Глава 1.

– Сюр... приз!..

Хлопушка выстреливает прямо мне в лицо с таким оглушительным, дурацки-весёлым хлопком, что я вздрагиваю всем телом.

Золотые и розовые конфетти выстреливают фонтаном и рассыпаются по моей прихожей.

Один блестящий кружок прилипает к щеке. И я машинально смахиваю его пальцами, а после несколько секунд просто стою, не понимая, что вообще происходит.

Егор всё утро загадочно улыбался и обещал мне какой-то особенный сюрприз к вечеру, но вид незнакомой девицы, застывшей на моем пороге с маленьким ребенком за руку, никак не укладывался в картину семейного праздника.

– Сюрприз… – повторяет дамочка уже кисло.

Улыбка ее начинает медленно таять. А ярко-алые губы кривятся в недоумении. Очевидно, за дверью она ожидала увидеть совершенно другого человека.

Теперь же, не скрывая брезгливого любопытства, она сканирует меня взглядом, будто оценивает сорт залежалого товара.

Я тоже не свожу с неё глаз, пытаясь понять, что за фрукт передо мной.

На вид ей едва перевалило за двадцать: молодая, броская, хищная, но какая-то... излишне вульгарная что ли.

Густые темные волосы рассыпаны по плечам, жирно накрашенные ресницы подчеркивают вызывающий макияж.

Она замерла в проеме двери в картинной позе, выпрямив спину и высоко задрав подбородок, словно позировала перед невидимым фотографом.

Из-под распахнутого бежевого пальто, выглядевшего недешево, вызывающе проглядывало черное кружевное белье, которое она даже не думала прикрывать.

Золото на запястье, россыпь колец и длинные красные ногти довершали образ женщины, привыкшей вгрызаться жизни в глотку и выдирать оттуда своё.

Девица смотрит на меня как на досадную помеху, случайное недоразумение, которое по ошибке заняло её законное место.

Чуть позади, почти прижавшись к её ноге, стоит маленькая девочка лет трех.

На ней аккуратная розовая курточка и забавная шапка с помпоном. Лицо у нее круглое, по-детски доверчивое.

Малышка прижимает к себе плюшевого зайца и растерянно переводит взгляд с меня на свою спутницу, явно не понимая, почему взрослые так долго и странно молчат.

Но дамочка на ребенка не обращает никакого внимания. У нее дела поинтереснее.

– Вам кого? – устав от игры в гляделки, прямо спрашиваю ее.

Улыбка возвращается на её лицо, но теперь она кривоватая и дерзкая. Она делает полшага вперед, обдавая меня ароматом тяжелых сладких духов.

– Нам бы папочку нашего повидать, – чеканит она с недобрым огоньком в глазах. – Да, доченька? – бросает ребенку, даже не глянув на нее. – Ну так что, Егор дома?

Глава 2.

– А ты… – она слегка склоняет голову набок, прищуриваясь и сканируя мой домашний облик. – Сиделка?

Спрашивает дамочка обыденно, почти вежливо, и я даже не сразу осознаю, что этот абсурдный вопрос адресован именно мне.

В ушах начинает нарастать странный гул, сквозь который я едва слышу собственное растерянное:

– Простите? Что вы сказали?

– Ну… – она безразлично пожимает плечами. – Или прислуга какая. Я же не знаю, кто у него тут на хозяйстве. Выглядишь ты… соответствующе.

Сердце совершает болезненный кувырок и застревает где-то в горле, мешая дышать.

Я пытаюсь выдавить из себя хоть какое-то возражение, обозначить свой статус в этом доме, который ещё пять минут назад считала своим. Но всё тщетно.

Вместо того, чтобы захлопнуть перед ее носом дверь или осадить эту хамку, я жалко выдавливаю из себя:

– Я...

Боже, соберись!

– Потому что я, вообще-то, жена Егора, – перебивает она меня, произнося это веско. – А это, знакомьтесь, его дочь.

В груди всё резко немеет, и я чувствую, как по позвоночнику разливается арктический холод, от которого сводит челюсть.

Какого черта здесь происходит? Это какая-то дурная шутка, розыгрыш?

– О, судя по твоему лицу, ты была совершенно не в курсе, да? – с фальшивым сочувствием добавляет она.

Я стою неподвижно, не в силах даже моргнуть.

Мозг, защищаясь от шока, категорически отказывается принимать этот сюрреалистичный бред за реальность.

Мы ведь прошли через столько испытаний, я верила каждому его слову, столько сделала ради него…

Как Егор мог так виртуозно, так хладнокровно обманывать меня всё это время?

Перед иконами. Перед Богом!

Как мог с таким честным лицом клясться, что в его жизни нет никого, кроме меня, если где-то существовала эта параллельная вселенная?

С женой и ребёнком.

Как он мог… продолжать клясться мне в верности, зная, что вся наша общая жизнь построена на фундаменте из чудовищной, многослойной лжи?

Глава 3

.

В памяти, словно кадры старой кинохроники, один за другим начинают всплывать те дни, которые я считала самыми важными и чистыми в своей жизни...

Егор лежал на больничной койке почти неподвижно, его мощное тело казалось неестественно хрупким под тонкой белой простыней, натянутой до самой груди.

Бесконечные бинты тугими витками уходили через плечо, трубка капельницы монотонно отсчитывала капли лекарства.

Он тогда только начал приходить в себя после бесконечно долгой комы, вызванной тяжелейшим ранением, которое врачи называли «несовместимым с жизнью».

Я была всё время рядом. Простая медсестра, та самая женщина, которая буквально вытащила его с того света, сутками не отходя от его палаты и вслушиваясь в каждый вдох.

– Надя… – едва слышно выдохнул он.

Егор говорил так, словно каждое слово давалось ему с колоссальным физическим усилием.

– Я здесь, я рядом, – отозвалась я шепотом, инстинктивно наклоняясь ближе, чтобы проверить настройки капельницы и показатели датчиков на мониторе.

Но он вдруг перехватил мою руку, слабо, но настойчиво сжав мои пальцы. Я до сих пор помню это ощущение до мельчайших подробностей. Ладонь у него была пугающе горячей, сухой и лишенной прежней силы.

– Позови… батюшку, – попросил он, глядя мне прямо в глаза.

Я не сразу осознала смысл сказанного.

– Что? Егор, тебе нужно отдыхать, не трать силы на разговоры...

Он не стал повторять, просто продолжал смотреть на меня с такой невыносимой серьезностью, что до меня, наконец, дошел истинный смысл его просьбы. Горячие слезы мгновенно хлынули из глаз, застилая обзор.

– Нет уж, даже не думай, – затрясла я головой, пытаясь отогнать страшные мысли. – Рано тебе еще о таком просить, ты слышишь? Ты выкарабкаешься, мы тебя на ноги поставим!

Егор едва заметно покачал головой.

– Надя, послушай… Я не знаю, сколько у меня осталось времени, – произнес он удивительно спокойно.

– Не смей так говорить, – взмолилась я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Послушай меня внимательно, – его пальцы чуть сильнее сжали мою ладонь, удерживая мое внимание. – Если я умру, то хочу уйти, зная, что ты стала моей женой перед Богом. А если выживу… – он сделал короткую паузу, тяжело переводя дыхание, – то всё равно на тебе женюсь, только уже официально, со всеми документами и кольцами, как положено. Потому что больше никто мне не нужен, слышишь? Ты же ангел хранитель мой.

Я тогда даже рассмеялась — это был странный, нервный смех человека, находящегося на грани срыва.

– Егор, ну какой батюшка, какая свадьба в реанимации?

– Я серьезно, Надя. Позови его.

Он смотрел на меня так, будто это решение было принято им давным-давно, а всё происходящее вокруг, лишь досадные формальности, которые не могут изменить главного.

Я не сомневалась ни секунды.

Наверное, из-за того, что во мне отчаянно кричала вера в то, что на самом краю, когда за спиной уже чувствуется ледяное дыхание смерти, человек просто не способен на ложь.

Я смотрела на его бледное лицо и понимала, что моё будущее — это не время и не место, это он сам.

И если его не станет, мир для меня просто схлопнется в точку. Тогда какая разница, где и как клясться?

Мне хотелось прорасти в него, связать наши души таким тугим узлом, чтобы даже там, за гранью, по которой он тогда балансировал, нам не пришлось искать друг друга впотьмах.

Я верила, что совершаю таинство, которое выше земных законов...

Батюшка пришел через полчаса. Он долго и тихо беседовал с Егором, а потом повернулся ко мне и спросил, осознаю ли я всю серьезность и ответственность того, что сейчас произойдет.

Я кивнула, хотя, если честно, в голове был полный сумбур.

Батюшка достал небольшую икону, зажег свечу, и воздух наполнился едва уловимым ароматом ладана. Он начал обряд и всё это время Егор не выпускал мою руку ни на секунду.

– Перед лицом Бога… – негромко произносил слова молитвы священник.

Я почти не воспринимала церковный текст, я слышала только голос Егора, когда он повторял слова клятвы. Хриплый, порой срывающийся на шепот, но при этом поразительно твердый и уверенный.

У меня ведь даже мысли тогда не возникло, что он может лукавить...

Господи, я ведь искренне поверила ему…

Поверила каждому его слову. В тот момент это казалось чем-то запредельно чистым, почти святым. Высшим проявлением любви и честности.

А сейчас эта вульгарная девица, стоящая в моей прихожей, одним своим присутствием и парой хлестких фраз превратила то священное таинство в фарс, осквернив и опошлив всё, чем я жила последнее время.

И вдруг в моём оцепенении сверкает мысль. Она врывается в сознание, заставляет меня внутренне вздрогнуть и буквально задохнуться от внезапного прилива гнева на саму себя.

С чего я вообще взяла, что каждое слово этой незнакомки — истина в последней инстанции?

Почему я, прожившая с этим человеком бок о бок, выходившая его, знающая каждый шрам на его теле и каждую интонацию его голоса, вот так легко, с первого же выстрела хлопушки, позволила этой девице разрушить мой мир?

Я почувствовала, как к горлу подкатывает злость. Я стояла и послушно впитывала её яд, как губка, позволяя какой-то случайной гостье с ярко-красными ногтями перечеркнуть нашу любовь. В предатели Егора я записала мгновенно, не дав ему ни единого шанса, не дождавшись ни слова объяснения.

«Жена? Дочь?» — эти слова всё ещё звенят в ушах, но теперь они кажутся мне не приговором, а грязным вызовом.

Да мало ли кто может стоять на пороге с чужим ребенком и требовать «папочку»!

В нашем безумном мире, где зависть и подлость порой не имеют границ, верить первому встречному — это значит предать свою вторую половину.

Гнев окончательно вытесняет страх. Я расправляю плечи, готовясь защитить своё. Если она пришла разрушить — я не позволю. Если она пришла лгать — я поставлю ее на место.

Глава 4.

– Значит, жена, – произношу с достоинством, глядя ей прямо в глаза. – Интересно. А документы покажешь? Паспорт, свидетельство о браке? Или у вас всё… на словах, по старой памяти?

Девица с вызовом усмехается, уловив, что перед ней не безвольная овечка, а кто-то, кто способен дать отпор.

– А тебе-то они зачем? – лениво, почти нараспев протягивает она, картинно облокачиваясь о дверной косяк. – Ты ж тут… временный персонал. Исполняющая обязанности, так сказать. На период форс-мажора.

Она снова наклоняет голову, с нескрываемым презрением сверля меня взглядом.

– Ты же понимаешь… – её губы кривятся в ядовитой усмешке. – Пока мужики там, на передовой, дома их настоящие жёны ждут. А такие, как ты… – выплёвывает она с отвращением. – Вы просто побочный эффект. «Фронтовые подруги», как говорили в старину. Те, кто подносит утку, вовремя меняет бинты и… ну, снимает излишнее напряжение, когда им слишком страшно или невыносимо одиноко. Ты просто удовлетворяла потребности моего мужчины, пока меня не было рядом. Была для него чем-то вроде бесплатной терапии, реабилитационным курсом. За это тебе, конечно, отдельное женское спасибо.

Театрально манерно кивает она.

– Теперь ты свободна, – добавляет, небрежно махнув рукой в сторону лифта. – Смена закончена. Жена приехала. Егор теперь в надежных руках.

– «Жена»? – я приподнимаю иронично бровь. – Послушай меня, «тыл» с накладными ресницами. Ты вваливаешься в мой дом, хлопаешь своими хлопушками и думаешь, что я тут же упаду в обморок от твоего напора?

Дамочка осекается, торжествующая улыбка сползает с ее лица.

– Ты можешь называть себя хоть королевой Марго, хоть законной супругой императора, – продолжаю, сокращая дистанцию и глядя на неё с превосходством. – Но пока я не увижу документов, для меня ты просто случайная девица, которая решила устроить дешёвый Перформанс. Мало ли у Егора было... «розовых перепихонов» в прошлом? Таких, как ты, ярких, доступных и одноразовых, на каждом полустанке по пучку.

– Ты чё овца охренела?! – взорвалась она моментально от возмущения, если бы не ребенок, думаю мы бы уже вцепились друг другу в волосы.

– Еще пока нет. Ты вообще на что рассчитывала? На теплый прием? Ребенка еще притащила сюда, прикрываясь им как живым щитом. Думаешь, сказала это его дочь и всё, генетическая экспертиза пройдена? Малышка симпатичная, но утверждать, что это дочь Егора только потому, что у неё есть глаза и уши — это примитивно. В мире миллионы детей, и далеко не каждый из них наследник моего мужчины.

Я специально говорю последние слова, четко давая ей понять, что я никакая не сиделка и не присуга.

– Знать тебя не знаю и никогда о тебе не слышала, – чеканю сухо. – Ни в его рассказах, ни в его документах, ни в его сердце тебя нет. Есть только я. А ты сейчас выглядишь как отчаявшаяся авантюристка, которая пытается пристроить своего ребёнка к мужчине, который выжил чудом. Пришла на всё готовенькое? Узнала, что он на ногах и решила вспомнить былое?

Бросаю, презрительный взгляд на её бежевое пальто и кружево.

– Твоё «спасибо» за мой уход я не принимаю. Я спасала своего мужчину. Так что прибери свои побрякушки, возьми девочку за руку и исчезни так же эффектно, как появилась. Пока я не вызвала полицию и не накатала заявление за попытку мошенничества.

Лицо мадам пошло некрасивыми красными пятнами. Она явно не ожидала, что на ее красивый монолог найдут, что ответить.

Девочка тянет её за рукав.

– Мам…

– Подожди, – резко бросает она, даже не глядя на нее.

Ребёнок, напуганная резким тоном матери и тяжелым молчанием взрослых, вдруг тихо и жалобно всхлипывает.

В этот момент тишину подъезда разрывает мелодичный звук открывающихся дверей лифта. Из кабины выходит Егор.

В руках он сжимает огромный, вызывающе роскошный букет белых лилий. Весь его вид излучает торжество и предвкушение.

– Надюш, я чуть задержался, но… – замолкает он на полуслове.

Обескураженно рассматривает фонтан конфетти на полу, меня, стоящую как натянутая струна, и «гостей» на пороге.

Букет в его руках медленно опускается, тяжелые бутоны лилий касаются пола. Лицо моего мужчины, еще секунду назад светившееся нежностью, вдруг осунулось и приобрело сероватый оттенок, какой бывает у людей в состоянии шока.

Взгляд Егора перемещается с меня на девицу, а потом падает вниз на маленькую девочку в розовой куртке.

– Ника?.. – выдыхает он пораженно.

И в этом единственном имени столько боли, узнавания и какого-то обреченного ужаса, что у меня перед глазами всё плывет.

Он не спрашивает: «Кто это?». Не говорит: «Что вы здесь делаете?».

Он называет её по имени...

Глава 5.

Мир вокруг схлопывается до размеров этой тесной прихожей, превращаясь в декорации к какому-то низкопробному, тошнотворному фарсу.

Время не просто замедляется, оно растягивает каждую секунду до состояния бесконечной пытки.

Я вижу, как эта девица, Ника, порывисто шагает к застывшему изваянием Егору. В следующее мгновение она буквально бросается ему на грудь с такой отрепетированной экспрессией, будто за кадром невидимый режиссер только что рявкнул в рупор: «Мотор! Больше драмы, детка!».

– Егорушка!.. – голосит она.

Голос её при этом предсказуемо срывается на фальшивый, надтреснутый полувсхлип.

Она врезается в него всем телом, обвивая его шею руками с таким фанатичным усердием, что кажется ещё немного, и она для верности закинет на него и ноги. Ну, чтобы точно не сбежал.

Я забываю, как дышать. Грудь сдавливает невидимый обруч обжигающей ревности. Смотрю, как её тяжелые темные волосы рассыпаются по его плечу. Вижу, как она прижимается щекой к его уху, прикрыв глаза в экстазе мнимого, показного счастья.

Мерзко. До физической тошноты мерзко видеть эту близость, которую она так старательно демонстрирует специально для меня.

И в этот момент эту отвратительную картину дополняет детский радостный крик:

– Папочка!

Маленькая девочка срывается с места. Её крошечные сапожки глухо и часто топают по полу, и она буквально налетает на Егора, обхватывая его ногу обеими ручонками.

Она прижимается к нему так, будто он единственный центр её маленькой вселенной, её самый близкий человек.

На лице Егора проступает такой первозданный, неприкрытый шок, который невозможно сыграть даже самому гениальному актеру.

Это не просто удивление — это паралич сознания.

Но он не обнимает эту Нику в ответ. Его руки висят вдоль тела, и для меня, во всей этой грязи, это единственно важная и утешающая деталь.

– Ты… – выдыхает он наконец, отстраняясь от Ники. Делает это мягко, но предельно настойчиво, буквально снимая её руки со своей шеи, как навязчивых насекомых. – Подожди.

Ника не сдается, она пытается снова прильнуть к нему, но он уже делает шаг назад, создавая дистанцию.

– Сейчас… – он проводит ладонью по лицу, будто смывает морок, пытаясь проснуться в нашей привычной реальности. – Сейчас, Надюш, я всё объясню. Если сам пойму, что тут вообще происходит...

Он переводит взгляд на меня. И в нем полная растерянность.

Но мне не жаль его. Во мне кипит ядовитый сарказм: «Ну давай, герой-любовник, подбирай слова. Можете еще пообжиматься, я подожду. Мне спешить некуда».

– Надя, я…

Стою, как вкопанная, глядя на него сквозь пелену ледяного презрения. Он запинается, не находя по всей видимости нужных слов, и снова поворачивается к Нике.

– Подожди, – бросает он ей сухо, без капли тепла. – Ника… Зачем ты приехала?

Она отшатывается, будто получила пощечину. Глаза мгновенно наполняются влагой. Ну надо же, какая актриса погорелого театра, как быстро у нас включаются слезные железы...

– В смысле зачем? – голос ее звенит от обиды. – Ты серьезно сейчас это спрашиваешь, Егор? Ты вообще офигел? Я тебя столько ждала! Я думала, ты уже того… – она всхлипывает, закрывая лицо ладонью, но тут же вскидывает голову, и в её взгляде вспыхивает бабская, стервозная претензия. – С тобой связи не было! Ни звонков, ни сообщений! Ты просто пропал!

– Я был в госпитале, – отрезает он хмуро.

– Да теперь-то я знаю! Но потом-то? Почему молчал? – она делает шаг к нему, переходя в атаку. – Это ладно, мне позвонили, сказали, что тебя нашли… А так бы и сидела в неведении? И главное, нормально ты тут устроился, Горин! Я приезжаю и что вижу? Оказывается, у тебя уже совсем другая жизнь. И новая… баба.

Последнее слово она выплевывает в мою сторону с пренебрежением

– Ты давай с выражениями полегче, – осекает он ее.

– Нет, это ты давай тормози и посмотри! – она резко, почти грубо разворачивает девочку к нему. – Посмотри на неё!

Малышка пугается резкого движения матери, её личико кривится, губа начинает подрагивать, но она поднимает на Егора глаза. И я вижу, как он смотрит на ребенка. В полном непонимании, будто видит её впервые в жизни.

– И?

– Чё и?! – злится она, а характер-то у нее явно склочный. – Ты сейчас издеваешься что ли?

– Нет. Я вопрос тебе задал, – холодно отвечает он.

– Дочь это твоя, Егорик. Твоя кровь.

Для большего убеждения или по велению сердца, но девочка в этот момент делает решающий шаг. Она подходит совсем близко, протягивает маленькую ручку и осторожно касается его колена.

– Мы тебя так ждали, папа… – шепчет она ласково.

И этого одного слова достаточно, чтобы мой мир окончательно рухнул. Я больше не чувствую ни ног, ни рук. Только гул в ушах и один-единственный вопрос, бьющийся в висках раненой птицей: «Кто же ты такой на самом деле, Егор? И кем в твоей жизни была я?

Глава 6.

– Бред какой-то!... – выдыхает сокрушенно Егор.

Он смотрит на девочку ещё секунду, потом резко переводит взгляд на Нику. И лицо его постепепенно меняется. Шок и растерянность отступают и теперь там появляется решимость и злость.

Егор выпрямляется, расправляя плечи. С него мгновенно слетает образ виноватого мужчины с нелепым веником осыпавшихся лилий в руках.

Перед нами снова военный, привыкший принимать решения в условиях полного хаоса и не прощать ударов в спину.

– Ты залете… – начинает он хрипло, но вовремя осекается, поймав испуганный взгляд ребенка. Он сжимает челюсти так, что желваки на лице вздуваются, и договаривает сквозь зубы: – Забеременеть, что ли, успела?

Это звучит грубо. Почти жестоко. Без капли той лирической нежности, которую так старательно выстраивала Ника своей картинной истерикой. Но в этом вопросе столько неприкрытого, яростного недоумения и такого тотального отсутствия «узнавания», что я невольно впиваюсь в него взглядом.

Этот вопрос не входил в сценарий актрисы. Она-то ждала покаяния, слез и объятий «папочки», а получила сухой допрос. И эта его реакция внезапно дарит мне крошечную, сумасшедшую надежду.

Ника вспыхивает моментально. Кажется, еще секунда и из-под бежевого кашемира покажется чешуя.

– Вообще-то, – цедит она, притягивая к себе притихшую девочку с такой экспрессией, будто та единственное вещественное доказательство в суде, – это плод нашей любви, Горин. Живое воплощение всего, что между нами было.

Егор сверлит ее долгим, тяжёлым взглядом.

– «Нашей любви»? – переспрашивает он с таким уничтожающим скепсисом, что мне на долю секунды становится почти неловко. – Ника, ты сейчас это серьезно? Ты действительно решила разыграть эту карту здесь и сейчас?

Она дергает подбородком вверх, вскидывая голову с упрямством загнанного в угол, но всё еще огрызающегося зверька.

– А что тебя так удивляет? Или ты в своей новой «семейной идиллии» решил, что можно просто попользоваться женщиной, оставить её с проблемами и благополучно свалить в закат?

– Я не собирался пропадать, – отрезает он. – но и семью с тобой я тоже никогда не планировал.

Ника замирает на мгновение, её холёное лицо идет пятнами, а затем искажается в злой, ядовитой гримасе задетого самолюбия.

– Ах, вот как? – выплевывает она, и её «благородная скорбь» окончательно сменяется базарной агрессией. – Конечно. Очень удобно. Особенно теперь, когда под рукой нашлась новая грелка.

Егор будто только сейчас вспоминает, что я всё ещё здесь.

Он подходит ко мне. Останавливается совсем близко, но не касается. Инстинктивно чувствует, что я сейчас как оголённый провод под напряжением, и любое прикосновение заставит меня отшатнуться.

– Надюш, – зовет тихо. – Посмотри на меня.

Господи, как же я не хочу. Не хочу видеть эти знакомые черты, эти глаза. Теперь всё это кажется отравленным. Но я поднимаю взгляд. Просто потому, что иначе не могу.

– С Никой я встречался недолго, – произносит он, не отводя взгляда. – Это было давно. Ещё до тебя. Никакой семьи, никаких обещаний. Я понятия не имел ни о каком ребёнке, Надь.

Он делает короткую паузу, и в этой тишине я слышу, как бешено, на износ, колотится моё собственное сердце.

– Связь с ней я не поддерживал, – продолжает он, и в его голосе сквозит искренняя брезгливость к ситуации.

– Зато в жёны она себя вписала на редкость бодро, – не выдерживаю я.

Ника за его спиной демонстративно фыркает, закатывая глаза к потолку.

– Ой, да угомонись ты, – бросает она мне с небрежной дерзостью. – Ну, приукрасила немного, подумаешь. Надо же было как-то донести до тебя, что я не случайная прохожая.

– Немного? – я медленно перевожу на неё взгляд. – Ты вломилась в чужую квартиру, осыпала меня конфетти и назвалась законной женой. В моем мире, дорогая, это называется не «немного приукрасила», а «клинический бред». Или тщательно спланированная акция.

– А что мне надо было сказать?! – вспыхивает она. – «Здравствуйте, я бывшая, с которой он пару месяцев покувыркался и исчез, а это, возможно, его ребёнок»? Так, что ли, я должна была представиться?

– «Возможно»? – Егор цепляется за это слово мгновенно, разворачиваясь к ней всем корпусом. – Так «возможно» или «точно», Ника? Давай определимся с показаниями.

– Ты на что сейчас намекаешь?! – визгливо вскрикивает она, переходя на ультразвук. – А? Что я, по-твоему, нагуляла её и на тебя повесить решила?!

– Я не намекаю, я задаю прямой вопрос, – отрезает Егор. – Ты уверена, что это мой ребёнок? На сто процентов уверена?

– Я тебе прямым текстом говорю: это твоя дочь! Твоя кровь! – цедит она сквозь зубы.

Я смотрю на этот цирк и вдруг, с каким-то мазохистским отчетливостью, осознаю, насколько нелепо выгляжу сама.

Еще полчаса назад мир был простым: Егор съездит в часть, заберет документы, официально уволится и начнется наша настоящая, «гражданская» жизнь.

С его разбросанными носками и нашими ленивыми ссорами из-за немытой посуды.

Я была готова ждать его неделю, две, месяц, сколько потребуется. Потому что это казалось временной помехой.

А теперь в моей прихожей стоит «комплект». Девица с претензией и живое, дышащее доказательство его прошлого. И я понимаю: это не закончится через неделю.

Ребёнок — это не чемодан, который можно сдать в камеру хранения, если он не вписывается в новый интерьер. Это человек. Маленький, живой человек со светлыми глазами, который уже врос в нашу реальность этим тихим «папа».

Мне становится по-настоящему страшно. Не за себя, а за нас. Потому что если она его дочь, «быстро» и «просто» не будет уже никогда. Наша тихая гавань только что превратилась в эпицентр шторма.

Егор медленно, с силой проводит ладонью по затылку. Я знаю этот жест, так он мысленно считает до десяти, чтобы не взорваться и не разнести всё вокруг в щепки.

– Так, – произносит он наконец, и в воздухе воцаряется звенящая тишина. – Все. Хватит. Представление окончено.

Ника тут же открывает рот, готовая выдать новую порцию обвинений, но он просто поднимает ладонь. И она, к моему изумлению, действительно захлопывает рот, наткнувшись на его ледяной взгляд.

– Ты сейчас возвращаешься обратно, – говорит он глухо, чеканя каждое слово. – Это не обсуждается. Мне нужно в часть, нужно закрыть вопросы с командованием, с рапортом, со всем этим… делом. Вот когда я вернусь, тогда мы сядем и всё обсудим. С документами и фактами.

Он бросает короткий, тяжелый взгляд на притихшую девочку и тут же морщится, будто сам удивлен тому, что уже невольно вписал её в бесконечный список проблем, которые ему предстоит разгребать.

Губы Ники растягиваются в странной, вымученной улыбке. Она больше не играет в оскорбленную добродетель. Она выкладывает на стол козыри.

– Это вряд ли, Егорушка, – произносит она тихо, почти интимно. – Мы теперь с тобой связаны покрепче, чем ты думаешь. И поедем мы «домой» только вместе.

Егор вскидывает на неё взгляд.

– Что ты несешь?

– Тебя, Горин, вообще-то больше года не было, – чеканит она, и её спокойствие пугает больше, чем недавняя истерика. – Ни слуху, ни духу, ни весточки.

Наступает пауза.

– Я тебя похоронила, – добавляет она почти буднично.

У меня перехватывает дыхание, в легких внезапно кончается воздух. Егор замирает, превращаясь в каменное изваяние.

– Что ты… – начинает он, но голос подводит его.

– Через суд, – продолжает она. – Всё по закону, как положено. Признали без вести пропавшим, а следом погибшим. Свидетельство даже имеется.

Я чувствую, как пол под ногами превращается в зыбучий песок. Он… мёртв. Юридически, официально его не существует...

Егор медленно выпрямляется.

– Ты сейчас это серьезно? – его голос становится опасно тихим, вибрирующим от сдерживаемой ярости.

– Более чем, – Ника едва заметно пожимает плечами, поправляя воротник своего пальто. – А когда ты стал официально «погибшим», я сделала еще кое-что. Очень полезное для нашей дочери.

Она смотрит ему прямо в глаза, и в этом взгляде больше нет ни капли игры. Только холодный расчет хищницы, которая загнала добычу в юридический капкан.

– Отцовство установила, – выплевывает Ника. – Через суд. На Аню. И выплаты за нее я тоже получила. Так что, извини, дорогой… ты теперь не просто внезапно воскресший покойник.

Она делает паузу. С явным, физическим наслаждением смакуя каждое слово.

– У тебя тут, Горин, нарисовался такой ворох проблем с законом, государством и финансами, что «новая жизнь» пока отменяется. Ты теперь у нас ходячее уголовное дело и куча долгов перед бюджетом.

Я смотрю на его окаменевшие плечи и понимаю, что эта история больше не принадлежит нам двоим.

Она переросла наши задетые чувства, она перешагнула через ту тихую клятву в больничной палате и даже через горький привкус предательства.

Это — капкан.

Настоящий, просчитанный до каждого юридического абзаца и каждой фальшивой слезы. Капкан, в котором захлопнулась вся его жизнь, превратившись из героической саги в сухую судебную хронику.

И он, мой Егор, только что снова оказался на линии огня, сам того не ведая. Только на этот раз невидимая черта пролегла не по изрытой снарядами земле, а прямо здесь.

Тот, кто пришел забрать его душу, не прячется в засаде. Он стоит в моей прихожей в бежевом пальто, безупречно пахнет дорогими духами и крепко держит за руку живой щит.

Глава 7.

Я смотрю на Нику, и внутри меня разверзается какая-то ледяная, не поддающаяся логике пустота.

Категорически отказываюсь понимать, на клеточном уровне, как можно так обыденно, почти с легким налетом скуки говорить о смерти человека, которого ты когда-то пускала в свою постель.

Как можно произнести это чудовищное «Я тебя похоронила» и даже не сбиться? Не споткнуться на согласных, не почувствовать, как горло перехватывает спазм?

В её мире это, кажется, произошло так же просто, как выбрасывают старый, вышедший из моды вещи. Вычеркнуть живого, дышащего человека из бытия. Словно Егор — это не живой человек, а просто измятый лист казенной бумаги. Строчка в реестре. Раз и готово. Человека нет, зато есть пособие и статус.

В груди поднимается что-то горькое, удушающее, как дым на пожарище.

Потому что я-то помню.

Я помню каждую секунду того ада, когда он действительно умирал. Я помню запах его крови...

Пока она обивала пороги судов, выбивая себе право на вдовство, я вытаскивала его с того света. Умоляла его остаться, когда врачи уже отводили глаза...

Наш городок на самой кромке границы всегда казался мне кусочком прошлой эпохи. Он был маленьким, каким-то пронзительно чистым и до нелепости светлым.

У подъездов цвели аккуратные клумбы, а на скамейках по вечерам вели свои бесконечные беседы бабушки.

Уютное и тихое место. Где по утрам воздух был густым и сладким от запаха свежего хлеба из угловой пекарни, а днем улицы принадлежали детям, которые с азартным криком гоняли на велосипедах, не зная, что такое страх.

Тут… раньше было по-настоящему спокойно. И это спокойствие казалось вечным.

А потом пришла беда.

Она не ворвалась с грохотом, не обрушилась лавиной. Она подползала серой, липкой изморозью. Медленно. Вкрадчиво.

Сначала это были лишь новости, которые шепотом передавали в очередях, испуганно оглядываясь.

Потом пришли редкие, сухие щелчки выстрелов где-то там, за горизонтом, которые поначалу принимали за грозу или петарды.

А затем город заполнили колонны военной техники, тяжелые и серые, пропахшие соляркой и металлом. Солдаты как-то незаметно стали частью нашей изломанной повседневности.

Они были повсюду, вплетаясь в мирный пейзаж чужеродным камуфляжным узором. На рыночной площади, у закрывающихся магазинов, в сквере. И, конечно, у нас в приёмном покое.

Они приходили, уходили и снова возвращались. Я видела их усталые глаза, смотрящие куда-то вдаль и сердце кровью обливалось.

И, как ни странно, от этого присутствия становилось спокойнее. Глупо, наверное, почти по-детски наивно. Но пока по нашим улицам ходили наши солдатики, казалось, что они — живой щит, что ситуация всё ещё под чьим-то контролем.

Нам отчаянно хотелось верить, что всё самое страшное заперто где-то там, за невидимой чертой, и оно никогда не переступит порог нашего дома. Не случится с нами.

Эта иллюзия безопасности была хрупкой, но мы держались за неё до последнего. До той самой секунды, пока не наступило то утро, перечеркнувшее всё «до»...

Я проснулась не от солнца, которое обычно мягко пробивалось сквозь шторы, и не от привычного писка будильника.

Я проснулась от звука, который не имел ничего общего с мирной жизнью. Глухой, утробный, тяжелый удар, от которого всё внутри, до самого последнего нервного окончания, сжалось в ледяной узел.

Сначала сознание отказывалось верить.

Я села на кровати, вглядываясь в предрассветные сумерки, и впилась пальцами в одеяло. Тишина, наступившая после, была пугающей.

И в следующую секунду грянул второй. Ближе. Сильнее. Окна в рамах жалобно дрогнули, зазвенев стеклами, а где-то в недрах подъезда тонко и страшно закричала женщина.

И тогда до меня дошло.

Короткое, беспощадное слово: началось. Мы в окружении...

Я не помню, как натягивала одежду, как пальцы путались в пуговицах. Всё происходящее превратилось в густой, липкий туман, где существовали только инстинкты.

Звук. Непрекращающийся гул. Хаотичные крики за стеной.

И сердце, которое колотилось о ребра так неистово, будто пыталось пробить грудную клетку и сбежать от этого ужаса.

Улица... она больше не была нашей уютной, знакомой. Она была разорванной. Воздух стал плотным, горьким, пропитанным едкой гарью и металлическим привкусом страха.

Люди бежали, не разбирая дороги: кто-то истошно звал близких, кто-то падал, захлебываясь рыданиями, а кто-то застыл соляным столбом, глядя в пустоту остекленевшими глазами.

Я же бежала в больницу.

Не потому, что была смелой, а потому, что там — мои.

Там операционные, там раненые, там всё, что я умею. Если не я — то кто?

Петляла между брошенными машинами, как затравленный заяц, нелепо прикрывая голову руками, словно эти тонкие пальцы могли защитить от летящего металла.

В ушах стоял свист.

Где-то совсем рядом рвануло так, что ударная волна толкнула в спину. Я пригнулась, почти коснувшись коленями земли, поднялась и рванула дальше.

И вдруг холодный пот по спине.

Дрон.

Он висел впереди, низко, над самой дорогой, поблескивая хищным глазом камеры.

Слишком низко.

Я замерла на долю секунды, и этого мига хватило, чтобы осознать, что дальше нельзя. Открытое пространство. И означало оно только смерть.

Я метнулась в сторону и буквально нырнула под стоящую у обочины «Газель». Колени обожгло болью об асфальт, ладони содрались в кровь, но я только сжалась в комок, зажмурилась и шептала, как молитву: «Только не сюда… Господи, только не сюда…»

Раз. Два. Три...

Секунды растягивались в вечность.

И вдруг автоматная очередь. Короткая, четкая. Совсем рядом.

Я открыла глаза и увидела их. Наших солдатиков.

Парни в камуфляже двигались быстро, собранно, пугающе спокойно в этом аду. Они сбили эту механическую птицу, и дрон с сухим треском рухнул где-то за соседней машиной. Погремел взрыв, но никого не задело.

Мужчины двигались перебежками, слаженно, как единый механизм.

Зачищали улицу, оттесняя соперника. Для них это была работа. Тяжелая, грязная, но работа.

И глядя на их спины, на то, как уверенно они держат оружие, я почувствовала, как во мне что-то щелкнуло. Страх не исчез, но он стал управляемым. Можно. Надо бежать. К своим.

Я выдохнула, собирая волю в кулак, и уже приготовилась вылезти из-под машины, чтобы добежать оставшиеся два квартала, как вдруг…

Свет. Невыносимо яркий, ослепляющий. Грохот, от которого, казалось, лопнули барабанные перепонки. Удар.

Прямо туда. Туда, где секунду назад были эти парни. Где была жизнь, движение, уверенные голоса и надежда. Всё исчезло в одно мгновение. Артиллерия накрыла перекресток, превращая его в крошево из металла и кирпича.

Я не слышала собственного крика, будто звуки просто выключили. Я не чувствовала, как ударилась головой о днище машины, как вжалась в асфальт, пытаясь стать невидимой, как закрыла уши руками. Я просто перестала дышать.

Потому что это было слишком близко. Слишком несправедливо. И слишком страшно, чтобы быть правдой.

Глава 8.

Сначала возвращается звук. Тяжелый, ватный гул, будто кто-то бьет огромным молотом по листу железа где-то в бесконечной дали, и этот звон рикошетит внутри черепной коробки.

Потом просыпается боль. Тупая, липкая, расползающаяся по телу, заставляя каждую мышцу каменеть. И только в последнюю очередь возвращается дыхание. Судорожный, рваный вдох, приносящий в легкие не кислород, а едкую смесь гари и пережженного металла.

Я лежу, уткнувшись щекой в холодный, покрытый слоем серой пыли асфальт. Какое-то время мир для меня — это лишь шершавая поверхность дороги и крошечный муравей, который почему-то продолжает свой путь по краю трещины.

Я не понимаю, где я. Где верх, где низ. Почему в глазах так темно, а в ушах… почему так тихо?

Тишина — это первое, что пугает по-настоящему. Настоящая, вакуумная тишина после того ада, что творился мгновение назад. Она кажется противоестественной, кощунственной. Будто мироздание просто выключило звук, не выдержав этого грохота.

Я моргаю. Один раз. Второй.

Слипшиеся ресницы неохотно размыкаются. Бок «Газели», под которой я пряталась, теперь обезображен черной копотью. Разбитое в крошку стекло сверкает на солнце, как проклятые алмазы. И дым… тонкий, сизый жгут дыма лениво тянется к небу, которое осталось таким же безразлично-голубым.

Я резко втягиваю воздух, и вместе с ним в меня врывается реальность. Запах жара, горелой резины, железный привкус крови и… Воспоминание.

Взрыв. Те парни. Они стояли прямо там. Всего секунду назад.

Тело не слушается, оно кажется чужим, ватным. Руки дрожат так сильно, что я не могу опереться на ладони, но я всё равно ползу.

Сначала на четвереньках, раздирая и без того раненые колени, потом, цепляясь за острый край обгоревшей машины, заставляю себя подняться. Мир качается, плывет, заваливается за горизонт, но я иду.

Иду туда, куда нормальный человек идти не должен. Туда, где только что испарилась жизнь. Я не позволяю себе думать, не позволяю анализировать. Потому что медик внутри меня знает: если я остановлюсь и осознаю масштаб, я уже не смогу сделать ни шага.

Первого я вижу сразу. Он лежит лицом вниз, раскинув руки, будто пытался обнять эту землю, которую защищал. Форма превратилась в сплошной слой серой пыли. Я приседаю рядом, пальцы нащупывают шею. Ничего.

Переворачиваю его, и взгляд натыкается на остекленевшие глаза, в которых застыло последнее удивление. Я не задерживаюсь. Времени на траур нет. Просто прикрываю ему веки и встаю.

Второй лежит чуть дальше. На спине. Широко открытыми глазами он смотрит в небо, будто ищет там ответ на вопрос: «За что?».

Я знаю результат еще до того, как касаюсь его запястья. Всё. Холод. Смерть забрала его мгновенно, не оставив даже шанса на борьбу.

Я сглатываю вязкую, горькую слюну. Усилием воли заталкиваю крик поглубже в горло. Нельзя. Если я сейчас сломаюсь, я не помогу тому, кто еще может дышать.

Я иду дальше, спотыкаясь о куски асфальта и искореженного металла. И вдруг вижу третьего. Его отбросило волной к бетонному бордюру, он лежит в странной, изломанной позе, наполовину скрытый за клубами оседающей пыли. Я падаю рядом с ним на колени, не чувствуя боли от удара об камни.

– Эй… – шепчу я, и мой голос кажется мне чужим, сорванным.

Он весь в крови. Густой, темной, мгновенно пропитывающей многослойную ткань камуфляжа. В грязи.

Грудь под расстегнутым бронежилетом поднимается тяжело, с натужным хрипом, едва-едва выталкивая жизнь наружу. Каждый этот вдох кажется последним, украденным у небытия.

Я трясущимися, содранными в кровь руками осторожно переворачиваю его чуть на бок, чтобы он не захлебнулся, и вдруг замираю. Пыль оседает, и я вижу его лицо. Оно кажется нелепо, почти кощунственно чистым на фоне всего этого обугленного ужаса вокруг.

Длинные, пушистые ресницы, слипшиеся от цементной крошки, бросают тени на бледные скулы. И сам он… Красивый.

Какая дикая, неуместная мысль в эпицентре бойни. Глупо. Не к месту. Но именно это вспыхивает в моем сознании в первую секунду: «Боже, какой же ты еще... молодой».

У меня перехватывает дыхание, в горле встает горький ком.

– Живой… – выдыхаю облегченно.

Пальцы сами, повинуясь многолетней привычке, находят точку на шее. Пульс. Слабый, нитевидный, но он есть. Он бьется под моей кожей, как раненая птица, запертая в клетке.

– Держись… слышишь? Держись, пожалуйста, – шепчу я, хотя не уверена, пробивается ли мой голос сквозь ту липкую тьму, в которую он сейчас погружен.

Я начинаю работать. В этот момент во мне умирает женщина и рождается механизм. Автоматически. Как учили, как практиковала в больнице.

Мои руки двигаются быстрее мыслей, обгоняя страх.

Осматриваю ранения. Слишком много крови. Она повсюду, пачкает мои ладони, связывая нас этой страшной красной нитью.

Перетянуть. Прижать. Закрыть. Я рву на себе футболку, использую его ремень, лихорадочно вскрываю индивидуальный пакет. Пальцы скользят, я стискиваю зубы до боли.

– Только не умирай… – шепчу я уже не как медсестра. Как человек. Как женщина, которая вдруг почувствовала, что от жизни этого незнакомого парня сейчас зависит всё. Вообще всё. Словно если он дотянет, то и мир вокруг перестанет рушиться.

Я не знаю, сколько времени проходит в этом кровавом ритме. Минута? Десять? Вечность? Время здесь не измеряется часами. Только количеством наложенных повязок и ударами пульса.

Вокруг продолжает царить странная тишина. То самое затишье, которое бывает перед бурей. Оно дает шанс, призрачный и тонкий, как волосок.

Я оглядываюсь. Улица замерла в дымке, стрельба откатилась на пару кварталов назад. Я понимаю — это окно. Короткое, смертельно опасное, но единственное. Если я не утащу его сейчас, через пять минут здесь будет выжженная земля.

Хватаю его под руки, чувствуя всю тяжесть его молодого, тренированного тела, ставшего сейчас неподъемным грузом. Тяну. Рывок. Еще один. Асфальт шаркает под его ботинками.

Господи, какой же он тяжелый. В этой пропитанной кровью и грязью форме он кажется отлитым из свинца.

Мои пальцы, сведенные судорогой, впиваются в ткань под его подмышками, ногти скребут по бронежилету, который я так и не догадалась сбросить. Лишние килограммы...

Ноги подкашиваются на каждом шагу, коленные чашечки протестующе ноют, встречаясь с выбоинами. Руки срываются, кожа на ладонях горит, но я вцепляюсь снова. Не отпускаю. Не могу. Это уже не просто работа медсестры, это какой-то первобытный инстинкт. Дотащить свою добычу до пещеры, спасти, спрятать.

– Давай… ну же, миленький, помогай мне… – хриплю я, срывая голос, будто этот бессознательный, задыхающийся парень может вдруг очнуться и оттолкнуться ногами.

Я тащу его на чистом упрямстве.

Не помню, как преодолела последние метры. Пространство сузилось до пятна серого асфальта перед глазами. И вдруг знакомый, иссеченный осколками фасад. Служебный вход, наше спасение.

Две тени у стены. Серега и Вадик. Они стоят в нише, жадно затягиваясь сигаретами, их лица серы от бессонницы. Спорят о чем-то, размахивая руками, и в следующую секунду их взгляды натыкаются на меня.

– Твою мать… – сигарета выпадает из ослабевших пальцев Сереги, рассыпая искры. – Надька?! Ты откуда?!

Они подрываются, преодолевая расстояние в два прыжка.

– Ты где его подобрала?! – орет Вадик, перехватывая обмякшее тело бойца под вторую руку. – Ты в уме вообще, Надь? Там же накрывают каждый квадрат!

– Быстрее… – только и могу вытолкнуть я вместе со сгустком горькой слюны. – Он тяжелый… он живой еще… быстрее в операционную!

– Да видим, что живой! – Серега уже подхватывает его за ноги, и они вдвоем легко, по-мужски, несут его к дверям. – Что творится-то, а? Нас в кольцо берут, Надь! Походу, окружение это, понимаешь? Связи нет, людей везут и везут…

– Потом! – вскрикиваю я, едва не срываясь на истерику. – Все разговоры потом!

Мы буквально вваливаемся внутрь, и тяжелая железная дверь захлопывается за спиной. Этот звук на мгновение дарит иллюзию, что улица осталась там, в другом мире. Но страх не обмануть. Он просочился внутрь вместе со мной, он идет за нами по пятам.

На шум выходит тетя Зоя. Наша старшая. Хмурая, прямая, словно стальной стержень, в накрахмаленном халате. Её взгляд прошивает нас насквозь, задерживаясь на окровавленном камуфляже парня. Никаких лишних слов, никаких охов.

– Вторую операционную готовьте. Срочно, – бросает она.

И этого сухого приказа достаточно, чтобы механизм больницы провернулся. Каталка с грохотом вылетает из-за угла. Чьи-то руки, голоса, лязг металла. Его забирают у меня так резко, что я едва успеваю разжать пальцы. И в этот миг я чувствую пугающую, звенящую пустоту. Руки кажутся неестественно легкими и лишними, будто вместе с этим израненным телом у меня вырвали часть души.

– В операционную! Живо! – командует Зоя.

Двери захлопываются. Я остаюсь стоять в пустом коридоре, прислонившись спиной к холодной стене. Тишина здесь кажется еще более страшной, чем взрывы снаружи. Только теперь, в этом тусклом свете ламп, я вижу, что вся, от воротника до носков обуви, я залита его кровью.

Она уже начала подсыхать, стягивая кожу темной, липкой коркой. Его кровь теперь под моими ногтями, на моих щеках. Мы теперь связаны так, как не связывают даже клятвы.

Серега рядом тяжело, со свистом дышит, отирая лоб рукавом. Вадик молчит, глядя на кровавый след, тянущийся от входа. Мы смотрим друг на друга, и в этом взгляде — всё, что мы боимся произнести вслух.

Мы понимаем: если город падет, если сюда войдут те, кто выпустил тот дрон… если они увидят в наших палатах людей в этой форме…

Густая, свинцовая тишина повисает над нами.

– Чё делать-то будем, Надь?.. – совсем тихо, почти по-детски спрашивает Вадик, глядя на закрытую дверь операционной.

И у меня, всегда знавшей, как остановить кровотечение или поставить капельницу, впервые в жизни нет ответа.

Глава 9.

Из оцепенения меня выдергивает голос тети Зои.

– В душ иди, – бросает она, отсекая любые возражения еще до того, как они успевают оформиться в моем воспаленном мозгу. Она не смотрит на меня, её руки уже заняты заполнением журнала. – Пять минут тебе и давай обратно. Нам сейчас каждый человек на счету. Смена будет бесконечной.

Я лишь послушно киваю. Не спорю. В голове царит звенящая пустота, в которой только и есть место, что для коротких команд.

В раздевалке я срываю с себя одежду с каким-то яростным остервенением. Кажется, что ткань жжет мне кожу, что она ядовита. Вода в кране ледяная, колючая, но я не чувствую холода. Я тру руки, шею, лицо до красноты, до боли, пытаясь смыть не только грязь, но и тот липкий ужас, который забился под кожу.

Смотрю на себя в мутное зеркало над раковиной. Бледная, как мел, губы искусаны, а глаза… глаза чужие, глубокие, полные того, что нельзя произносить вслух. Но времени на слабость нет.

В нашей больнице «пожалеть себя» — это непозволительная роскошь, на которую у нас нет права. Я натягиваю чистую, хрустящую форму, туго перехватываю волосы резинкой и возвращаюсь в строй.

Работа засасывает, как трясина. Коридоры наполнились стонами, запахом йода и свежей крови. Палаты, раненые, бесконечные капельницы, которые нужно менять, крики, которые нужно игнорировать, чтобы просто делать свое дело.

Мы работаем молча. Лишние вопросы сейчас — это лишняя боль. Мы не спрашиваем «как?», мы спрашиваем «какая группа крови?». Потому что если остановиться и начать думать об именах и судьбах, сердце просто не выдержит, лопнет, как передутый шар.

Я ловлю себя на том, что раз за разом ищу глазами ту самую дверь операционной. Но страх пересиливает любопытство. Кажется, если я увижу его снова, израненного, беззащитного, то боюсь, что во мне окончательно умрет медсестра и останется только напуганная женщина. А это сейчас верный путь к катастрофе.

К вечеру над больницей повисает странная, нехорошая тишина. Напряжение достигает своего пика. Шёпот в коридорах становится змеиным, тягучим.

Люди переглядываются, пряча глаза. «Вошли», «уже на площади», «проверяют всех поголовно». Каждое слово, как удар под дых. Внутри меня начинает медленно затягиваться холодный, тугой узел.

Нас собирают в ординаторской. Тесно, воздух спертый. Здесь все, кто не занят на операционном столе: Серёга, Вадик, тётя Зоя, бледные хирурги, испуганные санитарки. Тишина такая, что слышно, как Вадик нервно барабанит пальцами по краю стола.

– Ситуацию все понимают? – голос главного врача звучит приглушенно и устало.

Никто не отвечает. Да и к чему слова? Мы и так слышим далекое, утробное рычание тяжелых двигателей на улицах нашего маленького, захлебнувшегося в беде города.

– В город вошли. Сейчас начнутся проверки. Будут шерстить списки, палаты, документы. Всех.

Он делает паузу, и его взгляд на мгновение задерживается на мне.

– А у нас лежит боец.

Мы все понимаем финал этой пьесы. Если его найдут, то заберут. Или кончат прямо в палате. Или заберут нас всех как пособников. Вариантов нет, кроме одного — страшного и бесповоротного. Холодная волна ледяным крошевом пробегает по моей спине.

– Какие у нас варианты есть? – глухо спрашивает один из врачей у стены, не поднимая головы.

Тишина затягивается, становясь невыносимой. И тут тётя Зоя делает шаг вперед. Она спокойна, как скала.

– Только один, – произносит она решительно и спокойно. – Мы его не видели как военного. Для нас его в форме не существовало.

Простая фраза. Но от её смысла в комнате становится еще холоднее.

– То есть? – хмурится Серёга.

– То и есть, – тётя Зоя чеканит слова. – Для нас он гражданский. Без документов. Пострадал при обстреле ночью, в частном секторе. Доставлен случайными прохожими.

– А форма? – шепотом спрашивает кто-то из угла, и в этом шепоте слышен ужас. – Куда мы её денем? Кровь на камуфляже не спрячешь, её не отстирать за пять минут.

– Формы не будет, – отрезает она.

Она говорит это так, что у меня перехватывает горло от внезапной, острой благодарности. Я знаю, что у неё самой сын сейчас там, «за ленточкой», в таком же камуфляже, под таким же огнем. И в этом её решении вся её материнская боль и вся её человеческая правда.

– Историю болезни перепишем, – продолжает она, глядя прямо в глаза главному. – Время поступления изменим. Кто против, может выйти сейчас. Но помните: за этой дверью совести больше не будет. Только приказы чужих людей.

И снова тишина. Я стою, вцепившись пальцами в подол халата, и понимаю, по какому краю мы сейчас идем.

– Это же статья, – выдыхает врач у окна. – Понимаете? Пособничество. Подлог. Нас же всех под корень...

– Это жизнь, – спокойно парирует тётя Зоя. – Его жизнь. Единственная, которая у него осталась. Другой не выдадут. Выбирайте, коллеги. Сейчас. Пока сапоги не загрохотали в приемном.

Выбор уже сделан. Он незримо висит в воздухе, в каждом тяжелом вздохе, в каждом отведенном в сторону взгляде. Мы все повязаны тем перекрестком, той липкой, еще теплой кровью на моих руках, которую не смыть никакой ледяной водой. Мы выбрали сторону, даже не успев осознать этого.

– Жетон? – спрашивает Вадик, и его голос дает осечку, дрожит, как натянутая струна.

Тётя Зоя поворачивается ко мне.

– У тебя?

Я замираю. Сердце делает дикий кульбит и камнем падает куда-то в желудок, оставляя в груди ледяную пустоту. Я медленно, едва заметно киваю. Да. У меня.

Я сорвала его там, на асфальте, когда тащила его. Чтобы не потерять в суматохе... чтобы, если он умрет прямо на моих руках, у меня осталось хоть что-то, кроме его крови.

– Вернёшь, – чеканит она, и я понимаю куда.

На ту улицу, где воздух еще пахнет смертью. К тем двоим, которые остались лежать в пыли, свободные от приказов и страха. К развалинам «Газели». Жетон должен быть там. Он должен стать частью безликой «статистики», холодным куском алюминия в воронке, чтобы живой человек здесь, в палате, окончательно превратился в призрака без прошлого. Чтобы он умер там, а здесь родился кто-то другой, безымянный и ничейный.

– Поняла, – мой голос звучит так, будто я говорю из-под воды.

– Форму сжечь. В котельной. Сейчас же, – распоряжается главный, и его слова звучат как приговор. – Историю болезни переписать. ДТП. Множественные осколочные. Поступил в три часа ночи, до начала заварухи. Чтобы по времени зацепиться не могли.

Я слушаю этот слаженный, страшный хор и чувствую, как внутри всё окончательно каменеет, покрывается коркой льда. Мы совершаем преступление. Чистое, осознанное, подсудное. Подлог государственного масштаба. Но когда я закрываю глаза и вижу те длинные, пушистые ресницы в цементной пыли... вспоминаю, как он, не задумываясь, защищал наш город... я понимаю: я сделаю это. И Серёга сделает. И Зоя. Потому что милосердие иногда пахнет ложью во спасение.

– Значит, решили, – подытоживает тётя Зоя.

Никто не возражает. Ни один голос не поднялся против. В ординаторской воцаряется тишина единомышленников, ступивших на тропу, с которой нет возврата.

Я сжимаю кулак в кармане, чувствуя, как холодный край металла впивается в ладонь. Его жетон. Смертный знак, который я должна вернуть на пепелище, чтобы купить ему шанс на завтрашний вдох.

Я выхожу через служебный ход, там, где труба котельной выплевывает в небо дым. Серёга уже сжигает форму.

Перебежками, вжимаясь в холодные, щербатые стены домов, я пробираюсь к тому самому перекрестку. Сердце колотится о ребра, как пойманная птица.

Добравшись до места, я замираю. Район не узнать. За те часы, что я провела в больнице, здесь прошлись артиллерией еще не раз.

Снаряды перепахали асфальт, превратив его в серое крошево. «Газель» догорает, выставив в небо искореженные ребра каркаса, а воронки наложились одна на другую, стирая границы между дорогой и тротуаром.

Здесь уже невозможно что-то разобрать. Хаос стал абсолютным. В этой выжженной земле никто и никогда не восстановит поминутно, кто стоял здесь в то утро и где упал последний из троих. Человеческие судьбы перемешаны с бетоном и рваным железом в одну общую, безымянную летопись.

Я опускаюсь на колени у края самой большой воронки, туда, где пыль еще не осела окончательно. Пальцы дрожат, когда я вытаскиваю жетон. Один маленький кусочек металла среди тонн металлолома.

И вдруг слышу тяжелый, утробный рокот. Он нарастает со стороны центральной площади, заставляя землю под ступнями мелко вибрировать. Лязг гусениц, рычание мощного двигателя. Совсем близко. Слепящий луч прожектора мажет по верхушкам разбитых деревьев в конце улицы.

Паника, острая и первобытная, бьет в голову. Если меня найдут здесь, ночью, на месте недавнего боя, то объяснять будет некому и нечего.

Я не выбираю «красивое» место. Просто разжимаю кулак. Жетон с коротким, едва слышным звяканьем падает в серую пыль, мгновенно теряясь среди осколков и стреляных гильз. Теперь он один из тысяч.

Рокот становится невыносимым, из-за поворота вырывается слепящий свет. Я вскакиваю и, не оборачиваясь, рвусь прочь, в спасительную темноту дворов. Ноги сами несут меня назад, к больнице.

Вот и всё. Жребий брошен.

На перекрестке остается мертвый герой, а в палате безымянный пациент, за которого нам всем теперь придется держать ответ. И перед Богом, и перед теми, кто сейчас едет по этой улице.

Глава 10.

* Ника *

Я смотрю на Егора и внутри всё горит. Не образно, а жжёт, по-настоящему, едко, будто кто-то плеснул под кожу чистой кислоты и она теперь медленно выедает всё живое.

Я ведь ехала сюда… как последняя дура.

С полной, звенящей уверенностью в собственной правоте. В том, что он — мой. Что всё, что было между нами в те короткие месяцы, было той самой точкой невозврата. Не так, как он сейчас пытается это обесценить, вытирая об меня ноги своим ледяным тоном. Не «покувыркались и разошлись», не мимолетная интрижка с местной девчонкой.

А по-настоящему.

Я помню те ночи, когда он не спал, а просто смотрел на меня в полумраке, как будто запоминал каждую черточку, каждую тень, словно я была его любимой женщиной. С теми словами, которые не шепчут просто так, чтобы заполнить тишину между вздохами.

Я верила каждому ему. Дура!

Думала, что он пронёс этот огонь через всё: через ад, через боль, через бесконечные месяцы безвестия.

А он…

Я перевожу взгляд на неё. На эту… серую мышь.

Блеклую, завернутую в какие-то нелепый тряпки. Волосы, собранные в тугой, скучный пучок. У неё глаза как у побитой собаки, вечно виноватые, вечно на мокром месте, но за этой жалобной оболочкой я чувствую какой-то мерзкий, железный внутренний стержень.

Она не истерит, не кидается на меня с кулаками. А просто стоит. Молчит. Но взгляда не отводит, дрянь. И эта её тихая стойкость, это право «хозяйки дома» бесит меня еще сильнее, чем равнодушие Егора.

Я сжимаю пальцы на плече Аньки. Дочка тихо сопит, всем весом уткнувшись мне в бок. Она голодная, уставшая, издерганная дорогой. Мы добирались сюда как проклятые: через КПП, через бесконечные пересадки, через вокзальные ночевки и мои сорванные нервы. Я везла её к отцу, как последний козырь, как живой мостик в ту жизнь, где я была счастлива.

А теперь я стою в этой чужой прихожей и понимаю, что мой единственный козырь бьют в открытую. И делает это не Егор, а эта бледная тень, которая умудрилась вцепиться в него тогда, когда я оплакивала его в официальных бумагах.

Горечь заливает горло. Я столько лет репетировала эту встречу, а в итоге превратилась в жалкую бабу с ребенком, которая выпрашивает крохи внимания у бывшего.

А я ведь всё время думала, как в бреду: сейчас приеду… и всё сразу встанет на свои места. Мир выровняется. Он просто откроет дверь, увидит меня и всё это безумное время без него растворится, как дурной сон.

А вместо этого…

Я смотрю на него и не узнаю. Физически чувствую, как между нами пролегает пропасть. Егор стал другим. Не просто старше. Он стал каким-то выхолощенным, жёстким, как перекалённая сталь. Его лицо теперь, будто из камня грубо вырублено, без единого лишнего движения мускулов. Шрамы… новые, резкие, они перечеркивают его кожу, как автографы судьбы.

Но это не самое страшное. Самое страшное — его глаза.

В них… абсолютно ничего. Ни вспышки боли, ни тени узнавания, ни секундного замешательства. Даже злости нет, на которую я бы могла ответить своей яростью. Просто выжженная, пустая земля.

И это бьёт сильнее любого хлыста. Потому что я в оцепенении не могу понять — что из этого хуже?

То, что он нашёл себе замену, эту блёклую тень в халате, и сделал это так оскорбительно быстро? Или то, что теперь у меня… Проблемы.

Огромные, как снежный ком, который вот-вот раздавит меня под своим весом. Деньги, которые я получала, суды, которые я выиграла, подписи, которые я ставила под ложью о его гибели… Всё это из спасательного круга превращается в петлю на моей шее.

А ведь я не от жадности это делала. Я ведь одна была! Совсем одна, с маленьким ребёнком на руках, без родни, без поддержки, без единого просвета в этом беспросветном «светлом будущем». Когда он исчез, мир просто выдернул у меня почву из-под ног. Ни алиментов, ни пособий — ничего, кроме бесконечных долгов.

И когда появилась возможность наконец-то обеспечить нас, вырвать Аню из этой нищеты, почему я должна была отказываться? Почему я должна была свято верить в чудо? Как мы должны были выживать? Святым духом?

Да, Гордей помогал. Но даже этот железный, мировой мужик, на которого я молилась, в последнее время стал отдаляться. Стал ограничивать помощь, цедить её по капле, смотреть с холодным прищуром. Кому, в конце концов, нужны чужие дети?

У всех своя жизнь, свои заботы, и бесконечно тянуть на себе брошенную бабу с прицепом не станет даже самый преданный друг. Я видела, как он остывает, и понимала: рассчитывать больше не на кого.

Я делала всё как хорошая мать. Единственная, кто у этой девочки остался. И мне было плевать на осуждение, плевать на правила и мораль, когда на кону стояло благополучие моей дочери. Я защищала своё гнездо так, как умела, и если для этого нужно было признать его мёртвым — я это сделала. Потому что живым он нам не помогал.

Я сглатываю вязкую, горькую слюну. В груди всё жжёт от несправедливости. С огромным усилием заставляю себя дышать, глядя на его равнодушное лицо. Вдруг до меня доходит: стоять здесь и устраивать этот дешёвый спектакль перед «новой пассией» — бессмысленно.

Ему не понять этого страха, когда не знаешь, чем завтра кормить ребёнка. Он-то себе пристанище нашёл. А я просто пыталась выжить в той пустоте, которую он после себя оставил.

– Может, мы уже поговорим наедине? – выговариваю я, и мой голос звенит от напряжения, хотя я из последних сил стараюсь сохранить лицо. – Или будем и дальше разбираться в подъезде на потеху соседям?

Я выразительно киваю на Аню. Малышка очень устала.

– У меня ребёнок, вообще-то. Она есть хочет, Егор. Мы сюда не прогулочным шагом через парк шли, – в моем голосе против воли проскальзывает бабья обида, которую я так хотела скрыть.

Он смотрит на меня долго. Тяжело. Потом переводит взгляд на девочку и снова на меня. И я жду. Жду хотя бы тени, хотя бы крохотного отблеска того парня, который когда-то не мог от меня оторваться.

Но он говорит совсем другое. Говорит так, будто выносит приговор.

– Я ничего не понимаю про выплаты, о которых ты сейчас щебечешь, – произносит он глухо. – И это, Ника, исключительно твои проблемы. Твои и тех судов, которые ты окучивала.

Меня будто ледяной водой обливают. С головы до ног. Кожу обдает холодом, а сердце на миг просто перестает биться.

– Мои? – переспрашиваю шепотом, не веря собственным ушам. – Ты серьезно? Ты считаешь, что всё это — только моё?!

– Да, – он кивает, и в этом жесте столько обыденности, что мне хочется закричать. – Я вернусь в город. Мы встретимся. На нейтральной территории. И спокойно всё обсудим.

Спокойно. Обсудим.

Я сначала не верю, что это произнес человек, которого я оплакивала. А потом внутри срывает клеммы. И на место отчаяния приходит ледяная ненависть.

– Ага, – я выдавливаю из себя усмешку, которая больше похожа на оскал. – Конечно. Кофе в ресторане попьём. Поговорим о погоде. Ты мне ещё цветы принеси, Егор. Для полноты картины. За возвращение с того света.

Голос начинает предательски дрожать, и это бесит меня ещё сильнее. Я злюсь. До белой пелены в глазах, до мелкой, противной тряски в коленях.

– Ты вообще соображаешь, что происходит в этой реальности, а не в твоём уютном мирке?! – голос срывается на резкий, почти надрывный тон. – Это не просто «обсудим»! Это подлог, это незаконное обогащение, это куча дерьма, которое теперь выльют на голову твоего ребёнка!

Я дёргаю плечом, на секунду отстраняя Аню, чтобы она не видела моего перекошенного лица, но тут же испуганно прижимаю её обратно, чувствуя её маленькое, доверчивое тепло.

– На неё, слышишь?! Всё это повесят на неё! Ей с этим жить, если меня посадят за то, что я просто пыталась нас прокормить, пока ты тут играл в героя-невидимку!

Он хмурится. Между бровей пролегает глубокая, жёсткая складка, но он продолжает молчать. Эта его выдержка, ледяное спокойствие, за которым не разглядеть ни тени раскаяния, выводит меня из себя окончательно. Сносит все последние заслоны.

– Откуда я могла знать, что ты жив-здоров, чёрт тебя дери?! – кричу я, и слова вылетают огненными брызгами, быстрее, чем я успеваю их фильтровать. – Ты исчез! Просто перестал существовать! Ни звонка, ни весточки. Ничего! Тебя признали погибшим официально, со всеми печатями и подписями! Я три круга ада прошла, чтобы выбить нам хоть какую-то копейку!

Я делаю глубокий, судорожный вдох, и меня несёт дальше, в самую бездну.

– А ты, оказывается, тут… – я обвожу яростным жестом его самого, эту тесную, пропахшую чужим уютом квартиру, и эту женщину, застывшую в тени, – по койкам прыгаешь и новую жизнь строишь! На обломках старой, которую ты просто выбросил за ненадобностью!

Тишина падает на нас, тяжёлая, душная, пахнущая гарью моих надежд.

Я стою, тяжело дыша, и чувствую, как руки трясутся так, что их невозможно спрятать. Горячие и едкие слёзы подступают к горлу. Уже не те, что я репетировала перед зеркалом, чтобы разжалобить его. Это слёзы выпотрошенного человека.

И именно в этот момент, в этой удушливой тишине, мне становится по-настоящему страшно. Потому что сквозь ярость и обиду прорастает одно-единственное, уничтожающее понимание: я ведь ехала сюда не за деньгами. Не за документами и не за льготами.

Я ехала… за ним. За тем человеком, который обещал вернуться. Я тащила ребёнка через полстраны, цепляясь за призрак, за мечту о том, что всё снова будет хорошо...

А получила — это. Каменное лицо, чужую бабу за спиной и совет «обсудить всё спокойно».

И теперь я даже не знаю, что из этого причиняет больше боли: то, что я для него никто, или то, что я до сих пор, вопреки всему этому унижению, всё ещё хочу, чтобы он просто обнял меня и сказал, что это всё — затянувшийся кошмар.

Но видит бог, если он сейчас не одумается и не начнёт помогать нам с Анькой, если не примет единственно верную сторону — мою сторону, — я превращу его жизнь в такой ад, по сравнению с которым его война покажется детским лепетом.

Все эти бесконечные, серые месяцы я барахталась в ледяном море отчаяния совсем одна. Я тонула, захлебываясь в долгах, в детских слезах, в собственной ненужности, пока он... пока он что? Отсиживался в тени?

Зализывал раны в объятиях этой святоши? Хватит.

Лимит моего долготерпения исчерпан до самого дна. Если мне суждено пойти ко дну из-за этих выплат и судов, то мы будем тонуть вместе. Я вцеплюсь в него мертвой хваткой и утащу за собой, в ту самую юридическую бездну, которую он так высокомерно называет «моими проблемами».

Я смотрю ему прямо в глаза, и в моем взгляде нет ни капли жалости. Только холодный расчет загнанной в угол женщины.

– Надо было предохраняться, Егор, – выплевываю я, – если не хотел разгребать последствия спустя годы!

Нельзя просто так войти в женщину, оставить там свой след, а потом сделать вид, что ты случайный прохожий, который ни за что не отвечает. Биология — штука жестокая, она посильнее любых твоих армейских уставов. Ты оставил меня на пепелище, ты позволил мне совершить всё это, чтобы выжить, и теперь ты не имеешь права стоять здесь с чистыми руками.

Я чувствую, как Анька сильнее сжимает мою ладонь, и это придает мне сил. Я больше не та влюбленная девочка, которая ждала у окна.

Я — мать, которой нечего терять. И если для того, чтобы спасти себя и дочь, мне нужно будет уничтожить его новую идиллическую жизнь, я сделаю это не моргнув глазом...

Глава 11.

* Надя *

Я стою и смотрю на перепалку Егора и Ники, и в какой-то момент пространство вокруг начинает плыть.

Как будто я случайно забрела в чужую квартиру, в чужую жизнь, где прямо сейчас разыгрывают надрывную драму.

А я… я просто застряла между ними. Лишняя деталь в этом сложном уравнении из прошлого. Нелепая свидетельница чужого греха или чужой боли. И это осознание, что я здесь «третий лишний» в их давней ране, ранит в самое сердце.

– Так, – наконец рубит Егор.

Он торопливо проводит ладонью по лицу и этот жест кажется мне бесконечно усталым.

– Всё. Хватит. Ника, спустись вниз. Подожди меня у подъезда.

Она вскидывает голову, и в её глазах вспыхивает яростное, злое недоверие.

– Чего? Ты вот так просто выставляешь меня, Егор?

– Да, – отрезает он с металлом в голосе. – Я сейчас спущусь к вам. Всё решим. Но не здесь.

– Ты думаешь, я просто так уйду? – она щурится, и я вижу, как в ней борется желание закатить еще один скандал и страх действительно потерять его.

– Я сказал — подожди, – с нажимом произносит Егор. – Внизу поговорим. Без свидетелей.

Ника поджимает губы так, что они превращаются в тонкую бескровную нить. Она смотрит на него долго, выжигая в нем дыру своим взглядом.

Потом переводит глаза на меня. В этом взгляде столько презрения и вызова, что мне хочется физически отряхнуться.

В нем плещется обещание. Обещание, что она вырвет свое право на него любыми средствами, и мой уютный мир для неё, лишь сорняк на её пути.

– Пошли, – бросает она дочке, резко, почти грубо разворачиваясь на каблуках.

Девочка оглядывается на него. В этом коротком, несмелом взгляде ребенка столько надежды и растерянности, что у меня внутри всё болезненно сжимается. Маленькая заложница больших амбиций и взрослых ошибок.

Ника тянет её за руку и они наконец-то покидают мою лестничную площадку.

Мы с Егором заходим в квартиру. Он бросает букет на тумбочку. Между нами всё, что только что произошло, каждое ядовитое слово Ники, каждый испуганный взгляд ребенка. Это облако едкого дыма висит в воздухе, и нет ни одного слова, которое могло бы его развеять.

– Надюш… – начинает он, и в его голосе я слышу надлом.

Я не двигаюсь. Стою и чувствую себя гостьей в собственном доме, которая засиделась допоздна и теперь не знает, как уйти.

Егор делает шаг ко мне, сокращая расстояние, которое вдруг стало непреодолимым.

– Послушай меня. Посмотри на меня.

Я поднимаю на него взгляд. В его глазах… страх. Тот самый, который бывает, когда земля уходит из-под ног, а ты не успел зацепиться.

– Я не врал тебе, – чеканит он каждое слово. – Ни тогда, в госпитале, ни сейчас.

Я лишь горько усмехаюсь.

– С Никой я встречался, – продолжает он, игнорируя мою иронию, будто боится, что если остановится, то не успеет сказать всё то, что хотел. – Да. Было. Но это было до тебя. В другой жизни, которую я почти не помню. До того, как меня накрыло на той улице.

Он делает паузу, и я вижу, как тяжело ему даются следующие слова.

– Я не знал о ребёнке, Надя. Клянусь.

Я молчу. Смотрю в такое знакомое лицо и пытаюсь нащупать внутри хоть каплю веры. Пытаюсь понять: он действительно жертва обстоятельств или просто талантливый актер, который заигрался в «новую жизнь»?

– Если бы я знал, я бы не связал наши души, – почти шепотом говорит он. – Я не такой, Надя. Я не бросаю своих.

Сглатываю. Потому что я знаю это. И это хуже всего. Если бы он был мерзавцем, было бы проще.

Можно было бы возненавидеть, выставить чемодан и забыть. Но если он говорит правду… тогда всё становится в тысячу раз сложнее.

– Мне не нужно всё это, – он обводит рукой в сторону закрытой двери, за которой осталось его прошлое. – Скандалы, алименты, разборки в судах… Я хочу с тобой. Семью. Будущее. Нормальную, тихую жизнь, где не надо оглядываться.

Он смотрит мне прямо в глаза, и на долю секунды мне отчаянно, до боли в груди хочется поверить. Просто закрыть глаза, прижаться к его плечу и сделать вид, что ничего не произошло. Что там, за дверью, не стоит разъяренная девица с маленькой девочкой. Но я не могу.

– Это ребёнок, Егор, – выдавливаю из себя каким-то чужим голосом. – Она ни в чём не виновата. Она не «обстоятельство».

Я отвожу взгляд, потому что смотреть на него сейчас больно до слез.

– И это не на пару дней. Не на неделю, которую можно переждать. Это… навсегда. И бывшая твоя, – добавляю я, вспоминая торжествующий и одновременно затравленный взгляд Ники, – явно не из тех, кто отпускает. Она вцепилась в тебя мертвой хваткой. Своего она не упустит.

Егор сжимает челюсть так, что на скулах перекатываются желваки.

– Я со всем разберусь.

Качаю головой.

– Как ты разберешься с собственной кровью, Егор? Как ты сотрешь эти суды и выплаты?

Он отвечает сразу. Слишком быстро. Как будто этот план, его последняя соломинка.

– Я съезжу в родной город. Закрою все вопросы с командованием, с документами. С ней. Я всё это закончу. Быстро. И сразу вернусь к тебе.

Я смотрю на него, и вдруг меня прошибает холодная, ясная мысль. Я ему не верю. Не потому, что считаю его лжецом. А потому что… это невозможно.

Мир так не работает. Нельзя просто «закрыть вопросы» с прошлым, которое стоит у тебя на пороге в виде живого человека.

Слишком многое изменилось.

Наш мир… он был как красивый мыльный пузырь, который мы выдували в тишине больничных палат и нашей маленькой квартиры. Хрупкий. Почти нереальный. И сейчас он лопнул, оставив на губах только горький привкус.

Я делаю глубокий вдох.

– Конечно, – говорю я на удивление спокойно. – Езжай.

Он всматривается в моё лицо, пытаясь найти подвох, тень истерики или скрытой угрозы.

– Я буду ждать, – слова выходят ровными, правильными. Так должна говорить женщина, которая верит своему мужчине.

Но внутри… внутри выжженная пустыня. Ни капли веры. Ни единой искорки.

Я уже вижу, как эта поездка затянется, как Ника найдет тысячи способов не отпустить его, как суды и обязательства свяжут его по рукам и ногам. Он не вернется ко мне. Никогда...

Егор облегченно выдыхает. Будто я только что сняла с него петлю. Подходит, берет моё лицо в свои большие, теплые ладони и быстро, почти лихорадочно целует в губы.

Так целуют перед прыжком в бездну. Отчаянно и торопливо. Как будто боится, что я передумаю прямо сейчас.

– Я скоро, Надюш. Я очень быстро.

Я не отвечаю. Просто смотрю, как он отстраняется и уходит, полный решимости «всё исправить».

Дверь закрывается. Эхо его шагов затихает в подъезде.

И только тогда я сползаю по стенке на пол. Закрываю лицо руками, чувствуя, как горячие, невыносимо горькие слезы наконец-то прорываются сквозь плотину моего спокойствия.

Я плачу не потому, что он ушел. А потому, что знаю, что тот Егор, которого я любила никогда не вернется. У него теперь дочь, бывшая, проблемы и нет в его насыщенной жизни мне места...

Глава 12.

Чай в кружке давно остыл. Я не сделала ни глотка. В горле стоит такой ком, что даже воздух проходит с трудом.

– Да ты хоть попей, Надь... – тихо говорит Оля. Она осторожно забирает у меня кружку, выливает холодную жижу в раковину и подливает свежего чая. – Ну нельзя же так... Себя изведешь.

Я машинально киваю, но пальцы не разжимаются. Я сижу, уставившись в поверхность стола, изучая каждую царапинку на клеенке. Как будто если смотреть достаточно долго и сосредоточенно, мир вдруг сжалится и объяснит мне, в какой именно момент всё рассыпалось в прах.

– Как же так-то… – вздыхает Оля, присаживаясь напротив и подпирая щеку рукой. – Ну вот как оно всё так вывернулось?

Я горько усмехаюсь.

– Легко, Оль. Проще простого.

Пять дней. Всего пять бесконечных, вымороженных дней прошло с тех пор, как за ним захлопнулась дверь. Пять дней, которые тянутся медленнее, чем месяцы в госпитале под обстрелами. Тогда была надежда, а сейчас — только пустота.

Пять дней, в которые он ни разу не позвонил. Ни одного короткого сообщения, ни случайного гудка. Абсолютная тишина.

Я тоже звонила. Сначала со спокойным сердцем, уверенная, что он просто занят в штабе. Потом чаще, с нарастающим холодком под ребрами. Потом уже просто… по инерции, как безумная, нажимая одну и ту же кнопку, лишь бы услышать хоть какой-то звук.

И каждый раз этот механический, равнодушный голос в трубке: «Абонент временно недоступен».

Я верила. О, я так хотела верить! Я придумывала оправдания: плохая связь, секретность, срочные задачи командования. Я выстраивала в голове целые крепости из логических объяснений.

А потом крепости рухнули. Стало ослепительно ясно. Он уехал. И всё.

Там, в его родном городе, реальность оказалась сильнее нашего хрупкого «мыльного пузыря». Там его накрыло прошлым, долгами, ребенком и той женщиной, которая умеет брать своё.

– Может, связь реально плохая? – осторожно, почти жалостливо говорит Оля, пытаясь поймать мой взгляд. – Ну не накручивай ты себя раньше времени.

Я медленно качаю головой. Горькая желчь разливается во рту.

– У него всё в порядке со связью, Оль. И с телефоном всё в порядке.

Оля замолкает. Она смотрит на меня с подозрением.

– Ты откуда знаешь? – шепотом спрашивает она. – Ты что, дозвонилась?

Я беру телефон. Экран вспыхивает. Я вхожу в приложение и торопливо листаю ленту.

– Отсюда, – шепчу я, протягивая мобильный подруге.

Оля наклоняется ближе и я вижу, как у неё медленно вытягивается лицо, а в глазах застывает смесь ужаса и сострадания.

– Это… она? – едва слышно спрашивает она.

Я киваю. Ника. Я нашла её почти сразу, стоило Егору только скрыться за поворотом.

Не знаю, зачем я это сделала. Наверное, это какой-то изощренный мазохизм. Самой себе подсыпать соли на свежую рану. Хотелось убедиться, что она реальна. Или, наоборот, найти в ней изъян, разочароваться, успокоить себя тем, что он не сможет быть с такой долго.

Но получила я… это.

Её профиль, как идеально вылизанная витрина дорогого бутика. Яркая, глянцевая, кричащая о том, как ей повезло. Жизнь напоказ, где каждый кадр выверен до миллиметра.

Шумные кафе, огни ночных клубов, старые фото из путешествий, бесконечные селфи с подругами.

Фото, где она смеётся, позирует, дышит полной грудью. И ни слова о ребёнке. Ни одного упоминания о дочери до этого самого момента.

Как будто девочки вообще не существовало все эти годы, пока не пришло время предъявить её Егору как неопровержимое доказательство его вины и его долга.

Я листаю дальше. Мои пальцы действуют уже механически. Новые сторис. Каждый день. Каждый, чёрт возьми, день она транслирует миру свою победу.

– Смотри, – мой голос звучит надтреснуто.

Запускаю видео. Городской парк, залитый мягким светом заходящего солнца. Ника снимает, как Аня бежит по дорожке, размахивая игрушкой. А за ней идёт Егор.

На нём простая спортивка, нет той колючей формы, нет того ледяного взгляда, с которым он уходил от меня. До невыносимости близкий.

– Пап, смотри! – доносится из динамика звонкий детский голос.

Он наклоняется к ней. Что-то шепчет, поправляя ей куртку. И улыбается...

Я переключаю. Новое фото из кафе. Они сидят за столом, заваленным десертами. Девочка сидит у него на коленях, по-хозяйски обнимая его за шею.

Ника сидит напротив. Егор смотрит чуть в сторону, в окно. Видно, что он не любит эту публичность, что ему неловко под прицелом её смартфона. Но он не уходит. Не встаёт. Не обрывает этот спектакль. Он остаётся. Он принял эти правила игры.

Я выключаю экран. Черное зеркало телефона отражает моё бледное лицо. Кладу его на стол.

– Ну… – Оля осторожно подбирает слова. – Надь, ну может, он просто… пока там… ну, разбирается с документами? С выплатами этими? Нужно же время.

Я смеюсь. Тихо, безрадостно, почти жутко.

– Угу. Очень активно разбирается. Прямо в эпицентре событий, между пирожным и прогулкой в парке.

Оля вздыхает, её рука тянется к моей, но я отстраняюсь. Мне не нужно сочувствие. Мне нужно, чтобы это всё оказалось ложью, но пиксели на экране не лгут.

– Надь… – снова начинает она.

Я провожу ладонью по лицу. Внутри что-то окончательно обрывается, и я понимаю, что больше не могу держать это в себе. Эта тайна разрывает меня изнутри.

– У меня задержка, Оль, – говорю тихо, глядя в окно.

Оля замирает. Смотрит на меня так, будто я только что призналась в совершении убийства.

– Чего?.. – переспрашивает она, надеясь, что ей послышалось.

– Задержка, – повторяю я. – Уже… приличная. Для моего организма, который работает как часы, это серьезно.

– Ох… ептыть… – выдыхает сокрушенно подруга.

Я хмыкаю.

– Вот именно. Самое точное описание ситуации.

Оля откидывается на спинку стула, проводит рукой по волосам, взъерошивая их. Видно, как в её голове со скрипом проворачиваются шестеренки, пытаясь уложить эту новость в общую картину мира.

– Так. Подожди. Это… точно? Ну, мало ли… стресс, нервы. Ты же сама медик, понимаешь, как цикл может скакать.

– Не знаю, – я качаю головой. – Но я чувствую. Понимаешь? Организм не обманешь, он уже начал перестраиваться.

– Тест делала?

– Нет.

Она смотрит на меня, как на сумасшедшую, в её глазах вспыхивает возмущение.

– Ты нормальная вообще, Надя? В аптеку через дорогу зайти — две минуты!

Я пожимаю плечами.

– А смысл, Оль?

– В смысле — смысл?! Тебе нужно знать!

– Что это изменит? Появится вторая полоска и что? Мир перестанет рушиться? Егор телепортируется из своего парка с Никой сюда? Или мне станет легче от осознания, что я влипла по самую макушку?

Она резко подаётся вперёд, едва не опрокидывая чай.

– Надя, тебе надо ехать к нему. Сейчас же. Прямо завтра на первый поезд.

Я поднимаю на неё взгляд.

– Зачем?

– Как зачем? – она разводит руками, искренне не понимая моего оцепенения. – Сказать! Поставить перед фактом. Он должен знать. Разбираться надо, Надь. Он же… он же не чужой.

– Что? – перебиваю я, и в моем голосе лязгает сталь. – Второго ребёнка на него повесить? Прийти и сказать: «Слушай, у тебя там дочка от прошлой жизни, а вот тебе еще один "сюрприз" от настоящей, выбирай, кто тебе дороже»?

Оля замолкает, приоткрыв рот.

– Толкаться локтями с Никой? – продолжаю я уже тише, чувствуя, как к горлу подкатывает едкая горечь. – Делить его, как последний кусок хлеба? Выбивать внимание, клянчить деньги, доказывать, что мой живот важнее её прав на него?

Я медленно качаю головой.

– Противно, Оль. Физически противно. Я не хочу быть очередным «обстоятельством», которое заставляет его оставаться.

Я отворачиваюсь к окну. Там вечер. Обычный, равнодушный апрельский вечер. Сумерки мягко ложатся на разбитые дороги, на воронки, которые уже начали зарастать первой травой. Как будто ничего не произошло. Как будто город не переходил из рук в руки, а мы не ломали свои жизни...

– Не хочу, – шепчу я.

Оля молчит долго. Потом она тихо, почти вкрадчиво спрашивает:

– И что ты будешь делать?

Я пожимаю плечами. План созрел сам собой, без моего участия, просто вырос из безнадеги.

– К бабушке поеду.

– Сейчас? Когда дороги только-только открыли?

– Угу. Не успела тогда. До окружения. Сначала работа держала, потом страх, потом… – я осекаюсь, – потом Егор. А теперь… не хочу здесь оставаться.

Я медленно оглядываюсь. Всё знакомое. Всё родное до боли. И всё… про него. Каждый сантиметр этого пространства пропитан его запахом, его голосом, тем, как он сидел на этом самом стуле и обещал, что всё будет хорошо.

– Тут всё напоминает, – тихо говорю я, чувствуя, как сердце сжимается в спазме. – О нём. О нас. О том коротком времени, когда я была дурой и верила, что беда может подарить что-то чистое. О том, что было и чего никогда больше не будет. А там… там я хоть выдохнуть смогу.

Оля смотрит на меня внимательно, в её глазах я вижу невысказанный вопрос.

– А ребёнок, Надь? Что ты с ним там делать будешь?

Я закрываю глаза на секунду, представляя бескрайние поля и тишину, в которой не слышно моторов БТРов.

– Там и решу.

Я открываю глаза и смотрю на подругу.

– В конце концов, мне головой надо было думать раньше. А не уши развешивать и в сказки про вечную любовь верить. Сама виновата.

Оля морщится, как от зубной боли.

– Не начинай, Надя. Не смей себя винить.

– А что не так? – спокойно спрашиваю я, и этот спокойный тон пугает меня саму. – Чем я теперь от Ники отличаюсь? Она родила, чтобы привязать, или просто так вышло, неважно. Но теперь я встаю в ту же очередь. Если я сейчас поеду к нему и выложу эту беременность как последний аргумент… это что будет, Оль?

Я смотрю ей прямо в глаза.

– Это будет то же самое. Манипуляция. Шантаж. Только с другой стороны. Я не хочу, чтобы он возвращался потому, что «надо». Хотел бы… – шепчу я, и голос срывается, – если бы хоть на долю секунды хотел вернуться к нам, то уже приехал бы. Или хотя бы позвонил. Сеть ловят даже в лесу, если очень нужно.

И от этих слов, произнесенных вслух, становится окончательно, беспощадно ясно: ждать больше нечего.

Мой мужчина остался в той воронке на перекрестке, а тот, кто гуляет в парке с Никой, — мне чужой.

Глава 13.

* Егор *

Резкий, сухой щелчок, а следом тишина, от которой закладывает уши.

И этот механический, бездушный голос, ставший моим личным проклятием: «Абонент временно недоступен».

Я сжимаю телефон в руке.

– Да блин… – выдыхаю сквозь зубы и снова, уже в десятый раз, жму на «вызов».

Тишина. Секунда ожидания, полная надежды, и снова обрыв. Вечное «недоступен». Как будто там, на другом конце, просто… нет больше никого.

Как будто всё, что было мне дорого, стерли ластиком, не оставив даже длинных гудков. Просто стена. Глухая и холодная.

Я отнимаю телефон от уха. Смотрю на экран, как будто от моего взгляда там что-то может измениться. Но время идет, а статус звонка остается прежним. Пятый день. Пятый, мать его, день в этом вакууме.

– Ну чего ты такой хмурый? – доносится рядом.

Я даже не сразу поворачиваюсь. Ника сидит на лавке с довольным видом. Ест мороженое, щурится на солнце, как кошка. Как будто мы не в жопе. Как будто всё нормально. Как будто она не разнесла мне жизнь к чертям.

– Дай телефон, – говорю коротко. Она вскидывает бровь, слизывая каплю с губы.

– Мой?

– Да, твой.

– А свой чем не устраивает?

Я смотрю на неё. Долго. Молча. Так, что её кокетливая улыбка медленно сползает с лица. Она закатывает глаза, демонстрируя всё своё недовольство, но телефон протягивает.

– Ой, да ладно, держи. Подумаешь, секреты.

Я беру её мобильный. Набираю номер Нади. Жду. Сердце делает лишний удар и замирает. Обрыв. Сразу. Те же «недоступен». Та же пустота. Значит, дело не в черном списке. Значит, связи действительно нет. Или… телефона больше нет.

Я медленно опускаю руку.

– Да что там у неё случилось… – выдыхаю тихо, и внутри начинает подниматься что-то тревожное.

Надя так не делала. Никогда. Если не брала, то всегда перезванивала. А сейчас тишина. Как будто она просто… исчезла.

– Может, не хочет она с тобой разговаривать? – лениво тянет Ника, облизывая ложку. В её голосе ни капли сочувствия, только легкая, едва прикрытая издёвка. – Женщины, знаешь ли, имеют свойство обижаться, когда их бросают ради «неотложных дел».

Я резко поворачиваюсь к ней.

– Закрой рот, Ника. Просто замолчи.

Она хмыкает, ничуть не испугавшись, и лишь картинно поводит плечом.

– Нервный какой. Раньше ты был спокойнее. Наша разлука тебя не только шрамами наградила, но и дурным характером.

Я провожу ладонью по лицу. Надо ехать. Прямо сейчас встать, пойти на вокзал, вцепиться в первый же поезд, идущий в ту сторону. Просто сесть и поехать к ней. Упасть на колени, вымолить прощение, объяснить, что эта тишина в трубке — это не я, это обстоятельства, это проклятая дистанция.

Но я не могу. Потому что здесь… завязло всё.

Каждая секунда моего пребывания в этом городе — это как прогулка по болоту: чем больше дергаешься, тем глубже засасывает гнилая бюрократическая тина.

Я тяжело опускаюсь на край лавки. Смотрю в землю, на трещины в асфальте, и понимаю, что за эти пять дней моя жизнь превратилась в какой-то сюрреалистичный, замкнутый круг, где я одновременно и герой, и преступник, и призрак.

Документы. Запросы. Бесконечные объяснения в кабинетах.

– Как ты вообще оказался живой, Горин? – спрашивает один, глядя на меня так, будто я лично испортил ему статистику.

– Где ты числился? В каких списках? Почему от тебя не было вестей? – чеканит другой, подозревая во мне дезертира или, что еще хуже, предателя.

Еще и выплаты эти. Чёртовы «гробовые» деньги.

– Ты понимаешь, Егор, что по документам ты погиб? – спокойно говорит мне юрист, поправляя очки и перебирая папки. – И на основании этого уже произведены начисления. Справки, подписи, свидетельства… Маховик провернулся.

– Отменяйте всё. Мне не нужны эти деньги. Я живой, вот он я, стою перед вами!

Он смотрит на меня поверх очков с какой-то жалостью.

– Это не так просто. Это бюджетные средства. Теперь это не просто техническая ошибка. Это проблема. Большая. И с очень длинным хвостом, который может дотянуться до скамьи подсудимых.

Я перевожу взгляд на Нику. Она сидит рядом, качает ногой в дорогом кроссовке, как ни в чём не бывало. Красивая, ухоженная, сытая.

– Я ничего возвращать не буду, – бросает она в какой-то момент, даже не поворачивая головы. Просто констатирует. Как факт, не подлежащий обсуждению. – У меня этих денег нет.

Я резко поднимаю голову. В висках начинает стучать.

– В смысле — нет? Ты получила огромную сумму, Ника!

– В прямом, – она пожимает плечами, рассматривая свой маникюр. – Потратила. Ты хоть представляешь, сколько стоит жизнь сейчас? Аренда, шмотки, косметика, долги, которые я накопила, пока ждала твоего возвращения…

– На что ты их спустила?! На кафе и тряпки?!

Она наконец смотрит на меня. Взгляд её становится острым.

– На жизнь, Егор. На нормальную жизнь, которой у меня никогда не было. На ребёнка. На твою дочь, между прочим. Она хоть ела нормально и одевалась не как бичиха. Это наши алименты. И это твоя головная боль, как их вернуть.

Я скриплю зубами, чувствуя, как внутри всё закипает.

– Это не твои деньги. Это деньги за мою смерть, которой не было. Это подлог!

– А чьи они? – она вскидывает бровь. – Государства? Ну так пусть оно и разбирается. Я мать твоего ребенка, я получила пособие по потере кормильца. Где ты был, кормилец, когда у нас в холодильнике мышь вешалась?

– Разберутся, – отрезаю я. – И с тебя спросят в первую очередь. Ты знала, что я могу быть жив. Ты не искала. Ты просто поставила подпись. Еще разобраться надо, как ты это провернула.

Она улыбается. Холодно, одними губами. В этой улыбке вся её сущность, вся её выживаемость.

– Пусть спрашивают. У матери-одиночки с ребенком на руках? Удачи им.

Я смотрю на неё и понимаю, что она не боится. Вообще. Ей плевать на закон, на мою честь, на ту женщину, которая ждет меня в другом городе. Она уже всё решила. Она вцепилась в этот шанс на сытую жизнь и не отпустит его, даже если ей придется утопить меня в судах.

– Ты не понимаешь, во что влезла, – говорю глухо. – Это государственные деньги, Ника. Это не шутки. Это статья.

– Это ты не понимаешь, – отвечает она, и в её голосе прорезается металл. – Если ты сейчас решишь включить «честного офицера» и дашь заднюю, я молчать не буду. Я не собираюсь идти на дно одна.

Я прищуриваюсь, чувствуя, как на затылке шевелятся волосы.

– Угрожаешь?

– Предупреждаю, Егор. По-дружески, – она наклоняется чуть ближе, и я чувствую шлейф её парфюма. Тяжелый, удушливый, как запах застоявшихся цветов в закрытой комнате. Голос падает до змеиного шипения. – Я скажу, что мы были в сговоре. Что всё это — твой план.

У меня внутри что-то ледяное медленно ползет по позвоночнику.

– Что ты пропал не просто так, – продолжает она, чеканя каждое слово.

Она выдерживает театральную паузу, впиваясь в меня взглядом, в котором нет ни капли той нежности, которую я, кажется, помнил когда-то в «прошлой жизни».

– Я скажу, что ты дезертировал. Что ты отсиживался под юбкой у своей медсестрички-любовницы, пока твоя семья глотала пыль и считала копейки. Ты сам не хотел для нас такой участи и специально подстроил свою пропажу. Помог своему семейству, а сейчас зассал. И решил всё скинуть на меня одну.

Слова бьют снайперски точно.

– А там, кто знает чем ты был занят? Мало ли, может и врагу помогал. Может ты им сдался, чтобы выжить, и передавал данные, пока числился мертвым...

Я резко подаюсь к ней, хватая за плечи.

– Ты с ума сошла?! Ты хоть понимаешь, что ты несешь?! Это трибунал!

– Нет, – спокойно отвечает она, прожигая меня ненавидящим взглядом. – Я не сяду. И я не позволю, чтобы на меня повесили растрату. На дно, Егорушка, так вместе. Как семья. А не я на нарах, Анька в детдом, а ты к своей рогатке.

И взгляд у неё в этот момент такой… решительный, что становится ясно: она не блефует. Она действительно способна выжечь всё вокруг, лишь бы самой остаться в белом.

– Я ребёнка своего не позволю ободрать, – добавляет она. – Если ты как отец не шевелишься, чтобы защитить нас от нищеты, то я буду шевелиться. Любыми способами.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как в висках начинает стучать тяжелый, ритмичный молот. Провожу рукой по затылку, стирая холодный пот.

Сука.

Я ведь пытался по-хорошему. Правда пытался.

Когда мы только приехали в этот проклятый город, я верил, что смогу всё разрулить. Я ведь честно водил Аню в парк. Гулял с ней, покупал ей эти дурацкие шарики, заглядывал в её глаза, пытаясь найти в них свои черты.

Старался принять её как часть себя. Потому что если она моя… то это навсегда.

Но с каждым днём петля только затягивалась. Проблемы росли, как снежный ком, несущийся с горы. Ника давила, вымогая деньги, которых у меня не было.

Командование давило, требуя поминутных отчетов о моем «воскрешении».

А Надя… Надя пропала.

И это бесит, это выворачивает наизнанку больше всего. Потому что из всего этого нагромождения лжи, грязных денег и чужих претензий — она была единственным настоящим и чистым, за которое я держался в своем уме.

Единственной женщиной, к которой я по-настоящему хотел вернуться, когда закрою этот позорный долг перед прошлым.

Я снова, уже почти не глядя, беру телефон. Пальцы привычно бьют по цифрам. Смотрю на экран.

Вызов. Тишина. И снова сухой, издевательский обрыв.

Абонент недоступен.

И внутри меня, где-то под ребрами, медленно и страшно начинает созревать понимание. Надя не просто не берет трубку. Она вычеркнула меня. Просто ушла.

Может быть… возвращаться мне уже просто некуда. Там, где была моя жизнь, теперь такая же пустота, как в этой чертовой трубке. И самое горькое я сам нажал на кнопку сброса.

Глава 14.

* Ника *

Я смотрю на Егора и внутри у меня всё кипит.

Это не просто злость, не та мелкая женская обида, которую можно заесть мороженым или выплеснуть в короткой истерике. Это настоящее, первобытное бешенство.

Оно клокочет где-то в гортани, обжигает легкие, потому что я вижу, как он мечется. Как загнанный зверь в клетке, которую сам же и построил.

Егор ходит кругами по дорожке, не замечая ничего вокруг. Звонит. Сбрасывает. Нервно дергает плечом.

Снова набирает, впиваясь взглядом в экран, будто хочет прожечь его насквозь.

И это всё не про меня. Не про наше общее прошлое, которое я так старательно воскрешала. Не про «нас», которых, возможно, никогда и не было за пределами моих фантазий.

Всё это — про неё. Про эту… святую медичку.

Про ту, что выходила его, вылизала раны и теперь незримой тенью стоит между нами, перекрывая мне кислород. Он здесь, со мной, в моем городе, а мыслями он там, с ней.

Я сжимаю пластиковую ложку в пальцах так, что она готова лопнуть в любой момент. Мне хочется швырнуть этот стаканчик ему в лицо, сорвать эту маску мучительного ожидания, заставить его смотреть наменя .

Ну-ну… звони, дорогой. Надейся. Выгрызай у небес этот несчастный ответный гудок, пока пальцы не сотрёшь о сенсор.

Я чуть улыбаюсь. Лёгкой, почти незаметной улыбкой. Хрен ты ей теперь дозвонишься.

Связь — штука тонкая, особенно когда кто-то заботливый, вроде меня, вовремя обрывает провода. А она? Я видела её взгляд в той прихожей. Такие святоши, как она, не прощают. Они просто вырезают тебя из сердца вместе с мясом, зашивают рану и идут дальше, задрав свой чистенький носик. Гордая и тупая. Вот и прекрасно. Нам же лучше.

Звони, Егор. Слушай это своё «абонент недоступен», пока этот механический голос не станет твоим личным гимном, пока он не выжжет тебе мозг.

Ты что, серьёзно думал, что можно вот так просто приехать, «разрулить вопросы» и упорхнуть обратно под юбку своей шлюндре? Думал, я поплачу в платочек и помашу тебе вслед, пока ты будешь строить «светлое будущее» на обломках моей жизни?

Нет, милый. Теперь ты будешь вариться в этом дерьме вместе со мной. Я столько времени дохла в этой неизвестности, гадая, жив ты или гниёшь в безымянной яме, пока ты там нежился в чужих руках. Теперь пришла твоя очередь. Почувствуй на вкус эту пустоту, пожуй её, подавись ею.

Пойми, каково это, когда весь твой мир превращается в один бесконечный, сухой, издевательский обрыв связи. Когда ты кричишь в пустоту, а в ответ только тишина.

Привыкай, Егор. Это твоя новая реальность. И я позабочусь о том, чтобы ты не нашёл из неё выхода. Ты мой — по праву боли, которую я вынесла, пока тебя не было. И я эту боль тебе верну до последней капли. Извини, дорогой, но лимит моего милосердия закончился ещё в роддоме.

Если мне суждено гореть, то ты, любимый, будешь вместе со мной до конца. Я не собираюсь в одиночку корчиться в этом аду, пока ты кувыркаешься со своей медичкой.

Я ведь всё делаю правильно. Через грязь, через враньё, через суды и проклятия. Я выгрызаю нам место под солнцем.

Не для себя, а для семьи!

Для нашей настоящей семьи, а не того суррогата, который ты себе смастерил в госпитальном бреду, пока тебе меняли утки. Ты просто… ещё не отдуплился, Егор. Ещё не сообразил своей контуженной головой, что я твой единственный шанс не сгнить в нищете и не загреметь под трибунал за дезертирство.

Я выдыхаю, с трудом выталкивая из груди липкую, чёрную ярость. Отставляю пустой стаканчик с мороженым. Этот приторный, дешёвый вкус уже стоит поперёк горла. Поднимаю на него взгляд.

Мягкий. Тёплый. Тот самый чертов взгляд «верной и ждущей», на который вы, мужики, покупаетесь веками, как последние лохи. Я дозирую это тепло, как морфий: ровно столько, сколько нужно, чтобы ты не сорвался с крючка прямо сейчас, чтобы не сбежал в закат к своей овечке.

– Может, поедем поужинаем? – говорю максимально спокойно, вкладывая в голос всю свою фальшивую материнскую заботу. –— Анька голодная, Егор. Ребёнку нужен режим, а не этот твой дебильный телефонный марафон.

А он? Он даже не слышит. Даже ухом не ведёт, скотина.

Снова пялится в этот грёбаный экран. Снова ждёт, когда его «святая Наденька» соизволит ответить. И у меня внутри дёргается что-то злое, колючее, бешеное, готовое вырваться наружу и вцепиться ему в глотку.

«Да хватит уже, твою мать!» — орёт всё внутри меня. — «Её больше нет! Посмотри на меня, на свою дочь, на реальность, в которой ты по уши в дерьме!»

Но я заталкиваю этот крик поглубже.

Мне нужно, чтобы он остался. Чтобы он, наконец, прозрел и признал: эта жизнь, со мной и ребенком — единственно возможная реальность, а всё остальное — бред контуженного.

Я выпрямляюсь, расправляя плечи, чувствуя, как узкая юбка облегает бедра, подчеркивая каждый изгиб. Провожу рукой по волосам, проверяя безупречную укладку. Я знаю, как я выгляжу.

Дорогая, ухоженная, хищная. Яркая, слепящая вспышка на фоне этого серого, пропахшего безнадегой города.

Не то что эта его... мышь подвальная.

Меня аж передергивает, физически воротит от одного воспоминания. Этот её «пучок» на затылке, стянутый копеечной резинкой, это затравленное, постное выражение лица «я вся такая правильная, я святая, я лечу раненых».

Тьфу!

Дешевка в обшарпанном казенном халате. И это он выбрал? На это он променял меня? Серьезно, Егор? На бабу, которая насквозь пропиталась запахом хлорки и йода?

Ему захотелось тихой гавани с запахом больницы? Ну уж нет.

Я заставлю его вытравить этот запах из памяти. Она просто временная. И пора её выбросить в мусорное ведро, где ей и место. Вместе со всеми его иллюзиями.

Смотрю на Егора внимательнее, препарирую взглядом. Да, он изменился.

Огрубел, оброс броней, взгляд стал свинцовым и тяжелым. Но это не отменяет того простого факта, что он — мужик.

А любому мужику, какой бы он ни был контуженный, геройский или поломанный, нужно породистое, достойное тело рядом. Нужно, чтобы другие сворачивали шеи, когда его женщина проходит мимо. Чтобы он чувствовал власть, а не жалость.

Ничего. Я подожду.

Я умею ждать так, как не умеет ни одна зачуханная медсестра. Я столько лет ждала его из мертвых, выгрызая у государства сраные пособия, терпя косые, липкие взгляды. Я выдержала столько дерьма, что эта его минутная слабость по другой бабе — просто мелкая рябь на вонючей воде.

Он мой. Точка. И я верну его. Медленно, ласково, пока он сам не забудет, как звали ту шлюндру, которой он сейчас так отчаянно и бесполезно пытается набрать.

Я всё чаще подтягиваю его к нам с Аней. Методично, как на коротком поводке, сокращая дистанцию до минимума. Делаю это якобы случайно, невзначай. Как будто. так и должно быть. Как будто не было другой бабы в его пустой башке.

– Пап, смотри!

– Пап, пойдём туда!

И он идёт. Срывается с места, как дрессированный пес по команде, пусть и неохотно, волоча ноги. Пусть в глазах нет того огня, который он, наверное, зажигал для своей госпитальной святоши.

Плевать. Главное — идёт.

Привыкает к упряжке. Смиряется с ролью. Это важно. Это, сука, самое важное сейчас — вдолбить ему в самую подкорку, что он часть этого пазла. Моего пазла. И другого не будет.

Потому что…

Когда он спал я аккуратно выудила его телефон. Пароль он не менял с тех времен. Хватило одного раза подсмотреть через плечо и всё, доступ к его жалкой тайне открыт.

Пара движений пальцами в контактах. Номер этой медсестрички… исправлен. Всего одна цифра в середине, незаметная, малюсенькая ошибка, меняющая всё его будущее. Я ее везде скрыла, удалила и заблокировала.

Теперь пусть звонит. Пусть надрывается до хрипоты. Пусть жмёт на «вызов» до посинения пальцев. Никуда он не дозвонится.

Будет слушать мертвую тишину или «номер не существует», пока в его мозгу не прорастет единственная верная мысль: она сама его заблокировала. Отрезала. Вышвырнула как ненужный хлам.

Я сама построю стену между ними, и эта стена будет называться «молчание». Посмотрим, как долго продержится твоя любовь без единого слова, Егорушка.

Я до мельчайших деталей, до сладкой дрожи в пальцах представила, как эта «святая» там бесится. Сидит в своей обшарпанной, стерильной каморке, пялится в потухший экран и медленно, по капле, сходит с ума от непонимания.

Почему он молчит? Почему испарился? Почему тот, кто клялся в вечной любви, просто выключил её из сети?

И от этой картинки мне наконец-то становится легче. Будто я не просто номер исправила, а по самую рукоять всадила ей нож под ребро. И провернула. Не только ведь мне испытывать эту боль...

Я ведь не дура. Я прекрасно понимаю — она следит. Жадно, запоем, как все эти тихушницы, которые строят из себя великомучениц, а сами пасутся в чужих жизнях. Она сто процентов высматривает каждое моё движение.

Вот я ей и показываю. Картинку. Идеальную, глянцевую, приторную до тошноты.

Мои сторис — это её персональный, детально проработанный ад. Солнечный парк, уютное кафе, нарядная, смеющаяся Анька. И он — мой Егор — всегда на переднем плане.

Плевать, что он хмурится или смотрит в сторону с видом побитой собаки, на экране это выглядит как «брутальная задумчивость» счастливого отца семейства. Семья. Единое целое. Монолит.

Потому что мне тоже больно.

Эта мысль пульсирует в висках, оправдывая каждую мою подлость, каждую ложь. Ты думаешь, Егор, что ты один тут жертва? Что это ты мученик, разрывающийся между долгом и любовью?

Нет, милый. Моя боль она старше твоей.

Ты хоть раз представлял, каково это — объяснять ребенку, почему папа не придет на день рождения? Каково это — ловить на себе сочувственные взгляды окружающих, в которых читается: «Бедная, обрюхатили и бросили, нищая»?

Меня ломало и корежило. Я вытравила из себя всё живое, чтобы просто не сдохнуть. И теперь, когда ты воскрес, ты ждешь от меня понимания? Ждешь, что я поглажу тебя по голове и отпущу к той, другой, которая не видела твоих долгов, не вытирала сопли твоей дочери?

Да хрен тебе.

Моя боль дает мне право быть жестокой. Моя боль — это мой мандат на всё, что я творю. Если я сейчас не вцеплюсь в тебя мертвой хваткой, то всё, что я перетерпела, окажется бессмысленным.

Я не позволю этому случиться. Я не буду единственной, кто страдает в этой истории.

Если ты хочешь быть с ней — ты будешь платить. Тишиной в трубке, чувством вины, этим вечным «абонент недоступен». Я сделаю так, чтобы твоя любовь к ней ассоциировалась только с болью и потерей. Чтобы каждый раз, когда ты вспоминал её имя, у тебя в груди ворочалось то же самое раскаленное железо, которое я носила в себе годами.

Ты будешь «достраивать» нашу семью, даже если стены будут сложены из костей и вранья. Потому что я так решила. Потому что мне было слишком больно, чтобы сейчас позволить тебе быть просто счастливым. Ты задолжал мне целую жизнь, Егор.

А она пусть смотрит. Пусть давится своей хвалёной правильностью и гордостью. Пусть вбивает себе в голову, что она была просто эпизодом, походной грелкой, военным романчиком, который сдох в ту секунду, когда он пересёк границу. Она проиграла по всем фронтам, и я позабочусь, чтобы она это прочувствовала до самого дна.

Я держусь. Почти всегда держусь, играя роль идеальной женщины. Но один раз... один раз меня сорвало.

Просто в клочья. Когда он снова затянул свою заунывную, тошнотворную песню. Про честность. Про «надо вернуть деньги».

Меня словно кипятком обварило, всё нутро обожгло яростью. Какая, к чёрту, ошибка?! Эти деньги — это не цифры на счету, это цена моей просранной молодости!

Это компенсация, Егор!

За то, что дочь твоя годами пустую кашу жрала, пока ты там кувыркался! Ты хоть раз, хоть на секунду своей тупой головой подумал, как я эти бабки выбивала? Сколько порогов оббила, сколько раз врала и унижалась, чтобы нас из съемной конуры не вышвырнули на мороз?

Пусть знает: я — не мышь. Я — тигрица. И своё я не отдам никому.

Меня накрыло. Просто сорвало чеку, и всё то дерьмо, что я копила, выплеснулось наружу едкой, обжигающей кислотой.

– Я верну эти деньги, да? Ты у нас такой благородный, Егор! Прямо рыцарь без страха и упрека, святоша в камуфляже! А дальше что? Нам с Анькой что жрать? Твою вонючую совесть на хлеб намазывать?

Я подошла вплотную, грудь в грудь, так, чтобы он чувствовал моё лихорадочное дыхание, чтобы не мог больше прятаться в своём уютном коконе из чувства вины и чужих надежд.

– Где алименты за прошлые годы, Егор? Где компенсация за мою просранную, выжженную молодость? За то, что я одна всё тянула, пока ты там «перерождался» в чужих руках? Где плата за те бесконечные ночи, когда я выла в подушку, не зная, чем завтра платить за свет и на что купить Аньке чёртовы памперсы? Ты вообще понимаешь, что такое быть матерью-одиночкой, когда твой мужик по документам — жратва для червей? – я уже почти шипела ему в ухо. – Это не красивые цитатки из пабликов про сильных женщин. Это когда ты считаешь сраные копейки в супермаркете и мучительно выбираешь: купить ребёнку яблоки или себе прокладки. Это когда ты боишься сдохнуть от сраного гриппа, потому что твоего ребёнка тогда заберут в приют. Это когда будущего нет — есть только выживание, день за днём, сука, день за днём!

Я усмехнулась. Горько, до тошноты, чувствуя, как внутри всё выгорает.

– И теперь, когда я выбила нам этот чёртов шанс, когда я зубами, ногтями вырвала эти выплаты, чтобы мы не сдохли под забором, я должна просто стоять и смотреть, как ты строишь «чистое и светлое» счастье с этой овечкой? Как ты увозишь ей свою любовь и заботу, а нам оставляешь долги и позорный статус воровки?

Ему было важнее её мнение, чем жизнь собственной дочери.

Но я остановилась. Потому что я не сумасшедшая истеричка. Я — нормальная баба, которая хочет, чтобы у её дочери была обувь по сезону и отец в доме, а не призрак на фото.

Я не требую невозможного. Я готова… чёрт возьми, я готова даже закрыть глаза на всё. На эту его медсестру, на его «прогул», на его внезапное воскрешение из небытия.

Потому что у нас есть ребёнок. Потому что кровь — не вода, и она важнее любых его слюнявых соплей про новую любовь.

Но он должен… он обязан взять эту грёбаную ответственность. Стать отцом. Стать мужем. Нормальным мужиком, а не вот этим вот жалким, сбегающим к новой пассии дезертиром жизни.

Я смотрю на него сейчас, здесь, в парке. Как он снова, как заведённый идиот, набирает мой исправленный номер. Как хмурится, глядя на экран, где светится «ошибка». Как сжимает телефон, будто хочет раздавить его в кулаке.

И я понимаю: в этот раз… я его не отпущу. Хватит. Набегался, навоевался, нажился в своё удовольствие, пока я тут круги ада нарезала.

Привыкли на баб всё повесить и в закат, к новой жизни, к «чистому листу»?

И я понимаю: в этот раз… я его не отпущу. Хватит. Набегался, навоевался, нажился в свое удовольствие, пока я тут круги ада нарезала. На баб всё повесил — и в закат, к новой жизни?

Нет, дорогой. В этот раз… у тебя не получится. Ты останешься здесь. Со мной. И будешь жрать эту реальность полной ложкой, пока не привыкнешь к её горькому вкусу. Даже если мне придётся сломать тебе жизнь, чтобы ты не смог уйти, я это сделаю.

И совесть меня не замучает. У матерей, которых предали, совести нет — у них есть только инстинкт защиты своего гнезда. И моё гнездо ты больше не разоришь.

Глава 15.

* Егор *

Провожу ладонью по лицу, по жесткой отросшей щетине. Смотрю на экран телефона с такой ненавистью, будто этот кусок пластика и стекла лично виноват во всём.

Надя исчезла.

Испарилась так, будто вычеркнула меня из реальности одним движением.

Быстро и навсегда.

Нахожу ее страницу в соцсетях. И натыкаюсь на сухую строчку: «Пользователь ограничил доступ».

Блок. Да твою же мать!

Сжимаю челюсть так, что зубы скрипят. Чувствую себя идиотом, который ломится в запертую дверь дома. Но я не могу остановиться.

С упорством осла нахожу Олю. Ту самую подружку, соседку, которая всегда смотрела на меня с легким подозрением, будто знала, что я принесу только беду.

«Привет. Это Егор. Срочно. Где Надя?»

Минуты тянутся как часы. Вижу это издевательское «печатает…», которое то появляется, то пропадает, выматывая душу.

Я уже готов швырнуть телефон об асфальт, когда Ольга наконец набирает. Принимаю вызов мгновенно.

– Слушаю, – бросает она сухо и с такой неприязнью, что я буквально печенью чувствую, что дело дрянь.

– Где Надя? – не расшаркиваюсь в реверансах.

Она тяжело, с огромным презрением выдыхает. Практически обкладывает меня матом этим звуком.

– А ты, значит, всё-таки решил вспомнить, что у тебя не только Ника существует? – чеканит Оля. – Решил проверить, жива ли еще та, кто на себе твою тушу тащила и практически под статью себя подвела?

Я закрываю глаза, чтобы сдержать эмоции и не рявкнуть. Обидится же и трубку бросит, а она сейчас моя единственная ниточка к Наде.

– Оля, просто скажи, что с ней.

– А чего так? – хмыкает она с горечью и в ее тоне настоящая, неподдельная боль за подругу. – Не нравятся мои слова? А думаешь Наде понравились фотки твоей вдовушки из вашей постели? Как она ей в личку выкладывала отчеты о том, как вы счастливо воссоединились? Ты хоть понимаешь, что ты с ней сделал? Ты её не просто предал. Ты это сделал с особым садизмом и хочешь каких-то ответов на свои вопросы? Скажи спасибо, что сразу в бан не отправила.

– Что?..

– Ой, не строй из себя клинического идиота, Егор. Это уже даже не смешно, это тошнотворно.

Я резко останавливаюсь посреди улицы. Мимо проносятся машины, люди толкают в плечи, спеша по своим никчемным делам. Под ребрами, начинает закипать ярость.

– Какие ещё фотки, Оля?

– Обычные, блин! – срывается она, и у неё даже дыхание перехватывает от гнева. – Где вы с ней счастливое семейство изображаете! На кровати, в кафешках, в парках! С подписями: «Наконец-то мы вместе», «Наше утро». Ты думаешь, Надя железная? Что она просто так, от скуки всё обрубила и из квартиры съехала?

Я молчу. В моментально складывается картинка. Мой телефон, брошенный на тумбочке, пока я был в душе или возился с Анькой. Ника с её вечными: «Ой, дай посмотреть». И этот чёртов пароль, который я, дебил, так и не изменил.

– Она не могла мне дозвониться… – медленно, по слогам произношу я, и осознание собственной тупости бьет под дых.

– Конечно не могла! – огрызается Оля. – Ты её номер в чёрный список засунул! И её, и мой, и, кажется, половину отделения! Ты просто вырезал нас всех из своей жизни, Егор.

Ника...

Мягкие улыбочки. Сочувственные взгляды. Стерва… Какая же ты расчетливая стерва.

– Где Надя сейчас? – спрашиваю уже спокойнее.

– Уехала.

Внутри всё просто обваливается в пустоту. Будто из-под ног убрали опору, и я лечу в колодец.

– Куда? Где она может быть?

– Не знаю точно. И даже если бы знала, то хрен бы я тебе сказала, – устало, с какой-то безнадежной горечью отвечает Оля. – Она вещи собрала за час. Просто вырвала себя из этого города. И правильно сделала. Если она еще раз увидит твою рожу или очередное семейное фото, она просто не выдержит.

– Она хотя бы…

Я замолкаю. Слова застревают в горле. О чем я хочу спросить? Плачет ли она? Проклинает ли меня? Или, что страшнее всего, ей уже просто всё равно?

– Ты козёл, Егор, – вдруг говорит Оля совсем спокойно. – Вот честно. Породистый такой, эталонный козёл.

Я горько усмехаюсь.

– Уже понял. Поверь, я это уже понял.

– Нет, не понял. Потому что пока ты там со своей Никой с проблемами разбирался, Надя тут просто… сломалась. Она ведь в тебя верила. Она тебя с того света не для того вытаскивала, чтобы ты её в этот свет мордой в грязь макнул.

Я молчу. А что тут скажешь? Прошу у неё верный номер Нади, втайне надеясь на чудо. Оля диктует его.

– И мне тоже больше не звони. Правда, Егор. Хватит уже с нас тебя. Избавь уже от своего присутствия.

Короткие гудки. Я ещё несколько секунд стою, прижимая пластик к уху. Потом медленно опускаю руку.

Ника. Тварь. Как бы она ни строила из себя милую, преданную девочку, как бы ни прикрывалась ребенком, я ведь всегда знал, что скрывается за этой красивой картинкой.

Знал, какая она дрянь, какая расчетливая хищница, но предпочитал не замечать, списывая это на сложный характер или на ее личный ад, через который она прошла одна. Думал, материнство ее смягчило. Каким же я был кретином.

Я ведь не дурак. Я просто слишком верил в людей.

Думал, что и Надя всё понимает без слов. Она ведь видела меня там, в госпитале, по кускам собирала, она знает, что я не из тех, кто исчезает просто так, помани его кто-то пальцем.

Я ведь выстроил в голове идеальный, как мне казалось, план. Разберусь с этими бумажными крысами, заткну Нику, чтобы не бросалась своими угрозами про трибунал и алименты, и тогда уже наберу. С чистой совестью.

Думал, дам ей пару дней. Пусть выдохнет. Я берёг её от этой грязи.

Хотел приехать к ней чистеньким. Оказалось, что берёг, пока у меня за спиной Ника методично, с наслаждением гадила в самую душу.

И сейчас… сейчас она перешла черту. И я сам, своими руками, позволил ей это сделать.

Резко выдыхаю, в груди всё горит. Пинаю ногой камень у обочины, глядя, как он, подпрыгивая, улетает в черную жижу сточной канавы.

Потому что меня уже просто душит всё это. Вязкое, беспросветное болото из формальностей, которое засасывает похлеще любого солончака.

Бумаги. Проверки. Бесконечные объяснительные, в которых я должен оправдываться за то, что выжил.

Шпиняют из кабинета в кабинет!

Где конкретно находились в указанный период? На основании каких документов были признаны погибшим?

Да я сам, ёпрст, хотел бы это знать!

Я сам хотел бы понять, как так вышло, что живой человек превратился в папку с грифом «груз 200». Каждая инстанция тянет в свою сторону, каждый кабинетный червь смотрит на меня как на досадную ошибку в отчетности.

Система не любит воскресших. Мы портим ей статистику. Никто толком не может объяснить, что мне делать дальше, как вернуть себе право на собственное имя, которое у меня отобрали без спроса.

С Никой я стараюсь вообще не пересекаться лишний раз. Видеть её лицо, слышать этот вкрадчивый, заботливый голосок было тошно.

А уехать нельзя. Чёртовы подписки, проверки, статус в процессе восстановления. Я привязан к этому городу невидимой колючей проволокой.

Если бы можно было, то я бы уже давно был у Нади. Плевать где. Хоть в тайге, хоть на краю света, лишь бы быть рядом с ней. Но я здесь. И я задыхаюсь.

Бреду вдоль пыльной дороги после очередной встречи с каким-то мутным юристом, который два часа жонглировал терминами и в итоге не сказал ровным счетом ничего.

Голова гудит, внутри каша из злости, бессилия и тоски по человеку, который теперь меня ненавидит.

И в этот момент рядом резко, со скрипом тормозит чёрный внедорожник. Я даже не сразу реагирую. Инстинкты притупились в этом бумажном аду.

Оборачиваюсь, только когда медленно, с тяжелым жужжанием опускается стекло.

– Ну что, сам нарешался или еще подождать? – раздаётся знакомый голос.

Батя. Комбат.

Смотрит на меня своим тяжёлым взглядом, прошивающим насквозь. И в нем всё. И знание того, в какой блудняк я вляпался, и разочарование, от которого хочется выть.

– Садись, – коротко командует Гордей Владимирович, не терпя возражений. – Прокатимся. Будем учить тебя, Егор, из окружения выходить. Раз ты сам себе его устроил.

Глава 16.

Для меня Гордей Владимирович никогда не был просто командиром. После серого, облезлого детства в детдоме, где каждый день был битвой за лишний кусок хлеба, армия стала для меня первым настоящим домом.

А Рыков тем самым отцом, о котором мечтает каждый пацан. Тот биологический мусор, что звался моим родителем, вечно пьяное существо, морившее нас голодом и сдохшее от паленой водки в какой-то канаве, в расчет не шёл.

Я стер его из памяти еще в приюте.

Настоящим отцом стал Батя. Человек, который научил не только стрелять и выживать, но и правильным принципам. И именно поэтому сейчас мне хотелось провалиться сквозь кожаное сиденье.

Перед кем угодно можно было строить из себя жертву обстоятельств, но не перед ним. Перед Батей я просто обосрался. Знатно, запутавшись в трех соснах и бабьих интригах.

Я молчу, вжавшись в кресло. И он молчит тоже. Первые минут десять мы просто слушаем рокот двигателя.

Потом он всё-таки усмехается.

– Ну что, – произносит он наконец. – Жизнь бьёт ключом и по темечку?

– Похоже на то, – криво усмехаюсь.

– Похоже? – он бросает на меня быстрый взгляд. – Да ты, Горин, сейчас плаваешь как говно в проруби. Ни берега не видишь, ни дна не чуешь. Мути развел так, что за версту несет.

Я отворачиваюсь к окну, разглядывая серые фасады домов. Спорить даже не хочется. Язык будто прирос к гортани. Потому что он прав. Во всём прав.

Я — профессионал в зоне боевых действий и полный дегенерат в зоне мирной жизни.

– Когда ты ко мне первый раз пришёл, – продолжает он спокойно, – я тебя выслушал. Не перебивал, заметил?

Помню, конечно. Слишком хорошо помню тот разговор. Как приехал к нему в первую очередь оказавшись в родном городе, заросший, с дикими глазами, как объяснял ситуацию через слово, путаясь в именах и датах. Как сам ни хрена не понимал, как мне всё это решить.

– Я тебе тогда что сказал? – спрашивает он, сворачивая на набережную.

– Что поможете, если надо, – глухо отвечаю я.

– Во-от, – кивает он, и в этом слове тонна отеческого укора. – Но ты ж у нас гордый. Настоящий мужик, блядь, самостоятельный.

Я невольно усмехаюсь. Интонация у него стопроцентно отцовская, та самая, которой он чихвостил нас в блиндажах перед выходом. В ней нет злобы, только бесконечное терпение к дураку, который решил, что он умнее устава.

– Ну решил сам я и не лез, – продолжает он, чуть прибавляя газу. – Мужик должен иногда и своей башкой биться о бетонные стены. Полезно для общего развития. Чтобы понимал, где заканчивается смелость и начинается откровенная дурость.

Он замолкает, и тишина в салоне становится давящей. Перед ним всё это выглядит как детсадовская песочница. Гордей видит меня насквозь, что я не просто запутался в бумагах. Он видит, что я теряю себя.

– Но сейчас я смотрю на тебя, Горин, и понимаю, что ты не решаешь проблему.

Хмурюсь и в груди закипает глухое раздражение.

– А что я, по-вашему, делаю? Я из судов не вылезаю, объяснительные пачками пишу...

– Хернёй ты страдаешь, Егор, – спокойно, без тени сомнения чеканит Батя. – Пытаешься играть по правилам там, где правил давно нет. Пытаешься быть благородным с той, кто тебя уже на органы мысленно распродала.

– Ника… она вцепилась в меня, как клещ, – выдавливаю я, чувствуя, как под воротником становится тесно. – Шантажирует трибуналом, судами, деньгами этими проклятыми…

– Тупая баба, – перебивает он, и в его голосе слышится неприкрытая брезгливость. – Наглая. Скандальная. Но, сука, ушлая. Знает, на какие рычаги давить, чтобы такой правильный мальчик, как ты, по стойке смирно встал и виновато глаза опустил. Какой, к чёрту, трибунал, Горин? Ты сам-то себя слышишь? Она херню несет, юридический бред, а ты стоишь и слушаешь, как приговоренный.

Он качает головой, глядя на дорогу, и пальцами методично постукивает по рулю.

– Своего она не упустит. Она уже почуяла твою слабость. Ревность её жрет, бабская обида, что ты не к ней в ноги пал, а к другой уйти посмел. Да и бабки эти государственные отдавать ей ох как не хочется. Привыкла Ника за пять лет жить на широкую ногу, не работая, за чужой счет. Целибат она тут не хранила, пока ты в списках без вести пропавших числился, – продолжает он. – Я не лез. Не моё это дело чужое грязное бельё перетряхивать. Баба молодая, мужа похоронила, жизнь свою устраивает как умеет. Я со стороны присматривал. Меня только девчонка твоя интересовала, Анька. Чтобы сытая была, чтобы не обижал никто. На тебя записана, значит, твоя, Горинская кровь. Для меня это так было, пока тебя за живого не считали.

Я резко поворачиваю голову, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Вы сейчас на что намекаете? Что Анька…

Он спокойно, даже как-то лениво пожимает плечами.

– На то, что ты слишком быстро начал себя виноватым делать перед той, кто на твоих похоронах, образно говоря, чечётку танцевала. На то, что ты для неё не муж вернувшийся, а банкомат с функцией алиби.

Я молчу. Потому что… чёрт. Эта мысль уже обжигала меня, когда я видел её новые шмотки, манеры. Но я гнал её, прятался за ответственность, за долг.

– Она не только с меня бабки тянула, – продолжает Гордей жёстко. – Она ещё и государство обула нехило.

– Я вам всё верну, – торопливо вставляю. – До копейки. В долгу не останусь.

Батя только фыркает на мои слова.

– Да плевать мне на бабки, Егор. Деньги — это бумага. Сгорит и пепла не оставит.

Я смотрю на него, и впервые за весь разговор в его голосе слышится что-то глубоко личное.

– Я семью из-за этого всего чуть не потерял, – говорит он глухо. – Годы с сыном, которые уже не вернуть. Здоровье любимой женщины, которую я оставил одну против всего мира, пока играл в честного служаку. Бумажки меня не интересуют, Егор. Они сегодня есть, завтра нет. Нарисуем, выправим, сожжем. А вот когда у тебя женщина уходит… когда она смотрит на тебя как на чужого, потому что ты предал её своим отсутствием или своим идиотским молчанием… вот это, парень, другое.

Стоит только закрыть глаза, и я вижу Надино лицо. Тот последний взгляд, в котором было столько разочарования и боли, что мне становится не по себе.

И я, идиот, только сейчас начинаю понимать, что на самом деле нельзя было уезжать одному. Оставлять ее.

– Так вот, – Гордей резко крутит руль, сворачивая на тесную, залитую солнцем улицу. – Все дела твоей Ники я уже посмотрел. Досконально. От выплат по потере кормильца до её кредитных историй.

Я резко поднимаю голову.

– Что? Когда вы успели?

– Что слышал, – отрезает он, даже не глядя в мою сторону.

– Зачем, Гордей Владимирович? Это же мои... личные разборки.

Он косится на меня как на конченого идиота, и в этом взгляде столько терпения, сколько бывает только у командира, объясняющего новобранцу, с какой стороны у автомата предохранитель.

– Потому что ты сам не вывезешь.

Я действительно не вывожу.

– И люди, которые могут тебе помочь, тоже есть, – продолжает Батя, чеканя слова. – Причем так помочь, что твоя Ника сама прибежит просить, чтобы ты у неё эти деньги обратно забрал. Но для этого тебе надо одну простую, но очень сложную для твоего бараньего упрямства вещь сделать.

Я молчу, глядя на свои сцепленные пальцы.

– Вырубить, к чертям собачьим, своё я сам, – добивает он. – И принять помощь человека постарше. Поопытнее. И, внезапно, выше тебя по званию.

Я чувствую, как с плеч спадает крохотная часть того свинцового груза, который я тащил последние дни.

– Так точно, – выдыхаю я, и на губах появляется кривая усмешка.

– Во-от, – довольно кивает он. – Уже лучше. Начал мозг включать.

Машина плавно тормозит у небольшого ресторана. Я хмурюсь, поправляя воротник куртки.

– Мы что, пожрать приехали?

– Нет, – спокойно отвечает Гордей, глуша двигатель и вынимая ключ из зажигания. – Проблемы твои решать в правовом и не совсем правовом поле.

Он открывает тяжелую дверь внедорожника и кивает мне на выход.

– Пошли, Горин. Сейчас узнаешь, насколько глубоко ты вляпался и сколько стоит твоё воскрешение на самом деле. Только зубы сожми и слушай внимательно. Второго шанса вылезти из этой ямы у тебя не будет.

Глава 17.

Ресторан оказывается удивительно простым. Мы располагаемся в отдельной кабинке, скрытой от посторонних глаз плотными суконными шторами.

Уединенное место, прекрасно подходящее для приватных бесед и совещаний, без галстуков.

Гордей, едва опустившись на кожаный диван, бросает официанту коротко:

– Коньяк. И кофе, – добавляет сразу, даже не взглянув на меня.

– Тебе сейчас бухать нельзя, – бросает он, когда парень в фартуке исчезает за ширмой. – Ты и так тупишь на ровном месте, Горин. Алкоголь твои остатки мозгов окончательно разжидит.

Я не спорю. И без водки нахожусь в каком-то тумане, где каждое решение бьёт рикошетом по мне же самому.

Официант бесшумно возвращается, расставляет заказ и так же незаметно испаряется. Несколько секунд Гордей просто сидит напротив, грея пузатый бокал в широкой ладони.

Потом он делает небольшой глоток, прикрывает глаза и тяжело выдыхает.

– Я ведь тоже сперва купился, – негромко произносит он.

Я поднимаю на него взгляд.

– На что?

– На её историю, – спокойно отвечает он. – На Нику твою безутешную. На весь этот спектакль.

Он откидывается на высокую спинку дивана.

– Вся такая несчастная. Бедная девочка, молоденькая, бледная. С ребёнком на руках. Глаза вечно на мокром месте, губы дрожат. «Егор пропал… Егора больше нет… Я одна в этом мире, мне так тяжело, мне страшно…»

Я морщусь. Слышать это сейчас, зная, что эта «бедняжка» творила у меня за спиной, невыносимо. Противно до тошноты.

– Жалко стало, скрывать не буду, – продолжает Гордей, глядя куда-то сквозь меня, в своё собственное прошлое. – А мне тогда, Егор, казалось, что я перед тобой в долгу. Что это я тебя не уберёг. Не досмотрел. Меня эта вина изнутри жрала так, что выть хотелось. Вот я на Нику эту вину и перенаправил. Помогал, чем мог. Из уважения к твоей памяти. И пацаны наши помогали. Думали, святое дело делаем. Семью погибшего брата тащим. А оказалось, мы просто паразитку на своей шее раскармливали, пока она на наши бабки и твои посмертные пособия себе красивую жизнь ковала.

Стыдно до жопы. Потому что я слишком хорошо знаю Комбата. Если он впрягался за кого-то, то делал это на всю катушку. Не только деньгами из своего кармана, но и пацаны подкидывали еще.

Но деньгами скорее всего всё не ограничивалось. Возможно он подключал связи, пробивал документы, выбивал для неё льготы, квартиры, врачей для Аньки. Просил людей, которые по первому его звонку ехали чинить ей кран или везли мешки с картошкой.

Вся рота думала, что оберегает память погибшего друга...

– Первое время всё нормально было, – Гордей крутит в пальцах бокал, глядя, как янтарная жидкость мажет стеклянные стенки. – Горевала, нос не высовывала. А потом девочка поняла, что напала на золотую жилу. И начала стремительно превращаться в… наглую, зажравшуюся деваху.

Он качает головой, и на его лбу прорезаются глубокие морщины.

– Молодая. Красивая. Жизнь мимо идет, а тут такие перспективы. Захотелось всего и сразу. И чтобы не напрягаться при этом.

Перед глазами тут же встает Ника. Её безупречный маникюр, который явно делали в салоне и не на последние деньги. Тяжелый, удушливый шлейф парфюма. Эта её новая, вальяжная манера говорить сквозь зубы, будто ей все кругом задолжали по гроб жизни.

И то, как молниеносно, стоило нам ступить на перрон вокзала в нашем городе, она перешла от роли рыдающей вдовы к роли жесткого прокурора, качающего свои права.

– Я сперва терпел, списывал на стресс, на молодость, – продолжает Гордей. – Потом, когда аппетиты стали совсем уж нескромными, начал её осаживать. Ограничивать. Сказал прямо, хочешь нормальной жизни, Ника, иди учись. Хватит на шее у нас сидеть. Ребёнком занимайся сама, матерью стать попробуй, а не по клубам да подружкам шляйся, пока малая с няньками наемными кукует.

Я невольно поднимаю брови, перебивая его:

– И что она?

– И притихла, – фыркает он с ледяной усмешкой. – Реже звонить стала. Реже лезть с вечными помогите-спасите. Даже поступила куда-то, бумажками какими-то экономическими передо мной трясла, отчетность изображала. Хитрая баба, Егор. Поняла, что нужно уйти в тень.

Он делает паузу.

– Мужик, к слову, вроде у неё какой-то постоянный тогда появился. Из местных, при деньгах.

У меня внутри неприятно царапает. Это не ревность. Какая, к черту, ревность к женщине, которую я уже мысленно готов стереть из памяти?

Омерзение. И липкое, подкатывающее к горлу осознание того, как крупно меня поимели. Куски пазла, которые раньше не стыковались, начинают складываться в одну слишком грязную и понятную картину.

Ника не просто выживала. Она жила на полную катушку. А мое внезапное воскрешение нарушило её идеальный, сытый баланс, где мертвый муж приносил стабильный доход и статус неприкосновенности, а живые любовники всё остальное.

И чтобы вернуть контроль над этой кормушкой, она пошла напролом. Уничтожая всё, до чего могла дотянуться. Включая мои отношения с Надей.

– А потом, – вырывает мня из мыслей голос Гордея, – я чисто случайно, через свои старые связи в ведомстве, узнаю, что тебя признали погибшим. И дочь твоя официально получила выплаты.

Меня продали. И, если быть до конца честным перед самим собой, обратно меня здесь никто особо и не ждал.

Моё возвращение не стало чудом. Нет. Оно стало форс-мажором, досадным сбоем в чужой хорошо отлаженной финансовой схеме.

Потому что мертвый я стою гораздо дороже, чем живой...

Мёртвый Егор Горин был идеален. Он не спорил и не качал права. Он просто лежал где-то там, в безымянной земле, и исправно генерировал на банковскую карту Ники государственные миллионы, льготы и статус безутешной, неприкосновенной вдовы героя.

Моя смерть стала для неё социальным лифтом и бессрочным абонементом на красивую жизнь без обязательств. Какая горькая, уродливая ирония...

Я столько времени выгрызал каждый вдох у смерти, зубами держался за этот мир, надеясь вернуть своё имя и своё право дышать, а оказавшись здесь, понял, что совершил жуткую тактическую ошибку.

Живой я ей не нужен. Живой я принёс с собой только проблемы, проверки и перспективу уголовного срока...

– Ты пойми, Горин, – Гордей наклоняется ближе. – Такие вещи на коленке просто так не делаются. За красивые глаза вдовы систему не прогнёшь. Законы у нас бюрократические, неповоротливые. Чтобы провернуть такое быстрое признание без тела, без прямых улик, по одним лишь косвенным свидетельствам…

Я молчу, глядя в его тёмные зрачки.

– Для этого помощь нужна, – роняет он. – Причём очень серьезная. И очень небесплатная.

Он начинает размеренно, глухо постукивать пальцами по лакированному дереву стола. Этот звук бьёт по нервам.

– Это тебе не любовная драма, не бабские сопли из разряда приревновала к медсестре, Егор. Очнись. Это уже уголовка. Это подделка документов, суды, незаконные выплаты, профильные ведомства. Вскроется и полетят погоны и головы.

Во мне медленно, но неотвратимо поднимается злость.

– Амурных дел тут мало, – спокойно, без капли жалости добивает Батя. – Кто-то сидел с ней в одной лодке. Кто-то из тех, кто имеет доступ к архивам и печатям. Кто-то очень хорошо погрел на твоей смерти руки, пока Ника изображала святую простоту.

Я отвожу взгляд понимая масштаб того болота, в которое меня затащили.

Ника не просто истеричная бывшая, у которой сорвало крышу от ревности. Не просто глупая девочка с ребёнком на руках, запутавшаяся в своих обидах. Всё гораздо грязнее, масштабнее и страшнее. Она соучастница крупной аферы, где главным лотом был я. Мёртвый я.

– Я её тряханул тогда, – продолжает Гордей своим глухим басом. – По-свойски спросил, откуда дровишки, и кто этот её новый благодетель.

– И? Сдала все явки и пароли? – усмехаюсь невесело.

– Сто раз. Огрызалась, – Гордей криво хмыкает, делая глоток коньяка. – Визжала про память о тебе, про то, что я не имею права считать её деньги и лезть в её постель. Священную корову из себя строила.

Качаю головой. Да. Это очень на неё похоже. Лучшая защита — это нападение, желательно с привлечением слез и криков о святом материнстве. В этом Нике равных не было.

– Но сейчас… – Комбат ставит бокал на стол. – Сейчас, Егор, она вообще берега попутала. От безнаказанности и страха всё потерять. Потому что когда ты вернулся, живой, что нормальный человек, который совершил ошибку, делает? – спрашивает Гордей. – Идёт к командиру. Идёт к тебе. Падает на колени, честно всё рассказывает, просит прощения. Помогает разгребать это дерьмо, ищет выходы, чтобы и волки сыты, и тебя под статью не подвести. Логично?

Киваю. Потому что да. Именно так поступает тот, кто хотя бы каплю тебя уважал или любил.

– А она что делает? Она давит. Манипулирует тобой через девчонку. Твою женщину, которая тебя с того света вытащила, кошмарит исподтишка, шлёт ей грязь, ломает ей жизнь. Тебя шантажирует трибуналом, сука... Она ведь не тебя спасает, Егор. И не Аньку. Она свою шкуру прикрывает. Потому что если ты сейчас официально воскреснешь без её условий, то её саму потащат на допросы. Ей нужен ручной Егор.

У меня внутри всё леденеет при мысли о Наде.

Перед глазами с пугающей четкостью встает картина экрана, вспыхивающего от очередного сообщения. Одно фото. Второе. Торжествующие подписи Ники. А Надя одна. Совсем одна всё это читала, смотрела. Задыхалась от этой грязи. Переживала это один на один с собой, пока я…

Чёрт. Пока я играл в благородство. Пока я, как трусливый страус, прятал голову. Я оставил её без защиты перед профессиональной стервой, которая била наотмашь, без промаха.

– Поэтому в стороне я оставаться не собираюсь, – спокойно ставит точку Гордей. – Я тебе человека нормального посоветую. Своего, из ведомственных. Он эти схемы с посмертными выплатами как орехи щелкает. Не этих гражданских клоунов-адвокатов, у которых ты до этого пороги обивал и деньги им носил за воздух.

– Спасибо, Гордей Владимирович.

– Рано благодаришь, Горин. Цыплят по осени считают, а у тебя пока из цыплят, только долги. А с Никой тебе давно пора поговорить открыто. Начистоту.

Я весь подбираюсь, плечи невольно каменеют.

– Я уже пробовал. Пытался, но...

– Нет, – качает он головой, и на его губах змеится безрадостная усмешка. – Не так ты с ней пробовал. Ты всё ещё пытаешься быть хорошим, Егор. Пытаешься остаться чистеньким в грязной канаве.

Ну, да. Пытался. До последнего цеплялся за это дурацкое, выпестованное в детдоме представление о правильном мужике. Ради Аньки, чтобы мелкая не видела отца монстром. Ради какого-то цивилизованного, нормального выхода из этого тупика, чтобы разойтись по-человечески, без судов и криков.

– А с ней по-хорошему нельзя, – без капли сомнения режет Гордей. – С такими, как Ника, человеческий язык не работает. Они твою вежливость, твое терпение и твое ради ребенка воспринимают исключительно как слабость. Как зеленый свет для того, чтобы затянуть удавку еще туже и сесть тебе на шею с ногами.

Он ставит свой стакан на стол.

– Поэтому разговаривать с ней надо на её же языке. На языке силы, фактов и статьи Уголовного кодекса. Ты должен прийти и не оправдываться, а предъявить ей счет. Показать, что ты знаешь про её махинации, про её мужиков, про её липовые справки. Обрубить ей кислород так, чтобы она дышать боялась в твою сторону, а не условия ставила. Иначе, – спокойно заканчивает он, – в дураках останешься именно ты. В долгах, с Никой и Анькой на шее, а Надя твоя… Надя просто найдет себе того, кто ради нее готов на всё, а не сопли жевать перед бывшей. Думай, Горин. Время идет.

Глава 18.

Когда я захожу в квартиру, Анька играет в своей комнате. Дверь приоткрыта, и оттуда доносится её голос.

Малая сидит на ковре среди разбросанных кукол, каких-то пластмассовых зверей и что-то увлечённо, взахлёб рассказывает старому плюшевому зайцу. Обычный ребёнок, который даже не подозревает, что творят дети.

Ника развалилась на диване в гостиной. Телефон в руках, ноги небрежно закинуты на журнальный столик.

Она выглядит так, будто ничего не происходит.

Я останавливаюсь в дверном проёме и просто смотрю на неё молча.

Она чувствует мой взгляд почти сразу. Поднимает голову, отрываясь от экрана. Хмурится, оценивая выражение моего лица. В глубине её глаз на долю секунды мелькает страх, который она тут же маскирует привычным раздражением.

– Что? – бросает она, поправляя халатик.

Я продолжаю смотреть, не двигаясь с места.

– Есть будешь? – спрашивает она уже настороженно, медленно спуская ноги со стола. Тон фальшиво-заботливый. Чем больше я нахожусь с ней рядом, тем лучше узнаю её. Эта женщина всё делает из своей выгоды. Она будет стелиться, подстраиваться, но нутро никуда не денешь. И ее сучий характер постоянно вылезает наружу.

Коротко усмехаюсь.

– Нет.

Ника демонстративно откладывает телефон на диван. Вся напрягается, как струна. Поняла. Чутьё её не подвело.

Сегодня не будет привычного сценария. Не будет фальшивой семейной прогулки в парке, не будет мороженого для Аньки, не будет моих усталых, вялых попыток урегулировать конфликт мирно.

Сегодня маски сброшены.

Я прохожу в комнату, подтаскиваю к дивану стул. Разворачиваю его спинкой вперёд. Сажусь, опершись локтями в перекладину.

– Рассказывай, – роняю жёстко.

Она прищуривается. Включает свою фирменную стерву.

– О чём, Егор? Ты пришел, злой как собака, накрутили тебя уже где-то. Я же не экстрасенс. О чём я должна рассказывать?

– Обо всём, Ника. Обо всём, что ты тут провернула, пока меня не было.

Ника замыкается. Молчит, высоко подняв подбородок. Я тоже не тороплюсь.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Глаза в глаза. Два непримиримых противника перед дракой, когда отступать уже некуда и дипломатия кончилась.

– Давай начнем с простого, – нарушаю я тишину. – Как тебе удалось установить отцовство на Аню, когда меня уже не было?

Ника даже не моргает, продолжает пялиться на меня и молчит.

– Как ты провела генетическую экспертизу без меня? Без моего присутствия, без моих образцов? – я делаю паузу, давая ей прочувствовать, что я больше не тот слепой дурак, которого можно кормить сказками. – Чью кровь или слюну ты сдала в лабораторию, Ника? Своего очередного спонсора, с которым целибат не хранила?

Молчание. Губы её сжимаются в тонкую нить.

– И самое главное. Кто из штабных крыс помог тебе так оперативно провернуть это дело и получить посмертные выплаты? Кто сидит с тобой в этой доле? Кому ты заносила проценты с моих похоронных?

Ника нервно, как-то надрывно усмехается, откидывая волосы назад, но я вижу, как у неё мелко, предательски дрожат пальцы.

– Ого. Подготовился, значит. Командир подсказал или сам додумался? – Ника пытается вернуть на лицо маску презрения, но голос выдаёт её с головой, слегка вибрируя от подступающей паники.

– Отвечай на вопрос, Ника, – чеканю я, не двигаясь с места.

– А если не хочу? – она вызывающе вскидывает подбородок, но глаза лихорадочно блестят. – Что ты мне сделаешь, Егор? Ударишь? Заявишь на меня? На мать своего ребёнка?

– Тогда я начну копать сам. И поверь мне, если к этому делу приложит руку Гордей, то допрашивать тебя буду уже не я, а следователи из военной прокуратуры.

Её лицо на секунду каменеет. Буквально на долю мгновения. Но она очень быстро справляется с собой.

Попал. Точно в цель. Там не просто мелкое мошенничество, там подкоп под серьёзные ведомства.

– Тебе заняться больше нечем, а, Егор? – мгновенно переходит она в атаку. – Воскрес и давай шашками махать? Лучше бы дочерью интересовался! Ребёнком своим, которого ты столько лет знать не знал! Ей отец нужен, а не следователь! В конце концов, будь ты нормальным мужиком, выплатил бы тихо-мирно эти деньги. За своего же ребенка. За своё же отсутствие и невыплаченные алименты!

– Не переводи тему на Аню, – обрываю я холодно. – Ребёнком ты прикрываешься каждый раз, когда тебе прищемляют хвост. Сейчас мы говорим о твоих махинациях. Тем более после всего всплывшего я вообще не уверен, что это моя дочь.

– Да пошёл ты! – выплёвывает она, резко отворачиваясь.

– Кто тебе помог, Ника? Назови фамилию.

– Никто! Сама всё сделала! Ходила, пороги обивала, плакала в кабинетах!

– Врёшь. Тут аргументы посильнее слез нужны.

– Не вру я тебе! Есть еще добрые люди в нашем мире.

– Врёшь. Система не даёт миллионные компенсации за красивые глаза и слезы. Там была лапа, Ника. Большая, сытая лапа, которая поставила нужную печать в обход экспертиз.

– Да что ты ко мне привязался?! – срывается она, и её голос резко повышается, переходя на истеричные, визгливые ноты.

В груди начинает толчками подниматься злость.

– Потому что такие вещи сами собой в нашей стране не происходят. За каждым чудом стоит конкретная мразь или чиновник. И я эту мразь найду. С твоей помощью или без неё.

Она резко отворачивается к окну.

– Ты даже представить себе не можешь, через что я здесь прошла, – говорит она вдруг тише, и в её голосе проскальзывает настоящая, не наигранная обида. Глубокая, бабская, скопившаяся за годы. – Пока ты там…

– Тогда расскажи, – заставляю себя произнести это мягко. – Давай, я слушаю. Сними с души грех.

– А ты оно надо? – она горько усмехается, поворачивая ко мне лицо. – Ты ведь приехал сюда судьёй. Ты ведь с первого дня смотришь на меня как на грязь под ногтями!

– Сейчас слушаю. Рассказывай.

Ника резко, словно её пружиной подбросило, вскакивает с дивана.

– Слушает он! Великое одолжение сделал!

Она начинает метаться по комнате.

– Где ты был, Егор?! – выкрикивает она мне в лицо, останавливаясь в двух шагах. – Где ты был, когда я беременная осталась одна? Когда мне жрать нечего было, ладно хоть Гордей на улице не оставил и помогал. Но его денег только на минимум хватало. Вечно учиться гнал. А у меня Анька еще маленькая. И я еще молодая. Мне вещи хочется, гулять, жить, в конце концов! Где ты был всё это время?!

– Я был официально мёртв, – отвечаю сухо. – Меня с того света вытащили. Я в коме лежал не один месяц без документов и памяти. Меня по кускам собирали. А выход из комы и реабилитация, это отдельная песня. Это не встал и побежал. Там есть и ходить заново учишься.

– Очень удобно! – истерично хохочет она, всплескивая руками. – Какая удобная позиция! «Я был мёртв, с меня взятки гладки»! А мне здесь жить надо было! Жить, понимаешь?! Нам с твоей дочерью!

– Я не на курорте лежал. Я зубами за жизнь цеплялся, чтобы назад вернуться. А до этого людей защищал, службу свою честно нёс, чтобы вернуться и узнать, что я должник государства и чуть ли не уголовник. Ты хоть понимаешь, что творишь?

Она резко оборачивается ко мне. Глаза блестят от злых слёз, лицо пошло красными пятнами.

– Да ты понятия не имеешь, каково это быть никем! – орёт она, теряя контроль. – Ждать подачек! Побираться мне видимо надо было, вырастить дочь, а ты бы там приженился, не вернулся. Это не только мой крест. Нам нести его по жизни вместе. Ясно тебе?

За стеной, в детской, резко притихает Анька.

Заставляю себя выдохнуть. Надо спокойнее. Там ребёнок. Она не должна слышать этого.

– Знаешь что? — вдруг говорит Ника. – Ты ведь всегда был таким, Егор. Изменилась только обёртка, а гниль внутри осталась. Ты думаешь только о себе! О своих обидах, о своей разрушенной репутации, о своей новой бабе, к которой у тебя хвост горит! Ты пришёл сюда как судья, а сам пальцем о палец не ударил, чтобы понять, каково было мне!

– А ты думаешь только о деньгах. Исключительно о них.

– Не смей, – шипит она.

– Почему? Правда глаза колет?

– Не смей говорить со мной про деньги! Я мать твоего ребёнка, а не содержанка с панели!

– Тогда ответь мне, прямо сейчас, кто помог тебе их получить?

Она затыкается. Смотрит на меня и в её глазах лихорадочно прокручиваются варианты защиты. И вдруг её губы расползаются в усмешке.

– А любви, значит, между нами вообще не было? – тихо, с глумливым вызовом спрашивает она.

– Какая любовь? При чём тут это сейчас?

– Нет, ты ответь! – взрывается она, ударяя кулаком по спинке дивана. – Ответь мне в глаза! Любил ты меня?!

– Нет. Любви не было, – отвечаю спокойно. – Молодой, горячий. Девка смазливая попалась, напел тебе про любовь. Так как скоро уезжать надо было надолго за ленточку. Переспал и забыл на следующий день, – добиваю я, глядя на неё в упор. – Если бы ты не забеременела, я бы даже имени твоего не вспомнил. Одна из многих.

В гостиной воцаряется гробовая тишина. И я вижу, как ей больно. Будто я не слова произнёс, а ударил её. Весь её мирок, в котором она была великой музой, рассыпался в прах от одной фразы. Но назад эти слова уже не вернуть. Они вылетели и отравили воздух между нами окончательно.

– Ах ты... мразь... – выдыхает она, и её лицо перекашивает от ярости. – Значит, вот как? Вот как ты заговорил?!

– А как ещё?

– Дура была только я?!

И тут её окончательно прорывает.

– Зашибись… Так вот слушай меня сюда, воскресший. Хрен ты теперь отмажешься. Ясно тебе? Ты либо сядешь по уши, либо выплатишь всё до последней копейки. Ты думаешь, ты со мной воюешь? Да там на моих бумагах такие люди завязаны, Егорушка, что тебя в асфальт закатают быстрее, чем ты успеешь рот в суде открыть. Твоя правда никому не упёрлась. А я… я скажу на допросах именно то, что мне велят. Надо будет под присягой подтвердить, что ты там, на фронте, мародёрил? Подтвержу. Не сморгну даже. Я закопаю тебя живьём, Горин. Сам умолять будешь, чтобы обратно в мертвецы записали.

Она делает паузу, жадно ловя ртом воздух, и её глаза сужаются до щелочек.

– И Аньку ты с себя не снимешь, даже не мечтай. Да, я нашла твоего драгоценного родственничка в вашей глухомани, через него и провернула экспертизу, пока ты там в коме валялся. Думаешь, побежишь к нему? Ищи свищи. Он ничего никому не расскажет, потому что сдох от водки пару месяцев назад. В канаве, как и вся твоя конченая семейка. Гены — вещь упрямая, правда?

Она подходит почти вплотную.

– За любимого мужчину… за настоящего отца своего ребёнка я бы, может, ещё попереживала. Попробовала бы прикрыть, выходы нашла. Но за чужого, обнаглевшего мужика, которому плевать на меня и на мою дочь? За того, кто мне в лицо говорит, что я была просто удобным вариантом на одну ночь? Да я ради тебя палец о палец не ударю. А ведь те люди… они предлагали варианты. Красивые варианты, как решить эту проблему с твоим воскрешением так, чтобы все остались в шоколаде. Но ты ведь у нас гордый. Честный. Ты всё просрал, Егорушка. Сам. Своими собственными руками. Так что теперь, не обессудь. На войне как на войне.

Я молчу, даже не шелохнусь, хотя внутри всё взрывается от дикого, торжествующего оскала. Вот оно. Пошла тёплая.

Ника на секунду замирает, её глаза округляются, она понимает, что только что проговорилась.

– Имей в виду, я сейчас не в себе. Несу всякую чушь, чтобы тебя побольнее ударить. А все тайны, если надо, я с собой в могилу унесу! Но никого не сдам.

Я поднимаюсь в полный рост. Расправляю плечи и усмехаюсь.

– Не унесёшь. Не успеешь.

– Это ещё почему? – в её голосе проскальзывает паническая нотка.

– Потому что завтра утром мой человек запросит официальную новую экспертизу. На нас с Анькой. Далее обжалую решение суда о признании меня погибшим. А после инициирую полную проверку всего твоего дела.

– Ты... ты не посмеешь. Анька… ты же испортишь ей жизнь! Ты разрушишь всё!

– Нет, – качаю головой. – Я добьюсь справедливости. И вернут деньги те, кто их тратил. А те, кто на чужом горе пировал, сядут. Это теперь для меня дело принципа. За таких же пацанов постоять. И если ты нарушила закон, то и ты отправишься в тюрьму, а если Аньку нагуляла и на меня повесить пыталась, то ее отправят в детский дом.

И вот тут её срывает окончательно. Ника вскидывает руку. Глаза дикие, пустые. Замахивается. Классическая бабская реакция на бессилие.

Но до моего лица ладонь не долетает. Инстинкты, вбитые годами, срабатывают быстрее мысли. Я перехватываю её запястье на полпути.

Она дёргается, как пойманная в капкан птица, пытается вырваться.

– Пусти! Пусти меня, животное! Больно!

– Успокоилась? – спрашиваю я тихо, не ослабляя хватку.

– Ненавижу тебя! – шипит она, и из её глаз брызжут слёзы. – Слышишь ты, воскресший ублюдок?! Ненавижу! Лучше бы ты там сдох, в своем блиндаже! Лучше бы тебя черви сожрали!

– Поздравляю, – отзываюсь спокойно. – Это абсолютно взаимно, Ника. Я тоже ненавижу тебя.

Несколько секунд мы стоим так, почти прижавшись друг к другу. Я чувствую её бешеное, рваное сердцебиение.

Мы близко, как никогда раньше, но между нами пропасть размером в целую жизнь. Мы больше не бывшие. Мы — два злейших, непримиримых врага на уничтожение.

Потом я медленно разжимаю хватку и отпускаю её руку. Она тут же прижимает запястье к груди, растирая покрасневшую кожу и глядя на меня с бесконечной злобой.

Я разворачиваюсь и ухожу. Между нами теперь война. И победителем выйдет только один.

Глава 19.

– Если коротко, Егор, то ситуация у вас крайне паршивая. Хуже, чем мы думали.

Мой юрист, этот жесткий, прожженный мужик из бывших ведомственных следователей, снимает очки в тонкой оправе и устало трет переносицу.

Стол его буквально погребен под тяжелыми папками, распечатками банковских проводок и выписками из закрытых реестров.

Мы беседуем уже второй час. И моя иллюзия о том, что в мирной жизни всё решается по закону, тает на глазах.

– Спасибо, обнадёжили, – хмыкаю с сарказмом.

Но адвокат даже не улыбается.

– Я серьезно.

Непробиваемое выражение его лица напрягает меня сильнее всего. Он выглядит так, будто сам слегка охренел от масштаба увиденного и ему после этого совершенно не весело.

– Начнём с хорошего, если это вообще можно назвать хорошим, – он перелистывает страницу в скоросшиватели.

– Есть что-то хорошее? Это уже обнадеживает.

– У вас действительно обнаружился сводный брат по линии отца. Настоящий родственник, так сказать.

Я тяжело выдыхаю, откидываясь на жесткую спинку стула. Вот уж действительно новость года.

Столько лет прожил, считая себя круглым сиротой, и только сейчас, благодаря махинациям бывшей, узнал, что где-то у меня были родственники.

– Как выяснилось, Ника его нашла. Одному Богу известно как именно. Но раскопала-таки.

– Уже знаю, – цежу сквозь зубы. – Она уже вчера хвасталась своей находчивостью.

– Не всё вы знаете. Далеко не всё.

Юрист достаёт еще одну бумагу, скрепленную синей гербовой печатью, и двигает её ко мне.

– Брат ваш действительно участвовал в экспертизе ДНК.

– Добровольно? За бутылку подписался?

– Судя по документам, да, добровольно. Пришел, сдал буккальный эпителий, расписался в протоколе идентификации личности.

Я хмыкаю. Судя по документам у меня вообще последнее время много чего интересного происходило без моего участия.

Ника активно оформляла мое отцовство, водя под ручку какого-то алкаша по лабораториям.

– Новую, независимую экспертизу между вами и Аней мы уже назначили через судебное определение. Она расставит все точки.

– А что? С той, первой экспертизой что-то не так?

– Там очень много нарушений. Законная процедура установления отцовства по ДНК после смерти предполагаемого отца — это долгий круговорот ада. По закону, если человека нет в живых, экспертиза проводится исключительно по назначению суда в рамках особого производства. Нельзя просто прийти с улицы, привести какого-то сомнительного родственника и сказать: «Сделайте нам генетический паспорт для выплат». Понимаете?

Я киваю, чувствуя, как затылок начинает наливаться тяжестью.

– А у нее, – юрист стучит пальцем по датам в выписке, – всё прошло по какой-то фантастической, сокращенной схеме. Без единого судебного заседания на первом этапе. Сроки вообще рекордные, пара недель. Процедуры забора материала нарушены к чертям. Протокол идентификации брата составлен так, будто его личность удостоверял не нотариус или главврач, а какой-то левый участковый в сельской местности. Основания для признания результатов тоже липовые. Документы из архивов Минобороны появились в деле странным, я бы сказал, волшебным образом. Задолго до того, как пришел официальный ответ на ведомственный запрос. И люди… люди в погонах, которые слишком быстро, без единой задержки согласовывали отдельные, ключевые вопросы.

– То есть? Переведи на понятный.

– То есть всё выглядит так, будто кто-то очень влиятельный и опытный очень сильно старался, – адвокат наклоняется вперед, понижая голос. – Егор, это отработанная, системная схема. Ника твоя в жизни бы не додумалась, под какими предлогами подавать заявления в обход регламентов. Ей диктовали каждый шаг. Это конвейер по освоению «посмертных» миллионов. Они брали дела пропавших без вести, находили маргинальных родственников, быстренько стряпали экспертизы ДНК через свою, прикормленную лабораторию и выбивали из государства колоссальные страховки. Твоя благоверная просто идеально вписалась в их бизнес-план. Она получила красивую жизнь, а они свой жирный, гарантированный процент.

– Это же уголовка?

Юрист не отвечает сразу. Он берет ручку, долго, задумчиво крутит её между пальцами, глядя в окно. Потом поворачивается ко мне и кивает.

– С высокой вероятностью, да. Причем группой лиц по предварительному сговору в особо крупном. Если мы доведем это до конца, если Гордей Владимирович подключит свои рычаги в военной прокуратуре и вскроет эту фабрику покойников… Ника твоя пойдет прицепом как соучастница. Насчет организаторов не скажу. Такие крысы умеют концы в воду прятать, особенно если твой сводный брат так вовремя скончался от паленой водки. А вот её… её они сдадут первой. Чтобы прикрыть свои задницы. Так что обратного пути у тебя нет. Либо ты топишь её до упора, либо эта система сожрет тебя, чтобы сокрыть свои собственные грехи.

Хоть я и ожидал чего-то подобного, хоть и прокручивал в голове самые грязные сценарии, пока бегал по инстанциям, но одно дело, догадываться. И совсем другое, услышать это вслух.

– Вы когда-нибудь слышали термин «чёрная вдова»? – неожиданно спрашивает юрист, откидываясь на спинку кресла.

Я хмурюсь.

– Только в кино. Паук такой. Или баба, которая мужей на тот свет отправляет ради наследства.

Он качает головой, и на его губах появляется безрадостная усмешка.

– В нашей судебно-следственной практике, это явление давно вышло за рамки кинематографа. Сейчас «чёрная вдова» — это не просто женщина, это целая криминальная индустрия, выстроенная на чужой крови. Страшный, циничный феномен нашего времени. Есть категория людей, и ваша Ника, судя по всему, из их числа, которые обладают поразительным, звериным чутьем на выгоду. Они годами крутятся около закрытых ведомств, военных госпиталей, ветеранских организаций и буквально охотятся за подобными схемами. Пропавшие без вести, погибшие, закрытые списки, страховые компенсации, миллионные выплаты, субсидии, льготы... Всё это для них не человеческое горе. Это рынок. Жирный, высокодоходный рынок.

Юрист пожимает плечами, устало поправляя манжеты рубашки.

– Честная жена или мать будет годами что-то выбивать и ждать. А такие быстро получат то, что им и не положено. Порой даже дальние родственники, которые годами не общались с человеком, при виде чека с шестью нулями вдруг воспылают родственной любовью. Но чаще всего, и это самое мерзкое — бывшие. Жёны, сожительницы, которые при жизни мужика только кровь из него пили, а после его гибели превращаются в святых, безутешных вдов.

Внутри меня начинает закипать жгучая обида за всех наших пацанов.

– Вы хотите сказать, что она специально искала такого? Изначально подбиралась ко мне, зная, куда я еду?

– Нет, – юрист качает головой, и я невольно выдыхаю. – Вряд ли она настолько гениальный стратег. Ты просто был перспективным офицером, парнем из детдома, за которого некому заступиться. Ни матери, ни отца. Только она была бы центром твоей вселенной.

Он делает паузу, складывает руки на столе замком и смотрит на меня с жалостью. Неприятное ощущение.

– Но я хочу сказать другое. Вокруг подобных трагедий очень быстро слетаются стервятники. Люди, желающие заработать на чужом невозврате. И парадокс в том, что вы, мужики, которые там, на передке, рискуют жизнями, совершают немыслимые подвиги, командуют ротами и закрывают собой амбразуры, здесь, в обычной, мирной жизни, оказываетесь абсолютно незащищенными. По-детски наивными. Вы привыкли к понятным правилам. Вот враг, вот накат, вот приказ. Вы готовы к пулям, но вы совершенно не готовы к тому, что вторая половина пойдет к юристам-мошенникам, чтобы юридически закрепить твою смерть ради новой машины. Вас предает ваш же тыл, в который вы верили свято, потому что без этой веры там, в окопе, с ума сойти можно.

Он стучит ладонью по толстой папке с моим делом.

– И судя по тому, что я вижу в этих распечатках… ваша история выглядит именно так. Классический пример. Ника быстро поняла, что «мертвый герой» — это очень выгодно. Ей помогли, подсказали, оформили схему, взяли свой процент. И если мы сейчас не начнем бить их их же оружием, эта бумажная машина переедет тебя еще раз. Только теперь уже окончательно.

Мне становится мерзко. И дело здесь не в деньгах. Дело в том, что всё, что я до сегодняшнего дня считал просто глупой бабьей дуростью, капризами и банальной человеческой жадностью Ники, внезапно начинает пахнуть чем-то гораздо более страшным. Пахнуть системным, хладнокровным предательством.

– Поэтому мой совет прост.

– Какой?

– Не разговаривайте с ней больше один на один. Вообще. Без свидетелей и записи.

Я криво усмехаюсь, вспоминая наш вчерашний диалог.

– Поздновато для таких советов.

– Всё равно. С этого момента, жесткий карантин. И самое главное... не пытайтесь её жалеть. Не смейте.

Вот же... Ведь жалел. До самого последнего момента, даже когда она откровенно садилась мне на голову и диктовала свои бредовые условия. Жалел из-за Аньки, чтобы у девочки была нормальная, не судимая мать.

А теперь оказывается, что нормально не получится, и мне предстоит стать непрогибаемым и безжалостным.

На улицу я выхожу, когда город уже окончательно проваливается в сизые сумерки.

Неторопливо спускаюсь по гранитным ступеням офисного здания и останавливаюсь, глядя на бесконечный поток машин.

Получается, правы были мужики, когда в редкие минуты тишины говорили, что мы, мужчины, любим гораздо искреннее, честнее и, черт возьми, глупее. Мы ведь как на ладони.

Если мужчина разлюбил, то он уходит. Во всяком случае морально точно. Нас не удерживают материальные блага, если внутри пусто.

А женщина… женщина почти всегда думает о выгоде, о безопасности, о потомстве. Ей плевать на высокие материи, когда на кону стоит сытость и комфорт.

Она будет годами терпеть, жить с нелюбимым, презирать его в душе, спать с другими, но никуда не уйдет, пока ей это выгодно и нужно.

Да даже прикрываясь детьми. Мужчину же дети не остановят, если дома ад, он уйдет и будет помогать со стороны.

А женщина сделает ребенка заложником своей коммерческой схемы. Как Ника сделала Аньку. Ей нужен был не отец для дочери. Ей нужен были деньги и помощь от Гордея Владимировича.

Я хочу прямо сейчас найти Надю. Приехать к ней, упасть на колени, объяснить всё до единого слова. Обнять её, почувствовать её родной запах. Вернуться к ней и просто жить дальше.

Но жизнь почему-то никогда не спрашивает, чего ты хочешь. Ей плевать на твои планы на счастье. И до конца разбирательств я не могу покинуть город.

Если всё подтвердится… Если этот тертый юрист прав и подделка документов — это не разовая акция испуганной бабы, а отработанная, системная схема ведомственных стервятников…

То Нике грозит уже не просто публичный позор и возврат незаконно полученных миллионов. Ей грозит вполне реальный срок.

Мошенничество в особо крупном. Группой лиц по предварительному сговору. С использованием подложных документов.

А Аньку… Аньку тогда куда?

В детдом, через который я сам прошел и врагу бы не пожелал такой судьбы? Забрать её себе? Но ведь если первая экспертиза окажется липой …, то Анька реально может оказаться не моей дочерью. Чужим ребенком.

И что мне тогда делать с этой маленькой девочкой, которая искренне верит, что я — её вернувшийся с неба папа?

Обнять чужого ребенка, зная, что его мать посадили из-за тебя, или бросить её, окончательно превращаясь в того самого эгоиста, которым меня назвали?

Ответ на этот вопрос пугал меня сильнее всего.

Глава 20.

Я больше не пытаюсь звонить Наде, потому что просто давно уже понял, что это абсолютно бессмысленно и ни к чему не приведёт.

Бездушный голос оператора каждый раз с ледяным равнодушием сообщает мне, что аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Соцсети Нади превратились в глухую, непробиваемую стен. Соседи по её старой съёмной квартире утверждали, что она съехала спешно, не оставив адреса. Или они просто делали вид, что ничего не знали.

Поэтому каждое моё утро начинается одинаково, ведь едва открыв глаза я тянусь к мобильному телефону.

И записываю или пишу Наде сообщения. Каждый божий день я набираю текст, который может быть либо одним коротким предложением, либо несколькими страницами убористого, бессвязного текста, где я безуспешно пытаюсь вывалить всю ту юридическую грязь, в которой сейчас тону.

Я пишу наивно надеясь, будто она когда-нибудь прочитает мои откровения, и будто от того, что я пачкаю экран буквами, мне самому станет хоть немного легче, но легче не становится, а внутри только сильнее нарывает с каждым словом.

«Надя, сегодня опять был у следователя, и дело уже передают выше, оказывается...» «Надя, я ничего не знал про этого ребёнка и клянусь тебе всем, что у меня осталось, что я не имел понятия про эту ДНК-экспертизу...» «Надя, я бы никогда, слышишь, никогда в жизни тебя не предал, потому что ты — единственная, кого я действительно люблю в этом мире». «Надя, если бы ты только знала, как я смертельно устал от этого бесконечного вранья вокруг, и как сильно я люблю тебя, моя родная девочка, что от этой боли хочется просто выть».

Последнее сообщение я набираю в три часа ночи, сидя на кухне в полном одиночестве. Вокруг не раздаётся ни единого звука, только старый холодильник урчит, да в пепельнице догорает полдюжины сигарет.

Я долго перечитываю эти горькие строчки, пока буквы не начинают расплываться перед воспалёнными глазами, после чего стираю всё к чёртовой матери, пишу заново ещё более беспомощно.

Словно безумец ожидаю чуда. Чуда, конечно, не происходит, и экран телефона просто гаснет, оставляя меня наедине с самим собой.

Следствие тем временем раскручивалось неторопливо. Но всё-таки шло вперёд, поскольку Гордей Владимирович свои обещания держал, и его влиятельные знакомые в военной прокуратуре вцепились в это дело намертво, не оставляя махинаторам шансов.

И чем дальше продвигались следователи, чем больше пухлых папок появлялось в моём деле. Потому что Комбат оказался прав на все сто процентов, и Ника в этой криминальной истории была всего лишь глупой, жадной наживкой, а настоящая мразь сидела гораздо ближе к руководящим креслам.

Там действительно вскрылась целая конвейерная цепочка и огромный механизм, годами штампующий огромные деньги на мёртвых душах, используя липовые справки об отсутствии тел, фиктивные согласования, подписи задним числом и экспертные заключения карманных лабораторий, в которых кормилось очень много людей в погонах и дорогих костюмах.

И самое омерзительное во всём этом фарсе заключалось в том, что в итоге почти никто ни за что не отвечал, являя собой классику нашей бюрократии.

Рядовая работница, которая чисто технически оформляла документы по подложной справке, внезапно оказалась главной виновницей торжества, и на неё сейчас вешали всех собак, чтобы поскорее закрыть пробелы в отчётах.

Ника тоже шла судейским прицепом как организатор на местах, и весь её холёный лоск стремительно сползал, обнажая смертельно испуганную бабу, потерявшую опору под ногами.

Ещё следователи нашли какого-то мелкого посредника по военным вопросам, вечно пьяного отставника, который носил конверты с деньгами по кабинетам, и его тоже гарантированно закроют в камере без всяких вариантов.

А вот дальше, за спинами этих пешек, начиналась глухая, абсолютно непроницаемая тишина, потому что система, вовремя почуяв угрозу для крупных фигур, мгновенно включила режим коллективной самозащиты.

Выносившая первое решение судья оказалась кристально чиста, поскольку она ничего не знала и действовала строго по предоставленным материалам дела, так что к ней никаких претензий у закона нет.

Коммерческая лаборатория ДНК тоже оказалась вообще не при делах, ведь материал им привезли, протокол идентификации был официально заверен, они исследовали то, что им дали, а вопросы о том, почему вместо моей слюны там оказалась кровь моего покойного двоюродного брата, нужно задавать тем, кто делал забор.

Высшее начальство ведомства тоже предсказуемо оказалось не в курсе происходящего, ссылаясь на то, что у них тысячи таких дел проходят через канцелярию и за всем уследить физически невозможно.

Кто конкретно согласовывал миллионную выплату в обход обязательных проверок, теперь уже не установить, так как внутренние серверы ведомства как раз вовремя «обновились» и стёрли логи.

Проверявший липовую справку из военного архива сотрудник уже год как не работает в органах, поскольку он уволился по собственному желанию и уехал в неизвестном направлении, а подписывавший финальный приказ чиновник давно переведён в другой округ с явным повышением, став абсолютно неприкасаемым для обычного следствия.

Я сидел на очередном закрытом заседании, смотрел на этих холёных, абсолютно спокойных юристов в отглаженных рубашках, слушал бесконечный, монотонный поток сухого канцелярита и чувствовал себя полным, законченным идиотом, окопным дураком, который приехал с фронта искать справедливость в правовом поле.

Потому что все, абсолютно все присутствующие в этом зале люди прекрасно понимали, что произошло на самом деле, ведь это понимал судья, понимал следователь и даже конвой у дверей всё отлично осознавал.

Но виноватыми на казенной бумаге почему-то раз за разом оказывались самые мелкие, нищие фигуры, которых проще всего достать, закрыть в СИЗО и пустить в расход ради красивой статистики.

Это были те несчастные, кто не имеет миллионов для найма зубастых адвокатов и не сможет отбиться от обвинения, и те, кого системе просто удобно назначить крайними, чтобы поскорее сдать дело в архив и отчитаться перед вышестоящим начальством.

В какой-то момент, ближе к концу третьей недели этого изнурительного судейского марафона, я даже поймал себя на мысли, что полностью перестал злиться на происходящее вокруг беззаконие.

Моя ярость куда-то испарилась, оставив после себя только душевное опустошение. Я просто смертельно устал что-то доказывать чиновникам.

Мне надоело смотреть на Нику, которая на заседаниях уже даже не поворачивала голову в мою сторону, а только тихо выла в платок, окончательно понимая, что реального тюремного срока ей теперь вряд ли избежать.

Я сидел на скамье, тупо глядя в окно на пролетающие за стеклом белые тополевые пушинки, и думал только об одном: если эта сытая, равнодушная и бюрократическая машина способна так легко и безжалостно переехать живого человека, то какую цену вообще имеет всё то, ради чего мы там, на передовой, каждый день захлёбывались кровью и грязью...

Параллельно этому бесконечному уголовному кошмару, выматывая остатки сил и нервов, шли изнурительные гражданские суды, которые казались бесконечным бегом по замкнутому кругу.

Это был какой-то безумный, нескончаемый конвейер из автоматических отмен предыдущих решений, бесконечных пересмотров старых ведомственных документов, бесчисленных обжалований со стороны адвокатов Ники и абсурдных встречных заявлений, которые её защита строчила пачками.

Нанятые юристы с обеих сторон жрали мои с трудом заработанные и выплаченные государством деньги быстрее, чем самый мощный карьерный экскаватор пожирает грунт, и счета за их сомнительные услуги росли с каждым божьим днём.

Но вся эта бумажная возня, все эти судейские протоколы и финансовые потери были на самом деле второстепенными. Мелкими и почти неважными вещами, потому что в самом центре этого грязного водоворота существовал один главный вопрос.

Один-единственный, неразрешимый вопрос, от ответа на который сейчас зависело вообще всё моё будущее.

Аня.

Я честно, изо всех сил, стискивая зубы пытался относиться к этой маленькой девочке нормально, как и подобает взрослому мужчине.

Пытался улыбаться ей, отвечать на её детские вопросы, но каждый раз, когда я видел её, когда встречался с ней взглядом, в моей памяти мгновенно всплывало искажённое злобой лицо Ники.

Всплывали все эти позорные судебные бумаги, все эти циничные схемы, вся эта липкая, несмываемая грязь посмертных страховок, и вместо законной отцовской нежности я ловил себя на том, что чувствую внутри только раздражение.

От этого осознания собственной черствости мне становилось ещё хуже. Рассудком-то я прекрасно понимал, что девчонка здесь вообще ни при чём.

Она была просто обычным, ни в чём не повинным ребёнком, который ничего не хотел, кроме беззаботного детства.

Если и винить, то только её мать.

Я всё чаще ловил себя на постыдной мысли, что жду результатов официальной независимой экспертизы ДНК как самого страшного судебного приговора в своей жизни.

И в глубине души, я отчаянно надеялся на чудо. Я надеялся, что этот результат окажется отрицательным, что всё происходящее, лишь чудовищная, затянувшаяся ошибка, и тогда я смогу раз и навсегда закрыть этот проклятый вопрос.

Мне казалось, что если Аня чужая, то я окончательно закрою все суды, вычеркну Нику из памяти, найду Надю, упаду перед ней на колени и начну жить заново, с чистого листа.

Но жизнь, как я уже успел усвоить на собственной шкуре, никогда не спрашивает человека, чего он хочет на самом деле.

Когда на дисплее телефона высвечивается номер юриста, я сразу весь подобираюсь.

– Егор…

Замираю как вкопанный прямо посреди парковки торгового центра. В горле мгновенно пересыхает.

– Пришли результаты экспертизы.

В этот короткий миг мне кажется, что время вокруг останавливается.

– И? – выталкиваю я из себя единственный звук.

– Вероятность отцовства составляет девяносто девять целых и девяносто девять сотых процента, Егор, здесь без вариантов.

Сокрушенно вздыхаю и закрываю глаза и почему-то первое, что я чувствую в этот момент, вовсе не отцовская радость, не облегчение от закончившейся неопределенности и не долгожданное счастье.

Это огромное сожаление...

Потому что именно в эту секунду рушится самая последняя, иллюзорная надежда, за которую я малодушно цеплялся всё это долгое время.

Аня действительно моя дочь, моя родная кровь, моё продолжение. И это означает только одно, что Ника, будь она трижды проклята, теперь уже никуда и никогда не исчезнет из моей жизни.

Наша общая дочь навсегда связала нас этой уродливой пуповиной, и этот крест мне теперь придется нести до самого конца.

Глава 21.

Когда в дверь стучат, я даже ни на секунду не удивляюсь, потому что за последние сумасшедшие месяцы в мою исковерканную жизнь стучатся исключительно проблемы.

Открывая замок, я мысленно уже готовлюсь увидеть на пороге очередного курьера с казёнными документами, ушлого юриста с новыми финансовыми претензиями или хмурого следователя из военной прокуратуры.

Но на пороге моей квартиры стоит Ника, и выглядит она в этот раз настолько непривычно и жутко.

Сколько я её помню, Ника всегда невероятно яркая, шумная, привлекающая к себе всеобщее внимание и до безумия уверенная в собственной непогрешимости.

Она сохраняла этот победоносный вид, даже когда откровенно и грязно врала мне в лицо, даже когда устраивала истеричные скандалы на глазах у соседей и даже когда пыталась шантажировать меня будущим нашей дочери.

Сейчас же передо мной стоит совершенно другая женщина. На её лице нет ни грамма привычного макияжа, волосы кое-как стянуты на затылке в небрежный узел. Под глазами залегли глубокие тёмные синяки от хронической бессонницы, а в самом взгляде появилось какое-то жуткое, потухшее выражение. Словно за последние несколько недель судебного ада она разом постарела лет на десять, растеряв весь свой хищный лоск.

– Можно войти? – тихо, почти шёпотом спрашивает она, несмело переступая с ноги на ногу, и в этом её надломанном голосе не осталось и следа от прежней спеси.

Я молча отступаю в глубь прихожей, давая ей дорогу, после чего она проходит в квартиру.

Она поднимает на меня глаза и без всякого предупреждения тихо спрашивает:

– Меня действительно посадят?

Я тяжело выдыхаю и честно отвечаю:

– Я не знаю. Сейчас от меня уже мало что зависит.

Она едва заметно кивает, будто именно этот сухой и неутешительный ответ и ожидала услышать от человека, которого сама же когда-то заживо похоронила ради государственных выплат.

– Ко мне сегодня снова следователь приходил, прямо на работу заявился, – глухо продолжает она, нервно терзая пальцами край своей куртки, пока я храню угрюмое молчание. – Сказал, что если они до конца докажут умысел и сговор, то это чистая уголовка.

В этот момент её голос заметно садится, наверное, впервые за всё долгое время нашего непростого знакомства.

– Егор… господи, мне так страшно, ты даже представить себе не можешь, как мне страшно, – вырывается у неё жалобно.

И вот тут, глядя на её трясущиеся плечи, мне впервые за всё время судов становится её по-настоящему жаль. Но жаль не как любимую когда-то женщину и даже не как мать моего единственного ребёнка. Мне жаль её просто по-человечески. Потому что этот её страх перед тюремной решёткой он абсолютно настоящий, почти животный. И такое невозможно сыграть или подделать ради выгоды.

– Я не хочу в тюрьму. Я просто не переживу этот этап, – шепчет она и судорожно закрывает лицо ладонями, горько рыдая. – Я не хочу оставить Аньку совсем одну, ведь у неё, кроме нас, никого на этом свете нет, и что с ней будет, если меня закроют на несколько лет.

Через пару минут, успокоившись, Ника опускает руки, смотрит на меня своими покрасневшими от слез глазами и обречённо произносит:

– Я ведь прекрасно понимаю, что после всего этого кошмара я тебе больше не нужна, и ты меня ненавидишь.

Я так и не нахожу в себе сил ответить на это утверждение, потому что врать ей в глаза в такой момент уже совершенно не хочется, да и никакого практического смысла в этом притворстве всё равно нет.

Ника горько и понимающе усмехается, вытирая слезы тыльной стороной ладони, и негромко добавляет:

– Вот видишь, ты даже спорить со мной не в состоянии, и это уже многое значит. Я даже эмоций в тебе никаких, кроме брезгливости не вызываю. Честно? Если бы мне кто-то полгода назад сказал, что я приду сюда, к тебе... я бы в глаза плюнула. Я бы никогда в жизни не пришла, если бы не это проклятое, позднее осознание, в какое именно дерьмо я вляпалась по самой уши. Я ведь не дура, Егор! И я не чудовище какое-то бездушное, как вы меня тут все выставить хотите перед следователем! Я просто хотела нормально жить. Это просто деньги... Обычные бумажки. Я же никого не убила и не уродовала! За что меня распинать?! Настоящие убийцы... те, кто людей пачками режут, они в тюрьмах столько же получают, сколько мне сейчас этот ваш прокурор шьёт! И что, я теперь из-за этих несчастных бумажек, должна буду несколько лет сидеть в одной камере с такими... с отбросами? С уголовницами, которые человеческого языка не понимают? Ты представляешь, что они со мной там сделают?! А что потом, Егор? Ты подумал, что со мной будет, когда я выйду оттуда?! С волчьим билетом, с клеймом зэчки, постаревшая, с сорванным здоровьем, без гроша за душой... Да лучше вообще не жить! Слышишь?! Лучше прямо сейчас в петлю или под поезд, чем так...

Ника выпрямляется, глубоко и шумно вдыхает, словно заставляет себя силой собраться с духом и вернуть хотя бы видимость прежнего самообладания. Человек, который всю жизнь привык выкручиваться, а теперь пришёл договариваться на моих условиях.

– Я готова на любые твои условия, Егор, – твердо произносит она. – Какие угодно, только не доводи это дело до тюрьмы.

Я долго, не отрывая взгляда, смотрю на неё, пытаясь разглядеть за этой внезапной покорностью очередное двойное дно.

– А если честно? Ты сейчас хоть немного раскаиваешься в том, что натворила, или тебе просто до усрачки страшно оказаться на нарах?

Ника опускает взгляд на свои сцепленные пальцы, и молчит, наверное, секунд десять.

– И то, и другое.

И это звучит настолько искренне, что я ей верю.

– Я клянусь тебе, я никогда не думала, что всё это зайдет так далеко и закончится такой катастрофой, – тихо добавляет она.

– Ну а как ты думала? На что рассчитывала?

– Я думала, что ты просто не вернёшься. Все так думали. А значит, никто бы и никогда не прикопался. В штабе же были фотографии с места... Ну где ты был. Жетон твой передали. Шансов-то у тебя практически не было. Говорили, что вроде и останки какие-то были. Но с экспертизой всё тянули. То забрать не могли, то еще что-то, а потом мне помогли и всё решилось....

Отвожу взгляд в сторону окна.

– Я ведь на паблики все подписалась, меня в чаты к женам и матерям добавили. И вот там я стала часто обитать. Сначала это были просто разговоры, глупые жалобы на нехватку денег и туманные перспективы. А потом в нашей там появился человек, который крутился в этих ведомственных кругах и вскользь сказал, что может помочь всё оформить. Сказал, что ребенок имеет полное право на поддержку, что государство эти миллионы всё равно спишет по общим статьям, и вообще, что таких случаев сейчас полно, никто и проверять не станет. Потом появился еще один посредник, уже из юристов, – продолжает она, качая головой, словно сама не верит в то, что говорит. – Потом пошли бесконечные документы, липовые архивные справки, частные консультации, первый гражданский суд… Я клянусь тебе, я сама не заметила, как по уши влезла во всё это дерьмо и пути назад уже не было.

Тут она, надо признать, была абсолютно права, ведь именно так обычно в жизни и происходят самые страшные преступления. Никто не просыпается утром с мыслью стать матерым уголовником.

Всё начинается не с одного большого греха, а с десятка мелких, компромиссных решений, каждое из которых в отдельности кажется почти безобидным, пока колеса этой машины не провернутся и не станет слишком поздно.

– Хорошо, – говорю наконец. Ника резко вскидывает голову, ловя мое слово как спасательный круг: – Я скажу тебе, что мы будем делать дальше.

В её потухших, измученных глазах загорается настоящая надежда:

– Правда? Ты поможешь?

– Да.

Я тоже уже ужасно хочу закончить этот ад, раз и навсегда отрезать от себя эту грязь и суды.

– Я посоветуюсь с юристом, но думаю условным сроком можно будет отделаться. Ты не рецидивистка, раскаешься, поможешь активно следствию. И самое главное вернёшь всё, что у тебя осталось из тех денег. Когда увидят, что ты уже гасишь свой долг, смягчат наказание, я думаю.

– Хорошо. У меня есть часть суммы, я спрятала эти деньги нам с Анькой на чёрный день. Не всё там, конечно, мы ведь успели купить кое-что, но то, что осталось я отдам.

– Отдашь. А остальное будешь выплачивать государству постепенно, сколько бы лет на это ни ушло.

– Хорошо, я согласна. А ты сам? Что будешь делать дальше?

– Уеду. Я ужасно устал от бесконечных судов, от взаимных обвинений, от твоих вечных истерик и разборок. Я устал от тебя, устал от этой квартиры и, если честно, от самого себя в этой роли мстителя. Поэтому эта государственная квартира останется вам с Анькой.

Ника буквально цепенеет, приоткрыв рот:

– Что? Ты отдаешь нам квартиру?

– Да, я всё равно в ней жить не собираюсь, меня от этих стен воротит. Считай это моими алиментами на годы вперед. На будущее Ани. Слышишь меня? Только на неё, не на тебя. Я оформлю всё через юристов, как положено.

Глаза у Ники вдруг подозрительно блестят от подступающих слез, и она подаётся вперед:

– Егор… Господи, спасибо тебе, я…

– Не надо, – я резко поднимаю руку, останавливая этот поток запоздалой благодарности. – Это всё я делаю для Ани. Она не виновата, что вот так у нас всё сложилось. Пусть у девчонки всё будет не так, как у нас.

– А как же мы с тобой?

– Никаких. «Нас» больше нет и никогда не будет. Я говорю тебе прямо. Я сейчас не испытываю абсолютно ничего к тебе, кроме глухого равнодушия, да и… к этому ребенку тоже. Я не чувствую себя отцом, понимаешь? И не хочу, чтобы она ко мне привязывалась, а я к ней.

– Я знаю и всё понимаю. Не дура..

– Но если Ане когда-нибудь действительно понадобится моя помощь, то я помогу, – глухо отрезаю. – Но жить и общаться с вами я не буду.

Она закрывает глаза буквально на секунду, собирая в кулак остатки сил. Мы оба наконец-то, сквозь пепел и судебную грязь, отчетливо поняли, что никакой настоящей любви между нами никогда не было, одна лишь глупая ошибка молодости, а вот её тяжелые последствия нам обоим придется нести на своих плечах до самого конца жизни.

Глава 22.

* Надя *

Над очередным, кажется, уже десятым за сегодня оцинкованным ведром ледяной воды я начинаю всерьёз подозревать, что беременность была придумана природой исключительно для того, чтобы женщины наконец-то осознали, насколько тяжёлой и неподъёмной может быть самая обычная, будничная жизнь.

По крайней мере моя многострадальная поясница сегодня явно решила донести до меня эту нехитрую мысль максимально доходчиво. Отзываясь на каждое движение тупой, ноющей болью, которая разливалась по телу.

– Надька! – доносится вдруг с деревянного крыльца возмущённый, звенящий праведным гневом голос бабушки. – Я тебе сейчас коромыслом, которое в сарае стоит, по одному месту как дам!

Устало закатываю глаза и тихо выдыхаю, понимая, что сейчас начнётся привычная родительская лекция, от которой никуда не деться.

– Ба-а-а, ну не начинай, пожалуйста…

– Посмотри-ка на неё! – искренне возмущается она, всплескивая руками. – Живот вон уже лезет, девка на сносях, а она всё вёдра неподъёмные от колонки таскает, будто двужильная!

– Ну а кто, скажи на милость, виноват, что по всей улице из-за ремонта водопровод третьи сутки как отключили? – пытаюсь я защищаться, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. – Не грязными же нам ходить предлагаешь, в баню-то не натаскав?

– Предлагаю родную старуху на всю улицу не позорить перед соседями! – немедленно, со своей фирменной скорострельностью парирует бабушка. – У меня руки, слава богу, ещё на месте, и спина покрепче твоей будет!

Я тихо фыркаю себе под нос, зная, что спорить с ней, себе дороже. Ведь у неё действительно всё ещё на месте. И жилистые руки, и быстрые ноги, и несгибаемый характер.

В свои семьдесят с хвостиком лет эта удивительная женщина способна мимоходом построить по струнке половину нашей улицу, вторую половину до отвала накормить горячими пирожками.

Но всё равно, сколько бы она ни шумела, я ни за что на свете не дам ей таскать эти тяжести, пока у самой есть хоть какие-то силы. Я сама со всем справлюсь, чего бы мне это ни стоило.

Аккуратно поднимаю полное ведро и осторожно, стараясь держать равновесие, иду по протоптанной тропинке.

Солнце уже начинает лениво клониться к горизонту, воздух пахнет скошенной травой. Где-то за покосившимся соседским забором протяжно мычит корова, курицы устроили очередной шумный скандал возле сарая, и почему-то именно здесь, посреди этой деревенской романтики, мне очень нравится.

Тихо и спокойно. Именно то, о чём я мечтала последние годы.

Наш старенький, заметно покосившийся от времени домик, казался сейчас самым безопасным местом на земле.

Он был родным до боли, ведь именно здесь прошло всё моё счастливое детство. Здесь вечно пахло бабушкиными пирогами с черникой, здесь покойный дед когда-то учил меня, испуганную, кататься на двухколесном велосипеде, здесь я впервые в жизни по-глупому влюбилась, плакала от обиды, смеялась взахлёб и просто жила.

И теперь… теперь мой собственный ребёнок, которого я ношу под сердцем, тоже будет бегать по этим тропинкам.

От одной только этой мысли, где-то в районе солнечного сплетения, становится неожиданно тепло.

Бабушка мою страшную новость о внезапной беременности восприняла тогда удивительно спокойно. Точнее, не совсем так, как я ожидала в самый первый день.

Она сначала молча перекрестилась на тёмную икону в углу, потом тихонько расплакалась, уткнувшись в край фартука, затем молча накормила меня наваристым борщом, после чего опять расплакалась, глядя на меня жалостливыми глазами.

А в самом конце, когда посуда уже была вымыта, она обняла меня за плечи и весомо заявила:

– Ну и хорошо, Наденька.

– Что же хорошего-то, ба? – со слезами спросила я тогда.

– Ребёнок — это всегда хорошо, это жизнь продолжается, – отрезала она.

– Ба, и ты меня даже ругать не будешь за то, что без мужа, в подоле принесла?

Она только махнула своей сморщенной рукой в сторону окна:

– Мужики, они, внученька, сегодня есть, а завтра приходят и уходят как дым, а вот дети наши всегда с нами остаются.

И на этом весь наш сложный вопрос был закрыт раз и навсегда, без упрёков, расспросов и копания в чужом грязном белье.

Я невольно улыбаюсь этим воспоминаниям и, вернувшись к реальности, подхватываю очередное пустое ведро возле ржавой железной колонки. Сегодня нужно обязательно натопить баню, а значит, чистой воды потребуется много.

Я уже привычно наклоняюсь всем телом за металлической ручкой ведра, когда чья-то другая рука вдруг мягко перехватывает её на долю секунды раньше меня.

Мужская... И очень знакомая...

Я машинально вскидываю голову и… так и замираю с полуоткрытым ртом прямо посреди пыльной дороги.

Потому что прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки от меня, стоит Егор.

Из плоти и крови, собственной персоной.

Такой же высокий, сильно осунувшийся и как будто даже похудевший на пару размеров. Рваный шрам на щеке из-за этой худобы стал как будто еще заметнее, а под глазами залегли темные тени.

Мой судорожный взгляд растерянно скользит по его лицу, по этим упрямым губам и глазам…

Господи, эти серые, пронзительные глаза я бы узнала из тысячи, где угодно, даже через сто лет разлуки и забвения.

Несколько бесконечных секунд мы просто неподвижно стоим на тропинке и смотрим друг на друга, словно оба до смерти боимся неосторожным движением спугнуть этот хрупкий момент.

– Нашёл... – негромко выдыхает он наконец.

Глава 23.

Я смотрю на него в упор. Секунду, другую, чувствую, как вместе с этим болезненным узнаванием каждой черточки его осунувшегося лица внутри меня поднимается волна накопленной ярости.

Нашёл-таки, надо же, он всё-таки меня нашёл, какая поразительная, неописуемая радость для нас двоих.

И сколько там прошло с того проклятого дня, когда я сбежала из города?

Долгие месяцы, отсчет которым я уже давно потеряла. Зато я слишком хорошо, до мельчайших подробностей помню совершенно другое. Как я неделями засыпала в пустой съёмной квартире с мобильным телефоном в руке. Как судорожно просыпалась среди ночи от любого шороха и первым делом проверяла потемневший экран в надежде увидеть хотя бы один пропущенный или сообщение от Егора.

Как дура, как последняя законченная идиотка я каждый день убеждала себя, что он обязательно позвонит. Что всё это чудовищное недоразумение, что он вот-вот приедет, обнимет, всё объяснит. И скажет, что любит меня больше жизни, но реальность раз за разом била наотмашь. Какая же я была беспросветная, наивная и жалкая идиотка.

– Нашёл, значит? – с шипением переспрашиваю я.

– Надя, послушай меня… – делает он попытку заговорить.

– Не смей даже произносить моё имя, слышишь ты?! – выплевываю я, и он тут же покорно замолкает, не договорив.

И тут мой блуждающий взгляд вдруг падает вниз, и я замечаю у него в руке огромный, до безумия роскошный и совершенно чужеродный здесь, букет безупречно белых роз.

Их очень много, целая охапка, и сейчас этот пафосный веник вызывает у меня исключительно дикое желание разнести всё вокруг и кого-нибудь убить.

– Цветочки, значит, мне привёз, Горин? – спрашиваю язвительно.

– Надюш, я всё, абсолютно всё тебе объясню, только выслушай…

– Конечно, объяснишь, кто бы сомневался!

С силой выдергиваю этот тяжелый букет из его рук прежде, чем он успевает хоть что-то сообразить и среагировать.

Егор даже не пытается уклониться или отнять его назад, а в следующий миг я со всего размаху, вкладывая всю свою обиду, луплю его этим несчастным букетом по широкому плечу.

– Это тебе за все твои ненаписанные объяснения! – кричу я, и сочные бутоны с глухим шлепком разлетаются в клочья, а белые лепестки испуганными бабочками сыплются на придорожную траву.

– Это за твои прогулки с бывшей, пока я выла от одиночества! – шлёп, и еще один удар приходится ему по груди, заставляя его покачнуться, но не отступить.

– Это за твою Нику, которой ты так преданно служил! – шлёп, и колючие стебли с хрустом ломаются.

– Это за ваше прекрасное, показательное семейство в интернете, чтоб вы провалились! – шлёп, и розы уже превращаются в бесформенное месиво, летят листья в разные стороны, а я всё бью и бью его, не в силах остановиться.

Я бью его с каким-то остервенением, потому что на каком-то подсознательном уровне четко понимаю, что если я прямо сейчас не буду выплескивать эту ярость наружу, если остановлюсь хотя бы на секунду... То я просто упаду на эту дорогу и начну навзрыд плакать, а плакать при нем, показывать ему свою слабость и беззащитность я не хочу, не хочу, не хочу и не буду.

– Надя, остановись, прошу тебя…

– Заткнись, Горин, просто заткнись! – шлёп. – Я тебя ненавижу, слышишь ты?! – шлёп. – Слышать тебя не могу, ненавижу! – шлёп.

Он не защищается от моих ударов, вообще никак не защищается, даже не пытается выставить руки или закрыть лицо от летящих шипов, он просто неподвижно стоит передо мной, как каменное изваяние, подставив грудь под мою истерику.

И смотрит он сейчас вовсе не на мое перекошенное от боли лицо и не на летящий букет. Нет. Его взгляд намертво прикован к моему округлившемуся животу.

Я резко, как обожженная, останавливаюсь на полувзмахе, потому что перехватываю этот его ошарашенный взгляд, и внутри у меня всё сжимается до тошноты.

Весь остальной мир в эту секунду просто перестал для него существовать, словно он только сейчас, вживую, по-настоящему осознал и увидел то, что произошло.

– Надюша… – голос у него в одно мгновение становится каким-то совсем другим, таким надломленным, что у меня перехватывает дыхание.

Я еще крепче, до боли в пальцах стискиваю в кулаке уродливые остатки ободранного букета, отступая на шаг назад.

– Это… это мой ребёнок, да ведь?

– А ты как сам думаешь, мерзавец?! – срываюсь на крик. – У меня что, по-твоему, совсем самоуважения и чистоплотности нет?!

– Прости. Действительно тупой вопрос. Но это всё от радости...

– Вот иди и радуйся в другой место!

– Надя, послушай…

– Не надо, уйди!

– Я искал тебя, слышишь? Я всю эту чёртову область на уши поднял, я искал тебя каждый день!

– Врёшь ты всё, господи, как же ты складно врёшь! – кричу я ему в лицо, задыхаясь от слез.

– Я не вру, Надя, я искал тебя!

– Врёшь! Ты был с ней!

– Нет! – Егор впервые за всё время срывается и повышает на меня голос, и я невольно вздрагиваю от неожиданности, потому что слышу в этом звуке такое неподдельное отчаяние, которое просто невозможно сыграть. – Я тебя по всей области искал! Спасибо Гордею, что помог. Я с ума сходил всё это время! – он приближается ко мне, почти вплотную. – Я каждый божий день писал тебе эти проклятые простыни сообщений в никуда!

– А я в это время видела твои счастливые семейные фотографии с Никой в интернете! – со сплошным потоком слез выкрикиваю я свою самую главную, самую черную обиду.

Я снова в слепом порыве замахиваюсь изломанными стеблями роз, готовая ударить его опять.

Но в этот раз Егор не стоит неподвижно. Он делает молниеносное движение вперед и перехватывает мои запястья на полпути. Держит меня очень бережно, почти трепетно, словно я сделана из тончайшего, хрупкого стекла, которое может рассыпаться от любого грубого нажатия.

– Пусти меня, слышишь, пусти сейчас же!

– Нет, Надя, больше я тебя не отпущу, никогда.

– Пусти меня, мне больно, пусти!

– Не придумывай.

Я отчаянно дёргаюсь в его руках, пытаюсь вырваться, бью его свободными кулаками в твердую грудь. Но он только крепче, надежнее и бережнее прижимает мое сопротивляющееся тело к себе.

– Ненавижу тебя, Горин, как же сильно я тебя ненавижу!

– Знаю, маленькая моя, знаю, имеешь полное право.

– Уходи отсюда, слышишь, уходи к своей Нике!

– Не уйду, Надя, теперь уже никуда не уйду.

Я продолжаю бессмысленно и слабо сопротивляться в его объятиях, но мои физические силы заканчиваются слишком быстро, непозволительно быстро.

Потому что беременность, потому что эта чертова усталость из-за вёдер, потому что я слишком долго, слишком мучительно держалась на одной лишь чистой злости, изображая из себя сильную и независимую женщину.

И потому что, как бы я ни пыталась себя обмануть все эти месяцы, как бы ни заставляла ненавидеть его имя, я всё еще слишком сильно, до безумия любила этого человека.

Мои кулаки слабеют первыми, бессильно опускаясь на его грудь, затем куда-то бесследно испаряется вся эта напускная злость, и вместо нее внутри остается только боль.

Огромная, скопившаяся на самом дне души за всё это бесконечное время. Я окончательно сдаюсь, бессильно утыкаюсь лбом в его шею и вдруг начинаю плакать ещё сильнее.

Я плачу горько, безобразно, захлебываясь слезами и содрогаясь всем телом, навзрыд. Так, как плачут только те люди, которые слишком долго, на пределе человеческих возможностей были сильными.

А его руки в этот момент только еще крепче, еще бережнее смыкаются вокруг моей талии, закрывая меня от всего остального света, и я позволяю себе эту непозволительную роскошь. Просто перестаю бороться, расслабляюсь и полностью растворяюсь в его тепле.

Глава 24.

Егор говорит долго, сбивчиво, постоянно перескакивая с одной безумной детали на другую и то и дело возвращаясь назад к самому началу. Словно смертельно боится не успеть высказать всё накопленное или панически опасается, что если замолчит хотя бы на долю секунды, то я просто уйду.

Я стою неподвижно возле старой ржавой колонки, бережно прижимая к груди изломанные остатки роз, и внимательно слушаю этот поток слов. С каждым новым признанием с болью осознавая самое страшное для своего раненого сердца, ведь, скорее всего, Горин сейчас говорит мне правду.

Рассказывает без утайки про безумную алчность Ники, про бесконечные гражданские суды, про проклятые экспертизы ДНК и фиктивные государственные выплаты, про мой заблокированный номер и те злосчастные фотографии в социальных сетях, которые едва не свели меня с ума. И вообще про все ее отвратительные поступки.

– Надя, я бы давно уже всё тебе объяснил, если бы ты в тот же день не заблокировала меня во всех мессенджерах и социальных сетях, – произносит он, заглядывая мне в глаза.

Крыть мне совершенно нечем, ведь я действительно заблокировала его везде, решив навсегда вычеркнуть из своей жизни.

А сам он ко мне приехать не мог, так как сам оставался абсолютно невыездным из-за следствия, бесконечных прокурорских проверок, судов, подписок о невыезде и вороха документов.

И я... Верю ему.

– Но теперь весь этот кошмар наконец-то закончился, Надюш, – ласково говорит Егор, отчего я невольно поднимаю голову, встречаясь с ним взглядом. – Я приехал навсегда и хочу официально взять тебя в жёны.

В мыслях бьется только одна отчаянная мольба о том, чтобы он замолчал и не произносил эти манящие обещания, когда я так уязвима.

Но он не останавливается, и его любящий взгляд медленно скользит к моему округлившемуся животу.

– Нашего малыша вырастим вместе. Дом построим.

– Егор… – жалобно и умоляюще шепчу я.

– Старость вместе встретим.

– Хватит!

Потому что я отчетливо понимаю, что если послушаю его еще хотя бы пару минут, то опять слепо поверю каждому его слову, как верила тогда, как верила всегда, но второго такого сокрушительного предательства я просто физически не переживу.

Отстраняюсь от него и делаю пару шагов назад.

– Надя… – в голосе Егора столько растерянности, словно я только что столкнула его с обрыва.

Я упрямо и обреченно качаю головой, глядя на него сквозь пелену подступающих слез.

– Нет.

Он замирает как вкопанный.

– Что значит, нет?

Если бы он только знал, сколько сил мне требуется, чтобы сделать это. Если бы он знал, что я убиваю себя вместе с ним.

– Разбитую чашу не склеить, Егор. Уходи. Ты слишком поздно пришёл, – тихо, как приговор, роняю я в пустоту.

Плечи его опускаются.

– Понял.

На самом деле он ничего не понял. Не мог понять, как можно любя, оттолкнуть. Но принял моё решение. Покорно, безмолвно, уважая мою боль.

И за эту его мужскую покорность я в эту секунду люблю его еще сильнее, еще отчаяннее. Проклятье… Какое же это проклятье. Продолжать так любить.

– Я остановился в гостинице «Луч», номер триста два. И буду ждать тебя там, Надя, буду ждать столько, сколько потребуется, хоть всю оставшуюся жизнь, пока ты сама не решишь прийти.

Я не отвечаю. Просто слов не находится. Горин смотрит на меня еще несколько долгих, невыносимых секунд, будто запоминает, впитывает каждую черточку моего лица. Потом молча разворачивается.

И уходит. Просто уходит прочь. Поступая как настоящий, сильный мужчина, отчего мне в груди становится только в сто крат больнее и невыносимее.

Я еще очень долго продолжаю стоять на одном и том же месте, не в силах пошевелиться. Мой взгляд мертвой хваткой прикован к его удаляющейся фигуре. Я провожаю его глазами до тех пор, пока он полностью не исчезает за дальним поворотом, растворяясь в сизых вечерних сумерках.

Только после этого я, словно во сне возвращаюсь в дом.

Бабушка сидит за кухонным столом и неторопливо пьет остывающий чай с абсолютно невинным лицом, словно всё это время её интересовали исключительно узоры на скатерти.

Вот только поджатые губы выдают её с головой. Подслушала. Конечно же, она всё подслушала, от самого первого, до самого последнего слова.

Но при этом она не говорит мне ни слова, не бросает укоризненных взглядов и не пытается лезть в душу со своими советами. За что я в эту секунду испытываю к ней безумную благодарность. Потому что любые расспросы сейчас просто добили бы меня.

Она всё так же молча поднимается, наливает из пузатого чайника свежую заварку, ставит передо мной горячую кружку и так же безмолвно садится обратно.

Я опускаюсь стул, достаю из кармана свой мобильный телефон и долго смотрю на него. Сердце колотится где-то у самого горла.

Наконец, повинуясь какому-то интуитивному порыву, я захожу в настройки приватности, открываю черный список и снимаю блокировку.

И в то же мгновение телефон в моих руках начинает буквально сходить с ума, оживая с каким-то пугающим, яростным неистовством.

Уведомления от оператора и из мессенджеров сыплются одно за другим непрерывным, безумным ливнем, заставляя аппарат вибрировать в моих ладонях без остановки.

Десятки, сотни, бесконечные вереницы текстовых сообщений и голосовых начинают лавиной заполнять память телефона.

Я смотрю на этот мигающий экран, на эту ожившую цифровую бездну, не веря собственным глазам.

Господи… Он действительно не врал.

Каждый божий день Егор писал мне.

Строчки сообщений бегут перед глазами сплошной лентой:

«Надя, ответь мне, пожалуйста, умоляю, не молчи». «Я всё тебе объясню, только дай мне шанс». «Пожалуйста, Надя, мне ничего без тебя не нужно». «Сегодня опять весь день провел у следователя, вскрылись такие вещи…» «Я безумно скучаю по тебе». «Я люблю тебя, слышишь? Никого никогда не было у меня, кроме тебя». «Нашел через Комбата человека, который обещал помочь с твоими поисками, скоро я тебя найду». «Надя, просто поговори со мной, хотя бы пять минут, скажи, что ты жива». «Мне страшно, Надя. Страшно, что я опоздал». «Я так устал от этой лжи вокруг, ты единственное настоящее, что у меня осталось». «Сегодня опять не дозвонился, абонент вне зоны… Куда же ты спряталась, девочка моя?» «Если ты это когда-нибудь прочитаешь, знай, я не сдамся».

Пальцы дрожать так сильно, что телефон выскальзывает на стол, шумно ударившись. Включаю одну за одним голосовые, в которых Егор просто говорит со мной, пока готовит, идет по улице, сразу после суда... Кажется, не было ни секунды, чтобы он не говорил со мной или не писал мне…

Из динамика разносится его родной голос. Он дышал в трубку, замолкал, подбирал слова, срывался на шепот, и этот звук заполнял всю нашу кухню.

Каждый день. Каждый. Божий. День.

В то самое время, когда я была абсолютно уверена, что он предал меня, что он вернулся к Нике, что он строит с ней свое сытое семейное счастье и думать забыл про какую-то там медсестру из госпиталя, он медленно сходил ума от неизвестности.

Крупные, горячие слезы одна за другой капают прямо на стол, мгновенно размывая буквы и превращая строчки его писем в неразборчивые светящиеся пятна.

А я всё листаю и листаю этот бесконечный, страшный архив его верности, судорожно сглатывая ком в горле, и впервые за все эти долгие, мучительные месяцы одиночества до меня начинает доходить сокрушительная мысль.

Наверное, в этой уродливой, сконструированной чужой завистью истории роковую, непоправимую ошибку совершил не только он... Но и я, поверив чужим картинкам.

Глава 25.

Бабушка подозрительно, нарочито громко вздыхает на всю кухню.

В первый раз я пропускаю этот звук мимо ушей. Во второй раз, тоже заставляю себя не реагировать. На третий вздох я уже не выдерживаю и начинаю коситься на неё исподлобья.

На четвертый, слишком хорошо зная её повадки, отчётливо понимаю, к какому именно разговору меня сейчас так неумело, но упрямо подводят. А на пятый, самый протяжный и мученический выдох, мои натянутые до предела нервы окончательно сдают.

– Ба, – обрываю я эту театральную паузу.

– М-м? – отзывается она, даже не подняв головы.

– Говори уже, не томи. Всё равно ведь не замолчишь.

Она тут же принимает максимально независимый вид, делая вид, будто до безумия увлечена лепкой очередного пельменя.

– О чём это ты, Наденька? О чём мне говорить-то?

– Начинай уже свою лекцию.

Бабушка недовольно поджимает губы, бросая на меня короткий взгляд. Молчит секунд пять, словно собираясь с мыслями, а потом снова вздыхает.

– Хороший он у тебя, Надька.

Я обреченно закатываю глаза к потолку.

– Господи, бабушка…

– Хороший я говорю, – упрямо повторяет она, припечатывая готовый пельмень к припорошенной мукой доске.

Я откладываю в сторону скалку и комок липкого теста. Начисто вытираю руки о передник и поворачиваюсь к ней всем телом.

– Ты сейчас это серьёзно говоришь? После всего, что произошло? После того, как я сюда сбежала, едва не сойдя с ума?

Она наконец отрывается от своей работы и поднимает на меня взгляд. Слишком мудрый для того, чтобы от него можно было отмахнуться привычной девичьей обидой.

– Внученька, а ты что, всерьёз думаешь, будто твоя бабка совсем слепая или из ума выжила?

– Нет, я так не думаю.

– Тогда чего ты мне тут глаза свои красивые закатываешь, спрашивается?

Я угрюмо молчу и опускаю голову.

– Ошибаются в этой жизни все, – тихо, но твердо произносит бабушка, возвращаясь к чашке с фаршем.

– Ну да, конечно. Все вокруг святые, одна я виновата.

– И ты тоже ошиблась, – ровно добавляет она.

– Это я-то в чём ошиблась, ба?! В том, что поверила собственным глазам? В том, что не захотела быть третьей лишней в его счастливой жизни?!

– Во многом ты ошиблась, внучка, – она начинает медленно, рядами выкладывать готовые пельмени на большую деревянную доску. – Например, тогда, когда нафантазировала себе лишнего и решила, будто в одиночку знаешь всю абсолютную правду на этом свете.

Я в замешательстве отвожу взгляд в темнеющее окно.

– Ты посиди и послушай, что тебе старый человек говорит, раз уж своих мозгов пока не нажила, – голос её становится непривычно строгим, почти суровым. – Ты ведь тогда, в городе, уже всё за него сама решила. Перечеркнула парня, не дав ему даже рта открыть. На пороге вашего дома появилась чужая девка…

– Не девка она, ба, а…

– Девка, – жестко и безапелляционно отрезает бабушка, даже руку приподнимая. – Не перебивай старших, когда тебе дело говорят. Появилась она, значит. Наговорила тебе с три короба, показала картинок цветных в своем телефоне и всё. Ты уши развесила, гордость свою девичью включила и сбежала, как трусиха.

– Там был ребенок, ба! – почти умоляюще шепчу я, пытаясь оправдать свой панический побег.

– Был, никто не спорит. И ушлая баба, решившая на его крови миллионы заработать.

Я открываю рот, чтобы выдать очередную гневную тираду, но тут же бессильно закрываю его обратно, потому что возразить на это мне теперь совершенно нечего.

Сотни сообщений в моем телефоне, которые я прочитала и прослушала, подтверждали каждое слово Егора.

Бабушка победно, понимающе кивает головой, глядя на мое замешательство, но тут же резко меняется в лице. Вся её напускная строгость исчезает, уступая место какой-то пронзительной серьезности.

– Ты его любишь?

– Какая теперь разница, люблю или нет?

– Большая, дитё вон скоро родится. И что, ты его безотцовщиной хочешь сделать? И ладно бы папаша кобель был бы. Так нет же, нормальный парень. Ну случились у него проблемы, решил же, примчался. А ты, как Несмеяна. Нос воротишь.

Чёрт бы всё это побрал… Она ведь права.

– А теперь ответь мне и себе. Он тебя любит? – задает она следующий вопрос.

И в этот момент в моей памяти вихрем проносятся все сообщения, его отчаянные, безумные поиски меня, суды, проверки, через которые он прошел, не сломавшись.

И я вдруг отчетливо понимаю, что любит. У меня даже сомнений в этом нет. Но именно это осознание разрушает всю мою удобную, выстраданную версию о его предательстве.

– Вот то-то и оно, что молчишь, – кивает бабушка, принимаясь за следующий кругляшок теста. – Знаешь, что я тебе на это скажу, умница моя?

– Что? Сейчас, наверное, начнется какая-нибудь очередная старинная народная мудрость? – пытаюсь я съязвить, чтобы хоть как-то заглушить эту ноющую боль в груди.

– Начнется, – ничуть не обижается она и даже едва заметно улыбается. – Куда же без нее-то. Молодая ты еще просто, глупая и горячая.

– Ну спасибо на добром слове, утешила.

– Не язви мне тут, – она слегка, по-родственному толкает меня локтем в бок, призывая к порядку, а потом вдруг убавляет голос и говорит совсем тихо, почти интимно: – Мужик, Надька, он ведь не тот, который в своей жизни никогда ошибок не совершает. Таких безгрешных только на иконах малюют, да и то не всегда.

Я поднимаю на неё свой растерянный взгляд:

– А тот, у которого хватает мужества и духу свои собственные ошибки исправить, чего бы ему это ни стоило. Который не бросает всё на полпути, а прет напролом, чтобы вернуть свое.

На нашей маленькой кухне мгновенно становится тихо.

– Я ведь жизнь прожила длинную, – бабушка вдруг замирает, уставившись куда-то поверх моей головы, в темное оконное стекло, словно прямо сейчас видела там что-то свое, очень давнее, глубоко личное и не до конца зажившее. – Очень длинную и страшную жизнь прожила, войну видела, голод. И знаешь, сколько я за свой век дураков да подлецов перевидала? Очень много, – горько усмехается она, качая головой. – Одни вон гуляли безбожно по девкам, глаз не стыдясь. Другие пили беспробудно, пока человеческий облик не теряли. Третьи руки распускали на жен да детей от бессилия своего. Четвертые семьи бросали в самый тяжелый час, трусливо поджав хвосты. А пятые… пятые только соловьями петь умели да золотые горы обещать, а как до дела доходило, то в кусты.

Я слушаю её и невольно, против своей воли, начинаю мысленно примерять эти категории к Егору. И с каждым пунктом понимаю: нет. Это всё вообще не про него. Совсем не про моего Горина. Он другой.

– А этот твой… солдатик… – бабушка на секунду умолкает, словно подбирая слова. – Воевал, как положено мужчине. Кровь проливал там, на передовой, в госпитале за жизнь боролся. Из такой ямы выкарабкался, откуда не возвращаются. Вернулся сюда, в тыл, а тут его в оборот взяли. Но он ведь не сломался, Надька. Он искал тебя, зубами за тебя цеплялся, бился против этой грязи.

Я угрюмо молчу.

– И ведь до сих пор, он на тебя у этой колонки смотрел так, будто кроме тебя, во всем этом огромном мире больше вообще ни единой живой души нет. Будто ты его единственная икона.

Господи… Ну зачем, зачем она говорит мне всё это прямо сейчас, когда мне и так нечем дышать от осознания масштаба нашей общей катастрофы?

– Ба… ну пожалуйста, перестань, мне больно это слушать.

– Нет, теперь ты меня не перебивай, дай досказать, – теперь уже она жестко не дает мне вставить ни единого слова, пресекая любую попытку защититься. – Ты сейчас сидишь тут и только свою уязвленную девичью обиду слушаешь. Каждую секунду её баюкаешь, как ребеночка. И я тебя, поверь мне, очень хорошо понимаю, сама молодой была, сама рыдала от ревности. Но знаешь, что твоя обида с тобой сейчас делает?

– Что?

– Она тебе на ухо шепчет только одну половину правды, самую удобную для тебя.

Я невольно хмурюсь.

– В каком это смысле, половину правды? Не понимаю я твоих загадок.

– А в таком. Ты сейчас сидишь и до мелких подробностей вспоминаешь только то, как тебе плохо, одиноко и больно было все эти месяцы. Каждую свою слезинку сосчитала. А ты попробуй, хоть раз вместо этого вспомнить, сколько у вас хорошего, чистого и настоящего было. Разбитую чашу, говоришь мне тут, не склеить больше? – негромко, с легкой ехидцей переспрашивает она.

Эту фразу про чашу я ведь говорила Егору там, у колонки... Она слышала. Конечно же, эта старая лиса всё прекрасно слышала через приоткрытое кухонное окно.

– Иногда, конечно, её действительно не склеить, как ни старайся, тут ты права, – неожиданно соглашается бабушка, и я уже готова облегченно, победно выдохнуть, думая, что спор окончен. Но она выдерживает гроссмейстерскую паузу и неторопливо добавляет, добивая меня окончательно: – А иногда, внучка, эту чашу никто на самом деле и не бил. Просто люди по глупости своей, по гордости слепой решили, будто она разбилась, испугались осколков мнимых и сами же её на помойку выбросили. Хорошую-то вещь.

После этих слов она поднимается из-за стола так спокойно и обыденно, будто мы обсуждали погоду на завтра. Спокойно собирает большую деревянную доску, сплошь уставленную ровными рядами пельменей, и не спеша направляется к старой морозилке в сенях.

А я так и остаюсь сидеть в одиночестве. Неподвижно, сжимая в закоченевших пальцах маленький, подсохший кусочек сырого теста.

А что, если моя бабушка сейчас права?

Именно эта лишающая покоя мысль потом еще очень и очень долго, до самого серого рассвета, не дает мне сомкнуть глаз.

Глава 26.

Осень в этом году выдалась пугающе ранней, сырой и пронзительно унылой.

Я неторопливо возвращалась домой после тяжелой дневной смены в местной поликлинике, куда устроилась работать.

День выдался не просто тяжелым, он буквально выжал из меня последние соки.

Обычный, серый, беспросветный вторник. А ведь если вдуматься, именно о такой тихой, предсказуемой жизни я когда-то так отчаянно мечтала, умирая от страха в госпитальных коридорах.

Мне хотелось именно этого. Спокойствия, настоящей, приземленной реальности. Без оглушительных взрывов, ломающих судьбы.

Я уже привычно сворачиваю с разбитой грунтовки к нашему дому, когда мое зрение отчетливо выхватывает знакомую фигуру прямо возле деревянной калитки.

Хмурый и сосредоточенный. Егор стоит, засунув руки в карманы своей темной куртки, прислонившись спиной к штакетнику, и неотрывно смотрит на меня.

Он мгновенно отталкивается от забора и уверенным, размашистым шагом идет мне навстречу. Серьезный.

И родной… Господи, до какой же безумной, невыносимой боли в груди родной, словно и не было разлуки.

Несколько бесконечных секунд мы просто молча стоим посреди улицы и смотрим друг другу прямо в глаза, пытаясь отыскать там ответы на все невысказанные вопросы.

Потом он неожиданно, шумно выдыхает скопившийся в легких воздух, словно дошел до своего абсолютного предела.

– Я больше не могу ждать, – хрипло произносит Егор. – Не могу больше, понимаешь?

Он проводит ладонью по своему лицу.

– Сердце не на месте. Тебе же помощь нужна. Скучаю по тебе. Короче, покоя мне нет... Хреново мне без тебя, Надь. Просто до чертиков хреново, жить не хочется.

Господи… Вот ведь военный человек до мозга костей. Даже в любви объясняется рублено, прямо в лоб, без сантиментов, но с такой искренностью, которая обезоруживает.

Я невольно опускаю глаза вниз, на свои потрепанные туфли, потому что чувствую, как мои упрямые губы против воли уже начинают предательски и глупо расползаться в робкой улыбке.

Хватит с нас двоих страданий и потерь.

Облегченно вздыхаю, поднимаю на него взгляд и негромко говорю:

– Ну… пошли тогда в дом. Ужинать будем.

Егор на несколько секунд просто застывает на месте, ошарашенно глядя на меня, словно не верит собственным ушам и боится, что ему это просто послышалось. А потом на его суровом лице вдруг расцветает такая широкая, мальчишеская и абсолютно счастливая улыбка, какой я не видела у него со времен госпиталя.

Она настолько светлая, что у меня самой внутри всё переворачивается и к глазам моментально подступают горячие слезы.

– Правда, Надюш? Ты… ты серьезно? – с надеждой переспрашивает он.

– Правда, правда. Иди уже, пока я не передумала и обратно тебя в твою гостиницу не отправила.

Он мгновенно, в один широкий шаг оказывается вплотную со мной. Бережно, но решительно забирает из моих пальцев тяжелую сумку с продуктами, перекидывая её через свое плечо.

Делает это так естественно и просто, будто так и надо, будто он никогда от меня и не уходил.

И мы неторопливо идем по тропинке к крыльцу.

– Матерь Божья! – разносится по прихожей звенящий голос бабушки, едва мы переступаем порог. – Явился, сокол ясный! Подбитый, но не сломленный!

Егор от этого окрика мгновенно вытягивается по стойке смирно. Плечи распрямляются, подбородок вверх, руки по швам.

Я смотрю на эту картину, и едва не начинаю смеяться в голос. Смеяться сквозь подступающие слезы.

Потому что мой Горин, прошедший огонь и контузии, видевший смерть в упор, сейчас выглядит как нашкодивший курсант. Моя бабушка, Анна Петровна, весом едва ли в пятьдесят килограммов вместе с валенками, единственный человек на этой земле, перед которым этот суровый военный испытывает искренний трепет.

– Здравствуйте, Анна Петровна, – негромко выговаривает он, не смея сдвинуться с места.

– Здрасьте-здрасьте, коли не шутишь, – ворчит она.

Бабушка останавливается посреди комнаты, складывает руки на груди и подозрительно щурится. Её глаза смотрят в упор. Оценивают.

Она сканирует его лицо, задерживается на шраме, переводит взгляд на осунувшиеся щеки и темные круги под глазами.

Проходит долгая, тягучая минута полной тишины, от которой у меня, кажется, перестает биться сердце. Наконец, бабушка неожиданно, весомо кивает головой:

– Ладно. Чего у порога застыл, как памятник? Проходи давай, разувайся. Не май месяц на дворе.

Всё. Выдох.

Главное одобрение в этой жизни получено. Высший суд присяжных в лице одной старухи вынес свой вердикт. Можно жить.

Бабушка, чтобы скрыть собственное волнение и внезапно заблестевшие глаза, моментально начинает суетиться с той поразительной скоростью, на которую способна только она.

Гремит старым эмалированным чайником, с грохотом ставит его на плиту, достает из печи завернутый в чистое полотенце противень с утренними пирогами.

– Ходят тут, пороги обивают, девку мне до слез доводят… – привычно ворчит она, нарезая хлеб размашистыми движениями. – Садись за стол, Егор, в ногах правды нет. И так вон, прозрачный стал, смотреть тошно. Вас там в городах ваших вообще не кормят, что ли? Тьфу, горе луковое…

Она командует, гремит посудой, расставляет кружки, наполняя маленькую кухню привычным шумом домашнего уюта, который так долго казался мне недостижимой сказкой.

А я стою в полумраке прихожей, смотрю, как Егор послушно снимает свои ботинки, как он аккуратно вешает свою куртку рядом с моим пальто. Смотрю на его широкую спину, на этот чуть заметный наклон головы, на то, как слегка улыбается.

И я вдруг понимаю… Всё. Окончательно и бесповоротно. Вот прямо сейчас. Именно в эту самую секунду.

Чего бы нам обоим это ни стоило, через какие бы еще круги человеческого ада нам ни пришлось пройти, я его больше никуда от себя не отпущу.

У меня просто не хватит сил еще раз пережить его отсутствие. Пусть наше счастье изломано, пусть на нём остались глубокие, уродливые шрамы, но оно наше. И мы будем собирать его заново

Потом мы построили новый двухэтажный дом рядом со старым. Только после этого мы его снесли.

Во дворе поставили деревянные качели, и в редкие минуты тишины я любила просто сидеть на них, глядя, как солнце лениво катится за горизонт.

Потом родился сын. Упрямый, громкий, с первых минут своей жизни заявивший о себе всему роддому и до безумия похожий на своего отца.

Вместе с домом в нашей жизни появился огромный, просто необъятный огород, который мы с бабушкой каждую осень торжественно и клятвенно обещали сократить хотя бы наполовину, а каждую весну, словно в безумии, засаживали ещё больше.

Егор, глядя на наши бесконечные ящики с рассадой на подоконниках, только качал головой и беззлобно смеялся, говоря, что таким урожаем можно обеспечивать целую роту солдат.

Сам он, как только улеглись юридические бури, устроился в местную военную часть. Настоящая служба для него закончилась, но армия не отпускала его насовсем.

Он стал инструктором. Готовил новобранцев, «зелёных» девятнадцатилетних мальчишек. Он не просто муштровал их, а он учил выживать. Думать на секунду вперед. Беречь себя. Возвращаться к матерям живыми.

Он отдавал им свой окопный опыт, и в этом, наверное, было его собственное искупление за то, что сам он выжил, а многие его товарищи остались там навсегда.

А я наконец-то утвердилась в роли врача в нашей районной поликлинике. С головой ушла в работу, порой до чертиков ругалась на недисциплинированных пациентов, засиживалась допоздна, лечила всех соседей и… Была счастлива.

Дыша полной грудью, чувствуя себя на своем месте.

С Аней Егор так и не общался. Но исправно отправлял ей подарки на праздники и поздравления. Но близких, по-настоящему теплых отношений между ними так и не сложилось.

Иногда в жизни случаются вещи, которые просто физически невозможно склеить или перешагнуть, сколько ни старайся изображать благородство.

Ника спустя пару лет после тех судов снова вышла замуж. Судя по её социальным сетям, в которые я иногда по глупости заглядывала, она была абсолютно, безгранично счастлива.

Во всяком случае, её новые глянцевые фотографии кричали именно об этом. Беременная, сияющая, с идеальным макияжем, в обнимку с новым мужем на фоне моря.

Новая жизнь, в которой не было места воспоминаниям о прошлом. И, наверное, так было правильно. Для всех нас.

А у нас была своя жизнь. С обычными семейными ссорами из-за немытой посуды или разбросанных вещей, с затяжными детскими простудами и разодранными коленками, с вечной осенней картошкой, с тяжелой, тянущей лямку ипотекой.

С огромной, вечно грязной дворовой собакой, которую в один прекрасный день притащил в дом сын, клянясь, что она сама за ним шла.

С Егором, который по ночам в одних трусах крался на кухню и увлеченно воровал остывшие котлеты прямо со сковородки, думая, что я сплю и не слышу шуршания крышки.

С нашей любимой бабушкой, которая до самых последних дней своих упрямо, со своей неподражаемой строгостью строила нас обоих по струнке, не давая спуску ни мне, ни моему воевавшему мужу.

Это была любовь.

И когда спустя много лет я теплой летней ночью смотрела из окна веранды на своего мужа, который, смеясь, возился в траве со взрослеющим сыном, то невольно, до кома в горле вспоминала тот далекий день в душной больничной палате.

Тонкую восковую свечу. Потемневшую от времени икону в руках госпитального священника. Горячую, дрожащую от слабости руку Егора. И те тихие, проникновенные слова венчальной клятвы, произнесенные человеком, стоящим тогда одной ногой на грани жизни и небытия.

Пожалуй, моя мудрая бабушка тогда была абсолютно права.

Не каждую разбитую чашку в этой жизни можно и нужно склеить — это правда. Но иногда чашка оказывается вовсе не разбитой. Иногда её просто слишком рано, поддавшись трусливой панике и гордости, списали со счетов, выбросив.

А любовь, соединенная перед Богом в самый темный час и сохраненная вопреки всей человеческой грязи, подлости и сомнениям, действительно что-то да значит на этой земле.

Иначе мы с Егором просто никогда, ни при каких обстоятельствах не нашли бы дорогу друг к другу снова сквозь этот глухой туман.

♥♥♥КОНЕЦ♥♥♥