Пролог.

 Моё детство пахло ванилью и цементом. Мама пекла булочки каждое воскресенье — пышные, золотистые, с хрустящей корочкой. Она надевала свой любимый фартук с вышитыми ромашками, собирала волосы в небрежный пучок и колдовала над тестом, напевая что-то из ранних двухтысячных — то ли «Гостей из будущего», то ли «Чай вдвоём». Запах ванили плыл по всей квартире, забирался в каждый угол, оседал на шторах и подушках, и даже спустя много лет, когда мамы уже не стало, я иногда открывала банку с ванилином, вдыхала — и на секунду чувствовала себя дома. Папа пах цементом. Он работал инженером-строителем в крупной девелоперской компании и каждый вечер возвращался домой с въевшейся в ладони серой пылью. Мыл руки долго, тщательно, с мылом и щёткой, но запах оставался. Я забиралась к нему на колени, утыкалась носом в плечо и вдыхала этот странный, резкий, родной аромат. — Ну что, Алиска, — говорил он, щекоча меня щетиной, — какие языки сегодня учила? Языки были моей страстью с детства. Не дома, не рисунки, не куклы. Слова. Иностранные слова, которые звучали как музыка. В четыре года я увидела по телевизору передачу про Лондон и влюбилась в английскую речь — певучую, с проглатываемыми окончаниями. В шесть лет папа принёс с работы старенький компьютерный диск «Учим немецкий», и я часами сидела перед экраном, повторяя за диктором: «Guten Tag», «Auf Wiedersehen», «Ich heiße Alissa». В десять я записалась в библиотеку и брала там потрёпанные самоучители — французский, испанский, итальянский. Я глотала их один за другим. — Она у нас полиглот, — смеялась мама. — Вся в мою бабушку. Та в войну переводчицей была. Папа поднимал меня на руки и говорил: «Будешь дипломатом, дочка. Или переводчиком в ООН. Самым лучшим». Мне было шесть, когда родился Тимоша. Я помню, как папа привёз меня в роддом. Я стояла под окнами, махала рукой и кричала: «Мама, мама, я здесь!». Медсестра на пятом этаже улыбнулась и показала мне маленький свёрток. Из свёртка торчала крошечная розовая пяточка. Это был мой брат.Дома мама уложила его в кроватку, и я часами стояла рядом, смотрела, как он спит, как морщит нос, как сжимает и разжимает кулачки. — Можно я его потрогаю? — спросила я шёпотом. — Можно. Только осторожно. Я протянула палец и дотронулась до его ладошки. Тимоша схватился за меня — крепко, сильно, как будто не собирался отпускать. — Он меня держит, — прошептала я. — Он тебя любит, — сказала мама. — Ты теперь старшая сестра. Это большая ответственность. — I can handle it, — ответила я по-английски. Папа тогда рассмеялся, а мама покачала головой: «Вот и поговори с ней». Мы жили вчетвером — мама, папа, я и Тимоша. Обычная семья в обычной панельной девятиэтажке в Текстильщиках. Мама работала бухгалтером в той же строительной компании, что и папа. Папа пропадал на объектах — то в Москва-Сити, то в новых жилых комплексах на юго-западе. Я ходила в школу, в языковую гимназию, гуляла во дворе с подружками. Тимоша рос, учился ходить, говорить, собирать конструктор. Он был спокойным ребёнком — не кричал по ночам, не капризничал, не разбрасывал игрушки. Просто сидел на полу, складывал башни из кубиков и иногда поднимал на меня свои огромные серые глаза — наши с ним глаза, мамины. Мы были счастливы. Я не знала тогда, что счастье — это не навсегда. Папа умер в сентябре две тысячи пятого. Мне было одиннадцать. Сердце. Прямо на рабочем месте. Ему было сорок три. Я помню тот день до мельчайших подробностей. Вторник, дождь за окном, я пришла из школы, бросила рюкзак в прихожей, крикнула: «Мам, я дома!». Она сидела на кухне, смотрела в одну точку и не отвечала. Я подошла, потрясла её за плечо — она обернулась, и я увидела её глаза. Пустые, стеклянные, как у куклы. Так я узнала.Похороны были в субботу. Шёл дождь — мелкий, противный, сентябрьский. Я стояла у гроба и думала, что папа не должен лежать в земле. Папа должен быть наверху, на стройке, в своей оранжевой каске, с чертежами под мышкой. Он должен приходить домой, пахнуть цементом и подкидывать меня к потолку. Он не должен быть мёртвым. Тимоша все понимал. Ему было пять. Он сидел на руках у мамы и молчал. Мама молчала. Мамы не стало через год. Авария на МКАД — мокрый асфальт, пьяный водитель на встречке. Она ехала забирать Тимошу из садика. Не доехала. Помню, как тётя Света — мамина подруга, жившая в нашем же подъезде этажом выше, — зашла в квартиру, взяла меня за плечи и сказала: «Алиса, крепись. Ты теперь главная». Я не поняла тогда. Какая я главная? Мне двенадцать. У меня брат, которому шесть. Какая из меня главная? Но тётя Света не шутила. Она и её муж, дядя Коля, оформили опеку. Официально, по закону. Тётя Света работала вместе с мамой — бухгалтером в той же компании. Дядя Коля — прорабом на стройке, как папа. Они жили этажом выше, в такой же трёшке. Своих детей у них не было — не сложилось. Когда документы были готовы, тётя Света пришла к нам и сказала: — Мы с Колей решили: вы переезжаете к нам. Комнату для вас уже приготовили. Будете жить вместе с нами. Я стояла посреди кухни и смотрела на неё. Тётя Света была хорошей. Доброй. Заботливой. Она действительно хотела как лучше. Но её слова прозвучали для меня как приговор. Переехать — значит оставить квартиру. Оставить мамины занавески, папины часы с кукушкой, запах ванили по воскресеньям. Оставить дом.— Нет, — сказала я. Тётя Света опешила. — Что значит «нет»? — Мы не переедем. Мы будем жить здесь. — Алиса, тебе двенадцать лет. Ты не можешь жить одна с ребёнком. — Я не одна. — Я посмотрела ей прямо в глаза. — Вы рядом. Вы этажом выше. Если что — вы всегда придёте. Но мы останемся здесь. Это наш дом. Тётя Света долго молчала. Потом вздохнула и села на табуретку. — Упрямая ты, Алиска. Вся в мать. Она тоже никогда не отступала. — Я справлюсь, — сказала я. — Честное слово. Я уже умею готовить. И стирать. И Тимошу кормить. Я научусь всему остальному. — А школа? А уроки? А если Тимоша заболеет? — Я буду вставать раньше. Я буду всё успевать. — Я подошла к ней и взяла за руку. — Пожалуйста, тётя Свет. Не забирайте нас. Здесь мама и папа. Я не могу их оставить. Она посмотрела на меня долгим взглядом, и в её глазах стояли слёзы. Потом кивнула. — Хорошо. Живите здесь. Но если что — сразу к нам. Договорились? — Договорились. Danke schön, Tante Sweta. Она фыркнула сквозь слёзы: «Вот немчура, а? Вся в мать». Я не заплакала. Я уже разучилась плакать. Так мы остались в родительской квартире. Тётя Света и дядя Коля жили этажом выше, заходили каждый день, проверяли, как мы. Опека утвердила такой порядок — формально мы были под присмотром, фактически я вела хозяйство сама. Я научилась готовить. Научилась убирать, стирать, платить за квартиру, заполнять квитанции, разговаривать с врачами и с учителями. В четырнадцать я выглядела на шестнадцать, в шестнадцать — на все двадцать. Потому что жизнь заставила. И всё это время я продолжала учить языки. Английский стал почти родным. Немецкий — моим тайным увлечением: я читала Гёте в оригинале и смотрела немецкие фильмы без субтитров. А на втором курсе института я взялась за китайский — трудный, упрямый, невозможный, как я сама. Иероглифы снились мне по ночам. Тоны путались в голове. Но я не сдавалась.Тётя Света помогала — продуктами, иногда деньгами (хотя я брала редко), советами. Дядя Коля чинил краны, менял лампочки, возил Тимошу в поликлинику. По выходным мы ужинали вместе. Но главные решения я всегда принимала сама. Потому что Тимоша был моим братом. Потому что я обещала маме, что справлюсь. Астму Тимоше диагностировали в пять лет. Сначала мы думали — просто слабые бронхи. Он часто болел, кашлял по ночам. Участковый врач выписывал сиропы, но легче не становилось. Потом случился первый серьёзный приступ. Тимоша проснулся среди ночи, сел на кровати и начал хрипеть — страшно, надрывно. Я бросилась к телефону, вызвала скорую. Дядя Коля прибежал сверху, схватил Тимошу на руки и держал, пока врачи делали укол. После этого мы пошли к пульмонологу. Диагноз был коротким и необратимым: бронхиальная астма, хроническое течение. — Он будет жить, — сказал врач. — Но нужен постоянный контроль. И плавание. Плавание — лучшее лекарство для таких детей. Я запомнила каждое слово. В тот же вечер записала Тимошу в ближайший бассейн. Бассейн был обычный, районный, с запахом хлорки и местами облупившейся плиткой. Но вода была тёплой, тренер — добродушным дядькой по имени Сергей Петрович, — а главное: Тимоша после каждого занятия выходил из воды румяный и дышал полной грудью. Тимоша полюбил плавание не сразу. Боялся глубины, жался к бортику. Но Сергей Петрович не давил. И однажды Тимоша поплыл. По-настоящему. Он вылез из воды, подошёл ко мне и сказал: — Алиса, я могу дышать. Я обняла его мокрого, пахнущего хлоркой, и чуть не расплакалась. С тех пор бассейн стал нашей отдушиной. Тимоша плавал два-три раза в неделю. В воде он забывал об астме, забывал об ингаляторах. В воде он был свободен. Когда бассейн закрыли на ремонт в первый раз, я нашла другой. Дороже, дальше, но нашла. Когда тот тоже закрылся — третий. Деньги таяли, но я не считала. Я брала дополнительные смены, отказывала себе во всём. Кроме бассейна была школа. Тимоша учился неплохо, особенно любил математику и физкультуру. На физкультуре бегал хуже всех — астма, — зато плавал лучше всех в классе. А ещё был мой институт. Московский иняз. Я поступила на бюджет, на факультет иностранных языков. Английский, немецкий — основные. Китайский — дополнительный, но я вгрызалась в него с особым упорством. Иероглифы, тоны, бесконечные диктанты. Преподаватели хвалили меня. Говорили — способная. Говорили — будет толк.Работала я в кофейне на Патриарших. Уютное место с видом на пруд. Хозяин позволял подстраивать график под учёбу. Я варила рафы и латте, улыбалась посетителям, а в перерывах листала словари. И был ректор Князев. Виктор Эдуардович — холёный мужчина за сорок, с дорогими часами и улыбкой, от которой мне хотелось застегнуться на все пуговицы. Он заведовал грантовой программой. Грант я выиграла на первом курсе — он покрывал часть расходов на обучение. Без него я бы не вытянула. Но Князев знал об этом. — Алиса, вы одна из лучших студенток, — говорил он, задерживая меня после лекций. — Но даже лучшим нужно правильное отношение. Лояльное. Вы же понимаете, о чём я? Я понимала. Каждый раз уходила с тяжёлым сердцем. Но грант был нужен. Тимошин бассейн был нужен. Квартира, еда, лекарства. Я не жаловалась. Мои проблемы — моё решение. А потом бассейн, в который мы ходили последний год, закрылся на ремонт. Тимоша пришёл домой и молча протянул мне телефон. На экране: «Бассейн закрывается на три месяца». Три месяца. Для обычного ребёнка — неудобство. Для Тимоши — риск. — Я найду другой, — сказала я. — Другие дорогие, Алиса. — Я заработаю. — Ты и так работаешь всё время. Я обняла его. — Я решу. Обещаю. Когда он уснул, я открыла ноутбук. Перебрала все бассейны в округе. Цены — космос. Муниципальные — закрыты или забиты. Частные — не по карману. И тут наткнулась на заметку. Спортивный комплекс «Дельфин». Новый, современный, с огромным бассейном и детской секцией. Программа для детей с астмой. Специальные тренеры, врач в штате. Комплекс построила компания «Северский-Групп». Владелец — Даниил Олегович Северский. Я откинулась на спинку стула. Перед глазами стояло лицо Тимоши — бледное, с синевой под ресницами. Будешь плавать, подумала я. Обязательно будешь. Я не знала, как попасть в «Дельфин». Не знала, сколько это стоит. Не знала, кто такой Даниил Северский и захочет ли он помогать студентке из Текстильщиков.Но я знала одно: Тимоша будет плавать.

Глава 1.

Сентябрь в Москве пахнет яблоками, мокрым асфальтом и новыми тетрадями. Я всегда это замечала, сколько себя помню. Даже сейчас, когда мне двадцать, и от студенческой романтики не осталось ничего, кроме усталости и привычки вставать в шесть утра. Запах сентября пробирался в аудиторию через открытую форточку, смешивался с библиотечной пылью и старыми книгами, и почему-то пах детством. Тем самым детством, где мама собирала меня в школу, папа варил какао на плите, а Тимоша ещё не родился. Я тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Нельзя. Не сейчас. Воспоминания — это роскошь, которую я не могла себе позволить. У меня были иероглифы. Тридцать новых иероглифов — сегодняшняя норма. Я сидела в библиотеке иняза, у окна, за которым желтели кроны старых лип, и пыталась запихнуть их в голову. Китайский не давался. Он вообще никогда не давался легко — упирался, скрипел, путал тоны. Но я была упрямее. Я всегда была упрямее. Если не получалось с первого раза — я делала второй. С третьего — четвёртый. С десятого — двадцатый. Пока не получалось. — Смирнова! Я подняла голову. В дверях библиотеки стояла Лера Громова — моя однокурсница, подруга и полная моя противоположность. Если я была северным полюсом, то Лера — тропиками. Бирюзовое платье, бусы в три ряда, рыжие волосы рассыпаны по плечам, на губах розовый блеск. Она улыбалась так, будто жизнь — это сплошное удовольствие. Может, для неё так и было. — Ты когда-нибудь выходишь отсюда? — спросила она, плюхаясь на стул напротив. — Там солнце, сентябрь, парни на фонтане. А ты сидишь с этими… — она покосилась на мою тетрадь, — закорючками. — Иероглифами. — Один чёрт. Я отложила карандаш и потянулась, разминая затёкшую шею. За окном действительно было солнце — мягкое, сентябрьское, уже не жаркое, но ещё ласковое. Оно золотило листья лип и отражалось в окнах соседнего корпуса. Студенты сидели на скамейках вокруг фонтана, смеялись, пили кофе из картонных стаканчиков. Их жизнь была простой и понятной. У меня такой никогда не было. — Анна Борисовна тебя искала, — сказала Лера, копаясь в телефоне. — Говорит, есть работа. — Какая? — Переводы для строительной компании. Китайский. Сказала, ты лучшая на курсе, кому же ещё.Я хмыкнула. Анна Борисовна действительно меня любила. Я была её студенткой с первого курса — голодной, злой, упрямой. Она первой заметила, что я не просто зубрю, а живу языками. Английский, немецкий, китайский — три мира, три способа думать и чувствовать. Английский был деловым и чётким. Немецкий — строгим и логичным. Китайский — текучим, как вода, и таким же неуловимым. Я вгрызалась в него с особым упорством. Иероглифы снились мне по ночам. Тоны путались в голове, но я не сдавалась. Анна Борисовна говорила: «Ты далеко пойдёшь, Смирнова». Я не знала насчёт «далеко», но точно знала, что не остановлюсь. Я собрала тетради и пошла на кафедру. Коридоры иняза пахли мелом, кофе из автомата и чем-то неуловимо казённым. Этот запах я любила. Он означал, что я на своём месте. Что я студентка. Что у меня есть цель. Анна Борисовна сидела в своём кабинете, пила чай из большой керамической кружки и перебирала бумаги. Очки в тонкой оправе съехали на кончик носа. Она подняла на меня глаза и улыбнулась. — Алиса, заходи. Есть разговор. Я села напротив. В кабинете было уютно: книги на полках, герань на подоконнике, за окном шумели липы. Анна Борисовна пахла духами с лёгкой цветочной ноткой и немного — лимоном. Она всегда пила чай с лимоном. — Есть заказ на переводы, — сказала она. — Компания «Северский-Групп». Строительный холдинг. Им нужен переводчик с китайского для работы с партнёрами из Пекина. Контракты, спецификации, переписка. Проект на два месяца. Оплата хорошая. Она подвинула ко мне листок. Я пробежала глазами цифры и мысленно ахнула. Таких денег я не зарабатывала в кофейне за месяц. — Я рекомендовала тебя, — продолжала Анна Борисовна. — Ты лучшая на курсе. Китайский у тебя почти на уровне носителя. И я знаю, что тебе нужны деньги. Я кивнула. Анна Борисовна знала обо мне немного — только то, что я сирота, что у меня младший брат, что я работаю по вечерам. Она никогда не лезла в душу, но всегда подбрасывала заказы на переводы. Я была ей благодарна. — Спасибо, — сказала я. — Не благодари. Просто сделай работу хорошо. Это серьёзная компания. Если понравишься — будут ещё заказы. Я взяла листок и вышла из кабинета. В коридоре было пусто — пары закончились, студенты разбрелись кто куда. Я прислонилась к стене и закрыла глаза. «Северский-Групп». Три месяца назад я стояла на парковке перед их офисом в Москва-Сити. Был ноябрь, дул ледяной ветер, снег с дождём хлестал по лицу. Я приехала туда после третьей неудачной попытки попасть в приёмную. Меня не пускали — «без записи нельзя», «оставьте заявку», «ждите ответа». А Тимоша ждать не мог. Ему нужен был бассейн — не через месяц, а сейчас. Каждый день без плавания увеличивал риск нового приступа. Я узнала, как выглядит владелец компании. Нашла фото в интернете. Высокий, тёмные волосы, шрам на подбородке. Даниил Олегович Северский. Тридцать шесть лет. Холост. Завидный жених — это я вычитала в какой-то жёлтой статье, но мне было плевать. Мне нужен был не жених. Мне нужен был бассейн. Я ждала его у выхода три часа. Охрана косилась, но не трогала — стояла я на улице, не в здании. В кармане пальто лежал томик стихов на немецком — я читала Гёте, чтобы унять дрожь. «Wer nie sein Brot mit Tränen aß…» — «Кто никогда не ел свой хлеб со слезами…». Я ела свой хлеб со слезами достаточно, чтобы понимать эти строки.Он вышел около восьми вечера. Высокий, в тёмно-синем пальто, без шапки, несмотря на ветер. В одной руке — портфель, в другой — телефон. Он говорил с кем-то, хмурился, кивал. Я сорвалась с места. — Даниил Олегович! Он обернулся. Я успела увидеть его глаза — светло-карие, с морщинками в уголках, уставшие, но внимательные. И шрам на подбородке — тонкий, белёсый, как след от давней царапины. И запах — едва уловимый, древесный, дорогой. Наверное, одеколон. Наверное, просто ветер с Москва-реки. — Вы кто? — спросил он. Без грубости, но и без интереса. — Алиса Смирнова. Мой брат… у него астма. Ему нужно плавать. Ваш комплекс «Дельфин», там программа для детей с астмой. Меня не пускают. Говорят, нет мест. Он слушал, не перебивая. Я говорила быстро, сбивчиво, боясь, что он сейчас сядет в машину и уедет. Но он стоял и слушал. Ветер трепал его волосы. Снежинки таяли на воротнике пальто. — Как зовут брата? — спросил он. — Тимофей. Смирнов Тимофей. Он кивнул. — Я распоряжусь. Завтра вам позвонят. — Правда? — вырвалось у меня. — Правда. Он сел в машину. Дверца закрылась. «Мерседес» плавно выехал с парковки и растворился в московском потоке. Я осталась стоять, чувствуя, как колотится сердце. То ли от холода, то ли от облегчения. На следующий день мне позвонили. Тимошу зачислили в секцию плавания на год вперёд. Бесплатно. По благотворительной программе. Я сказала «спасибо», повесила трубку и больше не вспоминала о Данииле Северском. Почти. Почти — потому что иногда, закрывая глаза, я видела его лицо. Светло-карие глаза. Морщинки в уголках. Шрам на подбородке. И запах — древесный, дорогой, чужой. Глупости. Это всё глупости. Мужчины не входили в мои планы. После смерти родителей я закрыла эту часть жизни на замок. Отношения — это риск. Это зависимость. Это слабость. А я не могла позволить себе слабость. У меня был Тимоша. Учёба. Работа. Иероглифы. Этого хватало с лихвой. — Ты ледяная, — говорила Лера. — Как айсберг. Красивая и холодная. — Я не холодная. Я занятая. Я не считала себя красивой. Обычная. Серые глаза, бледная кожа, волосы вечно собраны в хвост. Но парни в институте всё равно смотрели. Я ловила на себе взгляды — в столовой, в библиотеке, на лекциях. Иногда мне оставляли записки в сумке. Иногда пытались заговорить. Я выбрасывала записки не читая. На попытки заговорить отвечала односложно. Со временем от меня отстали. Ледяная Смирнова — так меня называли за спиной. Я знала. Мне было всё равно. Дома пахло уютом. Тимоша разогрел суп, который принесла тётя Света, и оставил мне половину на плите. Сам он уже сидел над учебниками — математика, русский, окружающий мир. Одиннадцать лет, пятый класс, почти отличник. На подоконнике стоял его ингалятор. На холодильнике висело расписание занятий в бассейне.— Как дела? — спросила я, заглядывая в его комнату. — Нормально. По математике пятёрка. По физкультуре — четвёрка. — Почему четвёрка? — Бег на длинную дистанцию. Ты же знаешь. Я знала. Бег давался ему тяжело — астма не позволяла лёгким работать на полную. Зато в бассейне он был первым. Тренер говорил, что у него талант. Тимоша плавал, как рыба, — легко, свободно, забывая обо всём на свете. — Ничего, — сказала я. — Главное, что плавание у тебя отлично. — Плавание — да. — Он оторвался от тетради. — Ты ужинала? — Сейчас поем. — Суп на плите. Котлеты в холодильнике. Тётя Света передала булочки. Я улыбнулась. Тимоша был самым заботливым человеком из всех, кого я знала. Иногда мне казалось, что это он за мной присматривает, а не я за ним. Я поужинала, проверила его уроки, пожелала спокойной ночи и села за переводы. Документы, которые прислал Павел Андреевич из «Северский-Групп», оказались сложнее, чем я думала. Техническая терминология, строительные спецификации, длинные китайские фразы, которые требовали не просто перевода, а понимания контекста. Я вгрызалась в них до полуночи. За окном шумели машины. В соседней комнате тихо дышал Тимоша. Где-то далеко, на пятьдесят втором этаже башни в Москва-Сити, наверное, ещё горел свет в кабинете человека, который однажды помог мне, не спросив ничего взамен. Я поймала себя на этой мысли — и тут же отогнала её. Не думать. Не вспоминать. Работать. Я перевела ещё один абзац. Потом ещё один. Потом закрыла ноутбук и легла спать. Ночь за окном была тихой и звёздной. В форточку тянуло прохладой. Где-то вдалеке гудела Москва — большая, равнодушная и прекрасная. Я закрыла глаза. И увидела светло-карие глаза и шрам на подбородке. Чёрт.

Глава 2.

Октябрь в Москве пахнет дымом, опавшей листвой и первыми заморозками. Я люблю октябрь. В нём есть честность. Он не притворяется ласковым, как сентябрь, и не пугает холодом, как ноябрь. Он просто такой, какой есть, — прозрачный, резкий, с низким небом и хрустящими лужами по утрам. В то утро я стояла на кухне, пила кофе и смотрела, как за окном дворник сметает листья в оранжевые кучи. Тимоша уже убежал в школу — оставил на столе записку, написанную кривым, но старательным почерком: «Я позавтракал. Твоя яичница на сковороде, под полотенцем. Разогрей, если остыла. Не забудь поесть». Я улыбнулась, приподняла край вафельного полотенца — старого, ещё маминого, с вышитыми по краю ромашками, — и заглянула под него. На сковороде действительно ждала яичница: два аккуратных глазуна с ещё не до конца застывшим желтком. Тимоша знал, что я люблю именно такую — чтобы желток оставался жидким и его можно было макать хлебом. Он всегда накрывал сковороду полотенцем, чтобы сохранить тепло, и каждый раз это выглядело так трогательно, что у меня сжималось сердце. Одиннадцать лет, а заботится обо мне, как взрослый. Я сунула записку в коробку из-под печенья — ту самую, где хранила все его послания за последние годы. Их набралось уже много: смешных, трогательных, написанных то карандашом, то гелевой ручкой, то фломастером. Первые были ещё с печатными буквами и ошибками: «Алиса я тебя люблю спи спокойно». Теперь — почти без ошибок, ровным почерком пятиклассника. Телефон пиликнул. Я глянула на экран: письмо от Павла Андреевича из «Северский-Групп». «Алиса, доброе утро. Ваш перевод проверили. Китайская сторона осталась очень довольна. Говорят, лучший перевод за последние два года. Мы хотели бы предложить вам сотрудничество на постоянной основе — внештатно, от заказа к заказу. Также узнали, что вы знаете немецкий и английский. Это правда?» Я поставила кружку на стол и перечитала письмо дважды. Потом ещё раз. Лучший перевод за последние два года. Внутри разлилось что-то тёплое, почти забытое. Гордость. Да, наверное, это была гордость — но не та, колючая, которую я испытывала, когда получала пятёрки в школе, а другая, спокойная. Будто кто-то большой и надёжный положил руку мне на плечо и сказал: «Ты молодец. Ты справляешься». Я написала ответ: «Да, знаю. Английский свободный, немецкий продвинутый, китайский рабочий. Готова брать заказы». Ответ пришёл через пять минут. Павел Андреевич явно не любил тратить время. «Отлично. Тогда готовим договор. И первый заказ на немецкий — документация по проекту в Берлине. Срок — две недели. Справитесь?» «Справлюсь». Я отложила телефон и допила кофе. За окном дворник закончил с листьями и теперь посыпал дорожки песком. Октябрьское солнце пробивалось сквозь голые ветки тополей и рисовало на полу кухни золотые квадраты. Я сидела, смотрела на эти квадраты и чувствовала, как что-то внутри медленно, неохотно расслабляется. То, что было сжато в тугой узел последние несколько лет. Жизнь налаживалась. Через неделю я получила первый гонорар за немецкий перевод. Сумма оказалась такой, что я несколько минут просто смотрела на экран банковского приложения и не верила глазам. Потом открыла его снова. И снова. Цифры не менялись.— Тимоша! — крикнула я. Он прибежал из своей комнаты с учебником в одной руке и бутербродом в другой. — Что случилось? Ты орёшь, как будто пожар. — Мы идём в магазин. — Зачем? — За новой одеждой. Тебе и мне. Он уставился на меня так, будто я предложила купить ему живого слона. — У нас есть деньги? — Есть. Я получила большой заказ. И будет ещё. Тимоша помолчал. Отложил бутерброд. Вытер руки о штаны. — Тогда мне нужны новые кроссовки. Эти уже жмут. И куртка. В старой я похож на огородное пугало. — Будут кроссовки. И куртка. И джинсы. И свитер. И шапка без помпона. — С помпоном, — твёрдо сказал он. — Помпон — это принципиально. Я рассмеялась. — Хорошо. С помпоном. В торговый центр мы поехали втроём — я, Тимоша и тётя Света. Она, узнав про мои переводы, всплеснула руками и заявила, что без неё мы ничего не купим. «Ты, Алиска, себе вечно берёшь серое и чёрное. Хватит. Тебе двадцать лет, а одеваешься как пенсионерка на завалинке». Я не спорила. Спорить с тётей Светой было всё равно что спорить с ураганом — можно, но бессмысленно. Она взяла нас в оборот, как только мы переступили порог торгового центра. Торговый центр пах стеклом, новыми вещами, фудкортом и едва уловимым ароматом чьих-то духов. Мы бродили по магазинам, и Тимоша оживлённо выбирал кроссовки — чёрные с красными полосками, лёгкие, с амортизацией. Он прыгал в них, приседал, бегал по проходу, и продавец смотрел на него с улыбкой. — Удобные? — спросила я. — Как тапочки. Только быстрее. — Бери. Тётя Света тем временем перебирала куртки — щупала подкладку, проверяла швы, качала головой. «Это слишком тонкое. Это слишком толстое. А это смотри, какой шов кривой — через месяц разойдётся». В итоге нашли идеальную: тёмно-синюю, с капюшоном, на флисовой подкладке. Тимоша в ней становился похож на маленького полярника.Потом настала моя очередь. — Так, — сказала тётя Света, подталкивая меня к примерочным. — Вот это пальто. Серое. Кашемир пополам с шерстью. Нет, не спорь. — Я не спорю. — И водолазку. Белую. Хватит чёрного. Ты в нём как ворона. — Чёрное практичное. — Белое красивое. Ты девочка или кто? Я надела пальто. Посмотрела на себя в зеркало. Оттуда смотрела незнакомая девушка — с серыми глазами, бледной кожей и лёгким румянцем на щеках. Пальто сидело идеально — по фигуре, но не в обтяжку, мягкое, тёплое. Белая водолазка делала лицо светлее, моложе. — Ну вот, — сказала тётя Света, складывая руки на груди. — Совсем другое дело. А то ходишь, как в трауре. — Я не в трауре. — Знаю, девочка. — Она подошла и поправила мне воротник. — Знаю. Но одежда влияет на настроение. В белом ты улыбаешься. А когда ты улыбаешься, ты похожа на маму. Я замерла. Тётя Света редко говорила о маме. Я тоже. Это была тема, которую мы обходили стороной — не потому что забыли, а потому что помнили слишком остро. — Правда? — тихо спросила я. — Правда. Особенно глаза. У вас одинаковые глаза. Я снова посмотрела в зеркало. Серые глаза, мамины глаза. Они смотрели на меня из отражения — и впервые за долгое время я увидела в них не только усталость. Мы купили пальто, водолазку, новые джинсы и ботинки на толстой подошве. Тимоша получил кроссовки, куртку, свитер с оленями и шапку с огромным помпоном — тётя Света, увидев её, только вздохнула: «Ну что за клоун», но Тимоша упёрся, и помпон остался.Вечером, когда мы вернулись домой и разложили покупки, я села на диван и выдохнула. Впервые за долгое время я не думала о деньгах. Не считала копейки в уме. Не прикидывала, хватит ли до зарплаты. Просто сидела и смотрела, как Тимоша крутится перед зеркалом в новых кроссовках и шапке с помпоном. — Удобные? — спросила я. — Очень. — Он повернулся и посмотрел на меня. — Спасибо, Алиса. — Не за что. Ты заслужил. Он подошёл и обнял меня — молча, крепко, уткнувшись носом в плечо. От него пахло новой курткой, осенью и чем-то неуловимо родным. Я прижала его к себе и закрыла глаза. Мы справлялись. Мы действительно справлялись. Дальше пошли недели, наполненные работой. Заказы из «Северский-Групп» приходили регулярно — то китайский, то немецкий, то английский. Павел Андреевич был доволен. Китайские партнёры хвалили точность формулировок. Немецкие — грамотность и стиль. Оказалось, что компания раньше нанимала разных переводчиков под разные языки — кого-то на китайский, кого-то на английский, кого-то на немецкий. А теперь, когда выяснилось, что я знаю все три, они предпочитали работать со мной. «Зачем искать троих, если есть одна Смирнова?» — пошутил как-то Павел Андреевич в письме. Я не возражала. Меня это более чем устраивало. Параллельно я готовилась к диплому. Тема была сложной, но интересной — «Особенности перевода технической документации с китайского языка в строительной сфере». Анна Борисовна, мой научный руководитель, хвалила мои наработки. Я пропадала в библиотеке, перелопачивала горы литературы, делала выписки, составляла глоссарии. Иногда засыпала прямо над книгами — просыпалась от того, что библиотекарь трясла меня за плечо и говорила: «Смирнова, ты тут не живёшь вообще-то». Тётя Света ругалась: «Ты себя загонишь, Алиска. Спи больше». Я отмахивалась: «Осталось немного. Потерплю». Тимоша молча приносил мне чай, ставил на стол вазочку с печеньем и убирал грязные кружки. Он всё понимал. Иногда мне казалось, что он понимает больше, чем я сама. А потом случилась та самая суббота. Я редко ходила в бассейн вместе с Тимошей. Обычно он ездил сам — благо «Дельфин» был в пятнадцати минутах на метро, дорога простая, без пересадок. Но в тот день у него были какие-то внутренние соревнования между группами — тренер сказал, что всё серьёзно, почти как настоящий чемпионат, — и Тимоша попросил меня прийти. — Ты никогда не смотришь, как я плаваю, — сказал он, и в его голосе не было упрёка, просто констатация факта. И я не смогла отказать.Спорткомплекс «Дельфин» пах хлоркой, свежестью и чем-то цитрусовым — наверное, освежителем воздуха. В холле было светло и просторно: стеклянные стены, белый кафель, живой фикус в огромной кадке, диванчики для посетителей. Я прошла в зал бассейна, села на скамейку для зрителей и стала ждать. Влажный воздух оседал на коже. Пахло водой — не хлоркой даже, а именно водой, чистой и тёплой. Тимоша вышел в группе мальчишек — все в шапочках и очках, все худые, звонкие, с острыми лопатками. Он поймал мой взгляд и махнул рукой. Я махнула в ответ. Свисток. Заплыв. Тимоша плыл вторым — легко, красиво, почти без брызг. Его руки рассекали воду ритмично, мощно, дыхание было ровным. Тренер кричал ему что-то с бортика, но я не слышала. Я видела только его — моего брата, который когда-то просыпался по ночам и хрипел, не в силах вдохнуть, а теперь летел над водой, как дельфин. Комок подступил к горлу. Я сглотнула. Тимоша пришёл вторым. Вылез из воды румяный, счастливый, стащил шапочку и побежал ко мне. — Видела? — Видела. Ты молодец. — Второй — это не первый. — Второй — это отлично. Первый будет в следующий раз. Он кивнул и убежал в раздевалку. Я осталась сидеть на скамейке, всё ещё улыбаясь, чувствуя, как внутри разливается тепло. И тут я увидела его. Даниил Северский стоял у входа в бассейн, разговаривал с каким-то мужчиной в спортивном костюме — кажется, администратором. На нём было тёмно-синее пальто, светлый шарф, небрежно накинутый на плечи. В одной руке он держал телефон, другой жестикулировал. Солнечный свет из стеклянной крыши падал на его лицо, и я снова — как тогда, на парковке, — заметила шрам на подбородке. Тонкий, белёсый, как след от давней царапины. Я замерла. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Он меня не видел. Он вообще смотрел в другую сторону, увлечённый разговором. У меня было несколько секунд, чтобы встать и уйти. Просто подняться со скамейки, сделать шаг к выходу и исчезнуть, пока он не обернулся. Он же не помнит меня. Он помог тогда — и забыл. Я получила помощь — и забыла. Так было правильно. Так было легче. Но я не встала.Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то медленно, неохотно оттаивает. То, что я заморозила много лет назад. То, что не должно было просыпаться. То, чему я запретила существовать. Он был красивым. Не той красотой, которую печатают на обложках журналов — прилизанной, отфотошопленной, ненастоящей. Другой. Настоящей. У него были широкие плечи и сильные руки с длинными пальцами. Уставшие глаза — я заметила это ещё тогда, на парковке, в свете фонарей. Он много работал. Мало спал. Привык нести ответственность за всех и вся. Я узнавала это в нём — потому что сама была такой же. Он закончил разговор, пожал руку собеседнику и развернулся. На секунду его взгляд скользнул по зрительским скамейкам. Скользнул — и остановился на мне. Я замерла. Он смотрел на меня. Не отводил глаз. В его лице что-то дрогнуло — то ли узнавание, то ли попытка вспомнить, где он меня видел. Брови чуть сдвинулись к переносице. Он склонил голову, будто листал в уме картотеку лиц. Я поднялась. Ноги были ватными. Сердце колотилось где-то в горле. Он сделал шаг в мою сторону. Потом ещё один. — Извините, — сказал он, подходя ближе. — Мы с вами, кажется, встречались. Голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой — будто он только что вышел с совещания, где много говорил. Я вспомнила этот голос. Он говорил: «Я распоряжусь. Завтра вам позвонят». И я поверила. И он действительно распорядился. — Да, — сказала я, чувствуя, как пересохло во рту. — Несколько месяцев назад. Я просила за брата. Бассейн. — Точно. — Он кивнул, и тень узнавания в его глазах сменилась чем-то другим. — Алиса, верно? — Верно. Алиса Смирнова. — Помню. — Он улыбнулся. Улыбка была сдержанной, но глаза потеплели, и морщинки в их уголках стали заметнее. — Как брат? Плавает? — Плавает. Только что второе место на соревнованиях взял. — Отлично. Передайте ему мои поздравления. — Передам.Повисла пауза. Он стоял напротив, смотрел на меня, и я вдруг остро почувствовала, как выгляжу. Новое серое пальто — мы как раз сегодня первый раз его надели. Белая водолазка. Волосы распущены — тётя Света уговорила, сказала: «Хватит ходить с этим дурацким пучком, ты же девочка». Я не была похожа на ту загнанную девочку с парковки, которая дрожала от холода и отчаяния, прижимая к груди папку с документами на брата. Он заметил. Я увидела это по его глазам — быстрый, оценивающий взгляд. Не наглый, не раздевающий. Скорее удивлённый. Так смотрят на человека, которого помнили одним, а увидели другим. — Вы изменились, — сказал он. — Я просто выспалась. Он усмехнулся. — Это помогает. Мне бы тоже не помешало. Из раздевалки выбежал Тимоша — уже одетый, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и рюкзаком на плече. Он замер, увидев меня рядом с незнакомым мужчиной. Перевёл взгляд с меня на Северского, потом обратно. В его глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Тимоша, — сказала я, — познакомься. Это Даниил Олегович. Он помог нам с бассейном. Тимоша посмотрел на него с интересом. — Это вы построили «Дельфин»? — Я, — ответил Северский. — Нравится? — Очень. Тут вода тёплая. И тренер хороший. И раздевалки чистые. — Раздевалки — это важно, — серьёзно сказал Северский. — Ага. В старом бассейне вечно пахло носками. Я чуть не рассмеялась. Тимоша иногда выдавал такое, от чего взрослые терялись. Но Северский не потерялся. Он кивнул с пониманием: — Я распоряжусь, чтобы здесь носками не пахло. Тимоша одобрительно хмыкнул и дёрнул меня за рукав. — Мы идём? Тётя Света ждёт на ужин. У неё сегодня пирог с капустой. — Идём. Я обернулась к Северскому. Он всё ещё смотрел на меня — с тем же непонятным выражением, будто решал в уме какую-то задачу. — До свидания, Даниил Олегович, — сказала я. — До свидания, Алиса. — Он помолчал. — Удачи вашему брату на следующих соревнованиях. — Спасибо.— Спасибо. Я взяла Тимошу за руку и пошла к выходу. Спиной чувствовала его взгляд. Не тяжёлый, не давящий — просто внимательный. Он смотрел нам вслед, пока мы не скрылись за стеклянными дверями. На улице пахло октябрём — дымом, листвой и холодной водой Москва-реки. Я вдыхала этот воздух полной грудью и пыталась унять сердце. Оно колотилось так, будто я пробежала стометровку, а не сидела на скамейке. — Кто это? — спросил Тимоша, когда мы отошли на приличное расстояние. — Я же сказала. Владелец компании, которая построила бассейн. — Он на тебя смотрел. — Нет. — Смотрел. Как дядя Коля на тётю Свету, когда она в новом платье. Я фыркнула. — Не выдумывай. — Я не выдумываю. — Тимоша помолчал, поправил шапку с помпоном. — Он хороший? Я задумалась. — Не знаю. Наверное. — У него глаза добрые. И шрам, как у пирата. Только он не пират. — А кто? — Капитан, — подумав, сказал Тимоша. — Корабль большой, команда большая. Всех ведёт. Я покосилась на него. Иногда он рассуждал так, будто ему не одиннадцать, а все тридцать. — Откуда ты знаешь? — По взгляду. У него взгляд человека, который за всех отвечает. Как у тебя. Я не нашлась, что ответить. Мы дошли до метро. Спустились в переход. В вагоне было тепло и немного душно. Тимоша сидел, привалившись к моему плечу, и молчал. Я думала о светло-карих глазах. О шраме на подбородке. О том, как он сказал: «Вы изменились». О том, как смотрел вслед. — Алиса, — сказал Тимоша, не поднимая головы. — Что? — Ты покраснела. У тебя уши красные. Я прижала ладони к ушам. Они горели. — Это от холода. — Ага, — сказал он. — Конечно. И улыбнулся — загадочно, по-взрослому, как будто знал что-то, чего не знала я. А я смотрела в тёмное окно вагона, видела своё отражение — серые глаза, белая водолазка, распущенные волосы, — и думала о том, что лёд, кажется, треснул. И я не знала, радоваться этому или нет.

Глава 3.

Ноябрь в Москве — это не время года. Это состояние. Серое небо висит так низко, что, кажется, можно протянуть руку и зачерпнуть ладонью промозглую взвесь из дождя, выхлопных газов и чьих-то несбывшихся надежд. Город нахохлился, как промокший воробей, и даже огни Патриарших, обычно такие уютные, сейчас казались размытыми. Я сидела в институтской столовой, ковыряла вилкой гречку с котлетой и пыталась собрать мысли в кучу. В голове был полный хаос. Диплом, переводы, Тимоша, тётя Света, а теперь ещё и этот дурацкий Северский, который смотрел на меня в бассейне так, будто я была не студенткой-переводчицей, а как минимум загадкой, которую он хотел разгадать. — Смирнова, ты опять в облаках? Лера плюхнулась на стул напротив, поставила на поднос тарелку с салатом и стакан компота. Сегодня она была в жёлтом — жёлтое платье, жёлтые серьги, даже резинка на волосах жёлтая. Рядом с ней я в своей серой водолазке чувствовала себя молью. — Я не в облаках. Я думаю. — О чём? О своих переводах? — О дипломе. — Врёшь. — Лера прищурилась. — Ты последние две недели ходишь с таким лицом, будто увидела привидение. Что случилось? Я пожала плечами. Рассказывать ей о встрече в бассейне не хотелось. Лера была хорошей подругой, но у неё была одна особенность: она всё превращала в романтическую историю. Скажи я ей про Северского — и она уже мысленно выдала бы нас замуж, родила троих детей и купила дом в Подмосковье. — Ничего не случилось. Просто устала. — Ну-ну. — Она не поверила, но настаивать не стала. — Кстати, ты слышала про Ингу? — Ингу Соболеву? — Я поморщилась. — Что с ней? — Говорят, она тоже хочет получить заказ от «Северский-Групп». Ходит к Анне Борисовне, просит рекомендации. Инга Соболева была моей одногруппницей. Красивая, амбициозная, с идеальным немецким и скверным характером. Мы никогда не дружили — она считала меня выскочкой, я считала её пустышкой. Она была из тех девушек, которые привыкли получать всё по щелчку пальцев: богатые родители, своя квартира, машина на девятнадцатилетие. Но в языках она была хороша — этого не отнять. И она терпеть не могла, что лучшей на курсе считают не её, а меня. — Пусть ходит, — сказала я. — Заказы дают не по рекомендациям, а по качеству работы. — Ой, наивная ты, Смирнова. — Лера отпила компот. — В жизни всё решают связи. А у Инги их полно.— У меня тоже есть. Анна Борисовна. — Анна Борисовна — это не связи, это справедливость. Я улыбнулась. Лера была права: Анна Борисовна была из тех редких людей, которые оценивают не по кошельку родителей, а по реальным знаниям. Именно поэтому она рекомендовала меня. Именно поэтому я получала заказы один за другим. Телефон пиликнул. Я глянула на экран: новое письмо от Павла Андреевича. «Алиса, добрый день. Срочный заказ: перевод спецификации на китайский. Файл во вложении. Срок — до завтра. Справитесь?» Я быстро набрала ответ: «Справлюсь. Пришлите». — О, — сказала Лера, заглядывая в мой телефон. — Опять работа? — Срочный заказ. Пойду в библиотеку, там тихо. — А поесть? — Потом. Я схватила поднос, отнесла его на стойку и направилась к выходу. По пути меня кто-то окликнул. — Смирнова! Я обернулась. Инга Соболева стояла у окна с чашкой кофе в руке. Сегодня она была в бежевом — бежевое платье, бежевые туфли, бежевый клатч. Выглядела как картинка из журнала. Улыбалась — но глаза оставались холодными. — Привет, — сказала она. — Слышала, ты теперь звезда переводов? «Северский-Групп» только тебя и заказывает? — Я просто делаю свою работу. — Скромничаешь. — Она отпила кофе. — Говорят, ты все три языка закрываешь. Английский, немецкий, китайский. Удобно, наверное, когда одной переводчицей можно заменить троих. — Удобно. — Смотри, не надорвись. — Не надорвусь. Я прошла мимо неё в библиотеку. Спиной чувствовала её взгляд — тяжёлый, недобрый. Инга никогда не желала мне добра. Но я привыкла. В конце концов, у неё было всё, о чём я даже мечтать не могла. А у меня было то, чего она никогда не получит: упрямство. В библиотеке было тихо. За окнами шумел ноябрьский дождь. Я села за свой любимый стол у окна, открыла ноутбук, скачала файл и погрузилась в работу. Китайские иероглифы поплыли перед глазами — сложные, текучие, требующие полной концентрации. Я переводила час, два. Потом поняла, что дико хочу есть, а гречка с котлетой так и осталась недоеденной.Я отложила ноутбук, оставив его на столе, и пошла в столовую — купить хотя бы булочку и чай. Библиотекарь, пожилая женщина в очках, кивнула мне: «Я присмотрю». Я улыбнулась и вышла. Очередь в столовой была короткой. Я взяла булочку с корицей и чай, расплатилась и уже направилась обратно, когда в коридоре меня перехватила Анна Борисовна. — Алиса! Хорошо, что ты здесь. Зайди ко мне после пар — есть разговор про твой диплом. — Хорошо, Анна Борисовна. Через час? — Давай через час. Я кивнула и пошла в библиотеку. Время поджимало. В библиотеке было по-прежнему тихо. Мой ноутбук лежал на столе, открытый. Я села, откусила булочку и снова уставилась в экран. Перевод шёл тяжело. Спецификация была технической, со множеством терминов, которые требовали проверки. Я работала до вечера, потом до ночи. Отправила готовый файл Павлу Андреевичу в начале двенадцатого и рухнула спать. На следующий день всё пошло не так. Я была на парах, когда телефон завибрировал от звонка. Я выскользнула в коридор. — Алиса? Это Павел Андреевич. — Да, слушаю. — У нас проблема. Вчерашний перевод — вы уверены, что отправили правильную версию? Я похолодела. — Да. А что случилось? — На переговорах с китайской стороной возникло недопонимание. Хорошо, что в компании есть штатный переводчик — он присутствовал и исправил ситуацию на месте. Но когда стали сверять документы, выяснилось, что перевод, который вы прислали вчера, содержит ошибки. Серьёзные ошибки. — Этого не может быть. Я проверила всё дважды. — Я тоже так думал. Поэтому подняли логи. Файл, который вы отправили, действительно пришёл с вашей почты. Но он не соответствует вашему обычному уровню. Совсем. Я стояла в коридоре, прижав телефон к уху, и чувствовала, как внутри всё сжимается в ледяной ком. — Павел Андреевич, я не знаю, что произошло. Я работала над этим переводом несколько часов. Я проверила каждую строчку. — Я вам верю. Но ситуация неприятная. И Даниил Олегович уже в курсе. Сердце ухнуло вниз. — Он... в курсе? — Да. Он лично разбирается. Просил передать, чтобы вы пока никому не говорили об этом случае. Мы проводим внутреннюю проверку.— Я понимаю. Я повесила трубку и прислонилась к стене. В голове шумело. Как? Как такое могло произойти? Я проверила перевод. Я отправила правильный файл. Или нет? Вечером я сидела на кухне и смотрела в одну точку. Тимоша уже спал. Тётя Света заходила час назад, принесла ужин, спросила, что случилось — у меня, видимо, было написано на лице. Я сказала: «Ничего, устала». Она не поверила, но не стала давить. Я открыла ноутбук и проверила историю отправленных писем. Всё верно: файл ушёл вчера, в 23:07. Я открыла файл на компьютере — и замерла. Это был не мой перевод. Вернее, файл был мой, но текст внутри — другой. Кто-то подменил его. Кто-то залез в мой ноутбук, пока меня не было в библиотеке, и заменил файл. Я закрыла глаза. Вспомнила, как уходила в столовую. Вспомнила, что ноутбук оставался на столе. Вспомнила, что библиотекарь сказала: «Я присмотрю». Но она старенькая, она могла отвлечься. Кто? Кто мог это сделать? И тут я вспомнила Ингу. Её холодную улыбку. Её слова: «Смотри, не надорвись». То, как она смотрела на мой телефон в столовой — тогда я подумала, что ей просто любопытно. Чёрт. Я открыла почту и написала Павлу Андреевичу: «Мне кажется, я знаю, кто это сделал. Но мне нужны доказательства». Ответ пришёл через пять минут: «Пока ничего не предпринимайте. Северский хочет разобраться лично». Я откинулась на спинку стула. За окном шумел ноябрьский дождь. Где-то далеко, в башне Москва-Сити, человек со шрамом на подбородке разбирал мои переводы и, наверное, думал: что за ерунда? От этой мысли мне стало не по себе. Завтра меня ждали в офисе «Северский-Групп». Для разговора. Я не знала, чего ждать. Но знала одно: я не виновата. И я это докажу.

Глава 4.

Даниил.

Я никогда не любил ноябрь. В ноябре умер отец. В ноябре мать впервые сказала мне, что я — её главное разочарование. В ноябре всегда шёл дождь, и Москва становилась скользкой, серой, неприветливой. Но этот ноябрь, кажется, решил побить все рекорды по количеству проблем. Я сидел в кабинете и смотрел на два файла, открытых на экране ноутбука. Один — перевод спецификации, который пришёл от Алисы Смирновой позавчера. Второй — перевод, который она же прислала месяц назад. Разница была очевидна даже неспециалисту. Первый — грамотный, точный, выверенный. Второй — сырой, с терминологическими ошибками и стилистическими ляпами. — Это не она, — сказал я Павлу Андреевичу, который сидел напротив и нервно теребил ручку. — Я тоже так думаю. Но файл пришёл с её почты. И логи показывают, что его отправили с её ноутбука. — Значит, кто-то получил доступ к её ноутбуку. — Кто? И зачем? Я откинулся на спинку кресла и задумался. Алиса Смирнова. Студентка иняза. Двадцать лет. Сирота. Тянет младшего брата с астмой. Работает в кофейне и переводит по ночам. Я вспомнил её на парковке — загнанную, бледную, дрожащую от ноябрьского ветра. Тогда она просила за брата. Потом я видел её в бассейне — другую, изменившуюся, в новом пальто и с распущенными волосами. И взгляд — гордый, прямой, не заискивающий. Такая не стала бы халтурить. Такая вообще не умеет халтурить. — Узнайте, кто из её окружения мог это сделать, — сказал я. — Однокурсники, подруги, конкуренты. — Уже узнаём. Есть одна зацепка. — Какая? — Девушка по имени Инга Соболева. Однокурсница. Тоже переводчица. Тоже хотела получить заказ у нас. И, по словам администратора иняза, в тот день, когда пропал файл, она была в библиотеке. Я кивнул. — Продолжайте. А я пока съезжу в институт. — Зачем? — Хочу посмотреть на эту Соболеву сам. И заодно… — я помедлил, — поговорить с Алисой. Павел Андреевич удивлённо поднял брови, но ничего не сказал. Он работал со мной десять лет и знал: если я решил разобраться лично, значит, дело серьёзное.Иняз встретил меня запахом мела, кофе из автомата и студенческой суеты. Я прошёл через проходную, показал паспорт и направился к кафедре иностранных языков. Анна Борисовна, декан, уже ждала меня — Павел Андреевич договорился о встрече. — Даниил Олегович, — она поднялась из-за стола и пожала мне руку. — Рада видеть. Хотя повод, честно говоря, не самый приятный. — Я тоже не в восторге, Анна Борисовна. Расскажите мне об Инге Соболевой. — Инга… — декан вздохнула. — Способная девочка. Очень способная. Но с амбициями. Она привыкла быть первой. А тут Алиса — лучшая на курсе, лучшие заказы, лучшие рекомендации. Инга ей завидует. — Завидует достаточно, чтобы украсть файл? — Не знаю. — Анна Борисовна сняла очки и потёрла переносицу. — Но если это она, я буду требовать отчисления. Мы поговорили ещё несколько минут. Потом я вышел в коридор. Мне нужно было найти Алису — предупредить, что мы проверяем версию с Соболевой. Но её нигде не было. Студенты сказали, что её вызывали к ректору. К ректору. Я помнил эту фамилию — Князев. Алиса упоминала его ещё в первую встречу, на парковке. Тогда она не вдавалась в детали, но я заметил, как она сжалась, произнося его имя. С тех пор я навёл справки. Князев Виктор Эдуардович — ректор с мутной репутацией, замешанный в нескольких скандалах, но каждый раз выходивший сухим из воды. Студентки его боялись. Преподаватели — тоже. Я пошёл к ректорскому крылу. Что-то внутри меня — интуиция, старая армейская привычка чувствовать опасность — заставляло ускорить шаг. Дверь в приёмную ректора была приоткрыта. Секретарши на месте не оказалось. Я услышал голоса из кабинета — один низкий, вкрадчивый, другой — звонкий, напряжённый. Голос Алисы. — Виктор Эдуардович, я не понимаю, о чём вы. — Всё вы понимаете, Алиса. Ваш диплом. Ваше будущее. Я могу сделать так, что вы защититесь с блеском. А могу… — пауза, — сделать так, что вы вообще не защититесь. — Это угроза? — Это предложение. Быть лояльной. Вы же умная девочка. Я услышал, как она резко выдохнула. Потом звук шагов — она отступала к двери. — Я не продаюсь, — сказала она. — Ни за диплом, ни за что. — Пожалеете. — Уже пожалела, что пришла.Дверь распахнулась. Алиса вылетела в приёмную и чуть не врезалась в меня. Её лицо было белым, глаза горели. Она замерла на секунду, узнав меня, и в её взгляде мелькнуло что-то — удивление, стыд, злость. Не на меня — на него. — Что вы здесь делаете? — спросила она. — Потом. Я мягко отодвинул её в сторону и вошёл в кабинет. Князев сидел за столом. Холёный, дорогой костюм, часы за несколько миллионов, самодовольная улыбка. Он посмотрел на меня с лёгким удивлением. — Даниил Олегович? Какими судьбами? — Судьбами, — сказал я, подходя ближе. — Вы сейчас угрожали студентке Смирновой. Улыбка сползла с его лица. — Простите? — Я стоял за дверью. Я всё слышал. — Вы не имеете права… — Имею. — Я обошёл стол и встал напротив него. — Вы — ректор. Вы должны помогать студентам, а не шантажировать их. А вы — мерзкий, грязный хищник, который пользуется своим положением. — Да как вы смеете! — Он вскочил. — Смею. И я ударил. Кулак встретился с его челюстью. Князев отлетел назад, опрокинул стул, схватился за лицо. На его губе выступила кровь. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах плескался ужас пополам с яростью. — Вы… вы ответите за это! — прохрипел он. — Обязательно. — Я достал платок, вытер руку. — А вы ответите за домогательства. У меня есть связи в Минобре. И в прокуратуре. К концу недели вы здесь больше не работаете. — Вы не посмеете! — Уже. Я развернулся и вышел из кабинета. Алиса стояла в коридоре, прижавшись спиной к стене. Она смотрела на меня огромными глазами. — Зачем вы это сделали? — Потому что он это заслужил. — У вас будут проблемы. — У меня? — я усмехнулся. — Нет. У него — да. Она молчала. Потом вдруг сказала: — Спасибо. — Не за что. — Я посмотрел на неё. Она всё ещё была бледной. — Вы как? — Нормально. — Она сглотнула. — Почти. — Идёмте. Здесь душно. Я взял её под локоть и повёл к выходу. Мы прошли через холл, мимо удивлённых студентов, мимо охранника, который проводил нас долгим взглядом. На улице шёл дождь. Ноябрьский, мелкий, противный. — Садитесь в машину, — сказал я. — Куда мы? — В ресторан. Вам нужно поесть. Вы бледная. — Я не… — Алиса. — Я посмотрел ей в глаза. — Просто садитесь. Она колебалась секунду. Потом кивнула и села в машину.Ресторан был тихим, с приглушённым светом и живой музыкой где-то в углу — пианист играл что-то из Шопена. Я заказал ужин и чай. Алиса сидела напротив, крутила в руках салфетку и молчала. Я дал ей время. Наконец она заговорила. — Про перевод, — сказала она. — Это не я. — Я знаю. — Откуда? — Видел ваши работы. Вы так не переводите. Она подняла на меня глаза. В них было что-то — благодарность? Удивление? — Кто-то залез в мой ноутбук, — сказала она. — В библиотеке. Я отошла в столовую на десять минут. Когда вернулась, всё было как обычно. Но файл уже подменили. — Знаю. Мы проверяем одну из ваших однокурсниц. Ингу Соболеву. Алиса вздохнула. — Она меня ненавидит. — За что? — За то, что я лучшая. За то, что получаю заказы. За то, что у меня нет богатых родителей, но я всё равно впереди неё. — Это не повод красть файлы. — Для неё — повод. Принесли ужин. Алиса ела мало, больше пила чай. Я смотрел на неё и думал о том, как странно иногда поворачивается судьба. Я помог ей когда-то — случайно, между делом, даже не запомнив лица. А теперь она работает на меня. Теперь я сижу с ней в ресторане и чувствую, как внутри что-то медленно, неохотно оттаивает. — Знаете, — сказал я, отставляя чашку, — я ведь не знал, что вы переводчица. Когда Павел Андреевич сказал, что наш лучший переводчик — какая-то студентка Смирнова, я даже не связал это с вами. А потом увидел вас в бассейне. — Я тоже не знала, что вы — тот самый Северский, — сказала она. — Вернее, знала, но не связывала. Вы помогли и исчезли. Я получила помощь и забыла. Всё. — А судьба, похоже, решила иначе. Она посмотрела на меня. — Похоже. Повисла пауза. Пианист заиграл что-то новое — незнакомую, но красивую мелодию. Я откинулся на спинку стула. — Можно вопрос? — спросила вдруг Алиса. — Да.— Почему вы так… остро отреагировали? На Князева? Я помолчал. — Потому что я знаю, что такое давление. Моя мать… — я осёкся. Не привык говорить о ней. Вообще не привык. — Ваша мать? — тихо подтолкнула она. — Она была тираном. — Я усмехнулся невесело. — Красивая женщина, умная, властная. После смерти отца она взяла всё в свои руки. Мой бизнес, мою жизнь, мои решения. Она считала, что я должен быть идеальным. Что я должен жениться на правильной женщине. Что я должен управлять компанией так, как она скажет. А когда я делал что-то не так, она… — я запнулся. — В общем, она умела делать больно. Не физически. Словами. Словами — гораздо больнее. — Где она сейчас? — Уехала. В Европу. Мы не общаемся. Алиса смотрела на меня, и в её глазах было что-то новое. Понимание? Сочувствие? — Поэтому вы помогли мне? — спросила она. — Наверное. Я знаю, каково это — когда тебя загоняют в угол. И я не мог пройти мимо. Она опустила глаза. — Мои родители умерли, — сказала она. — Папа — сердце, мама — авария. Я осталась одна с Тимошей. И знаете, что я поняла? Что нельзя ни от кого зависеть. Нельзя просить. Нельзя быть слабой. Потому что если ты слабая — тебя сломают. — Это не слабость — просить о помощи, — сказал я. — Для меня — слабость. — Тогда мы похожи. — Я усмехнулся. — Я тоже не умею просить. — Но вы помогаете. — Помогать — другое. Помогать я умею. Она улыбнулась. Впервые за вечер — по-настоящему. И от этой улыбки в груди что-то дрогнуло. Что-то, чему я не мог дать названия. Мы сидели в полупустом ресторане, пили чай, слушали Шопена. За окнами шумел ноябрьский дождь. Где-то далеко, в институте, ректор Князев, наверное, уже паковал вещи. Инга Соболева ещё не знала, что завтра её вызовут на ковёр. А мы просто сидели и говорили — о родителях, о страхах, о том, как трудно иногда быть сильным. Когда мы вышли на улицу, дождь уже кончился. Небо прояснилось, и сквозь тучи робко пробивались звёзды. — Спасибо, — сказала Алиса. — За всё. — Не за что. — Я посмотрел на неё. В свете фонарей её глаза казались почти прозрачными. — Вас подвезти? — Я на метро. — Давайте подвезу. Поздно уже. Она колебалась. — Хорошо. Мы сели в машину. Я вёл медленно, наслаждаясь тишиной и её присутствием рядом. Она смотрела в окно и молчала. Я тоже молчал.Когда мы подъехали к её дому — старой панельной девятиэтажке в Текстильщиках, — она повернулась ко мне. — Знаете, Даниил Олегович… — начала она. — Можно просто Даниил. — Даниил. — Она попробовала имя на вкус. — Я не привыкла, чтобы мне помогали. Но сегодня… сегодня вы сделали для меня больше, чем кто-либо за последние восемь лет. — Я просто оказался рядом. — Нет. — Она покачала головой. — Вы могли пройти мимо. Но не прошли. Это важно. Я не нашёлся, что ответить. Она открыла дверцу, но прежде чем выйти, обернулась. — До свидания. — До свидания, Алиса. Она вышла и скрылась в подъезде. Я сидел в машине ещё несколько минут, глядя на окна восьмого этажа. В одном из них зажёгся свет. Я представил, как она заходит в квартиру, как её встречает брат — худенький мальчишка с серыми глазами, — как она снимает пальто и говорит: «Всё хорошо, Тимоша. Всё наладится». И, кажется, впервые за долгое время я сам в это поверил. Вот глава 5. От лица Северского. Мысли об Алисе, попытки найти повод для встречи, решение вопроса с красным дипломом, увольнение Князева, новый ректор — бывший военный. Грусть от того, что не увидел её в институте.

Глава 5.

Даниил.

Она не выходила у меня из головы. Это было странно. Неправильно. И, честно говоря, жутко раздражало. Я привык контролировать всё: бизнес, переговоры, стройки, людей. Я мог уволить начальника участка одним звонком, подписать контракт на полмиллиарда, не моргнув глазом, и провести жёсткие переговоры с китайскими партнёрами так, что они сами предлагали скидку. Но я не мог выкинуть из головы сероглазую студентку, которая однажды поймала меня у машины, а потом случайно оказалась моим лучшим переводчиком. Я сидел в кабинете, смотрел на панораму Москва-Сити и думал о ней. О том, как она улыбнулась в ресторане — впервые по-настоящему, не сдержанно-вежливо, а открыто, тепло. О том, как она сказала: «Я не привыкла, чтобы мне помогали». О том, как она ела гречку с котлетой в институтской столовой — я видел её там мельком, когда приезжал к декану, но она меня не заметила. Я не хотел быть мальчишкой, который бегает за девчонкой. Мне тридцать шесть. У меня компания, сотрудники, проекты по всей стране. Я не имею права вести себя как влюблённый студент. Но я ничего не мог с собой поделать. — Павел Андреевич, — сказал я, нажимая кнопку селектора. — Да, Даниил Олегович? — Зайдите. Он вошёл через минуту — подтянутый, в неизменном костюме, с планшетом в руке. Павел Андреевич работал со мной десять лет и знал меня лучше, чем кто-либо. Иногда мне казалось, что он читает мои мысли. — Как дела с проверкой в инязе? — спросил я. — Соболева созналась. Сначала запиралась, но когда ей показали логи с камер видеонаблюдения в библиотеке — сломалась. Говорит, просто хотела доказать, что она лучше Смирновой. — И доказала? — Доказала, что она дура, — сухо сказал Павел Андреевич. — Анна Борисовна требует отчисления. Я поддержал. — Правильно. Что с Князевым? — Уволен вчера. Минобр прислал предписание. Он пытался давить через связи, но вы же знаете — после вашего звонка прокурору связи перестали работать. Я кивнул. Князев был мерзким типом, и я не жалел о том, что врезал ему. Жалел только, что не сделал этого раньше. — Кто вместо него? — Назначили нового ректора. Бывший военный, полковник в отставке. Сергей Николаевич Родин. Жёсткий, но справедливый. Говорят, взялся за дело всерьёз — уже проверяет грантовую программу, которую вёл Князев. — Это хорошо. — Я помолчал. — Что с дипломом Алисы? Павел Андреевич позволил себе лёгкую улыбку. — Я договорился с Анной Борисовной. У Смирновой и так были отличные оценки, а теперь, после всей этой истории, ей готовы дать красный диплом без лишних проволочек. Она заслужила. — Заслужила, — согласился я. — Поеду в институт. Хочу убедиться лично. Павел Андреевич кивнул и вышел. Я посмотрел в окно. Над Москвой висело низкое ноябрьское небо, но сквозь тучи пробивался слабый солнечный свет. Я думал об Алисе. О том, как она обрадуется красному диплому. О том, как, наверное, улыбнётся — своей сдержанной, чуть ироничной улыбкой. О том, как скажет: «Спасибо, но я бы и сама справилась».Я знал, что справилась бы. Она вообще всё делала сама. Но иногда — редко, очень редко — даже таким, как она, нужна помощь. В институт я приехал после обеда. Коридоры были пусты — пары закончились, студенты разбрелись кто куда. Я прошёл через холл, мимо фонтана, который уже не работал (зима близко), мимо библиотеки, где когда-то украли её файл. В кабинете Анны Борисовны горел свет. — Даниил Олегович! — Она поднялась мне навстречу. — Рада видеть. — Взаимно, Анна Борисовна. Как дела с новым ректором? — Отлично. Сергей Николаевич — человек дела. Уже навёл порядок с грантами. И знаете… — она замялась, — он хотел бы с вами познакомиться. Сказал, что наслышан о вашей помощи институту. — Я зайду к нему. Ректорский кабинет изменился до неузнаваемости. Исчезли дорогие шторы, кожаные кресла и безвкусные картины, которыми любил окружать себя Князев. Теперь здесь было строго, по-военному: минимум мебели, на стене — портрет Жукова, на столе — флаг России. Сергей Николаевич Родин, сухощавый мужчина лет пятидесяти с коротким ёжиком седых волос, поднялся мне навстречу и крепко пожал руку. — Северский? Наслышан. — Взаимно, Сергей Николаевич. — Присаживайтесь. — Он указал на стул. — Чай? Кофе? — Чай, если можно. Он сам налил мне чай из электрического чайника — без церемоний, по-простому. Я сразу проникся к нему уважением. — Спасибо за Князева, — сказал он прямо. — Я этого гада два года пытался вывести на чистую воду, когда ещё в Минобре работал. Но связи у него были — будь здоров. А вы взяли и снесли его одним ударом. — Не только ударом, — усмехнулся я. — Удар — это так, для души. Основное сделали звонки. — Звонки — это тоже искусство. — Он отпил чай. — Вы по делу или так, с визитом вежливости? — По делу. Студентка Смирнова. Алиса. Хочу убедиться, что с её дипломом всё будет в порядке. — Будет, — твёрдо сказал Родин. — Красный диплом, все рекомендации, какие нужны. Я её работы посмотрел — честно скажу, впечатлён. Такие студенты — редкость. — Знаю. — Я помолчал. — Она не просто студентка. Она… — я осёкся, не зная, как закончить фразу. Родин посмотрел на меня внимательно, но ничего не сказал. Только чуть заметно улыбнулся в усы. Бывшие военные умеют читать людей. Я вышел из его кабинета и медленно пошёл по коридору. Анна Борисовна сказала, что пар уже нет и студенты разошлись. Я надеялся увидеть Алису — случайно, мельком, — но её нигде не было. Я заглянул в библиотеку — пусто. Прошёл мимо столовой — только уборщица моет полы. Остановился у доски объявлений, где висело расписание групп. Нашёл её фамилию. Четвёртый курс, группа 402. Сегодня занятий уже нет.Я вышел на улицу. Сел в машину. Долго смотрел на серое небо и думал. Я не знал, что придумать, чтобы она была на виду. Дать ей кабинет в компании? Но у неё учёба. У неё брат. У неё нет времени сидеть в офисе с девяти до шести, даже если бы она согласилась — а она бы не согласилась, она слишком гордая и независимая. Искать повод для встречи? Какой? «Здравствуйте, Алиса, я тут мимо проезжал»? Глупо. Я не мальчишка. Но она не выходила у меня из головы. Я вспоминал её голос. Её руки, сжимающие чашку с чаем. Её глаза — серые, глубокие, с искорками, когда она злилась, и с теплом, когда она говорила о брате. Я вспоминал, как она сказала: «Я не привыкла, чтобы мне помогали». И как я ответил: «Я тоже не умею просить». Мы были похожи. Оба — упёртые, привыкшие всё тащить на себе. Оба — с прошлым, которое не отпускает. Оба — одинокие, хотя ни за что не признались бы в этом вслух. Я завёл двигатель и поехал в офис. День прошёл впустую — я подписывал бумаги, отвечал на звонки, проводил совещание, но мыслями был далеко. Павел Андреевич пару раз ловил мой отсутствующий взгляд, но молчал. Вечером я сидел в пустом кабинете. За окнами горели огни Москва-Сити. Я думал о том, что завтра — новый день. Что можно позвонить Анне Борисовне и попросить передать Алисе поздравления с дипломом. Что можно найти новый проект, где понадобится переводчик. Что можно придумать что-то ещё. Но всё это было не то. Всё это были отговорки. На самом деле я просто хотел её увидеть.

Глава 6.

Перемены в институте удивляли даже меня, а меня, честно говоря, удивить было сложно. Я привыкла к тому, что мир — это место, где нужно бороться за каждый сантиметр. Где гранты раздают не за знания, а за «лояльность». Где ректор смотрит на тебя как на добычу, а ты делаешь вид, что не замечаешь. Где лучшие заказы уходят к тем, у кого богатые родители и связи, а не к тем, кто ночами сидит над словарями и спит по четыре часа. Я привыкла и приняла это как данность. Даже смирилась, наверное. Но за последние две недели всё изменилось настолько, что я иногда щипала себя за руку, чтобы убедиться, что не сплю. Князев исчез. Просто взял и исчез — как будто его никогда не было. В один день его кабинет опустел, табличка с двери пропала, а кресло, в котором он любил сидеть, развалившись и улыбаясь своей мерзкой улыбкой, вынесли в коридор и куда-то увезли. Вместо него на этаже появился сухощавый мужчина лет пятидесяти с коротким ёжиком седых волос и выправкой, которая кричала «военный» громче любых слов. Сергей Николаевич Родин. Бывший полковник. Новый ректор. Он вызвал меня к себе в первый же день после назначения. Я шла по коридору и чувствовала, как внутри всё сжимается от привычного страха. Кабинет ректора — это место, где меня никогда не ждало ничего хорошего. Но когда я вошла, то не поверила своим глазам. Исчезли дорогие шторы, кожаные кресла и безвкусные картины, которыми любил окружать себя Князев. Теперь здесь было строго, по-военному: на стене — портрет маршала Жукова, на столе — флаг России, на подоконнике — герань в простом глиняном горшке. Пахло чаем и старыми книгами. Сергей Николаевич поднялся мне навстречу и крепко пожал руку — не так, как Князев, который всегда задерживал мою ладонь в своей чуть дольше, чем нужно. — Смирнова? — спросил он. — Да. — Садитесь. Чаю? — Нет, спасибо. — А я выпью. — Он налил себе чай из электрического чайника, без церемоний. — Я посмотрел ваши работы, Алиса Викторовна. Честно скажу — впечатлён. Вы лучшая на курсе, и я хочу, чтобы вы знали: здесь больше никто не будет решать вопросы через постель и кошелёк. Вопросы будут решаться через знания. Вас это устраивает? Я смотрела на него и не верила своим ушам. Он говорил то, о чём я мечтала все три года учёбы. — Более чем, — ответила я, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Кажется, это была надежда. Давно забытое чувство. Инга Соболева была отчислена. Тихо, без скандала — просто однажды перестала появляться на парах, а потом Анна Борисовна на собрании курса сухо сообщила: «Соболева больше не учится в нашем институте. Причины обсуждать не будем». Никто не спрашивал подробностей. Все и так знали: она украла файл, подставила меня, и правда вскрылась. Лера потом рассказала, что Инга пыталась перевестись в другой вуз, но там уже знали эту историю и не взяли. Карма, одним словом. Мой диплом теперь шёл на красный. Анна Борисовна лично контролировала процесс, новый ректор подписал все нужные бумаги, и я вдруг оказалась в положении, которое было для меня совершенно непривычным: всё шло хорошо. Не просто хорошо — идеально. Я постоянно ждала подвоха. Привычка, выработанная годами: если всё слишком гладко, значит, где-то рядом затаилась беда. Но беды не было. Дни шли за днями, и ничего плохого не происходило. Дома тоже всё наладилось. Тимоша плавал три раза в неделю, его астма отступила настолько, что врач на последнем осмотре сказал: «Если так пойдёт дальше, через год снизим дозу лекарств. Может быть, даже уберём ингалятор совсем». Я чуть не расплакалась прямо в кабинете. Тимоша сидел на кушетке, болтал ногами и улыбался. Он не понимал до конца, что это значит. А я понимала. Мы шли к этому восемь лет.С кофейни на Патриарших я уволилась. Это было странное, bittersweet чувство — прийти к хозяину, положить на стол заявление и сказать: «Спасибо за всё, но я ухожу». Он пожал мне руку, пожелал удачи и даже добавил: «Если что — возвращайся. Ты лучший бариста, который у меня был». Я кивнула, но знала, что не вернусь. Та часть моей жизни закончилась. Переводов хватало с лихвой. «Северский-Групп» присылала заказы регулярно — английский, немецкий, китайский. Павел Андреевич был доволен, партнёры хвалили качество, а я наконец-то могла не считать копейки в уме, когда стояла в магазине. Мы с Тимошей купили новый диван — старый совсем прохудился, пружины торчали и царапали спину. Купили новый стол на кухню, а то старый шатался. Тётя Света, увидев обновки, всплеснула руками и сказала: «Наконец-то! А то я уж думала, вы на том диване до пенсии просидите». Я смеялась. Мы все смеялись. Впервые за долгое время в нашей квартире звучал смех. И вот тут-то, когда всё вроде бы наладилось, у меня появилось то, чего не было уже много лет. То, о чём я даже мечтать забыла. Свободное время. Я не знала, что с ним делать. Раньше каждая минута была расписана: учёба, работа, Тимоша, домашние дела, снова учёба, снова работа. Я жила в ритме бесконечного бега, и этот ритм был моим наркотиком. Он не давал думать. Не давал чувствовать. Не давал вспоминать. А теперь — теперь ритм замедлился. Я сидела вечером на кухне, смотрела в окно и понимала, что мне некуда бежать. Некуда спешить. Некому доказывать, что я лучшая. И в этой тишине, в этой непривычной, пугающей пустоте, в мои мысли начал пробираться он. Даниил Северский. Я вспоминала его лицо. Шрам на подбородке — тонкий, белёсый. Светло-карие глаза с морщинками в уголках. Его голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, как будто он только что вышел с совещания, где много говорил. То, как он сказал: «Я не мог пройти мимо». То, как он ударил Князева — резко, без колебаний, одним точным движением. То, как он слушал меня в ресторане, не перебивая, не осуждая. То, как он сказал: «Тогда мы похожи. Я тоже не умею просить». Я ловила себя на этих мыслях и тут же их отгоняла. «Он помог — и забыл», — говорила я себе, стоя перед зеркалом и расчёсывая волосы. «Ты получила помощь — и забудь. Он взрослый, богатый, занятой человек. У него компания, проекты, партнёры, международные контракты. Он наверняка уже не помнит, как меня зовут. А если и помнит — что с того? Мы из разных миров. У него башня в Москва-Сити, у меня — панельная девятиэтажка в Текстильщиках. У него миллиардные сделки, у меня — словари и брат с астмой. У него наверняка есть женщины — красивые, успешные, из его круга. А я кто? Студентка. Сирота. Переводчица на удалёнке». Это было глупо. Глупо, глупо, глупо. Я запретила себе думать о нём. Запретила строго, как запрещала себе всё, что мешало выживать. Но мысли возвращались.Иногда я сидела над очередным переводом и вдруг ловила себя на том, что смотрю в окно и думаю: интересно, он сейчас в своём кабинете? На пятьдесят втором этаже? Смотрит на ту же Москву, что и я? Или он где-то на объекте, в оранжевой каске, проверяет стройку? Я трясла головой и возвращалась к иероглифам. Но через полчаса мысли снова уползали к нему. В субботу я проснулась с твёрдым намерением сделать то, чего не делала уже много лет. Побаловать себя. — Тимоша, — сказала я за завтраком, намазывая масло на хлеб, — ты не против провести день с тётей Светой? — А ты куда? — По магазинам. Мне нужно… — я замялась, подбирая слово, — платье. Тимоша отложил бутерброд и посмотрел на меня с таким интересом, будто я сказала, что лечу на Луну. — Платье? Ты — платье? — А что такого? — Ты же говорила, что платья — это непрактично. Что в них неудобно. Что они для тех, кто не работает. — Я передумала. — Из-за того человека? Я чуть не поперхнулась чаем. — С чего ты взял? — Ну, — он пожал плечами, — после бассейна ты стала другая. Улыбаешься чаще. Волосы распускаешь. А теперь ещё и платье. Я не дурак, Алиса. Я смотрела на него и не знала, что сказать. Тимоша иногда выдавал такие вещи, от которых у меня пропадал дар речи. — Я просто хочу перемен, — сказала я наконец. — Не всё в жизни связано с мужчинами. — Ага, — сказал он и вернулся к бутерброду. Но улыбался — загадочно, по-взрослому, как тогда, после бассейна. Торговый центр встретил меня запахом духов, новой одежды и фудкорта. Я бродила по магазинам, сама не зная, что ищу. Перебирала вешалки, щупала ткани — шерсть, шёлк, кашемир, — смотрела на ценники. Деньги были, но привычка экономить сидела глубоко, как старая заноза. Я дважды обошла магазин, примеряя то одно, то другое, и всё было не то. Слишком яркое, слишком открытое, слишком не моё. А потом я увидела его. Платье.Тёмно-синее, чуть выше колена, с длинными рукавами и вырезом лодочкой. Без блёсток, без стразов, без кричащих деталей. Простое, элегантное, спокойное. Я сняла его с вешалки и зашла в примерочную. В зеркале отражалась незнакомая девушка. Платье сидело идеально — по фигуре, но не в обтяжку. Тёмно-синий цвет оттенял глаза, делал их глубже, ярче, почти синими. Ткань мягко облегала плечи и талию. Я повернулась, посмотрела на себя со спины, сбоку. Девушка в зеркале была красивой. Не той красотой, которую навязывают глянцевые журналы — с ботоксом, фотошопом и идеальными пропорциями, — а другой. Спокойной, уверенной, взрослой. Она не сутулилась. Она не прятала глаза. Она смотрела прямо и чуть улыбалась. Я купила платье. А потом — туфли. Лодочки на небольшом каблуке, удобные, но элегантные, из мягкой чёрной кожи. Я не носила каблуки сто лет — в кофейне они были не нужны, а в институте я бегала в кроссовках или балетках. Но теперь — теперь захотелось. Захотелось почувствовать, как меняется походка, как выпрямляется спина. Потом я увидела вывеску салона красоты. Просто проходила мимо. Просто в витрине отражалась девушка, которая слишком долго носила тугой хвост и чёрные водолазки. Я остановилась. Постояла. И вошла. В салоне пахло шампунем, лавандой и чем-то ещё — может, лаком для волос, а может, просто чистотой. Администратор улыбнулась мне, предложила чай или кофе. Я отказалась. — Что будем делать? — спросила мастер, усаживая меня в кресло. Её звали Катя, у неё были ярко-рыжие волосы и спокойные, уверенные руки. — Не знаю, — честно сказала я. — Что-нибудь… новое. Я никогда ничего не делала с волосами. Только хвост. — Понимаю. — Она улыбнулась. — Доверьтесь мне. Я доверилась. Катя мыла мне голову, и тёплая вода стекала по вискам, унося с собой усталость, тревоги и бесконечный внутренний монолог. Она наносила маску — что-то с аргановым маслом, — и волосы становились мягкими, послушными. Она сушила их феном, и горячий воздух пах цветами. Она подстригала кончики, и я смотрела, как тёмные пряди падают на пол, и чувствовала, как вместе с ними уходит что-то старое. Что-то, что я тащила на себе слишком долго. Когда она закончила, я не узнала себя. Волосы стали чуть короче — до плеч, — но легче, пышнее, живее. Они блестели. Они обрамляли лицо мягкими волнами, смягчая его, делая моложе, нежнее. Я смотрела в зеркало и видела не ту загнанную девочку, которая дрожала на парковке перед офисом «Северский-Групп» и читала Гёте, чтобы унять дрожь. И не ту уставшую студентку, которая спала по четыре часа, пила растворимый кофе литрами и забывала поесть. И не ту холодную, упёртую Смирнову, которую боялись однокурсники и уважали преподаватели. Я видела кого-то нового. Кого-то, кого я ещё не знала. — Ну как? — спросила Катя. — Хорошо, — сказала я. — Очень хорошо. Спасибо.Я вышла из салона в ноябрьский вечер. На улице пахло дождём и прелой листвой. Зажигались фонари. Я шла к метро, и ветер трепал мои новые, лёгкие волосы. Я чувствовала себя странно — легко, свободно, почти счастливо. Вечером, когда Тимоша вернулся от тёти Светы, он замер в дверях. — Ничего себе, — сказал он. — Что? — я обернулась от плиты. — Плохо? — Хорошо. Очень. Ты… — он подбирал слово, — другая. — Какая? — Не знаю. Красивая. Как мама на старых фотографиях. Только волосы короче. Я обняла его и почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Он стоял, прижавшись ко мне, и я гладила его по голове. — Спасибо, Тимош. — Пожалуйста. — Он помолчал. — Это всё-таки из-за того человека? Из бассейна? — Нет. — Врёшь. — Тимофей! — Алиса. — Он поднял на меня глаза. — Я же вижу. Ты улыбаешься, когда говоришь о нём. Ну, не говоришь, но думаешь. Я же твой брат, я всё замечаю. Я вздохнула. — Это сложно, Тимош. Он взрослый. У него своя жизнь. Мы из разных миров. — Миры можно сблизить, — сказал он. — Папа говорил, что архитекторы сближают миры. — Папа был архитектором. А я — переводчица. — Переводчики тоже сближают. Они переводят людей с одного языка на другой. Это почти то же самое. Я не нашлась, что ответить. Ночью я лежала в постели и смотрела в потолок. За окном шумел ноябрьский ветер. Тимоша дышал ровно, спокойно, без хрипов. Новое платье висело в шкафу — я повесила его на самое видное место. Туфли стояли в коробке на полу. В паспорте лежал чек из салона. Я думала о Данииле. О том, что он, наверное, и не вспоминает обо мне. О том, что он помог — и забыл. О том, что между нами пропасть — социальная, возрастная, какая угодно. О том, что нужно быть реалисткой. Но мысли не слушались. Они возвращались к нему снова и снова — к его глазам, к его голосу, к тому, как он сказал: «Тогда мы похожи». Я закрыла глаза и позволила себе — всего на минуту — представить, что когда-нибудь он увидит меня в этом платье. И, может быть, посмотрит на меня так же, как тогда, в бассейне. Может быть.

Глава7.

Алиса.

План был дурацкий. Честно говоря, такого дурацкого плана у меня не было ни разу в жизни. А я, между прочим, однажды пыталась поймать незнакомого миллионера на парковке в ноябрьский дождь. Но этот план переплюнул даже тот. Я сидела на кухне субботним утром, пила кофе и пялилась на монитор ноутбука. На экране светилось письмо от Павла Андреевича: «Алиса, это срочный заказ. Очень серьёзный. Перевод контракта с китайскими партнёрами на поставку оборудования. Сумма сделки — сами понимаете. Если будут вопросы — звоните в любое время». Я перевела контракт за два дня. Вычитала трижды. Проверила каждую запятую, каждый термин, каждую цифру. Ошибок быть не могло. Но когда пришло время отправлять файл, меня вдруг охватило странное чувство. Беспокойство. Нет, не так — интуиция. Та самая, которая заставляла меня отдёргивать руку, когда Князев подходил слишком близко. Та самая, которая шептала мне на ухо: «Не доверяй». После истории с Ингой я перестала доверять электронной почте. Да, файл можно отправить. Да, это быстро и удобно. Но что, если сервер зависнет? Что, если письмо попадёт в спам? Что, если кто-то снова получит доступ к моему ноутбуку — хотя теперь я запирала его в сейф, который купила специально для этой цели, — и подменит файл? Глупо? Возможно. Но я предпочитала быть параноиком, чем оправдываться за чужие ошибки. И потом — и это было самое стыдное, — мне хотелось увидеть его. Я не признавалась себе в этом до последнего. Я говорила себе: «Просто отвезу перевод лично. Это надёжнее». Я говорила себе: «Контракт слишком важный, чтобы рисковать». Я говорила себе: «Я заодно передам Павлу Андреевичу документы по прошлому заказу». Всё это было правдой. Но под слоем этой правды, глубоко-глубоко, билась другая причина. Я хотела увидеть Даниила. Хотя бы мельком. Хотя бы случайно. Хотя бы пройти мимо его кабинета и услышать его голос через дверь. Я сидела и спорила сама с собой битый час. Потом встала, подошла к шкафу и открыла его. На вешалке висело то самое тёмно-синее платье. Рядом, в коробке, стояли чёрные лодочки. — Ты спятила, — сказала я вслух. — Полная дура. Он тебя даже не вспомнит. Но рука уже тянулась к платью. Я надела его. Покрутилась перед зеркалом. Волосы — теперь до плеч, мягкие, блестящие после салона — легли как надо. Я чуть подкрасила ресницы, тронула губы блеском. Посмотрела на себя. Из зеркала смотрела девушка, которую я всё ещё не до конца узнавала. Девушка, которая больше не была загнанной сиротой из Текстильщиков. Девушка, у которой был красный диплом на горизонте, работа в крупной компании и — возможно — шанс.— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказала я своему отражению. Отражение не ответило. Москва встретила меня ноябрьским солнцем — редким, бледным, но всё-таки солнцем. Я доехала до Москва-Сити на метро, вышла на станции «Выставочная» и пошла пешком. В сумке лежала папка с переводом — аккуратно распечатанным, подшитым, проверенным трижды. Я сжимала её так, будто от неё зависела моя жизнь. Башня «Федерация» возвышалась надо мной, уходя в серое ноябрьское небо. Я остановилась у входа и замерла. Сердце колотилось. — Ты просто отдашь перевод, — прошептала я себе под нос. — Просто отдашь. На ресепшене. И уйдёшь. Ты не ищешь встречи. Ты просто выполняешь работу. Я повторила это ещё три раза. Потом сделала глубокий вдох и вошла. В холле было просторно и светло. Охрана, турникеты, мраморный пол, в котором отражались огни. Я подошла к стойке ресепшена. — Здравствуйте, — сказала я. — Я переводчик. У меня документы для компании «Северский-Групп». Для Павла Андреевича. Девушка за стойкой — новая, не та, что в прошлый раз, — вежливо улыбнулась. — Оставьте, я передам. — Мне бы хотелось лично… — Павел Андреевич сейчас на совещании. Я могу передать ему в приёмную. Я помялась. Потом вспомнила: я же говорила себе, что не ищу встречи. Я просто выполняю работу. — Хорошо, — сказала я, кладя папку на стойку. — Передайте, пожалуйста. Это срочно. — Обязательно. Я отошла от стойки и направилась к выходу. Сердце колотилось где-то в горле. Я сделала это. Просто отдала документы. Просто ухожу. Никаких глупостей. И тут я увидела его. Он спускался по лестнице — не по эскалатору, а по широкой мраморной лестнице, что вела со второго этажа в холл. Высокий, в тёмно-сером костюме и светлой рубашке без галстука. Его лицо было спокойным, даже расслабленным. Он говорил что-то, слегка наклонив голову к своей спутнице. Женщина рядом с ним была очень красивой. Высокая блондинка с идеальной укладкой, в облегающем чёрном платье и на каблуках, которые делали её почти одного роста с Даниилом. Она смеялась — мелодично, легко. Его рука лежала на её талии — не настойчиво, не собственнически, а просто, привычно, как будто это было в порядке вещей. Я замерла. Мир вокруг сузился до одной точки. До этой лестницы, до этих двоих, спускающихся по ступеням. До его руки на её талии. До её смеха. До того, как он наклонился к ней и что-то тихо сказал, отчего она снова рассмеялась. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Что-то маленькое, тёплое, глупое — то, что я пестовала последние недели, сама того не замечая. Оно сжалось, сморщилось и погасло. «Дура, — сказала я себе. — Какая же ты дура». Я отвернулась и быстро пошла к выходу. Каблуки цокали по мрамору. Платье, которое я выбирала так тщательно, вдруг показалось мне нелепым. Салон, туфли, блеск на губах — всё это было смешно. Игра в куклы. Девчонка из Текстильщиков нарядилась и решила, что может понравиться мужчине, у которого такие спутницы. У которого бизнес, деньги, своя жизнь. У которого нет и не будет места для меня.Я толкнула стеклянную дверь и вышла на улицу. Ноябрьский ветер ударил в лицо. Я вдохнула его полной грудью. Холод отрезвлял. Я не обернулась. Не посмотрела, заметил ли он меня. Какая разница? Если и заметил — что с того? Он продолжил разговор. Он не окликнул меня. Он не остановился. Я шла к метро, и мои новые туфли скользили по мокрому асфальту. В сумке уже не было папки — только телефон, кошелёк и томик стихов на немецком, который я теперь редко доставала. В голове билась одна мысль: «Нечего было и думать. Нечего было и надеяться». Я спустилась в метро. Села в вагон. За окнами мелькали туннели, огни, чужие отражения. Я смотрела на себя в тёмном стекле — тёмно-синее платье, распущенные волосы, блеск на губах — и думала о том, какой наивной я была. Он помог мне. Просто помог. Как помог бы любому. Как помогают бездомным, сиротам, больным детям. А я, глупая, напридумывала себе невесть что. Поезд вёз меня домой, в Текстильщики. В мою панельную девятиэтажку. К моему брату, который ждал меня с разогретым ужином. К моей реальной жизни, а не к сказке про миллионера и студентку. Я вышла на своей станции и медленно пошла к дому. Вечер уже опустился на Москву. Зажглись фонари. Во дворе пахло дымом — кто-то жёг листья, хотя это было запрещено. Я поднялась на восьмой этаж, открыла дверь. Тимоша сидел на кухне и делал уроки. Он поднял голову и посмотрел на меня — внимательно, как всегда. — Ты в платье, — сказал он. — Да. — Красивое. Ты куда-то ходила? — Отвозила перевод. — В офис? — Да. Он помолчал. Потом спросил: — Ты его видела? — Кого? — Сам знаешь кого. Я сняла туфли, поставила их в коридоре. Прошла на кухню, села напротив Тимоши. — Видела, — сказала я. — И что? — Ничего. Он был занят. Тимоша посмотрел на меня долгим взглядом. Потом встал, подошёл и обнял. Молча. Я прижалась щекой к его макушке и закрыла глаза. — Не расстраивайся, — сказал он. — Если он дурак, то это его проблемы. — Он не дурак, Тимош. Просто я напридумывала себе то, чего нет. — А ты спроси у него. — Что спросить? — Ну, не знаю. Что-нибудь. Ты же переводчица. Переведи ему свои мысли. Я невесело усмехнулась. — Это не так работает. — Жаль, — сказал он. — Тогда просто подожди. Может, он сам догадается. — Может. Он отпустил меня и вернулся к урокам. Я сидела на кухне, смотрела в окно и думала о том, что Тимоша, как всегда, прав. Я ничего не спросила. Ничего не узнала. Я просто увидела красивую женщину рядом с ним — и сдалась. Сбежала. Как будто битва уже проиграна. Но битва даже не начиналась. Я встала, подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на себя. Платье всё ещё сидело идеально. Волосы всё ещё блестели. Глаза всё ещё были мамиными. — Ладно, — сказала я своему отражению. — Посмотрим. Отражение не ответило. Но в его глазах мне почудилась искорка. Я переоделась, смыла блеск с губ и села за ноутбук. В почте лежало письмо от Павла Андреевича: «Алиса, получили перевод. Всё отлично. Вы, как всегда, на высоте. Будет ещё заказ на следующей неделе».Я улыбнулась. Работа оставалась работой. А всё остальное — посмотрим. За окном шумел ноябрьский ветер. Тимоша дописал упражнение и пошёл чистить зубы. Я закрыла ноутбук и легла спать. И, засыпая, всё ещё видела его лицо. Его руку на её талии. Её смех. Но теперь к этим картинкам добавилась ещё одна: я сама — в тёмно-синем платье, с гордо поднятой головой. Идущая к метро. Не сломленная. План был дурацкий. Но, может быть, не всё ещё потеряно.

Глава 8.

Даниил.

Я видел её. Видел, как она стояла в холле — в тёмно-синем платье, с распущенными волосами, с папкой в руках. Видел, как она положила документы на стойку ресепшена — аккуратно, бережно, будто это был не перевод, а хрустальная ваза. Видел, как она на секунду замерла, оглядывая холл, — искала кого-то? Меня? — а потом развернулась и пошла к выходу. Быстро. Не оборачиваясь. И я ничего не сделал. Это было в ноябре. С тех пор прошло полгода. Полгода — это много или мало? Для бизнеса — мгновение: два квартала, три крупные сделки, один новый объект в Казани и бесконечная череда совещаний. Для человека, который ждёт, — вечность. Я не знал, что значит ждать. Я привык, что всё в моей жизни происходит быстро: решения принимаются за минуты, контракты подписываются за часы, стройки вырастают за месяцы. Но с Алисой всё было иначе. Я ждал, и это ожидание было мучительным. Зима прошла. Долгая, снежная, холодная. Я смотрел на Москву из окна своего кабинета на пятьдесят втором этаже и думал о ней. Видел заснеженные крыши, серое небо, огни машин на Кутузовском — и думал: как она там? Не замёрзла? Не заболел ли брат? Хватает ли ей денег на лекарства? Хватает ли ей переводов? Переводы она делала всё так же безупречно. Павел Андреевич докладывал: «Смирнова прислала документацию по Мюнхену. Ни одной ошибки. Китайские партнёры в восторге. Просили передать, что если она когда-нибудь захочет работать в Пекине — они готовы её нанять». Я слушал и кивал, а внутри разливалось странное чувство — смесь гордости и тревоги. Гордости — потому что она действительно была лучшей. Тревоги — потому что Пекин? Нет. Никакого Пекина. Пусть работает здесь. Новый год она встретила, судя по всему, дома. Я представлял, как она сидит на кухне с братом и тётей Светой, режет оливье и смотрит «Иронию судьбы». Глупо, наверное, — взрослый мужик, владелец компании, а сидит и думает, с кем какая-то студентка режет салат. Но я ничего не мог с собой поделать. В январе я чуть не позвонил ей. Набрал номер, стёр, снова набрал. Потом отложил телефон и выругался. Что я скажу? «С Новым годом, Алиса»? Она спросит: «Зачем вы звоните?» И что я отвечу? «Просто хотел услышать ваш голос»? Нет. Я не мальчишка, чтобы звонить девушкам и мямлить в трубку. Но именно так я себя и чувствовал — мальчишкой, который не знает, как подойти к понравившейся однокласснице. Лариса смеялась надо мной. Мы встречались раз в месяц — обсудить дела, выпить кофе, поговорить о жизни. И каждый раз она спрашивала: «Ну что, позвонил ей?» Я отвечал: «Нет». Она закатывала глаза: «Северский, ты безнадёжен». Однажды, в марте, когда снег уже таял и на Патриарших снова появились утки, Лариса сказала: — Даня, ты мучаешься. Я же вижу. Ты ходишь с таким лицом, будто у тебя не бизнес, а похоронное бюро. Сделай уже что-нибудь. — Что?— Пригласи её куда-нибудь. В ресторан. В театр. На худой конец — на переговоры в Китай. — Какие переговоры в Китай? — У нас через три месяца сделка с пекинскими партнёрами. Нужен переводчик. Хороший переводчик. У нас есть такой переводчик. Я промолчал. Идея была хорошей — слишком хорошей. Но я не мог просто так взять и пригласить её. Она была гордой. До безумия гордой. Она могла подумать, что это подачка. Или что я пытаюсь её купить. Или что-то ещё — у неё была богатая фантазия и привычка во всём видеть подвох. Я не винил её. После того, что с ней сделал Князев, после того, что с ней вообще сделала жизнь, — она имела право не доверять никому. Но я надеялся, что когда-нибудь она доверится мне. Март сменился апрелем. Потом пришёл май. Москва расцвела — сирень, яблони, тополиный пух. Я смотрел на город и думал: скоро у неё закончится учебный год. Сессия, последние экзамены. Она почти свободна. Я ждал. Я ждал мучительно, долго, бесконечно. Я никогда не был терпеливым человеком — в бизнесе терпение означает смерть, нужно действовать быстро, иначе конкуренты съедят. Но с Алисой всё было иначе. Я не мог надавить. Не мог ускорить. Мог только ждать. Павел Андреевич держал меня в курсе — он не знал, зачем мне нужна эта информация, но догадывался. Он вообще много чего догадывался и молчал. Хороший человек. «Смирнова сдала весеннюю сессию, — докладывал он. — Осталась защита диплома. Анна Борисовна говорит, что работа отличная. Красный диплом практически гарантирован». Я кивал и старался не показывать, как сильно колотится сердце. Алиса. Алиса Смирнова. Двадцать лет. Студентка иняза. Лучшая на курсе. Сирота. Сестра мальчика с астмой. Девушка, которая носила в кармане томик Гёте и читала его на парковке в ноябрьский дождь. Девушка, которая сказала: «Я не привыкла, чтобы мне помогали». Девушка, которая пришла в мой офис в тёмно-синем платье и ушла, не обернувшись. Я помнил каждую деталь той встречи. Помнил, как она стояла у стойки ресепшена — прямая, как струна, с папкой в руках. Помнил, как она оглядела холл — быстро, нервно, будто искала кого-то. Помнил, как её плечи чуть опустились, когда она поняла, что никого не нашла. Помнил, как она повернулась и пошла к выходу — а я стоял на лестнице с Ларисой и ничего не сделал. Абсолютно ничего. И Лариса. Чёртова Лариса, которая всё поняла раньше меня самого. — Даня, — сказала она в мае, когда мы встретились в том же итальянском ресторанчике с клетчатыми скатертями, — время пришло. Сделка в Пекине через два месяца. Если ты не пригласишь её сейчас, она уйдёт. Найдёт другую работу. Уедет. И ты никогда себе этого не простишь. — Она студентка. У неё ещё защита диплома. — Защита через две недели. А сделка в июле. Она успеет. — Лариса наклонилась ко мне через стол. — Ты боишься, Северский. Я тебя десять лет знаю — ты никогда не боялся. А сейчас боишься. — Да, — признался я. — Боюсь. — Это нормально.— Ненормально. Я привык всё контролировать. А тут я не контролирую ничего. Я не знаю, что она подумает. Не знаю, согласится ли. Не знаю, захочет ли она вообще меня видеть после той встречи в ноябре. Она ведь видела меня с тобой. Видела, как я спускался по лестнице, как держал тебя за талию. Что она могла подумать? — Что ты с другой женщиной. — Вот именно. И что теперь? Я приглашаю её в Китай. Как это будет выглядеть? «Здравствуйте, Алиса, извините, что я был с блондинкой в прошлый раз, это просто партнёр, не хотите ли поехать со мной в Пекин?» Лариса расхохоталась. — Примерно так. Только чуть элегантнее. — Я не умею элегантнее. — Научишься. — Она вытерла глаза салфеткой. — Давай я всё организую. Официальное приглашение, на бланке компании, через Павла Андреевича. Переводчиком на переговоры в Пекин. Две недели. Командировочные, страховка, виза. Никакой романтики — только работа. А там… посмотришь. Присмотришься. И дашь ей шанс присмотреться к тебе. Я смотрел в окно. За стеклом шумела майская Москва, цвели яблони, дети гоняли на самокатах по Патриаршим. Мир жил своей жизнью — простой, лёгкой, счастливой. А я сидел в ресторане и боялся. Боялся отказа. Боялся неловкости. Боялся, что она посмотрит на меня своими серыми глазами и скажет: «Спасибо, я сама». — Хорошо, — сказал я. — Отправляйте. — Уже. — Лариса улыбнулась и достала телефон. — Письмо готово. Я ждала только твоего согласия. — Ты знала, что я соглашусь? — Конечно. Ты предсказуем, Северский. Когда дело касается бизнеса — непредсказуем. Когда касается чувств — предсказуем до ужаса. Я не нашёлся, что ответить. Лариса нажала кнопку на телефоне, и где-то в цифровом пространстве письмо полетело на почтовый ящик Алисы Смирновой. «Уважаемая Алиса Викторовна! Компания „Северский-Групп“ приглашает вас принять участие в деловой поездке в Пекин в качестве переводчика с китайского и английского языков. Поездка запланирована на период с 15 по 29 июля…» Я вернулся в офис и долго стоял у окна. Солнце клонилось к закату. Москва переливалась огнями. Где-то там, в Текстильщиках, в панельной девятиэтажке на восьмом этаже, Алиса открывала почту. Я представлял, как она сидит на кухне, пьёт чай и читает письмо. Как хмурится, перечитывает, снова хмурится. Как её серые глаза — те самые, мамины — бегают по строчкам. Я надеялся, что она согласится. Надеялся мучительно, всем сердцем. За окном шумела Москва. Весенний ветер гнал по тротуарам лепестки отцветающих яблонь. В приёмной звонил телефон, кто-то смеялся, кто-то спорил. А я стоял и думал только о ней.Об Алисе. О девушке, которая однажды поймала меня у машины и попросила за брата. Которая оказалась лучшим переводчиком в компании. Которая пришла в офис в красивом платье, а ушла, увидев меня с другой. Я надеялся, что Пекин всё исправит. Я надеялся, что у меня будет шанс.

Глава9.

Алиса.

Время шло. Я не заметила, как оно пролетело. Ещё вчера был ноябрь — серый, дождливый, с ледяным ветром и мокрым снегом на парковке перед башней «Федерация». А сегодня за окном уже цвели яблони, и Москва дышала маем — тёплым, душистым, полным надежд. Я стояла на кухне, варила кофе и думала: как же быстро всё изменилось. И как медленно тянулись дни, когда я ждала неизвестно чего. Зима в том году выдалась снежная. Не такая, как в детстве — когда сугробы были выше головы, а папа катал меня на санках, — но всё равно красивая. Москву завалило снегом перед самым Новым годом, и город стал похож на рождественскую открытку. Я смотрела в окно нашей кухни на заснеженный двор, на ёлку, которую поставили у подъезда, на гирлянды, развешанные соседями, — и впервые за много лет чувствовала что-то похожее на предвкушение праздника. Раньше я не любила Новый год. Он напоминал мне о родителях. О маме, которая всегда пекла свой фирменный пирог с яблоками и корицей. О папе, который наряжался Дедом Морозом и смешно басил: «Алиска, ты хорошо себя вела в этом году?». О том, как мы сидели вчетвером за столом, зажигали бенгальские огни и загадывали желания. После их смерти Новый год стал просто датой в календаре. Я ставила маленькую искусственную ёлку для Тимоши, покупала мандарины и делала вид, что всё нормально. Но праздника не чувствовала. В этот раз всё было иначе. Тимоша сам предложил сходить на каток. «Там, на Красной площади, — сказал он, — открыли большой. Я видел по телевизору. Там музыка, огни, всё такое». Я посмотрела на него — он стоял в дверях кухни, уже почти мне по плечо, в новой куртке и шапке с дурацким помпоном, — и вдруг поняла: он вырос. Из того трёхлетнего малыша, который держал меня за палец на похоронах, он превратился в мальчишку, который хочет на каток. Который хочет праздника. Который имеет на это право. — Пойдём, — сказала я. — И тётю Свету с дядей Колей возьмём. — Ура! — Он подпрыгнул и убежал собираться. Каток на Красной площади был волшебным. Нет, правда — другого слова я подобрать не могу. Он сиял огнями, как сказочный дворец. Музыка играла откуда-то сверху — то ли из динамиков, то ли с неба. Люди смеялись, падали, поднимались, катались парами и поодиночке. Пахло морозом, хвоей и жареными каштанами из ларька у входа. Тимоша в своих новых коньках — подарок тёти Светы на Новый год — рассекал лёд, как заправский фигурист. Я еле поспевала за ним. — Алиса, догоняй! — крикнул он, пролетая мимо. — Не гони, — смеялась я, хватаясь за бортик. Дядя Коля катал тётю Свету под ручку, она раскраснелась, смеялась и кричала: «Коля, не так быстро, я упаду!». Они были похожи на влюблённых подростков, хотя прожили вместе двадцать пять лет. Я смотрела на них и думала: вот оно, счастье. Простое, тихое, настоящее. Потом мы пили горячий шоколад из картонных стаканчиков, и Тимоша рассказывал, как он хочет стать профессиональным пловцом. «Не просто плавать для здоровья, а на соревнованиях. С медалями. Как чемпион». Я слушала его и улыбалась. Раньше я боялась даже думать о его будущем — слишком много в нём было астмы, ингаляторов и больничных коек. А теперь он говорил о медалях. И я верила. На Новый год мы нарядили ёлку — настоящую, пушистую, пахнущую лесом. Тётя Света принесла свой фирменный салат, дядя Коля — шампанское (мне — детское, Тимоше — сок). Мы сидели за столом, смотрели обращение президента, загадывали желания под бой курантов. Я загадала два. Первое — чтобы Тимоша был здоров. Второе — чтобы... я запнулась. Второе желание было слишком личным, слишком глупым, слишком невозможным. Я загадала его про себя, не произнося вслух. Но где-то глубоко внутри знала: оно связано с человеком, у которого светло-карие глаза и шрам на подбородке. Подарки в том году были скромными, но душевными. Тимоша получил новые кроссовки для бассейна — я купила их ещё в декабре. Тётя Света связала мне шарф — мягкий, серый, с едва заметным блеском. «Это ангорка, — сказала она, — носи, не мёрзни». Дядя Коля подарил Тимоше энциклопедию про морских животных — «Раз ты пловец, должен знать, с кем плаваешь». Мы смеялись, обнимались, и в какой-то момент я поймала себя на мысли, что впервые за много лет мне по-настоящему хорошо. Не просто «нормально» или «терпимо» — а хорошо.Зима прошла быстро. Я много работала — переводы шли потоком. Павел Андреевич присылал заказы один за другим: английский, немецкий, китайский. «Северский-Групп» расширялась, проектов становилось больше, и я была рада быть частью этого — пусть и на расстоянии. Денег хватало. Я даже открыла сберегательный счёт — впервые в жизни. Тимоша плавал, его астма почти не давала о себе знать. Тётя Света цвела. Всё было хорошо. Кроме одного. Я всё ещё думала о нём. Время не лечило. Время только отдаляло воспоминания, но не стирало их. Я помнила его лицо — каждую чёрточку. Помнила шрам. Помнила голос. Помнила, как он сказал: «Тогда мы похожи. Я тоже не умею просить». Помнила, как он ударил Князева — резко, без колебаний. Помнила, как он смотрел на меня в ресторане — не как на проблему, которую нужно решить, а как на человека, которого хочется узнать. И помнила ту женщину на лестнице. Красивую блондинку в чёрном платье. Его руку на её талии. Её смех. Я не знала, кто она. Не знала, кем она ему приходится — женой, невестой, подругой, партнёром. Я ничего не знала. И именно это было хуже всего. Неизвестность рождала домыслы, а домыслы — боль. Я придумывала себе то, чего, возможно, не было, и мучилась от этого. Глупо? Да. Но я ничего не могла с собой поделать. Лера говорила: «Забудь ты его. Миллионеров много, а ты одна». Я кивала, но не забывала. Тимоша иногда спрашивал: «Ты видела того человека? Из бассейна?» Я отвечала: «Нет». И переводила разговор. Апрель пролетел как один день. Я готовилась к защите диплома. Тема была сложной, но я знала её вдоль и поперёк — «Особенности перевода технической документации с китайского языка в строительной сфере». Анна Борисовна хвалила мои наработки, новый ректор Родин лично подписал допуск к защите. Я сидела в библиотеке ночами — не потому что не успевала, а потому что не хотела ударить в грязь лицом. Красный диплом — это не просто оценки. Это символ. Доказательство того, что я справилась. Что всё было не зря. Защита прошла в середине мая. Я стояла перед комиссией — Анна Борисовна, Сергей Николаевич Родин и ещё трое преподавателей, — и рассказывала о своём исследовании. Руки дрожали, но голос был ровным. Я говорила о терминологии, о культурных различиях, о сложностях перевода строительных спецификаций. Когда я закончила, в аудитории повисла тишина. А потом Родин сказал: — Отлично, Смирнова. Лучшая защита на моей памяти. Я вышла в коридор на ватных ногах. Лера ждала меня с букетом ромашек. — Ну что? — Отлично. — Я же говорила! — Она обняла меня. — Ты лучшая, Смирнова. Всегда была лучшей. Я улыбалась, но внутри было странное чувство. Пустота. Облегчение пополам с грустью. Я шла к этому четыре года — и вот всё закончилось. Что дальше? Дальше было приглашение. Оно пришло через неделю после защиты. Я сидела на кухне, пила утренний кофе и проверяла почту. Письмо от «Северский-Групп». Я открыла его, ожидая очередного заказа на перевод. Но это был не заказ. «Уважаемая Алиса Викторовна! Компания „Северский-Групп“ приглашает вас принять участие в деловой поездке в Пекин в качестве переводчика с китайского и английского языков. Поездка запланирована на период с 15 по 29 июля. В ваши обязанности будет входить устный перевод на переговорах с китайскими партнёрами, перевод документации, а также сопровождение делегации. Командировочные расходы, страховка, виза и проживание — за счёт компании». Я прочитала письмо дважды. Трижды. Отложила телефон. Снова взяла.Пекин. Две недели. Командировка. Это было именно то, о чём я мечтала, — настоящая работа, международный опыт, строчка в резюме. Это был шанс. И я знала, кто будет в составе делегации. Я сидела и смотрела в окно. Майское солнце заливало кухню. Во дворе кричали дети, где-то лаяла собака. Я думала о Пекине, о переговорах, о китайских партнёрах, о том, какой это невероятный шанс. И ещё — о человеке со шрамом на подбородке, которого я не видела полгода. Согласиться — значило снова его увидеть. Работать с ним бок о бок. Две недели. Каждый день. И я не знала, готова ли я к этому. Я закрыла ноутбук и долго сидела, глядя в одну точку. Внутри боролись страх и надежда. Страх — что я снова увижу его и ничего не изменится. Что он снова будет с кем-то — с той блондинкой или с другой. Что я опять почувствую себя глупой девочкой, которая напридумывала невесть что. Надежда — что, может быть, у нас будет шанс. Хотя бы поговорить. Хотя бы прояснить то, что осталось недосказанным. Тимоша зашёл на кухню и увидел моё лицо. — Что случилось? — Меня приглашают в Китай, — сказала я. — На две недели. Переводчиком. — Круто! — Он сел напротив. — Ты поедешь? — Не знаю. — Почему? — Потому что… — я замялась, — это сложно. — Там будет тот человек? Я посмотрела на него. Тимоша сидел, подперев щёку рукой, и смотрел на меня своими серыми глазами — мамиными глазами, нашими глазами. Он всё понимал. Как всегда. — Да, — сказала я. — Будет. — Тогда поезжай. — Тимош… — Алиса. — Он взял меня за руку. — Ты всю жизнь решала проблемы. Мои, свои, всех вокруг. Ты тащила нас как паровоз. А теперь у тебя красный диплом, работа и шанс поехать в Китай. И если там будет тот человек — может, это судьба? Может, это твой шанс не только поработать, но и разобраться? Я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. В одиннадцать лет он рассуждал мудрее, чем я в двадцать. — Ты не бойся, — добавил он. — Если что — возвращайся. Я буду ждать. У меня теперь есть тётя Света и дядя Коля. Справлюсь. — Тимоша… — Поезжай. Ты заслужила. Я обняла его и почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Он гладил меня по спине, как когда-то я гладила его — маленького, испуганного, задыхающегося. Мы поменялись ролями, и я не знала, плакать мне или смеяться.Вечером я открыла ноутбук и написала ответ Павлу Андреевичу: «Спасибо за приглашение. Я согласна. Готова приступить к подготовке». Я нажала «отправить» и откинулась на спинку стула. Сердце колотилось. Внутри всё дрожало — от страха, от надежды, от предвкушения. Пекин. Две недели. Новая жизнь. И, возможно, новая я.

Глава 10.

Чемодан стоял на полу раскрытый, как голодная пасть, и ждал, когда я наконец решу, что взять с собой в Пекин. Я сидела на кровати, окружённая стопками одежды, и смотрела на него с таким выражением, будто он был моим личным врагом. В одной стопке лежали деловые костюмы — строгие, тёмные, с иголочки. В другой — повседневная одежда: джинсы, футболки, лёгкие блузки. В третьей — то, что я откладывала уже битый час и не могла решить, брать или не брать: красивое бежевое платье, которое тётя Света подарила мне на защиту диплома, и босоножки на каблуке. Я смотрела на них и спорила сама с собой. «Это деловая поездка, — говорил внутренний голос. — Никаких платьев. Только работа». «Но там может быть ужин, — возражал другой голос, более тихий и робкий. — Или приём. Или... что-то ещё». Я злилась на себя за эти мысли и всё равно не могла убрать платье обратно в шкаф. До вылета оставалось три дня. Три дня — и я окажусь в Пекине. Три дня — и я увижу его. Билеты уже лежали в кожаном держателе для документов, который я купила специально для этой поездки. Паспорт с визой — в том же держателе. Медицинская страховка, распечатанная и подшитая. Материалы для переговоров — контракты, спецификации, глоссарий терминов — занимали отдельную папку, и эту папку я проверяла каждый вечер, хотя знала, что ничего не забыла. Я вообще ничего не забывала. Я была ответственной до скрежета зубов. Но нервы всё равно были на пределе. — Ты опять перекладываешь вещи? — Тимоша заглянул в комнату и прислонился к дверному косяку. — Ты их уже пятый раз перекладываешь. — Я не перекладываю. Я оптимизирую пространство. — Ага. — Он прошёл и сел на край кровати, осторожно, чтобы не помять стопку с футболками. — Ты волнуешься. Это был не вопрос. — Немного, — призналась я. — Из-за Пекина или из-за него? — Тимош... — Алиса. — Он посмотрел на меня своими серыми глазами — серьёзно, по-взрослому. — Ты уже третий день ходишь сама не своя. Вчера положила соль в чай. Позавчера забыла выключить плиту. Это на тебя не похоже. Я вздохнула. Скрывать что-то от Тимоши было бесполезно. Он видел меня насквозь — так же, как я видела его. — Из-за всего сразу, — сказала я. — Пекин. Переговоры. Ответственность. Я никогда не работала устным переводчиком на таком уровне. А вдруг я ошибусь? Вдруг не пойму какой-нибудь термин? Вдруг подведу всех? — Ты не подведёшь. Ты лучшая. — Откуда ты знаешь? — Знаю. — Он пожал плечами. — Ты всегда была лучшей. В школе, в институте, на работе. Ты просто не умеешь по-другому. Я отложила блузку, которую держала в руках, и села рядом с ним. — А если я не справлюсь? — Тогда ты вернёшься домой, и мы будем жить дальше. Но ты справишься. Я в тебя верю. Он сказал это так просто, так уверенно, что у меня защипало в носу. Я обняла его — худенького, угловатого, пахнущего шампунем и немного хлоркой после бассейна. — Спасибо, Тимош. — Пожалуйста. — Он высвободился из объятий и встал. — А платье бери. Вдруг там будет какой-нибудь приём. Будешь самой красивой. — Откуда ты знаешь про платье? — Я всё знаю. — Он улыбнулся и вышел из комнаты, оставив меня в окружении чемодана, одежды и собственных сомнений.На следующий день пришла тётя Света. Она вплыла в квартиру, как фрегат под всеми парусами, — с кастрюлькой борща, домашними котлетами и целым пакетом пирожков. — Это тебе в дорогу, — сказала она, водружая пакет на кухонный стол. — А то будешь там голодать в своём Китае. — Тётя Свет, я лечу бизнес-классом. Там кормят. — Мало ли чем они там кормят. Своё — оно надёжнее. — Она оглядела кухню, заметила раскрытый чемодан в комнате и всплеснула руками. — Ты ещё не собралась? Алиса, самолёт послезавтра! — Я собираюсь. Просто... не могу решить, что брать. Тётя Света прошла в комнату, оценила масштаб бедствия и решительно взялась за дело. — Так. Костюмы — берём. Джинсы — берём. Футболки — берём. Это что? — она подняла бежевое платье. — Красивое. Надеюсь, берём. — Это деловая поездка, тётя Свет. — И что? Деловая поездка — не повод ходить в мешке. Ты женщина, Алиса, а не робот. Женщина имеет право быть красивой. Даже на переговорах. Особенно на переговорах. Я не стала спорить. Платье отправилось в чемодан. Следом — босоножки. Потом — косметичка, которую тётя Света нашла в ванной и решительно доложила туда же. — Крем для лица, блеск для губ, тушь. Ты же не хочешь выглядеть как бледная моль? — Я не бледная моль. — Вот и не выгляди. — Она застегнула чемодан и выпрямилась. — Волнуешься? — Все спрашивают. — Потому что видно. У тебя глаза бегают. Я села на кровать и закрыла лицо руками. — Я боюсь, тётя Свет. Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что подведу. И ещё... — я запнулась. — И ещё — боишься его увидеть, — закончила она за меня. Я подняла голову. — Откуда вы знаете? — Я старая, а не слепая. Ты полгода ходишь с таким лицом, будто потеряла что-то и не можешь найти. А когда Тимоша рассказал про бассейн и про того мужчину — я сразу всё поняла. Я молчала. — Не бойся, — сказала тётя Света мягче. — Если он хороший человек — он оценит. Если нет — ты ничего не потеряешь. Но прятаться от жизни — это не выход. Ты всю жизнь была сильной, Алиска. Не сдавайся сейчас. Она обняла меня — крепко, по-матерински, — и я уткнулась лицом в её плечо. От неё пахло борщом, пирожками и теми самыми духами с цветочным ароматом, которые когда-то носила мама.Вечером я сидела с ноутбуком и перебирала материалы. Контракты, спецификации, глоссарий. Я знала их почти наизусть — сказались месяцы работы с «Северский-Групп». Но устный перевод — это совсем другое. Ты не можешь остановиться, подумать, залезть в словарь. Ты должен реагировать мгновенно. Переводить точно, быстро, без ошибок. От этого зависят переговоры. От этого зависят контракты на миллионы долларов. Я поймала себя на том, что грызу карандаш — старая привычка, от которой я, казалось, избавилась ещё в школе. Отложила карандаш. Взяла телефон, проверила почту. Пусто. Новых сообщений от Павла Андреевича не было. Значит, всё идёт по плану. Я открыла вкладку с информацией о Пекине. Климат, транспорт, обычаи. В июле там жарко — около тридцати градусов, высокая влажность. Нужно взять лёгкую одежду. Нужно взять удобную обувь — переговоры будут проходить в нескольких местах, придётся много ходить. Нужно взять всё. Я закрыла ноутбук и легла на кровать. За окном шумела Москва — вечерняя, летняя, полная огней. Тимоша уже спал в своей комнате. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне. Я думала о Пекине. О переговорах. О китайских партнёрах. О том, как войду в конференц-зал и увижу его. Что я скажу? «Здравствуйте, Даниил Олегович»? Или просто «Здравствуйте»? Или вообще ничего не скажу — просто сяду на своё место и буду переводить? Я не знала. Я вообще ничего не знала. Но, как сказал Тимоша, — может, это судьба. Может, это шанс. Может, там, за тысячи километров от Москвы, всё наконец встанет на свои места. Я закрыла глаза и представила, как самолёт отрывается от земли и берёт курс на восток. Туда, где меня ждала новая работа, новая страна и — возможно — новая я. До вылета оставалось два дня.

Глава11.

Алиса.

Самолёт был огромным. Белый, с синей полосой вдоль фюзеляжа, он стоял на взлётной полосе и блестел на утреннем солнце, как гигантская птица, готовая вот-вот взмахнуть крыльями и унестись за горизонт. Я смотрела на него через стекло терминала и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, пульсирующий узел. Страх, восторг, предвкушение, тревога — всё смешалось в один клубок, который пульсировал где-то под горлом и не давал нормально дышать. Бизнес-класс. Я никогда не летала бизнес-классом. Честно говоря, я вообще летала всего два раза в жизни: один раз в детстве, с родителями, в Турцию — мне было семь, и я запомнила только море и папин смех, когда он учил меня плавать. Второй раз — на студенческую конференцию в Петербург, экономом, с коленками, упирающимися в переднее кресло, и соседом, который храпел всю дорогу. А тут — просторные кожаные кресла, приветливые стюардессы с шёлковыми платками на шее, бокалы на тонких ножках и запах дорогого кофе, который плыл по салону, смешиваясь с ароматом свежей выпечки. Я чувствовала себя немного самозванкой — девочкой из Текстильщиков, которая случайно попала в мир, где люди летают бизнес-классом и обсуждают миллионные контракты за бокалом шампанского. Но я старалась не подавать виду. Я вообще хорошо умела не подавать виду. Даниил ждал меня у стойки регистрации. Я увидела его издалека — высокий, в светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами и тёмных брюках, он стоял, чуть склонив голову, и разговаривал с Павлом Андреевичем. Солнце падало на его лицо, и я снова — в который раз — заметила шрам на подбородке. Тонкий, белёсый, как след от давней царапины. Интересно, откуда он? Я никогда не спрашивала. Может быть, когда-нибудь спрошу. — Доброе утро, Алиса, — сказал он, оборачиваясь ко мне, и его голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, будто он только что проснулся, хотя я знала, что он встаёт в шесть утра, — прозвучал как-то особенно мягко. — Готовы к приключению? — Доброе утро, Даниил Олегович. Готова. Почти. — Почти? — Он чуть приподнял бровь. — Никогда не летала бизнес-классом. И никогда не была в Китае. Так что не знаю, к чему именно нужно быть готовой. Он улыбнулся — сдержанно, одними уголками губ, но глаза потеплели. — Значит, вас ждёт много нового. Бизнес-класс — это просто более удобное кресло и более вкусная еда. А Китай… Китай — это целый мир. Вам понравится. Я не нашлась, что ответить. Он взял мой чемодан — легко, будто тот был пустым, хотя я набила его так, что самой было тяжело поднимать, — и повёз к стойке регистрации. Я шла рядом и думала о том, как странно мы смотримся со стороны. Высокий, уверенный мужчина, который привык командовать, и невысокая девушка с серыми глазами, которая пытается делать вид, что не волнуется. Делегация уже ждала нас у гейта: Павел Андреевич с неизменным портфелем, Лариса — та самая блондинка, которую я видела тогда на лестнице, в ноябре, — и ещё несколько человек из юридического отдела, которых я знала только по переписке.Лариса приветливо улыбнулась мне — тёплой, открытой улыбкой, — и я вдруг поняла, что она вовсе не выглядит как соперница. У неё был взгляд человека, который знает что-то, чего не знаю я, и это знание ему нравится. Она была красивой — да, очень красивой, — но в её красоте не было угрозы. Скорее, наоборот: от неё веяло спокойной уверенностью женщины, которая давно всё для себя решила и теперь просто наслаждается жизнью. — Алиса, здравствуйте, — сказала она, подходя ко мне. — Я Лариса. Мы с вами не были представлены официально. Я много о вас слышала. — Надеюсь, хорошего? — Исключительно. — Она чуть понизила голос. — И не только от Павла Андреевича. Я не успела спросить, что она имеет в виду, потому что объявили посадку, и все засуетились. Лариса подмигнула мне и пошла к гейту, а я осталась стоять, переваривая её слова. В самолёте нас рассадили попарно. Я не знаю, было ли это случайностью или чьим-то тщательно продуманным планом — подозреваю, что второе, и подозреваю, что за этим планом стояла Лариса, — но моё место оказалось рядом с Даниилом. Я села у окна, он — у прохода. Между нами был широкий подлокотник, но даже через него я чувствовала его присутствие каждой клеточкой тела. Тепло, исходящее от него. Запах дорогого одеколона — древесный, с едва уловимой цитрусовой ноткой, свежий и мужественный. Лёгкое движение воздуха, когда он поворачивал голову. Ритм его дыхания — ровный, спокойный. Самолёт взлетел. Москва осталась внизу — маленькая, игрушечная, с ниточками дорог, квадратиками крыш и серебряной лентой Москва-реки. Я смотрела в иллюминатор и думала о том, что где-то там, в Текстильщиках, Тимоша сейчас, наверное, сидит на кухне и смотрит карту Китая в энциклопедии, которую подарил ему дядя Коля на Новый год. Тётя Света хлопочет над борщом. Жизнь идёт своим чередом. А я лечу в Пекин. Я, Алиса Смирнова, сирота из панельной девятиэтажки, лучшая студентка иняза, переводчица, лечу в Пекин бизнес-классом. Если бы мама и папа могли меня сейчас видеть… — Давайте посмотрим материалы, — сказал Даниил, когда самолёт набрал высоту и погасло табло «Пристегните ремни». Я достала папку. Мы склонились над документами, и я вдруг остро — слишком остро — почувствовала, как близко он сидит. Его плечо почти касалось моего. Его голос звучал тихо, но отчётливо — прямо над ухом, и от этого голоса у меня по спине бежали мурашки. Я слышала его дыхание. Чувствовала тепло его руки, когда он указывал на какой-то абзац и его пальцы случайно касались моего запястья. — Вот здесь, — он указал на пункт в спецификации, и его палец скользнул по бумаге, — китайская сторона предлагает особые условия по срокам поставки. Нужно будет очень точно перевести этот пункт. От него зависит, получим ли мы скидку в пять процентов или в пятнадцать. — Я знаю, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я перечитывала этот пункт несколько раз. Там есть нюанс с иероглифом 期. Он может означать и «срок», и «период», и даже «ожидание». В зависимости от контекста и от тона, с которым он произнесён. Если китайская сторона сделает ударение на втором слоге — это одно. Если на первом — другое. Нужно слушать очень внимательно.Даниил посмотрел на меня с интересом. Его светло-карие глаза чуть сузились, и в них мелькнуло что-то — уважение? Восхищение? Я не была уверена. — Вы разбираетесь в строительной терминологии лучше, чем некоторые мои инженеры, — сказал он. — И в китайских тонах — лучше, чем мой штатный переводчик, который живёт в Пекине уже пять лет. — Я просто хорошо готовлюсь. У меня были хорошие учителя. — Это не «просто», Алиса. Это талант. И труд. Вы очень много работаете. Я опустила глаза. Его похвала была приятна — слишком приятна, до жара в щеках, до дрожи в кончиках пальцев. Я почувствовала, как к лицу приливает румянец, и поспешно перевела разговор на следующий пункт контракта, пока он не заметил. Мы работали около часа. Может быть, больше — я потеряла счёт времени. Обсуждали термины, сверяли переводы, делали пометки на полях. Это был деловой разговор — строгий, профессиональный, — но в нём было что-то ещё. Что-то, что не имело отношения к контрактам и спецификациям. Какая-то мягкость, какая-то невысказанная нежность, которая сквозила в интонациях, в паузах, в том, как он наклонялся ко мне, когда хотел что-то показать, и как его дыхание касалось моей щеки. Я ловила себя на том, что задерживаю дыхание каждый раз, когда его лицо оказывалось слишком близко. И он, кажется, тоже это замечал — потому что иногда замолкал на полуслове и смотрел на меня дольше, чем требовала ситуация. — Устали? — спросил он, когда я отложила очередной лист и потёрла глаза. — Немного. Вчера поздно легла. Проверяла материалы. — Вы слишком ответственная. — Это плохо? — Это восхитительно. — Он сказал это так просто, так обыденно, что я растерялась. — Но иногда нужно отдыхать. Даже лучшим переводчикам. — Я отдохну в Пекине. — В Пекине у вас будет плотный график. Переговоры, встречи, ужины. Так что отдыхайте сейчас. Тут как раз подошла стюардесса с тележкой и предложила напитки. Даниил повернулся ко мне: — Что будете пить? — Чай, — сказала я. — Зелёный. — Нет, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Давайте шампанское. — Я не пью шампанское. Вообще не пью. — Знаю. — Он чуть наклонился ко мне и понизил голос. — Но сегодня особый случай. Ваш первый полёт бизнес-классом. Ваш первый Пекин. Ваш первый большой проект как устного переводчика. Такое нужно отметить.— Я… — Это не приказ, — добавил он мягче. — Это предложение. Один бокал. За удачу. Я колебалась. Шампанское я действительно не пила — не любила ни вкус, ни пузырьки, ни то, как от него кружилась голова. Но он смотрел на меня — светло-карие глаза, тёплые, с морщинками в уголках, — и в этом взгляде было что-то такое, отчего я не смогла отказать. — Хорошо, — сдалась я. — Только один. — Один, — согласился он. — И мне тоже. Стюардесса наполнила два бокала. Шампанское было золотистым, с мелкими пузырьками, которые поднимались со дна и лопались на поверхности. Даниил взял свой бокал и повернулся ко мне. — За удачу, Алиса. За Пекин. И за вас. Я чокнулась с ним — лёгкий звон стекла, почти невесомый, — и сделала глоток. Шампанское было холодным и чуть терпким. Пузырьки защипали язык. Я поморщилась. — Не любите? — спросил он с усмешкой. — Не очень. Но за удачу — можно. — Вот и правильно. Иногда нужно делать то, чего не любишь. Особенно если это за удачу. Я сделала ещё глоток. Потом ещё один. Напряжение понемногу отпускало — то ли от шампанского, то ли от его присутствия, то ли от того, как спокойно и ровно он дышал рядом. За иллюминатором проплывали облака — белые, пушистые, похожие на сахарную вату, на снежные горы, на сказочные замки. Солнце клонилось к закату, окрашивая их в розовый, золотой, нежно-сиреневый. Где-то внизу, под этими облаками, была Сибирь. Бескрайние леса, реки, озёра, маленькие города. Я смотрела на них и чувствовала, как веки тяжелеют. Нервы, бессонная ночь, шампанское, его голос, его близость — всё это навалилось на меня разом, как тёплая волна. — Поспите, — сказал Даниил. — Лететь ещё часов шесть. — Я не хочу спать. — А я вижу, что хотите. У вас глаза закрываются. И вы уже третий раз перечитываете один и тот же абзац. Он был прав, конечно. Я откинулась на спинку кресла — мягкую, податливую, — и закрыла глаза. Всего на минуту. Просто чтобы дать им отдых. Просто чтобы перестать думать о том, как близко он сидит. Я не заметила, как уснула. Мне снился странный сон — обрывочный, невнятный. Будто я плыву в тёплой воде, а вокруг — тишина, только где-то далеко звучит низкий, спокойный голос. Голос Даниила. Он говорит что-то, но я не могу разобрать слов. Только интонацию — мягкую, обволакивающую, как эта вода. Проснулась я от того, что кто-то тихо, размеренно дышал над моим ухом. Я открыла глаза — и замерла. Моя голова лежала на его плече. Не на подлокотнике. Не на спинке кресла. На его плече — твёрдом, тёплом, надёжном. Его рубашка была мягкой на ощупь, и от неё пахло тем самым одеколоном — древесным, с цитрусовой ноткой. Я чувствовала тепло его тела сквозь ткань. Чувствовала ритм его дыхания — ровный, спокойный. Он не двигался. Не будил меня. Просто сидел — и, кажется, даже не читал, не смотрел в телефон. Просто ждал. Как долго я спала? Полчаса? Час? Два? Небо за иллюминатором потемнело, облака исчезли, и внизу мерцали редкие огни — кажется, мы пролетали над Монголией, или, может быть, уже над Китаем. Я не знала точно. Знала только, что моя голова лежит на плече мужчины, о котором я думала последние полгода, и моё сердце колотится так громко, что он наверняка его слышит.Я медленно, осторожно подняла голову. — Извините, — пробормотала я, чувствуя, как горят щёки. — Я не хотела… я не заметила, как… — Всё в порядке. — Его голос был мягким, тихим, почти шёпотом. Он повернулся ко мне, и я увидела его глаза в полумраке салона. Светло-карие, тёплые, с морщинками в уголках. Он смотрел на меня без насмешки, без осуждения, без этой дурацкой снисходительности, которую я так ненавидела. Просто смотрел. — Вы устали. Это нормально. — Я не должна была… это не профессионально… — Алиса. — Он чуть наклонился ко мне, и я снова почувствовала запах его одеколона. — Вам не за что извиняться. Вы много работали. Вы волновались. Вы устали. И заснули. В этом нет ничего страшного. Ничего непрофессионального. Вы — человек. А человеку иногда нужно спать. И иногда — опираться на чьё-то плечо. В буквальном смысле. Я не нашлась, что ответить. Просто смотрела на него, и внутри что-то медленно, мучительно таяло. Тот лёд, который я выстраивала годами. Та броня, за которой я пряталась от всего мира. Она трескалась, крошилась, осыпалась — и я ничего не могла с этим поделать. Я отвела взгляд. Поправила волосы, одёрнула блузку, сделала вид, что смотрю в иллюминатор. За окном было уже совсем темно. Внизу, насколько хватало глаз, мерцали огни — миллионы огней, сливающихся в огромное светящееся море. Пекин. Мы подлетали к Пекину. — Скоро посадка? — спросила я, чтобы хоть что-то сказать. — Через час. Можете ещё поспать. — Нет, спасибо. Я выспалась. Он чуть улыбнулся — уголками губ, — но ничего не сказал. Я достала из сумки томик стихов на немецком, открыла наугад и попыталась читать. Но строчки плыли перед глазами. Я всё ещё чувствовала тепло его плеча. Запах его одеколона. Ритм его дыхания. И тихий, спокойный голос: «Вам не за что извиняться». В аэропорту Пекина нас встретила жара. Она навалилась сразу, как только мы вышли из здания, — влажная, густая, обволакивающая, как мокрое одеяло. Воздух был плотным, почти осязаемым, и пах специями, бензином, жареным мясом и чем-то ещё — неуловимо чужим, восточным, незнакомым. Я шла за Даниилом к машине и вертела головой по сторонам, как ребёнок. Всё было другим. Вывески с иероглифами — красные, золотые, чёрные — горели в темноте. Смуглые лица, быстрая речь, сигналы машин, звонки велосипедов. Пальмы вдоль дороги, небоскрёбы, уходящие в ночное небо, и старые кварталы с загнутыми крышами, притаившиеся между ними. Я чувствовала себя Алисой в Стране чудес — только вместо кролика с часами были наши китайские партнёры, встречавшие нас у выхода. В отель мы приехали уже затемно. Это был огромный небоскрёб в центре города, с зеркальными стенами и пальмами в холле. Полы из белого мрамора, хрустальные люстры, тихая музыка. Администратор выдал мне ключ-карту от номера на двадцать третьем этаже и вежливо поклонился. Даниил помог донести чемодан до лифта — я пыталась отказаться, но он только покачал головой: «Давайте без споров. Вы устали, я вижу». Мы поднялись на двадцать третий этаж. Двери лифта открылись в длинный, мягко освещённый коридор. Даниил довёз мой чемодан до двери номера и остановился. — Завтра утром первая встреча. В десять, в конференц-зале на втором этаже. Успеете отдохнуть? — Успею. Спасибо.— Тогда до завтра. — Он помолчал. — И, Алиса… — Да? — Спасибо, что согласились на эту поездку. Я знаю, что вам было непросто оставить брата. И я… — он запнулся, будто подбирая слова. — Я рад, что вы здесь. Правда рад. Он смотрел на меня — светло-карие глаза, шрам на подбородке, мягкая улыбка в уголках губ. Я стояла, прижав ключ-карту к груди, и не знала, что сказать. — Спокойной ночи, Алиса. — Спокойной ночи, Даниил. Он развернулся и пошёл по коридору к своему номеру — наверное, где-то дальше, за поворотом. Я открыла дверь и вошла. Номер был просторным, светлым. Огромная кровать, панорамное окно во всю стену, ванная комната с душевой кабиной. Я разобрала чемодан, повесила костюм в шкаф, поставила туфли у двери. Потом подошла к окну и долго смотрела на ночной Пекин — море огней, уходящее за горизонт, небоскрёбы, подсвеченные разноцветными огнями, и где-то вдалеке — силуэт старинной пагоды. Я была в Китае. Завтра меня ждала работа. А через стенку, в нескольких шагах по коридору, был человек, который полгода не выходил у меня из головы. Я легла в постель и закрыла глаза. Сердце всё ещё колотилось — но теперь не от страха. От предвкушения. От надежды. От того, как он сказал: «Я рад, что вы здесь». От того, как он не разбудил меня, когда я уснула на его плече. От того, как он всучил мне бокал шампанского — «за удачу», — хотя я не пью. Может быть, Тимоша был прав.Это судьба.

Глава12.

Даниил.

Я стоял у окна своего номера на двадцать четвёртом этаже и смотрел на ночной Пекин. Город лежал передо мной, как огромное светящееся море: миллионы огней, небоскрёбы, подсвеченные синим и золотым, бесконечные ленты дорог, по которым текли реки фар, и где-то вдалеке — силуэт старинной пагоды, тёмный и молчаливый на фоне мерцающего неба. Всё это было невероятно красиво, но я почти не замечал этой красоты. Потому что все мои мысли были заняты ею. Алиса. Я произнёс это имя про себя — тихо, почти беззвучно, — и почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Что-то, чего я никогда не испытывал раньше. Или испытывал, но так давно, что забыл, каково это. Она спала на моём плече. В самолёте, над Сибирью, когда шампанское — которое я ей буквально всучил, потому что она не пьёт, совсем не пьёт, и я видел, как она морщилась после первого глотка, — сделало своё дело и её веки отяжелели, она уснула. Сначала просто откинулась на спинку кресла, потом её голова медленно, как будто в нерешительности, склонилась в сторону — и легла на моё плечо. Я замер. Буквально перестал дышать. Боялся пошевелиться, боялся разбудить, боялся спугнуть это мгновение. Она была такой хрупкой. Такой беззащитной во сне. Все её стены, вся её броня, всё это «я сама» и «мне никто не нужен» — всё исчезло. Осталась просто девушка. Девушка с серыми глазами, которые сейчас были закрыты. С тёмными ресницами, которые чуть подрагивали во сне. С тихим, ровным дыханием, которое я чувствовал плечом. Я смотрел на неё — украдкой, чтобы никто не заметил, — и не мог оторваться. Она была прекрасна. Не той красотой, которую выставляют напоказ, — кричащей, агрессивной, требующей внимания, — а другой. Тихой, спокойной, настоящей. Как старый сад, в котором хорошо думается. Как книга, которую хочется перечитывать. Я просидел так, кажется, целую вечность. Плечо затекло, но я не двигался. Лариса, сидевшая через проход, заметила и улыбнулась мне — загадочно, понимающе. Я сделал вид, что не вижу. А потом Алиса проснулась — и отдёрнулась, как от удара. Смутилась, покраснела, начала извиняться. «Я не должна была… это не профессионально…» Я слушал её и думал: «Господи, Алиса, да какая разница — профессионально, не профессионально? Ты только что спала на моём плече, и это было самое правильное, что случилось со мной за последние десять лет». Но я не сказал этого вслух. Не мог. Язык не поворачивался. Я, Даниил Северский, владелец строительной империи, человек, который провёл сотни переговоров и ни разу не запнулся, — не мог связать двух слов, когда смотрел на эту девушку. Что она со мной делала? Теперь, стоя у окна в отеле, я всё ещё чувствовал тепло её головы на своём плече. Всё ещё помнил запах её волос — что-то цветочное, лёгкое, едва уловимое. Всё ещё слышал её голос: «Извините, я не хотела». Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. Нужно было с кем-то поговорить. И я знал с кем. Лариса ждала меня в баре на первом этаже. Она сидела за столиком у окна, с бокалом белого вина, и смотрела на огни Пекина. Когда я подошёл, она обернулась и улыбнулась.— Ну что, Северский, — сказала она, — рассказывай. — О чём? — Я сел напротив и заказал чёрный чай. Никакого алкоголя. Алкоголь мне сейчас был не нужен. Я и так был пьян — только не от вина. — О ней. Об Алисе. О том, как ты смотрел на неё в самолёте. — Как я на неё смотрел? — Как мальчишка, который впервые влюбился. Честное слово, Даня, я тебя десять лет знаю и никогда — никогда — не видела у тебя такого лица. Я помолчал. Потом сказал: — Она спала на моём плече. — Я видела. Это было очень трогательно. — Лариса, я не знаю, что делать. Она отставила бокал и посмотрела на меня серьёзно. — Рассказывай по порядку. И я рассказал. Всё. То, чего никогда не рассказывал никому. О том, как встретил её на парковке в ноябре — и она показалась мне просто ещё одной просительницей, но я помог, потому что не мог не помочь. О том, как потом она оказалась лучшим переводчиком компании, и я узнал её имя в отчётах Павла Андреевича. О том, как увидел её в бассейне — совсем другую, в новом пальто, с распущенными волосами, — и что-то внутри меня перевернулось. О том, как она пришла в офис в тёмно-синем платье, а я спускался по лестнице с тобой и ничего не сделал. О том, как ждал полгода, не зная, имею ли право. О том, как придумывал поводы — и не находил. О том, как боялся её пригласить, потому что она такая гордая, такая закрытая, такая недоверчивая, что любой мой шаг мог оказаться ошибкой. О том, как я смотрел на неё в самолёте и не мог оторваться. О том, как она спала на моём плече, и я был самым счастливым человеком на земле. — И самым растерянным, — добавил я. — Я не знаю, что делать дальше. Я не умею… не умею ухаживать. Не умею показывать чувства. Не умею быть… нежным. Моя мать… — Даня, — Лариса накрыла мою руку своей, — твоя мать здесь ни при чём. Ты — не она. Ты умеешь быть нежным. Просто ты забыл. Или тебя заставили забыть. — Я боюсь её спугнуть. Она как дикий зверёк — чуть что, сразу убегает. Ты видела, как она отдёрнулась, когда проснулась? Она готова была провалиться сквозь землю от стыда. А я просто хотел, чтобы она спала дальше. — Это потому что она тоже боится. — Чего? — Тебя. Своих чувств. Того, что ты можешь оказаться не тем, кем кажешься. Того, что она поверит — а потом будет больно. Она сирота, Даня. Она потеряла всех, кого любила. Родителей. Дом. Безопасность. Ты думаешь, ей легко довериться? Она привыкла рассчитывать только на себя. — Я знаю. Поэтому и боюсь. Лариса помолчала. Потом сказала: — Хочешь совет? — Хочу. — Не дави. Не спеши. Она не из тех девушек, которых можно завоевать букетом и ужином в ресторане. С ней нужно медленно. Осторожно. Шаг за шагом. Пусть она привыкнет к тебе. Пусть узнает тебя — настоящего, а не того Северского, которого пишут в деловых журналах. — Как? — Ну, для начала — не убегай от неё в другую часть самолёта, когда она проснётся. — Я не убегал. — Хорошо. Уже прогресс. — Она улыбнулась. — Дальше. Ты просил меня подружиться с ней. Я согласна.— Правда? — Да. Она хорошая. Умная, честная, гордая — может, слишком гордая, но это от жизни. Я найду к ней подход. — Спасибо. — Не благодари. Мне самой интересно. — Лариса отпила вина. — Знаешь, Даня, я давно не видела тебя таким. — Каким? — Счастливым. И растерянным одновременно. Ты похож на человека, который всю жизнь прожил в чёрно-белом мире, а потом вдруг увидел цвет. Яркий. Настоящий. И теперь не знаешь, что с этим делать. — Примерно так и есть. — Я усмехнулся. — Знаешь, я смотрю на неё и чувствую такое… Я даже не могу описать. Как будто внутри что-то просыпается. Что-то, что я похоронил очень давно. Когда отец умер, а мать сказала, что чувства — это слабость. Я поверил. Я загнал всё внутрь. Работа, бизнес, контракты, стройки — это было безопасно. А Алиса — она небезопасна. Рядом с ней я чувствую себя уязвимым. И в то же время — живым. По-настоящему живым. Как будто я всё это время спал, а она меня разбудила. Лариса слушала молча. В её глазах стояли слёзы — она редко плакала, но сейчас, кажется, была тронута. — Ты любишь её, — сказала она тихо. — Да, — сказал я. — Люблю. Это слово прозвучало впервые. Я никогда не произносил его вслух — даже в мыслях. А теперь оно вырвалось, и я почувствовал, как внутри что-то отпустило. Как будто я держал пружину много лет, а теперь разжал пальцы. — Тогда всё получится, — сказала Лариса. — Не сразу. Не быстро. Но получится. — Ты правда так думаешь? — Я знаю. — Она поднялась. — А теперь иди спать. Завтра переговоры. И ей понадобится твоя поддержка. Она волнуется, хоть и не показывает. — Я знаю. Я видел, как она грызла карандаш. — Вот и поддержи. Только не дави. Просто будь рядом. Она ушла, а я остался в баре. За окном шумел Пекин — чужой, огромный, прекрасный. Я думал об Алисе. О том, как она спит сейчас в своём номере этажом ниже. О том, увидит ли она завтра во мне человека, которому можно довериться. О том, смогу ли я стать для неё тем, кем хочу стать. Я не знал ответов. Но впервые за много лет мне было не страшно их искать. Я поднялся в номер, лёг в постель и закрыл глаза. Передо мной стояло её лицо. Серые глаза, тёмные ресницы, лёгкий румянец на щеках. Она говорила: «Извините, я не хотела». А я отвечал — мысленно, про себя: «Не извиняйся, Алиса. Ты сделала меня счастливым». Завтра будет новый день. Завтра мы будем работать вместе. Завтра я увижу её снова. И, может быть, сделаю ещё один шаг. Маленький. Осторожный. Чтобы не спугнуть.

Глава 13.

Утро в Пекине началось с солнца. Оно ворвалось в мой номер сквозь панорамное окно — яркое, жаркое, совсем не похожее на мягкий московский рассвет. Я проснулась за минуту до будильника, как всегда, и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок и вспоминая, где я. Пекин. Отель. Двадцать третий этаж. Через час — первые переговоры. Сердце забилось быстрее. Я села на кровати, глубоко вздохнула и заставила себя успокоиться. Это просто работа. Я хорошо подготовилась. Я знаю материалы наизусть. Я справлюсь. Но где-то глубоко внутри, под слоем профессиональной уверенности, трепетал маленький огонёк страха. Не перед переговорами. Перед ним. В конференц-зал я спустилась за пятнадцать минут до начала. Он был огромным, светлым, с панорамными окнами на пекинские небоскрёбы. Длинный стол красного дерева, кожаные кресла, флаги России и Китая на подставках. Пахло кофе, бумагой и едва уловимым ароматом каких-то восточных благовоний. Даниил уже был там. Стоял у окна с чашкой кофе, разговаривал с Ларисой. Когда я вошла, он обернулся — и наши взгляды встретились. — Доброе утро, Алиса, — сказал он. Его голос был спокойным, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. Что-то, что напомнило мне о вчерашнем полёте, о шампанском, которое он мне всучил, и о его плече, на котором я уснула. — Доброе утро, Даниил Олегович, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Доброе утро, Лариса. — Доброе, — Лариса улыбнулась мне — открыто, дружелюбно. — Готовы? — Да. Материалы проверила. Глоссарий под рукой. Если что — у меня есть резервный набор терминов на флешке. — Отлично. — Она переглянулась с Даниилом, и в этом взгляде было что-то заговорщицкое, но я не успела понять, что именно, потому что в зал начали заходить китайские партнёры. Их было пятеро. Все в строгих тёмных костюмах, с непроницаемыми лицами. Главный — господин Чжан, немолодой мужчина с седыми висками и острым, изучающим взглядом, — занял место напротив Даниила. Его помощники расселись по бокам, раскрыли ноутбуки, разложили папки. В воздухе повисла напряжённая, почти осязаемая тишина. Я сидела слева от Даниила, чуть позади, чтобы видеть и его, и китайскую сторону. Моя задача — переводить быстро и точно, без единой ошибки. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя дышать ровно. Это просто работа. Просто ещё один перевод. Господин Чжан заговорил первым — медленно, с расстановкой, на пекинском диалекте, который я знала хуже шанхайского, но достаточно, чтобы понимать. Я слушала, впитывала каждое слово, и через мгновение уже переводила: — Господин Чжан приветствует российскую делегацию и выражает надежду на плодотворное сотрудничество. Он говорит, что компания «Чжан-Индастриз» заинтересована в совместном проекте, но есть несколько пунктов контракта, которые требуют уточнения. Даниил кивнул. — Поблагодарите господина Чжана за тёплый приём. Мы готовы обсудить все пункты. Я перевела. Чжан слегка улыбнулся — впервые за всё время, — и переговоры начались. Они шли два часа без перерыва. Мы обсуждали сроки поставок, стоимость материалов, логистику, таможенные пошлины. Я переводила — английский, китайский, снова английский. Голова гудела, но я держалась. Даниил говорил чётко, по делу, задавал точные вопросы. Лариса подсказывала юридические нюансы. Китайцы совещались между собой, кивали, хмурились. В какой-то момент господин Чжан произнёс длинную фразу на китайском — слишком быстро, с каким-то местным выражением, которое я не сразу разобрала. Я замерла на секунду. Сердце ухнуло вниз. Потом переспросила — вежливо, но настойчиво. Чжан повторил медленнее, и я перевела: — Господин Чжан говорит, что есть ещё один аспект, который не был учтён в контракте. Речь идёт о гарантийном обслуживании оборудования. Китайская сторона предлагает увеличить гарантийный срок с одного года до трёх лет, но при этом просит пересмотреть цену в сторону увеличения на восемь процентов.Даниил нахмурился. — Три года — это слишком. Стандартный срок — два. И повышение цены не должно превышать пяти процентов. Я перевела. Китайцы зашептались. Чжан покачал головой. Начался торг. К полудню мы всё ещё сидели в конференц-зале. Кофе сменился чаем, чай — снова кофе. Мои пальцы устали записывать, голос начал садиться. Я поймала взгляд Даниила — он смотрел на меня с беспокойством. — Перерыв? — спросил он негромко. — Я в порядке, — ответила я. — Давайте закончим. И мы закончили. Через полчаса контракт был согласован. Гарантия — два года, цена — плюс пять процентов. Компромисс, который устроил обе стороны. Господин Чжан подписал документы первым, за ним — Даниил. Когда они обменялись рукопожатиями, я почувствовала, как напряжение отпускает. Сделано. Я справилась. — Отличная работа, Алиса, — тихо сказал Даниил, наклоняясь ко мне. — Вы были великолепны. Я опустила глаза. Его похвала была приятна — слишком приятна. Но я не успела ничего ответить, потому что господин Чжан подошёл к нам и заговорил: — Сегодня в Пекине открывается международная выставка строительных технологий. Мы были бы рады, если бы российская делегация посетила её вместе с нами. Там представлены новейшие разработки — возможно, что-то заинтересует господина Северского для будущих проектов. Даниил переглянулся с Ларисой. — С удовольствием, — сказал он. — Мы приедем. Выставка проходила в огромном павильоне на окраине города. Мы приехали туда уже после обеда, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая стеклянные стены павильона в золотой. Я шла рядом с Ларисой, чуть позади Даниила и господина Чжана, и вертела головой по сторонам, как ребёнок в магазине игрушек. То, что я увидела, поражало воображение. Роботы-строители — огромные, похожие на металлических пауков, — двигались по специальному полигону, с ювелирной точностью укладывая кирпичи. Голографические проекции показывали здания будущего: небоскрёбы, оплетённые зеленью, мосты, парящие над водой, целые кварталы, напечатанные на 3D-принтерах. Материалы, которые меняли цвет в зависимости от температуры, стекло, которое вырабатывало электричество, бетон, который сам себя чинил. — Это невероятно, — прошептала я, останавливаясь у стенда с самовосстанавливающимся бетоном. — Лариса, вы видели? Бетон, который заделывает трещины сам. Как живая кожа. — Видела. — Лариса улыбнулась. — Даня уже прикидывает, сколько это будет стоить и когда можно будет заказать первую партию. Я обернулась. Даниил стоял у соседнего стенда, разговаривал с господином Чжаном, но его взгляд был направлен на меня. Он улыбнулся — чуть заметно, уголками губ, — и я почувствовала, как внутри что-то тает. Мы шли дальше. Лариса взяла меня под руку — неожиданно, но приятно. — Как вам Пекин? — спросила она. — Очень… другой. Я никогда не была так далеко от Москвы. — А как вам Даниил? Вопрос застал меня врасплох. Я чуть не споткнулась. — Что? — Даниил. — Лариса смотрела на меня с лёгкой улыбкой. — Как он вам? Как начальник, я имею в виду. Как руководитель делегации.— Он… — я запнулась, подбирая слова, — профессионал. Очень чёткий, точный. Умеет слушать. Не давит. Я не ожидала, если честно. — А что вы ожидали? — Не знаю. — Я пожала плечами. — Думала, он будет более… жёстким. — Он жёсткий, когда нужно. Но не с теми, кого уважает. — Лариса помолчала. — Знаете, я работаю с ним десять лет. И я никогда не видела его таким. — Каким? — Таким… растерянным. Я не нашлась, что ответить. Лариса сжала мою руку чуть крепче и отпустила, отходя к стенду с умными стёклами. К вечеру мы вернулись в отель. Я стояла у окна в своём номере и смотрела на закат — пекинский закат, яркий, почти оранжевый, с длинными тенями небоскрёбов. В голове крутились события дня: переговоры, контракт, выставка, лицо Даниила, когда он сказал: «Вы были великолепны». Его взгляд, когда он смотрел на меня через зал. Слова Ларисы: «Я никогда не видела его таким». Я не знала, что всё это значит. Не знала, что будет дальше. Но впервые за долгое время мне было интересно. Впервые за долгое время я не просто решала проблемы, а жила. По-настоящему жила. Завтра нас ждал новый день. Новые встречи. Новые чудеса. Я закрыла шторы и легла спать. И, засыпая, думала о том, какой удивительной может быть жизнь, если позволить ей происходить.

Глава14.

Алиса.

Вечером того же дня нас пригласили в ресторан. Господин Чжан настоял — а отказать господину Чжану после успешно подписанного контракта было невозможно. «Это традиция, — сказал он через меня же, и я перевела его слова, стараясь передать не только смысл, но и ту особую теплоту, которая прозвучала в его голосе. — Мы всегда отмечаем завершение сделки ужином. Сегодня вы наши гости». Ресторан находился на верхнем этаже одного из пекинских небоскрёбов — кажется, это была башня China World, но я не была уверена, потому что все названия в Пекине смешивались у меня в голове в один бесконечный поток иероглифов. Мы поднялись на скоростном лифте, и когда двери открылись, я на мгновение замерла. Зал был огромным, с панорамными окнами во всю стену, за которыми переливался огнями ночной Пекин. Красные фонарики свисали с потолка, как гроздья спелых ягод. Пахло жасмином, соевым соусом и чем-то ещё — пряным, незнакомым, восточным. Играла тихая музыка — кажется, гуцинь, китайская арфа, — и её звуки, нежные и переливчатые, плыли над столиками, как лёгкий туман. Китайцы уже ждали нас. Господин Чжан, его помощники, ещё несколько человек — всего около дюжины. Нас рассадили за длинным столом, покрытым белоснежной скатертью, и начался пир. Такой еды я никогда не пробовала. Утка по-пекински — тонкие ломтики нежнейшего мяса, которые нужно было заворачивать в рисовые блинчики вместе с огурцом, луком и сладким соусом. Пельмени димсамы, прозрачные, как драгоценные камни, с начинкой из креветок и бамбука. Рыба в кисло-сладком соусе, овощи, приготовленные так, что они хрустели на зубах, и суп из акульих плавников — я попробовала его из вежливости, но честно говоря, он мне не очень понравился. Лариса сидела рядом со мной и комментировала каждое блюдо: «Это ешьте обязательно, это на любителя, а вот это — просто волшебство». Даниил сидел напротив, через стол, и время от времени я ловила его взгляд. Он улыбался — чуть заметно, уголками губ, — и от этой улыбки у меня теплело внутри. Всё шло прекрасно. Пока не появился немец. Он вошёл в зал, когда ужин был в самом разгаре. Высокий, грузный, с красным лицом и галстуком, съехавшим набок. Судя по всему, он был гостем из другой делегации — то ли немецкой, то ли австрийской, — которая тоже ужинала где-то в этом ресторане. Но он уже изрядно выпил, и ему, видимо, стало скучно. Он подошёл к нашему столу, пошатываясь, и уставился на меня. — Русская? — спросил он на ломаном английском, тыча в меня пальцем. — Я слышал, вы тут переводите. Красивая девочка. Может, переведёшь и для меня? У меня тоже есть дело в Москве. Очень важное дело. Я почувствовала, как внутри поднимается холод. Я ненавидела такие ситуации. Ненавидела, когда на меня смотрели как на вещь. Как на обслуживающий персонал, который можно потрогать. Но я сдержалась. Спокойно ответила: — Извините, я работаю только с этой делегацией. Если вам нужен переводчик, обратитесь в администрацию ресторана. — О, у нас гордая девочка! — Он засмеялся, неприятно, громко. — Гордая русская девочка. А что ты ещё умеешь, кроме как переводить?Он протянул руку и коснулся моего плеча. В этот момент я перевела то, что он сказал. Не для Даниила — для господина Чжана. Перевела дословно, спокойно, без эмоций. И китайцы изменились в лицах. Господин Чжан медленно поднялся из-за стола. Он был невысоким, но в этот момент казался огромным. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах появился лёд. — Господин, — сказал он по-китайски, и я, не успев даже подумать, начала переводить, — в Китае не принято оскорблять гостей. Тем более — женщин. Тем более — тех, кто оказывает вам услугу перевода. Я попрошу вас покинуть этот зал. Немедленно. Немец не понял слов, но понял тон. Он нахмурился, открыл рот, чтобы что-то возразить, но господин Чжан уже подозвал управляющего. Через минуту немца вежливо, но твёрдо вывели из зала. За столом повисла тишина. Я сидела, чувствуя, как горят щёки. Лариса сжала мою руку под столом. Даниил смотрел на меня — пристально, тревожно. — Вы в порядке? — спросил он негромко. — Да, — ответила я. — Спасибо господину Чжану. Господин Чжан поклонился — сдержанно, с достоинством, — и сказал: — В Китае уважают гостей. И уважают женщин. Этот человек повёл себя недостойно. Забудем о нём. Давайте продолжим вечер. И вечер продолжился. Китайцы, казалось, стали ещё теплее. Господин Чжан подозвал официанта и что-то тихо ему сказал. Через минуту принесли шампанское — настоящее французское, — и он лично наполнил мой бокал. — За нашего переводчика, — сказал он. — За лучшего переводчика, с которым мы работали. Я подняла бокал — и заметила, что Даниил смотрит на меня с чем-то похожим на гордость. После ужина господин Чжан объявил: — А теперь — сюрприз. Мы вышли на балкон. Огромный, опоясывающий весь этаж, с видом на ночной Пекин. Нас было человек десять — китайцы, Лариса, Павел Андреевич, ещё кто-то из делегации. Я стояла у перил и смотрела вниз, на огни. Ветер трепал волосы. Пахло летом, водой и чем-то цветочным. А потом небо взорвалось. Фейерверк. Огромный, невероятный, ослепительный. Золотые драконы взлетали в воздух и рассыпались мириадами искр. Красные пионы распускались на фоне звёзд. Синие водопады стекали по небу и гасли, чтобы через мгновение вспыхнуть снова. Это было так красиво, что у меня перехватило дыхание. Я стояла и смотрела, забыв обо всём. Я не заметила, как все ушли. Чья-то рука мягко коснулась моего локтя. Я обернулась. Даниил. Он стоял рядом — так близко, что я чувствовала тепло его тела. В отблесках фейерверка его лицо казалось то золотым, то синим, то снова золотым. Шрам на подбородке был чётким, как росчерк пера. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, от чего моё сердце забилось быстрее. — Господин Чжан попросил меня передать вам его извинения за тот инцидент, — сказал он негромко. — И добавил, что вы — самая смелая переводчица из всех, кого он встречал.— Это он зря. Я просто перевела его слова. Это он был смелым. — Вы перевели очень вовремя. И очень точно. — Он помолчал. — Я хотел встать. Но вы меня опередили. Вернее, вы опередили всех. Вы даже бровью не повели. — Я повела. Просто вы не заметили. — Я заметил. — Он чуть наклонился ко мне. — Я всегда замечаю. Между нами повисла тишина. Фейерверк всё ещё гремел, но я почти не слышала его. Я слышала только его дыхание. Чувствовала только его близость. Видела только его глаза. — Знаете, — сказал он, — когда я был маленьким, я мечтал увидеть Китай. Настоящий. С фейерверками, с драконами, с пагодами. Отец рассказывал мне про Пекин — он был здесь однажды, ещё до моего рождения. И я представлял себе это как сказку. — И как? Сказка совпала с реальностью? — Реальность оказалась лучше. — Он посмотрел на меня. — Намного лучше. Он протянул руку и осторожно, как будто боясь спугнуть, убрал прядь волос с моего лица. Его пальцы едва коснулись моей щеки — тёплые, чуть шершавые, — и по моему телу пробежала дрожь. Не от холода. От чего-то другого. — Алиса, — сказал он тихо, и моё имя в его устах прозвучало как музыка. — Да? — Можно я скажу вам одну вещь? Просто скажу. А вы просто выслушаете. Без ответа. Без обязательств. Я кивнула. Голос не слушался. — Вы — самое удивительное, что случилось со мной за очень долгое время. Может быть, за всю жизнь. И я не знаю, что с этим делать. Но я знаю, что не хочу, чтобы это заканчивалось. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то тает. Тот самый лёд. Та самая броня. Та самая стена, которую я строила годами. Она трещала по швам. — Я тоже, — прошептала я. — Не хочу, чтобы заканчивалось. Фейерверк вспыхнул в последний раз и погас. Небо снова стало чёрным, только звёзды мерцали в вышине. Мы стояли на балконе вдвоём, в тишине, и где-то внизу шумел огромный чужой город. Он не поцеловал меня. Не обнял. Просто стоял рядом, и его плечо почти касалось моего. И этого было достаточно. Потому что иногда слова значат больше, чем поцелуи. Иногда тишина говорит громче, чем музыка. Иногда один вечер может изменить всё. Я стояла на балконе пекинского небоскрёба, смотрела на звёзды и думала о том, что жизнь — удивительная штука. Ты думаешь, что всё кончено. Что ты навсегда останешься одна. Что твоё сердце покрыто льдом. А потом ты встречаешь человека, который даже не пытается этот лёд разбить. Он просто ждёт, пока он растает сам.И он тает. Медленно. Неизбежно. Навсегда.

Глава15.

Две недели в Пекине пролетели как одно мгновение. Нет, не так — они пролетели как одна долгая, удивительная, переполненная событиями жизнь, которую я прожила от первого до последнего вздоха и теперь пыталась разложить по полочкам, но не могла. Каждый вечер, возвращаясь в свой номер на двадцать третьем этаже, я садилась на кровать, доставала дневник и пыталась записать хотя бы главное. Но слова путались. Мысли разбегались. И я просто откладывала ручку, закрывала глаза и вспоминала. Переговоры шли своим чередом. После подписания основного контракта — того самого, с гарантийным сроком в два года и повышением цены на пять процентов, который мы согласовывали целый день, — начались обсуждения дополнительных соглашений. Логистика, таможенные пошлины, страхование грузов, сертификация материалов. Я переводила каждый день, с девяти утра до шести вечера, иногда с перерывом на обед, иногда без. Мои пальцы уставали записывать, голос садился к вечеру, но с каждым днём я чувствовала себя увереннее. Господин Чжан больше не смотрел на меня оценивающе — он смотрел с уважением, а иногда и с теплотой. Его помощники, поначалу державшиеся настороженно, теперь улыбались мне при встрече и кланялись чуть ниже, чем требовал протокол. А однажды, после особенно сложных переговоров, где я битый час распутывала лингвистический клубок из технических терминов и юридических формулировок, господин Чжан подошёл ко мне, держа в руках чашку чая, и сказал: — Госпожа Смирнова, если вы когда-нибудь захотите работать в Пекине, моя компания будет рада вас принять. На любых условиях. С жильём, с транспортом, с зарплатой, которую вы сами назовёте. Я перевела это Даниилу — потому что он стоял рядом и ждал перевода, — и он нахмурился. В шутку, но не совсем. — Передайте господину Чжану, что я не отпущу вас ни на каких условиях, — сказал он. — Даже на самых любых. Пусть даже не надеется. Я рассмеялась и перевела — смягчив формулировку, но сохранив смысл. Господин Чжан тоже рассмеялся — впервые за всё время громко, открыто, — и сказал, что уважает решение господина Северского, но оставляет предложение в силе. Навсегда. А в перерывах между переговорами была жизнь. Настоящая, яркая, удивительная жизнь, которая открывалась мне с каждым новым днём. Китай поражал воображение. Я не могла привыкнуть к тому, как здесь сочеталось несочетаемое. Древние пагоды с загнутыми крышами — и стеклянные небоскрёбы, уходящие в небо. Узкие улочки старого Пекина, где старухи продавали чай из огромных термосов, — и широкие проспекты с летающими такси, которые управлялись искусственным интеллектом. Рынки, где торговались так же, как тысячу лет назад, — и выставки, где роботы укладывали кирпичи с точностью до микрона. Мы посетили Запретный город. Огромный, величественный, он раскинулся в центре Пекина, как отдельная вселенная. Красные стены, золотые крыши, бесконечные дворы и переходы. Я шла по каменным плитам, по которым когда-то ступали императоры, и не могла поверить, что я здесь. Лариса рассказывала мне истории о династии Мин, о наложницах и интригах, о том, как архитекторы спрятали в стенах секретные ходы. Даниил шёл рядом, слушал вполуха, а потом вдруг сказал: — Знаете, Алиса, моя компания строит современные здания. Но когда я смотрю на это, я понимаю, что нам ещё учиться и учиться. Эти стены стоят шестьсот лет. Простоят ли наши столько же?— Если вы будете строить как они — простоят, — ответила я. Он посмотрел на меня долгим взглядом и улыбнулся. Мы поднимались на Великую Китайскую стену ранним утром, когда воздух ещё был прохладным, а туман стелился по склонам гор. Ступени были крутыми, неровными, выщербленными миллионами ног. Я запыхалась на первых ста шагах, но Даниил шёл впереди и подавал мне руку. — Держитесь, — говорил он. — Ещё немного. Вид того стоит. И он был прав. Когда мы поднялись на одну из сторожевых башен, перед нами открылась такая панорама, что у меня перехватило дыхание. Зелёные горы уходили вдаль, насколько хватало глаз, и по их гребням, как каменный дракон, извивалась Стена — бесконечная, величественная, невозможная. — Как они это построили? — прошептала я. — Без машин, без кранов, без всего… — Силой, — сказал Даниил. — И волей. У них было то, чего не купишь ни за какие деньги. Терпение. Я стояла и смотрела, и внутри что-то переворачивалось. Я думала о том, что эта стена — как моя жизнь. Длинная, трудная, но преодолимая. Шаг за шагом. Камень за камнем. Лариса взяла меня под своё крыло. Это случилось как-то само собой — после того первого разговора в самолёте, после выставки, после ресторана. Она просто однажды постучалась в мой номер рано утром, когда я ещё не успела собраться, и сказала: — У нас сегодня свободный день до обеда. Я иду на рынок шёлка. Вы со мной. Это был не вопрос. Это было утверждение, произнесённое тоном, не допускающим возражений. Рынок шёлка оказался огромным крытым павильоном, где пахло тканями, специями, чаем и чем-то ещё — неуловимо восточным, древним, как сам Китай. Ряды уходили в бесконечность — шёлк, кашемир, хлопок, вышивка, кружева, парча. Я шла за Ларисой и вертела головой, не зная, на что смотреть сначала. Она двигалась по рынку как опытный полководец — уверенно, не останавливаясь, лишь иногда бросая короткие фразы продавцам на смеси английского и китайского. — Вот, — сказала она, останавливаясь у прилавка с платками. — Это то, что нам нужно. — Нам? — Вам. — Она взяла с прилавка шёлковый платок — нежно-голубой, с вышитыми по краю белыми цветами, — и протянула мне. — Это ваш цвет. Примерьте. Я прикоснулась к платку. Шёлк был прохладным, гладким, как вода в горном ручье. Он скользил сквозь пальцы, переливался на свету, менял оттенок от голубого до серебристого. — Я не могу, — сказала я. — Это слишком дорого. — Это подарок. — Лариса уже протягивала деньги продавцу. — От меня. За лучший перевод, который я видела за десять лет работы. — Лариса, я… — Алиса. — Она повернулась ко мне и посмотрела серьёзно, без улыбки, но с теплотой. — Вы спасли переговоры. Вы спасли контракт. Вы спасли репутацию компании. И вы спасли Даниила от него самого. Поверьте, один платок — это минимум того, что я могу для вас сделать. Я не знала, что сказать. Просто стояла и смотрела на неё, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Спасибо, — прошептала я наконец. — Не за что. — Она улыбнулась. — А теперь пойдёмте смотреть шёлковые халаты. У вас должен быть шёлковый халат. Это не обсуждается.Мы купили халат — длинный, тёмно-синий, с вышитыми золотыми драконами, которые извивались по рукавам и подолу. Купили шарф из кашемира — невесомый, тёплый, серый, под цвет моих глаз. Купили чай — жасминовый, с кусочками фруктов, и крошечный глиняный чайник для него, расписанный вручную. Лариса торговалась с продавцами так, что я краснела и отходила в сторону, делая вид, что я не с ней. Но в итоге мы ушли с полными сумками и лёгким чувством победы. — Это было потрясающе, — сказала я, когда мы сидели в маленьком кафе у рынка и пили зелёный чай из пиал. — Это был шопинг по-пекински, — ответила Лариса. — Вы ещё не видели Шанхай. Там всё в десять раз больше. Подарки от Даниила появились позже. Я не просила. Я вообще ничего не просила — ни у него, ни у кого-либо ещё. Но однажды вечером, после очередных переговоров, когда я сидела в номере и просматривала записи, раздался стук в дверь. — Можно? Я открыла. Он стоял в коридоре, держа в руках небольшую коробку, перевязанную шёлковой лентой. — Это вам, — сказал он. — Что это? — Откройте. Я развязала ленту и открыла коробку. Внутри лежал веер. Настоящий китайский веер — ручная работа, тончайший шёлк на бамбуковых планках, с вышитыми на нём пионами и летящими журавлями. Он был похож на музейный экспонат. — Это… — я не находила слов. — Где вы его взяли? — Увидел в лавке у храма Ламы, — сказал он просто. — Вспомнил о вас. Пионы — это цветы императоров. А журавли — символ долголетия и мудрости. Мне показалось, что вам подходит. Я провела пальцами по шёлку. Он был прохладным и гладким, как тот платок, только ещё тоньше, ещё изысканнее. — Спасибо, — сказала я. — Он прекрасен. — Как и вы. Он сказал это тихо, почти шёпотом, и ушёл прежде, чем я успела ответить. А я осталась стоять в дверях, прижимая к груди веер, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Потом были другие подарки. Не дорогие — он знал, что дорогих я не приму, он уже изучил меня достаточно, — но удивительно точные. Книга китайской поэзии на английском — он увидел, что я читаю стихи в самолёте, и запомнил. Маленький нефритовый дракон — для Тимоши, «потому что мальчишкам нужны драконы». Коробка жасминового чая — потому что я однажды сказала, что люблю жасмин. Шкатулка из сандалового дерева — потому что я обмолвилась, что у меня никогда не было красивых шкатулок для мелочей. Каждый подарок был как послание. Как тихое «я думаю о тебе», сказанное без слов. Мы гуляли по Пекину вечерами. Это не было запланировано. Просто после переговоров, после ужинов, после выставок мы выходили из отеля и шли — куда глаза глядят. Иногда с нами была Лариса, но чаще — только мы вдвоём. Мы гуляли по парку Бэйхай, где старики запускали воздушных змеев, а пары катались на лодках по озеру. Мы ходили по барахолке Паньцзяюань, где продавали всё на свете — от антикварных ваз до старых компасов. Мы сидели в крошечных чайных, затерянных в хутунах — старых пекинских переулках, — и пили пуэр, и говорили.О чём мы только не говорили. О его отце, который построил компанию с нуля. О моей маме, которая пекла булочки с ванилью. О Тимоше и его плавании. О книгах — он любил Ремарка, а я предпочитала Гессе. О страхах — он боялся подвести людей, которые на него работают, а я боялась подвести Тимошу. О мечтах — он хотел построить идеальный город, в котором всё будет продумано до мелочей, а я хотела перевести великий китайский роман на русский. — Переведёте, — сказал он. — У вас талант. — А вы построите, — ответила я. — У вас упрямство. Мы смеялись. Мы молчали. Мы смотрели на луну, отражённую в воде озера. И с каждым вечером я чувствовала, как становлюсь ближе к нему — не физически, хотя и это тоже, а как-то иначе, глубже. Однажды он спросил: — О чём вы думаете? — О том, как странно устроена жизнь, — сказала я. — Полгода назад я стояла на парковке перед вашим офисом, дрожала от холода и боялась, что вы меня прогоните. А теперь я здесь. В Пекине. С вами. — И что вы чувствуете? — Что всё возможно. Всё, что угодно. Даже то, во что я никогда не верила. Он взял меня за руку. Просто взял — и всё. Без слов. Без объяснений. Его ладонь была тёплой и сухой, и мои пальцы идеально легли в его. Мы стояли на мосту над озером Бэйхай. Луна висела над пагодой, отражалась в воде. Где-то вдалеке играла китайская арфа. Я чувствовала его тепло и думала: вот оно. Вот то, чего я боялась всю жизнь. И оно совсем не страшное. Две недели пролетели. И вот я снова сидела в самолёте — в том же кресле, у того же иллюминатора, — и смотрела, как Пекин уплывает вниз. Огромный, шумный, невероятный город, который стал для меня целой вселенной. Город, где я переводила контракты на миллионы долларов и ела утку по-пекински. Где я дала отпор хаму и получила в подарок веер с пионами. Где я гуляла по Великой Китайской стене и пила чай с господином Чжаном. Где я плакала от усталости и смеялась от счастья. Где я влюбилась. Рядом сидел Даниил — без пиджака, с закатанными рукавами, уставший, но довольный. Лариса спала через проход, прикрыв лицо шёлковым платком. Павел Андреевич что-то печатал на ноутбуке. Всё было как обычно. И в то же время — совсем по-другому. Я смотрела в иллюминатор и думала о том, как сильно изменилась за эти две недели. Я улетала из Москвы девочкой — талантливой, упрямой, но загнанной, привыкшей всего бояться. А возвращалась женщиной, которая знает себе цену. Которая перевела контракт на миллионы долларов. Которая дала отпор хаму. Которая гуляла по Великой Китайской стене и пила чай с китайскими партнёрами. Которая приняла подарки — и научилась говорить «спасибо», не чувствуя себя обязанной. Которая влюбилась — и не испугалась. Я бросила взгляд на Даниила. Он дремал, откинувшись на спинку кресла, и его лицо было спокойным. Шрам на подбородке белел в полумраке салона. Я смотрела на него и думала: «Вот он. Человек, который изменил всё». Я не знала, что будет дальше. Не знала, как сложится наша жизнь после возвращения в Москву. Но я знала одно: я больше не боюсь. Не боюсь любить. Не боюсь доверять. Не боюсь быть счастливой. Самолёт взлетел и взял курс на северо-запад. Домой. В Москву. К Тимоше, к тёте Свете, к выпускному балу и красному диплому. К новой жизни. Я закрыла глаза и уснула. И на этот раз — без шампанского.

Глава16.

Даниил.

Самолёт приземлился в Шереметьево ранним утром, когда Москва ещё только просыпалась, умытая ночным дождём, и первые лучи солнца робко пробивались сквозь серую пелену облаков. Я смотрел в иллюминатор на знакомые очертания города — серые панельки, золотые купола где-то вдалеке, бесконечные пробки на Ленинградке, которые уже начинали пульсировать красными огнями стоп-сигналов, — и чувствовал странную, раздирающую смесь облегчения и тревоги. Облегчения — потому что мы вернулись, и все целы, и контракт подписан, и сделка, ради которой мы летели за семь тысяч километров, теперь лежала в моём портфеле, подписанная и заверенная. Тревоги — потому что теперь всё становилось сложнее. Невыносимо сложнее. Там, в Пекине, всё было просто. Там была другая реальность, другой мир, другие правила. Мы были в чужой стране, в чужом городе, оторванные от привычной жизни, от социальных ролей, от этикета и субординации. Мы работали вместе — да, но мы и ужинали вместе, и гуляли вместе, и сидели в чайных, и смотрели на фейерверки. Она была рядом — каждый день, с утра до вечера, и я мог видеть её улыбку, слышать её голос, чувствовать запах её волос — лёгкий, цветочный, едва уловимый. Я мог подарить ей веер и сказать: «Это вам». Мог взять её за руку на мосту над озером Бэйхай, и она не отдёрнула руку. Мог сидеть с ней в полумраке ресторана и говорить о пустяках, чувствуя, как внутри разливается тепло. Мог смотреть на неё и не отводить взгляд. Мог просто быть рядом. Там, в Пекине, между нами не было барьеров. Там были только мы — мужчина и женщина, которые смотрели друг на друга и не хотели, чтобы это заканчивалось. А теперь мы вернулись. И барьеры вернулись вместе с нами. Я стоял у багажной ленты, сжимая ручку чемодана, и смотрел, как Алиса прощается с Ларисой. Она обняла её — легко, чуть смущённо, как обнимают старшую подругу, с которой за две недели стали ближе, чем за два года обычной жизни. Потом повернулась ко мне. Наши взгляды встретились. Её серые глаза — те самые, мамины, — смотрели на меня с каким-то новым выражением. Не страх. Не настороженность. Скорее — вопрос. Открытый, незаданный, повисший в воздухе между нами. Как будто она ждала, что я скажу что-то важное. Что-то, что изменит всё. А я не сказал. Я протянул ей руку — официально, сдержанно, как начальник подчинённой, — и произнёс какую-то дежурную фразу. Что-то про благодарность за отличную работу. Что-то про то, что мы непременно свяжемся на следующей неделе. Она пожала мою руку — её пальцы были прохладными и тонкими, и я почувствовал, как они чуть дрогнули, — и ответила так же официально. «Спасибо за возможность, Даниил Олегович. Это был потрясающий опыт». А потом повернулась и ушла. К метро. К электричке. В Текстильщики. В свою жизнь, в которой меня не было.Я стоял и смотрел ей вслед, и внутри что-то кричало. Кричало так громко, так отчаянно, что я едва сдерживался, чтобы не побежать за ней. Не схватить за руку. Не развернуть к себе. Не сказать: «Алиса, подождите, я не хочу, чтобы вы уходили. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я не хочу возвращаться в пустой офис и делать вид, что между нами ничего нет. Я хочу быть с вами. Я хочу просыпаться и видеть ваше лицо. Я хочу слышать ваш голос каждый день, и не только на переговорах. Я хочу, чтобы вы знали — вы самое лучшее, что случилось со мной за много лет. Может быть, за всю жизнь». Но я стоял и молчал. Смотрел, как её фигура удаляется, становится всё меньше и меньше. Вот она остановилась у эскалатора, поправила ремешок сумки на плече. Вот обернулась — на секунду, всего на секунду, — и наши взгляды встретились снова. А потом она шагнула на эскалатор и исчезла. Я остался один. Почему я молчал? Почему не сказал? Я, Даниил Северский, владелец строительной империи, человек, который с восемнадцати лет пашет на стройках, который прошёл путь от помощника прораба до генерального директора, который поднимал бизнес из руин после смерти отца, который провёл сотни переговоров и ни разу не отступил, — я стоял и молчал, как мальчишка, который боится подойти к понравившейся девочке на школьной дискотеке. Отец всегда говорил: «Даня, в бизнесе главное — решительность. Увидел возможность — хватай. Увидел проблему — решай. Никогда не стой на месте». Я следовал этому правилу всю жизнь. Я хватал возможности, решал проблемы, никогда не стоял на месте. Компания, которая досталась мне в наследство, была в долгах, как в шелках. Отец умер внезапно — сердце, как и у отца Алисы, — и оставил мне не только бизнес, но и гору обязательств. Мне было двадцать пять. Я только-только закончил строительный, работал на объектах, учился управлять людьми. И вдруг — всё. Компания, сотрудники, кредиторы, налоговая. Мать сказала: «Продавай». Я сказал: «Нет». И вытащил. Десять лет пахал как проклятый. Десять лет доказывал — себе, матери, всем, — что способен не только сохранить отцовское дело, но и сделать его лучшим. Я привык всё контролировать. Привык, что в бизнесе нет ситуаций, из которых нельзя найти выход. Привык, что любая проблема — это просто задача, у которой есть решение. Но то, что я чувствовал сейчас, не было задачей. Это было что-то другое. Что-то, что не поддавалось контролю, планированию, анализу. Это было чувство. Живое, горячее, пульсирующее — и совершенно неуправляемое. С этими мыслями я приехал в офис. Поднялся на пятьдесят второй этаж. Сел за стол. Открыл почту. Ответил на два десятка писем. Провёл совещание — что-то про новый объект в Казани, про сроки поставки, про согласование сметы. Я слушал, кивал, задавал вопросы — и не слышал ни слова из того, что мне говорили. Мысли были далеко. Они были там — на багажной ленте в Шереметьево, где она уходила от меня, не оборачиваясь. К вечеру я не выдержал. Позвонил Ларисе. — Ты занята? — Для тебя — всегда свободна. — В её голосе слышалась лёгкая усмешка. — Что случилось? Ты только что из Пекина, должен быть счастлив. Контракт века подписан, китайцы довольны, переводчица блестяще отработала. Что не так? — Всё не так. Я не знаю, что делать. Она помолчала секунду, потом сказала — уже без усмешки, серьёзно: — Ресторан на Патриарших. Тот же столик. Через час. Я приехал раньше. Сидел, смотрел в окно, крутил в руках чайную ложку. За окном текла вечерняя Москва — огни, машины, люди. Всё было как обычно. И ничего не было как обычно. Лариса появилась ровно через час — элегантная, в светлом костюме, с неизменной улыбкой, которая, впрочем, погасла, как только она увидела моё лицо. — Даня, — сказала она, садясь напротив и заказывая белое вино, — ты выглядишь ужасно. Как будто не спал неделю. — Я не спал. — Я отложил ложку. — Лариса, я не знаю, что делать. — Рассказывай.И я рассказал. Всё. Выплеснул то, что копилось внутри последние недели — нет, последние месяцы, с того самого ноябрьского дня, когда она поймала меня у машины. О том, как я впервые увидел её — загнанную, дрожащую от холода, с томиком Гёте в кармане и отчаянием в глазах. О том, как помог с бассейном и забыл — или думал, что забыл. О том, как она оказалась лучшим переводчиком в компании, и я не мог поверить, что судьба способна на такие совпадения. О том, как я увидел её в бассейне — другую, изменившуюся, в новом пальто, с распущенными волосами, — и что-то внутри меня перевернулось. О том, как она пришла в офис в тёмно-синем платье, а я спускался по лестнице с Ларисой и ничего не сделал. О том, как ударил Князева — и мне было плевать на последствия, лишь бы она больше никогда не боялась. О том, как ждал полгода, не зная, имею ли право приближаться. О Пекине — о каждом мгновении в Пекине: о её голосе в конференц-зале, твёрдом и чётком, о её смехе на рынке шёлка, о её голове на моём плече в самолёте, о фейерверке, о мосту над озером Бэйхай, о том, как она сказала: «Я тоже не хочу, чтобы это заканчивалось». — А теперь мы вернулись, — закончил я. — И я не знаю, что делать. Я боюсь её потерять. Боюсь до дрожи, до тошноты, до бессонницы. Я просыпаюсь ночью и думаю: а вдруг она сейчас встретит кого-то другого? Вдруг она решит, что Пекин был просто эпизодом, красивой командировкой, и забудет? Вдруг я ей не нужен? — Даня… — Подожди. — Я поднял руку. — Дай я договорю, иначе я никогда это не скажу. Я хочу пригласить её на постоянную работу. В штат. Она блестящий переводчик, ты сама видела. С её знанием трёх языков она нам необходима. Но я боюсь. Боюсь, что она подумает, будто я делаю это из личных мотивов. Что я пытаюсь её купить. Или привязать. Или поставить в неловкое положение. Ты же знаешь, какая она. Гордая. Недоверчивая. Она всю жизнь всего добивалась сама. Она не принимает подачек. Она не просит. Она скорее откажется от всего, чем почувствует себя обязанной. Если она решит, что я даю ей должность не за заслуги, а потому что она мне нравится, — она уйдёт. И я её потеряю. Я замолчал. Лариса сидела, обхватив бокал ладонями, и смотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я давно не видел. Сочувствие? Понимание? А может быть, грусть — грусть человека, который знает, каково это, и понимает, что ничем не может помочь. — Ты прав, — сказала она наконец. — Она именно такая. Гордая, независимая, до ужаса принципиальная. Но знаешь, что я думаю? — Что? — Что ты слишком много думаешь. Ты анализируешь, просчитываешь, взвешиваешь. Это хорошо для бизнеса. Это то, что сделало тебя успешным. Но не для любви, Даня. В любви нельзя всё просчитать. В любви иногда нужно просто довериться и шагнуть. Даже если страшно. — Я не умею шагать, — сказал я глухо. — Я умею только ждать. Я всю жизнь ждал. Ждал, пока отец поправится, — он не поправился. Ждал, пока мать меня полюбит, — она не полюбила. Ждал, пока появится кто-то, ради кого я захочу просыпаться по утрам, — и вот она появилась. А я стою на месте и не могу двинуться. Как будто ноги приросли к полу. Как будто я снова тот двадцатипятилетний парень, который стоит над гробом отца и не знает, что делать с компанией, доставшейся в наследство. Только теперь я не знаю, что делать с собственным сердцем. Лариса молчала. Потом мягко, осторожно, как говорят с тяжелобольными, сказала: — Можешь. Просто ты боишься. И это нормально. Страх — это часть любви. Если тебе не страшно, значит, тебе всё равно. А тебе не всё равно.— Мне не всё равно, — повторил я. — Мне слишком не всё равно. Это как наваждение, Лариса. Как болезнь. Я думаю о ней постоянно. Когда я ем — я думаю, поела ли она. Когда я ложусь спать — я думаю, спит ли она. Когда я веду переговоры — я думаю, как бы она перевела этот абзац. Она у меня в голове. Она у меня под кожей. Я не знаю, как от этого избавиться. И, честно говоря, не хочу избавляться. Я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось. Но я не знаю, как сделать так, чтобы это не закончилось. Я не знаю, как подойти к ней здесь, в Москве, где мы не просто мужчина и женщина, а начальник и подчинённая. Где есть правила, этикет, субординация. Где каждый мой шаг может быть истолкован не так. — Тогда действуй по порядку, — сказала Лариса, и в её голосе появились те самые командные нотки, которые я так ценил. — Начни с работы. Предложи ей должность. Сделай это официально — через Павла Андреевича, с письмом, с контрактом. Покажи, что ты ценишь её как профессионала. Что это не жест, не подарок, не попытка купить. Что это признание её таланта. А потом… — Что потом? — А потом — будь рядом. Не дави. Не спеши. Просто будь. Приходи на совещания, где она переводит. Спрашивай её мнение по проектам. Приглашай на деловые ужины — вместе с другими сотрудниками. Пусть она привыкнет к тебе. Привыкнет к тому, что ты не исчезаешь. Что ты не Князев. Что ты не используешь своё положение. Что ты — просто мужчина, который её любит и который готов ждать. — Ждать, — повторил я горько. — Я только и делаю, что жду. Я ждал полгода. Я ждал в Пекине. Я жду сейчас. Сколько ещё? — Столько, сколько потребуется. Если она действительно та самая — а я видела, как она на тебя смотрит, и уверена, что та самая, — она того стоит. Я сидел и переваривал её слова. В ресторане было тихо. За окном сгущались летние сумерки, и на Патриарших зажигались фонари. Где-то играла музыка — что-то из старого джаза, саксофон выводил грустную, щемящую мелодию. — Лариса, — сказал я наконец, — а если этого недостаточно? Если я хочу большего? Если я хочу быть с ней не только в офисе и не только на переговорах? Как мне переступить этот барьер? Она мой сотрудник. Я её начальник. Это стена. Реальная, юридическая, этическая стена. Я не могу просто прийти к ней и сказать: «Алиса, я вас люблю, давайте встречаться». Это поставит её в ужасное положение. А если она откажет — мы больше никогда не сможем работать вместе. Я потеряю лучшего переводчика и человека, который мне дороже всех. — Стена, — повторила Лариса задумчиво. — Знаешь, Даня, ты строитель. Ты лучше других знаешь, что любую стену можно либо обойти, либо сломать, либо построить в ней дверь. — Какую дверь? — Честность. Прозрачность. Открытость. Если ты предложишь ей работу честно — не как повод быть рядом, а как реальную должность, которую она заслужила, — она это оценит. А когда она освоится, когда привыкнет, когда начнёт доверять тебе не только как начальнику, но и как человеку, — тогда ты сможешь сказать ей то, что хочешь сказать. Без страха. Без барьеров. Просто потому что вы оба будете к этому готовы. Она допила вино и поднялась. — Ты хороший человек, Даня. И она хороший человек. Вы оба заслуживаете счастья. Просто перестань бояться и сделай шаг. Маленький шаг. Для начала — просто дай ей работу. А дальше видно будет.Она ушла, а я остался. Сидел и смотрел в окно, где огни Патриарших отражались в тёмной воде пруда. Я думал об Алисе. О том, как она уходила сегодня в аэропорту — прямая, гордая, с чемоданом на колёсиках. О том, как она обернулась на секунду, и наши взгляды встретились, и в её глазах был вопрос. Тот самый вопрос, на который я не ответил. И о том, как она спала на моём плече в самолёте — такая хрупкая, такая беззащитная во сне. О том, как её волосы пахли чем-то цветочным. О том, как она сказала: «Я тоже не хочу, чтобы это заканчивалось». Завтра. Завтра я позвоню Павлу Андреевичу и скажу: «Готовьте официальное приглашение для Смирновой. Должность — ведущий переводчик с китайским, немецким и английским. Полный день. Достойная зарплата. Социальный пакет. Отдельный кабинет, если захочет». Это будет честно. Это будет правильно. Она это заслужила — не потому что она мне нравится, а потому что она лучшая. И пусть она знает: это не жест. Это признание её профессионализма. А потом — будь что будет. Может быть, однажды я смогу взять её за руку не только на мосту над озером Бэйхай, но и здесь, в Москве, на Патриарших, под этими самыми фонарями. Может быть, она позволит мне быть рядом не только в командировках, но и в обычной жизни — по утрам, за завтраком, по вечерам, на диване. Может быть, она когда-нибудь перестанет бояться и поверит, что я не исчезну. Может быть. Я расплатился и вышел на улицу. Летний вечер дышал теплом. Парочки гуляли по набережной, смеялись, держались за руки. Я смотрел на них и думал: «Неужели у меня никогда этого не будет? Неужели я так и останусь один?» Нет. Не останусь. Потому что где-то там, в Текстильщиках, в панельной девятиэтажке на восьмом этаже, засыпала девушка с серыми глазами. И, может быть, она тоже думала обо мне. Может быть, она тоже смотрела в потолок и вспоминала Пекин. Может быть, она тоже боялась — но надеялась. Я сел в машину и поехал домой. Сердце колотилось. Внутри всё дрожало — от страха, от надежды, от нетерпения. Я не знал, что будет дальше. Но впервые за много лет мне было не страшно не знать. Завтра я сделаю первый шаг. И будь что будет.

Глава 17.

Алиса Выпускной. Мой выпускной. Я стояла перед зеркалом в нашей прихожей и смотрела на себя — и не узнавала. Девушка в отражении была совсем не похожа на ту загнанную, уставшую студентку, которая четыре года носила чёрные водолазки, спала по четыре часа и пила растворимый кофе литрами. На мне было бежевое платье — то самое, которое я купила когда-то, ещё до Пекина, и которое тётя Света заставила взять с собой в Китай, но я так ни разу и не надела. Теперь оно дождалось своего часа. Лёгкое, струящееся, с открытыми плечами и мягкой юбкой до колена. Тётя Света помогла мне уложить волосы — мягкими волнами, как тогда в салоне, — и дала свои любимые серьги с жемчугом. «На счастье», — сказала она, и её глаза подозрительно блестели. Тимоша стоял в дверях и смотрел на меня с таким выражением, будто увидел впервые. — Ну как? — спросила я, поправляя платье. — Красивая, — сказал он. — Очень. Ты похожа на маму. На фотографию, где она в белом платье, помнишь? Я помнила. Та фотография стояла у нас на полке в гостиной — мама в белом сарафане, с распущенными волосами, смеётся. Папа говорил, что это был их первый совместный отпуск. Я обняла Тимошу и почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Как бы мама гордилась. Как бы папа радовался. Я смотрела в зеркало на нас двоих — на себя в бежевом платье и на Тимошу в его новой голубой рубашке, которую мы купили специально для этого дня, — и думала: мы справились. Мы действительно справились. — Тот человек там будет? — спросил Тимоша. Я не стала спрашивать, кого он имеет в виду. Просто кивнула. — Наверное. Он спонсор института и теперь мой работодатель. — Ага, — сказал Тимоша загадочно. — Работодатель. Конечно. Церемония вручения дипломов проходила в актовом зале института. Огромный, светлый, с белыми колоннами и хрустальными люстрами, он был заполнен до отказа. Выпускники в мантиях и шапочках с кисточками, родители с цветами, преподаватели в парадных костюмах. Пахло розами, лилиями, духами и волнением — тем особенным, трепетным волнением, которое бывает только на выпускных. Я сидела в третьем ряду, сжимая в руках программку. Защита диплома была уже позади — я сдала её на отлично ещё до Пекина, красный диплом был подтверждён, и последние недели я просто работала над переводами для «Северский-Групп», ожидая этого дня. А теперь он настал. Я не знала, придёт ли Даниил. Не спрашивала. Не надеялась. Мы не виделись несколько дней после возвращения из Китая — он был занят, я работала над срочным заказом для китайских партнёров, — и я не знала, что между нами теперь. Осталось ли то, что возникло там, в Пекине? Или оно растаяло, как фейерверк над балконом, — красиво, ярко, но навсегда в прошлом? Сергей Николаевич Родин поднялся на сцену. Он был в парадном костюме, с орденскими планками на груди. Он говорил про достижения, про будущее, про то, что сегодняшние выпускники — завтрашняя гордость страны. Я слушала и не слышала. Я ждала. А потом он объявил: «Слово предоставляется нашему спонсору и партнёру, генеральному директору компании „Северский-Групп“ Даниилу Олеговичу Северскому». Моё сердце пропустило удар. Он поднялся на сцену. Высокий, в тёмно-сером костюме, который сидел на нём идеально. Белая рубашка, галстук — я редко видела его в галстуке, он их не любил, но сегодня надел. Шрам на подбородке, чёткий и тонкий. Он обвёл зал взглядом — и на секунду задержался на мне. Всего на секунду. Но я почувствовала этот взгляд всем телом. Он говорил что-то про важность образования, про талантливых студентов, про будущее российской экономики. Я почти не слышала слов. Я смотрела на него и не могла оторваться. А потом началось вручение. Вызывали по фамилиям — одна за другой, в алфавитном порядке, — и выпускники поднимались на сцену за своими дипломами. Я ждала. Сердце колотилось где-то в горле.— Смирнова Алиса Викторовна! Я встала и пошла к сцене на ватных ногах. Шла через весь зал, чувствуя на себе взгляды. Моя мантия чуть волочилась по полу. Я поднялась по ступеням, подошла к ректору. Сергей Николаевич пожал мне руку и протянул папку с дипломом. Красный диплом. С отличием. Я смотрела на него и не верила своим глазам. — Поздравляю, Смирнова, — сказал ректор. — Вы лучшая. Горжусь. А потом ко мне подошёл Даниил. Он возник рядом — неожиданно, хотя я знала, что он на сцене. Просто я не ожидала, что он подойдёт именно ко мне, перед всем залом. — Поздравляю, Алиса Викторовна, — сказал он негромко, и в его голосе была та самая хрипотца, от которой у меня всегда бежали мурашки. — Вы это заслужили. Больше, чем кто-либо. — Спасибо, Даниил Олегович. — У меня для вас кое-что есть. — Он протянул мне конверт. Белый, плотный, с логотипом компании. — Это официальное приглашение. Я хотел вручить его лично. Я открыла конверт дрожащими пальцами. Внутри было письмо — на бланке «Северский-Групп», с подписью и печатью. Официальное приглашение на должность ведущего переводчика с китайским, немецким и английским языками. Полный рабочий день. Социальный пакет. Медицинская страховка. Зарплата — такая, что у меня на секунду перехватило дыхание. — Это… — я подняла на него глаза. — Это предложение, от которого, я надеюсь, вы не откажетесь. — Он чуть улыбнулся. — Вы лучший переводчик из всех, с кем мне доводилось работать. Вы нужны компании. И вы нужны мне. Я кивнула, чувствуя, как горят щёки. — Я согласна. — Отлично. — Он сжал мою руку — чуть крепче, чем требовал протокол, и чуть дольше, чем позволял этикет. — Ждём вас в офисе в понедельник. Я спустилась со сцены и вернулась на своё место. Внутри всё пело. А потом был бал. Огромный зал, украшенный цветами и гирляндами. Белые скатерти на столах, шампанское в бокалах, музыка — живой оркестр играл что-то из классики, потом перешли на джаз, потом на современные хиты. Мои однокурсницы — Лера, Катя, Настя — окружили меня плотным кольцом, поздравляли, обнимали, целовали в щёки. Лера, как всегда, была в центре внимания: ярко-красное платье, заразительный смех, бесконечные тосты. Она сунула мне в руку бокал шампанского — настоящего французского, пузыристого, холодного. — Пей, Смирнова! — крикнула она, перекрывая музыку. — Ты заслужила! Красный диплом! Работа в «Северский-Групп»! Ты теперь у нас большая шишка! — Я не шишка, — смеялась я. — Я просто переводчица. — Просто переводчица с зарплатой, как у министра! — Она подмигнула. — Кстати, ты видела, как Северский на тебя смотрел? Когда вручал конверт? Он на тебя так смотрел, будто ты не диплом получаешь, а как минимум «Оскар». — Не выдумывай. — Ничего не выдумываю. У него глаза были — во! — Она развела руки в стороны. — Как у влюблённого кота. Я пила шампанское, чтобы скрыть смущение. Мы танцевали до упаду. Быстрые танцы сменялись медленными, и меня приглашали — однокурсники, молодые преподаватели, даже кто-то из родителей. Я кружилась в своём бежевом платье, и юбка летала вокруг колен, и волосы растрепались, и щёки горели. Было весело. Было легко.Но где-то глубоко внутри сидела тихая грусть. Его не было. Он ушёл сразу после церемонии. Я видела, как он прощался с ректором, пожимал руки преподавателям, а потом исчез. Я смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Он не остался на бал. Не подошёл ко мне после церемонии. Только официальное поздравление, конверт, рукопожатие — и всё. Может быть, мне показалось? Может быть, Пекин был просто красивой командировкой, а слова на балконе — просто словами? — Смирнова, ты чего загрустила? — Лера схватила меня за руку. — Выпускной же! У тебя всё круто! — Я не грущу, я устала. — Врёшь. Ты из-за Северского. Он ушёл, и ты расстроилась. — Ничего я не расстроилась. — Ага, конечно. — Она взяла у официанта ещё два бокала и один сунула мне. — Пей. И не думай о нём. Миллионеров много, а ты одна. Я пила. Шампанское текло рекой. Голова кружилась, и мир вокруг становился мягче, ярче, добрее. Я танцевала, смеялась, обнималась с однокурсниками. Но внутри сидела тихая, ноющая грусть. В какой-то момент я поняла, что больше не могу. Слишком душно, слишком шумно, слишком много людей. Я выскользнула через боковую дверь и вышла на улицу. Летний вечер встретил меня прохладой и тишиной. Солнце уже село, но небо ещё было светлым у горизонта — розовым, сиреневым, золотым. Пахло сиренью, скошенной травой и чем-то сладким — кажется, где-то рядом цвели яблони. Я стояла на ступенях института, обхватив себя руками, и смотрела на небо. И тут я услышала звук. Низкий, рокочущий, мощный. Такой звук издаёт только мотоцикл — тяжёлый, большой, хищный зверь. Я обернулась. К институту подъезжал байкер. Чёрный мотоцикл — огромный, блестящий, с хромированными деталями, которые отражали закатное небо. Высокая фигура в чёрной кожаной куртке. Шлем, скрывающий лицо. Бандана, повязанная на голову. Я замерла на ступенях. Что-то в этом байкере было знакомое. Он снял шлем. Даниил. Я стояла и смотрела, не веря своим глазам. Он был совсем другим — не тот деловой мужчина в костюме, который только что стоял на сцене. Передо мной стоял кто-то новый. Кожаная куртка нараспашку, под ней — простая белая футболка. Бандана, небрежно повязанная на голову. Джинсы, тяжёлые ботинки. — Не ожидала? — спросил он, и его голос звучал теплее, ближе, живее. — Я… вы… что вы здесь делаете? Откуда мотоцикл? — Мотоцикл мой. Давно. Ещё с тех пор, как был студентом. Сам собирал. — Он подошёл ближе. — Просто редко достаю. Но сегодня особый случай.— Какой? — Твой выпускной. Я ушёл с церемонии, чтобы переодеться. Не мог же я пригласить тебя кататься в костюме и галстуке. — Кататься? — Да. Там, в зале, душно, шумно. А я хочу показать тебе кое-что. Ночь, дорога, звёзды. Ты поедешь со мной? Я колебалась ровно секунду. А потом сказала: — Да. Он улыбнулся — широко, открыто, по-настоящему, — и протянул мне вторую кожаную куртку. Она была велика, но уютная, и пахла им — тем самым одеколоном, древесным, с цитрусовой ноткой. Я надела шлем, села на мотоцикл позади него и обхватила его за талию. — Готова? — спросил он, обернувшись. — Готова. — Тогда держись крепче. Мотоцикл взревел и рванул с места. Это было похоже на полёт. Ветер ударил в лицо — тёплый, летний, пахнущий бензином, травой и ночной Москвой. Мы мчались по проспектам — мимо огней, мимо машин, мимо людей. Город мелькал, как в калейдоскопе: Тверская, Кремль, набережная Москвы-реки, мосты. Я никогда не ездила на мотоцикле. Это было прекрасно. Свобода. Настоящая, дикая, головокружительная свобода. Мы выехали за город. Огни остались позади, и вокруг сомкнулся лес. Дорога стала уже, извилистей. Пахло хвоей, влажной землёй и ночной прохладой. Даниил сбросил скорость и свернул на просёлочную дорогу. Через несколько минут мы выехали на поляну. Это было волшебное место. Огромная поляна, окружённая высокими соснами, залитая лунным светом. Небо над ней было бездонным, чёрным, усыпанным звёздами — такими яркими, каких я никогда не видела в Москве. Млечный Путь переливался через весь небосвод, как рассыпанное серебро. Пахло хвоей, земляникой, дикими цветами и чем-то ещё — свежим, чистым, первозданным. Даниил заглушил двигатель, и наступила тишина. Такая глубокая, что было слышно, как ветер шелестит в соснах. — Где мы? — спросила я. — Не знаю. Нашёл это место десять лет назад. Ещё когда отец был жив. С тех пор иногда приезжаю. Здесь хорошо думается. — Здесь прекрасно. Как в сказке. Он подошёл к мотоциклу и что-то включил. Из маленькой колонки, прикреплённой к рулю, полилась музыка — что-то медленное, джазовое, с саксофоном и мягким фортепиано. Даниил повернулся ко мне и протянул руку. — Потанцуем? — Здесь? На поляне? — А почему нет? Пол есть — трава, очень мягкая. Музыка есть. Партнёр есть. Звёзды есть. Чего ещё желать? Я вложила свою ладонь в его. Он притянул меня к себе — осторожно, медленно. Я положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Мы танцевали на поляне, под звёздами, под музыку. Его руки лежали на моей талии. Мои — на его плечах. Я чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, вдыхала запах его кожи. Время остановилось. — Алиса, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы ты знала. Это не просто работа. Не просто приглашение. Ты значишь для меня всё. Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня. Но глаза были мягкими, тёплыми, полными того, о чём он не мог сказать словами. — Ты тоже для меня значишь, — прошептала я. — Очень. Он наклонился и поцеловал меня.Медленно, глубоко, нежно. Я ответила. Мои пальцы запутались в его волосах под банданой. Его руки скользнули по моей спине. Мы целовались под звёздами, и мир вокруг исчез. А потом музыка закончилась. Но мы не остановились. Кожаная куртка упала на траву. Его куртка — следом. Он целовал мои плечи, шею, ключицы — осторожно, будто боялся спугнуть. Я отвечала — смелее, чем сама от себя ожидала. Я не боялась. С ним — не боялась. В тот вечер мы стали ближе, чем когда-либо. И это было не просто физическое — это было что-то другое. Как будто две души, долго блуждавшие поодиночке, наконец нашли друг друга. Потом мы лежали на траве, смотрели на звёзды и молчали. Его рука лежала под моей головой. Моя ладонь — на его груди, чувствуя, как бьётся сердце. Млечный Путь переливался над нами, и я думала: вот оно, счастье. Не в деньгах, не в дипломах. А в этом. В звёздах над поляной. В его дыхании. В том, как его пальцы перебирают мои волосы. — О чём ты думаешь? — спросил он. — О том, что я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась. — Она не закончится. — Он повернулся ко мне. — Даже когда наступит утро. Мы заберём её с собой. Я обещаю. — Я люблю тебя, Алиса, — сказал он просто. — Я, наверное, давно тебя люблю. С того самого дня на парковке, когда ты поймала меня у машины и говорила про брата, а у самой дрожали губы. Я тогда не понял. А потом — понял. Просто боялся сказать. — Я тоже тебя люблю, — прошептала я. — И тоже давно. И тоже боялась. — Теперь не боишься? — Теперь нет. Он поцеловал меня — легко, почти невесомо. И мы снова легли на траву, смотрели на звёзды и слушали тишину. А где-то далеко-далеко, за лесом, шумела Москва, не зная, что на маленькой поляне только что родилось чудо.

Глава18.

Даниил.

Идея с мотоциклом пришла мне в голову за три дня до её выпускного. Я сидел в кабинете на пятьдесят втором этаже, смотрел на панораму Москвы — на изгиб Москва-реки, на золотые купола где-то вдалеке, на бесконечный поток машин на Кутузовском, — и пытался понять, что подарить Алисе на вручение диплома. Не работу. Работа была отдельно. Конверт с официальным приглашением уже лежал в сейфе, подписанный Павлом Андреевичем, заверенный печатью, готовый к вручению. Это было деловое решение — обоснованное, логичное, правильное. Она лучший переводчик. Она знает три языка. Она нужна компании. Всё честно, всё прозрачно. Но мне хотелось чего-то ещё. Чего-то личного. Чего-то, что скажет ей без слов: «Ты для меня больше, чем сотрудница. Больше, чем переводчица. Больше, чем кто-либо». Я перебирал варианты и отбрасывал их один за другим. Цветы? Она не любила срезанные цветы — я заметил это ещё в Пекине, когда она сказала, что они напоминают ей о похоронах. Украшение? Она не носила украшений, кроме маминых серёжек с жемчугом, и любые другие ей были не нужны. Книга? У неё уже была книга — та, что я подарил ей в Китае, с китайской поэзией династии Тан, и она читала её в самолёте на обратном пути. Гаджет? Поездка? Абонемент в спа? Всё не то. Всё мимо. Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картина: она стоит на сцене, в мантии, бледная от волнения, и получает диплом. Аплодисменты. Улыбки. Поздравления. А потом — банкет. Душный зал, громкая музыка, шампанское рекой. И она — уставшая, счастливая, но где-то глубоко внутри, может быть, одинокая. Потому что я помнил, как сам чувствовал себя на собственном выпускном. Мне было двадцать два. Я окончил строительный институт с красным дипломом и сидел в актовом зале, слушал речи ректора, принимал поздравления. Вокруг меня были однокурсники — они смеялись, хлопали друг друга по плечам, строили планы на будущее. Родители — чужие родители — обнимали своих детей и плакали от счастья. А я сидел и смотрел на пустой стул в первом ряду, где должен был сидеть отец, но не сидел, потому что он лежал в больнице и уже почти не вставал. Мать пришла, но сидела с каменным лицом, прямая как палка, и после церемонии сказала только: «Ну вот, диплом. Теперь работай. Отец оставил компанию, ты должен её поднимать». Ни объятий. Ни «поздравляю». Ни «я горжусь тобой». И я помню, как мне хотелось уйти. Не просто уйти — сбежать. Сбежать с этого душного банкета, где все радовались, а я чувствовал себя чужим. Сесть на мотоцикл — у меня тогда был старый «Урал», ещё отцовский, тяжёлый, как танк, — и уехать куда-нибудь далеко. В ночь. В лес. К звёздам. Чтобы ветер свистел в ушах и заглушал все мысли. Чтобы не думать об отце, который умирает. О матери, которая никогда меня не любила. О компании, которая висит на мне мёртвым грузом. Я не уехал. Остался. Выпил шампанского — хотя не пью, но тогда выпил, — сказал дежурные слова, улыбался, когда нужно было улыбаться. Но то чувство — острое, щемящее желание сбежать, — запомнил на всю жизнь. Оно врезалось в память, как шрам. И теперь, пятнадцать лет спустя, я смотрел на огни Москва-Сити и думал: а что, если Алиса чувствует то же самое? Что, если она тоже сидит там, среди однокурсников, и мечтает сбежать? Что, если ей, как и мне тогда, нужно, чтобы кто-то пришёл и сказал: «Поехали отсюда»?Я взял телефон и набрал Ларису. — Ты занята? — спросил я, когда она ответила. — Для тебя — всегда свободна. Что на этот раз? Очередной контракт? Проблемы с китайцами? — Нет. Мне нужен совет. Не юридический. Не деловой. Личный. Она помолчала секунду — я слышал, как она отодвинула что-то, наверное, ноутбук, — и сказала: — Жди. Через полчаса буду. Мы встретились в том же ресторане на Патриарших — нашем месте, где за десять лет обсудили столько всего, что хватило бы на роман. Лариса, как всегда, элегантная, в светлом костюме, с неизменным бокалом белого вина. Я заказал чай, но не притронулся к нему. Просто сидел и крутил чашку в пальцах. — Рассказывай, — сказала она. И я рассказал. Про Алису, про выпускной, про конверт с приглашением, про то, что хочу сделать что-то ещё, но не знаю что. Про то, что она не такая, как все, и обычные подарки ей не нужны. Про то, что я хочу подарить ей не вещь, а чувство. Чувство свободы. — Ты хочешь подарить ей свободу, — повторила Лариса задумчиво. — Интересно. — Я не знаю, как это сделать. — А ты вспомни себя. Вспомни свой выпускной. Чего тебе хотелось больше всего? — Сбежать, — сказал я не задумываясь. — Сесть на мотоцикл и уехать. В ночь. В лес. Куда угодно, лишь бы подальше от всех. — Ну вот. — Она улыбнулась. — У тебя ещё есть мотоцикл? Я замер. — Мотоцикл? — Да. Тот, на котором ты гонял в студенчестве. Ты его так и не продал. Я помню, ты говорил, что он стоит у тебя в гараже. — Стоит, — медленно сказал я. — Я его проверяю раз в год. Завожу, прогреваю, но не езжу. — Почему? — Некогда. И не с кем. — Теперь есть с кем. — Лариса отставила бокал и подалась вперёд. — Послушай, Даня. Ты хочешь сделать ей особенный подарок. Ты хочешь показать ей, что понимаешь её. Что ты тоже через это прошёл. Что ты знаешь, каково это — сидеть на банкете и мечтать сбежать. Так сделай это. Приедь за ней. Не в костюме, не на «Мерседесе» с водителем. Приедь на мотоцикле. В кожаной куртке. Как тот парень, которым ты был пятнадцать лет назад и которым, я знаю, ты остался где-то внутри.Я представил. Представил, как она выходит на ступени института — уставшая, счастливая, может быть, немного грустная. В своём бежевом платье, с растрёпанными волосами, с красным дипломом в сумке. А там — я. Не генеральный директор, не спонсор, не работодатель. Просто мужчина на мотоцикле. И я говорю: «Поехали». И она соглашается. — Это безумие, — сказал я вслух. — Безумие. Но тебе это подходит. Ты всю жизнь был правильным. Ответственным. Серьёзным. Ты с восемнадцати лет пашешь на стройках, ты поднял компанию, ты всё контролируешь. Но иногда нужно отпустить контроль. Иногда нужно просто взять и сделать. — А если она откажется? Если выйдет, увидит меня и скажет: «Это неуместно»? Или просто покачает головой и вернётся в зал? — Тогда ты будешь знать, что попытался. — Лариса посмотрела на меня серьёзно. — Но она не откажется, Даня. Я видела, как она на тебя смотрит. Она не откажется. Я долго молчал. За окном темнело. На Патриарших зажигались фонари. Где-то играл уличный музыкант. Лариса допила вино и поднялась. — Ты справишься, — сказала она. — Просто будь собой. Не директором. Не спонсором. Собой. Она ушла, а я остался. Сидел и смотрел на тёмную воду пруда. И думал. Следующие три дня я готовился. Мотоцикл стоял в гараже за городом уже несколько лет. Я заводил его раз в сезон, чтобы не заржавел, но не ездил — всё было некогда, всё работа, всё дела. Теперь я достал его, проверил двигатель, поменял масло, накачал шины. Он был старым, но надёжным — чёрный, блестящий, с хромированными деталями, которые я собственноручно начистил до зеркального блеска. Отец когда-то учил меня на нём ездить. «Даня, — говорил он, стоя рядом и придерживая руль, пока я, семнадцатилетний, пытался удержать равновесие, — мотоцикл — это как бизнес. Держи равновесие, не дёргайся и смотри вперёд. И никогда не бойся скорости. Страх — это то, что заставляет тебя ошибаться». Я не боялся скорости. Я боялся другого. Боялся, что она откажется. Что выйдет на крыльцо, увидит меня — не директора, не спонсора, а какого-то байкера в кожаной куртке, — и скажет: «Это неуместно». Или: «Я устала, Даниил Олегович». Или просто покачает головой, развернётся и уйдёт обратно в зал, к своим однокурсникам, к шампанскому, к нормальной жизни. И тогда всё, что было между нами в Пекине — фейерверк, мост, её голова на моём плече, её слова «я тоже не хочу, чтобы это заканчивалось», — всё это исчезнет. Но даже с этим страхом я продолжал готовиться. Купил вторую кожаную куртку — для неё. Меньше размером, с мягкой подкладкой. Положил в кофр. Проверил колонку на руле — маленькую, но мощную, — и закачал туда музыку. Джаз, блюз, что-то медленное и тягучее, с саксофоном и фортепиано. Вспомнил поляну — ту самую, куда мы с отцом забрели десять лет назад, когда ездили на рыбалку и заблудились. Я не был там много лет, но знал, что она всё ещё существует — тихая, скрытая от посторонних глаз, залитая лунным светом. В день выпускного я приехал в институт в костюме. Сидел в первом ряду, смотрел на сцену. Слушал речи ректора, хлопал вместе со всеми. А потом увидел её. Она сидела в третьем ряду, в мантии и шапочке, и крутила в пальцах программку. Бледная, напряжённая, прекрасная. Я смотрел на неё и не мог оторваться. Когда объявили её имя, она встала и пошла к сцене — прямая, гордая, с высоко поднятой головой. Моё сердце колотилось так, будто я сам получал диплом. Она поднялась по ступеням, пожала руку ректору, взяла папку. А потом я подошёл к ней — с конвертом в руках. — Поздравляю, Алиса Викторовна. Вы это заслужили. Она смотрела на меня, и в её глазах было столько всего — радость, удивление, растерянность. Я вручил ей конверт. Сказал что-то официальное. Пожал руку. И ушёл.Ушёл, потому что если бы я остался, я бы не выдержал. Подошёл бы к ней и сказал всё, что думаю, прямо там, при всех. А этого нельзя было делать. Не сейчас. Не так. Я уехал домой. Снял костюм. Повесил галстук в шкаф — подальше, чтобы не видеть его ближайший год. Надел джинсы, белую футболку, кожаную куртку. Повязал бандану. Посмотрел на себя в зеркало. Оттуда смотрел не генеральный директор «Северский-Групп», не спонсор, не бизнесмен. Оттуда смотрел парень, которым я был пятнадцать лет назад. Только старше. И, может быть, немного мудрее. Я завёл мотоцикл. Двигатель зарычал — низко, мощно, хищно. Этот звук вибрировал в груди, отдавался в костях. Я выехал из гаража и направился к институту. Она вышла на крыльцо, когда солнце уже село. Небо было розово-сиреневым у горизонта, и в этом свете она казалась нереальной. Бежевое платье, растрёпанные волосы, уставшие, но счастливые глаза. Она стояла, обхватив себя руками, и смотрела вдаль. Я подъехал. Заглушил двигатель. Снял шлем. Она обернулась — и замерла. — Не ожидала? — спросил я. — Я… вы… — она не могла связать двух слов, и от этого моё сердце забилось ещё быстрее. — Я приехал за тобой. Поехали отсюда. Она колебалась ровно секунду. А потом сказала «да». И это «да» прозвучало как музыка. Как самая прекрасная музыка в моей жизни. Я помог ей надеть куртку, застегнул молнию. Она села позади меня, обхватила за талию. Я чувствовал её руки — тонкие, но сильные. Чувствовал её тепло. Её дыхание где-то у моего плеча. — Готова? — Готова. — Тогда держись крепче. Мотоцикл взревел и рванул с места. И мы полетели. Ветер пел в ушах. Город мелькал мимо — огни, витрины, мосты, набережные. Она прижималась ко мне, и я чувствовал, как бьётся её сердце — часто-часто, в такт моему. Мы выехали за город. Фонари кончились, и вокруг сомкнулся лес. Я сбросил скорость, нашёл поворот — старый, заросший травой, почти незаметный, — и свернул на просёлочную дорогу. Поляна была такой же, как десять лет назад. Огромная, окружённая соснами, залитая лунным светом. Я заглушил двигатель, и наступила тишина. Только ветер шумел в кронах и где-то далеко кричала ночная птица. Пахло хвоей, земляникой и ночной свежестью. — Где мы? — спросила она. — Не знаю. Нашёл это место, когда был ещё студентом. С тех пор приезжаю иногда. Здесь хорошо. Она огляделась. — Здесь прекрасно. Я включил музыку на колонке — медленный джаз, саксофон. Повернулся к ней и протянул руку. — Потанцуем? — Здесь? — А почему нет? Она вложила свою ладонь в мою. Я притянул её к себе — осторожно, медленно, давая время отступить. Но она не отступила. Она положила голову мне на плечо. Я чувствовал её дыхание, тепло её тела, запах её волос. Мы танцевали на поляне, под звёздами, и время остановилось. А потом музыка закончилась. Но мы не остановились. Куртка упала на траву. Её платье мягко легло сверху. Она была прекрасна в лунном свете — хрупкая, но сильная. Я целовал её плечи, шею, ключицы. Она отвечала — смелее, чем я ожидал. Мы стали одним целым.И в этот момент — в этот самый момент — я понял, что всё. Это навсегда. Что бы ни случилось дальше, я не отпущу её. Никогда. Потом мы лежали на траве и смотрели на звёзды. Млечный Путь переливался над нами. Где-то далеко шумела Москва. — О чём ты думаешь? — спросила она. — О том, что я счастлив. Впервые за много лет. По-настоящему счастлив. Она повернулась ко мне и улыбнулась. — Я тоже. Я поцеловал её — легко, невесомо. И мы снова легли, и смотрели на звёзды, и слушали тишину.

Глава 19.

Даниил.

Телефон зазвонил в понедельник утром, когда я только вошёл в кабинет. Я даже не успел снять пиджак. Просто стоял у окна, смотрел на Москву, залитую июльским солнцем, и думал об Алисе. Сегодня был её первый рабочий день. Настоящий. Не командировка, не стажировка — полноценная должность ведущего переводчика «Северский-Групп». Я планировал встретить её в холле. Сделать вид, что случайно оказался там с утра пораньше. Увидеть, как она войдёт — в своём сером костюме, с папкой документов, собранная, серьёзная, — и, может быть, улыбнуться ей. Просто улыбнуться. Просто поздороваться. Просто быть рядом в её первый день. Телефон надрывался. Я глянул на экран. Мать. Одиннадцатый пропущенный за утро. Я сбросил — и телефон зазвонил снова. И снова. И снова. И снова. Она звонила без перерыва, с методичностью, от которой у меня сводило зубы. Я знал эту тактику. Она не остановится. Она никогда не останавливалась. Я сел за стол, открыл ноутбук, попытался работать. Телефон звонил. Я перевёл его в беззвучный режим. Тогда зазвонил городской. Секретарша Леночка вбежала в кабинет с круглыми от ужаса глазами: — Даниил Олегович, там ваша мама. Из Франции. Она говорит, что это срочно. Она… она кричит. — Скажите, что я занят. — Я говорила. Она не верит. Она уже семь раз перезвонила. И ещё пять раз на мой мобильный. Откуда у неё мой мобильный? — Лена. — Я посмотрел на неё устало. — Просто отключите телефон. — Но… — Отключите. Я беру ответственность на себя. Она кивнула и вышла. Через минуту зазвонил телефон у Павла Андреевича. Потом — у бухгалтерии. Потом — у отдела кадров. Она обрывала все номера компании, один за другим, как будто у неё была телефонная книга всего офиса. Она могла. Она уже делала это — три года назад, когда я отказался покупать ей новую яхту. Тогда она довела до слёз трёх секретарш, и мне пришлось лично обзванивать всех и извиняться. Я смотрел на мигающий экран мобильного и чувствовал, как внутри поднимается знакомая, выученная с детства волна. Смесь страха, вины и глухого, бессильного раздражения. Мать. Елена Павловна Северская. Женщина, которая родила меня, вырастила — и ни разу не обняла. Женщина, для которой я всегда был не сыном, а проектом. Инвестицией. Активом, который должен приносить прибыль. Отец был другим. Отец был тёплым. Он пах цементом и табаком, он смеялся громко, он катал меня на плечах по стройплощадке и говорил: «Смотри, Даня, это всё будет твоим когда-нибудь». Мать в это время сидела дома и писала отцу сообщения с требованиями: купи мне это, оплати то, почему мы до сих пор не на Рублёвке, почему твои партнёры богаче нас? Она никогда не работала. Никогда не помогала отцу с бизнесом. Но всегда требовала больше, чем он мог дать. Когда отец умер, мне было двадцать пять. Я стоял у гроба, сжимал в руке его часы — единственное, что попросил на память, — и слушал, как мать говорит не о нём, а о том, что теперь мы «разорены» и нужно «спасать, что осталось». Она требовала продать компанию. «Это не мужское дело — возиться с бетоном, — говорила она. — Продай, пока не поздно. Купим дом в Ницце, будем жить как люди». Я не продал. Я вытащил компанию из долгов, поднял с колен, сделал тем, чем она стала сейчас. А мать уехала во Францию — к морю, к солнцу, к своей идеальной жизни, — и оттуда, с расстояния в три тысячи километров, продолжала меня контролировать. Звонками. Истериками. Требованиями. Телефон зазвонил снова. Я взял трубку. — Да, мама.— Наконец-то! — Её голос, высокий, резкий, ударил в ухо, и я инстинктивно отодвинул трубку подальше. — Я тебе всё утро звоню! Твоя секретарша — хамка! Ты специально нанимаешь таких, чтобы меня не пускать? Я требую её уволить! Немедленно! — Мама, я работаю. Что случилось? — Ты должен приехать. — Куда? Во Францию? — Да! Немедленно! Бери билет и вылетай! Я закрыл глаза. Её визг резал слух, как нож по стеклу. Она была там, в своей вилле на Лазурном берегу, — загорелая, холёная, с идеальным маникюром. У неё не было проблем. У неё никогда не было проблем. Она просто хотела, чтобы я был рядом — когда ей удобно и так, как ей удобно. — Мама, я не могу сейчас приехать. У меня компания. Сотрудники. Сделка с китайцами. Сегодня первый рабочий день у нового переводчика. — Плевать на твоих китайцев! — взвизгнула она. — Я твоя мать! Ты должен бросить всё и приехать, когда я тебя зову! — Что-то случилось? Ты заболела? — Нет! — У тебя проблемы с домом? С документами? С деньгами? — Нет! — Тогда зачем мне приезжать? — Затем, что я так хочу! — Её голос сорвался на ультразвук. — Я твоя мать, и ты обязан меня слушаться! Я тебя родила! Я тебя вырастила! Ты мне всем обязан! Если ты не приедешь, я позвоню всем твоим партнёрам! Я позвоню в газеты! Я расскажу им, какой ты неблагодарный сын! Я буду звонить тебе каждый час! Я достану всех твоих сотрудников! Ты меня знаешь! Я знал. Слишком хорошо знал. Её не заткнёшь. Не убедишь. Не успокоишь. Она будет звонить и звонить, пока я не сдамся. Она будет терроризировать офис, доведёт Леночку до увольнения, достанет Павла Андреевича. И однажды — я чувствовал это — она доберётся до Алисы. Не знаю как, но доберётся. Она всегда находила способ. И я должен был защитить Алису. Даже ценой собственного унижения. Даже ценой этого проклятого рейса. — Хорошо, — сказал я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Я приеду. — Немедленно! — взвизгнула она. — Сегодня! — Билетов на сегодня нет. — Тогда завтра! И чтобы ни днём позже! Понял? — Понял. — И чтобы с подарком! Хорошим подарком! Ты в прошлый раз привёз какую-то ерунду. И привези мне Normandy Butter. Настоящего. Не того, что в Париже продают. И сумочку. Ты знаешь какую. И духи. Те, что я присылала тебе ссылку. — Хорошо, мама. — И не смей меня игнорировать! Я твоя мать! Ты меня слышишь? — Слышу. Она бросила трубку, не попрощавшись. Я сидел и смотрел на телефон. В висках стучало. Во рту был металлический привкус — тот самый, который появлялся каждый раз после разговора с ней. Я встал и подошёл к окну. Москва лежала передо мной, залитая солнцем. Где-то там, на двадцать четвёртом этаже, Алиса, наверное, ещё не знала, какой кабинет её ждёт. Не знала, что я планировал на эту неделю — встретить её утром, показать офис, пригласить на обед. Всё рушилось. Из-за истерики женщины, которая сидела за три тысячи километров и требовала к себе внимания.Но я знал: если я не поеду, она не остановится. Она будет звонить каждый час. Она начнёт звонить Алисе — не знаю, откуда у неё может быть её номер, но она его достанет. Она умела доставать всё. И я не мог этого допустить. Алиса не должна была стать мишенью. Никогда. Я нажал кнопку селектора. — Павел Андреевич, зайдите. Он вошёл через минуту — подтянутый, с планшетом в руке. — Слушаю, Даниил Олегович. — Мне нужен билет в Ниццу. На завтра. Самый ранний рейс. — На сколько дней? — Не знаю. День. Может, два. Мать вызывает. Павел Андреевич ничего не сказал. Он работал со мной десять лет и знал: мать — это единственная тема, которую лучше не обсуждать. — Кабинет для Смирновой, — сказал я, беря себя в руки. — Он готов? — Да. Двадцать четвёртый этаж, восточное крыло. Мебель завезли. — Я хочу, чтобы там было всё. Лучшее. Стол из массива. Кожаное кресло. Книжные полки — она любит книги. И цветы. Живые. Не срезанные — она не любит срезанные. Орхидею. Белую. И пусть завтра ей покажут кабинет. Лариса пусть покажет. Или вы. Пусть обживается. — Понял. — Павел Андреевич сделал паузу. — Ей что-нибудь передать от вас? — Нет, — сказал я. — Просто кабинет. И скажите, что я уехал по семейным обстоятельствам. На пару дней. Он кивнул и вышел. Я стоял у окна и смотрел на Москву. Завтра я улечу. А она будет здесь, в своём новом кабинете, и даже не узнает, что я хотел быть рядом. Не узнает, как я ждал этого дня. Вечером, уже из дома, я написал ей короткое сообщение — официальное, сдержанное. Что-то про то, что рад приветствовать её в компании, и что если будут вопросы, она может обращаться к Павлу Андреевичу или Ларисе. Ни слова о том, что я улетаю. Ни слова о матери. Ни слова о том, как мне хотелось бы остаться. Она ответила через полчаса: «Спасибо, Даниил Олегович. Очень тронута». И всё. Ни улыбки в холле, ни случайной встречи, ни возможности посмотреть ей в глаза и сказать: «Доброе утро, Алиса. Добро пожаловать». На следующий день, в семь утра, я сидел в самолёте, смотрел на удаляющуюся Москву и думал только о ней. О её серых глазах. О её голосе. О том, как она, может быть, стоит сейчас в своём новом кабинете, смотрит на орхидею и улыбается. Или не улыбается. Или думает, что это просто стандартное обустройство рабочего места. А я летел во Францию. К матери, которая никогда меня не любила. И единственное, что меня держало, — мысль о том, что я вернусь. И когда я вернусь, я всё исправлю.

Глава 20.

Алиса.

Я летела на работу как на крыльях. Честное слово — если бы мне сказали год назад, что я буду чувствовать такое, я бы рассмеялась в лицо. Я, Алиса Смирнова, которая четыре года тащила на себе учёбу, работу, брата и бассейн, которая вставала в шесть утра и ложилась за полночь, которая не верила в чудеса и рассчитывала только на себя, — я шла по московской улице и улыбалась. Просто так. Без причины. Вернее, причина была, и она наполняла меня изнутри, как солнечный свет наполняет комнату ранним утром, пробиваясь сквозь шторы. Та ночь. На поляне. Под звёздами. Я вспоминала её каждую свободную минуту — и даже те минуты, которые не были свободными. Вспоминала, как он подъехал на мотоцикле — чёрном, блестящем, рычащем, как дикий зверь. Как снял шлем, и я увидела его глаза — светло-карие, тёплые, с морщинками в уголках, — и забыла, как дышать. Как он сказал: «Поехали», — и я согласилась, ни секунды не колеблясь, потому что с ним я была готова ехать куда угодно. Хоть на край света. Вспоминала ветер в лицо — тёплый, летний, пахнущий травой и ночной Москвой. Город, летящий мимо: Тверская, Кремль, набережная, мосты, огни, огни, огни. Лес, сомкнувшийся вокруг, как тёмный тоннель. Поляну, залитую лунным светом, — огромную, серебряную, окружённую соснами, которые уходили в небо, как колонны древнего храма. Музыку из колонки — медленный джаз, саксофон, — и его руки на моей талии. Его дыхание у моего виска. Его губы на моих губах. И то, что было потом — нежное, трепетное, настоящее, — от чего до сих пор замирало сердце и перехватывало дыхание, когда я вспоминала. Как он целовал мои плечи, шею, ключицы — осторожно, будто боялся спугнуть. Как его руки скользили по моей спине. Как мы стали одним целым под звёздным небом, и мне казалось, что весь мир замер, чтобы не мешать нам. А потом мы лежали на траве, смотрели на Млечный Путь, и он сказал: «Я люблю тебя, Алиса. Давно. С того самого дня на парковке». И я ответила: «Я тоже тебя люблю». И это было самое честное, что я говорила в жизни. Я не знала, что будет дальше. Не знала, как мы теперь будем работать вместе, как скрывать от коллег то, что между нами, как совмещать официальное и личное, не нарушая субординацию. Но я знала одно: я счастлива. Впервые за много лет — по-настоящему, без оговорок, без оглядки, без страха. Счастлива. С этим чувством я вошла в холл бизнес-центра. Москва-Сити встретила меня прохладой кондиционеров, запахом дорогого кофе и гулом голосов. Люди в строгих костюмах спешили по своим делам, стучали каблуками по мраморному полу, говорили по телефонам. Я прошла через турникеты, показала новенький пропуск — его мне выдали накануне, — и поднялась на лифте на пятьдесят второй этаж. Сердце колотилось. Я надеялась увидеть его. Глупо, наверное, — у него огромная компания, он не может встречать каждую новую сотрудницу лично. Но я надеялась. У лифта меня уже ждали. — Алиса Викторовна? — Мужчина лет пятидесяти, в строгом сером костюме, с аккуратной седой бородкой и внимательными глазами за стёклами очков, шагнул мне навстречу и чуть поклонился. — Доброе утро. Я Павел Андреевич, мы с вами много общались по переписке. Рад познакомиться лично. — Доброе утро, Павел Андреевич, — я пожала ему руку. — Я тоже очень рада. Спасибо вам за всё — за организацию, за документы, за Пекин. — Это моя работа. — Он чуть улыбнулся. — Позвольте показать вам ваш кабинет. И заодно провести небольшую экскурсию по офису. Даниил Олегович распорядился, чтобы вы чувствовали себя как дома. Даниил Олегович распорядился. Моё сердце пропустило удар. — Мой кабинет? — переспросила я. — Я думала, у меня будет просто рабочее место в общем зале. — У ведущего переводчика «Северский-Групп» должен быть отдельный кабинет. Прошу за мной. Мы спустились на двадцать четвёртый этаж. Павел Андреевич провёл меня по коридору в восточное крыло, остановился у двери с табличкой «А. В. Смирнова, ведущий переводчик» — у меня перехватило дыхание, когда я увидела своё имя на этой табличке, — и открыл дверь.Я замерла на пороге. Кабинет был прекрасен. Нет, не так — он был именно таким, о каком я мечтала, но никогда не позволяла себе даже представить. Светлый, просторный, с огромным окном во всю стену, из которого открывался вид на Москва-реку и золотые купола храма Христа Спасителя вдалеке. Солнце заливало комнату, играло на паркетном полу, отражалось в стеклянной столешнице. Стол — массивный, из тёмного дерева, элегантный, с резными ножками. Кожаное кресло — мягкое, с высокой спинкой, такое, в котором можно сидеть часами и не уставать. На стене — книжные полки, ещё пустые, но готовые принять мои словари, мой томик Гёте, мою китайскую поэзию династии Тан. На подоконнике стояла белая орхидея — нежная, с длинными изогнутыми лепестками, — а рядом с ней, в большой кадке, раскинул глянцевые листья фикус. Живые цветы. Не срезанные. Он помнил, что я не люблю срезанные цветы. — Это… — я не находила слов. — Это всё мне? — Да, Алиса Викторовна. Даниил Олегович лично распорядился, чтобы кабинет оборудовали именно так. — Павел Андреевич чуть заметно улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Он очень серьёзно отнёсся к вашему обустройству. Скажу по секрету: за десять лет моей работы он ни разу лично не выбирал мебель для сотрудника. И цветы. Я почувствовала, как к щекам приливает румянец. Он сам выбирал. Для меня. Орхидею, фикус, стол, кресло — всё. Он думал обо мне, когда меня здесь не было. Он хотел, чтобы мне было хорошо. — Здесь компьютер, — продолжал Павел Андреевич, возвращая меня к реальности, — последняя модель. На столе — телефон с внутренней линией. Вот список основных контактов. Если будут вопросы — звоните мне в любое время. А сейчас, если позволите, я покажу вам остальной офис. Мы прошли по этажам. Павел Андреевич показывал переговорные — большие и малые, с панорамными окнами, конференц-связью и проекторами. Отдел маркетинга, где кипела работа над новым жилым комплексом в Казани. Юридический отдел, где Лариса, увидев меня, поднялась из-за стола, обняла и сказала: «Наконец-то! Я так рада, что ты здесь! Заходи в обед, поболтаем». Бухгалтерию, где мне выдали пропуск, оформили все документы и сфотографировали для внутренней базы. Столовую — светлую, с видом на город, с запахом свежей выпечки и корицы. А потом он показал мне комнату отдыха. — Здесь можно передохнуть между переговорами, — сказал Павел Андреевич, открывая дверь. Это было уютное помещение с мягкими диванами, кофемашиной, книжным стеллажом и даже пледом — клетчатым, тёплым, — на случай, если кто-то захочет вздремнуть. На стенах висели картины: спокойные пейзажи средней полосы — берёзовая роща, туман над рекой, стог сена в поле. Пахло кофе и лимоном. Я представила, как буду приходить сюда с чашкой чая, смотреть в окно и думать. — У нас заботятся о сотрудниках, — заметила я. — Да. Это политика Даниила Олеговича. Он считает, что люди должны работать в комфорте. Говорит, что счастливый сотрудник — это продуктивный сотрудник. Я кивнула, думая о том, как много он сделал для меня — и не только для меня, для всех. И как мало я о нём знаю. Знала, что он любит чёрный чай без сахара, не любит галстуки, слушает джаз и ездит на мотоцикле. Знала, что он поднимал компанию с нуля после смерти отца, что мать уехала во Францию, что у него есть шрам на подбородке. Но я не знала, что ему снится. О чём он жалеет. Чего боится. После экскурсии Павел Андреевич проводил меня обратно в кабинет и дал первое задание — перевести пакет документов для немецких партнёров. Я села за стол, включила компьютер и погрузилась в работу. Немецкий — строгий, точный, логичный — успокаивал. Я переводила контракты, спецификации, письма. Время летело незаметно. Но мысли всё время возвращались к нему. Где он? Почему не встретил меня? Я была уверена, что он будет в офисе — может быть, зайдёт поздороваться, может быть, пригласит на кофе. Я ждала его весь день. Прислушивалась к шагам в коридоре. Вздрагивала каждый раз, когда открывалась дверь — но это была Леночка с документами, или Лариса с вопросом, или кто-то из юридического отдела. Он не появлялся.Может быть, он занят? У него огромная компания. Сотни сотрудников. Десятки проектов. Совещания, звонки, контракты. Он не может бросить всё ради того, чтобы поздороваться с новым переводчиком. Это было бы странно. Это было бы подозрительно. Я понимала это умом — но сердце всё равно сжималось. День прошёл. Я перевела документы, отправила их Павлу Андреевичу, получила в ответ: «Отлично, Алиса Викторовна. Очень точно. Спасибо». Я вышла из офиса в седьмом часу вечера, уставшая, но довольная. Даниила я так и не увидела. — Ничего, — сказала я себе. — Завтра. Второй день был таким же. Я работала, переводила, обустраивала кабинет — расставила словари на полках: английский, немецкий, китайский, — поставила фотографию Тимоши на стол, ту самую, где он стоит у бассейна с медалью. Повесила на стену календарь. Полила орхидею — она оказалась неприхотливой, просто любила свет. В обед заглянула Лариса, и мы выпили кофе в комнате отдыха. Она рассказывала про свой последний проект, про китайцев, про то, как господин Чжан до сих пор спрашивает обо мне в каждом письме. Мы смеялись, болтали о пустяках. Лариса была тёплой, дружелюбной, и я чувствовала, что она искренне рада меня видеть. Но даже с ней я не решалась спросить: а где Даниил? Почему его нет? Когда он вернётся? К концу второго дня я начала волноваться. Что-то случилось? Может быть, он болен? Может быть, он передумал? Может быть, та ночь на поляне была ошибкой, и теперь он избегает меня? Я гнала эти мысли, но они возвращались, как назойливые мухи. На третий день я не выдержала. Секретарша Леночка — молодая, энергичная, с копной рыжих волос и смешливыми карими глазами — заглянула ко мне в кабинет с папкой документов. Она была из тех людей, которые всегда в курсе всего, что происходит в офисе. Мы разговорились. Сначала о работе, потом о погоде, потом о том, какой кофе лучше в офисной кофемашине. Леночка щебетала без умолку, и я чувствовала, как напряжение понемногу отпускает. — Слушай, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, — а Даниил Олегович часто так исчезает? Я думала, он будет на этой неделе. — Ой, — Леночка закатила глаза так выразительно, что я чуть не рассмеялась, — ты не знаешь? Он уехал. — Уехал? Куда? — Во Францию. К матери. — Она понизила голос и оглянулась на дверь, будто опасаясь, что её могут подслушать. — Она ему все телефоны оборвала. Я думала, у меня истерика будет. Честное слово. — В смысле — оборвала? — В прямом. Звонила раз двадцать за утро. Сначала на его мобильный, потом на городской, потом на мой мобильный — откуда у неё мой номер, ума не приложу. Потом в бухгалтерию, потом в отдел кадров. Кричала, требовала, чтобы он приехал. Срочно. Немедленно. Я думала, она через трубку выпрыгнет. У неё голос — как сирена. Я после её звонков всегда пью валерьянку. — И он поехал?— А что ему оставалось? — Леночка пожала плечами. — Ты не представляешь, какая она. Я тут работаю несколько лет и каждый её звонок — как стихийное бедствие. Она его доводит до белого каления. Он после разговора с ней всегда ходит мрачный, как туча, и ни с кем не разговаривает. Даже Павел Андреевич его боится в такие дни. Но мать есть мать, никуда не денешься. Я молчала. Мать. Вот оно что. Он уехал не потому, что забыл обо мне. Не потому, что ему всё равно. Не потому, что та ночь была ошибкой. Его просто не было в Москве. Он был во Франции, у женщины, которая, судя по всему, превратила его детство в кошмар. И тут Леночка добавила — уже тише, доверительно: — Она его никогда не любила. Я не знаю подробностей, но Павел Андреевич как-то проговорился. Она всегда была… холодной. Требовательной. Ей нужны были деньги, статус, внимание. А сын — так, приложение к мужу. Когда отец Даниила Олеговича умер, она первым делом потребовала продать компанию. Представляешь? А он не продал. Вытащил из долгов, поднял. И она ему этого никогда не простила. Уехала во Францию и теперь звонит только когда ей что-то нужно. Я слушала, и внутри всё переворачивалось. Бедный Даниил. Бедный мальчик, который вырос без материнской любви, который в двадцать пять лет остался один — с компанией, с долгами, с матерью, которая требовала всё продать. Он не рассказывал мне этого. Никогда не жаловался. Но теперь я понимала, почему он так смотрел на меня, когда я говорила о своих родителях. Почему он сказал тогда, в ресторане: «Я знаю, что такое давление». Почему он ударил Князева. Почему он так яростно защищал меня. Потому что он знал. Знал, каково это — когда тебя не любят. Знал, каково это — когда тебя используют. — Но он всё равно поехал, — сказала я тихо. — Поехал. Потому что мать. — Леночка вздохнула. — Мать — это святое, какой бы она ни была. Даже если она монстр. Даже если она ни разу в жизни не сказала тебе доброго слова. Ты всё равно будешь лететь к ней через всю Европу, когда она позовёт. Потому что она — твоя мама. Я кивнула. У меня была другая мама. Тёплая, любящая, пахнущая ванилью и духами с цветочным ароматом. Она обнимала меня перед сном и пела колыбельные. Она никогда не кричала, никогда не требовала, никогда не делала мне больно. Она просто была — и этого было достаточно. И я отдала бы всё, чтобы она была сейчас. Даже если бы она звонила мне по двадцать раз в день и кричала в трубку. Лишь бы она была. А у Даниила была Елена Павловна. Женщина, которая ни разу его не обняла. — Когда он вернётся? — спросила я. — Не знаю. Он сказал: на пару дней. Может, завтра. Может, послезавтра. — Леночка взяла папку и направилась к двери. — Ты это… не переживай. Он вернётся. Он всегда возвращается. Она ушла, а я осталась сидеть в своём прекрасном кабинете, глядя на орхидею. Белые лепестки чуть дрожали на сквозняке. За окном сияла Москва. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовый и золотой. Я думала о Данииле. О том, как он сидит сейчас где-то во Франции, в доме матери, и слушает её упрёки. Как он, наверное, сжимает зубы и терпит. Как он, может быть, тоже думает обо мне.Возвращайся скорее, сказала я мысленно. Я скучаю. Я не говорила этого вслух. Не написала ему. Не позвонила — не хотела мешать, не хотела навязываться. Но где-то глубоко внутри, под слоем гордости и привычки всё делать самой, я призналась себе: да, я скучаю. Я хочу его увидеть. Хочу услышать его голос. Хочу, чтобы он снова посмотрел на меня — так, как смотрел на поляне, под звёздами. Я закрыла глаза и представила, как он вернётся. Как войдёт в мой кабинет — высокий, в своём неизменном костюме, со шрамом на подбородке и лёгкой усталостью в глазах. Как скажет: «Доброе утро, Алиса». И я отвечу: «Доброе утро, Даниил». И всё будет хорошо. Я открыла глаза и улыбнулась. Завтра. Может быть, завтра он вернётся. А пока — работа. Документы не ждут. Немецкие партнёры не ждут. Жизнь продолжается. Но где-то глубоко внутри я считала дни. И с каждым днём ждала его всё сильнее.

Глава 21.

Даниил.

Франция встретила меня запахом лаванды, моря и дорогих духов. Я вышел из такси, размял затёкшие плечи после перелёта и на секунду задержался у ворот, глядя на белоснежный фасад виллы, увитый плющом. Средиземное море сверкало внизу, синее и спокойное, как на открытке. Пальмы чуть покачивались от лёгкого бриза. Где-то вдалеке кричали чайки. Всё здесь было красивым, умиротворённым, идеальным — и всё здесь было фальшивым. Я ненавидел это место. Ненавидел этот запах, этот вид, этот покой, за которым пряталась буря. Мать жила в Ницце уже много лет — с тех самых пор, как я отказался продавать компанию. Она уехала сразу после похорон отца, хлопнув дверью, швырнув мне в лицо: «Ты пожалеешь». Я не пожалел. Я поднял компанию, расплатился с долгами, построил то, что имею сейчас. Но она всё равно нашла способ держать меня на поводке. Невидимом, но прочном, как стальной трос. Дверь открыла горничная — новая, я её не знал. Мать меняла прислугу каждые полгода: никто не выдерживал дольше. Она провела меня в гостиную, где всё было выдержано в бежево-золотых тонах: мраморный пол, хрустальная люстра, картины в тяжёлых рамах, свежие цветы в вазах. Пахло лилиями и чем-то сладким — наверное, духами. Мать сидела в кресле у окна с бокалом белого вина. В десять утра. Она выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала: идеальная укладка, идеальный маникюр, идеально подобранный шёлковый халат. Но глаза — глаза горели тем самым огнём, который я знал слишком хорошо. — Наконец-то, — сказала она вместо приветствия. — Я думала, ты никогда не доедешь. Дай я на тебя посмотрю. Я подошёл, поцеловал её в щёку — холодную, пахнущую французскими духами, — и сел напротив. Она окинула меня оценивающим взглядом, каким смотрят на товар, который собираются купить или продать. — Ты похудел, — заявила она. — И мешки под глазами. Ты совсем не спишь? — Работаю, мама. — Работаешь, — передразнила она. — Вся в отца. Тот тоже работал, пока не умер. И что толку? Оставил мне эти дурацкие акции, которые никому не нужны. Я промолчал. Спорить с ней было бесполезно. Она всегда находила способ превратить любой разговор в обвинение. В вину. В претензию. — Ладно, — сказала она, отставляя бокал. — У меня для тебя сюрприз. Сегодня к нам придут гости. — Какие гости? — Семья Дюбуа. Ты, наверное, слышал о них. У них строительный бизнес по всей Франции — от Парижа до Марселя. Очень уважаемые люди. И у них есть дочь. Я почувствовал, как внутри всё холодеет. Медленно, неотвратимо, как вода, превращающаяся в лёд. — Мама… — Её зовут Амели. — Она продолжала, не слушая меня, не замечая моего лица. — Она очаровательна. Невысокая, изящная, с прекрасным французским носом — тонким, породистым, — и милыми ушками, немного оттопыренными, но это придаёт ей особый шарм. Она единственная наследница. Ты понимаешь, что это значит? — Мама, я не собираюсь… — Ты собираешься, — отрезала она, и её голос стал твёрдым, как сталь. — Я уже всё обсудила с её родителями. Слияние компаний — это то, что нужно нам обоим. Они выходят на российский рынок, мы — на европейский. Это идеальная сделка. Идеальная.— Это не сделка. Это брак. — Брак — это тоже сделка, дорогой мой. — Она посмотрела на меня с той самой улыбкой, которую я ненавидел больше всего на свете: холодной, расчётливой, без единой капли тепла. — Самая важная сделка в жизни. И ты заключишь её правильно. Хватит уже изображать из себя холостяка. Тридцать шесть лет — это уже неприлично. Я молчал. В висках стучало. Я смотрел на свою мать — на эту холёную, красивую женщину, которая родила меня, — и думал: «Ты продаёшь меня. Как продают акции на бирже. Как продают недвижимость. Ты даже не спрашиваешь, хочу ли я этого. Ты просто ставишь перед фактом». Гости пришли ровно в час, как и было назначено. Месье Дюбуа оказался грузным мужчиной с красным лицом, громким голосом и привычкой хлопать собеседника по плечу так, что у меня сводило зубы. Мадам Дюбуа — худая, надменная, с бриллиантами в ушах размером с фасолину, — изучала меня, как изучают скаковую лошадь перед покупкой: оценивала стать, musculature, родословную. Амели, их дочь, действительно была невысокой, с острым французским носом и чуть оттопыренными ушами, которые она безуспешно пыталась прикрыть волосами. Она была милой. Даже, наверное, доброй. Но она смотрела на меня с таким откровенным обожанием, с такой готовностью быть проданной, что мне становилось тошно. Она была пешкой в этой игре — так же, как и я. Только она этого не понимала. Мать разливалась соловьём. Рассказывала про мой бизнес — про Пекин, про контракты, про наши успехи на российском рынке. Месье Дюбуа кивал, задавал вопросы про строительные нормы в России, про себестоимость квадратного метра, про таможенные пошлины. Мадам Дюбуа щурилась и молчала, сверля меня взглядом. Амели краснела и не знала, куда деть руки. Я сидел и думал о том, что всё это — фарс. Торговая сделка, прикрытая фальшивыми улыбками и хрустальными бокалами. Когда гости ушли, оставив после себя запах дорогих духов и фальшивых улыбок, мать повернулась ко мне. Маска светской дамы всё ещё держалась, но я уже видел под ней то, что пряталось всегда. Хищника. Голодного, безжалостного хищника. — Ну? Что скажешь? — Ничего. Я не женюсь на ней. — Почему? — Потому что я её не люблю. Потому что я вообще не собираюсь жениться по расчёту. Потому что это не моя жизнь, мама. Это твоя жизнь. Не моя. На секунду в комнате повисла тишина. Такая глубокая, что я слышал, как тикают часы на каминной полке. А потом она рассмеялась. Это был страшный смех — холодный, резкий, как звон разбитого стекла. — Твоя жизнь? — переспросила она. — У тебя нет своей жизни! Всё, что у тебя есть, — это компания, которую построил твой отец и которую я сохранила! Если бы не я, ты бы уже давно всё продал и сидел без копейки! — Если бы не ты, мама, я бы не провёл последние десять лет, доказывая, что достоин этой компании. Она замерла. Её глаза сузились. Я увидел, как желваки заходили на её скулах. — У меня пятьдесят процентов акций, Даниил. — Её голос стал тихим, почти шёпотом, и от этого шёпота мне стало страшнее, чем от любого крика. — Пятьдесят процентов. Твой отец оставил их мне, и я могу делать с ними всё, что захочу. Если ты не согласишься на этот брак — я продам акции Дюбуа. Или кому угодно. Хоть твоим конкурентам. Хоть китайцам. Хоть первому встречному. И ты потеряешь контроль над компанией. Ты этого хочешь? Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё обрывается. Она не шутила. Она никогда не шутила, когда дело касалось денег. И власти. И контроля. Вся её жизнь была построена на контроле — над отцом, надо мной, над всеми, кто имел несчастье оказаться в её орбите. — Ты не сделаешь этого, — сказал я, но мой голос прозвучал глухо, неуверенно. — Сделаю. — Она подошла ближе, и я увидел, как горят её глаза. Тем самым огнём, который я помнил с детства. Огнём, который сжигал всё на своём пути. — Я уже говорила с юристами. У меня есть право продать акции любому покупателю. Единственное ограничение — преимущественное право выкупа у действующего акционера. То есть у тебя. Но ты не потянешь выкуп пятидесяти процентов, правда? У тебя нет таких свободных денег. Ты вложил всё в проекты. В Казань, в Пекин, в этот дурацкий спорткомплекс. Я всё знаю, Даниил. Я слежу за твоими делами. Я молчал. Она была права. Я не мог выкупить её долю — по крайней мере, не прямо сейчас. Все мои средства были в обороте: новые объекты, контракты, обязательства перед партнёрами. Она знала это. Она всё просчитала. — Так что выбор у тебя простой, — продолжала она, и её голос стал почти ласковым, как у змеи, которая гипнотизирует жертву перед броском. — Либо ты женишься на Амели, и мы становимся ещё богаче. Либо я продаю акции, и ты теряешь компанию, которую строил десять лет. Компанию твоего отца. Выбирай. Она развернулась и вышла из комнаты, оставив меня одного. Её каблуки простучали по мраморному полу и стихли где-то в глубине дома.Я стоял и смотрел на море за окном. Синее, спокойное, равнодушное. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в розовый и золотой. Чайки кричали над волнами. Мир был прекрасен — и совершенно кошмарен. Я думал об отце. О том, почему он оставил ей эти акции. Наверное, он надеялся, что она позаботится обо мне. Что она будет мне матерью — хотя бы после его смерти. Он любил её. Несмотря ни на что — любил. И я никогда не мог понять, за что. Что он видел в ней такого, чего не видел я? Может быть, когда-то, очень давно, она была другой. Может быть, он помнил её такой, какой она была до того, как деньги и статус превратили её в то, чем она стала сейчас. Я не знал. Я никогда не узнаю. Я достал телефон. Набрал Ларису. Она ответила после второго гудка. — Даня? Ты во Франции? — Да. — Мой голос был глухим, чужим. — У меня проблемы. Очень серьёзные. — Рассказывай. Я рассказал. Про мать, про пятьдесят процентов акций, про Дюбуа, про Амели с её оттопыренными ушами, про ультиматум: либо свадьба, либо продажа доли. Лариса слушала молча, не перебивая. Когда я закончил, она долго молчала. — Это плохо, — сказала она наконец. — Очень плохо. — Я знаю. — Но не безнадёжно. Юридически у тебя есть преимущественное право выкупа. Если она решит продать акции, ты сможешь заблокировать сделку с Дюбуа. Но тебе придётся найти деньги. — У меня нет таких денег. Не сейчас. Все средства в обороте. — Значит, надо искать. Инвесторы. Кредиты. Партнёры. Можно продать часть непрофильных активов. Можно договориться с банком под залог будущих контрактов. Это сложно, но возможно. Возвращайся — и мы всё обсудим. — Я буду завтра. — Жду. И, Даня… — она помолчала, — ты справишься. Ты всегда справлялся. Я повесил трубку. За окном сгущались сумерки. Море стало серым, потом чёрным. На небе зажглись первые звёзды. Я стоял и смотрел на них, и в голове крутилась одна мысль: как выкрутиться? Я не мог жениться на Амели. Это было невозможно. Не только потому, что я не любил её, — в конце концов, в мире полно браков, построенных не на любви. Но я не мог предать себя. Не мог позволить матери снова управлять моей жизнью — как она управляла жизнью отца. Я слишком долго выбирался из-под её контроля, чтобы теперь добровольно сдаться. Но я не мог и потерять компанию. Она была не просто бизнесом — она была памятью об отце. Делом, которому он отдал жизнь. Делом, которое я поклялся сохранить. Там работали люди, которые верили мне. Там были проекты, которые я обещал довести до конца. Я не мог позволить матери всё это разрушить. Я сел в кресло и закрыл глаза. Где-то в глубине дома слышался голос матери — она с кем-то говорила по телефону, смеялась, как ни в чём не бывало. Как будто не она только что угрожала разрушить мою жизнь. Я думал, думал, думал. Перебирал варианты. Искал выход. И постепенно — медленно, как пазл, — в голове начала складываться картинка. Лариса права. Нужны деньги. Много денег. Я не мог выкупить все пятьдесят процентов сразу — это была астрономическая сумма. Но я мог найти инвестора. Партнёра, который выкупит часть акций — достаточно, чтобы размыть долю матери до безопасного уровня. Того, кому я доверяю. Того, кто не будет вмешиваться в управление. Я открыл глаза. В голове крутились имена, лица, цифры. Это будет трудно. Почти невозможно. Но возможно. Я встал и подошёл к окну. Море было чёрным, но на горизонте ещё теплилась тонкая золотая полоска — последний след ушедшего солнца.Я справлюсь. Я всегда справлялся. Ради отца. Ради компании. Ради людей, которые на меня работают. Ради себя. Я не позволю матери снова меня сломать.

Глава22.

Даниил.

Я стоял у окна в гостиной матери и смотрел на ночное море. Чёрное, бездонное, равнодушное. Луна серебрила воду, прокладывая по волнам дрожащую дорожку, которая уходила куда-то за горизонт. Где-то там, за этим горизонтом, была Москва. Там была моя компания, мои проекты, мои сотрудники. Там была моя жизнь. И там была Алиса — с её серыми глазами, с её тихим голосом, с её недоверчивой улыбкой, которая расцветала так редко, но когда расцветала, освещала всё вокруг. А здесь, в этой белоснежной вилле, пропахшей лилиями, дорогими духами и фальшью, решалась моя судьба. И я должен был принять решение — сейчас, немедленно, пока мать не нанесла новый удар. Я прокручивал в голове варианты. Выкупить пятьдесят процентов акций сейчас невозможно — я прикинул цифры ещё в самолёте, и они были убийственными. Мать владела половиной компании, и рыночная стоимость этой половины исчислялась миллиардами. Чтобы собрать такую сумму, не обрушив бизнес, не сорвав текущие проекты, не оставив сотрудников без зарплат, мне нужен минимум год. Год. Двенадцать месяцев. Может быть, чуть больше. За это время можно завершить китайский контракт — тот самый, который мы подписали в Пекине с господином Чжаном. Можно запустить казанский проект на полную мощность. Можно продать пару непрофильных активов — торговый центр в Нижнем и долю в логистической компании. Можно договориться с банком о кредитной линии под залог будущей прибыли. Лариса подтвердила по телефону: это реально. Сложно, почти невозможно, но реально. Но есть одна проблема. И имя этой проблемы — Елена Павловна Северская. Моя мать. Если она узнает, что я собираю деньги для выкупа акций, она нанесёт удар первой. Она не станет ждать. Она не будет раздумывать. Она просто возьмёт и продаст свою долю Дюбуа — или кому-то ещё, кто предложит хорошую цену. Может быть, даже моим конкурентам. Тем, кто годами пытался откусить кусок от «Северский-Групп». Она сделает это не потому, что ей нужны деньги — деньги у неё есть. А потому, что она не простит мне неповиновения. Потому что контроль для неё важнее всего. Потому что она скорее разрушит компанию, чем позволит мне быть свободным. Я слишком хорошо её знал. Значит, нужно усыпить её бдительность. Притвориться, что я согласен. Дать ей то, что она хочет, — ровно настолько, чтобы она успокоилась, расслабилась, перестала держать палец на спусковом крючке. А потом — когда она поверит, что я сдался, — нанести ответный удар. Я достал телефон и набрал Ларису. Она ответила сразу, будто ждала звонка, хотя в Москве была глубокая ночь. — Даня? Ты ещё в Ницце? — Да. Я всё обдумал. Мне нужен год. Через год я смогу выкупить акции. Но для этого нужно, чтобы мать ничего не заподозрила. — И как ты собираешься это сделать? — Притвориться, что я согласен на её условия. В трубке повисла тишина. Такая долгая, что я проверил, не оборвалась ли связь. Но Лариса просто молчала. Она была юристом, она привыкла просчитывать риски, и сейчас я буквально слышал, как в её голове крутятся шестерёнки. — Что именно ты имеешь в виду? — спросила она наконец. Её голос был осторожным, как у человека, который идёт по минному полю. — Помолвка. Не свадьба. Свадьбу можно отложить. Сказать, что нужно подготовиться, завершить проекты, соблюсти приличия — Дюбуа католики, у них свои традиции. Мать хочет слияния компаний? Хорошо. Пусть Дюбуа готовят документы. Это займёт месяцы. Юридическая проверка, оценка активов, согласование условий. А за это время я найду деньги. — Даня, это опасно. Если мать узнает… — Не узнает. Ты поможешь мне. Больше никто не должен знать. Даже Павел Андреевич — только в той части, которая касается кредитов и активов. Но не причин. Никто не должен знать, зачем мне эти деньги. Никто. Лариса долго молчала. Я слышал её дыхание в трубке — ровное, но напряжённое. — Ты понимаешь, что это значит? — спросила она наконец. — Тебе придётся играть роль. Долго. Месяцами. Перед матерью, перед Дюбуа, перед журналистами — потому что твоя мать обязательно подключит прессу. Ты готов к этому? — У меня нет выбора. — А Алиса? — тихо спросила Лариса. Я закрыл глаза. Алиса. Это имя прозвучало как удар колокола в тишине. Алиса. Её серые глаза — мамины глаза. Её голос, чуть хрипловатый по утрам. Её волосы, пахнущие чем-то цветочным. Её голова на моём плече в самолёте над Сибирью. Её тихое «я тоже тебя люблю» там, на поляне, под звёздами, среди сосен, под музыку из колонки. Я не мог ей рассказать. Не сейчас. Она только начала доверять мне — по-настоящему, без оглядки, без страха. Если я скажу, что моя мать шантажирует меня, что я вынужден притворяться женихом другой женщины, — она поймёт. Она умная, она сильная, она прошла через такое, что мне и не снилось. Но что-то между нами треснет. Что-то хрупкое, что только-только начало расти. Что-то, что я так долго и так бережно взращивал.И потом — если мать узнает об Алисе, она использует её против меня. Она найдёт способ. Она всегда находила. — Нет, — сказал я. — Пока нет. Я не хочу её втягивать. Не сейчас. — Даня… — Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что ложь — плохая основа. Но я не могу рисковать. Ты же знаешь мою мать. Если она поймёт, что Алиса важна для меня, — она уничтожит её. Морально. Репутационно. Может быть, даже физически — я не знаю, на что она способна. Я не могу этого допустить. — А если Алиса узнает сама? Из новостей? — Я заблокирую все каналы. В офисе, в приёмной, везде, где она бывает. Попрошу Павла Андреевича отслеживать упоминания. Скажу, что это связано с конкурентной борьбой. Никто не должен ей сказать. Пока. Лариса вздохнула. Я представил, как она сидит сейчас у себя в квартире — в халате, с чашкой чая, — и трёт переносицу, что всегда делала, когда ситуация выходила из-под контроля. — Ладно, — сказала она. — Я помогу. Но ты должен пообещать мне одну вещь. — Какую? — Когда всё закончится, ты расскажешь Алисе правду. Всю. Без утайки. Без «я пытался тебя защитить». Она заслуживает знать. — Обещаю. Я повесил трубку и долго сидел в темноте. За окном стрекотали цикады. Где-то внизу, на пляже, играла музыка — кажется, в соседнем отеле была вечеринка. Мир жил своей жизнью, лёгкой и беззаботной. А я сидел в темноте и думал о том, как завтра буду лгать всем вокруг. Потом я встал, поправил рубашку и вышел в гостиную. Мать всё ещё говорила по телефону — она сидела на диване, подобрав под себя ноги, и щебетала с кем-то по-французски. Увидев меня, она прикрыла трубку ладонью и прищурилась. — Ну? — спросила она. — Ты надумал? Или мне звонить Дюбуа прямо сейчас? — Я согласен. Она замерла. На её лице медленно расцвела улыбка — торжествующая, хищная, как у кошки, которая наконец поймала мышь. Она что-то быстро сказала в трубку — «Je te rappelle, chérie» — и положила телефон на столик. — Вот и умница, — пропела она. — Я знала, что ты примешь правильное решение. Я всегда знала. — Но у меня условия. Улыбка чуть померкла. — Какие? — Свадьба — не раньше чем через год. Мне нужно подготовить компанию к слиянию. Завершить текущие проекты — китайский контракт, казанский объект. Провести аудит. Согласовать условия с Дюбуа. Это всё требует времени. И я хочу сам контролировать процесс. Никакой спешки. Мать нахмурилась. Я буквально видел, как в её голове крутятся шестерёнки, как она просчитывает риски, ищет подвох. — Полгода, — сказала она. — Не больше. — Год. — Я посмотрел ей прямо в глаза. — Или я прямо сейчас звоню месье Дюбуа и говорю, что сделка отменяется. И тогда ты можешь продавать акции кому угодно. Но учти: если компания потеряет контроль, её стоимость рухнет. И ты получишь гораздо меньше, чем рассчитываешь. Она смотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Я знал этот взгляд. Она пыталась понять, блефую ли я. И, кажется, решила, что нет. — Хорошо, — процедила она. — Год. Но помолвку мы объявим сейчас. Завтра же. Я соберу гостей. И журналистов. Пусть все знают. Пусть это будет в газетах. Чтобы ты не передумал.Я сжал зубы. Журналисты. Она хотела связать меня по рукам и ногам публичным обязательством. Чтобы я не смог отступить, не разрушив репутацию. — Хорошо, — сказал я. — Вот и славно. — Она поднялась, подошла ко мне и похлопала по щеке. — Ты всегда был моим любимым сыном, Даниил. Просто иногда забывал об этом. Я ничего не ответил. Я был её единственным сыном. Следующий день я запомнил как кошмарный сон. Вилла наполнилась людьми — мать была в своей стихии. Она носилась по дому, отдавала распоряжения прислуге, встречала гостей, позировала фотографам. Она пригласила журналистов из двух французских деловых изданий и одного российского — того самого, которое когда-то писало про меня как про «самого завидного холостяка Москвы». Теперь они напишут, что холостяк окольцован. Я стоял в углу гостиной с бокалом шампанского, к которому не притронулся, и наблюдал за этим фарсом. Месье Дюбуа громогласно обсуждал с кем-то перспективы российского рынка, размахивая сигарой. Мадам Дюбуа блистала бриллиантами — она надела всё, что у неё было, и теперь сверкала, как новогодняя ёлка. Амели порхала от гостя к гостю, смущённо улыбалась и поправляла волосы, пытаясь прикрыть уши. Она была похожа на ребёнка, которому подарили дорогую игрушку и который боится её сломать. Она действительно была милой. И мне было жаль её — почти так же, как себя. Мать взошла на небольшой подиум, который соорудили специально для этого случая, и постучала ложечкой по бокалу. Звон хрусталя разнёсся по зале, и гул голосов стих. — Дорогие гости! — провозгласила она по-французски, и её голос звенел от торжества. — Я счастлива объявить о помолвке моего сына, Даниила Северского, и очаровательной Амели Дюбуа! Зал взорвался аплодисментами. Вспышки камер ослепляли. Амели взяла меня под руку и прижалась ко мне — доверчиво, по-детски, — и я почувствовал, как от неё пахнет какими-то сладкими духами. Я стоял и улыбался. Механически, заученно, как актёр на сцене, — а внутри всё кричало. Кричало так громко, что я боялся: ещё немного — и этот крик вырвется наружу. — Свадьба состоится через год! — продолжала мать. — А пока мы начинаем подготовку к слиянию двух великих компаний! Это будет союз не только сердец, но и бизнеса! Я смотрел на море за окном. Синее, спокойное, равнодушное. Солнце играло на волнах. Пальмы качались от лёгкого бриза. Всё здесь было красивым, мирным, безмятежным. И всё здесь было ложью. Вечером, когда гости разошлись, а мать удалилась в свою спальню — уставшая, но счастливая, как охотник после удачной охоты, — я снова позвонил Ларисе. — Всё. Помолвку объявили. Теперь я официально жених. — Я видела, — сухо сказала она. — Новости уже разлетелись по всем каналам. И знаешь, что самое смешное? Французские журналисты пишут, что это «брак по любви». «Le mariage d'amour». Какая ирония. Я горько усмехнулся. — Мать постаралась. Она умеет подать товар лицом. — Как ты? — Держусь. Возвращаюсь завтра. — Даня… — Лариса помолчала, — что ты скажешь Алисе? — Ничего. — Совсем ничего? — Совсем. Пока я не соберу деньги и не выкуплю акции — она не должна знать. Это ради её же безопасности. — Ты уверен? — Нет. Но другого выхода я не вижу. Сначала — деньги. Сначала — выкуп. А потом я всё ей объясню. Всё, без утайки. Обещаю. Лариса вздохнула. Я слышал, как она барабанит пальцами по столу. — Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Северский. — Я тоже надеюсь.Я повесил трубку и долго сидел в темноте. Завтра я вернусь в Москву. Завтра я увижу Алису. Она войдёт в мой кабинет — или я зайду в её, под каким-нибудь предлогом, — и она посмотрит на меня своими серыми глазами, и я должен буду улыбнуться и сказать: «Доброе утро, Алиса Викторовна. Как прошла неделя?» И ничего больше. Ни слова о том, что я только что пережил. Ни слова о том, что где-то во Франции девушка с оттопыренными ушами считает меня своим женихом. Ни слова о том, что моя мать держит меня за горло. Я лягу спать с этой ложью. Проснусь с ней. И буду носить её в себе — день за днём, месяц за месяцем, — пока не соберу нужную сумму. Пока не вырву компанию из её цепких рук. А потом — потом я расскажу Алисе всё. И надеюсь, она поймёт. Простит. Останется. Я закрыл глаза и представил её лицо. Её улыбку. То, как она поправляет волосы за ухо, когда нервничает. То, как она грызёт карандаш, когда работает над сложным переводом. То, как она сказала: «Я тоже тебя люблю». Я держался за эти воспоминания, как утопающий держится за соломинку. Я справлюсь. Я должен. Потому что на кону — всё. Компания. Будущее. И она. Моя Алиса.

Глава 23.

Алиса.

Он вернулся через неделю. Я узнала об этом не от него — он не позвонил, не написал, не предупредил. Я узнала от Леночки, которая заглянула ко мне в кабинет под вечер с очередной папкой документов и, понизив голос, сказала: «Северский прилетел. Мрачный, как туча. Прошёл в кабинет, ни с кем не поздоровался. Но это нормально — после Франции он всегда такой. Мать его до ручки доводит, а ты говоришь — работа». У меня внутри всё оборвалось и снова взлетело. Он здесь. В этом здании. На пятьдесят втором этаже. За своим столом, со своим шрамом на подбородке, со своими светло-карими глазами, которые я не видела целую вечность. Семь дней. Семь бесконечных, пустых, серых дней, каждый из которых я прожила на автопилоте. Работа — дом — работа. Переводы, письма, совещания. Орхидея на подоконнике, которую я поливала каждое утро, думая о нём. Фикус, который пушил листья, как будто говорил: «Всё будет хорошо». Тимоша, который каждый вечер спрашивал: «Ты какая-то грустная. Что-то случилось?» И я отвечала: «Всё нормально, просто устала». А на самом деле я просто ждала. Каждую минуту. Каждую секунду. Я вспоминала ту ночь — выпускной, мотоцикл, поляну, звёзды. Вспоминала его руки, его голос, его «я люблю тебя». И каждое воспоминание было как глоток воды в пустыне. Я держалась за него. Я считала дни. И вот он здесь. Но не зашёл. День тянулся бесконечно. Я переводила документы, отвечала на письма, ходила на совещания — и постоянно смотрела на дверь. Каждый раз, когда в коридоре раздавались шаги, моё сердце замирало. Каждый раз, когда открывалась дверь, я поднимала голову — и каждый раз это был кто-то другой. Павел Андреевич с новым контрактом. Лариса с вопросом про китайский перевод. Леночка с чашкой кофе, которую она приносила мне просто так, потому что мы подружились. Я улыбалась, кивала, что-то отвечала — а сама думала только о нём. В шесть вечера я выключила компьютер. Руки дрожали. Я надела пиджак, собрала сумку и вышла в коридор. И тут увидела его. Он стоял у лифта — высокий, в тёмно-сером костюме, но без галстука, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Уставший. Очень уставший. Под глазами залегли тёмные тени, которых не было неделю назад. Щетина чуть заметнее, чем обычно. Он смотрел в окно, на вечернюю Москву, и о чём-то думал. Услышав мои шаги, обернулся — и что-то дрогнуло в его лице. Что-то глубокое, спрятанное, почти болезненное. Будто он увидел меня — и на секунду забыл, как дышать. — Алиса, — сказал он. Не «Алиса Викторовна». Просто Алиса. И моё имя в его устах прозвучало как музыка. Как самая прекрасная музыка на свете. — Даниил Олегович, — ответила я, и мой голос предательски дрогнул. — Поехали. — куда? — Куда-нибудь. Далеко. — Он помолчал. Его глаза скользнули по моему лицу, будто он хотел запомнить каждую чёрточку. — Я скучал.И всё. Два слова. Но они стоили больше, чем все речи, которые я слышала за эту неделю. Больше, чем все письма, все отчёты, все совещания. «Я скучал». И мир снова стал цветным. Мы спустились на парковку. Его рука лежала на моей талии — легко, но уверенно, как будто он боялся, что я исчезну. В углу, на своём обычном месте, ждал мотоцикл — чёрный, блестящий, тот самый, на котором он приехал за мной после выпускного. Я смотрела на него, и сердце заходилось в груди. Он протянул мне кожаную куртку — ту самую, — и я надела её, чувствуя знакомый запах: кожа, одеколон, что-то ещё, что я не могла описать словами, но что означало «он». Мы сели на мотоцикл, я обхватила его за талию, прижалась щекой к его спине — тёплой, твёрдой, родной, — и он рванул с места. Мы ехали долго. Очень долго. Город остался позади — сначала Москва, с её огнями, пробками и шумом, потом пригороды, потом дачные посёлки. Я не спрашивала, куда мы. Мне было всё равно. Серьёзно, всё равно. Хоть на край света. Хоть в Сибирь. Хоть в Китай. Я прижималась к его спине, чувствовала тепло его тела сквозь куртку, вдыхала запах ветра, смешанный с запахом его одеколона, смотрела на звёзды, которые зажигались над нами, — и понимала, что только сейчас, в эту минуту, я по-настоящему дома. Не в квартире в Текстильщиках, не в своём красивом кабинете на двадцать четвёртом этаже, а здесь — на мотоцикле, за его спиной, летя сквозь ночь. Мы въехали в сосновый лес. Дорога стала уже, извилистей. Пахло хвоей, влажной землёй и ночной прохладой. Ветки деревьев смыкались над головой, и лунный свет пробивался сквозь них, рисуя на земле серебряные узоры. Он сбросил скорость, свернул на едва заметную просёлочную дорогу, и через несколько минут мы выехали на поляну. Но на этот раз на поляне был дом. Деревянный, большой, с панорамными окнами и террасой, увитой плющом. Свет внутри не горел, но луна освещала его, и он казался сказочным — как домик из старой книжки, которую мне читала мама в детстве. Высокие сосны окружали его, как стражи. Где-то вдалеке ухала сова. Пахло смолой, хвоей и чем-то ещё — наверное, камином. — Где мы? — спросила я, снимая шлем. Волосы растрепались, щёки горели от ветра. — Мой дом. Настоящий. Не квартира в Москва-Сити, не офис, не номер в отеле. Дом. — Он слез с мотоцикла и помог мне спуститься. Его руки задержались на моей талии чуть дольше, чем нужно. — Я редко здесь бываю. Почти никогда. Но сегодня захотел приехать именно сюда. С тобой. Он открыл дверь, и мы вошли. Внутри пахло деревом — тёплым, живым, — и лёгким дымком, как будто здесь недавно топили камин. Он зажёг свет — мягкий, приглушённый, — и я увидела гостиную с огромным каменным камином, который занимал полстены. Книжные полки до потолка, заставленные книгами — старыми и новыми, на русском, английском, немецком. Мягкие кожаные кресла, в которые хотелось забраться с ногами. Пледы — клетчатые, тёплые, — небрежно брошенные на диван. На стенах — чёрно-белые фотографии: горы, море, какие-то далёкие города. И никаких золотых рам, никакой показной роскоши. Всё было простым, но невероятно уютным. Настоящим. — Ты здесь живёшь? — спросила я, оглядываясь. — Иногда. Когда хочу побыть один. — Он помолчал, потом добавил тише: — Но сегодня я не хочу быть один. Сегодня я хочу быть с тобой. Он подошёл ко мне. Медленно, как будто давал время отступить. Но я не отступила. Я стояла и смотрела, как он приближается — высокий, в расстёгнутой рубашке, с уставшими глазами и шрамом на подбородке, — и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Он взял моё лицо в ладони — осторожно, как будто я была сделана из хрупкого фарфора. Его пальцы были тёплыми и чуть шершавыми. Он посмотрел на меня долгим, глубоким взглядом, и в его глазах было столько всего, что у меня перехватило дыхание. Усталость. Тоска. Нежность. И что-то ещё — что-то тёмное, спрятанное, о чём он не мог говорить. — Я скучал по тебе, — сказал он тихо. — Больше, чем могу выразить словами. Больше, чем сам ожидал. Эта неделя была… — он запнулся, подбирая слова, — самой длинной в моей жизни. — Я тоже скучала, — прошептала я. — Каждый день. Каждую минуту. Я ждала.— Знаю. Прости, что не позвонил. Я не мог. — Почему? Он покачал головой. — Пока не могу объяснить. Просто знай: я думал о тебе. Всё время. Ты была единственным, что держало меня на плаву. Он поцеловал меня — медленно, глубоко, будто боялся, что я исчезну, растаю, как сон. Я ответила, запустила пальцы в его волосы, притянула ближе. Мы целовались посреди гостиной, и время остановилось. Весь мир — Франция, Москва, работа, проблемы, какие-то тени, которые я видела в его глазах, но не понимала, — всё исчезло. Остались только мы. Только его губы на моих губах. Только его руки на моей спине. А потом он подхватил меня на руки и понёс наверх. Спальня была под самой крышей, с огромным окном в потолке, через которое было видно звёзды. Млечный Путь переливался прямо над нами, как рассыпанное серебро. Сосны за окном качались от лёгкого ветра. Он уложил меня на кровать — широкую, с белоснежными простынями, — и мы снова целовались. Жадно, нетерпеливо, как будто не виделись не неделю, а целую жизнь. Как будто изголодались друг по другу до дрожи, до боли, до невозможности дышать. Мы изучали друг друга заново — каждое прикосновение, каждый вздох, каждый шёпот. Его руки знали моё тело, но каждый раз открывали что-то новое. Мои пальцы скользили по его спине, плечам, шраму на подбородке — по всем местам, которые я уже знала наизусть, но не могла перестать исследовать. Он целовал мои плечи, шею, ключицы — осторожно, трепетно, — а потом мы становились одним целым, и мир за окном исчезал. Оставались только мы. Только наше дыхание, наше тепло, наша тоска друг по другу, которая выливалась в нежность, в страсть, в то, как он шептал моё имя, а я отвечала ему, задыхаясь. Потом мы лежали, обессиленные, под звёздным небом за окном. Его рука обнимала меня за плечи — тёплая, тяжёлая, родная. Моя голова покоилась на его груди, и я слышала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, сильно. За окном шумели сосны. Где-то вдалеке снова ухнула сова. В камине на первом этаже догорали дрова, и лёгкий запах дыма поднимался по лестнице. Всё было идеально. Слишком идеально, чтобы быть правдой. — Алиса, — сказал он тихо. Его голос прозвучал серьёзно, даже немного напряжённо. — Да? — Я должен тебе кое-что сказать. Вернее, попросить. Я приподнялась на локте и посмотрела на него. Его лицо в лунном свете было серьёзным, почти строгим. Шрам на подбородке казался глубже, чем обычно. Глаза смотрели на меня с какой-то отчаянной нежностью, от которой у меня сжалось сердце. — Что случилось? — Ничего. Всё. — Он покачал головой, будто отгоняя какие-то мысли. — Я не могу сейчас ничего объяснить. Пока не могу. Возможно, ты услышишь что-то — от людей, из новостей, от кого-то ещё. Возможно, это будет непросто. Но я прошу тебя — верь мне. Что бы ты ни услышала, что бы ни случилось — верь мне. Я люблю тебя. И всё, что я делаю, я делаю ради нас. Ради нашего будущего. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри борются два чувства. Одно — тревога, холодная, липкая. Что-то произошло там, во Франции. Что-то, о чём он не хочет говорить. Что-то, что мучает его и оставляет тени под глазами. Что-то, что может ударить по нам обоим. Но второе чувство было сильнее — доверие. Я верила ему. Верила так, как не верила никому за всю свою жизнь. С того самого дня на парковке, когда он сказал «я распоряжусь» — и распорядился. С того дня, когда он ударил Князева. С того дня, когда он вручил мне конверт с приглашением на выпускном. Он ни разу меня не подвёл. И я не собиралась сомневаться в нём сейчас. — Я верю тебе, — сказала я. — И я люблю тебя. Он выдохнул — долго, с облегчением, как будто с его плеч свалилась огромная тяжесть. Его руки обняли меня крепче, притянули ближе. Я уткнулась носом в его плечо, вдохнула его запах — родной, тёплый, — и закрыла глаза. За окном шумели сосны. Звёзды смотрели на нас сквозь стеклянную крышу. Млечный Путь переливался серебром. Я лежала в объятиях человека, которого любила, и была счастлива. По-настоящему, безоговорочно счастлива. Я не знала, что будет завтра. Не знала, какие тайны он скрывает и какие испытания ждут нас впереди. Но я знала одно: этот человек — мой. И я доверю ему свою жизнь. Потому что он ни разу меня не подвёл. Потому что его глаза не умеют лгать. Потому что когда он говорит «я люблю тебя» — мир замирает и становится настоящим. А всё остальное — неважно. Справимся.

Глава 24.

Даниил.

Месяцы потянулись, как бесконечная череда серых дней, в которых не было ничего, кроме работы, цифр, расчётов и постоянного, изматывающего страха. Я искал деньги. Собирал отовсюду, как скряга, который трясётся над каждой копейкой, хотя речь шла о суммах с девятью нулями. Закрывал проекты — те, что мог закрыть без ущерба для компании. Продал торговый центр в Нижнем Новгороде — хороший был центр, прибыльный, но мне нужны были свободные средства, и я продал его, даже не поморщившись. Продал долю в логистической компании — старый партнёр был удивлён, но цену дал хорошую, и мы расстались почти друзьями. Заморозил пару второстепенных объектов в Подмосковье — они приносили стабильный доход, но не такой, чтобы перекрыть дыру в балансе. Вёл переговоры с банком о кредитной линии под залог будущих контрактов — китайского, с господином Чжаном, и казанского, который должен был стартовать через полгода. Лариса помогала с юридической стороной — проверяла каждый договор, каждую бумагу, каждый пункт мелким шрифтом. Без неё я бы, наверное, сошёл с ума. Она была моим якорем в этом море цифр и обязательств. Параллельно я летал во Францию. Раз в месяц, иногда чаще — когда мать начинала нервничать и требовать «доказательств серьёзности намерений». Каждый рейс — как на казнь. Я садился в самолёт, и с каждым километром, который отделял меня от Москвы, внутри что-то сжималось всё сильнее. Мать требовала, чтобы я появлялся рядом с Амели, чтобы нас фотографировали вместе, чтобы «пресса видела, что помолвка не фикция». Она организовывала эти выходы с мастерством режиссёра: прогулки по набережной Ниццы, ужины в дорогих ресторанах, совместные выходы на благотворительные мероприятия. Я гулял с Амели, улыбался в камеру, держал её за руку — и ненавидел себя за каждую секунду этого фарса. Моя рука, сжимающая её пальцы, казалась мне чужой. Моя улыбка — резиновой маской, которая вот-вот треснет. Амели была милой. Искренней. По-своему даже трогательной. Она действительно верила, что я женюсь на ней по любви. Она строила планы, выбирала платье, говорила о том, какой будет церемония — в старинном замке под Парижем, с живой музыкой и фейерверками. Она показывала мне эскизы приглашений, советовалась насчёт меню, спрашивала, кого из моих российских партнёров стоит позвать. Я слушал её и молчал. Не мог сказать правду — слишком многим рисковал. Но и лгать напрямую было невыносимо. Я просто кивал и переводил разговор на другую тему. Иногда мне казалось, что она что-то подозревает — слишком уж я был сдержан, слишком уклончив, — но она предпочитала не замечать. Ей было удобно верить в сказку. Мать была счастлива. Она купалась в лучах собственного триумфа, как актриса, получившая главную роль. «Наконец-то ты взялся за ум», — говорила она, когда мы оставались вдвоём после очередного выхода в свет. «Я всегда знала, что ты примешь правильное решение. Твой отец был бы горд». Я молча пил чай и думал о том, как сильно она ошибается. Отец никогда не стал бы мной торговать. Отец любил меня — просто так, без условий, без требований. А она не любила. И никогда не полюбит. Она не знала, что каждый мой визит — это часть плана по её уничтожению. Что каждый поцелуй, которым я касаюсь щеки Амели на публике, каждое рукопожатие с месье Дюбуа, каждая улыбка в объектив — приближают момент, когда я скажу ей: «Ты проиграла. Ты мне больше не нужна». Но самым трудным было не это. Самым трудным было возвращаться в Москву и смотреть в глаза Алисе. Я не говорил ей. Не мог. Каждый раз, когда я видел её — в коридоре, на совещании, в её кабинете, куда я заходил под каким-нибудь предлогом, якобы обсудить перевод, — я чувствовал, как ложь жжёт меня изнутри, как кислота. Она улыбалась мне, и её серые глаза светились доверием. Тем самым доверием, о котором я просил её в деревянном доме, под звёздами, когда мы лежали в спальне под стеклянной крышей и Млечный Путь переливался над нами. «Верь мне», — сказал я тогда. И она поверила. А я обманывал её. Каждый день. Каждую минуту. Каждым своим молчанием. Чтобы она ничего не узнала, я пошёл на хитрость. Не просто хитрость — на целую операцию прикрытия. Я загрузил её работой. Не просто загрузил — утопил в ней. Павел Андреевич, следуя моим инструкциям, подбрасывал ей срочные заказы один за другим. Китайские контракты, немецкая документация, английские письма. Срочно. Очень срочно. Нужно вчера. Господин Чжан ждёт. Немецкие партнёры торопят. Казанский проект требует перевода спецификаций. Алиса работала с утра до ночи, часто задерживалась допоздна, приходила домой и падала без сил. Она не смотрела телевизор. Не читала газет. Не заходила в интернет, кроме как по работе. Её жизнь сузилась до переводов, до иероглифов и немецких глаголов, до бесконечных файлов, которые нужно было обработать. Я знал это, потому что Леночка, сама того не подозревая, докладывала мне — просто потому что мы с ней иногда пересекались в столовой, и она, как человек открытый и разговорчивый, делилась новостями: «Алиса Викторовна опять до восьми сидела. Даже обедать не ходила. Я ей бутерброд принесла, а она даже не заметила. Вы бы дали ей отпуск, Даниил Олегович, а то она себя загонит. Она же как машина работает, без перерыва». Я кивал, соглашался, обещал подумать — и чувствовал себя последним мерзавцем. Потому что я не мог дать ей отпуск. Потому что отпуск — это свободное время. А свободное время — это телевизор, газеты, интернет. И риск, что она увидит то, чего видеть не должна. Но я надеялся, что это сработает. Что я успею собрать деньги раньше, чем правда доберётся до неё. Что я смогу защитить её от того, что сам же и устроил. Что однажды я войду в её кабинет, закрою дверь и скажу: «Всё кончено. Акции выкуплены. Я свободен. Прости меня за эти месяцы». Я ошибся.Это случилось в четверг. Обычный рабочий день, ничем не примечательный. Я сидел в кабинете, просматривал отчёты по казанскому проекту, когда дверь распахнулась без стука. Так могла входить только Лариса — и она вошла. Но её лицо было таким, каким я не видел его никогда за десять лет нашего знакомства. Бледное, напряжённое, с расширенными глазами. Она плотно закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, будто боялась, что кто-то может подслушать. — Даня, — сказала она, и её голос дрогнул. — У нас проблемы. — Какие? — Алиса. Она знает. Я почувствовал, как внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз, в ледяную, бездонную, чёрную пустоту. Сердце перестало биться на секунду, потом ударило с такой силой, что я услышал его в ушах — гулкий, тяжёлый, как похоронный колокол. — Откуда? Как? — Лера. Её подруга. Ты знаешь Леру — рыжая, шумная, вечно приносит какие-то сплетни и газеты. Она учит французский. Для практики покупает французскую прессу. И сегодня она притащила в офис «Le Figaro». Знаешь, для тренировки чтения вслух, чтобы произношение ставить. И там — фотография. Ты и Амели. На набережной в Ницце. Вы держитесь за руки, пальмы, море, всё как положено. И подпись: «Fiançailles du magnat russe Daniil Severski et de l'héritière Amélie Dubois». Помолвка. Я закрыл глаза. Лера. Подруга. Французская газета. Какая чудовищная, нелепая, глупая, невозможная случайность. Я всё просчитал — заблокировал российские каналы, отслеживал новости, загрузил Алису работой так, что она не поднимала головы от стола. Но я не учёл, что у её подруги может оказаться французская газета. Что французский язык — это именно то, что Алиса знает в совершенстве, до уровня носителя, до тонкостей грамматики и нюансов лексики. Что слово «fiançailles» — помолвка — она переведёт с ходу, не задумываясь. Что весь её профессионализм, вся её блестящая карьера, все её годы учёбы обернутся против неё — и против меня — одним-единственным газетным заголовком. — Она прочитала и всё поняла, — продолжала Лариса. — Лера говорит, она побледнела, как полотно. Ничего не сказала. Просто встала и вышла. — Куда? — В отдел кадров. Она взяла отпуск за свой счёт. На неделю. Без объяснения причин. Просто написала заявление и ушла. Я медленно опустился в кресло. Отпуск за свой счёт. На неделю. Без объяснений. Без разговора. Без крика, без слёз, без сцены. Она просто ушла. Встала и ушла, гордая и прямая, какой была всегда. Это было так в её духе — не закатывать истерик, не требовать объяснений, не унижаться. Просто исчезнуть. Дать себе время. И мне — тоже. — Даня, ты должен что-то сделать, — сказала Лариса. — Что? — Я поднял на неё глаза. — Что я могу сделать? Пойти за ней? Сказать, что всё это неправда? Это правда, Лариса. Формально — чистая правда. Я помолвлен. Моя фотография висит во французских газетах. Моя мать объявила о свадьбе. Что я ей скажу? «Подожди ещё полгода, пока я соберу оставшиеся миллионы»? «Пожалуйста, поверь мне ещё раз»? Она верила. А я обманывал её каждый день. — Ты не обманывал. Ты защищал. — Я решал за неё. — Я закрыл лицо руками. — Я поступил с ней так же, как моя мать поступает со мной. Решил, что знаю лучше. Что имею право скрывать. Что она не справится с правдой. А она справилась бы. Она сильнее меня. Она всю жизнь справлялась с тем, что других ломало. Лариса молчала. Потом подошла ко мне и положила руку на плечо — легко, по-дружески. — Ты её любишь, — сказала она. — И она тебя любит. Я видела, как она на тебя смотрит. Так не смотрят на того, кого можно разлюбить за неделю. Это не пройдёт. Дай ей время. А потом — расскажи всё. Всю правду, без утайки. Про мать, про шантаж, про акции, про Амели, про то, как ты собирал деньги. Она поймёт. Не сразу, но поймёт.— А если не захочет слушать? — Захочет. Когда успокоится. Когда поймёт, что жизнь без тебя — не жизнь. — Лариса сжала моё плечо чуть крепче. — Ты справишься, Северский. Ты всегда справлялся. А теперь иди работай. Тебе ещё деньги собирать. Она ушла, а я остался один в кабинете. За окном сгущались сумерки. Москва зажигала огни — сначала редкие, потом всё больше, и вот уже весь город сиял, как огромная рождественская ёлка. Я стоял и смотрел на него, и в голове крутилась одна мысль: она ушла. Ушла, не сказав ни слова. Просто взяла отпуск и исчезла. Где она сейчас? Дома, в Текстильщиках? Сидит на кухне, пьёт чай и смотрит в стену? Или плачет, уткнувшись в подушку? Или, наоборот, замкнулась в себе и не пускает никого — даже Тимошу, даже тётю Свету, даже Леру, которая наверняка уже сто раз пожалела, что притащила эту чёртову газету? Я знал её достаточно, чтобы предположить последнее. Она всегда всё держала в себе. Всегда справлялась сама. Всегда отталкивала тех, кто пытался помочь. Так было после смерти родителей. Так было с Князевым. Так было с Ингой. Так будет и со мной. Но я не Князев. Я не Инга. Я не умершие родители, которых не вернуть. Я человек, который любит её больше жизни. И я не сдамся. Я достал телефон. Набрал её номер. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Автоответчик — её голос, спокойный и деловитый: «Абонент временно недоступен. Оставьте сообщение после сигнала». Я сбросил и не стал оставлять сообщение. Что я мог сказать? «Прости»? «Я всё объясню»? «Я люблю тебя»? Она слышала это уже. В деревянном доме, под звёздами. И этого оказалось недостаточно. Я набрал Павла Андреевича. — Да, Даниил Олегович? — Смирнова взяла отпуск за свой счёт. Проследите, чтобы ей оформили всё как положено. Без проволочек. И… — я помолчал, — если она захочет продлить — не препятствуйте. Пусть отдыхает столько, сколько нужно. — Понял. Что-то случилось? Я могу чем-то помочь? — Нет, Павел Андреевич. Это то, что я должен исправить сам. Я повесил трубку. За окном совсем стемнело. Огни Москвы переливались, как рассыпанные бриллианты. Где-то там, в Текстильщиках, в панельной девятиэтажке на восьмом этаже, сидела девушка с серыми глазами. Девушка, которую я предал. Девушка, которой я разбил сердце. Девушка, которую я люблю. Я выкуплю эти проклятые акции. Я разорву помолвку. Я уничтожу всё, что нас разделяет. Я освобожусь от матери — раз и навсегда. А потом — потом я приду к ней. Не в офис. Не с деловым предложением. А к ней домой. В Текстильщики. Поднимусь на восьмой этаж, постучу в дверь и скажу: «Алиса, я всё тебе расскажу. Всю правду. А потом ты решишь — сможешь ли ты меня простить». И я буду ждать. Столько, сколько потребуется. Хоть год. Хоть десять лет. Хоть всю жизнь. Потому что без неё моя жизнь — не жизнь. Просто существование. Просто череда серых дней, в которых нет ни света, ни смысла, ни надежды. Но я верну её. Чего бы это ни стоило.

Глава 25.

Алиса.

Утро началось как обычно. Будильник прозвенел в шесть тридцать, и я, ещё не открывая глаз, нащупала кнопку и сбросила его. За окном светало. Сентябрьское солнце пробивалось сквозь занавески, рисовало золотые полосы на полу, и в этих полосах танцевали пылинки — медленно, лениво, как будто у них тоже было сонное утро. Тимоша ещё спал — я слышала его ровное дыхание из соседней комнаты, спокойное, без хрипов, без свиста. Его астма почти не давала о себе знать в последнее время, и каждое утро я просыпалась с тихой благодарностью за это. Спасибо бассейну. Спасибо «Дельфину». Спасибо человеку, который однажды помог мне на парковке. Я встала, умылась, сварила кофе. Налила его в любимую кружку — ту самую, с отбитой ручкой, которую Тимоша подарил мне на прошлый день рождения. Он сам выбирал её в магазине и страшно гордился, хотя кружка была самой обычной, просто с надписью «Лучшей сестре». Я пила кофе и смотрела в окно. Во дворе дворник сметал первые опавшие листья. Сентябрь в Москве в этом году был тёплым, почти летним, но осень уже чувствовалась — в прозрачном воздухе, в золотых прядях на берёзах, в том, как солнце стало мягче, ласковее. Я надела серый костюм — тот самый, в котором ходила на работу последние месяцы. Он стал почти родным. Строгий, элегантный, с юбкой-карандашом и приталенным пиджаком, он делал меня старше, серьёзнее, увереннее. Я смотрела на себя в зеркало и думала: вот она, Алиса Смирнова, ведущий переводчик «Северский-Групп». Девушка, которая всего добилась сама. У которой есть брат, квартира, красный диплом и работа мечты. У которой есть человек, которого она любит. Всё хорошо. Всё отлично. Я почти убедила себя в этом. В офисе, как всегда, пахло кофе и бумагой. Этот запах я уже не замечала — он стал частью моей жизни. Я прошла через турникеты, показала пропуск охраннику — он кивнул мне, как старой знакомой, — и поднялась на лифте на двадцать четвёртый этаж. Леночка уже сидела за стойкой и что-то быстро печатала, но, увидев меня, подняла голову и улыбнулась — шире, чем обычно, как будто знала что-то, чего не знала я. — Доброе утро, Алиса Викторовна! Как настроение? — Доброе. Нормально. А что? — Да так, ничего. Просто хороший день. Солнышко светит. Я прищурилась. Леночка отвела глаза и сделала вид, что ужасно занята. Я заметила, как она переглянулась с кем-то за моей спиной. Обернулась — там никого не было. Только пустой коридор. Странно. Но я не придала этому значения. Я прошла в свой кабинет, включила компьютер, открыла почту. Заказы сыпались один за другим, как будто кто-то специально нагружал меня работой. Павел Андреевич прислал несколько документов на перевод — немецкий контракт на поставку оборудования, английское письмо от партнёров из Лондона, китайскую спецификацию от господина Чжана. Всё с пометкой «срочно». Я вздохнула и погрузилась в работу. Иероглифы плыли перед глазами. Немецкие глаголы выстраивались в строгие конструкции, занимая положенные места в конце придаточных предложений. Английские фразы ложились на бумагу легко, почти без усилий. Я работала машинально, не поднимая головы. Время летело незаметно. Часы на стене показывали десять, потом одиннадцать. Я даже не заметила, как выпила две чашки кофе. В одиннадцать заглянула Лера. Она впорхнула в кабинет, как всегда — яркая, шумная, в жёлтом платье, которое делало её похожей на подсолнух. В одной руке она держала бумажный стаканчик с латте, в другой — газету. Её рыжие волосы были собраны в высокий хвост, и она сияла так, будто случилось что-то невероятное. — Привет! — Она плюхнулась на стул напротив меня. — Смотри, что я купила! — Что это? — я оторвалась от перевода и посмотрела на газету. — «Le Figaro». Настоящая французская газета. Не какая-нибудь интернет-версия, а печатная. Я теперь буду каждую неделю покупать, чтобы практиковать французский. А то у меня произношение хромает, сама знаешь. Вчера пыталась сказать «grenouille», и продавец в булочной подумал, что я чихаю. Я улыбнулась. Лера была удивительным человеком — лёгким, ярким, полным энтузиазма. Она учила французский уже второй год, с тех пор как мы окончили иняз, и относилась к этому с такой страстью, что я невольно заражалась её энергией. Она могла часами говорить о тонкостях французской грамматики, о том, как правильно произносить носовые звуки, о разнице между passé composé и imparfait. В другое время я бы с удовольствием поддержала разговор. Но сейчас меня ждали документы.— Тут статья про какого-то русского магната, — продолжала Лера, листая газету. — О, смотри, это же твой босс! Северский! Внутри что-то ёкнуло. Нехорошо. Тревожно. Как будто маленький ледяной шарик прокатился по позвоночнику. — Что? — Ну, Даниил Северский. Твой начальник. — Она перевернула газету и показала мне разворот. — Смотри, какая фотография. Он тут с какой-то блондинкой. Пальмы, море, красота. Ницца, кажется. И подпись… Она не успела договорить. Я уже читала. Глаза скользили по строчкам, выхватывая знакомые слова. Французский был моим вторым языком — я читала на нём так же легко, как на русском. «Fiançailles». Помолвка. «Mariage prévu dans un an». Свадьба запланирована через год. «Daniil Severski, magnat russe du bâtiment, et Amélie Dubois, héritière de l'empire Dubois». Даниил Северский, российский строительный магнат, и Амели Дюбуа, наследница империи Дюбуа. «Fusion des deux sociétés». Слияние двух компаний. Я читала и не верила своим глазам. Строчки плыли, буквы расползались, но смысл оставался — чёткий, ясный, убийственный. На фотографии он держал её за руку. Пальмы. Море — синее, спокойное, как на открытке. Набережная Ниццы. Он улыбался — той самой сдержанной улыбкой, которую я так хорошо знала. Которую видела сотни раз — на совещаниях, в самолёте, в ресторане, на поляне под звёздами. Которую я так любила. Только теперь эта улыбка была адресована не мне. Она была адресована ей — невысокой блондинке с тонким французским носом и чуть оттопыренными ушами. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах было столько счастья, что мне стало физически больно. — Алиса? — Голос Леры доносился откуда-то издалека, как сквозь толщу воды. — Алиса, что с тобой? Ты побледнела. Ты белая как мел. Ты меня пугаешь. — Ничего. — Мой голос был чужим, деревянным, как будто говорила не я, а кто-то другой. — Всё нормально. — Это же просто помолвка, да? Может, старая? Может, это не он? Может, однофамилец? В Москве полно Северских. Или это фейк? Газеты часто врут. — Это он. Я смотрела на фотографию и чувствовала, как внутри что-то рушится. Медленно, неотвратимо, как дом, из которого вынули фундамент. Стены трещали, крыша падала, перекрытия ломались, а я стояла посреди всего этого и не могла пошевелиться. Не могла закричать. Не могла заплакать. Только смотреть. «Верь мне. Что бы ты ни услышала — верь мне. Я люблю тебя. И всё, что я делаю, я делаю ради нас. Ради нашего будущего». Его слова. Его голос — низкий, с хрипотцой, — звучал у меня в ушах. Его глаза — отчаянные, полные тоски и нежности, — стояли передо мной. Тогда, в деревянном доме, под звёздами, он просил меня верить. Он не сказал: «Я всё объясню». Он не сказал: «Прости меня». Он сказал: «Верь мне». Как будто знал, что однажды я увижу эту газету. Как будто ждал этого момента. Как будто боялся его больше всего на свете. И вот — газета. Фотография. Помолвка. Слияние компаний. Амели Дюбуа. Как это сочеталось? Никак. Это не сочеталось. Если он любит меня — зачем ему невеста? Если он помолвлен — зачем он просил меня верить? Если всё это ложь — почему его глаза были такими настоящими? — Алиса, может, тебе воды? — Лера заметалась по кабинету, опрокинула стопку бумаг, чуть не разбила мою кружку. — Может, вызвать врача? Ты меня пугаешь. Ты сидишь и не двигаешься. — Не надо. Спасибо. — Я аккуратно, почти механически, отложила газету в сторону. Закрыла ноутбук. Собрала сумку — телефон, кошелёк, пропуск. Встала. Движения были плавными, как у робота, как будто я наблюдала за собой со стороны. — Мне нужно в отдел кадров. — Зачем?! — Лера вскочила. — Отпуск. За свой счёт. — Алиса! Но я уже вышла. Коридор был длинным, светлым, стерильным. Я шла по нему, и мои шаги отдавались в висках гулким эхом. Каблуки стучали по паркету: тук-тук, тук-тук. Мимо проходили люди — кто-то здоровался, кто-то улыбался. Я не отвечала. Я не видела их. Я шла к лифту, нажимала кнопку, спускалась на пятнадцатый этаж. В лифте пахло чем-то цитрусовым — наверное, освежителем. Этот запах почему-то врезался в память. Я знала, что буду помнить его всегда. Запах цитрусового освежителя в лифте, когда моя жизнь разбилась на осколки. Отдел кадров. Начальница — немолодая женщина в строгих очках, которую я знала только по имени-отчеству, — подняла на меня глаза и сразу всё поняла. Наверное, у меня было такое лицо, которое не требовало объяснений. — Алиса Викторовна? Что-то случилось? — Мне нужен отпуск. За свой счёт. На неделю. По семейным обстоятельствам.Она посмотрела на меня внимательно, но ничего не спросила. Только кивнула и протянула бланк заявления. Я заполнила его не глядя — имя, должность, даты, причина. Почерк был ровным, почти каллиграфическим. Рука не дрожала. Я удивлялась этому. Внутри всё рушилось, а рука выводила буквы, как ни в чём не бывало. — Отдыхайте, Алиса Викторовна. — Она подписала заявление и вернула мне копию. — Если что — продлим. — Спасибо. Я вышла из офиса и поехала домой. В метро было людно — час пик ещё не начался, но народу всё равно хватало. Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на мелькающие огни. Люди входили и выходили, смеялись, говорили по телефонам, читали книги, слушали музыку. Кто-то вез коляску, кто-то держал в руках букет цветов. Мир продолжал вертеться, как будто ничего не случилось. А у меня внутри всё остановилось. Помолвка. У него невеста. Во Франции. Наследница строительной империи Дюбуа. Амели. Красивое имя. Наверное, она красивая. Наверное, они подходят друг другу — богатые, успешные, из одного круга. Не то что я — сирота из Текстильщиков, которая четыре года считала копейки и экономила на проезде. Которая носила одно пальто три сезона подряд. Которая ходила в секонд-хенд, пока не получила первые большие деньги за переводы. Я вспомнила его лицо. Его уставшие глаза с тенями. То, как он просил: «Верь мне». Не «прости», не «я объясню» — «верь мне». Как будто он знал, что этот момент настанет. Как будто он ждал его и боялся. Как будто он не мог рассказать мне правду, но умолял не судить его раньше времени. Что-то здесь было не так. Что-то, что я не могла понять. Что-то, что не укладывалось в простую схему «он мне врал». Если бы он просто хотел жениться на богатой наследнице — зачем ему я? Зачем та ночь на поляне? Зачем деревянный дом, звёзды, «я люблю тебя»? Зачем было просить верить, если он знал, что правда всё равно выплывет наружу? Он мог бы просто молчать. Мог бы ничего не обещать. Мог бы держать меня на расстоянии — просто начальник, просто сотрудница, ничего личного. Но он не держал. Он пришёл за мной на выпускной. Он привёз меня в свой дом. Он просил верить. Почему? Я не знала. И от этого было хуже всего. Если бы я знала наверняка, что он меня обманул, — я бы просто разозлилась. Злость — это просто. Злость — это горячо. Злость даёт силы. Но у меня не было злости. Была только пустота и бесконечные вопросы без ответов. Я вышла на своей станции и медленно пошла к дому. Во дворе играли дети. Мальчишки гоняли мяч. Их крики разносились по всему кварталу. Старушки сидели на лавочках и обсуждали последние новости. Кто-то выгуливал собаку. Кто-то нёс сумки из магазина. Жизнь продолжалась — простая, обычная, настоящая. А я шла сквозь неё, как призрак. Дома было тихо. Тимоша ещё не вернулся из школы — у него сегодня была продлёнка и бассейн. Тётя Света, наверное, была у себя, этажом выше. Я прошла на кухню, села на табуретку и уставилась в стену. На обоях был рисунок — мелкие цветочки, которые мама выбрала много лет назад. Я помнила, как она клеила их вместе с папой. Папа держал рулон, мама разглаживала полосы ладонями. Я сидела на полу и смотрела. Мне было шесть. Мысли крутились по кругу. Помолвка. Невеста. Франция. «Верь мне». Его глаза. Его руки. Его голос. Деревянный дом. Звёзды. «Я люблю тебя». Газета. Фотография. Улыбка, адресованная другой. Я закрыла лицо руками и долго сидела так, не двигаясь. Потом встала, налила себе воды, выпила. Достала телефон. На экране не было пропущенных звонков. Не было сообщений. Он не звонил. Может быть, ещё не знает, что я узнала. Может быть, знает и не решается. Может быть, ему всё равно. Нет. Не всё равно. Я помнила его лицо там, в доме, под звёздами. Помнила, как он смотрел на меня — будто я была его последней надеждой. Так не смотрят, если всё равно. Я не буду ничего решать сейчас. Сейчас слишком больно. Слишком свежо. Слишком страшно. Мне нужно время. Хотя бы неделя. Чтобы подумать. Чтобы успокоиться. Чтобы понять, что из этого было правдой, а что — нет. Я легла на диван, укрылась пледом и закрыла глаза. Неделя. А потом — будь что будет.

Глава 26.

Даниил.

Я вошёл в офис с букетом белых роз. Честно говоря, я никогда не понимал язык цветов. Для меня роза была просто розой — красивой, пахнущей, дорогой. Но Лариса, когда я позвонил ей из аэропорта Ниццы и сказал, что лечу в Москву и хочу сделать Алисе какой-нибудь особенный подарок, отрезала: «Белые розы. Только белые. Это чистота, новый старт и уважение. Никаких красных — красные после того, что ты устроил, будут выглядеть как взятка. Никаких розовых — розовые это для девочек, а она не девочка. Белые. И побольше». Я не спорил. Я купил самый большой букет, какой смог найти в цветочном магазине у Белорусского вокзала — тот работал круглосуточно, и продавщица, увидев меня в пять утра, решила, что я либо сбежавший жених, либо сумасшедший, — и сейчас нёс его через холл бизнес-центра, чувствуя себя немного нелепо и очень уязвимо. Белые розы пахли утренней свежестью. Их лепестки были плотными, атласными, с едва заметными капельками воды — продавщица сбрызнула их из пульверизатора. Я сжимал стебли, перевязанные шёлковой лентой, и думал о том, что этот букет — возможно, самое важное, что я когда-либо держал в руках. Важнее контрактов. Важнее печатей. Важнее денег. Охранник на входе проводил меня удивлённым взглядом, но ничего не сказал — он привык, что я появляюсь в необычное время. Леночка, увидев меня из-за стойки, ахнула и чуть не опрокинула монитор. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я приложил палец к губам, и она замерла с открытым ртом, провожая меня взглядом. Павел Андреевич, который как раз выходил из лифта с кипой бумаг, молча посторонился и придержал для меня дверь — на его лице промелькнуло что-то похожее на облегчение. Лариса выглянула из своего кабинета, оценила букет, кивнула с видом эксперта: «Молодец, Северский. Действуй. Она всё ещё там. Я сказала ей, что свадьбы не будет, но деталей не знаю — ты уж сам». Я поднялся на двадцать четвёртый этаж. Лифт ехал бесконечно долго, хотя на самом деле — секунд пятнадцать. Сердце колотилось так, будто я только что пробежал марафон. Восемь месяцев. Восемь месяцев я скрывал правду. Восемь месяцев лгал — или недоговаривал, что по сути одно и то же. Восемь месяцев смотрел в её серые глаза и боялся, что однажды она всё узнает и уйдёт. И вот — всё рухнуло. Но рухнуло так, как я не мог и мечтать. Судьба, случай, удача — называйте как хотите — вмешались и сделали за меня то, на что я сам не решался. И теперь я стоял у её двери с букетом белых роз и отчаянно надеялся, что она меня простит. Дверь была приоткрыта. Она сидела за столом — одетая, с чашкой давно остывшего кофе. Коробки с книгами, словарями и личными вещами стояли на полу, аккуратно составленные одна к другой. Словари — английский, немецкий, китайский — лежали в отдельной коробке. Томик Гёте — в другой, вместе с китайской поэзией, которую я подарил ей в Пекине. Орхидея всё ещё цвела на подоконнике — белая, нежная, как в тот первый день, когда она вошла в этот кабинет и увидела её. Но фотография Тимоши уже исчезла со стола. И кружки с отбитой ручкой тоже не было. Только заявление об увольнении — белый лист, исписанный её ровным, каллиграфическим почерком. Она подняла голову. Её глаза — серые, уставшие, с тенями от бессонной ночи, — встретились с моими. Сначала она посмотрела на меня. Потом на букет. Потом снова на меня. И в её взгляде что-то дрогнуло — как будто лёд треснул и пошёл тонкими, серебристыми трещинами. — Это мне? — спросила она. Голос был ровным, но я слышал, как он чуть заметно дрожит на конце фразы. — Тебе. — Я шагнул в кабинет и осторожно положил букет на стол, рядом с заявлением об увольнении. Белые лепестки почти касались белой бумаги. — Белые розы. Лариса сказала, что это символ нового старта. Чистота, уважение и… надежда. А я очень надеюсь, что у нас будет новый старт. Я знаю, что не заслужил. Но надеюсь. — Лариса попросила меня подождать. — Алиса посмотрела на букет, потом перевела взгляд на меня. — Вчера вечером, когда я уже собрала вещи и написала заявление. Она пришла ко мне и сказала: «Алиса, подожди. Не уходи сегодня. Дай ему шанс. Дай ему один день. Я не могу рассказать всего — это должен сделать он сам. Но поверь мне: свадьбы не будет. Всё не так, как кажется». И я осталась. Ждала всю ночь. — Прости, что заставил ждать так долго. Рейс задержали. Потом такси. Потом цветочный магазин.— Рассказывай. — Она откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди. В её позе не было враждебности, но была настороженность — как у человека, который готов поверить, но боится снова обжечься. — Всё. С самого начала. Я слушаю. Я сел напротив. Положил руки на стол — они чуть дрожали, и я сжал их в кулаки, чтобы унять дрожь. Букет лежал между нами, и его аромат наполнял комнату — тонкий, свежий, немного сладковатый. И я начал рассказывать. — Я был в Ницце. Очередной ужин с Дюбуа. Мать устроила его специально, чтобы обсудить дату свадьбы. Она хотела июнь — «в Провансе цветёт лаванда, это будет так красиво, вся французская пресса будет писать о нашей семье». Амели сидела напротив меня, ковыряла устрицу и смотрела в телефон. Она была… уставшей. Отстранённой. Как будто тоже устала от этого фарса. Я смотрел на неё и думал: бедная девочка, она ведь даже не знает, что она пешка в чужой игре. Я помолчал, вспоминая. Ресторан «Le Plongeoir» — он буквально нависает над морем, стоит на скале, и волны бьются о камни прямо под террасой. Чайки кричат. Ветер носит солёные брызги. Мать разливалась соловьём про лаванду и свадебное меню. Месье Дюбуа дымил сигарой, и пепел падал на белую скатерть. Мадам Дюбуа сверкала бриллиантами и молчала с видом королевы. А я сидел и думал о тебе. О том, как ты сейчас в Москве, в нашем офисе, переводишь очередной контракт. О том, как ты грызёшь карандаш, когда нервничаешь. О том, как ты улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит. — И тут в ресторан вошёл он, — продолжил я. — Принц Рашид аль-Мактум. Настоящий принц из правящей семьи Дубая. Он был проездом в Ницце — у него здесь яхта, кажется, одна из самых больших в Средиземном море. Вошёл с охраной — четыре человека в тёмных костюмах, с наушниками. За ним свита — ещё несколько человек в белоснежных одеждах. Он сам — молодой, смуглый, с аккуратной бородкой, в традиционном арабском одеянии, которое стоит, наверное, больше, чем весь этот ресторан. И двигался он с такой грацией, с такой уверенностью, какая бывает только у людей, родившихся во дворцах. — И он увидел Амели, — тихо сказала Алиса. Это был не вопрос. — Да. Он увидел Амели. Она увидела его. И всё. Я не знаю, как это описать словами. Я никогда не верил в любовь с первого взгляда — до тебя, — но то, что случилось в ресторане, было именно этим. Удар молнии. Разряд тока. Весь мир на секунду замер. Принц забыл, куда шёл. Амели забыла, что помолвлена. Она выронила вилку — та со звоном упала на тарелку. Он остановился посреди зала, и его охрана чуть не врезалась в него. А потом он медленно, очень медленно подошёл к нашему столику. — Что он сказал? — Он сказал — дословно, я запомнил, потому что это было слишком красиво, чтобы забыть: «Bonsoir. Простите мою дерзость, но я должен сказать: вы самая прекрасная женщина из всех, кого я видел в этом городе. А я видел многих. Могу ли я узнать ваше имя?» Представляешь? Принц. Наследник. Человек, у которого есть всё. Подошёл и сказал это. — А Амели? — Амели покраснела так, что её уши — она их всегда стеснялась, бедная, — стали пунцовыми, как пионы. Она попыталась что-то сказать, но не смогла. Просто смотрела на него и молчала. Тогда он повторил: «Ваше имя, прекрасная незнакомка?» И она выдохнула: «Амели. Амели Дюбуа». Он произнёс это имя так, будто пробовал драгоценное вино. «Амели, — сказал он. — Прекрасное имя. Под стать его обладательнице». Я перевёл дыхание. Алиса слушала, не перебивая. Её глаза, ещё недавно холодные, теперь горели — она была там, со мной, в том ресторане, и переживала эту историю вместе со мной. — Дальше всё было как в сказке. Принц пригласил Амели за свой столик. Она, бросив быстрый взгляд на родителей — и, что характерно, не на меня, — согласилась. Они сидели в VIP-уголке, отделённом от остального зала шёлковыми шторами. Пили шампанское. Смеялись. Принц что-то рассказывал — я не слышал, что именно, музыка играла, — но Амели слушала с таким лицом, какого я у неё никогда не видел за все восемь месяцев нашего фиктивного романа. Она была счастлива. По-настоящему, безоглядно счастлива. Как будто всё это время ждала именно его. — А твоя мать? Я усмехнулся. — Мать сидела с каменным лицом. Знаешь, у неё на скулах желваки ходили — я такое только раз в жизни видел, когда папа при ней похвалил мой школьный проект. Она сказала мне — тихо, сквозь зубы: «Даниил, сделай что-нибудь. Твоя невеста уходит к другому мужчине. Прямо у тебя на глазах». Я ответил: «Я вижу». Она зашипела: «Так иди и верни её! Это твой долг! Это наша сделка! Если ты не женишься на ней, я продам акции! Ты слышишь меня?» Я слышал. Но не двигался. Просто сидел и смотрел, как Амели танцует с принцем — в ресторане была живая музыка, скрипка и фортепиано, — и молчал. Потому что, во-первых, это было бесполезно. Она смотрела на принца так, как я смотрю на тебя. А во-вторых — она не была виновата. Она такая же жертва, как и я. И если судьба дала ей шанс на настоящее счастье — я не собирался его отнимать.— Ты не пытался её вернуть? — Нет. Ни разу. Даже мысли не было. Я сидел, пил чай и думал: «Наконец-то. Наконец-то это заканчивается». А потом — через час, может, чуть больше — принц сделал ей предложение. Встал на одно колено, при всём ресторане. Принц Дубая, понимаешь? На одно колено, в своём белоснежном одеянии, на мраморном полу. Сказал: «Амели, я знаю вас всего час, но я уже уверен, что вы — та, кого я искал всю жизнь. Окажите мне честь стать моей женой». И она заплакала. Слёзы текли по её щекам, и она сказала «да» — тихо, почти шёпотом, но все услышали. Зал взорвался аплодисментами. Люди вставали, хлопали, кричали «браво». Родители Дюбуа бросились обнимать дочь, а заодно и принца. Месье Дюбуа хлопал его по плечу и кричал: «Mon prince! Mon prince!». Мадам Дюбуа промокала слёзы кружевным платочком. Обо мне все забыли. — А твоя мать? — А вот тут, — я откинулся на спинку стула, — началось самое интересное. Мать вскочила. Стул опрокинулся с грохотом. Знаешь, Алиса, я много раз в жизни слышал, как она кричит. С детства. Но такого крика я не слышал никогда. Это был не крик — это был визг. Высокий, пронзительный, на грани ультразвука. «Это невозможно! — орала она на весь ресторан. — Невозможно! У них контракт! Помолвка! Свадьба запланирована! Я требую! Я требую!» Люди оборачивались. Охрана принца напряглась. А она всё кричала и кричала, и её лицо было белым как мел, а глаза горели безумным огнём. Месье Дюбуа развёл руками: «Мадам Северская, принц есть принц. Что мы можем поделать? Это судьба. Это любовь». — А ты? — Я встал. Медленно, спокойно. Взял салфетку, вытер губы. Положил её на стол. Посмотрел на мать. Она перехватила мой взгляд и закричала уже мне: «Даниил! Немедленно! Останови это! Верни её! Умоляй! Ползай на коленях! Ты слышишь меня?! Ты должен! Ты обязан!» И знаешь, что я ответил? Я сказал: «Нет». Просто «нет». Она замерла на секунду — такого она не ожидала. А я продолжил: «Я не буду её возвращать. Я не буду умолять. Я не буду ползать на коленях. Это конец, мама. Твоя сделка провалилась. Твой план рухнул. Ты проиграла». Она задохнулась от ярости. Стала кричать, что я неблагодарный, что я никто без неё, что она меня сделала, что она продаст акции моим конкурентам, что она уничтожит меня. Я слушал её — этот поток проклятий и угроз, — и не чувствовал ничего. Вообще ничего. Как будто кричит не моя мать, а чужая, незнакомая женщина. Как будто я смотрю кино и знаю, что главный герой сейчас выйдет из кадра и больше никогда не вернётся. Я замолчал. За окном поднималось солнце. Первые лучи заливали кабинет золотым светом. Белая орхидея на подоконнике блестела, как живая. Алиса сидела неподвижно, но её глаза — серые, глубокие — уже не были холодными. Они были тёплыми, как летнее небо перед рассветом. — Я развернулся и ушёл, — продолжил я. — Она визжала мне в спину — что-то про проклятие, про то, что я разрушил её жизнь, про то, что я неблагодарный сын и она жалеет, что родила меня. Я не оборачивался. Просто шёл через зал, мимо аплодирующих гостей, мимо счастливой Амели в объятиях принца, мимо сияющих Дюбуа. Вышел на набережную. Там пахло морем, солью и свободой. Сел в машину. Поехал в аэропорт. Без вещей. Без чемоданов. Только паспорт, телефон и бумажник. В аэропорту позвонил Ларисе и сказал: «Всё кончено. Я свободен. Как там Алиса?» Она сказала: «Алиса написала заявление об увольнении. Я попросила её подождать. Сказала, что свадьбы не будет. Что ты вернёшься и всё объяснишь». Я купил билет на ближайший рейс — эконом, плевать, — и всю дорогу смотрел в иллюминатор и думал только о тебе. О том, успею ли. О том, дождёшься ли ты. О том, смогу ли я найти правильные слова. Я замолчал. В кабинете было тихо. Только слышно было, как вентиляция гудит и где-то далеко звонит телефон. Алиса долго молчала. Смотрела на букет белых роз. Потом перевела взгляд на меня. — Ты просил меня верить, — сказала она тихо. — Восемь месяцев назад. В деревянном доме, под звёздами. Ты сказал: «Верь мне. Что бы ты ни услышала — верь мне». И я верила. Даже когда увидела газету. Даже когда Лера говорила: «Забудь его, он тебя обманул». Даже когда все вокруг считали меня наивной дурой. Я помнила твои слова. «Верь мне». И я верила. — Спасибо тебе. Ты не представляешь, что это для меня значило. Твоя вера — это единственное, что держало меня на плаву все эти восемь месяцев. Она посмотрела на наши руки — я всё ещё сжимал её ладонь. Потом на заявление об увольнении. Взяла его. Медленно, очень медленно разорвала пополам. Потом ещё раз. И ещё. Белые клочки полетели на пол, как лепестки. — Я остаюсь, — сказала она. — Но ты мне должен ещё многое рассказать. Всю правду. С самого начала. Без утайки. — Расскажу. Всё. Обещаю. — И больше никакой лжи. Никаких тайн. Никаких решений за меня. — Никогда.Она встала. Обогнула стол и подошла ко мне. Я поднялся. Она положила ладонь на мою щёку — её пальцы были прохладными после бессонной ночи, но прикосновение было тёплым. Родным. Домашним. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я никогда не переставала тебя любить. Даже когда было больно. Даже когда казалось, что всё кончено. Я верила тебе. И ты оправдал мою веру. Ты вернулся. Ты принёс белые розы. Ты рассказал мне всё — про ресторан, про принца, про мать. — Я люблю тебя, — ответил я. — Больше жизни. Больше всего на свете. Я обнял её. Прижал к себе — крепко, но осторожно, как будто она была сделана из тончайшего фарфора. Она уткнулась лицом в моё плечо, и я почувствовал, как её плечи вздрагивают. Она плакала — тихо, беззвучно, но слёзы текли по её щекам и падали на мою рубашку. Я гладил её по волосам, целовал в макушку и шептал: «Всё кончено. Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой. Я больше никогда тебя не отпущу. Никогда. Ни за что». Солнце поднималось над Москвой. Первые лучи заливали кабинет золотым светом. Белые розы лежали на столе, источая тонкий, нежный аромат. Орхидея блестела на подоконнике. И мы стояли посреди коробок, посреди разорванных заявлений и восьми месяцев боли, и держали друг друга.

Глава27.

На следующий день всё изменилось. Я проснулась поздно — впервые за много месяцев без будильника. Солнце уже вовсю заливало комнату, пробиваясь сквозь занавески, которые Тимоша, кажется, забыл задёрнуть. За окном шумели машины, где-то лаяла собака, из кухни доносился запах кофе — значит, Тимоша уже встал и, как обычно, хозяйничал. Я лежала, смотрела в потолок и пыталась осознать, что вчерашний день был реальностью. Даниил вернулся. Свадьбы не будет. Помолвка расторгнута. Он любит меня. Телефон на тумбочке завибрировал. Я протянула руку и увидела сообщение от него — короткое, но от одного вида его имени на экране сердце забилось быстрее: «Сегодня вечером. Ресторан „Пушкинъ“. В семь. Пригласи тётю, дядю и Тимошу. Это важно». Я перечитала трижды. Ресторан «Пушкинъ» — один из самых красивых в Москве, я видела его фотографии в журналах, но никогда не думала, что окажусь там. Пригласить тётю и дядю. И Тимошу. Это важно. Я встала, накинула халат и вышла на кухню. Тимоша сидел за столом с чашкой какао и читал книжку про морских животных — ту самую энциклопедию, которую дядя Коля подарил ему на Новый год. Когда я вошла, он поднял голову и прищурился. — Ты какая-то другая, — заявил он. — Вчера была грустная, а сегодня светишься. — Я не грустная была. Я задумчивая. — Ага. — Он отпил какао, оставив на верхней губе коричневые усы. — Тот человек вернулся? Я не стала спрашивать, кого он имеет в виду. — Вернулся. И сегодня приглашает нас всех в ресторан. Тебя, меня, тётю Свету и дядю Колю. — В ресторан? — Тимоша оживился. — В какой? — «Пушкинъ». — Ничего себе. — Он присвистнул. — Это который как дворец? С колоннами и официантами в ливреях? — Да. — Значит, он серьёзно настроен. — Тимоша кивнул с видом эксперта по матримониальным вопросам. — Надо надеть рубашку. И галстук. У меня есть галстук? — По-моему, нет. — Тогда без галстука. Но рубашку — обязательно. Я позвонила тёте Свете. Она, услышав про ресторан «Пушкинъ», ахнула так, что мне пришлось отодвинуть трубку от уха. «Это же не просто ужин! — закричала она. — Это событие! Алиска, ты понимаешь, что это значит?» Я сказала, что, кажется, понимаю. Она велела мне не дёргаться, надеть лучшее платье и обязательно накрасить губы. Дядя Коля, по её словам, уже полез в шкаф за парадным костюмом и слышно было, как он там чем-то гремит и ругается шёпотом — кажется, не мог найти запонки. Потом я позвонила в офис. Мне нужно было предупредить, что сегодня я не приду. Леночка сняла трубку после первого гудка, и в её голосе слышалось плохо скрываемое торжество. — Алиса Викторовна! Как хорошо, что вы позвонили! У вас сегодня официальный выходной. — Что? — Выходной. Распоряжение сверху. Даниил Олегович лично подписал. Сказал, что у вас важный семейный вечер и чтобы никто не смел вас беспокоить. Я положила трубку и улыбнулась. Он всё продумал. Всё до мелочей. Весь день прошёл в приятной, чуть нервной суете. Я долго выбирала платье — перебрала весь шкаф, отвергла три варианта и в итоге остановилась на том самом тёмно-синем, в котором когда-то ходила в офис «Северский-Групп» и увидела его с Ларисой на лестнице. Тогда этот день закончился болью. Теперь всё будет иначе. Тимоша наглаживал свою голубую рубашку, которую мы купили на выпускной, с таким усердием, что я боялась, как бы он не прожёг дырку. Тётя Света забежала ко мне с косметичкой и заставила накрасить губы — «для такого ресторана надо выглядеть соответственно, а то будешь как бледная моль». Она сама подвела мне глаза и даже брызнула какими-то духами, от которых пахло ландышами. Дядя Коля стоял в дверях в своём парадном костюме, который доставал, наверное, раз в год, и выглядел так, будто его пригласили на приём к королю. Он молчал, но в его глазах было что-то тёплое. В семь вечера такси остановилось у ресторана «Пушкинъ». Это действительно был дворец. Старинный особняк с колоннами, хрустальными люстрами и лестницей, по которой, казалось, сейчас спустится сама Екатерина Великая. Швейцар в ливрее распахнул перед нами дверь и поклонился. Внутри пахло свечами, дорогими духами и чем-то едва уловимо сладким — наверное, ванилью из десертов. Мраморные полы блестели. Где-то играла живая музыка — скрипка и фортепиано.Нас провели в отдельный зал, небольшой, но роскошный: круглый стол, накрытый белоснежной скатертью, живые цветы в высоких вазах, приглушённый свет от хрустальных бра. Лариса и Павел Андреевич уже были там. Лариса в элегантном чёрном платье, с ниткой жемчуга на шее, выглядела как голливудская звезда. Павел Андреевич в безупречном костюме, как всегда. Они о чём-то тихо переговаривались, но, увидев нас, поднялись навстречу. — Алиса! — Лариса обняла меня, и от неё пахло какими-то дорогими духами. — Ты прекрасно выглядишь. И Тимоша какой нарядный. И Светлана Петровна! Проходите, садитесь. — Лариса, что происходит? — Я оглядела зал. — Зачем всё это? — Скоро узнаешь. — Она загадочно улыбнулась, но в её глазах я заметила лёгкое волнение. — Это будет особенный вечер. Мы расселись. Тимоша, непривычно тихий, разглядывал хрустальные люстры. Тётя Света поправляла причёску и без конца одёргивала платье. Дядя Коля изучал меню с таким видом, будто там были написаны тайны мироздания. Официанты начали накрывать стол — закуски, вино, шампанское в серебряных ведёрках. Всё было как в сказке. И тут дверь открылась, и вошёл Даниил. На нём был тёмно-синий костюм, белая рубашка без галстука. В руках он держал букет белых роз — огромный, пышный, перевязанный шёлковой лентой. Я вспомнила вчерашнее утро: его лицо, его голос, его слова «я люблю тебя». Но сейчас он выглядел иначе — торжественно, взволнованно, как человек, который готовится сделать самый важный шаг в своей жизни. Он обвёл глазами зал, нашёл меня — и улыбнулся. И от этой улыбки у меня перехватило дыхание. — Добрый вечер, — сказал он, подходя к столу. Его голос звучал ровно, но я слышала, как он чуть заметно дрожит. — Спасибо, что пришли. Я хотел, чтобы сегодня здесь были самые близкие люди. Те, кто важен для Алисы. И для меня. Он подошёл ко мне. Сердце забилось так громко, что я боялась — все услышат. Он положил букет на стол, взял меня за руку — его ладонь была тёплой и чуть влажной, он волновался, — и вдруг опустился на одно колено. Прямо там, на паркете старинного особняка, перед всеми. Лариса ахнула. Тимоша замер с открытым ртом. Тётя Света схватилась за сердце. Дядя Коля медленно положил меню на стол и выпрямился. Даже Павел Андреевич, который никогда не показывал эмоций, снял очки и начал их протирать. В его руке появилась маленькая бархатная коробочка. Он открыл её — и я увидела кольцо. Не огромный бриллиант, не показная роскошь. Тонкое, изящное кольцо из белого золота с маленьким камнем, который мерцал, как та звезда, что падала над поляной в ту ночь. — Алиса Смирнова, — сказал он, и его голос дрогнул по-настоящему. — Ты вошла в мою жизнь случайно. На парковке, в ноябре, с томиком Гёте в кармане. Ты просила за брата. Ты стояла там, замёрзшая, дрожащая, но смотрела на меня так, будто я был твоей последней надеждой. А оказалось, что это ты стала моей. Ты — самый сильный, самый честный, самый удивительный человек из всех, кого я знаю. Ты прошла через такое, что сломало бы любого. Ты не сдалась. Ты не прогнулась. Ты осталась собой. И я люблю тебя за это. Люблю так, как никогда никого не любил. Он помолчал. Перевёл дыхание. Я видела, как на его глазах блеснули слёзы — Даниил Северский, человек, который никогда не плакал. — Я знаю, что я не идеален. Я скрывал правду. Я принимал решения за тебя. Я заставлял тебя ждать. Но если ты дашь мне шанс — я проведу всю свою жизнь, доказывая, что достоин тебя. Алиса, ты станешь моей женой? В зале было так тихо, что я слышала, как потрескивают свечи в канделябрах. Я смотрела на него — на его светло-карие глаза, полные надежды и страха. На шрам на подбородке. На его руки, которые чуть дрожали. На кольцо, которое мерцало в свете хрустальных люстр. И мир вокруг исчез. Не было ни ресторана, ни гостей, ни Москвы за окнами. Был только он. — Да, — сказала я, и мой голос сорвался на шёпот. — Да, я согласна. Конечно, да.Он надел кольцо мне на палец — осторожно, как будто боялся, что я исчезну, растаю, окажусь сном. Потом встал, обнял меня, и я уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как по щекам текут слёзы — счастливые, горячие, солёные. Он гладил меня по волосам и шептал: «Спасибо. Спасибо. Я люблю тебя». Зал взорвался аплодисментами. Лариса кричала «ура» и хлопала так, что у неё слетел браслет. Павел Андреевич сдержанно аплодировал, но глаза у него подозрительно блестели. Тимоша подбежал ко мне и обнял за талию — «я знал, я всегда знал, что так будет, я же говорил». Тётя Света плакала, не скрывая слёз, и приговаривала: «Мама бы гордилась, мама бы так гордилась». Дядя Коля жал Даниилу руку и говорил что-то про то, что «настоящий мужик всё делает правильно». Официанты принесли шампанское. Мы сидели, пили, смеялись, говорили о будущем. Лариса предлагала тосты — один красивее другого: «За любовь, которая преодолевает всё», «За терпение — вы оба прошли через ад и не сломались», «За Тимошу — лучшего будущего шурина на свете». Павел Андреевич рассказывал, как трудно было хранить всё в секрете и как он боялся проболтаться Леночке. Тимоша рассматривал моё кольцо и спрашивал, можно ли ему тоже такое, когда вырастет. Тётя Света и Лариса уже обсуждали свадьбу — где, когда, какое платье. Всё было идеально. Слишком идеально. А потом дверь распахнулась. Она ворвалась в зал, как ураган. Как стихийное бедствие. Как оживший кошмар. Высокая, холёная, в шёлковом платье цвета слоновой кости, которое явно стоило больше, чем весь этот ужин вместе взятый. Её волосы, идеально уложенные в высокую причёску, растрепались и падали на плечи. Глаза горели безумным, яростным огнём. Я никогда не видела её раньше — только слышала рассказы Даниила и Леночки, — но я сразу поняла, кто это. Елена Павловна Северская. Мать. Женщина, которая родила его — и ни разу не обняла. Женщина, которая сделала его детство адом, а юность — полем битвы. Женщина, чей портрет он никогда не держал на столе. И, глядя на шрам на его подбородке — тонкий, белёсый, тот самый, который я так любила целовать, — я вдруг вспомнила. Он никогда не рассказывал, откуда он. Никогда. Уходил от ответа, менял тему, отшучивался. Но теперь, глядя на эту женщину, на её безумные глаза и скрюченные пальцы с идеальным маникюром, я вдруг поняла. Это она. Это она оставила ему этот шрам. Когда? В детстве? В юности? Какая разница. Она ударила своего ребёнка — так, что остался след на всю жизнь. И теперь она стояла перед нами, и её лицо искажала та же самая ярость, что и тогда. На секунду в зале повисла тишина — та самая, звенящая, которая бывает перед ударом грома. А потом она закричала. — Так вот она! — Её голос ударил по ушам, высокий, пронзительный, полный ярости и яда. Она указывала на меня пальцем с идеальным маникюром. — Та самая сиротка! Та самая нищенка, которая окрутила моего сына! Я знала! Я всё знала! Мне докладывали! Переводчица! Студентка! Нищая! Она бросилась ко мне. Я не успела среагировать — всё произошло слишком быстро. Одна секунда — и я почувствовала, как её пальцы вцепились в мои волосы. Она дёрнула с такой силой, что я вскрикнула от боли. Голова откинулась назад. Перед глазами вспыхнули искры. Я услышала, как Тимоша закричал: «Отпустите мою сестру!» — и как тётя Света ахнула. Даниил оказался рядом мгновенно. Я даже не заметила, как он вскочил. Он схватил мать за запястья и оттащил от меня — резко, но без грубости, как человек, который привык контролировать свою силу. Она вырывалась, визжала, пыталась ударить его по лицу — туда, где уже был её шрам, — но он держал крепко. Её каблуки скользили по паркету, оставляя царапины. — Хватит, — сказал он. Его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Хватит, мама. Ты больше никогда не тронешь её. Ты меня слышишь? Никогда. Ты уже оставила мне один шрам. Второго ты не оставишь ни мне, ни ей. — Ты! — Она вырвала руки из его хватки и отступила на шаг, тяжело дыша. Её шёлковое платье перекосилось, причёска окончательно развалилась, и теперь она была похожа не на светскую даму, а на безумную фурию. — Ты ничтожество! Ты никто без меня! Я сделала тебя! Я! Если бы не мои акции, ты бы уже давно всё продал и пошёл по миру! Твой отец был таким же — слабым, безвольным! Я тащила вас обоих! Я тебя родила! Я тебя вырастила!— Ты меня не растила, — сказал Даниил. — Ты меня ломала. С детства. Ты била меня. Ты унижала. Ты оставила мне этот шрам — забыла? Я помню. Мне было шесть лет. Я разбил твою любимую вазу. Ты швырнула в меня осколком. Шрам остался на всю жизнь. И ты ни разу за эти тридцать лет не извинилась. Она замерла. На секунду в её глазах мелькнуло что-то — не раскаяние, нет, скорее удивление, что он посмел это сказать вслух. Но уже через мгновение ярость вернулась. — Ты заслужил! — завизжала она. — Ты всегда всё портил! Ты и твой отец! Вы оба были никчёмными! Я должна была уйти сразу после твоего рождения! — Надо было, — сказал Даниил. — Но ты осталась. Потому что тебе нужны были деньги отца. А теперь тебе нужны мои деньги. Но больше — не нужны. Всё кончено. — Я продам акции! — Её голос сорвался на ультразвук. — Я продам их твоим конкурентам! Я уничтожу тебя! Ты слышишь меня? Ты пожалеешь! Ты будешь ползать на коленях и умолять! Ты… — Продавай. Он сказал это спокойно. Почти лениво. Как будто речь шла о погоде. Она замерла. На её лице отразилась целая гамма чувств — ярость, недоверие, страх. Челюсть отвисла. — Что? — Продавай, — повторил Даниил. — Прямо сейчас. Я выкуплю их. Все пятьдесят процентов. Деньги готовы. Они лежат на счёте и ждут только твоей подписи. — У тебя нет таких денег, — прошипела она. — Ты блефуешь. — Есть. — Он повернулся к Павлу Андреевичу. — Пётр Андреевич, будьте добры. Павел Андреевич уже держал в руках планшет. Лариса — папку с документами. Они действовали синхронно, как хорошо обученная команда. Как будто ждали этого момента. Может быть, и ждали. Может быть, Даниил знал, что мать появится, и подготовился. — Вот договор купли-продажи, — сказала Лариса, раскладывая бумаги на столе прямо между бокалами с шампанским и недоеденными закусками. — Здесь, здесь и здесь. Подпишите, и деньги будут переведены на ваш счёт в течение трёх минут. Мать смотрела на бумаги, и её лицо менялось. Одна эмоция сменяла другую: ярость, недоверие, алчность, страх. Она была чудовищем, но не глупым чудовищем. Она понимала цифры. Она понимала, что это конец. — Это рыночная цена? — спросила она резко. — Да, — ответил Даниил. — Даже чуть выше. Ты получишь больше, чем если бы продала Дюбуа. Она колебалась. Я видела, как в её голове крутятся шестерёнки. С одной стороны — месть, желание уничтожить сына, который осмелился пойти против неё. С другой — деньги. Много денег. Сумма с девятью нулями. Алчность победила. Она выхватила ручку из рук Ларисы — резко, почти грубо, — и склонилась над бумагами. Подписала раз. Второй. Третий. Её подпись была размашистой, нервной. Она едва не прорвала бумагу. Лариса взяла планшет, проверила документы, нажала несколько кнопок. — Деньги переведены. Проверьте ваш счёт. Мать достала телефон. Открыла банковское приложение. Посмотрела на экран. И на секунду — всего на одну секунду — на её лице промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Да, она проиграла. Но она получила деньги. Потом она подняла глаза на Даниила. И прошипела: — Ты думаешь, это конец? Ты думаешь, что победил? Ты никто. Ты всегда был никем. Я жалею, что родила тебя. Я жалею, что не убила тебя ещё тогда, когда ты разбил мою вазу. Я жалею, что вообще связалась с твоим отцом. Ты разрушил мою жизнь. Ты… — Уходите, — сказал Даниил. Она захлопнула рот.— Уходите, — повторил он. — Вы получили деньги. Вы больше не имеете отношения к компании. Ко мне. К моей жизни. К моей семье. — Он сделал шаг вперёд и заслонил меня собой. — И знайте: я прощаю вас. За шрам. За детство. За всё. Прощаю. Потому что ненависть — это слишком тяжёлая ноша, чтобы нести её всю жизнь. Но я больше никогда вас не увижу. Она стояла, дрожа от ярости. Открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов. Перевела взгляд на меня — полный ненависти, чистой, концентрированной ненависти, — и я невольно отшатнулась. Потом на Ларису, на Павла Андреевича, на Тимошу, который всё ещё прижимался ко мне. И, видимо, поняла, что битва проиграна. Она развернулась и вышла. Хлопнула дверью так, что хрустальная люстра закачалась и зазвенела подвесками. Её каблуки простучали по мраморному полу — быстрый, резкий, злой стук, — и стихли где-то в глубине ресторана. В зале повисла звенящая тишина. Я сидела, прижимая руку к голове в том месте, где она дёрнула меня за волосы. Кожа на затылке саднила. Тимоша прижимался ко мне, бледный и испуганный, и я чувствовала, как колотится его сердце. Тётя Света и дядя Коля переглядывались в шоке. Лариса и Павел Андреевич собирали бумаги с таким видом, будто ничего особенного не произошло. Даниил повернулся ко мне. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени. Но в его взгляде было спокойствие — глубокое, как море после бури. И в этот момент я смотрела на его шрам — тот самый, тонкий, белёсый, — и думала о шестилетнем мальчике, который разбил вазу. О женщине, которая швырнула в него осколком. О тридцати годах молчания. — Прости, — сказал он. — Прости, что тебе пришлось через это пройти. Я не знал, что она появится. Хотя должен был предположить. — Ты выкупил акции? — спросила я. — Да. Только что. Она больше никто. Никто. Я встала. Подошла к нему. Протянула руку и осторожно, едва касаясь, провела пальцами по его шраму. — Это она? — спросила я тихо. — Она оставила тебе это? Он закрыл глаза. Молча кивнул. — Мне было шесть. Она швырнула в меня осколком вазы. Я никогда никому не рассказывал. Кроме Ларисы. И теперь — тебя. — Теперь мы вместе, — сказала я. — И никто больше не сделает тебе больно. Он обнял меня, и я почувствовала, как его плечи дрожат. Мы стояли посреди зала, среди опрокинутых бокалов и разорванных документов, и держали друг друга. Всё было кончено. По-настоящему. Навсегда.

Глава28.

Алиса.

Свадьба была в сентябре. Даниил предлагал июнь — «в Провансе цветёт лаванда, представляешь, какая красота», — но я настояла на сентябре. Сентябрь пахнет яблоками, мокрым асфальтом и новыми тетрадями. Сентябрь — это начало. В сентябре я когда-то пошла в первый класс, в сентябре началась моя учёба в инязе, в сентябре я впервые вошла в офис «Северский-Групп» как штатный переводчик. И я хотела, чтобы наша общая жизнь началась именно в сентябре. Он посмотрел на меня, улыбнулся и сказал: «Сентябрь так сентябрь. Лишь бы ты была рядом». Мы поженились в том самом деревянном доме, куда он привёз меня после возвращения из Франции. Том самом, где под стеклянной крышей были видны звёзды, где потрескивал камин и пахло смолой. Я помню каждую деталь того дня — он врезался в память, как самая яркая фотография. Небо было прозрачно-голубым, как бывает только ранней осенью, когда лето ещё не ушло, но уже попрощалось, оставив после себя тепло и золото. Сосны окружали поляну, как безмолвные стражи, и их верхушки уходили в небо, слегка покачиваясь от лёгкого ветра. Пахло хвоей, сухой травой, прогретой солнцем, и дымом — Даниил затопил камин, хотя днём было ещё тепло. Он сказал, что камин на свадьбе — это к уюту, и я не спорила. Я вообще в тот день не спорила ни с чем. Я просто была счастлива. Гостей было немного — только самые близкие. Те, кто прошёл с нами через всё. Лариса, конечно, — в новом изумрудном платье и с новым браслетом взамен того, что слетел во время её бурных аплодисментов в ресторане «Пушкинъ». Она выглядела как голливудская звезда, но улыбалась так тепло и по-домашнему, что становилось ясно: она своя, родная. Павел Андреевич — в безупречном костюме, с галстуком-бабочкой. Я впервые видела его не в деловом, а в праздничном, и он, кажется, сам немного смущался, но держался с достоинством. Леночка, которая всю церемонию промокала глаза платочком и потом сказала, что у неё аллергия на счастье, а я ответила, что это лучший комплимент. Тимоша — в той самой голубой рубашке, которую он гладил с таким усердием, что я боялась, как бы он не прожёг дырку, и с новым галстуком, который мы купили специально для свадьбы. Он был такой серьёзный, такой гордый — ему доверили держать кольца, и он шёл к нам по поляне, выпрямив спину, как солдат на параде. Тётя Света — в элегантном сером платье, которое она выбирала два месяца, перебрала все магазины в округе и всё равно сомневалась до последнего дня. Дядя Коля — в парадном костюме, который он надевал второй раз за год, и теперь уже без проблем с запонками: он их всё-таки нашёл, и они блестели на солнце. И я. В белом платье. Мы выбирали его вместе с Ларисой и тётей Светой — целый день ходили по салонам, и я перемерила, наверное, штук сорок. Никакой пышности, никаких кринолинов, никаких стразов — я сразу сказала, что не хочу быть похожей на свадебный торт. Простое, струящееся, с открытыми плечами и длинными кружевными рукавами. Мягкая ткань падала до земли, и когда я шла по поляне к Даниилу, она чуть шелестела, касаясь травы. В волосах — белые цветы, которые вплела тётя Света. Никакой фаты — я хотела видеть его лицо. Когда Даниил увидел меня, выходящую из дома ему навстречу, его лицо изменилось. Я никогда не забуду это выражение — он смотрел на меня так, будто видел чудо. Будто я была не человеком, а ожившей мечтой. Его глаза — светло-карие, с морщинками в уголках, — наполнились слезами. Он сглотнул. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, которую я так любила. И я почувствовала себя чудом. Его чудом. Церемония была короткой и тёплой. Мы стояли на поляне, под соснами, и регистратор — пожилая женщина с мягким голосом и добрыми глазами, которую нашла Лариса, — говорила слова, которые люди говорят друг другу уже тысячи лет, но каждый раз они звучат как впервые. «Согласны ли вы, Даниил Олегович, взять в жёны Алису Викторовну?» — «Да». — «Согласны ли вы, Алиса Викторовна, взять в мужья Даниила Олеговича?» — «Да». Тимоша держал кольца на бархатной подушечке и так волновался, что чуть не уронил их в траву, но дядя Коля вовремя подхватил его за локоть. Лариса стояла рядом со мной, и по её щекам текли слёзы — она потом сказала, что это из-за ветра, но я знала, что ветер тут ни при чём. Павел Андреевич держал в руках белоснежный платок, но так и не воспользовался им — просто сжимал в кулаке, и его очки подозрительно блестели. Когда Даниил надел кольцо на мой палец, его руки дрожали. Я помню это ощущение — холод металла, тепло его пальцев, биение моего сердца где-то в горле, гулкое и частое. А потом он поцеловал меня — медленно, нежно, под шум сосен и аплодисменты гостей, — и я поняла: вот оно. Начало. Настоящее начало нашей общей жизни.Потом был ужин на террасе. Столы, накрытые белыми скатертями, которые чуть колыхались на ветру. Свечи в стеклянных фонариках — десятки маленьких огоньков, мерцающих в сумерках. Букеты из полевых цветов — ромашки, васильки, какие-то нежные розовые бутоны, — которые Лариса заказала у флориста, но выглядели они так, будто их только что собрали на соседнем лугу. Никакого пафоса, никакой показной роскоши — Даниил сказал, что мы и так слишком много времени провели в фальшивом блеске, и я была с ним согласна. Простая, вкусная еда, которую приготовили повара из его любимого ресторана: запечённая рыба, салаты из свежих овощей, домашний хлеб, сыры, фрукты. Вино — лёгкое, итальянское, которое он привёз специально для этого вечера. Шампанское — холодное, пузыристое, в серебряных ведёрках. Тимоша толкал речь. Он встал, поднял бокал с детским шампанским и сказал: «Я всегда знал, что так будет. Ещё когда мы встретили его в бассейне, я понял: он тот самый. У него глаза добрые и шрам как у пирата. И он умеет выгонять злых ведьм. А ещё он построил бассейн. И теперь у меня есть брат». Все смеялись и плакали одновременно. Лариса хохотала, вытирая слёзы. Тётя Света прижимала платок к глазам. Дядя Коля одобрительно крякал. Лариса сказала тост, который закончился словами: «Вы оба прошли через ад и не сломались. Даня, ты вырвался из-под власти женщины, которая не умела любить. Алиса, ты выжила там, где другие ломаются. И вы нашли друг друга. Теперь только рай. Только вперёд. Только вместе». Мы выпили. Шампанское было холодным и колючим, и оно приятно обжигало горло. Мы танцевали под звёздами. Не на поляне — на этот раз на террасе, где Даниил заранее установил колонки и проверил их трижды, чтобы ничего не барахлило. Тот самый джаз. Тот самый саксофон. Та самая медленная, тягучая мелодия, под которую мы когда-то кружились на поляне после выпускного. Он держал меня за талию, я положила голову ему на плечо, и мы двигались в темноте, освещённые только свечами и звёздами. Сосны шумели над нами. Где-то вдалеке ухала сова. И я думала: «Вот оно, счастье. Не в деньгах, не в дипломах, не в карьере. А в этом. В его дыхании. В его руках. В том, как он смотрит на меня». А потом гости разъехались. Тимоша уехал с тётей Светой и дядей Колей — у них были грандиозные планы на неделю, включая парк аттракционов, кино и поход в зоопарк. Лариса и Павел Андреевич сели в такси и уехали в Москву, и Лариса крикнула из окна: «Не скучайте! Возвращайтесь скорее! Компания без вас рухнет!» — хотя мы все знали, что компания в надёжных руках. Дом опустел. Мы остались вдвоём. Медовый месяц мы провели в Италии. Ни Франции, ни Дубая, ничего, что напоминало бы о прошлом, о матери, об Амели, о фиктивных помолвках. Только Италия. Тоскана. Холмы, виноградники, кипарисы, уходящие в небо, как колонны древнего храма. Мы сняли маленький каменный домик на вершине холма, откуда было видно море — далёкую синюю полоску на горизонте — и бесконечные зелёные долины. Домик был старым, с деревянными ставнями, с терракотовым полом, с крошечным двориком, где росло оливковое дерево. Просыпались поздно, завтракали на террасе — свежий хлеб, оливковое масло, помидоры, базилик, — пили кофе из маленьких чашек и смотрели, как солнце поднимается над холмами, окрашивая их в золотой и розовый. Днём гуляли по узким улочкам средневековых городков — Монтепульчано, Пиенца, Монтальчино. Ели пасту и пиццу в крошечных тратториях, где хозяин выходил поздороваться и садился за наш столик, чтобы рассказать историю своей семьи. Пробовали вино в подвалах, которым было по триста лет, и экскурсоводы говорили на итальянском, а я переводила Даниилу, хотя он и так всё понимал — по моему лицу. Вечером сидели на террасе, смотрели на звёзды и молчали. Слова были не нужны. Всё самое важное уже было сказано. В Тоскане не было ни офисов, ни совещаний, ни контрактов. Ни матери, ни Дюбуа, ни дубайских принцев. Только мы. Мы много говорили — о прошлом, о будущем, о Тимоше, о планах. Даниил рассказывал, как хочет расширить компанию, но теперь уже без страха, без оглядки на прошлое. Теперь — свободно. Я рассказывала о своих переводах — господин Чжан прислал новый контракт, и я уже начала работать над ним удалённо, сидя на террасе с видом на тосканские холмы. Мы строили планы — и это было самое прекрасное: строить планы вместе. Через две недели мы вернулись в Москву, но не в квартиру Даниила в Москва-Сити и не в мою панельную девятиэтажку в Текстильщиках. Мы вернулись в дом. В наш деревянный дом среди сосен.Даниил сказал, что хочет сделать мне подарок. Я думала — украшение, может быть, книга, может быть, ещё одна поездка. Но когда мы подъехали к дому, он взял меня за руку и сказал: «Закрой глаза». Я закрыла. Он повёл меня — через поляну, через сосны, куда-то за дом, где я ещё не была. Я слышала запах хвои, чувствовала под ногами мягкую траву, слышала какой-то новый звук — тихое журчание, плеск воды. «Открывай», — сказал он. Я открыла глаза и ахнула. Бассейн. Настоящий, большой, сверкающий бассейн с прозрачной голубой водой, окружённый деревянным настилом и удобными шезлонгами с мягкими подушками. Вода мерцала в лучах заходящего солнца, и по ней бежали золотые блики. Над бассейном был построен стеклянный павильон — лёгкий, прозрачный, — чтобы плавать можно было круглый год, даже зимой, когда сосны стоят в снегу, а воздух пахнет морозом. Внутри павильона было тепло — работал подогрев. Пахло водой и деревом. — Это Тимоше, — сказал Даниил. — И тебе. И нам. Я помню, как ты стояла на парковке и говорила: «Моему брату нужен бассейн. У него астма. Ему необходимо плавать». Я тогда подумал: какая смелая девочка. Поймала незнакомого мужика у машины и требует бассейн. И я помню, как ты дрожала от холода, но не отступала. Теперь у него будет свой собственный бассейн. У нас. Я стояла и смотрела на воду. Вспоминала ту ноябрьскую парковку. Ветер, дождь со снегом, слякоть под ногами. Томик Гёте в кармане — я читала его, чтобы унять дрожь. Как я боялась, что он меня прогонит. Как он сказал: «Я распоряжусь. Завтра вам позвонят». Как он помог — и забыл. Как я получила помощь — и забыла. А потом судьба свела нас снова. И вот — я стою у бассейна, который он построил для моего брата. Для нас. Я обняла его и заплакала — тихо, счастливо, не скрывая слёз. — Спасибо, — прошептала я. — За всё. За бассейн. За дом. За то, что ты есть. — Это тебе спасибо, — ответил он, гладя меня по волосам. — За то, что поверила. За то, что ждала восемь месяцев. За то, что не сдалась. За то, что любишь. Мы стояли у бассейна, обнявшись, и солнце садилось за соснами, окрашивая небо в розовый, золотой и нежно-сиреневый. Где-то вдалеке кричала сова. Пахло хвоей, водой и счастьем. И я думала о том, что жизнь — удивительная штука. Ты думаешь, что всё кончено. Что счастья не будет. Что ты навсегда останешься одна. А потом ты встречаешь человека, который даже не пытается тебя сломать. Он просто ждёт, пока ты оттаешь. И строит для тебя бассейн. На следующий день приехал Тимоша. Он вышел из машины — тётя Света привезла его, — увидел бассейн и замер. Его глаза стали такими огромными, что я рассмеялась в голос. — Это нам? — спросил он шёпотом. — Нам, — сказал Даниил. — Теперь это твой бассейн, Тимофей. Плавай сколько хочешь. Хоть каждый день. Хоть утром и вечером. Хоть ночью — вода с подогревом. Тимоша посмотрел на него, потом на меня. Потом снова на бассейн — на сверкающую голубую воду, на стеклянный павильон, на шезлонги. И вдруг бросился обнимать Даниила — порывисто, по-мальчишечьи, как не обнимал его никогда раньше. — Спасибо! — крикнул он. — Это лучший подарок! Лучший в мире! Даже лучше энциклопедии про морских животных! — Не за что, — ответил Даниил, и его голос дрогнул. Он обнял Тимошу в ответ, и я увидела, как на его глазах блеснули слёзы. — Ты заслужил, Тимофей. Ты много работал. Ты не сдавался. Ты молодец. Мы прожили в доме до глубокой осени. Тимоша плавал каждый день — иногда один, рассекая воду с грацией дельфина, иногда с Даниилом, который купил себе плавки и сказал, что давно хотел научиться плавать кролем. Они устраивали заплывы наперегонки, и Тимоша, конечно, выигрывал — Даниил поддавался, но делал это так убедительно, что Тимоша сиял от гордости. Я переводила китайские контракты, сидя на террасе с видом на сосны. Лариса приезжала в гости и говорила, что у нас «рай на земле, и она завидует белой завистью». Павел Андреевич, однажды заехав с документами, оглядел бассейн, стеклянный павильон, сосны — и сказал: «Это лучшее, что вы построили, Даниил Олегович. Лучше всех небоскрёбов вместе взятых». И я была с ним согласна.Вечерами мы сидели у камина. Тимоша делал уроки за большим деревянным столом, иногда отвлекаясь, чтобы задать вопрос Даниилу про математику. Я читала — Гёте, Столыпина, китайскую поэзию. Даниил работал с ноутбуком, но часто откладывал его и просто смотрел на нас. Огонь потрескивал в камине. За окнами шумели сосны. И в этом было столько покоя, столько тишины, столько простого, настоящего, невыдуманного счастья, что иногда я закрывала глаза и думала: «Неужели это всё правда? Неужели это моя жизнь?» Правда. Моя. Наша. Навсегда.