Глава 1

Артём

Новый две тысячи шестой год уже вовсю набирал обороты, и я вдруг понял, что не уделяю должного внимания важной части плана. Деньгам. Уделяю, конечно, но не тот уровень внимания, который они требуют.

Мессенджер рос, IT-контора приносила стабильно, штат я расширил, офис обжил. А вот стратегический резерв — уже сильно больше миллиона, включая ставочные и заработанные в бизнесе, — так и лежал мёртвым грузом на обычном счёте и на вкладе в банке. Проценты капали смешные, инфляция их подъедала, и всякий раз, открывая личный кабинет в веб-версии, я чувствовал лёгкое раздражение человека, который знает будущее до цифры, но пока внедряет свои знания в реальную финансовую жизнь чуток медленно, вразвалку.

Свободные деньги, конечно, тоже нужны были. Акции, биткоин — я копил, не покладая рук. Но пришло время делать и более смелые шаги из «взрослой жизни», чем просто аккумулировать деньги у себя на банковских счетах. И первым пунктом в моём списке стояли акции Apple.

Привет, Андрей… В смысле — привет, Стив Джобс.

Я помнил порядок цифр. Помнил айфонное лето две тысячи седьмого, после которого бумага попёрла вверх, и всё, что было потом, — расколы, множители, десятилетие роста. Взять сейчас и держать. Со ставкой на то, что в следующем году эта заварушка и начнётся. Но и даже если позже — её всё так же возглавлял Джобс. И айфоны — это вопрос времени. Ближайшего времени. Беспроигрышный варик. И действовать нужно, пока относительная тишина. Проще некуда.

Проще некуда — это в моей прошлой жизни, где акции покупались с телефона за минуту. А в Тюмени две тысячи шестого купить американские бумаги оказалось квестом с боссами и минами.

Я потратил почти две недели на телефонные звонки и беготню. Обзвонил местные инвесткомпании — большинство пожимали плечами: «Только российские бумаги, доллар РТС, вексели». Выход на зарубежные площадки был экзотикой. Наконец через одного знакомого Виктора, моего продажника, вышел на брокерскую контору, у которой был договор с российской «дочкой», а у той — доступ к американскому рынку через цепочку посредников. Долго, муторно, с кучей бумаг в трёх экземплярах, заполняемых от руки.

Менеджер в конторе, парень чуть старше моего нынешнего тела, в костюме на размер больше нужного, долго не мог взять в толк, зачем мне сдался какой-то Apple.

— Вы точно в этих бумагах уверены? — спрашивал он, листая мою заявку. — Компьютерная фирма, американская. Волатильная, риски. У нас люди в «Газпром» и «Лукойл» вкладываются, там понятно, нефть. А это что? Плееры какие-то делают, слышал.

— Плееры, — согласился я. — И компьютеры Macintosh. Мне нравится, как они стратегически мыслят. Считайте это капризом.

Он пожал плечами — каприз клиента с живыми деньгами святое дело — и оформил поручение. Я чуть не заржал ему в лицо. Знал бы этот парень в мешковатом пиджаке, какой каприз он сейчас проводит через свои бланки. Через двадцать лет за эту «компьютерную фирму, что плееры и компы делает» люди будут драться. Но я держал скучную морду удачливого дурачка, роль отработанная.

Открыл брокерский счёт. Открыл валютный, прошёл через процедуру валютного контроля, объяснил происхождение средств — законный задекларированный выигрыш, доход с бизнеса, документы на руках, налоги уплачены. Никаких вопросов, всё чисто. Конвертировал часть резерва в доллары по грабительскому курсу сорок два с копейками, оформил поручение на покупку. Комиссии кусались, спред был безбожный, всё делалось медленно и через людей, каждый из которых норовил урвать свой процент.

Но я это сделал. И вот, в феврале две тысячи шестого, на моём счёте лежал добротный пакет акций Apple, купленный по цене, от которой человек из две тысячи двадцать шестого захлебнулся бы слюной. Я смотрел на выписку и тихо радовался, как ребёнок, спрятавший конфету на потом. Мелочь, а приятно. Один кирпич в фундамент будущего состояния лёг.

Следом по плану канал под остальное — акции про запас, подготовку к обвалу восьмого, крипта — всё в силе, но это была работа не на один день, и я отложил её в очередь.

А потом позвонил Миша. Охранник который.

Вечер, буднично, я как раз доедал разогретые Леной макароны по-флотски и смотрел вполглаза какую-то ерунду по ящику. Определился знакомый номер, я снял трубку, ожидая обычного условного «чо-каво».

Но по голосу сразу понял — не «чо-каво ».

— Артём, слушай сюда, — сказал Миша ровно и коротко. — Ты по конторе всё. Забудь. Вот эти твои визиты айтишные. Туда больше не ходи. Совсем. Там шляпа. Если будешь нужен — тебя вызовут.

И повесил трубку.

Я сидел с телефоном у уха, ошеломлённый, и макароны во рту вдруг стали безвкусными.

Мишу я знал достаточно, чтобы прочитать это верно. Спокойный профи. Весельчак, правда, но лишнего не скажет, панику не разведёт. Если он предупреждает вот так — сухо, заранее, без объяснений, — значит, дело серьёзное. Значит, контора Тагира легла под колпак на финальной, неоперабельной фазе. Значит, там уже ничего не спасти, и делать мне рядом с этим нечего — только под волну попасть.

Я отставил тарелку с остатками. Аппетит пропал.

— Ты чего? — Лена подняла глаза от глянцевого журнала для девушек.

— Да так.,. По работе. Один корпоративный объект отвалился, — сказал я. Шероховатости в работе у них там какие-то.

Она пожала плечами, вернулась к чтению. А я весь вечер прокручивал в голове всё, что только можно, даже немного параноидально: не наследил ли, не осталось ли хвостов, не всплывёт ли что. Копию их базы я снимал официально, под камерой, при бухгалтерше, по её же указанию — придраться не к чему. Что я сделал с ней дома, не знал никто. Да никто даже не знал, что эта информация покинула их офис. Договор белый, работа по проводам, руки чистые. В криминальных схемах Тагира никакого участия не принимал и вообще никак этой темы не касался. И всё равно спалось мне в ту ночь плохо… Словно то в один, то в другой бок меня поколачивал Конор Макгрегор, приговаривая: «Думай, болван, думай, всё ли у тебя под контролем!»

Накрыло на следующее утро.

Я узнал об этом, как и весь город, — по телевизору. Включил местные новости за кофе, и там, в прямом эфире, показывали то, чего я ждал и всё равно не ожидал увидеть вот так, крупным планом.

По всем точкам одновременно зашли силовики. Налоговая, ОМОН, люди в масках. Опечатанные двери, выемки коробок с документами, компьютеры выносят под белы рученьки. Сотрудников выводят вереницей под камеры местных телевизионщиков, кто-то закрывает лицо ладонью, кто-то курткой. Диктор за кадром чеканил про пресечение деятельности организованной преступной группировки, годами прятавшейся под личиной легального бизнеса.

Я поставил кружку на стол и смотрел, не отрываясь.

К обеду город гудел, как растревоженный улей. Во всех выпусках, на всех волнах — только про это. Задержана верхушка: финансовые махинации, отмывание, вымогательство, похищения, убийства. Тагир Маратович, Рустам, Светлана Андреевна и вся их обойма — под стражей. Счета арестованы, сеть встала, вся махина, которую строили годами, обрушилась за несколько часов.

И вот тут меня накрыло облегчением. Чистым, ничем не отравленным. Словно пуховым одеялом.

Гадюшник, в котором я барахтался последние месяцы, отчасти — вынужденно, изображая скучного полезного технаря, накрылся медным тазом. Те, кто держал меня на коротком поводке, кто прикармливал и «приглядывал», пытаясь выудить из меня «правду» не мытьём так катаньем, разом вылетели из моей жизни в кузов автозака. Не зря я был с ними осторожен. Не зря держал дистанцию, не лез в дебри их бизнеса, играл роль мебели, стараясь узнать лишь одно имя — имя Вершининой Марины. Чуйка не подвела.

Им предъявляли похищения и убийства…

Глава 2

Артём

В офисе новость обсуждали весь день. Когда я приехал, там уже стоял гул — все крутились и эмоционально обсуждали события с Тагиром и его бандой в общем зале. В том, который был рядом с моим кабинетом

— Артём, ты видел? — Кит развернулся ко мне, прищур на пол-лица. — Это же наш корпоративный клиент. Были у нас на обслуживании. Ты вроде всегда сам старался туда ездить, если мне память не изменяет. Но иногда и с кем-то из парней. Верно?

— Да, в основном сам. Ага, видел, — сказал я ровно. — По телеку с утра…

Филя, наш молчун, оторвался от экрана и покачал головой.

— Жесть. А с виду тихая контора была. Я думал, барыги обычные.,.

— Барыги обычные так не палятся, — буркнул Кит. — Там, гляди, статьи какие тяжкие. Убийства. А наша контора к ним каждую неделю ездила.

В его голосе звенел айтишный азарт вперемешку с лёгким мандражом. Ему было интересно и слегка не по себе, что мы, оказывается, крутились рядом с настоящей мафией.

— Так, народ, — я хлопнул в ладоши, разгоняя посиделки. — Цирк окончен. Мы им чинили компьютеры по белому договору, деньги брали за работу, актов подписано вагон. Всё чисто. Если кого дёрнут дать показания — говорите как есть: тянули витую пару, настраивали сеть, в дела не лезли и всё такое. Потому что мы и вправду не лезли. Понятно?

— А дёрнут? — спросил кто-то из новеньких.

— Может, и дёрнут. Свидетелей у них сейчас пол-города. Ничего страшного, сходите, расскажете про кабель, вас отпустят. Хотя, так как в основном ездил я один, за исключением пары раз, скорее всего меня и дёрнут. К тому же, я руководитель. Работать давайте.

Гул рассосался, ребята нехотя разбрелись по местам. Кит задержался, поймал меня в коридоре.

— Слушай, а тебя не зацепит? Ну ты ж реально к ним чаще всех мотался.

— Не зацепит, — сказал я спокойно. — Я такой же подрядчик, как и все. Договор, акты, налоги. Меня в их преступных схемах нет и быть не может.

Он покивал, вроде успокоился. Хороший парень Кит, за меня переживал искренне. Знал бы он про флешку в моём сейфе — вот тогда бы точно занервничал, хахаха. Но про флешку не знал никто, и это грело меня отдельной тихой радостью.

По своему поводу я не паниковал и паниковать не собирался. Но лёгкая нервозность, чего греха таить, во мне поселилась.

Потому что одно дело — быть чистым по бумагам, и совсем другое — оказаться в поле зрения следствия, которое сейчас будет трясти всех, кто хоть краем притёрся к конторе. Меня могли подтянуть. А если следаки окажутся коррумпированными фанатиками с планом по посадкам, они могут начать выбивать нужные показания — угрозами, давлением, а то и чем похуже. Наслушался я в прошлой жизни историй, как оно бывает в нулевых, когда человека прессуют, обещая натравить на него какого-нибудь озверевшего берсерка из числа ручных зэков-рецидивистов. Расслабляться было рано.

Дёрнули меня через пару дней.

Пришла вежливая повестка — «уточнить пару вопросов », подпись, печать, всё честь по чести. Я собрался и поехал с небольшим напряжением внутри. С одной стороны, статус свой я понимал: свидетель, каких у них сейчас десятки, галочка в протоколе. С другой — мало ли. Осторожность никогда не бывает лишней. Даже если уверен, что ни в чём не замешан, всё равно приятного в таких поездках немного.

Здание районного управления встретило меня обшарпанным коридором, скрипучими деревянными стульями вдоль стены и очередью таких же вызванных, как я. Кто-то молча смотрел в пол, кто-то переписывался в телефоне. А кто-то из сотрудников курил у открытого окна, стряхивая пепел в жестяную банку из-под кофе. Пахло хлоркой, чем-то кислым и старой бумагой. Где-то хлопнула дверь, в глубине коридора коротко зазвонил телефон. Я просидел минут двадцать, разглядывая облупленную краску на стенах, выцветшее объявление о приёме граждан, старый календарь с прошлого года и стенд «их разыскивает милиция» с чёрно-белыми магшотами и фотороботами низкого качества, пока меня наконец не позвали.

Кабинет был тесный, заваленный папками. Часть лежала на шкафу, часть громоздилась прямо на полу. За столом сидел мужик лет пятидесяти — подполковник милиции Гуськов, как он представился. Усталое лицо, мешки под глазами, седая щетина человека, который последние месяцы спал урывками. Неглупый, это читалось сразу. Из тех, кто месяцами разрабатывал контору и на этапе облавы уже знает про неё всё до последнего винтика. Кто-то из старших по делу организации Тагира, как я смекнул. Такие редко повышают голос — им это просто не нужно.

Я ему был интересен ровно как человек, ходивший у них по проводам. Не больше. Один из множества свидетелей, способный закрыть несколько небольших белых пятен в общей картине. Не ключевой свидетель того уровня, скажем, который может рассказать и указать точное местоположение и назначение мощной промышленной мясорубки в секретном бункере у жестокой преступной группировки в Восточной Европе.

— Дорохов Артём Сергеевич? — он глянул в бумаги, не поднимая головы.

— Да, он самый.

— Присаживайтесь.

Я случайно посмотрел в грязноватое окно и заметил, как на ветку возле здания сел небольшой сокол. Пустельга. Я узнаю его из тысячи. Он покрутил головой, будто высматривая добычу, пару раз резко, почти сердито, защебетал и сорвался обратно в небо. Хмм… Неожиданно. Может, это какой-то философский знак?..

— Вы обслуживали компьютерные сети объектов, принадлежавших фигурантам многочисленных уголовных дел. По договору с индивидуальным предпринимателем. Верно, Артём? Я про организацию Тагира Маратовича Бикмухаметова.

— Верно. Витая пара, коммутаторы, настройка, обслуживание. Что ломалось — чинил.

Он кивнул и пошёл задавать вопросы. Плоские, по делу, без подвохов. Какие точки обслуживал, кого из персонала видел, что за люди там работали, не замечал ли чего необычного, не слышал ли разговоров про деньги, про схемы, про имена, про что-либо незаконного толка. Вопросы шли спокойно, почти без пауз. Чувствовалось, что всё это он уже спрашивал десятки раз у разных людей.

Я отвечал честно там, где можно, и скучно там, где нужно. Без лишних подробностей, но и ничего не утаивая. Мне и вправду нечего было скрывать по его профилю — я чинил железо, тянул кабели, настраивал сеть, а в их тёмные дела не совался принципиально. Чем меньше знаешь о таких клиентах, тем спокойнее потом спишь.

Было ясно точно — ему на меня плевать с высокой колокольни, у него ОПГ с трупами, а я мелкий технарь для галочки.

— Про выигрыш ваш тут коллеги обмолвились, — сказал он под конец, лениво, почти без интереса. — Крупно, говорят, повезло разок в своё время. Как это связано с Бикмухаметовым?

Вот оно. Я держал лицо ровным.

— Повезло, но никак с ним не связано, — развёл я руками. — Не разок, если быть точным… Пару раз в жизни повезло, да. Один раз у него в букмекерской конторе, другой раз — в другой. Больше не играю. Не думаю, что можно бесконечно фортуну ловить за хвост. Так же можно и прогореть по-крупному и в игроманию скатиться. Нет. Не моё.

Хоть он и обмолвился про выигрыш в единственном числе и с привязкой к Тагиру, но я прекрасно понимал, что это трюк, в котором легко облажаться. Естественно, он знал обо мне всё, что нужно было знать подполковнику милиции перед допросом свидетеля. Смысла не было юлить вообще никакого. Поэтому я ему и сказал про два выигрыша, словно поправив его.

Гуськов хмыкнул, что-то черкнул в бланке. Тема его не зацепила — ни нажима, ни второго вопроса. Он гонялся за китами, а я был мелкой рыбёшкой, случайно попавшей в кадр.

— Ладно, — он развернул ко мне лист. — Прочитайте, если согласны — подпишите. Показания ваши скудные, но что есть, то есть. Мы данную группировку довольно долго разрабатывали и, собственно, к вам вопросов пока больше нет.

Я прочитал. Всё как я говорил: чинил сети, персонал видел мельком, ничего противозаконного не наблюдал. Ничего лишнего, только с моих слов. Расписался.

— Вы свободны, — сказал Гуськов, уже переключаясь на следующую папку. — Понадобитесь — вызовем. Но вряд ли.

Я вышел из кабинета, спустился по щербатой лестнице, толкнул тяжёлую дверь и оказался на морозе. Меньше полутора часов, и всё… Без подписки о невыезде, без интереса на будущее, без единого крючка. Свидетель до кучи. Галочка.

Я стоял на крыльце управления, вдыхал колючий холодный воздух и чувствовал, как отпускает окончательно. Последний камешек в подошве моего ботинка — контора Тагира — раскрошился в пыль сам собой, без моего участия. Я к нему даже пальцем не притронулся, а он взял и рухнул.

Идиотская мысль мелькнула: может, мне вообще ничего не надо делать, и вселенная сама расчистит мне дорогу? Может, пустельга и был тем намёком, что за мной «присматривают »? Я усмехнулся собственной наивности. Ага, разбежался. Вселенная расчищает дорогу тем, кто её осторожно обходит стороной от чужих граблей. А я целый год только этим и занимался — обходил.

Такси я ловить и вызывать сразу не стал, пошёл пешком. Хотелось проветрить голову.

По дороге прикидывал итог. Тагир накрылся — минус одна большая головная боль и минус все, кто за мной следил. Apple куплен — плюс первый серьёзный шаг в финансы. Гуськов отпустил без хвостов — значит, по конторе я закрыт окончательно. Скорее всего. Мессенджер растёт, бизнес едет, Вершинину я держу на радаре и опережаю на полшага.

Дальше по списку — достроить канал под остальные бумаги, дождаться айфонного лета, а к осени восьмого сидеть с полной кубышкой и подбирать со дна всё, что перепуганные будут сбрасывать за копейки. Плюс биткоин в девятом, а точнее, сам период покупки скорее всего — в десятом. Планы стояли ровными шеренгами, и каждый был мне по силам.

Я чувствовал под ногами твёрдую землю. Поначалу, до этого, как только я очутился здесь, был сплошной скользкий лёд — я выживал, скрывался, прикусывал язык. Выживание кончилось. Полноценная жизнь набирала обороты.

Дома вечером после работы меня ждала Лена с чем-то шкворчащим на сковородке. Я снял ботинки, прошёл на кухню и с порога уловил её вопросительный взгляд.

— Ну как, Артём, сходил? — спросила она. Про повестку я ей сказал, упомянув, что дело касается клиента, у которого проблемы с налоговой. Чтобы не накручивала себя и не переживала.

— Сходил. Всё нормально. Свидетель по чужому делу, отпустили очень быстро. Скорее всего я им больше не понадоблюсь. Где я — а где вопросы налогового законодательства.

— Вот и славно, — она выдохнула и вернулась к плите. — А то я извелась вся. Мало ли эти органы.

— Да органы тут ни при чём, Лен. Не волнуйся. Просто бардак у клиента. Меня спросили, я ответил, разошлись, пожав друг другу руки.

Она поверила легко, без допросов, и в этом была вся Лена. Не выпытывала, не накручивала, не строила теорий. Приняла мой ответ и пошла жарить дальше.

Я помыл с мылом руки, сел за стол, стянул с блюда кусок чёрного хлеба, начал жевать и внутри разлилось спокойствие. Тёплое, ровное и заслуженное.

За окном было темно, на плите готовился ужин, огромный груз в виде Тагира пал с плеч.

Хорошо-то как.

Отпустило полностью, с осознанием, только через недели полторы.

Первые дни после дачи свидетельских показаний я всё ещё жил вполуха, ловил каждый звонок, каждое сообщение с незнакомого номера, каждый раз прикидывал, не за мной ли. Выглядывал из-за шторы окна по вечерам перед сном, смотрел, не было ли под окнами подозрительных машин. Городские новости крутили изо дня в день сюжеты про банду Тагира на всех волнах, всплывали новые фамилии, новые эпизоды, и я невольно вслушивался, нет ли где моей. Чушь какая параноидальная… Но, тем не менее, не было, не звучало. Спустя время актуальность темы пошла на спад, выпуски про Бикмухаметова сменили дорожающая коммуналка и обещанный к весне ремонт моста. А во мне что-то разжалось. Тихо, без фанфар.

Я поймал это ощущение утром, у окна с кружкой кофе. Несколько месяцев я прожил с оглядкой. Рустам, Тагир, вкрадчивые «дружеские беседы» Рустама, за которыми всегда маячила не то яма в лесу под Тюменью, не то паяльник в подсобке, не то «сербская мясорубка» — весь этот антураж нулевых, о котором я в прошлой жизни только читал в статьях да смотрел в сериалах. В силу того, что период выдался на мой детский возраст, я мало что понимал и просто бегал с палкой, бил крапиву; а чуть позже — бегал уже за девочками, но без палки. В общем, мне было не того, чтобы вникать, какой глобальный передел и беспредел шёл в стране.

И вот оно схлопнулось. За полторы недели. Само. Без единого моего движения. А я остался целым, чистым по бумагам, с подписанным протоколом свидетеля и полным отсутствием интереса со стороны подполковника милиции Гуськова.

Гора с плеч оказалась настоящей, из мяса и костей. Я это почти физически почувствовал — плечи разошлись, спина выпрямилась.

И я не стал растягивать прощание с этим страхом. Мысленно я взял Тагира, Рустама, всю их обойму и вычеркнул. Провёл жирную линию. Они уехали в автозаке, а я разворачивался туда, где меня по-настоящему ждали. К деньгам. К бизнесу и игре по-крупному.

Даа… вместе с конторой у меня отвалились и клиенты. Точки Тагира стояли опечатанные, договоры я аннулировал сам, не дожидаясь, пока следствие само их порвёт. Минус несколько объектов, минус кусок ежемесячного дохода. И что важно — я не пожалел ни рубля потерянного.

Эти деньги всегда были с привкусом. Хорошие безналичные, белые акты — а на языке всё равно оставалась лёгкая горчинка, будто ешь нормальный бутерброд, а колбаса чуть подванивает. Каждый выезд к ним я держал спину прямой и уши торчком, изображал скучного технаря и ждал подвоха. Постоянное напряжение, стресс, а временами и нервный тик. Теперь этого не было. Моя клиентская база стала целиком безопасной — риэлторы, юристы, стоматологии, салоны красоты, автосервисы, бухгалтерии, сети продуктовых магазинов, торговые оптовики, небольшие автодилеры… короче, конторы различной направленности, обычный тюменский малый бизнес без стволов в сейфе и трупов в биографии. По крайней мере, без таких, что торчат наружу. Со свечкой над каждым, я, конечно, не стоял. Но вроде не было у меня больше таких очевидно мутных клиентов.

И это стоило дороже потерянного корпоративного клиента. Спокойный сон в довесок к прибыли — валюта, которую я научился ценить только с годами.

Ладно. Неприятное сотрудничество осталось позади. Пришло время обновок.

Говоря об обновках, я имел в виду не одежду.

Первым пунктом в голове давно висела квартира. Не то, чтобы навязчиво, но я возвращался к этой мысли снова и снова. Я до сих пор ютился в однушке, купленной прошлым летом впопыхах. Раньше — предел мечтаний нищего студента с чужим лицом. Сейчас — тесновато, вот реально. Я не к тому, что зажрался и всё такое. Но всё равно однушка есть однушка. К тому же, Лена часто тусовалась у меня. На площади, где по большому счёту и одному-то тесновато. Кухня, комната, балкон. Взрослому мужику с деньгами, то есть, когда есть возможность для позитивных изменений, такое жильё жать в плечах начинает.

Решил брать двушку.

Денег, конечно, не миллиарды. Пакет Apple я взял в феврале, отгрыз от резерва порядочный кусок, и дальше по плану было копить — на другие бумаги под обвал конца восьмого — начала девятого, а после и биткоин. Резерв трогать сверх меры я не собирался. Но приток от бизнеса шёл ровный, постепенно растущий, и на нормальную двушку хватало без насилия над стратегией. Да, мудрый тактический ход для улучшения жилищных условий, что, в свою очередь, как составляющая комфорта, положительно скажется на стратегии в целом. Тут даже думать особо не о чем.

Единственное, над чем я честно посидел да покумекал, — район.

Хмм… Район…

Глава 3

Артём

Район выбирать оказалось муторнее самой покупки.

Размышляя о своём будущем месте проживания, исторический центр я отмёл сразу. Красиво, статусно, старый фонд с лепниной — и вечный шум под окнами, пробки, выхлопы, ужасная загазованность, узкие дворы, забитые машинами в два ряда. Городские мероприятия с громкой музыкой, весельем и плясками. Летом — открытые окна и круглосуточный гул, зимой — бесконечная возня коммунальной техники под окнами. В прошлой реальности я одно время хлебнул жизни в центре и знал цену этой открыточной картинке. На фотографиях всё выглядело прекрасно, а вот жить там хотелось всё меньше с каждым месяцем. Мне нужен был чистый воздух, тишина, покой, но и чтобы при этом утром до зала и до офиса добираться без нервов. Присмотрелся к восточным микрорайонам — те, что помоложе, застройка поприличнее, дворы пошире, спальные кварталы за Пермякова. Тихо, зелено, приятно, до офиса минут пятнадцать на машине. Молодёжь с деньгами скупала жильё именно там, и это кое о чём говорило. Люди редко голосуют рублём случайно.

Позвонил Ирине. Той самой… короче, риелтору из «Терема», которая мне прошлым летом однушку подобрала. Профессионал редкий: блокнот, цепкий, почти ястребиный взгляд и память на клиентов такая, что иной компьютер позавидует. Она узнала меня по голосу с первой секунды. Ещё бы. Помимо того, что она помогала мне с покупкой той самой однушки, в которой я жил, мы ещё периодически пересекались у неё в офисе. Я приезжал по работе, иногда задерживался у её рабочего места буквально на пять минут выпить кофе, переброситься парой слов. Если она была на месте в тот момент. За это время успели познакомиться уже не только как клиент и риелтор, а в более дружеском формате.

— Артём! Здравствуйте! Богатеете? — В трубке слышалась улыбка. — Однушку уже переросли?

— Перерос, Ирина. Ищу двухкомнатную теперь. Восточка, кирпич предпочтительнее панели, не первый и не последний этаж. Двор тихий. Бюджет до… хмм… девятисот максимум, но лучше — дешевле, потому что потом нужно будет докупать в квартиру разные штуки. На руках, без кредитов и ипотеки. Наличкой или безналом.

Она щёлкнула ручкой на том конце — я почти видел, как она быстро записывает мои пожелания привычным убористым почерком.

— Хорошо. Пару вариантов есть уже сегодня, ещё подниму к концу недели. Без ипотеки — это всегда приятно слышать. Продавцы таких покупателей любят. Будем смотреть, выбирать.

Вот за что я её ценил. Ноль лишних слов, ноль впаривания. Не начинала убеждать, что «надо брать, завтра уже не будет», не пыталась незаметно сдвинуть бюджет вверх. Работала как хороший компилятор: на входе задача, на выходе результат, посредине — тишина и дело.

Первый вариант забраковал ещё в подъезде. Дом хороший, кирпичный, семь лет, но подъезд обшарпан, лифт скрипел так, будто его собирали из деталей от разных механизмов на спор. Где-то уже успели отбить плитку, на стене красовалась свежая надпись маркером, а лампочка под потолком мигала через раз. Квартира — метраж нормальный, только окна на трассу. Я постоял у стеклопакета, послушал, как внизу воет фура, одна за другой проносятся машины, и всё понял. Через неделю этот шум перестанешь замечать, через месяц начнёшь ненавидеть. Ирина даже не уговаривала, сразу повела дальше.

Второй был занятнее. Улучшенная планировка, кухня почти десять метров, балкон застеклён. Хозяйка — женщина за пятьдесят, суетливая, показывала комнаты и без остановки расписывала, какой тут «чудесный ремонт». То обои итальянские, то плитка дорогая, то соседи золотые люди. Ремонт был так себе, честно говоря. Косметику навели, а в остальное решили не лезть. А когда я мельком глянул на розетку у плинтуса, интерфейс подкинул мне подарочек: над щитком в прихожей всплыло блёклой строкой [Медь: окисление на скрутках] и следом [Сечение занижено: риск нагрева]. Проводка родная, ещё советская, под современную технику не тянула вообще. Микроволновка с чайником одновременно — и здравствуй, выбитая пробка, а то и запах горелого. Менять всё под ноль, штробить стены, перекладывать кабель. Спасибо, я лучше поищу.

— Ирина, тут электрику перекладывать полностью, — сказал я в подъезде негромко. — Медь старьё.

Она глянула на меня с уважением.

— А вы разбираетесь. Большинство только на обои смотрят.

— Профессия такая. По проводам живу.

Третий вариант я тоже отсеял — уже по двору. Между домами воткнули какую-то шашлычную, и вечерами там, по словам соседки, «весело». Пока она это рассказывала, из открытой двери уже тянуло дымком и жареным мясом, а возле входа курили двое подвыпивших мужиков. Веселья мне и на работе хватало.

А вот четвёртый лёг как влитой. Кирпичная девятиэтажка на Пермякова, дому лет восемь, двор закрытый, детская площадка, тополя в три обхвата. Машины стояли аккуратно, асфальт без ям, возле подъезда чисто. Седьмой этаж — как я и просил, серединка. Двушка-распашонка: комнаты в разные стороны, кухня просторная, лоджия во всю стену. Хозяева — молодая пара, уезжали в Краснодарский край, продавали быстро, торопились. Ремонт свежий, меблированная. Всё без дизайнерских выкрутасов, зато аккуратно, стильно и со вкусом. Я прошёлся, потрогал батареи, заглянул в щиток — медь, автоматы нормальные, никаких тебе окисленных скруток. Интерфейс молчал, и это молчание дорогого стоило.

— Беру, — сказал я Ирине. — Если по цене сойдёмся.

Просили восемьсот восемьдесят. Ниже моего бюджета, здорово. Но хотелось ещё скинуть — на обустройство, как и сказал. Ирина отработала свой хлеб виртуозно: минут за десять, парой фраз про «деньги в день сделки, не ипотечник» и «покупатель ответственный» сбила цену до восьмисот тридцати пяти. Без давления, без театра, будто между делом. Я слушал и любовался. Ей бы переговорам можно было учить за деньги.

Сделку оформили через несколько дней в офисе «Терема», с юристом, всё чинно. Проверили документы, сверили данные, подписали бумаги. Восемьсот тридцать пять тысяч рублей из заложенной на новую квартиру суммы я перевёл по безналичному переводу через банк — продавцам так было удобнее, да и мне тоже. Минут через десять после подтверждения перевода мы пожали друг другу руки.

На следующий день завёз Ирине на работу большую коробку конфет, вручил. Она сначала попыталась отказаться, но без особого энтузиазма. Посмотрел на новенькие ключи и понял, что теперь у меня наконец есть просторное место, где можно спокойно развернуться и даже бегать, хаха.

Переезд занял два дня. Нанял для этого профильных работяг со своим грузовиком. Перевозимого барахла у меня было относительно немного, многое оставил в однушке для привлекательности будущим арендаторам. Сейф, конечно же, забрал. В новой квартире одну комнату определил под жильё, вторую под рабочий угол: стол, офисное кресло, стеллажи под документацию и железо. А ещё купил и воткнул туда же электрическое массажное кресло — из экономии на скидке, кстати, ибо штука это не из бюджетных. После десятичасовых рабочих дней спина однажды скажет мне за него спасибо.

Лена помогала расставлять всё по своим местам, мыть, наводить порядок и всё удивлялась, откуда у меня столько денег в мои-то годы. Не буквально удивлялась, а так, в лайтовом режиме троллинга, чтобы не скучно было. Подкалывала меня, якобы я в IT для прикрытия работаю, а на самом деле сутенёр, по девочкам барыжу, вот и заколачиваю миллионы.

На что я так же подкалывал её, что если бы так и было, то давно уже жил бы на Ходынском поле с какой-нибудь недавней «Мисс Россия», на чилле, на расслабоне.

Лена шутку оценила, не стала мозги пилить и закатывать сцену ревности.

Закончив с переездом полностью, мы взяли винишка, нарезали сыра и решили посмотреть на широком экране какую-нибудь классику. После непродолжительных обсуждений, единогласный выбор пал на «Парк Юрского периода». Тот самый фильм Спилберга из девяностых с замечательным актёром Сэмом Ниллом. Которого я позднее видел в «Острых козырьках».

Хмм… Интересно, Сэм Нилл всё ещё продолжает сниматься в кино будущего после того, как я… переместился сюда?

Разгрёбшись с бытом, я вернулся к тому, что меня по-настоящему грело. К делу. К работе.

Dornet рос. Медленно, без фейерверков, но уверенно — как правильно посаженное дерево.

Из новшеств вкатил то, что телефоны две тысячи шестого могли переварить. Во-первых, доставку сообщений вдогонку: адресат вне сети — сообщение висит на сервере и падает ему, как только он появится. Мелочь, а для эпохи убитых GPRS-сетей — золото. Во-вторых, статусы: «на паре», «сплю», «пишите — отвечу». В-третьих, ввёл выбор тем, цветов интерфейса. И ещё несколько мелочей для шлифовки. Всё-таки, в масштабных новшествах я пока был ограничен по эпохе развития технологий.

Я всю соль понимал костями: истинная ценность переписки — в начинке приложения, куда хочется вернуться. Будь то цветовая палитра или комнаты по интересам. Все способы хороши.

Борьба за внимание. Усидчивая и беспощадная.

Чтобы становиться привлекательным для рекламодателей.

Серверную часть под всё это дело тоже пришлось расширять. Один боевой сервер уже был на пути к тому, чтобы упираться в потолок: пользователей становилось всё больше, база разрасталась, запросы прибывали практически каждый день. Арендовал у того же московского хостера вторую машину — помощнее, с нормальным каналом и RAID-массивом. Часть сервисов перенёс на неё, чтобы разгрузить основной сервер и оставить запас на дальнейший рост.

Домашний системник в углу складского помещения офиса окончательно превратился в тестовый стенд. Там я спокойно обкатывал новые функции, не рискуя положить рабочий проект очередным неудачным обновлением.

Перед запуском по привычке полез проверить тестовую машину. Интерфейс тут же выдал короткую сводку: [Температура: норма ], [SMART: диск здоров, наработка малая]. Порядок.

Бэкапы, как и раньше, настроил сразу, до запуска, а не после катастрофы. Одной потерянной базы в прошлой жизни мне хватило, чтобы выучить этот урок кровью и бессонными ночами. Для резервных копий специально арендовал место уже у другого хостера. Если ляжет один дата-центр, второй всё равно останется жив. Ежедневная выгрузка базы происходила автоматически, без моего участия. Спится куда крепче, когда понимаешь, что один сдохший винчестер или даже серьёзная авария у провайдера уже не способны перечеркнуть месяцы работы.

Впрочем, я прекрасно понимал, что это решение тоже не навсегда. Если темпы роста сохранятся, то где-нибудь к середине, максимум к осени две тысячи седьмого придётся уже строить нормальную серверную инфраструктуру: отдельный сервер под базу данных, отдельный тестовый сервер, ещё серьёзнее разводить нагрузку. Домашний системник окончательно уйдёт на пенсию. Хотя выбрасывать его точно не стану. Это же, по сути, первый сервер Dornet. Поставлю потом в стеклянную витрину будущего музея компании. А лет через двадцать, глядишь, продам Илону Маску за миллиард долларов.

Хахаха!

Вечером залез посмотреть на форум «Вместе».

Держал я его на радаре не из любопытства. Вершинина шла ноздря в ноздрю со мной, только с другого края. Открыл — и присвистнул. Кто-то грамотный работал над техническим совершенствованием форума, без костылей и уродства. Кто-то, кто реально шарит в IT, воплощая идеи мисс Вершининой. У её пользователей было уже многое для комфорта. Не форум уже — младенец соцсети, живой и дышащий. Я листал разделы и ловил себя на неприятном холодке узнавания. Она думала ровно как я. Ну да, ещё бы. Объединить общение и город в одну ленту, посадить всех в телефон. Разница была в том, что она заходила со стороны медиа и контента, а я — со стороны мессенджера и технологии. Но целились мы в одну точку, суть была одна и та же.

«Ну, здравствуй, коллега по несчастью, — подумал я, закрывая ноутбук. — Как бы ты ни выглядела».

Штат своей компании я тоже подтянул — пространство второго офиса, взятого в аренду у того же арендодателя, позволяло рассадить людей без давки. Виктора, продажника, поставил во главе вновь сформированного отдела продаж и дал ему двух новых бойцов под начало. Новых у нас, а так с некоторым опытом — один из торговых представителей, Евгений, другая — из «Евросети», была администратором салона второй категории, Елизавета. Женя и Лиза, в общем.

Что касается Виктора — мужик уравновешенный, не скользкий, клиентов приводил ровно и без цирка — грех такого не растить. Плюс я добрал троих технарей, инженеров. Платил я, как всегда, повыше рынка. Дешёвый сотрудник всегда обходится дороже: накосячит, наворотит делов, клиент убежит, репутация просядет — потом втрое переплатишь за исправление ситуации. Простая арифметика, которую половина местных контор в упор не видела и не хотела видеть. А потом жаловались, почему у них клиентская база растёт так жиденько.

А ещё мне идея одна пришла вечером, дома. Занимательная. Практичная.

Я сидел в домашнем рабочем кабинете, Лена устроилась в жилой комнате с учебниками по пению — что-то там конспектировала, изредка вздыхая над скучным параграфом.

Ага, если бы по пению. По своим архитектурно-строительным наукам.

Я открыл чистый вордовский файл и начал думать пальцами. Так мне лучше соображалось: не в голове гонять по кругу, а раскладывать по строчкам.

Меня давно грызла аренда. Да вообще, любая аренда — это как маленький волчок, постоянно грызёт твоё бочок, не давая спокойно спать. Два помещения в бизнес-центре, деньги за них капали чужому дяде каждый месяц, и с ростом штата эта капель будет превращаться в ручей. Сейчас два офиса, потом три, потом девять. Платишь, платишь, куча денег расходуется на эту статью, однако.

И тут мысль щёлкнула, аж пальцы зачесались.

А что, если купить здание? Своё. Административное, этажа на три-четыре, с парковкой машин на двадцать-двадцать пять. Часть отдать под свою контору, с запасом, а остальное сдавать. И сдавать не абы кому, а тем, кто варится рядом с IT или с бизнесом вообще: юристам, бухгалтерским фирмам, веб-студиям, дизайнерам, рекламщикам. Примерно такому спектру профессий. Такие соседи — это же готовый канал клиентов. Юрист порекомендует меня своему клиенту, я — своего клиента отправлю к аутсорсинговым бухгалтерам этажом ниже. Я ведь и сам услугами таких бухгалтеров пользуюсь с самого начала практически — найду что сказать. Заключить с ними всеми негласное соглашение про водоворот клиентов в природе. Экосистема под одной крышей. IT-бизнес-центр, короче.

А что? Вообще не шутя! Солидно!

Я даже привстал от азарта, потом сел обратно, чтобы Лену не пугать грохотом.

Прикинул цены, посёрфил в интернете. Здание такой этажности, с нужной мне площадью и парковкой, потянет сейчас примерно на… шестнадцать-тридцать миллионов, наверное, в зависимости от места и состояния. Сумма, от которой даже мои доходы поперхнутся. Но вот в чём фокус: в обвал конца восьмого года всё это подешевеет капитально. Часть владельцев коммерции сядет в лужу — кредиты, платежи, арендаторы разбегутся, бизнесы посыпятся. К сожалению, это неизбежно. К сожалению… для них. И к счастью для меня, кто в курсе и имеет достаточно времени, чтобы подготовиться. Коммерческая недвижимость пойдёт с молотка сильно ниже докризисных ценников. Значит, задача простая: копить. И копить обязательно в долларах — под эту цель открою валютный счёт отдельно.

Всей суммы я к тому моменту всё равно не соберу, но это и нормально. Часть возьму кредитом на юридическое лицо. Залогом станет само здание — классическая ипотека на коммерческую недвижимость. Банк, скорее всего, попросит ещё поручительство собственника бизнеса, то есть меня, либо залог другого имущества. Ну и пусть просит. Схема рабочая, обкатанная миллионами до меня. Решаемо.

Отдельным абзацем задумался про ООО.

Хмм, вопрос тоже довольно-таки интересный…

Глава 4

Артём

ООО, значит… Нет. Пока — нет. И завтра нет. Смысла ноль. ИП меня устраивало по всем статьям: простая отчётность, деньги свои, отчитываешься легко. ООО я заведу тогда, когда оно начнёт приносить осязаемую выгоду, а не раньше. Скорее всего — по мере серьёзной экспансии, после покупки здания, ближе к девятому или десятому году. И не взамен ИП, а в довесок. ИП пусть тянет консалтинг, обслуживание, часть клиентов по-простому… А ООО возьмёт на себя крупные корпоративные проекты, штат, большие контракты, тендеры, серьёзные кредиты на развитие — выход на региональный уровень, а там, глядишь, и на весь федеральный округ. Каждому «инструменту » своё место.

Я перечитал файл. Всё стояло ровными шеренгами, каждый пункт был мне по силам, пусть и растянут на годы. Отлично. То, что доктор прописал.

А в самом низу, под всеми серьёзными текстами и расчётами, я приписал одно слово. Жирным шрифтом и тёмно-синим цветом.

McLaren.

Казалось бы, при чём тут суперкар посреди бизнес-плана? А при том.,. Этому было очень даже разумное объяснение! Это машина моей мечты — дерзкая, эгоистичная и без оправданий. Такой она и должна быть. В долгую, на будущее, когда фундамент встанет. Обязательно. Пусть висит в конце документа как маяк, к которому идёшь.

Сохранил файл в запароленную папку с рабочими мыслями. Мало ли кто в ноутбук залезет — паранойя штука полезная, особенно у человека, который сам умеет писать червей и знает, как легко чужое любопытство превращается в чужой доступ.

— Ты там мировое господство планируешь? — Лена заглянула в дверь, растрёпанная, с ручкой за ухом.

— Почти, — усмехнулся я. — Квартплату оптимизирую.

Она фыркнула и ушла обратно к конспектам. За что я её ценил, в числе прочего — не лезла в душу клещами.

Кстати, о теле, которое ко всему этому прилагалось — к моей душе.

Тайский бокс перестал меня убивать где-то к этому времени. Первые тренировки были позором, да — тело задохлика, которое я за год привёл в порядок, всё равно не понимало, что от него хотят. Голова знала технику, а мышцы отставали, как плохой перевод от оригинала. Я задыхался после двух раундов на лапах, ноги деревенели, удары выходили корявые. Тренер, жилистый парень по имени Руслан, только качал головой. Руслан был помощником Сергея, того главного тренера, который был приземистым мужиком с расплющенным носом.

А тут вдруг что-то встало на место. Тело освоило стойку как влитое, само, без напоминаний. Дыхание перестало сбиваться, я держал темп и ещё оставалось на голову — думать, читать соперника, не паниковать. Руслан после спарринга хлопнул меня по плечу и выдал:

— Ну вот. Лучше и лучше с каждой тренировкой. Уже на человека похоже. Так держать!

Я чуть не расплылся, как дурак. От него это было равно ордену. И самое приятное — после зала башка становилась ясной, звенящей, пустой в хорошем смысле. Стресс, вся эта муть с криминальными клиентами, гонка с Вершининой, цифры и планы — всё вымывалось потом и болью, тестостероновой агрессией. Выходишь на мороз, идёшь к такси или же пешком прогуливаешься, и мир вокруг делается решаемым. Каждая задача — просто следующий раунд. Всё становится по плечу, словно ты — профессиональный фиксер. Словно ты… не знаю, Рэй Донован какой-нибудь.

Лена перемены заметила. Как-то за ужином посмотрела на меня долго и обронила:

— Ты стал другой. Затрудняюсь описать в точности. Собранный какой-то что ли.

И всё. Без подначек, без «боевые единоборства такие травмоопасные…», без истерик, приводящих к «а когда же ты наконец за ум возьмёшься по-настоящему… », без сарказма «ну-ну, завтра уже на интервью в Дэйне Уайту намылился поди…». Просто отметила доброжелательно и вернулась к еде. Я снова, в который раз, поймал себя на тихой благодарности. Она принимала меня таким, какой есть, а не пыталась переделать под свой воображаемый чертёж, как одна из этих стримовых Наташек и Олесек из двадцатых. Бесценное качество для девушки.

И вот, поразмыслив на досуге про Лену, я решил сделать ей подарок.

Пошёл в ювелирный. Только в нормальный, в сеть с настоящим именем, а не к тем позорным крикунам, что орут про «самые низкие цены» и «скидку восемьдесят процентов». Знаю я эту публику. Изделия у них полые внутри, как шоколадные зайцы, сами сплавы вызывают большие вопросы, а проба нарисована чуть ли не фломастером. Презираемые всеми фуфломицины — ещё и имеют наглость величать себя «известными и популярными в народе сетями».

Дороже в приличном месте — зато за качество спокоен.

Выбирал долго, очень тщательно. Продавщица порхала вокруг, но я отмахивался вежливо — сам знал, что ищу. Взял цепочку на шею из белого золота, тонкую, не цыганскую лопату, а изящную. И к ней кулончик из платины в виде буквы «А».

Почему «А»? Ну, тут, на самом деле, без загадок. Потому что я — Артём. Вот так всё просто. Пусть носит частичку меня, раз уж мы с ней в этой странной, ни к чему не обязывающей связке, которая мне, чёрт возьми, нравилась.

Я купил букет из пяти белых роз, ровно пять, без гигантомании. С зеленью. Поставил в вазу.

В целом вечер я организовал без пафоса. По большому счёту терпеть не могу этот театр — ресторан, свечи по счётчику, преклонение на колено, вся эта ванильная показная чепуха на публику. Иногда можно было нечто подобное, но сдержаннее и не сегодня. Нет. Я устроил праздник дома, для двоих. Без посторонних глаз, максимальная интимность события.

Лена любила и умела готовить, руки золотые, хорошая мама приучила. Но в этот раз я решил всё сделать иначе. Я сам решил приготовить одно популярное блюдо из двадцатых, которое мне нравилось, и для которого закупил всё необходимое. Я готовил, объяснял, учил ласково, спокойно, с поцелуями, а Лена внимала, училась.

Для сегодняшнего вечера, кстати, я купил бутылку французского Mouton Cadet Sauvignon Blanc. Да, на этот раз это было белое. И для него — соответствующее блюдо: филе сёмги под сливочно-лимонным соусом с молодым картофелем и спаржей.

Ммм… пальчики оближешь…

На столешнице уже лежало всё, что я купил по дороге домой. Толстый кусок охлаждённой сёмги с ровными оранжевыми прожилками в вакуумной упаковке, молодой картофель размером чуть больше куриного яйца, пучок спаржи, жирные сливки, крупный лимон, укроп, чеснок и хорошее сливочное масло. Остальное необходимое уже было дома до этого.

Ничего экзотического. В двадцатых подобное блюдо стало почти классикой домашних ужинов. Ладно, возможно не классикой в широком смысле, но, как минимум, не редкостью. Тогда его готовили тысячи людей, а в две тысячи шестом оно пока ещё выглядело чем-то почти ресторанным.

— Мне нужно, чтобы ты была очень внимательной, — улыбнулся я, притягивая Лену за талию. — Смотри и запоминай.

— Есть, босс!

Она послушно кивнула, но… через пару секунд уже сама взяла разделочную доску, хаха. Бесценно. Не смогла устоять в стороне с пассивным видом, лишь наблюдая. Если уж что-то особенное ваять — то вместе с близким мужчиной.

Картофель первым отправился под холодную воду. Молодую кожицу я почти не чистил, лишь слегка прошёлся жёсткой стороной губки, смывая остатки земли. Именно в этой тонкой оболочке потом оставалась добрая половина вкуса. Лена с любопытством наблюдала, как я безжалостно откладываю нож в сторону.

— А почистить?

— Зачем? Всё вкусное ты сейчас сама хочешь выбросить.

Она тихо хмыкнула.

— Ладно, Артём. Убедил.

Картофель один за другим упал из моих рук в тяжёлую кастрюлю из полированной нержавейки. Толстое дно глухо отзывалось на каждый удар, обещая, что вариться он будет спокойно и равномерно.

Дзынь… Дзынь… Дзынь…

Я залил его холодной водой, бросил хорошую щепоть соли, несколько веточек укропа прямо целиком и небольшой кусочек сливочного масла. Молодому картофелю после закипания хватит минут пятнадцати-двадцати, не больше.

— Что?.. Масло тоже в воду? Сливочное масло?

— Ага. Оно добавляет лёгкий сливочный вкус, а картошка потом получается нежнее. Мелочь, но разница чувствуется.

Пока кастрюля неторопливо набирала температуру, мы занялись рыбой. Я достал филе из упаковки и специально оставил его на несколько минут просто полежать на доске.

— Да, кстати, холодную сёмгу сразу на сковородку нельзя. Забыл что-то я сразу распечатать… Переволновался от того, что всё хочется приготовить идеально, хех. Ладно, пусть сейчас температура получше выровняется с комнатной. Тогда прожарится красиво.

Лена обняла меня и поцеловала. Чтобы не волновался. Затем провела пальцем по гладкой поверхности рыбы.

— Даже жалко резать.,.

— Выбирал лучший кусок.

Я аккуратно промокнул филе бумажным полотенцем.

— Запомни, Лен, главное правило. Чем суше поверхность, тем красивее получится корочка.

Она повторила движение уже самостоятельно, старательно, будто боялась повредить нежное мясо. Я невольно улыбнулся. Всё-таки приятно чему-то учить человека, которому действительно интересно.

Следом настала очередь спаржи. Я взял первый стебель за оба конца и слегка согнул.

Хруст…

Нижняя жёсткая часть сама осталась в руке.

— Видела?

— Она сама.,.

— Именно. Не нужно ничего вымерять. Она сама показывает, где заканчивается вкусное.

Мы быстро перебрали весь пучок. Стебли блестели после воды яркой весенней зеленью. Немного оливкового масла Extra Virgin (оно у меня постоянно было дома, привычка ещё с другой жизни ), соль, несколько оборотов мельницы с чёрным перцем — и больше ничего. Иногда лучшая приправа — вовремя остановиться. Отложил тарелку в сторону.

Я взял лимон, помыл и первым делом аккуратно прошёлся по его кожуре мелкой тёркой, снимая только тонкий жёлтый слой.

— Для соуса, — пояснил я, заметив вопросительный взгляд Лены. — Сам сок даст свежую кислинку, а цедра — запах. Только до белого слоя не нужно доходить, он горчит.

Когда маленькая горка ароматной цедры легла в блюдце, я разрезал лимон пополам и протянул одну половину Лене. Другую — себе.

— Выжимай сок. Только не торопись, косточки нам в соусе совсем ни к чему.

Она с сосредоточенным видом принялась давить лимон над небольшой миской, то и дело поглядывая, не ускользнула ли очередная косточка. Я невольно улыбнулся. Было в этой бытовой картине что-то удивительно домашнее. Простое. Настоящее.

— Откуда ты вообще всё это знаешь?

— Это довольно длинная история…

— Очень длинная?

— Лет на двадцать.

Она рассмеялась, даже не подозревая, насколько сейчас я был близок к правде.

Подготовил сковороду с антипригарным покрытием, включил прогрев. После того, как она уже прогрелась как надо, я положил небольшой кусочек сливочного масла и плеснул совсем немного оливкового. Масло медленно растеклось тонкой золотистой плёнкой, запахло… орехом.

Филе легло кожей вниз.

Раздалось негромкое ровное шипение. Не агрессивное, не оглушительное. Именно такое, какое и должно быть.

— Слушай звук, эту шипящую симфонию, — сказал я. — Хорошая готовка часто начинается с правильного считывания звуков.

Минуты четыре-пять мы просто молча наблюдали, как кожа постепенно становится янтарной, а граница прожарки медленно поднимается всё выше по толщине рыбы. Сёмга словно сама меняла цвет, становясь светлее с каждым мгновением…

Переворачивать пришлось всего один раз. Больше ей и не требовалось. Я осторожно подцепил филе деревянной лопаткой, перевернул и буквально через минуту снял его на тёплую тарелку отдыхать.

Лена вдохнула полной грудью.

— Так аппетитно! Уже хочется попробовать.

— Подожди. Самое вкусное ещё впереди.

На той же сковороде растаял ещё один кусочек сливочного масла. Я бросил мелко нарубленный чеснок и начал медленно помешивать.

— Главное сейчас — не жарить его. Просто разбудить.

Воздух мгновенно стал другим. Исчез запах горячей рыбы, уступив место густому сливочному аромату, в котором чеснок звучал мягко, почти сладко.

Я влил сливки.

Они лениво закипели по краям, собирая со дна всё, что осталось после сёмги. Следом отправились лимонный сок и та самая цедра. Соус постепенно густел, становился бархатным, гладким, будто его кто-то долго растирал кистью по холсту. В самом конце я мелко нарезал укроп и всыпал буквально горсть.

Кухня наполнилась запахом, который невозможно было перепутать ни с чем… Горячие сливки, свежий лимон, масло, зелень, чеснок и рыба смешались в одно целое. Даже молодой картофель, который уже успел свариться, казалось, будто пропитался этим ароматом. Я слил воду, вернул его обратно в кастрюлю, положил ещё немного сливочного масла и несколько раз хорошенько встряхнул. Каждая картофелина сразу покрылась тонким блестящим слоем, словно её специально отполировали.

Соус спокойно томился на маленьком огне, а я тем временем поставил рядом вторую, небольшую сковородку — спарже хватило буквально пары минут. Она лишь слегка размягчилась, сохранив яркий цвет и приятный хруст. Именно такой её и подают в хороших ресторанах.

Напоследок в соус вернулась сёмга. Не жариться. Просто согреться. Я несколько раз аккуратно полил её сливочно-лимонным соусом сверху, позволяя ему медленно стекать по румяной поверхности рыбы.

Когда всё наконец оказалось готово, я достал две большие тарелки и одно рыбное блюдо из коричневого стекла. На одну тарёлку лёг молодой картофель, рядом на другой устроилась спаржа, а на рыбном блюде заняло своё место филе сёмги. Последним движением щедро полил рыбу горячим сливочно-лимонным соусом, в котором плавали крошечные зелёные островки укропа. Накрыл полноценно на стол.

Фоном у нас уже был включен второй телевизор, тот, что находился прямо на кухне. По нему транслировался MTV. Просто, чтобы веселее было готовить. Я его выключил.

Пошёл в кабинет, взял ноутбук, принёс в зал, открыл на нём онлайн радио с uplifting trance для поддержания романтической атмосферы, вывел звук на недавно купленную акустику с поддержкой Dolby Surround, новейшую модель, и выставил громкость так, чтобы музыка мягко заполняла квартиру, но не мешала разговаривать на кухне.

Достал из холодильника охлаждённое вино. Белое всегда лучше раскрывается холодным — становится свежее, ярче, без лишней спиртовой резкости.

Разлил вино по бокалам.

После первого же кусочка блюда, которое я приготовил, Лена произнесла:

— Это просто восхитительно, Артём! Словно в элитном ресторане.

За столом во время приятного ужина, суть которого Лена не вполне понимала, когда она расслабилась и раскраснелась от вина, я сходил в кабинет и принёс оттуда коробочку.

— Это тебе.

Лена открыла и замерла. Смотрела на цепочку, на буковку, потом на меня. Из богатой семьи, между прочим, ей золотом глаза не замылишь — а всё равно растерялась, зарумянилась, руки чуть дрожали. Скромная она была до неприличия, любому подарку радовалась искренне, а уж ювелирке — тем более, как оказалось.

— Артём, ты… это же… зачем?

— Затем, что захотел. Дай застегну.

Я зашёл сзади, убрал в сторону её волосы, застегнул замочек. Кулончик лёг ровно, платина мягко блеснула. Лена коснулась буквы пальцами и посмотрела на меня в отражении тёмного окна.

Разговор потом вышел тёплый, лёгкий. Без надрыва.

Мы просто сидели, пили вино, наслаждались вкусным ужином, трепались о всякой ерунде. Она рассказывала про свою учебу, курсовые, я — вспоминал, как искал квартиру и как риелторша дожимала продавцов, про забавные моменты с клиентами. Смеялись. Кулончик у неё на шее ловил свет от кухонной лампы и это меня словно загипнотизировало на мгновение.

— О чём задумался? — Лена подперла щёку ладонью.

— О хорошем, — ответил я. — Об очень хорошем, Лена…

Марина

Свет вернулся раньше меня самой. Белое мутное пятно расползлось перед глазами и надавило откуда-то из-под черепа. Я зажмурилась обратно. Слёзы потекли сами собой, веки резало, будто под них щедро сыпанули песка и забыли вытряхнуть.

Голову стягивало по кругу, ото лба к затылку. Кто-то словно натянул на неё железный обруч и подкручивал винт по чуть-чуть, проверяя, когда треснет. Боль шла пульсирующими толчками. Раз — сжало, два — отпустило, и снова по новой, в такт чему-то, что я поначалу не могла опознать.

Этот звук.

Опознала не сразу. Писк. Ровный и негромкий, где-то справа. Пи… пи… пи… С равными паузами, механический и терпеливый.

Снова открыла глаза, сквозь слёзы, сквозь боль от боязни света.

«Где я?..»

Глава 5

Марина

Пи… пи… пи…

Я вроде поняла.

Кардиомонитор. Мозг, вязкий и неповоротливый, выудил это слово из глубины и положил передо мной. Значит, я лежу. И ко мне что-то подключено.

Указательный палец на правой руке сдавливало. Легонько, но настойчиво, словно нацепили бельевую прищепку и не сняли. Я скосила глаза, насколько получилось, — головой шевелить не выходило совсем, шею будто залили бетоном. На пальце сидела пластиковая штука с красноватым огоньком внутри. Пульсоксиметр. Ещё одно слово само по себе выплыло откуда-то и легло рядом с первым.

Так.,. Спокойно. Соберись.

Я попробовала осмотреться одними глазами. Обзор был убогий — узкая полоса того, что попадало в поле зрения, если не крутить головой. Потолок белый, с квадратными панелями. Свет приглушили, кто-то милосердно притушил лампы, и всё равно от него слезились глаза и хотелось спрятаться под кожу. Слева тянулась стойка на колёсиках, с неё свисал прозрачный пакет, от пакета шла трубка, трубка ныряла мне в сгиб локтя и там пряталась под пластырем. Капельница…

Под носом что-то мягко поддувало. Две тонкие трубочки заходили в ноздри, от них тянуло сухим прохладным воздухом. Кислород, сообразила я. Носовые как их там… вкладки… нет… резиночки… нет… ааа.,. канюли. Так это вроде называется.

Кровать подо мной вела себя странно. Жёсткая и при этом живая — матрас под спиной чуть заметно перекатывался и менял под лопатками давление, шурша ячейками. Противопролежневый. Такие подкладывают тем, кто лежит долго и сам не переворачивается.

Долго. Слово мне не понравилось. Я тут долго?

Я пыталась собрать эту мозаику по кусочку, медленно, как складывают пазл негнущимися с мороза пальцами. Видимо, больница. Отдельная палата, судя по тишине и отсутствию соседних коек в поле зрения. То ли платная, то ли особый случай? Реанимация или что-то сразу после неё? Повязка на голове определённо была, я чувствовала её тугой обхват, но увидеть не могла, а поднять руку и пощупать пока не рискнула.

В углу, на белой тумбочке, стояла банка. Обычная трёхлитровая стеклянная банка из-под каких-нибудь солёных помидоров, приспособленная под вазу, и в ней торчал букет. Белые герберы, штук… эмм… раз, два, три.,. семь. Семь штук, вроде. Зелень. Кто-то принёс их, судя по свежести, недавно. И, видимо, кто-то своевременно менял воду. Ромашки-переростки на длинных ножках смотрели на меня бодро и глупо.

Кто ты, добрый человек с герберами? Хмм…

Я попробовала пошевелить пальцами на ногах. Пошевелились, все десять, где-то далеко, на другом конце длинного и плохо освещённого коридора моего тела. Уже неплохо. Значит, ниже головы всё на месте, спина держит, ноги слушаются команды. Голову проверять я побоялась — там, судя по «обручу » и толчкам, работало не всё и не так.

Больница. Ладно… Но, сколько я тут? Вопрос буравил сильнее боли. Противопролежневый матрас, катетеры, капельница на автомате — это не «полежала пару часиков после ушиба мизинца о тумбочку и пошла домой ». Это дни, может, неделя, а может, и месяцы. Целый кусок выпал из жизни, каким бы он ни был по продолжительности.

Я прикрыла глаза и попробовала понять. Разложить по полочкам. Получалось не очень, совсем не очень.

От напряжения писк сбоку участился. Пи-пи-пи, дробнее, тревожнее. Сердце отзывалось на панику раньше, чем я успевала её осознать, и монитор честно сдавал меня с потрохами.

Я попробовала выровнять дыхание. Что-то помнилось про то, чтобы дышать по счёту, когда всё летело под откос, и эта техника перекочевала сюда, в эти обстоятельства. Медленный вдох на четыре счёта, ещё более медленный выдох на шесть. На третьем круге стук в груди чуть осел, писк справа замедлился до прежнего терпеливого шага. Молодец, я справилась вроде.

В палату кто-то влетел. Быстрые мягкие шаги, шорох ткани.

— Ох, — голос женский, негромкий, тёплый. — Вы наконец пришли в себя.

Надо мной склонилось лицо. Молодая женщина в голубоватой форме, волосы убраны под шапочку, глаза уставшие, но живые. Медсестра. Она наклонилась ближе, и над её головой вспыхнуло.

Что-то вспыхнуло криво. Всё дёргалось. Ничего не понимала. Ореол мигал грязноватым золотом, по краю бежали помехи, будто телевизор ловил слабый сигнал через антенну на скрутках. Надпись собиралась и рассыпалась. Я успела выхватить обрывок — [Обле… ] — и он расплылся, растёкся световой кашей.

Облепиховые свечи? Облетелый? Что это вообще такое? На мне сейчас очки Брина? Вроде нет…

Слабая горчинка железа под языком, в виске стрельнуло так, что я снова зажмурилась.

— Так, спокойно, спокойно, — медсестра положила прохладную ладонь мне на предплечье. — Не двигайтесь резко. Не напрягайтесь. Я рядом. Слышите меня?

Я моргнула. На большее решимости не хватило.

— Хорошо, — она заглянула мне в глаза по очереди, всматривалась. — Откройте глазки пошире, если можете. Вот так.

Женщина на мгновение посветила маленьким фонариком мне в глаза. Я невольно зажмурилась. Голова будто взорвалась новой волной боли.

— Хорошая реакция. Теперь моя рука. Чувствуете? Сожмите. Как получится, не старайтесь чрезмерно.

Я сжала. Пальцы послушались вяло, будто чужие, но сжали. Она удовлетворённо кивнула.

— Отлично. А как вас зовут? Можете сказать?

Я промолчала, глядя на неё…

Медсестра подождала пару секунд.

— Какой сейчас год?

Я снова промолчала.

Она снова подождала несколько секунд.

— Хорошо. Не переживайте. Пока пытайтесь прийти в себя. Главное, что вы в сознании, есть реакции, — она выпрямилась, ещё раз глянула на монитор, на цифры, которые мне отсюда не были видны, и шагнула к двери. Сейчас я позову врача.

Она вышла в коридор, отбежала. Потом я снова услышала её голос, она с кем-то остановилась на обратном пути возле двери с той стороны и говорила вполголоса, быстро и по делу: «Доктор, в общем, пациентка пришла в сознание. Контакт есть, взгляд фиксирует, на команды реагирует, речь пока отсутствует. Зрачки равные, фотореакция сохранена…» — дальше слова смазались в профессиональную скороговорку.

Речи пока нет. Ну да. Нет её.

Я лежала и приходила в тихое бешенство от собственной беспомощности. Овощ на функциональной кровати, с прищепкой на пальце и трубками в носу, и единственное, что я могу, — сжимать чужую руку по команде. Для радости причин нет.

Через минуту вернулась медсестра, а с ней — мужчина. Молодой, лет тридцати пяти, в голубом костюме, эмм… ну, таком, хирургическом. Короткая щетина, взгляд собранный и цепкий. Из тех, кто спит по четыре часа и держит в голове десяток чужих жизней разом. Врач. Медсестра держалась на полшага позади и чуть сбоку, явно уступая ему главную роль.

— Ну, здравствуйте. — Он подтянул к кровати стул и сел так, чтобы наши глаза оказались почти на одном уровне. — Меня Сергей Владимирович зовут. Я вас тут выхаживаю. Давайте познакомимся поближе.

Над ним тоже вспухло. И тоже поехало вкривь да вкось — жёлто-зелёный ореол с рваным контуром, помехи гуще прежних, а надпись [Скеп……рофесс… ] мигнула дважды и лопнула, оставив после себя мутный след и звон в затылке. Я поморщилась. Каждая попытка прочесть кого-то отдавала иглой под темя. Непонятная доп… доп… дополнительная реальность, блин.

— Голова болит? — сразу уловил он мою гримасу. — Понимаю. Это на какое-то время, надеюсь, ненадолго, потерпите. Сейчас посмотрим, что там у нас с головой снаружи, а вы мне помогайте по чуть-чуть.

Он работал спокойно и умело. Сначала пощупал мою голову внешне, я наконец-то убедилась, что её так сдавливало — моя голова была обёрнута бинтами. Мумия… И врач проверил, не кровоточит ли что. Судя по его реакции, бинт был чист. Слегка понажимал пальцами, я цыкнула от болевых ощущений, он перестал. Попросил проследить глазами за его пальцем — я вела взглядом, палец плыл вправо, влево, вверх, вниз, и от каждого движения к горлу подкатывала тошнота. Потом велел показать зубы, крепко зажмуриться и не давать ему открыть мне веки. После этого попросил улыбнуться. Пощупал силу в руках, дал сжать два своих пальца по очереди, пощекотал что-то у меня на стопах под одеялом, спросил, чувствую ли. Я кивала головой в ответ, всё выполняла молча, без единого слова.

— А теперь простые вопросы, вы только кивните или головой мотните, говорить не заставляю, — сказал он, доставая из кармана халата фонарик, проверив и реакцию зрачков. — Год сейчас какой, помните?

Я помотала слегка головой.

— Где находитесь, понимаете?

Я кивнула и легонько пожала плечами при этом. Так как было очевидно, что я не в Шарм-эль-Шейхе, а мужчина — не египетский аниматор Мустафа. Но понимание было максимально общее — больница.

— В какой стране вы сейчас находитесь? Знаете наверняка?

Я помотала головой.

— Помните, что с вами произошло?

Помотала головой.

— Сколько вам лет?

Я задумалась на пару секунд и помотала головой.

— Как вас зовут, знаете?

Я напряглась… Смотрела ему в глаза, потом как бы сквозь него. По моей щеке потекла слеза…

Мотнула головой.

— Хорошо. Вы только не переживайте. После такой травмы это бывает.

Слезы хлынули из глаз. Медсестра взяла бумажную салфетку, подошла ко мне, помогая вытереть реки грусти на моих щеках. Тем временем доктор продолжил спокойный разговор со мной. Или, если точнее, монолог.

— Я вам сообщу основные ориентиры, чтобы вам было проще начать адаптироваться. Вас зовут Марина Вершинина. Вам двадцать три года. Сейчас вы находитесь во второй областной больнице Тюмени. Сейчас две тысячи шестой год, март. Две недели назад вы получили тяжёлую травму головы. Всё это время вы были в коме. Сейчас вы пришли в сознание.

Я вроде перестала плакать, но на душе от этого легче не стало.

— И, да… Марина, вы с речью пока не торопитесь, — спокойно сказал Сергей Владимирович, акцентировав внимание на том, что я по-прежнему молчу. — После тяжёлой черепно-мозговой травмы такое бывает. Возможно, это посттравматическая афазия, а может, просто мозгу пока сложно собрать слова. Сейчас это не главное. Вы понимаете обращённую речь, выполняете команды — это очень хороший признак. Остальное может восстановиться постепенно.

Он ещё несколько минут продолжал осмотр. Снова попросил сжать его ладони, приподнять по очереди руки, пошевелить стопами, внимательно следил за реакцией зрачков, бросил взгляд на экран кардиомонитора, где ровными зелёными линиями бежали цифры пульса и давления. Затем попросил медсестру подать историю болезни. Быстро сделал несколько записей, поставил подпись и только после этого поднялся.

Уже у двери они с медсестрой негромко обменялись несколькими фразами. Акустика палаты снова оказалась на моей стороне.

— Сознание яснеет, контакт хороший. Команды выполняет. Очаговой неврологии пока не вижу, выраженной асимметрии тоже. Речь отсутствует, продолжаем наблюдать. Перевязки и назначения без изменений, контроль неврологического статуса каждые два часа. Если состояние останется стабильным, будем думать о переводе.

Медсестра коротко кивнула.

— Родственников можно пустить. Минут на десять. Без лишних эмоций, без объятий и только под присмотром.

— Поняла, Сергей Владимирович.

Над их головами я снова увидела эти дико мерцающие «Бриновские приколы», но не смогла разобрать детально: [Забота: Выс…], [Желание помочь: Искр…]. Хотя… тут и без детальности всё было понятно…

В этот момент у меня снова потекли слезы. Но не от того, что я снова что-то не вспомнила. Совсем по другой причине.

Память по-прежнему лежала где-то под толстым слоем тумана, но одна мысль вдруг всплыла совершенно отчётливо.

Он сказал — Тюмень. Областная больница. Я поняла где я нахожусь географически. И сразу за этим пришло ещё одно знание. Не воспоминание даже… скорее понимание, которое всегда было частью меня.

Они ведь сейчас меня буквально вытаскивают с того света.

Этот врач, профессионально выполняющий свою работу. Медсестра, которая каждые сколько-то минут подходила проверить показатели, поправить капельницу, перевернуть меня, в дополнение к функциям матраса, чтобы не появились пролежни, осторожно обтирала тёплой водой беспомощное тело… расчёсывала волосы, меняла постельное бельё… опорожняла мочеприёмник, ухаживала за всем тем, о чём здоровый человек вообще никогда не задумывается. И как пришла в себя — она сразу прибежала, чтобы понять, как я себя чувствую. Люди, которых я вижу первый раз в жизни, но которые уже две недели делают всё возможное, чтобы одна незнакомая девушка однажды снова открыла глаза и продолжила вести свою обычную жизнь, насколько это возможно…

Они кружат надо мной, как пчелки. Еще эта дополненная реальность, с подсказками о происходящем, будь она неладна.

И ведь их труд, настолько недооценен… У них такие крошечные зарплаты с учётом того, какую титаническую работу они делают, сколько дежурят, как работают сутками, а потом снова выходят на смену. Сколько человеческих жизней проходит через их руки. В сравнении с так называемым «трудом» тех чинуш, которые позаботились о своих огромных зарплатах в первую очередь, деля бюджеты, рисуя красивые отчёты, споря о процентах и эффективности, и в итоге бросая подачки на оплату труда для врачей. В рассуждениях чинуш всё просто и без заморочек: «Не, ну а чё, они ж дали клятву Гиппократа, вот и пусть следуют клятве, призванию, а не финансовому благосостоянию».

Паразиты… Почему-то именно эта мысль ударила сильнее собственной боли. От несправедливости внутри всё сжалось. Сердце забилось быстрее. Кардиомонитор тут же ответил тревожным частым писком.

Они оба мгновенно обернулись.

— Марина… Марина, спокойно, — мягко сказал врач, с искренней улыбкой, возвращаясь к моей кровати. — Не волнуйтесь. Сейчас вам нельзя переживать. С вами произошла неприятность, но мы здесь как раз для того, чтобы помочь вам восстановиться. Что бы вас ни тяготило в эту минуту, отпустите, доверьтесь современной медицине. Вы в надежных руках.

Медсестра осторожно коснулась моей руки.

— Да, всё хорошо. Вы в безопасности. Мы рядом.

Я несколько раз медленно вдохнула.

Писк монитора постепенно стал реже.

Слёзы всё ещё катились по щекам, но зелёная линия на экране наконец снова пошла ровно.

Они снова отошли в сторону.

— И вот ещё, — врач понизил голос почти до нуля, но я вытянула и это. — Следователю я звонить пока повременю, пожалуй. Пусть девушка сначала заговорит. Толку от свидетеля, который молчит, ему сейчас ноль, не по картинкам и кивкам же у неё показания брать. А трясти её в таком состоянии я не позволю. Ей может от этого только хуже стать.

Следователь.

Вот, значит, как. Дело завели, и оно живое, раз следователь ждёт, когда я открою рот. Видимо, я тут оказалась не от того, что мне горшочек с цветком упал на голову с верхней полки. Видимо, меня ударили, целенаправленно, и кто-то в погонах теперь хочет услышать от меня, кто именно. Осталось только вспомнить. Вспомнить всё…

Медсестра кивнула врачу, тот вышел и ушёл, а она выглянула в коридор и обратилась к кому-то там.

— Она пришла в себя, вы можете пройти. — Голос её стал ещё мягче, будто она стелила его перед порогом, как половичок. — Только очень тихо, пожалуйста. Ей нельзя волноваться, ни в коем случае. И она пока не может говорить. Спокойно, без слёз, без набрасываний с обниманиями коротко. Договорились?

За дверью зашуршало, задвигалось, кто-то шёпотом шикнул на кого-то. Заскрипели ножки стула по кафелю, звякнула чья-то сумка о пол, вроде как. Как мне показалось.

Я лежала и ждала. Сейчас войдут люди, которых попросили не делать ничего, чтобы я волновалась, и я, по идее, должна была почувствовать облегчение. Страшновато…

Медсестра снова подошла к кровати, нажала несколько кнопок на закреплённом сбоку пульте, и матрас подо мной негромко загудел. Примерно по звуку, как довольное мурчание гепарда. Спинка кровати медленно приподнялась, переводя меня в полусидячее положение. Она поправила подушку, расправила одеяло, придвинула к кровати ещё два стула рядом с тем, на котором совсем недавно сидел врач. Убедилась, что мне удобно, тихо отошла в сторонку, оставаясь поблизости.

Что-то внутри уже подобралось и встало на цыпочки. Организм чуял неладное раньше рассудка, и монитор справа снова начал частить, выдавая мою тревогу тонким писком.

И в палату вошли трое…

Глава 6

Артём

Первого клиента у меня увели весной, и увели красиво, если так можно выразиться.

Сеть из пяти продуктовых магазинов, семейное дело, я вёл её на абонентке последние несколько месяцев. Ничего сложного: кассовые компьютеры, локалка по торговым точкам, 1С, которая падала аккурат перед инкассацией, старенький сервер в подсобке центрального магазина. Я поставил им удалённый доступ, вычистил вирусню, наладил бэкапы, приезжал раз в неделю профилактически. Хозяин, дядька из тех, кто сам стоял за прилавком в девяностые, платил вовремя и без нытья. Хороший клиент. Спокойный.

И вот звонок от него, чуть смущённый.

— Артём, ты извини, но мы это… с другими будем работать теперь. Ты не думай, ты нормально всё делал. По работе к твоей фирме никаких нареканий нет. Просто предложение поступило, отказаться грех. Экономия бюджета, всё такое.

Я поблагодарил за честность, пожелал удачи, повесил трубку и с минуту разглядывал экран телефона. Внутри поднималось знакомое из прошлой жизни зудящее чувство, когда у тебя из-под носа увели контракт, а ты узнаёшь об этом последним. Да, в бизнесе такое случается с недальновидными партнёрами.

Всё просто. Есть парикмахерская, где стрижка стоит тысячу рублей и есть парикмахерская, где такая же по стилю стрижка стоит двести рублей. Ну так тебя и постригут: в первой на тысячу, а во второй — как это делал Мистер Бин в своих скетчах.

Короче, бегать возвращать я не стал. Унизительнее занятия не придумаешь — приползти к клиенту, канючить, сбивать себе же цену, доказывать, что ты хороший. Хорошего специалиста узнают по работе. Уговоры на пороге только опускают тебя в собственных глазах. Мне интереснее было другое: кто перебил и чем.

Выяснилось быстро. Достаточно было позвонить паре знакомых по цеху да зайти в бухгалтерию магазинов под предлогом «забрать оставшиеся акты». Разговорчивая тётечка-бухгалтер выложила мне всё за пять минут и чашку чая вдогонку налила. Приехали ребята, представились серьёзной конторой, наобещали «московский уровень обслуживания», выкатили ценник примерно на процентов двадцать пять ниже моего с фиксацией на год и подсунули договор, который хозяин подмахнул, толком не читая. Классика. Демпинг плюс красивые слова про столицу. Более того, «знакомые знакомых» говорят, что и к ним они же пытаются зайти с низкими ценами.

«Двадцать пять процентов! На год! Иуда!» — сказал бы я, подумав про владельца сети магазинов. Но не сказал.

IT-контора называлась «ТюменьСервис».

Вадим Кузнецов.

Я хмыкнул. Осенью Кузнецов звонил мне бычить: мол, сто-пятьсот лет пашем, это наша территория, старших уважать надо. Я тогда спокойно разложил ему, что рынок растёт, клиентов хватит на всех, а уходит человек тогда, когда ему обещают одно, а делают другое и тянут кота за хвост. Причём, не абы какого кота, а каракала, который постоянно шипит и кусается. Кузнецов тогда посопел и слился. А напоследок буркнул фразочку, которая мне тогда царапнула ухо и осела где-то в подкорке.

«Я за тобой слежу. И не только я».

Да-да. Вот это «и не только я» сейчас и всплыло.

Штука в том, что демпинг — удовольствие дорогое. Обслуживать сеть себе в убыток двенадцать месяцев подряд может позволить себе вероятнее всего тот, у кого за спиной чужой глубокий карман. А Кузнецов… не знаю, что-то подсказывает мне, что ему такие фокусы не по деньгам. Мог бы — уже давно сделал. Накопления? Возможно, но вряд ли. Демпинг у него массовый, для его масштабов вряд ли у него хватит собственных средств, чтобы субсидировать потери такого объёма и на длинной дистанции. Не того полёта птица в полумиллионной Тюмени.

Всё, конечно, возможно, но, вероятнее всего, за ним кто-то стоит. Некий инвестор. Кто-то, кому не жалко палить деньги на выдавливание мелочи вроде меня с рынка. И вот это уже было интересно по-настоящему.

Я решил потянуть за ниточку.

Пару недель ушло на аккуратную разведку. Ничего криминального, чистая деловая любознательность. Я обзвонил поставщиков железа, у которых отоваривался сам и, по слухам, отоваривался Кузнецов. Пошерстил интернет, благо у меня канал и терпение. Расспросил Виктора, моего начальника отдела продаж, — тот варился в местной бизнес-тусовке и знал, кто с кем спит и кто кому должен.

Картинка постепенно сложилась, и мне она не понравилась.

За «ТюменьСервисом» маячил не местный воротила и не залётный кооператор с наличкой в пакете. За ним стоял екатеринбургский холдинг. Медиа и IT под одной крышей, солидный, с деньгами, с амбициями. Владелец — Аркадий Мезенцев. Человек, который последние года полтора методично заходил в уральские и сибирские регионы: скупал перспективные интернет-проекты, местные порталы, провайдеров, а тех, кто не хотел продаваться, аккуратно поддавливал через демпинг, кадровые войны и мелкие пакости.

Я сидел вечером в своём кабинете, катал по столу карандаш и переваривал.

Вот, значит, как. Я-то, наивная душа, думал, что мои противники в этом мире исчерпываются понятными типажами. Тагир уехал в автозаке, дотошный следователь отпустил и забыл, мелочь вроде Кузнецова тявкала да убегала. А тут нарисовался игрок совсем другого разряда.

Шучу, я не был наивной душой. Не первый год жил уже на этой (почти этой) земле бренной, не первый год был в бизнесе. Но всё равно было как-то тревожно внутри.

С Мезенцевым не сработал бы ни один из моих прежних приёмов. Хмм… Деловой хищник, умный, с ресурсом, скорее всего равный мне по башке, а то и старше опытом именно вот таких легальных корпоративных войн. Такого получится только переиграть. В бизнесе, вдолгую, на его же поле.

Я даже почувствовал что-то вроде уважения пополам с азартом. Скучно точно не будет.

Оставался вопрос — каков его план в Тюмени. Просто поглощение локального рынка или… Его ещё и интересовало то, что я строю. Хмм…

Ответ пришёл, стоило подумать головой минут пять. Мезенцев — медиа-IT. Он скупает интернет-проекты. Он смотрит далеко вперёд, наметанный профессиональный взгляд с долгосрочным стратегическим планированием. И если он раньше конкурентов сообразил, во что вырастут за пять-семь лет такие штуки, как мой Dornet и как «Вместе» у Вершининой, то всё сходится. Сейчас есть зародыши соцсети. А соцсеть — это будущие очень большие деньги, аудитория, реклама, власть над вниманием целого региона. Власть над информацией и управление ею. Мезенцев, похоже, унюхал это первым из здешних и пошёл в Тюмень прибирать перспективное к рукам, пока оно дёшево и никто не понимает, чем оно станет. Зайдя издалека, так сказать.

Логично. Именно так поступил бы и я на его месте. Илон Маск, купивший Twitter не даст соврать.

Только вот в его раскладе была дырка, о которой он пока не догадывался. Мезенцев заходил в Тюмень как в чистое поле, где сидят наивные провинциалы, не понимающие ценности собственных проектов. Скупить по дешёвке, пока дурачки не прозрели, — классическая схема захватчика регионов. Логика верная для обычного рынка. Беда его в том, что напротив оказался человек из того же будущего, который своими глазами застал взлёт и крах десятков подобных империй. Я знал наперёд, где такие наполеончики надрываются и на чём горят. Он выкладывал на стол карты будущего, гордясь, что видит дальше конкурентов. А я подглядывал в эти же карты чуть внимательнее и чуть дольше.

Хмм…

Подозреваю, что коварная его тактика в том, что он через Кузнецова пытается отжать у меня рутинный IT-хлеб, обслуживание контор. Расчёт понятный: подрубить мне денежную базу, лишить оборотки, вымотать, а там либо задушить, либо купить по дешёвке вместе с мессенджером. Красивая партия. Грамотная.

Только вот отвечать на демпинг ценой я не собирался. Воевать рублём с тем, у кого чужой карман бездонный, в отличие от моего, — заведомо проигрышная затея. Он меня в этой гонке пересидит, потому что ему деньги подвозить вагонами будут, а мне зарабатывать самому.

Я буду воевать другим. Тем, что для клиента в итоге весит больше скидки, — надёжностью и скоростью. У меня компьютер после звонка оживает сегодня, безо всяких «мастер подъедет через три дня и одну треть, если не заболеет».

Вот так это и работало. Хочешь сашими из лосося подешевле — да не вопрос. Купи рыбу непонятно где, нарежь и ешь. Свежая, вкусная. Только потом не удивляйся, если вместе с ней подселишь себе анизакид. А если совсем не повезёт — познакомишься и с широким лентецом. Но если хочешь безопасное сашими, будь готов заплатить побольше за норвежского фермерского лосося, выращенного в контролируемых условиях и прошедшего правильную заморозку перед подачей. Так и во всём. Умные владельцы бизнеса это всегда понимают. В крайнем случае — садятся за стол переговоров. Но по-мышиному точно не сбегают.

За те же весенние недели, пока «ТюменьСервис» с московскими понтами уводил у меня продуктовую сеть, от меня, собственно, практически больше никто не ушёл. Это было начало их кампании, но тем не менее. Были многие, кто со смехом рассказывал об этом, уверяя, что не откажутся от меня ни за какие коврижки, даже за коробку минусинских.

Пара клиентов, которым Кузнецов позвонил со своим ценником, набрали меня же и честно спросили:

— Там на четверть дешевле, с фиксацией на год. Что скажешь?

Я не давил и не поливал конкурентов грязью. Последним вообще ни одна уважающая себя компания в любом сегменте не занимается. Я это и сам знал, и Виктор, мой продажник, прошедший не один тренинг, постоянно повторял: если начинаешь хаять конкурента вместо того, чтобы говорить о своих преимуществах, считай, уже проиграл.

Поэтому отвечал спокойно:

— Если для вас главное — цена, попробуйте. Это ваше право. Только сравнивайте не стоимость договора, а стоимость простоя. У меня компьютер оживает сегодня. А сколько вам обходится день, когда сотрудники сидят без работы, вы и сами знаете. Если вдруг окажется, что экономия выходит дороже, вы знаете мой номер.

Вот они оба и попробовали. Один вернулся через неполную неделю с матюками в адрес «этих клоунов, которые обещали и пропали, да и качества сервиса хуже, чем у тебя». Второй остался у Кузнецова. Ну и на здоровье. Насильно мил не будешь.

Но, что очень важно — неумолимо работало сарафанное радио. На протяжении всей моей деятельности в IT, как закрутился маховик с самого начала, так его уже было не остановить. Довольные клиенты приводили своих. Юрист рекомендовал меня бухгалтерской фирме, бухгалтеры — автосервису, автосервис — стоматологии, стоматология — крафтовой фабрике по изготовлению шоколадных изделий. Плюс мои продажники под началом Виктора пахали ровно и результативно, приводя новых на официальные абонентки. База росла, несмотря на всю мезенцевскую артиллерию. Медленно, степенно, зато на прочном фундаменте. Дешёвые обещания — это, конечно, прикольно, если сиюминутно, но мое качество сервиса держалось словно армированный бетон.

Так что текущую атаку я, можно сказать, отбил, почти не заметив дыры в кармане. Пару ушедших клиентов я наверстал в большем объёме — в количественном и качественном соотношении.

Такие мартовские дела, мсье Мезенцев.

Всё бы шло своим ровным чередом, если бы в один из рабочих дней, чуть после обеда, ко мне в кабинет не заглянул Кит.

Постучал костяшкой по косяку, просунул голову с извечным своим прищуром.

— Артём, слушай. Ты поседнее время постоянно в запарах, как я посмотрю; ты вообще в курсе, чё с Вершининой стряслось? Ну, которая из «Медиа72» и «Вместе». Конкурентка твоя по Dornet.

Я оторвался от монитора. Последние пару недель я так плотно закопался в историю дела своей компании, а ещё спорт, Лена, что новостную повестку города откровенно прошляпил. Не до неё было.

— Не в курсе. А что с ней?

Кит зашёл, притворил дверь. Понизил голос, будто делился чем-то полузапретным.

— Напали на неё. Возле подъезда, вечером. Отоварили по башке чем-то, железкой какой-то вроде. То ли молотком, то ли арматурой. Непонятно, говорят разное, но чем-то тяжелым. И вот что странно: ни сумку не забрали, ни телефон, ни бабки. Всё при ней осталось. Не ограбление, короче, — он почесал затылок. — Народ судачит, что это по работе ей прилетело. Она ж копала там на всех нечистоплотных, кого только могла. На кого-то, видать, накопала лишнего. Не тем дорогу перешла.

Я слушал молча, чувствуя, как внутри что-то подбирается.

— Понятно, — сказал я ровно. — Спасибо, что сказал. Иди работай, Денис.

Кит пожал плечами и вышел, а я остался сидеть, глядя в экран глазами, наполненными пустым взглядом.

Потом всё-таки полез в интернет.,.

Информации оказалось негусто. Пара заметок на местных сайтах-конкурентах «Медиа72 », ниже уровнем, которые явно радовались чужой беде и писали скупо, сквозь зубы. На самом новостном сайте «Медиа72» ничего об этом нет, но есть заметка на самом «Вместе» — короткая, официальная, от лица редакции: ' Наш главный редактор пострадала, находится в больнице, форум продолжает работу в штатном режиме'. Держатся, молодцы, кто там у неё за старшего остался.

Да уж, вот это поворот. Я не ожидал таких «новостей». Работа честных и независимых журналистов, действительно, опасна! Безопасна она обычно только для пропагандистов, государственной обслуги, которых и журналистами язык не поворачивается назвать…

Я собирал по крупицам. Нападение случилось менее двух недель назад, вечером, у подъезда её дома. Ударили по голове, чем-то тяжелым, вероятно — металлическим. Ничего не взяли, что почти наверняка выводило версию грабежа за скобки. Возбуждено дело. Сама Вершинина с тех пор в больнице, в коме. Состояние стабильное, но в сознание не приходила. Полторы недели с лишним, если считать от даты в заметках.

Жива. Уже позитивная новость.

Я откинулся на спинку кресла и уставился в потолок.

Вершинина. Марина Вершинина.

Это ведь не случайная тётка, попавшая в криминальную сводку. С вероятностью процентов девяносто девять и девять десятых передо мной была она — такая же, как я. Пришелица из будущего в чужом теле. Не знаю ни её текущего возраста, ни оригинального. Но точно женщина, точно Марина.

И вот эта женщина сейчас лежала в коме с проломленной головой, если верить новостным сводкам.

Радости от конкуренции с ней я, честно скажу, не испытывал. Наоборот. Какое-то время я тешил себя мыслью, что я такой один, уникальный, единственный человек на всю страну, а то и на весь мир, кто знает, куда катится мир. А получается, скорее всего, что нас как минимум двое. Ещё и в одном городе. И где-то на первых порах это кольнуло ревностью: моя поляна, мой чит-код, а тут ещё кто-то с той же колодой карт на руках. Но одно дело — деловое соперничество, нормальная конкуренция двух умных людей. И совсем другое — вот это зло. Это абсолютно неправильно.

Я побаивался Тагира, но всё же он не причинял мне вреда. Напротив — денег подкинул. А Марина, получается, встретила своего «Тагира», более жестокого, ужасного, который отправил её в больницу.

Я никогда не желал ей ничего плохого. Тем более — такого. Тяжёлым по голове, комы, преступного этого ужаса. Она мне вроде и никто, чужой человек, которого я в глаза не видел. Но мысль о том, что единственная родственная душа в этом перекошенном мире лежит сейчас в реанимации и, может, не очнётся, — эта мысль засела во мне и начала свербить.

Свербила противно, ноюще, как дрель у соседа в воскресенье с пяти чаксов утра. Или как большие металлические шары, которые сосед сверху ронял на пол и катал всю ночь. Жёстко…

Я поймал себя на том, что раз за разом обновляю страницу с новостями, будто там что-то изменится в ближайшие полчаса. Глупость. Ничего там не поменяется.

Тогда я сделал неожиданную вещь.

Клиенты — это наше всё, я это давно усвоил. Через одного знакомого, чья родня работала в горздраве, я без особого труда выяснил, в какой больнице лежит Вершинина и в каком отделении. Реанимация, потом, как выйдет из комы, палата. Если выйдет… Но пока, да, отделение интенсивной терапии.

Дальше я встал, подошёл к окну и машинально посмотрел на высокую ветку старого тополя. Там сидела пустельга. Рыжеватая, с тёмными пятнами на груди, она беспокойно вертела головой, будто высматривала кого-то внизу. Мартовское солнце пробивалось сквозь голые ветви и на мгновение подсветило её силуэт. Птица громко защебетала, резко, почти требовательно, затем снова замолчала, не сводя пристального взгляда с земли.

Опять пустельга. Опять какие-то знаки…

Пришло странное спокойствие, словно решение уже давно было принято, а птица лишь напомнила о нём. Я оделся и вышел из здания, уже совершенно уверенный, что должен сейчас сделать.

Глава 7

Артём

Я тормознул такси и поехал в большой цветочный магазин в центре. Там девушки-флористы собирали букеты по-человечески, выбор был заметно богаче, чем в мелких ларьках у остановок. Внутри пахло свежей зеленью, влажными стеблями и чем-то едва уловимо весенним.,. Людей почти не было, только тихо шелестела упаковочная бумага да негромко играло радио, что-то знакомое, мелодичное, кстати… Кайли Миноуг, что ли…

Я долго стоял, рассматривая цветы и откровенно тупил. Розы — пошло в данных обстоятельствах. Будто ухаживаю, будто вкладываю в букет романтический подтекст. Хризантемы — слишком уж напоминали про похороны, нет. Лилии пахнут так, что половина больницы задохнётся, тоже мимо. Антуриум? Орхидея фаленопсис? Отлично, но не для этого случая вообще. Взгляд зацепился за герберы. Белые, крупные и спокойные. Без лишнего пафоса, без намёков, просто красивые живые цветы с умеренным подтекстом.

— Соберите вот этих, — сказал я флористке. — Штук семь. И зелени немного, чтоб не голо. Только без всякой «мишуры », блёсток. Ближе к строгому, но тёплому формату.

Она понимающе кивнула, ловко защёлкала ножницами, подравнивая стебли. Несколько минут её руки двигались быстро и уверенно, словно она давно привыкла угадывать настроение человека по одной-двум фразам. Букет вышел светлый, живой, без грамма романтической пошлятины. Именно такой, какой я и хотел.

— Записку приложить хотите? — спросила девушка, доставая небольшую карточку.

Я на секунду задумался.

— Хочу. Напишите: «Скорейшего выздоровления ». И всё. Без подписи.

Она чуть удивлённо вскинула бровь, будто ожидала увидеть хотя бы имя, но ничего не сказала и аккуратно вывела несколько слов красивым почерком.

Я оплатил букет и доставку, продиктовал больницу, отделение, объяснил, куда и на чьё имя. Потом ещё раз переспросил, точно ли курьер передаст цветы именно в палату, а не оставит где-нибудь на посту. Оставил денег добротно, с запасом, чтобы хватило на шоколадку нужной медсестре, чтобы букет точно доехал до адресата и не осел в неправильных руках.

И вот тут, стоя у прилавка с чеком в руке, я вдруг отчётливо понял, до чего сумбурно выгляжу со стороны.

Романтики тут не было ни на грамм. Даже близко. Да, но.,.

Я ведь эту Вершинину в жизни даже не видел. Понятия не имел, как она выглядит: блондинка или брюнетка, высокая или маленькая, молодая по паспорту или уже потрёпанная чужой прежней жизнью, как я сам. Фотографий её в сети не водилось — лицом она не светила. Для меня она была строчкой в контактах её портала и голосом, который звучал как-то в телефонной трубке. Абстракция. Имя без лица. Человек, существующий где-то по ту сторону экрана.

И всё равно я зачем-то отправлял ей цветы.

Порыв души, если называть вещи своими именами. Простой человеческий порыв, каких я себе в этой жизни позволял до обидного мало. Всё время куда-то бежал, что-то просчитывал, выстраивал комбинации, искал выгоду, оценивал риски. Даже хорошие поступки нередко пытался оправдать здравым смыслом. А здесь никакой логики не было.

Есть в ней что-то родственное мне. Единственное на весь этот мир. Не в характере, не в привычках — глубже. Какая-то общая трещина в судьбе, которую невозможно объяснить словами. И это родственное сейчас оказалось в беде.

Захотелось сделать хоть что-то. Пусть маленькое… Пусть в каком-то смысле не очень полезное.

Она никогда не узнает, от кого у неё появился этот букет гербер. Успеет очнуться, пока цветы ещё свежие, — увидит. Удивится. Поразмышляет, кто бы это мог быть. Может, даже переберёт в памяти знакомых.,. Хотя бы на несколько минут отвлечётся от больничной палаты, капельниц и бесконечной тревоги. Иногда и этого достаточно, чтобы выздоравливать поскорее.

А не успеет… Ну, буду считать, что вложил в эти семь стеблей и немного зелени каплю доброй, лечебной энергетики. Пусть вся эта эзотерическая чушь, в которую я никогда не верил, хотя бы раз окажется не такой уж чушью. Если человеку от этого станет хоть на один процент легче — значит, мои услия были потрачены не зря.

Я вышел из магазина на весеннюю слякоть. Серое небо нависало низко, по асфальту текли мутные ручьи, машины лениво шуршали колёсами по мокрой каше. Подняв воротник, я зашагал к такси, стоявшему у обочины.

По дороге поймал себя на кривой усмешке. Айтишник, стратег, человек, привыкший просчитывать события на несколько ходов вперёд, покоритель финансовых рынков будущего, а ведёт себя как школьник, который тайком подкинул цветы под дверь и теперь надеется, что никто не догадается, чьих это рук дело.

Хех.,.

Ну и ладно. Правда в том, что тут реально никто не догадается!

Иногда нужно делать вещи, которые не раскладываются на выгоду, проценты и расчёт. Не всё в жизни обязано приносить прибыль. Не всё вертится вокруг денег…

А может, дело было и во мне самом. За год я оброс делами, деньгами, людьми вокруг, а внутри всё равно сидела холодная ясность: по-настоящему меня тут не знает никто. Лена любит (да, как мне кажется — любит ) Артёма Дорохова, студента с внезапно прорезавшимися мозгами. Кит уважает работодателя, который платит вовремя. Клиенты ценят надёжного и ответственного мастера. А человека, который прожил сорок с лишним лет в другом мире, со своим багажом опыта, со своими взлётами и падениями, не видит ни одна живая душа. Кроме, может статься, женщины с травмированной головой, которую я в глаза не видел. Вот за это тонкое безумное родство я и выложил сумму денег не жалея за букет.

Была ещё одна мыслишка, но не импульсивная, как в случае с Мариной Вершининой давно скребущаяся в затылке, которую я всё откладывал на потом. И вот, кажется, дозрел.

Права. Водительское удостоверение.

Всю новую жизнь я передвигался либо на своих двоих, либо на такси. Оно и понятно: сначала нищий студент, потом человек, которому не с руки светить деньгами, потом просто некогда. Такси в Тюмени две тысячи шестого стоило смешных денег, водители знали город лучше любого навигатора, которого тут пока и в помине не было. Глянцевые складные бума.жные карты у каждого в бардачке… ммм, этот запах… романтика… Удобно, дёшево, голова свободна для работы в дороге.

Но что-то во мне сопротивлялось этому раскладу. Не то, чтобы прямо сопротивлялось, но хотелось самому этих ощущений… В прошлой жизни я за рулём провёл много лет. Машина была продолжением рук, я чувствовал её кожей, парковался в щель по зеркалам не глядя, бывало, что и ехал зимником на Севере в метель, когда фары упирались в белую стену. Однажды по делам я ехал с глубин одного региона в глубины другого, непрерывно двадцать четыре часа за рулём с перерывами на перекусить и туалет. Так делать категорически нельзя, но опыт такой был… в году две тысячи двенадцатом той, моей прошлой, жизни. А тут просто сижу пассажиром, как барин.

Да, так тоже можно и я не собираюсь от этого полностью отказываться, но хотелось и самому!

Хватит это терпеть! Пора это исправлять. Молодое тело, свободные деньги, растущий бизнес — самое время сесть за руль уже официально, по местным бумагам. И не за случайную баранку, а за руль McLaren!

Ну да, ну да… с моими текущими накоплениями у меня только и хватит, что на руль от McLaren…

Записался в частную автошколу.

И вот тут началось самое смешное.

Группа подобралась по большей части зелёная, вчерашние школьники, восемнадцатилетние пацаны и пара девчонок. Было ещё несколько человек примерно до тридцати. Я среди них всех — двадцатитрёхлетний по паспорту, но в два раза более мудрёный жизненным опытом внутри черепа — сидел за партой и старательно лепил из себя новичка. Ох, как это было непросто… Я как бы не был специалистом по мимикрии.

Теорию читал усатый дядька-инструктор, монотонно, по бумажке из учебника, который, казалось, отставал от жизни даже по меркам две тысячи шестого. Я слушал про знаки и разметку, про всякое «уступи дорогу », кивал и делал вид, что впервые об этом слышу. Пару раз чуть не «спалился»:: то влез с уточнением про регулировщика, которое студенту знать неоткуда, то поправил соседа по парте в задачке на перекрёстке слишком уж уверенно. Ловил себя за язык, изображал, будто ' где-то читал' и «батя что-то такое говорил в перерывах между подзатыльниками за двойки ещё в старшей школе ».

Один пацан — Данила, худой, с наушниками от плеера на шее — прицепился ко мне на перекуре во дворе автошколы. Я не курю и не курил, просто свежим воздухом дышал. А он курил. Примостился рядом. Видимо, после того как я неоднократно блистал своими знаниями по правилам дорожного движения на занятии, решил, что я шарю, уже где-то раньше ездил. Спросил, откуда так правила знаю и есть ли опыт. Я пожал плечами, сказал, что отец иногда учил и давал порулить по просёлкам, вот кое-что и осталось в голове. Данила сразу оживился. Рассказал, что его батя начал учить его ещё лет с пятнадцати на полигоне, а потом понемногу выпускал кататься по пустым дорогам за городом. Я понимающе кивнул, поддакнул парой похожих историй, и дальше разговор уже сам покатился: кто на чём мечтает ездить, что из себя должен представлять нормальный инструктор, про машины разные поговорили (тут я особенно старался не забывать, что мы в две тысячи шестом). Кстати, про машину мечты свою я сказал Нива 4×4 2131, чтобы не привлекать к себе внимания. Он мечтал ездить на Toyota Corona, что «бочка», и поновее годом выпуска. Короче, обычная болтовня двух пацанов на перекуре…

Марина

В мою палату вошли трое…

Первой была молодая девушка. Быстрая, с растрёпанными волосами, свитер надет наизнанку швами наружу, глаза красные… как при недосыпе. За ней — женщина средних лет, с шалью на шее, губы поджаты, в руках комкает мокрый платок. И следом, опираясь на руку той, что помоложе, — старушка. Обычная такая старушка, в вязаной кофте, лицо в частой сеточке морщин. Правда, ощущалась какая-то прыть в её взгляде.

Они обступили кровать с трёх сторон, наклонились ко мне, и полилось — вполголоса, наперебой, глотая слёзы. Словно они пришли на похороны, а не в палату к вполне живому человеку.

— Доченька… — женщина прижала мокрый комок к губам. — Слава богу, слава богу, ты пришла в себя. Я ж каждый день молилась, за здравие сорокоуст заказала, каждый день свечу ставила и всё просила Господа тебя вернуть…

— Внученька, — бабулька взяла мою руку, свободную от прищепки, и накрыла её сухой лёгкой ладошкой. — А я знала! Знала, что ты у меня крепкая, выкарабкаешься. Ни капли не сомневалась. Ты ж у нас кремень, вся в отца да мать.

— Маринка, слушай, родная, — девушка со свитером наизнанку ухватилась за одеяло у моего плеча и зачастила горячим шёпотом. — Ты главное не переживай ни о чём, слышишь меня? По работе всё нормально, я всё держу, вообще всё под контролем. Сайт пашет, форум пашет, реклама работает, я стараюсь следить за всем, новости публикуются — мне даже Светка в этом помогает посильно. Представляешь? Будущая журналистка, ей это интересно. Процесс не проседает. Кстати, звонили некоторые рекламодатели и коллеги по цеху, интересовались как ты, желали скорейшего выздоровления. Потом детальнее всё расскажу. Тут даже тебе кто-то отправил герберы белые, вон те. Только не могу сказать, кто именно. Погоди…

Она принесла записку, которая лежала рядом с банкой с цветами.

— Тут просто написано «Скорейшего выздоровления ». Какой-то добрый человек… В общем, ты только поправляйся давай, а там разберёмся по мелочам вместе позже. Я хоть и в дикой запаре, но справляюсь, честно тебе говорю…

Голоса накладывались один на другой — тёплые, сбивчивые, дрожащие от невыплаканных слёз. Три женщины, которые явно дежурили здесь не первый день, извелись за меня до серых теней под глазами. Девушка старалась держаться бодро, даже улыбнуться пыталась, но не выдержала и всё равно расплакалась. От этого глаза у неё стали ещё краснее, а слова начали путаться.

Всё в этой сцене было правильно. Именно так и должны выглядеть люди у койки того, кого они едва не потеряли. Столько тревоги, бессонных ночей, надежды, которая вот-вот готова сорваться в отчаяние. Ведь я была в коме целых две недели, как сказал врач. Всё было настоящим. Настолько настоящим, что почти ощущалось в воздухе.

Я смотрела на них и должна была растаять. Должна была почувствовать облегчение, благодарность, боль, желание протянуть свою обессилившую руку, успокоить их, сказать хоть что-нибудь.

Но внутри была только тишина.

Не холод. Не индифферентность. Не страх. Не растерянность.

Пустота.

Словно все их слова, взгляды и слёзы разбивались о невидимую стеклянную стену, не доходя до меня. Я видела каждую дрожащую улыбку, каждую слезу, слышала каждую интонацию, понимала, насколько они искренни, — и всё это почему-то проходило мимо.

Я смотрела на них снизу вверх и ничего близкого, тёплого, родственного во мне не дрогнуло.

Совсем.

Снова возникли какие-то помехи. Тот же рваный мигающий шум, что съедал непонятные для меня надписи дополненной реальности над головами. Слой дёргался и расползался кашей. Вот эти все интерактивные приколы, добивая меня окончательно, начали полыхать над всеми тремя разом.

На этот раз их чёткость стала проявляться лучше и лучше с каждым пульсирующим мерцанием. Кроваво-красные надписи, налитые, плотные, ясным жёстким шрифто. Тут они резко вспыхнули над каждой головой и задёргались синхронно, будто кто-то дёрнул один рубильник на всех.

[Угроза: высочайшая]

Над женщиной средних лет.

[Угроза: высочайшая]

Над старушкой с сухой ладошкой.

[Угроза: высочайшая]

Над девушкой, которая держала мою работу.

Одно и то же. Ярко мерцало и заливало палату красным по краю зрения. Вкус во рту сделался металлическим, резким, будто я лизнула клемму. В затылке рвануло так, что я едва не взвыла. Кардиомонитор справа сорвался с ровного шага на частую панику — пи-пи-пи-пи, — я почувствовала, как у меня начало подниматься давление, медсестра тут же оказалась рядом, положила руку мне на плечо, зашептала что-то успокаивающее, но я её почти не слышала.

Мозг мой задавал вопросы и требовал ответов. Я так и не знала, что означает эта дополненная реальность, может я вообще была подопытным биороботом секретных служб? Но эти надписи — они как-то характеризуют окружающих людей в ментальном и эмоциональном смысле. Хмм… Я предположила, что раз оно есть, то, наверное, это имело какой-то смысл. Наверное. Отсюда и буду плясать. Стала перебирать варианты быстро, как тасуют колоду.

Вариант первый: у меня в голове всё перемкнуло от травмы и я не могу доверять ни единой надписи. Всё это бред воспалённого воображения. Тогда передо мной действительно мать, бабушка, подруга, а я — контуженная пациентка больницы, которая сейчас разобьёт им сердце.

Вариант второй, от которого по коже поползло холодное: вот эти подсказки исправны. И тогда эти трое, воркующие надо мной «доченька» и «внученька», — угроза. Настоящая, кроваво-красная. Не то, чем кажется. Например… Те или тот, кто меня атаковал, был не в одиночку, и вот их агенты, посыльные, засланные казачки, у койки, с мокрыми платками, слезами, соплями, про сорокоуст за здравие заливают, пробрались туда, куда чужого не пустят, — к постели свидетеля, который только открыл глаза.

А проверить, какой из двух вариантов настоящий, мне нечем.

Я лежала беспомощная, с трубками в носу и прищепкой на пальце, между тремя красными метками и одной уставшей медсестрой, которая ни черта не видела того, что видела я. И у меня не было ни единого способа понять, кому из них можно верить.

Звучит, как бред? Ну вот таким бредом мне всё это и казалось, по правде говоря. И в этом бреду я пыталась отыскать хоть зёрнышко истины…

Блин…

Разумный человек в моём положении, должно быть, сыграл бы своего. Кивнул бы и дал им поверить, что всё узнал, — а сам тем временем присмотрелся бы и собрал зацепки.

Но тело меня не слушалось, а в травмированной голове всё смешалось. Играть тонко я сейчас не могла при всём желании. У меня бы это не получилось правдоподобно. Начиная с того, что чувствовалась слабость в лицевых мышцах. А это мимика…

Женщина средних лет гладила меня по руке и что-то шептала про домашний бульончик, который сварит и принесёт, как только меня переведут в обычную палату. Старушка утирала кулаком глаза. Девчонка со свитером наизнанку заглядывала мне в лицо и ждала — ждала, что я проявлю признаки осознанного узнавания, улыбнусь, выдохну, скажу «свои».

Но, видимо, весь мой вид говорит о том, что я не понимаю, что здесь происходит.

Я смотрела на них по очереди, на три красные пульсирующие метки, на три зарёванных лица, которые не отзывались во мне ни единой ниточкой. Все мои усилия по тому, чтобы вызвать какие-то воспоминания, оказались тщетны.

Сухой одеревеневший язык наконец шевельнулся.

Я разлепила губы и хрипло, едва слышно, но так, что услышали все, спросила:

— А вы кто? По вашим словам я примерно догадываюсь о ваших ролях. Но я вас не узнаю… Ни одну из вас…

Глава 8

Артём

Очередной будний день вышел плотный. Я сидел в массажном кресле в своём домашнем кабинете и размышлял с открытым ноутбуком на коленях. Кузнецов с его екатеринбургским кукловодом, Вершинина в коме — переживаю чисто по-человечески, автошкола с молодыми пацанами и я типа один из них, типа снова как в последние месяцы универа — чужой среди своих. Каша в голове. Кеша. Попугай Кеша. Как те австралийские какаду, которые постоянно прилетают к придомовым уличным бакам, ловкими движениями открывают пластиковые крышки, ковыряются и разбрасывают мусор по округе. Вот так же и у меня — всё разом навалилось и «разбросано» повсюду.

Из комнаты доносилось, как Лена что-то бубнит себе под нос, зубря к зачёту. Строительные нормы, кажется. Уютный домашний звук, под который хорошо думается.

Только я был что-то сильно перегружен бытовыми мыслями, поэтому, мне начало думаться об отвлеченном…

Уже второй год я только и делал, что выживал. Не в буквальном смысле, конечно. Или в буквальном тоже… хмм… Скорее, непрерывно адаптировался. К миру, который вроде бы был до боли знакомым, но одновременно оказался совершенно другим — вернее, другое тут то, что мне пришлось начинать с чистого листа. Голова всё время работала в режиме повышенных оборотов. Даже когда отдыхал, всё равно что-то просчитывал.

И ведь, если разобраться, впервые за долгое время можно было позволить себе слегка выдохнуть. Так, хотя бы чуточку.

Компания уже не держалась исключительно на мне. Кит вполне дорос до уровня, когда на неделю-другую мог спокойно исполнять обязанности генерального директора. Он и формально был вторым лицом в компании, тоже директором. Не один, конечно. С Филей, Леной, Виктором, остальными ребятами — все гармонично дополняли друг друга. Все мои сотрудники отлично понимали внутреннюю кухню бизнеса. Если не случится какого-нибудь форс-мажора, если Аркадий Мезенцев не учудит что-то экстраординарное, мир за пару недель без меня точно не рухнет.

Я полез в браузер смотреть туристические предложения. У меня не было строгой привязки ко временам года, по большому счёту. А Лена заканчивала очередной курс в университете ближе к концу июня. Вот и почему бы не устроить себе нормальный человеческий отпуск? Дней на десять. Ну максимум на две недели. Просто сменить картинку за окном и дать мозгам перестать бесконечно жевать одни и те же мысли.

Почему с Леной? А почему бы и нет? Вдвоём веселее. Хотя, для меня это не принципиально, я в той жизни и один немало путешествовал. Всегда можно на условном Бали, Гоа или Анталье найти молодую Натали, чтобы хорошо провести с ней три минуты и пятнадцать секунд.

Шучу. Немного дольше, хах.

Да даже и без Наташ — с пацанами потусоваться по приколу тоже не проблема. Я, может, и сдержанный, но не из стеснительных. В моём бизнесе очень важно находить общий язык в разными людьми.

А сейчас захотелось с Леной, раз уж мы с ней постоянно дружим. Думаю, она будет только рада, для неё это станет радостным сюрпризом.

Деньги, конечно, были нужны. Очень нужны. Они продолжали работать гораздо эффективнее, оставаясь в деле, в накоплении, чем превращаясь в фотографии на фоне пальм, белого песка и волн. Впереди в долгосрочной перспективе маячили новые вложения, а в краткосрочной — по мере получения водительских прав нужно было присматривать и покупать себе «ласточку». Я, конечно, сказал Даниле про четырёхдверную Ниву, но на деле я категорически не хотел покупать ничего из отечественного автопрома. Но что именно — пока не решил. Знал лишь, что на данном этапе, что-то не люксовое и не «пенсионное».

Так что, возвращаясь к теме бюджета, я слишком хорошо понимал цену капитала, чтобы бездумно прожигать его на пятизвёздочный шик. Но одновременно твёрдо понимал и другую вещь. Выгоревший человек принимает неэффективные решения в работе.

Я это видел десятки раз ещё в прошлой жизни. Уставшие предприниматели ошибались не потому, что были глупее остальных. Вовсе нет. Просто мозг уставал находиться в постоянном напряжении. Пару недель нормального отдыха иногда приносили бизнесу больше пользы, чем ещё шесть месяцев бесконечной гонки.

Я начал перебирать варианты. Европа сразу отпала. Пока с визами возиться совершенно не хотелось. Майами — yeah, boy! Ладно, едем дальше. Доминикана тоже быстро перекочевала в список «когда-нибудь потом ». Красиво, конечно, но ценники всё же неприятно кусались. Один только трансатлантический перелёт туда и обратно чего стоил.

Турция выглядела самым очевидным вариантом. Рынок был забит путёвками по системе «всё включено». Тёплое море, хороший сервис, вполне адекватные деньги. Хмм… Про Вьетнам там что-то, так-с-с… не массово пока, но предложения кое-какие есть. Египет тоже мелькал почти на каждой странице турагентств: Шарм-эль-Шейх, Хургада, дайвинг, кораллы, бесконечные фотографии с верблюдами и пирамидами. Всё добротно, всё понятно, всё многократно проверено тысячами российских туристов.

То, другое… Так, по памяти — Гоа, Бали, Боракай… «П-нятненько», — как говорил мистер Маки.

Потом взгляд зацепился за Таиланд. Я открыл сразу несколько страниц подряд. Паттайя. Пхукет. Самуи.

Белый песок, тёплое море, тропическая зелень, фрукты, которые в России сейчас стоили каких-то безумных денег. Цены при этом выглядели вполне доступными. Особенно если не строить из себя миллионера и взять обычную турпутёвку. Не дикарями, не с арендой машины и самостоятельными маршрутами, а по старой доброй схеме: перелёт, гостиница, трансфер, турпрограмма. Ну и страховка, конечно. Прилетел, выключил голову и две недели существуешь без календаря.

Я поймал себя на неожиданной мысли.

В прошлой жизни я объездил немало стран. Просто потому что мог себе позволить. Тогда, уже в зрелом возрасте, всё это воспринималось почти как обыденность. Новый аэропорт, новый отель, очередная страна в списке. Не каждый месяц, но, тем не менее. Скажем так — благодаря тому, что я грамотно организовал рабочие процессы в своей компании и были надежные тылы. А сейчас получалось странное чувство. Будто мне снова двадцать и впереди ещё целый мир, который можно открыть заново. Технически это так и было, но тут пришло прям забавное такое осознание…

Пока смотрел разное, пальцы сами остановились на вкладке с Паттайей. И тут память подкинула неприятную и даже очень грустную ассоциацию.

Чудовищно разрушительное цунами.

Перед глазами всплыл тот легендарный драматический фильм с Наоми Уоттс. Огромная волна, хаос, разрушения. В моей прошлой жизни это кино произвело сильное впечатление. Я прекрасно помнил, что история основана на реальных событиях — катастрофическом землетрясении магнитудой 9,1 у берегов индонезийского острова Суматра в декабре 2004 года, после которого цунами унесло сотни тысяч жизней.

А реальные события поразили своим кошмаром до глубины души гораздо больше. Читал в новостях…

Я несколько минут внимательно просматривал новости прошлых лет в поисковике.

Странно. Ничего. Ни одного упоминания. Ещё одно значимое отличие. В этой реальности той катастрофы, похоже, просто не случилось. Ни в две тысячи четвертом, ни в третьем, ни в каком из начала нулевых. Я ещё пару раз перепроверил даты, поисковые запросы, новостные архивы. Нет. В девяностых тоже ничего, как и в восьмидесятых, семидесятых. История этого тектонического сдвига здесь пошла иначе… Тысячи людей не погибнут. Это не могло не радовать.

Конечно, от стихийных бедствий никто не застрахован. Земля не спрашивает разрешения перед тем, как встряхнуться. Но всё же внутри стало немного спокойнее.

Я ещё раз посмотрел на цены, на фото. Откинулся на спинку кресла. Подумал.

Пожалуй, Таиланд. Да.

Если к июлю всё останется более-менее спокойно, если Мезенцев не начнёт пуще прежнего чудить и устраивать экстраординарные «сюрпризы», если бизнес продолжит идти стабильно своим ходом развития, то почему бы и нет?

Паттайя. Пожалуй, именно она.

Я невольно усмехнулся напоследок. Когда-то, в семидесятых годах прошлого века, сюда тянулись люди со всего света в поисках внутреннего покоя, новых смыслов и какой-то своей гармонии. Называли это что-то типа… эмм… «Тропой хиппи». Кажется, так. Ну что ж… мне, пожалуй, тоже не помешает на пару недель впитать немного местной доброй энергетики под тропическим солнцем.

Закрыл ноутбук, встал, положил его на стол, подключив зарядку, выключил свет, пошёл в зал к Лене.

Марина

— А вы кто? По вашим словам я примерно догадываюсь о ваших ролях. Но я вас не узнаю… Ни одну из вас…

Слова вышли сухими, растрескавшимися, будто вместо языка у меня во рту ворочался кусок наждачки. Горло драло, звук получился чужой, надтреснутый, но его услышали. Все трое.

И это были мои первые слова после того, как я очнулась.,.

Женщина средних лет отшатнулась, как от пощёчины. Мокрый комок платка застыл у её губ, а сами губы задрожали, беззвучно шевельнулись, не находя, что сказать. И затем она начала рыдать навзрыд. Громко. Старушка перестала гладить мою руку, выпрямилась и подняла на меня выцветшие глаза, в которых плескалось что-то похожее на ужас, разбавленный болью. А девушка со свитером наизнанку так и осталась стоять с полуоткрытым ртом от… изумления.

Красные метки над их головами замерцали ярче с новой силой. [Угроза: высочайшая]. Три штуки, синхронно, злым кровавым светом по краю зрения. В затылке рвануло новой волной, в висках тоже, шершавый металл на языке загустел до вкуса ржавой воды из старой трубы, и я невольно зажмурилась, спасаясь от собственного зрения.

Кардиомонитор сорвался в дикий писк. Пи-пи-пи-пи-пи, частой дробью, и эта дробь заполнила всю палату, забралась под кожу, заколотилась в такт с чем-то паникующим у меня в груди. Давление скакануло так, что дышать стало труднее.

— Так, всё. — Голос медсестры прорезал панику, как нож масло. — Извините, но визит оконче. Вам нужно срочно покинуть палату во благо здоровья пациента. Немедленно, пожалуйста.

Она возникла между мной и посетителями, развела руки в стороны, будто наседка над цыплятами, и начала теснить всех троих к двери. Женщина с мокрым платком, рыдая, заголосила что-то про «доченьку, которая не узнаёт родную мать », голос сорвался на всхлип. Старушка запричитала следом, мелко и жалобно. Девушка застыла как статуя, которая не могла пошевелиться, зашептала «Маринка, ну ты чего, это же я », но медсестра оказалась крепче и настойчивее, чем можно было предположить.

— Посетители, выйдите из палаты, пожалуйста. Ей нельзя волноваться, монитор пищит — вы сами видите и слышит. Пойдёмте, пойдёмте, в коридоре подождёте, всё будет хорошо.

Дверь за ними закрылась с мягким пневматическим вздохом. Голоса за ней сбились в невнятный клубок, потом их куда-то повели по коридору, и клубок покатился прочь, стих, растворился.

Я осталась одна с попискивающим монитором и колотящимся под рёбрами сердцем.

Медсестра вернулась, быстро взглянула на монитор, нажала кнопку вызова.

— Доктора ко второй палате.

Она склонилась надо мной, положила прохладную ладонь мне на лоб поверх повязки. От её руки шло что-то ровное, успокаивающее, и я невольно потянулась к этому ровному.

— Тихо, тихо. Никого нет. Никто вас не тронет. Дышите ровнее. Вдох. И медленный выдох. Вот молодец. Ещё раз. Вдох.

Красной метки над её головой не было. Точнее, там что-то мигало, но блёкло, рвано, серо -зелёным ободком с помехами, и надпись не собиралась в буквы, расползалась световой кашей раньше, чем я успевала выхватить хоть слог. Я цеплялась за это мигание, как за поручень в трясущемся вагоне. Так и не понимая — почему. Над медсестрой спокойно. Значит, дело не в том, что мне мерещится угроза от каждого встречного. Значит, эта дрянь в голове выбирает, кому светить кровью, а кому нет. Или сломалась вусмерть и тычет наугад, пугая меня родными людьми. Проверить нечем. Совсем нечем.

И всё же… вряд ли это было как-то связано с технологиями Сергея Брина…

Я лежала беспомощным овощем и не могла сделать ровным счётом ничего, кроме как дышать по счёту и слушать, как прибор сдаёт меня с потрохами.

Дыхание я всё-таки выровняла. Вдох на четыре, выдох на шесть, и на третьем круге сердце нехотя осело, а монитор вернулся к прежнему терпеливому шагу. Пи… пи… пи… Медсестра постояла ещё минуту, убедилась, что я не собираюсь помирать прямо у неё на глазах, и отошла к двери — встретить врача.

Вскоре вошёл он. Сергей Владимирович, доктор, который выхаживал мой травмированный череп. На этот раз он не стал садиться напротив и разыгрывать задушевную беседу. Просто глянул на монитор, потом на меня, кивнул сам себе, будто подтвердил какую-то свою догадку.

— Перенервничали. Оно и понятно. — Он говорил ровно, без нажима, буднично, будто за смену таких сцен насмотрелся до отупения. — Больше сегодня посетителей не будет. Отдыхайте. Разговаривать начали — это хорошо, это большой шаг. Остальное подождёт. Никто вас торопить не станет.

Над ним снова вспухло цветное пятно с рваными краями, дёрнулось, попыталось выдать надпись — [Спок… Забо…] — и растеклось раньше, чем я успела прочесть. В виске снова кольнуло иголкой, коротко и болезненно. Я закрыла глаза, чтобы не смотреть на это мигание, чтобы не платить болью за каждую попытку разглядеть.

Отдыхать. Ага. Легко сказать.

Меня только что навестили три женщины, судя по увиденному и услышанному — близкие, родные; а я не узнала ни одну и вдобавок обозвала их чужими прямо в лицо. Ну… я просто сказала правду. То, что чувствовала. Ведь в этом и суть процесса реабилитации вроде как…

И над каждой висел кровавый оскал высочайшей тревоги. И я лежу тут пластом, не в силах проверить, кто прав — мои слезящиеся глаза или взбесившийся прибор под черепом, который то ли пророчит беду, то ли выжил из ума вместе со мной.

Прекрасное начало новой жизни. Или продолжение старой. Или чёрт разберёт, какой именно жизни, потому что своей я сейчас не помнила ни на грош. Начиная со своего имени. Пока не подсказали…

А что, если…

Если всё это глобальный заговор?.. Или… или я попала в ситуацию из фильма Нолана?

А волчка-то и не видно…

Блин… ну дела… Имени своего до сих пор не осознаю, но Нолан вспомнился, и волчок… Есть надежда!

Я провалилась в сон, не заметив как. Просто моргнула — и темнота.

Следующие несколько дней смазались в одну вязкую полосу. Я спала больше, чем бодрствовала, и сон этот был работой, тяжёлой и обязательной, ничего общего с отдыхом. Просыпалась от того, что менялась капельница, и… не только капельница… или кто-то тихо возился у монитора, или в коридоре роняли металлический лоток. Лежала пластом, смотрела в белый потолок с квадратными панелями, считала эти панели глазами и пыталась думать.

Думать получалось урывками. Мысль начиналась бодро, добегала до середины и растворялась, как сахар в кипятке, и я снова уплывала в темноту, не додумав. Это бесило больше всего. Где-то внутри я интуитивно чувствовала, что раньше умела думать быстро и цепко, что голова у меня была инструментом острым и надёжным, а теперь инструмент затупился, оброс ржавчиной, и им нельзя было отрезать даже простой мысли.

Тело понемногу оживало.

Вскоре мне убрали кислородные трубочки из носа, и дышать самой оказалось неожиданно легко. Пластиковую прищепку время от времени переставляли с пальца на палец — кожа под ней успевала отдохнуть, но надолго без неё меня пока не оставляли. Капельница никуда не делась, хотя пакеты меняли уже заметно реже. Меня стали реже переворачивать — видимо, я и сама всё чаще начинала ворочаться во сне. И еда! Разрешили сначала воду, а потом и обычную больничную еду. Не подумала бы, что простое картофельное пюре с котлетами может казаться почти деликатесом.

Сергей Владимирович заходил дважды в день. В очередной визит он сел на стул у кровати и провёл со мной беседу, которой я и боялась, и ждала одновременно.

— Ну что, давайте разбираться… — он сцепил пальцы в замок, посмотрел на меня внимательно, изучающе; тон был очень доброжелательный. — Итак, ещё раз напомню. Вас зовут Марина. Марина Вершинина. Вам двадцать три года. Я вам это говорю потому, что вы, судя по всему, сами до сих пор не очень в этом уверены. Верно я понимаю?

Я моргнула. Марина Вершинина. Имя упало куда-то в пустоту и не отозвалось ни звоном, ни малейшим шевелением. Пустая коробка с чётко выведенной надписью на боку, а внутри — гулкое ничего.

— Да, вы правы… Я не чувствую это имя как часть своей идентичности…

Глава 9

Марина

— На вас напали, — продолжал он тем же спокойным голосом. — Вас ударили по голове тяжёлым предметом. Вы получили закрытую черепно-мозговую травму. Была гематома, развился отёк мозга. Вы пробыли без сознания довольно долго. Оперировать, к счастью, не пришлось. Обошлись консервативным лечением, и это очень хорошая новость, поверьте мне. Организм у вас крепкий, молодой, справился. Мы только помогли.

Он помолчал, давая мне переварить, не торопясь.

— А теперь про голову. То, что вы никого не узнали, — это не приговор и не навсегда. Называется посттравматическая амнезия… После такого удара мозгу нужно время, чтобы, скажем так, разложить всё по полкам обратно. Файлы на месте, а вот доступ к ним временно потерян. По опыту, память обычно начинает постепенно возвращаться. Скорее всего, кусками, не по порядку, вперемешку. Что-то вспомните раньше, что-то позже. Что-то из детства всплывёт прежде вчерашнего дня. Такое бывает довольно часто после подобных травм. Не пугайтесь, если полезет бессвязица, обрывки, странные картинки.

— Долго это, — выдавила я. Не вопрос даже, а так, проверка, разработка языка, чтобы начал уверенно слушаться.

— По-разному бывает. — Он не стал врать, не стал сюсюкать, и за это я мысленно поставила ему зелёную галочку. — Ещё несколько дней полежите здесь, под наблюдением, пока острый период точно пройдёт. Потом, если положительная динамика сохранится, переведём вас в неврологию, в обычную палату. Там уже будете спокойно восстанавливаться, недели две, может, три-четыре. Как пойдёт, как голова решит.

Я слушала и пыталась в очередной раз пропустить через себя факты, как пропускают через фильтр питьевую воду. Напали. По голове. Отёк мозга. Кома. Амнезия. Несколько дней тут, потом неврология. Марина Вершинина, двадцать три года.

Ни одно из этих данных не грело. Все — про какого-то постороннего человека, за которым я почему-то наблюдала из-под чужого травмированного черепа, как из зала за актрисой на сцене.

Ночи в реанимации были хуже дней. Днём хоть кто-то постоянно заходил в палату: менял капельницы, сверял показания монитора, гремел металлическими лотками, негромко переговаривался с коллегами. За дверью катили каталки, хлопали створки, иногда быстрым шагом проходили врачи. Эта бесконечная больничная суета почему-то успокаивала. Пока вокруг двигались люди, казалось, что мир ещё существует.

Ночью всё менялось. Не становилось тихо — просто больница начинала звучать иначе. Размеренно попискивали кардиомониторы, где-то за стеной шипел аппарат искусственной вентиляции, изредка доносился чей-то кашель или короткий вскрик, после которого в коридоре ускорялись шаги и негромко переговаривался персонал. Потом всё снова затихало до ровного электронного дыхания приборов. Я лежала в этой полутьме и не понимала, сплю я или бодрствую, потому что и во сне, и наяву передо мной плыло одно и то же — белый потолок, размытые лица, обрывки чужих слов.

Один раз мне почудилось, что надо мной склонилась мать в платке и что-то шепчет. Я даже попыталась поднять руку, но это оказалась ночная санитарка, поправлявшая одеяло. Над её головой мигнуло блёклое серое пятно без надписи, дёрнулось и тут же погасло. Я закрыла глаза обратно.

В общем, на третий день после пробуждения с утра сняли мочевой катетер. Потом разрешили впервые сесть на край кровати. Голова сразу поплыла, пол качнулся, будто я оказалась на палубе корабля. Медсестра терпеливо дождалась, пока это ощущение пройдёт, подставила локоть и помогла сделать первые несколько шагов. До туалета было всего метров десять, но мне показалось, что я преодолела марафон.

Первое время я ходила только с чьей-нибудь поддержкой. Стоило отпустить локоть медсестры, как ноги становились чужими, а мир начинал слегка покачиваться. Но с каждым разом получалось всё увереннее. Позднее я уже сама дошла до туалета и обратно, держась за стену только для собственного спокойствия. Тогда же мне впервые разрешили принять душ. Недолго, под присмотром медсестры и сидя на специальном стуле. Никогда бы не подумала, что обычная тёплая вода может подарить столько счастья.

Постепенно больничную рубашку сменили мои собственные вещи. Натянуть нижнее бельё, футболку, расчёсывать волосы, почистить зубы без посторонней помощи — раньше я бы даже не заметила таких мелочей. Теперь каждая из них становилась маленькой победой.

День ото дня после первых слов я пробовала говорить вслух больше.

Тело отзывалось медленно, но отзывалось. Пальцы уже слушались, я могла сжать кулак почти плотно, застегнуть пуговицу. Мелочи, копеечные достижения, но я складывала их в отдельную стопку — стопку побед. И с каждым днём она становилась всё больше, а вместе с ней крепла и уверенность, что однажды я снова стану собой.

Вскоре пришёл следователь. Я ведь могла уже связно говорить.

Я поняла, что — вот, это он, ещё до того, как он представился, — по тому, как медсестра запустила его в палату с явной неохотой, поджав губы, и осталась стоять у двери, будто сторож при ценном экспонате. Мужчина лет сорока, сероватое усталое лицо, недорогая куртка, потёртая папка под мышкой. Достав из внутреннего кармана удостоверение, он на секунду раскрыл его передо мной и сразу убрал обратно. Сел на стул, представился коротко — Потапов, следователь, — и, не тратя времени на любезности, начал задавать вопросы.

Помню ли я вечер, когда на меня напали. Помню ли, как возвращалась домой. Как вообще прошёл тот день. Видела ли кого-нибудь возле подъезда, во дворе перед нападением. Слышала ли голос, слова, угрозы. Если да — мужчина или женщина? Не замечала ли, что за мной кто-то следил. Есть ли у меня враги, недоброжелатели, кто-то, кому я могла крепко перейти дорогу с позиции своей профессиональной деятельности или иным способом. Не пропало ли что-нибудь из личных вещей, что были при себе. Ещё задал несколько вопросов о моей работе.

На каждый вопрос я отвечала одинаково, и это было унизительно. Не помню. Не знаю. Не в курсе. Пусто. Белый лист. Как заезженная пластинка, повторяющая одну борозду.

Над Потаповым висело блёклое цветное пятно, мигало, срывалось в помехи, и один раз почти собралось в слово — что-то на «Т», не то [Терпен…], не то [Тщет…], — но тут же рассыпалось, кольнув меня в темя острой спицей. Я поморщилась, он принял это на свой счёт, извинился, что утомляет больного человека.

— Ладно. — Он закрыл папку, встал, поправил куртку. — Не буду вас мучить, вижу, что тяжело. Поправляйтесь. Память — вещь такая, коварная. Вернётся — многое прояснится, вы сами не заметите как. Тогда и поговорим по-человечески. Желаю вам скорейшего выздоровления, Марина.

У двери он придержал шаг, обернулся к медсестре, сказал вполголоса, думая, что я не слышу. Я разобрала: «Как начнёт вспоминать — сразу мне звоните. Мне с ней ещё говорить и говорить, она главный свидетель по себе самой». Медсестра кивнула. Потапов ушёл, и его шаги затихли в коридоре.

Главный свидетель по себе самой. Странное выражение. Но, наверное, точное. Все вокруг чего-то ждали от меня. Врач — что память начнёт возвращаться. Родные — что я снова стану прежней. Следователь — что я помогу найти того, кто едва не убил меня. А я не могла дать никому ничего. Даже самой себе. Эхх… Значит, дело живое. Кто-то ударил меня по голове не за красивые глаза, и люди в погонах теперь ждут, когда я открою рот и назову фамилию. Или хотя бы дам ниточку, за которую можно потянуть. Фамилии у меня для них не было. Не было ни лиц, ни голосов, ни ощущения опасности. Был лишь мутный потолок, гудящая пустота под черепом и неприятное чувство собственной беспомощности.

Странно было понимать, что где-то за пределами этих стен продолжается моя жизнь. Квартира, работа, вещи, привычки, люди, которые знали меня… годами. Всё это существовало, но будто принадлежало кому-то другому. Я знала только потому, что мне об этом рассказывали. Собственных воспоминаний не было. Получалось, я должна была поверить окружающим на слово, что у меня действительно была какая-то жизнь до этой палаты.

Я лежала, смотрела в потолок и пробовала думать, заставляла себя силой. Ну хорошо, Марина. Марина Вершинина, двадцать три года. Вспомни хоть что-нибудь. Хоть одно лицо и связанные с ним события, один день из своей жизни, хоть какое-нибудь ощущение, за которое можно ухватиться. Неважно что. Любую мелочь. Может быть, именно за ней потянется всё остальное.

Ничего. Гладкая белая стена без единой трещины, за которую можно зацепиться ногтем. Я снова и снова скреблась об неё изо всех сил, надеясь, что хоть где-нибудь появится тонкая царапина. Но стена не поддавалась. Только голова начинала болеть сильнее, мысли расползались, словно намокшая бумага, и я опять уплывала в спасительный сон.

Спала я жадно, много, с любовью, будто сон был единственной работой, которую мне сейчас доверили, и я выполняла её на совесть.

Стоило закрыть глаза, как меня почти сразу утягивало куда-то глубоко, где не было ни больничной палаты, ни запаха лекарств, ни тупой боли в голове. Просыпалась я ненадолго, пила воду, отвечала на вопросы медсестры, снова закрывала глаза — и сон возвращался мгновенно, словно только этого и ждал.

И сны эти были странные, рваные, без плавного сюжета. Мелькали разрозненные куски, которые я не успевала опознать. Какие-то пьяные омерзительные орущие женщины преклонных лет, с балкона оскорбляющие и обливающие алкоголем группу людей под окнами, которые… ммм… не совсем понятно… ааа… мероприятие… люди, которые красиво отмечают свадьбу. Очень душевная свадебная тематика, словно… на Кавказский манер… Довели невесту до слёз… Что за кошмар? Это ведь не я была или буду одной из этих мерзких хабалок⁈

Я проснулась в холодном поту, руки потрясывало. Осознав быстро, что это был сон, кошмарный сон, я снова отключилась, через минуту, наверное…

Потом я увидела какой-то кабинет с большим монитором и городом за окном, огромным, с высотками. Женщина в дорогом пальто, агрессивно кричащая в телефон на кого-то, — я не понимала, что женщина эта какая-то другая или… я, только моложе или, наоборот, старше, не разобрать. Съёмочная площадка, софиты, провода под ногами. Вода, много воды, холодной и чёрной, и крен под ногами, и чей-то крик по-русски в чуждом жарком воздухе.

Иногда казалось, что вот сейчас ещё чуть-чуть — и картинка станет чёткой, сложится в понятную историю. Но стоило потянуться к ней мыслью, как всё расплывалось, будто кто-то стирал изображение мокрой губкой. Оставалось только ощущение, что я была там, видела это собственными глазами и знала, почему всё происходит. Через секунду исчезало и оно.

Я просыпалась снова и снова от этих разных обрывков с колотящимся сердцем, не понимая, приснилось мне будущее или прошлое, моё или чужое, или вообще воспоминания кадров из какого-то фильма. Несколько секунд лежала неподвижно, пытаясь удержать хоть одну деталь, хоть одно лицо, хоть один звук. Но они растворялись быстрее, чем я успевала за них ухватиться. И снова проваливалась, не успев поймать нить.

Мозг тасовал колоду вслепую, вытягивал случайные карты и показывал мне рубашкой вверх. Где-то внутри явно лежала вся моя жизнь, но добраться до неё я не могла. Оставалось только терпеть, ждать и надеяться, что однажды он перевернёт хотя бы одну карту картинкой ко мне.

А однажды мне приснился котёнок. Обычный такой, простой…

Сон был яркий, объёмный и… хмм… живее всего, что я видела наяву за эти дни. Настолько живой, что просыпаться совсем не хотелось. Вечер. Снег идёт крупными хлопьями, медленно, лениво. Они не падают, а будто раздумывают в воздухе, куда приземлиться. Ложатся на плечи, тают на ресницах, тихо шуршат по капюшону. Воздух пахнет морозом, чьей-то мокрой шерстью, дымом и свежим хлебом из магазина.

Девушка молодая… Постой… Это же я вроде… Да, точно я. Только какая-то легче, чем сейчас. Будто знаю, куда иду, и совсем не боюсь завтрашнего дня.

Я шагаю вдоль каких-то холмов… Нет, домов. Сон лениво поправляет сам себя. Вдоль длинной витрины огромного магазина, залитой тёплым жёлтым светом. За стеклом движутся люди, выбирают продукты, смеются, складывают покупки в пакеты. Их лица не разобрать, но кажется, что каждый из них счастлив по какой-то своей маленькой причине. А на самих стёклах красуются цветные рекламные постеры: «Тракторы, куриные ножки и горох — ничего общего? Но мы всё равно ВМЕСТЕ. Заходи!»

Мне холодно, нос уже замёрз, пальцы прячутся в рукавах, но внутри тепло. Хорошо. Спокойно. Разлита приятная усталость насыщенного рабочего дня. Такое чувство бывает, когда всё получилось и уже ничего ни от кого не нужно.

И вдруг где-то далеко, над крышами домов, медленно проплывает огромный зелёный воздушный шар. Или нечто, похожее на воздушный шар. Почему-то в форме рыбы с фонарём на носу, типа как удильщики… Никого вокруг это не удивляет. Меня тоже. НЛО — что тут такого?.. Он лениво качает хвостом и исчезает за снежной дымкой, будто так и должно быть.

У стены, между магазином и мусорными баками, стоит домик. Кривой домик из деревянных красных досок, сбитых кое-как. Кто-то заботливый сколотил его на скорую руку, чтобы укрыть от ветра, прижал кирпичом, а на крыше уже лежит пушистая снежная шапка. Из трубы, которой никогда не было, почему-то идёт тоненький дымок. Нормально. Всё по плану.

А в домике сидит котёнок. Чёрный, тощий, лопоухий, как маленький лисёнок.,. Огромные жёлтые глаза светятся двумя фонариками. Он дрожит так мелко, будто сейчас рассыплется на отдельные шерстинки, но всё равно смотрит не испуганно, а терпеливо. Словно давно меня ждёт и знает, что я обязательно приду.

И я во сне точно знаю, что делать. Не думаю ни секунды. Достаю из сумки пакетик — кошачье желе в мягкой упаковке, из тех, что продаются возле кассы, — надрываю уголок пальцами по линии, выдавливаю содержимое в пластиковую ёмкость. Котёнок сначала осторожно принюхивается, потом утыкается мордочкой и принимается есть так жадно, будто не ел несколько дней. Смешно чавкает, урчит с набитым ртом и время от времени поднимает на меня глаза, словно боится, что еда сейчас исчезнет.

Пока он ест, я разматываю с шеи шарф. Свой шарф, любимый. Мягкий, тёплый, едва пахнущий какими-то сладкими духами. Буквально чуть-чуть. Аккуратно стелю его в коробку, поправляю уголки, чтобы котёнку было теплее. Потом зачем-то стряхиваю снег с крыши домика ладонью. Хотя снег тут же ложится обратно. И это тоже кажется совершенно естественным.

Я что-то говорю ему. Совсем тихо. Какие-то ласковые, смешные слова, которые никогда не сказала бы никому наяву. Кажется, обещаю, что теперь всё будет хорошо. Или прошу дождаться меня завтра. Или просто называю его хорошим котёнком.

Котёнок вдруг перестал есть, подошёл ко мне ближе и ткнулся холодным носом в ладонь. А потом совершенно по-человечески посмотрел мне прямо в глаза. В этом взгляде было столько спокойного доверия, что у меня защемило где-то под рёбрами. И внезапно он молвил тонким голоском:

— Ты вспомнишь. Совсем скоро.

И сделал кусь…

И в голове заиграла песня My December от Linkin Park, запел голос Честера…

Я проснулась с мокрым лбом и колотящимся сердцем — бух, бух, бух! Несколько секунд ещё чувствовала на пальцах мягкую шерсть и холодный снег, будто они перекочевали из сна вслед за мной сюда, в очень даже реальный мир. И тот запах.,. Тоже.

Но палата была прежней. Белый потолок. Тихий свет. Монитор молчал — его уже сняли, дело шло на поправку, и меня больше не сторожили провода.

Котёнок. Маленький, милый и пушистый. Его выразительные глаза ещё долго стояли передо мной, удивительно настоящие, будто где-то внутри моей головы этот маленький чёрный зверёк упрямо не соглашался становиться просто сном…

Глава 10

Артём

Вечер выдался спокойный. Ранний вечер — уехал с работы пораньше. Лена ночевала у себя дома, занималась по учёбе. Я устроился в кабинете за столом с ноутбуком, налил морса вместо кофе на ночь глядя и наконец добрался до идеи, которую откладывал уже некоторое время, но постоянно держал в голове и мысленно дорабатывал.

YouTube.

Штука эта сейчас выглядела как сарайчик на окраине интернета. Сырой сайтик, куда заливают ролики с котами, падающими скейтерами да чьими-то днями рождения, «на которые никто не пришёл». Качество — мыло на мыле, звук отвратный, комментарии от полутора гиков. Интерфейс простенький, возможностей почти никаких, да и сам сервис казался временной игрушкой, каких интернет уже переварил и выплюнул не один десяток. В Тюмени про него слыхом никто не слыхивал, да и в мире пока мало кто. Обыватель две тысячи шестого смотрел телевизор, качал клипы на болванки, обменивался фильмами на дисках и не видел особого смысла смотреть видео через браузер. Онлайн-видео для него было чем-то вроде летающей тарелки — вроде и есть, а вроде и незачем.

Только я-то знал, чем этот сарайчик обернётся!

В конце года его купит компания Google ; отвалит кучу денег, и площадка рванёт вверх так, что через пару лет туда полезут все подряд — блогеры, кинокритики, музыканты, корпорации, бабки с рецептами пирогов, владельцы соколов-пустельг,,. Не сразу, конечно, сначала осторожно, с недоверием. Потом всё быстрее и быстрее. По крайней мере так было в моей реальности.,. Так что, лучше не надеяться на авось. А ещё лет через десять на этом будут делать целые состояния. Пацан с камерой и харизмой станет зарабатывать больше иного завода. Миллионы людей будут приходить на платформу каждый день просто потому, что это войдёт в привычку, как когда-то телевизор.

Значит, заходить надо сейчас. До хайпа. Пока трава по колено. Пока место у окна ещё не занято. Пока алгоритмы ещё не превратились в неприступную крепость (да их и нет ), а конкуренция не выросла до небес. Чего ждать-то? Нет ни одной причины тянуть кота за хвост!

Я откинулся в кресле и покрутил идею со всех сторон, как деталь на станке. Взвесил время, силы, возможную отдачу. Гнать контент пачками смысла нет — я и так замотан по горло: бизнес, автошкола, тайский бокс. Да и аудитории такой многочисленной пока нет. Большинство людей ещё даже не привыкло, что видео вообще можно смотреть в интернете, а не скачивать ночью через торрент.

Но застолбить имя, занять нишу, набить первую подписную базу — это можно и в полупассиве. Завести канал на IT-темы. Разбор железа, простыми словами про сети, борьба с вирусами, «как не угробить свой компьютер за пять шагов». Без заумных терминов, без снобизма, чтобы понял даже человек, который вчера впервые увидел системный блок без крышки. Ролики короткие, по делу. Раз в неделю, максимум два. Главное — быть тут раньше остальных, чтобы к моменту золотой лихорадки у меня уже стоял заявочный столб с моей фамилией. Когда остальные только начнут осматриваться, я уже успею обжиться.

Название канала придумал за минуту — «Компьютерная помощь от Dornet». Пусть название мессенджера тянет за собой узнаваемость, лишней она точно не будет. А слова «компьютерная помощь» сразу объясняют, о чём канал. Поиск на YouTube пока примитивный, цепляется в основном за название и описание. Человек вобьёт «компьютерная помощь», «компьютер не работает» или просто «компьютеры» — и лишний шанс попасться ему на глаза точно не помешает. Логика простая: сегодня зерно, через два года — деревце, через пять — сад. Не всякое семя всходит, но если не посадить вообще ничего, урожая не будет точно. А сажать надо, пока земля пустая и никто не толкается локтями за грядку.

Я потянулся к телефону, набрал номер конторки, где на прошлой неделе заказывал недорогую камеру и штатив, уточнил, готово ли. Готово. Отлично. Завтра заберу, все приготовлю необходимое, а вечером сниму пробный ролик у себя в кабинете. Свет поставлю от настольной лампы, фон — стеллаж с книгами (он у меня и так есть в кабинете), коробками от комплектующих и парой материнских плат, чтобы сразу было понятно: человек говорит не с дивана. Необходимые комплектующие принесу с работы, там, на складе у меня куча всего. Зритель две тысячи шестого не избалован, ему бы картинку почётче да голос поразборчивее. Остальное простят… Да и смотреть будут скорее ушами, чем глазами.

Даже монтаж можно пока особо не мудрить. Возьму какой-нибудь Pinnacle Studio, вырежу лишние паузы, поставлю простенькую заставку — и этого будет вполне достаточно. Время красивых перебивок, анимаций и цветокоррекции ещё пока не пришло. Сейчас люди скорее удивятся самому факту, что кто-то спокойно и по-человечески объясняет вещи, за которые компьютерные мастера обычно дерут деньги в три шкуры.

В общем, план обрёл форму. Осталось только начать, а начинать я умею.

Открыл новый файл Word и написал сверху: «Первые ролики. Примерный план ».

Первым делом вывел: «Компьютер тормозит. Пять причин, которые можно исправить самому». Почти у каждого второго компьютер уже через полгода после покупки начинал еле шевелиться. Люди винили Windows, хотя чаще всего сами успевали забить автозагрузку, поставить десяток бесполезных программ или превратить рабочий стол в склад ярлыков. Тема вечная.

Следом записал: «Как выбрать компьютер и не переплатить ». Магазины вовсю пользовались тем, что покупатель ничего не понимал в железе. Красивое слово «Пентиум» действовало почти магически, а всё остальное консультанты рассказывали уже в свою пользу. Если объяснить простыми словами, за что действительно стоит платить, ролик долго не потеряет актуальности.

Третьей темой стало… хмм… а вот это, пожалуй: «Что делать, если поймал вирус ». Интернет стремительно рос, а вместе с ним росли и вирусы. Кто-то открывал подозрительные письма, кто-то скачивал всё подряд, кто-то вставлял чужие дискеты и флешки без единой мысли о последствиях. Заодно можно объяснить, зачем вообще нужен антивирус на Windows, почему без него лучше не жить, но и почему одной его установки недостаточно. Самые простые правила компьютерной гигиены зачастую спасали лучше любого лечения. Ну а если кто-то сидит на Linux, то, скорее всего, мои советы ему и так не нужны. Таких энтузиастов пока единицы, да и основная охота вирусописателей шла совсем на другую добычу. Такой ролик пригодится каждому человеку.

Четвёртой строкой появилась: «Как переустановить Windows и не потерять свои файлы ». Для большинства людей переустановка была почти концом света. Они боялись даже прикоснуться к установочному диску, заранее прощаясь с фотографиями, документами и музыкой. Если показать весь процесс спокойно, без заумных терминов и лишней паники — многие наконец поймут, что ничего сверхсложного в этом нет.

Последней записал: «Пять бесплатных программ, которые должны быть на каждом компьютере ». Архиватор, хороший браузер, антивирус, проигрыватель, нормальный файловый менеджер. Большинство пользователей жило на том, что поставили в магазине. Если показать действительно полезный набор и коротко объяснить, зачем нужен каждый, люди наверняка будут возвращаться.

Я перечитал список и довольно кивнул — ни одной углубленной темы для айтишников. Всё для обычного человека, который хочет, чтобы компьютер просто работал, а не требовал " шаманского бубна" при каждом включении.

Сохранил файл и переключился на другую задачу, куда более насущную, хех.

Мессенджер.

Dornet рос тихо, но упрямо. Люди подтягивались, сидели в общих комнатах, гоняли сообщения через GPRS, ругались, знакомились, искали своих по интересам, делились друг с другом чем-то полезным. Всё двигалось, как я задумал. Только вот вся техническая начинка по-прежнему висела на мне одном… Сервер, протокол, багфиксы, новые фишки — я тянул это по вечерам, после разъездов по клиентам и очень плотной работы в офисе. И чувствовал, что упираюсь в потолок. В сутках двадцать четыре часа, из них восемь я хотя бы иногда сплю, и растягивать себя дальше уже некуда.

Пора было брать человека! Толкового программиста в штат, чтобы снять с меня рутину и часть головной боли.

Я гонял эту мысль давно, но всё стремался.,. Мессенджер — это моё детище, моя фора перед всем миром, и пускать туда постороннего было боязно. А то как разболтает, как унесёт идею, как поймёт, что я знаю чуток больше, чем положено молодому парню из Тюмени… Хотя… стоп… Стопарни-ка, Артём, по-быстроляну. Договор о неразглашении никто не отменял. Вместе с трудовым пусть подписывает всё как положено. Стопроцентной гарантии это не даст, но большинству любителей поболтать быстро отобьет желание чесать языком и хвастаться перед девчонками молодыми. Да и весь код всё равно одному человеку показывать никто не собирается.

Дуров в этом мире переводами занят, конкурентов пока раз-два и обчёлся, а без нормального разработчика я продукт не вытяну на долгой дистанции. Один в поле если и воин, то быстро уставший.

Лена, мой начальник отдела кадров, нагребла мне стопку резюме. Слух-то по городу шёл семимильными шагами. Толковых айтишников в Тюмени немного, все друг друга знают через одного, и про мою контору успели нацарапать берестяных легенд: платят выше рынка, орать не орут, комфортные рабочие условия, относятся с уважением. Для две тысячи шестого это, оказывается, было чем-то вроде офиса Google на минималках.

Кандидатов набралось семеро. Пятерых я отсеял на телефонном разговоре — кто-то плавал в базовых вещах, кто-то держался нагло, будто это я к нему на собеседование пришёл. Двоих позвал в офис…

Первый оказался парнем языкастым, но пустоватым. Красиво рассказывал, как «поднимет всё с колен на новый уровень », сыпал словами, а копнёшь чуть глубже — там пусто, как в кармане у студента перед стипендией. Ага, наслышался я уже таких ' поднимателей скален' в своей прошлой жизни! Я вежливо попрощался.

А вот второй меня зацепил.

Павел. Не Дуров. Но Павел.,. Двадцать пять лет, профильное образование, работал до этого в какой-то серой конторе, где его держали за джуна на побегушках и платили гроши. Буквально недавно уволился и находился в активном поиске. Пришёл в чистой белой костюмной рубашке с галстуком, чёрных джинсах брючного типа, красных «Конверсах », с потёртым рюкзаком, из которого торчал уголок распечатки с его же кодом — притащил показать, не поленился. Уже плюс.

Сели, поговорили. И я почувствовал редкую вещь — когда человек понимает тебя с полуслова, мыслит свободно, как и ты.

— Смотри, — я развернул к нему ноутбук с открытым протоколом. — Вот сообщение уходит, а абонент офлайн. GPRS у него отвалился в метро или где там. Что с сообщением?

Павел прищурился, несколько секунд молча смотрел на экран.

— А что считается доставкой? Сервер сообщение принял или клиент подтвердил получение?

Я невольно улыбнулся.

— Недурно! Сейчас считается, что сервер попытался отправить. Клиента нет — сообщение теряется. И это меня бесит.,. Пользователь думает, что всё дошло, а по факту ничего нет.

Павел кивнул.

— Тогда очередь на сервере! Для каждого пользователя. Пока клиент не пришлёт подтверждение получения, сообщение никуда не исчезает. Как только абонент снова появляется в сети, сервер начинает отдавать накопившееся по порядку. Получил ACK — запись удалили. Не получил — повторная отправка. Иначе любой обрыв связи будет приводить к потере сообщений.

Он на секунду задумался и продолжил:

— Ещё я бы сразу разделил статусы. ' Принято сервером' — это одно. «Доставлено на устройство » — совсем другое. А если когда-нибудь захочешь, можно добавить и «прочитано ». Тогда и пользователи не будут путаться, и протокол потом не придётся переделывать.

Я молча слушал.

— Только очередь нельзя хранить бесконечно. Нужен срок жизни сообщений, ограничение на размер очереди и нормальная индексация. Иначе, когда пользователей станет много, база превратится в бутылочное горлышко. Лучше сразу заложить архитектуру с запасом, чем потом латать её на ходу.

Я откинулся на спинку кресла и посмотрел на него уже совсем другим взглядом. Заинтригованно.,. Не заученные ответы с собеседований. Он действительно видел систему целиком.

Вот оно. Человек отвечает на вопрос профессионально и тут же видит подводные камни, говорит уточнения. Для эпохи, где половина «программистов » умела только Windows переставлять за тысячу рублей, это дорогого стоило.

Мы просидели ещё час. Я подкидывал задачки, он их разгрызал. Лишь изредка буксовал, но честно говорил «тут не знаю, надо разбираться, не за пять секунд », и это подкупало сильнее любого хвастовства. К концу разговора я уже решил.

— Оклад… — я назвал сумму, и Павел моргнул.

Цифра была ощутимо выше того, что ему платили в его серой дыре. И выше рынка для такой должности процентов на пятнадцать-двадцать. Я это делал сознательно, как всегда в вопросе финансового подхода к своим сотрудникам. Неизменно. В той жизни, в этой — в любой бы так делал. И на должности министра труда тоже бы следовал этой позиции в своих решениях. Дешёвый сотрудник обходится дороже. Скупой платит дважды. Хороший спец за нормальные деньги окупается многократно, а сэкономленная на зарплате копейка потом вылезает боком, потерянными клиентами, бессонными ночами, потерей деловой репутации, стрессами, дополнительными походами по больницам — анализы, медикаменты.

— Это… серьёзно? — уточнил он.

— Абсолютно серьёзно, Павел. Но и спрос будет серьёзный. Мессенджер теперь во многом на тебе. Техническая часть, частично концептуальная. Я задаю направление, ты его тянешь и предлагаешь своё. Живая работа с мозгами, где твоё мнение весит. Дресс-кода у нас нет — носи хоть свои красные кеды, хоть сланцы, хоть в шортах и «гавайке» гоняй. Главное, чтобы делал свою работу должным образом. По рукам?

Он согласился! По глазам было видно — деньгами тут дело не исчерпывалось. Впервые за долгое время кто-то отнёсся к нему как к специалисту, разглядел за ним мозги, и это грело его сильнее любой цифры в договоре. Я эту породу знаю. Такие за нормальное отношение горы свернут.

— И важное условие — подписание договора о неразглашении.

— Да, конечно… Я прекрасно понимаю это.

— Всё. Выходишь в понедельник, — сказал я, пожимая ему руку. — И, Паш. У нас в конторе правило простое. Уважение к своим коллегам и к клиентам. Работаем головой, глотку бережём. Никто на тебя орать не будет, но и ты держи планку.

Он кивнул, и я понял, что не ошибся.

В понедельник Павел вышел, и я лично устроил ему место. Хороший стол у окна, свежий системник, два монитора — роскошь для две тысячи шестого, но человеку, который целыми днями пялится в код, второй экран экономит уйму нервов. Кит показал ему «кухню », познакомил с ребятами. Лена оформила бумаги, завела карточку, провела экскурсию ; объяснила, где чай, где микроволновка, куда бежать, если приспичит.

Я наблюдал за новичком краем глаза. Первые полдня он держался напряжённо, поглядывал по сторонам, будто ждал подвоха. Оно и понятно — на прошлой работе его, видать, гоняли так, что человек разучился спокойно дышать. Но к обеду вроде как отпустило. Кто-то из парней позвал его в столовку через дорогу, вернулись они уже переговариваясь об игре GTA да о процессорах, и Павел заметно оттаял, начал осваиваться в новой роли, в новой компании.

К вечеру я подсел к нему, глянул, что он там делает. Парень уже успел разобраться в структуре проекта, раскопал основные модули мессенджера, поднял локальную сборку и теперь сидел над сетевой частью. На листке рядом лежали несколько коротких заметок.

— Почему здесь сокет держится открытым постоянно? Почему не переподключаться при простое? А авторизация почему отдельно от установки соединения?

Хорошие вопросы. Не из серии «что делает эта функция», а про архитектуру. Я объяснил, почему в своё время принял именно такие решения, он молча кивнул и что-то дописал в блокнот.

— Хах, приживётся! Куда он денется, — съязвил я вечером Киту, когда мы запирали офис.

— Толковый, — согласился Кит. — Где ты его нашёл?

— Они меня находят, Денис. Они меня находят сами. В чём и вся соль!

Глава 11

Артём

Кадровая тема вообще последнее время радовала. Слух про условия работы полз по Тюмени сам собой, без всякой рекламы. Уважение, понятные правила, зарплаты выше средних по городу, спокойная атмосфера без ора — и вот уже у Лены копится резерв из желающих. Приходят по сарафану, приводят знакомых, оставляют резюме «на всякий случай, вдруг место освободится». Мне не приходилось платить кадровым агентствам или размещаться на площадках. Всё укомплектовано, а если кто уйдёт — на его место уже стоит очередь. Но, ключевое слово — «если». У меня не было текучки.

Хмм… вспомнилось… В прошлой жизни всякого насмотрелся. Особенно в начале карьеры, когда старался пытаться понять, как вообще устроен мир. Не совсем прямо начало, но где-то там, у истоков познания. И один разговор почему-то намертво засел в памяти.

Была у меня хорошая знакомая — Диана. Работала она торговым представителем. Кажется, у сигаретной компании… Да, определённо, у какого-то сигаретного дистрибьютора с широким ассортиментом! Если не ошибаюсь, сигареты, как основная продукция, немного энергетиков, немного жвачек. Как-то так. Для талантов Дианы такая работа была, пожалуй, идеальной профессией. Миниатюрная, симпатичная, гиперактивная, всегда улыбалась, шутила, с любым человеком находила общий язык. Казалось, такие должны легко делать карьеру.

Однажды мы сидели в кафе, обедали. Болтали обо всём подряд, потом разговор незаметно свернул на работу. И в какой-то момент улыбка с её лица просто исчезла, она начала рассказывать.

За красивым офисом, корпоративными буклетами и показными разговорами о командном духе скрывался обычный гадюшник. Или, точнее сказать, сборище наиболее отмороженного быдла. Всё руководство компании, от генерального директора до супервайзеров, было из той породы людей, которые считали подчинённых не людьми, а расходным материалом.

На планёрках мат стоял такой, будто это не одна из крупнейших региональных компаний, а подворотня самого неблагополучного района самого неблагополучного города России из первой половины девяностых. Если кто-то не дотягивал до плана, его могли при всех смешать с грязью. Оскорбляли персонально, переходили на семью, внешность, интеллект. «Амёба ты тупорылая» — было самым мягким оскорблением там. Иногда в человека, а точнее — в голову человека, летела первая попавшаяся под руку вещь — ежедневник, степлер, подставка для ручек. Просто потому, что начальник был в плохом настроении.

В конце же месяца, когда план продаж не сходился, в дополнение к публичным оскорблениям, унижениям, и бросаниям в голову предметов, сотрудникам принудительно выдавали коробки сигарет и ставили перед фактом: «Либо продавай их с рук кому хочешь, либо покупай за свои деньги и жри эти сигареты дома сам, всей своей семьей, с детьми вместе. Нам плевать. Главное, чтобы отчёт красиво сошёлся и директору по продажам было приятно».

Коробки, не блоки!

Фактически людей заставляли собственными деньгами закрывать дыры в чужих показателях.

Я тогда спросил:

— И что, все молчат?

Диана только пожала плечами — она не могла уйти. Маленькая дочь, одинокая молодая мать, кредиты, съёмная квартира. Зарплата нужна была любой ценой. И как бы в той компании она была неплохая по рынку, но какой ценой! Каждый месяц она обещала себе потерпеть ещё немного. Потом ещё немного. Потом ещё.

Самое страшное — она рассказывала обо всём в каком-то смысле спокойно. Без истерики. Без возмущения и тремора. Как будто это было что-то приемлемое, допустимое. Руководство открыло окно Овертона, торговые схавали и понеслось… Будто человек постепенно настолько привыкает к унижениям, что перестаёт считать их чем-то ненормальным.

И ладно Диана. Хрупкая девушка, мать-одиночка, загнанная обстоятельствами в угол. Боевая по-своему, по-милому и забавному, что всё же не Ронда Роузи, обычная девушка. Её я прекрасно понимал.

Но здоровые мужики?

Почему они терпели? Почему никто не схватил одного такого начальника за грудки и не объяснил человеческим языком, где заканчивается руководство и начинается скотство? Почему никто не сломал ему нос? Почему никто не выбил ему четыре-десять зубов, чтобы тот потом всю жизнь вспоминал, шамкая вставными челюстями, что не рекомендуется бросаться в людей предметами и публично унижать? В крайнем случае — почему не пошли в трудовую инспекцию? Почему не записали видео или аудио и не пошли во все крупные СМИ? Как можно быть такими кастрированными терпилами?

Немыслимо!

Тут ведь всё очень просто — любое быдло существует ровно до тех пор, пока чувствует собственную безнаказанность. Её начальство вело себя так только потому, что им это позволяли.

Диана всё-таки смогла выбраться. Через несколько месяцев благополучно нашла другую работу, с уважительным микроклиматом, и уволилась. Чему я искренне порадовался, когда узнал.

Что-то мне подсказывает, что история Дианы не была единичной ни по стране, ни по региону. Особенно, касательно тех, кому довелось работать в торговле.

Так вот, у меня такого не водилось вообще! Ноль! Я на входе предупреждал каждого: рукоприкладство, демонстративное неуважение к коллеге или клиенту — за дверь в ту же секунду, без разговоров. Никто из нас, руководителей — ни я, ни Кит, ни Виктор, ни Лена даже близко ничего подобного себе не позволяли.

Когда микроклимат нормальный, люди и работают в охотку, радостно, качественно и держатся за место. А сейчас, в условиях мезенцевских пакостей, я эту истину ценил вдвойне. Первое, что делает хищник, когда хочет задавить конкурента, — переманивает у него людей. А у меня людей переманить и дорого, и незачем. Им хорошо там, где они есть. Я никогда не впаривал сотрудникам вот это фуфло в стиле Доминика Торетто — якобы «мы семья» и всё такое. Категорически нет! Семья — это жена, муж, родители, дети, а не работа. Но я всегда старался обеспечивать рабочие условия такими, чтобы коллегам работалось в радость, а не в тягость.

Кстати, говоря про конкурента, я посидел, обмозговал ситуацию и решил сработать на опережение: поднял зарплаты самым сильным, кого потенциально могли попробовать выдернуть. Пусть екатеринбургский умник свои деньги на что-нибудь другое тратит.

Такова была моя твёрдая позиция. Например, если человек устроился к тебе на работу за двадцать тысяч рублей в две тысячи шестом году — это не значит, что он должен до пенсии работать за двадцать тысяч. И это также не значит, что индексация возможна только при нормативно-правовых «пинках» от государства. Труд на совесть, ответственность, обязательность, лояльность — периодический пересмотр зарплаты в сторону повышения. Раз в полгода или чуть больше. Получите, распишитесь.

Про мезенцевские пакости — отдельная песня.

Началось всё вроде безобидно. Кит как-то зашёл по работе и между делом обронил, что на паре городских форумов появились странные посты. Мол, Dornet сырой, дырявый, персональные данные пользователей утекают куда-то в даркнет и продаются там на закрытых форумах кому попало. Я сперва отмахнулся — мало ли в сети трепа. Но потом такой же вброс всплыл у меня же, внутри мессенджера, в одной из общих комнат. Аккуратный, грамотный текст, будто заботливый человек предупреждает наивных юзеров об опасности. Не импульсивный наброс какашек на вентилятор, а словно… с чувством, с толком, с расстановкой.

Вот тут я и напрягся.

Хамство конкурента выглядит иначе — крикливо и коряво. А это было гладко и методично. Кто-то спокойно, без единого крика, затягивал удавку. Посты сыпались один за другим, каждый чуть иначе сформулирован, с новеньких аккаунтов, из разных углов сети. Классическая корпоративная травля, которую я в прошлой жизни насмотрелся до тошноты в исполнении крупных игроков. Почерк узнаваемый, ага.

Кит подтвердил мои подозрения на следующий день. Зашёл как обычно по работе, потоптался у стола, помялся, а потом выложил.

— Артём, я тут поспрашивал по-тихому, — он понизил голос, хотя в кабинете мы были вдвоём. — Помнишь моего родственника, что в провайдерской конторе сидит? У него там кум работает в «ТюменьСервисе». Так вот. Эти посты про даркнет — кузнецовских рук дело.

— Уверен? — я оторвался от экрана.

— Тот кум говорит, им ставят задачи сверху. Списками. «Раскидать по форумам, что Dornet дырявый». Платят отдельно, налом, щедро мимо кассы, — Кит поскрёб затылок. — Кузнецовская контора не бедная, но такие деньги на грязь лить ему одному не с руки, думаю. Кум, кстати, обмолвился про Екатеринбург. И я думаю, мы теперь можем понять, откуда ветер дует.

Я кивнул. Пазл сложился.

— Мезенцев, — сказал я вслух.

— Ага. Ты про него упоминал некоторое время назад в тему про соскочивших клиентов.

— Делец хренов. Скупает по Уралу и Сибири интернет-проекты да провайдеров, как горячие пирожки, — я побарабанил пальцами «Собачий вальс» по столу. — По мою душу он заходит в Тюмень с двух сторон. Карманный Кузнецов демпингом душит мой сервис, а вбросы подтачивают мессенджер. Расчёт простой: обвалить нам цену и прибрать задёшево.

Кит присвистнул с досадой.

— Серьёзные ребята.

— Серьёзные, — согласился я. — Ты, кстати, молодец, что раскопал. Только дальше не лезь, не суйся к этому куму больше. Нам засвечивать интерес, привлекать к себе внимание ни к чему. Лучше будем создавать видимость под кодовым названием «Ксения Гарбышева, двадцать лет, не понимает, что происходит».

— Ась?

— Забей. В общем, дальше я сам, дружище. Если твоя помощь ещё понадобится по этому делу, я дам знать.

Кит кивнул и ушёл, а я остался переваривать. Значит, за спиной у Кузнецова, за его немогучими плечами, опять маячил Аркадий Мезенцев собственной персоной — и тут, и там, везде. Прибрать всё задёшево — вот вся его нехитрая философия.

Ладно. Значит, играем.

С судом соваться было бесполезно. Мезенцев же не строчил всё это со своего IP и не подписывался номером телефона. Найди-ка автора анонимного поста в две тысячи шестом, ага. За клевету притянуть — нереально, доказательств ноль целых, ноль десятых. Да и про «персональные данные » он откровенно загнул. Ничего связанного с платежами или строгой личной информацией в мессенджере пока и в помине не было — ну, какие данные, так, по мелочи, общего толка. Утекать особо нечему. Но обыватель-то этого не понимает… Обыватель слышит слова «даркнет » и ' утечка' и начинает бояться, а страх — штука прилипчивая, как лента от мух.

Так что отвечать я решил делом. Молча и весомо!

Я посадил Павла за конкретную задачу.

— Значит так, Паш, слушай меня очень внимательно. По нам идёт информационная атака. Пишут, что мы якобы небезопасные и сырые.,. — я развернул перед ним список претензий, которые собрал из вбросов. — Часть тут — чистая брехня, но кое-что притянуто за уши от реально существующих шероховатостей. Вот эти шероховатости мы и залатаем. Публично. Чтобы человек зашёл, увидел живой развивающийся продукт, и вся клевета завязла в реальном качестве.

Павел кивнул и полез в код. Парень был быстрым, чётким. За несколько вечеров мы выкатили обновление: подчистили пару мест, подправили уязвимости, сделали кое-какие улучшения. удобства. Мелочи, но живые, заметные. Люди любят, когда продукт шевелится и обрастает удобствами.

А параллельно я сделал грамотный ход, который подлые вбросчики не ждали.

Взял и сам написал пост в официальной комнате мессенджера. По вопросам безопасности. Спокойно, без истерики, человеческим языком объяснил: какие данные Dornet хранит, а какие вообще не собирает, как ходят сообщения, почему разговоры про «утечки в даркнет» — страшилка на пустом месте. Признал честно, где мы дорабатываем, показал, что уже сделали в свежем обновлении. Сказал, что буду и дальше держать людей в курсе.

Эффект вышел ровно такой, на какой я рассчитывал. Когда на площадке молчат и отнекиваются — верят слухам. А когда владелец сам выходит, всё раскладывает по полочкам и тут же показывает свежие правки, слухи теряют силу. Пользователи в комментариях под постом сами начали осаживать паникёров: мол, вон разработчики всё объяснили, обновление вышло, чего воду мутить. Сообщество, считай, само себя от заразы и почистило.

Мезенцевские вбросы никуда не делись, конечно… Но они завязли, как муха в киселе. Одно дело кричать «всё плохо » в пустоту, и совсем другое — кричать это рядом с живым, растущим, отвечающим на вопросы продуктом. На контрасте его брехня выглядела жалко, ущербно. Как обиженные и озлобленные посты какого-нибудь алкаша, выкинутого на свалку истории, который как выпьет — так строчит свои тирады.

Я сидел вечером дома, перечитывал свой пост, комментарии под ним, свежую статистику подключений и ловил спокойное удовлетворение. Мезенцев ещё побарахтается, найдёт новые способы гадить, я в этом не сомневался. Но первый его заход я отбил чисто, без нервотрёпки и без адвокатов. Делом. А дело — оно всегда весомее любых слов!

Марина

Я лежала и держала этот сон про чёрного котёнка обеими руками, боясь расплескать хоть каплю. Он не был похож на остальные сны — на муть, на компот, на бессвязицу, на цветные обрывки без начала и конца. Он был какой-то плотный… настоящий.,. с деталями, которые не выдумаешь на пустом месте. Приятный запах мокрой шерсти,,. Звонкий хруст снега под подошвой… Как мягкое желе выдавливалось из пакетика толчками. Как трогательно дрожал котёнок.,.

Это было довольно-таки реально, я не сочинила его. Я его помнила, да. Впервые не «мне рассказали », а изнутри, из настоящей памяти.

И вместе с этим котёнком в голове тихо, без фанфар, щёлкнуло: я ведь реально Марина! Не «мне кто-то мне сказал, что я Марина », а вот прямо, из нутра, с осознанием — я, как есть,,. Молодая женщина, которая стелила свой шарф бездомной кошке в снег, а сама шла дальше со своей оголенной шеей, прикрытой лишь воротником. Первый живой кусочек меня самой, вернувшийся на место.

Мелочь, казалось бы. Всего лишь один котёнок в одном вечере, могло бы подуматься со стороны. Но я вцепилась в него, как утопающий в доску, потому что это была первая доска, приплывшая ко мне за все эти белые пустые дни…

На седьмой день меня перевели в неврологию.

Переезд оказался целым событием ; словно это было маленьким путешествием через всю больницу. Меня переложили с кровати на каталку — я даже попыталась помочь, оттолкнуться, но медсестра мне сказала, что так будет лучше и меня повезли по коридорам. Лампы на потолке проплывали одна за другой, ровными белыми прямоугольниками, и от их мелькания слегка мутило.

Новая палата была попроще интенсивки, зато с окном во всю стену и тремя пустыми койками кроме моей. Свет уже резал глаза меньше, я даже смогла держать их открытыми подолгу. Голову стягивало уже не «железным обручем », а лёгкой шапочкой, тупой и терпимой, и это ощущалось почти как выздоровление, почти как праздник.

Вместе со мной приехали и мои вещи. Медсестра, помоложе и повеселее той, что дежурила в интенсивной терапии, занесла пакет, повесила куртку на крючок у двери, джинсы и свитер аккуратно сложила на стул, а кошелёк, связку ключей, косметичку, телефон и зарядку к нему разложила на тумбочке.

— Марина, проверьте, пожалуйста, помните ли что-нибудь из этого, всё ли на месте, — сказала она. — Потом уберёте как вам удобно.

Я медленно обвела вещи взглядом. Пожала плечами. Фиг его знает. Наверное, мои.

Во всяком случае, никакого ощущения чужого не возникло. Просто предметы. Будто их оставили для кого-то, кем я совсем недавно была.

Медсестра, улыбнулась, открыла верхний ящик тумбочки и убрала туда кошелёк, ключи и косметичку.

— Если что понадобится, всё здесь, — сказала она, задвинув ящик и вышла из палаты.

Телефон я взяла в руки, как чужой предмет, найденный на улице, с едва поцарапанным экраном и потёртыми боками. Поставила на зарядку, подождала, вздремнула. Проснувшись, я нажала кнопку наугад, экран засветился синеватым. Заряжен. Шикарно.

Полезла в сообщения и почувствовала себя воровкой, читающей чужую переписку через плечо в салоне маршрутки. По сути так оно и было. Все эти диалоги, имена, сокращения, полунамёки и внутренние шуточки вели два человека, которых я пока не знала, — Марина и её собеседники. Вернее… себя я уже частично знала, но не их. Я скользила глазами по строчкам и не узнавала ни единого контекста, ни единой интонации.

Куча пропущенных вызовов. Десятки. Имена, имена, имена, ни одно не отзывалось ни малейшим шевелением. И один контакт мозолил глаза чаще прочих, лез в самый верх списка: «Лёша–профессор». Интересный никнейм. Буквальный? Сарказм? Пост-ирония?

Я открыла переписку с ним и стала читать снизу вверх, от старых к новым, разматывая клубок…

Глава 12

Марина

Сначала — деловое и суховатое. Про какую-то статью, про консультацию, про источники, про то, кто что сказал и кому можно верить. Рабочая переписка двух умных людей. Потом тон незаметно менялся, теплел, в него закрадывались вещи, которые в рабочих письмах не пишут. «Ты сегодня хорошо выглядела ». «Жаль, что так быстро убежала ». Потом сценарий снова повторялся — сухость вперемешку с нежностью, словно. Словно сухость была то ли ширмой для какой-то цели, то ли попытка поддерживать дистанцию… Хмм… А дальше, ближе к дате нападения, всё оборвалось тревогой. «Ты где? Не отвечаешь второй день, я начинаю волноваться». «Марина, милая, отзовись, пожалуйста, хоть словом». «Мне сказали, что случилось. Я не нахожу себе места. Если честно, я не сплю ». «До сих пор не могу поверить в этот адский кошмар. Надеюсь, ты поправляешься». И всё в таком духе. А ещё позже, по датам уже после того, как я пришла в сознание, спокойнее, сдержаннее, будто человек взял себя в руки: «Узнал, что ты идёшь на поправку. Отлегло, ты не представляешь как». «Напиши или позвони, как только сможешь держать телефон». «Я буду ждать столько, сколько нужно». И совсем последним: «Ты знаешь, почему я не могу прийти к тебе туда. Прости меня за это. Как только тебе станет лучше и ты выйдешь — я рядом, всегда. Держись, слышишь, родная моя девочка. Ты сильная».

«Ты знаешь, почему я не могу прийти».

Я не знала. Хоть убей, не знала. Но между строк читалось многое: какая-то связь, которую нельзя выносить на свет, какая-то «деликатность», из-за которой мужчина, писавший явно от сердца, а не для галочки, торчал где-то за периметром больницы и не смел показаться у моей койки. Стесняха? Sugar daddy? Женат? Я при нём вроде тайны? Или наоборот, он при мне? Роман, о котором нельзя говорить вслух. Ещё одна папка в архив, к которому у меня не было ключа.

Я отложила телефон на одеяло экраном вниз. Голова от чтения загудела сильнее, буквы под конец поплыли, задвоились. Хватит на сегодня раскопок в чужой (в своей) личной жизни.

Позже ко мне снова пустили посетителей. Медсестра предупредила заранее, мягко, чтобы я не пугалась и была готова.

Первыми пришли те две — женщина средних лет и старушка (не чахлая, а, скорее, бодрая). Одеты уже были, разумеется, совершенно иначе, но суть та же. Мать и бабушка, как теперь выходило по всем бумагам и рассказам. Я смотрела на них и заранее внутренне подбиралась, ждала тех загадочных красных меток, готовилась терпеть кровавый оскал над родными лицами. Но метки на этот раз повели себя иначе. Над матерью пятно мигнуло тускло-серым, дёрнулось пару раз и погасло совсем, будто перегорела лампочка. Над бабушкой — блёкло-жёлтое, рваное по краю, без всякой надписи, просто цветное дрожание. Никакого высочайшего оскала. То ли тварь в голове проспалась и подобрела, то ли в прошлый раз она просто наврала мне с три короба, спутав всё на свете.

Мать села на краешек стула у кровати, другого — не того, на котором лежали вещи, стульев у нас в палате хватало. Она осторожно взяла мою руку в свои, шершавые и тёплые, я не отдёрнула. Раз уж я сама, через котёнка, решила, что я Марина, — пусть будет и мать. Логично. А дальше — посмотрим.

— Мариночка, ты нас прости, — заговорила она тихо, без прежнего воя, справившись с собой. — Доктор нам всё объяснил про память, про голову, все тонкости, ну чтоб понятно было. Мы ж тогда не поняли, дуры старые, испугались. Думали, ты нас нарочно не признаёшь, за что-то серчаешь. А оно вон как.

— Я не помню, — сказала я честно, глядя ей в глаза. — Совсем не помню. Ни вас, ни дом, ни работу, ни прежнюю жизнь. Пусто у меня тут. — Я коснулась виска. — Простите, что напугала. Тут вот буквально недавно вспомнила с осознанием только, что я — это правда Марина Вершинина.

— Ничего-ничего, — засуетилась она, погладила мою руку. — Это пройдёт, доктор сказал. Мы тебе поможем вспомнить. Мы вот фотографии тебе привезли, целую кучу, гляди…

Она полезла в свою потрёпанную, видавшую виды, сумку, достала перетянутую резинкой стопку снимков, размотала, разложила на одеяле передо мной, как гадалка карты. Потом вынула ещё два фотоальбома с полиэтиленовыми обложками с разными картинками на них. Положила их тоже рядом со мной. Я смотрела на всё это как на иллюстрации к книжке про незнакомую чужую семью.

Самые ранние фотографии были довольно-таки давние. Цвета на них уже ушли в тёплый желтовато-коричневый оттенок. На одном пухлый годовалый ребёнок в шерстяном комбинезоне сидел на диване рядом с огромным плюшевым медведем почти своего роста. На другом — стоял, вцепившись обеими руками в деревянный манеж, с совершенно серьёзным выражением лица. Потом коляска во дворе, панамка с огромными полями, пластмассовая лопатка в руках, песочница, вокруг такие же карапузы в смешных вязаных шапках. Где-то на заднем плане мелькали железные качели, облупленная ракета на детской площадке, старенький «Москвич», припаркованный у подъезда.

Дальше детский сад. Маленькая девочка с двумя косичками стояла возле наряженной ёлки в костюме Снегурочки. Голубое платьице, белая мишура на рукавах, картонная корона слегка съехала набок. Рядом мальчик в костюме зайца с длинными тряпичными ушами смотрел совсем в другую сторону, ещё одна девочка держала бумажную снежинку, ещё один мальчик в красноватом костюме мушкетёра, а за их спинами возвышался Дед Мороз с ватной бородой, явно воспитатель в чужом тулупе. На следующем снимке эта же девочка уже сидела за маленьким столиком, сосредоточенно лепила что-то из пластилина. Потом держала в руках огромный осенний лист почти с себя размером. Потом смеялась, испачкав щёки мороженым.

Я продолжала изучать фотографии. Не было никаких ощущений трепетного воспоминания, но я пыталась. Да и было интересно — не всё же время глазеть в больничный потолок.

Школа. Первое сентября. Огромные белые банты, букет гладиолусов выше головы, белый фартук, кружевной воротничок. Учительница положила руку девочке на плечо, а та старательно смотрела прямо в объектив, будто понимала важность момента. Следом — общая фотография класса. Три ряда детей, кто-то уже устал сидеть спокойно, кто-то щурился от солнца, кто-то отвлёкся на приятеля. На самом краю стояла девочка, которая, наверное, я. Лицо казалось удивительно знакомым и одновременно как бы совершенно чужим.

Фотографий было словно бесконечное множество… Лето на даче — ведро клубники, старый эмалированный таз, велосипед с облупленной зелёной рамой, коленки в зелёнке. Зима — санки, варежки на резинке, снеговик с носом из настоящей морковки. День рождения в домашней обстановке, с разных ракурсов — ковёр на одной стене, хрустальная ваза с конфетами, бутылка лимонада, торт с кремовыми розочками, разноцветные воздушные шарики под потолком. Где-то мелькала гирлянда с крупными лампочками в форме уличных фонарей, где-то старый ламповый телевизор, где-то сервант с хрусталём, а где-то полированная коричневая стенка, за стеклянными дверцами которой поблёскивала посуда, салатницы и, наверное, заморский сервиз «на особый случай»…

Девочка постепенно взрослела. Косички исчезли, вместо них появился хвост. Лицо вытянулось, улыбка стала спокойнее. Вот она с подружками на школьном дворе, прижавшись друг к другу плечами. Вот стоит у школьной доски с какой-то грамотой. Вот на природе жарит белый хлеб на прутике над костром. Вот держит на руках маленького чёрного котёнка и смеётся так искренне, что фотограф будто поймал этот момент случайно.

Маленький чёрный котенок… хмм…

Выпускной. Светлая блузка, букет цветов, выпускной документ в руке. Рядом мужчина с усами, женщина и худой мальчик. Все улыбаются, щурятся на солнце.

Я листала фотографии вдумчиво, подолгу задерживалась на мелочах. На облезшей краске велосипеда. На рисунке зайчика на детской кружке. На смешном банте, который всё время съезжал набок. На старых обоях с мелкими цветочками. На коврах, висевших за спинами на многих домашних фотографиях. На лицах людей, которые смотрели на меня с такой теплотой, будто знали всю мою жизнь. Наверное, так оно и было.

Девушка на фотографиях — это я. Круглое мягкое лицо, волосы, собранные в хвост. Чужое лицо, которое мне выдали как своё вместе с этим телом. Вернее… не совсем так. Так и не так…

В зеркало-то я уже успела посмотреться не раз, знала, как я выгляжу, хоть и с бинтовой повязкой на голове; черты свои узнала на фото. Особенно там, где постарше. Но вот восприятия себя как той мелкой девочки, потом взрослеющей девушки, воспоминаний, связанных с этими событиями, запахов, голосов, ощущения прожитой жизни — всего этого не было. Будто передо мной лежал альбом совершенно другого человека, которого мне почему-то велели считать собой.

— Это Сашка, братик твой младшенький, — мать ткнула своим пальцем в пацана. — В школе нонече. Учится хорошо, за компьютером своим сидит день и ночь, на который ты ему деньги подарила на Новый год — его от экрана за уши не оттянешь. Весь в тебя пошёл, умный. Отец на работе, да и хозяйство всё на нём, скотина, огород под снегом, дрова, куда денешься зимой. У вас-то потеплее, а у нас ещё снег повсюду и холодно. Он бы приехал, душа болит, но мы вдвоём с бабушкой твоей вырвались, у родни тут в Тюмени встали, у тёти Вали. А с ними — созваниваемся каждый день. Как узнали про тебя — так на первом же автобусе и примчались, всё побросали. Каждый день практически у тебя тут дежурили.

— Поняла. А как вы узнали, кстати? — спросила я. Аналитик внутри меня работал сам по себе, тихо, в фоне, задавая правильные вопросы раньше, чем я успевала их осознать.

— Так Олеся позвонила, подружка твоя закадычная. — Мать перекрестилась мелко, привычным движением. — А ей, говорит, на работу твою звякнули, на «Медиа72 » это твоё, из милиции. У тебя ж визитки в сумочке лежали, вот по ним и вышли на людей-то. Соседка тебя нашла вечером, у самого подъезда, лежала ты без памяти на снегу, она скорую и вызвала, и милицию. Первую-то ночь, Мариночка, ты вообще безымянная тут лежала, представляешь, страх какой? Как неизвестная. Потом уж Олеся навела порядки в смуту, приехала, сказала, кто ты, документы твои привезла — какие нашла. Копии вроде с твоей работы, с кадров. Мы ей теперь по гроб жизни обязаны, дай ей бог здоровья.,.

Я слушала и складывала, складывала кусочки в стопки. Визитки в сумочке. «Медиа72 ». Олеся, подружка, которая разрулила. Соседка, которая нашла. Безымянная первая ночь. Каждая деталь ложилась на своё место в общей картине, хоть картины этой я пока и не видела целиком.

Бабушка почти всё это время молчала, держала мою вторую руку в сухих лёгких ладошках и время от времени вытирала уголком платка глаза… От неё не требовалось слов, и она их не тратила. Просто сидела рядом на стуле, тёплая, лёгкая, живая, родная, уверенная, и почему-то от её тихого присутствия мне становилось спокойнее, чем от всех материнских объяснений. Может, тело помнило её, даже когда голова забыла. Тело иногда честнее головы.

Они просидели, сколько разрешила медсестра, потом их деликатно выпроводили, чтобы я не переутомлялась, так как мне всё ещё нужно поддерживать щадящий режим эмоциональной и интеллектуальной нагрузки. Уходя, мать строго наказала мне есть всё, что дают, спать побольше и не киснуть, обещала завтра принести домашнего бульончику.

Я осталась с грудой фотографий на одеяле и лёгким тёплым гулом в голове. Чужая семья, которая, судя по всему, любит эту чужую девушку до дрожи в руках, до слёз, до брошенного хозяйства и ночного автобуса. И девушка эта — я. Тесновато становилось в собственной коже, и одновременно — теплее, чем я, кажется, привыкла… Хотя как я привыкла, я пока не помнила.

Я снова и снова перебирала снимки один за другим, вглядывалась в лица. Мать на части из них была сильно моложе, без седины, но с теми же поджатыми губами и теми же добрыми испуганными глазами. Отец — крепкий, усатый, в рабочей куртке, с руками, которые явно умели чинить, копать и держать. Бабушка — она, похоже, всегда бодрячком. Брат из младенца превращался в мальчика старше, кадр за кадром, год за годом. Там было и несколько новых семейных фотографий — уже две тысячи шестого года, судя по жёлтой впечатанной дате в правом нижнем углу. Без меня… Обычная семья из посёлка под Тюменью, каких тысячи. Небогатые и простые, живущие огородом да зарплатами, пенсиями. И — любящие, вот что цепляло сильнее всего.

Что-то во мне отзывалось на эту простую любовь глухой, необъяснимой болью. Будто где-то на дне, под слоями забытого, лежало сравнение, которое я пока не могла достать целиком. Мелькало: другая мать, озлобленная, вечно недовольная, манипулятивная, скользкая, разговоры по телефону раз в полгода, кончающиеся взаимными упрёками и брошенной трубкой. Потому что с ней невозможно было поговорить ни на одну мало-мальски значимую тему по существу. Женщина, которой я всё время что-то была должна и никогда не могла угодить. Тиран — кажется такое справедливое слово применяется к подобным матерям. Вовсе не эта, простая, обычная, без загонов и требований, с бульончиком и молитвами, а другая, из… непонятно откуда… холодная, колючая, неприятная. Я не знала, как всё это объяснить… Может, это отпечался в душе сюжет какого-то романа или фильма, или… не знала я пока. Но что-то такое чувствовалось.

Я отложила снимки в сторону, а, точнее — собрала и аккуратно убрала в тумбочку. Голова гудела, но теперь не только от травмы. Есть вещи, которые болят отдельно от травмированной головы.

На следующий день днём заявилась Жанна.

Кто такая Жанна, я узнала ровно в ту секунду, когда она ввалилась в палату — шумная, с румяными щеками, с упаковочной сеткой мандаринов в одной руке и пакетом печенья в другой, — и обрушила на меня поток слов прежде, чем успела дойти до стула.

— Маринка, ну ты даёшь, подруга! Я как узнала — так и села с банкой пива в руке, честное слово. Мне Олеся звонит, говорит, на тебя напали, ты в больнице лежишь уже три недели. Не маньячество или грабёж, а именно — напали, чтобы побить. Я ей — да ты гонишь, родная, какой ещё нафиг — напали, кому она нужна. А она — нет, Жанн, серьёзно, всё серьёзно. И вот вроде теперь стало подоступнее с посещениями. Ну я и рванула к тебе. Не сразу, правда… Но сразу, как смогла. Как ты вообще, живая? Выглядишь-то ничего, я, честно, думала хуже увижу, приготовилась уже реветь.

Она плюхнулась на стул, вывалила мандарины и печенье на соседний стул, и понеслось.

Над её головой пятно мигнуло тёпло-зелёным, почти чисто, без обычных помех, и я успела выхватить обрывок — [Радость: искр…], [Простота: неподде…] — прежде чем в виске стрельнуло знакомой иголкой и надпись растаяла. Хоть что-то честное. Значит, девушка и вправду искренне рада, что я не померла. Уже неплохо, уже плюс ей в карму.

Я честно предупредила её, что не помню ни её, ни кого другого, себя вот только вспомнила пока, но поверхностно лишь — доктор советовал не притворяться, не изображать узнавание, это только путает и мозг, и людей. Жанна на секунду опешила, заморгала, а потом махнула левой рукой с облупившимся лаком на ногтях. Потом я бросила взгляд на парвую — то же самое.

— Да и ладно! Вспомнишь ещё, куда денешься. Я тебе тогда сама всё расскажу по десятому кругу, кто есть кто, что было. Мы ж с тобой в одной хате жили в студенчестве, снимали на двоих, забыла? Ну да, забыла, тьфу ты, что я спрашиваю! В общем, подруги мы с тобой были не разлей вода. Ну и есть, наверное, чего уж…

Подруги, не разлей вода, жили вместе: то есть, она в прошлом из того же круга, что и я, и Олеся, которая со свитером наизнанку. Но выглядит постарше, какая-то… потрёпанная. Хмм…

И она принялась рассказывать. Про свою жизнь, в основном, потому что моя ей была неизвестна не меньше, чем мне самой. Про какого-то парня после предыдущего парня, который то ли есть у неё, то ли уже нет, то ли будет. Про работу, которую не любит. Про новую соседку по квартире, которая «колхозница», плохо с личной гигиеной — не съехала после того, как я переехала, решила всё-таки остаться и взяла девушку на подселение, студентку из нашего прошлого ВУЗа. Про то, как подорожали сапоги, сумки и блузки.

— Биркин… — задумчиво молвила я.

— Чего, Марин?

— Не знаю, просто слово в голову пришло. Продолжай.

Ну она и продолжила — про то, как ей нахамила кондукторша в маршрутке. Я слушала вполуха, кивала в нужных местах, вставляла «да ты что» и «ну надо же», и постепенно до меня доходило, что Жанна — человек хороший, тёплый и звонко, до донышка, пустой. Её жизнь была маленькой и уютной, как спичечный коробок, и рассказывать о ней можно было часами, ничего при этом толком не рассказав. Ещё и депрессивностью веяло.

Я не помнила эту девушку ни лицом, ни именем, но чувствовала где-то под рёбрами, что…

Глава 13

Артём

А ещё через пару вечеров я наконец снял свой первый ролик для канала.

Забрал камеру и штатив, повертел в руках. Простенькая камера, не IMAX MSM 9802, хаха, но для две тысячи шестого сойдёт. С работы прихватил по мелочи всё, чего не хватало для съёмки. Кстати, я ведь ещё и прикупил пару недорогих компактных студийных осветителей заблаговременно под это дело. Свет они давали вполне приличный, особенно через белый рассеиватель. Не профессиональная студия, конечно, но лицо больше не превращалось в набор резких теней.

С кадром тоже пришлось немного повозиться. Камеру установил так, чтобы чувствовалось свободное пространство. В глубине комнаты включил обычную настольную лампу с тёплым абажуром, чтобы фон выглядел живее и уютнее. На полках стеллажа на заднем плане вперемешку стояли книги по программированию, компьютерным сетям и архитектуре процессоров, потрёпанные тома Стругацких, «Государь» Макиавелли, «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд, «1984» и «Скотный двор» Оруэлла, несколько книг по экономике и истории. Между ними лежали старые материнские платы, процессоры, коробки от комплектующих и пара аккуратно собранных моделей. Рабочий кабинет человека, которому одинаково интересны компьютеры, книги и то, как устроен мир.

Сел, посмотрел в объектив — и завис.

Вот тут началось цирковое представление. Оказалось, говорить на камеру, изображая молодого парня, который якобы недавно начал профессионально заниматься компьютерами, гораздо сложнее, чем выступать перед партнёрами или проводить совещание с подчинёнными. Меня то и дело сносило в привычный лекторский тон. Каждая фраза звучала так, будто я сейчас открою презентацию и начну докладывать различные показатели. Приходилось постоянно себя одёргивать, упрощать речь, вставлять обычные человеческие «ну», «вот», «короче», «смотрите», чтобы не звучать скучным профессором.

Первый дубль получился слишком правильным. Второй я сам загубил — начал следить за каждым словом, сбился, несколько раз запнулся и окончательно потерял мысль. Забавно. Перед живыми людьми чувствовал себя спокойно, а тут сидел один в комнате перед объективом камеры и вдруг понял, что совершенно не умею разговаривать с бездушным куском стекла.

— Так, Артём, спокойно, — сказал я вслух самому себе и усмехнулся. — Это просто камера. Она не кусается.

Третий дубль наконец пошёл живее. Для первого ролика я выбрал тему из моего плана, который я до этого набросал: «Компьютер тормозит. Пять причин, которые можно исправить самому ». Почти у каждого второго через несколько месяцев после покупки компьютер начинал еле шевелиться. Люди ругали Windows, хотя чаще всего сами успевали забить автозагрузку десятком ненужных программ, поставить всякую ерунду из журналов с дисками, завалить рабочий стол ярлыками или подолгу не проводить даже самую элементарную чистку системы. Именно об этом я и рассказывал, используя свой ноутбук — без умных слов, показывая всё буквально на пальцах. Что можно сделать самому за полчаса и не платить мастеру, который возьмёт деньги за пять минут работы.

Записал минут около восьми, отсмотрел материал. Ну… кривовато местами, где-то слишком быстро говорил, где-то взгляд убегал в сторону, но в целом получилось живо. Не диктор с телевидения, а обычный парень, который решил поделиться тем, что знает.

Монтаж пока не требовал никаких подвигов… Как и планировал, возьму Pinnacle Studio, вырежу неудачные паузы, склейки, поставлю простенькую заставку с названием канала — и хватит. До времени красивых перебивок, анимаций и цветокоррекции ещё далеко. Пока люди скорее удивятся самому факту, что кто-то бесплатно и по-человечески объясняет вещи, за которые компьютерные мастера обычно дерут деньги в три шкуры.

Смонтирую, пожалуй, на выходных и выложу ролик; и пусть висит. Меня совершенно не волновало, сколько просмотров он соберёт завтра или через неделю. Гораздо важнее было воткнуть первый флажок в пустую землю, пока ещё практически никто не понял, насколько ценной она станет. Через год-другой-третий сюда набегут толпы, а у меня уже будет канал с историей, с подписчиками и с узнаваемым именем. Столб врыт. Табличка прибита.

Морс закончился, спать пока не хотелось. Я потянулся, размял плечи, переместился в массажное кресло, включил его. И вдруг поймал себя на приятной мысли: тело-то вообще чёткое. Уже не тот дохлый студент, что был год назад. Спасибо тайскому боксу.

Кстати, о боксе.

В зал я ходил стабильно несколько раз в неделю и за это время тело подтянулось прилично. Плечи развернулись, дыхалка встала, кулаки затвердели, удар появился — не киношный, конечно, но нормальный такой, поставленный. Мышцы нарабатывали технику.

В тот вечер стояли в спарринге с парнем моих габаритов, полегче, порезвее. Первые пару раундов он меня гонял по рингу, молодой, вёрткий, лупил сериями. Я держался, закрывался, читал его. А к третьему раунду поймал ритм. Он полез в размен, я поднырнул под левую, вошёл коротким по корпусу — парень крякнул и осел. Не со зла, я придержал силу. Но сам факт: я укладывал резвого пацана коротким в печень. Приятно, чёрт возьми.

Главный тренер Сергей, крепкий мужик с носом, который явно не раз встречался с чужими кулаками, гонял меня без жалости и хвалил скупо. Часть спаррингов он проводил со мной сам — таким образом он мог сразу поправлять ошибки по ходу работы. То же самое и касалось его помощника Руслана время от времени.

Тут вдруг после спарринга Сергей отозвал меня в сторонку.

— Слушай, Артём. Данные у тебя есть. Реакция, злость эта твоя холодная, — он вытер лоб полотенцем. — Через месяц любительский турнир по городу. Новички, твоя весовая. Хочешь попробовать? Может, медальку завоюешь, опыта практического наберёшься.

Я невольно улыбнулся и покачал головой.

— Спасибо, Сергей. Но не моё.

— Чего так? — он прищурился. — Неужели боишься по фейсу получить?

— Да нет, — я стянул перчатки, начал неспешно разматывать бинты. Пальцы приятно ныли после тренировки. — Мне профессиональный ринг ни к чему. Медали, кубки, разряды — всё это не моя история. Мне нужно другое. Хочу, чтобы в тёмном переулке или в какой-нибудь неприятной ситуации я чувствовал себя спокойно, а не лихорадочно вспоминал, что видел когда-то в кино. Уверенность стоит куда дороже любых грамот.

Сергей несколько секунд молча смотрел на меня, будто прикидывал, шучу я или говорю серьёзно. Потом хмыкнул и коротко кивнул. Кажется, понял.

— Ну, дело хозяйское. Хотя жалко. Такие данные, как у тебя, нечасто встретишь. На соревнованиях мог бы неплохо себя показать.

— Может быть. Но у каждого свои цели.

Он пожал плечами и больше уговаривать не стал. За это я его уважал. Хороший тренер понимал, что люди приходят в зал не только за медалями. Кто-то мечтал стать чемпионом, кто-то хотел похудеть, кто-то просто искал способ выпустить пар после работы, думая о роже начальника. Моя причина была совсем другой.

Я не кривил душой. Турниры, судьи, весовые категории, публика, обязательная подготовка — вся эта спортивная жизнь меня совершенно не цепляла. Слишком много времени, сил и эмоций ради того, что не приближало меня к моим настоящим целям. Соревноваться за жестяную медаль — увольте. Я этим не жил и жить не собирался. Мне нужен был навык. Спокойная уверенность, что в случае неприятностей я не растеряюсь, не застыну на месте и не начну надеяться на удачу. Чтобы тело само знало, что делать, а голова оставалась холодной. Такие вещи не купишь за деньги и не получишь, прочитав десяток книг.

Тем более город в две тысячи шестом местами оставался тёмным и зубастым. Гопота по дворам и подворотням никуда не исчезла, драки случались регулярно — с моим участием в том числе, как показало начало января; да и мезенцевские дела вполне могли однажды выйти за пределы интернета. Я не собирался никого искать или кому-то что-то доказывать. Но если однажды проблемы сами найдут меня, хотелось встретить их подготовленным.

Именно поэтому я приходил сюда снова и снова. Не ради титулов, не ради чужого одобрения и не ради спортивной карьеры. Просто шаг за шагом, тренировка за тренировкой, удар за ударом я строил уверенность, которая однажды могла оказаться гораздо ценнее любой медали.

Домой шёл пешком, хотя мог и такси поймать. Хотелось проветрить голову. Весенний вечер, слякоть под ногами подсыхала, машины лениво шуршали по асфальту, где-то во дворе орала чья-то магнитола из машины. Обычная тюменская жизнь.

По дороге дал крюк мимо автошколы — завтра там очередное занятие, надо было глянуть, не перенесли ли. На двери висело расписание, всё по плану. Я усмехнулся, вспомнив, как накануне на перекуре Данила снова допытывался, откуда я так лихо решаю задачки про то, да про это. Пришлось опять юлить про батю, который «давал порулить по просёлкам». Парень верил, а я в очередной раз ловил себя на дурацком раздвоении: столетия за баранкой в прошлой жизни, зимники, метели, иногда и сутки за рулём без сна, — и вот я сижу за партой и старательно изображаю, будто впервые слышу про условный знак «уступи дорогу». Цирк, да и только. Но права нужны, официальные. Да, это были нулевые, права можно было без проблем и купить, что, например, делали по глупости и выученной услужливости некоторые мужчины, делая подарок своим Олеськам на день рождения и тем самым повышая аварийность на дорогах. Я бы мог оказаться на месте такой вот Олеськи с купленными правами — каналы уже были. Один из инженеров в моей компании, Костя с погонялом «Рыцарь» как-то обмолвился, что если кому надо — он знает кого-то кто знает кого-то. Но не хотел. Я хотел получить документ на право водить транспортные средства легально, несмотря на то, что я умел водить уверенно и знал правила назубок.

А, имея права, там уж и до нормальной машины рукой подать. Что именно — так пока ещё и не решил. Успею подумать, пока корочки не на руках.

Я шёл и раскладывал по полочкам всё, что навалилось за последние дни.

YouTube-канал — механизм запущен, задел на будущее, столб с фамилией на пустом поле. Павел — снял с меня половину груза, эффективная диверсификация моих энергетических ресурсов. Кадры укреплены, зарплаты укреплены, хищнику зубы обломаны заранее. Мезенцевский вброс отбит делом, репутация подлатана. С Леной всё комфортно. Тело в форме, спокойствие за спину есть.

Не то чтобы я расслаблялся. Знал прекрасно, что Мезенцев так просто не отвалит. Люди его калибра не отступают после первой осечки, они меняют тактику и заходят с другого бока. Кузнецов ещё побычит, демпинг ещё покусает мою клиентскую (возможно — потенциальную) базу. Впереди маячила куча возни. Но сегодня, вот прямо сейчас, я чувствовал, что держу ситуацию. Каждый камешек лёг куда надо.

Дома ждала Лена смотрела телевизор в зале, новости на «Первом канале».

Нет. Конечно же этот бред сивой кобылы ни она, ни я никогда не смотрели. MTV она смотрела. Обернулась, когда я вошёл, потянула носом.

— Опять весь пропотевший пришёл со своего мордобоя. — Она сморщила нос, но улыбалась. — Иди в душ, боксёр. Я тебе поесть разогрею.

— Не мордобой, а благородное искусство самозащиты, — важно поправил я, с выражением лица мудрого философа, стаскивая куртку.

— Ага, самозащиты. От кого ты там защищаешься, интересно? От груши?

— От суровой действительности, Лен. Она коварная.

— Да я понимаю, помню о январских событиях в переулке. Просто поддразниваю.

— А я знаю, что ты просто дразнишь, хаха.

Она фыркнула и пошла на кухню греметь тарелками. Я стоял секунду в прихожей, смотрел ей вслед и думал о простой милоте. Душевно тёплая квартира, разогретая домашняя еда на кухне и девушка, которая называет тебя боксёром, — этого было вполне достаточно, чтобы вечер получился правильным, приятным.

Я пошёл в душ, отмываться от суровой действительности.

Вышел из душа, натянул домашнее, сел за стол в кухне. Лена поставила передо мной тарелку, чашку, устроилась напротив, положила себе ужин и почти сразу принялась рассказывать, как прошёл день. Большую часть времени заняла очередная история про преподавательницу по сопромату, которая, по её твёрдому убеждению, снисходительно относилась к парням и придиралась ко всем без исключения девушкам. Я слушал вполуха, улыбался, кивал в нужных местах, уплетал вкусный ужин и чувствовал, как от этой простой домашней болтовни на душе становилось удивительно тепло.

— Ты меня внимательно слушаешь? — прищурилась она.

— Ага. Слушаю внимательно. Преподавательница вредная, не любит девушек, студенток. Возможно, была замужем за преподавателем и его увела молодая студентка. Ты стараешься, выполняешь всё по учёбе для её предметах, но боишься, что это не имеет никакого значения, так как ты — девушка прежде всего. Да, такое случается иногда. И ты её ничем не задобришь целенаправленно. Просто делай то, что должна делать — учись хорошо, всё выполняй на высоком уровне по её предметам. Не давай её повода к тебе придраться и гнобить тебя. Учёба в универе — это лишь короткий отрезок в жизни. Нужно взять волю в кулак и пройти его с достоинством. Тем более, ты ж отличница или типа того — с твоим умом и усидчивостью это не тк сложно осуществить, Лена.

— Профессор, блин, — беззлобно сказала Лена. — Всё-то ты знаешь. Реально, не по годам развит.

Знала бы ты, девочуля, как много я знаю, подумал я про себя, но вслух, конечно, ничего не сказал. Улыбнулся, придвинул к ней вазочку с печеньем и перевёл разговор на что-то нейтральное.

— Слушай, а давай летом в этом году куда-нибудь махнём, — закинул я удочку. — На море. Как у тебя сессия закончится. Как тебе такая мысль потенциально? В качестве намётки.

Лена вскинулась, глаза загорелись.

— Серьёзно? Куда?

— Пока думаю. Может, в какой-нибудь местный Мухосранск на застоявшийся пруд. Дешёвое «Жигулёвское» пиво, мясо для шашлыков по акции, шпроты, лук. Шикарно же?

— Ты серьёзно?.. — Лена сморщилась, будто рассасывала на языке дольку лимона.

— Ага!

— Ну что-то как-то…

— Да шучу я! Видела бы ты своё лицо!

— Да пошёл ты, Петросян! — она меня шлёпнула легонько ладонью по плечу и мы вместе рассмеялись.

— А теперь серьёзно, Лен. Турция. Или Таиланд. Или Египет. Куда потеплее да поэкзотичнее. Две недели ничего не делать, валяться на песке, дурака валять.

— Ты? Ничего не делать? — она рассмеялась. — Не верю. Ты и на пляже будешь свой мессенджер в голове крутить.

— Может, и буду, — согласился я. — Но с видом на пальмы это как-то приятнее.

Она фыркнула, но было видно — обрадовалась. Работа — работой, но я всегда держал в голове, что выгореть на бесконечной гонке проще простого, а усталая голова принимает нехорошие решения. Пара недель под тропическим солнцем иногда приносят делу больше пользы, чем полгода надрыва. Так что отпуск я честно записывал в разумные вложения, инвестиции в себя. Заодно и Лене приятно, чего уж там.

Спать легли поздно. Лена уткнулась носом мне в плечо, что-то сонно пробормотала и почти сразу засопела. Я же ещё какое-то время лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. После насыщенного дня мысли уже не неслись галопом, как обычно, а текли спокойно и неторопливо, будто опавшие листики дерева на ручье.

Забавно было вспоминать, что всего год с небольшим назад я валялся на узкой общаговской койке нищим студентом с хвостами по учёбе, полупустым холодильником и парой грошей в кармане. Тогда даже лишняя тысяча рублей казалась маленьким праздником, а любые серьёзные планы упирались в извечное «когда-нибудь потом », «с понедельника», «первого числа нового месяца точно ».

Теперь всё выглядело совсем иначе. Под боком тихо спала хорошая девчонка, бизнес уверенно набирал обороты, появились в моём портфеле и первые инвестиции, деньги давно уже перестали быть ежедневной головной болью. Впереди маячили не бесконечные попытки выбраться наверх, а возможность иногда и пожить в своё удовольствие в красивом месте, не оглядываясь на каждую потраченную купюру.

Кто бы мог подумать… Хотя нет. Я мог. Именно ради этого всё и начиналось. Просто, в отличие от окружающих, я слишком хорошо знал, какие карты вскоре окажутся на столе, и оставалось лишь спокойно и последовательно разыграть свою партию. Самое приятное было в том, что это только начало. Впереди ждали новые проекты, новые ошибки (надеюсь, что минимально), новые победы и куда более серьёзные цели, чем те, которых уже удалось достичь.

С этой спокойной мыслью я наконец закрыл глаза и уснул…

Глава 14

Марина

Я не помнила Жанну ни лицом, ни именем, но где-то глубоко под рёбрами жило странное чувство: когда-то мы были близки. Не просто знакомы или пересекались время от времени, а действительно занимали заметное место в жизни друг друга. И всё же в какой-то момент наши дороги разошлись. Очевидно по её поведению и моей интуиции, не из-за ссоры, не из-за громкого конфликта, а потому, что однажды мне стало тесно в «коробке спичек », в котором ей по-прежнему было уютно. Откуда взялось это ощущение, я не понимала. Перед глазами не всплывало ни одной сцены, ни одного разговора, ни одного общего вечера. Только голое чувство, лишённое воспоминаний, как пресный вкус отварной цветной капусты без соли, который почему–то остаётся во рту, хотя самого блюда давно нет.

Жанна посидела совсем недолго. Она без остановки рассказывала какие-то новости, перескакивала с одной темы на другую, вспоминала общих знакомых, смеялась собственным шуткам. В её голосе слышалось искреннее желание заполнить неловкую пустоту между нами, словно если говорить достаточно долго, память сама вдруг проснётся. Я улыбалась, кивала в нужных местах, но внутри оставалась глухая тишина. Будто все её слова стучались в закрытую дверь.

Наконец Жанна выговорилась. Чмокнула меня в щёку, обдав запахом жвачки вперемешку с лёгким пивным перегаром, велела скорее выздоравливать, обязательно приезжать в гости, как только встану на ноги. Оставила принесенные мандарины и печенье, ещё раз улыбнулась и ушла. Через минуту её шаги затихли в больничном коридоре, а вместе с ними исчезло и ощущение чужого присутствия. Она уехала обратно в свою маленькую, тёплую жизнь, наверняка довольная тем, что навестила подругу.

После её ухода я ещё долго смотрела на сетку с мандаринами. Зелёная. Такая же цветом, словно.,. ядовитая лягушка-древолаз…

Казалось, в мандаринах было больше воспоминаний, чем во всей нашей встрече. Только воспользоваться ими я всё равно не могла.

А вот Олеся и Света пришли только в выходной, в субботу.

Едва переступив порог палаты, они представились, обозначили кратко, как они со мной связаны и принялись извиняться. Пока снимали куртки, пока неловко переглядывались, пока устраивались на стульях, снова и снова объясняли, что раньше никак не получалось. После работы пока соберёшься в больницу — часы посещения уже заканчиваются. Один раз не успели совсем немного, в другой день их вообще не пустили — был экстренный карантин или типа того. Вот и пришлось ждать субботы, когда можно спокойно приехать и не смотреть каждую минуту на часы.

Я слушала их объяснения и украдкой разглядывала обеих. Ловила себя на том, что почти с надеждой всматриваюсь в лица, пытаясь найти хоть что-нибудь знакомое. Может быть, улыбку. Может, взгляд. Какую-нибудь случайную привычку поправлять волосы или морщить нос. Хоть крошечную искру, за которую память смогла бы уцепиться.

Ничего.

Передо мной сидели две совершенно незнакомые девушки. Олесю-то я помнила, когда она приходила в самый первый визит с моими родственниками, но это была чисто визуальная память от одной встречи… И вместе с тем я понимала, что когда-то они были частью моей жизни. Наверное, смеялись вместе со мной, делились секретами, поздравляли с праздниками. Теперь же между нами словно выросло толстое стекло. Они смотрели на меня как на близкого человека, а я — как на людей, которых вижу впервые.

Олеся — рыжая, остролицая, с цепким внимательным взглядом, который шарил по мне быстро и как-то профессионально, будто прикидывал и оценивал, сколько во мне ещё осталось прежней Марины, а сколько подменили. Света помягче, чуть покруглее, тише, держалась чуть позади и говорила меньше.

Над Олесей те подсказки выдали странное. Пятно замерцало ровнее обычного, устойчивее, и на миг сквозь помехи проступило разом — [Тревога] и рядом, чуть ниже, [Расчёт], — а потом всё смазалось в кашу, и в затылке, в висках кольнуло знакомой спицей. Я даже не поняла, что из этого правда, а что бред глючной штуковины. Тревога — ладно, приехала же, переживает, это по-человечески. А расчёт — это про что? Про работу небось, о которой она ещё тогда упоминала, про то, кто теперь у руля. Или она где-то учится дополнительно, мысли о проекте и вычислениях её одолевают… Чёрт её знает, эту дрянь под черепом, врёт она через раз, а то и чаще.

— Ну ты и напугала меня, нас со Светой, подруга, — сказала Олеся, садясь и закидывая ногу на ногу. — Рассказывай, как ты, что говорят врачи.

— Да как… — я усмехнулась, и вышло криво, одной половиной лица. — Не помню вас. Ни тебя, ни тебя, — я кивнула Свете, и та вздрогнула, будто извинилась взглядом за то, что её забыли. — Про нападение вообще молчу. Полная пустота, ноль.

Олеся и Света переглянулись быстро, понимающе.

— Совсем-совсем? — тихо спросила Света. — И меня не помнишь? Мы ж с тобой…

— Совсем. — Я не дала ей договорить, чтобы не мучить, — Доктор говорит, вернётся кусками, со временем. Пока вот вернулось… немного. Крохи. Главное, что пока вспомнила, что я — Марина Вершинина. Но и то, поверхностно.

Про котёнка я решила пока не болтать. Слишком личное, слишком странное и хрупкое, чтобы вываливать его перед двумя людьми, которых я вижу впервые в жизни, пусть они мне и подруги как бы. Да и не было железной стопроцентной уверенности про котёнка, что это прям была правда в чистом виде…

Олеся молча кивнула, без лишних причитаний расстегнула сумку и достала фотоальбом с мягкой глянцевой обложкой. Под прозрачной плёнкой красовался какой-то осенний пейзаж с озером и деревьями с пожелтевшей листвой, а рядом бегали лошади и две кошки. Она положила его мне на колени, придвинула стул ближе и начала медленно перелистывать прозрачные кармашки.

На фотографиях снова была я. Только уже совсем другая.

— Смотри, это первый курс, — улыбнулась Олеся, коснувшись снимка пальцем. — Первый учебный день. Попытайся вспомнить, как мы боялись аудиторию перепутать. Мы тогда полчаса вокруг корпуса круги наматывали, хах.

Я внимательно всматривалась в собственное лицо. Джинсовая куртка, собранные в хвост волосы, рюкзак на одном плече. Рядом стояли Олеся и ещё несколько девушек и парней. Все улыбались объективу так легко и непринужденно.

Следующий снимок. Мы сидели в аудитории за последней партой. Перед нами лежали толстые тетради, а сами мы вместо того, чтобы слушать преподавателя, строили смешные рожицы фотографу. Олеся рассмеялась.

— Это Колька Межов нас щёлкнул. Препод отвернулся к доске, а этот паразит всё с фотоаппаратом бегал. Потом ещё снимок всей группе показывал.

— А кто этот Колька, Олесь?

— Межов что ли? Да был там у нас один дурачок. Мы его все в шутку называли «крестьяни́н », с ударением именно на последний слог. Долгая история…

Ещё страница. Ещё одна. Следующая. Большая компания возле общежития. Я тоже там есть. Кто-то сидел прямо на бордюре, кто-то стоял, облокотившись на чёрную «девятку», вроде как. Да, мне кажется — «девятку». Несколько одноразовых стаканчиков, пластиковая бутылка колы, пакет с чипсами. Обычный тёплый вечер после занятий.

— День рождения у Серёги был. Денег почти ни у кого не было, поэтому скидывались кто сколько мог. Зато просидели часов до двух ночи. Ты, кстати, в общаге никогда не жила, но тебя пригласили. Хотя… ты и не выпивала никогда особо — так только, крышечку понюхать.

Я переводила взгляд с с фото на фото, с лица на лицо. Некоторые казались совершенно чужими, другие почему-то вызывали едва уловимое чувство, будто я уже где-то видела эти улыбки. Но стоило попытаться ухватиться за ощущение, как оно тут же исчезало.

Олеся перевернула очередную страницу.

— А это наша первая практика.

На фотографии мы стояли в редакции какой-то городской газеты. Старые письменные столы, громоздкие мониторы, стопки газет, папки с бумагами. За моей спиной виднелась доска, густо утыканная листками с планами номеров и какими-то пометками. На другом снимке мы уже были в типографии. Огромные печатные машины, рулоны бумаги почти в человеческий рост, мужчины в рабочих комбинезонах. Мы с Олесей и с другими девушками стояли в сторонке с бейджиками практиканток, улыбались в объектив и выглядели так, будто нам доверили как минимум выпуск федеральной газеты.

— Ты тогда всё рвалась не новости переписывать, а ездить на настоящие репортажи, — с улыбкой вспомнила Олеся. — Всё ворчала, что сидеть в редакции скучно… Даже нашего руководителя уговорила взять тебя на выезд. Потом полдня рассказывала, что наконец почувствовала себя журналистом.

Я задержала взгляд на фотографии. Девушка в светлой блузке улыбалась застенчиво и спокойно, но всё же с едва уловимыми чертами какой-то скрытой уверенности, словно точно знала, чего хочет от жизни. Мне очень хотелось вспомнить хотя бы крошечный кусочек того дня — запах типографской краски, шум печатных машин или дорогу до редакции. Но память упрямо молчала. Я только снова поймала себя на мысли, что изучаю собственную жизнь по чужим рассказам. Всё было моим — и одновременно чужим.

Дальше фотографии сменяли одна другую. Мы с Олесей сидели вечером в маленьком кафе у окна с чашками кофе и тетрадями, готовясь к очередному зачёту. Мы большой компанией праздновали чей-то день рождения на съёмной квартире. Кто-то держал в руках гитару, кто-то смеялся так искренне, что фотограф успел поймать этот момент. Кто-то спал пьяный в футболке и подштанниках. На одном из снимков в углу кадра стояла Жанна с банкой пива, оживлённо рассказывая что-то сразу нескольким ребятам. Она явно чувствовала себя в центре внимания, а я, судя по фотографии, слушала её с лёгкой улыбкой.

— Помнишь же Жанну? — тихо сказала Олеся, заметив, что я задержала взгляд на снимке. — Она буквально на днях к тебе заходила, потом позже скинула мне бомжа, я ей перезвонила и мы поболтали.

Я кивнула, хотя внутри снова была пустота. Сама чувствовала себя как бомж, без жизненного очага…

Потом появился снимок из ночного клуба. Обычная фотография с дешёвой мыльницы. Цветные огни, полутёмный зал, смеющиеся девушки, фотовспышка, кто-то поднял руку в объектив, кто-то моргнул в самый неподходящий момент. Мы с Олесей стояли рядом, раскрасневшиеся после танцев и совершенно счастливые.

— Это после одной из сессий, — сказала она. — Решили наконец отметить, что выжили.

Я снова смотрела на себя словно на другого человека. На девушку, которая умела, видимо, смеяться без оглядки, дружить, стесняться, влюбляться, спорить, гулять, строить планы и не думать о том, что однажды может забыть всё это.

Страница за страницей передо мной проходили несколько лет моей жизни.,. Не отдельные события, а целая эпоха. Я старалась не пропустить каждую фотографию, каждое лицо, каждую историю, которую рассказывала Олеся. Память по-прежнему молчала. Вместо воспоминаний получалось только заучивание. Будто я сидела перед учебником собственной жизни и отчаянно зубрила материал к самому важному экзамену, который нельзя было завалить.

— Ты насчёт работы не переживай, — сказала Олеся, медленно убирая фотоальбом в сумку. — Держу оборону, всё под контролем. «Медиа72» пашет как часы, курс прежний, ничего не меняю без тебя, самодеятельности не развожу. Форум «Вместе» тоже живёт. Леви, раз такое дело вышло, взял его полностью под себя, модерит, банит кого надо, разруливает конфликты. А брат его с новостным порталом подсобляет, если где руки нужны по IT-делам. Мы всех твоих контактов не знаем, только знаем, что ты по IT с несколькими ребятами взаимодействуешь по порталу. А тут раз такой форс-мажор, сама судьба велела, чтобы Гера Альперман на подхвате был. Доступы у всех нас есть ко всему, справляемся. И доплату Гера с Леви не просят, ты даже думать про это не смей, не то время. Ты болей спокойно, и поправляйся.

Слова «Медиа72», «форум», «Вместе», «Леви», «Гера», «портал» пролетали мимо меня, как названия станций чужого метро, объявляемые в динамике. Я кивала, запоминала звучание. Значит, у Марины какое-то медиа. И форум. И люди, которые честно тянут это хозяйство, пока хозяйка валяется с травмированной головой и не помнит даже, как их зовут. Приличные, выходит, люди. Добросовестные. Ну или… очень расчётливые и терпеливые, ждущие своего часа. Метка над Олесей опять мигнула невнятной кашей, и я плюнула гадать, что там на самом деле.

— А, да, чуть не забыла. — Олеся щёлкнула пальцами, будто вспомнила важное. — Тут перед всей этой историей тип один нарисовался, из Екатеринбурга приезжал. Вернее, представитель его, барина там какого-то знатного, хаха. Про «Вместе» наш выспрашивал. Купить, говорит, можем ваш онлайн-продукт, хорошие деньги предлагаем. Мол, хватит, чтобы хозяйке безбедно чалиться где-нибудь в тропиках у синего моря. Я его отшила, сказала, что начальство недоступно, решений таких не принимаю. И вообще его пристыдила, что ты в реанимации, а он с такими бессовестными предложениями лезет. Наехала на него, не он ли это случайно стоит за нападением. Он побелел, перепугался, сказал: «Вы чего, девушка? Мы такими методами не работаем!» — и поспешил удалиться.

Но они, как мне кажется, не из тех, кто отстают за пять секунд. Чувствую я. Настырный, вкрадчивый. Вернётся ещё. А то и вообще — с барином своим.

— Купить, — повторила я, и внутри что-то шевельнулось, насторожилось, хоть я и не понимала пока, чем именно.

— Ага. Настырный такой, гладкий весь, костюмчик, часы. Ну, это потом, когда встанешь на ноги, разберёшься сама, кому чего продавать. Не бери в голову сейчас.

Я приняла и это, отложила в стопку. Кто-то из Екатеринбурга хочет купить моё детище, которое я не помню. Записать, запомнить, навести шороху потом, когда голова заработает как следует. Не нравятся мне залётные покупатели, кружащие над раненым бизнесом, пока хозяйка при смерти. Слишком уж вовремя они появляются, эти покупатели. Может, и правда, это они как-то причастны к состоянию моей головы… хмм…

Мы поговорили ещё немного, вернее, говорили в основном они, а я слушала и складывала факты в стопки. А потом я решилась спросить про то, что грело меня сильнее всех этих порталов, форумов, покупателей и Кольки Межова.

— Девочки. — Я приподнялась повыше на подушке. — Скажите мне одну вещь. У меня был или есть котёнок? Чёрный такой, маленький.

Олеся и Света переглянулись снова, но на этот раз с явным, чистым недоумением.

— Котёнок? Чёрный? — Олеся наморщила лоб, честно напрягла память. — Не, Марин. Не было у тебя никакого кота. Дома точно нет, я ж у тебя бывала, помню квартиру. Ни кота, ни кошки. Ты любишь кошек. Это да! Говорила не раз. Но по факту — никого не было.

— Первый раз слышу про котёнка… — подтвердила Света, качнув своей головой. — А что за зверь-то? Вернее, с чего вдруг этот вопрос?

— Да так.,. — я откинулась обратно на подушку, пряча лёгкое разочарование. — Приснился. Яркий такой сон. Показалось, может, что было.

Значит, дома кота нет и не было. А во сне был — живой, дрожащий, глазастый, тёплый, в снегопад, ел желе и грелся с мурчанием на моём шарфе. Не мой, выходит. Бездомный. Видимо, сон показал частично смыслы буквально… Я его подкормила, укрыла и ушла своей дорогой. Или типа того. Один вечер, один котёнок, одно маленькое доброе дело без свидетелей — и всё. По крайней мере, домой не принесла, иначе, девочки бы знали.

Странно всё-таки! Из всей прошлой жизни первым вернулось именно это. Не работа, за которую меня чуть не убили. Не мать с бабушкой. Не мужчина, писавший мне полные тревоги сообщения по ночам. Бездомный кисуня в коробке. Что-то это говорило обо мне, о настоящей мне, только я пока не могла разобрать, что именно, и от этого свербило.

Перед уходом девчонок я вспомнила про важное — не про чувства, а про нечто фундаментальное. Аналитик внутри меня, видимо, приходил в себя быстрее, чем сентиментальный человек.

— Олесь. Открой-ка тумбочку. Там ключи должны лежать, связка на кольце.

Она открыла дверцу, порылась, достала связку, звякнув ею.

— А зачем, собственно?.. — спросила Олеся настороженно.

Глава 15

Марина

— Возьми себе. Это, кажется, от моей квартиры. Смотайся туда, а? Проверь всё. Меня три недели, даже больше, дома нет. Мало ли что — трубу прорвало, соседей залило, счётчик намотал. Плиту глянь, выключена ли, электричество, краны. Чайник, обогреватель. И если цветы там есть какие — полей, а то засохнут. Я не помню, есть ли у меня цветы, но вдруг стоят, погибают. Ничего не помню… Но лучше проверить. Ок?

Олеся взяла ключи, взвесила на ладони, серьёзно кивнула.

— Сделаю, босс, не переживай. Съезжу сегодня же вечером, всё проверю и отпишусь тебе, как там и что.

— Спасибо, дорогая. Выручила.

— Ты гляди, а, — Она хмыкнула, пряча ключи в карман. — Памяти ноль, никого не узнаёт, зато про перекрытую воду и цветы помнит. Хозяйственная ты наша, даже с дыркой в башке.

— Да перестань ты язвить! Хахаха! Я просто логически прикинула, что не мешало бы проверить. Ну!

Я рассмеялась, мы втроём рассмеялись.

Ну так-то правда, есть в её словах правда. Голова побитая, «пустая», а рефлекс держать всё под контролем, ничего не упускать, закрывать хвосты — на месте, работает как ни в чём не бывало. Забавно устроен человек. Точнее, забавно устроена я, кем бы я ни была.

Вечером того же дня телефон на тумбочке коротко пиликнул. Я взяла его, прищурилась на экран. Сообщение от Олеси. «Была у тебя. Всё норм. Труба цела, никого не залило. Плита выключена, всё, что должно быть выключено — выключено, воду перекрыла в туалете. Цветок один нашла на кухне, кактус… полузасохший бедолага, полила, отпоила, стоит теперь ожил. Кактус, блин, Марина! Ты сама как кактус!:))) Ключи пока у меня, отдам как выйдешь. Буду проверять квартиру периодически. Спи давай ». И следом, отдельной строкой: «Дома у тебя чисто и красиво, кстати. Комфортно находиться внутри, подруга ».

Я перечитала дважды. Цветок. Кактус. Значит, у меня дома есть цветок, один, на кухне, и он чуть не засох, пока я валялась тут. И Олеся его отпоила. Мелочь, копеечная мелочь, а меня почему-то отпустило чуть-чуть — будто одним хвостом в мире стало меньше, одной незакрытой дверью. «Спасибо. Ты золото», — набрала я непослушными пальцами, отправила и отложила телефон.

Кактус… Наверное, это что-то должно говорить обо мне? Не зря же люди выбирают одни растения, а не другие. Кто-то разводит орхидеи, кому-то нужны фикусы до потолка, кто-то заставляет подоконники цветущими фиалками или кустовой розой. А у меня — один-единственный кактус.

Может, просто потому, что за ним почти не нужно ухаживать. Полил иногда — и живёт себе. Это было бы вполне в моём духе? Или, наоборот, говорит о том, что я постоянно где-то пропадала и заранее понимала: капризное растение у меня не выживет. Наверное, психологи нашли бы в этом какую-нибудь красивую теорию. Хотя, скорее всего, они бы только посмеялись — один кактус ещё ничего не рассказывает о человеке. Или рассказывает всё же?

И всё же почему-то хотелось верить, что он оказался у меня не случайно. Может быть, прежняя Марина действительно любила простые вещи, не требовавшие постоянного внимания. Или просто однажды увидела смешной колючий шарик в магазине и подумала: «Почему бы и нет?»

Может, я реально «колючка» та ещё, как подшутила Олеся?

Странно. Этот полузасохший кактус вдруг показался мне самым настоящим кусочком моей прежней жизни. Маленьким, молчаливым, колючим, но всё-таки живым. И мне сейчас было важно, чтобы он меня дождался.

Комфортно живёшь… Хмм… Значит, я обеспеченная. Я пока не помнила, насколько, но собиралась выяснить в подробностях, до последней цифры.

Я лежала и перебирала то немногое, что у меня теперь было. Своё имя. Кактус. Котёнок на шарфе в снегу — единственная живая и настоящая память. И ещё одна дурацкая, ни к чему не привязанная картинка, которая всплывала снова и снова, стоило мне задуматься об этой чертовщине с цветными метками над головами людей.

Очки. Мужские очки, стильные и дорогие, в тонкой оправе, на лице молодого улыбающегося мужчины. И имя рядом, будто подпись под фотографией, — Сергей Брин. Откуда я знаю это имя, кто это такой, при чём тут очки — понятия не имею. Всплывает и всплывает, как заевшая на одной ноте пластинка. Будто эти очки как-то связаны с тем, что я вижу цветные пятна и обрывки надписей над людьми. Будто на мне надеты такие же, только невидимые, и никак не снять.

Бред. Полный бред, конечно. Но других зацепок насчёт своего странного зрения у меня не было, и я всё равно цеплялась за эту. Может, потому, что больше цепляться было не за что. Любая мелочь сейчас казалась ценнее самых убедительных рассуждений. Если память не хотела возвращаться целиком, значит, приходилось собирать её по осколкам, какими бы нелепыми они ни выглядели.

Котёнок, очки, имя Сергей Брин, своё имя, кактус — вот и весь мой скарб, всё моё богатство. Одно животное, одно растение, один предмет, два имени. Несколько случайных обрывков, которые почему-то пережили всё остальное. Без связей, без понимания, без дна под ними. Я перебирала их мысленно снова и снова, будто надеясь, что если разложить в другом порядке, они наконец сложатся в картину.

Но ничего не менялось.

Поплавки на поверхности чёрной стоячей воды. Они есть, их видно совершенно отчётливо, а что скрывается под ними, на какой глубине, к чему они привязаны и привязаны ли вообще, — не разглядеть, сколько ни всматривайся. Казалось, стоит только протянуть руку, нырнуть глубже — и всё станет на свои места. Но между мной и той глубиной будто стояла толстая, непрозрачная стена.

Метки, кстати, за эти дни я изучила, насколько позволяла глючащая голова. Работали они отвратительно, стыдно так работать. Чаще всего — рваное мигание, помехи, каша вместо букв, и почти всегда с уколом в темя, будто плата за просмотр, налог на любопытство. Изредка пробивался чистый короткий сигнал, ясный, как над Жанной с её искренней радостью. А иногда тварь выдавала откровенную, наглую ложь — как в тот первый день, с тремя красными «угрозами» над родными, любящими людьми. Верить ей нельзя было ни на грош, ни на копейку. Но и отмахнуться совсем не выходило: слишком уж настойчиво она лезла в глаза, слишком уж хотелось верить, что хоть что-то в этом мире мне подсказывает правду.

Самое важное — тут нужно было помнить то, что я пребывала в состоянии после сильной черпепно-мозговой травмы. Возможно, до этого всё работало нормально, достоверно. Возможно…

Я закрыла глаза. Голова гудела ровно, монотонно. Опять хотелось спать, и я не сопротивлялась.

Я спала и видела сны. Много снов, целыми пластами. Обрывки, вспышки, лица без имён, комнаты без адресов, разговоры без начала. Я плыла сквозь них, как сквозь мутную тёплую воду, и хваталась за всё, что проплывало мимо, пыталась удержать, рассмотреть, но оно ускользало между пальцев.

Однажды утром, примерно через неделю с момента переселения в неврологию, я проснулась и в голове заиграла песня One Last Breath от группы Creed. Да, я чётко осознавала это название. Так же, как и я чётко осознавала, что я… внезапно проснулась другим человеком!

Сон под утро был длинный и плотный, ярче даже котёнка, объёмнее. Не буду пересказывать всё — там мешалось многое, лица, города, события, — но проснулась я с чётким, оглушительным знанием, которое влилось в меня разом, будто где-то внутри прорвало плотину и хлынуло.

Твою ж мать! Я — Вероника Кустова.

Мне сорок четыре года. Было. В другой жизни, в другом мире, в две тысячи двадцать шестом, в первой половине января. Медиа, большие деньги, квартира в элитном районе, маникюр за пять тысяч, кольцо с сапфиром на пальце. Паром у какого-то тайского острова, крушение, крен, крики, чёрная холодная вода, чей-то спасжилет, брошенный мне мужской рукой. И — провал, темнота. А потом я открыла глаза в теле девушки Марины Вершининой, которой тогда было двадцать два, в марте две тысячи пятого, в Тюмени, у чёрта на куличках. Вдобавок, она была ещё и девственницей.

One Last Breath по-прежнему играла в голове…

Я лежала и почти не дышала, боясь спугнуть это знание, боясь, что оно окажется сном и растает к обеду.

Оно возвращалось потоком, волной за волной, принося всё больше деталей. Не сразу — растягиваясь во времени. Не всё, нет, — целые пласты ещё зияли чёрными провалами, тонули в тумане, лица и даты путались. Но костяк, скелет, самое главное — встало на место с отчётливым щелчком, как встаёт вправленная кость.

Ставки. Я поднимала деньги у букмекера, методично, по своему знанию будущего. Спорт. Финал в Стамбуле, «Ливерпуль», невозможный камбэк с ноль-три, серия пенальти, которую я знала наперёд по ударам, по вратарскому танцу. Почти три миллиона суммарно двумя ставками. Блин, да. Я вспомнила прокуренный зал, недоверчивую кассиршу и управляющего, дрожь в собственных руках.

Сейчас две тысячи шестой. Я вспомнила и это — год перещёлкнулся в голове сам собой, встал на нужную цифру, и вокруг него начали нарастать месяцы, события, планы.

И я — не серая забитая мышка, за которую меня тут поначалу после перемещения держали, не отличница в унылом свитере. Не лошица ботанического толка, которую в студенческие годы фоткал «крестьяни́н» Колька Межов. Я хозяйка. «Медиа72» — это моё детище. Портал, который я подняла с нуля, с пустого места, зная, как это делается, потому что делала уже в другой жизни. Форум «Вместе» — тоже моё, мой зародыш будущей соцсети, моя главная ставка на годы вперёд, моя гордость. Олеся и Света — мои коллеги, Олеся — журналист, Света — секретарь и, как упомянула Олеся, посещая меня тут — тоже метит в журналисты. Олеся ещё и моя бывшая однокурсница и реально подруга. Света тоже ею стала. Вместе втроём отмечали мой день рождения в ресторане. Там ещё что-то про фонари, НЛО и зелёных человечков было, да-да-да…

Три однушки в аренде, купленные впрок. Деньги на счетах, немалые. Я — обеспеченная, самостоятельная, сильная и независимая, свободная молодая женщина, которая всё это построила своими руками за неполный год в чужом теле, с нуля, из ничего.

А не овощ на казённой койке, которого мать со слезами кормит бульончиком с ложечки и жалеет, как убогонькую.

Меня будто прошило разрядом от макушки до пяток. Кактус, хехе! Я приподнялась, села, свесила ноги с кровати на холодный линолеум. Голова качнулась, мотнулась, перед глазами поплыли жёлтые круги, но плевать, плевать на круги. Я — это я. Вернулась. Почти вся, а остальное вернётся, я теперь знала точно. Но, прежде всего, для всех я — Марина. Вероники тут нет, она осталась где-то там, за скобками, со своими бесценными знаниями.

И да… вот эти надписи возле людей с характеристиками их состояния, которые я периодически вижу — это не очки Google Glass от Сергея Брина и Ларри Пейджа! Это моё преимущество, секретный дар, который я получила при перемещении в прошлое и в эту реальность, которая не была полностью идентична моей оригинальной!

Это всё нужно помнить, чтобы не ляпнуть лишнего!

И первое, что сделала настоящая я, вернувшись в собственную голову, — оглядела палату трезвым, хозяйским взглядом. Не как пациентка, покорно принимающая обстоятельства, а как человек, привыкший оценивать обстановку за считанные секунды. Так когда-то Вероника Кустова осматривала переговорные, чужие кабинеты и новые офисы, почти машинально отмечая детали и прикидывая, кто здесь враг, кто союзник, а кто просто случайный человек, которого можно не брать в расчёт.

Четыре койки. Пока занята только одна — моя. Остальные пустуют, но это ненадолго. В любой момент подселят кого угодно: стонущую бабку, которая всю ночь будет звать медсестру, болтливую соседку, уверенную, что все вокруг обязаны слушать историю её болезней, или еще чего похуже. Общий туалет в конце коридора, куда приходится ковылять мимо чужих палат. Общий душ по расписанию. Тумбочка с облупленной краской, старый линолеум, облезшие подоконники, запах больницы, который въедается в одежду и волосы. Казёнщина, шум, суета, бесконечное мелькание людей в дверях. Ноль покоя на перспективу. Ноль возможности спокойно сосредоточиться, подумать, разобраться в собственной голове. Для восстановления после тяжёлой травмы головы трудно было придумать что-то хуже.

А у меня, на секундочку, есть деньги. Много денег. Не абстрактное «когда-нибудь», а вполне реальные деньги, которые лежат там, где я сама их когда-то оставила. И вот я наконец вспомнила, что они у меня есть, где именно лежат и откуда взялись. Всё чисто и легально.

Значит, лежать в общей палате я не буду ни одного лишнего дня. Ни одного лишнего часа.

Метка над санитаркой, прошаркавшей мимо двери со шваброй, коротко мигнула. Я поймала краем глаза серо-зелёный рваный ободок, привычно отметила его существование и тут же отвернулась. Даже не поморщилась. Не до тебя, милая. Сейчас мне совершенно не до твоих тараканов. У меня появились дела поважнее. У меня, чёрт возьми, снова есть дела! И впервые за всё это время мне хотелось не лежать и пытаться вспоминать, а действовать.

Врача же в неврологии мне сменили. Реанимационный Сергей Владимирович остался где-то в прошлой жизни, за тяжёлой дверью с суровой надписью «Отделение реанимации. Посторонним вход воспрещён». Там заканчивалась борьба за жизнь. Здесь начиналось возвращение к ней. Теперь всё это время, уже как неделю, меня вёл невролог — Иван Николаевич.

Я потребовала позвать его сразу, как только поймала взглядом пробегавшую по коридору медсестру.

— Позовите, пожалуйста, лечащего врача. Это очень срочно.

Она остановилась, вопросительно посмотрела на меня.

— Мне обязательно нужно с Иваном Нколаевичем поговорить.

Медсестра ещё раз внимательно оглядела меня — сидящую на кровати, босую, взъерошенную после сна, с горящими глазами и каким-то слишком решительным выражением лица. Видимо, решила, что небольшой разговор с врачом сейчас обойдётся дешевле, чем потом успокаивать разбушевавшуюся пациентку или выслушивать жалобы родственников. Она коротко кивнула и ушла.

Иван Николаевич появился минут через тридцать пять. Без спешки, с привычной неторопливостью человека, которого за день успели дёрнуть уже десятки раз и который давно научился отличать настоящую срочность от больничного «срочно».

Мужчина с усталыми добрыми глазами и мягкими неспешными манерами. Над ним пятно замерцало ровно, серо-голубым, без надписи, но и без рваных помех, и это почему-то расположило меня к нему больше любых слов. Пока ещё мои теги были в режиме восстановления, что ни говори. Видимо, на это требовалось время — как и моей голове, которая тоже пока далеко не полностью восстановилась (но в достаточной мере, чтобы вести эту беседу с неврологом).

Спокойный он человек. Мне сейчас нужен был спокойный.

— Ну-с, что у нас стряслось? — Он присел на край свободной соседней койки, сложил руки на коленях. — Сестра говорит, вы разволновались, врача требуете. Что-то болит? Как голова?

— Иван Николаевич. — Я старалась говорить внятно, ровно и по делу, как привыкла говорить с людьми, от которых мне что-то нужно, а нужно мне было многое. — Голова норм. У вас в больнице есть платные палаты? Одноместные, с нормальными человеческими условиями?

Он чуть приподнял редкие брови, изучающе посмотрел на меня.

— Есть, да, Марина. А что такое?

— Я хочу перевестись! Немедленно, сегодня, если можно. У меня есть деньги, я всё оплачу, сколько скажете, вопрос в цене не стоит. Просто мне здесь, — я обвела рукой четыре койки и обшарпанную тумбочку, — не восстановиться никак. Не самые лучшие условия. Шумно, людно, соседей вот-вот подселят, туалет далеко и общий. Мне нужен покой, тишина и отдельная палата с комфортом. Это важно для головы и моего ментального состояния. И я могу себе это позволить. Да и больнице лишняя копеечка всегда пригодится. Давайте поможем друг другу?

На мгновение в палате повисла пауза…

Глава 16

Артём

Я время от времени продолжал заглядывать на «Медиа72». Особого интереса к местной новостной хронике я не испытывал, но привычка держать руку на пульсе никуда не делась. Прежде всего потому, что это был портал Вершининой. Несколько минут за утренним кофе, пара заметок о городских событиях, новости бизнеса, строительства или политики — этого вполне хватало, чтобы понимать, чем живёт Тюмень.

В тот день взгляд зацепился за примечательный заголовок. Небольшую заметку подготовила Олеся Краснова. В ней сообщалось, что главный редактор «Медиа72» Марина Вершинина пришла в сознание после двух недель комы. Врачи оценивали её состояние как стабильное и осторожно говорили о положительной динамике, хотя впереди девушку ещё ждало долгое восстановление.

Я дочитал новость до конца и несколько секунд молча смотрел в монитор. Поймал себя на мысли, что действительно рад. Не было ни ликования, ни желания немедленно кому-то об этом рассказать. Просто стало спокойно от осознания, что человек выжил. Всё-таки смерть — такого даже конкуренту не пожелаешь, если ты в здравом уме.

Вспомнился тот букет белых гербер, который я тогда отправил в больницу без личной подписи… Разум тут же усмехнулся над собственной мыслью: конечно, цветы не способны вытянуть человека из комы. Это делают врачи, лекарства и сам организм. И всё же где-то глубоко внутри жила почти детская надежда, что тот букет хотя бы немного согрел больничную палату и стал ещё одной маленькой причиной бороться дальше. Иногда людям действительно хватает совсем незначительных вещей, чтобы цепляться за жизнь.

Закрыв портал «Медиа72 », я невольно задумался о другом. Если Марина постепенно идёт на поправку, значит, через некоторое время она, скорее всего, снова вернётся к работе. А вместе с ней вернётся и привычное соперничество. Её форум «Вместе » продолжит бороться за внимание пользователей, а мой Dornet будет развиваться своим путём, постепенно перетягивая аудиторию и предлагая всё больше сервисов. Впрочем, это натурально.,. Конкуренция заставляет думать быстрее, искать новые идеи и не позволяет расслабляться, а значит, выигрывают в итоге все. Даже если сами участники этой гонки никогда не признаются друг другу в уважении…

Время шло своим чередом. Во второй половине апреля началась и практика — долгожданное вождение.

Первый выезд.

Учебная «шестёрка » с дополнительными педалями у инструктора выглядела так, словно успела пережить не одно поколение курсантов. Потёртый руль, затёртый до блеска рычаг коробки передач, местами облезшая обивка дверей. В салоне стоял въевшийся запах старого табака, женских духов, бензина и пота многочисленных предыдущих учеников. Казалось, сама машина помнила все случаи заглохшего двигателя, нервные выкрики инструкторов и бесконечные попытки тронуться без рывка.

Инструктор, мужичок лет пятидесяти по имени Валерий Палыч, неспешно устроился на пассажирском сиденье, пристегнулся, привычным движением проверил дополнительные педали, зевнул и мельком посмотрел на меня. В его взгляде читалось спокойное равнодушие человека, который за много лет работы видел тысячи таких же взволнованных новичков.

Он уже морально приготовился к очередным полутора часам привычной пытки: дёрганый старт, заглохший на первом же перекрёстке двигатель, паника курсанта, скрежет коробки передач, перепутанные педали, судорожные движения рулём и бесконечное: «Спокойнее… сцепление плавно.,. не газуй так… » Всё как всегда, ага. Только на этот раз всё пошло совсем не по привычному сценарию…

Я сел за руль, привычным (из подсознания ) движением отрегулировал сиденье, подвинув его ровно настолько, чтобы левая нога уверенно выжимала сцепление до конца. Затем поправил спинку, выставил зеркала, пристегнулся. Всё происходило настолько автоматически, что на мгновение я даже забыл, где нахожусь. Руки сами легли на руль в правильном хвате, правая нашла рычаг коробки передач, левая нога уверенно выжала сцепление. Первая передача, плавный подъём педали, лёгкое касание газа — и бывалая «шестёрка » тронулась без единого рывка, будто мы с ней были знакомы уже не первый год.

Рядом тихо ' засопел' в полглаза Валерий Палыч. Пока большинство новичков глохли ещё на старте, дёргали машину и судорожно ловили сцепление, он, похоже, морально приготовился провести ближайшие полтора часа, периодически спасая автомобиль от очередной жертвы собственного энтузиазма. Но уже через несколько секунд инструктор приоткрыл один глаз и внимательно посмотрел сначала на приборную панель, потом на мои ноги, словно пытаясь понять, где именно я успел схитрить.

Мы спокойно выкатились с площадки и влились в городское движение. Дальше — больше. Я держал дистанцию, заранее замечал машины, готовившиеся перестроиться, успевал оценивать пешеходов ещё до того, как они подходили к переходу. Переключения передач получались мягкими, без лишнего шума, торможение выходило плавным, а руль не приходилось перехватывать по несколько раз в одном повороте. Годы за баранкой на различных автомобилях, на различных коробках (помню, даже был опыт за рулём Lamborghini и Lotus — хорошие знакомый давали «поматериться») не пропьёшь и не забудешь, даже если руки формально молодые и впервые касаются именно этого руля. Всё это давно сидело где-то глубже сознания. Тело само подсказывало, насколько довернуть руль, когда добавить газ, в какой момент отпустить сцепление.

Гораздо сложнее оказалось не ехать правильно, а ехать достаточно посредственно, чтобы не вызвать лишних вопросов. Пару раз я специально задержался с переключением передачи, однажды слишком осторожно вошёл в поворот, а перед перекрёстком сделал вид, будто чуть дольше обычного оцениваю ситуацию. Играть неопытного водителя оказалось неожиданно трудно. Настоящие рефлексы всё время норовили взять управление на себя, и приходилось буквально одёргивать самого себя. На полигоне тоже вёл себя сдержанно — просто нормально. Не хватало ещё, чтобы инструктор решил, будто к нему каким-то чудом попал профессиональный гонщик без водительского удостоверения. Не выделяться. Ни в чём. Пока — нет. Пока в моей жизни — мягкий процесс нормализации моих скиллов.

Валерий Палыч тем временем окончательно сосредоточился. Он не смотрел в окно с отсутствующим видом, а внимательно наблюдал то за дорогой, то за моими действиями. Иногда молча кивал, иногда что-то негромко хмыкал себе под нос, но замечаний почти не делал. Лишь один раз попросил не прижиматься слишком близко к припаркованным машинам, и то скорее по привычке, чем потому, что я действительно ошибся.

Через несколько минут он вдруг усмехнулся.

— А ты руль-то не души, — сказал он. — Расслабь кисти, ну! Машину чувствовать надо, а не бороться с ней.

Я послушно ослабил хват.

— Вот, уже лучше, — удовлетворённо кивнул инструктор. — Видно, что быстро схватываешь. Я бы сказал — слишком быстро.

Я только улыбнулся.

К концу первого занятия Валерий Палыч окончательно убедился, что сегодняшний курсант не похож на остальных. Когда мы остановились на стартовой площадке, откуда и выехали, я заглушил двигатель, он крякнул, потянулся и ещё раз внимательно посмотрел на меня.

— Слышь, а у тебя чуйка на машину. Прям прирождённое чувство. Редко такое встречаю у новичков. Точно первый раз рулишь? Иль, поди, в детства батя учил кататься?

Вопрос прозвучал спокойно, без подозрения, скорее с искренним любопытством. Ответ у меня был готов заранее.

— Да я на компьютере в гонки много играл. И за отцом наблюдал в детстве. Само как-то.

Разные версии ответов о себе и по чуть-чуть для разных людей, чтобы в итоге ни у кого не было полной картины. Валерий Палыч несколько секунд молчал, потом негромко хмыкнул. Поверил он или нет, определить было невозможно. Скорее всего, не до конца. Но искать скрытый смысл ему явно не хотелось. Для инструктора куда приятнее получить курсанта, который не путает педали и не пытается снести каждую вторую машину на парковке.

— Ну, значит, быстро выпустим тебя, — сказал он наконец. — Такими темпами.

Я выбрался из машины и машинально провёл ладонью по крыше старенькой «шестёрки». Забавное ощущение. Когда-то подобные «Жигули» казались мне пережитком прошлого, а сейчас именно они должны были привести меня к самым обычным водительским правам на имя Артёма Дорохова.

После второго занятия я неожиданно поймал себя на мысли, что одного автомобиля мне, пожалуй, будет маловато. Не, ну а чё?

Не потому, что хотелось погонять или пощекотать себе нервы. Просто водительские права на легковой автомобиль я всё равно получу, а категория А никогда лишней не бывает. В городе мотоцикл часто удобнее машины в тёплое время года: меньше расход топлива, проще парковка, да и через пробки проходит без особых проблем. Я прекрасно помнил, насколько это выручало в будущем. Не основа, нет. А дополнение к автомобилю. Если уж вкладывать время в автошколу, то лучше закрыть сразу обе категории, пока теория, так сказать, ещё свежа, а экзамены впереди.

После занятия я вместо того, чтобы пойти прочь, свернул к небольшому кабинету администратора. За столом сидела женщина в очках и что-то быстро печатала на компьютере.

— Извините, можно вопрос?

Она подняла голову.

— Да, я вас слушаю, молодой человек.

— Я сейчас учусь на категорию В. Можно ещё категорию А открыть? Пока обучение не закончилось.

Женщина кивнула так, словно подобные вопросы слышала уже не первый десяток раз.

— Да, можно. Теорию вы всё равно проходите общую. Просто оформим дополнительный договор, доплатите за практику на мотоцикле, и вас включат в следующую группу.

— То есть заново ничего пересдавать не нужно?

— Не, не нужно. Только мотоциклетное вождение добавится. Если успеете пройти обе программы, экзамены тоже сможете сдавать практически одновременно.

Именно это я и хотел услышать, как бальзам «Звёздочка» на душу.

Минут через десять все бумаги были подписаны. Я доплатил за вторую категорию, получил новое расписание и уже на следующей неделе должен был выйти на первую практику.

Приехал на учебный полигон на свою мото-практику. Несколько конусов, размеченная «змейка », восьмёрка, узкий коридор и место для экстренного торможения. В стороне стояли три потрёпанных учебных ' Минска' с облезлыми баками и потёртыми сиденьями. Судя по виду, пережили они уже не одну сотню курсантов.

Инструктор, невысокий крепкий мужик в выцветшей куртке, хлопнул ладонью по баку ближайшего мотоцикла.

— Знакомьтесь. «Минск ». Сто двадцать пять кубов. Не красавец, зато прощает ошибки. Кто научится ездить на нём, потом на любой технике освоится.

Я подошёл ближе.,. Лёгкий, простой, без лишней электроники. Тонкий бак, высокий руль, длинное узкое сиденье. Он казался почти велосипедом с мотором, хех!

Сначала инструктор объяснил посадку, расположение органов управления, ещё раз напомнил, где находятся сцепление, передний тормоз, лапка переключения передач и кикстартер. Затем показал, как правильно запускать двигатель.

— По одному. Завели, тронулись, доехали до того конуса и обратно. Газом не дёргать. Здесь все сначала боятся, потом начинают геройствовать. Ни то, ни другое не нужно.

Когда подошла моя очередь, я спокойно вывел мотоцикл на старт, открыл бензокран, включил зажигание и с первого удара кикстартера оживил двигатель. Двухтактный мотор затарахтел характерным металлическим звуком, выпуская сизый дымок.

Пришлось снова изображать человека, который учится с нуля…

Я специально тронулся чуть осторожнее, чем мог бы, дал двигателю пару раз недовольно буркнуть на слишком низких оборотах и только потом плавно поехал вперёд. Баланс держался сам собой. Руки и ноги работали автоматически, но я постоянно напоминал себе не торопиться. Один слишком уверенный поворот, одна идеально пройденная восьмёрка… и вопросы начнутся уже здесь.

Через несколько кругов инструктор остановил меня жестом.

— Для первого раза нормально, — сказал он. — Видно, что технику чувствуешь. Но не суетись с переключениями. Мотоцикл сначала надо понять, потом уже ездить быстро.

Я только молча кивнул. Быстро мне пока было совершенно ни к чему. Успеется. Мне это не для мировых рекордов под эгидой Red Bull, а просто для комфорта в повседневной жизни.

Марина

Иван Николаевич выслушал меня спокойно, не перебивая, кивая своим мыслям, а когда я закончила, качнул головой, мягко, но твёрдо.

Пауза…

— Не гоните лошадей, Марина. Деньги деньгами, дело хорошее, но мне сначала нужно понять, в каком вы состоянии на самом деле. Дееспособны ли вы вообще принимать сейчас такие решения, распоряжаться средствами. Вы неделю назад докладывали, что родную мать не узнавали, чужой её называли, а теперь вон, палаты выбираете, финансами ворочаете, — он усмехнулся уголком рта, но по-доброму, без насмешки. — Хорошая динамика, спорить не стану, редкая даже. Но давайте без спешки, без скачков. Завтра с утра к десяти часам приходите ко мне в кабинет, спокойно, обстоятельно побеседуем. Посмотрю, что там у вас с головой на самом деле творится, как память, как соображение. Тогда и решим насчёт платной палаты. А пока: «спокойствие, только спокойствие ».

Спорить было бесполезно, и я это поняла сразу. Врач тут он, а не я, как бы мне ни хотелось обратного. Пока — он рулевой.

— Хорошо, — сказала я, сдерживая нетерпение. — Завтра с утра. Десять часов. Я приду.

— Вот и умница. А сейчас ложитесь-ка обратно и лежите. Нельзя вам вскакивать с такими резкими эмоциональными всплесками. Закружится голова, упадёте, приложитесь ещё раз — и всю мою хорошую динамику насмарку. Осторожнее надо, вы теперь ценная.

Он поднялся, проводил меня взглядом до подушки, убедился, что я легла, и ушёл, а я осталась лежать, но заснуть уже не могла при всём желании. Внутри всё гудело и звенело от вернувшегося знания, мысли неслись табуном. Я — Вероника. Я — Марина. Я — обеспеченная. У меня бизнес, который кто-то сейчас держит на ответственности коллег. У меня враг, который ударил меня по голове каким-то обухом за какие-то дела. У меня роман, о котором нельзя говорить вслух. И у меня дырявая память пока ещё.

Работы — непочатый край, на месяцы вперёд. И первым делом надо выбраться из этой общей палаты в человеческие условия, чтобы было где сесть, комфортнее разложить всё по полочкам и думать, думать, думать.

Утром я доковыляла до кабинета Ивана Николаевича. Ноги слушались, но не со стопроцентной уверенностью, подгибались немного, голова при каждом шаге отчасти отзывалась глухим звоном, будто внутри перекатывался шар. Но я дошла сама, без каталки, без санитарки под локоть, и это была маленькая, но важная победа. Я умела ценить маленькие победы — из них строятся большие.

Беседа вышла долгой и обстоятельной.

Иван Николаевич усадил меня в потёртое кресло сбоку от своего рабочего стола вполоборота к нему, налил из графина воды в стакан, придвинул поближе, и начал спрашивать. Не резко, не в лоб, а вроде бы между делом, вперемешку с болтовнёй «о погоде», но я-то видела насквозь, куда он клонит: он проверял, насколько я в своём уме, можно ли мне доверить подпись под договором и вообще ответственность за себя.

Над его головой я увидела тег [Желание помочь: Искреннее], кратковременно. Надпись, мигнув светло-зелёным цветом, быстро исчезла.

Как меня зовут. Марина Вершинина. Сколько лет. Двадцать три. Какой сейчас год, какой месяц. Март две тысячи шестого. Где я нахожусь. В больнице, в неврологическом отделении. В каком городе. В Тюмени. И ещё несколько общих вопросов. Врач кивнул, что-то черкнул в карте с задумчивым видом.

Чем я занимаюсь, кем работаю. Вот здесь я замялась чуть дольше, подбирая слова, а потом ответила ровно и уверенно: руковожу медиапроектом — главный редактор, интернет-порталом «Медиа72» и городским форумом «Вместе», у меня штат, подчинённые, реклама. Он снова кивнул, пометил, и в глазах у него мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Кстати, в качестве лирического отступления, Марина — я знаю ваш «Медиа72», читаю там новости о жизни Тюмени регулярно. Интересно и честно пишете, хочу заметить. Это очень ценно. И не только я читаю его — некоторые мои коллеги тоже.

Я смущённо улыбнулась…

Глава 17

Марина

Врач продолжал меня расспрашивать. Про семью. Мать, бабушка, отец, младший брат Саша. Живут в посёлке под Тюменью, отец занимается хозяйством, брат ещё учится в школе. Всё это я уже знала — не то чтобы действительно вспомнила сама, а скорее собрала по кусочкам из рассказов матери и старых фотографий. Эти сведения уже успели улечься в голове настолько, что произносились почти без запинок. Я отвечала спокойно, не торопясь, стараясь не переигрывать, и врач лишь изредка что-то помечал в своей карте, не цепляясь к словам и не пытаясь поймать меня на противоречиях.

Потом вопросы стали сложнее. Он неожиданно перескакивал с одной темы на другую, словно специально пытался выбить меня из равновесия. Просил объяснить, чем отличаются вчера, сегодня и завтра, что означает фраза «Конь о четырех ногах, да и то спотыкается», повторить длинную последовательность цифр сначала в прямом, потом в обратном порядке. Предлагал решить в уме несколько простых примеров, спрашивал, сколько будет, если от ста вычесть семь, потом ещё семь, потом ещё. Просил назвать месяцы в обратном порядке, объяснить смысл других пословиц, найти сходства между самыми разными предметами. Всё это выглядело почти как школьный экзамен, только ставки здесь были несравнимо выше.

Гонял он меня минут двадцать пять, не меньше. За это время я успела несколько раз почувствовать неприятное напряжение, когда вопрос касался чего-то слишком личного или слишком далёкого. Некоторые ответы всплывали сразу, словно всегда были со мной. Над другими приходилось задумываться. Где-то память неожиданно подбрасывала яркую картинку, а где-то вместо воспоминаний стояла пустота. Не туман и не смутное ощущение, а именно отсутствие чего-либо, будто кто-то аккуратно вырезал несколько страниц из книги и склеил оставшиеся между собой.

Кое-где я откровенно плыла. Не помнила мелких деталей своей биографии, путалась в отдельных датах, не могла назвать некоторых одноклассников (по ситуациям), с которыми, наверное, когда-то проводила почти каждый день. В такие моменты я не пыталась что-то выдумывать или угадывать. Просто честно говорила, что не знаю или не помню. Это казалось гораздо безопаснее, чем пытаться заполнить пробелы фантазией. Если память когда-нибудь вернётся, то сама, а если нет — ложь всё равно рано или поздно всплывёт.

Даа… провалы были, чего скрывать. Настоящие чёрные дыры посреди связного текста, где вместо прошлого оставалась лишь неприятная пустота. Но чем дольше продолжался разговор, тем отчётливее становилось видно и другое. Эти дыры не разрушали меня целиком. Я понимала, кто я, где нахожусь, что со мной произошло. Соображала быстро, удерживала нить разговора, делала выводы, не теряла смысл вопросов и отвечала по существу. Костяк личности никуда не исчез. Из памяти словно выбили несколько кирпичей, но весь дом при этом устоял.

При этом, естественно, я контролировала себя, чтобы не взболтнуть чего лишнего из жизни Вероники Кустовой… Или из будущего. А то бы потом пришлось очень долго объясняться, чтобы ненароком в дурку не отправили.

— Ну что ж. — Иван Николаевич отложил ручку, откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди, довольный. — Динамика, скажу вам честно, отличная. Даже удивительная для такого срока. Провалы есть, память ещё будет собираться, дособерётся, не пугайтесь дыр и странных всплесков. Но с дееспособностью у вас полный порядок. Решения принимать можете, отвечать за себя можете.

— Значит, платная палата, босс? — я не удержалась, подалась вперёд.

Он улыбнулся, широко, по-отечески.

— Да ну, какой уж я вам босс? Хах. Значит, палата. Раз хотите и раз можете оплатить — не вижу препятствий, честное слово. Условия там получше, тише, и вам спокойнее, и мне, признаться, тоже спокойнее — меньше риска, что вас лишний раз растревожат соседи или суета. Сейчас дам распоряжение, вам подготовят договор на платные услуги, на ваше имя, всё честь по чести. Часа через два подпишете, как прочитаете. Заодно и палату к тому времени подготовят, приберут. А счёт вам выставят уже при выписке, чтобы вы сейчас голову этими цифрами не забивали, лечились спокойно.

— Спасибо, Иван Николаевич. Правда спасибо. Мне это нужно… — и я не кривила душой.

— Не за что, милая, работа такая — сначала я должен был вас проверить и убедиться, что вы полностью осознаёте все нюансы с распоряжением собственными финансовыми средствами. Вы доказали — вопросов нет. Выздоравливайте благополучно — вот и вся мне благодарность, — он поднялся, проводил меня до двери кабинета, придержал её. — И не геройствуйте там у меня, по стеночке ходите, потихонечку, не бегайте. Голова — не шутки, с ней шутки плохи.

— Ага, тож скажете. Хахаха. Мне в моём состоянии сейчас только и не хватает, что бегать.

Договор мне принесли в палату, как и обещал доктор, часа через два. Именно догово́р, не до́говор и не до́быча. Как-то давным давно, ещё в прошлой жизни, вспомнила сейчас, у истоков карьеры практически, знала я одного парня. Он был старше меня лет на шесть и огромный по размерам — высокий, с мышцами и жиром. Прям шкаф. И я до него не представляла, что мужики таких габаритов могут быть такими нытиками. Он постоянно жаловался на всё и на всех. Ему дай волю, так он мог устроить жалобный монолог часа на два. И вот особенно любимой его темой было поговорить о полезных ископаемых, не могу вспомнить — почему. Но отчётливо всплыло в памяти, что жалуется он такой своим длинным монологом и постоянно вставляет «до́быча, до́быча, до́быча»… Блин! Ааа! Уши вяли моментально. Один раз вынужденно послушала его жалобный словесный понос, а потом стала попросту избегать общения с ним под предлогом, что «занята».

Занята до́бычей, скажем так.

Память реально оживала и расцветала. И это не могло не радовать.

В общем, молоденькая девушка из регистратуры в белом халатике поднялась ко мне, как и обещал врач. В руках у неё была тонкая картонная папка с бумагами и обычная синяя шариковая ручка. Она вежливо поздоровалась, положила всё на тумбочку и коротко объяснила, что это документы на перевод в платную палату — о чём мы договорились с Иваном Николаевичем, после чего тактично отошла в сторону, не торопя меня.

Я открыла папку и принялась читать от первой страницы до последней. Старая, въевшаяся в кровь привычка, которую не отшибла никакая увесистая штука по темени. Любой документ сначала нужно внимательно изучить, а уже потом ставить подпись. Особенно, то, что мелким шрифтом под звёздочками. Я медленно прошлась по каждому пункту, проверила сумму за сутки, перечень входящих услуг, порядок оплаты, условия расторжения, ответственность сторон. Несколько раз возвращалась назад, перечитывая формулировки, которые показались слишком общими. Всё оказалось чинно, без подвохов, без неприятных сюрпризов. Самый обычный договор на оказание медицинских услуг. Оставалось расписаться.

С этим вышло неожиданно сложнее.

Свою новую-старую подпись я подсмотрела в паспорте, который лежал в пакете с моими вещами. Несколько минут украдкой тренировалась на чистом листе, стараясь повторить изгибы и наклон букв. Получалось не сразу. Пальцы ещё плохо слушались, кисть быстро уставала, линия то дрожала, то неожиданно уходила в сторону. Лишь с третьей попытки я рискнула поставить подпись на самом бланке. Она вышла не такой уверенной, как в паспорте, буквы слегка поплыли, последний росчерк оказался короче нужного, но в целом выглядело вполне правдоподобно. Для человека, с такой травмой, как у меня, две недели пролежавшего без сознания, наверное, даже слишком неплохо.

Девушка быстро просмотрела документы, удовлетворённо кивнула и забрала папку.

— Вечером вас переведут, — сказала она с лёгкой улыбкой.

Ждать пришлось недолго.

Уже позже вечером пришли две медсестры, помогли мне подняться с кровати и медленно проводили по тихому коридору, прихватив мои пожитки. Не сильно придерживали меня, но, положа руку на сердце, голова ещё временами кружилась, ноги быстро наливались неприятной слабостью, поэтому приходилось двигаться медленно, с концентрацией. Палата находилась не так далеко, но этот короткий путь показался длиннее, чем хотелось.

Когда дверь открылась, я невольно улыбнулась.,.

Одноместная палата оказалась маленьким тихим раем после общей. Небольшая, но светлая и аккуратная. Одна кровать — нормальная, с человеческим матрасом, а не с той пыточной тоненькой «прокладкой ». Светлая тумбочка выглядела новой, без сколов и облезшей кромки. Возле окна стояло удобное кресло для посетителей, а рядом — небольшой столик, на который можно было спокойно поставить ноутбук или разложить бумаги.

Свой санузел с душем, отгороженный дверью, вообще казался роскошью. Не нужно больше ковылять по коридору мимо чужих палат, ждать, пока освободится туалет, или сталкиваться с сонными пациентами в пижамах! Не нужно дожидаться «расписания» на душ. Всё своё. Закрыл дверь — и никто тебя не беспокоит. Мойся так часто, как хочешь. И когда хочешь.

Под потолком висел телевизор на поворотном кронштейне. У стены тихо гудел небольшой холодильник. На подоконнике стоял горшок с каким-то неприхотливым зелёным растением, явно поставленный сюда скорее для уюта, чем по необходимости. За окном лежали крыши, покрытые подтаявшим снегом, тянулись голые ветви деревьев — всё, что можно было разглядеть под светом вечерних фонарей. Вид был самый обычный, но из этой палаты даже он казался удивительно красивым.

И главное — тишина.

Не абсолютная, конечно. Где-то далеко приглушённо пищала аппаратура, время от времени по коридору проходили медсёстры, иногда хлопала дверь соседней палаты. Но всё это растворялось в общем спокойствии. Здесь точно не нужно выжидать, когда к тебе подселят соседей, а там и бесконечный храп, и шарканье тапок, чужих разговоров о лекарствах, о пересказывании нелепых телепередач этой тётки, которая говорит «Это норма!», о давлении, о болячках, о детях, пенсиях и внуках. Никто не будет разговаривать по телефону через всю палату и не попросит закрыть окно, потому что «продует». От всего этого я была защищена в платной палате.

Медсёстры всё показали, рассказали и ушли.

Я медленно легла на свежую, прохладную постель, вытянулась во весь рост и закинула руки за голову. Матрас мягко прогнулся под спиной, но не провалился, комфортная подушка пахла не больницей, а чистым бельём. Я несколько секунд просто лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к этой непривычной тишине, и впервые за всё время почувствовала что-то очень похожее на удовлетворение. Даже не радость, а ощущение, будто мир наконец перестал сопротивляться и постепенно вставал на своё место.

Вот так.

Настоящая я не валяется в общей палате вповалку с другими людьми, не всегда приятными. Настоящая я платит деньги и получает за них покой, тишину и отдельный санузел. Не потому, что считает себя лучше других. Просто так устроена жизнь. Если ты акула и можешь позволить себе комфорт, незачем добровольно от него отказываться. Так было раньше, в прошлой жизни, так было с момента, когда я встала на ноги уже в новой жизни, так будет и теперь. Некоторые привычки переживают даже удар по голове и две недели комы. Ммм… в такой атмосфере бы с удовольствием послушала что-нибудь от Бруно Марса.

Хотя… в той, моей оригинальной реальности, он взлетит только в году две тысячи десятом. Тут тоже его не слышала пока. Ладно, пока без Бруно Марса, значит.

Метка над медсестрой, заглянувшей позже проверить, как я устроилась на новом месте, мигнула тёпло-жёлтым — [Одобр…] — и погасла с лёгким уколом в темя. Одобряет, значит, что богатенькая новенькая не выпендривается, не капризничает и ведёт себя тихо. Ну и славно, и хорошо, живём мирно.

Я лежала в тишине и наконец-то думала. По-настоящему думала, раскладывая всё по порядку, а не барахталась в тумане, теряя мысль на полпути. В тишине внешней. А так — я включила на своей Nokia радиостанцию DFM, воткнула в уши наушники и слушала, размышляя…

Итак. Расклад по состоянию на сегодня.

Меня, Марину-Веронику, кто-то приложил железкой по затылку у собственного подъезда, зимним вечером. Картина вырисовывается вполне определённая. Не ограбление — вещи целы, кошелёк на месте, телефон при мне, украшения тоже никто не тронул. Значит, целью были не деньги. Тот, кто меня ждал, пришёл не за добычей. Он пришёл именно за мной.

Остаётся главный вопрос — зачем.

Самая очевидная версия напрашивается сама собой. За дело. За работу. Я что-то раскопала своими расследованиями, кому-то это встало поперёк горла настолько крепко, что меня решили убрать или хотя бы напугать до полусмерти, до больничной койки. Судя по тому, что я всё-таки жива, а не лежу в морге, либо рассчитывали именно на предупреждение, либо исполнитель банально не рассчитал силу удара, чтобы довести дело до конца.

Что именно я раскопала — пока сплошная чёрная дыра. Провал. Пустое место там, где должна лежать цепочка событий. Но в одном я была почти уверена. Если ради этого замахнулись на живого человека, значит, дело оказалось серьёзным. Не статья про чиновника, забывшего почистить улицы от снега, и не скандал из-за того, что кто-то уронил сосиску. Кто-то решил, что проще проломить журналистке голову, чем позволить ей закончить расследование. А такие решения принимают не из-за мелочей.

Кстати… секундочку… Помню смутный силуэт. И он перед атакой что-то сказал. Но что? Блин, не могу пока вспомнить…

Странное всё-таки это чувство. Память молчала, но где-то глубоко внутри оставалась уверенность, почти физическая. Расследования — это моё. Не просто работа, на которую ходят ради зарплаты, чтобы протирать штаны. Именно то, чем я привыкла заниматься. Копать, проверять, сопоставлять, искать ниточки, которые никто не замечает. Этого я ещё не помнила, но почему-то знала так же твёрдо, как собственное имя.

Кстати, про протирание штанов. Наверное, мало кто знает, но в государственных структурах есть особо наглые и при этом катастрофически ленивые сотрудники, которые декларируют что-то вроде: «Видишь, как я болтаю линейкой по жалюзи в рабочее время? Я уже это делаю лет пятнадцать и дальше так буду делать, до положенного срока, чтобы получить льготы и размер пенсии по максимуму. И хрен меня кто заставит работать на полную мощь. Разве что буду изредка перекладывать бумажки с места на место». И что самое интересное — такие сотрудники дорабатывают до своей пенсии, продолжая болтать линейкой по жалюзи и потом идут пинать балду уже в обычной жизни. Ноль амбиций, тотальная лень и паразитизм. Паразитизм за деньги налогоплательщиков.

И, нескольких таких сотрудников государственной структуры я припоминала из прошлой жизни…

Дальше.

Бизнес мой сейчас держат в руках Олеся, Света, Леви и его брат Гера. Держат, по их словам, честно, курс не меняют, денег лишних не просят, редакцию не разваливают. Пока придётся принять это на веру. Другого выхода всё равно у меня нет. Но только пока. Как только смогу нормально ходить, сидеть за компьютером и работать хотя бы несколько часов подряд, полезу в отчёты. Проверю всё до копейки, до последней платёжки, до последнего договора и контракта. Не потому, что заранее кому-то не доверяю. Просто так спокойнее. Бизнес любит цифры, а цифры редко врут. Доверяй, но проверяй.

Тип из Екатеринбурга, который хочет купить моё творение, — это тоже в список. Отдельной строкой. Жирным маркером. С восклицательным знаком. Не нравятся мне залётные покупатели, которые появляются именно тогда, когда владелец оказывается прикован к больничной койке. Слишком уж удачное совпадение по времени. Возможно, человек просто увидел возможность выгодно купить хороший актив. А возможно, совпадение вовсе не случайное. По крайней мере, до попадания в больницу ничего такого не маячило на горизонте. Или я что-то упустила?..

Пока данных слишком мало, чтобы делать выводы, но забывать о нём точно не стоит.

Так, к слову о моём творении… А ещё же этот. Как его… ну бесит меня который… На пятки постоянно наступает со своим продуктом. Вражина мой. Да как же его блин…

А, точно!

Дорохов этот, будь он неладен! Наверное, если узнал, вечеринку с шампанским устроил, узнав, что на меня напали и я при смерти! Говнюк!

Глава 18

Марина

Ладно, с Дороховым тоже позже разберусь.

Ещё одна странность — роман с «Лёшей-профессором», о котором почему-то нельзя говорить вслух. Да, Алексей преподаватель моей альма-матер. У него ещё Алина… Или не Алина?.. Имя всплывало смутно, будто сквозь густой туман. Мой первый и пока единственный мужчина. История явно непростая, раз вокруг неё столько недомолвок и непоняток. Но сейчас она оставалась где-то на периферии.

Разберусь и с этим. Позже, когда появятся силы на сантименты и выяснение отношений. Сейчас голова важнее сердца. Пока не пойму, кто ударил меня по затылку и почему, любые разговоры о любви будут выглядеть роскошью, которую я пока не могу себе позволить.

И дрянь эта с метками. Я вижу цветные пятна и обрывки надписей над людьми, они врут через раз, бьют меня по темени за каждый просмотр. Штука полезная, но пока всё ещй работает со сбоями, нестабильно. Раз уж они всегда теперь со мной, надеюсь, такие проблемы временно из-за травмы головы. Помню, что их использование я могу контролировать. Ладно, всё постепенно, пошагово. Сначала встать на ноги… Сначала собрать память по кускам. Всё строго по порядку, по приоритетам.

Я закрыла глаза. В моей голове вместо тумана проступило что-то похожее на нормальный рабочий список задач. Пусть короткий, пусть с зияющими дырами вместо трети пунктов. Но список. А со списком я умею работать, это я про себя знала точнее всего остального. Дайте мне список — и я разгребу что угодно.

Следователь пришёл через день, ещё до обеда. С папкой в руке.

Тот же Потапов, сероватый и помятый, только на этот раз с шоколадкой в руке — большая плитка, дорогая — настоящий, горький; в красивой обёртке, он положил её на тумбочку с неловкой основательностью человека, который не умеет и стесняется дарить, но знает, что так положено.

— На поправку вам, Марина, — буркнул он, не глядя на плитку. — Говорят, вам заметно лучше стало. Память возвращается помаленьку?

— Возвращается, — сказала я, приподнимаясь на подушке. — Кусками, вразнобой. Присаживайтесь, следователь Потапов.

Он сел на стул, достал из папки бланк и ручку, приготовился. Метка над ним мигнула — [Надеж…] и рядом что-то ещё, смазанное, серое, — растеклась в помехи, кольнула меня колючей иголкой, и я отвела взгляд, чтобы не тратить силы и боль на расшифровку. Надеется, ясно и так, что я наконец что-то вспомнила и дам ему ниточку. Ну, кое-что вспомнила. Кое-что дам…

— Марина, — он раскрыл бланк, громко щёлкнул ручкой. — Давайте попробуем ещё разок, на свежую голову. Поговорим на тему покушения на вас. Тот вечер, когда на вас напали. Что помните теперь? Хоть что-нибудь. Любая информация может оказаться бесценной.

Я закрыла глаза и полезла в туман, осторожно, как в прорубь с ледяной водой, пробуя ногой. И там, на самой границе памяти, что-то забрезжило, проступило контурами. Не всё, обрывками, кусками, но забрезжило.

— Подъезд, — сказала я медленно, вытягивая слова из глубины по одному. — Вечер, темно уже, фонарь один горит. Я шла домой, подходила к своему подъезду. И… вдруг возник мужчина. Я думаю, он стоял, караулил. Где-то сбоку в тени.

— Так, хорошо, — Потапов подобрался, замер, боясь спугнуть. — Опишите его. Что можете, любую мелочь.

— Высокий вроде, — я вытягивала картинку по тонкой ниточке, боясь, что оборвётся. — Худощавый, не плечистый. В тёмной куртке, зимней, вроде. Лицо… лица я не разглядела совсем. Утепленная бейсболка, козырек надвинут низко на глаза. И шарф, тёмный, замотан до самых глаз, до переносицы. Специально закрылся, готовился. Я не увидела ни носа, ни глаз, ни бровей, вообще ничего. Вроде как…

— Возраст его? Хоть примерно прикиньте.–

— Не знаю точно. Не старый, судя по движениям, по тому, как двигался. Легко, быстро, уверенно. Молодой мужик или средних лет.

— Голос? Он что-нибудь говорил вам? Хоть слово?

— Говорил, кстати. Да. Теперь я что-то вспоминаю, — я нахмурилась, ловя звук из глубины тумана, и он всплыл, холодный и будничный. — Русский. Чисто русский, без всякого акцента, без говора, без этого «фьить, цык-цык, ежик, уарабей, какой цыпа!». Спокойный такой голос, обычный, будто о погоде. Был очень вежлив, вроде как. Сказал… — я запнулась, и слова всплыли сами, целиком, окатив меня холодом, — сказал, что я кое-кому крепко перешла дорогу. Что лезу туда, куда не следует. Что-то про мои статьи. Про то, что я раскапывала… банки. Махинации в банках, схемы. Была серия статей, я их выпускала перед этим, одну за другой. Он сказал, чтобы я про банки забыла и больше в это не совалась, если жить хочу.

Ручка Потапова забегала по бумаге, строчила.

— О! Дословно он вроде сказал примерно так: «Вам не стоит копать в банковской деятельности»… Но могу ошибаться.

— Банковские махинации, — повторил он с нажимом, подчёркивая. — Значит, всё-таки по работе, по расследованию, по профессиональной деятельности. А фамилии он не называл? Чьи интересы? На кого работал, кто прислал?

— Неа. — Я помотала головой, и она тут же отозвалась глухим звоном, наказала за движение. — Фамилий не было, ни одной. Только про копание в банковской деятельности. И потом… удар. Сзади, в затылок. И ещё удар. Дальше — темнота, ничего. Думаю, было примерно два-три удара. А ещё знаете что?

— Что, Марина? — настороженно уточнил Потапов.

Я на несколько секунд прикрыла глаза. Перед внутренним взглядом снова мелькнула та же самая картина: холодный воздух, темнота, угроза.

— Перед ударами он извинился.

Потапов мгновенно перестал что-либо записывать.

— Извинился?

— Ага… Именно извинился. Словно… словно ему самому было неловко. Не знаю, как это объяснить. Он не испытывал от этого удовольствия. Не было ощущения, что человек наслаждается происходящим. Скорее наоборот. Будто понимал, что делает плохую вещь, но всё равно её делал. Вежливо извинился… и сразу ударил.

Следователь молчал, не перебивая.

— Думаю, в нём не было энтузиазма Теда Банди, — продолжила я после короткой паузы. — Скорее всего, он либо выполнял чей-то заказ, либо сам был причастен к тем людям, которых касалось моё расследование. Но это только ощущение. Не факт.

— Почему ощущение именно такое?

Я пожала плечами.

— Не знаю. По голосу. По интонации. По тому, как это прозвучало. Если бы человек хотел просто причинить боль ради удовольствия, он вряд ли стал бы извиняться за секунду до удара.

— Понял вас, — Потапов медленно кивнул и сделал ещё несколько пометок.

Больше я ему выдать не могла при всём желании. Дальше в памяти была глухая чёрная стена, обрыв. Всё, что находилось за ней, оставалось недосягаемым, сколько ни пытайся дотянуться. Да и то, что удалось вспомнить, далось мне с огромным трудом. Каждое слово приходилось буквально вытаскивать наружу, как ржавый гвоздь из сырой доски, клещами. Стоило только сосредоточиться, как внутри головы начинало неприятно тянуть, а через несколько минут виски уже пульсировали тупой болью. Казалось, мозг отчаянно сопротивляется собственным воспоминаниям. Хотя, по большому счёту, я ему сказала всю основную информацию. Что я ещё могла сказать дельного? Сделан ли маникюр у нападавшего? Пахло ли от него привокзальными чебуреками? Были ли жёлтые пописы на сугробе снега рядом? Хмм…

Потапов это заметил. Он не торопил меня, терпеливо ждал, пока я договорю, иногда лишь коротко уточнял отдельные детали. Записал всё почти дословно, затем пару минут вдумчво молча перечитывал написанное, едва заметно шевеля губами.

Он не стал больше давить. Аккуратно совместил края листов, убрал в папку, закрыл её и привычным движением защёлкнул кнопку. На несколько секунд задумался, глядя куда-то поверх моего плеча, словно мысленно уже перебирал следующие шаги расследования.

— Уже кое-что. Многое, я бы сказал, — молвил следователь.

В усталом голосе ощущалось что-то живое. Рабочее. Почти азартное.

— Банковская тема — это направление. Это уже за что тянуть. Если подтвердится, круг людей станет гораздо уже.

Он убрал ручку во внутренний карман пиджака.

— Марина, раз это точно связано с профессиональной деятельностью, я намерен обратиться к вам в редакцию, пока вы тут, чтобы ваши коллеги мне предоставили всю необходимую информацию по вашим банковским расследованиям.

— Да, да, безусловно. Олеся и Светлана вам предоставят всё необходимое. Я ещё им дополнительно сообщу об этом.

— Спасибо, Марина. Большое спасибо за информацию и сотрудничество. Понимаю, что вам тяжело сейчас. Отдыхайте… Не буду сегодня больше нагружать, вижу, что силы заканчиваются. Если ещё что-нибудь вспомните — вот вам моя визитка с номером. Звоните. Не откладывайте.

— Хорошо.

Он уже сделал несколько шагов к двери, но вдруг остановился, будто вспомнил что-то. Повернулся, посмотрел на тумбочку, где аппетитно лежала плитка шоколада.

— Ешьте вот, — сказал он, кивнув на неё. — Глюкоза мозгу необходима. Врачи так говорят.

Уголки его губ едва заметно дрогнули. Почти улыбка. Я тоже невольно улыбнулась в ответ.

— Согласна. Спасибо.

Он тихо вышел, осторожно прикрыв за собой дверь, чтобы не хлопнуть.

В палате снова стало тихо.

Я ещё некоторое время сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь. Голова после беседы гудела, ныла, будто после тяжёлой многочасовой работы. В затылке неприятно пульсировало, а виски словно стянули тугой проволокой. Но внутри при этом было удивительно спокойно. Холодно… Почти по-рабочему.

Банки.

Значит, я копала банковские махинации, и кому-то это так сильно не понравилось, что за мной прислали резвого вежливого мужика с железкой и наглухо закрытым лицом.

Конечно, этого было мало. Почти ничего. Но это уже была не пустота.

Появилась первая настоящая ниточка, за которую можно ухватиться. У Потапова теперь есть направление, есть куда копать, кого проверять, какие документы поднимать, с моей помощью. И у меня, когда окончательно встану на ноги и доберусь до своего компьютера, до архивов, до опубликованных материалов, до рабочих заметок и черновиков, тоже появится шанс покумекать. Хотя, в этом-то случае, всё слишком очевидно. Видимо, вежливый говорил предупреждение про банковскую сферу из расчёта, что я не выживу, либо, что после его ударов память отшибёт конкретно и насовсем. Скорее всего, он не думал, что я оклемаюсь, вспомню и дам зацепку следователю.

Я взяла с тумбочки плитку шоколада и медленно повертела её в руках, рассматривая обёртку.

Недешёвая. Хороший горький шоколад.

Расщедрился следователь на свидетеля. Или на потерпевшую. Я всё время путалась, кем считаюсь по их документам. Наверное, всё-таки потерпевшей. Хотя внутренне это слово мне совершенно не нравилось. Оно звучало слишком беспомощно. Будто со мной что-то произошло, а дальше остаётся только ждать, пока другие во всём разберутся.

Нет уж.

Я аккуратно разломила плитку, положила маленький квадратик на язык и дала ему медленно растаять.

Сладко. Потом появилась лёгкая горечь настоящего шоколада. Вкусно.

Мозгу и правда сейчас не помешает немного глюкозы. А фигуру… фигуру потом наверстаю. Если уж судьба решила оставить меня в живых, значит, будет кому снова ходить в спортзал. Но с другой стороны, не в моей ситуации после двух недель в коме и последующей больничной диеты переживать о фигуре. Я знатно похудела, похоже…

Артём

Ко второй половине мая наша группа доучивалась по инерции. Из восемнадцати человек осталось четырнадцать — четверо отвалились в процессе по своим разным причинам, неведомым мне.

Данила к маю вообще превратился в комок нервов. Парню права нужны были позарез, потому что отец обещал отдать ему старую «пятёрку», если сдаст с первого раза. И эта «пятёрка» висела у него над головой, как… в общем, висела и мешала думать. На теории он раскачивал колено под столом так, что столешница подрагивала, а колпачок от ручки изгрыз до трещин. И курил по две подряд, вторую прикуривал от первой.

— Слышь, Тём, — он поймал меня на перекуре во дворе. — Ты вообще билеты открывал? Прорешивал дома?

— Открывал. И закрыл.

Он поперхнулся сигаретным дымом.

«Дым сигарет, самогонка. Нарик в углу рыгает. Подруга его, отвернулась. Очень, уж, сильно воняет…» — почему-то в тот момент мне вспомнились строки одной известной романтичной песни из девяностых. Песни, наполненной мечтами, чувством любви, нежностью и таинственностью…

Ну да ладно.

— Издеваешься, — прокашлял Данила.

— Ни капли. Там четыреста вопросов, и половина из них про одно и то же. Разберись в логике, и билеты сложатся сами.

— У меня от твоей логики каша, — он сплюнул. — Я вчера до двух ночи сидел, потом мне снилось, что я на кругу застрял и все на меня бибикают. Прикинь? Жесть.

Внутренний экзамен нам устроили за неделю до ГАИ, и Данила сдал его с двумя ошибками, хотя у него на предплечье аптечной резинкой была примотана бумажная гармошка со шпорами. Он в неё даже не полез. Испугался последствий.

— Я живой, — сообщил он на выходе, и руки у него натурально тряслись, когда он прикуривал.

С Валерием Палычем мы к тому времени доездились до полного взаимопонимания. Он больше не учил меня рулить, да он и… никогда особо не учил меня. Он рассказывал про рыбалку на Тоболе и про сына, который пошёл в милицию и теперь ходит с таким лицом, будто весь город ему лично задолжал. Я слушал и рулил. Учебная «шестёрка» к маю окончательно доканывалась. Сцепление у неё схватывало в самом верху хода педали. На подъёмах приходилось почти полностью отпускать педаль, прежде чем машина начинала тянуть.

— Палыч, у тебя сцепление уже на последнем издыхании.

— Да оно давно на последнем, — он зевнул. — Диск почти кончился. Мне бы до конца июля дотянуть, потом машину обещали поменять. Обещали, ага. Мне и в прошлом году обещали.

Маршрут к экзамену мы прошли раз двадцать. Помимо нюансов на полигоне, гаишники в Тюмени тогда любили одно место, узкий разворот у Дома Обороны, где справа вечно стояла припаркованная в два ряда торговля, а слева выкатывался пятнадцатый автобус. Там валили половину.

— Ты на этом развороте до полной не тормози, — сказал Палыч. — Будешь тормозить — он тебя заклюёт, что поток держишь. И в повороте не тормози, а то скажет, что ты не уверен. Понял?

— Не понял. Так тормозить или нет?

— Ай! Головой работай, — сказал Палыч и отвернулся к окну.

Хороший ответ. Кратко и по существу.

Экзамен назначили на двадцать четвёртое мая. Утро выдалось жарким, для Тюмени даже неприлично, к девяти асфальт уже дышал. Во дворе у ГАИ толклись три группы из разных школ. Девчонки повторяли билеты с мятых листочков, парни курили и делали вид, что им всё равно, а дядька лет пятидесяти в белой рубашке ходил вдоль забора туда и обратно, как маятник.

Теорию сдавали в комнате на первом этаже. Побеленные стены, плакаты с дорожными знаками, лампы дневного света под потолком, забранное решёткой окно. За столом сидел капитан с планшетом для бумаг и списком экзаменующихся. Компьютеры были древние, у меня перед глазами сразу полыхнуло несколько тегов об их плачевном состоянии, но я тут же заглушил их — не до них сейчас. Ястребиный взгляд экзаменатора, кажется не заметил моей заминки.

Нас запускали по одному, без суеты. Кто-то нервно перечитывал конспект прямо в коридоре, кто-то молча ходил взад-вперёд, повторяя про себя знаки. Я, наоборот, чувствовал себя спокойно. За последние месяцы правила успели намертво улечься в голове.

— Фамилия. Усаживаетесь за компьютер. Разговоры — сразу вон.

Я шагнул и сел за компьютер, над которым было меньше всего тегов. Вбил специально неспеша, двумя пальцами свою фамилию, имя, отчество, год рождения и дождался, пока открылась программа.

Прочитал первый вопрос. И почти сразу понял, что скучаю…

За рулём я к этому моменту отъездил пару десятков лет в прошлой жизни. Большинство ситуаций давно превратились в рефлексы, а теперь приходилось вдумчиво отвечать на вопросы, которые когда-то выучил ещё в автошколе. Рассуждать про кустарник у обочины или минимальные расстояния до перекрёстка было почти неловко.

Впрочем, расслабляться я себе не позволял. Экзамен есть экзамен. Мало ли, а вдруг зазнаюсь и затуплю? Не надобно такого мне! Вопросы дочитывал до конца, ответы проверял дважды. Ошибиться по невнимательности было бы особенно обидно.

Задержался я только на вопросе про трамвайные пути — так, просто задумался на мгновенье. Не потому, что не знал правила, а потому что в Тюмени трамваев не водилось никогда, а в моем родном городе и подавно. На автодорогах все подобные ситуации существовали для меня исключительно в учебниках, хех. Но по другим городам России практический опыт с трамвайными путями у меня, конечно же был.

Проставив все ответы, я ещё раз быстро пробежался по всем двадцати вопросам. Всё сходилось. Двадцать из двадцати.

Капитан заглянул в монитор, молча просмотрел ответы, потом поднял глаза на меня.

— Быстро вы.

— Так я готовился.

Он хмыкнул, поставил размашистую подпись и вернул бланк.

— Ага. Идите к автобусу для направления на полигон.

Глава 19

Артём

Собрались, приехали на полигон. Площадка была размечена белой краской по серому асфальту, но местами краска стёрлась в пыль и линию приходилось угадывать. Конусы стояли пластиковые, побитые, один подклеен скотчем, а вместо двух дальних ограничителей торчали старые автомобильные покрышки. Инспектор оказался молодой, старлей, солнечные очки на лбу, жевал резинку и держал лист с фамилиями. Пока я подходил, он дважды глянул на часы и зевнул в кулак, даже не потрудившись отвернуться.

Пять упражнений. Эстакада, параллельная парковка задом, разворот в тесноте, бокс задним ходом, змейка.

Сел в учебную «шестёрку », пристегнулся, привычным движением проверил нейтраль, выжал сцепление, повернул ключ. Двигатель с хрипловатым урчанием ожил. Я положил руки на руль и только тут, признаюсь честно, поймал себя на глупейшем чувстве.

Ладони стали влажными…

Меня, опытного мужчину в теле молодого парня, действительно потряхивало из-за обычной площадки в автошколе. Разум прекрасно понимал, что ничего сложного впереди нет. Эти упражнения я когда-то выполнял сотни раз, потом ещё много лет ездил по городским улицам, трассам, зимним дорогам. Но организм жил собственной жизнью. Для него это был первый экзамен, первый инспектор, первая возможность облажаться и начать всё сначала. Тело помнило, что ему двадцать три, и исправно вырабатывало положенную по возрасту порцию адреналина.

Я медленно вдохнул, выдохнул, разжал пальцы на руле.

Спокойно. Если сейчас завалишь парковку, это будет лучшая история для будущих внуков.

Инспектор махнул рукой.

— Начинайте.

Я плавно отпустил сцепление, вывел машину к первому упражнению.

Эстакаду взял на ручнике, без малейшего отката. Старенькая «шестёрка » привычно дёрнулась вперёд и спокойно полезла вверх. Краем глаза заметил, как инспектор поставил в листе какую-то отметку.

Дальше — параллельная парковка. Когда-то именно она казалась мне самым неприятным упражнением. Теперь же всё происходило почти автоматически! Остановился, включил заднюю передачу, поймал ориентиры, довернул руль в нужный момент. Машина мягко встала между ограничителями с первой попытки.

Разворот в ограниченном пространстве тоже прошёл без суеты. Ровно три движения, как учили в автошколе, хотя в обычной жизни я давно сделал бы иначе.

Перед въездом в бокс на секунду задержался. Не потому, что сомневался. Скорее машинально прикинул траекторию, привычно выбирая наиболее удобный заход… Решил заходить справа и спокойно загнал машину задним ходом, не задев ни одной стойки.

Оставалась змейка. Я специально не спешил. Пусть лучше чуть медленнее, зато без резких движений рулём и лишних подруливаний. «Шестёрка » лениво переваливалась между конусами, а я лишь слегка корректировал траекторию, не давая ей уйти в сторону.

Когда остановился у финишной линии, почувствовал, что напряжение наконец отпустило.

Старлей ещё раз посмотрел в ведомость, потом перевёл взгляд на площадку.

— Ноль штрафных, — сказал он и внимательно посмотрел мне в лицо. — Ты чего такой ровный? Не первый раз сдаёшь?

Я пожал плечами.

— Да первый так-то.

Он прищурился, будто пытался понять, шучу я или нет.

— Ну-ну.

В голосе не было недоверия. Скорее профессиональная привычка. За день через него проходили десятки курсантов, и большинство на площадке нервничали куда сильнее, чем я.

Данила полигон прошёл с тремя штрафными. На эстакаде заглох, потом при парковке чуть замешкался и один раз дёрнул машину сцеплением, но всё-таки собрался. Вылез из машины бледный, с мокрой спиной, и минут пять просто стоял у забора и смотрел в одну точку.

Город принимал другой инспектор, майор Суходрищев, пузатый, с папкой и авторучкой, которой он щёлкал не переставая. Щёлк-щёлк. Первые пять минут это бесило, потом я перестал слышать. Валерий Палыч сидел сзади и в зеркало показал мне два пальца. Что он имел в виду, я не понял до сих пор. Может, «спокойно», а может, просто ими чесал бровь.

— Трогай. По Республики до второго светофора, потом покажу, — распорядился майор Суходрищев.

Я поехал. И тут началось самое сложное за весь экзамен. Ехать надо было хорошо, но при этом старательно, по методичке, как позволено вчерашнему новичку, чтобы не провоцировать появление ненужных вопросов. Руки на десять и два. Зеркала — демонстративно, с поворотом головы, чтобы майор видел. Поворотник за сто метров и обязательное шевеление шеей на каждом перекрёстке. Я себя чувствовал артистом погорелого театра.

Майор щёлкал ручкой и молчал. У Дома Обороны он оживился.

— Развернись здесь.

Разворот я сделал. Двойная там не мешала, знак разрешал, мешала «шестёрка»-двойник кого-то местного, вставшая под самым поворотом, и мешал автобус, который лез с внутреннего радиуса и на мой поворотник ему было плевать. Я его пропустил, потом добрал угол и вышел ровно.

— Автобус пропустил, — сказал майор Суходрищев себе под нос и что-то отметил. — Правильно.

На обратном пути я нарушил один раз. Не заметил свежий знак «сорок» перед ремонтом дороги, его прикрывала листва, и прошёл пятёркой быстрее. Майор смотрел в свою бумажку и знак тоже прозевал. Я до конца маршрута ждал, что он вспомнит.

— Всё, глуши, парниша. Сдал.

Я вылез на асфальт, и меня слегка повело. Примерно минут двадцать я держал в голове двойную работу — ехать самому и одновременно изображать курсанта. За такое всегда приходит счёт. Правый висок начал гудеть. Знакомое дело, перебор с концентрацией всегда отдавался у меня в одну точку над глазом.

— Ну ты, Артём, красавец, — сказал Палыч и хлопнул меня по плечу так, что я качнулся. — Я говорил, у тебя чуйка. Иди уже, забирай бумажку.

Из четырнадцати с первого раза сдали только шестеро. Данила в городе завалился на кольце, майор снял его на второй минуте.

— Тём, я тупой, — написал он мне в сообщении позже. — Я его видел. Вот видел же, он справа шёл, и я продолжал ехать, не меняя траектгории. Зачем я поехал?

— Потому что тебя трясло и ты хотел, чтобы это быстрее кончилось, — ответил я спокойно. — Через две недели пересдача, приедешь и сдашь. Второй раз уже не так страшно, проверенное дело.

— А ты откуда знаешь?

— Опыт, Данила.

— Так тебе же двадцать три. И ты вроде в первый раз сдаёшь.

— Опыт включает и наблюдение за знакомыми, как было у них.

Шесть сдавших человек из четырнадцати — это ещё довольно неплохой результат. Помню, в прошлой жизни мне хороший знакомый из Японии рассказывал, что в его группе из двадцати четырёх человек сдали только два — он и один вьетнамец. Жёстко!

Категорию «А» я добирал отдельно. Мотоэкзамен принимали на том же полигоне, только ближе к дальнему краю площадки. Городской части для мотоциклистов тогда не предусматривалось вообще — хватало площадки. Полный бред, если вдуматься, потому что убиваются мотоциклисты на перекрёстках, а не на змейке.

Инструктора по категории «А», который притёрся в итоге к нашей группе на постоянной основе по их внутреннему графику звали Николай Егорович, и вся группа в итоге сократила это до Егорыча. Мужик в выцветшей камуфляжной одежде цвета хаки, с чёрной каймой под ногтями, которую он и не пытался отмывать, потому что три учебных «Минска» держались на нём одном. Пока мы собирались, он успел подтянуть цепь на одном мотоцикле, заменить свечу на другом и ногой поправить погнутый рычаг переключения передач на третьем. Говорил мало и всегда по делу.

— Габаритный коридор. Не смотри под колесо. Смотри в конец коридора. Куда голову повернёшь, туда и уедешь.

Это, между прочим, лучшая инструкция по езде на двух колёсах, какую я слышал в обеих жизнях…

«Минск» мне достался под третьим номером и самым убитым. Лапка переключения болталась, передний тормоз хватал через раз, а на холодную двигатель упрямо не хотел запускаться с кикстартера. Приходилось заводить с толкача. Егорыч на это говорил одно:

— Пинай веселее!

Когда подошла моя очередь, инспектор коротко кивнул, разрешая начинать. Восьмёрку я откатал чисто. Потом прошёл габаритный коридор, не коснувшись ногой земли… На скоростном участке специально не спешил — здесь выигрывала не скорость, а аккуратность. В габаритной остановке остановился примерно за полметра до линии. Можно было подъехать ещё ближе, но идеальная точность иногда вызывает больше вопросов, чем небольшая погрешность.

Инспектор в кепке, с мегафоном под мышкой, которым он за весь экзамен так и не воспользовался, поставил отметку в ведомости и махнул рукой.

— Следующий.

И всё. История, к которой я готовился неделями, закончилась до смешного скромно. Егорыч на прощание крепко пожал мне руку.

— Первый сезон не лезь в междурядье. Успеешь ещё.

Полагаю, он сказал это автоматически, как говорил сотням учеников до меня. Но совет был правильный.

За удостоверением велели прийти через несколько дней. В холле ГАИ, как обычно, собралась очередь. Кто-то проверял квитанцию об оплате госпошлины, кто-то нервно пересчитывал фотографии, хотя они уже давно лежали в личном деле. За окошком сотрудница одну за другой выдавала ламинированные бланки, сверяя фамилию с паспортом.

— Дорохов…

Я подошёл, расписался в журнале и получил своё удостоверение.

Оно было совсем лёгким. Ламинированное водительское удостоверение с моей фотографией три на четыре, где я вышел с таким выражением лица, будто меня подняли среди ночи. В графе разрешённых категорий стояли две буквы: «А» и «В». Вот так ляпота!

Я вышел в коридор, несколько секунд просто вертел удостоверение в руках и невольно усмехнулся.

В прошлой жизни у меня был стаж пару десятков лет, несколько машин, десятки тысяч километров, парочка штрафов с камер и одна относительно серьёзная авария на городском перекрёстке с регулируемым поворотом налево (не по моей вине, а потому что бедолага один молодой на своём чёрном «Мерседесе» «подвылез» и своего стоячего ряда, как он потом пытался доказывать в ГИБДД, считая «подвылезание» автоматическим преимуществом).

И вот сейчас в руках лежали мои первые в этой жизни водительские права — только что выданные, ещё тёплые после ламинатора.

Обмывать поехали в кафе «Ассорти» — теми, кто собрался, включая и тех, кто сдал, и тех, кто запорол. Егорыча и Валерия Палыча тоже позвали, последний взял сто грамм и рассказал, как в восемьдесят четвёртом получал права в военкомате за два дня, потому что через неделю их уже сажали на «шестьдесят шестые». Данила пил пиво, курил и страдал, кто-то поставил в караоке «Ветер с моря дул». Я посидел часок, оставил на столе денег больше, чем выпил, и уехал на такси. Да я и не пил практически. Точнее сказать — оставил денег больше, чем съел.

Вечером Лена рассматривала мои права под лампой, будто там могло быть что-то интересное.

— Фотка у тебя козырная, блин. Хахаха! И почему, кстати, две категории? Я как-то, видимо, упустила этот момент. Тебе мотоцикл зачем?

— Ну как зачем. Чтобы был.

Она положила карточку на стол и посмотрела на меня из-под ресниц.

— Артём, предупреждаю сразу. Я на этой штуке сзади не поеду, если намереваешься гонять как эти чуваки из «Форсажа».

— Договорились.

— И ты не поедешь.

— Вот это уже спорное утверждение.

После чего мы серьёзно посмотрели друг на друга несколько секунд и разразились в смехе. Лена не была той, которая…

Помню, к году двадцать пятом или самом начале шестого мне попалось видео одной мадам немолодого возраста и она скулила довольно агрессивно на тему того, что её муж, который взял её в своё время с двумя детьми вроде (уже своего рода герой) «додумался в сорок с лишним купить себе мотоцикл». Сдать на права соответствующей категории и купить мотоцикл, гонять в своё удовольствие. Она из этого устроила истерику сначала с ним, а потом в публичном пространстве, чтобы её такие же, как она, поддержали. Есть вот такой крайне неприятный типаж тёток преклонного возраста, которые навязывают мужчинам, как они обязаны внешне выглядеть и чем заниматься в соответствии с возрастными стандартами в их токсичной голове. Мол, купить мотоцикл в сорок с лишним — это детство в заднице. Ммм… Кстати! Ещё она говорила что-то про то, что: «Некоторые мечты должны оставаться только мечтами! Вот, я, может, тоже хочу тройничок с двумя мужиками! И ничего же, я не бегу это реализовывать!»

Блин, хахаха! Железный аргумент. Ага.

Тут даже комментировать нечего. Абсолютно непригодная пассия для семейной жизни.

В общем, моя студентка Лена такой не была и это в ней не менялось. Да, где-то она могла чуть больше переживать и через укоризненную шутку это показывать, но не более. Решения мои она принимала и следовала за ними.

Кит на следующий день взял мои права аккуратно, изучил и вернул.

— Ну наконец-то. А я всё думал, как ты умудрялся постоянно на такси гонять и о своей машине даже не помышлял. А оно вот как — помышлял, ещё как, и не только о машине.

— Никаких секретов от тебя не скроешь, Денис, хах.

— Ага, — сказал он и больше ничего не спросил.

Он вообще никогда не спрашивал до конца. Останавливался за полшага и смотрел. Иногда мне казалось, что он давно придумал себе какую-то свою версию моего необычного взгляда на жизнь и поступков и живёт с этой версией спокойнее, чем я со своей.

Машину я выбирал почти три недели и, честно скажу, удовольствия получил от выбора больше, чем потом от езды.

Задача была нехитрая, но с условиями. Первое — надёжность. Ездить мне надо каждый день по городу и раз в полтора-два месяца мотаться в Екатеринбург, где у меня были кое-какие свои дела. Триста двадцать километров по трассе с бесконечными фурами, обгонами через встречку, а зимой — ещё и с гололёдом. Машина должна была спокойно держать крейсерскую скорость, не заставляя каждый раз гадать, доеду ли я до следующей заправки.

Второе — никакой показухи. Меня уже таскали на допрос по делу Тагира Бикмухаметова, и подполковник милиции Гуськов вполне мог присматривать за мной внимательнее, чем мне бы хотелось. Лучше лишний раз не мелькать, не создавать впечатления человека, который внезапно начал жить слишком хорошо. И уж тем более не подогревать интерес налоговой. Всё должно выглядеть просто: молодой предприниматель купил нормальную рабочую машину. Ничего необычного. Пока так.

Третье — проходимость. Дороги у нас заканчивались там, где заканчивался асфальт, а асфальт заканчивался быстро. Стоило свернуть не туда и начинались колеи, щебёнка, размокшая грунтовка и ямы, в которые легковушка проваливалась с неприятным хрустом подвески. Да и зимой дороги не всегда хорошо чистят, особенно во дворах.

Я расписал варианты на листе, как техническое задание. Отечественные машины даже не рассматривал. Не потому, что они были совсем безнадёжными, а скорее потому, что мне важна была предсказуемость. Не хотелось каждые выходные гнать такое ведро с гайками в автосервис на ремонт.

Toyota RAV4 нового поколения стоила неприлично. Машина отличная, но переплачивать только за шильдик смысла не было. Nissan X-Trail я всерьёз рассматривал, съездил к дилеру, посидел за рулём, прокатился по территории салона. Понравился. Но дилер в городе был слабый, а большинство запчастей шли через Москву. Если что-нибудь серьёзное случится, машину можно было поставить на прикол на пару недель, а то и больше.

Были ещё Honda CR-V и Suzuki Grand Vitara, но первая заметно выбивалась из бюджета, а вторая оказалась теснее, чем выглядела на фотографиях. Хотелось машины, в которую можно без танцев загрузить вещи, в том числе и по работе, сесть самому и не чувствовать, что локтем подпираешь дверь.

И тут я вспомнил про Hyundai.

В две тысячи шестом отношение к корейцам было ещё снисходительное. «Дешёвка ». «Жестянка». «Через три года сгниёт, через пять развалится ». Ага. Щас. Я-то прекрасно знал, чем закончится эта история и как лет через десять корейцы будут стоять в каждом дворе.

Tucson я помнил хорошо. Атмосферный двухлитровый двигатель без сложных сюрпризов, полный привод с принудительной блокировкой межосевой муфты, высокая посадка, приличный дорожный просвет. Именно такая машина и нужна человеку, который не хочет никому ничего доказывать.

Салон нашёлся на объездной. Новенькое стеклянное здание с керамогранитом на полу, четырьмя машинами в выставочном зале и высоким флагом Hyundai у входа. Внутри пахло пластиком новых автомобилей, кофе из автомата и каким-то универсальным освежителем воздуха, которым тогда, кажется, пользовались все дилеры.

Менеджер представился Костей. Лет двадцати пяти. Костюм был на полразмера больше, чем нужно, а волосы уложены гелем так, что их, казалось, можно потрогать пальцем и услышать хруст. Улыбался он искренне, но было видно, что работает недавно и ещё не научился отличать человека, который просто пришёл посмотреть, от того, кто действительно готов покупать.

— Tucson? Отличный выбор, реально. У нас как раз две в наличии. Двухлитровый бензин, автомат и механика. Комплектации почти одинаковые, разница в коробке и нескольких мелочах…

Глава 20

Артём

— Что по срокам, если я беру серую, которая в зале?

Он завис. Пауза вышла длинная. За это время пальцы успели дважды выровнять стопку рекламных буклетов на стойке, а взгляд ушёл куда-то мне за плечо. Я приготовился слушать.

— Ну… оформление… подготовка… постановка…

Он явно пытался собрать привычную для клиентов фразу.

— Неделя-полторы.

— Костя! Алё! Машина стоит в зале. Я плачу сегодня. Сколько на самом деле?

Он виновато улыбнулся, покосился в сторону кабинета руководителя и заговорил тише.

— Если сегодня оплачиваете, завтра после обеда будут готовы документы и ПТС. Дальше уже сами в ГИБДД. Если очередь нормальная, за день поставите.

— Вот это разговор!

Он заметно расслабился. Видимо, решил, что клиент не скандальный, а просто не любит, когда его держат за идиота. Пока печатали договор, он ещё честно попытался продать всё, что полагалось.

— Может, защиту картера поставим? Сигнализацию? Антикор?

Последнее я сразу вычеркнул. Остальное действительно имело смысл.

Денег получилось прилично, но я мог себе позволить. Сверху пошли, как я и одобрил, сигнализация, защита картера, комплект ковриков и каско, за которое страховая попыталась взять с меня как с начинающего самоубийцы. Для них я был человеком без водительского стажа, вчера впервые получившим права. Формально они были абсолютно правы. Объяснить, что в прошлой жизни я проездил два десятка лет, возможности не существовало.

Взял механику. Автомат я сознательно не рассматривал. Не потому, что коробки были плохими, а потому, что в Тюмени две тысячи шестого года хороших специалистов по автоматам было немного. Историй про ремонт «у знакомого в гараже» я слышал достаточно ещё в первой жизни. Проверять их на себе желания не возникало. Хотя, если уж совсем честно, одного знакомого в прошлой жизни «из гаражей» я знал и общались на протяжении многих лет. Серёга… Серёга, который работал как проклятый, мечтал накопить денег и переехать всей своей семьёй в тропическую страну. Очень добрый и отзывчивый парень по своей натуре. Только Серёга был спецом по кузовщине, коробками он не занимался. Помню, его два совмещённых гаража находились в таком лабиринте гаражного массива, с такими острыми углами, тесными проездами и ямами, что если ты водитель так себе, приезжая к нему сделать ремонт нескольких царапин мог попутно ещё добавить мастеру работы (за дополнительную плату, разумеется). В этом, наверное, и был замысел его местоположения, хахаха.

Цвет выбрал самый незаметный — тёмно-серый металлик. Через день после мойки он выглядел одинаково пыльным зимой, летом и в межсезонье, зато не бросался в глаза.

Машину выдали уже на следующий день. Сняли транспортировочную плёнку с порогов, проверили жидкости, прикрутили рамки под номера и торжественно вручили два ключа с брелоком сигнализации. Костя пожал руку так, будто лично вручную собрал этот Hyundai на заводе.

На учёт я ставил машину сам и потерял почти половину рабочего дня.

Сначала очередь на площадку осмотра. Потом ожидание инспектора, который неторопливо переходил от машины к машине, сверяя номера. Дойдя до моей, он несколько минут искал номер кузова, светил фонариком под капотом, потом недовольно буркнул:

— И чего они его каждый раз прячут…

Нашёл, поставил отметку и махнул рукой.

Дальше начался привычный квест по кабинетам. Сдать документы в одно окно. Получить квитанции. Оплатить их в отделении Сбербанка через три дороги. Вернуться обратно. Отстоять очередь ещё раз. Услышать, что в одной из квитанций ошиблись с реквизитами. Переделать. Снова очередь…

Всё происходило без скандалов, но с тем неторопливым спокойствием, которое тогда почему-то считалось нормой.

Стоя с папкой документов под мышкой, я поймал себя на мысли, что через пятнадцать лет половину этих операций можно будет сделать через интернет за несколько минут. Записаться заранее, оплатить госпошлину, приехать к назначенному времени и почти не стоять в очередях.

Мужик передо мной, державший потрёпанную пластиковую папку с резинками, наверняка решил бы, что я несу какую-то фантастику. А проверять это на практике мне было нельзя. Иначе пришлось бы объяснять слишком многое…

Домой я поехал сам, тёмным вечером, и держал по городу сорок. На незнакомой машине сначала слушают, а уже потом едут. Сцепление у Tucson оказалось длинное и мягкое после убитой учебной «шестёрки», передачи включались неожиданно чётко, без привычного поиска, руль на нуле был пустоватым, а обзор назад через небольшое стекло оставлял желать лучшего. Впрочем, к таким вещам привыкаешь быстро. Через неделю уже перестаёшь замечать.

Первые несколько перекрёстков я ловил себя на том, что постоянно прислушиваюсь к машине. Не застучало ли что-нибудь. Не тянет ли в сторону. Не появился ли лишний шум. Хотя прекрасно понимал — автомобиль новый, с ним всё в порядке. Просто странная привычка. После покупки нового автомобиля первые дни порой ищешь проблемы там, где их нет.

Печка быстро прогнала прохладу из салона. От новой машины пахло пластиком, тканевой обивкой и чем-то ещё, что невозможно встретить потом уже никогда, только в первые недели после покупки. О-о-о, этот неповторимый запах.

Во дворе я аккуратно встал между старенькой «девяткой» и серебристым «Опелем», ещё раз выровнял машину, заглушил двигатель и несколько секунд просто сидел, положив руки на руль. В салоне стало тихо.

Потом вышел, закрыл дверь, отошёл на несколько шагов и посмотрел на машину со стороны. Попинал по колёсам. Дурацкая привычка. Но она есть, наверное, у каждого.

Лена вышла на балкон почти сразу. Я ещё пару минут назад отправил ей сообщение, что приехал.

— Это она? — крикнула Лена.

— Она.

— Большая какая.

— Практичная.

Она перегнулась чуть больше через перила, рассматривая машину сверху.

— Цвет хороший. Не маркий.

— Именно поэтому и выбрал.

— Смотрится прикольно, — сказала Лена.

Я поднял голову и поймал себя на мысли, что улыбаюсь совершенно без причины. Довольный потому что…

Вечером мы поехали кататься без всякой цели, потому что в первый вечер иначе нельзя. Особенно на машине с механической коробкой. Её лучше освоить спокойно, на полупустых дорогах, без спешки почувствовать сцепление, передачи, тормоза.

Сначала прокатились через мост. Потом ушли по Червишевскому тракту в сторону дач. Движения почти не было. Изредка навстречу проходили фуры, редкие легковушки да маршрутки, спешившие закончить последний круг.

Я специально несколько раз остановился на обочине и тронулся в подъём — проконтролировал качество сцепления и прочувствовал откат. Потом развернулся, попробовал ещё раз. Потом и ещё, и еще. Машина всё делала именно так, как я от неё ожидал. Лучше уж я сейчас в темноте для какого-нибудь единичного зрителя выгляжу, как странный дурачок, чем во время дневных заторов на каком нибудь перекрестке в гору остановлюсь на красном, потом на зелёный не рассчитаю откат и въеду в перед автомобиля, стоящего позади.

Лена тем временем открыла бардачок, достала толстую новую, ароматно пахнущую, инструкцию по эксплуатации и начала читать её вслух с совершенно серьёзным видом.

— «Во избежание повреждения автомобиля не рекомендуется…» Ой, слушай дальше… «…не допускайте длительной пробуксовки ведущих колёс».

— Полезная информация.

— Нет, подожди. Тут лучше. «Не располагайте голову, руки и другие части тела за пределами салона во время движения».

— Вот же блин! Хорошо, что предупредили. А то как раз собирался ехать, свесившись по пояс в окно.

Она рассмеялась и перелистнула ещё несколько страниц.

— Слушай, они реально думают, что кто-то это читает?

— А что не так, Лен? Ты же читаешь прямо сейчас.

Инструкция отправилась обратно в бардачок, а вместо неё появился компакт-диск, который Лена предусмотрительно прихватила из дома.

Она вставила его в CD-магнитолу.

Там «Дискотека Авария» совершенно спокойно соседствовала с «Океаном Ельзи», потом неожиданно начинался «Бумбокс», а следом — ещё что-то, собранное без всякой системы. Видимо, записывали всё, что нравилось, пока на болванке не закончилось место.

— Скажи, что тебе нравится это, — потребовала она.

— Мне очень нравится, Лена. Я в восторге. Я сейчас даже заплачу…

Вообще, я не был поклонником того, что слушала она в тот момент. «Сектор Газа», «ДДТ», а если про музыку — Володя «Фонарь», Дима «Бобина», Филатов и Соловьёв (намного позднее — Filatov Karas) — это да. А так, в основном англоязычные песни и западная музыка. Но спорить о музыке в первый вечер новой машины — последнее дело.

Пусть моя студенточка слушает то, что ей нравится.

Она легко ткнула меня ладонью в плечо.

— Врун.

— Честное пионерское — не вру.

И остаток дороги до города она подпевала каждой второй песне, упорно не попадая ни в тональность, ни в половину слов. Иногда придумывала их на ходу, иногда просто мычала мелодию, но делала это с таким удовольствием, что выключать музыку не возникало ни малейшего желания.

Я только иногда косился на неё, потом снова переводил взгляд на дорогу и неожиданно поймал себя на простой мысли.

Вот ради таких совершенно обычных вечеров всё это и стоило затевать.

Мотоцикл был совсем другой историей, и заняла она почти полтора месяца. Тут я торопиться не собирался и решил взять б/у-шный. Покупка подержанной мототехники в две тысячи шестом была занятием на грани археологии, а на двух колёсах любая экономия рано или поздно оплачивается собственными коленями.

Рынок в Тюмени выглядел предсказуемо. Внизу лежала отечественная техника. «Иж-Планета», «Юпитер», «Минск», «Урал» с коляской. Бюджетные, и вместе с мотоциклом покупатель автоматически получал вторую профессию — слесаря.

Выше начинались японцы девяностых. Honda, Yamaha, Suzuki, Kawasaki. Их везли через Владивосток, потом через Новосибирск расходились по стране. Большинство уже сменило нескольких хозяев, часть приехала без нормальной сервисной истории, а происхождение некоторых экземпляров лучше было вообще не выяснять. Среди хороших мотоциклов попадались отличные, но искать их приходилось долго.

Объявления я собирал из нескольких мест. По средам покупал свежий выпуск «Из рук в руки», просматривал последние страницы с техникой, потом вечером заходил на местный мотосайт, где постоянно общались человек тридцать. Половина обсуждений сводилась к тому, где достать оригинальную звезду, какую резину поставить и кто умеет нормально синхронизировать карбюраторы.

Иногда кто-нибудь выкладывал фотографию очередной покупки, и тема на несколько дней превращалась в коллективную экспертизу. Одни поздравляли, другие сразу находили признаки аварии.

Посмотрел я штук восемь примерно. Да… вроде восемь.

Suzuki Bandit 400 у парня в Заречном сначала понравился. Ехал бодро, двигатель работал ровно, но раму после серьёзного падения явно тянули. Даже в какой-то момент ожил интерфейс и неожиданно выдал, что переднее колесо стоит чуть не по оси руля. [Геометрия рамы: нарушена.]

Yamaha XJ600 хозяин показывал с таким видом, будто расстаётся с лучшим другом. Смотрел мне прямо в глаза и уверял:

— Масло вообще не жрёт.

При этом на передней части двигателя запеклось столько старого масла, что его пришлось бы снимать шпателем. Фуфломёт, блин.

Kawasaki ZZR400 выглядел почти празднично. Свежая покраска, отполированный пластик, новые наклейки. Пока я не открыл документы. Номер рамы не совпадал.

— Таможня ошиблась, — уверенно объяснил хозяин.

Я только кивнул. Конечно. Именно таможня. А потом при регистрации — на штрафстоянку, дело заведут, показания будут брать, а затем начнётся «весёлая бюрократия». Если хозяина не найдут, как мотоцикл использовать уже не сможешь, но и даже на запчасти — жди лет сто, когда отдадут А потом ещё многолетний период ожидания. Нафиг такой гемор не нужен!

После таких осмотров я всё чаще убеждался, что ждать придётся столько, сколько потребуется. Хорошие мотоциклы продавались быстро. Плохие могли висеть месяцами, каждый раз в итоге находя нового доверчивого покупателя.

А потом мне позвонил парень по объявлению, которое я уже почти вычеркнул.

Honda CB400 Super Four. Девяносто восьмой год…

Гаражный кооператив «Пруд» за Дамбой. Шестой ряд. Железные ворота, покрытые суриком в несколько слоёв.

Хозяина звали Санёк. Лет тридцати. Коренастый. Футболка с давно выцветшим орлом, берцы «Альфа» (вроде как), спокойный взгляд. Но первое, на что я обратил внимание — руки. Чистые ногти, без въевшейся грязи, без свежих ссадин и следов спешного ремонта.

Хмм… Хмм… Хмм…

Марина

За окном шёл снег. Весна, но Тюмень. Нормально. Крупный, ленивый снег. Он медленно ложился на серые крыши, на ветки тополей, на припаркованные машины, постепенно стирая их очертания. Я вдруг снова, ни с того ни с сего, вспомнила котёнка. Чёрного, тощего, глазастого, в коробке у витрины. Свой шарф, разостланный прямо в домике, кошачий корм. И подумала: вот же ирония судьбы. Из всей моей прошлой большой жизни, из всех медиавойн, миллионов, интриг и громких расследований первым, самым первым вернулось именно это — как я подкормила бездомного котёнка в снежный вечер и отдала ему свой шарф. Нужно, кстати, проведать его после выписки. А вдруг там же так и трётся ещё…

Будто мозг, собирая меня заново по осколкам, начал не с акулы, не с зубов и расчёта, а с чего-то маленького, тёплого и совсем неприбыльного. С той части, которую сама Вероника Кустова в себе то ли не замечала за делами, то ли слегка стыдилась, считая слабостью.

Хмм… снег, коробка, чёрная мордочка и мои руки, развязывающие шарф. Милота, отпечатавшаяся в моей памяти.

Может, оно и к лучшему, если подумать. Может, второй заход в жизнь — это шанс собрать себя чуть иначе. Оставить зубы, они пригодятся, без них тут сожрут. Но добавить к ним что-то ещё, чего в прежней комплектации не хватало. Для этого не мешало бы основательно порефлексировать…

Раньше ведь я почти никогда не останавливалась. Следующая задача, следующая встреча, следующий дедлайн. Если что-то и цепляло внутри, оно быстро отодвигалось куда-то в сторону. Потом. Когда-нибудь. Обычно это «когда-нибудь» так и не наступало.

Я усмехнулась собственной больничной сентиментальности и разброду мыслей вроде как из одного поля, но последовательно не столь идеально связанных. Списала это на всё ещё продолжающиеся отходняки после черепно-мозговой травмы.

Тьфу ты, Кустова! Точнее, что уж, тьфу ты, Марина! Тебя железкой по темени приложили, чуть на тот свет не спровадили. А ты философствуешь тут, как бабка на завалинке из тех видеомемов про Голожопинск и с бегемотами. Про смысл жизни всё воркуешь и про второй шанс. Ешь шоколад и спи давай. Завтра снова собирать себя по крупицам, вспоминать детали двух жизней, и решать на трезвую голову, что со всем этим добром делать.

Метка над санитаркой, зашедшей забрать поднос с остатками больничного обеда, мигнула невнятным серым пятном с рваным дёргающимся краем. Надпись не сложилась, в виске коротко стрельнуло. Да и неважно.

Я поморщилась, отвернулась к окну, к снегу.

Работай, работай, глючная ты «железяка», дёргайся. Разберусь я со временем и с тобой, дойдут руки. Дай только полноценным человеком снова стать. Теперь эта штука раздражала уже не так сильно. В первые дни после того, как пришла в сознание, она пугала. Теперь больше бесила. А злость была куда полезнее страха. Злость означала, что сил понемногу становится больше.

Я доела последний квадратик шоколада, аккуратно сложила обёртку, машинально разгладила её пальцами и положила на тумбочку. Потом укрылась одеялом до подбородка и стала смотреть в окно. Спокойно смотрела.

Я жива, вопреки чьим-то планам. У меня есть деньги, есть бизнес, есть цель и есть враг, у которого пока нет лица, но оно обязательно появится. Опасный для жизни враг, я имела в виду. А враг, который для жизни вроде как не представляющий угрозы, но от этого не менее раздражающий — Дорохов с его мессенджером. Это да!

Снег всё падал и падал за стеклом, укрывая город мягким белым одеялом, и под этот тихий бесшумный снег я наконец уснула, без тревоги, без красных меток перед глазами, крепким ровным сном почти нормального человека…

Глава 21

Артём

Такие руки, как у Санька с гаражного кооператива «Пруд», обычно бывают у человека, который технику обслуживает вовремя, а не тогда, когда она перестала ехать.

Он молча открыл гараж, включил переносную лампу, и я наконец увидел мотоцикл.

Красно-белый бак. Честная японская классика без лишнего пластика. Четырёхцилиндровый рядный двигатель. Круглая фара. Ничего лишнего. На одометре тридцать одна тысяча километров. Для мотоцикла такого возраста цифра выглядела вполне правдоподобной. Главное — она совпадала с общим состоянием.

Я дважды обошёл Honda по кругу и присел на корточки. Блестящий бак меня интересовал меньше всего. Его можно отполировать за пару часов.

Смотреть нужно туда, куда перед продажей обычно не лезут.

Потёртость на тормозной лапке была ровной. Родная ручка сцепления стояла на месте. Грузики руля без следов скольжения по асфальту. На перьях вилки ни подтёков, ни масляной пыли. Цепь натянута правильно, звёзды ещё не превратились в акульи зубы.

Потом я слегка разгрузил переднее колесо и медленно повернул руль из упора в упор.

Рулевая колонка прошла ход абсолютно спокойно. Ни щелчков. Ни закусывания. Ни малейшего намёка на люфт.

Санёк всё это время молча наблюдал, не мешал мне, не пытался заговорить мне зубы медовыми речами; как, например, всегда делают перекупы по классике «не бита, не крашена, одна хозяйка — некурящая женщина тридцати семи с половиной лет».

Потом спокойно спросил:

— Ну как? Закончил?

Я кивнул с улыбкой.

— Заводи аппарат!

Санёк повернул ключ. На панели загорелись лампы, зелёным вспыхнула нейтраль. Он нажал кнопку стартера.

Двигатель ожил почти сразу. Без долгого прокручивания, без кашля, без попыток поймать обороты. Через пару секунд холостой ход выровнялся. Четыре цилиндра работали ровно, без пропусков, без постороннего металлического звона.

Я подошёл ближе. Первые секунды всегда слушаешь не выхлоп. Слушаешь двигатель. Цепь ГРМ. Натяжитель. Клапанный механизм. Всё то, что хозяин обычно перестаёт замечать задолго до продажи.

Но… ничего подозрительного я не услышал.

Пока мотор понемногу прогревался, я присел рядом и машинально провёл ладонью по крышке сцепления. Без свежих потёков. Болты не сорваны. Никто не лазил туда отвёрткой и зубилом.

Санёк терпеливо ждал. Когда стрелка температуры немного поднялась, я кивнул.

— Поддай, Санёк, немного.

Он плавно открыл газ. Две тысячи. Три тысячи. Четыре тысячи. Почти пять тысяч… Двигатель набрал обороты легко и так же спокойно вернулся на холостой ход. Ни хлопков, ни провалов, ни сизого дыма из выхлопа.

— Клапана когда регулировал? Только честно.

— Весной. Сам. По мануалу. У меня и мануал распечатанный есть.

Он помолчал и добавил:

— Масло — каждые три тысячи. Никогда не затягивал.

Потом неожиданно полез на полку и достал обычную школьную клетчатую тетрадь.

— Вот.

Тетрадка меня добила, хахаха!

Самая дешёвая, с мягкой обложкой и загнутыми уголками. Внутри аккуратным почерком были расписаны все замены масла, фильтра, свечей, тормозных колодок, охлаждающей жидкости. Напротив каждой записи — дата, пробег и короткая пометка, что именно поставил. Какой скрупулезный парень, однако!

Такое не рисуют перед продажей. Такое ведут годами для себя. Я перелистнул ещё несколько страниц и молча вернул её хозяину.

— А чего же продаёшь?

Санёк почесал затылок.

— Жена вторым беременная.

Он усмехнулся.

— Тесть помогает машину взять. Но только если этот продам.

Он похлопал ладонью по баку.

— До последнего упирался, если честно.

Немного помолчал.

— Мне его пацаны из клуба раза три предлагали выкупить. Но они его под трек хотят. Подвеску менять, пластик, мотор крутить… Жалко.

Последнее слово он произнёс почти шёпотом. Всё это время смотрел не на меня, а куда-то в сторону открытых ворот гаража. И задумчиво так…

Люди, которые врут, обычно делают наоборот. Они слишком внимательно следят за лицом собеседника, пытаясь понять, поверили им или нет.

Санёк ничего не проверял. Просто рассказывал, как есть.

— Сколько?

— Сто сорок пять.

Я ещё раз медленно обошёл мотоцикл, словно что-то могло измениться за последние две минуты. Провёл взглядом по вилке, по маятнику, по задней звезде.

— Сто сорок пять — это с полным пакетом и с двумя шлемами? Верно?

— Ну да.

— Он у тебя живой, спору нет. Но задняя покрышка уже подходит, её в следующем сезоне менять. Цепь ещё походит, но тоже не вечная. Плюс постановка на учёт, страховка, расходники после покупки — я всё равно полезу менять жидкости. Сто тридцать пять.

Санёк шумно выдохнул.

— Не-е… За сто тридцать пять не отдам.

Он зачем-то снова погладил ладонью бак, будто успокаивал не себя, а мотоцикл.

Несколько секунд мы молчали, смотря на байк…

Я не торопил. Кто первым начинает объяснять свою цену, тот обычно и уступает.

— Сто сорок, — наконец сказал он. — И цепь новую отдам. Она в масле лежит, ни разу не ставилась. Мануал тоже забирай. И тетрадку.

Я усмехнулся.

— Тетрадку-то зачем? Бонусом всю подноготную?

— Ага, ёпта. Если мотик твой станет, пусть и история его у тебя будет.

Это прозвучало неожиданно правильно. Я не мог не согласиться и снова посмотрел на Honda.

Хорошие мотоциклы, пожалуй, вообще редко покупают только головой. В какой-то момент начинаешь понимать, что уже мысленно зачислил его в список своего имущества.

— Сто тридцать семь. И цепь.

Санёк покачал головой с выражением грусти на лице, будто ещё сопротивлялся сам себе. Потом неожиданно улыбнулся.

— Ладно. Будь по-твоему.

Он первым протянул руку. Мы пожали руки крепко, без дальнейших разговоров. После такого торга обычно уже никто не возвращается к цене, хех.

— Только ты его не убивай, ага?

— Постараюсь.

— Нет, серьёзно. Не убивай.

Он хлопнул ладонью по сиденью и ехидно улыбнулся.

— Я узнаю, если убьёшь. Город маленький.

— Не переживай. Я аккуратный водитель по натуре своей, бережный к технике. К тому же, мотоциклы и автомобили — это вопрос безопасности жизни. Даже в торможении. Знаешь же этих дегенератов, которые тормозят всегда резким нажатием педали перед объектом впереди, будь-то машина, пешеходный переход, светофор? Такие отсталые есть даже среди таксистов, не говоря уже об обычных водителях. Вот у меня совершенно противоположный стиль вождения: я всегда анализирую ситуацию на дороге, оцениваю расположение фактических и потенциально возможных объектов на дороге в той или иной ситуации, поэтому торможение у меня всегда плавное, заблаговременное, никого из моих пассажиров не тошнит. Ты можешь быть спокоен за своего железного коня, Санёк.

Он коротко кивнул. Кажется, именно этот мой ответ ему понравился больше всего.

Сто тридцать семь тысяч. Небольшая, но ощутимая стоимость моей машины за железку на двух колёсах. По меркам большинства людей, наверное — безумие. Двое соседей Санька по гаражному кооперативу, слишком простенькие с виду, как раз успели подойти, пока мы оформляли бумаги, похватались за голову с философским видом и поинтересовались, не сошёл ли я с ума. За такие деньги, мол, можно взять вполне живую «девятку», ещё и на комплект зимней резины останется. Я спокойно согласился, что, наверное, сошёл. После такого ответа людям обычно становилось легче — сумасшедших ведь переубеждать бессмысленно.

Оформили всё без лишней суеты. Написали обычный договор купли-продажи, ещё раз сверили номера двигателя и рамы с документами, пожали друг другу руки. На следующий день вместе съездили в ГАИ. Санёк заранее снял мотоцикл с учёта, так что оставалось пройти сверку номеров, постоять в очередях, расписаться в нескольких бумагах и дождаться новых документов. Через пару часов Honda CB400 Super Four уже официально стала моей. Перед тем как разъехаться, Санёк ещё раз хлопнул ладонью по баку и повторил свою просьбу не убивать мотоцикл. Я только улыбнулся. Некоторые вещи люди говорят не потому, что сомневаются, а потому, что иначе отпустить любимую технику не получается.

Экипировку я купил, не откладывая в «долгий ящик», и экономить даже не собирался. Шлем выбрал японский, интеграл, из дорогих. Не потому, что хотелось понтов. Потому что голова у человека одна. Следом пошли хорошая текстильная куртка с нормальной защитой спины, плеч и локтей, мотоперчатки с защитой костяшек, высокие ботинки. Для Лены сразу взял второй приличный шлем, её размера, и лёгкую куртку с защитой. Если уж возить человека, то не в джинсовке и с голыми локтями.

Продавец полупустого мотомагазина смотрел на всё это почти с благоговением. Обычно, как он сам признался, человек приходил, покупал самый дешёвый открытый шлем и искренне считал, что вопрос безопасности на этом закрыт. Когда я попросил показать ещё и защиту спины, он даже переспросил, не ослышался ли.

Я в прошлой жизни один раз видел, что остаётся от мотоциклиста в шортах и футболке после падения на каких-то восьмидесяти километрах в час. Асфальт очень плохо отличает опытного водителя от неопытного. Ему вообще всё равно. Одного такого зрелища мне хватило до конца той жизни. И, как выяснилось, до конца этой тоже.

Здесь, наверное, может возникнуть вопрос про два шлема, что попроще, что от Санька с гаражного кооператива «Пруд» — нахрена? Копейка рубль бережёт! Они шли в комплекте с мотоциклом и задел был изначально на то, что я их распихаю по знакомым. Вот и дополнительная скидка с покупки мотоцикла, так сказать. Любая вещь, доставшаяся вместе с техникой бесплатно, автоматически делает покупку чуть приятнее.

Начало июля уже. Ухх… время летит, однако! У Лены уже вовсю шла летняя практика. Первый настоящий выезд я устроил в ближайшие выходные, ближе к вечеру. Один. Без пассажира. Новый мотоцикл сначала нужно почувствовать самому. Выехал по Червишевскому тракту в сторону Онохино. День выдался тёплым. По обе стороны дороги зеленели молодые хлеба, ветер мягкими волнами пробегал по полям, а над трассой привычно висела лёгкая сизая дымка от бесконечных фур.

Первые километры я ехал нарочно спокойно. Прислушивался к двигателю, привыкал к сцеплению, к переднему тормозу, к тому, как Honda ложится в плавный поворот. Потом, когда дорога совсем освободилась, на третьей передаче открыл газ примерно наполовину.

Четыре цилиндра дружно запели, стрелка тахометра бодро пошла вверх, и мотоцикл легко, без малейшего напряжения потянул вперёд.

Вот тогда меня и накрыло. Тело было молодым. Руки — быстрыми. Реакция — такой, какой я не помнил уже много лет. А осторожность досталась от взрослого мужчины, который слишком хорошо знает цену собственным ошибкам. Странное сочетание. В двадцать три года часто сначала делают, потом думают. У меня всё было наоборот.

Через несколько километров я свернул на обочину, заглушил двигатель и просто сел прямо возле мотоцикла. Комары нашли меня секунд через сорок. Куртку снимать не стал, хотя под ней давно стало жарко. Ветер лениво перекатывал зелень на полях, где-то вдалеке прогрохотала очередная фура, а над дорогой медленно опускалось июльское солнце.

Хорошо было. Без всякой причины.

Домой я вернулся уже очень поздно. Кстати, недолго подумав, я решил покупать месячные абонементы на платную охраняемую парковку и для машины, и для мотоцикла. Рядом с домом. Вот так всё просто.

Лена сидела в комнате, делая предварительные наброски по июльской практике на своём ноутбуке, поглядывая MTV, где транслировались видеоклипы, и подняла голову, когда я вошёл со шлемом в руке.

— Живой?

— Живой, я же кидал тебе пару сообщений и ты отвечала.

— Да, но всё равно, капец может подкрасться незаметно. Артём, ты вообще в курсе, как вас в больницах называют? Я в интернете поковырялась тут про таких, как ты. УЖОС!

— Да ладно тебе, я ж аккуратно, ты знаешь. В курсе, как называют, да. Донорами.

Я поставил шлем на табурет.

— Именно поэтому я сначала купил хороший шлем и другую экипировку. Лен… отчаяннее того, что я уже сделал в этой жизни, я, скорее всего, уже ничего не сделаю. Хотя обещать не стану. Вдруг ещё удивлю сам себя. Ха-ха!

Она несколько секунд изображала суровый взгляд, потом не выдержала, рассмеялась и ушла на кухню.

Через минуту оттуда донёсся её голос:

— Гонщик, руки помой! Ужё всё готово.

— Уже мою, ага.

Когда я пришёл на кухню, на столе уже стояла глубокая тарелка с голубцами, рядом — сметана, чёрный хлеб и кружка горячего малинового чая. После часов в седле пахло всё это так, что я подумал: иногда счастье бывает совсем простым. Машина. Мотоцикл. Дорогая девушка рядом. И тарелка горячих голубцов после длинного летнего дня.

Канал на YouTube постепенно рос и развивался. Очень медленными темпами, но прогресс был заметен. Я не питал иллюзий, знал, что и Джимми Дональдсон начинал с того, что в комментах на других каналах писал «Подпишитесь на мой канал, пожалуйста». К началу июля три тысячи семьдесят седьмого… или… две тысячи шестого… не важно. В общем, к началу июля он превратился, можно сказать, в отдельную работу, которую никто мне не заказывал и за которую никто не платил. Голый энтузиазм с пониманием того, во что это превратится в будущем.

Схема постепенно сложилась такая. Раз в три-четыре дня я снимал ролик, обычно в четверг и в воскресенье. Снимал у себя за столом в домашнем кабинете, всё стандартно. На заказ сделал яркую дорогую статуэтку с логотипом Dornet, чтобы название мессенджера попадало в кадр, словно тонко намекая.

С технической стороны процесс был отлажен. Запись, монтаж в Pinnacle Studio. Потом сжатие, и вот тут вставал главный вопрос эпохи. YouTube в две тысячи шестом принимал ролики не длиннее десяти минут и не тяжелее ста мегабайт. Мой первый ролик в итоге пришлось резать на две части и долго подбирать настройки сжатия, чтобы уложиться в лимит. После пережатия картинка стала заметно мыльнее, мелкий текст на экране местами расплывался, но лицо ещё различалось, а главное — всё, что я показывал, оставалось понятным. Не знаю точно, какая на выходе получилась степень сжатия по шкале сжатия шакалов, хаха, но в две тысячи шестом этого было более чем достаточно.

Заливал я ночью, один ролик уходил минут по сорок, а иногда обрывался на девяноста процентах и начинал сначала. Вот это было единственное, из-за чего я ругался вслух.

Пять тем по первоначальному плану я отснял довольно быстро. Про то, почему компьютер тормозит. Про то, как выбрать компьютер и не переплатить, где я честно объяснял, за что берут деньги в магазинах. Про вирусы. Про переустановку Windows в двух частях, с показом разбивки диска. И про пять бесплатных программ, которые должны быть на каждой машине. По последней я, признаюсь, поржал сам с себя. Сидит человек с опытом двадцатых годов и втолковывает в объектив про архиватор и просмотрщик картинок. С другой стороны, именно про это и спрашивали разные люди.

Заканчивал я каждый ролик одинаково.

— Надеюсь, это видео сэкономило вам время, деньги и немного нервов. Если хотите разобраться сами — отлично, именно для этого я и снимаю. Если времени на компьютеры нет или проблему лучше доверить специалистам — обращайтесь. Мы занимаемся обслуживанием компьютеров и сетей для дома и бизнеса, работаем официально, по договору, с выездом по Тюмени. Телефон есть в описании под видео. И ещё одна вещь. Если хотите всегда оставаться на связи с друзьями, родственниками, коллегами или просто людьми, с которыми общаетесь в интернете, попробуйте мой мессенджер Dornet. Он бесплатный, простой и понятный в использовании и уверенно работает уже более полугода с момента запуска. Ссылку тоже оставил под роликом. Увидимся в следующем выпуске.

Ссылки на ролики с канала я стал раскидывать везде, где нас читали живые тюменцы. На двух городских форумах, в компьютерных разделах, где и раньше отвечал людям по технике под своим именем. В официальных комнатах Dornet. Заодно выложил все ролики на сайте компании отдельным разделом, где их можно было скачать в формате WMV и посмотреть через обычный Windows Media Player. Многие тогда предпочитали не смотреть видео в браузере, а сохранить его себе на компьютер — интернет ещё у большинства был не из тех, что позволяют бездумно крутить ролики один за другим. Ну и, конечно, дал ссылку в профильной ветке форума «Вместе». Форум у Вершининой был куда живее городских ветеранов: там сидели студенты, работяги, предприниматели и просто люди, которые действительно искали ответы на свои вопросы. А значит — именно моя аудитория.

Дело уверенно продвигалось вперед!

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Тег #Враги