Гнилец
Екатерина  Мишина, Константин Сергеевич Соловьев

Колонизация Луны принесла беды, которых не ожидали. Из лунного грунта была выпущена смертоносная болезнь, гроза и ужас XXII-го века. Официально ее именуют синдромом Лунарэ. Неофициально — Гнилью. Гниль не стремится сразу убить своего носителя. Подобно безумному слепому скульптору, она использует тела своих жертв в качестве материала, ваяя из них причудливых и монструозных существ, созданных словно в насмешку над человеком, но при этом смертельно опасных.
 
 Инспектор Санитарного Контроля Джат Маан посвятил жизнь борьбе с Гнилью и ее носителями. Подобно хорошо натасканному псу, он с легкостью выявляет Гнильцов на ранних стадиях, очищая от них мир. У него любящая семья, преданные сослуживцы и репутация одного из лучших охотников. Он приносит пользу обществу и общество ценит его, наделив высоким социальным статусом. Он никогда не задумывался о том, что его жизнь в один момент может перемениться самым безумным чудовищным образом. И люди, которым он преданно служил, захотят его крови.
 © К.Соловьёв и Е.Мишина

====================

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ГЛАВА 1 Бэнт Менесс уже заканчивал свой обед, когда внезапно почувствовал чье-то присутствие, и вздрогнул от неожиданности — точно в шею сзади кольнуло холодной туповатой иглой. Наличие другого человека в обеденный перерыв, для «Еловой ветви» вряд ли могло быть необычным делом: хронометр отмерил двенадцать часов по местному времени, и многие работники зданий четырнадцатого офисного блока торопились занять свои столики. Менесс будто ощутил спиной чужое дыхание. Иногда так случается, что какая-то сущая мелочь вдруг заставляет насторожиться, окаменеть от напряжения. «Это от нервов, — успокоил себя он, — нервы все, пустое…» Бэнт Менесс любил обедать в «Еловой ветви» — здесь почти всегда можно было найти столик в разгар рабочего дня, а большие вентиляторы, бесшумно гудящие в своих неприметных нишах, наполняли помещение подобием студеного морозного ветра. В отличие от большинства лунитов, Менесс родился и вырос на Земле, так что искусственная прохлада ресторанчика была ему не только душевно близка, но и навевала приятные воспоминания. Официанты здесь были расторопны, к тому же успели выучить его вкусы — пусть и небольшое, но тоже удобство. Не спеша, Менесс отставил в сторону пустую тарелку из-под рагу и придвинул десерт — кекс из сладкой фасолевой пасты и кофе. На поверхности сероватой, похожей на химический раствор, жидкости, виднелись разводы, напоминающие муть в неглубокой луже. Он вздохнул, собираясь сделать первый обжигающий глоток, когда внезапно вернулось ощущение коснувшейся шеи ледяной иглы. Только тогда он понял, что человек тот, все еще находился где-то рядом. — Разрешите присесть? — послышалось то ли сверху, то ли сзади. — А? Ко мне? — Менесс завертел головой. Поток воздуха донес запах чужого одеколона, сильный и в то же время приятный. Что-то с гвоздикой. Сам Бэнт Менесс не пользовался парфюмом, полагая это, с одной стороны, расточительным, а с другой — не соответствующим его возрасту. Когда тебе почти семьдесят, в некоторых вещах, хочешь ты того или нет, вырабатывается консервативность. Незнакомец с готовностью опустился на стул напротив. Всего лишь мельком глянув на него, Менесс уже почувствовал раздражение, легкое, но досадное. Он не любил есть в присутствии людей, особенно незнакомых, отчасти потому, обычно и выбирал угловой столик в дальнем конце зала. За все время, что Менесс здесь обедал, к нему ни разу никто не подсаживался. Видимо, его облик был достаточным для того основанием. Бэнт Менесс имел солидную внешность и привык к соответствующему поведению. Сорок второй социальный класс — не мальчик… Его личную карточку видел только официант, но и без нее Менесс выглядел достаточно внушительно, чтобы избегать случайных знакомств в общественных местах. С тех пор как ему минуло тридцать, он всегда носил тяжелый костюм из синтетического твида и мягкую шляпу с полями — одежда, пусть и безапелляционно вышедшая из моды, но выделяющая его из толпы обычных офисных служащих. Человека в таком облачении не хлопнешь по плечу, чтобы узнать, как вчера «Земные Кайманы» сыграли с «Селестой», не пригласишь опрокинуть рюмку псевдобренди, не угостишь скабрезной остротой. Менесс настолько привык к своему одиночеству, что вопрос незнакомца сперва сбил его с толку. — Садитесь, — сказал он неохотно, рефлекторно отстраняясь, и добавил, — Пожалуйста. «Быстрее доесть, — подумал Менесс, придвигая к себе кофе, который еще не отпил, — Как неприятно…» Мужчина, усевшийся за столик, кажется, не заметил настроения Менесса, вежливо улыбнулся, повесил шляпу на специальный крючок, а возле него мгновенно появился официант. По тому, как быстро тот возник, Менесс, привыкший ждать по нескольку минут, предположил солидный класс неприятного соседа. Официанты и таксисты могут определить социальный уровень с закрытыми глазами, нюх у них на это… Пока Бэнт Менесс решался на первый глоток кофе, его визави уже успел сделать заказ — видимо, прекрасно разбирался в ассортименте и часто обедал вне дома. А может, просто привык брать одно и то же из года в год. Меню «Еловой ветви» ни на пункт не отличалось по ассортименту от любого другого ресторана в городе, так что человек, знакомый с блюдами хоть одной точки питания, мог без труда сориентироваться во всех остальных. В то время, что мужчина раскладывал столовые приборы, поданные ловким официантом, Менесс незаметно рассмотрел его. Не молод, — прикинул он, — не ровесник, но все же в возрасте, под пятьдесят, если не больше. Выглядит крепким, ухоженным, видимо, следит за собой. Похвально для всякого лунита. Вот только спереди намечается приметная залысина. Менесс, не без легкого злорадства подумал, что еще года два — и на ее месте будет основательная, уже не поддающаяся маскировке, плешь. В остальном же, вполне располагающее лицо, не открытое, но какое-то выпуклое и потертое, как у вышедшего на пенсию боксера. Портили его только складки скул, из-за которых губы казались искривленными в кислой ненастоящей улыбке, навеки приставшей к лицу. Как будто человек смотрит на окружающий мир с постоянной гримасой усталого и брезгливого неудовольствия. Спохватившись, Бэнт Менесс суетливо принялся за прерванный десерт. Кофе и на вкус был отвратителен, неприятно горчил в горле, оставляя на языке неестественный налет. Порошковый сублимат, ничего не поделаешь. Сейчас не то, что в четырнадцатом офисном блоке, на всей Луне непросто отыскать приличный напиток. Впрочем, у кого класс выше тридцатого — могут позволить, надо думать. И настоящий кофе, и многое другое. Когда навязавшемуся гостю принесли заказ, Менесс оторвался от собственной еды. Такое поведение было верхом невежества, но никак совладать с собой он не мог, замер с куском кекса во рту. Это походило не на обед, а на пиршество — официанту пришлось два раза подойти к столику, чтобы поставить на него все заказанное. Картофельное пюре — настоящий картофель, не сублимат! — небольшой аккуратный бифштекс из желтоватого эрзац-мяса, тускло переливающиеся полоски рыбы, какой-то причудливый салат, бобы… Человек кивнул официанту и, когда тот вытащил портативный сканер, небрежным жестом протянул свою социальную карту. Менесс никогда раньше не встречал таких: не желтая, как у «пятидесятников», не светло-синяя, как его собственная, а кремовая, невиданного прежде цвета. «Ну и тип», — подумал он, с трудом отводя взгляд от обилия блюд на столе. И почувствовал себя еще более неуютно. На мгновение вернулась противная, засевшая в шее игла. «Нервы все, нервы… Устал совсем, вымотался, вот и мерещится всякое. Отдохнуть бы, взять денек, а лучше два или три отгула, съездить в рекреационный парк, кроликов покормить с внуками…» Он представил, как нелепо будет смотреться на фоне искусственной блекло-зеленой травы в своем строгом плотном костюме… — Двадцать шесть. — Что? — Я говорю — двадцать шесть. Мужчина смотрел на его, искривив свои некрасивые губы в тонкой улыбке. — Простите? — Менесс подался вперед и подвинулся ухом ближе к собеседнику, хотя со слухом у него всю жизнь было в порядке. Тот вздохнул. — Вы думали, какой у меня социальный класс. Двадцать шестой. — Отнюдь… — В этом нет ничего странного. Пожалуй, я даже привык. — Мне бы никогда… Тот махнул ладонью в жесте, заставившем Менесса умолкнуть на полуслове. Кисть была широкая, крепкая, неровная, как дубовая кора; на безымянном пальце сверкнуло тяжелое обручальное кольцо. Такое же добротное и весомое, как и его хозяин. — Считаю, лучше ответить на вопрос, пусть тот и не был задан, чем тратить понапрасну время… Я привык ценить время. Даже чужое. В том, что вас заинтересовал мой класс, повторяю, нет ничего странного. Вполне естественное, для всякого человека, любопытство. С этими словами незнакомец вновь вытащил социальную карту и положил ее на столешницу. Она и в самом деле была красивого кремового оттенка, но в остальном ничем не отличалась от прочих — в ее центре были цифры и маленький герб Луны. — Солидный статус, — вежливо кивнул Менесс, не найдясь, что ещё сказать. Ситуация сложилась неловкая. Он ощущал себя мальчишкой, которого застукали на какой-то шалости. Положение казалось двойне нелепым, если учесть разницу в их возрасте. — Наверное… — рассеянным жестом собеседник вернул карту в карман, — Вроде в армии двадцать шестой класс имеют полковники. Впрочем, уже не помню. В разных организациях, знаете ли… К чему сравнивать, верно? — Безусловно. Менессу было неудобно. Он терпеть не мог такие спонтанные разговоры, как и вообще беседы с незнакомцами. Этот же и подавно его смущал. Какой-то… чересчур открытый. Напоказ. И улыбается постоянно. Быстрее бы уже закончить и уйти. Вот же глупейшая история! — В любом случае, в нашем ведомстве ценится не столько социальный статус, сколько опыт… Класс — всего лишь цифра, в конце концов. — собеседник аккуратно поддел лезвием ножа бифштекс и принялся беззвучно его резать на идеально ровные квадраты, — Наши предки обходились без такого типа ранжирования уровней, тем не менее, среди них были пожарные, космонавты, политики… И они, заметьте, прекрасно справлялись со своими обязанностями, несмотря на все то, что нам рассказывают о неорганизованном труде на Земле, примитивном социальном устройстве и прочем. Я полагаю, приравнивать каждого живого человека к какой-то цифре выгодно не для обеспечения лучшей организации труда, а чтобы удобнее было делить. Менесс уставился на него, совершенно дезориентированный. — Кхм. — Да-да. Цифровой артикль. Когда у каждого человека за душой цифра, всегда можно посчитать, сколько ему полагается еды, и какой, сколько воды, сколько кислорода, наконец… — быстрыми движениями вилки мужчина размел разрезанный бифштекс по тарелке, отчего тот из монументального континента плоского мира превратился в неравномерный мясной архипелаг, — Это многое упрощает, а упрощение — девиз Луны. К примеру, взять вас. Кто решит, сколько вам положено чистой питьевой воды в сутки? Простите, где вы служите? — Аудиторская компания «Даная», — машинально ответил Менесс. — Допустим… Кто решит, сколько положено питьевой воды обычному клерку? Чтобы из него не вытряхнуло внутренности от той дряни, что течет в техническом водопроводе, он оставался работоспособен и доволен жизнью? Согласитесь, нелегко сказать. А вот если идет речь о луните какого-нибудь сорок пятого класса — уже значительно легче. Цифры к цифрам. Оскорбительно было услышать про обычного клерка, но Бэнт Менесс промолчал. Отчего-то в обществе незнакомца ему не хотелось лишний раз раскрывать рот. — А вы-то сами, где служите? — через силу спросил Менесс, стараясь, чтобы голос звучал немного резко. Возможно, если одернуть этого назойливого хлыща, тот вспомнит, зачем пришел сюда, и перестанет цепляться к незнакомым людям с глупой болтовней. Но тот лишь улыбнулся и коротко ответил: — Санитарный Контроль. Желудок Менесса съежился, точно внутри оказалось не рагу, а мелко колотый лед. Он постарался улыбнуться в ответ. И у него получилось. В конце концов, на протяжении многих лет его работа заключалась в том, чтобы изображать уверенную улыбку в ситуациях, когда все катится под откос. Менессу всегда блестяще удавалось справляться, если учесть, что вышло дослужиться до пенсии. — Раз уж мы обменялись местами службы и классами, полагаю, теперь неплохо бы представиться. Меня зовут Маан. Джат Маан, если быть точным. Помимо своего общественного имени, странный тип назвал и личное — от такой фамильярности у Бэнта Менесса, воспитанного в строгом духе, аж дыхание перехватило. «Как будто мы с ним старые приятели!» — мысленно возмутился он, на время забыв про свой прежний страх. — Менесс, — сдержанно представился он. Если Маан и рассчитывал на ответную любезность, ее отсутствие он проглотил легко. Менесс подумал, что для инспектора Санитарного Контроля поведение его чересчур раскованное. Заговаривать с незнакомым человеком за ресторанным столиком, рассказывать ему свои соображения о социальной политике, наконец, называть личное имя… Менессу казалось, что такие люди должны быть куда как осторожнее и незаметнее. С другой стороны, ему и не приходилось общаться ни с одним инспектором. «Никогда раньше меня подобного рода вещи и не заботили», — подумал он. «Допить залпом кофе — и вон отсюда. Кекс надо бросить, да и черт с ним, а кофе надо допить. Иначе будет выглядеть подозрительно. Да, допить кофе, кликнуть официанта, и быстро выйти. Пока пресловутый Маан не успел сказать что-нибудь еще». Между тем тот непринужденно продолжал беседу, методично разделываясь с собственной порцией. — Приятно видеть, господин Менесс, что вас не пугает общество инспектора. Вы очень выдержанный человек. Многие боятся. Хотя и напрасно. А ведь Контроль — всего лишь служба, защищающая лунитов. Как жандармская служба ограждает их от преступности, а амбулаторная — от вирусов. Мы, как санитары и врачи, хоть нам и не приходится носить белых халатов. Про халат было сказано верно — на Маане была строгая двойка, не бросающаяся в глаза, но из прочной добротной ткани. Такой костюм может иметь обладатель и пятидесятого класса, и двадцатого. Из-под пиджака с двумя рядами пуговиц виднелась рубашка, свежая и выглаженная. «Интересно, есть у него оружие? — обмирая, подумал Менесс, — Впрочем, конечно, есть. Просто я не вижу». Бэнт Менесс зачем-то поднял свой потертый дипломат и положил на колени. Холодная грубая тяжесть кожаной обшивки тем не менее ободрила его. Может, потому что это была давно знакомая и понятная вещь. — У вас очень сложная работа, господин Маан. И опасная, — сказал он учтиво. Инспектор кивнул. Сказанное Менессом, кажется, было для него очевидным. Его грубое невыразительное лицо потемнело. — Однозначно. Еще добавьте: выматывающая, утомительная, часто напрасная… Вот вы, например, знаете, сколько лет Контролю? — Сорок? — Тридцать шесть. Я служу там тридцать из них. Так что, этой каши хлебнул изрядно, можете мне поверить. Менессу не хотелось задавать следующий вопрос, для которого Маан заботливо подготовил почву, но он понимал, что, если не задаст — тем, бесспорно, вызовет подозрение. — А вам приходилось… Я хочу сказать, Синдром… Маан ловко насадил на вилку прямоугольник рыбы, зачем-то осмотрел его со всех сторон и, помедлив, отправил в рот. Ел он сдержанно, аккуратно, где-то монотонно, с выражением лица человека, не получающего от еды никакого удовольствия. Точно за столом сидела машина, созданная лишь затем, чтобы размеренно перемалывать бифштексы и картофель. — Называйте вещи своими именами, господин Менесс. Гниль. Вы ведь хотели спросить про Гниль, не так ли? — Да, именно. — Официально ее положено именовать Синдромом Лунарэ. Но кто в наше время использует длинные казенные термины? — Маан вздохнул, очистив одну тарелку, и придвинул к себе другую, — Гниль… Самая отвратительная зараза во Вселенной. Самая безобразная. И самая злокозненная. Он выдержал паузу, словно прикидывал, стоит ли развивать тему, затем продолжил: — Каждый инспектор Контроля проходит курс вирусологии. Я изучал все известные инфекции Земли и Луны, но Гниль — это нечто совершенно выходящее из ряда вон. Как человек является особенным звеном в животном мире, так она — обособленная часть мира болезней. По сути, ее и болезнью назвать нельзя, она являет собой лишь совокупность симптомов. Синдром. — Я не так уж много знаю про нее, — поспешно сказал Менесс, — Я имею в виду, только в пределах общеобразовательного курса. — Ничего удивительного, — отозвался Маан, — Для вас, это всего лишь пугающая газетная статья или ролик теле, а для меня — служба. Но если любишь свою работу, если хочешь выполнять ее хорошо, то нужно знать о ней досконально, так ведь? — Пожалуй. — Вы старше меня, господин Менесс, а значит, Гниль появилась на вашей памяти. Вы урожденный лунит? — Ммм… Я переехал на Луну в молодости. Маан щелкнул пальцами. Вышло громко и резко. — Мне сразу показалось, что у вас движения особенные. Другая сила тяжести. Разумеется. Впрочем, неважно… — Он прищурился. — Двадцать шестой год. Последний этап Большой Колонизации. Тысячи людей, получивших лунные полисы, тысячи новых переселенцев. Период застройки Луны, сооружения жилых блоков. Хворей тогда хватало, более того, они были в изобилии, несмотря на карантин. Люди, все эти сотни и сотни людей… Сифилис, грипп, гепатит… Как думаете, сколько болезнетворных организмов переносит в себе обычный человек? — Много? — Немало. Несколько миллиардов. Все мы, в сущности, инкубаторы смертоносных бактерий, вирусов и паразитов. Каждый из нас — биологическая бомба, — Маан многозначительно поднял указательный палец. — У моего друга, его зовут Гэйн, есть интересное сравнение: каждый человек — как космический корабль, — считает он. Набитый непонятными аппаратами, устройствами и прочими механизмами. Некоторые полезные, другие вспомогательные, третьи лишь атавизмы, балласт. — Хорошая аллегория. — Не спорю. Так вот, на каждом космическом корабле есть крысы. Их много, они плодятся в тепле трюмов и технических тоннелей, прогрызают пластик, растаскивают отходы и мусор. При всей их многочисленности грызуны не могут навредить кораблю, ведь тот строился из расчета на куда более серьезные нагрузки. Но иногда даже одна-единственная особь может стать причиной аварии. — Одна? — Да. Например, если прогрызет изоляцию и замкнет силовой кабель, питающий реверсивные двигатели. Или упадет в шахту и заклинит собой лебедку грузового лифта, перемещающегося на высокой скорости. Единственное роковое событие, вот только оно чревато серьезной поломкой, мало того, гибелью огромного корабля. Так и с людьми. Внутри нас много дряни, которая нас не убивает, но бывает так, что крохотная часть ее достигнет критической точки — и сведет в могилу. Маан улыбнулся. Улыбался он так же равнодушно, как и ел. Будто его приученный организм выполнял предписанное ситуацией действие, доведя его до абсолютного автоматизма. Менесс сделал еще глоток. Проклятый кофе по-прежнему был обжигающим, что означало еще пять-шесть минут в обществе странного инспектора, любящего потрепать языком. — А Гниль — вовсе не крыса, — внезапно сказал Маан, — Скорее, многоступенчатая фугасная торпеда, нацеленная прямиком на реактор. Она не промахивается, не выжидает, не знает осечек… Да, это случилось в двадцать шестом… — Первый случай? Маан кивнул. — Он произошел с человеком по имени Лунарэ. Кажется, тот был инженером — что-то связанное с подземными работами. Конечно же, сей факт послужил поводом для предположения, что переносчики Гнили лежали в грунте, который поднимали, устраивая жилые блоки. Может, они находились там тысячи лет. Или сотни тысяч… Гниль зародилась здесь, на Луне, и только здесь она может развиваться. Вы, вероятно, в курсе, что на Земле не было ни единого случая заражения. — Видимо, карантин сыграл свою роль? — Нет, не поэтому. Мы проводили исследования. Инфицированные, доставленные на планету, погибают, а новых вспышек заболевания не происходит. То ли земная атмосфера содержит какие-то сдерживающие элементы, то ли ультрафиолет… Нет, Гниль — лунная болезнь, господин Менесс. Мы по праву можем гордиться ею, ведь пока, это единственное наше уникальное достижение. У Менесса заныло под ребрами. — Не очень-то приятно слышать, господин инспектор. — Кто спорит… Нам сейчас ведь еще относительно легко, — Маан доверительно понизил голос, — Кому досталось больше всех с Лунарэ — его врачам. Болезнь внеземного происхождения! Первый в истории человечества случай! Ни понимания передачи, никаких наблюдений, порядка появления симптомов… Сейчас эпизод с Лунарэ считается классикой, а тогда, никто не знал, чего ждать от Гнили. Да и определения такого еще не было… — Да уж… — Просто у человека — кажется, это все-таки был инженер — начались непонятные образования на коже. Сперва думали, сыпь, может, что-то венерическое. Врач выписал больничный, мимоходом осмотрев. Во время развития Большой Колонизации болели здесь, преимущественно, от плохой воды и недостатка кислорода. Но господину Лунарэ лучше не стало. Да еще, день ото дня, он делался, все более замкнут, нелюдим. Бэнт Менесс со звенящей тоской смотрел на выход. Залапанное стекло двери, которого он столько раз касался рукой, покидая «Еловую ветвь», показалось безнадежно далеким. «Нельзя идти, — подумал Менесс, баюкая в ладони чашку с остатками кофе, — Это Контроль. Стоит только встать — возникнут вопросы. У Контроля всегда много вопросов. Нет, надо непременно оставаться на месте. Этот Маан закончит свой рассказ и уйдет. Всего лишь скучающий инспектор, нашедший покорного слушателя. Однако лицо какое неприятное…» Менесс осторожно изучал Маана в отражении натертой столешницы. Он часто слышал про инспекторов Санитарного Контроля, но шанс для общения напрямую был не очень велик — Аудиторская компания «Даная» вынуждала всех своих сотрудников проходить медицинскую комиссию каждые два месяца. Хотя комиссия комиссией, а ловкий Гнилец всегда найдет способ проскочить, утаиться… Они все дьявольски хитры, эти Гнильцы. Поэтому, говорят, у Контроля несколько сотен агентов в штатском, не выдавая себя, постоянно зондируют офисные, производственные и жилые блоки. Менесс, вполуха внемля ленивым разглагольствованиям Маана, признался себе, что представлял инспекторов иначе. Какими-то более спортивными, более хищными, юркими… Только это, конечно, глупо: лучшее прикрытие — то, что не заставляет на тебе задерживаться чужому глазу. Не выделяться. С этой точки зрения, маскировку Маана стоило признать очень удачной. Глядя на его дородную фигуру, кажущуюся неуклюжей, на одутловатое лицо и застывшее на нем выражение вечной усталости, Менесс признался себе в том, что заподозрить в таком человеке агента Контроля весьма затруднительно. Скорее, он походил на бухгалтера или юрисконсульта какой-нибудь большой, но не очень процветающей компании. Грузного, вросшего в свой форменный костюм, утомленного детьми-подростками, да застаревшей язвой желудка… И вместе с тем, это была опасность в ее чистом виде, замершая на расстоянии полуметра. — …когда вскрыли дверь его комнаты, пара жандармов грохнулась в обморок. — Что? — Менесс не без труда оторвался от собственных мыслей. — Лунарэ. Тот самый, первый инфицированный. Его хватились месяца через три, когда болезнь уже успела основательно над ним поработать. Четвертая стадия, по современной классификации. Его фотокарточки стали частью любого пособия по Синдрому. Откровенно говоря, неприятная картина. Менесс охотно верил. На выезде из его жилого блока несколько лет назад повесили грандиозного размера плакат, из раздела социальной рекламы. На нем был нарисован Гнилец, скорчившийся в темном углу. Художник намеренно затемнил изображение, так, чтобы оно передавалось больше игрой теней и зыбкими намеками, но и того было довольно: воображение Менесса всякий раз выхватывало то ли присутствующие на плакате, то ли домысленные им же, отвратительные подробности — гнилостные язвы, гнойные провалы ран, сочащуюся из треснувшей кожи кровь… Внизу строгим шрифтом была начертана примелькавшаяся надпись: «Синдром Лунарэ — болезнь общества. Сообщай о подозрительных случаях». Потом он привык. Проезжая каждый день рядом с плакатом, просто отворачивался, чтобы не случайно не наткнуться на него взглядом. — Спасибо, не ст о ит подробностей, — сказал Менесс, — Я имею в виду, что знаю симптомы. — О! — Маан качнул головой, выражая что-то вроде вежливого удивления, — Всегда приятно, когда лунит знает такие вещи. Сейчас они уже часть образовательной программы, но люди… старшего поколения редко могут этим похвастаться. Вы знаете все симптомы на память? — Кажется. — Расскажете? — инспектор глядел с неподдельным интересом. Менессу ничего не оставалось делать. Чувствуя себя великовозрастным учеником, сидящим за партой перед строгим учителем, он торопливо стал перечислять: — Первоначальный симптом: точечные проявления на коже, имеющие темно-серый, иногда черный цвет, преимущественные зоны поражения — живот, область паха, шея, внутренние стороны плеч… — Изумительно! Менесс смутился еще больше. Несмотря на доброжелательность Маана, тревога его не исчезла, он и сейчас чувствовал ее наличие, неприятное, слизкое, как ощущение от прикосновения к замершей в норе змее. — Затем… При прогрессировании отметка принимает… Э-э-э… более рельефный характер, распространяется по всему телу, — продолжил он менее уверенно, — Ну и потом… Открывающиеся язвы, обильные выделения… Некроз всех затронутых тканей, так сказать… Одновременно — повреждение нервной системы с ее последующим распадом. Ну и… летальный исход. — Необычайно! — похвалил Маан, — Практически дословно. У вас отличная память! — Служба требует, — вяло улыбнулся Менесс. — Все равно, вы можете собой гордиться! Если бы каждый лунит в нашем городе знал наизусть перечень симптомов, поверьте, Санитарному Контролю было бы куда легче. По крайней мере, мне приходилось бы тратить намного меньше драгоценного времени… — Спасибо. В глазах Маана появилось выражение, показавшееся Менессу странным: нечто среднее от грусти к раздражению. — Между прочим, когда нашли Лунарэ, он уже был мало похож на человека. Его костная ткань преобразовалась в экзоскелет. Такие наросты на теле, вроде хитиновой брони у насекомых. Ноги соединились друг с другом, образовав что-то наподобие хвоста, которым оказалось невозможно управлять, а руки стали многосуставными и невероятно длинными. — Что? — Менесс, в ужасе отпрянув, вжался спиной в стул. — Один глаз рассосался, зато другой стал с тарелку. Правда, он все равно был слеп, какое-то там нарушение формы хрусталика… Отвратительное зрелище. Я видел его только на фотокарточках, но и того хватило. Ученые, что его исследовали, так и не смогли определить голову. Этакий кальмар, замурованный в камне. Рассказывают, еще вонь была страшная… Но тут уж по фото не поймешь, конечно. — О боже… — Да, вот так вот. Жил человек, а потом хоп! И вдруг его имя становится самым громким и часто употребляемым в двадцать втором веке. Мрачная ирония, согласитесь, особенно учитывая то, что ничего хорошего ему оно не принесло. Один из жандармов, до смерти перепугавшись, поднял карабин и всадил в бедного Лунарэ несколько зарядов картечи. Несмотря на то что в теле последнего к моменту событий было три сердца и две кровеносные системы, он скончался на месте. Наши ученые до сих пор клянут жандармерию за тот случай. Первый на Луне Гнилец — и на тебе… Застрелен, как обычный квартирный грабитель. Маан вздохнул и покачал головой. Потом взглянул на обмершего в страхе Менесса. — Простите. Вероятно, не стоило вам этого рассказывать. Все-таки служебная информация, с ограниченным доступом. Инспектор насадил на вилку несколько бобов и отправил ее в рот. — Шутите? — задал вопрос Менесс, когда к нему вернулся голос. — Что? — Все это… Это такая шутка, так? Маан приподнял бровь. — Вы про Лунарэ? О нет, какие уж тут шутки… Вполне подлинный случай. Если хотите знать, были куда менее приятные. Вот, например, четыре года назад, я нашел Гнильца в конце третьей стадии. Когда-то он был архитектором и отлично знал технические проходы жилых блоков. У меня ушло несколько недель, прежде чем я припер его к стенке. — Что с ним стало? — Менесс не хотел задавать этого вопроса, но ситуация не оставляла выбора. — Так вот, Гниль его раздула так, что я был удивлен, как он умудрялся пробираться в вентиляционные лазы, ведь к тому моменту весил килограммов шестьдесят пять, не меньше. На Земле это было бы около четырехсот, можете себе представить? Такой огромный кожаный пузырь, булькающий, пульсирующий, дрожащий… У него выросло больше дюжины лап, которыми он упирался в стены. Как паук. Но соображал еще хорошо: увидев меня, сразу все понял и попытался сбежать. Я убил его. Маан говорил эти жуткие вещи обыденно, будто ботинки чистил. От этого его слова воспринимались острее, ярче, неизбежнее. — А после оказалось, что тот сам переваривал собственные внутренности. Какой-то там фермент… я не вдавался в подробности. Но картина гадкая. Представьте, что было бы, если вас вывернули наизнанку, и все ваши органы, все тело, оказалось внутри собственного желудка, который медленно варил вас заживо… А тот, бедняга, не мог и кричать — ведь у него не осталось рта. Вот так, господин Менесс. Что вы об этом думаете? Бэнт Менесс вдруг почти физически, ощутил на себе пристальный взгляд инспектора. Тяжелый, требовательный, изучающий. И что-то предательски заскрежетало в легких. — Отвратительно… — негромко проговорил он, через силу выжимая из груди воздух, — Но как… Господи, я не слышал ни о чем подобном! — Закрытая информация, — Маан пожал плечами, — К чему пугать людей? Гниль и так заставляет бояться, узнай кто-то о ней всю правду, начнется настоящая паника. Сами посудите: одно дело, когда ваш знакомый заболевает, пусть и тяжело — наша психика позволяет с этим смириться. И совсем другое, когда болезнь начинает менять его тело хаотичным, зачастую мерзопакостным образом. — Ужасно… — Да, господин Менесс, Гниль именно такова. Она не удовлетворяется смертью, как вульгарный рак или провинциальная лихорадка, а хочет кроить человеческое тело под свой извращенный вкус, порождая самые омерзительные вещи в мире. Предвосхищая ваш вопрос, скажу: нет, никто не может заранее сказать, что станется с зараженным. Гниль просто модифицирует человеческие тела по одному ей понятному принципу. Менесс лишь качал головой, не в силах перебить инспектора. Ему хотелось заткнуть этот поток выворачивающих душу наизнанку фактов, но сил не находилось и на лишнее слово. — Иногда она меняет органы местами. Иногда какие-то исчезают, а там, где они находились, появляются новые; настолько необычные, что наши ученые только в затылке чешут. Мне рассказывали про Гнильца, у которого вместо сердца, печени и кишечника был один-единственный объект. Принцип его работы так и не поняли, но Гнильца долго изучали в лаборатории, и вроде даже сумели в итоге разработать какое-то новое средство против гастрита. Да, Гниль — тот еще мастер загадок… Бэнт Менесс прикрыл глаза. Голова кружилась, живот все так же сжимало колючим неприятным спазмом. А инспектор все продолжал. — К несчастью, разум Гнильца тоже затрагивается, причем в первую очередь. Вы говорили про разрушение нервной системы… Я бы назвал это деформацией. Гниль вносит необратимые изменения, и чем выше стадия, тем они серьезнее. — Маан невесело ухмыльнулся, — Социальная реклама гласит, что Гнилец становится агрессивным, не отвечает за свои поступки, может совершить преступление — и это чистая правда. Мозг — слишком хрупкая материя, кажется, даже для Гнили. При ее прикосновении он умирает. Точнее, не он, но его нейронные связи, все то, что делает нас людьми… — Что же, все утрачивают самосознание? — Разум и мировосприятие Гнильцов в корне отличаются от наших. Они мыслят иными категориями, отчасти данное состояние похоже на тяжелое психическое отклонение. Звучит зловеще, а? Но мне кажется, что такой порядок, скорее, во благо. Вероятно, несчастный сходит с ума еще до того, как понимает, во что он превращается. Впрочем, не всегда. По статистике, восемнадцать процентов Гнильцов кончают жизнь самоубийством на первой стадии, и двадцать четыре — на второй. — А потом? — Начиная с третьей суицидов не случается. Гнилец бесповоротно перестает быть человеком. Менессу казалось, что его сейчас вывернет. Схватки в желудке стали еще острее, пульсация болью отдавалась во всем теле. Маан посмотрел на него с сочувствием, точно догадывался, что тот испытывает. — Наверное, вы уже жалеете, что заговорили со мной. Да, инспектор Контроля — не самый приятный собеседник. Но спросите себя, кому повезло больше. Для таких, как вы, обычных лунитов, Лунарэ — абстрактный синдром, существующий где-то в параллельном мире, и в лоб столкнуться с ним, шанс крайне невелик; а для меня, это работа и, если хотите — жизнь. Я ищу проявления Гнили, устраняю их до того, как они станут чьей-то проблемой. — Но лечение! — эти слова вырвались из Бэнта Менесса помимо воли. Маан покачал головой. — Для Синдрома Лунарэ нет лекарств, господин Менесс. Его можно лишь купировать на первоначальной, нулевой, стадии, когда его практически нереально выявить. Если же этого не произошло, никакие дальнейшие меры не принесут пользы. Ни медикаменты, ни операции и режимы облучения не дают результатов. В голосе инспектора, казалось, звучала нота печали. Или безысходности. Слова, одно за другим, приобретали плоть и массу, нависая над собеседниками свинцовыми тучами. — Завладевая телом, Гниль распространяется по нему быстрее, чем огонь по полиэтилену. На первой стадии все органы уже в ее власти. Вы можете вырезать их, переливать кровь, впрыскивать лошадиные дозы антибиотиков — все это бесполезно. Да, я помню, что твердят по теле: «Своевременно обратитесь за помощью и сохраните жизнь» — кажется, так? Менесс закивал. Ему мерещилось, что, если попытается заговорить, из его горла вырвется лишь хрип. В плотном жарком костюме было очень душно, но он не смел даже расстегнуть пуговицы. — Исцеление — иллюзия. Социально значимая иллюзия. Нельзя пугать население всей планеты. Надо оставлять надежду, или ее тень. «У вас признаки Синдрома Лунарэ? Обратитесь немедленно в Санитарный Контроль! Чем раньше направитесь за помощью, тем выше ваши шансы излечиться без последствий! На счету каждая минута!» Маан вздохнул, отправив в рот последнюю порцию бобов. — Миф. Лучшее, что ждет Гнильца, когда тот попадает в наши лаборатории — несколько месяцев жизни в качестве подопытного препарата. Я видел тех людей, господин Менесс. Хотя каких уж людей… Их подключают к аппаратам, назначения которых я не знаю и на сотую долю, а потом или режут на части, как белых мышей, или позволяют мутировать дальше, только не в сыром заброшенном подвале, а под ослепительным светом софитов и объективами камер… Мне всегда мнилось в этом что-то садистское. Пуля куда как милосерднее. Менесс еще крепче прижал к телу дипломат, раскрыл его и зачем-то сунул внутрь пальцы правой руки. Маан этого не заметил, он был увлечен едой и собственным рассказом. Смысла Менесс не улавливал, но низкий голос инспектора резонировал в голове, как звон колокола. — …долгое время ученые проверяли варианты передачи от зараженного к здоровому. Но ничего похожего. Возбудители Гнили не переносятся от одного другому. Санитарный Контроль несколько лет потратил впустую, пытаясь понять, почему вспышка распространения в пятом жилом блоке следует за вспышкой в восемнадцатом. Почему случаи болезни родственников, соседей и супругов Гнильцов практически отсутствуют, несмотря на постоянный контакт, иногда вплоть до второй стадии! Странно, а? — Очень, — согласился Менесс. — Мы судили о неизвестной инфекции, используя свой опыт земной вирусологии. А это было неправильно изначально. Гниль рождена Луной, в человеческом организме она нашла идеальное прибежище, но все-таки с Землей ее ничто не связывает. Мы проверяли воздушно-капельный вариант передачи, кровь, сперму… Хотели понять, как эта дрянь, заражая один организм, проникает в другой. И знаете, что? — Да? — Выяснили, — Маан покачал головой, — Гниль переносится не изнутри… — Маан наклонился над столом, приблизив свое лицо к оцепеневшему Менессу, — Она снаружи. — Простите, не… — Снаружи, — Маан вдруг ухмыльнулся, точно сказал что-то остроумное, — Понимаете? Везде. В воздухе, дружище. Менесс глупо уставился на него. — В каком смысле? — Прямом. Газовая смесь, которой вы дышите, полным-полна возбудителей. Искусственная атмосфера Луны нашпигована ими, а попали они туда, скорее всего, после тех злосчастных земляных работ. И если бактерии живут внутри, размножаются и гадят, вирусы внедряются в ДНК и тоже множатся, хоть даже не живые, то lunares complexu — так эта штука называется — попадает в организм, а находясь внутри, просто пассивно плавает по кровотоку, оседает в органах, не нанося никакого вреда… Вы были в рекреационном парке? — Что? А, да, конечно. — Видели там аксолотля — существо, которое может превратиться в саламандру, но способное прожить всю жизнь в стадии личинки? Так и здесь. Lunares complexu тих, пассивен и безобиден. И он проник уже в каждого человека на Луне. Мы все — носители возбудителя Синдрома. Каждый из нас. — Маан демонстративно обвел глазами зал. — Кто-то живет и умирает, даже не подозревая, что носил в себе настолько потенциально страшную дрянь, а кому-то везет не настолько, и lunares complexu пробуждается в его организме, преобразуясь уже в lunares super universa. Это ровно то же самое, но в другом состоянии — как саламандра, переродившаяся из аксолотля. Активная, агрессивная, жестокая — она мгновенно начинает менять мир вокруг себя, корректируя состав крови, преобразуя каждую клетку организма по своему вкусу… Когда произойдет преображение, у кого, с какой скоростью оно будет протекать — остается загадкой для ученых до сих пор. У Менесса голова шла кругом. Он уже не думал о бегстве. Выход из ресторана, прежде казавшийся близким и доступным, теперь не имел никакого значения. И многое из того, из чего раньше состояла его жизнь, также не имело никакого значения. Менесс рефлекторно засунул руку глубже в дипломат. — И вот здесь возникает закономерный вопрос: если каждый человек в любую минуту может стать Гнильцом, почему же вспышки настолько редки?.. По статистике, приходится не больше одного случая Синдрома Лунарэ на семьсот здоровых лунитов. Реже, чем злокачественная опухоль. Согласитесь, необычная для болезни избирательность. Маан принялся доедать салат. Менесс глядел на него с ненавистью. Он вообразил в своей руке пистолет. Не такой, как эти современные игрушки, настоящий старый «Кольт». Представил, как поднимает его, как ловит высокий лоб с залысиной в удобную ложбинку прицела, как палец, на мгновение замерев, вжимает в рукоять упруго сопротивляющийся спусковой крючок. А потом ствол подбрасывает в руке, слышен приглушенный треск — это лопаются пластины черепа. И инспектор Джат Маан, нелепо выгнувшись в своем стуле, вдруг заваливается набок, роняя голову на плечо, а меж его глаз — большое, сочащееся красным и серым, отверстие… — Чай! — Инспектор поднял руку, и официант появился возле столика спустя каких-нибудь несколько секунд. Точно, никем не видимый, подкарауливал где-то поблизости. Маан помешал в чашке изящной ложечкой, которая казалось хрупкой в его большой ладони, отложил ее в сторону. — Я редко пью чай, — пояснил он, взглянув на Менесса, — Слежу за здоровьем. Мы уже в том возрасте, когда слова «повышенное давление» и «холестерин» превращаются из абстрактных слов в постоянных спутников… — Менесс в ответ понимающе кивнул. — Представляете, жена запрещает мне есть жареное мясо. Где-то прочла, что вредно для сердца и поджелудочной. Уму непостижимо… Отхлебнув из чашки, инспектор продолжил прежним тоном: — В общем, если какая-то закономерность среди пораженных Гнилью и есть, то нам она неизвестна. Остается смириться с тем, что каждый из нас в некотором смысле регулярно играет в Гниль-лотерею. Играете в лотерею? — Да. Немного. — Вот и здесь, каждый прожитый день — это как нажатие на кнопку. Вы жмете, а барабан все крутится, крутится… Выиграл. Выиграл. Выиграл. Гниль. — Маан задумался, уставившись в пространство перед собой. — Простите, я вечно отвлекаюсь… Менесс закашлялся. — Это… ничего. — У нас своя система классификации. Четыре стадии. Ее ввели сразу после основания Контроля, года через три после первого Лунарэ, когда количество Гнильцов уже исчислялось десятками. Она весьма проста и логична. Маан загнул мизинец, приготовившись перечислять: — Первая по счету, так сказать, предстадия, поскольку ее пока нельзя назвать самой болезнью: нулевая. Заболевшего ничего не беспокоит, нет никаких жалоб, а также необычных ощущений. Он живет, ест, дышит… Не предполагая, что приближается к тому моменту, когда все лечение будет уже бесполезно. — инспектор пожал плечами, — До сего дня нулевая стадия существует и может быть подтверждена, лишь при искусственном введении lunares super universa, с моментальным купированием активных возбудителей. При вакцинации. Поймать нулевую, появившуюся естественно, не удалось никому на сегодняшний день, ведь, как только возбудитель просыпается, он тотчас принимается за работу и наступает уже первая стадия. Маан загнул безымянный палец. — Lunares super universa запускает механизм преображения, и его не остановить, клетки мутируют с бешеной скоростью. Именно поэтому купирование на первой стадии уже не имеет смысла. Итак, первая. Ее первоначальные симптомы вы и сами превосходно помните. Странные по цвету и фактуре темные точки на коже, иногда похожие на синяки. Только они совершенно не беспокоят, так что, обычно тридцать пять процентов Гнильцов их вовсе не замечают. — Да, я… Я знаю. — Гниль постепенно завладевает телом, проявляясь иногда очень причудливым образом. Нет, я серьезно… У одного могут вдруг вырасти новые зубы, на месте давно потерянных. Другой обнаружит, что четко видит без очков. Часто эти изменения хаотичны, но обычно направлены на улучшение, так сказать, модернизацию тела. Болезнь штопает, обновляет будущее логово. Так, паук может украшать паутиной стены своей норы. При словах о пауке Менесса передернуло. Маан продолжал: — У некоторых меняется цвет глаз. Или гормональный фон. Или вкусовые предпочтения. У Гнили столько загадок, что нам не удалось пока раскрыть и десятой их доли. Иногда из-за подобного случаются казусы. Например, высыпали у кого-то веснушки на лице в тридцать лет, а за ним инспекторы приходят… Забавно. Маан поднес чашку к губам. Менесс на мгновение почувствовал аромат чая. Настоящего, не чайной смеси. Пахло тонко и вместе с тем нежно, чем-то незнакомым. — Мне как-то довелось задерживать лунита, который на службу вдруг пришел без очков. Оказалось — контактные линзы. — Правда, забавно, — сказал Менесс, едва ворочая непослушным языком. — Для него — нет. Он начал дергаться, и я всадил пулю в бедро. Кажется, оставил хромым. Но хоть не Гниль, — Маан улыбнулся, заглядывая в чашку. Видимо, узрел там собственное отражение. Менесс отставил свою, уже пустую. Теперь можно уйти. Поблагодарить собеседника, встать, взять старый потрепанный дипломат и выйти через дверь. Как делал тысячи раз. Все просто. Никто его за это не арестует, и такой отвратительный инспектор Маан тоже не станет стрелять в спину, как в каком-нибудь вестерне. И тогда все закончится. Вся эта долгая тянущаяся пытка. «В рекреационный парк бы сходить, — подумал он снова, прикрывая глаза, — И пусть трава не настоящая… Банально посидеть, поразмышлять. Ох, сердце мое… Устало, должно быть. Сколько лет, сколько ударов отмерило. Надо бы и о себе подумать, годы свои вспомнить…» Бэнт Менесс остался сидеть на месте. — На второй стадии если не окружающие, то зараженный уже понимает, что с ним. Или догадывается. Пятно разрастается, расползается по телу, покрывая все б о льшую площадь. А еще человек начинает чувствовать необычные вещи. Это вызвано тем, что Гниль пробирается в его мозг. Она нащупывает путь, осторожно, аккуратно. Ощущения могут быть очень разнообразными — от необъяснимой тревоги до приступов паники, от перманентного беспокойства до эйфории. Человеку становится невозможно держать себя в руках, такие люди производят впечатление излишне нервных, мнительных. Вот почему у всех невропатологов и психиатров Луны телефон настроен на быстрый вызов Санитарного Контроля, — инспектор хмыкнул, — В действительности, вы удивитесь, скольким людям на планете приходится извещать нас о всякого рода странностях, простому человеку показавшихся ерундой. А самое интересное начинается на третьей стадии. — Гниль приступает к действиям? Маан с удивлением взглянул на Менесса, видимо, уже привык к его редким кратким ответам. Потом утвердительно кивнул. — Именно. На третьей стадии ни у больного, ни у окружающих уже не возникает никаких сомнений. Слишком уж очевидны проявления. Гниль может начать с чего угодно. То вдруг станет преобразовываться костная ткань, отращивая со всех сторон экзоскелет, отчего человек превращается в подобие средневекового рыцаря в доспехах. То мягкие ткани примутся мутировать, преобразуя кожу в рыбью чешую… — Прошу вас… — Менесс вытянул вперед руку в останавливающем жесте. — На третьей стадии у Гнильца начинаются серьезные проблемы с головой. Нервная система разрушается и по живому перестраивается на новый, нечеловеческий, лад. Многие на этом этапе окончательно сходят с ума. Одни превращаются в безмозглые комки протоплазмы, способные лишь издавать нечленораздельные звуки. Другие сохраняют речь, но сознание слишком затуманено, их терзают галлюцинации, приступы ярости, страха, тоски… За столом воцарилось молчание. Но не то, о котором мечтал Менесс — тишина была зловещей, не несущей в себе и капли покоя. Тревожная, таящая недоброе предчувствие. Маан снова заговорил. — Если Гнильцы первой и второй стадии отчаянно пытаются не замечать своих отклонений, продолжают считать себя людьми и любой ценой стараются интегрироваться в коллектив, боясь одиночества, то «тройки», напротив, патологически не переносят человеческое общество. Все, связанное с людьми, вызывает у них ярость либо страх. Как животные, они бегут вслепую, пытаясь оказаться как можно дальше от поселений. На Земле это могло бы принести им пользу, я слышал, там до сих пор остались места, почти не тронутые человеком. На Луне же, атмосфера поддерживается лишь в жилых и рабочих блоках, здесь редко найдешь уединенное местечко. Гнильцы бегут туда, где тихо и темно — на разрушенные фабрики, в подземные коммуникации, брошенные жилые блоки… Как дикие крысы. Маан продолжал есть, и Менесс, глядя на него, думал, как у него не пропадает аппетит, при мыслях о всей этой мерзости. Сам Менесс не то чтобы был брезглив, но с такой темой разговора, ему, уж точно, кусок в глотку бы не полез. Инспектора же, кажется, ничто не могло смутить или лишить аппетита, он говорил и говорил: — Главное неудобство — когда в поисках «тройки» приходится бродить по биоотстойникам и пробираться заброшенными тоннелями… Иногда за день так налазишься, что от самого начинает нести, как от свалки. Моя жена, ее зовут Кло, иногда шутит, что лучше бы вышла замуж за Гнильца, чем за охотника на Гнильцов — мол, тогда, по крайней мере, к этому запаху можно было бы привыкнуть… Юмор у нее такой. — Смешно. — без тени улыбки тихо прокомментировал Менесс. — Но вообще, нам нечасто приходится заниматься такого рода работой. У Контроля есть Карантинные отряды. Мы называем их «Кулаки». Они наши штурмовики, если позволите так выразиться. Бронежилеты, автоматическое оружие, инструменты для высаживания дверей и прочее… Их вызывают в тех случаях, когда инспекторам требуется помощь, или приходится проводить поиск сбежавшего Гнильца на большой площади. Они врываются, выносят все двери, окна, а бывает стены, и уходят. — Получается, все зараженные, в конце концов, становятся одиночками? — Нет, господин Менесс, иногда нам удается разыскать «гнездо». Такое укромное место, где собирается сразу несколько зараженных. Тогда туда первыми входят Кулаки. А уж после этого Гнильцов можно брать теплыми. Тех из них, кто остался жив, конечно, Кулаки не очень-то щепетильны в таких вопросах, зато результативны. — А четвертая стадия? — спросил Менесс негромко. — До нее доживают единицы. За всю историю Контроля у нас было то ли шестьдесят, то ли семьдесят «четверок». Неприятная ступень. Так сказать, окончательная. Когда то, что было раньше человеком, не похоже и на отдаленное его подобие. Рано или поздно «четверки» погибают сами — просто измученный организм не способен выдержать те пытки, которыми истязает его Гниль. Порой даже погибают от голода — вне обитаемых блоков нечего есть, за исключением крыс да мха, а Гниль может забыть снабдить своего носителя хотя бы примитивным ртом. Что уж говорить… Инспектор замолчал. Бэнт Менесс глядел мимо него, ощущая на удивление ритмичные удары собственного сердца. — Извините, — вдруг сказал Маан, — Кажется, я вас изрядно напугал. — Есть такое, — Менесс попытался улыбнуться. Но губы были точно деревянные. Маан вежливо наклонил голову. — На службе редко удается с кем-то поговорить, сами понимаете. — Они ничего не знают… — Менесс обвел взглядом сидящих в ресторане. Их беседа не привлекла к себе внимания. Просто двое строго одетых мужчин в возрасте обедают за одним столиком. На них даже не смотрели. Вдруг снова шевельнулась пресловутая игла в шее. Отвратительное ощущение. — Не знают, — рассеянно подтвердил Маан, отставляя чашку, — И хорошо. Им не лгут, просто не говорят всей истины. Все вместе, и каждый по отдельности, в курсе, что Гниль — это опасность, смерть. Что является чистейшей правдой. Остальное не принесет им счастья. Только страх. — Ложь… Все вокруг ложь… — прошептал Менесс. — Вроде рекламы на телепрограммах? Да, конечно. «Если вы обнаружили у себя или своих родственников и знакомых признаки Синдрома Лунарэ, немедленно сообщите в ваш отдел Санитарного Контроля. Не дайте болезни унести еще одну жизнь!» — с чувством продекламировал Маан, — Я сам это регулярно вижу. Особенно меня раздражает та реклама со стариком… Помните? — Что? — Старик. Лет семидесяти. Он благодарит маленького внука за то, что мальчик сдал его, а его сила воли была сломлена, но, к счастью, рядом оказались те, кому его жизнь не безразлична… Теперь же он вылечился и благодарен им. Дурацкий ролик. Контроль создает новые каждую неделю, есть специальный информационный отдел… Впрочем, какая разница. — И верно… Какая… Снова установилось молчание. Маан сосредоточенно вглядывался в свой чай, а Менесс считал удары сердца. «Когда досчитаю до тридцати, встану и выйду», — подумал он. Считать было легко, сердце стучало громко и не очень быстро. На улице, напротив «Еловой ветви», затормозила машина. Потрепанный белый фургон, с государственным номером. Возле ресторана таких, или подобных ему, останавливалось множество, но Маан почему-то встрепенулся, оторвавшись от чашки. — Спасибо, — сказал он зачем-то, — Надеюсь, не слишком вас растревожил всей этой чепухой. Люди, знаете ли, часто боятся таких вещей… Как бы то ни было, мне уже пора. Не сидеть же весь день за столом — нужно возвращаться к работе. Извините, если вас ненароком побеспокоил. Сердце успело отбить шестнадцать ударов. На семнадцатом екнуло от затаенной радости. — К вашим услугам, — деликатно ответил Бэнт Менесс, царапая сухое нёбо языком, — Всегда к вашим… Маан уже начал было вставать, но вдруг, будто вспомнив, что-то важное, вернулся за стол. — Простите… — обратился он к Менессу, — Я надеюсь, что вполне удовлетворил ваше любопытство. Не удовлетворите ли и мое? Один вопрос, если можно. — Разумеется. — Что вы сейчас чувствуете? Слова прозвучали неуместно, глупо. Менесс, против воли, уставился на инспектора, но сухое лицо Джата Маана ничуть не изменилось. Разве что глаза, показалось, сделались более внимательными, потемнели. — Простите? — Что вы чувствуете? Менесс обмер. Внутренности его слабо затрепыхались, а вверх по столбу позвоночника потек извилистый ручей страха. — Я… Не совсем… Маан вздохнул и отвел взгляд. Он выглядел — нужное слово нашлось не сразу — разочарованным. Когда инспектор снова заговорил, его голос звучал иначе. — Когда выйдете из ресторана, садитесь в тот белый фургон. Избегайте резких движений. Любое из них может быть трактовано инспектором Санитарного Контроля как попытка к бегству или сопротивление. Менесс хотел что-то сказать, но челюсть свело, так и застыл. — Вы Бэнт Менесс, Гнилец первой стадии. С настоящей минуты вы заключены под карантин Санитарного Контроля. Пожалуйста, оказывайте содействие и не пытайтесь воспротивиться применяемым к вам мерам. — Это ошибка… — прошептал Менесс. Надо было крикнуть, громко возразить. Привлечь внимание. Чтобы услышали за соседними столиками. Чтобы посмотрели на него и поняли: человек вроде Бэнта Менесса не может быть Гнильцом. Только не он! Тогда и Санитарный инспектор поймет, это ведь очевидно, так просто, обыкновенное недоразумение, и только… Но воздуха в груди хватило лишь на шепот. Мысли его смялись, скомкались, истлели. Осталось лишь зудящая заноза страха, и та самая, опять, ледяная игла в шее. Маан внимательно смотрел на него, положив обе руки на стол. — Быстрее, — сказал инспектор мягко, — И не совершайте необдуманных поступков. Менесс против воли стал тщательно ощупывать содержимое дипломата. И там наткнулся на что-то твердое, завернутое в ткань. Маан не мог этого видеть, но он вдруг покачал головой: — Не ст о ит. У вас с собой пистолет, но на вашем месте, лучше и не пробовать им воспользоваться. Я все равно успею выстрелить первым. На что вы рассчитывали? Думали, никто не заметит Гнильца в центре офисного блока, Гнильца, уже почти перешедшего на вторую стадию?! Вы могли прийти в Контроль самостоятельно. Но вместо этого предпочли несколько месяцев жизни, которую и жизнью назвать сложно. Что Гниль сделала с вами, Менесс? Она уже начала менять вас? Менесс достал левую руку из-под стола и, отодвинув полу пиджака, задрал рубашку. На дряблой коже его живота можно было разглядеть темное пятно темно-серого цвета. Почти правильной формы, вроде родинки, размером с крупную монету. Метка Гнили выглядела совсем нестрашно, но Менесс, указывая на нее пальцем, машинально старался не прикасаться к темному участку. Как будто это имело какое-то значение. — Оно появилось с месяц назад, — промолвил Менесс тихо, — Тогда я и понял. Маан равнодушно посмотрел на пятно. — Первая стадия… Очевидно. Почему вы не пришли сами? Менесс улыбнулся и почувствовал на губах полынную горечь. С удивлением он понял, что страха больше нет. Страх растворился в нем, оставив только спокойное понимание. Сердце по-прежнему билось ровно. Менессу вдруг захотелось выйти на улицу и почувствовать на своем лице дуновение ветра. Не напор, нагнетаемый вентиляторами, а настоящий поток свежего воздуха. Он уже почти забыл, каково это. Жаль, что на Луне не бывает ветра. — Я знал, что из карантина Контроля не возвращаются. Все это знают. — Вы просто остались ждать. Очень глупо. Рано или поздно на вас донесли бы родственники или сослуживцы. Этим всегда и заканчивается. — Да, остался ждать. — Зачем? Менесс повел плечами. Отвечать не хотелось — что-то подсказывало ему, что в этих вопросах и ответах для него не осталось уже ничего нужного. — У меня внуки. Служба. Не хочу умирать как мартышка в клетке. Инспектор смотрел на него молча некоторое время. — Что вы почувствовали? — вдруг спросил он. — Затрудняюсь сказать… Мне просто стало легче. Совсем немного. Как будто старость забыла про меня на один месяц. Нога не ноет. А зубы… Нет, не выросли. — Менесс хмыкнул, — Спасибо вам, господин Маан. — Вы ведь не выйдете отсюда, так? Менесс покачал головой. — Откровенность за откровенность. Не выйду. Маан вздохнул. — Я знал это. — Потому обо всем правдиво мне и рассказывали. — Да. В эту минуту Менесс увидел Маана другими глазами. Тот почему-то показался ему очень уставшим, с преждевременно постаревшим лицом. В своей деловой двойке, с такой нелепой залысиной инспектор выглядел утомленным и ничуть не страшным. Менесс удивился, как несколькими минутами ранее мог испытывать ледяной трепет. Потому честно сказал: — Я надеюсь, что успею вышибить вам мозги. Хотя стал стар и медлителен. Пятью годами раньше, вы бы не успели и пошевелиться. Маан по-прежнему держал руки на столе. — Мне придется вас убить, — сказал он с сожалением. — Сперва успейте, молокосос, — Менесс улыбнулся. Улыбка не была напускной, Менесс действительно ощущал облегчение. — Вы что-то хотите? Маан не добавил «перед смертью», но эти слова угадывались в его тоне. Менесс на ощупь высвободил пистолет. Холодная металлическая рукоять с насечкой привычно легла в ладонь. Он не прикасался к нему с тех пор, как демобилизовался. Старый надежный «Кольт». Сорок лет он лежал, завернутый в тряпку, в ящике секретера, а теперь и для него нашлась работа… Показалось, что металл узнал его, потеплел под пальцами. — Я хочу вновь очутиться на Юконе. Вспомнить, что такое настоящая трава и настоящий ветер. Устал дышать этим… Но вы мне ничем не сможете помочь. Аккуратно одним пальцем он взвел тугой курок. — До свиданья, господин Маан. — Прощайте, господин Менесс. Бэнт Менесс задержал дыхание, удобнее перехватывая пистолет, и решил: «Выстрелю на счет „пять“» «Раз!» — ударило сердце. Менесс постарался расслабиться. Тело, донимавшее его неприятными ощущениями, теперь было послушно и словно налилось силой. Он снова был если не молодым, то, по крайней мере, сбросившим десяток лет. «Два!». На секунду мелькнуло сожаление, что так и не доел. Надкусанный кекс остался лежать на тарелке. Расточительно для сорок второго социального класса. Пусть невелика роскошь, но и каждый день такого не позволишь… Он прогнал эту глупую мысль. «Три!» По телу заструилось тепло. Может, данное чувство дарила ему Гниль, но это не имело сейчас никакого значения. «Четыре!» — отбило сердце. Он посмотрел в лицо Маану. Тот сидел на стуле, немного сгорбившись, вытянув перед собой свои большие, тяжелые руки. Могло показаться, что он дремлет, да и глаза были полуприкрыты. Но Менесс знал, что инспектор просто ждет. И он не собирался заставлять его ждать слишком долго. «Пять!» — мысленно сосчитал Менесс. И потянул пистолет. * * * — Ты ведь нарочно это сделал. — Что? — Нарочно. Я сразу понял. Маан не ответил. Он сидел за столиком в пустом ресторане, холл которого уже был перекрыт громоздким знаком «Проход воспрещен. Зона расследования». Несколько жандармов выпроваживали последних официантов. Гэйн Геалах нахмурился. Рядом со столом Маана, лицом вниз, на полу лежал человек в твидовом костюме. Видимо, выстрел отшвырнул его и заставил развернуться в падении. Геалах равнодушно осмотрел отверстие в спине. Потом носком туфли оттолкнул в сторону лежащий рядом старый, потертый пистолет. В этом не было никакого смысла, но некоторые часто повторяемые действия становятся рефлекторными. — А ведь мог бы взять его без сопротивления. Официанты говорят, клиент был спокоен. — Никогда не знаешь, что под черепом у Гнильца, — Маан развел руками, — Сейчас спокоен, а через минуту уже пытается перегрызть тебе горло. Он просто бросился на меня с пистолетом. Я действовал строго по инструкции. Не думаю, что у Мунна будут претензии. — Не будет, — заверил Геалах, — У Мунна — не будет. Маан встал. На столе оставался лежать пистолет; помедлив, тот взял его и, смахнув невидимую пыль полой пиджака, опустил в кобуру. Геалах присвистнул, глядя на заставленный тарелками стол: — Хорошо перекусил. — Приятное с полезным. Если за каждого застреленного Гнильца мне будет доставаться полноценный обед — черт возьми, Мунну не удастся выгнать меня на пенсию! — Если так и будет, ты раздобреешь до такой степени, что сам будешь походить на Гнильца четвертой стадии, — усмехнулся Гэйн. — Не говори, как моя Кло. — Должен же кто-то следить за твоим животом на службе. Я трясусь в машине с шести утра и, думаешь, хоть раз пожрал? — Хочешь меня растрогать? Напрасно — глупое занятие. — Пока ты пируешь в ресторанах, постреливая по сторонам, я наживаю язву желудка. Помни об этом. И в следующий раз, так и говори себе: «Пока я здесь ем, мой добрый друг Гэйн сейчас где-то морозит свою тощую задницу». — Съешь это, — Маан ткнул в кекс, — Может, тогда ты замолчишь. — Думаешь, он доедать не будет? — Геалах указал пальцем в перчатке на лежащего человека. — Если не уверен, можешь его спросить. Геалах, поколебавшись, взял кекс и откусил. — Фасолевая паста. Та еще гадость. Даже не помню, когда я в последний раз ел подобное. Вид жующего Геалаха почему-то вызвал у Маана секундное омерзение. Отвернувшись, он некоторое время смотрел на тело, неподвижно лежащее рядом. «Мне просто стало легче, — сказал Менесс, — Совсем немного». «Бедный старик. Но, хоть сам смог выбрать свой путь, а это немалая привилегия, когда сталкиваешься с Контролем, — подумал Маан, — Чертовски большая привилегия, на самом деле». — Эй, — Геалах потянул его за рукав, — Пошли. Или ты заказал и десерт? Маан взглянул на подчиненного. — Жду, когда закончишь мародерство. Геалах усмехнулся, смахивая с рыжих усов темные крошки. — Моя тощая задница выражает тебе благодарность. — Надеюсь, Мунн ушлет ее куда-нибудь на Юкон в командировку. — Юкон? Где это? — Не знаю, — ответил Маан, надевая шляпу и делая шаг к выходу, — Но это далеко. Где-то очень-очень далеко отсюда, уж можешь мне поверить. ГЛАВА 2 В приемной было сухо, тепло, пахло чем-то неуловимо-тонким, с ноткой жасмина — все это говорило, что хозяин не экономил на вентиляционной системе. Маан подмечал такие вещи автоматически, даже ловил себя на том, что, оказавшись в новом помещении, в первую очередь принюхивается, пытаясь поймать невидимый букет воздуха и растрепать его на составляющие. Пахло везде по-разному. В штаб-квартире Контроля — п о том, кофе, и табаком. Как и должно пахнуть в месте, где постоянно собирается много сосредоточенных, поглощенных работой, мужчин. В транспортных трубах — дешевыми духами, алкоголем и мятой. В жилых блоках класса «восемь» — ржавчиной, пылью и гипсовой крошкой. Местные запахи Джат Маан успел изучить достаточно хорошо — он бывал здесь не один раз. — Добрый день, — медсестра улыбнулась ему, подняв голову от разложенных на столе карточек. — Добрый, — инспектор приподнял шляпу. Сестра, кажется, была новой, в последний раз, когда он здесь был, на ее месте сидела более субтильная и смуглая… Как и дорогая вентиляционная система, это было одной из привычек того, кто здесь руководил. Снимая тяжелый, набухший от влаги, плащ и вешая его на плечики, Маан подумал, что постоянная смена женского лица в приемной, в сущности, мало чем отличается от замены дивана для клиентов. В конце концов, это такой же аксессуар, как и все прочее здесь, призванный подчеркивать положение хозяина и успокаивающе действовать на посетителя. — Вы к доктору Чандрама? — Да. Он свободен? Девушка щелкнула изящным пальчиком по клавише инфотерминала, вызвав на экран какую-то таблицу. — На который час вам назначено? — Я не записан на прием. Кажется, она даже огорчилась. Ее хорошенький ротик образовал печальное «О». — Простите, но в таком случае придется перенести ваш прием. Доктор работает только по предварительной записи. Если хотите назначить время для посещения, я могу вас занести в список. — Это частный визит. Пожалуйста, сообщите господину Чандрама, что его ждет товарищ. Медсестра оказалась понятливой, кивнула и, невесомо оторвавшись от стула, упорхнула за ближайшую дверь. В приемную проникла новая порция воздуха, принесшего тревожный аромат антисептиков, но спустя несколько секунд воздушный фильтр устранил его без следа. Разумное решение. По статистике, запах медикаментов неприятен почти девяноста процентам лунитов, причем в равной мере как тем, что регулярно бывают у врачей, так и тем, кто вообще не жалуется на здоровье. «Наверное, это как запах крови, — подумал Маан, — В нем нет ничего опасного, но само его присутствие заставляет напрячься. А в приемной доктора людям нельзя напрягаться. Поэтому там всегда пахнет жасмином и регулярно меняется хорошенькая медсестра. У каждой профессии есть свои законы». Многие практикующие врачи в последнее время предпочитали носить обычные деловые костюмы или вовсе одеваться по-домашнему — считалось, что это позволяет пациенту расслабиться во время осмотра, в то время как медицинский халат подсознательно заставляет приготовиться к худшему. Чандрама же никогда не позволял себе появиться в приемном отделении в обычной одежде, и не потому, что был консервативен, скорее слишком уважал свою работу, полагая халат таким же неотъемлемым атрибутом его профессии, как портфель для министра. Доктор Чандрама вышел в приемную минуты через две. Как обычно, облаченный в накрахмаленное и белое, в своей аккуратной медицинской шапочке, с ухоженной бородкой и блестящими на носу очками, он казался не врачом, а ангелом, перенесенным на Луну из земного христианского рая. Увидев визитера, он на мгновение замер, взгляд его словно потускнел, но это моментально прошло — приветственно махнув рукой, Чандрама улыбнулся. — Здравствуй. Не ждал тебя… Почему ты никогда не звонишь? — Здравствуй, Чандрама. Извини, я опять забыл. Да и вообще, я редко планирую такие визиты. Тот шутливо погрозил Маану пальцем. — У меня много пациентов. Твое счастье, что ты попал в тот момент, когда я не занят. Снова. «Или не мое, а счастье информационного отдела Санитарного Контроля, — подумал Маан, мысленно улыбнувшись, — Который имеет доступ ко всем медицинским инфотерминалам Луны, и к твоему расписанию в частности». Вслух он этого не произнес. Чандрама был достаточно умен, чтобы догадываться о подобного рода вещах, и, что встречалось еще реже, достаточно разумен, чтобы не заговаривать на такие темы. — Я вообще везучий. — Тогда проходи. Посмотрим, не изменит ли твое везение, когда мы засунем тебя в сканер. Медсестра проскользнула в приемную, Маан пропустил ее и шагнул в кабинет. Острый тревожный запах лекарств окутал его, несмотря на то что вся обстановка здесь состояла из письменного стола, книжного шкафа и пары мягких кресел. Видимо, такова природа этого запаха — он способен пробираться даже в самые крохотные щели. — Проходи в смотровую, — бросил Чандрама, — Я вымою руки. Следующий кабинет представлял собой помещение, состоящее сплошь из стекла, стали и пластика. Вдоль стен громоздились шкафы непонятного назначения, чья поверхность была усеяна крошечными лампами, гладкими кнопками и многочисленными шкалами. Из-за обилия подобного рода устройств смотровая походила на лабораторию, и лишь привычные стенды с запечатанными ампулами, шприцами и хирургическими инструментами напоминали о предназначении этого помещения. — В последний раз ты был у меня пять месяцев назад. — Всего пять? — Я сейчас смотрю твою медкарту. — Готов поклясться, что прошел год. Но с каких пор тебя беспокоят излишне назойливые пациенты? Чандрама тихо засмеялся. — Нисколько не беспокоят. За визит пациента твоего класса государство начисляет мне дополнительные социальные очки. — Неужели ты становишься меркантильным? — В таком случае ты превращаешься в ипохондрика, — парировал Чандрама, — Давай-ка, стягивай с себя одежду и ложись. Маан снял пиджак, оставшись в свободной белой рубашке, поверх которой его торс был стянут ремнями с наплечной кобурой. Повозившись, он расстегнул небольшой замок и стряхнул ее с себя, подхватив рукой и положив на какой-то шкафчик. Оружие всегда выглядело неуместным в этом помещении, Маан, отчего-то смутившись, прикрыл его рубашкой. — И брюки снимать? — Их можешь оставить. Мы проведем обычный тест, а не полное обследование. Или ты хочешь пожаловаться на что-то ниже пояса? — Нет, там полный порядок. — Уверен? Кло не придет ко мне жаловаться? — Не думаю, — Маан уже снял майку и осторожно ложился на поверхность сканера. Холодный пластик обжигал кожу, но на ощупь был мягким и почти приятным, как плотная резина, — Правда, и гордиться нечем. Мне уже не двадцать лет. — Верно. В твоем возрасте от некоторых привычек приходится отказываться. — Эй, я надеялся сохранить эту привычку до шестидесяти! Хватит и того, что супруга запретила мне есть жареное. — И это совершенно верно, твоя поджелудочная совсем не годится для рекламы, Маан. — Каждый раз, когда я выхожу от тебя, то чувствую себя старой развалиной. Пятьдесят два — это еще не старость. — С другой стороны, это уже и не молодость, — Чандрама зашел в смотровую, держа перед собой руки в стерильных перчатках, — Тебе надо следить за здоровьем, вот что я хочу сказать. Если тебе лет сорок, ты еще можешь позволить себе бегать по крышам с пистолетом в руках, но, когда стукнуло пятьдесят, стоит здраво оценивать свои силы. — Ты совершенно неверно представляешь работу инспектора, — вздохнул Маан, — Единственный риск, которому я себя подвергаю последние годы — это риск геморроя. Не та боевая травма, которой приятно было бы хвастаться перед друзьями за кружкой пива, а? — Конечно, — кивнул Чандрама, хмурясь и включая свою аппаратуру, — Именно поэтому вместо печени у тебя кусок полимерного термопласта, начиненный электроникой, а правая нога… — Ладно-ладно, я помню. В юности здравый смысл никогда не был моим главным достоинством, — Маан заворочался, пытаясь устроиться поудобнее на плоской поверхности. Приборы приглушенно гудели, некоторые из них изредка неритмично щелкали. Минуту или две врач молча смотрел в экран монитора, потом сказал: — Кажется, ты утаил еще граммов триста железа, не считая твоего колена. Вынимай. — Ты не говорил ничего про железо… — проворчал Маан и, опять чувствуя себя смущенно, повозившись, отстегнул от правой лодыжки небольшую кожаную кобуру. Следом за ней, он отдал Чандрама свой складной нож. — Меня всегда удивляло, сколько хлама ты привык носить при себе. Признавайся, в детстве ты любил играть в войнушку? — Конечно. Сам знаешь, от некоторых привычек не избавиться. — А теперь серьезно. Жалобы есть? Маан попытался пожать плечами, но в его положении это было непросто. — Не так чтобы очень. Устаю. Одышка частенько, особенно если приходится подниматься по лестнице. — А печень? — Ноет. Не каждый день, но случается. Особенно если съем что-то острое. — Должен напомнить, что ты на строгой диете до конца дней своих. Имплантат очень чувствителен, и на твоем месте я бы не проверял его на прочность. — Я не могу питаться пресными водорослями и салатом из эрзац-спаржи постоянно. Иначе сам позеленею и пущу корни. — Ну конечно… Куда проще забивать свой желудок животным жиром. Если бы ты не потерял свою печень на службе, то убил ее самостоятельно. Тебе и так несказанно повезло, что Контроль обеспечивает своих инспекторов полной медицинской страховкой. Знаешь, сколько стоит аппарат, вроде твоего? — Много. — Да уж. Так что, будь добр, придерживайся диеты. — Постараюсь, господин доктор. Осмотр длился не очень долго, не более двадцати минут. Он проходил в молчании — Чандрама прикладывал к телу Маана маленькие холодные датчики, некоторые из них неприятно пищали, другие работали молча; ощупывал живот сильными твердыми пальцами, светил в горло маленьким фонариком. Два раза он брал кровь — из пальца и из вены, с помощью специальной трубки-дозиметра распределял ее по разным ячейкам на каком-то лотке, и отправлял в диагностическую установку, стоящую здесь же. Маан расслабился. Лежать на прохладной мягкой поверхности в полном покое было даже приятно. Как подремать в кресле у парикмахера. Он привык к тому, как работает Чандрама, быстро и бесшумно; редкие прикосновения чужих рук не мешали ему. — Теперь займемся твоей ногой… Какие-то необычные ощущения есть? — Кажется, нет. Я уже привык к этому колену. Даже не хромаю. — Пять месяцев назад ты говорил то же самое. — Да и чувствовал я себя так же. Нет, все в порядке, действительно. Из всех неудобств — только металлодетекторы. Эти проклятые твари бросаются на меня, как бешеные собаки. — И тебя каждый раз заставляют раздеваться до трусов? — Нет. Инспекторы Контроля не подлежат обыску или досмотру. Просто действует на нервы. Ты уже закончил? — Практически. Если стало скучно, можешь одеться и выйти в кабинет. Я скоро приду. Маан так и поступил. За несколько лет их знакомства ритуал не претерпел никаких изменений. Варьироваться могли только шутки, которыми они обменивались во время процедур. Чандрама вскоре появился. Он уже снял перчатки и теперь держал в руках несколько мелко исписанных инфотерминалом листов. — Какие у меня шансы? — Будешь жить, — кратко ответил Чандрама, — К несчастью для многих людей, населяющих эту планету. Если без шуток… Все, кажется, в норме. Эритроциты — порядок. Тромбоциты — тоже. Уровень холестерина повышен, но это ты, наверное, знаешь и без меня. — Знаю. — Вот и хорошо. Тогда можем сделать все как обычно: я потребую, чтобы ты держал себя в форме, ты мне в этом поклянешься и выбросишь все услышанное из головы, как только переступишь порог кабинета. И в следующий раз опять будешь жаловаться на боли и одышку. Идет? — По рукам. — В остальном… Излишняя масса тела осталась прежней, все тысяча девятьсот двадцать граммов. — Вот и нет, я похудел на триста двадцать, в прошлом месяце. — Значит, в этом набрал шестьсот. Маан, на Земле это было бы двенадцать килограммов — не такая уж огромная цифра, но я опять вынужден тебе напомнить о возрасте. — Не очень-то тактично. — Каждый лишний грамм после пятидесяти лет — это повышенный риск осложнений с сердцем. Ты хочешь этого? Серьезно?! — У меня нет времени прыгать на скакалке. — Есть множество менее трудоемких способов согнать избыточную массу тела. Хочешь, я отправлю тебя на йогу? — Благодарю покорно, — Маан поднял руки, — Что еще? — Давление повышено. Вот она, твоя одышка. Я бы сказал, что нужны легкие физические упражнения и сбалансированное питание. Конечно, если ты не хочешь к следующему юбилею получить в подарок от своей Конторы искусственное сердце. Маан поджал губы. Чандрама всегда говорил в высшей степени нужные и правильные вещи, не оставляя своему пациенту возможности спорить. В этом почти все его знакомые медики были схожи. Рука Маана автоматически потянулась к животу. В первые месяцы после операции было хуже всего — он постоянно прикладывал ладонь к тому месту, где раньше располагалась его печень. Ему казалось, что он чувствует изнутри холод, а под пальцами что-то твердое. Но Чандрама уверял, что это все от психосоматики. Он был прав, как всегда — вскоре это прошло. Лишь иногда, раздеваясь перед тем, как лечь в постель, где уже тихонько сопела Кло, Маан рефлекторно проводил пальцем по узкому розовому шраму, в форме полумесяца, справа от пупка. «Все могло быть хуже, — сказал ему Геалах, навестивший его после выписки, — Хорошо, что эта тварь не додумалась схватить тебя за яйца». Чандрама бросил испещренные мелкими значками листы на письменный стол. — Итак… Могу сказать, что ты условно здоров. Для своего возраста, твой организм еще очень даже ничего. Конечно, на плакаты Министерства здравоохранения я бы его не рекомендовал, но в остальном… В физическом отношении, я не вижу никакой серьезной опасности или нехороших признаков. Но я снова вынужден тебе напомнить: ты уже не мальчик, Маан. И ты должен относиться к своему телу соответственно. — Спасибо. Выпишешь мне каких-нибудь лекарств? — Да. У меня есть отменное средство, как раз для таких случаев, — Чандрама открыл сейф для медикаментов, в котором хранил препараты категории «А», и вытащил оттуда маленькую бутылку «Sean nathair» с латунной пробкой, — Пропишу тебе пятьдесят миллилитров, пожалуй. И себе заодно. Не против? — Если я откажусь от бренди двенадцатилетней выдержки, ты сам упрячешь меня в больницу и будешь совершенно прав. А как насчет печени? — Ее способность расщеплять этиловый спирт не ставится под сомнение, — Чандрама подмигнул, открывая бутылку, — Но опять же, злоупотреблять этим я бы не советовал. Он достал из ящика стола два чистых стакана, невысоких, из толстого стекла, разлил в каждый на два пальца золотистой жидкости, протянул один Маану. — Твое здоровье! — Отличный тост. Маан выплеснул содержимое в рот и оценил его отличный вкус. В шкафу у Чандрама ничего дешевого не водилось. — Как дома? — спросил доктор, откинувшись на спинку кресла, — Как Кло и Бесс? — Кло в норме. Иногда ее мучает бессонница, но, мне кажется, это все теле и кофе. Она собиралась зайти к тебе на следующей неделе. — Чудесно. Буду ее ждать. А Бесс? — В порядке, насколько я знаю, — осторожно ответил Маан, — В физическом отношении, я имею в виду. Чандрама понимающе кивнул. — Возраст. — Вероятно. Когда девчонке четырнадцать лет, чувствуешь себя в компании бомбы с часовым механизмом. Которая взрывается по десять раз в день. — Что-то серьезное? — Нет, ничего такого. Мне уже тяжело с ней говорить, такое ощущение, что она меня не понимает, обижается на каждое слово. Да и Кло с ней тоже не всегда ладит. — Привыкай. Девушки в переходном возрасте — это не подарок. Полностью перестраивается гормональный фон, нервная система, мироощущение… Наверное, надо быть женщиной, чтобы это понять. А пока постарайся поступать так, как обычно, когда ссоришься с женой — побольше молчи и не попадайся под руку. — Ты опытный дипломат. — Я вырастил двух дочерей! Впрочем, если хочешь, пришли Бесс. Сделаю пару анализов, посмотрю на общее состояние. Мало ли… — Нет, не стоит, — торопливо сказал Маан, — Она на днях прошла медосмотр в школе. — Как знаешь. Некоторое время они сидели молча. Маан рассматривал этикетку бутылки, на которой была изображена стилизованная змея, свернувшаяся в кольцо, и гроздь винограда, а Чандрама внимательно изучал собственные пальцы, точно пытаясь найти под безукоризненно ровными и чистыми ногтями несуществующую грязь. — Счет я направлю тебе завтра, — сказал он наконец. — Счет? Ах да, конечно. — Твоя ипохондрия должна влетать тебе в копеечку, ты же знаешь мои расценки. — Прием у тебя стоит тех социальных очков, что я на него трачу. — Ты бы мог и сэкономить. Насколько я знаю, ваша Контора обеспечивает своим инспекторам полный медицинский уход. — И бесплатный при этом. — Но ты все равно ходишь ко мне. — Именно. — И я даже знаю, отчего, — Чандрама вздохнул. Его обычная улыбка не пропала с лица, но неестественно застыла на губах, — Ты ведь опять за этим пришел, да? — И за этим тоже. Чандрама, не спрашивая, плеснул еще бренди в стаканы. Но пить не стал, начал крутить свой в руке. — Чего и следовало ожидать. Опытная ищейка, вроде тебя, никогда не придет просто так. — Может, это прозвучит банально, но я просто выполняю свой долг. — И весьма рьяно, я бы сказал… Слушай, ты ведь знаешь, что я не имею права этого делать. Если узнает кто-то из наших, — Чандрама ткнул пальцем в потолок, — у меня отнимут лицензию. До конца жизни. Не говоря о том, что я могу лишиться своего двадцать пятого класса. Понимаешь, что это значит? — Ты обязан сотрудничать с Санитарным Контролем, и сам об этом знаешь. Второй раздел чрезвычайного закона «О Санитарном Контроле» тебе известен не хуже моего. — Второй раздел? О! — Чандрама опустошил свой стакан, — Любое лицо, занимающееся врачебной практикой в любом ее виде, или связанное с таковой любым иным способом, в случае выявления случая Синдрома Лунарэ или обоснованного подозрения на него, обязано уведомить об этом местное отделение Санитарного Контроля или жандармерию в срок… Не помню, как там дальше… А заканчивается тем, что нарушители этого раздела понижаются в социальном статусе на десять пунктов, или, в случае особой тяжести проступка, лишаются оного в полном объеме, то есть деклассируются. Так, да? Чандрама едва заметно покраснел. Маан достаточно долго его знал, чтобы списать это на счет воздействия алкоголя. — Этот раздел ты знаешь лучше меня. И да, твоя социальная обязанность — содействовать мне. — Там говорится, что я обязан сообщать о случаях выявления Гнили. И тут я ничего не имею против. За этот год я сдал вам троих на первой стадии. Но ты просишь о другом, Маан. Ты просишь меня нарушить врачебную тайну, причем сознательно, и в самой грубой, непростительной форме. — Мне нужны только истории болезни. Не столь уж и опасная информация. — Чтобы испортить жизнь людям, у которых, может быть, этой жизни осталось совсем немного. Я достаточно хорошо знаю о методах Контроля. — Тогда должен и знать, что мы не врываемся в дома, никогда никого не истязаем и не убиваем. В тех случаях, когда в этом нет нужды, конечно. Просто я хотел бы знать об историях болезни пациентов, которым ты поставил неизлечимый диагноз, но которые отказались от лечения. Маан выпил свое бренди, но в этот раз вкуса почти не почувствовал. Чандрама сидел перед ним, покрасневший, молчащий. Глаза его за стеклами очков казались холодными и твердыми. Искусственными. — Каждый раз, когда ты приходишь, повторяется одно и то же. — Да, — согласился Маан, — И каждый раз, взвесив доводы разума, ты принимаешь верное решение. Я занимаюсь этим не потому, что хочу причинять кому-то страдания. А потому что выявлять Гниль и уничтожать ее — моя обязанность. Не просто работа. И если вопрос стоит так — должен ли я что-то сделать, причинив неприятности десятку людей, если итогом станет выявленный Гнилец, я отвечу «Да», и повторю это столько раз, сколько надо. — Судя по показаниям сканера, твое тело принадлежит человеку средних лет, об этом же свидетельствуют и анализы. Но иногда я, признаться, сомневаюсь, человек ли ты, в полном смысле этого слова. Маан пожал плечами. — В первую очередь, я инструмент Контроля, и лишь затем уже человек, со всеми человеческими слабостями, привычками и мнениями. И я должен быть продуктивен. Если я не буду достаточно расторопен и предусмотрителен, завтра кто-то умрет, и ты знаешь это. — Ты берешь на себя слишком много. — Пусть это останется моей проблемой. Чандрама хотел что-то сказать, но Маан не дал ему такой возможности, заговорил сам: — Смотришь новости? На рассвете, в соседнем жилом блоке Гнилец растерзал двух детей. Думаю, все уже слышали об этом. Ты сам отец, ты каждый день смотришь теле и не можешь оставаться равнодушным, когда слышишь о смерти, особенно когда речь идет о смерти ребенка. Какой-то старый ублюдок подхватил Гниль, но вместо того, чтобы явиться в Контроль, заперся в своей комнате и сидел там, пока не дошел до третьей стадии. Третья стадия в жилом блоке! Когда он вылез из своего логова, у него было больше щупалец, чем у осьминога, а мозг сгнил окончательно. Он перестал соображать, иначе досидел бы там и до четвертой стадии — ведь его соседям и знакомым было, вероятно, просто плевать на него. Маан смотрел врачу прямо в глаза. На висках пульсировали вены, зубы при каждом слове, смыкаясь, по-волчьи лязгали. Чандрама не ожидал такой реакции, даже вначале растерялся, но напор выдержал. — А потом он встретил мальчика и девочку. И убил их. Просто схватил и разорвал на части. Говорят, он хотел есть. А мне кажется, ни черта он не хотел… То есть жрать-то он, может, и хотел, но убил их не поэтому. А просто потому, что он Гнилец, он не контролирует своего тела. Как шизофреник с ножом в руках. Мы вызвали Кулаков, но, прежде чем они приехали и прострелили ему голову, он успел покалечить еще двух людей. Этот старик был не из числа твоих пациентов, Чандрама? Может, историю именно его болезни ты не отдал инспектору, спасая свою врачебную тайну?.. Чандрама стиснул зубы. — Зачем ты мне это рассказываешь? — Чтобы ты понял, — Маан наклонился над столом, внимательно глядя собеседнику в лицо, — И дал мне то, что я прошу. — Хорошо. Дьявол с тобой! Он распахнул тумбу своего стола и стал рыться там, извлекая бумажные папки разных цветов и размеров. Будучи старомоден и в этом, Чандрама предпочитал хранить истории болезни в традиционном виде, не доверяя их инфотерминалу. — Напомни мне, что ты ищешь, — сказал он уже ровным голосом. — Мне нужны все случаи неизлечимо или очень серьезно больных пациентов, которые внезапно отказались от медицинской помощи. — Не думаю, что у меня много таких. Как тебе известно, онкология легко лечится на начальных стадиях, и лишь когда человек обращается слишком поздно… — Я не гонюсь за количеством. И это, как ты понимаешь, не прихоть или фантазия. Первым делом, Гниль всегда подлатывает свое новое тело, поэтому внезапный отказ от лечения безнадежного больного, подозрительно. — Не могу с этим согласиться. Если неизлечимо больной человек отказывается от врача, это может означать и то, что он просто устал и отказался от борьбы. Возможно, у него не осталось сил, а возможно — в его случае все попытки тщетны. Поверь мне, я неоднократно видел такое. — Предпочитаю проверять, — лаконично отозвался Маан, — Чаще всего, действительно оказывается, что эти люди просто устали бороться за собственную жизнь… Что же, не мне их судить. Но иногда выясняется, что они уже и не совсем люди… — А значит, с ними можно поступать как вздумается? Хватать на улице без обвинений, резать в лабораториях как кроликов, а то и просто расстреливать при желании? — С каких пор тебя стали волновать Гнильцы? Это не люди. Это отвратительное жалкое подобие того, что было когда-то человеком, которое оскверняет даже воздух, которым дышит. Нельзя позволять себе жалости, Чандрама. Ты ведь не жалеешь раковую опухоль, которую вырезаешь, не беспокоишься о бактериях, уничтожая их миллионами. Гниль — это болезнь, и с ее проявлениями я поступаю соответственно. — Когда ты так говоришь… — врач вдруг осекся, — Ладно, неважно. Чандрама с преувеличенным вниманием принялся изучать свои папки. Но по блеску его глаз Маан легко предположил, какими были непроизнесенные слова. — Закончи. — А? — Ты сказал: «Когда ты так говоришь…». Что дальше? Что происходит, когда я так говорю? Чандрама отвел взгляд. — Пустое. Не бери в голову. — Ты ведь хотел сказать что-то обо мне, да? Что-нибудь про то, что я сам отчасти Гнилец? И какое у меня есть право судить тех, от кого я физически не очень и отличаюсь? — Прекрати. Не хотел я говорить ничего подобного. — У меня купированная нулевая стадия Синдрома Лунарэ. Как и у всех остальных инспекторов Контроля. Ты ведь про это недоговорил? — Я об этом знаю, — раздраженно ответил Чандрама, — Как и все прочие врачи на планете. Маленькие секреты Контроля известны и за его пределами, если ты помнишь. Но я никогда бы не позволил себе сказать что-то в таком духе… Судя по выражению его глаз, так оно и было. Маан испытал укол стыда. У него не было никаких оснований попрекать Чандрама. — Ладно, — сказал он извиняющимся тоном, — Я глупость сказал, конечно. Просто кое-кто… Сам знаешь. — Некоторые из посвященных в тайны мадридского двора, презирают инспекторов Контроля, я знаю. Я к ним не отношусь. — Прививка Гнили — необходимое условие для вступления в должность. Инфицирование — Маан с отвращением прокатил по языку угловатое и колючее слово «инфицирование», — С последующим купированием. Но это не делает меня или кого-нибудь из наших ребят Гнильцом. — Не кипятись, вся эта процедура мне известна. И у меня даже в мыслях не было напоминать тебе об этом. Я знаю, что для многих инспекторов это… м-м-м… не самая любимая тема для разговоров. — Да, вряд ли кто-то испытывает удовольствие, когда об этом речь заходит. — С точки зрения медицины, здесь нет ничего страшного. Пару веков назад людей прививали от оспы схожим методом. Человек, зараженный lunares super universa и мгновенно купировавший ее, никогда не заболеет. Эффективный механизм вакцинации, что уж сказать… Маан посмотрел на него с благодарностью. Иногда Чандрама мог быть язвителен, но он никогда не переступал некую незримую черту. Ту, что разделяет простого человека и человека с удостоверением инспектора Санитарного Контроля. Как бы то ни было, Маан не стал дальше развивать эту тему. — Вот он, — Чандрама, наконец, отделил одну из папок от прочих, положил ее на стол. Обычная картонная папка, разве что, много толще остальных, — Думаю, кроме него, тебя вряд ли кто-то заинтересует. — Диагноз? — Аденокарцинома. — Ты ведь не думаешь, будто что-то объяснил мне этим словом? — Для человека, работающего на Санитарный Контроль, ты совершенно не разбираешься в медицине. — Я оперативный работник, а не медик. Что это значит? — Рак. В данном случае — желудка. — Неоперабелен? — Уже нет. Четыре месяца назад я диагностировал последнюю стадию рака. Картина… весьма безнадежна. Терапия не дала результатов, через неделю или две он отказался от моих услуг. — Отказался уже после того, как узнал, что лечение подобной болезни частично оплачивается государством с сорокового социального класса? — Конечно, я его уведомил, — Чандрама погладил рукой папку, но открывать не стал, отодвинул ее в сторону, — Кстати, у него тридцать восьмой. И, кажется, были собственные накопления. Но он просто ушел. И я позволю себе заметить еще раз: так поступает достаточно много людей… Я имею в виду — в его положении. Видишь ли, я врач, у меня со смертью отношения, можно сказать, доверительные… «У меня тоже», — мысленно ответил Маан. — Когда человек узнает дату своей смерти плюс-минус несколько дней, он может испытать самые разные чувства. Кто-то впадает в депрессию, другой отказывается понимать серьезность ситуации, а третий реагирует почти безразлично. На этой планете живут разные люди. И если человек, вместо того чтобы провести последние дни своей жизни под капельницей в медицинском боксе, предпочел вернуться домой и закончить свои дела — я в последнюю очередь заподозрю здесь Гниль. — А я подумаю о ней первой. Потому что всегда предполагаю худшее. Сколько жизни ты ему обещал? Чандрама вновь придвинул к себе папку, заглянул внутрь и несколько секунд беззвучно шевелил губами, что-то читая. — Месяца два. Он обратился к нам слишком поздно, Маан. Рак желудка — вообще скверная штука, один из самых распространенных онкологических диагнозов на Луне. Генетический фактор, некачественная пища, неочищенный воздух… — Я знаю. — В общем, ему оставалось немного. — Ты сказал, это было четыре месяца назад. Но ты пообещал ему два. Он мертв? — Нет, — сказал Чандрама неохотно, — Судя по всему, он жив. Я был его последним лечащим врачом, а значит, если где угодно на планете медики констатировали его смерть, меня должны были поставить в известность, и я бы сделал соответствующую пометку. А здесь чисто. Маан скрипнул зубами. Звук вышел неприятный. — Так значит, у тебя в пациентах уже пару месяцев ходит покойник? Ого! — Не готов оценить шутку. Если человек прожил дольше, чем я предполагал, я этому не огорчусь. — Он уже живет на два порядка больше, чем ты ему обещал. — И дай бог, чтобы протянул еще год! — воскликнул Чандрама, — Человеческий организм — невероятнейшее устройство, Маан. И если ты можешь влезть в него с микроскопом, это еще не говорит, что ты все про него знаешь. В медицине регулярно встречаются случаи, объяснить которые не возьмется и самый опытный врач. Исцеления смертельно больных людей — редкость, которая нет-нет, да и случается. Впрочем, не знаю, уместно ли говорить об исцелении… — лицо Чандрама потускнело, — Возможно, речь просто идет о скрытых резервах организма. Он мог выиграть время, только и всего. — Или он уже опутал всю квартиру паутиной, а сам висит под потолком вниз головой, — вставил Маан, — Четыре месяца — это очень большой срок. — Ты невозможен, — покачал головой Чандрама. — Его зовут Тцуки, адрес — двадцать второй жилой блок, одиннадцать — восемнадцать. Его дело дать не могу, даже не спрашивай. Запомнил? — Да. — Отлично. Когда встретишь его, не передавай от меня привет. — Хорошо. Еще по рюмке? — Нет, не ст о ит. У меня через несколько часов операция. — Ну, тогда пойду я. Спасибо тебе за осмотр, — Маан поднялся, испытывая отчего-то неловкость. Судя по тому, как быстро Чандрама протянул ему руку, он тоже был смущен. — Пока, Маан. В следующий раз будь добр, постарайся предупредить перед визитом. — Конечно! Он уже сделал шаг к двери, когда Чандрама вдруг остановил его, сказав тихо: — И слушай… Если я вдруг… Ну, когда-нибудь заболею. Вероятность всегда есть. Я врач. В общем… Если ты вдруг придешь ко мне по работе. Предупреди меня заранее, хорошо? Не хочу, чтобы… Маан понял, что тот имеет в виду. Поэтому он просто сказал: — Да. Я предупрежу. Разумеется. Воздух теперь пах не жасмином, совсем по-иному — страхом. И даже самый современный воздушный фильтр ничего не мог с этим поделать. Оставляя за спиной молчащего человека, глядящего ему в спину, Маан не удержался, остановился на пороге и бросил: — И, черт возьми, перестань, наконец, менять секретарш! Оказавшись снаружи, он надел плащ, шляпу, и кивнул удивленной медсестре, после чего спустился по узкой ухоженной лестнице и вышел на улицу. Там он достал из кармана небольшой войсаппарат и набрал короткий номер. Когда на другом конце кто-то ответил, кратко сказал: — Гэйн, ты мне нужен. И лучше бы тебе явиться побыстрее. ГЛАВА 3 Геалах приехал в условленное место не на белом фургоне Контроля, а на личном автомобиле. Устроившись с газетой на потертой и не очень чистой скамье, Маан наблюдал за тем, как «Кайра» медленно заезжает в парковочную зону. Машина выглядела впечатляюще — темно-синяя, вытянутая, обтекаемая, похожая на какой-то космический аппарат. Маан лишь покачал головой, в очередной раз представив, сколько Геалаху приходится расходовать социальных очков, чтобы распоряжаться этим механическим чудовищем. Ценз для владельцев личных транспортных средств был не очень высок — пятьдесят пятый уровень, поэтому автомобили на улицах города встречались достаточно часто и давно не были редкостью. Но добавочные платежи… Каждый час пользования автомобилем тарифицировался и выражался в отчислениях соцочков, не говоря уже о том, что его надо заправлять, обслуживать и парковать. Конечно, если ты водишь крохотный, почти игрушечный «Цаф», это еще терпимо, но шикарная спортивная «Кайра» Гэйна должна была съедать весомую часть бюджета. Когда-то Маан уже задумывался о покупке автомобиля, но сам пришел к выводу, что подобное приобретение будет лишь отягчать жизнь. Не обремененный семьей и детьми Геалах мог себе это позволить. — Ты полчаса ехал, — сказал Маан, когда дверь бесшумно открылась и наружу выбрался Гэйн Геалах, — Я уже думал начинать в одиночку. Тот по-мальчишески ухмыльнулся. — Спешил как мог. — Лучше бы ты захватил фургон, — заметил Маан, — У нас есть шанс взять Гнильца. И что-то мне подсказывает, что ты будешь не в восторге, если его придется посадить на заднее сиденье. — Не смей об этом даже думать, ни один Гнилец не прикоснется к моей машине! — Ты приехал на мой вызов, а не на вечеринку. — И это верно. Если понадобится транспортировать Гнильца, я вызову ребят с фургоном. Маан вздохнул и выбросил в мусорник газету. — Пошли, — сказал он, — Пока ты тащился, я успел уже прощупать почву. — Ты не в чем не испачкался, пока прощупывал?.. Впрочем, в таких местах всегда так воняет. Ладно, не смотри на меня так. Я действительно спешил. Что? — И ты привлек внимание. — «Кайрой»? — Да, ей. В этом блоке нечасто увидишь такую машину. Это, разумеется, бросится в глаза. — Пусть. Тем меньше бросимся в глаза мы сами. — У тебя всегда были странные представления о том, как не привлекать к себе внимания. — А ты был ворчливым стариком с тех пор, как тебе стукнуло тридцать. Пойдем. Эта дверь? Геалах распахнул вход в жилую секцию, за которым обнаружилась узкая, пахнущая нечистотами, лестница, и инстинктивно отстранился. — Сюда, — подтвердил Маан, — восьмой уровень. — Какое зловоние! — Привыкай. Подниматься нам долго. Секция старой постройки, каждый уровень — метра по три в высоту… — Я как чувствовал, что твой вызов не приведет меня в отличный ресторан, где блестит бронза, играет рояль, и… Пистолет оказался в руке Геалаха так быстро, что Маан не успел даже заметить движения. Эхо выстрела быстро погасло в узком проходе захламленных ступеней. — Эй! Лучше сразу себе в ногу выстрели! Про рикошет не слышал никогда?! — Крыса, — сказал Геалах, пряча оружие, — Дернулась, а я инстинктивно и… — Когда мы прибудем на место, ты можешь увидеть что-то более неприятное, чем крыса. Побереги нервы. — Рассказывай. Гэйн шагнул в проем и двинулся вверх по лестнице, подсвечивая себе небольшим карманным фонариком. Маан не стал включать свой. — Его зовут Тцуки. Сорок три года. Оператор какой-то производственной линии на местном заводе. Когда-то у него был тридцать восьмой класс. — Уверен, что не восемьдесят третий? — Очень смешно. Но Геалах и не шутил. По крайней мере, в свете фонаря на его лице не было видно улыбки. — В таком клоповнике могут жить только деклассированные и восьмидесятники. Если здесь поселился человек, у которого есть право жить в жилом блоке класса «двенадцать» минимум, я бы скорее предположил ошибку. Или он просто полный псих, вот что я думаю. — Ошибки нет. Он сменил адрес вскоре после того, как в последний раз отметился у врача. Может, он просто израсходовал все свои социальные очки на лечение. Геалах пожал плечами. Видимо, счел такой вариант возможным. — Продолжай, — буркнул он. — Тцуки поселился здесь почти четыре месяца назад. Я уже разговаривал с администратором и тремя его соседями. Маан сделал длинную паузу, чтобы проверить любопытство Геалаха, но тот и ухом не повел. Тогда он продолжил: — Как и следовало ожидать, знакомства ни с кем не свел, с соседями не общается и вообще сидит дома. Знакомо, а? — Ты говорил, ему поставили смертельный диагноз. Знаешь, я могу понять, отчего он не проводит вечера в шумных застольях с соседями. И представляю, какого рода соседи здесь обитают. — Это симптом. — Да, но не обязательно Гнили. — Тогда слушай дальше. Через четыре дня после переезда Тцуки перестал появляться у себя на заводе. Не поставил никого в известность, просто не пришел. С ним пытался связаться его начальник, но безуспешно — создалось впечатление, что тот просто прятался. Не подходил к двери, не отвечал на звонки. Геалах присвистнул. — Его деклассировали? — Не стали. Начальство знало, что он тяжело болен. Его понизили в классе до семьдесят пятого. Предоставили какую-то должность вроде синекуры. Так что формально он работает. А на самом деле — сидит безвылазно в своей норе. — Что, если он просто тихо умер? И сейчас разлагается, никем не тревожимый? — Он жив. — Ты его видел? — Нет. Но соседи слышат звуки, доносящиеся из его комнаты. Шорохи, голос, движение. Он там, Гэйн. Ждет нас. — Если ты прав… Он достаточно долго нас ждет, Джат. Ты подумал об этом? Столько времени… Никто не может сказать, во что превратится Гнилец через четыре месяца. — Меньше, — поспешил сказать Маан, — Когда он проходил процедуры, у него постоянно брали кровь. Если бы Гниль была в нем, это сразу бы заметили. Сам знаешь, тест на Лунарэ — обязательная часть любого анализа. Нет, он заболел позже, уже после того, как отчаялся и приехал сюда умирать. Возможно, сразу же, как перебрался. Так что, выходит, месяца три с небольшим. — Три… — задумчиво произнес Геалах, — Это тоже много, старик. Мы не знаем, с какой скоростью течет у него болезнь. Он может быть в конце первой стадии, а может, и в начале третьей. — Да, я тоже так прикинул. Но надеюсь, что мы поймаем его в крайнем случае в середине второй. Гнильцы редко прогрессируют с такой скоростью, чтобы схватить третью всего за квартал. — Я знаю это, не хуже тебя. А еще я знаю, что полгода назад Хольд брал «тройку», которая развилась за четыре недели. — Полагаю, он врет. — А я видел лица тех людей, которые при этом присутствовали. И — отдельно — части тел людей, которые при этом присутствовали, но оказались недостаточно проворны. — Постой… — Маан отвлекся и тотчас об этом пожалел, ударившись правым коленом о какой-то выступ, — Ты о том случае в седьмом блоке? — Седьмой?.. Кажется. Я не помню. Хольд тогда работал в пятом отделе. Потом его к нам… — Там еще был ребенок? — Да, был. Точнее, уже и не очень-то ребенок. Гнилец. Четырнадцать ему было, что ли. — Хольд что-то рассказывал мне о том случае, но я плохо помню. Третья стадия за четыре недели, говоришь? Геалах вроде кивнул. В полумраке нелегко было понять. — Да. Глупейшее дело. Знаешь, кто позвонил? Учительница. Из школы. Сказала, парня не было на уроках уже почти месяц. — Во времена моего детства среди учителей не было принято доносить, если ты пропустил несколько занятий. — Она связывалась с родителями, те сказали, что ребенок болеет. Но почему-то не смогли предоставить медицинскую выписку. То забывали, то не было времени… Ей показалось это подозрительным. Три недели — это достаточно много… О, дьявол! — Опять крыса? — То, что осталось после того, как она поела… В общем, учительница позвонила нам. Мы с тобой были заняты, да у ребят дел хватало, и дежурный послал Хольда. — Хольд ненавидит проверять детей. — Да, у него самого их трое. Но это был не тот случай, от которого можно отказаться, сам понимаешь. Он и поехал. Приезжает по месту, находит квартиру. Открывает мать, причем вид она имела, как выразился сам Хольд, сущей утопленницы. Серая какая-то, испуганная, голос дрожит. — Ясное дело. — «Где ребенок? Дома. Болеет. Говорить с ним не надо, он после болезни очень слаб, можете напугать…». Ну, кто кого напугал в итоге — и так понятно. А запах в квартире — как на заброшенной бойне. Знаешь, словно кровью застаревшей… Еще отец выходит, тоже на тень похож, начинают чуть ли не выпихивать Хольда за дверь. Тот и насторожился. — Обычно Хольд настораживается после того, как ему на голову падает рояль, — сказал Маан, — Начинает понимать, что «что-то тут не так». Геалах рассмеялся. — Ну, не греши на здоровяка… Он-то сразу сообразил, чем пахнет. Под каким-то предлогом зашел в прихожую, а там… Понятно, самого Гнильца почуял. Причем смутно, но вроде как, второй стадии. «Вон из квартиры!» — заорал и пистолет выхватил. — Могу представить, что там началось. — Лучше не представляй. — Он мог вызвать отряд Кулаков. Ради такого Мунн выделил бы бригаду, уж точно. — Что ты! В квартире Гнилец то ли второй, то ли третьей стадии, и куча людей — кого тут вызывать? По инструкции он обязан был действовать незамедлительно. «Незамедлительно», — зачем-то мысленно повторил про себя Маан. Слово было знакомым, необъяснимо успокаивающим. Оно часто встречалось ему в письменном виде. «Незамедлительно произвести осмотр и, в случае обнаружения…». «Незамедлительно доставить в расположение штаб-квартиры…» — Родители на нем повисли, как обезумевшие. Хольд, конечно, кулаком быка уложить горазд, но там, говорит, его чуть не разорвали. Сумасшедшие какие-то. Ну, он их стряхнул… Кажется, кому-то руку сломал. Вломился в комнату, откуда Гнильцом несло. И понял, что никакой второй стадии и нет, а есть очень красивая и полная третья… Да… Просто фон размазанный был. У детей так бывает. — Верно, — подтвердил Маан, — Я брал девчонку на первой, запах был как у «нулевки». А ей лет десять было. — Не перебивай. Или пусть он сам тебе рассказывает. — Молчу-молчу. Продолжай, Гэйн. — Вломился Хольд в комнату… А там он. Зажался в угол и смотрит. Выглядел как… Хольд говорил, как арахноид. То есть, тело человека, но из живота у него начало расти нечто большое, с кучей лап и глазами. То ли человек, то ли паук. Конечности у него атрофировались, по большей части, Гниль почти всю мышечную массу подчистила для своих нужд, ходить он почти не мог. Зато эта штука вполне могла. — Ну, это само собой. — Хольд говорил, она передвигалась на длинных, тонких лапах, а человеческое тело болталось за ней, по полу волочилось. Как змеиная кожа, не сброшенная до конца. Только шкурка после линьки, наверное, все же ничего не чувствует, но мальчишка тот все, все чувствовал… А вот говорить уже не мог. Хольд в него, значит, две пули сразу… Он парень не робкого десятка, но такую тварь увидишь — не сдержишься. Попал, да только подстегнул этого Гнильца. Тот, как рванет… Сквозь стену, обдирая лапы и остатки тела, что волочились. Кирпичи врассыпную… Пробил насквозь, как из пушки. Даже оторвал себе несколько лап. Ну и началось. — Не хотел бы я оказаться на месте Хольда. — О, поверь, в тот момент он сам на своем месте не рад был. Бросился за Гнильцом в пролом. Только тот гибкий, как насекомое, а Хольд — громила, каких поискать. Но кое-как пролез, выбив еще несколько кирпичей. Оказались в коридоре. Гнилец помчался со всех лап, Хольд за ним. Ну и попались им по пути двое. Муж с женой. Возвращались к себе домой вроде. А коридоры там узкие… Гнилец просто не стал останавливаться — прошел сквозь них. Как был. Геалах замолчал, и Маан подумал, что рассказ на этом окончен. Но тот снова заговорил: — Женщина сразу погибла, он ее на две части… Мужчине руку отсекло. По пути в госпиталь умер. Я думаю, он это не специально. Гнилец, в смысле. Просто прокл я тый ублюдок торопился спасти свой смердящий зад. Только и всего. — Рад, что ему это не удалось. — Уровнем ниже жил жандарм. Какой-то парень лет двадцати. Услышав переполох, схватил револьвер и выскочил. Думал, грабеж или что-то вроде того… Потом увидел Гнильца, бегущего прямо на него. Хольд говорит, поседел начисто. Да оно и понятно… Но — выучка все же! — выстрелить успел. Попал аккурат в ту пакость, что из пацана выросла. Не убил, но оглушил. Она ему только пару пальцев на руке оттяпать успела. А тут и Хольд подоспел. — Добил, значит? — спросил Маан, стараясь скрыть одышку. Это было тяжело. — Конечно. Рассказывал, непросто ему пришлось. Гнилец, та часть, что человеком когда-то была, еще в сознании оставалась… Четырнадцать лет мальчишке. Хольд говорит, у него глаза открыты были, и он все сознавал, — Геалах почему-то понизил голос, — Вот так… Взгляд человеческий, как у нас с тобой. Но только он уже понимал все… — Взгляд… Я видел Гнильца с четырьмя глазами. У него тоже казался очень человеческим взгляд. Вот только все остальное было уже не вполне… — Хольд, естественно, выстрелил. Потом еще и еще. Весь барабан расстрелял, пока эта тварь дергаться не перестала. — Не удивлен. — Мунн, конечно, от ярости побелел. Ну, ты это слышал… Это как раз из-за того случая. Но Хольду благодарность вынес. Жандарма того списать пришлось. Вроде крыша у него после увиденного совсем никуда стала. Да и можно понять. — А родители… этого… — Вот с ними интереснее всего. У них же все на глазах происходило. Оно понятно, ребенок, родная кровь и все такое… — Геалах с отвращением спихнул в лестничный пролет какой-то перегораживающий дорогу хлам, — Но, когда этот ребенок тебя самого того и гляди заживо сожрет… А началось все незаметно, как и бывает. — Пятно? — Ага. Метка Гнили. Думали, ссадина. Ну и, как по учебнику. Темнеть начала, разрастаться. Хотели врачу показать, но поздно — Гниль с такой скоростью его тело жрала, что даже самому последнему идиоту вскоре стало все понятно. Особенно когда та дрянь из него расти начала. Кто-то из лаборатории потом говорил, что тело для того Гнильца было как запас еды в дорогу, или вроде того. Оно просто отдавало последние соки, перекачиваясь в новую форму. — Не оно, — поправил Маан, — Он. Человек. — Да, но к тому моменту выглядел он, как «оно». Хотя я понимаю, что там не было никакого чудовища, которое подчинило себе человеческое тело, а был только он сам, просто в своей новой форме. — Глупо спрашивать, но о чем тогда думали его родители?.. — Будто не знаешь, о чем обычно думают, в таких случаях. Что это пройдет, ребенка можно вылечить, не отдавая в окровавленные руки инспекторов Контроля, а что у него лапы в разные стороны торчат и сам похож на пр о клятое чудовище из телепостановки — так внутри он все равно остался прежним, добрым и… — Прямо по Кафке. Знакомо. Их деклассировали? — Само собой. «Любой человек, знающий о случае заражения Гнилью, но не сообщивший об этом, считается сознательным пособником и подлежит деклассированию, вне зависимости от обстоятельств и родства с больным». А у них — отягчающий случай. Впрочем, не думаю, что они долго продержались, вид у них был как у мертвецов. Такие долго не живут, особенно на местном пайке. Хольд говорил, что… Маан тронул Геалаха за плечо и, как только тот повернулся, поднял палец к губам. Тот понял жест без лишних слов; кивнул в ответ и вновь достал пистолет. — Мы на нужном уровне. Он должен быть рядом. Что-то чувствуешь? Геалах на несколько секунд прикрыл глаза — привычка, въевшаяся за долгие годы работы в Контроле. Маан знал, что и сам безотчетно так поступает в тех случаях, когда надо сосредоточиться и уловить зыбкий запах чужого присутствия… Запах не физический, другой, незримо скользящий сквозь стены и перекрытия. Который не дано почуять даже лучшей из ищеек. — Нет, — сказал Геалах, открывая глаза, — Пока не ощущаю. — И я. Нужен контакт. — Тогда проведем его. Показывай куда. Маан был здесь впервые, но он видел план здания, поэтому, оказавшись в переплетении слабоосвещенных коридоров, где пахло сыростью и нечистотами, почти не колебался в выборе направления. Дверей было много, они тянулись бесконечными рядами, одинаковые, как близнецы, отличающиеся лишь номером, да количеством грязи на поверхности. Некоторые были приоткрыты, но Маан даже не пытался заглянуть за них. Отчасти потому, что и без того знал, что может там увидеть. К тому же сейчас все это не играло никакой роли. Единственное, о чем он думал — что в глубине этого ветхого здания, сжатый со всех сторон трухлявыми стенами, может обитать Гнилец. Отвратительная тварь, когда-то походившая на человека, но уже, быть может, сбросившая маскировку. И ждущая своего часа. Одна из дверей распахнулась, в проеме Маан увидел чье-то бледное от страха лицо. — Контроль! — прошипел он. Дверь тут же захлопнулась. По крайней мере, не вызовут жандармов, увидев двух вооруженных людей. Когда работает Контроль — ему не мешают. Хоть к этому привыкли, хвала господу… — Здесь, — сказал Маан одними губами, останавливаясь возле одной из дверей. Внешне она была совершенно обычной. Ни пятен крови на мутном пластике, ни иных следов того, что за ней притаилось чудовище. Маан подумал, что вместо монстра, там может оказаться лишь умирающий слабый человек, доживающий последние дни в тишине и одиночестве. Который вызвал подозрение лишь тем, что отказался от бесполезной борьбы за собственную жизнь. Мысль была неприятна, и Маан отогнал ее— когда наступало время работать, он умел оставить в голове лишь необходимое, смахнув отвлекающее и сбивающее с толку. Инспектор — непростая и хитроумная система, которая должна функционировать по заданной программе, и любой мешающий фактор, какова бы ни была его природа, способен все испортить, нарушить отлаженную работу. Это было недопустимо. Другие инспекторы вели себя точно так же: когда дело доходило до настоящей работы, все они менялись. Вот и Геалах… Недавно с удовольствием болтал, готов был шутить, ухмылялся, как обычно, в рыжеватые усы, теперь же стал неподвижен, оцепенел как статуя, а лицо сделалось напряженным, словно бы даже незнакомым. Маан сосредоточился. Расстояние небольшое, он должен почувствовать… Сперва ничего не было — ощущались лишь здешние несвежие запахи, но это был его нос. Запах Гнильца выражался иным образом. Потом наступил краткий момент прострации — та секунда, когда собственное тело теряет свое местоположение в физическом мире, делается невидимым и невесомым. И за ним… Раздался короткий щелчок электрического разряда где-то в затылке, и вслед за этим — знакомое до спазма в животе покалывание. Холодное, будто металлическое. До отвращения близкое. Маан набрал воздуха в легкие. — Он. — Да, — сказал Геалах, — Я тоже. «Тройка». — Скорее, «двойка». — Нет, я точно почувствовал. Верная «тройка». Маан не стал спорить. Геалах был моложе, а значит, чутье хоть и незначительно, но превосходило его собственное. Если Геалах говорит «тройка» — значит, так оно и есть. — Великолепно. Полный дом людей. — Да, это скверно. Если сейчас же объявить эвакуацию… — Забудь. Мы не знаем, какие у него органы чувств. Он может почуять общую панику, даже через стену. Нельзя, чтобы понял раньше времени. — Если еще способен что-то понимать. Третья стадия… Он мог превратиться в безмозглого слизня, не помнящего даже собственное имя. — Брось, Гэйн. Это не человек, и его способность мыслить, не влияет на его способность выпотрошить нас за пару секунд. Он может быть безумен, как и все Гнильцы, но при этом достаточно силен. — Не исключаю этого, — Геалах достал войсаппарат, — Я сообщу Мунну. Пусть присылает Кулаков. Лучше даже две партии — чтобы отрезать этому грязному ублюдку пути к отступлению. — Стой, — Маан перехватил его руку, — Нельзя. — Что? — Дом старый, ветхий, с множеством щелей, проходов и лазов. Он же дырявый, как муравейник. Сам видишь. — Думаешь?.. — Да, черт возьми. Сбежит. Стоит кому-нибудь из Кулаков выдать себя хоть чем-то — и тварь может начать спасаться. Для человека такая постройка еще может быть клеткой, но для Гнильца… Он проложит себе путь. Нельзя рисковать. Они говорили едва слышным шепотом, короткими фразами, точно берегли дыхание. Это было больше привычкой, чем необходимостью, Маан помнил, что при всех причудливых трансформациях, Гнильцы часто приобретают очень чуткий слух, так что таиться, находясь в шаге от логова твари, так же бесполезно, как пытаться незаметно пробраться на автомобиле к медвежьей берлоге. — Надо работать, — сказал он вслух, — Вдвоем. Сейчас. Геалах несколько секунд молчал, о чем-то думая, потом согласился: — Ты прав. Вышибаем дверь, а там по ситуации. — Угу. Начали. Сердце, еще недавно торопливо и беспокойно стучащее, загнанное быстрой ходьбой по лестнице, вдруг сделало несколько размеренных ударов и затихло. Маану словно обожгло фаланги пальцев адреналиновой изморозью. Потом он медленно вздохнул и, приникнув левым плечом к стене, постучал в дверь стволом пистолета. — Господин Тцуки! Геалах расположился по другую сторону двери. Они достаточно долго работали вместе, чтобы знать действия друг друга в подобной ситуации. Например, совершенно точно нельзя стоять напротив входа, если предполагаешь за ним носителя Синдрома Лунарэ. Гнилец может почувствовать угрозу — и ударить, не целясь, сквозь препятствие. А дверь, какой бы она ни была крепкой, вряд ли окажется способной помешать этому удару. Один такой случай был с месяц назад. Четверо инспекторов брали обложенную в каком-то захудалом дальнем жилом блоке «тройку». Все было проведено блестяще — Гнильца долго и аккуратно вычисляли, потом все окрестности без шума заблокировали прибывшие Кулаки, и Мунн приказал брать ублюдка. Все четверо были опытны, умелы и, без сомнения, способны справиться даже с серьезным противником. Они знали своего врага, так как посвятили всю жизнь его поиску и уничтожению. Однако их отдел работал на открытых участках промышленных блоков, они не знали того, как правильно проводить операции проникновения в условиях замкнутых помещений — азов, известных Кулакам изначально. И они встали напротив двери. Им повезло, и убитый был лишь один. Умер он достаточно быстро — когда Гнилец, решившийся на нападение, превратил одним ударом дверь в мелкую труху. Дверь — и человека за ней. Еще один инспектор выжил, но ударом гибкого хлыста, способного рассекать с равной легкостью камень и человеческое тело, ему перебило позвоночник — без возможности восстановления или замены. Оставшиеся двое вовремя среагировали и отделались лишь незначительными ранами, вроде отсеченных рук. Спасли их посланные Мунном Кулаки. Услышав крики и грохот выстрелов, они вышибли противоположную стену так, как привыкли это делать, и расстреляли Гнильца из своих коротких автоматов. Геалаху не было нужды напоминать эту историю — он и без того давно усвоил несколько правил, повышающих вероятность выжить при встрече с Гнильцом, и сейчас спокойно ждал, привалившись спиной к грязной стене. — Господин Тцуки! Маану показалось, что за дверью раздался приглушенный звук, что-то вроде слабого шелеста. — Мы из Социального Бюро. Вы дома? Пожалуйста, откройте, чтобы мы могли вручить вам извещение. Пистолет он, подняв дулом вверх, держал у самого лица, почти касаясь стволом виска. Тяжелый, чуть кисловатый дух оружейной смазки приятно выделялся среди остальных запахов окружающего мира. — Господин Тцуки! Долгое ожидание в этой ситуации не имело смысла. Такой подход может сработать против молодого Гнильца, едва миновавшего первую стадию — в их головах остается слишком много человеческого, не переработанного, оттого их действия подчинены людским привычкам и логике. Такие обычно открывают, не успев почувствовать. В большей своей части они не имеют достаточно времени, чтобы приспособиться к тем новым ощущениям, которые дает им Гниль. «Тройки» — хуже. Человеческого в них осталось куда меньше, а чутье, подарок их новой природы, не в пример выше. Говорят, такой Гнилец может почуять инспектора с расстояния в пятьдесят метров. Впрочем, на этой стадии он уже должен плохо помнить, что такое Контроль… Маан поймал взгляд Геалаха и молча кивнул. Гэйн запустил руку под плащ и отстегнул от пояса компактный универсальный «ключ», похожий на небольшой термос с пистолетной рукоятью. Для оружия он выглядел довольно нелепо, даже карикатурно, но это и не было оружием, в полном смысле этого слова. Конструкция любого «ключа» примитивна, но часто случается так, что наиболее эффективно именно самое простое устройство. Спусковой механизм, контейнер для вышибного заряда и навинчивающаяся на дульный срез шайба, вмещающая в себя тяжелую пятиграммовую пулю. Ни прицельных приспособлений, ни ствола как такового — он не нуждался в дополнительных деталях. Геалах снял предохранитель и приставил «ключ» к тому месту, где располагался дверной замок. Маан инстинктивно отвернулся в сторону. Он знал, что тяжелый шарообразный снаряд имеет специальную конструкцию и при соприкосновении с преградой толкает ее вперед, не создавая осколков, способных навредить стоящему рядом, как и самому стреляющему. Но все равно каждый раз отворачивался. — Бах, — зачем-то сказал Геалах. И выстрелил. Маан слышал тихий щелчок спускового механизма, и сразу вслед за ним — оглушающий треск, похожий на звук ломающихся сотен костей. В воздухе повис клуб пыли, состоящей из штукатурки и пластика. Не дожидаясь, пока она осядет, Геалах отшвырнул использованный «ключ» и ударил ногой в дверь. Маану сперва показалось, что она выдержит, но та поддалась, со всхлипом распахнувшись внутрь квартиры. — Контроль! — крикнул Маан, устремляясь вслед за Геалахом в темный проем. Привкус пыли на губах, запах штукатурки и пластмассы, в сочетании с почти полным отсутствием освещения, на миг лишили его ориентации в пространстве, но почти сразу он распознал крепкую спину Гэйна и его развивающийся плащ. Здесь было тесно, как во всех апартаментах подобного класса, в узком коридоре с трудом разминулись бы и два человека. Фонарь Геалаха, который тот держал в поднятой над плечом руке, выхватывал из темноты острые углы и захватанные пальцами поверхности, какую-то мебель и вентиляционные решетки. Это было похоже на лабиринт, состоящий из нагромождения предметов, точно квартиру хаотично заставили вещами, первыми попавшимися под руку. Перевернутый, лежащий у стены, стол. Вывороченный, лишившийся створок, шкаф. Что-то липкое и влажное на полу. Маан включил собственный фонарик, но это помогло лишь отчасти: в незнакомом помещении даже широкое лазурное пятно света не могло оказать существенной помощи. У Кулаков на этот случай было специальное устройство, которое они называли «римской свечой». Она представляла собой полуметровую трубу, из которой в помещение, иногда прямо сквозь дверь, выстреливался копьевидный снаряд, содержащий в себе множество разлетающихся в разные стороны шаров, состоящих из химических элементов, в момент выстрела вступающих в реакцию. Они усып а ли всю площадь занимаемого помещения и освещали его, помогая штурмующему отряду не использовать громоздкие тепловизоры и неудобные спецочки. Маан даже присмотрел как-то на складе подобную «свечу», но брать не стал — весила она слишком много, и для постоянного ношения в городе явно не годилась. Сейчас бы он от такой не отказался… Сперва ему показалось, что окна заколочены, потом понял, что оконные проемы просто затянуты какими-то выцветшими тряпками. Настолько глухо, что внешние лучи практически не проникали внутрь. Вероятно, у Гнильца начали перестраиваться органы зрения и яркий свет стал ему невыносим. Такое часто бывает. Вонь стояла внутри отвратительная. Сладковатая, несущая разложением и плесенью, заставляющая желудок беспокойно скручиваться в тщетных позывах. Наверное, так может пахнуть внутри гниющей на Земле, под солнцем, туши кита, когда идешь по коридору, проложенному в ее внутренностях. Запах Гнили — вот что это такое. Усваивая из человеческого организма все необходимое, Гниль часто отбраковывает отдельные его части, не годящиеся для составляемой хаотичной мозаики. Иногда это могут быть конечности, иногда — кишечник или легкие. Они выгнивают с огромной скоростью, быстрее, чем справилась бы гангрена. И, становясь ненужными, просто отваливаются. Стены сплошь были покрыты бурыми потеками — как будто по ним много недель подряд текла ржавая вода. Но ничего похожего на протекающие трубы не было видно, пусть воздух здесь стоял и влажный, но признаков какой-либо течи Маан не заметил. Когда он посветил вниз, на полу обнаружилось то же самое — частые темные сгустки, похожие на разбросанное шмотками желе. Маан не знал, были ли они источником мерзкого запаха, но выглядели те достаточно отвратительно. Теперь он видел их почти везде — на остатках мебели, на решетках, на тряпье, завешивающем окна… Как будто здесь разорвался целый баллон какой-то коричневой слизи, заляпав все вокруг. Или не баллон, а что-то, бывшее совсем недавно живым человеком. Маан, ощупывая грязные стены лучом фонарика, с беспокойством подумал, как бы господин Тцуки не превратился в «протухший суп». «Протухший суп» не упоминали в отчетах, это сочетание не встречалось ни в инструкциях, ни в рапортах. Вместо него писали «флюидальное состояние». Достаточно редкий, среди Гнильцов, случай, когда тело, трансформируясь, не приобретало новые черты, а полностью утрачивало свою бывшую структуру, не получая взамен никакой другой. А проще говоря, таяло, как шоколад на жаре. Внутренние органы атрофировались, после чего поедали сами себя, а костная и хрящевая ткань просто растворялась. Некоторое время эту желеобразную массу сдерживала кожа, в тот момент Гнилец обычно выглядел, как огромный неподвижный гнойник, но потом не выдерживала и она — и все содержимое, ставшее к тому моменту почти жидким, с консистенцией растопленного жира, растекалось по полу. Удивлявший ученых факт заключался в том, что даже после этой трансформации, больше походившей на полное самоуничтожение тела, Гнилец продолжал существовать, пусть и в виде подобной лужи. Конечно, он утрачивал возможность каким-либо образом двигаться, но реагировал на изменение температур, климата, электрические разряды; в его студенистых внутренностях продолжали течь загадочные процессы. В лаборатории «протухший суп» любили — таких Гнильцов помещали в сосуды из сверхпрочного стекла и исследовали. Впрочем, без всякой известной пользы. Инспекторы Контроля же, считали «флюидальное состояние» Гнильца неудачным случаем — отвратительный запах, царящий в его месте обитания, был настолько силен, что надолго въедался в одежду и волосы. — Надеюсь, он не «суп» … — бросил Геалах, не оборачиваясь, затем крикнул, — Контроль! Лечь на пол! Огонь веду на поражение! Маану уже стало казаться, что они провели здесь около получаса, хотя на самом деле вряд ли прошло больше минуты. — Пусто, — наконец сказал Гэйн, опуская ствол пистолета, — Но я чувствую его! — И я. — Для «супа» слишком мало этой дряни… У меня был один «суп» в прошлом году, там его было литров двести… — Дверь! — Что? — Дверь! Ищи дверь! Я смотрел план здания. Должна быть еще комната. Где-то здесь. — Уже вижу. Отойди немного. Просто завалена хламом… — У тебя есть «ключ»? — В машине… Обойдемся и так. Наверное, услышал нас и заперся в этой каморке. Но мы его сейчас вытащим. Геалах рванул на себя пластиковую скобу, эрзац-древесина затрещала, и Маану показалось, что хлипкая ручка сейчас останется в ладони инспектора. Но дверь поддалась так легко, словно и не была заперта. А может, и в самом деле не была. — Контроль! — гаркнул Геалах, оказываясь внутри одним прыжком. Маан поднял пистолет на изготовку. В левой руке, поддерживающей рукоять оружия, он держал фонарик, но сейчас это было почти бесполезно — пятно света скользило из стороны в сторону, освещая уже ставшие привычными коричневые потеки и трещины в стенах. Он был готов стрелять. Шевельнись сейчас что-то рядом с Геалахом, выстрел последовал бы через мгновение. Не осознанное решение человека, просто рефлекс. Вроде того, который заставляет одергивать руку от раскаленного предмета. Но никакого движения не было. Была лишь тишина, смрад, и темнота, разрываемая двумя фонарями. Геалах замер, глядя куда-то в сторону. Оружия он не опускал и выглядел по-прежнему напряженным. Когда Маан уже собирался окликнуть его, Геалах сам сказал: — Заходи, Джат. Он здесь. — Не вижу. — В углу. Заходи, я держу его на прицеле. Но, кажется, он не будет оказывать сопротивления. — Я бы ему и не советовал. Маан, не опуская пистолета, протиснулся внутрь. Заваленный мусором и остатками мебели, дверной проем был необычайно узок, и он успел позавидовать поджарому ловкому Геалаху, для которого подобные вещи никогда не были проблемой. «Ничего, посмотрю я на тебя лет через десять, — подумал Маан, — Как ты тогда будешь бегать…» Как только Маан оказался внутри каморки, ему, словно молотком в нос, ударил запах. Здесь он был еще хуже. Как будто… Черт! Как будто здесь долго стояло на огне какое-то отвратительное гниющее варево. Маан успел позавидовать Кулакам, у которых, по крайней мере, были респираторы. И лишь потом он заметил единственного обитателя этих мест. — Господин Тцуки, — выдохнул Маан, стараясь не закашляться, — Мы представляем Санитарный Контроль. В соответствии с Положением о борьбе с инфекционными заболеваниями особого типа, вы подозреваетесь в том, что являетесь носителем Синдрома Лунарэ. Пожалуйста, оказывайте содействие и не пытайтесь воспротивиться применяемым к вам мерам. — Надеюсь, он тебя понял. — Надеюсь, он не ответит. Боже… И на той стене тоже? — Он везде, Джат. Посвети туда. Видишь? — Омерзительно. — Выглядит так, точно его распотрошили, свили из него пряжу и теперь собираются вязать. — Замолчи. Геалах усмехнулся. Но по блеску его глаз, Маан видел, что тот сам испытывает неистовое отвращение. Если сперва Маан не мог понять, где находится тот, кого когда-то называли господин Тцуки, то теперь он не мог найти, где в этой комнате найдется хотя бы двадцать квадратных сантиметров без него. Тцуки занимал всю комнату целиком, безо всякого преувеличения. Стены вздувались его венами, которые, подобно набухшим слизким шлангам, едва заметно вибрировали, что-то перекачивая. Его плоть вросла в камень, слившись с ним, как мох, и выступала на поверхности буро-розовой рыхлой мякотью. С потолка свисали сталактиты, когда-то прежде, видимо, бывшие кишечником — вишневые и белесые переплетения. Маан не мог определить, где в этом анатомическом театре, когда-то бывшем человеком, находятся органы, и есть ли они вообще; но в углах комнаты, в свете фонаря можно было разглядеть огромные бугры дрожащего мяса, которые, по всей видимости, разрастались, увеличиваясь в объеме. Были ли они жизненно важной частью Гнильца или подобием раковой опухоли, Маан не знал, но подумал, что растет ублюдок весьма быстро. Если за десять-двенадцать недель обычный человек может занять собой столько пространства… Что же будет через полгода? Вероятно, контролируемая Гнилью прокл я тая плоть разрастется, заняв весь свободный объем. И что тогда? Рост прекратится? Или — Маан поморщился — оно начнет выдавливать себя через оконные и дверные проемы, распространяясь все дальше и дальше? Человек-холодец, человек-месиво… — Вон его голова, — Геалах посветил фонариком в дальний угол. Направив туда свой, Маан убедился в том, что Геалах прав. То, что сперва казалось ему нагромождением бугров живого мяса, скрывало в себе то, что прежде было головой господина Тцуки. Она вросла в камень на высоте полутора метров над полом, и являла собой подобие картины Босха, сочетающее уродство, фарс и гротеск. Точно кто-то отделил голову от туловища и прикрепил в таком жутком положении, заставив ее висеть на стене, подобно голове оленя на щите с трофеями. Волос на ней практически не осталось, а черты, когда-то бывшие вполне человеческими, неузнаваемо исказились — точно наплыли друг на друга под действием какой-то чудовищной, напирающей изнутри силы. Маан видел фотокарточку Тцуки, но никогда не опознал бы по ней то, на что сейчас светил фонариком. Неудивительно — по крайней мере, если ты имеешь дело с Гнилью. «Гниль — как амбициозный и самоуверенный художник, — подумал Маан, не в силах оторваться от жуткого зрелища, — Она ревнует к самой жизни, и никогда не оставляет после себя чистый холст». Веки Гнильца внезапно и резко раскрылись, заставив Маана вздрогнуть. Ему показалось, что из лиловой поверхности кожи вылезают наружу два желчных пузыря. Глаза стали несимметричны, один больше другого, невозможного желто-зеленого оттенка. Две набухшие сферы, вмурованные в лицо, когда-то имевшее сходство с человеческим. Два пульсирующих волдыря, наполненных тленом. Они заворочались в узких глазницах и остановились на Маане. Зрачка уже не было, поэтому никто не мог бы поручиться в том, что они способны видеть, но Маану все равно стало тошно от их взгляда. Прикосновение Гнили всегда отвратительно, в какой бы форме оно ни было. А форм у нее много, очень много. Несколько секунд Маан смотрел в эти глаза. Глаза самой Гнили. Не существа, но болезни, не имеющей разума, настолько чуждой всему человеческому, что один вид ее был непереносим. Глаза безумного скульптора, лишенного рассудка, ваяющего из плоти отвратительные пародии. Глаза живого мертвеца. — Я? Это спросил Гнилец. Маан рефлекторно отошел на шаг, не спуская оружия с линии прицеливания. Сейчас она заканчивалась между глазами повисшей на стене головы. Голос был трещащий, булькающий, будто его издал не человеческий рот, а какой-то перегонный куб, исходящий липкой влагой. — Вам нужен я? Звук его голоса был столь же отвратителен, сколь и тело, которому он теперь принадлежал. Десять кубических метров тела. Маан через силу улыбнулся. — Надо же. В сознании. — Не уверен, что это можно назвать сознанием, — отозвался Геалах, — Если бы с тобой такое сделали, похвастаться ясным умом ты бы уже точно не мог. — Вы задержаны Санитарным Контролем, — сказал Маан Гнильцу, — Оставайтесь на месте и не оказывайте сопротивления. Желто-зеленое безумие разглядывало его из-под атрофированных век. — Вам нужен я. Я здесь. Я всегда здесь. — За вами скоро приедут. Просто… А, черт. — Вечность… Я буду ждать здесь. Я всегда жду. Приходите. Я жду. Я здесь очень давно. Устал. Уже целую вечность. Вам нужен я. Гнилец словно выдавливал из себя слова, как отвратительную разлагающуюся жижу, чавкая, задыхаясь и булькая. Маан прислушивался, но не мог определить, откуда доносится звук. По крайней мере, он исходил не от головы — та не открывала рта, да рта у нее уже и не было, лишь зигзагообразный рубец на его месте. Как же он тогда говорит? Впрочем, какая разница… — Идите… Вот я. Идите быстрее. Как листья. Вечность желтых листьев. Я жду. — Рехнулся, — сказал Геалах, пряча пистолет в кобуру, — Разумеется. Маан посветил фонариком Гнильцу в то, что осталось от лица. Мертвые камни не отреагировали. — Тцуки? Вас зовут Тцуки? — Я… Тцу… — голова задрожала в каком-то внутреннем спазме, — Я. Не помню. Я. Это был не разум, лишь его осколки, и все же Маан на мгновение ощутил что-то похожее на сочувствие. Не к тому, кто сейчас, вмурованный в стену, висел перед ним, а к тому, кем он когда-то был. И кем уже никогда не станет. — Вас зовут Тцуки, семьдесят пятый социальный класс. Вам это что-то говорит? — Листья. Когда они танцуют. Желтые. Но вечность. Я здесь. Нужен я. Устал. Тцуки продолжал мямлить, голос его слабел и делался едва слышен, Маан подумал, что сейчас он окончательно стихнет. И тогда все закончится. По крайней мере, для них. Для Гнильца же все только начинается. Интересно, хватит ли одного фургона? И как ребята Мунна будут отдирать это все от стен и пола? Судя по всему, Гнилец врос в камень крепче, чем прикипевший болт к резьбе. Отскабливать его отсюда придется долго. И наверное, это будет не самая приятная процедура — как для исполнителей, так и для него самого. — Убей. — Что? — Ты. Гнилец опять смотрел на него своими невозможными глазами, в которых не было ни крупицы жизни. Только боль и м у ка. — Убей. Голова заворочалась, так сильно, что казалось, она сможет оторваться от стены. Но та давно уже стала ее частью. — Убей. — Добить просит, — Геалах достал из кармана пачку сигарет, в дрожащем свете фонаря вытащил одну и прикурил. Легкий запах хорошего табака не перекрыл смрада, но был сам по себе приятен, — Мозги еще остались. Да на его месте каждый… Я имею в виду, ничего хорошего его уже не ждет, так ведь? Будут по кускам кромсать, вырезать… Потом лаборатория. Этот ублюдок уже получил свое, я так думаю. — Ты хочешь его добить? — Почему нет? — кажется, Геалах пожал плечами, — Наша работа — чистить грязь. Разнеси ему голову, и мы сможем закончить это все. Комнату просто выжжем дотла. Никаких хлопот. Маан посмотрел на свой пистолет, все еще направленный в лицо Гнильцу. — Убей, — голос сочился, как гной из открытой раны, — Убей. Один выстрел — и г о лоса больше не будет. Не будет болотных глаз, смотрящих в упор. Не будет еще одной проблемы. Маан спрятал оружие в кобуру. — Пусть живет, мразь. Напарник с интересом посмотрел на него. — Не хочешь оказать любезность? — Я вчера уже стрелял на задержании. Хватит. — Могу я. Геалах откинул полу плаща, но Маан остановил его: — Не стоит. К тому же нам вряд ли кто-то поверит, что Гнилец оказывал сопротивление. Пусть живет. Живет и мучается. Слышишь, ты? — Маан повернулся к Гнильцу, — Ты еще долго будешь жить, да. Тебя будут вырезать отсюда по кускам, а потом снова резать, жечь и пилить. Если ты думаешь, что испытал всю отмеренную тебе боль, то ошибаешься! Ты и так почти рехнулся, но уверяю тебя, ты сойдешь с ума окончательно, к тому моменту, когда ребята из лаборатории решат с тобой закончить. И сожгут в каком-нибудь чане, даже не удостоверившись, что ты действительно мертв. Ощущай это. Живи с этим. Если это, конечно, твоя жизнь. Маан отвернулся от Гнильца и вытащил из кармана войсаппарат. — Пойдем, Гэйн. Я вызову Мунна. Они выбрались из тесной комнатки и, несмотря на неослабевающий смрад, вздохнули с облегчением. Маан зашагал к выходу, освещая фонариком путь. — Знаешь… А я бы выстрелил, — внезапно сказал Геалах, когда они вновь оказались в узком проходе восьмого уровня. — Зачем это? — Каждый раз, когда я стираю Гнильца, чувствую удовлетворение. То же самое, что раздавить отвратительное насекомое. Беспомощный он или пытается оторвать тебе голову… Какая разница. — Лишать Гнильца боли, на которую он обречен — это жалость, — сказал Маан, набирая номер на панели войсаппарата, — А Гнилец не имеет права на жалость, Гэйн. Только на боль. * * * Мунн обещал прислать свободную группу через полчаса, но она прибыла уже через пятнадцать минут. Наблюдая, как деловитые люди в белых комбинезонах, с фонарями и блестящими кейсами, осторожно окружают дверной проем, выжидая, прежде чем войти внутрь, Маан с усмешкой подумал, что человек чему-то учится лишь на собственных ошибках. После истории с «тройкой» в жилом доме, о которой рассказывал Геалах, они предпочитали не рисковать. Но прежде людей Мунна, Маан увидел с десяток Кулаков. Закованные в свои черные панцири, молчаливые и неподвижные, они взяли проход в квартиру на прицел и теперь молча ждали приказа. За непрозрачными забралами шлемов не было видно лиц, но Маан подумал, что вряд ли на них сейчас есть хоть толика испуга. Кулаки побывали в разных передрягах. Возможно, многие из них сталкивались с тем, от чего сделалось бы не по себе и повидавшему службу инспектору. — Все нормально! — крикнул он, — Заходите. Только меня не подстрелите ненароком. — Ситуация под контролем? Маан даже не понял, кто задал вопрос. И не обиделся за пропущенное «господин инспектор». Он достаточно повидал Кулаков, чтобы знать об их отношении к своей работе. И о некоторых тернистостях в общении с ними. — Да, полностью. Вторая комната справа. Опасности не представляет. — Мертв? — Размазан по стенке, но не мертв. — В каком смысле — размазан? — уточнил один из людей Мунна. Возможно, он был старшим, судить об этом было невозможно — никто в Контроле не носил знаков различия, и о должности собеседника всегда можно было только догадываться. — В прямом, господин ученый, в прямом. Слился со стеной и разросся, как настоящая грибница. — Хорошо, если бы status-tutus… — словно про себя произнес тот, — Форма, может, и неактивная, но, и гарантировано безобидной ее не назовешь. — Мы с инспектором Геалахом пробыли здесь достаточно времени, чтобы я мог утверждать это. Человек в белом комбинезоне скривил губы. — Позвольте судить нам, инспектор. Если это не status-tutus, то он может быть и опасен. — Чем? — не сдержался Маан, — Разве что, зашибет вас каким-нибудь упавшим с потолка органом. Собеседник не обиделся, только поправил очки. — Четыре года назад подобная «живая комната», инспектор, переварила нескольких моих коллег. — О. — В прямом смысле, разумеется. Пора запомнить, что приближаться ко всякому Гнильцу не просто гипотетически рискованно, любой из них представляет опасность, в самом прямом значении, но иногда она не так явна, чтобы бросаться в глаза. Маан смутился — он сам часто говорил подобное. Поэтому вместо заготовленной остроты он, посторонившись, сказал: — Заходите. Первыми зашли Кулаки. Они двигались практически бесшумно, если не считать легкого скрипа подошв по грязному полу. Необходимости в штурме не было, поэтому они не стали запускать внутрь «римскую свечу», хотя, как догадывался Маан, с собой у них были и не такие игрушки; просто осветили внутренние помещения мощными фонарями. Проверив комнаты, они подали сигнал, и в проем начали заходить «белые комбинезоны» — немного робко, осторожно, один за другим. Через несколько минут вернулся Геалах, он занимался оцеплением уровня. Ни Кулаки, ни ученые Мунна не любят, когда за их работой наблюдают, хоть и по разным причинам. Присутствие любопытных зевак около логова Гнильца — всегда проблема. А уж когда начнется его транспортировка… Впрочем, работа инспекторов здесь была уже закончена. — В порядке, — сказал Геалах, — Перекрыли с Кулаками уровень, плюс я поставил пикеты на входе, да ограничил все возможные передвижения. Не думаю, что в ближайшие несколько часов здесь кто-то появится. О, группа ребят Мунна уже приехала? — Работают вовсю. Прибывшие, и в самом деле, занялись делом. Кулаки, раздобыв где-то внушительные дисковые пилы, вырезали дверные коробки, расширяя проход настолько, что туда уже мог въехать автомобиль. На пол летели искры и пластиковая крошка. В прихожей «белые комбинезоны» открывали свои кейсы, где в нишах мягко поблескивали предметы, о назначении которых Маан и вовсе ничего не знал. Он и не хотел этого знать. Хромированные щипцы, короткие толстые сверла, матовые лезвия, широкие, как топор палача… Наблюдая за приготовлениями, Маан прикидывал в уме — насколько успела отмереть нервная система Гнильца. Третья стадия. Хотя бы частично, она должна была сохраниться, а значит… Из глубины квартиры донесся рев боли, издать который не смогла бы человеческая глотка. От резкого звука Маан инстинктивно дернулся. И рассердился на себя за это. Геалах лишь скривился. — Если нам придется все это… Войсаппарат в кармане издал серию коротких громких гудков. Маан достал его и принял вызов. — Это Мунн. Ситуация? — Контролируется, — ответил Маан, — Группа уже прибыла, работает. Но думаю, у них уйдет не один час, тут, знаете ли… — Много дерьма? — Да, господин Мунн. Я бы сказал именно так. — Разрушения были? — Во время штурма нет. Но, боюсь, парни разворотят квартиру до такой степени, что к ремонту она уже будет непригодна. Насколько я слышу, они вырезают внутренние стены. — Хорошо. Где-то далеко, за много километров, Мунн тихо вздохнул. Звук этот был едва слышен, как шепот сквозняка, пронесшийся вдоль стены, но Маан уловил его в колючем треске помех. И в который раз представил себе самого Мунна, сидящего сейчас в своем крошечном кабинете, пропахшем табаком, за старым письменным столом — уставшего, бледного, с неподвижным взглядом, устремленным в пустоту. Маан решил, что Мунн сейчас объявит отбой, но тот, помолчав, вдруг сказал: — Хорошая операция, ребята. Чисто и без крови. — Этот Гнилец не нес угрозы, господин Мунн. Прямой, — поправился он быстро, вспомнив слова «белого комбинезона». — Кто знает, какую опасность тот бы представлял, если бы вдруг дорос до четвертой стадии. Когда имеешь дело с этой мразью, нет никакой уверенности в чем бы то ни было. Из квартиры опять раздался нечеловеческий крик, такой высокий и пронзительный, что в ушах зазвенело. — Что это у вас? — Изъятие Гнильца, — ответил Маан, прикрывая войсаппарат рукой, — Ребята работают. — Ах да… Ну хорошо, вам с Геалахом объявляю благодарность. Можете уходить оттуда. Группа закончит без вас. Маан почувствовал шевельнувшееся в груди облегчение. До конца стандартного рабочего дня еще было более двух часов, и он ожидал, что им с Геалахом придется оставаться на месте изъятия до полного окончания. Логово Гнильца по инструкции, находилось в зоне ответственности работающего там инспектора до тех пор, пока выездная группа не заканчивала все свои изыски, которые — Маан это знал — могли длиться очень долго. Однажды ему пришлось провести более суток, охраняя подземный вентиляционный коллектор. Обитавший там несколько месяцев Гнилец, видимо, совсем выжил из ума и, однажды сунулся в центральный узел рабочей зоны — огромный тоннель, нагнетающий очищенный воздух в жилые блоки. То ли его тянуло к себе тепло раскаленного газа, то ли это было запоздалой попыткой самоубийства, но он умудрился пробраться внутрь, после чего был затянут давлением в моторный отсек, где его огромное тело угодило в стальную хватку нагнетающего механизма, состоящего из десятков лопастей и шестерен. Вспоминать, что последовало за этим, Маан не любил. Пришлось перекрыть весь коллектор, демонтировать основные узлы, после чего, еще почти тридцать часов ребята из лаборатории ползали во внутренностях огромного аппарата, вышвыривая наружу обгоревшие ошметки плоти размером от каштана до футбольного мяча. Гнилец оказался чертовски большим для своей стадии, но для Мунна было недопустимо, чтобы хоть частица его уцелела — все останки надлежало собрать, а после, с уверенностью констатировать смерть. — Логово будут контролировать Кулаки, ваше присутствие не обязательно. — Понял. Двигаться в штаб-квартиру? — Нет, ни к чему. Отдыхайте. Можете считать себя свободными на сегодня. — Так точно. — Отбой, — негромко сказал Мунн. В динамике что-то сухо треснуло, после чего наступила уже окончательная тишина. — Что старик? — поинтересовался Геалах. — Говорит, свободны. — Так и сказал? — Да. Сдадим хозяйство Кулакам — и прочь отсюда. — Славно. Я уж боялся, придется торчать здесь и глазеть, как они режут бифштекс… Не терплю подобных зрелищ. Мимо них прошел один из «белых комбинезонов», может даже недавний собеседник Маана — лицо его было закрыто защитными очками и респираторной маской, как и полагается во время работы. В руках он нес большой блестящий пакет, внутри которого что-то упруго колыхалось, точно в прочный полимерный кокон засунули несколько сот граммов желе. Маана замутило, пришлось торопливо отвернуться. — Пойдем, — сказал он Геалаху, — Эти крики меня раздражают. ГЛАВА 4 К автомобилю Геалаха они подошли вместе. — Ты домой? — А? — Маан встрепенулся, — Я… Да, конечно. — Могу подбросить. — Мне не так далеко, Гэйн. — Но это точно будет комфортнее, чем трястись, толкаясь в тесной капсуле. Маан склонен был с этим согласиться. Даже его двадцать шестой класс не предоставлял достаточных удобств, чтобы поездку в общественном транспорте стало возможным назвать комфортной. Он пользовался правом на отдельный отсек, что считалось солидной привилегией, по крайней мере, он был избавлен от давки и постороннего общества; но и это не делало перемещение в стальной скорлупе по подземным тоннелям более приятным. Джат Маан предпочитал использовать белые фургоны Контроля, скользящие по жилым блокам во всех направлениях. Одна из таких машин, на которой прибыла выездная группа, как раз стояла во дворе. Водитель с незнакомым лицом коротко кивнул им. Служебный автомобиль был таким же безликим, как и те, кто пользовался его услугами. Мунн как-то сказал, что именно такие машины не случайно выбраны в качестве стандартного средства передвижения для работников Санитарного Контроля. «Белый — символ невинности и чистоты, — сказал тогда Мунн, — Этот цвет успокаивает, не режет глаз. А полугрузовые фургоны всегда кажутся неуклюжими и медленными, верно? Потому-то мы их и используем». По статистике, фургон является самым распространенным транспортным средством на Луне. Они используются всеми — и компаниями, и частными лицами. Их количество так велико, что они давно стали привычной частью уличной картины. И уж точно никто не заподозрит, что внутри может укрываться десяток Кулаков, инспекторы Контроля или отряд ученых, с соответствующим оборудованием. Иногда, встречая такой на улице, Маан рассеянно глядел ему вслед, мысленно пытаясь угадать, кому он принадлежит и куда направляется. Но это никогда ему не удавалось. — Поехали, — сказал Маан, открывая дверь «Кайры» и усаживаясь в узкое, но удобное кресло, — Если ты так настаиваешь, спорить с моей стороны было бы неосмотрительно. — Негодяй — Геалах рассмеялся, — Будто не собирался сам меня попросить! Он активировал свой магнитный ключ, и под капотом автомобиля тихо заурчал двигатель. Звук этот был успокаивающим, в нем чувствовалась контролируемая, послушная человеческим рукам мощь, готовая вырваться из тесного стального лабиринта оглушающим рычанием и лепестками пламени. На приборной панели загорелись зеленые и красные огоньки, сверившись с ними, Геалах положил руки на рулевое колесо. «Кайра» тронулась вперед так мягко, что движение поначалу практически не ощущалось. Спустя секунду она уже влилась в поток оживленной улицы. Маан не любил окраинные жилые блоки вроде того, где они сейчас находились. Здесь жили люди от семидесятого класса и ниже, что неизбежно сказывалось на обстановке. Старые дома, и многие из оных отсчитали больше лет, чем тот срок, на который они были рассчитаны; узкие улицы, несвежий воздух. Не просто окраина города — окраина самого мира. Оказываясь здесь, он всегда ощущал беспричинную раздражительность. А бывать в подобных местах приходилось чаще, чем Маан счел бы достаточным. Геалах вел машину молча, пристально уставившись вперед. Учитывая состояние здешних улиц, это было нелишним. Маан видел его отражение в ветровом стекле. Застывшее лицо человека, занятого какой-то тяжелой тянущейся мыслью — подобное выражение возникало у Гэйна Геалаха в те минуты, когда он не был занят разговором и не держал в руках оружия. «Глупо, — думал Маан, равнодушно глядя на проплывающие за окном громады домов, похожие на изъеденные муравьями валуны, — Мы с этим человеком лучшие друзья, уже столько лет называем друг друга личными именами, не раз спасали один другому шкуры, а я все равно не знаю, о чем он думает в такие минуты. И никогда, конечно, не спрошу». Гэйн не был похож на инспектора Контроля, это отмечали все его знакомые и коллеги. Худой, даже поджарый, непривычно высокий, даже для лунита, какой-то угловатый, с этими его щегольскими рыжеватыми усами и неизменной улыбкой — его можно было принять за кого угодно, но только не за охотника на Гнильцов. При этом Геалах был одним из наиболее опытных специалистов — и лучшим из тех, кого знал Маан. Гэйн Геалах был плоть от плоти Контроля, он был мышцами на его витиеватом и запутанном скелете. Именно такие парни днем и ночью патрулируют город, выискивая очаги Гнили с фанатизмом обученных ищеек и, обнаружив опасность, бросаются в нее очертя голову, паля из пистолета, не думая ни о чем и ощущая не боль, а лишь кровь врага на губах. На таких стоит Контроль, да и все человечество на Луне. — Чего ты так смотришь? — Просто. Задумался. Геалах рассмеялся. — У тебя такое лицо было… Устал? — Немного. В моем возрасте беготню по лестницам уже стоит исключить из списка ежедневных упражнений. Даже врач мне так говорил. — Полагаешь, если известить об этом всех Гнильцов города, они войдут в положение и начнут каждый день в десять часов являться в штаб-квартиру, чтобы поскрестись в дверь отдела и спросить инспектора Маана? — Да, полагаю, они могли бы обдумать такой вариант. — Ты скулишь как старый пес, Джат, — Геалах покачал головой, — Напомни, сколько тебе осталось до пенсии? — Пять месяцев. — Прости, я вечно забываю, что ты еще более древний, чем выглядишь! Маан не ответил на шутку. — Я мог выйти на пенсию еще давно. Три… Да, три года назад. Но мы с Кло подумали, что спешить некуда. — И верно, куда спешить… Геморрой вместо пистолета и шоу по теле, взамен привычной работы. Заманчивая перспектива, что ни говори. — Гэйн! — Да брось, старик, — Геалах побарабанил по рулю, отстукивая какой-то незнакомый Маану ритм, — Я понимаю. Честно. Просто прикидываю, как я буду крутиться здесь без тебя. Мне кажется, все станет совсем другим. — Конечно… — буркнул Маан, однако польщенный, — Привыкнешь. — Не думаю. Нам с тобой всегда было весело, а, Джат? Мы сработались. Кого ты зовешь всякий раз, когда нужна помощь? Кулаков? Хольда? Нет. Меня. А если у меня проблемы, я звоню тебе. Без тебя будет… — Геалах помедлил, — не то. — С тобой останутся Мвези, Тай-йин, Месчината, наконец. — Они хорошие ребята, но ни один из них не сравнится с тобой. Это я тебе честно говорю. К такому не привыкают. — В нашей работе вообще разве можно к чему-то привыкнуть… Знаешь, мне ведь тоже пока не верится, что настанет день, когда я смогу просто сидеть дома с женой и дочкой, смотреть беззаботно теле, плевать в потолок — и не таскать с собой эту проклятую железяку, — Маан оттянул пальцем ремень кобуры, — Но, сам знаешь — это неизбежно. Я становлюсь стар для нашей работы. — Ты один из опытнейших людей Мунна. Не говори, что тебе это неизвестно. — А еще я без пары лет старик, — Маан улыбнулся своему отражению в ветровом стекле, оно ответило кислой ухмылкой, — Я многое еще помню и умею, но понимаю, что время работает не на меня. Мне становится трудно. И я теряю нюх. — Этого я не заметил. — Заметил. Просто не подаешь виду. Да, я скулю как старый пес — именно потому, что я действительно превращаюсь в дряхлого цепного кобеля, который еще горазд отгонять от миски обнаглевших котов, но уже ни за что не задушит волка. — Когда ты принимаешься философствовать с таким умным видом, то, скорее, похож на пожилую обезьяну… — Кстати, обезьяны мне симпатичны. — Я не верю, что настанет день, когда ты положишь пистолет на полку и скажешь: «Я больше не играю, парни». Вот, не верю! Маан пожал плечами. — Было время, когда и в заселение Луны не верили. Но, расскажи это участникам Большой Колонизации! — Ты крепок как бык, черт возьми! — Гэйн… У меня искусственная печень, которая по утрам дарит несколько минут адской боли. И вместо колена прокл я тая мешанина из металла и пластика. Иногда нога так начинает болеть, что подумываю о костыле. Я не могу работать. Не могу работать так, как когда-то. И в этом нет трагедии. — Я видел тебя сегодня в деле, Джат, брось придуриваться. Ты по-прежнему быстр. В достаточной мере, чтобы вышибить мозги любому Гнильцу на этой планете. — Нет. Я всего лишь плелся за тобой. Если бы нашли не грибницу, а что-то действительно опасное, из той комнаты ты мог выйти один. Не перебивай, я ведь серьезно… И чутье у меня не то что прежде — я едва ощущал присутствие Гнильца, когда ты уже точно знал стадию. Я могу быть инспектором, Гэйн?! Брать на себя ответственность за чужие жизни?! За твою, наконец?! Ты идешь вперед, зная, что я прикрываю тебе спину. А ты когда-нибудь думал, что будет, если я не успею? А я каждый раз думаю, когда достаю оружие. Смотрю на него и не знаю — буду ли я сегодня достаточно скор, чтобы спасти твою жизнь, если понадобится? И какая трагедия случится, когда окажется, что нет… Геалах вел машину, стиснув зубы. — Ты просто пытаешься меня напугать, — сказал он наконец, — И это глупо. Ведь не я вчера застрелил того ублюдка в ресторане. Официант сказал: твои движения были молниеносны. Тот уже вытащил ствол, а ты сидел как каменный, а потом за одно мгновение — бах! — выпрямив указательный палец, Геалах изобразил рукой пистолет, — И Гнилец уже на полу. — Это был совсем старик, Гэйн. И все равно этот фокус дался мне тяжело. Он ведь почти успел. — Что? — Он почти успел, — неохотно повторил Маан, — Думаю, просто тугой спуск… Раньше такой фокус не стоил мне ничего. Однажды я застрелил молодого Гнильца, когда тот упер ствол мне в лоб. Так быстро, что он не успел даже моргнуть. А в этот раз я был на грани. Меня чуть не уложил наповал старик со ржавым «Кольтом». Разговор был неуместен и тяжел, между ними словно появилась зона мертвого воздуха, попадая в которую слова становились невесомыми, пустыми и холодными. Маан ожидал этого разговора, но позже, и даже начал составлять ответы, предугадывая обычно желчные ироничные выпады Геалаха. Но сейчас он почувствовал, что его опередили, и все заготовленные слова так же бесполезны, как и пули, выпущенные по уже мертвому врагу. Геалах покачал головой. — Я тоже с годами не становлюсь лучше, уж можешь мне поверить. Ты слишком критичен к себе. — Оптимизм для меня сейчас — роскошь. — На тебе целый отдел. Джат Маан — не рядовой инспектор, в конце концов! — Найдется кому меня заменить. — Ты не сможешь просто уйти из Контроля! — Почему же это? Пять месяцев, Гэйн. Потом я уйду. Мунн, конечно, в курсе, у нас с ним все обговорено. — Неудивительно. Ладно, — он мотнул головой, точно отгоняя надоедливую муху, — Я давно знал, что когда-нибудь это случится. Просто я не думал, что так скоро. Пять месяцев… Не так уж мало, наверное. — Достаточно, чтобы я проел тебе плешь, — улыбнулся Маан, — Относись к этому проще. Как к побочной мутации, если угодно. — Нулевки не мутируют… — автоматически отозвался Геалах. — Но даже неплохие агенты мутируют в пенсионеров, рано или поздно. Просто новая стадия развития болезни, которую называют «жизнь». — И опять ты похож на философствующую дряхлую обезьяну. Маан погрозил ему пальцем: — Привыкай терпеть старческое нытье, щенок, тебе предстоит еще долго его слушать. Они оба рассмеялись. Маан почувствовал, что самая неприятная часть разговора позади. С Геалахом всегда так — когда он злится, может быть вспыльчив, даже груб, слишком уж невыдержанный, прямолинейный характер, но отходчив, что редко встречается. Оказавшись в обстоятельствах, при которых остается лишь смириться и принимать их как данность, он рано или поздно находит свою, пусть даже горькую, истину. «А в этот раз обстоятельства — это я, — подумал Маан, — Гэйн попросту нервничает, еще толком не осознав их. Но он, конечно, привыкнет». На одном из перекрестков пришлось остановиться — по улице ехал грузовой автопоезд, громыхающая серая связка контейнеров на огромных колесах. Из многочисленных труб вырывался угольно-черный дым, и несмотря на полную изолированность салона, Маану показалось, что по машине расползается тяжелый бензиновый смрад. — Почему ты вообще заговорил с ним? — Прости, отвлекся. С кем? — С тем Гнильцом вчера. В ресторане. — Там было много людей. Нельзя же было тыкать в него оружием при всех, да и фургон еще не подъехал. Гнилец был вооружен, мог начать стрелять… Обычная предосторожность. — Учитывая, что дело закончилось дуэлью, — Геалах фыркнул, — Ну да, конечно. Знаешь, когда меня волнует безопасность окружающих, я поступаю иначе. Особенно если противник вооружен и настороже. В такие моменты многие выкидывают что-то такое… То есть, когда понимают, что больны, и появление инспекторов Контроля лишь вопрос времени. — У них это на уровне инстинкта. — Вот-вот. Находят оружие, неважно какое, начинают затаиваться, меняют привычки… Пистолет, нож, осколок стекла… Проклятые выродки! Они с самого начала готовятся убивать, это безотчетный рефлекс. Но пока у них не выросли когти внушительного размера или иная пакость, приходится пользоваться тем, что есть… Нет, в таких случаях я стреляю первым. Или сворачиваю шею, вот так, — отпустив руль, Геалах сделал резкое движение ладонями, — Но устраивать дуэль в стиле Дикого Запада… Ты ведь сел за стол не для того, чтобы выждать удобный момент для нападения. — Почему ты так думаешь? — Я же опрашивал обслугу, помнишь? Официант сказал, вы с ним говорили. Долго. Около получаса, если не больше. Маан с равнодушным видом пожал плечами. — Ну да, я завел с ним разговор, пытался закончить дело мирно. Хотел, чтобы он сдался, сложил оружие и вышел вместе со мной. — Вздор! — Почему сразу вздор? — Маан приподнял бровь. Геалах прищурился. — Я слишком хорошо тебя знаю. Ты ненавидишь Гниль, так же как и я, как любой другой инспектор Контроля. Может, даже больше. Сегодня ты оставил Гнильца подыхать в руках наших коновалов, хотя в твоих силах было избавить его от мучений. — А чего сам-то не пристрелил? — вскинулся Маан. Воспоминание о Гнильце, ставшим единым целым с камнем, неприятно резануло, — Ты мог сделать это не хуже меня. Но Геалах смотрел на него вполне мирно. — Не кипятись, старик, — просто сказал он, — Я не к тому. Ненависть к проклятой Гнили и делает нас теми, кто мы есть. Гниль — это худший кошмар из всех известных человечеству, ненавидеть его нормально, по крайней мере, для тех, кто работает в Контроле. Пенять за ненависть тебе… Вот уж нет! Именно поэтому я не понимаю, почему ты подарил так много жизни тому старику в ресторане. Ведь мог застрелить Гнильца на месте, и у тебя было право это сделать. — Мунн вымотал бы мне все кишки, прежде чем я ушел на пенсию. Стрелять в людном месте, не попытавшись заставить его сдаться… Это противоречит инструкции. — Брось, — Геалах скривился, — Ты сам знаешь, что есть тысячи способов объяснить это. К примеру, он потянулся за оружием… Так ведь бывает. Бах — и Гнильца нет. Ты сам неоднократно это проделывал. Помнишь, тот случай, с полгода назад, в торговом центре? — Не очень. Старческая деменция, вероятно. — Ему было лет двадцать. Он еще шел под ручку с девушкой. Ты сразу почуял его. «Двойка, — сказал, — Будем брать здесь». — А, ты говоришь про того выродка из шестого блока? — Именно про него. Мы подобрались ближе. Помнишь? Он ощущал нас, дергался, нервничал, тер затылок. Они все чувствуют, просто не знают, что это означает, не успевают привыкнуть… А потом мы отрезали его от входа, и ты сказал что-то вроде: «Стоять на месте! Контроль!». Маан поднял руку в протестующем жесте. — Хватит, я помню. Но Геалах не дал себя перебить. — …и девчонка его завизжала. Она же не знала… Наверное, и пятна не видела. Малолетняя дура… Но быстро все поняла. И он тоже понял. Я по глазам это вижу, в них страх скачет. Точно изнутри стекло разбивает… Он попытался что-то сказать, и тогда ты всадил ему пулю в голову, — Геалах коснулся указательным пальцем лба, — прямо сюда. А потом мы сказали Мунну, что Гнилец пытался вытащить что-то из кармана. И ты был вынужден открыть огонь на поражение. Представляешь, я даже помню, как его мозги вылетели. Бам! Точно голова взорвалась. А та девчонка потом тебе письмо с благодарностями прислала. — И это помню. Кло мне из-за него такой скандал устроила, что я сам готов был застрелиться. Автопоезд миновал перекресток, Геалах тронул автомобиль вперед. Здесь дорожное покрытие было пристойным, приближались центральные жилые блоки, и Маан с удовольствием вслушивался в шелест шин. Начало темнеть. Маан бросил взгляд наверх, туда, где лиловыми одиночными виноградинами через равные промежутки висели осветительные сферы. Отсюда они казались не больше горошины, но Маан знал, что их истинный размер не оценить из-за удаления от поверхности. Двести метров? Или пятьсот? Когда-то он это помнил, а сейчас это уже не имело никакого значения. Свет стеклянных звезд казался по-прежнему ярким, но по тому, как изменились тени на улице, по которой они ехали, он понял, что начинает смеркаться. «Звезды» гасли по непредсказуемой, постоянно меняющейся схеме, специально, чтобы сумерки каждый раз выглядели более естественно. Да и гасли они постепенно. Через часа полтора свечение станет в два раза менее интенсивным, а к восьми по локальному времени, в небе будет видно лишь зыбкое, едва заметное сиреневое сияние — точно на город опустился, подсвеченный синим, туман. — Так, почему? — спросил Геалах, и по его тону Маан понял, что тот действительно ждет ответа. — На самом деле, я задал ему один вопрос. — Какой? — Что он почувствовал. — Ты спросил у Гнильца, что он почувствовал? — Да, именно так. — Бога ради, Джат, зачем? Маану не доставил удовольствия растерянный вид Геалаха. — Просто любопытство. Гнилец был на первой стадии, Гэйн. И не очень давно, несколько недель. Обычно я встречаю их куда старше, с хорошо оформившейся первой или, чаще, второй. Сегодня вот даже третья… Болезнь еще не успела поработить его, ни снаружи, ни внутри. — А пистолет он носил с собой, чтобы открывать бутылки. Человек становится Гнильцом, когда получает первую стадию. В ту же секунду. Необратимые изменения в нейронных связях мозга или что-то такое… Ты говорил не с человеком, Джат. — Я знаю. Но в нем было еще многое от человека, очень многое. Потому я и завел тот разговор. Мне хотелось знать, как чувствует себя тот, кто едва переступил границу. На самую малость, на волосок… Это как задать вопрос пережившему клиническую смерть. Маан ожидал, что Геалах отпустит какую-нибудь язвительную шутку, но он, напротив, сохранял полную серьезность. — Кажется, понял. — Мне давно хотелось это узнать. У ученых не поинтересуешься… Вот я и спросил у того Гнильца. Он внешне был так похож на человека, Гэйн. На человека, который отчаянно боится. Только страх у него не обычный, а особенный. Как будто направлен не на то, что его окружает, а на себя самого. Он это чувствовал, понимаешь? Чувствовал растущую в нем Гниль. Я думаю, что собирался застрелиться, но никак не мог решиться. Восемнадцать процентов Гнильцов кончают жизнь самоубийством на первой стадии, двадцать четыре — на второй. Он говорил это Бэнту Менессу тогда, в «Еловой ветви». Маан знал эту фразу наизусть. Эту — и еще многие другие, в которых тоже содержались числа. У ребенка, не достигшего десятилетнего возраста, шанс подхватить Гниль — семь десятых процента. Способность членораздельно говорить на третьей стадии Гнильцы сохраняют в семнадцати процентах случаев. Вероятность для женщины стать Гнильцом в процессе беременности — полтора процента. Ребята Мунна знали много подобных цифр. У них было достаточно времени, чтобы их анализировать, сопоставлять и складывать. По сути, это было единственным, что они производили. Вероятность болезни у лиц с полным или частичным параличом — от одной целой девятнадцати сотых до двух процентов. Иметь дело с Гнилью в образе чисел проще. За ровными рядами знаков не чувствуется вони заживо разлагающегося тела. Не видно деформирующихся черепов с видоизменяющимися зубами. Думать об этом было тяжело и неприятно, Маан оборвал мысль, вслух сказав: — Я хотел найти след первичного изменения. Границу между человеком и Гнилью. — И как? Нашел? — Нет. Он ничего не сказал, — солгал Маан, — Не стоило и пытаться. — Уже подъезжаем… Мне кажется, это было банальное любопытство. Обычного человека, но не инспектора Контроля. Я думаю, ты просто хотел знать, каково это. Мы с тобой никогда не сможем почувствовать подобного, ведь на нашей службе не заболеть. И порой нам становится интересно: что чувствуют те, кого невозможно понять? Не всем нам, но многим. Говоря это, он смотрел на дорогу, в его глазах отражались зыбкие искры дорожных огней. — И тебе? Тот привычно усмехнулся. — Возможно. Все может быть, старик. Плох тот врач, который хоть на минуту не хочет оказаться на месте пациента, чтобы узнать, что больной ощущает. Маан уже видел окна своего дома. Два желтоватого оттенка теплых пятна — это гостиная. Неясный справа, за углом — комната Бесс. Осветительные сферы уже тускнели, погружая улицу в густые сумерки. Каждый дом теперь казался покачивающимся в ночном море кораблем, освещенным огнями электрических ламп. Гэйн остановил автомобиль напротив дорожки, ведущей к дому. — Твоя станция. — Спасибо, Гэйн. Зайдешь на ужин? Кло была бы рада. Она мне пеняет, что ты редко у нас появляешься. Геалах покачал головой. — Извини, не сегодня. — Может, завтра? — Забыл, да? Завтра мы с ребятами собирались в «Атриум». И ты пойдешь с нами. Последнюю фразу Гэйн произнес медленно, с нажимом. — Вылетело из головы, что завтра среда. — Отказы не принимаются, — Геалах наставил на него указательный палец, точно пистолет, привычным жестом — в обманчивом свете Маану даже померещился блеск стали. — Я буду. Пока, Гэйн. — Бывай. «Кайра» прошелестела мимо него и устремилась дальше по дороге — маленький кусочек тепла и света на быстро остывающей ночной улице. Маан некоторое время в задумчивости смотрел ей вслед, наблюдая за тем, как уменьшаются, удаляясь, два красных огня. Наверное, стоило уговорить его зайти. Маан покачал головой. Геалах не из тех ребят, что ценят тихий ужин за семейным столом. Конечно, иногда он позволял себя уломать, но не чаще, чем того требовали неписаные правила приличия. — Ну и не очень-то хотелось, — беззлобно сказал Маан в никуда и зашагал к двери. Как всегда после рабочего дня, он чувствовал себя опустошенным, выпитым досуха. Наверное, то же ощущает порожняя бутылка, стоящая в чулане. Снаружи — серые хлопья пыли, внутри — отдающая сыростью пустота. Вдобавок ко всему, во время поездки опять расшалилась печень, Маан прижал к правому боку ладонь, словно баюкая ее, как капризного ребенка. Боль стала привычной и никогда не уходила насовсем, она была его старой знакомой с неизменно скверным характером. Собственная печень сейчас представлялась ему набухшим гнойным нарывом, внутри которого, ритмично стягивая воспаленную плоть ледяной паутиной, сворачивается нечто острое и колючее. Это не страшно. Пройдет. Замедлив шаг, Маан достал из кармана пиджака крохотную склянку, вытряхнул из нее пару бесцветных горошин и кинул под язык. Во рту тотчас образовалась солоноватая горечь. Ничего, так бывает, если целый день ничего не есть, да еще и хорошенько побегать… Через несколько минут отпустит. Кло лучше ничего не говорить. Она, конечно, промолчит, но весь вечер будет расстроена, а Маан не любил огорчать супругу, не любил, видеть в ее взгляде тревогу или печаль. В такие моменты сердце его сжималось и хотелось весь мир сложить к ногам жены — лишь бы ее лицо снова озарила улыбка. Дома Маана не ждали, он с опозданием вспомнил, что так и не позвонил. Он отпер дверь своим магнитным ключом, язычок замка неприятно лязгнул. Его девочки сидели на диване и смотрели что-то из развлекательных вечерних передач. — Привет! — сказал он громко, — А вот и я. И в этот миг внутри, в его теле, этом опустошенном сосуде, отозвался теплом какой-то крошечный кусочек, сладко заныл. Дома. Тонкая дверь вдруг оградила его от всего прошедшего дня, провела непреодолимую черту, за которую не могли вырваться его беспокойные мучительные мысли. И даже печень как будто стала болеть тише, согрелась… — Джат! — Кло быстро поднялась, — Как ты рано! — Взял работу на дом, — он подмигнул, снимая тяжелый холодный плащ, — Вы уже поели? — Да, не дождались тебя. Мой руки и садись, я разогрею ужин. — Привет, пап, — Бесс махнула в воздухе пальчиками как веером. В глазах ее Маану почудилась досада — этакая мимолетная искорка с тающим хвостом. Он попытался убедить себя, что его глаза после уличных сумерек просто не привыкли к мягкому домашнему освещению. Конечно, убедил — как всегда. — Привет, бесенок. Как дела? — Отлично, — отозвалась она вяло. Он попытался вспомнить, отвечала ли она когда-нибудь иначе, и не смог. Кажется, у нее всегда все было отлично. Он прошел в спальню, и с удовольствием снял костюм. Чистый, но будто набравший в себя невидимую уличную пыль, и оттого потяжелевший. Затем облачился в потертый халат. Оружие аккуратно сложил в стенной сейф. Сейчас его запах был неприятен, и Маан почувствовал удовлетворение, когда холодный металл оказался вне пределов видимости. В ванной комнате он сунул руки под тонкую горячую струю воды. Капнув на ладони и смыв дезинфицирующую пену, Маан набрал полную горсть отдающей летучим химическим ароматом жидкости, и с наслаждением плеснул себе в лицо. Преимущества двадцать шестого класса — нормирование воды по очень высокому стандарту. С мягкой усмешкой он вспомнил, с каким чувством открыл кран, когда ему, Джату Маану, только присвоили тридцатый класс, и они с Кло переехали в свой дом. Тогда он открыл воду и позволил ей течь безо всякого смысла, ловя подрагивающую тонкую струйку пальцами. Она щекотала кожу, Маан смеялся, и Кло, в конце концов, заставила его закрыть кран, сказав, что порезвиться — это всегда хорошо, но воду впустую лить негоже. Пятьдесят литров в сутки на человека — тогда это казалось невероятным. Не той коричневатой, отдающей гнилостным тягучим запахом жижи, к которой он привык — настоящей, очищенной воды… В ту ночь они с Кло занимались любовью с каким-то исступленным безумием, оставляя на коже друг друга багровые следы и царапины. Маан не любил глядеть в зеркало, но оно находилось над раковиной, и каждый раз, когда он подходил умыться, то невольно улыбался своему отражению. То привыкло к подобному ритуалу, и вот, уже много лет встречало его кислой неискренней улыбкой, пряча глаза. Бывало, что Маан иногда замирал, разглядывая свое лицо, зрелище это, обычно тягостное и неприятное, вдруг отчего-то гипнотизировало. Нездорового оттенка желтоватая кожа, плотные мешки под глазами, дряблые, как будто истончающиеся с каждым годом жизни, щеки, а если добавить к этому печальному зрелищу тусклые губы и сонный меланхоличный взор — получалось явно не то лицо, которое притягивает заинтересованные взгляды женщин. И еще волосы… Маан с ожесточением пригладил их ладонью и слегка растрепал. Залысины от этого не сделались менее заметными, наоборот. «Придется тебе через год-другой примерять парик, — сказал Маан, глядя в зеркало, — Не бриться же наголо в таком возрасте…» Отражение не спорило — вздохнуло, глядя куда-то в сторону. Хоть с ним не надо пререкаться. Когда Маан вернулся в гостиную, Кло еще не было, она возилась с ужином на кухне. Бесс, как и прежде, сидела на диване, уставившись в теле. По большому экрану сновали мужские и женские фигуры, а из динамиков доносилась лишенная ритма музыка, быстрая и неприятно теребящая барабанные перепонки. Маан хотел было попросить переключить канал, но не стал этого делать. Конечно, Бесс не откажет, но по ее лицу можно будет прочесть, что она обиделась. Такой уж возраст — невозможно скрывать мысли. И еще поди разберись, кому от этого хуже… Нет уж, пусть смотрит. Отец устроился на продавленном диване рядом с дочкой. Она заметила его присутствие, но не оторвалась от экрана, делая вид, что постановка поглощает все ее внимание без остатка. Однако даже изрыгающий из себя звуки теле на смог целиком заполнить ту густую тишину, которая образовалась в комнате, с тех пор как Маан зашел. Он иногда думал, что как раз к пространству тишина имеет мало отношения, скорее всего, это его личная, всюду следующая за ним тишина. Вроде тучи, вечно висящей над головой в мультфильмах. Когда он впервые стал это замечать? Недели две назад, наверное. Маан тоже начал делать вид, что смотрит теле, и явная наигранность этого действия, столь же бесполезного, сколь и наивного, заставила его мысленно сморщиться от отвращения к самому себе. Иногда, когда они вместе с Кло смотрели театральные постановки по теле, его настигало похожее чувство, если на экране появлялся актер, в чьей игре сквозила фальшь. Она могла быть в смехе, рыданиях, или признании в любви, но Маан чувствовал ее безошибочно, каким-то внутренним, не имеющим названия, органом. И каждый раз, когда он видел лицо актера, изображающего страсть, и студенистый блик искусственности, неправильности в его глазах, то чувствовал себя смущенно, неловко, точно сам сейчас был на экране, жалкий, ничтожный, и на него самого смотрели миллионы глаз, ощущающих эту самую фальшивость… Как будто можно почувствовать стыд за другого человека! А сейчас, неудобно устроившись на чересчур мягком диване, он сам, Джат Маан, и был тем скверным актером. Это в его нарочито небрежной позе была фальшь, и это его собственные глаза суетливо бегали из стороны в сторону, как бывает у отчаянно лгущего человека. И Бесс не могла этого не чувствовать. Она и чувствовала — по ее замершему телу, чересчур ровной спине и напряженному неподвижному взгляду Маан понимал: тишина в комнате делается настолько густой, что уже едва пропускает кислород. — Как школа? — спросил он, попытавшись издать беззаботный отрывистый смешок и с ужасом услышав вырвавшийся из собственных губ безобразный полурык-полускрежет, столь же отвратительный и ненастоящий. — Школа? — Бесс сделала вид, что действительно внимательно смотрела теле, и даже пару секунд похлопала ресницами, как бы возвращаясь в мир по эту сторону экрана, — А. Нормально, пап. — Все в порядке? — Да, — она втянула голову в плечи, уже не пытаясь прятать эмоций, — Просто замечательно. Лучше всего, ему было бы замолчать. Но какая-то скрытая в нем пружина, налившись тяжелым отчаянием, выталкивала наружу слова: — Это хорошо. Помни, что сейчас то самое время, когда надо уделять все внимание образованию. Когда ты станешь постарше, это будет проще, научишься схватывать… То есть будет немного полегче, что ли. Надо заставить себя работать, осваивать искусство настраиваться… понимаешь? Нужные слова выстраивались в цепочки, такие же знакомые и отшлифованные годами, как звенья привычных ему инструкций и наставлений на службе. Только в этот раз их обычно безупречная, отлитая из заботы и родительской строгости структура казалась ему самому беспомощной и виляющей, он спотыкался в собственных оборотах, повторял одно и то же, несколько раз пытался прерваться, но тщетно, и продолжал эту бесполезную и бесконечную речь. Бесс сидела по-прежнему неподвижно, он чувствовал ее напряжение от слов, которые дочь слышала не один десяток раз. Напряжение тем более неприятное, что оно было сокрыто в ней, но не спрятано по-настоящему. Маан видел его в наклоне головы. В движении руки, заправляющей локон за ухо. В подергивающихся маленьких ноздрях. Напряжение от слов? Или от него самого — старого лысеющего отца, который, умостив на диване свое бесформенное набухшее тело, несет весь этот отвратительный лживый вздор. И, точно впервые увидев себя со стороны, но ее глазами, Маан ощутил вспышку раскаляющего изнутри гнева. — Черт возьми, ты могла бы послушать вместо того, чтобы пялиться в эту коробку! Она вздрогнула. Не так, как вздрагивает захваченный неожиданностью человек. Скорее всего, ее тело уже было готово к этому бессознательному движению и теперь сработало, как простой механизм, который несколько минут заводится для совершения одного-единственного простого действия. Как мышеловка. Опасаясь, что сейчас она просто встанет и уйдет в свою комнату, Маан огромным усилием воли задавил в себе злость, как палящую искру в кулаке. — Извини, Бесс, я не хотел на тебя кричать. — сказал он поспешно, — Просто ты должна понимать, насколько это важно… — Да, я понимаю, спасибо. Голос дочери звучал тихо, неуверенно, а на слове «Спасибо» он спустился до шепота. Девочка еще больше вжалась в диван, замерла, скукожилась. Уловив это уголком сознания, Маан даже зубы стиснул. — Доча… Бесс… Ты же знаешь, что мы с мамой всегда тебе желали только лучшего. — Конечно. Она сидела как затравленный зверек, будто пытаясь сжаться в комок, завернуться внутрь себя и исчезнуть. Маан не понимал такой реакции, что все пуще разжигало в нем раздражение, которое он не в силах был сдерживать. — Да прекрати ты сопеть! Я тебя ни разу и пальцем не тронул, а ты ведешь себя так, будто тебя бьют каждый день! Бесс! Теперь она действительно вскочила и метнулась в свою комнату. До его слуха донеслись всхлипывания, прежде чем она захлопнула дверь, и хоть он не мог разобрать в точности, у него не оставалось сомнений, что, оказавшись в своей комнате, дочь зарыдала. Еще с ранней юности Маан усвоил для себя простую истину: по-настоящему сильный мужчина никогда не станет самоутверждаться за счет тех, кто слабее его; потому поднять руку на женщину или ребенка было для него немыслимо, недопустимо, кощунственно. Джат Маан не мог терпеть женских слез, они выворачивали его душу наизнанку, делали беспомощным. Он не знал, что делать и как сейчас поступить с Бесс. Пойти к ней? Или остаться? Маан взял пульт дистанционного управления и щелчком заставил теле замолчать. Множество людей, надсадно смеющихся, звенящих фужерами, поющих, вдруг просто исчезли, утонув в черном прямоугольнике экрана, и Маан почувствовал удовлетворение, точно эта темнота была многотонной плитой, которую он сбросил на источник раздражающего шума. Просто убрал их. Одним нажатием пальца. Как прежде, убирал очередного Гнильца, надавив на спусковой крючок. Через несколько минут Кло зашла в гостиную. В руках у нее был поднос с дымящимися тарелками. — Где Бесс? — удивилась она. Маан не знал, что ответить. Его разъедало чувство вины, но он никак не мог понять — за что. Как обычный разговор мог обернуться тем, что дочь расплакалась — в голове не укладывалось. — Ушла к себе. Кло нахмурилась. Когда ее небольшие, аккуратно очерченные брови сдвигались, нависая над темными, точно спелые неземные ягоды, глазами, Маан всегда ловил себя на том, что любуется ей. — Что случилось? — спросила она, устанавливая поднос перед ним. На еду Маан посмотрел без особого интереса: вареные клецки с луковым соусом, салат со спаржей и несколько пластов сыра. Из-за чересчур темного цвета он казался застывшими ровными ломтиками воска, лишенного запаха и твердого на ощупь. Конечно, он и не был сыром, в полном понимании этого слова. Производство искусственной лактозы все еще не было толком налажено, но сегодня «сыр» не просто был подделкой, он и выглядел ею. — Я не знаю — пожал плечами Маан, — Я спросил про школу, сказал о важности образования, а она вдруг расплакалась. — О, боже мой… Подожди меня здесь, пожалуйста, не ходи к ней, ладно? — Конечно! Ты только помягче там, и сама не нервничай сильно… У клецок был отвратительный вкус, они напоминали комки какой-то кислой субстанции, почему-то с грибным запахом. Впрочем, по своей природе клецки вряд ли далеко ушли от грибов, ведь лишайники, из которых создают основную массу эрзац-еды на Луне, выращиваются в огромных гидропонических фермах под городом. Восемьдесят процентов рациона каждого взрослого мужчины на планете составляют растительные культуры, в основном грибы и водоросли. Даже то, что кажется картофельным пюре или пирогом, несколькими часами ранее могло размножаться спорами. Маан никогда не был требователен к еде, в молодости ему случалось не есть по нескольку дней или питаться такими вещами, о которых он никогда не рассказывал никому, даже Кло. Но почему-то именно сейчас необходимость равномерно помещать в рот, тщательно пережевывать и усваивать одинаковые, точно нарезанные поваром-роботом, куски фальшивой еды, казалась ему едва ли не омерзительной. Вернулась Кло. Вид у нее, как показалось Маану, был озадаченный. — Ну, как там Бесс? — с беспокойством спросил он. — Все хорошо, не бери в голову. Скоро пройдет. — Скажешь тоже! Я же не каменный, Кло, переживаю, как и ты. — Именно поэтому я тебя люблю, — она поцеловала его в макушку. Точно в волосах пробежал прохладный шкодливый ветерок, — И дочка любит. — Бесс? — Маан хмыкнул, — Верится с трудом. В последнее время, каждый раз, когда мы оказываемся наедине… Не знаю… словно температура в комнате опускается градусов на десять. — Ну что ты, Джат, не придумывай. — Я даже не могу поговорить со своей дочерью, Кло. Я имею в виду, нормально, а не обсудить, что было в школе, использовав максимум несколько необязательных слов. Она сторонится меня, ты ведь замечала это? Боится, не знаю… Да, как будто боится! Она постоянно замирает, если я рядом. И вздрагивает, когда я заговариваю. Ищет предлог, чтобы убраться как можно дальше. А ведь я ее даже никогда не наказывал. — Она взрослеет. — Ты тоже это проходила, знаю. Но не шарахалась от родных при этом! — У нее меняется мировосприятие, как у всякого в ее возрасте, в том числе и у меня, Джат. Через это надо просто пройти, а пока она взрослеет, максимум, что ты можешь сделать — поменьше пытаться что-то предпринять. — А в идеале, вообще не появляться дома! — подхватил он, — Да, это будет наилучшее решение. Но почему именно я, Кло? С тобой Бесс как будто нормально общается. По крайней мере, я ни разу не видел, чтобы вы ссорились. Так бывает? Подожди… — Маан отстранился от тарелки, озаренный новой мыслью, — Или дело действительно во мне? — Не в тебе, — по тому, как смущенно Кло отвела взгляд, Маан понял больше, чем могли бы вместить ее слова. — Это из-за моей службы, так? В его голосе, кажется, прозвучало что-то, чего обычно в нем не было. Жесткое, безликое, сухое. — Кло! Это из-за того, что я работаю на Контроль? — Может быть, — ответила негромко она, — Пожалуйста, потише. Ты ведь знаешь… В общем, не все его любят. А многие просто боятся. — Боятся Контроль должны только Гнильцы, — с укоризной парировал Маан, слепо шаря по столу в поисках отложенной в сторону вилки, — Ублюдки, в которых нет ничего от человека. Обычным людям нечего нас бояться. «Нас» прозвучало как-то сухо и неестественно. Наверное, он должен был сказать «меня». Но поправляться не стал. — Мы спасаем жизни! — Я знаю, Джат, знаю, — она мягко взяла его за руку. Пальцы у нее были нежными и прохладными, — Но представь, как это выглядит глазами ребенка. И попытайся понять ее. Она боится не тебя, ее пугает ореол твоей работы. Это пройдет, я уже спрашивала у ее психолога. Почти все дети служащих Контроля проходят через это. Просто ее чувства сейчас очень тонки и обострены, она слишком резко ощущает все окружающее. А мы — часть ее окружения, Джат. Ты ее семья. Ей надо свыкнуться с положением дел, а для этого необходим некоторый срок. Маан, наконец, нашел вилку и начал есть, но вкуса не ощущал. И вряд ли в этом были виноваты продукты. — Не знаю, Кло. Наверное. Может быть. Для меня все это так непривычно… — Просто дай Бесс то время, которое ей нужно. Он ощутил, как в груди рождается мягкое, спокойное тепло. — На этой неделе она словно с цепи сорвалась, — извиняющимся тоном сказал Маан, в глубине души радуясь, что здесь, дома, он может позволить себе ту мягкость, что была недопустима во внешнем мире. — И неудивительно. Я сама узнала это только сегодня. Мне позвонили из школы Бесс. Конечно, я думаю, что им стоило сообщить об этом раньше, но… Не пугайся, Джат, все в порядке. Учительница сказала, что неделю назад у них выявили Гнильца. Какая-то часть сознания Маана, обладающая умением оставаться хладнокровной при любой ситуации, отметила, как изменилось лицо Кло — наверное, реакция на его собственную мимику. — В ее классе? — вырвалось у Маана само собой. — В школе, дорогой, — Кло положила руку мужу на плечо, — Говорю же, не принимай это близко к сердцу. Бесс ничто не угрожает. Его изолировали моментально. Они там постоянно проходят проверки. Сдают анализы… — Какая у него была стадия? — Не знаю, обошлись без подробностей, но сказали, что причин тревожиться не было, этот Гнилец не представлял опасности для других детей. — Они все представляют опасность, Кло, все, — он посмотрел ей в глаза и с тенью ужаса от содеянного заметил, как они, обычно темные, стали почти черными от страха, — И то, что это случилось в ее школе… — Такое случается везде. Редко, но везде. В общественных школах или в частных, ты же сам знаешь. — «Вероятность того, что за время учебы, среди одноклассников появится Гнилец, составляет три с половиной процента», — глухо процитировал Маан, отодвигая тарелку. — Это из какой-то вашей статистики? — Из информационных карточек для учеников. Мы раздаем их каждый год во всех школах. Не я, конечно, другие… Так вот почему Бесс так на меня смотрит. Она знает? — Им сказали, что это просто болезнь и его надо поместить в карантин. Зачем пугать детей? Банальный изолятор, как правило, так и делается. Потом, наверное, скажут, что он выздоровел, но его перевели в другую школу. Но знаешь, я думаю, что дети поняли, — Кло прижалась к нему, — Бесс и другие. Они уже достаточно взрослые для этого. — Обычно так и бывает, — подтвердил Маан, обнимая ее и прижимая к себе еще теснее, — Иногда говорим, что он умер. Если у него было много друзей, которые удивляются, что тот перестал общаться. Иногда говорим, что переехал в другой жилой блок. Он чувствовал плечи и грудь Кло — мягкие и теплые, податливые. Вдыхал аромат ее волос, удивительно нежный, пахнущий чем-то из детства. Ощущал прикосновение ее головы к своей щеке. — Это чтобы не пугать ребят, да? — Что? — кажется, прошло всего несколько секунд, Маан поймал себя на том, что задумался, и потерял нить разговора, — Нет, не совсем. Маан надеялся, что Кло не спросит. Но он хорошо знал жену и был уверен — спросит. Это в ее характере. — Тогда зачем? Кло смотрела на него снизу вверх, и на лбу ее появились две неглубоких горизонтальных складки. Изогнутый знак равенства, едва выделяющийся на гладкой бледной коже. — Вопрос дистанцирования. — Это у вас так называется? — Да. Ребенок не должен контактировать с Гнильцом, но случаи инфицирования нередки и среди детей — в такой ситуации он не должен знать, что контактировал с ним. В общем, если ребенку внезапно становится известно, что кто-то из его одноклассников был Гнильцом, это крайне… — Маан хотел произнести «негативно», но вовремя понял, что это прозвучит казенно, как в инфосводке, — плохо скажется на его восприятии Гнили, когда он вырастет. Она не спросила почему, но знак равенства на ее лбу ясно давал понять, что разговор не закончен, и Маан покорно продолжил: — Представь, ты учишься в одном классе с обычным мальчиком, вам лет по… Не знаю, пусть будет десять. Да и какая разница… В общем, вдруг оказывается, что он Гнилец. Что ты почувствуешь? Он увидел, как на лицо жены легла тень отвращения. Поверхностная, почти незаметная, сразу пропавшая. Хорошая реакция. В такой ситуации все люди с адекватным психическим развитием испытывают мгновенный приступ легкой, сознательно не ощущаемой, паники. Потому что машинально представляют описанное. Примеряют к себе, как утверждают психологи. — Твой товарищ, знакомый, одноклассник — привычные черты, характер, голос. А под всем этим — Гниль, зловоние, смерть… Маан не сразу понял, что применил к жене один из стандартных, разработанных Контролем, полевых тестов на восприятие. И хоть свод образов был совершенно безобидным, рассчитанным на экспресс-оценку психического состояния опрашиваемого, ощутил болезненную неловкость. — Испугаюсь, — сказала она. — Это само собой. Но будет еще что-то. Ты ведь не видела, как он превращается в гниющего заживо сумасшедшего, способного впиться в горло или отгрызть тебе пальцы. Знала его как милого доброго мальчика, который ни разу не проявил себя с плохой стороны. На самом деле, Гниль в нем просто не успела окончательно превратить его в хищное нерассуждающее животное, но дети о таких вещах редко задумываются… — Да, я понимаю. — Поэтому тебе кажется, что тот, кого почему-то вдруг назвали Гнильцом и увезли на бронированной машине Контроля, вовсе не такой страшный и омерзительный, как пишут в газетах и показывают по теле. Ты начинаешь думать, что взрослые преувеличивают опасность, как делают всегда и во всем. Ведь они просто любят запугать, когда им не хочется, чтобы ты совершала определенные поступки. Вот они и выдумали сказку про Гнильцов, а на самом деле… — Все, Джат, не надо больше, — Кло сжала его пальцы, — Я уяснила. — Дети утрачивают доверие к нашей информации. И могут вырасти, сохранив полностью неправильное впечатление о Гнильцах, с неадекватным уровнем восприятия опасности. Представляешь, чем подобное может быть чревато, когда они повзрослеют?.. — Даже думать об этом не хочу, — выдохнула она, уткнувшись лицом ему в плечо. Сквозь ткань халата он почувствовал тепло ее дыхания, — Ты иногда такие ужасы рассказываешь, что мне потом не заснуть. Маан обнял ее второй рукой и притянул ближе. Запах ее волос был не просто ароматом, сейчас он стал их общим запахом. Терпким, сладким, беспокойным. Древним, как сам человек. — А кто сказал, что тебе так уж обязательно сразу засыпать? — прошептал он ей на ухо. Кло негромко рассмеялась, подставляя ему свою шею. — Как странно, и я тоже как раз сейчас подумала об этом… ГЛАВА 5 На службу Джат Маан прибыл с получасовым опозданием. Для обычного работника Контроля, даже с классом выше тридцатого — немыслимое святотатство. Но отныне у него был особый статус, отчасти даже более значимый, чем предоставляла социальная карта. Когда он щелкнул пропуском по сенсору дежурного терминала, тот не отозвался неприятным жужжанием, лишь кратко моргнул зеленым глазом — проходи. Второе нарушение строжайше почитаемых внутренних правил Маан совершил, зайдя внутрь пропускного пункта — тесный неудобный тоннель, половину стены которого занимало тусклое бронированное стекло. Это помещение было бы похоже на причудливо измененный фургон общественного транспорта, но здесь действовали свои понятия о безопасности. Маан знал едва ли половину защитных устройств периметра штаб-квартиры, но и те, о каких ему было известно, за неполные две секунды смогли бы превратить слишком назойливого гостя в предмет, даже по форме слабо напоминающий человека. Вместо того чтобы предъявить удостоверение и назвать свое имя, класс и должность, Маан просто махнул рукой человеку за стеклом. Дежурный ответил тем же. Дверь отъехала в сторону, пропуская его в штаб-квартиру Контроля. Приятный бонус «пенсионера». — Минус один! — дежурный показал ему большой палец, Маан шутя погрозил ему. Традиционное приветствие за месяц успело навязнуть на зубах. В этом установившемся дружелюбном окрике ему даже чудилось что-то зловещее. Минус день. А раньше, приветствуя других «стариков», и не замечал. Всякий раз, переступая порог, он ощущал себя только что вышедшим из шлюза и оказавшимся на поверхности какой-то выжженной солнцем и химикалиями планеты. Был здесь какой-то мертвенный аромат, невозможный в обычном офисном здании, проникающий сквозь все преграды. Он имел странное свойство: стоило войти внутрь, как через несколько секунд запах пропадал. Не исчезал, конечно, просто делался неощутимым для органов обоняния. Но потом, спустя несколько часов, мог внезапно вернуться и вновь сделаться явным, даже еще более резким, чем обычно. Маан знал все составляющие этого запаха: чистящее средство для пола, дезинфектант, озон из вентиляционных шахт, к стандартным ароматам примешивались: человеческий пот, старая бумага, да сырая штукатурка. Но все равно, каждый раз, переступая порог, Маан задерживал дыхание. Как будто стремился сохранить в легких хоть кубический сантиметр того воздуха, что был снаружи. Его кабинет находился на третьем уровне, он мог воспользоваться лифтом, тем более что утренний поток людей практически иссяк, и найти свободный — проблем не составляло. Но Маан, вспомнив отвратительную одышку, которая терзала его вчера, когда они с Геалахом шли к Тцуки, свернул на лестницу и заставил себя подниматься по ступеням. «Нелепая мстительность, — подумал он, — как будто я хочу наказать собственное тело!» Двигаться было сперва легко, Маан даже ощутил удовольствие от того, как упруго подошвы его ботинок отталкиваются от ровных геометрически идеальных ступеней, но уже на третьем пролете под ребрами справа неприятнейшим образом заныло. Сморщившись, Маан привычно приложил ладонь к боку. Скоро дойдет до того, что даже один пролет окажется для него непреодолимой преградой. На последних ступенях боль в колене сделалась из досаждающей, откровенно выматывающей. Маан в середине пути даже малодушно бросил взгляд вниз: не проще ли спуститься и занять очередь в лифт, но потом подумал, как глупо он будет выглядеть со стороны, и стиснув зубы, заставил себя преодолеть последние ступени. Оставшийся путь до кабинета он проделал, лишь хорошо отдышавшись. Иногда по теле попадались постановки о Контроле. Насыщенные слепящими вспышками перестрелок и отвратительными Гнильцами, они неизменно пользовались популярностью у зрителей. Если Маану случалось увидеть что-то подобное за ужином, он никогда не мог сдержать улыбку. В скудных умах, снимавших те ролики, практически всегда штаб-квартира представляла собой высокое мрачное здание, часто почему-то со шпилем. Внутри можно было увидеть гулкие пустые коридоры с потолками невероятной высоты, облицованные мраморными плитами. Шеренги молчаливых охранников в черном облачении, выстроившиеся у дверей. Забранные решеткой редкие окна… Глядя на это представление об убранстве штаб-квартиры Контроля, Маану всякий раз мерещилось подобие какого-нибудь средневекового Ордена рыцарей-сектантов. И это было естественно: кроме служащих в этих помещениях редко кто бывал, сюда не выдавали пригласительных и повесток, оказавшиеся же здесь не по собственной воле, данных стен уже не покидали. Это место никогда не казалось Маану зловещим. Широкие светлые коридоры, выкрашенные в мягкий бежевый цвет, скрипящие половицы, басовитый гул вентиляторов, стрекот клавиш рабочих терминалов и отзвуки тысяч голосов — человек, не знавший, куда он попал, решил бы, что оказался в чем-то вроде офисного центра. Навстречу ему шло множество людей, и в большинстве своем все эти лица были ему незнакомы. Здесь носили строгие деловые костюмы, но самых разных оттенков и стилей, ровным счетом ничего не говорящих о владельце. Под потертой фланелью на каком-нибудь субтильном клерке часто скрывалась кобура с пистолетом, а широкоплечий здоровяк, облаченный в тяжелый черный твид, мог оказаться рядовым бухгалтером. Маан, хоть и не любил толпы, в штаб-квартире ощущал себя достаточно комфортно. Это был отдельный кусочек мира, отгороженный от всего окружающего не очень толстой, но совершенно непроницаемой стеной. Своеобразная изолированная среда, содержащая в себе концентрированную культуру уникальных микроорганизмов. Этакая чашка Петри с антителами, выслеживающими признаки Гнили в любом ее проявлении. Далеко не каждый здесь был инспектором, Контроль представлял собой гигантскую машину, чья отлаженная деятельность была возможна только усилиями огромного количества людей. С годами его структура стала тяжеловесной, сильно разветвленной и достаточно громоздкой, так что даже Мунн порой сетовал на то, что число бюрократов в Контроле уже давно превышает инспекторов и Кулаков, вместе взятых. Впрочем, в этом сетовании Маан склонен был видеть затаенное удовлетворение шефа. Даже погрязшему в управленческой паутине Мунну нравилось чувствовать себя наиглавнейшим механизмом в этом огромном агрегате. Тот любил глобальность, масштаб. Часто вспоминал о тех временах, когда весь Контроль, который Мунн тогда еще только-только возглавил, состоял из четырнадцати агентов и двух автомобилей. И теперь, когда Контроль представлял собой одну из самых больших и влиятельных организаций Луны, не мог не чувствовать гордости за свое детище. В отделе Маан застал всего двух инспекторов. Мвези, судя по всему, заканчивающий ночное дежурство, сидел за своим письменным столом и стучал по какому-то бланку авторучкой, напряженно, точно обдумывая что-то, глядя в потолок. Тай-йин, засунув руки в карманы пиджака, высматривал бог знает что через окно. На звук открывшейся двери повернулись оба. — Минус один, Маан! — Это значит, еще на день меньше мне осталось видеть ваши рожи. Привет, — Маан снял плащ и повесил его на вешалку, — Опять кто-то курил здесь? — Лалин, кажется. — Я просил его не смолить в отделе. — Попробуй попросить его передвигаться на ногах, и всю оставшуюся жизнь он будет ходить на руках как акробат, — темные веселые глаза Тай-йина прищурились, — Но Лалин уже ушел. — Вызов? — Кажется. Хольд и Месчината были с утра, но тоже куда-то смылись. — Лалин уехал в шестнадцатый блок, — сказал Мвези, чиркая что-то ручкой, — Там подозрение на «тройку». — Один? — удивился Маан. — Думаю, скоро вернется. Какая-то сумасшедшая старуха кляузничает на своего соседа. Это не похоже на «тройку». — У нас была «тройка» вчера. — Уже слышал, — Тай-йин кивнул, — Вас с Геалахом не забыли поставить нам всем, дармоедам, в пример, верно, Мвези? — Верно, — темнокожий Мвези опять ушел в работу, потеряв интерес к вошедшему. — Я слышал, вам попалась «говорящая комната»? — Да. — Хорошее дело. Я не видел ни одной за последние полгода. Было весело? — Даже не представляешь насколько. Три часа подряд он рассказывал нам анекдоты, мы с Геалахом чуть животы не надорвали. Кстати, ребята Мунна безобидные живые комнаты именуют «status tutus» — чтобы ты знал. Так это называется у них. — Я думаю, когда они смывают дерьмо в унитазе, это тоже называется у них как-то по-особенному. — Унитазус-дерьмус, — сказал Мвези, не отрываясь от своих бумаг. Глядя на его полное, занявшее все кресло, тело, иногда казалось, что слышишь треск расходящегося по швам костюма. Мвези восседал на своем рабочем месте, близоруко щурился и ежеминутно морщил нос. Во всех его движениях была медлительность, но по-своему грациозная, как у большого тучного животного. — Точно. Геалах, кстати, звонил, сказал, что будет часа через три. У него какая-то инспекция в южных жилых блоках. Передавал тебе привет. — Ну, теперь мне будет за него спокойнее. Как ночь? Мвези поерзал в своем кресле. — Бывали лучше. — Все мы бывали лучше — когда-то, — Маан оправил на себе пиджак, — Но Мунн будет спрашивать с меня. — Так точно, шеф! — Тай-йин вытянулся по стойке «смирно», но даже в таком положении мог достать разве что до подбородка Маана, — Мы помним, шеф! — Как жаль, что не в моих полномочиях отправить вас сортировщиками на гидропонические фермы, — вздохнул Маан, — Итак, что случилось за ночь? Уловив в его голосе намек на официальные интонации, Мвези оторвался от своих бумаг. — Два вызова, три-двадцать пять и четыре-пятьдесят восемь. На первый? я послал ребят из шестого отдела, у нас было пусто, чем закончилось — не знаю. Кажется, «двойка». — А второй? — Я послал Хольда. Он был счастлив в пять утра ехать черт знает куда. — Хольд дежурил в оперативном резерве, если он хочет прибавки за счастье, пусть обратится в бухгалтерию, — Маан чувствовал, что входит в рабочее настроение. Точно давление внутри и снаружи выровнялось, — Что там? Мвези заворочался в кресле, слишком маленьком для его громоздкого тела. — «Единица», шеф. — Хорошо для начала. Кажется, ты не торопишься осчастливить меня подробностями. — Ничего особенного, — меланхоличный Мвези, вечно выглядящий сонным, пожевал толстыми губами, — Хольд разобрался на месте. Какой-то инженер, кажется. Первая стадия. Сообщила его жена, ей показалось странным, что у него внезапно улучшилось зрение. — Как интересно. — Пропала близорукость. Он всегда носил очки, и вдруг жена заметила, что муж превосходно видит и без них. Ни линз, ни операции, ничего. Просто выправилось зрение. И супруг не торопился ей об этом рассказать. — Говори уж, как дело было! — подал голос Тай-йин, сдерживая смех, — Думаю, шефу понравится. — Я передал сводку. — Мвези, — Маан заставил себя быть строгим, — Мне тоже отчего-то показалось, что это была неполная информация. Я ведь все равно прочту твои писульки, прежде чем идти к Мунну. И лучше, если я буду знать все заранее. Ты тоже так думаешь? Судя по лицу Мвези, он так не думал, но перечить не мог. Неохотно взяв какой-то исписанный листок, забубнил: — Жена… ага… Сорок шестой класс. Адрес… Ну вот. У нее на теле было родимое пятно. — Боже, при чем здесь ее родинки? — Слушайте, Маан! — Тай-йин поднял палец, — Слушайте! — Родимое пятно… в области… кхм, — Мвези смутился, зашуршал листом, — В общем, на груди. — Я надеюсь, ты отправил Хольда не обследовать ее грудь, в таком случае мне придется хлопотать перед Мунном, чтобы ему выдали дополнительную ставку за совмещение работы. Мвези окончательно смутился. Иногда Маан думал, что у его предков, обитавших где-то в экваториальной Африке на Земле, наверняка были своеобразные табу, мешавшие им откровенно обсуждать некоторые интимные вещи. Если и так, сам Мвези, как служащий Контроля, прав на подобные слабости не имел. Маану пришлось надавить: — Я все еще не услышал про это проклятое пятно. Что там с ее грудью? — Пятно на груди, шеф. А Гнилец был близорук с детства. Ну и… — Когда они занимались этим, — Тай-йин похлопал в ладоши, — он всегда снимал очки. И не замечал пятна. Понимаете? А в этот раз вдруг заметил. И удивился. — Вы смеетесь оба? Тай-йин состроил преувеличенно-серьезную гримасу. — Как можно, шеф? Все записано в отчете Хольда. — Я надеюсь, хотя бы свои личные впечатления от осмотра этой… как ее… Мвези, заканчивай. Что дальше было? — Ну что… Она позвонила. — До секса или после? — встрял Тай-йин ухмыляясь. — Во время! — буркнул недовольный Мвези, — Жена сообщила о подозрении на Гниль. Четыре пятьдесят восемь утра. Хольд прибыл на место в пять шестнадцать. — И завалился с удостоверением, и стволом наперевес, к ним в дом? Проверять грудь? Представился, надо думать, уполномоченным инспектором Ночной Комиссии по… соскам? — Оперативным дежурным маммологом Специального Центра по Изучению Груди, шеф, — Тай-йин шутливо отдал честь, — С неограниченными полномочиями. — Не паясничай. Мвези! — Он представился работником социальной службы. — В пять утра!.. — У Хольда всегда было плохо с фантазией. Да и какая разница… В общем, он почувствовал «единицу» еще от порога. Но ему надо было убедиться в этом. На месте всякие подозрения отпали — чистая «единица», уже недели две, наверное. Через месяц имели бы мы в этом блоке хорошую такую «двойку» … — Закончилось чем? Гнильца взяли? — Убит. — Восхитительно, — Маан скривился. — Он… — Мвези зашуршал своим листом, — Так… При задержании подозреваемый на синдром Лунарэ неадекватно себя вел, нервничал, пытался лгать, затем… затем… А, вот, внезапно бросился на инспектора с агрессивными намерениями. Защищаясь, тот вынужден был использовать табельное оружие, произведя шесть выстрелов с близкого расстояния. Баллистический отчет приложен. Первая пуля — грудной отдел, повреждение легкого и двух артерий, вторая — грудной отдел, повреждение перикарда, третья — поясничный отдел, повреждение позвоночника и ребра… — Шесть? Какая ерунда! — Маан хлопнул себя по лбу, — Хольд — хороший стрелок. Никогда не поверю, что ему потребовалось шесть пуль, чтобы уложить «единицу». Или? Мвези смущенно отодвинул от себя отчет. — Ну, я думаю, что Хольд был немного несдержан. — Вот как? — Я так думаю, шеф. Не стоило дергать его в пять утра. Он и в самом деле был недоволен. Маан покачал головой. — Шесть выстрелов. Это же полная… А жена его что? — Дала показания, протокол подписала, все подтверждает. — Они всегда подтверждают, — опять вклинился Тай-йин, — И спасибо им на том. Когда начинают понимать, что последние несколько недель своей жизни провели с Гнильцом… — обычно не очень выразительное лицо инспектора перекосилось, — В общем, я их понимаю. Нет, все чисто. — С этим могут быть проблемы? — серьезно спросил Мвези. Глядя на этого безмятежного толстяка, развалившегося в кресле, Маан подумал, что у него-то уж точно в жизни никогда не будет проблем. Впрочем, его беспокойство как дежурного было понятно. Никто не любит принимать на себя излишнюю ответственность. — Нет, — ответил Маан, — Не думаю, что будут. Несмотря на то, что Маан располагался, как и положено инспектору его класса, в собственном кабинете, примыкающем к основному, он любил бывать в общем отделе. Это помещение мало чем отличалось от иных в здании Контроля, но именно здесь Маан ощущал себя на своем месте. Четыре стены, с узкими оконными проемами, множество столов, уставшие взрослые мужчины за работой, запах кофе, пота и накрахмаленных рубашек. Шелест бумаг, лязг выдвигаемых ящиков, шорох потревоженной ткани. Это был тот мир, в котором Маан привык себя ощущать. Просто потому, что когда-то давно сам стал неотъемлемой его частью. Наверное, сейчас он сам кажется Тай-йину и Мвези составляющей обстановки. «Вот старый письменный стол у двери, вечно завален папками, потому что на него отправляют всю корреспонденцию и все дела, а шкафы для бумаг — на другом конце отдела. Вот вешалка, самый правый крючок у нее скрипит и скоро должен отвалиться. Вот оружейный сейф, каждый раз, когда его открываешь, дверца противно скрежещет металлом о металл. А вот стоит старый Маан, он часто ворчит, но все парни в отделе его любят и знают его отношение к работе». Маан улыбнулся собственным мыслям. Ребята привыкнут. Они хорошие специалисты, и даже перемена обстановки не выведет их из себя, особенно если заменена будет лишь одна, пусть и давно притершаяся, деталь. На его место, наверное, поставят Геалаха. Лалин хорош, но слишком молод, к тому же тридцать шестой класс — рановато. Мвези очень уж ленив — запустит. Да и совершенно не тот склад характера для руководителя. У Тай-йина хорошая репутация наверху, но себе на уме — таких не любят выдвигать «на отдел». И уж точно не Месчината. Мунн должен поставить Геалаха. Гэйну давно пора, а здесь и вакансия. В ящике у Маана уже месяц лежал листок, ожидавший своей очереди. Вскоре он ляжет на стол Мунна. И Мунн, внимательно прочитав, хмуря брови, постучит по нему пальцем и уточнит: «Уверен?». И Маан кивнет головой, как бы заверяя написанное. «В Геалахе — уверен». Ему еще долго работать в Контроле, лет двенадцать. А то и больше — семьи нет, на пенсию никто не тянет. Отделу с ним повезет. Пусть Геалах не прирожденный руководитель, но у него есть все качества, которые сделают замену безболезненной. Он знает ребят и ценит их, не хуже самого Маана, будет вести их, подстраховывать, указывать путь, словом, как и положено руководителю, вожаку. А он, Маан, просто исчезнет отсюда. Перестанет быть частью пропахшего табаком суетного мира. И, по большому счету, во всей Вселенной эта перемена пройдет практически незамеченной. — Мне что-то приносили? — спросил Маан в первую очередь, чтобы отвлечься от собственных мыслей. Мвези утвердительно кивнул и поднял два пальца. — Срочное? — Нет. Вряд ли. Маан ощутил облегчение. Две заявки — это немного. Если послали на его стол, а не в отдел, скорее всего, что-то мимолетное, не имеющее чрезвычайной важности или срочности, иначе бы уже доложили Мвези. Скорее всего, подозрение на Гниль, но вызывающее сомнения, или просто рядовой донос. Как бы то ни было — не тот случай, когда требуется выезжать на место. Маан прошел в свой кабинет. Это было небольшое помещение, лишенное окон, но по-своему уютное, несмотря на подчеркнуто нейтральный интерьер. Он не запрещал ребятам из отдела приносить искусственные цветы или фотографии, но сам предпочитал работать в строгой обстановке, не отвлекающей от дела. Когда-то он, впрочем, поставил на стол фотографию с Кло и Бесс, но через несколько дней сам же убрал — он чувствовал неудовольствие, когда на фото бросал взгляд кто-то из посторонних. Как будто они были его личным сокровищем, и само созерцание портрета чужим человеком ставило их в опасность. Нет, здесь он не держал ничего личного. Простой письменный стол вроде тех, что стоят в отделе, только поменьше и поновее. Пара шкафов, заваленных бумажными и пластиковыми папками самых разных размеров и цветов. Анахронизм, конечно, но в некоторых случаях бумага удобнее, чем невидимые хранилища инфотерминалов. «Бумага послушна, — подумал Маан, проводя рукой по шероховатой поверхности папки, — Ее можно сжечь, смять, разорвать. Бумагу, и все, что на ней. Наверное, именно отсюда во мне странная старомодность». Эта комнатка тоже была частью его мира, только куда более маленького, его собственного, рассчитанного лишь на одного постояльца. Иногда в те минуты, когда сознанию хотелось отвлечься от ровных строк символов, Маан откидывался на мягкую спинку стула и думал о том, как этот ограниченный стенами мирок выглядит в глазах других людей. Что он говорит им о своем хозяине? Лежит ли на этих вещах, будничных и привычных, какой-то отпечаток его собственной личности, или же они безлики, как и все остальные? Сверкающий пластиком хронометр на стене — ничего лишнего, лишь сменяющие друг друга цифры, привычные в своей никогда не меняющейся последовательности. Вместо стакана с пишущими принадлежностями — футляр с перьевой ручкой «Парки», похожей на крупнокалиберный патрон, тяжелой и основательной — подарок Кло на пятидесятилетие. Встроенный в стену сейф, содержащий в себе кипу пахнущих плесенью бумаг, и половину бутылки джина. В углу за столом — стопка старых журналов. В этом мире не было ничего лишнего. Ведь он был создан лишь для одной цели. Каких-нибудь двадцать лет назад отдельный кабинет казался ему немыслимой роскошью. Во всем Контроле тогда подобный имели не более десятка человек, включая самого Мунна. Отполированная дверца сейфа располагалась на высоте его головы, и каждый раз, проходя мимо, Маан успевал заметить в мутном отражении собственное лицо. Зачем-то он остановился и некоторое время смотрел в это искаженное зеркало. У отраженного сталью Маана были серые щеки, нависший лоб и казавшиеся черными глаза. Но их взгляд, уставший и какой-то вялый, был ему знаком. Маан коснулся металла кончиками пальцев, потер прохладную поверхность, оставляя на ней жирные следы. Осиротеет ли этот мир, лишившись его? Вряд ли. Просто здесь будет висеть другой хронометр, а на столе — лежать другая ручка. И чье-то другое лицо будет мутно отображаться на металлической поверхности, только и всего. Улыбнувшись внезапной мысли, Маан достал «Парки» и, выдвинув ящик письменного стола, нацарапал на его внутренней фанерной поверхности неровным прыгающим почерком: «Нравится твоя новая нора? Не зазнавайся! Д.М.». Конечно, Геалах прочтет надпись. Месяцев через пять. В том, что это будет именно Геалах, Маан практически не сомневался. «Ты заслужил этот кабинет, приятель, — подумал он, — Быть может, даже больше, чем я сам. В любом случае тебе должно здесь понравиться». Геалах частенько шутил по поводу кабинета, называя его «норой старого барсука». Но кто в силах отказаться от подобной роскоши? Отдельный кабинет — понятие статусное, особенное. Маан сел за стол и подвинул к себе две папки, лежавшие с краю. Тонкие — это хорошо. Маан не любил большие, скрывающие груду исписанных листов, схем, диаграмм и фотоприложений. Такие скоросшиватели хранят в себе неприятности. И пусть снаружи дела ничем не примечательны, а внутри содержат лишь выверенные отпечатанные буквы, иногда они служат недобрыми знаками. Как правило, такие обозначают, что придется доставать пистолет и жать на спуск. В зависимости от того, какие слова заключены в ровных строках. Если так — папка после этого навсегда останется прежнего размера. Потому что в нее нужно будет вложить только один, уже последний, лист. «Оказал сопротивление при задержании, был убит на месте». Для кого-нибудь именно эти пустые слова станут финалом всего его существования, лишь они будут находиться в конце его жизненного пути, выплеснутого на бумагу. Маан покосился на тощие папки. Кажется, эти двое проживут еще достаточно долго. Начал читать. Имя, класс, место жительства… — такие формальности Маан обычно пропускал. Не от спешки, здесь экономия времени не оправдывает допущенных ошибок, просто чтобы сохранить беспристрастность и объективность суждения. Гниль не делает различия между богатыми и бедными. И социальный класс для нее — пустое понятие. Она просто заявляется и остается навсегда, эта чужеродная дьявольская раковая опухоль, вне зависимости от того, живешь ли ты в собственном доме или ютишься в комнатушке десяти метров площадью. Между мужчинами и женщинами она также не делает особых различий, хотя среди представителей сильного пола случаи синдрома Лунарэ чаще — шестьдесят восемь процентов. Впрочем, плавающий параметр, в иные годы женщины становятся Гнильцами чаще. Вчитываясь, Маан покачивал головой. Судя по всему, обычный донос. Он изучал тысячи подобных и теперь, не без труда разбирая чужой почерк, думал: как же все они схожи. По статистике, в день Контроль получает до трех тысяч подобных обращений. Каждое из них проверяется, и, если есть хоть малейший шанс предположить Гниль, инспектор обязан принять соответствующие меры. Но подтверждается обычно не более трех-четырех процентов. Если Маан и научился в чем-то хорошо разбираться, за все время работы здесь, так это в цифрах. Еще он освоил навык видеть каждого человека насквозь, но отличие людей от чисел на практике всегда оказывалось менее существенным, чем принято было считать. Люди предсказуемы не меньше. Маан придвинул к себе клавиатуру инфотерминала. Пора было начинать трудиться. Но поработать ему не удалось, стационарный войсаппарат его кабинета издал требовательный гудок. Маан машинально покосился на хронометр — прошло немногим больше десяти минут — поднял трубку. — Маан. — Здравствуй, Маан. Голос Мунна. Тягучий, спокойный. Как густая жидкость, переливающаяся во внутренней полости трубки. Услышав знакомый тембр, Маан провел ладонью по лбу, точно стирая пот, хотя кожа была совершенно сухой. — Добрый день, господин Мунн. — Работаете? — Да, господин Мунн. — Что-то срочное? — Не очень, — Маан заставил себя говорить спокойно, расслабленно, — Я нужен? Мунн выдержал паузу. Он редко приказывал кому-то явиться к нему, как и вообще избегал приказов в их обычной форме, но у людей, проработавших с ним не один год, всегда возникало соответствующее моменту ощущение. — Если не занят, — сказал Мунн. — Поднимусь через минуту. — Хорошо. Не прощаясь, Мунн повесил трубку. Маан несколько секунд зачем-то разглядывал свою, потом поместил ее на рычаг. Мунн редко вызывал кого-то, предпочитая общаться с подчиненными при помощи войсаппарата. Кто-то считал это признаком замкнутости, но Маан всегда полагал, что Мунн просто экономит подобным образом свое время. Если бы каждый раз, когда ему приходилось отдавать распоряжения, шеф участвовал в личной беседе, очередь к нему занимала бы все уровни штаб-квартиры. — Рапорт готов? — спросил Маан у Мвези, выйдя из кабинета. — Вот. — Я захвачу. Тай-йин, все еще стоящий у окна, дернул подбородком: — Старик вызывает? — Угу. — С чего бы? — Наверное, Гнильцам из подвала нужна свежая еда. Я порекомендую вас. — Мы ценим, шеф! — Если придет Лалин, скажи ему, что я хочу с ним поговорить. — Передам. Кабинет Мунна располагался уровнем выше, но прошло не меньше пяти минут, прежде чем Маан достиг его. Никакой дополнительной охраны, никаких отличительных признаков, обычная, ничем не примечательная, дверь. И все же, занеся для стука руку, Маан ощутил в груди секундное сжатие. За последний год он беседовал с Мунном едва ли пять раз и теперь, держа в руках бесполезный рапорт, Маан пытался предугадать, что стало причиной этого неожиданного вызова. Насчет своего отдела он не беспокоился. За прошедшую неделю его ребята зарекомендовали себя с самой лучшей стороны. Шестнадцать «двоек» и две «тройки» — отличный показатель! Пожалуй, один из выдающихся по всем отделам. Хочет вынести благодарность? Непохоже на старика — по таким вопросам он к себе в кабинет не вызывает. Маан ощутил, как противно засосало под ребрами. Собственное тело в минуту слабости поспешило напомнить о себе. Маан подумал, как глупо он, должно быть, смотрится сейчас со стороны. Замерший, словно ученик на пороге у директора. Он постучал и, выждав положенные две секунды, потянул на себя тяжелую дверь. Кабинет Мунна был невелик, об этом в Контроле знали все, даже те, кому по роду службы не полагалось здесь бывать. Каждая деталь внутреннего интерьера обросла огромным количеством слухов, став одной из нитей в том непостижимом и запутанном мифе, который назывался Мунном. Например, любой инспектор, даже не бывавший на этом уровне, знал, что в углу возле стола Мунна на небольшой тумбочке стоит архаичная печатная машинка с вытертыми черными клавишами и массивным металлическим корпусом. Говорили, когда-то она принадлежала одной из официально зарегистрированных «четверок» на Луне. Прежде чем Гнильца обезвредили, он умудрился ухлопать едва ли не десяток инспекторов, не считая жандармов и гражданских. И Мунн самолично прострелил ему голову или то, что ее заменяло этому чудовищу. Впрочем, сам Маан доподлинно знал, что пишущая машинка принадлежала еще деду Мунна и была своего рода семейной реликвией, к которой сам Мунн относился достаточно безразлично, и место в кабинете она занимала лишь из-за любви его хозяина ко всяким старомодным и бесполезным вещам. Подобная аура домыслов окружала практически все предметы интерьера в этом кабинете, и к этому Маан давно привык. Привык ли к ним сам Мунн — оставалось только догадываться. Вместо приветствия он кивнул Маану, приглашая его внутрь. Маан зашел, ощущая неудобство оттого, что его тело, кажущееся здесь огромным, как у Гулливера, заняло едва ли не все свободное пространство. Однако даже невысокий худощавый Тай-йин здесь казался бы великаном. Мунн, распоряжающийся несколькими тысячами людей и резервами, даже приблизительный объем которых вычислить было совершенно невозможно, вполне мог расположиться не то, что в отдельном зале, но и в отдельном здании нескольких уровней в высоту. Однако предпочитал занимать свой прежний кабинет, по размеру более походящий на каморку. «Он просто консервативен, — подумал Маан, наблюдая за тем, как Мунн резко и быстро чиркает что-то ручкой в блокноте, — И эта печатная машинка… Он стал пленником собственных вещей». На секунду неприятная ассоциация завладела его сознанием: Маану представилось, что Мунн просто врос в этот кабинет, как вчерашний Гнилец врос в стены собственной комнаты. Маан подавил желание помотать головой, чтобы этот морок рассеялся. — Заходи, Маан, заходи. Как дела? — неожиданно мягко спросил Мунн, откладывая ручку. Вопрос был непредвиденным, Маан несколько смутился. — Полный порядок. Этой ночью взяли «единицу», вот рапорт Хольда. — Живым? — Убит при задержании. — Ага… Ясно, — Мунн провел кончиком желтоватого пальца по листку, точно рисуя на нем какую-то простую, но непонятную фигуру, — Передай своему парню мою благодарность. — Обязательно, — сказал Маан и добавил, — Думаю, ему будет приятно. — Хороший агент? — Хольд? Да, конечно. Немного себе на уме. Но парень опытный. Третий на счету, за этот месяц. Остальные «двойки». — И в самом деле. Может, присвоить ему новый класс, а? Маан не понял, шутит ли Мунн, по лицу того судить было невозможно, из-за его полной непроницаемости. Поэтому просто сказал осторожно: — Он весной тридцать первый получил. Рановато. — Рановато, — согласился Мунн. Мунн был среднего роста, но из-за своего маленького кабинета, в котором был зажат вещами и мебелью со всех сторон, тоже казался миниатюрным. Эта иллюзия рассеивалась, стоило увидеть его на ногах, но за всю свою службу в Контроле Маан лишь единожды лицезрел шефа, вышедшего из-за стола. А еще Мунн относился к той редкой категории людей, чей возраст невозможно угадать. Кожа на его лице была сморщенной, но не старческой, без пигментных пятен. И взгляд осторожных голубых глаз был ясен, чист, что редко случается у пожилых людей. Многие спорили, сколько лет Мунну, но Маан никогда не участвовал в этих пари, не без оснований предполагая, что любой предложенный вариант будет неправилен. У человека, сидящего за столом, просто не было возраста, как у некоторых уникумов не бывает папиллярных узоров на пальцах или одной почки. — Чем сейчас занят? — Две заявки с утра. Кажется, пустые доносы. Я, конечно, проверю, может, даже пошлю кого-то, но вряд ли что найдем. — Намеренная клевета? — Как минимум в одном. Маан тоном обозначил, что не собирается давать развернутый ответ, однако Мунн молча смотрел на него, немного улыбаясь, но отстраненно, как будто не Маану, а собственным мыслям, и под этим взглядом стоять молча было неуютно. — Девчонка, двенадцати лет. Доложила на своего отца. Симптомы путанные, и, кажется, выдуманные. Агрессивность, какие-то пятна… Дети хорошо умеют врать, но со слаженностью всегда проблемы. — Действительно? — Да, господин Мунн. Дети — лгуны интуитивные. Ребенок может разбить вазу и потом соврать, что не делал этого, причем так искренне, что усомнится разве что детектор лжи. Они врут неосознанно. Но если ребенок постарается сочинить фундаментальную ложь, то, скорее всего, потерпит неудачу. Потому что для такого уже требуются вещи, которыми манипулировать может лишь взрослый человек. Грубо говоря, система лжи, для возведения которой необходимы не только отдельные узлы, но и прочные связи между ними. Вот с этим обычно и возникают запутанности. — Значит, дети не в силах хорошо лгать? — на спокойном лице Мунна и в самом деле была улыбка. Легкая, едва обозначенная губами. — Не так хорошо, как взрослые. — Ты, кажется, разбираешься в предмете. — Хмм… Мне часто приходится работать с подобным. Пришлось беседовать со специалистами. — Значит, фальшивка? — По крайней мере, выглядит таковой. Иногда дети… Пытаются свести счеты, используя подобного рода методы. Не все они в нежном возрасте способны понять, к чему обращаются. Скорее всего, неблагополучная семья. Отец или пьет, или унижает детей. Подобное распространено среди низших классов. Вот дочка и решила проучить собственного папашу. — Звучит ужасно. — Это не обязательно осознанная ложь. Возможно, девочка действительно считает, что ее отец превращается в Гнильца. У детей богатая фантазия, господин Мунн. Например, он вернулся домой нетрезвым и избил жену или самого ребенка. Если дочь — подросток, она вполне может решить, что в ее отца, доброго и хорошего, вселилась Гниль, превратившая того в чудовище. У меня было несколько… похожих ситуаций. Но мы в любом случае проверим. — Правильно, Маан. Нельзя давать Гнили и тени шанса. — Несомненно. Отдел тщательно проверяет все заявки, даже с признаками клеветы. — В конце концов, мы с тобой — лишь детекторы, — Мунн продолжил вести по бумаге невидимую линию, — И не имеем права на рассуждения. Любое проявление Гнили должно вызывать нашу реакцию, мгновенную и решительную. Когда датчик дыма улавливает в воздухе следы углекислого газа, он не рассуждает. Он сконструирован так, чтобы реагировать, и для этого у него есть все необходимое. И мы так же реагируем на опасность — безотчетно, слепо, яростно. Потому что нам противостоит не пожар, а, быть может, самая большая опасность из тех, с которыми человек когда-либо сталкивался в Солнечной системе. Слушая эту импровизированную речь, Маан рассеянно думал, до чего же не вяжется облик Мунна с той ролью, которую он играет в Контроле. Сухой, выглядящий крошечным, полустарик-полукарлик, с ясным, немного насмешливым взглядом, ломкими волосами цвета сигаретного пепла и упрямым крупным подбородком — этот человек был не просто высшим звеном в цепи под названием «Контроль», он и был Контролем. За стенами этого здания Маану часто приходилось слышать предположения об облике и характере Мунна, но он был вынужден признать, что ни одно из них не приблизилось к истине, хоть на малую толику. Обычно Мунна представляли кем-то вроде замкнутого в себе холодного старца, фанатичного охотника, полубезумного, и оттого еще более свирепого. Ищейка из самого Ада, которая невидимой тенью скользит по улицам и чует дыхание каждого человека на Луне. Этот зловещий образ пользовался определенной популярностью, но слабо был связан с оригиналом, который Маан хоть и частично, но успел изучить. — Как твои Кло и Бесс? — Спасибо, хорошо, — Маан широко улыбнулся, как и полагается при подобных разговорах. Он до сих пор не понял причины, по которой Мунн пригласил его, и даже его интуиция сейчас пасовала. Проникнуть в мысли Мунна не легче, чем человеку пройти сквозь кирпичную стену. Шеф говорил еще несколько минут — расспрашивал про здоровье, причем вопросы его были участливы и под конец заставили Маана окончательно смутиться. Это было не в характере Мунна. — Сколько человек у тебя в отделе сейчас? Вопрос был задан так неожиданно, что Маан даже растерялся. — Шесть, — сказал он быстро, — Не считая меня. — Все пригодны к работе? — Да, вполне, — Маан ощутил напряжение, появившееся в воздухе. Невидимое электромагнитное поле, от которого щекотно зашевелились волосы на его теле, — Все в рабочем состоянии. — Хорошо, — серьезно сказал Мунн, забыв про улыбку, — Это очень хорошо. Они помолчали. Мунн склонился над своим столом, Маан ожидал разъяснений. — Может, ты знаешь, в девятом жилом блоке сейчас проводят закладку трубопровода под бывшим стадионом. — Нет, не слышал. Стойте, — Маан поднял глаза и уставился на Мунна, — Хотите сказать… — Да. Кажется, «гнездо». Не очень большое, три-четыре особи. Может, пять. — Какие стадии? Мунн не обиделся на эту бестактность. — Двойки, — лаконично ответил он, — Ребята из шестого отдела следят за ними уже восемь дней. Конечно, с расстояния, близко не подходят, чтобы не спугнуть. Гнильцы могут уйти в технические тоннели, и тогда их не найти, даже если нам выделят всех жандармов города. Сам знаешь, какой хаос творится в подземных коммуникациях. Но «гнездо» надо вскрывать, пока оно не превратилось в настоящий нарыв. — Мой отдел?.. — Его должно хватить. Я вышлю пять групп Кулаков, пятьдесят ребят. Это достаточно серьезная огневая мощь, чтобы я не беспокоился за ваши жизни. Но они, к сожалению, почти слепы, ты знаешь, о чем я. Этот стадион очень велик, и мне нужны ищейки, Маан. Настоящие. Семь человек будет достаточно. Просто наведите Кулаков на Гнильцов, сами вперед не лезьте. Это не ваша забота. Передушите их всех, — Мунн вдруг подался ближе, навалившись на стол, и глаза его, бывшие прозрачными, осветились вспыхнувшей в них искрой ярости, — Всех до одного. Как крыс. Найдите этих ублюдков, сколько бы их там ни было. И сделайте вашу работу. «Гнездо»! Маан мысленно поежился. «Гнездо» — это плохо. И опасно. За свой отдел он не беспокоился, вскрывать «гнезда» доводилось и раньше, но все же новость была неожиданной и — чего душой кривить — неприятной. Она означала темноту, затхлость, скверный воздух и жуткую вонь. Заброшенные здания, технические тоннели, вентиляционные системы, подземные фермы — представить только, сколько в этом городе, кажущимся небольшим, сотен квадратных километров, идеально подходящих для этого. — Когда? — спросил он. — Вероятно, через пару дней, — ответил Мунн, — Точно сказать не могу сейчас даже я. Просто держи своих ребят заряженными. Никого не отпускать, какая бы ни была причина. Полная боеготовность. Сигнал — и вы уже в пути. Понятно? — Конечно. Бумажки готовы? — Бумажки?.. — План внутренних помещений, — пояснил Маан, коря себя за то, что использовал привычный жаргон, понятный в среде инспекторов и Кулаков, но вряд ли знакомый Мунну, — Мы не можем работать вслепую. Надо разобрать маршруты, основные направления и… — Я понял. Карт пока нет. Там руины, Маан, и старые; надо хорошо повозиться, чтобы достать хоть что-то похожее на план. Взгляд Мунна внезапно обрел мягкость. И вновь показался немного насмешливым, видимо, виной тому были вечно искривленные губы. — Еще кое-что. Ты говорил, у тебя есть хороший заместитель? — Геалах? — Маан не понял, отчего Мунн спросил про Гэйна, но подтвердил, — Да. Надеюсь… — Он сможет возглавить операцию? — Полагаю, да. Геалах вскрывал несколько «гнезд» и достаточно опытен. Хотите, чтобы он заменил меня? — Возможно. — Но… Вы думаете, для меня это слишком? — Маан… — Мунн потер ладони, будто скатывая между ними невидимую пыль, — Ты в отличной форме. Для твоего возраста. Но я бы не хотел рисковать. Вот оно. Маан ожидал чего-то подобного. Хоть и не столь открыто высказанного. — Я еще не на пенсии. — Но я хочу быть уверенным в том, что ты до нее доживешь. Давай смотреть правде в глаза: ты отличный инспектор, может быть, лучший из всех в Контроле, но есть вещи, которыми тебе уже не стоит заниматься. А? Лазить под землей и орудовать пистолетом — забава для молодых, оставь ее им. Для твоих ребят это будет славное развлечение, настоящая охота. Но сам не суйся. Сколько тебе осталось? Вопрос прозвучал зловеще. Маан не сразу понял, что Мунн имеет в виду пенсию. — Четыре с небольшим… Почти пять. — Пять месяцев. Этого мало, Маан. Мой лучший охотник оставляет меня меньше, чем через полгода. Кто тогда останется вместо тебя? — Я уже говорил про Геалаха, он вполне… — Нет. Нет. Он не ты. У этих ребят хороший нюх и отличная реакция, но старого охотника не заменит никто, — Мунн постучал тонким пальцем по виску, — Таких как мы. Как ты. Пусть твоих парней ведет Геалах. Хорошо? Маан стиснул зубы. Ничего невозможного. Просто собрать отдел и сказать. Шепнуть Геалаху. В конце концов, Маан действительно не в том возрасте, для подобных занятий. Черт возьми, для него уже и по лестнице подняться — испытание… Ребята поймут. Но они поймут даже больше, чем он им скажет. Инспекторы Контроля, прирожденные ищейки, способные прочесть то, что спрятано между строк. Начальник стал слишком стар — поймут они. Он выдохся. И теперь годен только на то, чтобы сидеть у себя в кабинете, да изучать папки. Толстые и тонкие. И писать в них что-то своим «Парки». Нет, они ничего не скажут. Любой из них скорее откусит себе язык, чем обмолвится о подобном. Но он, Маан, это почувствует. Потому что тоже ищейка, старый пес, нюх которого хоть и ослабел, но все еще действует. Он ощутит это — густой запах жалости, разлитый там, где он будет появляться. Жалости к нему, Маану. Старик, доживающий последние дни до пенсии — вот кем он будет. Оберегаемый, лелеемый, точно экспонат музея под стеклом. «Смахивать пыль, руками не касаться». Не вожак, просто почетный пенсионер, восседающий за своим столом. «Ты в отличной форме. Для твоего возраста». — Нет, — твердо сказал Маан, ощущая, как к щекам приливает кровь. — Что? — Мунн пораженно поднял на него взгляд, — Нет? Он и в самом деле был удивлен. Человеку, который сидел сейчас за письменным столом, чиркая что-то в блокноте, вряд ли мог возразить хоть кто-нибудь на этой планете, не исключая, пожалуй, и президента. Сколько десятилетий назад он в последний раз слышал слово «нет»?.. — Нет, господин Мунн. Я руковожу этим отделом, и мои парни полезут в «гнездо» только при том условии, что я буду следить за их шкурами. И подобную ответственность я доверить никому не могу. Мунн выглядел удивленным. Даже раздосадованным. Но Маан знал его слишком хорошо, чтобы понимать: лицо Мунна выражает лишь те эмоции, которых требует ситуация. — Это неразумно, — сказал он наконец. — В подобных операциях я не могу доверить все заместителю. — Мне казалось, ты говорил, что он хорош. — Геалах действительно хорош, господин Мунн. Но я пойду с ним. — Маан… Ты смел и настойчив, как и полагается человеку Контроля. И ты беспокоишься за своих парней, что тем более достойно уважения. Но в этот раз тебе стоит остаться в стороне. Я не хочу объяснять потом Кло, что с тобой случилось. Это было похоже на шантаж. Неуклюжий, но явственный. Маан вдруг ощутил себя уверенным и спокойным, как будто подсознательно ждал чего-то подобного. — Кло двадцать пять лет была готова к тому моменту, когда вы ей «объясните, что со мной случилось». — Это твое решение, Маан? — Да, господин Мунн. Если вы считаете, что я не могу руководить этой операцией, отстраните меня официально. До тех пор я буду считать себя начальником отдела, и действовать, соответственно своих должностных обязанностей. Мунн поднял взгляд и смотрел достаточно долго, чтобы Маан стиснул зубы. У глаз шефа имелась странная особенность — быть мягкими, прозрачными, и вместе с тем, давить на собеседника каким-то невидимым силовым полем, выжимающим дыхание из груди. — Я был уверен в тебе, — он ткнул пальцем в подчиненного, — И не сомневался. Иди, инспектор, готовь группу. Маан ощутил себя так, точно вместо воздуха вдохнул чистый кислород. — Значит?.. — Упрям как дьявол, — проворчал Мунн, склоняясь над своими бумагами, — Мне будет тебя не хватать здесь, Маан. Я имею в виду, через пять месяцев. Черт, как же упрям… Иди! Поведешь своих парней сам. Но держи их на коротком поводке. В любую минуту может поступить вызов — и тогда у вас будет час для прибытия на место. Понял? — Так точно! — Маан по-военному козырнул, — Приступаю к выполнению приказа! Из кабинета Мунна Маан вышел еще более напряженным. «Гнездо»! Слишком неожиданно. Подобными вещами обычно занимались другие люди, например, третий и восьмой отделы, специализирующиеся на штурмовых операциях. Нет, за своих Маан был спокоен, он хорошо знал ребят и был уверен, что они справятся. Значит… Неужели он боится за себя самого? Вот ведь глупость. Маан прислушался к собственному сердцу, но то молчало, отзываясь лишь слабым ритмичным перестуком. Штурм «гнезда» никогда не был серьезной опасностью. Если на то пошло, брать вдвоем «тройку» куда как рискованнее. Может, сама атмосфера… Маан скривился. Когда берешь Гнильца в квартире, это всегда проще. Пусть он уже не человек, но тщится притвориться им, с отчаяньем обреченного отстаивает свои, ставшие теперь бесполезными, привычки. Хватается за них, как будто они могут что-то значить. Так, больной проказой цепляется за свои щегольские костюмы, уже ощущая изнутри липкое прикосновение смерти, но боясь взглянуть ей в глаза. Нет, штурмовать квартиру куда проще. Существо, живущее в ней, опасно, но собственная слабость и страх делают его уязвимым. «Открыть, Контроль!», слетающая с петель дверь, грохот «римских свечей», парализующие ослепительные вспышки фонарей… Обычно этого хватает. Человеческое начало сковывает волю и силы. С «гнездом» хуже. Туда уходят те Гнильцы, которые понимают: их человеческая жизнь закончилась. То, что будет дальше — уже не людской природы. Такие доставляют больше всего проблем. Смирившиеся. Поддавшиеся своим поганым инстинктам. Откинувшие человеческое. Они бегут туда, где нет света и людей, прячутся в темных, сырых углах, забиваются в самые глухие норы, где нет ничего, кроме шороха крыс и зловония проникающих в грунт сточных вод. Логово человекоподобных тварей. Лепрозорий. В отделе произошли изменения: исчез сидящий за столом Мвези, но появился Геалах — как всегда по утрам бодрый, хитро щурящийся, ухмыляющийся в усы. Как нагулявшийся за ночь кот, заявившийся на теплую кухню. Когда Маан вошел, он пил кофе, судя по запаху — второсортный эрзац. Неудивительно: даже его класс не давал возможности регулярно пить тот кофе, который принято было называть настоящим. Догоревшая до середины сигарета в импровизированной пепельнице говорила, что в отдел он пожаловал совсем недавно. — Я просил не курить здесь, — сказал Маан, надеясь, что строгость в его голосе дозирована оптимально. Но, конечно, Геалаха пронять резкой репликой было невозможно. — Минус один, Маан! — он поднял стакан, салютуя, — Здесь такая вонь, что табак кажется едва ли не елеем. — А ты пока кажешься инспектором Санитарного Контроля, — Маан взял сигарету, при этом пальцы дрогнули, затушил ее и выкинул вместе с пепельницей в утилизационный контейнер, — И, если не будешь соблюдать санитарные правила, когда-нибудь прекратишь им казаться. Геалах только головой покачал. — Что это с ним? — С утра кусается, — отозвался Тай-йин, — Я думаю, съел что-то не то. — Наверное, он тренируется быть сварливым. Незаменимое качество для уважающего себя пенсионера. — Если так, ему впору организовывать курсы — в этом-то деле он прилично поднаторел. — Не выйдет, — с сожалением сказал Геалах, — Его будут бояться даже ученики. Слушая пикировку подчиненных, Маан подошел к кофейному автомату. Он не любил пить эрзац-кофе с утра, от него часто начинала ныть печень, а пищевод затопляло едкой волной изжоги, но сейчас ему надо было сосредоточиться, а кофе в этом неплохо помогал. — Ах, его же к старику вызывали. Наверное, потому злой. — Серьезно? — Геалах поднял голову, — Ходил наверх? Как Мунн? — Замечательно. Передавал вам привет. Геалах ткнул пальцем в папки, которые Маан, сам того не замечая, продолжал держать в руке: — Что-то серьезное? — Что? Нет, да черт, ерунда… Какая-то девчонка решила избавиться от любящего отца. Не наше дело. — О, у меня было пару таких заявок в том месяце. Дети. Теперь ты понимаешь, отчего я еще холост? — Разумеется. На этой планете всего два с половиной миллиона жителей. Человека, готового терпеть тебя дольше, чем мы, пришлось бы специально завозить с Земли через карантин. — Дети, — Геалах сплюнул в остатки кофе и бросил стакан в утилизационный контейнер, — Всегда так. Ты их растишь, кормишь, заботишься — и лишь для того, чтобы получить плевок в лицо, как только они почувствуют себя самостоятельными. Знаешь, сколько у нас жалоб от детей? — Обычно ими занимается Лалин. — Штук сорок в день. Представил, да? Сколько детей в этом городе рады отправить любящих родителей в геенну огненную. — Это говорит о том, что департамент информации не зря ест свой хлеб. Дети сдают родителей, родители — детей, братья друг друга… Значит, страх перед Гнилью, который мы столько лет подкармливали, живет по-настоящему. И нам остается только благодарить судьбу за этот страх. Без него Луна кишела бы Гнильцами, как бродячая собака паразитами. — Но все-таки дети делают это чаще, — возразил Геалах, — Спроси у Лалина. Детские заявки составляют процентов тридцать. — Преувеличиваешь. — Вовсе нет. Тай-йин, сколько у тебя было «детских» за последний месяц? Тай-йин ответил почти сразу же, точно ожидал подобного вопроса. Или действительно ожидал. — Восемнадцать. — Из скольки? — Из сорока пяти. — Пожалуйста, — Геалах вновь повернулся к Маану, — Дети. Эти маленькие хищники, которые наблюдают за тобой днем и ночью. И ждут, когда ты ошибешься. Маан ощутил прикосновение липкого студенистого щупальца между лопаток. Боже, какая глупость… — Вероятно, дети просто более внимательны. Взрослые часто заняты и не отмечают мелкие детали. Мы привыкаем друг к другу, как, например, к утренней чистке зубов. У детей другое восприятие. Стоит измениться даже мельчайшей повадке, как они это почувствуют. Ну и боятся сильнее, надо полагать. — Не более внимательны, более мстительны. Представляешь, сколько в этом городе людей, жаждущих случая избавиться от своих жен и их родственников? Отвратительных соседей? Злопыхателей на службе? О! Но только дети готовы отправить своих родителей к нам без колебаний и сомнений. — Да, хватит уже трепаться, — махнул рукой Маан. — У меня был случай. Давно, года два назад. Какой-то парень решил, что без отца ему будет житься легче, чем с ним. Лет девяти, кажется. Составил донос. Грамотно написал, кстати, видимо, читал образец или сам дошел. Мол, мой отец стал Гнильцом, приезжайте, забирайте. Тай-йин хохотнул со своего места. Эрзац-кофе был неприятен на вкус, слишком солоноват. Маан через силу сделал еще несколько мелких глотков. — Оказалось, отец устроил ему взбучку из-за оценок. И знаешь, что самое забавное? Заявка попала ко мне, Лалин был в отъезде. Чем проверять и мусолить бумажки, я собрался и выехал, да и недалеко было. Нет, я знаю, что полагается подготовить кипу документов, опросить соседей и сослуживцев, затребовать из местного санитарного участка медицинскую карточку, подшить все это… Но Гэйн Геалах — сторонник старой школы, ребята. — Поехал? — Да. Мне проще один раз съездить на место, и после этого чутье не даст ошибиться. Проверяй хоть двести лет, а личный контакт — это все… В общем, приезжаю, вроде как по заявке. Отец бледный, как простыня. Подозрение на Гниль — с такими вещами не шутят… Известно, куда загреметь можно. Но чист, как новорожденный. При этом, — Геалах поднял палец, — Запашок в доме имеется. Тай-йин, перестав улыбаться, уставился на Геалаха. — Не может быть! — В этом сумасшедшем мире никогда не зарекайся. Да. Он самый. Парнишка-то наш — с гнильцой… Первая стадия, свежая, но все же. Вот так-то, старик. И самое удивительное, отец на меня едва ли не с кулаками набросился, когда я его сынка в фургон запихивал. Как будто кусок от сердца отрывал. Точно говорю, был бы выбор — сам в фургон залез. — А Гнилец что? — Что ему… Нет, не пристрелил. Как-то рука не поднялась, — Геалах отвел взгляд, — Оно ведь как… Знаешь, что за погань внутри, а глаза не обманешь. Видят они ребенка, и все тут. Шкодливого, злого, мстительного, но и только. Хотел я пристрелить его, пока ехали, чтобы меньше мороки, да не вышло. Сдал его ребятам Мунна, как полагается. Отец, кстати, еще месяцев шесть приставал, про него спрашивал. — И что ответили? — без интереса уточнил Тай-йин. — Кажется, что-то про пневмонию. Не скажешь же ему, что Гниль не лечат, лишь устраняют вместе с носителем. — Прекрати, — не выдержал Маан, — Не люблю такие истории. Геалах удивленно взглянул на него. — С каких пор? Тебе и самому мелких Гнильцов брать приходилось не раз. — Это работа. Да только слушать все равно противно. Не люблю, когда… — язык осекся, — когда дети. — Да кто же такое любит, старик? И я не люблю. Ничего, — к Геалаху вернулся его прежний веселый тон, — вот придет когда-нибудь мне на тебя заявочка! Не дашь Бесс соевых конфет, она-то тебя быстро в оборот возьмет! Пикнуть не успеешь, а уже белый фургон под окнами! «Мой папа стал Гнильцом, приезжайте скорее, заберите его, пока он меня не съел…» Кофе и в самом деле был дрянной. Маан покатал остаток во рту и едва сдержался, чтобы не выплюнуть. Проглотил, ощутив неприятное послевкусие, отдающее резиной, смял стакан. — Хватит, — сказал он Геалаху серьезно. Но тот, кажется, уже и сам понял, что зашел слишком далеко. — Брось, Маан. Это же я так… Для разрядки обстановки Тай-йин заметил: — Хотел бы я посмотреть на человека, который отправит заявку на служащего Контроля! — И бывало, — с готовностью отозвался Геалах, — Не у меня, правда. В этом городе не так уж много людей знает о нашем иммунитете. Обычно-то слухи всякие… Мол, у Контроля есть особое лекарство, которое лечит Гниль, оттого-то его люди и не болеют. Но оно жутко дорогое, поэтому достается далеко не всякому, а от тридцатого класса и выше. — Напомните мне вечером, расскажу и не такое, — темные глаза Тай-йина подмигнули, — Иногда, как наслушаешься… — Вечером? — рассеянно спросил Маан. — «Атриум», — ответил Геалах, — После работы. Мы собирались с ребятами. Я напоминал. — Ах да, конечно, — разумеется, он забыл. И неудивительно, — Знаешь, с «Атриумом» придется повременить. Удивление Геалаха не было наигранным. — О чем это ты, старик? — Никаких пирушек. По крайней мере, в ближайшие дни. — Он рехнулся, — спокойно сообщил Геалах Тай-йину, — Я всегда говорил, что этим кончится. — Да, можно было предполагать. — Это все стрессы. Я слышал, у пенсионеров Контроля нервная система в ужасающем состоянии. Маан! Места в «Атриуме» резервируют за три недели. С моим или твоим классом. Тем, у кого ниже тридцатого, ждать приходится больше двух месяцев. Это «Атриум», а не забегаловка с котлетами из водорослей. И все наши ждут. Нельзя же просто так… — Сейчас все зависит не от меня. — У старика на нас планы? — Геалах сразу помрачнел. — Да. Будем брать «гнездо» на днях. Приказал держать всех в форме и готовыми действовать в любое время дня и ночи. Как только будет сигнал, весь отдел должен слететься быстрее, чем стервятники на дохлую лошадь. Тай-йин присвистнул. — Вот дрянь. Почему мы? — Не спрашивал. Видимо, остальные при делах. Такие вещи наверху обсуждать не принято. Передайте всем парням, которых сейчас нет. Отныне отдел на осадном положении. Никаких выходных, никаких отгулов и прочего. И полная боевая готовность. — Где «гнездо»? — Девятый жилой блок, некий заброшенный стадион. — Знаю это место, — кивнул Геалах, — Как чувствовал. Для семейки Гнильцов лучше и не придумать. Площадь огромная, темно и ни души кругом. Это для них как теплица, знаешь ли. Не хочется думать, как глубоко они пустили там корни. — У нас будет пять десятков Кулаков. Эти возьмут любую крепость. А мы, как обычно, для контроля и выслеживания. — Как в стае охотничьих собак, — заметил Геалах, — Они волкодавы, а мы — борзые да ищейки. Папаша Мунн, видимо, полагает, что нас одних опасно отпускать даже в туалет. — Это «гнездо», — сказал Маан таким тоном, как будто Геалах не знал, что означали его слова, — И соваться туда стоит лишь полностью подготовившись. Потому что, какую слежку ни устанавливай, никогда не знаешь, что встретишь внутри. Все равно, что совать руку в ящик фокусника… — Который на досуге мастерит медвежьи капканы. Мунн сказал, когда нам свистнут? — Только то, что на днях. Сам понимаешь, точный срок сейчас неизвестен даже ему самому. Нам просто приказано быть готовыми. — Но это случится не сегодня, насколько я понимаю. — Думаю, нет. Не сегодня. — Значит, мы вполне можем навестить «Атриум». — Геалах! — Я не имел в виду кутить до утра, конечно. Но от пары бокалов пива мы готовность не утратим. — Не хочу проверять. — Это «Атриум», старик. — А это — служба, — холодно сказал Маан, — И, видимо, кому-то из нас стоит изменить приоритеты. — Маан уже ведет себя как семидесятилетний, — пожаловался Геалах, — Ты уловил, как он начал говорить, Тай-йин? — А то! Ей-богу, я точно услышал своего покойного дедушку. — Печальное зрелище. — Надо иметь сострадание к старшим, Геалах! — скорбь на лице Тай-йина была настолько натуральной, что ей можно было поверить, — Представляешь, пройдет еще совсем немного, ну лет двадцать или двадцать пять, и мы с тобой тоже… — Да заткнитесь же вы! — не выдержал Маан, — От вашей болтовни голова трещит. — Мы молчим, — Геалах выставил вперед ладони в жесте нарочитой покорности, — Если ты говоришь, что пирушка отменяется, нам нечего возразить. Мы закончим службу и разъедемся по домам — ждать сигнала. И ты тоже, наконец, вернешься в свою нору, где, конечно, будет не в пример интереснее. Поешь синтетического рагу, я помню, что Кло потрясающе умеет его подавать. Оно даже не пахнет жжеными тряпками после этого. Проверишь домашнее задание у Бесс, я знаю, что это удовольствие, доступное только отцу, и… — Если я застрелю тебя прямо сейчас, меня даже не арестуют, ведь у меня будут смягчающие обстоятельства, так и знай. Геалах ухмыльнулся. — Кажется, мы разговорили камень? Простите, дедушка, я вас не слышу. — Мерзавцы, — Маан открыл дверь своего кабинета, — У вас будет два часа. Не больше. После этого я своими руками выкину вас из того гнезда порока, а если кто-то будет возмущаться — еще и уложу спать. — Записано, шеф! Оказавшись в своем кабинете, Маан закрыл дверь и позволил себе улыбнуться. Впрочем, улыбка, оставив на губах быстро тающий вкус, исчезла, когда он открыл папку и принялся за работу. ГЛАВА 6 В «Атриум» Маан прибыл позже остальных. В восьмом часу он отпустил клюющего носом Лалина и готовил дела для сдачи в канцелярию. К этому моменту на его столе лежало уже пять папок, одна толще другой. Те две заявки, с которыми он разобрался в первой половине дня, не доставили проблем: пара звонков по войсаппарату, некоторые формальности — и на них уже краснеет овальная печать Санитарного Контроля: «Заявка отклонена, повода подозревать синдром Лунарэ не замечено». В ответе стандартно выражалась благодарность за бдительность, и просьба в дальнейшем немедленно сообщать о сходных случаях. К счастью, Маан был избавлен от необходимости писать это самостоятельно — шаблоны для каждого отдельного случая были заложены в инфотерминале. Но даже если бы их не было, любую подобную формулировку он мог процитировать, разбуди его среди ночи — настолько все они врезались в память, за много лет однообразной работы. На обед Маан не пошел, заказал еду в автомате, скрупулезно подсчитав социальные очки. Рис с приправами, натуральный, выращенный на подземных фермах, к нему немного редиса, ломоть хлеба из пшеничной муки и стакан некрепкого чая. Виновато покосившись на собственный живот, он добавил отбивную из сублимированного мяса. Черт возьми, работающий мужчина просто обязан соответствующе питаться! Неприятности начались после обеденного перерыва. Сперва принесли новые заявки, сразу три. Взвесив в руке пухлые папки, Маан с неудовольствием понял: на этот раз, работа предстояла не в пример серьезней. Может, конечно, подозрения и напрасны, но в подобных ситуациях разбираться надо основательно, постоянно перестраховываясь. Геалах уехал на инспекцию, ему предстояла проверка во втором производственном блоке — рутинное и неприятное мероприятие. Второй блок изготавливал целлюлозу и представлял собой целый подземный комплекс, б о льшую часть пространства которого занимали огромные цистерны, в них обрабатывали малоприятное месиво, получая из лишайников полезные и нужные городу вещества. Там всегда отвратительно пахло, чем-то дрожжевым, от этой вони непривычных людей мутило, но присутствие Маана, к счастью, было необязательным, Геалах справится сам. «Прыгать по крышам с пистолетом в руках?..» Маан лишь вздохнул, вспомнив слова доктора Чандрама. Количество бумаг на его столе не уменьшалось, напротив, и скоро аккуратная стопка превратилась в нагромождение пластика и картона, скрывающее внутри сотни бумажных листов. Маан работал аккуратно, не позволяя себе отвлекаться. Читая документ, клал его перед собой и скользил взглядом по строчкам, выхватывая самое необходимое, но не брезгуя и деталями. Какой-то школьник из соседнего жилого блока подрался на перемене с одноклассником, кажется, сломал ему палец. Вспышка агрессии? Обычная ссора? Выписка из его досье с комментарием психолога. Ведомость по успеваемости, сравнительный анализ по дисциплинам и срокам. Объяснительная от родителей, показания соседей. Отдельно — сцепленные между собой, листки общих анализов крови, в хаотическом нагромождении цифр и латинских сокращений — подчеркнутые от руки нужные строки. Но анализ не всегда дает стопроцентный результат, это знают все, кто его проводит. Особенно когда речь идет о ребенке. А значит — проверять, проверять и проверять. Значит — допытываться, задавать вопросы, грозить карой Контроля и требовать. Такая мелочь — и десятки человек в городе самых разных профессий подняты, точно солдаты по тревоге. Вдруг Лунарэ? Тогда действовать надо срочно: мгновенный карантин школы, вмешательство инспекторов, правдоподобное объяснение для других учеников и родителей… Слова, слова, слова. Цифры, цифры и еще раз цифры. Если по каждой заявке отправлять с проверкой инспектора, через час в штаб-квартире не останется ни одного. Принимая решения, надо быть уверенным в его правильности. Маан отложил папку и позволил себе на минуту прикрыть глаза. Не перерыв, просто вр е менное отключение от работы. Шесть часов без отдыха, на пределе внимания и концентрации. «С пистолетом по крышам?..» «Я инструмент Контроля, — повторил он про себя привычную фразу, — И я приношу ему пользу в той форме, которая от меня сейчас требуется. Быть может, в данный момент я спасаю больше жизней». Население единственного города на Луне — два с лишним миллиона людей. В среднем приходится один случай Гнили на семь сотен человек. Иногда этот показатель опускается, а иногда, напротив, растет. Гниль непостоянна во всем, и ни один ученый пока не нашел ключа к ее дьявольской переменчивости. Но в среднем — семь сотен. Это значит, что сейчас, когда он, Джат Маан, инспектор двадцать шестого класса, сидит за своим столом, оперев гудящую голову о ладони, около трех тысяч Гнильцов дышат тем самым воздухом, которым дышит он. Может, чуть больше. Может, немногим меньше. Три тысячи поганых выродков, нацепивших на себя человеческую плоть, в этот самый момент смотрят по сторонам, возможно, уже подыскивая жертву. Более омерзительные, чем гниющие трупы, порождения зловонной лунной бездны, существа, являющие собой все самое отвратительное и гадостное для человека. Рабы Гнили. Когда Маан отложил последнюю папку, хронометр показывал восемь часов вечера. Некоторое время Маан осоловевшим взглядом смотрел на цифры, не понимая их значения, потом поднялся и разогнул трещащую спину. Работа была сделана, и, он знал это — сделана на совесть. От эрзац-кофе, которого он выпил несколько стаканов, к горлу подступал тошнотворный слизкий комок. Хоть печень не болит — и то хорошо… Он накинул плащ и удивился тому, какой тот сырой и тяжелый, а ведь целый день висел… От плаща несло стылым запахом улиц, не поддающимся расшифровке и не имеющим составляющих — тем самым скверным запахом, которым пропитываешься насквозь, когда идешь между каменными громадами жилых блоков. Один из тех, к которым невозможно привыкнуть, проживи ты в этом городе хоть год, хоть полвека. Маан с отвращением застегнулся. Температура снаружи быстро падала, и, хотя на Луне не было погоды в полном смысле этого слова, как не существовало и атмосферы, в которой она могла бы быть, хороший плащ всегда был насущной необходимостью под куполом города. Невидимые терморегуляторы, укрытые под поверхностью, тратили неисчислимое количество энергии, обеспечивая комфортную температуру в течение всего дня, и теперь медленно переводились на холостые обороты, набираясь сил перед завтрашним днем. Влажность же, всегда была неизбежным следствием конденсата, накапливающегося под воздействием температур на внутренней поверхности рукотворных пещер-блоков. За окном стемнело, подойдя к нему, Маан увидел лишь свое отражение на стекле. Уставший взгляд, безвольно отвисшая челюсть. Совсем не так показывают бравых инспекторов Санитарного Контроля, в рекламных роликах, отгороженных от остального мира непроницаемой стеклянной стеной теледисплея. Маан улыбнулся собственному отражению, но оно в ответ лишь оскалилось. Сдав папки, Маан спустился и, кивнув дежурному, уже другому, вышел из здания. Ночная зябкая влажность тотчас окутала, заставив втянуть голову в плечи. Ни малейшего движения в стылом воздухе, ни ветра, ни сквозняка. Только эта проклятая сырость, из-за которой город кажется погруженным в болото. Сырость, пробирающаяся сквозь одежду, несмотря на поднятый воротник, лижущая отвратительным языком шею, отчего по спине пробегает короткая волна дрожи, а кожа покрывается мурашками и делается нечувствительной. Рука машинально полезла в карман плаща за сигаретами, но не обнаружила их там и замерла. Тоже привычка. Что же, скоро ему придется отказаться еще от многих других. Привычки, рождающиеся из ниоткуда, но вплетающиеся в жизнь и быстро становящиеся ее неотъемлемой частью. С каждым годом их становится все больше и больше. Они, как внутренние паразиты, не меняют хозяина, лишь укрепляют свои позиции, отказываясь их сдавать до того момента, когда сердце перестанет биться. Привычное кресло. Привычная чашка. Привычка потягиваться, закладывая руки за голову, или зашнуровывать сперва левый ботинок, а не правый. Привычка закуривать сигарету, выходя из штаб-квартиры вечером. Маан улыбнулся. Поднятый воротник плаща позволял ему не беспокоиться о редких прохожих, которых, конечно, удивил бы мужчина, стоящий ночью на тротуаре и улыбающийся в пустоту вместо того, чтобы искать укрытие на станции общественного транспорта. Он вытащил руку из кармана и несколько раз сжал в кулак. А ведь есть и другие привычки. Приходить на службу. Доставать оружие — и применять. Привычка. Часть его самого. А потом все это закончится. Маан подумал «закончится», но не смог этого представить. Его мысль создала форму, слепок слова, но оказалась неспособной ее заполнить, оставив внутри вакуум. Закончится. Просто наступит день, когда он проснется — и не поедет на службу. Он сможет не спеша завтракать, слушая новости по теле, беспечно развалившись в кресле. И, черт возьми, заняться любовью с Кло. Сколько лет у них не было секса с утра?.. Но мысль эта, возникшая у Маана с мельчайшими подробностями, не обрела плоти, осталась лишь схематичным безжизненным наброском, стерильным, как чертеж на инфотерминале. Сможет ли он привыкнуть к самому главному? К тому, что он больше не часть единого целого, которое именуется Контролем, не инструмент, а отработавшая положенный срок деталь. Не выброшенная, просто помещенная на почетное место пыльной полки. Утратившая полезность. Всю свою жизнь он выискивал Гниль — и уничтожал ее. Это была его функция, ставшая частью того, что привыкло называть себя Джатом Мааном. Как рука является частью его собственного тела. Будет ли он спокойно засыпать, чувствуя себя уже не инспектором Контроля, а обычным человеком, единицей среди миллионов, пусть и с высоким социальным уровнем? Не охотник, не защитник — просто пенсионер двадцать шестого класса. Наверное, так чувствует себя бомба, из которой вытаскивают взрыватель. Может, обратиться к Мунну? Тот, конечно, направит его к хорошему психологу. Разумеется, штатному, работающему на Контроль. Подобных специалистов много и, кажется, они не сидят без дела. Наверное, так и надо будет поступить. Но не сейчас, позже. Когда останется месяц или два. Маан с неудовольствием заметил, как трусливо его мысль спряталась за этим хлипким укрытием. Не сейчас. Позже. Холодная морось быстро пробиралась под плащ, надо было идти. Маан посмотрел в сторону арки станции общественного транспорта, желтеющей невдалеке подобно какому-то недостроенному буддистскому храму. Она скрывала в себе тепло и свист подземных капсул-поездов. Можно, конечно, вызвать и автомобиль, но возвращаться в полупустое здание штаб-квартиры не хотелось. Дойти до арки, спуститься вниз, предъявить социальную карту и через полчаса оказаться дома. Сорвать отсыревший плащ, снять натершую спину кобуру. Кло разогреет ему ужин, а Бесс, посидев, из вежливости с ним несколько минут, снова уйдет в свою комнату. У него будет обычный вечер, его обычный тихий вечер, принадлежащий только ему и никому кроме. Такой, как тысячи до него. И быть может, еще несколько сотен — после. Он развернулся и зашагал в другую сторону. К «Атриуму» он подошел спустя едва ли четверть часа — тот располагался всего в трех кварталах от штаб-квартиры. Необычное расположение для заведения подобного рода, в центральном офисном блоке, но «Атриум» мог себе это позволить. Маан передал свою социальную карту охраннику и терпеливо ждал, пока тот ее изучит. Здесь не играл роли ни класс, ни место службы: среди посетителей «Атриума» встречались и такие, по сравнению с кем сам Джат Маан мог выглядеть в лучшем случае мальчиком на побегушках. Поэтому столы здесь резервировались за три недели, и никто не был возмущен подобным положением дел. Внутри сперва казалось душно, но входящий быстро адаптировался. Узкие тесные коридоры, осветительная панель, бегущая по стене узорчатой изломанной линией, мягкое ковровое покрытие под ногами — все это делало интерьер «Атриума» непривычным, но комфортным. Здесь не было ни ослепляющих юпитеров, ни оглушительно бьющей по ушам музыки, ни снующих взад-вперед с подносами официантов; и этим он выгодно отличался от большей части ночных ресторанов города. Маан бывал в «Атриуме» нечасто, всего несколько раз в год, а ребята из отдела собирались каждый месяц, оставляя несусветное количество социальных очков во время своих посещений. Это давно стало у них традицией, и даже Хольд, которого перевели несколько месяцев назад, быстро по достоинству оценил такой обычай. Геалах, всегда бывший заводилой в подобного рода мероприятиях, утверждал, что это отличный способ снять напряжение, накопившееся за месяц, и Маан был с ним согласен, не препятствуя подобному времяпрепровождению. Ребятам надо отдыхать, а такой досуг, пожалуй, безопасен — как для них, так и для окружающих. Сам он, однако, в «Атриум» заходил лишь изредка, хотя дело было вовсе в трате социальных очков. Несмотря на установившиеся в отделе дружеские отношения, Маан не хотел становиться начальником, который чересчур сближается со своими подчиненными. Парни всегда резервировали крайний правый кабинет, Маан без труда нашел его. Конечно, кабинетом это было лишь в терминологии самого «Атриума», по своей площади это скорее походило на среднего размера зал, а по оформлению — на какой-нибудь мужской клуб из числа тех, что были в моде лет двадцать назад. Когда Маан вошел, были в сборе почти все, не хватало только Лалина. Впрочем, у того имелась привычка опаздывать везде и всюду, и Маану она хорошо известна. В воздухе плавал слоями табачный дым, отчего у Маана сразу зачесалось в носу. Инспекторы сидели вокруг невысокого прямоугольного стола, заставленного изящными бокалами и темными бутылками; в пепельницах тлели сигареты, кто-то набивал трубку. От самой двери слышен был приглушенный смех, возбужденные голоса, шутливые реплики — ни дать ни взять — компания служащих, отдыхающих после долгого рабочего дня. Маан хотел приблизиться незамеченным, но, конечно, у него ничего не вышло. Подкрасться к инспектору Контроля, пусть даже выглядящему расслабленным, удавалось не каждому, и далеко не всегда. А он уже вышел из того возраста, который можно было назвать пиком физической формы. — Шеф на посту! — возвестил Геалах, вскакивая, — Занять места соответственно штатному расписанию! Все поднялись и приняли подобие стойки «смирно», заложив руки за спину и нелепо задрав головы. Получалось у них даже молодцевато — кроме Тай-йина все инспекторы в свое время прошли через Вооруженные Силы, и выправку утратить не успели. — Господин старший инспектор! — затараторил Геалах, ловко подражая армейской скороговорке, — Личный состав выполняет служебные обязанности согласно утвержденному плану. В ваше отсутствие никаких непредвиденных ситуаций не возникало, за исключением того, что господин инспектор Мвези ухитрился выпить лишнюю рюмку джина! — Вольно! — Маан махнул рукой, и сам сел за стол, — Решил скоротать сегодня с вами вечер. Надеюсь, не помешал? — Отнюдь! — сказал Тай-йин. Мвези проговорил что-то неразборчивое, но одобрительное. Геалах хлопнул Маана по плечу: — Мы были уверены, что ты заглянешь на огонек. Смотри, даже рюмка для тебя стоит. Инспектор Хольд, наполнить! Хольд, выделяющийся среди сидящих своей комплекцией, кивнул. Его огромные руки аккуратно и даже нежно подхватили рюмку, подняли бутылку, опрокинули, и в стекло, кажущееся изысканно застывшим льдом, потекла прозрачная струя. — А ты продолжай, продолжай! — бросил Геалах Мвези, затем повернулся к Маану, пояснив, — Господин инспектор рассказывает нам, как брал Гнильца в прошлом месяце. Ну, продолжай же! Было видно, что общество Маана смущает Мвези — он не привык к присутствию начальства в «Атриуме». Стараясь не глядеть на Маана, темнокожий Мвези забубнил: — Да что рассказывать… Уже два раза рассказывал. — Я не слышал! — И я, кстати. — Рассказывай, Мвези, — Маан доброжелательно улыбнулся, — Я тоже послушаю. — Эээ… Да, шеф, — не похоже, что Мвези ощутил облегчение, — Там и говорить почти не о чем. Меня отправили инспектировать «Шейл и Магнесс», у них комбинат в промышленном блоке. Преимущественно рутина. Две тысячи рабочих, жар а как в парилке, вонь, шум… — Я думал, тебе нравится инспектировать промышленные объекты, — подначил его Тай-йин, — Работа спокойная, бегать не надо, даже пистолет доставать не приходится. Попыхтел бы ты на выездах!.. — Оперативки всегда веселее, — согласился Хольд, — Никогда не знаешь, что встретишь. Помню, в то время, что я был во втором отделе… — Кажется, я что-то говорил, — обиженно сказал Мвези, — Вы или сами… — Да продолжай, не слушай их! — Так я и говорю… Две тысячи рабочих, суета, грохот… Между прочим, инспектирование объекта — это вам не легкая прогулка. Надо заглянуть в каждый уголок, обнюхать каждую щель, это не говоря о том, что приходится пообщаться со всеми, кто там работает. Анализы анализами, да медицинские осмотры проводятся периодически, но на нюх в таком деле я полагаюсь больше. Тай-йин фыркнул. Мвези действительно не любил работать по «оперативкам», предпочитая плановые инспекции объектов, из-за чего в отделе за ним закрепилась репутация человека привередливого, не рвущегося к рискованной работе. Однако Маан достаточно хорошо знал Мвези, и когда-то сам выбирал его кандидатуру в свой отдел. Он сознавал, что этот медлительный, склонный к рефлексии меланхолик, редко выбирающийся из-за письменного стола, представляет собой одно из лучших его приобретений. У Мвези был отличный нюх, а также, в противоположность многим другим парням из отдела, он всегда руководствовался разумной осторожностью, которую, впрочем, сослуживцы часто принимали за трусость. Достаточно было сказать, что именно Мвези до сих пор удерживал первенство отдела по взятым без стрельбы и повреждений Гнильцам. Остальные парни — даже Геалах не был исключением — предпочитали сперва стрелять. Гнильцы, которых они брали, постоянно оказывали сопротивление, пытались бежать, нападали на инспекторов и мирных жителей, Мвези же, раз за разом поставлял в Контроль задержанных и делал это так же аккуратно, как чертил линии в журнале отчетов. — Ну, провожу я инспекцию… Как обычно, первый, второй, двадцатый… — Мвези рассказывал неэмоционально, сухо, как и докладывал, — Почти всех уже проверил, вроде чисто все. И тут подходит ко мне… Кто-то из местных, не знаю какой класс. Кажется, техник или что-то вроде того. Но сразу видно, что мозгами его Бог обделил. Такой, знаете, туповатый на лицо. И, значит, спрашивает: «Вы из Санитарного Контроля? Типа врач?». За столом захохотали, Маан не сразу заметил, что и сам смеется вместе со всеми. — Врач!.. — Нет, ну в каком-то смысле, почему бы… — Редкостный кретин, видимо. — Я же говорю, небольшого ума был парень, — Мвези сам разулыбался, ощутив, что его рассказ имеет успех, даже темная кожа немного порозовела, — Ну, так отвечаю: «Врач или вроде того. А что, вас что-то беспокоит?». «Ага, — говорит он — уже вторую неделю болею. Может, взглянете?». Ну, думаю, точно идиот. Небось какой-нибудь грибок на ноге или там раздражение, на комбинатах такое частенько… Но вроде как начинаю что-то чувствовать. Слабо, еле-еле. Как ветерком мазануло. Даже не верится, до того слабо. «Ну, — говорю я сам себе, — стареешь ты, Мвези. Раньше-то простую «единицу» с тридцати шагов, как собака, а…» — Что с ним было? — спросил молчаливый Месчината, сидящий на противоположной стороне стола. Мвези метнул в него раздраженный взгляд, но Месчината не переменился в лице. Это было в его духе — скорее бы от айсберга откололся кусок, чем Месчината потерял свою извечную невозмутимость. — В общем, подумал я и говорю ему: показывайте. Чем черт не шутит. «А на что жалуетесь?». «Нёбо болит, — отвечает, — и вкус еще странный всю неделю. У врача нашего был, он сказал антисептиком полоскать, да только еще хуже от него, жжется сильно, аж мутит». «Ну дела, — думаю, — такого счастья мне еще не хватало. Небось, герпоангина какая, а то и гонорея». У рабочих это запросто. Они и жрут там всякую гадость, а уж остальное… Да, вы знаете. — Знаем, знаем. Не только ты на объекты мотаешься! Так что там с его пастью? — А что с ней… «Показывайте, — говорю, — рот, посмотрю, что у вас». Открывает, значит, он, я туда смотрю, а там… Мвези сделал неуклюжую театральную паузу, чтобы насладиться моментом — взгляды всех сидящих за столом были устремлены на него. Маан тоже замер. Хотя подобных историй слышал не один десяток и знал, чем они заканчиваются. Да что там слышал, и сам… — Глаз! — Что? — Глаз? — Врешь! — Молодец, Мвези! Хольд громогласно захохотал, его примеру последовали и остальные. Мвези ожесточенно жестикулировал, пытаясь перекричать хохот: — Смотрю я, а на меня он оттуда пялится! Натуральный такой глаз, не очень большой, но человеческий вполне, радужка, зрачок… Только ресниц нет, и сам немного бельмами как будто затянут. Пялится так на меня изнутри! Я от неожиданности чуть не отскочил! Нёбо болит, вот ведь… — Я такое раз пять видел, — сказал Геалах, когда все отсмеялись, — Только не помню, как оно у ребят Мунна называется. Когда какой-то орган дублируется и потом его находят в самых неожиданных местах. У меня был один Гнилец, у которого в прямой кишке пальцы выросли. Десять не десять, а штук пять было. А у другого — костный мозг начал стекловидным телом заменяться. Говорят, вообще уникальный случай. Я его ребятам Мунна живым сдал, те за ним как наседки бегали, только, кажется, через пару дней сдох он у них все равно… Маан, с тебя тост! Маан поднял тяжелый невысокий бокал, покрутил его в пальцах. — За то, чтобы никому из нас не пришлось отыскать глаз в чьей-то заднице! — Потрясающе! — До дна! Над столом прокатился мелодичный звон толстого стекла; по пищеводу точно скользнула верткая электрическая змейка, в желудке раскалившаяся и истлевшая. Маан вытер губы тыльной стороной ладони и подумал, как это воспримет его печень. Но та, пока, не требовала к себе внимания. — А что ты хотел рассказать, Хольд? — Что? — Хольд задумчиво изучал дно пустого бокала, — О чем рассказать? — Ты начинал вроде. Когда был во втором отделе… — Да там другое. — Все равно твой черед. Не отлынивай. — Когда это стало обязательным? — ворчливо осведомился Хольд. — С сегодняшнего дня, — подмигнул ему Маан, — Увиливание от интересного рассказа, отныне приравнивается к манкированию службой и нарушению должностных инструкций. Хольд ухмыльнулся. Этот здоровяк, состоящий, казалось, из одних бугров мышц, тяжелых и плотных, в душе был сущим ребенком. Впрочем, Маану приходилось видеть его за работой, и в такие моменты ничего непосредственного или детского в Хольде уже не наблюдалось — он превращался в такой же нерассуждающий и решительный аппарат по искоренению Гнили, как Геалах или сам Маан. А может, даже более решительный. Другое поколение хищников, другие черты… — Я хотел рассказать, как мы с ребятами из второго «гнездо» брали. Точнее, из нашего отдела только я и был, Мунн еще пяток Кулаков мне выделил. «Гнездо»-то не бог весть какое, больше название… Неделю его держали, наблюдали, в простой квартире, номер жилого блока уж не помню. Три Гнильца всего, все на второй стадии, ничего опасного. — Не скажи, — заметил Тай-йин, — Иногда такая «двойка» попадется, что не обрадуешься. Да и «гнездо» брать — это всегда морок. — Верно, — поддержал его Геалах, — «Гнездо» хуже всего. Когда Гнилец один, еще не свыкся толком, его даже дурак возьмет. Самое милое дело. Подойти, в глаза глянуть, удостоверение показать, пугнуть — на своих двоих до штаб-квартиры добежит. Как студень делаются. Они ведь напуганы до чертиков. И нас, и окружающих, и себя самих боятся. А вот если «гнездо», тут дело другое. Как крысы в углу, собственноручно загнанные, но уже держатся друг друга и понимают: дороги нет. Ни назад, ни еще куда. Такие всегда дерутся до последнего. Хольд пожал огромными плечами. — Да по-разному бывает. На моей памяти этих «гнезд» был не один десяток. Когда смирные, а когда и горло готовы перегрызть. Гнилец Гнильцу рознь. Так я о чем… Отправили меня с Кулаками. Дел на одну минуту, по большому счету и без меня бы управились, но порядок такой. Среди этих Кулаков ребята тоже не совсем в уме попадаются, пальнут еще, от нервов, в человека, или перепутают что… Да, я и не возражал особо. Какое-никакое, а развлечение, все лучше, чем брюки протирать за столом. — Это точно! Все время в кабинете сидеть — свихнешься! — Приезжаем. К нашему визиту уже все оцепили, соседние квартиры очистили, знают: если «гнездо» Контроль вскрывает, может ненароком и приложить того, кто вовремя убраться не успел. Все три Гнильца, судя по докладам наблюдателей, на месте, в логове. Никто не выходил из квартиры. Ну, нам-то только это и надо. Высаживаю «ключом» дверь, вламываемся внутрь. Первого мы прямо в прихожей встретили. От страха, видно, совсем рехнулся, скакнул нам навстречу, как кузнечик какой. Ну у меня-то главный калибр всегда под рукой, — Хольд похлопал по левому боку, где ткань пиджака заметно оттопыривалась. В противоположность многим инспекторам, предпочитающим автоматическое оружие, Хольд использовал невероятных размеров револьвер, больше смахивающий на карманное артиллерийское орудие, и Маану приходилось видеть результаты его воздействия на человеческую, или почти человеческую, плоть. — Хлопаю его слету, только брызги по стенам. Кулаки за спиной топочут, двери срывают, грохот стоит… Второго, кажется, в гостиной положили. Спал он, что ли… По нему сразу из пяти стволов ударили, распотрошило так, что только лохмотья полетели — где он был, а где кровать, уж не поймешь. А вот третий оказался проворен как змея. Вламываюсь я в комнату, а он уже стоит, и ствол на меня наводит. Успел, значит. — Нервная система перестроилась, — вставил Тай-йин, — Иногда бывает. — Да уж не знаю, что там у него перестроилось, — отмахнулся Хольд, — А только смотрю я, ствол мне в лицо заглядывает. Даже время остановилось. Вижу дуло, а то — с орех… Успел подумать, мол, сглупил-то как, помру дураком, только ребят насмешу — сколько «гнезд» взял, а пулю получил от «двойки» чахлой. Ясное дело, свой ствол тоже навожу, но вижу, что не выгорит — не успеваю, хоть тресни. Вот-вот свинцовую конфету получу. И Кулаки сзади где-то отстали, не поспели за мной. Размажут-то они его непременно, только к этому моменту мне уже все равно будет. А он себе прицеливается и… — Ну! Промазал? — Хуже, — ухмыльнулся Хольд, — у него палец отвалился. Указательный, которым на спуск жал. Все опять захохотали, кто-то даже смахнул с глаз слезу. Маан не слышал в этом общем хоре своего голоса, хоть и знал, что сам сейчас смеется. Он различал лишь звонкий смех Тай-йина и басовитый, ухающий — самого Хольда. — Я вспомнил, мне про этот случай рассказывали, — сказал Мвези, отсмеявшись, — Только я думал, что анекдот. — Вот такой тебе анекдот, — Хольд перевел дыхание, — Я даже специально у ребят Мунна спрашивал, что это было. Говорят, соединительная ткань у того Гнильца разрушалась. Считай, как проказа, только быстрее и… и иначе. — А с Гнильцом что сталось? — спросил кто-то. — Да что с ним могло статься… Попытался пушку свою другой рукой перехватить, но я, конечно, уже не позволил. Всадил в него три пули, наизнанку вывернул. Но п о том холодным меня тогда здорово проняло. С тех пор я уж осторожнее за тылом смотрю, и вообще, готов к таким сюрпризам. Жизнь одна, продешевить не хочется. — Я слышал было, у Гнильца вообще голова отвалилась, — серьезно сказал Геалах, раскуривая сигарету, — Раз — и упала, как на плахе. Представляете? — Ну это уж точно вранье. — Почему же? Всякое бывает. Отчего-то установилась тишина. Кто-то курил, кто-то вертел в руках бокал, Маан разглядывал собственные пальцы, ощущая себя не на своем месте. Лица собравшихся были ему знакомы в мелочах, но в каждом, как будто отражалось что-то, чего прежде не было. Раньше он не испытывал такого чувства отчужденности. «Это не они изменились, — подумал Маан, — А я сам. Я еще член Контроля, но уже, как будто и ненастоящий. Наверное, они сами не замечают этого изменения. А может, и нет никакого изменения, а только навязчивая мысль, которая совсем заморочила мне голову». — А ты что-то расскажешь? Маан уставился на Геалаха, не сразу сообразив, о чем тот говорит. — Что? — Какую-нибудь историю. У тебя их побольше, чем у каждого из нас, думаю. — Едва ли. Случаи все как-то скучные происходили, — Маан скупо улыбнулся. — Не верю, — пробасил Хольд, — Когда я переходил в ваш отдел, мне про вас много интересного рассказывали. Ну, про ваши дела. Если хотя бы половина из этого правда… — Могу представить, что про меня наплели! — Маан изобразил шутливо-гневную гримасу. Геалах вновь наполнил бокалы. — И все же, мы настаиваем. Да, парни? Над столом пронесся негромкий одобрительный гул. Даже молчаливый Месчината что-то добавил от себя. — Ладно, — сдался Маан, — Расскажу. Он и в самом деле попытался выудить из прошедших событий что-то интересное. Это было нелегко — недра воспоминаний, в которые он заглянул, предстали перед ним бездонной лифтовой шахтой, наполненной затхлым воздухом. Они хранили в себе тысячи вещей, но вспомнить что-то действительно забавное не получалось. Может, его там и не было? Маан всегда воспринимал службу серьезно, насколько это вообще возможно. Маан отдал Контролю тридцать лет жизни, но теперь не мог выжать даже такой мелочи. Как глупо. Все молчали, глядя на него, оттого Маан ощущал себя еще более неуютно. «Зря пришел, — подумал он, — Нелепая сцена. Как будто дед, рассказывающий внукам сказку». Конечно, можно было отшутиться или просто отказать — ни один из присутствующих не настаивал бы. Но Маан почувствовал, поступи он так, это отдалит его от них еще на шаг. И пусть этот шаг будет небольшим, и не последним в череде шагов, которые ему осталось совершить, мысль об этом была неприятна. Он заставил себя сосредоточиться. История… Да что же может быть забавного в работе инспектора Контроля? Память не отзывалась, и Маан, мысленно махнув рукой, начал рассказывать первое, что пришло ему на ум. — Было одно дело. Много лет назад. Геалах, нечего так ухмыляться! Впрочем, да, ты тогда наверняка еще был молокососом сотого социального класса, — все с готовностью засмеялись, — Да и Контроль в то время был совсем другой. Мунн был молод, а инспекторов не набралось бы и два десятка. Луна только начала понимать, что такое Гниль, и как с ней придется бороться. — Да уж… Бороться… Скорее, уничтожать. На перебившего цыкнули, и Маан продолжил: — Каждую неделю появлялись новости об изобретении препаратов, которые могут блокировать Синдром Лунарэ, и не проходило месяца, чтобы какой-то доморощенный ученый не заявил: загадка разгадана. Мы все хотели простых решений… Забыв, что у сложных задач простых решений не бывает. Ну да, я ушел в сторону… Извините. А история эта про одну девушку, которая жила здесь, на Луне. — Красивую? — тут же спросил Тай-йин. Опять засмеялись. — Да, наверное. Она была симпатичной, определенно. Хотя я, честно говоря, не помню точно ее лица. Ей было девятнадцать. И вот с ней случилась эта история, в которой я был лишь одним из действующих лиц. — Впечатляющее вступление, шеф. — Как обычно, — Маан попытался улыбнуться, но губы почему-то стали сухими и непослушными, — Вообще-то, тогда мне это дело не показалось забавным, только сейчас я нахожу в нем некоторую иронию. И иронию весьма злую. — Она схватила Лунарэ? — поинтересовался кто-то. — Ее парень. Он был на второй стадии, когда мы за ним пришли. Высокий, крепкий, мечта любой девчонки. Он оставался таким же, когда я впервые увидел его, и если не знать, что скрывается под этой красотой, никогда не догадаешься. — Гниль. — Да, он гнил изнутри. Вторая стадия, такое невозможно не заметить. Она тоже должна была знать, но не обратилась в Контроль. Естественно. В те времена с большой неохотой доносили на членов своей семьи, понадобилось два десятилетия информационной работы Контроля, чтобы статистика выглядела такой, какой ее сегодня видите вы. Но я уже говорил, что тогда многое было иначе. — Хм, времена меняются, — философски заметил Месчината. — Он стал Гнильцом, а она слишком его любила, или же, слишком жалела, что в данном случае не играет никакой роли. Заметили его случайно, соседи. У него начали выпадать ногти. Гниль стала отторгать человеческую часть, ведь плоть уже принадлежала ей, и не Гниль, а он оказался в этом теле случайным гостем. На парня донесли, и мы прибыли на «оперативку», как сотни раз до этого. Но он умудрился сбежать. — Ого, — протянул Хольд, — Хорошо же инспекторы работали тогда. Геалах незаметно шикнул на него, но Хольд и сам понял, что сказал лишнее. — Такое случается сегодня, и тогда все было точно так же. Иногда Гнилец оказывается слишком проворен. Гниль всегда непредсказуема. Он сбежал, и больше его не видели. Но я рассказывал про девушку. Она не имела для нас значения, и мы забыли про нее. Тогда еще за укрывательство Гнильца не полагалось деклассирование, поэтому ее оставили в покое. Да и что от нее толку… Только однажды, через полгода, пришла мне заявка. Уже на нее. Лицо Геалаха напряглось. Может быть, он слышал эту историю, уже давно она была частью учебной дисциплины, но это было, когда сам Геалах вряд ли был инспектором. Или Гэйн просто догадался. Маан заставил себя говорить спокойно, прежним тоном: — Кто-то из ее подруг заметил, что она в последнее время выглядит очень странно. Постоянно уставшая, какая-то обессилевшая, опустошенная. Точно от долгой болезни. Конечно, если твой парень оказывается Гнильцом, еще и не так будешь выглядеть, но это началось, как я уже сказал, месяцев через шесть после того случая. Мы навели справки, расспросили соседей, знакомых, родственников, все подтвердилось — она сильно изменилась. Некоторые отмечали приступы внезапного страха, утомленность, рассеянность и прочее. — Симптомы, — без выражения сказал Месчината со своего места. Маан посмотрел на его пустое лицо, почти скрытое слоями табачного дыма, замолчал на несколько секунд, заново подбирая слова. — Да мы почти сразу все поняли. Здесь дурак только не поймет. К тому же тогда, двадцать лет назад, даже у Контроля были весьма смутные представления о том, как передается Гниль. Тогда еще верили, что Гниль может передаться от одного человека другому при сколько-нибудь длительном контакте. — Но целых полгода!.. — Не исключали, что это мог быть инкубационный период. В любом случае мы обязаны были действовать. И Мунн послал меня. Тогда у меня был превосходный нюх, не то, что сейчас, — Маан улыбнулся, но никто не ответил ему на эту улыбку, — Я понимал, чем все это закончится. Да мне и не надо было ничего делать, только прийти, подтвердить наличие следа Гнили и все. Дальше сработают остальные. Продолжать было тяжело. Слова обрели плотность, застряли в горле слипшимся отвратительным комом. «Зачем я им это рассказываю? — подумал Маан, — Это же глупо. Бог мой, как это все глупо…» — Я до сих пор помню ее комнату. Даже не комнату, а комнатушку, ведь в девятнадцать социальный класс очень невелик. Там стояла кровать, маленький шкафчик и стол со стулом, больше ничего. И стены в отвратительных потеках. Трудно было представить, что там может жить человек, а она жила, и не один год. Странно, правда, ее лица я почти не помню, а каждую мелочь в комнате — как на фото вижу. Хотя, наверное, уже и комнаты этой давно нет, и жилого блока… Маан обвел присутствующих взглядом. Его не интересовало, о чем они сейчас думают, ему просто нужна была пауза. Совсем небольшая, чтобы унять беспокойно забившееся сердце. У каждой истории должен быть конец. — Я почувствовал сразу же. Чужеродное присутствие, которое мы привыкли называть запахом. Пробирающее по всему телу. Знакомое до отвращения. Запах самой Гнили, который ни с чем и никогда не спутаешь. Почувствовал его, еще до того, как открыл дверь. Это было похоже на «тройку», но значения это уже не имело. — Хороша проверка — «тройка» в жилом блоке! — Хольд покачал головой. — Попав внутрь, я увидел девушку, и ужас в ее глазах. Нет, не так. Она была вся заполнена ужасом, когда увидела меня, но лишь в глазах он кипел, бурлил… Она тоже все моментально поняла, конечно. Они всегда сразу понимают, когда видят инспектора Контроля. Больше в комнате никого не было, да и трудно там было поместиться еще кому-то. Каморка, да и только… Ему не хватало воздуха. Грудь сперло оковами всплывших воспоминаний, настолько ярких, будто произошедших вчера. — Кажется, долго, очень долго я стоял и смотрел на нее, испытывая отвращение, как и при виде всякого Гнильца, отвращение, схожее с ослепляющей ненавистью, или их единый сплав. Но было и еще что-то. Жалость. Ей было всего девятнадцать, но жизнь была уже закончена. Все то, что последует после, даже с трудом не назовешь жизнью. Ребята Мунна не церемонятся с Гнильцами сейчас, да и раньше об этом не думали. — И ты… — начал было Геалах тихо, но Маан не дал ему закончить. — Я выстрелил. Просто достал пистолет, поднял и нажал на спусковой крючок. У меня дрожала рука, и мне пришлось выстрелить еще три раза, прежде чем она перестала шевелиться. Она уже не была человеком, только отвратительным слепком с него, я лишь подарил ей милосердие — как я думал. Девушке и без того пришлось слишком долго мучиться в этой жизни, чтобы я обрекал остатки ее тела и разума на новые страдания. — Это было правильно, — серьезно сказал Тай-йин, — Я имею в виду… Многие из нас поступили бы так же, верно? В этом нет ничего предосудительного, шеф. — Конечно, — Маан поднял на него взгляд, — Но только история еще не закончилась. Дело в том, что когда я выстрелил… Когда она, наконец, замерла… В общем, запах, этот смрад Гнили, никуда не делся. Молчание, повисшее над столом, было гуще табачного дыма. — Вы хотите сказать… О, черт, — Тай-йин недоверчиво уставился на него. — Я не сразу понял. А потом открыл тот проклятый шкаф. Он был совсем небольшим, ребенку не спрятаться. Но внутри я нашел того, кого и предполагал. — Гнильца, — выдохнул Хольд. — Да. Он никуда не сбегал, а может, и сбежал, но потом все равно вернулся. К ней. И жил там несколько месяцев. Он сильно изменился, конечно. Почти все атрофировалось и было отторгнуто, кроме самой головы. Огрызок плоти, беспомощный и уродливый. Она все это время прятала его там и кормила. Он был Гнильцом на третьей стадии, а она была человеком — до тех пор, пока я не подарил ей свое «милосердие». Анализы потом подтвердили. Она не была больна. По крайней мере, не была больна Гнилью. История была закончена, но Маан не ощутил облегчения, которого ожидал. Наоборот, в комнате словно стало еще более душно, а табачный дым сделался до отвращения едким и вязким. Захотелось холодного уличного воздуха, стылого, сырого и пропахшего дезинфектантом. Маан слабо улыбнулся, мимоходом подумав, что его улыбка должна выглядеть не лучшим образом. — Вот такая история, ребята. Я предупреждал, что она не очень смешная. Кто-то засмеялся, но сухим, ненастоящим голосом. Геалах уставился на пепельницу, в которой тушил сигарету, и выглядел задумчивым. Хольд рассматривал свой бокал, как будто ища что-то, чего там определенно не было. Один лишь Месчината сохранил привычное выражение лица, может, потому что вообще не умел проявлять эмоций. — Спасибо… Маан. В обществе сослуживцев Геалах никогда не называл Маана по личному имени, так же, как и он не называл его Гэйном. — Выпьем за то, чтобы эта история не повторилась, — смешливый Тай-йин поднял свою порцию джина на уровень глаз. Видимо, даже он был впечатлен. Звон сдвигаемых бокалов прозвучал нестройно, вразнобой. Получился не чистый, высокий звон стекла, а негармоничный лязг. Джин, скользнувший тяжелым комом по пищеводу, тоже почему-то обрел неприятный привкус, какой-то маслянистый, с горечью. Маан поморщился: «Старый дурак. Пришел и испортил всем настроение. Мог просто отказаться». — У меня есть похожая история. Голос, произнесший это, звучал за столом так редко, что Маан даже не сразу определил его владельца. Но, конечно, это был Месчината. Его узкое, кажущееся в полумраке желтоватым, лицо, как всегда, было бесстрастным — не лицо, а вылепленная из глины маска какого-то идола, с узкими прорезями между век и тонкими острыми губами. У глаз Месчината тоже было поразительное свойство — никогда нельзя было с уверенностью сказать, на кого они направлены. Видимо, оттого что неизменно они были полускрыты веками. Он и имел всегда один вид: не то сонный, не то равнодушный. — Тоже хочешь поделиться своим случаем? — спросил его Маан, — Надеюсь, твой-то будет повеселее. — Не мой, — так же ровно сказал инспектор, — Он произошел с одним знакомым. Месчината замолчал. По тому, как он безразлично созерцал лица присутствующих, было непонятно, чем вызвана эта пауза. Когда Маан, было собрался открыть рот, Мвези проворчал: — Ну, выкладывай уже. Вечно с тобой так, закончишь не начав. Собрался говорить — не тяни. Тот улыбнулся. Точнее, его губы остались недвижимы, Маан отчетливо видел это, но отчего-то возникло ощущение, что инспектор сейчас улыбается. Ощущение немного жутковатое, но знакомое всем тем, кто постоянно имел дело с Месчината. — Я вспоминал. Дело тоже было достаточно давно, и я не ручаюсь, что помню все подробности. — Надеюсь, ты припомнишь все раньше, чем мы заснем, — картинно зевнул Геалах. Большой популярностью в отделе Месчината не пользовался, и в этом не было ничего удивительного — для человека его сдержанности. Он был опытным инспектором, чей стаж уступал лишь самому Маану, Геалаху и, возможно, Мвези, но его текущий тридцать первый класс, скорее всего, был наивысшей точкой в его карьере. Месчината, при всем своем несомненном профессионализме, имел серьезный недостаток: он не умел, или не желал работать в группе. Одиночка до мозга костей, Месчината никогда демонстративно не сторонился общества, что подтверждалось и его регулярными визитами в «Атриум», но в то же время он словно жил в параллельном мире, в каком-то другом слое реальности, и это делало невозможным его общение с остальными. Точно всегда был скрыт за прозрачным пуленепробиваемым стеклом. «Хороший парень, — сказал Маан о нем как-то Мунну, — Нервы как стальной трос. Но ведь холодный, как ледяная статуя. У него превосходная результативность, может быть, даже лучшая в отделе, но с ним тяжело работать». «Ты сам его выбрал», — ответил тогда ему Мунн, и был прав. Думая о нечеловеческой хладнокровности Месчината, Маан всегда вспоминал один случай, которому сам стал свидетелем. Контроль тогда перетряхивал огромный подземный комплекс, кажется, какой-то старый завод, в недрах которого уютно устроилось большое «гнездо». Операция была масштабная, Мунн привлек сразу несколько отделов, не считая четырех или пяти отрядов Кулаков. У этого комплекса, имевшую огромную протяженность, было множество выходов, связывающих его с поверхностью. Отдел Маана должен был перекрыть один из них и блокировать любую возможность Гнильцов выбраться наружу. В том, что они захотят выскользнуть за оцепление, когда внутри станет по-настоящему жарко, никто не сомневался. При планировании Мунн не учел лишь одной детали. А может, учел, но не посчитал ее по-настоящему важной. Помимо Гнильцов, под землей были и другие жители. Деклассированные: бездомные, лишенные социального класса. Комплекс приютил их так же, как и Гнильцов, огромная площадь позволяла сосуществовать бок о бок любым существам, отверженным городом. Грязные, ослепленные «римскими свечами» Кулаков, напуганные, сбитые с толку — они повалили наружу, наступая друг на друга, завывая от ужаса, выкрикивая проклятия и ругательства. Маан расположил своих людей цепью, с интервалом шагов в десять. У него был приказ Мунна — ни в коем случае не выпускать ни одной живой души на поверхность. Все Гнильцы должны быть выявлены и задержаны или нейтрализованы. И в этой мутной волне, состоящей из человеческих тел, Маан отчетливо распознал запах Гнили. Не самый запущенный случай, при лучшем раскладе «двойка», а то и обычная «единица». Такие не представляют серьезной опасности, но и выпускать их недопустимо. «Выход заблокирован!» — рявкнул тогда Маан, и от его крика на мгновение замерли, подались назад — как волна, встретившая сопротивление каменного мола. Но, почти тотчас, страх заставил ее вновь качнуться вперед. Здесь уже не было отдельных людей, все смешалось в один огромный ком серой массы, подчиненной лишь единому стремлению — выбраться, спастись из подземной ловушки, где раздавалась стрельба, крики и чьи-то полные боли и ненависти возгласы. Толпа не рассуждает — и Маан, ощутив мгновенный возникший в груди мятный холодок, вдруг понял: сейчас она пойдет вперед и не остановится. Гнилец, невидимый среди людей, окажется на свободе, уйдет. Маан начал стрелять в воздух, но, кроме грохота его пистолета, эти люди слышали и другие: выстрелы отрядов, работающих на зачистке там, внизу. Он не видел отдельных лиц, но ощущал себя мишенью для десятков глаз и, против воли стал медленно отступать, выставив перед собой пистолет, показавшийся уже не смертоносным оружием, а нелепой и бесполезной игрушкой. Цепь инспекторов дрогнула. Геалах, Лалин, Тай-йин — все они начали медленно пятиться, не в силах противопоставить что-то перемалывающему самого себя валу ужаса и ненависти. Тогда Маан отстраненно подумал, что еще несколько секунд — и люди устремятся вперед. Как исполинский поток воды, которой одна лишняя капля позволит проломить плотину. В магазине осталось десять патронов или немногим больше — но это ничего не даст. Еще несколько секунд, и народ хлынет, уже не останавливаясь. В тот момент Маан беспокоился не о себе, лишь о Гнильце, который вырвется на свободу и уйдет. Только это казалось ему досадным. А потом, над головами разнесся чей-то голос. Не слишком громкий, но очень отчетливый, звучный, как будто каждая произнесенная буква была отлита из острого блестящего металла. — Тот, кто подойдет ко мне ближе, чем на три метра, будет убит. Это был Месчината. Он не говорил ничего про Санитарный Контроль, про то, что объект заблокирован, просто констатировал факт своим равнодушным голосом, который так редко можно было услышать в отделе. Единственный из инспекторов, Месчината не сдвинулся с места. Он стоял и без интереса созерцал стоящих перед ним, его пустые черные глаза скользили по лицам, не останавливаясь ни на одном. Как будто он видел не скопище напуганных и разъяренных людей, а что-то совершенно обыденное и даже надоевшее — старую стену дома или покосившееся ограждение. И Маан, посмотревший на него тогда, вдруг с изумлением понял — до чего же Месчината не похож на то, что называется человеком. Люди были ему просто неинтересны. Он смотрел на них с безразличием, и равнодушие то вовсе не было наигранным. Пистолет Месчината держал в опущенной руке, сам казался расслабленным, даже каким-то растекшимся, сонным, но орава, заворчав, ощутив его присутствие, заволновалась. «Слишком поздно, — понял Маан, — минуту назад это еще могло бы помочь, но не сейчас». Передние ряды уже утратили всякое желание пересекать невидимую черту, но сзади на них напирали, и людей в тесном пространстве становилось все больше. Вереща и глухо постанывая, из-под земли показывались все новые покалеченные и создавали новый напор. Обезображенные, оглушенные, напуганные, они рвались в сторону единственного выхода, с трудом осознавая происходящее. Слепая человеческая эмоция, слепленная из десятков, а может, уже и сотен отдельных комков. Ей нечего было противопоставить, и Маан чувствовал это, нащупывая свободной рукой запасной магазин. Встреть этот человеческий поток яростью — он ответит тебе тем же. Огонь нельзя потушить огнем. Хлестни по скопищу свинцовая плеть — оно лишь обезумеет, озвереет. И тогда все закончится очень быстро — пожалуй, быстрее, чем он успеет расстрелять все патроны. «Сейчас», — подумал Маан, ощутив очередное движение. Критическая точка». И он угадал — масса двинулась вперед. А потом он услышал выстрелы. Стреляли из штатного оружия, но не это удивило Маана. Выстрелы раздавались друг за другом с одинаковым интервалом. Блим! Блим! Блим! Звуки были подобны чьей-то тренировке в тире. Кто-то размеренно, в одном темпе опустошал магазин, и этот жутковатый ритм наполнял все происходящее какой-то иррациональной нереальностью. Блим. Блим. Блим. Ровный перестук, механический и равномерный. Это стрелял Месчината. Иногда после его выстрела кто-то падал. Иногда нет. Инспектор просто вел рукой вдоль рядов, спокойно и собранно, как и все, что он нередко делал — и из этой руки вырывались неяркие оранжевые лепестки. Какое-то мгновение казалось, что биомасса пересилит себя, дернется еще раз — и хлынет вперед сокрушающим потоком, размазывая по дорожному покрытию кровь, оставляя за собой красные и сизые потеки. Возможно, так и было бы, отступи Месчината хоть на шаг. Но он оставался на месте и продолжал свое страшное упражнение с четкостью метронома. Не кровь испугала этих людей, не выстрелы — под землей они к тому моменту трещали, не переставая — ее ненависть и страх разбились об эту новую для них преграду, состоящую из безразличия. Месчината расстреливал методично, без всяких эмоций, и даже без интереса. Он просто производил рутинную и, пожалуй, немного скучную процедуру. Почему-то это сработало. А затем, экстренно вызванный Мааном резерв Кулаков вклинился в самую гущу, как боевой молот, расшвыривая вокруг себя тела и активно работая прикладами. И страх перед неизвестным и непонятным, символизируемым Месчината, сменился привычным хрустом костей и паникой сминаемых людей. Выход был заблокирован. Позже, Месчината сказал, что старался никого не убить. Действительно, из раненных им лишь двое скончались позже. В магазине его пистолета оставался ровно один патрон. Месчината даже не достал запасной. «Это сбило бы с ритма, — сказал он тогда, встретив удивленный взгляд Маана, — Я не мог этого позволить. Они боялись меня, только пока я стрелял». Ответ этот был непонятен, но Маан почему-то вспомнил старую книжку, которую отец ему читал в детстве. Там был нарисован индийский факир с флейтой, и перед ним в плетеной корзине — танцующая кобра. Отец объяснил ему, что стоит музыке хоть на секунду затихнуть — и чары рассеются, змея тут же нападет. Она танцует, только пока загипнотизирована мелодией. Маан подумал, что и стрельба эта, видно, была разновидностью какой-то дьявольской музыки, имеющей власть над человеческими чувствами. «А если бы ты выпустил последний патрон, а они не остановились?» — спросил он. Месчината не ответил. Только улыбнулся своей неизменной улыбкой, почти невидимой, не затрагивающей губ. — Надеюсь, ты припомнишь все раньше, чем мы заснем, — сказал Геалах. Месчината не обиделся. Маан вообще сомневался насчет того, что Месчината способен обижаться на кого бы то ни было. — Я все помню. Это было не со мной. С одним моим знакомым. Он служил в Контроле инспектором. — И, конечно, тоже тридцать первого класса? — поинтересовался Тай-йин с ухмылкой. Но Месчината оставил эту реплику без внимания — как оставлял и многое другое. Слова, которые были ему неинтересны, просто проскальзывали сквозь него. — Приятель был отличным работником. Начальство его ценило. Не лучший, но однозначно был хорош, так о нем говорили. — Тогда это точно не автобиографический случай, — вставил Геалах, — Я уже не волнуюсь. — Они с женой очень любили друг друга. Мне кажется, по-настоящему. Я редко у них оставался, но всякий раз, когда заходил, видел, как он смотрел на нее. А она — на него. Иногда говорят, что мужчина и женщина созданы друг для друга. Это банальность, но именно она всегда приходила мне на ум. Голосу Месчината по своей мелодичности было далеко до Тай-йина, но в нем была некая внутренняя красота, точно словами он сплетал витиеватый, лишенный симметрии, узор, от созерцания которого было тяжело оторваться. Даже шумный Геалах, явно готовившийся отпустить очередную остроту, вдруг примолк. — Он убивал Гнильцов, ведь это его работа. Убивал их много. Так много, что сам давно потерял счет. В его действиях не было ненависти, просто они оказались частью чужой жизни, а его долг был эту часть истреблять. Его прекрасный нюх и твердая рука служили безотказно, он чувствовал себя лимфоцитом, который борется против заразы, уничтожая ее по крохам. И находил в этом удовольствие. Месчината говорил мягко, его голос убаюкивал, что очень контрастировало с его мертвым лицом, которое, казалось холодным и твердым на ощупь. Рассеянно слушая его, Маан думал, каким образом этот человек мог оказаться на службе Контроля — и в его, Маана, отделе. — Социальный класс его был не очень высок. Ниже, чем у любого из нас. Поэтому ему приходилось работать по двенадцать часов в день, чтобы хватало на рагу из водорослей и белковый кисель. Но когда бы он ни пришел домой, его встречала та, которую он любил. Она улыбалась ему, и он был готов безропотно жрать водоросли до конца своих дней. Маан понял, что будет дальше, хоть никогда и не слышал этого рассказа. И от неприятной догадки под языком распространился противный привкус с запахом железа и джина. — Почувствовал он не сразу. Сперва ему казалось, что все это морок. Каждый день на работе ему приходилось видеть разные вещи. Просто подумал, что его нюх дезориентирован. Так иногда бывает с каждым из нас. Любой инспектор рано или поздно начинает сомневаться, что из ощущаемого им реально, а что — нет. Момент сомнения. Да. Ему стал мерещиться запах. Запах Гнили. Не на службе, где тот давно стал привычен, а дома. Все притихли. У каждого в глазах заиграли темные искры. Именно такое снится по ночам в кошмарах каждому инспектору. Говоря на подобные темы, служащие Контроля суеверно сплевывают через плечо, пока никто не видит. — Стоило только шагнуть за порог, ему казалось, что вновь чувствует его. Запах был очень слаб, на грани. Не каждый инспектор бы ощутил его, но мой приятель всегда привык полагаться на свои чувства. Ему стало страшно. Если раньше он с нетерпением ждал того момента, когда окажется дома, теперь это начало его пугать. Сослуживцы стали замечать, что он постоянно напряжен. Но то было не напряжение, а страх. Инспектор, считавший себя лимфоцитом в борьбе со скверной, не боявшийся даже тогда, когда смерть заглядывала в лицо — познал ужас. Может, впервые в жизни. Геалах плеснул в свой стакан джина, бросив взгляд на Маана, налил и ему. Выпили молча. В этот раз жидкость показалась еще более отвратительной. Маану пришлось сделать усилие, чтобы удержать ее в себе. Тотчас отозвалась печень. Глубоко под ребрами тревожно заныло, заворочалось, задвигалось. Хорошо, что в «Атриуме» было достаточно темно, Маан подумал, что наверняка в этот момент побледнел. Ладонь правой руки пришлось под столом прижать к боку. Это не принесло облегчения, но Маан не задумываясь, легкими движениями пальцев начал массировать ноющее место. Это ничего. Знакомо. Пройдет. — Сначала он стал следить за ней. Нет, не следить. Ведь боялся даже признаться самому себе в своих подозрениях. Просто стал смотреть. Жена замечала его нервозность, его приступы паники, но считала их следствием его работы. Даже предлагала ему покинуть службу. Не понимала того, что инспектор не может оставить Контроль, потому что он его часть. Его клетка. Способная существовать в одном и только в одном организме. И знающая единственное — свою работу. — Как и все мы… — Сперва ему показалось, что она не изменилась, и несколько дней его сердце звенело, испытывая осторожную надежду. Жена вела себя, как всегда, хотя и замечала его непривычную скованность. У нее не было никаких признаков. Он обследовал ее, осторожно, незаметно, против воли испытывая отвращение к телу, которое когда-то любил. Если она прикасалась к нему, он вздрагивал. Страх ел его изнутри, ел живьем. Как запертый в груди за ребрами паразит. И он ничего не мог с этим поделать. Слова Месчината действовали на всех, и Маан вновь вспомнил танцующую змею с картинки. Лица присутствующих потемнели, сделались невыразительными. Наверное, каждый сейчас думал о чем-то своем, а мерный ритм слов Месчината лишь направлял их мысли в общем потоке. Маану захотелось остановить его. Возможно, уже через несколько часов им предстоит брать «гнездо», не дело идти ребятам в таком настроении. Но прервать сил не было, непроизнесенные слова замерли на языке, сделались тяжелыми, неуправляемыми. — Уже почти окончательно он убедил себя в том, что нюх его подводит. Что все это — следствие разыгравшихся нервов, утомленных работой. Ведь не было никаких признаков. Жена заметила, что ему полегчало, он вновь стал похож на человека, которого она любила. Мой приятель уже был готов посмеяться над своими страхами, глупыми и безосновательными. Но потом случайно нашел его. На ее стопе. — Бога ради, обязательно такое рассказывать? — Мвези раздраженно оттолкнул от себя бокал, — Не хочу больше слушать! — Почему? — Месчината не удивился и не обиделся. — Это дерьмо, вот почему! Каждый раз, когда ты что-то описываешь, меня наизнанку выворачивает. Неужели нельзя хоть один… Вошел Лалин. Видимо, он успел вздремнуть час, потому что выглядел не настолько сонным, как на службе. На его юном, не знающем морщин лице сияла улыбка. Отчаянно стараясь выглядеть старше своих лет, он часто пытался придать ему выражение суровой решительности, копируя более опытных сослуживцев, но тщетно — не улыбаться он не мог. Слишком много жизнелюбия и свежих молодых сил было заключено в его невысоком теле. — Вот и я! Ждали, нет? Ну, ладненько… Вымотался как собака, господа. Кто заведует джином? Попрошу! А что вы все такие мрачные? Лалину было немногим больше двадцати, но он имел тридцать шестой класс — отличный результат для его возраста. Поговаривали, что он один из самых перспективных служащих. Как и других ребят, Лалина Маан выбирал сам, и до сих пор не помнил ни одного случая, когда пожалел бы об этом решении. Конечно, тот был молод, но с лихвой заменял отсутствие опыта хорошим чутьем, покладистостью и умением трезво оценивать ситуацию, насколько паршивой бы она ни выглядела. Несколько раз это сослужило ему хорошую службу. — Месчината рассказывает историю, — проворчал Хольд, тоже явно не пребывавший в восторге от услышанного, — Но, кажется, он уже закончил. — Это не конец, — невозмутимо отозвался Месчината. — Да? Ну и я послушаю! — Лалин сам налил себе джина и развалился в свободном кресле, — На чем остановились? Геалах бросил взгляд на Маана, тот лишь пожал плечами. И Месчината продолжил. — После того как он нашел пятно, с отчаянием приговоренного пытался убедить себя, что ошибается, но как это возможно, если его глаза и его чутье говорили об обратном? Она больше не была человеком, но ее человеческая оболочка, еще не понявшая всего ужаса произошедшего, оставалась рядом с ним. Встречала его со службы. Целовала, ложась спать. Спрашивала, почему он мучится бессонницей и потерял аппетит. И он смотрел в ее глаза, которые уже не принадлежали ей. И не мог ничего сделать. — Ну и истории у вас, — ошалело вклинился Лалин, — прямо, веселье полным ходом! Месчината не ответил, только глянул на Лалина и продолжил: — Мой приятель должен был сдать ее в лабораторию, ребятам Мунна. Или убить собственноручно. Как сотни раз раньше делал и то и другое. Но он скорее бы отгрыз себе обе руки, чем что-то предпринял, а потому просто оставался рядом и смотрел. Бессильный, сам полумертвый, опустошенный. А жена менялась. Первая стадия. Ее тело было полно энергии. Досаждавшие прежде болезни исчезли, так что чувствовала она себя превосходно. И, конечно, не понимала источника собственного преображения. А муж был слишком труслив, чтобы сказать ей. — Не у каждого бы сил хватило на подобное — снова подал голос Тай-йин. Привычная улыбка исчезла с его лица, и теперь оно казалось почти незнакомым. — Инспектор Контроля, но в то же время и человек. А для человека есть вещи, которые невозможны просто в силу его природы. И он очень боялся за нее. За то, что ее может почувствовать идущий мимо по улице его коллега, или подозрительные соседи оформят заявку. Каждый раз, когда он приходил домой, его сердце оглушительно билось. Но если раньше оно билось от радости, теперь — от тревоги и предчувствия. Ежедневно ему казалось, что он найдет пустую квартиру. И, когда она выходила навстречу ему, то ощущал не облегчение, а еще б о льшую боль. Месчината замолчал, задумчиво прокручивая рюмку двумя пальцами. Чья-то заботливая рука плеснула джина, инспектор кивком поблагодарил, выпил залпом, не поморщившись, и продолжил: — Супруга перешла во вторую стадию. Возвращаясь домой, он находил ее в полной темноте, сидящей без движения в углу. Она завешивала окна одеялами, говорила шепотом и все время без устали повторяла, что ей страшно. Чего она боялась, объяснить не смогла, но, когда он заводил об этом разговор, то выходила из себя, прогоняла его, а однажды, в момент особенно разгоревшейся злости, швырнула о стену войсаппарат. Тот разбился, конечно, но она была этому даже рада — больше не придется отвечать на звонки. Кто-то снова наполнил рюмки, и все, не сговариваясь, выпили. Молча. Не чокаясь. В «Атриуме» словно гравитация стала чувствоваться сильнее, на каждого из присутствующих сверху давил невидимый груз каждого произнесенного слова Месчината. — Потом ей стало хуже. Конец второй стадии. Гниль уже завершила свои приготовления и была готова нанести окончательный удар… У жены понемногу стали выпадать волосы. Она мыла их по два раза в день и жаловалась на водопроводную воду. Глаза ее изменили цвет, с зеленых на карие. Но, кажется, она не заметила этого. — Или берегла чувства мужа, — заметил Хольд угрюмо. — Когда она спала, он доставал пистолет и прикладывал к ее виску. Уговаривал себя найти силы и сделать небольшое движение — чтобы избавить их обоих от мук. Потом вновь ставил ствол на предохранитель. Ему казалось, что он сходит с ума. Возможно, так оно и было на самом деле. — Хорошенькая же история… — выпятил губу Лалин, улыбка которого уже потускнела, — У меня, признаться, аж кишки похолодели. — Тоже считаешь, что пора завязывать? — спросил Мвези. — Н-нет… Пожалуй… Я бы дослушал. Да-да, пусть быстрее будет конец. — Ей становилось все хуже. Третья стадия. Теперь она б о льшую часть дня проводила лежа. Ее мучили боли во всем теле. Стало портиться зрение. Кожа становилась шершавой и грубой, точно наждачная бумага. Он не знал, что сотворит с ее телом Гниль, ему оставалось лишь быть сторонним зрителем. Он, посвятивший себя борьбе с Гнилью, теперь был ее пленником. Месчината бесшумно вздохнул. Маан подумал, что он вновь сделает долгую паузу, однако тот почти сразу продолжил: — Она догадалась, что происходит. Не вслух, но по ее глазам — тому, что от них осталось — он понимал это. Когда он лицемерно спрашивал, не вызвать ли врача, она говорила, что не стоит — к чему безрассудно тратить социальные очки, которых и так немного, на мелкую простуду? После, она перестала ходить. Срослись суставы, потеряв подвижность. Ее ноги уже были бесполезным придатком. Мвези сильно закашлялся. Месчината равнодушно подождал, когда закончится приступ, и продолжил, лишь когда Мвези кивнул: — Начались сильные боли в спине — он предполагал, что там развиваются дополнительные кости. А может, Гниль растила внутри вовсе новый каркас. Кожа практически потеряла чувствительность. Она могла тушить окурки о себя, и вряд ли бы это заметила. Нос практически исчез, и все лицо ее сильно исказилось. Костная ткань разрасталась, хрящи меняли свое местоположение. Но, кажется, она уже не видела всего этого, проводя дни напролет в полузабытьи. Приятель спрятал все зеркала, предчувствуя скорую развязку. И однажды ночью все кончилось. Он проснулся от оглушительного выстрела. Маан пытался не вслушиваться в слова, неприятный привкус джина во рту не пропал, но почему-то сделался сильнее. — Жена взяла его пистолет, ведь всегда знала, где он. Дослала патрон, сняла с предохранителя и, — Месчината выпрямил указательный палец и коснулся своего лба над правым глазом, гладкого лба, обтянутого желтоватой кожей, — Выстрелила. Он нашел ее. То, что когда-то было ей. И почувствовал… облегчение. Пытка закончилась. Она сама помогла ему, за что он был ей благодарен. — А потом? — Ну а потом уже не было ничего интересного. Мунн, узнав про эту историю, конечно, все понял. Да и что тут не понять. Моего приятеля чуть не уволили со службы. История была неприятная, но ее не предали огласке. Старик сделал все, чтобы те, кто о ней слышал, не очень стремился болтать. Может, поэтому и наказание было невероятно мягким. Кажется, его понизили на пять классов, и только. Воцарилось недолгое молчание. Маан подумал, что Мвези скажет что-то язвительное, но тот лишь сердито сопел. — А как… Как звали инспектора? — спросил Лалин, на которого история, в силу возраста, произвела не настолько тягостное впечатление, как на остальных. — А что? Лалин смутился. — Да ничего. Я подумал… Впрочем, это, конечно, не играет никакой роли. — Никакой, — подтвердил Месчината, отводя от него свой равнодушный мертвый взгляд, — Конечно, никакой. — Я слышал похожую историю, — сказал Лалин, которому, судя по всему, не терпелось стать центром внимания, и который был слишком взбалмошен, чтобы промолчать, — Один парень из восьмого. Только не жена, а… сын. Да, сын, кажется… И, значит… Маан ощутил вибрацию войсаппарата в кармане. Слабую, вроде легкой щекотки. Он нахмурился: за многие годы его службы супруга давно привыкла к тому, что домой он может вернуться в любое время, и никогда не отвлекала его звонками. Нет, это явно была не Кло. Он достал небольшую пластиковую коробочку и поднес ее к уху. — Маан. Слушаю. И совсем не удивился, услышав в трубке голос, который и ожидал. — Собирай свою группу, Маан. Пора. ГЛАВА 7 Ребята сразу все поняли, хотя он не сказал и слова — настороженно притихли, даже громко говоривший Лалин вдруг осекся на полуслове, устремив на Маана вопросительный взгляд. — Началось, — сказал Маан негромко, однако не сомневаясь, что каждый из присутствующих сейчас обратился в слух, — Мунн дал команду. Выдвигаемся. Инспекторы заворчали, заворочались. Они ждали этого момента, ждали целый день, но сейчас старались выразить недовольство. — Весь вечер загубил, — сказал, поднимаясь Мвези, — Я как чувствовал. Кто же ночью «гнездо» берет? — Ночью самое верное время, — ответил Хольд, который, в противоположность ему, выглядел собранным и деловито поправлял кобуру с револьвером, — По ночам многие Гнильцы размякают. Не понаслышке знаю. — Но при этом не видно ни зги! Даже с фонарями и «римскими свечами» будем слепы! — Гнильцы тоже далеко не все видят в темноте, — поспешил сказать Маан, — По статистике, подобная перестройка сетчатки… Забыл. Да и без разницы. Все готовы? Маан осмотрел своих людей, на каждом останавливая взгляд. Нет, опасения были напрасны. Все здесь, и все готовы выполнить свой долг. Он боялся, что кого-то развезет от джина, но ни малейших признаков хмеля в глазах Маан не заметил. Инспекторы были возбуждены, но отнюдь не алкоголем. — Я поеду на «Кайре» с Геалахом, для вас уже вызваны фургоны, будут здесь через две минуты. Выдвигаемся немедленно. Инструкции на месте. — Ясно, — кивнул Тай-йин. Он не добавил «шеф» и не пошутил. Шутки закончились. Начиналась работа. Минуту спустя, Маан с Геалахом уже сидели в мягко ворчащей двигателем «Кайре». Над их головами разгоняли мрак тускнеющие осветительные сферы, в чьем призрачном свете лицо Геалаха казалось восковым слепком, черты заострились. Маан подумал, что и сам сейчас должен выглядеть похоже. — Команда в норме? — спросил он просто, чтобы нарушить тишину. — Абсолютно, — кратко ответил Геалах, не отвлекаясь от дороги, — Ни один не пьян. — Будем надеяться. Пожалуй, даже хорошо, что это случилось сегодня. — Пропал вечер в «Атриуме». В следующий раз мы туда сможем попасть нескоро. — Я не заметил действительно недовольных. Геалах помолчал, потом ответил: — Ребята застоялись. «Гнездо» — отличный способ встряхнуть их. И они сами долго этого ждали. Я думаю, мы справимся. — Мы давно не работали по «гнездам», Гэйн. Все-таки не наш профиль. — Тем лучше. Я соскучился по большой работе, — Геалах привычно подмигнул ему, — Иногда, для нервов это лучше хорошего вечера за бокалом джина. Черт возьми, если я не привезу сегодня Мунну хотя бы одного скальпа, пусть понизит меня в классе на десять позиций! Это возбуждение не было наигранным, Маан знал Геалаха и понимал: сейчас тот и в самом деле в предвкушении. Маан прислушался к собственным чувствам, но ничего особенного не заметил. Грядущая охота не вызывала в нем того всплеска адреналина, как раньше, скорее даже он ощущал легкую, тянущуюся, как ноющая зубная боль, апатию. — Мунн предлагал мне не участвовать, — сказал он Геалаху зачем-то, — Сдать группу тебе. — Отчего это? — Боится за мое здоровье. Мы, старики, хрупкий народ. Но Геалах не свел все к шутке. Он мельком взглянул на Маана, и в его взгляде улавливалось что-то, что можно было принять за тревогу. Но при таком освещении Маан бы за это не поручился. — Если об этом говорит Мунн… — К черту Мунна. Он уже относится ко мне, точно я почетный инспектор, годный только на то, чтобы приходить к школьникам на открытый урок и звенеть медалями. — Он не предложил бы это, если бы не имел причины. Серьезной причины. — Я уже не тот, что раньше, Гэйн. Вот его серьезная причина. Но он не учел, что я опытный боевой пес, который еще кое на что способен. — Оставайся наверху, — неожиданно сказал Геалах, — Я поведу группу. У меня получится, ты знаешь. Я ребят чувствую. Он мог бы — понял Маан. У Геалаха действительно хорошая репутация в отделе, и из него получится отличный лидер, что в бою, что в рутинной работе. Парни его любят, даже Месчината. У него врожденное умение вести за собой, подчинять своей воле — отличный командирский задаток. Маан вдруг понял причину той странной апатии и удивился, до чего она проста. Геалах действительно был бы хорошим командиром. Возможно, более хорошим, чем он, Маан, даже в свои лучшие времена. Взревновал отдел к собственному преемнику, которого растил специально себе на замену? — Чего улыбаешься? — Да так, подумалось… Нет, я поведу группу, Гэйн, все в порядке. — Настаивать не буду, — Геалаху удалось пожать плечами, не отрывая руки от руля, — Знаю, ты неуступчив. Может, «микстуру» примешь? — Зачем? Я давно не использовал эту дрянь. — Почему дрянь? Неплохая штука. Заряд адреналина — и в то же время спокоен, как скала. Я сам иногда перед предстоящим делом вкалываю. Хочешь? У меня как раз пара доз осталась. Геалах запустил руку куда-то во внутреннее отделение на приборной панели, а когда вынул, на узкой ладони едва заметно блестели две капсулы с шариками автоинъекторов. Небольшие, меньше пистолетного патрона, с коротким номером на боку. Жидкости внутри видно не было, но Маан знал, что она там есть — кажущаяся вязкой и густой, капля чайного цвета. Он не любил «микстуру», хотя в прошлом изредка и принимал. Ничего страшного она в себе не таила, обычный стимулятор, употребляемый и Кулаками, и инспекторами на службе. Щелчок, в твою кровь падает застывшая коричневая капля, а потом тело делается легким, послушным, гибким… И очень опасным. Правда, через несколько часов «микстура» одарит тебя уже совсем другими ощущениями, вроде раскалывающейся звенящей головы, боли в мышцах и головокружения. Маан заколебался. Он уже боялся доверять своему телу, зная, насколько то уязвимо. «Микстура» позволит ему работать более продуктивно, пусть и ненадолго. По крайней мере, он не будет выглядеть дряхлой развалиной перед своим отрядом. — Я тоже возьму, — сказал Геалах, расценивший, видимо, его задумчивость как нерешительность. И, подтверждая свои слова, взял одну из капсул и небрежно коснулся ее торцом внутренней части собственного предплечья. — Давай сюда эту гадость. Но, клянусь, я использую ее в последний раз. — Разумеется, старик. Капсула на ощупь была холодной, Маан машинально растер руку в месте инъекции и, оттянув манжету рубашки, вонзил скрытую иглу. Короткий укол в мышцу, почти сразу сменившийся легким жжением. Не больнее, чем коснуться канцелярской кнопки. Через несколько секунд «микстура» подействовала. Сперва мир перед глазами немного помутнел, но это почти сразу прошло. Зазвенело в ушах. Стало жарко, точно тело вдруг начало выделять гораздо больше тепла, и это тепло, не успевая излучаться в воздух, стекало по его рукам и концентрировалось в пальцах. Первичный эффект «микстуры» был отчасти схож с алкогольным опьянением, но быстро проходил, оставляя после себя немного искаженное восприятие окружающих оттенков. — Порядок? — Геалах почему-то внимательно вглядывался в его лицо. — Да, — через силу отозвался Маан, растирая ладони, — Давно не употреблял эту штуку. Теперь я половину ночи не буду спать из-за проклятой мигрени. — Зато у тебя будет чему болеть, — отозвался Геалах, снова переключаясь на дорогу, — Да и мне будет спокойнее, если я доставлю тебя Кло с головой на плечах. Вдруг она случайно заметила бы разницу. Войсаппарат опять завибрировал, когда Маан собирался ответить на шутку. Еще непослушными после «микстуры» пальцами он щелкнул кнопкой, принимая вызов. — Маан. — Это Мунн. Как у вас там? Мунн редко позволял себе задавать подобные вопросы, лишенные конкретики, но сейчас и он был напряжен, Маан понял это по голосу. — Все в порядке, группа выдвинулась. Расчетное время прибытия — плюс шесть минут. Дороги свободны, ехать недалеко. — Хорошо. Кулаки уже на месте. Оцепили здание, ждут вас. Действовать придется практически сразу же. В желудке неприятно похолодело. — Без подготовки? — Да. С ходу. Нет времени, Маан. — Но так нельзя… — Маан растерялся, — Мои люди не в курсе ситуации. Нужны карты, нужны проработанные маршруты, нужно взаимо… — Не тот случай, — коротко отрубил Мунн, голос его был сух и необычно раздражителен, — Мы думали, у нас есть в запасе дня два. Или, как минимум сутки. Но наблюдатели замечают активность в «гнезде». Понимаешь? Активность. Значит, ублюдки готовы сменить логово. Мы не можем этого допустить. Действовать будете по обстоятельствам. Маан скрипнул зубами. Превосходно! Достойное завершение приятного вечера. Если можно так назвать попытку самому залезть Гнильцу в глотку. — Деталей не знаю, спросишь у Кулаков по прибытии. Кажется, там не больше трех-четырех Гнильцов. Вас семеро, да пятьдесят Кулаков — не самый скверный расклад, а? — И не в таком работали… — бросил Маан, — На подкрепление рассчитывать можно? — Не сегодня, Маан. Гнильцы уже готовы смыться. Вы должны работать сами, инспекторов свободных нет. Все в порядке? — Да. Я думаю, да. — Помни, Геалах может сменить тебя. Если… — голос Мунна сделался тише, — Если хочешь, я сам прикажу ему. Это нормально. — Нет, — твердо ответил Маан, — Уже решено. Я сам поведу группу. — Хорошо. Сообщи мне, как только будете начинать. Мунн отключился внезапно, не сказав: «Отбой!». Войсаппарат, несколько секунд назад издававший человеческий голос, вновь оказался обычной плоской коробочкой из пластика и металла. Маан глядел на нее некоторое время, словно в ней было сокрыто что-то важное, чего не поведал сам Мунн. — Действуем с разбега, — сказал он Геалаху, — Мунн так решил. Пять десятков Кулаков и все. Говорит, мало времени. Во рту было необычно сухо, фразы получались короткими, рубленными. — Хорошо. Старая добрая разведка боем? — Угу. По мере того, как дьявольская «микстура» рассасывалась в крови, проникая в каждую клетку, Маан начинал ощущать прилив сил и желание немедленно действовать. Гладкий металл спрятанного в кобуре пистолета сейчас казался ему манящим, он едва удерживался от того, чтобы вытащить бесполезное пока оружие. В бой. В схватку. Даже глаза пришлось прикрыть, мир запестрил оранжевыми и синими точками. Это ощущение было ему не внове. Разве что, необычно долго кружилась голова, но Маан списал это на естественную реакцию организма, отвыкшего от подобных химических допингов. Черт возьми, в последнее время он даже кофе старался много не пить… К месту они подъехали не через шесть минут, а через четыре с небольшим — Геалах гнал свою «Кайру», превышая установленные лимиты скорости. Сначала Маану показалось, что они остановились на пустыре. Тишина — первое, что он отметил, выбравшись из автомобиля. Настоящая окраина жилого блока, погруженная во тьму. Здесь не было ни светящихся окон, ни вывесок, ни даже указателей. Полоса мертвой земли, пустая и единообразная, лишь изредка нарушаемая изломанными и проржавевшими каркасами пришедших в негодность домов. Маан не любил такие места. Это было хуже окраинных трущоб. Полное отсутствие человека. Полное беззвучие. Лишь мертвый камень и обнаженные ломкие скелеты ржавой арматуры. — Кажется, нам сюда, — сказал Маан, указывая на один из каменных остовов, сохранивших форму наподобие окружности, — Мунн говорил про стадион. Сейчас, конечно, это мало напоминало стадион, скорее пустой, изъеденный эрозией череп, зияющий многочисленными провалами. Покосившийся корпус когда-то белоснежного здания выглядел ветхим, едва удерживающимся на поверхности, даже жалким. Как выглядит всякое сооружение человеческих рук, заброшенное, абсолютно ненужное, растратившее свою полезность и забытое. Рассматривая причудливый остов, Маан испытал что-то похожее на сожаление. «Это все „микстура“, — подумал он, пытаясь отыскать хоть одну живую душу вокруг, — Зря согласился». — Приятное местечко, — сказал Геалах, закуривая, — И подходящее для «гнезда» во всех смыслах. Заброшено, темно, наверное, и сырость… — Гнильцы любят подобные. — А это сошло бы у них за настоящий дворец! Хорошо, что б о льшая его часть уже обрушилась. Иначе нам бы пришлось здесь гулять неделю. Геалах был прав, от стадиона сохранилась едва ли треть, да и та не выглядела надежной. Яруса три, не больше, прикинул Маан. Семь инспекторов… Пожалуй, за час управимся. Хорошо, если так — ребят можно будет отпустить пораньше. Рядом с «Кайрой» остановились два белых фургона Контроля. На этом неосвещенном пустыре они выглядели откровенно неуместно. Их маскировка, рассчитанная на жилые блоки, здесь была бесполезна, но Маан подумал, что время прятаться уже прошло. Как сказал Геалах? Разведка боем? Пусть будет так. Кулаки появились точно из-под земли. Вероятно, ждали, окружив здание, невидимые в своих черных униформах. К Маану с Геалахом, отделившись от остальных, подошел, по всей видимости, старший: — Вы Маан? — спросил он не очень приветливо. Впрочем, как судить об эмоциях человека, чье лицо наглухо закутано черной тканью? Видны были лишь глаза — внимательные, быстрые, прищуренные. — Я Маан. Со мной прибыло еще шестеро. — Маловато. — Приказ Мунна, — веско сказал Маан, — Будем действовать в этом составе. Что известно? — Наблюдатели доложили о пятерых. Б о льшая часть — «тройки». Возможно, пара «двоек». Ваши ребята не могли подобраться ближе, чем на тридцать метров, боялись, что их почуют эти… Офицер говорил быстро и по существу, опуская все второстепенные детали. Почти профессиональный сленг Кулаков. Над этим даже не подшучивали — всем было известно, что Кулаки работают не языками. Маан не выразил неудовольствия. Когда-то, до того, как стать инспектором, он сам работал в наблюдении и знал, насколько это тяжелая, неприятная и утомительная работа. Не считая того, что иногда приходится часами сидеть на одном месте, часто к этому не приспособленном, всегда есть вероятность спугнуть Гнильцов, раскрыв себя ненароком. «Мы как полуволки, — подумал Маан, разглядывая темный силуэт здания, — Но от волков у нас только нюх. А у них — еще клыки и когти. И звериная ярость, затмевающая такую человеческую малость, как инстинкт самосохранения». — Плохо, — сказал Маан, — Не думал, что придется иметь дело с «тройками». — Это еще не все. Одна из «троек», судя по всему, матерая. — Вот как? — Так говорит наблюдение. Пара месяцев. — Значит, этот Гнилец опасней всех прочих, вместе взятых, — протянул Маан, — Самое паршивое, что можно придумать. Мне бы еще наших, человек десять… — Будем ждать? — деловито осведомился офицер. — Нет. Приказ Мунна — брать сразу. А, черт… План помещений есть? — Только это, — собеседник разложил на капоте автомобиля мятые бумажные листки, — Архитектурные чертежи. Подобным образом это строение выглядело двадцать лет назад. Геалах негромко выругался. — Полагаю, за это время там многое изменилось, — кисло заметил Маан, разглядывая строгие линии. — Более чем. Лестницы обвалились, внутренние перекрытия и стены тоже. Мы проводили визуальную разведку, в глубину не совались. — Выходы? — Три основных и запасной, не считая еще трех проломов. Человек в них не пролезет, но… — Итого семь. — Сейчас их блокируют мои люди. По пять человек на каждый лаз. — Оставьте снаружи по трое на выход. Я дам четверых инспекторов. — Не слишком много? — Геалах нахмурился. — Много, — признал Маан, — Но наша первостепенная задача — не допустить бегства Гнильцов из логова, когда станет жарко… — Там станет, — пообещал офицер, механическим жестом коснувшись автомата на боку. — Нам нужен надежный периметр. Если какая-то сволочь решит сбежать, я хочу быть уверенным, что ее перехватят. Мвези! Месчината! Тай-йин! Хольд! Все они были здесь, все ждали его команды. Молчаливые, спокойные, готовые выполнить свою задачу. — Вы блокируете периметр. Держать все выходы под наблюдением и помогать друг другу перекрестным огнем при необходимости. Лалин и Геалах идут со мной и Кулаками внутрь. Никто не возразил. Маан, хоть и был уверен в том, что пререканий не последует, все равно вздохнул с облегчением. — Внутри двигаемся тремя группами. Первую ведет Лалин. Ему нужен отряд Кулаков, десять человек — распорядитесь… Занять позицию здесь, — Маан повел пальцем по схеме, — проверить все помещения этой секции. Держать под наблюдением лестницу — если она еще цела. Далеко не углубляться, быть готовыми выдвинуться дальше по команде. Доложить! — Понял! — кратко ответил Лалин. Сейчас он даже выглядел старше своих лет. Должно быть, что-то переменилось в лице. — Геалах, ведешь вторую. Возьмешь и себе десяток Кулаков. Осмотреть всю эту часть, проверить оба южных коридора к трибунам. Второй ярус — здесь и здесь. После того как закончите маршрут, расположиться здесь и ждать дальнейших инструкций. Геалах молча кивнул. Но Маану не требовалось подтверждения, что тот понял свою часть работы. Гэйн не всегда считал нужным соблюдать показную субординацию, но Маан не сомневался, что Геалах уже вызубрил схему наизусть. Он поведет своих людей точно и осторожно, с максимальной скоростью и минимальным риском. Это хорошо, вторая группа должна быть готовой прийти на помощь в любой момент; первая будет слишком далеко. «Из него выйдет командир», — подумал Маан, глядя на Геалаха, спокойно регулирующего ремни кобуры. — Третью веду я. Начинаем с первого яруса, осматриваем помещения в этом порядке… — он показал, — потом ждем вторую группу и продолжаем движение здесь… Внимание обращать сюда и сюда. Судя по всему, там будет много завалов и строительного хлама, Гнильцы часто используют их в роли укрытий. Огонь открывать без команды, целиться в торс, стрельба — в автоматическом режиме. Маан подумал: сумеют ли они распознать, где у Гнильца торс, когда увидят его?.. Но сам же отмел сомнения — ни малейшего основания не доверять Кулакам у него не было, а эти ребята, пожалуй, выглядели специалистами в своем деле. Правда, без инспектора под боком они все равно что слепы, их зрение и слух — ничто, без чутья. Они могут пройти в шаге от Гнильца и не заметить его. — Выкладка? — коротко спросил Лалин. — Стандартная. Всем надеть бронежилеты. И… пожалуй, прихватите каждый по «ключу» из фургона. Я не знаю, сколько там внутри запертых дверей и успели ли они рассыпаться окончательно. Гранаты и тяжелое оружие оставьте. Там, судя по всему, чертовски тесно, а мы не на войне. Микрофоны — в режим двусторонней связи. Предупредительный Геалах уже раскладывал на капоте все необходимое. В каждом фургоне Контроля был наготове стандартный набор экипировки на нескольких человек. Маан, ежась от неприятного холодного прикосновения пластика, натянул на себя бронежилет. Тяжелые пластины уперлись под ребра, мешая дышать полной грудью, пришлось повозиться, регулируя жесткие ремни-фиксаторы. «Ключ» был увесистый, неудобный, Маан покрутил его в руках колеблясь. Он был почти уверен: необходимости в этом неуклюжем инструменте не возникнет, тем более что с ним будут Кулаки, но, отдав приказ инспекторам, не мог позволить самому себе послабления и, беззвучно выругавшись, приладил массивный цилиндр к бедру. Остальные справились быстрее него. Облаченные в тяжелые штурмовые бронежилеты вместо штатских пиджаков, инспекторы выглядели куда внушительнее, хотя по грозности вида вряд ли смогли бы тягаться с Кулаками. Маан оглядел свой небольшой отряд и остался доволен. — Связь, связь… — сказал он шепотом в бусину микрофона, висевшую под ухом. — Порядок, — отозвался Хольд, — Помехи незначительны. — Хорошо. Главный Кулак ожидал его слов, и Маан не стал затягивать. — Начали, — приказал он. И они начали. К зданию подходили, выключив для маскировки свет, но Маан, даже не видя своих людей, знал, что сейчас они, развернувшись цепью, перебегают от одного укрытия к другому, прикрывая и страхуя друг друга. Достигнув осевших от времени ступеней, они разобьются на несколько групп и блокируют все выходы. — Первый и второй взяли, — доложил Тай-йин. Спустя считаные секунды, в эфире послышался голос Хольда: — Пятый наш. Осталось четыре. Маан знал, что почувствует себя гораздо увереннее, когда каждая щель будет перекрыта инспекторами Контроля. — Мвези запаздывает… — прошептал Геалах, прикрыв ладонью комм-терминал. — У него самая неудобная позиция. Но он справится. Что-то чувствуешь? — Ничего. У окон они явно не торчат. Мвези доложил через минуту. — Шестой и седьмой под контролем. — Понял. Месчината? — Двигаемся, — отозвался тот, — Возникла задержка. Много обломков. Плюс двадцать секунд. Месчината был точен во всем и дал бы фору любому хронометру. Когда в динамике вновь раздался его тихий голос, Маан мог поклясться, что прошло аккурат двадцать секунд. — Третий и четвертый блокированы. Маан сдержал вздох облегчения. Самая сложная часть работы была выполнена. Подготовка к штурму и выход на позиции — нервное дело. Никогда не поручишься, что какой-нибудь Гнилец, обладающий острым нюхом и еще сохранивший подобие разума в голове, не поднимет тревогу, всполошив все «гнездо». Такие случаи бывали неоднократно. Именно поэтому каждое «гнездо» обычно обкладывалось, бралось под внешний контроль с соблюдением максимальной предосторожности, а подчас это напоминало осаду какой-нибудь древней крепости, да и длиться могло не одну неделю. Но сегодня ситуация была особенная, действовать приходилось в спешке, на импровизации, надеясь лишь на профессионализм инспекторов и Кулаков. Он знал, что никто его не подведет. У самых ступеней их пути с Геалахом расходились — тот на прощанье хлопнул шефа по плечу и бесшумно нырнул в темноту, в сопровождении десятка теней, через мгновение став неотличимым от них, а через два — полностью растворившись во тьме развалин. С Мааном остались девять Кулаков и их офицер. Конечно, он мог бы доверить вести ударную группу Геалаху… Маан стиснул зубы. Нет, не мог. И глупо пытаться убедить в этом себя. — Снаружи «ключи» не понадобятся, — сообщил по общей связи кто-то из Кулаков, — Визуальный контроль утверждает, что все двери открыты. — А какая дрянь внутри — не берется утверждать ни один черт, — сказал невидимый Тай-йин, — Что же, я всегда любил сюрпризы. — Мы могли провести направленную акустическую проверку, — ответил офицер, судя по тону, несколько задетый, — Но сочли это иррациональным. — И совершенно верно, — сказал ему Маан, — У некоторых Гнильцов слух получше, чем у летучей мыши, ваши волны подняли бы их живее, побудки армейским горном. Офицер пожал плечами, не желая вдаваться в полемику, да и вряд ли он относился к тому типу людей, которые часто спорят. — Вход — плюс тридцать секунд, — сказал Маан, — Быть в готовности. Мертвая холодная громада здания, возвышавшаяся над головой, давила, путала мысли. Она не вызывала страха, но было в ней что-то угрожающее, нечеловеческой природы, что-то угрюмое, скованное временем, высушенное. Чтобы побороть неприятное чувство, Маан положил руку на камень. Просто твердая неровная поверхность, ледяная, как могильная плита. За ней — темнота, еще более густая, чем здесь, и смертоносное разложение Гнили. Неощущаемая снаружи вонь нечеловеческой плоти. На несколько секунд опять вернулось головокружение, настолько сильное, что Маану пришлось вцепиться в камень, чтобы не упасть. На лбу выступил холодный пот, сердце заколотилось. Проклятая «микстура»! Маан заставил себя дышать глубоко, ритмично. Помогло — противные ощущения отступили, лишь в затылке немного гудело, как после удара. Когда тебе за пятьдесят, неразумно использовать стимуляторы. Нервная система отвыкла от подобных встрясок. Оставалось надеяться, что подобный приступ не повторится там, внутри. — Готовность плюс три, — сказал он громко и отчетливо в микрофон, — Начинаем. Три. Два. Один. Вперед! Кулаки действовали без промедления. Как машины, накопившие необходимый заряд энергии, придя в движение, они уже не останавливались. Распахнули с негромким треском дверь и устремились внутрь, прикрывая друг друга. Маан не раз видел Кулаков за работой и успел проникнуться к ним уважением. Те не были мастерами поиска и были беспомощны вне сферы своей компетенции, но они тоже были инструментами Контроля, предназначенными для иной, определенной, работы. — Пусто. — Холл — пусто. — Контакта нет. — Подтверждаю. — Два право. — Вижу. Алый. Они обменивались короткими репликами, имевшими для них какой-то свой смысл. Но раздумывать об этом было некогда, Маан, перехватив пистолет, бросился за ними в темное непроглядное отверстие, на ходу включая фонарь. Внутри было сыро, это первое, что он заметил. Даже не заметил, сознание в эту краткую размывшуюся секунду было занято другими, более важными делами, это просто отметило его тело. Сыро, как под землей. Наверное, здесь много лет подряд скапливалась и конденсировалась влага — из пробитых водяных танков, из протекающего водопровода… Влага проникла под панцирь бронежилета, тяжелые пластины не были ей преградой, пропитала одежду и тело под ней. Захотелось передернуть плечами. Наверное, так ощущаешь себя в земных джунглях. Душно, сыро, темно. Лучи фонарей рассекали темноту на лоскуты, но света было слишком мало, чтобы увидеть все помещение целиком, или хотя бы обозначить его границы. Маан видел лишь его куски, появляющиеся в пятнах голубого света, разбросанные элементы, которые невозможно было собрать в одну целостную для восприятия картину. Иззубренные каменные углы, груды мусора, похожие на испражнения каких-то доисторических ящеров, бесформенные проломы, короста отслоившейся краски, потерявшие цвет остатки колонн. «Когда-то все это, должно быть, стоило огромных денег, — прикинул Маан, — здесь же сотни тонн натурального камня…» — Порядок, — доложил Лалин, — Вошли без проблем, но пришлось повозиться с дверью. Проржавела насквозь. Контакта нет. Ничего не чувствую. — Геалах? — Норма. Заканчиваем осмотр. Контакта нет, подтверждаю. — Запах?.. — Кажется, что-то улавливаю. Судя по всему, второй уровень. — Ясно. Наружные отряды? — Периметр держим под контролем. Никаких изменений. — Хорошо. Продолжать движение. О любом контакте или запахе сразу сообщать мне. — Запах ощущаю, — буркнул Геалах, — Только не Гнильца. А может, и Гнильца, если у него пищеварительный тракт не очень отличен от человеческого… Кто-то хмыкнул, в напряженной атмосфере желания смеяться не возникло ни у кого. Маан подумал, не одернуть ли Геалаха, но решил не обращать внимания. Небольшая разрядка нужна сейчас всем. — Продолжаем маршрут, — сказал он офицеру, — Группа, вперед. Кулакам было удобнее — их экипировка имела специальное крепление на плече для мощного фонаря, поэтому в любой момент в их распоряжении была хотя бы одна свободная рука, не держащая автомата. Маан такой возможности был лишен: в одной руке он нес фонарь, в другой — снятый с предохранителя пистолет. В глаза сыпалась труха с потревоженных стен, к лицу липли клочья паутины, но ничего поделать он не мог, поэтому старался лишь не сбиться с ритма своей группы. Это было нелегко — Кулаки никого не ждали, они передвигались быстрыми перебежками, от одного укрытия к другому, всякий раз, занимая подходящую позицию, чтобы контролировать как можно б о льшую площадь. Они действовали слаженно и организованно, как шестерни в каком-нибудь приборе. Ни малейшей ошибки, ни единой осечки. Лучи фонарей казались лезвиями гигантских шпаг, фехтующих в темноте друг с другом, и от полной бесшумности этой картины возникало ощущение нереальности происходящего, разгоняемое только равномерным скрипом подошв по засыпанному полу. Кулаки двигались шустро, и Маан, стараясь двигаться вместе с ними, скоро почувствовал под ребрами знакомую пульсирующую боль. Но отставать он не имел права. Даже высококлассные Кулаки, лишенные его нюха, могут угодить в засаду — и тогда их не спасет ни выучка, ни опыт, ни самое лучшее оружие. Однажды такое уже случалось на его памяти. Ознакомление с рапортом об этой операции давно стало обязательным в Контроле, и Маан не мог не изучить его. Отделение Кулаков оцепило здание, из которого поступил срочный вызов — кто-то из жильцов сообщал о Гнильце, причем, судя по всему, о «тройке». Мунн приказал блокировать периметр и ждать инспекторов. Офицер не выполнил приказа, и после того, как все закончилось, никто уже не мог сказать, почему. Возможно, крики людей из дома заставили его забыть о субординации и приступить к действиям. А может, просто не выдержали нервы. Сам он уже никому ничего не мог объяснить. Кулаки пошли на штурм — все десять человек, без инспектора. Гнилец действительно был только один, но, к несчастью штурмующих, он представлял собой самый неприятный, из возможных, вариант: его трансформирующееся тело было готово действовать, а разум еще не уснул окончательно. И когда начался штурм, он, понимая, что бежать некуда, просто сделал то, что сумел. Офицер погиб первым, когда огромный зазубренный коготь проломил его каску и разделил надвое черепную коробку одним ударом. Гнилец свалился им на головы, как рысь на зазевавшегося охотника, только ни у одной рыси не было такого богатого арсенала изогнутых когтей, крючьев и шипов. Потом ребята Мунна утверждали, что все эти уродливые и бритвенно-острые наросты — мутировавший ороговевший эпидермис, но это не имело никакого значения, и уж совершенно точно, не для тех людей, которые оказались в засаде, сжатые тесным коридором. Итогом стали четыре смерти, а также трое искалеченных, списанных после этого на пенсию с понижением в социальном классе, и еще трое — просто тяжело раненных. В тесном пространстве Гнилец собирал свой урожай как комбайн, работающий на поле лишайника, а стрелявшие в панике Кулаки попадали в своих же товарищей. К приезду инспекторов Гнилец уже был мертв — как и многие из тех, кто не послушал приказа. Маан задыхался, стараясь держать темп, но не отдавал группе распоряжения идти медленнее. При включенном на общую волну микрофоне его приказ услышали бы все остальные. А это значило — расписаться в собственной беспомощности. И Маан, тяжело дыша, переставлял ноги в заданном темпе. Это было нелегко — пол практически повсеместно представлял собой изломанную поверхность, передвижение по которой давалось непросто. Старые плиты где-то вставали дыбом, образуя настоящие эскарпы, а остатки стальных каркасов обратились подобием колючей проволоки, безжалостно цепляющей своими ледяными когтями за ноги и плечи. Подчас приходилось протискиваться в узкие щели или переступать зияющие в полу отверстия. Неудивительно — здесь долго не было человека. Еще труднее было ориентироваться. То, что раньше было ровными линиями на бумаге, теперь предстало перед ними бесформенными нагромождениями, имеющими мало общего с инженерной схемой. Там, где когда-то располагались небольшие служебные коридорчики, ведущие к внутренним помещениям, теперь находилось грубое подобие тоннеля — камень местами обрушился, открыв, точно застарелые язвы, пятна сгнившей проводки, стенные панели рассыпались в мелкую труху, ступени стали грудами булыжника. Маан представлял себе примерное месторасположение группы и надеялся, что в своих расчетах не сильно ошибается. Ст о ит неправильно проложить маршрут — и они могут добрых несколько часов плутать в каменном лабиринте, оставаясь от Гнильцов так же далеко, как если бы находились за стенами здания. Ошибки быть не должно. Впрочем, Кулаки, кажется, сами неплохо ориентировались здесь, они двигались вперед не задерживаясь, чтобы уточнить направление. Внезапно Маан расслышал приглушенные быстрые хлопки, искаженные неверным эхом и несущиеся откуда-то издалека. Как будто кто-то бил в ладоши — сильно и, вместе с тем негромко. Но Маан узнал в них выстрелы. — Периметр! — рявкнул он в микрофон, забыв о тишине. Ответил Месчината. — Все в норме. Уже обезврежен. — Что случилось? — Пытался прорваться через четвертый выход. «Двойка». Мы заметили его, подпустили поближе и открыли огонь. Уже мертв. — Один? — Так точно. Других рядом не чувствую. — Хорошо. Продолжать наблюдение. Месчината. Гнильцы могут попробовать пройти тем же путем. По крайней мере, я надеюсь, что они достаточно глупы для этого. — Есть! — ответил Месчината. Остановившийся, когда началась стрельба, офицер внимательно вслушивался в рапорт инспектора. Довольно кивнул: — Одним меньше. Хорошо. — Ничего хорошего, — сказал Маан, — Разве что, теперь вы понимаете, почему мы оставили стольких людей снаружи. — Но они ведь убили его! — Разумеется, убили. Только учтите, что Гнильцы просто так не бегут из «гнезда». Если кто-то пытался отсюда вырваться, это значит только одно — они уже знают, что мы здесь. Офицер выругался. — Нас почуяли? — Да, кого-то из инспекторов. Есть тварь, из здешних выродков, что обладает отличным нюхом… — Это не поможет ему, когда мы встретимся. — Конечно. Всем группам, продолжать движение. Быть предельно осторожными — Гнильцы знают о нас. Огонь открывать без колебаний, о малейшей подозрительной детали докладывать. Все! Кулаки вновь двинулись по маршруту, но Маан заметил, что уже не так скоро — они то и дело бросали в его сторону быстрые взгляды, пропуская вперед, точно он сам был датчиком опасности, с которым необходимо свериться. Впрочем, так на самом деле и было. Даже уповающие на свое мастерство, Кулаки не хотели подвергнуться внезапному нападению. И Маану оставалось лишь надеяться, что собственное чутье его не подведет в нужный момент. Несколько раз ему казалось, что он что-то ощущает. Чувство это было зыбким, летучим, как легкий сквозняк. Маан старался сконцентрироваться, но тщетно — оно быстро пропадало. Возможно, на самой периферии его чутья сейчас действительно есть Гнилец. Отгороженный многими метрами камня и бетона, он терпеливо ждет, затаившись в непроглядной темноте. Вот! От неожиданности его передернуло, точно в судороге, едва не оступился. Оно. Тот самый запах, который ни с чем не спутаешь. Ощущение навалилось на него, из-за неожиданности став еще острее, ярче. Присутствие чего-то чужого рядом. Сам воздух вдруг стал плотным, густым, вязким. На коже выступил пот, каждая капля которого жалила как кислота. Гнилец. Нечто совершенно чуждое, рядом с чем невозможно дышать. Воплощение скверны. Сама смерть. И Маан в ту крошечную частичку времени, что меньше малой доли секунды, в ту, которая потребовалась его разуму, чтобы осознать то, что он почувствовал — прилив радости, почти эйфории. Его больше не беспокоила ноющая печень. Пропала теребящая боль в колене. Он снова был орудием Контроля, беспощадным, точным, безупречным в своем совершенстве. Как прежде, он был главным псом в своре — и инстинкт, внедренный в его тело, инстинкт нечеловеческий, но дремлющий в нем, скомандовал: вперед! — Здесь! — хрипло крикнул Маан, указывая на пролом в стене, один из многих в темном коридоре. Его поняли сразу. Кулаки мгновенно оказались рядом, будто соткавшись из темноты, выставили вперед куцые стволы своих автоматов, страшных в ближнем бою. Они действовали молча, без команды, но слаженно, как единый организм, разделенный на несколько независимых сегментов. Маан хотел сообщить в эфир о контакте и предупредить остальные группы, но не успел — лишь почувствовал, что присутствие Гнильца стало ощущаться сильнее, а значит, он подобрался ближе. Чутье безошибочно подсказывало ему, что это «тройка». Молодая, едва оформившаяся. А затемм он увидел самого Гнильца. Он появился из пролома внезапно, Маан не сразу понял, почему луч его фонаря упирается во что-то пористое, серо-зеленое, кажущееся в неверном электрическом освещении пятном влажного мха. Потом показались тянущиеся из темноты отростки, тонкие, узловатые, цепляющиеся за края пролома. Они двигались как-то хаотично, неуклюже, точно их обладатель еще плохо научился владеть собственным телом. Когда фонари Кулаков скрестились в одном месте, Гнилец стал виден целиком. Он сохранил значительное сходство с человеком. Пожалуй, его можно было бы даже принять за человека на некотором удалении или в более зыбком свете. Он был необычайно худ, но это худоба казалась не болезненной, а какой-то гротескной, пугающей, уродливой. Выглядело странным, как он может удерживать вертикально свое тело, не ломаясь пополам. В том месте, где когда-то была талия, его можно было обхватить двумя ладонями. Грудь тоже сузилась, стала похожей на вытянутый цилиндр, и по тому, как топорщились складки рыхлой кожи на ней, было видно, что ребра Гнильца претерпели много трансформаций, каждая из которых делала их менее похожими на человеческие. Но отвратительнее всего выглядели руки. Они были длинными, невероятно длинными, вытянутыми, и тоже очень тощими. Словно весь запас энергии, полученной из переваренных человеческих тканей, ушел в этот бесполезный рост, превратив конечности в неуклюжие закостеневшие щупальца. Голова, как ни странно, мало изменилась, лишь выпали волосы, а кожа стала такой же отталкивающе рыхлой и серо-зеленой, как на всем туловище. Он пытался пропихнуть в отверстие свое неловкое тело, и не сразу заметил света фонарей. Может, он был частично слеп, но в этом Маан не был уверен — в глазах выродка, прозрачных и ясных, он увидел страх. Настоящий, почти человеческий. Гнилец слабо гаркнул и попытался отскочить от пролома. Крик был тонкий, какой-то птичий, беспомощный. Конечно, далеко уйти он не успел. Не дожидаясь от Маана знака, офицер отдал приказ: — Огонь! Автоматы зарокотали в несколько голосов. Выстрелы были негромкие, ухающие, как будто рядом заработал многоцилиндровый большой двигатель. Маан видел, как Гнильца впечатало в камень, и его обвисшая плоть, это жалкое подобие человеческой кожи, стала рваться в клочья, обнажая алое рыхлое мясо под ней и ломкие белые осколки костей. Через две или три секунды все было уже закончено. Нечто, бывшее когда-то Гнильцом, лежало бесформенным ворохом, из которого выделялись лишь эти бесполезные продолговатые руки, и Маан только сейчас разглядел, что заканчиваются они не пальцами, а какими-то губчатыми присосками. На всякий случай Маан прицелился и выпустил три пули в голову. С неприятным влажным хлопком та раскололась на несколько частей. — Всегда надо… быть уверенным, — сказал он, почему-то поясняющим тоном, словно Кулаки могли обидеться на него за то, что он сделал их работу, — У некоторых, знаете ли… Очень сильная регенерация. Офицер понимающе кивнул, опуская автомат. Руки у него не дрожали. — Я в курсе. Поэтому мы обычно сжигаем все трупы после операции, если от ребят Мунна нет особых указаний… Он недоговорил, видимо, обо всем догадался по лицу Маана. — Еще? — Да, — выдавил Маан, — По ту сторону… Где-то рядом. Ощущение присутствия не пропало, а значит, Гнилец был не один. Перед Мааном открывался узкий лаз, в который тщетно проталкивала свое длинное тело незадолго до обнаружения убитая «тройка». Дух Гнили доносился оттуда, и Маан поспешил первым нырнуть в темный провал. Но запах почти тотчас стал слабеть. — Он уходит! — За ним! — скомандовал Кулакам офицер. Но, прежде чем инспектор оказался по другую сторону, стены начали издавать дребезжащий звук размалываемого камня и Маан ощутил всем телом идущую по лазу вибрацию. Верно, пули, выпущенные в Гнильца, спровоцировали сдвиг в постройке. Первым порывом было — вернуться обратно, к свету фонарей и шороху мягких подошв. К людям. Перспектива оказаться в одиночестве, в руинах, служащих убежищем для нескольких Гнильцов, да при полной темноте — совсем не прельщала, но Маан понял, что времени на возвращение может попросту не хватить. Нужно продвигаться вперед: так хоть был шанс остаться невредимым. — Назад! — успел крикнуть Маан через плечо, выскальзывая, молниеносным рывком продирая свое тело внутрь, оказываясь по ту сторону от пролома. — Обвал! Со всей скоростью, на какую был способен, подсвечивая путь светом фонарика, он добрался до противоположной стены, немедленно сгруппировался, упав на колени и сжавшись в комок, накрыл голову обеими руками. В этот момент послышался глухой, граничащий с инфразвуком, грохот повалившихся сверху камней. Казалось, прямо над головой били в десяток ударных инструментов полоумные, сбившиеся с ритма, барабанщики. Уши заложило, а тело ждало удара и, следующей за ним, боли. Маан почувствовал несколько тупых толчков в спину и подумал, что это было хорошей идеей — надеть бронежилет. Через долгую-долгую минуту, когда по шероховатому полу с тупым, глухим гулом перестали скатываться камни, Маан опустил руки и поднял голову. Прислушался к себе: боли не было, на этот раз обошлось. Он достал фонарь, что автоматически успел зажать между коленей, осветил пространство вокруг себя и то место, где раньше был лаз. Сквозь густые клубы пыли видимость была практически нулевой. Дышать оказалось трудно, легкие свистели при каждом заборе воздуха, но пыльные частицы быстро оседали, благодаря повышенной влажности. Маан подошел вплотную к тому месту, где двумя минутами раньше пролезал в проем. Завал безнадежно отрезал путь назад, груда камней не оставила даже намека на то, что раньше здесь была ровная плоскость стены. — Все живы? — спросил он, ощупывая микрофон — на месте ли. — Всё в порядке, — послышался в наушнике комм-терминала знакомый голос офицера, — Успели отойти. Инспектор? — Я в норме. Буду перемещаться по намеченному маршруту. Двигайтесь в обход, встретимся в точке сбора со второй группой. Если меня не будет, идите в лоб. Где-то здесь Гнилец, и неизвестно, куда он движется. Соблюдайте осторожность! Собственный голос звучал уверенно, и это помогало. Маан не один, группа рядом. И его инспекторы, и Кулаки, все здесь, готовые прийти на помощь. Да и в помощи необходимости пока никакой не было. — Лалин, доложить обстановку. — Продвигаемся. Без изменений. — Понял. Геалах? — Контакта нет. Идем по маршруту. Поддержка нужна? — Справлюсь. Никаких отклонений от плана. Работаем, ребята. — Есть! — одновременно ответили Лалин и Геалах. Глаза Маана невыносимо жгло высвобожденной взвесью строительной крошки. Он закрыл их, постоял так несколько секунд, прислушиваясь к себе, пытаясь определить запах Гнильца. Чисто. Видимо, беглец уже далеко. Тем лучше, можно идти дальше, не опасаясь внезапной встречи. Пыль осела настолько, что Маан различал силуэты окружающей обстановки. Бледный свет фонарика выхватывал из темноты очертания стен и пола, загроможденного россыпью осколков. Вот он, дверной проем. Маан понимал, что нужно убираться отсюда немедля, возможно, последуют еще обвалы, но в этот раз, может так не повети. Ступая осторожно, стараясь не задевать по пути шаткие конструкции, он двигался к центру здания, но, хоть и старался держаться в одном ритме, продвижение его было медленно, слишком медленно. Маан со вздохом подумал, что за час, как планировалось, управиться они точно не успеют. Снова в ушах зазвучал дрогнувший голос главного Кулака: — У нас визуальный контакт! — Действуйте! Не мне вас учить. — Рыкнул Маан, тут же пожалев о своей вспыльчивости. Не Кулаки виноваты в том, что ему в одиночку приходится плестись по темным спутанным коридорам. Почти сразу до слуха Маана, уже не через наушник комм-терминала, донеслось далекое эхо знакомых хлопков. Несколько очередей. И очень быстро снова воцарилась тишина. — Господин инспектор! — Спокойно, офицер, — неохотно сказал Маан в эфир, — Не паникуйте. Что с Гнильцом? — Готов. Нагнали его у лестницы. — Мертв? — Так точно. Очень верткий, но умер сразу. Как гусеница. — Гусеница? — Или змея… — офицер замешкался, — С ходу и сл о ва не подберешь. Такой бугристый, почти без ног. — Значит, осталось двое? — Скорее всего. Из них одна старая «тройка». Это может быть опасно. — Продолжать движение, — приказал он, — Главное — найдите мне ту старую «тройку». Она не должна уйти. — Понял. — Судя по всему, это чертовски неприятная «тройка». Мне кажется, именно этот Гнилец заметил нас еще на подходе. В любом случае надо держать ухо востро. Нам не нужны сюрпризы. Будете начеку. Особенно ты, Лалин. Не спешите, проверяйте каждое помещение. — Мы двигаемся. Пока контакта нет. Отключив микрофон, Маан почувствовал стыд — ни к чему было пенять Лалину, тот и так был отличным специалистом, и уж, конечно, никогда не давал повода для подобных замечаний. Машинально сказал. От злости. Впрочем, извиняться по общей связи было бы еще глупее. Он продолжил идти, освещая путь узким лучом фонаря. Пистолет лишал его свободной руки, но Маан не спешил убирать оружие в кобуру. Когда ты на территории Гнильцов, в их «гнезде», да еще и один, без того, кто прикроет тебе спину — мысль спрятать оружие может стать самой глупой мыслью в твоей жизни. И, скорее всего, последней. Быстрее бы отсюда выбраться. Проклятый разрушенный стадион напоминал ему подземный склеп, а воздух, из-за вечной сырости не столько насыщал, сколько создавал дискомфорт, высасывал из тела тепло. После этого, даже ночной смог города покажется свежим и кондиционированным. Пожалуй, как только это закончится, стоит вернуться в «Атриум» и пропустить еще пару порций хорошего джина. Он определенно это заслужил, да и ребята работают вовсю… Маан замер. Запах вновь пришел так неожиданно, что он спросил себя, не кажется ли ему это. Но такие вещи не могут просто казаться. — У меня контакт, — сказал он помедлив. Комм-терминал мгновенно ожил. Несколько человек не могли говорить одновременно в пределах одного канала связи, поэтому Маан слышал лишь обрывки. — Оставайтесь на месте, мы уже идем к вам, — офицер. — …знал, что он его найдет. Маан, я веду группу в твою сторону, — Геалах. — … мы движемся по… сообщите… — кажется, Лалин. Маан постарался, чтобы его голос звучал спокойно. — Ничего, это всего лишь «двойка». Геалах, Лалин, продолжайте движение по своим маршрутам. Я справлюсь. — Это «двойка»? Ты уверен? — Да. Она не представляет серьезной опасности. Даже если я ее встречу, в чем я очень не уверен. Двигайтесь дальше. — Будь осторожен! Один, в темноте… — Я не стажер, Геалах, — отрубил Маан, — И у меня опыта больше, чем у любого из вас. Если Гнилец захочет меня сожрать, этот ужин станет самым острым блюдом в его жизни. — Понял тебя. Продолжаю движение. — Отлично. Маан не спешил, оставался на месте. Возможно, он простоял так минуту, а может, и несколько. Запах не ослабевал, его источник был где-то близко. Возможно, метров двадцать. Удивительно сильный запах. Он переложил пистолет в правую руку, фонарь взял левой. Лучше всего поступить так, как подсказывает разум и опыт. Не двигаться, не идти в сторону источника, дожидаться помощи. Группы Лалина и Геалаха скоро закончат свой маршрут и смогут начать его поиски. Людей в здании достаточно, это займет считаные минуты. К тому же его собственная группа, лишившись инспектора, лихорадочно спешит к нему… Один, без поддержки и Кулаков, в незнакомом объекте — конечно, это не то, чем можно гордиться, да и самолюбия не потешит, но, по крайней мере, заставит прикусить злые языки. Может, Джат Маан уже не в тех годах, которые считаются пиком формы, но он старший инспектор Контроля, и он многим горазд показать пример того, как изничтожать Гниль. Глупо. Опасно. Маан проверил предохранитель пистолета — рефлекторно, он и так знал, что тот снят. Нет, риск есть всегда — всегда, когда имеешь дело с Гнильцом, но, если речь идет о «двойке», она не чрезмерна. Гнилец на второй стадии внешне еще напоминает человека, но он редко способен на активное сопротивление. Перестраивающаяся нервная система, с ее приступами паники, маниакальной злостью, и уж тем более, эйфорией — не самый действенный инструмент. Особенно против того, кого всю жизнь натаскивали именно на подобную охоту. Он просто найдет этого ублюдка и пустит пулю ему в голову. Вот и все. Маан начал осторожно двигаться к источнику запаха. Пятно света, последние несколько минут упиравшееся в камень перед его лицом, вдруг пропало, узкий луч устремился вдаль, судя по всему, он вышел в какое-то подобие зала или анфилады — из-за обвалившихся во многих местах перекрытий это было сразу и не определить. Он попытался вспомнить схему, ему даже показалось, что сумел сориентироваться. Что здесь было раньше? Какой-нибудь склад спортивного инвентаря? Служебное помещение? Может, раздевалка? По правую сторону, где покосившиеся бетонные плиты напоминали готовую рухнуть древнюю крепостную стену, тянулась вереница пустых дверных проемов. Каждая из этих келий, кажется, была с единственным выходом, Маан подумал, что, если где-то там и скрывается Гнилец, это очень удачно. Бежать некуда. Будь Гнилец силен и опытен, то, пожалуй, смог проложить себе путь сквозь обветшалую кладку, но только не «двойка». — Кажется, у нас есть контакт, — доложил Лалин, — Точно не уверен, но ощущаю что-то похожее. От этого неожиданного звука Маан, старавшийся двигаться бесшумно, слившийся с полной тишиной каменного склепа, вздрогнул. — Начинайте преследование, — приказал он шепотом, — И соблюдайте молчание в эфире. На связь выходить только в случае крайней необходимости. Вопросов не последовало, да и какие вопросы на операции. Лалин молодец, все-таки нашел эту старую хитрую «тройку». Надо будет отметить его в рапорте после окончания. Медленно двигаясь по извилистой каменной кишке и освещая пустые комнаты, Маан подумал, что лучшего убежища для Гнильца, пожалуй, и не отыщешь. Хорошее место для логова. Вдалеке от шума, полная темнота, сырость, уединение. Да, кто-то старательно подбирал себе новую квартиру. В источнике он уже не сомневался, Гнилец находился где-то совсем близко. От постоянного контакта стал ныть затылок, точно к нему приложили сухой лед. Маана смущало лишь то, что запах был неясный, зыбкий, не поддающийся точной трактовке. Это было похоже на обычную «двойку», но в то же время запах содержал какую-то неверную ноту, некий странный нюанс, незнакомый ему прежде и не поддающийся распознанию. «Это не „тройка“, — сказал он сам себе мысленно, — „тройку“ я бы, конечно, узнал. Просто „двойка“. А запах, размытый из-за возраста, должно быть. Судя по всему, совсем молодая „двойка“, вот фон и колеблется». Молодая «двойка» — это не страшно. Такую можно брать голыми руками, они обычно беспомощны. Только странно, отчего Гнилец, совсем недавно перешедший на вторую стадию, влился в «гнездо», ведь период острой социопатии и желания скрыться от общества наступает позже. Маан старался ступать бесшумно, но это не всегда получалось — под подошвами время от времени приглушенно скрипела кирпичная крошка или звякал металл. Неприятно, но терпимо. Ну что же, иногда приходится мириться с тем, что с возрастом некоторые навыки становятся не так действенны. Зато на смену им приходят другие, не менее полезные, надо лишь раскрыть их внутренний потенциал. Здесь. Маан почувствовал, как сердце допустило один неровный, выбивающийся из общего ритма, удар. Он почти подошел к последнему проему в длинном ряду. Запах стал силен, как нигде. Значит, точно здесь. Никакой ошибки. Он не светил в проем фонарем, наоборот, приглушил его свет, прижав к бедру. Незачем пугать ублюдка раньше времени. Сделав несколько глубоких вдохов, Маан подошел почти вплотную, оперевшись правым плечом о стену. Оставалось немного. Одно резкое движение, быстрый поворот — и рука, упруго дрогнув, привычно поведет ствол в нужном направлении. Небольшое усилие указательного пальца заставит темноту на долю секунды расступиться, высвободив маленький оранжевый цветок, который отпечатается на сетчатке глаза и будет виден еще некоторое время. Маан разрешил своему телу простоять несколько секунд в полном бездействии. Расслабил мышцы, прикрыл глаза. Он всегда так делал перед тем, как предстояла работа. Даже такая тривиальная, как в этот раз. «Начали!» — сказал он сам себе мысленно. И рванул свое тело вперед. Один стремительный шаг, больше похожий на прыжок, левое плечо с силой впечатывается в противоположную сторону дверного проема, в лицо сыплется что-то соленое, сухое, видимо, штукатурка. Еще один шаг — внутрь комнаты, фонарь вскинуть, рука с пистолетом уже поднята, немного согнута в локте, чтобы упруго отразить мощный клевок отдачи, который последует через секунду. Пятно света заскользило по стенам, выхватывая бесформенные дыры и скрюченный остов арматуры. Но еще прежде, чем луч нащупал Гнильца, Маан почувствовал его — уже не нюхом охотника, а своими обычными, человеческими, органами восприятия. В правом углу что-то завозилось. Он услышал шорох, ворочание чего-то большого, тяжелого и живого. Чего-то чужого. — Взяли! — радостный голос Лалина ворвался в тишину и распорол ее в лоскуты, — «Двойка»! Маан, докладываю, Гнилец нейтрализован. Расстреляли в упор. Еще одна старая «тройка» и… Лалин говорил что-то еще, Маан уже не слышал, машинально продолжая движение, направляя фонарь в тот угол, из которого доносились звуки. И Маан увидел его. Гнилец был большим. Настолько, что возвышался над ним на добрую голову, и оттого Маану сперва показался каким-то каменным остовом, привалившимся к стене. Но камень, даже покрытый плесенью, не может принимать такого цвета — грязно-янтарного, приятного и в то же время отталкивающего. Это было похоже на дерево. На огромный скрюченный ствол, набухший в одном месте и разросшийся, только подобие коры было живым — поверхность ритмично двигалась, поднимаясь и опадая. Рука с оружием пришла в движение, и сердце Маана, замершее между ударами — настолько вдруг замедлилось время — протянуло сквозь все тело сладкую длящуюся ноту. Он понял, что успеет. В прорези целика мелькнула раздувшаяся лоснящаяся туша, Маан вовремя остановил движение и, немного подняв пистолет, надавил на спуск. Все было сделано быстро, настолько быстро и четко, насколько это было возможно. Слаженно и привычно, как он делал долгие годы. Возможно, ему не хватило совсем немного. Чувства отставали от происходящего, словно мозг запаздывал с передачей сигналов. Лишь ощутив страшный тычок, смявший правую сторону лица, от которого хрустнула челюсть, Маан понял, что лежит распластанным на полу. Его подбородок занемел от удара, но боль притуплял холод от камня, на котором он оказался. Зубы скрипели, и во рту было полно кислого острого песка, царапающего язык. Тело, еще недавно бывшее ему послушным и беспрекословно исполнявшее приказы, вдруг оказалось чужим, каким-то скомканным, распластанным, точно уже не принадлежало ему, а было лишь грудой костной и мышечной ткани. Почти ничего не было видно, перед глазами мелькали пятна. Кажется, он слышал звон, перед которым все погасло, наверное, это фонарик разбился о стену. Инспектор с трудом понимал положение своего тела в пространстве, но руку, сжимавшую оружие, он ощущал и, осторожно повернув голову вправо, приподнял пистолет и сориентировал его на звук, даже не видя толком цели. Ему показалось, что нечто, свистнувшее в воздухе, переломило его правое предплечье пополам. Как будто он сунул руку под фрезу пилы, разделившую кость на две части. Раскаленной лавой боль хлынула выше, пожирая локоть, плечо, грудь… Маан закричал. Боли оказалось слишком много, единственное, что он мог делать — с хрипом выпускать из легких воздух, прижавшись губами к камню. Перед глазами звенели россыпи серебристых звезд. Кажется, проломлена голова… Он попытался ощупать ее пальцами левой руки, но это не удалось — пальцы тоже были чужими, непослушными, твердыми. У него ушло много времени, прежде чем он смог перевернуться на левый бок, упершись в пол локтем. Правая рука свисала мертвой плетью, безжизненным лоскутом. Хуже боли было только осознание того, что его тело, этот инструмент, который служил ему столько лет — изувечено и беспомощно. Каждый нерв скулил, требуя пощады, посылая в мозг жалящие искры. Маан попытался позвать на помощь, но изо рта вырвался лишь клокочущий, рвущий легкие, кашель. От вкуса крови во рту мутило, желудок несколько раз сжало тяжелым спазмом. — Лалин… Геалах! Никакого ответа. Должно быть, микрофон слетел, когда он падал. Видимо, череп все-таки цел. Иначе Маан вряд ли оставался в сознании до сих пор. Он попытался сесть, но его так сильно мутило, а тело было так слабо, что он застонал от этого усилия. Он был раздавлен, выпотрошен, уничтожен. Старший инспектор Джат Маан сейчас был лишь сломанной куклой, небрежно отброшенной в сторону, лежащей в углу, ожидая своей участи. А потом вдруг оказалось, что темнота вокруг него неполная, Маан подумал, что это вернулось зрение. Но часть комнаты была залита рассеянным синеватым светом — фонарик, потерявший защитное стекло после удара о стену, лежал неподалеку. Сейчас он был бесполезен так же, как и сам Маан. Тени внезапно исказились, поплыли, Маану показалось, что у него кружится голова, но зрение его не подводило, это у дальней стены шевельнулось что-то большое. Гнилец. Он подошел к Маану медленно, и каждый его шаг порождал слабое эхо. Маан облизнул бесформенные лопнувшие губы. Мир, каким он его воспринимал, все еще звенел и был полон острых изломанных углов, вместо мыслей он слышал лишь шепот незнакомых голосов. Размер Гнильца и в самом деле был очень велик. Огромное мясистое тело было согнуто, скрючено, отчего на спине образовался большой горб, величиной с бочку. Но оно не выглядело неуклюжим, хоть и было массивным. Наверное, в его движениях присутствовала даже некоторая грация — нечеловеческая, отвратительная, плавная. Голова его была изуродована не меньше, чем тело, но в ней еще можно было угадать отдаленное сходство с человеческой. Когда-то она, видимо, начала зарастать чешуей, но этот процесс, по каким-то причинам не закончился, а может, преображение еще не было завершено — вместо кожи она была покрыта омерзительной на вид бугристой массой, придававшей ей сходство с вытянутой еловой шишкой. Маан увидел глаза, их было два — заросшие клочьями бурого мяса отверстия, в которых различался стеклянный бесцветный блеск роговицы и неровные выщербленные полусферы мутных зрачков. Эти глаза смотрели на Маана, но они так давно уже не принадлежали человеку, что ни малейшего чувства в них нельзя было прочесть. Они были пусты, как забранная тонким льдом поверхность мертвого озера. — Самоуверенный. Глупый. Самоуверенный. Сперва Маан решил, что ему это мерещится, но нет — на тошнотворной морде открылся рот. Он был скошен набок и походил на глубокий рыхлый разрез в разлагающемся мясе, открывавшийся в такт словам и скрывавшую внутри что-то липкое и поблескивающее. От этого голоса Маана замутило. — Пришел сюда. Хотел меня убить? Контроль. Пришел… Пришел сам, — Гнилец повторял это как бы в забытьи, уставившись неподвижным взглядом на Маана, — Старый, медленный. Слишком самоуверенный. У Гнильца осталось подобие волос, правда, теперь они походили на гибкие и длинные дикобразьи иглы. В другой момент это могло показаться Маану интересным, но сейчас, он мог лишь заставлять свое сознание удерживаться на плаву. Оружия рядом не было. Возможно, он сможет дотянуться до маленькой кобуры на лодыжке. Там специальный замок, открывающийся одним нажатием пальца. Его левая рука, пусть и плохо, но подчиняется, и на то, чтобы вытащить запасной ствол, должно хватить сил. Просто опустить руку и коснуться металла. Потом поднять оружие и выстрелить. Изо рта на пол капала кровь, Маан сплевывал ее, но это помогало мало. — Не я пришел к тебе. Ты пришел меня убить. И ты бы убил меня, если бы не был так стар. Медленный и старый, плохо. Речь Гнильца больше походила на бессвязный лепет, монотонный и лишенный всякого подобия интонаций. В словах не прослеживалось и намека на эмоции, казалось, они мертвы, и являют собой лишь набор звуков, исторгаемый похожими на волдыри от ожогов губами. Но эти слова пробирали до костей. Гнилец наклонился к Маану. Он оказался так близко, что Маан ощутил исходящий от него смрадный запах, сладкий, похожий на гнилостный. Он мог рассмотреть трещины в уже не человеческой коже, набухшие лимфатические узлы под ней, россыпи гнойных пятен, разбросанные по медовой поверхности. Рыхлое, гниющее заживо разумное дерево — вот что это было. Огромная раковая опухоль, сохранившая сознание. Средоточие самой Гнили. Маана вывернуло, задыхаясь, он исторгнул из себя зловонную горькую желчь с запахом джина. Это почти лишило его сил — мир опять потемнел, словно отступил на шаг. — Я долго здесь жил. Тихо. Я пришел сюда, когда все понял. Это был мой новый дом. Я не мог оставаться… там. Там были люди. А здесь не было никого. Тихо. А теперь пришел ты. За мной. Он говорил беззлобно, даже спокойно, но это было обманчивое ощущение, в любой момент Гнилец может размозжить ему голову одним движением руки, даже не прилагая сил. И то, что Маан до сих пор жив, скорее редкая, непонятная удача. Возможно, если Гнилец не наигрался с ним, у Маана есть время дотянуться до пистолета. Джат Маан понимал, что шанса застрелить Гнильца у него нет. Слишком быстрая тварь, слишком проворная. И еще разумная, что редкость для «тройки». Если Гнилец сумел ударить и опередить его тогда, когда их шансы были относительно равны, теперь нечего и думать свалить его выстрелом. Он успеет разорвать Маана на куски, прежде чем тот хотя бы достанет оружие. Нет, можно даже не надеяться. Чудес не бывает. Это просто даст инспектору Контроля смерть — ту смерть, которую он заслужил. Быструю — и с оружием в руках. Ребятам не будет стыдно за своего начальника. Гнилец рассматривал его, склонившись так низко, что протяни Маан руку, смог бы коснуться его лица. Того, что могло быть лицом, сохрани оно чуть больше сходства с человеческим. — Ты пришел убить. Вы все приходите убить. Зачем? Длинная четырехпалая рука сгребла Маана за бронежилет и встряхнула, легко, как игрушку. От кожи Гнильца, кроме гнили, несло сильным запахом мускуса. Может, это был его пот. Маана едва не вывернуло еще раз. — Зачем? Он задыхался, в груди нестерпимо болело, словно у него были переломаны ребра. Но Маан выдавил: — Ты Гниль. Я уничтожаю тебя. Везде… везде, где встречу. Всего лишь… порождение… Воздух в легких иссяк, а каждый вздох требовал огромных сил. Маан малодушно пожалел, что остался в сознании. Так было бы гораздо проще. — Я Гниль… — пожевал слова Гнилец, и в его голосе Маану почудилась задумчивость, — Ты хочешь убить меня не за то, что я сделал. Забавно. За то, что я Гниль. Ты так ненавидишь меня? — Да, — прохрипел Маан, — Ненавижу. Я бы порвал на куски… Перемолол заживо… Вы зараза. Чума. Вы болезнь… — Болезнь, — повторил Гнилец равнодушно. Непонятно было, вкладывал ли он в это слово какой-то смысл или нет. — И мы уничтожим вас всех. Ты убьешь меня, но за мной тысячи… — Маан поперхнулся собственной кровью, но смог продолжить, — Ты сдохнешь уже сегодня… Жаль, я этого не увижу. — Ты действительно ненавидишь, — Гнилец осклабился, обнажив тусклые желтоватые зубы, неровные и крупные, — Забавно. Я Гниль. Ты человек. Из-за этого. — Гниль — самое отвратительное и страшное из того, что существует. И мы уничтожим ее. Всю… Под корень. Всех вас. И тебя… Да, тебя. Я надеюсь, ты умрешь не сразу. Мои люди… Они найдут тебя. Уходить поздно… Да, они возьмут тебя живым. И отвезут в лабораторию… Они будут выпускать из тебя кишки пять дней подряд! — Маан скорчился от боли, — И вот тогда ты меня вспомнишь, мразь! Вспомнишь! Гнилец не выразил гнева. С внешней человечностью он, видимо, утратил и то немногое, что оставалось внутри, когда менялось его тело. Гнильцам неизвестны чувства. Они бесстрастны, как насекомые или механизмы. Злость, нежность, зависть, надежда — эти векторы не входят в ту систему измерений, в которой живет их искаженное сознание. Даже животные куда больше похожи на человека. Но когда Гнилец засмеялся, Маан едва не лишился чувств. Он надеялся, что это была неритмичная работа затронутых Гнилью легких или еще какой-нибудь отвратительный процесс, протекающий внутри чудовищно разросшегося тела… Но нет, Гнилец смеялся. И его смех, ужасный, искаженный, какой-то до отвращения человеческий, словно стеганул Маана литой свинцовой плетью. — Я Гниль. Чудовище. Которое надо уничтожить, стереть. Уничтожить. Гниль. Его манера говорить была искаженной. Используя обычные слова, Гнилец составлял фразы только по одному ему понятной логике, отчего постоянно казалось, что они несут в себе второй, какой-то особенный смысл. Однако Маан понимал, что никакого другого смысла в них не было. Даже те Гнильцы, которые на третьей стадии сохраняют и речевой аппарат, и остатки человеческого сознания, утрачивают способность ясно излагать свою мысль — следствие распадающейся нервной системы. Так, инвалид, которого травма мозга превратила в ребенка, может неуклюже переставлять кубики с буквами, пытаясь собрать из них слова. Зачатки разума помогают ему, и иногда даже получаются осмысленные предложения, но это больше моторная и ассоциативная память, чем следы настоящего сознания. — Чудовище. Меня надо уничтожить. Ты пришел именно за этим, — Гнилец, словно размышлял вслух, раскачиваясь из стороны в сторону, — Охотник. Слуга Контроля. Уничтожитель заразы. Ты пришел убить самое отвратительное, что только есть. Ты. Это же твоя работа. Как благородно. Ты ведь никогда не станешь таким, как я. Ты всегда будешь находить и уничтожать… Маан почувствовал, что срывается в пропасть забытья. Тело лежало в прежнем положении, но мир, окружающий его, уже начал меняться. Подернулся тенью, отступил еще на шаг. Как будто на глаза его легла полоса серого шифона, делающаяся все темнее с каждой секундой. Он подумал, что умирает. Гнилец говорил, но слова его становились все менее разборчивыми. Собственные мысли Маана свились в тонкую струну, гудящую и неуправляемую. В какой-то момент в комнате как будто стало светлее. Угасающее сознание Маана отметило это равнодушно, но вслед за тем, где-то совсем рядом раздались голоса и топот множества ног. Гнилец напрягся, застыл, с беспокойством поворачивая свою огромную голову, точно принюхиваясь к чему-то. Потом со скоростью, которая настолько не вязалась с его массивным неповоротливым телом, что глаз воспринимал это не как движение, а как мгновенное перетекание из одного положения в другое, метнулся к выходу, влился подобно капле чернил в темноту и пропал. Снаружи застрочили выстрелы, Маан различил быстрое басовитое тарахтение автоматов, одиночные хлопки пистолетов, чьи-то крики и хруст размалываемого камня. Он отчаянно старался удержать свое сознание на поверхности подобно тонущему, погружающемуся в стылые черные воды, но все тяжелее было набрать в грудь воздуха, а звон в ушах делался все громче. Потом вокруг него появились люди. От множества фонарей комната оказалась залита светом, точно на потолке зажглись десятки осветительных сфер. Маан видел чьи-то лица, но ни одного не мог узнать. Все они казались похожими друг на друга. Но когда над ним склонился Геалах, Маан даже смог улыбнуться. — Порядок, Джат. Мы успели. Не говори. Лежи, молчи. Я вызвал Мунна, сюда уже едут. Чьи-то сильные твердые пальцы ощупывали его тело, кто-то с хрустом срезал с него липкую, почерневшую от крови ткань. Еще был треск комм-терминалов и чьи-то чужие голоса в эфире. Голоса были беспокойные, злые, но очень далекие. Воздуха в груди оставалось мало, на один выдох. Маан не был уверен, что сможет еще раз вдохнуть, когда выпустит его из легких. Но его хватило на одно слово. — Успели, — сказал Маан в пустоту перед собой. А потом остатки темноты, не разогнанные мощным светом фонарей, ютившиеся в углах угольными тенями, завертелись, свились тугими лентами, заскользили перед глазами, закрутили его и смяли, не оставив после себя уже ничего. ГЛАВА 8 Когда дверь открылась, Маан уже знал, кого увидит на пороге, хотя медсестра и не предупреждала его о посетителях. Просто почувствовал. А может, дело было в запахе — открывшаяся дверь создала движение воздуха в его крошечной белоснежной палате, и на смену опротивевшим уксусным запахам химикалий пришел аромат новомодного мужского одеколона и табака. — Заходи, — сказал Маан, приподнимаясь в локте, — Я не сплю. Геалах улыбнулся ему с порога. Из-за своего высокого роста он явно чувствовал себя неудобно в маленьком отсеке госпиталя, и Маан с затаенным злорадством подумал, что это, хоть немного, равняет их сейчас. Его собственное неудобство было куда как ощутимее — на голове тугой, ватный на ощупь, кокон повязки, а правая рука висела, как перебитое птичье крыло, на груди, твердая, чужая и неподвижная. Больничная роба скрывала широкую повязку на торсе и многочисленные марлевые заплаты на его теле, но и без того, лицо Геалаха вытянулось, когда он увидел своего шефа в таком положении. — Пожать тебе руку я смогу еще не скоро. Врач говорит, в моем возрасте кости срастаются не очень хорошо. Представляешь, этот ублюдок старше меня, а тоже говорит про возраст… — Ты все шутишь, старый негодяй! Ну, я всегда знал, что одного Гнильца будет маловато, чтобы лишить нас твоего общества. Геалах сел на единственный стул возле койки. Выглядел он уставшим, даже морщин как будто прибавилось, на тщательно выбритом лице. Как выглядит сейчас он сам, Маан догадывался, но, к счастью, догадки эти невозможно было проверить в госпитальной палате: зеркал здесь не было. — Кло сказала, ты уже можешь принимать посетителей. — Да, они с Бесс были дважды. И каждый раз врачи устраивали настоящее оцепление, огораживая меня от любого визита. Кажется, эти ребята считают, что одиночество — лучшее лекарство. Черт, за прошедшую неделю я едва не свихнулся от скуки. — А мне пришлось заручиться поддержкой Мунна и его словом, дабы прорваться сюда, — сказал Геалах, — Наверное, ты теперь важная шишка. — Да, у меня сейчас должность самого большого дурака во всем Контроле, полезшего в одиночку на «тройку» — это приносит некоторую популярность. Но Геалах не поддержал шутку, лишь сказал сочувственно: — Крепко же тебе перепало. — Я уже привык к этому. Шесть лет жизни без печени, Гэйн. Остается радоваться тому, что до пенсии доживу с собственными мозгами. Как думаешь, если бы тот ублюдок расколол-таки мне башку, ребята Мунна нашли бы подходящий протез? — Да, я думаю, на такой случай подошла бы любая болванка. — улыбнулся Геалах, — Что врач говорит? Маан хмыкнул, пытаясь устроиться удобнее на жестком матрасе. — Ты ведь наверняка исследовал мою историю болезни перед тем, как прийти сюда, и, конечно, допросил всех врачей, что встретил. Хочешь услышать все от меня? Да, пожалуйста! Черепно-мозговая травма, сотрясение мозга средней степени, нарушение целостности правой височной кости, без механического повреждения головного мозга. Сложный осколочный перелом правой руки в локтевом суставе. Два проникающих ранения грудной клетки между какими-то там ребрами… — Ого. Шпаришь как по писаному. — Единственное мое развлечение здесь — читать собственную медицинскую карту. Но, говорят, через три дня меня отпустят на свободу. Даже жаль: кормят-то здесь, что надо, по двадцать пятому классу. — Мунн распорядился, обеспечить тебе наилучший возможный для инспектора Контроля уход. — Я ел суп из рыбы, Гэйн, представляешь, суп из настоящей рыбы! С ума сойти можно… — И как он тебе? — Почти та же самая дрянь из белковых концентратов, только ужасно недосолено. Тишина в госпитальной палате — какой-то особенный вид тишины. Хотя она не может занимать места в пространстве, здесь немилосердно кажется тяжелой плитой, давящей сверху. Поняв, что Геалах не собирается ее нарушать, Маан заговорил сам. — Я не общался ни с кем из отдела с тех пор. И с Мунном тоже. Спрашивал у врачей, но они, конечно, ничего не знают. Чем закончилось? — Ты имеешь в виду… — Да, в тот день. Вы взяли его? Эту здоровую «тройку», которая едва меня не разорвала? Гэйн отвел глаза. Это выглядело непривычно — для Геалаха. — Тот ублюдок ушел. — Он не мог уйти! Вы перекрыли единственный выход! — Маан, забыв обо всем, попытался вскочить, и тотчас боль зазубренным ржавым сверлом впилась в локоть и заворочалась, отчего затрещали все кости, — О, дьявол… Гэйн, он не мог уйти! Выходы были перекрыты и… Геалах успокаивающе положил руку ему на плечо. — Я знаю. Но он ушел. Слишком шустрая тварь. Слишком сильная. Третья стадия, и не вчерашняя. Когда он напал на тебя, мы услышали шум по комм-терминалу. Ты не отзывался. И я, и Лалин сразу все поняли и отправились на поиски. Чудом нашли. Петляли в этом лабиринте… Почувствовали его на подходе, но не ожидали, что он настолько быстр. Выскочил как молния и, прежде чем мы разглядели его в темноте, прошел сквозь нас. — Потери? — хрипло спросил Маан. — Все наши целы, — не очень охотно сказал Геалах, — Мы с Лалиным успели отскочить и даже всадили в него пяток пуль. Одному парню из Кулаков отсекло ногу. Хуже пришлось группе Мвези. Гнилец решил выбираться на свободу через их участок. Сам Мвези в порядке, но двое из его группы погибли. Сущий дьявол. Давно уже не встречал таких прытких. Черт, знал бы я наперед — то вытряхнул из Мунна еще человек двадцать на такое «гнездо» … — Гэйн… — Мвези чуть не поседел от страха. И я видел тех Кулаков, которые были с ним. Такое ощущение, что они угодили в камнедробилку. Я видел это, то есть то, что от них осталось. Когда приехала бригада из госпиталя, они спрашивали, сколько человек здесь полегло. Представляешь? По останкам даже они не могли определить. Это было как… — Гэйн! — Что? Прости, старик. Я просто хотел сказать, это была действительно опасная тварь. Окажись я там вместо тебя, скорее всего, лежал бы не на госпитальной койке, а в пластиковом мешке. — Неужели я выгляжу так плохо, что мне надо настолько приукрашивать? — Геалах смутился, — Это была обычная «тройка», я брал тех, которые были куда опаснее. Но быстрая, дрянь. Очень быстрая. Губы Геалаха дернулись. Он собирался что-то резко возразить, даже глаза сверкнули. Но ничего не сказал. И Маан, ждавший этих, непроизнесенных, слов, покачал головой. — Все в порядке, Гэйн. — Я… Мы все переживаем за тебя, Джат. Ребята в отделе места себе не находят. Просили передать, что ждут твоего возвращения. — Ребята… Да, конечно. Все в порядке? А кто руководит отделом? — Мунн поставил меня временно исполняющим обязанности. Ты не подумай только, что… — Заткнись. Подсидел, значит, меня, разбойник? Ну ничего, хлебнешь моего лиха, еще и обратно попросишься, с понижением класса! Улыбка Геалаха стала теплее, привычнее. — Не сомневайся! — Ну иди, Гэйн, служба зовет. Нам, болезным, знаешь ли, нужен покой. — Я приду завтра. И кто-то из наших тоже придет. — Ну, вы знаете, где меня искать. На пороге Геалах обернулся. — Тебе что-нибудь принести, Джат? Может, книг каких? — Книги… Нет, не стоит. Мне пока запрещают читать, что-то там с мозгами и зрительным нервом… Слушай, Гэйн, а где мой пистолет, ты не знаешь? Геалах посмотрел на него с удивлением. — Пистолет? Да у меня в шкафу лежит. От крови я его почистил, разобрал, смазал… — Принеси его мне, а? — Зачем тебе оружие здесь? Если хочешь застрелить своего врача, просто скажи мне, я с удовольствием окажу тебе эту пустяковую услугу. — Привык я к нему. Тридцать лет с оружием не расставался, а тут чувствую себя как будто голым. Принесешь? Только Мунну лучше не говори, на всякий случай. Кто-нибудь другой на месте Геалаха удивился бы такой странной просьбе. Но только не он. — Сделаю, старик, — Гэйн показал ему большой палец и, махнув на прощанье, закрыл за собой дверь. Когда он вышел, Маан осторожно, стараясь не причинить боли руке, лег обратно в койку. Потолок в палате госпиталя был белоснежным, глядя на него, можно было представлять, что смотришь в небо, затянутое молочно-белым туманом. Или на поверхность безмятежного инопланетного моря. Но Маан предпочитал лежать с закрытыми глазами. Мунн пришел на следующий день. Бесшумно открыл дверь, вошел, огляделся. Наверное, он чувствовал себя здесь привычно, по размерам госпитальная палата мало чем отличалась от его кабинета. Маан не ожидал увидеть своего шефа, но сумел изобразить на лице что-то приветливое. — Здравствуй, Маан. — Здравствуйте, господин Мунн. — Вот, решил проведать тебя. — Это было не обязательно, господин Мунн, — слабо воспротивился Маан. Подобный жест со стороны руководства действительно выглядел необычно. Все знали, что Мунн заботится о своих людях, но навещать раненых… Раньше за ним такого не водилось. Мунн сел на стул для посетителей, расставив широко ноги и оперевшись о колени локтями. Оторванный от своего письменного стола, он уже не казался таким маленьким, как прежде, но имел болезненно-субтильный вид. В Маана он всматривался с явным сочувствием, как в какого-нибудь искалеченного зверя или поврежденное хитроумное приспособление. От его взгляда делалось неуютно. — Решил проведать, — повторил Мунн, — Выдалась свободная минута. — Спасибо вам, господин Мунн. — Как же ты всех нас напугал! Что же ты себя не бережешь?! — Мунн погрозил ему пальцем и в эту секунду выглядел почти как обычный человек, — Ну, рассказывай. — Что рассказывать, господин Мунн? Геалах сказал, он оформил рапорт. Но если нужны детали… — Не нужны мне детали. Все уже знаю, со всеми поговорил. — Я все понимаю. Геалах не указал этого в отчете, наверное, но я беру на себя ответственность за провал операции. Двое мертвых, двое ранены — это не тот результат, который я привык называть успешным, господин Мунн. — Вы выполнили задачу. Ценой двух жизней. Но это были Кулаки, и они знали, на что идут. Главное — я сохранил всех вас. Тебя и твоих людей. Гибель каждого из инспекторов действительно была бы катастрофой. Стратегии чужда жалость, Маан. Мунн не играл, он и в самом деле не пытался успокоить больного, а говорил искренне. — Так точно, господин Мунн. — Я говорил с твоим врачом. По поводу руки. — У меня нет причин не доверять ему, он специалист. Кажется, получилось слишком сухо. — Тогда, значит, я потратил кучу своего времени впустую, — если Мунн и ожидал, что Маан улыбнется шутке, то легко скрыл разочарование, — На тот случай, если тебе показалось, что Контроль не делает все, что в его силах… Меня зовут Мунн, я старик, и я создал Контроль, когда ты был безусым подростком. Так вот, я говорю тебе — все, что мы сможем для тебя сделать, будет сделано. Лучшая медицинская помощь, доступная на Луне. Даже у президента вряд ли есть подобная. — Нет нужды, господин Мунн. Я же говорил с врачом. Дело не в этом. И у меня нет никаких претензий или подозрений … — Ты получил очень серьезные раны в этот раз. — Не только в этом дело, — Маан покачал головой, — Я уже не мальчик — в этот раз. Врач говорит, что возраст не позволит мне легко отделаться. Руку не восстановят. Я останусь калекой. Мунн поморщился. Наверное, Маан сказал это слишком резко. Слишком откровенно. Если бы ему пришлось самому это говорить, он нашел бы куда более мягкие и обтекаемые формулировки. Вроде «ограниченная годность» или «условное служебное соответствие». По крайней мере, Мунн никогда бы не назвал его калекой в лицо. — Маан… — Очень сложный перелом. Так сказал врач. Очень серьезный. Это даже не назвать переломом — проклятая тварь раздробила мне локоть начисто. Вместо костей одно месиво. Мне показывали снимки — выглядит жутко. Говорят, если бы не лекарства, то я бы сейчас катался от боли. Фактически у меня больше нет руки, господин Мунн, только ее условное подобие. — Кажется, ты недооцениваешь медицину. Я уверен, наши врачи рано или поздно… — Протезирование невозможно. От сустава почти ничего не осталось. Сухожилия, нервы, все эти артерии и… У меня больше нет руки, господин Мунн. Только напоминание о ней. Мне предложили протез с ограниченной функциональностью. Знаете, что это значит? Мне отрежут то, что осталось, а вместо этого на ремешках повесят такую пластмассовую конечность, как у большой куклы. Я не смогу ей управлять, разве что передвигать вещи на столе. Но со стороны она будет неотличима от настоящей. Гарантия отдела протезирования. Прежде он никогда не говорил с Мунном таким тоном. И не позволял себе так долго смотреть ему в глаза. Он полагал, что эта вспышка разозлит старика, но тот стал лишь еще более задумчив, молча покачал головой. Да и вряд ли это возможно — вспышка гнева у Мунна. Не того сорта человек. Такие не злятся, не выплескивают эмоций — они не могут позволить себе нарушить собственную сосредоточенность даже на секунду. — Есть люди, которые с одной рукой полезнее, чем иные — с тремя. Не забывай об этом. — Извините. Это… эмоции. Наверное, мне нужно время. Все в порядке. Маан улыбнулся. Мунн внезапно протянул руку с открытой ладонью. Ладонь была узкой, с искривленными артритом пальцами, а кожа отчего-то выглядела смуглой. — Ты сам хозяин собственной жизни. Только дай мне сперва свой пистолет. — Что? — Ваше оружие, старший инспектор Маан! Голос Мунна лязгнул, как затвор. Таким тоном отдают приказы — и противиться ему невозможно. — Не понимаю… — Глупо каяться в ошибке, которую не допускал. Ты действовал правильно, и винить тебя некому. Но ты допускаешь ошибку сейчас, Маан. Это ведь очень серьезная ошибка — полагать себя умнее всех. Я знаю много людей, которые за подобную ошибку расплатились жизнью. Дай-ка мне его сюда. Ствол, что передал тебе Геалах, — видимо, на его лице что-то отразилось, потому что Мунн улыбнулся, довольный произведенным эффектом, — Ты же не думаешь, что я слеп и глух? — Господин Мунн… — Ты сейчас был на пороге очень большой ошибки. Что, решил, что все кончено? Что все позади? Глупости! Ты инспектор, Маан, и будешь им до самой смерти, которая, уверен, опечалит всех нас еще очень нескоро. Не торопи ее, не надо. — Я ничего такого и не думал, — сказал Маан, не в силах, тем не менее встретиться с Мунном взглядом. Он запустил руку под матрас, и пальцы его коснулись рифленого металла. — Твоя жизнь не закончена. И, кстати, служба твоя — тоже. — Я уже не гожусь для службы, господин Мунн. Ни как руководитель, ни как инспектор. — Вздор. Надеюсь, эти глупости пришли тебе в голову только из-за плачевного состояния оной. Ты профессионал высочайшего класса. Такой, каких больше не будет. Несмотря на все мои усилия. Остальные… Среди них много толковых ребят, но никто из них не заменит тебя. Всей Луне не заменит, ясно? Ты еще поработаешь на меня! — Моим отделом руководит Геалах. Мне… Я считаю, по многим причинам это гораздо более правильная кандидатура. — Я поставил его заменять тебя. И он будет выполнять твою работу, пока ты валяешься тут… — Мунн обвел рукой палату, — Но ты выйдешь и займешь свое прежнее место. И как только это случится, я встречу тебя на пороге и отдам твой пистолет. Как тебе? — Подходит, господин Мунн. Маан не без труда извлек из-под матраса ствол и передал его Мунну, рукоятью вперед. Мунн, судя по всему, давно уже не держал оружия — неуклюже приняв пистолет, он повертел его и опустил в карман пиджака. — Вот и хорошо. Я жду твоего возвращения. Все мы ждем. У тебя впереди еще добрых полгода, и за это время ты принесешь много пользы и истребишь огромное количество Гнили. Только, — Мунн хрустнул костяшками, — на операции я тебя уже не пущу, как ты понимаешь. Нечего тебе там делать. Не хочу, чтобы какой-нибудь шальной Гнилец оторвал тебе голову, она и без того слишком дорого нам обошлась. — Хорошо. — Когда тебя выгоняют отсюда? — Послезавтра. — Вот и замечательно. Только не вздумай заявляться на службу — по крайней мере, в таком виде. — Врачи говорят, что через пару недель я буду относительно работоспособен. Для кабинетной работы, конечно. Может быть небольшое утомление поначалу, но… — И слышать не хочу. Если я увижу тебя на службе раньше, чем через месяц, прикажу расстрелять перед фасадом. Понял? — Понял, господин Мунн, — улыбнулся Маан. — Замечательно. Считай, что у тебя отпуск. Займись семьей, домом… Разумеется, социальные очки я тебе начислю, включая премию. Возможно, твоему отделу будет без тебя скучновато, зато Кло скажет обо мне доброе слово. До скорой встречи, Маан. Я хочу видеть тебя здоровым — и без глупостей в голове. И Мунн вышел, так же бесшумно затворив за собой дверь. ГЛАВА 9 За долгие годы службы в Контроле Маану приходилось открывать многие двери. Часто за порогом его ждало агрессивное, искаженное страшными метаморфозами существо, мало похожее на человека. С вывернутыми под неестественным углом конечностями, подобно тем, кому долгое время на дыбе дробили суставы; гротескными чертами месива, что когда-то было лицом, испускающего невыносимый смрад. Иногда за дверью не оказывалось ничего, кроме разбитой мебели, изгаженных стен и скрипучих половиц — это значило, что за обитателем этого дома пришли слишком поздно и он сбежал. Что теперь нужно искать его в грязных, заброшенных углах — задворках мира, где царит хаос, да бесконечная кислая вонь, дарящая удушье, а Маану придется переступать еще многие и многие пороги, и что его будет ждать за ними — никогда нельзя сказать заранее. Но человек может привыкнуть ко всему, и Маан уже не колебался, заходя в проем любого помещения, казалось, ничто не может его смутить или заставить отступить. Даже в самых неординарных ситуациях. Однако открыть дверь собственного дома оказалось невероятно тяжело. Маан приехал в разгар дня — осветительные сферы на искусственном небосводе горели в полную силу, даже смотреть больно. Обычно он возвращался куда позже, почти в темноте. Может, от этого он чувствовал себя так неуютно. Дом, каким Маан привык его видеть, изменился при дневном свете, казался большим, непривычно чистым и каким-то чужим. Маану даже захотелось проверить адрес, убедиться в том, что пришел куда надо, но он подавил в себе это глупое желание. — Вот я и дома, — сказал Маан вслух, кладя ладонь на прохладную ручку двери, — Наконец дома. Но даже вкус этих слов на языке показался незнакомым. Конечно, все дело в госпитале, месте, где отвыкаешь быть человеком; даже в тех, что считаются лучшими на Луне и находятся в ведомстве Мунна. Там ты лишь пациент, хрупкое точное устройство, которому отведена отдельная полка; имеющее массу, температуру, внутреннее давление и еще огромное множество разных параметров. Оно должно быть восстановлено в срок, после чего возвращается в строй. В госпитале безвкусно все — пища, сам воздух, слова. Идеальная инертная среда, контролируемый вакуум. Там чувствуешь себя крошечной космической станцией, блуждающей где-то по периферии Солнечной системы. Доктор, с которым разговаривал Маан незадолго до выписки, был таким же — безвкусным, если это слово применимо к человеку. У него было строгое лицо, внимательные темные глаза и подбородок, выбритый до такой степени, что казался отлитым из дорогого розового пластика. Врач что-то говорил, но Маан не слышал слов, лишь думал, каких же трудов, должно быть, стоит постоянно бриться, особенно на такой службе. Хотя, может, он прошел специальную процедуру, после которой все подкожные волосяные луковицы уничтожаются — наверное, стоило кучу социальных очков… — Господин Маан, я не имею права вас задерживать здесь, однако считаю своим долгом сообщить, что переход на амбулаторный режим лечения вряд ли будет вам полезен. — Мне сказали, что я относительно восстановился. То есть, основные функции организма не нуждаются в медицинском контроле. Раз так, я хочу вернуться, — Маан чуть не сказал «на службу», но вовремя поправился, — домой. Я могу это сделать? — Разумеется… Да, разумеется. Просто я хотел сказать, что общее состояние вашего здоровья не дает почвы для оптимистичных прогнозов. Если вы понимаете, что я хочу сказать. Маан с тоской вспомнил доктора Чандрама. Тот хотя бы говорил ясно и четко, не засоряя свою речь ненужными словами. И не пытался скрыть правду, какой бы неприятной она ни оказалась для пациента. — Я чувствую себя вполне сносно. Голова иногда трещит. Что до руки, я предпочитаю не задумываться об этом. Придется научиться владеть левой. Врач поморщился. А может, это лишь какая-нибудь мелкая складка дернулась на его красивом, лишенном растительности, лице. — Я сообщил господину Мунну, о вашем рвении покинуть госпиталь. Но вы сами должны чувствовать… нестабильность своего состояния. Сотрясение мозга было достаточно значительным Такой удар… Ткани были серьезно контужены. В вашем возрасте подобные вещи нельзя пускать на самотек, вы же должны понимать. Организм испытал солидную встряску, неразумно лишать его той помощи, которую мы можем предоставить здесь, в госпитале. — Да, меня порядком потрепало. Но не сильнее, чем бывало прежде. В прошлый раз, когда я оказался здесь, меня разложили на операционном столе и разобрали на части. Я потерял больше двух литров крови, а вместо печени осталось двести граммов окровавленного фарша. — У меня есть доступ к вашей истории болезни, господин Маан. — Тогда в чем же дело? — нетерпеливо спросил Маан. Ему надоело это помещение с белыми стенами, надоел воздух, лишенный запахов, и надоел этот аккуратный человек, сидящий напротив, — Чем вы меня пугаете? — Я реалист. И мне нет нужды пугать пациентов, — кажется, он обиделся, — Но я считаю своим долгом вас предупредить. Вы не в лучшей форме, господин Маан, и ваше здоровье в долгосрочной перспективе внушает мне определенные опасения. — Говорите прямо, доктор. — Скорее всего, вы не сможете окончательно оправиться от этих повреждений, господин Маан. — Неужели я настолько дряхл? — Я лишь хотел сказать, что силы самовосстановления любого человека ограничены. В молодости вам, несомненно, приходилось получать и более тяжелые ранения, но посмотрите правде в глаза, вы уже немолоды и, поскольку настроены решительно, я скажу без обиняков: вы никогда не сможете вернуться к прежней жизни. — Если вы говорите о службе… — Я говорю не о службе. Вам, господин инспектор, придется привыкать ко многим вещам. Постоянные приступы мигрени. Регулярные головокружения. Расстройство памяти. Это далеко не полный перечень. В этот раз тело получило больше повреждений, чем способно залатать. По прогнозам, ваше состояние будет постепенно ухудшаться. — И что вы предлагаете? — Уже сейчас я не советую вам много читать или вообще напрягать зрение, смотреть теле, употреблять алкоголь, совершать активные действия, требующие физической нагрузки. Кроме того, вы отказались от ампутации и протезирования. Не тешьте себя иллюзиями — повреждения такого рода неизлечимы силами организма. Отныне вы никогда не сможете пользоваться этой рукой, я полагаю. Теперь я достаточно прямо выразился? — Да, — сказал Маан хладнокровно, — Сейчас — да. Спасибо, доктор, но я уже слышал все это, от других. И еще то, что вам нечего мне предложить. Не считая пластмассовой руки, конечно. Доктор промычал что-то неразборчивое. — Восстановительные процедуры… Подготовительный период… Общий курс лечебной гимнастики и… — Не будем об этом. Вы хотели сказать, что весь оставшийся мне срок, я буду беспомощным инвалидом. Мне это уже известно. — Сейчас вы чувствуете себя сносно, — торопливо добавил врач, — Но не обольщайтесь. Это медикаментозный эффект. Он снизится через какое-то время. Мы не можем продолжать использование сильнодействующих обезболивающих из-за… — Из-за моего возраста. — Больше из-за травмы мозга, но и возраст тоже играет роль. Ваш организм просто не выдержит подобной нагрузки. Это значит, что боль вернется. Сейчас вы, возможно, ощущаете ее слабое присутствие. — Меня часто тревожит голова. Боль станет сильнее? — Да, полагаю. — Понятно. Должен я еще где-нибудь расписаться? — Нет, господин Маан. Прощайте и… желаю вам всего самого доброго. Маан вспомнил этот разговор сейчас. Когда попытался привычно положить правую руку на кнопку замка, а та в ответ лишь беспомощно трепыхнулась на груди. «Кажется, мне придется заводить новые привычки, — подумал он, отпирая фиксатор. Например, придется учиться есть левой рукой. И отказаться от рукопожатий. Черт возьми, мне понадобится привыкать к очень и очень многому». Дверь открылась сама, хотя Маан не приложил к этому никаких усилий. На пороге стояла Кло. Увидев мужа, она тихо вскрикнула и обняла его, скованно и неуклюже, стараясь не задеть руки. Ощутив привычную теплоту ее мягкого тела и запах ее волос, Маан, наконец расслабился, выдохнул. От ее осторожных объятий он почувствовал себя подобием мумии, готовой рассыпаться в прах от любого неосторожного движения. — Джат! Почему ты не предупредил? Я бы приехала за тобой. — Потому и не предупредил, — он поцеловал ее в макушку. На вкус ее волосы казались солоноватыми. Странно, Маан не замечал этого раньше, — Я не паралитик, которого надо забирать из госпиталя на носилках. Здравствуй, Кло… Некоторое время она не решалась отпустить мужа. Как будто боялась, что стоит ей разжать руки, как он исчезнет, оставив после себя клубы дыма. Маан мягко высвободился из ее объятий. — Ужасно хочу есть, — сказал он громко, — Давай поужинаем? Как будто не ел целую неделю… Кло растерялась. — Я не знала, что тебя выпишут сегодня, у нас только протеиновый мусс. — Мы можем сходить куда-нибудь. Не бойся, у меня оплачиваемый отпуск. Мне перечислили столько социальных очков, что мы можем ходить по ресторанам целый месяц. — Ты действительно этого хочешь? Маан представил, как будет выглядеть на людях с забинтованной головой и висящей на груди рукой. Конечно, официант, узнав социальный класс посетителя, не позволит себе даже лишнего взгляда, но ведь будут и другие. На их фоне он будет смотреться больным, жалким, убогим. — Нет, — сказал Маан вслух, — Не так сильно. Пожалуй, мне сгодится то, что есть. — Хорошо, — выдохнула Кло с облегчением, — Тогда раздевайся побыстрее. Бесс встретила его в гостиной. — Привет, пап, — махнула рукой дочь и улыбнулась. Улыбка была чистая, искренняя, и, поймав ее, эту особенную улыбку, предназначавшуюся только ему, Маан ощутил в груди какое-то приятное, теплое зернышко. — Привет, Бесс. — Мы думали, ты только завтра вернешься. — Я решил не задерживаться в госпитале, — он подмигнул ей, — Я столько раз там был, что мне те стены давно надоели. — Это… Это был Гнилец? — спросила она осторожно, показывая на его руку. Маан кивнул. — Да, малыш. — Наверное, он был очень сильный? — Будь уверена. Чтобы отправить в госпиталь на несколько дней твоего отца, надо быть сильным, как бегемот! — Бегемот? — Неважно. В общем, да, он был сильный. Очень большой и злой. — Но ты же его победил? — Конечно, — сказал Маан, снимая наброшенный на плечи плащ, — Как же иначе? Она опять улыбнулась. Раньше ему часто казалось, что черты лица Бесс стали совсем как у взрослой. Когда она задумывалась или улыбалась, ему мерещилось в этих простых эмоциях что-то сокрытое, непостижимое. Сегодня все было иначе. Ее улыбка была улыбкой ребенка, чей отец самый сильный и самый храбрый, он вновь победил опасного врага и вернулся. Иногда все бывает очень просто. Только переступив порог дома, он ощутил усталость. Не ту усталость, которую испытывал в конце напряженного рабочего дня, выматывающую, но в чем-то приятную, умиротворяющую, а другую, болезненную — собственное тело вдруг стало казаться ему ломким, хрупким, дребезжащим. Как будто это был набитый мелкими деталями автомат, начинку которого, тонкие шестеренки и передаточные валики, сорвало с места. «На сей раз мое тело получило больше повреждений, чем привыкло восстанавливать, — подумал он, усевшись на свое излюбленное место на диване, который теперь, почему-то, казался твердым и холодным, — Мне просто нужно принять это». Хорошо, что это случилось сейчас, когда до пенсии остались считаные месяцы. Очень удачно. Если бы этот же Гнилец попался ему пять лет назад? Или десять? Как служить дальше, зная, что твое тело испорчено, не способно далее полноценно функционировать, а твоя должность и твой социальный класс подарены тебе чьей-то чужой жалостью? Маан вспомнил одного парня, с которым случилось нечто подобное. Тогда отдел был другой, и сам Маан был куда моложе. Кажется… Да, это было вскоре после того, как они поженились с Кло. Сколько же лет назад это было? Маан не помнил и имени несчастного. Он был юн, в чем-то похож на Лалина, такой же простодушный, пытающийся выглядеть внушительно и грозно. Ему просто не повезло. Каждый служащий в Контроле внутренне готов к тому, что очередной Гнилец окажется быстрее него. Или не быстрее, но удачливее. По статистике, Маан хорошо помнил эту цифру — шестьдесят восемь процентов получают за время службы серьезные ранения. Тело инспектора, пусть оно подготовлено, обучено и усовершенствовано, по сравнению с обычным, состоит из того же материала, а значит, тоже склонно к поломке. Время от времени кому-то не в меру прыткий Гнилец отхватывал несколько пальцев или руку, кому-то доставалась порция концентрированной кислоты, некоторые оставались без глаз или с отвратительными шрамами через все лицо. К этому привыкли и относились как к данности, печальной, но неизбежной. Тот парень мог бы сунуться раньше, чем надо, и лишиться половины челюсти, отхваченной секущими кнутами Гнильца. Или опоздать на секунду и увидеть содержимое собственного живота, обнаженное чудовищным быстрым ударом, против которого бесполезен бронежилет. А то и просто тихо умереть, не успев понять, что происходит. Но он даже не встретился с Гнильцом. На одной из операций у него произвольно сработал «ключ». Тогда Контроль использовал первую, несовершенную модель, чей спусковой механизм изредка проделывал такие номера. Поэтому опытные инспекторы брали «ключи» неохотно, предпочитая выламывать двери проверенными методами. Будь устройство у юноши в руке, он отделался бы десятком-другим мелких царапин. Но «ключ» висел у него на поясе — и когда боек ударил в капсюль, ядро, способное проламывать двухслойную стальную дверь, просто оторвало ногу выше колена. Юный инспектор остался на службе в Контроле и, как пострадавший во время проведения операции, даже был повышен на два социальных класса. Маан иногда сталкивался с ним в отделе — парень был молчалив до полной замкнутости и равнодушен ко всему окружающему настолько, что казался призраком, не способным взаимодействовать с реальным миром. Ногу восстановить ему не смогли — медицина Луны еще не доросла до нужного уровня, да и восстанавливать было нечего, ему могли лишь предложить механический протез, серьезный, функциональный, но не способный заменить ногу по-настоящему. Разумеется, оперативная работа была для него после этого закрыта. Он занимался заявками, проверкой информации, дежурил в отделе, составлял отчеты об операциях, но никогда уже в них сам не участвовал. Это было неприятное зрелище, и Маан, как и прочие инспекторы, хоть и сочувствовал парню, но все же старался много времени наедине с ним не проводить. Посеревшее лицо и мертвые, полупрозрачные глаза скверно действовали на нервы. Никто не говорил ему худого слова, начальство благодарило за выполненную безукоризненно работу, но все понимали — даже не решаясь признаться самим себе — что отныне среди инспекторов он пария. Калека. Ограниченно-полезный вид. Даже оставаясь кому-то нужным, он никогда не сможет выполнять ту работу, для которой был предназначен, а значит, и его чутье, и все качества, стоившие Контролю огромных трудов и средств, не имеют никакого применения. Сломанный инструмент, непригодный для работы. А потом он просто исчез. Не вышел на службу. Дело для инспектора неслыханное, но почему-то никто не удивился. И то один, то другой, покосившись на пустующее место за его столом, почему-то стыдливо отводили глаза. Как и сам Маан. Через несколько дней появилась официальная информация: осложнение после операции, тяжелая непродолжительная болезнь и скоропостижная смерть. Его вдове выделили социальные льготы, и достаточно серьезные. Лишь через несколько месяцев, при случайных обстоятельствах Маан узнал правду. У парня не было даже пистолета, он не мог закончить все быстро и безболезненно. Зачем оружие тому, кто не покидает кабинета? Но он нашел выход. Прихватил домой острый нож для бумаг, которым вскрывал конверты, и методично, хладнокровно перерезал себе вены. Наверное, это действительно был лучший выход как для него, так и для всех остальных. Атмосфера в отделе сразу стала спокойнее, инспекторы почему-то ощутили безотчетный подъем настроения. Но никто из них не решился бы сказать, отчего. Хотя многие понимали. Нет, Маан знал, что ему не уготована такая же участь. Он дослужит до пенсии, управляя отделом из кабинета, и в этом не будет ничего зазорного. Никто не станет шептаться у него за спиной и смущенно отводить взгляд. Он хорошо послужил Контролю и сделал все, что от него зависело. Никто не осмелится оспаривать этот факт. И даже с одной рукой он сможет принести много пользы. Когда Бесс ощутила запах протеинового мусса, доносившийся с кухни, она сморщила нос. — У нас опять эта гадость? — Бесс! — У меня от нее изжога. Маан мог бы согласиться с дочерью, действительно, пахло это не лучшим образом, чем-то синтетическим, как будто кто-то положил детали пластикового конструктора на раскаленную батарею, и забыл про них. Но они с Кло давно договорились, что ребенку непозволительно привередничать, когда речь заходит о пище. Может быть, потому, что оба знали ей цену. — Не придумывай. — И она воняет. — Едят не для удовольствия, доча. И знаешь, на этой планете есть вещи куда менее вкусные, чем протеиновый мусс. Это было правдой, известной Маану доподлинно. Наверное, Бесс было бы неприятно узнать, как много подобных вещей существует в мире. Родители Маана трудились на общественных работах во время Большой Колонизации, и их совокупный социальный статус составлял выше ста тридцати. Жизнь тогда была совсем другая. Маан не помнил о том времени, у него не осталось цельного воспоминания о собственном детстве. Но отдельные его кусочки, подобно осколкам, намертво засевшим в теле, остались с ним навсегда. Например, он помнил жуткую духоту их квартиры. Хотя в то время это даже не называлось квартирами, просто жилыми отсеками. Тысячи тысяч крохотных, отгороженных друг от друга раковинок, каждая размерами не вместительнее солидного шкафа. Там было очень душно, это он запомнил навсегда, иссушающе-душно. Точно ты оказался в крошечной тесной печке, в которой медленно выгорают последние крохи кислорода, и даже стены, кажется, способны обжечь, если к ним неосторожно прикоснуться. Мать говорила, это из-за того, что их отсек примыкает к охлаждающим контурам промышленного блока какой-то подземной фабрики. От этого постоянного жара у живущих там трескались губы, а глаза воспалялись, превращаясь в подобие запеченных вишен. Людей было много. Они передвигались в тесных трубах-коридорах, молчаливые, кажущиеся безмолвными сервомеханизмами, только отлитыми не из стали, а сработанными из живой материи. Из еды было лишь нечто тошнотворно липкое, колыхающееся, с неоднородными кусками, твердыми и омерзительно приторными на вкус. От спазмов горло сдавливало стальными обручами, и за каждый кусок приходилось бороться с собственным телом. Маан не знал, что это было, но и не хотел бы знать. Потом стало немного лучше. Отца назначили оператором рельсового погрузчика — тогда закладывали основы жилых блоков, и объем подземных работ был действительно титаническим. Шестьдесят третий социальный класс! Это большее, чего способен достичь среднестатистический лунит, не имеющий образования. А им повезло. Была другая квартира, тоже ужасно тесная, в которой ощущалась постоянная вонь от некачественной, гнившей от сырости обшивки, но там не было прежней духоты, и Маан почти любил ее. К тому времени он уже работал на фабрике, десять часов в день шлифовал маленькие латунные шайбы, и был очень горд собой. В двенадцать лет — Восемьдесят восьмой социальный класс! «Восемьдесят восемь плюс двенадцать — сто, — шутила мама, когда была в духе, — В тринадцать у тебя будет восемьдесят седьмой, а в пятнадцать — восемьдесят пятый!». И Маан послушно считал заново, с трудом управляясь с громоздкими неуклюжими цифрами. Получалось, к пятидесяти годам у него будет пятидесятый класс. Это было так много и так здорово, что Маан тихо смеялся, забывая про вечно царящую вокруг вонь скверного пластика. Отца не стало, когда Маану исполнилось шестнадцать. Обычная авария при прокладке новой глубокой линии транспорта. Такое иногда случалось. Вины отца в этом не было, и он считался кормильцем, потому им с матерью начислили дополнительный социальный класс. Для Маана — восемьдесят четвертый. Неплохо, если ютишься в крошечном жилом отсеке. Но критически мало, когда поставил себе цель к пенсии добраться до пятидесятого. В восемнадцать Маан ушел в армию. Мать не возражала, после гибели отца она враз постарела, перестала чем-либо интересоваться и б о льшую часть свободного времени проводила в молчании, уставившись пустым взглядом в пол. Работать она стала как сбоящий старый аппарат, часто ошибалась и допускала просчеты. Но когда-то она была хорошим специалистом, поэтому на службе ее класс не регрессировали. Прощаясь с ней на пороге их жилого отсека, Маан ощущал облегчение, понимая: останься он здесь — через несколько лет сам станет одним из этих тысяч гниющих заживо людей с серыми лицами и пустыми глазами. Служба в армии тоже разделилась на бессвязные обрывки-лоскуты. Память Маана цепляла отдельные из них, но соткать единую картину была неспособна. Он помнил лишь казармы, в которых пахло портянками, силиконовым герметиком и оружейной смазкой, жесткую узкую койку, на которую падало его измотанное до колючих судорог тело, едкий свет ламп и лающие команды инструкторов. Кормили там еще хуже, чем в подземных жилых отсеках — серой слизкой похлебкой, от которой почему-то несло грязным песком. Маан давился, кашлял, но ел. Он прослужил там четыре года, но воспоминаний не набралось бы и на неделю. Наконец — черный шеврон унтер-офицера. Очередное повышение. Если бы он остался на службе, мог дослужиться до хорошего класса, шестидесятого, а то и пятьдесят шестого. Так говорил ему полковник, когда Маан забирал свое личное дело. «Только дурак и безмозглый остолоп, бросив чин унтера, уйдет в какой-то Санитарный Контроль, организованный взявшимся из ниоткуда выскочкой, который даже никому не известен. «Специальная служба по отлову Гнильцов»? Что за вздор! Помяни мое слово, через год-два эту контору прикроют, а ты окажешься бездомным!». Глупо терять право на порцию серой похлебки, если это право было завоевано тобой, и немалой ценой. Но Маан отчего-то не колебался. Будто что-то направляло его, как опытный лучник, даже не видя цели, направляет отточенную стрелу ровно в центр мишени. Когда он вернулся домой, тесная коморка показалась ему неожиданно просторной. Матери уже не было в живых. За полгода до его возвращения она погибла. Маан был подавлен, но не удивлен — за последнее время она настолько отдалилась от этого мира, что окончательный отрыв от него был предопределен. Оставался лишь вопрос времени. Пребывая в своем обычном безмолвном забытье, она не отключила питание автоматической фрезы перед тем, как начать разборку. Мать погибла настолько быстро, что боль вряд ли была воспринята ее сознанием. По крайней мере, Маан на это надеялся. Контроль. Он был самостоятельным маленьким мирком, населенным особыми существами, в котором все происходит по собственным, отличным от окружающего законам, не всегда понятным, но неизменно рациональным. Вся служба находилась в небольшом двухуровневом здании, и в то время у самого Мунна не было отдельного кабинета, пусть даже и крошечного. Но они работали. Как терпеливые маленькие муравьи, не смущенные огромным объемом поставленной перед ними задачи, впивались в каждую крошку и не успокаивались, пока все не было закончено. Это были дни многих ошибок, каждая из которых, рано или поздно давала алгоритм действий, который исключал возможность ее повторения. Работать приходилось по четырнадцать часов в сутки, и иногда тело, истощив заложенный в нем запас сил, просто вырубалось. Даже не обморок, а единовременное и мгновенное прекращение функционирования всех жизненных систем. Однажды он отключился по дороге домой, в капсуле общественного транспорта. Упал и сломал себе нос, из-за чего на его переносице образовалась горбинка, которую Маан с неудовольствием рассматривал в зеркале, но которая почему-то нравилась Кло. Она говорила, что с такой особенностью, он выглядит очень мужественно. С женой Маан познакомился, когда ему было двадцать семь. Подходящий возраст для создания собственной семьи, тем более что условия уже это позволяли: двумя годами раньше он получил чин инспектора Контроля и соответствующий социальный класс. Отец бы гордился, а матери пришлось бы придумать новую шутку про его успехи — он уже опережал намеченный когда-то график на десять лет. Маан встретил Кло на вечеринке у кого-то из коллег. В памяти крепко засел запах ее духов, показавшийся почему-то странно притягательным — душистая сирень с чем-то пряным и едва ощутимым. А еще, когда он смотрел на Кло, то думал вовсе не о службе. Во времена становления Маана инспектором Контроля пришлось пройти неприятную, но уже обязательную к тому моменту процедуру — прививку самой Гнили. Он в деталях знал мельчайшие подробности предстоящего, но все равно две ночи перед этим мучился бессонницей. «Метод надежен, — сказал тогда Мунн, выступая перед ними, — и слава богу, потому что это по-настоящему проверенная и безопасная вещь в нашем арсенале. Вам просто привьют нулевую степень Гнили и тотчас ее купируют, нейтрализуют, сделав невозможным дальнейшее развитие. Здесь не о чем волноваться. Вы ведь знаете: когда-то люди боялись и прививки от оспы». Маан не сталкивался с оспой, но он хорошо понимал, что такое Гниль, что с человеческим телом может создать эта рожденная на Луне инфекция, с какой жадностью она тянется к тому, что долгие века считалось самым развитым существом в Солнечной системе, и с какой варварской бессмысленностью уничтожает, превращая человека в его собственную противоположность. Двое из кандидатов всего за сутки отказались от прививки. Они были смелыми выдержанными людьми, но в каждом человеке есть внутренний барьер, не пускающий дальше какого-то, не всегда видимого предела. Они не смогли переступить свой. Маан смог. И ничего ужасного не произошло. Два или три дня у него держался небольшой жар, потом пропал и он. Не страшнее, чем переболеть простудой. После этого многое изменилось, и прежде всего в нем самом. Теперь, просыпаясь, он открывал глаза с новым чувством. Чувством неуязвимости. Теперь Маан не боялся Гнили и мог себе это позволить, как еще несколько сотен человек на этой планете. Его тело теперь представляло неприступную крепость для болезни, в которую ей не суждено было проникнуть. И еще, у него появилось чутье, пусть поначалу он едва ли мог с толком им пользоваться. Маан стал ощущать присутствие Гнили рядом — неявное, сокрытое. Как счетчик Гейгера, способный улавливать невидимое, но гибельное излучение изотопов. «Ты смелый парень, — сказал ему Мунн, — И талантлив, насколько я могу судить. Я думаю, у тебя большое будущее». Он не соврал, хитрый старик. У Маана и в самом деле оказалось большое будущее и, чтобы получить право на него, он вкладывал в службу всю жизнь, подчиняя ей свои привычки и желания. Инспектор Маан был собран, обязателен, дисциплинирован и в то же время решителен в действиях, что тоже высоко ценилось; словом, являл собой образец идеального служащего Контроля. Это, конечно, было замечено. Еще он хорошо помнил, как они с Кло переехали в свой дом. Это было позже, гораздо позже, но воспоминания об этом дне были так ярки, что годы были неспособны их стереть. Маан уже был начальником отдела, пусть совсем крохотного, из трех человек, и ему присвоили тридцать пятый социальный класс. Это давало право на отдельную жилую площадь, возможность, казавшаяся даже в детстве настолько нереальной, что о ней не стоило и мечтать. Два этажа! Сорок квадратных метров! Собственная кухонька с термопечью, раздельные комнаты, санитарный блок… Они с Кло несколько часов просто переходили с одного этажа на другой и молча озирались, не в силах представить, что все это отныне принадлежит им. В тот день они ели пирожные с кремом из настоящих порошковых сливок и пили изготовленное из экстракта винограда вино. Этот ужин стоил половины еженедельных социальных очков, но Маан ни на секунду не пожалел потраченного. Потом они с Кло занимались любовью, и тот раз стал для них особенным, будто они снова почувствовали себя юными, свободными, безмятежными… Как давно это было! — Папа?.. — Что? — Маан встрепенулся. Оказывается, задумавшись, он уставился в матовый потухший экран теле и так сидел, не видя и не слыша ничего вокруг. Маан всегда считал такие приступы ностальгии стариковским занятием, но сейчас эта мысль не вызвала раздражения, даже наоборот. «А что мне еще делать? — подумал он, садясь за стол, на который Кло уже ставила тарелки с однородной светло-зеленой массой протеинового мусса, — Не так уж много развлечений у пенсионеров. Ребята, конечно, будут заходить в гости, но изредка — у них и без того дел по горло, чем стариков навещать… Можно будет сидеть в мягком кресле под кондиционером день напролет, вспоминать былые времена, еще не сокрытые непроглядной пленкой старческой деменции, а то и вовсе покуривать трубочку, пуская в сторону густые клубы дыма…». Да, теперь многое станет доступным. Когда-то Кло уговорила Маана вместе бросить курить. Они в то время решили стать родителями, готовились к этому событию заблаговременно и со всей ответственностью. Да и социальных очков на табак уходило слишком много, непозволительно много, когда ты планируешь завести ребенка. Не спрашивая разрешения, Бесс включила теле. Плоский экран наполнился красками, чересчур яркими, чтобы существовать в реальности. — Не слишком ли много ты смотришь теле, Бесс? — с неудовольствием спросила Кло, — Это вредно. — Всего полчаса сегодня! — вскинулась Бесс, — И за едой-то можно? — Доча, ты ведь знаешь, теле плохо действует на пищеварение. Она скривилась. — Да уж, конечно… Пап, а пап? — А? Ну, пусть. Пусть. Не выключай. Только недолго. Кло удивленно приподняла бровь. Раньше Бесс не очень-то часто обращалась к Маану с подобными просьбами, да и он сам отнюдь не потакал ее слабостям. Но вслух ничего не сказала, лишь едва заметно улыбнулась. Видимо, подобная перемена в отношениях отца с дочерью ей понравилась. Держать левой рукой ложку было неудобно, Маан ел медленно, тщательно пережевывая каждый кусок. Возможно, сам по себе протеиновый мусс был не такой уж плохой штукой, подумалось ему, когда он старался поддеть рыхлые зеленоватые комья, похожие на слипшиеся водоросли, но его запах сам по себе способен отбить аппетит. Когда он последний раз ел что-то, не выращенное в огромном гидропоническом чане? Память услужливо подсказала: в «Еловой ветви». Он ел салат, настоящее картофельное пюре, бобы… Конечно, питаться так каждый день — роскошь, даже для его класса, но изредка он позволял себе подобное. И там был еще этот, как его… Менесс. Бэнт Менесс. Пожилой мужчина с древним «Кольтом» в дипломате. «Мне просто стало легче. Совсем немного. Как будто старость забыла про меня на месяц» — так он сказал тогда, в последние минуты своей жизни, прекращенной единственным гулким выстрелом из его, Маана, пистолета. Этот человек был очень стар по меркам Луны, он родился на Земле и, видимо, только поэтому столько протянул. А ведь он, наверное, тоже чувствовал сперва что-то подобное. Ощущал растущую бесполезность, ухудшающуюся день ото дня функциональность сдающегося под напором времени тела, слышал никчемную фальшь в словах окружающих. Звучит ужасно, но, Гниль даже помогла ему. На какое-то время, пока в нем тлела первая стадия, Менесс чувствовал себя гораздо лучше. Наверное, это было похоже на возвращение молодости. Бедный старик, он даже не догадывался, какой ценой получил это. А узнав — отказался бы? Мысль была неожиданная и неприятная, как комья мусса в тарелке. Маан мысленно поблагодарил Мунна и судьбу за то, что у него не могло возникнуть даже мысли задать подобный вопрос самому себе. Провести месяц полноценной жизни — чтобы потом уйти из нее, с пулей в затылке, или просто прекратить свое существование в роли человека. — Переключи! — попросила Бесс. — Почему? — спросил Маан, хотя за все время еды даже не посмотрел на экран. — Опять реклама. Действительно, буйство красок закончилось, пропали персонажи телеспектакля, оставив после себя мягкий светло-серый фон. Маан понял, что увидит еще до того, как в правом углу замерцала эмблема Санитарного Контроля. — Просто информационный блок. — Их крутят каждые полчаса, — недовольно сказала Бесс. — Это необходимо, — в этот раз Маан решил проявить отцовскую строгость, — И ты знаешь почему. — Я уже наизусть их выучила! — И замечательно. Если бы каждый лунит… — Маан запнулся. Вроде нечто подобное он говорил Менессу. Опять этот старик! Что-то слишком часто он всплывает в памяти. На экране телетерминала возникло лицо, вызывающее иллюзию узнавания. Когда Контроль только начинал разрабатывать направление медиавоздействия, было решено использовать специальные, разработанные психологами типажи, на внутреннем сленге называвшиеся «кузенами». Они должны были выглядеть в максимальной степени приближенными к обычным людям, иметь заурядную внешность и привычную манеру общения. Чужое лицо, показавшееся на экране теле, не должно смотреться инородным, это подчеркивал сам Мунн. Пусть оно выглядит родственником, знакомым, привычным, как занавески в гостиной — вызывающим доверие. Теперь, взирая на «кузена», Маан подумал, что эти рекомендации были использованы с явным успехом. Тому было лет семьдесят, он носил старомодные очки, жидкие, источенные сединой, усы и не самого лучшего образца зубные имплантаты. Но почему-то, может быть из-за своей смущенности и неуверенности, он выглядел настолько человечно, насколько это возможно для плоского лица, которое через секунду исчезнет, вернувшись туда, откуда появилось — в глубины теле. «Полгода назад я заболел синдромом Лунарэ. Я не сразу это понял, но симптомы вскоре стали слишком очевидными, чтобы я их не замечал. У меня появилось пятно Гнили, и хоть я старался убедить себя в том, что это невозможно, скоро мне пришлось смириться с тем, что я болен. Сперва мне даже казалось, что я чувствую себя лучше. Исправилось зрение, кожа очистилась, появился аппетит… Да, я знал, что все это симптомы болезни, но оказался слишком слаб духом, чтобы обратиться за помощью. Я боялся Контроля, лечения и даже собственной тени». — Слишком пафосно, — заметила Кло, — Предыдущие блоки нравились мне больше. Экономите на сценаристах? — Что поделаешь! «Кузен» на экране продолжал говорить, и хоть Маан смотрел в свою тарелку, казалось, что он присутствует сейчас в комнате вместе с ними. «Я понимал, как должен поступить, я читал инструкцию и знал правила, но я не мог заставить себя. Даже понимая, что подвергаю опасности не только свою жизнь, но и жизни своих близких». «Действительно, слишком шаблонно, — подумал Маан, отправляя в рот очередную порцию мусса, — У Кло развит критический взгляд на вещи». Рядом с «кузеном» появился мальчишка лет двенадцати от роду. Светловолосый, с наморщенным лбом, старающийся казаться взрослым, он смотрел с экрана прямо в лицо и выглядел очень реалистичным. Бесс почему-то фыркнула. — Эти симптомы учат еще в первом классе… — прогнусавила она, ковыряясь в тарелке, но Кло нахмурилась, и дочери пришлось вернуться к еде. Изображение затемнилось, осталась лишь эмблема Контроля и набранная привычным шрифтом надпись: «Помните, при подозрении на Синдром Лунарэ немедленное обращение в Санитарный Контроль обязательно для любого гражданина Луны. Сознательное сокрытие карается деклассированием». Посмотреть теле Маану удавалось нечасто, но содержание почти всех подобных информационных блоков с «кузенами» было ему известно. Всего их насчитывалось около полутора десятков, и задействованы в них, оказывались самые разные персонажи — дети, старики, женщины. Отдельный информационный департамент, подчиненный Мунну, ежемесячно менял программу, вставляя в эфир наиболее удачные, и регулярно обновляло список. «Кузен» со старомодными очками получился хорошим, да и ребенок в кадре освежал картинку, этот блок держался уже несколько месяцев. — Тебе тоже не нравится? — спросила Кло. — С чего бы? — Ты как-то помрачнел. — Ерунда. Просто воспоминания нахлынули не вовремя. — Так, остынет же все, Джат, будет невкусно. — Все, все, — он вернул на лицо улыбку, — Я уже доедаю. — Молодец, — Кло поцеловала его в лоб, и он ощутил приятную прохладу ее губ, — Тебе надо правильно питаться, чтобы быстрее поправиться. Если будешь хорошим мальчиком, получишь на десерт кофе и сыр. — Откуда ты это раздобыла? Она улыбнулась с хитринкой. — Готовилась к твоему возвращению. Кофе, заметь, самый настоящий, из зерен. Даже не представляешь, каких трудов стоило его достать. Поев, Бесс ушла в свою комнату готовить уроки, оставив их вдвоем. Кло положила ладонь ему на плечи, осторожно, стараясь не задеть сломанной руки. Ладонь у нее была мягкая и невесомая, ее прикосновение Маан мог узнать, наверное, из тысяч других ладоней. Маан ощутил прилив нежности, который на какое-то время даже затопил остальные чувства, вроде тоски по службе и ощущения собственной беспомощности. У него есть дом, у него есть лучшая на этой планете жена и прекрасная дочь. И сейчас он, сытый и уставший, сидит на мягком диване, наслаждаясь теплом домашнего очага. Мысль, что все вовсе не кончено и, может быть, все самое хорошее в его жизни только начинается, ласково щекотнула изнутри. Потом они пили кофе, прижавшись друг к другу, образовав самую приятную тишину из всех возможных — тишину умиротворенных людей, которые не испытывают потребности в словах. Маану подумалось, что он, должно быть, сейчас выглядит как старый, потрепанный долгими годами, пес, наконец обретший свое место в доме. — Ты считаешь, Мунн представит тебя к двадцать пятому классу, при выходе на пенсию? — спросила она. — Не знаю, — Ответил Маан безучастно, и действительно, в данный момент ему это казалось неважным, — Наверное. — Было бы хорошо. — Да. — У двадцать пятого класса норма потребления технической воды — семьдесят пять литров в день на человека! На одного, представляешь? — Нет, — сказал Маан честно, — Не очень. Действительно, это было много. Больше воды, чем ему когда-нибудь приходилось видеть за один раз. — Наверное, мы сможем поставить настоящую ванну. И будем нежиться в ней каждый день, как короли. — Кажется, они редко купались. Я имею в виду тех, настоящих. — Но на Земле две трети площади занято водой! Я думаю, они могли себе такое позволить. — Не знаю, наверное, — нежно промурлыкал Маан, которого накрыло теплой и мягкой волной дремы, — Как скажешь, Кло… — Да и черт с ними, с королями, но семьдесят пять литров… Против наших сегодняшних пятидесяти. Это же целое море! Мы сможем принимать ванну каждый день или два раза ходить, не торопясь, в душ. Здорово будет, правда? — Еще как! — А еще мы сможем несколько раз в неделю есть в ресторане, ты, я и Бесс, как когда-то. — Это было двести лет назад… — Да, мы отмечали твое повышение. Помнишь, Бесс испугалась, когда увидела кукурузный початок? — Помню. Она решила, что он живой. — И мы успокаивали ее полчаса. Кло тихо засмеялась, прижавшись к нему теснее. Он ощущал запах ее духов — не тех, которыми она пользовалась, когда они познакомились, совсем других, куда дороже, пахнущих, кажется, амброй. Как-то, в приступе ностальгии, он спросил ее о тех, старых, духах, но Кло, обычно сама любившая вспоминать их первые встречи, почему-то смутилась и сказала, что ей неловко пользоваться, в ее возрасте, такими молодежными дешевыми ароматами. Он не стал спорить, в таких вещах Маан предоставлял решать ей. В конце концов, ему хватало совместных походов за духами, когда Кло просила помочь ей с выбором. В такие дни он возвращался домой с головной болью и пропахший сотней разных ароматов, которые никак не хотели выветриваться еще около недели. — Я буду кормить вас мясом. Не как сейчас, раз в неделю, а как минимум трижды, — продолжала мечтать Кло, — И я говорю не о том эрзац-мясе, которое в бифштексах, а о настоящей индюшатине. И, конечно, никакого протеинового мусса. — А ты уверена, что Бесс… — Бесс мы дадим образование, — прервала она его, — Хорошее, уж точно лучше нашего. Она способная, я знаю, у нее все получится. Мы сможем устроить ее в университет, и к двадцати пяти у нее будет тридцатый класс, уж можешь не сомневаться! Она устроится куда-нибудь в министерство и станет потрясающим специалистом. — Да, я в нее верю. Образование для Бесс было давней мечтой Кло, и Маан это знал. У нее самой был сорок пятый класс, недостаточный для обеспечения детей университетским дипломом, но в тандеме с Мааном это становилось реальным: совместный семьдесят первый — это вовсе не мало. К социальному классу мужа Кло относилась с большей важностью, чем к своему — с самого начала их совместной жизни Кло отказалась от стремления продвигаться по карьерной лестнице в пользу мужа. Потом, спустя годы, родилась Бесс, и перед Кло выбор между карьерой и семьей опять словно и не стоял. Оттого подобные мечты о повышении класса Маана были понятны, логичны и нередки. Только сейчас эта тема отчего-то не вдохновляла самого Маана, хотя — только представить — семьдесят пять литров воды на человека… — Пойду-ка я в спальню, — сказал он вслух, — Глаза слипаются. Наверное, из-за лекарств. — Конечно, — Кло тоже поднялась, — Я уберу со стола и тоже приду. Тебе надо хорошо спать, чтобы выздороветь. — Что? — Чтобы поправиться, — она выглядела безмятежной, и это не было наигранным, — Как думаешь, через неделю уже можно будет снять эту ужасную повязку? С ней ты похож на ветерана какой-то войны. Ну, из тех, что часто показывают по теле. — Я… не знаю точно. Надо будет показаться врачу. — Ну конечно, милый, — она поцеловала его в лоб, — Покажемся. Я боюсь тебя даже обнять, чтобы не задеть руку. Кло так привыкла к его частым травмам, что эта была для нее лишь просто очередной и, как она надеялась, последней. Вряд ли она догадывалась, что даже у сделанного из стали человека вроде Маана, есть какой-то ресурс восстанавливаемости, который тоже можно выработать, и необратимо. «Скажу ей через пару дней, — подумал он, наблюдая за тем, как Кло быстро собирает пустые тарелки, — Она поймет. Должна понять. Хотя сперва ей будет необходимо к этому привыкнуть. К тому, что вместо мужа в доме теперь будет безрукий инвалид, беспомощный, как дряхлый старик». — Иди спать, — сказала Кло, — И не будь таким мрачным. Жизнь продолжается. — А? — Улыбнись. И отправляйся баиньки. — Конечно, Кло, — сказал он, улыбнувшись, — Жизнь продолжается. ГЛАВА 10 Жизнь и в самом деле продолжалась, но для Маана она стала совсем другой, непривычной, и оттого тягостной. В ней было почти все то, что окружало его раньше, но в то же время она настолько отличалась от того, что он привык считать своей жизнью, что сперва это казалось ему сном — навязчивым, муторным, от которого невозможно проснуться. Теперь основной составляющей нового мира Маана была боль. Они были старыми знакомыми, ведь инспектор Контроля — это не та должность, что позволяет прожить без единого шрама. Маан считал, что знает все о каждом проявлении боли, но боже, как же он ошибался! Его тело, обветшавшее, враз ставшее жалким и слабым, даже не говорило — кричало об этом. На следующее же утро после того, как Маан выписался из госпиталя, видимо, действие смягчающих медикаментов, которыми его накачивали врачи, завершилось, и вновь огненные термиты м у ки облепили все его тело, стали бороздить кожу и плоть под ней, пробираясь глубже и глубже, заполняя его изнутри и выгрызая подчистую, точно Маан был всего лишь остовом какого-то мертвого животного, до которого добрались насекомые-падальщики. Самым неприятным стало первое пробуждение, похожее на какое-то страшное похмелье, совершенно разбившее тело, звенящее в голове тысячами стеклянных осколков и наполнившее вены вместо крови густым зловонным ядом. Чтобы встать с кровати, Маану пришлось потратить добрых минут десять — стиснув зубы, он заставлял ставшие непослушными члены шевелиться, и каждая попытка была настолько мучительна, что после нее приходилось делать перерыв — на спине высып а л пот, казавшийся то ледяным, то раскаленным, перед глазами плыли рваные, грязные клочья серых облаков, а зубы стучали, выбивая отвратительную дробь. Кло, проснувшаяся раньше мужа и собиравшаяся на службу, нахмурилась: — Джат, как ты? — Бывало и лучше — с трудом выдавил он, стараясь унять навалившееся головокружение и осторожно придерживаясь за стену. — Бледный очень. — Это ничего. Пройдет. — Надеюсь. Проголодался? Я завтрак приготовила. — Не сейчас, милая. Аппетит не проснулся. Может быть, позже. — Хорошо, — она тяжело вздохнула, — оставлю тарелку на столе. Кажется, настолько паршиво он не чувствовал себя никогда в жизни. Невыносимо гудела голова, все вокруг плыло в густом кисельном тумане, мысли путались. Наверное, так себя ощущают тяжело контуженные. Маан скрипел зубами, массируя виск и, обхватив пальцами левой руки лоб, и надеялся не свалиться в обморок. Это было бы и вовсе скверно. Страданий причиняла и правая рука. Если днем раньше Маан практически ее не ощущал, воспринимая конечность неподвижным мертвым отростком на собственном теле, то теперь она решила взять свое сполна. Ощущения были такие, будто у него на груди под слоем шершавой марли — ком из размозженных, растертых в бесформенные осколки костей, наполненный гноем и лимфой, в котором уже пирует, оплетая нервы сотнями ядовитых щупалец, некроз. Малейшее движение отзывалось пыткой по всей правой стороне, от кончиков пальцев по всему туловищу, а в покое, пульсация ритмично разливалась кипятком по телу. Наверное, даже момент, когда Гнилец рассек руку надвое, не был столь мучителен. «И эта боль теперь — тоже я, — подумал Маан, — Ведь она станет частью меня до конца моих дней». Лучше бы ему оторвало ногу! Он учился жить с этой м у кой. Порой она уходила, но всегда возвращалась, принося еще большие страдания. Хуже всего ему становилось по утрам — как будто всю ночь напролет боль готовилась нанести удар — и наносила его, стоило лишь открыть глаза. Иногда Маану казалось, что на плечах у него вместо головы — обрубок, полный трухлявой древесины и вонючей смолы. На то, чтобы встать, у него уходило много времени, тело отказывалось слушаться, и ничего поделать с ним Маан не мог. Приступы слабости настигали его неожиданно, на протяжении всего дня. Бывало, подняв к губам чашку эрзац-кофе он, спустя секунду, трясущимися руками ставил ее на стол, боясь разбить — пальцы вдруг делались ватными, мягкими, не способными удержать и новорожденного птенца, а перед глазами плыли, вплетаясь друг в друга, зеленые и оранжевые круги. Маан не привык чувствовать себя настолько беспомощным. Когда Кло и Бесс были дома, он старался не подавать виду, даже шутил, но стоило им уйти, оставив его в одиночестве, как пытка продолжалась. Он, привыкший ощущать собственное тело если не неуязвимым, то надежным, прочным и основательным, был вынужден теперь лишь терпеть его, как терпят престарелого родственника, выжившего из ума. Вдобавок, Маан стал замечать за собой то, чего раньше не было — неприсущую ему медлительность, заторможенность. Ему было никак не сосредоточиться на чем-то, мысли точно лишились привычных форм, стали жидкими, скользкими, стелющимися где-то по затянутому тенью дну сознания. Ко всему прочему, он стал рассеян: мог оставить какую-то вещь, а после оказывался неспособен ее найти, а иногда Маан забывал имена сослуживцев или важные даты. Эти новые симптомы пугали его сильнее неутихающей головной боли. Если твое тело изувечено — худо, но с этим можно жить. Если же изувечен разум, проще, действительно, раздобыть оружие и… Иногда он жалел, что отдал свой табельный пистолет Мунну. Хотя и спрашивал себя — а решился бы? И сам не знал ответа. Через пять дней после выписки Маан снова был в госпитале, на плановом медицинском осмотре. Уже знакомый ему врач, щуря внимательные темные глаза, задавал вопросы, а Маан отвечал на них, таким же равнодушным тоном, как и голос, которым они задавались. — Бессонница? Удушье? — Не замечал. — Кровяные выделения из носа? — Нет. — Приступы паники? — Нет. — А что беспокоит в первую очередь? — Постоянная мигрень. Почти не отпускает, — врач казался ему мутным, расплывшимся, бесформенным. — Я предупреждал вас о подобном. К сожалению, этого следовало ожидать после… полученных травм. В вашем возрасте… — Если я услышу еще хоть слово про мой возраст, я сломаю вам шею своей здоровой рукой! Врач машинально потер кадык, но, кажется, не испугался. На Маана он смотрел с явной усталостью, как на скучный и не представляющий интереса предмет. — Что вы хотите, господин инспектор? — терпеливо спросил он. — Дайте мне каких-нибудь проклятых таблеток. А то я свихнусь. У вас же есть обезболивающие? Выпишите их, сколько надо. Пока у меня череп на части не рассыпался… — Извините, но я не могу этого сделать. — Почему? — Любые препараты, продающиеся по рецепту, содержат вещества, которые пагубно отразятся на общем состоянии здоровья. Здесь мы кололи вам максимально дозволенную дозу. Больше нельзя. Простые обезболивающие свободно приобретаются в аптеке. — Это опять из-за возраста, да? — Можно сказать и так, — уклончиво ответил врач, глядя на него по-прежнему равнодушно, — Будь вы лет на пять моложе, я бы еще мог снова применить что-то из нашего арсенала, теперь же… Не имею права рисковать. Даже самое проверенное средство может вызвать у вас анафилактический шок или неконтролируемую кому. Вы уверены, что желаете этого? — Еще два дня — и начну! — Повреждения мозга — опасная штука, после этого не выздоравливают на пятый день, как от простуды. И я предупреждал вас. — И что мне делать? Терпеть? — Головную боль нельзя терпеть. Принимайте безрецептурные таблетки. Еще я могу порекомендовать вам пособие по лечебной гимнастике, там простые упражнения, которые смогут придать тонус вашему… Маан вышел, трясущийся от злости, едва поборов желание хлопнуть дверью. И все продолжилось. За болью пришла и бессонница — теперь Маан б о льшую часть ночи лежал в кровати, уставившись в потолок, а сон крутился где-то рядом, но не мог проникнуть в скованную мигренью голову. Простыни казались невыносимо горячими, а спальня тесной и душной, как гроб, но он не мог даже сменить позы: от каждого неосторожного движения простреливало в руке, которая успокаивалась крайне неохотно. Кло, кажется, понимала, что с ним, но ни о чем не спрашивала. Маан видел в ее взгляде тревогу и понимал ее причину — сейчас он, должно быть, походил лишь на тень Джата Маана. Бесс старалась помочь ему, наивно, по-детски, ее пугало появившиеся в нем равнодушие и молчаливость. Иногда он был строг с ней, иногда даже несдержан, но таким ее отец не был никогда, и она это понимала. — Мне просто надо хорошенько отдохнуть, — говорил он, чтобы подбодрить их, — Только и всего. Они тоже делали вид, что все идет как обычно, но Маан, хоть и ощущал эту фальшь, налипавшую на слова и поступки, был за нее благодарен. Это помогало поддерживать иллюзию обычного порядка вещей, который рассыпался на глазах. Он знал, что жизнь уже никогда не будет прежней, а он никогда не станет прежним Джатом Мааном, одним из лучших инспекторов Контроля. Так и останется дряхлой развалиной, рассыпающейся под влиянием неумолимого времени. Как некачественная мумия, выставленная в музее, будет выгнивать частями, превращаясь в зловонный обычный труп, завернутый в желтоватые бинты. Может быть, сперва он утратит способность ходить. Любое передвижение и так давалось ему ценой значительных усилий и оплачивалось жестокими болями; настанет день, когда он и вовсе не сможет сделать и шага. Просто откажут, окончательно ставшие чужими, ноги, а мозг окажется не в состоянии удерживать старое тело в вертикальном положении. Наверное, ему выдадут коляску вроде тех, на которых передвигаются безногие в госпиталях. Кло или Бесс смогут его катать из комнаты в комнату. И он окончательно превратится в предмет мебели. Громоздкий, ненужный, старый, но настолько укоренившийся в доме, что не возникает и мысли его выбросить. Как какой-нибудь древний трухлявый шкаф. Зато его можно будет перевозить с места на место. А дальше? Слепота? Или просто медленное схождение с ума, страшное и неумолимое? Он перестанет узнавать жену и дочь, забудет собственное имя, и, в конце концов, сделается лишь внешним подобием человеческого организма, став равнодушным и лишенным мыслей растением. Сможет ли он сам заметить наступление подобного? Или его затуманенный разум останется способен лишь распознавать отражение страха в глазах тех, кого он когда-то любил — улавливать, даже не понимая его смысл? Подобные мысли были невыносимы, но прогнать их Маан не мог. Целыми днями он просиживал в неподвижности перед теле, смотря какие-то передачи и постановки, но почти не улавливая содержания и смысла. Это позволяло забыть о беспрерывной пытке, пусть и ненадолго. Аппетит пропал окончательно, он мог не есть целый день и даже не испытывать голода. Кло это беспокоило, но Маан лишь махал рукой: «Зато, наконец похудею!». Через шесть дней он позвонил Мунну. Служба не раз отвлекала Маана, заставляя забыть о досадных неприятностях, сосредоточившись на знакомой работе — он рассчитывал на подобное и в этот раз. Просто отвлечься, снова почувствовать себя нужным, на своем месте… Он не был уверен в том, что может полноценно работать: приступы мигрени, во время которых он был способен лишь сжаться в комок, зажмурив глаза, и ритмично дышать, являлись с прежней частотой. Конечно, ребята из отдела это заметят, но к черту их — сейчас лишь бы занять себя, лишь бы вынырнуть из этого муторного затягивающего водоворота, где только страдания, тошнота и одиночество выкинутого на берег обломка кораблекрушения. Но Мунн и слышать ничего не хотел. Видимо, он говорил с врачами и знал о состоянии Маана. Это было очень похоже на Мунна: он берег своих людей, и о здоровье каждого раненного имел полные сведения. Как бы то ни было, Маан получил твердый отказ. — Не спеши, — сказал Мунн, — Мы не на войне и мне не нужны вчерашние покойники, рвущиеся в бой. Неделю назад ты был похож на мясную нарезку без упаковки, а сегодня уже хочешь работать? Нет, не пойдет. Отдыхай, восстанавливайся, и ни о чем не беспокойся, это твоя первостепенная задача, и даже мой приказ, если хочешь. — Мне гораздо лучше, — солгал Маан, испытывая от этой лжи нестерпимый стыд, потому что по голосу Мунна и так все было понятно, — Не могу сидеть дома, когда ребята работают. — Тогда тренируй терпение, потому что раньше, чем через четыре недели, ты здесь не появишься. Маану оставалось лишь сдаться. — Я понял, господин Мунн, буду ждать. Раз надо… Как там отдел без меня, справляются? — Отдел? — шеф словно бы даже удивился. Как будто уже забыл, что у Маана был какой-то отдел, — А, в порядке. Да, нормально твои парни работают. Ну, вернешься — сможешь узнать сам. А пока не утомляй себя и не думай о всяком вздоре. Выздоравливай. После этого разговора у Маана осталось тягостное ощущение. Мунн дал понять ему, что он важен, он не выброшен, и его место в Контроле всегда останется за ним, но вместе с тем, было в его голосе и что-то такое, отчего возник неприятный осадок. И Маан не мог найти причины. Несколько раз он собирался сам позвонить своим ребятам, но так и не решился. В отделе всегда кто-то есть, достаточно набрать знакомый короткий номер из нескольких цифр, привычный настолько, будто стал третьим именем, и услышать ответ. Заспанный голос дежурного. Месчината. Или Лалина. А может, Тай-йина. Можно расспросить, как дела, как служба, что происходило в последнее время, обошлось ли без проблем — и все прочее, что принято спрашивать в таких случаях. Но Маан не позвонил. Не смог себя заставить. Когда боль стихала, что случалось не очень часто, Маан даже ощущал подъем сил. Он пытался делать зарядку, расшевелить закоченевшее в неподвижности тело, но хватало его ненадолго. Малейшее напряжение вызывало в руке пульсирующий прострел, который мог не успокаиваться несколько часов. И Маан малодушно бросил эти попытки. Боль — плохой дипломат, она не идет на компромиссы, не знает жалости, не способна проявлять милость. Она просто есть и распоряжается телом так, как ей вздумается. Враг, которого невозможно победить, а лишь пытаться лицемерно игнорировать, но и на это сил редко хватает. Иногда Маан, собрав всю волю в кулак, пытался что-то изменить. Он вставал вместе с Кло, старался шутить, до крови закусывая губы, с фальшивым воодушевлением ел завтрак. Пытался вести себя так, словно ничего не переменилось, и его тело, как и дух, по-прежнему под полным контролем. Но боль умела ломать даже самых стойких упрямцев. Стоило Кло и Бесс выйти за порог — его мучительно рвало, скручивая пополам, на глазах выступали едкие слезы, а в покалеченной руке появлялись такие спазмы, что Маан в беззвучной молитве корчился на полу. И он сдавался, возвращался к своему прежнему состоянию, бездвижному, наполненному муторным ожиданием чего-то, и слепой, пирующей в его теле, болью. Кло и Бесс все замечали, он понимал это по их глазам, по неестественной бодрости речи и случайным оговоркам. Никто из них не обмолвился даже словом о его здоровье, но по их поведению Маан пришел к выводу, что его попытки скрыть истинное положение дел, пошли прахом. Отныне Маану казалось, что к нему относились как к беспомощному инвалиду, вместе с тем тщательно маскируя это обычной доброжелательностью. Бесс поправляла ему подушки на диване и накидывала одеяло, когда он мерз, Кло предупредительно подвигала поближе тапки, чтобы ему не требовалось совершать лишний шаг. Маан, видя это, сначала хотел рассердиться, но в какой-то момент осознал, что так было всегда, и эти приятные мелочи ежеминутно присутствовали в их семейной жизни, лишь сейчас подобные жесты воспринимались им искаженно, через призму нынешнего состояния. — Я могу и сам дотянуться, — однажды сказал Маан, насупившись, когда Кло подала ему тарелку с овощным рагу, стоящую на другом конце стола. Она не обиделась. — Не сердись, милый. Как только поправишься, я и пальцем не пошевелю, обещаю, а пока, тебе есть чем заняться. Для них он все еще был медленно, но неуклонно идущим на поправку. Наверное, они и мысли не могли допустить, что выздороветь ему, возможно, уже не суждено. И размышления, что рано или поздно они все поймут, а смутное опасение превратится в уверенность, иногда кололи неприятнее непрекращающейся боли. «Ничего, — повторял про себя Маан, — прорвемся, и не через такое проходили». Но однажды в его монотонной, потерявшей цвет, жизни, случилась перемена. Он, как обычно, ковырялся в своей тарелке за ужином, вполуха слушая какой-то старый телеспектакль, когда неожиданно услышал посторонний звук, не являвшийся частью его теперешнего уклада. Прошло добрых полминуты, прежде чем его осенило: именно такой издавал мотор легкой двухместной «Кайры» на малых оборотах. Маан оживился. Звук, относившийся к другой, предыдущей жизни, разбудил его, оглушив, словно выстрел. Кло, заметив его реакцию, улыбнулась: — Это Геалах. Я хотела сделать тебе сюрприз. — Гэйн? Решил меня навестить? — Да, он собирался заглянуть на ужин и, конечно, все равно опоздал. — Это похоже на него. — Гэйн хотел заехать еще несколько дней назад, но я подумала, что тебе необходим покой, а Гэйн Геалах и покой — вещи несовместимые, — Кло встала отпереть дверь, и вовремя — как раз раздался тонкий писк звонка. Геалах вошел, и одним своим присутствием заставил измениться весь дом. Высокий, немного сутулящийся, в сыром отяжелевшем плаще, издающем беспокойный запах, напоминающий о ночных улицах, но по-обычному безмятежный, ухмыляющийся в усы, с озорными сполохами в прищуренных глазах. С его приходом комната сразу перестала напоминать госпитальную палату, и Маан поймал себя на том, что едва рефлекторно не вскочил на ноги. — Здравствуй, Кло. Привет, Бесс. Где тут больной? — Стоит в дверях, — в тон ему отозвался Маан, — Заходи скорее, снаружи прохладно. — Ах ты лентяй, — глаза Геалаха сверкнули, — Вот он где! Мы с ребятами вкалываем за троих, а этот, значит, устроился как в санатории! Небось, еще и с ложечки кормят, а? Ну ты, конечно, хорошо придумал… Как бы и мне так? — Моя помощь к твоим услугам. Но сперва может быть немного неприятно. — Нет уж, спасибо, — Геалах, наконец, снял плащ и повесил в герметичный стенной шкаф, который тотчас негромко загудел, обрабатывая мокрую ткань потоками горячего воздуха. Под плащом на Геалахе был серый костюм, в котором он обычно приходил на службу, и это было частичкой другого мира, который вовсе не исчез, как казалось Маану, просто он сам выпал из него. С правой стороны пиджак Геалаха немного оттопыривался, эта привычная деталь тоже бросилась Маану в глаза. Он почувствовал себя еще более жалким, чем обычно — одетый в потертый домашний халат, скрывавший сложенную на груди правую руку, неспособный даже самостоятельно подняться на ноги, сейчас он, должно быть, являл собой не самый приглядный контраст с Геалахом. Но тот словно бы ничего не заметил — картинно поцеловал ручку Бесс и сел за стол, на то место, которое обычно занимал, когда появлялся в гостях. — Что на ужин? — спросил он деловито. — Овощное рагу, — сказала Кло, наполняя его тарелку, — А еще соевые битки и дрожжевой кекс с корицей. — Ого! Если бы меня так откармливали каждый день, я бы составил компанию Маану! Сам-то, знаете ли, иногда за весь день поесть толком не успеваю. В лучшем случае кину в рот рулет из ламинарии, видеть его уже не могу… — Неудивительно, у тебя, наверное, только на табак и топливо для автомобиля уходит половина недельных социальных очков. — Максимум треть, — возразил Геалах, принимаясь за еду, — Я всегда говорил, жизнь нужно наполнять тем, что приносит удовольствие, иначе пустота натянет всякой дряни… Фантастическое рагу, Кло, завидую твоему мужу. — Можете взять и мою порцию! — сказала Бесс, поджав губы. Мать метнула в нее сердитый взгляд, но Геалах лишь рассмеялся: — Не любишь овощей, коротышка? За «коротышку» Маан получил бы два или три дня надутых губок и обиженного тона, но на Геалаха это не распространялось, ему прощались многие вещи из тех, которые для самого Маана считались недопустимыми. — Там из овощей только спаржа и сельдерей! А остальное все водоросли и белковый концентрат. Маан и сам не любил «овощное рагу», но знал, сколько времени ушло у Кло, на измельчение всех составляющих и подборки специй, способных заглушить вездесущий кисловатый запах концентратов. — Тебе еще везет, — Геалах подмигнул Бесс, — Во времена моего детства овощным рагу называли любое месиво, в котором хотя бы одна из составляющих пролежала две минуты рядом с настоящим овощем. Бесс рассмеялась. Маан подумал, как же здорово Геалах умеет переключаться между службой и обычной жизнью. Всякий раз появляясь в гостях, он показывал себя отличным собеседником, умело отпускал комплименты и демонстрировал подобающее моменту чувство юмора, без обычных скабрезностей, принятых среди парней из отдела. Может, поэтому он был единственным из сослуживцев Маана, которому было выдано разрешение посещать их дом в любое время. Впрочем, этим правом Геалах пользовался достаточно редко, едва ли раз в месяц — хоть он и умел произвести выгодное впечатление на домашних Маана, ужин за семейным столом для него, холостяка, был не лучшим развлечением на вечер. Геалаху куда привычнее было бы заглянуть в два-три бара, в каждом пропуская по паре бокалов солодового пива, а потом заручиться компанией какой-нибудь девушки, достаточно низкого социального класса, чтобы ее ночь стоила не слишком обременительно для бюджета. — Кстати, о еде, — Геалах даже отложил в сторону вилку, — Твой отец не рассказывал, как мы однажды сцапали Гнильца исключительно из-за его предпочтений в питании? Бесс замотала головой. — Наверное, это не лучшая история, — решительно вмешалась Кло, — Гэйн, ты же знаешь, мы не любим, когда при Бесс рассказывают подобные вещи. — О, не бойся, в ней нет ничего такого. — Ты имеешь в виду тот случай, когда… — язык Маана был еще медленнее мыслей. — Да, тот самый. Я расскажу? Бесс и Кло смотрели на Маана в ожидании. Он пожал плечами, точнее, одним плечом: — Пусть болтает. Там не было ничего страшного, в самом деле. — Хорошо, — смягчилась Кло, — А то знаю я ваши обычные истории, господин инспектор… — Итак, было это в прошлом году, кажется. Маан попытался припомнить, так ли это. Ему казалось, что с тех пор прошло уже несколько лет, что было неудивительно — память в последнее время часто укрывала все плотным туманом, так что даже события недельной давности иногда казались ему произошедшими сто лет назад. — Поступила нам заявка на одного, с подозрением на вторую стадию. Заявка — это как…, да вы же знаете, наверное. Просто бумажка, бланк, где описываются симптомы, основания для подозрения Гнили… Простите, Синдрома Лунарэ, и все такое. Мы подобные бумажки проверяем и, если они нам не нравятся, выкидываем в мусор, а в противном случае — едем и смотрим своими глазами. Бесс хихикнула. Геалах был прирожденным рассказчиком, причем вне зависимости от окружения и обстановки — повествовал ли он какую-то пошлую историю в отделе или, как сейчас, обычный случай из собственной службы. Маан с неудовольствием вспомнил «Атриум» и свою историю про девушку, вызвавшую у слушателей только усталость и отвращение. — И, значит, приходит к нам подобная бумажка, на одного работягу семидесятого класса, как сейчас помню. Какой-то наладчик пневмооборудования на ближайшей фабрике. Кто-то из соседей заметил, что ведет он себя в последнее время, вроде как странно. А это самый верный признак, между прочим. Кло нахмурилась, намереваясь, видимо, прервать Геалаха, но тот не собирался развивать тему. — В общем, в первую очередь Гнильца выдает поведение. На первой или даже второй стадии он физически ничем не отличается от любого нормального человека, пожалуй, даже наоборот, здоров и полон сил. Но вот то, что творится здесь, — Геалах постучал черенком вилки по лбу, — Он скрыть не всегда может. Именно в такие моменты Гнильцы наиболее уязвимы. Начинают бояться всего окружающего: собственного дома, соседей и старых друзей. Меняются привычки, а иногда даже походка. О таких случаях, Бесс, надо обязательно сообщать нам, где бы ты или твои подруги это ни заметили — соседи, преподаватели… — Я знаю, — серьезно кивнула Бесс, в этот момент выглядевшая почти взрослой, — Нас учат этому в школе. — И правильно. Часто дети куда более наблюдательны, чем мы, взрослые… Простите, я отвлекся. О чем я рассказывал? — О заявке, — сказал Маан, — Типа с подозрением. — А, и верно. Бумага была от кого-то из близких знакомых того парня, составлена по всем правилам, а симптомы не очень впечатляющие: мол, стал раздражительным, меньше следит за собой, иногда рассеян и все прочее. Конечно, у Гнильца такие могут быть, но ведь и человек не железный, все мы иногда расстраиваемся, болеем, грустим, теряем сон… Не тащить же каждого такого в Контроль! Время шло к сумеркам, в отделе только мы с твоим отцом, ну и решили съездить. Как раз недалеко. Приезжаем и, первым делом осуществляем наружный контроль. Знаешь, что это значит, коротышка? — Да, — с готовностью отозвалась Бесс, — Папа рассказывал. Вы просто подходите к двери и ищете… ну… — Запах, — улыбнулся Геалах, — Да-да, как собаки на охоте. Приезжаем и нюхаем, — он смешно пошевелил носом, точно принюхиваясь к чему-то, и Бесс прыснула, — Если чуем Гниль, без лишних вопросов вышибаем дверь и делаем, что положено. Но только это тоже не всегда работает, знаешь ли. У каждого Гнильца аура специфична… Прости, я имел в виду, что все они пахнут по-разному, некоторые сильнее, а иные вообще едва-едва. Так что тут, особенно из-за двери, тоже не всегда поручишься. Тем более, Гнильца может и не быть дома, а с предметов запах быстро выветривается. — И что бывает, если его нет? — поинтересовалась Бесс. — Тогда мы опрашиваем свидетелей. В первую очередь, конечно, домашних и соседей. Гнилец, как бы он того ни хотел, все равно вынужден быть на виду, а если живет в общем доме, то неизбежно будет привлекать внимание других людей. Так что соседи — всегда наши друзья! Маан рассеянно слушал, сминая пальцами крошки дрожжевого рулета, сухие и колючие. Геалах рассказывал увлеченно, живо жестикулируя, но Маан знал окончание истории и оттого не чувствовал интереса. — А дом у него оказался ветхий — еще бы, семидесятый класс! — и соседка лишь одна, дряхлая старушка лет шестидесяти пяти, если не больше. — Ого! — сказала Бесс, забывшая про еду. Наверное, когда-то и Маану казалось, что шестьдесят пять — это невообразимо много, даже тяжело представить, и одна эта цифра переводит человека из обычного мира в какой-то другой, особенный, наполненный иными вещами и людьми. Сейчас же, он подумал лишь, что по меркам Земли с ее постоянным сильным гравитационным полем, человек в таком возрасте мог считаться если не молодым, то, по крайней мере, не достигшим глубокой старости. — Голова у нее работала уже неважно, даже не сразу поняла, кто мы и откуда, но и в деменцию еще не впала, отвечала довольно толково. «Нет, — говорит, — я своего соседа знаю хорошо, двадцать лет рядом живем, никаких странностей за ним не замечала. Всегда здоровается, одет хорошо, приветливый». Мы с Мааном переглянулись этак, понимаем: напрасно ехали… Ложная заявка. Знаешь, сколько заявок признаются ложными? — Папа говорил, но не помню. — Семьдесят шесть процентов, — хрипло сказал Маан, — Это в этом году. Но показатели тоже меняются. Гэйн, глядя на Бесс, кивнул в сторону Маана и назидательно поднял палец. — Благодарим, значит, ее за помощь, поздравляем с отличным соседом и уже, между прочим, собираемся прощаться, как она говорит: «Вы, господа, наверное, его знакомые, да? Раз так, не могли бы при случае, попросить не есть больше листья с моего спатифиллума?» Геалах сделал паузу, чтобы отправить в рот еще порцию овощного рагу. — А спатифиллум — это что? — осторожно спросила Бесс. — Это растение, коротышка, большое комнатное, у них на площадке лестничной стояло. Сперва мы с Мааном подумали, что совсем старуха из ума выжила, да и не удивительно — попробуй столько лет протяни. Я уже даже говорить что-то такое начал, мол, не волнуйтесь, все в порядке, мы ему непременно скажем… — А дальше? — А твой отец вдруг — раз! — и к цветку этому. А потом тянет меня за рукав и говорит: «Смотри, Гэйн, а ведь листья как будто погрызенные. И на насекомых-то непохоже». Гляжу: и верно, зелени не хватает, и даже как будто бы отпечатки зубов просматриваются. Человеческих. «Сосед он нормальный, — говорит нам бабулька, — Только уж будьте добры, передайте, пусть хоть стебли не ломает. У меня этот спатифиллум с Земли, матери еще принадлежал. Я уж не знаю, чего ему не хватает, витаминов, может, каких, да только надо же и растение беречь». Тут уж мы, конечно, не медлили. Враз выломали дверь, влетели к этому соседу. А он… — Что? — спросила в нетерпении Бесс, не в силах вынести еще одну долгую паузу, на протяжении которой Геалах, испытывая слушателей, неторопливо ел, — Что с ним было, дядя Гэйн? Геалах хитро улыбнулся. — А он висит на стене, уже зеленый, скорченный, величиной с арбуз, наверное, и из него побеги только тянутся, как из овоща какого… — Тьфу, Гэйн, я так и знала! — Кло передернуло, но Бесс лишь беззаботно расхохоталась. Довольный произведенным эффектом, Геалах улыбнулся в усы и вернулся к еде. — Вот так бывает иногда, коротышка. Смотри, будешь плохо есть, и на тебя кто-то заявку пришлет! Маан метнул в Геалаха предупреждающий взгляд. Шутка его хоть и была невинной даже по домашним меркам, но среди инспекторов имела особенное, понятное только им, значение. Геалах сообразил, прикусил язык. — Ладно, мужчины, оставайтесь, вам есть о чем поговорить, а нам с Бесс есть чем заняться, — сказала Кло, — Вы ведь не будете против, если дамы вас покинут? — С дамами вроде вас, я готов сидеть всю ночь напролет, — отозвался со смехом Геалах, и Кло послала ему благодарную улыбку. Бесс собиралась было закапризничать — Маан видел, как искривилась ее нижняя губа — но намек матери поняла и, пусть без охоты, но тоже поднялась из-за стола. Когда девочки скрылись, Кло на кухне, а Бесс в своей комнате, Маан отчего-то ощутил что-то похожее на облегчение. Все-таки, как бы он ни пытался себя уверить в обратном, его жена и дочь принадлежали к одному миру, а Геалах — к совершенно другому, и он чувствовал себя неуютно всякий раз, когда эти миры соприкасались, пусть и вскользь. — Как ты, старик? — спросил Геалах, бросив на него изучающий взгляд, уже серьезный. «Как Гнилец, у которого вот-вот отвалится голова», — хотел было сказать Маан. — Сносно, как видишь. От безделья скоро совсем спячу, сижу здесь в четырех стенах, как настоящий пенсионер, смотрю теле, сплю… — А рука? — Терпимо, — кратко ответил он, машинально бросив взгляд на уродливую выпуклость, сковавшую его грудь и видимую под тонкой тканью халата, — Иногда побаливает. — Я закурю? — Давай. Думаю, Кло не будет ругаться сегодня. Геалах достал свои принадлежности — сверкающую металлическую зажигалку, каждый раз действовавшую гипнотизирующее на Маана, и плоский портсигар. Взял одну сигарету, наполнив на секунду воздух ароматным, немного едким запахом слежавшегося табака, размял ее ловкими длинными пальцами. Он всегда закуривал как-то по-особенному, вкусно, отчего хотелось сглотнуть невольно выступившую слюну. В такие моменты Маан начинал жалеть, что бросил курить. С другой стороны, не откажись он от этой пагубной привычки, сейчас, возможно, испытывал бы еще большие м у ки. — Как дела на службе? — спросил он не выдержав. Постарался задать этот вопрос безразличным тоном, как бы из пустой вежливости, но наедине с Геалахом ему не было нужны притворяться. — Живем, — просто ответил Геалах, — В шампанском не купаемся, но и грехов за нами, вроде не водится. — Значит, отведал моего хлеба? Геалах щелкнул зажигалкой, выпустив на свободу крохотный оранжевый язычок пламени, тотчас заплясавший в сигарете яркими искрами. — Не то слово. Сплю по четыре часа в сутки, знаешь… Не представляю, как буду справляться, когда ты все-таки сбежишь от нас. — Привыкнешь. Я, видишь ли, тоже не один день втягивался, — Маан улыбнулся, — Ребята тебя уважают, да и знают сколько лет. Проблем не будет. — Я для них все-таки не руководитель, лишь твоя правая рука. Вот, пытаюсь приноровиться… — Геалах выпустил из ноздрей дым, двумя причудливыми ручейками потекший по его лицу, отчего оно стало казаться утесом, обрамленным густыми складками тумана, — Как ты только поспевал везде… С каждым поговори, дела распланируй, ошибки найди, порученное проверь, промахи прикрой… — Промахи? — встрепенулся Маан, — Что-то случилось? — Да нет, порядок, — поспешил успокоить Геалах, — Не страшнее, чем обычно. — Ну-ка, ну-ка, выкладывай. Что-то успели натворить без меня? — Насквозь видишь, — Геалах покачал головой, — Мне бы так. — Насквозь не насквозь, а всех вас как облупленных знаю. Рассказывай, что такое? Надеюсь, действительно ничего серьезного. Хоть я и под домашним арестом, да только Мунн на меня всех собак спустит, за ваши «успехи». — С тебя и взятки гладки, старик. Это все Хольд. — От него ожидал меньше всего. И верно, Маан всегда считал Хольда одним из самых рассудительных людей в отделе. Пусть он был невеликого ума, зато действовал выверено и основательно, допуская минимум просчетов. Если уж Хольд… — Он все сделал правильно, Мунн подтвердил. Обычный вызов, на «двойку». Какая-то девчонка со швейной фабрики схватила Гниль. Вторая стадия, как по учебнику, но самое начало, признаки едва видны. У нее все суставы стали в другую сторону выворачиваться. Как на дыбе. На фабрике товарки заметили, что с пальцами у нее что-то, ну и заявку… Хольд пришел, проверил, все так: смрад Гнили по всему дому. Попытался ее вывести. Молодая, двадцати нет, жалко вот так, в открытую… — Жалко, — раздраженно сказал Маан, — Это же Гниль! Он бы и чуму пожалел, поди, а? — Не ерепенься, — Геалах не был настроен на спор, — Сам же знаешь, как это. Когда внутри Гниль, а снаружи еще человек. И выстрелить в любой момент можешь, зная, что это — прокл я тый Гнилец, но только ведь целишься-то ты глазом, и курок спускаешь собственной рукой… А мозг лишь приказывает. Легко ему, мозгу… В общем, Хольд потащил девчонку в фургон, да не тут-то было. У нее, как оказалось, пят о к братьев. Меня всегда удивляло, как они поспевают размножаться в своих дырах. Иной раз смотришь, восемьдесят пятый уровень, а детей уже трое, если не четверо. Деклассированные вообще плодятся как крысы… — Так что Хольд? — Да понятное дело. Братья за нее вступились, друзья их подтянулись да попытались отбить. У них там теле нет, информационных блоков, знаешь ли, не смотрят, а мы для них — что-то среднее между живодерами, тайной полицией и отрядом садистов. Скажешь «Контроль» — аж сжимаются. Но тут осмелели, их-то там целый выводок, а Хольд один сунулся, больше никого из ребят не ждал. — Как он? — Не бойся, цел. Сломал палец и получил пару хороших ссадин. — Ого! — Их там чертова прорва была, — пояснил Геалах, затягиваясь, — Человек двадцать, судя по рапорту. Как змеиное гнездо. И все из-за одного Гнильца… Сперва Хольд им просто челюсти сворачивал, но, когда достали ножи, понял, что дело не к добру. Маан поежился. Именно такие ситуации обычно вызывали наибольшее количество неприятностей. И избежать их было невозможно, при всем желании. Мунн все понимал, но, кроме него, были и другие люди на этой планете, которые наблюдали за деятельностью Контроля, и именно им могло быть непонятно, как инспектор, уничтожая заразу, угрожающую человеческим жизням, сам становится причиной чьего-то ранения или даже смерти. Но такие люди редко сталкивались с Гнилью. Маан не хотел слушать подробностей, поэтому сказал: — Доложи, чем закончилось, по рапорту. Геалах поморщился, должно быть, готовился описать все в деталях, но спорить не стал: — Во время задержания Гнильца инспектор Хольд применил табельное оружие, однако вследствие его технического дефекта произошло произвольное срабатывание ударно-спускового механизма. Итогом стали пять непреднамеренных выстрелов, повлекших случайные человеческие жертвы. — И сколько жертв они повлекли? — спросил Маан, вспоминая огромный револьвер Хольда. — Двое погибли на месте, трое с ранениями различной степени тяжести. Инспектор Хольд выразил свое соболезнование родственникам пострадавших, по факту произвольного срабатывания оружия начато техническое расследование. — Нечего было лезть одному! Сколько раз я говорил, в такие места, без поддержки ни ногой! Знаете же, что там… Кого-то за шею возьмешь, так еще десять вступятся. А по малейшему поводу оружие в ход пускать — так там трупов будет на дюжину Гнильцов… — Инспектор Хольд уже получил от меня взыскание за нарушение должностных инструкций, — безмятежно сказал Геалах, — Понижение в социальном классе признано нецелесообразным, данный инспектор подвергся официальному предупреждению. — Вернусь — он у меня такое предупреждение получит, что сам застрелиться захочет, — пообещал Маан, — И не в первый же раз! Ладно, пустое. Ты за штурвалом, ты и расхлебывай. Привыкай к ответственности. И учти, Мунн прикроет, но и меру знать нужно. Пойдет об отделе слава безмозглых рубак — он и расформирует в два счета. Ловить Гнильцов — твоя и моя забота, а у него — репутацию Контроля беречь. — Не дурак, понимаю. — И ребятам доводи каждый день, не стесняйся. Головы у них на месте — других не брал, но иногда, сам понимаешь, у кого-то скакнет… Хорошие новости есть? — Как же без них? В прошлую среду взяли «тройку». — Ту, которая… — Нет, — Геалах покачал головой, — Другую. Брали с Лалиным и Тай-йином. — Что-то агрессивное? — Я бы не сказал. По крайней мере, опасность была только для непереваренного завтрака, он и в самом деле подвергся серьезной угрозе. Да там и рассказывать нечего. Вошли, как обычно, вынесли «ключом» дверь, а он сидит себе посреди комнаты, нас ждет. Век бы таких покладистых Гнильцов ловил. — Конечности атрофировались? — понимающе кивнул Маан. — Намного интереснее. У него, понимаешь ли, в организме даже не избыток ткани произошел, а, скорее, недостаток. Кажется, ему очень хотелось стать больше, чем он есть, и существенно больше. Сперва мне показалось, что это просто ком слизи, только дьявольски огромный: метра два в диаметре, но не «суп». Мы, как вошли, даже не сразу сообразили, что это. Полупрозрачный, пульсирующий… Отродясь таких не видел. И в разные стороны от него как будто бы щупальца, только тонкие, клейкие, больше на паучьи нити похожи. Он этими конечностями присосался ко всему, что было в комнате, и потихоньку к себе подтягивал. Стулья, шкаф, прочая мебель, даже посуда. — Пакость какая… И что он со всем этим делал? — Переваривал, — спокойно ответил Геалах, — Так и есть. Втягивал в себя, в свой слизкий пузырь, и там оно постепенно распадалось на крошки. Когда включили свет, мы даже рты раскрыли — столько там всего внутри него было… Остатки мебели, какие-то клочки, стекла, прочий мусор… Точно огромный органический пылесос, только с недурственным аппетитом. То еще зрелище, надо сказать. У самого к тому моменту ни глаз, ни рта не осталось, только отростки какие-то, едва шевелящиеся. — Думаю, ребята Мунна скажут вам спасибо за эту находку. Они такие экземпляры любят. — Так и есть. Кстати, среди мешанины полупереваренных вещей внутри этой амебы мы нашли плавающие остатки зубов. Уже почти растворившиеся. — Кальций всегда долго переваривается. Должно быть, его собственные. — Тогда раньше у него их было не меньше полусотни, — Геалах, прищурившись, смотрел на чадящий дымом огонек сигареты, — Подняли информацию по нему. Оказалось, при жизни — я имею в виду, когда он был человеком — у него была жена и ребенок. Маан неразборчиво выругался. — Их нашли? — Нет. Думаю, уже и не найдем. Скорее всего, ночью… Ладно, что это я всякие гадости расписываю, после хорошего ужина это последнее дело! Лучше расскажи, как ты. — Как я? — переспросил Маан. Вопрос был настолько нелеп, что он хотел в ответ плеснуть сарказмом, однако быстро остыл — судя по лицу Геалаха, тот вовсе не имел двойного смысла, — Бывало лучше. Честно говоря, чувствую себя разваливающейся корягой. Да, так оно и есть. Но ты, конечно, говорил с врачом. — Говорил. — Значит, и без меня знаешь. Эти боли останутся со мной до смерти, от них нет лечения. Не тот возраст, понимаешь… Да и с рукой я уже распрощался. Висит только, какой от нее толк, — злость вспыхнула в груди ярким сполохом, — Хоть бы отрубил он ее мне, чтобы не таскать понапрасну… — А, брось… — Геалах затушил сигарету и помахал ладонью, развеивая дым, — Мы с тобой живучие ребята, Джат, нас, даже если в мясорубку бросить, и то через неделю снова на ногах будем. Восстановится твоя рука, как пить дать. Нет такой раны, которую ты бы не пересилил, уж я-то знаю. — Весь этот вздор про гимнастику и упражнения даже слушать не хочу. Сыт по горло. Нет, Гэйн, привыкать мне теперь вот таким жить… Да Контроль много не потеряет, к оперативной работе, сам понимаешь, меня Мунн и на выстрел не подпустит. Стану сидеть с вами, заявки разглядывать… Будете меня ребятам из других отделов показывать. Мол, смотрите, это Маан, в прошлом недурной инспектор, сам Мунн хвалил. А потом какой-то Гнилец чуть не снес ему голову, да и руку покалечил, теперь вот сидит как чучело, последние дни в Конторе доживает… Геалах стиснул зубы, под тонкой кожей надулись небольшие твердые желваки. — Джат! — Что? — Маан зло дернул головой, — Не так? — Думаю, ты тут, сидя взаперти, совсем себе мозги задурил, — решительно сказал Геалах, запуская руку за пазуху, — На вот, глотни. А то слушать тебя тошно. На ладони Маана оказалась холодная фляга из серебристого металла без каких-либо надписей или обозначений. — Джин? — без всякого интереса спросил он. — Лучше. Бренди. Из настоящего винограда, между прочим. Как нектар. Ну? — Мне нельзя пить. Впрочем… Давай сюда. Маану пришлось повозиться, прежде чем у него получилось, зажав фляжку между коленями, отвинтить тугой колпачок. В нос ударил аромат — удивительно тонкий, плывущий, точно клуб табачного дыма на ветру, мягко щекочущий. Он сделал небольшой глоток. Жидкость приятно обволокла нёбо и устремилась по пищеводу, раскаляя его, как капля концентрированной энергии, запущенная в мертвое стальное нутро неработающего двигателя. — Настоящий виноград? — Конечно, нет, — Геалах с ухмылкой забрал у него флягу и приложился сам, — Концентрат. Где ты найдешь на Луне виноград… Но вкус отменный. А насчет остального… Выкинь из головы. Ей-богу, выкинь. Ребята уже извелись, все про тебя спрашивают. Когда выйдешь, да когда… Отвечать устал. — Врешь. — Чтоб меня Гнилец сожрал с потрохами, если так. Без тебя у нас другая жизнь, Джат, и мы ждем, когда ты вернешься. Тай-йин, Хольд… Да все спрашивают… Тебе звонить только боятся, мол, к чему душу бередить, да после такого. Так что, ты глупостей не думай и готовься к работе. А работы у нас с тобой будет много, Мунн обещал. То ли слова Геалаха подействовали успокаивающе, то ли бренди растеклось безмятежной волной, но Маан ощутил прилив спокойствия, в груди потеплело, смягчилось, подернулось дымкой. Внутренние органы, еще недавно бывшие твердыми, плавающими в иссушающем формалине препаратами, запульсировали, пропустили сквозь себя ускоряющийся ток крови. Благодарность к Геалаху, Мунну, ребятам из отдела накатила откуда-то из глубин отогревшегося тела, мягко ударила в затылок, защекотала в глазах. — Спасибо, Гэйн, — сказал он, не сдержавшись, — Действительно, спасибо. И хотя Маан был уверен, что не выдал этой мгновенной слабости ни голосом, ни лицом, Геалах подмигнул ему с заговорщицким видом, как бы показывая, что понял все недосказанное. — Надеюсь, ты перестанешь себя жалеть, Джат. У инспектора Контроля и без того много проблем, отвлекающих его от работы. Тратить время и силы на жалость к своей собственной персоне воистину глупо. А при нашей службе подобная вещь — далеко не самая паршивая штука из тех, что может случиться. — Я слышал, треск собственных ломающихся костей здорово влияет на уровень оптимизма. Наверное, какая-то химическая реакция. Геалах фыркнул. — Ну уж не на мой. А ведь и я бывал частым гостем в госпитале. Нет, Джат, бывают штуки похуже. — Ты про того белобрысого, которому когда-то ногу «ключом» оторвало?.. — Да нет, это тоже вздор. Я видел людей, которые больше походили на паштет, неровно намазанный на камень, чем на живое существо. И тех, у кого вместо лица осталась какая-то дьявольская маска, на которую без дрожи и не взглянешь. Такие вещи меня не очень пугают. Как солдаты на войне, сперва падают в обморок при виде мертвых тел, а уже через пару месяцев способны идти по щиколотку в крови. К любой службе привыкаешь, вот что. А в нашей, такие штуки давно уже никого не удивляют. Маан подумал, что стоило бы Геалаху потерять конечность, как желание философствовать подобным образом сразу поутихло. До последнего визита в госпиталь он и сам относился к собственному телу если не с равнодушием, то с известной долей пренебрежения, как к важной, но не очень любимой вещи. Он был уверен, что любую рану можно вылечить, разорванное — сшить, сломанное — зарастить, испорченное — поправить. Иногда, даже прожив половину века, думаешь, что любую проблему можно решить. — Если тебя не пугает перспектива стать инвалидом, я могу только поаплодировать. Хотя это и будет не так просто сделать одной рукой. Когда инспектор Контроля бесстрашен… — Я не бесстрашен, — сказал Геалах, поднимая флягу, — Более того, иногда меня трясет как сопливого курсанта, стоит лишь подумать… Нет, я просто говорил, что существуют вещи куда более страшные, чем потеря здоровья. Маан понял, что тот имеет в виду. Интуитивно, только уловив потемневший взгляд Геалаха. Может потому, что этот страх был первым, с чем знакомится человек, попав в Санитарный Контроль. — Ты имеешь в виду то, о чем говорил Месчината? — Что? А, история про инспектора, жена которого подхватила Гниль? Да, ты же сразу понял… Вот это, Джат, по-моему, самая плохая штука из всех, что могут случиться. — У тебя нет жены! — Маан хотел свести к шутке, но Геалах не поддержал, меланхолично глотнул из фляги и покачал головой. — Не в этом дело. Может, я бы и женился много лет назад, но… От этого ведь никуда не денешься. Я говорил однажды с психологом, нашим, штатным, и тот сказал, что эта фобия — они называют все страхи фобиями, звучит сразу заумно и впечатляюще — встречается у всех, кто служит в Конторе. У кого-то развита сильнее, у кого-то слабее, но у всех. Значит, каждый на этот счет размышляет, так? — Сколько ты выпил? — Прости, старик. Я не пьян, но мысли пришлись одна к другой. Так… так бывает иногда. Какая горькая ирония. Мы, привыкшие считать себя лекарством, не способны помочь там, где помощь действительно нужна. Только не говори, что никогда не думал о подобном. — Было дело. И даже больше, чем мне бы того хотелось, — ответил Маан, — У меня есть семья. — Да… Прости, — зачем-то сказал Геалах, — Тебе еще хуже. — Можешь представить, насколько. Иногда даже кошмары снились. О том, что…, да ты понял. Жуткое дело. Это можно только гнать из головы. И просто притворяться, что подобное нереально. Как в вакууме за поверхностью купола не могут зацвести яблони. — Обманывать самого себя? — Мы же обманываем несколько миллионов людей для их пользы, — Маан криво улыбнулся, — Чем хуже обмануть себя? — Но ты все равно думаешь об этом. — Знаешь… Если бы у меня была возможность… Мизерная, меньше волоса. Даже не возможность, а ничтожная вероятность на уровне погрешности… Я, в таком случае сделал все, чтобы отправить семью туда, — Маан дернул подбородком в сторону потолка, и пояснять этот жест не потребовалось, — Служил в самом поганом и опасном месте, может, даже воровал, шел на любой риск — только бы Бесс и Кло имели шанс очутиться там, где никогда даже не слышали о синдроме Лунарэ. — Сам знаешь, Земля отказывается принимать лунитов. Мы для нее чужие. — Даже физически, — кивнул Маан, — Разница в притяжении. Никто из нас не проживет на Земле и недели. Просто не выдержит сердце. Я в курсе. Да, мы из тех счастливых людей, которые сдохнут только там, где и родились. Знаешь, а ведь у многих народов в древности считалось постыдным умереть на чужбине. Повезло же нам, а? — Вот теперь ты и сам словно напился пьян, — заметил Геалах, — Отдай флягу. Маан сделал еще глоток. Совсем небольшой, но от него приятно потеплели щеки, а тело налилось горячей кровью, сделавшись рыхлым и жутко тяжелым. — Самым нелегким было принять решение завести семью, — сказал Маан, разглядывая почти опустошенный сосуд, — Ты даже представить не можешь всех тех ужасов, которые лезли мне в голову, когда я собирался сделать предложение Кло. — Ты посмелее меня, старик. Я-то так и остался холостяком. Не смог, понимаешь, представить… Как это может быть. Когда Месчината рассказывал тогда в клубе, меня едва не вывернуло. — Да, я тоже хотел приказать ему заткнуться. Так и надо было сделать. Но знаешь, с этим страхом нельзя бороться, лишь заглушить в себе. — Тоже какой-то самообман? — Напротив. Гниль — это болезнь. Отвратительная, поганая, самая мерзкая из возможных, но не надо наделять ее человеческими чертами, она не знает злорадства или мстительности, Гэйн, а может лишь распространяться, пытаясь увеличить собственные шансы на выживание, но никогда не придет к тебе, чтобы мстить, пытая твоих близких. Трезвый взгляд на ситуацию, только и всего. Для нас Гниль стала чем-то особенным, почти личным, как ересь для инквизиторов Средневековья, но надо помнить, что она болезнь, и ничего больше. Такой когда-то была и чума, ее тоже считали сверхъестественной, проникающей сквозь стены и чудовищной, наказанием за грехи или черным всадником, несущим конец всему живому. — Разумная метода, — признал Геалах, — И, видимо, она в самом деле тебе помогает. — Действительно. Попробуй сам. Кто знает, вдруг даже такой неисправимый холостяк, как ты, внезапно остепенится, заведет жену, детей… — Вряд ли, — Геалах мотнул головой, — Видишь ли, при всей своей простоте есть одна вещь, которая мешает мне перенять твой взгляд на Гниль. — Что же? — Дело в том, что я не считаю ее болезнью. — Интересно, — Маан уставился на него, пытаясь понять, шутит ли Геалах по своему обыкновению или же серьезен, но не смог — лицо того сейчас было непроницаемым, — Для человека, который служит в Санитарном Контроле. Но чем же ты ее тогда считаешь? — Формой жизни, — сказал Геалах так буднично, точно отвечал, который час, — Неизведанной формой жизни. Маан не смог удержать удивленного возгласа. Но Геалах смотрел на него так же спокойно, как и прежде. Без лукавства и обычной улыбки. Маану показалось, что сейчас Гэйн даже выглядеть стал старше, едва ли не ровесником ему самому. Возможно оттого, что в выражении лица появилась нехарактерная для него обычно усталость. — Твоя теория оригинальна, — сказал наконец Маан после затянувшегося молчания, которое сам Геалах не торопился нарушить, — Но как можно верить во что-то подобное? — Ты, кажется, смущен. Неужели никогда не думал о существовании иного разума? — Если всякую болезнь считать новой формой жизни, скоро нам придется устанавливать дипломатические отношения с малярией и слать ноты протеста сифилису… — возмутился Маан, чувствуя себя и в самом деле несколько смущенно, — Когда эта глупость пришла тебе в голову? — Давно, Джат. У меня было много времени, пока я искал следы Гнили и выжигал их. Я ведь, на самом деле, кроме этого, ничего делать и не умею. Как и ты. Как и все остальные. А когда занимаешься одним и тем же делом постоянно, поневоле начинаешь размышлять о… разных вещах. — Я передумал, я позвоню Мунну. Пусть отделом лучше руководит безрукий инвалид, чем сумасшедший. — Не бойся, моя голова работает не хуже, чем обычно. — Но произносит такие вещи, что я начинаю подозревать, что пяток Гнильцов станцевал на ней джигу. — Вопрос веры, — Геалах мягко пожал плечами, — Среди инквизиторов тоже встречались как фанатики, так и прагматики, пытавшиеся понять суть вещей. Наверное, я отношусь ко вторым. Ладно, не смотри на меня как на помешанного, в конце концов, это действительно лишь моя точка зрения, гипотеза, если хочешь. Глупая, смелая, но какой же еще быть гипотезе… Маан несколько успокоился — это не было похоже на сумасшествие. К тому же зная трезвый и ясный ум Геалаха, он едва ли мог допустить, что тот повредился в рассудке. — Ну хорошо. Значит, Гниль — это форма жизни? — Да. Рожденная на Луне, как человек был рожден на Земле. Но это не примитивный механизм, как всякая любая болезнь. Я бы сказал, что технологически она пока несоизмеримо выше нас. Всех нас с нашей хваленой медициной, протезированием, молекулярной диагностикой… При этих словах Маан не выдержал, издал короткий смешок: — Вот уж, в самом деле! Болезнь умнее медицины! Но Геалах взглянул на него со своим обычным спокойствием. — Когда тебе едва не оторвали ногу, что могли предложить тебе врачи? Кусок стали и пластика. А они способны вырастить новую конечность? Или заставить желудок превратиться в стекловидное тело, в печень, легкое? Или нарастить ногти по всему твоему туловищу, наподобие чешуи? Гниль проделывает с человеком такие вещи, которых мы не можем даже понять, не говоря уже о том, чтобы что-то им противопоставить. — А вирус эбола заставляет его кровоточить изнутри. Мы не можем считать любую дрянь, разрушающую наше тело, иной формой жизни. — Забавно, мы столько лет искали присутствия внеземной жизни хотя бы в нашей системе, а найдя его, не смогли распознать. Возможно, так любопытный муравей в рекреационном парке, отправившийся на поиски другой жизни, ощупал подошву твоего ботинка и пошел дальше, приняв тебя за бесполезный кусок камня. Вот и мы, по сравнению с Гнилью, насекомые — всего лишь бездумные букашки, а она обладает разумом или его подобием. — Ты точно рехнулся, Гэйн. Надеюсь, не додумаешься ляпнуть что-то вроде этого в Контроле. Мунн своими руками затянет на тебе смирительную рубашку. — Тебя пугает наличие разума в привычных вещах? — Геалах безмятежно улыбнулся, — А зря. Ты ведь знаешь историю, наверное, слышал и про то, что, когда конкистадоры прибыли в Новый Свет, местные посчитали их божествами, явившимися из-за бескрайнего океана. А ведь разница была лишь в цвете кожи. Что же, мы тоже не поняли, с чем имеем дело, даже тогда, когда про Гниль узнали все — от мала до велика. Допустим… Прекрати глядеть на меня так. — Я прикидываю, удастся ли мне связать тебя с одной здоровой рукой. — Брось, — Геалах отмахнулся, — Ты иногда упрям как Бесс. — Надо думать, это у нас семейное. Хорошо, — Маан выставил вперед ладонь, — Допустим, я согласен считать болезнь инопланетной формой жизни. В конце концов, действительно наивно думать, что все живые существа в Галактике обладают сходством с человеком. В детстве я любил фантастику. Знаешь, всякие там разумные растения, мыслящий лед и прочее… Но я привык считать, что интеллект, в какой бы форме он ни был, всегда проявит себя. — Например, как? — поинтересовался Геалах. — По-моему, очевидно: установлением контакта. — Кажется, как раз здесь все в порядке. Если Гниль вступает в контакт с человеком, тот наверняка это заметит… — Ты понял, о чем я. Но, кажется, не спешишь защищать собственную теорию? — А что, если Гнили не нужен такой контакт? — вдруг спросил Геалах, приподнявшись в кресле, — Об этом ты думал? Когда Бесс играла в кубики, она пыталась установить с ними контакт? — Не понимаю, к чему ты. — К тому, что мы для них — те самые кубики. Конструктор, — лицо Геалаха страшно потемнело, глаза сузились, — Игрушки, понимаешь? Ты ведь думал о том, по каким признакам Гниль подбирает себе жертву? Ну конечно, думал. И ты, и я, и еще тысячи умных людей, да только так ничего и не поняли. А может, никаких признаков просто нет? — Глупость… — сдвинул брови Маан, инстинктивно отстраняясь от переменившегося в лице Геалаха. — Для них все люди — это такие примитивные, но забавные игрушки. Может, они вообще не относятся всерьез к окружающему миру, а может, вся Луна — это гигантская игровая комната в детском саду… С нами, Джат, в качестве игрушек. Когда какой-нибудь прокл я тый пришелец хочет поиграть, он просто протягивает руку, или что там у них, и берет первое, что ему приглянулось. Система! Возбудители! А может, ничего этого вообще нет? Как тебе такое? Черт возьми, может, при всех своих возможностях, они и не предполагают, что мы разумны. Как муравьи для нас. Маан с неудовольствием подумал, что система, выстроенная Геалахом, при всей своей отвратительной уродливости и кажущейся абсурдности, имеет внутри стройную и прочную логическую структуру. Но логика — инструмент коварный, предположи наличие разума у булыжника, и, оперируя логическими выкладками, погрузишься в бесконечный лабиринт, в попытке это опровергнуть… Надо было найти слабый участок в рассуждениях Геалаха и выбить его, как карту из кропотливо построенного карточного домика. — Но почему игра, Гэйн? Геалах улыбнулся, точно ожидал этого вопроса. — Бесс. — Не понял тебя. — Когда я бывал у вас в гостях и она была совсем крошкой, я часто смотрел, как она играет. — И что с того? — Ты присматривался к тому, как играют дети? — Я и сам был ребенком. Правду сказать, игрушек у меня было не особо много… — Дети деспотичны. Получив игрушку, которая их интересуют, они забывают про все остальное и заняты только ей. И ты никогда не сможешь ее забрать. Кукла, заводная юла, мяч… Они возятся, не разрешая другим детям даже прикоснуться к ней. А стоит ее отобрать, случается настоящий скандал. Дети — собственники, куда более серьезные, чем мы. Они берут то, что хотят, и не задумываются об остальном. Так и Гниль, просто тянет руки к тому, что ей понравилось, Джат. Она капризна и самоуверенна как ребенок. — А дальше… — Дальше начинается самое интересное. Дети кажутся злыми по своей природе, они не знают милосердия, потому что их мир, куда проще и лишен тех вещей, которые привычны в нашем. Кукле можно оторвать голову, а игрушечного солдатика — изрезать ножом или швырнуть в огонь. Не потому, что они были плохи, просто надоели. Или же вовсе без причины, под влиянием настроения. — Хм, замечал за детьми подобное… — Да ведь мы все были такими. Дети уничтожают свои игрушки, сами часто не понимая зачем. И Гниль — так же. Не потому, что Гниль зла, просто у нее пропадает интерес. Она уничтожает человека изнутри, но вряд ли способна задуматься, что это тело может испытывать боль и страдания. Человек — всего лишь кукла, достаточно занятная, чтобы провести с ней некоторое время, но также не настолько увлекательная, для сохранения ее в целости. — Значит, все эти отвратительные метаморфозы, через которые проходит Гнилец — всего лишь игра? — Да, — кивнул Геалах так легко, словно ответ был совершенно очевиден, — Мы ведь очень просто устроены, если подумать. Иногда так бывает: мальчики раскручивают игрушечные паровозики, посмотреть, что внутри, начинают менять местами крошечные детальки, или вовсе водружают голову куклы на тело лошадки. Всего лишь игра. Непонятная нам, но от этого не менее увлекательная. Такие смешные маленькие разноцветные люди… Можно взять одного человечка и сделать так, чтобы у него руки вросли в тело… — Черт… — Конечно, он будет испытывать дикую боль, когда его кости начнут трескаться, врезаясь друг в друга, а внутренности поменяются местами, но разве это заботит кого-то? В игре всегда весело. Даже игрушке. А можно взять другого человечка и превратить в огромный гнойник, истекающий зловонной жижей до тех пор, пока не останется лишь сухая оболочка. Это тоже очень весело. Понимаешь? Все игра. Бесконечная, не имеющая смысла или причины, а просто так. И большой-большой ящик игрушек… Маана замутило. — Это отвратительно, — процедил он сквозь зубы, — Самая тошнотворная теория о Гнили из всех, слышанных мной. — Да, но объясняющая больше, чем все догадки ребят Мунна, — Геалах вновь развалился в кресле, словно ничего и не произошло, — Хотя и не так приятна для самолюбия. — Постой. Если люди лишь игрушки, а Гниль просто забавляется, почему инспекторы тогда выключены из круга ее интереса? Что говорит на этот счет твоя теория? — Мы бракованные игрушки, — улыбнулся Геалах, — У которых кто-то оторвал важную деталь и теперь они не вызывают у нее восторга. Только и всего. В другое время Маан наверняка бы углубился в спор, пытаясь обрушить эту нелепую теорию, но сейчас он ощущал себя слишком утомленным. Как и вообще, в последнее время. Мысли были вязкими и однородными, подобно комьям каши, они против воли сбивались в бесформенные конструкции, из которых нельзя было извлечь путёвого слова. — Твои рассуждения опасны, — только и сказал он. — Отчего? — Основа Контроля и всех нас — ненависть. Нельзя бороться с Гнилью, если всеми фибрами души не хочешь ее испепелить, вырвать, выжечь, выпотрошить и не отставить от нее и следа… Она — проказа, смерть, хаос. Все самое отвратительное, что только возможно, объединенное в одном. Но если принять… твою теорию, выходит, что ненависть эта напрасна. Нельзя ненавидеть детей. — Я не утверждал, что это дети в нашем понимании, — возразил Геалах, — Я лишь говорил, что у Гнили вполне может быть разум, но разум такого уровня, с которым мы никогда не сможем наладить полноценного диалога. И за этими играми может скрываться что-то, чего человеку никогда не понять. — И все же? — Моя теория не идет во вред моральному духу, если ты это имеешь в виду. Я ненавижу Гниль так же, как в самый первый день, когда только вступал в Контроль. А может, даже сильнее. Если бы я знал источник Гнили, тот, в который можно ударить, и извести ее на всей планете, я бы сделал это ценой собственной жизни не раздумывая. Я лишь пытаюсь найти истинное лицо Гнили. Найти ее глаза и посмотреть в них. Какими бы они ни были. И, заглянув, раздробить ее голову на миллиард маленьких черепков. Несмотря на то, что Геалах выглядел расслабленным и об этом же говорила его небрежная поза, Маан ощутил исходящую от него энергию, невидимый, но обжигающий ветер, а когда Геалах прищурился, Маан подавил желание отодвинуться: у него возникла полная иллюзия, что тот смотрит сейчас сквозь мушку прицела. Кажется, за все время знакомства с Гэйном, за все годы их совместной службы, он не замечал подобного взгляда, жесткого и холодного. Возможно, потому, что таким до этого момента Геалаха видели лишь Гнильцы. Но морок быстро прошел — Геалах мотнул головой и тотчас стал самим собой — беспечным долговязым Гэйном, с извечной хитринкой в смешливых карих глазах. — И вообще, все это вздор, старик. Тай-йин вот, например, считает, что Гниль — это дьявол лунного ада, который наказывает нас за грехи, совершенные предками на Земле. — Никогда не слышал от него подобного, — сказал Маан и мысленно добавил: «Наверное, потому, что я всегда был для него в первую очередь начальником, а ты — своим парнем, которому можно доверить и не такое». — Когда сталкиваешься с неведомым, учишься находить объяснения. Подчас глупые или неуклюжие, но те, что тебя удовлетворяют. Наверное, так с каждым из нас. У меня, как видишь, родилась совсем уж невероятная гипотеза. — Ты всегда был сумасшедшим, — с облегчением сказал Маан, чувствуя, что этот разговор, внезапно взвинтивший утомленные нервы, подходит к концу, — Наверняка в твоем досье даже пометка есть. — Для пометок пришлось подшить отдельную папку, — подмигнул Геалах, — Ну как, еще по глоточку, болезный? Они говорили еще минут двадцать, о всяких мелочах, о которых принято болтать с приятелями. Уже не касаясь Гнили и всего, что с ней связано. Смеялись старым шуткам, вспоминали общих знакомых, перебрасывались остротами, попивая бренди. Неприятное ощущение от взгляда Геалаха и его неожиданных предположений стало затягиваться, как затягивается старая рана, и Маан, разморенный алкоголем, уставший, вымотанный, сонный, подумал: до чего же хорошо, что на свете существуют такие люди, как Гэйн Геалах. Потом из кухни пришла Кло, которая, как понимал Маан, специально отлучалась, чтобы дать им вдвоем поговорить, и Геалах, поблагодарив за ужин, стал собираться. Глядя, как приятель накидывает плащ, Маан вновь чувствовал себя одиноким, постаревшим и безмерно уставшим. «Так оно и будет, — подумалось ему, — Меня вскоре отправят на пенсию по состоянию здоровья, и я буду изо дня в день сидеть здесь, бесчувственный и равнодушный, как медуза, да только появление Геалаха и будет меня встряхивать. Кло начнет приглашать его почаще, потому что ей нравится, что я оживаю и говорю почти как старый Маан, тот, которого она любит, но у Геалаха будет все больше и больше дел, я-то знаю, как служба может вытягивать время, он станет появляться все реже, реже, а под конец совсем пропадет. Но, может, к тому моменту я этого и не замечу…» Однако Геалах, одевшись и привычным жестом оправив жесткий воротник, обернулся на пороге: — Так значит, недели через три выходишь? Ну смотри, не набери лишний вес, сидя на диване. Давай, не кисни. Когда выйдешь на службу, выгляди так, чтобы ребята подумали, что ты всего лишь переболел легкой простудой. Он так это сказал, что Маан вдруг неожиданно для самого себя расслабился. В тоне Геалаха не было сомнений, он просто констатировал очевидное: увидимся на службе. И эти последние слова, брошенные с порога, оказались полезнее всех прочих, слышанных им за все время после госпиталя. «Когда ты выйдешь на службу», — сказал Гэйн Геалах, старый приятель, человек, который не сомневался в нем ни секунды. — Постараюсь. Увидимся, Гэйн. — Бывай, Джат! Дверь закрылась. Некоторое время Маан пытался представить, что чувствует сейчас его друг, окунувшийся в стылый ночной воздух, как он мерит длинными шагами дорожку их маленького газона, потом садится в свою терпеливо ждущую «Кайру», включает двигатель и начинает удаляться от дома со скоростью сорок миль в час. Просто удаляющаяся светящаяся точка, делающаяся все менее и менее заметной до тех пор, пока не исчезает. Кло неслышно подошла сзади и мягко обняла его. От нее пахло не духами, а сладковатым гигиеническим кремом. Маан ощутил поцелуй в затылок, такой же бесшумный и мягкий. — Хорошо посидели? — Да, замечательно. Трепались, вспоминали былые дни. Ты же знаешь, нам, старикам, иногда тоже надо почесать языком и вспомнить те времена, когда мы были молоды, красивы и умны. — Для меня ты и сейчас достаточно молод и красив, — сказала Кло, — Что же до ума, он меня вполне устраивал, когда я собралась выйти за тебя замуж, и непрестанно восхищает по сей день. — Это ведь ты его пригласила? — спросил он почти утвердительным тоном. — Нет. С чего вдруг? Гэйн сам позвонил мне и спросил, можно ли нанести визит. — Хм… Надо же, — Маан махнул рукой, — Не обращай внимания. Мне постоянно мерещится что-то, должно быть, паранойя. — Ну, пожалуй, Геалах сегодня и верно был немного странный, — заметила Кло, помогая ему подняться с дивана. — Почему? — Не знаю. Просто мне показалось, что он как-то необычно на тебя смотрел за ужином. Маан замер на середине комнаты. Опять вспомнился тот леденящий взгляд Геалаха, острый, выверенный, царапающий. — А как он смотрел? Кло засмеялась. — Джат, не превращайся, и в самом деле, в параноика. Я ничего такого не имела в виду. Просто… не знаю, внимательно, что ли. Как будто постоянно наблюдал за тобой. Наверное, пытался понять, действительно ли ты настолько плох, как выглядишь. — Спасибо, дорогая. Мне стало куда лучше. Она осторожно, чтобы не причинить боли, взяла его под руку. — Пошли спать, Джат. Пока ты еще чего-нибудь не придумал. Он позволил ей довести себя до кровати. И уснул в ту ночь неожиданно легко. ГЛАВА 11 С утра Маан почувствовал себя лучше. Проснулся с неожиданно свежей головой и долго лежал в неподвижности, глядя в потолок и боясь неосторожно пошевелиться, чтобы не вернулась боль. Возможно, ей требовалась передышка, чтобы продолжить свое дело, или она просто устала мучить несопротивляющуюся безвольную плоть. Обычно он начинал ощущать присутствие боли сквозь толстое покрывало сна, поначалу смутное, неясное, но с каждой секундой становящееся все более отчетливым. Когда Маан открывал глаза, боль уже ждала его. Похотливо стискивала гнилыми зубами ставшие хрупкими кости, прижималась шершавой раскаленной змеиной кожей к позвоночнику, наполняла желудок едкой слизью. Маан лежал не меньше часа, позволив своему телу обмякнуть. Мысли, обычно тянущиеся с утра болезненно и монотонно, как заскорузлая от крови нитка в зашиваемой ране, обрели даже некоторую легкость. «Уж не бренди ли помогло? — подумал Маан, осторожно потягиваясь, — Нет, вздор. Это все Геалах. Нервы у меня шалили, вот что. Завязались в узел». Стоило ему пошевелиться, как боль вернулась, но сейчас ее присутствие было куда менее заметно, она словно чувствовала себя в его теле не полновластным хозяином, как прежде, а робким гостем. Ныла сломанная рука, голова налилась тяжелым свинцом, но по сравнению с тем, что ему приходилось чувствовать раньше, поднимаясь с постели, сейчас это можно было даже назвать просто дискомфортом. С непритворным аппетитом Маан съел оставленный Кло завтрак: соевое молоко, грибную запеканку, маленький бифштекс из эрзац-мяса — и почувствовал, что сил в его теле стало больше. Пусть передвижение по комнате давалось ему все еще с трудом, он чувствовал себя так, как будто стал легче, скинув добрый килограмм. «Не выздоровление, — подумал Маан с сожалением, — Мне уже никогда не стать прежним. Просто ремиссия, временное улучшение. А жаль, я, наконец, почувствовал себя живым человеком, а не комком мяса, распластанным на диване». Выздоровления не будет, и думать о нем было опасно, так ему сказали еще в госпитале. Не после таких травм, приятель, и не в твоем возрасте. Пятьдесят лет ты можешь ломать себе что угодно и подвергать тело любым ударам, не беспокоясь о нем и зная: все заживет, как на собаке; но если шагнул за предел — не надейся на то, чего не случится. Этому телу порядком перепало, за его долгую жизнь, и уповать на то, что оно станет прежним — то же самое, как верить в заново отросшую конечность. Единственное, что Маан может дать ему — отдых. Заслуженный отдых, который будет длиться до тех пор, пока внутренний таймер не отсчитает последнюю секунду и не переведет тело в следующее, уже необратимое, состояние. Но, несмотря на это, Маан чувствовал неизвестно откуда накатившую бодрость. Черт возьми, может, его старость будет не столь ужасной, как он сам себе представлял, стиснутый черными шипастыми обручами боли и терзаемый воспоминаниями о службе. Пусть его порядком потрепало, и он похож лишь на тень самого себя, но для своих пятидесяти двух, он не так уж и плох. По крайней мере, многие не доживают и до этого возраста. Двадцать шестой социальный уровень — хорошее подспорье, если хочешь дотянуть до шестидесяти, а то и больше. Полноценное питание, отдых, пристойные условия существования, очищенные воздух и вода… У него впереди не меньше десяти лет, если, разумеется, он будет достойно ухаживать за своим телом. Десять лет — целая вечность, и вся она в распоряжении Маана. Не посвященная больше службе, свободная, не стесненная куцым продовольственным пайком, не подверженная опасности… Сколько на этой планете найдется людей, согласных не раздумывая принять его будущее, вместо собственного? Принять и заплатить за это половиной отпущенного им жизнью времени? Маан вздохнул и впервые ощутил в груди шевеление чего-то нового. Быть может, его жизнь вовсе не окончена, как он сам пытался себя убедить, в минуты черной апатии? Служба в Контроле, конечно, была весомой, даже основной ее частью, но и помимо нее есть что-то, ради чего стоит жить и получать от этого удовольствие. Жена. Дочь… Бесс еще совсем ребенок, пусть и пугает иногда своими неожиданно взрослыми выходками. Она будет созревать на его глазах, преображаясь день ото дня, пока не превратится в хорошенькую девушку, ждущую повода выпорхнуть из родительского гнезда. Дочь получит образование, куда лучшее, чем то, на которое в свое время могли рассчитывать они с Кло, и будет блестящим специалистом. Скорее всего, он проживет достаточно долго, чтобы стать дедушкой! Старость, до того представляющаяся беспомощной и жалкой, вдруг открылась ему в новом свете. Он впервые подумал о ней, не как о простое, полке для бракованных деталей, а как о заслуженном отдыхе, наполненном не суетой, а умиротворением и удовлетворением от хорошо и честно прожитой жизни. Возможно, из него получится не самый плохой пенсионер, уж не хуже, чем ранее — инспектор! Маан будет просыпаться поздно, не спеша на службу, есть неторопливо, с осознанием того, что его время отныне принадлежит только ему самому, и никто, даже всемогущий Мунн, не сможет это время отнять. Дни будут такими же неспешными, долгими, наполненными разговорами с Кло, просмотром телеспектаклей, чтением книг, на которые раньше не оставалось времени. Конечно, Кло еще далека от пенсионного возраста, ей недавно исполнилось сорок пять, но Маан не без оснований предполагал, что, если он предложит, она сможет бросить службу. Его социальное пособие позволит им жить, не зная нужды. Иногда будет забегать Геалах. С возрастом тот утратит свою обычную энергичную подвижность и худобу, а должность начальника отдела сотворит из него подобие самого Маана, в его зрелые годы. Гэйн будет хвалить ужин Кло, и как вчера, долго сидеть за бренди, вспоминая и рассказывая случаи из службы. А сам Маан будет благодушно подтрунивать над его проблемами и давать советы, что позволительно седым мудрым старикам, не понаслышке знающим все о службе в Контроле. Погруженный в зыбкое марево фантазий, Маан не заметил, как открылась входная дверь. Это вернулась из школы Бесс. Увидев отца на ногах, она удивилась: к ее приходу он обычно сидел, скорчившись, на диване, или пытался забыться сном — безуспешное занятие для человека, которого боль отпускает лишь на несколько часов в сутки. — Привет, пап, — поздоровалась она с порога, — А ты не спишь? — Привет, бесенок, — он улыбнулся. У собственной улыбки был необычный вкус: ему давно не доводилось так радостно улыбаться, — Нет, как видишь. Сегодня я бодрячком. — Идешь на поправку? — Вроде того, — сказал Маан. Не говорить же ей: «Нет, знаешь, вообще-то, я рассыпаюсь, как трухлявый пень, просто сегодня боли вдруг дали мне передышку. Но не обращай на это внимания, скоро я опять стану прежним». — Ты выглядишь более здоровым. — Мне сегодня, правда, намного легче. Ему подумалось, что судьба иной раз устраивает странные вещи. За то время, что он отходил от полученных ран, его отношения с Бесс явно улучшились. Дочка словно оттаяла, и между ними начало восстанавливаться что-то душевное, больше похожее на обычные отношения отца и ребенка. «Просто я раньше уделял ей мало внимания, — подумал Маан, глядя, как Бесс сосредоточенно разбирает сумку с учебниками, — Ее воспитывала Кло, а я играл роль отца, которую сам толком не знал. У меня всегда были неотложные дела, много серьезных, важных дел, которыми надо было заняться вместо того, чтобы посидеть с ней. И я еще удивлялся, почему мы друг друга не понимаем…» Маан увидел Бесс словно впервые, и он зачарованно наблюдал за тем, как дочь двигается, занимаясь нехитрыми домашними делами. Ее лицо было ему знакомо в мельчайших деталях, от кончика немного вздернутого носа до двух родинок возле правого глаза. Но в то же время все это лицо, казалось, принадлежит незнакомке. «Похожа на Кло, — решил он, — Нос не ее, но глаза ничем не скроешь. К счастью, от меня ей мало что перепало. Через несколько лет превратится в красивую девушку, и если в ней будет хотя бы половина от очарования Кло в ее годы…» Он был уверен в этом, Бесс хоть и оставалась пока угловатой и неловкой девчонкой, не успевшей привыкнуть к своему быстрорастущему и меняющемуся телу, обещала вырасти не меньшей красавицей, чем ее мать. Было что-то в ее движениях, манере смотреть из-под ресниц и закладывать локон за ухо, что-то, говорящее, что ей суждено разбить не одно мужское сердце. Это вселяло беспокойство, но в то же время и радовало — у людей с такой внешностью редко бывают проблемы в будущем. — Как дела в школе? — спросил он машинально, и сам пожалел об этом. Маан задавал этот вопрос, сидя на диване с газетой. Или проходя в спальню. Просто встретив дочь, вернувшись со службы так часто, что тот давно превратился в набор бессмысленных слов, не связанный с интересом или участием. И Бесс, как всякий ребенок, не понимающий еще тех законов, которые действуют в непостижимом мире взрослых, интуитивно улавливала, что этот, ставший привычным, вопрос не содержит ничего, кроме вежливого равнодушия. Как адресованный информационному терминалу набор ключевых слов, но не несущий никакой эмоциональной окраски, которому нужен лишь определенный системой отзыв, свидетельствующий, что аппаратура работает корректно. Она отвечала «Хорошо» или «Отлично», и только, чего Маану всегда было достаточно. — Нормально, — сказала Бесс, не поднимая головы. В ее голосе опять появилась настороженность, и Маан понимал отчего. — Действительно нормально? — спросил он. — Да. — Знаешь, ведь есть много разных видов этого самого «нормально». — Как это? — Был один случай из службы… Ты тогда была совсем еще крошкой, наверное, и не помнишь. В общем, ничего особенного: брал я «тройку». Один, что, конечно, запрещено, но случай был срочный, а на помощь я рассчитывать не мог. Опоздай на минуту, и Гнилец смоется, ищи потом его, где-нибудь под землей… Кулаков я вызвал, конечно, но действовать решил сам. Тогда я был молодой, и рука была потверже, чем сейчас. Бесс напряглась. Она не любила слушать истории Маана, касающиеся его службы. В детстве, стоило ему только вспомнить какой-нибудь случай, казавшийся ему курьезным, как она кривилась и торопилась уйти недослушав. Он понимал это и, в конце концов, привык. Лишь иногда думал: если бы у них с Кло был мальчик, то сын, конечно, обрел бы настоящее сокровище, в лице такого родителя — кто еще из мальчишек может похвастаться сотнями жутких историй про Гнильцов, которых ловит его отец?.. Когда рассказывал Геалах, Бесс слушала его с удовольствием, и в такие минуты Маан ощущал тупой укол ревности — Гэйн всегда умел подобрать слова и завладеть вниманием. — Значит, выламываю я дверь и вваливаюсь внутрь. Как обычно, теснота, мусор… Даже «двойки» перестают следить за собой, слишком уж много у них появляется иных проблем, а там, где прячется «тройка», и подавно жуткая разруха. Даже по запаху обычному найти можно… Маан думал, что детали того дня стерлись из его памяти, как и многое другое, но рассказывая, вспоминал отдельные фрагменты, бывшие когда-то цельной картиной. Гулкий удар плечом в дверь, в лицо сыпется что-то трухлявое, мелкое. Разбитая чашка на полу. Старый полуистлевший ботинок в луже чего-то густого и маслянистого. Сломанный зонт, прислоненный к стене. Кусочки чьей-то чужой жизни, ставшие частью его собственной лишь на несколько минут, принадлежавшие тому, у кого уже не было права называться человеком. — В прихожей сталкиваюсь с каким-то мужчиной. Чуть не застрелил его от неожиданности. Запах я-то чувствую, тот самый, особый запах, которым только Гнильцы смердят, но в тесной квартирке источник-то сразу и не поймешь. В любой комнате может быть. Но «тройку» с человеком спутать практически невозможно, знаешь ли. Вижу, значит: на Гнильца непохож, лицо вполне обычное, хоть и бледное, да еще и в плаще глухом отчего-то стоит. Но думать особо некогда — мало ли где Гнилец, и к чему готовится. Кричу: «Контроль! В сторону!» — и вламываюсь во вторую комнату. Там их всего две и было, обе крохотные… Бесс слушала, закручивая пальцем локон, норовящий залезть в глаза. На ее веку было рассказано достаточно историй, чтобы ожидать чего-то нехорошего, и, должно быть, сейчас внутренне к этому готовилась. Маан успел порадоваться тому, что ей никогда не придется услышать что-то вроде историй, чем делятся между собой ребята в «Атриуме» после очередного рабочего дня. Пожалуй, он согласился бы отрубить всю правую руку по плечо — лишь бы ей не пришлось узнать что-то по-настоящему страшное. И жизненное. — Смотрю, а во второй комнате пусто, — он намеренно сделал длинную паузу, ожидая ее реакции. Бесс поежилась, вскинула глаза, уже понимая, — Тут и до меня дошло. Вот ведь осел, а! Выскакиваю обратно, да только поздно… Вижу, плащ у него уже распахнут, но под тем не тело человеческое, а… Что-то бесформенное, пульсирующее, багровое. Как жир, только весящий килограммов пять. И из нее шипы торчат, серые, зазубренные… И, прежде чем я успел пистолет навести — фьють! Он присвистнул и щелкнул пальцами. — Меня уже к стене отбросило, да так, что перед глазами кувырком все покатилось. Смотрю, а у меня из груди шип длиннющий торчит, с полметра будет… Как жука на булавку насадил. Почему сознание сразу не потерял — до сих пор не знаю. Боль жуткая. Но второго шанса я ему уже не дал, конечно. Прицелился навскидку — и весь магазин в него выпустил. Где попал, где нет, но хватило ублюдку — грохнулся тоже на пол, да затих. Бесс, от эмоций даже рот ладошкой прикрыла. — Только и мне не до смеха: перед глазами темнеет, дыхание перехватывает… Кровь чуть не ручьем течет, и не остановить ее никак. Думал, все: «Отбегал ты свое, старший инспектор Маан. Будет семье твоей социальное пособие, как родственникам погибшего на задании». — О боже… — И в самом деле отрубился я. Пришел в себя, а в комнате уже полно народу — Кулаки, жандармы, ребята из отдела, все кричат, ищут что-то, бегают… А картина и в самом деле не та, чтобы в журнале печатать. И так разруха, плесень везде, смрад отчаянный, а здесь еще и мы с Гнильцом антураж дополняем — из меня кровью половину комнаты залило, валяюсь как труп, да и он тоже распотрошен прилично, калибр-то у моего пистолета основательный, а выпустил я весь магазин. Опять же, дыры от пуль везде, стекло битое… Не комната, а экспонат Дома Ужасов. Где мертвец, где живой — и не отличишь сразу. Дочь внемлила каждому слову отца, распахнув свои огромные глаза, казалось, даже не моргая. — Вижу, Геалах надо мной склонился, сам бледный как стена, и пытается повязку наложить. «Ну как ты, Джат?» — спрашивает. «Нормально» — я, значит, отвечаю. Так, он мне это «нормально» потом еще пару лет вспоминал. «Лежит, — говорит, — Маан, насквозь пробитый, в луже крови, пульс еле прощупывается, как живой мертвец, словом, и заявляет мне: «Нормально» таким тоном, как будто я у него прикурить спрашиваю!» Бесс засмеялась. Не громко, но искренне. Маан подумал, что смех этот, скорее всего, был вызван облегчением. Возможно, она опасалась чего-то более страшного. — Ну так что, — он подмигнул ей, — Это твое «нормально» такое же, как мое? Или лучше? — Лучше, — сказала она, улыбаясь, — Да, наверное, лучше. — И отметки в порядке? — В порядке, па. — Ну и прекрасно, — он и в самом деле почувствовал себя отчего-то легче, — Тогда почему у тебя такой вид, точно ты казни ждешь? «Не ответит, — подумал Маан, наблюдая за тем, как пропадает, растворяясь без следа, ее улыбка, — Сейчас что-то буркнет и уйдет в свою комнату». Он был так в этом уверен, что едва не вздрогнул, когда она сказала: — Месиац. Это все из-за него. — Кто? Месиац? — имя было незнакомым. А может, это его память лишь похоронила в своей, недоступной ему, глубине еще кусочек того, что относилось к прежней жизни. — Мой одноклассник. — Он тебя обижает? — спросил Маан, — Ты только скажи мне. Знаешь, я… — Нет, не обижает. Он хороший. Мы часто сидим вместе. То есть, сидели… Его отправили в карантин месяц назад, па. Объявили, что у него нашли вирусный гепатит. Только в классе шепчутся, что на самом деле это Гниль. Маан вспомнил разговор с Кло. Что-то про мальчика из школы Бесс, у которого нашли Гниль. Как его звали? Кажется, Кло не называла имени. В желудке неприятно потяжелело, словно грибная запеканка и бифштекс из эрзац-мяса оказались отлиты из металла. «Зря спросил», — подумал Маан, отчаянно жалея, что вообще начал этот разговор. Вслух же сказал, стараясь сохранить видимость полного спокойствия: — Вот уж ерунда, Бесс. Тысячи людей болеют на Луне, и вовсе не обязательно Гнилью. Ты же знаешь, наш иммунитет ослаблен, а многие возбудители болезней чувствуют себя здесь даже более уютно, чем дома, на старушке Земле. Отсутствие ультрафиолета и… — Я знаю, — она не собиралась слушать то, о чем он говорил, — Нам это рассказывали. Но в классе думают, что Месиац стал Гнильцом, и его отправили в Контроль, а про карантин нам рассказывают, чтобы никто не испугался. Прошел уже целый месяц, а его до сих пор нет. Учительница сказала, что Месиац много пропустил из-за болезни, и его могут перевести в другой класс. «Так оно обычно и происходит, — думал Маан. У ребят из информационного департамента есть много стандартных заготовок на такой случай». Полного списка Маан не знал и не стремился узнать. Это было то знание, которое не сказывалось в лучшую сторону на аппетите и сне. Лишь иногда, когда Кло рассказывала, что кто-то из ее сослуживиц ушел в декретный отпуск или погиб на какой-нибудь мелкой аварии в машинном цеху, задумывался: а было ли это действительно тем самым или… Такие мысли он старался до конца не додумывать. И вдруг — Бесс. — Так, иногда бывает, малыш. Только представь, сколько бедному Месиацу придется выучить, прежде чем он сможет вас нагнать! — Я тоже думаю, что у него Гниль, — упрямо сказала Бесс, — И он превращался в страшное чудовище с щупальцами или паучьими лапами. — Бог мой, да почему ты так решила? — Потому что это я написала на него заявку. Маан даже удивился тому, что ничего не почувствовал в этот момент. Лишь с опозданием он понял, что уже секунд десять сидит в молчании, глупо глядя на Бесс. Как будто он выпал из реальной жизни в пространство, где пустота такая, что в ней нет даже вакуума. И внутри него, где еще недавно ощущались наполненные болью и горячей кровью внутренности, теперь тоже была эта пустота, как будто там появилось свободное место. — Ты… что? — Я написала заявку, — повторила Бесс, глядя в сторону, — Это было совсем просто. Я взяла бланк из автомата, возле школы, и все написала. Там много места, даже осталось лишнее. Я думала, будет непонятно и трудно, а оказалось, что все просто: надо написать только имя, адрес и симптомы. А потом я опустила бланк в специальный ящик. Это было в среду. А в пятницу Месиац исчез, и учительница сказала, что у него нашли вирусный гепатит. Маан видел это так ясно, словно сам там присутствовал. Вот Бесс останавливается возле автомата и нажимает кнопку, гудящая машина с готовностью выплевывает в ее руку среднего размера картонный прямоугольник с ровными типографскими линиями. В Контроле такие зовут «похоронками» или «письмами счастья», но иногда, их почему-то называют просто «марками». Стандартный бланк. Вот Бесс аккуратно заполняет линии своим красивым ровным почерком, устроившись за письменным столом, подаренным ей, когда она перешла в третий класс… Учительница говорит, что у нее лучший почерк, и часто хвалит. Писать приходится много. Бесс закладывает за ухо непослушный локон, закусывает губу и сосредоточенно глядит на листок, покрывая его похожими на танцующие водоросли значками. Потом она бежит к автомату-приемнику и с замирающим сердцем засовывает карточку, на которой только-только успели просохнуть чернила, в щель. И автомат отрывисто гудит, принимая пищу и благодаря за нее. — Но зачем? — Маану показалось, что мысли в его голове вот-вот начнут скрежетать, как стершиеся шестерни в старом аппарате. Только поймав удивленный взгляд Бесс, он сообразил, что его долг, как отца и инспектора Контроля, повелевал ему сказать совсем другое, — То есть, молодец, Бесс. Я горжусь тобой. Вполне вероятно, что ты спасла город от чудовища, которое могло унести много человеческих жизней. Я просто хочу узнать, почему? — Мы сидели рядом на некоторых уроках. Месиац хромал на одну ногу, в детстве сломал ногу, когда упал с качелей. А потом он почему-то перестал хромать, и я это заметила. А еще у него появился какой-то запах изо рта. Это ведь странно? — Да, — выдавил из себя Маан, — Это и в самом деле подозрительно. Ты очень наблюдательна, Бесс. Но похвала не обрадовала ее. — Понимаешь, когда я отправила заявку, а Месиац исчез, мне стало по-настоящему страшно. Что же это, из-за одной дурацкой бумажки придет Контроль и заберет любого — меня, маму, тебя?! А что, если Месиац такой не один, что, если вокруг есть Гнильцы, но я этого не знаю? Каждый может оказаться болен — одноклассник, сосед, подруга… А больше всего… — Что, доча? — Страшнее всего, мне стало находиться рядом с тобой… — Но… почему? — Ты большой и сильный, сильнее тебя я никого не знаю и, если бы вдруг… Но потом мама мне рассказала, что инспекторы Контроля не могут заболеть, а мне сразу стало намного легче. Мама ведь сказала правду? — Да, бесенок. Мы все в Контроле проходили вакцинацию. Я не никогда не стану Гнильцом. Ты можешь меня не бояться, наоборот, я сделаю все, что смогу, чтобы защитить тебя и маму. Обещаю. Она обняла отца. Обвила свои хрупкие тонкие ручки вокруг его могучей шеи и замерла. Ему хотелось бы остановить этот миг, продлить его нежность и тепло на часы, годы, и запечатлеть его в памяти, но хорошее всегда так мимолетно. Бесс отпустила свои объятия, и снова с серьезностью заглянула в его глаза. — Пап, а почему, если есть вакцина, то всем на Луне не сделают прививку? Как объяснить ребенку сложные взрослые вещи? Маан задумался. Он попытался упростить ответ, насколько это возможно: — Вакцину очень долго и затратно синтезировать, знаешь ли. И потому ст о ит она безумно дорого. Государство обязательно разработает способ, чтобы защитить всех, но сейчас, ее выделяют только для ограниченного круга людей. Например, никто не хочет подвергнуться риску жить там, где президент вдруг окажется сумасшедшим Гнильцом. Нам всем нужна гарантия. Ну а для инспекторов — это необходимость. Она дает нам нюх. Передразнивая жест Геалаха, Маан «принюхался». — Теперь понятно. А как же Месиац? Мы не виделись уже очень давно. Мне скучно без него, пап. Неужели от Гнили лечат так долго? Она смотрела на него в ожидании ответа. Маан видел ее лицо, лицо быстро взрослеющего ребенка, с двумя смешными родинками возле правого глаза, и пытался найти подходящие слова. Слов было много, но они внезапно стали непослушными, как грубо обработанные детали, которые не сложить вместе. — Да, — сказал он наконец, — Это же Гниль. От нее не вылечишь за два дня. — Но его вылечат? И он вернется к нам в класс? Ты можешь узнать это? — Конечно! У нас в Контроле лучшие на планете врачи, — в ее глазах он увидел облегчение, простую детскую радость, — Наверняка не пройдет и недели, как будет снова здоров. — Правда? — Разумеется! Когда я выйду на службу, я сам узнаю про твоего Месиаца, — пообещал Маан, — Сейчас, сама понимаешь… — Спасибо, па! — Бесс чмокнула его в щеку и, довольная, взяв учебники, ушла в свою комнату, готовить домашнее задание. Маан еще несколько минут сидел неподвижно, продолжая ощущать отпечаток этого поцелуя, на какое-то мгновение показавшийся ему ледяным. ГЛАВА 12 — Кажется, ты идешь на поправку? — Я не расслышал, что? — Говорю, тебе уже стало лучше, разве нет? Маан озадаченно взглянул на Кло, раскладывавшую по тарелкам завтрак. Она выглядела свежей после утреннего душа, и даже бледно-фиолетовые мазки гигиенической пасты на веках ее не портили. Он уже давно не заглядывал в зеркало, потому оставалось лишь догадываться, как выглядит сейчас он сам. Когда из блестящего прямоугольника в ванной на тебя смотрит подобие мумифицированного трупа с бледной обвисшей кожей, мутными глазами и марлевой повязкой на голове, быстро привыкаешь не поднимать на него глаз. — По мне заметно? Она пожала плечами. — Я вижу, у тебя появился аппетит, да и двигаешься ты более активно. Маан взглянул на свою тарелку — там была рубленая спаржа в кислом соусе и тефтели из порфиры — так, словно впервые ее увидел. Учитывая, что он расправился с половиной своей порции, прежде чем Кло успела сесть за стол, ее замечание на счет аппетита было вполне уместным. — Да, — сказал он осторожно, — Кажется, я и в самом деле заметил какое-то улучшение. Кло засмеялась. — Ты ешь не меньше, чем до… — она запнулась, — не меньше, чем раньше. А может, даже и больше. И если твой аппетит связан с самочувствием, я за тебя уже не боюсь. — Видимо, мой организм решил, что раз в кои-то веки выдалась возможность от души поесть, надо этим пользоваться. Ему было приятно, что Кло улыбается, в последнее время у нее было не так много поводов для этого. — Ты уверен, что тебе можно есть в таких количествах? — уточнила она, садясь за стол, — Я думала, для подобных случаев существует какая-нибудь диета. Ты ведь малоподвижен сейчас, а лишний вес может быть опасен. Я так думаю… — Ну, я не вижу, что толстею — сказал он, и это было правдой: тело ощущалось им все еще предельно неуклюжим и неловким, но прежнего чувства неуправляемой мертвой тяжести уже не возникало, — Кажется, я даже, наоборот, скинул граммов триста. — И выглядишь ты… более свежим. Боли сильные? Про м у ки, которые Маан испытывает, Кло должна была знать не хуже него самого. Не могла не чувствовать, как он ворочается всю ночь напролет, как еле поднимается по утрам, как медленно одевается, с трудом контролируя свое бывшее когда-то таким послушным тело, ставшее теперь обузой. Боль не оставила его, но сделалась более глухой, отстраненной, точно между ними возникло какое-то препятствие, слишком прочное для ее отравленных острых зубов. Она не собиралась так просто оставлять своего старого знакомого, но и былой силы уже не имела. Мучительные мигрени по утрам сдавливали голову стальными обручами, но он научился с ними мириться, принимал таблетки, которые почти не действовали, и радовался, что теперь эту боль, хотя бы можно терпеть. Изувеченная рука напоминала о себе при каждом неудачном движении, но раздробленные кости уже не досаждали так, как прежде. Может, прогноз врача из госпиталя, при всей своей безжалостности, скрывал просчет. Сомнительно, что люди, много лет работающие на Мунна, способны ошибаться, но вдруг это тот единственный случай, который происходит раз в сто лет? Или резервы его потрепанного временем тела были оценены не так уж корректно? Что, если у него еще остались силы, чтобы сопротивляться полученным ранам, пусть и не так успешно, как двадцать лет назад? Бесс уже поела и ушла в школу, они с Кло были на кухне вдвоем, так что вполне могли говорить без обиняков. Но Маан пока не был готов посмотреть правде в глаза, не мог поверить в то, что ему действительно становится лучше. Выздоровление казалось такой несбыточной мечтой, что, прикоснувшись к ней, разум отказывался верить в реальность происходящего. — Пока ничего особенного, — сказал он, не отрываясь от завтрака, — Боли все еще донимают. Кло смотрела на мужа, не притронувшись к еде, и взгляд у нее был внимательный и заботливый. — Тебе надо настроиться на выздоровление, — сказала она серьезно, — Я читала исследования, в них говорилось, что положительный настрой хорошо воздействует на организм. Своего рода эффект плацебо, но он работает… Ему было никак не сосредоточиться на том, что она говорит. Он ощущал внезапный подъем настроения, вызванный, вероятно, отсутствием знакомой боли и обильным завтраком. Маан вновь чувствовал себя человеком, и черная лужа депрессии, густая как деготь, схлынула, оставив его, Маана, привычный мир, наполненный знакомыми и приятными вещами. «Я выздоровею, — вдруг решил он, глядя на Кло, — Наперекор врачам. Да, хоть всей Луне! Я соберу силы в кулак и встану, как поднимался после всех ударов прежде. Рука… Пусть. Ее уже не восстановить, но и без нее я не останусь калекой. Я снова буду жить». Эта мысль запрыгала в душ е , как солнечный зайчик, пущенный чьей-то невидимой рукой, от нее потеплело в груди, и даже звон уставшего старого сердца словно бы стал быстрее и легче. — Чему ты улыбаешься? — спросила Кло. Он увидел ее, точно после долгой разлуки. Годы, прожитые вместе, затронули не только его, они отложились легкой сеточкой морщин под ее глазами, губы стали не такими яркими, как он их помнил, а волосы цвета ноябрьской листвы приобрели легкий серый оттенок и распрямились, уже не свиваясь теми тугими локонами, которые он когда-то любил целовать. Но это была она — его Кло, и каждая клеточка ее тела была ему знакома, скрывала в себе ту особенную искру, которая заставляла его трепетать, даже когда он просто касался ее руки своей. И что-то еще шевельнулось в его душ е , что-то новое и неизведанное. Или, напротив, давно знакомое. Не сознавая своих действий, инстинктивно Маан подался вперед и прижал Кло к своей груди здоровой рукой. Ему показалось, что он ощущает запах ее старых духов — тот самый, что когда-то сводил его с ума. И волна нежности вдруг укрыла его с головой, затопив все остальные мысли и чувства. Кло. Его Кло. — Ого! — воскликнула она, сжатая в его объятиях, — А ты… Он нашел ее рот, и Кло пришлось замолчать. И на какое-то время, отмеренное не равнодушными секундами часов, а частыми ударами двух бьющихся в такт сердец, ей не нужны были никакие слова. Когда он оторвался от нее, лицо жены порозовело, а дыхание стало прерывистым. — Джат! Что это с тобой? — Ты думаешь, со мной что-то не так? — Так внезапно… Не очень-то похоже на больного. — Кто знает — может, именно ты мое лекарство? Пальцы его левой руки почувствовали что-то твердое, пластиковое: пуговицы на кофточке Кло, послушно расстегивающиеся одна за другой. Кажется, пальцы делали это самостоятельно, по крайней мере, он не помнил, чтобы приказывал им что-то подобное. Почувствовав его прикосновение, Кло попыталась вывернуться, больше удивленная, чем напуганная. — Джат! Постой! Мы ведь не знаем… Погоди… Мы не знаем, можно ли тебе… То есть… Он почувствовал уверенность и спокойствие. И ощутил себя тем самым Мааном, который никогда не колебался. Который всегда знал нужное направление. — Можно, — сказал он одними губами, срывая с нее грубую, тяжелую ткань, — Честное слово, мне все можно… С этого дня его выздоровление, которое он уже не боялся называть выздоровлением, выработало постоянный темп. Каждый день, просыпаясь, Маан не знал, что приготовило ему его тело, но был уверен, что все перемены, происходящие в нем — к лучшему. Пользуясь советом Кло, Маан внушал самому себе, что идет на поправку и, зависело ли это от подсознания или нет — ему и в самом деле казалось, что он медленно выкарабкивается из той пропасти, куда чуть было не рухнул. Маан чувствовал себя слабым, безмерно уставшим, но эта немощь не рождала той смертельной апатии, что прежде, наоборот, он ощущал свое тело разряженной почти до предела батареей, которая постепенно поглощает энергию, чтобы выйти на привычный режим работы. Подтверждением этому стал его отменный аппетит. Сперва Кло радовалась всякий раз, когда мужу удавалось без гримасы боли выпить стакан протеинового коктейля или съесть крекер с соевой пастой. Но вскоре, наблюдая, как он расправляется со своей порцией за завтраком, даже забеспокоилась. Ей казалось, что для тяжелобольных, к категории которых она явно относила Маана, обильное питание может быть вредным и даже собиралась проконсультироваться у знакомого диетолога. Но Маан со смехом заявил, что его аппетит уж точно не является опасным симптомом, совсем наоборот, тело просто пытается усвоить все элементы, необходимые ему для капитального ремонта. Отца поддержала Бесс, и Кло пришлось признать справедливость этой версии. Она даже иногда откладывала ему часть своей порции, которую Маан проглатывал так же легко. Маан стал питаться четырежды в день, пользуясь тем, что Контроль продолжал снабжать его счет социальными очками, которых он прежде вовсе не тратил. Более того, за время его беспомощности их накопилось достаточно много, чтобы он мог не ограничивать себя в еде. Поэтому, расправившись с завтраком, он заказывал, порой, через войстерминал что-то еще, например, сладкий кекс из фасоли или пудинг с черничным джемом. Одно время он даже поддался панике: ему стало казаться, что голод пришел на смену боли, и теперь он обречен набивать себя едой на протяжении целого дня. Но смехотворность этой версии не дала ему серьезно в ней увериться. «Просто я потребляю все то, чего долгое время был лишен, в госпитале и позже, — решил он, — Это растянувшийся пир, после долгой поры воздержания, и уж точно не патология». Действительно, хороший аппетит всегда казался ему символом того, что больной идет на поправку. Тем не менее, Кло, замечавшая, с какой скоростью пропадают концентраты в кухонной криокамере, смотрела на него все более озадаченно. — По-моему, ты столько не ел, даже когда был абсолютно здоров, — сказала она как-то, — Может, это и добрый знак, только меня он все-таки смущает. Ты не думал показаться доктору Чандрама? Этого Маан делать не собирался, по крайней мере, в ближайшее время. Он предпочитал не выходить за пределы дома, сырость города сейчас была ему особенно неприятна, и одна мысль, что надо надеть тяжелый плащ и выйти наружу, доставляла скверные ощущения. Стыдясь этого, он ел втайне от Кло и не мог не оправдывать собственных действий — даже после обильного сытного ужина его желудок жалобно ворочался, а когда наставало время ложиться спать, приходилось пробираться на кухню и съедать еще что-то из того, что попадется под руку. Как-то раз, Маан съел шесть дрожжевых лепешек за один раз, хотя прежде с трудом мог осилить лишь две штуки. Пришлось сказать Кло, что они испортились, и он выбросил их в утилизатор. Но, судя по взгляду, Кло в это не поверила, хоть и промолчала. Он ел с одержимостью умирающего от голода, но любая еда словно проваливалась в черную дыру, оказавшись у него в желудке. «Кажется, она распадается на атомы, еще прежде, чем успевает пройти по пищеводу, — пошутил он однажды, когда Кло с задумчивым видом провожала взглядом вторую порцию ужина, с которой Маан справился за несколько минут, — Или я нарушаю закон сохранения веществ во Вселенной». Тем не менее, Кло не могла не признать, что это идет ему во благо, все перемены в его состоянии она замечала и, кажется, иногда даже раньше него самого. Однажды, меняя, как обычно, повязку на его голове, она обнаружила, что глубокий, неровно заросший рубец стал гораздо лучше выглядеть — точно сгладился и побледнел. С того дня Маан перестал носить повязку и сразу почувствовал себя лучше: марлевый кокон на голове досаждал ему с самого первого дня. Взглянув на свое отражение, после того как Кло сняла последний виток бинта, он недоверчиво поднял руку и коснулся лица, потом волос. В прошлый раз, когда Маан случайно заглядывал в зеркало, увиденное там нравилось ему куда как меньше. Сейчас лицо порозовело, уже не казалось безжизненной фарфоровой маской, а глаза, еще недавно бывшие узкими щелками, смотрели уверенно и прямо, хотя и в их глубине и таилось что-то, напоминающие о перенесенном, какая-то застывшая, замороженная горечь. Собственный взгляд показался Маану неприятным, едким, но в остальном, он был удивлен столь быстрой переменой к лучшему. Не доверяя зеркалу, Маан провел рукой по волосам, там, где наметившаяся несколько лет назад залысина постепенно отвоевывала себе место, и с трудом нашел ее. Волосы его, отросшие за несколько недель под повязкой, стали гуще, сильнее, и привычная седина казалась уже не столь заметной, как прежде. — По тебе не скажешь, что недавно лежал в госпитале, — молвила Кло неуверенно, комкая в руке бесполезные бинты, — Как по мне, ты даже посвежел, точно помолодел лет на пять. — Надеюсь, мне удастся запатентовать эту методику, — засмеялся Маан, рассматривая в отражении шрам на правом виске, извилистый и неровный, — Хотя сомневаюсь, что подобный способ омоложения будет популярен. — Ты не думаешь, что стоит съездить в госпиталь? — спросила она не очень настойчиво. Взгляд у нее тоже был неуверенный, смущенный. Это удивило его. — Господи, неужели ты переживаешь только оттого, что я уже не похож на живого мертвеца, как прежде? — Я вовсе не переживаю. Но мне кажется… Нет, не обращай внимания, Джат. Наверное, я просто боюсь поверить, что тебе и в самом деле лучше. Это так… Он понял ее и мягко обнял за плечи. — Мне пока и самому никак не привыкнуть. Я-то был уверен, что остаток жизни проведу в качестве неподвижного овоща в каталке. Но, видимо мое тело не из той породы, что позволяет уложить себя так просто, — он шутя напряг левый бицепс, и мышцы руки с готовностью отозвались, приятно загудев, — Черт возьми, я бы дорого дал за то, чтобы сейчас увидеть рожи тех самозваных врачей из госпиталя, что прочили мне инвалидное кресло! Больше всего хлопот ему приносила правая рука, висевшая на груди мертвым грузом. Как ни пытался, с этим он свыкнуться не мог. За бинтами виднелись только кончики пальцев, неестественно серого цвета, истончившиеся, как проглядывающие из-под снега хрупкие ветки дерева. Маан прикасался к ним, и ничего не ощущал. Просто мягкая плоть, не более одушевленная, чем холодная котлета из криокамеры. Привыкнуть к тому, что отныне конечность не является частью его организма, лишь обособленным, лишенным контроля бесполезным придатком, казалось ему невозможным. Иногда он пытался заставить ее двигаться — смотрел на пальцы и приказывал им шевельнуться. Хотя бы на миллиметр. Просто дрогнуть. Но тщетно, и всякий раз после этих бесплодных попыток он ощущал глухое отчаяние. В этом не было вины его тела. Не все то, что оказалось сломано, можно починить. «Для комфортной жизни мне будет достаточно и одной руки, — говорил он сам себе, пытаясь перебить это похожее на детскую обиду на несбывшуюся надежду, — В конце концов, вряд ли мне еще придется держать в руках оружие или что-либо тяжелее зонта». Но на фоне всего прочего это была лишь мелочь. Маан радовался своим новым ощущениям и чувствовал себя превосходно — по крайней мере, для человека в его состоянии. Глядя на него, радовались Кло и Бесс. Даже воздух, казалось, переменился в доме, если раньше он был разреженным, отдающим неприятным запахом дезинфекции, навевающим мысли о болезнях, то теперь его словно пропустили через невидимый, но мощный фильтр, полностью избавив от лишних молекул. — Ты выглядишь, как абсолютно здоровый, — сказала ему Бесс однажды вечером. — И чувствую я себя почти так же, — отозвался он, чмокнув ее в лоб, — Видишь, даже старый пес подчас способен выкарабкаться из могилы. — И ты веселый. Это хорошо. — Привыкай, надеюсь, это надолго. Потерпи еще недельку, малыш, и мы, пожалуй, все вместе, наконец выберемся из этой каменной клетки. Что думаешь? Съездим в рекреационный парк — ты, я и мама. И съедим по самому большому мороженому с сахарозой из всех, что найдем. Хороший план? — Да, пап. Через неделю? — Кто знает, может, и раньше. У меня такое ощущение, что через три дня я смогу на голове стоять, как заправский акробат. Веришь? — Верю, — засмеялась Бесс. С Кло было не так легко. Она тоже радовалась его стремительному выздоровлению, но, к этой радости, примешивалось, как ему иногда казалось, что-то еще. Порой он ловил ее случайный, устремленный на него взгляд, почему-то обеспокоенный, но не придавал этому большого значения. Все то время, что он ее знал, Кло всегда доверяла врачам, возможно, даже больше, чем того стоило. Иногда Маан шутил, что она может съесть живую лягушку, если врач уверит, что это поможет от изжоги. Однажды после ужина, когда Маан умял две порции рисовой запеканки, тарелку бобового пюре и уже собирался взяться за десерт, Кло, за все время не проронившая ни слова, вдруг спросила у него: — Сколько ты весишь, Джат? Этот вопрос показался ему неожиданным. Она никогда не спрашивала его об этом. Раньше, пока Маан был на службе, его тысяча девятьсот граммов, дотошно измеренные доктором Чандрама, были достаточным аргументом, чтобы вопрос веса в их доме казался по меньшей мере нетактичным. — С каких пор тебя это интересует? — удивился Маан. — С недавних. — А что с моим весом? — Мне кажется, ты немного похудел, — сказала она задумчиво. Под ее взглядом собственный живот и в самом деле показался ему меньше. Как будто привычная округлость, немного оттопыривавшая складки халата, от неожиданности опала, сбавив в объеме. — Вряд ли. По крайней мере, я такого не ощущаю. — А я вижу, — последнее слово было произнесено с нажимом. Маан не мог не признать, что у Кло был повод для подобного мнения. Он покосился на Бесс, к счастью, полностью занятую какой-то постановкой по теле. — Если бы я похудел, то наверняка это заметил, разве нет? — И все-таки, — сказала Кло неожиданно твердо, — Давай проверим. Она встала и поманила его в ванную комнату, где стояли весы — просто небольшая плоская коробка с маленьким экраном. Когда Маан последний раз вставал на них? Он был уверен, что недели три назад. — Это глупо. Я же знаю, что все осталось прежним. — Вставай, вставай. Маан, занося ногу, отчего-то поежился. Так, словно этот примитивный механизм, не оборудованный ни одной кнопкой, ждал его прикосновения, чтобы в специальном окошке выдать его самые сокровенные секреты. «Глупо, — промелькнуло в голове Маана, пока он ставил на прохладную поверхность вторую ногу, — Впрочем, какая разница». Внутри коробки что-то негромко пискнуло, и на экране показались цифры. Они были достаточно велик и , чтобы Маан смог их разглядеть, но он притворился, что не видит. — Ну, как там? — спросил Маан с преувеличенным энтузиазмом у Кло, близоруко щурившейся на весы, — Порядок? В конце концов, Кло могла и не помнить его последних результатов. — Килограмм сто двадцать граммов, — сказала она медленно, переводя взгляд с него на весы, — Ты сбросил больше килограмма, Джат. Он хотел пошутить на этот счет, но у него не получилось — взгляд Кло говорил, что шутка в любом случае не вызовет смеха. — Надо же. А я как будто ничего и не почувствовал. Но это же потрясающе, да? Ты всегда хотела, чтобы я выглядел стройнее. Да и Чандрама не уставал пугать меня проблемами с сердцем от излишнего веса. — Но ты никак не мог похудеть серьезнее, чем на триста граммов, как ни старался. Даже когда был на диете. — О, как же, помню! Я сжевал травы больше, чем среднестатистическая корова на альпийском лугу Земли за всю свою жизнь. Ну, теперь ты видишь, что диета — не самый лучший способ. Спасибо больничной койке, а? Только не проси меня сбросить еще больше, с меня, пожалуй, уже хватит. — Джат, если человек ест за троих и худеет, это может означать сбой в работе щитовидной железы, паразитов, онкологию… — Вот еще! Когда я лежал в госпитале, меня разве что не разбирали на части. Я абсолютно здоров… — он осекся, — Ну, я имею в виду — для полутрупа. — И ты все еще не хочешь сходить к врачу? Маан поморщился. — К врачу? Кло! Да мне будет стыдно в госпитале показаться. Подумать только, меня выкинули оттуда едва способным ходить инвалидом, пообещав койку до конца жизни. А теперь я заявлюсь к ним, здоровый, на своих двоих, жалуясь на то, что похудел на кило сто двадцать?! Господи, да надо мной смеяться будут даже на Земле! Но отговорить Кло было непросто. — Ты можешь сходить к своему приятелю Чандрама, — сказала она решительно, — Раз уж так боишься. — Визит к нему стоит социальных очков, если ты не забыла. — Пусть. Но я буду знать, что с тобой все в порядке и твое выздоровление… под контролем. Наверное, ему стоило согласиться. Он-то знал, если Кло что-то решила, переубедить ее в этом — пустая трата времени. Как тогда, когда она решила, что им стоит бросить курить. Лучше согласиться, нанести короткий и необременительный визит к Чандрама, выпить с ним по пятьдесят миллилитров отменного «Sean nathair» и заручиться его поддержкой и объяснением. «Какой вздор! — в то же время сказал в его голове чей-то голос, — Идти на поводу чужих домыслов только ради того, чтобы погасить раздутые кем-то из искры страхи. Между прочим, она сама уже год как собирается похудеть на пятьсот граммов, а попробуй ей только об этом напомнить!». НоМаан уже взял себя в руки. — Я схожу к Чандрама, — кивнул он миролюбиво, — На следующей неделе, хорошо? Кло сомневалась. С одной стороны, Маан принял ее решение, но с другой — его обещание выглядело слишком необязательным. — В понедельник, — она назидательно подняла вверх указательный палец, — И не позже. — Так точно! — Маан козырнул левой рукой, — Будет исполнено! Возвращаясь в гостиную, где Бесс все так же смотрела теле, Маан подумал, что, когда у тебя действительно хорошее настроение, испортить его не так-то и легко. Доктора Чандрама ему пришлось увидеть гораздо раньше понедельника. Это случилось неожиданно, в субботу, когда Кло, затеяв большую уборку, снимала со шкафа разноцветные керамические вазочки, чтобы почистить их от пыли. Маан стоял рядом, разбирая здоровой рукой книги и водворяя их на места. Их было не очень много, но Маану нравился звук, с которым перелистывались тонкие пластиковые страницы, и он не спешил. А потом он услышал возглас Кло и, скорее почувствовал, чем увидел скользящую вниз крошечную тень. Все произошло быстрее, чем мозг успел проанализировать ситуацию, а тело среагировало само, рефлекторно, не задумываясь. Сперва он ожидал резкого треска, с которым керамическая вазочка разобьется о плитки пола, треска — и горестного восклицания Кло. Она любила все эти глупые милые безделушки, которые из года в год множились, заполоняя все полки, этажерки и ящики дома. Но треска не было, и Маан озадаченно бросил взгляд вниз, пытаясь понять, где закончился полет уроненной вазочки. На полу не было осколков, но и зацепиться в полете было не за что — все полки были забиты книгами так, что свободного места попросту не оставалось. С опозданием в несколько секунд Маан ощутил, что сжимает пальцами что-то твердое и округлое. Но в его руке была лишь книга, которую он незадолго перед этим снял со своего места. И только услышав громкий вздох Кло, Маан догадался перевести взгляд. Вазочка и в самом деле была в его руке — в его правой руке. Хотя та практически вся была скрыта тяжелым гипсовым коконом, оставляя свободными лишь немощные бледные пальцы, которых он не мог заставить пошевелиться, теперь эти пальцы сжимали, сцепившись, будто когти, маленький керамический цилиндр. Маан недоверчиво коснулся их левой рукой — без сомнения, это не было случайностью. Хватка была хоть и слабой, но явно ощутимой. И пусть сама правая рука все еще была бесчувственна, как кусок вареного мяса, ему показалось, что пальцы отзываются, между ними и мозгом протянулась тончайшая теплая нить, реагирующая на его мысленные приказы. Джат Маан, старший инспектор Санитарного Контроля не верил в чудеса, но сейчас, ошарашенно глядя на свою руку, иначе как чудом произошедшее бы не назвал. Он заставил пальцы разжаться, и они, помедлив, выпустили вазочку, она упала на пол с тихим хрустом, разломившись на три или четыре ярких черепка. Но на нее уже никто не смотрел. — Джат… Он смущенно улыбнулся, как будто его организм произвольно выкинул какой-то неприличный номер. — Самому не верится. Посмотри, они шевелятся! Пальцы и впрямь двигались, медленно, подрагивая, но в том, что это было отчетливое движение, сомневаться не приходилось. Кло глядела на них так, словно прежде ничего подобного не видела. — Но как такое может быть? — спросила она. — Еще шаг на пути к выздоровлению. Даже не надеялся, что он произойдет… так скоро. — Твоя рука! — Что? — Но ведь… — Кло прикрыла ладонью рот, точно испугавшись слов, которые хотели вылететь из него, — Я… Мне сказали, что ты никогда больше не сможешь ей шевелить. «Она знала, — подумал он, глядя в ее изумленно распахнутые глаза, — С самого начала. С первого дня. Я врал о скором выздоровлении, и она улыбалась мне, уже сознавая, что этого никогда не случится. Что ее муж превратится в неподвижный сверток, обреченный провести всю оставшуюся жизнь в постели. Но она делала вид, что верит мне». — Ты с врачом говорила, да? — Конечно. Еще в первый наш визит с Бесс. Он сказал, что надежды нет. — Ах-ха! — Маан со злорадством выставил вперед изувеченную руку, — Жаль, пока не могу жестом показать, куда этим врачам пойти, со своими диагнозами! Но, кроме злорадства, Маан испытывал еще гамму чувств: недоумение, страх… Впервые Джат Маан был дезориентирован. Он видел рентгеновские снимки своей руки, когда лежал в госпитале: ломанные призрачно- у гольные линии, соединенные под нелепыми углами. Это могло быть похоже на какую-нибудь странную головоломку, но не на человеческие кости. И он видел, как смотрели на них другие врачи — презрительно скривив губы, словно их оскорблял сам факт возможности подобного, неподвластного медицине, случая. Есть раны, которые не могут затянуться. Но существуют люди, которые за свою жизнь совершили больше, чем это позволено человеку. — Я позвоню доктору Чандрама, — твердо сказала Кло, выходя из комнаты, — Попрошу, чтобы он принял тебя сегодня, если свободен. — Хорошо, милая, — ответил Маан, не отрывая взгляда от руки, — Раз ты настаиваешь. ГЛАВА 13 Доктор Чандрама встретил его радушно, как любимого пациента. Белоснежный халат на нем все так же казался идеально чистым, минуту назад вынутым из стерилизатора. — У тебя осталась прежняя секретарша, — сказал ему Маан вместо приветствия, — Я удивлен. — Ты заявился раньше, чем я рассчитывал. Будь уверен, к твоему следующему визиту что-нибудь придумаю. — Я скоро выхожу на пенсию, Чандрама. Так что надеюсь, что следующий визит нанесу тебе лет через десять. — Учитывая, что ты пришел на своих двоих… После того, что я слышал… — развел руки Чандрама, — Я ничуть этому не удивлюсь. — Меня хорошо подштопали в госпитале. Там умеют делать такие вещи. — Да, мои коллеги из Контроля не зря получают свои социальные очки. Итак… Лучше расскажи мне сам и по порядку. — Это все Кло. Я сбросил кило, и она встревожилась. Ты же знаешь ее. Она предпочтет, чтобы все было плохо, но по предписанному, а любое улучшение вне графика пугает ее до полусмерти. — Улучшение? — Да, и стабильное. Еще неделю назад я лежал дома как выжатая тряпка. Чтобы пройти десять шагов, приходилось мучиться, словно пересекаешь полосу препятствий. Не скажу, что это была приятная пора. Но сейчас, как видишь, я уже на что-то годен. Старики вроде меня, армейские косточки, не рассыпаются от одного удара. — Если верить слухам, это было больше похоже на наезд грузовика… Ну-ка, раздевайся. Сразу становись на весы. Весы в кабинете Чандрама Маан не любил еще больше домашних. Если с домашними он мог общаться наедине, рассчитывая, что они не поделятся цифрами с кем-либо еще, эти — безапелляционно высвечивали приговор на большом мерцающем экране. Обычно Чандрама неодобрительно смотрел на цифры, задумчиво кивал, и заводил знакомый разговор — о возрасте, о специальной диете, о сердечных болезнях… Цифра редко менялась, и у Маана была возможность хорошо изучить реакцию врача. В этот раз, увидев результат, Чандрама не стал делать ничего подобного, только прищурился, постучал подушечкой указательного пальца по лбу и сказал: — Это неожиданно. Насколько, говоришь, ты похудел? — Кило, сто двадцать, — неуверенно ответил Маан, глядя на весы, — Это было в среду. — Тогда, надеюсь, поведаешь старому приятелю свой секрет, ведь он должен принести миллионы… Ты весишь на два килограмма сто шестьдесят граммов меньше своей прежней… формы. Маан, это земные тринадцать кило! — Я и чувствую себя легче, чем обычно. Чандрама не обрадовался, как и Кло, он казался, против обыкновения, сосредоточенным, углубленным в собственные мысли. — Истощение часто становится следствием тяжелой болезни, — наконец сказал он, — И это понятно. Но такая стремительная потеря веса… Кло говорила, ты не очень-то ограничивал себя в еде? «Конечно, она не забыла это сказать, — подумал Маан, — Наверное, боялась, что я не признаюсь сам». — Верно. Я бы сказал, что ел больше, чем всегда. — Хм, — Чандрама поправил очки, — Значит, для начала поместим тебя в сканер и посмотрим эндокринную систему, проверим на паразитов и кровь на онкомаркеры, затем… — Но ведь я всего лишь скинул лишний вес, разве не так? Ты сам говорил мне, что… — Да, я частенько пенял тебе за лишние граммы, но одно дело — взвешенное и разумное снижение веса, и другое — столь резкий скачок непонятного генеза. Что еще? — Рука, — сказал Маан, спускаясь с весов и шевеля пальцами, — Видишь? Мне обещали, что я не смогу взять ей и карандаш. Последний Гнилец, признаться, крепко меня приложил. Раздробленный всмятку сустав и все такое. — Кажется, твой случай пора патентовать. Как думаешь, Синдром Внезапного Излечения Маана — достаточно благозвучно?.. — Ласкает слух. Ну как, будешь загонять меня в сканер? — А как же! Можешь уже ложиться. Хочу разобрать тебя по косточкам и как следует просветить. Ты ведь знаешь, пациент, выздоравливающий без предписания врача, нас, профессионалов, всегда очень огорчает… Маан лег на поверхность сканера и прикрыл глаза. В этот раз ему не пришлось выкладывать оружия — впервые за много лет его не отягощала никакая дополнительная ноша. Повинуясь порыву, он даже складной нож оставил дома, на полочке в прихожей. Чандрама возился долго, дольше обычного. Время от времени он приказывал Маану лечь на бок или запрокинуть голову. По его тону нельзя было судить, каковы дела — как и все врачи, Чандрама во время работы становился сам сходен с медицинским инструментом, равнодушным и стерильным. «А ведь он такой же, как Кло, — подумал Маан, наблюдая за тем, как Чандрама легкими неслышными движениями вращает какие-то верньеры на панели, — Пытается шутить, а взгляд беспокойный, порой даже испуганный. Улучшение, не учтенное графиком, для него табу». — Можешь вставать. Маан открыл глаза. Оказывается, он успел задремать, сам того не заметив. Но Чандрама не стал шутить на этот счет. — Про что ты хочешь услышать прежде всего? — Про руку. — Ну да, разумеется. Твоя рука в порядке, Маан. — В каком смысле? — В обычном, — Чандрама взглянул на него поверх очков, — У меня нет ее снимков в момент, когда ты поступил в госпиталь. Сам знаешь, ваша контора не позволит мне на них взглянуть. Хотя я бы положительно от этого бы сейчас не отказался… В общем, я не могу знать, как было сразу после госпитализации, но, судя по сегодняшнему твоему состоянию, ситуация вполне удовлетворительна. Видишь? Это твои кости. Снимок и в самом деле странный, но ничего сверхъестественного. Вот это, это и это — следы бывших переломов. — Бывших? — уточнил Маан, пытаясь разобраться в непонятном снимке. — Если бы мне предложили описать это, не зная истории болезни, я бы предположил, что рука была сломана в нескольких местах, но достаточно удачно срослась. И переломам как минимум два месяца. Когда тебя выписали из госпиталя? — Три недели назад. — Тогда я могу лишь позавидовать. Регенерационный потенциал твоего организма и в самом деле впечатляет. — Значит, моя рука осталась при мне? — Да, можно сказать и так. Я сниму гипс, не думаю, что он тебе еще понадобится. Если верить снимкам, срослось качественно, без видимых нарушений. Конечно, рука будет серьезно ослаблена, но несколько месяцев лечебной гимнастики помогут тебе вернуть форму. Ну и пару недель придется поносить повязку. — В госпитале меня уверили, что силами врачей Контроля ее нельзя восстановить, — Маан был серьезен, — А ты говоришь, что… — Это больше всего и сбивает с толку, — признался Чандрама, — У меня нет оснований сомневаться в профессиональной пригодности ваших специалистов. Но в то же время я вижу то, что вижу. Вот снимки. Твоя рука подверглась серьезной травме, но без необратимых последствий. Если бы сустав и в самом деле был раздроблен, уверяю, без врачебной помощи шанса срастить его правильно не было бы ни одного. Клянусь голеностопной костью Гиппократа! А значит, либо тот, кто ставил тебе диагноз, был сущим олухом, либо ты самый везучий человек из всех, что я знаю. А теперь давай вынем твою руку из этой скорлупы! Чандрама снял гипс ловко и быстро, открывшаяся под ним рука казалась сероватой и очень худой, но Маан все равно был рад ее видеть. И несмотря на уверения Чандрама, с облегчением вздохнул, когда убедился, что она не имеет каких-либо отклонений, не выкручена, и производит впечатление вполне обычной человеческой конечности. Контролировать ее Маан пока не мог — рука висела плетью, лишь кисть и пальцы кое-как отзывались, но и они были слабы, как новорожденные котята. Врач помог ему приспособить повязку, поддерживающую руку на уровне груди. И Маан ощутил себя легче еще граммов на триста. — Что ты еще нашел, пока копался во мне? — Ничего, представляющего ценность для науки, — усмехнулся Чандрама, — Или того, что могло бы испугать Кло. Твой организм функционирует нормально, без отклонений. Я бы даже сказал, что он недурно себя чувствует. Кардиограмма сердца стала чище и нравится мне куда больше, уровень холестерина снизился на четыре с половиной процента. Печень… Положительно она превосходно справляется. Никаких следов нарушения обмена веществ или плохого усвоения пищи… Паразитов я тоже не обнаружил. — Но выглядишь ты куда спокойнее, чем полчаса назад. Значит?.. — Значит, мои подозрения не оправдались, только и всего. И на твоем месте я бы этому порадовался. — Но почему я похудел? — Хочешь мнения науки? Понятия не имею, — Чандрама поправил очки, — Но, когда медицина сможет объяснить все, что происходит в человеческом теле, я объявлю себя богом. Я проверил и гормональный фон, никаких отклонений. Для твоего возраста — даже удивительно неплохо. Прости, если спрошу тебя о Кло… — А? Ты имеешь в виду — в этом смысле?.. — Ну да. Сколько раз у вас это случалось за последнюю неделю? — Пять. — Ничего себе! Вот так болезнь! Когда изловите того Гнильца, сообщи мне, если он меня треснет и со мной произойдут подобные перемены, я буду более чем доволен… Я бы сказал, что ты удивительно легко отделался. И да, твое здоровье вызывает серьезное уважение. Ты ведь это хотел услышать? — Скорее, о подобном мечтала Кло… А что у меня в голове? Чандрама хмыкнул. — Не убавилось и не прибавилось. Вижу следы травмы на правом виске, но кости срослись достаточно хорошо, чтобы я мог об этом не волноваться. Повреждения мозга не заметил вовсе. Скорее всего, было лишь незначительное сотрясение. Из тех, что лучше всего излечиваются, если не обращать на них внимания. — То есть мне не грозит ничего такого?.. Потеря памяти, деменция, еще что-то в том же духе? — Нет, не думаю. Анализ ликвора, как понимаешь, я не брал, неохота сверлить тебе череп или ковырять позвоночник, но оснований беспокоиться и здесь не вижу. Так что, можешь обрадовать Кло и Бесс от моего имени — их муж и отец возвращается домой почти здоровым человеком. У Маана отлегло от сердца. Как бы ни успокаивал он себя тем, что в его незапланированном выздоровлении нет ничего пугающего или странного, слова Чандрама произвели на него впечатление. «И произведут на Кло, — подумал Маан, одеваясь, — Должны произвести. И она, наконец, перестанет волноваться из-за ерунды и сможет порадоваться вместе со мной». — Значит, ребята из госпиталя раздули из мухи слона? — Ну, судя по тем следам, что остались, эта муха была величиной с ротвейлера… Но да, вообще я думаю, что они зря нагнали на тебя страху, Маан. Ты в порядке настолько, насколько это возможно в твоих обстоятельствах, и даже более того. Я наблюдаю тебя не один год и всегда знал, что ты здоров как бык, но, как видишь, твой случай оказался способен удивить даже меня. — Что-нибудь порекомендуешь? — Рекомендациями тебя мучить не буду. Ешь сколько нужно, но все-таки не перебарщивай. В режиме стресса твой организм способен сжигать лишние калории, но он не станет делать этого вечно. Работай над рукой. Спи, пока позволяют. И зайди ко мне недельки через две. Ничего такого, просто любопытно будет взглянуть на… дальнейшую динамику. — Я заеду. Он уже почти дошел до двери, когда Чандрама спросил вслед: — Да, забыл… Как вообще самочувствие? Смотрю, шутишь, выглядишь бодрым, значит, жить будешь. Но в медицинскую карту мне тоже записать что-то надо. — Самочувствие? — Маан остановился. Он попытался прислушаться к собственным ощущениям, и это удалось ему легко. Тело сообщало, что оно полно сил и готово служить, даже правая рука, висящая на перевязи, казалось, за прошедшие несколько минут набралась жизненных соков, окрепла. Маан глубоко вздохнул и почувствовал то, чего не ощущал уже долго, несколько недель — тихую и ровную, как гул хорошо работающего двигателя, уверенность. Ему вдруг захотелось улыбнуться — широко, искренне, не так, как зеркалу все последние годы. И он действительно улыбнулся. — Запиши — превосходно. Лучше в жизни себя не чувствовал. Он не ошибся, Кло и в самом деле успокоилась, услышав мнение Чандрама. Увидев мужа без гипса, даже вскрикнула от удивления, но, когда Маан все рассказал, едва не заплакала от радости, даже глаза покраснели. «Люди, — подумал Маан, обнимая ее дрожащее, как в ознобе, тело, — Они всегда боятся не страшного, а непонятного». Но мысли его сейчас были заняты не столько Кло, сколько другими вещами. Он достаточно много времени провел в госпиталях Контроля и не понаслышке знал о компетентности и профессионализме людей, работавших на Мунна, быть может, лучших врачей на Луне. Это они собирали из кусочков тех, кто пострадал в операциях, сшивали, сращивали, составляли в единое целое. В досье Маана было восемь отметок, каждая из которых свидетельствовала о ранении при исполнении служебных обязанностей. Он знал людей, у которых подобных отметок было за два десятка. И они передвигались на своих двоих, производя впечатление вполне обычных людей, несмотря на все то, что им пришлось пережить. Маан привык верить врачам Контроля, у него никогда не появлялось ни малейшего шанса уличить их в просчете. Но в этот раз они почему-то ошиблись. Ему вспомнилось, как смотрел на него врач в госпитале, с сожалением и вместе с тем легким презрением, как позволительно смотреть на вышедшую из употребления деталь, никогда больше не способную стать частью единого механизма. Они оставили ему только боль, старость и беспомощность. Выбросили на обочину с почетной пенсией в кармане, как какого-нибудь ветерана ненужной и забытой войны. Пообещали, что он превратится в парализованного старика. Зачем? Маан не мог разобраться в этом. Если его повреждения были вовсе не так сильны, к чему этот обман? В ошибку он не верил. Работающие на Мунна люди не умеют ошибаться. Так ошибаться. Чандрама по своему характеру мягок, он не сказал того, о чем думал, что Маан прочел в его взгляде. Его просто обманули. Заставили принять и смириться, что жизнь кончена и пошатнувшееся здоровье не позволит ему быть полноценным служащим Контроля. А потом к нему приходил Мунн, обещал не забыть и все устроить. И Геалах. «Потерпи, старик, мы же тебя помним. Ты вернешься обратно на службу — конечно, как только научишься вновь ходить. Будешь сидеть за своим столом, важный, чувствующий себя полезным, но на самом деле никому уже больше не нужный, украшение кабинета». Заговор? От этой нелепой мысли Маан лишь поморщился. Кому выгодно выгонять его из Контроля, за несколько месяцев до выхода в отставку? И что это за паршивый спектакль, в котором он, хочет того или нет, уже принял участие? Какие-то подковерные игры? Вздор. Маан сам никогда не был карьеристом, и пост свой, начальника отдела, ни у кого не отбирал. Да и по меркам Контроля — не такой уж и высокий пост, если начистоту. Главы комитетов, определяющие основную политику и выжимающие соки из всех организаций Луны, — это реальная сила и власть. Десятый социальный уровень и выше. Почти ровня министров. При таком статусе, пожалуй, вцепиться кому-то в горло уже не зазорно. Но начальник отдела… Не та должность, ради которой стоило бы затевать игру. Может, Мунн и не знает, что Маана выпихнули со службы под предлогом пошатнувшегося здоровья, которое уже никогда не восстановится? Но кто тогда? «Например, Геалах?» — подсказал ему услужливый голос. Он мог подговорить врача, чтобы тот хорошенько напугал Маана, заставил его бросить службу раньше времени. Только к чему? Чтобы получить его должность на пару месяцев быстрее? Вот уж вздор! Геалах и подавно никогда не рвался к должности начальника отдела, в этом Маан, знавший Гэйна не хуже себя, не сомневался. Тогда выходило вообще черт знает что. Маан заскрипел зубами. Вот уж, верно, неизвестность подчас может быть куда неприятнее той проблемы, чью природу и объем можно понять и проанализировать. Но хорошее настроение вернулось к нему почти сразу. Заговор, Мунн — ерунда все это. Маан просто стал слишком подозрителен. Если темпы выздоровления не снизятся, уже через несколько дней он сможет вновь выйти на службу, а там будет видно, что это было — врачебная ошибка или чей-то замысел. Пусть Мунн только попробует не пустить его! Маан ухмыльнулся. Он вновь ощущал себя сильным, способным справиться с чем угодно, прочным как скала. Жизнь крепко по нему ударила, но не впервые, и он устоял, как и все разы до этого. Просто еще один раунд, в котором его опять не смогли сломить. Он вернется в Контроль и займет свое место. И уж, конечно, разберется с тем, что произошло. Геалах вновь станет его заместителем. Парень он, конечно, толковый, но куда ему брать отдел, в такие-то годы… Придется ему потерпеть. А еще Маан найдет того Гнильца, что чуть не снес ему голову. Найдет — и выпустит в него весь магазин, будет стрелять до тех пор, пока затворная рама, выбросив последнюю гильзу, не отойдет в заднее положение, открыв дымящийся стальной зев. Потому что он Джат Маан, старший инспектор Контроля, и он лучший в своем деле. Увидев, что он улыбается, Кло улыбнулась в ответ и прижалась к нему, обхватив руками за шею. Уткнувшись лицом в ее густые, сладко пахнущие волосы, он все еще чувствовал вкус улыбки на губах. «Все только начинается, — подумал Маан, — Только начинается…» К его облегчению и облегчению Кло резкая потеря массы тела прекратилась на следующий же день, и Маан, слезая с весов, показывавших вожделенную цифру, которую ему давно уже не приходилось видеть, подумал, что болезнь сделала для него больше, чем все те диеты и упражнения, которыми мучил его Чандрама несколько лет. Кажется, в последний раз он столько весил после армии, когда был крепким, жилистым и подтянутым. Добавочный пищевой паек Санитарного Контроля вкупе с поднявшимся социальным классом быстро завязал на его костях жир, с годами аккумулировав его запасы в животе. Расставшись с ними, Маан ощущал свое тело необыкновенно невесомым, но это была не тревожная легкость больного или недоедающего: все его мышцы дышали силой и были готовы работать, выполнять свои задачи, они буквально стонали, требуя нагрузки, действия. Не удержавшись, Маан напряг руки перед зеркалом, встав в позу виденного когда-то по теле атлета. Плотные узлы мышц набухли на груди и плечах, и Маан даже ощутил секундное чувство удивления — они так долго были спрятаны под рыхлыми пластами жира, что собственное тело показалось ему незнакомым. — Чудесно смотришься, — услышал он за спиной голос Кло, наблюдавшей за ним с порога, — Так, будто помолодел лет на двадцать. — Серьезно? — Маан часто слышал от жены слова восхищения, но сейчас это было особенно приятным, и оттого ему хотелось, чтобы она сказала что-то еще. — Да. Ты выглядишь… — она несколько секунд пыталась подобрать нужные слова, — Очень живым. Полным жизни. — Я и чувствую себя живым, — сказал он. И это было правдой. Сейчас Маан как никогда прежде ощущал в себе пульсацию жизни, а не просто был организмом, занимающим объем в пространстве, ходячим примером разнообразных химических процессов, сочетанием пищеварительной, нервной, мышечной и прочих систем, в нем появилось что-то новое, какая-то конструкция, подчинившая все остальное, центральная опора, увеличившая прочность всего организма. Просто психосоматика. Когда его тело было разбито и сломлено, а дух повержен, ему удалось восстановить контроль над собственным разумом, подчинить его цели, развить в себе очищающую злость, от которой по крови разошлись крохотные искорки исцеляющей энергии. Тело приняло безмолвный приказ «Привести себя в форму» и выполнило его, как беспрекословно выполняло и прочие приказы много лет. Оно срастило размозженные кости, затянуло раны, восстановило контроль над собой. Так, гибнущий корабль, получив несколько прямых попаданий главным калибром, задраивает переборки, откачивает воду, восстанавливает подачу энергии — лишь бы просуществовать еще минуту и посвятить эту минуту ответному удару, уйти под воду не мертвым островом дымящегося металла, а сражающимся до последней секунды смертоносным организмом. Именно в такой ситуации возможно чудо. Машины забывают про поломки и идут полным ходом, развивая крейсерскую скорость, помпы выбрасывают за борт тысячи литров морской воды, экипаж, уже принявший понимание близкой смерти, молниеносно выполняет приказы, и все раскалившиеся стволы корабля посылают с губительной точностью в цель снаряд за снарядом… — Невероятно. Две недели назад ты едва мог подняться с кровати, а сейчас выглядишь как чемпион Луны по боксу, — она тихо засмеялась, как бы приглашая его разделить с ней радость, — Как же это здорово! — Я всегда был крепкой орешком, Кло. — Конечно, милый. Но до сих пор не верится. — Вот увидишь, я буду самым бодрым и здоровым пенсионером в этом жилом блоке, — сказал он весело, — Обещаю. Прогнозы Чандрама сбывались: его правая рука, которой Маан еще не научился управлять, обрела чувствительность, не прежнюю, но уже достаточную, чтобы ощущать ее частью тела. Она все еще висела на перевязи, но Маан чувствовал, что восстановительные силы, поднявшие его, работают день и ночь, и вскоре рука опять будет повиноваться ему. Пока лишь, он с трудом мог шевелить пальцами и кистью, хватка была слабая, как у младенца, но это его не беспокоило — он помнил, что всякая рана требует времени, и чем серьезнее она, тем б о льшим количеством терпения предстоит запастись. Но теперь у него было ради чего жить, и Маан знал, что выдержит все, что необходимо. Иногда ему казалось, что после того дня, когда Гнилец едва не уложил его в руинах разрушенного стадиона, он родился заново. Порой момент, когда ты разминулся со смертью на один волос, часто называют вторым рождением. Если так, Маан, родившийся из прежнего, нравился ему куда больше. Он не знал той апатии и равнодушия, которыми были проникнуты его часы, не занятые службой. Он был энергичен и уверен в себе. Близость смерти, и последующее выздоровление, упрочнили его дух, освежили кровь, заставили сбросить наросшую за последние годы коросту быта и привычек. Старый Маан был всего лишь служакой, не мыслящим себя вне Контроля, работа была его призванием, его навязчивой идеей, его хобби и любовью. Вечный охотник, не замечающий, как увядает его некогда сильное тело, как старятся его мысли — он гнался бы за очередным Гнильцом до того момента, пока не рухнул замертво. Новый Маан, родившийся из его мук, был умнее, разборчивее, осторожнее. Он научился понимать, что такое жизнь, и узнавать ее вкус. И, черт возьми, собирался протянуть под этим небом еще не один год, если, конечно, можно считать небом нависающий над головой внешний купол, усеянный осветительными сферами. Проводя целый день напролет дома, Маан стал испытывать скуку. Как зверь, запертый в слишком тесную клетку, он ходил из угла в угол, но не мог придумать себе занятия, способного поглотить столько времени, сколько у него было теперь. Маан начал заниматься гимнастикой и с удивлением обнаружил, что силы возвращаются к нему быстрее, чем он предполагал. Конечно, отжиматься пока еще не мог — правая рука не выдерживала даже слабой нагрузки, но многие упражнения были ему уже под силу. И Маан получал удовольствие от того, как слаженно и мощно работает его тело, обретшее новую жизнь. Других занятий у него не было — чтение нагоняло дремоту, а теле вызывало исключительно раздражение. Люди, существующие лишь за стеклянной панелью, с их проблемами и радостями, казались ему пришельцами из другого мира, схематичными и никчемными. Конечно, Маан всегда мог заявиться в штаб-квартиру Контроля и удивить весь отдел, включая Геалаха, но он не торопился этого делать. Сперва — полностью оправиться. Заставить слушаться руку, затянуть старые раны, и лишь потом появиться в собственном кабинете, да удивить всех до обморока. «Вы думали, Маан — трясущийся контуженый старикашка с дрожащими руками и взглядом слабоумного? Ну так посмотрите на него теперь»! Он представлял, как распахнет дверь отдела и какое впечатление произведет на присутствующих. Его появление должно быть решительным, как штурм. «Смирились с тем, что спровадили меня на пенсию, доживать свой стариковский век перед теле? Как бы не так. Маан вернулся — новый, сильный, знающий себе цену Маан, еще способный удивлять»! Маан потягивал джин из стакана, сидя в гостиной, и улыбался своим мыслям. Мысли были приятные, они текли стремительной горной рекой, то тихой, как стрекотание насекомых, то ревущей, как водопад. В первое же воскресенье Маан выполнил данное дочке обещание — сводил ее вместе с мамой в рекреационный парк. Бесс, хоть и пыталась с детской наивностью казаться старше своего возраста, была в восторге, ведь они не ходили вместе гулять уже лет пять. Да и какие могут быть развлечения, с такой службой? Рад бываешь, если поужинать успел… Глядя на счастливое лицо дочки, Маан даже позавидовал — когда ему было четырнадцать, никакого рекреационного парка на Луне еще не существовало, а были лишь мертвые квадраты жилых блоков, одинаковые, точно лабораторные колбы, закрытые, каменные. Здесь была трава — так много, что казалось, стоишь по щиколотку в инопланетном, мягко волнующемся, зеленом море, в котором почему-то нельзя утонуть. Маан знал, что трава раскачивается не сама собой, специальные машины, скрытые под землей, имитируют движения ветра, но Бесс об этом говорить не стал. У нее впереди еще много лет, за время которых она поймет — в этом мире все устроено не так, как кажется поначалу. Они втроем шли по узкой тропинке, сходить с которой было запрещено, и любовались деревьями, настоящими, с Земли, растущими в натуральной почве. Деревья были редкие, невысокие, и из-за неровных крон с выпирающими сухими и колючими ветвями походили на уродливых болезненных детей, но Бесс все равно подолгу простаивала у каждого, читая пояснения на информационном щитке. — Здесь написано, что орех может вырасти до двадцати пяти метров! — восклицала она, пытаясь представить себе, насколько это много и машинально закидывая голову — прикинуть, влез такой орех под купол жилого блока, если бы вдруг оказался здесь? — Это правда? — Наверное, они чуть-чуть преувеличивают, — Маан покачивал головой, — Правда, Кло? Двадцать пять метров — это слишком, даже для Земли. Они спорили про высоту деревьев, про Землю, про тысячи разных вещей, о существовании которых Маан давно забыл. Но, как оказалось, эти вещи вовсе не пропали с того момента, когда он перестал обращать на них свое внимание, лишь терпеливо ждали, когда Маан вспомнит. И он вспоминал. Память возвращалась к нему, и теперь уже не казалась бессмысленной мозаикой с перепутавшимися фрагментами. Маан вспомнил, как этими же тропинками когда-то ходили они с Кло, молодые, влюбленные друг в друга. Запах свежей травы имел для них свой особый смысл, как и колючие деревья, как бетонная целостность искусственного неба. Маан с грустью подумал, что пока он спасал чьи-то жизни, его собственная просочилась сквозь пальцы, уплыла, но грусть эта была легкой, теплой и приятной, как дуновение искусственного ветерка, сейчас он вовсе не ощущал себя старым, наоборот, грезился неловким двадцатилетним юнцом с сединой в редеющих волосах. Потом они долго сидели на скамейке и ели мороженое, соевое, с клубничным сиропом, и вкус у него тоже был особенный, вкус детства, беззаботности, счастья. Он обнимал Кло за плечи, и она смеялась, помолодев вместе с ним. Маан смотрел в ее глаза, два светло-карих проема, ведущих в другой мир, и думал только об одном: как хорошо, что он успел схватить за хвост ускользавшую столько лет жизнь. И еще, что отныне никогда ее не отпустит. Он знал — теперь так будет всегда. Домой вернулись поздно, и Бесс, набегавшаяся за день, сразу же уснула в своей комнате. Маан подхватил Кло на руки и отнес в спальню. Остаток вечера принадлежал лишь им двоим, был их маленьким мирком, который они заполнили собой. В нем была только темнота, дыхание двух человек, подчиненное единому ритму, и ничего кроме. Они тонули в этой темноте, наслаждаясь друг другом, и каждая минута была вечностью, а может, и мгновением — в их мире, ограниченном лишь пространством, не было времени. Потом Кло заснула у него на груди. Маан лежал неподвижно, ощущая ее мягкую тяжесть, вдыхая запах ее волос, и чувствовал себя огромной пульсирующей живой клеткой. Сейчас в темноте отступило все, не было видно даже знакомых предметов обстановки, и оттого ничто не мешало ему сосредоточиться на собственных ощущениях. Они были так необычны, что Маан застыл, пытаясь полностью слить сознание с собственным телом. Это было новое состояние, незнакомое ему прежде, почти полная прострация, соединенная с чувством неожиданного, овладевшего им спокойствия и радости. Ровный гул счастья, такой мощный, что зудели веки. С темнотой исчезло все, что когда-либо тревожило его. Ушло беспокойство, страх, растерянность. Он чувствовал себя перерожденным и каким-то необычайно свежим, сильным, способным смять целую Галактику и разорвать ее вспышкой молодой звезды. Он был новым Джатом Мааном, родившимся на смену старому, и ощущавшим себя настолько хорошо, что становилось даже немного боязно. Счастье. Конечно, Маан иногда произносил это слово, но редко задумывался о его настоящем смысле. Чистая вода, чистый воздух — счастье. Служба, которая стала частью жизни — тоже счастье. Любящая жена и дочь… Все это было у него уже не один год, заслуженное, заработанное ценой упорного труда, свое. За долгое время своего существования он много раз испытывал удовольствие и радость, но все эти ощущения сейчас казались мимолетными, скомканными, фальшивыми. Что-то новое произошло с ним, после чего он стал смотреть на мир другими глазами. Нежданный дар, который преподнесла ему жизнь, обнаружив, что не сломает его одним движением. Маану захотелось зажмуриться и лежать так вечно. В эту минуту он был бесконечно счастлив, и счастье переполняло его, текло в его теле извилистыми золотыми реками, погружавшими плоть в приятную жаркую негу. Эйфория своим призрачным мятным дыханием коснулась его мозга, и по ее полупрозрачным волнам понеслись мысли, ровные и гладкие. Словно все нервы его тела обратились одной огромной платиновой струной, по которой скользнул палец самого Господа Бога. И лежа на влажных, прохладных простынях, Джат Маан, пятидесятидвухлетний старший инспектор двадцать шестого социального класса, признался себе, что впервые за всю свою жизнь счастлив по-настоящему. Он начал засыпать, чувствуя щекой ритмичное дыхание Кло. Рассудок его еще бодрствовал, но постепенно утрачивал контроль над телом, которым овладевало оцепенение глубокой дремы, тяжелое, как толстое ватное одеяло. Мысли стали дробиться, налезать друг на друга, готовясь стать крошечными звездами на черном небосводе сна. Бесс… Кло… Двадцатипятиметровый орех… Рекреационный парк… Юкон… Наверное, так ощущаешь себя, когда, сидя за рулем быстрого спортивного автомобиля вроде «Кайры» Геалаха, несущейся ночью по засыпающему городу, врезаешься в выросшую из темноты преграду. Ослепляющие пятна света перед глазами, несущиеся мимо лица куда-то в сторону, скрежет, пронизывающий удар тока сквозь все тело… Юкон. Маан проснулся резко, как в последний раз просыпался в казарме, разбуженный гнусавым ревом дежурной сирены. Пробуждение было настолько неожиданным, что он не сразу понял его причину, лишь ощущение жесткого столкновения еще гудело в костях. Юкон. «Я хочу вновь оказаться на Юконе. Вспомнить, что такое настоящая трава и настоящий ветер» — сказал как-то один человек. Старый, в вышедшем из моды костюме тяжелого твида. Который лежал на полу, уткнувшись лицом вниз. Вероятно, пуля, отшвырнувшая его, заставила тело повернуться вокруг своей оси… Маан сел в кровати, простыни вдруг показались ему тяжелыми и раскаленными добела. Наверное, он сделал это слишком резко — Кло во сне что-то неразборчиво пробормотала. «Юкон, — стучало в мозгу ровными семафорными вспышками, — Юкон. Юкон. Юкон. Конечно же, это так просто. Объяснение. Юкон». Он поднес руку ко лбу, чтобы вытереть внезапно выступивший обжигающий пот, и, несмотря на почти полную темноту, обступившую кровать, увидел, как мелко и гадко дрожат пальцы. На какую-то секунду этот приступ ужаса вдруг показался ему смешным, и он затрясся в беззвучном приступе нервного смеха, похожего на судорогу. Вздор. Чистый вздор. «Мне просто стало легче. Совсем немного. Как будто старость забыла про меня на один месяц». Так сказал пожилой мужчина, которого звали Бэнт Менесс, перед тем как вытащить пистолет, принять последний в его жизни бой и умереть с пулей в позвоночнике, лежа на холодном полу опустевшего ресторана. Маан встал с постели и, как был нагишом, вышел в гигиенический блок. Несмотря на то, что Кло спала, он зачем-то запер за собой дверь и проверил замок. Затем включил все освещение — и стенные панели тотчас залили крохотную комнатушку неживым голубоватым светом. Эти действия были так глупы и незнакомы ему, что возникла иллюзия, будто его телом управляет кто-то другой. Маан даже удивленно уставился на себя в зеркало, словно пытаясь узнать у человека, чье лицо отразилось в прозрачной поверхности, что же он, черт возьми, вытворяет. «Ты рехнулся, — сказало ему отражение человека с короткой сероватой щетиной на впалых щеках, — Вот теперь ты точно рехнулся, парень. Иди-ка обратно и залезай под одеяло, пока жена не обнаружила тебя здесь. Иначе она упрячет тебя в подходящие для таких парней место, и хрен ты вылезешь оттуда до конца своей жизни». У этого человека были уверенные черты лица и жесткая линия подбородка, но глаза его не понравились Маану — они блестели, как у пьяного, и казались в отражении маслянисто-черными. Глаза испуганного человека. Он положил руку на замок двери, но почему-то не смог открыть его, мышцы отказались повиноваться. Он почувствовал себя глупо — голый, освещенный ровным светом панелей, замерший в нелепой позе… — Проклятый идиот, — сказал Маан вслух. «Как будто старость забыла про меня на один месяц». Так просто. Странно, что это не пришло ему в голову раньше. Основы, то, что любой инспектор, даже стажер, знает с первого дня. Строки, которые вбиваются в память на уровне рефлексов. Сколько раз Маан сам цитировал их? Тысячу? Пять? Просто нервы. Он улыбнулся Маану в отражении, и тот ответил оскалом. «Спокойнее, дружище. Ты нагнал сам на себя страху, но его можно легко побороть. Особенно когда знаешь, что этот страх нереален. На сто процентов. Даже на сто десять. Тебе просто надо прийти в себя и загнать твое разбушевавшееся воображение в рамки, пока оно не спалило тебе мозг очередной такой вспышкой паники. Вот и все. Это же просто? Давай. Осмотри себя. Это позволит твоим рукам заняться чем-нибудь и заодно проветрит голову. Валяй, приятель, учини настоящий досмотр! Покажи, как работает профессионал!» Сперва Маан чувствовал себя очень неудобно — это выглядело так нелепо и жалко, что он старался не смотреть в зеркало, действовал почти вслепую, как зомби. Касался своего тела, так напряженно, словно оно было чужим и прикосновение к нему могло причинить боль. «Или что-то в тысячу раз хуже боли», — подумал он, разглядывая свой живот. Кожа в искусственном свете казалась синеватой, Маан мял ее, оставляя под пальцами красные пятна, собирал в складки, тянул, точно пытаясь сорвать с костей. Как неопытный врач, он ощупывал свое тело, каждый его сантиметр, стыдясь в этот момент, как школьник, совершающий что-то недозволенное в гигиеническом блоке. Грудь, покрытая коротким плотным волосом. Плечи с их немного обвисшими, но все еще крепкими мышцами. Живот, плоский, в складках, с аккуратным отверстием пупка. Пах, мошонка. Маан старался делать все механически, нарочито равнодушно, как диагностический автомат проверяет исправность механизма. Это позволяло не думать, сосредоточиться на работе. «Ты закончишь и успокоишься, — сказал он себе, — И пойдешь, наконец, спать. Впрочем, я разрешу тебе выпить бокал джина, кажется, ты заслужил, проклятый параноик». Он рассмотрел с помощью зеркала спину, шею, ягодицы, тыльные стороны рук и стоп. Это было похоже на унизительную процедуру у врача. Ему приходилось осматривать те уголки своего тела, которых он не видел многие годы, и не сожалел об этом. Просто осмотр. Успокоиться. Ничего опасного. С таким же успехом ребенок может искать под кроватью кровожадного дракона. Процесс упрощается, если тебе доподлинно известно, что ты ничего не найдешь, не так ли? С каждой минутой сердце билось все ровнее и спокойнее. Он изучил почти все тело и не нашел ни малейших признаков. Одеревеневшие от напряжения губы все-таки позволили ему по-настоящему улыбнуться. «Вот так и сходят с ума, парень. Эти старые, с глузду двинувшиеся бывшие работники Контроля, они же все психи до мозга костей, разве ты не знал? Сегодня тронется один, завтра другой… Обычное дело». На все у него ушло минут десять. И когда он закончил осмотр, оказалось, что спина покрыта крошечными льдинками пота. Маан набрал воды и несколько раз плеснул себе в лицо, с наслаждением смывая с кожи липкую адреналиновую слизь, выступившую через поры. Он чувствовал себя выжатым, точно несколько часов кряду толкал многотонную вагонетку где-нибудь в технических тоннелях под землей. Правду говорят, страх съедает силы. Особенно такой, невозможный, неконтролируемый. Маан с облегчением вытерся полотенцем, отпер дверь и вышел из гигиенического блока. После пережитого тело казалось невероятно легким, в голове слегка шумело. Как небольшая степень опьянения. Сейчас пропустить стаканчик, чтобы вымыть адреналин из организма, и под одеяло… Вспоминая приступ пережитого ужаса, тягучего, словно ночной кошмар, Маан с неудовольствием подумал, что мог поседеть или еще что похуже. Воистину, никто не способен напугать так, как собственное воображение. Он ухмыльнулся, представляя, как расскажет эту историю кому-то из ребят в отделе. То-то будет смеху. Старый, опытный Маан, и вдруг… На пороге гигиенического блока он заметил, что забыл потушить осветительные панели. Чтобы не возвращаться, Маан потянулся рукой к выключателю через дверной проем, оглянувшись на зеркало. Теперь оно отражало залитую светом комнату и голого мужчину, стоящего к нему спиной. Маан машинально скользнул по нему взглядом. Стройные крепкие ноги, острые выступы лопаток, ровные пласты дельтовидных мышц. Хорошо сложенное тело, принадлежащее отнюдь не пенсионеру. Ему показалось, что в отражении есть какая-то ошибка, но неявная, смутная. Как будто к поверхности зеркала что-то приклеилось. Пока его рука тянулась к выключателю, он немного подался назад, пытаясь рассмотреть этот дефект под другим углом. Но тот тоже сместился, оставшись где-то во внутренней впадине его правого колена. Страха не было. Маан хорошо помнил все то, что он сделал после этого: вернулся в гигиенический блок, пошарил рукой в ящике туалетного стола, нащупывая зеркальце Кло, которое та использовала по утрам, накладывая макияж. Небольшой овал, холодный и блестящий, как хирургический инструмент. Маан сел на борт душевой кабины и, распрямив правую ногу, завел под нее зеркало. Он был совершенно спокоен и даже медлителен. В маленьком овальном осколке мелькнула покрытая густым рыжеватым волосом кожа, морщинистые складки колена, рисунок из трех знакомых родинок… Маан повел руку еще дальше, наблюдая за отражением. И почти сразу нашел то, что искал. То, что не могло существовать. Но он видел его — в сверкающем овале, изображение в котором почему-то начало дрожать. Большое, с монету размером, идеально круглое пятно, похожее на аккуратную чернильную кляксу.

----------

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ГЛАВА 14 Он пришел в себя от звона. Звук стеганул по ушам и воссоединил его блуждающее лишенными цвета закоулками сознание с застывшим, терпеливо ждущим, телом. Кажется, он долго просидел в этой позе. Может, час. Память не хранила воспоминаний о выпавшем отрывке его жизни. Провал. Незанятое пространство в подкорке головного мозга. Отсутствие всего. Маан опустил взгляд и увидел разбитое зеркало, россыпь неровных треугольных осколков, похожих на какое-то затейливое праздничное украшение, которое зачем-то положили на пол гигиенического блока. В каждом осколке горела синеватая искра, и Маан, как зачарованный, глядел на этот ворох застывших мертвых светлячков. — Джат? Кло. — Джат, ты здесь? Мягкие шаги за дверью. Скрип половицы. Шелест ткани. Он мог видеть собственные мысли — простые, как геометрические фигуры, ровные, складывающиеся друг с другом с негромким деревянным клацаньем. Смести осколки с пола. Открыть дверь. Улыбнуться Кло. Но он не мог пошевелиться. Мышцы всего тела стали мертвыми кусками плоти, остывающей прямо на глазах. Нужна была искра, чтобы оживить их, как заряд аккумулятора заводит двигатель, но неоткуда было взять этой искры, вся его сущность коченела изнутри, и Маан, ощущая жуткий, выбирающийся из его тела и распространяющийся по всему блоку холод, не мог оторваться от созерцания осколков. Было в их положении что-то гипнотизирующее, подчиняющее волю. Зачем-то он протянул руку и коснулся их, сместив пальцем один или два. Холодные, твердые. Беспорядок их расположения казался хаотичным, но глаз Маана улавливал в этой кажущейся произвольности свой, неповторимый, рисунок. — Джат? Шорох, какой бывает, когда кто-то проводит рукой по твердой поверхности. Соприкосновение живого человеческого тела с облицованной керамической плиткой стеной. Голос, знакомый, но доносящийся издалека, приглушенный огромным, в несколько световых лет, расстоянием. — Джат? Его сознание дрейфовало в открытом космосе. Холод бесконечных космических просторов обнимал его со всех сторон. Он наблюдал яркую пульсацию звезд и чувствовал дыхание гигантских планет. И отсюда не было видно ни Луну, сморщенного желтого карлика, ни крошечную каморку гигиенического блока, в которой съежился, сидя на корточках, голый мужчина, невидящим взглядом уставившийся в разбитое зеркало. Он сам не мог понять, в какой момент сознание соединилось с телом, просто вдруг понял, что сидит, обхватив себя руками за плечи, немного раскачиваясь, а дверь дрожит от чьих-то несильных, но частых ударов. Маан поднялся, медленно, осторожно, точно боясь, что его тело, сделав один шаг, рассыплется, сейчас оно казалось ему хрупким, его части были соединены между собой крайне непрочно. Неосторожный шаг — и разобьется на куски как зеркало. Голова, руки, ноги — все вперемешку. Ушло секунд десять, чтобы справиться с замком — пальцы беспомощно скользили по защелке, не в силах ее ухватить. Проклятая металлическая головка сделалась крошечной, не поймать рукой. Но Маану это, наконец, удалось, и он открыл дверь. Кло стояла в темноте коридора, и неживой лазоревый свет гигиенического блока, отражаясь в кафеле, падал на ее лицо, отчего оно казалось синюшным, как у утопленницы. Ему лишь однажды довелось увидеть утопленника. Память, оказавшаяся вдруг необычайно послушной, выкинула информацию на поверхность, точно плоскую, в потемневших тонах, фотографию. Шесть лет назад его вызвали в Коррекционную колонию отдаленного жилого блока. Самоубийство с подозрением на синдром Лунарэ. Маан мог бы послать любого инспектора — дело неважное, проформа, был покойник Гнильцом или нет, по большому счету уже не имеет значения. Просто одна цифра в статистике поменяется на другую. Но в отделе никого не было, кроме дежурного, поэтому пришлось ехать самому. Коррекционная колония — место не из приятных, даже для того, кому пришлось немало полазить в тесных смердящих лабиринтах трубопроводов и подземных гидропонических ферм. Там оказываются те, что совершили проступок слишком серьезный, чтобы отделаться простым социальным деклассированием. Убийцы, насильники, грабители-рецидивисты. Глядя на почерневшие лица построенных в шеренгу заключенных, и вдыхая непереносимый, дерущий носоглотку, запах хлорки, Маан, отвлекая разум от окружающего, думал лишь, каким образом, черт возьми, этому парню удалось свести счеты с жизнью — здесь, в холодном царстве начищенных, но мутных полов, забранных грубой решеткой окон и многотонных бронированных дверей. О том, чтобы вскрыть вены, не шло и речи — заключенные, содержащиеся здесь, были лишены права владеть каким бы то ни было имуществом, у них не было даже авторучек, чтобы загнать в глотку, или канцелярских скрепок, острыми концами которых можно провертеть отверстие в вене. Посуда из мягкого пластика — такую не заточишь о пол, получив примитивное, но функциональное лезвие. Высокие, в четыре метра, потолки — даже раздобыв веревку, не повесишься. Стены здесь были обшиты плотной губчатой резиной, один из надзирателей сказал, что это ввели несколько лет назад, когда какой-то сообразительный парень из заключенных, уставший, видимо, и от окружающего, и от себя самого, разбежавшись, разбил голову о стену, да так удачно, что рухнул мертвым на месте. У людей, собранных здесь, не было права распоряжаться собственной жизнью, поскольку они не до конца искупили свой долг перед обществом. Должно быть, Гниль, поселившаяся в его теле, наделила доселе дремлющее сознание на удивление сильной фантазией. Весь интерьер — незамысловатые рукомойники с коричневой, тронутой маслянистой пленкой, водой и лежанки, больше похожие на груды тряпья. Глядя на это убранство, Маан размышлял, насколько же Гниль должна испугать человека, чтобы вынудить его задействовать всю свою фантазию, для сведения счетов с жизнью здесь, где это практически невозможно. Но когда Маану показали скорчившееся в углу камеры тело, казавшееся необычайно тощим и серым, как огромная, выросшая до человеческих размеров моль, Маан понял: иногда обстоятельства бессильны удержать того, кто твердо решил покончить с собой. Восстановить картину его последних минут удалось без труда, свидетелей хватало с избытком, да и без этого все выглядело очевидным. Мертвец, которого Маан знал лишь по номеру, и в самом деле проявил нестандартное мышление, удивив ко всему привычных надзирателей и охранников. Из обрывков одежды и постельных принадлежностей он тайком свил толстый жгут. Не очень длинный, едва ли больше метра, но ему этого хватило. Он обвязал его вокруг тощей шеи и, улучив момент, когда охранник отвернулся от камеры, засунул голову в рукомойник и мгновенно, не дав никому опомниться, привязал жгут к трубе каким-то сложным, хитрым узлом, так что вытащить голову, не обрезав его, оказалось невозможным. Охранник быстро отпер дверь камеры, но поделать ничего не мог — узел был настолько сложным и тугим, что к тому моменту, когда подняли тревогу и вызвали подмогу с ножами, бороться уже было не за что. Маану оставалось лишь засвидетельствовать смерть. Пятно Гнили, найденное на животе у мертвеца, уже было заботливо сфотографировано местным врачом. Цифра вместо имени, еще одна в статистике, да горсть пепла — вот и все, что оставил после себя этот человек, превзошедший всех окружающих, совершивший невозможное. Глядя на тронутое синим лицо Кло, Маан отчего вспомнил тот случай. И не сразу понял, что губы Кло шевелятся. — …ты тут? — Не хотел тебя напугать, — сказал он. Собственный голос звучал необычайно ровно, но Маан не прилагал для этого никаких усилий, так вышло само собой. Как будто некая мощь, обитающая в нем, вдруг взяла на себя задачу управлять его непослушным, потерявшим контроль, телом, — Пошел в туалет и, кажется, заснул. Кло увидела россыпь осколков. Ее губы на секунду искривились — нелегко достать хорошее зеркало — но спросить ничего не успела. — Случайно разбил. Извини. — Ты… В порядке, да? — она тщетно пыталась всмотреться в глаза мужа. Свет падал на нее, самого Маана сделав лишь темным контуром на фоне дверного проема. Он не знал, что жена увидит, если подойдет ближе и заглянет в его лицо — то словно занемело. — Конечно. — Точно? Наверное, в его голосе было что-то неестественное. Слишком механическое. — Ну разумеется. Не проснулся толком, оступился… Извини. Завтра же куплю тебе новое. — Хорошо, — она расслабилась, — Пойдем в постель, Джат. — Уже иду, милая. Прежде чем последовать за женой, Маан убедился, что она вернулась в спальню и выключила свет. Он думал, что вовсе не сможет заснуть этой ночью — несколько часов он провел в мучительной бессоннице, чувствуя себя комом растекшегося теста, которое перемалывают тупые лопасти кухонного комбайна. Дышать было трудно, воздух в комнате, теплый, неподвижный, казался затхлым, лишенным и малейшей капли кислорода. Ритмично раздувавшиеся легкие не впитывали его, лишь прогоняли через оцепеневшее тело. Но ближе к рассвету, когда синее свечение ночных сфер за окном стало сменяться серым — освещение начали разогревать для перехода к дневному режиму — ему удалось несколько раз забыться сном. Тяжелый и липкий, он засасывал черным непроглядным болотом и пытался переварить его, пропитывая разум ядовитыми испарениями. Маан просыпался, задыхающийся, со рвущимся из груди клокочущим хрипом, с выступившей на поверхности кожи ледяной слизью, смятый, оглушенный. В этих снах не было кошмаров. Просто черная бездна, выпивающая Маана без остатка. Наверное, так себя ощущают больные, мечущиеся в горячечном бреду. Или похороненные заживо, бьющиеся в тесных, закопанных на многометровой глубине, гробах. Несколько раз, выныривая из очередного забытья, Маан собирался встать, чтобы выйти на кухню и провести там остаток ночи. Яркий свет и чашка кофе сейчас ему были необходимы. Но рядом почти беззвучно дышала Кло. Если она вновь проснется и не обнаружит его в постели, придется придумывать какое-то оправдание своим загадочным поступкам. Вот первое, что случается с теми бедолагами, которые подхватили Гниль. Странности в поведении. Именно они выдают зараженного там, где еще бессилен анализ крови и выборочные санитарные проверки жилых блоков. Необычность замечают сослуживцы. Соседи. Члены семьи. Гости. Может, даже случайные прохожие. Изменение привычек, неожиданные поступки, парадоксальные слова — они выдают Гнильца так же явно, как отрастающие дополнительные пальцы или осыпающаяся пластами кожа на лице. Когда пришло утро, Маану казалось, что зубы у него выкрошились от постоянного напряжения, а позвоночник разломан на множество осколков. Бесконечная, муторная, иссушающая ночь подошла к концу. Кло, проснувшаяся по визгливому сигналу таймера, попыталась разбудить его, но Маан сделал вид, что спит. Жена не стала настаивать, поцеловала его теплыми сухими губами в щеку и поднялась готовить завтрак. Маан слышал, как хлопнула дверь комнаты Бесс — дочь тоже встала, чтобы идти на занятия. Ночь, хоть и не принесла отдыха, все же оказала благотворное влияние на Маана. «Просто мнительность, — думал он, неподвижно лежа в постели и слушая звяканье тарелок на кухне, — Надумал себе, чего нет и быть не может. Неверный свет, последствия травмы, какой-то блик в стекле. Нервы не в порядке, вот что. Мне всегда в голову лезет самое страшное. Даже то, чего не может быть на сто процентов. К черту сто — на миллион!» Эти мысли успокаивали. Сейчас они были единственной целительной силой, доступной ему, и Маан сосредоточился на них, чувствуя, как отпускает сжавшиеся, слипшиеся в единый ком внутренности. Проклятый паникер. Сумасшедший. О таком нельзя рассказывать даже ребятам из отдела — отправят на медицинское обследование или прямиком к психиатру. Маану представилось, как он сидит в «Атриуме» с Геалахом за одним столом и, как бы между делом, говорит: «Представляешь, старик, вчера я нашел у себя на ноге пятно Гнили!» «Да ну? — удивляется Геалах, — Серьезно?» «Конечно. Настоящее, верная первая стадия. Но потом я присмотрелся, и оказалось, что у меня просто галлюцинация» «Бывает, конечно, — кивает Геалах, — Ты не переживай…» Лежать в неподвижности было невыносимо, и Маан едва дождался хлопка входной двери. До тех пор, пока Кло и Бесс не вышли из дома, он не мог даже выбраться из-под одеяла. Как будто оно стало частью его тела, его внешним покровом, защитной броней. Даже оставшись в одиночестве, окруженный четырьмя стенами и тихим гулом воздушного фильтра, Маан как мог оттягивал ту минуту, когда придется выбраться из постели и подняться. И даже сделав это через силу, он отводил взгляд от своей правой ноги, которая, казалось, этим утром стала еще более непослушной и неуклюжей. Ерунда. Вздор. Минутное помешательство. У инспекторов Контроля нервная система постоянно подвержена испытаниям, которые не снились даже армии, оттого никто не удивляется, когда то одного, то другого штатный психиатр Санитарного Контроля на неделю-две отстраняет от работы. «Рекреационный отпуск» — так это называется в документах. Маан за всю свою службу ни разу не получал такой отметки, и никто из ребят его отдела тоже. «Рекреационный отпуск» — означает, что твои мозги закипели и тебя пришлось вышвырнуть на пару недель домой, чтобы ты остыл. Тонизирующие препараты, отдых и беседы с психологом — вот что тебе светит, да и выйдя вновь на службу, ты вряд ли в ближайшее время получишь возможность участвовать в операциях, скорее, еще полгода просидишь в кабинете, перебирая папки. Обычная процедура. Механизм контролируемой безопасности. Далеко не каждый инспектор получает подобный билет, но разговоров о них хватает. Иные краем уха слышал сам Маан в коридорах штаб-квартиры. — Второй день его не вижу. — Неудивительно — мозгоправ выбил ему рекреационку. — Никогда бы на него не подумал. За дело? — Похоже. Запах Гнили ему начал всюду мерещится, вчера чуть человека на улице не ухлопал, вздумалось, что Гнилец… У молодых бывает. Натягивая штаны, Маан вспомнил про одного парня из второго отдела, с которым его связывало шапочное знакомство. Тот тоже «закипел», но окружающие слишком поздно это поняли, тогда, когда рекреационка уже вряд ли была способна ему помочь. Может, все дело было в том, что он не был молод — разменял четвертый десяток лет. Таких если цепляет, то всерьез и, что самое скверное, выявлять подобные случаи куда как сложнее. Под маской равнодушия и холодной дисциплинированности, человека, прослужившего в Контроле всю свою жизнь, может прятаться что-то очень нехорошее. Как у того парня. За ним не замечали никаких странностей, он всегда был спокоен, уравновешен и не единожды получал премию, как лучший инспектор в отделе. Кое-кто поговаривал, что в последние недели своей службы он изменил привычному образу жизни, стал более замкнутым, осторожным, почти бросил курить и приобрел необычное выражение во взгляде. Но вряд ли это соответствовало действительности. Однажды он не вышел на службу. Его знали слишком хорошо, чтобы понять: здесь что-то неладно. Ни один здравомыслящий работник Контроля не исчезнет без причины, и не поставив в известность начальство. Двое или трое коллег из второго отдела, поехали к нему домой. Но дверь оказалась заперта изнутри, а на стук никто не отвечал. Ребята не страдали предрассудками и были настроены решительно. Предполагая самое плохое, они выломали дверь. Но даже очень смелые их домыслы вряд ли оказались страшнее грубой и жестокой реальности. Возможно, кое-кто из них будет вспоминать тот день как самый страшный за годы своей службы. Инспектор был дома. Но, наверное, им пришлось потратить некоторое время, чтобы убедиться в том, что это он. Парень лежал в душевой кабине гигиенического блока, кровоточащий, копошащийся, точно обезглавленная муха, ничего не видящий и не слышащий вокруг себя. Сослуживцы, ошарашенные этим ужасным зрелищем, сперва решили, что их коллегу пытали, но, обнаружив на полу заскорузлые тряпки, столовый нож и другие импровизированные инструменты, с опозданием поняли, что же здесь произошло. Инспектор вырезал себе глаза, воспользовавшись для этого консервным ножом, изорвал лицо до такой степени, что оно походило на одну ужасную рану, и практически скальпировал себя заживо. На его месте любой должен был бы потерять сознание от болевого шока и острой кровопотери, но у парня оставалось достаточно сил, чтобы вспороть кухонным ножом щеки и вырвать с корнем ногти. Когда его нашли, он, слишком ослабевший, чтобы держать в руках что-либо, пытался отгрызть собственные пальцы и уже закончил с правой конечностью. Больше его никто никогда не видел на службе, по документам он вышел на преждевременную пенсию, связанную с ухудшившимся состоянием здоровья. И, хотя имени его уже никогда не называли в стенах штаб-квартиры, это не стало преградой для самых разных слухов, тревожных и будоражащих. Как-то раз Маан, набравшись смелости, спросил у начальника второго отдела про его подчиненного. Сам не зная, зачем. Влияние момента. Они закончили зачистку старого «гнезда» и стояли рядом, пронизывая сухой спертый воздух извилистыми копьями табачного дыма и глядя на то, как деловитые и молчаливые Кулаки раскладывают неподвижные тела, лишь немногие из которых напоминали человеческие. — Спекся он, — без выражения сказал тот, глядя в сторону, — Спекся и все тут. Когда его доставили в госпиталь на операционный стол, начал кричать. «Уберите это с меня!» «Оно растет, вы что, не видите?» «Бога ради, не дайте этому вырасти!». Вздумалось ему, что у него Гниль. Будто лезут из него руки, щупальца и прочее… Психоз. — И что дальше с ним? — спросил Маан. В те годы он был еще достаточно молод, чтобы задавать подобные вопросы. Собеседник не ответил, скривился и отвернулся в сторону. «Может, когда-то так скажут и про меня? — подумал Маан, не замечая, что его рука машинально легла на правое колено и тяжело сдавила его, ощутив под пальцами твердость металла и пластика, — Бедный старый Маан „закипел“, и никто даже не успел этого заметить, ведь он был не на службе. Знаете, когда его нашли…» Итак, просто небольшая галлюцинация. Если взвинтить себя как следует, в неверном свете можно увидеть и не такое. Три недели вынужденного отпуска могут прилично встряхнуть нервную систему, особенно если привык называть службу частью своей жизни. Легкое расстройство, помутнение рассудка. Глупое, неприятное, но не смертельное. Вероятно, стоит сходить на прием к Чандрама, пусть выпишет успокоительного, да и снотворного заодно. В его возрасте необходимо беречь нервы. Они пригодятся, ведь ему еще предстоит нянчить внуков. «Надо просто посмотреть при свете дня, — подумал Маан, берясь пальцами за штанину, — Кошмары днем бессильны». Просто задрать ткань и убедится: то, что привиделось ему этой ночью, не более чем проказы возбужденных нервов. Игра болезненного воображения. Небольшой психоз. Маан нерешительно коснулся пальцами штанины. Это простое действие оказалось более сложным, чем ему виделось сперва. И хотя он сам прекрасно понимал, что надо развеять бессмысленные страхи, какая-то туго натянутая струна внутри него звенела от напряжения, мешая отдавать приказы некогда послушным пальцам. Наконец, он решился. Прошел к своему столу, налил полстакана джина и выплеснул в рот. Натощак спиртное показалось ужасно едким, желудок сжало мимолетной судорогой, а печень отстучала несколько тревожных, в такт сердцу, ударов. Но это быстро прошло. Маан опустился на стул и, решительно задрав штанину до самого колена, запрокинул ногу за ногу, вывернув ее на сторону. Старый протез сустава не ожидал таких манипуляций, тихонько заскрипел. Но боли почти не было. Маан отметил это мимоходом, его сейчас занимало совсем другое. И Маан увидел его. Пятно. Оно никуда не исчезло. И даже показалось ему более темным, чем вчера. Почти идеально круглой формы, похожее на иссиня-черную подкожную гематому. Отвратительно ровную, с четкими границами. Он начал тереть его пальцем. В действии не было никакой осмысленности, просто его рассудок в этот момент перестал контролировать тело, замкнувшись в себе и, оставшись без управления, оно следовало своим моторным рефлексам. Пятно плыло под пальцами, натянутая кожа искажала его границы, остававшиеся, как и прежде, почти идеально круглыми. Просто черное пятно. Как нефтяная клякса, прилипшая к поверхности кожи. Или сочный свежий синяк, еще не успевший подернутся фиолетовым и желтым. — Нет, — сказал Маан. И вздрогнул от звука собственного голоса, — Не может быть. Это невозможно! Галлюцинация. Обман. Морок. Ему было не остановиться, и Маан все тер пальцем ногу, до тех пор, пока побагровевшая кожа не стала ныть. Границы пятна не изменились ни на миллиметр, оно осталось на прежнем месте, неподвижное, мертвое, просто кусочек полной темноты, прилипший к телу. Маан попытался взять со стола стакан, но не удержал его, тот с сухим хрустом разбился, разлетевшись неровными осколками. Тогда Маан взял бутылку джина здоровой рукой и начал пить из горлышка. Непереносимо резкая жидкость выжгла его вкусовые рецепторы, но он не отрывался до тех пор, пока бутылка не опустела. После этого Маану немного полегчало. Окружающий мир надулся пузырем, стал звонким и упругим, обрел прежний цвет. Это было очень кстати. Он уставился на пятно, чувствуя, как отвратительно скрежещут друг о друга ставшие вдруг твердыми и холодными, внутренности. Это не Гниль. Немыслимо. Есть вещи, которые не могут случиться. Отрицательная вероятность. Как Солнце не способно упасть на Луну. Люди с купированной нулевой стадией синдрома Лунарэ не бывают инфицированными. Ни единого случая за все годы существования Контроля. Даже одной тысячной процента вероятности. Абсолютно исключено. Это не Гниль, а точно что-то другое. Возможно, обычная гематома, просто слишком правильной формы. Должно быть, вчера он ударился обо что-то ногой, например, о заборчик в рекреационном парке, вот и… Разум начал плести спасительный кокон фальшивых воспоминаний и размышлений. Это было инстинктивное, неподконтрольное. Так, космический корабль, подвергшийся разгерметизации, автоматически замуровывает отсеки. Мысль о Гнили была невыносима. Она была настолько чужда, что выедала рассудок, и тот отчаянно пытался избавиться от нее, оградиться воображаемыми барьерами, вышвырнуть из себя. Просто обычный синяк. Через пару дней побледнеет, а вскоре и совсем рассосется. Должно быть, зацепился ногой. Гематома, ничего больше. Мелкая подкожная травма, сущая ерунда. У него были раны куда серьезнее, а здесь какой-то пустяк… Надо будет непременно рассказать ребятам в отделе. «Представляете, парни, водил дочь в парк, ударился ногой, а потом решил, что у меня под коленом пятно Гнили! С ума сойти можно!» Маан затрясся от беззвучного хохота, рвущего его изнутри. Смех был болезненный, жгущий в глотке, какой-то клокочущий. Но он ничего не мог с собой поделать. Инспектор Контроля, схвативший Гниль! Инспектор-Гнилец. Интересно, что скажет Мунн? Ведь он должен как-то отреагировать? Кровоподтек, досада какая… Наверное, придется смазать его рассасывающей мазью, чтобы Кло не волновалась. Она вечно боится по пустякам, даже обычный ушиб может заставить ее нервничать. Однажды Бесс, бегая возле дома, упала и набила синяк на ноге, так Кло чуть не отвезла ее в госпиталь… Шестьдесят пять процентов Гнильцов на первой стадии не знают о своем инфицировании. Они испытывают странные ощущения, которым, как правило, не придают значения. Шестьдесят пять человек из сотни не замечают пятен Гнили, которые появляются на их телах, или принимают их за что-либо другое — например, за сепсис или гематому. Поцелуй Гнили. Метка. Знак того, что твоя жизнь скоро изменится. Настолько, что ты, возможно, был бы счастлив свить из вонючих тряпок жгут и утопить себя в протухшей ржавой воде, если бы знал, что с тобой произойдет. Просто удивительно, как многие люди волнуются из-за совершеннейших пустяков, например, обыкновенного синяка… Первая стадия. Гниль еще не чувствует себя полновластной хозяйкой в новом теле, но уже начинает обустраивать его на свой вкус. Она заботливо латает повреждения, восстанавливает ткани, усовершенствует его. Она не находит удовольствия в истреблении того, что и так умирает. Она желает разрушить человеческое тело в тот момент, когда оно полно сил и здоровья. Даже хуже — переродить, сплавить с заразой, обратить в человеческую противоположность. Интересно, где же это он успел заработать синяк?.. Наверное, ударился о скамейку. Высокая, металлические подлокотники… Точно, повернулся на голос Бесс, бежавшей к ним с мороженым, и случайно ударился ногой. Да, теперь он хорошо это вспомнил. Так и было. Думал о другом, вот боли и не заметил. Ерунда, ничего серьезного. Даже ссадины нет. А ушиб… Да и черт с ним. И не такое заживало. Человек перестает быть собой в ту самую минуту, когда Гниль переходит в первую стадию. Он может оставаться похожим на человека, говорить как человек, ему самому, вероятно, еще кажется, что думает, как человек, но это остаточная иллюзия. Гниль забирается в его мозг первым делом, она подчиняет себе его мысли и чувства, отвлекая их, пока его тело превращается в гниющие руины. Сколько раз Маан повторял эти, ставшие привычными, слова? Как и прочие, которые ему тоже приходилось время от времени произносить. Слова, цифры. Никогда не было проблем с их запоминанием. Просто синяк, просто… Маан потянулся за бутылкой, но та оказалась пуста, он уставился на нее невидящим взглядом, потом выронил и шатающейся походкой направился в гостиную. Мир вокруг плыл, податливый, мягкий, как кисель, струящийся между пальцами. Маан не ощущал собственного тела, лишь наблюдал за его движениями, находясь где-то поодаль. Он не сознавал, что собирается делать, пока ладонь не уткнулась в теплый гладкий пластик войсаппарата. Это происходило как во сне. Маан снял трубку и, как сквозь плотный слой ваты, услышав приглушенный зуммер сигнала, стал набирать цифры. Хорошо знакомые, те, что, кажется, помнил всегда. Слишком сложно. Маан запутался. Только и всего. Чересчур много всего случилось за последнее время. Он уже немолод, и не может поспеть за всем сразу. Ему необходима поддержка тех людей, которым он доверяет. Пусть разберутся. Ему сейчас очень нужна помощь. Ничего более. Номер был короткий, и Маан быстро набрал его. Потом прижал трубку к уху. Наверное, последней по войсаппарату разговаривала Кло, на пластике остался легкий запах ее духов. В трубке щелкнуло, и где-то далеко неведомый ему человек произнес: — Дежурная часть Санитарного Контроля, жилой блок семнадцать. — Говорит старший инспектор Маан, двадцать шестой класс. — Слушаю вас, господин Маан, — с готовностью отозвался голос. Ему просто нужна помощь. Или он сойдет с ума. Если действительно… Но ведь это невозможно! Тысячу раз невозможно! Какова вероятность невозможности? Минус сто процентов? Или миллион? Ему нужны специалисты. Те, кому можно верить. Его ребята. Пусть разберутся с этой чертовщиной, которой не может быть. Проверят, сделают какие-нибудь тесты и, черт побери… Неожиданная мысль оглушила его, лопнув со звоном в голове. Первая стадия. Гнилец первой стадии. Он, Джат Маан, сейчас — Гнилец первой стадии. Без сносок, без оговорок, без нюансов. У Гнильца нет личности, нет социального класса, нет семьи. Гнилец — изуродованное существо, родившееся из человека, но не имеющее никаких человеческих прав. Любой Гнилец должен быть задержан Санитарным Контролем. Любой. Даже тот, что когда-то называл себя Джатом Мааном. — Слушаю вас, господин Маан, — повторил голос в трубке. — Я… — дыхание в груди перехватило, воздуха не осталось на слова. Какого черта он делает? Изнутри обожгло концентрированной кислотой страха, выдавившей из пор оцепеневшего тела ядовитый пот. — Я… — Простите, не слышу вас. — Ничего, — выдавил Маан, едва шевеля языком в пересохшем рту, — Извините, просто ошибка. Помощь уже не требуется. — Хорошо, господин Маан, — отозвался голос, — Отбой. — Отбой. И повесил трубку ставшей внезапно ослабевшими пальцами. Волной накатила тошнота — так, что пришлось сесть на диван и прижать руки к животу. Гнилец. Первая стадия. Гнилец. Его вырвало на пол. Мучительно, точно желудок исторгал из себя кипящую едкую жижу. Но даже когда это закончилось и дыхание восстановилось, легче не стало. Теперь он ощутил, что стоит на краю бездонной пропасти, и последняя точка опоры тает, истончается, делается неощутимой. В эту пропасть нельзя было заглядывать, потому что человеческие глаза не смогут вынести того, что узрят в ней, а самый крепкий рассудок сломается, не выдержав нахлынувшего потока эфира. Гнилец. Маан застонал. Разум безуспешно пытался возвести защитные барьеры, не пропускающие эту мысль, но она, подобно гибкой ядовитой сколопендре, без труда выискивала в них бреши, чтобы просунуть свое уродливое хитиновое тело внутрь, туда, где находилась беспомощная и уязвимая сердцевина. Вовсе это не Гниль. Просто непонятное случайное проявление. Причудливая мутация купированной нулевой стадии, одарившая его нелепым пятном. Ни к чему паниковать. Это уж точно не поможет. Какая Гниль? Смехотворно. Просто приступ страха, который надо обуздать, взять под контроль и подавить. Необходимо помнить, что Гниль не властна над ним. Он, Джат Маан, настолько же далек от Синдрома Лунарэ, как если бы находился за сотни световых лет от Луны. Она бессильна причинить ему вред. Он заставил себя сосредоточиться на этой мысли. Безопасность. Спокойствие. Концентрация. Паникующий погибает первым. Сейчас ему как никогда нужда собранность и концентрация. Кажется, это помогло. Дыхание выровнялось, тошнота отступила, оставив его слабым, точно выброшенная на берег медуза, и мокрым от пота. Маан вытер лоб и уставился на свои дрожащие пальцы. Во имя Луны, Земли и всей Солнечной системы, так недалеко и до сердечного приступа. Маан тщательно убрал следы на полу, чтобы их не увидела Кло, и сел. Он хотел согнуть в колене правую ногу, чтобы посмотреть на пятно еще раз, но не смог этого сделать. Тело просто отказывалось подчиняться, сопротивлялось, будто Маан пытался забраться в бетономешалку и нажать кнопку пуска. Пятно Гнили. Он видел его настолько отчетливо, насколько это вообще возможно. Метка, сулящая немыслимые мучения и знаменующая переход от человека к мерзостной твари, порождению скверны. На его, Маана, ноге. Внезапно в сознании всплыл образ унтер-офицера, который занимался обучением кадетов владению оружием. Унтер был огромен, как скала, и щуплый тогда еще Маан, сопливый мальчишка по сравнению с ним, внимал громогласным, раскатывающимся на весь плац, словам: «Запомните: ни при каких обстоятельствах не дозволяется направлять ствол на кого бы то ни было, если у вас нет приказа его убить. Заряжено оружие или нет, примкнут ли магазин, разобрано ли оно, зарубите себе на носу, никогда! Конечно, вы все считаете себя умными ребятами и знаете, что разобранное и разряженное оружие не стреляет, ведь так? Потому что такое немыслимо. Но я скажу вот что: тот, кто совершит что-либо подобное, отправится в дисциплинарную часть с понижением в классе. А сначала оставит здесь, — унтер ткнул мясистым пальцем в пол у носков собственных начищенных ботинок, — половину своих зубов. Запомните — невозможное случается. И неважно, каков процент его вероятности. Просто в один прекрасный день оно может случиться с вами. И скорее всего, вы еще успеете позавидовать тому, кто стоял в этот момент с другой стороны винтовки». Невозможное случается. Так-то, господин старший инспектор. Маан вернулся в кабинет, открыл ящик письменного стола и запустил руку внутрь. Пальцы наткнулись на что-то твердое и вытянутое. Его последняя пачка сигарет, наполовину опустошенная, которую он демонстративно закрыл на глазах Кло, поклявшись, что никогда больше не закурит. Достал сигарету, удивившись, до чего ловко двигаются вспомнившие эту процедуру лучше него пальцы. Сколько он не курил? Лет пятнадцать? Зажигалка негромко щелкнула, выбросив маленький лепесток огня, Маан глубоко затянулся и даже не закашлялся, когда грубый табачный дым ободрал горло и легкие. Первую сигарету он выкурил в несколько затяжек, глядя перед собой и лишь подкурив от нее вторую, смог заставить себя сесть и расслабиться. Глупо заниматься самообманом, то, что он видел, было пятном Гнили. Уж кому это знать, как не ему самому. Маану встречались сотни, а может, и тысячи подобных отметин. На животах, ляжках, плечах… Они были разного размера, некоторые с детский ноготь, другие с днище стакана. Угольно-черные или сероватые, еще не успевшие налиться чернотой. На мужчинах, женщинах, детях, стариках. Инвалидах и беременных. Социально успешных и деклассированных. Пятно роднило их всех в одном — они все в равной степени утратили право называться людьми. Как и он сам. «Я не могу заболеть, — подумал Маан, вдыхая резкий, отдающий древесной стружкой, дым, — Я прошел вакцинацию, как и все инспекторы Контроля. Ни единого случая сбоя. Полный, мать его, статистический ноль. Гниль не могла заполучить меня. Вероятно, это какая-то нестандартная реакция организма, что-то вроде аллергии. Локальное проявление». Думая об этом в таком ключе, он менее боялся заглянуть в ту бездну, которую скрывала в себе чудовищное пятно. Просто проявление. Не болезни, лишь реакции организма на проведенную когда-то вакцинацию. Надо перестать пугать себя, вновь снять телефонную трубку и набрать номер. Но не местной части. Маан похолодел, представив, что случится, если о его звонке сообщат дежурному какого-нибудь из отделов. Спустя минут десять под окнами остановится непримечательный белый фургон, лишенный надписей или номеров, из него выйдут несколько человек в неброских костюмах, все мужчины, все среднего возраста или близкого к нему, спокойные, уверенные в себе и не задающие лишних вопросов. И кто-то из них негромко скажет: «С настоящей минуты вы заключены под карантин Санитарного Контроля. Пожалуйста, оказывайте содействие и не пытайтесь воспротивиться применяемым к вам мерам». Сколько раз он сам произносил эти слова, доработав формулировку до сверкающей монолитности? Гнилец не человек, и не имеет никаких прав человека. Даже если у него двадцать шестой класс и по недоразумению есть удостоверение инспектора. Маан, отдавший службе более тридцати лет своей жизни, понимал это, как никто другой. С Гнильцом не разговаривают. Даже если он начнет кричать, что у него купированная нулевая, а метка Гнили появилась случайно, по какой-то досадной ошибке. У Контроля не бывает ошибок. Позвонить Мунну. Тот поймет. Должен понять. Ради всего, что сделал для него Маан. Старик умен, сможет разобраться. У него лучшие ученые планеты и самая большая база по синдрому Лунарэ. А значит, в его силах помочь. Возможно, придется провести повторное купирование… «Идиот! — сигарета смялась в пальцах, обожгла кожу, — Первая стадия необратима!» Боль помогла заглушить эту мучительную мысль, загнать ее внутрь. Мунн. Ему нужен Мунн. Геалаху нельзя доверять, как и остальным — инспекторы до мозга костей, псы Контроля, его нерассуждающие манипуляторы, которые не станут размышлять, а будут действовать. Они очень хорошо умеют это, и не раз доказывали. Вспомнились глаза Мунна, ясные и пронзительные, обдающие холодом. Глаза человека, для которого Гниль стала не просто болезнью или угрозой человечеству, а личным врагом. И который уничтожал этого врага с одержимостью фанатика, в любом его проявлении. Без сострадания, без рассуждений, без особого повода. Просто потому, что это — Гниль, и самим фактом своего существования она омерзительна человеку, как чумная крыса. Маан представил лицо Мунна в тот момент, когда он обо всем узнает. И вытащил еще одну сигарету. Он достаточно долго служил в Контроле, чтобы считать, что отчасти знает Мунна. И это знание подсказывало ему, что Мунн может быть куда большей опасностью, чем все остальные его слуги. Увидев пятно Гнили, он не будет долго колебаться. Потому что уничтожение заразы для него нечто большее, нежели служба — это вся его жизнь. «У меня был хороший инспектор по имени Маан, — наверное, подумает он, сохраняя непроницаемое выражение лица, — Который принес мне и всей Луне много пользы. Но теперь инспектор Маан мертв, а в его теле разгуливает очередной Гнилец. Есть смысл вызвать Кулаков, и отправить его в лабораторию, чтобы мои ребята смогли выпотрошить его, и понять, как же это произошло». А ведь он так и поступит. Сердце тихонько заскрежетало о ребра — для него вдруг оказалось слишком мало места в тесной грудной клетке. Когда Мунн узнает… Возможно, ему захочется собственными руками разорвать Маана на части и засунуть под микроскоп еще живым. Гниль обошла метод защиты, считавшийся неуязвимым! Задавленная в нулевой стадии, смогла выжить и распространиться. Единственный случай на тысячи вакцинаций. У него, Маана. Наверное, этим можно гордиться. Но когда до Мунна дойдет, что именно оказалось у него в руках, до конца жизни старшего инспектора Джата Маана останутся считаные минуты. Впрочем, нет, «белые комбинезоны» никогда не убивают свою добычу сразу. В отличие от инспекторов — стремительных хищников, они стервятники, падальщики. Ребята Мунна слетаются только тогда, когда их жертва беспомощна и, ничего не опасаясь, никуда не спеша, колдуют над ней днями напролет. Вскрывают, делают трепанацию, частично изымают внутренние органы. Очень осторожно, поддерживая жизнедеятельность объекта. Так это называется у них — «объект». Объекты бывают разные. Некоторые впадают в спасительную кому в самом начале, не выдержав первоочередных процедур. Другим везет меньше. Они живут еще долго. Маан обхватил голову руками. Нет, кто угодно, только не Мунн. Должен быть другой путь. Другой… Дверной звонок заставил Маана вскочить на ноги. Обычный звук, похожий на хриплую птичью трель, вызвал испарину. Маан неожиданно увидел себя в зеркале, висевшем на стене: совершенно сумасшедшее бледное лицо, выпученные глаза, широко распахнутый, будто в крике, рот. Кто-то на пороге. Пришедший за ним. Терпеливо ждущий, когда откроют. Чтобы навести на Маана оружие и сказать: «С настоящей минуты вы заключены под карантин Санитарного Контроля». Нельзя тянуть. Мешкая, он лишь вызывает подозрения. Никто не видел пятна на его ноге, этой черной нестираемой метки, въевшейся под кожу. Они не могут знать. Шаркающей походкой старика Маан осторожно приблизился к самому глазку и, переведя дыхание, заглянул в него. На дорожке возле дома стояла Кло. В темном деловом костюме, с сумкой в руке, она выглядела утомленной. Поставили ее у входа, чтобы использовать в качестве живого щита. Чтобы не стрелял сквозь дверь. Старый, испытанный метод. Он сам так когда-то брал Гнильца со второй степенью, прикрываясь его женой. Парень был нервный, опасный, не хотелось рисковать понапрасну… — Джат! — жена позвонила вновь, — Сколько можно? Кажется, одна. Кло не умеет лгать. Слишком уж естественно раздражение на ее лице. Очень медленно он поднял руку и щелкнул замком. Кло легко распахнула створку и вошла внутрь, принеся с собой запах города — пыли, чего-то съестного, ржавчины… — Ты что, спал? — Не то, чтобы. Просто лег вздремнуть. — Какой пакостный день… Правую лодыжку почти не чувствую. Господи, как же надоел общественный транспорт! Иногда мне кажется, что затея Геалаха с автомобилем была не такой уж и дурацкой. — А почему ты… так рано? — спросил Маан, наблюдая за тем, как она раздевается. — Рано? — Кло уставилась на него в удивлении, — Джат, ты не дремал, ты хорошо спал. Сейчас семь часов вечера. Видишь, уже сферы гаснут. Она была права, улица за ее спиной стремительно темнела. — Да? И верно, должно быть, я заснул. Жена прошла в гостиную, и Маан двинулся следом. Он чувствовал себя опорожненным сосудом, пустой оболочкой, которую неведомая сила заставляет переставлять ноги. Пропади эта сила, он, верно, в ту же секунду растянется на полу. Выходит, Маан просидел так целый день. Погруженный в себя, потерявший счет времени, потрясенный. Раньше с ним никогда такого не случалось. Кло открыла шкаф, чтобы повесить на плечики свой костюм, но внезапно замерла. Маан не сразу понял, в чем дело. Пока не увидел, как она принюхивается к чему-то. — О нет… — Что такое? — Это… — она повернулась, и на лице ее была смесь удивления и досады. Так выглядит человек, обнаруживший что-то невероятное и вместе с тем разочаровывающее, что не сразу находит нужные слова, — Табак… Господи, Джат! Он совсем забыл про сигареты. В те мгновения слабости, он взял еще несколько штук, пока не пришел в себя. И, конечно, запах табака разнесся по всему дому. Черт возьми, вот уж об этом он точно не думал! — Ты курил! Маан попытался произнести что-то успокаивающе, но сила, взявшая на себя контроль над его телом, отказалась помочь, и он лишь прохрипел что-то неразборчивое. — Джат, ты опять курил! Но мы же вместе решили, что никогда… Боже мой. Не могу в это поверить. Ты просто так взял и… Здесь все смердит табаком! — Кло несколько раз открыла и закрыла рот, точно ей было не подобрать слов, — Забыл про все, о чем мы говорили? Ты… ты просто… — Кло, Кло… — ему пришлось прикрыть глаза и сделать короткий выдох, чтобы оставаться спокойным, — Извини, я действительно… Как-то это машинально вышло. На службе проблемы, и я… — И как, решились они, после того как ты покурил? Нет? А знаешь почему? Потому что сигареты не решают проблем! — Кло уперла руки в бока и выглядела по-настоящему разгневанной, — С тех пор, как мы бросили, я дважды чуть не стала вдовой. Дважды! И по какой причине я не хваталась за пачку? По той, что это тебя не вытащило бы с больничной койки, а меня, наоборот — могло до нее довести. Про рак не забыл?! Маану, правда, стало не по себе. Ко всему тому краху его жизни теперь добавился конфликт с женой. Вот уж, чего точно не хватало… Кло выдохнула и на секунду обхватила лоб рукой. — У тебя сигареты еще остались? — она подняла на мужа глаза, полные решимости. — Что? — Маану показалось, что он не так понял ее слова, — Да, есть несколько штук. — Пойдем, покурим. Негодяй. Они поднялись в кабинет. Маан подал пачку Кло, та ловко выудила тонкий, туго набитый бумажный цилиндр, изящно перехватила его двумя пальцами и прикурила от протянутой мужем зажигалки. Маан всегда восхищался тем, как элегантно курила Кло. Длинными пальцами с нежно-розовыми ногтями она подносила сигарету к губам, затягивалась, и узкой струей выдыхала дым к потолку. У нее это выходило так плавно, утонченно и очень женственно, что хотелось запечатлеть эту картину в памяти. Как оказалось, даже по такому возможно соскучиться. Кло приглашающе кивнула в сторону пачки и чуть приподняла бровь. Маан понял, конечно. Закурил сам. — Рассказывай. — она смотрела на него в упор. Уже без укоризны, но сосредоточенно, чуть нахмурив брови. Жена была для Маана лучшим другом, советником и любовницей в одном лице. Всегда, с самого первого дня их знакомства он знал, что может доверить ей все, любую тайну и раскрыть самые потаенные уголки своей души, но сейчас… Сейчас была другая ситуация. Он годами приучал ее к мысли, что Гниль мгновенно и полностью уничтожает человека, как только зараженный вступает в первую стадию, его можно смело называть мертвым, ибо от него остается лишь оболочка, по стечению обстоятельств имеющая лишь внешнее сходство с погибшим. И теперь она решит, что ее мужа больше нет, что Джат Маан сгинул, пропал, исчез. Что она теперь — вдова, а Гнилец, разговаривающий с ней — опасен, его надо срочно сдать в Контроль, убить. Иначе он убьет их с Мааном дочь, растерзает, порвет на клочки и сожрет. Нет, говорить правду нельзя. Ни в коем случае. Но и ложь Кло сразу распознает. Она всегда была умна. Значит, необходимо сказать полуправду. Не открывать страшную истину, но выдать то, отчего Маан правда мог бы переживать, что могло бы растревожить его настолько, чтобы он снова начал курить. Хольд. Первое, что пришло в голову — поведать рассказанную Геалахом историю, о задержании девушки, за которую полезли на рожон братья с друзьями. Это, и в самом деле взволновало Маана в тот вечер, когда приезжал Гэйн. Царапало душу и не давало покоя. — Сколько раз говорил этим олухам не соваться в трущобы поодиночке! — Маан с чувством стряхнул пепел с окурка, — и скажи, как их оставить без присмотра, да уйти на эту…пенсию?! — Я понимаю твои чувства, Джат. — Кло наклонилась над пепельницей и погасила сигарету, — скажи, что худшее может случиться, если твои ребята продолжат в том же духе? — Расформирует их Мунн, вот что. Раскидает состав по разным отделам, к чертовой матери! — Хорошо. И ты видишь единственное решение проблемы — остаться? — Не знаю. Может быть. — Маан не мог спокойно смотреть ей в глаза, не ложь, но недосказанность щипала его за грудь, — Надо подумать. — Думай. Я постараюсь тебя не тревожить, оставлю наедине с собой. И Бесс предупрежу. Мое мнение тебе известно: я всегда только за то, что лучше для тебя. Да, я мечтала проводить больше времени вместе, но если ты решишь остаться… Она развела руками, потом сделала шаг к мужу и поцеловала его в щеку. — Спасибо, родная! — Маан обнял жену и притянул к себе. — Да, на счет табака… Если хочешь начать курить снова, то я препятствовать не стану, ты взрослый человек, не мне указывать, что тебе делать. Но учти: я тоже закурю. А глядя на нас, рано или поздно втянется и Бесс. Принимай взвешенные решения. С этими словами Кло вышла за дверь. Он слышал, как вернулась дочь, как они вместе смеются на первом этаже, как звенят столовые приборы. Его родные девочки были одновременно так близко, но так далеко… «Какая ирония, — с грустью подумал Маан, — какая аллегория на мое нынешнее состояние: мы все еще вместе, но мне нет места рядом с ними, хоть они еще об этом не догадываются…» Тихо постучав, в дверь вошла Кло с подносом, полным тарелок. — Все хорошо, Джат, — она поставила поднос на стол, — не сиди голодным. И не забывай, что я всегда рядом. Маан не выходил из кабинета до тех пор, пока Кло не легла в постель. Только после этого, выждав на всякий случай, еще полчаса, он зашел в спальню и, раздевшись, лег рядом с ней. Сложнее всего было снять брюки. Ему казалось, что пятно под коленом фосфоресцирует в темноте, приковывает взгляд. Прикрывая его рукой и мертвея при мысли, что будет, если Кло вдруг включит свет, он добрался до кровати и укрылся одеялом. Но несмотря на это, еще долгое время Маана трясло, как в ознобе. Ночь выдалась не лучше предыдущей, Маан не мог толком заснуть, лишь временами погружаясь в короткий, высасывающий энергию, липкий сон. Он ощущал себя застывшей в паутине мухой, скомканной, обездвиженной, теряющей последние силы. Но у него появилось время подумать. И пусть мысли текли с трудом, натужно, когда начали зажигаться дневные сферы, у него уже было подобие решения. Прежде всего — не подавать виду. Никаких контактов с Контролем или Геалахом. Его логическое мышление, работающее во всю мощь, говорило, что это недопустимо. И сейчас у него не было сил сопротивляться ему. Маан должен выяснить, что с ним происходит. Гниль ли это, или же он и в самом деле теряет останки рассудка, погружаясь в пучину галлюцинаций и старческого бреда. Если так… Недопустимо позволять надежде глубоко пустить корни. Маан слишком долго работал инспектором, чтобы в его плоть и кровь вошло понимание — когда речь идет о Гнили, надежде места нет. Даже сейчас, когда она оказалась не снаружи, а внутри. «Я не Гнилец, — твердил он, успокаивая себя напевным ритмом этой мысли, — Не Гнилец. Просто у меня атипичная реакция, схожая с симптомами синдрома Лунарэ». Облеченные в граненые официальные формулировки, мысли ранили не так глубоко. «Это надо исследовать, но ни в коем случае нельзя торопиться, как и паниковать. Разумеется, никакой я не Гнилец. Я ощущаю свое тело, я мыслю, испытываю чувства и все прочее. Если бы мой мозг начал перестраиваться, я бы это заметил». Прежде всего, он должен удостовериться в том, что глаза не подводят его. Если начинаешь сомневаться в том, что говорят тебе зрение, значит, и верно стоишь на самом краю той пропасти, которую именуют безумием. Но Маан решил действовать, не торопясь, с обстоятельностью ученого, с предусмотрительной осторожностью. Эти качества воспитала в нем тоже Гниль. Выслеживая ее проявления, он чаще был исследователем, чем охотником. Анализировал, сопоставлял, рассчитывал вероятность. Теперь эта наука, умение действовать, подчиняя тело разуму, а не чувствам, обязана была послужить ему в очередной раз. Когда Кло проснулась, он, как и прежде, притворился спящим. Она не пыталась будить, лишь недолгое время стояла и молча смотрела на него. Этот взгляд, который он ощущал и через закрытые глаза, был с трудом выносим. Маан прижал к себе одеяло и надеялся, что Кло не придет в голову мысль стащить его. Она ни разу за все совместно прожитые годы не делала ничего подобного, но лишь когда жена вышла, Маан смог расслабить застывшее в напряжении тело. Время, в течение которого Кло и Бесс завтракали, показалось ему вечностью. Он ерзал в кровати, но все же не поднялся до тех пор, пока не услышал щелчок входной двери. Этот звук обозначал безопасность. На время. Встав и торопливо одевшись — глаза не могли даже бросить взгляд в сторону правой ноги — Маан почувствовал себя увереннее. План действий был составлен еще ночью, ему оставалось лишь следовать составленной схеме. И в этом не было никакой сложности. Он взял фиксирующий визор — небольшую пластиковую коробочку с объективом. Когда-то Маан подарил его Бесс на ее двенадцатилетие. Хорошая, дорогая игрушка. Но сейчас она требовалась ему для дела. Выставив уровень освещения, Маан задрал штанину и, вытянув руку с визором, несколько раз нажал на кнопку. Аппарат послушно прожужжал, подтверждая, что снимки сделаны. Маан вытащил крошечный цилиндр запоминающего устройства и вставил его в разъем своего рабочего инфотерминала в кабинете. Но выводить изображение на экран не стал. Сложнее всего было взять в руку трубку войсаппарата. Она казалась все еще теплой после вчерашнего звонка. Однако времени на страх не было. Досчитав до ста и убедившись в том, что дыхание его выровнялось, Маан набрал номер. Трубка отозвалась не сразу, прошло полминуты, прежде чем раздался сигнал соединения. — Отдел! — Тай-йин, сколько я просил отвечать по форме, когда дежуришь? — Шеф? Ничего себе! Я… — Не кричи, я чуть не оглох. У стариков, конечно, бывают проблемы со слухом, но, уверяю, я держусь еще достаточно бодро. — Извините, просто не ожидал, — было слышно, как Тай-йин шепчет что-то находящемуся рядом. Судя по всему, Мвези, — Как вы? — Неплохо сохранился, спасибо. Не мог позвонить раньше, всякие, знаешь, процедуры, гимнастика… Пр о рву времени отнимает. — Конечно. Понимаю. Конечно. — Мне, разумеется, интересно, что вы там успели без меня натворить в отделе, но это потом. Когда выйду на службу. Сейчас мне нужна одна небольшая услуга. Слушаешь меня? — Так точно, — отчеканил Тай-йин по-армейски, вне сомнения, обращаясь сейчас в слух, — Что скажете? — Я разбираю старые носители. У меня их целая коробка. Дочь любит снимки делать… Будет, что на пенсии посмотреть, пожалуй. Нашел какой-то странный, вроде бы не из домашних. Думаю вот, вероятно, служебный случайно прихватил… И просмотреть не могу, пару дней назад дисплей разбил. Ты не глянешь? — Сущая ерунда. Вставьте носитель в инфотерминал, я подключусь к нему отсюда и посмотрю, что внутри. — Спасибо, Тай-йин, уже вставил. Ну и да, если вдруг там что-то рабочее, снеси ребятам Мунна, в лабораторию. Пусть анализ сделают или что у них там положено. Понятия не имею, что в последний раз снимал и где. — Десять минут, шеф, и готово. — Отлично. Ну тогда вызови меня, как выйдет. Отбой. — Отбой! Положив трубку, Маан обнаружил, что задыхается — точно за все время разговора не сделал ни единого вдоха. Сердце гулко билось в груди, как после подъема по крутой лестнице на несколько уровней. Но Маан был уверен, что сделал все правильно и достаточно осторожно. Конечно, Тай-йин любопытен, но на визоре заблаговременно была выставлена неверная дата — ни один эксперт не распознает, где и когда был сделан снимок. «Возможно, только что я отослал собственный приговор своим же палачам, — подумал Маан мрачно, разглядывая молчащий войсаппарат, — Но нет. Такого старого пса, как я, на этом не возьмешь. И у меня, наконец, будут факты. Доказательства того, мертв я или нет». Он не ожидал звонка в скором времени: пока Тай-йин скопирует информацию, затем отнесет носитель в лабораторию, да вечно занятые ребята Мунна найдут время взглянуть… Поэтому, когда войсаппарат издал резкий гудок, Маан вздрогнул, как от выстрела. — Да? — сказал он в трубку. Забранное сеткой отверстие динамика сейчас отчего-то казалось началом гигантского многокилометрового трубопровода. На другом конце которого кто-то пристально смотрел ему прямо в лицо. Ему даже показалось, что он чувствует запах чужого дыхания. — Я, шеф. — Тай-йин? Так быстро? Я же… — Я подумал, чего ваше время тратить. Три минуты по часам, здорово, да? — Да. Конечно. Ты… узнал что-то? — Гниль, шеф. Служебный носитель, по всему видно. Кровь в жилах стала густой, как масляная смазка. И сердце замерло, трепеща в отчаянной попытке протолкнуть ее. — Ты носил ее в лабораторию? — К чему? Здесь и гадать нечего, даже Лалин разберет. Не одну сотню раз видел. Пятно Гнили, аккуратное, как в учебнике. Верная первая стадия, и уже зрелая, судя по всему. Не знаю, где вы этого красавчика отщелкали, но можете передать ему, что у него в запасе хорошо, если неделя. После этого многие наши ребята захотят с ним повидаться. Тай-йин засмеялся своим обычным звонким смехом, который показался Маану скрежетом тупой пилы по зазубренной стали. — А чего ты решил, что это мужчина? — Ну вы спросили… — Тай-йин снова засмеялся, — Неужели я женскую ногу от мужской не отличу? — Ах да, конечно. Только снимок старый, даже не помню, где и когда делал. Вряд ли вам придется работать с этим парнем. Но спасибо за информацию, помог. — Пожалуйста, шеф. Всегда рад. — Отбой, Тай-йин. — Отбой. Последний рубеж обороны, который возводило его сознание, рассыпался прахом. Не галлюцинация. Не морок. Гораздо хуже. Маан подошел к зеркалу. И в этот раз, чтобы заглянуть в него, ему потребовалось несколько минут. Точно зеркало было не просто прямоугольником с отражающей поверхностью, а дверным проемом, заглянув в который можно увидеть нечто такое, после чего жизнь закончится. Другой мир, иное измерение. Полное страха, боли и отчаяния. В направлении которого он уже начал двигаться. Лицо Маана, отразившееся в зеркале, походило на плохо сработанную маску — осунувшееся, какое-то запекшееся на в е ках, кажущееся твердым на ощупь. Глаза — два черных провала, две концентрированные точки полной пустоты. «Это Гнилец, — отрешенно подумал Маан, замерев перед зеркалом, — Сейчас он еще похож на человека, но ты знаешь, как быстро они сбрасывают маскировку. Возможно, завтра у него выпадут ногти. Или глаза втянутся внутрь, оставив лишь пустые пещеры глазниц. Может, его кожа превратится в дрожащую массу вроде холодца, а язык вывалится изо рта и будет свисать как плеть. Никогда нельзя угадать, чем наградит Гниль». Но ему и ни к чему угадывать. Он сам все увидит. При условии, конечно, что у него будет для этого достаточно времени. «Хорошо, если неделя» — сказал Тай-йин. Он опытный инспектор, и сроки синдрома Лунарэ знает наизусть, не хуже Маана. Неделя до того момента, когда твое тело, которое, на самом деле, тебе уже не принадлежит, начнет скидывать ложные покровы, обращаясь очередным кошмарным творением Гнили. Оружие. Маан слепо пошарил рукой по ремню, забыв, что его пистолет так и остался у Мунна. «Как неудачно, — подумал он, и мысль была отстраненная, дребезжащая, как связка проносящегося по тоннелю поезда, — Было бы легче. Ствол в рот — и все. Нажать на спусковой крючок. Куда уж проще». Маан вышел на кухню и взял с подставки нож, которым Кло обычно резала мясо. Длинная полоска стали, подарившая ладони свою приятную тяжесть. Он закатал рукав халата, обнажив дряблую кожу предплечья с лиловеющими под ним нитками вен. Надо лишь провести линию. Лучше несколько, но, может, хватит и одной. Тот парень, которому оторвало «ключом» ногу, справился крошечным канцелярским ножом. Но ему было легче. По крайней мере, он умирал человеком. Прошло несколько минут. Маан стоял, прижав к внутренней стороне локтя нож, который вобрал в себя тепло его руки и больше не казался холодным. Просто провести линию. Но пальцы немели всякий раз, когда мозг им приказывал. Коченели, как у мертвеца. «Давай, — сказал им Маан, — Не будем затягивать. Нам надо сделать все быстро». Кло и Бесс жалко. Самоубийцу посмертно деклассируют, а его семья теряет право на социальное пособие. Но Мунн, наверное, что-нибудь придумает. Представит как несчастный случай или осложнение после болезни. Да, это было бы кстати. Жаль, Маан уже не сможет его поблагодарить. «Смелее. Решайся. Ты испытывал боль куда менее приятную. Возможно, мучений и вовсе не будет. Только короткое жжение — и все. Совсем нетрудно». Маан отшвырнул нож, тот несколько раз обиженно звякнул о плитку пола и остановился под столом. Даже на такое простое маленькое действие не было сил. Или же Гниль уже пустила корни в его мозге и забрала контроль над телом. У любого существа есть инстинкт самосохранения, и Гнилец не исключение. Он без сил опустился на стул. Поздно. Ему надо было сделать это раньше. Теперь механизм защиты Гнильца не позволит ему так легко уйти из жизни. Значит, он останется здесь, немым зрителем, наблюдателем, вовлеченным участником. Будет медленно тонуть в перерождающемся сознании Гнильца, пока попросту не растворится, оставив ему в наследство свое тело. Ко времени возвращения Кло и Бесс, Маан сидел в гостиной и делал вид, что смотрит телеспектакль. Происходящее на экране в данный момент было для него хаотичным наборов цветов и звуков, не имеющим никакого смысла. Но сейчас ему надо было чем-то себя занять. Когда открылась дверь, Маан вздрогнул. На миг ему показалось, что он видит в проеме чужие, незнакомые лица. Может быть, ребята из отдела зашли на запах Гнили. Его тело сейчас должно источать волну этого запаха, неощутимого обычными людьми, но вызывающим у инспекторов Контроля охотничью стойку. — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила Кло. Вместо домашнего халата на нем были брюки, которые обыкновенно надевал, лишь выходя на службу. Прикосновение шершавой материи было неприятно, однако она надежно скрывала его ногу, отмеченную печатью Гнили. Маан вспомнил изображение в зеркале. Изможденное лицо смертельно больного, еще недавно казавшееся молодым и свежим. — Немного болит, — признался он, — Ничего страшного. — Почему ты в брюках? Разве холодно? — Знобит. Не обращай внимания. Кло не должна ничего узнать. Ни она, ни Бесс. Это убьет их. — Привет, Бесс, — сказал он, стараясь говорить весело, но чувствуя, как нелепо и фальшиво звучит сейчас его голос, — Как дела? — Нормально, пап. — Ну и замечательно… Ты у меня молодец, верно? И в школе порядок? — Как всегда. — Умница, — он поцеловал сухими губами ее в лоб, — Если будешь хорошо учиться в этом семестре, мы с мамой подумаем, чтобы завести тебе домашнее животное. Скажем, мышку или… — Джат! — Кло нахмурилась, — грызун?! Лучше уж ящерку. Но Бесс обрадовалась. — Я буду, пап! — она обняла его, — Спасибо! Ее восторг был чистым, искренним, и, прижимая к себе ее худое, детское тельце, Маан ощутил укол стыда. Так, словно он только что предложил взятку родной дочери. Было в этом что-то отвратительное, постыдное. Но это ощущение прошло, лишь стоило ему вспомнить о себе самом. Сейчас опасность угрожала именно ему. И рассудок, опытный в подобных делах, просто старался оттянуть ее как можно дальше. Инстинкт самосохранения, одинаково хорошо работающий, что у человека, что у Гнильца. Кло и Бесс переоделись и сели ужинать. Маан немного расслабился. Ему показалось, что внутренности проржавели и со скрежетом перетираются друг о друга. Но когда он встретил взгляд Бесс, ему даже удалось улыбнуться. «Это тело все еще принадлежит мне, — подумал он в приступе какой-то хмельной, накатившей надежды, точно отблеск былой уверенности в своих силах на какую-то секунду осветил безжизненный черный лабиринт его будущего, — И я буду бороться за него. Я, Джат Маан, не сдамся без боя, даже если этот бой будет последним в моей жизни. Мы еще посмотрим, кто победит!». ГЛАВА 15 Первым, в чем он заметил метаморфозу, было само время. Дни шли чередой, сменяя друг друга, но границы их расплылись, потеряли четкость, слились. Время обернулось бесконечной пестрой лентой, наматывающейся на скрипящий ворот его новой жизни. Иногда он, будто очнувшись от долгого сна, не мог понять, утро сейчас или вечер. Цифры календаря спутались в его сознании, перемешались. Он спал, ел, изучал себя и совершенно потерялся в этом временном потоке, не имеющем направления. Иногда ему даже мерещилось, что это может быть симптомом, и его восприятие сроков нарушено Гнилью, но в следующую же минуту это казалось ему глупостью. Завтрак. Обед. Ужин. Дыхание спящей Кло под боком. Торжественные звуки, вырывающиеся из теле. Теперь его жизнь состояла из этих кусков, соединенных друг с другом без помощи секунд, минут и часов. Как заведенный механизм, он что-то делал по устоявшейся привычке, стараясь не заглядывать в грядущее. Впереди его ждал лишь страх, и Маан, только потеряв счет времени, стал чувствовать себя немногим легче. Как будто никакого будущего не было вовсе, а существовал лишь один, бесконечно тянущийся, день. Точно для того, чтобы проверить его, судьба выделила из своих песочных часов несколько невесомых пылинок, наполненных надеждой и облегчением. Маан регулярно осматривал собственное тело и, боясь поддаться тихой радости, замечал, что никаких изменений в нем не происходит. Пятно на внутренней стороне колена осталось прежним, не увеличилось в размерах и не изменило цвета. Иных пятен не появилось, и самочувствие его было самым обыкновенным. Осмотр стал ритуалом, болезненным для напряженных нервов, но необходимым. Он раздевался перед зеркалом и искал следы Гнили, тронувшие его плоть. Искал — и не находил. Как смертельно больной, ожидающий заключительных анализов, он боялся впустить в себя надежду, но в то же время не мог противиться подспудному чувству облегчения, которое разливалось в нем. Возможно, он вовсе не болен, этому пятну на ноге уже много лет, а Маан лишь сейчас заметил его. Какой-то мелкий сбой в вакцинации, подаривший ему лживый признак Гнили, локальное поражение, не имеющее власти над его телом. Его вес оставался постоянным, в этом ему тоже показался хороший знак. Рука заживала, становилась все крепче, и Маан подолгу разминал ее, освободив от надоевшей повязки. Единственное необычное ощущение, которое он испытывал — периодический свербеж в нижней челюсти, там, где стоял зубной протез. Этот зуд был неприятен, но не настолько, чтобы всерьез беспокоить его. То, чего он боялся, не появлялось. Кожа не покрывалась бесформенными наростами. Черты лица не менялись, хотя и стали резче — Маан заключил, что это следствие нервной нагрузки. Глаза остались прежнего цвета. В пальцах не образовывались новые суставы. Слух не слабел. Собственное тело, раньше бывшее привычным и знакомым как старый друг, теперь казалось ему загадочным вместилищем, заброшенным храмом, в котором он, слепой исследователь, бродил на ощупь, пытаясь отыскать что-то необычное. Пятно на ноге Маан заклеил пластырем и, ложась в постель, уже не так боялся того, что Кло вдруг включит свет и увидит эту уродливую отметину. Если спросит, он всегда может сказать, что просто поцарапался. Она не будет ничего подозревать. Для нее, как и для многих лунитов, сама мысль, что инспектор Контроля может подхватить Гниль, была абсурдной и немыслимой. Как и для него когда-то. Он не ощущал себя больным, по-прежнему был бодр, полон сил и энергии. Но теперь это пугало его. Сжимая и разжимая пальцы правой руки, некогда висевшей безжизненным грузом на груди, Маан смотрел на них нахмурившись, как на инопланетное и неприятное существо. Но больше никаких изменений в его теле не происходило, и постепенно, боясь обнадежить себя ложным знаком, Маан стал склоняться к мысли, что дела его не так уж и плохи. До тех пор, пока однажды вечером не произошло нечто, заставившее его надежды обратиться в пепел. Маан чистил зубы в гигиеническом блоке, слушая, как скрипит кровать, на которую ложится Кло. Задумавшись — в последнее время он часто бывал рассеян — он сделал слишком быстрое движение зубной щеткой — и нижнюю челюсть пронзил укол боли. Зашипев от неожиданности, Маан стал сплевывать пену в раковину. В белых хлопьях, к его удивлению, попадались багровые кляксы крови. Во рту оказалось что-то большое и твердое, мешающее шевелить языком. Ничего не понимая, Маан засунул в рот палец, и мгновением спустя непонятный предмет запрыгал по эмалированной поверхности раковины. Зубной протез, его собственный. Маан в недоумении взял его и посмотрел на свет. Имплант был хороший, из категории вечных, врач в госпитале, ставивший его лет восемь назад, уверял, что ставить новый взамен никогда не придется. Все еще разглядывая эту странную, не лишенную изящности, вещицу, он провел языком по зубам, ожидая нащупать провал в том месте, где прежде стояли искусственные зубы. Но провала не оказалось, а когда Маан приблизился к зеркалу, чтобы рассмотреть то, что он нащупал во рту, комната гигиенического блока вдруг крутанулась вокруг своей оси, да так, что он едва не упал. В розовой десне отчетливо были видны крошечные жемчужинки, пробивающиеся в том месте, где прежде стоял протез. Зубы. Четыре прорезавшихся зуба, блестящих, как у ребенка. У него снова росли зубы. Он пощупал их пальцем, чтобы убедиться — ошибки не было. Вполне обычные человеческие, уже изрядного размера. Выросшие у пятидесятидвухлетнего мужчины. Маан схватился за раковину — ему показалось, что ноги сейчас подкосятся, не выдержав веса тела. Никакой ошибки. Гниль на первой стадии. Маан быстрыми неловкими движениями завернул имплант в салфетку и бросил на самое дно мусорника, точно опасную улику. Его начал бить озноб. Тело обмякло, мышцы сделались тяжелыми и непослушными, налились водой. Значит, надежда была глупостью, пустой иллюзией отчаявшегося разума. Он болен. Гниль в его теле, и скоро примется за свою разрушительную работу. Гнилец. При одной мысли об этом желудок сдавило судорожным спазмом, выворачивая наизнанку. Чудовище. Живой мертвец. Урод. Захотелось ударить в зеркало, так, чтобы звенящие куски хлынули во все стороны. Чтобы не видеть этого испуганного лица с дрожащей в глазах пленкой безумия и заострившихся, как у голодающего, черт. Маан едва сдержал этот порыв, пришлось сжать кулаки так, что захрустели суставы пальцев. Нельзя привлекать внимание. Нельзя вызывать подозрений. Да, он подхватил Гниль. Это чудовищно, невозможно, абсурдно, но ему надо сохранять хладнокровие, если он надеется как-то выпутаться. «Выпутаться? Смешно! — грохотнула в сознании злая мысль — От Гнили не избавиться». Ему нужно время. Чем больше, тем лучше. Если у него будет время, он что-то придумает. Да, Маан точно найдет выход. Возможно, придется выйти на людей Мунна, раздобыть вакцину и провести повторную прививку. Или открыться кому-то из тех, кому можно доверять. Или… Единственное, чего он не может позволить себе — это неосторожности. Надо сохранить трезвое мышление, а не метаться, подобно обезумевшему от ран зверю, тогда выход откроется сам собой. Эти мысли помогли ему успокоиться и собраться с духом. Умение выжидать — черта любого опытного инспектора, а Маан был опытен. Служба не терпит поспешностей. Восстановив дыхание, он умылся и вернулся в спальню, вздрагивая от каждого шороха. Но заснуть той ночью так и не смог. Теперь Гниль не давала ему передышки. Вновь и вновь он находил ее следы, всякий раз испытывая при этом ужас, с которым невозможно было бороться. Словно насладившись его сомнениями и иллюзиями, Гниль явила себя ему, сперва осторожно, но все настойчивее и смелее с каждым днем. Теперь он ощущал ее присутствие постоянно. Зловонное дыхание, касающееся его кожи. Сладострастные прикосновения липких отростков. Новые зубы выросли в каких-нибудь три дня. Они были крепкие, совершенно человеческие, сверкающие, но Маан избегал даже прикасаться к ним языком. У него улучшилось зрение. Он заметил это случайно, обнаружив, что с легкостью читает без очков. Это открытие, как и все последующие, вызвало в нем лишь безотчетное омерзение. Он знал, что стоит за этими улучшениями. Гниль совершенствует только то, что собирается разнести в прах. Как тщеславный поджигатель, она не довольствуется обветшалой хижиной, ей нужен сверкающий дворец, который вскоре займется неугасимым пламенем. И для возведения этого дворца она не пожалеет сил. У него исказился вкус. Соевый бифштекс стал казаться ему отвратительным. А белковый сублимат, который Маан раньше не выносил, теперь возбуждал аппетит. Гниль не просто меняла его тело, она меняла его привычки, пробираясь все глубже и глубже. Его стал раздражать яркий свет. Когда сферы под куполом зажигались на полную мощность, Маан задергивал шторы. И просиживал целый день в одном положении, вслушиваясь в мертвые волны полной тишины, лишь изредка нарушаемые гулом воздушного фильтра. Маан пытался себя убедить, что ищет выход. Что выигранное у болезни время он тратит на то, чтобы придумать средство спасения, но смертельная апатия наваливалась на него, сдавливая со всех сторон нечеловеческой хваткой, и он погружался в подобие транса, оцепенение тела и рассудка. Несколько раз, особенно когда по улице проезжал грузовой автомобиль, Маан поддавался панике, безотчетно вскакивал на ноги, ловя любой звук. Ему мерещился безликий белый фургон Санитарного Контроля под окном. В такие моменты удары сердца становились едва ощутимыми, точно оно само делалось крошечным, с камешек размером. Подобные приступы страха случались ежедневно, и Маан понимал, что это только начало. Потом будет хуже. Он опять вспомнил старика, с его древним пистолетом в дипломате. Менесс еще держался, хотя также был до смерти напуган. И он был в конце первой стадии, как и Маан. Стоял на пороге перерождения, которое навеки отделит его от человеческого рода, и знал об этом. Тот тоже готовился принять свою новую сущность. Но его страхи стер одним движением пальца инспектор Санитарного Контроля. Очень любопытный инспектор, которому хотелось узнать, что чувствует Гнилец, который стал на путь необратимой трансформации. Маан понимал, что в доме оставаться нельзя. Даже если он напишет прошение об уходе в отставку, и больше никогда в жизни не увидит Мунна, это не будет спасением. Его рано или поздно найдут — забившегося в угол, рехнувшегося от ужаса, забывшего свое имя и лица тех, кого он когда-то знал. Гнилец обречен в подобном месте. Рано или поздно на него донесут. Соседи, которые сочтут подозрительным его странное затворничество или техник, пришедший ремонтировать инфотерминал. Или… Но эту мысль он еще старался от себя гнать. Значит — бежать. Прочь из дома, прочь из этого жилого блока. Как можно дальше, так далеко, как способны занести его ноги. Без социального класса, без имущества, без прав и возможностей. Сознательно обречь себя на жизнь бездомного бродяги. Уйти туда, где редко появляются инспекторы, где тихо, нет яркого света… Мысль казалась простой и логичной, и Маан не сразу понял, что рассуждает, как Гнилец. Те, начиная со второй стадии, почти всегда бегут от общества, делаются беспокойны, тревожны, полубезумны. И они бегут в развалины, подземные убежища, заброшенные фермы… Прописная истина, известная каждому инспектору. Маан засмеялся отвратительным хриплым смехом. Чья это была мысль? Его? Или того нового существа, которого просыпается в его теле и готовится примерить шкуру Маана на себя? Несколько раз он пытался снова взять в руки нож, но после продолжительной борьбы, в бессилии разжимал пальцы. Тщетно. Он, проработавший тридцать лет в Контроле, не единожды встречавший взгляд смерти, уверенный в том, что встретит свою судьбу в последнем бою, не дрогнув, теперь не мог отказаться от жизни, сколь бы отвратительна она ни была. «Завтра я закончу это», — говорил он себе, откладывая нож. Но на следующий день ничего не менялось. Маан в ярости кусал губы, а поделать ничего не мог. Смерть, всегда казавшаяся постоянным спутником, старым знакомым, который однажды просто поманит пальцем, вдруг сделалась недоступной, отвернулась от него. В ящике со старыми инструментами Маан нашел «ключ», захваченный когда-то со службы. Удобная штука, если надо открыть дверь. Или превратить собственную голову в несколько горстей сырой субстанции, размазанной по стенам и полу. Никакого ожидания, никакой боли. Одно небольшое движение, и даже щелчка спускаемого механизма он, скорее всего, не услышит. Маан держал «ключ» прижатым к голове до тех пор, пока не затекали пальцы. И клал обратно. Маан каждый день осматривал свое тело в зеркале, и плоды этой неприятной процедуры давали ему тень надежды — пока никаких изменений он не наблюдал. Может, Гниль, перешагнув нулевую стадию, остановится в первой? Для нее нет ничего невозможного. Если так, это не самый паршивый вариант из тех, что у него остались, — так думал Маан, глядя в зеркало, — Конечно, это все равно будет означать добровольное затворничество до конца своих дней, но, по крайней мере, он сохранит сходство с человеком, и, если совсем повезет, умрет своей смертью, а не на лабораторном столе садистов в белых комбинезонах. Но внезапно и все более навязчиво, под кожей начал ощущаться зуд. Тонкий, неприятный, он свербел так, как будто там поселились маленькие беспокойные насекомые. Маан по нескольку раз в день мылся, тратя такое количество воды, что узнай об этом Кло, пришла бы в ужас, но неприятные ощущения не проходили. Он расчесывал кожу до появления царапин, втирал мазь, но без ощутимого эффекта. Его мучил страх, что это предвестник очередного проявления Гнили. Вторая стадия, на пороге которой Маан находился, норовила нанести удар в любой момент. Может быть, его кожа сделается прозрачной и хрустящей, как крылья стрекозы, и сквозь нее будут видны искаженные, потерявшие форму, комья внутренних органов. Или голова начнет удлиняться, превращаясь в подобие крокодильей морды, ощерившись страшными, растущими в несколько рядов, зубами, и он просто сойдет с ума от невыносимой боли в ломких от гиперактивного разрастания костях. Гниль любит одаривать своих питомцев необычными сюрпризами. Может, он просто станет усыхать, заживо мумифицироваться, превращаясь в восковую статую. Кожа начнет прилипать к костям, будет сухой, как пергамент, и хрупкой. И умрет он оттого, что упадет на пол и разлетится на части. Маан терял сон и аппетит. Чтобы это не тревожило Кло, он старался делать вид, что чувствует себя превосходно, но с каждым днем для этого требовалось все больше сил, запас которых стремительно убывал. За завтраком он пил кофе, говоря, что его голод еще не проснулся и он поест позже. Ночью лежал без движения, глядя в потолок. Кло что-то замечала — они слишком долго прожили вместе, чтобы понимать друг друга без слов, но вслух ничего не говорила. Она была мудрой женщиной, да и после того разговора с Мааном, в самом деле старалась не тревожить мужа, и Бесс тоже держалась на расстоянии. Так что, особенно напрягаться в общении с родными ему не приходилось, за что он был очень благодарен Кло. Если она и видела какие-то странности в его поведении, то, скорее всего, считала их последствиями недавней болезни. А странностей становилось все больше, и постепенно они брали верх над Мааном, втягиваясь в его жизнь и становясь ее частью. Некоторым Маан старался противиться, другие входили исподволь, но так естественно, что долгое время оставались незамеченными. Ему стало трудно читать. Он мог взять с полки книгу, открыть ее, но не осилить и абзаца — состоящие из ровных типографских символов строки вдруг обращались в рваный причудливый узор, в котором тонул взгляд. Было ли это следствием рассеянности и истерзанных страхом нервов или чем-то б о льшим? Маану не хотелось задумываться об этом. Все сложнее становилось шевелить шеей. Когда под окнами раздавался звук автомобильного двигателя, он рефлекторно поворачивался всем телом. Еще ему начало казаться, что в доме очень жарко. Несмотря на то, что термостат показывал вполне обычное значение, Маан стал выводить его на минимум, и только тогда чувствовал себя сносно. Вдобавок ко всему, ему казалось, что кисти рук теряют чувствительность, часто немеют. Если он сидел некоторое время без движения, они затекали так, что приходилось их разминать. Второе пятно он нашел через восемь дней после первого. Оно появилось на груди, на несколько сантиметров выше правого соска, выглядело совсем крохотным, и, впервые увидев его, Маан подумал, что это чернильная капля, испачкавшая кожу. Он долго тер ее губкой для душа, не позволяя себе укрепиться в своем страхе, но это было бесполезно. Следующие несколько дней ему оставалось лишь наблюдать, как пятно растет. Проснувшись и убедившись, что Кло уже ушла, Маан первым делом смотрел на него, с затаенным желанием — увидеть, что оно пропало. Но Гниль не склонна выполнять чужие желания, она эгоистично сконцентрирована на своих. Пятно делалось больше. Точно капля черной маслянистой жидкости, закачанной инъектором под кожу, оно растекалось там, с каждым днем отвоевывая для себя новые миллиметры. Точно живая язва, распространялось, уничтожая ткани его тела, пировало на нем. Однажды в приступе злости и страха, Маан прикурил, а потом затушил о него сигарету. И почти не почувствовал боли. Лишь легкое жжение и ничего кроме. Ожога не появилось, пятно даже не изменило цвета. Оно уже не было частью человеческого тела. Маан чувствовал, что становится раздражительным, резким. И изо всех сил сдерживал себя, стискивая стальной хваткой, готовую вырваться наружу, по поводу или без, кипящую злость. Его бесило буквально все. То, что Кло готовит. Беспорядок в квартире. Закончившийся гигиенический гель. Но эта злость, рожденная в нем Гнилью, пока компенсировалась осторожностью, которую насаждала та его часть, что оставалась человеком. Он стал предусмотрителен и изворотлив. Каждый свой шаг и каждое слово он просчитывал наперед, не доверяя теперь интуиции и привычкам: они могли подвести. Прежде чем что-то сделать, он вспоминал, как поступил бы в подобном случае несколько месяцев назад. Это помогало практически всегда. Теперь ему хватало двух часов сна в сутки. Маан не мог выспаться даже в одиночестве, но в то же время не ощущал усталости. Тело начало требовать меньше пищи, но это никак не отразилось на его весе. Однажды Маан не ел три дня подряд, не ощущая при этом дискомфорта, но весы продолжали показывать прежние цифры. Еще был страх. Маану везде чудилась опасность. Прикрывая глаза, он вдруг начинал слышать приглушенные голоса, раздающиеся из-за двери. И тогда ему представлялась штурмовая группа Кулаков, замершая у его дома. Фигуры в черном, лишенные лиц, собранные, готовые выполнить задачу любой ценой. И, конечно, несколько инспекторов. Может быть, даже Гэйн. Маан мог видеть его лицо — потемневшее, как обычно, перед операцией, напряженное… Геалах — отличный специалист, взять молодую «двойку» для него не сложнее, чем выпить рюмку джина. Это произойдет очень быстро и аккуратно. Он всегда работает щепетильно, несмотря на свое демонстративное пренебрежение дисциплиной и инструкциями. И наверное, когда-нибудь, сидя в «Атриуме» и покуривая, пряча в усах знакомую усмешку, он будет говорить кому-то: «Брал я как-то одного Гнильца в его доме. Обычная „двойка“, звали его Джат Маан». Эти мучительные видения преследовали Маана постоянно. К тому же все больше накатывали волны подозрительности. Когда Кло и Бесс уходили, он тщательно проверял, заперта ли дверь. Семья обычно пользовалась одним замком, но Маан начал запирать ее и на второй. Смешная мера предосторожности: тонкая пластиковая дверь вряд ли выдержит даже хороший удар прикладом, не говоря уже о богатом инструментарии из арсенала Кулаков, специально созданном, чтобы открывать запертые двери. Он жалел, что заранее не предусмотрел мер по защите жилища, но теперь с этим поделать уже ничего было нельзя. Они с Кло выбрали дом в хорошем блоке, где практически отсутствовала преступность, и необходимость обороняться с оружием в руках могла прийти в голову только сумасшедшему. Такому, как он. Маан не сомневался, что его рассудок претерпел какие-то изменения, но все же сохранял достаточное количество здравого смысла, чтобы понять: если Контроль решит взять его, никакие ухищрения и попытки спастись не увенчаются успехом. Они просто окружат дом и возьмут его. Быстро и четко — опыта им не занимать. Контролю часто приходится выковыривать Гнильцов из убежищ. Напуганных, ослепших и оглохших от «римских свечей», вжимающихся в камень, который так и не смог их защитить. «Хорошо, что сейчас взяли, — скажет Тай-йин, — Еще пару дней и сбежал бы в „гнездо“, ищи его потом…» «Такой не сбежал бы, — скажет кто-нибудь, например, Мвези, — Уж я его знаю». Думая об этом, Маан безотчетно сжимал в руке «ключ». Смехотворное оружие, не чета и самому старому пистолету. Но, может, он успеет быстро застрелиться, до того, как они выломают дверь. О зрелище, представшем перед его коллегами, когда те окажутся внутри, Маан старался не думать. Вероятно, к тому времени его тело начнет разрастаться, точно надуваемое изнутри, и в тех местах, где непоспевающая расти плоть будет лопаться, возникнут огромные зловонные гнойники. Или от него останется лишь фрагмент головы и позвоночник, отвратительное подобие змеи, бьющееся на полу. А может быть, когда про него вспомнят, он уже не сможет выйти из дома, как тот парень по имени Тцуки, которого они с Геалахом брали вечность назад. Весь дом наполнится хлопочущими людьми Мунна в их неотъемлемых белых комбинезонах. Старательные и хладнокровные ученые за работой, они деловито будут орудовать хирургическими пилами, захватами и щипцами, упаковывая его слишком большое тело в пластиковые мешки. Им повезет, если к тому моменту его голосовые связки атрофируются в достаточной степени, чтобы он не мог кричать. Ужасно неприятно стоять рядом и слушать, как орет изымаемый из комнаты Гнилец… Пятно на его груди стало размером с ладонь. Маан не мог на него смотреть — мертвая чернота гнилостной метки гипнотизировала, казалась глубиной холодного бездонного озера в безлунную ночь. Иногда Маан машинально запускал руку за отворот рубашки, чтобы проверить, на месте ли оно, и подушечки пальцев касались чего-то плотного, гладкого, будто обработанного воском, податливого. Кожа на груди стала утрачивать чувствительность даже там, где ее не коснулась проклятая чернота. В промежутках между приступами паники и злости он пытался следовать своему плану. Бежать. Покинуть этот жилой блок. Найти уединенное место, в котором не будет ни деклассированных, ни Гнильцов. А ведь чутье, которое он все еще полагал человеческим, может привести его в «гнездо» … У него не было ничего для осуществления этого плана, ни оружия, ни запасов еды, ни подходящей одежды. Не было и решимости. Маан ощущал, что готовность действовать становится все слабее. Он стал замкнут в себе, пассивен, статичен. На него навалилась апатия и равнодушие. И хотя каждый раз, просыпаясь, он испытывал страх, не зная, какие перемены произойдут с его телом, и сознавал: находиться в доме необычайно опасно, всякий раз, когда он думал, что пора что-то делать — воля и силы оставляли его. Ему было страшно и подумать, чтобы выйти за пределы дома. Окружающий мир, залитый равнодушным светом сфер, был ему невыносим. Даже в окно Маан смотрел через силу, только если слышал звук автомобильного двигателя. «Завтра», — говорил он себе засыпая. И часть его сознания, обманутая этой ложью, действительно считала, что завтрашний день станет поворотным, решительным. Но наступало утро, и его воля вновь была парализована, тело немело в привычном оцепенении, от которого Маан частично пробуждался лишь тогда, когда слышал звонок Кло в дверь. Тем не менее он начал запасать еду впрок. Маан брал лишь то, что могло долго храниться вне криокамеры. Консервированную сою, дегидрированные брикеты, упаковки очищенной воды. Все это он складывал в шкаф, в своем кабинете, заваливая вещами. В последнее время Маан ел настолько мало, что Кло и не замечала пропажи еды. Вытащив лезвие у длинного кухонного ножа, Маан соорудил грубое подобие кинжала. Это приспособление было более чем примитивно, но Маан по опыту знал, что даже самое плохое оружие лучше его отсутствия. Возможно, ему предстоит скитаться еще несколько лет. Значит, он должен приложить все усилия, чтобы выжить. «Выжить, — смеялся в его голове чей-то чужой, незнакомый голос, — Выжить! Тебе осталось едва ли несколько недель. Ты уже умираешь. Точнее, умирает в тебе то, что было Мааном. А что останется… Оно сможет существовать и без твоих припасов…» То, что останется. Вдруг, в один прекрасный день он просто не проснется? Его сознание не вынырнет из сна, оказавшись по другую сторону яви. И это разлагающееся тело останется в полном распоряжении Гнильца. Хорошо бы так. Еще он думал о том, чтобы посвятить в свой секрет Геалаха. Гэйн… Старый верный друг, столько лет прикрывавший спину и рисковавший собственной шеей по его приказу. Его единственный друг. Раз уж нельзя закончить все самостоятельно, может, только на его помощь и остается рассчитывать? Глупо думать, что Геалах поймет его. Но, может, в память о старой дружбе, он согласиться оказать ему простую услугу. Потратить один патрон. Это было бы просто и быстро. Никакой борьбы с собственным телом, никаких скитаний, никаких мук. Только короткий щелчок спускаемого курка, бьющая в лицо волна раскаленного воздуха, насыщенного терпким запахом пороха, и стремительно приближающийся пол. Так просто. Идея приходила в голову Маана не единожды, но всякий раз, задумываясь, он изгонял ее прочь. Мысль была соблазнительна, но нереальна. Геалах, вне зависимости от черт характера, в первую очередь был агентом Контроля. И образ его мышления Маан знал превосходно, так как тот мало отличался от его собственного. Служба в Контроле за много лет учит думать единообразно, но очень эффективно. Если Геалах узнает, что Маан болен Гнилью, он при всем желании не сможет подарить ему легкую смерть. Слишком опасный случай, таящий в себе невообразимые последствия. Если Гниль научилась пробивать брешь в барьере, созданном вакциной, неизвестно сколько еще служащих Контроля под угрозой. А значит, Маан не получит свой патрон — самую малость из того, на что мог бы рассчитывать. Слишком велика роскошь: потерять наглядное пособие по новому типу Гнили. Такое надо изучать, вскрывать под ослепительным светом софитов в операционной, наблюдать… Нет, ему придется привыкнуть к мысли, что он один. Никакой помощи извне, никакой надежды. Доверять необходимо только своим чувствам, и рассчитывать — исключительно на собственные силы. Тогда у него будет возможность прожить еще немного, может, полгода. А потом… ГЛАВА 16 Новый уклад жизни, уже ставший привычным, был нарушен однажды вечером, когда Маан по своему обыкновению изображал дремоту перед работающим теле. В дверь позвонили. От неожиданности он резко поднялся на ноги — с оглушительно бьющимся сердцем, перепуганный и неловкий. Без приглашения не приходит никто, особенно в их жилом блоке. Он был уверен в этом. Как и в том, что никого не звал в гости. Черт возьми, он до конца жизни не станет никого приглашать, если не совсем сошел с ума… В кармане Маан носил свой самодельный кинжал, соорудив для него подобие ножен из короткого обрезка шланга. «Ключ» был слишком массивен, чтобы носить при себе, его Маан держал под висящим в коридоре плащом, так, чтобы можно было быстро вытащить, одной рукой отпирая дверь. Он предпринял много мер безопасности, подстегиваемый постоянными приступами паранойи. Но в тот момент, когда прозвенел звонок, Маан оцепенел, и сил хватило ровно, чтобы стиснуть грубую рукоять ножа в кармане. — Поздновато для гостей, — заметила Кло, подходя к двери. «Не открывай!» — хотел было крикнуть Маан, но крик комьями сухой глины расс ы пался в горле, перекрыв воздух на то время, что было необходимо Кло, чтобы повернуть защелку. Дверь распахнулась, впустив в комнату пронизывающую вечернюю сырость. Человек, на плечах которого влажно блестел плащ, шагнул внутрь. И улыбнулся своей обычной улыбкой, которую подчас было сложно разглядеть под ухоженными усами, тронутыми табачной рыжиной. — Гэйн! Это был Гэйн Геалах собственной персоной. И Маан ощутил, как где-то глубоко в грудине, между смерзшимися ребрами раздувается тугой клубок страха, похожий на гнойный конок, вот-вот готовый раскрыться и выплеснуть наружу свое обжигающее содержимое. Геалах стоял на пороге его дома и улыбался, глядя на Маана. Призрак из прошлого. Воплощение всех страхов последнего месяца. — Привет, Джат, — сказал он легко, смахивая с волос мелкую водную пыль, отчего в комнате сразу разнесся летучий химический запах, — Славный вечер. Маан попытался проглотить ком, застрявший в горле, и улыбнуться в ответ. Играть до конца. Не подавать вида. Добрый старый Гэйн, ты все-таки пришел. Никому не доверил эту работу, должно быть. И правильно: дело важное. Пришел один, улыбнулся с порога. Очень по-джентльменски. Спасибо, старый друг. За это — спасибо… — Эй, ты чего? — Я… Привет, Гэйн. Вот, задремал, — Маан смахнул ладонью с лица воображаемую дрему, — Заходи, не стой. И он зашел. Не стал снимать плащ, что сразу показалось Маану зловещим, но понятным. Да и что здесь не понять… Старые друзья редко приходят без повода. — Извини, не предупредил. Но дело такое… Я думаю, тебе будет интересно. С удивлением Маан заметил, что страх, раздувавшийся внутри него зловонным бутоном, опал, оставив после себя мягкую, ровную апатию и безразличие. И даже где-то, в самой своей глубине, легкое облегчение. Все кончилось. Он вспомнил Бэнта Менесса, для которого Маан стал последним увиденным человеком в этом мире. Тот тоже боялся, жутко, до дрожи в пальцах, до скрипа зубов. А потом, все поняв вдруг обмяк, успокоился и стал едва ли не доброжелательным. Неизвестность выпивает силы. А когда видишь смерть лицом к лицу, для неизвестности места не остается. Маан понял это и улыбнулся — почти искренне. Хорошо, что пришел именно Геалах. — Раздевайся, садись, — Маан постарался вложить дружелюбие в слова, — Согреешься. Чаю? Он пытался найти на лице Гэйна отпечаток отвращения, который неизбежен в присутствии Гнили. Краткий проблеск ненависти в прищуренных глазах. Но Геалах, должно быть, хорошо умел владеть своим лицом. Маану только показалось, что тот скрывает некоторое напряжение, пытаясь замаскировать его преувеличенной бодростью и возбуждением. — Не стоит, — помотал головой Геалах, — Я, наоборот, хотел позвать тебя с собой. Если никто не против, конечно. «Конечно, не против, — подумал Маан, отворачиваясь, — Именно так ты и должен был сказать». — О… — Просто небольшая прогулка, — поспешно уточнил Геалах, — Мне кажется, твое состояние здоровья уже позволяет выходить на улицу, ведь так? И надеюсь, что Кло не обидится за похищение супруга в такой приятный вечер. Его грубоватая галантность всегда нравилась женщинам. Неудивительно, что Геалах не собирался сковывать себя семьей. Кло улыбнулась, принимая его любезность. — Разумеется, нет. Иди, родной. Ты и так сидишь дома днями напролет, прогулка пойдет тебе на пользу. — Я тоже так думаю, — кивнул Маан жене. Интересно, что расскажет ей Геалах, вернувшись в одиночестве. Это должно быть что-то соответствующее моменту. Например, закружилась голова, упал, пришлось срочно увезти в госпиталь. Инсульт. И дня через два явится Мунн, лично засвидетельствовать скорбь и почтение. «Нам тоже было тяжело потерять его, — скажет он, и в его бесцветных ясных глазах будет искреннее сочувствие, — Так нелепо, так глупо… Никто не думал, что это случится». Накидывая плащ, Маан, не удержавшись, подмигнул Геалаху. Его охватило какое-то болезненное лихачество, фальшивая бодрость, которую невозможно было спрятать в себе. Он знал, что живет последние минуты, и вся нерастраченная энергия, скопившаяся в уставшем теле, искала выхода наружу. Он набросил плащ осторожно, чтобы Геалах не увидел спрятанный под ним «ключ», кажущийся сейчас бесполезной глупой игрушкой, и они вышли наружу. Неподалеку, как уставший черный зверь, привалившийся к каменной кладке, дремала «Кайра». Почему-то не обычный белый фургон. «Благородно с его стороны», — подумал Маан. — Ты уверен, что автомобиль — лучшее средство для пешей прогулки? — спросил он с откровенным сарказмом. Но Геалах лишь махнул рукой. — Ерунда. На своих двоих мы не поспеем и за час. Это в соседнем блоке. И давай-ка быстрее, у нас совсем немного времени. Это несколько сбило Маана с толку. Немного времени, соседний блок… Слишком изощренно для привычной процедуры. Может, Геалах хочет отвлечь его внимание, чтобы потом быстро оглушить? Возможно. Но, садясь на пассажирское место, уютное, еще теплое, с которым он, казалось, расстался всего полчаса назад, Маан все же спросил: — Уверен, что не хочешь объяснить мне, в чем дело? Он ощущал присутствие Геалаха новым чутьем, которое уже не было обычным нюхом инспектора. Более тонкое, резкое, оно резонировало в затылке болезненными глубокими уколами, но в то же время давало ощущение необыкновенной ясности, точно невидимым радаром подсвечивая окружающее пространство. Маан чувствовал вибрирующее стальное сердце автомобиля, находящееся в метре от него. Стены проносящихся мимо домов. Низкий, усеянный едва светящимися бусинами, искусственный небосвод. Не зрение, не обоняние, что-то другое. Нечеловеческое, пугающее, но очень приятное. Он даже прикрыл глаза, наслаждаясь этой только что открывшейся способностью. Геалаха он ощущал как искривленный сверток, скрытый иссиня-черным струящимся плащом, под которым в медленной пульсации горело сдерживаемое возбуждение. И что-то еще. — Я соврал Кло, — вдруг сказал Геалах, — Но не думаю, что ты обидишься из-за этого. — Не обижусь. Так надо. Спасибо, Гэйн. Геалах, изменив своей привычке внимательно смотреть вперед, сидя за рулем, бросил на него взгляд, в котором — Маану так могло показаться из-за темноты — мелькнуло удивление. — Спасибо не мне, а ребятам. В конце концов, это они своими шкурами рисковали, чтобы сделать тебе приятное. Я лишь доставлю тебя куда надо. Знаешь, а ведь пришлось попотеть. Уверяю, тварь была не из легких. А уж я не одну сотню задушил. Потеряли двоих. Не бойся, Кулаки. Сунулись раньше, чем надо, слишком азартны, черт бы их побрал… Одного потеряли на месте, голова в лепешку. Твоя-то покрепче оказалась! Второго увезли в госпиталь, будет жить. По крайней мере, шанс есть. Маан перестал что-либо понимать. Концовка пьесы, которую он ждал с затаенной дрожью, обернулась абсурдом. Как будто последний монолог актер прочел на иностранном языке. — Что… Дьявол, я ничего не понял. Кулаки… Куда мы едем? Геалах, гнавший «Кайру» едва ли не на предельных оборотах, так что улицы смазывались, обращаясь разнородным серым тоннелем, терпеливо пояснил: — Тот Гнилец, твоя старая «тройка» с разрушенного стадиона. Помнишь? — Еще бы не помнить! Он многое оставил мне на память. — Мы взяли его. — О боже… — Извини, не было времени рассказывать. В общем, сегодня Мунн поставил нас брать «гнездо» в одиннадцатом блоке. Какие-то развалины, может, бывшая школа… И там был наш парень. Наблюдатели опознали его, да такого и не спутаешь. Огромный вымахал, сущий дьявол. Еще месяц, и была бы «четверка», представляешь? — Да, — сказал Маан, с трудом ворочая языком, — Надо же. — Мунн приказал брать живым. И понятно. Не каждый день такой подарок его ребятам. Им на полгода развлечений хватит. До четвертой стадии и так единицы доживают, кто помрет наконец, в край истощенный, кто руки на себя все-таки наложит… Ценный клиент. Вот я и решил тебе его показать. Потом уж не увидишь, ясное дело… Не бойся, мы его уже взяли. Запасли «рыбницу», хорошо проштудировали план здания, в общем, не как в прошлый раз, вслепую да наобум… — «Рыбницу»? — Такие свертки со стальной сеткой, которыми из гарпуна палишь. Новая вещица в хозяйстве Кулаков, и весьма полезная, скажу. Правда, все равно двоих потеряли. Силен ублюдок. Весь отдел его брал, да три группы Кулаков — целая армия… Маан вспомнил огромное, согнутое непомерным объемом тело, похожее на старое подгнившее дерево. Склонившееся над ним, что-то бормочущее… — Зачем? — А? — Зачем ты везешь меня к нему? Геалах удивился. Искренне, даже брови приподнялись. — Ну… Я думал, тебе будет приятно. Посмотреть. То есть теперь, когда мы его накрыли. Может, прострелить ему прокл я тые лапы. Убивать нельзя, приказ Мунна, но на память что-то оставить можно. Как он тебе. А? — Да, конечно. Конечно. Должно быть, Геалах не ощущал исходящих от Маана флюидов Гнили. Или не хотел ощущать. Вспомнилась история, которую вечность назад рассказывал в «Атриуме» Месчината. «Наверное, это типичная человеческая черта, — подумал Маан, — Отказываться принимать страшное до последнего. Обманывать себя, сочинять оправдания, лгать. Геалах не может не ощущать запаха Гнили, он всегда чуял первую стадию за полста метров, а у меня уже подходит ко второй. Значит, унюхал, но это настолько не вяжется с мыслью, что старина Маан мог подхватить Гниль, что его сознание пропускает это мимо». Опять навалилась смертельная усталость, оцепенение. Ничего не закончилось. Пытка продолжается. Просто очередной акт надоевшей пьесы. Очная ставка двух Гнильцов, один из которых уже сбросил человеческую личину и готовится к мучительной смерти, а второй лишь начинает привыкать к своей новой шкуре. Отвратительное должно получиться зрелище. Они остановились так резко, что Маан едва не ушиб голову о ветровое стекло. Место было незнакомым, но явно на окраине жилого блока — почти полная темнота. — Пойдем, — сказал Геалах, — У нас минут десять. Потом мне приказано отправить Гнильца, куда ему и положено. Но ты успеешь посмотреть. Разрушенное здание оказался ближе, чем он ожидал, в паре десятков метров от дороги. Сложно было сказать, какую функцию оно выполняло раньше — было школой, общежитием, административным корпусом… Время сделало его безликим, как почти все разрушенные дома. Во пору Большой Колонизации, когда люди, еще не привыкшие именовать себя лунитами, учились закапываться в лунную породу и возводить свои первые строения, ошибки случались на каждом шагу. Неверно оценена плотность грунта или глубина залегания прочных пород. Погрешность в расчетах. Некачественный материал. Памятники той эпохи остались в каждом жилом блоке, и вряд ли их удастся убрать без остатка в течение следующих пятидесяти лет. Слишком много ценных ресурсов требует демонтаж. Всего два уровня, и стены неплохо сохранились — Маан даже удивился, отчего Гнилец, бегущий от людей, выбрал так близко расположенный к жилым домам остов. В таких обычно ютятся деклассированные. Может, это было его временное пристанище, куда он бежал из разрушенного стадиона. Перевалочная база, точка на пути к новому «гнезду». Если так, ему просто не повезло. Маан не сомневался, что как только на стол Мунна лег отчет о найденной «тройке», тот сыграл боевую тревогу без промедлений. Контроль не любит допускать ошибок, он тщеславен и заботиться о своей репутации. Гнильца, который едва не отправил в могилу заслуженного старшего инспектора, надлежало разыскать в кратчайшие сроки, приложив к этому все силы, имеющиеся в распоряжении Контроля. Неудивительно, что они собрали целую армию с новомодными игрушками. И добились нужного эффекта. Геалах включил переносной фонарь. — Заходи. Не споткнись, здесь до чёрта мусора. Направо. Еще раз. Слева дверь, видишь? Здесь. Маан и сам понял бы, куда идти: из дверного проема в центре мертвого каменного зала показывались лучи света, голубые, серебристые и белесые, точно там, как в ночных клубах, была собрана цвето-ритм-установка. Только музыки слышно не было, вместо нее Маан разобрал глухие рокочущие голоса, треск каменных плит под чьими-то тяжелыми подошвами и металлический звон. — Здравия желаю, шеф! — Добро пожаловать. — Заждались! Его окружили, ему жали руку, осторожно, но чуть бесцеремонно. Здесь было много уставших людей в массивных бронежилетах и все они походили один на другого. Маан разобрал Мвези, Лалина, Месчината… Здесь был весь отдел. Как в ту славную ночь, когда они брали злополучное «гнездо». Маана встретили радостно, каменная комната тревожно загудела, роняя с потолка чешуйки старой штукатурки — слишком уж много человек заговорили одновременно. — Полюбуйтесь на нашу добычу! — Не мешайте ему… — Геалах, был вызов, тебя… — Огромный же, правда? — Привет, ребята, — сказал Маан, ослепший от мельтешения фонариков, — Рад вас видеть. Стало тише. Инспекторы разошлись в стороны, чтобы Маан мог лучше рассмотреть то, что находилось в центре комнаты. Сперва он заметил Кулаков — сбившись в тесную группу, они стояли поодаль, курили, сплевывая дешевым табаком на пол, оживленно жестикулировали и демонстративно не обращали внимания на инспекторов. Кажется, они были не в духе, и Маан мог понять, почему. Двое людей вышли из строя, один из них окончательно; а слава, как обычно, достанется не им, верным исполнителям, дробящим кулакам Контроля, а этим чистюлям-инспекторам, которые половину жизни тасуют бумажки за письменным столом, зато за каждую операцию получают очередной социальный класс. А потом Маан увидел и Гнильца. Скорчившийся под несколькими слоями массивной металлической сетки, он тяжело дышал и, судя по всему, был очень вымотан. Скорее всего, Гнилец пытался вырваться на свободу и истощил даже свои невероятные силы. Он казался меньше, чем во время их последней встречи, и Маан смотрел на него без страха, даже с каким-то детским любопытством. Огромное мясистое тело, раздувшееся, давно потерявшее человеческие очертания, скрытое корообразными струпьями. Вытянутая голова и глаза, источающие ярость и бессилие. Гнилец тяжело ворочался, согнутый едва ли не пополам, от его скрипящего неравномерного дыхания шелестела бетонная крошка под ногами. Большой зверь, когда-то бывший сильным и смелым, загнанный, побежденный, беспомощный. Маан попытался вспомнить свои прежние ощущения — те, что он испытывал, когда тяжелые, как стальные тросы, конечности Гнильца перерубали его руку. Но вспомнить не смог. Удар, он лежит на полу, Гнилец возвышается над ним и что-то говорит. Сейчас Маан не испытывал ненависти: те события казались скрытыми даже не в другом времени, а в другом человеке. Который уже не был теперешним Мааном, хотя никто из присутствующих об этом и не знал. «Я не могу его ненавидеть, — подумал Маан, разглядывая скованное чудовище с показным неискренним любопытством, — Наверное, потому, что теперь мы с ним относимся к одному виду. Почти родственники. Только он уже давно прошел инициацию, а я все цепляюсь за человеческую шкуру, которая того и гляди начнет отваливаться кусками». На какую-то секунду Маан вдруг почувствовал себя совершенно чужим в этом кругу людей, они показались ему даже не незнакомцами, а непонятными, жалкими в своем уродстве существами. Возбужденно блестящие глаза, тощие руки, лежащие на оружии, бледные худые лица. Это было настолько отвратительно, что Маан стал размеренно и глубоко дышать, чтобы переждать приступ тошноты. И еще он чувствовал Гнильца, даже не глядя на него. То ощущение, с помощью которого Маан впервые совершенно не по-человечески увидел окружающий мир в автомобиле Геалаха, вернулось к нему, но уже в другом цвете, искаженное. Гнилец был горячей пульсирующей точкой в его мозгу, точкой, к которой протянулась невидимая ниточка. Маан попытался избежать такого контакта, но не его воля управляла новым чутьем — и с ужасом, от которого под ключицы впились ледяные шипы, он осознал, что связь между ним и пойманным гноящимся чудовищем живет и действует. Эта связь как будто перекачивала цвета, запахи, тактильные ощущения, формируя новый образ и дополняя его. И Гнилец отозвался на его мысленное прикосновение. Он почувствовал Маана. Гнилец казался старым, очень старым, как будто прожил сотни лет. Маан ощущал его усталость, стон его израненного и вымотанного тела. Тот совершенно точно не был ни человеком, ни отдаленно похожим на человека. Разум Гнильца, обращенный сам к себе, казалось, тоже ворочается, как зверь на неудобном ему ложе. Точно умирающий пес на стальной цепи. Абсолютно чужой рассудок, прикосновение к которому обжигало, дезориентировало в пространстве и времени. Сумасшедший, подчиненный мысленным течениям, которые даже близко недоступны человеку, бесконечно чуждый всему здесь, страдающий — но не от одиночества, а от невозможности вести привычную жизнь в холодных недрах каменных развалин. Погружение оказалось столь глубоко, что Маан не заметил того момента, когда его человеческое тело стало не способно поддерживать этот странный контакт. Маан даже не понял, что падает, просто пятна света от фонариков мелькнули перед глазами, его тряхнуло, и когда он снова стал понимать, где находится, оказалось, что висит на крепком плече Хольда, озадачено заглядывающего ему в лицо. — Нормально… — выдохнул Маан, отстраняясь, — Все… Нормально. Просто накатило что-то. — Естественно, — с сочувствием в голосе сказал стоящий где-то за спиной Тай-йин, — Меня бы такой огрел, я тоже без удовольствия на него бы глядел потом. Понятно, шеф. Эти двое не чувствовали нового запаха Маана. Никто не чувствовал. Для них он все еще был человеком, их сознание не могло допустить иной мысли, как разум жителя Земли не смог бы принять тот факт, что небо из голубого сделалось зеленым. Но они, конечно, почувствуют. Запах первой стадии еще может сбить их с толку, обмануть, но стоит ему ступить за черту второй, у них не будет никаких иллюзий. Это уже невозможно с чем-то спутать. Они поймут. И тогда его жизнь будет исчисляться минутами. Тот, кто поддерживает его за руку, будет готов раздробить череп выстрелом, а кто сочувствует — передать живодерам Мунна, без всяких сомнений и угрызений совести. «Я волк в овечьей шкуре, — подумал Маан, восстанавливая равновесие, — Но мой настоящий запах скоро пробьется через фальшивую шкуру. И тогда спустят волкодавов». Гнилец вдруг перестал ворочаться и, точно привлеченный чем-то, попытался подняться. Стальные нити загудели под чудовищной нагрузкой, но выдержали. Инспекторы автоматически обнажили оружие. — Проснулся, — сказал Мвези, чье лицо вечно хранило обиженное полудетское выражение, — Ну ничего, ничего, подергайся, скоро тебя… — Ты, — вдруг сказал Гнилец, замирая в неподвижности. От звука его скрипящего и трещащего голоса все вздрогнули. Никто не ожидал, что эта «тройка» умеет говорить. Слишком редкий случай. Один на… — Вернулся. Медленный и старый. Вернулся. — О боже, заткните его! — Лалина передернуло от отвращения. Месчината шагнул к связанному Гнильцу, перехватывая за ствол пистолет, но Геалах положил ему на плечо руку, заставив остановиться. — Он нам нужен целым. — Вернулся… — продолжал скрипеть Гнилец, ворочая своими жуткими глазами, кажущимися дном огромных воспаленных ран, — Помню тебя. Вернулся. Какая ирония. Ты думаешь так же? — Заткнись… — прошептал Маан, в ужасе понимая, что, открыв сущность Гнильца, он выдал с потрохами и себя. Вывернул перед ним свою душу и рассудок. Протянул связь. И этот Гнилец, копошащийся на полу, сейчас знает о нем, Маане, больше, чем все остальные присутствующие в комнате. Куда больше. — Смешно. Ирония. Ты говорил, ты ненавидишь Гниль. Ненавидишь. Так ты говорил. Очень смешно. Ты говорил, что уничтожаешь ее. Старый, медленный… Смешно. Его речь не была похожа на человеческую, хотя он использовал знакомые слова и складывал из них сочетания, имеющие смысл. Маану показалось, что Гнилец давно забыл, как пользоваться языком, и каждое его слово — камешек, который он, потеряв сноровку, пытается сложить с другими. Много слов, много камешков. Но уже нет того центрального человеческого стержня, вокруг которого складывается все остальное. Может, из-за этого, речь Гнильца была похожа на почти лишенный смысла лепет. Так ребенок, найдя старую забытую игрушку, пытается вспомнить, как с ней играть. — Я Гниль. Ты ненавидел меня за это. За то, что я Гниль. Смешно. Ты хотел убить. Меня. Помнишь? Маан замер, парализованный этим ужасным голосом. Его гипнотизировал нечеловеческий ритм речи, полностью лишенной артикуляции, а еще он понимал, что Гнилец хочет ему сказать, и это было хуже всего. Гнилец все понял. И сейчас трясся от смеха, потому что был одним из двух существ в этой комнате, понимавшим всю отвратительную иронию происходящего. — Ты сказал — убить. Убить… Я Гниль. Поэтому меня надо убить. Смешно. Смешно. А теперь? Что ты говоришь теперь? Ты, который был старым и медленным? Смешно? Тебе смешно? Смейся. Ты можешь смеяться. Теперь. Есть право. Смешно. Ведь ты сам… Маан понял, что сейчас произойдет. Какие слова произнесет Гнилец. Может, это была его человеческая интуиция, а может, новое чутье, которое тоже стремилось уберечь его от опасности. Опасности? Это была смерть, верная, неминуемая. И Маан почувствовал, ясно и четко, что должен сделать. Он быстро и коротко шагнул к Хольду, который все еще стоял рядом, поглядывая на него и ожидая, не понадобится ли вновь помощь. Гигант был отвлечен суматошной речью Гнильца, оттого не сразу успел среагировать. Серьезная оплошность для опытного инспектора. Но Маан не стал бы сейчас ругать его за это. Кобура с револьвером висела у Хольда на ремне, тяжелая кожаная, из которой видна была массивная рукоять с деревянными накладками. Маан положил на нее ладонь и, прежде чем кто-то в комнате успел понять, что происходит, одним движением вытащил оказавшийся вдруг неожиданно легким револьвер и направил его на Гнильца. Его утончившийся слух различил едва слышимый скрип взводимого курка. А потом окружающее пространство дважды разорвало оглушающим грохотом, от которого стены укрылись тонкой белесой пеленой ссыпающейся пыли, а в углах тяжело заухало неохотно затихающее эхо. Вспышка выстрела осталась на сетчатке зелено-красным мерцающим слепком. Несколько секунд царила полная тишина, и Маан зажмурился, поняв, как ему ее не хватало. Мир пустоты, в котором ничего не происходит. Но это быстро закончилось. — Дьявол! — рявкнул Геалах, ошарашенно глядя на него, — Дьявол! Дьявол! Дьявол! Его лицо в свете фонарей смотрелось пергаментным и сухим. Маан посмотрел туда, где лежал Гнилец. Большое тело только сейчас окончательно замерло, прекратив ворочаться и елозить. Оно тоже являло собой образчик абсолютной тишины. Большие руки безвольно лежали на полу, уже не пытаясь растянуть стальную сеть. Кожа на горбатом теле стала серой. Вместо головы Гнильца, уродливой и отталкивающей, Маан разглядел что-то вроде бесформенного калебаса, из которого сочится и плывет нечто густое, непонятного в темноте цвета. Присмотревшись, он нашел взглядом и фрагменты черепа — они отлетели в другой угол комнаты и выглядели как старые глиняные осколки, оттого он не сразу увидел их. Они все смотрели на него. Даже Кулаки, бросив сигареты, уставились на Маана, их бездушные глухие маски выражали безмерное удивление. Геалах успокоился. У него это быстро получалось. Он несколько раз глубоко вздохнул, потом покачал головой, точно еще не полностью поверил в происходящее. — Мунн… Приказ… О, дьявол. Стараясь выглядеть невозмутимым, Маан передал револьвер Хольду. Тот, замешкавшись, рефлекторно принял его и опустил в кобуру. Затейливое механическое приспособление. Направляешь в нужную сторону, совершаешь указательным пальцем незначительное усилие, и часть твоих проблем исчезает. Удобное устройство. Маан почувствовал, что надо что-то сказать. — Он получил свое. Я просто вернул долг. Кому-то это кажется несправедливым? Кто-то отвел глаза, кто-то одобрительно кивнул. Кто-то отвернулся. — Но нельзя же так… — Геалах дернул щекой, покосившись на мертвого Гнильца, — Нельзя так просто! Ты бы мог… Не знаю! — он раздраженно шлепнул ладонью по ноге, — Просто так взять и… — Гнилец освободился из сети и попытался напасть, — сказал Маан ровным, почти безразличным тоном, обращаясь сразу ко всему присутствующим, — Вы это тоже видели, господа. Сетки оказалось недостаточно. Мне пришлось воспользоваться оружием, чтобы нейтрализовать опасность. Времени было слишком мало, оттого мне пришлось стрелять в голову. — Так точно, шеф, — первым подал голос Тай-йин. — Да, так и было, — подтвердил Хольд, — Уверен в этом. Мвези поморщился, шевеля толстыми губами, точно боролся с собой, но потом и он произнес: — Подтверждаю. — Я тоже, — пожал плечами Месчината, рассеянно улыбаясь и глядя на большое тело, безвольно раскинувшееся под сеткой, — И пусть мне отрубят голову, если это не чистейшая правда. Отличный выстрел, шеф. — Согласен, — Лалин кивнул, — Именно так и было. — Геалах? — Маан испытующе посмотрел на друга, — Твое слово. Гэйн покачал головой, потом вдруг усмехнулся. — Мунн будет очень огорчен, узнав, что операция не окончилась полным успехом. Но он всегда говорит, что на первом месте должна стоять человеческая жизнь, все остальное — вторично. Я думаю, ты поступил в соответствии с его заветами. Хороший выстрел, Джат. Маан посмотрел на Кулаков. Но те не собирались протестовать. Они просто делали свою работу, и их ненависть по отношению к Гнили была не слабее, чем у инспекторов. И еще они не очень любили доставлять живого Гнильца в лабораторию «белых комбинезонов». — Все верно, ребята, — ответил за всех один из них, — Все верно. Мы подтвердим. — Хорошо, — удовлетворенно улыбнулся Маан, чувствуя, что израсходовал последние капли сил, и сейчас в самом деле свалится с ног, — Теперь, пожалуй, время вернуться домой. Геалах, завезешь меня, или вызвать фургон?.. ГЛАВА 17 Последние силы оставили Маана, когда он, вернувшись домой, переступил порог и, тепло попрощавшись с Геалахом, запер дверь. Все кости налились свинцом, потянули вниз, мышцы бессильно затрепетали, и он, точно огромный слизняк, сполз по стене, где скорчился на полу. Былая бравада перед лицом смерти прошла без следа. Вспоминая стоящих кругом инспекторов, глядящих на него, он ощущал тупые зубы страха, пережевывающие каждый его нерв, от коленей до затылка. Безрассудство! Безумная отвага. Маан не просто ходил на волосок от смерти, он заглядывал ей в пасть, не понимая, чем это вот-вот закончится. Ужасно глупо. Ведь стоило одному из них, пусть даже неприметному ленивому Мвези, признаться, что он ощущает запах Гнили, остальные бы непременно поддержали его. Наверняка они чувствовали, не могли быть иначе. Кто-то сильнее, кто-то слабее, кто-то на грани восприятия, но ощущали. Просто ни один не решился признаться в этом, чтобы не выглядеть глупо в глазах сослуживцев. Трясущимися руками Маан схватил бесполезный «ключ», точно ему могло сейчас что-то угрожать. Хотя, так оно и было. Любой человек, находящийся рядом, был для него источником постоянной опасности. Даже Бесс и Кло. Они особенно. У них нет чутья ищеек Контроля, но оно им и ни к чему. Рано или поздно, девочки тоже почувствуют, увидят — и тогда все. Значит, надо бежать как можно быстрее. Когда? Завтра же. Запасов мало, но их должно хватить дней на пять. Дальше придется решать на ходу. Превращаться в дикого зверя, стремящегося скрыться от опасности. Бежать навсегда. Так он и сделает. Пусть только Кло с Бесс уйдут, Маан быстро соберется и покинет дом, без надежды когда-нибудь вернуться. Наверное, напишет им прощальное письмо. Никакой правды — это убьет их. Оставит записку на столе и исчезнет. Маан засыпал с этой мыслью, скребущей внутри черепа. Но он не ушел ни в этот день, ни на следующий за ним. Его уверенность, лишь только ее перестал питать сиюминутный страх, истончилась, подтаяла, обратившись стылой нерешительностью. Дом казался ему тонкой, но все же раковиной, внутри которой Маан, хоть и временно, в безопасности. Смешная иллюзия: в тот момент, когда он будет признан страдающим синдромом Лунарэ, это жилье перестанет принадлежать ему. Гнилец не может чем-то владеть. И дом станет капканом, в котором его легко возьмут, приложив минимум усилий. Несмотря на это, Маан в то же время лицемерно убеждал себя в том, что момент для бегства еще не пришел. Он понимал всю отчаянность этой лжи, но ничего поделать с собой не мог и продолжал ждать. Он пополнял свои запасы, но и только. Сухие концентраты, брикеты водорослей, коричневые, пахнущие чем-то затхлым, твердые как камни. Отбирал одежду. Два костюма из плотной крепкой ткани, на социальные очки таких не купишь — служебные — их хватит надолго. Зажигалка. Миниатюрный инфотерминал размером с книгу, с заранее заложенной в память картой всех жилых блоков. Зарядить его, конечно, вряд ли удастся, разве что чудом найти забытый силовой кабель, но и без того должно хватить на две-три недели. Таблетки — дезинфектант, антибиотики, обезболивающее… Фонарик с комплектом запасных аккумуляторов. Крошечное радио, которое можно вставить в ухо. Пара крепких полуботинок с прочной подошвой. Его запасы росли и уже занимали объемный вещмешок, который был спрятан в шкафу, но Маану все равно казалось, что еще не все готово к побегу. Всякий раз он давал себе обещание на следующий же день выполнить намеченное, но его воля слабела всякий раз, когда наставал момент действовать. И, отчаянно ругая себя за нерешительность, продолжал ждать. Губительное, бесполезное оттягивание неизбежного. Вторая стадия наступила незаметно, как крадущийся вор. Это случилось неожиданно, как и случаются все самые отвратительные вещи на свете. Маан перестал следить за проявлениями Гнили, и это тоже было показателем слабости: ему мнилось, что, если не разглядывать их, они не так быстро разрастаются. Оправдание трусливого разума, который не в силах наблюдать за разрушением тела, но действенное — Маан избегал смотреть на пораженные участки, лишь временами ощущая в них легкий подкожный зуд. Это даже казалось ему утешительным — боли не было, все его тело функционировало как прежде, и он уже начал надеяться, что течение Синдрома сбавило темп. Маан перестал принимать душ, и Кло даже как-то сказала ему, принюхавшись, что нечего экономить воду, если ее еще в избытке. Еще через два дня он ощутил какую-то пульсацию в районе груди и, не в силах побороть тревожное болезненное любопытство, снял майку. Увиденное отчего-то не испугало его, лишь оглушило. Метка Гнили, похожая на аккуратную чернильную кляксу, пропала, но не бесследно. Она словно пробралось глубже под кожу и разрослось. Точно кто-то взял полный шприц мутноватого, отливающего желтым и серым, бульона и впрыснул ему в грудину. Новообразование имело неровные края, было видно, как оно ходит под кожей, отливая мерзостной желтизной, огромная плоская медуза, пожирающая его изнутри. Если потрогать его пальцем, можно было ощутить податливость, но не такую, как при прикосновении к обычной коже. Этот новый след был плотнее, будто состоял из желатиновой субстанции. Маан зачарованно смотрел на него, не отрываясь, несколько часов. Иногда он начинал пульсировать, едва ощутимо покалывая. В нем происходил неведомый Маану процесс, что в скором времени вырвется наружу, чтобы захватить себе еще часть из его теплой сочной плоти. Маан подумал, что сейчас являет собой не более, чем ресторан для пирующей в нем Гнили. Ресторан с распахнутыми дверями и неограниченным кредитом для постоянных клиентов. Огромный выбор! Только сегодня! Не стесняйтесь брать себе кусок пожирнее! Вот есть мышцы, немного потрепанные, но вполне сохранившиеся. Их можно сожрать, превратив в вязкую субстанцию, уже не способную передавать приказы мозга, в сосуды питательной слизи, свисающие с его тела. Позвоночник. Вкусная часть. Его можно разрушить, разорвав на куски, и каждый позвонок станет отдельной костью, сжатой со всех сторон осколками раздробленных ребер. Желчный пузырь. Деликатес, не всякий выберет. Он может разрастись до размеров футбольного мяча, с такой скоростью, что будет трещать и лопаться соединительная ткань, не выдерживающая напора. Он станет настолько большим, что остальные органы перестанут помещаться в утробе носителя, и тогда все будет зависеть только от того, где же треснет измученная кожа, выпуская наружу целый водопад. Легкие. Они могут кристаллизоваться изнутри, обрастая прочными, как кораллы, полупрозрачными иглами, на месте бывших альвеол. При каждом вздохе они будут пронзать его изнутри подобно тысяче зазубренных шипов. Должно быть, это чертовски больно, но какая разница? Ресторан открыт без перерывов и выходных! Можно заняться мелкими костями конечностей, и тогда пальцы срастутся в виде нелепо задранных птичьих когтей, ломких и нечувствительных. Можно выбрать таз, и через месяц он настолько ссохнется, что станет не больше кулака, а ноги обратятся двумя волочащимися сухими хвостами. Не стоит забывать про глаза — их можно высосать до дна, оставив две незрячие открытые язвы, исторгающие гной вперемешку с кровью. Что Гниль подарит ему? Маан смотрел на пульсирующее желатиноподобное пятно под кожей и ощущал себя мертвецом. Даже страх отступил, оставив его наедине с Гнилью, с ее безысходной обреченностью. Он в ее власти, весь, до кончиков ногтей, принадлежит ей, как неодушевленная вещь, а она медлит, еще не придумав, как распорядиться своей новой игрушкой. Но обязательно решит. У нее никогда не было проблем с фантазией. Отметина на внутренней стороне колена также разрослась и обрела серо-желтый оттенок, она стало спускаться вниз, опоясывая всю ногу, отчего при неверном свете могло показаться, что на икре его повязан платок. Больше всего Маан опасался, что эти метки заметит Кло. Как и прежде, он спал в майке и отправлялся в постель, только убедившись в том, что жена уже заснула. Когда она ворочалась во сне, он сжимался в комок и отворачивался. Ему казалось, что площадь новой кожи на его груди стала настолько обширной, что ее видно даже сквозь одежду. Маану начало мерещится, что отношение Кло к нему стало более холодным и, не в силах найти этому причину, Маан часто изводил себя подозрениями. Она могла все заметить. Например, когда он спал. Увидеть ужасные метаморфозы, случившиеся с телом мужа, и все понять. Да и что уж здесь непонятного… «Она делает вид, что ничего не происходит, — думал Маан, исподтишка глядя на ее лицо во время ужина, — Но все знает. Возможно, она уже написала заявку. Бесс, конечно, не сказала, к чему пугать ребенка… Составила и отправила куда нужно. "У моего мужа странное поведение, в последнее время, он стал раздражительным, нервным, часто выходит из себя, а на груди появилось странное образование"…» Специальные ящики Контроля, которые висят на каждой улице, не серые, как для почты, а синие, опечатанные, проверяются трижды в сутки. Положишь туда заявку, этот небольшой листок бумаги, и не позднее чем через семь часов он уже будет лежать у дежурного инспектора на письменном столе, ожидая своей участи. Кто-то будет читать строки, попивая едкий ненатуральный кофе, дымя сигаретой, сплевывая в мусорную корзину. «Та-а-а-а-к… Джат Маан. Двадцать шестой класс, надо же! Стоп. Служащий Контроля? Какая-то ошибка. И в самом деле, инспектор… Бывает ли? Наверное, оговор, поссорился с женой, вот она и… Ужасная дура, будто не знает, что инспекторы не болеют. Но, может… Сколько этот Маан на больничном, уже больше месяца? Долго. Нет, понятно, серьезная травма, период адаптации… Как правило, за такое время или возвращаются на службу, или выходят на пенсию по здоровью. Возможно, стоит навести справки? Нет, ничего серьезного, просто опросить невзначай кого-то из соседей или знакомых. Когда в последний раз его видели, как себя вел, чем занимается… Вот как? Это интересно. Пожалуй, вы знаете, отправим к нему кого-то из свободных инспекторов. Простая предосторожность. Разумеется, мы же не думаем всерьез, что он…» Маан потерял момент, на котором этот страх перерос в навязчивую идею. Но ничего не мог с собой поделать. Он стал следить за Кло, ожидая подтверждений своим подозрениям, и в скором времени это развилось до настоящей мании. Если она звонила кому-то из подруг, он вслушивался в разговор, делая вид, что читает книгу или ест. В каждой ее фразе ему мерещился затаенный смысл. Возможно, какое-то словосочетание является сигналом, имеющим скрытое значение. Когда она говорила, что посмотрела новую постановку по теле, Маан думал, не закодированное ли это сообщение, что видимых следов прогрессирования Гнили нет. Возможно, ее собеседник ждет одного-единственного слова, чтобы нажать на кнопку и сказать: «Вперед!». И в следующую же секунду входная дверь хлынет внутрь каскадом щепы и алебастровой пыли, пропуская фигуры в черном, с короткими автоматами в руках. Маан представлял это, и сердце его сжималось. Иногда, в редкие моменты душевного спокойствия, он осознавал, что сам загоняет себя в угол, позволяя доминировать страшным мыслям. Когда Кло отлучалась, он обыскивал ее сумочки, не зная, что рассчитывает найти. Стоило ей вернуться на полчаса позже, как он пытался выяснить, что ее задержало на службе. Сбой в работе общественного транспорта в час пик? Необходимость зайти в парикмахерскую? Он делал вид, что его это не беспокоит, но сам понимал, что долго так продолжаться не может. Гниль и не собиралась ждать, она и без того довольно провозилась с ним, чтобы теперь, заполучив желаемое, впустую тратить время. Маан отметил, что Гниль хочет заковать его в своеобразную броню. Но это было лишь начало. На пораженных местах возникли крошечные, сочащиеся влагой, язвочки, собирающиеся в небольшие группы, превращаясь в неоднородную, состоящую из коросты, чешую. Они постоянно увеличивались в размерах и за неполную неделю образовали сложный несимметричный узор темно-серого цвета. Маан пытался содрать ее, используя пальцы и ножницы, но ничего не добился — его новая шкура, быстро нарастающая вместо старой, была необычайно прочна, лишь похрустывала, упруго сопротивляясь его неловким усилиям. «Все могло бы быть хуже, — подумал Маан, разглядывая свою грудь, покрытую буграми и впадинами, точно засиженную черными полипами, — Кожа могла просто раствориться без следа». Начал чувствоваться исходящий от меняющегося тела запах, тяжелый и стойкий, немного едкий, как вонь живого насекомого. Он казался ужасно неприятным и чуждым. Чтобы перебить этот смрад, Маан щедро выливал на грудь одеколон, стараясь скрыть новое выделение своих пор. Бежать. Бежать, пока Гниль окончательно не разрушила его сходство с человеком, тогда он никогда не сможет выбраться за пределы этого жилого блока. Сейчас еще есть шанс, но через несколько дней его уже может не быть. Лицо в любой момент начнет меняться вслед за телом, а после этого на улице Маан не протянет и десяти минут. Но решимости все не было. Несколько раз Маан, взяв мешок с собранными пожитками, подходил к двери, но не мог пересилить себя и поднять руку, чтобы отпереть ее. Прихожая казалась шлюзом, за пределами которого — мертвый вакуум, в котором невозможна жизнь. И он оставался еще на один день, чтобы вновь продолжить эту бесконечную борьбу самим с собой. И еще Маан стал срываться. Это тоже было опасно. Он начал терять терпение и сдержанность, которые обычно ему не изменяли даже в самые тяжелые моменты. В нем постоянно клокотало раздражение, которое лишь искало повод вырваться наружу, и чтобы подчинить себе эти порывы, ему приходилось прикладывать титанические усилия. Окружающее злило его, точно царапая по обнаженным нервам, и даже какая-нибудь мелочь могла стать причиной вспышки злости. Его раздражало, что Бесс не ест овощное рагу, лишь комкает его вилкой и сгребает на край тарелки. Что диван стал шататься, а его ножки — скрипеть. Бесила привычка Кло проводить по полчаса перед зеркалом, как и ее новая, на редкость неприятная прическа. Он не давал воли своим эмоциям, понимая, что вреда от этого может быть еще больше, чем от вида отметин Гнили. Но однажды не сумел себя сдержать. Как обычно, они ужинали в гостиной, глядя развлекательную постановку. Ели почти в полном молчании, Маан давно утратил желание о чем-то беззаботно говорить, а Кло и Бесс, чувствуя его настроение, тоже не спешили начинать беседу. После ужина все будет, как повелось в последнее время: Бесс скажет «спасибо» и ни словом больше, потом уйдет в свою комнату и будет готовить уроки. Кло посидит с ним еще немного, но потом тоже уйдет — возиться на кухне или читать какие-то, принесенные со службы, журналы, на цветных обложках которых улыбающиеся люди пропалывали миниатюрный огородик или делали гимнастику. Аппетит у него исчез практически бесследно. Маан вяло шевелил вилкой в своей тарелке, а чтобы не вызывать подозрений жены, он делал вид, что ест, а потом выбрасывал почти всю порцию в кухонный утилизатор. «Полгода назад я заболел синдромом Лунарэ». Маан окаменел, не донеся вилку до рта. Он не сразу понял, где источник звука, а найдя его, до хруста стиснул зубы. Информационный блок. На экране теле был знакомый «кузен». Старомодные очки, неаккуратные седые усы. «Я не сразу это понял, но симптомы вскоре стали слишком очевидными, чтобы я их не замечал». Прошло столько времени, что Маан думал, ролик давно перестали показывать. Выходит, нет. Он посмотрел в лицо «кузена», эту безликую маску, на поверхности которой, казалось, не могли выжить даже бактерии. Залитую стерильным светом студийных софитов. Хранящую в глазах печаль и горечь, однако с примесью глубокого душевного удовлетворения, отчего впечатление было еще более отвратительным. «У меня появилось пятно Гнили и, хоть я старался убедить себя в том, что это невозможно, скоро мне пришлось смириться с тем, что я болен». Украдкой, помимо воли, Маан глянул на Бесс. Она смотрела в экран теле, без особого любопытства, немного хмурясь, но взгляда не отрывала. Маан подумал, что, если приблизиться, наверное, можно увидеть двух маленьких седоусых «кузенов» в отражениях ее уже недетских глаз. «Сперва мне даже казалось, что я чувствую себя лучше. Исправилось зрение, кожа очистилась, появился аппетит». Ярость затопила разум Маана. Она пришла слишком быстро, чтобы он успел изолировать ее в глухом темном углу своего сознания, и, наверстывая упущенное, злость хлынула по венам испепеляющим жидким огнем. «Да, я знал, что все это симптомы болезни, но оказался слишком слаб духом, чтобы обратиться за помощью». — Да переключите наконец! — рявкнул Маан и вдруг сам испугался своего крика. Прозвучало хрипло и зло. Бесс поспешно переключила на другой канал. — Зачем так кричать? — удивленно спросила Кло. — Прости, родная, — сказал он с неуклюжим смешком, — Просто устал. Одно и то же изо дня в день… Видеть уже не могу. — Ты говорил, это удачный информационный блок. — Но только если не показывать его по две дюжины раз на дню. Он надеялся, что Кло больше ничего не скажет и в гостиной установится привычное всем молчание. Но сегодня она, кажется, была в ином настроении. — Я считаю, что дочка должна это видеть. Бесс поморщила носик, но благоразумно ничего не сказала. — Она смотрела этот информационный блок не меньше, чем я. Не уверен, что для нее найдется в нем что-то новое. — Дело не в чем-то новом, Джат. Ты сам не раз говорил, что подобные ролики не просто несут нужную информацию, они закладывают в сознание верные принципы, понимание… — Да, ты права, — ему понадобилось сделать два быстрых глубоких вдоха, чтобы голос его не подвел, — Бесс, включи обратно, пожалуйста. Дочь пожала плечами и снова щелкнула кнопкой. К облегчению Маана «кузен» уже пропал с экрана, осталась лишь знакомая, бледнеющая с каждой секундой, надпись: «Помните, при подозрении на Синдром Лунарэ немедленное обращение в Санитарный Контроль обязательно для любого гражданина Луны. Сознательное сокрытие карается деклассированием». Каждая строчка этого послания звучала как приговор. Однако приговор ему давно уже вынесен. Его верным признаком была метка Гнили. Все остальное — только формальности. Сколько раз Бесс видела этот ролик и другие, подобные ему? Она много времени проводит перед теле, значит, не одну сотню. — Пойду спать, — сказал Маан, вставая, — Чувствую себя ужасно сонным. — Спокойной ночи, дорогой, — ответила Кло не оборачиваясь. Гниль не тратила даром ни одной минуты. Маан избегал смотреть на грудь, по которой разрасталась твердая шершавая чешуя, которой суждено стать его оболочкой, но чувствовал, как она отвоевывает все новое и новое пространство. Ей понадобилось два дня, чтобы достигнуть живота. Через четыре она уже коснулась паха и подмышек. Днем и ночью он ощущал эту отвратительную пульсацию под кожей, свидетельствующую, что его перерождение не прекращается ни на секунду. Каждый раз, взглянув на свое тело, Маан мучился приступами тошноты, поэтому он старался и вовсе на него не смотреть. Что приятного наблюдать за превращением в чудовище? Он носил плотную майку и, в дополнение к ней, шерстяную рубашку, убеждая Кло, что ему зябко. Верила она или нет, но подозрительности не проявляла. Хотя некоторые ее фразы, обращенные к нему, или взгляды, по-прежнему казались Маану двоякими, скрывающими под собой что-то зловещее. Однажды за ужином — Кло купила по пути со службы бутылку «Couronne et de la branche» и выпила ее почти всю одна — она вдруг обняла его. Бесс ушла спать, на следующий день у нее была контрольная. От этого объятия Маан окаменел. Рука Кло легла ему на плечи. Обычно невесомая, теперь она давила на него тяжестью свежеотлитого металла. Стоило ей спуститься на десять сантиметров ниже… — Дорогой, тебе не кажется, что у нас есть пара свободных часов? — промурлыкала она ему на ухо. Ее ногти нежно царапали его правое плечо. Если бы они переместились самую малость левее, он бы уже услышал твердый хруст красивых, ухоженных ноготков по чешуе. — Ммм… Не знаю, может быть. — Я знаю, — она уже дышала ему в ухо, — У нас целый месяц ничего не было. Месяц. Для меня это чертовски большой срок, милый. Возможно, в другой ситуации Маан почувствовал бы вожделение. Кло снова использовала те духи, которые ему нравятся — и не случайно. Но сейчас, слушая ее пьяный шелестящий голос, чувствуя тепло ее дыхания, щекочущее в ухе, Маан ощутил лишь отвращение. Как будто рядом с ним сидело и похотливо обнимало его за плечи существо совершенно другой природы, не относящееся к человеческому виду, настолько далекое от него и чуждое, что стоило огромного труда не вскочить отстранившись. «Не она, — вдруг понял Маан, — Я. Это я уже не человек. Все верно». — Голова кружится, — сказал он через силу, — К вечеру бывает. Знаешь, я… — Ну что ты, любимый… Кло начала расстегивать на нем рубашку. Первая пуговица поддалась легко, скользнула в петлю. Маан, обмерев, молча наблюдал за тем, как она перешла к следующей. Вторая, третья… На четвертой жена замешкалась, видимо, петля оказалась слишком тугая. Кло попыталась поддеть ее ногтем, тот соскочил и… — Ай, — она потянула палец в рот, — Больно!.. Маан даже не ощутил этого прикосновения. Когда жена попыталась вновь обнять его, он быстро перехватил ее руку и сказал серьезно, глядя в глаза: — Не сегодня, Кло. Не сегодня. Несколько секунд она смотрела на него в немом удивлении, затем обиженно надула губы, встала и молча вышла из гостиной. Позже Маан услышал шорох постельного белья наверху: Кло ложилась спать. Ему стало трудно ходить. Он и раньше передвигался лишь в пределах дома, б о льшую часть дня проводя в апатичном оцепенении, теперь же, ноги начинали ныть, стоило ему сделать десяток шагов по комнате. Стал сильно сутулиться, держать спину прямой было сложно: сразу жаловался позвоночник. Некоторое время он пытался бороться с этим, но борьба эта была тщетной и проигранной еще до своего начала. Можно бороться со многим — с врагами, с окружением, с неприятностями, но не с собственным телом, заложником которого является твой разум. Маану пришлось понять это и, в конце концов, смириться. Когда Кло и Бесс не было дома, он передвигался шаркающей стариковской походкой на полусогнутых ногах, ссутулившись и прихрамывая. Если в этом не было необходимости, то и вовсе не менял своего местоположения на протяжении всего дня. Апатия и равнодушие, поселившиеся в нем с приходом Гнили, все набирали силу, и Маан просиживал дни напролет в блаженной отрешенности, впав в подобие глубокой дремы, из которой его вырывал только звук открывающейся двери. Стало трудно действовать и верхними конечностями. Видимо, Гниль поедала и мышцы под кожей. Руки Маан стали неловкими, тяжелыми, безвольно свисающими, иногда, даже чтобы сделать что-то простое, например, включить свет, ему приходилось тратить до полуминуты. Он уже не боялся этого. Гниль сделала его равнодушным. Когда позвонил Мунн, развитие второй стадии длилось уже десять дней. Маан не сразу сумел подцепить непослушными твердыми пальцами трубку войсаппарата. И услышав в ней спокойный негромкий голос Мунна, вдруг ощутил, как хрустит и трескается мягкий пластик. — Здравствуй, Маан. Словно вызов с того света. Голос с небес. Направленный луч, от которого не скрыться за самыми толстыми стенами. Некоторое время Маан чувствовал себя оглушенным — как будто над ухом кто-то выстрелил из большого калибра. Звон в голове, а окружающий мир почему-то становится плоским и каким-то удаленным, точно его скрыли за толстым слоем прочного стекла. — Здравствуйте, господин Мунн, — сказал он автоматически. Хорошо, когда тело, привыкшее за много лет к повседневному ритуалу, берет контроль на себя. — Как ты поживаешь? Как твое здоровье? Вопрос был задан участливым тоном, не для проформы. Мунну действительно было интересно, как он себя чувствует. «Я покрываюсь какой-то дрянной коркой, — мысленно сказал ему Маан, — И еще я скоро не смогу ходить. Но это мелочи. Пожалуй, я чувствую себя отлично». — Неплохо, господин Мунн. Я имею в виду, мне уже лучше, чем… раньше. — Значит, врачи мне не врали, отдых и домашняя обстановка могут поставить тебя на ноги, — Мунн засмеялся, — Отличная новость! Я слышал от твоих ребят, что ты и в самом деле вполне неплох. Даже уложил Гнильца на операции. — Извините. Я не участвовал в ней официально. Группу вел Геалах. — Да, я знаю. Ты застрелил очень интересный образец, но уж корить тебя за это я точно не стану… В общем, говорят, ты готов к работе? В груди под толстой неподвижной коркой отчаянно зачесалось. Точно там выступил огненно-горячий едкий пот. — К работе? Я… — Не хотел тебя дергать прежде, чем ты оправишься, пришлось ждать два месяца. Но людей мало, а профессионала вроде тебя и заменить некем. Так что ты снова мне нужен, Маан. Готов вернуться на службу? Вернуться на службу. Внутри заворочался скрежет, сдавивший глотку стальной хваткой. Служба. Точно — вернуться на службу. В отдел, набитый инспекторами. Его ребятами, его парнями, его славными охотниками, готовыми находить и истреблять Гниль без зазрения и усталости. И он, Маан, впереди них. Скорчившийся, с трудом передвигающий ноги, наполовину сожранный второй стадией… Славная картина. Но сейчас Маан не мог оценить ее во всей полноте. Мунн ждал его ответа. Терпеливо, ни секунды не сомневаясь в том, что услышит. Нет такого инспектора, который не мечтал бы вернуться на службу. — Господин Мунн… Боюсь, я… Мне придется немного задержаться. Я бы с радостью вернулся в отдел, но ситуация… — Маан! — Мунн, видимо, приблизил лицо к войсаппарату, голос стал звучнее, громче, — Что за ситуация? — Некоторые проблемы, пока я их не решу, вряд ли буду способен заниматься своими обязанностями. Маан ощутил удивление Мунна. Оно проникло в канал, соединяющий их сейчас, и добежало до уха Маана, неприятно укол о в. Мунн слишком хорошо знал своих людей, чтобы удивляться. — Парни говорят, ты выглядишь отлично. Что же… Если твое здоровье еще не позволяет сидеть в кабинете, я попрошу своих людей из госпиталя, чтобы занялись тобой прямо завтра. Подъезжай, тебя хорошенько просветят, вдруг, действительно, понадобятся еще какие-нибудь процедуры, ты же знаешь, что для тебя мне ничего не жаль. — Не ст о ит, — выдавил из себя Маан, — дело не совсем в здоровье. Я бы сказал, это причина личного характера. Мне необходимо… некоторое время. — Что такое? Кло? Бесс? — С ними все в порядке. Просто я бы хотел… если возможно… — Понимаю. Конечно. В чем бы ни была причина, я уважаю ее и не собираюсь гнать тебя на работу, Маан. Ты заслуженный инспектор и слишком много сделал для меня и этого города, чтобы не получить право на такую малость. Я согласен. Не обязательно выходить прямо сейчас. Когда тебе будет удобнее? Мозг Маана еще лихорадочно перебирал цифры, а его рот уже произнес: — Через неделю. Но Мунн не подал вида, что недоволен. — Неделю? Хорошо. Значит, неделя. Все в порядке, я буду ждать тебя. Выйди на связь, когда будешь готов. — Так точно. — Отбой, Маан. — Отбой, господин Мунн. Пластик трубки в некоторых местах выкрошился, видимо, не сознавая этого, Маан слишком сильно сжимал ее рукой. — Неделя… — прошептал он, опускаясь в кресло, — Одна неделя. Семь дней. Последняя черта в его человеческой жизни. Крайний срок. Предел. Через семь дней он окончательно превратится из увечного человека в скрывающегося зверя. Без прав, без полномочий, без помощи. Конечно, можно было бы вновь позвонить Мунну — чуть позже, разумеется — и придумать еще какую-нибудь причину. Но шеф не дурак, и никому не позволял себя им считать. Может, он не поймет, но заподозрит, и это будет концом его, Маана, существования. Нет, этот срок нельзя сдвигать. Неделя — значит неделя. Бежать. Запасы есть. Их немного, лишь самое необходимое, но у него достаточно времени на подготовку. Теперь уже решено. Никакой жалости, никаких колебаний. Он и так потратил слишком много времени, малодушно прячась от опасности. Больше у него такой возможности нет и не будет. Он почувствовал неожиданный прилив бодрости. Хватит сидеть взаперти, вздрагивая при каждом звуке, боясь выглянуть в окно. Дальше он будет действовать. Маан исчезнет, пропадет, сгинет. Надо будет не забыть оставить записку Кло. Что-то многозначительное и туманное, никакой конкретики. «Извини, вынужден был уйти по обстоятельствам, которые тебе лучше не знать, поцелуй за меня Бесс». И ни слова о настоящем положении вещей. В таком случае, его вряд ли будут искать. Он пропадет как человек, а люди часто пропадают в огромном многомиллионном городе. Никто не станет разыскивать его по заброшенным складам и фермам, не будет рассылать экспедиции и штурмовые группы. Инспектор Маан? Просто пропал в один прекрасный день, глупая история. Но на Луне случается и не такое. Интересно, чем удивит его собственное тело за эту неделю. Непохоже, чтобы у него в скором времени начали расти дополнительные конечности или что-то в этом роде, но надо быть готовым ко всему. Маан снял рубашку и, поморщившись, стащил с себя майку. Это было трудно — ткань цеплялась за его колючий бугристый торс, трещала, рвалась. Он не снимал одежды уже несколько дней. Когда майка клочьями упала на пол, Маан убедился, что Гниль прогрессирует, не сбавляя темпа. Спереди и с боков он весь был покрыт уродливой шипастой броней, похожей на хитин насекомого. Еще несколько дней и Маан окажется намертво скован в этой кирасе, замурован без надежды выбраться из нее. Она выглядела блестящей, точно покрытой тонким слоем лака, но ее цвет был необычен, по крайней мере, для Маана, никогда не интересовавшегося фауной Земли. Черно-серый, с зеленоватым отливом и темными узорами, образующими подобие какой-то дьявольской картины. Ему было омерзительно даже смотреть, не то, что заставить себя прикоснуться к новой коже. А ведь теперь та была неотъемлемой частью него. Возможно, Маан еще не раз пожалеет, что так и не нашел сил прекратить свое существование, когда была возможность. Разглядывая новое обличье, Маан подумал, что, встреть он подобное существо парой месяцев ранее, разрядил бы в него пистолет без малейших сомнений. Рефлекторно. Даже не заглянув в лицо. Прогрессирующая двойка опасна. Такие часто сопротивляются при задержании, а их тело напичкано неожиданными сюрпризами. Живыми таких берут редко, разве что у Гнильца образовалась какая-нибудь нетипичная деформация, и ребята Мунна просят привезти им тело без повреждений. Такое случается редко — за все эти годы они, наверное, насмотрелись и не такого… Звук открывшейся двери застал Маана врасплох. Это произошло так внезапно, что он, зачарованный отвратительными узорами на своей груди, не сразу сумел распознать источник раздавшегося звука, хотя внутреннее чувство опасности заставило его резко повернуться. Кло. Он стоял в гостиной, по пояс обнаженный, с коростой Гнили, покрывающей его торс больше, чем наполовину. Свет не был включен, оттого Кло, увидев его, лишь улыбнулась: — Привет, Джат. Отпросилась со службы пораньше. Мне показалось, нам ст о ит поговорить. Мне очень неловко из-за вчерашнего, и я подумала… Маан замер, не в силах даже вздохнуть. Жена была в четырех метрах от него, он чувствовал запах ее духов. Схватить рубашку, прикрыться, выскочить из гостиной… — Джат! Чего же ты молчишь? Это из-за вчерашнего? Он что-то промычал, начав пятиться к двери. Нет. Не сейчас. Только не так. — Эй, Джат! Маан сделал еще два шага назад. — Почему так темно? Экономишь социальные очки на электроэнергию? Очень заботливо, но… Ну вот. Раздалось мягкое клацанье выключателя, и комнату залило беспощадным светом. Неожиданно, точно высоко над ними вспыхнул театральный софит, освещающий сцену в момент острейшего напряжения. Он узрел ее при свете: влажный после уличной сырости костюм, немного выбившиеся из-под темного берета волосы, губная помада в правом уголке рта чуть размазана… А она разглядела его. Ее лицо еще выражало радость, но Маан видел, как стремительно оно сереет, точно из тела Кло выкачивают всю кровь, как выражение радости каменеет, вминается в кожу, застывает, обращаясь в гримасу смертельного ужаса. — Слушай… — он беспомощно выставил вперед руки, еще человеческие, но неуклюжие, неподатливые, — Я понимаю, как это выглядит. Только ты… Все в порядке. Успокойся. Просто… И Кло закричала. ГЛАВА 18 Крик стеганул его шипастой стальной многохвостой плетью. Маан в первый раз слышал, как жена кричит, и звук этот, раздирающий барабанные перепонки, вибрирующий, визжащий, заставил его глухо зарычать, сжавшись, как от удара. Соседи. Они услышат. Эта мысль обожгла его. Он рванулся вперед со скоростью, которой сам не подозревал у своего перестраивающегося неловкого тела. Попавшийся ему на пути столик отлетел в сторону. Кло попыталась выскользнуть в дверной проем, но зрелище бегущего к ней Маана заставило ее ноги подкоситься, она зацепилась плечом за дверной косяк. Он схватил ее, жестко, подчиняясь звериному инстинкту, корчившемуся от ее крика. Стиснул плечи, развернув к себе. — Кло! Родная! Пожалуйста! Она кричала, и лицо ее сейчас было пустым гипсовым слепком. Ужас — человеческий, возведенный в крайнюю степень. Никаких других эмоций, воли, разума. Только дикий животный страх, парализующий тело. Соседи наверняка уже услышали. Сколько времени у них уйдет, чтобы понять источник крика? Несколько секунд. Входная дверь открыта, и вопль Кло разносится далеко вокруг. В трущобах, на окраине жилых блоков, подобное никого не заинтересует, но здесь… «Наверное, этот Маан избивает свою бедную жену, — скажут соседи сами себе, — И ничего удивительного: он же служит в Контроле, а там все — садисты и психопаты. Но как бы не прикончил ее насмерть!..» В эту минуту кто-то идет к войсаппарату и набирает номер. Для этого надо совсем немного времени. «Алло, жандармерия? В доме моего соседа кричит женщина, я боюсь, как бы… Да-да, именно так. Буду очень благодарен. Спасибо. Адрес?» Об этом думала крошечная часть рассудка Маана, оставшаяся где-то в стороне от происходящего, пока он сжимал в объятьях бьющуюся в истерике Кло, которая не переставала кричать. Она сейчас не была похожа на его жену. Просто человеческое тело, содрогающееся в припадке, не способное мыслить, а лишь кричать, кричать, кричать… — Кло! От его близости она обмякла, как кукла. Вместо глаз — два провала в бездонную темноту, в которой нет ничего, кроме трепещущих крыльев страха. — Да тише ты! — Маан прижал ко рту жены ладонь, в попытке хоть как-то остановить поток звука, — Успокойся! Она не сразу замолчала. Маан сжал ее, смял всем своим весом, вдавил в пол. На ощупь Кло казалась мягкой, точно набитой тряпьем — точь-в-точь как манекены в зале, на которых Маан когда-то отрабатывал удары. Видишь человеческую форму, ощущаешь вес, но не чувствуешь за всем этим ничего живого. Тряпичная кукла. Постепенно она перестала голосить, но по ее лицу Маан видел, что она все еще в глубоком шоке. Он осторожно отпустил ее, убедившись, что Кло не станет кричать вновь, и быстро захлопнул дверь, надеясь, что соседи не успели услышать, и не вызвали жандармов. Если же успели… Определенно, у него будет меньше недели. Возможно, истекают последние полчаса его жизни. Осторожный стук в дверь, вежливый жандарм — в этом районе они всегда вежливы: «Извините, можно поговорить с вашей супругой? Соседи, кажется, что-то слышали, вы же знаете, вечно те готовы поднять панику из-за ерунды. Одну минуту, если можно». После этого они увидят Кло, которая выглядит так, точно рехнулась от ужаса. И, конечно, его самого. Маан запер дверь на замок и, без усилий подняв Кло, усадил ее на стул. Она не сопротивлялась, лишь дрожала, так сильно, что это можно было принять за судороги. Так не вовремя! Почему ей вздумалось прийти раньше? Маан сжимал и разжимал кулаки. В последние дни ему все труднее было действовать отдельными пальцами. Надо что-то делать. Он не готов покинуть дом сию минуту. Ему необходима еще пара дней, чтобы закончить приготовления. Нужно дождаться ночи и выскользнуть незамеченным… Дьявол! Маан просто не может сбежать сейчас. Значит, он должен привести Кло в чувство, чего бы это ни стоило. И надеяться на то, что она не сломается. Глупая надежда: такие новости могут сломить любого, даже подготовленного к подобным вещам человека. Кло же, зная о вакцинации, точно к такому готова не была. В кухонном шкафу Маан взял бутылку джина, стоявшую там уже несколько недель. Алкоголь давно перестал действовать на него, оставляя после себя лишь легкую тошноту и головокружение. Видимо, его искусственная печень уже отстранена от управления организмом и сейчас являет собой лишь маленький стальной чужеродный предмет, изолированно болтающийся в теле. Маан наполнил стакан и заставил Кло выпить. Он запрокинул ей голову и влил б о льшую часть джина в рот. Она начала захлебываться, кашлять — пришлось отпустить. Глаза у нее покраснели, покрылись пеленой слез, но Кло стала похожа на человека. На человека, понимающего происходящее вокруг. Ничего другого пока и не требовалось. — Кло, — Маан пытался оценить ее состояние по глазам. Он успел накинуть рубашку, которая скрывала коричневатые бугры на его торсе, но это не особенно помогло. Даже он сам чувствовал распространяемый им запах, совершенно непривычный, острый, непохожий на выделения человеческого организма. — Кло. — Джат. Жена смотрела на него, и в ее глазах двумя мертвыми серыми озерами стоял страх. Он сделал было шаг к ней, но увидел, что она инстинктивно сжалась, и остался на месте. «Если я решу прикоснуться к ней, Кло точно потеряет сознание, — мрачно подумал Маан, наливая ей еще один стакан, — И ничего странного». — Нам надо поговорить, Кло. — Ты болен, — прошептала она, пытаясь отвернуться, но какая-то сила заставляла ее не отводить взгляда, — Господи, ты ведь болен… Соврать ей, что это не Гниль? «Просто болезнь, дорогая, обычные язвы, доктор Чандрама сказал, что через неделю пройдет…» Вздор, Кло никогда не была дурой. Она знает, что такое Гниль. Знает благодаря ему, ведь он не раз рассказывал ей о проявлениях — о том, с чем встречался на службе и что уничтожал. Кло видит в нем Гнильца. Не своего мужа, не Маана. Другое существо. Отвратительное чудовище, пробравшееся в их дом. Зверя, нарядившегося в человечью шкуру. — Гниль, — сказал Маан спокойно. Хотя внутри при этих словах и дернулась какая-то жилка. Впервые он говорил это вслух. Констатировал факт, с которым так и не смог смириться, — Я болен, Кло, такова реальность. Она всхлипнула, прижав руки ко рту. Тушь на ее ресницах потекла, образовав под глазами некрасивую серую полосу. — Ты же не мог. Инспекторы не… — Инспекторы не болеют Гнилью? — он усмехнулся. И по тому, как вздрогнула Кло, понял, что сделал это не совсем по-человечески, — Конечно. А я заболел. Гниль во мне. Сейчас я должен быть в середине второй стадии. До третьей мне осталось от недели до месяца, точно не скажешь, — он едва не рассмеялся. Нервное возбуждение еще клокотало в его крови, покалывая тело тысячью электрических иголочек, — Извини. Я должен был сказать раньше. — Ты больше не Джат, — она попыталась встать, но он, обернувшись, рыкнул на нее, и у Кло подломились ноги, — Ты не Джат! — Вздор! Проклятый вздор! — он чересчур много времени провел в одиночестве, запершись в своих мыслях. И слишком давно не общался с людьми. Оказалось, сдерживать себя очень сложно. Он пытался понизить голос, говорить спокойно, как тот Джат Маан, которого она знала, что было очень нелегко, — Послушай… Все, что говорят о Гнили — неправда. — Но ты же сам… — Так внушает Контроль. Это ложь. Они врут нам, — Маан махнул рукой по направлению к мертвому экрану теле, — Всегда врали. Да, мое тело меняется, и меня это пугает не меньше, чем тебя. Но я все тот же Маан. Понимаешь? Я прежний. Я думаю, я люблю вас с дочерью, и я не хочу умирать. — Контроль найдет тебя, — закрыла рот рукой Кло, — Они всегда находят. — Только не меня. Я слишком долго проработал в этой машине — знаю каждую ее шестеренку. И постараюсь быть достаточно умен и быстр, чтобы выбраться. Убежать туда, где меня никогда не отыщут. Не знаю, на что будет похожа эта жизнь, но она все равно нравится мне больше долгой, мучительной смерти в лаборатории. — Я хочу спасти тебя. — Я тоже. Мое спасение только в бегстве. Надо уходить отсюда. Не сейчас, но скоро. Пока делаю запасы, но их все еще мало, я не готов. Мне нужно около недели, может, чуть меньше. И до этого времени я не должен рисковать, выходя из дома. Проезжающий мимо инспектор или кто-то из соседей… Черт, я заперт здесь! Она зарыдала. Маан ощутил замешательство и горечь — как в прошлой жизни. Ему стало до боли жаль жену, захотелось обнять ее, прижать к груди… Но Маан знал, что не может так поступить. Если он хочет жить, то необходимо не пугать, а убедить ее, что опасности нет. Иначе конец. — Я все тот же Джат, за которого ты вышла замуж и не причиню вам зла. Пусть и изменился внешне. — Что тебе необходимо? — сдавленно спросила Кло. Он немного успокоился. Возможно, это будет не так и сложно. Она должна понять. — Не так уж много. Просто не подавай вида. Мы будем жить, как обычно, как все эти годы. И через семь… Черт, через пять дней я уйду отсюда. И никогда не вернусь, обещаю. Скажешь Бесс, что… Ничего в голову не приходит, сама придумай. Пусть хоть она не знает. — Жить с тобой под одной крышей?! Нет! — Кло. — Нет! Чтобы у тебя успели вырасти жвалы или щупальца, а ночью нас сожрали?! Ты говоришь не как Джат, а как Гнилец. Его точно хлестнули по лицу. Гнилец. Да, он и есть Гнилец. Кло не ошибается. Но Маан должен выдержать это, если хочет жить. — Послушай же меня, об одном прошу. Я не опасен, ни тебе, ни Бесс. Хочу лишь переждать пару дней. Здесь. В моем доме. Без проблем и гостей. Это не так много, верно? Ты можешь дать мне хотя бы это? — И как такое возможно?! — Кло сложила руки на груди. — Я останусь, и мы будем вести себя как обычно. Не как муж и жена, конечно, но… Чтобы хоть Бесс не догадалась. Не хочу, чтобы она почувствовала то же, что ты сейчас. Я проживу с вами всего несколько дней. И исчезну. Официально — пропаду без вести. Ты скажешь Мунну, что я ушел пьяным и не вернулся. Из груди Кло вырвался нервный смешок. — Меня спишут в мертвецы, когда не найдут. У тебя будет моя пенсия — все те социальные очки, которых вечно не хватает. Мне они уже не понадобятся. У Бесс будет образование и хорошая служба. Ни у кого из вас не будет проблем. Возможно, ты захочешь выйти замуж еще раз — я пойму. У меня будет другая жизнь, в которую я не смогу ничего захватить из старой. Но и у тебя тоже. Он посмотрел ей в глаза. И кроме страха, кружащегося на самом дне густыми серыми хлопьями, обнаружил нечто новое. Злость. Белые точки ненависти в ее зрачках. Направленной на него. Не на какого-то абстрактного Гнильца. На него, Маана, сто я щего за столом. Интересно, если бы у нее сейчас в руке было оружие, она бы выстрелила? «Однозначно, — понял Маан, отводя взгляд, — Кло мне уже не жена. Теперь это чужой человек, который лишь обрадуется моей смерти. Такая выстрелит». — Я не потерплю Гнильца в этом доме, — тихо, но яростно сказала она, и ее ноздри задрожали, — Убирайся. Ты ни минуты не останешься здесь. Гнилец — угроза моему ребенку. И я позвоню в Контроль, как только смогу. Джат бы тоже позвонил. Сниму трубку и вызову их, чтобы они приехали, вытащили тебя и увезли прочь. Знай это, Гнилец. У него внутри все заскрежетало. Но ему каким-то образом удалось сдержать себя в руках. Хотя это было очень нелегко. «Я любил ее, — отстраненно подумал Маан, глядя в побелевшие от злости глаза, — Эту женщину, с которой у нас есть ребенок и которого я тоже люблю. А она была бы согласна сжечь меня живьем. Как дьявольское отродье, как сатанинское семя. И, кажется, я прекрасно ее понимаю. Что же, у меня всегда оставался в запасе и второй вариант. Кажется, пришло время и для него». — Ладно, — сказал он холодно, — Я допускал вероятность того, что тебе это не понравится. Хочешь вызвать Контроль? Хорошо. Сдавать Гнильцов — обязанность любого лунита и его социальная функция. Он взял войсаппарат и поставил перед ней. Легкая пластиковая коробка с трубкой и дюжиной кнопок. Маан держал его осторожно, как взведенную мину. Да он и был сейчас миной. Несколько нажатий определенных кнопок в нужной последовательности приведет к его немедленной смерти. И Кло это знает. — Номер дежурной части Контроля помнишь? Ничего, я подскажу. Готова? Кло озадаченно посмотрела на него. Лицо ее, бледное после недавнего потрясения, покрытое алыми пятнами, было напряжено так, что походило на гипсовое изваяние. — Я же сказала, что позвоню. — Отлично! Ты можешь сделать это прямо сейчас. Но, хочешь спросить, что произойдет после? Она молча смотрела на него. Гнилец — это опасность. Дремлющая или готовая ужалить. Маан сам учил ее этому. И Кло была хорошим учеником. Как и Бесс, наверное. — Что? — Через две-три минуты здесь будет автомобиль Контроля. Гнилец на второй стадии в этом районе… Они прибудут так быстро, что ты не успеешь положить трубку. Экипаж, инспекторы, может, даже Кулаки. Вынесут дверь, схватят меня и вытащат. Ты ведь не будешь переживать по этому поводу, так? Конечно. И знаешь, что я им скажу? У меня будет некоторое время до того, пока меня начнут резать на части. А мне потребуется совсем немного, несколько секунд. Я скажу им, что вы все знали. Оцепенела. Поняла. — Ты… Нет! — Да, дорогая, — «дорогая» было полно яда, Кло стиснула зубы, — Именно так я и сделаю. Скажу, что вы с самого начала были в курсе, и ты и Бесс. Знали про Гниль, но не выдавали меня. Ничего сверхъестественного, так часто бывает. Постоянные ситуации, ни один инспектор и не удивится. Помнишь, что происходит с тем, кто утаивает случай синдрома Лунарэ? — Ты не сделаешь этого, Маан. Она назвала его по имени, хоть и не по личному. Но все равно лучше, чем «Гнилец». — Сделаю. Я живой мертвец, Кло. И если ты меня упечешь, организую все, чтобы и тебе не было сладко. Деклассирование, — он с удовольствием произнес это длинное слово и по реакции Кло понял, что попал в самую точку, — Так это называется. Отстранение от службы и пожизненное лишение социального статуса. Для вас обеих. Дети несут ту же ответственность, что и взрослые. У вас больше не будет никаких прав — никогда. — Они не поверят, — прошептала она, — ты же Гнилец. Маан пожал плечами. Это далось ему с трудом. Вероятно, скоро ему придется отказаться от многих привычных человеческих жестов. — Какая разница? Вы обе со слишком низким социальным статусом для этого блока, а дом в таком районе — приличная роскошь, как и все прочее. Они будут рады вышвырнуть вас на съедение крысам, был бы повод. А повод я им дам, и отличный. — Ты убьешь нас. — Как ты меня. Мне от этого легче не станет, но теперь у тебя есть над чем подумать. Так думай. Он снял трубку с войсаппарата и положил перед ней. Кло уставилась на нее как на неизвестное, но опасное существо. Маан не знал, о чем она думает, но ему казалось, что он слышит быстрый шорох ее мыслей. «Она всегда была на редкость здравомыслящей и прагматичной женщиной, — подумал он, — Я все правильно сказал. Прости меня, Бесс, я не мог иначе». У нее ушло несколько минут. Потом Кло подняла дрожащую руку, взяла трубку и положила ее на место. — Молодец, — сказал Маан, — Правильный выбор. Это значит, что ты готова жить в этом доме вместе со мной еще какое-то время и сделаешь все, чтобы Бесс ничего не узнала. Так? — Я не буду звонить в Контроль. Но не собираюсь оставаться здесь. Возьму Бесс и уеду в гостиницу. — Не годится, — Маан покачал головой. — Почему? — она нахмурила брови, — Я же сказала, не буду звонить. — Не в этом дело. Если ты уедешь в гостиницу, те, кто об этом узнают, задумаются: жена с ребенком так просто не уезжает из дома. Обслуга, те же соседи… Они зададутся вопросом. А от вопроса до подозрения один шаг. Нет, Кло, ты останешься здесь. Более того, завтра не выйдешь на службу. — Что? — Для нашей же безопасности, родная. Позвонишь и скажешься больной. Если что, я подтвержу это по войсаппарату. Да, я не хочу, чтобы ты выходила за порог этого дома до тех пор, пока я не уйду. Моя мера предосторожности. — Невозможно, — возразила она почти спокойно. — Но тебе придется пойти на это. Я не хочу, чтобы у тебя появилось дополнительное искушение… Мне придется за тобой приглядывать, просто чтобы ты не наделала глупостей, за которые расплачиваться надо будет нашей дочери. Отнесись с пониманием. Или, если хочешь, я оставлю дома Бесс. Позвоню в ее школу и скажу, что она заболела… — Нет! — воскликнула Кло, — Лучше останусь я. — Хорошо. Я был уверен, что мы сможем понять друг друга. — Пять дней. И убирайся отсюда, Гнилец. — Пять дней, Кло, — сказал он устало. Злость растворилась, остыла, оставила после себя усталость и кислый привкус лжи на языке, — Потом я уйду. — И никогда не вернешься. Обещаешь? — Да, дорогая. Обещаю. Оказалось, Кло можно верить. Сперва Маан опасался, что она может сорваться и сделать какую-нибудь глупость. Отчасти именно поэтому он запретил ей появляться на службе. Пусть она была трезва и прагматична, есть вещи, которые оцениваются не логикой, а чувствами. Когда из школы пришла Бесс, Кло старалась вести себя как обычно, и Маан должен был заметить, что это удается ей достаточно неплохо. Она была скованной и напряженной, но он ожидал куда худшего. Бесс ничего не заметила. Или же сделала вид, что не заметила — в ее возрасте дети уже не так непосредственны. Единственным очевидным следствием стало то, что Кло по возможности старалась не оставаться в одной комнате с Мааном. Он сидел в гостиной — уходила готовить на кухню, даже когда в этом не было нужды. Маан ел — читала в спальне. Спал — смотрела теле в гостиной. Они с Кло стали двумя взаимоотталкивающимися частицами, которые не могут находиться в одном ограниченном пространстве. Стоило ему войти в комнату, в которой она сидела, Кло вздрагивала и застывала ледяной статуей, делая вид, что не замечает его присутствия. Но Маана это вполне устраивало. Его больше беспокоило то, как она сдержит свое слово. Сперва он хотел сломать войсаппарат. Разбить пластиковый корпус или отрезать шнур. Но, подумав, отказался от этой мысли. Конечно, это гарантировало, что Кло не позвонит в Контроль даже в случае срыва, но с другой — если аппарат на его линии будет молчать, это может показаться кому-то странным. Тому же Геалаху, вздумавшему поговорить со старым другом. Гэйн из тех людей, кто привык добиваться своего. Не дозвонившись, он заедет сам. Скрепя сердце, Маан оставил аппарат нетронутым. Но все-таки старался держать его в поле зрения и беспокоился, когда в комнате надолго оставалась Кло. Если раньше дом казался ему не очень надежным, но убежищем, теперь же, это ощущение начало слабеть. Под взглядом Кло он чувствовал себя пришлым, чудовищем, без спросу залезшим в чужое жилище и обустроившим здесь логово. Незваным гостем, завладевшим тем, что ему не принадлежит. Эти стены больше не были его крепостью, лишь ловушкой, чьи зубастые челюсти все никак не захлопнутся. «Ты на второй стадии, — говорил он сам себе безмолвно, — Ничего удивительного. Тебя теперь будет тянуть прочь из дома, и с каждым днем все сильнее. Зов крови. Это твой новый инстинкт, научись его чувствовать». Сложнее всего было скрывать свое преобразившееся тело от Бесс. Маан знал, насколько прозорливы дети, как легко и естественно они замечают то, на что взрослому не пришло бы в голову обратить внимание. Если раньше его тело менялось неспешно, почти не проявляя себя, с началом второй стадии с этим стало куда хуже. Маан все больше сутулился, хоть его вес и не увеличился, центр тяжести определенно сместился выше, отчего удерживать тело в вертикальном положении стало очень утомительно. Отвлекшись на мгновение или задумавшись, Маан обнаруживал, что снова скорчился в три погибели. В такие моменты походка его делалась тяжелой, он был вынужден, сам того не замечая, широко расставлять ноги и грузно ступать, не распрямляя их полностью в коленях. Маан понимал: увидь его дочь, все закончится быстрее, чем он успеет что-либо предпринять. Кло — взрослая женщина, к тому же мыслящая логически, умная. Заключенный между ними договор был ей отвратителен, но она смотрела на несколько ходов вперед и понимала, что сейчас лучше терпеть и ждать, пока это чудовище, разыгрывающее перед дочерью ее отца, не уберется восвояси, в свое гнилое болото. Бесс этого не поймет. Она не станет терпеть. Ее не испугают угрозы деклассирования, ведь она даже не знает толком, что это такое. Он начал бояться дочери. Это было нелепо — страх перед четырнадцатилетней девочкой, но Маан ничего не мог с собой поделать: всякий раз, когда рядом оказывалась Бесс, он застывал, скованный тревогой, заставляя свое непослушное тело быть недвижимым. С Кло тоже было нелегко. Иногда Ману казалось, что никакой жены с ним и вовсе нет, а есть лишь ее неловкое подобие, биоробот, неуклюже пытающийся имитировать человеческое поведение, но не понимающий заложенных в его корне основ, и оттого фальшивый во всех своих действиях. Лишь однажды Маан видел, как Кло вышла из себя, а на ее лице, пустом и мертвом, как поверхность обожженного дерева, появилось подобие чувства. Это случилось вечером, когда Маан по своему обыкновению скорчился на диване, уставившись остекленевшими глазами в мельтешащие пятна на экране теле. Тоже глупый жест — как будто дочь не видит, что в такие минуты ее отец обмирает, утрачивая связь с окружающим миром, становится мертвым комом обернутой халатом плоти. Но Бесс не замечала. Возможно, она считала, что он еще болен. «Если так, — думал он с острой, режущей губы, мысленной усмешкой, — ей лучше не знать, насколько именно я болен…» Слишком поздно Маан заметил, что Бесс оказалась рядом и тянется к нему, должно быть, чтобы поцеловать на ночь, как когда-то. Он уже забыл про этот маленький ритуал. Увидев вблизи ее губы, детские, розовые, с крошечными морщинками, должно быть, теплые — Маан растерялся. Он слишком долго не прикасался к чужому телу, сосредоточившись на трансформации, которую претерпевало его собственное, что забыл, каково это — осязать кого-то. — Бесс! Кло была бледна, то ли от ярости, то ли от ужаса, и ее широко открытые глаза обожгли Маана. Она словно увидела призрака в своей гостиной. Или что-то гораздо более страшное. — Ты еще здесь? Отправляйся спать! — Я хотела… — Спать! Живо! Бесс никогда не приходилось видеть свою мать в таком состоянии, она быстро отстранилась от отца и скрылась за дверью. Еще несколько секунд Манну продолжало казаться, что в воздухе витает запах ее волос. — Зачем ты… — попытался он одернуть жену, ощущая неловкость. Старое чудовище, расположившееся на диване в чужом доме, смущенное, растерянное, — Зачем так… Кло выдержала его взгляд, и по ее искаженному, точно в судороге, лицу, Маан понял, что ее трясет от напряжения. Или от отвращения. — Если ты прикоснешься к ней… — дыхание перехватило, ей пришлось сделать паузу, — Хоть раз… Клянусь, я сдам тебя Контролю, прежде чем ты успеешь вздохнуть! Слышишь? Не тронь ее. Никогда в жизни. Глядя на пошатывающуюся от нервов Кло, Маан уловил, что угроза была отнюдь не иллюзорна. «Сделает», — понял он. Темные искры полыхнули еще раз, подтверждая это. И красивая, рано постаревшая женщина, стоявшая перед ним, не пыталась скрыть ненависти. Маан подумал, что она, наверное, смогла бы убить его сейчас. Окажись в руках подходящее оружие. И уверенность в том, что можно уничтожить отвратительное порождение Гнили одним выстрелом. В последнем Маан уже и сам не был уверен. — Держи себя в руках, — прохрипел он, оскалясь, — Бесс не ребенок, все видит… Но Кло молчала, и ему пришлось сказать: — Я не прикоснусь к ней. «Никогда» — хотел было добавить, но не стал. В этом не было нужды. Кло понимала и так. ГЛАВА 19 Войсаппарат зазвонил, когда до намеченного срока оставалось четыре дня. Издал резкую колючую трель и замолк, будто наслаждаясь произведенным эффектом. Маан заворчал, ворочаясь. Последние несколько дней он не выходил из кабинета. Отчасти оттого, что любой источник света заставлял его испытывать приступ мучительной и долгой рези в глазах. Должно быть, начала перестраиваться сетчатка, а может, изменения затронули и стекловидное тело. Когда он заглянул в зеркало, на него уставились незнакомые глаза странного, желтовато-серого, как протухший бульон, цвета. Взгляд их был неприятен — какой-то копошащийся, слизкий. Прежде чем Маан понял, что делает, раздался приглушенный хруст стекла и на пол посыпались неровные осколки. Он даже не порезал руки — кожа на ладонях стала плотная, нечувствительная, твердая. С тех пор он не видел своих глаз, но полагал, что вряд ли они изменились в лучшую сторону. Он стал добровольным затворником, спрятавшись в самом темном углу дома, соорудив там подобие звериного логова, в котором теперь проводил все время, не ограниченное отныне сном. Маан не спал уже несколько дней, на смену бодрствованию, наполненному равнодушным созерцанием и дневными, пришедшими в яви, кошмарами, вместо сна являлся короткий период муторного забытья, после которого он приходил в себя еще более помятым и выдохшимся. Стащив в угол кабинета все одеяла из их с Кло спальни, он б о льшую часть дня проводил теперь там, замотавшись с головой в когда-то благоухающее тряпье. Редкие звуки, доносившие из-за плотно закрытой двери — шарканье шагов, звон кухонного стекла — заставляли его морщиться. Ему хотелось тишины — студеной, мертвой, бездонной. Каждая проносившаяся по улице машина вызывала у него приступ мигрени, острой и колючей, как впившаяся в виск и стальная шипастая проволока. От скрипа пола под чьими-то ногами в челюсти возникала резь, а рот наполнялся вонючей липкой слюной. Последнее чудо превращения. Отмирание социальных связей. Маан ждал этого симптома, не догадываясь лишь, в какой форме тот придет. Все оказалось даже проще, чем он думал. И мысль, что все так легко и естественно, внезапно понравилась ему настолько, что он издал несколько нечленораздельных звуков, похожих на скрежет. Когда-то ему казалось странным, как Гнильцы могут находить удовольствие в сырых каменных мешках, полных холодного камня и неверных теней, в норах из гнилой арматуры, напитанных ржавой водой. Ему казалось, что ни один живой организм, вне зависимости от того, на какой планете он был рожден, не запрет себя добровольно в руинах трубопровода, где нет ничего кроме шелеста крысиных лап и сочащегося запаха разлагающихся подземных миазмов. Маан ошибался. Собственный дом сейчас казался ему несоизмеримо более отвратительным. Он был наполнен звуками и запахами, которые рождали внутри Маана лишь непонимание и страх. Этот дом оглушал, сводил с ума, медленно переваривал его, выдавливая живительные соки, стискивал со всех сторон, нависая над головой тоннами омертвелого пространства, растворял в себе. Иногда, особенно в ночные часы, это ощущение наваливалось на Маана так, что, казалось, вот-вот заскрипят перетираемые друг о друга внутренности. В такие моменты он вскакивал, не отдавая себе отчета в собственных действиях. Его увечное колченогое горбатое тело трепетало в судорогах смутного всеподчиняющего желания. Так, не сознающий себя вампир, должно быть, мечется, ощущая рядом теплую податливую плоть, наполненную горячей кровью. Несколько раз приступ был столь силен, что Маан едва не рванулся прямо в окно, раздирая в звенящие куски хрупкую раму. Но что-то в нем оставалось неизжитое, тянущее назад, трясущееся от страха, безнадежно человеческое. Какой-то отголосок, едва слышимый в общем скрежете руководящих им теперь желаний. Маан тщился оборвать его, чтобы закончить мучения, но тот тянулся, долгий и серый, как гнилой нерв из зуба, слишком прочный, слишком человеческий… Кло он не видел уже два дня. Но судя по тому, что под окнами с визгом тормозов не останавливались безликие и оттого еще более страшные фургоны Контроля, их уговор все еще был в силе. Сейчас это стало едва ли не безразлично Маану. Он хотел тишины и пустоты. До тех пор, пока из него не вылупится, разорвав ветхие человеческие обрывки, то существо, для которого он был лишь биологической подпиткой, как парализованный осиным жалом жук, для отложенных в его плоть личинок. Маан давно не думал, что последует за этим. Просто потому, что «это» было последним событием в его жизни, которое он сможет почувствовать. Не смерть, но хуже нее. Не прекращение существования, но нечто еще более отвратительное. В этот момент зазвонил войсаппарат. Несколько секунд Маан осоловело глядел на него — пронзительная, рвущая душу, трель, заставила его растеряться, как и всякий резкий звук — но этот был куда более опасен. Войсаппарат. Злая, хитрая машина, следящая за ним из своего темного угла. Сверчок, отлитый из стали и пластика. Маан дернулся в его сторону, затрещали ставшие ломкими и непослушными пальцы правой руки, готовясь смять тонкую трубку. Защитный механизм, единственное, что осталось ему в наследство от Джата Маана, инспектора Контроля, предостерег от решительных действий: он заставил себя остановиться. Еще не время. Пока нельзя. Будь терпелив. Скоро ничего этого не будет, но до того — тебе придется постараться. Не дай им поймать тебя на последнем шагу. «Пусть возьмет Кло, — шепнул ему кто-то, — Ты уверен, что еще способен говорить?..» Но это была плохая мысль, неправильная. Кло сейчас не в том состоянии, чтобы руководить своими действиями. Даже окажись это кто-то из соседей, нет гарантий, что она не сорвется, не наговорит чего-нибудь из того, в чем после можно будет раскаяться. О чем пожалеет сам Маан, перед тем как рука, обтянутая белым комбинезоном, полоснет его скальпелем. Он едва не выронил трубку войсаппарата — пальцы стали слишком твердыми и окостеневшими, чтобы сразу ухватить ее. Какой-то момент казалось, что он поднимает к виску заряженный, необычайно легкий пистолет. Нет нужды в свинце: аппарат выплюнет лишь одно слово. И конец. Просто и быстро. «Выходи, — скажет трубка голосом какого-нибудь знакомого. Человека из его прошлой жизни, которую он стал постепенно забывать, — Выходи и садись в фургон. Только без глупостей. Ты знаешь, что у нас есть право сделать с тобой что угодно». — Слушаю, — произнес Маан в мертвое холодное нутро трубки и ощутил отражение собственного дыхания на твердой, как сам пластик, щеке. Голос не подвел его, хоть и звучал хрипло. Если бы вместо слов вырвался лишь скрежет, в этом не было бы ничего странного. Голосовые связки разрушаются одними из первых. — Привет. Не помешал? — Нет, конечно, — сказал Маан, хрустнув челюстью. Он подумал, что даже не знает, какое время суток сейчас на улице. Еще два дня назад он завесил оконный проем тяжелым одеялом. Хронометр же уничтожил вскоре после этого — равномерное злое щелканье механизма было ему невыносимо. — Хорошо, — отозвался голос, и, действительно, по нему было слышно, что говоривший обрадовался, — Хорошо, что не помешал. — Ты никогда не помешаешь мне, Гэйн. Тот рассмеялся. Смех был обычный, слышанный тысячу раз, но отчего-то он показался Маану наигранным, синтетическим. Смех уставшего человека, который, должно быть, в эту минуту устало щурится воспаленными глазами в пустоту и усмехается уголком мятой губы. Маан попытался угадать, где сейчас находится Геалах. Представилось обычное: комнатушка Конторы, тлеющая в пепельнице сигарета, обязательная чашка эрзац-кофе на столе, восьмая или девятая за сегодня. Привычный натюрморт. — Никогда, говоришь? Отлично… Прости, старик, давно не слышал твой голос, вот и… Сколько мы не виделись, а? — Недавно, — сказал Маан, и прозвучало это чересчур сухо, — Я испортил тебе дело, помнишь? — Да, брось. В тот день, когда я променяю какого-то вшивого Гнильца на друга, я сам уйду на пенсию и примусь писать мемуары. — Это будут самые паршивые мемуары из всех, должно быть. — Пусть так. Какая разница? — он опять засмеялся, — Забудь о нем. Пожалуй, я бы сам не удержался и размозжил ему голову по дороге… А у тебя точно было на это право. — Право? — что-то сухое перехватило дыхание, заперхало в горле, — Ты имеешь в виду, я правильно сделал, что пристрелил его на месте? Просто потому, что был зол и мне так захотелось? Маан подумал, что Геалах смутится, слишком уж зло это прозвучало. Для инспектора Контроля. Но Гэйн и ухом не повел. Может, по голосу ожидал чего-то в таком духе. — Конечно, — сказал он спокойно, и звучало оно натуральным спокойствием выдержанной и хладнокровной личности, — Это был Гнилец. Не человек. — Но был им когда-то. — Глядя на него, в это трудно было поверить. Эй, только не говори, что тебя гложет совесть, Джат. Было бы слишком нелепо даже для тебя. Маан несколько раз сжал и разжал ладонь, держа ее перед лицом. Пальцы быстро теряли чувствительность. Суставы выглядели разбухшими, как у старика с подагрой. — Не обращай внимания, — сказал он медленно, — Нервы. Устал. — Давненько мы с ребятами не сидели в «Атриуме», да? По себе знаю, бокал хорошего джина здорово помогает. — Точно. «Брось трубку, — ледяным шепотом сказал в шею защитный механизм, — Человек, с которым ты говоришь, обладаешь чувствительностью лучшего из радаров, нюхом первоклассной ищейки. Не позволяй себя обмануть беззаботным тоном. Он чувствует даже то, чего ты не замечаешь. И хладнокровен как удав. Брось, пока не поздно. Уходи. Он затягивает тебя, щупает, раскусывает. Сейчас. В эту минуту. Заканчивай». Маана обдало ледяным п о том. Это было неожиданно — он думал, что система потоотделения давно атрофирована. Нелепо. Как радио, продолжающее играть на погружающемся под воду корабле. — Извини, Гэйн, — произнес он в трубку, — Кло зовет. Наверное, надо помочь на кухне. Ты что-то сказать мне хотел? — Сказать… — на том конце линии худой человек с рыжеватыми, висящими ниткой, усами, задумался, погладил привычным жестом подбородок, — Да, просто поболтать хотел. Скучно здесь у нас после рабочего дня. — Знаю. — Дай, думаю, звякну старику… Хотя был у меня один вопрос. Так, вопросик. — Давай, только быстрее. — Как ты себя чувствуешь-то? Нелепый вопрос. Не в характере Геалаха. Маан едва удержался от того, чтобы издать вздох облегчения. — Ты про здоровье, что ли? — Вообще. Как себя ощущаешь? — Слова у тебя… Хорошо, Гэйн. Нормально ощущаю. Геалах хмыкнул. — Вот как. Ясно. Просто… Просто я должен был тебя спросить. Сперва Маану показалось, что его рука машинально сжалась и раздавила тонкую трубку. Потом понял, что трещат его собственные зубы, стиснутые чудовищной силой. Он испугался, что чуткий микрофон передаст и этот звук, но страх был секундный, пустой. Это уже было неважно. За последние три или четыре минуты в мире появилось много куда более весомых вещей. — Я ощущаю себя просто отлично, — выдохнул он, — Спасибо, Гэйн. Спасибо, старик. Затрепетавший канал передал что-то новое. Сдержанный смешок, легкий и едва слышный. Изданный уставшим человеком, сидящим сейчас где-то на другом конце города. А может, гораздо ближе. Маану показалось, что из трубки повеяло теплом — близкое дыхание Геалаха коснулось его лица. — Ну тогда пока, Джат, — сказал он. — Пока, Гэйн. Увидимся, значит? — Конечно. В «Атриуме»? — Наверняка. Звякни мне в понедельник. Я выберусь. — Понедельник. Хорошо. Ну, бывай. — Отбой. Он отстранил трубку от подбородка, но не положил на рычаг. С затаенным сердцем он вслушивался в эфир, наполнившийся легкой поземкой помех. Сквозь их шелест услышал, как Геалах откашлялся. Потом донеслось что-то похожее на скрип стула. После этого щелчок — и тишина. Неподатливая, твердая. Несколько секунд он стоял с бесполезной трубкой в руке. Страха отчего-то не было, только пустота в животе. Зона абсолютного вакуума. Полоса отрицательного давления. Вот так. Так это обычно бывает, господин старший инспектор. Маан улыбнулся. И даже потрогал рукой лицо, чтобы убедиться, что еще способен улыбаться. Войсаппарат он швырнул о стену. Хрупкая коробка жалобно звякнула, затрещала. Маан не видел, что от нее осталось, в несколько движений он оказался у выхода из кабинета. Попытался открыть, не получилось. Ударил плечом — и дверь хрустнула, расщепившись на две части, вылетев из коробки. Треск напомнил о чем-то давно забытом, но у него было слишком мало времени, чтобы вспоминать. Точнее, времени у него больше не было вовсе. «Как ты себя ощущаешь?» Когда-то он сам задал этот вопрос. Человеку, которого звали Менесс. Ему было интересно. Глупое любопытство. Что ты почувствовал, Бэнт Менесс, когда перестал быть человеком?.. Что ты почувствовал? Кло вскрикнула, когда Маан вломился в гостиную. Она скукожилась на стуле, и по ее бледному лицу, на котором на мгновение проступили голубые нити жил, он все понял без слов. Вторая стадия. Он уже мало походил на ее мужа. Маан шел, и порванный дверной щепой халат развевался лоскутами на его груди, обнажая влажный серый панцирь, выпирающий наружу. Это было неважно. Все было неважно. — Кло, милая, скоро сюда вломятся. Ты понимаешь, что я говорю? Контроль. Он подошел вплотную и протянул руки к жене. Негнущиеся пальцы обхватили тонкие, хрупкие плечи, и Маан настойчиво, но как только смог аккуратно, поднял ее со стула, поставил на ноги. Жена трепыхалась в его хватке, но была несоизмеримо слабее него. Ему же было очень важно, чтобы она пришла в себя, услышала его слова и не попала под ревущую бездумную машину под названием Контроль, сминающую все на своем пути во время штурма. Нужно было достучаться до сознания Кло, чтобы она поняла смысл того, что он пытался до нее донести, но Маан не знал как. — Кло, родная, послушай. Ты только возьми Бесс и держитесь от меня как можно дальше, ладно? Милая, сейчас тебе крайне важно прийти в себя. Спасайтесь. Сию же минуту. Ты слышишь? Чрезвычайно сильные его руки, наверное, больно сдавили ее плечи — он еще не привык к своей мощи. Может быть, его вид был шокирующим для жены, вдобавок с его прокушенной губы капало густым и горьковатым. И Кло, кажется, так и не услышала его слов, вместо ответа она закричала. «Вот и все, — понял Маан, — если штурмовая группа еще готовилась брать его, то сейчас, услышав женский крик, они не станут больше медлить». Маан внезапно осознал, какая картина предстанет перед ворвавшимися в дом: Гнилец, сто я щий вплотную к собственной жене. Они решат, что Кло с ним заодно, что обо всем знала и до последнего не подала сигнала в Контроль. Они начнут стрелять, не заботясь, что пострадает человек. Она все еще пребывала в шоке. Беззвучно открывала рот, словно читала мантры. Нельзя, ни в коем случае нельзя оставаться рядом с ней. Маан отпустил руки, но оказалось, что Кло сама вцепилась в него мертвой хваткой. Если бы он начал отдирать от себя ее пальцы, то хрупкие человеческие кости не выдержали бы силы, заложенной теперь в Маане. Раскрошились, как кекс из фасолевой пасты. Единственное, что пришло ему в голову: толкнуть Кло, чтобы убрать ее любой ценой с потенциальной линии огня. Ее тело оказалось неимоверно легким. От слабого толчка она отлетела слишком далеко, слишком сильно, и впечаталась лицом в стену. Он видел, как лопнула ее губа. Бесшумно, как перезревшая вишня. Сердце его сжалось от ужаса содеянного, пусть даже во благо. Он помнил вкус этих губ… Слишком поздно он заметил, что в комнате Бесс. Застывшая от ужаса, дочь вжалась в стул. — Бесенок, все будет хорошо. Тебе нужно убежать отсюда и спрятаться. Ты понимаешь? Бесс выскочила из гостиной. Маан лишь проводил ее горящим взглядом. Поняла она слова отца или нет — не имело значения, она спасется, а это главное. «Не бойся за нее, — подумал Маан, — Если повезет — не деклассируют. Гэйн заступится за Бесс перед Мунном. Должен заступиться. Он всегда любил "коротышку" и сделает это. Геалах — джентльмен». Нет времени. Ни на что нет времени. Уходить. Сейчас же. Вещи. Маан попытался вспомнить, где оставлял свою котомку с припасами. Шкаф. Наверху в кабинете. Слишком много сил и минут уйдет на то, чтобы подняться, забрать мешок, спуститься… Маан вдруг замер и, оказавшись в два прыжка около окна, рванул вниз плотную штору. Первое, что отметил его мозг: на улице день. Он почему-то удивился этому. Сферы, побелевшие от напряжения, изливали с высоты яркий свет. Улица — аккуратная полоса пустоты, огороженная невысокими силуэтами домов. Она выглядела безлюдной. Человек-Маан подсказал Маану-Гнильцу, что в этом нет ничего странного — все на службе. Хорошо. Если бы не было так поздно. Служащих Контроля Маан заметил через несколько секунд. У соседнего дома, полускрытый густыми декоративными кустами, был виден белый кузов полугрузового фургона. — По всем правилам, значит… — выплюнул сквозь зубы Маан с ненавистью, — Хорошо. Хорошо. Очень хорошо… Изнутри опалило жаждой действия. Захотелось стремительности, бьющего в лицо воздуха. Движение стало необходимостью, единственным смыслом жизни. Злой смех рванул грудь. Хотите взять? Давайте! Берите. Только учтите, сегодня вас послали не за обычным Гнильцом, одуревшей от страха «двойкой», а за Джатом Мааном. Про которого вы слышали, когда еще были стажерами. Над которым беззлобно посмеивались, выпроваживая на заслуженный отдых. За Джатом Мааном, которого сам Мунн называл своим лучшим агентом. Берите! С негромким визгом тормозов подлетел еще один белый фургон. Этот уже не маскировался. Вероятно, за домом установили наблюдение заранее и, услышав вопль Кло, решили действовать в открытую. Время охоты. Никаких масок. Отныне все просто и привычно, только работа. Работа, которой занимался Контроль со своего первого дня. Рутина. Штатная ситуация. Отстранившись от окна, Маан все же успел заметить, как распахнулась широкая дверь и из кузова на асфальт посыпались люди. На фоне черных доспехов Кулаков виднелись нелепые строгие костюмы, полускрытые покровом легких бронежилетов. Сейчас начнется самое интересное. Улица больше не была пуста. Он слышал топот множества ног. Из первой машины, припаркованной по соседству, тоже кто-то стремительно приближался. Маан не заметил, как в руке оказался «ключ». Когда обратил внимание, едва не рассмеялся: так нелепо выглядел небольшой тусклый цилиндр по сравнению с тем, что происходило на улице. Не оружие, лишь нелепое подобие его. Единственное, для чего годится — приставить к голове и выстрелить. Быть может, он еще успеет услышать треск двери, вышибаемой Кулаками. Когда они ворвутся в гостиную, для них здесь уже не останется работы. Лишь обезглавленное тело в кровавой луже, нелепо дергающее ногами. Забавно — Мунн опять сделает выговор Геалаху: не уберег. Операция условно успешна, но основная поставленная цель не выполнена. Уникальный экспонат Гнильца утерян без возможности восстановления. Маан не знал, насколько сильно его тело изменилось внутри, но был уверен в одном: без мозга — долго не протянет. Глупая концовка. Как в банальной телепостановке. Он уже не видел, что творится снаружи. Но мог это представить. Две или три группы застыли у входа, держа в напряженных руках оружие. Пара Кулаков, убедившись в том, что дверь заперта, раскладывают свое мудреное оборудование, заранее подготовленное для случая. Возможно, снимают с предохранителей собственные «ключи», или даже снаряжают «римскую свечу». Последнее нелишнее, когда берешь старую, опытную «двойку». В таких делах не рискуют. Маан ощутил наваждение — ему показалось, что он сам сейчас стоит снаружи, привалившись плечом к теплой стене, проверяет пистолет, чувствует острый запах чужого пота, ободряюще подмигивает Лалину… Ощущение было столь натурально, что Маан на несколько секунд потерял ориентацию в пространстве. Но сегодня он играет за другую команду. И, наверное, свисток уже был. Бесс не оказалось в ее комнате. Это порадовало Маана — значит, успела где-то укрыться. Конечно, стрелять в нее специально не будут, но, когда здесь станет по-настоящему жарко, никто не сможет поручиться за каждую пулю. «Пусть она будет в безопасности», — пожелал Маан и, отшвырнув с дороги маленький письменный стол, за которым дочь готовила уроки, приблизился к окну. С этой стороны дом почти вплотную подступает к соседнему. Конечно, они взяли под прицел всё. Не дураки — знают, куда идут. Сам ведь учил, повторял… Первым делом — не оставить ни малейшей лазейки. Отрезать пути к отступлению. Потом ввести несколько отрядов и удушить, как охотничий пес лису в собственной норе. У Контроля много обученных псов, стоивших ему немалых средств. Личная свора Мунна, уже почуявшая запах крови. Единственная надежда — на то, что они не успели стянуть кольцо окружения, понадеялись на внезапность. Тоже хорошая тактика, но работает не всегда. Не время размышлять. У него будет только одна попытка, и в нее он вложит все свои оставшиеся силы. Высадить окно. Кто бы ни руководил операцией, он явно не дурак, раз Мунн доверил ему такое дело. Значит, обложили всерьез. Когда Маан вывалится наружу, его там будут ждать. Он с удовлетворением заметил, как с негромким гудением гнется стальной прут толщиной с палец. По крайней мере, Гниль наградила его физической силой. А дальше… Он оборвал эту мысль. Не будет никакого «дальше». Никаких планов, никаких догадок. Останется поручить свою жизнь новому животному чутью, прорываться не глядя, поставив на внезапность. Идти в лоб, рвать тело на части. Вытягивать жилы, крошить кости. Пробиваться. Самое сложное — пустырь позади дома, проскочить его — вот что ему надо. На одном дыхании, кто бы ни преграждал путь. Дальше будет проще. Там есть узкий проход между домами, тесный, едва пролезть, но ему хватит. Через него и вперед, вперед… Когда преследователи поймут, что он прорвал их кольцо, им потребуется несколько минут, чтобы просчитать его местоположение и цель движения. Это время составит весь его капитал, всю его жизнь. У них есть чутье, рудиментарное, от купированных «нулей», но вполне достаточное, чтобы выследить его, разбившись на небольшие отряды. Маан вдруг понял, что и собственное его чутье, до того дремавшее, подает ему отчетливые сигналы, которых он прежде не замечал. Просто прикрыл глаза, как делал всегда во время работы, и почувствовал их присутствие. Много. Человек пятнадцать, если не больше. Зудящие точки на периферии сознания, каждая из которых отчетлива и ярка, как сполох фонаря в темном подвале. Не было покалывания в затылке, по которому он привык ориентироваться, новое ощущение было куда глубже и вместе с тем более расплывчато. Подобное он ощущал, когда смотрел на пойманного Гнильца. Это новое чувство было нечеловеческим, но оно позволяло ему видеть то, что не могли передать человеческие органы чувств. И Маан принял его помощь без колебаний. Пятнадцать человек — значит, подняли два отдела. Много. Очень много. Столько поднимают для зачистки глубокого опасного «гнезда», но не для поимки «двойки». Пятнадцать к одному. Без учета Кулаков, которых не меньше трех десятков. Но в некоторых случаях, видимо, такой расклад вполне объясним. Мунну виднее. При мысли о шефе, сидящем сейчас в своей крошечной коморке, ждущем отчета о проведенной операции, Маан задохнулся от ненависти, и сам не заметил, как прутья разошлись в стороны. Зазор получился невелик, парой месяцев раньше он ни за что не пролез бы в эту щель. Но за прошедшее время многое изменилось, не только его тело. Маан повел плечами, отходя на шаг. Он был готов. Сделать несколько глубоких вдохов, сосредоточиться. И броситься вперед. Маан чувствовал близкое присутствие помеченных печатью Гнили, но зыбкой, слабой, колеблющейся. «Нули». Инспекторы. Псы Мунна. Двое находились неподалеку от пустыря. Еще непривычное новое ощущение не давало ориентации в расстоянии. Те могли быть под окнами или в двадцати метрах поодаль. Они все бравые инспекторы, но если кто-нибудь из них преградит ему дорогу… Маан крепче сжал «ключ». Он не успел сделать и двух вдохов. Из прихожей раздался негромкий треск, точно кто-то наступил ногой на старую прогнившую половицу. В этом грохоте звучала какая-то недосказанность, он не был полон, и Маан, оборачиваясь от окна, вдруг понял, что сейчас услышит. Но его окружала тишина. А спустя крошечный отрезок времени, которого ему сердцу не хватило бы даже для одного удара, в гостиную что-то скользнуло — белесое, почти невидимое, как разряд крошечной молнии. Точно кто-то начертал тончайший, стелющийся над полом пунктир. Еще прежде, чем он коснулся стены, мир вдруг дрогнул, завибрировал, прыгнул в сторону. Воздух отчего-то стал невообразимо прозрачен, звонок, но окружающие предметы вдруг причудливо выгнулись, точно в искривленных зеркалах, стали переплетаться друг с другом. Маан оказался в центре искаженного мира, знакомая комната обернулась лабиринтом, в котором постоянно что-то плыло, менялось, скользило. Его удивило, что все это происходило совершенно бесшумно. Он видел, как медленно осыпается, распухая на глазах, облако штукатурки в том месте, где линия коснулась стены, все еще в полной тишине, лишь ощущая удары своего сердца, медленные и низкие. «Оглушило», — понял Маан и стал протискиваться в окно. Ему не было известно, как воздействует «римская свеча» на находящегося в замкнутом помещении человека. Но он догадывался, что Кулаки решат применить тяжелую артиллерию. Продираясь через решетку, он изо всех сил зажмурился, и не зря: в комнате что-то полыхнуло, запахло горелым пластиком и чем-то еще, сквозь веки Маан увидел ослепительно-яркую кляксу. Если бы он не находился к «свече» спиной, то сейчас валялся бы на полу, скорчившись от нестерпимой боли в выжженных глазах. Но и без того его тело слушалось неохотно, шаталось, как у пьяного, дрожало. Обычный человек при воздействии звуковой волны подобной мощности чаще всего лишается чувств на месте. Некоторым разрывает барабанные перепонки. Тело Маана оказалось крепче. В какой-то момент ему подумалось, что он не протиснется. Торс застрял между прутьями, зацепившись каменно-твердыми струпьями на боку так, что захрустели остатки рамы. Маан выдохнул и потянулся вперед, понимая, что первая его попытка станет и последней. Он рванулся сквозь сталь, забыв про то, что способен чувствовать боль, что в мире вообще существует боль. Будь его покров не так крепок, то, наверное, разорвался на части. Он почувствовал, как сопротивление постепенно исчезает. Слишком медленно. Он еще не мог ничего слышать, но ощущал вибрацию сродни небольшому землетрясению — это люди, пришедшие за ним, бежали по гостиной, расшвыривая в стороны то, что когда-то было мебелью. Жалко Кло. Она любила эту мебель и любила этот дом, который уже наполовину уничтожен. Но у Кло сейчас должны быть другие проблемы. ГЛАВА 20 Они успели раньше, чем он ожидал. В комнату ворвались сразу трое. Двое Кулаков впереди — Маан даже не успел рассмотреть их обычно безразличные глаза в прорезях масок — сосредоточенные, невероятно пластичные фигуры, двигающиеся с пленительной и гибельной грацией. Точно и не люди, а хитрые механизмы, разворачивающиеся в боевое положение, упруго, быстро, контролируя каждый квадратный миллиметр окружающей поверхности. За ними Маан разглядел знакомый костюм и ежик светло-русых вихрастых волос. Лалин. С пистолетом в руке, бледный от напряжения, до такой степени, что лицо выглядело заострившимся, хрупким, совсем не похожим на образ вчерашнего мальчишки. — Контроль! — Лалин ворвался вперед Кулаков, которые наводили на Гнильца свои автоматы, — Стоять! Маан даже не понял, как ему удалось выскочить. Кажется, он инстинктивно вложил в последний рывок все свои силы, и прутья все-таки не выдержали. Осознание, что его прием сработал, пришло не сразу. Просто небо кувыркнулось перед глазами, скакнуло куда-то вверх в облаке мелкого сора, и несколько раз перекатилось. Тупая боль в животе — наверное, ударился при падении. Как тычок в солнечное сплетение. Он лежал на сырой земле, чувствовал ее терпкий, невыразимо приятный запах, и пытался восстановить выбитое из груди дыхание. Стена собственного дома, уходившая вверх, казалась высоченной башней, поднимающейся до самого купола. Где-то там, в высоте, горели осветительные сферы, безжалостные и ослепляющие. Слух вернулся удивительно быстро. А может, очереди выстрелов, прозвучавшие в небольшой комнате, породили гулкое эхо. Маан видел, как разлетается в клочья рама, и удивился тому, как буднично и некрасиво выглядят перемалывающие дерево и металл пули. Словно чьи-то невидимые, но одаренные чудовищной силой руки деловито отщипывали небольшие кусочки, вырывали с мясом петли, отколупывали неровные ошметки облицовочных панелей. Не успели. Может, вы лучшие ребята Мунна, но этого недостаточно, чтобы схватить Джата Маана. Не ожидали такой прыти от «двойки», а? Готовились взять теплым, в постели. Старик — что с ним возиться… Маан сжал одеревеневшую правую ладонь, ощущая досадную пустоту в ней. Не хватало тяжести теплого ребристого металла. Вскочить и выстрелить несколько раз через оконный проем, пока эти остолопы бездумно опустошают магазины. На мгновение ему пригрезилось, как ловко и мягко подныривает белая точка целика под черные фигуры, упираясь в то место, где смыкаются пластины бронежилета, как мягко, оставляя в ушах легкий стальной звон, бьет в ладонь рукоять, отщелкивая кажущиеся крошечными гильзы. А фигуры послушно падают, ломаясь пополам, как сложенные, бесшумно, обращаясь неподвижными темными свертками. И Лалина тоже. Его в первую очередь. Маан даже застонал — так не хватало пистолета. Хоть «ключ» не выронил, но толку с него… И не оцарапать. Светочувствительность не спешила о себе напоминать, и Маан был благодарен Гнили за это. Ослепший, он далеко бы не ушел. Маан с трудом поднялся и осмотрелся. Быстро, снимая картинку, как учили еще в армии: скользя взглядом и выхватывая лишь ключевые детали, высвечивая их, а все прочее, второстепенное, оставляя в тени. Нетронутая полоса земли. Стена соседского дома. Знакомый проем. Пусто. Не веря своей удаче, Маан, пригнувшись, побежал, увязая в мягком грунте. Из комнаты уже не стреляли. Успели понять, что палят в пустоту. Или Лалин одернул. Он парень ловкий, и соображает быстро. Теперь главное — добраться до проема между домами до того, как кто-то высунется в окно. Он не опасался погони: Кулаку в его полном боевом облачении никогда не протиснуться в ту щель, через которую он вылез, но отвратительное ощущение жгло между лопаток, точно тавро, напоминая, что спина его представляет отличную мишень. С пяти метров не промахиваются. Не эти ребята. Маан бежал, то и дело поскальзываясь на влажной земле. Несколько раз он чуть не упал, но нервная система, видимо, успела частично перестроиться, приспособившись под новое тело, координация движений была не хуже, чем двадцать лет назад. Оно казалось неуклюжим, громоздким, насекомоподобным, но слушалось его приказов, а большего Маану и не требовалось. Пустырь он проскочил в несколько секунд, не встретив сопротивления. Значит, обкладывали в спешке. Не перекрыли подходов. Еще чувствовалось близкое присутствие «нулей», это ощущение зудело под сводами черепа, точно туда запустили множество крошечных пузырей углекислого газа. Маан скользнул в проем. Здесь было темно, сухо, пахло краской и каким-то лишайником, но места было достаточно, чтобы он мог двигаться боком. Трещала обдираемая с камня штукатурка. На нем оставались обрывки халата, но теперь это было не более чем ветхое тряпье. В некоторых местах, там, где тело терлось о решетку, на ткани показались желто-зеленые разводы. Значит, его кровь уже не красная. Но есть ли разница — лишь бы уйти живым. А он верил, что у него получится. «Сопляки, — думал Маан, и мысли черными колючими воронами вились под прерывистое дыхание, раздувающее грудь, — Явились вот так запросто. Как будто ожидали увидеть „тухлый суп“ или вросший в стены беспомощный status-tutus». Плевать на вещи и припасы. Маан вынес самое главное — жизнь. А дальше он что-нибудь придумает. Маан выбрался из тесного каменного коридора в двух домах от его собственного. По глазам хлестнул свет, пришлось на секунду зажмуриться. Маленький палисадничек был аккуратно засажен крошечными цветами, которых Маан раздавил своими потерявшими чувствительность ороговевшими ступнями. Но ему пришлось открыть глаза, когда кто-то рядом голосом металлическим и уверенным сказал: — Контроль! Стоять на месте. «Вот, — стукнула в висок со стеклянным звоном крохотная мыслишка, — Не сопляки. Сработали. Молодцы…» — Не двигаться! Любое резкое движение будет считаться сопротивлением и подавляться немедленно. Значит, продумали. Подстраховались. Не снайперы, как он и учил: небольшие отряды, перекрывающие пути бегства. Просто и эффективно, как и все в Санитарном Контроле. — Стоять на месте! Маан ощутил присутствие двух «нулей» рядом — бледные, точно тающие в сыром воздухе, сгустки. Они выглядели незаконченными, беспомощными. Легкий, едва намеченный, узор Гнили, не проникший под кожу. Видимое подобие. Зародыш, эмбрион. Это смотрелось жалко. — Оставаться на месте, — не унимался голос, — Выполнять приказы. Любое резкое движение… — Я слышал, Тай-йин, — сказал он вслух, открывая глаза, — К чему повторять? Кроме того, я давно помню все эти формулировки, сам произносил их много лет. Тай-йин ухмыльнулся. Получился оскал в обрамлении побелевших от напряжения губ. Обычно смешливые раскосые глаза блестели оружейным металлом. Это был другой Тай-йин, незнакомый ему. Собранный, сжавшийся, готовый действовать. Пистолет он держал уверенно, направив его в живот Маану. И тот знал, что, стоит только шевельнуться, Тай-йин выстрелит тут же, не раздумывая. Как и любой другой на его месте. Немного поодаль стоял Хольд. Такой же огромный, каким Маан его помнил, но вовсе не выглядящий неуклюжим или неповоротливым. В положении мускулистого тела, на котором едва сошелся бронежилет, проглядывала животная, хищная, готовая распрямиться с гибкостью тетивы, энергия. — Он у нас, — коротко отрапортовал Тай-йин в микрофон, — Третий выход. Не было слышно, что ему ответили — Геалах?.. — но и без того можно догадаться. Удерживать Гнильца до прибытия Кулаков. Контролировать обстановку. Ждать. Иного в таком случае не говорят. Молодец. Тай-йин. Старик должен отметить. Личная благодарность Мунна в досье — штука весомая. Впрочем, такой улов заслуживает чего-то более серьезного. Например, повышения в социальном классе на одну ступень. — Хорошо сработано. Геалах не дает вам расслабляться. — Заткнись, — процедил Тай-йин негромко, — Молчи, Гнилец. Маан увидел сцену со стороны — двух напряженных мужчин в строгих костюмах с оружием в руках и, напротив них, скорчившееся горбатое человекоподобное существо с массивным, раздувшимся торсом. Бесцветные клочья, когда-то бывшие одеждой, не скрывают ороговевшего колючего панциря под ними. В опущенной руке — бесполезный «ключ». Поимка чудовища. Хороший кадр для телепостановки. Подходящее окружение, красивые мужественные лица, неярко блестящее оружие. — Меня зовут Маан, если ты забыл, Тай-йин. Тот стиснул зубы. Взгляд в лицо бывшему шефу дался ему с большим трудом. И в этом взгляде Маан прочел лишь явственное отвращение. — Тебя никак не зовут, Гнилец. И если ты еще раз откроешь свою пасть, я запечатаю ее свинцом. Маан подумал, что человек, держащий его на прицеле и, без сомнения, готовый выполнить обещание, совсем не похож на того Тай-йина, которого знал прежде. Он моргнул и ощутил, как резко, щелчком, изменилась картина перед глазами, как его мировосприятие исказилось, сместившись в иной, недоступный ему ранее, диапазон. Но это не было деформацией зрительного нерва или сетчатки. Метаморфоза была куда глубже. Изменился сам мир вокруг него. Маан больше не видел Тай-йина, смешливого и ловкого коротышку с лукавым и озорным взглядом, на языке у которого вечно крутилось, готовое сорваться, острое словцо. Не было и добродушного, неспешного здоровяка Хольда. Вместо них перед ним стояли двое бесконечно чуждых ему существ, с которыми он не имел ничего общего даже на генетическом уровне. Хищники, скалящие тонкие клыки, в ожидании добычи, и его крови. Это изменение в восприятии было столь глубоким, что Маан пошатнулся. Прошло бесконечно малое количество времени, но он уже ощущал себя переродившимся и прожившим с тех пор несколько столетий. Новая картина мира была столь понятна и проста, но при этом окрашена в такие цвета, что его мыслям понадобилось усилие, чтобы приспособиться к ней, проложить себе новое русло. Когда он окинул мир измененным взглядом, Тай-йин машинально отступил на шаг. Видимо, в студенистых глазах Маана проскользнуло что-то, чего никогда не было и быть не могло во взгляде старшего инспектора Джата Маана. Но оставалось еще кое-что, без чего превращение было бы неполным. И Маан с ясностью, рожденной новыми мыслями, вдруг отчетливо понял, чего не хватало. «Я Гнилец», — сказал он про себя. И от простых этих слов вдруг повеяло такой энергией, что у него защипало под кожей. Он повел плечами и стал стаскивать с себя остатки ткани. — Не двигаться! — рявкнул Хольд, выступая из-за спины Тай-йина. В руке его блестел знакомый револьвер, огромный настолько, что даже не походил на оружие, лишь на причудливый и сложный механизм. — Заткнись, — беззлобно ответил Маан, срывая заскорузлые, пропитанные густой желтой жижей, лоскуты. Тай-йин хотел что-то сказать, даже скулы напряглись, но зрелище, видимо, было настолько завораживающим в своей отвратительности, что слова застряли у него в горле. Под тканью было его преобразившееся, настоящее тело. Бугристое, поросшее короткими тупыми шипами, похожее на панцирь краба, источающее резко пахнущий едкий ихор. Оно не могло принадлежать человеку — да и не принадлежало ему. Маан с удовольствием ощутил себя обнаженным. Словно скинул давно стесняющую его шкуру. «Это я, — сказал он мысленно, удивляясь своему огромному, твердому, маслянисто блестящему телу, — Все это — я». Тай-йина передернуло от отвращения. Губы сделали несколько судорожных движений. Кажется, его мучительно тошнило, но только многолетняя привычка мешала ему опорожнить желудок прямо здесь. Момент бессилия. Обычной и объяснимой человеческой слабости. Маан не собирался ждать. Он шагнул вперед, поднимая «ключ», свое нелепое и бесполезное оружие. И мир послушно стал прозрачным и гладким, точно отраженным на стекле, растянулся, сделался безграничен, как освещенная слепящим светом арена. На этой арене было лишь трое. И один из них уже начал действовать. Тай-йин понял его движение в первую секунду. Он опытен и обладает отличной реакцией, но его подвела лишь бытность человеком. Увидев Маана, который вдруг вырос на расстоянии метра от него, стал наводить пистолет с учетом изменившегося расположения фигур. Он бы успел, если сделал это на долю секунды раньше. Но вид Маана был столь отвратителен и ужасен, что мгновение было израсходовано естественной реакцией организма, который видит нечто невообразимо отталкивающее, и цепенеет. Пистолет уткнулся Маану в плечо, тот оттолкнул ствол, сбрасывая в сторону и оказываясь прижатым к Тай-йину почти вплотную, успел удивиться, как послушно плывет «ключ» по воздуху, устремляясь к подбородку бывшего подчиненного. Маан поймал его последний взгляд, но в том не нашлось места для эмоций, не было чувств — матовый взгляд живого существа, которое ощутило прикосновение смерти и обмерло, послушное, в ее сухих объятиях. Звук, с которым сработал спусковой крючок, был совсем негромким, как клацанье дырокола. Он не походил на грохот, который обычно издает оружие. И Маану какое-то время даже казалось, что ничего не произойдет. Краем глаза он видел, как медленно разворачивается револьвер Хольда, ловя хромированным дулом солнечные блики. А потом раздался еще один звук, глубокий и мощный. Утробный лязг сработавшего капкана. Неведомая сила схватила Тай-йина за подбородок и задрала голову вверх, так резко и сильно, что даже не успели хрустнуть ломающиеся шейные позвонки. Потом надулись щеки, точно Тай-йин зачем-то набрал полный рот воздуха, и вся голова вдруг стала увеличиваться, распухать. Кожа натянулась так, что глаза перестали быть раскосыми, сделались распахнутыми и будто безмерно удивленными. Но момент этот был очень короток, и сменился оглушающим хрустом, когда голова Тай-йина лопнула, обратившись подобием извергающегося вулкана. Красное, серое полетело клочьями во все стороны. Маану показалось, что он успел заметить осколок челюсти, удивительно гладкий и белый. Из того места, где остался обрубок шеи, толстый, пульсирующий, как перерубленный пожарный шланг, с видимыми в центре неровными желтоватыми пластинами позвонков, поднимался сероватый дым. Запах паленого мяса был столь силен, что у Маана перехватило дыхание. Легкие, казалось, были забиты испепеленной человеческой плотью. На лице он ощущал теплую влагу. Липкую, как свежий сладкий кисель вроде того, что иногда варила из ламинарий Кло. Тело Тай-йина умирало дольше, чем он сам. Какое-то время стояло, прижавшись к Маану, даже как будто стараясь удержать равновесие. Рука с поднятым пистолетом бессмысленно дергалась, пытался сжаться напрягшийся на спусковом крючке палец с аккуратно остриженным ногтем. Но чтобы спустить курок, сил умирающего тела уже не доставало. Оно обмякло, начало заваливаться набок, и Маан позволил ему упасть, толкнув на напарника. Хольд успел выстрелить. Его револьвер, осветившись изнутри, исторг из дула злой колючий оранжевый лепесток, раздробивший воздух на дребезжащие части. Пороховая гарь ударила в лицо смрадным огненным вихрем, вновь оглушила его, но Маан знал, что успеет. Он позволил Хольду увидеть свой промах и понять его. Великан заворчал, пытаясь отстраниться от окровавленного тела, бывшего еще недавно Тай-йином, приникшего к нему. Но он пропустил момент, когда мог выстрелить вторично. И Маан, подобравшись к Хольду вплотную, сделал то, что подсказывало ему его новое тело. Не рассуждая, одним естественным, рожденным глубоко внутри, движением. Он выбросил вперед правую руку с растопыренной ладонью. Маан ощутил резкую боль в запястье, когда его пальцы, эти непослушные окаменевшие отростки, уже не способные взять трубку войсаппарата, встретились с левой стороной лица Хольда и прошли сквозь него, распоров кожу и смешав ее с осколками черепа. Один из пальцев попал в глаз, превратив глазницу в пузырящийся слепой кратер. Голова, наполовину смятая, как кувшин из сырой глины, качнулась, запрокидываясь, в ней что-то хрустнуло, когда Маан вырвал наружу обагренную дымящейся кровью руку. Но Хольд остался в сознании. Чудовищная жизненная сила не дала ему рухнуть на месте, хотя по выражению уцелевшего глаза и было видно, что великан контужен, и единственное, на что его хватает — удерживать свой рассудок в сознании. На крик сил уже не осталось — Хольд тихо захрипел и, прижимая руки к разорванному лицу, повалился на землю, огромный и тяжелый, как осевший многотонный столб. Маан растерянно взглянул на свою руку и вытер ее о бедро. Два неподвижных тела лежали около его ног. Новое чутье позволяло ему видеть узоры их жизней. От Тай-йина не осталось ничего, кроме тающих слюдяных спиралей, но это уже была не жизнь, лишь растворяющиеся обломки ее. Хольд умирал, и его слепок дрожал, как огонек на ветру. Маан хотел было поднять оружие, но вовремя понял, что оно будет лишь бесполезным грузом — теряющие подвижность пальцы не позволят ему нажать на спусковой крючок. К черту. Если ему понадобится оружие, тело обеспечит его всем необходимым. Оно умно и проворно, и не даст уничтожить себя слишком просто. Маан поймал затухающий, быстро стекленеющий взгляд Хольда, скорчившегося на земле, хотел было подойти и прекратить его страдания, но не стал этого делать. — Мучайся, ублюдок, — сказал хрипло, — до самой смерти. Развернувшись, он двинулся дальше. Бежать было тяжело, его грузное тело не было приспособлено для бега, подволакивало ногу, тряслось, но Маан упорно тянул его все дальше. Через несколько секунд здесь появится погоня. Сюда сейчас бегут все Кулаки и инспекторы, стянутые к дому. Может, Геалах уже успел сообщить Мунну, и тот направил к нему все свободные силы Контроля. К дьяволу их. Через две минуты Маан уйдет навсегда. Затаится в тех местах, где годами не появляется человек. Он, бывший когда-то инспектором Джатом Мааном, будет существовать там, где не бывает света, и единственный звук — шелест капель воды. Его личный мир, надежный и безопасный. «Гнездо». Он рассмеялся, вспомнив это глупое человеческое слово, в котором не было ни сути, ни понимания. Маан бежал медленнее, чем ему бы хотелось, борясь со жгучим желанием остановиться и перевести дух. Сейчас в движении заключалась вся его жизнь. Теперь ни к чему дьявольская хитрость или животная сила. Если погоня настигнет его, не спасет ничего. Расстреляют издалека, без пощады. Двое мертвых инспекторов — более чем достаточный повод разорвать поганого Гнильца свинцовым хлыстом очереди, несмотря на все приказы Мунна и инструкции Геалаха. Такое не прощают. Но, в его положении, он все равно ничего не потерял. Его будут ненавидеть больше — и только. Маан начал волноваться: точка назначения, намеченная еще несколько недель назад, все не показывалась. Вероятно, он двигался слишком медленно. Или сбился с направления. Последнее было менее вероятно: Маан долгие часы просиживал над картой, изучая мельчайшие детали и прокладывая десятки альтернативных путей. Он бежал, петляя, между невысоких одноэтажных домов, огибая живые изгороди или ломая их на своем пути. Хороший жилой блок, он стоил каждого потраченного социального очка. Не больше сотни домов — очень удобно, когда приходится сломя голову бежать от погони. Случись это в трущобах, его бы не спасли и быстрые ноги. Слишком много людей и камня, тысячи глаз. Никакому Гнильцу не сбежать из того лабиринта. Маан хрипло рассмеялся на бегу: выходит, даже зараженные, выброшенные обществом уродцы, разнятся между собой. У Гнильца куда больше шансов уцелеть, если у него высокий социальный класс, например, двадцать шестой, и есть возможность проживать в хорошем жилом блоке. Миновав очередной сад и разорвав проход в сетчатом заборе, поверх которого ржавела колючая проволока, Маан понял, что достиг цели. Его ноги кровоточили, дыхание билось в груди хрипящей судорогой, перед глазами плыло, но он дошел, достиг — и все остальное с этого момента не имело значения. Теперь начинается его новая жизнь. О которой Маан ничего не знает, кроме того, что ему придется тяжело, очень тяжело. Полная тишины и одиночества. И тьмы. Маан подошел к огромному бетонному коробу, утопленному в земле. Сверху он был затянут решеткой, под которой был лишь прямоугольник темноты, ведущий вниз, откуда доносился едва слышимый звук текущей воды и отдаленный перестук насосов. Еще одно удобство обитания в элитном жилом блоке: собственная система водоочистки. Конечно, она куда меньше обычной станции водоснабжения, но Маан полагал, что даже этого ему хватит с избытком. Он достаточно много времени провел под землей, в поисках Гнильцов, чтобы представлять себе внутреннее устройство подобной системы. Километры трубопроводов и отстойников, связанные в подобие адской паутины, сотни и тысячи самых разных агрегатов, работающих в автономном режиме без присутствия человека. Титаническое механическое существо, закопавшееся в землю и снабжающее сотни домов очищенной водой. Маан вдохнул воздух, казавшийся здесь прохладным, текущим снизу, из непроглядной темноты; доносивший волну сырости, ржавчины и плесени. Что-то, что нельзя встретить на поверхности. Другой мир с иными запахами. Его, Маана, новый мир. Он разорвал сетку одним движением, вспоров как ветхую ткань. Образовалась широкая щель, в которую Маан без проблем протиснулся бы, будь даже в два раза шире. Можно позволить себе задержаться на поверхности. Прыгать придется вслепую, не зная, что встретит его внизу — ровный камень или ржавые шипы старой арматуры. Или же фильтр, который равнодушно перемолотит в труху любую плоть, сунувшуюся к нему в пасть. Этот мир может отвергать незваных гостей. Но такого обитателя он обязан принять. Маан вздрогнул. Чутье дало ему ощутить приближающуюся тревожную метку. Ее узор почудился знакомым, уже виденным когда-то. Этот слепок чьей-то чужой ауры кипел энергией, казался тихо гудящим, и оттого не походил на прочие. Глупо было медлить, но Маан позволил себе эту последнюю крохотную заминку. Преследователь явно был без поддержки — то ли отбился от остальных, то ли предпочитал искать в одиночку. А может, был достаточно умен, чтобы точно знать, куда двигаться. Маан его не боялся. Он был в полушаге от своего нового мира. Вниз за ним не последует никто. — Эй, Джат! От стены отделилась фигура в сером плаще поверх привычного непримечательного костюма. Человек шел, не спеша, уверенно глядя ему прямо в глаза. Внимательно, изучающе, осторожно. Но в руках не было оружия, лишь дымящаяся сигарета, оставляющая за собой зыбкий шлейф. Гэйн Геалах собственной персоной. Уставший, но, кажется, не запыхавшийся. Маан зарычал. Грозно, как загнанный в угол зверь, оскалив бесформенные зубы, едва ли похожие на человеческие. Но Геалах не испугался, или, по крайней мере, не подал виду. Он шел спокойно, не сводя с него взгляда. — Джат! — Чего тебе? — выдавил Маан. Близость лаза успокаивала, он знал, что успеет туда юркнуть. Преследователи уже опоздали. Все кончено. Но Геалах… — Привет, старик, — тот, точно коснувшись незримой границы, остановился в пяти метрах от него, бросил сигарету, — Так и знал, что ты здесь будешь. Значит, в коллектор? — Не все ли равно? Он пожал плечами. — Понимаю. Жаль. Я думал, у нас еще будет время поговорить. Маану захотелось рассмеяться, но он почувствовал, что этот смех будет похож на рык, и сдержал его. — Посмотри на меня внимательнее. Поговорить? О чем, Гэйн? О том, как мне хорошо будет у Мунна? Ты пришел передать приглашение? Поздно, старик. Я всегда знал, что тебе рано идти в начальники отдела. Упустил меня. Бездарно. Хольда и Тай-йина я кончил по пути. Придется набирать новых ребят. Долговязый инспектор хмыкнул в усы. — Значит, они были слишком медленными. Это к лучшему. Я бы рано или поздно выгнал их, как минимум Тай-йина. Его смех действовал мне на нервы. А Хольду всегда не хватало мозгов. Новый отдел будет сильнее и дисциплинированнее. Ты распустил ребят за столько лет. — Теперь это твоя проблема. Хотел мне что-то сказать, Гэйн? Только знай: я уже не Маан. Нервная система, помнишь?.. Я Гнилец. Уверен, что хочешь со мной говорить? — Я уже говорю с тобой. И ты — мой старый друг, которого я знаю много лет. Маан развел руки, позволяя Геалаху увидеть его новое тело целиком. Но у того всегда были крепкие нервы — он сглотнул, выругался под нос, но не отступил. — Я чудовище, Гэйн. Из того рода, который ты поклялся истреблять любой ценой. Или твоя клятва уже не в силе? Если бы Кло не позвонила… Черт возьми, может, я сожрал бы их обеих — и ее и Бесс?.. Геалах качнул головой. — Кло не звонила. — Что? — Уже неважно. Ты, в первую очередь мой друг, Маан. И я прошу тебя не делать того, что ты собрался. Оттуда не будет возврата, сам знаешь. Ушедшие вниз никогда не возвращаются. — Я близок к третьей стадии. Здесь мне нечего делать. И ты будешь выглядеть идиотом, если постараешься меня переубедить. Геалах выставил перед собой ладони в нарочито мирном жесте. — Послушай меня, старика Гэйна. У меня есть слово Мунна. Слово Мунна, понимаешь? Ты не обычный Гнилец. Ты… — Особый случай? — он захохотал. — Более чем, — твердо ответил Геалах, — С тобой произошло несчастье, и единственное, что сейчас интересует Мунна — понять, как это произошло. Чтобы спасти тебя. И других, если этот случай окажется не единичен. Представляешь, сколько жирных хитрых ублюдков из Совета Координаторов и министерств сейчас трясутся на своих морщинистых задницах? Их панацею отменили. Железная гарантия уже не такая непоколебимая. Нам надо понять механизм. Мунн гарантирует лично — с тобой будут обращаться как с человеком. Никаких издевательств, боли, вивисекции. Маан замер, поглядывая на отворившийся темный зев, ведущий в сырую темноту. Это было просто — сделать небольшой шаг и закончить этот разговор, неуместный и странный. Геалах расценил его молчание по-своему. — Я могу позвонить сейчас Мунну, и он подтвердит лично. Хочешь? — Не стоит. Значит, я буду жить как человек? — Насколько это возможно, конечно. Сам понимаешь, со свободным перемещением будет сложновато. Но да, мы предпримем все меры, чтобы не чувствовалось неудобств. И никто не сделает тебя лабораторной мышью, раз ты это хочешь услышать. Изучим твой случай болезни, и, если ее можно остановить или обратить вспять, мы сделаем все, что зависит от Санитарного Контроля. — Так, для этого вы штурмовали мой дом, обкладывали как зверя? — Маан осклабился, с удовольствием заметив, как у Геалаха дернулось веко, — Вы хотели передать предложение Мунна? — Извини. Ты же должен понимать. Мы не были уверены, что твоя психика еще адекватна. И необходимо было удостовериться в том, что ты не скроешься. — Проще говоря, задавить, как обычного Гнильца, а потом уже передать предложение? Да, в этой ситуации мне было бы сложно отказать, пожалуй. Не говори, понимаю. А стреляли в меня почему? — Кулаки, — зло сказал Геалах, — Безмозглы, как и все исполнительные механизмы. У них был приказ применять оружие лишь в крайнем случае, для самозащиты. Должно быть, не выдержали нервы. Для них любой Гнилец — мишень. Я разберусь с ними сам. — Правдоподобно. — Это правда. Иначе я бы не стоял здесь сейчас, один и без оружия. Я пришел говорить, Джат. Не дать тебе совершить шаг, после которого уже не будет возврата. Ты не выживешь там, внизу. Не выживешь как человек. — Раскрой глаза. Я давно уже не человек. — Вздор. Тебе пришлось нелегко, но внутри ты такой же, как и прежде. Пока еще. Оторвавшись от общества, замуровав себя в толще камня, в вечной темноте, ты начнешь разлагаться куда стремительнее. Быстро потеряешь рассудок и уже не будешь отличаться от тех Гнильцов, которых сам когда-то ловил. Убьешь себя. Понял? — А Гэйн Геалах, значит, пришел, чтобы меня спасти? — Да. Ты нужен нам — мне и Мунну. И своей семье. — У меня нет больше семьи. — У тебя прекрасная жена Кло, и дочка Бесс, которые любят тебя. Не бросай их. Геалах говорил спокойно, увещевающее, не пытаясь подойти ближе. Маан подумал, что сейчас ему, наверное, очень хочется курить. Мунн… Сидящий в тишине своего кабинета старик, с ясным проницательным взглядом вовсе не стариковских глаз. Основа основ Контроля, его живой стержень, его суть и начало. Он готов простить слабое тело и принять обратно. Чтобы вылечить и вернуть ему жизнь. — Докажи, что ты еще человек, — сказал Геалах твердо, — Сделай правильный выбор. И я верну тебе все, что ты потерял. Если он сейчас ответит Геалаху, кто именно сделает выбор? Маан-человек или Маан-Гнилец? Чье слово будет последним? Видимо, в его лице осталось достаточно много человеческого, чтобы Геалах смог распознать овладевшее им колебание. — Ты нужен нам, Джат, — сказал он, дергая ус, — Не убивай себя. — Значит, Мунн дает слово, что со мной будут обращаться как с человеком? — Именно так. — Мне позволят жить с семьей? — Можешь быть уверен. Я говорил с Кло, она напугана, но она вернется к тебе сразу же, как только увидит, что ты остался человеком. — Я убил двух твоих людей. — Глупости. Это был несчастный случай во время тренировки, приближенной к реальным условиям. Виновные понесут наказание. — Значит, возвращение раскаявшегося сына в лоно семьи? Прощение всех грехов? — Подпись Мунна под амнистией, старик. Маан помолчал, глядя на Гэйна. — Я выслушал тебя. А теперь иди к черту. Геалах прищурил глаза, отчего взгляд стал еще более острым, пронизывающим. — Что? — Убирайся. Из тебя вышел бы хороший актер, но ты переиграл. — Я не понимаю тебя сейчас, Джат. — Думал, что я уже с трудом соображаю? Слишком вкусная наживка. Поспешил, Гэйн. Но это было неплохо. Передай Мунну мои наилучшие пожелания. — Значит, ты… — Иду вниз. И в следующий раз не попадайся мне. Скорее всего… Полагаю, это станет последней нашей встречей. Против ожиданий, Геалах не огорчился таким итогом. Он покачал головой и, как-то разом поскучнев, опустив сутулые плечи, бросил, обращаясь, кажется, больше к самому себе: — К черту… В любом случае это был глупый разговор. Сперва Маану показалось, что резкий порыв ветра подхватил полу плаща Геалаха и рванул в сторону. Но они стояли на открытом пространстве, где негде было взяться генератору искусственного ветра. Слишком поздно Маан понял. Он начал двигаться, пытаясь развернуть неуклюжее тело, пригнуть его. Гэйн всегда был быстр. До невероятия. Маан слишком давно видел его в деле и забыл — насколько. Только когда под складками ткани блеснул металл, Маан понял: поздно. Эта мысль — «Не успеть!» — резанула сознание, осветив все окружающее зыбким мертвенным лучом. Геалах выстрелил от пояса, навскидку. На таком расстоянии не было нужды целиться. Горячий толчок в живот. В глубине большого тела Маана вспух крохотный раскаленный комок боли, стремительно развернувший свои острые лепестки, вспоровшие беззащитную съежившуюся плоть. Враз потеряв опору, Маан зашатался. Боль обжигала изнутри — словно он вдохнул вместо воздуха полную грудь раскаленного газа. Недостаточно прочный. Еще не Гнилец. Слишком много человеческого. Маан отнял руку от живота. Она была испачкана густым и серо-желтым. Он глупо уставился на перепачканную ладонь, не понимая, что делать дальше. Его тело, умевшее принимать решения и выполнять их, теперь молчало, корчась в спазмах. Глупо. Девять тяжелых ранений — и впервые пуля. Маан растерянно посмотрел на Геалаха. Попытался что-то сказать, но кокон боли в животе распух, вытесняя дыхание. Гэйн стоял на прежнем месте, равнодушно наблюдая за ним. Держа пистолет в вытянутой руке, безразлично и спокойно. — Не успел отрастить прочную шкуру? — спросил он, поморщившись, — Так я и думал. Готов спорить, у тебя по-прежнему одно сердце. Впрочем, я обещал Мунну его не трогать. У старика на него есть свои планы. В попытке шагнуть навстречу, Маан не удержался на ногах, упал набок. Геалах снизу казался еще более высоким, бесконечным, нависающим. Маан видел его пожелтевшие от табака усы и тонкие искривленные губы под ними. — Больно, Гнилец? Корчишься, как таракан, которого проткнули иглой. Знаешь, сколько я видел таких, как ты? Некоторых я добивал. Не оттого, что мне было их жаль. Мне просто это нравилось. Но у тебя другая судьба. Что? Не слышу тебя. Хочешь что-то сказать? Маан нечленораздельно хрипел. Он подумал, что, если сил хватит, чтобы проползти метра два, у него будет шанс впиться Геалаху в ногу. Схватить — зубами — размалывая кости в кашу. Повалить. Нащупать теплую пульсирующую шею. И разорвать ее. Но он уж очень хорошо знал Геалаха, чтобы понимать: тот слишком осторожен. И быстр. Один из лучших псов Мунна. Нет. Теперь уже — лучший. — Сколько сил мы на тебя потратили. Сколько времени. А ты чуть все не испортил. И ребят жалко. Знаешь, как сейчас в Конторе с кадрами? Пройдет несколько месяцев, прежде чем я найду им хорошую замену. Выстрел стеганул по позвоночнику, заставив Маана выгнуться от нестерпимой боли, равномерно перемалывающей все позвонки. Она разорвала хрящи, затопив пространство между ними расплавленным свинцом. Маан завыл, не в силах удерживать боль в себе. Слишком много для тела, еще недавно бывшего человеческим. — Не бойся, этого недостаточно, чтобы тебя убить. Почти третья стадия. Ты живуч, Гнилец. Но ходить тебе в любом случае уже не придется. У тебя впереди еще длинная жизнь. Месяца два. Не знаю, сколько ребятам Мунна потребуется времени, чтобы выпотрошить тебя, но думаю, что те не успокоятся, пока не вывернут твое тело наизнанку, со всеми зловонными потрохами. — Геалах усмехнулся, — Хитер, падаль. Почти ушел. Но ничего. И не таких брал. Ты будешь моим личным трофеем. Не из больших, но тем, что запомнится. Маан лежал в луже густой желтой крови и чувствовал, как темнеет в глазах. Голос Геалаха доносился до него издалека, преодолевая огромное расстояние. Тело было беспомощно распластано на решетке, и последние силы вытекали из него, оставляя сухую оболочку, бессмысленно глядящую вверх. Энергии хватит лишь на единственный рывок. После — пустота. Маан постарался расслабиться, через боль, перемалывающую его внутренности. Одно движение — и конец. «Скажи еще что-нибудь, — мысленно попросил он Гэйна, — Давай. Помоги мне». Геалах подошел ближе, уже не опасаясь, брезгливо пнул его ботинком в живот, отчего внутри тугими змеями скрутились и запульсировали кишки. — Мунн правильно поступил, назначив меня на это дело. Я знал, как тебя брать, видел каждый твой шаг еще до того, как тебе приходила мысль о нем. Кто-то другой поторопился бы, а я не спешил — хотел взять тебя именно в этот момент. Когда ты окончательно превратишься в Гниль, в падаль, и бросишься искать новое убежище. Правда, я чуть не дал себя опередить. Должно быть, старые привычки живучи. Ты был когда-то хорош. — Я был лучшим, мразь… — прошептал Маан. От переполнявшей тело боли его мутило, мир кружился перед глазами, темнея с каждой секундой, желтая лужа под ним становилась все больше. Маан попытался шевельнуть ногой, но тщетно — он не чувствовал своего тела ниже пояса. Пуля Геалаха, попавшая в позвоночник, наполовину парализовала его. Хороший выстрел, верный. Лишь руки слушались его, но они были настолько слабы, что Маан сомневался, может ли вложить в них свою жизнь. Только, кроме этого, у него ничего не оставалось. Слабеющие руки — и грызущая, томящаяся внутри ненависть. — Ты не был лучшим, падаль. Не путай себя с Джатом Мааном, старшим инспектором Санитарного Контроля, который сегодня погиб. Мужественно, с честью, как и жил. — Ошибаешься, — тихо ответил он Гэйну, — Это я был Джатом Мааном. Ты говоришь со мной. Во взгляде Геалаха, ироничном, со знакомым прищуром, мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Да нет же. Ты даже не человек. Маан умер сегодня, и в ближайшее время Мунн сообщит об этом официально. Я слышал, пресс-отдел подготовил речь. Ветеран, работавший в Контроле едва ли не с его основания, беззаветный служака, спасший сотни людей… Это будет красиво. Новости по телеэфиру, передовицы газет… Надеюсь, про меня когда-нибудь напишут так же. — Давай — с удовольствием оторву тебе голову. — О нет, — Геалах расхохотался, легко, чисто, как смеется уверенный в себе и своем будущем человек, — Это случится не сейчас. И вообще нескоро. Сперва я хочу чего-то добиться. Пока я самый молодой из всех начальников отделов. Лет через пять я могу стать заместителем Мунна. А ведь он тоже не мальчик… Сколько ему осталось? Лет десять? — Метишь в начальники Контроля?.. — Маан закашлялся, исторгнув на решетку горячие желтые капли, — Никогда не думал, что ты настолько честолюбив. Геалах отмахнулся. — Это не честолюбие. Кто-то же должен беречь безопасность этой планеты, ограждать жизни лунитов от чудовищной угрозы? Так почему не тот, кто умеет это делать лучше всех? Но для продвижения мне нужен ты, уродливая скорчившаяся падаль. Сколько у него осталось времени, прежде чем здесь будут люди Контроля? Маан не знал, но понимал — мало. Как и крови в его теле. Он позволит Геалаху еще несколько секунд болтать — разговаривая, тот утрачивает бдительность, расслабляется, убаюкивает себя своими же словами. А ведь сколько раз он твердил Гэйну: любой Гнилец — опасность. Постоянная, несмотря на то, ранен ли, или даже умирает. Когда рядом с тобой Гнилец, нельзя позволить себе отвлекаться ни на мгновение. Потому что уже в следующее может стать поздно. Геалах забыл азы. Непростительно для профессионала его уровня. — Ты расскажешь нам больше про добрую старую Гниль. Не сам, конечно, но твои внутренности. Мы давно научились купировать ее в нулевой стадии, но этого мало. Нам следует знать больше про ее механизм развития, ведь, только поняв врага, можно его уничтожить. О, — Геалах бросил взгляд куда-то в сторону, — Ну вот и все. Маан услышал треск веток. С таким звуком ломаются кусты, когда их задевают ноги множества бегущих людей. Шея была одеревеневшей, но Маан исхитрился повернуть голову и увидел то, что и ожидал. Кулаки были совсем рядом, метрах в пятидесяти, и быстро приближались. На фоне аккуратных садиков и живых изгородей их черные одежды выглядели неуместно и нелепо, как излишне мрачные карнавальные костюмы. Двое несли большую металлическую сеть, еще у нескольких в руках были объемные баулы с изображением красного креста — наборы для оказания медицинской помощи, рассчитанные, как подозревал Маан, и на Гнильцов. Он нужен был им живым. Им — и Геалаху, Мунну, остальным… Гнилец, бывший инспектор Контроля — ценный трофей, чья жизнь принадлежит уже не ему, а всей Луне. Наверное, он должен был почувствовать себя польщенным — не каждый Гнилец так значим для Контроля. Но в этот момент у него было более важное дело. Пока Геалах говорил, Маан успел приподняться и сместить центр тяжести на сторону, напрягая и расслабляя руки, готовя их к последнему — действительно последнему — рывку. — Гэйн… — позвал он. Геалах, наблюдавший за приближающимися Кулаками, взглянул на него. — Чего тебе, Гнилец? Лежи, отдыхай. Скоро у тебя появятся новые заботы, и на твоем месте я бы не тратил сил. — Хотел тебе что-то сказать. Пока не… — Маан захрипел, целый ручей желтой жижи вытек из его рта, испещрил решетку густой смрадной капелью, потек вниз, в непроглядную стылую темноту, — Пока мы одни. Геалах хмыкнул, закусив рыжеватый ус. — Интересно. Хотя я не уверен, что ты можешь сообщить мне что-то важное. Побереги дыхание, падаль. Маан опять захрипел, широко открывая рот. — Ты должен… знать… ты… — Не слышу, — Геалах покачал головой. — Должен… Очень… очень важно… Нахмурившись, он наклонился к Маану, присев на одно колено. Теперь его лицо находилось прямо над ним — знакомое до мельчайших черточек, принадлежащее незнакомому человеку. — Что, черт возьми? Открой шире свою пасть. Хруст веток раздавался совсем рядом, Маан уже слышал чужое дыхание, треск раций, звон амуниции. Привычные, с юности знакомые звуки. Было ясно, что за этим последует. Но Маан не планировал задерживаться, ведь и так потратил много времени. — Ты умрешь, Гэйн, — выдохнул он в нависшее над ним лицо, — Неприятно, скверно умрешь. И я надеюсь, что в тот момент я буду рядом. Глаза Геалаха расширились — но Маан не стал тратить время на то, чтобы насладиться его удивлением. Он сорвал свое полумертвое тело с решетки и бросил его вверх, заставив руки распрямиться со всей силой, которая в них оставалась. В этот рывок он вложил последнее, что имел, и знал, что повторить его не сможет. Но этого и не требовалось. Удар лбом, пришедшийся Геалаху в лицо, был страшен — из смятого носа и рта хлынула кровь, заливая Маана. Глаза инспектора, еще секунду назад смотревшие на него с выражением предвкушения, закатились. Геалах стал мягок, как ватная кукла, начал крениться. Маан оттолкнул его в сторону и, приподнявшись на едва держащих его руках, рухнул в проем решетки. Ржавые прутья мелькнули перед лицом, и Маан с головой окунулся в темноту, оказавшуюся не такой уж и кромешной. Он увидел закачавшиеся перед глазами каменные стены, покрытые голубым мхом, в проплешинах которого угадывались серые кляксы бетона, паутину… Но ощущение свободного падения, отдавшееся острым под языком, почти сразу прервалось. Он висел в колодце головой вниз, болтаясь, как язык в колоколе, как подвешенная боксерская груша, зацепившись за что-то ногой. Прямоугольное отверстие, забранное грубой решеткой, отсюда, из полумрака, казалось ослепительно ярким, и Маан не сразу разобрал на его фоне несколько человеческих фигур, облитых черным. Кто-то из Кулаков оказался достаточно проворен, чтобы схватить его за голень, и теперь сразу трое, уцепившись за нее, упершись тяжелыми сапогами, земляная крошка с которых летела Маану в лицо, стремились вытащить его обратно. Он попытался ухватиться за стену, сопротивляясь этой силе, медленно и неумолимо вытягивающей его на поверхность, но его пальцы были слишком слабы, чтобы зацепиться за что-то. Мир белого света стал еще на полметра ближе. И Маан понял, еще секунда — его вытащат. Значит, все зря. Последний рывок был бесполезен. Цепкие крючковатые пальцы дотянулись до него. Ну уж нет. Он не достанется Мунну. Сегодня старикашке придется перебиться. Челюсти Контроля сомкнутся впустую. Маан едва не рассмеялся в лицо людям, вытаскивающим его из каменной норы. Он знал, что теперь сделает все по-своему. Когда его подтянули ближе, к самому проему, и еще несколько Кулаков столпились рядом с ним, готовые подхватить упирающее тело и вышвырнуть его наружу, Маан извернулся, зацепившись одной рукой за решетку. Пальцы выдержали. Вторую ладонь он быстро просунул между прутьев и ощутил погрубевшей кожей твердое и холодное, когда ее пальцы сомкнулись на рукояти закрепленного на ноге Кулака тяжелого боевого ножа. Тот попытался отскочить, но не успел — Маан вырвал оружие из чехла, копьевидное темное лезвие вспороло полумрак и, не блеснув, прошило подошву ботинка Кулака. Почти не заметив сопротивления, наполовину вошло в ногу. Свет стал дальше, но двое других по-прежнему держали его за ногу, и болтающийся вниз головой Маан не смог бы дотянуться до них при всем желании. Будь их меньше, ситуация могла бы быть патовой, но Маану не приходилось рассчитывать на это. Кулаки найдут что придумать. Прострелят руку с ножом и вытянут, беспомощного, на поверхность. Или вонзят в ногу шприц с лошадиной дозой транквилизатора. Эти люди умеют принимать решения и быстро претворять их в жизнь. За это им платит Мунн, и платит много. Но сегодня удача не на их стороне. В этот раз они берут не просто Гнильца, а Джата Маана. Существо, чей разум еще сходен с человеческим, а инстинкты уже от дикого зверя. Который действует без жалости. Без сострадания. Без страха. Одним движением Маан вогнал нож в собственную ногу, в районе колена. Он ожидал вспышки ужасной боли, которая парализует его или, может быть, даже заставит потерять сознание, но ощутил лишь проникающий под кожу, рвущий волокна мышц и сосуды холод, расползающийся по телу с током крови. Пуля Геалаха в позвоночнике, должно быть, не дала боли проникнуть в мозг. Интересно, остались ли у него кости, и насколько они крепки. Маан рванул нож на себя, услышав треск вроде того, что обычно раздается, когда распарываешь старую ткань. В лицо брызнуло желтым и, почему-то, алым. Наверху закричали. — Тяни! — рыкнул кто-то. Вероятно, главный Кулак. Они стали быстро вытягивать его, но поспешили — вторая, беспомощно повисшая, нога, уперлась в решетку и дала Маану недостающее время. Он вытащил нож и всадил его еще раз, с другой стороны, ощутив, как хрустнуло под лезвием. Ужасная слабость, навалившаяся на него, едва не заставила пальцы разжаться, но Маан удержал свое сознание на плаву. Не время. Ему важно увидеть их лица, прежде чем канет в темноту. Он уйдет в сознании, насладившись своей победой. Уйдет туда, где его ждет тьма без конца, которая завладеет им и похоронит его, став погребальным саваном. Третьего удара не понадобилось. Маан ощутил, как его качнуло, пот о м что-то вновь затрещало, и этот треск означал свободу. Он победил. Маан падал в полной тишине — в его новом мире не существовало звуков, кроме шороха его дыхания, отраженного от ледяных стен. Он падал, глядя вверх, и ослепительный проем делался все меньше и меньше, люди на его фоне были уже почти незаметны глазу. В этот миг невесомости, растянувшийся на целую вечность, Маан ощущал едва ли не блаженство. Его жизнь еще не была наполнена, и он наслаждался этой новой для него пустотой, отсутствием звука, цвета и запаха. Темнота охотно приняла его в себя без остатка, выпила до дна. Падая, он смеялся как безумный, и смеялся до самого конца, до тех пор, когда темнота, обступившая его, хлопнув невидимыми крыльями, не стала по-настоящему бездонной. ГЛАВА 21 Мир, в котором он родился, был пронизан холодом. Это первое, что почувствовал Маан, когда обнаружил, что у него есть тело. Холод и его тело составляли единое целое, бесконечно крошечное, скорчившееся, изломанное. В его жилах был колотый лед. Тронутые колючей изморозью кости трещали рассыпаясь. Маан попытался глубоко вдохнуть, и у него едва получилось — легкие смерзлись, обратились ледяными слежавшимися мешками. Если у него они остались, эти легкие. Еще здесь было журчание воды, но Маан не мог понять, где она. Пахло ржавчиной — тяжелой, старой, соленой. Влажным металлом. Кислым мхом. Затхлым, застоявшимся без движения, воздухом. В этом мертвом мире он был уникальным полумертвым существом. Последним его обитателем. А может, первым и единственным. Он лежал, привалившись к какой-то плите, гладкой на ощупь. Его тело было измолото, освежевано, раздавлено. Оно агонизировало, посылая в мозг тысячи импульсов. Сигналы бедствия умирающего оборудования на идущем на дно корабле. Отключаются аварийные наносы. Выгорают распределительные щиты. Плавятся переборки, и черная вода хлещет в зияющие пробоины. Маан плохо помнил, что было после падения. На некоторое время его просто не стало — сознание милосердно выключилось. Потом появилась черная расщелина, наполненная то ли воспоминаниями, то ли явившимися к нему из глубин небытия миражами. Ситуациями, которые никогда не случались с Джатом Мааном, инспектором двадцать шестого социального класса. Вспомнилось прикосновение к шершавому камню и боль в скрюченных пальцах, цепляющихся за мокрую сталь. Маан куда-то полз, тянул свою умирающую тушу, как огромный слизняк. Тело обмирало мертвой тяжестью, безвольное, равнодушное, остывающее — оно не могло больше двигаться и медленно коченело, пытаясь сжаться в комок. Но Маан тащил его дальше, сам не зная, куда. Впивался непослушными пальцами в камень, чувствуя, как лопается на животе чересчур мягкая кожа, а под брюхом становится все более влажно. Тянул себя в том направлении, где темнота была еще холоднее. Тело сопротивлялось. Животные инстинкты, живущие в нем, шептали, пробегая слабой электрической искрой по немеющим жилам, что все это тщетно. Кло всегда говорила, что Маан ужасно упрям. Бесполезно упрям. Иногда он терял сознание. Не замечал этого, лишь обнаруживал себя, лежащим на ледяном камне без движения. И продолжал ползти, мучая свои рассыпающиеся кости и рваное размочаленное мясо мышц. Он не знал, зачем это делает. Не сознавал себя. В этом новом мире у предметов не было имен, а у вещей не было причин. Несколько раз Маан утыкался в препятствие. Порой оно было каменным, иногда металлическим. Даже если бы у него были силы ощупать его, то все равно не смог бы сообразить, что преграда собой представляет и как ее обойти. В этом мире прямых форм, бетонных цилиндров и холодных труб действовала своя, особенная геометрия. Маан пытался перелезть барьер, если не получалось — двигался вдоль него. Вероятно, несколько раз кружил на месте. Ему не было до этого дела. Он знал только то, что надо двигаться вперед. Остальное сейчас не имело значения. Потом Маан упал в воду. Опора под руками внезапно исчезла, он полетел куда-то вниз, в ревущие жернова ледяного потока, которые подхватили его, оглушили, ударив о камень, потащили, пытаясь размолоть с яростью, от которой у Маана темнело в глазах. Течение несло его, швыряло, рвало своими когтями. Он думал, что задохнется, но всякий раз его выбрасывало на поверхность. Маан перестал отличать воду от воздуха. Единственное, на что хватало его — барахтаться в этом сокрушающем свинцовом потоке. Он не помнил, выкинуло ли его или выбрался сам. Скорее всего, первое — тело было слишком обессилено, чтобы зацепиться за что-то и вылезти. Возможно, он полз так несколько лет. Или все эти события вместил в себя один час. Маан не знал этого. Время осталось на поверхности, о которой почти не нашлось воспоминаний. Здесь не существовало времени, впрочем, как и света — в подземном каменном царстве они были никому не нужны. Маан очнулся оттого, что ледяные когти холода проникли сквозь кожу прямо в костный мозг и теперь пытались разорвать его на части. Перед холодом отступила даже боль, она затихла, прекратив копошиться голодной крысой в обрубке его ноги, вытащила липкий гнойный язык из живота. Но когда Маан попытался пошевелиться, боль резанула с такой силой, что перед глазами вспыхнули сотни зеленоватых ослепляющих ламп, на мгновение осветивших каменный мешок, в котором он свалился в беспамятстве. Он лежал на спине, и озноб грыз его тупыми бесформенными зубами, сдавливая со всех сторон. Здесь к нему вернулось сознание, или его слабый проблеск, полный зыбких шепчущих теней. Маан решил, что умирает. Это говорило ему чутье Гнильца, и ему вторил рассудок человека. Никто не выживает после такого. Упрямство сослужило ему в последний раз добрую службу. Его тело, скорее всего, не найдут. Маан не знал, как далеко прополз подземным лабиринтом, но был уверен, что взять его след Контролю вряд ли удастся. Они сорвут решетку и спустятся вниз — с прожекторами, акустическими приемниками, тепловизорами, может, даже аквалангами. Вскроют все выходящие на поверхность узлы огромной системы водоочистки всего жилого блока. Возьмут под контроль фильтры, отстойники и силовые подстанции. Но даже если Мунн загонит под землю всех своих людей, то не сможет прочесать и десятую часть всего комплекса. Ему не единожды приходилось выслеживать Гнильцов в системе водоснабжения, и он имел представление, хоть и слабое, об этом мире вечно текущей воды и работающих агрегатов. Настоящий лабиринт, состоящий из многих сотен пересекающихся и автономных тоннелей. Генераторные, резервные накопители, станции опреснения, пожарные цистерны… Даже тот, кто полвека назад возводил все это, вряд ли смог бы разобраться здесь и имея подробную карту. Вода всегда была одной из основных проблем Луны. Система гидроснабжения закладывалась на века и создавалась предельно автоматизированной — полностью механическая империя в недрах планеты. Найти здесь Гнильца удавалось в исключительных случаях — когда те, потеряв рассудок, выбирались к поверхности, и страх загонял их в безвыходное положение, в тесные технические тоннели и тупики. Таких было легко брать. Часто они и не понимали, что произошло. Старик Мунн будет рвать и метать, но под землей, даже незыблемая власть Контроля не абсолютна. Здесь, в новом мире Маана. Они не найдут его тела, он умрет в темном углу, никем никогда не увиденный. Может быть, спустя много лет какой-нибудь рабочий, привлеченный странным запахом, найдет мумифицированный труп, похожий на огромного разбухшего жука. Но это уже никому не принесет радости. Мунн к тому времени истлеет в гробу, наверняка таком же крошечном, как и его кабинет, окруженный сухими венками и мертвыми цветами. И Геалах умрет, сожранный изнутри раком легких. Те люди, которые стреляли в него, будут мертвы, и те, что хотели стрелять — тоже будут мертвы. И только Контроль будет жив, потому что Контроль бессмертен, и будет существовать столько, сколько существует Гниль, сколько существует Луна. Маан со злорадством подумал, что до самой смерти Мунну не будет покоя. Не найдя тела Маана, тот никогда не поверит в его смерть. Он из тех людей, которые, полагая себя реалистами, всегда готовятся к худшему. И призрак ускользнувшего из рук Гнильца будет тревожить старика до последнего его вздоха. Пусть это будет ему местью. Чтобы холод не так досаждал, Маан свернулся насколько мог, приняв позу эмбриона. Это не особо помогло — вокруг был холодный камень, безжалостно высасывавший крохи тепла. Маан растворялся в нем, сливаясь в единое целое. Смерть терпеливо стояла рядом, ловя его слабеющее дыхание. Не костлявая фигура в истлевшем плаще, лишь тускло светящаяся сфера, крошечная, как теннисный мяч, и в то же время огромная, как Сверхновая. Когда Маан умрет, она схлопнется вокруг него, обрывая тончайшие нити чувств и обращая темноту, царящую повсюду, настоящей тьмой вечной ночи, после которой никогда не наступит день. Маан ощутил, как его легкие, промерзшие насквозь, замедляют свою работу. Так, старый изношенный механизм, лишившийся источника питания, нерешительно останавливается, впервые за много лет. Скрип шестеренок, чей привычный ход оказался нарушен. Утробный, обрывающийся на самой высокой ноте, предупреждающий сигнал. Вонь сгоревшей изоляции. Скрежет пошедших вразнос деталей, еще остающихся частями одного большого механизма, рассыпающегося на ходу. Большого механизма под названием «Маан», непомерно старого для восстановления повреждений. Слишком беспомощного, чтобы продолжать функционировать. Легкие работали со скрипом, и каждый их следующий вдох был слабее и медленнее предыдущего. Маан понял, что у него в запасе осталось лишь несколько вдохов. Потом он не сможет дышать. Засыпающий рассудок, качающийся на рваных волнах боли, отметил данный факт мимоходом. Это было неважно. Джат Маан сделал все, что смог. Ему пришлось тяжело, почти невозможно, но он закончил желаемое, и теперь время долгожданной передышки. У него много лет не было отдыха. Он его заслужил. Маан улыбнулся и сделал последний вдох. Легкие попытались по инерции еще раз вобрать в себя порцию воздуха, но они были не более чем слабой плотью, которая выполняет возложенные на нее функции до тех пор, пока может. Они тоже были упрямы, как он сам, и не хотели сдаваться. Но сейчас все их усилия были ни к чему. Вслушиваясь в полное затишье, установившееся вокруг него, Маан замер на месте. Несколько секунд полнейшей мертвой тишины. Более древней, чем любое существо, будь то человек или Гнилец. Той, что царила еще за миллиарды лет до сотворения мира. Она была упоительнее любой мелодии, и Маан вслушивался в нее до тех пор, пока в ушах не появился клекот, заглушающий все остальное, даже мысли. Тогда он перевернулся на спину, раскинул руки и открыл глаза. Захотелось додумать какую-то важную мысль, на которую все не находилось свободной минуты, которую все откладывал. Непременно в эту секунду, когда сознание, окутываясь тяжелыми грозовыми облаками, съеживается в бесконечно малую точку. Но мысль эта, присутствие которой Маан постоянно ощущал в последнее время, куда-то вдруг запропастилась, оставив лишь ритмично пульсирующую темноту. «Значит, это конец», — подумал Маан и даже ощутил секундную обиду — так все вышло равнодушно и обыденно. И он оказался прав. В следующий момент все закончилось: и пространство вокруг него, и сам Маан — последнее существо в этом мире. Вечная ночь и в самом деле оказалась бездонной. Он жив — это было первая мысль, которую Маан смог продумать полностью. Думы были скользкими и мягкими, как медузы, они парили в бульоне его сознания крошечными неуловимыми сгустками. Жив. Это было нелепо. Маан даже ощутил что-то похожее на разочарование. Как будто кто-то его обманул, глупо и жестоко. Значит, не все резервы исчерпаны, и упрямое тело продолжает биться за свое никчемное существование, тщась продлить агонию. Маан прислушался, и с неожиданной ясностью вдруг понял, что не различает звука собственного дыхания. Он не дышал. Но он не чувствовал признаков удушья. Как и легких вообще. В необъяснимой, подступившей вдруг панике Маан ощупал свое тело, холодное, как камень, который его окружал. Никакого намека на расширяющуюся грудную клетку. Превосходно. Маан едва не захохотал. Гниль не бросила своего любимца, как ребенок не забывает дорогую сердцу игрушку. Видно, у нее на него и в самом деле большие планы. Холод, безжалостно терзавший его своими заиндевевшими когтями, отступил, сделался слабее. Или что-то опять изменилось в нем самом. Кожу покалывало, но это было терпимо. Только боль не покинула его, она была его верным спутником, не собирающимся бросать его в потемках. Боль заворочалась в нем, ненасытная, нетерпеливая, алчная, испускающая едкий, растворяющий внутренности, сок. Маан застонал. Слишком много мучений за последнее время. Интересно, можно ли сойти с ума, постоянно испытывая боль? Можно — ответил Маан сам себе. Мало того, он уже сошел. Гнилец на третьей стадии. Такие не могут быть нормальными ни в каком смысле. Еще Маан чувствовал голод. Это чувство было новым, незнакомым. Уже много дней он ничего не ел — тело не ощущало потребности в человеческой пище. Гниль ваяла свое новое произведение, используя накопленные Мааном запасы жизненных сил. Которые, видимо, теперь подошли к концу. Последнее превращение, забравшее у него дыхательную систему, должно быть, потребовало слишком многого. Голод сосал его изнутри, уже показывая мелкие, острые зубы. Маан предчувствовал, что вскоре это ощущение станет очень неприятным, если вообще выносимым. Кажется, Гниль решила сложить с себя обязанности обеспечивать его. Это означает медленную, еще более неприятную смерть от истощения. Лучше уж удушье — оно милосерднее. Маан помнил пронизанное голодом детство и знал, что это такое. Под землей брать еду было неоткуда — ее здесь не существовало, как не существовало людей, которым она могла бы понадобиться. Скорее всего, от ран Маан не умрет. Хоть они и приносили ему невыразимые страдания, особенно засевшая в позвоночнике пуля, ощущавшаяся гигантской, разрывающей тело пополам, раскаленной стальной хризантемой. И если раны не убили его за столько времени, значит, он сможет жить с ними. Покалеченный, лишившийся ноги, огромный бронированный слизень. Сохраняющий пока подобие рассудка. «Я не человек, — подумал Маан в который раз, — Но причудливый безумный сплав человека с животным. Интересно, сколько это продлится. А теперь мне надо решить, что делать, раз уж смерть несколько затянулась». Вариантов было немного: оставаться на прежнем месте, в своем каменном логове. Здесь его не найдут — никто, кроме смерти, уж она-то отыщет дорогу. Но это будет еще не скоро. Попробовать вернуться обратно, ко входу в то пространство, что недавно сам покинул. Мир ослепляющего света, незнакомых лиц и напрасных слов. Там его никто не ждал, но прочесывающие коллектор ребята из Контроля наверняка не откажутся добить его, особенно если он внезапно набросится на кого-нибудь из темноты. Мысль была пустая, Маан обдумал ее, только чтобы отвлечься. Даже если бы он решил доставить Мунну такую радость, на то, чтобы вернуться обратно, могут потребоваться месяцы. Маан и приблизительно не знал, в каком направлении двигался и насколько большое расстояние преодолел. Нет, возвращение не было для него ни выходом, ни даже гипотетической возможностью прекратить мучения. Оставался один вариант, который Маан понял с самого начала. Может быть, его выбрало тело, а разум лишь создал видимость вариативности. Без разницы. Двигаться вперед — вот что. Вслепую, не зная ни цели, ни окружающего, ни самого себя. Бесконечное, упрямое движение старого монстра, отправляющегося в последний путь. И Маан начал перемещение. Сперва было очень нелегко. Боль била, оглушала, рвала на части, выбирая самые вкусные куски. Большое тяжелое тело скрежетало по полу. Маан вытягивал руки насколько мог, цеплялся запястьями за выемки в камне и ржавые кольца арматуры, выделяющиеся из бетона, подтягивался, подвывая от страданий, потом некоторое время лежал, отдыхая, ожидая, когда боль хоть немного схлынет, и снова двигался. Цепляться пальцами Маан уже не мог — кулаки срослись, и те прижались друг к другу намертво. Он даже пытался распрямить их ртом, но добился лишь того, что выломал два зуба. Спорить с Гнилью было бесполезно. Ему показалось, что пока он лежал без сознания, его тело увеличилось в размерах. Проверить это было невозможно, но усилия, необходимые, чтобы ползти, говорили ему, что вес сейчас ощутимо больше, чем прежде, когда Маан был человеком. Шестнадцать килограммов? Тридцать? У него не было способа определить это. Была только цель: двигаться, пока это возможно. И Маан полз, предпочитая не отягощать себя мыслями. Он стал считать про себя. Один, два, три… Вытянуть руки. Подтащить тело. Переждать вспышку боли. Семь, восемь, девять… Вытянуть. Подтащить. Переждать. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать… Считал до сорока или пятидесяти, после этого цифры начинали путаться, прыгать, вытеснять друг друга. Он забывал их порядок и окончательно сбивался. Тогда Маан останавливался, переворачивался на спину, которая, кажется, разрослась и стала похожа на панцирь с выдающимся хребтом, и лежал, глядя в пустоту над собой. Порой он слышал ток воды, бегущей где-то неподалеку по стальным венам. Иногда — ритмичную работу пыхтящих, деловито перестукивающих, механизмов — точно некий подземный оркестр исполнял бесконечную, лишенную созвучия, мелодию, тягучую и убаюкивающую. Периодически ему казалось, что слышны доносящиеся с поверхности звуки, и в такие моменты Маан инстинктивно напрягался. Сердитое гудение ползущих грузовиков, дробный перестук отбойных молотков, треск силовых линий. Но это, как он полагал, было лишь иллюзией, созданной привычным к городским звукам слухом. Глубина залегания тоннелей водоснабжения составляла не меньше пятнадцати метров камня и бетона — это много, даже для самого чуткого слуха. Маан по-прежнему не знал направления, в котором движется. Руки, ощупывавшие путь, встречали то пороги, то желоба, то остатки каких-то полурассыпавшихся бетонных ферм. Трижды Маан натыкался на преграждавшую путь решетку из стальных прутьев. Дважды разгибал, а в последний — предпочел обойти. Сперва ему казалось, что он двигается по подобию вырубленного в камне коридора. Встречались такие в прошлой жизни. С невысокими, давящими потолками, по которым змеятся неприятные на вид, кажущиеся скользкими, резиновые кабели. С подслеповатыми лампами, моргающими из темноты. Рождающие скупое, скребущееся по стенам, эхо. Потом Маан понял, ощупывая непослушными руками вокруг себя, что устройство здешнего подземного царства куда сложнее. Ему постоянно попадались развилки, перекрестки, узкие лазы, в которые невозможно протиснуться, гудящие коробки с какой-то аппаратурой, что Маан осторожно огибал. Объем этого лабиринта был, вне всякого сомнения, огромен, настоящий подземный мир, и Маан опять с уважением подумал о тех людях, которые создавали его на заре Большой Колонизации. Таких, как его отец и сотни тысяч других. Маленькие работящие насекомые, они вгрызались в недра этой Богом пр о клятой планеты, жрали протеиновую похлебку и умирали, истощенные и забытые всеми еще до смерти, к сорока годам. Это же ожидало и их детей. Наверное, Маан двигался так несколько дней, изучая незнакомую ему территорию. Лишенный работы разум постепенно стал самостоятельно составлять карту пройденного пути. Воспринималась она совершенно не так, как это происходило в будущность человеком: была объемна, как макет, подробна до мельчайших деталей, и совершенно не отвлекала внимания от прочих мыслительных процессов. С каждым пройденным метром Маан все больше убеждался, что сейчас бродит в изолированной от остального мира части подземных лабиринтов. Здесь не было жизни, даже в примитивных ее проявлениях. На стенах не жужжали электрощитки, не гудели под напором воды трубы. Должно быть, порода здесь была слишком мягкой — на каждом шагу встречались следы старых и новых обвалов, безжалостно дробивших своды, обрывавших стальные жилы трубопровода и тонкие нервные окончания электрических кабелей. Возле одного из таких Маан остановился, привлеченный знакомым запахом. Что-то из прошлой жизни. До боли знакомое. Он обполз каменные груды кругом и нашел источник: полуразвалившуюся тележку, с наваленной в нее взрывчаткой с уже подготовленными детонаторами и катушкой запускающего механизма. Скорее всего, та использовалась строителями для прорыва проходов, но очередной обвал заставил выживших бежать, побросав ценный груз. Встретив сильное сопротивление, человек, несмотря на все свое бесконечное упрямство, ушел отсюда, отставив следы пребывания, похожие на изъеденные кариесом коридоры внутри огромного зуба. Это не было подобно обычным служебным тоннелям, скорее какой-нибудь древней каменоломни, представляющей собой вереницу соединяющихся пещер, гротов и вымоин. Если бы не остатки строительного хлама, можно было подумать, что это причудливое образование имеет естественную природу. Его даже не обрядили в цемент — стены и пол оставались земляными. Лишь легкий шорох вентиляции, проложенной в цилиндрах системы, нарушал покой в этом царстве тишины. Маан назвал это место Крысиным Углом. За обильное переплетение ходов, боковых штреков и сходство со схронами, куда так любят прятаться от шумного мира крысы. Выход здесь оказался один, и Маан подумал, что Крысиный Угол хорошо иметь отмеченным в своей карте на случай, если пригодится спрятаться от опасности и переждать напряженный момент. Иногда он спал. Это сложно было назвать настоящим сном, но иного обозначения у него не было: тело просто впадало во временное оцепенение, бесцветное и холодное, как сон рыбы. Просыпался Маан дезориентированным, и, выждав несколько минут, выныривая из трясины забытья, продолжал свое бесконечное движение. Голод делался все более невыносим, начинал мутиться рассудок. Иногда Маану приходилось останавливаться и выжидать — тело слабело настолько, что теряло способность двигаться. Это не могло продолжаться долго. Но Маану повезло. Там, где не была способна выручить даже всесильная Гниль, выручила слепая судьба. Пережидая очередной приступ слабости — они участились настолько, что в промежутках между ними едва ли удавалось преодолеть более двадцати метров — он вдруг услышал где-то рядом царапающие звуки. Небольшие когти, скользящие по камню. Маан обмер. Источника шума видно не было, но инстинкт Гнильца и его собственное чутье, подсказало ему: рядом с ним есть что-то живое, дышащее, с теплой кровью. От неожиданности он едва не вскрикнул, но вовремя успел подчинить себе контроль над телом. Эта жизнь, копошившаяся где-то неподалеку от него, означала нечто большее. Как опытный охотник, Маан прижался к земле, затаился, сам стал камнем. Существо было небольшое, куда меньше него, оно замерло где-то совсем рядом, видимо, привлеченное необычным запахом его тела. Вероятно, спешило полакомиться свежей падалью. Если так, Маан собирался его неприятно удивить. Тело Гнильца, которое он до этого полагал лишь бесполезным обрубком, что надо тащить, как мертвый груз, внутренне затрепетало, обратилось в одну гудящую от напряжения антенну, в сжатую пружину, ожидающую только сигнала чтобы распрямиться, высвобождая сокрытую энергию. Пусть оно было сейчас слабо, но инстинкт настоящего охотника горел в нем неугасимой искрой, древний и могущественный. Маан перестал отличать себя от тела, его разум слился с плотью без остатка, прекратив разделять ту часть, что когда-то была человеком, от части, что являлась зверем. Не было Маана-человека и не было Маана-Гнильца, было одно-единственное существо, замершее в полной готовности. Это произошло почти мгновенно. Неизвестная тварь метнулась вдоль стены, но Маан как будто видел ее — перед глазами возникла молочно-белая тень, скользящая подобно комете, вытянутая как капля. Там, где она касалась пола, камень сам начинал едва заметно светиться. Это было похоже на причудливую белую искру, прочерчивающую извилистый неровный путь и оставляющую быстро тающий след. «Отраженный звук, — сказала та часть Маана, что оставила себе способность мыслить, — Я воспринимаю звуковые волны». Другая его составляющая в это время принялась за работу. Маан даже не понял, что она в действии, пока не услышал резкий обрывающийся писк рядом с собой и не ощутил чего-то мягкого и липкого под правой рукой. Обострившееся обоняние позволило ему почуять тяжелую вонь грязной шерсти и резкий запах выделений. Мышь. Или, скорее всего, средних размеров крыса. Редкие гости в системе водоснабжения. А потом тело продемонстрировало, что способно не только выслеживать и бить вслепую. С неожиданной ловкостью оно подхватило еще дрожащую, пахнущую свежей кровью, крысу, подбросило ее и, прежде чем Маан успел понять, что происходит, подхватило на излете ртом, который открылся необычайно широко и лязгнул зубами. Он сожрал крысу почти мгновенно. Хруст тонких острых костей, неприятное ощущение от грубой, колющей нёбо, шерсти, текучее прикосновение холодного хвоста, скользящего между губами. Кажется, Маан почти не жевал ее, просто смял и проглотил, как огромная змея. Это было так неожиданно, что он опешил. Вот перед ним лежала умирающая крыса, и вот ее уже нет, а есть только липкое пятно с клочьями шерсти на полу и приятное, теплое ощущение большого комка, идущего в желудок. Маана согнуло в рвотном спазме, но он запечатал рот рукой, и чудовищным усилием заставил организм продолжать свою работу. Это было невыносимо. Кажется, Маан ощущал, как мертвая крыса трется шерстью о нежные внутренности пищевода, как ее запах смешивается его собственным. У него не было права отвергнуть эту добычу, которая означала для него жизнь. Это пища. Если он хочет существовать и дальше, то придется привыкнуть к подобному, а может, и к чему-то стократ более ужасному. Но была вещь еще более пугающая, которую Маан понял лишь тогда, когда, сыто отрыгнув, свернулся, переваривая обед. Не было никакого чудовищного тела, которое заставило его против воли сожрать эту крысу. Он вспомнил свои ощущения, когда чувствовал бьющуюся раздавленную тушку под рукой. Это он, Маан, хотел сожрать ее, потому что испытывал голод. Тело лишь исполнило его волю. Так, как и полагается хорошо работающему отлаженному механизму. Не было никакого сознания Гнильца, управлявшего им исподволь. Лишь он сам. «Значит, так это и происходит, — подумал Маан, оттирая кровь со щеки, — Вот как воплощается эта загадочная непостижимая реакция превращения разумного человека в плотоядное чудовище. Ничего театрального, ничего вычурного. Ты элементарно хочешь есть — и ешь. Логично и легко, как и все в природе. Конечно, еще можно заниматься самообманом, мол, в глубине этого огромного голодного тела затаился беспомощный, заточённый человеческий разум, да только глупо лгать самому себе, ведь ты собственноручно убиваешь, и именно твой рот пережевывает добычу. Вероятно, со временем это шокирующее чувство противоречия пройдет, и я стану жрать крыс и мышей так же спокойно, как прежде — овощное рагу и фасолевый кекс». «Или человека, — сказал ему голос, похожий на его собственный, — Или человека, дружище». Маана опять замутило. Он представил на месте крысы настоящего человека. Живого, дышащего, в сером комбинезоне рабочего, замершего от ужаса, теплого внутри… Или ребенка. Смог бы съесть ребенка? Второй приступ тошноты был даже сильнее предыдущего, но Маан справился и с ним. Если он хочет жить, ему придется забыть про некоторые старые привычки. И обзавестись новыми. А если собрался хлюпать носом и пускать сопли — лучше, и в самом деле, было сдохнуть еще пару дней назад в каменной могиле. Еда помогла ему. Пусть крыса была небольшой, и через несколько часов желудок вновь принялся ворочаться, посылая в мозг бесконечные жалобы, Маан ощутил прилив сил, освежающий и приятный. Должно быть, метаболизм Гнильца был очень быстр. Он вновь ощутил позабытую жажду действия. Она была столь сильна, что Маан, не отдохнув, поднял свое покалеченное тело с камней и пополз дальше, далеко выбрасывая руки и привычно подтягиваясь. Попытался встать на три ноги, волоча обрубок правой, но не смог — его тело раздалось в размерах, особенно сзади, там, где Маан не мог ни увидеть его, ни ощупать. Уцелевшая нога не слушалась, верно, пуля Геалаха навсегда превратила ее в обузу. А может, его новое тело просто не было приспособлено для передвижения более чем на двух конечностях. В любом случае у Маана сейчас были более важные вопросы. Пить отчего-то не хотелось. Найдя небольшую трубу, внутри которой его чуткий слух уловил звон бегущей воды, Маан одним ударом огрубевшей руки сломал ее, и тугая струя забила в сторону крошечным гейзером. С трудом подставив под нее рот — это было сложно, его нижняя челюсть, кажется, заметно удлинилась — Маан сделал несколько глотков, но ничего не ощутил. Питье не приносило никакого удовольствия. Отныне его тело не нуждалось в воде. Возможно, оно впитывало испарения поверхностью кожи или имело еще более сложную систему циркуляции жидкости в организме. Маан узнал то, что ему было необходимо: по крайней мере, от запасов воды он не зависит. Хотя именно здесь пополнить их было бы легче, чем в любой части города. Злая ирония судьбы — иметь неограниченный доступ к самой ценной жидкости на планете, но не испытывать ни малейшей в ней потребности. Маан пополз дальше, продолжая свой бесконечный путь, ведущий из ниоткуда в никуда. Теперь он ощущал себя сильнее и полз заметно дольше. Маан двигался медленно, иногда подолгу останавливаясь перед препятствиями. Некоторые из них удавалось обходить, другие он был вынужден ломать. От случая к случаю Маан резко менял направление. Не то, чтобы опасался погони — спустя столько времени верить в нее было уже глупо, но привычка путать след была ценной, и Маан уделял ей много внимания. Отпечатки его пребывания здесь были слишком очевидны, и любая поисковая группа, увидев их, сразу поймет, что в этом месте двигалось что-то большое и тяжелое. Осколки камня, выбитые из стен, погнутая арматура, сломанные решетки и разбросанный хлам — все это явно указывало на его присутствие. След ужасного чудовища, вслепую бредущего каменными закоулками. Маан понял не сразу что переменилось, лишь обратил внимание на то, что давно уже не упирается в препятствия, умудряясь обходить их загодя. Снова отражение звуковых волн? Но они были неподвижны. Маан ощущал лишь перемещающиеся объекты. Он чувствовал полет падающих капель, воспринимая их белесыми точками, чертящими вертикальные, почти сразу исчезающие, линии. Мог наблюдать вибрацию механизмов, когда встречал их. Это было завораживающее зрелище. Для Маана они подсвечивались одновременно снаружи и изнутри: крутящиеся диски, зазубренные валы, подрагивающие блоки питания — все это было отлито из светящегося белого металла — диковинная конструкция, похожая на произведение авангардного искусства. Ударяя рукой в камень, Маан научился освещать кусок пола перед собой. Звуковая волна распространялась по окружности, точно капля падала в лужу, и там, где расходились круги, становилось возможным различать неровности, выемки и мелкие предметы. Маан даже пытался кричать, освещая путь звуковым эхом собственного крика, но это требовало усилий — его голосовые связки очень ослабли — и, кроме того, могло выдать его присутствие тому, кто по каким-то причинам оказался неподалеку. «Летучая мышь из меня не выйдет, — подумал он, не особо огорчившись, — Но наверняка есть и другой способ видеть в кромешной тьме». Следующий сюрприз Гниль преподнесла ему через несколько дней. Он считал дни остановками в пути. Шесть передышек составляли одни сутки. Как и многие другие изменения, все произошло в приступе сна, которые с ним случались во время пути. Гниль ждала, пока он отключится, чтобы прикоснуться к нему своим невидимым скальпелем. Маан перестал бояться этих неожиданных подарков. Нет, Гниль не хотела убивать его — сейчас. Наоборот, с того момента, как он оказался здесь, она помогала ему. Маан научился принимать эту помощь. Возможно, он действительно был ее любимчиком. Заблудшее дитя, искалеченное в младенчестве — наверное, так Гниль могла воспринять его купированную нулевую стадию. Но теперь Маан шел на поправку. Когда он меньше всего ожидал этого, к нему пришло зрение. Просто однажды, проснувшись, Маан открыл глаза и тотчас едва не вскрикнул от изумления. Мир вокруг него перестал быть черным и бездонным, обрел цвет — зеленоватый, как темное бутылочное стекло. Новая картина, которую Маан теперь видел, была столь причудлива, что, пытаясь двигаться с открытыми глазами, он то и дело отвлекался, глядя по сторонам, и, вслед за тем оступался или врезался во что-то. У предметов были непривычные, меняющиеся на ходу, пропорции, они больше походили на бесплотные скользящие тени, ориентироваться в которых было очень непривычно. Наверное, так может видеть какая-нибудь глубоководная рыба. Вместе с тем Маан заметил, что его глаза способны работать автономно друг от друга, концентрируя взгляд на двух разных объектах. К этому подарку привыкнуть было сложнее всего — Маан приспособился двигаться в кромешной тьме, разгоняемой лишь молочными сполохами от его собственных шагов, погружение в мир дрожащих зеленых линий требовало опыта и времени. Постепенно он стал двигаться увереннее. То, что сперва казалось ему немыслимым переплетением ломанных прямых, дрожащим и ни секунды не остающимся на одном месте, точно оживший узор, порожденный разумом сумасшедшего, оказалось захватывающим новым измерением, сквозь которое Маан прокладывал свой путь. Он видел пласты камня и горной породы. Они были похожи на дрожащие пятна лишая, шершавого и бугристого. Стальные опоры — изломанные больные зубы, поддерживающие свод. Бетонное устье несуществующей реки, по которому двигался — изумрудное переливающееся ложе. Однажды, через несколько дней после обретения зрения, Маан попытался рассмотреть свое тело, но это ему не удалось — голова не поворачивалась на ставшей слишком толстой и неподвижной шее. Пока Маан полз, глядя только вперед, он не замечал подобного. Ему незачем было смотреть по сторонам. Теперь это неприятно удивило его — тело еще не завершило всех своих превращений. Повернув как мог голову, он скосил глаз и увидел за собой что-то громоздкое, мясистое, покрытое крупными узловатыми бородавками, хлюпающее, похожее на какой-то испортившийся и разбухший фрукт. Нельзя было различить, где прежде был торс, а в какой части располагался таз. Маан не разглядел даже следов ног. Огромный полужук-полуслизняк — вот что он такое. Потрясенный этим зрелищем, Маан надолго остановился. Прогрессирующая третья стадия, ступень, на которой Гниль, уже не заботясь о рамках человеческого тела, выращивает из своего подопытного, что ей заблагорассудится. После потрясения пришел черед темной ярости. Подчинившись ей, Маан схватил двумя руками литой стальной ящик с какими-то гудящими электричеством катушками и, зарычав от напряжения, оторвал его от стены, с мясом выдернув толстые крепления с остатками бетона. Он швырнул ящик об пол, и когда тот, несколько раз отскочив, остановился, помятый, обрушился на него всем весом тела, с удовольствием услышав скрежет сминаемого металла. Этот приступ злости отнял у него много сил — снова немилосердно разболелся позвоночник, или то, что от него осталось. Эта боль преследовала Маана постоянно, обостряясь в некоторые моменты до такой степени, что у него меркло сознание, а тело била ледяная дрожь. После подобных приступов он ощущал себя едва живым, а руки еще долго отказывались подчиняться. «Ты ожидал этого, — сказал он сам себе, глядя, как гаснут искры в ни в чем не повинной стальной коробке, — С самого начала. Ты шел к этому. Гниль — та дорога, которую, хочешь или нет, пройдешь до конца. И не получится сойти, сделав первый шаг. Впрочем, ты всегда мог это сделать, но испугался, не нашел сил. Значит, выбрал этот путь. Подбери сопли! Ты не ребенок, да никогда им и не был. Считай, что твое изучение Гнили продолжается — но с другой стороны. Будь исследователем, а не паникером». Есть вещи, которые проще произнести, чем осознать. Но Маан по своему опыту знал, что лучше всего с черными мыслями бороться при помощи работы. Раньше это была служба в Контроле. Теперь у него была дорога в бесконечность. Его единственное, пусть и лишенное смысла, занятие. И он продолжил путь. Сильнее всего ему досаждал голод. Его большое тело постоянно требовало еды и, не получая ее, слабело на глазах. Сперва Маан думал, что голодной смерти ему не избежать, но, к его удивлению, оказалось, что подземный мир все же населен, хотя его обитатели меньше всего на свете были похожи на что-то, что можно употреблять в пищу. Несколько раз Маан ловил крыс и крупных мышей. Грызуны, превосходно существующие в темноте, не могли сравниться с его органами чувств. Ощутив чужое присутствие, Маан замирал, заставляя свое тело стать полностью неподвижным. Это давалось ему без особого труда с тех пор, как он забыл про необходимость дыхания. Когда добыча оказывалась рядом, Маан совершал одно молниеносное движение рукой. Впрочем, руками свои передние конечности он давно уже называл по привычке. Трехсуставчатые, тяжелые, испещренные узловатыми твердыми венами, оканчивающиеся вместо пальцев бесформенной культей, напоминавшей кистень, они больше походили на ноги земного слона, созданные для долгой и тяжелой работы, чем на кисти рук. Но и убийство крыс давалось им с легкостью. Маан съедал добычу на месте, научившись не испытывать при этом отвращения. Живое тело ест мертвое. Как и заложено природой. Но крысы попадались редко — они предпочитали жить ближе к поверхности, в утилизационных центрах и на свалках. Маан не брезговал и насекомыми. Где есть вода, там и жизнь, вот он и изничтожал эту жизнь, перемалывая хитиновые панцири своими новыми зубами. Зубов у него стало гораздо больше, чем прежде, и, если бы не удлинившаяся челюсть, они вряд ли уместились бы во рту. Располагаясь несколькими окружностями, когда он жевал, зубы смыкались, перетирая все, что оказалось между ними. Не очень острые, но зазубренные, они обладали чудовищной хваткой и силой — Маан даже думал, что при случае может превращать в пыль осколки бетона и камни. Насекомые были слишком мелкими и юркими, чтобы их можно было подцепить их своими грубыми руками, но Маан быстро научился поддевать их подбородком, втягивая затем в рот. Это была не та пища, которой он мог себя насытить, слишком велик был объем голодных клеток, которых ему нужно было прокормить, но зато, юркую мелочь можно поглощать на ходу, не замедляя движения. Иногда ему случалось попадать в совсем старые технические тоннели, представлявшие собой многокилометровые бетонные трубы, гулкие, как внутренности огромного музыкального инструмента. Но там встречался мох, всюду следующий за подземной сыростью. Маан попробовал его на вкус и нашел если не очень питательным, то съедобным. Сухой, пахнущий водорослями, невыносимо соленый на вкус, он годился в пищу. Организм Маана не был требователен относительно качества еды, и чем дальше он продвигался, тем больше понимал, что практически всеяден. Любое живое существо, лишайник, либо растение было для него источником сил, и он, по мере возможностей разнообразил свое меню. В одном из очередных бетонных колодцев Маана поджидала ловушка, едва не ставшая для него смертельной. Он давно привык карабкаться по ним, проворно выкидывая вперед лапы и подтягивая тучное тяжелое тело. Такие тоннели обычно имели в диаметре не менее полутора метров, а его собственный кожный покров был упруг и очень пластичен. Но однажды Маан не рассчитал сил. Очередной бетонный лаз, в который он нырнул, был стандартного размера, но к середине сужался, оставляя едва ли больше метра свободного пространства. Вероятно, за десятки лет огромная бетонная труба просела в мягком грунте, отчего ее смежные секции немного сместились. Для человека это не представляло бы никакой проблемы. Но для Гнильца стало серьезным затруднением. Его тело было слишком велико, слишком массивно. Но Маан привык надеяться на него — даже искалеченное, лишенное проворности и скорости, оно все равно оставалось надежным инструментом и грозным оружием. В эту ловушку он загнал себя собственноручно. В самой узкой части тоннеля Маан застрял. Ему и прежде случалось застревать в чересчур тесных участках, в таких случаях он обычно старался максимально расслабиться, после чего осторожно ворочался и протискивал себя дальше. Но здесь это не сработало. Бетонная пасть обхватила его со всех сторон и, упрямо пытаясь преодолеть ее объятия, Маан лишь загнал себя еще глубже в воронкообразную часть. Глупейшая ситуация, и Маан, сотрясая воздух скрежетом лап по бетону, подумал, что среди всех нелепых смертей эта была бы наиболее досадной. Попасться в примитивную западню, созданную человеком без всякого умысла!.. Он пытался продвинуться сначала вперед, затем назад, но безрезультатно. Увяз, беспомощный, как угодивший в капкан барсук. Несколько часов Маан лежал без движения, надеясь, что тело, лишившись питания, немного потеряет в объеме, но ничего не произошло. Оставался последний вариант. Маан стал крушить лапами бетон. Рискованный шаг — этим он мог вызвать настоящий обвал, который обрушит на его голову десятки тонн скальной породы и земли. Настолько просевшая труба говорила о том, что почва здесь неустойчива. Но запасного варианта у Маана не было. От его ударов бетон гудел, трещал и откалывался целыми кусками. За любым из них могла последовать катастрофа. Если его засыплет здесь… Его тело достаточно прочно, чтобы выдержать завал, и ему не нужен воздух для дыхания. Однако быть похороненным заживо, стиснутым со всех сторон землей и обломками — не самая приятная смерть. Он будет лежать здесь еще много дней, в полной темноте, задавленный, лишенный возможности даже пошевелиться; жертва своей собственной самонадеянности. Ему повезло, обрушения не произошло, и Маан, раскрошив часть бетонного колодца, сумел протиснуться дальше, оставив после себя разрушения, сходные с теми, что произвела бы небольшая бомба. Он умел делать выводы из собственных ошибок, и с тех пор старался избегать узких тоннелей. Но больше всего, остерегался людей. Именно люди представляли для него основную, наиболее серьезную опасность. Любой человек сейчас был для него естественным врагом, встреча с которым могла закончиться самым предсказуемым образом. Ст о ит какому-нибудь рабочему заметить в темноте подземных водосборников огромного Гнильца, он в ту же минуту поднимет тревогу, если, конечно, не лишится рассудка на месте от ужаса. А дальше… Маан хорошо представлял, что будет дальше. Получив сигнал, Мунн бросит по его следу все наличные силы. Конечно, Маан сам уже не столь беспомощен, как раньше, но он двигается вслепую, в тот момент, как Мунн располагает детальной информацией о каждом метре тоннелей. Старик диктует свою волю всей Луне, его маленькая империя давно стала жизненно важным органом, перекачивающим кровь планеты. Он добьется того, что всю систему водоснабжения остановят на некоторое время. Замрут тысячи машин, гудящих под землей, встанут подземные реки, заблокируются изолированные отсеки. Зная, хоть и приблизительно место, где находится Маан, Мунн в силах обеспечить настоящую облаву, такую, по сравнению с которыми все предыдущие зачистки «гнезд» покажутся детской игрой. Мунн не был готов к этому, когда Маан бежал, но сейчас, несомненно, будет во всеоружии. Он уже все подготовил, напряженный, как пружина капкана. Начальник Контроля не промахивается дважды. Но к большому облегчению, людей Маан видел лишь однажды. Остановившись на отдых возле какой-то подстанции, сквозь сон ощутил какое-то изменение в окружающем его мире. Его организм был очень ч у ток в любом состоянии, и иногда даже не знал, какое из многочисленных чувств просигнализировало: «тревога». Он никогда не оставлял эти предупреждения без внимания — если опасность окружает тебя со всех сторон, поневоле научишься быть бдительным. Звук шагов. Маан завертел головой, пытаясь рассмотреть источник, и заметил его почти сразу же — две размытые изумрудные фигуры, кажущиеся в отражениях акустических волн тощими мумиями в развивающихся бинтах, двигались по направлению к нему. Инспекторы? Лишь подумав об этом, Маан ощутил, как в его пасти начинает клокотать едкая как кислота слюна, а руки инстинктивно напрягаются так, что окажись между ними обрезок стальной трубы, уже стал бы смят, как бумажный лист. Для старого Маана Контроль был смертельной опасностью, которую он пытался объективно учитывать и которой старался противодействовать. Маан нынешний воспринимал мир иначе, тоньше и в то же время детальнее, так, как вряд ли может воспринимать его человек. Мир состоял для него из образов, цельных, литых, каждый из которых имел уникальную форму, окрас и запах. Эти образы были незыблемы, как высеченные в граните, и многочисленны. Они могли сливаться друг с другом, складываясь в сложнейшую многомерную мозаику, иногда чрезвычайно замысловатую, но идеально передающую любую обстановку и ситуацию, так эффективно и просто, что старый стиль мышления теперь казался ему увечным, примитивным. Бетон. Твердый. Скрипит. Холод. Крыса. Вкусно. Тепло. Колет язык. Любой образ был сочетанием формы, цвета, запаха и десятков других, продиктованных неизвестно какими органами чувств, параметров. Слова теряли силу — они были бесполезны, бледны и неловки. Теперь, думая о чем-нибудь, например, о воде, Маан видел не слово с крохотной песчинкой заточенного в нем смысла, а цельный образ воды, наполненный и неделимый. Образ инспектора был уже заложен в его памяти. Когда он появлялся, тело напрягалось в защитной реакции само по себе, готовое в следующий момент действовать — свирепо, высвобождая всю силу. Но это были не люди Мунна. Маан бесшумно скользнул под груду обломков, укрывшись за старой расколотой плитой. Все вокруг вдруг оказалось залито светом фонарей. Если темнота виделась ему отливающей зеленым, наполненной плывущими и меняющимися формами, на свету все изменилось. Теперь Маан видел мир серым, но в этом неярком цвете было такое бесчисленное множество оттенков, что по сравнению с ним даже ослепительная радуга показалась бы бледной. Все предметы застыли, оцепенели, вросли друг в друга, но при этом обрели что-то новое, ранее словно недосказанное. Маан точно смотрел на сложную картину, в которой обнаруживалось второе, третье и четвертое дно — а зависимости от того, под каким углом ее повернуть… Это были рабочие. Он хорошо видел их, сам оставаясь в укрытии. Двое мужчин в грязных комбинезонах, тащивших целые охапки с оборудованием — какие-то шланги, суставчатые щупы, мотки проволоки. Остановившись в десяти метрах, они распахнули техническую панель и принялись в ней копаться, издавая отрывистые возгласы, послышавшиеся уху Маана, отвыкшему от человеческой речи, хриплым карканьем. Обычные мужчины среднего возраста, сейчас они казались Маану пришельцами с иных планет. Какие-то тощие, с тонкими, слабыми руками, смешно дергающимися маленькими головами, они вызывали и отвращение, и жалость, как болезненные уродливые дети. Мысль, что он прежде не очень от них отличался, показалась ему кощунственной. Неужели когда-то Маан был таким крошечным и хрупким? Он ощущал их дух: застоявшейся сырости, железа, пота и еще множества странных, давно им забытых, запахов. Они пришли с поверхности и здесь чувствовали себя хоть и привычно, но неуверенно, как гости. Неудивительно, наверняка, лишившись света, они не просуществовали бы и нескольких дней. Такие не приспособлены к местной жизни. Люди, как плотоядные муравьи, сбиваются в огромные отряды, чтобы компенсировать собственную слабость и трусость. Они сильны числом, но поодиночке не представляют никакой опасности для него, Маана — хозяина здешнего подземного мира. А ведь он мог уничтожить их — данная мысль-образ возникла из пустоты, объемная и многогранная. Это было бы легко. У рабочих с собой рации, но Маан не сомневался, что те не успеют и подумать о них, не то что воспользоваться. Он просто выскользнет из-под плиты за их спинами, одним рывком подтащит себя ближе и… Желудок или тот орган, что его теперь заменял, тихонько заворочался. Теплые. Слабые. Люди загнали его сюда, трусливые, злые, объявившие всю планету своей собственностью. Жадные, свято верящие в то, что являются самыми совершенными и сильными существами во Вселенной, полные ненависти, с радостью бы сжегшие его живьем. Маан ощутил, как напрягается горло, отчего ряды зубов выдвигаются из своих кожаных сумок, распрямляются, готовясь испытать приятное чувство погружения во что-то мягкое и податливое. Сперва того, что справа. Ударить рукой, проломив его слабую грудную клетку, размазать по камню, отшвырнуть уже мертвым комом неподвижного мяса в сторону. Схватить второго зубами за шею, подмять под себя, ощущая, как гаснет под животом, затихая, его слабая неровная агония. Потом Маан очнулся, смущенный и растерянный. Недавнее желание казалось отвратительным, диким, мерзким. «Ты хотел сохранить человеческий разум в шкуре животного, — подумал Маан, испытывая мучительно отвращение к себе и ощущая, как укладываются в прежнее положение зубы, — Хотел обмануть саму Гниль, а? До тебя, пожалуй, было много таких хитрецов. Они тоже наверняка твердили себе, что останутся людьми, сохранят разум, пусть даже тело их станет ужасным и уродливым, хотя бы внутренне не обратятся чудовищами. Ты лишь один из тысяч этих наивных бедняг. Нельзя получить когти монстра, но сохранить разум человека. Гниль требует дани за свои подарки. Посмотри на себя, ты уже наполовину зверь. Нерассуждающий, мыслящий лишь категориями „враги“ и „пища“. Чего ожидать от тебя дальше?..» Рабочие закончили свои манипуляции и ушли, даже не подозревая, что от смерти их отделял десяток метров. И кое-что еще. Маан провожал их взглядом, пока они не скрылись из виду, но даже тогда выждал для верности еще несколько часов, прежде чем продолжил путь. Там, где появляется один человек, может возникнуть и сотня. В месте, где его заметят, через час будет целая армия Кулаков и инспекторов. И тогда ему придется убивать по-настоящему, изо всех сил, спасая собственную жизнь. Допустим, ему удастся уничтожить человек пять, а при везении — и десять. Но потом его попросту задавят числом. У Контроля есть оружие, много неприятных стальных штуковин, изрыгающих на расстоянии боль и смерть. Как бы Маан ни был ловок, его зажмут в угол и возьмут в сети. Значит, он должен сторониться ситуаций, когда против его силы выступает количество. Избегать человека. Это было нетрудно. Маан не испытывал потребности в коммуникации или чьем-то обществе, он был вполне удовлетворен, находясь в уединении. Наверное, Маан и раньше был одиночкой, но служба и семья позволяли не замечать подобного. Когда ты постоянно находишься среди людей, это достаточно просто. Маан даже сам удивлялся, не испытывал скуки. У него было все, что необходимо. Иногда он вспоминал дочь. Бесс было жалко. Маан не знал, что с ней и где она, как и о Кло. Но жену он вспоминал редко, чаще случайно. Кло выдала его, позвонила в Контроль, чтобы его забрали, как бешеное животное на бойню. Обида грызла душу, ведь это была его жена, которую он любил, друг, мать его дочери. В глубине души Маан понимал, что это была человеческая слабость, но, вспоминая лицо Кло, искаженное ужасом, пылающее, Маан испытывал отчаяние. Жена боялась не какого-то ужасного Гнильца, скалящего острые клыки, она видела его, Маана, но, без сомнения, убила бы, если бы ей представилась такая возможность. «А ты? — вдруг спросил голос, который иногда звучал в его голове, но чаще предпочитал молчать, — Если бы Кло стала Гнильцом, как бы ты поступил? Как герой рассказа Месчината, который предпочел мучить себя, вести невидимый бой, обреченный на поражение с самого начала? Или попросту прислал бы за ней фургон, тихонько, чтобы не видела Бесс? "Мама?.. Знаешь, малыш, она заболела, и ее отвезли в больницу. Да-да, у нее крайне тяжелое состояние. Нет, я не думаю, что вам разрешат увидеться. Ей очень плохо"». А ведь наверняка так бы и было — накатила мерзкая острая мысль — Ты бы сделал это, Маан. И, конечно, что-то придумал. Не для официального рапорта, ради собственной совести. Та привыкла принимать без дополнительных объяснений некоторые вещи. Сказал бы, что делаешь это ради Бесс. Нельзя позволить Гнильцу находиться рядом с ребенком, пусть даже он еще носит лицо знакомого тебе человека. Гнилец — это опасность, смерть. И наверное, ты бы никогда не стал брать ее собственноручно. Максимум, на что бы тебя хватило — вызвать фургон Контроля. Попросить Геалаха или кого-нибудь из ребят. Тебе бы не отказали, напротив, взяли за плечо, понимающе кивнули, сказали: «Конечно. Конечно, старик. Я все сделаю. Разумеется». Так что заткнись, ты, лицемерный ублюдок! Главное — чтобы не обидели Бесс. Она ведь ни при чем. Ребенок. Нет, не могут ее тронуть, не должны. В Контроле работают вовсе не палачи, никто не станет мстить девчонке за ее отца. Маан гнал такие мысли прочь, и подчас это давалось ему с огромным трудом. Лучше всего в такой ситуации было продолжить путь — дорога быстро настраивала его на нужный лад, заставляя выбросить из головы все второстепенное, не относящееся к собственной безопасности. У Гнильцов не бывает семьи. ГЛАВА 22 Он привык считать, что является единственным полноправным хозяином этого подземного царства, но вскоре судьба предоставила ему возможность убедиться в обратном и сделала это весьма внезапно. Все случилось на Краю Мира, месте, где действительность заканчивалась. Маан дошел до одной из последних секций системы водоснабжения, залегающей под каким-то из окраинных жилых блоков, примыкающих к внешней стене купола. Здесь пролегала черта, за которой человек пока был бессилен. Маану понравились здешние места, где не встречались широкие тоннели центральных систем, такие огромные, что в них могли бы проехать в ряд три-четыре грузовика. Это походило на периферию города, только безлюдного, пустого. Узкие лазы, давно не ремонтированные трубы, извергающие из себя целые водопады, истлевшая от времени проводка и мертвые лампы, которые никогда больше не загорятся, похожие на причудливые подземные грибы. Здесь очень давно не было человека. Наверху был окраинный жилой блок, один из многих на Луне, населенный людьми, чей социальный уровень едва ли был и восьмидесятым. Бесправный скот, легализированные рабы, не имеющие надежды подняться выше текущего состояния. Они пили неочищенную воду, отдававшую металлом, которая выедала их внутренности к тридцати годам. О здешней системе водоснабжения, примитивной, обветшалой, давно никто не заботился. Но Маана это вполне устраивало. Край Мира показался ему после гулких центральных тоннелей глухим углом, в котором он мог отдохнуть от своего бесконечного выматывающего пути в никуда. Здесь не было исполинских двигателей, ревущих так, что глаза вибрировали в глазницах, не ходили досаждающие рабочие, и почти не было риска наткнуться на оголенный силовой кабель. После того как Маан ненароком задел один подобный, он стал серьезно относиться к этой новой опасности, которую прежде недооценивал. Тогда его лишь оглушило, отшвырнув метров на пять в сторону, после чего еще несколько дней к привычной боли в позвоночнике прибавилось жжение в опаленной лапе, на которой остался белесый глубокий след — точно бичом стеганули. В этом месте во всех отношениях был спокойней, и Маан сознательно задержался здесь. Он заслужил отдых, хоть и не собирался оставаться в этом месте надолго. Маан находил прорвавшие трубы с горячей, извергающей густой пар, водой, устраивался в вымытых ими ложбинах и принимал своеобразные ванны. Его организм не нуждался в воде, но эти ощущения были приятны, к тому же от них на время переставали донимать его старые раны. Когда он чувствовал голод, то выбирался на охоту. Маан научился делать это осторожно и грамотно, никогда не уничтожая больше, чем было необходимо для поддержания жизни и сил. Здесь, под гнилыми трущобами, простиравшимися на много квадратных километров, было полно крыс, и Маан никогда не знал голода. Один раз ему даже попался одичавший тощий кот, вероятно, каким-то образом попавший сюда с поверхности. Поколебавшись, Маан не стал трогать его. Это уродливое существо с загнанным взглядом больных желтых глаз, напоминало его самого. Край Мира настолько пришелся ему по душе, что Маан решил сделать его своей резиденцией, куда можно возвращаться после вылазок в шумные, залитые в бетон, центральные секторы. Мир, в котором обитал Маан, был настолько огромен, что он не надеялся обойти и половины его за отпущенный ему срок, но, изо дня в день чертя на мысленной карте маршрут своего движения, Маан постепенно открывал его изощренную, не подчиняющуюся обычным правилам, географию. Как человечество, совершив рывок Большой Колонизации, шаг за шагом открывало Луну, испещряя новыми названиями Кратер Тихо и древнее Море Спокойствия, Маан исследовал личную планету, создавая собственные имена и обозначения для рукотворных мест. Сырая Долина. Пустой Город. Крысиный Угол. Слова приходили сами, и Маан мысленно наносил их на карту своих владений, увеличивающуюся день ото дня. Но, вскоре оказалось, не только он считал эти владения своими. Это было через несколько дней после того, как Маан вернулся на Край Мира, сделав недолгую, но утомительную вылазку в заваленный участок смежной системы, где своды когда-то не выдержали возложенной на них тысячетонной нагрузки и погребли все, что принес сюда человек, под непролазными завалами. Несколько дней Маан пытался нащупать проходы, но без всякого успеха — и, основательно утомленный, заработавший не одну дюжину шрамов от соприкосновения с арматурой и зазубренными рельсами, спешил вернуться в хорошо знакомые ему места, чтобы восстановить силы. Тогда Маан и ощутил это. Чутье просигнализировало ему о чьем-то присутствии. Он научился ощущать близость человека, и уже не тревожился, встречая подобные следы. Но здесь был не человек. Словно вспышка, что ослепляет на темной улице, когда обнаруживаешь прущий на тебя автопоезд. Гнилец. Это было настолько неожиданно, что Маан почувствовал растерянность. Он был готов встретиться с людьми, с ищейками Контроля, с любыми подземными обитателями, но почему-то не подумал, что приют здесь может найти кто-то подобный ему. Маан слился со своим чутьем, заставил каждую клеточку тела замереть и прислушаться, обратившись подобием огромной антенны, преградой которой не мог стать ни камень, ни сталь. Гниль не делила своих фаворитов на классы, как это делали люди, но Маан быстро перевел полученные чутьем крохи информации в более привычную ему систему. «Тройка». Кажется, молодая, недавняя. Явно моложе него, хотя насколько — Маан не смог бы определить. Могло быть и несколько дней, и полгода. След был несвежий, это он тоже понял почти сразу, другой Гнилец был в этих местах самое позднее два-три дня назад. Прошел знакомыми Маану местами, оказавшись на Краю Мира. Что он делал здесь? Блуждал, как и сам Маан, без цели и пункта назначения? Охотился? Или, подобно ему, облюбовал этот тихий уголок, посчитав его своим логовом? «Опасно!» — сказало ему чутье. Образ угрозы был хорошо знаком Маану, он часто встречался в сложной мозаике его мировосприятия. Боль. Раны. Смерть. Маан замер на том месте, где обнаружил след, не решаясь двигаться дальше. Другой Гнилец. Такое же отверженное миром чудовище, как и он сам. Полудикий механизм уничтожения, решивший, что пришло его время создавать логово вдали от беспокойных и опасных людей. И видимо достаточно умный, раз ему пришло в голову бежать в систему водоснабжения, вместо руин старых зданий и древних подвалов, зачищать которые давно научился Контроль. А может, просто очень удачливый. В любом случае его присутствие сильно нарушало планы. Теперь Маан не чувствовал себя здесь в безопасности, следы чужого присутствия в том месте, которое он уже готов был назвать своим домом, были тревожны и требовали обратить на себя пристальное внимание. Молодые Гнильцы часто агрессивны, даже без меры. Маан вспомнил, как он сам едва не убил двух рабочих — без всякой на то необходимости, подчиняясь дремавшим в крови инстинктам. Свежая «тройка», особенно если он только с поверхности, скорее всего, напуган и голоден. Не самые благоприятные факторы, когда хочешь видеть в нем собеседника. Собеседника… Маан мысленно рассмеялся, представив себе двух старых чудовищ, обменивающихся воспоминаниями о славных былых деньках. А еще он, хоть и пытаясь отогнать от себя эту мысль, думал, что незваный гость, должно быть, может оказаться сильнее него самого, если дело вдруг дойдет до схватки. Ранение, оставленное Геалахом, было слишком серьезно, чтобы его можно было когда-нибудь залечить. Пуля пробила позвоночник в тот момент, когда тело на б о льшую часть оставалось человеческим, уязвимым. Маан привык надеяться на свою силу и животную мощь тела, но понимал и то, что случись драке, он наверняка будет уступать своему более здоровому сопернику. Никто никогда не видел схватки Гнильцов, но чутье говорило — такое возможно. Он всегда был осторожен, об этом твердила Кло, это замечали сослуживцы, это ценил Мунн, да и сам он привык считать себя человеком, придерживающимся разумной предусмотрительности и, быть может, именно потому ставшим начальником одного из лучших отделов Контроля. Джат Маан давно уже не был человеком, но рисковать не стал и теперь. Нерешительно топчась на окраине Края Мира, размышлял, как лучше всего поступить в этой ситуации. Жалко было оставлять знакомые места, которые он научился ценить, обильную пищу и приятные мелочи, вроде ванн из ржавой воды. Но надо было оценивать свои шансы трезво. Как бы ни был настроен гость, лучше было уклониться от знакомства с ним. Видит судьба, он достаточно повоевал на своем веку и оказался здесь не затем, чтобы опять искать боя. Хватит с него. У Маана в запасе, верно, совсем немного времени, может быть месяц, а то и того меньше, и, если он погибнет сейчас, все, через что прошел до этого, окажется напрасным. «Удачи тебе, неведомый собрат, — сказал Маан мысленно, — Оставь себе этот клочок камня, если он полюбился тебе. Я найду уголок не хуже. У меня впереди много дней пути. Оставайся здесь, приятель. Залечивай раны, ешь и отдыхай. Пусть мы никогда не встретимся с тобой». Он развернулся и пошел обратно, оставляя Край Мира за спиной. Время показало, что его тактика была верной. Больше он не встречал знакомого следа, и сделал вывод, что второй Гнилец если и движется, то в другом направлении, и почувствовал себя спокойнее, поняв, что их пути не пересекутся. Иногда даже двое уставших чудовищ могут не найти общий язык. Маан вернулся в центральные секторы. Некоторые места были ему уже знакомы, иные встречались впервые. Он прошел Свистящим Водопадом, где десятки ревущих труб сбрасывали в непроглядную темень опреснителя свои длинные пенные языки. Видел Плато Одинокого Скелета, чьей единственной достопримечательностью были заплесневевшие останки человека, облаченные в комбинезон рабочего, пролежавшие тут, должно быть, не один год. Забирался в Зеленый Тоннель, несущий свои смрадные воды с такой силой, что его едва не раздавило внутри. Лежал, приходя в себя, в Дьявольской Каменоломне, еще хранящей следы свежих обвалов, похожей на город после бомбежки. Его мир был огромен и многообразен. По сравнению с ним, жилые секторы поверхности, оставшиеся в памяти Маана однообразными пыльными симметрично-правильными нагромождениями одинаковых домов, были зеркальными отражениями друг друга. Этот мир таил в себе множество опасностей, часть из которых Маан сознавал с изрядным опозданием. Мир не собирался приветливо встречать пришлых с поверхности, но для тех, кто готов был понять его, влиться в него, он обращался радушным хозяином. Давал кров, пищу и место для сна. Предупреждал об опасностях. Надо было лишь слушать его и быть начеку. Он обещал целую вечность, проведенную между камнем и водой. А больше Маан ничего от него и не ждал. В пути встречалось много находок, не представлявших для Маана практической ценности, на которые он смотрел мимоходом, как скучающий турист на приевшиеся экспонаты провинциального музея. Мертвецы попадались редко, их запах был слышен издалека, и Маан заранее морщился. Обычно это были рабочие, путь которых оборвался здесь по неведомой причине. Порой он находил скелеты с раздробленными костями, как правило, близ сорвавшегося со свода валуна или вырвавшейся из креплений стальной балки. Скучная, обыденная смерть. У таких Маан даже не останавливался. Иногда встречались тела без видимых повреждений. Кого-то уложила болезнь или голод, кто-то упал, сорвавшись с узких мостков, и захлебнулся в мутной жиже. Однажды, преодолев массивный каменный завал в старой неширокой ветке, Маан обнаружил целое кладбище — восемь тряпичных свертков, из которых щурились пустыми удивленными глазницами черепа. Должно быть, здесь случилось что-то экстраординарное — например, утечка газа. Маан задерживался у останков, но не для того, чтобы почтить их память — они были безразличны ему, как безразличен выщербленный камень и протекающие трубы. Он думал, что эти люди зря полезли сюда, в его подземный мир. Человек всегда чересчур самонадеян, упрям, напорист. Рвется туда, где с вероятностью в девяносто процентов погибнет, и обычно умирает, успев перед этим оставить какой-нибудь очередной нелепый след своего присутствия. Когда-то человек поднял голову, увидел на небе Луну, и с той минуты решил овладеть ею, покорить, подчинить себе. Слишком явное искушение для вечно беспокойного человека, навязчиво маячившее перед глазами. И он дорвался до Луны, засидев ее, как муха, отметинами своих визитов, проник в ее недра, с мясом вырывая неподходящие ему куски, погубил десятки тысяч своих соплеменников, положив их кости в фундамент своей будущей великой пирамиды. Огромного защитного купола, сакрального сооружения планетарных масштабов, чьим основным предназначением была демонстрация неудержимого, всесокрушающего упорства. Планета, практически не содержащая в себе полезных ископаемых, или имеющая их в той форме и на такой глубине, что добыча их неосуществима в течение еще нескольких веков. Не обладающая атмосферой, плодородной почвой, естественной гравитацией. Человеку не нужна была Луна, но, не покорив ее, он бы не смог называть себя более человеком. И он устроил самую самоубийственную, нелепую и бесполезную авантюру в своей истории, назвав ее Большой Колонизацией. Маан находил эти куски Большой Колонизации, ее гниющие остовы, но осматривал их скорее с интересом археолога. Ведь сам давно был иным биологическим видом. Однажды он обнаружил в тупиковом, занесенном пылью, штреке, останки Гнильца — самую необычную свою находку. Это было в глухом закоулке Рощи Цикад, где все было заставлено бесконечными стойками с железными ящиками, издававшими сутки напролет монотонный металлический стрекот. Должно быть, какая-то автоматическая дублирующая точка. Он увидел странную находку и сразу понял, что это. Узкое и длинное, как у термита, тело, было высохшим, хрупким на вид. От него осталась одна полупрозрачная оболочка, замершая в странной позе посреди заставленного оборудованием тоннеля. В свое время Гнили пришлось прилично поработать над ним, отрезая лишние куски и перекраивая заново: Маан мог различить остатки ребер, превратившиеся в узкие хитиновые пластины на боках, атрофированные зачатки ушных раковин, удлинившиеся острые пальцы. «Тройка» — определил он. Но это был не его таинственный спутник, вторгшийся в Край Мира: тело пролежало здесь долго, несколько месяцев. Над ним уже успели потрудиться крысы — задняя часть была изъедена и выпотрошена. Смерть от старости? Маан быстро нашел причину — он догадывался, где искать. У мертвого Гнильца не было ни рта, ни иных отверстий, способных служить для подачи воздуха, а вот легкие были, Маан видел их в глубине матового тела. Там, где когда-то был рот, остался грубый рваный шрам. Из-за этого и без того жуткое лицо мертвого Гнильца, с его раздувшимися, затянутыми желтой пленкой глазами, казалось ухмыляющимся. Но вряд ли ему было весело в его последние минуты. Кожа на горле висела лохмотьями, прежде здесь, видимо, зияли глубокие раны. Он нанес их сам — его поза и положение лап указывали на это. «Самоубийство, — хохотнул Маан, с трудом отводя взгляд от этого глупого памятника чьей-то нелепо закончившейся жизни, — Гниль всегда разбиралась в черном юморе». Она лишила его дыхательных путей, но позабыла, что тело, пусть и измененное, все еще нуждается в кислороде. Сложно определить, была ли такая забывчивость случайной. Несчастный, должно быть, мучился долго, раз ему хватило времени разорвать собственное горло — раньше так, говорят, поступали отравленные газами в окопах древних войн. На его месте мог оказаться и сам Маан. Но Гниль сберегла его, взяла под свое крыло, выходила от ран и наделила всем необходимым для жизни здесь. Пожалуй, он, и верно ее любимчик. Вероятно, Маан заслужил ее особое расположение. А может — была и такая, еще более глупая мысль: Гниль с пристальным вниманием относилась к тому, кто долгие годы был «нулем», искусственным антителом. Трудно судить об образе мышления болезни. Он миновал Рощу Цикад и углубился дальше, в неизученные земли. Маан не собирался хоронить останки или совершать еще какие-нибудь действия. Гнильцы свободны от морали или религии, им ни к чему тратить время столь бесполезным способом. Маан прошел через Мертвый Лес, полный бетонных столбов и обрывков проводов — вероятно, здесь планировали начать строительство, но так и не приступили. Отдыхал на берегу Моря Без Цвета, где воды было так много, что казалось даже невероятным, как в природе может существовать что-то подобное. Охотился на крыс в Красной Пустыне, оставшейся с тех времен, когда мусор еще не перерабатывали, а сбрасывали на свалки. Не испытывая скуки, но постепенно, день за днем обходя свои владения, Маан стал ощущать подобие тоски. Он, являясь полностью самодостаточным и снабженным всем необходимым для жизни, начал смутно чувствовать нехватку чего-то, что не было насущным, но чье отсутствие он давно ощущал. Одиночество. Смешно. Маан был существом, для которого любое общество невозможно изначально. У чудовищ не бывает компании. Плотоядные монстры не нуждаются в собеседниках. Он сознавал это, но не мог полностью выгнать из головы досаждающее чувство. Любой Гнилец, встреченный им здесь, представляет серьезную опасность, подобная встреча, скорее всего, обернется схваткой двух диких зверей или же бегством одного из них. О чем можно говорить с выжившими из ума?.. Про общение с человеком Маан даже не думал. Это было не только глупо, но и смертельно опасно. Любой, увидевший его, попросту рухнет без чувств. А после — приведет с собой ребят Мунна. А Маан не собирался рисковать жизнью из-за такой ерунды. Он разговаривал сам с собой, постепенно привыкнув к этому. Здесь у него не было иных собеседников. Гнильцам не нужны компаньоны. Маан миновал Гниющее Ущелье и собирался двигаться в обратном направлении, упершись в Сырую Долину, в которой уже не раз бывал. Неподалеку находилась сильная течь во вспомогательной магистрали, оттого в Сырой Долине всегда было влажно, местами встречались целые озера, собравшиеся в низинах, на берегах которых росли комки серых грибков. Здесь было симпатичное, но скучное место, Маан заходил сюда изредка, если его путь пролегал неподалеку, но надолго никогда не оставался. Забирался в воду, блаженно отфыркиваясь, лежал там некоторое время, уйдя с головой под поверхность, потом выбирался и шел дальше. Задерживаться он не видел смысла. Его ждал целый неизведанный мир. Но оказавшись здесь сегодня, он сразу почувствовал резкий, обращающий на себя внимание, запах. Дым. В сам о м этом запахе не было ничего странного, здесь, под землей, возгорания хоть и изредка, но случались. Как-то раз Маану пришлось пробираться через объятую огнем силовую подстанцию, где, вероятно, случилось короткое замыкание. Там все плавилось, гудело от жара, искрило… Маан едва не потерял сознание, оказавшись в этом прокл я том пекле, и трижды поблагодарил судьбу, когда убрался оттуда — по тревожному сигналу, несомненно, вскоре должны были прибыть пожарные с поверхности. Но чаще, причина дыма оказывалась более прозаичной. Неспешно тлела где-то изоляция, раскаленная перегревшимся предохранителем или забившееся пылью и землей реле расплавляло собственные внутренности. Дым не тревожил Маана, но заставлял насторожиться, как и любое отступление от привычных ему событий подземного мира. Звери не любят неожиданностей, всегда подозревая за ними опасность. В этот раз дым был другой, более резкий, тягучий. И Маан моментально сообразил, что дело не в старом предохранителе. Конечно, разумнее всего было бы развернуться и уйти обратно в Гнилое Ущелье — в его узких тропах Маан мог скрыться от любой опасности, в каком бы виде она ни явилась. Но он впервые нарушил заведенные давным-давно правила. Должно быть, сказывалось одиночество, подтачивавшее его изнутри твердым острым кремнем. Маана щекотало любопытство. Что-то вторглось в его края, но это был не Гнилец, иначе он сразу ощутил бы его запах. Что-то другое. Красться по Сырой Долине было легко, даже с его весом и габаритами. Маан бесшумно скользил брюхом по влажной глине, то ныряя с головой в глубокие лужи, то по-крокодильи выбираясь из них. Он двигался так плавно, что вода не издавала всплеска. Характерно для старого опытного хищника. А Маан уже считал себя опытным. Кроме того, он был в этих местах так свободен и уверен, точно родился здесь целую жизнь назад, а город на поверхности был лишь болезненным видением, посетившим его. Люди. Он услышал их голоса, но, против обыкновения, не затаился. Странный знак. Люди редко заходили так глубоко, к тому же им нечего было делать в Сырой Долине, где время заботливо стерло почти все следы присутствия им подобным. Неужели кто-то решил разрабатывать старое, заброшенное направление? Тогда здесь уже был бы слышен рев тяжелой техники, скрежет многометровых буров, вгрызающихся в горную породу, окрики рабочих. Маан распознавал другие звуки — не очень громкого разговора на несколько голосов. Какая-нибудь инспекция?.. Это показалось интересным, и Маан забыл о своих обычных опасениях. Он был уверен, что там беседуют не люди Контроля — не ощущалось никаких признаков «нулей». А Мунн никогда бы не послал под землю одних Кулаков. «Не иди, — сказал голос, его единственный собеседник на протяжении долгого времени, — Не будь дураком. От человека нельзя ждать ничего хорошего, он принесет тебе только беду, неважно каким путем. Развернись и ступай. На твою жизнь хватит интересных находок». Но было еще что-то, кроме вечно тревожного чувства опасности, нечто, заставившее его остаться на месте. Сейчас его отчего-то потянуло к людям — захотелось посмотреть, как они выглядят — живые, а не желтые скелеты. Услышать их речь. Вспомнить, что такое разговор. «Жизнь, видно, мало тебя поучила, — сказал голос, — Но, по крайней мере, теперь не осталось сомнений, действует ли то, что ты называешь разумом». Маан не ответил ему. Голоса доносились из бокового штрека, ныряющего вниз и петляющего между огромных валунов. Колебания звуковых волн, изломанные отражениями от мягких стен, не дали Маану полного представления о том, что там происходит, но он разобрал, что людей, в любом случае не больше пяти. Странная инспекция. Осторожно, держась под прикрытием камня, Маан начал скользить в ту сторону. Только посмотреть. И назад, в безопасность. Лишь узнать, кто осмелился зайти так глубоко. Продвигаясь все ближе, стараясь не издавать шума, Маан искал удобное место для остановки, достаточно близкое, чтобы увидеть людей, но, тем не менее, на расстоянии, чтобы не быть случайно обнаруженным. Такое нашлось быстро: это был технический проход или даже лаз, у стены широкого коридора, ведущего к незваным гостям. Лаз был тихим, спрятанным за цистернами-отстойниками, и нашел он его лишь случайно, всматриваясь в колебания акустических волн. Скорее всего, это был один из бесчисленных технических лазов, которыми была пронизана система централи. Там было тихо и темно, как в склепе, и сходство лишь усиливалось, благодаря клочьям паутины и пятнам лишайника. Должно быть, раньше его использовали для сообщения между двумя участками системы водоснабжения — он был достаточно широк, чтобы через него могла пройти платформа электровагонетки, но его состояние указывало на то, что он был очень давно заброшен. Маан исследовал его недолго, прошел не дальше метров двадцати. Этот ход имел протяженность не менее полусотни метров и вел куда-то в недра Сырой Долины, но в этот раз Маан воспользовался им только как убежищем. Их оказалось не пятеро — четверо. Одна женщина и три мужчины. Даже используя свое острое, приспособленное к сумраку, зрение, Маан не смог бы их различить, но помогло обоняние, чутко разбиравшее особенный для женского тела запах выделений. То, что это не рабочие и не инспекция, было очевидно. Даже самый неопрятный, заляпанный грязью комбинезон, не обратится такими лохмотьями, кои обнаружились на странных гостях. Они были облачены в настоящее тряпье, под которым можно было различить нездоровую, с желтоватым отливом, кожу. И сами эти люди были больны, больны давно и безнадежно — постоянно хлюпали, хрипели, кашляли и издавали множество звуков, которые обычно не производит здоровое тело. Волосы обратились грязными нечесаными клочьями, но вряд ли это беспокоило кого-то из них. Маан сразу понял, кто перед ним, что не составляло труда: внешний вид и поведение говорили сами за себя. Деклассированные. Лишенные социального статуса. Преступники, которым общество отказало вправе называться его частью. Самые жалкие и беспомощные обитатели трущоб, ходячие мертвецы, жизнь в которых теплилась только по странной прихоти судьбы. Они часто занимают разрушенные дома и старые коммунальные линии сообщения — как и Гнильцы, они пытаются забиться в щели, найти себе хоть какое-то убежище. Неудивительно, что, вскрывая очередное «гнездо», инспекторы в первую очередь встречали их — перепуганных до одури, копошащихся в грязи, ослепленных мощными прожекторами, увечных. Как и Гнильцы, они были социальными паразитами, ведущими свою невидимую жизнь под покровом темноты. Но никому до них не было дела — фактически их даже не существовало. Сгрудившись вокруг крохотного чадящего костерка, сооруженного, вероятно, из обрывков изоляционного волокна и пластиковых панелей, люди варили что-то в котелке, судя по запаху — похлебку из местных грибков. Выросшие в темноте, бледные и длинные, как плоские черви, те слабо насыщали. Но вряд ли эти люди умели добывать себе в пищу что-либо еще, так же легко и сноровисто, как Маан. Деклассированные общались между собой хриплыми визгливыми голосами, но Маан не мог почти ничего разобрать из сказанного: они использовали собственный язык, состоящий из понятных только им слов, уличного арго, для него, почти забывшего звучание человеческой речи, казавшийся тарабарщиной. В них сидел страх, и Маан ощущал его запах так же легко, как смрад давно не мытых тел и зловонного гноя их язв. Они боялись всего вокруг, неосознанно жались друг к другу, говорили приглушенно, почти шепотом, двигались резкое, прерывисто. Маан вспомнил, что их глаза предельно несовершенны, как и у прочих людей, они видят лишь клочок вокруг себя, все остальное тонет для них в кромешной тьме, нарушаемой зловещими шорохами, скрипом изношенного оборудования и шелестом осыпающейся земли. Это был чуждый им мир, они чувствовали себя здесь неуютно, как воры. По сути, с точки зрения закона, деклассированные и были ворами — проникнув сюда, они совершили преступление, цену которого должны были знать изначально. Скорее всего, жандармы перестреляли бы их как крыс. Но здесь неоткуда было взяться жандармам. Маан затаился, наблюдая за ними. Движения человеческого тела едва ли не завораживали его, как танец лепестков огня. Постепенно он стал различать их. Самому взрослому было лет сорок, но тот выглядел глубоким стариком — ссохшаяся кожа, свисавшая с пожелтевшего лица такими складками, что казалось удивительным, как она не сползла с костей черепа напрочь. Лишенные окраски глаза, выцветшие, точно под ослепительным солнцем, смотрели резко и настороженно. Такие умеют замечать опасность. Кажется, старик был здесь главным, вожаком этой крохотной группы, остальные слушали, когда он говорил, и старались не перебивать. Мужчина помоложе, возможно, был его сыном. В чертах их лиц было что-то одинаковое. Но внешность многих оборванных, долго голодавших и больных людей можно назвать схожей. Этому было лет двадцать или около того — ранние тяжелые морщины мешали разобрать возраст. По его лицу постоянно блуждала улыбка, но какая-то кривая, заискивающая, беспомощная. По сравнению с обычным человеком с поверхности он выглядел заморенным — провалившаяся грудная клетка, распухшие в суставах руки и ноги, лающий кашель — но здесь представлял собой первый и основной рубеж обороны. Единственным вооруженный, держал постоянно в руках грубое короткое копье, состоящее из прута и отточенной стальной пластины на конце. Это было нелепо — от кого здесь отбиваться, от крыс?.. Но для подобных людей, вероятно, подземный мир казался воплощением нависшей над головой опасности. И Маан мог их понять. Третий был калека — когда он поднимался, опираясь на палки, было видно, что у него не хватает ноги ниже колена. Может, потерял ее еще в юности, сожранную болезнью, или уже здесь, наступив на оголенный провод, угодив в расщелину. Скорее всего, первое: даже с одной ногой, двигался он довольно ловко. Помимо этого, был заметно горбат. Говорил мало, предпочитая слушать из темноты, почесывал нос, сплевывал в огонь. Женщина казалась не такой болезненной, как остальные, похоже, ее деклассировали относительно недавно. Когда-то она, должно быть, была красива: черты ее лица были тонки и даже не лишены некоторого изящества. Но с тех пор жизнь явно ее не баловала — глаза провалились, сделавшись серыми и испуганными, челюсть, в противовес, выступила вперед, обнажив обломанные осколки передних зубов. Кожа походила на древний, готовый разлететься прахом от неосторожного прикосновения, пергамент. Деклассированные говорили, прихлебывая свое варево, и Маан постепенно начал их понимать. Они звали друг друга не именами, а кличками: Хромой, Карла, Щипчик, Схвалень. Маан дал им прозвища проще: Калека, Сероглазая, Старик и Улыбчивый. Из их разговора Маан не узнал ничего интересного — они обсуждали давно прошедшие события, негромко переругивались, спорили по пустякам и грубо шутили. Но Маан был обучен терпению, он мог оставаться без движения много часов подряд, не выдавая своего присутствия. Однажды, страдая от жестокого голода, он два дня ждал, замерев, когда крыса высунется из своей норы. Вскоре Маан начал что-то понимать. Они действительно оказались под землей недавно, дней десять назад. Нашли заброшенный старый технический лаз в каких-то развалинах и решились залезть вглубь, на свой страх и риск. Их было шестеро, но двое погибли уже здесь — один сорвался, окончив жизнь на проткнувших его тело штырях, другой сунулся выдернуть кабель из какого-то распределительного щитка и быстро превратился в груду обожженных, покрытых сгоревшими тряпками, костей. Погибших почти не вспоминали — думали о живых. В этом отношении мораль деклассированных бродяг не отличалась от его собственной. Брели в потемках, используя несколько самодельных фонарей и примитивный набор для преодоления препятствий — палки, веревки, крючья. Питались в основном похлебкой изо мха и лишайника; поймать крысу считалось редкой удачей. Сложнее всего было с водой, и Маан немало этому удивился, пока не вспомнил, что для слабого человека, особенно в таком состоянии, сломать водоносную трубу из легированной стали — сложная, едва ли преодолимая, задача. Поэтому, найдя вход в Сырую Долину, с ее полными тяжелой черной воды лужами, бродяги решили остановиться здесь на несколько дней. Бездомные ничем не угрожали Маану, и он понимал это. Они даже бессильны увидеть его, не то, что причинить какой-то вред своим примитивным оружием. И сядь Маан рядом с ними, на расстоянии вытянутой руки, они и тогда не заметят его. Деклассированные никогда не поднимут тревогу — скорее всего, Кулаков и жандармов они боятся куда как больше Гнильцов, которых, должно быть, не единожды встречали в развалинах и руинах. И эти люди даже не объедали его — не хватало сноровки добыть столько пищи, чтобы нарушить баланс. «Мы похожи, — подумал он, продолжая разглядывать их, — Хотя и бесконечно далеки друг от друга. Я чудовище, которое не способно существовать в обществе. Они — его мусор, выброшенный в пропасть. Мы живем в ином мире, зная, что наверху нас ждет только смерть, и не испытывая иллюзий. Отбросы цивилизации, социальные паразиты. Да, пожалуй, если кто-то и способен меня понять, так это они». Маан осекся. Опасная мысль. Ведь не думает же он, что… О, дьявол. «Ну, попробуй сунуться к ним, — сказал голос, откровенно забавляясь, — Давай же. Открой пасть и выдай: я Джат Маан, Гнилец двадцать шестого социального класса. Наверняка это будет весело. Они все рехнутся со страху». «Это все прокл я тая человеческая часть, — ответил ему Маан, — Ей этого не хватает. Я ведь не говорил ни с кем уже целую вечность. Слышал, в старые времена люди, выброшенные на необитаемый остров в одиночестве, быстро сходили с ума. Я чувствую себя так же. Я не хочу рехнуться». «Посмотри в зеркало, если найдешь его здесь — и сразу поймешь, насколько велика твоя человеческая часть, дружище…» «Я не собираюсь делать поспешных поступков. Пока я просто наблюдаю». «А потом ты совершишь какую-нибудь глупость, по своему обыкновению». «Возможно». Ошибку он совершил уже тогда, когда, обнаружив людей, не сбежал. Человек — всегда скверный знак. Маан остался наблюдать. Следующие несколько дней он почти не отлучался от облюбованной позиции, благо фонари бродяг были совсем маломощные. Лишь изредка позволял себе поймать и задушить крысу, чтобы не мучиться голодом, потом возвращался. Он наблюдал за людьми так, словно они были его домашними питомцами, забавными и необычными. Люди, боящиеся темноты и неизвестности, редко покидали свою пещерку, где обычно спали, а если выходили за водой и лишайником, то не меньше, чем втроем, медленно, неуклюже и громко преодолевая препятствия, которые для Маана давно были смехотворны. Ничего особенного они не делали. Готовили нехитрую снедь, ели, латали остатки одежды, негромко беседовали, иногда даже пели. Чем дольше Маан смотрел на них, тем больше вспоминал собственное прошлое — то время, когда был человеком и считал себя таковым. Они были разительно непохожи на него, но в то же время Маан не мог отделаться от мысли, что в них больше общего, чем он согласен признать. «Я мыслю, как человек, хотя и не всегда, а значит, во мне осталась его часть. Этой части больше не нужен воздух или вода, но ей необходимо то, что делает человека человеком. Может быть, если я найду это — почувствую себя лучше». Внутренний голос молчал, позволяя действовать, как заблагорассудится. Он не собирался участвовать в этом посмешище. Маану понадобилось много времени, чтобы осмелиться. Но, сделав это, он и в самом деле ощутил минутное облегчение. Главное — принять решение, пусть даже вздорное и глупое. Он начал действовать предельно осторожно, как и всегда. Никаких резких движений и странных звуков. Подойдет к ним, не таясь, не прячась, как простой человек к сидящей вокруг огня компании. И поздоровается. Маан не знал, осталась ли способность членораздельно изъясняться на человеческом языке, его толстая шея, усеянная в несколько рядов спрятанными зубами, могла производить много звуков, но ни один из них не был похож на речь. Ему придется рискнуть. Даже если окажется, что он нем, есть много способов, с помощью которых разумные существа могут понять друг друга. При условии, что настроены на контакт. Никто не ждет от чудовища, что оно заговорит с тобой о мире. Но Маан убедил себя, что, действуя осторожно и всячески подчеркивая мирные намерения, он быстро справится с паникой, которая, несомненно, последует за его эффектным появлением. Пусть Маан чудовище, но он попробует вспомнить, что это такое — быть человеком. И если окажется, что несмотря на его ужасную оболочку, эти люди призн а ют его равным себе, то человеческая часть и в самом деле осталась в нем неповрежденной, хоть и страшно изувеченной. Это будет означать, что его зовут Джат Маан, и он нечто большее, нежели крадущийся в темноте Гнилец третьей стадии. Настоящее сумасшествие. Но разве это не истинное свойство человека — совершать безумные поступки, когда в этом нет никакой нужды?.. Маан начал приближаться к людям. Он перестал скрываться, двигался, как обычно, и земля под ним немного вздрагивала, когда в нее вонзались его шипастые руки. Запах человека и огня стал так силен, что тело против его воли напряглось, зашевелились беспокойно зубы. Маан сумел подавить это проявление зверя. Он шел не на бой, он шел как равный к равному. Люди не замечали его, пока Маан не подошел так близко, что видел их в мельчайших деталях. Как и прежде, они сгрудились вокруг своего крохотного костерка, не замечая ничего дальше собственного носа. Типично для человека — проявлять беспечность даже перед лицом опасности. А Маан определенно являл собой угрозу и, возможно, самую страшную в этом мире. Под конец он едва не струсил. Когда до костра оставалось совсем немного, может быть метров десять, на какое-то мгновение замер, пересекая черту, за которой не было возврата. Все его тело бунтовало против этого безрассудства. Маан точно пытался засунуть руку в полыхающий огонь, не обращая внимания на предупреждающий вой инстинкта. Самоубийство — вот что это такое. Потом они заметили его. Должно быть, сперва им сообщило о его приближении сотрясение камня под ногами. Женщина вдруг напряглась, стала настороженно озираться. — Што такэ, Карла? — наречие уличного сброда резануло слух. — Там, там! — она начала показывать пальцами в темноту, — Чуешь? Земля… Напряглись и остальные. — Варганит… — прислушался Калека озадаченно, — Верно, земнотрус, а? Не бежать бы нам отсюда? — Не страшите, — успокаивающе протянул Старик, — Спокойнее, братья. Один раз похоронили, второму не бывать. Маан вступил в круг света. Осторожно, выдвинув лишь голову, грудь и руки, чтобы не напугать людей своим огромным телом. Но и без того, эффект оказался достаточно силен. Первым его увидел Улыбчивый. Безвольно висящая, подобно тряпке на губах, ухмылка вдруг окостенела, стала бледной. И глаза, смотревшие на выступающего из темноты Маана, стали двумя обточенными подземной рекой камешками, гладкими и ничего не выражающими. — Братья… — пролепетал он своим полупарализованным ртом, — Ой, братья… Теперь главное было — заговорить, чтобы хоть отчасти унять их страх. Маан давно продумал свои первые слова, но, открыв рот, обнаружил, что произнести их будет непросто. «Не беспокойтесь, — хотел было сказать он, — Я не причиню вам вреда. Послушайте меня». Но слова, так просто и гладко рождавшиеся внутри, выбирались наружу изувеченными, перетертыми его многочисленными зазубренными зубами. — Не… Не причиню… Не причиню… Меня… Он слишком давно не говорил вслух. Привычка мыслить по-новому привела к тому, что у него образовался разлад между мозгом и языком, точно оборвался соединяющий их провод. Люди закричали. Они повскакивали с мест, словно снесенные порывом могучего ветра, но бежать им было некуда — Маан перегородил единственный выход из небольшой пещеры. Страх, овладевший ими, был той силы, что стирает напрочь мысли и делает ноги непослушными. Слишком большое испытание для их нервов. Старик гримасничал, как парализованный, лицо его было совершенно сумасшедшим. Глядя в его глаза с ужасно расширившимися зрачками, можно было подумать, что его хватил удар. Улыбчивый, бледный как глина, и такой же мягкий, прижался спиной к стене, выставив перед собой свое жалкое оружие. Он не представлял опасности. Калека упал на пол, силы оставили его, он дрожал, тщетно пытаясь опереться на свои самодельные костыли. Сероглазая сжалась, обхватив себя за колени. Может, она надеялась, что так, явившееся из вечной ночи отвратительное чудовище, проглотит ее сразу, не станет пережевывать жуткими, выпирающими из пасти, зубами. Маан ощутил что-то похожее на укол стыда. «Окажись я на их месте полгода назад, сам бы наделал в штаны, даже если бы под рукой оказался пистолет, — подумал он, не предпринимая никаких действий, чтобы не напугать бродяг еще сильнее, — Да здесь, и верно, легко свихнуться от ужаса». Он не знал, как выглядит в деталях, но имел достаточно верное представление о своем теле. Такое может вогнать в дрожь даже закаленного инспектора Контроля с многолетним стажем. — Мир. Я мир. Маан. Не причиню вреда вам, — в его голосе не сохранилось ничего человеческого, но, как ни странно, при этом он говорил вполне членораздельно и ясно. Маан вдруг вспомнил Гнильца в развалинах стадиона, его огромное тело, похожее на ствол дерева. Тот тоже изъяснялся странным языком, сперва кажущимся хаотичным нагромождением перетекающих друг в друга слов. — Я пришел. Мир. Опасность нет. Никогда нет. Успокойтесь. Бояться нет. У Маана не было легких, ему приходилось набирать воздух в пасть, оттого фразы получались очень короткими, рубленными — насколько его хватало. Выходило беспомощно и жалко, но это был единственный способ, которым он мог общаться. Не высекать же, в самом деле, буквы в камне… — Гнилец, — выдохнул старик, глядя на него во все глаза, — Г-гнилец. — Маан. Бояться нет, — повторил Маан. Собственное косноязычие раздражало его, — Мир. Наконец, они поняли, что он не собирается нападать. Но, кажется, все еще пребывали в состоянии глубокого шока. Улыбчивого трясло, как в лихорадке, Калека пытался отползти, забыв про костыли, Сероглазая смотрела на него ледяным пустым взглядом. Они были всего лишь людьми, и сейчас перед ними находилось то, страшнее чего нет на всей планете. Настоящий живой Гнилец. Чудовище. Порождение ночного кошмара. Это заняло много времени. Маан стоял неподвижно, припав к земле и склонив голову, чтобы казаться ниже. Эта поза виделась ему унизительной, в присутствии четырех объятых страхом людей, но человеческая психика гибка и обладает способностью приспосабливаться к любой, даже неординарной, ситуации. Состояние шока не могло длиться вечно. Старик был самым опытным из них и пришел в себя первым. — Слуш, братья, — воззвал он, приподнимаясь, — А тварь-то, мается мне, не голодна. Смелее. — Голодна или нет, а зубами клацнет и надвое разделит, — сказал опасливо Калека, — Глядь, зубы-то… — Мир. Пришел. Маан. Я. — Да он, сдается, не спешит. Эй ты! — у Старика дернулась морщинистая щека, — Не тронь нас, понял? Какая пакость… Карла, не дрожь. Поднимайся. Вишь, он смирный. — Это Гнилец! — взвизгнула Сероглазая Карла, — Спустились сюда на свою погибель… Не двигайся! Набросится и в клочья порвет! — А ну как не порвет… Говорю тебе, смирный. — Не бывает такого, шоб Гнилец — и смирный. Страх какой… — Бывает, говорят, — осторожно сказал Калека, поднимаясь и не сводя с Маана испуганного водянистого взгляда, — У меня прежде знакомец был, в Контроле служил. Рассказывал всякое. И, будто бы, бывают и смирные. У них, когда в голове все перемыкает и мозг гниет, всякое случается. Кто-то с целый дом вымахает, зубы с руку, а ума нового не нажил, так ему хоть голову в пасть суй… — Этому засунешь… — Ты на морду не гляди, Щипчик. Сам знаешь, был бы настоящий Гнилец — сожрал с потрохами, только косточки бы скрипнули… А этот зыркает, стоит. Да и бормочет что-то, чул? — Как не чуть. Меня морозом по шкуре прошкрябло, как он пасть открыл. Только, думаю я, не настоящее это. — Это еще как — не настоящее? — Мозга у него нет, у Гнильца этого, — пояснил Калека, — Ясно? Ты не слушь, что он бормочет, он с того бормочет, что голова отсохла. Повторяет, что попугай, без умысла. Мысленная остаточность в нем, но пустая, как по привычке. Мож, думает, что человек еще… — Человек! — Сероглазая истерически засмеялась, даже задрожала, — Человек!.. — И то бывает. Глядь, как на нас зыркает. Видать, шкура отросла, а с мозгами не вышло. То ли Хромой и в самом деле был убедителен, то ли неподвижность Маана сыграла роль, но люди, кажется, отошли от испуга. На Гнильца теперь глядели с опаской и отвращением. — Я мир. Бояться нет, — нужные слова все не находились, не могли выбраться, — Бояться нет… — Значит, говоришь, не тронет? — уточнил Улыбчивый, немного осмелев, даже вспомнил про копье, зажатое в руке. — В жизь не тронет, — убежденно ответил Калека, — Знакомец, в Контроле служил, своими ушами… Этот Гнилец снаружи грозен, а на деле, должно быть, смирен, как теленок. Его, может, и крыса загрызет, он и пикнуть не сумеет. — Во как, — Улыбчивый почесал в затылке, — Маешь смысл, наверно. А меня страх до самых кишочек сперва пронял. И подходит же как человек чисто… В глаза смотрит, говорит… — Тоже мне — говорит… Беседу шоль вести с ним желаешь? А гляди, — Калека повернулся к Маану и, хотя в глазах его, на скользком дне плавал страх, заговорил, стараясь держать голос ровно, — Здравствуй, рожа облезлая. Что зыришь? Огня не видел, Гнилец поганый? Откуда ж тебе огонь видеть, дрянь? Жрешь, небось, нечистоты одни, как крыса смердячая. Верно? Ты глядь, как зыркает, аж душу холодит… Не знал бы, что это скотина бессловесная, напугался бы до одури. Ну и отвратная же у тебя харя, братец, ничего поганее не встречал. Желудок воротит, как узришь такое. Маан напряг шею так, что даже заскрипело. Дело принимало совсем другой оборот. «Ну, как тебе социум? — спросил голос, явно наслаждаясь, — Пообщался? Смелее, ведь это к ним тебя тянуло столько времени? Смотри, это и есть твои собратья по биологическому виду. Ты сохранил им верность, даже потеряв свое прежнее тело. Чувствуешь родство?». — Бояться нет, — медленно сказал Маан, пытаясь вложить в скудный запас слов все, о чем в этот момент думал, — Я мир. — Видишь? — Калека довольно засмеялся, — Вот как с ним беседовать. Чисто попугай какой. Говорю же, нету мозга в нем, только видимость, морок. Ходить может, да пасть открывать. А сам беззащитен, как котенок какой. — Это оно выглядит так, — сказал Старик, — Только я б на твоем месте не сильно-то… — А запросто, — Калека вдруг вытянул желтоватую, раздутую в суставах, руку, — Глядь, Щипчик. Маан понял, что собирается сделать безногий. А может, тело его осознало. Оно напряглось, натянув стальные тросы мышц, изготовилось, налилось силой. Это тело принадлежало не человеку, и оно не разбиралось в человеческих взаимоотношениях. Только делало то, что умело. Ужасным напряжением воли Маан заставил его остаться в неподвижности. Если ты называешь себя человеком, докажи, что человек. Тот, кто способен идти на уступки. И терпеть, если это необходимо для достижения цели. «Я докажу, — упрямо подумал Маан, чувствуя, как тень скользит по его лицу, — Я выдержу». Костыль вскользь стукнул по скуле, едва не задев глаза. Сухая палка соприкоснулась с его плотной упругой шкурой почти беззвучно, издав лишь еле слышимый треск. Удар был слишком слаб, чтобы причинить серьезную боль, но Маан едва удержал свои инстинкты. Калека умер бы мгновенно, даже не успев опустить клюку, а может и понять своей участи. «Человек, — подумал Маан, ощущая пылающую полосу на своем лице, — По крайней мере, что-то во мне осталось. Я выдержал. Я не убил его, а ведь мог и должен был. Я сохранил ему жизнь, хотя это было совершенно ни к чему. Значит, я еще существую. Я, Джат Маан, все еще существую». Второй удар пришелся по подбородку, третий по лбу. Калека хлестал его с упоением, с удовольствием вкладывая в свои удары неожиданно появившуюся в чахлом теле силу. — Вот, вот, вот… — приговаривал он, опуская клюку, — Вот как… А? Ну как? Видали Гнильца? Говорю же, безмозглый и есть. Пришел на свет, делов-то. Хоть на поводке его таскай. — Прогоните его! — крикнула Сероглазая, — Видеть не могу урода этакого. Вон его! — Постой, — Старик пожевал губами, — Куда ж гнать. Ты, Карла, думала бы поперед. — Да что ж тут думать? Куда его, гнилого? Я даж глаз закрыть не смогу, пока он рядом. — Толку мало, — согласился Калека, — Жрать его возможности нет. Знакомец мой, инспектор, говорил, яд там, в требухе у него. Сожрешь что — распухнешь и концы враз отдашь. Такая уж внутренность нечеловечья. Нельзя его жрать. — Так прогоните же его! — Замовчь, — шикнул на нее Старик, — Ты это враз придумала, да только кто ж выбрасывает то, что само тебя нашло? Или богатство карманы оттягивает? — Подавись этим богатством… Куда ты его пристроишь? Поклажу на него вьючить, что ль? — Да нет, куда ж, — Старик вдруг расплылся в улыбке, отчего отвисшие морщины растянулись во все лицо, — Есть думка хитрее. — Какая? — подал голос и Улыбчивый. На Старика он смотрел уважительно, видно, и в самом деле сын… — А такая. Забить его, вот туточки. — Что? — Да что говорю. Забить как есть. Он, смотрю, и верно безропотный, значит, стерпит. По шее ему… — Да что его резать, если толку с его нутрянки никакого? — недовольно спросила Сероглазая, — Разве что ожерелье с зубов его сделать. — Тебе всё об ожерельях думать, Карла… Ты выше бери, — Старик прищурился, — А ведь выгода с него будет огромная. Забить и, значить, в Контроль потом весточку наслать. Мол, встретили и изничтожили погань такую, с риском для жизни, значить. Ты на морду его глядь, не мелочь, сразу видать. Оно, может, тут несколько лет ходит, не пойманное. Старый Гнилец — это, брат, сила, любой скажет. Он говорил муторно, долго, вплетая в свою шепелявую речь непонятные Маану слова, но по реакции остальных сидящих вокруг костра, было видно, что разговоры эти находят отражения в их мыслях. Калека озабоченно тер дряблый подбородок, глаза бегали из стороны в сторону, Карла и дышать забыла — так вслушивалась. Даже Улыбчивый, с лица которого обычно не сходило выражение бессмысленного удивления, вдруг замигал, задергал ртом, потер руки. Люди. Только люди. Ничего более. — Значит, батя, нам за это милость выйдет? Старик кивнул, кадык на тощей шее скакнул вверх-вниз. — Выше бери. За такое дело я так думаю, Контроль нам большую бумагу выпишет. С восстановлением в социальном классе, — видимо, формулировка была им где-то вычитана, Старик произнес это с нескрываемым удовольствием, сладко жмурясь, — Так-то, братья. Предъявим шкуру, и при бумаге будем, я верно говорю. Вжик — и все. А кому-то, есть думка, может даже и повышение выйти. Класс, скажем, восьмидесятый… Сумасшествие. Неужели они всерьез полагают, что в силах его убить? Не из ненависти к ужасному, отвратительному Гнильцу. Не от страха. Только лишь потому, что им кажется, что он слабее и его можно задушить, как крысу. И выгадать на этом. «Вот твои люди, которых тебе не хватало. С которыми ты ощущаешь духовное родство». — Верно, Щипчик, говоришь, — подхватил Калека, — Только не восьмидесятый, а семьдесят пятый, никак не меньше. — А завалим ли? — уточнил осторожный Улыбчивый, скользнув по Маану неприятным оценивающим взглядом, — Ты глядь, какой. — Это он снаружи таков, — сказал Старик, — А унутре они все одинаковые, что человек, что Гнилец, что сам дьявол… И пикнуть не успеет. Ну-ка, братья… Они обступили его со всех сторон, забыв про недавний страх. Четыре тощих фигуры в лохмотьях, каждая из которых была в несколько раз его меньше. Сейчас это уже не пугало их. Ему ничего не стоило развернуться, отшвырнув их всех разом, как тряпичных кукол, и в несколько рывков оказаться под защитой темноты, где им вовек не найти его, даже если они вздумают прочесывать все смежные пещеры цепью. Любой Гнилец на его месте поступил бы именно так. Что может быть безрассуднее, в такой ситуации? Пытаться доказать что-то самому себе. Даже понимая всю тщетность этого. — Мир. Маан. Опасность нет, — продолжал он цедить бесполезные слова, чувствуя, как сжимается кольцо вокруг него. Маан видел серые лица с горящими глазами, ощущал их зловонное дыхание и едкий запах гноя. — Ты, Схвалень, под горлышко ему меть, вишь, там шкура потоньше будет… А там уж разберемся, какая в нем внутренность. И у меня для него найдется… «Не надо, — мысленно пытался остановить их Маан, — Не делайте этого». Глупо было оставаться, да и вообще затевать все это. Питать себя несбыточными иллюзиями — те часто оборачиваются большой кровью. А уж она-то будет, Маану сообщило об этом чутье, дернув какую-то тончайшую жилку в его мозгу. В таких вещах оно обычно не ошибалось. — Опасность нет… — Айда, братья! — крикнул Старик. Одним глазом Маан следил за копьем Улыбчивого, метившим ему в шею, другим — за Калекой, которой уже занес свой костыль. Не тот, которым бил Гнильца, другой, с острым ржавым штырем, вогнанным посередине. Оттого, когда возле самого лица оглушительно взорвалось, ослепив на несколько секунд его органы чувств огненным хлыстом и запахом сгоревшего пороха, растерялся. Что-то впилось ему под правый глаз, злое, как жало огромной осы, отчего в голове зловеще загудело, а окружающий мир озарился багровой молнией. Старик. Никогда нельзя недооценивать самого опытного. Маан слишком долго внушал себе, что остался человеком и пытался думать, и действовать как человек. Руководствуйся он обычными соображениями, этого бы никогда не случилось. Сквозь быстро тающие грязно-серые клубы порохового дыма, Маан увидел Старика — тот пытался перезарядить громоздкий самодельный пистолет, который до этого, похоже, прятал под лохмотьями. Ржавый хлам, собранный из пришедших в негодность механизмов. Но на близком расстоянии тяжелая грубая пуля вполне могла проломить даже прочную кость. Возможно, в последнюю секунду у целившегося дрогнула рука. Маан не собирался предоставлять ему второй шанс. Он ударил правой лапой, без замаха, как бил обычно шныряющих по темным углам крыс. Рука вошла в живот Старика с негромким хрустом — точно лопнул ветхий, изъеденный временем, туго натянутый холст. Глаза, на мгновение странным образом прояснившиеся, выпученные, наполнились новым, ранее неведомым, чувством. Маан резко повернул лапу внутри его теплого мягкого живота и вырвал ее обратно, заставив тощее тело согнуться пополам. На тонких губах Старика выступили кровавые пузыри. С выражением бескрайнего изумления он прижал руки горстью к своему раскрывшемуся, как бутон, животу, пытаясь сдержать сизо-багровый ворох собственных внутренностей, выпирающий наружу. Маан не видел, что с ним случилось дальше — закричавший от ярости и ужаса Улыбчивый ударил Маана копьем. Бил неловко, без опыта, Маан мог наблюдать, как медленно плывет, поворачиваясь вокруг своей оси и отбрасывая блики костра, зазубренный наконечник. Одновременно с этим Калека, долго и трусливо примеривавшийся к его боку, ударил своим костылем. Он был проворнее, но ему не повезло: заточенный штырь лишь скользнул по прочной коже, оставив зудящую полосу. Маан отмахнулся от него лапой, повернувшись к Улыбчивому. У того было еще две секунды жизни, и потратил он их безо всякой пользы для себя — выпучил глаза так, что дернулась обвисшая на костистом лице улыбка, мгновенно побелел, как будто его в один момент проморозил изнутри густой иней. Его голова поместилась в широко открытую пасть Маана целиком. Шея была худой как жердь, и перекусить ее ничего не стоило, но Улыбчивому судьба приготовила другую смерть. Маан ощутил, как в недрах его рта вылезают на поверхность прежде спрятанные в своих кожаных складках многочисленные ряды зубов. Растущие в несколько спиральных окружностей, они ощутили прикосновение и мгновенно сомкнулись. Плоть была мягкой, рыхлой, податливой. Она оказалась сладковатой на вкус, как крысиное мясо, но куда нежнее. Под мягким что-то хрустело. Зубы без дополнительной команды начали работу, для которой были предназначены, к которой привыкли. Его больно укололо в подмышку. Скосив взгляд, Маан увидел Калеку — тот всадил свой костыль ему в бок и теперь ворочал его, скалясь, пытаясь расширить рану, из которой текла густая желтая кровь. Маан с сожалением бросил Улыбчивого, чьи затихающие движения еще ощущал в своей пасти. Это было непросто — зубы имели крючковатую форму, специально, чтобы удерживать угодившую в них добычу. Он выплюнул тело. Улыбка начисто исчезла с его лица. Как и само лицо. Вместо головы над плечами поднималось подобие растрепанной капустной кочерыжки, все в лохмотьях сорванной кожи и мышц, бесформенное, смятое. Осколки кости, удивительно белоснежные, как неумело вставленные украшения, выпирали из влажного месива. Нижней челюсти не было, и вниз безвольно свисали сизые клочья языка. Наполовину раздавленная голова удивленно смотрела единственным уцелевшим глазом, треснувшим в глазнице. — Агагыхыр… — Улыбчивый зашатался, поднял руки к своему страшному огрызку, обнаженные мышцы лица затрепетали, — Ахраыг… Потом смерть нащупала его бьющееся в агонии тело и погасила жизнь внутри него одним мягким движением. Улыбчивый рухнул на пол, точно его выключили, враз превратившись из человека в сверток из лохмотьев и нескольких килограммов остывающей плоти. Калека был самым проворным из всех, он обладал собственным чутьем, которое, должно быть, предупреждало его об опасности. Увидев страшную смерть Улыбчивого, он не стал медлить, развернулся и бросился в темноту Сырой Долины, забыв про фонарь, быстро ударяя по камню своими кривыми костылями, издающими сухой стук. Должно быть, это чутье не раз помогало ему прежде, если позволило сохранить жизнь на протяжении долгого времени, провело целым и невредимым через многочисленные опасности подземного мира. Но по сравнению с чутьем Гнильца оно не стоило ровным счетом ничего. Маан догнал его одним рывком, бросив свое тяжелое тело вперед, как камень из пращи. Он врезался в спину безногому, и кости того хрустнули еще до момента, как они оба рухнули на землю. Даже полураздавленный, обратившийся до пояса во влажную бесформенную тряпку, Калека не утратил воли к жизни — вскинул свои бесполезные костыли, пытаясь ткнуть ему в пасть. Маан ударил сквозь них, превращая дерево и пластик в мелкую невесомую труху. Когда его рука коснулась головы Калеки, лежащей в конце траектории, та тоже обратилась в труху, только горячую, парящую, вязкую. Маан отшвырнул бесполезное более тело. Сероглазая вжалась спиной в темный угол, Маан услышал ее судорожные вздохи, рвущие грудную клетку, и лишь затем увидел ее своим обычным зрением. Она выглядела так, словно уже была мертва, и жизнь выскользнула из нее, оставив пустую полупрозрачную оболочку вроде той, в которую обратился обнаруженный им когда-то мертвый Гнилец. Он приблизился к ней, и она сжалась, сморщилась, стала совсем крошечной. Ее серые глаза были мертвы и холодны, как не бывает у живого человека. — Мир, — сказал ей Маан, протягивая руку, — Бояться нет. Увидев его перепачканную красным и серым конечность, Сероглазая вскочила. Он подумал, что женщина попытается убежать, так же безрассудно, как Калека, но она не стала этого делать. Выхватила откуда-то короткий самодельный нож, блеснувший в темноте крошечной треугольной льдинкой, и бросилась на него, нечеловечески визжа, полосуя лезвием воздух и метя в глаза. От неожиданности Маан замешкался, человеческая его часть опять заставила тело медлить. Сероглазая ударила его несколько раз в лицо, но не смогла пробить кожу. Она была женщиной и оказалась слишком слаба, чтобы причинить ему вред. Маану было даже жаль ее, и этого бессмысленного порыва, но другая часть его разума, та, что была несоизмеримо расчетливее и приспособленнее к окружающему миру, понимала: нельзя оставлять в живых противника, его надо уничтожать, пока тот слаб и беспомощен, а не ждать, когда он сможет причинить урон. И Маан уничтожил его, подняв и опустив свою тяжелую лапу. Это было легко. Сероглазой не стало быстро, наверное, даже не ощутила того, что умирает. Ее череп лопнул, как сырое яйцо, оставив свое содержимое на его руке и на полу. Тело еще какое-то время мелко дрожало — должно быть, оно не верило, что управляющее им звено может просто исчезнуть, и искало его, искало приказов. Затем затихло. Маан некоторое время стоял над ним, равнодушно глядя на останки, потом вспомнил про Старика. Тот был еще жив, его смятые легкие издавали такой громкий свист, что можно было услышать с другого конца Сырой Долины. Маан нашел его без труда, тот не успел далеко отползти. За ним тянулся густой след, похожий на выложенную кем-то для торжественного случая красную ковровую дорожку. Но когда Старик увидел Маана, молча наблюдавшего за его судорожными движениями сверху, в его лице и жестах не осталось никакой торжественности, только предчувствие смерти и понимание ее неминуемого прихода. — Не трожь… — проскрипел он, переворачиваясь на спину и обнажая полупустое чрево, внутри которого что-то еще текло, пульсировало и дрожало, — Богом, дьяволом прошу… Мир. Мир! Говорить! Теперь он был готов к разговору, был согласен слушать. — Ты прости, братка… Не знали, не думали. Откуда ж в Гнильце… По глазам не сразу понял… Не держи зла, братка. Мир! Давай же, скажи, что… Я же вижу, разум не звериный… Скажи мне, братка… Как это по-человечески — ощущать вседозволенность, считая, что обладаешь силой, и молить о пощаде, утратив эту иллюзию. Хорошо, что Маан не человек. — Мир нет, — сказал он негромко, но по взгляду Старика было видно, что тот услышал и понял, — Теперь нет. Он прекратил жизнь так же легко, как расправлялся обычно с раненой крысой. И ничего не ощутил, кроме знакомого запаха. Этот запах говорил, что все хорошо, угрозы больше нет, Маан в безопасности и может позволить себе расслабиться. Это значило, что он все сделал верно. Маан оглянулся. Вокруг него снова царила полная тишина, его привычный спутник и покровитель, разгоняемая лишь треском догорающего костерка. На полу в разных местах лежали четыре мертвых человека, которым судьба уготовила закончить свой путь в Сырой Долине. Он еще раз всмотрелся в них, удивляясь тому, как еще несколько минут назад мог ощущать с ними некое, пусть и отдаленное, сходство. Никакого сходства не существовало. Теперь он ясно видел это и понимал. Морок рассеялся. И Маан почувствовал себя спокойнее. Все стало просто и понятно, как и прежде. Маан уже собирался уходить, когда тело просигнализировало ему, что он упустил нечто важное. Глупо оставлять столько мертвой плоти, которую потом просто объедят местные крысы. Не тело — поправил он себя — это и есть я. Я. Маан. Он наклонился над телом Старика. И не ощутил ничего ужасного, поняв, что собирается сделать. Это было естественно — для его биологического вида. На вкус Старик оказался жестковатым, но сладким, как он отчего-то и ожидал. ГЛАВА 23 Путь, которым он продвигался, редко преподносил ему неожиданности. Маан был достаточно осторожен и опытен, чтобы избегать непредвиденных ситуаций. Продолжая двигаться, он открывал все новые и новые уголки своего царства, и неизведанных участков оставалось все меньше. Маан не радовался этому, он выполнял работу монотонно, с единственной целью — занять себя. Кроме того, вперед его гнал инстинкт самосохранения. Логово, не меняющее местоположения, уязвимо. Ст о ит Гнильцу осесть в одном месте, позволив поддаться усталости, как он подвергает себя опасности. Рано или поздно кто-то отыщет следы его пребывания здесь: остатки пищи, характерные отметины, выдавленные в камне, особый запах. Какой-нибудь обходчик случайно обнаружит его берлогу и, конечно, сразу сообразит, что это. Равно как и то, куда положено обращаться в таких случаях. На этот счет у всех рабочих должны быть соответствующие инструкции, которых Маан не помнил дословно, но в чьем наличии не сомневался. Лишившись подвижности, ты сам делаешь себя уязвимым, Гнилец, который всегда возвращается в одно и то же место, рано или поздно рискует обнаружить неприятный сюрприз, в виде нескольких взводов Кулаков, свалившихся на голову. Это говорило Маану не природное чутье, а прежний опыт, теперь помогающий ему выжить. Легко предугадать действия врага, если ты сам в прошлом был им. К тому же опытным и умелым. Должно быть, Мунн это тоже понимал. Он собирался бить наверняка, не распыляя свои силы бесполезными действиями — Маан ни разу не ощущал присутствия инспекторов или признаков облавы. Мунн умел ждать, и не один раз доказывал это. Он не откажется от ценного трофея. «Я тоже, — думал Маан, — Не откажусь». Впрочем, Мунн никогда бы не сунулся безрассудно вниз. Да в этом и не было нужды: в его несколько поредевшей своре все равно хватало хороших натасканных псов. Раны, оставленные людьми, быстро зажили. Засевшая под кожей пуля Старика досаждала ему еще долго, но она не была опасна, как и отметина под мышкой. Он мог вынести куда более серьезные повреждения. В следующий раз, столкнувшись с людьми, он не позволит им прикоснуться к себе, он будет бить первым и наверняка. Расчетливо и решительно, как на охоте. Его периодически начали посещать приступы сонливости. Маан давно отказался от обычного сна, привыкнув вместо этого проводить по нескольку часов в сутки в полудреме, во время которой его тело продолжало бодрствовать, замечая все, происходящее вокруг, готовое незамедлительно действовать. Но это было что-то новое. Иногда его смаривал сон, настоящий: глубокий и тягучий. Сперва Маан отнес это на счет своих ран: любому организму требуется восстановление, даже если он силой и выносливостью может поспорить с карьерным экскаватором. Но раны затянулись, а желание закрыть глаза и провалиться в непроглядную тьму, продолжало из раза в раз одолевать Маана. Причины этого он не мог понять — и телу, и разуму она была неизвестна. Недостаток сил? Но он чувствовал себя превосходно, насколько позволяли давным-давно засевшие под шкурой пули. Обильно питался, никогда не испытывая усталости. Болезнь? Гнильцы не болеют… в привычном смысле. Возможно, это означало наступление перехода на следующий уровень. Маан не знал, сколько времени длится его третья стадия, но по всему выходило, что не менее четырех-пяти месяцев. Необычайно много. Редкие Гнильцы дотягивали до такого возраста. Средняя продолжительность жизни «тройки» составляла месяц — после этого она погибала или уничтоженная собственным телом, или находила свою пулю. С возрастом рассудок делался все менее устойчивым, постепенно и вовсе отказываясь служить. Избежавший множества опасностей Гнилец в итоге превращался в безмозглого истукана, который мог умереть от голода, лежа в двух шагах от еды. Часто такие выбирались в город, потеряв представление о том, кто они, и что их окружает. Такие были легкой добычей Контроля. Иных разрубали винты в системе жизнеобеспечения, когда те в прострации оказывались неподалеку, или сбивали машины на улицах. Маан не исключал вероятности, что когда-нибудь такая участь постигнет и его. Когда-то он хорошо знал статистику. Возможно, его сознание слабнет день ото дня, и даже не замечает этого. Говорят, сходишь с ума всегда незаметно. Сейчас Маан еще может сказать: «Я» и чувствовать это зыбкое «Я», пусть и потерявшее первоначальный смысл. Но когда-нибудь его разум, его мироощущение, может попросту исчезнуть, растворившись в большом и сильном теле. Наверное, он не осознает этого. Просто прекратит существовать, и даже осколки того, кем Маан себя по привычке считал, исчезнут, сгинут, рассыплются. Останется только безмозглый биологический автомат, слепо бредущий бесконечной вереницей подземных тоннелей. Лишенный цели и мыслей, он, верно, еще долго будет наводить ужас на крыс, но, скорее всего, окажется беспомощен и, рано или поздно погибнет. Был еще один вариант, который он тоже не мог исключить: его тело находится на пороге четвертой стадии, а она сотворит с ним нечто по-настоящему ужасное. Черт возьми, это будет поводом для гордости: всех «четверок» Луны, о которых было известно Контролю, можно было пересчитать по пальцам. В какой-то момент он заснет, а проснется «четверкой», и мир вокруг него неузнаваемо изменится еще раз, погрузив в новое, неизведанное качество. Маан предпочитал не думать об этом. Он не любил загадывать наперед. У каждого живого существа есть срок жизни, если его вскоре истечет — в этом не будет ничего поразительного. Гнильцы не бессмертны. И страха в нем не было — тот, кто один раз уже умер, может себе это позволить. Пустой Город встретил его, как обычно, мертвыми провалами окон и запахами, коих было много; они открывались постепенно, один за другим, подобно букету хорошего вина, и Маан знал их наизусть. Пахло неглубокими могилами, дезинфектантом, липкой плесенью. Когда-то здесь были бараки, в которых жили рабочие, от них и сейчас остались многочисленные полуразрушенные склепы, сложенные обычно из вырубленного местного камня. Пустые, покосившиеся, хранящие внутри себя вечный покой, они выглядели странным мемориалом, который вздумалось возвести какому-то безумцу, отмечая очередную, взятую человеком, веху. Наверное, когда-то это и в самом деле было похоже на город: сновали сотни рабочих, шумели моторы мощных машин, звенели рельсы. Еще один деловой муравейник, заселенный целеустремленными, вечно спешащими, жителями. Сейчас он был брошен. Маан не знал, когда отсюда ушли люди, как и причины этого. Возможно, они просто выполнили все, что намеревались и двинулись дальше, вгрызаясь все глубже. А может, здесь разразилась какая-нибудь эпидемия, вроде тех, что часто случались в начальный период Большой Колонизации. Пустой Город умел хранить свои секреты, и Маан испытывал к нему чувство безотчетного уважения. Для него Пустой Город был музеем, полным экспонатов, доступных только ему. Здесь он был и хозяином, и гидом, и единственным посетителем. Каждый дом был для него выставочным павильоном. Он знал их все наперечет — память хорошо умела хранить детали — и всякий раз обходил, оказываясь неподалеку. Покосившиеся бараки выглядели диковинно, их форма настолько контрастировала со всем, порожденным самой Луной, что у Маана захватывало дух. Внутри бараков в беспорядке лежали экспонаты. Маан никогда не трогал их, предпочитая любоваться в определенной, порожденной хаосом, последовательности. Некоторые предметы были неожиданны, другие банальны. Здесь не висели поясняющие таблички, но они и не требовались. Пустая металлическая кружка, аккуратно сто я щая на столе. Тот подгнил, едва держался, готов был рассыпаться, как и все остальное в этом городе, но кружка стояла на том месте, где ее когда-то поставил хозяин, не сдвинувшись ни на миллиметр. Полуистлевшая брошенная книга валялась на полу уродливой мертвой птицей с перебитым крылом. Ржавый револьвер с потрескавшейся накладкой рукояти на прикрытом сгнившей простыней табурете. Кто-то оставил его здесь, и теперь этот хитроумно устроенный кусок металла лежал в многолетней неподвижности, может быть, храня на своих вороненых боках, тепло пальцев давно умершего человека. Женское платье, висящее в шкафу, который распахнул свои прелые гнилые недра. Маан ощущал легкий аромат духов, исходящий от него. Забавно — спустя столько лет… Пожелтевший лист скверной грубой бумаги, на которой проступали резкие рваные чернильные узоры, складывающиеся в слова. Маан никогда не читал их — он хотел видеть экспонаты такими же, как и в первый раз, в каждом угадывая нерассказанную повесть чьей-то, совершенно ему незнакомой и чужой, жизни. На сей раз Пустой Город встретил его новым запахом, который заглушил все остальные. Точно молотком в нос. Гнилец. Тот же самый, чье присутствие он впервые обнаружил на Краю Мира. Ошибки быть не могло. И запах свежий, оставленный не более дня назад. Нежданная встреча не порадовала Маана. «Что он здесь делает? — подумал Маан тревожно, оглядывая знакомый ландшафт Пустого Города, с его незрячими глазами черных окон, — Неужели он движется за мной? Нет, ерунда. Да и невозможно было проследить мой путь от Края Мира. Значит, путешествует, как и я, блуждает в темноте. Славная компания». Кроме запаха, гость оставил и другие следы своего пребывания. Много следов. Сперва Маану показалось, что в его отсутствие здесь случился обвал, смявший некоторые из уцелевших прежде строений, но это впечатление было неверным, и он убедился в этом приблизившись. Обвал всегда оставляет после себя много мусора, выламывает огромные куски породы и обрушивает их, засыпая все вокруг тоннами перемолотого камня, оставляя глубокие шрамы и целые расщелины. Здесь же явно бушевало какое-то другое стихийное бедствие, более осторожное, но столь же неукротимое. В стенах зияли провалы, словно их бил вышедший из-под контроля бульдозер, некоторые дома, лишившись опоры, осели, как подкошенные, обратились грудами камня. Другие страшная сила пощадила снаружи, но, забравшись внутрь, вдосталь порезвилась там, подтверждением чему была изломанная мебель и сплющенные или разорванные предметы обстановки. Здесь побывал Гнилец, след которого явственно ощущался в воздухе, как запах отбушевавшей грозы. В чем был смысл этого хаотичного разрушения? Овладела ли им слепая ярость, которая вынудила бросаться, подобно обезумевшему зверю, на все, что его окружает, в попытке уничтожить это? Или его вела за собой месть, заставлявшая Гнильца крушить все, созданное человеком? «Наши пути вновь пересеклись, — сказал Маан мысленно, — И это тревожит меня. Худшее, что ты слишком беспокойный гость, возомнивший себя хозяином, в чужом доме. Двух лидеров, в одном времени и месте не бывает». Он понимал, что это значило. Сколь огромен бы ни был подземный мир, рано или поздно найдется узкая тропинка, на которой они встретятся. И что принесет эта встреча, ему не хотелось знать. Судя по разрушению Пустого Города, таинственный гость обладал силой, не уступающей, а то и превосходящей его собственную. Зрелая «тройка» в самом расцвете. Совершенный, в своей смертоносности, механизм, не сдерживаемый ни звериным страхом, ни человеческой осторожностью. Маан смотрел в лицо Пустого Города и чувствовал чужое присутствие. Гнилец не ушел, не спрятался. Он поджидает где-то рядом и ощущает себя здесь более чем уверенно. Ему не нужен Край Мира, он никогда не останется жить в добровольном изгнании глухого угла, а придет туда, куда захочет, и возьмет то, что пожелает. Гнилец знает о присутствии другого, ощущает запах и не боится его. Чутье молчало. Оно предоставляло Маану самому совершить выбор. «Я могу пойти вперед, — подумал он, — И встретиться с ним. Не знаю, чем это закончится, но, вероятно, один из нас останется здесь навсегда. Могу повернуться и уйти. Конечно, это будет бегство, но кто осудит меня? Он молод и силен, я стар и ранен. Не пора ли проявить благоразумие?». Его тело готово было сражаться даже разодранным пополам. Оно было создано для этого. Но, кроме него, было еще что-то, несвойственное обычному Гнильцу — осторожное, сдерживающее, балансирующее. То, чему Маан по привычке доверял. Он покинул Пустой Город, не став даже углубляться в него. Слепые глазницы окон долго провожали его насмешливыми взглядами. С этого дня все переменилось, хотя Маан и старался не признаваться в этом даже себе. Переломный момент, надорвавший его прежде незыблемую волю. Из Края Мира он уходил великодушным хозяином, чувствующим свою силу, но Пустой Город заставил его бежать, ощущая за спиной жгущую, как огонь, опасность. Маан больше не был владельцем этого мира, хотя со стороны мало что изменилось. Как и прежде, он постоянно двигался, но теперь это больше походило на организованное бегство. Выбирая маршрут своего движения, он в первую очередь думал о том, где находится его соперник и в какую сторону направится. Пришлось начать избегать центральных коллекторов, богатых пищей, опасаясь встретить Гнильца там. Перестать разведывать новые направления, дабы не оказаться втянутым в бой на незнакомой, чужой земле. Он двигался по своим владениям, как и прежде, но чувствовал себя загнанным, ощущая, как по пятам его преследует невидимый противник. Нырял сломя голову, в Море Без Цвета и плыл его студеными каналами, похожим на ощетинившуюся шипами хитроумную ловушку для рыбы. Пересекал Рощу Цикад, воздух которой от бесчисленных разрядов казался густым и текучим. Миновал Красную Пустыню, каждую секунду ожидая услышать оглушающий грохот обвала. Но выбравшись по другую сторону, вскоре вновь ощущал чужое присутствие, незримое и оттого еще более пугающее. Конечно, все это можно было назвать разбушевавшейся игрой воображения, если бы не запах. Зыбкий, едва ощутимый, он постоянно присутствовал, и Маан, ощущая его, лишь глухо ворчал, скаля огромные зубы. След всегда был слабым — гость не задерживался на одном месте, предпочитая находиться неподалеку, но никогда не приближаясь к Маану. Это походило на охоту. Несколькими месяцами раньше Маан без колебаний принял бы бой, кто бы ни осмелился бросить ему вызов. Сейчас же, в опаске торопился убраться прочь. Он был уверен в себе, этот молодой и сильный Гнилец, гнал Маана, постоянно оставаясь необнаруженным, словно нарочно демонстрировал свое присутствие, но при этом не спешил ввязываться в драку. Хотел заставить Маана свалиться от усталости, и затем, сведя риск к минимуму, покончить с ним, как с загнанным животным. «Не на того напал, парень, — внушал Маан, пытаясь даже себе не признаваться, что тактика оказалась на редкость удачной, — Сопляк. Не тебе тягаться с моим опытом. Я жрал таких тридцать лет подряд и сожру сейчас. Ты слишком самоуверен, вот что. А наглость — не лучшее подспорье для охотника». Еще Маан думал, что подобная манера вряд ли была следствием действующего рассудка. Он видел разрушения в Пустом Городе — существо, обладающее разумом, пусть и в самой простой его форме, никогда бы с таким остервенением не причинило ущерба бездушному камню. Нет, кто бы ни преследовал его, давно переварил в себе человека, оставив лишь животные хищные инстинкты, безошибочно направлявшие его по следу. Маану подумалось, что сейчас и ему было бы куда легче в таком состоянии. Фрагмент разума, каким-то образом сохраненный им, всегда казавшийся ему знаком особого расположения Гнили, делавшим его едва ли не уникальным, дарующим исключительные возможности новому телу, сейчас лишь стеснял. В схватке двух диких зверей разум человека бессилен. Он пытается что-то сопоставлять, анализировать, выстраивать зыбкие логические связи, бесполезные, как старая паутина. В то время как требуется совсем другое: нерассуждающий звериный напор, исполненный клокочущей ярости, отточенные инстинкты хищника. Разум здесь — слабость. Рассудок человека может помочь, когда по твоему следу идут люди — он позволяет предугадывать их действия, чувствовать даже те шаги, которые еще не сделаны. Сейчас же, он был для Маана обузой. Неведомый преследователь очень хорошо ощущал слабость, как чует всякое животное. «Все повторяется, — думал Маан, отдыхая после очередного сумасшедшего рывка, — Я снова стар, и за мной погоня. Сменились лишь декорации. Может, таково проявление настоящей циничности Гнили». Больше всего его угнетало то, что он никак не мог влиять на развитие этой партии. Маан был еще способен двигаться, но беспомощность его день ото дня лишь усиливалась. Мерзкое ощущение: словно состязание еще не началось, но ты уже проиграл. Оставалось бежать. Его лишили возможности каким-то образом нарушить устоявшийся ход вещей, бесконечную гонку с заранее предопределенным финалом, и это приносило больше мучений, чем все остальное. Он не решался устроить засаду, принять бой, к которому не был готов. Это не даст ему преимущества внезапности — преследователь ощущает его присутствие так же хорошо и ясно, а может, даже и лучше. Остановившись, он просто вырежет все промежуточные акты и сцены, сохранив лишь концовку. Маан не мог на это пойти. Даже в беспорядочном бегстве оставалась какая-то едва угадываемая свобода для маневра. В смерти же ее уже не было. Если в Пустом Городе Маан мог бы дать себе пятьдесят процентов вероятности выйти живым из схватки, то сейчас не загадывал более тридцати. Он мог бы затаиться в каком-нибудь надежном убежище, вроде Крысиного Угла, который легко оборонять и где настойчивый Гнилец не поймает его врасплох. Но этот вариант отверг его разум. Крысиный Угол был подходящим местом, но он не имел запаса пищи — а значит, выбрав осаду, Маан добровольно обрек бы себя на голод и еще большую слабость. Выждав день или два, преследователь возьмет его голыми руками, беззащитного, как ребенок. Приступы сонливости стали чаще и глубже, теперь они одолевали Маана по нескольку раз на дню, и это было опасно. Когда спят и разум, и тело — ты уязвим. Преследователю ничего не стоило подобраться к нему в такой момент, и окончить все одним выверенным ударом. Но он не спешил этого делать, видимо, желая полностью удовлетворить свою жажду охоты, насладиться собственной силой. Сны Маана были лишены сновидений. Моменты абсолютной пустоты, в которую он проваливался с головой и из которой медленно выплывал, разбитый и еще более уставший. Видимо, сил осталось слишком мало, и организм вынужден, на время отключать элемент питания, чтобы растянуть оставшийся в аккумуляторах заряд. Конец уже был близок. Смерть не особенно волновала его, она виделась ему точкой полного спокойствия, располагающейся в конце суматошного графика его жизни. Он дойдет до нее и прекратит свое существование, обратившись нулем. Это было понятно и естественно. Неприятно было лишь погибать от чужих рук. Не гордым, испустившим дух чудовищем, замурованным в своем каменном тронном зале, а услаждая слух охотника предсмертными хрипами. Не такого конца хотел он для себя. Игра продолжалась. Возможно, она тянулась бы еще долго, до тех пор, пока Маан сохранял способность двигаться, но ей суждено было завершиться ранее намеченного. Правила оказались нарушены. Случилось это в Сырой Долине, куда Маана привело затянувшееся бегство. Устав прятаться в руинах окраинных секторов, он вернулся ближе к центральным коллекторам, которых прежде старался избегать: вероятность встретить человека здесь была ощутимо выше, и именно в этих местах некогда состоялась его встреча с деклассированными. В этом не было никакой уловки — преследователь разберет его след не хуже, чем в прочих местах, просто Маан интуитивно пытался сменить обстановку, сбить соперника с привычного ритма. Сырая Долина была одной из центральных магистралей подземного города, но достаточно большой, чтобы в ней можно было найти укрытие, даже находясь бок о бок с человеком. Люди действительно оказались рядом. Устраиваясь на ночлег в старой бетонной расщелине, Маан ощутил человеческое присутствие, но не стал беспокоиться: его отделяло большое расстояние и непреодолимый рельеф. Их было семеро, целая рабочая бригада, и они возились с генераторной секцией в пятидесяти метрах от него. Люди не представляли угрозы. Опасность ждала его с другой стороны. Проснувшись, Маан ощутил необычную тишину. Он спал совсем немного времени, за такой срок рабочие не успели бы закончить: судя по тому, как они расположились, здесь предполагался не плановый осмотр, а серьезный, долгий ремонт. Но воздух был неподвижен, не тревожимый акустическими колебаниями, он молчал, подсказывая Маану, что рядом не находится ни одного живого организма. Это было странно. И Маан вдруг ощутил тревогу, ее острый язычок кольнул его, но было ли это чутьем Гнильца или человеческой мыслью, он не мог определить. Что-то было не так. Осторожно, не допуская даже шороха камня под собственным телом, Маан выбрался из своего укрытия. На площадке, где прежде были рабочие, царила тишина, но не темнота — ее разгоняли несколько неподвижных и бледных пятен света. Ушли, но бросили на земле фонари? В это Маан никогда бы не поверил. Никто в здравом уме так бы не поступил. Подстегиваемый разгорающимся неприятным предчувствием, Маан подобрался ближе. Обычно он предпочитал держаться от людей на максимально возможном расстоянии. Одно дело — деклассированные бродяги, которых никто не хватится, совсем другое — рабочие, снующие подземными тоннелями, чье исчезновение тут же будет замечено на поверхности. Вслед за этим неминуемо придет Контроль — огромный тучный паук, ощутивший колебание далеко разбросанной паутины. Не трогать рабочих, и не попадаться им на глаза — это было непреложным правилом для Маана, которого он неукоснительно придерживался. Но здесь законы существовали только для него одного. Запах ощущался издалека, тяжелый и вязкий. В Сырой Долине не впервые пахло кровью. Маан ступил на площадку генераторной секции, уже понимая, что там увидит. И не ошибся. Люди лежали здесь вповалку, в разных местах, как разбросанные в беспорядке вещи. Они были мертвы, и, судя по тем следам, которые Маан видел, смерть пришла не в милосердном своем обличье, а рухнула на них внезапно, раздирая на части слабые тела и орошая все вокруг кровью. Не зная жалости, рассекала своими когтями внутренности, отрывая конечности. Устроила здесь настоящую жатву — долгую, старательную и страшную. Маан видел похожие на обрубки древесных стволов тела, изувеченные, как под обвалом. Валяющиеся отдельно тощие изломанные руки. Пустые выпотрошенные чрева, вязкие комья кишок, и отделенные чужой неукротимой животной силой головы. Настоящая бойня — бессмысленная и оттого еще более жестокая. Она не испугала Маана, тот давно стал равнодушен к подобному, но заставила удивиться. Он никогда не убивал того, кого не собирался съесть. Убийство ради простого насилия не было для него необходимостью. Если Маан встречал опасность, то уничтожал ее, не задумываясь, в какой бы форме та ни представала перед ним, но такое… Кто бы ни порезвился здесь, его вела ненависть, и Маан вновь вспомнил изувеченный Пустой Город. Существо, отметившееся в этом месте, не могло обладать разумом, разве что усеченным садистским его рудиментом. Залитый кровью камень свидетельствовал об этом так же ясно, как и о намерениях преследователя относительно самого Джата Маана. Такие не говорят, такие действуют. И Маан уже отлично понимал, как именно. — Прокл я тый идиот! — рявкнул он в пустоту, туда, где, терпеливый и недвижимый, сидел его родич, и даже не заметил, как пропало прежнее косноязычие, — Ты понимаешь, что натворил? Но самое неприятное открытие поджидало его дальше. Маан не мог позволить, чтобы тела нашли. Слишком явный след, который Мунн никогда не пропустит. Необходимо действовать, быстро и аккуратно. Прежде всего, уничтожить останки. Это было легко. Мертвое мясо не приносит хлопот, а Маан нуждался в пище и мог поглотить за один прием достаточно много. Нет, тела не представляли собой неразрешимой сложности. Затем сбить пласт нависающего камня над головой, имитируя свежий обвал. Это было куда тяжелее, но все же возможно. Кровь и некоторые фрагменты тел он рассчитывал оставить на месте. Конечно, воссоздать в мелочах картину обрушения ему вряд ли по силам — люди, которые скоро здесь окажутся, работают под землей всю свою жизнь и знают, как выглядит настоящий обвал. Но это должно дать ему время. День или два. И он успеет убраться отсюда до того, как под землей станет тесно от строгих костюмов Контроля. Разумеется, успеет. Маан, всегда был терпелив и аккуратен в работе, он сделает все качественно и быстро. И плевать на того ублюдка, который сейчас, должно быть, пялиться на него с расстояния. Он — потом. Он еще не закончил свою игру и может продолжать ее долго. Мунн так церемониться не станет. Значит, сперва тела. Стаскивая останки в кучу, автоматически, как фрагменты какого-нибудь разрушенного механизма, Маан почувствовал неладное. Он напрягся, уже догадываясь, в чем причина. Но сперва заставил себя все еще раз осмотреть и пересчитать. Рабочих было семеро. Маан точно помнил это. Но здесь были фрагменты не всех тел. Шесть мертвецов. Может, одного, седьмого, этот выродок утащил с собой на завтрак? Но чутье безошибочно подсказало: здесь пахло кровью лишь шестерых. Седьмой пропал. Несложно догадаться, куда — попросту сбежал, воспользовавшись суматохой. И сейчас… Его чутье не молчало — оно не разбиралось в таких вещах, но разум резануло электрическим разрядом — «опасность!» Это была не просто тень угрозы, постоянно ощущаемая им, сейчас она трещала в воздухе вокруг него, пропитывая все, подобно невидимому и всепроникающему яду. Сталь пахла тревожностью, и камень. Все постепенно превращалось в одну большую опасность, готовую сомкнуться и раздавить. Генераторы замолчали. Не сразу — их гул вдруг стал тише, басовитее, потом обратился все замедляющимся треском, до тех пор, пока окончательно не смолк, оставив тишину неподвижного воздуха. Кто-то отключил их. Прежде такого никогда не случалось: Сырая Долина была слишком близко расположенным к централи участком, одной из жизненно важных зон огромного подземного сердца, качающего жидкость, куда более ценную, чем кровь. Здесь никогда не останавливали механизмов. Это означало одно. Маан бросился вперед со всей скоростью, на которую еще был способен. Они не смогут устроить это так быстро. Прошло не больше двух часов. Пока сообщат шефу, пока тот примет решение. А ведь Мунн все-таки не полновластный хозяин Луны, он должен получить допуск, это тоже не делается сразу… Единственное, что ему сейчас необходимо — время. И Маан несся сломя голову, сметая с пути небольшие камни и выламывая секции страховочных канатов, на ходу обдумывал варианты побега. Первое, что пришло ему на ум: заброшенный проход. Тот самый, в котором Маан прятался от любопытных глаз, наблюдая за деклассированными. Обычно боковые лазы были слишком узкими для Маана. Но тот… Или второй вариант: добраться до вентиляционных шахт, прорубленных влево от центральной части, а после, уже неважно — по ним он уйдет, куда ему заблагорассудится. Шахты шире, по ним легче передвигаться, и все ходы Маану давно известны. Но и найти его в широких магистралях будет легче, стоит только задержаться, запнуться в пути. Лаз же ведет в неизвестность, он может заканчиваться тупиком и тогда — конец. Контроль возьмет его без напряжения и, возможно, не выпустив ни единой пули. Живой диковиной для вивария. Решение было очевидным, и во всю доступную ему прыть, Маан направился к шахтам. Пусть Мунн сгонит в Сырую Долину всех, кто способен держать оружие, он все равно успеет ускользнуть. Маан быстро полз в сторону выхода. «Наверняка они решат, что это я убил тех рабочих, — лихорадочно думал он, продолжая свое движение, — Конечно, так и будет. Этот ублюдок, сам того не понимая, подставил меня. И себя. Тупой ком злобы — неужели идиот лишен инстинкта самосохранения?! Ведь когда здесь окажутся инспекторы, то с удовольствием разорвут на части и его самого. А они здесь появятся. Хотя… Его мозги могли давно забыть, что такое Контроль и чем он угрожает таким, как мы». Сырая Долина умирала на глазах, и это выглядело так противоестественно, что напоминало конец света. Медленно гасли сигнальные огни многочисленных панелей и контрольных точек, оставляя только тревожные алые пульсации аварийного освещения. Огромные насосы, работавшие десятилетиями и никогда прежде, должно быть, не останавливающиеся, прекращали привычную работу, и в затихающем шорохе их турбин, казалось, звучит удивленный вздох. Трубы больше не гудели, направляя тысячи тонн воды, они были пусты и молчаливы. Все, что было вокруг него прежде — гремящее, сыплющее искрами, утробно ворчащее — делалось безжизненным, холодным. Значит, отключили целую секцию. Решились. Быстро они. Возможно, бумажка, дающая Мунну чрезвычайные полномочия, уже лежала у него на письменном столе и только ждала своего часа. Он мог недооценить Мунна — тот и правда в силах был получить подобный документ. У него есть рычаги, и свои маленькие цепкие руки на всех социальных уровнях, вплоть до самого верха, до господина президента. В этом нет ничего странного, если у тебя, как у борца с отвратительной заразой Гнили, есть монополия и на лекарство от нее. Сколько человек на этой планете поспешили обезопасить себя, пройти вакцинацию, аналогичную той, что проходили агенты Контроля? Купированная нулевая стадия — надежная защита от неприятностей. Но все специалисты всегда были людьми Мунна. Он действительно мог оставить без воды несколько сотен тысяч человек — и уже сделал это. Мысль осенила Маана на ходу, так внезапно, что едва не потерял равновесия. Она была проста, как и многие, случайно приходящие в голову, но в ней было то, чего ему не хватало. Одна маленькая деталь, без которой не складывалось остальное. Мунн. Купированная нулевая. Должно быть, «лекарство от Гнили» через его руки расходилось очень далеко. Не меньше сотни человек на Луне получали его бесплатно, благодаря своему положению — господин президент, министры, члены Координационного Совета… Это все понимали. Когда он еще служил в Контроле, тема не была закрытой, хотя ее никто никогда не поднимал и не афишировал. Главы государства не должны быть зависимы от Гнили, это совершенно недопустимо. Ведь судьба миллионов лунитов может оказаться в руках сумасшедшего Гнильца. Иногда Маан задумывался, сколько еще человек из тех, что не значатся в обязательных списках, прошли подпольную «нулевую купированную» в лабораториях Контроля. Сколько связей заимел, благодаря этому, шеф. Социальных очков, положения в обществе… Ведь Мунн — всего лишь человек, у него есть родственники, друзья, влиятельные покровители и партнеры… На эту тему Маан предпочитал не думать, не говоря уже о том, чтобы обсуждать ее вслух. Скорее всего, подобные мысли приходили в голову не только ему. Люди, обладающие достаточно острым умом — вроде того же Геалаха, кстати — должны были это понимать. Человек, в чьих руках находится исключительное право на лекарство от новой чумы, рано или поздно задумается, что, обладая такой штукой, можно наладить очень выгодный ее сбыт нужным людям. «Господи, да ведь он, наверное, продал их тысячи, — подумал Маан потрясенно, — Мы все понимали: „купированная нулевая“ не останется полной монополией Санитарного Контроля, но никому не приходило в голову, что старик мог поставить это дело на поток… Вот оно. Теперь ясно. Так просто, что впору сомневаться, действительно ли у меня осталось что-то от человеческого мозга». Под прикрытием закона и государства, монополии хорошо торговать столь выгодным товаром, как гарантированная защита от Гнили. Но только до того момента, пока не выясняется, что защита эта — не такая уж и гарантированная. Что в ней есть уязвимость, пропущенная кем-то то ли случайно, то ли с умыслом. Уже неважно — Гниль нащупала ее. А может, никакой уязвимости и не было, а болезнь много лет подбирала ключ, вырабатывая особенные антитела. Неважно. Важно то, что «купированная нулевая» может не сработать. Как в его, Маана, случае. И люди, платившие Мунну миллионы за чудодейственное лекарство, могут ощутить неудовлетворенность этим. Черт возьми, они почувствуют ее во всей полноте. Те люди, которым Мунн в обход закона продавал вакцину, те, кто вертят шестеренки всей деловой и политической части Луны, они вправе быть недовольными. Владельцы концернов и заводов, военачальники частных армий, высшие чины из духовенства… Когда они узн а ют, что никакие социальные очки не дадут им гарантии иммунитета от превращения в гниющих омерзительных чудовищ, то будут очень недовольны Мунном. С несколькими шеф бы справился, у старика все еще стальная хватка, но если их тысячи… Они сожрут и Мунна, и его Контроль с потрохами. Вот почему так нужен Маан, когда на стол ложатся такие карты. Он сам сейчас — карта. Мунну позарез нужно успеть наложить на него руку — после этого карта исчезнет, как в шулерском рукаве. Необходимо устранить доказательство погрешности вакцины, сделать так, словно Маана никогда не существовало. Возможно, его даже не станут везти в лабораторию. Ребятам Мунна, конечно, захочется покопаться в его внутренностях, но, когда на кон поставлено слишком много, нет права рисковать. Лучше застрелить его на месте. Одна шальная пуля, угодившая Гнильцу в голову — да мало ли случайностей в такой работе… Не всякого удается задержать живым, далеко не всякого. Мунн рассуждает логично и ясно и не захочет рисковать, оставляя Маана в живых. Конечно, кроме него, останутся и другие доказательства, но они будут второстепенны, и с каждым из них Мунн разберется. Кто будет знать, что мерзкий, потерявший сходство с человеком Гнилец, застреленный в системе водоснабжения, и старший инспектор Санитарного Контроля Джат Маан, имевший незыблемую «купированную нулевую» — одно и то же лицо? Точно не миллионы лунитов — газеты давно известили их о трагической смерти Маана, посвятившего себя служению обществу до последнего вздоха. Кло и Бесс? На них всегда можно надавить, это несложно. Над их головами висит деклассирование — а это тяжелее и страшнее топора палача. Они будут молчать. Геалах? Этот-то все отлично понимает. Он хитер, разумен и вместе с тем обладает хоть и извращенным, но по-своему высоким чувством долга. Такого выгоднее иметь в союзниках, чем во врагах. А ведь Мунн давно уже Геалаха заприметил, всегда спрашивал о Гэйне, интересовался им. И когда Маана вышибли со службы, Геалах в тот же день взял его отдел. Шеф не импульсивен, и не действует по накатившему желанию. Значит, и это было заранее просчитано. Он приручил Геалаха уже давно, а Маан и не заметил. Так что, можно не беспокоиться — Геалах не станет проблемой. Мунн пообещает ему кресло главы Контроля, как только сам уйдет в отставку, а для честолюбивого Геалаха это будет достаточной наградой, чтобы держать подробности смерти старого друга, Джата Маана, за зубами. Друга… Как всегда, когда он думал о Геалахе, у него заныл позвоночник. Правда, еще есть ребята из отдела — Лалин, Месчината, Мвези… Но они не такие вышколенные псы, как Геалах, мелкие шавки — с ними-то Мунну разобраться еще проще. Кого-то запугать, кого-то соблазнить увеличенным социальным классом. У него широкий арсенал, всегда действующий безошибочно. «Быстрее, — умолял Маан свое тело, которое сейчас казалось ему невыносимо медлительным, — Быстрее же!». Сырая Долина окончательно замерла, пустая и мертвая. Маан словно шел закоулками огромного тела, погрузившегося в летаргический сон. Слышно было лишь шипение остывающего пластика, да подрагивал едва заметно воздух, чья температура впервые за много лет опустилась ниже стандартного для здешних мест значения. Повернув, Маан едва не врезался в большую стальную плиту, перегородившую ему путь. Прежде ее здесь не было. Она опустилась из пазов, наглухо отрезав Сырую Долину от других участков, точно гермозатвор между отсеков космического корабля. Таких затворов здесь было много, на случай затопления, пожара или утечки газа. Или, когда необходимо отрезать пути для бегства, блуждающему в темноте Гнильцу. Маан ударил в плиту всей массой своего тела и ощутил, как хрустнули где-то в его глубине сохранившиеся кости. Сталь не поддалась и на миллиметр. Ничего странного — она была рассчитана на то, чтобы сдерживать сокрушающий поток тысяч тонн воды и температуру в сотни градусов. Вентиляционные шахты остались за ней, в каких-нибудь двадцати метрах, но теперь они были так же далеки от Маана, как если бы находились на Земле. Он несколько раз изо всех сил ударил, но руки, легко раскалывавшие монолитные валуны, здесь были бессильны — они не оставили даже вмятины на поверхности. Случилось то, чего он ожидал с самого первого дня. Его загнали в капкан, вся Сырая Долина теперь изолирована от внешнего мира. Крошечная ловушка, висящая в вакууме, из которой некуда бежать. Где-то сейчас завывают двигатели — и множество белых фургонов мчится со всей скорости, сотрясая в своих недрах людей в черной форме. Теперь они не станут запускать «римскую свечу», а зальют все газом, кислотой или огнем. Второй раз ошибки не будет. Маан замер с поднятой для удара рукой. Остается другой вариант. Если путь к нему не преградила такая же герметичная стена. Насколько далеко находится лаз, как много времени понадобится, чтобы добраться до него? Мысли Маана хаотично прыгали, и никак не удавалось сосредоточиться. Только бы успеть. Скоро здесь окажется много людей с прожекторами, тепловизорами и акустическими радарами, его обнаружат уже через несколько минут. Он будет выделяться, как мишень на стрельбище. Операция не продлится долго — все будет слишком просто, как на тренировочном полигоне. Черт возьми, лаз мог оказаться и выходом. Маан мысленно поблагодарил нерадивых рабочих, забывших заложить ставший ненужным лаз, или просто поленившихся сделать это. Настоящий потайной ход, ведущий из ловушки. Значит, надо им воспользоваться до того, как кольцо окружения сузится. Маан вновь бросился вперед, оставив за спиной неподатливую стальную дверь. Он должен быть достаточно проворен, если хочет выскользнуть и в этот раз. Куда бы ни вел лаз, Маан выиграет немного времени, прежде чем ребята Мунна прощупают Сырую Долину насквозь, обнаружив каждую песчинку на ее дне. Если ему удастся увести их вглубь, в холодные и хранящие на каждому шагу опасности окраинные секторы, там они смогут встретиться практически на равных. Это будет его территория, не их. И им будет куда менее уютно. Его мысли прервала ослепительная вспышка. Сперва Маан подумал, что это «римская свеча», но это было не так — даже если бы их была не одна, а тысяча, им не под силу разогнать темноту над Сырой Долиной начисто, сдув ее без следа. Мгновение, когда огромное пространство внезапно загорелось льющимся из ниоткуда светом, было мистически-завораживающим, но Маан не стал наслаждаться зрелищем. Он понимал, что происходит. Это зажглись все лампы. Много лет они не горели все одновременно, а может, и вовсе никогда. От одной мысли, сколько электричества расходует город, чтобы поддержать это ослепительное великолепие, человеческая составляющая Маана чувствовала дурноту. Все предметы стали казаться крошечными — лишившиеся теней, они обрели острые как бритва, углы. Но Маан маневрировал между ними легко, кроме зрения, его вели и другие чувства. Раз зажгли свет, значит, времени осталось совсем мало. Он должен успеть юркнуть в свое укрытие, пока его не заметили. И Маан полз вперед, со всей скоростью, на которую был способен. За ним оставался след из изломанного бетона, но сейчас это не беспокоило его. Он должен был успеть. Внезапно краем глаза Маан заметил мелькнувшую тень, движущуюся в том же направлении. Обман зрения? Игра воображения? Или та мразь, что убила рабочих, не успела просочиться из ловушки, до того как захлопнулись гермозатворы? Сверху послышался лязг металла. Им управляла не автоматика, это Маан почувствовал сразу. Чьи-то сильные руки распахивали люки и распечатывали платформы лифтов. Смутный гул голосов. Их было много, точно где-то за толстой стальной стеной неподалеку собралась целая толпа. Да так, скорее всего, и было. Где-то рядом его ждали несколько десятков людей — именно его, Маана, и никого больше. Свора рыла в нетерпении лапами землю. Через несколько секунд их спустят с поводка — и тогда смерть станет милосердием тому, кто не успеет скрыться. Лаз был уже рядом. Обладай Маан обычной человеческой памятью, он бы никогда его не нашел — в Сырой Долине, как и в любом подобном месте, каждый поворот был похож на сотню других. Но Маан воспринимал окружающее его пространство не отдельными фрагментами, как свойственно человеку, а монолитным объемным узором, каждая черта которого располагалась в определенном и неизменном месте. Это позволяло ему безошибочно находить верный путь в тех уголках, где он прежде бывал. И сейчас чутье вело его, ни разу не сбившись. Снова рядом размытая движущаяся фигура. Маан не мог рассмотреть Гнильца на ходу — слишком занят бегством, но это точно был он. Соперник. Охотник. Потерявший разум и инстинкт самосохранения, раз оказался здесь, в ловушке. И бежал он, параллельно с Мааном. Звуков наверху становилось все больше. Забарабанили по металлу чьи-то тяжелые подошвы, затрещал усиленный микрофонами колючий эфир. Он не стал поднимать голову, чтобы не отвлекаться. Заметили его или нет — совершенно неважно, Маан должен успеть проскочить в лаз. Единственное оставшееся безопасное место. Он успел. Маан миновал знакомые цистерны и увидел прямоугольный, затянутый по углам паутиной, зев провала. И сделал это вовремя. Едва он скользнул внутрь, с удовольствием ощутив, как мягкая тень укрыла его, позади что-то несколько раз тяжело ухнуло, точно кто-то, крепко размахнувшись, ударил молотом по металлическому полу. Сзади полыхнуло бесшумным белым огнем, так ярко, что ему даже показалось, этот кипящий свет, заливший все пространство позади, оставит после себя обожженную, дымящуюся поверхность. Ослепляющие шашки. Кажется, много. На этот раз никаких глупостей вроде «римских свечей». Интересно, есть ли среди них Геалах? Вот кому он с удовольствием свернул бы шею… Тоннель оказался достаточно просторен, даже с избытком — Маан легко полз по нему, не задевая краев. Снова ушел. И снова Мунн будет в ярости. Впрочем, все еще не закончилось. Они полезут следом, как только поймут, куда Маан пропал. Что же, тогда он сделает все, чтобы оказать им любезный прием. Человеческая наглость всегда нуждалась в хорошей взбучке. Тоннель расширился, сделавшись еще просторнее. Судя по остаткам контактного рельса, здесь действительно когда-то ходили электровагонетки, доставлявшие с поверхности рабочих и стройматериалы. Если так, Маан оказался там, где прежде находилась погрузочная станция. Это был целый зал с невысоким потолком и стеллажами вдоль стен, на которых лежали давным-давно проржавевшие насквозь баллоны из-под кислорода и топлива. И за них из-за спины Маана юркнула гибкая, бесшумная фигура. Ощущение близости другого Гнильца было столь сильно, что Маана даже замутило — как будто он набрал полную грудь чересчур крепкого аромата. Это ощущение было разлито круг о м, его невозможно было не заметить. Гнилец зашипел. Маан не видел его размеров и формы, но ощущал движения узкого, вытянутого тела, шевелящегося где-то рядом. Его силуэт оказался столь гибким и плавным, что акустические волны, отражавшиеся от стен, вместо изображения доносили до Маана хаотичный узор, в котором линии перетекали одна в другую. Он был молод и силен, это чувствовалось даже издалека. Совершенный хищник, грациозный и опасный. Его собственное подобие. Близкий сородич. Маан не думал, что эта встреча произойдет так скоро. Все вышло так, как и должно было выйти: узкая тропа, на которой не разминуться, и две пары глаз, напряженно изучающие друг друга. «Я бежал от него, как мог, много дней, — подумал Маан, наблюдая за незнакомцем, не спешащим сокращать дистанцию, — И привел его сюда, спас от Контроля, но все равно попал прямо к нему в пасть. Это ли не ирония?». — Здравствуй, — сказал он в изучающую его плотную и настороженную темноту, — Неожиданная встреча, приятель. Гнилец не ответил. Движения, которые Маан различал в виде резких волнообразных всплесков, могли быть своеобразным языком, возможно, этот Гнилец демонстрировал готовность защищать себя. «А может, — подумал Маан, безотчетно напрягая мышцы, — Защищаться нужно мне». — Ты понимаешь, что я говорю? Несколько резких движений, похожих на секущие выпады танцующего в темноте хлыста. — Может, ты еще помнишь человеческий язык. Если так, то послушай, — длинные фразы по-прежнему давались Маану с изрядным трудом, не хватало воздуха, — Я знаю, что мы вряд ли станем друзьями. Мне не нужны друзья. Кажется, тебе тоже. Когда-нибудь мы снова встретимся, как здесь… Я уже стар. Это будет не очень сложно. Но сейчас у нас обоих одна общая проблема. Ты слышишь? — тоннель донес до них смутный грохот, в котором угадывался лязг металла и короткий злой перестук автоматных очередей. Должно быть, у кого-то из Кулаков не выдержали нервы, — Они идут за нами. Еще несколько резких движений. — И нам надо убираться отсюда. Тебе, мне. Когда мы выберемся, то сможем… решить наши проблемы. Понимаешь? Темнота не собиралась отвечать. Но по тому, как она напряглась, Маан понял, что этот разговор не будет длиться долго. Значит, у него совсем мало времени. Возможно, ему осталось жить меньше минуты. Маан сделал шаг вперед. Гнилец вновь зашипел — на этот раз, звучали явные нотки угрозы. «Хищник, — подумал Маан, — Не обманывай себя. С таким бесполезно разговаривать. Он не способен мыслить и воспринимать более чем одну опасность в отдельный момент времени. Мышление подобных ему не допускает многозадачности, оно просто и конкретно, как система наведения ракеты. Есть опасность — необходимо ее уничтожить. Все прочее — потом. Остальное не имеет значения». Он знал, как мыслит Гнилец, потому что и сам думал сходным образом. Но у него было кое-что еще. Без всякого предупреждения темнота вдруг шевельнулась. Совсем незаметно, Маан различил только тонкий молочный след, перечертивший ее подобно нитке. Но чувство опасности, сидящее в нем, ужалило прямо в какой-то нервный центр, заставив его отдернуть в сторону голову. Это было бессмысленно, но тело, не колеблясь, выполняло приказы, повинуясь чутью Гнильца. И только услышав за спиной скрип металла, Маан понял, что это вовсе не было случайной прихотью его тела. Он скосил правый глаз и увидел, как медленно разваливается стальной стеллаж, рассеченный на несколько частей, заметил зеркальную гладь срезов. С жалобным звоном посыпались баллоны. Быстро. Чертовски быстро. Он не успел даже заметить удара. — Эй, — торопливо сказал Маан, начиная осторожно двигаться по спирали, обходя нагромождение старых ящиков и строительного мусора, — Не надо. Если мы сцепимся, погибнем оба. Слышишь? Не будь дураком. Но дураком может быть лишь человек, а тот давно таковым не являлся. Маан почувствовал это с самого начала, ощутив яркий пульсирующий слепок его ауры. Концентрированная ненависть. Животная самоуверенность. Нетерпение. Такие не рассуждают и не вдаются в разговоры. В нем не было ущербного человеческого зерна, мешавшего принимать правильные и быстрые решения. Маан впервые по-настоящему ощутил, что этот бой он не выиграет. — Ну и черт с тобой, — сказал Маан в темноту, — Плевать. Выходи, мразь. Давай начнем. Если ты не собираешься прятаться по углам, как вонючая крыса. Гнилец давно утратил способность понимать человеческую речь. Но, возможно, отдельные звуки застарелыми занозами сидели в его памяти. И слово «крыса» относилось к их числу. А может, ему хватило интонации, с которой это было произнесено. Тело Маана загудело, как напряженная струна, на которую упала капля воды. Но то — не чувство опасности, дремлющее в его крови, готовое пробудиться в любое мгновение, а особенное предвкушение боя, которого Маан раньше не испытывал. Напряжение всех сил его тела, яркое и мгновенное, отдавшееся холодом в затылке. Не схватки, но смертельного боя, с финалом которого может окончиться и жизнь. Это было похоже на эйфорию, и Маан едва не застонал от удовольствия, ощущая, как наливаются сталью его руки, как тело делается легким, подвижным и в то же время тяжелым, как многотонный молот. Он услышал, как заскрипели его суставы, почувствовал, как изготовились впиться в чужую плоть зубы. И с неожиданным облегчением понял, что говорить больше не надо. Осталось то, в чем человеческому разуму участвовать нет нужды. Потому что, когда сшибаются две чудовищные силы, образуя водоворот кипящей схватки, в мире не остается места для мыслей. Только животное чутье. Только ярость зверя. Только рожденная Гнилью ненависть, кислотой пузырящаяся в венах. И Маан перестал мыслить. Ему не требовалось прилагать усилий, это произошло само, так же естественно и просто, как выскользнули наружу его страшные зубы. Маан перестал быть Мааном, обратившись в зрение, слух, чутье, сокрушающую силу и ярость, влился в тело без остатка, приняв его как свое единственно возможное. Свист удара он различил в самом начале чужого движения, когда тот еще был шорохом поднимаемой с камня пыли. И бросил свое тело вправо, одновременно припадая к земле. Это движение казалось легким, но в том месте, где его тело соприкоснулось с полом, бетонные плиты вздыбились осколками в разные стороны. Над головой скользнула тень, острая, как нить паутины, но Маан чувствовал, что та несет боль и смерть. В том месте, где она коснулась стены, в десяти сантиметрах над его головой, прыснули в сторону обломки, точно там прошел диск циркулярной пилы. Маан бросился вперед, рассчитывая, на время, которое потребуется Гнильцу, чтобы вновь изготовить к удару свой гибельный хлыст, но уже в прыжке ощутил перед собой тонкое, рассекающее воздух, движение и понял, что допустил ошибку в самом начале. Удар пришелся ему в брюхо, и едва не свалил оземь, лишь огромная сила инерции большого тела заставила его преодолеть расстояние. Будь его кожа не такой плотной и твердой, удар рассек бы его надвое. Но и без этого эффект был достигнут — боль опоясала его раскаленным железом, стянулась подобно удавке, на какое-то время лишив подвижности и забрав у него ту секунду, которая могла стать решающей. Маан скорее рухнул, чем приземлился: внезапный отпор сбил его с толку. Он сразу же заставил себя откатиться в сторону. И не ошибся — это Маан понял, когда тут же две или три тени хлестнули по тому месту, где он только что лежал, подняв целое облако рассеченного в труху сора. Не одна плеть. Куда больше. Много смертоносных, скользящих во тьме хлыстов, прикосновение к которым означало боль и смерть. Как будто сама темнота ожила, обратив свои теневые отростки секущими жалами. Маан не видел тела Гнильца, тот ловко держался так, чтобы между ними оставались препятствия, но акустические волны передали ему образ чего-то вытянутого, как огромный толстый шланг, невероятно подвижного, стелющегося по земле. Гигантская сколопендра, гибкая и стремительная. Маан ощутил себя по сравнению с ней невероятно тяжелым и медлительным. Он бросился в атаку, вложив в короткий рывок столько сил, что затрещали сухожилия, не справляющиеся с огромной нагрузкой. Каменная опора свода, которая разделяла их, просто исчезла, сметенная этим ударом, Маан почти не почувствовал ее сопротивления. Маан рассчитывал застать Гнильца врасплох, впечатать его в камень, сокрушить одним сильнейшим ударом, который раздавит его тело как червяка. Но он опять недооценил противника. Гнилец скользнул в сторону так легко, точно ничего не весил, и его тело представляло собой не более чем участок сгустившегося воздуха, оптическую иллюзию. Еще мгновение назад Маан видел его кишкообразный длинный торс, покрытый мелкой колючей чешуей, его треугольную голову с мутными равнодушными сферами рыбьих глаз… Потом он исчез, и только по отпечатавшейся на сетчатке мелкой ряби Маан понял, это был не мираж, а движение, настолько быстрое, что осталось почти незамеченным. Удар пришелся в воздух, и Маан потерял равновесие, когда его тяжелая лапа не встретила препятствия в той точке, где его ожидала. Его тело было быстро, но момент инерции был слишком силен, чтобы смочь сразу обрести контроль за ним. На какую-то секунду он оказался беззащитен. И Маан крошечным осколком рассудка, который не участвовал в схватке, понимал, что не должен останавливаться, делаться мишенью, поскольку секундное промедление означало смерть. И та уже шипела в воздухе, выбросив вперед тонкое обжигающее щупальце. Он крутанулся вслепую, пытаясь дотянуться до противника своими сильными лапами, и тотчас получил еще два болезненных удара, в бок и спину. Маан сражался не с одним Гнильцом, а с целым выводком беспощадных жалящих змей, гибких и изворотливых, способных сворачиваться жгутами и выбрасывать свое тело вперед с непостижимой скоростью, рассекая саму плоть воздуха. Ему нужна передышка. Он тратит слишком много сил, запас которых и так истощен. Его старые раны стонали, а новые истекали густой кровью, от которой уже стал липким камень под ним. Но он не мог позволить себе остановиться. Пауза в бою обратится смертью. Его противник невероятно верток и стремителен, он движется почти невесомо и, кажется, едва ли не парит в воздухе, уводя гибкое тело от удара и легко контратакуя своими грозными хлыстами. Этот гад силен, его хватит надолго, и невероятно скользок, как поток ветра, что пытаешься ухватить руками. Если бой затянется, все козыри будут на его стороне. Гнилец просто вымотает Маана бесконечными атаками, обездвижит десятками мелких и глубоких ран. Гнилец ударил внезапно, как и прежде. Маан слышал свист его хлыстов, устремившихся к цели, но понимал, что не успеет увернуться от их траектории. Слишком много сил уже потрачено. Он опустил голову в тщетной попытке защитить лицо и выставил вперед правую лапу, прикрываясь ею. Он не надеялся блокировать хлесткий, достающий везде удар, но смягчить его, насколько возможно. Кажется, это не очень хорошо получилось. Боль ошпарила его с нескольких сторон сразу, точно тело окунули в крутой кипяток. Маан заглянул в черную пропасть, внезапно вставшую перед ним, но неимоверным напряжением силы и воли заставил себя отшатнуться от нее. Вовремя. Уловив момент его слабости, Гнилец подобрался ближе. Его узкое тело скользнуло бесшумной змеей, перетекая с места на место. У него не было ног или лап, его несли над землей сильные упругие хлысты, шевелящиеся и топорщившиеся в разные стороны. С первого взгляда могло показаться, что Гнилец движется в клубке змей. Но разглядывать его не было времени. Времени вообще осталось очень мало, и Маан ощущал каждую его уходящую каплю. Гнилец поспешил. Подобрался слишком близко, видимо, решив, что у Маана не хватит сил быстро восстановиться после нескольких сокрушающих ударов. И ловко добить. Может быть, мощи у Маана и не хватило, но у него осталась ослепляющая, подогревающая изнутри ненависть. Когда он вновь услышал грозное шипение и увидел зыбкий след рассеченного на лоскуты воздуха, тело среагировало само, оно все еще способно было бороться, и не собиралось сдаваться. Как Маана вела ненависть, так им управляла животная жажда жизни, которая требует сражаться до самого конца. Маан вскинул лапу, и вовремя — ее обожгло текучим невидимым огнем. Обычно хлыст мгновенно убирался прочь, но в этот раз Гнилец позволил ему задержаться в ране, вероятно, чтобы использовать в качестве точки опоры, высвобождая свои прочие конечности для удара. У Маана не было пальцев, но он давно привык обходиться без них. Сжал руку в суставе, защемив хлыст, скользкий и холодный. Ощутив это, Гнилец стеганул его сразу несколькими плетьми, но поспешил, удары вышли не особо точными и лишь один или два достигли цели. Маан же промахиваться не собирался. Он открыл пасть и впился в захваченный хлыст, тут же затрепетавший в хватке его зазубренных зубов. Это было рискованно — пока его пасть была занята, Гнилец мог атаковать всеми прочими щупальцами, без оглядки на важнейшее оружие противника. Но зато он лишался главного — своей дьявольской верткости, делавшей его недосягаемым для Маана. В близком контакте сила и опыт подчас могут преломить скорость и напор. И Маан хотел это доказать. Он дернул хлыст на себя, подтягивая извивающееся тело, чьи конечности теперь вместо того, чтобы наносить свои секущие удары, трепетали, пытаясь впиться в землю и опорные стойки. Одно из щупалец оказалось слишком близко — Маан раздавил его, ударив сверху тяжелой, как молот, лапой. Гнилец издал короткий свистящий звук, который мог означать и боль, и ярость. Или адскую смесь того и другого. Но схватка еще не была закончена. Она только начиналась. Удары градом посыпались на Маана, и, встретив этот ошеломляюще яростный напор, он даже отступил на шаг. Беспорядочные, они были куда слабее, но их было так много, что очутившийся в этом бесконечном свистящем вихре Маан на некоторое время потерял ориентацию в пространстве. Его точно опустили в огромный миксер, где гибкие лезвия стегали его со всех сторон в таком сумасшедшем темпе, что тело не успевало оправиться от предыдущих ударов, когда получало десяток следующих. Он будто угодил в чудовищной силы шквал, полосующий его тысячами острых ледяных лезвий. Удары хлыстов в десятках мест рассекли кожу на его лице, отчего глаза начало заливать кровью. Все его тело за несколько секунд стало одной неглубокой, но сплошной раной, что нестерпимо жжется и назойливо отвлекает внимание. «Держись, — попросил Маан свое тело, бывшее некогда больш и м и сильным, — Ты справишься, я в тебя верю. Просто держись». Он знал: единственное, что остается — понадеявшись на свою врожденную животную силу, — постараться переломить этот вихрь вспарывающих кожу ударов, чтобы выиграть себе недостающие для последнего рывка секунды. Маан дернул щупальце на себя, извивающегося Гнильца подхватило с пола и швырнуло ему навстречу. Гибкие хлысты метнулись в разные стороны, силясь зацепиться за что-то, найти опору, но они упустили момент и теперь были почти беспомощны. Два огромных тела вр е зались друг в друга с такой силой, что грохот прокатился по тоннелю, как предвестник обвала. Два соперника сшиблись, и в какой-то момент стали единым целым комом ненависти и силы. Гнилец сориентировался быстрее, чем рассчитывал Маан. Он и верно был молод и очень резв. Инстинкты хищника управляли им, безошибочные и точные, как посылаемые программой импульсы. Вместо того чтобы попытаться оторваться, вернувшись к удобной ему дистанции боя, Гнилец поступил совсем иначе: приник к Маану своим длинным, как у червя телом, из которого топорщились десятки постоянно двигающихся хлыстов, и вдруг сжал его в сильнейших объятьях, переплетая свои гибкие щупальца. Тело под чешуей ощущалось очень плотным, как одна сплошная окаменевшая от напряжения мышца, он был вовсе не слаб и мягок. И сила его конечностей оказалась такова, что Маан явственно почувствовал: разорвать эти объятия ему не под силу. Нельзя недооценивать своего противника. Позволять себе самонадеянность. Иначе будешь за это наказан. Маану не требовался воздух, но Гнилец пытался не задушить, а всей своей мощью раздавить его, как попавшее под гидравлический пресс насекомое. Тонкие хлысты были наделены удивительной силой, которая не вязалась с их обманчивой легкостью и гибкостью. Наверное, этот Гнилец мог бы раздавить автомобиль как хрупкое яйцо, превратить его за несколько секунд в бесформенный ком металла. Но тело Маана обладало большей прочностью, хотя, ощущая, как стальные обручи медленно сжимают внутренности, Маан подумал, что предел ее, оказывается, совсем не безграничен… Они были прижаты друг к другу, голова Гнильца находилась всего в полуметре от его собственной. Когда-то она была человеческой, но давно утратила даже сходство с ней, сохранив только рудименты кадыка и ноздрей. Это была треугольная голова богомола, или еще какого-нибудь подобного насекомого. Узкая, вытянутая, созданная для скорости и стремительности. Глаза — два полупрозрачных желтых пузыря, лишенные зрачков, слепо смотрели на Маана, и в их отражении он различал исполосованное кровоточащими нитями порезов собственное лицо. Вместо рта у Гнильца был короткий мягкий отросток, подрагивающий где-то под подбородком. «Черт возьми, эта тварь не способна есть свежее мясо, — осенило Маана, когда тот разглядывал соперника, — У него совершенно другая система пищеварения. Падальщик… Значит, и тех людей он убил не из-за голода». Гнилец продолжал сжимать его своими многочисленными хлыстами, и напрасно Маан пытался молотить лапами, стараясь достать его, слишком близка была дистанция. Выиграть здесь вряд ли выйдет: его тело было неповоротливо для такого противостояния. Маан пытался достать зубами голову соперника, но и это было бесполезно — его шея была малоподвижна, а Гнилец, обладавший невероятно быстрой реакцией, успевал прижаться к нему, уходя от выпада. Изловчившись, Маан мощным ударом лапы смял несколько его хлыстов, заставив их безвольно болтаться, как сломанные антенны, но это не особо помогло — даже потеряв несколько конечностей, Гнилец продолжал сдавливать его в своих цепких объятьях. Маан почувствовал себя жуком, оказавшимся в пальцах мальчишки. Он был беспомощен и сознавал это. Его сила была бесполезна, а запас выносливости все же истощался. Ситуация была патовая, дальнейшая борьба была не только бессмысленна, но и невозможна. Гнилец был хорош на расстоянии, но прижатый к противнику, оказался не страшнее ребенка с пластмассовым ножиком. А Маан, со всей его силой и мощью, стал просто комом трепещущей плоти в чужой хватке. И даже противостоянием это назвать было нельзя — слишком уж комок переплетений двух тел походил на простые объятия. Но какая-то мысль продолжала терзать мозг Маана, посылая в него яркие сполохи. Он оставил какую-то мысль, ускользающую, но очень важную, которую ни в коем случае нельзя было бросать. Что-то значительное. Что-то про тонущего человека… Кислород. В этой мысли не было смысла, но Маан вдруг встрепенулся, заставив гаснущую надежду не пропадать. Что-то важное было сокрыто в этом странном слове. Что-то имеющее отношение к нему и происходящему вокруг. Кислород. Баллоны. Стеллаж. Маан заставил свои руки напрячься в очередном усилии. И они подчинились, как честные слуги. Маан оторвал тело от земли и вместе с собой — приникшего Гнильца. Он повернул голову, для чего потребовалось невероятное напряжение, и в обступавшем его густом сером тумане вдруг неожиданно четко и ясно увидел то, о чем думал. Обломки массивного стального стеллажа, срезанные ударом гибкого хлыста. Пустые кислородные баллоны выкатились из него, оставив лишь жалкие обломки конструкции — вертикальные и горизонтальные остро обрубленные штыри. Это выглядело как орудие пытки, созданное какой-то далекой и не гуманоидной цивилизацией. Маан вонзил лапы в пол и сдвинул с места тело. Намертво прижавшийся к нему Гнилец не обратил внимания на это движение. Им управляло чутье зверя, стремление убить, задавить, уничтожить. Он забыл, что значит мыслить. Шипастый каркас оказался совсем рядом. Маан видел выпирающие из него обломанные штыри, ржавые снаружи, но сверкающие в месте среза. Гнилец, висящий на нем, не видел их, да и не мог, как бы ни хотел. Чутье самой Гнили говорило ему, что он победит, а на бессмысленные потуги противника можно не обращать внимания. Гниль выводила лучших хищников во Вселенной, и она знала в этом толк. Древняя, как сама Луна, она, должно быть, старше человека на миллиарды лет. По сравнению с ней он должен выглядеть примитивным организмом, вся жизнь которого длится меньше недели. «Но, возможно, — подумал Маан, перенося вес тела и поднимая его вертикально, насколько позволяли руки, — Гниль кое в чем ошибается. Возможно, ей стоило бы изучить человека получше». Маан рухнул на остов стеллажа. Обрубленные штыри вошли в гладкую спину Гнильца, прижавшегося к нему, почти на всю свою длину — прежде чем трубы согнулись под их общим весом. Он услышал негромкий хруст. Внутри тело Гнильца оказалось мягче, чем снаружи. Из него не вылилось ни капли крови, но в тех местах, где его пронзила сталь, выступило что-то густое, коричневое и липкое, напоминающее тягучую древесную смолу. Несколько секунд Маану казалось, что Гнилец даже не заметил этого — его губительная хватка не ослабла, не умеющее передавать эмоций рудиментарное лицо тоже не преобразилось. Но Гнилец закричал. У него не было рта или чего-то похожего на рот, но от его вопля Маан едва не потерял остатки сознания. Это был даже не возглас, но что-то оглушающе — громкое, утробное, нечеловеческое. Хлысты, оплетавшие Маана, вдруг распались, расс ы пались в разные стороны и затрепетали в жуткой хаотической пляске, с шипением полосуя воздух и рассекая лежащие вокруг каменные осколки и остатки стеллажа. Некоторые удары достигали Маана, но уже не представляли для него опасности, б о льшая часть из них совершенно неспособна была поранить. Пошатываясь, Маан поднялся. Его тело было покрыто кровью и иссечено так, точно его прокрутили в огромной мясорубке. Но оно подчинялось ему и ждало приказов. Рожденное Гнилью, это тело обещало ему служить до самой смерти. Маан опустил взгляд на верещащего, беспорядочно хлещущего хлыстами Гнильца. Его раны были не смертельны, но достаточно серьезны, чтобы повергнуть его в глубокий, как бездонные лифтовые шахты Сырой Долины, болевой шок. — Дурак… — клацнул зубами Маан, выпрямляясь, — Если… увидишь Гниль… передай ей мою благодарность. Он ударил обеими лапами сразу, целя в распластанного под ним Гнильца. Тяжелые кулаки, с легкостью дробящие камень, вспороли покрытое мелкой черной чешуей тело, точно наполненный водой длинный, узкий бурдюк. Гнилец засучил хлыстами, но вряд ли это было попыткой ударить его. Скорее всего — безотчетным движением умирающего существа. Маан надеялся, что тот способен испытывать боль. А затем напряг лапы и потянул их в разные стороны. Гнилец затрещал, и на мгновение даже показалось, что в его пустых желтых глазах, равнодушных как пузыри, вдруг появится подобие чувства. Их взгляд какое-то время казался задумчивым. Но это, конечно, было лишь иллюзией. Маан разорвал Гнильца пополам и бросил остатки оземь. Те еще извивались, хотя уже не были единым целым, они дрожали, ломкие и слабые, чертя в пыли беспорядочные кривые. Внутри Гнильца не оказалось костей или чего-то, что походило на них — только вязкая коричневая жижа и бело-розовые потроха. Он стоял и смотрел на своего умирающего врага — сам трясущийся от усталости, едва владеющий телом. Победил слабейший. Победило бессмысленное упорство и безумная самонадеянность. В который раз за последние миллионы лет. ГЛАВА 24 Маан знал, что погоня не закончена. А значит, ему надо уходить, если он хочет прожить еще немного. Это было трудно. Тело шатало, и едва удерживая равновесие, Маан упирался дрожащими от напряжения лапами в пол и тащил свое тело вперед, мимо разорванных останков Гнильца, уже переставших шевелиться. Пустое треугольное лицо с глазами-пузырями глядело в потолок. Оно не видело Маана и не интересовалось им. Первый шаг был труднее всего. Поначалу Маану показалось, что он не сможет сдвинуться с места. Энергии хватало только на то, чтобы не рухнуть обессиленным на пол, и ни каплей больше. После боя, из которого он вышел, ему нужен был отдых. Необходимо дать покой изувеченному телу, хотя бы на время, чтобы затянулись раны. Нельзя терзать его дальше. Но Сырая Долина за его спиной полнилась все новыми звуками, никогда прежде не раздававшимися под высокими каменными сводами. Она больше не была безлюдна, в этих обрывках, приглушенных длинным тоннелем, Маан различал присутствие множества человек. Люди не стояли на месте, судя по всему, они прочесывали каждый квадратный метр, и Маан знал точно, кого именно ищут. Значит, опять мало времени. Когда найдут тоннель, счет пойдет на минуты. Не исключено, что их задержит на какое-то время разорванное тело Гнильца, которое найдут по пути. Возможно, даже подумают, что Маана может здесь и нет. Но Маан слишком хорошо знал ребят из Контроля, чтобы рассчитывать на это. Они быстро поймут, что Гнильца убило что-то сходное с ним, если не еще более ужасное. Два Гнильца в одной ловушке — редкая удача… Интересно, будет ли с ними Геалах? Чутье подсказывало Маану: будет. Но в этот раз, то было человеческое чутье, не Гнильца. Гэйн закончит дело, которое прежде едва не провалил, и Мунн без колебаний поручит ему командование операцией. Значит, опять встреча со старыми друзьями. Маан ощутил, как заворочались в своих гнездах зубы. «Ты умрешь, Гэйн, — сказал он Геалаху однажды, — Неприятно, скверно умрешь. И я надеюсь, что в тот момент я буду рядом». Его слова готовы были сбыться. Но для этого ему потребуются силы. Все, что у него есть. Тоннель закончился метров через двести, которые показались Маану двумястами отрезками бесконечности. Он уперся в вентиляционные шахты, чьи насквозь проржавевшие решетки никогда не были серьезным препятствием. Несколькими сильными ударами он проделал отверстие, не обращая внимания на перебитые шипящие патрубки и короткие злые искры электрического замыкания. Он ощущал близость выхода и шел к нему. Здесь начиналось что-то новое, неизвестный ему кусок подземных угодий, который мог принести ему спасение или погибель. Для этого Маан должен был сперва попасть туда. Он ударил изо всех сил и выбил целую секцию огромной, квадратной в сечении, трубы. В лицо тут же ударило холодными крыльями подземного сквозняка. Забавно: даже на поверхности нет ветра, а здесь — есть… Маан ощутил запах старого, давно не тревожимого камня и земли. Его обоняние привыкло к особым подземным запахам и без труда разбирало их, иногда даже прежде зрения или слуха сообщая о том, что ждет его впереди, и это очень облегчало ориентацию во многочисленных здешних лабиринтах. Он уловил самое важное: местные стены давно не знали присутствия человека. Странно, ведь в двух шагах от обжитой ими Сырой Долины… Но очень удачно. Становилось возможным выполнить обещание, данное Геалаху. И старый друг его выполнит с немалым удовольствием. Маан с трудом протиснулся в образовавшееся отверстие. Если бы ему пришлось подниматься вверх по вентиляционной шахте, это стало бы последней точкой его пути. Но ему предстоял спуск. Проскользнув на три или четыре метра вниз по стальной кишке, Маан впился зубами в одну из панелей и, резко дернув головой, вывернул ее, освобождая себе путь. Он увидел уходящую вперед каменную галерею, лишенную каких-либо следов человеческого присутствия, если не считать зубчатых срезов в тех местах, где стен когда-то касался ковш экскаватора или лезвие пилы. Наверное, так выглядели катакомбы старой древней Земли: одно лишь беспорядочное переплетение прогрызенных в породе ходов, точно норы, оставленные гигантским червем. Здесь когда-то давно проводили геологическую разведку, но по каким-то причинам не начали строительства. Скорее всего, сказалась близость Сырой Долины с ее влажным внутренним климатом, размягчавшим и подмывавшим камень. Когда-то Маан бывал здесь, но заходил с другой стороны и думал, что в этот Крысиный Угол — как он его когда-то назвал — ведет лишь один ход. Невероятная удача! Теперь нужно как можно быстрее уйти подальше от вентиляционной шахты: кроме обычной слабости, подламывающей конечности, Маан ощущал приближение и приступа сонливости. Он нашел то, что искал: не очень широкий глухой ход, и забрался в него. Внутри оказалось неожиданно уютно. Запах камня успокаивал. Хорошо было бы, на всякий случай завалить вход, но сил на это совсем не осталось. Маан ощутил, как его члены охватывает тяжелый вязкий сон, густой, как кровь убитого им Гнильца. Такому сну невозможно было сопротивляться — тот являлся из глубины. Когда-нибудь он вовсе не отпустит, сомкнувшись, как воды над головой, навеки. Но это будет не сейчас, Маан ощущал точно — у него осталось время. Это было хорошо. Ему нужно было время, чтобы все закончить. Маан заснул. Когда он очнулся, судя по тому, что тело, хоть и немилосердно болело, но худо-бедно повиновалось, улавливая приказы — прошло достаточно времени, чтобы раны немного затянулись. По крайней мере, бритвенные порезы, нанесенные Гнильцом, уже не щипали кожу, лапы не подгибались, и в целом, самочувствие стало не в пример лучше. Маан знал, что живучесть его организма необычайно высока, он способен залатать повреждения в тот срок, который для представителей любого иного биологического вида был бы невозможным. Присутствие человека он ощутил даже в своей норе. Это была легкая вибрация камня, которая говорила ему, что в Крысином Углу после долгих лет запустения, вновь объявились обитатели. И достаточно много, если он верно понимал получаемые его чувствительным слухом сигналы. «Они не все здесь, — подумал Маан, разминая готовые работать лапы, — Подозревают, что я ускользнул сюда, но не знают наверняка. Скорее всего, не меньше половины осталось в оцеплении Сырой Долины. Но даже пятьдесят процентов — это чертовски много…» Хорошо, что его не обнаружили в тот момент, когда сознание кануло в пропасть сна, оставив тело беспомощным и беззащитным. Спящий зверь не представляет опасности для охотника. Подумав, Маан понял, что в этом нет ничего странного: несмотря на то, что он практически не предпринимал обычных в такой ситуации мер безопасности, сам подземный мир надежно укрыл его от погони. Огромное пространство, состоящее из переплетения сотен ходов, лазов и боковых штреков, не выдавало беглецов. Здесь не было силовых линий и освещения, а значит, инспекторам и Кулакам придется использовать фонари. У них не было схем этого участка — даже Мунн, безраздельно правящий на поверхности, не смог бы за несколько часов добыть карты заброшенной системы ходов, о существовании которого забыли еще лет двадцать назад. Да и не стали бы ждать карт, рвущиеся в нетерпении с поводка псы Контроля, спешащие догнать беглеца по жаркому свежему следу. Конечно, у них были акустические радары, те колебаниями невидимых волн могут прощупать рельеф, обнаружить даже мышиную нору в углу стадионного комплекса, но что толку от этого, если ты оказался внутри огромного куска сыра, изъеденного вдоль и поперек? У Кулаков были и тепловизоры, но их Маан опасался еще меньше, не без оснований считая, что относится к холоднокровным существам, не имеющим теплового излучения. Это было его поле, где игра велась по знакомым ему правилам. И ориентировался он здесь в совершенстве. «Ты второй раз приходишь ко мне домой, Геалах, — подумал Маан, — Но сегодня я преподам тебе хороший урок гостеприимства». Как бы ни был упорен Мунн, как бы ни метался в бешенстве Геалах, поиски рано или поздно будут окончены, когда они поймут, что прокл я тый Гнилец ускользнул от них и в этот раз. Контроль не занимается бесполезными вещами и не тратит времени попусту — поэтому он и стал империей внутри государства. Маленькой, но очень действенной. Значит, не обнаружив его, они уйдут обратно, на поверхность. Выскользнут из-под его лап. И удобный момент будет безвозвратно упущен. А второго может и не случиться — Маан чувствовал это. Срок его жизни подходил к концу, и времени осталось совсем немного. Может быть, два дня, а может, счет уже шел на часы. Нет, он не мог позволить себе отложить это дело. Мысль об этом возбуждала, заставляла кровь течь быстрее, а мышцы — сокращаться. Скоро он увидит Геалаха и тогда… Сперва предстояло узнать обстановку, что уже было рискованным делом: даже несмотря на то, что люди были почти слепы здесь, Маан знал, чем чревата недооценка опасности. А недооценивать Контроль и подавно не стоило. Кроме акустических радаров и тепловизоров, здесь были инспекторы, чье чутье «купированной нулевой», куцее и ограниченное, хоть и не могло сравниться с его собственным, все же было действенно. Определив его местонахождение, они постараются сомкнуть ряды, окружая его со всех сторон, зажмут в огневом котле, отрезав пути отступления. Пули в темноте жалят ничуть не слабее, чем на свету. А здесь у них, скорее всего, не только пули… Маану не потребовалось много времени, чтобы понять общую картину. Его органы чувств работали на пределе возможностей, обрабатывая, расшифровывая и складывая в единое целое те сигналы, которые человеком остались бы незамеченными. Как он и предполагал, обнаружив пространную и запутанную систему ходов Крысиного Угла, люди не стали спешить. Каковы бы ни были обстоятельства, их профессиональная выучка всегда брала свое. Маан даже ощутил нелепую тень гордости: ребята не торопились, действовали, как учил — грамотно и осторожно. Он ощутил их присутствие. Первым делом они взяли под контроль вентиляционную шахту, через которую, как и сам Маан, проникли сюда. Это было верно. Он им всегда твердил: «В первую очередь надо подумать о путях отступления. Если выходы остались без прикрытия, это значит, что никакой ловушки нет, и Гнилец в любой момент может удрать, плюнув на все ваши ухищрения». У шахты дежурили сразу в восьмером — усиленный пост. Это было разумно. Двое инспекторов, с шестеркой Кулаков. Слепки аур Маан прочитал не напрягаясь, зная, что сам находится за пределами радиуса их чувствительности. Ребята были не из его отдела, но вроде бы знакомые. Наверное, встречались когда-то на зачистках «гнезд» … Пост они оборудовали быстро, но тщательно, с явным вниманием к мелочам. По периметру успели расставить питающиеся от переносных аккумуляторов мощные лампы, разгоняющие темноту. За наспех насыпанным из обломков камня бруствером Маан разглядел тяжелый блеск чего-то стального и разлапистого — пулемет. «Как будто не на охоту собирались, а на настоящую войну, — хмыкнул Маан, — Только танков не хватает». Но смешок был не очень веселый — все указывало на то, что ему присвоили высшую степень опасности, и Мунн разрешил своим ребятам вытаскивать из закромов все, да не жалеть патронов. Наверное, если они не найдут его здесь за несколько дней, Мунн отдаст приказ залить весь Крысиный Угол зажигательной смесью. А то и просто заложит взрывчатку. Но это метод, рожденный отчаянием, а не расчетом — сперва они сделают все, чтобы взять его обычными средствами. Интересно, сколько их здесь? Маан ощущал издалека идущие вибрации от множества ног с разных направлений — преследователи явно разбились на группы и начали прочесывать лабиринт, не теряя времени даром. Возможно, их было около двух десятков, а может — и все пять. На таком расстоянии определить было невозможно. Он обошел пост у выхода, незаметно, так, что ни один из его охранников даже не дернулся, и устремился в широкий ход, влажный пол которого хранил еще теплые отпечатки человеческих ног. Сюда он вернется позже. Маан двигался быстро, это не составляло для него труда. Здесь он чувствовал себя как рыба в воде. Очень хищная рыба вроде акулы. Люди, которые зашли сюда, теперь в его власти, хоть и не знают этого. Маан с удовлетворением ощутил, как в венах его клокотала желтая кровь, жаждущая действия, и каждая секунда, проведенная в движении, в поиски цели, укрепляла его, готовя к настоящей работе. Он ощущал себя охотником, и теперь его инстинкты Гнильца не сдерживались ничем. Маан предоставил им полную свободу, лишь наблюдая за тем, как ловко, аккуратно и целеустремленно работает его хищное тело. Шел по следу, что пробуждало в нем ощущение, близкое к эйфории, и Маан наслаждался им. Гниль вооружила его мощными лапами и сотнями острых зубов, сделав из него самого совершенного убийцу из всех, что когда-либо ступали по поверхности Луны. И, черт возьми, если она сделала это в расчете на то, что он рано или поздно воспользуется всем этим по назначению, она не прогадала. Гниль никогда не прогадывает. Первым человеческое присутствие обнаружил его слух. Он донес размытое изображение трех веретенообразных силуэтов, застывших в тоннеле за поворотом. Один из них был инспектором Контроля. Должно быть, что-то вроде пикета, охранявшего перекресток крупных тоннелей. Верный ход. Мало окружить Гнильца по периметру, ведь площадь, на которой он нашел укрытие, может быть огромна и затруднительна для поиска. «Там, где вы проводите операцию, — говорил когда-то Маан, — Мало перекрыть все пути отступления. В местах прохода должна растягиваться сеть, и чем больше в ней ячеек — тем лучше. Рано или поздно Гнилец заденет одну из них, и тогда он забьется в ловушке, как пойманная дичь». Маан замер перед поворотом, в тридцати метрах от людей. Их близость заставляла его мышцы зудеть от нетерпения. Он вспомнил вкус человеческого мяса, сладковатого и мягкого, и ощутил короткий укол стыда. Это было нелепо, но разум долго избавляется от привычек. Сейчас эти люди были его добычей, и, разминая мышцы перед броском, Маан подумал, что не испытывает ни малейшего сожаления. Сейчас. Как и раньше, остальное взяло на себя его тело. Ему не требовалось помощь, об этом деле оно знало куда больше самого Маана, которому оставалось лишь направлять. Он бросился вперед. Люди не успели понять, что убило их. Правда, инспектор чуть встрепенулся, ощутив его приближение, но это не помогло ему, как и его товарищам. Маан был уже слишком близко, чтобы тот успел воспользоваться рацией или пистолетом. На всякий случай Маан убил его первым, чтобы не вызвать тревоги раньше, чем необходимо. Это оказалось на удивление легко — тонкий череп отчетливо хрустнул под опустившейся на него лапой, замотался бессильно на повисшей вдруг шее. Второй удар убил Кулака, стоящего справа от него. Бронежилет не спас его, когда Маан вогнал в тело лапу почти целиком, с упоением ощутив, как легко лопается внутри мелкими осколками позвоночник. Смерть была мгновенной — сейчас нельзя позволить себе лишнего времени на добивание. Третий человек испугался, но и только — Маан заметил застывшие озера глаз и раскроил его голову одним мимолетным ударом, даже не разворачиваясь. Это оказалось очень легко. Некоторое время Маан стоял в неподвижности, рассматривая три тела, распростертых на полу. Сейчас они выглядели отнюдь не грозными. «Человек безопасен для меня, только когда мертв, — подумал Маан, — И это естественно». Он не стал прятать тел, хотя мог. Маскировать следы своего присутствия не входило в планы. Пусть их найдут. Не сейчас, чуть позже. И доложат Геалаху. Ведь он тоже где-то здесь. Конечно, Гэйн никогда не был трусом, но заставит его задуматься. Неприятно задуматься. И это будет только началом. Следующую тройку Маан обнаружил в сотне метров от предыдущей. Геалах расставлял ячейки плотно, но его сеть все равно была бессильна зацепить добычу. Иногда добыча бывает слишком хитра. Эти чувствовали себя в безопасности — курили, сидя на корточках, автоматы глядели в низкий сводчатый потолок. Пожалуй, убить их не составило бы труда даже для человека — огоньки сигарет и табачный дым выдавали их на таком расстоянии, что Маан почуял их издалека. Беспечный охотник — глупый охотник. А глупый охотник очень часто превращается в охотника мертвого. Ребята и в самом деле разболтались в его отсутствие — раньше никто и подумать не мог, чтобы курить на операции. Эти, скорее всего, просто устали. В течение нескольких часов им пришлось прочесывать каменный лабиринт, и за все время не было ни единого сигнала об обнаруженном Гнильце. Человеческая нервная система сложна, но вместе с тем и примитивна, она умеет напрягаться в нужное время, но, чуть только слабеет сдерживающая ее воля, как она ржавеет на глазах. Минутная передышка превратила людей в идеальную мишень, Маан лишь воспользовался удачным моментом. Тоннель в этой части был узок, и он попросту прошел сквозь них, не разбирая, где кто. Здесь не требовалось наносить точных ударов. Тяжелое, ощетинившееся шипами тело сделало все само. Какое-то время он слышал хруст и чей-то затихающий стон, но это длилось совсем недолго. Не дольше одной секунды. Когда Маан обернулся, чтобы убедиться, что сделал работу правильно и возвращаться не потребуется, он с затаенным злорадством подумал, что, если кто-то пройдет следом за ним этим тоннелем, вряд ли сразу разберет, сколько человек здесь было. Маан собирался выползти в один из широких тоннелей, но внезапно застыл. «Опасность», — сказало ему чутье. Сперва было непонятно, откуда взялось это ощущение, но он привык доверять своему телу. Тоннель был пуст, или, по крайней мере, казался таковым. Слух не доносил до него следов чьего-то присутствия. Но это еще не означало безопасности. Мина? Геалах мог приказать блокировать основные направления примитивными, но надежными взрывными зарядами нацеленного действия. Но, подумав, Маан отбросил этот вариант. В незнакомой обстановке, не имея подробных карт, вынужденные разбиваться на множество отрядов, люди с большой вероятностью сами бы попались в подобную ловушку. А Геалах не относился к тому типу командиров, который позволил бы себе впустую рисковать личным составом. Нет, это была не мина. Маан бесшумно приблизился к проему, напряженный, готовый в любой момент отпрянуть в сторону. Тоннель не был освещен, он привык, что люди Геалаха выдают себя светом фонарей. Однако чутье упрямо твердило ему, что опасность незримо присутствует где-то рядом с ним. Странно. Не рискнув высунуться в проем, Маан приблизился к нему, насколько это возможно, и напряг обоняние. Сперва он не ощущал ничего необычного. Он чувствовал и кровь убитых им, оставшуюся на его шкуре, и следы плесени, испещрившие стены и потолок. Но было еще что-то, какой-то неуловимый запах, знакомый и отвратительный одновременно. Он парил где-то рядом, зыбкий, танцующий, невесомый. Оружейная смазка. Маан мысленно улыбнулся. Человек может замаскироваться при должном умении, он учился этому искусству не один год, при этом исхитрился прятать даже собственный запах, но чего он никогда не сможет сделать, так это замаскировать убийственный аромат своего оружия. Преимущество внезапности разрешало ему выскочить в тоннель. Будь Маан настоящим Гнильцом — так бы и поступил. Но он мог позволить себе разнообразить арсенал охотничьих приемов. Маан нашел на полу подходящий обломок камня, и размахнувшись лапой, с силой вытолкнул его в тоннель, точно хоккейную шайбу. Раздался глухой звук удара, Маан ощутил отразившиеся несколько раз акустические волны. Камень врезался в стену и отскочил. Ничего не произошло. Но через секунду он разобрал еще одно движение в тоннеле, и то уже имело другую природу. На расстоянии метров десяти от пересечения ходов Маан увидел присутствие чего-то еще — массивного, приземистого, состоящего из угловатой неподвижной части и волнующейся над ним человекоподобной. Точно гибрид человека и механизма. Маан расслышал треск чьего-то микрофона. — Нет контакта. Повторяю, отбой, нет контакта. Что?.. Нет. Просто камень. Проклятые старые лазы постоянно осыпаются… Понял. Да. Должно быть кто-то, может и Геалах, грубо одернул его по рации. Справедливо: если уж сидишь в засаде — научись быть бесшумным, иначе умрешь, так и не выполнив поставленную перед тобой задачу. Присутствия инспектора рядом Маан не ощущал. Это было объяснимо, хоть и глупо: Геалах не мог позволить себе расставлять своих людей на каждом углу. А Кулаки, каким оборудованиям их ни обеспечь, всегда будут слепы. Маан выскользнул в тоннель в одно движение, оттолкнувшись от камня. Его огромное тело могло быть быстрым, почти грациозным, когда этого требовали обстоятельства. В такие моменты оно скользило над поверхностью земли бесшумно и стремительно. Пулеметчика он увидел почти сразу — знал, где тот спрятался. Позиция подобрана была грамотно, умело: за несколькими плоскими валунами, образовывавшими отличное естественное прикрытие, защищавшее стрелк а . Замерев, тот мог просматривать весь тоннель, тянувшийся прямо и не имеющий боковых ответвлений. Понятно, почему Геалах не посчитал нужным оставлять здесь кого-то из «купированных нулевых» — любой, выглянувший в этот тоннель, становился превосходной мишенью. Как и Маан сейчас. Но не каждая мишень способна сокращать расстояние с такой скоростью. Стрелок был наготове. Он, несомненно, являлся профессионалом своего дела и, несмотря на разболтавшиеся нервы, оставался им. Маан успел преодолеть не более четырех метров, когда ему в лицо, ослепив на мгновение, ударил тяжелый рваный рокот пулемета. Волна жара опалила, затрепетав двумя узкими лепестками, бьющими из короткого тупорылого ствола. Бра-грам-грам-драм! Несколько пуль попали совсем рядом, он мимоходом ощутил, как его стегануло поперек спины каменной крошкой. Очень близко. Пулемет — опасная, смертоносная штука, в этом Маан убедился, еще служа в армии. Его тяжелая остроносая пуля может пробить с близкого расстояния лист пятимиллиметровый брони, а равно и твердую, неподатливую, шкуру. Но как у любого совершенного оружия, у пулемета был единственный недостаток, который заключался в том, что он не способен действовать без вмешательства человека. А человек всегда оставался его самой слабой, уязвимой, частью. Стрелок был достаточно умел, но он неверно оценил скорость Маана, который, врезавшись с разгона плечом в камень, гася импульс инерции, внезапно поменял траекторию движения, устремившись к нему. Пули ударили с опозданием в несколько сантиметров, и этого хватило Маану, чтобы преодолеть разделяющие их метры. Стрелок попытался развернуть пулемет, чтобы поймать Маана на последнем отрезке траектории, но то, что должно было спасти, его же и погубило — ствол зацепился за камень, и тот не успел совсем немного. Маан обрушил на голову пулеметчика свою лапу, смяв каску и череп под ней. Тот умер без звука, если не считать хруста, с которым лопнула его голова. Не понадобилось много времени, чтобы понять, в чем причина удивительной зоркости стрелка в темноте: с остатков размозженного лица на него смотрели выпуклые круглые линзы активного инфракрасного визора. «И верно, война, — подумал он, — Раз уж Мунн роздал все, что было в наличии». Подобные визоры, хоть и состояли на вооружении Контроля, использовались очень редко, и Маан ругнул себя за то, что это вылетело из его памяти. Он должен был быть внимательнее. Если Мунну понадобится заключить договор с самим дьяволом, чтобы поймать скользкого Гнильца, он сделает и это. Наличие визоров усложняло дальнейшую охоту — теперь Маану приходилось быть гораздо бдительнее, не рассчитывая больше на то, что люди Геалаха будут выдавать себя ярким светом фонарей. Это было не смертельно, но усложняло работу. Оказалось, что Геалах способен подкинуть пару неприятных сюрпризов и, что было особенно тягостно — те были не из арсенала Маана. Способный ученик рано или поздно должен превзойти учителя. Идея с использованием в ключевых точках Кулаков без прикрытия инспекторов, чтобы сделать их позиции невидимыми острому чутью Гнильца — была интересна и действенна. Окажись он немногим медленнее, уже лежал бы на полу с вывернутыми наружу внутренностями. — Прием, — микрофон в ухе мертвеца трещал едва слышно, но Маан без труда разбирал слова, — Кто стрелял? Прием! «Рысь-3», кажется, стрельба на границе двадцать шестого и тридцатого квадратов. Подтвердите. Прием! — Выстрелы были. Пулемет. Уже молчит. Прием. — Кто ближе всего? Точка восемь, точка девять! У вас есть контакт? — Контакта нет. «Рысь-6» не отвечает. Прошу разрешения изменить маршрут. — Оставаться на месте, Девятый. Держите позицию, внимание на фланги. Заглушая все прочие звуки, сквозь шорох помех в эфир ворвался голос, который Маан слишком хорошо знал: уверенный и звучный. Геалах. — Прекратить движение. Он около точки восемь. Десятый, Второй — перейти на дублирующий маршрут. Четвертый работает на поддержке. Не спешить, действовать под прикрытием. Не спешить, ясно? Мвези, ты ближе всех. Бери восьмую. Маан мог представить, как Геалах сейчас сжимает побледневшей твердой рукой рацию, выплевывая в нее остро отточенные слова. — Понял, — отозвался голос Мвези, как всегда немного обиженный, точно его оторвали от чего-то действительно важного, — Но у меня всего трое людей. Если я… — Двигаться к восьмой точке! — рявкнул Геалах. Видимо, нервы у него были прилично напряжены, да и неудивительно, — Лалин прикроет тебя с двадцать шестого квадрата. Лалин, действуй. — Понял, — сказал тот, подражая кому-то, может, персонажу какой-то телепостановки, — Двигаюсь. Так, значит, здесь намечается встреча старых приятелей? Маан оскалил пасть. Как удачно. Не придется даже искать их. Достаточно затаиться где-нибудь поблизости и ожидать гостей. Для засады он выбрал удачное место — неглубокую нору метрах в трех от пола. Ему пришлось постараться, забираясь туда: несмотря на всю силу его лап масса тела была слишком велика, чтобы позволить передвижения по вертикальным поверхностям. Но сейчас у него имелся хороший стимул. Маан с удовлетворением убедился, что нора способна вместить его. Это был даже не ход, просто небольшое слепое ответвление, не имеющее никакого назначения. Возможно, кто-то любопытства или озорства ради испробовал здесь земляной бур. Или на этом месте залегал большой валун, который затем вымыло из своего многовекового ложа. Маану достаточно было того, что со стороны эта нора, скрытая каменным выступом, была практически незаметна. Он подождет здесь. Спешки нет. Время теперь играет на Маана. Не находя его, постепенно теряя людей, Геалах запаникует. Должен запаниковать несмотря на его стальные нервы. До него, наконец, дойдет то, что он предпочел проигнорировать, когда самоуверенно сунулся в Крысиный Угол со своей сворой — здесь они не хозяева. И знакомые ему правила не работают. Ждать пришлось не очень долго. Маан услышал приближающийся топот ног. Быстро они. Видимо, Геалах расставил своих людей достаточно плотно, еще не зная, что даже самая мелкая сеть бессильна здесь. Звук множества шагов отразился от камня, заметался в узкой кишке, как пойманная в ловушку радиоволна, и Маан без труда расшифровал его: обычная поисковая группа, четверо — трое Кулаков и инспектор, чей слепок ауры был ему определенно знаком. Мвези. Исходящие от него волны неуверенности и страха были так сильны, что могли даже камень пронизать насквозь. Мвези никогда не любил «гнезда» и их зачистку — не тот тип характера. Осклизлые подземелья, каменные руины и смердящие подвалы не вызывали у него никакого восторга, вот почему Маан раньше всегда ставил его на прикрытие, держать под контролем вход. Но у Геалаха, видимо, было свое мнение на этот счет. А может, дело было в дефиците людей — по расчетам Маана в Крысиный Угол вместе с ним спустилось не больше пятнадцати-восемнадцати инспекторов. Учитывая бесконечную протяженность этих мест — капля в море. Мвези почувствовал Маана, лишь оказавшись метрах в десяти, почти под облюбованной им норой. У него всегда было слишком слабое чутье, поэтому его редко ставили на оперативную работу. Служба в кабинете — другое дело, Мвези там был в своей стихии. В ней трусость не мешала ему. Маану даже стало на какую-то секунду жаль толстяка. Не по своей воле залез в эти каменные дебри с оружием в руках. Однако Мвези был инспектором, а значит, не мог отказаться. Но эта секунда оказалась очень короткой. «Мвези знал, — с накатившей яростью подумал Маан, — С самого начала знал, на кого идет охота. Он, как и прочие, следил за мной, наблюдая за тем, как человек, который считал его приятелем, гниет заживо, превращаясь в отвратительное чудовище. И когда поступил приказ — как и прочие, достал пистолет, чтобы при случае вышибить мне мозги». Наверняка Мунн и Геалах хорошо его запугали, чтобы он держал язык за зубами. Если и так, Маан не испытывал по отношению к толстяку никакого сочувствия. Совсем скоро ему предстоит испугаться в последний раз. — Контакт! — заорал внизу Мвези так громко, точно увидел обвал, — Контакт! Есть контакт с целью! Точка восемь! Повторяю, точка восемь! Прием! — Заткнись, — щелкнул голос Геалаха, нарушившего все инструкции, — Успокойся. Лалин там? — Здесь нет никого! — Мвези тяжело засопел, видимо, поняв, что положение, в котором он оказался, даже хуже, чем виделось ему на первый взгляд, — Нас четверо… — Подхожу, — кратко сказал Лалин, — Пришлось задержаться в тридцать втором. Прокл я тые пещеры. Подойдем минуты через три. — Этот ублюдок где-то рядом! — поняв, что в ближайшее время помощь не подойдет, Мвези машинально прижался спиной к камню. Кулаки оказались куда выдержаннее — рассыпались по коридору, изготовив к стрельбе автоматы, взяли под прицел оба направления, — Я чувствую его! Господи, Геалах, это никакая не «тройка» … — Что? — Это не «тройка»! Это… О боже. Да, это «четверка». Ну и запах… Меня наизнанку выворачивает. Если бы я знал… — Заткнись, иначе я сам тебя застрелю, — сказал Геалах негромко, но с такой интонацией, что Мвези сразу осекся, — Плевать, что «четверка», мы были к этому готовы. И прекрати паниковать, мать твою! — Он где-то совсем рядом! Я чувствую его! — Ты еще жив. Значит, он не совсем рядом, идиот. Держите тоннель. Понял? Прекратить продвижение, закрепиться на месте и контролировать основное направление под точкой восемь. Вперед не лезть, ждите группу Лалина. — Понял, — взбучка, кажется, немного отрезвила Мвези, по крайней мере, голос звучал уже не столь испуганно. — Лалин блокирует его со стороны девятой. После этого будете ждать, пока не подойдем мы. И тогда уж ублюдка хорошо поджарим… Оставаться на месте! Выполняя приказ, Кулаки удобно расположились в тоннеле. Их было всего трое, но совокупная огневая мощь их автоматов в сочетании с ночными визорами позволяли им стегануть в любом направлении настоящим шквалом свинца. Отличное место для расположения. Если ты человек. Маан зашипел. Тихо, на грани восприятия человеческого слуха, не выдавая себя. Это шипение он часто применял в прошлом, когда, еще слепой, двигался по незнакомым ему участкам подземного мира, ловя отраженную звуковую волну. Но сейчас у него была другая цель. — Слышите? — всполошился Мвези, — Слышали это? — Какой-то звук, — неуверенно сказал кто-то из Кулаков. — Черт возьми, я как будто на змею наступил… Дьявол, дьявол, дьявол… Рядом совсем, я шкурой это чувствую. — Тоннель чист, полная видимость. Должно быть, за стенкой. — Наверное, только нам от этого не легче… Я даже представить боюсь, как он выглядит сейчас. Прокл я тый выродок. Знал бы, что придется вот так… в темноте, в поганых подземельях… Лучше бы я пристрелил его тогда, когда была возможность! Маан, незаметно высунув голову из-за каменного уступа, бросил взгляд вниз. Мвези так и стоял, прижавшись спиной к стене, которая, видимо, давала ему иллюзию защищенности. Вместо обычного пистолета он держал в руках небольшой полуавтоматический дробовик, снаряженный то ли пулями, то ли картечью. Хорошая штука, когда предстоит действовать в тесных коридорах и подземельях. Но в руках Мвези это оружие вряд ли могло быть эффективным — ствол заметно дрожал, гуляя в разные стороны и явно заставляя нервничать Кулаков, в которых он иногда упирался. Они определенно предпочли бы действовать под началом другого инспектора, но тоже могли лишь выполнять приказы. Маан ощутил запах пота Мвези, такой острый, что его можно было разобрать за сотни метров. В этом запахе был не страх, а настоящий ужас, на грани контролируемости собственного тела. Он мог представить, как неровно бьется сейчас в заплывшей грудной клетке чрезмерно большое разжиревшее сердце, заставляя кожу покрываться адреналиновой слизью, как дрожит на спусковом крючке мокрый палец… Маан подцепил лапой массивный булыжник и ловко столкнул его вниз. По размерам он был не крупнее обычного кирпича, но шуму произвел куда больше. Тишина исчезла, разорванная в клочья выстрелами. Три или четыре раза ухнул, рождая короткое эхо, дробовик, панически захлебываясь, басовито зарокотали автоматы. Маан слышал треск пуль о камень, перемежающийся злым металлическим визгом рикошетов. Сколько раз Маан твердил парням из отдела про рикошет — все не впрок! Но сейчас это как нельзя кстати сыграло ему на руку. Еще был негромкий шелест — когда заряды пробивали что-то более мягкое, чем камень. Настоящая симфония огня, завораживающее и прекрасное музыкальное произведение, чей безумный ритм рождал ощущение чего-то нечеловеческого, но от этого еще более прекрасного. Но все закончилось чересчур быстро. Маан на всякий случай выждал некоторое время, потом выбрался, ворочаясь, из своей норы и скользнул вниз. Его тяжелое тело обладало большой упругостью, легко амортизируя почти любые удары, даже комья земли, упавшие вместе с ним на пол, произвели б о льший шум. Один из Кулаков был еще жив — он сидел, привалившись спиной к стене, и тяжело дышал, прижимая руки к животу, который стал месивом из изломанных пластин бронежилета и лохмотьев, состоящих из одежды и внутренностей. Увидев Маана, он попытался поднять автомат, но рука была слишком слаба, чтобы удержать этот вес. Маан не собирался наблюдать за его агонией, у него не было на это времени. Потому он просто раздробил грудь Кулака одним точным ударом лапы. И повернулся к Мвези. Инспектор оставался в сознании, но по количеству крови вокруг него, было ясно, что живым он это подземелье не покинет. В этом Маан мог дать ему стопроцентную гарантию. Темнокожему инспектору повезло больше всех прочих — наверное, из-за того, что он стоял, прижавшись к стене. Это помогло ему избежать прямых попаданий, но сделало легкой добычей для рикошетирующих от камня пуль. На таком расстоянии бронежилет ничем не смог ему помочь. Глупо палить из тяжелого оружия, находясь в замкнутом ограниченном пространстве. Маан специально встал в конус света от упавшего фонаря, чтобы Мвези увидел его. И по тому, как глаза толстяка вылезли из орбит, понял, что это ему удалось. Раненый попытался что-то произнести, пухлые губы задергались, но пропускали они лишь кровь и нечленораздельные звуки — должно быть, задето легкое. — Ммм… Ма… С укоризной Маан покачал головой. Тучное тело Мвези задрожало в предсмертной судороге, которая торопилась полакомиться еще живым. Зрачки заметались из стороны в сторону, как угодившие в слюдяную ловушку мухи. А Маан стоял рядом и молча наблюдал за ним, ловя каждое движение. Внезапно дрожь стала слабее, а лихорадочные подергивания глаз замедлились, стали короткими и резкими. Это было необычайное, волшебное зрелище — тело человека, эта грубая оболочка, сейчас менялось, внутри него рождалось что-то новое, еще до конца не понимаемое его рассудком, но обещающее в скором времени серьезные перемены. Наверное, это похоже на ощущения заболевшего Гнилью. Мвези, кажется, сейчас и сам напряженно вслушивался в эти изменения, происходящие внутри него, на широком лице проступало присущее ему выражение детской обиды, недовольства окружающим миром. Потом глаза Мвези дернулись в последний раз и вдруг замерли, так и оставшись выпученными. Маан смотрел в них еще некоторое время, потом отвернулся. Все интересное закончилось, а мертвое человеческое тело — довольно скучная штука. Бесполезное любопытство чуть не обернулось серьезными неприятностями. Тоннель внезапно наполнился движением, жизнью, кроме Маана в нем, в одно мгновение оказалось огромное количество каких-то маленьких, но невероятно быстрых существ, под крыльями которых закипел сам воздух. Эти злые мухи заполнили собой все пространство, и в том месте, где они касались камня, на поверхность вылетал целый фонтан пыли и каменной крошки. Одна из пуль обожгла лапу, другая зацепила грудь, оставив на ней глубокую болезненную борозду. Маан рефлекторно вжался в пол, но злая свинцовая мошкара не оставила его в покое, зазвенела совсем рядом с головой, засыпая его обломками камня. «Идиот, — подумал Маан, пытаясь прикрыться лапами, — хоть и знал, что это было бесполезно, — Ты опять не подумал про визоры!». Скорее всего, вышла на позицию группа Лалина, которая должна была завершить его окружение. Кольцо, с исчезновением Мвези и его людей было нарушено, но ситуацию тот факт не спасал — в длинном прямом тоннеле Лалин со своими автоматчиками мог расстреливать его безнаказанно, пользуясь слишком большой для внезапного рывка дистанцией, которую Маан никак не мог сократить. — Огневой контакт, — доложил Лалин в эфир. Маан слышал его нарочито спокойный голос в рации неподвижно лежащего рядом Мвези, — Вижу ублюдка. — Зажали его? — быстро спросил Геалах. Без необходимости он не нарушал молчания, и это было совершенно правильно, — Прием! — Если бы. Эта мразь вырезала группу Мвези. — Всех? — Насколько я вижу, да. У нас оптический контакт, дистанция метров шестьдесят. Но мы хорошо прижали его, шеф. — Пока он не взялся за вас всерьез! — Ему некуда бежать. На восьмой точке у него есть небольшое укрытие, но дальше тоннель ровный, как макаронина. Если он рванет по нему, то заметно потяжелеет от свинца. — Не вздумайте приближаться к нему! — Нам ничего не угрожает. Тоннель слишком узкий, а нас четверо. — Держитесь от него подальше! — в голосе Геалаха точно раздался свист бича, — Мвези сказал, что это «четверка», и я начинаю ему верить. Он гораздо опаснее, чем любой Гнилец из тех, что мы брали! — Шеф, повторяю, ситуация полностью под контролем. Он не сможет к нам приблизиться при всем желании. И смыться тоже. Как только подберемся к его укрытию, он будет как на ладони. Шах и мат. — Держаться на месте, прекратить движение! Это мой приказ. Я беру вторую и десятую группу, двигаюсь к вам. До нашего появления не предпринимать никаких действий. Повторяю — никаких! Не соваться к нему. Он только этого и ждет. Просто держите его на мушке и не позволяйте поднять голову. — Так точно, — недовольно отозвался Лалин, — Будет исполнено. Сейчас сеть и начнет стягиваться, — понял Маан. И даже то, что он ловко вырезал несколько ее узлов, не помешает ей сдавить его в тяжелой хватке. Человек слаб — его тело мягко и беспомощно, а рассудок труслив и подвластен эмоциям. Но когда человек организовывает силы, он может уничтожить любого противника на своем пути, как орава плотоядных африканских муравьев пожирает огромного бегемота. Стоит им почувствовать след, присутствие Гнильца, эти беспомощные насекомые станут грозной, сокрушительной силой. У них есть то, чего лишены звери: высочайшая организация, способность оперативно координировать свои ресурсы, обращая их плодотворным инструментом, направленным в уязвимую точку. Одиночка может выиграть охоту, но никогда не сможет выиграть сражение. А именно сражение Геалах и навязывает ему. В череде молниеносных стычек все преимущества на стороне Гнильца, но, когда в дело вступает тяжелая артиллерия… Маан не испытывал иллюзий на этот счет. Возможно, сейчас вероятность его смерти выше, чем тогда, когда он ввязался в заранее проигрышную схватку с Гнильцом. Он попытался оценить ситуацию и понял, что дело обернулось скверно. Пули тревожно звенели вокруг, цепляя камень, но не могли серьезно навредить ему. Несколько массивных плоских булыжников и тела людей из отряда Мвези прикрывали его от гибельного огня. Но если он попробует выбраться отсюда… Лалин был прав, когда сравнил тоннель с макарониной. Очень длинный, прямой, и ни малейшего укрытия на всем протяжении. На маскировку уповать нечего — у людей есть визоры, которые видели Маана почти так же ясно, как днем, полностью нивелируя преимущества его органов чувств. В узком тоннеле его спина будет превосходной мишенью, по которой они не промахнутся, при всем желании. За то время, что понадобится ему для преодоления всей длины, они всадят в него достаточное количество пуль, чтобы подоспевшему Геалаху осталось только милосердно добить его. Пытаться сократить дистанцию, было бы еще б о льшим безумием, ему не преодолеть и половины ее. То же, что прыгать в пропасть. Значит, ситуация, которую он не может выправить при всем желании. Остается лишь лежать, как раненое животное, и ожидать своей участи. Отряд Лалина не прекращал стрельбу, ведя беспокоящий одиночный огонь — сейчас не было нужды опустошать магазины. Маану показалось, что звуки выстрелов стали ближе. Этого не могло быть — Маан слышал, как Геалах приказал Лалину держать дистанцию. Но, он и в самом деле ощутил, что положение стрелков изменилось. Лалин нарушил инструкции? Возможно ли это? Спустя минуту, сомнений у Маана не осталось — они действительно приближались. Вот уже вступили в зону, на которую распространялось его чутье Гнильца, и он ощутил яркую ауру Лалина, искрящуюся нетерпением и злостью. Парень рвался в бой и едва сдерживал себя, как беснующийся на привязи пес с оскаленными зубами. Они слишком долго ждал этого и теперь, оказавшись лицом к лицу с Гнильцом, не мог унять завладевшего им возбуждения. Слишком молодой, слишком горячий. Раньше он никогда не нарушал приказов. Но сейчас, видимо, был особенный случай, и даже распоряжение Геалаха не в силах удержать его на месте. Может, он спешил отомстить за Тай-йина, Хольда и Мвези, а может, им сейчас управляла лишь безотчетная ненависть. «Давай, — мысленно подбодрил он Лалина, — Иди сюда. Выпусти мне кишки, как ты мечтаешь. Я тут, я никуда не денусь. Приди за мной, Лалин». Они приближались, Маан отсчитывал каждый пройденный ими метр. Еще немного. Еще. Через двадцать шагов они подойдут вплотную, и тогда даже эти булыжники перестанут быть для него хоть какой-то защитой. В эфир Лалин ничего не говорил. И понятно — открытое неподчинение приказам старшего инспектора при проведении боевой операции могло обернуться для него не увольнением со службы, а чем-то куда более серьезным. До деклассирования включительно. «Мальчишка, — подумал Маан, — Правильно я никогда не ставил тебя на ответственные роли, пускал по дублирующему маршруту. Но пусть теперь это будет проблемой Геалаха, а не моей». Интересно, как Лалин потом оправдается? Возможно, он уповает лишь на то, что победителя не судят. Коли так, его ждет крупное разочарование — Мунн, несомненно, предпочел бы живого Маана мертвому. Но сейчас у него есть более важная забота, чем рассуждать, какую выволочку получит от начальства его недавний подчиненный. Если он останется здесь, то погибнет. Если бросится бежать — погибнет. Попробует напасть — тоже погибнет. Приближение Лалина лишь уменьшало срок пытки ожиданием. Четыре автомата, бьющие в упор — это не та вещь, которая оставляет надежду выжить, будь хоть самым хитрым, ловким и сильным Гнильцом на планете. Но если в придачу к этому ты еще и немножко человек… Будь у Маана что-то, напоминающее человеческое лицо — он бы улыбнулся. Мвези по-прежнему лежал рядом, мертвым тот выглядел даже более толстым, чем при жизни. Выражение непонятной обиды так и осталось на его лице. Но сейчас Маана интересовало нечто другое. Вытянув, насколько возможно, лапу, он зацепил предмет, валяющийся под ногами мертвеца, и осторожно подтащил к себе. Сталь тревожно зашипела, касаясь неровного камня. Идея была слишком поспешной, чтобы оказаться удачной, но иных сейчас в его распоряжении не было. А значит, ему придется попробовать. Сперва Маан подумал, что из этого ничего не выйдет. Его руки слишком сильно изменились, чтобы использовать вещи, созданные человеком и для человека. У него не было пальцев, да он почти и забыл про них. Лапы Маана обладали огромной силой, но, когда дело касалось манипуляций с небольшими предметами, для которых так удобны многосуставные гибкие конечности, это становилось почти невозможной задачей. — За тем камнем, — услышал Маан голос одного из Кулаков. Пока он возился с непривычным для его новых рук устройством, они подошли совсем близко. Теперь их разделяло едва ли пять метров, и только вжавшись, насколько это возможно, в землю, Маан мог избежать ранений. — Вижу, — подтвердил Лалин, — Берем на счет «три». Я прикрываю, вы обходите. Стрелять в грудь. Добивать без команды. Должно быть, Лалин предусмотрительно отключил рацию — из эфира не донесся голос Геалаха, требовавший выполнять отданный им приказ. Но Маан надеялся на нечто другое. Он успел мысленно усмехнуться, услышав эти слова — как бы ни был горяч Лалин, как бы ни кипела в нем кровь, сам лезть Гнильцу в зубы он не спешил, предпочитая посылать вперед Кулаков. Расходное мясо. — Раз. Маан закончил свои приготовления. Удерживать сталь в нужном положении было трудно, ему пришлось использовать для этого обе лапы. — Два. Он сосредоточился. Сейчас от него потребуется вся возможная скорость. Его еще ждет Геалах. — Три! Они действовали слаженно, четко, быстро. Должно быть, отрабатывали эти элементы на тренажерах, добиваясь идеальной синхронности. Сразу двое Кулаков появилось справа от камня, за которым укрывался Маан. Скользили, как ожившие тени, текли в воздухе, и казалось странным, как обычный человек может двигаться столь грациозно. Фонарей они не использовали, вместо них на глазах были непрозрачные линзы визоров, делавшие их лица похожими на стрекозиные. Они знали, где он, им не потребовалось тратить время, чтобы навести автоматы. И по тому, как они на мгновение застыли, прервав свое стремительное парящее движение, Маан понял, что сейчас услышит выстрелы. Но они не успели. Потому что рядом с ними вдруг что-то оглушительно грохнуло, породив широкую разлапистую вспышку, которая бросила на каменные стены причудливые изорванные тени. Сам ослепленный, Маан не сразу смог восстановить зрение. Но когда он увидел все в привычном цвете, с Кулаками произошла заметная перемена. Они все еще застыли двумя тенями, но теперь в этой неподвижности появилось что-то особое, уже не напоминавшее момент напряжения хищника перед решающим броском. И сами они изменились. Черные панцири, прежде матовые и кажущиеся гладкими на ощупь, были усеяны десятками уродливых неровных царапин и вмятин — точно их исполосовала огромная кошачья лапа, вооруженная невероятно прочными когтями. Бронежилеты выдержали этот удар. Не выдержали тела под ними. Там, где их не прикрывали черные пластины, зияли огромные прорехи, в которых лопнула ткань и то, что находилось под ней. Невидимые когти нашли свою цель — они выпотрошили не прикрытые броней шеи, разбили линзы глаз, превратили лица в неровные куски кровоточащего мяса с редкими жемчужными осколками зубов. У правого Кулака оказалась к тому же оборвана рука, болтающаяся лишь на обрывке кителя. Пахло паленой тканью и паленым мясом. Маану показалось, что виден исходящий от людей дым. «Значит, все-таки картечь, — подумал он, — Предусмотрительно со стороны Мвези». Кулаки умерли еще до того, как их искромсанные тела упали на землю с негромким влажным чавканьем. Картечь на близкой дистанции — страшное оружие. Ее силы было недостаточно, чтобы пробить бронежилеты, но сноп огня и стали, обрушившийся в упор, и без того нашел их уязвимые места. У Маана не было времени наслаждаться эффектом — слева от камня уже вынырнул третий Кулак, оказавшийся не столь резвым. Оглушенный и потрясенный выстрелом, он потерял несколько секунд, но быстро сориентировался и теперь спешил закончить то, с чем не повезло его менее удачливым товарищам. Он не пытался переместить ствол дробовика — знал, что у его неуклюжих больших лап недостаточно ловкости для второго выстрела. Даже чтобы сделать первый, ему пришлось порядочно повозиться, отломав предохранительную скобу, получив возможность нажать на спусковой крючок языком. Поэтому он легко отбросил бесполезную более железяку. Рядом с ним лежал камень — гладкий, как будто обточенный подземной рекой, увесистый булыжник. Маан заранее положил его поближе, чтобы можно было при необходимости быстро подхватить. И метнуть. С такой нехитрой работой его лапы справлялись неплохо. Камень угодил Кулаку в голову — с расстояния в два шага промахнуться было невозможно — он раздробил в стеклянную пыль визор и расколол пополам череп в шлеме. Тот упал не сразу, зашатался, выгнулся дугой, стал оседать. Вместо лица у него зияла открытая рана. — Ну как тебе такое, Лалин? — громко спросил Маан вслух, — Ты этого ожидал? И Лалин не выдержал. Он выпустил в темноту длинную очередь, прощелкавшую по камням вокруг Маана нетерпеливыми твердыми пальцами, и вдруг побежал. Маан вновь ощутил его ауру, но на этот раз в ней не было ничего того, что тянуло его в бой. Был лишь страх — как у Мвези, безотчетный, рвущий душу изнутри и заставляющий тело бежать сломя голову. В подобном состоянии не остается ничего человеческого. «Все-таки он был так и не повзрослевшим мальчишкой, — подумал Маан, выбираясь из-за камня, — А мальчишки всегда полны злости, им кажется, что они смогут в одиночку победить весь мир или уничтожить самое страшное, жуткое и опасное чудовище». «Дети, берущие в руки оружие, перестают быть детьми, — ответил его внутренний голос, до сих пор молчавший, — А ненависть заставляет быстро взрослеть. Он пришел в твой дом с оружием в руках и был бы рад убить тебя. Сохранив ему жизнь, ты не сделаешь этому миру ничего полезного. Не обманывай себя, не пытайся привить в тело Гнильца те моральные конструкции, которые когда-то имели для тебя значение. Делай, как чувствуешь». Это было правильным советом. И Маан вновь ощутил уверенность, когда эта двойственность восприятия пропала, уступив место простому и привычному чутью охотника. Он догнал Лалина в несколько огромных прыжков — несмотря на визор, тот постоянно спотыкался, точно страх лишил его возможности видеть камни под ногами. За несколько секунд до своей смерти он почувствовал присутствие Маана и даже рванул на себя автомат. Механическое движение тела, пытающегося спасти свою жизнь. Слишком медленного и слабого человеческого тела. Маан ударил его в спину, сбивая с ног. Этот удар переломил позвоночник Лалина и б о льшую часть его ребер. То, что осталось — шлепнулось на пол, раскинув руки, точно сломанный манекен. Одного этого удара хватило бы, чтобы выбить из него жизнь, но он еще пытался куда-то ползти. Видимо, иногда страх может быть настолько силен, что тянет вперед даже мертвое тело. Маан наступил лапой ему на затылок. Раздался громкий хруст, вроде того, который можно услышать, если отломить от ствола не очень толстую, но сухую ветку — и за ним тишина. Покончив с ним, Маан вернулся к трупу пулеметчика в начале тоннеля и нырнул в боковой штрек. Он знал, что сейчас все люди Геалаха, находящиеся в Крысином Углу, спешат к этому месту. Второй раз он не даст окружить себя. Сеть уйдет пустой. Слишком совершенный хищник, чтобы попадаться в подобные ловушки. Маан не станет лезть сломя голову в самый центр, он будет скользить, нанося удары и тут же отступая, будет настойчиво следовать за людьми, превратившись в их тень, терпеливо выжидать, и лишь затем наносить удар — быстрый и смертоносный. И если у Геалаха осталось в голове хоть что-то, кроме ненависти, он попытается отвести свою потрепанную армию обратно в Сырую Долину. И больше сюда не вернется. Но Геалах никогда так не поступит, за это Маан мог ручаться. У него было время хорошо изучить того человека, которого он когда-то называл своим другом. Это значило, что до встречи с ним оставалось совсем немного. ГЛАВА 25 Это было славной охотой, и Маан испытывал ни с чем не сравнимое удовольствие, рассекая заготовленную Геалахом сеть. Он появлялся в тех местах, где его не ожидали, и исчезал только тогда, когда считал свою работу выполненной. Иногда Маан давал людям передышку, укрываясь в какой-нибудь норе на несколько часов. Больше, чтобы потрепать им нервы, чем по насущной необходимости. Это делало их действия все более неуверенными. Чаще всего Маан поджидал небольшие поисковые группы из трех-четырех человек, и расправлялся с ними, безжалостно и настолько быстро, что подмога не успевала прийти к ним на помощь, даже если находилась в полусотне метров. Но теперь он никогда не подставлял себя под удар — сразу ретировался в глубину Крысиного Угла, старательно путая след. Люди слабы, но берут числом, ст о ит им нащупать его расположение, как на него наваляться со всех сторон. Маан не собирался допускать этого. Он скользил подземными ходами, знакомыми ему в мелочах, бесшумно и незаметно, как злой дух, выискивающий добычу по теплому запаху крови. И он находил ее везде, в изобилии. Если позволяло время, Маан мог совершить что-то выдающееся из обычного образа поведения. Например, развешать мертвые тела по стенам, или же утолить их остатками голод, собрав следы своего кровавого пиршества в живописную кучу. Подобные картины нагоняли на людей ужаса больше, чем крики умирающих, раздававшиеся время от времени в эфире. Геалах рвал и метал, но ничего не мог поделать. Его сеть, которую он с таким старанием раскидывал, была беспомощна — не способная сомкнуться, теряющая целые лоскуты, и требовала слишком много людей, не давая никакого результата. За несколько часов Геалах потерял порядка двух десятков людей, б о льшую часть своего отряда. Любой на его месте уже сдался бы, посчитав это сражение полностью и безоговорочно проигранным, но упрямство Геалаха, подстегиваемое ненавистью, гнало его все дальше. И останавливаться он не собирался. Больше всего, Маана беспокоило, что Геалах может получить свежие силы с поверхности, или же, убедившись, что его затея провалилась, отступить в Сырую Долину. Ни один из вариантов не устраивал Маана. Охота должна была продолжаться до конца. Он решил проблему просто. Еще в первый свой визит в Крысиный Угол, Маан обнаружил запас взрывчатки у одного из завалов. Тот лежал недалеко, и доставить его к выходу проблемой не было. Маан метнулся к заветному месту, и уже очень скоро стоял над покосившейся старой тележкой. Осторожно он подвинул хрупкую повозку лапой. Та поддалась и на шатающихся колесах покатилась. Зубами ухватив веревку, не теряя ни минуты, Маан повез опасный груз к выходу. Короб с пластидом выглядел почти безобидно — простой коричневый ящик с воткнутыми стержнями детонаторов — но Маан знал, какая дьявольская сила в нем заключена. И не ошибся. Он остановился за углом коридора, ведущего к выходу. Размотав шнур катушки, с расстояния в сотню метров, чтобы не попасть под шальной обвал, Маан с силой толкнул взрывчатку в сторону дежурившего там поста. Увидев мчащуюся к ним повозку, люди с перепугу начали по ней палить, не жалея припасов, но пластид не боится выстрелов. Шестеро человек с пулеметом, охранявшие вентиляционные шахты, слишком сильно верили в собственную неуязвимость — они надеялись на яркий свет их фонарей, чутье инспекторов и личное оружие. Но для Маана они были не более, чем выставленными на видное место мишенями. Усмехнувшись, он нажал на рычаг подрывной машины. И ощутил, как вздрогнул и зашевелился под ногами пол. Взрывная волна промчалась по тоннелю, в котором Маан скрывался, обрушивая с потолка мелкие камни и рисуя на стенах трещины. Возможно, он перестарался. Как бы то ни было, задача была выполнена — когда он вернулся посмотреть на результат, то был впечатлен. Там, где когда-то были вентиляционные шахты, теперь не было ничего, кроме нагромождения дымящегося камня. Обвал получился просто отличным. Чтобы убрать такой, потребовалось бы много дней напряженной работы, и тяжелая техника, которой здесь не было. Осталось перекрыть еще один выход. Маан помнил тот проход, которым он попадал сюда раньше. Это была укрепленная у двери бетонными сводами арка, всего метров пять, перетекающая в каменный раздваивающийся коридор, усиленный крепями. Значит, всего ничего — выбить балки, и попытаться не попасть под результат дела своих же лап. Арку охранял еще один отряд Кулаков, с незнакомым Маану инспектором. Тот начал рапортовать по рации о контакте, когда Гнилец был уже метрах в десяти от поста. То ли никчемный нюх оказался у парня, то ли расслабился, думая, что никто не знает об еще одной лазейке, ведущей наверх. Как бы то ни было, Маан начал действовать. Со всей скоростью, на какую был способен, он швырнул свое тело из одного коридора во второй, мимо освещенной арки. Пост проводил мелькнувшего Гнильца залпом очередей. На перекрестке посыпалось с потолка, но самого его не задело. Сегодня удача на его стороне. Не дав угаснуть скорости, Маан всем телом врезался в крепь. Та дрогнула и покосилась, но не упала. Тогда он размахнулся обеими лапами и что есть силы обрушил всю свою мощь на балку, держащую свод. Та со скрипом завибрировала как струна и медленно повалилась набок. В это же время потолок резко покрылся трещинами, и вниз посыпались сначала мелкие камни, затем уже большие валуны. Верх неумолимо обрушался. Маан снова во всю прыть проскользнул мимо арки, но на этот раз забежал в коридор глубже. Теперь нужно действовать изнутри. Со стороны поста слышались крики, инспектор просил подкрепления, Кулаки вслух, без стеснения, сыпали крепкими ругательствами. Маан улыбнулся. Он повторил удар обеими лапами по крепи, как в первом коридоре. Сразу послышался тихий стон металла и посыпалось сверху. Маан отскочил, чтобы не попасть под осыпающийся грунт, но почти сразу все прекратилось. Балка выдержала. Подбираться ближе снова было боязно: вдруг сейчас настанет критический момент, и на подходе, пока он будет в центре, грунтовая масса рухнет прямо на него. Маан рискнул. Навалился всем телом и толкнул. Пласты земли не просто посыпались, а обрушились с грохотом сотни зарядов динамита вниз. Дело было сделано. Теперь они были похоронены заживо вместе с ним. О себе Маан не думал. Он никогда не выйдет отсюда. Приступы сонливости, одолевавшие его раньше, сделались настолько сильны, что Маан ощущал себя разбитым параличом. Это был не просто сон, а нечто иное, то, из чего нет возврата. Если он позволит себе уснуть сейчас, этот сон уже не закончится. Пока мог, Маан боролся с ним, иногда с подступающим к сердцу ужасом ощущая, насколько быстро тают его силы. «Вот что такое пятая стадия, — подумал он, чувствуя, как тело становится все менее отзывчивым, делается вялым, как будто под кожей вместо сильных мышц оказалась влажная вата, — Теперь я знаю это. Жаль, что этого никогда не узнает сам Мунн. Пятая стадия — это смерть. Провал в бесконечный сон. Бездна, в которую ныряет разум, чтобы никогда не вернуться». Мысль, что он теперь знает о сути Гнильцов больше, чем сам Мунн, была приятна, хотя и абсолютно бесполезна в его положении. Если бы старик знал, он бы не посылал своих людей под землю на убой. А может, все равно послал бы. Когда имеешь дело с Мунном, ни за что нельзя поручиться наверняка. Единственное, о чем жалел Маан — старика ему не достать. Тот никогда не спустится сюда, слишком умен. А наверху бессилен сам Маан. Но он достанет Геалаха, а это тоже кое-чего ст о ит. При мысли о мягкой шее в лапах Маан сладострастно вздрагивал. Это была его цель, его путеводная звезда, которая вела каменными коридорами, несмотря на многочисленные раны и свинцовую плиту усталости, под которой трещал хребет. Он знал, что сделает, как покончит с Геалахом. Знал, хоть и думал по привычке, как будет искать выход из Крысиного Угла. Не будет никакого выхода. Закончив то, что намечено, он просто ляжет на землю и позволит своим глазам закрыться. Это будет хорошее окончание долгой, муторной, беспокойной жизни. Заслуженная пенсия, которой он так и не дождался в прошлом. Уход на вечный покой, в те края, где нет опасности и боли. Маан ощущал, что его тело встретит такой исход с радостью. Ему достаточно будет лечь и закрыть глаза, а все остальное придет само. Оно принадлежит Гнильцу и лучше него знает, как обставлять подобный ритуал. Черт возьми — Маан мысленно хохотнул — может быть, он станет первым на Луне Гнильцом, умершим от старости!.. Но ему осталось кое-что закончить для этого. Он не знал, сколько людей в запасе у Геалаха, но, по его расчетам выходило, что не больше десятка. Присутствия его самого Маан пока не ощущал, и неудивительно — наверняка тот старался держаться там, где вероятность их встречи была минимальна, — в окружении последнего отряда Кулаков. Он всегда с большим вниманием относился к собственной безопасности. Маан слышал, как меняется его голос, в эфире. Сперва он был холоден и спокоен, цедил слова медленно и кратко, точно постоянно был занят какими-то сложными арифметическими расчетами. Такой голос у него обычно и бывал на операциях. Слушая его, Маан в те моменты сам преисполнялся спокойствия. Но даже стальные нервы Геалаха оказались подвержены коррозии. Постепенно, слушая о все новых потерях своего отряда, голос утрачивал холодную глубину, в речи стали проскакивать ругательства. «Он начал понимать, — решил тогда Маан, с удовольствием вслушивавшийся в эту перемену, — Чувствует, что игра идет не по его плану, и все карты, запасенные в рукаве, уже не более, чем ярко раскрашенные бумажки. Гэйн всегда был хитер, неудивительно, что начал догадываться первым». Но Маан еще не терял надежды. Гэйн Геалах был наделен недюжей человеческой самонадеянностью, а может, ее в нем было даже больше, чем в прочих. Неотступно верил в себя и свои силы. Он уничтожил тысячи Гнильцов, и теперь, столкнувшись в смертельном противоборстве с одним из них, отказывался принимать возможность поражения. У него были лучшие люди Контроля, профессиональные загонщики, посвятившие охоте на Гниль всю свою жизнь — элита Мунна, лучшее оборудование из того, что можно достать на Луне, да оружие, коему позавидует даже армия. И теперь какой-то жалкий Гнилец точно дразнит его, будущего главу Контроля, ускользает из-под удара, жалит в беззащитные места, ощущая собственную безнаказанность! С этим Геалах смириться не мог. Болезненная гордость, заключенная в его субтильном теле, ни за что не откроет ему дорогу обратно. Когда Маан обрушил оба выхода, отрезав их от мира, Геалах вдруг переменился. Еще недавно кричащий, гонящий людей в бой, готовый взорваться, он неожиданно сделался спокоен и надолго замолчал. Если бы речь шла о другом человеке, Маан предположил бы нервный шок. Но этого он знал половину своей жизни и понимал, насколько это невероятно — шок у Геалаха. И он был прав: через некоторое время Геалах вновь появился в эфире. Теперь его голос был еще более спокоен, чем прежде. Как-то зловеще, не по-человечески, спокоен. В такой ситуации это выглядело едва ли не помешательством, особенно на фоне остальных голосов, в которых нотки паники давно уже проглядывали острыми колючими зубцами из привычных слов. Геалах отстранился от командования, да и вообще от существующего мира. Все окружающее как будто сделалось ему безразлично. Если до этого он отдавал по нескольку десятков приказов в минуту, пытаясь переформировать свое поредевшее воинство в боеспособный порядок, стянуть узлы уже не существующей сети и продолжить наступление любой ценой, то теперь замкнулся в себе, редко реагируя даже на вопросы подчиненных. Ощутив эту резкую перемену в настроении командира, многие приняли ее за момент слабости, что лишь усилило панику. Кто-то пытался составить из уцелевших бойцов группу и пробиваться вслепую, надеясь отыскать выход из Крысиного Угла. Кто-то хрипел в приступе беспросветного ужаса. Кто-то опустошал в темноту магазин. Эти звуки означали агонию единого организма, каким был когда-то отряд Геалаха, и Маан хорошо умел разбираться в подобном. Спасения для людей не было, но лишь немногие из них понимали это. Остальным казалось, что есть возможность бежать отсюда, где смерть прячется в тени и пожирает без предупреждения. Глупая затея. Хаотично перемешанные отряды, многие из которых лишились командиров или инспекторов, уже не способны были выработать единую схему — все ориентиры сбились и перепутались, позывные перестали иметь значение, и даже самые уверенные в себе не могли бы поручиться, в какой стороне нужно искать выход. Они блуждали подземным лабиринтом, слепые и испуганные, ожидая того момента, когда Маан найдет, и положит конец их бессмысленному существованию. Некоторые, совсем ополоумев, бросались в бегство, Маан встречал и таких. Они неслись, крича во все горло, как сумасшедшие, не разбирая дороги, часто безоружные, падали, вскакивали, и вновь куда-то бежали… За такими он не охотился — экономил силы. К тому же смерть, которую они выбрали — от голода и жажды в каменном склепе, вряд ли уступала по своей жестокости той, которую мог предложить им он. В этот день Мунн потерял изрядную часть если не своего могущества, то уверенности в собственных силах. Несколько его лучших отделов перестало существовать, не говоря уже о Кулаках, потери среди которых были еще ощутимее. Этот день станет черным днем Контроля, извечным памятником Маану, который надолго переживет его самого. Охота подходила к концу, и вовремя — Маан чувствовал, что его хватит ненадолго. Он терял силы даже быстрее, чем мог представить. Теперь ему стоило огромного труда просто тащить свое тело вперед, каждый шаг давался большой ценой и казался последним. Ему необходимо отдохнуть, чтобы продолжить путь. Совсем недолго. Просто лечь и дать своему телу покой — оно и так вынесло слишком много. Несколько раз он внезапно сознавал, что застыл статуей, занеся лапу, глядя в пустоту, и тело уже начинает коченеть, становясь подобием камня. Каким-то образом ему удавалось стряхнуть сон. Впрочем, теперь это был уже не просто сон, а что-то невообразимо тяжелое, поселившееся в нем, как огромный паразит, тянущее его вниз, пьющее его кровь. Этому невозможно было сопротивляться, потому что оно было частью его самого, и самой его сутью. Ему казалось, это был голос самой Гнили. «Ты прошел свой путь, — говорил он, подламывая дрожащие от напряжения лапы Маана, укрывая его тяжелым, непроницаемым для света и запаха саваном, — Теперь все закончилось. Прекрати глупое сопротивление. Ты мой, принадлежишь мне, и, как бы ни противился, в смерти мы сольемся с тобой». Единственный Гнилец, достигший границы пятой стадии, он заставлял себя двигаться вперед, механически, как робот, переставляя лапы. У него было дело, которое надо было закончить, прежде чем погрузиться в заслуженный сон. Когда Маан ощутил присутствие рядом «купированной нулевой», то подумал, что это конец. Он был настолько слаб, что любая поисковая группа, наткнувшись, расправилась бы с ним без труда. У него оставалось сил не более, чем на один удар, и тот он берег для старого друга. Слабое уставшее чудовище. С таким легко справиться. В чужой ауре ему показалось что-то знакомое. Геалах?! Маан подобрался, как почуявший горячий след, пес. Но слепок принадлежал не Геалаху. Этот человек сидел на камне посреди тоннеля, и поза его казалась небрежной. Как будто просто отдыхает после долгой дороги. Он был один, и это тоже было странно. Человек, совершенно не вяжущийся с окружающей обстановкой, выпадающий из нее, как неуместный предмет на картинке из психологического теста, в котором требуется найти лишнее. Это было верное слово — лишний. Человек был здесь совершенно чужероден. Впрочем, он был таким в любой обстановке. Маан приблизился к нему, не скрывая своего присутствия. Даже если бы попытался сделать это, у него вряд ли бы что-то получилось. Когда он подошел совсем близко, человек на камне поднял голову. У него не было визора, но почему-то сидел в темноте. Маан видел его лицо, на котором тем не менее не отразилось беспокойства. На нем вообще ничего не отразилось. Как обычно. — Маан? При звуке собственного имени Маан замер, не дойдя до него каких-нибудь несколько метров. Человек теперь был в его власти. Даже безмерно уставший, он успел бы дотянуться, если бы тот выхватил оружие. Но человек продолжал сидеть неподвижно, уставившись в темноту. — Это ты, Маан. Я почувствовал тебя. Странный момент для встречи. — Странный человек для встречи, Месчината. Тот тихо засмеялся. Своим обычным смехом, который совершенно не отражался на лице. — Хорошо сказано. Да, странно, что я оказался здесь. И еще более странно то, что говорю с тобой. Мне отчего-то виделось, что ты убьешь меня молча. — Ты умрешь, — безразлично сказал Маан. — Я знаю. Поверь, уж это-то я знаю совершенно точно… Ты видишь меня, Маан? — Да. — Хорошо. И хорошо, что я не вижу тебя. Мне почему-то кажется, что ты сильно изменился. — Надень визор. Он лежит под твоей левой ногой. — Без толку. Два часа назад в нем сдох аккумулятор. Теперь я слеп. Но это не имеет никакого значения. — Верно. — Знаешь… я отчего-то был уверен, что так и закончится. Темнота и твой голос. Так и должно было закончиться. Все затянулось. Все длилось так долго. Но сейчас все. — Ты всегда был сумасшедшим, Месчината. — А ты всегда меня ненавидел. Маан не ответил. Он не видел смысла продолжать этот странный разговор. Но не мог заставить себя шагнуть вперед и нанести удар. В человеке, улыбавшемуся ему в лицо холодной улыбкой настоящего убийцы, было что-то колдовское, что-то, чего он не мог понять. Почему-то подумалось, что подобные люди, должно быть, умирают, лишь когда сами того захотят, и никогда — прежде. — Глупо все вышло. Я про твою историю. Ведь все… знали. Все наши. И я тоже. Мы чувствовали… с самого начала. Но Геалах сказал молчать. И Мунн сказал молчать. Кого-то запугали. Кому-то пообещали награду. Так просто. — А ты? — не выдержал Маан. Месчината пожал плечами. — Мне было все равно. Он не лгал, и это было видно по его нему. Ему действительно было безразлично. — И ты бы застрелил любого, если бы приказали? Меня, Геалаха, Тай-йина?.. — Конечно. Это же моя работа. — Ты сумасшедший. — Нет, я просто самый искренний человек на этой прокл я той планете. Хотя это одно и то же. Какие-то слова Месчината, услышанные Мааном, все вились вокруг его сознания, как беспокойная мошкара. Что-то сказанное им, тревожило его, заставляло напрячься в неясном предчувствии. Если не клонило так в сон… Потом он понял. — Стой. Ты сказал… сказал, что вы знали с самого начала. Что это значит? — То и значит, шеф, — Месчината произнес «шеф» совершенно естественным тоном, без издевки, — Мы начали чувствовать это с того самого дня. Запах ни с чем не спутаешь. Он такой… Смотришь на стоящего рядом человека и ощущаешь его, не понимая, мерещится это или нет. — С какого дня вы знали? — С первого, — сказал Месчината ровным тоном, — С того, когда вас едва не прихлопнул Гнилец на разрушенном стадионе. Мир разделился перед глазами Маана огненной чертой, и обе его половины перевернулись. С первого дня. Когда они зачищали «гнездо» и Маан оказался в госпитале. Но тогда он не был болен. А если и был, то сам не знал об этом. Они были в курсе? С самого начала? Но тогда выходит, что Кло… «Кло не звонила», — сказал Геалах. Зубы Маана щелкнули, не сразу распознав, что настоящего Геалаха нет сейчас рядом. Это был другой Геалах, из его прошлой жизни. «Кло не звонила», — сказал он тогда. «Что?», — спросил Маан не понимая. Рядом с ним была распоротая сеть колодца, и темнота манила его к себе. «Уже неважно». Значит, они все узнали куда раньше. Кло могла и не звонить. Люди, которых он привык считать своими боевыми товарищами и верными сослуживцами, с самого первого дня знали, что он превращается в чудовище. Задолго до того, как узнал он сам. Но никто не сказал ему, не подал знака. Они следили за ним, изо дня в день. Навещая в госпитале, заходя в гости. Наблюдали и ждали момента, когда Мунн даст команду «Взять!» Маан замотал головой. Опять захотелось спать — так сильно, что затрещала шея. Сейчас не выдержит, сломается… Если бы не сонливость, он бы сразу все понял. Нашел еще один кусочек безумной и запутанной картины. Ведь был где-то, этот кусочек. — Почему я заболел? — спросил он у Месчината, приближаясь к нему. Но тот не испугался, даже ощутив возле себя присутствие Гнильца. Должно быть, когда-то давно утратил умение бояться. Как и Маан, Месчината не был человеком, но в совершенно ином смысле. — Не знаю. Когда мы нашли вас, едва живого, тогда я и почувствовал. Кое-кто из ребят тоже. Тай-йин, Лалин… Это было глупо, ведь Гниль — это не простуда, человек не может заразиться ею от Гнильца. То есть, мы так думали. — И Геалах… — Велел нам не замечать этого. — Он сказал: «Наш добрый старый друг Маан превращается в Гнильца, но не обращайте на это внимания и не подавайте виду, до тех пор, пока я не прикажу»? — Другими словами. Но смысл тот же. Мы думали… Думали, он хочет помочь тебе. Сделать так, чтобы не дошло до Мунна. Как это обычно бывает. Пистолет, один патрон… Вот как. Они знали то, о чем он не догадывался. И молчали. И Геалах молчал. Ждал чего-то. Приказа Мунна, конечно. Но выходит, что и Мунн… Какой-то вздор. Если старик так беспокоился из-за своей чудо-вакцины, дарующей людям «купированный нулевой», и боялся появления доказательств ее несостоятельности в виде Маана, он мог бы устранить их еще тогда, когда сам Маан даже не подозревал, что болен. Это было бы совсем несложно. Например, когда он лежал в госпитале Контроля. Одна небольшая инъекция — и остановка сердца выглядела бы более чем естественно. После полученных им травм вопросов бы не появилось даже у самого упорного скептика. Если Маан нужен был ему живым, и это можно было легко устроить — он был беспомощен. Но Мунн не воспользовался шансом. Сам отпустил его, велев не показываться на службе как можно дольше. А если он хотел сохранить болезнь Маана втайне, более глупого поступка и придумать нельзя. Маану показалось, что сейчас он все поймет. Сверкнет молния, осветит кромешную темноту, в которой блуждает его рассудок, и подскажет единственный возможный ответ. Но этого не случилось. Он все равно ничего не понимал. Кроме того, что все внезапно оказалось сложнее, чем ему думалось. Но Маан знал, у кого есть этот ответ. — Где он? — спросил Маан, — Где Геалах? Месчината улыбнулся, как умел улыбаться только он. Живой мертвец. — Собирался к первому выходу, где был взрыв. Разбирать завал. Глупая затея, конечно. — Сколько их? — Их? Двое, — опять смешок, — последних трех Кулаков он застрелил, при попытке к бегству. Это было часа полтора назад. Я думаю, они до сих пор у входа. Ты застанешь их там. — Кажется, тебе не очень жаль его. — А почему мне должно быть его жаль? — удивился Месчината, — Он умрет. И я умру. И ты, Маан, умрешь. Это будет честно. Это будет справедливо. — Так и будет, ручаюсь, — сказал Маан твердо, точно давал клятву. Месчината кивнул, успокоенный, — Но ты умрешь раньше нас. — Я знаю это. Безумный человек. Даже перед лицом смерти он оставался равнодушен. Маан не знал, завидует ли ему, или же боится этого мертвенного спокойствия. Чтобы получить подобное, человек должен совершить что-то особое. Более важное, чем продать душу дьяволу. — Не хочу тебя убивать. Уходи. Я не буду бить в спину. Иди, смерти не составит труда найти тебя. — Если бы я мог это сделать, то здесь бы не сидел, — отозвался Месчината, неловко приподнимаясь на камне. Только сейчас Маан понял, чем вызвана его необычная, кажущаяся чересчур расслабленной, поза. Правая нога Месчината была вывернута в колене под неестественным углом, он увидел осколки кости и порванные мышцы. — Никогда не бегай в темноте, — Месчината улыбнулся, — Такое всегда приводит к проблемам. Но теперь это неважно. — Извини, — зачем-то сказал Маан. — Пустое. Месчината сделал короткое движение, и Маан ощутил в воздухе знакомый запах оружейной смазки. Он попытался уклониться и понял, что не успеет. Но Месчината не собирался в него стрелять. Он поднял пистолет, и какое-то время держал его перед лицом, изучая невидящими глазами, точно пытался рассмотреть оружие в последний раз, сквозь кромешную тьму. В его руках пистолет выглядел так же органично, как его собственные пальцы. — Прощай, Маан. Теперь мне надо побыть одному. Если у тебя больше не осталось вопросов. — Остались, — неожиданно ответил Маан, хотя еще секунду назад не собирался ничего спрашивать, — Та история, которую ты рассказывал тогда, в «Атриуме» … Про женщину и… Про человека, который жил и боялся. Это было с тобой? Месчината улыбнулся. Почему-то с сожалением. — Какая разница? Это ведь совершенно неважно, по большому счету. — Конечно. Прощай, Месчината. Тот молча кивнул ему. Маан прошел мимо него и двинулся дальше, оставляя за спиной человека с мертвым лицом убийцы. Или не человека, но что-то с ним сходное. Выстрел догнал его, когда он дошел почти до конца. Тоннель на мгновение озарился короткой вспышкой, недостаточно яркой, чтобы осветить его целиком, скользнувшей по камню веселой оранжевой искрой. Он слишком устал. Путь, на который раньше потратил бы десять минут, растянулся на час. Маану приходилось часто отдыхать, балансируя на тонкой грани между явью и черным провалом сна. Это было тяжелее всего. Но он пообещал себе, что не уснет, пока не закончит свои дела — и теперь заставлял тело идти вперед. Геалах ждал его где-то впереди. Все должно было скоро закончиться, и это ощущение конца чего-то долгого, тяжелого и выматывающего приятно согревало его изнутри. Больше никакого бегства. Никаких пряток с судьбой. Единственное, о чем он жалел, что так и не увидел Бесс. Ее было жаль. Но Маан понимал, что на графике линии их жизней безвозвратно разошлись, чтобы больше никогда не встретиться. «Не обманывай себя, — сказал голос, часто заменявший ему собеседника, — Бесс по тебе точно не скучает. Она не верит в сказку, которую растиражировали газеты и теле, ведь своими глазами видела, как в ее дом вламываются вооруженные люди, и как ее отец бежит прочь, уже мало похожий на человека… До конца своей жизни она будет знать, что ты был Гнильцом, и ужас будет охватывать ее всякий раз, когда она случайно вспомнит твое лицо». Это было верно. Он всю жизнь учил ее опасаться Гнили в любом проявлении, сознательно пугал дочь, чтобы в душе у нее появился постоянный рубец страха. Перед Гнилью. Маан думал, что это поможет ей потом. И, черт возьми, он был агентом Контроля, а это тоже кое-что значило. Пожарный пугает своих маленьких детей опасностью непотушенной вовремя спички, врач — злокозненными, подстерегающими кругом, бактериями; а чем пугать своих детей человеку, чья служба заключается в том, чтобы выискивать и безжалостно уничтожать Гниль?.. Он никогда не думал, что все обернется именно так. Единственный человек, который мог что-то понимать — это Мунн. Маан знал: что бы ни происходило вокруг него, все ниточки неизменно должны стягиваться к старику. Тот всегда был центром любой паутины. Жаль уходить из жизни, оставив в ней последнюю загадку, но не в его положении было выбирать. Он почувствовал их, когда подошел к завалу у шахт. Здесь почти ничего не изменилось. Да и не в человеческих силах было убрать огромные глыбы камня. Но Маан ощутил идущую откуда-то сверху гулкую вибрацию. Это значило, что там уже начали спасательные работы. Быстро. Но неудивительно: Мунн не хотел терять своих людей. И своего Гнильца. Люди сидели вокруг последнего уцелевшего фонаря, не раздавленного камнями. Должно быть, несколько предыдущих часов они разбирали завал, и теперь отдыхали, неловко примостившись на корточках. Бесполезная работа. Но кроме нее, у них ничего не оставалось. Маан ощутил их усталость, но запаха страха не было. Эти люди, даже оказавшись перед лицом смерти, не растерялись, не паниковали. Они работали, спокойно и сосредоточенно, сколько могли, и, поняв напрасность своего труда, теперь сидели и терпеливо чего-то ожидали. Возможно, смерти. Или Маана. В их положении это было одно и то же. Маан не собирался приближаться на достаточное для «купированного нулевого» расстояние, но ослабевшее тело подвело его, оступившись. Стук камня был совсем негромким, но слух людей, видимо, стал более чутким за время, проведенное в темноте. — Это ты, Гнилец? — Геалах повернул к нему лицо, и, несмотря на то что он не мог видеть Маана, тот почувствовал иллюзию выступившего на коже ледяного пота. — Здравствуй, Геалах, — ровно сказал он из темноты, — И ты здравствуй, Хольд. Не ожидал увидеть тебя. Лицо Хольда исказилось гримасой ненависти. Точнее, лишь половина — оставшаяся часть, там, куда когда-то пришлась рука Маана, уже не могла выражать эмоций. Кожа в этом месте была сморщенной, как у глубокого старика, покрытой рваными рубцами, обвисшей. Как у тряпичной, наспех сшитой, куклы. Правая глазница походила не неровное дупло в трухлявом стволе — бесформенная и пустая, она казалась темным и мрачным глазом без зрачка. — Иди сюда, мразь, — выплюнул Хольд, выхватывая свой револьвер и направляя его в темноту. Геалах лишь поморщился, — Подходи же. Я тебя давненько жду. Не прячься, как таракан! Или боишься встретиться с человеком, погань? — Ты все так же глуп, как и прежде. Но зато явно стал красивее. Револьвер Хольда дважды выбросил из своего дула, такого же черного и непроглядного, как его глазница, огонь. Одна пуля ударила в камень возле плеча Маана, другая звякнула где-то под лапами. Одноглазый инспектор стрелял на слух, и рука его была по-прежнему тверда. Маан не пытался увернуться — сейчас он экономил каждую кроху своих сил. — Перестань, — Геалах отвел рукой револьвер Хольда, — Это глупо. Сам он даже не доставал оружия. Подобное было в духе Геалаха — пистолет в его руке появлялся лишь тогда, когда для него была настоящая работа. — Подходи, Гнилец, — сказал Геалах почти дружелюбно, делая приглашающий жест, — Впрочем, вряд ли тебе нужен свет. — Не нужен. — Я так и думал. Да и, признаться, смотреть на тебя неохота. Я видел много уродов, но ты, по слухам, превзошел их всех. Если Геалах рассчитывал подобным вывести его из себя и заставить ступить в круг света, это было неудачной затеей. Маан оставался на месте, разглядывая людей и удивляясь, как ему удается сохранять каменное спокойствие. Он жил местью столько времени, когда думал о Геалахе, кровь в венах становилась кипящей кислотой, а теперь, увидев его, вдруг обрел полное душевное спокойствие. Клокочущая ненависть стала ледяной, затаенной, острой, как лезвие. — Наверху начали копать, — сказал Маан. — Да, мне тоже показалось, что я слышу шум. Сколько зарядов ты использовал? — Четыре стандартных. — Значит, они будут здесь нескоро, — констатировал Геалах, пощипывая ус. — Да, пожалуй. Не раньше, чем через несколько дней. — К тому моменту, все мы будем мертвы. Или почти все. — Все, — спокойно сказал Маан, — Но вы чуть раньше. Геалах рассмеялся. Искренне, громко, как он всегда умел. — А ты самоуверен, Гнилец. — Ты умрешь здесь, Гэйн. Геалах перестал смеяться. Его губы еще улыбались, но в глазах мелькнули острые черные искры. Наверное, он уже думал об этом. У него было много часов, чтобы обдумать эту мысль. И тогда, когда он вел свой большой отряд вниз, на поиски отвратительного чудовища, и когда вдруг понял, что игра идет не по его картам, да и нет вовсе никакой игры, а есть безжалостная бойня в каменных стенах. И позже, когда пытался голыми руками разобрать многотонный завал. Взглянув ему в глаза, Маан подумал, что Геалах давно все понял и принял это. Его натура не могла смириться с поражением — слишком амбициозен — но он готов был к тому, что отсюда не выйдет никто. И, кажется, этот вариант вполне его устраивал. Маан насторожился. Когда имеешь дело с противником, который готов умереть — это опасно. Но в его случае, это не очень важно — Геалах был смертельно опасен в любой ситуации. Хольд держал наготове револьвер, и по тому, как подрагивала его рука, по особому запаху пота Маан понял, что тот лишь выжидает удобный момент, когда сможет наверняка определить в темноте местоположение Гнильца. — Я очень давно не видел живую «четверку». Интересное ощущение. Но здесь даже что-то большее. Пятая стадия? — Да. — Мунн был бы в восторге. Но он кормит клопов в своем кабинете, как ты понимаешь. Что это такое — пятая стадия? — Это смерть, — ответил Маан, — И ничего больше. Геалах кивнул, как будто уже думал об этом. — Логично. Гниль устает любоваться своим творением и стирает его. Тебе не страшно? — Нет. Это было правдой. Пятая стадия не просто была рядом, она была уже внутри него, и все его тело было готовым распуститься бутоном. Его жизнь вот-вот должна была перейти в новое качество, о котором он ничего не знал, но которое был готов встретить. Маан слишком долго его ждал. Внутри тела действительно что-то происходило. Ворочалось, шевелилось, подрагивало. Должно быть, внутренние органы, лишившиеся питания и медленно отмирающие. Это ощущение не было болезненным, Маан вслушивался в него даже с какой-то долей любопытства. Геалах достал из кармана плаща помятую пачку, длинными ловкими пальцами вытащил из нее сигарету, размял и сунул в рот. Щелчок зажигалки выбросил на поверхность крошечный язычок пламени. Геалах с удовольствием затянулся. Маан ощутил запах крепкого табака. — Сейчас мы так запросто сидим, болтаем… — сказал он, выпуская дым толстой густой стрелой в темноту, — А вскоре попытаемся убить друг друга, и каждый сейчас хочет верить, что повезет именно ему. Смешная ситуация. Хотя я видал и не такое… — Не сразу. Сперва ты расскажешь мне кое-что. Обо мне. И о Гнили. — Ого. Гнилец желает говорить… — Геалах рассмеялся, — Зачем тебе это? — Я хочу знать, как я заболел. И из-за кого. Ты знаешь. — Возможно, знаю. Но уверен, что ты в том положении, когда можешь диктовать условия? — Пулю в башку… — прорычал Хольд сквозь зубы, — И нечего с ним… — Замолчи, — отмахнулся Геалах, прерывая своего подчиненного с отчетливым презрением, — Это наше дело, Хольд. Мое и его. Не лезь. Правда, Джат? Он впервые назвал его по имени. — Я мало что могу тебе предложить, Гэйн, — сказал он. — Понятно. Но и запросы у меня не очень серьезны, — Геалах хмыкнул, — Давай так: если мы схватимся, и ты победишь, просто прикончи меня. Сразу. Без… мучений и всего прочего. — Боишься боли? — Маан позволил себе намек на улыбку. Очень уж не вязалось это с образом Гэйна Геалаха, всегда хладнокровного, встречающего опасность лицом к лицу, лучшего охотника Контроля. — Нет, — серьезно ответил тот, прикусывая сигарету, — Боюсь беспомощности. Она куда хуже. — Я дам тебе это. Если… Если все будет так. — Спасибо, дружище. Я знал, что тебе можно верить. Ты всегда был джентльменом. Ну, и что же ты хочешь знать, мой добрый друг Гнилец? Маан помедлил. Вопросов было много, они цеплялись друг за друга, как рыболовные крючки, и сложно было выудить из общей кучи один, самый важный. — Когда я заболел Гнилью? — В тот день, когда мы чистили «гнездо» под стадионом. Я думал, ты сразу почувствуешь. Хотя Мунн говорил, что это произойдет куда позже. Никто ведь, включая его ребят в белых комбинезонах, не знал, как может почувствовать Гниль инспектор, если та вдруг оказалась внутри него. — «Купированная нулевая» оказалась пустышкой, да? Мунн, должно быть, потеряет миллионы, лишившись своей панацеи. — Что за ерунда? — удивился Геалах, — «Купированная нулевая» надежна, как и тридцать лет назад. Ты — единственный случай. И, вероятно, таковым и останешься. Не думаю, что после всего, у Мунна снова возникнет тяга к подобным экспериментам. Мунн. Опять Мунн. Геалах не лгал, Маан чувствовал это. Перед лицом смерти не лгут, а Геалах явственно увидел лицо смерти и встретил ее взгляд. Мунн. Эксперимент. Маану показалось, что мир вот-вот вновь расколется на части. — Почему я заболел Гнилью? — спросил он, едва ворочая языком. Геалах одобрительно кивнул. Видимо, ждал этого вопроса. Единственного верного из всех. — Потому что это нужно было Контролю, олух. Все на этой планете, так или иначе, происходит потому, что это нужно Контролю. Уж ты-то мог понять. В тебя ввели сыворотку. Специальный биологический агент, разработанный в лабораториях старика. Довольно простая вещь. С научной точки зрения — ничего сложного, но раньше подобных опытов не проводили. Не было добровольцев. Да и ты пошел не по собственной воле… — Это… это… — Химический агент, — Геалах выпустил табачный дым через нос, сделавшись похожим на сказочного дракона, — Он просто уничтожил «купированную нулевую», Джат. Снял блокатор возбудителя Гнили, позволил ей свободно жить и действовать. Тебя принесли в жертву науке. Может быть, твой вклад оценят потомки, подумай об этом. Вдруг именно он поможет когда-нибудь победить Гниль. — Значит, просто эксперимент… — Конечно. Мунну надо было узнать, как станет развиваться Гниль в уже инфицированном и вакцинированном теле. Это дало бы ценную информацию его парням. Ты просто оказался самым удачным кандидатом. — Потому что я был стар. — Да, это было основной причиной. Ты исчерпал свою полезность для Контроля, а заслуженная пенсия, согласись, была бы для тебя кошмаром. Ты человек действия и, лишенный службы, не прожил бы и года. Мунн подарил тебе славный финал — может, не очень приятный, но зато нескучный. Куда лучше, чем гнить заживо в кресле-качалке, верно? — Почему Мунн не забрал меня в лабораторию после того, как… как инфицировал? Геалах пожал плечами. — Не знаю. Чтобы не отравлять тебе последние дни человеческой жизни. Извини за каламбур. Но на самом деле, я думаю, он просто боялся слухов. Если бы тебя упекли в лабораторию, у многих возникли бы вопросы. Когда заслуженного инспектора используют в качестве лабораторной мыши, это может уронить престиж. Он просто дал тебе погулять напоследок. Он недооценил тебя. И я тоже. Лабораторная мышь оказалась очень устремленной и решительной. — Кто инфицировал меня? — спросил Маан. Напрасный вопрос. Ответ не имел для него никакого смысла. Как для умирающего зверя химический состав угодившей в него пули. Но Маан все же задал его. Наверное, это тоже было следствием извечного человеческого фактора. — Как это «кто»? — Геалах удивился, — Ты так и не понял? Конечно, я. Кто же еще? Его удивление не было наигранным. Маан видел знакомый прищур его внимательных глаз. — Я ничего не заметил. — Конечно, заметил. Ты сам сделал себе инъекцию. Тот день всплыл в памяти Маана. Так ясно, точно это происходило здесь и сейчас. Теплое нутро «Кайры», бесшумно плывущую под днищем дорогу, размытые блекло-синие огни гаснущих сфер. И протянутый ему на узкой ладони инъектор. — Это была «микстура», — сказал Маан, — Ты подмешал агент, нейтрализующий вакцину, в нее. — Именно так. Я достаточно хорошо тебя знал, Джат. Это было очень просто. Маан смотрел на говорящего Геалаха, крутящего в пальцах догорающую сигарету. Пытался найти в его лице что-то, чего раньше не мог разглядеть. С этим человеком они были знакомы б о льшую часть жизни. — И ты… Тебе не было… — он осекся, вдруг ощутив себя ужасно беспомощным. Хуже, чем тогда, когда полумертвый и слепой, оказался под землей. Лицо Геалаха напряглось, глаза сузились еще больше. — Что не было?.. Стыдно? — Геалах расхохотался, но не как обычно, в этом смехе слышалось что-то от рыка, — Нет! Ты принял яд из моей руки, и я не раз вспоминал этот момент. Но если ты хочешь знать, изменил бы я что-либо, отвечу — нет. Все случилось так, как должно было. Когда нас откопают, твое тело тоже найдут. Я думаю, оно расскажет Мунну достаточно, чтобы эта затея окупилась. «Он не амбициозен, — подумал Маан, наблюдая за тем, как исказилось лицо Геалаха, — Он просто фанатик. Странно, сколько лет я не замечал этого. И понял слишком поздно. Такие и бывают фанатиками — выглядящие отстраненными, но на самом деле скрывающие в себе адский огонь». — Что с ним разговаривать! — рявкнул Хольд, взмахнув револьвером, его единственный глаз сверкал, — Пусть сдохнет наконец! Маан успел пригнуть голову. Кое на что его тело еще было способно. Пуля пронеслась где-то совсем рядом, едва не царапнув подбородок. Сила ее была достаточна, чтобы, угодив в голову, сорвать ее с места и отшвырнуть прочь. Но Хольд не собирался ограничиваться одним выстрелом. Гдрам! Гдрам! — его револьвер раз за разом изрыгал из себя слепящий цветок огня, раскраивая окружающую темноту неровными острыми кусками, — Танн! Маана спасло только то, что он не стал приближаться к фонарю. Выстрелы Хольда, стрелявшего в темноту, слепили его самого, заставив руку немного сместиться и незначительно сбив прицел. Осколки камня оцарапали кожу, но не более того. Последний выстрел прозвучал тише, чем предыдущие, скорее как громкий хлопок на фоне дьявольского грохота. Но он был последним звуком, содрогнувшим темноту — после него вернулась тишина. Хольд перестал стрелять. Здоровая половина его лица, только что искаженная ненавистью, сморщенная настолько, что тоже казалась иссеченной шрамами, теперь выражала лишь безграничное удивление. Уцелевший глаз широко раскрылся, точно пытаясь вобрать в себя все окружающее. Губы поползли в стороны, открыв рот в безмолвном вопросе. Хольд выглядел растерянным — впервые за все время, что Маан его знал. Но растерянность эта быстро прошла, сменившись нахлынувшей бледностью, черты лица вдруг сгладились, как у спящего, и только мертвая глазница продолжала пристально глядеть в темноту. Чуть ниже и правее подбородка, на шее Хольда появилось отверстие, которого прежде не было. Совсем небольшое, оно едва заметно блестело, скрывая в себе что-то влажное и сочащееся алым. Хольд сделал два неверных шага на негнущихся ногах, потом его колени подломились. Он рухнул лицом в пол, подняв целое облако мелкой пыли. Звук был такой, точно уронили тяжеленный, набитый чем-то плотным, сверток. Геалах задумчиво посмотрел на мертвеца, потом перевел взгляд на пистолет в своей руке. У него был вид человека, который сам не понял, что произошло, и теперь с интересом разглядывает собственные руки, недоумевая — как это так вышло?.. — Я же говорил, это наше дело, — поучительно сказал Геалах мертвецу, потом покачал головой, — Он всегда был беспросветно туп. И как ты держал его в отделе? — Отдела больше нет, — ответил Маан, — Ты последний. — Моего отдела нет, — согласился Геалах, — Но, знаешь, говорят, на старой Земле был популярен девиз «У короля — много». Если думаешь, что этим нанес серьезный ущерб Санитарному Контролю, я вынужден тебя разочаровать. Контроль восполнит сегодняшнюю неудачу так быстро, что окружающий мир ничего и не заметит. — Меня это не волнует, — сказал Маан, начиная двигаться по спирали, обходя границу, на которую ложился свет, — Пусть Мунн воюет и дальше с Гнильцами. Для меня это… личное дело. — Для нас обоих, — сказал Геалах серьезно, поднимаясь на ноги, во весь свой высоченный рост, — И, раз это наше общее личное дело, а мы здесь с тобой теперь одни, ничто не помешает нам его завершить, ведь так? — Конечно. — Хорошо, — сказал Геалах беззаботно. Руку с пистолетом он опустил вниз, но Маан знал, насколько обманчива эта поза, — Тогда выходи сюда, Джат. И мы закончим все здесь и сейчас. «Закончим», — сказал Геалах. Это было хорошо. Маан пришел сюда, чтобы все закончить. Ему играла на руку слепота Геалаха, который не видел ничего, выходящего за границы освещенного круга, ориентируясь только на звук. Слух у него был острый, но Маан был бесшумен, и противник не торопился стрелять. В его случае это была беспроигрышная охота. Если он хочет выжить — нельзя выходить на свет, где у Геалаха будут все преимущества, а он потеряет свое единственное. Надо держаться в темноте. Пусть это не приблизит к цели, но зато позволит выиграть время… В это мгновение Маан понял, что должен сделать. И шагнул в круг света. Выстрел ударил его в грудь — хрустящий, продирающий насквозь, толчок. На шкуру выплеснулась желая кровь. Маан покачнулся, но удержал тело в вертикальном положении. Это было так сложно, что на некоторое время он не мог думать ни о чем другом. Если Маан упадет, то уже не поднимется. Еще две пули ударили его в живот. Он слышал отвратительный хруст, с которым они уходили под шкуру. В груди вдруг стало нестерпимо горячо — точно внутрь плеснули смолой. Маан должен был упасть после этого. Но устоял. Еще один шаг. Он не мог прикрыть голову лапами — они были необходимы ему, чтобы двигаться. Поэтому лишь наклонил ее, надеясь, что кость черепа окажется достаточно прочной. Четвертая пуля ударила в шею, вырвав клок белого, как у рыбы, мяса. Геалах стрелял от живота, и все это бесконечно растягивалось в длинную смазанную серую ленту. Маан видел, как вылетают гильзы из пистолета, очень долго, как в замедленной съемке. Просто аккуратные желтые цилиндры. Следующая пуля ударила в правую часть головы. Маан не знал, пробила ли она кость, но мир вздрогнул и стал крениться куда-то в сторону, пытаясь перевернуться вверх ногами. Необходимо был успеть. Его тело сотрясалось от спазмов боли, принимая в себя пулю за пулей, заливая все вокруг густой желтой кровью. Оно не раз выручало его, но сейчас Маан отдавал его на растерзание, заставляя любой ценой двигаться вперед. Он убивал свое тело, не пытаясь уклониться от жалящих пуль. Седьмая или восьмая попала в лапу, перебив кость. Маан упрямо сделал следующий шаг. Боль сейчас не имела значения. И ничего не имело значения, только надежда, что его тело, бывшее когда-то сильным и прочным, сможет продержаться достаточно долго. «В последний раз, — сказал он себе, — Теперь уже точно в последний…» Геалах попятился от наступающего Маана, выходя из круга света и погружаясь в темноту. Он не мог знать, что в нескольких метрах за его спиной находится каменный тупик. Маан двигался на него, пошатываясь, скользя в собственной крови, чувствуя, как его рассудок начинает проваливаться в открывшуюся щель, из которой повеяло холодом. Интересно, попадают ли Гнильцы в ад?.. В ушах звенело — то ли от слабости, то ли от нескольких попавших в голову пуль. В этом звоне растворялись мысли, оставляя лишь одну, самую упорную, ставшую его путеводной нитью и главной артерией: «Надо дойти. Закончить. И тогда все». Следующая пуля попала в правый глаз. Череп окатило волной боли изнутри, что-то оглушительно взвизгнуло, затрещало, заскрежетало. В глазнице плескался кипящий свинец, но Маан даже не замедлил шага. Он надвигался на Геалаха, неотвратимо, как огромный, пришедший в движение, валун, стронутый с места лавиной. Что-то произошло в Геалахе. Не допускавший прежде ни одного промаха, он начал мазать, хотя их разделяло всего несколько метров. Маан слышал злой звон свинца, соприкасавшегося с камнем. Изменилось и лицо Гэйна. Обычно бесстрастное, оно побледнело, как глина. Но ничего не могло поколебать хладнокровия Геалаха — он продолжал пятиться, держа перед собой пистолет. Магазин закончился, Гэйн отшвырнул его, перезарядив оружие. Он никогда не проигрывал. «Не выйдет, — понял Маан, занося лапу для следующего шага, — Не дойду». В нем сидело больше десятка пуль. Тело умирало, и уже ничто не могло этого предотвратить. Инстинкты Гнильца, пытавшиеся не допустить самоубийственного порыва, теперь молчали особым молчанием, предвестником вечной тишины, которая опустится на него через секунду. Он был мертв. Ощущал, как лопаются внутренности. Как ломаются кости. Как замирает течение крови в венах. Он, Маан, был мертв, но даже мертвый шел вперед. Сквозь звон он услышал какой-то другой, новый звук. Тот был едва различим и походил на рокот набегающей волны. Маан никогда не видел моря, но знал звуки прибоя. Это было очень похоже. Голос невидимых волн. Шепот, пришедший из пустоты. Маан вдруг понял, что этот голос Гнили. Который нашел его, мертвого, и проник в его сознание, разбегаясь по телу сотнями едва ощутимых электрических разрядов. «Агония, — отстраненно подумал тот кусочек разума, который каким-то образом уцелел и теперь медленно таял, погружаемый в темноту, — Я умираю, вот что…» Гниль шептала ему что-то ласковое, и Маан внимал ее голосу, который был прекраснее и звучнее всех голосов мира. Гниль не забыла про него, она нашла свое полумертвое дитя в каменных лабиринтах, и пришла к нему, чтобы подарить вечный покой. Обещала тишину — бескрайнюю, благосклонную, непроницаемую. Пришла утешить его и подарить новый мир. «Все хорошо, — шептала ему Гниль, мягко сдавливая виск и , — Ты все сделал правильно, Джат. Не бойся. Ты в моих руках». Он ощутил ее прикосновение. Геалах уперся спиной в камень и заметался, пытаясь найти выход. Но он был в тупике, в который сам себя загнал. Узкий каменный коридор, из которого нет выхода. Маан ощутил его запах, совсем рядом, и это придало ему сил. «Закончи, — прошептала ему Гниль, — И я уведу тебя». Геалах закричал, выставив перед собой пистолет, но Маан уже не ощущал выстрелов, рвущих его плоть. Он не чувствовал боли — та была не властна над ним. Почти ослепший, незамечающий ничего вокруг, он сделал последний шаг. «Молодец, — прошептала ему Гниль, — Ты завершил то, что хотел. Что было необходимо. Закончи это — и уйдем отсюда». Он вдруг увидел глаза Геалаха, оказавшиеся совсем рядом. Наполненные страхом, широко раскрытые, остекленевшие, они смотрели на него, как на нечто по-настоящему ужасное. И Маан догадывался, что за картина сейчас перед ними. Удар швырнул Геалаха о камень, тут же окрасившийся красным. Гэйн всхлипнул, когда Маан вытащил из его живота свою лапу, за которой тянулись податливые и мягкие обрывки внутренностей. Кажется, Геалах хотел что-то сказать, на лбу напряглись жилы, и даже губы немного приоткрылись. Что-то пошло не так, как он представлял. Он где-то ошибся. Маан сдержал свое слово. Второй удар прекратил жизнь Гэйна Геалаха, сломав ему шею, точно тонкую спичку. Мертвое тело сползло вниз, нелепо разбросав в разные стороны длинные руки. «Хорошо, — прошептала Гниль, и мягкое тепло прошло по его позвоночнику, — Вот и все. А теперь ложись. Ты устал. Я дам тебе глубокий сон и уведу за собой. Ложись и не думай ни о чем. Все, что имело значение, уже прошло. У тебя теперь новый путь…» Маан сам не заметил, как опустился на землю. Странно: он совсем не ощущал боли в агонизирующем теле, но вдруг почувствовал невероятное умиротворение, точно кто-то разрядил огромную сжатую пружину, которая сжималась в нем много лет. Все закончилось. Повинуясь шепоту Гнили, Маан сжался, обхватив себя руками — как когда-то давно, когда он был беззащитным, и лишь готовился к настоящему перерождению. Его глаз готов был закрыться, но Маан последним усилием заставил его еще некоторое время оставаться открытым. Он ощущал удары своего сердца — медленные, неритмичные, затихающие. Его сердцу тоже нужен был сон. Он слишком устал. «Скоро ты отдохнешь, — сказала ему Гниль, закрывая ему глаз, — Просто расслабься, и уснешь. Прикажи себе». И Маан отдал себя в ее мягкие, нежные руки. Ему показалось, что его опустили на покачивающиеся волны, которые понесли его, все быстрее и быстрее, куда-то вперед и вниз. Мысли исчезали в серой дымке, которая вдруг открылась перед ним, таяли в ней, сливаясь в одно целое. Их становилось все меньше, и внутренний взор Маана стал необычайно легок, невесом. Он точно лишился множества тяжелых заноз, сидевших в нем все это время. Маан слушал удары своего сердца, интервал между которыми становился все больше и больше, но это не волновало его. Гниль обещала ему, что теперь все будет в порядке, и он верил ей. «Спи, — сказала она и дунула ему в лицо, стерев последние беспокойные мысли, — Спи, Маан». Сердце ударило в последний раз, неуверенно и тихо. После этого осталась лишь полная тишина. И он уснул. ГЛАВА 26 Проснулся он уже в другом мире, необычном, непохожим на прочие. В нем не было холодной малярийной влажности и света, но и укрытого темнотой камня. Эта вселенная огромна, и в то же время казалась крошечной. Здесь не было верха и низа, как и запахов. Янтарная бездна, в которой он плыл, ощущая ее теплое, ласковое прикосновение. Он не помнил, как здесь оказался, только знал, что прежде был в других мирах, негостеприимных, холодных, опасных. Очень давно. До того, как он очутился здесь. А может, это не он оказался в новой вселенной, а сам мир соткался вокруг. Он сам был центром этого мира, его ядром и основной частью. От него не требовалось никаких действий, он просто покачивался в бесконечной янтарной реке, которая меняла свой цвет: от темного оттенка обожженной кожи до легкого, почти прозрачного — светлее крыла бабочки. Здесь не существовало температуры. Он не чувствовал голода или жажды. Этот мир был создан специально для него. Здесь он ощущал небывалый уют, полное умиротворение, от которого разум казался звенящим от пустоты хрустальным шаром. Наверное, это рай. Особенный рай Гнили, который она дарует самым верным своим слугам. Терзая их плоть, она лишь подготавливает к встрече с ним, потому что ни одному человеку не дано оказаться здесь. Он, наконец, нашел свой дом. Тот, к которому шел много лет и долго ждал его, но теперь все это в прошлом. Теперь они составляют единое целое, которое будет существовать вечно, даже тогда, когда погаснут последние звезды. Гниль не обманула его. Окружающее жило по каким-то своим законам, которых ему не дано понять. Сейчас происходили изменения, скользили мимо, но он этого не видел, лишь чувствовал. Что-то шевелилось рядом, подрагивало, волновалось… Мир остался прежним, но в нем появилось что-то новое, что-то, имеющее к нему отношение. Он не мог обнаружить, что именно, но отчего-то почувствовал тревогу. Хрустальный шар его сознания, прежде лишенный мыслей, подернулся мутью. Он уже не ощущал былой безмятежности, его томило предчувствие чего-то, что обязательно должно с ним случиться. Очень важного для него, но плохого или хорошего — ему не дано знать. Он ощущал, что сейчас должно произойти что-то очень важное, то, что изменит его безвозвратно, и боялся этого. К подобному нельзя было подготовиться, и единственное, что было в его силах — сосредоточиться и терпеливо ждать. Это началось почти незаметно, но рождало в его мире новые ощущения, которых не было прежде. Давление. Он почувствовал, что какая-то сила сжимает его со всех сторон, сильно, но мягко, не пытаясь расплющить, скорее подталкивая к чему-то. Было непонятно — здесь у него никогда не было тела, лишь плывущий по воле волн рассудок. Потом мир сотрясла судорога. Это напугало еще сильнее, ведь прежде такого не случалось. Янтарная бездна казалась потускневшей, и ее прикосновение больше не было нежным. Гниль не оставит его, где бы он ни оказался. Ее голос говорил с ним на протяжении многих веков. Но сейчас молчал, оставив его одного в центре рушащегося мира. То, что мир рушится, не оставалось сомнений: все вокруг стало дрожать, перерождаться во что-то новое, непонятное. Янтарные воды кипели, пронизанные темно-серыми и белыми мягкими огнями. В их толще он вдруг стал задыхаться. Почти забытое ощущение — удушье. Но оно нашло его в этом мире и сжало, беззлобно, но уверенно. Пытаясь избавиться от этого, он заворочался, и в какое-то мгновение вдруг понял, что он — это не только рассудок, а целое тело, настолько огромное, что захватывало дух. Тело занимало б о льшую часть всего мира, размером с целую Галактику, и внутри него происходила своя, невидимая жизнь. Это чувство было захватывающим, но он ощущал, что не успеет принять его полностью. Мир менялся слишком резко, и быстрее, чем можно осознать. «Маан». Это слово родилось в нем, безликое и непонятное, но он знал, что оно очень важное, и имеет к нему отношение. А потом мир затрещал и стал раскалываться на части. Стало так страшно, что его обожгло изнутри белой волной, смывающей все мысли. Янтарной бездны больше не было, а были лишь плывущие мимо него серые осколки, за которые невозможно уцепиться. «Не надо! — крикнул Маан, сам не зная, кому, — Оставьте меня здесь!». Но это было бесполезно. Просто то, что должно было случиться, наконец произошло. И он был частью этого. Неведомая сила, до того баюкавшая его и нежно сжимавшая, вдруг подхватила и швырнула куда-то сквозь время и пространство, ломая их с оглушительным звоном. Маан ощутил перед собой преграду и по тому, как она треснула от его прикосновения, понял, что должен сломать ее. Он ударил в нее, подчиняясь инстинкту, и она отозвалась мягким хрустом. Эта преграда отделяла его от нового мира. Он не знал, что его ждало за ней, и, ощущая только, что это будет нечто огромное и завораживающее. Преграда поддалась. И вдруг без всякого предупреждения, лопнула под его пальцами, а в следующее мгновение окружающий мир прекратил существовать, погас, обернувшись чем-то совершенно новым. Сперва ему показалось, что он очутился в вакууме, что его выбросило в открытый космос. Ощущения, о которых он прежде не подозревал, навалились на него, и их было так много, что их давление было невыносимо. Бесконечная мучительная пытка. Вдруг ощутил холод — такой пронизывающий, что казался ледяными штырями, которые вогнали в его тело, пропоров насквозь. Боль схватила его своими крошечными неровными зубами, плотоядно сдавив. Что-то душило его, мешая сделать вдох, сжимая костлявыми руками грудь. Давила мириада запахов: влажного камня, сырой земли и гниющей плоти. Еще он чувствовал пространство, раскинувшееся вокруг, настолько огромное, что можно сойти с ума, едва лишь подумав о нем. Он ощутил тысячи вещей, которых прежде не существовало. Боль и отчаяние переполнили его, и, не в силах выдержать эти непрекращающуюся ужасную муку, он закричал. Его крик прозвучал жутко и незнакомо — отразился от окружающего его камня и заметался, рождая рваное эхо. Но он был необходим, этот крик. Маан вдруг обнаружил, что может дышать. Больше он ни о чем не думал — настолько это новое ощущение было упоительно. Просто лежал и дышал, набирая полную грудь влажного ледяного воздуха. Его трясло от холода, внутри копошилась боль, но сейчас все это было неважно. Он сам не заметил того момента, после которого неизвестное раньше слово «Маан», услышанное им в янтарной бездне, стало ассоциироваться с ним самим. «Маан, Маан, Маан, — повторил он, лежа в блаженном полузабытье на чем-то невыносимо холодном и остром, — Да, Джат Маан — это я». Вместе с этим, на него обрушился ворох других воспоминаний, сокрушающий, как каменная лавина. Он едва не лишился чувств — настолько пока оказался слаб для этого. Маан заставил себя мысленно заблокировать этот поток. Он разберется во всем, но позже. Немного позже. Когда поймет, кто он, и где оказался. Глаза открылись сами собой. Сперва Маан решил, что в этом мире властвует полная темнота, и это не удивило его, но затем заметил свечение где-то рядом. Повернуть голову стоило огромного труда, но Маан справился и с этим. Он лежал на границе освещенного круга. В его центре стояло какое-то небольшое устройство, заливавшее окружающее мягкими голубоватыми лучами. Свет был слабым, должно быть, почти полностью разрядился аккумулятор. «Это фонарь, — вспомнил Маан, — чтобы разгонять темноту». Мир, в котором была лишь тьма и крошечный кусок света, содрогался, и Маан понял, что в нем тоже происходит нечто, вроде того, случившегося с ним самим внутри янтарной бездны. Окружающее ворочалось и звенело, содрогаясь в ровных механических спазмах, клокотало, отчего камень, на котором Маан лежал, мелко вибрировал. Еще он слышал рокот — свербящий, оглушительно громкий, раздающийся откуда-то сверху. Точно там, над его головой, в толще породы копошилось какое-то огромное чудовище. Из этого шума рождались мелкие камни и пыль, сыпавшиеся на его лицо. Лицо?.. Мысль, занимавшая его сейчас больше всего, мешала думать о прочем. Он хотел знать, что из себя представляет в этом мире, ведь чувствовал, что занимает в нем некий объем, а значит, имеет тело. Его новое тело в этом мире. «Пятая стадия», — вдруг сказал голос из небытия, но Маан пока не помнил, что это значит. Содрогаясь от холода, он заставил себя оторваться от каменной поверхности, на которой лежал, и подползти к фонарю. Это было очень трудно: его тело, которое раньше казалось ему огромным, пока не понимало приказов, двигалось слабо и неуверенно. Когда-нибудь он научиться управлять им, Маан знал это, а пока, просто хотел рассмотреть его. Оказалось несложно — света хватило. Когда Маан увидел свое тело, его замутило от отвращения. Это было настолько неожиданно, что он вновь едва не потерял сознания. Ему представлялось нечто совершенно другое. Вытянутое, неимоверно тонкое, оно было бледным, лишь местами поросшим коротким темным волосом. С узкой грудной клеткой, из которой выпирали хрупкие ребра. Впалым мягким животом, неизвестно как вмещающим в себя внутренности… Но ужаснее всего, были конечности. Тощие и длинные, сгибающиеся ломанными линиями, они заканчивались шевелящимися, будто черви, крошечными отростками, каждый из которых имел несколько дополнительных суставов. Это зрелище было настолько отталкивающим, что Маан завороженно замер, не в силах оторваться от него. Его новое тело было какой-то насмешкой над природой. Он боялся представить себе, как выглядит со стороны. Маан поднял руку и дрожащими отростками на ее конце, которые, как оказалось, обладали некоторой чувствительностью, ощупал голову. Хорошо, что у него не было возможности увидеть ее. Непропорционально маленькая, под стать этому хрупкому мягкому телу, она венчала его, неровным шаром. Крошечный рот, даже не рот, а какая-то ощерившаяся зубами щель, плоское лицо с хрящевым наростом в центре, вдавленные под кожные складки глаза… Но в этом отвратительном теле угадывалось что-то знакомое, будто виденное прежде. И память услужливо подсказала, что именно. — Господи… — шептал Маан, хватаясь за голову, точно она могла лопнуть от переполнявших ее мыслей, — Нет, нет, нет… Это же… Он понял, где видел прежде нечто подобное. Его тело было человеческим. Худым, покрытым п о том, замерзшим до легкой синевы, но все же, несомненно, человеческим. Потрясенный этим, Маан попытался вскочить, но тут же упал — ноги пока не держали его. И весь мир, точно и ждавший этого легкого прикосновения ключа, вдруг открылся ему навстречу, сделавшись простым и понятным. Маан стал лихорадочно озираться. Он увидел большое грузное тело, настоящего великана, распростершегося на полу. Половина его лица казалась похожей на неумело сработанную маску, покрытую складками кожи и рубцами. От мертвеца шел сильный сладковатый запах разложения, да и следы его были различимы на теле. Хольд. Где-то рядом с ним должен был лежать и Геалах, хоть сейчас Маан его не видел. Еще он нашел несколько больших неровных осколков, с одной стороны мясистых и упругих, покрытых чем-то вроде остывшей плоти, с другой — твердых и гладких, как хитин. Они лежали в луже прозрачной густой жижи, их положение и форма подсказала Маану, что раньше они образовывали что-то вроде большого веретена. Он вспомнил мир янтарной бездны и все понял. — Спасибо, — сказал Маан в темноту, — Спасибо за это. Он знал, что тот, кому они предназначались, услышит его слова. Камень трясся все сильнее и сильнее, это походило на бушующее землетрясение, но Маан не беспокоился; он слышал рев стали где-то совсем рядом, может, в десяти метрах над головой, и знал, что это ничем ему не грозит. Он сидел на каменном полу, обхватил себя руками, пытаясь согреться, и смотрел в темноту до тех пор, пока в ней не образовался проем, обрушив на Маана целый водопад ярчайшего нездешнего света. Точно небеса разверзлись. Наверху копошились люди, вились шипящие шланги, что-то ритмично стучало и пыхтело, порождая шум, от которого закладывало уши. Но Маан даже не попытался отползти в сторону. — Эй! — закричал ему кто-то сверху, и шум, точно по сигналу, стих, — Эй ты, там!.. Живой? Маан понял, что эти слова обращены к нему. — Да, — сказал он, чувствуя, как голос наливается силой, — Кажется, живой. — Отлично! — крикнули сверху, — Это просто отлично! Четыре дня прорубались. Хорошо, что вы дождались, ребята. Скоро будем вас вытаскивать, не паникуйте. Все нормально. Возможно, часа три-четыре. Здесь сложный грунт, и все эти обломки… Потерпите? — Да, — сказал Маан, — Конечно. — Отлично! Держитесь! Скоро будем у вас. Люди исчезли, в проломе снова что-то зашипело, застучало, заскрежетало металлическим голосом. Маан отодвинулся, чтобы не мешал бьющий сверху свет, прикрыл глаза. У него оставалось достаточно времени все хорошенько вспомнить и о многом подумать. Но сперва… Ему пришлось потратить несколько минут, прежде чем он нащупал ноги лежащего в стороне от освещенного круга Геалаха. Когда Джат Маан вернется в тот мир, который он когда-то покинул, ему кое-что понадобится. У него осталось неоконченное дело. Маану вдруг захотелось проверить, может ли он улыбаться. И он улыбнулся, хоть и знал, что в темноте эта улыбка будет никому не видна. * * * Маан почти забыл, как промозгло и сыро на поверхности, в короткий момент искусственных сумерек. Теперь же, когда он, скрывшись за развалинами старого дома, был абсолютно нагим, вечерняя сырость проникала до самых костей и заполняла их вязким туманом. Это было даже хуже холода. Но Маан знал, что ждать ему осталось недолго. Автомобиль остановился неподалеку от развалин. Его водитель был достаточно предусмотрителен, чтобы двигаться с выключенными фарами. Если жандармы или случайные прохожие увидят шикарную машину, вставшую среди сумерек рядом с руинами, могут возникнуть неприятности. И не только у него. Машина была дорогой, но непохожей на огромную спортивную «Кайру» Геалаха — куда миниатюрнее и более плавной в обводах. Представительский класс. Должно быть, она тоже жрала чертову уйму топлива и социальных очков, но человек, сидящий за ее рулем, мог себе это позволить. Маан не сразу вышел из-за укрытия, даже когда дверь авто распахнулась. До последнего момента он выжидал, опасаясь подвоха. Например, того, что из стальной коробки выскочит несколько инспекторов — с оружием наготове, с мощными фонарями, с их извечным криком: «Работает Контроль! Никакого сопротивления!» Но эти опасения оказались напрасны, и, спустя несколько секунд, наблюдая, как к развалинам приближается чья-то одинокая высокая тень, Маан сам посмеялся над ними. — Здравствуйте, господин доктор, — сказал он, выходя из-за камня и становясь так, чтобы его можно было увидеть в скудных лучах осветительных сфер, — Рад, что ты смог приехать. Я бы с удовольствием пришел к тебе в кабинет, но не хотел своим видом пугать секретаршу. Она прежняя, или ты опять взял новую? — Новую, — сказал Чандрама, подходя ближе, — Периодически надо менять обстановку. За то время, что они не виделись, Чандрама стал казаться постаревшим: лицо выглядело более сухим, губы по-старчески обвисли. Но взгляд был прежним — внимательный, острый, какой и подобает иметь опытному врачу; и этот взгляд сейчас уверенно ощупывал Маана. По своей проникающей способности и чувствительности, он мог бы поспорить со сканером в диагностическом кабинете. — Ты выглядишь… неплохо, Маан. — Лучше, чем в последний раз? — Иначе. Непохоже, что эти полгода ты вел беззаботную жизнь. — Зато я вешу килограмма на три меньше, чем прежде. — Я бы сказал, тело на грани дистрофии. Вот. Я принес тебе то, что ты просил, — врач протянул ему сверток. Подрагивая от холода, Маан торопливо развернул его — там был простой костюм, белье и водонепроницаемый плащ. Он начал одеваться, мимоходом отметив, что одежда, явно только что купленная в магазине, кажется ему слишком свободной. Ничего удивительного — хоть Чандрама и знал параметры его тела с точностью до микрона, но за последнее время они серьезно изменились. Наблюдая за тем, как Маан одевается, Чандрама молчал. Он не относился к тем людям, которые торопятся задать вопрос, даже если им нужен ответ. Иногда Маан сомневался: а нужны ли тому вообще ответы. — Спасибо, что поверил мне, — сказал Маан, затягивая ремень брюк на последнее отверстие, — Мало кто согласился бы на такое безрассудство. — Прежде я помогал живым, — Чандрама невесело усмехнулся, закуривая тонкую коричневую сигарету, — Теперь помогаю и мертвецам. Да, это вполне можно назвать безрассудством. — Мертвецам? Я похож на мертвого, Чандрама? — С точки зрения врача — ты вполне жив. И для человека, убитого полгода назад — прекрасно сохранился. — Меня убили? — Да. Кло. Психическое расстройство, склонность к алкоголю, стрессы… Говорят, бедная женщина не выдержала. — Убедительная версия. — Твоя фотография висит у меня на доске почетных пациентов, — Чандрама издал короткий, отрывистый смешок, — В траурной рамке. «Он ничего не спросит, — понял Маан, — И не потому, что не хочет навредить мне. Просто опасается. Чандрама никогда не был дураком». Он почувствовал, как дрогнула рука доктора, передававшая ему сверток. Чандрама не был вхож в число тех людей, которых Контроль посвящает в свои мелкие грязные секреты, но, как и всякий врач, он часто мог нащупать верный ответ там, где все остальные предполагали иное. И сейчас он определенно догадывался, что именно произошло. Маан был ему благодарен — и за молчание в том числе. — Ты просил еще кое-что, — сказал Чандрама, когда Маан закончил одеваться, — С этим было сложнее. В конце концов, я всего лишь врач. Держи. Он протянул ему увесистый, замотанный в ткань предмет, но пальцы Маана, скользнув по нему, сразу ощутили знакомые очертания. — Только что купленный? — Что ты! Мой собственный, лежал в ящике лет, наверное, тридцать… Сейчас, конечно, уже старье, но кое на что еще сгодится. Семь пуль в барабане. Заявление об утере сегодня отнес в жандармерию. — А ты специалист, — одобрительно сказал Маан, перекладывая тяжелый предмет в карман. — Я не собираюсь спрашивать, для чего он тебе. — Правильно. У мертвецов свои секреты, знаешь ли. — Это все, что я мог сделать для тебя, Маан. — В счет уважения в прошлом? — В счет соболезнования, — сказал Чандрама сухо, — Мой долг как врача — помогать больным, какой бы… Каким бы недугом они ни страдали. Теперь я буду считать, что этот долг выполнен полностью. — Так и есть. Спасибо, Чандрама. — И прощай. Он предусмотрительно не протянул доктору руки. И, видимо, правильно сделал. — Прощай, Маан. Насколько я понимаю, мы уже не увидимся. — Наверняка нет. Не знаю, кто из нас больше от этого потеряет. — Я потеряю отличного пациента, — Чандрама улыбнулся ему, — Береги себя, Маан. — Конечно, доктор. Врач молча повернулся и зашагал к своему автомобилю. Спустя несколько секунд двигатель ожил и машина, неуверенно рыская носом, пробираясь между обломков, отъехала, быстро скрывшись из виду. Маан с облегчением вздохнул. С оружием в кармане он ощущал себя гораздо привычнее. На всякий случай скрывшись в развалинах, Маан пристроился между осколками плит. Это не помогало от сырости, но хотя бы немного спасало от холода. Теперь ему оставалось только ждать. На плоский камень перед собой он положил маленькую пластиковую коробку войсаппарата, который раньше принадлежал Геалаху. В ней сейчас заключалось все самое важное для него. Если у него в жизни вообще осталось что-то важное… Маан закутался в плащ и попытался задремать. Времени навскидку у него было, как минимум до рассвета. Нельзя упускать такую возможность — после, ее может и не представиться. Он недооценил Мунна: войсаппарат зазвонил, когда до рассвета, по его расчетам, оставалось еще часа два. Некоторое время Маан смотрел на мигающий огонек и слушал тихую мелодичную трель, удивляясь тому, что совершенно ничего не ощущает. Ни страха, ни предвкушения, ни облегчения. Спустя несколько гудков он медленно взял войсаппарат в руку и поднес к уху. — Алло, — сказала трубка знакомым ему голосом. Маан не ответил. — Здравствуй, Маан. Он хмыкнул. Быстро сработано. Даже очень быстро. Определенно он недооценил их скорость. И желание найти его. — Здравствуйте, господин Мунн. Услышав его голос, старик ничуть не удивился. Наоборот, негромко рассмеялся. В его смехе точно поскрипывали тонкие, тронутые ржавчиной, пружинки. От этого он казался шершаво-колючим. — Очень рад, что ты в порядке. И что выбрался целым оттуда. — Приятно, что вы за меня беспокоились. — Не беспокоился. Я знал, что ты окажешься слишком сложен для них. Они обломали о тебя зубы. Так и должно было случиться. Глупо надеяться, что стая дворняг сможет одолеть матерого волкодава. Глупо с моей стороны, конечно. — Вы даже не удивлены, что я способен говорить? — Не очень. Но я был удивлен, узнав о твоем новом облике. Маан ощутил выступивший между лопаток пот, кажущийся ледяным даже в холодной, сырой ночи. Он давно забыл, что человеческое тело обладает системой потоотделения. — Быстро. — Маан, Маан, — Мунн улыбнулся, и улыбка эта, отразившаяся в голосе, неприятно резанула, — У меня сейчас полтысячи человек там, внизу. Инспекторы, жандармы, даже армия. Тебя искали с такой тщательностью, с какой не искали ни одно месторождение алмазов или нефтяной пласт. Они перевернули все вверх дном. Прощупали каждую крысиную нору. — Кажется, слишком поздно, а? — Поздно, — согласился Мунн, — Но я же говорю с тобой сейчас. — Как вы узнали? — Интересно? — И так догадываюсь. — Очень просто, Маан. Когда мои инспекторы обшарили ту дыру, где ты устроил бойню, и не нашли даже признака Гнильца, кто-то вспомнил о странном раненом, которого эвакуировали одним из первых. Судя по тому, что у того отсутствовала «купированная нулевая», спасатели сочли, что это один из Кулаков. В тот момент, сам понимаешь, никто не пытался установить личность, просто поднимали пострадавших. Я вспомнил про этого странного парня, только когда мои люди точно выяснили, что Гнильца в пещере нет. А того человека, почему-то нигде не могли найти. Оказалось, он сбежал из полевого госпиталя. Немного странно для раненого Кулака, да? — Возможно. — Когда я узнал, что у Геалаха отсутствует его войсаппарат, исчезли и сомнения. — Отлично. Действительно. Я впечатлен, господин Мунн. Любой другой при мысли, что Гнилец мог стать человеком, только посмеялся бы. — Господи, Маан, я работаю с Гнилью много лет, и даже я знаю не все ее уловки и приемы. Но, если я чему и научился за все это время, так это тому, что Гниль совершенно непредсказуема. После обнаружения осколков твоего кокона. я сразу понял, что Гниль решила порадовать нас новым сюрпризом. Только не предполагал, каким именно. Значит, теперь ты вернул себе прежний вид? — Да, господин Мунн. И я на поверхности. Понимаете, что это значит? — Понимаю. Ты думаешь, что ускользнул от нас. — Да. Теперь вы никогда не найдете меня, Мунн, даже если все ваши люди будут обшаривать город денно и нощно. Два с лишним миллиона человек, а я лишь песчинка среди них. И все ваши инспекторы, с их прекрасным чутьем, бесполезны — я невидим для них. Я полностью излечился. Гниль забрала все свои подарки. Она закончила со мной. — Ты всегда был излишне самонадеян, даже когда я взял тебя совсем юнцом, — Мунн вздохнул, — Хотя, не буду спорить, порядком усложнил мне задачу. Искать тебя в человеческом обличье будет куда труднее. Ты ведь тертый парень, Маан, и отлично знаешь методы и Контроля, и жандармерии. — Я был вашим учеником, господин Мунн. — Спасибо за комплимент, — старик и в самом деле был доволен. Его голос не был похож на голос человека, проигравшего партию. Впрочем, Маан никогда не слышал Мунна расстроенным. Тот не проигрывал прежде. — Но, как ты понимаешь, наше… кхм… дело вовсе не закончено. — Я чист, — сказал Маан и сам удивился тому, как это прозвучало, — Больше не Гнилец и даже не инспектор Контроля. Человек, на сто прокл я тых процентов. Какой вам толк с меня? — Зачем притворяться теперь, Маан? — в его голосе звучала легкая укоризна, как у благодушного деда, расстроенного мелкой шалостью любимого внука, — Сам же понимаешь, что твоя ценность увеличилась многократно. Ты — единственная «пятерка» на всю планету, думал об этом? — Я человек. — Вовсе нет. Если Гниль покопалась в тебе, она не могла не оставить следов. Да, вполне вероятно, внешне ты чист. Допускаю, что даже самый изощренный тест не выявит следов Синдрома Лунарэ в твоей крови. Гниль не та гостья, которая уходит молча, уж тебе бы следовало знать. Что-то осталось в тебе. Может, глубоко, где-нибудь в костном мозге или гипоталамусе. Но осталось. И ты отдашь мне это, парень. — Неуловимый секрет Гнили? Который расскажет вам об ее сущности? — Маан не смог сдержать улыбки, такая страсть прорезалась в голосе Мунна в этот момент. — Секрет или нет, я знаю лишь одно: мы не можем упустить такой шанс. Мы не можем упустить тебя, Маан. Ты нужен не просто мне или Контролю, а миллионам жителей этой планеты. Весь, с потрохами. Тело, мысли — весь, целиком. Я не могу позволить себе упустить тебя — ты слишком лакомый кусок. — Я ожидал этого. Как вы понимаете, у меня другие планы. И ваша лаборатория не является их частью. — А мне и не требуется твое согласие. Когда речь идет о судьбе всей планеты, добрая воля представляет собой лишь условность. — Понимаю. Но вы сами сказали, что теперь затеряться мне будет не очень сложно. Из последней ловушки я выскользнул, а в новую уже не попаду. — Мы оба понимаем это, Маан. Предлагаю сделать иначе: закончим эту утомительную погоню, которая в равной мере надоела нам обоим, и заключим договор, на правах старых знакомых и сослуживцев. Как разумные деловые люди. — Договор? Интересно. Я догадываюсь, что могу вам предложить. Но что вы можете предложить мне? — Договор на то и договор, что позволяет сторонам получить то, чего им не хватает. Контролю не хватает тебя. А тебе тоже кое-чего не хватает, Маан. Он понял, что сейчас услышит. Знал с самого начала, лишь только раздалась первая трель войсаппарата. — Нет, — сказал он, неосознанно сжимая в руке проклятую пластиковую коробку, — Вы не сделаете этого. — Твоя дочь, Бесс, — спокойно сказал Мунн как ни в чем не бывало, — Она ведь жива. И невредима… пока. Это прозвучало так по-деловому, что Маан не сразу ощутил страх. Тот пришел позже, прочертив свой путь по его позвоночнику тысячами крохотных ледяных иголок. «Ты знал, — подумал Маан, заставив дышать себя размеренно и ровно, — Он должен был сказать это. Это же Мунн, который никому не позволит оставить себя в дураках». — Перестаньте. Вы ведь не собираетесь… — Не собираюсь — что? — с интересом спросил Мунн, — Использовать ее в качестве заложника? Почему бы нет? — Она ребенок. — Твой ребенок, Маан. И это главное. Что ты еще скажешь? Что это неэтично? Преступно? Цинично? Цель оправдывает средства — аксиома. Цель сейчас — это ты. Чтобы получить тебя, нет запрещенных средств. Не та ставка. Ты же понимаешь, что я не могу не использовать эту карту. Мунн рассуждал об этом так отстраненно и холодно, что Маан, неожиданно для себя, немного успокоился. Для него все это лишь игра. Карты, ставки, банк. Есть карта «Бесс», есть карта «Маан». Сложные ходы, запутанные правила. Мунн не испытывал ненависти ни к нему, ни к его дочери. Он всего лишь тасовал колоду в тонких старческих пальцах, прикидывая, как бы утянуть весь куш. — Что вы с ней сделаете? — спросил Маан прямо. — Что захочу, — просто ответил Мунн, и в его голосе не было ни капли злости, — Деклассирую, или устрою несчастный случай, в результате которого она останется калекой. Только не подумай, что это доставляет мне удовольствие, Маан. Но если ты задашь себе вопрос: «А сделает ли он это?», то сам дашь правильный ответ. Сделаю. Без колебаний. Ты ведь задавал себе этот вопрос, правда?.. Он задавал. Не сейчас, еще раньше. И он слишком хорошо знал Мунна, чтобы быть уверенным в ответе. Мунн — сделает. — Значит, я сдаюсь, а вы отпускаете Бесс? — Ты всегда был умным парнем, Маан. Даже не представляешь, как мне жаль, что сейчас мы по разные стороны баррикад. — А Кло? — без особой надежды спросил Маан. — Кло не входит в предмет договора. — Почему? Собираетесь оставить резервную ставку? Глупо. — Нет, ни к чему. Кло… несколько не в форме. Ее состояние до сих пор нестабильно. Она здорова… физически. Но, боюсь, ее психике нанесен невосполнимый урон. Я отправил ее в клинику, очень хорошую, но пока это не принесло результатов. Я видел ее. Она и в самом деле очень плоха. Кло… Он удивился, обнаружив, что едва может вспомнить ее лицо. Память сохранила запах ее духов, но все остальное было почти неразличимо — точно он смотрел на ее фотографию сквозь запотевшее стекло. «Возможно, для нее это было лучшим выходом, — сказал голос, — Лишившись мужа и друга в одном лице, она была бы несчастна. И вряд ли когда-нибудь смогла бы оправиться от того потрясения, когда узнала, что ее муж — Гнилец. Считай это наилучшим вариантом развития ситуации». — Где Бесс? — У меня в штаб-квартире. Есть карты, которые лучше далеко не откладывать, а то знаешь… В общем, условия договора тебе ясны. Можешь выполнить их прямо сейчас, это просто. Приходи. Сделаем все, как разумные люди. Ты явишься — я отпущу Бесс. Если ее отец окажется здравомыслящим парнем, то она еще и получит от меня подарок. Например, социальный класс, более чем высокий, для ее возраста и сиротского положения. Скажем, пятидесятый. С таким уровнем ей не составит труда получить образование и сделать отличную карьеру. — Значит, вот так, тихо и спокойно? Я прихожу, вежливо улыбаюсь, и сам иду в лабораторию? Это будет достаточно разумно с моей стороны? — Маан, не будь упрямцем, — мягко сказал Мунн, — Ты ведь понимаешь, что условия диктую я. — Не совсем, — Маан, с удивлением ощутил, как твердо и решительно звучит его голос, — Вы еще не выслушали моих. Я приду к вам, Мунн. Но не в штаб-квартиру. Сперва я хочу убедиться в том, что Бесс жива и здорова. — Я даю свое слово. — Оно больше ничего не значит. Я хочу иметь гарантии. Вы могли давно убить Бесс — к чему Контролю лишние свидетели? А играть вслепую я не намерен. Мы встретимся в другом месте. — В каком? — Мунн, кажется, не удивился. Возможно — у Маана были все основания это предполагать — он заранее знал десятки возможных направлений разговора, и теперь лишь хладнокровно выбирал нужный вариант. — У меня. Тихий район, а дом, думаю, до сих пор стоит пустым. Я приду туда в десять часов. Один. И вы будете там с Бесс. Вас будет двое. Никакой охраны, инспекторов и Кулаков. — Маан! Если ты действительно думаешь, что… Он не дал себя перебить. — Попробуете организовать засаду, будьте уверены, я почувствую ее. Если я увижу хоть одного человека… Хоть одного… Черт возьми, даже в случае простого подозрения… Я возьму пистолет, приложу к голове и спущу курок. Для этого мне понадобится совсем немного времени. Как вам такое, Мунн? Но если вы зададите себе вопрос: «А сделает ли он это?», то сможете дать себе верный ответ. Сделает. Потому что Маан уже мертв. Он умирал дважды, и больше на этом свете его почти ничего не держит. Вы ведь именно так подумали? — Ты дурак, — проскрипел старик. Его беспокойство, которое не мог скрыть треск статических помех на линии, понравилось Маану, — Мне нужна не твоя жизнь, а тело. Я согласен получить его и с дыркой в голове. — Ну разумеется. Только мое мертвое тело имеет куда меньшую ценность. Вы ведь не знаете, что за следы оставила во мне Гниль. И какие из них пропадут безвозвратно, как только мое сердце перестанет биться. А единственная вещь, в отношении которой можно быть уверенным, работая с Гнилью, — это то, что нельзя быть ни в чем уверенным. Я нужен вам живым, Мунн. Теперь вы знаете мое условие. — Это вздор. Я не могу принять его. — Можете. И примете. Потому что слишком боитесь потерять меня. И это понятно. Подумайте, Мунн, а вдруг я сейчас заключаю в себе весь смысл вашей жизни? А если именно во мне находится то зерно, которое искоренит Гниль навеки? И оно на таком небольшом расстоянии от вашей руки… Готовы рискнуть? Готовы? Я знаю, что нет. Фанатик вроде Геалаха — вы непременно выполните мои условия. — Маан… — Мунн собирался что-то сказать, его голос, обычно благодушный и спокойный, подрагивал от напряжения, но Маан не дал ему времени. — Будьте вдвоем — вы и Бесс. У меня дома в десять часов. И не делайте ничего такого, о чем потом можете пожалеть. Отбой. Он отнял от уха успевшую нагреться пластиковую коробку и, подумав, треснул ее о ближайший камень. Изнутри посыпалась труха — осколки микросхем и деталей. Излишняя предосторожность не помешает. Да и говорить больше было не о чем. Маан запахнулся в плащ и прижался спиной к камню, прикрыв глаза. Не было напряжения, он не ощущал того, что вот-вот пересечет какую-то важную черту, к которой шел всю жизнь. Была лишь опустошенность. Слишком долгая, затянувшаяся игра. Он ощущал себя в ней засидевшимся до рассвета за столом игроком, оцепеневшим от усталости и апатии. Давно нет азарта или надежд, есть только тихое удовлетворение от того, что долгая скучная партия наконец закончена, и даже результат ее уже неинтересен. Единственное, чего Маан хотел — чтобы все скорее закончилось. Но до рассвета оставалось еще много времени, поэтому он устроился поудобнее. Может быть, у него даже получится заснуть. ГЛАВА 27 Он был уверен, что Мунн примет его угрозу со всей серьезностью, но все же, подходя к своему дому, постоянно высматривал следы чужого присутствия. Маан знал, что, если засада организована по всем правилам, он вряд ли обнаружит ее до того, как над ухом негромко клацнет взведенный курок. Вопрос был только в том, раскусил ли Мунн его блеф, станет ли он рисковать. Маан решил, что нет. Но инстинкты были сильнее: он приглядывался к прохожим, наблюдал за проезжающими машинами, замечал каждое открытое окно в соседских домах. Улица была пустынна: даже в престижном жилом блоке в будний день обитатели ходят на службу. Но все же, к самому дому Маан подошел закоулками, почти той же дорогой, которой и бежал из него. Никаких следов произошедшего не встретилось ему по пути: сломанные им ограды и заборы были аккуратно восстановлены, и даже цветочные грядки имели непотревоженный, безмятежный вид. Этот мир постарался быстро забыть Джата Маана. Но когда Маан увидел родные стены, сердце все же тревожно екнуло в груди, точно по нему стукнули легеньким серебряным молоточком. Смотреть на свой дом после всего, что произошло, было нелегко. В конце концов, он долго был частью жизни Джата Маана. А теперь этой жизни нет, и все, что от нее осталось — висящая мешком на плечах чужая одежда, твердая сталь в кармане, и ощущение того, что скоро все закончится. Уже навсегда. Глупая затея. Он мог бы поверить Мунну, сдаться без всяких условий, и окончить все это представление куда раньше. Но не сделал этого. В последний раз решил пойти на принцип. Диктовать свою волю всемогущему Мунну. То ли тщеславие сыграло, то ли нервы… Входной двери не было, на петлях висели лишь осколки пластика. Обломки убрали, но дом все равно выглядел разоренным, брошенным. Как мертвое каменное животное, приткнувшееся посреди улицы, никому уже не нужное. Тонкое покрытие ступеней было измято и продавлено во многих местах — там, где его касались тяжелые, подкованные железом, сапоги. Здесь давно уже не было тех людей, но Маан, поднимаясь по лестнице, отчего-то ощутил чужое присутствие — так, словно сам сейчас стоял среди наступающих, вдыхая тяжелый запах их пота. Маан вошел внутрь. Здесь тоже все носило следы штурма: разломанная мебель валялась вдоль стен, внутренние двери выбиты, на полу осколки оконного стекла, окурки, щепки. Одежда Кло, валяющаяся бесформенной грудой. Остов кресла со вспоротыми внутренностями, из которых выглядывали ржавые пружины. От постоянной влажности покрытие стен вздулось и кое-где лопнуло, обнажив целые язвы. Пахло гнилой сыростью и пылью, как в давно заброшенном месте, где дотлевают никому не нужные вещи. Раньше Маану часто приходилось видеть подобный интерьер. Все дома, в которых он оказывался, выглядели именно так. Маан привык к этому. Сейчас, рассеянно рассматривая треснувшую панель теле, сорванные занавески и расколотый шкаф, он ощутил мучительную и болезненную ненависть, запоздавшую и бессмысленную. В гостиной был включен свет, на стенах виднелись чьи-то тени. Почти неподвижные, кажущиеся застывшими. Маан понял: свет зажгли специально для него. — Это я, — сказал он громко, нащупывая в кармане револьвер. Успеет ли?.. Шаг в гостиную — и на него со всех сторон набросятся люди в черных доспехах, быстро скрутят руки, пригнут голову… У него будет не больше секунды, чтобы поднять оружие и приставить твердый ствол к виску. — Заходи, Маан, — донесся из гостиной скрипучий знакомый голос, — Мы тебя ждем. Засады не было. Никаких людей в черных доспехах, и направленных в лицо стволов. Оттого что он ожидал засады и был к ней готов, гостиная вдруг показалась ему очень большой, и двое людей, находящихся в ней, выглядели маленькими, почти крошечными. Впрочем, это не было ошибкой зрения. Мунн всегда был невелик ростом и субтилен, не говоря уже о Бесс. «Они изменились, — подумал Маан, останавливаясь посреди комнаты, с револьвером в опущенной руке, — Как будто меня не было несколько лет». Мунн постарел — так ему показалось. Глаза, по-прежнему ясные и умные, как-то запали, точно от долгой бессонницы, губы истончились, сморщились. Если раньше возраст Мунна было тяжело угадать, теперь он выглядел стариком. Не древним, не беспомощным, но, несомненно, знавшим лучшие времена. Уставшим, печальным, примостившим свое дряхлеющее тело на диване, в чьей руке пистолет выглядел чужеродным предметом. Бесс сидела рядом с Мунном. Кажется, она стала выше. Неудивительно, дети быстро растут. Ну, если она пошла в мать, то вытянется еще на голову, а то и больше. Скоро она станет взрослой девушкой. Разве что Маан не сделает какую-нибудь глупость. Она показалась ему угловатой, как будто сильно похудела. Черты лица заострились — так, как не бывает у обычных детей. Не ребенок — сжавшийся комок страха, едва способный оставаться в неподвижности. Когда Маан вошел, Бесс инстинктивно откинулась на спинку дивана, чтобы быть от него подальше. Ее затрясло — крупной сильной дрожью, как при виде чего-то по-настоящему опасного. И отчего-то Маан ощутил приступ стыда. Дочь не просто боялась его, она испытывала смертельный ужас только оттого, что находилась с ним в одном помещении. Гнилец. Вот каким Бесс будет его помнить. Безумное чудовище. Он никогда не сможет этого изменить, — понял Маан, и понимание это было настолько отчетливым и острым, что он даже пожалел, что Мунн не устроил засаду. Все было бы куда проще. Просто поднять револьвер и выстрелить. — Привет, Бесс, — поздоровался он через силу. Та не ответила — отвернув голову, спряталась за плечо Мунна, но по тому, как подрагивали ее плечи, Маан понял, что разговаривать с ней бесполезно. — Не бойся, — успокаивающе сказал Мунн, погладив девочку по голове, — Это не продлится долго. Так ведь, Маан? Он выглядел как добрый терпеливый дедушка, и этот образ не портил даже пистолет, который не дрожал в его руке. Оружие было снято с предохранителя, и Маан не сомневался в том, что Мунн легко пустит его в ход. — Все в порядке, родная, — развел руки в стороны Маан, — Я больше не Гнилец. Видишь меня? Я снова стал человеком. Но Бесс не подняла на него взгляда. — Гниль никогда не уходит, — задумчиво сказал Мунн, — Ты же знаешь это, Бесс? О, ты все понимаешь, верно? Люди, которых забирает Контроль, никогда не возвращаются. Потому что Гниль неизлечима, детка. От нее нет лекарства. И самое страшное — не те следы, которые мы видим снаружи, Гниль ужасна тем, что уродует человека изнутри. Забирает у него все человеческое и превращает в зверя, в чудовище с исковерканной психикой, которое не способно существовать без крови. Человеческой, конечно. Маану захотелось поднять револьвер и выстрелить в Мунна. Несколько раз. Так, чтобы его тело, в истерзанном пулями дымящемся костюме, завалилось на подушки, как потерявшая нити марионетка. Но ствол пистолета Мунна смотрел точно в живот Бесс. — Это ложь, — выдохнул Маан, чувствуя, как глухо звучит его голос, — Мунн врет тебе, малыш. Гниль — это страшно, но это вовсе не то, что он рассказывает. Я прошел через нее. И вышел человеком. Я не чудовище, и даже не похож на него, верно? — Гниль лицемерна, — продолжил Мунн, — И в этом ее опасность. Она подстраивается под человека, мимикрирует. Но даже в человеческой оболочке она — не человек. То, что ты видишь — не отец. Джат давно умер. Еще до того, как его обезумевшее тело, тронутое Гнилью, попыталось убить твою мать. — голос Мунна выражал самую настоящую печаль, — Я знаю, как тебе тяжело и думать об этом. Но скоро все закончится. — Я не чудовище… — нетвердо ответил Маан. Даже с оружием в руках сейчас он был беспомощен. — Сорок восемь человек. Они спустились за ним под землю, и ни один из них не вышел обратно. Это случилось пять дней назад, Бесс. Когда я побывал там, то подумал, что ничего более ужасного никогда не видел. А я работаю в Контроле половину жизни. Он не просто убивал людей, а терзал их, как дикое животное, рвал в клочья, отрывал им руки и ноги. Слушал стоны умирающих и получал от этого удовольствие. Сорок восемь жизней за один день. Смог ли бы такое сотворить человек? — Перестань, — не выдержал Маан, — Зачем ты это делаешь, Мунн? Тебе мало уничтожить мое тело, хочешь выжечь даже память обо мне у ребенка? Сделать так, чтобы она вздрагивала всякий раз, когда вспомнит своего отца? Мунн пожал плечами. — Это правда, и тебе она известна. И я не помню, чтобы мы переходили на ты. — Да пошел ты! Я абсолютно чист. Гниль покинула меня. — Гниль никогда не исчезает, она лишь может приобрести другую форму. Но мы разберемся с этим. Как ты и просил, я здесь один. Я знаю, не верится, но это действительно так. Иначе мне не пришлось бы пользоваться этим примитивным инструментом, — Мунн с искренним отвращением посмотрел на пистолет в собственной руке, — Мне пришлось пойти тебе навстречу, надеясь лишь на то, что твое благоразумие не изменит в последний момент. — Конечно. Договор. — Да, договор. Посмотри на стол. Глупо было опасаться ловушки, но Маан не сразу позволил себе повернуть голову. На невысоком кофейном столике, где Кло обычно сервировала ужин, лежала маленькая, с детский палец размером, ампула с металлическим колпачком автоинъектора. Маан машинально взял ее. Внутри была желтоватая маслянистая жидкость. — Снотворное? — спросил он. — Да. Сильный транквилизатор. Прикладываешь к руке, нажимаешь на кнопку, засыпаешь. Очень просто. Так мы и закончим наш разговор. Ампула была легкая, почти невесомая. Ее металлический торец со скрытой иглой маняще поблескивал. Наверное, он даже не успеет ничего почувствовать, только короткий укол жала — а после ничего больше. Ничуть не страшно. Как маленькая смерть. Он умирал уже не один раз. — Кажется, ты не спешишь, — заметил Мунн, наблюдавший за ним, — Не очень красиво с твоей стороны, Маан, мог бы быть повнимательнее к старику. У меня уже затекла рука держать эту штуку. — Тебе придется потерпеть еще какое-то время. — Ладно. Знаешь, я ждал так долго, что несколько минут уже вряд ли что-то изменят. Я не отвлеку тебя, если буду говорить?.. Я старик и люблю поболтать. Мне кажется, я знаю, о чем ты думаешь, Маан. — Неужели? — Но Мунн не отреагировал на сарказм. — Ты ведь пришел не выполнять мои условия, а убить меня. И сейчас крутишь в руках ампулу, пытаясь усыпить бдительность. Это глупо, Маан. Что дальше? Выстрелишь? Знаешь, мне кажется, что, если бы ты попробовал, тебе бы это удалось. Я дал бы себе не больше двадцати шансов из сотни, на то, что успею прежде выстрелить в твою дочь. Мунн говорил отвлеченно и спокойно, словно рассуждал в этот момент о какой-то интересной, но не очень важной логической задачке. Он даже почти не смотрел на Маана, увлеченный своими мыслями. Маан в этот момент подумал, что старик не просто опасен, он — самый страшный человек на этой планете. И ему не нужно оружие для достижения любой своей цели. — Допустим, ты улучил такой момент. Стреляешь и успеваешь раньше меня. Я умираю, — Мунн даже закатил глаза, изображая смерть, — А дальше, Маан?.. Вы с Бесс уходите отсюда. Я не лгал, никакой засады нет. Легко покинете этот дом и скроетесь в любом направлении. Даже если Бесс согласится с тобой уйти, в чем я очень сомневаюсь… Ты стар, Маан. Сколько у тебя времени осталось — полгода, год?.. Ведь ни один врач в этом городе не пустит вас на порог. Издохнешь, как старый бродячий пес. Думал об этом? Что тогда будет с Бесс? Внутренности противно сжались. Маан катал ампулу в ладони, незаметно перенося вес тела и напрягая правую руку с зажатым в ней револьвером. Напрасно он дал Мунну возможность заговорить. Слова и были его оружием. В отличие от пуль, они разили точно в цель. Как правило. — Она будет лишена социального класса и, когда ты протянешь ноги, окажется одна на улице. А ей всего пятнадцать лет — скорее ребенок, чем девушка. Что с ней будет, Маан? Ты был достаточно смел, чтобы прийти с намерением убить меня, так наберись же смелости и ответь теперь сам себе. Что будет с твоей дочерью? Сколько она протянет, и на что будет похожа ее жизнь? — Замолчи, Мунн. — Иначе выстрелишь в меня? — старик кисло улыбнулся, переложив пистолет в другую руку, — Ну, давай. Тогда узнаешь ответ даже быстрее, чем того хочешь. Я расскажу тебе, что будет с Бесс. Она проживет еще года два — если ей достаточно повезет. Станет проституткой — ведь это единственная для нее возможность не умереть от голода. В свои семнадцать она будет похожей на старуху умирающей развалиной. Знаешь, что с ней случится в конце концов? Ее бросят подыхать в очередных руинах. Она будет звать смерть, потому что последние часы ее жизни будут невыносимы, и та будет казаться желанным избавлением. Но тебя не будет рядом, Маан. Ты даже не увидишь этого, ведь уже будешь мертв. Хочешь поспорить? Нет?.. Правильно — понимаешь, что я прав. Правда — самое коварное и подлое оружие, Маан. Оно не допускает возможности парировать. Ложь куда гуманнее… Итак, что ты думаешь об этом? — Я думаю, что если бы застрелил тебя сейчас, то спас Луну от самого отвратительного чудовища из всех, что когда-либо обитали на ней. — Звучит достаточно лестно из уст Гнильца, — сказал Мунн и добавил, — Брось пистолет, пожалуйста, на пол. Положение было удачное, автоматически прикинул Маан, дистанция — три шага, и Мунн сидел, развернувшись, представляя из себя отличную мишень. В такую не промажешь, даже с закрытыми глазами. По пальцам прошел легкий зуд вроде электрического тока. Это было так просто. Мгновение — револьвер разрезает податливый воздух, поднимаясь, и вот уже смотрит в лицо Мунну. Еще одно — в запястье ударяет неровный хлопок отдачи… Мунн, точно читая его мысли, даже немного опустил свой пистолет и сидел улыбаясь. «Стреляй, — приглашал он, — Давай же, Маан. Это же так просто». Усмехнувшись, Маан положил револьвер на пол и пнул ногой в его сторону. Тот, глухо прошуршав о деревянный пол, остановился аккурат у ног Мунна. — Молодец, Маан, — старик одобрительно кивнул, отталкивая револьвер ботинком, — Теперь ампула. Все честно, как мы и договаривались. Как видишь, спорить с правдой совершенно невозможно. Кто-то другой, более дерзкий и менее умный смог бы. Например, Геалах. У парня было редкое интуитивное чутье, и хватка бультерьера, но ему недоставало рассудительности. С тобой проще. Ты способен понимать, даже в той ситуации, когда это понимание не приносит ничего хорошего, и гораздо проще обмануть себя какой-нибудь глупой иллюзией. Я уважаю в тебе это качество. — Где гарантия, что с Бесс будет все в порядке? — прямо спросил Маан. Мунн удивился. — Гарантия? Я сам — гарантия. Я уже сказал, что, если ты примешь мои условия, я сделаю для Бесс, все, что в моих силах. Или ты думаешь, что, заполучив тебя, я откажусь от своих слов и брошу Бесс, просто из врожденной подлости?.. Не будь дураком. Помощь ей не будет стоить мне ничего. И я окажу ее, как и обещал. Мои подчиненные, что остались, должны видеть, что семья их товарища и коллеги не будет брошена. Это будет для них значить, что и их семьи, в случае их смерти, не останутся без прикрытия; их дети не погибнут, а жены не будут побираться. Бесс, как и прежде, сидела без движения, уткнувшись в плечо Мунна, но теперь перестала дрожать, замерла, точно окостенела. Возможно, она сейчас даже не слышала того, о чем они говорили. Маан подумал, что лучше бы не слышала. «Все в порядке, малыш, — сказал он мысленно дочери, — Твой отец часто валял дурака, но не в этот раз. Больше я не стану для тебя источником неприятностей». — Пусть так и будет, — сказал Маан, — Но перед тем, как я… засну… Не хочешь ли узнать немного моей правды? — Пожалуйста, — Мунн сделал приглашающий жест, — Ты же знаешь, я всегда готов тебя выслушать. Маан усмехнулся. — Не уверен, что эта правда тебе понравится. Дело в том, что внутри меня вы ничего не найдете. Я полностью чист. Возможно, какие-то остаточные деформации костной ткани или кровеносной системы… И то вряд ли. — Мы уже говорили об этом, — напомнил Мунн немного нетерпеливо, — И пришли к выводу, что твое тело найдет, о чем нам рассказать. Главное — уметь спрашивать. А мои ребята из лаборатории умеют. — Дело даже не в этом. С сегодняшнего дня Гниль ничего уже не расскажет. Знаешь почему? Потому что ее больше нет. Маан подумал, что Мунн удивится, но тот не переменился в лице. — Если ты решил сболтнуть глупость, просто чтобы затянуть время, могу сказать, что это не лучшая из твоих затей. — Нет, я играю честно, Мунн. Ты сам говорил, что правда — самое неприятное оружие. Просто сейчас испытаешь это на себе. Гнили нет, Мунн. Она ушла. Как тебе такая новость? — Вздор, — устало ответил старик, покачивая пистолетом, который как будто оттягивал ему руку, — Остановимся на этом. — У покойного Геалаха была одна интересная теория, — сказал Маан, — Не знаю, говорил ли о ней тебе: он считал, что Гниль — это не болезнь. — Спасибо, я знаю. Теория Геалаха, что Гниль — это форма инопланетного разума, даже не оригинальна, ее выдвинули еще в первые годы после выявления Синдрома Лунарэ. Смелая мысль и не лишенная… изящества, я бы сказал. Но больно уж нелепая. — Только если пытаться загнать Гниль в рамки привычных человеку представлений об окружающем мире. Но Гниль — нечто за пределами любых рамок, и она не раз это доказывала. Знаешь, в чем причина? Самоуверенность, — Маан сделал паузу, чтобы перевести дыхание, — Проклятая человеческая самоуверенность, это ведь так знакомо. Человек покорил Луну, но он нашел здесь нечто большее, чем то, на что рассчитывал. А точнее, это оно нашло человека. — Патетика, — сухо парировал Мунн, — Не понимаю, что ты хочешь этим сказать. — Встретив Гниль, человек ни на секунду не допустил возможности, что перед ним нечто настолько превосходящее его могуществом, что по сравнению с ним он не сильнее предприимчивой, дерзкой и наглой мошки. Это подорвало бы его слепую самоуверенность в собственных силах — источник всех его поступков. Куда проще было бы предположить, что Гниль — это болезнь. Да, сложная, опасная, непонятная, но всего лишь болезнь, одна из тысяч других. Просто новая неизученная форма, не более того. Мы даже придумали Санитарный Контроль, чтобы подчеркнуть это. — Слишком много слов. Я начинаю уставать. — Ты понимаешь, куда я клоню, но не хочешь услышать правды. Это естественно, ведь именно ты был тем человеком, который все начал. Человеком, чья самоуверенность стала центром тяжести и, в конечном итоге привела ко всему этому, — Маан обвел рукой комнату, — Ты не хотел услышать правды, потому что она противоречила бы тому, во что ты верил всю жизнь. Не переживай, это не твоя ошибка, это типичное свойство всех людей. Я осознал его, когда был… в другой форме. Геалах говорил, что Гниль — это разум, который забавляется с человеком, как ребенок бездумно мучит игрушки. Простая механическая, бесцельная разрушительная работа. — И ты хочешь сказать, что Гэйн был прав? — Я слышал Гниль, — ответил Маан просто, — Я, единственное существо пятой стадии. Она говорила со мной. Я слышал ее голос. Это было в тот момент, когда оказался внутри кокона. Я почувствовал ее присутствие, так ясно, как сейчас ощущаю твое. — Галлюцинации, только и всего. Расстройство психики у Гнильцов подобного уровня должно протекать весьма бурно, и очень странно, что ты сохранил хоть какое-то подобие разума. — Ты опять пытаешься все упростить и зажать в привычную схему, — Маан не сдержал улыбки, — И опять корень в твоей самонадеянности. Гниль — это не болезнь, Мунн. Это… я не знаю, что это такое. Что-то настолько огромное и сложное, что можно сойти с ума, ухватив лишь одну самую мельчайшую крошку. Ты ведь знаешь, что все Гнильцы сумасшедшие?.. Атрофия нервной ткани и все такое. Они просто не способны понять сущность Гнили и ее истинное значение. — А ты, значит, понял? — едко спросил Мунн. — Я не понял и одной тысячной из того, что почувствовал. Но да, можно сказать, что я ощутил близкое дыхание Гнили. Не знаю, почему именно я. Подозреваю, не в последнюю очередь сказался твой эксперимент. Да-да, эта идея про нейтрализацию блокирующей части вакцины. Возможно, именно это помогло мне. Фактически, более тридцати лет я был частично адептом Гнили, хоть и служил против нее. Я был искусственно инфицирован, при этом оставаясь человеком. Это стало своего рода амортизатором, который позволил мне не рехнуться, когда Гниль завладела уже всем моим телом. В некотором роде я оказался подготовлен. — Это бред разума, Маан. Ничего более. — Я был единственным человеком, который ощутил Гниль в ее истинной форме, — сказал Маан, — И понял, что по сравнению с ней, мы даже не муравьи. Ты можешь называть ее как угодно — инопланетным разумом, божеством или еще чем-то. Суть в том, что она непознаваема нами, людьми. Но она очень хотела познать нас. — Вот как? — Да. Все, чего желала Гниль — досконально разобраться в человеке. Он был для нее примитивным, но диковинным одноклеточным существом. Представь себе ученого, который, вооружившись микроскопом, копошится в геноме какой-нибудь мушки-дрозофилы. Гниль, по большому счету, занималась тем же. Она исследователь, Мунн, самый упорный и любопытный во Вселенной. — Кажется, ты сказал, что человек несоизмеримо примитивнее ее, — нахмурился Мунн, — Долговато же она в таком случае копалась с нами, а? Почти полвека. — Наше тело не представляло для нее никакой сложности. Да и особого интереса, пожалуй, тоже. Примитив. Инфузория. Но вот наш рассудок заставил ее задуматься. К нему она не сразу нашла подход. Разум — слишком хитрая штука, это не сундук, который откроешь, просто подобрав подходящий ключ. Нельзя изучить ум, который не настроен на контакт, на восприятие нового, на открытость. Человек оказался настолько несопоставим с тем, что являет собой Гниль, что никакого общего языка не могло существовать — он просто сходил с ума и превращался в полоумное чудовище. Представь себе дикаря из каменного века, над которым зависает сияющий ослепительными прожекторами вертолет с мегафоном. Он просто тронется умом, не сумев даже понять, что же видел на самом деле. Мы — это дикари, Мунн. Больно с этим смириться? Но так и есть. Сколько «четверок» было в вашей лаборатории? Шестьдесят? Семьдесят? — Шестьдесят три, — кратко ответил Мунн, — За тридцать лет. Ни один из этих Гнильцов не выжил. — Разумеется. Их сознание оказалось необратимо повреждено встречей с Гнилью, и она не посчитала нужным сохранять бесполезные тела. Но теперь она ушла. Можно сказать, что она выполнила все, что пожелала здесь. — Закончила с человеком? — язвительно спросил Мунн. Он уже не был так безэмоционален, как в начале, и по тому, как потемнел его взгляд, было видно, что этот разговор не прошел для него впустую. — Можно сказать и так. И она собрала вещички. Здесь ей больше нечего делать. — На Луне тысячи Гнильцов. Если ты веришь, что все они исчезнут… — Я не знаю, что с ними будет. Это — объект уже законченного эксперимента. Сомневаешься в этом? Возьми войсаппарат, Мунн. Позвони своим ребятам в лабораторию. Сколько там Гнильцов? Не меньше сотни, наверное. Тебе ведь постоянно нужна свежая плоть для опытов… Ты ничем не лучше Гнили, только куда примитивнее… Позвони. Узнай, как они себя чувствуют. — Я не собираюсь потворствовать твоим навязчивым идеям, Маан, — вздохнул Мунн, — Ты и так получил больше времени, чем того требовалось. Используй инъектор и закончим это. Сейчас. Ствол его пистолета качнулся, уставившись в лицо Бесс. — Может, ты просто боишься? — спросил Маан, чувствуя, как по спине течет ледяной пот, — Страшно узнать, что я прав? Самоуверенность — твоя ахиллесова пята, Мунн. — Замолчи, Маан. Я больше не буду слушать этот вздор. — Просто позвони и спроси, как чувствуют себя подопечные. Что ты теряешь? — Если бы в состоянии моих, как ты выразился, подопечных произошло какое-то изменение, я узнал бы об этом, в течение получаса. — Ты был слишком занят, гоняясь за мной, Мунн. А твои ребята сейчас должны быть перепуганы до сумасшествия и сбиты с толку, чтобы осмелиться сообщить об этом в такой серьезный момент. Ты ведь, конечно, сказал не отвлекать тебя, отправляясь на охоту за мной? На лице Мунна появилось сомнение. Или что-то, очень похожее — подобного выражения Маан не видел ни разу за все годы, что служил в Контроле. — Это глупость, ты просто хочешь затянуть время и… — Страх. Ты чувствуешь его сейчас, Мунн?.. Это особенный страх: страх не оправдать своих надежд. Оказаться неправым. Типично человеческая черта. — Черт с тобой… Мунн, не отпуская пистолета, запустил свободную руку в карман и вытащил миниатюрный войсаппарат. Номер, который он набрал, был очень коротким. — Мунн. Два, тринадцать, сорок четыре, семнадцать, три, вереск, — отрывисто сказал он в трубку, не спуская глаз с Маана, — Соединить с четвертым сектором. Да. Прием. Это Мунн. Доложить о текущем состоянии. Да, включая все подуровни. Трубка начала что-то говорить, но Маан не различал слов — это было похоже на приглушенный звон мошкары, заточенной в пластиковую коробку. Но Маану и не требовалось слышать их. Он видел лицо Мунна. Оно менялось. Сперва застыло, как восковая маска, отчего губы показались еще более тонкими и морщинистыми, чем обычно. Потом нижняя челюсть едва заметно задрожала. Мунн смотрел в пустоту перед собой и казался бездушной куклой со стеклянными пуговицами вместо глаз. Если бы Маан сейчас вытащил из его руки пистолет, он мог бы даже не заметить этого. — Повторите… — прошелестел Мунн, дряхлея и рассыпаясь на глазах, — Повто… Нет. Не могли упасть! Проверьте третий раз! Я… Черт возьми, как… Почему мне не… О Господи. Нет. Нет. Какой-то вздор. Что?.. — трубка продолжала звенеть растерянными голосами, и по омертвевшему взгляду Мунна, бессмысленно бегающему из стороны в сторону, Маан понял, что трубка спрашивала, что делать, — Я… Объявите ситуацию четыре-восемь. Полный карантин. Отключить третий уровень. Совсем. И… Не знаю. Да, черт возьми! Сделайте это! А, впрочем… Плевать. Ждите меня. Отбой. Когда он выключил войсаппарат, то казался постаревшим лет на десять. Затуманенный взгляд не сразу сфокусировался на Маане. Он больше не был ясным и чистым, пронзающим насквозь, его заволокла растерянная старческая пелена. Точно они покрылись коркой толстого полупрозрачного льда. — В лаборатории что-то страшное, — сказал он очень тихо, — Какая-то эпидемия… Мы потеряли восемьдесят четыре процента Гнильцов. Они умирают, — он вдруг поднял взгляд на Маана, и тот даже вздрогнул, встретив его, — Умирают, Маан. Жизненные показатели падают. Никаких внешних проявлений. Как будто… — Как будто кто-то выключает их, — подсказал Маан, — Нет, я не знал, что все произойдет так. Но ничуть не удивлен. Гниль — аккуратный исследователь, и еще она чистюля. Она умеет прибирать за собой остатки своих опытов. Не думаю, что умрут все. Только те, чей разум уже поврежден. Остальные, скорее всего, вернутся к нормальному существованию. Как я. — Невозможно. Это ошибка. — У Гнили нет ошибок. Твои лабораторные препараты пропали, Мунн. Впрочем, не переживай так. В конце концов, это ведь не самое страшное. — Не самое… — голос Мунна треснул, — Это плоды многолетних экспериментов! Это наша биологическая база! Это… — Подумай о другом, — вкрадчиво сказал Маан, вертя между пальцев ставшую теплой капсулу, — Закончилась не только Гниль. Закончились вы, господин Мунн. Кто ты теперь, ты и твой Контроль, самая могущественная частная армия на планете, свора натасканных псов?.. Вы все — тлен, оборудование, в котором больше нет нужды. Да, Мунн, Гниль больше не вернется. Кем останешься ты? Охотником в пустыне? Полагал, у тебя есть власть? Скоро ее не станет, и даже быстрее, чем ты думаешь. Лицо Мунна побагровело, как от удушья, ноздри раздулись, на скулах выступили желваки, желтоватые и твердые, как камни. Мунн тяжело дышал, уставившись на него, но Маан уже не мог остановиться. — Люди очень быстро поймут, что Контроль бесполезен и беспомощен. И он исчезнет, так скоро, что через год уже никто не сможет вспомнить, был ли такой. Люди, которых ты недавно считал своими должниками и вассалами, уже через несколько дней, как только информация, что случаи Синдрома Лунарэ таинственным образом прекратились, подтвердится, ударят тебе же в спину. Ты знаешь, что такое власть, Мунн, и хорошо знаешь. Слабого съедают первым. И тебя съедят. Без твоего козыря, «купированной нулевой», без этой индульгенции ты бессилен. — Ты… ошибаешься, Маан, — процедил Мунн сквозь плотно сжатые зубы. Пистолет в его руке шатался, на лбу выступили росинки пота, — Я… почти сорок лет… Они никогда… Сам господин президент… Ложь, это все ложь, я не знаю, как ты… Он больше не был всесильным Мунном, сжимающим в могущественных острых пальцах всю Луну. Это был напуганный, трясущийся от страха и предчувствия старик, жалкий, осунувшийся, дрожащий. — Ты сделал меня объектом эксперимента, а погубил сам себя. Не правда ли, в этом есть определенная ирония? Впрочем, ты, кажется, сейчас не в том состоянии, чтобы оценить всю ее прелесть. Можешь подумать о другом, — Маан приблизился к нему на шаг, и старик отскочил в сторону, точно к нему подобрался призрак, — Ты проиграл. Мне даже жаль тебя несмотря на то, что ты причинил лично мне и моей семье. Зато я достался тебе, Мунн, я целиком и полностью твой. Собственность Контроля. Главный приз. Можешь разрезать меня заживо на тысячу кусков — от этого уже не будет никакого толку. Ну так бери меня, вот я. Охота закончена. Чувствуешь победу?.. Мунн рухнул в кресло. Его лицо пошло пятнами и исказилось в какой-то жуткой судорожной гримасе — как будто мимические мышцы, утратив контроль со стороны мозга, начали хаотично сокращаться, образовав какое-то подобие звериного оскала. Взгляд Мунна был страшен: горящий ледяным белым огнем, недвижимый, мертвый, он бесцельно блуждал, проходя сквозь Маана. — Бесс! — Маан повернулся к дочери, — Эй, малыш. Послушай. Наверное, она ничего не слышала из того, что было сказано. Страх парализовал ее, лишив сил. Маан заглянул дочке в лицо и увидел лишь мертвенную снежную равнину с двумя бездонными провалами. Совершенно недетские глаза. Это выглядело жутко, но Маан чувствовал, что Бесс ощущает его присутствие. — Слушай, у нас есть минутка… Знаешь, нам порой было как-то сложно. Твой отец всегда был дураком. И закончилось глупо. Я хочу сказать, что мне жаль маму, я не желал этого. Так получилось. Я… всего лишь человек. Глупый, слабый, бесконечно самоуверенный. Не вспоминай меня. Знаю, что тебе будет неприятно. Это ничего, это… Скорее всего, мы больше не увидимся. Сейчас я просто усну, а дядя Мунн заберет меня к себе. И я буду слишком занят, чтобы приходить к тебе. Да ты, думаю, и не захочешь этого. Ерунда все это, пустое, глупости… Маан выплескивал что-то бессвязное, сам не понимая смысла. Он знал, что времени осталось совсем немного, и ему д о лжно успеть сказать что-то очень важное, то, что всегда хотел, но не мог найти нужных слов. Те вились вокруг вихрем потревоженных, поднятых порывом ветра снежинок. Под куполом не бывает снега, здесь нет неба и не может быть зимы. Снег идет на Земле. Маан не знал, где именно и когда. Но наверняка он идет на Юконе. Старый Бэнт Менесс перед смертью говорил ему про Юкон. Это где-то на Земле. Маан никогда не был там, но почему-то был уверен, что там очень тихо и спокойно. Ему необходимо такое место, чтобы, наконец, отдохнуть. Нужна целая вечность тишины и спокойствия. Выстрел грохнул так неожиданно, что показался Маану взрывом — небольшим, но оглушительным, сотрясшим гостиную. Остро потянуло паленым, даже в горле запершило от знакомого запаха. Сгоревший порох, тлеющая ткань и что-то еще, сладковатое до приторности, едкое, и тоже очень привычное. Поворачиваясь, Маан уже знал, что увидит. Мунн лежал, откинувшись на спинку кресла, и выглядел стариком, которого внезапно разморил сон. Сейчас он отчего-то казался меньше, чем прежде, точно его тело в своем строгом костюме съежилось, усохло. Глаза затухали, они смотрели не столько на Маана, сколько сквозь него. В груди дымилась маленькая рваная дыра. — Мунн! — Маан схватил его за костлявую тонкую руку, нащупывая пульс, — Что же ты… Проклятый старик… На лице Мунна появилась тень какого-то чувства, а взгляд стал задумчивым, устремленным в пустоту. Так, будто в эту минуту ему в голову пришла важная мысль, которую он спешил додумать и ощутить до конца. И она настолько зачаровала его, что ничего остального тот уже не видел и не чувствовал. Через несколько секунд все было кончено. Маан выронил его руку, и та шлепнулась на подлокотник, как мертвая жаба. «Ты забрал то, что у него было, — сказал голос, которого Маан уже давно не слышал, — Единственное, что у него было. Так, чего ты ожидал? В конце концов, он был всего лишь человеком». Мертвый Мунн — это было так противоестественно, что разум отказывался воспринимать его в этом качестве. Человек, который мог держать в своих руках целую планету, теперь лежал неподвижно, задрав голову с острым подбородком, ощерив в неприятной ухмылке оскаленные зубы. Сейчас это была пустая, быстро коченеющая оболочка. Не выдержал правды, которую считал своим собственным оружием. Надо было уходить. Бесс придется оставить здесь, брать ее с собой, обрекая на описанные стариком м у ки, Маан не мог. Он просто позвонит в Контроль и скажет о ней. Мунн должен был оставить распоряжения. Контроль — большая, живучая тварь. Даже лишенная головы и смысла, она протянет как минимум несколько месяцев. Уклад и привычки меняются медленно — прежде, чем люди поймут, что Гнили больше нет, пройдет много времени. Страхи всегда уходят неохотно. Зря Мунн ушел — вот так. Возможно, у него даже был шанс умереть своей смертью, сидя в привычном ему кресле главы Санитарного Контроля. Он просто не хотел затягивать агонию. Всегда был умен — умнее многих на Луне… Значит, уйти. Выйти из дома — на этот раз уже навсегда. Сколько Мунн обещал ему?.. Пару лет? Возможно, у него не будет и этого. Слишком стар, слишком устал. Такие не выживают на улицах. Но все уже неважно. Он как-нибудь позаботится о себе. Возможно, проще будет отойти на несколько кварталов, засунуть ствол в рот — и закончить все это одним нажатием пальца. Так будет лучше. Любая охота рано или поздно кончается. Главное, чтобы Бесс была в безопасности. Он должен сказать ей. Найти те слова, которые не мог подобрать раньше. Объяснить ей что-то важное. Самое важное. Перед тем как уйти навсегда. — Бесс, — сказал Маан, распрямляясь, — Знаешь, наверное, лучше… Что-то с силой ударило его в спину. Точно кто-то, коротко размахнувшись, загнал в нее тяжелый стальной костыль. Кажется, Маан услышал хруст собственных костей. Должно быть, он на мгновение потерял сознание — когда открыл глаза, оказалось, что он лежит на полу. Хотя он не помнил, чтобы падал. Тело было невероятно тяжелым, на него опять накатила волна сонливости, но не прежней, испытанной им под землей, какой-то новой, иной. Захотелось закрыть глаза, и провалиться в сон без сновидений — бесконечную черную бездну. Пол под руками оказался мокрым. Это удивило его — почему?.. Стальной костыль в спине не пропал, напротив, при каждом движении он раскалялся, выжигая в легких воздух, заставляя тратить много сил на такое простое действие. Слишком устал. В этом все дело. Он так давно не отдыхал. Всю жизнь. Ему надо просто хорошенько отдохнуть, вот и все. Тогда сразу станет легче. Слишком много событий случилось за последнее время. Он перевернулся на спину и упал — руки вдруг не захотели повиноваться, обмякли, стали безобразно слабыми. Тело отказывалось ему служить. Старое, уставшее тело. Что-то красное на полу. Липкое, кажущееся горячим. Он не мог найти его источника. Но сейчас и это казалось ему неважным. Нужно было что-то сделать. Что-то значимое. Он должен был сказать о чем-то Бесс. Но мысли стали путаться, сталкиваться друг с другом. Их вдруг оказалось очень много, все они были тяжелыми, как свинец, гудящими, непослушными. — Бесс! Стальной костыль, засевший в спине, провернули, да так, что даже позвоночник заскрипел. Но он должен был увидеть ее. Увидеть и сказать. Сказать… Маан поискал ее взглядом, но не сразу увидел. Диван, на котором она сидела, был пуст. Дочь стояла посреди комнаты, и ему вдруг показалось, что за эти несколько минут Бесс выросла, стала взрослой. Наверное, из-за того, что, нависая над ним, она казалась выше, чем прежде. Но было и что-то в ее лице. Что-то, чего не бывает у детей. Наверное, глаза. Взгляд у нее был чужой, незнакомый. Взгляд взрослого человека. Полный животного ужаса. В руке у нее был старый револьвер Чандрама. Она держала его легко, прижав к бедру, как какую-нибудь простую детскую игрушку. «Повзрослела, — подумал Маан с сожалением, глядя на нее, — А я даже не заметил. Так всегда бывает с детьми». Она могла добить его, но почему-то не делала этого. Хотя по тому, что револьвер сидел в ее руке как влитой, даже не дрожа, было видно, что выстрел дастся ей без особого труда. Но она не стреляла. И Маан вдруг понял почему. Она была в шоке, растеряна. Страх овладел ей настолько, что подтолкнул на выстрел в страшного Гнильца, но глаза ее видели сейчас не чудовище, а собственного отца, и попытка осознания того, что произошло, ввело девочку в ступор. Маан попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло — лицо стало непослушным, чужим. — Бесс… — повторил он. Получилось так тихо, что, должно быть, она и вовсе его не услышала. Потом боль исчезла. Мир стал расплываться, теряя четкость линий и цвет, знакомые много лет предметы начали превращаться в зыбкие пятна. Еще было тяжело дышать — воздух, который он с трудом набирал в грудь, не насыщал, был теплым и сухим. Темнота уже была рядом, Маан чувствовал ее присутствие. Она готова была упасть на него тяжелым непроницаемым бархатом и скрыть от мира. Ждала, когда он будет готов к этому. «Я так и не сказал Бесс, — подумал он с грустью, — Не нашел слов». Сейчас он уже не знал, что собирался ей сказать и о чем. Помнил лишь ощущение упущенной возможности. И это было единственное, о чем он сожалел, ощущая, как тело погружается в стылую, невидимую снаружи, тень, которая разрасталась в его внутренностях с каждой секундой. Мир расплылся до такой степени, что единственное, что он видел — лицо Бесс. Но сейчас все остальное Маана и не интересовало. Он попытался собрать оставшиеся силы. Их оказалось так мало, что не хватило бы и на то, чтобы пошевелиться. Но их могло хватить на несколько слов. По крайней мере, он должен был попытаться. И у него получилось. — Прости… — прохрипел Маан, — Прости меня, малыш. Мир поблек и стал медленно гаснуть, делаясь тусклым, прозрачным и пустым, как наполненный кристально чистым воздухом огромный стеклянный шар. Маан вдруг ощутил, как в этой пустоте зарождается что-то новое, какое-то невидимое течение, которое увлекает его глубже и глубже, в непроглядную темную топь, заполняющую его мысли. Там за ней тоже что-то было, что-то очень важное, что-то, что он должен будет понять и почувствовать. Возможно, там его ждет новый мир. В котором он, наконец, сможет отдохнуть. Маан закрыл глаза.

----------