Пролог. Мирослава

Пролог. Мирослава

— Повтори, — говорю я так тихо, что собственный голос кажется чужим.

В кабинете стоит мертвая тишина.

Такая тишина бывает не в пустых комнатах, а после приговоров.

За панорамными окнами медленно плывет вечерняя Москва. Огни, стекло, высота, безразличие. Внизу живут, торопятся, кого-то любят, кого-то теряют. А здесь, на сорок втором этаже, только что вскрыли последнее решение моего отца, и оно пахнет не защитой, а ловушкой.

Я перевожу взгляд с адвоката на мужчину, стоящего у окна.

Он не двигается.

Будто и без того знал, чем все закончится.

Будто не сомневался, что я услышу именно это.

— Согласно приложению к трастовому соглашению, — безупречно ровным голосом произносит Вера Соколова, — контрольный пакет акций, право решающего голоса и полномочия по экстренному управлению группой активируются после регистрации вашего брака с Демидом Александровичем Коршуновым.

У меня в висках начинает стучать кровь.

Громко. Тупо. Рвано.

— Брака? — переспрашиваю я. — С ним?

Соколова ничего не отвечает.

Ей и не нужно.

Все уже сказано.

Я медленно поворачиваю голову к Коршунову.

Черный костюм сидит на нем как вторая кожа. Галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута, будто у него был длинный день и чужие истерики — лишь одна из задач в ежедневнике. Лицо жесткое, собранное, взгляд темный и спокойный до бешенства.

Меня всегда раздражали мужчины, которые в любой ситуации выглядят так, будто контролируют даже воздух вокруг.

Демид был из таких.

Нет. Хуже.

Он был из тех, кто привык подчинять.

— Ты знал, — выдыхаю я.

Не спрашиваю.

Утверждаю.

Он отталкивается от окна и идет ко мне неторопливо, без суеты. В нем нет ни капли раскаяния, и именно это сильнее всего подливает масла в огонь.

— Знал, — отвечает он.

— Давно?

— Достаточно.

Я коротко усмехаюсь.

Настолько коротко, что сама едва это чувствую.

Потому что если не усмехнусь сейчас — швырну в него первым, что попадется под руку.

На столе лежит тяжелая серебряная ручка отца. Толстая папка документов. Стакан воды, к которому никто не притронулся. Мой телефон с десятком пропущенных. Чужая аккуратность. Чужой контроль. Чужое решение о моей жизни.

— То есть мой отец умер, а ты решил добить меня контрольным выстрелом? — спрашиваю я, поднимаясь с кресла.

— Твой отец не добивал тебя, Мира. Он тебя прикрывал.

— Не смей называть меня Мирой.

— Тогда не заставляй меня повторять дважды.

Я вскидываю на него взгляд.

Вот так просто.

Вот так холодно.

Словно это не меня только что поставили перед фактом, что для получения доступа к собственному наследству я должна расписаться с мужчиной, которого хочется одновременно ударить и...

Я обрываю мысль.

Слишком поздно.

Опасно даже пускать ее в голову.

Потому что Коршунов сегодня особенно невыносим: собранный, жесткий, с этой своей убийственной невозмутимостью. Будто специально встал так близко, чтобы я чувствовала его присутствие кожей.

Я делаю шаг вперед.

Он — нет.

Но расстояние между нами почему-то все равно сокращается до предела.

— Ты всерьез думаешь, что я подпишу это? — приподнимаю подбородок. — Что послушно надену белое платье, чтобы совет директоров не подавился от счастья?

— Белое платье можешь оставить для фантазий прессы, — ровно произносит он. — Мне достаточно подписи.

— А мне — нет.

— У тебя нет пространства для капризов.

Я медленно моргаю.

Потом еще раз.

И улыбаюсь.

Опасно.

— Капризов? — переспрашиваю я. — Ты сейчас назвал капризом отказ выйти замуж по распоряжению из гроба?

Соколова едва заметно меняется в лице, но благоразумно молчит.

Демид тоже молчит пару секунд.

Смотрит на меня так, что по позвоночнику проходит горячая, злая дрожь.

Он умеет делать это без прикосновений — будто кладет ладонь мне на шею и заставляет не отводить глаз.

Ненавижу.

— Я назвал капризом попытку сделать вид, что у тебя есть время на бунт, — говорит он наконец.

— А у меня его нет?

— Нет.

— Или ты просто решил, что можешь распоряжаться мной так же, как папиными активами?

Его взгляд темнеет.

Почти незаметно.

Но я замечаю.

И, наверное, впервые за этот бесконечный день чувствую что-то похожее на удовлетворение.

Задела.

— Я распоряжаюсь только тем, что должен удержать от распада, — говорит он. — А ты сейчас входишь в этот список.

— Как трогательно. Я, значит, приложение к нефтяному терминалу?

— Не драматизируй.

— А ты не командуй.

— Поздно.

Я даже не понимаю, в какой момент оказываюсь так близко к нему, что приходится запрокинуть голову.

Это неразумно.

Неосторожно.

Но отступать я не собираюсь.

— Запомни одну вещь, Коршунов, — произношу четко, глядя ему прямо в глаза. — Ни один мужчина не будет решать за меня, с кем мне спать, жить и делить фамилию. Ни мой отец. Ни ты. Ни кто-либо еще.

В уголке его рта мелькает что-то слишком похожее на усмешку.

Не веселую.

Хищную.

— Хорошая речь, — тихо говорит он. — Жаль, что она ничего не меняет.

Я чувствую, как меня простреливает ярость.

Такую чистую, такую горячую, что хочется разбить ею стекло.

— Ты самодовольный, невыносимый...

— Осторожнее.

— ...властный ублю... человек, который окончательно перепутал контракт с правом собственности.

Он делает еще полшага.

Теперь между нами нет почти ничего.

Только воздух, который внезапно становится слишком плотным.

— А ты, — произносит он так же тихо, — избалованная наследница, которая до сих пор не поняла, что на нее уже открыли охоту.

Я замираю.

Ненадолго.

Ровно на один удар сердца.

Этого достаточно, чтобы он заметил.

— Не смотри на меня так победно, — шиплю я. — Страх на мне не работает.

— Я и не пытаюсь тебя напугать, Мира.

— Еще раз назовешь меня так — пожалеешь.

— Нет.

— Что — нет?

— Не пожалею.

Он говорит это с такой спокойной уверенностью, что меня едва не подбрасывает от злости.

Я хватаю со стола ручку отца и, не думая, швыряю ее в папку с документами.

Глухой удар режет тишину.

Соколова вздрагивает.

Демид — нет.

Конечно, нет.

Таких, как он, наверняка и выстрелом не удивишь.

— Я не выйду за тебя, — произношу я. — Даже если совет директоров сожрет друг друга заживо. Даже если все ваши акции обвалятся к утру. Даже если это последнее условие отца на земле.

Демид смотрит на меня несколько долгих секунд.

Потом медленно берет со стола ручку.

Ту самую.

Отцовскую.

Прокручивает между пальцев и кладет передо мной.

— Выйдешь, — говорит он.

Без нажима.

Без повышения голоса.

От этого еще хуже.

— Это не предложение, Мирослава.

— А что же?

— Единственный ход, который оставляет тебя в игре.

Я чувствую, как в груди что-то натягивается до предела.

— Ты мне угрожаешь?

— Нет. Пока еще объясняю.

Он упирается ладонью в край стола, слегка склоняясь ко мне.

Слишком близко.

Непозволительно близко.

Мне бы сделать шаг назад.

Оттолкнуть его.

Сбить с лица эту хищную уверенность.

Но вместо этого я стою на месте и ненавижу себя за то, что замечаю все: тепло его тела, запах дорогой кожи и холода, темный блеск глаз, твердую линию рта.

Опасный мужчина.

Опасная дистанция.

Опасная реакция моего собственного тела.

— Если это игра, Коршунов, — тихо говорю я, — ты выбрал не ту соперницу.

Он смотрит на мои губы.

Буквально мгновение.

Но я успеваю это увидеть.

И от этого внутри все вспыхивает еще сильнее.

— Это и есть твоя ошибка, — произносит он. — Я никогда не играю в то, что не собираюсь выиграть.

— Тогда готовься проиграть.

— Попробуй заставить меня.

Наши взгляды сцепляются, как лезвия.

И в этом молчании слишком много всего, чему сейчас не место: ярость, вызов, взаимное раздражение и что-то еще, от чего сердце начинает биться не так, как должно.

Первой отвожу взгляд я.

Не потому что сдалась.

Потому что если нет — либо ударю его, либо сделаю еще большую глупость.

Сжимаю пальцы в кулак, хватаю сумку со спинки кресла и иду к двери.

У самого выхода останавливаюсь.

Не оборачиваюсь.

— Запомни, Демид, — говорю ровно. — Фиктивный брак еще не делает меня твоей.

— А ты запомни, Мирослава, — доносится мне в спину его голос. — Я и не собирался довольствоваться фикцией.

Я выхожу, не дав себе права замедлить шаг.

Только в коридоре понимаю, что дышу слишком быстро.

И что война, которую отец зачем-то начал за меня, только что стала моей.

А хуже всего — у этой войны глаза Коршунова.

Темные.

Спокойные.

И слишком хорошо знающие, как именно меня сломать.

Глава 1. Демид

Глава 1. Демид

Незадолго до смерти Савелия Воронецкого я понял, что привычный порядок начал трещать, хотя внешне все выглядело безупречно. В его центральном офисе всегда пахло дорогим деревом, кофе и чужими нервами, которые сотрудники старательно прятали за ровными лицами и выверенными интонациями. Я поднимался на сорок второй этаж, просматривая сообщения на телефоне, и уже по количеству пропущенных вызовов от Савелия понимал: разговор будет не из приятных. Он никогда не дергал меня по пустякам, а если делал это трижды за утро, значит, либо где-то всплыла крупная утечка, либо кто-то решил вскрыть ему брюхо на глазах у совета директоров. Когда двери лифта разъехались, меня встретила не его секретарь, а Вера Соколова, семейный адвокат, и одно это уже было плохим знаком. Вера не занималась текущей текучкой, не носила кофе и не провожала гостей в кабинет, если дело касалось обычного аврала. Ее присутствие означало, что Савелий готовится не к ссоре, а к войне.

Она молча кивнула мне и, не тратя времени на любезности, повела в кабинет коротким коридором, отрезанным от общего офиса стеклом и системой контроля доступа. Воронецкий стоял у окна спиной ко входу, заложив руки за спину, и даже без слов было видно, насколько он напряжен. Я знал его больше десяти лет и видел в разных состояниях: после удачных сделок, после тяжелых переговоров, после ударов, от которых другие долго собирали бы себя по частям. Но сейчас в нем было что-то другое — не злость и не раздражение, а холодная расчетливая спешка человека, который наконец признал, что время уходит быстрее, чем он рассчитывал. Когда он повернулся, я заметил, что за последние недели он заметно осунулся, а у рта залегла жесткая складка, которой раньше не было. Он кивнул Вере, дождался, пока она закроет дверь, и только потом посмотрел на меня так, будто решал, сколько именно правды можно выдать за один раз. Мне это не понравилось сразу.

— Ты сказал, что вопрос срочный, — произнес я, снимая перчатки и бросая их на край стола. — Надеюсь, не ради того, чтобы я любовался твоей новой системой безопасности.

— Ради того, чтобы ты перестал шутить и послушал внимательно, — отрезал он. — У нас завелась крыса. Не мелкий вор, не болтливый менеджер, а человек, который сливает наружу ключевые решения до того, как они проходят по внутреннему контуру.

Я сел в кресло напротив и скрестил руки на груди, не сводя с него взгляда. За последние месяцы мы уже ловили утечки, но ни одна из них не выглядела настолько опасной, чтобы Воронецкий сам звучал так сухо и зло. Он бросил на стол папку, затем вторую, а следом планшет, на котором были открыты графики, маршруты платежей и сводки по цепочке аффилированных лиц. Достаточно одного взгляда, чтобы понять: кто-то не просто подворовывал информацию, а системно готовил почву для передела активов. И делал это не снаружи, а изнутри.

Воронецкий коротко прошелся по кабинету и остановился у бара, но наливать себе ничего не стал. Это было на него не похоже: обычно в конце тяжелого разговора он позволял себе пару пальцев виски, но сейчас держал себя так, словно даже лишнее движение могло ослабить контроль. Он объяснил, что в последние недели начались странные движения вокруг двух дочерних структур, затем кто-то попытался раскачать совет через миноритариев, а параллельно в министерских кабинетах активизировались люди, давно мечтавшие откусить у него самые жирные куски. Слишком синхронно, слишком грамотно и слишком вовремя. Я слушал молча, выстраивая в голове схему, и с каждым новым фактом понимал: здесь не просто деловое давление, а подготовка к силовому захвату под видом корпоративной турбулентности. Они хотели не шумного скандала, а управляемого обрушения, после которого нужные активы перейдут в правильные руки. Классическая грязная работа, только исполнители были явно не из любителей.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил я, когда он наконец замолчал. — Чтобы я нашел, кто продает тебя по частям, или чтобы заранее перекрыл им кислород?

— И то, и другое, — ответил Савелий. — Но главное — чтобы ты взял под контроль то, что не должно достаться никому из них.

— Говори прямо.

Он открыл нижний ящик стола, достал темно-синюю папку и положил передо мной с таким выражением лица, будто вручал не бумаги, а запал от боевой гранаты. Внутри лежали проекты решений, трастовые документы, доверенности и отдельный запечатанный конверт с пометкой «вскрыть только при необходимости». Я пролистал первые страницы и медленно поднял глаза на Воронецкого. Он не отвел взгляда.

— Ты хочешь повесить все на нее, — сказал я.

— Я хочу, чтобы моя дочь осталась жива и не стала разменной монетой, — жестко ответил он. — А если для этого придется повесить на нее империю, значит, так и будет.

Имя Мирославы прозвучало вслух всего один раз, но этого хватило, чтобы разговор приобрел совсем другой смысл. Я помнил ее подростком — колючую, слишком наблюдательную для своего возраста, с глазами, в которых постоянно горело упрямство. Последние годы я почти не пересекался с ней и не интересовался, во что превратилась та девчонка, которая когда-то могла смотреть на меня с восторгом, а через минуту обозвать бессердечным чудовищем, если я не обращал внимания. Тогда это казалось забавным. Сейчас перестало.

Савелий опустился в кресло, сцепил пальцы и впервые за весь разговор выглядел не как хозяин положения, а как отец, который опоздал с защитой. Он коротко признал, что почти не занимался дочерью так, как следовало бы, слишком долго пряча ее от грязи своего мира и одновременно держа в слепой зоне. Мирослава знала достаточно, чтобы не быть пустой наследницей, но недостаточно, чтобы отбиться от акул, если те пойдут на нее в лоб. Он собирался исправить это постепенно, аккуратно, за несколько месяцев, но события ускорились. Слишком многие почуяли слабину, а один неверный шаг мог превратить ее в идеальный рычаг давления: молодая, официальная наследница, красивая, упрямая, без реального опыта внутри корпоративной мясорубки. Для хищников — подарок. Для меня — дополнительная проблема, которую я не просил.

— Если со мной что-то случится, ты станешь тем, кто удержит конструкцию до тех пор, пока она не научится стоять сама, — сказал Савелий. — Не совет, не юристы, не охрана. Ты.

— Это плохая идея, — спокойно заметил я. — Для тебя, для нее и для меня тоже.

— У меня не осталось хороших идей, Демид. Есть только рабочие.

Он произнес это без пафоса, и оттого слова прозвучали тяжелее. Я снова посмотрел на папку и на запечатанный конверт, понимая, что внутри уже лежит решение, которое мне не понравится. Савелий умел просчитывать людей. Он знал, кому доверить активы, кому — силовой блок, а кому — грязную зачистку. Если он выбрал меня как последний предохранитель, значит, уже перебрал варианты и отбросил все мягкие схемы. Меня это бесило, но еще больше раздражало, что он, скорее всего, был прав.

Глава 2. Мирослава

Глава 2. Мирослава

Самолет приземлился в Москве под мелкий серый дождь, и первое, что я почувствовала, когда спустилась по трапу, было не облегчение, а злость. Мне не нравилось возвращаться по требованию, особенно когда требование исходило от человека, который месяцами держал меня на расстоянии, а потом внезапно вспоминал, что у него есть дочь. Еще вчера я была на побережье, где воздух пах солью и свободой, а сегодня стояла в мокром холодном городе и смотрела на телефон, в котором висело одно короткое сообщение от отца: «Нужно поговорить. Срочно. Водитель встретит». Ни объяснений, ни даже попытки сделать вид, что это не очередной приказ вежливым тоном. В такие моменты я всегда особенно ясно понимала, что у Савелия Воронецкого были безупречные отношения со всеми, кроме меня. Для прессы — блестящий стратег, для партнеров — железный переговорщик, для сотрудников — харизматичный руководитель. Для родной дочери — человек, который упорно путал заботу с контролем.

Вип-выход встретил меня привычной вычищенной безликостью: стекло, свет, тишина, люди в дорогих пальто, которые делали вид, будто не оценивают друг друга с первой секунды. Я шла быстро, не желая растягивать возвращение в то пространство, где мне всегда было слишком тесно, даже если квадратных метров там хватало на маленький дворец. Меня должен был встретить водитель, но вместо него у черного седана стоял мужчина в темном пальто и безупречно сидящем костюме, которого я узнала раньше, чем успела себя к этому подготовить. Демид Коршунов почти не изменился — если не считать того, что черты стали жестче, а взгляд еще тяжелее. Такие мужчины с возрастом не теряют форму, а превращаются в опасную версию самих себя. И как назло, в памяти сразу всплыло все, что не должно было всплывать: как я подростком бесилась из-за его холодной снисходительности, как старалась вывести его на эмоции, как терпеть не могла женщин, которые рядом с ним вдруг начинали говорить тише и улыбаться мягче.

Он шагнул ко мне, взял из рук чемодан так естественно, будто это было давно решено за нас обоих, и коротко кивнул вместо приветствия. Никаких объятий, дежурных фраз, лишней вежливости — только собранная деловитость, от которой у меня мгновенно свело челюсть. Я терпеть не могла, когда мной начинали распоряжаться до того, как я хотя бы успевала обозначить границы. С ним это ощущение всегда усиливалось вдвое, потому что Коршунов не суетился, не давил открыто и не повышал голос. Он просто брал пространство под контроль, как будто иначе и быть не могло. Наверное, именно поэтому окружающие называли его человеком, с которым лучше не вставать в клинч, если не хочешь проиграть еще до начала боя.

— Отец решил, что водитель для меня недостаточно представителен? — спросила я, когда он открыл передо мной заднюю дверь.

— Твой отец решил, что тебя должен встретить я, — ответил он так спокойно, что захотелось немедленно сказать что-нибудь колкое.

— Какая честь. И в чем причина внезапного внимания?

— Садись, Мирослава. По дороге поговорим.

Я вскинула брови, но села, потому что устраивать сцену у терминала было бы слишком дешево даже для меня. Коршунов занял место рядом, дверь мягко закрылась, и машина двинулась с места. Снаружи по стеклу медленно потянулись полосы дождя, а внутри стало слишком тихо для двух людей, у которых никогда не складывалось ничего простого.

Я отвернулась к окну и несколько секунд молчала, чувствуя на себе его спокойное присутствие почти физически. Это раздражало так же сильно, как раньше, только теперь добавилось кое-что еще, от чего становилось совсем не по себе. Я не видела его много лет, но тело отреагировало на эту близость быстрее, чем разум успел выставить защиту. Резкие линии лица, темный внимательный взгляд, сдержанная сила в каждом движении — все это било по нервам предательски точно. В восемнадцать я бы назвала его слишком взрослым, слишком опасным и слишком самоуверенным. В двадцать четыре могла бы повторить то же самое, только теперь это звучало не как обвинение, а как предупреждение самой себе. Мне следовало держаться от таких мужчин как можно дальше. Проблема была в том, что они обычно первыми сокращали дистанцию.

— Ты изменился, — сказала я наконец, не глядя на него.

— Люди обычно это делают.

— Не все становятся еще более невыносимыми.

— А ты стала еще язвительнее, чем я помню.

Я повернулась к нему и встретилась с его взглядом. В нем мелькнуло что-то похожее на насмешку, но слишком слабое, чтобы я могла быть уверена. Он смотрел не как человек, случайно встретивший дочь старого знакомого, а как тот, кто уже успел составить свое мнение и не собирается его менять. Это задевало. Я ненавидела, когда меня читали раньше, чем я сама решала, что показать.

— Так зачем ты здесь, Демид? Только не говори, что соскучился по моему обществу.

— Не скажу, — невозмутимо отозвался он. — У Савелия проблемы. И он хочет, чтобы ты была рядом.

— Проблемы в бизнесе или проблемы настоящие?

— Ты скоро узнаешь.

Я прищурилась. Уклончивые ответы были фирменной привычкой мужчин из круга моего отца. Они всегда считали, что женщины должны получать информацию дозированно, в упаковке, удобной для мужского контроля. Наверное, именно это бесило меня больше всего: не сама опасность, а манера делать из меня красивое приложение к чужим решениям. Коршунов, похоже, придерживался той же логики. И это означало, что поездка из аэропорта пройдет так же мерзко, как и мой настрой.

Когда мы подъехали к дому отца, у ворот уже дежурили две дополнительные машины охраны. Я заметила это сразу и ничего хорошего из увиденного не вывела. Воронецкий никогда не усиливал периметр без причины, а если усиливал — причина была скверной. Коршунов первым вышел из машины, подал мне руку, и я, назло себе, ощутила, насколько теплыми и твердыми были его пальцы. Мгновенное прикосновение, ничего особенного, но внутри почему-то коротко дрогнуло. Это взбесило меня сильнее, чем его невозмутимость. Я высвободила ладонь чуть резче, чем требовалось, поправила плащ и направилась к входу, не оборачиваясь. Если он что-то и заметил, то оставил при себе. Но я уже понимала: мой приезд в Москву будет куда сложнее, чем обычной семейной разборкой.

Глава 3. Демид

Глава 3. Демид

Едва Мирослава скрылась в доме, я отошел в сторону и позвонил Глебу Ярову, который вел для меня силовой контур по особо неприятным делам. Глеб был из тех людей, кому не нужно повторять дважды и тем более не нужно объяснять очевидное. Если я говорил проверить хвосты, он проверял не только машины за нами, но и тех, кто мог заказать наблюдение через третьи руки. Если я просил тишину, он обеспечивал ее на уровне, где о задаче знали только те, без кого совсем нельзя. Сейчас мне нужна была именно такая тишина, потому что слишком многое уже шло не по плану. Савелий еще был жив, но напряжение вокруг него сгущалось быстрее, чем он сам готов был признать. А после того, как я увидел Мирославу на выходе из терминала, в уравнении появилась еще одна переменная, которую я недооценил.

Глупо было делать вид, будто встреча не выбила меня из равновесия. Я прекрасно помнил подростка с острым языком и тяжелым взглядом, но женщина, вышедшая из аэропорта под серым московским дождем, мало напоминала ту девчонку, которая когда-то бегала по дому отца с книгой под мышкой и мнением по любому поводу. Мирослава выросла в опасную смесь гордости, интеллекта и той холодной внешней сдержанности, за которой угадывался огонь. Она двигалась легко, но не мягко; смотрела прямо, но не открыто; язвила так, будто заранее ждала удара и предпочитала атаковать первой. Такие женщины не просят защиты, даже если стоят на самом краю. И именно такие чаще всего сильнее всего бесят мужчин, привыкших все держать под контролем. Меня в том числе.

Глеб ответил со второго гудка и сразу перешел к делу. По его сводкам выходило, что за последние сутки возле дома Савелия действительно крутились лишние машины, а одна из внутренних служебных линий могла быть скомпрометирована через помощника в финансовом блоке. Ничего окончательного, но достаточно, чтобы перестать верить в совпадения. Я дал ему короткие распоряжения: расширить наружное наблюдение, проверить всех, кто имел доступ к маршрутам перемещения Савелия и Мирославы, а также поднять старые связи человека по фамилии Артемьев, который всплыл в отчете как возможный посредник между конкурентами и внутренним источником. Глеб буркнул, что к утру будет полная раскладка, и отключился. Я еще несколько секунд смотрел на темный экран телефона, затем убрал его во внутренний карман пальто и медленно выдохнул. В бизнесе меня давно ничем не удивить, но сочетание угрозы, спешки и личного фактора всегда делало ситуацию грязнее.

В дом я вернулся уже другим входом, через боковой коридор, ведущий к кабинету Савелия. Он стоял у стола и просматривал бумаги, хотя было видно, что думает вовсе не о цифрах. На кожаном диване лежало открытое пальто Мирославы, а из дальней части дома доносился приглушенный голос домработницы — значит, дочь уже поднялась к себе. Савелий поднял на меня глаза, и в них была та усталость, которую не скрыть даже дорогим освещением и хорошим костюмом. Он спросил, как прошла встреча в аэропорту, и я ответил односложно, не вдаваясь в детали. Не собирался я обсуждать с отцом его дочери тот факт, что мое внимание к ней оказалось совсем не тем, на которое я рассчитывал. Мне и без того было о чем думать.

— Она злится, — заметил Савелий, будто это было открытием.

— Имеет право, — ответил я. — Ты дернул ее без объяснений.

— Объяснения у меня будут вечером. Если успею.

Это «если» прозвучало слишком глухо. Я посмотрел на него внимательнее и понял, что он уже внутренне допускает худший сценарий, хотя вслух по-прежнему играет в расчет. Такое сочетание опасно: человек еще действует, но уже готовится оставить после себя инструкции, а не решения. Я снова вспомнил темно-синюю папку и конверт, лежавшие у меня в машине, и эта мысль легла в желудок неприятным холодом. Савелий никогда не был сентиментален. Если он начал строить защиту через документы, значит, считает прямой удар реальным.

Мы обсудили еще несколько фамилий, маршруты по двум активам и завтрашнюю встречу с людьми, которым я доверял настолько, насколько вообще был способен кому-то доверять. Я заметил, что финансовый контур нужно перетряхнуть немедленно, а Савелий неожиданно перевел разговор на Мирославу. Он спросил, какой она мне показалась, и вопрос прозвучал небрежно только на первый взгляд. На деле он прощупывал почву, как будто хотел заранее увидеть на моем лице реакцию, которую сам же боялся спровоцировать. Я ответил, что его дочь выросла умной и неудобной для любого, кто попробует посадить ее на поводок. Савелий хрипло усмехнулся и сказал, что именно это его одновременно успокаивает и пугает. Слишком своевольная, чтобы молчать. Слишком гордая, чтобы просить помощи. Слишком его кровь.

Когда я вышел из кабинета, было уже темно. В коридоре горел приглушенный свет, дом будто притих перед грозой, а в глубине второго этажа хлопнула дверь. Я машинально поднял голову и увидел Мирославу на лестничной площадке. Она стояла, опершись пальцами на перила, в темной домашней блузе и узких брюках, с распущенными волосами и выражением лица, в котором читалось все сразу: раздражение, недоверие, усталость и нежелание показывать слабость. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, и этого оказалось достаточно, чтобы по телу прошел тот самый опасный импульс, которого мне сейчас следовало бояться сильнее любых корпоративных интриг. Я слишком хорошо понимал, чем заканчиваются подобные ошибки. Особенно когда речь идет о дочери человека, который фактически ставит тебе ее жизнь под ответственность.

— Ты всегда так смотришь на людей, будто собираешься их купить или уничтожить? — спросила она сверху, и в голосе было ровно столько яда, сколько нужно, чтобы увести разговор от всего остального.

— Только на тех, кто сам нарывается, — ответил я.

— Тогда тебе стоит расширить список методов. Уничтожить меня вежливым взглядом не выйдет.

Она развернулась и ушла прежде, чем я что-либо добавил, оставив после себя едва уловимый шлейф парфюма и ощущение, будто в этом доме стало теснее. Я смотрел на пустую площадку еще секунду, потом медленно сжал челюсти и приказал себе перестать думать не в ту сторону. Савелий был прав в одном: если все рухнет, мне придется удерживать конструкцию до тех пор, пока Мирослава не встанет на ноги внутри этой мясорубки. А значит, желание, которое уже поднимало голову, следовало задавить немедленно и без жалости. В теории это выглядело просто. Практика обещала быть куда интереснее и куда опаснее.

Глава 4. Мирослава

Глава 4. Мирослава

Утро началось с ощущения, что в доме что-то изменилось, хотя внешне все осталось прежним: те же высокие окна, тот же безупречно накрытый завтрак, тот же персонал, умеющий становиться невидимым ровно до момента, когда понадобятся. Но привычная тишина здесь всегда была спокойной, а сегодня она звенела натяжением. Дом как будто прислушивался сам к себе, и это раздражало. Отец не вышел к завтраку, а на мой вопрос домработница ответила слишком быстро и слишком гладко, что у него ранняя встреча. Я знала этот тон. Так разговаривают не тогда, когда хотят успокоить, а когда уже получили указание ничего не объяснять. Терпеть не могу, когда меня считают последней в цепочке информации. Особенно в собственном доме.

Я позавтракала через силу, выпила кофе и спустилась в зимний сад, где обычно удавалось думать без лишних лиц вокруг. Но не успела открыть ноутбук, как увидела в отражении стекла знакомую темную фигуру. Коршунов вошел бесшумно, будто имел полное право появляться в любом углу этого дома, и от одного этого у меня внутри все сразу напряглось. Он был без пальто, в темной рубашке с закатанными до предплечий рукавами, и выглядел так, как выглядят мужчины, у которых утро начинается не с разговоров, а с чужих проблем, которые они привыкли решать. Я заметила это прежде, чем успела разозлиться на саму себя за столь внимательное наблюдение. Самое неприятное в Демиде было то, что его невозможно было игнорировать по-настоящему. Даже когда я злилась, даже когда хотела выставить между нами бетонную стену, мое внимание цеплялось за него раньше, чем включался здравый смысл.

— Если пришел читать мне лекции вместо отца, можешь разворачиваться, — сказала я, не закрывая ноутбук.

— Я пришел предупредить, что сегодня ты никуда не едешь одна, — ответил он.

— Какой насыщенный день. Еще кто-нибудь будет распоряжаться моим графиком или ты уже забрал все полномочия?

— Пока только те, что касаются твоей безопасности.

Я медленно подняла на него глаза и откинулась на спинку кресла, позволяя себе внимательно рассмотреть его лицо. Никакого раздражения в ответ, ни капли. Как будто мои слова были ожидаемым фоном, а не попыткой задеть. Это одновременно бесило и подстегивало. С мужчинами вроде него лучше всего работал прямой удар. Другой вопрос, что иногда они и на него отвечали не так, как хотелось.

— С моей безопасностью все было в порядке до того, как меня срочно вызвали домой, — заметила я. — Так что, может быть, проблема не во мне?

— Проблема не в тебе, — спокойно согласился он. — Но ударить могут через тебя.

— Кто?

— Люди, которых ты пока не знаешь.

— Отлично. Опять туманные мужские формулировки вместо фактов.

Я захлопнула ноутбук чуть громче, чем требовалось, и встала. Коршунов не сдвинулся с места, только взгляд у него стал внимательнее, тяжелее. Меня вдруг остро кольнуло ощущение, что он отслеживает не только мои слова, но и дыхание, жесты, паузы. Как будто считывает, где именно мне хочется ударить, а где — отступить. Слишком много контроля в одном человеке. И слишком мало у меня желания подчиняться этому без боя.

Я обошла кресло и направилась к выходу, намеренно сокращая между нами расстояние до неприличного минимума. Хотелось проверить, дрогнет ли хоть что-то в его идеально собранной невозмутимости. Не дрогнуло. Он просто развернулся вполоборота, давая мне пройти, но сделал это так, что я ощутила жар его тела и едва уловимый запах дорогого терпкого парфюма. Ничего предосудительного, ничего даже формально интимного, а по коже все равно скользнула раздражающая волна. Я ненавидела подобные реакции. Особенно на мужчин, которым не собиралась давать ни шанса, ни удовольствия считать себя исключительными. Демид, как назло, именно таким и выглядел — опасно уверенным в том, что любые стены со временем трескаются.

— Предупреждение принято, — сказала я, остановившись рядом. — А теперь моя очередь. Не смей разговаривать со мной тоном человека, которому я что-то должна.

— Пока не должна, — тихо произнес он.

Я резко повернула голову. В его голосе не было открытой провокации, но я уловила в нем что-то темное, глубже обычной сухой деловитости. Секунда — и воздух между нами стал плотнее. Нестерпимо захотелось либо оттолкнуть его, либо заставить потерять эту ледяную выдержку хотя бы на миг. В такие моменты я особенно ясно понимала, почему опасные мужчины притягивают дур. Они не обязательно красивее остальных и уж точно не мягче. Просто рядом с ними все обостряется до предела, а у нервной системы внезапно исчезает право на равнодушие. К счастью для моего самолюбия, я никогда не считала себя дурой. К несчастью, тело не всегда спрашивало разрешения у разума.

Нашу немую перестрелку прервал звонок телефона. У Коршунова дернулась челюсть, когда он увидел имя на экране, и это было первым заметным признаком того, что внутри его безупречной выдержки тоже живет нечто более горячее. Он ответил коротко, выслушал что-то, затем резко спросил, где именно это произошло. По тому, как изменилось его лицо, я сразу поняла: новости плохие. В следующую секунду он убрал телефон и посмотрел на меня уже совсем иначе — без игры, без скрытой насмешки, без тени личного. Так смотрят люди, когда решение принято и спорить поздно. Мне это не понравилось мгновенно.

— Собирайся, — сказал он. — Мы едем в офис твоего отца. Сейчас.

— Что случилось?

— По дороге объясню.

— Нет, — отрезала я. — Сначала говоришь, потом я решаю, еду ли с тобой.

Он сделал шаг ко мне, и я с удивлением почувствовала, как внутри все не сжимается от страха, а вспыхивает от сопротивления. С такими, как Демид, нельзя пятиться. Они принимают слабину за согласие. Я вскинула подбородок и встретила его взгляд так жестко, как только могла. Несколько секунд мы стояли почти вплотную, как два человека, слишком упрямых, чтобы уступить хотя бы в мелочи. И, наверное, именно в этот момент я впервые поняла, что наша война — если она начнется — не закончится быстро и красиво. Слишком много характера с обеих сторон. Слишком мало шансов на нейтралитет.

— Хорошо, — произнес он наконец. — На машину Савелия напали.

У меня холодом прошило позвоночник. Мир качнулся, но я не позволила себе ни шагу назад, ни дрожи в голосе. Только пальцы непроизвольно впились в край столешницы, выдавая меня сильнее, чем хотелось бы. Коршунов заметил это, конечно, заметил, но сделал вид, что нет. И за это, странным образом, я была ему благодарна ровно одну секунду — до тех пор, пока он снова не добавил своим невыносимо спокойным тоном:

— Поэтому теперь, Мирослава, ты действительно никуда не идешь без меня.

Глава 5. Мирослава

Глава 5. Мирослава

До офиса мы доехали за рекордно короткое время, но мне показалось, что дорога длилась целую вечность. Я сидела на заднем сиденье рядом с Демидом, смотрела перед собой и чувствовала, как внутри все натянуто до предела. Он сказал, что на машину отца напали, а потом замолчал, будто этого было достаточно, чтобы я послушно приняла любую последующую команду. Возможно, на кого-то другого такая сухая манера и подействовала бы успокаивающе, но во мне она только разжигала злость. Когда человек не дает тебе эмоций, хочется вытрясти их из него силой. Особенно если самой в этот момент страшно настолько, что от напряжения начинают неметь пальцы. Я не собиралась показывать ему этот страх, но тело снова решило за меня и несколько раз предательски сорвалось на слишком резкий вдох.

Офис встретил нас не рабочей суетой, а тем особым видом организованного хаоса, который бывает после плохих новостей. В приемной стояли незнакомые мне мужчины в дорогих костюмах, сотрудники службы безопасности говорили короткими фразами в гарнитуры, а Вера Соколова шла нам навстречу с лицом, по которому я все поняла еще до того, как она успела открыть рот. В такие секунды мир не рушится с красивым грохотом, как в кино, а просто перестает быть прежним. Кто-то внутри тебя еще пытается цепляться за последнюю нелепую надежду — может, ошибка, может, ранен, может, слухи. Но глаза взрослых людей, собранных в одном месте вокруг беды, не оставляют пространства для самообмана. Отец был мертв, хотя это слово все еще не укладывалось в голове. Я стояла посреди приемной в мокром плаще, под слишком ярким светом, и чувствовала себя так, будто меня с размаху выбросили из собственной жизни.

Кажется, Вера что-то говорила про следственные действия, документы, необходимость подняться в кабинет и не оставаться одной. Я слышала ее, но почти не понимала. В груди стало так тесно, что каждый вдох царапал изнутри. Мир вдруг сузился до деталей: до холодного блеска пола, до стрелки часов на стене, до темного силуэта Демида справа. И именно этот силуэт почему-то удержал меня от позорной слабости. Не потому, что он был близким или желанным утешением, а потому, что в нем не было суеты и жалости. Коршунов не кидался ко мне с сочувственными словами, не трогал без разрешения, не делал вид, будто имеет право утешать. Он просто стоял рядом так, словно уже принял на себя удар и теперь следит, чтобы меня не разорвало осколками. Это было жестко, даже бесчеловечно в каком-то смысле, но именно такая форма присутствия оказалась мне сейчас единственно терпимой.

Когда мы вошли в кабинет отца, я впервые за все это время по-настоящему ощутила пустоту. Его кресло, его стол, его ручки, папки, очки, оставленные на раскрытом договоре, — все было на месте, кроме него самого. У сильных людей всегда остается слишком много предметов, которые продолжают выглядеть хозяевами комнаты даже после их смерти. Я подошла к окну, сжала ладони в кулаки и уставилась на серый город, не позволяя себе ни слез, ни истерики. Отец не любил слабость, а я не собиралась начинать демонстрировать ее перед людьми, которые и так наверняка уже мысленно делили между собой его империю. Сзади послышались шаги, и через секунду голос Веры сообщил, что вскрытие части документов нельзя откладывать. Я медленно повернулась и увидела, как Демид уже стоит у стола, опираясь ладонью о край столешницы. Его лицо было непроницаемым, но в этой непроницаемости чувствовалась такая концентрация, что у меня по коже прошел холодок. Он выглядел не как человек, переживающий чужую смерть, а как хищник, которому только что указали на охотников, посмевших зайти на его территорию.

— Сейчас не время, — сказала я Вере, хотя понимала, что она права.

— Сейчас как раз единственное время, — тихо возразила она. — Ваш отец оставил жесткие инструкции на случай своей гибели.

Слова ударили сильнее, чем я ожидала. Значит, он знал, допускал, готовился. Значит, успел все предусмотреть, кроме самого простого — разговора со мной по-человечески. Эта мысль обожгла сильнее горя. Даже умирая, он снова сделал ставку не на доверие, а на систему. Я хотела бросить, что никакие бумаги не заменят ответов, которых я так и не получила, но Демид посмотрел на меня так, будто сейчас не время для красивых истерик. И, к моему собственному раздражению, в этом взгляде было достаточно правды, чтобы я промолчала.

Вера разложила на столе несколько папок, пододвинула ко мне первую и начала зачитывать юридические формулировки. Сначала речь шла о трастах, защитных механизмах, временном перераспределении полномочий и пакете акций, который не может быть выставлен на голосование без активации специального условия. Я ловила обрывки смысла, но по-настоящему включилась только тогда, когда услышала фамилию Коршунова рядом со своей собственной. Вера произнесла это ровно, без драматических пауз, однако для меня фраза прозвучала почти как пощечина: для полного вступления в силу защитного контура я должна была зарегистрировать брак с Демидом. Не когда-нибудь в отдаленном будущем, не в качестве символического пункта, а в ближайшие сроки, иначе совет директоров получал возможность ввести внешнее управление и разорвать холдинг на части. На секунду мне показалось, что я ослышалась. Потом я увидела лицо Демида и поняла, что нет. Он знал.

Я перевела взгляд с документов на него и почувствовала, как внутри поднимается ярость — чистая, оглушающая, без примесей. Все, что держало меня в вертикальном положении после смерти отца, внезапно превратилось в топливо для злости. Значит, пока я возвращалась в Москву, пока стояла в аэропорту под дождем и пыталась понять, какого черта меня сорвали с места, этот человек уже знал, что моя жизнь фактически распорядком сведена к подписи под брачным контрактом. Он сопровождал меня, смотрел на меня, говорил со мной — и ни словом не обмолвился о том, что держит в рукаве такое условие. Предательство было не в самом документе, а в ощущении, что мужчины снова все решили между собой, даже не удосужившись спросить, не против ли я стать частью их схемы. И если отец уже не мог услышать, что я о нем думаю, то Коршунов стоял прямо передо мной, высокий, спокойный и до невыносимости уверенный, будто заранее считал мой протест всего лишь обязательным этапом.

— Вы оба сошли с ума, — произнесла я, не повышая голоса только потому, что слишком злилась для крика. — Он — когда это писал. Ты — когда решил, что я молча это проглочу.

Демид не двинулся с места. — Я ничего не решал за тебя, — ответил он.

— Да неужели? Тогда почему у тебя такой вид, будто ты уже поставил галочку напротив слова «согласна»?

— Потому что у нас нет времени на твой бунт, Мирослава.

Его ровный тон подлил масла в огонь так эффективно, что я на миг перестала чувствовать даже боль отцовской смерти. Осталась только жгучая потребность ударить в ответ. Мне хотелось схватить папку, швырнуть ее ему в лицо, разбить его спокойствие, сорвать эту ледяную маску человека, который привык выигрывать еще до начала партии. И, судя по тому, как пристально он следил за мной, он прекрасно понимал, что именно сейчас во мне кипит.

Глава 6. Демид

Глава 6. Демид

Когда Вера озвучила брачное условие, я не смотрел на бумаги. Я смотрел на Мирославу. Мне было важно увидеть не только вспышку гнева, которая и так была неизбежна, но и то, как именно она этот гнев понесет. Одни женщины в подобной ситуации бьют посуду, другие плачут, третьи замыкаются и начинают молчать опаснее любого скандала. Мирослава пошла по четвертому пути: у нее сначала заледенел взгляд, а потом в нем вспыхнуло такое бешенство, что воздух в кабинете будто стал острее. Она держалась прямо, не дала себе ни дрогнуть, ни опереться о стол, хотя я видел, как сильно ее качнуло изнутри. В этом было все, что Воронецкий называл ее силой и проблемой одновременно. Такая не станет просить, чтобы ее вели за руку. Такая скорее откусит пальцы тому, кто попытается.

Я заранее знал, что момент объявления станет точкой невозврата. До него я еще мог оставаться для нее просто неприятным союзником отца, человеком из его мира, холодным и неудобным. После — превращался в лицо принуждения, даже если сам этот механизм придумал не я. И все же Воронецкий выбрал именно такую схему, потому что другие были хуже. Совет директоров давно начал гнить изнутри, родственники только и ждали, когда смогут сунуть руки в активы, а внешние игроки уже подтянули людей в контролирующих структурах. Если Мирослава не получала формальный щит в виде брака с человеком, имеющим право экстренной консолидации и силовой поддержки, ее просто сожрали бы за несколько недель. Мне это не нравилось не меньше, чем ей. Но в отличие от нее я давно отучился ненавидеть работающие решения только за то, что они грязные. Чистых в нашем мире почти не существовало.

— Ты действительно думаешь, что я соглашусь? — спросила она, и от ее голоса холодом повело даже Веру.

— Думаю, ты достаточно умна, чтобы понять, зачем это сделано, — ответил я.

— Не льсти мне своим доверием.

— Это не доверие. Это расчет.

Она усмехнулась, но в улыбке не было ничего веселого. Мирослава подошла ближе, остановилась по другую сторону стола и наклонилась вперед, упираясь пальцами в полированную поверхность. Сейчас, с распущенными волосами, светлыми жесткими глазами и бледным от ярости лицом, она выглядела почти болезненно красивой. И именно это было особенно некстати. Я не имел права замечать, как дрожит жилка у нее на шее или как быстро поднимается и опускается грудь под тонкой тканью блузы. Не имел права думать о том, что еще час назад в машине эта женщина сидела так близко, что достаточно было протянуть руку. Не имел права, а потому замечал все с удвоенной четкостью. Нервная система иногда очень любит издеваться в самые неподходящие моменты.

— Значит, слушай мой расчет, Коршунов, — произнесла она тихо, с тем опасным спокойствием, за которым всегда следует удар. — Я не выйду замуж по корпоративному распоряжению, даже если это последнее желание моего отца. Ты можешь обклеить кабинет договорами, но мое «нет» они в «да» не превратят.

— Превратят обстоятельства, — сказал я.

— Не смей разговаривать со мной так, будто я тупая девочка, которая не умеет читать документы.

— Тогда не веди себя как девочка, которая думает, что характер заменяет ресурс.

Эта фраза была жестче, чем следовало. Я понял это сразу по тому, как изменилось ее лицо. Но отзывать слова было поздно, а врать насчет расклада я не собирался. У Мирославы действительно был характер, ум и порода, но против тех, кто уже запустил руки в механизмы власти, этого мало. Она пока не представляла, насколько быстро в таких войнах красивую гордость превращают в слабое место. Впрочем, судя по вспышке в ее глазах, очень скоро могла устроить мне демонстрацию обратного.

Она обошла стол и остановилась почти вплотную, настолько близко, что мне пришлось слегка опустить подбородок, чтобы удерживать ее взгляд. Мирослава никогда не была мелкой, но рядом со мной все равно казалась компактной, собранной пружиной, внутри которой сейчас кипела сталь. Я видел, как она из последних сил держит себя в руках, и понимал, что баланс тонкий. Стоило мне сделать неверный шаг, и эта сцена превратится либо в полноценный скандал, либо во что-то значительно менее безопасное. Потому что гнев, исходящий от нее, уже давно перестал быть только гневом. Между нами с утра тянулся слишком явный ток, который она наверняка ненавидела не меньше моего. И именно поэтому я держал себя на коротком поводке. Одно лишнее движение, один взгляд не в ту точку — и ситуация окончательно уйдет с деловых рельсов.

— Отойди, — сказала она.

— Нет.

— Проверяешь, насколько далеко можешь зайти?

— Проверяю, насколько далеко зайдешь ты.

Секунда тишины натянулась, как проволока. Мирослава подняла руку, и я был почти уверен, что сейчас получу пощечину. Вместо этого она с силой захлопнула лежащую на столе папку, и глухой удар прозвучал в кабинете громче крика. Вера едва заметно побледнела, но не вмешалась. Умная женщина. Любое слово сейчас могло только подлить масла. Мирослава же смотрела на меня так, будто мысленно уже раз десять растерзала на части. И черт возьми, в этом взгляде было больше жизни, чем в половине людей, с которыми я обычно имел дело.

Я позволил себе едва заметно наклониться ближе, сокращая и без того опасную дистанцию. Чистая провокация. Необходимости в ней не было, но что-то внутри требовало проверить, отступит ли она хоть на шаг. Мирослава не отступила. Только вдохнула чуть глубже, и этого оказалось достаточно, чтобы мое собственное самообладание неприятно качнулось. В такие моменты мужчина либо сразу рубит все под корень, либо попадает в игру, где цена быстро перестает быть только деловой. Я давно должен был выбрать первый вариант. Вместо этого смотрел на женщину напротив и слишком ясно представлял, как легко гнев на ее лице может однажды смениться совсем другими эмоциями. Опасная мысль. Совсем не ко времени.

— Ты подпишешь, когда поймешь, что других рабочих вариантов нет, — произнес я.

— Скорее ад замерзнет.

— Проверим.

Ее губы дрогнули в злой усмешке. — Вот теперь я тебя узнаю. Не помощник отца, не спаситель активов, а хищник, который решил, что все интересное должно рано или поздно принадлежать ему.

Я поймал себя на том, что ответить хочется слишком честно. Пришлось проглотить первую реакцию и снова вернуть лицо в нейтральное выражение. Мирослава уже и так видела слишком много. Еще немного — и придется признавать не только необходимость брака, но и тот совершенно лишний мужской интерес, который к ней проснулся не вовремя и не к месту. Этого я допустить не мог. По крайней мере пока.

Глава 7. Мирослава

Глава 7. Мирослава

После разговора в кабинете отца меня трясло так, что я не могла усидеть на месте. Я вышла в пустую переговорную с панорамными окнами, закрыла дверь и несколько минут просто ходила от стены к стене, пытаясь привести мысли в порядок. Плакать не хотелось — слишком злой была боль, слишком живой, слишком унизительной. Отец умер, не поговорив со мной по-настоящему. А в качестве последней защиты оставил брачный капкан с человеком, который раздражал меня до белого каления уже одним своим существованием. Если бы ситуация была чуть менее чудовищной, я, возможно, даже оценила бы изящество его расчета. Демид Коршунов действительно был идеальным щитом для бизнеса: умный, безжалостный, с репутацией, от которой у большинства конкурентов начиналась нервная изжога. Но для моей жизни он был не щитом, а вторжением. Слишком большим, слишком опасным, слишком мужским.

Я остановилась у окна и прислонилась лбом к холодному стеклу. Внизу тек город — равнодушный, серый, огромный. Где-то там уже шевелились люди, которые, возможно, имели отношение к смерти отца, а где-то внутри этого же города адвокаты и директора наверняка в срочном порядке пересчитывали, кто на чем сможет заработать после его гибели. Мир бизнеса всегда казался мне жестким, но даже я не думала, что удар придет так быстро и так в лоб. И все же самое мерзкое заключалось в другом: часть меня понимала, что Демид, вероятно, прав. Не в праве решать за меня, а в оценке угрозы. Если отец подготовил именно такую схему, значит, дела действительно дрянь. Умная женщина в такой ситуации ищет не только поводы для бунта, но и рычаги. Проблема в том, что рычаг, предложенный мне, носил фамилию Коршунов и смотрел так, будто уже примерял, сколько времени понадобится, чтобы я перестала кусаться.

Когда дверь переговорной открылась, я даже не обернулась. Знала, кто вошел. С ним пространство всегда менялось — будто в нем становилось меньше воздуха и больше скрытого напряжения. Демид подошел почти бесшумно и остановился рядом, оставляя между нами ровно столько расстояния, чтобы его присутствие ощущалось острее прикосновения. Некоторым мужчинам нравится вторгаться в личное пространство грубо. Коршунов делал это иначе: не хватал, не теснил, не нависал демонстративно. Он просто встраивался в твою зону так, будто имел на это естественное право. В результате злость смешивалась с чем-то гораздо более раздражающим. Я ненавидела, когда собственное тело начинало воспринимать угрозу как возбуждающий фактор. Особенно рядом с человеком, которому не собиралась ничего облегчать.

— Если пришел уговаривать, зря тратишь время, — сказала я, по-прежнему глядя на город.

— Я пришел договариваться, — ответил он.

Я повернулась к нему и скрестила руки на груди. Это было уже интереснее. Уговаривать меня бессмысленно, давить — опасно, приказывать — верный способ получить обратный эффект. Видимо, он быстро понял, что придется выбирать третий путь. На лице Демида не было ни тени уступчивости, только собранность и тот тяжелый мужской контроль, который, кажется, стал его второй кожей. Но в глазах мелькало напряжение. Незначительное, почти незаметное для посторонних. Для меня — достаточное. Значит, не только я устала от этой сцены. Значит, не только мне приходилось заставлять себя держать дистанцию.

— Прекрасно, — сказала я. — Тогда начнем с главного. Если этот фарс вообще случится, он будет по моим правилам тоже.

— По нашим, — спокойно поправил он.

— Нет. Своими ты уже наигрался. Теперь слушаешь ты.

Он чуть прищурился, и в этом взгляде промелькнуло что-то вроде уважения, смешанного с желанием поставить меня на место. Опасная смесь. Я продолжила, не давая ему вставить слово. Брак, если он будет, исключительно фиктивный. Раздельные спальни. Никаких публичных сцен собственничества, кроме тех, что действительно необходимы для внешнего контура. Никакого контроля над моими личными звонками, почтой и перемещениями сверх того, что требуется для безопасности. Никаких прикосновений без необходимости и тем более без моего согласия. На последнем пункте его лицо почти не изменилось, но я заметила, как чуть заметно напряглись скулы. И именно это дало мне понять: удар пришелся не в пустоту.

— Закончилa? — спросил он, когда я замолчала.

— Пока да.

— Тогда теперь слушай мои условия.

Он сделал шаг вперед, и я мысленно усмехнулась. Ну конечно. Стоило мне обозначить границы, как хищник решил проверить, насколько крепко я буду их держать. Демид перечислил свои требования так же ровно, как я свои: на время острого периода я не выхожу из периметра охраны без согласованного сопровождения, не устраиваю самодеятельность в общении с советом директоров, не скрываю от него контакты с теми, кто может иметь отношение к атаке на холдинг, и не использую брак как публичный рычаг против него самого. Последнее я сочла почти оскорблением. Как будто он всерьез допускал, что я буду устраивать цирк с прессой или продавать личные детали ради очков. Видимо, репутация богатых наследниц в его голове была так себе. Это окончательно подогрело мое желание сопротивляться каждой строчке.

— Ты забыл еще один пункт, — сказала я, когда он замолчал. — Не смей считать, что кольцо на пальце дает тебе право играть в хозяина.

— А ты не смей считать, что можешь провоцировать меня без последствий, — ответил он.

От неожиданности я на секунду застыла. Слова прозвучали тише обычного, но именно поэтому ударили точнее. Между нами резко стало слишком много всего, что не имело права выползать на поверхность в такой момент. Я смотрела на него и понимала, что он тоже это почувствовал. Вопрос был только в том, кто первым сделает вид, будто ничего не произошло. Я не собиралась уступать. Поэтому шагнула к нему сама, сокращая расстояние почти до упора, и подняла подбородок.

— Это угроза, Демид?

— Это предупреждение, Мирослава.

— Меня плохо пугают предупреждения.

— Я заметил.

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах всего на миг, но этого хватило, чтобы внутри что-то предательски сжалось. Черт бы его побрал. Ненавижу мужчин, которые умеют молчанием создавать больше напряжения, чем другие — руками. Я улыбнулась ему так, как улыбаются только перед тем, как вонзить нож в самолюбие. И сказала, что согласна рассмотреть фиктивный брак только как деловую сделку, в которой ни один из нас не получит лишних прав. Если ему нужен юридический щит — он его получит. Но никакой личной победы над собой я ему не подарю. Ни за акции, ни за власть, ни за спасение империи. И судя по тому, как чуть темнее стали его глаза, именно это обещание задело его сильнее, чем все мои предыдущие отказы.

Глава 8. Демид

Глава 8. Демид

Регистрация прошла через три дня после похорон, без белых цветов, улыбок и семейного театра. Я организовал все так, чтобы у прессы не осталось ни шанса превратить происходящее в шоу раньше времени, хотя слухи все равно уже поползли по рынку. Утечка о смерти Воронецкого вызвала достаточно паники в отрасли, а новость о поспешном браке наследницы с человеком, который давно ассоциировался с жесткими антикризисными схемами, должна была либо остудить горячие головы, либо спровоцировать их на поспешные ошибки. Меня устраивали оба варианта. Чем быстрее они начнут дергаться, тем проще будет вычислить, кто именно так торопится дорваться до распила. Внешне все выглядело как холодный расчет — и это было правдой. Но под этой правдой уже неприятно шевелилось что-то более личное, что я предпочел бы вообще не видеть. Слишком уж не к месту оно возникло и слишком быстро приобрело плоть.

Мирослава приехала в закрытый зал регистрации в светлом брючном костюме вместо платья, и это решение я оценил мгновенно. Никакой невесты, никакой игры в романтический фарс. Передо мной стояла женщина, которая пришла подписывать временное перемирие, а не дарить кому-то мечту. Волосы были собраны, лицо — почти без косметики, а серые глаза смотрели так, будто если дать ей малейший повод, она сожжет этот зал вместе с чиновницей и мной заодно. И все же в ней было что-то настолько резкое и чистое, что взгляд невольно задерживался дольше допустимого. Я давно работал с красивыми женщинами, рядом со мной их хватало с избытком, но Мирослава действовала иначе. Не расслабляла. Не манила мягкостью. Она цепляла сопротивлением, умом и тем самым внутренним пламенем, которое пока было направлено целиком против меня. Наверное, именно поэтому интерес к ней ощущался почти как вызов. Очень дурная основа для любого мужского желания.

Церемония заняла считанные минуты. Вера стояла чуть в стороне с документами и лицом человека, который уже давно вычеркнул из своей системы координат понятия «неловко» и «слишком лично». Когда чиновница монотонно зачитывала стандартный текст, Мирослава смотрела не на нее, а прямо перед собой, словно мысленно повторяла, что делает это ради контроля над компанией, а не потому что позволила кому-то загнать себя в угол. Я не мешал ей в этом убеждении. Самообман иногда полезен, особенно в первые дни. Когда настал момент подписи, она взяла ручку так резко, будто собиралась сломать ее в пальцах, и поставила свою фамилию стремительным уверенным росчерком. Ни тени сомнений в руке. Хороший знак. Значит, срываться и разваливаться на части она не собирается. Значит, будет драться. А это, как ни странно, облегчало мне задачу и одновременно делало ее значительно интереснее.

Кольца я выбрал самые простые, без лишней вычурности. Не для романтики — для картинки и факта. Когда чиновница предложила обменяться ими, Мирослава посмотрела на меня так, будто этот короткий ритуал раздражал ее едва ли не сильнее самого документа. Я взял ее левую руку, и в ту же секунду весь зал будто исчез. Ее пальцы были прохладными, тонкими, но напряженными, и под этой напряженностью чувствовалась живая пульсация. Ничего интимного в жесте не было. Формальность. Обязательная деталь. Но мое тело, похоже, уже давно плевало на формулировки. Слишком отчетливо я ощутил эту кожу под своими пальцами, слишком быстро представил, какой она может быть в совсем других обстоятельствах. Пришлось собрать всю привычную дисциплину, чтобы лицо осталось ровным. Мирослава тоже заметно напряглась, хотя немедленно вскинула подбородок и посмотрела на меня с прежним вызовом. Упрямая. Гордая. Опасная. И чем сильнее я это понимал, тем очевиднее становилось: фиктивность нашего брака существует только на бумаге. Внутри же уже началась совсем другая игра.

После регистрации мы не обменялись ни поздравлениями, ни дежурными фразами. В машине она села у окна и почти всю дорогу молчала, но это молчание было не пустым, а заряженным. Я чувствовал его физически. Мирослава то и дело смотрела в телефон, отвечала кому-то коротко и резко, потом снова убирала его, будто раздражалась даже на сам факт, что вокруг нее образовалось слишком много людей с вопросами. Я не вмешивался. Пусть лучше злится на сообщения, чем на меня. Хотя, если судить по тому, как иногда скользил по мне ее взгляд, злости у нее хватало на всех. И в какой-то момент я поймал себя на том, что мне нравится наблюдать за этим огнем. Нравится видеть, как она удерживает себя в рамках, хотя внутри явно бушует буря. Это было плохим, очень плохим симптомом. Интерес к женщине, с которой тебя связывает вынужденный контракт, еще можно считать раздражающей помехой. Интерес к ее характеру — уже началом зависимости.

Когда мы приехали в дом, я распорядился подготовить для нее восточное крыло второго этажа. Формально там было достаточно места, чтобы мы почти не пересекались, если того захотим. На практике я прекрасно понимал, что пересечения неизбежны. Слишком много общих задач, слишком тесно переплетены риски, слишком мало времени на церемонии вежливого избегания. Мирослава поднялась по лестнице первой, не дожидаясь, пока кто-то проводит ее до комнаты, и даже в этой поспешной резкости было что-то притягательно неправильное. Не хрупкая наследница, которую нужно брать под локоть и осторожно проводить сквозь шок. Нет. Маленький шторм на каблуках, который скорее сам кого угодно опрокинет, чем позволит себя жалеть. Я смотрел ей вслед чуть дольше, чем следовало, и это заметил Глеб, молча стоявший у входа. Его взгляд был достаточно нейтральным, чтобы не перейти границу, но я все равно мысленно выругался. Еще не хватало, чтобы мои люди начали догадываться о вещах, которые я и сам не хотел признавать.

Поздно вечером Мирослава спустилась в библиотеку, уже переодетая в темное домашнее платье с длинными рукавами. Она явно не ожидала застать там меня, и раздражение на ее лице сменилось тем выражением, которое я уже начал узнавать: смесь настороженности и злого любопытства. Я сидел в кресле с папкой по внутреннему аудиту, но чтение в этот момент перестало иметь значение. Она остановилась у полок, как будто раздумывала, стоит ли разворачиваться и уходить, а потом, конечно же, осталась. Слишком гордая, чтобы избегать меня на собственной территории. Слишком упрямая, чтобы уступать даже в мелочи. Я отложил документы, наблюдая, как она подходит к столику, наливает себе воду и делает вид, будто мое присутствие ее совершенно не задевает. Вид, надо сказать, был убедительный ровно до тех пор, пока не стало очевидно, что и она избегает смотреть слишком долго.

— Ты специально выбрал библиотеку? — спросила она. — Решил, что книги добавят тебе интеллекта в моих глазах?

— Мне всегда казалось, что у меня с этим и так неплохо, — ответил я.

— У тебя неплохо только с уверенностью в собственной неотразимости.

— Ревнуешь к моей уверенности?

Она тихо фыркнула и поставила стакан на столик чуть резче, чем нужно. Я видел, как быстро вспыхнуло в ней раздражение, и понимал, что намеренно провоцирую. Вопрос был не только в том, чтобы держать ее в тонусе и не дать провалиться в беспомощность. Честнее было бы признать: мне нравилось, как она загорается в ответ. Нравилось смотреть, как у нее темнеют глаза, как с губ слетает очередная ехидная фраза, как она всем своим видом обещает войну, лишь бы не показать слабость. Это была опасная мужская глупость в чистом виде. И я, кажется, уже ступил в нее обеими ногами.

Мирослава шагнула к выходу, но я успел подняться первым и оказался у двери раньше. Ничего агрессивного — просто встал, опершись ладонью о косяк, перекрыв ей самый короткий путь. Она остановилась почти вплотную, вскинула голову и посмотрела так, будто мысленно выбирала, укусить меня или ударить. От нее пахло чем-то легким, теплым и совсем не подходящим для той острой сцены, которая вспыхнула между нами. Я видел, как быстро у нее бьется пульс у основания шеи, и понимал, что не один я ощущаю это напряжение. Мирослава могла сколько угодно делать вид, что наш брак — сухая схема, но тело упрямо выдавало правду. Впрочем, мое — тоже.

— Отойди, — сказала она негромко.

— Вежливо попроси.

— Не дождешься.

— Тогда постой так.

Ее дыхание стало чуть глубже, и эта мелочь ударила по мне почти неприлично сильно. Если бы я сейчас коснулся ее запястья, талии или хотя бы убрал с плеча прядь волос, назад дороги уже не было бы. Я это понимал слишком ясно. Поэтому не тронул. Только наклонился чуть ближе, достаточно, чтобы она почувствовала угрозу и мою сдержанность одновременно. Мирослава сузила глаза, но не отступила. В этой женщине было что-то безрассудочно честное: она могла злиться, спорить, колоть словами, но пятиться — почти никогда. И, черт возьми, именно это окончательно затягивало меня туда, куда мне нельзя.

— Запомни, жена, — тихо сказал я. — Я могу играть очень жестко.

— Прекрасно, муж, — так же тихо ответила она. — Только не забудь, что я не игрушка.

Она обошла меня, задев плечом нарочно или случайно — уже неважно. Этого короткого касания хватило, чтобы в теле вспыхнуло слишком многое. Я остался у двери, стиснул челюсти и несколько секунд смотрел ей вслед, понимая, что Воронецкий, сам того не желая, подсунул мне проблему куда серьезнее корпоративной войны. Его дочь не была ни приложением к наследству, ни удобной фикцией. Она была живым огнем. А я, похоже, уже подошел к нему слишком близко.

Глава 9. Мирослава

Глава 9. Мирослава

Утро в доме Коршунова оказалось именно таким, каким я и ожидала: слишком тихим, слишком выверенным и до неприличия организованным. Даже воздух здесь будто подчинялся расписанию. Я проснулась рано, почти не спав ночью, и несколько минут лежала, глядя в потолок, пока в памяти одна за другой не начали всплывать вчерашние события: похороны, бумаги, регистрация, кольцо, библиотека, его голос у двери. Меня одновременно душила усталость и бесила собственная реакция на мужчину, с которым я только что заключила самый холодный союз в своей жизни. Фиктивный брак должен был решать проблему власти, а не превращать меня в комок оголенных нервов. Но стоило вспомнить, как близко он стоял в библиотеке и как спокойно говорил «жена», будто примерял это слово не на бумагу, а на меня саму, внутри все снова начинало искрить. Я честно ненавидела такие состояния. Они мешали думать и делали меня уязвимой, а уязвимость рядом с Демидом казалась особенно опасной.

Я спустилась на кухню в темно-синем домашнем костюме, надеясь застать пустое пространство и хотя бы полчаса нормальной тишины. Наивно. Коршунов уже сидел за длинным столом с ноутбуком, чашкой черного кофе и каким-то отчетом, который просматривал так сосредоточенно, будто весь мир существовал лишь как набор цифр, сроков и угроз. Он поднял на меня взгляд сразу, и это было хуже любого приветствия. Ни суеты, ни удивления, ни дежурной любезности — только внимательность мужчины, который все замечает и ничего не комментирует раньше времени. На нем была светлая рубашка с закатанными рукавами, и в этом чуть небрежном виде он почему-то выглядел опаснее, чем в официальном костюме. Слишком живой. Слишком мужской. Слишком уверенный в собственном месте в любой комнате. Я напомнила себе, что это мой законный муж исключительно по корпоративному недоразумению, и от этого стало только злее.

— Ты вообще умеешь существовать не как угроза? — спросила я, открывая холодильник.

— Доброе утро тоже сойдет, — ответил он, не отрываясь от экрана.

— Для добрых утр у меня закончился ресурс три дня назад.

— Тогда начни с нейтрального поведения и не порть кофе ни себе, ни мне.

Я резко захлопнула дверцу и повернулась к нему. Вот за это я и хотела иногда придушить его чем-нибудь шелковым и дорогим. Он умудрялся говорить так, будто мои вспышки не выводят его из себя, а просто фиксируются как погодное явление: неприятное, но в целом управляемое. С такими мужчинами невозможно честно скандалить. Они или перехватывают инициативу, или смотрят в ответ настолько спокойно, что тебе начинает казаться, будто истерика у тебя одной. И все же именно это спокойствие внезапно захотелось вскрыть. Разломать. Увидеть, как он сорвется хоть раз — по-настоящему.

Я налила себе кофе, нарочно заняла место напротив него и положила ногу на ногу с таким видом, будто собираюсь проходить собеседование на должность его личной неприятности. Демид откинулся на спинку стула и наконец закрыл ноутбук. Взгляд у него был тяжелый, почти ленивый, но я уже знала: за этой ленцой всегда прячется расчет. Он сообщил, что сегодня приедут Вера и глава финансового блока, чтобы ввести меня в курс оперативных решений, а затем у нас запланирована короткая встреча с двумя членами совета директоров. Я сжала чашку чуть крепче. Даже сейчас он произносил «у нас» так, будто это естественная форма существования. Будто мы давно играем в одной команде и вопрос только в том, кто именно ведет. Меня это раздражало сильнее самой повестки.

— Ты забываешь, что я не твоя подчиненная, — сказала я.

— А ты забываешь, что сейчас на нас смотрят не только свои, — отозвался он. — Хочешь бодаться со мной — делай это без свидетелей.

— И с каких пор ты начал раздавать мне рекомендации по стилю семейных ссор?

— С тех пор как ты получила мою фамилию и автоматически стала проблемой для тех, кто хочет ударить по мне через тебя.

Его тон оставался сухим, но последняя фраза царапнула сильнее, чем я ожидала. Не сама мысль, а то, как естественно она у него прозвучала. Как будто мой статус рядом с ним уже стал частью его внутренней схемы, а не только вынужденной договоренности. Я хотела ответить колкостью, но в этот момент зазвонил мой телефон. На экране высветилось имя Кирилла Данченко — давнего знакомого по благотворительному фонду, с которым я несколько раз выходила на мероприятия еще до всей этой катастрофы. И не успела я принять вызов, как заметила, что взгляд Демида скользнул по экрану и потемнел едва заметно, но ощутимо.

Я ответила, нарочно удерживая голос спокойным. Кирилл спрашивал о моем состоянии, выражал соболезнования и осторожно интересовался, правда ли слухи о поспешном браке. Разговор был вежливым, даже мягким, но я почти физически ощущала, как с другой стороны стола сгущается недовольство. Коршунов ничего не говорил, не вмешивался, даже не делал замечаний, однако его молчание вдруг стало куда выразительнее любой реплики. Когда я закончила и положила телефон экраном вниз, он посмотрел на меня так, будто мысленно уже допросил Кирилла, его родословную и причины, по которым тот вообще осмелился звонить. Это открытие доставило мне совершенно недопустимое удовольствие. Значит, холодный хищник тоже способен ревновать. Пусть пока без права и без признания, но способен. И если это так, то я внезапно получила в руки маленькое, очень опасное оружие.

— Что? — спросила я, делая глоток кофе.

— В следующий раз включай громкую связь, если кто-то начинает слишком интересоваться твоим браком.

Я медленно поставила чашку на стол и улыбнулась так сладко, что самой стало противно. — Боже мой, Демид, неужели ты ревнуешь?

— Я оцениваю риски.

— Конечно. И именно поэтому у тебя сейчас такой вид, будто ты готов оценить их лично об стену.

Он ничего не ответил, но я уже увидела достаточно. Скулы напряглись, взгляд стал холоднее, в уголке рта исчез даже намек на утреннюю ленивую сдержанность. Вот оно. Вот что прячется под идеальным самоконтролем. Я неожиданно почувствовала прилив чистого злорадного веселья. Если ему нравится провоцировать меня, почему бы не вернуть услугу? Проблема была лишь в том, что игра с огнем редко заканчивается в пользу того, кто первым чиркнул спичкой. А я, кажется, только что это сделала с особенным удовольствием.

Глава 10. Демид

Глава 10. Демид

К середине дня стало окончательно ясно, что атака на холдинг ведется с нескольких направлений сразу. Один из банков неожиданно запросил досрочную переоценку залогов, двое миноритариев синхронно подняли вопрос о временном внешнем аудите, а в прессу уже аккуратно сливали тезисы о «непредсказуемом кризисе управления после трагической смерти основателя». Слишком быстро, слишком скоординированно и слишком аккуратно для случайной паники. Я сидел в кабинете, который временно использовал как рабочий, и просматривал сводки, пока Глеб по защищенной линии выдавал новые результаты проверки. Нити тянулись к разным людям, но рисунок был один и тот же: кто-то пытался расшатать систему до того, как мы окончательно закроем управленческий контур. Наш брак эту задачу осложнил, но не похоронил. Значит, противник не собирался отступать. Что ж, тем лучше. Чем дольше они лезут, тем легче потом будет ломать им пальцы по одному. В переносном смысле. Иногда.

Мирослава весь день держалась достойно, и это удивляло даже меня. Она не ныла, не срывалась на пустяках, не пыталась демонстративно хлопать дверями в присутствии посторонних. Напротив, на совещании с финансистами быстро схватывала суть, задавала точные вопросы и уже к обеду явно поняла, где именно у компании самые уязвимые точки. Ей не хватало опыта, но точно не хватало не ума. Пару раз я ловил на себе ее сердитый взгляд, когда намеренно резал лишние пояснения и переводил разговор в предметную плоскость, но она быстро адаптировалась и отвечала не эмоцией, а ударом в нужное место. Для совета директоров это будет неприятным сюрпризом. Они, вероятно, рассчитывали увидеть красивую растерянную наследницу, которой можно внушить что угодно. Вместо этого получили острую, как битое стекло, молодую женщину, которая еще не научилась играть в их долгие игры, но уже умеет кусать в ответ. И, как назло, это снова вызывало во мне не только профессиональное одобрение.

После тяжелого разговора с банком я вышел в коридор и увидел Мирославу у окна в конце галереи. Она стояла, разговаривая по телефону, и по выражению лица было ясно: беседа ей неприятна. Я не собирался подслушивать, но достаточно было нескольких слов, чтобы понять — звонил кто-то из старой светской тусовки, кому очень хотелось узнать подробности ее нового статуса. Мирослава отвечала холодно и уверенно, однако я все равно ощущал вспышку раздражения. Мне не нравилось, когда к ней тянулись любопытные руки. Не потому, что я вдруг решил стать образцовым мужем. Просто слишком быстро и слишком глубоко во мне закрепилось ощущение, что к этой женщине теперь нельзя приближаться без фильтра. Глупо. Несвоевременно. Неудобно. Но факт. Осознание собственной ревности пришло без пафоса и ударило ровно туда, куда не следовало. Я всегда презирал мужчин, которые теряют холодную голову из-за женщины. Теперь пришлось признать, что близок к тому, чтобы пополнить их ряды.

Она закончила разговор и, заметив меня, моментально прищурилась. По лицу скользнула та самая ехидная полуулыбка, которая означала: да, она все поняла и теперь не упустит случая ткнуть меня носом в собственную реакцию. Мирослава подошла ближе, держа телефон в пальцах как невинный аксессуар, а не как источник потенциальной провокации. Я уже видел этот блеск в ее глазах утром на кухне. Видел и знал, что сейчас она нажмет туда, где у меня неожиданно обнаружилось слабое место. Умная. Быстрая. И слишком довольная тем, что вообще смогла вызвать во мне подобное.

— Неужели ты снова оцениваешь риски? — спросила она с мягкой, почти ласковой насмешкой.

— Если хочешь сохранить телефон в целости, не испытывай мое терпение, — ответил я.

— Вот теперь звучит уже интереснее. Значит, терпение у тебя все-таки конечное.

— У всех конечное.

— Просто у тебя оно, видимо, заканчивается, когда рядом другие мужчины.

Она сказала это негромко, но точно. Я смотрел на нее и понимал, что вместо разумного отступления делаю шаг вперед. В коридоре никого не было, камеры здесь не писали звук, а охрана держала периметр достаточно далеко, чтобы у нас оставалось пространство для неофициальных разговоров. Опасное сочетание. Мирослава, похоже, тоже это почувствовала, потому что перестала улыбаться так открыто. Осталась только искра в глазах и слишком ровное дыхание для человека, которому вроде бы все равно. Я остановился рядом, достаточно близко, чтобы она уперлась спиной в оконную раму, если бы решила не отступать. Она не решила.

— Тебе нравится дразнить меня, — произнес я.

— Тебе нравится командовать мной. Мы квиты.

— Нет.

— Нет?

— Не квиты.

Слово вышло ниже и темнее, чем я хотел. Я заметил, как у нее дрогнули ресницы, как она чуть сильнее сжала телефон и одновременно упрямо не отвела взгляд. Вот что в ней было самым опасным — она могла бояться, злиться, путаться в ощущениях, но все равно не делала шаг назад, если чувствовала нажим. В другой жизни, в другом контексте, при других обстоятельствах это давно привело бы нас совсем не к спору у окна. И осознание этой простой правды ударило по телу почти болезненно. Мне вдруг слишком ясно представилось, как легко можно прижать ее ладонью к стеклу, заставить замолчать поцелуем, сорвать с лица это дерзкое выражение и посмотреть, чем оно сменится. Настолько неправильная мысль, что я внутренне выругался.

Чтобы не дать себе сорваться дальше, я перехватил ее телефон и положил на подоконник сбоку. Не грубо, но без права на спор. Мирослава мгновенно вспыхнула взглядом, однако в следующее мгновение я уже уперся ладонью в оконную раму рядом с ее плечом, перекрывая ей часть пространства. Никакого физического насилия, никакого касания, которого нельзя оправдать близостью разговора. И все же напряжение между нами стало почти осязаемым. Я видел, как быстро бьется жилка у нее на шее, как губы чуть приоткрываются на вдохе, как злость в глазах смешивается с чем-то гораздо более опасным. В такие моменты мужчина либо отходит немедленно, либо признает, что уже втянут слишком глубоко. Я, похоже, выбрал второе, хотя разум орал, что это идиотизм.

— Если хочешь играть, Мира, выбирай ставки осторожнее, — сказал я совсем тихо.

— А если не хочу?

— Тогда не провоцируй меня.

— И что будет, если провоцировать?

Она произнесла это почти шепотом, и вопрос был хуже любого прикосновения. Я смотрел на нее, чувствуя, как собственный контроль трещит по швам. Хотелось проверить, сколько еще она сможет выдержать, прежде чем первая опустит глаза, отвернется или хотя бы перестанет дышать так, будто сама ощущает каждый сантиметр между нами. Но я видел и другое: если сейчас перейти черту, назад не вернемся. А у нас и так слишком много причин ненавидеть этот брак и слишком мало возможностей пережить еще и открытый срыв. Поэтому я медленно убрал руку, сделал полшага назад и сказал, что будет то, к чему она пока не готова. Ее взгляд вспыхнул еще ярче, будто отступление разозлило ее сильнее продолжения. Она схватила телефон с подоконника, обошла меня, едва задев локтем, и ушла, не сказав больше ни слова. А я остался у окна с отчетливым пониманием, что ситуация вышла из зоны комфорта окончательно. И что отступать мне уже хочется все меньше.

Глава 11. Мирослава

Глава 11. Мирослава

В тот вечер я заперлась в своей комнате и впервые за последние дни позволила себе признать очевидное: меня влечет к Демиду Коршунову так сильно, что это уже невозможно списывать только на стресс, злость и близость опасности. Конечно, все это тоже играло свою роль. Тело вообще любит выбирать самые неподходящие объекты в моменты, когда мозг занят выживанием. Но проблема была глубже и унизительнее. Меня тянуло не просто к его внешности или этой вызывающей мужской силе, которую он даже не пытался прятать. Меня цепляло то, как он держит пространство, как смотрит, как отступает в последний момент, будто нарочно дает мне почувствовать грань и не дает перейти ее первой. В этом было что-то безумно раздражающее и почти нечестное. Он не ломал меня в открытую, не требовал, не давил руками, не пытался купить банальной настойчивостью. Он делал хуже: оставлял мне ощущение выбора там, где на самом деле уже втягивал в свою орбиту.

Я села на край кровати, сняла серьги и уставилась на свое отражение в зеркале. В лице все еще оставалось напряжение дня: слишком прямой взгляд, чуть сжатые губы, усталость, которую не скрыть ни осанкой, ни привычной собранностью. Если смотреть честно, я была не в себе с самого возвращения в Москву. Смерть отца, похороны, совет директоров, нападение, этот абсурдный брак — все это свалилось сразу и с такой силой, что любая нормальная женщина имела бы право треснуть и разлететься на куски. Но я не собиралась быть нормальной в понимании этого мира. Не собиралась плакать в подушку, умолять о защите и цепляться за мужчину только потому, что он оказался сильнее всех в комнате. Вот только беда в том, что мое упрямство никак не отменяло реакции тела. А тело, как назло, запомнило его слишком хорошо: его ладонь на моих пальцах во время регистрации, жар близости в библиотеке, темный голос в коридоре у окна. Этого было достаточно, чтобы внутри поселилось неприятное, живое ожидание.

Я злилась на себя так сильно, что хотелось принять ледяной душ и стереть с кожи саму память о нем. Вместо этого я медленно расстегнула молнию платья и поймала в зеркале собственный взгляд. Странный, чужой, слишком честный. Мне пришлось признать и еще одну вещь, не менее досадную: Демид не просто играет. Он тоже втянут. Пусть скрывает это лучше, пусть держит лицо так, что другие ничего не увидят, но между нами нет одностороннего напряжения. Я видела, как меняется его взгляд, как он сдерживается на долю секунды дольше, чем нужно, как иногда нарочно отходит именно в тот момент, когда мог бы дожать. Это не поведение равнодушного мужчины. Это поведение хищника, который сначала развлекается охотой, а потом вдруг понимает, что добыча ему нужна уже не только ради победы. И если я права, то игра становится вдвойне опаснее. Потому что я тоже не уверена, чего хочу сильнее — отбиться или дожать его до срыва.

С этими мыслями я вышла в ванную, умылась, переоделась в шелковую пижаму и вернулась в спальню. За дверью было тихо. Дом спал или хотя бы делал вид. Я легла, выключила лампу и несколько минут лежала в темноте, прислушиваясь к собственному дыханию. Тишина постепенно переставала быть нейтральной и становилась звенящей. В такие ночи особенно ясно чувствуешь чужое присутствие в доме, даже если между вами стены, лестницы и здравый смысл. Я уже почти провалилась в вязкую дрему, когда зазвонил телефон. На экране высветилось имя Веры Соколовой. Время было далеко за полночь. Сердце неприятно кольнуло еще до того, как я ответила.

Новости оказались хуже, чем хотелось даже на фоне последних дней. Один из заместителей отца, человек, считавшийся безусловно лояльным, исчез, а перед исчезновением вывел часть конфиденциальных файлов из внутреннего контура. Вера говорила быстро и сухо, а я уже накидывала халат поверх пижамы, понимая, что ночь закончилась. Когда я вышла в коридор, дверь напротив открылась почти одновременно. Демид уже был одет, собран и в том самом опасном состоянии, когда его внешняя сдержанность становится почти страшной. Он спросил, что именно сказала Вера, хотя, судя по лицу, уже знал большую часть. Я пересказала коротко, и чем дальше говорила, тем отчетливее ощущала, как сильно меня бесит собственное облегчение от того, что в этот момент рядом именно он. Надежный. Жесткий. Не задающий лишних вопросов. Неприлично успокаивающий одним фактом своего присутствия.

— Ты едешь со мной? — спросил он.

— Даже не надейся оставить меня дома.

— Это не обсуждается.

— Вот и чудесно. Мы наконец в чем-то согласны.

Я шла рядом с ним по лестнице вниз, затягивая пояс халата чуть туже, и ощущала на себе его взгляд. Не наглый, не раздевающий, но слишком внимательный, чтобы его можно было не замечать. Видимо, шелк и сонная растрепанность действовали на него не хуже, чем его собранность — на меня. Эта мысль была почти неприлично удовлетворяющей. Значит, не только я хожу по краю. Значит, если сорвусь, падать придется не одной. Утешение, конечно, сомнительное. Но в нашем браке, похоже, даже утешения уже имели привкус вызова.

По дороге в офис мы почти не разговаривали. Я смотрела в темное окно, на редкие огни и мокрый асфальт, а внутри упрямо крутилась одна и та же мысль: либо я возьму себя в руки и научусь использовать это притяжение, не позволяя ему использовать меня, либо однажды просто проиграю, даже не заметив момента. С Демидом нельзя было позволить себе роскошь наивности. Он не тот мужчина, рядом с которым безопасно растворяться. Если он действительно попал в ту же ловушку желания, что и я, значит, тем более нельзя первой путать влечение с капитуляцией. Пусть думает, что контролирует ход. Пусть играет. Я тоже умею играть, когда ставка достаточно высока. Вопрос только в том, выдержит ли мое тело ту войну, которую разум уже объявил.

Глава 12. Демид

Глава 12. Демид

Ночной вызов подтвердил худшее: утечка внутри контура была серьезной, а исчезновение заместителя Савелия означало не просто панику, а чью-то заранее подготовленную страховку. В офис мы приехали за пятнадцать минут, и все это время я чувствовал рядом напряжение Мирославы так же отчетливо, как собственное. Она держалась собранно, но я видел, насколько усталой стала ее линия рта, как глубже залегла тень под глазами и как злость уже почти вытеснила из нее шок. Это хороший знак для войны и плохой для души. Я знал немало людей, которых злость спасала в кризис и калечила после. Мирослава пока держалась на первой стадии, но слишком ярко, слишком остро. Если все пойдет так и дальше, ей придется быстро научиться не только кусать, но и переживать удары без внутреннего самосожжения. Чужой опыт этому не учит. Только собственная кровь. Желательно в переносном смысле. Хотя в нашем круге и это не всегда гарантия.

В кабинете уже ждали Вера, Глеб и двое моих людей из финансовой безопасности. На столе были разложены распечатки логов, схемы маршрутов доступа, выписки по внутреннему архиву и фотографии с камер, на которых исчезнувший заместитель покидал здание через служебный выход. Мирослава просмотрела бумаги быстрее, чем я ожидал, и почти сразу ткнула пальцем в одну из папок, заметив нестыковку по времени выгрузки файлов. Умно. Очень умно для человека, которого еще неделю назад держали вдали от оперативной кухни. Вера посмотрела на нее с легким одобрением, а я — с раздражающей примесью гордости, которой у меня вообще не должно было быть. Но была. Потому что видеть, как она не ломается, а включается в бой, оказалось почти физически приятно. И это уже выходило далеко за рамки делового сотрудничества.

Когда обсуждение зашло в тупик, я предложил разделить задачи и лично поехал проверить одну из внешних связок, которая могла вывести нас на посредника. Мирослава, разумеется, заявила, что поедет со мной. Я сказал «нет» раньше, чем дослушал формулировку. Она вскинулась немедленно, так резко, будто я оскорбил ее не отказом, а самим правом отказывать. В комнате повисла та особая тишина, которую мои люди давно научились распознавать как сигнал не вмешиваться. В такие моменты Мирослава всегда становилась еще красивее и опаснее: глаза светлели от злости, голос понижался, движения обретали точность удара. Она не умоляла и не спорила ради шума. Она шла на таран. Обычно я это уважал. В данный момент это еще и дико заводило, что было совершенно лишним.

— Я не останусь здесь в роли мебели, пока ты будешь решать, что мне можно знать, а что нет, — сказала она.

— А я не повезу тебя на встречу, где может начаться грязь, — ответил я.

— Ты мне не отец.

— И слава богу.

Последняя фраза сорвалась резче, чем я планировал. Мирослава шагнула ко мне, уперлась ладонью в стол между нами и тихо, но отчетливо произнесла, что если я еще раз попробую посадить ее под стеклянный колпак, она устроит мне такую жизнь, что внешние враги покажутся детским утренником. Глеб отвел взгляд в сторону, Вера с каменным лицом перелистнула страницу, а я смотрел только на женщину напротив и понимал, что уже не уверен, чего во мне больше — злости или желания прижать ее к себе, чтобы она перестала сверкать на весь мир этими убийственными глазами.

В итоге я взял ее с собой, но посадил во вторую машину и усилил сопровождение. Она расценила это как личное оскорбление и всю дорогу демонстративно не смотрела в мою сторону. Я сидел напротив, слушал короткие доклады по гарнитуре и ловил себя на том, что половина внимания все равно уходит на нее. На то, как она сцепила пальцы, скрывая напряжение. На то, как упрямо смотрит в окно, будто один лишний взгляд в мою сторону будет уже уступкой. На то, как плотно сжаты ее губы, которые несколько раз за последние сутки оказывались в опасной близости от того, чтобы я просто перестал быть разумным человеком. Все это раздражало до бешенства. Я привык контролировать среду, риски, людей, собственные импульсы. Мирослава же оказалась фактором, который не вписывался в привычную сетку управления. Слишком живая. Слишком непредсказуемая. Слишком желанная для того контекста, в котором вообще не должно быть места желанию.

Встреча ничего не дала, кроме подтверждения, что против нас работает не один внешний игрок, а сразу несколько заинтересованных сторон, сцепленных общей выгодой. Когда мы вернулись в машину, было уже под утро, и усталость наконец начала проступать даже сквозь ее упрямство. Мирослава откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза на пару секунд, видимо решив, что я этого не замечу. Я заметил. И внезапно ощутил не раздражение, а почти болезненную потребность убрать с ее лица эту жесткую усталость, дать ей выдохнуть хоть на час, закрыть от всего. Не как бизнес-актив, не как наследницу, не как проблему. Как женщину, за которую у меня уже включились совершенно неправильные инстинкты. Вот тут стало по-настоящему опасно. Желание — это одно. Оно честно и примитивно. А вот когда к нему примешивается желание защищать не по контракту, а по личному внутреннему праву, ситуация выходит на другой уровень. На тот, где фиктивный брак начинает трещать под реальными чувствами. Я таких трещин в своей жизни не допускал. И уж точно не собирался допускать сейчас.

У дома она открыла дверь раньше, чем водитель успел обойти машину, и, конечно, зацепилась каблуком за мокрый край дорожки. Инстинкт сработал быстрее мысли. Я оказался рядом в ту же секунду, подхватил ее за талию, удерживая от падения, и впервые за эти дни коснулся так, как нельзя было не почувствовать всем телом. Тонкая ткань пальто, теплое напряженное тело под ней, резкий вдох у самых моих губ — слишком много для одной секунды. Мирослава замерла, ладонью упершись мне в грудь, и подняла голову. Мы стояли совсем близко, под бледным рассветным небом, среди мокрого воздуха и тишины, в которой слышалось только наше дыхание. У меня хватило ума не сделать глупость. Почти хватило. Большой палец все же невольно скользнул по ее талии, будто проверяя, реальна ли она вообще. По ее глазам я понял, что этот жест не остался незамеченным.

— Осторожнее, жена, — сказал я хриплее, чем следовало.

— Руки убери, муж, — ответила она, и голос у нее тоже был не таким ровным, как ей хотелось бы.

Я не убрал сразу. Секунда. Может, две. Достаточно, чтобы между нами вспыхнуло все, что мы оба так старательно держали на цепи. Потом все-таки отпустил. Мирослава отступила на шаг, поправила пальто и вскинула подбородок, будто только что не дрогнула от одного моего прикосновения. Я почти усмехнулся. Упрямая до безумия. И именно эта упрямость, кажется, окончательно добивала мой здравый смысл.

Когда она развернулась и пошла к дому, я остался стоять под моросящим рассветом, глядя ей вслед. Первый блок войны был только начат: удар по Савелию, срочный брак, первые утечки, первые открытые ходы против нас. Но настоящая проблема уже давно была не в документах и не в совете директоров. Настоящая проблема поднималась по ступеням, не оглядываясь, и носила на пальце мое кольцо. Я слишком долго считал, что контролирую правила этой игры. Теперь приходилось признать неприятное: Мирослава Воронецкая не просто вошла в мою жизнь по контракту. Она уже влезла куда глубже. И если я не возьму себя в руки, следующим пробоем станет не бизнес. Им стану я сам.

Глава 13. Мирослава

Глава 13. Мирослава

Если бы неделю назад кто-нибудь сказал, что я буду сидеть в переговорной головного офиса, смотреть в лицо трем мужчинам, привыкшим решать судьбы компаний движением брови, и получать от этого почти хищное удовольствие, я бы рассмеялась. Сейчас мне было не до смеха, но удовольствие действительно присутствовало. Не чистое, не легкое, а злое, острое, с привкусом мести за все те годы, когда меня считали лишь красивым приложением к фамилии Воронецкая. Я сидела во главе длинного стола в графитовом костюме, собранная, как пружина, и очень ясно ощущала на себе чужие взгляды. Они изучали меня, взвешивали, искали слабину, прикидывали, насколько быстро я сорвусь, если прижать сильнее. Ошибка этих людей состояла в том, что они были слишком уверены в своем опыте общения с наследницами. Видимо, в их статистике не хватало одной раздраженной вдовы собственного терпения, которую за последние дни насильно запихнули в брак, корпоративную войну и круглосуточное соседство с опасным мужчиной. После такого переговоры с акционерами уже кажутся почти оздоровительной процедурой.

Слева от меня сидел Демид, и именно это раздражало и помогало одновременно. Он почти не вмешивался в разговор, позволяя мне вести первую часть встречи самой, но его молчание ощущалось так, будто рядом лежит заряженное оружие. Не потому, что я боялась провалиться. Скорее наоборот — знала, что, если что-то пойдет слишком грязно, он без колебаний врежет в нужное место и добьет оппонента за меня. Это бесило, потому что я не хотела нуждаться в подобной подстраховке. И это же подстегивало, потому что рядом с такими мужчинами особенно хочется доказать, что ты не декоративная фигура на их шахматной доске. Один из директоров, пожилой сухой тип с лицом человека, который давно путает опыт с правом на снисхождение, особенно старательно говорил сквозь меня, будто я — временная декорация, а настоящие решения все равно будут приниматься без моего участия. На третьей такой попытке во мне что-то хищно улыбнулось.

— Правильно ли я понимаю, — сказала я, когда он снова начал объяснять мне азы внутреннего контроля так, будто перед ним первокурсница, — что вы уже второй раз за полчаса предлагаете мне не участвовать в управлении компанией, которая по документам принадлежит мне в большем объеме, чем большинству присутствующих?

Он кашлянул, явно не ожидая удара в лоб. — Я лишь хотел предостеречь вас от поспешных выводов, Мирослава Савельевна.

— Замечательно. Тогда и я вас предостерегу, Игорь Матвеевич. Не путайте мою неопытность с удобством. Это разные категории, и я не отношусь ни к одной из тех, что дают мужчине право разговаривать со мной сверху вниз.

В комнате стало тихо. Один из членов совета отвел взгляд в бумаги, скрывая усмешку, Вера опустила ресницы, а Демид даже не повернул головы в мою сторону, но я кожей почувствовала, как в нем что-то довольно, почти лениво, шевельнулось. Этот мерзавец наслаждался. Не мной как таковой — моим попаданием в цель. И от мысли, что я доставила ему удовольствие, мне одновременно захотелось пнуть его под столом и выиграть встречу еще эффектнее.

Дальше стало проще. Стоило один раз показать зубы, и тон разговоров заметно изменился. Мужчины, которые десять минут назад видели во мне уязвимый центр кризиса, начали осторожнее подбирать формулировки. Они все еще сомневались, все еще прикидывали, нельзя ли будет при удобном случае оттеснить меня обратно в красивый светский тыл, но уже перестали считать это гарантированным. Я задавала вопросы по существу, просила конкретику, резала расплывчатые формулировки и, к собственному удовольствию, пару раз ловила их на попытке продать мне полуправду. Демид включился только однажды — коротко, жестко и ровно в тот момент, когда понадобилось закрыть тему внешнего аудита до завершения внутреннего расследования. После его реплики спор моментально сдулся. Пугать людей молчанием — отдельный талант, и, к сожалению, мой фиктивный муж владел им виртуозно. Иногда мне казалось, что если бы он захотел, мог бы взглядом остановить сердцебиение у половины совета директоров. У второй половины — вызвать нервный тик.

Когда встреча закончилась и гости начали расходиться, я позволила себе медленно выдохнуть. Внутри еще гулял адреналин, пальцы хотелось сжать в кулак, а на губах уже сама собой рождалась довольная усмешка. Я только что не просто выдержала раунд — я забрала его себе. И черт бы побрал Коршунова, именно его взгляд встретил меня первым, когда мы остались в переговорной почти одни. В этом взгляде было слишком много всего сразу: одобрение, интерес, скрытая насмешка и что-то еще, от чего по коже побежали мурашки. Он поднялся, подошел ближе и остановился на опасной дистанции — не интимной, но уже слишком личной для просто делового комментария. Я подняла подбородок, заранее готовая к какому-нибудь колкому замечанию. С ним иначе не бывало.

— Не смотрел, а страховал, — поправил он. — Хотя признаю, зрелище было достойное.

— Можешь не привыкать. Я не цирковой номер.

— Нет, Мира. Цирковые номера обычно куда безопаснее.

Я закатила глаза, но улыбка все равно дернулась в уголке рта. Черт, с ним даже злиться становилось труднее, когда он позволял себе такой редкий, почти сухой юмор. И именно в этот момент я вдруг поняла, что он гордился мной. Не вслух, не нежно, не так, как гордятся близкими. По-своему — жестко, сдержанно, с мужской оценкой боевой эффективности. Это было странно приятно. Настолько странно, что я немедленно захотела сказать что-нибудь гадкое, лишь бы не дать этому ощущению расползтись внутри слишком уютно.

— Если ты сейчас еще и похвалишь меня, я решу, что у тебя температура, — сказала я.

— Не дождешься, жена. Но, возможно, вечером я даже не доведу тебя до бешенства.

— Не обещай невозможного, муж. Ты слишком дорожишь своими вредными привычками.

Он тихо усмехнулся, и это короткое, низкое звучание почему-то ударило мне прямо под ребра. Господи, как же неудобно, что из всех мужчин мира меня тянет именно к этому самодовольному катастрофически опасному типу. И как же подозрительно приятно, что его, похоже, тянет ко мне не меньше.

Глава 14. Демид

Глава 14. Демид

После переговоров я впервые за долгое время поймал себя на редком для меня ощущении — чистом, почти животном удовольствии от того, как женщина рядом бьет противника его же оружием. Мирослава не просто выдержала раунд. Она вошла в него как раздраженная наследница, а вышла как человек, которого теперь будут учитывать всерьез. Не из вежливости. Из необходимости. Для совета директоров это был неприятный сюрприз, для меня — подтверждение того, что Савелий не ошибся в главном. Его дочь действительно способна учиться на ходу, не теряя зубов. Проблема лишь в том, что чем ярче она раскрывалась в деле, тем сильнее меня тянуло уже не только к ее телу. А это значительно хуже. Желание можно загнать в жесткие рамки. Уважение, интерес и восхищение — уже нет. Они пролезают глубже и начинают действовать тише. Как медленный яд, от которого сначала просто сложно отвести взгляд, а потом оказывается, что поздно отводить.

После обеда у нас была встреча с представителями банка, и я намеренно взял Мирославу с собой, хотя формально мог бы справиться один. Во-первых, ей нужно было видеть, как решаются подобные вопросы не на бумаге, а лицом к лицу. Во-вторых, я хотел проверить, как она поведет себя на территории, где привычные ей словесные пикировки могут не помочь. Мы приехали в стеклянное здание на набережной, прошли через охрану и поднялись в переговорный блок, где воздух всегда пахнет одинаково: дорогим кофе, полировкой мебели и трусостью людей, которые выдают ее за прагматизм. Представитель банка оказался скользким типом лет сорока пяти, с идеально вежливой улыбкой и тем взглядом, которым некоторые мужчины почему-то позволяют себе смотреть на красивых женщин в деловой среде. Не откровенно, не пошло, а с легким избыточным интересом, будто уже мысленно примеряют, как далеко смогут зайти, если оказаться с ней вне протокола. Меня этот взгляд взбесил мгновенно.

Мирослава, похоже, тоже заметила, но отреагировала по-своему. Она вежливо поздоровалась, заняла место за столом и включилась в разговор так, будто подобных слизких самцов съедала на завтрак. В какой-то момент банкир позволил себе слишком мягкий комплимент ее выдержке, слишком затянув паузу на слове «впечатляет». Я видел, как у Мирославы дрогнул уголок губ: она уже приготовилась разрезать его своей фирменной ехидной репликой. Но раньше, чем она успела это сделать, я положил руку на спинку ее стула и произнес, что впечатлять в нашей семье вообще опасно — потом люди слишком долго приходят в себя. Формально это было почти шуткой. Фактически — четким сигналом. Мужчина уловил его сразу. Улыбка осталась, взгляд стал суше, а дистанция — правильнее. Мирослава медленно повернула ко мне голову, и в ее глазах вспыхнуло то самое раздраженное веселье, которое я уже начинал узнавать. Ей понравилось, что я поставил хама на место, но еще больше ее забавляло, что я сделал это с собственническим оттенком. И, черт возьми, она была права: оттенок там был.

Переговоры прошли успешно, хотя и не без подводных камней. Когда мы вышли в коридор, Мирослава остановилась у окна, дожидаясь лифта, и повернулась ко мне с выражением лица человека, который только что обнаружил у противника новое слабое место. Именно такого выражения я опасался больше всего. Умная женщина, почувствовав мужской интерес, редко упускает шанс проверить его на прочность. Особенно если этот мужчина до сих пор держал себя хозяином положения. Я уже видел, как в ней запускается механизм чистого ехидного любопытства, и понимал: сейчас будет больно в самолюбие. Вопрос лишь в том, насколько больно и насколько мне понравится отвечать.

— Ты сейчас метил территорию или это у тебя новая форма делового юмора? — спросила она, складывая руки на груди.

— У тебя завышенное мнение о собственном влиянии, — ответил я.

— Неужели? А я-то думала, ты просто не любишь, когда на твое имущество смотрят слишком долго.

Я подошел ближе, не отводя взгляда. — Запомни одну вещь, Мира. Ты не имущество. И именно поэтому я не люблю, когда на тебя смотрят как на легкую добычу.

Секунда — и воздух между нами стал тяжелее. Она, кажется, не ожидала такого ответа. Ни я, ни она не произнесли ничего откровенного, но в сказанном было больше личного, чем следовало. Мирослава отвела взгляд первой, будто собиралась скрыть то, что промелькнуло в ее глазах, а потом вдруг усмехнулась. Спасительная реакция. Юмор вообще часто служит прекрасной маскировкой для вещей, которые лучше пока не трогать голыми руками.

— Надо же, Коршунов, ты, выходит, еще и благородный?

— Не обольщайся. Я просто жадный.

— До чего?

— До своих решений.

Ее смех прозвучал коротко и тихо, но этого хватило, чтобы я сам едва заметно расслабил челюсть. Смеющаяся Мирослава действовала не лучше ее злости. Даже хуже, если честно. Потому что в смехе из нее на секунду исчезала броня, и тогда особенно отчетливо видно, какая она молодая, живая и чертовски притягательная. Я вдруг остро представил, как она могла бы смеяться, стоя не напротив меня в коридоре банка, а гораздо ближе, почти у самых губ. Мысль была настолько не ко времени, что пришлось мысленно выругаться.

Вечером, когда мы вернулись домой, я застал ее в гостиной в компании Киры Мельник, нашей острой на язык PR-директрисы. Они обсуждали стратегию публичного выхода после брака, но едва я вошел, обе замолчали. У Киры на лице мелькнула очень понятная женская усмешка. Эта чертовка умела считывать людей слишком быстро, а потому была опасна не только для прессы, но и для личного комфорта. Она попрощалась с Мирославой и, проходя мимо меня, как бы между делом заметила, что наша молодая жена выглядит куда опаснее для рынка, чем все негативные публикации конкурентов. Я ответил, что рынку давно пора привыкать к сильным женщинам. А вот себе ничего не ответил, хотя мысль крутилась простая и неудобная: привыкать мне уже поздно. Я уже втянулся. Вопрос лишь в том, как далеко позволю себе зайти.

Глава 15. Мирослава

Глава 15. Мирослава

Если бы дьявол работал в ивент-индустрии, он наверняка придумал бы именно такой вечер: закрытый благотворительный прием, обязательные улыбки, флэш-камеры, шелк, бриллианты, акулы бизнеса в смокингах и я — свежезамужняя наследница, которая должна выглядеть так, будто все происходящее под полным контролем. На деле под контролем у меня было только выражение лица и степень яда в репликах. Все остальное слишком напоминало игру на публику, а я не любила играть по чужим правилам. С другой стороны, если уж судьба и мой покойный отец решили устроить из моей жизни дорогое реалити-шоу, стоило хотя бы выглядеть в нем безупречно. Я стояла перед зеркалом в черном платье, которое облегало фигуру ровно настолько, чтобы раздражать ханжей и радовать мой собственный вкус, и застегивала серьги, когда в дверь постучали. Не нужно было гадать, кто это. Только один человек в этом доме умел стучать так, будто и без того давно уже вошел в твое пространство.

Демид остановился на пороге и несколько секунд молчал. Я подняла на него глаза через зеркало и внезапно поняла, что выбрала слишком хорошее платье. На его лице почти ничего не изменилось, но взгляд стал таким тяжелым и откровенно мужским, что у меня под лопатками прокатилась медленная горячая волна. Он был в черном смокинге, идеально собранный, опасно красивый и настолько неуместно притягательный, что хотелось немедленно испортить момент какой-нибудь гадостью. Желательно остроумной. Особенно потому, что этот мерзавец даже не пытался скрыть: увиденное его задело. Не как мужа на публике. Как мужчину. И от этого мне одновременно хотелось самодовольно расправить плечи и сбежать из комнаты подальше от его взгляда, пока мое тело окончательно не решило, что мы уже не играем.

— Если ты так смотришь на меня, чтобы я споткнулась еще до выхода, у тебя почти получилось, — сказала я, разворачиваясь к нему.

— Я просто думаю, сколько инфарктов ты устроишь за вечер, — ответил он.

— Ревнуешь?

— Планирую расходы на похороны тех, кто слишком долго будет пялиться.

Я фыркнула, но сердце все равно ударило сильнее. Господи, ну почему этот человек даже шутит так, будто обещает и угрозу, и поцелуй одновременно. Демид подошел ближе, взял с туалетного столика маленький клатч и протянул мне. Наши пальцы на секунду соприкоснулись, и этого короткого контакта хватило, чтобы воздух в комнате стал опасно густым. Я видела, как он это почувствовал. Он тоже видел, что почувствовала я. И никто из нас, конечно, не собирался признавать вслух, что пара сантиметров между ладонями действуют на нас хуже прямого прикосновения.

В машине мы обсуждали план вечера, распределение контактов и то, кому из спонсоров стоит уделить больше внимания. Я старалась держаться в рабочем режиме, но рядом с ним это становилось все сложнее. Смокинг ему, кажется, шили не на человека, а на мужское преступление против женской нервной системы. Он сидел расслабленно, говорил по делу и иногда мельком смотрел на меня так, что у меня в голове путались не только светские фамилии, но и собственное имя. Видимо, в какой-то момент я слишком явно зависла на его профиле, потому что уголок его рта едва заметно дрогнул. Самодовольный хищник. Я немедленно отвернулась к окну и мысленно пообещала себе, что не доставлю ему удовольствия увидеть меня окончательно растаявшей. Пусть сначала сам помучается.

Прием оказался именно таким, как я ожидала: дорогим, утомительным и переполненным людьми, которые улыбаются глазами реже, чем своими ювелирами. Но в одном была своя прелесть — роль жены Коршунова работала на публику почти безотказно. Мужчины смотрели на меня с интересом, женщины — с тонким любопытством, а пресса уже наверняка строила конспирологические версии нашего поспешного брака. Я держала спину прямой, улыбку дозированной и руку Демида на талии как нечто само собой разумеющееся. Вот только тело, предательски, вовсе не считало это обычным. Его ладонь лежала чуть ниже лопаток уверенно, горячо, собственнически ровно настолько, чтобы никто не назвал жест слишком интимным, но я ощущала его кожей весь вечер. Иногда он наклонялся ко мне, чтобы что-то сказать, и тогда меня накрывало знакомым раздражающе-сладким током. Если он делает это нарочно, я его однажды укушу. Если не нарочно — тем более.

На середине вечера к нам подошел Лев Арденский — человек, о котором я уже слышала достаточно, чтобы не обманываться его дорогой улыбкой. Конкурент, инвестор, хищник другого типа: не такой жесткий снаружи, как Демид, но, возможно, даже опаснее внутри. Он поцеловал мне руку чуть дольше допустимого и отпустил комплимент, от которого меня едва не передернуло. Все было в рамках приличий, но тон у него был такой, будто он уже решил, что знает, как со мной разговаривать. Я еще только открыла рот, чтобы поставить его на место красиво, когда почувствовала, как ладонь Демида на моей талии слегка сместилась, притягивая меня ближе к себе. Не грубо. Не театрально. Но так, что вопрос о дистанции закрылся мгновенно.

— Лев Сергеевич, — произнес Демид почти дружелюбно, — рад, что вы наконец научились здороваться с чужими женами, не задерживаясь на вступительной части.

Улыбка Арденского стала тоньше. — Ваша жена слишком заметна, чтобы не задержаться.

— Это ваша проблема, не наша, — отрезал Демид.

Я стояла между ними, ощущая мужское напряжение почти как электричество, и внезапно поняла, что меня это не пугает. Наоборот. В глубине души что-то горячее, женское, совершенно неполиткорректное довольно мурлыкнуло. Ревность Демида была не мягкой, не смешной, не картинной. Она была темной, хищной и почти неприлично мужской. И, к стыду своему, мне это нравилось. Настолько, что, когда Арденский отошел, я не удержалась.

— Не знала, что ты умеешь так красиво рычать, — шепнула я ему.

Он склонился к моему уху, и от близости у меня мгновенно подогнулись колени где-то внутри, не снаружи. — А я не знал, что тебе это понравится, жена.

Я повернула к нему лицо слишком резко и встретилась с таким взглядом, что на секунду забыла, где мы вообще находимся. Нет, этот вечер точно придумал дьявол. Причем с отличным вкусом.

Глава 16. Демид

Глава 16. Демид

Я знал, что выводить Мирославу в свет после столь скорого брака — решение одновременно полезное и рискованное. Полезное, потому что рынку нужно было показать ясный сигнал: защитный контур активирован, наследница не сломалась, рядом с ней не вакуум, а очень конкретный муж с очень конкретной репутацией. Рискованное, потому что публику всегда тянет проверить чужие границы, особенно если в центре внимания молодая красивая женщина и мужчина, который явно не похож на счастливого молодожена из рекламы банковских вкладов. Они смотрели на нас как на историю, которую хочется разобрать на составляющие: где правда, где сделка, где слабость, где химия. Если бы кто-нибудь спросил меня прямо, я бы ответил, что сделка и химия друг другу не мешают. Просто в нашем случае эта химия уже начинала напоминать взрывоопасное вещество без маркировки.

После сцены с Арденским я держал себя на коротком поводке, хотя желание вывести Мирославу из зала и запереть где-нибудь подальше от чужих глаз становилось все менее абстрактным. Не потому, что я не доверял ей. Проблема была в другом: я слишком остро реагировал на то, как на нее смотрят другие мужчины. Не просто с интересом. С предвкушением. Будто ее острый язык, громкая фамилия и черное платье — это приглашение на конкурс самоубийц. И ладно бы только Арденский. Один молодой политтехнолог, крутившийся возле организаторов, тоже позволил себе на нее задержаться дольше положенного. Потом какой-то сын нефтяника явно пытался поймать ее взгляд через весь зал. Все это в обычной ситуации прошло бы мимо меня как фоновый шум. Сейчас же каждый такой взгляд воспринимался почти как личная провокация. Я давно не испытывал такой примитивной, иррациональной мужской реакции. И если честно, это бесило меня не меньше, чем возбуждало.

Мирослава, конечно, заметила. Ей вообще не нужно было много времени, чтобы вычислить мой внутренний сбой и начать ходить по нему тонкими каблуками. В какой-то момент, когда мы остановились у барной стойки взять воду, она наклонилась ко мне с невинным лицом и спросила, не нужен ли мне список всех присутствующих мужчин, чтобы я мог заранее составить график собственнических припадков. Я посмотрел на нее и понял, что хочу одновременно засмеяться, встряхнуть ее как следует и впиться ртом в эту ехидную улыбку, пока она не скажет еще что-нибудь столь же убийственное. Вместо этого я спокойно ответил, что график не нужен — я и без него прекрасно вижу, кого стоит сразу хоронить без отпевания. Она фыркнула, а потом, чертова провокаторша, положила ладонь мне на предплечье, будто это был просто супружеский жест для публики. Формально — да. Фактически мой организм воспринял это как атаку.

Я накрыл ее пальцы своей рукой и чуть сжал. Легко, но достаточно, чтобы она подняла на меня глаза. В них плескалось то самое лукавое пламя, которое уже слишком хорошо умело меня поджигать. Если бы мы были одни, я бы, возможно, сказал что-нибудь куда менее приличное. Но вокруг кружили люди, вспыхивали камеры, звенели бокалы, а потому пришлось ограничиться взглядом и тихой фразой о том, что жене опасно трогать меня без предупреждения. Мирослава едва заметно улыбнулась и шепнула, что тогда мужу опасно смотреть на жену так, будто он сейчас забудет о хорошем воспитании. Я и забыл бы, если бы не десятки свидетелей. Черт знает, как этой женщине удается сочетать язвительность, ум и такую почти преступную естественность в роли моего искушения. Даже когда она издевается надо мной, выглядит так, будто создана специально для того, чтобы ломать мне выдержку.

Проблема усугубилась позже, когда организаторы решили сделать совместную фотосессию для партнеров вечера. Нас поставили ближе к центру, как одну из самых обсуждаемых пар месяца, и Мирослава, конечно, моментально превратила формальность в издевательски красивое выступление. Она встала рядом, положила ладонь мне на грудь и подняла на меня лицо с такой безупречной полуулыбкой, что фотографы едва не захлебнулись от восторга.

Любой со стороны сказал бы, что мы идеально подходим друг другу: темный хищный муж, светлоглазая дерзкая жена, оба слишком красивые, слишком собранные и слишком опасные, чтобы быть случайной парой. Для публики это был почти подарок. Для меня — испытание на самоконтроль, потому что ладонь Мирославы на моей груди лежала слишком естественно, а ее взгляд снизу вверх был слишком хорошо сыгран, чтобы не начать выглядеть правдой. Я положил руку ей на талию, как и требовал кадр, но пальцы сомкнулись чуть крепче, чем следовало. Не для фотографов. Для себя. Мирослава это почувствовала мгновенно. Ее ресницы дрогнули, а потом она чуть заметно вскинула подбородок, будто молча бросала: «Ну давай, покажи, насколько ты у нас выдержанный». Провокаторша. Изощренная, ехидная, чертовски красивая провокаторша.

— Вы смотритесь потрясающе, — восторженно сказала фотограф, попросив нас стать еще ближе. — Чуть-чуть, буквально на полшага. Да, идеально.

— Она сейчас нарочно наслаждается, — тихо проговорила Мирослава, не двигая губами.

— Кто именно?

— Эта женщина. И половина зала. У них коллективный экстаз от нашей красивой катастрофы.

Я едва удержал улыбку. — Не только у них.

Она подняла на меня глаза, и в следующую секунду между нами проскользнуло то самое опасное молчание, которое в последнее время случалось все чаще. Без слов, без касаний сверх допустимого, но с таким плотным током, что казалось, воздух вокруг нас вот-вот задымится. Фотограф что-то еще командовала, щелкали камеры, кто-то смеялся в стороне, а я смотрел на Мирославу и понимал: еще немного — и игра на публику начнет отзываться слишком реальными последствиями. Отвести взгляд первым означало признать слабость. Оставаться так — проверять, у кого раньше сдаст тело. Судя по тому, как углубилось ее дыхание, не только у меня были проблемы с самоконтролем.

Когда фотосессия наконец закончилась, я почти насильно увел ее с центра зала к боковой галерее, где было тише и меньше лишних глаз. Формально — чтобы дать ей передохнуть от прессы. Фактически — чтобы самому перестать улыбаться как цивилизованный человек и вернуть голову на место. Галерея выходила высокими окнами на ночной город, в нишах горели бра, а музыка из основного зала доносилась приглушенно, будто из другой жизни. Мирослава остановилась у перил, повернулась ко мне и сложила руки на груди. В черном платье, со вспыхнувшими глазами и этой своей язвительной полуулыбкой она выглядела как роскошная неприятность, за которую мужчина с дурной головой готов драться, даже если она сама же эту драку и устроит.

— Что, Коршунов, не выдержал собственного образа идеального мужа? — спросила она.

— Не льсти себе, жена. Я всего лишь спасаю гостей от твоего разрушительного обаяния.

— Слишком поздно. Судя по тому, как ты скрипел зубами из-за Арденского, спасать уже надо не гостей.

Я подошел ближе. — Ты специально это делаешь?

— Что именно?

— Проверяешь, насколько меня можно дожать.

Она усмехнулась. — А ты специально делаешь вид, будто я одна играю в эту игру?

Честный удар. И именно в этом была ее опасность: Мирослава редко промахивалась, когда дело касалось моих слабых мест. Я остановился почти вплотную, оставляя ей последний шаг для отступления. Она не сделала его, конечно. Лишь чуть сильнее вцепилась пальцами в локти, будто держала не позу, а саму себя. Я видел, как в ее зрачках уже плавится вызов, как под тонкой кожей у шеи быстро бьется пульс, и понимал, что сам выгляжу не лучше. Страсть, злость и ирония — ужасное сочетание. Особенно когда рядом женщина, которая умеет превращать каждую колкость в прелюдию к срыву.

— Ты мне нравишься такой, — сказал я тише, чем собирался.

— Какой? Несносной?

— Опасной.

Она замерла ровно на долю секунды, но этого хватило. Потом вскинула брови и попыталась снова спрятаться за своей фирменной насмешкой. — Боже, Демид, да ты, оказывается, умеешь делать комплименты. Запишу дату.

— Не ерничай.

— А если мне нравится?

— Мне тоже много чего нравится.

Эти слова повисли между нами слишком откровенно, чтобы делать вид, будто мы оба не поняли их второго смысла. Мирослава прикусила внутреннюю сторону щеки — я заметил это слишком ясно — и отвела взгляд в сторону окна. Не капитуляция. Передышка. Я бы и сам с удовольствием сделал шаг назад, дал нам обоим воздух и вернул разговор в безопасные рамки. Но проблема в том, что безопасные рамки давно закончились. Мы слишком долго ходили вокруг, слишком часто оказывались на расстоянии вдоха и слишком настойчиво делали вид, что все это случайный побочный эффект стресса. Ложь начала раздражать меня почти так же сильно, как собственное желание.

Она повернулась обратно, и именно в этот момент из зала донеслась громкая музыкальная перебивка — начались танцы. Несколько пар уже двигались в центральной части, кто-то из организаторов смеялся, приглашая гостей присоединиться. Мирослава бросила короткий взгляд в сторону света и музыки, потом снова на меня. В серых глазах вспыхнуло нечто отчаянно веселое и очень плохое для моего самообладания.

— Только не говори, что сейчас пригласишь меня танцевать, — сказала она. — Я не переживу такой уровень лицемерия.

— Почему лицемерия? — спросил я.

— Потому что ты двигаешься, как человек, который рожден не для танцев, а для захвата территорий.

Я все-таки усмехнулся. — Удивишься, жена.

— Даже интересно, чем именно.

— Иди сюда.

— Это не приглашение.

— Это экономия времени.

Она закатила глаза так выразительно, что я едва не рассмеялся в голос, но все же протянула руку. Точнее, сделала вид, будто подает руку исключительно из желания доказать мне очередную мою неправоту. Я переплел наши пальцы и повел ее обратно в зал. Мирослава шла рядом с видом женщины, которая только что добровольно согласилась на крайне сомнительный эксперимент. И, честно говоря, так оно и было.

Музыка оказалась медленнее и интимнее, чем хотелось бы для моей душевной безопасности. Я положил ладонь ей на талию, притягивая ближе, чем это требовалось приличиями, а она устроила руку на моем плече, не отрывая от меня прищуренного внимательного взгляда. Первые несколько движений мы оба скорее проверяли друг друга, чем действительно танцевали. Потом тело само поймало ритм, и все стало еще хуже. Потому что Мирослава идеально вписывалась в меня. Не только по росту, не только по шагу — по какой-то совершенно неправильной внутренней логике. Ее близость перестала быть случайностью и превратилась в ощущение, что так опасно удобно, что хочется либо немедленно прекратить, либо никогда уже не отпускать. Судя по тому, как медленно она выдохнула и как пальцы на моем плече едва заметно сжались, эта мысль посетила не только меня.

— Ну надо же, — прошептала она. — Ты правда умеешь танцевать.

— Разочарована?

— Немного. Я надеялась увидеть у олигархического хищника хотя бы один недостаток.

— Их у меня много. Просто не все так быстро тебе показывают.

— Звучит как обещание.

— Смотря чего ты ждешь.

Она посмотрела на меня снизу вверх, и в глазах у нее было столько искрящейся дерзости, что я почти физически почувствовал, как трещит моя выдержка. На очередном повороте ее бедро скользнуло слишком близко, платье едва уловимо шуршало, дыхание касалось моей шеи. Все это было совершенно недопустимо для мужчины, который еще недавно убеждал себя, что сумеет держать дистанцию. Но сейчас дистанции не осталось вовсе. Только музыка, тело женщины в моих руках и понимание, что еще пара таких минут — и я начну забывать, почему вообще должен останавливаться.

Когда композиция закончилась, Мирослава не отстранилась сразу. И я тоже. Мы замерли на последнем движении, слишком близко, слишком тихо, слишком явно забыв о том, что вокруг по-прежнему люди. Ее губы были в нескольких сантиметрах от моих, взгляд — уже без привычной насмешки, только с настороженным жаром, который я ощущал кожей. Я мог поцеловать ее в эту секунду. Абсолютно точно мог. И, скорее всего, она не оттолкнула бы. Но тогда точка невозврата была бы пройдена здесь, среди чужих глаз и музыки, как часть красивой публичной картинки. А я не собирался брать ее первый настоящий срыв как элемент светской программы.

Я отпустил ее медленно, почти болезненно для самого себя. Мирослава моргнула, будто возвращаясь из слишком плотной тишины, и тут же спрятала все за кривой усмешкой. Умница. Я и сам сделал бы так же.

— Видишь, — сказала она, — даже танец с тобой оказался подозрительно приличным. Я начинаю скучать.

— Не переживай. Ты еще не знаешь, как я умею портить тебе нервы.

— О, это я уже оценила в полном объеме.

— Нет, жена. Пока только демонстрационную версию.

Ее глаза вспыхнули. Она открыла рот, собираясь ответить чем-то особенно едким, но в этот момент рядом материализовалась Кира с восторженным выражением лица и сообщила, что если мы немедленно не прекратим смотреть друг на друга как герои кассовой катастрофы, пресса завтра сойдет с ума окончательно. Мирослава тихо фыркнула, я сухо поблагодарил Киру за профессиональную наблюдательность, и момент был потерян. Формально — к лучшему. По факту — я еще долго чувствовал на ладонях память о ее талии и слишком ясно понимал: сегодняшний вечер закончился без поцелуя только потому, что я его остановил. В следующий раз такой уверенности у меня может не быть.

Глава 17. Мирослава

Глава 17. Мирослава

После приема я думала, что дома мы разойдемся по своим комнатам и каждый будет приходить в себя в одиночку. Это был бы разумный, взрослый и безопасный сценарий. Следовательно, в нашей жизни он не мог сработать. Дом встретил нас ночной тишиной, мягким светом в холле и тем особым ощущением, которое бывает после слишком насыщенного вечера: будто стены еще хранят на себе чужие взгляды, музыку и недоговоренные фразы. Я сняла туфли прямо у лестницы, потому что ноги гудели, и собиралась быстро ускользнуть наверх, но Демид, конечно, оказался быстрее. Он стоял в нескольких шагах, ослабляя галстук, и выглядел так, что моя нервная система дружно попросила не делать резких движений. Слишком расслабленный для безопасного мужчины. Слишком собранный для равнодушного.

— Ты сегодня был на редкость терпим, — сказала я, надеясь, что обычная пикировка спасет ситуацию от лишней честности.

— А ты на редкость невыносима, — отозвался он.

— Значит, вечер прошел успешно.

— Смотря по чьим критериям.

Я подняла на него взгляд и тут же пожалела. В темном холле, без публики, без музыки, без необходимости держать лицо для чужих, его глаза казались еще темнее. И смотрел он уже не как на партнершу по кризисному браку и даже не как на женщину, с которой приятно пикироваться. Там было что-то гораздо прямее. Опаснее. Мужское до неприличия. Я почувствовала, как внутри все настораживается, а потом, вместо того чтобы отойти, зачем-то задержалась на месте. Прекрасное решение, Мирослава. Гениальное.

— Что? — спросила я, хотя прекрасно знала, что лучше не спрашивать.

— Ничего.

— Ты слишком долго молчишь для «ничего».

— А ты слишком хорошо выглядела сегодня, чтобы я быстро это забыл.

Слова ударили так неожиданно, что я на секунду просто уставилась на него. Демид почти никогда не говорил прямо. Дразнил, предупреждал, давил, отступал, но не выдавал комплименты в лоб. А тут вдруг — без прикрытия, спокойно и так, будто это не признание, а констатация факта. У меня даже язык не сразу нашелся. И, как всегда в моменты, когда становилось слишком горячо, пришел на помощь юмор.

— Осторожнее, Коршунов. Еще пара таких фраз, и я решу, что тебе нравится быть моим мужем.

— Мне не нравится, — сказал он, делая шаг ближе. — Мне уже опасно нравится слишком многое, что с этим связано.

У меня пересохло во рту. Мы стояли в холле одни, слишком близко к лестнице, слишком близко к ночи, слишком близко друг к другу. Я видела, как у него подрагивает жилка на шее, как медленно опускается на место ослабленный галстук, как тяжелеет взгляд. И впервые за все время мне стало ясно: если сейчас что-то случится, это уже не будет игрой в дразнилки. Это будет честный срыв двух людей, которые слишком долго ходили по краю. Страшно? Да. Хотелось ли мне отступить? Нет. Вот в чем была главная проблема.

Я сделала самую глупую вещь из возможных — не ушла. Более того, сама подошла ближе, сокращая последние сантиметры. Не из покорности, не из женской слабости, а из чистого упрямства. Если и падать, то не пятясь. Если и гореть, то глядя в лицо огню. Демид медленно поднял руку, будто давая мне время передумать, и коснулся пальцами выбившейся пряди у виска. Только убрал ее за ухо. Ничего больше. От этого невинного жеста по мне прошла такая мощная дрожь, что пришлось вцепиться ногтями в собственную ладонь, чтобы не выдать себя голосом. Он заметил, конечно. Этот мужчина замечал все, что касалось меня, и именно поэтому рядом с ним так трудно было притворяться железной.

— Скажи мне отойти, — тихо произнес он.

— А ты послушаешься?

— Не уверен.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Из вежливости.

Я нервно усмехнулась. — У тебя очень специфическое понимание вежливости.

— Зато честное.

Его пальцы задержались у моей скулы на долю секунды дольше, чем требовала вежливость любого государства мира. Я подняла голову, и наши лица оказались совсем близко. Настолько, что я уже ощущала его дыхание на губах. Мир сузился до этой точки. До теплой ладони у моего лица. До моей собственной руки, которая почему-то легла ему на грудь, будто искала опору. До сердца, которое колотилось у нас обоих уже без всякого стыда. В последний миг я еще могла отвернуться. Он — тоже. Никто не отвернулся.

Первый поцелуй оказался совсем не таким, как его рисует воображение в безопасные часы. Не мягким, не нежным, не «наконец-то». Он был как удар спички о коробок — резкий, горячий, почти сердитый от того, как долго мы оба это сдерживали. Демид поцеловал меня так, будто давно знал вкус моей дерзости и только сейчас получил право проверить его на самом деле. Я ответила мгновенно, без правильных пауз и женских церемоний. Наверное, потому что тоже слишком долго была натянута до предела. Его ладонь соскользнула с моей щеки к затылку, удерживая крепче, а вторая легла на талию, притягивая ближе. Я чувствовала все сразу: жар его тела, силу, напряжение, собственное безобразно честное желание, которое наконец получило выход. И, как ни странно, именно в эту секунду мне стало легче. Как будто бесконечная война между разумом и телом ненадолго закончилась перемирием на очень опасных условиях.

Когда он оторвался, мы оба дышали так, словно только что выбрались из глубокой воды. Я не сразу открыла глаза. Слишком страшно было увидеть в его лице что-то, что вернет меня в реальность раньше времени. Но когда все же посмотрела, поняла: вернуться уже не получится. Взгляд Демида был темным, голодным и таким же ошарашенно-честным, как, наверное, мой собственный. Будто он тоже не ожидал, что между нами рванет именно так. И это почему-то дало мне смелость на привычную защиту.

— Ну что, — прошептала я, — теперь хоть не будешь делать вид, что просто оцениваешь риски?

Его губы дрогнули в короткой опасной улыбке. — Нет, жена. Теперь я оцениваю масштаб катастрофы.

— Поздравляю. Ты в эпицентре.

— Ты тоже.

Я почти рассмеялась, хотя колени дрожали совершенно не от веселья. Поцелуй уже случился, мир не рухнул, но стал куда сложнее. Потому что теперь мы оба точно знали, что это не только игра. И не только брак на бумаге. Это была настоящая химия. Без права на невинность и без гарантии, что мы сможем остановиться там, где еще не слишком поздно.

Глава 18. Демид

Глава 18. Демид

Я ушел в свою спальню только через десять минут после того, как отпустил Мирославу. Не потому, что мне вдруг понадобилась дистанция для приличия. Просто если бы остался рядом хотя бы еще минуту, одним поцелуем дело точно не ограничилось бы. А это уже был бы не срыв, а полноценный обвал всех тех хрупких перегородок, которые я еще пытался удерживать. Я стоял у окна в темноте, расстегнув ворот рубашки, и чувствовал на губах ее вкус так отчетливо, будто Мирослава все еще была вплотную ко мне. Глупо было притворяться, что я шокирован. Шок возникает, когда не ждешь. Я ждал. С того самого момента, как впервые увидел ее в аэропорту и понял, что девочка из прошлого исчезла, а на ее месте появилась женщина, от которой слишком легко потерять привычную холодную голову. Нет, удивило меня другое: насколько это оказалось сильнее, чем я предполагал. Не просто желание. Не просто удачно сложившаяся химия двух упрямцев. В этом поцелуе было слишком много накопленного напряжения, слишком много голода и слишком мало фальши. А значит, отступить к чисто фиктивному сценарию уже не получится.

Я налил себе воды, сделал несколько глотков и все равно не смог вытолкнуть из головы картину последних секунд в холле. Как она сама подошла ближе. Как дрожала под моей рукой, стараясь при этом смотреть так, будто до сих пор держит партию под контролем. Как ответила на поцелуй без тени робости, резко, дерзко, почти вызывающе. Черт возьми, эта женщина умела доводить меня до грани уже одними взглядами, а теперь еще и официально получила доступ к самым опасным моим реакциям. В любой другой ситуации я бы уже давно либо взял то, чего хочу, либо оборвал историю на корню. Но с Мирославой так не работало. Она не была ни случайной любовницей, ни заведомо безопасным увлечением. Она была дочерью Савелия, моей формальной женой, наследницей корпоративной войны и, что хуже всего, человеком, которого я уже начал уважать слишком глубоко. Добавить сюда желание — и получается смесь, от которой взрываются куда более крепкие мужчины, чем я.

Наутро я спустился вниз раньше обычного, надеясь получить хотя бы полчаса на рабочие сводки до того, как столкнусь с ней лицом к лицу. Не вышло. Мирослава вошла в столовую почти сразу за мной — в светлой рубашке, узких брюках и с тем самым выражением лица, которое женщины надевают, когда не собираются показывать, что всю ночь думали о том же, о чем и ты. Выглядела она при этом убийственно хорошо. Слишком свежо для человека, который вчера чуть не расплавил мне выдержку в руках. Я поднял взгляд от телефона, и между нами сразу повисло то новое молчание, которое появляется только после первого настоящего поцелуя. До него люди еще могут делать вид, что напряжение им мерещится. После — уже нет. Оно становится фактом. Таким же очевидным, как кольцо на пальце или злость, смешанная с влечением.

— Доброе утро, муж, — сказала она с таким невозмутимым лицом, будто ночью мы просто обсуждали тарифы на электричество.

— Доброе утро, жена, — отозвался я. — Надеюсь, ты выспалась лучше, чем я.

— Сложно сказать. У меня были отвлекающие факторы.

— У меня тоже.

Ее губы дрогнули. Не улыбка, нет. Скорее осторожный намек на нее. Мирослава налила себе кофе, села напротив и на секунду позволила себе задержать на мне взгляд чуть дольше обычного. Этого хватило, чтобы внутри снова неприятно приятно качнуло. Я поймал себя на совершенно диком желании повторить вчерашнее немедленно, прямо здесь, несмотря на стол, утро и здравый смысл. Плохой знак. Очень плохой. Еще хуже было то, что, судя по легкой паузе в ее движениях, похожая мысль посетила не только меня.

Спасением, как ни иронично, стала работа. Глеб прислал срочную сводку: один из людей Арденского засветился в цепочке контактов с пропавшим заместителем Савелия. Это не было прямым доказательством причастности, но уже давало повод начинать более жесткий контрудар. Я быстро переключился в рабочий режим, объяснил Мирославе суть и заметил, как мгновенно меняется ее лицо. От ночного жара почти ничего не осталось. Передо мной снова сидела собранная наследница, готовая вцепиться в горло любому, кто считает ее слабым звеном. И вот тогда я окончательно понял, во что именно вляпался. Меня тянуло к ней не вопреки этой стальной собранности, а вместе с ней. Целиком. Со злостью, с гордостью, с неуместным юмором, с желанием спорить и сжигать меня взглядом, а потом целоваться так, будто сама удивлена не меньше.

Когда завтрак закончился и мы поднялись в кабинет для разбора новой информации, Мирослава остановилась у двери, дождалась, пока я подойду ближе, и тихо произнесла:

— На всякий случай уточню, чтобы у тебя не возникло иллюзий. Один поцелуй не делает тебя победителем.

Я посмотрел на нее и медленно оперся ладонью о дверной косяк рядом с ее плечом. Старая привычка. Опасная дистанция. Ее любимый повод злиться.

— А кто сказал, что я считаю это победой? — спросил я.

— Тогда что это было?

— Ошибка, — сказал я и увидел, как в ее глазах мгновенно вспыхнул холод. Сделал паузу и добавил: — С точки зрения разума.

Тепло вернулось так же быстро, как исчезло. Мирослава тихо фыркнула, закатила глаза и покачала головой.

— Ненавижу, когда ты умничаешь в самый опасный момент.

— Взаимно. Особенно когда ты целуешься лучше, чем следовало бы для моего спокойствия.

Она замерла, потом медленно усмехнулась. — Бедный ты человек, Коршунов. Какая тяжелая у тебя судьба.

— Еще тяжелее она станет, если ты продолжишь так на меня смотреть.

— Не обольщайся. Я просто оцениваю масштаб катастрофы.

— И каковы выводы?

Она шагнула ближе, почти касаясь меня плечом, подняла глаза и тихо сказала:

— Мы оба уже горим. Вопрос только в том, кто первым это признает.

После чего обошла меня и вошла в кабинет, оставив меня на секунду в коридоре с очень простым пониманием: второй блок действительно закончился. И началось нечто значительно хуже для моего самоконтроля. Потому что теперь у нас был не только фиктивный брак, не только война за холдинг и не только опасное влечение. Теперь у нас был первый поцелуй — а значит, и официальное право хотеть продолжения, даже если разум орет, что мы оба идиоты.

Глава 19. Мирослава

Глава 19. Мирослава

Если бы мне кто-то сказал, что после поцелуя с Демидом самой мучительной частью утра окажется не смущение, не злость и не желание немедленно повторить ошибку, а вскрытие отцовского архива, я бы не поверила. Но именно так и произошло. К полудню мы с Верой Соколовой сидели в старом кабинете Савелия Воронецкого, который после его смерти превратили в закрытую зону для семьи и узкого круга доверенных лиц. Здесь по-прежнему пахло тем же деревом, бумагой и холодной собранностью, которой отец заражал все вокруг. На столе лежали два сейф-пакета, папка с пометкой «лично для Мирославы» и маленькая флешка, на которой, по словам Веры, хранились копии тех материалов, которые Савелий не рискнул доверить даже корпоративному контуру. У меня с самого утра было ощущение, что я иду не к документам, а к очередной форме предательства. Наверное, потому что отец никогда не умел просто говорить. Он всегда предпочитал оставлять после себя схемы, инструкции и условия, будто жизнь — это шахматная доска, где дочери тоже полагается двигаться по заранее утвержденной траектории.

Вера работала спокойно, точно и без лишней драматизации. Я за это ей даже была благодарна. Если бы кто-то начал сочувственно мяться, подбирать формулировки и утешать меня фразами о том, как «сложно бывает сильным людям», я бы, вероятно, вышвырнула человека за дверь. Вместо этого она просто вскрыла первый пакет, разложила бумаги и сообщила, что часть материалов касается не бизнеса напрямую, а семейных обстоятельств, которые Савелий считал принципиально важными на случай своей смерти. Фраза прозвучала сухо, но меня уже кольнуло под ребрами. Я не любила сюрпризы от мертвых. Особенно от мертвых родственников, которые при жизни умели лучше контролировать, чем любить. Первые страницы оказались копиями старых договоров, трастовых распоряжений и нотариальных подтверждений по активам. Потом пошли распечатки переписки, фото, банковские выписки, и очень быстро стало ясно: отец готовил не просто юридическую защиту. Он собирал досье на человека из собственной семьи.

Этим человеком оказалась его вторая жена, Инесса. Формально — моя мачеха, хотя слово это никогда не ложилось мне на язык естественно. Мы и так не были близки, но до откровенной войны дело не доходило. Она всегда держалась безупречно: элегантная, тихая, корректная, умеющая исчезать из комнаты ровно в тот момент, когда в ней становилось слишком жарко. Я считала ее ледяной декорацией к жизни отца, не более. Судя по бумагам, была идиоткой. На столе лежали копии переводов на счета офшорной компании, аккуратно замаскированные под консультационные услуги, переписка с посредником, чье имя уже всплывало в нашем расследовании, и отдельная пачка фотографий, на которых Инесса входила в закрытый ресторан с тем самым Артемьевым, которого Глеб проверял как одного из каналов утечек. Не доказательство убийства, но слишком грязная картинка для случайного совпадения. Мой желудок неприятно сжался. Отец все это знал. Не все, возможно, но достаточно, чтобы следить, собирать, готовить папку. И при этом продолжал держать рядом женщину, которая могла работать против него. Или против нас обоих.

Я несколько минут просто молчала, переваривая увиденное. В таких ситуациях слезы не приходят. Сначала приходит тупое недоверие, потом злость, потом желание найти в документах ошибку, подделку, хоть какую-то лазейку, объясняющую, что все не так ужасно. Но бумаги были слишком точными, слишком методично собранными. Савелий не стал бы держать подобное в личном пакете, если бы сомневался в уровне угрозы. И тогда во мне поднялось самое мерзкое чувство из возможных — ощущение, что отец снова вел свою игру, в которой мне отводилась роль позднего читателя. Он не рассказал. Не предупредил. Не дал выбрать, что делать с женщиной, которая сидела со мной за одним столом на семейных ужинах и, возможно, уже тогда торговала кусками нашей жизни. Вместо разговора он снова оставил мне последствия и надежду, что умная девочка сама соберет себя по частям и поймет, как жить дальше.

— Есть еще, — тихо сказала Вера, протягивая мне запечатанный конверт. — Это письмо. Для вас.

Почерк отца я узнала сразу и, к собственному унижению, почувствовала, как дрогнули пальцы. В письме не было нежности, извинений или запоздалых откровений о любви, которую он плохо умел выражать. Савелий писал коротко, почти по-деловому, но между строк проступало то, от чего становилось только хуже: он признавал, что слишком долго не замечал угрозу рядом, потому что привык считать себя самым опасным человеком в любой комнате. Ошибка обошлась дорого. Он просил меня не доверять внешней мягкости Инессы, не вступать с ней в прямой конфликт без доказательной базы и, главное, доверять только тем, кого он обозначил отдельно. Среди этих имен было имя Демида. Разумеется. В конце письма отец написал фразу, от которой у меня внутри что-то болезненно надломилось: «Ты, возможно, возненавидишь меня за способ защиты, но я давно понял: тебя нельзя спасать слабыми мужчинами и пустыми обещаниями». Вот и все. Ни «прости». Ни «я люблю тебя». Только последнее хладнокровное признание, что он и после смерти продолжил решать за меня.

Когда я вышла из кабинета, мир казался еще более чужим, чем прежде. Коридор был пуст, свет слишком ярким, а в груди пульсировала смесь злости, боли и глухого унижения. Мне хотелось немедленно кого-нибудь ранить словами, просто чтобы выпустить пар. И, как назло, первым человеком, которого я увидела, был Демид. Он шел навстречу, сосредоточенный, в темной рубашке с расстегнутым воротом, и при виде моего лица тут же замедлил шаг. Именно это мгновенное изменение в нем и стало последней каплей. Потому что я знала: сейчас он посмотрит слишком внимательно, поймет слишком много и, возможно, скажет что-то правильное. А я не хотела правильного. Я хотела быть злой.

— Что? — резко спросила я, не дожидаясь его вопроса.

— Ты белая как стена, — ответил он. — Что там было?

— Очередное доказательство, что мужчины в моей жизни обожают все решать заранее. Один — в гробу, другой — при галстуке.

Я видела, как у него на мгновение темнеет взгляд. Не от обиды. От понимания, что ударила я не наугад. И все же он не отступил, а подошел ближе. Вот за это я его и ненавидела сильнее всего. За то, что он не боялся подойти в момент, когда я была готова кусаться насмерть.

Глава 20. Демид

Глава 20. Демид

Когда я увидел Мирославу после разговора с Верой, мне не понадобились слова, чтобы понять: вскрылось что-то личное. Не просто новое звено корпоративной схемы, не очередной банковский хвост или грязная связка с миноритариями. Личное всегда меняет человека иначе. У Мирославы в такие моменты взгляд становился еще прямее, но как будто стекляннее, а ирония в голосе — злее и тоньше, словно она обтачивала ее до состояния ножа. Я знал этот тип реакции. Так держатся люди, которые не хотят позволить боли ни миллиметра пространства и потому мгновенно превращают ее в оружие. Проблема в том, что оружие иногда режет и того, кто его держит. Мирослава, судя по всему, как раз подошла к этой грани. А я, как назло, слишком быстро начал реагировать на ее внутренние трещины не холодным расчетом, а почти физической потребностью закрыть их собой. Чрезвычайно неудобный инстинкт.

Я отвел ее в свой кабинет не спрашивая. Просто взял за локоть и повел, игнорируя тот яростный взгляд, который она на меня бросила. Она могла сколько угодно считать это очередной попыткой контроля, но обсуждать подобные вещи в коридоре было бы глупо. Когда дверь закрылась, Мирослава резко высвободила руку и отошла к окну, словно между нами срочно требовалось нарастить несколько лишних метров воздуха. Я не мешал. Подошел к бару, налил ей воды и поставил стакан на край стола, не навязывая. Она несколько секунд смотрела на стекло так, будто подумывала швырнуть его в меня, потом все же сделала пару глотков и наконец сказала, что документы из отцовского архива указывают на Инессу. На мачеху. На женщину, которая много лет была рядом и, возможно, сливала информацию, помогая тем, кто теперь рвет холдинг на части. В тот же момент в голове у меня сложились сразу несколько неприятных пазлов. Если Инесса действительно работала против Савелия, то у врага был доступ не просто к деловой информации. У него был доступ к ритму семьи.

— Ты знал? — спросила Мирослава, поворачиваясь ко мне.

Вопрос был задан тихо, но опаснее любого крика. Именно поэтому я ответил сразу и без маневров. С частичным подозрением на Инессу я сталкивался еще при жизни Савелия, но подтверждений тогда было недостаточно, а сам он потребовал наблюдать, не поднимая шума. Я не считал правильным врать ей сейчас даже ради смягчения удара. Мирослава выслушала, не моргнув, и очень медленно поставила стакан на стол. Ее пальцы дрожали совсем слегка, но я заметил. Она, конечно, тоже поняла, что я заметил, и это вывело ее из равновесия сильнее, чем мои слова. Гордая женщина ненавидит не только саму боль, но и чужое точное попадание в момент, когда она эту боль несет. Особенно если этот кто-то — мужчина, которого она уже позволила к себе слишком близко.

— Замечательно, — произнесла она. — То есть отец, мачеха и ты жили в каком-то клубе великого мужского недоговаривания, а я, как всегда, должна была радостно получить правду последней.

— Не последней. Когда пришло время.

— О, не начинай, — вспыхнула она. — Если ты сейчас снова скажешь мне про безопасность, про ресурсы и про то, что меня берегли, я клянусь, Демид, у нас в офисе станет на один телевизор меньше.

Она была на грани, и я это видел. Видел, как злость уже почти вытеснила здравый ритм дыхания, как плечи стали жестче, как весь ее тонкий контроль готов треснуть в любую секунду. Любой другой на моем месте, возможно, дал бы ей выговориться, отойти, пережечь эмоцию в одиночку. Но Мирослава не была «любой другой». Слишком умная, чтобы просто кричать. Слишком упрямая, чтобы просить паузу. Если оставить ее одну сейчас, она не успокоится — она начнет действовать. А действовать в таком состоянии означало повышать риск в разы. Я подошел ближе и сказал, что не собираюсь читать лекции. Собираюсь только одно: не позволить ей сгоряча влезть в открытую конфронтацию с Инессой или еще кем-то из этой цепочки, пока у нас нет полной доказательной базы.

Она вскинула голову и шагнула ко мне сама, будто мои слова только подлили масла. Так обычно и бывало. Когда я пытался ее удержать, Мирослава воспринимала это не как защиту, а как вызов. И, если честно, в обычной ситуации меня это скорее раздражало бы. Сейчас же в ней было столько чистого огня, что часть меня откликнулась совсем неразумно. Гнев делал ее невероятно живой. А знание, что еще вчера вечером эта женщина целовалась со мной так, будто воюет и сдаётся одновременно, превращало любой наш спор в минное поле.

— Не смей решать, что мне можно делать с женщиной, которая предавала моего отца у меня на глазах, — сказала она.

— Я решаю не это. Я решаю, как не дать им добраться до тебя раньше, чем мы доберемся до них.

— Ты все время говоришь так, будто я одна большая уязвимость.

— Ты моя самая сложная точка риска.

Фраза вырвалась прежде, чем я успел ее отредактировать. Мирослава замолчала. На секунду или две. Потом медленно прищурилась. Она, конечно, услышала в сказанном больше, чем формальный смысл. Как и я сам. В комнате повисло опасное молчание. Я видел, как у нее поднимается грудь на вдохе, как она пытается понять — это было признание, оговорка или просто очередная жесткая формулировка из моего профессионального словаря. На самом деле — все сразу. И, пожалуй, впервые за долгое время мне не хотелось брать слова назад.

— Точка риска? — тихо переспросила она. — Очень романтично.

— Я не обещал романтики.

— Заметно.

Она попыталась уйти в свою фирменную насмешку, но голос дрогнул на долю тона. Это и стало моментом, когда я понял: сейчас не время для споров. Мирослава уже почти треснула изнутри, а значит, либо укусит меня сильнее, либо сломается сама. Я сделал то, чего, наверное, не должен был. Подошел вплотную и просто обнял ее. Без слова, без театральности, без права на отказ, но и без грубости. На секунду ее тело стало каменным. Потом я почувствовал, как она выдыхает мне в грудь что-то злое, бессильное и очень человеческое. Не плакала. Не прижималась доверчиво. Просто стояла в моих руках, напряженная, яростная и уставшая, и это было куда интимнее любого поцелуя. Потому что здесь не было игры. Только правда, которой мы оба, кажется, уже не могли избежать.

Глава 21. Мирослава

Глава 21. Мирослава

Я ненавижу объятия, когда не просила их сама. Ненавижу момент, когда чьи-то руки замыкаются вокруг тебя раньше, чем ты успеваешь решить, хочешь ли этого вообще. Но в том, как обнял меня Демид, было нечто до неприятного точное: ни капли жалости, ни одной дурацкой попытки укачать боль как младенца, ни единого слова из тех, от которых хочется выколоть людям глаза чайной ложкой. Он просто держал меня так, будто видел, что я уже стою на последней опоре и если сейчас сделаю шаг, то не факт, что в ту сторону. Наверное, именно поэтому я не вырвалась сразу. Точнее, вообще не вырвалась. Стояла, уткнувшись лбом ему в грудь, слышала ровный сильный стук его сердца и чувствовала себя одновременно защищенной и ужасно злой за то, что в мире вообще существует человек, рядом с которым мне может стать легче именно так. Это раздражало сильнее, чем предательство Инессы. Потому что с предателями все понятно: их ненавидишь и идешь дальше. А что делать с мужчиной, от которого тебя одновременно хочется оттолкнуть и не отпускать, — уже вопрос без красивого ответа.

Первой я все-таки отступила сама. Не резко, но достаточно отчетливо, чтобы вернуть между нами хотя бы иллюзию дистанции. Демид не удерживал, только посмотрел так внимательно, что я снова ощутила знакомое желание сказать ему что-нибудь язвительное, лишь бы скрыть собственную растерянность. Обниматься с этим человеком после всего, что уже произошло между нами, было опасно не меньше поцелуя. Даже хуже. Поцелуй можно списать на страсть, на срыв, на ночной гормональный сбой. А вот объятие, в котором ты не разваливаешься и не играешь, а просто позволяешь себе не быть железной две минуты подряд, — это уже не ошибка. Это трещина. А трещины в браках вроде нашего могут быстро стать проломами.

— Никому не говори, что это сработало, — сказала я, отходя к окну. — У меня репутация.

— У меня тоже, — отозвался он.

— Тебе-то чего бояться? Что люди узнают, что под смокингом у тебя случайно обнаружились человеческие функции?

— Скорее что они узнают, кто именно эти функции включает.

Я закатила глаза, но губы все равно дернулись. Проклятый человек умудрялся иногда быть смешным именно в те моменты, когда мне особенно хотелось разбить ему нос. Видимо, так и выглядит извращенная форма совместимости. Я вдохнула глубже, пытаясь вернуть мысли в порядок, и наконец спросила, что мы будем делать с Инессой. Теперь, когда часть нитей стала видна, сидеть сложа руки я не собиралась. Открытый скандал действительно был бы глупостью, но и изображать невинную скорбящую падчерицу, пока эта женщина, возможно, доедает последствия смерти моего отца серебряной вилкой, я тоже не намеревалась.

Демид развернул на столе схему контактов и коротко объяснил, что ближайшие дни мы продолжаем наблюдение. Инессу нельзя спугнуть, иначе она уйдет в глухую защиту или вообще попытается исчезнуть. Нам нужно понять, является ли она самостоятельным игроком или лишь посредником между кем-то из семьи и внешним контуром атаки. Я слушала, кивала и в какой-то момент поймала себя на том, что снова слишком внимательно смотрю на его руки. На длинные пальцы, на спокойные уверенные движения, на то, как легко он перекладывает папки и выделяет маркером нужные строки. Господи, мое тело выбрало худшее время для своих интересов. У меня мачеха, возможно, продает остатки семейной лояльности, холдинг трещит под давлением, а я, как последняя гормональная катастрофа, зависаю на мужских кистях. Великолепно.

Он заметил. Конечно. И, как любой уважающий себя мерзавец, не упустил шанса.

— Если ты и дальше будешь смотреть на меня так сосредоточенно, я начну думать не о расследовании, — произнес он, не поднимая головы от бумаг.

— Не обольщайся. Я просто проверяю, не прячешь ли ты в рукаве еще один сюрприз из категории «выйди замуж и будь благодарна».

— Сюрпризы закончились.

— Жаль. Я уже привыкла к высокому уровню сервисного насилия.

Демид тихо усмехнулся и наконец поднял на меня взгляд. От этой усмешки по спине снова скользнуло что-то очень неделовое. В последнее время так происходило слишком часто. Мы как будто разучились находиться в одной комнате без скрытого второго слоя под каждым словом. Он стоял у стола, я — у окна, между нами были бумаги, схема расследования и все еще живое воспоминание о поцелуе и объятии. Опасная комбинация.

Но именно в этот момент в кабинет вошла Кира Мельник с планшетом и выражением лица женщины, которая уже знает: сейчас всех ждет еще один неприятный раунд. Она сообщила, что в сеть ушел новый вброс — анонимные телеграм-каналы разгоняют версию о том, что мой брак с Демидом фиктивен и оформлен исключительно ради манипуляции рынком. Я сначала даже не удивилась. После всего, что уже произошло, эта грязь выглядела почти логичным шагом. Проблема была в том, что подобный слух, если его быстро не задавить, мог ударить не только по репутации, но и по юридической устойчивости защитной схемы. Кира сказала это прямо, а потом перевела выразительный взгляд с меня на Демида. Я слишком хорошо знала такой взгляд. У нее уже был готов план. И, судя по легкой издевке в уголках губ, план мне не понравится.

— Вам нужно дать публике картинку, — сказала она. — Настоящую. Убедительную. И желательно до того, как это сделают за вас.

Я медленно повернулась к Демиду. Он тоже посмотрел на меня. Долго. Спокойно. Почти лениво.

— Даже не думай, — предупредила я.

— Я еще ничего не сказал.

— Но уже подумал. И мне это заранее не нравится.

Кира кашлянула, скрывая усмешку, и сухо сообщила, что через два дня у нас юбилейный вечер фонда Воронецкого, где будут пресса, партнеры и половина деловой столицы. И если мы хотим закрыть вопрос фиктивности хотя бы внешне, нам придется сыграть более убедительно, чем на прошлом приеме. Я перевела взгляд на Демида и отчетливо поняла: игра только что стала куда опаснее. Потому что одно дело — танец и случайный поцелуй без свидетелей. Другое — сознательно выходить на сцену, зная, что между нами уже слишком много настоящего.

Глава 22. Демид

Глава 22. Демид

Я не любил объясняться. Тем более на темы, где честность обычно работает против тебя. Но после разговора про Инессу, после объятия, после нового медийного удара стало ясно: Мирослава и так уже видит слишком много, чтобы продолжать кормить ее только функциональной информацией. Она заслуживала хотя бы часть правды о том, почему я вообще согласился на этот брак без долгих торгов, хотя любой другой на моем месте десять раз пересчитал бы риски. Юбилейный вечер фонда требовал от нас продуманной внешней стратегии, но прежде чем обсуждать, как именно держать публику за горло красивой картинкой, нам с ней нужно было прояснить кое-что внутри. Иначе любое слишком личное прикосновение на сцене могло превратиться в еще одну мину под ногами.

Мы остались в кабинете вдвоем уже под вечер, когда Кира уехала, а поток рабочих звонков наконец схлынул до терпимого уровня. Мирослава сидела на подоконнике с бокалом минеральной воды, закинув ногу на ногу, и выглядела опасно спокойной. Я давно научился распознавать этот ее режим. Самый неудобный. Когда злость уже не рвется наружу, а превращается в точный инструмент. В такие моменты она не кричит. Она задает вопросы, на которые лучше отвечать честно или не отвечать вовсе. И, как по заказу, первый вопрос прозвучал почти сразу.

— Почему ты согласился? — спросила она, не сводя с меня глаз.

— На брак?

— Не притворяйся глупее, чем ты есть. Да, на брак. На меня. На всю эту прекрасную корпоративную агонию с бонусом в виде моей невыносимой натуры.

Я медленно выдохнул и оперся ладонями о спинку кресла. Ответов было несколько. Формальный — долг перед Савелием, необходимость удержать холдинг, работающая схема защиты. Более неприятный — то, что я действительно не мог отдать ее судьбу в руки кого-то слабее, мягче или глупее. Самый неприятный — интерес к ней возник раньше, чем я успел его задавить, и уже в момент встречи в аэропорту выбор перестал быть для меня чисто деловым. Я мог солгать. Сказать только первую часть и оставить остальные за кадром. Но Мирослава слишком хорошо чувствовала фальшь, особенно теперь. Поэтому я начал с долга, а потом, почти против собственной воли, добавил, что это был не единственный мотив.

Она не моргнула. Только чуть наклонила голову, будто ловила интонацию.

— Продолжай, — сказала тихо.

— Твой отец доверил тебя мне не потому, что считал меня удобным. Он знал, что я не отступлю, если ситуация станет грязной. И он знал, что я не позволю использовать тебя как разменную монету.

— Как благородно. Почти можно прослезиться.

— Не перебивай.

Она закатила глаза, но замолчала. Я подошел ближе и остановился в двух шагах. Достаточно, чтобы видеть, как у нее меняется дыхание, когда разговор заходит в зону, где заканчиваются шутки. Достаточно, чтобы самому ощущать, как становится теснее в груди от необходимости говорить то, что я обычно никому не говорю. Мирослава имела странную способность вытаскивать из меня не только злость и желание, но и правду, которую проще держать запертой. Опасное качество для женщины, с которой у тебя контрактный брак.

— И еще он был прав в одном, — сказал я. — Тебя нельзя спасать мягкими методами. Рядом с тобой бесполезны вежливые мальчики, пустые комплименты и обещания «все решить». Ты их разорвешь раньше, чем они договорят.

На этот раз уголок ее рта все же дернулся. — То есть ты женился на мне, потому что у меня плохой характер?

— В том числе.

— Боже, какая романтика.

— Я же предупреждал.

Я сделал еще шаг, и теперь между нами осталось совсем немного воздуха. Мирослава не соскочила с подоконника, не отвернулась, не попыталась снова спрятаться за юмором. Только смотрела на меня с тем самым вниманием, от которого хочется либо закрыться наглухо, либо сказать уже до конца. Я выбрал второе.

— А потом стало хуже, — произнес я.

— Для кого?

— Для меня.

В ее глазах вспыхнуло нечто очень тихое и очень острое. Мне не нужно было уточнять, что именно я имею в виду. Она и так поняла. Поняла раньше, чем я договорил про то, что интерес к ней перестал быть контролируемой помехой. Что рядом с ней я впервые за долгое время начал не только просчитывать риски, но и реагировать как мужчина, которому мало держать дистанцию. Что желание защитить ее уже давно перестало быть только долгом перед мертвым другом. И, наверное, самое неприятное — что я не уверен, когда именно пересек эту черту. В аэропорту? В библиотеке? В момент, когда она поставила на место совет директоров? Или когда после отцовского архива не оттолкнула меня сразу? Вероятно, все началось раньше, чем я хотел заметить.

Мирослава медленно спустилась с подоконника и оказалась передо мной. Ее голос, когда она заговорила, стал ниже, мягче, но в нем по-прежнему оставался стальной каркас.

— А если я скажу, что мне тоже хуже? — спросила она.

Это было почти признание. Не в любви — мы оба не настолько сумасшедшие и не настолько наивные. Но в чем-то не менее опасном: в одинаковом уровне вовлеченности. Я смотрел на нее и понимал, что должен остановить разговор до того, как он скатится в зону, где уже не останется даже попытки держать себя в руках. Вместо этого поднял руку и коснулся большим пальцем ее подбородка. Очень легкое движение. Очень плохая идея.

— Тогда нам обоим придется быть умнее, чем хочется, — сказал я.

— Звучит ужасно скучно.

— Зато безопасно.

Она тихо рассмеялась. — С тобой безопасно не бывает, Демид. Ты как дорогая авария. Вроде понимаешь, что нельзя, а глаз не отвести.

Я почти улыбнулся. Почти. Потому что если бы улыбнулся по-настоящему, то следом наверняка сделал бы то, чего нам пока еще лучше избегать. Вместо этого я предложил обсудить завтрашнюю стратегию на фондовом вечере. Мирослава закатила глаза так выразительно, будто я только что прервал особенно удачную сцену ради совещания по бухгалтерии. Возможно, так и было. Но иногда остановиться на полшага до катастрофы — единственный способ сделать ее еще более сладкой в следующий раз.

Глава 23. Мирослава

Глава 23. Мирослава

Подготовка к юбилейному вечеру фонда Воронецкого превратилась в изощренную форму психологической пытки. Все утро вокруг меня крутились стилисты, организаторы, PR-люди, флористы и прочие представители красивой индустрии контроля над чужой картинкой. Каждый хотел чего-то: одни — идеальную посадку платья, другие — правильное время выхода, третьи — безупречный ракурс для прессы, который уничтожит слухи о фиктивности брака быстрее, чем любая пресс-конференция. Я терпеть не могла, когда мной так плотно занимаются, и держалась исключительно на том, что если выживу этот день без убийства, то смогу официально считать себя зрелой женщиной. Ближе к вечеру меня почти отпустило, но тут в дверях гардеробной появился Демид. И все мои усилия по сохранению ровного пульса немедленно пошли прахом. Этот мужчина обладал поразительным талантом портить мне выдержку одним фактом присутствия.

Он остановился у двери и посмотрел на меня так, что стилистка, умница, под благовидным предлогом испарилась из комнаты за три секунды. Я осталась одна в темно-бордовом платье, которое обнимало фигуру гораздо откровеннее, чем требовала моя душевная безопасность, и в компании мужчины, с которым накануне мы слишком честно поговорили о взаимной катастрофе. Демид был в темном смокинге, безупречный, тяжелый, опасно спокойный. Я поймала себя на том, что в очередной раз слишком долго смотрю на его рот, и мысленно пообещала себе когда-нибудь выжечь эту пагубную привычку каленым железом. Желательно после того, как еще пару раз ей воспользуюсь. Чисто для науки.

— Если ты пришел сказать, что мне нужно быть убедительнее на публике, разворачивайся, — предупредила я. — У меня и так чувство, будто меня собираются презентовать рынку как ограниченную серию катастрофы.

— Я пришел убедиться, что у публики сегодня не случится коллективная смерть от красоты, — ответил он.

Я фыркнула, но удовольствие все равно теплой волной скользнуло под кожу. От этого человека комплименты действовали особенно подло. Потому что он не разбрасывался ими, а значит, каждый звучал почти как прикосновение. Демид подошел ближе и остановился за моей спиной, глядя на меня через зеркало. Его ладонь легла на спинку стула рядом, не касаясь меня, но от близости тело все равно мгновенно включилось, будто знало: сейчас опасно. Он мог просто поправить сережку, застежку, выбившуюся прядь. Мог сделать что-то невинное. И именно эта возможность выбивала почву сильнее всего. Потому что с некоторых пор даже невинные жесты между нами уже не были невинными.

— Ты нервничаешь, — заметил он.

— Неправда. Я внутренне убиваю половину организационного комитета. Это не нервы, а оздоровительная фантазия.

— Я о другом.

Я встретилась с ним взглядом в зеркале и поняла, что он действительно видит глубже. Не сцену, не платье, не подготовку. Меня. Это стало настолько редким и опасным удовольствием, что на секунду захотелось перестать шутить. Совсем ненадолго.

— Немного, — призналась я. — Если сегодня что-то пойдет не так, они используют это против нас.

— Не пойдет.

— Ты слишком уверен в себе.

— Нет. В тебе.

Я резко выдохнула и отвела взгляд. Иногда этот человек умел сказать фразу, после которой оставалось только молчать, потому что любой сарказм уже выглядел бы жалко. К счастью для моего самолюбия, именно в этот момент он все-таки коснулся меня — поднял с шеи выбившуюся прядь и медленно провел пальцами по затылку, собирая волосы на одну сторону. От этого почти невесомого движения у меня по спине прошла такая волна, что пришлось вцепиться в край стола, чтобы не выдать ее голосом. Демид заметил. Конечно, заметил. И, как любой хищник, мгновенно стал еще внимательнее.

— Очень опасно, когда ты молчишь, — тихо сказал он.

— Почему?

— Потому что в такие моменты я начинаю думать не о публике.

Господи, ну за что мне такой человек в мужья даже фиктивно. Я медленно повернулась к нему, не разрывая дистанцию до конца, и подняла бровь.

— Бедняга. Тяжело тебе живется.

— Ты не представляешь.

— Представляю. Я, между прочим, тоже не железная.

Последняя фраза прозвучала честнее, чем я собиралась. Мы оба это поняли. Взгляд Демида тут же стал темнее, ближе, почти болезненно сосредоточенным. Еще секунда — и он поцеловал бы меня прямо здесь, у зеркала, среди шпилек, коробок с украшениями и полуразобранного вечера. Я даже, кажется, не собиралась ему мешать. Но дверь в гардеробную распахнулась, и на пороге возникла Кира с планшетом, списком гостей и совершенно бесстыдным профессиональным чутьем.

— Если вы двое закончили молча поджигать помещение, можно я напомню, что через семь минут ваш выход? — сказала она.

Я прикрыла глаза на секунду и пробормотала, что когда-нибудь уволю ее за идеальную пунктуальность. Кира ответила, что тогда мне придется уволить и здравый смысл, потому что он у нас с ней сегодня один на троих. Демид сухо заметил, что если Кира немедленно не исчезнет, он пересмотрит бюджет PR-отдела в пользу тишины. Она рассмеялась и, уходя, бросила, что, судя по градусу между нами, слухи о фиктивности скоро умрут естественной смертью. Дверь закрылась, но момент уже был потерян. Наверное, к лучшему. Наверное. Только тело со мной явно не соглашалось.

Глава 24. Демид

Глава 24. Демид

Юбилейный вечер фонда Воронецкого должен был стать демонстрацией устойчивости, а для меня стал окончательным доказательством того, что игра давно вышла за рамки даже самой смелой симуляции. Мы с Мирославой спустились по широкой лестнице в главный зал под вспышки камер и слаженный шум деловой публики, и я буквально ощущал, как на нас одновременно обрушиваются десятки взглядов. Большинство из них были предсказуемы: интерес, расчет, любопытство, зависть, осторожность. Но было и другое — общее ощущение, что зал ждет от нас спектакля, а мы, к несчастью или к счастью, уже не совсем играем. Мирослава шла рядом с идеально прямой спиной, в бордовом платье, которое делало ее одновременно роскошной и опасной, и держала мою руку так естественно, будто делала это всю жизнь. На секунду мне пришла совершенно лишняя мысль: если бы обстоятельства были другими, я бы все равно выбрал именно такую женщину — яркую, неудобную, язвительную, не умеющую быть фоном для чьей-либо власти. Мысль была крайне не ко времени. Следовательно, прилипла крепче остальных.

Первый час прошел почти безупречно. Мы принимали соболезнования, говорили с попечителями, улыбались правильным людям, намекали на стабильность там, где нельзя было раскрывать детали, и давали публике ровно столько эмоционального тепла, чтобы убить версию о чисто техническом браке. Мирослава держалась блестяще. Иногда она чуть сильнее сжимала мою руку, когда подходил особенно неприятный собеседник, и каждый такой жест отзывался во мне слишком глубоко. Не потому, что я считал его приглашением. Просто в нем было доверие, пусть и замаскированное под светскую необходимость. Для такого мужчины, как я, этого уже опасно много. Чем дольше длился вечер, тем сильнее я понимал: мне мало быть ее прикрытием, ее силовым контуром, ее мужем по документам. И это было очень плохое понимание. Потому что за ним неизбежно следует желание большего.

Удар пришел не из бизнеса и не от прессы, а изнутри семьи, как это часто и бывает в самых грязных историях. Инесса появилась ближе к середине вечера — в жемчужном платье, с идеально холодным лицом и той выверенной скорбью, которую умеют носить только женщины, слишком много времени тренировавшие себя перед зеркалом. Зал, разумеется, заметил ее сразу. Мирослава тоже. Я почувствовал, как напряглась ее ладонь в моей. Совсем слегка, но для меня этого хватило. Инесса подошла с мягкой полуулыбкой и произнесла что-то корректное о важности сохранения памяти Савелия и семейного единства, после чего перевела взгляд на меня. У нее были глаза женщины, привыкшей использовать тишину как инструмент. Таких нельзя недооценивать. Но сегодня у меня почти не было пространства для вежливых многоходовок. Я слишком хорошо знал, что перед нами, возможно, один из внутренних каналов предательства. А Мирослава слишком едва удерживала себя в рамках, чтобы я позволил разговору растянуться.

— Рада видеть, что вы оба так быстро освоились в новых ролях, — сказала Инесса.

— Рада за вас, — ответила Мирослава с улыбкой, от которой у меня самого по коже прошел холодок. — Не всем удается так быстро сохранить лицо после чужой смерти.

Удар был точный, но еще в пределах допустимого. Инесса почти не изменилась, только взгляд у нее стал чуть суше. Она уже открыла рот для ответа, когда к нам подошел Арденский. И это совпадение было слишком своевременным, чтобы мне понравиться. Он поздоровался, обменялся с Инессой взглядом, который длился меньше секунды, но оказался достаточным для моего внутреннего сигнала тревоги, а затем слишком вежливо обратился к Мирославе. Я отметил все сразу: микропаузу, тон, угол поворота тела, то, как Инесса вдруг решила оставить нас на минуту. Они знали друг друга лучше, чем следовало случайным участникам светского вечера. Еще один грязный кусок пазла лег на место. И это означало, что сегодняшний выход может оказаться куда полезнее, чем мы планировали.

Мирослава тоже что-то уловила. Я видел по глазам. Она смотрела на Арденского уже не просто как на неприятного конкурента, а как на человека, за спиной которого может стоять часть правды о смерти ее отца. Именно поэтому мне особенно не понравилось, когда он позволил себе задержаться рядом дольше нужного и слишком мягко предложил ей обсудить «наследственные сложности» в менее шумной обстановке. Женщина, стоящая рядом со мной, мгновенно вспыхнула изнутри, но не от страха. От ярости. А ярость, соединенная с любопытством и болью, делает людей прекрасными мишенями для манипуляторов. Я не собирался позволять Арденскому даже секунды лишнего контроля над ситуацией. Поэтому вмешался раньше, чем Мирослава успела ответить сама.

— Мою жену не интересуют частные консультации от мужчин, которые не умеют вовремя отступать, — произнес я.

Арденский усмехнулся. — Вы слишком напряжены, Демид Александрович.

— А вы слишком смелы для человека, который путает вежливость с правом.

Между нами на секунду повисла тишина, от которой даже музыка в зале стала казаться дальше. Мирослава стояла рядом, и я чувствовал, как в ней кипит ответная реакция. Она бы не позволила говорить за себя, если бы не понимала, что сейчас я бью не только из ревности. Я бил потому, что видел угрозу. И именно в этот момент окончательно осознал еще одну неприятную правду: если кто-то из них попробует использовать ее как наживку, я сорвусь куда жестче, чем позволяет разум. Уже без всякой игры.

Позже, когда официанты сменили подачу и основная толпа сместилась в центральную часть зала, Мирослава вытащила меня в боковой кабинет фонда якобы для короткой передышки. На деле ей просто нужно было выпустить яд. Едва дверь закрылась, она развернулась ко мне с горящими глазами и сообщила, что Арденский и Инесса точно связаны. Я ответил, что тоже это видел, и попросил ее не делать резких движений до тех пор, пока мы не закрепим наблюдение и не получим прямое подтверждение. В ответ она вспыхнула ровно так, как я и ожидал: мол, все всегда упирается в мои инструкции, мою осторожность и мое вечное «не сейчас». Я выслушал первые две фразы спокойно, но на третьей она подошла слишком близко, ткнула мне пальцем в грудь и сказала, что устала жить в режиме чьих-то разрешений. Это был не просто спор. Это была боль, замешанная на бессилии. И, как назло, боль эта шла от женщины, которую мне уже хотелось не только защитить, но и взять себе целиком — со всем огнем, язвительностью и кошмарным умением выводить меня из равновесия.

Я перехватил ее за запястье не грубо, но жестко достаточно, чтобы она замолчала на полуслове. Второй рукой уперся в край письменного стола рядом с ее бедром, почти отрезая путь. Мы оказались слишком близко. Настолько, что ее дыхание цепляло мне подбородок, а мой контроль — последние нитки. Мирослава вскинула голову, и в ее глазах не было ни капли страха. Только ярость, вызов и то самое невыносимое знание, что я тоже уже на грани. В такие секунды мужчины либо отступают навсегда, либо признают, что поздно. Я смотрел на нее и понимал: игра умерла окончательно. Осталось только решить, кто первый назовет то, что уже происходит между нами, своим настоящим именем.

— Не смотри на меня так, будто имеешь право мной командовать, — прошептала она.

— А ты не стой так близко, если не хочешь, чтобы я забыл о приличиях, — ответил я так же тихо.

— Это угроза?

— Нет. Последнее предупреждение.

Ее губы дрогнули, но не от усмешки — от напряжения. Я видел, как быстро поднимается ее грудь, как пульсирует тонкая жилка на шее, как в зрачках плавится упрямство во что-то гораздо более опасное. Мне стоило отпустить ее в ту же секунду. Вместо этого я наклонился ближе и остановился в миллиметре от ее рта, позволяя ей самой решить, будет ли следующий шаг. Мирослава не отступила. Не отвернулась. Только хрипло выдохнула мне в губы: «Черт тебя возьми, Демид». И именно в этот момент дверь кабинета с тихим стуком распахнулась. На пороге застыл Глеб с выражением лица человека, который очень хотел бы оказаться где угодно, только не здесь. Я медленно выпрямился, отпустил Мирославу и повернулся к нему, чувствуя, как внутри все еще горит незавершенный срыв. Глеб коротко сообщил, что у нас есть срочная информация по Инессе. И, возможно, прямой выход на того, кто заказал первую фазу атаки.

Катастрофа снова отложилась. Но теперь уже не отменялась вовсе.

Глава 25. Мирослава

Глава 25. Мирослава

Я всегда считала, что самые грязные удары наносят не враги. Враги хотя бы не притворяются своими, не улыбаются тебе за столом и не знают, где у тебя самые тонкие места. Глеб привез информацию по Инессе быстро, жестко и без лишних слов, как он обычно и работал. Мы втроем — он, Демид и я — закрылись в кабинете фонда, где еще несколько минут назад между мной и моим фиктивным мужем искрил совсем другой пожар. Теперь же на стол легли распечатки звонков, снимки с камер и сводка по встречам, от которой кровь у меня медленно превращалась в лед. Инесса действительно контактировала с Арденским напрямую, причем не только в последние дни. Нить тянулась глубже, дальше и, что хуже всего, пересекалась с именем человека, которого я в этом уравнении до последнего не подозревала. Тимур Воронецкий. Мой двоюродный брат. Любимец семейных встреч, улыбчивый золотой мальчик с безобидными шутками и слишком гладкими манерами.

Тимур всегда казался мне скорее пустым, чем опасным. Он любил дорогие часы, громкие вечеринки и рассказы о том, как «семья должна держаться вместе», особенно когда от этой семьи можно было получить выгодный контракт или доступ к фамилии. Я никогда не воспринимала его всерьез. Похоже, это была моя ошибка. Согласно данным Глеба, именно Тимур несколько месяцев назад свел Инессу с одним из юридических консультантов Арденского, а потом выступал посредником в еще двух встречах, где обсуждались схемы по раскачке совета директоров. Не исполнитель. Не мозг. Но важный проводник. Самое мерзкое в таких людях — не масштаб их влияния, а то, как уверенно они чувствуют себя в роли двуликого родственника. Они не считают предательство чем-то драматичным. Для них это просто способ выгоднее устроиться на чужом крушении.

Я долго молчала, глядя на имя Тимура в сводке, будто если смотреть достаточно внимательно, буквы сами сложатся во что-то менее омерзительное. Не сложились. Перед глазами один за другим всплывали эпизоды последних лет: как он хлопал меня по плечу на дне рождения отца, как снисходительно шутил про мой «характер с гарантией брака по расчету», как недавно первым прислал цветы на похороны. Все это вдруг обросло новым смыслом, и от нового смысла захотелось умыться чем-то покрепче холодной воды. Я поймала себя на том, что слишком сильно впилась ногтями в ладонь. Демид заметил это мгновенно и, не говоря ни слова, накрыл мои пальцы своей рукой, заставляя разжать кулак. Нормальная женщина, возможно, в такой момент позволила бы себе слабость. Я же, напротив, ощутила, как во мне поднимается то самое ледяное спокойствие, которого стоит бояться не меньше ярости. Потому что именно в таком состоянии я перестаю думать о последствиях.

— Я хочу видеть его сегодня, — сказала я.

Демид даже не поднял головы от бумаг. — Нет.

— Это не просьба.

— А это не обсуждение.

Я повернулась к нему так резко, что стул заскрипел по паркету. Он уже смотрел на меня, и по этому взгляду было ясно: сейчас мы снова упрёмся в стену из его контроля и моего упрямства. Видимо, судьба решила, что пока у нас недостаточно внутренних пожаров, стоит добавить еще и привычный жанр бытового апокалипсиса под названием «Коршунов запрещает, Мирослава не слушается». Глеб благоразумно сделал шаг назад к двери, оставляя нам пространство для спора. Умный человек. Даже слишком умный для того, чтобы добровольно стоять между двумя заведенными психами в дорогой одежде.

— Он мой родственник, — произнесла я медленно, чтобы голос не сорвался в крик. — И если эта скользкая семейная амеба решила торговать кровью моего отца, я имею право смотреть ему в глаза, когда он будет врать.

— Имеешь. Когда мы подготовим ловушку. А не когда ты на эмоциях ломанешься к нему без страховки.

— Опять твое любимое «не сейчас»?

— Опять твое любимое «я все сама»?

Мы стояли почти вплотную, и я уже чувствовала, как привычный ритм нашей войны начинает выходить за пределы комнаты. Если бы дело касалось чего угодно другого, я бы, возможно, еще попыталась съязвить, перевести в остроумную пикировку. Но сейчас во мне кипело не то состояние. Я хотела рвать. Тимура, Инессу, всех, кто посмел превратить смерть отца в бизнес-план. И часть этой ярости автоматически пришлась по Демиду просто потому, что он стоял ближе всех и снова пытался решать за меня момент удара. Может, он был прав. Но быть правым рядом со мной — не всегда самый безопасный выбор.

— Ты не понимаешь, — тихо сказала я.

— Я понимаю слишком хорошо. Именно поэтому не пущу тебя к нему одну.

— А если я скажу, что пойду без твоего разрешения?

Его лицо стало жестче. — Тогда я тебя остановлю.

Вот на этом месте во мне что-то щелкнуло. Не громко, без сцены, без разлетающихся предметов. Просто щелкнуло. И я вдруг поняла, что не буду спорить дальше. Не потому, что сдалась. А потому, что спорить — значит предупреждать. А предупреждать Демида о том, что я собираюсь сделать, было бы слишком великой щедростью. Я медленно кивнула, позволила ему решить, будто разговор закончен, и даже отвела взгляд первой. Он, конечно, насторожился. Но, видимо, не настолько, чтобы понять: я уже приняла решение. И это решение ему не понравится.

Глава 26. Демид

Глава 26. Демид

Мирослава слишком легко отступила. Именно это и насторожило меня сильнее любого открытого скандала. За последние недели я успел достаточно изучить ее реакции, чтобы понимать: когда она действительно сдается, в ее глазах появляется холодная отрешенность. Когда же делает вид, будто успокоилась, напротив, становится почти слишком спокойной. Будто хищная кошка, которая легла, но не перестала считать расстояние до прыжка. После разговора о Тимуре она выглядела именно так. Слишком собранной. Слишком ровной. И, к сожалению, у меня не было возможности немедленно заняться только ею. В тот же вечер нам прилетел еще один удар по управленческому контуру: один из ключевых внешних подрядчиков внезапно приостановил исполнение по двум контрактам, сославшись на регуляторную проверку, о которой мы узнали последними. Следом за этим банк заблокировал часть транзакций до «дополнительной верификации источников полномочий». Кто-то наверху двигал фигуры быстрее, чем мы успевали их фиксировать.

К полуночи у нас в доме собрался почти полевой штаб: Глеб со своими, Вера, два человека из финансовой безопасности и руководитель внутреннего аудита. Я раздавал задачи, параллельно отслеживая несколько линий через защищенные каналы, и не выпускал из головы мысль, что за одним из столов в доме может находиться женщина, которая уже просчитывает собственный нелегальный маневр. Мирослава ушла к себе сразу после короткого ужина, сославшись на усталость. Для любой другой это выглядело бы логично. Для меня — как красная лампа. Но выдернуть ее сейчас и запереть в комнате означало бы окончательно добить остатки доверия, которое между нами все же существовало. Я ненавидел выбор между контролем и уважением. Особенно когда рядом была женщина, способная превратить любую слабину в открытую дверь.

К двум часам ночи стало ясно, что удар по счетам — не просто давление, а попытка устроить краткосрочный кассовый разрыв и на этом фоне продавить совет директоров на экстренное голосование. Старый, грязный, но рабочий трюк. В обычной ситуации я бы уже ехал ломать чью-то уверенность очными переговорами. Сейчас же у нас параллельно висел семейный контур с Инессой и Тимуром, а значит, ресурсы приходилось делить. Я поднялся в спальню ненадолго — переодеться и взять папку с частью документов — и первым делом заметил, что дверь в восточное крыло приоткрыта. Слишком тихо. Слишком пусто. На кровати Мирославы лежал брошенный халат, а телефон, который она обычно не выпускала из рук, остался на прикроватной тумбе. В ту секунду во мне не просто вскипела злость. Во мне что-то резко обрушилось в живот и тут же взлетело обратно к горлу ледяным бешенством. Она ушла. Без телефона. Значит, сознательно не хотела, чтобы ее отследили стандартно. Умная девочка. Безрассудная девочка. Моя проблема в том, что обе эти характеристики действовали на меня одинаково убийственно.

Я спустился вниз так быстро, что один из охранников едва успел убратьcя с лестничной площадки. Глеб, увидев мое лицо, не стал задавать лишних вопросов. Я только бросил, что Мирославы нет в доме, и приказал поднять камеры, машины, все внешние выходы и возможные точки перехвата. Через три минуты мы уже знали достаточно: она вышла через служебную дверь, переодетая в темное пальто, села в машину каршеринга, вызванную с чужого номера, и направилась в сторону центра. Цель угадывалась слишком легко. Тимур. Я выругался так, что Глеб даже не поднял брови. Он знал меня давно и понимал, что в этом состоянии я думаю не только как человек, отвечающий за безопасность. Я думаю как мужчина, которого сейчас тянет не просто вернуть беглянку. Хочется встряхнуть, прижать к стене, поцеловать так, чтобы забыла собственную фамилию, а потом еще час орать за этот фокус. Отвратительная смесь чувств. Очень неуправляемая.

Мы перехватили первые следы уже на Садовом. Машина, которой она воспользовалась, остановилась не у клуба и не у ресторана, как можно было ожидать от Тимура, а у закрытого особняка в старом переулке, который числился за фирмой-прокладкой, связанной с Арденским. Все стало еще хуже. Мирослава не просто поехала устраивать семейную сцену. Она, возможно, случайно или намеренно, вышла на место встречи людей, которых мы только собирались аккуратно вести. И теперь у меня было два варианта: ждать подкрепления и рисковать, что внутри все закончится раньше, чем мы успеем войти, или идти сразу. Я выбрал второе еще до того, как мысль оформилась до конца. Иногда стратегия обязана уступить чистому инстинкту. Особенно если речь о женщине, которую ты уже не можешь воспринимать как абстрактную задачу.

Когда мы вошли в особняк через черный ход, внизу было почти тихо. Один охранник у входа, двое на внутренней лестнице, слишком много самоуверенности и недостаточно ожидания сопротивления. Это их ошибка. Мои люди сняли внешний контур быстро, без шума, а я поднялся на второй этаж, ориентируясь на голоса за закрытой дверью. И то, что услышал за секунду до входа, заставило меня сжать челюсти так, что в висках отдало болью. Тимур смеялся. А Мирослава говорила тем самым ледяным голосом, который появляется у нее, когда она уже не просто зла — когда готова вонзить нож и повернуть. Значит, не заплакала, не сломалась, не потерялась. Конечно, нет. Слишком упрямая, чтобы быть легкой добычей. Но это не делало ситуацию менее опасной. Напротив. Потому что мужчины вроде Тимура и Арденского любят именно таких — тех, кого хочется сломать ради удовольствия и статуса.

Я вошел без стука. Комната замерла на полувдохе. Мирослава стояла у стола, прямая, бледная, с огнем в глазах и папкой документов в руках. Напротив нее был Тимур, на диване — Арденский, а у окна еще один незнакомый мне человек с типичным лицом серого посредника. В первый момент я увидел только ее. И только потом — все остальное. Это был очень плохой знак для моего профессионализма. Но в ту секунду мне было плевать.

Глава 27. Мирослава

Глава 27. Мирослава

Я знала, что он разозлится. Даже не так — я знала, что Демид придет в ярость, если поймет, что я ушла без разрешения, без охраны и без красивого рапорта на тему «дорогой муж, я решила немного испортить тебе ночь». Но в тот момент, когда я выходила из дома через служебную дверь, меня уже не интересовал уровень его будущего бешенства. Меня интересовал Тимур. Точнее, выражение его лица, когда он поймет, что я знаю. Все оказалось даже проще, чем я рассчитывала. Через старую знакомую из фонда я получила наводку на место, куда братец обычно ездил после официальных ужинов, когда хотел говорить без лишних ушей. Риск был огромный, и я это понимала. Но иногда боль и злость создают ту самую безумную ясность, при которой страх не исчезает, а просто перестает иметь вес. Я приехала в особняк с одной задачей — посмотреть, как он будет врать, когда я назову вещи своими именами. Папку с копиями части материалов я взяла не для спектакля. Мне нужно было увидеть, кто именно дрогнет первым.

Тимур дрогнул почти сразу, хотя старался улыбаться. Он открыл мне дверь лично, явно уверенный, что я приехала по семейной линии — пьяная от горя, готовая искать поддержки у «родной крови». Когда же я без приветствия показала ему распечатки переводов и фото с Инессой, его лицо на миг стало почти забавным. Как будто ему сообщили, что шампанское внезапно закончилось на всей планете. Правда, приходил в себя он быстро. В этом, видимо, и состояла его настоящая опасность: под всей легковесной оболочкой жил не стратег, конечно, но человек без тормозов и совести. Он тут же начал уводить разговор в сторону — мол, у всех бывают странные контакты, бизнес требует компромиссов, Инесса могла сама влезть в какие-то игры, а я, бедная девочка, просто ищу виноватых там, где их удобнее найти. Я слушала его ровно две минуты. Потом назвала подонком, который продал семью по скидке, и это, кажется, наконец пробило гладкую маску.

Арденский появился из соседней комнаты как раз тогда, когда я уже почти добилась нужного. Он не удивился, увидев меня. Это насторожило больше всего. Значит, Тимур успел дать сигнал или они вообще были здесь вместе с самого начала. Что ж, еще лучше. Иногда судьба сама упрощает задачу тем, кто достаточно зол, чтобы ее взять. Арденский говорил мягче, умнее, холоднее. Он не отрицал ничего прямо, но и не подтверждал. Вместо этого начал предлагать мне нечто, от чего у меня внутри поднялось чистое омерзение: договориться. Дать мне часть информации о «настоящих врагах» в обмен на спокойствие по линии активов. По сути, он хотел купить мое молчание и, возможно, мое участие в новом раскладе, где я играла бы роль удобной наследницы с красивой обложкой и ограниченным влиянием. Видимо, они все еще плохо понимали, что именно со мной не так. Я не умею договариваться с теми, кого хочу швырнуть лицом в стекло.

— Вы оба, похоже, перепутали меня с кем-то без позвоночника, — сказала я. — И если Тимур еще может притворяться моральным йогуртом с вышедшим сроком годности, то от вас, Лев Сергеевич, я хотя бы ожидала более дорогой подлости.

Арденский усмехнулся, а Тимур прошипел что-то о том, что у меня истерика. О, как же мужчины любят это слово, когда женщина начинает видеть их насквозь. Я сделала вид, что не услышала, и положила на стол флешку, которую успела стащить из папки у отца раньше, чем Демид успел бы запереть меня в очередном круге своей благоразумной безопасности. На флешке были копии части переписки посредников. Не вся картина, но достаточно, чтобы посмотреть на реакцию. И реакция пришла. Арденский впервые за весь разговор перестал улыбаться глазами. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы я поняла: попала. Если бы у меня в запасе было еще пять минут, я, возможно, вытащила бы из них куда больше. Но мужчины вроде этих редко дают женщинам лишние минуты после того, как понимают, что недооценили их.

Именно поэтому момент появления Демида был одновременно худшим и лучшим за вечер. Я услышала шаги за спиной, резкое движение у двери и почти физически ощутила, как в комнату входит другой тип опасности. Не слизкий. Не вежливо-подлый. Прямой, тяжелый и очень личный. Когда я повернулась и увидела его в проеме — мрачного, с каменным лицом и взглядом, от которого Тимур побледнел заметнее, чем от моих обвинений, — у меня внутри что-то дернулось так сильно, что пришлось вцепиться пальцами в край стола. От облегчения? От злости? От желания одновременно? От всего сразу. Потому что, черт бы его побрал, рядом с Демидом даже в самой идиотской ситуации переставало быть по-настоящему страшно. И это было почти унизительно. Я ведь хотела доказать, что справлюсь сама. Вместо этого в момент его появления первой мыслью было не «черт, меня поймали», а «слава богу».

Он не сказал мне ни слова. Сначала — нет. Его внимание прошло по комнате как нож. По Тимуру, по Арденскому, по флешке на столе, по бокалу, к которому никто не притронулся, и только потом снова вернулось ко мне. В этом взгляде было столько всего, что я не смогла бы разобрать по слоям даже при желании: ярость, облегчение, собственничество, оценка риска и то самое темное мужское чувство, которое в последнее время между нами только крепло. Меня чуть не качнуло от его концентрации. Видимо, именно в такие моменты и понимаешь, почему женщины иногда совершают глупости сознательно. Просто чтобы потом вот так посмотреть на мужчину, который пришел за тобой в ад и выглядит при этом так, будто аду сейчас станет неуютно.

— Отойди от стола, Мира, — произнес он.

Только тогда. Только мне. И я почти усмехнулась, несмотря на всю абсурдность ситуации. Конечно. Даже спасает он так, будто приказывает отойти от открытого люка.

— Как скажешь, муж, — ответила я нарочно спокойно, подхватывая флешку раньше, чем кто-то еще успел.

Тимур дернулся было ко мне, но Глеб, возникший за плечом Демида, остановил его одним движением. Арденский уже понял, что раунд проигран, но все еще пытался держать лицо. Он начал что-то говорить про недопустимость вторжения, частную территорию, эмоциональную нестабильность скорбящей родственницы. Я слушала вполуха. Потому что видела только одно: рука Демида едва заметно сжалась в кулак. И в этот момент стало ясно — если еще кто-то сейчас скажет про мою нестабильность, кому-то в этой комнате резко станет очень больно.

Глава 28. Демид

Глава 28. Демид

Я редко испытываю желание ударить человека не как часть расчета, а как простую и понятную мужскую реакцию. Тимур добился этого за двадцать секунд. Может быть, за десять. Особенно когда попытался шагнуть к Мирославе, будто все еще имел право говорить с ней сверху вниз, снисходительно и липко. Глеб перехватил его вовремя, а я даже не повернул головы. Все мое внимание было на женщине у стола. На том, как она держится. На том, как храбро делает вид, будто полностью контролирует ситуацию, хотя я слишком ясно видел: еще немного — и адреналин начнет брать с нее свой процент. Мирослава была великолепна и безрассудна. Эта комбинация сводила меня с ума уже не первую неделю. Сегодня она почти довела меня до точки, где я готов забыть о приличиях, профессионализме и юридических последствиях одновременно. Очень неудачный вечер для тех, кто решил играть против нас.

Арденский быстро понял, что прямым давлением сейчас ничего не добьется, и попытался перейти в режим интеллигентной гадюки. Он говорил о недопонимании, о семейных трагедиях, о моей якобы чрезмерной реакции, о том, как «неосмотрительно» позволять молодой женщине самостоятельно расследовать то, что требует тонкости. Последнее слово стало ошибкой. Мирослава рядом со мной коротко фыркнула, и я едва не усмехнулся. Даже на грани она умудрялась колоть так, будто родилась со встроенной системой унижения подлецов. Но моя собственная выдержка уже трещала слишком громко, чтобы продолжать светскую дискуссию. Я сказал Арденскому, что тонкости он будет обсуждать со следователями или со своими адвокатами — в зависимости от того, насколько быстро до нас доедет оперативный материал с флешки. Он не моргнул, но по напряжению у рта я понял: попали глубже, чем ожидали.

Дальше все пошло быстро. Мои люди забрали часть бумаг из комнаты, Глеб вывел посредника и Тимура вниз, а я подошел к Мирославе. Только тогда по-настоящему близко. Она подняла на меня глаза, и в них было не раскаяние, как должно было бы быть у любой здравомыслящей женщины после такого номера, а тот самый безумный огонь, за который ее, наверное, и нельзя спасать мягкими мужчинами. У меня даже в злости дрогнуло что-то темное и почти нежное. Почти. Я взял ее за локоть и вывел в коридор, закрыв дверь кабинета перед лицом чужих взглядов. Как только мы остались вдвоем в длинной полутемной галерее особняка, мое самообладание наконец дало трещину.

— Ты окончательно сошла с ума? — спросил я низко, резко, удерживая ее чуть крепче, чем следовало.

— Если бы окончательно, не догадалась бы взять флешку, — парировала она.

— Ты ушла из дома одна, ночью, без телефона, на встречу к людям, которые могут быть связаны с убийством твоего отца.

— Зато теперь мы знаем, что Тимур не просто дрянь по крови, а дрянь с подтверждающими документами.

— Я сейчас не про документы.

— А зря. Они того стоили.

Ее упрямство было почти восхитительным. И почти доводило меня до желания встряхнуть ее так, чтобы весь этот безрассудный героизм высыпался из карманов вместе с принципами. Я шагнул ближе, прижимая ее спиной к стене коридора. Не потому, что хотел напугать. Потому что иначе сам не был уверен, что удержу дистанцию. Мирослава вскинула подбородок, как всегда, и посмотрела на меня так, будто сейчас влепит еще одну остроту. А потом внезапно дрогнула ресницами. Совсем чуть-чуть. И вот тогда до меня дошло: ее тоже трясет. Она просто держит лицо из последних сил.

— Тебе страшно, — сказал я.

— Уже нет, — ответила она.

— Потому что я пришел?

На долю секунды она замолчала. Потом тихо, почти зло выдохнула:

— Не будь таким самодовольным.

Вот и ответ. Не прямой, конечно. Но мне хватило. В эту секунду ярость во мне сменилась чем-то еще хуже — той самой оглушающей смесью облегчения и желания, которая делает мужчин особенно опасными. Она поехала сюда одна, едва не влезла под прямой удар, но в момент, когда увидела меня, страх отпустил. Я понимал, что должен отчитать ее до конца, заставить услышать, запомнить, никогда больше не повторять. Вместо этого поймал себя на том, что смотрю на ее губы и думаю о вещах, совершенно не подходящих ни месту, ни моменту. Катастрофически неподходящих.

Мирослава тоже это поняла. Я увидел по тому, как изменился ее взгляд — из яростного в настороженно-жаркий. Между нами снова натянулась та самая нить, которая вечно возникала в худших обстоятельствах. И, наверное, именно потому срывала крышу так эффективно. Она только что рисковала собой, я только что едва не пришиб двух мужчин голыми руками, адреналин еще гулял по крови, а мы стояли в темном коридоре старого особняка как две проблемы с очень дурным самоконтролем. Кто-то из моих людей проходил внизу, где-то хлопнула дверь, но здесь, между нами, мир снова сузился до нескольких сантиметров.

— Если ты еще раз так сделаешь, — произнес я хрипло, — я тебя запру.

— И где ты найдешь комнату, которая меня удержит?

— Найду.

— Самоуверенный.

— Безрассудная.

Она почти улыбнулась. Почти. И это стало последней каплей. Я накрыл ее рот поцелуем — жестким, злым, абсолютно несвоевременным и честным до опасности. Мирослава ответила так же резко, будто сама ждала именно этого продолжения. Одна моя ладонь ушла ей на затылок, вторая легла на талию, прижимая ближе, потому что держаться на расстоянии уже было поздно. В этом поцелуе не было ни нежности, ни вежливой проверки границ. Только ярость, облегчение и накопленное желание, которое наконец нашло повод вырваться. Она вцепилась пальцами мне в плечи, и в этом жесте было все — и упрямство, и злость на меня, и то неприлично честное чувство, что мы оба уже давно не играем.

Когда мы оторвались друг от друга, у меня перед глазами на секунду потемнело. Мирослава тяжело дышала, прижавшись спиной к стене, и смотрела на меня так, будто сама не знала, хочет сейчас ударить или повторить. Я понимал это чувство слишком хорошо. Поэтому вместо новой атаки просто прижался лбом к ее виску и несколько секунд молчал, давая нам обоим вернуться в более-менее человеческий режим.

— Ненавижу, когда ты прав, — прошептала она.

— Я тоже, когда ты крадешься из дома как маленькая диверсантка.

— Зато я очень эффектная диверсантка.

Вот за это я ее и потерял окончательно. За способность после всего происходящего все равно шутить так, что хочется смеяться и целовать одновременно.

— Чертовски, — ответил я.

Потом выпрямился, взял ее за руку и повел вниз к машине. На этот раз уже не как актив, не как наследницу, не как проблему. А как женщину, которую едва не потерял по глупости и больше, кажется, не собирался отпускать даже мысленно.

Глава 29. Мирослава

Глава 29. Мирослава

По дороге домой я впервые за долгое время не пыталась спорить с очевидным. Меня тянет к Демиду не потому, что мне одиноко, страшно или хочется сильного плеча в эпоху корпоративного апокалипсиса. Все это, конечно, тоже где-то рядом, но правда была неприятнее и честнее. Меня тянет к нему потому, что рядом с ним я живая до кончиков пальцев. Злая, упрямая, уязвимая, желающая — любая, но живая. Он бесит меня почти профессионально, командует, рычит, вечно считает, что знает лучше, и при этом смотрит так, будто видит во мне не красивую проблему, а равного противника, которого хочется не сломать, а удержать рядом. Возможно, именно это и добивает окончательно. С мягкими мужчинами мне всегда было скучно. С красивыми — быстро тесно. С умными — еще можно, но не надолго, если у них не хватает хребта выдерживать мой характер. А у Демида хребет, кажется, встроен из титана. И, что хуже всего для моего внутреннего мира, мне это нравится.

Я сидела на заднем сиденье рядом с ним и делала вид, что спокойно смотрю в окно. На деле же ощущала его присутствие так остро, будто между нами не несколько сантиметров кожи и ткани, а живая линия высокого напряжения. После поцелуя в коридоре особняка все стало еще хуже. Или лучше. Смотря с какой стороны смотреть на собственную моральную дезориентацию. Я по-прежнему злилась на него за попытки контролировать каждый мой шаг, но теперь уже не могла отделить эту злость от желания. Чудесное состояние. Просто мечта психотерапевта. Особенно если учесть, что сам объект моего раздрая и притяжения сидел рядом, молчал слишком выразительно и, кажется, тоже прокручивал в голове вовсе не схемы расследования. Иногда я ловила его короткие взгляды на себе и каждый раз чувствовала, как под ребрами вспыхивает что-то темное и упрямо женское. Тот самый момент, когда уже поздно делать вид, будто ничего не происходит.

— Не смотри на меня так, — сказала я наконец, не поворачиваясь.

— Как именно? — спокойно спросил он.

— Будто собираешься одновременно отругать, связать и поцеловать.

После короткой паузы он ответил:

— Слишком точное описание для женщины, которая якобы ни в чем не признается.

Я все-таки повернула голову и встретилась с его взглядом. Черт. Ошибка. В полумраке салона Демид выглядел особенно опасно — расслабленный после драки, с чуть растрепанными волосами, темным тяжелым взглядом и тем сдержанным бешенством, которое еще не до конца вышло из тела. От такого мужчины следовало держаться подальше. Я, как назло, сидела рядом и уже даже мысленно не притворялась, что это временная слабость. Вопрос больше не стоял в плоскости «влечет или нет». Стоял в плоскости «что мы с этим будем делать». И это пугало значительно сильнее.

Дома нас встретила Вера с очередной пачкой новостей и выражением лица женщины, которая уже давно смирилась, что нормальных ночей в нашей жизни не будет. Флешку сразу отдали на технический разбор. Предварительный просмотр подтвердил: в переписке Тимура с посредниками есть прямые намеки на подготовку атаки под кодом «смена контура», а также несколько сообщений, из которых вытекало, что смерть отца они по крайней мере ожидали использовать как окно возможностей. Формулировки были обтекаемыми, но достаточно грязными. Вера, Глеб и Демид почти сразу ушли в обсуждение дальнейших шагов, а я поймала себя на странном ощущении: мне не хочется уходить наверх и снова делать вид, будто между нами только работа. После сегодняшнего коридора, после того как он пришел за мной без минуты сомнения, это выглядело бы уже даже не лицемерием, а трусостью. А трусость — не мой жанр.

Когда обсуждение закончилось и дом наконец стих, я сама пошла в кабинет Демида. Не потому, что придумала идеальную речь. Не потому, что решила капитулировать перед судьбой и мужскими руками. Просто потому, что больше не хотела бегать от очевидного, как школьница от первой влюбленности. Он стоял у окна, уже без пиджака, с закатанными рукавами и стаканом воды в руке. При виде меня не удивился. Это, конечно, тоже раздражало. Видимо, он уже начал слишком хорошо меня чувствовать. Или, что вероятнее, ждал. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и несколько секунд просто смотрела на него. Сердце билось так, будто впереди прыжок с крыши. Возможно, эмоционально это он и был.

— Если ты сейчас скажешь, что я должна больше так не делать, можешь сразу молчать, — предупредила я.

— Уже поздно. Я это уже сказал.

— Тогда отлично. Значит, перейдем к следующему пункту.

Он поставил стакан на стол и повернулся ко мне полностью. — К какому?

Я вдохнула глубже. Господи, ну почему признания всегда звучат в голове лучше, чем в реальности.

— К тому, что я больше не собираюсь делать вид, будто между нами только сделка и война за холдинг.

Демид не двинулся, но взгляд у него стал почти неподвижным. Слишком сосредоточенным. Я продолжила раньше, чем успела передумать. Сказала, что он бесит меня до скрежета зубов, что его замашки хозяина иногда хочется лечить сковородкой, что он невыносимо самоуверен и опасен для моей нервной системы. И что именно поэтому, видимо, я уже давно перестала воспринимать его как просто вынужденного мужа. В конце я даже усмехнулась и добавила, что, возможно, меня стоит показать хорошему специалисту, раз уж из всего мира меня так потянуло именно на эту катастрофу в дорогом костюме. Демид слушал молча. И чем дольше слушал, тем сильнее мне хотелось либо провалиться сквозь пол, либо дойти до него и поцеловать первой, просто чтобы не слышать собственный голос.

Когда я закончила, он подошел медленно, без суеты, остановился передо мной и несколько секунд ничего не говорил. Потом провел большим пальцем по моей нижней губе так осторожно, что от этого простого жеста у меня едва не подкосились колени.

— Специалист не поможет, — произнес он тихо. — Потому что у меня та же проблема.

Вот и все. Ни пафоса, ни красивых признаний под музыку. Просто честность, от которой внутри разом стало и легче, и страшнее. Я улыбнулась ему той самой кривой улыбкой, которой обычно прикрывала любые слишком сильные чувства.

— Поздравляю, муж. Мы оба вляпались.

— Нет, жена, — ответил он, наклоняясь ближе. — Мы оба уже не выбираемся.

И на этот раз, когда он поцеловал меня, я не думала ни о контракте, ни о войне, ни о правилах. Только о том, что, кажется, впервые в жизни сама сознательно шагнула в чувство, которое не смогу контролировать до конца. И, черт возьми, перестала хотеть контролировать.

Глава 30. Демид

Глава 30. Демид

После того как Мирослава сама пришла ко мне ночью и вслух признала то, что мы оба так долго обходили по краю, притворяться стало бессмысленно. Не перед ней. Не перед собой. Я больше не мог смотреть на происходящее как на опасную, но все же управляемую помеху в работе. Это была не помеха. Это уже стало частью моей внутренней системы координат. Мирослава вошла туда слишком глубоко, слишком быстро и так, как не входил никто за последние годы. Не мягкостью, не заботой, не удобством. Наоборот — вызовом, огнем, характером и способностью стоять рядом так, будто сам ад можно пережить с правильной язвительной репликой. В ней не было ничего безопасного. И, вероятно, именно поэтому желание удержать ее стало для меня почти таким же инстинктивным, как желание дышать. Осознание неприятное для человека, привыкшего все просчитывать. Но в какой-то момент даже хищники понимают: есть вещи, которые не поддаются бухгалтерии.

Утро принесло новую волну проблем, как и положено хорошему апокалипсису. Часть сообщений с флешки удалось расшифровать полностью, и картина стала еще грязнее. Тимур и Инесса не просто вели контакты с Арденским. Они готовили почву для внеочередного голосования по реструктуризации активов, которое, в случае хаоса после смерти Савелия, позволило бы перевести ключевые дочерние структуры под внешний контроль через цепочку дружественных управляющих. Старый, мерзкий, но очень выгодный сценарий. К счастью для нас, у меня уже были люди, готовые ударить в ответ. Я созвал узкий круг в кабинете, поставил задачи по срочным блокировкам, давлению на одного из нотариусов и перехвату инициативы в совете. Говорил жестко, быстро, без воды. Но даже посреди этого рабочего шторма часть внимания все равно была занята Мирославой. Она сидела у стола напротив, бледная после короткой ночи, но собранная и слишком спокойная. Вчерашний разговор что-то изменил и в ней. Она перестала воевать со мной за сам факт моего присутствия рядом. Теперь ее злость стала более прицельной, а доверие — не таким случайным. Это было ценнее любого признания.

Когда все разошлись, я задержал ее на пару минут. Не для романтики. По крайней мере, не только. Объяснил, что сегодня будет жесткий день: нам придется одновременно давить на совет, запускать медийный контрудар и готовить материалы для тех, кто сможет официально заняться Арденским. Мирослава слушала молча, потом вдруг спросила, не жалею ли я о том, что все зашло так далеко. Не о браке, не о поцелуях. О ней. Вопрос был задан ровно, почти буднично, но я слишком хорошо понял, сколько настоящего стоит за этой видимой простотой. Женщины вроде нее редко спрашивают напрямую, если им не важно. А если спрашивают — ответ должен быть без кривых маневров.

Я подошел к ней, оперся ладонью о стол рядом и сказал, что жалею только о двух вещах: о том, что слишком долго пытался смотреть на нее как на задачу, и о том, что не могу позволить себе утащить ее из этого ада куда-нибудь, где нет фамилии Воронецкая, совета директоров и родственников с душком распродажи. Мирослава тихо усмехнулась и заметила, что из меня получился бы подозрительно собственнический курортный роман. Я ответил, что из нее получилась бы туристка, которую я бы никому не отдал. И вот тогда окончательно понял: все, поздно. Я уже думаю категориями «моя» не в смысле договора, не в смысле контроля, а в том самом мужском внутреннем праве, которое возникает только тогда, когда чувства давно съели формальности. Если кто-то еще тронет ее — не как актив, а как женщину — я действительно сожгу полгорода. Не образно. Почти буквально.

Мы почти одновременно рассмеялись над абсурдностью этого разговора, и именно этот смех стал странной точкой невозврата. Не поцелуй. Не объятия. Не ревность. Смех людей, которые слишком много пережили за короткое время и теперь стоят посреди руин, уже зная, что будут держаться друг за друга не из слабости, а из выбора. После этого я притянул ее к себе, поцеловал в висок и на секунду просто закрыл глаза. Никакой бешеной страсти, никакого немедленного срыва. Только тихая, почти болезненная уверенность в том, что рядом именно тот человек, за которого я буду драться до конца. Мирослава подняла голову и шепнула, что если я еще хоть раз посмотрю на нее таким серьезным взглядом, ей придется срочно сказать что-нибудь ехидное, иначе репутация погибнет. Я ответил, что ее репутацию уже давно не спасти. Особенно рядом со мной. Она фыркнула, толкнула меня в грудь и сказала, что это скорее моя репутация теперь под вопросом — никто не поверит, что легендарный Коршунов способен так смотреть на женщину и не погибнуть от собственного высокомерия.

А потом зазвонил мой телефон. Глеб коротко сообщил, что Инесса исчезла из дома, оставив лишь записку для адвоката и пустой сейф. Значит, почувствовала сжатие кольца и решила уходить. Значит, финальная стадия игры началась быстрее, чем мы рассчитывали. Я отключился, посмотрел на Мирославу и увидел, что она уже все поняла по моему лицу. Никаких истерик. Никакой паники. Только сжатая линия рта и тот светлый огонь, который я уже начал считать одной из причин собственного безумия.

— Ну что, муж, — тихо сказала она, — кажется, нас снова зовут в ад.

Я взял ключи со стола, поймал ее за руку и потянул за собой к двери.

— Пусть привыкает, жена, — ответил я. — Мы теперь ходим туда вместе.

Глава 31. Мирослава

Глава 31. Мирослава

К тому моменту, когда Инесса исчезла, я уже перестала задаваться вопросом, нормальная ли это жизнь. Ответ был очевиден и слишком уныл, чтобы тратить на него нервы. Нормальная жизнь закончилась в тот день, когда меня сорвали с побережья в Москву и заставили подписать контракт, похожий на приговор. С тех пор все происходящее двигалось по законам не психотерапии, а войны: кто быстрее, кто жестче, кто первым заметит предательство под дорогим парфюмом. И, что удивительно, именно на этом поле я впервые почувствовала себя не чужой дочерью в отцовской империи, а человеком, который имеет полное право вцепиться в нее зубами. Возможно, потому что рядом был Демид. Мы все еще спорили, кололись, выводили друг друга из себя, но после ночи, когда стало невозможно притворяться, что между нами только сделка, в этой войне у меня наконец появился не надзиратель, а партнер. Опасный, невыносимо властный, иногда чудовищно самоуверенный, но партнер. И, черт возьми, от этого я становилась только злее и сильнее.

Утро прошло в движении, как и все последние дни. Вера поднимала по своим каналам маршруты Инессы, Глеб гнал наружное наблюдение, Демид давил по финансовому контуру, чтобы перекрыть Арденскому кислород раньше, чем тот успеет перегруппироваться. Мне досталась часть, которую многие на моем месте, вероятно, сочли бы второстепенной, — совет директоров, попечительский блок и люди фонда, все те, кому нужно было дать не только инструкции, но и чувство устойчивости. Раньше я бы взбесилась от подобного распределения: мол, почему мне снова достаются лица, разговоры и «женская часть влияния». Сейчас же смотрела иначе. Савелий приучил многих воспринимать меня как красивый периферийный фактор. Значит, тем больнее будет, когда именно я соберу голоса, удержу фонд и переломлю настроения в той среде, где Арденский рассчитывал пройти через мягкую ткань связей. Я надела светло-серый костюм, собрала волосы и отправилась в офис с тем ледяным спокойствием, которое обычно предвещало кому-то очень неприятный день.

Первая половина дня прошла почти без сбоев. Двое попечителей уже слышали грязные слухи и ждали от меня оправданий, но вместо оправданий получили сухие факты, расписанную структуру фонда на квартал вперед и предупреждение, что любой, кто решит играть на стороне людей, давящих на семью Воронецких в момент траура, автоматически вычеркивает себя из числа достойных рукопожатия. Иногда мужчины среднего возраста удивительно быстро приходят в чувство, когда молодая женщина смотрит на них так, будто уже мысленно составила некролог их репутации. К полудню у меня было три подтвержденных голоса, один нейтральный контакт и одно приятное ощущение, что у Арденского сегодня явно изжога. Я уже собиралась ехать на вторую встречу, когда на телефон пришло сообщение от Демида: «Не геройствуй без меня. Вечером нужен твой мозг и твой характер». Я перечитала его три раза и, как последняя идиотка, улыбнулась посреди машины. Господи, ну почему даже его приказы иногда звучат как признание.

К вечеру мы снова сошлись в штабе, и вот тут я впервые увидела, как Демид работает не просто как сильный мужчина, а как хищник в своей родной среде. На длинном столе лежали сводки, бумаги, новые маршруты, распечатка движения средств по счетам Инессы и аудио, где один из посредников Тимура срывался на панике. Демид не повышал голос, не устраивал театра, не бил кулаком по поверхности, как это любят делать дешевые альфа-самцы из плохих сериалов. Он просто задавал вопросы так, что люди сами начинали говорить быстрее и точнее, чем собирались. Пару раз он ловил собеседников на полуправде буквально одной уточняющей фразой, и мне приходилось напоминать себе, что я не должна получать удовольствие от вида собственного мужа, хищно и спокойно загоняющего чужую ложь в угол. К сожалению, удовольствие я все равно получала. Видимо, вкус у меня и правда сомнительный. Или просто очень специфический.

Когда все наконец разошлись, было уже за девять вечера. Я сидела на краю стола, потирая виски, а Демид стоял у окна с телефоном, слушая очередной короткий доклад. По выражению его лица я поняла: что-то изменилось. Он отключился, обернулся ко мне и сказал, что нашли Инессу. Не в аэропорту, не на выезде из города и не у случайных знакомых. Она спряталась на даче Савелия под Троицком — там, где когда-то проходили семейные выходные, которые я старалась вспоминать как можно реже. И, по данным Глеба, она была там не одна. Арденский уже ехал к ней. Вот тогда у меня внутри стало совершенно спокойно. До пугающего уровня. Потому что я вдруг поняла: финал действительно наступил. И в этом финале я хочу стоять рядом с Демидом, а не ждать в стороне.

— Я еду с тобой, — сказала я.

— Это даже не обсуждается, — ответил он.

— То есть ты согласен?

— Нет. Я просто слишком устал спорить с женщиной, которая все равно сядет в машину первая.

Я фыркнула и спрыгнула со стола. Вот за это я его, кажется, тоже любила — хотя слово пока было слишком большим и почти пугающим. За то, что в самых страшных ситуациях он все равно умудрялся видеть меня не как хрупкий сосуд, а как бедствие, которое проще взять с собой, чем пытаться удержать. И, пожалуй, он был прав. Потому что если бы он сейчас сказал «останешься», я действительно села бы в машину первой. Просто назло. В любви, как оказалось, упрямство не исчезает. Оно просто получает более дорогой и опасный масштаб.

Глава 32. Демид

Глава 32. Демид

Ночная дорога на дачу Савелия была тиха ровно настолько, насколько вообще может быть тихой дорога к развязке. В первой машине шли мои люди, во второй — мы с Мирославой и Глебом, третья закрывала хвост. За окнами тянулись темные участки трассы, редкие фонари и влажный блеск асфальта после недавнего дождя. Мирослава сидела рядом молча, но не от страха. В ней было то состояние, которое я уже научился распознавать: когда эмоции не исчезают, а уходят под лед и становятся особенно точными. Она держала спину прямо, пальцы спокойно лежали на коленях, только время от времени взгляд соскальзывал в окно и возвращался ко мне, будто проверяя, на месте ли я. Я был на месте. И, пожалуй, впервые за долгие годы понимал это не только как физический факт. Я был на своем месте рядом с этой женщиной. Даже если место это вело нас в очередной личный ад.

По пути Глеб коротко доложил расклад. На участке дачи уже зафиксированы две машины Инессы, одна охрана Арденского, плюс свет в главном доме и в дальнем гостевом флигеле. Это означало, что либо они собрались обсуждать план отхода, либо что-то делить, либо, что вероятнее, решать, как именно выбросить лишние хвосты из схемы, которая начала разваливаться. Люди в панике часто начинают жрать друг друга быстрее, чем это делают их враги. Мысль была полезной, но меня больше интересовало другое: не попытаются ли они использовать Мирославу, если поймут, что она рядом. Именно поэтому я развернулся к ней и, уже в который раз за эту проклятую историю, сказал, что внутрь она пойдет только рядом со мной. Мирослава, конечно, вскинула бровь и заметила, что если я еще хоть раз повторю эту фразу, ей придется заказать табличку и повесить на мое изголовье. Я ответил, что табличка не нужна — хватит ее здравого смысла, если он когда-нибудь решит поселиться в ее красивой голове. Она фыркнула, но руку, лежавшую между сиденьями, не отдернула, когда я накрыл ее ладонью. Это было лучше любого согласия.

Дача встретила нас темным садом, высоким забором и воспоминаниями, которые не имели права мешать сейчас, но все равно полезли откуда-то из глубины памяти. Я бывал здесь раньше с Савелием, еще в те годы, когда Мирослава была резкой девчонкой с упрямыми глазами и привычкой подслушивать взрослые разговоры из-за приоткрытых дверей. Теперь она шла рядом по тому же гравию уже как женщина, и в этом было что-то почти символически жестокое. Иногда судьба любит замыкать круги на самых болезненных декорациях. Мы вошли без шума. Внешний контур сняли быстро, охрану Арденского уложили лицом в землю раньше, чем те поняли, что игра закончилась. Дальше началось самое неприятное: главный дом был слишком тихим. А тишина в чужом убежище почти всегда означает, что внутри уже кто-то успел принять плохое решение.

В гостиной мы нашли Инессу первой. Она сидела в кресле у камина с бокалом воды и выглядела так, будто ждала не нас, а нотариуса на завтрак. Идеальная осанка, безупречное лицо, спокойствие женщины, которая полжизни тренировалась переживать катастрофы без размазанной туши. Я знал этот тип. Самый скользкий. Те, кто кричат и падают в ноги, часто ломаются быстрее. А такие, как Инесса, торгуются до последнего вдоха. Мирослава остановилась рядом со мной, и я почувствовал, как в ней напряглось все тело. Даже не от злости. От чего-то глубже. Когда предают свои, это всегда режет не по коже, а по костям. Инесса медленно перевела на нее взгляд и сказала, что я зря притащил сюда девочку, потому что взрослые разговоры всегда пахнут разочарованием. Ошибка. Фатальная. Я даже почти восхитился, что ей хватило глупости начать именно с этого тона.

Мирослава сделала шаг вперед раньше, чем я успел ее удержать, но я не стал. Потому что увидел: сейчас ей нужно не прятаться за меня, а ударить самой. Она спросила Инессу, в какой момент той стало тесно быть просто красивой женой и понадобилось продавать мужа по частям. В голосе не было истерики. Только лед. Инесса ответила почти с жалостью, что мужчины вроде Савелия всегда считали женщин украшением, а не игроками, и она лишь взяла то влияние, которое ей все равно не дали бы добровольно. Классическая попытка переодеть предательство в язык борьбы за право на субъектность. Меня от таких речей обычно не коробит — я слишком много слышал подобных рационализаций. Но рядом со мной стояла Мирослава, и я видел, как ей больно от каждого слова именно потому, что за частью этого цинизма действительно могла скрываться обида. Это не оправдывало ничего. Но делало удар еще противнее.

Арденский появился не из гостиной, а с лестницы второго этажа. Умно. Он рассчитывал либо переждать разговор, либо спуститься эффектно, когда напряжение достигнет нужной точки. И опять недооценил меня. Я обернулся раньше, чем он успел заговорить, и посмотрел так, что даже Инесса наконец поставила стакан на стол осторожнее. Арденский держался уверенно, слишком уверенно для человека, вокруг которого уже сжималось кольцо. Он начал говорить о компромиссе, о том, что смерть Савелия — лишь одна из волн большого передела, о том, что все мы тут не святые и могли бы договориться о разделении активов без дальнейшего кровопролития. Мирослава тихо рассмеялась рядом со мной. Настолько неуместно и красиво, что я на секунду даже забыл, как сильно хочу свернуть кому-то шею. Она спросила, не устает ли он сам от своего голоса, когда предлагает женщине продать память об отце под видом «компромисса». Арденский пожал плечами и сказал, что в мире больших денег память вообще редко что-то решает.

Вот тут Глеб передал мне планшет с расшифрованным фрагментом аудио с флешки. Все стало предельно ясно. Арденский и один из людей Тимура обсуждали «триггерный момент» за две недели до гибели Савелия, включая маршрут, «если объект снова поедет без смены контура». Недостаточно для красивой телевизионной развязки, но более чем достаточно, чтобы выстроить уголовную линию и разнести ему остатки спокойствия прямо здесь. Я не стал читать вслух. Просто подошел вплотную и сказал, что теперь его выбор состоит не между активами и гордостью, а между адвокатом и шансом пережить ближайшие двое суток без нового списка статей. Он побледнел впервые за весь вечер. Инесса отвернулась. Мирослава ничего не сказала — только выдохнула так, будто наконец получила подтверждение тому кошмару, который последние дни жег ей внутренности. Иногда правда не приносит облегчения. Она просто делает боль официальной.

Глава 33. Мирослава

Глава 33. Мирослава

Когда Арденского увезли, а Инессу передали людям Веры и уже не как члена семьи, а как фигуранта, дом стал казаться одновременно пустым и слишком громким. В нем осталось эхо голосов, старых семейных ужинов, маминых редких визитов, моего подросткового упрямства и отцовского вечного умения быть центром любой комнаты. Я поднялась на второй этаж одна, потому что если бы в тот момент кто-то попытался заговорить со мной слишком мягко, я, возможно, просто не выдержала бы. Остановилась у двери кабинета Савелия — того самого, где он когда-то прятался от мира за сигарами, графиками и убеждением, что все можно удержать силой воли. Дверь была приоткрыта, и я вошла почти не дыша. В темноте угадывались знакомые линии мебели, массивный стол, книжные полки, старое кресло у окна. Как будто он мог в любую секунду вернуться, раздраженно посмотреть на меня и спросить, почему я опять лезу туда, где взрослые вопросы. Только возвращаться было уже некому.

Я села в его кресло и впервые за все это время позволила себе не быть сильной. Не навзрыд, не красиво, не так, как плачут героини на обложках. Тихо. Почти зло. Слезы пошли сами, без разрешения, и я вдруг поняла, что оплакиваю не только смерть отца. Я оплакиваю все, чего у нас не было. Все разговоры, которые так и не случились. Его неумение сказать простое человеческое «я пытался как мог» без папок, трастов и условий. То, что даже любя меня по-своему, он снова и снова выбирал стратегию вместо близости. И все же где-то под этой обидой жила еще одна, куда более тяжелая правда: он действительно пытался защитить. Коряво, жестко, иногда чудовищно, но пытался. Просто был тем мужчиной, который умел выражать любовь только в форме оборонительного плана. От понимания этого становилось не легче. Просто боль меняла цвет.

Я не услышала, как вошел Демид. Только почувствовала — по тому, как изменился воздух в комнате. Он не стал говорить дурацких утешений, не окликнул по имени, не предложил воды, платка и прочей милой ерунды, от которой хотелось бы только выть. Просто подошел, остановился рядом и положил ладонь на спинку кресла, будто спрашивал без слов: можно? Я закрыла глаза на секунду и кивнула. В следующую секунду он развернул меня вместе с креслом к себе, поднял на ноги и прижал так крепко, что у меня снова защипало в груди — на этот раз не от слез, а от того, что рядом с этим мужчиной я больше не стыдилась быть разбитой. Господи, ну кто вообще выдает такие контракты судьбы? Хотелось бы подать жалобу.

— Он был невыносимым, — хрипло сказала я, уткнувшись ему в грудь. — И все равно я по нему скучаю.

— Знаю.

— И ненавижу, что он опять оказался прав насчет тебя.

Демид тихо выдохнул мне в волосы. — Это у вас семейное — раздражать даже после смерти.

Я фыркнула сквозь остатки слез. Вот за это я, кажется, окончательно пропала. За способность втащить шутку даже в момент, когда мир еще пахнет пеплом. Я отступила на полшага, вытерла лицо ладонью и посмотрела на него. Он выглядел уставшим, жестким и красивым той страшной мужской красотой, которая становится только ярче после ночей без сна и чужих падений. В какой-то момент я вдруг поняла: если бы нас сейчас кто-то увидел, уже не было бы смысла играть в фиктивность. Мы стояли слишком близко, смотрели слишком открыто и слишком явно принадлежали друг другу не на бумаге. И это больше не пугало. Наоборот. Впервые за долгое время мне хотелось не защищаться от этого, а просто принять как факт.

Внизу раздались шаги, потом голос Веры. Нас ждали. Нужно было решать, что делать с советом директоров, как фиксировать новый расклад по активам и когда именно запускать юридическую процедуру, позволяющую в перспективе расторгнуть наш контрактный брак без последствий для управления. Именно на последней мысли что-то неприятно кольнуло внутри. Я слишком быстро поняла почему и разозлилась на себя мгновенно. Потому что расторжение теперь означало уже не просто окончание формальности. Оно означало риск потерять то, что между нами выросло поверх этой формальности. Прекрасно. Просто прекрасно. Я, которая всегда закатывала глаза на женщин, страдающих по мужчинам с замашками диктатора, теперь стояла в кабинете покойного отца и думала о том, как не хочется официально переставать быть женой Коршунова. Карма, ты редкая дрянь.

Мы спустились вниз вместе. Вера изложила все сухо и по делу: Арденский надолго выведен из игры, Тимур дал первые показания после ночи в изолированном общении с фактами, часть активов защищена, часть придется отвоевывать еще несколько месяцев. И да, как только острая фаза закончится и пройдет нужный цикл юридических подтверждений, условие брака потеряет статус необходимого контура. То есть мы сможем развестись без удара по структуре владения. Я стояла у стола, слушала это как нормальный взрослый человек, а внутри все нехорошо сжималось. Демид смотрел в бумаги, слишком спокойно для человека, у которого, возможно, только что вежливо обозначили срок действия нашей вынужденной официальности. Хотелось швырнуть в него чем-нибудь тяжелым просто за это спокойствие. Или, еще лучше, заставить признаться первым, что перспектива расторжения ему нравится не больше моего. Но мы оба слишком хорошо умели держать лицо в присутствии посторонних. Пришлось ограничиться убийственным молчанием и мысленным обещанием, что потом он мне за него ответит.

Глава 34. Демид

Глава 34. Демид

Финальный совет директоров проходил через три недели после ночи на даче, и к тому моменту мы с Мирославой уже научились существовать как единый фронт не только в кризисе, но и в повседневной драке с реальностью. Не без скандалов, конечно. И не без того, что каждое второе утро начиналось либо с ее ехидной реплики, либо с моего желания прижать ее к кухонной стойке за слишком умный взгляд. Но главное изменилось: мы перестали играть в временность. Даже когда вслух ничего не говорили, в мелочах это было видно слишком отчетливо. В том, как она автоматически искала меня глазами в людной комнате. В том, как я машинально тянулся поправить ей воротник или забрать из рук слишком тяжелую папку, за что потом выслушивал лекцию о моем патологическом стремлении командовать. В том, как мы спорили уже не как союзники по контракту, а как люди, которым не все равно, что будет дальше. И вот это «дальше» наконец подступило слишком близко.

Совет прошел жестко, но в нашу пользу. Часть старых фигур дрогнула, двое миноритариев сменили тон, а после показаний Тимура и первых официальных действий по линии Арденского даже самые скользкие члены совета резко вспомнили, как они всегда ценили стабильность и силу фамилии Воронецких. Мирослава в этот день была безупречна. Не холодна, не надменна — именно безупречна. Она говорила так, как должна говорить наследница, которая уже перестала быть девочкой у чужого стола и сама стала центром комнаты. Я наблюдал за ней и в какой-то момент с почти болезненной ясностью понял: горжусь ею сильнее, чем чем-либо в этой истории с активами. Горжусь тем, как быстро она выросла в огне, который не выбирала. Горжусь тем, что рядом со мной не сломалась, а стала только точнее. И, что уж совсем разрушительно для моего привычного внутреннего устройства, мне этого гордого чувства было мало. Мне хотелось всего — ее злости, смеха, упрямства, утренних выпадов, ночных признаний, кольца на пальце уже не по условию, а по выбору. Короче, я влип окончательно и без права на апелляцию.

После совета Вера отвела меня в сторону и спокойно сообщила, что формально теперь ничто не мешает инициировать процедуру расторжения брака. Правовой контур закреплен, активы переведены в безопасную фазу, Мирослава официально консолидировала контроль, а дальнейшее сохранение брака уже не является обязательным пунктом защиты. Я выслушал, кивнул и вдруг поймал себя на совершенно первобытном желании сжечь все бумаги, где есть слово «расторжение». Не потому, что мне нужна была формальность сама по себе. А потому, что сама идея снова отпустить ее в юридическую свободу, будто между нами просто закончился срок аренды взаимного безумия, вызывала во мне не раздражение даже — бешеное отторжение. Плохой знак для мужчины, который всю жизнь уважал свободу выбора. Еще худший — то, что я не собирался ему сопротивляться.

Мирослава ждала меня в пустой переговорной у окна. Стояла, скрестив руки на груди, и выглядела так, будто уже знает все и заранее готовится кусаться. Я вошел, закрыл дверь и несколько секунд просто смотрел на нее. На тонкую линию подбородка, на упрямо поджатые губы, на знакомый свет в глазах, который означал: сейчас будет удар. И черт меня дери, если я не хотел именно этого — ее честности, пусть даже завернутой в ехидство. Она не стала тянуть.

— Ну что, муж, — сказала она, — поздравляю. Твой годовой абонемент на невыносимую наследницу можно аннулировать досрочно.

— Не начинай.

— Почему? Это же логично. Контракт сработал, врагов пощипали, папина схема добежала до финиша. Можно цивилизованно развестись и снова делать вид, будто мы с тобой не устраивали друг другу нервный Армагеддон на ежедневной основе.

Каждое слово она произносила ровно, почти насмешливо, но я слишком хорошо ее знал, чтобы не услышать под этим фоном другое. Ей больно. Ей страшно, что я сейчас скажу «да, так и сделаем». И она, как всегда, атакует первой, чтобы не дать мне увидеть эту уязвимость без боя. Видимо, все-таки зря она думает, что я до сих пор плохо читаю ее. Я подошел ближе. Не слишком быстро, чтобы не сбить момент. Не слишком медленно, чтобы не дать ей спрятаться глубже в слова.

— Хочешь развод? — спросил я.

Она вскинула брови. — А ты?

— Я спросил первым.

— Как благородно. Нет, Коршунов, я не хочу развода. Доволен? — выпалила она почти зло. — И да, меня саму это раздражает. Потому что еще месяц назад я мечтала, чтобы ты провалился обратно в свою ледяную нору, а сейчас одна мысль, что мы можем превратиться в бывших, вызывает у меня желание поджечь что-нибудь официальное. Желательно у Веры на столе.

На этом месте я не выдержал и усмехнулся. Слишком моя женщина, чтобы признаваться без угрозы поджога. Слишком честная в этой своей злости, чтобы можно было не ответить тем же. Я подошел вплотную, поймал ее лицо ладонью и заставил смотреть на меня.

— Тогда слушай внимательно, жена, — сказал я тихо. — Я не собираюсь с тобой разводиться. Ни цивилизованно, ни драматично, ни под музыку.

Она моргнула, будто на секунду не поверила. — Это сейчас было что? Романтическое предложение остаться в браке от человека, который звучит как приказ о мобилизации?

— Это было единственно возможное объяснение на моем языке.

— Ужасный язык.

— Зато ты на него отлично реагируешь.

— Самодовольный ты…

Я не дал ей договорить. Поцеловал. Глубоко, жадно, без права на дальнейшие глупые формулировки. Мирослава ответила мгновенно, вцепилась в лацканы моего пиджака и, кажется, окончательно перестала делать вид, будто еще где-то существует путь назад. Когда мы оторвались друг от друга, она тяжело дышала и смотрела так, будто готова одновременно придушить меня и остаться навсегда. И, если честно, обе перспективы уже давно не пугали.

— То есть это твое признание? — хрипло спросила она.

— Если тебе нужно слово, пожалуйста. Я тебя люблю. И это самая неудобная правда в моей взрослой жизни.

Ее глаза вспыхнули так ярко, что у меня перехватило воздух. Потом она медленно, почти опасно улыбнулась.

— Отлично, муж. Потому что я тебя тоже. И это катастрофически портит мне характер.

— У тебя был испорченный характер задолго до меня.

— Неправда. До тебя он был просто перспективный.

Я рассмеялся в голос, и, наверное, именно в этот момент все окончательно встало на место. Без сахарной глазури. Без красивых клятв на фоне заката. Просто двое упрямых, слишком живых людей, которые прошли через кровь, предательство, чужую жадность и собственное нежелание признавать очевидное — и все-таки выбрали остаться. Не потому, что так велел контракт. Потому что по-другому уже не получалось.

Эпилог. Мирослава

Эпилог. Мирослава

Через четыре месяца после совета я официально вступила в должность председателя правления группы, окончательно перестала пугаться собственного отражения на первой полосе деловых изданий и научилась пить кофе, одновременно читая утреннюю сводку, отвечая юристам и отбиваясь от мужа, который считает, что любая моя поездка без двух машин сопровождения — это личное оскорбление его нервной системе. Мы с Демидом так и не развелись, чем привели в легкий шок половину светской Москвы и в тяжелую изжогу — вторую половину. Формально никто уже не мог назвать наш брак необходимой юридической схемой. Неформально все и без объяснений видели слишком многое: как он смотрит на меня на переговорах, как я режу взглядом женщин, которые слишком долго стоят рядом с ним, как мы умеем ссориться на парковке так, будто это наш особый вид прелюдии к миру.

Инесса дала показания, часть из которых оказалась полезнее, чем я ожидала, хотя прощать ее я не собиралась и не собираюсь. Тимур, к величайшему стыду своей идеально уложенной биографии, теперь гораздо реже произносит слово «семья». Арденский пытается торговаться с реальностью через лучших адвокатов, но даже его деньги не всегда лечат от последствий самоуверенности. Холдинг все еще приходится собирать, чистить и перестраивать, но теперь я делаю это уже не как испуганная наследница, а как человек, который знает цену слабине и вес собственных решений. Иногда по вечерам, сидя в кабинете отца, я все еще злюсь на него за способ, которым он меня в это втолкнул. Иногда — скучаю. Чаще всего — делаю и то, и другое одновременно. Видимо, взрослая любовь к родителям именно так и выглядит: без иллюзий, но с памятью.

Что касается Демида, с ним все предсказуемо ужасно и прекрасно. Он все такой же властный, ревнивый и временами невыносимо уверенный, что мир рухнет, если я не возьму трубку с первого раза. Я все такая же ехидная, гордая и крайне недружелюбная к любым попыткам слишком уж очевидного контроля. Мы спорим о графиках, людях, рисках, маршрутах и о том, кто из нас первым начал этот безнадежный цирк с фиктивным браком. Он утверждает, что я соблазнила его еще в аэропорту одним взглядом и дурным характером. Я напоминаю, что это он стоял над душой с договором и лицом человека, который привык побеждать без права на отказ. Истина, как всегда, где-то посередине. Хотя, если честно, мне нравится версия, где виноват именно он. У жены должны быть маленькие радости.

Сегодня вечером у нас прием в честь закрытия крупнейшей сделки года. Я стою у зеркала в темно-зеленом платье, застегиваю серьги и слышу знакомый стук в дверь. Конечно. Коршунов, как и беда, всегда приходит вовремя. Он входит, останавливается на пороге и смотрит так, будто за годы совместной жизни до сих пор не устал удивляться. Я поднимаю бровь и спрашиваю, не собирается ли он опять устроить публике сердечный приступ своей собственнической физиономией. Он подходит, обнимает меня за талию и отвечает, что публика переживет, а вот он — не факт, если я еще хоть раз надену это платье без предварительного уведомления. Я смеюсь, поворачиваюсь к нему и поправляю галстук. Потом говорю, что если он продолжит ревновать меня к каждому живому мужчине в радиусе ста метров, мне придется выставлять счета за его терапию. Демид смотрит на меня сверху вниз, целует в висок и спокойно произносит:

— Выставляй, жена. Я все равно тебя не отпущу.

И, честно говоря, это лучшая угроза в моей жизни.