I

Январский ветер дул с неистовой силой, когда он вставил ключ в замок незнакомой двери, а затем повернул его вправо, но ничего не произошло. Он повернул ключ влево, и дверь открылась; он распахнул её в номер мотеля, а затем отошёл в сторону, чтобы она вошла первой. На ней было короткое бежевое пальто, воротник которого она прижимала к горлу одной рукой в перчатке. Её юбка, выглядывавшая из-под подола пальто, была более тёмного бежевого оттенка. На ней были тёмно-коричневые кожаные сапоги, почти такого же цвета, как и её волосы до плеч. Её глаза были более карими, чем даже сапоги, и она опустила их, проходя мимо него в номер. В её поведении чувствовалась некая застенчивая нервозность.

Наматываясь, пытаясь вытащить ключ из замка, Фрэнк едва не лишился своего хомбургаI из-за нового порыва ветра. Он прижал шляпу к голове свободной рукой, снова повозился с этим проклятым ключом и, наконец, вытащил его из замка. Сунув ключ в карман пальто, он вошёл в комнату, закрыл за собой дверь и сразу же сказал: — Надеюсь, ты не поймёшь это неправильно.

— Почему я должна? — спросила она.

— Ну, мотель вызывает определённые ассоциации. Но я не смог придумать другого варианта.

— Мы оба взрослые, Фрэнк, — сказала она. — Не вижу, почему двум взрослым нельзя снять номер и…

— Именно так я и рассуждал, — ответил он.

— Так что, пожалуйста, не извиняйся.

Они стояли прямо у входной двери, словно каждый из них не решался сделать шаг, который привёл бы их дальше вглубь комнаты. Справа от них, перед окнами, выходящими во внутренний двор, стояли два кресла. Между двумя креслами стоял столик с лампой. На стене сразу же слева от них находился комод с зеркалом над ним, а на одном из его концов стояла ещё одна лампа. В окне на стене напротив двери был встроен кондиционер. Кровать была застелена покрывалом с цветочным узором, сочетающимся с шторами. Её изголовье примыкало к стене напротив комода. Над ним висела картина с пейзажем в рамке.

— Милли, — сказал он, — я искренне хочу, чтобы ты посмотрела этот фильм.

— О, я искренне хочу его посмотреть, — ответила она.

— Мы так часто говорили об этом в поезде, что было бы просто нелепо не показать его тебе.

— Конечно, — сказала она.

— Именно поэтому я сегодня за обедом заговорил об этом и предложил, что, может быть, мы могли бы арендовать где-нибудь комнату — всего на несколько минут, может, на полчаса, — чтобы я мог показать тебе фильм. Но я не хочу, чтобы ты думала, что единственная причина, по которой я пригласил тебя на обед, — это желание показать тебе фильм. Он внезапно улыбнулся. — Хотя я им очень горжусь.

— Я просто умираю от нетерпения посмотреть его, — сказала она.

— Я на минутку, ладно? — сказал он, подошёл к двери, открыл её и вышел на ветреный двор, оставив дверь приоткрытой. Она поразмыслила, закрывать ли дверь за ним, но решила не делать этого. Она также поразмыслила, снимать ли перчатки, но и от этого отказалась. Снаружи она услышала, как с грохотом захлопнулся багажник автомобиля. Через мгновение он вошёл в комнату, неся кинопроектор.

— Я как раз думала, как ты покажешь фильм, — сказала Милли.

— У меня это было в багажнике, — ответил он и поставил его на пол.

— Ты всегда возишь кинопроектор в багажнике?

Улыбаясь, он сказал: — Ну, я не же могу притвориться, что не собирался показывать тебе этот фильм. — Он достал из кармана пальто небольшую катушку с плёнкой, поднял её, чтобы она могла рассмотреть, а затем положил на комод. Сняв пальто, он подошёл к вешалке в углу комнаты и повесил его на проволочную вешалку. Он снял шляпу-хомбург и положил её на полку над вешалкой. На нём был тёмный, почти чёрный, деловой костюм с тёмными полосками.

— Твоя жена что-нибудь сказала? — спросила она.

— О проекторе? Почему она должна была что-то сказать?

— Наверное, ничего и не сказала, — ответила Милли. — Наверное, многие мужчины утром берут с собой на работу кинопроекторы.

— На самом деле она его не видела, — сказал Фрэнк. — Я положил его в машину вчера вечером. — Он огляделся по комнате. — Я надеялся, что стены будут белыми, — сказал он. — Ну, может, полотенца белые.

— Ты собирался сначала принять ванну? — спросила она.

— Нет, нет, — сказал он, направляясь к двери ванной. — Я просто хочу сделать ширму. Из ванной донёсся его голос: — А, хорошо, — и через мгновение он вернулся, неся большое белое полотенце. — Посмотрим-ка, — сказал он, — по-моему, я могу повесить его над зеркалом, а? Переставлю туда столик и поставлю на него мой проектор. Ага. Пока она наблюдала, он подошёл к комоду, протянул руку над ним и накинул полотенце на верхний край зеркала, закрыв его. Она не сдвинулась с места, где стояла, совсем рядом с дверью. Обернувшись к ней, он сказал: — Может, тебе снять пальто?

— Ну... а фильм очень длинный? — спросила она.

— Шестьдесят секунд, если быть точным.

— А, ну, тогда ладно.

Она сняла перчатки и пальто. На ней был элегантный, строгий костюм и бледно-зелёная блузка. Пока она несла пальто к вешалке, Фрэнк снял лампу со стола, отодвинул стол, поставил проектор и включил его в розетку.

— Разве шестьдесят секунд — это не слишком мало? — спросила она.

— Нет, это обычная продолжительность. Некоторые даже короче. Тридцать секунд — вот такие бывают. Он поднял глаза от плёнки, которую как раз заправлял в камеру. — Тебе ведь не нужно спешить обратно, правда?

— Нет, нет, — ответила она. — Главное, чтобы я вернулась до ужина.

— А во сколько обычно у вас ужин?

— Обычно в половине восьмого. Но я должна вернуться до этого. Понимаешь, мой муж приходит домой в семь. А он любит сначала выпить. Так что я должна быть дома где-то в половине седьмого — в семь. Не то чтобы я должна была отчитываться за своё время или что-то в этом роде, ты понимаешь.

— Ну, даже если бы и пришлось, — сказал Фрэнк, — нет ничего плохого в том, что двое взрослых людей обедают вместе.

— Если бы я считала, что в этом есть что-то плохое, я бы не согласилась.

— На самом деле, мне кажется совершенно несправедливым, что мужчина и женщина не могут наслаждаться обществом друг друга только потому, что они, так сложилось, женаты на других людях — ты же не рассказала об этом своему мужу, правда? — спросил он.

— Нет. А ты рассказал своей жене?

— Нет, — ответил он. Я даже не говорил ей, что встретил тебя в поезде.

— Это действительно глупо, не так ли?

— Конечно, это так, — сказал он. — Но знаешь, дело в том, что большинство людей просто не поймут. Если бы я рассказал своей жене… или кому-нибудь ещё, если на то пошло… что я пригласил тебя на обед…

— А потом в мотель…

— Чтобы показать тебе фильм…

— Кто бы в это поверил?

— Вот так, — сказал он. — Позволь, я только задёрну шторы. Он задёрнул их на карнизе, погрузив комнату в полумрак, а затем включил проектор. Когда начался фильм, он отрегулировал проекционное расстояние и фокус, а затем выровнял изображение по центру полотенца. — Начинаем, — сказал он, как раз в тот момент, когда из динамика проектора раздался торжественный звук труб. Изображение появилось на полотенце. В фильме были двое десятилетних детей. Дети пели.

— Горячий попкорн с маслом, — пели они,

— Нам он нравится, вам он нравится.

— Горячий попкорн с маслом,

— От Пайка — это,

— Здорово!

Дети уже набрасывались на коробку с попкорном. Один из детей спросил: — Тебе нравится попкорн?

— Я обожаю попкорн, — ответил другой ребёнок.

— Я тоже.

Дети замолчали. На экране были крупные планы их рук, копающихся в коробке с попкорном, и другие крупные планы, на которых попкорн попадал им в рот. Камера отошла назад, чтобы показать их сияющие лица.

— Вкусно, да? — спросил первый ребёнок.

— Вкусно, — ответил второй ребенок.

— А что это?

— Попкорн. А что по-твоему?

— Да, но какой именно попкорн?

— Горячий попкорн с маслом.

— Я имею в виду название.

— Ой. Не знаю.

— Это то, что здесь на коробке?

— Да, наверное.

Камера спустилась вниз, на переднюю часть коробки с попкорном, и на ней были напечатаны слова — „Попкорн Пайка“.

— „От Пайка“! — воскликнул один из детей. — Вот как называется!

И все вместе они снова запели:

— Горячий попкорн с маслом,

— Нам он нравится, вам он нравится.

— Горячий попкорн с маслом,

— От Пайка — это,

— Здорово!

Экран потемнел. Фрэнк выключил проектор, а затем включил свет в комнате. Милли молчала в течение того, что показалось ей чрезмерно долгим временем. Затем она сказала: — Я не думала, что это будет в цвете.

— Да, сейчас мы снимаем всё в цвете, — ответил он. — Как, тебе понравилось?

— Не знаю, что и сказать, — ответила она. — Это ты написал и песню?

— Нет, только диалоги. Между детьми.

— А, — сказала Милли.

— Для меня это было очень легко и естественно, — сказал он. — У меня же трое собственных детей, знаешь ли.

— Да, ты мне об этом рассказывал. В поезде. Два мальчика и девочка.

— Нет, две девочки и один мальчик, — сказал он.

— Да. Сколько им лет?

— Мальчику девятнадцать. Девочкам пятнадцать и тринадцать.

— Они старше моих девочек, — сказала Милли. — Моим восемь и шесть лет.

Они молча посмотрели друг на друга. Тишина затянулась. И тут, ворвавшись в тишину, внезапно прозвенел телефон, заставив обоих вздрогнуть. Он двинулся к телефону, но тут же замер на месте. Телефон продолжал звонить. Наконец он подошёл к нему и осторожно снял трубку.

— Алло? — сказал он. — Кто? Нет, здесь нет никакого мистера… А, да! Да, это мистер Маклинтайр. Что? Да, „Меркури“II мой. Где? На парковочном месте № 17? А, да, конечно, я его перегоню. Спасибо. Он повесил трубку и посмотрел на Милли. — Я припарковал машину не на том месте, — сказал он.

— Это имя ты назвал? Маклинтайр?

— Да, ну, я подумал…

— О, конечно, какой смысл…?

— Я так и думал. Мне лучше переставить машину. Она должна быть на № 16.

Когда он направился к двери, она сказала: — Может, нам просто стоит уехать?

— Что? — спросил он.

— Ну… ты мне фильм уже показал. И раз тебе всё равно нужно переставить машину…

— Да, но мы ещё не обсудили его, — сказал он. — Фильм. Я имею в виду, подробно.

— Это правда. Но мы могли бы подробнее обсудить это в машине по дороге обратно в город.

— Да, пожалуй, мы могли бы так сделать, — сказал он. — Ты бы хотела?

— А что бы ты хотел сделать?

— Ну, я думал, что перегоню машину к шестнадцатому номеру, а потом, может быть, мы сможем обсудить фильм. Подробно. Если ты этого хочешь.

— Ну, как тебе удобнее.

— Ну, тогда ладно.

— Ладно.

— Я перегоню машину, — быстро сказал он, вышел и закрыл за собой дверь. Она подумывала сесть на кровать, но передумала. Подумывала сесть в одно из кресел у окон, но и от этого отказалась. В конце концов она решила просто прислониться к комоду. Она стояла, прислонившись к нему, когда он вернулся в комнату, подувая на руки.

— Ух, на улице холодно, — сказал он. — Не припомню, чтобы январь был таким холодным, а ты?

— Тебе стоило надеть пальто.

— Ну, я думал, что просто перегоню машину...

— Ты её переставил?

— Да, — ответил он, — всё улажено. Место шестнадцать, парковочное место шестнадцать.

— Какая это была машина?

— Моя? А, ты имеешь в виду семнадцатое место на парковке. Большой чёрный „Кадиллак“III . За рулём сидел толстый старик.

— Один?

— Нет, с ним была девушка. Непривлекательная блондинка.

— Наверное, у него есть фильм, который он хочет ей показать, — сказала Милли и улыбнулась.

— Наверное, — ответил он и улыбнулся в ответ. — Ну... как тебе? Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Мне за него не раз высказывали похвалу. Более того, руководитель отдела творчества Хоуп лично позвонила мне, чтобы...

— Хоп?

— Нет, Хоуп. Хоуп Кромвель. Она креативный директор агентства. Это её официальная должность.

— А какая у тебя официальная должность?

— Я? Я просто копирайтер, и всё.

— Ну, я бы не сказала, что просто копирайтер.

— Ну, Хоуп, видишь ли, вице-президент. А я просто… — Он пожал плечами. — Просто копирайтер.

— Майкл тоже вице-президент, — сказала она. — Мой муж. Он биржевой маклер, я тебе об этом рассказывала? Она сделала паузу, а потом спросила: — Хоуп симпатичная?

— Нет, нет. Ну, да, наверное. Наверное, её можно назвать привлекательной. Наверное, её можно назвать красивой рыжей.

— О, — сказала Милли. — А она вообще хороший человек?

— Вообще-то, иногда она бывает просто невыносимой.

— Майкл тоже, — сказала Милли. — Особенно когда он начинает обсуждать фьючерсы. Ты, например, интересуешься соевыми бобами?

— Нет, но мужчины любят обсуждать свою работу, ты же знаешь. Думаю, он...

— О, я это понимаю. Но я даже никогда не видела соевых бобов, а ты?

— Я видел соевый соус, — сказал Фрэнк.

— Но ты когда-нибудь видел сам соевый боб?

— Никогда.

— Так почему же мне должно быть интересно то, чего я ни разу в жизни не видела?

— И не должно.

— И едва ли увижу в будущем, — сказала Милли. — Конечно, Майкл интересен в других отношениях. У него математический склад ума, понимаешь ли. Я рассеянная, а Майкл…

— Я бы так не сказал.

— Правда, поверь мне. Если бы не Майкл, я бы даже не знала, как поставить будильник. Ну, я, конечно, преувеличиваю, но ты понимаешь, о чём я. У него ко всему такой логичный и чёткий подход, а я просто метаюсь туда-сюда и половину времени даже не осознаю, что делаю. Я очень импульсивна. Делаю всё под влиянием импульса.

— Например, пришла сегодня на обед, — сказал Фрэнк.

— Да. И как приезд сюда, в мотель.

— Для меня это тоже было спонтанным решением, — сказал он.

— Ну, для тебя это было не так импульсивно, как для меня. Ведь, в конце концов, ты же вчера вечером загрузил проектор в свою машину.

— Верно, — сказал Фрэнк. — Да, в этом смысле это было не так спонтанно, ты права.

— Что бы ты ответил, если бы твоя жена увидела, как ты кладешь проектор в машину?

— Наверное, я бы сказал, что понёс его в ремонт или что-то в этом роде.

— А она бы в это поверила? Она тебе доверяет?

— О, конечно. Я никогда не давал ей повода не доверять мне. Почему она не должна мне доверять?

— Ну, если ты таскаешь кинопроекторы в свою машину тайком…

— Я его не прятал. Я просто вынес его. На самом деле её даже не было дома.

— А где она была?

— В магазине. У Мэй есть небольшой антикварный магазин в Мамаронеке.

— О? А как он называется?

— „Всяческое старинное“.

— Правда? — сказала Милли. — Это такой милый магазинчик! Это действительно принадлежит твоей жене? Я там бывала несколько раз. А кто из них твоя жена?

— Ну, в магазине их всего двое, и одной из них шестьдесят лет. Моя жена — вторая.

— Та маленькая брюнетка? Она очень симпатичная. В прошлом месяце я купила у неё кувшин из керамики. Как, ты говорил, её зовут?

— Мэй.

— Красивое имя. Очень весеннее.

— Да. Ну, пишется М-э-й, понимаешь.

— А, не М-е-й?

— Нет, М-э, — сказал он, и они оба замолчали.

— Ну, — сказала она.

— Ну, — сказал он.

— Ты зарегистрировал нас как мистер и миссис Макинтайр? — спросила она.

— Да. Ну, я же не мог зарегистрироваться как мистер и миссис Ди СантанжелоIV , разве не так?

— А почему бы и нет?

— Я бы до сих пор сидел там и подписывал открытку, — сказал он и рассмеялся. — Ди Сантанжело — необычно длинная фамилия, понимаешь.

— Моя девичья фамилия была длиннее. Тебе стыдно, что ты итальянец? — резко спросила она.

— Стыжусь? Нет, нет, почему я должен стыдиться?

— Мне просто кажется странным, что ты выбрал типично англо-саксонское имя, такое как Макинтайр...

— Это не имя из круга белых англосаксонских протестантовV .

— Ты выбрал его вчера вечером? Когда складывал проектор в машину?

— Нет, я выбрал его, когда регистрировался.

— Моя мама бы тут же умерла, если бы узнала, что я нахожусь в номере мотеля с англосаксом по фамилии Макинтайр.

— Он не из их общины, он — католик.

— Ещё хуже, — сказала Милли. — Твоя жена тоже итальянка?

— Она шотландка.

— Как думаешь, мы сможем что-нибудь выпить? — спросила Милли.

— Вообще-то, у меня в машине есть бутылка, — сказал Фрэнк.

— Ого, ты очень хорошо подготовлен, да? — сказала она и улыбнулась. — Проектор в багажнике...

— Ну, я подумал...

— Но, может, нам просто стоит уехать, — сказала она. — По дороге обратно найдём какой-нибудь бар.

— О, конечно, мы можем так сделать, если ты хочешь.

— А ты хочешь так?

— Ну, здесь уютно и комфортно, так что, может, нам стоит… Не хочешь выпить, Милли?

— Я с удовольствием выпью, — ответила она, и он тут же встал и направился к двери. — Но только если это не доставит тебе хлопот.

— Никаких хлопот, — ответил он и снова вышел на улицу.

Она поразмыслила, не снять ли сапоги, но решила не делать этого.

Вместо этого она села на край кровати. На тумбочке рядом с кроватью стоял автомат — „Волшебные пальцы“VI . Она молча прочитала инструкцию, всё-таки сняла сапоги, вставила в автомат четвертак и прилегла на кровать. Кровать всё ещё вибрировала, когда Фрэнк вернулся в комнату. В руках у него был коричневый бумажный пакет.

— Тебе делают массаж? — спросил он.

— Там написано — успокаивающий и расслабляющий.

— Так и есть?

— Это успокаивает, — сказала она. — Не знаю, насколько это расслабляет. Аппарат внезапно остановился, кровать перестала вибрировать. — О-о-о, — сказала она. — А теперь я уже скучаю по такому.

— Может, вбросить ещё одну монету?

— Нет, думаю, выпить будет расслабляюще, — сказала она и приподнялась. — Я обычно не пью, знаешь ли. Вот Майкл — большой любитель выпить. А ты выпиваешь, когда вечером возвращаешься домой?

— О, да.

— Сколько ты выпиваешь?

— Стакан или два. Обычно два.

— Майкл тоже выпивает один или два, но обычно три. Для человека, который придерживается такой строгой диеты, он, чёрт возьми, умеет выпивать виски. Евреи, как известно, не считаются большими пьяницами. Есть даже статистика по этому поводу. Она улыбнулась и сказала: — Наверное, я вышла замуж за единственного еврея в Ларчмонте, который выпивает три стакана виски перед ужином. Причем больших стаканов.

— Ты родом из Ларчмонта? — спросил Фрэнк.

— Нет, из Бронкса. Хотя Майкл родился в Ларчмонте. Мы познакомились на танцах. Он играл на альт-саксофоне в группе. Хочешь услышать что-то странное? Когда он впервые пригласил меня на свидание, он сказал, что женится на мне. Не находишь, что это странно?

— Нет, я именно так и сказал Мэй, когда впервые пошёл с ней на свидание.

— Правда?

— М-м-хм. Пойду принесу стаканы и лёд, — сказал он и пошёл в ванную.

— А вообще есть какая-нибудь инструкция или что-то в этом роде? — спросила Милли.

— Нет, только льдогенератор, — ответил он. — Здесь, под раковиной.

— Я имею в виду, что вы, ребята, читаете перед тем, как пойти на первое свидание с девушкой. Мне кажется удивительным, что ты и Майкл использовали одну и ту же фразу в разговоре с двумя разными девушками. Тебе не кажется, что это удивительно?

— Нет, — сказал он, выходя из ванной. — Вообще-то, это не была просто фраза. Я действительно так думал. Он подошёл к комоду и налил скотч в оба стакана. — Я сразу понял, что хочу на ней жениться. Хочешь, добавлю воды?

— Нет, спасибо, — ответила она.

Фрэнк протянул ей один из стаканов. — Ну… за здоровье, — сказал он и чокнулся с ней стаканами.

— За здоровье, — сказала Милли и выпила. — Вау! — воскликнула она.

— Слишком сильно? Я могу…

— Нет, нет, всё в порядке, — сказала она, задыхаясь. — До того, как ты женился…?

— Да?

— Ты спал со своей женой? Извини, что я задаю слишком личные вопросы.

— Нет, нет, это вполне закономерный вопрос. В конце концов, мы оба взрослые люди, и если мы собираемся быть честными друг с другом, то должны быть честными до конца.

— Именно, — сказала Милли. — Ты спал с ней?

— Да.

— Часто?

— Время от времени, — сказал Фрэнк. — Мы ведь учились вместе, понимаешь. В Пенсильванском университете. Это было очень удобно.

— Для Майкла и для меня это тоже было очень удобно.

— А для детей сейчас это ещё удобнее. Мой сын, например…

— Сколько, ты сказал, ему лет?

— Девятнадцать. Он учится на втором курсе в Йеле.

— У него есть борода?

— У него усы.

— У Майкла тоже усы.

— Я как раз говорил, что современные дети об этом даже не задумываются. Для них это всё очень естественно и непринуждённо.

— Естественно, может быть, — сказала Милли, — но не думаю, что непринуждённо.

— Ну, это должно быть чем-то очень естественным, понимаешь. Я имею в виду секс.

— Да, но не небрежным. Я не думаю, что это должно быть небрежным, а ты? Я имею в виду секс.

— Нет. Но я действительно считаю, что это должно быть естественным. Не хочешь снять куртку или что-нибудь в этом роде?

— Здесь жарко, правда? Она сняла пиджак и бросила его к ножке кровати. — Ты рассказывал о своей жене...

— О моей жене?

— О том, что ты постоянно с ней спал.

— Ну, не постоянно. Но мы учились в одном университете четыре года.

— Это довольно долго, чтобы спать с кем-то.

— Особенно если её отец — методистский священник, — сказал Фрэнк.

— Мой отец управляет автосалоном „Бьюик“VII в Бронксе, — сказала Милли. — Ты специально решил жениться на представительнице белых англосаксонских протестантов? То есть, потому что тебе стыдно за то, что ты итальянец, и всё такое?

— Эй, перестань, — сказал Фрэнк, смеясь, — я не стыжусь того, что я итальянец. Да и вообще, я не считаю Мэй представительницей белых англосаксонских протестантов.

— А кем ты её считаешь?

— Женщиной, — ответил он и пожал плечами. — Моей женой. Которую, кстати, я очень люблю.

— Я, кстати, тоже очень люблю Майкла, — сказала она, — хотя он иногда бывает настоящей занозой в заднице. Этот скотч просто отличный. Неудивительно, что Майкл каждый вечер его залпом выпивает. Можно мне ещё совсем чуть-чуть?

Он взял бутылку скотча с комода, подошел к ней, налил ей ещё в стакан, а затем сел на край кровати рядом с ней.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — ответил он.

— Должно быть, это было очень приятно, — сказала она, — я имею в виду, учиться в университете за городом. Я училась в Нью-Йоркском университете. Каждый день добиралась из Бронкса.

— Когда ты закончила?

— Десять лет назад. Кстати, мы с Майклом были на встрече выпускников прямо перед Рождеством. Это было ужасно. Все так постарели.

— Сколько тебе лет, Милли?

— Тридцать два, — ответила она.

— Ты представляешь, что, когда я поступил в Пенсильванский университет, тебя ещё возили в детской коляске?

— Сколько тебе лет? Сорок шесть?

— Четыре.

— Это всего на двенадцать лет больше, чем мне, — сказала она и пожала плечами.

— Именно об этом я и говорю. Когда мне было двадцать два...

— Почему ты так поздно поступил в колледж?

— Я служил в армии. Я хочу сказать, что, когда я поступал в колледж... ты хочешь ещё немного этого?

— Только капельку, пожалуйста, — сказала она и снова протянула стакан. Он щедро налил ей, и она подняла брови и сказала: — Это как одна из капель Майкла.

— В любом случае, когда я поступал в колледж, тебе было всего десять лет.

— Да, но это же не в детской коляске.

— Нет, но это очень ранний возраст.

Потягивая напиток, она спросила: — Это поэтому ты хочешь со мной переспать?

— Что? — переспросил он.

— Заняться со мной любовью, — сказала она. — Со мной, — повторила она. — Потому что я на двенадцать лет моложе тебя?

— Ну, а кто… ну, а кто вообще говорил о…?

— Ну, ты же хочешь заняться со мной любовью, разве не так?

— Ну, да, но...

— Ну, это и есть причина?

— Ну, это часть причины, да.

— А какая ещё часть? То, что я еврейка?

— Нет. А какое это имеет отношение к...?

— Если это часть дела, то я действительно не против, — сказала она. — Многие неевреи считают еврейских девушек ужасно привлекательными. И наоборот. Я имею в виду еврейских девушек. Которые считают итальянских мужчин привлекательными.

Она пристально посмотрела на него поверх края бокала. Затем она встала, подошла к комоду, поставила бокал и начала расстёгивать блузку.

II

Двор мотеля был залит солнечным светом, деревья были в полной листве. Был апрель, и Милли была одета в яркое хлопковое платье, переливающееся оттенками синего, зелёного и желтого, характерными для этого времени года. Фрэнк был одет в деловой костюм, но его галстук, казалось, тоже был подобран под весну — буйное цветение маргариток на бледно-зеленом фоне. Он уверенно открыл дверь и с привычной ловкостью вынул ключ. Милли вошла в номер первой. Она быстро подошла к комоду и поставила туда сумку. Пока Фрэнк запирал дверь изнутри, она поспешила к шторам и задёрнула их на окнах. Фрэнк задвинул задвижку и уже собирался отвернуться от двери, когда Милли бросилась ему в объятия. Она страстно поцеловала его, а затем вырвалась из его объятий и исчезла в ванной.

Фрэнк подошёл к одному из кресел. Он включил лампу, стоящую между креслами, а затем начал снимать туфли и носки. Милли вышла из ванной с салфеткой в руке. Она подошла к зеркалу и стала стирать помаду. Фрэнк снял пиджак. Милли сняла туфли на каблуках. Фрэнк отнёс пиджак к вешалке и аккуратно повесил его на проволочную вешалку. Милли босиком подошла к нему, повернулась к нему спиной, откинула волосы с затылка и стала ждать, пока он расстегнет молнию на её платье.

— А какой в этом смысл? — спросил он.

— А? — сказала она и, озадаченная, повернулась к нему.

— Какой в этом смысл, какой смысл? — сказал он в отчаянии, подошёл к одному из стульев, сел на него и начал заламывать руки. — Как я могу вложить в это душу, когда мои мысли на сто миль отсюда? Она сводит меня с ума, Милли. Если она не перестанет, мне просто придется уйти, вот и всё.

— Уйти? — удивлённо спросила Милли.

— Уйти, уйти, да, — сказал он, встал и начал ходить взад-вперёд перед комодом. — Я её предупреждал. Я ей сто раз говорил. Она не может так со мной обращаться, чёрт возьми. Я же не какой-то подросток, только что закончивший колледж.

— Ты ей говорил? — спросила Милли, широко раскрыв глаза.

— Сотню раз. Даже чаще. Неоднократно. Снова и снова. Тысячу раз. А сегодня…

Встревоженная Милли спросила: — Что сегодня случилось?

— Какой сегодня день?

— Вторник. Ты же знаешь, что сегодня вторник. Мы встречаемся каждый вторник.

— Я имею в виду дату. Какое сегодня число?

— Шестое апреля.

— Верно. Значит, у неё с самого начала было пятидневное опоздание. Так за что же она на меня набрасывается?

— На пять дней опоздала?

— Точно. И она кричит на меня из-за этого. Хотя на самом деле виновата она сама.

— Фрэнк, я думала, мы давно договорились, что не будем обсуждать ничего подобного.

— Например?

— Например, Мэй или Майкла.

— Кто тут говорит о Мэй или Майкле? Я говорю о Хоуп. О Хоупе Кромвелл. Она пришла сегодня утром с самого утра и спросила: „Где это?“ Тогда я напомнил ей, что она рассказала мне об этой чёртовой работе только в пятницу, через пять дней после срока сдачи, а она ответила, что, по её мнению, на создание тридцатисекундного ролика не должно уходить столько времени, ведь я же знал, что клиент ждёт презентацию, и, возможно, я бы сдал материал вовремя, если бы не уходил каждый вторник на такой долгий обед. Тогда я ответил ей, чтобы она посмотрела на свой собственный обеденный перерыв, который начинается в одиннадцать утра и заканчивается в три, так что не надо мне рассказывать про длинные обеденные перерывы, детка.

— Ты действительно так сказал?

— Конечно, сказал.

— Ты назвал её „малышкой“?

— Нет, нет, я бы не стал называть её — малышкой. Дело в том, что я не люблю, когда на меня кричат за то, в чём я не виноват. И вообще, если я хочу каждый вторник уходить на длинный обеденный перерыв, то что с того? Я уже почти готов сказать ей, что она может сделать с этой работой.

— Почему бы тебе не сказать?

— Что?

— Почему бы тебе не позвонить ей и не сказать, что она может сделать с этой работой?

— Ты имеешь в виду Хоуп?

— Конечно.

— Ну, она, наверное, сейчас на обеде.

— Давай попробуем позвонить ей, — сказала Милли и подошла к телефону.

— Ну, может, лучше не действовать слишком импульсивно, — сказал он. — В Нью-Йорке миллионы копирайтеров, и все они не хуже меня.

— Я в этом очень сомневаюсь, — сказала Милли. Она сняла трубку и протянула ему. — Позвони ей.

— Подожди секунду, Мил, — сказал он. — Дай мне минутку подумать, ладно?

— А о чём тут думать? Просто скажи ей, и всё.

— Я скажу ей, когда вернусь в офис.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Милли положила трубку на подставку и снова отвернулась от него. Откинув волосы с затылка, она опустила голову и стала ждать, пока он расстегнет молнию на её платье. — Тебе не нужно терпеть такое отношение, Фрэнк, — сказала она. — Ты очень хороший копирайтер.

— Да, — ответил он и расстегнул молнию.

— Так скажи ей.

— Я так и сделаю, — сказал он, — не волнуйся. Он развязал галстук и бросил его на сиденье ближайшего стула. Расстёгивая рубашку, он сказал: — Я скажу ей, что не обязан терпеть такое отношение.

— Верно.

— Я скажу ей, что не люблю, когда меня обвиняют в том, в чём я не виноват. Она должна была рассказать мне о презентации пораньше.

— Верно, она должна была.

— Еще бы, конечно, она должна была, — сказал Фрэнк. — Я скажу ей, что в этом городе миллионы копирайтеров, но немногие из них так хороши, как я. И, если она продолжит обрушивать на меня такие оскорбления, как сегодня утром, я просто уйду в одно из других агентств, где ко мне не будут относиться как к подростку.

— Хорошо, — сказала Милли, — скажи ей. В лифчике, наполовину спущенной юбке и трусиках она, пошатываясь, подошла к вешалке и повесила туда платье.

— Что касается обеденного перерыва, — сказал он, набирая обороты, — я скажу ей, чтобы она перестала вести себя так, будто это банкет! Это не банкет, а просто обычный длинный обеденный перерыв, и точка. Он кивнул, снял рубашку и повесил её на спинку одного из стульев. Милли молчала, и это казалось вечностью.

— Фрэнк, ты когда-нибудь раньше делал что-то подобное? — внезапно спросила она.

— Ты имеешь в виду с другой женщиной?

— Да, с другой женщиной.

— Ты имеешь в виду, кроме Мэй?

— Да, кроме Мэй.

— Никогда, — сказал он. — А почему? А ты?

Милли подошла к кондиционеру. — Как думаешь, эта штука работает? — спросила она и нажала на одну из кнопок на панели. — Вот, — сказала она, подошла к кровати, аккуратно сложила покрывало и отнесла его на одно из кресел.

— Милли? — спросил он. — Ты не ответила на мой вопрос. А ты когда-нибудь…?

— Когда-нибудь что?

— Делала это?

— Ты имеешь в виду с другим мужчиной?

— Да, с другим мужчиной.

— Ты имеешь в виду, кроме Майкла?

— Да, кроме Майкла.

— Ты хочешь честный ответ?

— Конечно, я хочу честный ответ.

— Да, — сказала она.

— Боже! — воскликнул он.

— Ты же хотел знать.

— Кто это был?

— Другой мужчина.

— Это я знаю! Кто?

— Ты его не знаешь. Его зовут Пол.

— Где ты с ним познакомилась?

— В кафе „Полное орехов“VIII на Шеридан-сквер.

— Он, наверное, долго и вкусно обедал?

— Нет, он ел бутерброд с сливочным сыром на поджаренном хлебе с изюмом.

— Я не хочу ничего больше о нём знать, — сказал Фрэнк. — Вообще-то, думаю, нам лучше одеться.

— Почему?

— Потому что я хочу уйти. Он подошёл к стулу и поднял свою рубашку. Начал её надевать, но один из рукавов оказался вывернутым наизнанку. Раздражённо толкнув рукав, он наконец сумел просунуть в него руку.

— Он скульптор, — сказала Милли.

— Мне плевать, кем он является.

— Я однажды позировала для него. Только пупок показала.

— Твой что? — переспросил Фрэнк.

— Он лепит пупки. Не всегда, понимаешь. Это был его проект в то время. Когда я с ним познакомилась. Он создавал эти огромные скульптуры пупков. Это было действительно очень увлекательно. Я имею в виду, вещи приобретают совершенно иную перспективу, когда ты видишь их в большем размере, чем…

— Я не хочу слышать ни слова о твоём чёртовом скульпторе и его пупках! — крикнул Фрэнк. Успокоившись, он сказал: — Оденься, пожалуйста, — и начал застёгивать рубашку.

— Он восполнил очень важную пустоту в моей жизни, — тихо сказала Милли.

— Уверен, что так и было.

— И я тогда едва ли могла знать, что встречу тебя в поезде в 08:46 из Ларчмонта. К тому же я перестала с ним видеться сразу после того, как познакомилась с тобой. В феврале.

— Это не сразу после того, как ты меня встретила, — заметил Фрэнк. — Это целый месяц спустя после нашей встречи.

— Ну, чтобы порвать отношения, нужно время, — ответила она.

— Наверняка больше времени, чем нужно, чтобы их начать.

— Теперь ты говоришь как Майкл.

— О, ты ему тоже рассказала о своём скульпторе?

— Конечно, нет.

— Почему же я такой избранный?

— Я думала, ты поймёшь.

— Нет, не понимаю. Одевайся, и давай убираться отсюда.

— Я ничего не искала, Фрэнк, надеюсь, ты это понимаешь. Просто так получилось.

— Как? Что ты сделала, показала ему пупок посреди магазина „Полное орехов“?

— Я ничего подобного не делала.

— Тогда откуда он знал, что хочет вылепить твой пупок? В Нью-Йорке шесть миллионов женщин, как так получилось, что он выбрал именно твой пупок?

— Он выбрал много пупков, — сказала Милли. — Не только мой.

— Сколько?

— По крайней мере, пятьдесят.

— Вот это уже гнусно, это совершенно гнусно, — сказал Фрэнк.

— Это вовсе не было гнусно.

— Где ты для него позировала?

— У него есть большой лофтIX в Гринвич-Виллидж. Вот там. Но не в тот же день.

— О, это огромная разница. Когда он вас — искусно вылепил, если позволите такое выражение?

— Через месяц. Шестого октября.

— Ты помнишь точную дату, да? — сказал Фрэнк. — Это действительно пошло, Милли, помнить точную дату.

— Только потому, что это был его день рождения, — ответила она.

— Что ты сделала? Заскочила в лофт, разделась и закричала: — С днём рождения, Пол!?

— Не день рождения Пола. А Майкла.

— О, Боже! — воскликнул Фрэнк.

— И я не просто так туда пошла. Пол позвонил и попросил меня прийти.

— О, так ты дала ему свой номер, да?

— Он сам его нашёл, так же, как и ты.

— Похоже, он во многом поступает так же, как и я, — сказал Фрэнк. — Ради Бога, оденься уже!

— Это было как операция на открытом сердце, — сказала Милли.

— Что именно? — спросил Фрэнк.

— Фотографировали мой пупок. Мне не пришлось обнажать никакие другие части тела. Он полностью накрыл меня простынёй, оставив открытым только пупок. Всё прошло очень профессионально.

— А когда это стало непрофессиональным? — спросил Фрэнк, сорвал галстук с сиденья кресла и сердито подошёл к зеркалу.

— После того как он отлил его в бронзе.

— Он положил это на стол в гостиной? — спросил Фрэнк, приподнял воротник, засунул галстук под него, а затем начал завязывать галстук, но пришлось начинать всё сначала, потому что он почему-то забыл, как это делается. — Думаю, это было бы трогательно, — сказал он. — Бронзовый пупок вместо пары детских ботиночек.

— В любом случае, он был бы слишком велик, чтобы поместиться на столе, — сказала Милли. — Я же тебе говорила, вся суть этого проекта заключалась в том...

— Вся суть этого проекта, — перебил её Фрэнк, — заключалась в том, чтобы затащить в постель пятьдесят глупых домохозяек!

— Мы не все были домохозяйками, — сказала Милли.

Снова успокоившись и аккуратно завязав галстук, Фрэнк сказал: — В любом случае, Милли, я думаю, нам пора уходить. Понимаешь, я не умею лепить. Я бы даже чертов пупок не смог вылепить. Да и как подцепить чёртову даму в „Полном орехов“ на Шеридан-сквер — тоже не знаю.

— Ты отлично справился в поезде на 08:46 из Ларчмонта, — сказала она.

— Ах да, правда. Понятно. Это я соблазнил невинную домохозяйку, завел её в мот…

— Ну, у меня уж точно не было кинопроектора в багажнике!

Зазвонил телефон, заставив их замолчать от удивления. Оба обернулись, чтобы посмотреть на него, но ни один из них не потянулся к нему. Телефон продолжал звонить.

— Почему бы тебе не ответить? — сказал Фрэнк. — Может, это Пол. Может, на этой неделе он занимается ягодицами.

Милли не ответила ему. С большим достоинством она тихонько подошла к телефону и сняла трубку. — Алло? — сказала она. — Кто? Да, подождите, пожалуйста. Она протянула трубку Фрэнку. — Это менеджер. Он хочет поговорить с мистером Макинтайром.

Фрэнк взял у неё трубку. — Алло? — сказал он. — Да? Что, мол, слишком громко? Он посмотрел через комнату на телевизор. — Он даже не включён, — сказал он, — так как же он может быть слишком громким? Ну, просто скажите парню из семнадцатой, что, возможно, у него громко включён телевизор. В восемнадцатой, верно. Скажите ему, что в шестнадцатой он не включён. До свидания, — сказал он и швырнул трубку. — Тупой осёл, — пробормотал он. — Хорошо, что мы больше сюда не вернёмся.

Очень тихим голосом Милли спросила: — А разве нет?

Они молча посмотрели друг на друга.

— Я не знала, что ты так разозлишься, — сказала она. — Прости.

— Тогда зачем ты мне это рассказала, Милли?

— Я должна была.

— Почему?

— Из-за того, что ты сказал.

— Когда?

— Совсем недавно.

— Что я сказал?

— Ты сказал, что это не банкет.

— Что?

— Ты сказал, что это был просто обычный длинный обеденный перерыв. Ну, а для меня это банкет. И если для тебя это просто обычный длинный обеденный перерыв, то иди к чёрту. Если у тебя есть привычка водить кучу женщин в мотель в Нью-Джерси...

— Я никогда...

— ...класть проектор в багажник...

— Я никогда не...

— И показывать им твою паршивую шестидесятисекундную рекламу...

— Я думал, тебе понравился мой ролик, — сказал он.

— Только если его не посмотрела каждая тупая домохозяйка в Нью-Йорке!

— Его видели тупые домохозяйки по всей Америке, — сказал Фрэнк. — Его показали примерно двести двадцать раз. Послушай, Милли, как ты вдруг стала потерпевшей стороной? Я здесь потерпевший. Это меня предали.

— Предали? — сказала она. — О боже, ты говоришь точно, как Майкл.

— Не впутывай в это Майкла, если не возражаешь. Давай вернёмся к Полу.

— Почему? Пол был всего лишь обычным длинным обеденным перерывом.

— Недавно ты сказала, что он удовлетворил очень важную потребность в твоей жизни.

— Да, это правда.

— Нельзя сидеть на двух стульях, Милли. Либо он был для тебя значимым человеком, либо он был просто бутербродом с крем-сыром на цельнозерновом хлебе.

— С изюмом и поджаренном.

— Ну, как скажешь.

— Он был и тем, и другим.

— Может быть, ты объяснишь это?

— Возможно, нет.

— Ладно. Давай оденемся.

— Хорошо, — сказала она.

Она сердито подошла к вешалке, сняла платье с проволочной вешалки и натянула его через голову. — Я думала, ты поймёшь, но, видимо, тебя никогда не обделяли вниманием в твоём собственном доме. Он не ответил. — Похоже, Мэй тебя просто обожает, — сказала она, подойдя к нему. Она повернулась к нему спиной, и он застегнул ей молнию на платье. — Спасибо, — сказала она. — Похоже, Мэй никогда не обращалась с тобой так, чтобы тебе пришлось задумываться о том, как обратиться к незнакомцу в „Полном орехов“. Но когда кто-то озабочен исключительно — давать и брать, и продавать в короткий срок, то, возможно, у женщины может возникнуть потребность в разговоре...

— Разговор! — воскликнул Фрэнк. — Боже мой!

— Да, с кем-то, чьи интересы выходят за рамки товаров. С кем-то, кто не считает женщину просто ещё одним товаром. Пол думал обо мне…

— Как просто о ещё одном пупке, — сказал Фрэнк.

Она холодно посмотрела на него, а потом сказала: — Пол считал меня очень увлекательной личностью. Именно так он восполнил недостаток в моей жизни. И именно поэтому я всегда буду ему благодарна.

— Ладно, — сказал Фрэнк и надел пиджак. — Ты готова?

— Не совсем, — сказала Милли. — Хотя это не значит, что мне не понравился и другой аспект.

— Милли, — сказал он, — ты всё сказала, ты действительно всё сказала. А теперь давай просто уйдём отсюда, ладно?

— Я ещё не оделась, — сказала она, села, надела туфли-лодочки, а затем подошла к комоду и стала рыться в сумочке в поисках помады. — Тебе никогда не хотелось переспать с кем-нибудь?

— Бывало, — ответил он.

— Я не Мэй имею в виду.

— Не с Мэй.

— С кем?

— Хоуп.

— Хоуп? Главой отдела творчества?

— Да.

— Хоуп!

— Именно так.

— Это отвратительно, — сказала Милли. — Она же твоя начальница!

— К тому же она прекрасная рыжая.

— Да ещё и белая англосаксонская протестантка, — сказала Милли.

— Она, как оказалось, атеистка.

— Мэй когда-нибудь с ней встречалась?

— Да, встречалась.

— Она ей нравится?

— Не особо.

— Хорошо, — сказала Милли, закрыла помаду и бросила её в сумку. — Я готова, — сказала она.

— Тогда пойдём.

— Пойдём, — сказала она, направилась к двери, но тут же остановилась и обернулась, чтобы заглянуть в комнату.

— Всё взяла? — спросил он.

Она замялась.

— Что ты забыла?

— Ничего, наверное, — ответила она и покачала головой. У двери она снова замялась, а потом сказала: — Фрэнк, я хотела бы узнать только одно. Почему ты считаешь Пола таким опасным?

— Я ни в коем случае не считаю его угрозой, — ответил он.

— Тогда почему ты так зол?

— Я ни капельки не зол, — ответил он.

— Я поступила глупо, что рассказала тебе об этом, — сказала она и снова покачала головой. — Майкл прав. Глупость — это глупость, и всё. Она вздохнула, а потом сказала: — Пойдём.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что Майкл прав?

— Он прав, вот и всё. Он считает меня глупой, и я такая.

— Ты точно не глупая, — сказал Фрэнк.

— Майкл так думает. Может, это потому, что он такой умный.

— А он когда-нибудь действительно говорил, что считает тебя глупой?

— Он этого прямо не говорит. Но дело в том, что, когда я что-то предлагаю, он отвечает: „Спасибо, Миллисента“, — с такой интонацией и таким тоном, что я чувствую себя полной идиоткой. С его точки зрения, если я буду держать рот на замке, одевать девочек как положено и помогать ему следить за его проклятыми калориями, этого вполне достаточно. Знаешь что, Фрэнк? Я знаю тебя всего четыре месяца, а чувствую себя ближе к тебе, чем к собственному мужу. Что ты об этом думаешь?

Он не ответил.

— Ну, это правда, — сказала она. — Именно поэтому я не могу понять, почему ты чувствуешь угрозу из-за того, что произошло...

— Я не чувствую угрозы.

— Вы все чувствуете себя угрожаемыми, — сказала она. — Если бы я когда-нибудь рассказала Майклу даже о том, что просто позировала для Пола, он, наверное, ударил бы меня или что-то в этом роде.

— Что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, что он тебя бьёт?

— Не глупи, он же еврей.

— Луи ЛепкеX тоже был евреем, — сказал Фрэнк.

— Да, но он связался со многими итальянцами. Только не обижайся.

— Я не обижаюсь.

— Ты же считаешь это угрозой, не так ли?

— Нет, я не считаю это угрозой, — сказал он. — На самом деле, я нахожу это прекрасным. На самом деле я нахожу восхитительным, что ты познакомилась со скульптором, специализирующимся на пупках, позировала для него, переспала с ним и до сих пор помнишь точную дату — восьмое октября...

— Шестое, — поправила она.

— Да, я считаю, что всё это чертовски замечательно, — сказал он, повысив голос. — Я думал, чёрт возьми, что мы должны были любить друг друга! Я думал, что мы должны были доверять друг другу и...

Внезапно раздался стук по стене напротив кровати. Фрэнк оборвался на полуслове и повернулся, чтобы посмотреть на стену.

— Чёрный „Кадиллак“, — прошептала Милли.

Стук повторился, на этот раз громче.

— Хватит уже стучать! — крикнул Фрэнк, и стук сразу же прекратился. — Толстый ублюдок, — сказал он, и Милли хихикнула. — Думает, что он здесь хозяин. Перегони машину, убавь звук телевизора, стук, стук, стук своим чёртовым кулаком! — Он злобно уставился на стену. Милли всё ещё хихикала. — Давай! — крикнул он. — Попробуй только ещё раз, чёрт возьми, ударить по этой стене!

Стук прекратился. Фрэнк отвернулся от стены. Милли перестала хихикать. Она пристально смотрела на него.

— Мы что, должны быть влюблены друг в друга? — спросила она.

— Я так и думал, — тихо ответил он.

— Я тоже так думала, — сказала она. Она подошла к нему, повернулась к нему спиной и откинула волосы с затылка. Он дотянулся до застежки-молнии на спине её платья и осторожно расстегнул её.

III

На улице был октябрь, но шторы были задернуты, и в комнате могло быть любое время года. Постельное бельё было смято, а на ковровом полу лежала подушка. Милли, одетая в лавандовые колготки и бюстгальтер, наносила помаду перед зеркалом. В ванной громко пел Фрэнк. Он пел фальшиво, и она не могла узнать мелодию.

— Фрэнк? — спросила она.

— М-м?

— Тебе не кажется, что тебе стоит ей позвонить?

Фрэнк вышел из ванной, обернувшись полотенцем вокруг талии, с мокрыми волосами. Последний месяц он отращивал усы и носил их с непоколебимой уверенностью.

— Что, дорогая? — спросил он.

— Тебе не кажется, что тебе стоит позвонить Хоуп?

— Зачем?

— Уже довольно поздно. Она...

— К чёрту её, — сказал он, поднял шорты и брюки и снова ушёл в ванную.

Милли закрыла крышку помады, бросила её в сумку, а затем взяла расчёску. Расчёсывая волосы, она спросила: — Ты всё ещё не рассказал мне, почему Мэй так внезапно закрыла магазин?

— Наверное, ей просто надоело, — ответил он.

— Может, у неё появился любовник, — предположила Милли.

— Что? — воскликнул Фрэнк и вышел из ванной в одних шортах.

— Я сказала, может, она…

— Я искренне в этом сомневаюсь, — сказал Фрэнк.

— Это возможно, — сказала Милли и пожала плечами.

— Сомневаюсь.

— Ты забыл добавить — искренне.

— Думаю, ей просто надоело продавать антиквариат, вот и всё, — сказал он, натянул брюки и застегнул ширинку.

— Наверное, всё из-за кувшина, — сказала Милли. — Из-за того, что я вернула тот кувшин из керамики. Майкл говорит, что магазины с небольшим оборотом...

— Магазин Мэй не был „Блумингдейлз“XI , — сказал Фрэнк, — но я уверен, что возврат денег за кувшин, который стоил пятнадцать долларов...

— Семнадцать долларов.

— ...это не заставило бы её закрыть дело. В любом случае, почему ты его вернула?

— Мне не нравилось, что у меня кувшин, принадлежащий другой женщине.

— Он не принадлежал ей. В тот момент, когда ты его купила, он стал твоим.

— Но он всё равно казался её. Расчёсывая волосы, ровными движениями гладя их, она сказала: — Хочешь узнать, почему она продала магазин? Я могу тебе рассказать, если хочешь.

— Почему она его продала?

— Из-за твоей поездки в прошлом месяце.

— Моей поездки?

— М-м-м. Твой второй медовый месяц, — сказала Милли.

— Ты имеешь в виду поездку на Антигуа?

— Ну, а куда ещё ты ездил в прошлом месяце?

— Это не был второй медовый месяц, — ответил он. — Ты не видела мою рубашку? Куда она пропала?

— Кстати, я хотела тебе сказать, что в сентябре там сезон ураганов. Почему кто-то вообще едет на Антигуа в сентябре — для меня загадка.

Фрэнк снял покрывало с одного из стульев; его рубашки под ним не было. — Погода была прекрасная, — сказал он.

— Тогда почему ты не загорел? Ты вернулся только с усами.

— Я вернулся также с загаром. Так где же, чёрт возьми, эта рубашка?

— Не очень хорошим загаром, Фрэнк. Хочешь знать, почему? Потому что это был второй медовый месяц, вот почему. Немного сложно загореть, когда весь день сидишь в номере.

— Мы не сидели в номере целый день, — сказал он, опустился на колени и заглянул под кровать. — Ну и как она туда попала? — спросил он и засунул руку под кровать.

— Тогда, где ты был? — спросила Милли.

— В воде, большую часть времени.

— А что, если бы акула откусила тебе ногу?

— Там не было акул, — ответил он, встал и встряхнул рубашку.

— Ну, тогда барракуда. Как бы ты смог доехать сюда, в Нью-Джерси, с одной ногой?

— Я вернулся, — сказал он, надевая рубашку, — и у меня по-прежнему обе ноги на месте, так что, очевидно...

— Да, но ты ни разу об этом и не задумывался, правда? Когда занимался подводным плаванием там, внизу.

— Я плавал с маской и трубкой.

— А в чём разница?

— Плавание с трубкой — это развлечение. Это единственная причина, по которой я этим занимаюсь. Ради развлечения.

— Зачем тебе было ехать аж на Антигуа, чтобы этим заняться?

— Мэй хотела поехать на Антигуа.

— Ну и, конечно же, ты поехал. А я тебе не нужна.

— Милли, я уезжал всего на три жалкие недели!

— Двадцать четыре дня, если быть точной. И ты ни разу мне не позвонил, — сказала она, бросила расчёску в сумку, пересекла комнату к вешалке и сняла блузку с проволочной вешалки.

— Я не мог позвонить, — ответил он. — Мы почти все дни проводили на пляже.

— Ты что, ни разу не уходил с пляжа? — спросила Милли и надела блузку.

— Да, мы возвращались с пляжа, — сказал Фрэнк. — Но в номере не было телефона. Единственный телефон был в холле.

— Тогда почему ты не спустился в холл и не позвонили оттуда? — спросила она, застегивая блузку.

— Потому что, чтобы дозвониться в Штаты, уходили часы.

— А, значит, ты всё-таки звонил в Штаты, — сказала она и повернулась к нему лицом.

— Да, я однажды позвонил в офис, чтобы узнать, как продвигается новая кампания.

— Но ты не мог позвонить мне, — сказала она.

— Милли, это был совсем уединённый маленький отель с такими небольшими домиками на пляже, и…

— Коттеджи для молодожёнов, — сказала она.

— Представь, если бы Мэй увидела, как я звоню?

— Ты мог бы сказать ей, что звонишь в офис, чтобы узнать, как продвигается твоя блестящая кампания.

— Я уже позвонил в офис, и мне сказали, что моя блестящая кампания складывается просто отлично.

— Я всё равно считаю, что ты мог бы позвонить мне, Фрэнк. Если бы ты не был так занят тем, что отращиваешь усы...

— Мужчина не занят тем, что отращивает усы. Они растут сами по себе.

— Да, и между усами и сексуальностью есть совершенно очевидная связь.

— Возьми, к примеру, Майкла.

— Не переводи разговор на другую тему. Если бы ты не был так увлечен Мэй, если бы ты не наслаждался своим вторым медовым месяцем так сильно...

— Милли, дело не в том...

— И именно поэтому, конечно же, она продала этот проклятый магазин через десять минут после твоего возвращения. Ей он просто больше не был нужен. Она снова нашла своего мужа.

— Милли, это не был второй медовый месяц. И я не думаю, что поездка на Антигуа стала причиной, по которой Мэй продала магазин. И я бы позвонил тебе, если бы это было хоть как-то возможно, но это было невозможно. Не могла бы ты подать мне галстук, пожалуйста?

— Я всё равно считаю, что ты мог бы позвонить, — сказала Милли, протянув ему галстук, а затем добавила: — Пока тебя не было, я переспала с Полом.

— Что?! — воскликнул он, уронив галстук. — Какого чёрта ты это сделала?

— О, для развлечения, — ответила она небрежно.

Он молча уставился на неё, потом поднял галстук и повернулся к зеркалу.

— Я подумала...

— Мне это неинтересно, — сказал он.

— Именно это я и подумала. Мужчина уезжает на три недели...

— Двадцать четыре дня.

— Да, и даже не позвонил женщине, которую, как он утверждает, так безумно любит...

— Да, и вот эта женщина бежит обратно к какому-то ничтожному скульптору, с которым она раньше спала каждый вторник! — воскликнул Фрэнк.

— Точно! — крикнула она в ответ, и вдруг раздался стук по стене.

— О, чёрт! — воскликнул Фрэнк. Стук прекратился. — Знаешь, чем он там занимается? — спросил он Милли. — Ему совершенно не интересна эта некрасивая маленькая блондинка, которую он приводит сюда каждую неделю. Он просто сидит там и ждёт, пока мы повысим голос, чтобы прыгнуть на кровать и стучать по стене. Ты слышишь, жирный ублюдок? — крикнул он. Сосед тут же снова застучал по стене. Фрэнк подошёл к стене и сам начал стучать по ней. Стук с другой стороны сразу же прекратился. Довольный, он вернулся к зеркалу и начал завязывать галстук.

— С Полом было ужасно, — сказала Милли.

— Хорошо.

— А знаешь, чем он сейчас увлекается? Я имею в виду скульптуру.

— Наверное, соски, — сказал Фрэнк.

— Уши. Вся его мастерская завалена этими гигантскими ушами.

— Дай мне знать, когда он дойдет до самой интересной части, ладно?

— Эти огромные уши повсюду. — Она удивлённо покачала головой. — Всё время, пока мы занимались любовью, у меня было ощущение, что кто-то нас подслушивает. Она подошла к вешалке, сняла юбку и надела её. — Не знаю, зачем я туда пошла, — сказала она. — Может, я предчувствовала, что вот-вот произойдёт.

Зазвонил телефон. Фрэнк тут же подошёл к нему и снял трубку. — Алло? — сказал он. — Да, это мистер Макинтайр. Правда? — спросил он. — Стук по стене? Нет, не думаю. Подождите минутку, пожалуйста. Он повернулся к Милли и спросил: — Дорогая, это ты стучала по стене? Затем, снова обращаясь к телефону, он сказал: — Нет, здесь никто по стене не стучал. Может, это сантехника. Вы недавно проверяли сантехнику? Ну, я бы посоветовал это сделать. До свидания. Он повесил трубку, снова подошёл к комоду, взял с него мелочь, ключи и кошелёк и сунул их в карманы.

— Фрэнк? — спросила она. — Как ты думаешь, мы закончили?

— Нет, — тут же ответил он.

— Я думаю, что да, — сказала она.

— Милли, — сказал он, — давай проясним пару вещей, ладно?

— Ладно.

— Во-первых, поездка на Антигуа не была вторым медовым месяцем. Ситуация между Мэй и мной не изменилась ни на йоту.

— А какова же ситуация?

— Мы с Мэй любим друг друга, но мы не влюблены друг в друга.

— Но вам комфортно друг с другом, верно?

— Верно.

— Просто пара старых удобных домашних тапочек, засунутых под кровать, да?

— Верно.

— Тогда почему ты не вернулся загорелым? — спросила Милли.

— Милли, давай проясним пару вещей, ладно? — сказал он.

— Первое мы уже прояснили, — сказала она, — так что же второе?

— Второе — это то, что я по-прежнему испытываю к тебе те же чувства. Более того, я всегда буду испытывать к тебе те же чувства.

— Это очень мило, — сказала она. — А что ты ко мне чувствуешь?

— Я влюблён в тебя.

— Но ты меня не любишь.

— Это одно и то же, Милли. Быть влюблённым в кого-то и любить кого-то...

— Почему со мной это одно и то же, а с Мэй — совсем другое? Минуту назад вы были парой старых домашних тапочек...

— Я знаю Мэй уже двадцать два года, — сказал он. — А тебя я знаю всего десять месяцев.

— И двенадцать дней.

— Кто это считает? — спросил Фрэнк.

— Я, чёрт возьми! — ответила Милли.

— Мне кажется, ты не понимаешь, что я пытаюсь...

— Я прекрасно понимаю, — сказала Милли и подошла к тому месту, где оставила туфли возле одного из кресел. Усевшись, она сказала: — Мэй — твоя жена, а я — твоя — секс-партнёрша по вторникам днём.

— Милли, это не…

— Послушай, Фрэнк, ты итальянец и у тебя полно романтических представлений о любви, но на самом деле, я думаю, что больше всего тебе нравится в наших встречах именно мысль о том, что я какая-то шлюха или что-то в этом роде.

— Я никогда не думал о тебе как о…

— А ты когда-нибудь считал меня матерью, Фрэнк?

— Матерью!

— У меня двое детей, ты же знаешь. У меня две очаровательные маленькие девочки, которых я родила. Я. Лично я.

— С небольшой помощью Майкла, полагаю.

— А что бы ты сделал, если бы я, с небольшой помощью Майкла, снова забеременела? Я себе прямо представляю, как бы ты на это отреагировал. Каждая неделя — и я прихожу сюда с огромным животом. Как это отразилось бы на имидже — дурочки с виа МаргуттаXII ?

— Что?

— На виа Маргутта. Там итальянские мужчины хранят свои маленькие сладкие секретики.

— Я не итальянец, я американец.

— Верно, ты мистер Макинтайр, да?

— Я — мистер Ди Сантанжело, но у меня нет никакой дурочки на виа Маргутта, где бы это ни было, чёрт его знает. Вообще-то, у меня нигде нет никакой дурочки.

— Вообще-то, у тебя есть одна прямо здесь, в Нью-Джерси, — сказала Милли. Она наклонилась, взяла одну из своих туфель, не поднимая на него глаз, всунула в неё ногу и сказала: — Майкл хочет ещё одного ребёнка. Она надела вторую туфлю и только тогда подняла на него взгляд. — Что мне делать? — спросила она.

— Это решать вам с Майклом, разве не так?

— Это зависит и от тебя, — сказала она.

— Почему бы нам тогда не договориться о встрече? Мы втроём сможем это обсудить, решить, что нам...

— Ты хочешь, чтобы я завела ребёнка, Фрэнк?

— Нет, — ответил он сухо.

— Почему нет?

— Я ненавижу детей, — ответил он.

— Это же не будет твой ребенок.

— Я ненавижу чужих детей.

— Как человек, который ненавидит детей, может писать рекламу попкорна с участием двух маленьких детей…?

— Это тут ни при чём. Я попкорн тоже ненавижу.

— Ты даже никогда не увидишь этого малыша, — сказала Милли. — Я просто хочу понять, нравится ли тебе сама идея того, что у меня будет ребёнок, вот и всё.

— Нет, мне эта идея не нравится.

— Почему нет?

— Мне не нравится сама идея того, что у тебя будет ребёнок от другого мужчины.

— Другого мужчины? Он же мой муж!

— В любом случае, что это такое, заговор или что? Почему все на свете вдруг решили завести ребёнка?

— Что?

— Ничего, — ответил он, сразу же подошёл к вешалке и снял с вешалки пиджак.

— Кто это вдруг собирается рожать? — спросила она.

— Миллионы женщин, — ответил Фрэнк. — Китайские женщины рожают прямо в полях. Пока они высаживают рисовые рассады, они…

— Неважно, китайские женщины, а сколько, насколько тебе известно, американских женщин рожают детей?

— Прямо сейчас, ты имеешь в виду?

— Нет, я имею в виду девять месяцев с прошлого месяца, когда ты и Мэй были на Антигуа и так усердно работали над своим загаром.

— Ты имеешь в виду Мэй?

— Мэй беременна?

— Кто? Мэй?

— Мэй. Это так?

— Да, — ответил он.

— Вот почему она тут же решила продать свою маленькую лавку, да?

— Я не знаю, почему...

— Наверное, прямо сейчас в „Блумингдейлз“ выбирает детскую кроватку.

— Милли...

— Вяжет маленькие пинеткиXIII в свободное время, — сказала она, повысив голос, — обклеивает гостевую комнату картинками с забавными зверушками! Как ты мог так со мной поступить, Фрэнк?

— Со мной?

— Да, со мной! — закричала она. — С кем, чёрт возьми, ты думаешь?..

— Пожалуйста, потише, — сказал он. — Если он ещё раз ударит по стене, то пробьёт в ней дыру.

Шёпотом Милли спросила: — Разве ты когда-нибудь не задумывалась о том, что…

— Что? Я тебя совсем не слышу.

Своим обычным голосом, но произнося каждое слово чётко и отчётливо, Милли сказала: — Разве ты когда-нибудь не задумывался о том, что мысль о том, что у Мэй будет ребёнок, может оказаться неприятной для твоей подруги на виа Маргутта?

— Ой, хватит уже с этой виа Маргутта.

— А ты не задумывался?

— Ты знаешь, как ты говоришь, Милли?

— Как я говорю?

— Как ревнивая жена.

— Наверное, да, — сказала она. — Но я же не твоя жена, правда? Я не больше твоя жена, чем она. Она указала на стену и соседнюю комнату. — Я имею в виду его. Того мужчину, который стучит по стене.

— Милли, я не думаю, что тебе стоит сравнивать нас с некрасивой блондинкой и толстым стариком.

— Для него она не какая-то некрасивая блондинка, — сказала Милли. — Для него она — это духи и кружева, та девушка с улицы виа Маргутта. Можно уже открыть шторы? — спросила она.

— Конечно, — ответил он.

Она отодвинула шторы на карниз. В комнату хлынул солнечный свет. На улице был ясный и светлый день, а во дворе — яркие красные и оранжевые оттенки осени. Она отвернулась от окна, оставив солнечный свет за спиной.

Фрэнк взглянул на часы. — Нам лучше пойти, — сказал он. — У Хоуп назначена встреча на...

— Ещё всего несколько минут, Фрэнк, — сказала она. — Я уделила тебе много времени в поезде, когда мы только начинали. Думаю, ты можешь уделить мне несколько минут сейчас… когда мы уже подходим к концу.

— Заканчиваем?

— Да, о чём, по-твоему, мы здесь говорим?

— Не о конце, Милли.

— Нет? Тогда о чём?

— Не знаю. Но два человека не могут просто так расстаться после десяти месяцев, проведённых вместе. Он снова взглянул на часы. — Милли, правда, нам пора, действительно. Поговорим об этом завтра, ладно? Я позвоню тебе утром...

Зазвонил телефон.

Он посмотрел на телефон, а потом снова взглянул на часы. Телефон продолжал звонить, но он не сделал ни одного движения, чтобы ответить. Милли подошла к телефону, сняла трубку и сказала: — Алло? — прислушалась, а затем ответила: — Нет, извините, мистера Макинтайра здесь нет. Она осторожно положила трубку на рычаг. — Управляющий, — сказала она.

— Что ему было нужно?

— Не знаю. Телевизор выключен, мы оба не кричим, и никто не стучит по стене. Она пожала плечами. — Может, ему просто стало одиноко, Фрэнк, и он хотел поздороваться. Она подошла к нему. — Так же, как мы, Фрэнк.

Они посмотрели друг на друга. На мгновение показалось, что они снова обнимутся. Но Милли отвернулась, подошла к комоду и взяла свою сумку.

— Думаю, я скажу Майклу, что согласна, — сказала она.

— По-моему, ты уже сказала, — ответил он.

— Может быть, — ответила она.

Она подошла к двери, откинула задвижку и широко распахнула дверь. Он подошёл к ней, и они замерли на мгновение, прежде чем выйти на солнечный свет, а затем обернулись и заглянули обратно в комнату. Затем он нежно взял её за руку, и они вместе вышли из комнаты, закрыв за собой дверь.