Человек из Субуры
Дмитрий Чайка

Марк — пекарь из римской Субуры, где хлеб печут при свете жаровни, а варвары стоят у ворот империи. Когда в городе вспыхивает борьба за папский престол, уличные драки грозят перерасти в резню. Марк держит свой квартал в кулаке: подмастерья, беженцы, бывшие гладиаторы — все на счету. Но императорский указ вмешивается в римские дела, и за пекарню, за которую он отвечает, приходится платить чужой кровью. Тогда Марк отправляется в Равенну — не за милостью, а чтобы заложить фундамент под будущее, которое ещё никто не видит. Простой человек из Субуры встречается с человеком, которому суждено стать последним защитником Запада.

====================

Глава 1

Глава 1
Январские календы, в год консульства Монаксия и Плинты (1 января 419 года н.э.)
Легкий шум на улице поднял семью пекаря Тита. Рассвет. Вставать пора. Марк потянулся, впервые за все время пожалев, что не женат. Отец с матерью спит под одним одеялом, а сестры Фауста и Лета прижались друг к другу тощими телами, сплетясь в посапывающий клубок. А ему даже прижаться не к кому.
Холодно! До того холодно, что пальцы на ногах свело ледяной судорогой.
Жаровня потухла, и то тепло, что пробивалось в комнату из пекарни, давно ушло. Из окон, закрытых ставнями и тряпками, тянуло уличной сыростью. Ветер с моря принес ее в Рим. Марк выдохнул и полюбовался, как изо рта идет пар. Класс! То, что нужно пекарю для пробуждения. Быстрее побежит растапливать печь.
— Что там, Сергий с Квинтом, совсем мышей не ловят? — Марк, лежавший калачиком, развернулся с натужным хрустом. — Они же в пекарне спят. Давно бы печь зажгли. Мало того что гарью дышим, там еще и тепло на улицу выходит. Непорядок. Надо трубу провести.
— Святая Агнесса! — привычно забормотала мама. — Сохрани деток моих. Трое их у меня осталось…
— Святой Петр, — закряхтел отец. — Дай здоровья пояснице. Иначе что я за мастер!
— Я в пекарню! — вскочил Марк.
— А молитва? — возмущенно посмотрела на него мама.
— У печи помолюсь, — простучал зубами Марк, размахивая руками, словно мельница. — Бог меня и там услышит.
Он стремглав сбежал по лестнице и выскочил на улицу. Да, холодно. Вода в лужах не замерзает, но пар валит изо рта вовсю. И у людей, и у мулов, везущих по Субуранскому спуску первые телеги. Они пусты, но скоро вернутся с дровами, углем и зерном. Раздалось кудахтанье. Это везут клетки с курами в термополию. После декабрьских праздников кабатчик едва успевал пополнять запасы. Одни чествовали Рождество Христово, вторые по старой памяти вспоминали Непобедимое Солнце. Многие — и то и другое. Рим — наполовину языческий город. Миллионы людей по всей Италии старых богов почитают, даже сенаторы.
— Зря на парней наговаривал, — буркнул Марк, залетев в блаженное тепло пекарни.
Сергий и Квинт, второй подмастерье, уже растопили печь и сели рядом, протягивая озябшие руки. Намерзлись за ночь. Наемным рабочим жаровня не полагается. Грелись парни жаром остывающего кирпича, собственным дыханием и воспоминаниями о вчерашних бобах. Бобы тоже в отопление пекарни свою лепту вносили. Дух там стоял невообразимо гадостный.
— Тесто как? — спросил Марк.
— Поднялось, но не сильно. Холодно же, — ответил Сергий, смахнув со лба непослушные локоны. — Пока печь растопим, в самый раз будет.
— Урок большой на сегодня? — спросил Марк, который вчера пришел поздно.
— Большой, — обреченно кивнули парни. — Полторы сотни пшеничных хлебов велено напечь. Солдат кормить будут.
— Яс-с-сно, — выдохнул Марк.
То, что отец стал уважаемым силигинарием, пекарем белого хлеба, положение его улучшило лишь немного. Чуть лучше снабжают зерном, чуть помягче нормы выхода муки, чуть получше расценки на готовые буханки. И на этом хорошие новости закончились. За белый хлеб писцы три шкуры драли, кружа вокруг пекарни, как коршуны. Не приведи бог, качество не устроит или вес занизишь, разорят штрафами.
— Поможешь с утра? — спросил Тит, видя задумчивость сына. — Или сразу в церковь побежишь?
— В полдень пойду туда, отец, — ответил Марк. — Дела плохие. Как бы уличная война не началась, как в том году с пелагианами.
— Избавь бог! — перекрестился Тит. — Это что же, у нас снова два епископа?
— Получается так, — ответил Марк. — Дьяконы рукоположили в папы (1) Евлалия, а пресвитеры возмутились и назло им Бонифация выбрали.
— Это который Бонифаций? — наморщил лоб Тит.
— Настоятель из базилики святого Марцелла, — пояснил Марк. — Той, что на Широкой улице, в четвертом районе. Весьма достойный пастырь, говорят. Изо всех сил от этой чести отбивался.
— А-а-а, — кивнул Тит. — Я туда и не хожу. Незачем. Но коли два епископа в Городе, непременно крови быть. Когда папы Дамас с Урсином за Латеранский дворец воевали, трупы телегами на кладбище везли. Мне дед рассказывал.
— Нам тут крови не надо, — Марк поднял на отца тяжелый взгляд. — Не допустим на нашей улице боев. Не хватало еще за веру соседей резать. У нас, вообще-то, заповедь есть «не убий».
— Может, хоть тебя люди послушают, — вздохнул Тит. — Не приведи боги… Тьфу ты! Не приведи бог!
* * *
Жизнь в церкви Пуденция била ключом с раннего утра и до заката. Служба — лишь малая часть этой жизни. В основном она проходила на задворках, где в остатках перестроенного сенаторского дома лежали подношения, жили паломники и беженцы. Дьякон Евгений сбивался с ног, принимая измученных людей в пропыленной одежде. Невысокий шустрый старичок помощи крепкого парня обрадовался без памяти. Забот у него и без того по горло, а люди все идут и идут…
Задворки немалой базилики, законченной пару лет назад, напоминали обычный субуранский двор. Множество клетушек, флигелей и сараев, натыканных в абсолютном беспорядке. Десятки людей суетились здесь. Кто в поисках ночлега, кто в поисках хлеба. Марк оторопел сначала, увидев паломников из Неаполя. Бедняки, кормившиеся в дороге именем Христовым, пришли поклониться мощам святых.
— И как смелости хватило, — изумился Марк, разглядывая обычных рыбаков и матросов, решивших подлечить душу, пока в море бушуют зимние шторма.
— У нас прямо в Субуре охотники на рабов лютуют, — бурчал он, поражаясь бесстрашию людей. — А эти пол-Италии прошли. И ни человек их не обидел, ни зверь.
Правда оказалась проста. Выяснилось, что паломников этих обидеть сложно. Сами кого хочешь обидят. Шли они группами человек по двадцать. У каждого на поясе нож, а в руках крепкий дорожный посох. Такую вот группу и разместил на постой дьякон Евгений. Их ведь еще и кормить надо. Паломники же.
Встречались здесь и совсем другие люди. Вот к дьякону подошел крепкий мужчина, за спиной которого жалась целая семья — жена и четверо детей. Когда-то они были зажиточны, такое Марк видел сразу. Женщина красива, голову держит гордо. И одежда ее, хоть и поношена, украшена вышивкой. Она исхудала. Ее глаза и глаза детей смотрят жадно. Они явно не ели пару дней.
— Откуда вы? — спросил Евгений.
— Провинция Реция вторая, господин, — ответил беженец. — Августа Винделикорум (2).
— Почему уехали? — устало поинтересовался священник. — Разве варвары взяли город?
— Нет, господин, — покачал головой мужчина. — Но жизнь там едва теплится. Алеманы наводнили окрестности. Виллы разграблены, караванам через Альпы не пройти. Ни торговли не осталось, ни еды… Римляне бегут из городов. Кто-то пытается платить варварам, но с чего платить-то? Законов нет, монеты нет… Крестьяне еще как-то живут. А мы решили уйти оттуда.
— Вот записка, — Евгений протянул клочок папируса. — Пойдете на форум Тита, там диакония. Получите хлеб.
— Нет ли тут работы, господин? — помялся мужчина.
— По работе к Марку идите, — отмахнулся дьякон. — И по жилью к нему же. Он подскажет, где можно угол снять.
— Ты Марк? — мужчина повернулся, недоверчиво оглядывая того, кто казался ему слишком молодым для таких вопросов.
— Я Марк. Что делать умеешь?
— Мастерская у меня была, — в глазах мужчины появилась тоска. — Медью и бронзой занимались. Три раба было, подмастерья… А как алеманы подошли, кормить их нечем стало. Так они все и сбежали.
— Понял, — терпеливо кивнул Марк. — Сам умеешь что-то делать?
— Умею, как не уметь, — понурился тот. — Правда, я больше торговал. Но если нужно, вспомню, как кастрюлю залудить.
— Соляная дорога, мастер Аппий, — Марк ткнул рукой вдаль. — Он медник, искал подмастерье. Скажи, Марк со Спуска прислал.
— Спаси тебя бог, добрый человек, — обрадовался мастер. — А что по жилью?
— Если с мастером договоришься, он поможет, — сказал Марк. — Если не возьмет, сюда придешь. Устрою в инсулу. Следующий!
Марк насмотрелся на бегущих от варваров мастеровых, врачей, юристов и отставных солдат. Сотни судеб прошло через него. После того как варвары десять лет назад перешли по льду Рейн и взяли Могонциак (3), Римский мир рухнул. Галлия в огне. Паннония, Реция, Норик и Германия опустошены. Мезию и Фракию разорили гунны, а Испанию — вандалы, аланы и свевы. Люди бежали в Рим, ослепленные надеждой. А когда они попадали сюда, то внезапно узнавали, что здесь их никто не ждет.
Стоявший перед Марком человек когда-то был тучен и уверен в себе. Теперь в его глазах поселилась тоска, а кожа щёк повисла брылями, обтягивая скулы. Даже грязная далматика, не по погоде тонкая, висела на нем мешком. Он стянул ее поясом, отчего ткань пошла складками. Рядом с ним стояла жена, пожилая, некрасивая тетка, брюзгливо поджавшая губы.
— Что-то умеете делать, уважаемый? — устало спросил Марк.
— Я куриал города Бракара (4), — важно выпрямился тот. — Мои земли захватили свевы.
— Делать что умеете? — переспросил Марк, у которого уже голова кругом шла от множества людей, каждый из которых считал, что раз уж он добрался до столицы мира, то на этом его несчастья уже закончились.
— Я владел землей! — возмущенно посмотрел на него беженец. — Я приехал в Рим, чтобы укрыться от бесчинств варваров.
— Тут все такие, — повел рукой Марк. — Я могу дать работу, помочь с жильем, подсказать, где первое время вам дадут хлеба. Я не смогу выдать вам землю, уважаемый. И колонов, которые будут платить вам оброк, я тоже не дам. В термы нужен истопник. Рыбаки ищут людей на засолку рыбы. Но это на весну. Гребцом на купеческий дромон пойдете? На виноградник работать? Печь сложить можете? Золотари требуются, дерьмо вывозить…
— Да ты спятил?
Бывший куриал смотрел с таким возмущением, словно Марк покусился на честь его жены. Лицо и шею забросало багровыми пятнами, а губы затряслись мелко-мелко.
— Простите, господин, — куриала решительно отодвинул невысокий человек с руками, в которые намертво въелась глина. — Я хороший печник. Из Паннонии бежал. За еду для семьи работать готов.
— Пекарня Курция в Субуре, — кивнул ему Марк. — Придешь завтра в полдень, скажешь, что от меня. Сначала в диаконию на форум зайдешь, заберешь хлеб, потом в пекарню. Дам тебе работу.
— Спаси тебя Христос, добрый человек! — обрадовался печник. — Приду я.
— А я? — возмущенно смотрел бывший богач. — А со мной как? Я землю потерял! Дом потерял! Мне как быть?
— Я всего лишь пекарь, уважаемый, — спокойно ответил Марк. — Я помогаю людям, попавшим в беду. Но нельзя причинить добро насильно. Вы же не умеете ничего.
— Я закончил школу в Гиспалисе! — выпятил тот грудь. — Я постиг риторику и грамматику. Неужели для меня нет места писца?
— Это вам в префектуру лучше зайти, — Марк встал, собираясь уходить. — Возможно, сиятельный Симмах ищет кого-то в свою канцелярию. Мне это неизвестно.
— Да что же это такое? — возмутился провинциал. — Разве в Риме не найдется места для человека моего положения?
— Нашлось бы лет тридцать назад, — ответил Марк уходя. — Сейчас — не думаю.
Бывший куриал, бывший богач и бывший обладатель огромного брюха отошел и сел спиной к стене. Точнее, не сел, сполз… На его лице не осталось никаких чувств. Кажется, он только сейчас понял, что его жизнь изменилась безвозвратно. По обвисшему лицу покатилась одинокая слеза. И даже зудевшая над ухом жена не могла вывести его из состояния ступора. Человек, вся жизнь которого осталась в далекой Испании, не имел в Риме знакомств. Он просто вошел в город, где до него нет никому дела. Никто не припас теплого местечка для грамотея, закончившего риторическую школу. В Риме не протолкнуться от таких. Они бьются на ступенях Юлиевой базилики за право составить купчую или завещание. Провинциальные адвокаты, писцы и члены городских советов селились на верхние этажи инсул вместе с вышедшими в тираж проститутками, нищими и поденщиками. И многие из них опустились на самое дно, не сумев приспособиться к своей новой жизни. Марк уже видел таких — сломанных, потерявших всякую надежду.
— Пойду я, святой отец, — он подошел к пресвитеру Филиппу. — Надо в пекарне помочь.
— Конечно, Марк, иди, — улыбнулся тот. — Господь да пребудет с тобой. Да! Вот еще что! Африканец Север — твой друг?
— Да, — недоуменно посмотрел на священника Марк. — А что с ним? Видел его вчера. Здоров был.
— Он душой мается, — улыбнулся в бороду пресвитер. — Помощь ему нужна. И так уж вышло, что никого он на этом свете не уважает, кроме тебя. Поговори с ним. И с ней поговори тоже.
— Хорошо, святой отец, — кивнул Марк. — Сегодня после ужина и поговорю. Скажите, что с выборами епископа?
— Нечем порадовать, — взгляд священника окаменел. — Сторонники архидиакона Евлалия Латеранскую базилику захватили. Префект города Симмах за него. И, говорят, светлейший Констанций тоже. Если так, дело плохо. Семь дьяконов нас даже в базилику не впустили. Заперлись, словно воры, и выборы провели. Гореть им в пламени Геенны!
— Понятно, — почесал затылок Марк. — А мы, значит, за Бонифация?
— Конечно! — возмутился священник. — Да как у тебя язык повернулся такое спросить!
Марк поднял на него невинный взгляд, похлопал для убедительности глазами, а потом заявил.
— Так мы люди маленькие, святой отец. За кого скажете, за того и будем. Нам в Субуре беспорядки не нужны. Порядок нужен, зерно и дрова вовремя. Нам хлеб печь надо.
— Вот ты лис, — понимающе хмыкнул пресвитер. — Хочешь меня обязанным сделать? Ладно, получилось у тебя. Говори людям, что епископ Бонифаций богу угоден. За него большинство настоятелей. А архидиакон Евлалий… Болтают, любит роскошь… с юношами водится… Кто знает, правда ли? Но слухов вокруг него много.
— Насчет последнего правда, святой отец? — испытующе посмотрел Марк. — А то скажу где-нибудь, а мне язык калеными клещами вырвут.
— Рядом не стоял, но слышал от других отцов, — поморщился пресвитер. — Много плохих людей в церкви приют нашли. Потому и терзают нас варвары, за грехи наши. Не иначе, последние времена наступили. Недолго второго пришествия ждать.
— И я так думаю, — тактично согласился Марк и пошел домой, сделав большой крюк. Он в пекарню Децимы зайдет.
Улица Лонга от церкви в четверти часа неспешной ходьбы, и Марк поспел как раз к ужину. Хозяев он нашел в пекарне. Децима с малышом Онуфрием и Север чинно ломали хлеб и макали его в масло. Вдова уже не напоминала испуганного мышонка. Напротив, она расцвела, став вполне привлекательной молодой женщиной. Даже волосы расчесала, укрыв их скромным, но весьма недешевым платком. Украшений на ней никаких. Траур у римских вдов — двенадцать месяцев, а за его нарушение грозит суровое наказание.
— Марк! — обрадовался Север, прервав неловкое молчание.
У них с Децимой всегда так было. Когда разговор не касался дел пекарни, оба превращались в полных идиотов, что могло означать только одно. Эти двое друг по другу сохли, но как об этом сказать, не ведали. Север — сирота, вырос при церкви, не зная нормальной семьи. А Децима едва успела распробовать женскую долю, как ее муж умер. Ей ведь и восемнадцати нет. Она своего мужа не знала почти, большую часть времени проводя в трудах.
— Раздели с нами ужин, почтенный Марк, — обрадовалась Децима, а Онисим протянул к нему ручки.
Конфету бы дать, запоздало подумал Марк, да нет у меня. Конфета… Вот проклятье!
— Благодарствую, почтенная матрона, — сказал он и присел рядом, отломив хлеб и налив себе вина. — Пусть божье благословение пребывает над этим домом.
— Аминь, — наклонил голову Север.
— Как дела в пекарне? — спросил Марк.
— Грех жаловаться, — ответила Децима. — Не хуже, чем раньше. Последний урок выполнили вовремя, а то, что недосдали на склад, уже возместили. Как муж умер, печь стояла. Мне много в долг записали. Думала, и не выпутаюсь из всего этого. Спасибо Северу, спас меня.
— Ну и славно, — кивнул Марк, который слышал от нее примерно одно и то же. — Я Севера украду, хозяйка. Со мной пойдет. Ему ведь нельзя ночевать здесь.
— Нельзя, — опустила та голову. — Хорошего вечера, почтенные.
— Благодарствую, хозяйка, — Север встал и вытер губы рукой. — Пойдем мы.
Они пошли в сторону Спуска. Север сегодня был молчалив, отвечал односложно. Да и вообще выглядел так, словно его пыльным мешком по башке ударили. Марк не выдержал и остановился.
— Слушай, дружище. Ты долго будешь над бедной женщиной издеваться?
— Ты это о чем? — африканец поднял на него тоскливые глаза.
— Скажи ей, что любишь, — постучал ему по лбу Марк. — И что как только закончится траур, возьмешь ее замуж. Она согласится.
— Думаешь? — Север схватил его за грудки и встряхнул. — Она ведь хозяйка пекарни, а я голь, нищеброд! У меня, кроме платья, и нет ничего.
— Я сам поговорю с ней, — вздохнул Марк. — Через пару дней пойду из церкви и поговорю. Вот ведь два дурака…
— О! — отвлекся Север. — Смотри! Гунн идет!
Марк повернул голову и увидел Зоиного сына с плетеной корзиной, висевшей на животе. Мальчишка обнимал ее двумя руками. Это же Субура. Глаз да глаз нужен. На спине его висела табличка с надписью:
«Пекарня Тита и Марка. Пироги с доставкой на дом. Хочешь вкусно поесть, спроси меня как».
1 В описываемое время слово «папа», отец по-гречески, применялось по отношению к любому епископу, но чуть позже пап останется двое — в Риме и в Александрии. В этом разговоре идет речь о так называемой «пятой схизме», когда епископами Рима снова избрали двух человек одновременно.
2 Августа Винделикорум — современный Аугсбург. В описываемое время столица провинции Реция. Эти земли империя уже не контролировала.
3 Могонциак — современный Майнц. Этот город был одной из крепостей Рейнского лимеса. Когда тот рухнул, в Западную империю хлынули варвары.
4 Бракара Аугуста — современный город Брага в северной Португалии. В описываемое время стал столицей варварского королевства свевов.

----------

Глава 2

Глава 2
Как это обычно и бывает, вмешательство императора только все ухудшило. Гонорий, сидевший в далекой Равенне, признал папой Евлалия, и Город заворчал, словно разбуженный зимой медведь. На пятый день после январских календ к префекту прискакал гонец и привез пергамент, расписанный золотом и пурпуром.
Марк шел по городу, замечая, как озлобленные люди толпятся около титулов, приходских церквей. Как они орут друг на друга, брызгая слюной. И как начинают хватать за грудки, не переходя пока к дракам. Крови еще нет, но именно так всегда обычно и начиналось.
— Тьфу ты! — расстроился Марк. — Вот дурачье!
Он подошел к крошечной лавчонке, снятой на улице Аргилетум, прямо у форумов. Такое место он искал долго, а когда нашел, счел его наилучшим. Тут с утра до вечера идут люди. А когда идут люди, среди них непременно найдется тот, кто хочет жрать. Научный подход себя оправдал, и около первой в Риме чебуречной выстроилась небольшая очередь, привлеченная одуряющим запахом баранины и лука. Вполне уважаемого вида римлянин отошел от окошка, куда бросил двадцать нуммиев и, отодвигая еду от чистой далматики, откусил кончик чебурека. Он с блаженным стоном выпил сок, а потом слопал и все остальное, культурно вытерев жирные руки о мрамор соседнего портика.
— Ждем, почтенные! — крикнул раскрасневшийся Прим. — Закончились гуннские пирожки. Жарим пока. Вот-вот подойдут.
— Привет, Зоя, — кивнул Марк соседке. — Как тебе быть лавочницей?
— Раньше легче было, — хмыкнула та. — Правда, когда не били. Полежишь, постонешь малость, и все на этом. Легкие деньги.
— Так может, вернешься к старому ремеслу? — поднял бровь Марк. — А я лавку кому другому отдам?
— Шлюхой хорошо быть первые пять лет, — поморщилась Зоя. — Ее все хотят. Ей много платят. Она свежа и молода. Но потом богатые ухажеры заканчиваются, приходят солдаты и матросы. Так можно прожить еще лет пять-семь. А потом ты становишься не нужна даже солдатам. Нет, Марк, мне пути назад нет. Баранина заканчивается, и теста тоже немного. Сейчас Прима на рынок пошлю.
— Я за тестом сбегаю, ма, — испуганно вскинул голову мальчишка. — Пусть Секунд за бараниной сходит.
— Иди-ка сюда! — поманил его пальцем Марк, отвел в сторонку и спросил. — Ты думал, я не узнаю?
— Ты о чем, старший? — Прим скроил ангельскую мордашку.
— Я про зубы мясника, — пояснил Марк. — Мне мать рассказала на той неделе. Пошла на рынок, а у того самого… ты понял, о ком я… передних зубов нет. Кто-то масло разлил у лавки, его самого выманил, а потом зубы дубинкой выбил. Не знаешь, кто это сделал?
Прим опустил голову и засопел. Никакого раскаяния на его лице не было даже близко. Напротив, там появилось тщательно скрываемое удовлетворение.
— Если тебя возьмут, выкупать не буду, так и знай, — сказал Марк. — На рынке год не появляйся. А может, два. Мало ли какая у мясника память.
— Хорошо, — кивнул Прим. — Но я все чисто сделал. Сирийцем оделся, глаза подвел.
— Это ты молодец, — оценил Марк. — Но больше не надо. Мог по глупости всю жизнь в клоаку спустить.
— Два дай! — раздался повелительный голос у лавки.
— Двадцать нуммиев за штуку, — ответила Зоя.
— Ты чего, баба! — возмутились вигилы, подошедшие к окошку. — Тебя же охраняем.
— Я за то подати плачу, — огрызнулась Зоя. — Не дам ничего!
— А мы на тебя сейчас штраф наложим! — злорадно заявил один из вигилов. — Где у тебя запас воды, женщина? В масле свои пирожки жаришь. Того и гляди пожар начнется.
Марк возвел глаза к небу. Куда, в какую эпоху нужно провалиться, чтобы люди, ответственные за пожарную безопасность, не доили торговцев? Наверное, есть что-то пророческое во фразе: Москва — Третий Рим. Пожарники-вигилы и здесь лютовали вовсю, трактуя законы так, как им удобно.
— Где мой запас воды? — завизжала Зоя. — Да глаза свои разуй, воин! Позади тебя фонтан. Или ослеп? А ведра у меня вот стоят! Люди день и ночь по улице идут. Без тебя потушим. Ты бы лучше на разбой в Субуре так быстро пришел, как на запах пирожков моих!
— Ах ты, нахалка! — возмутился стражник. — Конец тебе. В суд пойдешь. У тебя масло на открытом огне. Перевернется котел, полгорода сгорит.
— Я адвокат, хозяйка! — Марк протолкался к Зое, подмигивая ей двумя глазами сразу. — Тут вымогательство налицо. Хотите, жалобу префекту составлю? Он их быстро под плеть определит. Недорого возьму. Всего два пирожка с мясом.
— Лучше уж этим двоим дам, — Зоя все сразу поняла. Вздохнула. — Иди сюда, воин. Может, хоть придешь побыстрее, когда какой-нибудь буян платить откажется. А если не придешь, не получишь ничего.
— Благодарствуем, хозяйка, — с достоинством ответили стражники. — Ты не беспокойся. Наша когорта этот район охраняет. Поможем, если что.
— Всю когорту кормить не буду, — отрезала Зоя. — Не напасешься на вас.
Марк пошел вверх по улице, к самой Сервиевой стене. В это время он обходил свои точки, узнавая, что и как. Пекарня Курция работала как надо, выдавая плебейский хлеб за всех. И именно туда Марк и направлялся. Там его ждал печник.
Спуск жил своей жизнью. Бабы перекрикивались через узкую улицу. Чего бы не обменяться сплетней с соседкой, если до ее окна десять шагов. Ветер полоскал сохнущее над головой белье. Меланхоличный мул вез повозку, а чумазый парнишка орал как резаный.
— Уголь! Уголь!
Нужный товар зимой. Без жаровни околеешь. К парнишке то и дело выходили люди с ведрами. И даже Тит, махнув сыну рукой, тоже решил прикупить топлива. Он платил хлебом.
— Я к Курцию, отец, — сказал Марк, и тот просто кивнул. Он уже давно забыл, когда давал указания сыну, взрослому не по годам.
Мастер Октус, бежавший из захваченной гуннами Паннонии, осматривал печь, грустно цокая языком. Та работала давно и требовала ремонта. Кое-где кирпич прогорел и выкрошился. Курций стоял рядом хмурый. Денег у него нет. Он даже за долг не расплатился, а ремонт печи — штука недешевая. Золотой, не меньше, встанет.
— Я не потяну, Марк, — сквозь зубы ответил Курций. — Нет у меня ничего. Если печь осыплется, конец мне. Задушит коллегия.
— Половину пекарни мне продай, — спокойно ответил Марк. — Долг погасишь, я буду пекарню мукой снабжать, а печь и вовсе заново переложу. Дрянь печь. Дров столько ест, что никакого серебра не хватит.
— Маловато будет за половину, — прищурился пекарь. — Четверть в самый раз.
— Новая печь и старый долг! — напомнил Марк. — Треть. И право на выкуп оставшейся шестой доли.
— Давай, — кивнул Курций. — Я и сам знаю, что печи конец. Купол лопнул уже. Замазываю, не помогает. Греется неравномерно, дымит, просто беда. А кто урок за меня сдаст?
— Я решу, — ответил Марк, и старый пекарь только завистливо вздохнул. Он слышал, что сын Тита развернулся вовсю.
— Приводи законника, — кивнул Курций. — Какую печь сделаешь? Как у Захария? У него печь добрая, аж завидно.
— Лучше, — усмехнулся Марк. — И больше.
* * *
— Святые угодники, помогите мне!
Курций, который выпекал свой урок у Децимы, смотрел на то место, где еще пару дней назад стояла его печь. Теперь там не было ничего, кроме кучи кирпича и довольного Марка. Мастер Октус стоял рядом и сосредоточенно тыкал пальцем в рисунок на вощеной дощечке.
— Не выйдет так, хозяин, — уверенно говорил мастер. — Топку снизу легко разместить, и это удобно, и чисто получится. Но купол такая печь не нагреет. У тебя хлеб сверху не пропечен будет.
— Да это я и сам знаю, — горячился Марк. — А каналы воздушные сделать?
— Не сумею, — покачал головой мастер. — Чтобы равномерно грелся купол, не сумею.
— Значит, урежем осетра, — произнес Марк фразу, которую здесь хорошо поняли. В Тибре осетры еще водились.
— Все остальное я сделать готов, — кивнул мастер Октус. — И дымоход высокий сложу, и стены толстые, и купол низкий. Это ты, хозяин, верно говоришь. И даже дымовой колпак… И заслонку на дымоход. Хм… Заслонка, которая двигаться может. Никогда такого не видел. Сам придумал? Толково…
— Это мне дым не будет больше глаза выедать? — обрадовался Курций, у которого и вовсе никакого дымохода не было. Чад валил прямо в пекарню.
— Не будет, — отмахнулся Марк. — Теперь под. Из базальта, дорожного камня хочу. Под ним слой песка, и только под ним кирпич.
— Ха! — воскликнул Октус. — Не выйдет ничего! Дорого.
— Силекс? — Курций схватился за сердце. — Дорого очень!
— Не дороже штрафов и ремонтов, — отрезал Марк. — У тебя кирпич пода выкрошился весь. Потому и наказывали все время. Хорошего хлеба из такой печи не получить.
— А чего это я переживаю? — задался вдруг Курций законным вопросом. — Я же купчую подписал? Подписал. Делай мне печь, Марк. И чтобы непременно с базальтовым подом была. Я всех в коллегии умою. Такой ни у кого нет.
— Битый кирпич в засыпку пусти, — сказал Марк, и мастер Октус молча кивнул. Дело знакомое.
* * *
Децима сидела перед Марком, опустив глаза. Руки ее ходили ходуном. Она то мяла подол платья, то теребила смоляную косу. Наконец, когда совсем невмоготу стало, девушка схватила сына, посадила его на колени и крепко прижала к себе. Как будто защититься им хотела.
— Я к тебе, хозяйка Децима, вот с каким вопросом, — начал Марк. — У тебя срок вдовства через девять месяцев истекает. Там уже и наши договоренности исполнять пора. Ты как? Все еще думаешь из Рима уехать?
— Да… нет… не знаю… — в глазах девушки блеснула слеза. — Вроде и неплохо сейчас все. От добра добра не ищут. Не знаю, боюсь сама по жизни идти. Одинокую женщину всякий обидеть может. А отец мой умер недавно. Простыл на рыбалке. Мать к сестре пошла. Некому меня защитить теперь. Только на тебя и надежда.
— А замуж за хорошего человека пойдешь? — прищурился Марк. — Я знаю одного. Он спать не может, так любит тебя.
— Кто же это? — порозовела Децима.
— Север, — ответил Марк. — Ты ему люба. Пойдешь за него?
— А он меня возьмет? — невесело усмехнулась Децима. — У меня ведь нет ничего, кроме приданого, а оно невелико. Пекарня не моя, сына. Чтобы деньги появились, нужно сделать так, как ты сказал. На преступление пойти, пекарню продать и уехать подальше. Север тебя не бросит нипочем. Я от него только и слышу: Марк то, Марк сё… А одной мне золото ни к чему, оно как вода в песок уйдет. Пропаду я без защитника.
— Понятно, — вздохнул Марк.
Это же Рим. Тут браки по любви не заключают. Брак — это договор двух семей, деловое соглашение. Иногда любовь уже в браке появляется, но то дело нечастое. Многие и без нее прекрасно живут.
— Я Севера уговорю, он тебя возьмет, — решительно сказал Марк. — Согласна?
— Век бога за тебя молить буду! — Децима подняла на Марка залитые слезами глаза. — Согласна я. Как траур пройдет, в тот же день и пойду за него.
Малыш Онисим потянул руки к Марку, и он посадил его к себе на колени.
Конфету бы ему дать! — некстати подумал он. Да что же я за дурак такой. Конфеты надо сделать! Закрутился совсем.
* * *
Домой Марк попал уже сильно после полудня. Проигнорировал укоризненный взгляд отца, который взял в помощь третьего подмастерья, и пошел прямиком в лавку. Там сидела Лета, которая забавно шевелила носиком, читая написанное в табличке.
Девчонка наела щечки, вплела в волосы цветные ленты и надела на тонкое платье еще одно, потолще и погрубее. Холодно же, январь месяц. По ощущениям, градусов десять-двенадцать, не больше.
— Привет, сестра, — Марк сел рядом и приобнял ее за тонкие плечи. — Что с заказами?
— Четыре больших пирога сегодня, — ответила Лета. — Я сделала, как ты сказал. В одно место — приход, в другое — расход. Обычный пирог с мясом мы за силикву продаем. Ты велел, чтобы эта… как ее… себестоимость не больше половины была. Считаю вот. С мукой понятно все, вода у нас бесплатная. Мясо, слава Богу, все так же, по шестьдесят. А вот как дрова посчитать, ума не приложу.
— Усредни, — махнул рукой Марк. — Разбросай равными долями, и делу конец. Иначе с ума сойдем.
— Тогда у меня все, — Лета захлопнула таблички. — Зенона сын нанялся сегодня. Я с него залог взяла.
— А вот он, возвращается, — Марк показал в сторону улицы, по которой поднимался крепыш лет четырнадцати с корзиной на животе.
— Я отдал пирог, — ответил мальчишка и протянул руку. — И еще заказ есть. Писец с Авентина увидел надпись на спине и остановил меня. Завтра к закату нужен. Я его понесу!
— Понесешь, — кивнула Лета, отсчитав ему двадцать нуммиев за доставку. — Завтра приходи. За заказ еще пять получишь.
— Все шлюхи мои теперь! — обрадовался подросток и удалился, весело насвистывая.
— Дурак, — надула губы Лета, когда он отошел подальше.
— Ну, не будь так строга к людям, — усмехнулся Марк.
— А ты почему к блудным девкам не ходишь? — Лета подняла на брата наивный взгляд. — Они шушукаются, я слышала. Говорят, что ты мальчиков любишь.
— Брезгую, — признался Марк. — Не хочу в грязь окунаться.
— Ты же к Зое ходил, — пожала плечами девочка и снова открыла таблички.
А Марк молчал. Половой вопрос стоял остро, но пересилить себя он не мог. Рим пуританством не страдал, а проституция считалась обычной профессией, неуважаемой, правда. Честь римской жены не терпела урона, если муж облегчал чресла со шлюхой или рабыней. Это даже изменой не считалось. Рабыня не человек, она вещь. Как можно ревновать к лопате или ведру? Марк горестно вздохнул. Ему бы вдовушку какую найти, но пока ничего подходящего ему не подвернулось.
— Старший! Старший! Я флаеры раздал!
К нему подбежал Франк, и Марк потрепал мальчишку по лохматой башке. На сытной еде тот даже малость подрос, перестав быть похожим на цыпленка.
— А занятия будут сегодня? — спросил малыш. — Я все-все выучил!
— Будут, — кивнул Марк. — На закате господин учитель придет.
Франк побежал вверх по улице, оглашая ее счастливыми воплями. Он любил учиться, удивляя своей тягой даже Севера. Да и способности у него оказались на зависть. Целые куски из Псалтыри и Евангелия шпарит как по писаному.
— Марк, — сказала вдруг Лета. — Ты вот всем помогаешь, да?
— В меру сил, — осторожно ответил Марк, провожая взглядом груженного шерстью мула. Тут недалеко ткацкая мастерская.
— А мне поможешь?
— Чего хочешь? — насторожился Марк.
— Я слышала, как отец с матерью говорили, — всхлипнула Лета. — Они мне жениха присмотрели. А я знаю его. Он пьет, и грубиян. Не хочу за такого замуж.
— А за кого же ты хочешь? — прищурился Марк.
— За Сергия хочу, — шмыгнула носом сестра. — Он меня никогда не обидит. Только отец за него нипочем не отдаст. Он ведь не мастер, за плату работает.
— А я чем могу помочь? — удивленно посмотрел на нее Марк. — Ты хочешь пойти за того, у кого ни кола ни двора? Кто за еду на чужого человека спину гнет? А станет он стар? Кто тебя кормить будет? Дети? Так их тоже в черную работу отдать придется. Хочешь помереть в нищете?
— Но ты же что-нибудь придумаешь? Люди говорят, тебя бог мудростью наградил, как у царя Соломона.
Лета подняла на брата молящий взгляд. И столько в этом взгляде было любви и слепой веры, что он даже растерялся.
Да что за день сегодня! — напряженно думал Марк. Может, мне брачное агентство открыть? Как назвать? «Женю по любви». Нет, разорюсь. В Риме такое не прокатит.
— А ведь я и впрямь не могу сестре отказать, — прошептал он. — Кому еще помогать, как не своим? А как? Выкупить долги отца Сергия? Я не смогу. У меня таких денег нет. Взять в долг? У меня и так висит заём. Пекарня Курция не бесплатно досталась. Я его погашу, конечно. Но не в этом году.
Марк посидел, обняв Лету, а потом поцеловал ее в чернявую макушку. Он вспомнил, у кого есть очень, очень много денег. Это церковь. Даже странно, что он до сих пор игнорировал этот источник. А ведь может получиться. Да, церковь — это тема…
— Ладно, сестра, — погладил он ее. — Я попробую. Не обещаю, но попробую. На днях скажу, что вышло. Да не реви ты! Не реви, говорю! Как же с вами, женщинами, тяжело…

----------

Глава 3

Глава 3
С каждым днем предчувствие беды все усиливалось. Императорский указ только подлил масла в огонь. Сторонники назначенного папы Евлалия ходили по городу, выпятив грудь. Папу Бонифация выслали за стену, а его сторонники заняли базилику святого Марцелла и окружили ее плотным кольцом. В руках людей появились ножи и палки. Городские когорты перекрыли улицы, но не вмешивались. Столкновений пока нет, а мелкие драки не в счет.
Субура по большей части выступала за Бонифация. И виной тому стало несколько человек: кабатчик Венаций на улице Сандальщиков, Марк на Спуске и Север на Длинной. Этих людей знали, уважали, а связываться с ними побаивались. Сторонники Евлалия здесь вели себя тихо, опасаясь собираться толпой. Но иногда случалось…
* * *
Север шел на утреннюю службу, весело насвистывая. После разговора с Децимой у него словно камень с души упал. Теперь они не мычали, как два деревенских дурня, а говорили… говорили… говорили… Прикоснуться к ней Север пока не смел. Рабы тут же донесут, и любимая женщина ляжет под плеть. А потому встречи проходили совершенно невинно, на глазах домашних. В основном за обедом и ужином. И ночевать Север непременно уходил на Спуск, чтобы не очернить имени почтенной матроны. И вроде бы сложно все, да только он таких трудностей не боялся. Коли господь испытания шлет, нужно превозмочь их с достоинством и терпением.
— Эт-то что еще такое?
Север остановился в полусотне шагов от титула Пуденция и сунул руку под рубаху, нащупав кастет. Это орудие он называл «Вразумляющим заблудших», в отличие от второго, «Карающего упорных». Разница была существенной. Сегодняшний кастет не имел шипов, и грешник имел шанс отделаться переломами и выбитыми зубами. «Карающий» после себя оставлял лишь калек и трупы. С ним Север ходил по ночам.
Приходскую церковь, радующую глаз свежей известкой кирпичных стен, осаждало человек пятьдесят. Они местные, но, судя по воплям, сторонники Евлалия. Из толпы неслось:.
— Позор тебе, Филипп!
— Святого епископа не поминаешь в молитве!
— Схизматик!
— Камнями его побить!
Север оглянулся по сторонам. Праведные жались к домам, не решаясь вступить в драку. Среди них много женщин с детьми. А какие они бойцы!
— Север!
Африканец оглянулся и оскалил зубы в улыбке. Марк шел навстречу во главе мужиков со Спуска. У всех в руках крепкие палки, а у некоторых даже щиты. Этих Север знал, они отставные солдаты. Один, самый умный, купил лавчонку, а остальные просто тратили накопления. Рядом с Марком четверо гладиаторов, слуг откупщика Ремигия. Их подрядили на сегодня. Это осенью они придут долги собирать, а сегодня плечом к плечу с народом драться будут.
— Здоров, мясо! — поприветствовал Север гладиаторов. — Старое вспомнить решили?
— И тебе привет, скорбный на голову, — хмыкнул Галл, старший из бойцов. — Мы-то хоть за деньги деремся. А ты?
— А я во славу божию, — гордо ответил Север, и гладиаторы захохотали, восхищенные его остроумием. Галл, здоровяк с бычьей шеей и рваным ухом, даже по ляжкам себя начал хлопать, издавая неприличное для такой туши повизгивание.
— Попробую добром договориться, — сказал Марк и решительно пошел к бушующей толпе. Там самые смелые уже начали молотить в запертые двери храма.
— Эй вы! — крикнул он. — Кто старший?
— Нет такого! — ответили ему. — Нас господь ведет. Он старший над нами.
— Тогда пусть ведет вас назад, — посоветовал Марк. — Тут вам делать нечего. Идите по домам, добрые люди. Не вводите в грех.
Вперед вышел пузатый громила. Мясник с рынка, Марк помнил его. Но это не тот, что Зою обидел. У этого все зубы на месте. Пока…
— Проваливай, сопляк!
— А то что? — Марк наклонил голову и сунул руку под тунику.
— А то шею тебе сверну!
— Отойди, дружище, — Север решительно отодвинул Марка в сторону и занял его место.
— Ну, свинья жирная! Чего смотришь? Сверни мне!
Мясник презрительно оглядел тощего, жилистого африканца и размахнулся пудовым кулачищем. Он мог таким ударом стену проломить, да только верткого чтеца из Карфагенской епархии увальню-мяснику не достать. Север сделал шаг в сторону и от души зарядил противнику прямо в челюсть. Кровью брызнули разбитые губы, разлетелось веером белое крошево зубов. Мясник заревел от боли, а Север, увернувшись от удара дубинки, врезал ему в грудь. Мясник захлебнулся криком и осел на землю, прижав ладонь к сломанным ребрам. А Север заорал в голос.
— Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его! Бей их, братья! Пустим кровь схизматикам.
Он выхватил дубинку из ослабевшей руки мясника и заработал, как мельница, рассыпая удары во все стороны. Ответные удары посыпались и на него, а за спиной послышался голос Марка.
— Вперед! Убьют ведь дурака!
— Строй держите, олухи! — заорал один из отставных солдат. — Строй! Да куда вы? Вот деревня!
Север почуял, как сзади напирает толпа, и преисполнился новых сил. В правой руке у него дубинка, в левой — кастет. Каменная башка фанатика удары босяков пока принимала стоически, а плечи и ребра заболят только после драки, когда схлынет дурной кураж. Этим самым куражом Север залит до бровей. Он ревел и рычал, как дикий зверь. Он рассыпал удары по сторонам, топтал упавших, а когда чужая дубинка отсушила ему руку, ударил какого-то ткача башкой в лицо. Ткач упал, зажимая разбитый нос, а Север уселся к нему на грудь и уже занес для удара кастет. Такого череп не выдержит, лопнет, как спелая дыня. Ткач это понял и обреченно зажмурил глаза.
— Да уймись ты! Тебя демоны обуяли?
Рычащего в возбуждении Севера стащили с полумертвого от ужаса мужика. Кто-то могучий прижал африканца к себе, не давая снова полезть в драку, а кастет аккуратно сняли со сведенных судорогой пальцев. Север извивался, дергался и сыпал проклятиями, но вырваться так и не смог.
— Ну отпустите, я все! — сказал он через пару минут.
— Точно все? — осторожно поинтересовался Зенон. — Марк велел тебя подержать подольше.
— Святым Петром клянусь, — горячо уверил его Север. — Отпусти, не трону никого.
Здоровяк грузчик осторожно ослабил хватку, и африканец вывернулся из его рук. Толпа поклонников Евлалия ретировалась, забрав раненых. Их провожали свистом, руганью и градом камней. Север развязал пояс, внезапно оказавшийся пращой, схватил камень и запустил вслед врагу. Услышал придушенный вопль и только тогда успокоился по-настоящему.
— У, сволота! — погрозил он кулаком.
Десяток раненых во имя папы Бонифация сидели у стены базилики и стонали. У одного перебита рука, у троих голова в крови, еще один выплевывает зубы… Разбитые носы, подбитые глаза и прочие мелкие травмы никто не считал. Здесь они были у всех. Марк подошел к дверям базилики и замолотил кулаком.
— Отец Филипп, отпирай! Они ушли!
Дверь базилики скрипнула, наружу высунулся нос дьякона Евгения. Старик, увидев знакомые лица, раскрыл двери настежь. Пресвитер Филипп вышел на улицу, оглядел плиты площади, заляпанные кровью, и скорбно перекрестился.
— Прости их, господи, — сказал он, — ибо не ведают, что творят.
— Бог простит, а мы ему поможем, — усмехнулся Марк, и Север одобрительно качнул головой.
Хмельной кураж понемногу его отпускал, поселив в теле тупую боль. Ребра, руки и ноги африканца украсили багровые полосы, а кожу на голове рассекли. Рана засохла коркой.
— Даже не знаю, как тебя благодарить, Марк, — расцвел в улыбке отец Филипп. — Ворвались бы нечестивцы в храм, беда просто…
— Я знаю, как меня отблагодарить, — усмехнулся Марк, и пресвитер настороженно застыл.
— И как же?
Губы священника искривились в презрительной усмешке.
— Со мной сюда пришел пекарь Русций со своими сыновьями, — сказал Марк, и Север поморщился. Эту историю он знал.
— Русций из старого, уважаемого рода пекарей. Он разорился, святой отец, а его долги выкупили. Теперь мастер работает у своей печи, словно колон. Отдать долг он не сможет никогда.
— Ты просишь не для себя? — взгляд священника потеплел.
— Для Русция, — покачал Марк головой. — Займите ему деньги, святой отец. Лихва тянет его на дно. Пусть выпутается из долгов. Пусть вернет честь своей семье.
— Сколько он должен? — осторожно спросил Филипп.
— Семь солидов, — поморщился Марк. — У меня и близко нет таких денег. Если церковь займет Русцию, он расплатится за пару лет. Он хороший человек и уважаемый пекарь. И его сыновья такие же.
— Не стану обещать, но посмотрю, что можно сделать, — осторожно ответил пресвитер. Он задумался, сложив руки на груди.
— Пусть Русций никогда не узнает об этом разговоре, святой отец, — сказал Марк. — Север слышал, но он болтать не станет.
Север выдохнул. Чудо свершилось на его глазах. Уважаемый мастер вернет себе честное имя и имущество. Когда отец Филипп говорил «может быть», это всегда означало «да».
— Я постараюсь помочь ему быстро, — сказал отец Филипп. — Мы с другими отцами скоро поедем в Равенну. Выборы Евлалия незаконны. Мы положим прошение к стопам императора.
— Возьмите меня с собой! — выпалил вдруг Марк.
— Зачем тебе туда? — невероятно удивился пресвитер. — Разве у тебя нет здесь забот?
— Есть, и много, святой отец, — кивнул Марк. — Но мне позарез нужно в Равенну. Там живет один человек, с которым я должен встретиться.
* * *
Путь в столицу Западной империи занимал две недели. Фламиниева дорога петляла по горам, где упиралась в городишко Нарния. Марк нервно хмыкнул, но никакого волшебного шкафа на постоялом дворе не нашел. Впрочем, не волшебного он не нашел тоже. Из мебели ему досталась только широкая скамья. Нарния — город как город. Маленький и бедный, еще не отошедший после разорения готами. Здесь дорога раздваивалась, и караван святых отцов пошел по южной ветке, через Сполетий. Марк даже присвистнул, увидев крепость на неприступной горе.
— Теперь ясно, почему герцоги именно здесь сидели, — пекарь ошеломленно смотрел снизу вверх. — А еще понять не мог, что за Сполето такой, и с чего бы ему подобная честь. Да этот городишко можно только с воздуха взять.
Здесь они тоже задержались ровно на день, и Фламиниева дорога вывела караван к городу Аримин, в котором Марк с большим трудом опознал до боли знакомый Римини. Но ни баров, ни ресторанов, ни шезлонгов здесь не было и в помине. Обычный прибрежный городок, небольшой порт и рыбацкие сети, которые просоленные всеми ветрами горожане развешивали для сушки. Отчаянные выходили в море даже в январе. Есть ведь надо что-то.
Дальше дорога шла вдоль берега и, чем ближе к столице, тем больше менялась местность. Равенну окружали густые заросли тростника. Низменные равнины залиты водой, превратив их в топкое болото. Летом здесь спасу нет от комаров, а зимой сырость пробирает до самых костей.
Ледяной ветер с моря пронизывал толстый плащ, в который укутался Марк. Ему не понравилось здесь, гнилое место, топь, где спрятался император Гонорий от всех бед. Поди-ка возьми Равенну, когда последние мили к городу — прямая, как стрела, дамба, идущая через болото. Даже если перерезать ее, это не поможет, потому как рядом с городом стоит Классис — огромный порт, полный кораблей. Тысячи людей трудятся здесь. Верфи, склады и крытые стапели, на которых до весны стояли патрульные либурны. Сейчас от Равеннского флота остались лишь жалкие воспоминания. Для морских рейдов брали любые корабли, что попадались под руку. Даже те, что недавно возили зерно.
Столица удивила Марка непривычной чистотой и зажиточностью. В этом городе очень, очень, очень много денег. Фактически все деньги Запада именно здесь. Сюда стекаются подати с тех земель, что еще могут их платить, а потому серебряный дождик самую малость орошал макушку даже последнего из рыбаков. В Равенне живет тысяч тридцать пять народу. Каждый четвертый здесь — солдат, а еще каждый четвертый — писец или какой-нибудь другой чиновник. Десять тысяч воинов охраняют покой императора.
— Хорошо живут! — завистливо шептал Марк.
Даже инсулы здесь не выше трех этажей, что по меркам Рима почти что элитное жилье. Улицы шире, а камни мостовой явно ремонтируют. И даже городские ворота обиты бронзовым листом. Он совсем новый, еще блестит.
— Куда идете? — стража перегородила им путь. Рослые германцы в кольчугах и железных шлемах поглядывали с равнодушной ленью.
— Делегация пресвитеров Рима, — вперед вышел отец Филипп и протянул свиток. — Вот грамота с нашими именами.
— Этот тоже поп? — стражник ткнул пальцем в Марка.
— Этот юноша сопровождает меня в дороге, — ответил священник.
— Проходите, — кивнул германец и обратил свой взор на следующую телегу. В ней стояли корзины с рыбой, и глаза доблестного воина загорелись огнем предвкушения.
Постоялый двор располагался прямо у ворот, но святые отцы решительно зашагали в сторону церкви. Базилика Урса приютит их. Ведь при ней странноприимный дом, специально для паломников.
— Удобно, — оценил Марк, заселившись в крошечную келью, где, кроме него, благоухали запахами долгой дороги еще пять человек. — И приютят, и пожрать дадут. Неудивительно, что христианство набирает обороты. Попробуй в каком-нибудь храме Аполлона еды попросить. Мигом в шею наладят. Там денежки только в одном направлении текут — внутрь. А если у тебя их нет, ты неудачник, пропащий человечишко, неугодный богам.
Следующим утром, позавтракав (скудно, впрочем) и посетив термы, Марк надел чистую одежду, выбил плащ от пыли и замотал ноги свежими бинтами. Штаны понемногу входили в моду, но носить их римлянину считалось делом позорным. Это солдаты в Германии и северной Галлии таскали их без стеснения. Но тут, в Италии… пока нет. Даже рукава носить не так давно начали. При Августе Цезаре туника с рукавами считалась признаком крайней изнеженности, недостойной мужчины.
— Еще лет сто, и до штанов доживем, — успокоил себя Марк.
Он надел толстые шерстяные носки, кожаные туфли-кальцеи и обмотал голени полотняными бинтами, став похожим на красноармейца времен Гражданской войны. Только вместо гимнастерки у него две длинных туники, надетых одна на другую. Поверх туник — толстый плащ с капюшоном, пенула, а на голове — войлочная шапка. Январь — он и в Италии январь. А римляне не самоубийцы, чтобы порхать на ледяном ветру в легких сандалиях и льняных хитонах. Все гораздо прозаичнее. Марк ввиду отсутствия зеркала окинул себя мысленным взором и остался доволен. Судьбоносная встреча должна случиться сегодня-завтра. И он будет выглядеть достойно, а не как босяк.
Марк вышел с церковного подворья и ввинтился в городскую толпу. Тут и впрямь не так, как в Риме, где в гигантских императорских дворцах ветер гоняет по коридорам жухлую листву. В Равенне жизнь бьет фонтаном. На каждом углу — попины, где гогочущие солдаты пропивают свое серебро. Множество писцов, обнимая вороха свитков, движутся по улицам с крайне озабоченным видом. Стража на каждом перекрестке, и Марк возблагодарил бога, что оделся прилично. Его провожали внимательными взглядами дольше, чем хотелось бы. Наконец, у самой площади, куда выходила трехэтажная громада императорского дворца, его остановил патруль.
— Куда идти? — коверкая язык, спросил его рыжий воин, как перчатка затянутый в кольчугу. — Нельзя тут.
— Мне нужен один человек, доблестные, — поклонился Марк. — У меня для него важное послание. Он живет в Равенне. Если вы поможете мне его найти, я вас накормлю и налью вина.
— Да? И кто он есть такой? — спросил германец.
— Его зовут Аэций, — с замиранием сердца произнес Марк, который, как ни бился, означенного персонажа в Риме не нашел.
— Аэций… Аэций… — наморщил лоб стражник, и второй, стоявший рядом, тоже изобразил умственное усилие.
— Не из наших, — сказал, наконец, первый. — У нас в схоле нет Аэций. И среди трибунов нет. Я бы слышать.
— Вы вина хотите? — поднажал Марк, и воины одновременно кивнули. Они хотели. Первый схватил за плечо какого-то писца, и тот даже подпрыгнул в испуге.
— Ты, — поинтересовался воин у перепуганного чиновника. — Аэций нужен. Знать такой?
— Знаю, конечно, — нервно ответил писец. — Флавий Аэций — доместик (1) императора, в его свите служит. Да ты и сам его знать должен. Это тот лучник, которому наш август благоволит. Тот, что у гуннов в заложниках был.
— А-а-а! — одновременно кивнули воины и повернулись к Марку. — Да, слышать про такого. Давай силикву! Мы вино пить.
— А как его найти? — спросил Марк, опуская монетку в лапу германца.
— А мы откуда знать? — равнодушно отвернулся тот. — Во дворец твой Аэций. Проваливать, деревенщина глупый. Тебе нельзя тут ходить.
1 Доместик — в описываемое время свитский офицер по особым поручениям. Мог как командовать отрядом, так и выступать в качестве посланника или контролера. Подчинялся лично императору.

----------

Глава 4

Глава 4
— Святой Петр, — закряхтел на рассвете Тит. — Дай здоровья пояснице моей!
Сын Марк ушел из города не вовремя. Даже если постараться, нельзя найти для этого более неудачного момента. Народ Спуска, собранный было в кулак, быстро почувствовал, что кулак разжался. Начались разброд и шатание. Пресвитер Филипп ушел в Равенну, Марк ушел вместе с ним, а больше здесь никого слушать не хотели. Тита уважали, но не боялись. Севера боялись, но не уважали настолько, чтобы слушаться. Здоровяка Зенона и драчуна Никиту не боялись и не уважали. Тупик.
Люди ссорились, бранились и таскали друг друга за грудки, брызгая слюной. На Спуск заходили группки сторонников победившего Евлалия, обещая здешним веселую жизнь. И вдобавок ко всем этим неприятностям в пекарню Тита нагрянула инспекция из префектуры. Экзактор, при нем писец-нотарий с восковой табличкой в руках и два аппаритора, рядовых служителя.
Экзактор, чиновник, ответственный за сборы и повинности, брезгливо повел носом по сторонам, не обращая внимания на склоненные спины мастеров. Провел пальцем по столу, зачем-то поднял его и осмотрел. Взял свежевыпеченный хлеб, понюхал, колупнул корку ногтем и скривился. Он разломил хлеб пополам, понюхал еще раз и отщипнул горячую мякоть. Пожевал сосредоточенно и выплюнул, изобразив на рыхлом лице самое что ни на есть отвращение. Здесь Тит не выдержал.
— Грех вам, господин, хлебом плеваться! Это же хлеб! Бог нам его для пропитания дал. А вы на пол его…
— Этой дрянью только свиней кормить, — заявил чиновник, и Тит сорвался.
— Мой хлеб хорош! Я от роду пекарь! Я у этой печи столько, сколько себя помню! Не смей мой хлеб хаять!
— Да, — удовлетворенно улыбнулся экзактор. — Мне говорили, что твой сын дерзок. Теперь я знаю, в кого он такой. Я на тебя, пекарь, штраф наложу. Пятьсот белых хлебов за свой счет сдашь.
— Так вот оно чего, — невесело усмехнулся Тит, растерявший все раболепие перед высшими. — Не в хлебе, значит, дело. Ломаете тех, кого люди слушают.
— Показывай склад и мельницу, — надменно произнес экзактор. — Мне кажется, мы еще не закончили…
Лета, побледнев как полотно, выскочила из лавки и побежала вниз по улице. Брата нет. Только один человек может ей помочь.
— Ты куда это бежишь? — дорогу ей заступил Прим.
— Там экзактор пришел, — разрыдалась Лета. — За то, что Марк людей к церкви привел, хочет пекарню штрафами разорить.
— Гунн! — свистнул Прим. — Беги на Длинную, приведи господина учителя. А ты иди назад, Лета. Ни к чему девице по переулкам бегать. Вдруг обидят еще.
Север прибежал тут же. Сел на бордюр, унимая рвущуюся в одышке грудь. Выслушал Лету, но в саму пекарню заходить не стал. Поостерегся.
— Плохо дело! — куснул он губу.
— Штраф пятьсот белых хлебов!
Девчонка, постигшая грамоту и счет, горько зарыдала. Худенькие плечи сотрясались в плаче. Это ведь без малого солид. Даже сейчас, когда дела идут хорошо, заработок целого месяца.
— Ты не понимаешь, девочка, — Север скорбно покачал головой. — Это только начало. Чиновники разоряют медленно. Через две недели они придут снова и найдут, что ваши накладные не в порядке. А потом им покажется подозрительным твое зерно. Его там будет слишком много или слишком мало. А потом проверят жернов, а потом весы. А после этого на складе не примут ваши хлеба. Скажут, что они плохи. Магистр до окончания разбирательства прекратит давать вам зерно, но все повинности оставит. И вот тогда наступит настоящий конец.
— Но почему? За что? — девочка подняла на него залитые слезами глаза.
— Когда простой человек слишком высоко поднимает голову, по этой голове бьют, — пояснил Север. — Марка здесь нет. Придется решать самим.
— Иди-ка домой, Лета, — легонько подтолкнул ее Прим. — Нам с господином учителем надо пошептаться. Франк! Последи за писцами. Как пойдут, скажешь.
Лета, шмыгая носом, пошла в пекарню, около которой топтались служители, а Прим и Север присели в переулке, нос к носу. Они что-то обсуждали. Минут через десять Север встал, озадаченно почесал затылок и сказал.
— И это меня называют скорбным на голову. Парень, да у тебя совсем мозги набекрень. Так делать нельзя!
— Предложи еще что-нибудь, господин учитель, — нервно улыбнулся Прим. — У нас ведь и времени почти нет. Если писцы дойдут до префектуры, хозяину Титу конец. А потом и нам с матерью конец, и Дециме твоей. Ей не простят, что она пекарню из-под носа сильных людей увела. И того, что она с тобой, тоже не простят. Не смотри на меня так, я же не слепой. О вас двоих можно фитиль разжигать.
— Пошли, — встал Север. — Придется пострадать во славу божию. Ведь я когда-то хотел мученический венец принять, а как случай представился, так уже и не хочу. Женщины! Женщины! Что же вы с нами делаете.
* * *
Экзактор Еливферий брел через толпу, едва сдерживая брезгливость. Могучий чесночный дух, царивший везде, где толкалось простонародье, угнетал его тонкое обоняние. Но деваться некуда. Между Субурой и Палатином, где стояла резиденция префекта Города, раскинулись форумы, обойти которые невозможно. Тут и суды, и торговля, и споры разрешаются. А сейчас, когда сторонники схизматика Бонифация посрамлены, споры не утихают с рассвета до поздней ночи.
— Грешник ваш Евлалий! — завизжал в пяти шагах от него какой-то сириец с подведенными глазами и цветастой повязкой на лбу. — Гореть ему в Геенне!
— Правильно! — поддержали его люди, и сириец, не жалея никого, начал рассыпать по сторонам удары костистых кулаков.
— Это Евлалий грешник? — возопил кто-то, немедленно ввязавшись в драку.
— Уходить надо, господин, — нервно крикнул нотарий, прижимая к груди сложенную табличку с актом осмотра.
— Да, — согласился экзактор, краем глаза замечая, как отчаянный сириец вовлекает в драку все новых и новых людей.
На его лице места живого нет. Нос распух шишкой, а белоснежные зубы сверкают кровавым оскалом. Губы ему тоже разбили в кровь.
— Ой! — тонко завизжал кто-то совсем рядом. — Ножом пырнули! Ножом! Кровь! Кровь, люди добрые! Да что же это делается!
— Стража! — заорали горожане, превратившиеся вдруг в насмерть испуганную толпу.
Аппариторы вышли вперед, расчищая путь своему господину, но получалось у них плохо. Толпа рвала их во все стороны, вовлекая в закипевшие вокруг драки.
— О-ох!
Нотарий смертельно побледнел и осел наземь, а по мертвому телу уже топтались горожане. Табличку вырвали из его рук, и она исчезла в толчее. Кто-то лез бить схизматиков, неважно каких, а кто-то, совсем наоборот, пытался выбраться из западни, которой стала площадь у колоссального храма Венеры и Ромы. Господина экзактора рвануло в сторону вместе с толпой. Он, одурев от ужаса, слышал вопли раненых людей. Кого-то ткнули ножом в ногу, кого-то в поясницу.
— Ловите его! — заорал кто-то. — Вон тот мальчишка ножом бьет!
Еливферия бросило на мраморную колонну, за которую он вцепился подобно утопающему. Экзактор спрятался за ней, но тут же почувствовал, как острая боль пронзила правый бок. Чиновник неверяще поднял руку, она оказалась измарана багровым. Рядом стоял мальчишка ангельской красоты. Ему лет двенадцать-тринадцать, и он улыбался жутковатой улыбкой. Еливферий в один миг понял, кто ударил его ножом. Никаких сомнений не осталось.
— З-за что? — прошептал он.
— Господь карает грешников руками праведных, — улыбнулся мальчишка. — Вот ты — грешник. Кто приказал тебе наложить штраф на пекаря Тита?
— Не убивай, молю… — экзактор сполз по колонне вниз. — В префектуре злы на него…
— Вот он! Я схватил его, господин, — заорал один из служителей и облапил мальчишку. Впрочем, служитель захлебнулся криком и отпустил его. Позади него стоял тот самый сириец, но уже без повязки. Он вытер нож о тунику убитого.
— Вот об этом я тебе и говорил, дурень, — сказал он, и его ученик виновато потупился. — Табличку забрал?
— Забрал, господин учитель, — ответил мальчишка.
— А этот грешник почему еще жив? — в глазах сирийца полыхнуло пламя, и свет потух для экзактора навсегда. Господин Еливферий провалился в вечную темноту.
Север и Прим сидели позади пекарни Децимы, стараясь унять дрожь в пальцах. У обоих в руках по кубку вина, которое принесла хозяйка. Она молча поставила перед ними кувшин, лишь окинула обоих укоризненным взглядом. Ведь только-только Север явился из церкви, избитый до синевы. И вот опять. Рядом тлела жаровня, распространяя вокруг приятное тепло. Север потянул к ней озябшие пальцы.
— Дерьмо твой план, Прим, — сказал Север и с шумом отхлебнул из кубка. — По самому краю пошли. Если бы ты всех подряд ножом тыкать не стал, мы бы нипочем оттуда не ушли.
— Ну, ушли же, — проворчал Прим, который поставил кубок и выпил вино, словно собака из миски. Держать он его не мог. Руки ходили ходуном.
— В следующий раз не уйдешь, — пообещал Север. — Господь хранит дураков, но не надо постоянно испытывать его милость. Табличка где?
— Вот, — Прим достал деревянную пластину из-под туники, и Север открыл ее, погрузившись в чтение. Прочел, сплюнул от омерзения, а потом бросил в жаровню, любуясь, как оплывают на воске буквы и печать грозного экзактора, которая почти превратила уважаемого мастера в нищего.
— А ведь мы так и не решили ничего, — сказал Север, и Прим уставился на него недоуменным взглядом. Он придерживался строго противоположного мнения.
— Почему? — спросил мальчик. — Старший говорил: нет человека, нет проблемы.
Он вдруг закатился нервным смехом, переходящим в истерику. Хохотал и не мог остановиться. Африканец подошел к нему и насильно влил вино в рот. Прим жадно присосался к кубку, облил тунику и закашлялся. Впрочем, вино помогло. Он смотрел как обычный подросток, без шального блеска в глазах.
— Нет человека, нет проблемы, говоришь? — покачал головой Север. — Не сейчас, парень. Мы не с человеком воюем, а с Римом. У него тысячи голов. Убили одного, придет другой. Мы всего лишь отодвинули беду на время, а не устранили ее.
— Марк приедет, пусть разбирается, — пожал плечами Прим. — Мы сделали, что могли.
— Выпьем, — согласился африканец.
* * *
Император Гонорий соизволил допустить делегацию к своей особе только через неделю. Причина тому была проста. Ждали обоих избранных епископов.
Гонцы из Рима везли вести одна другой хуже. Город стоял на грани междоусобицы. По меркам дворца пресвитеров приняли почти мгновенно, но для пекаря, у которого в Риме остались какие-никакие, а дела, ожидание стало пыткой. Марк уже и не рад был, что решился сюда прийти. Ходил, как узник, из угла в угол церковного подворья, потому что город обошел в первые пару дней. Больше здесь делать решительно нечего.
— В зал приемов тебе нельзя, — покачал головой пресвитер Филипп, и Марк махнул рукой.
— Да я не смею и думать о таком, святой отец. Мне за счастье во дворец зайти. Здесь живет нужный мне человек.
— Да ты полон загадок, пекарь Марк, — недоуменно посмотрел на него священник. — Не перестаю тебе удивляться. Ничего не хочешь мне рассказать?
— Нет, — твердо ответил юноша.
— Твое право, — согласился Филипп и позвал остальных. — Пойдемте, отцы. Господь сегодня услышит наши молитвы.
Марк пристроился в хвост процессии, скромнейше напялив капюшон и опустив голову вниз. В руках у него четки из индийского сандала. Такие же он подарил и отцу Филиппу, и тот принял новинку с восторгом. Остальные гоняли в пальцах веревочку с узлами, отсчитывая положенные молитвы, и люто завидовали своему коллеге.
Пропустили их без лишних церемоний, и даже Марка лишь окинули равнодушным взором. Стражи во дворце без счета. Раззолоченные франки, свевы и батавы выстроились вдоль отделанных порфиром стен, напоминая статуи, убрать которые пока еще никому и в голову не пришло. Святые отцы брезгливо поджали губы и перекрестились, видя такую срамоту. Нечисть языческая во дворце христианского государя. Тьфу!
А вот Марк разглядывал коридоры с жадным удивлением. Никакого белого мрамора! Все статуи ярко раскрашены, а у многих вместо зрачков вставлены цветные камни. Издалека их можно за живых людей принять, ведь даже лица и руки выкрашены в телесный цвет.
— Тебе тут ждать, — скомандовал отец Филипп, и Марк подчинился.
Пресвитеры вошли в преддверие тронного зала, а пекарь остался в коридоре, одновременно любуясь изысканной мозаикой пола и пытаясь выловить кого-то из слуг, снующих туда-сюда. Выбирал он тех, кто выглядел попроще. Хватать за рукав разодетого в шелка комита или префекта ему и в голову не пришло. Перед такими людьми даже куратор Афраний — всего лишь таракан, ничтожный чинуша-взяточник. За подобную дерзость простого пекаря высекут плетью и вышвырнут из города.
— Пс! Пойди сюда! — позвал Марк какого-то человечка в простой тунике. Тот волок бронзовую вазу и явно сам испугался того места, куда зашел.
— Чего тебе? — недоуменно взглянул на него слуга.
— Ты знаешь доместика Аэция? — спросил Марк.
— Ну, знаю, — ответил тот. — Из свиты нашего августа господин.
— Приведи его сюда, — попросил Марк. — Скажи, что для него важное сообщение из Рима. А я тебе силикву дам.
— Не видишь, я вазу несу? — жадно пошевелил носом слуга.
— Ставь на пол, а я посторожу, — предложил Марк. — Не волнуйся, не украду. Тут же стража везде.
— Жди, — воровато оглянулся слуга и поставил вазу у ног Марка.
Ожидание растянулось минут на тридцать. Марк уже заскучал. Дворец императора оказался тем еще проходным двором. Делегации заходили одна за другой, рассасываясь в бесконечных коридорах. Одни шли к патрицию Констанцию, вторые к магистру оффиций, третьи к префекту претория или к чинам пониже. Дворец этот служил не столько домом императору Гонорию, сколько зданием правительства и его канцелярией. Оттого народу здесь бродило несметное количество, и Марк перестал удивляться тому факту, что римские императоры чрезвычайно редко умирали своей смертью. Обстановка крайне способствовала.
— Вот этот вас спрашивал, господин, — раздался голос дворцового служителя, который неуловимым движением выхватил монету и удалился вместе с вазой.
Эпический герой, покоривший вечность, оказался среднего роста мужчиной до тридцати, довольно приятным, с густыми волосами, подрезанными челкой надо лбом. Он одет в тонкую льняную далматику, перетянутую таким поясом, что Марк дар речи потерял. Чеканных золотых пластин на ней хватило бы всей его улице лет за десять хрисаргир оплатить.
— Господин! — Марк почтительно поклонился. — У меня для вас важное сообщение. Прошу выслушать до конца.
— Говори, — настороженно произнес Аэций.
— Молился я, и было мне видение, — Марк набрал воздуха в грудь. — Святой Петр явился и сказал мне, что вам суждено спасти империю от гибели.
— Ты кто такой? — резко спросил доместик, ноздри которого начали раздуваться от гнева.
— Я Марк, пекарь. Простой человек из Субуры.
— Святой Петр рассказал тебе обо мне, пекарь? — насмешливо спросил Аэций. — Да ты пьян? Или просто дурак? Я велю выбросить тебя отсюда.
— Очнулся я после молитвы, господин, — затараторил Марк, облившись потом. — А в руке у меня вот это! Святой сказал, что пока это на вас, вы не погибнете в битве. Раны будут, но смерть обойдет вас стороной. И вы будете расти в чинах.
— Это что, серебро? — Аэций удивленно крутил в руках крошечную икону с ликом святого Петра.
— Серебро, господин, — ответил Марк. — Я простой пекарь. Мне столько и за два месяца не заработать.
— Ты не переплавил это и пришел из Рима, чтобы отдать мне? — изумленно посмотрел на него Аэций. Он все еще не верил в происходящее.
— Все так, господин, — поклонился Марк. — И я предвосхищу ваш вопрос. Я не жду награды. Более того, я ее не приму.
— Но почему? — Аэций совершенно растерялся. — Ты достоин награды.
— Я уже вознагражден, господин, — ответил Марк. — Когда воля святого забросит вас на самый верх, просто вспомните, что в Риме у вас есть верный слуга.
— Как тебя? — переспросил Аэций.
— Марк. Марк с Субуранского спуска. Я пекарь. Меня все знают там.
— Я запомнил тебя, человек из Субуры, — задумчиво произнес Аэций. — Все это похоже на дурную шутку или на интригу врагов. Но что может быть опасного в лике святого, я не понимаю.
— Позвольте уйти, господин? — поклонился Марк.
— Иди, — Аэций смотрел на него не мигая. — Странный ты, человек из Субуры.
— Да, мне это часто говорят, — ответил Марк. — Как думаете, святой Петр явится мне еще? Найдите меня, когда станете великим. Я вам обязательно расскажу.

----------

Глава 5

Глава 5
Всю следующую неделю Субуру трясли как грушу. По домам ходили слуги префекта и опрашивали всех подряд. Они искали какого-то мальчишку и сирийца. Пекаря Тита допрашивали раз десять, и каждый раз новые люди. Если бы вся улица не заявила, что он в тот день шагу не сделал за порог своей пекарни, плохо бы ему пришлось. Чиновники префекта грозили бичеванием и казнью на арене. Даже клятвы на святом кресте не помогли. Титу просто не верили.
— Да не делал я этого! — в сердцах заревел пекарь, когда к нему пришли в очередной раз. — Хотите, на пытку берите! Я хлеб пек! Хлеб! Меня вся улица знает! Я не варнак какой-то! Я мастер уважаемый!
— А кто это сделал? — пристально посмотрел на него чиновник. — Кого ты подговорил, пекарь, на это преступление?
— Когда подговорил? — Тит устало сел за стол. — Я же не выходил отсюда.
— А кто выходил? — наседал чиновник.
— Я выходила, — сказала Лета. — Может, это я и убила их, господин? Вы не смотрите, что тощая, я боевая с ножом.
— Уймись, дурочка, пока и тебя на пытку не взяли, — брезгливо скривился чиновник. — Сама в преступлении признаешься. А ты, пекарь, берегись. Ты под подозрением теперь. Убийство слуг императора тебе с рук не сойдет. Ты единственный, кому их смерть выгодна.
— Да в уме ли вы, господин? — горестно усмехнулся Тит. — В чем выгода моя? Что вот-вот под плеть лягу? Под плетью в чем хочешь признаешься. Даже в том, чего не делал. Не убивал я никого. Я отсюда только к закату вышел.
— Смотри, негодяй, — погрозил чиновник и вышел за порог.
Понемногу мучения пекаря Тита сошли на нет, но город как будто сквозь сито решили пропустить. Убийство чиновников префектуры — неслыханное преступление. Ничего подобного даже старики-сенаторы припомнить не могли. Только скорбно качали головами и сетовали на обнаглевшую чернь.
Волей-неволей ржавое колесо правосудия скрипнуло, и по улицам пошли нотарии префекта и стражники городских когорт. Никаких других дел у чиновников не осталось. Все силы бросили, чтобы преступление раскрыть. Они опрашивали всех подряд, а рабов секли без лишних разговоров. Пытать гражданина без доказательств нельзя по закону, а вот рабов можно. Вопль возмущения разнесся над Субурой, Виминалом и Целием. Люди не понимали, за что их имущество калечат. Может, варнак вообще не отсюда. Мало ли что какого-то писца неподалеку зарезали. Это же Рим, тут все время кого-то режут. Может, убийца давно в катакомбах прячется.
Стража пошла по городу частым бреднем, собирая и просеивая десятки пустых доносов. Сирийцев в Риме тысячи, и нескольких из них посадили в подвал префектуры. Туда же гнали и всех подозрительных, с побитыми лицами, переловив попутно множество беглых рабов, колонов, уличных разбойников и дезертиров. А мальчишек подходящего возраста в Риме столько, что голова кружится. Презренная чернь плодится без остановки…
Слуги августа заметили одну странность. В трущобах Субуры люди стали уж очень молчаливы. Зыркают исподлобья и говорят так, что не понять ничего. Уклончиво отвечают, да еще и с таким видом, будто одолжение делают. Соглядатаи сказали, что тут новое правило появилось — силенциум, молчание. И означало оно следующее: то, что произошло в Субуре, остается в Субуре. Слишком болтливым могут и бока намять.
А потом особенно въедливый нотарий высек рабов некой Децимы с улицы Длинной и выяснил, что один ее работник славится весьма буйным нравом. И как раз в тот день он вернулся домой побитый, после чего пил вино с мальчишкой лет тринадцати. Прим того мальчишку зовут. Он где-то неподалеку живет.
Ржавое колесо правосудия скрипнуло еще раз…
* * *
Через пыточную прошло уже множество людей. Вопли стояли такие, что префектура едва не рухнула. Ликторы лютовали, меняя истрепанные плети. Перепороли множество сирийцев, множество тех, кто был в тот день на форуме, и даже несколько мальчишек, схваченных под горячую руку.
Нотарий устал. Перед ним лежало множество восковых табличек, исписанных глупостями, выбитыми из одуревших от боли людей. Толку от написанного ровно никакого. Все они свою вину отрицали.
— Еще один остался, господин, — потный, изможденный работой ликтор вытер пот со лба. — Может, передохнем. А? Ну мочи уже нет. Все руки отмотал. А этого я помню. Он на всю голову скорбный. Ругаться будет и хохотать.
— Потом отдохнешь, — решительно заявил нотарий, который ужасно хотел попасть домой до темноты. — Тащи его сюда.
— Слушаюсь, господин, — уныло заявил ликтор и вышел в коридор.
— Эй вы, африканца ведите! Не ходит? Ну, тогда несите! Господин викарий велел его с пристрастим допросить. Уж больно гадостными словами его этот схизматик попотчевал.
Избитого Севера втащили на руках и привязали к скамье. Он весело скалил белые зубы и рычал, когда плеть падала на его окровавленную спину. А потом жуткая боль победила, и голова его бессильно упала на скамью. Сыск в Риме не отличался особенной игрой ума. Времена Цицерона остались в прошлом. Тут сначала били, потом задавали вопросы, а потом снова били. Этот день исключением не стал.
— За что ты убил экзактора Еливферия и его людей?
На Севера вылили ведро воды, и он замычал, отрицательно мотая головой. Били его уже не первый день, но вырвать признание так и не смогли. Как не смогли найти мальчишку, с которым он пил в тот день. Прим словно сквозь землю провалился. Мать клялась всеми святыми, что не ведает ничего, а братья, даже получив плетей, не признались. Только выли, как полоумные, и молили о пощаде.
— За что ты убил экзактора Еливферия и его людей? — донеслось до Севера сквозь кровавую пелену.
— Не я, — упрямо шептал он. — Не убивал.
— Смотри, насмерть забьем, — грозили ему.
— Забей, слуга нечистого, — усмехался африканец рассеченными губами. — Мне по нраву твои старания. Мучеником в царствие небесное войду. Одесную господа нашего сяду. Бей еще!
— Почему лицо и тело в синяках? — в сотый раз спросил его нотарий.
— Дрался, — хрипел Север.
— Зачем?
— Во славу божию, — отвечал тот. — Людей спросите, я схизматиков от церкви прогнал.
— Это раньше было, — терпеливо кивнул нотарий. — И не схизматики они, а добрые прихожане. Схизматик — это ты. Бонифаций твой в катакомбах сидит. Ему оттуда выезжать нельзя. Почему в тот день побитый пришел?
— Говорил уже, в драку попал, — шептал Север. — На форуме сириец какой-то заорал про папу Евлалия, и началось… Кого хотите спросите. Там многих побили, не меня одного.
— Где мальчишка Прим?
— Я не отец ему… А тебе сдохнуть желаю, сучий выкормыш, сатаны слуга…
— Ну до чего упрямая скотина, — утер пот нотарий. — Схизматик проклятый. Подвесьте его и секите дальше.
— Не выдержит, господин, — покачал головой ликтор, исполняющий роль палача. — Помрет прямо здесь. У него на спине и клочка кожи не осталось.
— Тогда тащите его в камеру, — раздраженно ответил нотарий. — А сюда следующего ведите. Того, что с подбитым глазом. Он тоже в тот день на форуме был.
* * *
— Эй, Прим! Ты здесь? Выходи!
Громкий шепот Фаусты едва слышен в ночной тишине склада. Мешки с зерном стояли тут почти до потолка, и любой звук вязнул в них без следа. Раздался шорох, и мальчишка показался из темноты, зажимая нос. Пыль лезла туда, и он едва держался, чтобы не чихнуть. Но нельзя, услышат.
— На, — Фауста протянула ему хлеб, и Прим жадно вцепился в него зубами. — Один взяла, больше нельзя, заметят. Сказала, что сама съела.
— Ум-м, — промычал Прим. — Спасибо, Фауста, век не забуду. Что слышно?
— Да ничего хорошего, — девчушка присела на мешок, пригорюнившись совершенно по-бабьи. — Мать твою и братьев высекли. Хорошо, что они не знают ничего. Отца моего не тронули, не за что вроде. А вот с Севером плохо все. Хозяйка Децима денег в префектуру отнесла. Ей сказали, пытают его страшно, а он не признается ни в чем. Только хохочет в бреду. Проклятиями сыплет и радуется, что мучеником в царствие небесное войдет.
— Это я виноват, — плечи мальчишки согнулись. Он заплакал, размазывая слез по чумазому лицу. — Из-за меня Севера пытают. Он мне вместо отца был, а я… Дурак! Дурак! На!
— Это что? — Фауста изумленно посмотрела на крупную серебряную фибулу, лежащую на ладони. — Дорогая вещь. Откуда она у тебя?
— Да с экзактора покойного снял, — усмехнулся Прим сквозь слезы. — Богом заклинаю, Фауста. Сходи завтра к Юлиевой базилике. Найди Виктора. Это законник, с которым старший работает. Он на ступенях суда клиентов ловит. Отдай ему фибулу и спроси, как поступить. Как Севера вытащить? Если он не скажет ничего, я к первому же патрулю подойду и сдамся.
— Я тебе сдамся, дурак! — Фауста стукнула его крепким кулачком. — Ты уже глупостей наделал. Жди Марка, он разберется. Видела я этого Виктора в пекарне. Завтра на форум схожу.
Фауста зажала фибулу в кулачке и подняла голову прислушиваясь.
— Мамка зовет. Сейчас дом закроют. А ты не вздумай на зерно гадить. Это же зерно. Имей совесть.
* * *
Флавий Виктор с тоской смотрел на бушующее людское море. Работы сейчас мало. Людей интересуют выборы епископа, а не сделки и тяжбы. Все теперь крутилось вокруг этого, а когда на форуме зарезали чиновников префектуры, так и вовсе…
— Соседа моего едва до смерти не засекли, — послышалось неподалеку.
— За что?
— Из Антиохии он, сириец…
— Лютуют ликторы. Чай, не каждый день экзакторов режут…
— Вот бы и нашего, кровопийцу… Молебен за того мальчишку закажу…
— Уймись, башка ослиная! Не приведи боги, сам под плеть попадешь!
Такое Флавий Виктор слышал целый день. Живот юриста тянула сосущая пустота, а дома его ждали голодные глаза жены и детей. Безмятежная и сытая жизнь в Британии уже подернулась пеленой забвения. Как будто и не был он никогда уважаемым адвокатом, известным на весь остров. Та провинция ведь не в один миг рухнула. Варвары поднимали голову несколько лет, проверяли на прочность малыми набегами. И только совсем недавно Британия свалилась в кровавый адский пожар. Города юга по большей части уцелели, перейдя под власть бриттских вождей. Там теперь никому адвокаты не нужны. А вот на севере все гораздо хуже. Неудержимые орды пиктов выплеснуло из-за стены Адриана. Флавий Виктор вздрогнул от воспоминаний. Он гнал их от себя, но они приходили все равно.
— Господин Виктор? — раздался звонкий голосок.
Перед ним стояла девочка лет десяти. Она странно знакома. Он точно где-то ее видел. А где? Да, в пекарне Марка он ее видел. Они в тот день купчую составляли, а она смотрела через плечо брата, шевеля губами. Эта девчушка грамотна. Законник еще удивился тогда. Зачем бы грамота дочери пекаря? Девочка прехорошенькая, а когда улыбается, на щечках появляются очаровательные ямочки. Он помнит, как она заразительно хохотала. А вот теперь смотрит серьезно, а в ее глазах прячется страх.
— Ты сестра Марка? — спросил он.
— Да, меня зовут Фауста, — кивнула девочка. — Одному человеку нужна ваша помощь. Он готов заплатить. Вот!
И она положила в его ладонь тяжелую серебряную фибулу. У бывшего адвоката даже сердце заколотилось. Тут серебра не меньше, чем на полсолида. И поесть хватит, и за угол в инсуле заплатить. Сердце забилось в радостном предвкушении. Неужели хотя бы сегодня он увидит улыбку на изможденном лице жены? Но тут в нем совесть взыграла.
— Я уважаю твоего брата, девочка, — сказал Виктор. — Плата очень велика. А я даже не смогу выступить в суде. Я не внесен в матрикул. Дело должно быть очень серьезным, чтобы я взял столько.
— Дело серьезней некуда, — девочка улыбнулась невесело, и на гладких щечках вновь появились ямочки. — Это просил Прим передать. Мальчишка, который экзактора зарезал.
— Святые угодники! — побледнел Виктор. — Да я и помочь ему не смогу. За такое лютая смерть положена. Лет ему сколько?
— Тринадцать, господин, — сказала Фауста. — Или четырнадцать…
— Ему двенадцать, девочка, — едва слышно произнес Виктор. — Запомни, ему двенадцать, и ни днем больше! Если мелкий и щуплый, пусть скажет, что одиннадцать. Матери его скажи и братьям. Это важно. Поняла?
— Поняла, — кивнула Фауста. — Севера, друга Марка взяли. Его пытают в подвале префектуры.
— Он не признался? — быстро посмотрел на нее Виктор. Девочка отрицательно покачала головой. — Если не признался, то его еще можно спасти. Если признается, ему конец. Казнят мечом или повесят.
— А Приму что делать? — наивно посмотрел на него Фауста.
— Бежать в церковь и убежища просить, — прошептал Виктор. — Бежать прямо сейчас. Я подойду туда и буду с ним все время. Куда он пойдет?
— К Пуденцию, — сказала Фауста, развернулась и исчезла в толпе.
— Святые угодники, помогите мне, — выдохнул в радостном предвкушении Флавий Виктор. — Пора идти. Деньги за работу получены, надо их отрабатывать.
* * *
Марк миновал Фламиниевы ворота и даже перекрестился от нахлынувших чувств. Неужели он дома? Полтора месяца прошло, февраль заканчивается. Дорога тяжелая вышла. Одного из священников даже схоронили в дне пути от Рима. Он сгорел от лихорадки, подхватив ее на пронизывающем ветру.
— Хорошо сходили, — улыбнулся Марк отцу Филиппу. — Я даже представить не мог, что император собственный указ приостановит. Получается, нет теперь в Риме епископа.
— Получается, нет, — засмеялся пресвитер. — Вот Евлалий расстроился. Ему ведь приказано в Анций ехать. Пока собор в Сполетии судьбу кафедры не решит, ни одному из них нельзя в Рим входить.
Они брели через прямую как стрела виа Фламиниа. Длиннейшая улица шла от ворот до улицы Широкой, а та спускалась в низину у Капитолия, прямо к форумам. Они протолкались через массы людей, попрощались с пресвитерами, обнялись и расцеловали каждого. Пекарь сдружился с ними в дороге.
— Нам налево, Марк, — сказал отец Филипп, когда все разошлись. — Мы с тобой одни из Субуры.
— Пойдемте через Аргилетум, святой отец, — Марк потащил Филиппа за рукав. — Я вас чебуреками угощу. Теми, что вам в прошлый раз не достались.
— А пойдем, — милостиво кивнул Филипп. — Сегодня не постный день вроде бы. А запах у тех гуннских пирожков такой, что и святой оскоромится.
Неспокойные трущобы начинались прямо за сердцем города, форумом Траяна. Помпезное чудо архитектуры, на которое потратили колоссальную дакийскую добычу, плавно переходило в относительно респектабельную улицу Аргилетум. За ней уже начинались переулки Субуры. Пьяные солдаты в попинах, дешевые шлюхи, разбойники и грязь. Странное соседство, но так уж вышло. Тут, на бойком месте, и поставил Марк свою чебуречную. Он бы ее даже вслепую нашел.
— У-у-у! — Марк едва не завыл по-волчьи, почуяв запах баранины и лука.
— Старший! Ты вернулся! — малыш Франк завизжал в восторге и бросился обниматься. И уже когда залез на руки, затараторил как сорока.
— Пекарню твою штрафами разорить хотели! За то, что с людьми Евлалия бился.
— Как посмели? — воскликнул пресвитер. — Вот нечестивцы!
— А Прим экзактора зарезал! — похвалился Франк. — Нас с мамкой плетями били. Я почти не плакал. Немного совсем.
— Чего-о? — ошеломленный Марк переглянулся с пресвитером. — Как зарезал? Вас, дурней, ни на миг оставить нельзя?
— Севера взяли, — стрекотал малыш. — Его ликторы пытают, а он не признается ни в чем. Только орет и по матери их кроет.
— Где Прим? — резко спросил Марк.
— Прим у Пуденция спрятался, — пояснил Франк. — Его законник научил. Брат на пороге церкви встал и в убийстве признался. За ним стража пришла, а дьякон Евгений не отдал его. Сказал, что нипочем не выдаст дитя на расправу. А еще сказал, что церковное убежище священно. И вообще, суд епископа решать его судьбу станет. А пока пресвитера Филиппа нет, пусть слуги префекта-язычника проваливают! Вот!
— Да уж, поели гуннских пирожков, — с сожалением протянул отец Филипп. — Пойдем в церковь, Марк. У меня что-то аппетит пропал. А ты, малыш, пойдешь с нами. Тебе придется рассказать все с самого сначала, но медленно. Боюсь, моя старая голова лопнет от такого количества новостей.

----------

Глава 6

Глава 6
Марк сидел на пороге церкви, обняв Прима за вздрагивающие плечи. Отчаянный мальчишка сломался. Несчастье, случившееся с Севером, совсем подкосило его. Марк даже ругать его не стал, просто сел рядом. И адвокат тоже сел, не боясь испачкать и без того не слишком чистую далматику.
— Спасибо тебе, Виктор, — сказал Марк. — Надоумил.
— Мне заплачено, — пожал тот плечами. — Я просто выполняю свою работу. Этому юноше нет четырнадцати, а значит, он считается impubes, не достигшим зрелости. Домиций Ульпиан в своих трудах утверждает, что таких преступников нельзя карать, как взрослых. Они не ведают, что творят ввиду малоумия.
— Так его отпустить могут? — Марк в изумлении поднял брови.
— Не все так просто, — поморщился Виктор. — Есть норма, которую ввел Юлий Павел, величайший из пяти великих юристов. Он писал: Malitia supplet aetatem.
— Злой умысел восполняет недостаток возраста, — повторил Марк и нахмурился. — Потому Прим и говорит, что ему двенадцать?
— Да, — кивнул Виктор. — Если выяснится, что ему больше тринадцати, обвинительный приговор почти гарантирован. А так… А так у нас еще есть шанс. Только надо будет подумать, где он взял нож. Если докажут, что он принес его для убийства, мальчишке конец.
— Как надо поступить? — к ним подошел отец Филипп и встал рядом.
— Сказать правду, — ответил Виктор. — Ну, почти правду… Заявим, что Прим не закоренелый преступник, а впавшее в грех дитя. Он увидел несправедливость и вмешался так, как подсказало ему сердце.
— Ты сможешь сказать все это на суде? — задумался отец Филипп.
— Нет, — горестно покачал головой Флавий Виктор. — Я был адвокатом в Британии. Здесь же я никто. Пока мое имя не внесут в матрикул городского суда, я могу лишь составлять бумаги и давать советы. Говорить перед судьей мне не позволено, но хорошую речь я напишу.
— Внести в матрикул? — пресвитер сложил руки на груди. — Я попробую что-нибудь с этим сделать. Слово отцов кое-чего стоит в этом городе.
— Ушам своим не верю, — прошептал юрист. — Меня внесут в матрикул? Воистину, благословен тот день, когда Север подошел ко мне на форуме.
— Что с ним? — спросил Марк.
— Мы вытащим его, — махнул рукой Виктор. — Это сложно, делом интересуется сам префект Симмах. Он жаждет крови, но святые отцы наседают. Тут нам повезло. Префект крещен, но он из языческой семьи. Ему не нужна вражда с пресвитерами.
— Угу, — глубокомысленно заявил Марк, который, к стыду своему, и малой части сказанного не осознавал. А Виктор продолжал.
— Мальчик признался в убийстве. Он во всеуслышание заявил, что у него не было сообщников. А это значит, что всех задержанных отдадут родным. Они теперь никому не нужны. Ну, кроме тех, кто виновен еще в чем-то.
— Что будет с этим, — Марк дал Приму легкий подзатыльник, — искателем справедливости?
— Если меня внесут в списки адвокатов, я постараюсь добиться его передачи под опеку церкви, — осторожно ответил юрист. — Надо будет доказать, что его обуял Нечистый, и он впал в тяжкий грех. Кому, как не святым отцам помочь ему. Если пресвитер поручится за него, дело можно выиграть.
— За порог титула ни ногой, дурень! — Марк погрозил Приму пальцем. — Иначе ты просто не доживешь до суда. Сначала скажешь под плетью, что тебе двадцать пять, а потом признаешься в убийстве Кенн… в убийстве августа Коммода признаешься.
— Да не убивал я никакого Коммода, — непонимающе посмотрел на обоих Прим.- Я даже не знаю кто это.
— Ничего страшного, дружок, — погладил его по голове адвокат. — Подумаешь, этот император умер двести лет назад. Марк прав. Если за тебя возьмется мастер-палач, ты признаешься в чем угодно. И как умышлял, и как убивал. И даже всех сообщников сдашь. Это же Рим…
* * *
Севера забрали из префектуры через несколько дней. За крупную взятку и с большим трудом. Он так разозлил всех, что подкупленный нотарий пошел на хитрость и сказал, что упрямый донатист вот-вот умрет. Теперь Север лежал на телеге и бредил. У него начался жар, а раны на спине воспалились. От него разило гноем и тяжелым смрадом тюрьмы. В подвале префектуры нет ни бань, ни отхожих мест. Децима шла рядом и плакала, поглаживая его по спутанным волосам. Она шептала едва слышно:
— Святая Екатерина! Сохрани его для меня. Бог послал мне хорошего человека, так не отбирай… Умоляю…
Марк шел рядом и хмуро молчал. Он понять не мог, что сподвигло этих двоих совершить подобную глупость. Убийство чиновника или руководителя коллегии приравнивалось к мятежу. Ослабевшее государство карало за такое без пощады. Чего они добились? Того, что избавили пекарню от штрафа на солид? Так после выборов епископа придет новая проверка, и штраф наложат опять. Тут с этим быстро.
— У меня один выход, только один… — шептал Марк, обмывая от гноя истерзанную спину друга. — Церковь надо пускать в дело. Если Евлалий станет епископом, мне конец. Раздавят в тот же день. Надо ставить Бонифация. А как?
На этот вопрос у него ответа не нашлось, и Марк вздохнул, окуная растрепанную тряпицу в солевой раствор. Он уложил ее на спину, не слушая протестующих воплей Децимы и стонов Севера.
— Ты чего разнылся? — строго спросил Марк, заливая ему в рот воду. — Как экзакторов резать, так мы бежим, теряя сандалии. А как лечиться, так стонем. Терпи, чтец, иподиаконом станешь.
Север слабо улыбнулся и обмяк. Ему не привыкать муки терпеть.
— Децима! — Марк повернулся к заплаканной вдове. — Много воды и частая смена повязок. Соль вытянет гной. Мешай один к десяти, не больше и не меньше. А я вечером приду. Поняла?
— Поняла, — часто-часто закивала та. — Все сделаю, как ты велел. Молиться день и ночь буду.
— Это не помешает, — с серьезным видом сказал Марк. — Но, пока молишься, не забывай повязки менять. А я, с твоего позволения, пойду. У меня дела.
На удивление, дела и без него шли неплохо. Марк еще раз убедился, что люди во все времена одинаковы, а старая истина: «Все, что не является некрологом, послужит рекламой», работает даже в древнем Риме. Тихий протест против власти привел к тому, что чебуречная Зои превратилась в городскую достопримечательность, а пироги от Тита и Марка стали брать вдвое чаще. Экзакторов в Риме ненавидели люто, до скрежета зубовного, а потому римляне щедро бросали медяки матери отчаянного паренька, удивляясь необычному вкусу гуннских пирожков.
— Как дела, Зоя? — спросил он, сунув голову в лавку.
— Да сдохну скоро, — обреченно сказала бывшая проститутка. — Тяжек честный хлеб, Марк. Зато и зарабатываю я, как между Примом и Секундом… Когда молода и красива была. Не то что сейчас. Прим! Мальчик мой!
Тут она всхлипнула в переживаниях. Суд еще не скоро.
Сыновья ей помогали вовсю. Секунд резал мясо и лук, Франк принес дрова, а Гунн лепил чебуреки вместе с матерью, бросая их в кипящее масло. Марк не стал мешать и пошел домой. Они вечером встретятся, когда выручку делить будут. У Леты не забалуешь. Она наизусть помнила закладку мяса и лука, а тесто и вовсе шло из пекарни. Его подмастерья готовили.
В пекарню Тита народ тоже валил валом. Про нее теперь знали вообще все, а многие даже припоминали, как юный убивец приносил им заказ. Они видели его в церкви, где он каялся перед иконами святых. Что характерно, весь Рим был уверен, что это Марк с Титом экзактора завалили, выйдя сухими из воды. Теперь им люто завидовали, считая невероятно удачливыми проходимцами. Еще бы! Целый солид сэкономить! Моральная сторона вопроса горожан волновала не слишком. Ну где, скажите, мораль и где экзактор?
Незнакомый, звероватого вида мужик с плетеной корзиной и надписью на спине зашагал вниз по Спуску, постукивая крепким посохом. Тит начал взрослых на доставку нанимать. Деньги неплохие, а детей вот-вот грабить бы начали. Варнаки пронюхали, где поживиться можно. А этот, если что, посохом отобьется. А то, может, и нож под туникой прячет. Морда у курьера суровая.
— Как дела идут, мама? — спросил Марк, зайдя в лавку.
— Слава господу, — осторожно ответила Марцелла, что в ее исполнении означало высшую степень довольства. — Грех жаловаться, сынок. Никогда не пекли столько. Иди пока, не нужен ты. Квинт с парнями справляются.
— Ну, не нужен и не нужен, — обрадовался Марк. Решил: сяду со стаканчиком вина и буду умные мысли думать.
Он вышел во двор, умостился около грубо сколоченного столика и налил себе. Тут мать с отцом теперь часто заседали. Вот и кубки их стоят. Как молодые стали. Марк слышит, как они возятся по ночам. Перегородка тоненькая.
— Им ведь и сорока нет, — хмыкнул он. — Молодые совсем, а сами себя стариками считают. Вот времена…
— И-и-и-и! — Лета обняла его сзади, покрывая поцелуями щеки, лоб, нос…
— Братик, я тебя люблю! Ты такой! Такой!
— Ты чего это разошлась? — обнял он ее, вдыхая аромат чистого девичьего тела, дыма и хлеба.
— Это ведь ты? — уставила она на него палец. — Ты устроил так, чтобы отец Филипп Русцию денег занял? Я знаю! Он теперь свободен! Свободен! И лихвы нет! Меня Сергий замуж зовет!
— Ты ему ничего не сказала? — отстранил ее от себя Марк.
— Нет, — замотала головой Лета. — Я что, дура по-твоему? Кто же будущего мужа такими словами унизит? Это глупее Евфимии надо быть.
— Молодец, — поцеловал ее Марк в чернявую макушку. — Только замуж ты сейчас не пойдешь. Я тебя не пущу.
— Почему? — глаза Леты начали наполняться слезами, превращаясь в две влажных сливы. — За что ты так со мной?
— Ты себя видела, сестра? — Марк поставил ее перед собой и покрутил. — Ты же как веточка тонкая. Помрешь в родах.
— Не помру, — брызнула та горючими слезами. — У меня уже полгода как женская кровь идет. Я могу замуж!
— Пока не обабишься, не пойдешь, — покачал головой Марк. — Я не разрешу.
— Ты не отец мне, — зарыдала Лета. — Ты чего это себе позволяешь?
— Пойдешь за своего Сергия, но позже, — утешил ее Марк. — Когда сиськи и задница появятся. Я договорюсь.
— И-и-и-и! — снова завизжала Лета и убежала счастливая.
А Марк налил себе еще немного и почти уж выпил, как вдруг послышалось:
— Ты Марк, которого старшим зовут?
Напротив него стоял ровесник. Худой парень, мосластый, но явно очень сильный. Лицо угловатое, словно рубленное топором. Волосы рыжеватые, глаза быстрые, злые. Уличный босяк. Он, кстати, босой.
— Я, — подобрался Марк. Опасный малый, очень опасный.
— Я с того берега, — гость без спроса сел за столик и налил себе вина в пустой кубок. — Человек от тебя приходил, сказал, что ты хлебом платишь за тех, кто тебя покалечил. Так?
— Так, — поднял кубок Марк. — Твое здоровье…
— Берт, — оскалился тот. — У меня имя германское, длинное. Его не выговаривают здесь. Так что просто Берт.
— Как скажешь, — стукнулся с ним Марк. — Ты нашел их?
— Нашел, — кивнул тот. — Начал Прима искать, а его нет нигде. Народ в Субуре онемел просто. И смотрят все зверем. Думал, поколотят меня. Почему так?
— Прим экзактора зарезал, — пояснил Марк. — В церкви сейчас прячется.
— О-ох! — округлил глаза Берт и поставил кубок. — Я слышал про это. Отчаянный малый, уважение ему от нас всех. Я бы не рискнул. И за что вы его?
— Зарезали, значит, было за что, — напустил туману Марк, и Берт понимающе кивнул. — А на людей не обижайся. У нас в Субуре болтать с чужаками не принято. Правило у нас такое: силенциум, молчание. Все, что в Субуре произошло, в Субуре и остается.
— Круто дела ведешь, старший, — уважительно посмотрел на него Берт. — Что ж ты человека своего не уберег? Ему теперь смерть лютая грозит.
— Он не умрет, — отхлебнул Марк. — Его вытащат.
— Чудеса-а, — растерялся варнак. — Слухи ходят, что какой-то пекарь большие дела в Субуре проворачивает, но я не думал, что это ты. Что с людишками делать? Если заплатишь, зарежем и в Тибр бросим. Или на видном месте оставим и слух пустим, от кого привет, значит…
— Не нужно лишней крови, — покачал головой Марк. — Просто палками проучим. Я бы и этого не стал делать, но оскорбление спускать нельзя. Уважать перестанут. Сегодня этих простишь, а завтра людей с моим товаром грабить начнут. А потом кто-нибудь сестру обидит. Нет, Берт, людей накажем соразмерно их вине. Только для начала узнать надо, кто их на это дело подрядил.
Бродяга ушел, а Марк с облегчением выдохнул. Не так-то просто исполнять непривычную роль перед тем, кто слабину чует шкурой. Пока слава работает на него, но кто знает, что будет потом? Если его слабину почуют такие вот Берты, разорвут в момент.
* * *
Да, это были они. Пятеро варнаков из Заречья, которых наняли за серебро поучить одного наглого человечка. Работа привычная, деньги хорошие. Вот они и согласились. Варнаки даже не думали отпираться. Умолять не стали, лишь смотрели обреченно, не ожидая ничего хорошего. Неспроста ведь в твое жилище вламываются на рассвете, приставляют к шее нож и вяжут по рукам и ногам.
Марк брезгливо оглядел очередное бандитское логово. Сарай, где когда-то держали телегу. Сейчас он пустой. На полу черепки, засохшие лужи вина и рыбьи кости. На стене висит пандура, удивительно неплохая, дорогого дерева. Видимо, из добычи. Не успели продать.
Марк снял со стены это римское подобие домры и провел пальцами по туго натянутым струнам. Их всего четыре. Инструмент гулко завибрировал, радуясь, что хоть кто-то захотел услышать его голос. Марк вздохнул и отложил пандуру в сторону.
— Кто вас нанял? — спросил он, надевая на руку кастет.
Старший из нападавших, завороженно глядя на бронзовые шипы, облизал пересохшие губы и просипел:
— Пощади, парень. Мы же не убили тебя. Имени не знаю. Молодой, бородка короткая. Сытый, одет хорошо. Волос черный.
— Это Рим, баран, — Марк пощекотал его шипами. — Тут все черные, белые только германцы.
— Седые еще есть, — выкрутился разбойник. — Этот не седой.
— Приметы имеются? — кольнул его Марк. — Ну там, родинка на щеке? Кривой нос? Шепелявит, может?
— Не знаю! Не бей этой штукой! — взвизгнул бандит, когда Марк занес руку. — Зарежь, раз пришел. Чего глумишься?
— Зубы! — вспомнил второй. — Передние зубы немного назад, как у крысы.
— Ясно. Поучите палками. Костей не ломайте, — приказал Марк.
Значит, все-таки Захарий. Его старший сын приходил договариваться. Хорош сосед. А ведь улыбался, про здоровье спрашивал… Марк повернулся к бандитам.
— А вам, люди, я так скажу: попадетесь на пути или тронете мой товар, ракам скормлю. Заживо.
Он взял пандуру и снова провел по струнам, ощутив острое, почти позабытое наслаждение.
— Это я возьму.
Марк гордо вышел из сарая, слыша, как первые удары сочно впились в человеческую плоть. Он не хотел на это смотреть. И в той жизни напрасной крови не терпел. Никогда не был мясником, как некоторые из его компаньонов, любителей «обозначить» и «уронить». Его всегда воротило от такого. Он ведь из интеллигентной семьи.
Марк провел пальцами по струнам пандуры и словно провалился в прошлое…
* * *
— И снова седая ночь! И только ей доверяю я!
Марк сидел у костра и наяривал на гитаре. Лето, море, одногруппники и Майя, которая смотрит на него заинтересованным взглядом. Он уже не раз пробовал подкатить к ней, но легкомысленная красотка на стеснительного паренька внимания не обращала. Это ведь из-за нее он на гитаре играть выучился и в КВН записался. Он из кожи вон лез, чтобы стать ярким, заметным, как некоторые однокурсники. Пока с девушками шло довольно сложно. Он неглуп, учится хорошо, но денег нет, как нет и особенных перспектив. Мама —врач, папа — проектировщик. Палат каменных не нажили. Ни ларька своего, ни магазина. Голь послеперестроечная, как она есть. У Марка даже машины нет. А потому сердцеедки с экономического факультета, просветив его женским сканером, переключали внимание на кавалеров более денежных.
— Ты знаешь, седая ночь, все мои тайны-ы-ы…
Тяжелый кайф от разбавленного спирта, смешанного с газировкой, придал Марку смелости. Он взял Майю за руку и увлек в сторону берега. Он шутил, она смеялась. А потом он ее поцеловал. И она ответила…
* * *
— Вот черт, — Марк встряхнул головой. — Что толку от воспоминаний этих!
Он уже сидел в доме Децимы, которая кормила Севера с ложечки, а тот лишь кряхтел довольно и пытался чмокнуть ее в ладонь. Вдова испуганно отдергивала руку, но не слишком старалась. Север успевал осуществить свой дерзкий план.
Марк хмыкнул. Бедные люди. Сейчас начало марта, а им до октября мучиться. Что за дурацкие законы? Он снова провел пальцами по струнам, пытаясь взять аккорд, но у него ничего не получалось. Звучание совершенно незнакомое, струн четыре. Даже он, выпускник музыкальной школы по классу фортепьяно, потерялся.
— Ты умеешь на лютне играть? — удивился Север, пришедший в почти приличное состояние. Спина очистилась от гноя и начала заживать ударными темпами. Неимоверное здоровье досталось африканцу.
— Не умею, — признался Марк, — но скоро научусь. Мне кажется, это нетрудно.
— А почему тебе так кажется? — удивился Север. — Музыка — непростое искусство. Ему учат долго. У нас в Карфагене знать своим детям покупает специальных рабов. И стоят те рабы столько, что тебе лучше не знать. А то спать не сможешь.
— Я сыграю на вашем свадебном пире, — пообещал Марк, и Децима порозовела.
Марк еще раз попробовал взять аккорд. Нет, ничего путного он извлечь не смог. Он так и сидел, перебирая струны, все больше и больше убеждаясь, что играть придется отдельные ноты. Тут еще и гриф как резонатор работает, а значит, левая рука куда важнее правой. Именно она и формирует мелодию, зажимая струны или скользя по ним. Впрочем, звучание получалось по восточному тягучим, для знакомых песен совершенно непригодным.
Марк вздохнул. Даже такие музыкальные таланты никаких дивидендов в Риме не принесут. Пандура — инструмент низменный, для таверн и свадеб простонародья. Благородные особы на кифарах играют. Только если душу потешить…
— Эй, чего задумался? — спросил Север, увидев, что друг застыл не моргая. Он сидел так уже давно и, казалось, перестал дышать.
— Да так, — Марк внезапно ожил. — Придумал, как нужного нам епископа в Риме поставить.
Звон глиняного горшка, разлетевшегося по полу, не смог заглушить горестного ругательства африканца. Он все еще хотел жрать. И Север, и Децима смотрели на Марка со священным ужасом. А тот виновато улыбнулся.
— Я это вслух сказал, да? Не обращайте внимания. Наверное, музыкой навеяло…

----------

Глава 7

Глава 7
Марк смотрел на новую печь и одобрительно качал головой. А уж его компаньон Курций и вовсе ходил рядом с ней, словно голодный кот вокруг свежей рыбы. Он гладил ее трясущимися руками, а в глазах стояли слезы. Печь для мастера — основа жизни и центр мироздания.
— Заново учиться надо, — сказал, наконец, Курций. — Я, Марк, пару дней урок сдавать не смогу. Нужно к новой печи приспособиться.
— Верно говоришь, хозяин, — одобрительно кивнул мастер Октус. — Она совсем по-другому жар держит, греется не так, как прежняя. Да и больше намного. К ней заново привыкать нужно.
— Мы тебе поможем, — кивнул Марк. — Часть урока Децима за тебя сдаст, часть мой отец. Потом вернешь.
Да, печь получилась на загляденье. Низкий купол диаметром в два с половиной метра держал жар куда дольше прежнего. Стены сделали толще, засыпав их битым кирпичом и глиной. А уж базальтовый под, ровный как зеркало, вызвал у Курция почти религиозный восторг. Он лег на него и только что не целовал холодный еще камень. Тощий, желчный мужик буквально расцвел, видя этакую красоту.
— Дымоход хорош, — сказал Курций. — Захотел, прибавил тягу, захотел — убавил. Тебя, Октус, на куски разорвут мастера. В очередь выстроятся.
— Правильно сказал, — каркнул кто-то у входа. — На куски разорвем.
Марк знал этого человека. Это Приск, печник из коллегии. Глаза мастера сверкали молниями, а лицо перекосило от ненависти. Натруженные руки сжимались в кулаки.
— Не стыдно вам? — выплюнул печник, упрямо выставив вперед бороду. — Чужаки за еду работать готовы. А мы? Нам-то как быть? К кому за налогом придут? К ним? Да их на этом свете вообще нет! Они беглецы! Между небом и землей живут.
— А ты расценки снижай, жадина! — подбоченился Курций, и Марк сплюнул от досады. Если и можно было сделать большую глупость, то он даже не знал какую.
Через секунду на полу пекарни катался рычащий комок из двух тел. Печник не вынес оскорбления и бросился в атаку, от души приложив субтильному Курцию в скулу. Мастера охаживали друг друга тумаками, Октус спрятался от греха подальше, а Марк попытался растащить их в стороны.
— Ну все! Все! — орал он. — Разошлись! Приск, угомонись! Он, не подумавши, сказал.
— Не подумавши, да…
Мастер-печник сел на лавку, бессильно опустив плечи. Курций налил вина, сунул ему в руку кубок и смущенно замолчал. Они ведь с рождения знакомы. И отцы их знакомы были, и деды… Приск от роду печник, и никаким другим делом заниматься не может. Получается, Марк и Курций ограбили его, отдав работу чужаку.
— Прости, дружище, — неловко сказал Курций. — Марк печь заказал. Он у меня половину выкупает. А печь в зачет платежа пошла. Сам ведь знаешь, лишних денег ни у кого нет.
— Знаю, — хмуро ответил печник, хлюпнув подбитым носом. — Но мне от того не легче. Чужаки все заполонили. Печники, каменщики, углежоги волками воют. Все расценки порушили. Уж и жаловались на них префекту, а все без толку. Дешевле дешевого только ворованное. Грех тебе, Марк! Хлеб у моих детей отнимаешь.
— Следующий заказ твой, Приск, — Марк виновато опустил голову. — Не хотел тебя обидеть. Богом клянусь!
— Я кладу печи, — с потерянным видом произнес Приск. — Мой отец их клал и дед, и прадед. А мои дети, наверное, будут милостыню просить. Смотри, парень, — Приск поднялся, поставив на стол нетронутый кубок. — Ты обещал. Бог накажет, если обманешь.
— А нам что делать? — из глубины пекарни вышел Октус. — Моим детям есть не нужно? Они чем виноваты?
— Да не знаю я! Делайте что хотите! — рыкнул Марк и в расстройстве вышел на улицу. — Курций, два дня у тебя! Ставь пробные хлеба! Не теряй времени!
Марк зашагал по улице в бессильной злобе. Ну не знал он, как поступить! Не знал! И тех понять можно, и этих. Ты мастер коллегии? Будь любезен, делай то же самое, что твой отец. Не нарушай установленный императорами порядок вещей. Нет работы? Твои проблемы, но налог заплати. Налоги — это святое…
— Тебя завтра Либерий видеть хочет, — сказал Тит, когда сын переступил порог.
— Не тебя? — переспросил Марк, но отец лишь покачал головой. Магистр хотел видеть именно его сына.
* * *
Либерий гонял в пальцах четки, которые подарил ему Марк. Хорошая штука, успокаивает. Судя по скорости, с которой щелкали костяшки, спокойствием в коллеги и не пахнет. Толстячок задумчив и смотрит мимо, пока Марк почтительно вытянулся перед ним. Выцветшие фрески на стене изображали то ли радостных крестьян на сборе урожая, то ли битву Сципиона с Ганнибалом, то ли дельфинов, плещущихся в море. Это служило предметом споров уже не первое столетие, но подновить росписи никому и в голову не пришло. Высокое искусство из жизни простых людей уходило безвозвратно, перемещаясь в храмы божьи. Наконец, Либерий прокашлялся и произнес.
— Тут такое дело, парень. Приказано давить тебя. Большими людьми приказано. И как поступить, я не знаю. Мы с тобой вместе теперь. Ты не подводишь, хлеб вовремя сдаешь. Правда, история эта с Еливферием…
— Да меня даже в Риме не было! — возмутился Марк, но Либерий отмахнулся.
— Не верят люди, — продолжил он. — Крови твоей требуют. Пока нового епископа нет, хотят пекарню отца в дым разорить.
— Что за люди? — прямо спросил Марк.
— Обманывать не стану, — поморщился Либерий. — Сам сиятельный Симмах знает теперь имя одного ушлого пекаря. На твоем месте я бы не спешил этому радоваться. Он ведь Евлалия поддержал, если помнишь…
— Что можно сделать?
— Только слегка время потянуть, — впервые посмотрел на него магистр. — Для начала я тебе зерно давать не буду, но урок потребую. Потом, через пару недель, пекарню проверять начну. А дальше ты и сам понял.
— Хм… — задумался Марк. — А когда вы мне зерно перестанете давать?
— Послезавтра, — прозрачно намекнул Либерий.
— Буду должен, почтенный, — поклонился Марк. — Я завтра подгоню все телеги, что в Субуре найду.
— Я слышал, что ты под себя Субуру подбираешь, — медленно произнес магистр. — И те люди слышали. Ты сам знаешь, кто и за что сейчас борется. Таких, как ты, боятся. Если святейший Бонифаций победит, много голов полетит. А ты и подобные тебе в силу войдут.
— Мы молимся за блаженнейшего Бонифация, — Марк скромно потупил взгляд.
— Да, многие ваши молитвы слышали, — вздохнул Либерий. — Кое-кого из них уже схоронить успели. Один твой ручной пес в церкви прячется, другой поротую спину лечит. Что за молодежь пошла! Нет, чтобы по-людски договариваться. Уже и на улицу выйти страшно. Того и гляди малолетний босяк подбежит и ножом в бок пырнет. На покой мне пора.
— Но с вами-то мы друзья, господин магистр.
Либерий вздрогнул, осенив себя крестным знамением, а Марк поморщился. Двусмысленно получилось. Ну да ладно.
Следующим утром к дверям склада выстроилось два десятка телег. Марк забьет все помещения у себя, у Децимы, у Курция, и даже в церкви. Без зерна ему конец. В префектуре, видимо, не нашли желающего еще раз пекарню проинспектировать. Вот, решили через коллегию придавить.
— Да что же делать нам, сын? — Тит трясущимися руками ставил одну печать за другой. — Разорят ведь.
— Не разорят, — сказала Лета, которая прочно заняла место главбуха. Она, высунув язык от усердия, записывала каждый мешок и каждую телегу.
— Эту к Дециме, на Длинную! — скомандовала она, и возчик согласно кивнул.
— Эту к Пуденцию…
— Почему не разорят? — непонимающе повернулся к дочери Тит.
— Марк все устроит, — безмятежно ответила девчонка, перекинув на грудь толстую косу, перевитую красной лентой.
— Мне бы твою уверенность, — хмыкнул Марк.
Времени и у него и впрямь немного. Месяц-другой, и от пекарни останутся рожки да ножки. Если на него появился зуб у самого префекта Рима, то дело плохо. Их весовые категории, мягко говоря, несопоставимы.
* * *
Город продолжало лихорадить. Невнятный император Гонорий, который так и не смог определиться с судьбой Римской кафедры, в очередной раз струсил и никакого решения не принял. Он назначил церковный собор на июль, а двух избранных пап разослал по разным местам. Как и следовало ожидать, ни к чему хорошему это не привело.
Марк с группой крепких мужиков из Субуры стоял у церкви Пуденция, кусая губы. Рядом крутился десяток мальчишек-гонцов. Чуть кто-то перейдет черту, и они побегут во все переулки, собирая подмогу. Марк уже выстроил здесь систему оповещения. И как-то так вышло, что именно его признали командиром ополчения. Приказания его были разумны, а действия умеренны. Даже святые отцы согласились, что потасовку любой грузчик устроить может. А ты поди разговорами вопрос реши. У Марка это получалось лучше всего. Шлейф чужой жутковатой славы упорно тянулся за ним.
— К ним подкрепление идет, старший, — стоявший рядом Никита сжал побитые в кровь кулаки. — Если увидят, что их больше, драться полезут. Надо мальцов посылать.
— Подожди немного, — процедил Марк. — Смотри, кто идет. Спорим, драки не будет.
— Север? — ахнул Никита. — Да не то на ноги встал?
Африканец презрел все указания Марка и вышел на улицу, опираясь на посох. Идти ему тяжело. Он на посохе повисал то и дело. Выглядел Север устрашающе. Голый, в одной набедренной повязке, босой, голова и борода всклокочены. Вместо пояса — праща, в которую за кольца продеты оба его кастета сразу — и Наказующий, и Вразумляющий.
— Почему он голый? — только и смог вымолвить Никита. Да и остальные пялились на Севера в священном ужасе. Так иногда ходили монахи-аскеты, вещающие о приближении конца Света.
— Децима одежду спрятала, но не помогло, — пояснил Марк, который, в отличие от соседей, обладал умом сугубо практическим.
Север встал напротив сторонников Евлалия, отбросил посох, размотал пращу и медленно, со вкусом вдел пальцы в кастеты.
— Укрепи, господь, руку мою, — пропел он и обратился к притихшим прихожанам. — А? Не слышу? Тут гавкал кто-то? Подраться хотите? Ты, жирный, будешь со мной драться?
— Н-нет… — замотал головой лавочник с Длинной, который по недомыслию выбрал не того епископа.
— Так иди домой, к жене, — презрительно ответил Север. — Ты же пирожник. Какого демона тебе понадобилось тут? У тебя яйца только в выпечке, и те куриные. Домой пошел! Вечером зайду, проверю. Если тебя там не будет, накажу.
Пирожник, бледнея на глазах, пробился через толпу и побрел в сторону дома, то и дело оглядываясь. Остальные его товарищи, дурея от свирепого взгляда африканца, тоже сделали шаг назад. Встречаясь с ним глазами, люди опускали головы. Их много, они могут просто затоптать этого худого, жилистого мужика. Но никто из них не решился напасть первым. Они знали, что с ними случится, когда он придет в себя. А в том, что он придет, ни у кого сомнений не оставалось. Слухи из подвалов префектуры шли совершенно дикие.
— Пошли вон отсюда! — презрительно бросил Север. — От вас воняет страхом. Зачем приперлись, если боитесь умереть? Идите к женам и детям. Подумайте о них. Если начнется драка, я возьму десять жизней за одну свою. Ну! Вы еще здесь? Тогда пора начинать. Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его…
Четыре десятка лавочников, мастеровых и бездельников, сидящих на бесплатном хлебе, дрогнули и потекли вниз по улице, на глазах теряя боевой задор. Через минуту площадь у церкви опустела.
— Радуйтесь, братья! — Север с кряхтением поднял посох и пошел в храм. — Простите за недостойный вид. Хозяйка велела лежать и мазать спину. А я вот решил исповедаться и причаститься. Думается мне, это полезней мазей будет.
— Вот ведь отморозок, — с любовью сказал Марк, с содроганием разглядывая спину, исчерченную багровыми, едва зажившими рубцами.
Север вошел в базилику, любуясь мозаиками апсиды. Красота неимоверная, это даже Марк признавал. Искуснейшие мастера еще есть в Риме, и только церковь дает им работу. Каменщики, художники и резчики жили за счет заказов епископа, потому как никаких других заказов у них просто не было. Император больше ничего не строил, лишь чинил крепостные стены. Да и за это норовил не платить, придумывая все новые повинности.
— Вот елки-палки, — почесал башку Марк. — И вроде бы церковь не производит ничего. А хлеб людям дает, мастеров поддерживает… Я это по-другому себе представлял.
Да, к изумлению насквозь рационального человека, церковь в Риме не была лишь ритуальным учреждением. Она несла вполне ощутимую социальную нагрузку. Не сравнить с той, что осталась в прошлой жизни. Диаконии раздавали хлеб, чтецы и экзорцисты (1) утешали вдов и ходили по домам, зная нужды людей. А стройка новых базилик держала на плаву множество семей, не имевших иного заработка. Язычество сдавало по всем фронтам, уступая этому напору. Лишь старые сенаторские семьи поддерживали в нем жизнь. Они еще цеплялись за тени прошлого… Марк знал, что церковь в Риме победит, и он не собирался плыть против течения. Да и не хотел, если честно. Власть такого, как пресвитер Филипп куда большее благо, чем власть Афрания и ему подобных.
— Не могу понять, что с Севером делать, — рядом встал священник. — То ли святой он, то ли демонами одержим. Что думаешь, Марк?
— Ничего не думаю, — честно ответил пекарь. — Я люблю людей не за что-то, а просто так. Севера я люблю как брата. Не пристало в братьях искать недостатки. Какие есть, такие и есть.
— Надо же, — пресвитер Филипп смотрел на него широко открытыми глазами. — Гладко излагаешь, парень. Ученому ритору впору. Твой отец — простой мастер, который едва читать умеет. А мать не умеет и того. Да откуда это в тебе?
— Само заползло, — пошутил было Марк, но пресвитер шутки не понял, нахмурился.
Марк решил сгладить ситуацию и заодно обсудить вопрос, который мучил его последние дни.
— Я, святой отец, придумал, как Евлалия сокрушить.
— Не смей кровь проливать! — полыхнули глаза священника. — Прокляну.
— Да не стану я его убивать, — поспешил уверить его Марк. — Хочу сделать так, чтобы он в Рим приехал.
— Но ему нельзя в Рим! — непонимающе уставился на него Филипп. — Император запрет наложил, пока собор в Сполетии не решит судьбу кафедры. А пасхальную службу епископ Ахиллей проведет. Тут ведь вся драка из-за нее. Кто из двоих в Латеранской базилике пасхальную службу проведет, тот и епископ. С ним даже император ничего сделать не сможет. Обычай такой.
— Так и я о том, — Марк улыбнулся. — Ему нельзя в Рим, понимаете… Если я дельце одно проверну… Небольшой грех, во славу божию…
— Ах ты, лис, — всплеснул руками отец Филипп. — Если без крови, то благословляю. Отпущу грехи твои, ибо на благо церкви они.
— Маловато будет, святой отец, — нахально ответил Марк. — Мне понадобится благословение самого блаженнейшего Бонифация.
— Ничего мне рассказать не хочешь? — спросил пресвитер, нахмурив брови.
— Нет, — покачал головой Марк. — Вас эта грязь коснуться не должна. Уж больно дело гадостное намечается.
— Тогда поезжай к святейшему, — не меняясь в лице, кивнул отец Филипп. — Письмо я тебе дам. С ним к нему сразу пропустят.
— У меня просьба будет, — склонил голову Марк. — Пекарь Савва в долгах. Он прихожанин наш. Не сможет церковь изыскать шесть солидов? Он отдаст…
— Смотрю я на тебя и не пойму, — аскетичное лицо пресвитера окаменело, а губы превратились в две узкие ниточки. — Вроде ты наглец, каких свет не видывал. Но ведь просишь не для себя. Русций и сыновья самыми преданными прихожанами стали. Соседей к свету Христову привели. И первый платеж по долгу уже внесли. Найду на благое дело. Иди с богом, Марк!
— В свое письмо включите Прима, святой отец, — набрал воздуха Марк. — Он со мной поедет.
— Включу! — кивнул Филипп. — Сам о том хотел просить тебя. Уведи его отсюда, ради Христа.
— Почему? — напрягся Марк. — Вы что-то знаете?
— Сиятельный Симмах — истинный язычник, хоть и крещен, — невесело усмехнулся пресвитер. — Его дядя Квинт до самой смерти демонам поклонялся. А префект наш — лицемер, который веру променял на власть. Поверь, ему плевать на защиту церкви. До меня доносятся слухи, что скоро сюда подойдет толпа поклонников эллинских демонов. Прима силой вытащат из храма.
— Тогда тем более его нужно увести отсюда, — нахмурился юноша.
Марк шел вниз по Спуску, насвистывая песенку про пекарей-высотников. Сердце его пело. Савва освободится не только от своих долгов, но и от тягостной опеки Захария, который эти долги выкупил. Сделать богоугодное дело, ослабить врага и при этом не потратить ни нуммия. Нет, день сегодня необыкновенно хорош.
— Марк, — из лавки выглянул отец. — Квинт заболел. Иди хлеба сажать. Парни вдвоем не справятся.
— Иду, — кивнул Марк.
Даже необходимость немного поджариться около печи не могла испортить ему настроения. Он поймал какого-то мальчишку и велел.
— Эй, малец! Беги в чебуречную. Скажи Зое, что я жду ее после заката.
— Да, старший, — преданно уставился на него мальчишка, вылезший с седьмого этажа инсулы, и побежал, сверкая черными пятками.
Гадостное дело я замыслил, думал Марк, чувствуя, как лицо опалило безумным жаром. Тут без умелой шлюхи никак…
1 Экзорцист — одна из низших церковных должностей. Иерархия на это время такова: привратник, экзорцист, чтец, иподиакон, диакон, пресвитер.

----------

Глава 8

Глава 8
Марк, Прим и Зоя сидели на пороге церкви. Солнце садилось, город понемногу готовился ко сну. Выходили на промысел самые отчаянные девки, а разбойный люд ждал темноты. Честные горожане закрывали ставни, им вставать с рассветом. Прим уныло опустил голову. Ему ужасно не понравилось то, что он только что услышал.
— Ма, я не хочу! — глаза его налились слезами. — Не хочу шлюхой становиться. Позорно это! Меня мальчишки засмеют.
— А ну, рот закрой, душегуб малоумный! — Зоя выдала сыну могучую затрещину. — Тебе велит старший, значит, делай! Головой не умеешь работать, так работай задницей. Не убудет от тебя. Уж я-то знаю, о чем говорю. Четырех детей этим ремеслом прокормила.
— Да не надо ему шлюхой становиться! — вмешался Марк. — Наоборот все. Ты, Зоя, научи его ужимкам, которые должны мужеложцу понравиться. Спать ему с ним не придется. Надеюсь…
— Да? — просветлел Прим. — Слава богу! А уж я-то как надеюсь!
— Не придется? — удивилась и Зоя. — Ну ладно. Покажу кое-чего. Я его учила уже, а он прямо из-под клиента сбежал. У, говнюк! — она замахнулась на сына. — Как вспомню! Ох и поколотили меня из-за него. День потом лежала.
— Взгляды искоса, томный голос, движения рук, — приказал Марк. — Не теряйте времени, он через пару дней со мной в Анций поедет.
— В Анций! — Зоя смотрела на Марка в ужасе, прикрыв рот обеими руками. — Страх-то какой! Да там же…
— А ты как думала? — огрызнулся пекарь. — Тут ему оставаться нельзя. Святой отец сказал, толпа язычников его из храма вытащит. А там, как бог даст. Если доволокут до префектуры, Прим на пытку попадет. А могут и просто забить по дороге.
— Все сделаю! — перекрестилась Зоя. Исиду она больше не поминала. На Субуранском Спуске язычников оставалось все меньше и меньше…
* * *
Папа Бонифаций оказался пожилым мужчиной, хорошо за шестьдесят. Он худой, почти изможденный. По слухам, все время держит пост. Простая далматика и крупный серебряный крест на груди. Иных украшений у него нет.
Жил он совсем недалеко — на кладбище Фелицитаты, что у Соляной дороги. Марку даже не по себе стало, когда он вошел в катакомбы, пропахшие смертью. Пресвитер Бонифаций укрылся здесь, когда борьба за папский престол стала особенно жестокой. Если бы не письмо Филиппа, Марк сроду не попал бы сюда. Крепкие молчаливые люди охраняли это место.
Здесь, в катакомбах, кипела целая жизнь. Древний храм, вырубленный еще первыми христианами, прирастал кельями, кладовыми и помещениями для утвари. В такой вот келье и жил первосвященник Запада. Каменный грот освещался лишь тусклым огоньком масляной лампы. Высеченная из песчаника лежанка укрыта тонким тюфяком. В углу, в нише стояла потемневшая икона, около которой тлела лампада.
— Святой отец! Мы все молимся за вас.
Марк опустился на колени и поцеловал протянутую руку.
— Филипп написал мне, как вы молитесь, — укоризненно покачал головой папа. — Кровь льется по улицам Города.
Он сказал это с едва заметным акцентом. Так говорят на востоке империи. Бонифаций — грек. Латынь неродной ему язык.
— Кровь льется во славу господа, святейший, — уверенно сказал Марк. — Схизматики хотят осквернить праведные храмы. Мы не позволим мужеложцу и стяжателю стать епископом.
— Да, из Евлалия епископ, как из наемника-франка, — поморщился Бонифаций. — Я просил братьев не возлагать на меня это бремя. Но Евлалий… Лучше уж я. Мне недолго осталось, так послужу перед смертью святой церкви. Я уже и место для своего упокоения присмотрел (1). Ладно, юноша, заболтались мы. Филипп поручился за тебя, и я готов выслушать. Чего ты хочешь?
— Благословения прошу, — сказал Марк, который так и встал с колен. — Хочу выманить Евлалия в Город. Тогда император разгневается на него, и папой станете вы.
— Как ты это сделаешь? — полюбопытствовал Бонифаций.
— Не хотел бы говорить об этом, ваша святость, — нахально заявил Марк. — Я совершу обман, сыграю на одном из его грехов.
— Это недостойно, — покачал головой папа. — Мне не нужна победа такой ценой.
— Цель оправдывает средства, — поднял глаза Марк, — если это послужит во славу церкви. Малый грех остановит большую кровь. Разве это зло — не благо в глазах господа?
— Как ты сказал?
Бонифаций смотрел на пекаря не мигая. Он как будто окаменел, пытаясь переварить услышанное. Губы на изможденном лице едва заметно шевелились.
— Цель оправдывает средства? Малый грех? — растерянно переспросил он. — Зло во благо? Ты философ? Какую школу ты закончил?
— Я пекарь, ваша святость, — ответил Марк. — Мои слова идут от самого сердца.
— Воистину, страшные слова твои, — задумался папа. — Слишком многое можно оправдать ими. Но если помыслы твои чисты, то сам господь тебя направляет… Хм-м… Странный ты. Не может пекарь излагать подобную мудрость. Хотя Филипп пишет, что ты необычайных талантов юноша. И люди за тобой идут…
— Вы хотели бы привести к Христу весь Рим, святейший? — Марк произнес слова, из-за которых и пришел к этому человеку.
— Конечно, — изумленно посмотрел на него папа. — Город погряз в языческих заблуждениях. Христиан там едва ли больше половины. Но я против насилия. Христос заповедал нам нести любовь.
— А если я знаю, как это сделать без насилия? — Марк пристально посмотрел на папу.
— Я тебе не поверю, — скорбно покачал головой старик.
— Даруйте мне свое благословение, святой отец, — опустил глаза Марк. — А когда займете Латеранский дворец, я помогу вам это сделать. Я простой человек из Субуры, но ведь отец Филипп написал, что люди идут за мной.
— А еще Филипп написал, что ты редкостный наглец, — улыбнулся папа. На смуглом, морщинистом лице, похожем на кору старого дуба, блеснули зубы.
— Он совершенно прав, святейший господин, — снова поднял голову Марк. — Удача дается смелым.
— Я не могу благословить обман, — хмыкнул Бонифаций. — Но если твое дело не приведет к греху, я помолюсь, чтобы Господь направил тебя.
Марк поклонился и вышел, слыша старческое скрежетание:
— Finis media iustificat… Цель оправдывает средства… (2). Ну надо же, какие перлы изрекает этот мальчишка. Августин из Гиппона таких слов достоин, а не пекарь из Субуры.
* * *
От Рима до Анция сорок миль. Марк и Прим присоединились к каравану мулов, бредущих на юг, набросили капюшоны на головы и шли, не вступая в пустые разговоры и не привлекая внимания. Идут и идут себе путники.
Цветущие когда-то долины Лациума пустовали. Много старых пожарищ, на месте которых только-только начала пробиваться зелень. Разоренные деревни, пугающие черными зевами дверей. Одичавшая коза, которая увидела людей и убежала в заросли. Голодный мальчишка, тянущий руку за куском хлеба.
— Старший, а почему тут пусто так? — спросил Прим.
— Не старший, а дядя Гай, — едва слышно процедил Марк. — Ты нас, дурень, под мечи подставишь. Одно подозрение, и мы на пытку попадем. А потом прямиком в море. Нас даже хоронить не станут.
— Да, ста… дядя Гай, — кивнул Прим. — Прости, вырвалось. Так почему тут пусто? Земли вроде добрые, а деревень мало, да и бедные они. Сады брошенные, виноградники.
— Тут готы Алариха прошли, — пояснил Марк. — Дочиста все обобрали. Кого побили, кого в рабство увели. А из тех, кто уцелел, половина потом с голоду подохла. Жрать-то нечего. Остальные в Город набились. Я малой был, но помню тот день. Бегали все, орали, что последние времена наступили.
— Почему жрать нечего было? — Прим в умственном усилии сдвинул брови. Уличный мальчишка о пригородной деревне имел примерно такое же представление, как и о Константинополе. Он ни там, ни там никогда не был.
— Вот дурья твоя башка, — не выдержал Марк. — Да потому что готы в конце августа в Город вошли. Урожай собрали уже, в тут орда германцев. Они не хуже саранчи все выедали по пути. Это же не войско, это целый народ. Они баб и детей за собой вели. Хотели переправиться в Африку, но не вышло у них. Корабли в шторм попали. Они на запад ушли, в Галлию и в Испанию.
— Вот страх-то какой! — Прим уныло посмотрел в сторону. Там руины еще одной деревни. Лишь ветер гулял между обгорелых стен.
— Да, земли вдоль дорог в первую очередь разоряли, — опередил его догадку Марк. — Цезари их строили, чтобы легионы шагали, а, как оказалось, варвары тоже по дорогам ходить умеют. Очень удобно, знаешь ли. Ноги всегда сухие.
— Анций разорили? — спросил Прим.
— Вроде нет, — попытался вспомнить Марк. — Он в стороне остался. Там, кстати, Нерон родился. И его дворец до сих пор цел.
— А Нерон — это кто? — удивленно посмотрел на Марка коренной римлянин, рожденный матерью гречанкой непонятно от кого.
— Расскажу, — кивнул Марк, который на досуге начал почитывать старых авторов. Светоний нашелся у отца Филиппа. Он любил про Нерона, истинного зверя, рассказывать на проповедях.
Анций показался к середине третьего дня. Эти места война и впрямь обошла стороной. Морской берег застроен виллами знати. Множество их брошено, но кое-какие отремонтированы и охраняются свирепого вида стражей. Анций — излюбленное старыми цезарями место отдыха. Сюда приезжали осенью, когда Рим одолевали тучи комаров из окрестных болот. Климат здесь замечательный, море ласковое, а небольшая бухта примет любой корабль, кроме, пожалуй, пузатого африканского зерновоза.
Все окрестные холмы засажены виноградниками и оливковыми рощами, а около хижин бедноты растянуты рыбацкие сети. Ветшающий осколок имперского великолепия живет рыбой.
— Вон тот Нерона дворец? — показал Прим в сторону мраморного портика.
— Наверное, — кивнул Марк. — Мне сказали, что это самое большое здание здесь.
— Только там теперь склады, — удивился глазастый Прим, который внимательно осмотрел кирпичный фасад, с которого безжалостно ободрали мраморную облицовку.
После суматохи Рима Анций, в котором проживало несколько тысяч человек, казался сонной деревней. Люди двигались неспешно, говорили медленно и тихо, и даже жестикулировали без обычной для римлян экспрессии. Сонное местечко, где каждую козу знают в лицо.
Узенькие улочки, стиснутые домами из здешнего туфа, все как одна вели в центр города. Именно там находилось нужное Марку: постоялый двор и дом, где проживал архидиакон Евлалий, именующий себя епископом Рима.
* * *
Марк ошибся. Архидиакон Евлалий и его сторонники поселились на одной из загородных вилл. Там и места побольше, и воздух свежий. Утопающий в ранней зелени домик под черепичной крышей построен квадратом, как и все сейчас. Глухие стены, за которыми можно укрыться от нападения, и внутренний двор с цистерной для воды. Крепкие ворота, около которых скучают двое стражников с копьями. К ним-то и подошел Марк.
— Эй, любезные, — сказал Марк. — Я прислан к святейшему от людей Субуры. У меня послание для него. Как бы мне увидеть нашего епископа?
— О как? — удивились стражники. — Сюда нечасто приходят. Боятся людишки. Как из Рима уехать пришлось, так почитай и нет никого. Ты сегодня первый. Дьякону доложить надо.
Один из воинов ушел, и через четверть часа вернулся с крепким мужчиной лет сорока, в синей далматике до земли. Тот осмотрел Марка с ног до головы и спросил.
— Кто ты и зачем пришел?
— Я Гай из Субуры. У меня послание для святейшего Евлалия, господин, — поклонился Марк. — Меня люди тамошние отправили. Те, что за него, значит…
— Говори, — подошедший уставился на путников тяжелым взглядом.
— Только ему самому могу, — Марк отчаянно замотал головой. — Я Христом поклялся, что до самого епископа дойду. Это важно очень.
— Блаженнейший папа изволит отдыхать после обеда, — сказал дьякон.
— Мы подождем, — смиренно заявил Марк. — Три дня сюда шли, господин. Что нам час-другой…
— Мальчишку здесь оставишь, — приказал дьякон, и Марк покорно скрипнул зубами.
Он ждал часа два, не меньше, измаявшись от безделья. Уже и каждую дверь, выходящую на квадратный двор, оглядел, и заросшую мхом черепицу оценил, и крепкую задницу кухарки, набиравшую воду в цистерне, он оценил тоже. Хорошая задница, аппетитная… Он бы ей, ух!
Но тут его сладостные мечты прервал дьякон.
— Святейший епископ ждет тебя. Близко не подходить, говорить почтительно. Глаза опустить в пол. Проявишь дерзость, получишь палок.
— Да, господин, — покорно кивнул Марк.
Приемная претендента на папский престол пустовала. Секретарь откровенно скучал, а его стол девственно чист. Сюда больше не пишут писем, не шлют документы и прошения. Все замерли в ожидании, опасаясь сделать неверный выбор.
Архидьякон Евлалий оказался рыхлым мужчиной лет пятидесяти, круглощеким, с внимательными, цепкими глазами. Он одет в темную, скромного вида далматику, из-под которой предательски высунулась щегольская нежно-кремовая туника. Башмаки тоже без золотого шитья, но до того тонкой кожи, что Марк даже поежился, представляя их цену. На жирных пальцах — минимум перстней, всего штуки три. Архидьякон Евлалий возложил на себя аскезу. Еще недавно он стоял во главе всех финансовых потоков. Зерно, подаяния, доходы от имений и завещания богатых матрон… А теперь он либо вознесется на самый верх, либо уедет в глушь. Иного не дано. Глаза архидьякона следили за Марком с ленивой расслабленностью, но он даже близко не напоминал простачка.
— Ваша святость, — Марк встал на колени. — Благословите.
— Мир тебе, путник, — коснулся его архидьякон. — Говори.
— Люди Субуры, верные вам, пребывают в печали, — сказал Марк, опустив глаза в пол. Он боялся посмотреть в глаза этому человеку. Боялся до одури! Продолжил:
— Они призывают вас в город. Пресвитеры говорят, что тот, кто отслужит на Пасху в Латеранской базилике, станет епископом. Никто не сможет прогнать его.
— Что за люди тебя прислали? — спросил архидьякон.
— Богатые пекари, мясники… Могу назвать имена святейшему, но они ему ничего не скажут. Мы все слишком ничтожны перед его величием.
— А пресвитеры? Они за кого?
— Те, что в Субуре, за Бонифация, — честно ответил Марк. — Но отец Кастор, дьякон нашего района, за вас горой стоит. Он хлеб дает, вокруг него многие собрались. А я на Спуске живу, там голос не поднять, мигом кости переломают. Нас много, господин, но мы боимся. Схизматики двух мясников покалечили. Без зубов теперь…
— Насчет пасхальной службы ты прав, — задумчиво произнес Евлалий. — И Кастор верный мне человек. Но чем помогут люди Субуры?
— Мы станем щитом, святейший, — горячо сказал Марк. — Сиятельный Симмах за вас, сиятельный Констанций за вас. Августа Галла, как говорят, тоже… Придите в Город, святейший. Остановите кровь. Она льется потоком. Схизматики бьют нас, но верных вам тысячи. Мы запремся в базилике, как в крепости. Никто не посмеет нас тронуть там.
— Хм-м, — Евлалий нахмурился. — Я обдумаю твои слова и приму решение, любезный Гай. Ты можешь вернуться в Рим.
— Молю вас, святейший, — сказал Марк. — Мой племянник хочет посвятить себя церкви. Удостойте его благословения. Он ждет за дверью.
— Пусть войдет, — удивился Евлалий.
В отличие от Марка, Прим глаз не опускал. Напротив, он смотрел смело, а на его точеном лице играла многообещающая улыбка. Мальчишку подстригли перед выходом, а перед визитом на виллу Марк лично расчесал ему волосы, превратив уличного босяка в ангелочка.
Именно на такого ангелочка и смотрел сейчас Евлалий, остолбенев от неожиданности. Прим и впрямь необыкновенно хорош собой, единственный из братьев унаследовав броскую красоту матери.
— Ты хочешь посвятить себя церкви, дитя? — только и смог вымолвить Евлалий.
— Всей душой, ваша святость, — пропел мальчик таким сладким голоском, что Марк незаметно ткнул его в бок. Не переигрывай, мол.
— Вы мои гости, — сказал Евлалий, не отрывая глаз от Прима. — Я буду молиться сегодня вечером в домовой церкви. Пусть этот юноша приходит. Так он получит мое благословение.
— А я могу прийти, святейший? — невинно поинтересовался Марк. — Я тоже благословение хочу…
— Приходи, — с каменным лицом бросил Евлалий. — Но встанешь в конце.
* * *
Марк ходил из угла в угол, меряя шагами крошечную комнатушку, выделенную им… или ему… для ночлега. После богослужения слуги архидьякона незаметно оттерли его в сторону, а потом недвусмысленно приказали идти спать. Но Марку не спалось. Если Прим поведет себя не так, как ему было сказано, всему конец.
Дверь распахнулась от пушечного удара. Прим открыл ее с ноги и ввалился в комнату, раскрасневшийся и потный. Его ощутимо потряхивало. Он сел на койку и вымученно улыбнулся.
— Ну, дядя, ты меня и втравил. Меня едва так не благословили… задница бы треснула. Вот ведь cinaedus… pathicus (3)…
— Все обошлось? — спросил Марк. — Ты все как надо сделал?
— Ага, — кивнул Прим. — Сначала дал немного пообжиматься. Потом девственницей притворился… Хотя я и есть, хм… Потом еще разок подпустил, чтобы он распалился. Потом опять отворот… Все, как мать учила.
— А глазками стрелял? — строго спросил Марк.
— А то! — вытер лоб Прим. — Еще как. И смотрел на него так, будто очень его хочу, но стыд не позволяет. А он, медведь здоровый, едва не заломал меня. Думал, конец уже заднице моей. Уф-ф. Тяжела работа у шлюх. Не подозревал даже.
— Ты самое главное ему сказал? — занервничал Марк. — Мне твои переживания побоку.
— Сказал, — кивнул Прим. — Все, как ты велел. Слышал, мол, что мужеложцам костер полагается. А я на костер не хочу. Я жить хочу, и причем богато. И раз он меня хочет, то пускай поскорее епископом становится. Тогда у меня защитник будет, и никто не посмеет в суд потянуть. А то вдруг в Рим Бонифаций первым придет. Тогда рыбью кость ему обсосанную, а не мою задницу.
— Хорошо-о, — выдохнул Марк. — Надо уносить ноги, пока у него кровь играет.
— Слушай, старший, — Прим вытянулся на кровати. — Не верю я, что такой серьезный дядя побежит за мной, как голодный пес за теплой требухой.
— Правильно не веришь, — зевнул Марк. — Нужное сделал я, а не ты. Ты просто ему кровь разгорячил, вкус к жизни вернул. Он ведь совсем недавно второй после бога был, ни в чем отказа не знал. Он должен снова этого захотеть. Так, чтобы скулы от желания свело. Женщины, золото и власть — суть одна. Обладание. Понимаешь? Такой человек, как Евлалий, в своих желаниях ненасытен. Он ведь поэтому всю жизнь по головам наверх лез. Потому что вкус власти сильнее любого вина. Он хочет приказывать, а не повиноваться. А ты для него не цель, а перчинка в любимом блюде. Просто нужную остроту придал. Понял?
— Нет! — замотал головой Прим. — Когда это ты перец пробовал?
— Спи давай, — вздохнул Марк. — Завтра на рассвете уходим.
1 Папа Бонифаций I похоронен в катакомбах, рядом с церковью св. Фелицитаты, которую он и украсил.
2 Классическая иезуитская формулировка звучит иначе: Finis sanctificat media. Буквально: цель освящает средства.
3 Cinaedus — женоподобный. Pathicus — пассивный мужеложец. Все это очень грубая античная брань.

----------

Глава 9

Глава 9
Тит хмуро сидел в пекарне, положив на стол могучие кулаки. Хлеб на сегодня выпекли к полудню, а на себя позже печь будут. Надо людям отдых дать. Настроение поганое. Марк ушел непонятно куда, а подмастерье Квинт, сказавшийся больным, объявился вдруг на другом конце Субуры здоровее некуда. И где объявился? У Захария объявился! Тот его долей в продажах соблазнил. Подмастерью и долю! Да кто о таком слышал?
— Что за времена начались! — сетовал Тит. — Никакой чести в людях не осталось. Мастера, как последние воры людишек сманивают. Только научился работать, говнюк, так и сбежал. Позор сединам его отца!
— Думаешь, Захарий начнет теперь наши пироги печь? — спросила Марцелла, сев напротив.
— Даже не сомневайся, мать, — насупился Тит. — Квинт все знает. Его Захарий для этого и сманил. Вот и пожили богато…
— Не с нашим счастьем, видно, — вздохнула Марцелла. — Ты не знаешь, почему Марк попросил Лету замуж не выдавать?
— Говорит, тощая очень, в родах помрет, — ответил Тит.
— А ведь верно говорит, — удивленно посмотрела на мужа Марцелла. — Бедра узки, не разродиться ей. Я сама едва не померла, когда Тит младший выходил. Такой же пигалицей была.
— Русций сказал, что со свадьбой не спешит, — уверил Тит. — Сын подождет сколько надо. Думает Русций, это Марк заём от церкви устроил. Больше некому. Марк не признался, но ведь прав будущий сват. Не слыхал я, чтобы отцы ради простого пекаря золотом налево и направо сыпали.
— Марк это, — сказала Лета, которая подошла с тряпкой протереть стол. — Не сомневайтесь даже. Он велел молчать. Святой отец как сказал? Твори добро, чтобы твоя левая рука не знала, что делает правая.
— Теперь ясно все, — кивнул Тит. — Не хочет мой сын с Захарием ссориться. Да только Захарий не дурак, быстрее нас все понял. Савва у него свои долги выкупил. Он тоже в церкви заём взял.
— Значит, Квита он сманил, чтобы нам насолить, — Марцелла сцепила узловатые пальцы. — Как бы опять плохого не вышло.
— Хозяин! Хозяйка! — в пекарню ворвался взмыленный Секунд. — Старший сказал, чтобы вы запирались скорее. Как бы беды не вышло! Там, на форуме такое! Такое!
* * *
Аврелий Аниций Симмах, префект Рима, ближайший родственник Анициев и Симмахов, брезгливо смотрел на колышущееся перед ним людское море. Блестящий оратор, воспитанный лучшими учителями, не мог совладать с толпой грузчиков, лавочников и прочего сброда. Его красивый, хорошо поставленный голос тонул в воплях презренной черни. Префект понятия не имел, что ему делать. До Пасхи семь дней, а в Латеранской базилике заперся папа Евлалий, который вроде как не папа. В Город для проведения пасхальной службы прибыл епископ Ахиллей, и он громко недоумевал по поводу присутствия в базилике посторонних. Из Равенны прискакал гонец с ругательным письмом от императора. Август Гонорий требовал предотвратить беспорядки. А как их предотвратить, если обе партии намерены биться за Латеран? Узнав о письме императора, толпы горожан пришли на форум. Они думали, что государь уже принял решение. И на тот случай, если решение их не устроит, они уже заранее разбились на отряды. У многих в руках камни и палки. Префект переглянулся с викарием и увидел в его глазах затаенный ужас. Помощник показывал глазами на приоткрытую дверь в храме Мира. Они еще успеют сбежать…
* * *
Храм Мира август Веспасиан построил ровно там, где улицы, бегущие со склонов Виминала и Эсквилина вливались в низину форумов. Субура примыкала прямо к площади, заполненной разгоряченной толпой. Люди шли со всего Рима, и не просто шли, а шагали. С палками, камнями и даже ножами под одеждой.
— Вон те Анициев клиенты, — шепнул Марку кабатчик Венаций, который привел мужиков их своего угла. — Я их знаю. Вольноотпущенники, арендаторы и рабы. А вон те Кейониев…
— Мясники идут, — ткнул его Марк. — Они всей коллегий за Евлалия.
— Зато лодочники за нас, — хмыкнул тот. — О! Север с Длинной мужей привел.
Дальний конец Субуры и шел дольше всех. Улица Лонга чуть не на полмили вытянулась. От этого самого места до Диоклетиановых терм. Пока соберешь охочих людей, умаешься. Африканец шел впереди. Он оклемался поразительно быстро, только посох все еще при нем. Он пока уставал быстро. Впрочем, на желании окунуться с головой в политические перипетии Города его немощь не сказалась никак. Смуглая морда сияла белозубой улыбкой, праща занимала законное место на поясе, а ткань туники подозрительно топорщилась. Север подошел и обнялся с присутствующими.
— Драка будет? — деловито спросил он.
— Надеюсь, нет, — многозначительно сказал Марк. — Ты меня хорошо понял, Север? Мы тут стоим, чтобы наверх толпу не пустить. Если полыхнет, пусть к Авентину и Целию идут. На наших улицах им делать нечего.
— Да тут изрядно швали из Заречья набежало, — Север приложил ладонь ко лбу. — Чую, драка все же будет, и знатная.
— Верно дядька Север говорит, — вмешался Секунд, который ошивался тут же. Он показал рукой. — Вон те из-за Тибра пришли! И те! И те! Они по складам шарят. Если сюда заявились, значит, чуют поживу.
— А вон те наши, — кивнул Венаций в сторону угрюмых личностей, стоявших в сторонке с весьма озабоченным видом. — Разбойный люд, ночью промышляет. Знаю их хорошо. Часто у меня пропивают добычу.
— Если начнется драка, беги на Спуск, предупреди людей, чтобы лавки закрывали, — приказал Марк. — А потом на остальные улицы.
— Да, старший, — кивнул Секунд. — Я пока к матери. Тут столько народу собралось, что мы уже два раза за тестом бегали. Мать с братьями с ног падают. Угорели уже от чебуреков этих.
— Деньги из лавки унеси, — шепнул ему Марк, и мальчишка молча кивнул.
А шум на площади нарастал. Тысячи людей орали, не слушая префекта, который патетически возносил к небу руки, шевелил беззвучно губами и гневно хмурил лоб. Отрепетированные с лучшими риторами ужимки на этой площади не работали. Здесь на них абсолютно всем плевать. Гражданская власть на глазах уступала место церкви. Префект Рима, почти небожитель, распинается перед толпой, а него смотрят, как на ничтожную помеху. Потому как не ему принимать судьбоносное решение. И не он в Городе теперь главный. Для многих это стало истинным откровением. Марк это сразу не осознал, а вот Венаций, что был старше его отца, сразу заметил неувязку.
— Ну ты смотри, — крякнул кабатчик. — Потомка консулов уже ни во что ставят. Эк людей вера в Христа поменяла. Лет двадцать назад и помыслить о таком нельзя было.
Люди уже разошлись на две половины, поливая друг друга бранью. И только искры не хватало, сущей мелочи…
— Ах ты, сволочь! — завопил Север, разматывая пращу. — Вон тот, гад, рядом с префектом. Это он приказывал меня пытать!
— Это викарий, — нахмурился Венаций. — Ты бы, Север, поостерегся такую персону срамными словами… Да что ж ты делаешь, дурень! — заорал он в бессилии.
Щелкнула праща, и камень полетел в сторону префекта и его заместителя. Север не попал, и булыжник всего лишь выбил мраморную крошку колонны портика. Но это стало последней каплей. Толпа заревела, и в префекта полетела град камней…
* * *
— Улицу держать! — орал Марк, отступив на Аргилетум, перегороженный телегами.
— Бей схизматиков! — ревели наступающие.
В первых рядах шли дюжие мясники, а за ними тянулись отряды сенаторов. У них в руках ножи, палки, камни… Марк приказал все прилегающие к форуму Веспасиана улицы перекрыть баррикадами, и это дало свои плоды. Субура, оплот папы Бонифация, стояла крепко.
— Ах! — Сосед Петр схватился за лоб, рассеченный брошенным камнем.
— Унесите его! — орал Марк, отбив удар плетенным из лозы щитом. На него наседал мясник, тот самый, что грозил свернуть ему шею.
— Убью, сопляк! — ревел красномордый громила, размахивая дубинкой.
— Что, зубы лишние завелись? — усмехнулся Марк. — Так я исправлю!
Неуклюжий толстяк промахнулся, и дубинка Марка врезалась ему в темя. Мясник охнул, закатил глаза и повис на телеге, через которую тщетно пытался перелезть. А через его тело лезли все новые. Теперь люди Анициев пустили вперед рабов, ведь их жизни стоят дешевле. Те особенно драться не хотели, но деваться некуда. Им грозили плетями, голодом и ссылкой в деревню. Услышав про последнее, рабы взвыли и поперли в наступление. Менять необременительную жизнь в городском доме на жизнь колона… Да избавь от такой напасти все боги, какие есть!
— На, рабское отродье!
Отставной солдат, вылезший с седьмого этажа инсулы, играючи отбил щитом палку и чиркнул по шее неровно остриженного мужичка длинным германским ножом. К горлу Марка подкатил тугой комок. Вроде и сам уже кровь проливал, а все равно никакого упоения боем он не ощущал. Напротив, ощущал мерзкий ужас от того, как глаза человека перед ним внезапно остановились. Как под острым кадыком появилась рана, похожая на глумливую улыбку. И как она наполнилась кровью, ручейком побежавшую на драную тунику. Раб попытался руками унять кровь, но лишь всхлипнул и упал лицом вниз. Увидев это, остальные откатились на десяток шагов, пугливо поглядывая в сторону баррикады. Судя по лицам рабов, ссылка в деревню уже не казалась им такой уж плохой участью.
— Спурий, не убивай понапрасну! — крикнул Марк соседу. — Ткнул бы в ногу!
— Увлекся, старший, — старик весело оскалился. — Это гот был, он сюда мальцом с Радагайсом пришел. Ненавижу эту мразь. Я видел, что они на севере сделали. После них одни вороны остались.
— Командуй пока, Спурий, — показал Марк на баррикаду. — Я остальные улицы обойду.
— Долго тут кровь будет литься, старший? — спросили его соседи.
— Сначала гонец в Равенну поскачет, — загнул палец Марк. — Потом августу нашему доложат. Потом он сюда гонца пришлет. А гонец привезет письмо, где будет написано, что епископом назначается блаженнейший Бонифаций. После этого в город войдут солдаты и всех, кто продолжит буянить, намотают на копья.
— Значит, недолго осталось, — задумчиво почесали затылки соседи.
— Несколько дней точно здесь ночевать будем, — пообещал Марк. — О! Смотрите, мужи! Они снова идут.
* * *
Патриций (1) Флавий Констанций раздраженно шагал по коридорам дворца, не обращая внимания на согбенные спины. Ему душно здесь. Он ненавидел этот город, этих людей, искательно заглядывавших ему в глаза, и свою новую родню. Могучий воин, коренастый, с бычьей шеей, он несся по коридорам дворца, словно матерый секач сквозь стадо овец. Чинуши отпрыгивали в сторону, кланялись и делали приятные лица. А он не делал. Плевать он на них всех хотел.
— Дурак малахольный, — шепнул Констанций едва слышно.
С шурином-императором он расстался только что. Обрюзгший не по годам, страдающий водянкой Гонорий в дела государства вникал не сильно, из всех видов досуга предпочитая кормление кур. Это его безумное увлечение, происходящее от скудоумия и трусости, так бесило магистра обеих армий, что он едва держался, дабы не свернуть ему чахлую шейку.
— И как у великого Феодосия родилось такое… — едва слышно шептал он. — Такое…
Констанций, как бы ни был могущественен, даже помыслить не мог, чтобы сказать подобные слова вслух. Закон об оскорблении величия никто не отменял. Даже жена-августа не поможет, скорее, наоборот, самолично пристроит муженька под меч палача. Она Констанция на дух не переносила, вполне обоснованно считая его мужланом. А он не переносил ее, с превеликим отвращением заделав двух детей. Августа Галла Плацидия вновь беременна, а потому захлопнула двери спальни перед носом мужа. Если родится мальчик, она Констанция к своей особе больше не допустит. Верные люди докладывали, что после его визитов женушка берет павлинье перо, макает в масло и щекочет горло, чтобы как следует очистить желудок. Такая вот у них любовь.
— Сука, подстилка готская, — ругнулся Констанций, припомнив жене ее первый брак в плену. — Небось, когда тебя вонючий германец драл, как последнюю шлюху, нос не задирала. Он бы тебе его мигом отрезал. Жаль, Сигерика (2) убили. Часовню на его могиле построю. Достойнейший был муж.
Патриций зашел в свои покои и насторожился. Начальник императорской канцелярии уж слишком суетлив. Глаза прячет, рукам место не находит. Он всегда так себя вел, когда приходили особенно дерьмовые новости.
— Ну что там, Иоанн? — недовольно спросил Констанций, который уже предвкушал, как напьется сегодня с трибунами и веселыми девками. — Шутов и мимов на вечер позвал?
— Да, господин, — склонился чиновник, показав седоватую курчавую макушку. — Письмо из Рима. Все совсем плохо.
— Что, обделался этот сенатский кривляка? — спросил Констанций, который людьми считал только воинов, а всех остальных ценил в медный обол за полную когорту. Особенно изнеженных ораторов, сосущих золото из отцовских земель.
— Обделался, господин, — покорно ответил Иоанн, который грубые манеры своего повелителя сносил со стоическим терпением. — Дозвольте письмо зачитать?
— Давай! — кивнул Констанций. — Только вина сначала налей. Я плохие новости на трезвую голову слушать не люблю.
—Господину, всегда славнейшему, во всем досточтимому, по заслугам высокому и превознесенному покровителю Констанцию — Симмах.
Все, что происходит внезапно, когда никто этого не ожидает, не может быть поставлено в вину судьям, однако неожиданностью смущает народ, не знающий истинного положения дел.
Итак, благочестивый муж Евлалий в пятнадцатый день до апрельских календ (18 марта) вошел в город около полудня без моего ведома; я полагал, что он привез с собой какое-либо распоряжение. Но в тот же день к вечеру епископ Сполетия письменно известил меня, что ему поручено совершить священный день Пасхи, если Евлалий останется в городе. Об этом распоряжении я прежде совершенно ничего не знал, достославный господин и покровитель.
Когда же мне сообщили о прибытии святого Евлалия, я тотчас решил исполнить повеление непобедимейшего государя. Однако на следующий день, после того как в город вошел святой епископ Ахиллей, произошло волнение народа, так как с одной стороны вооруженная железом и метательным оружием толпа стала собираться на Форуме. И когда я, созвав знатнейших людей города, выступил вперед, чтобы после общего совещания, обратившись к народу, успокоить город, сначала лишь немногие пришли на собрание; затем, когда ожидалось прибытие святого епископа Ахиллея для объявления императорского распоряжения, удержать собравшуюся толпу уже оказалось невозможно.
И когда я вместе с почтеннейшим викарием вышел к Форуму Веспасиана, чтобы убедить обе стороны сохранить спокойствие, внезапно вооруженные рабы, вооруженные метательным оружием и камнями, а некоторые даже железным оружием, напали на людей партии Евлалия, собравшихся без оружия лишь для того, чтобы узнать, каково распоряжение епископа Сполетия. И так тяжело их изранили, хотя те были готовы к встрече с людьми безоружными, что и меня самого, и почтеннейшего викария сочли бы целью нападения, ибо бушующее неистовство уже совершенно не знало никакого рассудка, если бы Божественная помощь не пришла нам на помощь, и если бы, удалившись в более укромное место, мы не избежали ударов камней и натиска объединившейся толпы, то никак не смогли бы спастись (3).
— Ну, Евлалий! — на лице патриция заходили желваки. — Ну, скотина! Я ведь за него августа нашего просил! Да что же не сиделось в Анции дураку…
— Прикажете готовить указ о назначении епископом Рима святейшего Бонифация? — с замиранием сердца спросил начальник канцелярии.
— Да! — рыкнул патриций. — А еще указ о высылке из Рима этого… Слов не нахожу!
И он в бессильной злобе швырнул кубок с вином в расписанную яркими цветами стену. Ему снова идти к шурину. Все решения принимал лично император, только проходили они сначала через него, Констанция. Тут даже раздумывать нечего. Как бы ни был глуп и нерешителен Гонорий, но такого попрания своей воли он не допустит. Даже для него это чересчур.
— Сделай так, чтобы гонец сразу в Рим поскакал! — рыкнул Констанций, тоскливо глядя на багровую лужу, растекающуюся по изысканной мозаике пола. Выпить захотелось еще больше…
1 Патриций (патрикий) — в это время уже не сословие римской родовой знати, а почетный ненаследуемый титул, высший из возможных.
2 Галла Плацидия попала в плен во время взятия Рима Аларихом в 410 году. В августе 415 года король вестготов Атаульф, муж Галлы Плацидии, был убит своим дружинником. Власть на 7 дней захватил знатный гот Сигерик. Галлу Плацидию он заставил идти перед своей лошадью 18 км. Через год Гонорий обменял сестру на 600 тыс. мер зерна и насильно выдал ее за полководца Констанция.
3 Цитируется по академическому тексту Corpus Scriptorum Ecclesiasticorum Latinorum (CSEL) изд. 1895 г. Письмо № 29.

----------

Глава 10

Глава 10
Покои куратора Афрания по-прежнему благоухали едой, горелым маслом и смолами, которые слуга бросил в жаровню. Марк хотел было поморщиться, но не стал. Того и гляди хозяин за неуважение примет. Пришлось дышать спертым до невозможности воздухом и любоваться на грубоватую мозаику, выложенную из крупных камней.
— Славнейший Афраний, примите мой дар, — сказал Марк, протягивая горячий еще пирог. Он благоразумно своих подношений не прекращал и кланялся как заведенный, справедливо полагая, что не убудет от него.
— Пекарь Марк, — благосклонно кивнул тот. — Я уж думал, что больше не увижу тебя. Ты набираешь вес, мальчик. Знаешь, как я оцениваю людей?
— Как, славнейший?
— Я узнаю, с кем тот или иной человек враждует, — любезно пояснил Афраний. — Я узнаю, с кем он дружит и кем перестал враждовать и дружить. Так я начинаю его понимать. Я точно знаю, чего от такого человека ждать. Ты смог меня удивить.
— Чем же, славнейший? — спросил Марк, которому этот разговор решительно не нравился.
— Ты смог поссориться с магистром коллегии, а потом помириться с ним, — в глубоко посаженных глазах куратора появилась легкая насмешка. — Ты был другом Захария, но умудрился с ним поссориться. Сам сиятельный префект Города, который знать не знал, кто ты такой, теперь морщится, когда при нем упоминают твое имя.
— А зачем при нем упоминают мое имя? — Марка пробил холодный пот.
— Не только твое, — успокоил его Афраний. — Два десятка человек вызвали неудовольствие сиятельного. Ты попал в их число. Думаешь, можно просто так резать рабов Анициев и Никомахов?
— Нужно было, чтобы они зарезали меня? — оскалился Марк.
— Ты сделал выбор, парень, — покачал головой Афраний. — У этого выбора есть цена — вражда с великими. Ты хоть понимаешь, кому отдавил ноги?
— Архидьякону Евлалию, полагаю, — осторожно ответил Марк.
— Это лишь малая часть твоих несчастий, — махнул пухлой рукой куратор. — Никомахи, Симмахи, Кейонии и Аниции делали ставку на него. А ты и подобные тебе устроили беспорядки, изранили кучу людей, даже убили кое-кого. Август Гонорий не стал бы вмешиваться, если бы в Городе было тихо. Он принял бы выбор великих семей.
— М-да… — поморщился Марк.
— Ты знаешь, сколько земель у означенных фамилий? — спросил чиновник. — Примерно треть Италии, треть Сицилии и немалый кусок Африки. После того как Рим потерял провинции в Испании и Галлии, они стали самыми могущественными людьми. Сенаторы еще недавно считали, что назначение епископа Рима — их право. А ты, сын пекаря, на это право плюнул.
— Мне уже нужно бояться? — спросил Марк.
— Да, — кивнул Афраний, и тут Марк понял, что не испытывает к нему даже малой части прошлой вражды. Не испытывает совсем. У них сложились деловые отношения, а раз так, то плевать на его моральные качества и любовь к вкусной еде. Афраний полезен, и точка.
— Я благодарю вас, славнейший, — поклонился Марк и потянулся к краю туники.
— Не нужно, — Афраний резко поднял перед собой ладонь. — Не нужно унижаться, Марк. Ты мне не слуга. И не приходи больше сам. Пришли своего человека. Я отнесусь к этому с пониманием.
Однако! — размышлял Марк, топая домой в Субуру. Афраний еще готов принимать мои пироги, но уже не желает моих унижений. Какая, однако, продуманная сволочь.
— Но ведь он предупредил меня о грядущих проблемах, — сказал сам себе Марк. — И намекнул, что дать мне крышу не сможет. Слабоват он против великих сенаторских семей.
* * *
Стук. Стук. Стук.
В окошке показалась свирепая белокурая рожа. В Риме пока что побаиваются открывать лавки настежь. Это воин, и он недоволен. Марк его уже знает. Этот стоит на соседнем перекрестке. Теперь вместо стражи там околачиваются наряды германцев, которые плевать хотели и на Евлалия, и на Бонифация. Большая их часть исповедует арианство.
— Белый хлеб хороший дать, — сказал воин и бросил декаргир, половину силиквы.
— Да, господин, — Марк протянул хлеб и сдачу.
Вечный город понемногу успокаивался. Пришло войско из Равенны и разогнало всех по домам. Евлалий принял свое поражение и удалился в провинцию. Его сторонники приняли поражение тоже. Убитых в уличных схватках оплакали и похоронили, а Рим продолжил жить своей жизнью. Те, кто проливал кровь, получил в награду лишь тумаки от стражи, а те, кто не участвовал ни в одной драке, пожал все плоды. Все, как всегда…
Марк пересчитал выручку и сделал отметку в таблице. Ему снова пришлось встать к печи. Уход Квинта сказался на пекарне нелучшим образом. Выучен он был на славу, да и сам из старинной семьи пекарей. Быстро такому замену не найти. Впрочем, пирогов теперь пекли меньше на треть. По улицам Города уже вовсю бегали разносчики Захария, и сделать с этим что-либо было решительно невозможно. Не убивать же их, в самом-то деле. Впрочем, разносчики так не думали. Они искренне считали, что их грабят.
— Хозяин! — вперед вышел невысокий бородатый мужичок с непременным посохом и корзиной. — Нам денег мало. Или плати больше, или верни прежние заказы. Мы уже с захарьевскими подрались сегодня. Едва под палки не попали. Стража лютует.
— Да где я вам… — вызверился Тит, но Марк незаметно коснулся его руки. Тит замолчал.
— Будут вам заказы, люди, — сказал Марк. — Не сразу, но вернете свои деньги. Вы же знаете тех, кто наши пироги любит. Кое-где уже люди Захария появились. Видимо, выследили вас. Ну, да ничего. На хитрую жопу, как говорится…
— Что про хитрую жопу говорится, хозяин? –не на шутку заинтересовались разносчики. Со всех сторон посыпались вопросы:
— Бабья жопа?
— Она тут живет?
— И как она в койке? Хороша?
— Я вам потом расскажу, — важно ответил Марк. — А пока идите к покупателям. Говорите, что до конца весны при заказе пирога мы дарим тессеру на чебурек.
— О! — раззявили рты разносчики. — Это дело, хозяин. А нам такую тессеру нельзя? А то ноги стерли с пирогами этими. Нам бы тоже чебурек не помешал.
— Кто три заказа в день выполнит, тот получит чебурек бесплатно. А кто выполнит пять, тому дадим два! Ищите и обрящете! Чего стоим? По домам ходите, в двери стучите. Пироги сами себя не продадут.
Разносчики, воодушевленные подобной перспективой, разошлись, а Тит недоуменно посмотрел на сына.
— По миру пойдем от твоей щедрости, Марк.
— Ожидаемо, отец, — поморщился тот. — Мы еще долго пожировали. Все это несложно. Поверь, скоро и другие мастера начнут что-то похожее делать.
— Другие мастера скоро детей в рабство продавать начнут, — хмыкнул Тит. — Дела плохи у людей. Говорят, душат их. Мы, Децима с Севером, Курций с новой печью, Захарий со своими сыновьями. Те, кто в Субуре, волком воет. Савва и Русций о встрече просят. Из долгов-то они выкупились, да только несладко им на свободе. Честь вернули себе, а доходы — нет. С воды на хлеб перебиваются.
— Пусть приходят, — сказал Марк. — Я встретиться готов. Ты пока новое клеймо закажи. Для пирогов.
— Так мы уже клеймим хлеб, — недоуменно посмотрел на сына Тит.
— Это другое, — сказал Марк. — Клеймо нужно большое и красивое. Чтобы люди знали, чей пирог едят.
— Ладно, — Тит пожал плечами. — Мне несложно. Что там с мальчишкой Примом?
— В церкви сидит, — отмахнулся Марк. — Суд скоро. Попрошу отца Филиппа, чтобы поручился за него. Думаю, поможет.
— Дай бог, дай бог… — перекрестился Тит.
Пекари пришли в тот же вечер, после заката. Одна женщина и пятеро умудренных жизнью мужей, не сговариваясь, смотрели на Марка. Они чего-то ждали, но юноша не спешил. Говорил о погоде, о новом папе и сватовстве сестры. Наконец, не выдержал Русций. Крепкий мужчина лет сорока, с натруженными руками, как и у всех здесь, откашлялся и сказал.
— Нам, Марк, вот что обсудить хотелось. Ты нас с Саввой у Захария выкупил. Не спорь, мы это от самого Захария и знаем. Он сволочь, конечно, но дураком его никто еще не называл. Мы тебе благодарны за это, но тут вот какое дело… Пока мы под Захарием были, поменялось многое. Мелкому пекарю в одиночку сейчас не выплыть. Так тесно стало, что ногу поставить некуда. Курций развернулся, который… прости, старина… больше с кувшином времени проводил, чем со своим тестом. Децима после смерти мужа еще больше печь стала… А про тебя с отцом мы и вовсе не говорим ничего. Таким, как мы, можно уже сейчас саваном обматываться и по Соляной дороге на кладбище идти. Нет для нас заработка, понимаешь? В коллегию хлеба сдаем, но это не заработок, а повинность. Дрова наши, работа наша, за аренду пекарни, опять же, плати… Мы живем с тех, кто рядом. А они у нас теперь куда меньше берут. В Субуре два десятка пекарен, и почти все такие же бедолаги, как мы.
— Что ты предлагаешь, Русций? — спросил Марк, который давно понял, к чему дело идет, но спешить не хотел.
— Societas, товарищество, — сказал пекарь. — Мы с Саввой предлагаем товарищество создать. Это законно, ни один писец не подкопается. Можем помогать друг другу. Заказы распределять, хлеба друг у друга занимать, когда с объемом промахнулся. Зерно вместе закупать можем. Объем-то на пять пекарен неплохой. Уже и цену хорошую получить сможем.
— Дрова вместе брать, — добавил Савва. — Работниками помогать…
— Что с печами у вас? — спросил Марк. — Если такие же, как раньше у Курция была, то товарищи из вас… Не обижайтесь, почтенные.
— Походят пока, — поморщился Савва. — Но печи старые, дымят и дров много жрут. Заработаем, переложим.
— Как ты считаешь, отец? — Марк посмотрел на Тита, и тот важно огладил полуседую бороду.
— Можно подумать, — сказал он, и все согласно кивнули. Поняли, что Марк простую вежливость проявил. Решил мнение отца выслушать.
— Все это хорошо, почтенные, — задумался Марк. — Но мало. Предлагаю дальше пойти. Общие закупки зерна, общий склад, общая мельница и замес теста. Утром намесили на всех, а потом ослы бочками развезли.
— С тестом не выйдет, — первым обдумал предложение Курций. — Общая мука — да, хорошо. Когда-нибудь накопим деньжат, устроим мельницу. А вот с тестом никак. Улицы шириной в шесть-восемь шагов. Народу много, телег много. Если застрял твой осел, то полдня потеряешь.
— Да, пока не получится, — поморщился Марк. — Но можем выпечкой обмениваться. Одни булочки с маком пекут, другие пироги, третьи лепешки. В корзине разнести можно. Субура не так уж велика.
— Да, это дело. Согласные мы, — кивнули пекари. — По рукам, что ли?
— По рукам, — протянул руку Марк и пожал натруженную ладонь (1).
Есть в Риме один потребитель хлеба, самый крупный из возможных. Он наведается к нему завтра. Как всегда, впрочем…
* * *
Марк стоял в церкви Пуденция и разглядывал мозаики над своей головой. Силен еще Рим, раз может такую красоту делать. Иисус, апостолы как живые прямо. Густой запах кипрского ладана настойчиво лез в нос. Он смешался с запахом молившегося неподалеку паломника, посетившего церковь прежде бани. Амбре получилось тяжеловатым для нежного обоняния пекаря, и Марк отошел на десяток шагов, не сводя глаз с мозаик апсиды. Они просто невероятны.
— Ты давно не появлялся, сын мой, — пресвитер Филипп подошел сзади.
— Благословите, святой отец, — поклонился Марк. — Да, дела семейные. Подмастерье к Захарию ушел, теперь сам у печи стою. У отца спина больная, не могу на него работу свалить.
— Отрадно слышать такое, — улыбнулся Филипп. — Ты хороший сын. Мне рассказали про Захария и его поступок. Не по-людски…
— Захарий — малая беда, святой отец, — повесил голову Марк. — Боюсь я, не простит нам префект беспорядков. Мы тут немало слуг Анициев и Симмахов до полусмерти отделали. Сами знаете, Субура за папу Бонифация стояла. Как бы не пожалеть нам об этом. Ко мне скоро экзакторы придут, Севера едва насмерть не запытали, а Прима могут и вовсе казнить. Просто для того, чтобы остальной черни неповадно было.
— Я могу с его святостью поговорить, — прищурился отец Филипп. — Но ведь я тебя хорошо знаю. У тебя уже готовое решение есть. О чем мне его попросить?
— Покровительства церкви прошу, — набрался смелости Марк. — Нас все равно великие семьи задушат. Не сейчас, так через год. Не через год, так через пять. Или экзакторы, или коллегия, а то и вовсе вигилы. Придут и скажут, что печь плохая, и от нее пожар приключиться может. И за все штраф, штраф, штраф…
— Продолжай, — кивнул Филипп, не меняясь в лице. Видимо, и сам все прекрасно понимает. Не первый год на свете живет.
— Прошу устроить отдельное хозяйство для выпечки хлеба, — Марк произнес те слова, над которыми размышлял несколько недель. — Диаконии много хлеба заказывают. Если сделать склад для зерна и большую мельницу, то церкви это куда дешевле обойдется, чем сейчас. Я слышал, сам архидьякон распределяет зерно по пекарням. А можно раздавать готовую муку хорошего помола. Мастера сами приедут и сами заберут. Так гораздо легче выход хлеба считать.
— Не знаю, нужна ли такая обуза церкви, — поморщился отец Филипп. — Да и много пекарей дохода лишится.
— Если я хоть что-то понимаю в своем деле, то немного, — невесело усмехнулся Марк. — Думаю, только приближенные к особе бывшего архидьякона церковный хлеб выпекали. Я гарантирую честный вес и честное качество. На каждом хлебе христограмма будет изображена. Чтобы люди, вкушая его, помнили о боге.
— Хм… — отец Филипп задумался. — Врать не буду. На хлеб в диакониях много нареканий было. Подворовывали на нем. Считали, раз несчастным он идет, так можно и ячменя в пшеницу подмешать. Поговорю со святейшим епископом. А ты сходи пока к отцу Евгению. Он с другими дьяконами поговорит. Я уверен, в Городе много пекарей, беглецов из Паннонии, Реции и обеих Германий. Подберем тебе помощника.
— Спасибо, святой отец, — обрадовался Марк.
— Не за что, — хмыкнул тот. — Для себя стараюсь. Ты мне тут нужен. Иди, сын мой, разберись с пожертвованиями. Без тебя каша какая-то в записях началась. Вот почему у меня ойкономоса нет! На востоке у каждого епископа такой человек есть. Вот бы и мне!
Ойкономос? — подумал Марк. Это эконом, что ли?
* * *
Пекаря и впрямь нашли быстро. Дьякон Евгений кинул клич по приходам, и Марку представили на выбор аж троих. Он показал найденных отцу, и тот, испытав их у печи, взял себе подмастерье. И глаз у него на хлеб наметан, и спина крепкая. Марк, пользуясь знаниями прошлой жизни, думал было сначала революцию устроить: песочные часы сделать. Но не стал. Дело это оказалось возможным, но в пекарском деле совершенно бесполезным.
Если на современном хлебозаводе основными параметрами были температура и время выпечки, то здесь все куда сложнее. Каждая печь прогревалась по-своему, и по-своему же держала жар. А еще имело значение, как и чем ее протопили, какая по счету закладка и в каком именно месте печи тот хлеб лежал. В общем, стандартизировать пекарское дело оказалось задачей невыполнимой, а сам процесс больше подходил шаману с бубном, чем ремесленнику. Готовность хлеба пекарь определял по запаху, виду корки и с помощью дедовского способа, именуемого «пол-палец-потолок». На удивление, получалось неплохо. Опыт есть опыт.
Пользуясь появившимся досугом, Марк пошел в порт.
— Елки-палки, — присвистнул он. — Ведь и года не прошло, как мы с Зоиными пацанами беглого раба продали. А как будто сто лет назад это было.
Апрель. Эмпориум понемногу наполняется кораблями. Настоящая навигация только через месяц откроется, после восхода Плеяд, но и сейчас хватает кораблей с Сицилии и юга Италии. Прошлогодний хлеб уже повезли. Каменные львы с кольцами в носу тоскливо смотрели на мутные воды Тибра, несущиеся с гор. Лишь к малой части колец пришвартован корабль. И лишь малая часть гигантских складов занята сейчас товаром. Эмпориум переживает нелучшие времена.
Марк знал, что помимо государственной системы обеспечения, анноны, есть еще и свободный рынок зерна. Отец пользовался им редко, потому как ни объемов нужных не имел, ни денег. Дорого для него было здесь. А вот для сегодняшнего Марка — в самый раз. Зерно продавали и торговцы, и управляющие имениями знати, и даже сами пекари, когда попадали в затруднение. Иногда и ворованное со складов встречалось, но это дело опасное. Если писцы анноны поймают, голышом по миру пустят.
— Марк? — услышал он удивленный возглас. — Что ты здесь делаешь? Еще одного беглого раба поймал?
— Почтенный Фуск? — пекарь удивился не меньше. — Как поживаете? Нет, я больше не ловлю рабов. Я пришел купить зерна.
— Какое зерно и сколько? — глаза купца заинтересованно прищурились.
— Сто модиев обычной пшеницы и пятьдесят siligo, — заявил Марк, и тот присвистнул.
— Ты хорошо распорядился моим солидом, парень, — удивился купец. — Я слышал о тебе. Можешь не ходить по порту, я дам тебе лучшую цену. Пшеница — по пятьдесят за модий, а siligo — по семьдесят пять. Апулия и Неаполь. Через месяц пойдет африканское нового урожая. Там уже началась жатва.
— Почтенный Фуск, — усмехнулся Марк. — Не хочу вас обидеть, но это не лучшая цена. Сбросьте по пять нуммиев, и я куплю у вас. Из уважения к вашему давнему знакомству с моим отцом я не стану обходить других фрументариев (2)
— От твоих слов кровь льется, как от ножа, — поморщился купец. — Я дам такую цену, если заплатишь золотом или серебром. На старые монеты цену выше поставлю. А на медь я такой цены дать не смогу. Только если возьмешь зерно худшего качества.
— У меня серебро, — кивнул Марк. — Заплачу милиарисиями и силиквами. Монеты не обрезаны и не истерты. Доброе серебро государей Грациана, Валентиниана и Феодосия.
— Эти возьму со всем удовольствием, — просиял Фуск. — Когда забирать будешь?
— Завтра в обед, — прикинул Марк. — Тогда и расплачусь.
— Приходи, почтенный, — купец был сама любезность.
— Я проверю каждый мешок. Если увижу, что зерно подмочено, или старое, или с жуком, брать не буду, — заявил пекарь, и улыбка купца самую малость потускнела. Странно, и почему бы…
Марк уже выходил из порта, как почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд. Этот взгляд мазнул по нему и скользнул в сторону, как солнечный зайчик. Это Захарий. Марк узнал его со спины. Он постоял немного, а потом подошел и тронул соседа за локоть.
— Почтенный Захарий. Не хотел бы ты выпить со мной вина? Я знаю тут неплохую попину. Там вполне прилично. И можно поговорить так, что никто не услышит.
Портовая попина была рассчитана как раз на такие случаи. Днем здесь собирались купцы, чтобы пошептаться о делах, а вечером приходили матросы и шлюхи самого последнего разбора, истасканные и пропитые донельзя. Сейчас день. В попине тихо, лишь два столика занято, и оба на улице под полотняным навесом. Марк смотрел на корабли, на грузчиков, несущих на потных спинах мешки и амфоры, и цедил прохладное вино.
— Ты хотел поговорить, — напомнил ему Захарий.
Сосед не выглядел любезным. Напротив, смотрел неприветливо, даже не скрывая вражды. Он нервно поглаживал окладистую полуседую бороду и с омерзением разглядывал рубиновую каплю, упавшую на свежевыстиранную далматику. Губы шевельнулись в ругательстве. Пятно довольно заметно.
— Я предлагаю закончить вражду, — сказал Марк. — Я прощаю тебя, Захарий, и даю тебе шанс начать все сначала. Ты никогда не был врагом моему отцу. Не становись врагом мне. Тебе это ни к чему.
— Ты прощаешь меня? — у Захария даже рот приоткрылся в изумлении. — Да ты меня двух пекарен лишил!
— Один мудрый иудей когда-то сказал, — Марк поднял к небу указательный палец. — Спасибо, господи, что взял деньгами. Ты напустил на меня варнаков из Заречья, а я не стал убивать твоего сына. Твоя семья заплатила всего лишь пекарнями. Я надеялся, ты оценишь такой жест дружбы.
— Не понимаю, о чем ты, — презрительно бросил Захарий.
— Тех людей нашли и наказали, — усмехнулся Марк. — А они очень подробно описали заказчика. Это твой старший сын, Габий. Ты хотел, чтобы я поступил с ним так, как он со мной?
— Что, напустишь на мою семью своего ручного демона? — оскалился Захарий. — Или заморочишь голову очередному мальчишке? Он и меня ткнет ножом на улице? Такой теперь хлебушек в Субуре пекут? Пополам с кровью, да?
— Не я это начал, Захарий, — юноша спокойно посмотрел в глаза врагу. — Я протянул тебе руку. Твое дело, принять ее или не принять.
— И что потом? — зло усмехнулся Захарий. — Прикажешь под тебя лечь? Я понял, для кого ты столько зерна купил. Савва и Русций уже прибежали лизать тебе задницу? Ты теперь их патрон?
— Товарищ, — поправил его Марк. — Можешь донести в коллегию, но это законно.
— Да что с тобой случилось? — не выдержал Захарий. — Как подменили! Я же тебя с пеленок знаю. Обычный сопляк, каких тысячи. Если бы в церкви не ошивался день и ночь, подумал бы, что ты демон.
— Твое слово, Захарий? — Марк допил кубок и поставил его на стол.
— Иди на проклятый крест (3)! — оскалился тот. — Я не стану договариваться с тобой, щенок!
Захарий резко встал, бросил на стол горсть медяков и пошел в сторону городских ворот. Марк проводил его взглядом и налил себе еще вина. Чего добру пропадать, раз оплачено. Он, будучи человеком деловым и трезвомыслящим, не мог понять, почему его в высшей степени разумное предложение отвергнуто в такой оскорбительной форме.
Кажется, я понял, — подумал Марк, когда кувшин показал дно. — Захарий знает, что у меня на носу крупные неприятности. Тоже мне, новость! Ты, сукин сын, надеешься, что я сдохну первым? Не дождешься! Нож, палки… Это так низменно. Хочешь узнать, что такое нечестная конкуренция, старый козел? Узнаешь! Совершенно необязательно бить кого-то палками, если намерен испортить ему жизнь. Есть методы куда более мучительные.
1 Жест рукопожатия (dextrarum iunctio) использовался римлянами как символ примирения, согласия и заключенного соглашения. Особенно значимым он считался, если совершался при свидетелях. Он наглядно подтверждал достигнутую договоренность, хотя сам по себе не являлся юридической формой. В качестве повседневного приветствия рукопожатие, по-видимому, не использовалось. При встрече римляне обычно приветствовали друг друга словами, а между родственниками и близкими друзьями были распространены объятия и поцелуи.
2 Mercatores frumentarii — торговцы зерном, профессиональные перекупщики, оптовики.
3 Иди на проклятый крест — Abi in malam crucem. Древнее римское ругательство. Указывало на то, что посылаемого нужно казнить, как раба, позорнейшей из видов смерти.

----------

Глава 11

Глава 11
Товарищество пекарей, поминая богов новых и старых, начало работать. Поначалу ругань стояла каждый вечер. Не шибко грамотные пекари путали заказы, долги и количество поставленного зерна. Марку это надоело, и он посадил на ведение бухгалтерии сестер, постигших тайны арифметики и двойной записи. К удивлению Тита, и младшая Фауста тоже оказалась весьма неглупа, только непоседлива очень. Женщин в Риме ставили не слишком высоко, и особенного ума от них никто не ждал. Марк только хмыкал, глядя, как четырнадцатилетняя Лета доставала записи и тыкала их в нос разошедшимся пекарям. Бухгалтерию здесь пришлось вести в восковых журналах-ордерах, и на каждого мастера имелась своя таблица, где записывался приход зерна. Общая мельница пока что оставалась лишь в мечтах. Отец Филипп сохранял молчание, а Марк его не беспокоил. Мельница — это наименьшая из его проблем.
— Уф-ф, — вытер пот Савва, когда закончилось очередное обсуждение. — Ну, Тит, и цепкая у тебя девка. Иному писцу впору. Отдай за моего!
— Занята! — ревниво крикнул Русций. — За Сергия пойдет!
— Ну, ладно, — вздохнул Савва. — Я же ничего, почтенные… Думал, пятьдесят модиев брал, а там пятьдесят два. И печать моя стоит. Вот пропасть! Дурная голова у меня, старая. Не помещается в нее вся эта премудрость.
— Пользуйся, почтенный, — усмехнулся Марк. — Мы с тебя за это денег не просим. Кстати, — он погасил улыбку. — Поговорить бы, Савва…
— Вопрос у меня, — сказал Марк, когда они остались вдвоем. — Я краем уха слышал, что Деметрий, сосед твой по улице, в доле у Захария. У них пекарня на двоих.
— Есть такое, — поморщился Савва. — Сделал мой старый товарищ Деметрий глупость. В долги попал и половину пекарни Захарию продал. Тот его так в оборот взял, что Деметрий рта раскрыть не может. Как будто не хозяин, а колон какой, прислуга… дело к тому идет, что выкупит его долю Захарий в полцены, для младшего сына.
— А сколько у Захария всего печей? — прищурился Марк. — Он об этом не спешит хвалиться. Я вот и про Деметрия не так давно узнал. Думал, он сам хозяин.
— Одна самого Захария, она старшему сыну отойдет, — загнул палец Савва. — Одна среднего сына. И та, что пополам с Деметрием. Больше я ничего не знаю. Он скрытная сволочь. Сделай милость, помоги ему! Нам же с Русцием помог!
— Подумаю, — почесал подбородок Марк. — Пока ничего не обещай ему. Но я подумаю. Хороший хоть мастер? Я его близко не знаю.
— Мастер отменный, — уверил его Савва. — И он, и двое сыновей его.
— Он и двое сыновей… — протянул Марк. — Надо полагать, они там и работают.
— Они работают, — подтвердил Савва, — а Захарий хозяином у них. Они против него и пикнуть не смеют. Зерна без него не купи, печь не залатай. За каждый нуммий поедом ест.
— Хорошо, — кивнул Марк. — Пусть Деметрий завтра придет в церковь. Я после полудня там буду. Только пусть сначала к Курцию в пекарню зайдет, новую печь посмотрит.
* * *
Церковная суета поглотила Марка с головой. Он подбодрил Прима, у которого на завтра назначен суд, утешил Зою, бросившую лавку на сыновей, и пошел в лабиринт подсобок, чтобы снова разобраться с подношениями. Решить, что пригодится церкви, что можно продать, а что отдать даром, ибо дрянь. А еще на него вновь свалились чужие судьбы.
Купец из Белгики, нотарий из испанской Лузитании, аквитанский виноградарь, британский землевладелец, пекарь из Паннонии… Как последний добрался из разоренного сарматами и квадами Аквинка (1), Марк так и не смог понять. Немыслимо долгий путь по землям, опустошенным набегами диких племен. Перед ним стоял невысокий, щуплый мужичок, и он никак не походил на эпического героя. Да и его жена, молчаливая баба лет двадцати, держащая за руки сына и дочь, тоже не напоминала валькирию. Все четверо — невероятно усталые люди с потухшими глазами.
— Как ты дошел сюда, почтенный? — спросил его Марк, который не смог сдержать любопытства.
— Сам не знаю, — смущенно ответил пекарь. — Божий промысел, не иначе. Два раза набег гуннов пересидели в руинах, один раз чуть квадам не попались. В реке тонули, в болоте завязли, в горах мерзли. От беглых рабов отбивались, и от охотников на рабов тоже. Свои не лучше гуннов будут. Любят людоловы нашего брата, — грустно усмехнулся он. — Беглецы слабые все, от голода еле на ногах стоят. В дороге такое есть приходилось, и не рассказать. Если лягушек наловил, считай праздник.
— Работа нужна? — спросил Марк.
— Да, добрый человек, — вытянул шею пекарь. — Меня Феодор зовут. Я любой работе рад. Устал по углам мыкаться. Хочется уже на ноги встать, а не милостью святых отцов жить.
— Завтра в пекарню Тита придешь, — сказал Марк. — Это на Субуранском спуске. Тебе ее каждый покажет. С жильем поможем.
— Дай тебе бог здоровья, почтенный, — обрадовался пекарь.
Марк смотрел ему вслед и не мог понять, как этот невысокий человечек умудрился без карты пройти тысячи километров и банально не умереть с голоду. Сам прошел и семью провел. Ведь от Паннонии до Рима часть земель превратилась в пустыню, а часть в кладбище. Нельзя такими кадрами разбрасываться. Не человек этот пекарь, а стальной лом. Не согнуть его.
Ближе к закату в церковь пришел еще один пекарь, но уже свой, из Субуры. Это Деметрий, Марк знал его. Невысокий, почти квадратный, чисто выбритый, он смотрел на Марка с любопытством и недюжинным уважением. Видно, только что из пекарни Курция пришел. Он увидел там печь с базальтовым подом и впечатлился.
— Ты Марк, которого называют старший? — поздоровался Деметрий. — Савва сказал, ты хотел поговорить со мной.
— Хотел, почтенный Деметрий, — взял его под локоток Марк. — У меня есть предложение. И я думаю, что выслушав его, ты уже не сможешь отказаться…
* * *
Неприятности начались через пару недель. Префект выждал положенное время, и по всему списку его личных врагов пошли проверки, комиссии и пожарный надзор. Все это настолько походило на середину нулевых, что Марку захотелось глаза протереть и убедиться, что он всё еще в Риме. Он так и сделал, но обратно в Москву не попал. Марк по-прежнему стоит около пекарни отца, над ним нависают семиэтажные инсулы, а между ними виднеется узкая полоска неба. Нос щекочет привычная смесь запахов, которую дают помои, веселым ручейком текущие вниз по Спуску, отхожая яма, благоухающая неподалеку, и ослиное дерьмо, размазанное в кашицу по плитам улицы. Нет, этот купаж не перепутать ни с чем. Он, определенно, в Субуре.
— Эй, малец, — свистнул Марк отиравшемуся рядом соседскому пацану. — Беги в титул Пуденция. Скажи отцу Филиппу, что началось. Если его нет, то дьякону Евгению.
— Да, старший, — кивнул мальчишка и припустил вверх по улице, с грацией молодой лани перепрыгивая скверно пахнувшие лужицы. У местных это умение врожденное.
Отчаянно смелый экзактор ходил по пекарне, выискивая, к чему бы придраться. Он злой, как голодная собака, и его охраняет целый наряд стражи. Полное лицо чиновника багрово от гнева. Здесь ему никто и не подумал поклониться. Только смотрели презрительно и отворачивались. Даже Тит, в которого почтение к высшим было вбито десятилетиями муштры, сплюнул экзактору под ноги. Он понимал, что это уже ни на что не повлияет. Так к чему унижаться впустую?
— Твой хлеб плох! — заявил чиновник, разломив булку. Стоявший рядом нотарий занес стило над вощеной табличкой.
— Основания? — устало спросил Тит. — Будь любезен, слуга августа, укажи в своей реляции причины, почему именно мой хлеб плох.
— Что? — экзактор упал на лавку, бессмысленно хлопая глазами. — Ты смеешь меня учить? Да я тебя…
— Ты меня что? — поднялся Тит. — Давай, начинай! Только мою пекарню ты будешь при свидетелях проверять.
— Стража! — пискнул экзактор.
Но тут вместо стражи вошел дьякон Евгений с пятью свидетелями. Соседи по достоинству оценили бледный вид чиновника и заулыбались.
— Что тут происходит, уважаемый слуга императора? — участливо спросил дьякон.
— Неповиновение! — воскликнул экзактор.
— В чем оно заключается? — сладко улыбкулся дьякон. — Пекарь Тит, ты мешал проверке?
— Да ни в коем случае, святой отец, — замотал Тит головой. — Все готов показать. А еще потребовал написать в реляции, почему мой хлеб плох. Наверное, это и есть неповиновение.
— Мне лучше знать! — гордо выпятил грудь экзактор.
— Этот хлеб? — дьякон отщипнул кусок, положил в рот и тщательно прожевал. — Отведайте почтенные! — пригласил он свидетелей.
— Хороший хлеб, — сказал зеленщик Евтихий. — Замечательный просто.
— Нотарий, я требую занести в реляцию, что совет прихода титула Пуденция нашел хлеб соответствующим, о чем и доложит святейшему епископу Бонифацию.
— Епископу? — экзактор совершенно растерялся. — Почему епископу?
— Так эта пекарня вдовых и убогих хлебом снабжает, — улыбнулся дьякон. — Блаженнейший Бонифаций благоволит этой семье за ее труды во славу церкви. Вот ты, слуга августа, крещен? И если крещен, то когда? В какой титул ходишь? Давно ли у причастия был?
— Я, пожалуй, пойду, — занервничал экзактор. — Хороший хлеб. У префектуры нет нареканий.
— Вот и славно, — заявил дьякон, сопровождая слова умильной улыбкой. — Сообщи мне свое имя, почтенный, чтобы я отразил его уже в реляции. Господин наш, святейший папа, будет доволен, узнав о твоем благочестии.
Экзактор издал звук, похожий на всхлип, и удалился, не отрывая глаз от дьякона. А Тит, Марк и все присутствующие закатились смехом. Гулко гоготал Зенон, тоненько повизгивал щуплый Евтихий, сыпал дробным смешком и сам дьякон.
— Театра не нужно, — всхлипывал Тит. — Ну ты даешь, святой отец! На смертном одре вспоминать буду, как ты экзактора умыл!
— Да я сам не думал, что так весело получится, — хохотал дьякон. — А как его звали-то? Я и забыл!
— Гермий, — подсказал кузнец Петр. — А тебе зачем?
— Так его святости напишу, — недоуменно посмотрел на них дьякон. — Вы думали, я такими вещами шутить буду?
— Его святости? — раззявили рты соседи. — О проверке в пекарне? Да на кой-ему это?
— Я же сказал, — без тени улыбки посмотрел на них дьякон. — Блаженнейший Бонифаций благоволит этой семье за ее труды во славу церкви.
Интересно, мне уже можно за буйки заплывать? — подумал Марк, но благоразумно озвучивать эту мысль не стал. Он свистнул давешнему цветку жизни. Тот отирался неподалеку, вдыхая одуряющие запахи, что шли из пекарни. Пекарь Тит как раз достал из печи пирог с говядиной, и высокая комиссия уселась за стол, дабы оценить его качество. Марцелла уже и за вином сбегала.
— Эй, малец!
— Да, старший! — ребенок сверлил его преданным взглядом и глотал слюну.
— Видишь это? — Марк показал тессеру с изображением чебурека. — Приведи с форума адвоката Флавия Виктора и получишь!
— Уже бегу! — заверещал мальчишка, который понесся вниз по Спуску. — Со дна Тибра его достану!
— Ишь, как мясо в тесте побуждает людей к труду! — восхитился Марк. — Наверное, пора вводить в меню жареные пельмени. Поразим местное население стандартным размером новых гуннских пирожков. Конкуренты слюной захлебнутся. Надо только пельменницу заказать.
Флавий Виктор пришел быстро, не прошло и получаса. Все, что касалось дел Марка и людей вокруг, для него стало важнее всего остального. Он теперь полноправный адвокат, его имя внесено в матрикул, и сделали это очень просто. В коллегию судей пришел старичок-дьякон, помощник его святости, и попросил тихим голосом. Вопрос был решен незамедлительно.
— Слушаю тебя, Марк, — Виктор разил наповал белизной тоги и льном далматики. Заметив удивленный взгляд, адвокат смущенно опустил голову. — Пришлось малость в долги влезть. Живу по-прежнему на седьмом этаже, за занавеской. Слева — шлюха, справа — одноногий матрос. Он подаянием пропитание себе добывает. А я вот новую одежду купил. Нельзя адвокату выглядеть недостойно.
— Ты по-прежнему на ступенях работаешь? — спросил Марк.
— Ну да, — непонимающе посмотрел на него адвокат.
— Найди помещение, — посоветовал Марк. — Скоро у тебя будет столько клиентов, что придется в очередь выстраивать. Поищи пустующую лавку на форумах. Переделай в личную приемную. Посади на вход красивую бабу. Она будет подавать посетителям напитки и звать их к тебе.
— Я раньше принимал в собственном доме, — грустно улыбнулся Виктор. — Но ты прав. Нужно бы снять лавчонку. Все лучше, чем ловить людей за рукав. Ты бы знал, до чего это унизительно.
— Закажи огромную цветную вывеску, — страшным шепотом сказал Марк. — Если твоя таберна будет рядом с форумами, то люди косяком попрут.
— Вывеска? — скривился Виктор. — Не к лицу уважаемому юристу вывеска. Это же не питейное заведение!
— А ты уже стал уважаемым юристом? — поднял бровь Марк, и Флавий Виктор захохотал.
— Ты прав, Марк, — сказал он, когда перестал смеяться. — Я все еще живу той жизнью, которой давно нет. Вернемся к нашим делам. Для чего я тебе понадобился?
— Что у Прима? — спросил Марк. — Я слышал, суд назначен на завтра. Кстати, а почему так затянули?
— Долго торговались с судьей, — улыбнулся Виктор. — Я потребовал таких гарантий, что у префекта глаза на лоб полезли. Он теперь до решения суда ни пытать Прима не может, ни под стражу взять, ни вообще пальцем к нему прикоснуться. Я не уступал. Этот суд больше префектуре нужен, чем нам.
— Если ты победишь, — хмыкнул Марк, — то станешь знаменит, как Маркус Туллиус Кикеро (2).
— Ты откуда про него знаешь? — глаза адвоката расширились до размеров блюдца.
— Речи против Катилины, — недоумевающе посмотрел на него Марк. — Все о них слышали, хотя и не все читали.
— Далеко не все о них слышали, поверь, — адвокат смотрел на Марка остановившимся взглядом. — У меня осталась пара его книг из библиотеки. Увы мне! Столько свитков пропало в Британии! Ты в очередной раз смог удивить меня, Марк.
— Так что с Примом? — поморщился пекарь, который проявил чрезмерную для Субуры эрудицию. Это недопустимо. Того и гляди люди пугаться начнут.
— Я уже написал речь, — сказал Виктор. — Она неплоха, но не безупречна. Я объясню, где мальчишка взял нож, но если судья получил приказ, он будет напирать, что Прим имел умысел на убийство. А это при самом благоприятном исходе означает гигантский штраф. Поскольку денег таких у его семьи нет, то в рабство попадет и он сам, и мать, и братья. Могут совместить наказание тяжелой флагеллой и штраф. Тогда в рабство попадут только его родные.
— А мальчишка? — непонимающе посмотрел на юриста Марк.
— А мальчишка совершенно случайно умрет под плетью, — невесело усмехнулся тот. — Мастер-палач сделает так, что он испустит дух после десятого удара. Никто не сможет придраться к такому решению. Оно весьма милосердно.
— А благоприятный исход? — Марк до боли прикусил губу. — Он возможен?
— Возможен, если помогут святые отцы, — развел руками Виктор. — Я уже спросил, где только мог. Знающие люди говорят, префект Симмах желает получить обвинительный приговор. Судья побоится идти против его воли.
— А суд епископа не может взять это дело? — с надеждой посмотрел на него Марк.
— Такие дела святейшему неподсудны, — покачал головой Виктор. — Убийство чиновника — слишком серьезное обвинение.
— Проклятье, — ругнулся Марк. — Будем уповать на бога и его слуг. Непонятно еще, захочет ли папа вмешиваться. Отец Филипп молчит как рыба. Ладно… Есть еще одно дело. Мне нужно составить договор. Я хочу поменять свою долю в пекарне Курция на долю в другой пекарне.
— Кто хозяева? — Флавий Виктор раскрыл таблички.
— Некто Деметрий и Захарий, — весело оскалился Марк. — Я меняю долю Деметрия. Справишься?
— Да, конечно, — уверенно кивнул юрист. — Самая обычная мена. Ничего особенного. А Захарий уже знает об этом?
— Нет, — мечтательно улыбнулся Марк. — И не должен узнать до сделки. Мы с ним старые друзья. Я готовлю ему сюрприз.
1 Аквинк — современный Будапешт, его правобережная часть.
2 Маркус Туллиус Кикеро — так в оригинальной транскрипции звучит имя Цицерона

----------

Глава 12

Глава 12
Пропал калабуховский дом, почему-то подумал Марк, когда ему на лицо упали холодные капли. Ну что ж такое-то⁈ Ведь второй этаж!!!
Он, ругаясь всеми словами, какие знал, спустил ноги с постели. Фауста и Лета сопели, обнявшись, да и родители тоже крепко спали после трудового дня. За окном шумел весенний ливень, бурными потоками сбегавший по Спуску вниз, к форумам. Он нес уличный мусор, нечистоты и сорванное порывами ветра белье. Раньше Марк наслаждался его звуками, а теперь вот мокрое пятно на потолке разрушило все его надежды на спокойный сон. Это пятно увеличивалось, а капли грозили вот-вот превратиться в струи.
— Отец! — Марк распахнул дверь в родительскую спаленку. — Крыша протекла! Надо вниз идти, проверить тесто.
— Там Кирос спит, — зевнул Тит. — Догадается небось. Не мальчик. Нет… пойду, сам посмотрю. Тесто ведь. Не приведи господь, пропадет.
Дом понемногу просыпался, хлопал дверями и бранился на все лады. Латынь, греческий и даже арамейский… Люди спросонья вспоминали язык отцов. Искали инсулярия (1), обещая намять ему бока. Особенно усердствовали жильцы с шестого и седьмого этажа. Седьмой этаж был, по сути, обычным чердаком. Этим людям досталось больше всех.
— Что случилось-то? — Марк поймал за рукав хмурого Секунда. Мальчишка нес на улицу отхожее ведро.
— Конек прогнил, — скривился тот. — Говорили инсулярию сколько раз! Он мычит, как корова, но молока не дает. Если вещи Спурия тоже поплыли, он этого гада зарежет.
— Хм, — задумался Марк и пошел наверх, с трудом освещая себе путь огоньком масляной лампы. Спурий — ветеран. Он, мягко выражаясь, не всегда себя контролировал. Зато с оружием обращался весьма ловко.
— Да откройте уже двери! — заревел кто-то. — Рассвет наступил! Не видно же ни демона!
Люди послушали и захлопали дверями, впустив в затхлые коридоры толику робкого утреннего света. Марк затушил лампу и, дойдя до самого верха, изумленно присвистнул.
Крыша по центру провалилась. Часть черепицы осыпалась прямо на спящих людей, а часть упала на улицу, где никого не убила только потому, что еще ночь. Крысы сгрудились в уцелевшем углу кровли, гневно сверкали бусинками глаз и громким писком выражали свое негодование. Ведь это и их дом тоже. Марк оценил состояние стоек, стропил и обрешетки, и горестно вздохнул. Он понял, почему инсулы не дожили до двадцать первого века. Строили их из воды, дерьма и палок. Кровля собрана кое-как, из каких-то жердей, разнокалиберных подпорок и бросовых досок. Доходный дом, он такой. Чем дешевле построишь, тем быстрее вернешь свои деньги. А про то, что инсулы порой рушились от малейшего подземного толчка, и говорить не приходится. Люди частенько гибли под завалами многоэтажек.
— Да я-то что! — оправдывался здешний управдом. — Это хозяева все! Им вопросы задавайте. А я ни при чем. Я человек маленький. Что велят, то и делаю.
— И что тебе велели? — спросил Марк.
— Ничего, — развел руками инсулярий. — У этого дома три хозяина. Первые два этажа у одного, третий и четвертый — у второго, а остальные у третьего. Один купил, второй унаследовал, а третий арендовал. Те, что внизу, отказались крышу ремонтировать. А тот, чьи верхние этажи, сказал, что один такие расходы не потянет. С чего бы это ему благодетелем быть для всех.
— Пропал дом, — Марк совсем загрустил.
— Чего стоишь, сволочь! — послышалось рычание отставного солдата. — Тащи сюда хозяев! Разговаривать будем.
— Это Спурий, — любезно предупредил инсулярия Марк. — Беги за хозяевами, почтенный. Он не в духе.
— Да где же я их найду? Они на виллах живут, — пискнул старичок и испарился. Вдалеке послышалось: — Прокураторов (2) приведу. С ними разговаривайте!
Ливень закончился. Все же Рим не в тропиках стоит. Обложные дожди тут большая редкость. Собственно, именно на это и рассчитывали прижимистые хозяева, когда покупали дорогостоящую столичную недвижимость. Они почему-то хотели получать деньги с инсулы, а не тратить их на нее. Людям, живущим на вилле где-нибудь между Анцием и Неаполем, проблемы субуранского сброда казались несущественными и суетными. То ли дело торжественный обед, к которому подвезли свежевыловленную мурену, фламинго с Сицилии, финики из Сирии, палестинское вино и откормленных орехами сонь. Какая еще провалившаяся крыша!
Прокураторы появились примерно через час. Трое мужчин лет сорока оглядели разрушения и пообещали подумать. Они не учли крошечной детали — Субура уже не та. Их просто не выпустили.
— Куда это вы так спешите, уважаемые? — спросил Марк у прокураторов и инсулярия, которых прижали к стене возмущенные люди. — Так не пойдет.
— Вы чего это? — возмутились те. — Мы же сказали, что починим крышу.
— Когда? — спросил Марк.
— Не знаем, — развели прокураторы руками. — Надо хозяевам писать.
— Что с арендой? Люди вам заплатили. Что с возмещением за ущерб? Погибли вещи, еда. Кое-кому лекарь понадобился. Он денег стоит.
— Может, нам еще обед этому сброду оплатить? — представители хозяев презрительно осмотрели арендаторов.
— Значит, не хочешь по-хорошему, — вздохнул Марк. — Будем по-плохому. Передайте хозяевам, что в суде встретимся. Заверим список погибших вещей, наймем адвоката и взыщем все до нуммия.
— Кто адвоката наймет? Вы, что ли? — изумились прокураторы. — Да вы тут пьяные?
— Я адвокат!
Флавий Виктор протолкался через живое кольцо.
— Ты адвокат? — прокураторы затравленно посмотрели на белую тогу и внушающую почтение бороду. — Да как так-то…
— Приносите поврежденное имущество, уважаемые, — крикнул Виктор. — Будем составлять опись!
Люди весело загудели, а Марк подмигнул адвокату. В голове вертелась дурацкая фраза: «куртка кожаная… тоже три». О чем-то подобном догадались и прокураторы. Они знали, с кем имели дело. Не только арендодатели слыли отъявленным жульем. Квартиранты были ничуть не лучше. Прокураторы медленно бледнели, понимая, что их ждет, а потом покорно кивнули.
— Несите вещи. Мы готовы составить опись.
— Передайте хозяевам, что мы подадим иск о возмещении ущерба, — с людоедской улыбкой заявил адвокат. — Я взыщу с них все до нуммия. Слава богу, Аквилиев закон еще действует.
Судя по всему, прокураторы, в отличие от Марка, знали, что это такое, и понуро кивнули. Марк подошел к адвокату и шепнул:
— Что это за закон такой?
— Аквилиев закон, — непонимающе посмотрелна него Виктор. — О возмещении ущерба. Ему уже лет семьсот. Стыдно не знать.
— Се… семьсот? — изумился Марк. — Закон действует семьсот лет без изменений?
— Ну да, — кивнул Виктор. — А зачем его менять, если он хорош?
— Да так… — загрустил Марк. — Стабильненько тут. Если бы не крепостное право для ремесленников, то вполне можно жить.
— Пошли, Марк, — потащил его Виктор. — Я ведь за тобой пришел. Суд скоро. Мне еще нужно повторить с Примом кое-какие каверзные вопросы. Одна заминка, и обвинитель его утопит…
* * *
Базилика Юлия была полна задолго до полудня. Люди стояли между колоннами, сидели на ступенях, теснились возле входов. Пришли праздные зеваки с форумов, лавочники, мастеровые, портовые грузчики и даже кое-кто из разбойного люда. Уж эти точно не могли пропустить такое. Отдельной стайкой собрались шлюхи из субуранских попин. Они сегодня одеты скромно, если не знать их, то можно за приличных женщин принять. Они пришли, чтобы поддержать свою подругу. Здесь не только простонародье. Даже несколько сенаторов заняли места в стороне, наблюдая за происходящим с ленивым любопытством. Клиенты и рабы отделили их от людей живой цепью.
Ликторы с трудом очищали проход.
— Дорогу судье! Дорогу! Да чтоб вас, оголтелые! Палок захотели? Расступись, рвань!
Разговоры в зале понемногу стихали. На возвышение поднялся судья в белой тоге с пурпурной каймой. В Риме нет тех, кто судит с утра до вечера. Судьи — чиновники префекта, назначаемые на время. Магистрат тяжело опустился в курульное кресло и посмотрел на нотария, сидевшего справа.
— Начинайте.
Нотарий раскрыл таблички.
— Дело Прима, сына Зои из Субуры. Обвиняется в убийстве экзактора Элевферия во время городских беспорядков.
Люди в зале замерли. Прима вывели вперед. Он аккуратно причесан, одет в новый хитон, да и вообще выглядит так, что один сенатор приказал рабам отойти. Он захотел рассмотреть обвиняемого получше. Судья тоже замер в недоумении. Он ожидал увидеть кого угодно, но только не ангелочка, то и дело осенявшего себя крестным знамением. Марк знал, что Прим это делал искренне. Мальчишка и впрямь крепко уверовал, пока сидел в церкви.
— Имя? — резко, словно плетью, ударил вопросом судья.
— Прим, господин, — смиренно ответил мальчик. — Сын Зои, вольноотпущенницы. Отца своего не знаю.
— Возраст?
— Двенадцать лет, господин
— Признаешь, что убил?
Прим обреченно кивнул.
— Да.
— Чем?
— Ножом.
— Кто дал нож?
— Никто.
— Где взял?
— Подобрал на форуме. Какой-то босяк палкой по голове получил, я и подобрал.
— Люди показывают, что ты ранил их. Зачем?
— Выбраться хотел, господин, — сказал Прим. — Едва не затоптали меня. Испугался так, что чуть сердце не лопнуло. Для того и нож подобрал.
Судья что-то отметил для себя. Марк почувствовал, как внутри все холодеет. Поднялся обвинитель. Он говорил спокойно.
— Закон защищает чиновников императора. Подсудимый вооружился заранее. Он нанес несколько ударов, от которых экзактор Еливферий умер. Следовательно, налицо умышленное убийство.
Он немного помолчал и добавил.
— Возраст не может служить оправданием, если действия свидетельствуют о преступном намерении. Не забываем, что два аппаритора тоже погибли в тот день. Им проломили головы. А нотарий зарезан в спину. Я обвиняю этого негодяя.
— Прим, сын Зои, — судья поднял тяжелый взгляд на мальчика. — Ты убивал аппариторов?
— Нет, господин, — испуганно ответил Прим. — Мне бы и сил не хватило голову проломить. Это в толпе, наверное… Тогда многих побили.
— А нотария Бассиана?
— Нет, господин, — помотал башкой Прим. — Только экзактора.
— А за что ты его убил? — прищурился судья.
— Да за то, что он пекаря Тита обидел, — понурился мальчик. — Тит вместо отца мне. Сколько раз работу давал, когда голодно было. А экзактор ему пятьсот хлебов штрафа ни за что! Сказал, что хлеб плох. А это вранье. Мы тот хлеб всей улицей едим. Я с форума выбирался, а тут он… У меня в голове помутилось все. Такая злоба накатила, господин… Очнулся я с ножом в руке, а на земле экзактор лежит. Мертвый. Я его зарезал, стало быть…
— Может выступить защитник, — сказал судья.
Флавий Виктор поднялся медленно. Марк видел, что адвокат волнуется, но голос его звучал уверенно. Только пальцы сцепились в замок так, что побелели.
— Почтенный судья! Славнейшие сенаторы! Народ Рима! Мой подзащитный — impubes. Он не достиг возраста полной ответственности. Он не скрывал своего поступка и не пытался бежать. Он добровольно пришел в церковь и раскаялся. Да, он совершил страшное преступление, но пусть его накажут как ребенка, а не как взрослого убийцу. Ведь хладнокровный убийца должен иметь умысел. Он должен был спланировать это деяние! А как Прим мог это сделать, если он даже не знал, что почтенный экзактор придет в тот день с проверкой. Одно это свидетельствует, что никакого умысла не было…
Флавий Виктор распинался минут двадцать. Он делал загадочные паузы, возводил руки к потолку базилики и безбожно льстил судье. Марку стало скучно. Не он один понимал, что дело закончит не адвокат. Он всего лишь подготовил мальчика к вопросам. Но судьбу Прима будет решать отнюдь не закон. Наконец, фонтан красноречия у адвоката иссяк, и публика облегченно выдохнула. В зале, куда набился народ, довольно-таки душно. Флавий Виктор поклонился и сел. Дремавший судья поднял голову.
— Есть свидетели?
— Есть.
Вперед вышел дьякон Евгений.
— Что ты можешь сообщить, святой отец?
— В тот день я был в церкви, — начал дьякон. Через несколько дней после беспорядков мальчик сам пришел искать убежища. Он прятался в развалинах. Он был испуган и плакал.
— Он отрицал свою вину? — спросил судья.
— Нет, господин.
— Он пытался скрыться?
— Нет, господин.
— Ты готов поручиться за него?
Евгений посмотрел прямо на судью.
— Да.
— Почему?
— Потому что он раскаялся. И я прислуживал при его крещении.
В зале снова стало тихо. Судья задумался. Он уже собирался открыть рот, подбежавший ликтор положил перед ним запечатанную табличку. Пальцы судьи едва заметно дрогнули. Он с отвращением и испугом смотрел на печать, но не решался сломать ее. Наконец, вздохнул и открыл послание, прочитав его за пару секунд. Видимо, оно оказалось коротким. Судья медленно положил табличку.
— Подсудимый, ты осознаешь, что убил человека?
— Да, — Прим опустил голову.
— Ты хотел его убить?
— Нет.
— Если бы мог вернуть тот день, чтобы ты сделал?
Мальчик заплакал. Первый раз за весь процесс.
— Я бы убежал… Не ударил бы…
Судья закрыл глаза, а потом неожиданно спросил:
— Кто принимает на себя ответственность за мальчика?
Вперед вышел отец Филипп. Он огладил бороду и произнес всего одно слово:
— Церковь.
Судья долго смотрел на пресвитера, а потом произнес:
— Суд удаляется для совещания с асессорами.
Минут через двадцать судья вернулся и сел на свое место. Он внимательно посмотрел на Прима, потом на обвинителя, который уже знал решение, и только потом на Филиппа.
— Суд считает доказанным, что подсудимый нанес смертельный удар. Однако суд считает недоказанным наличие заранее обдуманного умысла. Подсудимый не достиг возраста полной ответственности. Он добровольно явился в церковь и не отрицал содеянного. Он раскаялся, и за него поручились служители Церкви. Суд присуждает виновного к бичеванию и денежному взысканию в пользу семьи погибшего. Десять солидов. До уплаты штрафа мальчик передается под поручительство пресвитера Филиппа титула Пуденция. Если поручительство будет нарушено, приговор подлежит пересмотру.
— Жить будет! — Зоя забилась в рыданиях. — Сынок!
— А где мы десять золотых возьмем? — громко спросил стоявший рядом Секунд и переглянулся с братьями. — Всем в фуллонику идти из-за этого дурня. Не иначе.
— Десять солидов! Проклятье! — ругнулся Виктор. — Они все-таки решили уничтожить эту семью! Но хотя бы бичевание проведут легкой плетью, а не флагеллой. Тут я договорился.
— Что в табличке? — повернулся к нему Марк.
— Мой личный позор, — скривился тот. — «Апостольский престол просит о снисхождении». Вот что там написано. И печать канцелярии епископа стоит.
— Зря ты переживаешь, — хмыкнул Марк. — Когда будешь искать помещение, делай приемную побольше. А то все не поместятся.
К Марку пробилась Зоя и бросилась на грудь, сотрясаясь в рыданиях. Весь накопленный страх выплеснулся в этом плаче. Она доверчиво прижалась к Марку, а сыновья стояли рядом, поглаживая мать по спине и плечам. Такие разные…
— Попрощаемся, старший, — криво усмехнулся Прим. — Десять золотых за меня не дадут. Кому-то из братьев тоже придется в рабы пойти.
— Никто никуда не пойдет, — отмахнулся Марк. — Деньги будут.
— Да как же! — Зоя подняла на Марка непонимающий взгляд. — Десять золотых! Десять! Я сама в рабыни продамся. Позаботься о сыночках моих. Молю!
— Иди в лавку, Зоя, — легонько подтолкнул ее к выходу Марк. — Покупатели хотят гуннских пирожков. Мне с уважаемыми людьми поговорить надо.
Да, с ним желали переговорить. Варнаки из Субуры и Транстиберима встали в сторонке, давая возможность матери выплеснуть свою радость. На страхолюдных рожах Марк читал неприкрытую зависть. Первым подошел Берт. Грубое лицо, словно высеченное из дерева, треснуло улыбкой, сделав парня даже немного приятным. Крупные, как у лошади, зубы показались на мгновение и спрятались. Берту непривычно улыбаться.
— Уважение тебе от людей Заречья, старший, — сказал он. — Такое дело провернуть! Человека августа зарезать и выскочить… Удивляемся мы.
— Вот хороший адвокат, — показал Марк. — Его зовут Флавий Виктор. Он все устроил.
— И тебе уважение, законник, — Берт встряхнул копной светло-русых волос. — Обратимся, если что.
После Берта подошли разбойники Субуры и даже несколько шаек из-за стены. Они хлопали по плечу Прима, говорили про уважение и заботу о своих людях. Марк отвечал, вежливо кивал, но думал при этом, что его несет куда-то не туда. Не хочет он заниматься беззаконием, строго наоборот. Чужая кровь и слезы претят ему.
— Уф-ф! — вытер он пот, когда поток бандитов закончился. — Какие, однако, неприятные люди. Иди-ка ты, Прим, получи свои удары плетью. Завтра займемся изысканием десяти солидов. Обязательно нужны свежие шрамы.
1 Инсулярий (insularius ) — управляющий доходным многоквартирным домом (инсулой). Следил за состоянием здания, сдавал помещения внаем, собирал арендную плату и представлял интересы владельца. Обычно сам жил в той же инсуле и крайне редко являлся ее собственником.
2 Прокуратор. В данном контексте — управляющий чужим имуществом, группой доходных домов.

----------

Глава 13

Глава 13
Следующим утром, прямо на рассвете, на форуме Веспасиана глазам горожан предстало забавное зрелище. Тощий мальчишка показывал поротую спину и с плачем протягивал руки к прохожим.
— Квириты! Взываю к вашему милосердию! Я Прим, который зарезал слугу августа. Милосердный судья наложил на меня непосильный штраф! Помогите, умоляю! Всего один нуммий! Один! Иначе мне и моим братьям придется пойти в тяжкое рабство!
Люди останавливались, с интересом разглядывали свежие шрамы и весело обсуждали произошедшее. Тут все знали эту историю. Собрать денег на собственный выкуп? Это было свежо. Это было весело. А один нуммий — это ведь совсем ничего. За один медяк посрамить суд? Оно того стоит. И медь потоком полетела в горшок, стоявший у ног мальчишки.
Подключились церкви, где святые отцы призвали паству помочь несчастному ребенку. Что такое нуммий? Пучка укропа не купить на него! И люди щедро сыпали медяки. Если сто тысяч римлян бросят одну крошечную медную монетку, целая семья не попадет в рабство. Такого в Риме еще не случалось. Шлюхи договорились, что отдадут полученное с одного клиента. Разбойный люд постановил сброситься со следующего грабежа. С шапкой пошли по улицам разносчики пирогов. Главы коллегий тайком перешептывались с мастерами…
К вечеру первого дня собрали четверть ведра медных монет из потребных двух ведер. А Марку уже было не до того. Он сидел в своей новой пекарне, любуясь на остывшую печь. Ее сегодня не топили…
* * *
Если и можно было уязвить пекаря сильнее, то такого способа Марк не знал. Остановить пекарню, лишить ее работников, прекратить сдачу урока… Сидящий напротив Захарий был чернее ночи. И стоявшие за его спиной трое сыновей выглядели не лучше. Они злы и растеряны. Вроде бы все произошло по закону, но почему каждый из них понимал, что их попросту ограбили? Теперь урок придется разбросать на другие печи, а ведь там готовят пироги… Захарий взял пример с Марка и перевел весь плебейский хлеб именно на эту пекарню, понемногу разоряя ее хозяев. Но теперь ни Деметрия, ни его семьи тут нет. Они собрали вещи и ушли. А вместо них за столом опустевшей пекарни сидит ненавистный мальчишка, о котором судачат на каждом углу Субуры. Сидит и улыбается мерзкой улыбочкой.
— Как ты это сделал? — выдавил из себя Захарий.
— По закону, — небрежно бросил Марк. — Сделка зарегистрирована в префектуре. Таблица с печатью у меня на руках. Так что половина пекарни теперь моя.
— Чего ты хочешь? — оскалил крысиные зубы старший сын Захария. Марк уставил на него палец.
— Ты! Закрой рот и никогда не открывай его в моем присутствии. Если еще раз услышу от тебя хотя бы слово, сделаю с тобой то, что ты сделал со мной. Мне это раз плюнуть.
Пекарь захлопнул рот и посмотрел на Марка со священным ужасом. Слава у того была жутковатая. И вроде добрый парень, который всем помогает, а вроде и совсем наоборот…
— Так чего ты хочешь? — повторил вопрос Захарий.
— Как чего? — удивился Марк. — Денег хочу. Это пекарня. Она должна хлеб печь.
— Мы с таким компаньоном работать не будем! — выкрикнул в запальчивости средний сын Захария, умом и сообразительностью не отличавшийся. Язык его частенько опережал мысли. Захарий поморщился, осуждая необдуманные слова, а Марк радостно оскалился. Он эти слова ждал.
— А если я вам, как компаньон не люб, — заявил он, — давайте все делить. Только поделим по-честному.
— Как можно поделить пекарню? — хмуро посмотрел на Марка Захарий.
— Как и любое другое имущество, — усмехнулся Марк. — Тебе верхний жернов, мне нижний. Тебе правая половина осла, мне левая. Печь разберем и поделим кирпичи. Если нечетное число получится, последний разобьем пополам. Я вам, почтенные мужи, уступать не намерен. Моя доля равна вашей.
— Ты повредился умом? — Захарий побледнел и перекрестился. — Да никто не позволит этого сделать! Придет экзактор и наложит свою печать.
— Пусть приходит, — милостиво кивнул Марк. — Господам из префектуры видней. Они законы знают. Пришлют управляющего в пекарню, он наладит работу.
— Я не позволю! — рыкнул Захарий. — Это позор!
— Так становись к печи, — показал Марк. — И сыновей своих ставь. А если сам разучился работать, ищи людей. А пока в коллегии будет недоимка копиться.
— Я приведу людей, — хмуро заявил Захарий.
— Я сам посмотрю каждого, — мило улыбнулся Марк. — Если они мне не подойдут, то не позволю им тут работать. Что-то мне говорит, что мне ни один не подойдет. Я очень строгий хозяин.
— Ты не можешь! — в бессильной злобе заорал Захарий.
— Еще как могу, — захохотал Марк. — Я такой же владелец пекарни, как и ты. Я еще и поставки зерна проверю. Если цена высокая, ты сюда ни модия не купишь.
— Ты меня разорить хочешь, щенок? — заорал Захарий. — Не выйдет!
— Да зачем мне тебя разорять? — удивился Марк. — Мне от твоего разорения ни тепло, ни холодно. Я денег хочу заработать. А для этого пекарня должна хлеб давать.
— Да как же она даст, если ты этого не позволяешь? — не выдержал младший сын.
— Почему это не позволяю? — изумился Марк. — Ты, твой отец и братья становятся к печи и пекут хлеб. Вы хорошие мастера. Вам я доверяю. Остальным — нет.
— А ты к печи не встанешь? — возмутился юный пекарь. — Да мы на тебя в суд подадим! Ты не имеешь права работников не пустить!
— А давай! — хлопнул в ладоши Марк. — Пока суд идет, пекарня простаивать будет. Суд вы за год-другой выиграете, только в этой пекарне уже другой мастер хозяйничать будет.
— Ты спятил, — совершенно уверился Захарий. — Ты ведь тоже убытки понесешь.
— Я к ним готов, — серьезно кивнул Марк. — Ты мне пожелал на крест пойти. Помнишь? Тебе придется ответить за сказанное, Захарий. Я тебя с дерьмом смешаю.
— Я не позволю тебя тут свои порядки наводить! — заревел Захарий, но Марк крикнул:
— Берт! Заходи!
— Это еще кто? — остолбенел Захарий, увидев глумливую рожу бандита из Заречья.
— Это Берт, уважаемый в Транстибериме человек, — церемонно представил варнака Марк. — Берт, это Захарий и его сыновья. Уважаемые люди в Субуре. Вон тот, с крысиными зубами, приказал меня палками избить.
— А, помню, — Берт растянул губы в жуткой улыбке. — Мы, старший, малость перестарались тогда. Ты велел их не калечить, но одному руки все же сломали. Уж больно ругался он. Обидно парням стало такие поносные слова слушать. У них какая-никакая, а честь есть.
— Зачем… это… здесь? — Захарий едва мог дышать.
— Это мой законный… — тут Марк сделал многозначительную паузу. — Подчеркиваю, законный, представитель. Он не допустит в пекарню посторонних. Он нанят, чтобы охранять мою собственность.
— Этих запомнил, старший, — кивнул Берт. — А остальным с порога морду разобью. Ты только плати.
— Поговорить надо, — плечи Захария согнулись, а сам он как будто постарел на несколько лет. — Без лишних ушей.
— Оставьте нас, — Марк посмотрел на Берта, и тот молча вышел на улицу. Сыновья Захария пошли за ним.
— Продай свою долю, — глухо процедил Захарий. — Я не допущу такого позора.
— Продать? — задумался Марк. — Почему бы и не продать. Пятьдесят солидов.
— Ты спятил? — пекарь задохнулся от возмущения. — Вся пекарня столько стоит. С ослом, мельницей и зерном.
— Цена моей доли — пятьдесят, золотом, — твердо сказал Марк. — Не нравится, подавай в суд. А пока он будет идти, сдавай урок с остальных печей. Ты можешь себе это позволить. В этой пекарне не будет работать никто, кроме тебя и твоих сыновей. Да, я знаю, что это незаконно. Можешь подать на меня в суд. Хозяину в собственной пекарне распоряжаться не дают. Да вся Субура со смеху помрет.
Захарий смотрел неверяще и отрицательно мотал головой. Цена для него совершенно неподъемна. Это было ожидаемо.
— Берт! — Марк подошел к двери и позвал бандита. — Заходи! Меняйтесь тут с парнями. Это надолго.
Он повернулся к бледному как мел Захарию и по достоинству оценил его вид. Крепкий, моложавый пекарь раздавлен. И раздавил его отнюдь не будущий простой пекарни, и не потеря бесплатных работников. Он богат, и может позволить себе такие расходы. Его плечи согнула та легкость, с которой мальчишка унизил его перед собственными детьми, растоптал власть отца. Захарий внезапно осознал, что под конец жизни может превратиться в посмешище. Потеря лица — это для уважаемого мастера хуже всего.
— Пора вспомнить, как месят тесто, Захарий, — подмигнул Марк. — Я приду вечером, сверю выпечку и пересчитаю мешки с зерном. Вдруг еще сопрешь что-нибудь. Ах да! Тут же Берт! Не сопрешь. Приятного тебе дня! Я сделал тебе предложение. Оно действительно до июньских календ. А потом каждый день цена пекарни будет увеличиваться на силикву.
— Иди на крест! — вызверился Захарий.
— Цена только что выросла на солид, — с каменным лицом произнес Марк. — Почему же ты замолчал, старик? Не хочешь еще что-нибудь сказать? Я тебе напомню закон. Да, я не могу запретить твоим работникам здесь печь хлеб. Суд когда-нибудь встанет на твою сторону. Но я могу запретить тебе закупать зерно, если меня не устроит цена. Что будешь делать, когда опустеет склад? Пойдешь к Либерию? Он даст тебе пшеницу, а ты испечешь из нее казенный хлеб. Хотя нет, ты даже его не испечешь. Цену на дрова тоже ведь придется согласовать со мной.
Хлоп! Хлоп! Хлоп!
Это раздались жидкие аплодисменты. Берт скалил зубы в мерзкой усмешке. Уличный бандит не слышал всего разговора, но о его смысле догадался. Он оценил.
— Да ты старший, и без ножа можешь человека раздеть! Опять мое уважение тебе. Теперь-то я совсем понял, что слухи про тебя не врут. Круто дела ведешь.
* * *
Марк стоял под кровлей и морщился, разглядывая работу плотников. Прокураторы набрали самую отъявленную пьянь, рвань и беженцев, и те починили-таки крышу. Сгнивший участок конька заменили обычным бревном, с которого даже не сняли кору, а вместо крепких стоек поставили хлипкие жерди, кое-где упертые в пол без укосин и гвоздей. На обрешетку набили самый дешевый горбыль, место которого в печах Антониновых терм. Скорее всего, именно там их и купили. Рабы тоже подворовывали, как и все в Риме.
К Марку подошел отставной солдат Спурий, который жил тут же, за занавеской. Весь чердак был поделен на такие вот углы. Людям не хватало денег, чтобы оплатить целую комнату. Одинокие старики так и помирали, когда силы оставляли их. Поди-ка спустись с седьмого этажа и поднимись обратно. Тут и молодой запыхается. А если с отхожим ведром? Потому-то чердак инсулы пропитался многолетним запахом мочи, дерьма и крыс, что снова блаженствовали на стропилах. Крыс хлипкие конструкции кровли не смущали ничуть, и они громким писком выражали свое восхищение проделанной работой.
— Дерьмовая кровля, старший.
— Да, год-другой, и завалится все, — поморщился Марк. — Хорошо, если летом. А ну как зимой. Околеем ведь!
— Буду другой угол себе искать, — вздохнул Спурий. — Да только дорого стало. Соседние инсулярии, как прознали про нашу беду, цены подняли.
— Вот сволочи! — возмутился Марк.
Квартирный вопрос в Риме всегда стоял остро. Раньше — из-за того, что город был перенаселен, а теперь из-за печального состояния оставшейся недвижимости. В Субуре чуть не каждый пятый дом или сгорел, или разрушился сам. Их не восстанавливают, потому как не нужно. Тогда цены на аренду упадут. Почти все дома принадлежат казне, кучке сенаторских семей и церкви, получавшей их по завещаниям. Спрос и предложение находились в состоянии хрупкого баланса. Жилья по-прежнему было мало, а хорошего жилья — тем более. Стоило оно неимоверно дорого, особенно то, что сдавалось вместе с лавками в проходных местах. Там цена инсулы измерялась уже в тысячах солидов.
— Пекарня ваша? — спросил Спурий.
— Какое там, — отмахнулся Марк. — Наша только печь. Стены хозяйские. Моя семья тут хлеб печет с того времени, как дом построили.
— И что будете делать, когда этот сарай вам на головы упадет? — усмехнулся Спурий.
— Если живы останемся, к чужим печам заставят встать, — хмуро ответил Марк. — Я по роду пекарь. А есть у меня своя печь или нет, в префектуре никому не интересно. Прикажут, и пойдешь за еду работать. Если родился пекарем — пеки! Таков закон.
Настроение Марка испортилось вконец. Дом гнилой. Ему лет двести, не меньше. А из-за постоянных протечек и некоторой… э-э-э… неопрятности жителей верхних этажей балки перекрытия понемногу превращаются в труху. Новый построить? А на какие, простите, шиши? Это сотни золотых. Выкупить руины? Можно, но сами стены не стоят почти ничего, ценится римская земля. И это тоже огромная сумма в золоте.
Денег нет, но вы держитесь, — думал Марк, глядя в темное пятно на потолке. Дом еще не просох до конца. — Ну а с другой стороны… Когда это меня останавливало отсутствие денег? Да никогда. Я ведь именно так всегда и начинал. По уши в долгах, с мутными схемами и с не менее мутными партнерами.
— Которые потом заплатили мне за долю пулей в башку, — это он уже сказал вслух. — Так себе последний бизнес-план отработал. На четверочку с минусом. А ведь Спурий прав. Проснемся когда-нибудь под кучей битого кирпича, с такими-то арендодателями. У семи нянек дитя без глаза.
Он решительно вышел на улицу и поднялся на пару домов вверх, где стояли многообещающие руины, каких в Субуре полно. Метров двадцать по фасаду, двенадцать-тринадцать вглубь. Позади пустырь, заросший дикой травой, и немолодые уже деревца, пустившие корни на руинах сожженных сараев.
— А тут вполне неплохо, — сказал Марк, когда зашел в дом и поднял голову вверх.
Первый, второй и третий этаж целы, а четвертый напоминает оплывшее мороженое. Его стены обожжены и идут волной, выкрошившись из-за огня старого пожара и дождей. Пятый и шестой этаж когда-то сгорели и осыпались. Перекрытий здесь нет, и прямо над головой светится правильный квадрат весеннего итальянского неба. Несущие стены выложены арками, и из них торчат черные пеньки межэтажных балок, непривычно толстых и добротных. Дом этот был построен крепко, но очередного римского пожара не пережил. Тут это дело обычное.
— Мой дом — моя крепость, — бормотал Марк, меряя шагами периметр стен. — Ведь сюда все влезет. Всё-всё! Даже небольшая закусочная с нашими пирогами. Я его хочу!
Он уселся на гору битого кирпича и загрустил. Чтобы купить даже такую недвижимость, у него и близко денег нет. Развалить отцовскую пекарню не позволят, она входит в систему анноны, даром, что частная собственность. Если начать и тут хлеб печь, моментально наденут ярмо на шею. Префектура не пройдет мимо такого лакомого куска. Мигом обложат уроком и за себя, и за того парня.
Должен быть выход, должен, — думал Марк, который уже видел этот дом своим и расставаться с ним не собирался.
Он мысленно нарисовал этажи, новые печи и даже канализацию. Видение получилось настолько отчетливым, что его пот пробил. Так и в прошлой жизни было. Он сначала видел результат, а потом ввязывался в очередной проект. Тут же проект роскошный, окупаемый примерно за восемь-десять лет. Отличная доходность для недвижимости.
— Я же пекарню не учел! — стукнул кулаком по колену Марк. — Если только аренду считать, то около десяти процентов годовых. А если пекарню более мощную сделать…
И он застонал, ощутив открывающиеся перспективы.
— Марк! Марк! — послышался крик матери. — Домой иди! Я бобы с подливой сделала.
— Бобы с подливой, — усмехнулся Марк. — Мои любимые. Будем сегодня с открытыми окнами спать. Помечтал, будущий финансовый магнат, и хватит. Надо в пекарню идти. Отец кое-кому выходной дал, а хлебушек сам себя не испечет.

----------

Глава 14

Глава 14
Пандура все-таки поддалась усилиям Марка, а несколько уроков бродячего музыканта поставили точку в его образовании. Он почувствовал инструмент, а остальное оказалось делом техники. Надо сказать, извлекаемые из пандуры звуки ему категорически не нравились. Они тоскливы, как жизнь пекаря, тягучи, как мальтийский мед, и приторны, как он же. Марк закрывал глаза и представлял себе полуголых одалисок, танцующих медленный-премедленный танец живота. Кстати, свой половой вопрос он так и не решил, отчего на него стали немного коситься. Вроде в постыдном не замечен, но к девкам не ходит. Странно это для парня его лет.
Марк вышел на улицу, сел перед подъездом и провел пальцами по струнам. В окне немедленно появилась Евфимия, которая мелькала там постоянно. Она если не перемывала кости соседкам, то уж точно с ними бранилась. Только музыка и развешивание белья могло хоть ненадолго заткнуть эту скверную бабу.
— Мириам! Мириам! — заверещала она. — Да где ты? Сейчас Марк играть будет!
Евфимия села, достала горсть орехов и подперла щеку кулаком. Следом за ней показались и остальные. Те, у кого окна выходили на двор, пришли с табуретами и сели прямо на тротуаре, не слишком заботясь об удобствах пешеходов. Пусть по мостовой идут, перепрыгивая застрявшие в щелях капустные листья и сохнущие на закатном солнце пахучие лужи.
Марк еще раз провел пальцами по струнам. Он вроде бы должен перепеть Высоцкого? Увы, на пандуре невозможно и близко изобразить ничего подобного. Даже мелодия «Арабики», которую Марк попытался сыграть, получилась какой-то плоской, бедной на обороты, похожей на всё ту же протяжную восточную песню. Впрочем, народу очень нравилось. Людям и такая музыка в радость. Другой-то все равно нет. В мире, где арфа — вершина музыкального искусства, даже на такие смешные потуги смотрели с восторгом.
Попробовав извлечь из четырех струн хоть что-то знакомое, Марк сдался и пустил свою фантазию на волю волн. Пандура выдавала какое-то дикое попури, в котором только невероятно искушенный слух мог уловить и «Вихри враждебные…» и «Песню мамонтенка», и даже «Разбежавшись, прыгну со скалы». Марк чесал все подряд, терзая костяным язычком натянутые бараньи жилы. Народ безмолвствовал. И вдруг…
— И-аа! И-аа!
Остановившийся на дороге осел, услышав непривычные звуки, решил выразить свой восторг. Марк оборвал мелодию, и возмущенные соседи заорали на возчика, который тоже решил приобщиться к прекрасному.
— У, негодяй такой! — первой завизжала Евфимия. — Да лопни твои глаза, дурень! Никита, сунь ему в рыло!
— Побить его! — закричала Мириам, вечный партнер Евфимии по словесным поединкам. — Мужи, чего смотрите? Так хорошо сидели!
— У, скотина! — поднялись мужики, распаленные женами. — Мы тебе и впрямь бока намнем!
— Ладно, соседи, — встал Марк. — Ночь на дворе. Спать пора. Оставьте бедолагу в покое. Я завтра еще сыграю.
Люди недовольно зашумели, поминая недобрым словом проклятого осла, и пошли по своим домам. Только Евфимия запустила в возчика тарелкой. Марк поднялся к себе, улегся на кушетку, но тут почувствовал, как подмышку ввинтилось горячее тельце. Это Фауста.
— Ты чего пришла, маленькая? — обнял он сестру.
— А ты меня так играть научишь? — девочка обняла его за шею. — Я очень-очень хочу. Если я петь и играть буду, меня Прим замуж возьмет.
— Кто? — у Марка сон как рукой сняло. — Да на кой он тебе сдался? Он же непутевый!
— Зато красивый. Ни у кого такого мужа не будет, — выдала неубиваемый аргумент Фауста. — Ты Лете хорошего жениха нашел? Вот и мне найди. Я ведь тебе тоже сестра.
И девочка сладко засопела, так и не отпустив шеи брата. Отказы она не принимала.
Вот зараза, обреченно думал Марк. Ну вот за что мне это? Этой крохе одиннадцать. Она через год-другой в брачный возраст войдет. Тут рано люди взрослеют. А вдруг Прим ее не полюбит? А вдруг пить начнет? А вдруг не сложится у них? Ох, беда на мою голову!
С этой мыслью он и заснул.
* * *
— Квириты! Взываю к вашему милосердию! Я Прим, который зарезал слугу августа. Милосердный судья наложил на меня непосильный штраф! Помогите, умоляю! Всего нуммий! Ничтожный медяк! Иначе мне и моим братьям придется пойти в тяжкое рабство!
Марк поморщился. И этого балбеса его сестра хочет себе в мужья? Поток подаяний существенно снизился, а все потому, что Прим не проявлял должной изобретательности. Стоял на одном месте и говорил одни и те же слова. Он уже стал частью городского пейзажа. Через форум Веспасиана множество людей идет, но число их не бесконечно.
— Беги ко мне! — Марк позвал мальчишку. — Плохо работаешь, Прим. Ты так в фуллонику скоро попадешь.
— А что не так, старший? — недоуменно посмотрел тот. — Делаю все, как ты велел.
— Точку менять нужно, — оценил обстановку Марк. — Иди на Марсово поле, там угол побойчее выбери. Или на мост Проба. Или к воротам каким. Возьми с собой одного из разносчиков, а то деньги отнимут. Заплатишь ему.
— Понял, старший, — кивнул Прим. — Да мы уже четыре солида собрали. Я никогда столько денег и не видел. Можно я, как выкуплюсь, еще так постою? Мать со своими чебуреками от зависти помрет.
— Я тебе постою! — Марк показал ему кулак. — Если получится у нас, все, что сверху, на помощь бедным отдашь. А потом неделю будешь на форуме всем проходящим кланяться и за милость благодарить.
— Это еще зачем? — набычился Прим.
— Затем, что ты дурак, — Марк отвесил ему оплеуху. — Делай, как велено. Не то и правда в фуллонику пойдешь. Но ты там не задержишься. Тебя сразу в лупанарий перепродадут.
— Избавь господь! — побледнел Прим. — Не хочу я в лупанарий. Позорное у шлюх ремесло.
— Рабов не спрашивают! — пояснил Марк. — Рабам приказывают, и они исполняют. Если хочешь сохранить свою задницу девственной, слушай меня и проповедь. Понял?
— Уже бегу, старший, — уверил его Прим и растворился в толпе.
— Вот ведь дурень, — устало сказал Марк и направился к таберне на прилегающей улочке.
Там теперь располагалась юридическая контора, над входом в которую висела кричащая вывеска: «Флавий Виктор, знаменитый адвокат». Скромно и со вкусом. Марк шел по узкому тротуару. Навстречу протискивался осел с двумя огромными корзинами. Пришлось прижаться к стене инсулы, пропуская перегруженную телегу. Марк пришел к закрытию. Это же Рим. Когда садится солнце, вся жизнь здесь замирает. Флавий Виктор поднялся навстречу, и они обнялись, как близкие люди.
— Друг мой, — сказал адвокат, который, судя по виду, устал как собака. — Твоя мысль с вывеской сработала даже лучше, чем я думал. Думаю себе помощника взять из тех, кто собирает заказы на ступенях Юлиевой базилики. Я уже с ног валюсь
— Так возьми, если нужно, — пожал плечами Марк. — Пока твое имя на слуху, надо работать день и ночь. Пройдет несколько месяцев, и эту историю забудут. Тебе нужны новые победы.
— Ты правда пекарь? — с удивлением посмотрел на него Виктор. — Я вдвое старше тебя, и уж точно получил куда лучшее образование. Но порой я ловлю себя на мысли, что смотрю на тебя снизу вверх.
— Это потому, что я обаятельный, — уверил его Марк. — Ты уже поменял жилье?
— Скоро перееду, — лицо адвоката озарила мечтательная улыбка. — Немного накоплю и перееду. Хорошее жилье в Риме стоит каких-то безумных денег. В Лондинии можно снять целый дом по цене здешней квартиры. Ох… Да что я говорю! Можно было когда-то снять… Там сейчас и малой части людей не осталось.
Виктор понурился, а его плечи опустились.
— Да, тут дорого, — кивнул Марк. — Мне ли не знать. Я ведь тут родился. И поверь, до прихода Алариха жилье было вдвое дороже.
— Святые угодники! — перекрестился в испуге адвокат. — Да куда еще-то!
— Я к тебе с вопросом, Виктор, — перешел к делу Марк. — Представь, ты хочешь купить разрушенный дом, но у тебя нет денег. С чего бы ты начал?
— Даже если бы у меня были такие деньги, я бы сначала узнал, кому этот дом принадлежит, — недоуменно посмотрел на Марка адвокат. — Как можно купить дом, если нет денег?
— Эй! — возмущенно посмотрел на него Марк. — Откуда я знаю? Ты у нас юрист или я? И вообще, с деньгами любой дурак купит. Субуранский Спуск, шестой дом слева от перекрестка. Там когда-то был дельфин на фасаде. Его так и называли — дом с дельфином. Он давно сгорел. Я его хочу!
— Я узнаю в префектуре, — Виктор по-прежнему ничего не понимал, но распоряжений Марка не оспаривал. Он уже давно вел себя осторожно с этим странным юношей. Решения его бывали весьма оригинальны, но пока что он в своих действиях не промахивался.
— Если получится, у тебя появится отличная квартира на втором этаже, прямо над пекарней, — посулил Марк. — И за приемлемые деньги. Там будет жарковато летом, но зато тепло зимой. Жаровня не понадобится.
— Святые угодники! — в очередной раз повторил Виктор, облизнув пересохшие губы. — Да невозможно это без денег. Никак нево…
— Ну! — подбодрил его Марк, видя остекленевший взгляд.
— Я пока ничего не стану говорить, — Виктор нервно переложил свитки на столе. — Я займусь этим вопросом, Марк. Совсем без денег не получится, но… Нет, пока ничего говорить не стану. Сначала надо узнать, кто хозяева. Если Аниции или Никомахи, они скорее еще раз сожгут этот дом, чем отдадут его в чужие руки.
— Но ведь не вся недвижимость Рима принадлежит им, — удивился Марк.
— Не вся, конечно, — кивнул Виктор. — Большая часть руин принадлежит разорившимся сенаторским семьям. Тем, кто имел земли на севере Италии, в Галлии и Германии. Они прозябают в деревнях, на крошечных виллах. Они и думать забыли о своих столичных домах. В Риме сотни брошенных инсул. Кому нужны эти развалины? Такие сенаторы сидят и трясутся, как бы снова не пришли варвары. Или того хуже, как бы цензоры не переоценили их землю. Тогда им и вовсе конец. Их ведь душат поборами.
— Кого душат поборами? — остолбенел Марк. — Сенаторов?
— А ты как думал? — усмехнулся Виктор. — Сенаторы — крупнейшие плательщики налога на землю. А если на земле нет людей? Если рабов пришлось продать, а колоны разбежались? А gleba senatoria, сенаторский взнос? У самых богатых он составляет восемь фунтов золота.
— Сколько? — ахнул Марк.
— Пятьсот семьдесят шесть солидов каждый год! — подтвердил Виктор. — А расходы на зрелища? А одежда? А приемы? А подарки императору? Поверь, им постоянно приходится ездить в Равенну.
— А сенатор не может уйти в армию? — Марк сгорал от любопытства. — А в церковь?
— Многие из них умоляют об этом, — усмехнулся адвокат. — Да кто их отпустит? Они такие же рабы своей должности, как и любой пекарь.
— Вот не знал. — Марк растерянно почесал макушку. — Я-то думал, сенаторы только пиры дают и жрут там паштеты из языков фламинго.
— Есть и такие, — кивнул Виктор. — Но их не так много, поверь. Провинциальные сенаторы по большей части разорены. Выиграли те, у кого остались имения в Африке и на Сицилии. Эти да, утопают в роскоши.
— Узнай мне про этот дом, — Марк встал, огорошенный своим новым знанием. Добавил:
— Интересно, кому в Риме жить хорошо?
— Тем, кто прячет землю и имущество за церковной оградой, друг мой, — ответил Виктор. — Любая другая ограда для нынешней жизни будет слишком хлипкой.
* * *
Захарий вошел в пустую пекарню и повел носом. Что за запах? Какой-то угрюмый варнак поднялся ему навстречу, но, узнав, опустился на лавку. Это не Берт, какой-то другой разбойник. Они тут каждый день новые.
— Почему воняет? — растерянно оглянулся Захарий.
— А чего бы не вонять, если мы тут гадим, — рассудительно сказал зареченский.
Варнак только что поел. На столе остались крошки хлеба и пятна вина. Теперь он точил нож, доводя его смертоносную красоту до истинного совершенства.
— Как гадите? — растерялся Захарий, который углядел засохшую кучу посередине. — Зачем? Тут же хлеб… У вас, негодяев, вообще ничего святого нет?
— Не-а, — помотал лохматой башкой охранник. — Я распятого бога не почитаю. Мне Митра светоносный по сердцу. У вас, христиан, то не убий, то не укради. Не походит мне такой бог. Я с ним с голоду помру.
— Почему на улицу не ходишь? — едва сдерживая слезы, спросил Захарий.
— Нельзя, — спокойно ответил разбойник и вернулся к ножу. Он подышал на лезвие, полюбовался в собственное отражение и взял самый тонкий точильный камень.
Захарий выругался в сердцах и вышел прочь. Видеть такое кощунство было выше его сил. Он упал на скамью, стоявшую тут же, и погрузился в глубокую задумчивость. Мальчишка издевается над ним, это понятно. Но чего он добивается? Месть за оскорбление, нанесенное наедине? Глупость… Месть за то, что его побили палками? Так он уже лишил Захария двух пекарен. Теперь лишает третьей. Зачем ему это?
— Ярмо на меня надеть хочет, — уверился Захарий. — Пригнуть под себя надеется. Не выйдет у него ничего. А варнака этого я выброшу и свою стражу поставлю. Да, убыток, ну и пусть. Все лучше, чем в шута на старости лет превратиться.
Захарий решительно зашагал на улицу, которая словно в насмешку называлась Викус Патрициус. Может, и жили тут когда-то патриции, но сейчас их здесь точно нет. Зато есть мастеровые, шлюхи, разбойники и мелкие торговцы. А если свернуть в переулки, там и вовсе приличного народа не встретить. Это место — единственное, на которое еще не наложил лапу тот, кого в Субуре называли старшим.
Улица Патрициев была больше торговой, а вот пересекающая ее Этрусская улица — сплошные притоны. Тут много девок сгинуло без следа. Вышла симпатичная рыбачка где-нибудь на Сардинии белье прополоскать, а очутилась в римском лупанарии. Здесь ее молодость и пройдет. Здесь наступит быстрая старость. Она уже не поедет домой. Стыдно, да и истрепана годами, как рабский хитон.
Попина последнего разбора. Низкая дверь, за которой начинается дымный сумрак. Каменные своды покрыты толстым слоем копоти. Еды здесь не подают вовсе, только вино. Ну и публика соответствующая. Из тех, кто, увидев богатого пекаря, начинает коситься на дверь. Как бы встретить на обратном пути. Сюда подобные гуси залетали редко. Совсем без ума надо быть, чтобы в переулки сунуться.
— Галл! Приветствую тебя!
— Захарий? — гладиатор оторвался от игры в кости и удивленно уставился на пекаря. — С девочками пришел повеселиться?
— Поговорить надо.
Захарий нервно покосился на разбойную рвань. Людишки, метавшие кости вместе с гладиатором, смотрели на приличную одежду пекаря с плотоядным интересом. Одно движение брови Галла, и они освободили стол, пытаясь изобразить приятные лица.
— Говори.
Галл не отличался многословием, зато хорошо умел слушать. Наверное, поэтому его и уважали, в отличие от троих его друзей. Бывшего гладиатора боги наградили толикой здравомыслия, которая и позволила ему удержаться в разбойном деле столько лет.
— Мне человека надо из пекарни вышвырнуть. Бродяга из Заречья работать не дает.
— Один? — Галл потешно шевельнул рваным ухом. — Почему сыновья и слуги не вышвырнули? Зачем ко мне пришел?
— Боюсь, — признался Захарий. — Они каждый день новые. И по закону там сидят. У них от компаньона таблица есть. Все честь по чести.
— Кто компаньон? — спросил Галл.
— Марк со Спуска, ты его знаешь. Я хорошо заплачу…
— Не интересует такая работа, — лицо Галла приняло каменное выражение. — Других дураков ищи. У меня хорошие люди, но против полусотни мастеровых нам не устоять. Люди Марка нас вслед за Орфеем отправят.
— Убей его! — жарко зашептал Захарий. — Пять золотых даю!
— А за Севера еще пять дашь? — с тем же выражением лица спросил Галл. — А за свору щенков, которые без приказа людей августа режут? А за отца Филиппа сколько отвалишь? Ему достаточно на проповеди заплакать по невинно убиенному Марку, и мне на дне моря прятаться придется.
— Да не узнают, — несмело сказал Захарий.
— Непременно узнают, — покачал головой Галл и повел рукой вокруг. — Кто-нибудь из этих дураков проболтается, что мы с тобой здесь говорили. Или из моих кто-нибудь исповедуется. И все! Это не суд префекта, пекарь. Тут нет обвинителя и адвоката. Тебя сразу признают виновным, а потом исполнят приговор.
— Ты трусишь? — прищурился Захарий.
— Нет, — покачал головой Галл. — Просто я давно кормлюсь этим ремеслом. Я люблю золото, но жизнь люблю больше.
— Найду других, — Захарий с достоинством встал.
— Я провожу тебя, ради нашего старого знакомства, — Галл посмотрел на него с нескрываемой усмешкой. — Тебя уже поджидают. Пока идем, дам тебе совет по дружбе. Не ввязывайся в дела, которые тебе не по зубам. Оглянись вокруг, старик. Кого ты собрался нанять? Это же распоследняя мразь. Они зарежут Марка, а наутро об этом будет знать вся Субура. Они продадут тебя за стакан вина, а потом за тобой придут ликторы. Пять ударов свинцовой плетью, и ты запоешь, как кастрат в хоре светлейшего Аниция. Жизнь поменялась, Захарий. На улице новые правила. Просто прими это.
— Не ввязываться в дела, которые мне не по зубам, — бормотал Захарий, шагая к собственному дому. — Прав душегуб. Гнев на этого мальчишку помутил мой разум. Не нужна кровь там, где есть закон. А он, слава богу, в Риме еще есть.

----------

Глава 15

Глава 15
Следующим утром Захарий с сыновьями вошли в пекарню, под недоумевающим взглядом Берта убрали засохшее дерьмо с пола и начали растапливать печь. Они не сказали ни единого слова, просто молча делали свою работу. Жар нарастал, и вскоре разбойнику стало не по себе. Он посмотрел на мастеров, презрительно плюнул на пол и вышел на свежий воздух. Он посидит там, пока на улице царит утренняя прохлада.
Захарий самолично повел за повод осла, а старший сын Габий носил в меленку зерно. Они перекрыли потери другими пекарнями, но здесь дело совсем не в деньгах… Заскрипел жернов, посыпалась свежайшая мука, которую сыновья уносили внутрь. Они замесят тесто и выполнят урок как должно.
К полудню пекари закончили. Захарий вышел на улицу и сел на скамью рядом с Бертом. Разбойник прихлебывал вино из кувшина и заедал его горячим хлебом. И то и другое принес какой-то малец со Спуска. Захарий скрипнул зубами. Эту сволочь еще и кормили.
— Не вздумайте больше гадить в пекарне, — устало сказал Захарий. Он осунулся, а морщины на лице стали глубже. — Я тебя за это своими руками прикончу. Понял?
— Не станем, — равнодушно кивнул Берт. — Что я, совсем негодяй какой? Тут же теперь хлеб пекут. Работай спокойно, старик. Тебе никто мешать не будет.
— Faciem durum cacantis habes (1) — прошептал Захарий, когда отошел подальше. — Я тебе устрою, разбойная рожа. Ты у меня отведаешь флагелллы. А если повезет, то и в цирке от льва побегаешь…
* * *
'Достопочтенному мужу сенаторского достоинства Флавию Меммию Руфину
Марк, сын Тита, пекарь из Субуры, желает мира и здравия во Христе.
Хотя меня отделяет от Вашего Высокородия великое неравенство положения, надежда принести Вам пользу побуждает меня просить снисхождения к смелости моего письма. До меня дошло, что принадлежащий Вашему семейству городской дом с дельфином, что в Субуре, поврежденный во время прежних бедствий, уже многие годы стоит необитаемым и не приносит своему владельцу никакого дохода. Между тем время ежедневно увеличивает ущерб там, где не трудится человеческая рука.
Я же, по милости Божией, владею пекарней неподалеку и располагаю людьми и средствами, достаточными для восстановления этого дома. Посему осмеливаюсь предложить следующее. Если Вашему Высокородию будет угодно, я готов собственным иждивением очистить место от завалов, восстановить стены, кровлю и перекрытия и вновь сделать дом пригодным для жилья и торговли, не требуя на это никаких расходов со стороны Вашего дома. Все расходы, весь труд и весь риск до окончания работ я принимаю на себя.
Если же предприятие окажется неудачным, убыток останется за мной, и имущество Вашего Высокородия не понесет никакого нового ущерба сверх того, что уже причинен временем. Если мое предложение покажется полезным, прошу повелеть Вашему управляющему вступить со мной в переговоры и прежде начала каких-либо работ заключить письменное соглашение, которым будут определены обязанности и выгоды каждой стороны, дабы впоследствии не возникло повода ни к спору, ни к судебной тяжбе.
Если же мое предложение окажется недостойным внимания, прошу простить дерзость человека низкого звания, осмелившегося обратиться к столь почтенному мужу. Да сохранит Господь Ваше Высокородие в здравии и благополучии на многие годы.
Марк, сын Тита, пекарь Субуры'.
— Ох ты и закрутил!
Марк старательно перечитал письмо еще раз и хмыкнул в парочке особенно удачных мест. Деловой стиль Рима был невероятно тяжеловесным. Он ткнул в табличку.
— А мы правильно его высокородным именуем? А вдруг он светлейший?
— Я ему даже польстил, — усмехнулся адвокат. — Его надлежит называть славнейшим мужем. Он всего лишь clarissimus, низшего из возможных классов сенаторов. Он беден, и это очень плохо.
— Почему? — изумился Марк. — Если он беден, с ним легче договориться.
— Ты не понимаешь, — Виктор покачал головой. — Это очень неудобный клиент для переговоров. Представь, ты Меммий. Не какой-нибудь скороспелый комит, выслужившийся из далматинских всадников. Ты из старой патрицианской знати, правившей еще до цезарей. У тебя в предках консулы, а императоры — дальняя родня. Таких семей остался едва ли десяток. Мне вот только Валерии на ум приходят.
— Насколько он беден? — начал понимать Марк.
— Как последний водонос, — уверил его Виктор. — Шучу, конечно. Но поверь, для человека его положения он весьма небогат. У него есть небольшое имение под Капуей, но обязанности сенатора и полагающиеся расходы тянут его на дно вернее, чем мельничный жернов на шее. Он носит тогу с пурпурной полосой, но питается немногим лучше тебя.
— Значит, у нашего Меммия Руфина нет ничего, кроме родовой чести, — расстроился Марк. — И поэтому он будет упорно цепляться за ее остатки.
— У таких людей развивается непомерная спесь, — усмехнулся Виктор. — Спесь, и в придачу к ней четыре дочери. Их никогда не возьмут замуж равные, а за простолюдинов он их сам не отдаст. Такой человек не допустит ничего, что умалило бы его достоинство. Скорее с голоду помрет. Мне сказали, он притворяется смертельно больным, чтобы не ездить в Равенну. Но это ложь. У него просто нет денег на подарки императору.
— А прокуратор у него есть? — поморщился Марк.
— Нет, конечно, — захохотал Виктор. — Зачем он ему, если его дом разрушен? У него, наверное, есть рабыня. Она и кухарка, и поломойка, и прачка, и парикмахер. Ей лет сто, и когда она отдаст богу душу, нашему сенатору придется самому открывать двери в собственном доме. А тогда он точно помрет взаперти, потому что он ни за что этого не сделает. У сенатора должен быть привратник и раб-номенклатор, который представит ему гостей.
— М-да… — только сейчас осознал всю тяжесть ситуации Марк. — Подобный человек не станет договариваться с пекарем.
— Он даже подумать о таком не может, — уверил его Виктор. — Он не станет вести переговоры с тобой лично. Не потому, что презирает ремесленников. Просто порядок вещей иной. Люди его круга ведут дела через управляющих, родственников или адвокатов. Если он примет предложение, разговаривать будет тот, кого он уполномочит.
— Хорошо, — смирился Марк. — Поправь у себя в тексте слова «располагаю людьми и средствами» на «имею возможность». Вдруг он заставит показать деньги, а у меня их нет.
— Хм-м, разумно, — согласился Виктор. — Я отправлю письмо с купцами. Не жди очень быстрого ответа. Такие люди никогда не спешат. Это стало бы уроном их чести.
* * *
Следующий визит в коллегию стал для Марка ушатом ледяной воды. Пекари отворачивались, когда видели его. На их лицах — разочарование, непонимание… Ни один из встреченных не поздоровался и не улыбнулся. На лицах стариков он видел брезгливость. Марк похолодел. Он ошибся! Ошибся! Сделал то, что приемлемо для человека будущего, но считается святотатством здесь. Он перешел черту, когда понесся к успеху, закусив удила. Римлянин опутан множеством обычаев, законов и правил. Их нельзя нарушать, если хочешь жить среди этих людей.
— Зайди к господину магистру, — с гаденькой улыбочкой заявил писец Порфирий. — Он тебя уже заждался.
Знакомый кабинет, чад светильника, багровое лицо Либерия и напряженная тишина. Её Марк ощутил первой. Он отвел глаза в сторону. Закопченная, выцветшая фреска в этот раз напоминала ему бушующий океан. Дерьмо!
— Ты что вытворяешь, дурак? — прошипел Либерий. — Меня сам викарий вызывал. Как мальчишку… Такими словами…
— О чем идет речь, уважаемый магистр? — Марк постарался сделать каменное лицо.
— Захария из его же пекарни выживаешь! — Либерий уставил палец обвиняя. — Разбойную рвань туда привел, а они там на пол гадят! В пекарне! Да как их молния не убила за такое!
— Про дерьмо не знал, — открестился Марк. — Не доглядел, господин. Прощения прошу. Исправлю все.
— Да как тебе в голову такое пришло? — Либерий готов был лопнуть от злости.
— Да как по ней стукнули, соображаю плохо, — набычился Марк. — Или сами не знаете, почему у нас вражда? Может, мне Захария под хвост поцеловать?
— Я думал, ты умный, а ты дурак, — спокойно и совершенно отчетливо произнес Либерий. — В Риме можно многое делать, но тихо. А ты меня перед всеми глупцом выставил. Ты простую ссору на самый верх смог поднять. Такого не прощают. Жди неприятностей, парень. Тебе церковь больше не защита.
— Да что случилось? — напрягся Марк.
— А ты в той пекарне не был сегодня? — с участием посмотрел на него Либерий, бешено гоняя в пальцах четки. — Зря!
Марк бежал, расталкивая людей локтями. Новая пекарня далеко, почти у самой Сервиевой стены. Он бежал зигзагами, огибая ослов, лотки с товарами и греющихся у своих домов старух. Всё, он на месте.
Пекарня поразила его жаром, хлебным духом и отсутствием охраны. Вместо скучающего варнака здесь деловито работали незнакомые люди. И это явно не сыновья старого пекаря. Да что же тут произошло?
— Вот он, господин! — послышался голос Захария. — Это он работе пекарни препятствует. Это он на моего пекаря разбойника напустил.
Какого демона тут происходит? — растерялся Марк, но его уже обступила стража.
— С нами пойдешь, парень, — услышал он. — Господин викарий желает с тобой поговорить.
Последним, что увидел Марк, когда повернулся, стал Захарий. Старый пекарь махал ему вслед рукой и мерзко улыбался.
* * *
Он просидел в камере до самого утра. Крохотная комнатушка в подвале префектуры не имела окон, зато имела крепкую дверь. Из мебели здесь нашелся только голый топчан, сколоченный из неструганых досок, и отхожее ведро, стоявшее от начала времен. Именно его благоухание не давало Марку заснуть. По всем законам зла, как только усталость все же сморила его, лязгнул засов, и стражник рявкнул.
— Чего разлегся? За мной иди!
Марк не стал спорить и покорно поплелся за стражником, поражаясь профессионализму здешних конвоиров. Пузатый дядька с дубинкой шел впереди, показывая дорогу. Ему и в голову не могло прийти, что какой-то пекарь его ослушается. Стражник был совершенно прав. Он, в отличие от Марка, понимал эту жизнь хорошо. Некуда римскому пекарю бежать, да и незачем. За стеной куда хуже.
Они миновали пыточную, где пороли какого-то бедолагу, и поднялись выше, на первый этаж. Марк выдохнул. Значит, Берт никого не зарезал, и дело будет разбираться как гражданское. Отлегло!
— Тут стой! — стражник равнодушно отошел, поймал за рукав аппаритора и что-то шепнул ему. Тот кивнул, не обращая на Марка ни малейшего внимания.
Вот же! — невольно восхитился Марк. — Даже не боятся, что убегу. А ведь раз плюнуть.
Префектура все еще поражала ветшающим великолепием. Огромный зал с кессонным потолком оказался всего лишь приемной. Стены его выложены мрамором, а пол — мозаикой в виде квадратов и ромбов, довольно сильно истертой. Людей тут проходят тысячи. Их и сейчас много. Вдоль стен сидят нотарии. Каждый из них либо читал что-то, либо писал, либо слушал посетителя. А их тут множество. Адвокаты, писцы, посыльные, главы коллегий, купцы… Они шумят, размахивают руками, доказывают что-то. Служители-аппариторы несут свитки, открывают двери. Они кого-то впускают, кого-то не впускают, кому-то кланяются, а кого-то посылают подальше.
— Военно-юридический аппарат был великолепен. Такой судебный аппарат есть у каждого государства, стоящего перед общим политическим, экономическим и моральным крахом.
Марк процитировал любимую книгу, поражаясь безупречности римского государственного механизма. Если бы сам не видел сожженные деревни и полупустой порт, поверил бы, что все в порядке. По крайней мере, здесь совсем не ощущается беда, нависшая над Римом. Здесь скрипят перья по папирусу, пахнет воском и дорогими благовониями. Сюда не впускают тех, от кого разит чесноком.
— Ты Марк, сын Тита? — к пекарю подошел нотарий.
— Я, господин, — скромнейше ответил Марк. Он уже понял, что ничем хорошим этот визит не закончится.
— За мной иди! — высокомерно бросил писец и пошел, не оборачиваясь.
Аппаритор почтительно открыл перед ними дверь, брезгливо оглядев помятую тунику Марка. Марк выдохнул на него и удовлетворенно оценил скривившегося служаку. После ночи в камере изо рта пахло так себе.
Пекарь оглянулся. Вот где решаются все дела. После шумного зала приемной внутренний двор с фонтаном убаюкивал свежестью и шелестом воды. Раскидистая пиния давала густую тень. Под ней построен мраморный павильон, украшенный побитыми статуями. Видимо, и сюда готы прорвались. Нотарий открыл еще одну тяжелую дверь, и они оказались в полутемной тишине, пропахшей чернилами, пыльным папирусом и властью. Именно здесь вершил волю августа префект Симмах и его заместитель — викарий Аврелий Альбин.
— Тебе туда! — нотарий привел Марка в еще один небольшой кабинет.
Тут сидит секретарь, а за его спиной дверь в начальственные покои. Вдоль стен — корзины со свитками, перевязанными шнурком. Горы восковых табличек на стеллажах. Секретарь бросил на Марка равнодушный взгляд.
— Марк-пекарь?
— Да, господин, — покорно ответил юноша, изрядно удивленный сложностью государственного управления. В этом здании он успел увидеть еще десяток комнат, забитых писцами и документами.
— Жди, — сказал нотарий и погрузился в изучение какой-то таблички.
— Да жду я, — недовольно буркнул Марк. — Что мне еще остается?
Минут через двадцать, утомленный непрерывным гулом этого центра власти и бесконечной суетой писцов, он вошел-таки в кабинет викария. Тот не поражал роскошью, хотя и бедным его не назвать. Огромный стол дорогого дерева, на резных ножках, у стены стол поменьше, там работал еще один нотарий. Видимо, вел протокол. Сам викарий, занимавший почетное место. Слева от него — диптих действующих консулов. Марк впился взглядом в фигуры на деревянном развороте. Он думал, так только иконы делают. Ан нет. Консулы, входя в должность, даровали свои изображения чиновникам. На столе чернильница, чаша с песком и печать. Здесь темновато. Комнаты глубокие, и солнышко из окон до углов не добивает. Так давно строят. Подходяще для итальянского климата.
На стене — тут Марк едва сдержал нервный смех — портрет императора Гонория в мускульной кирасе и в лавровом венке. Рисовать в Риме еще умели. Художник не Рембрандт, но мазня вполне ничего себе.
Что-то мне это напоминает, подумал Марк. А что? Административную комиссию, вот что! Один в один. Глава района, какой-то чинуша с протоколом, свидетели… А кто у нас свидетель? Захарий, Афраний и магистр Либерий.
— Пекарь Марк, сын Тита, — проскрипел голос в глубине кабинета. — Опять ты?
— Осмелюсь сказать, господин, — опустил голову Марк, — я тут впервые.
— Зато дела твои тебя опережают, — любезно оскалился Аврелий Альбин, тощий, желчный мужчина лет сорока. — Сначала погиб экзактор, потом драки на форуме. Теперь разбойники в пекарне. Мне кажется, Рим не знает покоя там, где появляешься ты.
— Меня оговорили, господин, — уверенно заявил Марк.
— Что ты несешь, пекарь? — скривился викарий. — Присутствующий здесь Захарий при участии нотария префектуры попытался завести работника в пекарню. Работник был избит твоей охраной.
— Они перестарались, господин, — понуро ответил Марк. — У нас есть некоторые разногласия с моим компаньоном Захарием. Но я не приказывал бить его людей. Тут какая-то ошибка.
— Его сыновья говорят обратное, — злорадно заявил викарий. — Нам нет дела до спора двух пекарей. На это есть суд. Ты, Марк, сын Тита, действуя из зловредных побуждений, остановил пекарню анноны.
— Вчера пекарня работала, господин, — упрямо ответил Марк. — Я это своими глазами видел. И там трудились люди почтенного Захария.
— Потому что твой разбойник вывернулся и убежал, — рявкнул викарий. — Если бы я смог его допросить, то картина была бы иной, пекарь. Тебя уже драли бы кнутом. Ладно! Префектура не ловит злодеев, на это есть вигилы. Афраний! Что ты можешь сказать об этом наглом юнце.
— Почтителен, — пророкотал куратор. — Хлеб сдает должного качества. Не знаю, какая фурия подтолкнула его на такое.
— А ты, Либерий? — Марку на мгновение показалось, что викарий недоволен предыдущим ответом.
— Этот юноша иногда бывает дерзок, — ответил Либерий. — Он молод и глуп. Но по хлебу ни к нему, ни к его семье нареканий нет. Сдают урок вовремя и должного качества. Оба крепкие мастера, господин, но сцепились из-за пекарни.
— Распустил ты своих людишек, Либерий, — чиновник откинулся в кресле. — Совсем не следишь за ними. Того и гляди, резать друг друга начнут. Непорядок!
— Все исправим, господин, — опустил голову багровый от стыда магистр. — Простите мой недосмотр.
— Решение таково, — заявил викарий. — Налицо деяние, нарушающее общественный порядок и священные законы августов наших Гонория и Феодосия. Печь была остановлена, и это засвидетельствовано нотарием префектуры. Причина остановки — вмешательство присутствующего здесь пекаря Марка, сына Тита. На первый раз он обойдется без порки. Но на него наложен штраф. Он сдаст тысячу хлебов секундариус сверх обычного урока. Он выпечет его из своего зерна.
— Да, господин, — покорно кивнул Либерий. — Взыщем.
— Это не все, — махнул рукой Аврелий Альбин. — Я даю на примирение три дня. Эти двое… — викарий показал на пекарей, — должны прийти к соглашению. Если этого не произойдет, экзактор наложит печать на печь, и туда будет назначен новый управляющий. Все свободны!
1 Faciem durum cacantis habes' — у тебя рожа, как у страдающего запором. Грубое уличное оскорбление.

----------

Глава 16

Глава 16
Марк таскал хлеба из печи, жмуря глаза от невыразимого жара. Один из работников свалился в лихорадке. Вроде не малярия, но плох: кашляет до рвоты и хрипит. Как бы не помер. Марк поморщился. Лекарств тут нет никаких, а смерть в тридцать лет — дело обычное. Гребцы вообще редко живут больше. Прямо на весле и мрут. Разве у пекаря работа проще?
— Что дальше делать будешь? — спросил отец как бы между прочим. Он за полтора солида убытка сыну и слова не сказал. Только покряхтел в расстройстве.
— Ничего, — ответил Марк, бросая на стол горячие хлеба. Это последние.
— Почему? — спокойно спросил Тит, сев напротив.
— Проверим, у кого яйца крепче, — ответил Марк.
— А если ты ошибся? — наклонил голову Тит.
— Если я опять… — Марк подчеркнул это слово. — Если я опять ошибся, отец, пекарню опечатают и поставят управляющего от коллегии.
— Убытки, — спокойно заметил Тит.
— Убытки, — согласился Марк. — Но что делать? Кто не рискует, тот не пьет старого фалернского.
— Ну ты сказал, — захохотал Тит. — Старое фалернское! Да его после Алариха по всей Италии не найти. Теперешнее, говорят, совсем не то.
Он подумал немного и добавил.
— Хотя я и теперешнего никогда не пил. Не для пекаря то вино.
Тит обнажен до пояса. Мускулистая грудь вздымается в тяжелом дыхании. Марк даже вздрогнул, вспоминая, как этот здоровяк собирался умирать год назад. Оказывается, массаж в термах и наемные работники изрядно продляют пекарю жизнь.
— Может, пойдем к Захарию? — промямлил Тит, пряча глаза. — Поговорим?
— Да не о чем мне с ним разговаривать, — спокойно ответил Марк. — Он мои условия знает. Если придет, поговорим. Если нет, будем в суде решать, как дела вести.
— Тебя префект заставит долю продать, — покачал головой Тит. — Никто не позволит печь остановить. Почуют, что от тебя смута исходит, снова начнут душить.
— Два дня, отец, — сказал Марк. — У нас есть еще целых два дня.
Он сел и вытер горошины пота со лба. В пекарне горячо. Казалось, даже камни свода напитались лютым жаром. Марк тоже работает голым по пояс. Пока печь горяча, иначе никак. Мокрый насквозь хитон прилипает к телу, сжимая его мерзкими объятиями. Марк в последнее время начал добавлять соль в поску. Так вроде бы в горячих цехах положено. Всем понравилось.
В пекарню вошел медник Феликс. Невысокий и тощий, с нездоровым цветом лица, как и у всех, кто занимается бронзовым литьем. Он жил в начале Спуска, почти у самых Виминальских ворот.
— Привет вам, соседи! Принес я, Марк, твою штуковину. Умаялся, пока вылил. Мальчишка мой неделю форму из воска лепил. Не расплатишься теперь. Работа дорогая.
— Это чего такое?
Тит с ошалелым видом крутил в руках бронзовый круг, украшенный множеством одинаковых шестиугольных отверстий. Марк молча взял три хлеба и сунул их в руки меднику.
— Завтра еще приходи, почтенный. Только после полудня, когда на продажу печем.
— Да что это такое? — не выдержал Тит.
— Это чистые деньги, отец, — Марк любовно погладил бронзовый круг. — А называется эта штуковина пельменница.
— Как⁈ — выпучил глаза Тит. — Я такое даже повторить не могу!
Да, действительно, задумался Марк. В латыни нет звука ц. Как же ее назвать?
— Это форма для маленьких гуннских пирожков, — пояснил он. — Завтра покажу.
— Чистая бронза! — простонал Тит. — Неделя работы! Может, и впрямь, сын, фурии обуяли тебя?
— Чебуреки уже повторили, отец, — жестко сказал Марк. — На Большом рынке их продают. Подозреваю, что это лавка Либерия. Скоро их будут продавать везде. Клиента нужно удивлять, отец.
— Да я согласен, — покорно кивнул Тит. — Жаль только, что ты решил с меня начать. Вот я удивлюсь, когда ты мне цену назовешь…
— Вечером пробовать будем, отец, — подмигнул ему Марк. — Жди гостей.
Презентация пельменей прошла в узком составе. Семья Тита, семья Зои, Север с Децимой, пресвитер Филипп и дьякон Евгений. Святых отцов позвали, дабы благословили начинание, и они ломаться не стали. Тут они вообще очень часто ходили по домам, беседовали с людьми и наставляли паству на путь истинный. Не зажрались еще. Да и когда бы им зажраться? Даже Рим языческий наполовину, а итальянская деревня — почти сплошь. В провинциях и того хуже. Галльская Массилия и Лугдунум скорее иудейские города, чем христианские (1). Потому-то доступны в общении пресвитеры и епископы. Не все они живут подобно богатым сенаторам. Хватает и тех, кто возложил на себя аскезу, питается хлебом и бобами.
Марк лихо раскатал тонкий блин пресного теста, бросил его на пельменницу, а потом щипками наложил фарш. Следующим блином он укрыл мясо и раскатал скалкой. Поднял форму и выдавил пальцем одинаковые, как ячменные зернышки, пельмени. Народ безмолвствовал, поедая невиданное зрелище расширенными глазами. Дьякон даже перекрестился от чувств.
— Ма, вода закипела? — спросил Марк, раскатывая следующий блин. Народу много. В один заход всех не накормить.
— Ой! Да! Нет! Посмотрю сейчас! — очнулась Марцелла и засуетилась у очага, сложенного в пекарне.
— Чудеса, — крякнул отец Филипп. — Не устаю удивляться тебе, Марк. И вроде просто все, играючи… А одну такую форму сделать — большая работа мастера нужна.
— А можно мне пальчиком потыкать? — на Марка уставились умоляющие глазенки Франка.
— Эй! — возмутились братья. — Мы тоже хотели!
— Тогда сами делайте, — милостиво согласился Марк. — Вам же их готовить потом.
В начавшейся драке победил Прим, который позволил всем выдавить пельмени на стол. Даже Фауста это сделала и захлопала в ладоши от восторга. А Марк в это время набросал в воду кореньев и прокипятил немного, проклиная дороговизну перца. Вот бы горошка сюда!
— Готово! — заявил он через десять минут.
Разлил по глубоким плошкам бульон, в котором плавало по пять пельменей, и щедро бросил туда нарезанной зелени.
— Угощайтесь, гости дорогие. Макайте в уксус или в гарум.
— Это необычно, — сказал через минуту пресвитер Филипп, положив ложку, — но весьма вкусно. Господь благословил тебя острым умом, Марк.
— Не таким острым, как я сам о нем думаю, святой отец, — хмыкнул Марк.
— Это всё юношеская гордыня, — понимающе кивнул отец Филипп и снова отдал должного пельменям. — Первые успехи вскружили тебе голову. Ты начинаешь думать, что жизнь будет такой, как ты того возжелаешь. Но жизнь не такова. Она каждого поставит на то место, которого он заслуживает. Те, кто сильно спешит, часто попадают…
— Под плеть? — подсказал Марк.
— Иногда и под меч, — нахмурился отец Филипп, наливая себе вина. — Сколько удачливых полководцев провозгласили императорами? Да человек пять только за последние десять лет. И где они сейчас? Но мы не будем сегодня думать о плохом. Мы поднимем первую чашу за Тита, Марцеллу и их детей. Достойнейшая римская семья, из старых. Таких немного осталось.
— Масло поставили? — встрепенулся Марк, когда ложки заскрежетали по дну плошек.
— Масло? — удивились все. — А зачем?
— Так это еще не все, — улыбнулся Марк. — Сейчас будем жареные пирожки есть.
— Это у него денег много, — буркнула Зоя. — Мы уже давно на топленом жире печем. Масло прогорает сразу. Не чебуреки выходят, а гадость. Такое никто брать не будет.
* * *
Карьера нищего у Прима закончилась довольно скоро. Он примелькался, эффект новизны ушел, и подавать ему почти перестали. Он и так совершил эпический подвиг, набрав без малого пять солидов. Шлюхи много дали, разбойники сбросились, да и по Субуре собрали солида полтора. Просили всего нуммий, ничтожный медяк, и это все решило. Людям было не жалко. Но вот теперь всё. Поток нуммиев иссяк.
— Пять солидов осталось скопить, — заявил Марк, собрав в пекарне Зоино семейство. — Их придется заработать. Я на остаток поручительство дам, но вам придется напрячься.
— Да мы и так… — Зоя не могла подобрать слов. — Я уж думала, на виноградник идти придется и сдохнуть в поле. Бога за тебя молить буду, Марк.
— Это не помешает, — кивнул пекарь. — Но теперь ты, Прим, снова идешь на форум Нервы.
— Зачем? — громко удивился тот.
— Затем, что дурак! — хором сказали ему. — Иди и делай, что старший велел.
Следующим утром римляне увидели на возвышении давешнего мальчишку, только теперь прилично одетого и аккуратно причесанного. Он кричал в толпу.
— Квириты! Благодаря вашей щедрости я и братья мои избавлены от тяжкого рабства. Век буду бога молить за вашу доброту! Позвольте мне вдвое вернуть вам то, что вы дали мне!
— Это чего такое? — заинтересовались прохожие. — Ты деньги раздавать будешь?
— По два нуммия? Давай!
— Идите на форум Веспасиана! — кричал Прим. — Там лавка моей матери. Она гуннскими пирожками торгует. Новые пирожки, вкусные! Десяток двадцать нуммиев. Если скажете, что помогли ее сыну из рабства выкупиться, матушка один пирожок бесплатно даст. Он как раз два нуммия и стоит!
— О-о-о-о! — открыли рот прохожие.
Многие побежали к лавке, где уже толпился народ. Самые умные заподозрили тут какой-то подвох, но таких оказалось немного. Пирожок-то и впрямь дают, если заветные слова сказать. Без обмана все. Марк стоял неподалеку, слушая гомон в очереди.
— А я этому мальцу бросил медяк!
— И я тоже.
— Ты смотри! Выкупился на наши деньги, стервец!
— Счастливец, боги на его стороне.
— Может, и нашего экзактора зарезать? Я бы с радостью. Гы-гы…
— Рот закрой, дурак! Все из-за тебя под плети ляжем.
— Я в первый день бросил нуммий.
— А я нет. Мне теперь пирожка не дадут?
— Дадут! Ты, главное, ври уверенно. Вон, смотри на Зенодора. Он второй раз покупает. Видишь, какая рожа довольная. Чтобы этот живоглот нищему подал? Да он удавится скорее.
— Тогда и я скажу, что подавал. Чем я хуже…
Надо какую-нибудь бабу в помощь Зое прислать, — думал Марк, поднимаясь к пекарне. — Иначе они помрут от такой работы. Жену Феодора пошлю. Она у него с детьми сидит. Пельменями с ней расплатимся. Они столько лет в своем Будапеште рядом с гуннами жили, так пусть их пирожков попробуют.
* * *
Следующий вечер Марк решил посвятить рыбалке. Нет способа лучше, чтобы расслабиться. Тут знали и крючки, и поплавки, и даже ловить нахлыстом умели. Марк купил удилище и пошел на мост Проба. Тут, в струях текущего из Клоаки дерьма, рыбалка была отменная. Он встал в ряд таких же рыбаков, углядел мальчишку побойчее и показал ему майорину, монету в четыре нуммия.
— Найди мне Берта. Скажи, Марк спрашивает.
— Давай, — протянул ладонь малец, но Марк лишь презрительно фыркнул. Мальчишка понял, что перед ним не олух, и устремился зарабатывать свой хлеб.
Марк встал посередине пролета и насадил на крючок жирного червя. Железный крючок от современного практически не отличался. Ушко, бородка, все на месте. И даже поплавок из пробки и гусиного пера не хуже, чем у деревенских мальчишек в пионерском детстве. Свинцовые шарики груза тоже имеются.
— Катушки нет, — поморщился Марк. — Ну да ладно.
Он забросил удочку, и поплавок понесло течением. Оно тут довольно быстрое. Приходится раз за разом подтягивать конопляную леску. Есть поклевка! Поплавок нырнул в воду, и Марк с азартом подсек.
— Нет, нужна катушка, — бормотал он, наматывая понемногу леску на палочку.
Небольшой карпик, размером в ладошку, возмущенно открывал рот, изрыгая на Марка потоки рыбьей брани. Но пекарю было плевать. Он отцепил рыбешку и бросил ее босякам из Заречья, добывавшим себе ужин.
— Рыбу отдал, — услышал он. — Значит, не от голода здесь.
— Здоров, Берт, — не оборачиваясь, ответил Марк. — Голову в порядок привожу. Удочка хорошо успокаивает.
— Не очень красиво в пекарне получилось, — осторожно сказал парень. — Я не знал, что старик с нотарием придет. Зарежу эту сволочь.
— Не нужно, — Марк снова забросил удочку. — Ты все правильно сделал. Сбежал вовремя. Так бы вместе под плетью лежали. Я благодарен тебе. Помимо оплаты двадцать хлебов получишь. Пришлешь мальца, когда понадобятся. Это мой дар за помощь.
— Благодарствую, старший, — в голосе Берта послышалось удивление. — Думал, плохой разговор у нас получится. Тебя же потом стража увела. Я так слышал.
— Увела, — кивнул Марк, перезабросив удочку. — Пришлось ночку в подвале посидеть. Потом штраф в тысячу хлебов наложили. Все припомнили. И экзактора, и драки на форуме, и пекарню эту.
— Ого! Тысяча?
На грубом, словно вырезанном из дуба лице германца появилось удивление. Ему этого хлеба хватит, чтобы год сытно есть и не думать ни о чем. Берт переживал. Костистые кулаки лежали на каменных перилах моста. Они сжимались и разжимались, словно душили кого-то.
— Ты в Субуре не появляйся год-другой, — сказал Марк. — Захарий точно тебя страже сдаст.
— Не пойду, — кивнул Берт. — Клюет у тебя!
— Да вижу! — азартно крикнул Марк, подсекая рыбину. — Этот хороший!
С крупной кефалью, чуть не в локоть длиной, пришлось изрядно повозиться. Но зато и радости от нее целая телега. Сильная рыбина едва не порвала леску, но Марк ее все же вытащил, удостоившись завистливых вздохов. Это же целый ужин.
— Тоже отдашь? — полюбопытствовал Берт.
— Вот еще, — фыркнул Марк. — Дома похвалюсь, а потом сам съем.
— Не съешь, — хмыкнул Берт. — Я тебя знаю. Ты ее даже до дома не донесешь, вдове какой отдашь. А если донесешь, то отдашь матери.
— Отдам, — покорно кивнул Марк. — Правильно сказал. У меня вопрос к тебе. Ты так и будешь до седых волос с ножом по улицам бегать?
— Не хотел бы, — осторожно ответил Берт. — В нашем деле долго не живут. Или свои прикончат, или стража схватит. И тогда спасибо, если плети и каменоломня достанется. Могут и зверям бросить. Думал деньжат скопить и дело какое открыть.
— Ты торговлей заниматься не сможешь, — огорчил его Марк. — Ты к ножу привычный. Но купить долю можешь. И с нее исправно получать.
— У тебя что-то есть на примете? — прищурился Берт.
— У меня нет, — покачал головой Марк. — Сам ищи. Я могу в долю войти и твой интерес учесть. Ты Заречье хорошо знаешь, так держи уши открытыми. Слушай людей и мне говори. Вдруг срастется что-то. Может, лавка хорошая простаивает, или долгами умелого мастера душат, или в налогах запутался кто-то. Может, другие торговцы давят. Мы человечку поможем, а в награду долю возьмем. Ты и я. Я — побольше, ты — поменьше. Понял?
— Понял, старший, — решительно кивнул Берт. — Мне по душе, когда сам не работаешь, а денежки идут. Буду людей слушать и мальцов заставлю.
— Бывай! — Марк обнялся с ним и пошел домой, помахивая кефалью на кукане.
Он проталкивался через поток людей, поражаясь количеству мулов, влекущих груженые телеги. А ведь в Риме и половины прежнего населения нет. Что же тут раньше творилось? Остийская улица, ведущая от моста к форумам, полна народу. Мулы тащили телеги с зерном, носильщики сгибались под тюками африканского льна, торговцы орали каждый свое, а запах свежего хлеба бесследно растворялся в вони навоза, чеснока и дыма.
Марк водил взглядом по сторонам. Вдруг лавчонка пустая найдется… Нет, такого счастья на проходной улице ему не видать. Все лавки заняты, даже на тротуарах, что были шириной в полтора шага, умудрялись торговать лоточники.
— Может, потеснится кто? — водил он взглядом по сторонам. — Вдруг кому-то лавка велика? Я бы снял половину. Нет… Эта занята. Эта тоже. Здесь бы половину снять… Хоть закуток… Не вижу пока…
— Дорогу! — услышал он зычный крик сзади. — Дорогу светлейшему Аницию Авхению Бассу! Дорогу консуляру!
— О-ох!
Крик разнесся далеко впереди. Толпа дрогнула. Кто-то отшатнулся к стене, кто-то ускорил шаг. Встретить на улице одного из нобилей и не получить палкой по спине — большая удача. Лоточники поспешно подняли корзины с мостовой. Погонщик мулов торопливо дернул поводья, но животное, нагруженное амфорами, лишь упрямо замотало головой. Колесо уперлось в переходный камень (2).
— Быстрее, глупая скотина! — зашипел перепуганный хозяин.
— Дорогу! — снова послышался зычный голос.
Впереди показались четверо букеллариев. Высокие, широкоплечие германцы в воинских поясах расчищали путь длинными палками. Они вели себя в Риме как хозяева.
— Назад!
Древко больно ткнуло какого-то торговца в грудь. Тот лишь поклонился и попятился. Следом медленно плыли носилки. Их несли восемь рослых рабов в одинаковых синих туниках. Над позолоченным ложем возвышался легкий балдахин, обтянутый переливчатым шелком. По углам покачивались золотые кисти. На пышных подушках возлежал немолодой мужчина в тунике с широкой пурпурной полосой. На его ногах — красные сенаторские башмаки, а на пальце поблескивал огромный перстень. Рядом шел раб с серебряной жаровней, из которой поднимался сладкий дым аравийских благовоний.
Аниций не смотрел на людей. Он смотрел поверх них. Марк вдруг понял, что этот человек, наверное, никогда в жизни не стоял в очереди за хлебом. Никогда не торговался. Никогда не носил на плече мешок с мукой. И уж точно не знал, сколько стоит охапка дров.
В этот момент мул, наконец, перегородил дорогу. Букелларий шагнул вперед, коротко ударил возчика ладонью по лицу, перехватил узду и оттащил животное в сторону. Возчик лишь поклонился.
Марк проводил процессию взглядом. Восемь рабов несли на себе одного из самых богатых людей мира. Он много раз видел это зрелище. Гордый профиль, брезгливо оттопыренная губа и жаровня с аравийскими благовониями. Их запах добивает даже сюда. Светлейший терпеть не мог луковую вонь, исходящую от толпы.
Марк осторожно выдохнул и побрел домой. Сегодня третий день, и он на исходе. Завтра его ждут в коллегии. Если он ошибся и неправильно просчитал Захария, то хорошим отношениям с магистром конец. Либерий и так потерял лицо по вине Марка.
— Ма! — крикнул он, зайдя в полутьму пекарни. — Ты здесь? Я рыбу принес!
— Твоя мать пошла за вином, Марк, — спокойно произнес Захарий, сидевший в одиночестве за столом. — Они мудрая женщина, и понимает, что разговор будет долгим.
1 Массилия и Лугдунум — совр. Марсель и Лион. В некоторых городах Испании и юга Галлии иудейские общины были сильнее христианских. Дело дошло до того, что в 6 веке Лионскую ярмарку проводили не в субботу, а в воскресенье. Даже протесты епископа не помогли. Их просто проигнорировали.
2 Переходный камень — блоки, по которым пешеход мог перейти дорогу, не замочив ног. Камни были разложены так, чтобы проходили колеса телеги.
3 Букелларий — аналог германского дружинника в римской армии. Букелларии приносили личную присягу верности господину. Именно ему, а не императору. В описываемое время римские магнаты уже имели свои небольшие вооруженные отряды, хотя государством это не приветствовалось.

----------

Глава 17

Глава 17
Захарий сломался на третий день к закату. В Риме по-разному вели дела, грязи хватало. Но чтобы настолько нагло согнуть через колено уважаемого пекаря… Нет, такого еще не бывало. Не знал Захарий лекарства от подобной напасти. Он и сам любил давить людишек, но всегда отступал там, где начинались серьезные убытки. Мальчишка убытков не боялся. Это Захарий чуял печенкой. Кто-то крепко битый жизнью прятался за маской юнца, у которого только-только начал расти пушок на верхней губе. Немыслимо! Он готов управляющего в собственную пекарню впустить. Готов терпеть штрафы и чужие насмешки. Он даже не посчитал нужным прийти к нему первым. Как будто ему плевать, что пекарню попросту отнимут. Последнее Захария и добило. Не хватило ему мужества пойти до конца. Все же он пекарь, а не воин. И вот он переломил себя и пришел сам. Сидит и тянет винцо, которое поставила молчаливая Марцелла, жена Тита. Сам Тит, что интересно, в разговоре участвовать не захотел, поздоровался и ушел на улицу, почесать язык с соседями. Только сказал напоследок: у тебя дела с моим сыном, с ним и разбирайся.
— Я готов купить твою долю, — сказал Захарий, когда выпил половину кубка.
— Еще бы ты не был готов, — усмехнулся сидевший напротив юнец. — Покупай, цену я тебе назвал.
— Цена слишком велика.
Захарий едва сдерживал раздражение. Не ведут себя так юнцы. Не ведут! Марк должен суетиться, бахвалиться, говорить не к месту. Ничего этого нет и близко. Он роняет слова, как полновесные монеты. Одно за другим, и в каждом слове слышится звон золота. Его собственного, Захария, золота.
— Цена велика, — согласился Марк. — Так ведь я не пекарню тебе продаю, сосед. Я тебе продаю победу. Понимаешь?
— Победу? — Захарий едва не поперхнулся. — Как это?
— Ты ведь врагом меня считаешь, — усмехнулся Марк. — На крест мне пожелал попасть. А ведь я тебе никогда врагом не был. Ты первым напал. А когда я защищаться начал, ты заплакал и побежал в префектуру защиты искать. Завтра нам нужно в коллегию пойти. Там Либерий ждет, что мы прилюдно обнимемся, поцелуемся и скажем то, что он хочет услышать. Я готов сказать, что не хочу с тобой бороться и продаю тебе пекарню. Пусть все думают, что ты меня выжил, плевать. Но за это я хочу получить хорошую цену. Двадцать пять солидов стоит моя доля, двадцать пять — твоя честь, и солид ты заплатишь за бранные слова. Пятьдесят один.
— Дорого, — Захарий облизнул пересохшие губы.
— Другой цены не будет, — пожал плечами мальчишка. — Меня варнаки едва не убили, клопы в подвале префектуры ели, викарий страшными словами пугал. Нет, это дорого стоит, почтенный.
Захарий тут же вспотел под его насмешливым взглядом. Марк понял! Он все понял! Он нашел его ахиллесову пяту. Гордыня — вот истинная слабость Захария. Именно за нее сын простака Тита хочет получить кучу золота.
— Давай поговорим, Марк, — прохрипел Захарий.
Его горло пересохло, как колодец в Сирийской пустыне. Старый пекарь чувствовал себя так, словно его ударили по голове. Он уже согласен, согласен! Но он как лев будет биться за каждый золотой. До утра просидит, если понадобится…
* * *
Ежемесячный пир, который глава коллегии должен давать за свой счет, в этот раз получился не слишком обычным. Либерий, который накрыл стол на полсотни пекарей, внимательно смотрел на злейших врагов, сидевших локоть к локтю. Они щипали хлеб, макали его в вино и скромнейше клали в рот, не позоря себя спешкой.
Это что же получается, думал магистр. Не то помирились? Помятые оба, словно пили до утра. Марк улыбается, как кот, укравший рыбу. Захарий морщится, как будто у него болит зуб. Но разговаривают без злобы и как будто даже дружелюбно. Помириться они могли, но внезапно друзьями стать… Такого Либерий понять не смог и решил обождать, как оно повернется. И оно повернулось…
— Почтенные мужи! — Марк встал с полным кубком. — Мы с уважаемым Захарием повздорили немного. Я приношу ему свои извинения. Молод, горяч, глупости порой делаю. Но это пройдет, когда и у меня вырастет седая борода. Извещаю вас, почтенные мастера, что свою долю я Захарию продаю по честной цене. Больше нам враждовать не с чего. Мы с ним утреннюю службу отстояли, а потом покаялись пресвитеру Филиппу. И я, и отец мой, и Захарий с сыновьями поклялись, что вражды между нами больше нет. Я буду свой пирог ему на праздники посылать, а Захарий мне свой. Я бы, конечно, хотел за свою долю побольше получить, но Захария мне не передавить. Старый конь борозду не портит.
— О как! — удивились мастера. — До чего красиво сказал!
— Старый конь! Ишь ты!
— Уделал-таки Захарий мальчишку!
— Поделом ему. Молод еще нос задирать…
Такие разговоры начались за столом, но Либерий чуял подвох. Это дурней-пекарей Марк провести может. А у него нюх на вранье. Врет мальчишка, как меняла-грек. Иначе чего это он довольный такой, а Захарий улыбается вымученной улыбкой, когда его по плечу другие пекари хлопают.
Вот сучёныш! Догадка засияла перед магистром в своей кристальной простоте. Он же получил что хотел! Раздел-таки гордеца! Правильно старые шлюхи говорят молодым: терпи, девонька. Стыд пройдет, а деньги останутся.
— На покой мне пора, — вздохнул Либерий. — Ну что за молодежь пошла…
* * *
Марк сидел на своей койке и запускал пальцы в небольшую кучку золота. Комнатушка пять на пять шагов, которую он делил с сестрами и отхожим ведром, малость преобразилась. Теперь на стене висело распятие и икона хорошей работы. А под койками стояли сундуки, куда Лета и Фауста складывали свои сокровища: новые платья, ленты, бусы и браслеты. Бронзовое зеркальце у них было одно на двоих, и после месяца драк и ссор, Марк постановил, что владеют они им по очереди. День одна, день вторая.
Марк, в голове которого не осталось ни единой мысли, смотрел на золото. Он то набирал солиды в пригоршню, то рассыпал их с глухим звоном. То пропускал золотые монетки между пальцами, то разглядывал каждую, вычитывая мудреные сокращения императорских титулов. Кто там счастливый и победоносный, кто Персидский величайший, а кто консул в восьмой раз. Сорок семь солидов! Немыслимое богатство, за которое в Субуре зарежут на следующий день. Марк вздохнул и положил монеты в мешочек. Скрипнула дверь.
— Отец?
— Ну что, умыл старого дурака? — Тит обнял сына за плечи. — Спрячь это! Христом заклинаю, спрячь. Зарежут, если прознают. Или сестер твоих украдут. И даже мне не говори, куда подевал.
— Спрячу, — кивнул Марк.
— Что делать решил? — спросил Тит. — Не думаю, что ты пойдешь со шлюхами кутить. Ты вроде не замечен…
— Не пойду я к шлюхам, — снова кивнул Марк. — В дело пущу. Пять за Прима внесу, еще четырьмя долг за долю Курция закрою. Новую пекарню хочу построить, отец. Большую! Такую, чтобы писцы анноны к ней на выстрел из лука подойти не могли.
— Такое только великим семьям под силу, да церкви еще… — задумался Тит. — Церковь, да! Не то решил на милостыню лапу наложить?
— Ага, — загрустил Марк. — Но для этого к святейшему епископу на глаза попасть надо. А как? Думал, позовет меня. А он не зовет что-то…
— Да ты в уме ли, сын? — отшатнулся Тит. — Кто его святость и кто ты?
— Да в том-то и дело, — вздохнул Марк. — Я никто, отец. Авхения Басса недавно на улице встретил. Тут-то я и понял, где мое место в этой жизни. Возле Клоаки. И вроде победил, а радости никакой. И правда, хоть к шлюхам иди.
— Так и сходи! — почему-то обрадовался Тит. — Разгони кровь по жилам. Слухи всякие идут по Субуре. Нехорошие слухи… Я в спор, а мне говорят: почему не женишь тогда? Он у тебя давно в возраст вошел.
— Дочку епископа хочу в жены, — буркнул Марк.
— Так у него нет дочки, — непонимающе посмотрел Тит.
— Тогда совсем беда, — Марк подпер подбородок кулаком. — Мне, отец, хорошее помещение нужно. Пока помещения нет, о пекарне даже разговаривать незачем. И когда это проклятое письмо до Капуи дойдет?
* * *
Флавий Меммий Руфин, славнейший муж третьего класса сенаторского достоинства в который раз перечитывал письмо из Рима. Надо сказать, неожиданных писем он изрядно побаивался и открывать их не спешил. Там еще никогда ничего хорошего не было. Но в этот раз он вскрыл письмо сразу. Тоскливая дремота деревенской жизни утомила его невероятно. Даже письмо в радость.
— Флавий Виктор, адвокат, — он еще раз осмотрел сломанную печать. — Нет, не знаю такого.
Письмо он читал в библиотеке, лежа на мягких подушках. Вилла под Капуей, последнее достояние древнего рода Меммиев, ветшала вместе с его славой. Фрески на стенах облупились до того, что нимфы и сатиры внезапно оказывались без голов или иных, не менее нужных частей тела. Дельфины потеряли хвосты, а виноград — кисти. Потолочные балки потемнели и закоптились, как в придорожной харчевне, а столик драгоценного дерева припадал на одну ногу, как охромевший мул. Старый раб подкладывал туда какую-то деревяшку, но сегодня она вылетела, и столик снова качался. Стеллажи с потемневшими свитками уцелели чудом, и Меммий трясся над ними, как над своим последним сокровищем. Впрочем, так оно и было. Немного земли, книги и бюсты предков — вот то, что осталось от богатств старинного рода, разоренного непрерывными войнами.
Жена Валерия Евдоксия села рядом. Их поженили в шестнадцать лет, и они смогли полюбить друг друга. Нечастое дело там, где знакомятся перед свадьбой. И Меммий Руфин, и его жена, происходившая из захудалых Валериев, оказались людьми здравомыслящими. Они взялись за руки и пошли вместе по жизни. Евдоксия родила четырех дочерей, но все еще статна и хороша собой. Высокая прическа из уложенных кос — дело рук Флоры, старшей из их детей. Служанка у них на вилле есть, но ей лучше дается работа метлой, чем расческой и раскаленными щипцами.
— Руфин, душа моя, что там? Ты так задумчив. Все хорошо?
— На удивление, ничего плохого, — ответил Меммий. — Почитай, жена моя.
Евдоксия открыла таблички и начала читать, едва заметно шевеля губами. Безупречно гладкий лоб прорезала тонкая морщинка.
— Но ведь это очень хорошо, господин мой, — осторожно сказала она. — Нам надо соглашаться. Августа Плацидия вот-вот разрешится от бремени. Если мы не поднесем полагающиеся дары, я даже не знаю… Это будет немыслимый позор…
— Дары, — горько усмехнулся Руфин. — Я бегаю от этой обузы, как колон от пьяного управляющего. Все мои земли дают едва двести солидов в год. Столько мой дед потратил бы на торжественный обед. А сколько мы тратим? Я немыслимым чудом отбился от устройства зрелищ в Капуе. Если бы еще и они…
— Флоре нужно выходить замуж, — прижалась к нему Евдоксия. — А за ней Сабина, Летиция, Цезония. У нас даже нет достойного приданого. Может, подумаем о каком-нибудь придворном?
— Мы уже говорили об этом, — лицо Меммия Руфина окаменело. — Моя дочь не пойдет замуж за выскочку. Давай я отдам ее за богатого пекаря? Смотри, у него деньги есть, чтобы инсулу восстановить. У меня вот таких средств нет.
— За пекаря? — Евдоксия в ужасе закрыла рот руками, но потом посмотрела на мужа и расхохоталась. — Пекарь, скажешь тоже! Умеешь ты пошутить, муж мой. Тебе бы сатиры писать. Затмил бы Ювенала. Давай скажем за обедом, вот наши девочки посмеются. Пойдем, Руфин, накрыли уже.
Триклиний обветшал не меньше, чем библиотека. Мозаика потеряла часть камней, отчего Нептун на колеснице получился одноглазым, а циклоп Полифем и вовсе слепым. Такая вот случайность, приводившая редких гостей этого дома в немалое веселье. Впрочем, гостей тут давно не видели. Сенатор Руфин уже какой год находился при смерти, о чем знали все соседи и друзья. Когда они навещали его, он непременно лежал в постели, обложенный грелками.
Три ложа, расставленные вокруг невысокого стола, накрыты выцветшими покрывалами. Когда-то пурпурная кайма давно поблекла до грязно-лилового цвета, но ткань оставалась чистой и тщательно заштопанной. Евдоксия не терпела неряшливости, даже если роскошь давно покинула этот дом.
Дочери уже ждали родителей. Флора, старшая, помогала матери разливать по чашам разбавленное вино. Она двигалась спокойно и неторопливо, с той уверенностью, которая появляется у женщины, давно привыкшей вести хозяйство. Сабина сидела рядом и старательно расправляла складки своей столы, будто ожидала гостей, хотя никто не приезжал на виллу уже несколько месяцев. Летиция задумчиво водила пальцем по краю оловянной чаши, вслушиваясь в ее тихий звон. Самая младшая, Цезония, тайком от матери кормила хлебными крошками дрозда, прыгавшего по полу возле лож.
— Опять балуешь его? — без укора спросила Евдоксия.
Птица вспорхнула на балку под потолком, а пятилетняя Цезония поспешно спрятала руки за спину.
— Совсем немножко, мамочка.
— Немножко каждый день, — улыбнулась Флора. — Скоро он станет толще нашего повара.
— Это невозможно, — проворчал Руфин, устраиваясь на среднем ложе. — Наш повар способен растолстеть даже от запаха чечевицы.
— Я должен все попробовать, господин, — старик Апиций прекрасно слышал хозяина.
Девушки прыснули со смеху. Раб поставил на стол большой глиняный судок с чечевичной похлебкой. Следом появился козий сыр, маслины, миска с вареной репой, сушеные смоквы и круглый хлеб с румяной коркой. Последней на стол поставили жареную козлятину.
Некоторое время ели молча. Было слышно лишь, как звенят ложки о глиняные миски. За окнами перекликались птицы, а из сада тянуло запахом сырой земли и лавра.
— Флора, дочь моя, — с непроницаемым лицом произнесла Евдоксия. — Тебе уже семнадцать. Отец решил выдать тебя замуж. И супруг подходящий нашелся. Он пекарь.
— Он богат? — девушка даже в лице не изменилась. Она смахнула упавший на щеку локон цвета воронова крыла и чинно макнула хлеб в мясную подливу. — Если да, то я согласна.
— Не удалась твоя шутка, дорогая, — хмыкнул сенатор.
— Не смешно! — из глаз девушки брызнули слезы. — Мне уже семнадцать! Восемнадцать через полгода! Я согласна пойти хоть за купца, если у него будет много денег. Я устала от вечной бедности. Надоело слушать про древность рода и предков-консулов. Мы в гости не ходим, и сами никого не зовем! Мы даже на праздники в Капую не ездим. А Рим? Когда мы были в Риме? Над нами смеются за спиной! Мы состаримся и умрем в этой проклятой деревне!
И рыдающая девушка выскочила из триклиния, не обращая внимания на возмущенные взгляды родителей. Остальные дочери опустили глаза вниз. Сабина всхлипнула, ее тоже это ждет совсем скоро. Ей пятнадцать. Даже крошка Цезония, тайком кормившая дрозда, понимала, что старшая сестра права. Имя Меммиев — само по себе приданое, но тогда можно забыть про мужа-сенатора. Богатый чиновник или трибун, те, кого в Риме называют homines novi, новые люди, — вот их удел. Невероятное унижение для древнего рода.
Сенатор отставил в сторону кубок. Он потерял интерес к еде. Он долго смотрел на Нептуна, насмешливо взирающего на него единственным глазом, а потом повернулся к жене.
— Гай Меммий торгует нашим зерном, — сказал Руфин. — Он станет моим прокуратором. Он клиент рода, и не откажется исполнить свой долг. Великие боги! Когда-то нашими прокураторами были всадники, а теперь потомок раба…
* * *
'Флавий Меммий Руфин Марку, сыну Тита, пекарю Субуры.
Письмо твое получено и прочитано. Похвально, что человек твоего состояния предпочитает искать выгоду трудом, а не пустыми жалобами. Желание восстановить пришедший в запустение дом свидетельствует скорее о благоразумии, нежели о дерзости, а потому не заслуживает порицания.
Впрочем, имущество моего дома не составляет предмета торга посредством писем. Подобные дела испокон веков рассматриваются людьми, которым они поручены. Посему я дозволяю моему прокуратору выслушать твои предложения и обсудить условия, которые он найдет достойными представления мне. Если окажется, что восстановление дома действительно может быть совершено без ущерба для моего имущества и без умаления прав моего семейства, я не стану препятствовать заключению надлежащего соглашения.
Разумеется, ты понимаешь, что ни понесенные расходы, ни сам труд не могут сами по себе служить основанием для каких-либо притязаний на принадлежащую мне собственность. Все, что касается возможного участия в правах на означенный дом, может быть определено лишь по моему соизволению и только после того, как мой прокуратор представит мне свое заключение.
Посему явись к моему прокуратору в день, который он назначит, и изложи ему свои намерения. Если они окажутся полезными моему дому, ты найдешь во мне человека более склонного вознаграждать усердие, нежели поощрять праздные речи.
Будь здоров. Да сопутствует тебе благополучие.
Флавий Меммий Руфин'.
Марк перевел взгляд на купца-фрументария, стоявшего перед ним. Это он привез письмо из Капуи.
— Меня зовут Гай Меммий, — сказал невысокий, с выпуклым животиком купец. — Моя семья клиенты рода Меммиев. Патрон назначил меня своим прокуратором. Показывай, который из домов славнейшего сенатора тебе приглянулся.
— Их у него не один? — удивился Марк. — Буду знать. Пойдем, почтенный, я покажу тебе руины. Это совсем рядом.
Они поднялись вверх по улице, и Марк приглашающе повел рукой. Купец брезгливо переступил через кучи мусора, заросшие сорной травой, опасливо вошел под арки первого этажа и поднял голову вверх. Куски сгнивших балок, торчащих из стен, вызвали у него страх, и он снова отступил под защиту каменного свода.
— Ну и на кой-тебе понадобились эти развалины, парень? — недоуменно спросил он. — В Риме есть дома и поцелее.
— Мне нравится этот, — усмехнулся Марк. — Итак, почтенный. У меня для славнейшего сенатора два предложения на выбор. Я могу восстановить этот дом своими силами, и за это возьму половину. Или же я выкуплю его в рассрочку на десять лет. Двадцать солидов в год. Пусть твой господин выберет то, что ему нравится больше! Я покорно приму его решение.

----------

Глава 18

Глава 18
В четвертый день до июльских нон, в год консульства Монаксия и Плинты. (4 июля 419 года н.э.)
Город волновался, как зимнее море. Только в этот раз в руках людей не было ножей и палок. На лицах горожан — неподдельная радость. Такая, что незнакомые люди обнимались и плакали от восторга.
— Чего орут, отец? — Марк высунулся из лавки, встречая Тита, шедшего с форумов. Он прикупил свинины для пирогов.
— Августа Плацидия два дня назад наследника родила! Будет защитник у империи!
Тит сиял, как новенькая силиква. Он едва не пританцовывал от радости. И впрямь. У императора Гонория сыновей нет, так хоть его сестра родила мальчика. Самого патриция Констанция сын, полководца великого. Счастье-то какое!
— Как назвали? — спросил Марк, который, к стыду своему, историю Рима знал весьма поверхностно. Ему родная страна куда интересней была.
— Флавий Плацид Валентиниан, — ответил Тит. — Так благородное дитя назвали.
— А ведь я тебя знаю, мальчик. — Марк побледнел и опустился на скамью. — Валентиниан третий! Это ты Рим похоронишь. Убьешь Аэция, а потом придут вандалы. Ты вроде бы жену какого-то сенатора изнасиловал, а тот устроил интригу… Нет, не помню какой сенатор, хоть режь. Ох-ох-ох. Вот это радость квиритам привалила.
— Ты чего такой хмурый? — Тит обиженно посмотрел на сына.
— Да вот думаю, сколько с нас сдерут, чтобы это рождение отметить, — мрачно ответил Марк, и Тит сел рядом.
— Ну вот, — недовольно сказал он. — Взял и всё настроение испортил. А зачем? Я бы завтра об этом подумал и расстроился. А сегодня выпил бы с соседями, песни попел. Эх!
Тит махнул рукой и пошел в склад. Там он громко считал мешки, перемежая счет отборной бранью. Ему было из-за чего печалиться. Пару сотен хлебов выставят в виде сбора. Тут и думать нечего! Когда императоры празднуют, пекари плачут.
Это чего получается? — думал Марк. Валентиниан ребенком стал императором. Это я точно помню. И погиб довольно молодым, раз насиловать мог. И что это значит? Это значит, что Гонорий довольно скоро умрет. Мелочь, а приятно. Император из него, как из дерьма пуля. Кукла на троне. Непобедимый август, ага! Провинции одна за другой отваливаются. Земли комиты и трибуны держат. Они порой даже не знают, как солдат прокормить. Свое же население грабят. Тьфу!
— Старший! Ты тут?
— Тут я. — ответил Марк из глубины пекарни.
Это Север. Он уже оправился от ран и побоев, малость раздобрел на обильном питании, но по-прежнему жилист и подвижен, как мальчишка. С ним двое. Марк их не знал.
— Тут мужи с улицы Длинной, — сказал Север. — Рассудить просят. Они ко мне пришли, но меня не умудрил господь. Я их к тебе привел.
— С Длинной? — удивился Марк. К нему ходили порой из-за каких мелочей, но в основном соседи по Спуску. С другого конца Субуры к нему еще не обращались. — Ну, садитесь, почтенные. Отведайте нашего хлеба. Моя семья его еще до цезарей пекла.
— Знаем, уважаемый Марк. Вы римская семья из старых, не пришлые какие. Мы и сами… Я вот Сирик. А он Евтохий. Соседи мы.
Посетители степенно уселись за стол, а Север без спроса дал им по хлебу, а заодно прихватил вино. Он знал, где оно стоит. Разлил и поставил перед всеми. Сдвинули кубки, разломили хлеб и начали сосредоточенно жевать.
— Хорош хлеб, — сказал Евтохий. — Благословение Иисуса дому, где живут честным трудом.
— Аминь, — перекрестился Марк. — О чем хотели поговорить, почтенные?
— Обида у нас, уважаемый Марк, — начал Сирик.
Голос у него был низкий, сорванный, словно всю жизнь приходилось перекрикивать рынок. Обветренное лицо потемнело от солнца, а въевшееся в кожу оливковое масло навсегда окрасило руки в желтоватый цвет. Такие руки не отмоешь ни золой, ни щелоком. Даже под ногтями коричневый ободок.
— Евтохий — сосед мой. Живем в одной инсуле, лавки рядом, на улице Длинной. Много лет торговали без единой ссоры. Хлеб ели вместе. Друг другу товар стерегли. А теперь оказалось — пригрел я у себя за стеной вора.
— Клевета! — Евтохий вскочил так резко, что едва не свалил Сирика, сидевшего с ним на одной скамье. Худощавый, аккуратно выбритый, в чистой далматике без единого пятнышка, он был противоположностью своему соседу. — Я честный торговец! Полотно поставляю в дома сенаторов. Да я скорее руку себе отрублю, чем в чужой сундук полезу! Клевещешь на меня, ослиная голова!
— Переходите к делу, почтенные, — спокойно сказал Марк.
В лавке сразу стало тихо. Даже Север отставил кубок в сторону.
— Деньги пропали, — коротко сказал Сирик. — Кошель, в нем восемь силикв серебром и медью. Он лежал в ларце под прилавком.
— Замок есть?
— Не тронут замок, — развел руками торговец. — Заперт был.
— Ключ где?
— Всегда при мне, — Сирик потряс ключом, висевшим на поясе. — Никому, даже сыну не доверяю.
— Второй ключ есть? — продолжил допрос Марк.
— Никогда не делал, — замотал головой Сирик.
Марк посмотрел на него долгим взглядом.
— Тогда объясни, как Евтохий отпер сундук.
Сирик открыл рот, но ничего не ответил.
— Потому и пришел к тебе, — буркнул он наконец. — Колдовство, не иначе. У его жены глаз недобрый. Может, она…
— Почему обвиняешь соседа?
— Мой кошель нашли у него.
— Где именно?
— Между тюками ткани валялся. Ну, это он так говорит, ворюга проклятый!
Евтохий побагровел.
— Да пусть твои руки отсохнут! Пусть почернеет язык! Я ведь сам его увидел! Лежал на полу возле льна. Хотел тебе вернуть, а ты раскричался, будто я дом поджег.
— Кто живет с тобой? — неожиданно спросил Марк Сирика.
— Жена и младший сын, — охотно ответил тот. — Старшие давно своим хозяйством обзавелись.
— Рабы есть?
— Нет у меня рабов, — замотал головой торговец.
— Подмастерья?
— Тоже нет. Сами справляемся.
— Хорошо. Пойдем посмотрим.
Они шли в сторону Аргилетума, к форумам. Полуденное солнце раскалило мостовую так, что между камнями дрожало марево. Из термополии Криспа тянуло жареными бобами и рыбой. Сам он с руганью бежал вниз по улице, пытаясь поймать очередную сбежавшую козу. Когда блеяла, как безумная, и в испуге орошала камни мостовой одинаковыми черными катышками. Кумушки в окнах ставили стакан вина, что коза добежит до форума первой. Крисп, по их мнению, был уже не тот.
Зоина лавка торговала вовсю, возвращая почтенным римлянам нуммии, на которые выкупился убийца экзактора. Желающие вернуть свое выстроились в длинный хвост, оживленно обсуждая глупость торговки, каковую они скоро по миру пустят, получив назад свою милостыню в десятый раз.
— Прим! — Марк сунул голову в лавку. — Агапий с улицы Длинной. Ему собственный отец ключ не доверяет. Узнай про него, и быстро. Может, играет, пьет или по бабам шляется. Я в лавке его отца буду. Сирик, торговец маслом.
— Уже бегу, старший! — счастливо завизжал Прим, очумевший от запаха топленого жира. Братья завистливо взвыли, но спорить не посмели. Старшего сына Зои после некоторых событий в переулках Субуры уважали и даже слегка побаивались, считая тронутым на голову любимцем богов.
Улица Длинная встретила их привычным гомоном. Торговки рыбой переругивались с зеленщиками, где-то орал осел, а стайки босоногих детей носились по мостовой, оглашая улицу счастливыми воплями. Они увидели Севера и вцепились в него, повиснув на руках.
— Господин учитель! Господин учитель! А сегодня занятия будут?
— Математику хотим! Я у отца в лавке все мешки с орехами пересчитал!
— Притчи Соломоновы давай читать! Ну ее, математику твою.
— К закату приходите к пекарне Децимы, — Север потрепал детишек по буйным кудрям. — И сестер с братьями приводите. Нечего им дома сидеть. Пусть тоже к мудрости приобщаются.
Таберны Сирика и Евтохия стояли бок о бок. В одной — глиняные амфоры, выстроенные в ряд, в другой — кипы льна и шерсти, окрашенной и простой, для небогатых покупателей Субуры. Пурпура и шелка тут нет. Такую роскошь только в лавках у Палатина продают. А это район, где мастеровые живут. Зачем тут шелк…
— Сначала сюда зайдем, — показал Марк.
Лавка Сирика встретила гостей густым запахом масла. Под стенами выстроились пузатые амфоры с клеймами вилл Африки, Италии и Сицилии. Под прилавком действительно стоял небольшой дубовый ларец. Жена торговца, оставшаяся на хозяйстве, поджала губы и недобро зыркнула на соседа. Она тоже считала его вором.
Марк присел и внимательно рассмотрел ларец. Замок дорогой, бронзовый. Он не сбит и не расцарапан. Петли ларца тоже целы. Марк протянул руку, и Сирик молча положил ключ. Марк открыл ларец, потом закрыл. Провернул ключ еще раз. Механизм работал легко.
— Когда последний раз отдавал ключ из рук?
— Никогда.
— Совсем никогда?
Сирик задумался.
— Разве что… месяца два назад кузнецу. Кольцо разогнулось.
Марк медленно поднял голову.
— Надолго?
— Пока тот перепаивал. Может, на полдня.
— А в термах тоже ключ с собой?
— Не-ет! — Сирик закрутил головой. — Как в термы с ключом? Тут оставляю.
Марк ничего не сказал, только хмыкнул. Ох и расследование! Шерлок Холмс сломал бы себе голову, а Эркюль Пуаро ушел бы на пенсию. Марк встал и пошел в соседнюю лавку. У Евтохия все было иначе. Шерстяные ткани лежат стопками. Они продаются не рулонами, а штуками в размер хитона. В сторонке аккуратно сложен египетский лен. Его берут на нижние рубашки. Пустой кошель лежит на столе. Марк поднял его и внимательно осмотрел.
— Ты говоришь, сразу его заметил? — глянул он на хозяина.
— Сразу, — кивнул тот.
— И не открывал?
— Зачем? — Евтохий пожал хилыми плечами. — Он же пустой.
Марк посмотрел ему в глаза. Евтохий взгляда не отвел, смотрел прямо, с нешуточной обидой и болью. Когда они вернулись во двор, их уже ждал Прим. Марк наклонился к нему, и мальчишка зашептал ему на ухо.
— Уверен? — так же тихо спросил Марк.
— Да чтоб мне пропасть! — перекрестился мальчишка. — Вся улица знает. Позавчера опять проигрался. Сирийцы его по всей Субуре искали. Говорят, семь силикв им должен. Сегодня не ищут уже. Видать, нашли.
Марк выпрямился.
— Позови сюда Агапия.
Ждать пришлось недолго. Юноша появился из глубины двора. Высокий, нескладный, с едва пробивающейся бородкой. Он старался держаться уверенно, но, увидев в лавке отца, Евтохия и Марка, заметно сбавил шаг.
— Звали? — несмело спросил он.
— Подойди, — сказал Марк. — Знаешь, кто я?
Агапий с обреченным видом кивнул.
— Это облегчит дело, — усмехнулся Марк. — Я буду спрашивать, ты будешь отвечать. Соврешь — накажу. Ты вчера был в лавке?
— Был, — понуро кивнул тот.
— Один оставался?
— Нет… Да… Не помню…
— Ларец открывал? — притянул его к себе Марк.
— У меня ключа нет.
Ответ прозвучал слишком быстро. Марк слегка улыбнулся.
— Хорошо.
Он повернулся к Сирику.
— Почтенный, дай ключ.
Тот молча снял его с пояса. Марк покрутил ключ в руках.
— Хорошая работа.
Потом неожиданно спросил:
— А кольцо когда чинили?
— Весной… перед Пасхой.
— У кого?
— У Луция.
Марк посмотрел на Агапия. Юноша едва заметно побледнел.
— Ты тогда с отцом был?
— Не помню.
— Когда слепок снял? Когда отец в бани пошел? Или когда у кузнеца ключ забирал?
В лавке стало совсем тихо. Юноша резко поднял голову.
— Я… — он захлебнулся, а голос дал петуха.
Марк говорил спокойно, почти ласково.
— Неважно, когда ты снял слепок. Главное, что это сделал ты. Потом ты отнес его другому кузнецу, иначе Луций рассказал бы отцу. Так?
Парень молчал. Сирик непонимающе переводил взгляд с сына на Марка.
— Это правда?
— Нет! — Агапий взвизгнул, а не ответил. Марк продолжал:
— Теперь расскажи, сколько проиграл.
— Нисколько.
— Прим? — Марк повернул голову в сторону Зоиного сына.
— Семь силикв позавчера. Еще две вчера обещал за прошлое принести. Его уже бить собирались, но не били. Морда без синяков. Видишь, старший?
Это видел не только Марк. Видели все. Юноша закрыл глаза. Губы его затряслись, а по щекам потекли слезы. Он выдавил из себя:
— Все врут…
— Суд закончен. Я признал тебя виновным, — просто сказал Марк. — Будешь спорить? Посмеешь назвать меня в лицо дураком?
Марк подошел к сундуку. Положил ладонь на крышку.
— Замок не взломан. Второго ключа нет. Значит, посторонний открыть его не мог. Его мог открыть лишь тот, кто заранее сделал копию. Ты или кузнец? Насколько я знаю, Луций не играет.
Молчание стало тяжелым. Даже с улицы как будто перестал доноситься привычный гомон. Сирик смотрел на сына так, словно видел его впервые.
— Агапий!
Юноша судорожно сглотнул.
— Я… хотел положить назад…
— Когда?
— После игры… Я Фортуне жертвы принес. Думал, повезет мне.
Агапий вдруг сел прямо на пол, закрыл лицо руками и заплакал.
— Я думал… только один раз… Потом верну… Потом еще проиграл… Потом снова… У них кости подпилены! Жулье эти сирийцы!
Слова захлебнулись в рыданиях. Сирик медленно опустился на лавку. Казалось, за несколько мгновений он постарел лет на десять.
— Господи… — прошептал он. — Родного отца обокрал.
Евтохий тяжело вздохнул и спросил.
— Меня-то за что решил погубить, парень? Я ведь тебя с рождения знаю.
Агапий не ответил, только отвернулся.
— Потому что ты первый попал бы под подозрение, — вместо него сказал Марк. — Лавки рядом. Он рассчитывал, что ты узнаешь кошель и понесешь, чтобы вернуть.
Сирик долго молчал. Потом медленно поднялся. Подошел к Евтохию. И неожиданно низко склонил голову.
— Прости меня, сосед. Гнев помутил мой разум. Сам не пойму, как мог на тебя подумать такое. Ведь сколько лет тебя знаю…
Евтохий несколько мгновений смотрел на него, затем тяжело вздохнул и крепко обнял того, кто еще недавно называл его вором.
— Будет тебе, дружище. Не станем позориться перед всей Субурой.
Сирик повернулся к Марку.
— Мы, старший, за правосудием к тебе пришли. Скажи свое слово. Заплачу соседу штраф, сколько скажешь. И тебе за беспокойство тоже заплачу. Правильно говорят люди, велика твоя мудрость. Не по годам.
— Мое решение такое, — Марк засунул большие пальцы за пояс. — Агапий выплатит лавочнику Евтохию один солид. И эти деньги он должен заработать сам, честным трудом. Занимать деньги нельзя, брать у родных тоже нельзя. Пусть отдает по силикве, но каждый месяц. Скажем… в календы.А если он еще раз за кости сядет, ему сломают руки. Ты! — он ткнул в Агапия. — Ко мне подошел!
Когда парень сделал несмелый шаг, Север ласково произнес:
— Дети у меня просили притчи сегодня почитать, отрок. Тебе они тоже не помешают. Вот тебе притча двенадцатая:
— Уста лживые — мерзость пред Господом, а говорящие истину благоугодны Ему.
А потом ударом в скулу отправил Агапия на пол. Север поднял его за хитон, поставил на ноги и произнес:
— А вот тебе из Откровений Иоанна Богослова: участь всех лжецов — озеро, горящее огнем и серою!
И он ударил Агапия в живот, да так, что тот согнулся крючком, не в силах вздохнуть. Только хрипел, закатывая глаза. Парень присел на корточки, и его вырвало прямо на пол. Марк присел рядом и приподнял голову Агапия, заставив смотреть себе в глаза.
— Я же сказал: соврешь — накажу. Завтра к отцу Филиппу пойдешь, покаешься. Он суровую епитимью на тебя наложит. Потом придешь ко мне, будешь кельи после беглецов с севера убирать. Там такие неряхи встречаются, ты бы знал! И насчет сломанных рук я не шутил. Если сыграешь на деньги, мне донесут в тот же вечер. Ты меня хорошо понял, парень?
— Д-да, старший! — простучал зубами Агапий. — Все п-понял… Богом клянусь!
— О! — приятно удивился Марк. — Да ты смелый. В присутствии Севера богом поклялся. Теперь у тебя и вовсе нет дороги назад. Сломанными руками не отделаешься.
Он повернулся к лавочникам, смотревшим на это зрелище испуганными глазами, и вежливо спросил:
— Довольны вы моим решением, соседи?
— Весьма довольны, почтенный Марк, — кивнули торговцы. Даже мать Агапия, утерев слезы, кивнула. — А чем тебя отблагодарить, старший?
— Дружбой, — хмыкнул Марк. — Я денег не беру. Мне за Субуру обидно.

----------

Глава 19

Глава 19
Валерия Евдоксия, славнейшая госпожа, с облегчением вышла из повозки (1), ступив на римские камни. Это Целий, квартал, заселенный знатью. Евдоксия с удовольствием вдохнула. Да, здесь, на вершине холма, воздух куда чище, чем в низине форумов. Флора и Сабина выпорхнули вслед за ней, треща, как сороки. За неделю путешествия они увидели больше, чем за несколько прошлых лет. А уж Рим! Толпы народу, несмолкающий шум и вопли торговцев ударили по ушам привыкших к деревенской тишине женщин.
— Мы приехали, девочки, — с облегчением выдохнула Евдоксия. — Это дом моей двоюродной сестры Валерии Паулины. Для вас она тетя или госпожа. Я очень надеюсь, что она еще здесь, а не уехала в Равенну.
Раб, слезший с козел, замолотил в двери домуса. За забором раздалось недовольное старческое кряхтение, и вскоре на улицу высунулся нос привратника, что, казалось, был старше самого Рима. Подслеповатый раб недоуменно посмотрел на гостей, а потом расплылся в щербатой улыбке.
— Госпожа! Да не то вы! Лет десять вас не видели! Заходите, ради Христа. Я немедленно доложу о вас.
— Тетя крестилась? — громко удивилась Флора. — Надо же!
— Многие сейчас отходят от старых богов, доченька, — вздохнула Евдоксия. — Сам август христианин. Что же теперь…
Они вошли в просторную прихожую, а, миновав ее, попали во внутренний дворик с бассейном. Евдоксия помнила здесь фонтан, но сейчас его нет. Мрамор бортов потемнел. Да и сам дом потерял былой блеск. Как будто годы согнули его. Покрылась мхом крыша, кое-где отлетела штукатурка, да и плиты двора треснули и проросли травой.
— Сестрица!
Полная, седоватая женщина раскинула руки и полезла обниматься. Она долго и со вкусом чмокала Валерию, а потом стиснула ее дочерей в могучих объятиях.
— Меммия Флора! Я ведь тебя совсем крошкой помню. А ты, наверно Меммия Сабина? Вы еще носите косы? Хм… Пора бы и голову покрыть (2), возраст вполне подходящий.
Валерия Паулина, не обращая внимания на недовольную гримасу Флоры, потащила их в дом.
— Фелиция! Где ты, негодная девка? — крикнула она. — Прими знатных дам. Помоги им переодеться! И воду для умывания принеси. Пошевеливайся, лентяйка! В триклиний их потом отведешь.
В триклинии Евдоксия с дочерями оказались нескоро, хлопоты после дороги заняли немало времени. Фелиция привела их туда и предложила лечь на застеленные полотном ложа. Паулина уже ждала их, потягивая вино из кубка. Молчаливая рабыня поставила перед гостями чаши и закуски, а потом статуей замерла у стены. Валерия Евдоксия исподволь оглянулась по сторонам. Триклиний куда больше, чем у них, и куда роскошней. Резная мебель из драгоценного дерева, бронзовые жаровни искуснейшей работы, — все это на месте. Но даже здесь потускнели фрески, а мозаики начали терять камни. Дела у Валериев идут так себе.
— Да, сестрица, — хозяйка мгновенно почуяла взгляд гостьи. — Бывали времена и получше. С тех пор как эта дура Мелания (3) распродала родовые земли и ушла в монастырь, с нами никто не считается. Аниции и Никомахи подмяли под себя все! Ну и Кейонии с Симмахами, конечно. В деньгах купаются. Не прорваться через них никому.
— Да уж, их не разорит подарок августе, — невесело улыбнулась Евдоксия.
— Ой, молчи, сестрица! — замахала руками Паулина. — Не представляю даже, что ей подарить! Potentes, могущественные семьи, засыплют благородное дитя шелком и золотом. Куда нам с ними тягаться!
— Может, — с надеждой посмотрела на сестру Валерия Евдоксия, — сделаем подарок вместе? От двух семей? Тогда он выйдет куда более значительным.
— Хм, — задумалась Паулина. — Сколько ты хочешь потратить?
— Тридцать солидов, — покраснела гостья.
— Я, пожалуй, сестрица, сама сделаю подарок, — отмахнулась хозяйка от ничтожной суммы. — Боюсь, муж не разрешит мне так поступить. Он с сыновьями уже в Равенне, увивается вокруг Констанция. Слухи ходят, этот мужлан станет третьим августом!
— Да неужели! — ахнула Евдоксия. — Вот это да! Ведь из трибунов выслужился!
— Что же вы не едите? — всполошилась хозяйка. — Вино нагреется. У меня гляциарий (4) заполняют каждую зиму. Лёд везут в корзинах с Альбанских гор. Знаете, как это дорого!
— У меня есть просьба, сестрица, — как бы невзначай спросила Евдоксия. — Нужно найти одного человека в Субуре. Он выполняет кое-какую службу для моего мужа.
— Я скажу рабам, его приведут завтра, — махнула рукой Паулина. — Как твой муж? Все еще умирает, но никак не умрет? Ха-ха-ха…
* * *
Марк набрал воздуха в грудь и вошел в перистиль дома Валериев. Точнее, одного из родов этого весьма разветвленного семейства. Он в таких местах еще не бывал, да и домус посещал всего один раз, когда носил пироги Афранию. Тут было роскошно! Правда, он только прихожую видел, атриум, и таблинум (5). А принимали его в перистиле, крытом дворике у фонтана. В дом его почему-то не пригласили.
Валерия Евдоксия, жена сенатора Меммия, сидела за рукоделием, как и полагается римской матроне. Она вышивала. Вышивкой занимались и ее дочери, хорошенькие девчонки с длинными толстыми косами. Старшая посмотрела на Марка мельком и отвернулась, брезгливо выпятив губу. Младшая, напротив, задержала взгляд дольше, а когда Марк посмотрел на нее, опустила глаза и покраснела.
— Благородная госпожа, — Марк церемонно поклонился. — Вы хотели меня видеть?
— Да, — Евдоксия чуть качнула высокой прической из уложенных кос. — Подойди ближе! Мой муж, сенатор Флавий Меммий Руфин, передал тебе письмо. Мне его зачитать тебе?
— Не нужно, госпожа, — усмехнулся Марк. — Я грамотен.
Он взял табличку, сломал печать и погрузился в чтение.
'Меммий Руфин — Марку, сыну Тита.
Письмо твое я получил и внимательно прочел. Ты хочешь приобрести мой дом и желаешь сделать это не единовременной уплатой, но ежегодными взносами. Признаюсь, поначалу просьба эта показалась мне необычной. Однако, поразмыслив, я не нашел в ней ничего бесчестного. Напротив, лучше видеть дом переданным в руки человека, который сумеет сохранить его, чем уступить его первому встречному лишь ради скорой выгоды.
Мне известно, что ты пользуешься добрым именем среди жителей Субуры. Посему я готов принять предложенное тобой условие. Если воля богов не изменит наших намерений, ты получишь дом немедленно, а плату внесешь в течение десяти лет — по двадцать солидов, в июльские календы каждого года, начиная с этого. При этом ожидаю, что дом будет содержаться в надлежащем порядке и не утратит того достоинства, которое он сохранял многие поколения. Когда оба мы сочтем условия окончательно согласованными, надлежит пригласить сведущего юриста, чтобы он составил договор по законам и обычаям Рима.
Да будут боги к тебе благосклонны.
Меммий Руфин, vir clarissimus'.
— Ну что же, — сказал Марк, когда прочитал все от начала и до конца. — Сколько времени госпожа планирует пробыть в Риме? Я подготовлю договор и деньги.
— Мы в Риме проездом, — сказала Валерия Евдоксия. — Потом едем в Равенну. Нужно купить кое-что…
— Я готов предложить свои услуги, госпожа, — поклонился Марк. — Я получу лучшую цену и найду то, что только есть в этом городе.
— Ты вроде бы пекарь? — удивленно посмотрела на него Евдоксия.
— Иногда я пеку хлеб, — улыбнулся Марк, который едва глаза не сломал, разглядывая младшую из дочерей. Она была хороша истинно римской красотой, утонченной и скромной. Он продолжил:
— Но чаще я помогаю людям устраивать их дела. Меня многие знают, и я знаю многих. Я буду полезен, госпожа. Если вы попадете на рынок Траяна, то придется заплатить самую высокую цену. Супруге сенатора невместно торговаться, а мне сам бог велел. Вы не только купите необходимое, но и сохраните немало денег.
— У нас хватает вольноотпущенников для услуг, — отмахнулась Евдоксия.
— Но они не знают города так, как я, — пристально посмотрел на нее Марк. — И не смогут получить лучшую цену.
— Мама, пусть этот пекарь пойдет с нами, — решительно сказала Флора, видя, что мать колеблется. — Форум Траяна! Я хочу туда! Если он лжет, мы его прогоним.
— Приходи завтра к полудню, юноша, — уступила Евдоксия молящим взглядам дочерей.
* * *
— Он странный, — задумчиво сказала Флора, когда покупатель дома вышел. — Он так молод… Он пекарь… Но говорит складно и смотрит на нас, как равный. Я его даже высечь захотела.
— Рынок-рынок-рынок! — Сабина отложила шитье и захлопала в ладоши. — Я так мечтала! Во сне даже видела! Если этот пекарь нам денег сэкономит, матушка, может, купим что-нибудь? Ну хоть что-нибудь!
— Не знаю пока, — поморщилась Евдоксия. — Для нас сейчас главное вовсе не платья и бусы. Мы не можем посрамить честь рода. Отец не покидает имения… Придется нам с вами выкручиваться. А если мы денег от пекаря не получим, то ехать и вовсе будет не с чем…
Валерия Евдоксия прикрыла глаза, вспомнив последний разговор с мужем. Это ведь она его уговорила. Он не хотел продавать инсулу. Мечтал снова получать ренту, как когда-то получал ее отец и дед. А теперь… какие-то жалкие двадцать солидов в год… Но все лучше, чем ничего. Никто не хочет покупать эти развалины, ведь в Риме так много брошенных домов… Этими деньгами они хотя бы сенаторский взнос заплатят. По нему уже недоимка скопилась.
— Госпожа! — раб побеспокоил ее. — Клиенты рода пришли, чтобы приветствовать вас.
— Зови их в таблинум, — встала Валерия Евдоксия. — Только по одному. И начни с Гая Меммия, фрументария.
— Слушаюсь, госпожа, — поклонился раб.
Таблинум здесь довольно велик. Десять на десять шагов, с колоннами по бокам и раскрашенными стенами. Здесь фрески явно подновили. Таблинум — лицо дома. Не приведи боги, если вольноотпущенники или адвокаты увидят упадок семьи. Позора не оберешься.
Валерия Евдоксия села в кресло, дождалась, когда усядутся дочери, а потом махнула рукой. Заводи, мол.
— Высокородная госпожа, — пузатый зерноторговец склонился перед ней. — Я счастлив видеть вас в Риме. Как верный клиент дома Меммиев спешу засвидетельствовать почтение. Мой дом, мое имущество и я сам в вашем распоряжении.
— Род Меммиев шлет тебе благословение, верный слуга, — милостиво кивнула Евдоксия. — Он свидетельствует, что окажет тебе покровительство, как подобает патронам. Скажи мне, Гай, что ты знаешь о пекаре Марке? Он был сегодня у меня. Он необычный. И вроде бы говорит почтительно, но смотрит весьма дерзко.
— Марк со Спуска? — хмыкнул купец. — Известная личность, госпожа. Еще год назад он работал у своего отца в пекарне. Они едва конца с концами сводили. А теперь богатеет на глазах. На своей улице командует, как трибун когортой, да и по остальной Субуре его слушают. Он вроде бы добрый малый, в церкви служит. Сколько семей беглецов обогрел и к работе пристроил, и не сосчитать. Но крови не боится. Вожака банды в поединке кулаками насмерть забил, а потом его людей утопил в отхожей яме.
— Как утопил? — Девушки вскрикнули в испуге, а Евдоксия глупо захлопала глазами. — Насмерть?
— Дык… госпожа, — развел руками купец, — когда человека головой в дерьмо суют, он дышать не может и от этого помирает, стало быть. Вот так и этих варнаков сунули.
— Так он разбойник? — побледнела Евдоксия. — Нам нельзя с ним дела вести!
— Да что вы, госпожа! — замахал руками клиент. — Напротив, достойнейший юноша. Говорю же, он разбойников утопил, а не почтенных горожан. В Субуре его очень уважают.
— Не понимаю, — растерялась Валерия Евдоксия. — Поясни, Гай! Семье Меммиев не зазорно вести с ним дела? Он преступник?
— Это сложно объяснить, высокородная госпожа, — замялся купец. — Видите ли, есть Рим, и это не Италия. А есть Субура, и с недавних пор это не Рим. Это город в городе. Там свои законы. И Марк там старший. Там порой, если что случилось, не к префекту идут, а к нему. Он решает…
— Но он так молод! — удивилась Евдоксия.
— Сами удивляемся, — не порадовал ее пояснением купец. — Но своих людей он в кулаке держит. Если свистнет, три-четыре сотни мужей соберется. Это он Субуру отстоял, когда почтенные епископы за Латеран бились. Много людей Анициев и Симмахов тогда побили. Если бы не он, Субуру сожгли бы. Люди епископа Евлалия весьма злы на субуранцев были. Вот так, госпожа.
— Я поняла, — вздохнула супруга сенатора, которая, на самом деле, не поняла ничего. — Зови следующего…
У каждого про этого пекаря спрошу, подумала она. Глупости какие-то Гай говорит. Я его умнее считала.
* * *
Носилки остановились, и Валерия Евдоксия спустилась на плиты форума Траяна. За ней спустились и ее дочери. И носилки, и сопровождающих дала ей двоюродная сестра. Попасть сюда как-то иначе женщина из сенаторского рода просто не могла.
Огромный полукруг рынка открывался рядом темных таберн. Из одних пахло соленой рыбой, из других — оливковым маслом, из третьих — выделанной кожей и драгоценным деревом. Над толпой висел привычный городской гул: торговцы расхваливали товар, покупатели сбивали цену, носильщики ругались, прокладывая себе дорогу с корзинами и амфорами на плечах. У входа в одну из лавок седой торговец наливал масло из высокой амфоры в глиняную чашу. Покупатель растер каплю между пальцами, попробовал на язык и поморщился.
— Горчит.
— Ты, почтенный, — невозмутимо ответил хозяин, — сам подешевле попросил, для лампы. Так зачем пробуешь?
Через две лавки женщина долго спорила с продавцом бобов. Тот терпеливо пересыпал чечевицу из мешка в мерку и обратно, словно надеялся, что покупательница восхитится шелестом зерен и купит дороже. Не на ту напал.
— Двадцать за модий! — зычно гаркнула пышнотелая покупательница.
— Двадцать семь, и ни нуммием меньше, — твердо сказал продавец.
— Двадцать один, — наступала та.
— Уходи, женщина, — поморщился торговец. — Уходи! Ты цену слышала. Ниже не отдам.
— Ну и провались ты! — гордо заявила баба. — Пусть мыши съедет твой товар, жадина!
— Пусть твой муж уйдет к уродливой соседке! — в запальчивости крикнул продавец. — Нет! К красивой пусть уйдет. Пусть счастлив станет, пока ты будешь плакать. Двадцать шесть!
— Двадцать три! — вернулась та и с деловитым видом взяла горсть бобов.
Марк вел окруженных слугами женщин через толпу. Евдоксия морщилась от накативших запахов пота и чеснока, а ее дочери жадно водили глазами по сторонам, впитывая каждый звук. Они поднялись по лестнице, вырубленной в склоне Квиринала. За прошедшие столетия тысячи подошв так отполировали каменные ступени, что идти приходилось осторожно. После утренней уборки, когда рабы окатывали лестницы водой и смывали накопившуюся грязь, камень становился скользким.
Они поднялись на Виа Бибератика, торговую дорогу второго этажа. Здесь было заметно спокойнее. Лавки выходили прямо на улицу, а товары продавали дорогие. Здесь не купить зелени, рыбы и бобов. Чернь сюда не поднимается. За первым широким проемом висели египетские льняные полотна. Рядом лежали штуки тонкой шерсти из Кампании и окрашенные ткани всех оттенков — от шафранового до пурпурного. Самые дорогие куски аккуратно завернуты в полотно и убраны подальше от солнца. Торговец не кричал и не зазывал прохожих. Он лишь разглаживал ладонью ткань и терпеливо ждал покупателя. Он знал себе цену, ведь его семья торгует здесь двести лет.
Между лавками попадались и закрытые двери. Где-то они заколочены, где-то висели новые замки. Немало хозяев за последние годы покинули город, не выдержав налогов или разорившись после смут.
По соседству работал ювелир. На темной ткани лежали серебряные фибулы, золотые серьги, браслеты и перстни. Синие и зеленые камни стоили совершенно непомерных денег, но огранены были, на взгляд Марка, весьма грубо, почти никак. Да и вообще здешние украшения слишком массивные, на его взгляд. А вот девушки так не считали. Они бросились к разложенным украшениям и начали примерять их, прикладывая к платьям. Даже Флора, пугавшая своим высокомерием, расцвела и заулыбалась.
— Дочери мои, — напомнила Евдоксия. — Мы здесь не за этим! Мы еще вернемся в эту лавку, если вы захотите. Хозяин, покажи лучший товар!
Ювелир, оценив пурпурную отделку платьев, лишь молча поклонился и достал небольшой сундучок. Щелкнул замок, и он выложил на прилавок массивные броши, ожерелья и серьги.
— Этот товар недавно прибыл из Константинополя, госпожа.
Евдоксия молча взяла серьги, поднесла к свету и вернула обратно. Не то. Все это не то… Показаться с таким в императорском дворце — позор.
— Ты мог бы, — обратилась она к ювелиру, — изготовить нечто особенное, для очень знатного человека.
— Мог бы, госпожа, — ответил мастер. — Но не раньше, чем через три месяца. А то и четыре. Все ювелиры Рима завалены заказами. Знатные семьи везут подарки в Равенну, нашей благочестивой августе и ее сыну.
— К-как три месяца? — побледнела Евдоксия. — Но мне сейчас нужно!
— Сейчас никак не могу помочь, госпожа, — развел руками ювелир. — Прощения прошу.
— Что вам нужно, госпожа? — шепнул Марк, когда расстроенная Евдоксия отошла в сторону. — Если вам нужны украшения, то рынок Траяна — не лучшее место. Есть лавки у Палатина. Но хозяин прав, сейчас мастера работают, не разгибая спины. Знатные семьи заказывают подарки августе Плацидии и ее супругу.
— Правда? — расстроилась Евдоксия и смущенно сказала. — Я в некотором затруднении, любезный Марк. Я ведь тоже хочу приобрести подарок госпоже. Но у меня нет трех месяцев, а это все…
— Недостойно августы? — подсказал Марк, и Евдоксия кивнула. — Если вы позволите, госпожа, я помогу вам. Я подберу подобающий подарок. И если вы возьмете меня с собой, я постараюсь сделать так, что августа Галла Плацидия примет вас и ваших дочерей отдельно, а не в толпе придворных.
— Ты? — Евдоксия смотрела на пекаря расширенными глазами. — Ты сейчас шутишь, юноша? Если так, то это очень плохая шутка.
— Я же сказал, госпожа, — Марк изо всех сил скосил глаза, чтобы рассмотреть изумленную мордашку Меммии Сабины. — Я помогаю людям устраивать их дела.
— Мама, — Флора тронула Валерию за локоть. — Пусть этот человек сначала найдет нам достойный подарок. Наказать за наглость мы его всегда успеем.
— Достойнейший Марк, — лицо Валерии Евдоксии стало непроницаемо-каменным. — Род Меммиев будет тебе признателен за помощь.
— Я приду завтра, — поклонился Марк, чувствуя, как в висках стучали молоточки. ОНА посмотрела на него, как на мужчину. Он почувствовал это.
1 В Риме знали дорожные повозки, Carpentum. Выглядели они примерно так:
2 Косы или распущенные волосы носили незамужние девушки. Матроны на людях укрывали голову, а прическу делали более сложную.
3 Святая Мелания Младшая из рода Валериев, одна из богатейших наследниц Западной Римской империи, распродала значительную часть своих владений и направила вырученные средства на благотворительность, поддержку Церкви, монастырей и выкуп пленников. Некоторые историки считают, что столь масштабное изъятие золота и серебра из хозяйственного оборота, а также перевод значительной части средств на Восток усугубили финансовые трудности Западной империи. Хотя эти действия не были единственной причиной денежного кризиса, они могли усилить нехватку ликвидности, затруднить финансирование армии и способствовать общему ослаблению государства. К 419 году последствия кризиса еще ощущались: на Западе золото и серебро ценились относительно меди заметно выше, чем в восточной части Империи.
4 Гляциарий — ледник при доме. Был весьма дорог в содержании. В основном использовался для охлаждения вин.
5 Таблинум — комната между атриумом, прихожей, и перистилем, внутренним двором. Служил хозяевам кабинетом и местом для приемов. Такая планировка позволяла не впускать посторонних в жилые помещения.

----------

Глава 20

Глава 20
— Святой отец! — Марк смиренно склонил голову, разглядывая под ногами переплетение узоров мозаики. — Прошу помощи.
Они стояли под правым нефом базилики, спрятавшись за одной из колонн. Служба закончилась, и в сторонке мялась толпа прихожан, пришедших на исповедь. Они не смели побеспокоить священника, когда тот беседовал со старшим.
— Говори, — пресвитер Филипп недоуменно посмотрел на юношу. — Если это в моих силах, я помогу.
— Обещаете? — в глазах Марка появилась смешинка.
— Ах ты, лис, — шутливо замахнулся пресвитер. — Говори, что тебе нужно. Если в моих силах тебе помочь, я это сделаю. Опять ведь не для себя просишь.
— Не для себя, — совершенно серьезно посмотрел на него Марк. — Для Валерии Евдоксии, жены сенатора Флавия Меммия Руфина.
— Да когда же ты с такой особой встретиться мог? — с трудом вымолвил потрясенный священник.
— Только что, — махнул рукой Марк. — По рынку Траяна ее с дочерями водил.
— Понятно, — кивнул отец Филипп, но его лицо менее удивленным не выглядело. — И что же тебе нужно?
— Ваше новое евангелие, то, что с картинками. Насовсем, — выпалил Марк и зажмурился, ожидая удара посохом.
Он просчитался. Почтенный пресвитер даже на это оказался неспособен. Только хватал воздух, как рыба на берегу, и щупал грудь, ища сердце. Найти его он не мог. Видимо, сердце остановилось.
— Нет! — только и смог сказать отец Филипп.
— Да! — уверенно посмотрел на него Марк. — Вы даже не представляете, кому оно в руки попадет.
— Да провались он, кем бы он ни был! — губы пресвитера мелко задрожали. — Пусть его Геенна пожрет! Это мой кодекс (1)! Ни за что не отдам! Ни за какие деньги! Я его год ждал!
— Вы, святой отец, — смиренно опустил голову Марк, — только что августу Галлу Плацидию в Геенну на вечные муки послали. Может, мне за стражей сбегать?
— Дурак, — обиделся пресвитер, а потом тихонько спросил. — Что, правда, самой августе подарок?
— Святым Петром клянусь! — перекрестился Марк. — Чтоб я сдох, если вру (2)! Приехали знатные люди из глухой деревни. Спеси на троих, а в кошельке пусто. Думали тут подарок купить к рождению наследника Валентиниана…
— А мастера заняты уже, — задумчиво продолжил Филипп. — Знакомо. И как ты, сын мой, с такой семьей сошелся? Мы с тобой для них — пыль под ногами. Они из древнего рода. Предок их с самим Энеем в Лаций пришел.
— Да я у них инсулу покупаю, — ляпнул Марк и запнулся. Уж очень красноречив был взгляд священника.
— У тебя болотная лихорадка началась? — заботливо спросил пресвитер. — Так вроде рано еще. Лето на улице.
— Разрушенную инсулу покупаю, святой отец, — уверил его Марк. — И в рассрочку на десять лет. Я новую пекарню хочу построить, под большой объем. Поэтому у меня еще одна просьба будет. Поговорите с его святостью, пусть хлеб для диаконий туда отдаст. Вес и качество я обеспечу.Вот из Равенны вернусь…
— А в Равенну ты зачем поедешь? — остановившимся взглядом посмотрел на него пресвитер.
— Обещал, что августа Плацидия семью Меммиев лично примет, — понурился Марк. — Уж больно дочка у сенатора хороша, святой отец. Вот меня и понесло, как жеребца на ипподроме. Теперь придется исполнить обещание.
— Тебя все-таки обуяли бесы, — окончательно убедился отец Филипп. — Ни одному твоему слову не верю. Веди благородную госпожу сюда. Если подтвердит, так и быть, продам тебе Евангелие за те деньги, что мне обошлось. А потом опять закажу. Двадцать три солида у тебя есть?
— У меня только двадцать, святой отец. И это языческая семья, им в церковь нельзя, — поднял голову Марк.
— Можно, — уверил его отец Филипп, перехватив поудобнее посох, символ своего сана. — Пусть напитаются духом святым. Вдруг, уверуют. Ты меня в могилу загонишь, Марк! Такой радости лишил!
Он замахнулся было посохом, но и в этот раз отеческое вразумление не настигло истомленную тяжким трудом спину пекаря. Пресвитер махнул рукой и сгорбился в невыносимом горе. Марк вздохнул. Он понимал, что значило это евангелие для отца Филиппа. Книга, да еще с картинками — величайшая, почти бесценная редкость. Ее не купить в книжной лавке на Аргилетуме. Сотня ягнят пошла на пергамент, а монахи Латеранской базилики корпели над ней долгие месяцы. Сначала писцы, потом художники. Нет, гнев святого отца был понятен…
* * *
Флавий Виктор рассеянно перебирал листы папируса. Вот купчая на дом, а вот доверенность сенатора Меммия Руфина, где он, ввиду болезни, уполномочивает свою жену совершить продажу. Mandatum, так назывался этот документ. Теперь дело за малым: нужно дождаться Марка и продавцов, которые зачем-то пошли в церковь, и провести сделку. Шесть свидетелей, печати, и копия для архива префектуры. Такова процедура, после которой оспорить купчую будет почти невозможно. Виктор сегодня выступал не в качестве адвоката, а в роли табеллиона, юриста по оформлению сделок. Эта работа ему тоже знакома.
— А ведь и в Риме можно жить! — довольный, он откинулся на спинку кресла. — Работы хватает, слава Иисусу!
Небольшая таберна с крошечной прихожей почти всегда полна народу. Виктору даже пришлось помощника взять, бывшего юриста из Лондиния. Тому повезло куда меньше. Он и на такую работу был согласен. Бегать в префектуру и разносить документы слишком унизительно для преуспевающего адвоката. А Флавий Виктор уже видел себя именно таким.
— Уважение тебе, законник!
В таберну зашел человек, при виде которого у Виктора враз пропало все хорошее настроение. Это один из тех, кто подходил к Марку в суде, разбойник из Транстиберима. Грубое скуластое лицо исказила старательная улыбка, но от созерцания крупных желтоватых зубов почтенному адвокату становилось не по себе еще больше. Он даже в глаза этому парню боялся посмотреть. Он знал взгляд таких людей. Мерзлое свинцовое озеро, в котором плещется смерть.
— Ты, кажется… Берт! — Виктор привстал в кресле. — Ты знакомый Марка?
— Все так, — германец тряхнул копной соломенных волос. — Он сказал, что ты человек надежный, не болтаешь лишнего. Я тут дельце одно присмотрел, но к старшему пока не хочу идти. Вдруг пустое оно. А мне зазорно пустые слова говорить, меня люди уважают. Совет нужен.
— Слушаю тебя, — Флавий Виктор вышел в прихожую и выдохнул с облегчением. Помощник еще не вернулся из префектуры.
— Есть человек один, у нас, в Заречье, — обстоятельно начал Берт. — Он старый, как Эмилиев мост. Того и гляди помрет. А у человека этого склад имеется. И ни детей, ни родных. Один на всем свете. Кто был, сгинул в лихие времена. Понимаешь, уважаемый, после смерти ему это добро ни к чему, а хорошим людям пригодится…
— Замолчи! — поднял руку Виктор. — Ты ничего не говорил, я ничего не слышал. Можешь обсудить это с Марком, а он, если сочтет нужным, обсудит со мной. Разговор не пустой, говори смело. Сам сюда никогда не приходи. Нельзя, чтобы тебя люди видели. Веди дела через Марка.
— Опять уважение тебе, законник, — оскалился гость и вышел, нежно затворив за собой дверь.
— Уф-ф! — выдохнул Виктор. — И как Марк с ними общается? Чуть сердце не выскочило. От него ведь кровью разит, как от скотобойни.
Тем не менее, он снова откинулся на спинку кресла, гоняя в голове многообещающие варианты. Это ведь Рим, а не захудалыйЛондиний. Здесь какая-нибудь невзрачная хибара может стоить, как крепкая вилла в Британии.
Флавий Виктор, чем заняты твои мысли? — подумал он, уставив взгляд в потемневшие балки потолка. Ты почтенный адвокат, а якшаешься с отпетыми бандитами. Ты всерьез думаешь, как почище обтяпать это дельце… Как ты пал…
Он посидел еще немного, вздохнул и подумал снова:
Грязь? Допустим, у этих людей не слишком чистые дела. Но много ли я получу на купчих и судебных тяжбах? Имя придется зарабатывать заново, и это долгие годы. А ведь я уже далеко не мальчик. Помилуй, господи, грешника. Я жить хочу. И дети мои хотят жить. Сил уже нет слушать притворные стоны шлюхи и пьяную брань нищего. Чем моя семья это заслужила?
И он в очередной раз перечитал подготовленную купчую и мандат. Все верно, до последней буквы. Валерия Евдоксия и Марк придут сегодня до заката. У них какие-то дела с отцом Филиппом, но его это не касается. Ему за эту сделку уже заплачено, и он будет ждать…
* * *
— Дорогу высокородной Валерии Евдоксии! — над Субуранским спуском раздался протяжный голос раба. Носилки, окруженные клиентами рода Меммиев, несли по улицам Субуры, приведя тамошнее население в шок и трепет. Давненько тут сенаторов не видели.
— Мириам! Мириам! — раздался визг Евфимии, которая, по своему обыкновению, торчала в окне. — Да где ты? Смотри, что делается!
— О-ох, соседка! — в восьми шагах напротив показалась старая подружка и соперница. — Роскошь-то какая! А чего там Марк делает?
— Какой Марк? — заверещала на всю Субуру Евфимия. — Наш Марк? Ой, правда! Ма-а-арк! А ты чего там делаешь?
Процессия из двух носилок медленно шла по улице. На первых возлежала сама Валерия Евдоксия, а на вторых — Сабина, которая увязалась за матерью. Девушка жадно смотрела по сторонам, впитывала незнакомые запахи и рассматривала людей в окнах и на тротуарах. Старики, сидевшие у стен, провожали ее долгим взглядом, а какой-то щуплый мальчишка бежал чуть позади и орал.
— Гунн! Гунн! Да где ты, дурень? Глянь, какая рыба к нам заплыла!
Марк шел рядом с носилками Валерии, показывая ей местные достопримечательности. Та, впрочем, их не оценила, и на облезлые, закопченные фасады поглядывала с плохо скрываемым омерзением. Узкая улица пугала знатную даму. Она давила жутковатой высотой домов, множеством лиц простонародья и грубыми криками. Это место было противно ей до того, что снова захотелось на виллу, в привычную и размеренную деревенскую тишину. А вот Сабина не испугалась. Она с любопытством вертела головой по сторонам, раздувая ноздри точеного носа.
— Эй, светлейшая госпожа! — рядом с ее носилками побежал мальчишка с раскосыми глазами. От него пахло резко и вкусно. — Дай силикву! Я тебе чего покажу-у…
Он каким-то хитрым способом засунул пальцы в рот, растянул губы в уродливой улыбке, потянул веки вниз, оскалил зубы и высунул язык на совершенно невозможное расстояние. Сабина, увидев получившуюся рожу, упала на пурпурные подушки, заливаясь смехом. Мальчишка был просто уморительный.
— Гунн! — резко крикнул Марк. — А ну, в лавку пошел! Кто матери поможет? Даже не думайте ничего здесь подрезать! Парни, проверьте кисти и накладки на носилках. Франк, верни, что взял! Вы думали, я не замечу?
— Да мы ничего, старший! На память хотели! — понурились мальчишки и отстали.
— Простите их, госпожа, — извинился Марк. — Они работают так. Один рожи корчит, а второй в это время крадет. Сорванцы, что с них взять.
— Это ужасно! — Евдоксия поморщилась, увидев, что Сабина прыснула в кулак. — Плетей им дать. Какое гадкое место!
— Вот этот дом я у вас покупаю, госпожа, — Марк повел рукой. — Видите, дельфин на фасаде. Он изрядно поблек, но я думаю его подновить.
— Остановите здесь, — скомандовала жена сенатора.
Она с тоской в глазах разглядывала черную кайму стен, горы битого кирпича и пустые пролеты, где торчали почерневшие огрызки балок. Она хорошо помнила это место. Она ведь была тут, еще до Алариха, сразу после свадьбы. Тогда этот дом кипел жизнью. В его окнах торчали лица кумушек, по стенам лезли вверх черные крысы, а из подъезда било острым запахом мочи. Но тогда она вдыхала его с наслаждением, потому что это был запах золота. Инсула давала восемьдесят солидов в хороший год. В год похуже — шестьдесят-семьдесят. Все их кампанское имение дает лишь втрое больше.
— А ведь тут было шесть этажей! — по ее щеке прокатилась злая слеза. — Шесть и чердак! А осталось всего четыре! Проклятая рвань. Они сожгли наш дом! Топили жаровнями зимой и устроили пожар. Четыре этажа уцелело, а когда мой муж приехал сюда, от дома уже ничего не осталось. Одни стены стояли. Все доски и бревна украли! Они грелись нашим горем. Это было десять лет назад…
— Плохие времена тогда наступили, госпожа, — тактично намекнул Марк. — Готы стояли у города. Каждая палка на вес золота была. Люди замерзали в своих домах. Нельзя винить их за это.
— Пусть бедняки заботятся о себе сами, — пожала плечами Евдоксия и зло добавила. — Чернь плодится без остановки, как мыши в амбаре. Они лишили нас средств. Через год сгорел дом у Номентанских ворот, а следом за ним — последняя инсула. Тоже тут, в Субуре. Не знаю, почему… Видно, боги тогда разгневались на нас. Наши жертвы показались им скудными.
— Люди погибли, госпожа? — спросил Марк.
— Никогда этим не интересовалась, — равнодушно ответила Евдоксия и дала команду. — Пошли отсюда! Я скоро умру от этой вони.
Они пробрались через переулки Субуры прямо к Виминалу, где стояла церковь Пуденция. Благородные дамы спустились с носилок, и Марк со свистом вдохнул, оценив стройную фигурку Меммии Сабины. Девушка сильная и гибкая. В старых семьях женщины еще играли в мяч, а не сидели взаперти день-деньской. Белоснежные платья с пурпурной оторочкой резко контрастировали с небогатыми одеждами горожан. Сенаторы и чиновники тоже бывали здесь, но больше на воскресной службе, а не в будни. Сегодня Евдоксия и ее дочь притягивали к себе всеобщее внимание.
— Мама, как тут красиво! — выдохнула Сабина, увидев мозаики свода, откуда на нее смотрел Иисус и апостолы.
— Да, новое все, — поджала губы Евдоксия. — Много золота потрачено…
— Я святого отца приведу, — сказал Марк и оставил женщин в центральном нефе, где они рассматривали образа и фрески на стенах.
Пресвитер пришел через четверть часа.
— Значит, все-таки самой августе, — отец Филипп озадаченно гладил пегую бороду. — Удивительные вещи я слышу в последнее время. И каждый раз где-то рядом появляется Марк, сын Тита. Что же, госпожа, я отдам вам евангелие. Пусть на благое дело пойдет. И в цене уступлю. Марк сказал, у него всего двадцать солидов. Но так и быть… Ждите здесь, высокородные дамы.
Пресвитер вернулся через несколько минут, бережно прижав к груди книгу, завернутую в полотно. Он развернул ее и гордо показал на рисунки, которыми был украшен кодекс.
— Это евангелист Лука, — с нежностью сказал он. — А это Матфей. А это Иисус вкушает хлеб и вино со своими учениками…
— Ах! — Сабина в восторге приоткрыла рот. — Матушка, какая красота! Такое не стыдно августе преподнести.
— Хм, действительно, — с интересом рассмотрела книгу Евдоксия. — Это достойный подарок. Правда, обложка из простой кожи…
— Марка попросите, он устроит любую обложку, — отмахнулся пресвитер. — Таких кодексов на весь Рим всего несколько штук. А этот я у блаженнейшего папы выпросил! Но Марку отдам, так и быть.
— Да что в нем такого? — не выдержала Евдоксия, глядя на юношу, крестившегося перед образами (3). — Он же мальчишка-пекарь! Просто ушлый проходимец из Субуры.
— Не совсем так, госпожа, — покачал головой пресвитер. — Господь наградил его добрым сердцем и острым умом. Люди уважают его. И я его уважаю. Это евангелие я отдаю ему, а не вам. Не желаете отстоять службу, высокородная матрона? Послушайте проповедь.
— Пожалуй, — нехотя согласилась Евдоксия, которая не могла отказать жрецу нового бога, захватившего Рим. Это было бы по меньшей мере невежливо.
— Любезный Марк! — повернулась она к подошедшему пекарю. — Мы сможем украсить эту книгу серебряным окладом? У меня есть простая чаша. Ее можно переплавить.
— Конечно, госпожа, — улыбнулся Марк. — Устроим. Обошьем серебряным листом, выбьем на нем святых и даже надпись сделаем: благородному юноше Флавию Плациду Валентиниану от Меммия Руфина, славнейшего мужа. Будущий август откроет священную книгу и вспомнит ваш род. И, поверьте, такое евангелие станет последним, с чем он расстанется. Все эти золотые блюда и чаши просто переведут на монету, когда нечем будет платить солдатам.
— Мама, — шепнула Сабина, когда Марк отошел подальше. — Давай возьмем его в Равенну. Я начинаю верить, что у него получится устроить прием августы Галлы. Он такой… необычный.
— Все это выглядит безумно, доченька, — процедила растерянная Валерий Евдоксия. — Пусть идет. Мы ведь все равно ничего не теряем. Попросить о помощи родственничков я всегда успею. Знала бы ты, как мне этого не хочется…
1 Кодексами называли книги современного формата, с прошитыми листами и деревянными обложками, обтянутыми кожей. Они в описываемое время уже существовали. Книги с иллюстрациями тоже появились, но стоили невероятно дорого.
2 Moriar, si… — «пусть я умру, если…». Зафиксированное в текстах римское самопроклятие. Аналог русского «чтоб мне пусто было» или «провалиться мне на этом месте».
3 В это время еще не было канонических икон. Священные образа служили скорее иллюстрациями к сценам из Священного Писания. Строгие каноны иконописи появились позже.

----------

Глава 21

Глава 21
В Равенне они оказались уже к концу лета. Благородные дамы тряслись в своем возке, запряженном четверкой мулов, и непрерывно болтали. Марк шагал рядом, пытаясь развлечь их игрой на пандуре. Сблизиться с вожделенной Сабиной хоть на волос у него не вышло. Их отделяла непреодолимая стена. И если между ним и Флорой эта стена была ледяной, то между ним и Сабиной — скорее сложенной из дикого камня. Теплого, приятного на ощупь, но совершенно неприступного. Марк даже загрустил, понимая, сколько времени потратил напрасно.
Это все воздержание, тосковал он. Правильно отец говорил. Надо было девку почище найти и излить посильно. В прямом смысле… И чего я за ней увязался? Сенаторы и пекари — это два разных мира. Они не пересекаются и, уж тем более, не скрещиваются. Он знал это и раньше. Дурак.
Ну и ладно, подумал он, глядя на приближающиеся стены Равенны. Лишь бы Аэций был на месте. И лишь бы у него всё было хорошо. Иначе вся эта затея провалится.
Германцы у ворот махнули рукой — сенаторский возок досмотру не подлежал. Лишь окинули неприветливым взглядом и отвернулись. Марк даже позавидовал. Хорошо быть сенатором.
— Хорошо быть богатым сенатором, — поправил он себя. — А не такими… На грош амуниции, на рубль амбиции. Интересно, они мне хотя бы спасибо скажут? А то меня терзают смутные сомнения.
На диво чистый и зажиточный городок в один миг очаровал девушек. Они крутили головами, едва не падая из возка, да и вообще вели себя так, что мать даже сделала им замечание.
— Дочери мои! Сохраняйте достоинство. Вы похожи на деревенщину.
— Да мы и есть деревенщина, мама, — послышался ядовитый ответ Флоры. — Нищая и глупая деревенщина. Простой пекарь из Субуры находит за нас подарок августе. И он же берется провести нас к ней. Нет, матушка, наше место на отцовской вилле. Нам с Сабиной, определенно, пора пасти коз.
А ничего, что я здесь? — хотел было сказать Марк, но, подумав, решил не говорить. С каждым днем эта семейка нравилась ему все меньше. Хорошо хоть договор заверен печатью сенатора Меммия Руфина, а его копия сдана в городской архив. Так и хотелось послать их подальше.
— Спросите у прохожих, где дом Валерия Альбина, — велела Евдоксия. — Мы остановимся там.
— Скажи, почтенный слуга императора, — Марк поклонился какому-то писцу. — Знаешь ли ты доместика Флавия Аэция?
— Знаю, — кивнул тот. — Я вчера видел его во дворце. Только он не доместик Аэций, а трибун (1). Не вздумай назвать его как-то иначе, парень. Это будет тяжким оскорблением.
— Уже трибун, — облегченно выдохнул Марк. — А жизнь-то налаживается…
* * *
Второй раз Марк позавидовал сенаторам, когда они вошли во дворец. Стража и тут лишь взглянула на одежды с пурпурной отделкой и отвернулась. Они даже вопросов не задали. Идут знатные женщины, а с ними слуга, в руках которого дорогой подарок. Стражники-палатины видели такое уже сотни раз. Только сегодня — раз десять.
— Куда дальше? — негромко спросила Евдоксия. — Я была здесь так давно, что уже ничего не помню.
— Если в зал приемов, то это прямо, — с видом завсегдатая ответил Марк, — но нам ведь не туда. Покои августы совсем в другой стороне, госпожа. Нам нужно найти одного человека…
— Ты что, уже был здесь? — Флора смотрела на него как на привидение.
— Бывал, — небрежно бросил Марк, сохраняя невозмутимое лицо.
Да, ради таких моментов стоит жить. Он едва сдержал гомерический хохот. Округлившиеся рты, широко открытые глаза и глупые взмахи ресниц. Стервозная семейка захудалых сенаторов была совершенно уничтожена.
— Я отлучусь, госпожа, — Марк понизил голос. — Если обо мне спросят — я паломник, которого вы взяли в караван из милости.
— Нет, — высокомерно фыркнула Евдоксия. — Я скажу ему правду.
— Ожидайте, госпожа, — попросил Марк и исчез в толпах людей, наводнивших дворец.
— Мама, зачем мы связались с этим проходимцем? — зло выплюнула Флора. — Он был в императорском дворце, а я нет! Это так унизительно, что я чувствую себя дочерью деревенского кузнеца. Почему мы вынуждены слушать какого-то пекаря? Почему не попросить дядю Альбина?
— Да потому что я уже устала просить, — губы Евдоксии задрожали. — Я только и делаю, что прошу. Ты помнишь, как нас приняла Паулина?
— Как последних нищих, — с отвращением скривилась Флора. — И эти ее намеки на приданое… На болезнь отца… Глаза бы ей выцарапала.
— Да уж, — невесело улыбнулась Сабина. — По крайней мере, этот пекарь смотрит на нас снизу вверх. С ним я хотя бы чувствую себя госпожой, а не бедной приживалкой.
— Боги послали нам этого человека, — убежденно заявила Евдоксия, — так давай не станем отвергать их дар. Он уже один раз выручил нас. Если у него сейчас не получится, поверь, мы еще успеем поунижаться перед родственниками. Нам ведь просто на прием попасть, и то за счастье. И я тебя уверяю, дорогая, даже дядя Альбин не в силах провести нас в покои августы Плацидии. Род Валериев уже давно не имеет того влияния, что раньше.
А в это самое время Марк поймал за рукав какого-то раба и помахал перед его носом силиквой.
— Любезный, — сказал он. — Проведи меня к трибуну Флавию Аэцию.
— Тебя в то крыло не впустят, — воровато оглянулся тот. — Что ему сказать?
— Марк, человек из Субуры.
— Странно, — хмыкнул раб.
Больше он ничего говорить не стал. Да и зачем? Ведь силиква — вот она! Маленькая, блестящая, и такая притягательная. Несколько шлюх можно взять или вином неделю подряд упиваться. Раб приглашающе махнул рукой.
— Пошли за мной! В глаза никому не смотри.
Марк шагал за ним, исподволь разглядывая все вокруг. Коридор уходил вперед ровной каменной галереей. Стены оштукатурены и расписаны охрой, киноварью и темной зеленью. На одних простенках тянулись виноградные лозы, на других — кресты в лавровых венках. Высокий потолок держали тяжелые балки из кипариса. Свет проникал сквозь узкие окна. Он ложился на пол длинными прямоугольниками и отражался в камне холодными бликами. Пахло дымом масляных ламп, влажной штукатуркой и ладаном из молельни. Вдоль стен через равные промежутки висели бронзовые светильники — днем в них тоже горели фитили. В глубине галерей царил вечный полумрак.
— Тут жди, — сказал раб, оставив Марка около какой-то статуи.
Герой древности малость облупился, а цветной камешек из его глаза выпал. Видимо, здесь не водили посольства, можно было и сэкономить. Навстречу быстрым шагом прошел нотарий с охапкой восковых табличек. За ним, придерживая край синей хламиды, почти бежал седой чиновник. Два евнуха в белоснежных туниках бесшумно несли ларец, окованный серебром.
Где-то впереди послышался звон оружия. Из бокового прохода появились четверо доместиков в блестящих панцирях. Они шли неторопливо, положив ладони на рукояти длинных мечей. Гвардейцы взглянули на Марка, и он невольно втянул голову в плечи, а глаза уставил в пол. Давненько он не чувствовал себя муравьем.
— Чего ты тут делаешь? — рыкнул доместик.
— Трибуна Флавия Аэция жду, господин, — пролепетал Марк, но сказанного оказалось достаточно. Гвардейцы императора просто пошли дальше.
Мозаика под ногами оказалась еще красивее. Жгуты и ромбы переплетались тугими узлами, а камешки были подогнаны так плотно, что между ними едва прошло бы лезвие ножа. Геометрические узоры сменялись павлинами и голубями. В Риме еще умели создавать необыкновенную красоту. А ведь это не Палатин — всего лишь перестроенная вилла в заштатной Равенне.
— Тебе снова приснился сон, пекарь?
Флавий Аэций подошел неслышно, и Марк вздрогнул от неожиданности. Будущий эпический герой ничуть не изменился. Молодой мужчина, которому нет тридцати. Среднего роста, крепкий, с приятным лицом. Только пояс стал еще шире и еще наряднее
— Господин, — Марк поклонился. — Вы уже трибун. Мои сны говорят правду.
— Слушаю тебя, — лицо Аэция окаменело, и лишь в глазах спряталось жадное ожидание.
— Благородное дитя родилось, а значит, для величайшего из людей время пошло вспять, — напустил тумана Марк. — Он проживет не менее одного года, но не более пяти лет.
— Ты… — Аэций побледнел и невольно оглянулся. — Ты что несешь, проклятый дурак? Ты говоришь про…
— Больше ни слова, — поднял руку Марк. — Я сказал, и вы услышали.
— Убей меня гром, — прошептал Аэций, утерев со лба пот. — С тобой к палачу попадешь, пекарь.
— Меня уже завтра не будет в Равенне, — спокойно ответил Марк. — Я принес весть господину, и я ухожу.
— И ты опять не возьмешь награды? — прищурился трибун.
— Не возьму, — замотал головой Марк. — Но попрошу об одолжении. Если вам не трудно, господин, помогите одной благородной матроне. Она была так любезна, что позволила мне присоединиться к каравану. Без нее меня бы разбойники убили.
— Как ее зовут? — спросил Аэций.
— Валерия Евдоксия, жена Флавия Меммия Руфина, славнейшего мужа, — ответил Марк. — Она мечтает лично передать подарок августе.
— Пекарь просит за женщину из рода Валериев, — хмыкнул трибун. — Удивительный сегодня день. Пойдем, покажешь мне ее.
Они подошли к Евдоксии и ее дочерям, испуганно жавшимся у стены. Увидев трибуна, одетого в пурпурную хламиду с золотой фибулой, женщины вновь округлили глаза. Марк видел, как они переглянулись. До самого конца на их лицах читалось недоверие.
— Благородная госпожа, благородные девы, — склонил голову трибун. — Я Флавий Аэций, сын магистра конницы Гауденция. Если не изменяет память, Валерии приходятся мне дальней родней по матери (2). Буду рад оказать вам услугу, но сначала хотел бы взглянуть на подарок.
— Да, — торопливо протянула книгу Евдоксия. — Вот он!
— Весьма достойный дар, госпожа, — Аэций с изумлением рассматривал картинки. — Не самый роскошный, но весьма изысканный. Августе Плацидии он точно понравится. Она уже устала отправлять в казну кубки, блюда и чаши. Пойдемте со мной. Ждать придется долго, но сегодня вы сможете к ней попасть. Зайдете сразу после сицилийских Никомахов. Они тоже ждут приема.
— Любезный Марк, — Валерия Евдоксия величественно повернула голову в сторону пекаря. — Ты можешь возвращаться в Рим. Твои услуги нам более не надобны.
— Пожалуйста, — уныло ответил Марк, когда компания небожителей удалилась на почтительное расстояние. — Ну, хоть нашел повод с Аэцием пообщаться. Такую возможность тоже нельзя упускать…
* * *
В Риме Марк оказался уже в середине сентября. Город встретил его нервной суетой, как и всегда перед сбором проклятого хрисаргира. Мастера вывозили запасы, прятали рабов, а самые ушлые и вовсе разбирали ткацкие станки, притворяясь, что разорены. Непрозрачный налог, который взимали как бог на душу положит, приводил население Рима старого и Нового в неописуемую ярость.
Марк шел быстро, едва не обегая повозки на улицах. Домой охота, просто сил нет. Надоело ночевать то в развалинах, то на редких постоялых дворах, то при церквях итальянских городков. После такого даже жесткая койка в инсуле казалась ему счастьем.
— Пироги от Марка и Тита! — заорал незнакомый парень с посохом и корзиной. — Хочешь вкусно поесть, спроси меня как. Принесу прямо домой! Пирог горячий! Вкусный! И вина могу принести!
Вина? — задумался Марк. Неужели отец догадался? Или разносчики умнее нас оказались и расширили ассортимент.
— Даже из дома выходить не нужно! — надрывался разносчик. — Принесу, куда скажете, почтенные. И еду! И выпить!
Интересно, исправим упущение, подумал Марк, проталкиваясь через суету форумов. А она здесь нешуточная…
— Надо же! — удивился он. — Неужели власти решили делом заняться? Глазам своим не верю.
Форум Веспасиана напоминал муравейник. Старую, потемневшую от времени мраморную облицовку снимали, меняли на свежую. Сбили облупившуюся штукатурку и нанесли новую. Сняли расколотые плиты на площади. Рядом стопкой лежали другие, вырубленные из базальта. Префект Симмах решил тряхнуть мошной и прославить свое имя. В городской казне точно нет денег на такую роскошь.
Марк обошел вереницу ослов, везущих известку, и подошел к лавке Зои, откуда тянуло резким запахом чебуреков. Очередь сегодня приличная, ведь в двух шагах суетятся десятки рабочих. А что еще нужно для лавки, торгующей съестным? Только много голодных мужиков.
— Здравствовать всем, — он заглянул в таберну.
— Марк! — схватилась за сердце Зоя. — Радость-то такая!
— Старший! Ты вернулся! — завизжали дети и бросились обниматься, перепачкав его мукой.
— Что-нибудь случилось, пока меня не было? — спросил Марк.
— Да ничего вроде бы, — почесала нос Зоя. — Отец Филипп тебя каждый день спрашивает. Нужен ты ему. Мириам в лихорадке лежит. Трясет ее бедную. Евфимия злая. Ей теперь и поругаться не с кем. А больше ничего и не произошло вроде.
— Пойду тогда, — кивнул Марк. — Вечером заходите. Посидим, выпьем. Я вам про Равенну расскажу.
— А я у дядьки Севера силикву выиграл, — вылез вперед Франк. — Я на спор весь Псалтырь рассказал.
— Весь? — изумился Марк. — А ты там понял что-нибудь?
— Не, — завертел головой малыш. — А на кой-мне? Я просто силикву хотел получить.
— Берт еще тебя спрашивал, — вспомнила вдруг Зоя. — Просил тебя прийти, как вернешься. У него разговор есть.
— Ага, — кивнул Марк. — Так и сделаю.
Он пошел по улице вверх, туда, где улица Аргилетум понемногу переходила в Субуранский спуск. Их квартал еще приличный. Жуть начинается там, в переулках шириной в шесть шагов, стиснутых высоченными домами. Туда никогда не попадает солнце, и даже в полдень темно, как на закате. Там живут не уважаемые мастера, а поденщики и шлюхи последнего разбора.
— Марк вернулся! — над головой раздался истошный вопль Евфимии, никогда не покидавшей своего поста в окошке. — Люди-и! Марк вернулся!
— Марк!
— Марк вернулся!
Захлопали ставенки, показались в окнах бесконечно родные лица. Люди замахали руками, и у Марка даже сердце защемило. Вот его настоящий мир, место силы. На кой-черт он захотел потереться около сенаторов? Он слышал их разговоры. Напыщенные деревенские бабы с кругозором воробья на коровьей лепешке. Только Сабина смогла удивить. Эта девушка почитывала стихи. Причем не новомодного Клавдиана, а Овидия из отцовской библиотеки. Сабина… Из-за ее милой мордашки полтора месяца псу под хвост. И Марк ни на волос не приблизился к своей цели. Он стал для нее лишь забавным зверьком. Примерно как дрозд, которого кормила крошками младшая из сестер, Цезония. Он часто слышал в дороге эту историю.
— Сыночек!
Мать бросилась ему на грудь, а сестры повисли на руках, невзначай щупая дорожный мешок. Брат не мог вернуться без подарков. Когда обнялись и поцеловались, Тит шепнул.
— Отец Филипп тебя каждый день спрашивает. Нужен ты ему.
— Завтра утром и схожу в церковь, — кивнул Марк. — Вечер на дворе.
— Я сам пришел, — послышался сзади недовольный голос пресвитера. — Некогда мне утра ждать. Я велел мальчишкам мне сказать, когда ты изволишь появиться. Ну вот где тебя носит?
— Святой отец, благословите, — поклонился Марк.
— Отойдем в сторонку, — шепнул тот. — Завтра в полдень ты идешь на прием к блаженнейшему папе. Сходи в термы, Марк, надень новую одежду и постригись. Ты должен выглядеть как человек, на которого его святость может положиться.
1 В начале V века трибун был одним из высших офицерских чинов римской армии. Он мог как командовать отдельной воинской частью, так и состоять при штабе магистра или служить при императорском дворе, выполняя особые поручения. Источники ничего не сообщают о карьере Аэция до смерти Гонория в 423 году. По мнению ряда историков, к этому времени он уже занимал должность комита доместиков — начальника императорской гвардии. Молодые аристократы росли в чинах постепенно: от доместика к трибуну, затем к должности комита и, в случае особого успеха, к званию магистра войск. Поэтому использованное в данной главе допущение представляется исторически обоснованным.
2 Отец Аэция был провинциальным аристократом из Фракии. Никаких сведений о матери источники не сохранили, кроме того, что она происходила из богатой и знатной итальянской семьи. Поэтому нельзя исключать ее принадлежность к одному из сенаторских родов. Дальнее родство с Валериями вполне возможно, однако источниками не подтверждается. Это авторское допущение, ввиду того что вся высшая аристократия была переплетена родственными связями.

----------

Глава 22

Глава 22
Латеранский дворец, что на южном склоне Целия, вплотную примыкал к Аврелиановой стене. Архитектор обошел его так искусно, что даже небольшой проход оставил. Теперь в резиденцию пап можно войти, минуя городскую стражу. Воистину, император Константин, отдав один из своих пустующих дворцов римским епископам, сделал им бесценный дар. Настоящая крепость в сердце языческого Рима.
Марк робко вошел вслед за отцом Филиппом, озираясь по сторонам. Никаких толп бородатых мужчин в черных рясах здесь и в помине нет. Большая часть людей носит светлые одежды, отличаясь лишь тоном ткани и ее качеством. Дьяконы надевали орариум — ленту через плечо, а пресвитеры складывали его вдвое и вешали на шею как знак своего сана.
— Святой отец, — шепнул Марк. — А почему священники особую одежду не носят?
— А незачем, — пожал плечами Филипп, раскланиваясь со встречными. — В Галлии такое делают, но мы тамошних епископов порицаем. Незачем отцам противопоставлять себя пастве. Мы плоть от плоти римский народ.
А тут довольно скромно, думал Марк, стоя в коридоре у рабочих покоев епископа. На Ватикан совершенно не похоже. Да, искусно выложенная мозаика на полу, но стены с простой штукатуркой. Под ней кое-где проглядывают языческие фрески, но видно, что их старательно замазывают. В отделке нет ни позолоты, ни ценного камня. Даже мрамора нет. Только двери, пожалуй, дорогие. Они из дуба и кедра, покрыты сверху донизу тончайшей резьбой.
— Блаженнейший епископ примет вас, но позже, — сказал секретарь, невысокий старичок с лентой через плечо. — Архидьякон Целестин у него.
— Мы подождем, — смиренно ответил Филипп.
Архидьякон вышел минут через двадцать. Высокий мужчина, худой, с резкими чертами лица, он слегка походил на отца Филиппа. Но если Филипп и пошутить, и посмеяться мог, то этот был воплощенная строгость. Пресвитер осторожно приветствовал его и шепнул Марку.
— Если папа дозволит тебе хлеб печь, архидиакон с тебя шкуру спустит. Очень въедлив в делах, говорят. Не стяжатель, и весьма строг…
— Не боюсь, — пожал плечами Марк. — Я не воровать иду, а работать.
— Знаю, — кивнул Филипп на дверь. — Пошли. Нас ждут.
Дверь скрипнула, и Марк оказался в огромной полутемной комнате, сумрак которой разгоняли лишь светильники, расставленные по углам. Тут тоже нет ничего лишнего. Письменный стол тонкой работы, неудобное на вид кресло и распятие на стене. Сам папа Бонифаций сидел за столом, разбирая горы папирусов и восковых табличек. Нотарий сидел в стороне и чинил острую палочку. Он что-то записывал за своим патроном.
— Ваша святость!
— Блаженнейший!
Марк встал на колени, а Филипп поклонился. Старец за столом жестом показал Марку: поднимись, мол. И Марк поднялся, опустив глаза в пол.
— Марк, сын Тита, — проскрипел Бонифаций. — Юноша-пекарь, ставший рексом (1) Субуры. Много слышал о тебе, Марк. Говорят, ты отстоял свои улицы, когда пришлось биться с людьми Евлалия.
— Жители Субуры отстояли свои дома, ваша святость, — ответил Марк. — Я лишь внес посильную лепту в это дело.
— Посильная лепта… — удивился папа. — Ты знаешь, что это?
— Лепта — это монета, которую бедная женщина дала Спасителю, ваша святость.
— Надо же, — снова удивился Бонифаций. — Он нигде не учился, но говорит гладко и чисто. Как будто ритор занимался с ним.
— Я хлеб пеку, ваша святость, — вымолвил Марк. — Мне не до учебы.
— Хлеб, да-а… — вспомнил епископ. — Мы готовы передать тебе выпечку хлеба для раздач, пекарь Марк. Но справишься ли ты?
— Без сомнений, ваша святость, — поднял глаза Марк. — Я от роду пекарь. Какой прикажете печь, такой и испеку. Я не украду ни зерна, отчитаюсь за каждое. Пусть мне установят честную плату за помол, дрова и труд людей. Больше мне и не нужно ничего. Я хочу строить новую пекарню, и отдам заказ туда. Все будет делаться в одном месте.
— Допустим, — скептически посмотрел на него епископ. — Будучи у меня в катакомбах, ты бахвалился, что знаешь, как Рим привести к кресту. Не являются ли и эти твои слова обычным хвастовством?
— Ни те мои слова, ни эти не являются бахвальством, ваша святость, — сжал зубы Марк. — Я докажу это. До наступления январских календ большая часть торговцев и мастеров крестится. Тогда блаженнейший папа мне поверит?
— Тогда блаженнейший папа поверит во что угодно, — засмеялся Бонифаций. — Как ты это сделаешь?
— Не скажу, — усмехнулся Марк. — Малый грех… Да вы, наверное, помните. Я обещаю в присутствии отца Филиппа, которого почитаю как родного отца, и в присутствии епископа Рима, что до январских календ мясники, торговцы тканями, медники, ткачи, содержатели харчевен, рыбаки и много других горожан придут, чтобы креститься. Их будет столько, что они будут стоять за порогом церкви и смиренно ждать своей очереди. Мне ничего для этого не нужно. И я клянусь, что это сделаю, именем святого Петра.
— Марк! — пресвитер Филипп смотрел на него как на умалишенного. — Да что ты такое говоришь?
— Смело. Весьма смело…
Папа рассматривал пекаря с интересом, наклонив голову набок. Нотарий уронил стило для письма и застыл с раскрытым ртом. Филипп смотрел на Марка, закипая гневом.
— Смелость города берет, ваша святость, — упрямо ответил Марк. — А тут не слишком сложная задача. Подумаешь, привести к истинной вере несколько тысяч упорных язычников.
— Идите с богом, — махнул рукой епископ. — Я опечален самонадеянностью этого юноши.
— Если все получится, я могу прийти к святейшему еще раз? — Марк посмотрел Бонифацию прямо в глаза.
— Безусловно, — кивнул тот. — Но я сочту это чудом.
— Благодарю за милость, блаженнейший, — глухим голосом произнес Филипп. — Я приношу свои извинения за этого юнца. Воистину, я начал ошибаться в людях.
— Ничего, Филипп, — покачал головой Бонифаций. — Я на тебя не сержусь. Безупречен лишь господь-вседержитель, а мы с тобой грешные люди. Всем нам свойственно ошибаться.
Они вышли из кабинета, пятясь назад и кланяясь, а когда вышли, пресвитер Филипп быстрым шагом пошел по коридору, не оглядываясь. Его прямая, как палка, спина излучала такой гнев, что Марк даже поежился.
— Не верит, — грустно усмехнулся Марк. — Что же, я его понимаю. Звучит дико, но это ведь и в самом деле несложно… Надо догнать.
Отец Филипп шагал так быстро, что юноша едва поспевал следом.
— Не ходи за мной, негодяй! — рыкнул пресвитер, но Марк все равно шел.
Они вышли из Латеранского дворца, миновали ворота и молча спустились к подножию Целия. Лишь возле старой цистерны отец Филипп резко остановился и заорал:
— Ты хоть понимаешь, что натворил, ослиная твоя голова?
— Понимаю, — кивнул Марк.
— Нет, не понимаешь!!!
Филипп повернулся к нему. Он осунулся и как будто постарел в один момент. Едва заметные морщины у рта стали резкими и глубокими.
— Ты дал слово епископу Рима.
— Дал, — согласился Марк.
— Во имя святого Петра!
— Ага.
— А теперь скажи мне… — голос пресвитера дрогнул. — Что ты собираешься делать?
Марк помолчал немного, а потом неохотно сказал.
— Есть одна мысль. Она у меня давно в голове крутится, с прошлого года. Но я вам ничего не скажу. Вам она не понравится.
Филипп так и застыл, не веря своим ушам, а потом медленно поднял посох.
— Святой отец…
— Нет, ты скажешь!
Посох опустился Марку на плечо. Марк поморщился. Не больно, скорее обидно.
— Я за тебя поручился! — Еще удар. — Перед папой!
Посох заходил по крепкой спине пекаря с недюжинной силой, но вдруг выпал из рук пресвитера. Филипп устало сел на бордюр и закрыл лицо.
— Господи… что же я наделал… Если ничего не выйдет, смеяться будут не над тобой. Ты просто сопляк. А меня ты с дерьмом смешал. Нотарий папы уже по всему Латерану мой позор разнес.
Марк опустился рядом, и несколько минут оба сидели молча. По дороге лениво прогрохотала телега с кирпичом, потом прошла женщина с кувшином, а за ней пробежала стайка мальчишек. В соседней Латеранской базилике начали читать псалмы.
— Святой отец…
— Ну? — с опустошенным видом посмотрел на него Филипп.
— Неужели вы считаете, что я самому папе пустые слова скажу? — укоризненно посмотрел на него Марк. — Да как вы такое подумать про меня могли? Люди… Чего они больше всего боятся?
Филипп устало посмотрел на него.
— Голода боятся.
— Это понятно, — кивнул Марк. — А еще?
— Болезней, варваров, суда Божия…
— Нет, все не то, — Марк покачал головой. — Я про всех говорю. Про богатых, бедных, торговцев, мастеров… Про всех.
Пресвитер задумался.
— Боятся деньги потерять.
— Вот! — Марк резко поднял голову.
— Что «вот»? — недовольно посмотрел на него пресвитер. — Ты чего в загадки со мной играешь, негодяй такой?
— Деньги! — улыбнулся Марк. — Все люди одинаковы, святой отец. Они боятся остаться ни с чем.
— Объясни, — Филипп нахмурился.
Марк наклонился совсем близко и прошептал несколько слов. Филипп сначала ничего не понял, а потом лицо его медленно вытянулось.
— Нет!
— Да! — Марк с довольным видом кивнул.
— Но это же ложь! — отец Филипп вскочил и гневно затряс бородой.
— Это всего лишь слух.
— Нет! Ничего не выйдет, — решительно махнул рукой пресвитер, а потом снова сел рядом и закрыл лицо ладонями. — Господи… Неужели люди должны такой дорогой к тебе прийти? Они действительно в подобное поверят?
— Да они поверят и не в такое, — уверил его Марк. — Еще и от себя приврут.
Отец Филипп ничего не ответил, только тяжело вздохнул.
— Ступай домой, изверг рода человеческого. Помру я от твоих выкрутасов.
— Благословите?
— Не стану я тебя на постыдное дело благословлять.
Отец Филипп нахохлился, став похож на мокрого воробья. Марк виновато улыбнулся и склонил голову. Пресвитер долго смотрел на него, но потом все-таки перекрестил.
— Иди уже… плут. Делай, что задумал. Пусть это будет во славу Божию… Позор на мою седую голову! С кем я связался под старость лет! С мальчишкой, лгуном! Воистину демоны помутили мой разум.
* * *
— Кто хочет заработать силикву? — спросил Марк, выстроив десяток разносчиков пирогов. — Все? Не удивлен. Заходим в пекарню и закрываем двери.
Когда крепкие мужики с сумками зашли в лавку и закрыли ее изнутри, Марк с самым таинственным видом заявил.
— Я вчера в префектуре был. И там услышал кое-что. Вам это нужно будет на улицах повторить. Но аккуратно. Не так, как будто вы это точно знаете, а как будто от какого-то писца слышали. Вы пирог доставили, а он человеку за столом сказал…
— Надо сплетню распустить, хозяин? — понимающе оскалились разносчики. — И ты за это целую силикву дашь? Согласные мы. Чего брехать надо?
В тот день Марк к Пуденцию не пошел, проводя время в пекарне. И на следующий день не пошел тоже. Он нырнул в работу, как глубокий омут, где можно спрятаться от самого себя. Страх. Жуткий страх почти парализовал его мысли. В то время, когда он не пек хлеб, то просто ходил из угла в угол и грыз ногти. Ни отец, ни мать, ни сестры не понимали, что с ним происходит. А потом и лезть к нему перестали, потому что Марк начал срываться, чего за ним раньше не водилось. Ногти закончились на второй день, он сгрыз их до мяса. Многообещающая мысль уже не казалась ему такой уж удачной. Но, не смотря его на страхи, по Риму уже поползли зловещие слухи. Одних они испугали до дрожи, а других, напротив, обрадовали. Люди перешептывались на углах, боязливо поглядывая на прохожих. Каждый второй говорил:
— Всеми богами, заклинаю! Только никому!
— Юпитером Капитолийским клянусь! — горячо отвечал собеседник и тут же бежал к соседней лавке. Туда, где торговал зять, брат или отец. Потому как в Городе понятие «никому» не включало в себя родню и близких друзей. Так тайна, которую на рассвете понесла по Риму сущая горстка людей, к закату второго дня выплеснулась за Тибр, в четырнадцатый район, а к закату дня третьего ее не знали только глухие и неразумные дети.
— Слышали? — шептались люди.
— Да слышали, — морщились их собеседники. — Хрисаргир на язычников, пелагиан и ариан возложат. Людям епископа в этом году платить не придется.
— Да вот бы! — мечтательно произносил сосед сверху, который совершенно случайно подслушал этот разговор, по пояс свесившись из окна четвертого этажа. — Я крестился на всякий случай ради такого дела. Подумал, не убудет от меня. Еще один бог вернее защитит.
— Тьфу на тебя! — гордо говорили те, что внизу. — Веру отцов отринул!
Сказав это, мастера и купцы расходились в разные стороны, чтобы встретиться у ближайшей церкви, где уже до рассвета выстроилась немалая толпа страждущих.
Марк слушал шум улицы, пытаясь уловить в нем звуки будущих беспорядков. Пока в городе тихо… Но тут, под конец седьмого дня, когда Марк собрался было поужинать, в пекарню нагрянул отец Филипп, исхудавший до того, что щеки ввалились, туго обтягивая скулы.
— Чего рассиживаешь, жулик? — рыкнул он на Марка. — Врун! Обманщик! Блудослов поганый! Да как тебя земля носит! Вот я посохом тебя сейчас!
— Ничего я не врун, — обиделся Марк. — Обещал и сделал! Где я соврал?
— Думал, помру, — пресвитер бессильно плюхнулся на лавку и принял кубок вина, который Марк заботливо сунул ему в руку. — Крещу от рассвета до ночи. Сил нет никаких. Прибить тебя хотел, да всё некогда было. Подвиг во имя веры совершал. Сотни заблудших к истине привел.
— Ну, так это же хорошо, — осторожно сказал Марк, подвигая священнику кусок пирога размером в две ладони.
— С мясом? — спросил тот, и Марк кивнул. Он знал, что святой отец почти всегда держит пост.
— А! И ладно! — заявил Филипп, вцепившись зубами в пирог. — Сегодня не постный день. Не ради чревоугодия вкушаю, а иссякшие силы подкрепляю во имя веры. У меня в баптистерий люди с ночи стоят.
— В реке крестите, святой отец, — сказал Марк, заботливо подливая в кубок. — Всех сразу.
— Да убей тебя гром! — застонал тот, обхватив всклокоченную голову. — Где ты раньше был, негодяй такой! Пресвитеры с ног валятся, а он глумится… Ведь так самого спасителя крестили! Значит, и нам можно! Ладно, я не вино к тебе пить пришел. Ты, Марк, завтра в полдень чистый и причесанный у Латеранского дворца меня ждешь. Блаженнейший папа тебя видеть желает.
* * *
Марк снова стоял перед епископом Рима, глядя ему прямо в глаза. Сухощавый старец смотрел на него, не говоря ни слова, а потом заявил.
— Ты, вообще, понимаешь, что натворил?
— К святому кресту тысячи людей привел, — нахально ответил Марк. — И всего за десять силикв. Думаю, как бы теперь их отработать, ваша святость. Мы, пекари, народ небогатый.
— Отработаешь, — отмахнулся от него папа. — Когда люди узнают, что это вранье, беспорядки начнутся. Многие отшатнутся от веры.
— А я и не обещал, что их в вере удержу, — недоуменно посмотрел на папу Марк. — Я сказал, что приведу. И я привел. Удержать их святые отцы должны, божьим словом и отеческим наставлением.
— Ну ты и наглец, — усмехнулся епископ. — Сколько живу, не видел такого. Действуешь грязно, но, надо отдать должное, пользы от тебя пока больше, чем вреда. Апостольский престол позволит тебе печь хлеб для диаконий.
— У меня крошечная будет просьба к апостольскому престолу, — Марк взял себя в руки и постарался показаться уверенным. — Тысячи новых прихожан — это новые пожертвования… Могу ли я в счет этих денег в долг попросить? Я разрушенную инсулу купил, чтобы пекарню разместить, а деньжат маловато. Я верну… Я в этой инсуле полсотни беглецов размещу и многим работу дам… Не откажите, ваша святость, за пять лет верну все до нуммия. Мне немного и нужно. Триста солидов всего.
— Как ты его терпишь, Филипп? — у папы даже слов не нашлось.
— Сам дивлюсь, блаженнейший, — развел тот руками. — Ни в чем ему отказать не могу. Я ведь даже ваш кодекс ему отдал. Эту книгу жена Меммия Руфина преподнесла августе Плацидии.
— Что-о? — растерялся папа. — Жена Меммия? Того сенатора, что умирает последние лет пять? Но как? Расскажешь потом.
— Денег его святость даст? — робко напомнил о себе Марк. — Пекарню я и сам построю. Но уж очень хочется инсулу восстановить. Паломников приму в ней, беглецов… Если место останется…
— Монетой столько не дам, — покачал головой папа. — Но поможем зерном, людьми, лесом, черепицей.
— А кирпичом и известью? — умоляюще взглянул на него Марк.
— И кирпичом с известью, — усмехнулся папа. — Церкви чего только не жертвуют.
— Премного благодарен, ваша святость, — Марк упал на колени. — Бога за вас молить буду!
— Все, идите! — махнул рукой епископ. — К архидиакону Целестину зайдёте. Он все устроит.
Что-то мне нехорошо, подумал Марк, когда вышел из покоев епископа. Он прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Неужели получилось? Да я сам себе не верю. Это же у меня теперь госконтракт, самый денежный из возможных… Нет, на армию больше пекут. Ну и ладно! Мне же теперь сам черт не брат.
— Что, парень, считаешь, сколько новых врагов себе нажил? — с сочувствием посмотрел на него Филипп. — Тяжко тебе придется.
— Справлюсь, — отмахнулся Марк.
— Может, и справишься, — не стал спорить пресвитер. — Ты на редкость везучий плут. Но я тут поинтересовался у архидиакона. Примерно половину хлеба для милостыни выпекает магистр твоей коллегии Либерий. Ты же, когда несся в бой, не подумал, к кому в кошель залезешь?
— Либерий, — остолбенел Марк и почесал в задумчивости затылок. — Так это он выпекал церковный хлеб? Я мог бы догадаться.
1 Рекс (лат. rex) — король или иной вождь у варваров.

----------

Глава 23

Глава 23
Рим шумел, как январское море. Бывшие язычники возмущались, что с них берут хрисаргир. Давние кафолики возмущались по той же самой причине. Префект Города вышел на форум, где попытался успокоить народ, и у него снова ничего не вышло. Усилия искусного ритора не помогали вне стен Сената. Из Равенны один за другим неслись гонцы с гневными письмами. Канцелярия августа требовала успокоить чернь. Император пришел в ярость. Он недоволен бессилием префекта Аниция Симмаха.
И лишь в Субуре было тихо. Пятеро авторитетных людей собрали мужей и пояснили простую истину: чтобы не разочаровываться, нужно не очаровываться. И вообще, веришь нелепым слухам — сам дурак. Марк со Спуска, Север с Длинной, иудей Мароний с восточного конца, содержатель попины Венаций с улицы Сандальщиков и откупщик Ремигий с Патрициев. Именно эти люди держали в кулаке буйный сброд Субуры, язвы на теле Рима. Именно они спасли город от новой крови.
Откровенно говоря, Марку было не до политики. Церковь помогла, но поставила жесткие условия: через три месяца нужно выдать первый хлеб. Десятки беженцев, получающих пропитание в диакониях, пришли работать за еду…
* * *
— Сюда битый кирпич! — орал Марк. — В эту сторону!
Груды мусора, заросшие сорной травой, таяли на глазах. И немудрено, когда три десятка человек разбирали их, складывая в аккуратные кучи. Плинфа, римский кирпич, непривычно тонкий и длинный, а потому пустить его в новую стройку почти невозможно. Он просто колется в крошку. Рабочие с лопатами и корзинами вычищали периметр дома, на глазах превращая жутковатые руины в обычный недострой.
— Да какой же тут фундамент? — напряженно размышлял Марк. — Вот проклятье! Наверное, бутовый, как и везде. Дом стоял и не трескался. Значит, фундамент можно грузить.
— Хозяин! — к нему подошли рабочие с лопатами. — Мы первый этаж почистили весь. Землю сняли, но дальше никак. Там камень.
— Почему? — не понял сначала Марк, но строитель, которого выдали ему в епархии, пояснил:
— Это Субура, почтенный. Тут испокон веков строят. Куда ни ткни, везде развалины домов. Здесь, под твоим фундаментом, еще несколько инсул стояло.
— Ах, вот оно что, — протянул Марк. — Так под нами камень сплошной…
— Да, хозяин, — кивнул строитель. — Лопатой дальше не пройти. Да и надо ли?
— Не надо, — отмахнулся Марк. — Здесь пол и устроим. Битым кирпичом ровняйте, почтенный Косьма.
— Уже, — усмехнулся в бороду тот. — Я, хозяин, свою работу знаю. Сначала выровняем пол, а потом каменные плиты положим.
— Ну, я тебя точно удивлю, — буркнул под нос Марк, но вслух сказал совершенно другое. — Выводите стены в шесть этажей, а потом ставьте крышу.
— К-как? Почему? — мастер и впрямь удивился. — Не делают так. Дом снизу вверх растет. Этаж за этажом.
— У меня времени нет, — пояснил Марк. — Пекарня и крыша — первым делом. Остальное сделаем после.
— Хм-м, — задумался мастер. — А полы потом положим? Можно, конечно…
Марк смотрел наверх, задрав голову. Несущие арки уцелели, но выше четвертого этажа их нужно будет надстраивать. Здесь кладку укрепляют железными или бронзовыми скобами. Для места, которое иногда трясет, решение вполне разумное.
— Сделать армопояс на верхних этажах? — сказал Марк. — А сделаю, пожалуй. Железные пруты с насечками — вот тебе и арматура. Дорого, конечно, но куда деваться. Заодно и шпильки для мауэрлата забетонирую. Удивим аборигенов.
Железа в Риме полно, его добывают на соседней Эльбе. А уж с бетоном тут вообще никаких проблем нет. Везувий и Сицилия исправно поставляют пуццолану, вулканический пепел. Марк повернул голову. Знакомая фигура. Это же печник Приск мнется. Тот самый, которому он обещал следующий заказ отдать. Марк махнул рукой, и мастер едва рысцой не подбежал, не на шутку пылая рвением.
— Тут не то новая пекарня будет, Марк? — мастер искательно заглядывал в глаза.
— Пекарня, — кивнул Марк. — Я свое слово держу, Приск. Обещал следующий заказ тебе отдать, значит, отдам. Но тут одна тонкость есть. Печи больше будут, чем у Курция.
— Печи? — мастер внезапно дал петуха. — Не одна?
— Четыре, — покачал головой Марк. — Четыре больших печи, семь локтей от устья до задней стенки. Под из базальта и дымоходы до самой крыши.
— Зачем? — прохрипел печник, которому внезапно дурно стало.
— Горячим воздухом хочу инсулу отопить, — пояснил Марк. — Справишься?
— Сколько времени у меня? — осторожно спросил мастер.
— Два месяца, — жестко ответил Марк.
— Брата позову и зятьев, — почесал башку печник. — Заказ большой. Тебе, значит, дымовые каналы нужно к стенам пристроить?
— Нужно, — кивнул Марк. — Сделаешь?
— Да почему бы не сделать, — согласился печник. — Работа знакомая. Чудно. Как будто в домусе сенаторском. Это что же, рвань наверху тоже мерзнуть не будет?
— Будет, наверное, — поморщился Марк, — но куда меньше. Не хочу, чтобы этот дом еще раз от упавшей жаровни сгорел.
— Это в Городе обычное дело, — усмехнулся печник и протянул руку. — Беру заказ, Марк. И честную цену попрошу. Прикинуть с родней надо. Мы такой работы сроду не делали.
— По рукам, — пожал Марк заскорузлую ладонь. — Можешь печников из беглецов взять. Они много не возьмут. Им любая работа в радость.
* * *
Марк стоял перед архидьяконом Целестином (1), нервно теребя завязки пояса. Он проверил свои записи трижды, но все равно волновался, как мальчишка на первом свидании. Архидьякон оказался человеком невозмутимым, рассудительным и честным. И он был фанатичным сторонником порядка, железной рукой управляя делами церкви. А дел этих становилось с каждым годом все больше и больше. Церковь постепенно обособлялась от государства, имея свои земли, доходные дома, мастерские и бурно растущие капиталы.
Марк смиренно ждал. Архидьякон был толковым администратором, дельным и расторопным. Но суеты не терпел.
— Хм-м, — Целестин пощелкал костяшками абака. — Камень… известь… Лес… Вроде бы верно все. Ты разумный юноша, Марк. Как ты научился так ловко считать?
— Молился святому Петру, господин архидиакон, — ответил Марк. — И умудрен стал.
— Что за крючки у тебя там? — глазастый церковник увидел записи, которые юноша держал подмышкой.
— Так я считаю, господин, — ответил Марк. — Это удобней, чем на абаке. Могу показать.
— Покажи, — суровое лицо прорезала улыбка.
— Вот, к примеру, — сказал Марк. — Вам нужно сложить сто пятьдесят тысяч семьсот два и четыреста сорок тысяч двести семьдесят четыре…
— Избавь господь, — архидьякон перепугался так, что начал креститься. — Да зачем бы мне такое складывать?
— Тем не менее, вот, — Марк сложил цифры в столбик и показал результат.
Целестин, который, видимо, поймал кураж, защелкал костяшками, начал записывать что-то, но потом, когда вышел на тот же результат, изумленно уставился на пекаря.
— Быть того не может! Ты что, новый Архимед?
— Я Марк-пекарь, святой отец, — пришлось сделать глуповатое лицо. — Архимед-сандальщик на другой улице живет.
— Воистину, это удивительно, — тощий архидьякон откинулся в кресле. — А посчитай своими крючками, сколько будет дюжина дюжин. А?
— Сто сорок четыре, господин, — смиренно ответил Марк. — Мне для этого даже ничего записывать не нужно. Это очень простой вопрос.
— Помилуй меня, господи, — снова перекрестился Целестин. — Научишь премудрости своей?
— Конечно, — легко согласился Марк. — Это будет нашей тайной. Представляете, как нечистые на руку людишки взвоют?
— Иди с богом, юноша, — благосклонно кивнул архидьякон. — Теперь-то я понял, за что тебя отец Филипп любит. Украсил тебя господь премудростью. Тридцать четыре солида пока за тобой.
— Может, кирпич с известкой подешевле посчитаете, господин? — сделал робкую попытку Марк. — Дороговато мне церковь свои милости продает.
— Бог поможет, — Целестин величественно взмахнул рукой. — Вот наглец! Ему без лихвы в долг дают, а он еще и торгуется. Ты и так платить начнешь только с весны, когда достроишься. Совесть имей!
— Нет, но попытаться ведь стоило, — пожал плечами Марк и снова набрался наглости. — Мне бы воду к пекарне подвести, господин. Расход огромный будет. Не навозимся из фонтана. Там половина Субуры набирает. Возчика зарежут, пока он бочку наполнит.
— А вот это решить можно, — задумался Целестин. — Я поговорю с консуляром по водам (2). Неплохо его знаю. С меня он не посмеет взятки тянуть.
— Век буду бога молить, — шепотом сказал Марк и удалился на цыпочках.
Его уже ждали. Небольшая харчевня у Аппиевых ворот как нельзя лучше подходила для нечастых встреч с Бертом. Тот уже давно хотел увидеться, но Марк весь в делах. А показываться бандиту из Заречья в Субуре он запретил. Ни к чему сейчас лишние сплетни. Здесь же, в стороне от родных кварталов, их не знал никто. Говорить можно свободно. Марк ел жареную козлятину и запивал вином. Берт предпочитал свинину, в которую вцепился крепкими желтоватыми зубами. Он рвал ее, как дикий зверь, не слишком обращая внимание на капли жира, летящие на тунику.
— Дело имеется, старший, — сказал Берт, когда расправился со своим куском мяса. — Склад есть хороший. Его хозяин — старик, на всем свете один. Думаю я, твой законник может со своими таблицами помудрить, чтобы после смерти тот склад императору не достался. Его все равно чиновники прихватят. Уж больно кусок лакомый.
— Большой склад? — заинтересовался Марк.
— Ага, — кивнул Берт. — Шагов сто в длину и пятьдесят в ширину. Там сейчас масло из Африки держат.
— Точно знаешь, что у него родни нет? — прищурился Марк.
— Воданом и Тюром клянусь, — германец достал из-за пазухи амулет и поцеловал. — Мы пару раз тот склад грабили. Сыновей хорошо помним. Померли они от лихорадки. И хозяйка умерла. Один он.
— Займусь, — кивнул Марк. — Но смотри! Чтобы никакой крови!
— Я слышал, ты крепко с попами задружил, — оскалился Берт. — Понимаю… Они такого не любят. А так бы легче было. Выправил договор, а потом по горлу ножом… Чик! И ракам на корм.
— И тогда приходит писец из префектуры, — усмехнулся Марк, — поднимает договор, зовет свидетелей, которые на сделке были, и начинает им разные каверзные вопросы задавать. После третьего вопроса, если писец не полный дурак, он понимает, что ему врут, и зовет палача. А потом твой договор тебе под ноги сунут. В жаровню, которой тебе пятки будут жечь.
— Вот проклятье, — осознал глубину проблемы германец. — Ладно, понял я. Не станем убивать. Сам скоро сдохнет. Он еле ходит уже.
— Глаз с него не спускайте, — сказал Марк. — Его печать понадобится и почерк. Украдите таблицы или папирусы из его дома.
— Понял, — нерешительно кивнул Берт. — У него служанка старая, она на рынок ходит. Попробуем в доме пошарить. Знаем, где живет. Бывай, старший, — Берт поднялся из-за стола. — Товара сейчас в Заречье мало, а босяков много. Нужно зацепиться за что-то. Тяжело становится людишек кормить.
— Бывай, — Марк тоже встал, бросив на стол горсть меди. — Я пришлю мальца, когда что-то узнаю.
— А, забыл! — Берт достал из-за лавки мешок. — Подарок тебе от парней. Взяли недавно на деле. Нам такое без надобности, а ты вроде любишь.
— Кифара? — удивился Марк, проведя пальцем по струнам. — Спасибо, дружище! Уважил…
* * *
Строитель, которого дала епархия, уже горло сорвал, споря с юнцом хозяином. Тяжеленные дымоходы должны были, по его мнению, обвалиться. Но пекарь умыл потомственного мастера, залив толстые плиты из бетона, в которые зачем-то положил двойную железную сетку. Снизу потолще, а сверху — потоньше. Мало того, что залил, так еще и водой брызгать заставил, и грузить поначалу не велел. Теперь дымоходы росли, перевязанные со стеной железными стержнями, а плиты трескаться все никак не хотели.
А потом из железных прутов и бетона начали в стене пояс заливать, прямо между четвертым и пятым этажом. И тогда Косьма язык прикусил. Нутром опытного мастера чуял он, что такой дом куда лучше толчки земной тверди выдержит. Он не понимал почему, просто знал, и все. Железный пояс, который прошел по периметру и наружных стен, и несущих арок, поразил его своим законченным совершенством. Косьма осознал, что мальчишка все делает правильно. Железные скобы даже близко не стояли с этим кольцом, обхватившем стены в бетонные объятия.
— Колдовство, не иначе, — бурчал мастер, но получившуюся работу хаять не стал. Совести не хватило.
Стены поднимали споро, замуровывая балки перекрытий. Хорошо высушенный дуб для главных балок над пекарней, а остальные — пихта. И легче, и куда дешевле дуба. Торцы тщательно смолили, и Косьма каждое бревно лично осмотрел. Ведь из-за этого дома в Риме и рушились. Гнили торцы, ломались балки перекрытий, и люди летели на этаж ниже, ломая себе кости. А если в это время горела жаровня, то уголь веером рассыпался по полу, а инсула очень скоро превращалась в веселый костер.
А потом Марк и вовсе Косьму добил. Он приказал отхожее место прямо в доме сделать. На каждом этаже. И это совершенно уничтожило почтенного мастера.
— Да что же ты творишь, хозяин? — Косьма еле выговорил эти слова трясущимися губами. — Ты почто людей заставляешь с дерьмом рядом жить?
— А сейчас ты рядом с ведром не живешь? — расхохотался пекарь, и Косьма побагровел от гнева.
— Да ведро вынес, и всё! — брызжа слюной, заорал он. — А это как? Как?
— Да просто, — обнял его Марк. — Ты когда-нибудь водяной насос (3) видел?
— Ну, видел, — непонимающе посмотрел на него строитель.
— Внизу будет бассейн, — пояснил Марк. — Насосом воду на чердак поднимем, в большую амфору. А оттуда она по трубе вниз потечет. Погадил, кран открыл и смыл. Понял?
— Забьется дерьмом, — уверенно ответил Косьма. — И этот твой водяной затвор… Глупость какая-то!
— Будем щелоком промывать, — развел руками Марк. — Ах да! Забыл! Для мужей отдельную трубу сделаем, чуть ниже пояса. Я уже с фуллоникой договорился. Они будут мочу забирать, а я на эти деньги дров куплю.
— Напьюсь сегодня, — обреченно прошептал Косьма. — Он или сумасшедший, или от святого благословение получил. Не может пекарь такой мудростью быть умудрен. Вот печников возьму с собой и напьюсь… Они тоже не знали, что от пекарни можно целую инсулу отопить.
* * *
Марк, сорвав горло в разговоре с прорабом, махнул рукой и пошел в термополий. Что-то от голода живот подвело, а хлеб с пирогами уже поперек горла стояли. Он взял похлебку с потрохами, лепешку с соусом и жареную рыбу. Ел и нахваливал. Крисп, содержатель термополия, оказался сегодня на редкость хмур и неприветлив. Даже деньги Марка взял и отвернулся, словно не рад им.
— Говори, — не выдержал Марк, бросив тарелку в ведро. В термополиях их сроду никто не мыл. Они входили в стоимость блюда.
— Да о чем? — свирепо выплюнул Крисп.
— Почему злой такой? — спокойно спросил Марк. — Не пойму, когда я тебя обидеть успел, почтенный.
— Да, может, когда решил пироги свои продавать, — Крисп наклонился к Марку. — Или пирожки гуннские. А теперь у тебя свой термополий будет в новом доме. Так?
— Не совсем, — покачал головой Марк. — Пироги будем продавать, пирожки поменьше, хлеб свежий.
— А ты думаешь, у нас на улице больше народу жить стало, Марк? — в сердцах заорал Крисп. — Или ты думаешь, у них серебро в кошелях появилось? Как жила голь в Субуре, так и живет! Медь в карманах у них. И вся она к тебе пойдет! А мне столько останется, что я и аренду не заплачу. Я едва на налог наскреб.
— Вон оно чего, — задумался Марк. — Тогда предложение у меня к тебе. Забирай помещение в аренду. Там термополий твой будет, а заодно наши пироги и хлеб. Ты продавать будешь, а деньги пополам. Поверь, внакладе не останешься.
— Вот как? — Крисп застыл на мгновение. — Хм-м… А тонкие лепешки испечешь?
— Какие хочешь, — кивнул Марк. — Решайся, сосед. Свежий хлеб всегда под рукой, склад для дров, вода. Уголь вообще бесплатный. Мы его из печей выгребаем.
— Уголь… бесплатный… — благоговейно прошептал Крисп. — Если обещаешь, что другого термополия на Спуске не будет, то я прямо сейчас согласен.
— Договорились, — протянул руку Марк. — Пока не говори никому. Надо на твое место арендатора найти. Нам тут и впрямь соперники ни к чему.
Марк вышел из термополия, до невозможности довольный собой. Он, пользуясь правами старшего, не пустит постороннюю харчевню на свою улицу. А это значит, что сотни людей будут есть именно у него. И хлеб, и еда в одном помещении. Это ново, это необычно. Это выгодно…
— А жизнь-то налаживается! — сказал он вслух, подходя к стройке.
— Правда? — услышал Марк язвительный голос. — Налаживается? Ты в этом так уверен, мальчик? А я вот мечтаю, как твою жизнь в Инфернум с вечными муками превращу. Ты думал, сволочь, я не узнаю?
— Магистр Либерий? Какими судьбами? — напрягся Марк. — Да нет, не думал. Никогда вас за дурака не считал. Надеюсь, и вы меня не считаете. Мне сегодня болтать недосуг. Я завтра после полудня в коллегию загляну. Поговорим…
1 Будущий святой Целестин был избран папой после смерти Бонифация I. В сохранившихся письмах 416 и 418 годов он именуется дьяконом. Некоторые позднейшие авторы предполагают, что ко времени понтификата Бонифация он мог занимать должность архидьякона.
2 Сonsularis aquarum — консуляр по водам. В описываемое время высшее должностное лицо в префектуре, ответственное за работу акведуков, фонтанов и водяных цистерн. В его подчинении находилась весьма серьезная служба, состоящая из инженеров, контролеров и рабочих. Занимал эту важнейшую должность человек сенаторского достоинства.
3 Речь идет о поршневом насосе Ктесибия. Его в Риме хорошо знали.

----------

Глава 24

Глава 24
Когда есть деньги и хлеб, то любая работа в Риме спорится. Пять каменщиков возводили стены, а два десятка подсобников месили известь и подавали наверх кирпич. Блоки тут знали, а потому ведра и корзины поднимались без остановки. Уже половину пятого этажа сложили, попутно монтируя несущие балки. Старая инсула напоминала муравейник, облепленный людьми сверху донизу. С телеги разгружали тяжеленные бревна, кипел котел со смолой, а над Субурой стояло, густое, как деготь, ни с чем не сравнимое облако отборной брани. Той самой, без которой ни в одном времени и ни в одной реальности невозможно построить ничего крупнее собачьей будки.
Мастер Косьма орал на кого-то, порой кого-то бил палкой, а иногда и гнал со стройки последними словами. Но, тем не менее, дом рос на ладонь в день, а на первом этаже вовсю выкладывали полы и возводили печи. Огромные, невиданные еще в Субуре. Такие, поговаривают, есть в Равенне, в императорских пекарнях. Но там кормят тысячи воинов, а тут…
Во двор инсулы вошли трое. Первым шагал сухой старик в чистой, белой далматике с широкой синей каймой. В руках он держал восковой диптих и бронзовую линейку с насечками. Следом шел широкоплечий мужчина с кожаной сумкой, из которой торчали свинцовые трубки, бронзовые втулки и молоток. Последним неторопливо ступал молодой писец.
— Кто здесь Марк, сын Тита? — спросил старик.
— Это я, почтенный, — Марк бросился вперед и поклонился.
— Меня зовут Аристарх, — заявил старик. — Я помощник куратора вод. Это — мастер-плюмбарий. Он занимается пайкой труб. Мне приказано провести воду в новую пекарню. Ты хозяин?
— Да, господин, — Марк еще раз поклонился. — Эта пекарня будет печь хлеб для диаконий.
— Богоугодное дело, — старик оглядел двор. — Печи будут здесь стоять?
— В доме, на первом этаже, господин, — торопливо ответил Марк.
— Мельница где?
— Под навесом на улице, — повел Марк рукой.
Плюмбарий присел возле стены и постучал по ней костяшками пальцев.
— Кирпич хороший… Куда будешь воду потом отводить? Покажи.
Марк провел их во двор. Там уже выложена из кирпича отхожая яма и канава с небольшим уклоном.
— Сточная вода уйдет сюда, — объяснил он. — А потом в Клоаку.
— А дерьмо, значит, будет оседать в отдельной яме, — плюмбарий довольно кивнул. — Толково сделано. — Он повернулся к чиновнику и заявил. — Не забьется, господин.
— Сколько воды просишь? — старик отметил что-то в табличке.
— Хотел вашего совета спросить, почтенные, — замялся Марк. — Я не слишком в этом разбираюсь. Одной квинарии хватит?
— Квинария — это не ведро воды, хозяин, — покачал головой плюмбарий. — Это размер отвода толщиной в палец. Чем шире труба, тем больше воды может пройти. Захочешь сэкономить сейчас — через год будешь проклинать себя. Устанешь ждать, пока наполнится одна бочка. Ты ведь не двадцать хлебов в день собираешься печь.
— Ты думаешь, мы не умеем считать? — усмехнулся чиновник. — Одна такая печь за день выпьет воды больше, чем три дома. Придется просить семь квинарий.
— Это дорого, — Марк поморщился. Солидов двенадцать-пятнадцать сдерут точно.
— Зато законно, — старик важно поднял палец. — Я же вижу, ты ушлый юноша, Марк. Ты непременно захочешь поставить другую трубу или рассверлить диаметр этой. Не советую. Придет водная стража, и ты навсегда останешься без воды. Береги свое клеймо.
— Клеймо? — недоуменно посмотрел на них Марк. — Как я должен его беречь?
Плумбарий тем временем достал бронзовый патрубок и показал выбитые буквы.
— Видишь? Вот клеймо. Когда получишь разрешение, на таком же выбьют твое имя. Будешь воровать городскую воду, лишишься его вмиг. Даже я слышал, как тебя любит наш префект. Ха-ха! Если бы не отец Целестин, не видать тебе воды.
— Семь так семь, — понурился Марк, заранее предвкушая сумму, которую с него сдерут. — Согласен.
Мастера из водного ведомства ушли, а Марк смотрел на стрельчатые проемы, уже наполовину сложенные на пятом этаже. Он не позволит превратить свой дом в помойку. Никаких занавесок! Вместо них — тонкие дощатые перегородки, которыми разобьют помещение на пеналы с двухэтажными нарами и открытыми полками для вещей. В городе, где шесть из десяти жителей спят на полу, даже это роскошь.
— Скажи, почтенный Косьма, — поймал он на руку мастера. — Ты односкатную крышу сможешь сделать?
— Смогу, — недоуменно посмотрел тот. — Это и проще, и дешевле намного. А тебе зачем, хозяин? На чердаке обычно всякую рвань селят. Тоже деньги.
— Не нужна мне рвань, — замотал башкой Марк. — Я с жильцов больше денег попрошу за то, что в доме никакой рвани нет.
— Вообще да, — почесал затылок мастер. — Вода в доме, отхожее место… Не в каждом домусе такое есть. Я сначала не понимал тебя, Марк, а теперь вот думаю местечко попросить? Придержишь квартиры мне и сыну?
— Придержу, — захохотал Марк. — Ты же говорил, что я ничего в твоем деле не понимаю. Орал, что я глупый мальчишка.
— Хороший дом получается, — виновато отвел глаза Косьма. — Лучший во всей Субуре. А, может, и во всем Риме. Внуки мои им гордиться будут. Мне две комнаты! На третьем этаже. Запиши себе для памяти, сделай милость.
— Запомню, — отмахнулся Марк, но тут услышал рядом возмущенное сопение.
— Ты еще не готов?
Разодетые сестры, в новых платьях и в бусах, смотрели на него возмущенно и топали башмачками из козлиной кожи.
— Нас ждут, Марк! — сверкала глазами Лета. — Негоже опаздывать!
Свадьба у Севера! Она же сегодня! Он чуть не забыл!
А ведь до чего быстро год пролетел, думал Марк, разглядывая жениха и невесту. Децима, в белом платье до земли, со сложной прической из кос, смотрела на Севера обожающим взглядом. Она надела тяжелые серьги, бусы и перстни. По мнению Марка украшений многовато, но, видно, женщина истосковалась по ним за время траура. Сейчас, налитая счастьем, Децима совсем не напоминала худенькую мышку, какой показалась при первой встрече. Север сидел по правую руку, в синей далматике с нарядным поясом, с аккуратно подстриженной бородой и волосами. Не узнать в нем истощенного фанатика с горящим неземным светом глазами. Он смущен и не понимает, куда девать руки. То и дело хватает за тонкие пальцы Дециму, сжимая их добела.
Десятки столов, выставленных на улице Лонга, полны людей. Вынесли все, что могли, продлив свадебный пир на пару сотен шагов. На неудобство пешеходов сегодня дружно наплевали. Кому нужно, пусть идет по проезжей части или по противоположной стороне улицы. Марк сидел рядом с адвокатом Флавием Виктором, между здравицами молодым обсуждая важные дела.
— Думаешь, возможно такую сделку провести? — спросил Марк. — Здание большое, крепкое. В нем и твоя доля будет.
— Все возможно, — степенно кивнул Виктор. — Только нужно большую работу проделать. Ты пойдешь туда и с хозяином поговоришь. Пусть люди привыкнут к тому, что склад вообще продается. Так меньше подозрений будет.
— Толково, — согласился Марк. — Но ведь настоящий хозяин на сделке присутствовать не будет. Тут как быть?
— А это уже моя забота, — хмыкнул Виктор. — Я как табеллион должен сделку удостоверить, но я не обязан знать в лицо покупателя. И тем более его не обязаны знать свидетели, которых я приведу для совершения сделки. Нет… для суда лучше, чтобы свидетели знали продавцов лично, но это можно обойти.
— Что-о? — Марк от неожиданности кусок хлеба до рта не донес. — Это любой человек с чужой печатью может Великий цирк продать?
— Я тебе больше скажу, друг мой, — улыбнулся Виктор. — Даже настоящая печать не нужна. Их редко сверяют, только когда расследование начинается. Тогда и руку сличают, и оттиск. А если подозрений нет, то никто и копаться не станет. Чаще всего любимые вольноотпущенники завещания подделывают.
— С ума сойти! — выдохнул Марк. — Да это же проще простого…
— Неправда, — покачал головой Виктор. — Риски высоки, и если все сделать грязно, то для меня это закончится исключением из матрикула, а для тебя огромным штрафом. Таким, что нищим останешься и в рабы продашься.
— Так давай делать чисто, — попросил Марк. — Я готов рискнуть.
— Да, лучше тебе покупателем выступить, — кивнул адвокат. — Берта на такую сделку выпускать нельзя. Сразу нехорошие слухи пойдут.
— Нужно срочно отцовскую пекарню на Сергия переписать, — напомнил Марк.
— Я уже всё сделал, — кивнул Виктор. — Таблицы с купчей в архив сдал, а одна копия у меня осталась. И договор займа на сумму покупки Сергий подписал. Теперь никто не подкопается.
— Здоровья молодым! — громкий баритон отца Филиппа прекратил все разговоры. — Децима, дочь моя. Сказал господь: плодитесь и размножайтесь! Роди своему мужу шестерых крепких детей, благословляю!
— Как прикажет святой отец, — порозовела невеста. — Я согласна.
А ведь тут не венчают, почему-то подумал Марк. Семьи просто объявляют своих детей мужем и женой, а те, кто побогаче, составляют брачный договор. Тут договор не нужен, оба почти нищие. Ни у Децимы, ни у Севера ничего нет. Пекарня по закону принадлежит трехлетнему Онисиму, который бегает вокруг стола и ноет, что с ним не хотят играть.
— Благословите этот брак, святой отец, — Марк встал, подняв кубок. — Соедините их руки навсегда.
— А что? — задумался Филипп. — И благословлю! Нешто я хуже нечестивых фламинов Юпитера? Идите сюда, дети мои…
Сидевший по правую руку от Марка Тит изрядно волновался. Так, что зубы по кубку стучали. И дело было вовсе не в радости за молодых. Магистр коллегии вызвал его, но сын сказал дома сидеть. Он пойдет туда сам.
* * *
Магистр Либерий был чернее тучи и на Марка не смотрел. Марк на него не смотрел тоже. Он смотрел на полинялую фреску, в которой видел сегодня толпу сатиров, догоняющих нимф с самыми отвратительными намерениями. Или, напротив, с самыми благородными. Этого Марк в мешанине закопченных пятен разобрать не мог. Тишина сгустилась до того, что вот-вот грозовой раскат прогремит, но вместо грома Марк услышал обиженный скрип.
— Пригрел на груди змею…
— Не понимаю, о чем вы, господин, — нахально заявил Марк. — Мне предложили пекарню для нужд диаконий построить. Я и согласился. Сам блаженнейший папа мне соизволил приказать.
— Врешь! — ударил кулаком по столу Либерий. — Думаешь, я не знаю? Ты в епархии все пороги вылизал!
— Ну и вылизал, — упрямо посмотрел на него Марк. — Каждый зарабатывает, как может, почтенный. Напомнить, как зарабатываете вы?
— Я тебя в порошок сотру! — прошипел Либерий. Щеки на полном лице тряслись как студень, а губы дрожали от гнева. — Задушу штрафами! Ты у меня ни хлеба не сдашь! Ни зернышка не получишь!
— Да как же вы меня сотрете? — удивленно посмотрел на него Марк. — Я ведь никто, у меня и нет ничего.
— А пекарня отца? — уставил на него палец магистр.
— Нет больше у моего отца пекарни, — развел руками Марк. — Продали. Мы теперь, уважаемый, полнейшие голодранцы.
— Как это? — растерялся Либерий. — А новая пекарня?
— А новая пекарня в аннону не войдет, — едва заметно улыбнулся Марк. — Она на церковь работать будет. Вам, почтенный магистр, префект никаких вопросов не задаст. Сколько раньше хлеба для анноны пекли, столько и дальше будете печь. А кто у огня стоит, властям безразлично. Вам ли этого не знать.
— Ты все равно к коллегии приписан, — глубоко задумался Либерий, кусая от досады губы. — Должен хлеб для города печь. У тебя привилегий от префекта есть? Нет! Значит, не можешь из коллегии уйти! Закон не позволит. Думаешь, ты самый умный? Завтра же отправлю тебя к Сугерию за реку. Будешь с утра до ночи тесто месить в его пекарне. Забудешь и про диаконию, и про другие свои затеи.
— Не выйдет, — усмехнулся Марк, — я никуда не убегаю. Полноправным пекарем станет новый хозяин, а мы с отцом у него работать будем. Или, если по жалованию не договоримся, то не у него. И ни к какому Сугерию я не пойду. Пока я от своих обязанностей не уклоняюсь, имею право сам себе хозяина выбрать.
— Мастера из старой семьи по собственной воле пойдут под кого-то? — Либерий ушам своим не верил. — Как рабы у чужой печи стоять будете? Но это же позор!
— Мы с отцом этот позор переживем, — подмигнул Марк. — Закон велит мне работать пекарем. Закон требует, чтобы я состоял в коллегии и исполнял повинность. Но нигде не сказано, что я обязан собственными руками месить тесто и сажать хлеб. Закон не запрещает мне закупать зерно или командовать ослом на мельнице.
— Ты пытаешься от повинности улизнуть! — заорал Либерий.
— Закон не нарушен!
Магистр коллегии пекарей медленно наливался гневом. Либерий знал, почему так доволен ненавистный мальчишка. Марк, сын Тита сделал то, о чем мечтают тысячи людей. Он сбросил с себя ненавистное ярмо, а магистр коллегии пекарей ничего с этим сделать не может. Ведь закон соблюден, а это в городе, где любое беззаконие облачается в тогу лицемерной справедливости — самое главное.
Конец книги.

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Человек из Субуры

----------