Глава 1

Бом. Бом. Бом-бом-бом.

Это барабан бьёт, пока я стою напротив строя, привязанный за руки к ружью с направленным на меня штыком. В одних портках, босой, но несмотря на июльскую жару, меня колотит дрожь. Двоих уже провели через строй до меня, и я успел посмотреть, что бывает с человеком после сотни шпицрутенов.

— Ну, не робей, паря, — вполголоса сказал унтер-офицер за моей спиной, почти ласково.

Не будь я связан, двинул бы ему в зубы локтем, чтобы он не дышал на меня чесноком и не капал на мозги.

— Шагом! Марш! — рявкнул офицер с той стороны строя.

Другой унтер сильным рывком потянул за ружьё, и я пошёл.

Тонкая гибкая палка опустилась на мою голую спину, и меня выгнуло от боли, словно по телу пробежал электрический разряд.

— Один, — флегматично произнёс полковой доктор.

Я посмотрел на лица солдат, ничего не выражающие. Все словно механические куклы, созданные для выполнения единственной команды — бить палкой в полную силу. Будешь филонить — сам окажешься на месте наказуемого. Кто-то, впрочем, морщился, взглядом просил прощения. Кто-то, наоборот, ухмылялся. Этих я запоминал в лицо.

Второй шпицрутен оказался ничуть не легче первого, я ощутил, как горит кожа на спине, и зашипел, как лесной кот.

Чтоб им провалиться вместе со своей армией… Я своё уже отслужил, пусть всего лишь год, но честно отслужил. Здесь служат по двадцать пять… И я, похоже, столько не протяну.

— Шибче иди, не тяни, — снова послышался тихий голос сзади.

Я бы ответил, но тут вжикнул третий шпицрутен, да так, что я смог только глаза выпучить и гневно раздуть ноздри. Поубивал бы всех, ей Богу.

И было бы за что наказывать! Можно понять, когда экзекуцию устраивают из-за трусости в бою, или за реальный проступок вроде кражи или попытки дезертирства. Так нет же! Его благородию премьер-майору Рамзаю вставили хорошего пистона с утра, и он щедрой рукой раздавал взыскания. Для поднятия собственного настроения, видимо. Конкретно мне влетело за нарушение формы одежды и неопрятный вид, потому что я снял ненавистный парик, под которым за неделю ношения жутко чесалась голова. Сто шпицрутенов. За парик. От этого моя ненависть закипала ещё сильнее.

Не только к премьер-майору. А к полку, армии, самой системе и ситуации в целом.

— Девять, — продолжал считать доктор.

Как, ещё только девять? Спина уже горела адским пламенем, кожа лопнула, я чувствовал, как ползут струйки крови. Каждый шаг давался с трудом, но я шёл, потому что даже упасть мне не дадут, пока я в сознании. А если сознание потеряю — отольют водой и продолжат. Или того хуже — дадут немного отлежаться в лазарете, чтобы спина зажила, и уже потом выдадут оставшиеся шпицрутены.

А ведь ничего не предвещало. Я вообще не должен быть здесь.

Мы купались с друзьями в Волхове, я нырнул, ногу свело судорогой. Выплыл, с трудом, но выплыл, а когда выбрался на берег, рядом никого не оказалось. Никаких следов, даже дорога исчезла, только комары были те же самые. И я, в одних трусах посреди леса.

Покричал, походил, втайне надеясь, что это всё шутка. Оказалось, не шутка. Подступившую панику быстро загнал далеко внутрь, пошёл вниз по течению. Годы походов зря не пропали, ориентироваться на местности я умел.

А вот идти босиком по лесу — удовольствие сомнительное. И всё-таки через пару часов ходьбы, искусанный комарами, голодный и уставший, я вышел к деревне, которой здесь быть попросту не могло. Ни одного электрического столба, ни одного автомобиля на улице. Только избы-пятистенки, колодцы с журавлями и изгороди из жердей.

— Шестнадцать, — равнодушный голос доктора вырвал меня из тягостных воспоминаний.

Силы покидали меня с каждым ударом, а я ещё не дошёл даже до середины строя. Пришлось стиснуть зубы, удерживая внутри крики и проклятия, и шагать под барабанный бой, пробирающий до самых кишок.

В деревне… Я ненавидел доверять чужакам, но вынужден был обратиться к старосте. Вернее, сперва я окликнул мальчишку-пастуха, а он уже позвал тятьку. Хотя бы с вилами на меня не кинулись, и то ладно. Приняли с опаской, но православный крестик на груди немного их успокоил, так что меня накормили, напоили, и даже выдали ветхие портки с рубахой.

Утром я проснулся уже в рекрутской команде, забритый в солдаты вместо одного из деревенских. Рекрутёрам плевать, кто ты, лишь бы набрать нужное количество.

— Как зовут? — рыкнул здоровенный унтер.

— Василий, — хмуро ответил я. — Гусев.

— Откель будешь? — спросил унтер, когда писарь записал мои данные.

— Из Шадринска, — честно ответил я.

— Шадринский гусь, значит, — хохотнул писарь.

Унтер даже бровью не повёл, разглядывая меня, словно жеребчика на торге.

— Грамоту знаешь? — спросил унтер.

— Знаю, — ответил я.

— Читай, — ткнул он пальцем в потрёпанную книжицу.

— «Описание пехотнаго полковаго строю разделённого в три части со всеми нужными примечаниями», — чуть напрягшись от устаревшей орфографии, вслух прочитал я.

— Смерил его, Захарка? — спросил унтер.

— Два аршина и десять вершков, — ответил суетившийся рядом со мной солдат. — В гренадёры пойдёт!

— Не тебе решать, — оборвал его унтер.

Захарка в итоге ошибся, записали меня в третью мушкетёрскую роту первого батальона Троицкого пехотного полка.

Барабана я уже почти не слышал, гулкие удары доносились как сквозь густую пелену. Голос доктора тоже маячил где-то на грани сознания, я сначала считал вместе с ним, но потом сбился. Каждый шаг отдавался болью в исполосованной спине. Страшно представить, что бывает с человеком после тысячи шпицрутенов.

Ни один из сослуживцев не сжалился, не ударил слабее остальных. Били в полную силу, кто-то даже с оттягом. Унтер спереди тянул меня через строй, если я вдруг медлил, унтер сзади шёл, помогая мне подняться, если я вдруг оступался.

Перед моим лицом покачивался острый штык, и я вдруг ощутил соблазн покончить со всем этим унижением. Броситься вперёд, только и всего, умру быстро, от колотой раны, а не от заражения крови, которое неизбежно после стольких ударов по располосованной спине.

Но затем я увидел впереди вытянутое лошадиное лицо премьер-майора Рамзая, холёное, скучающее. Ненависть затопила меня багряной волной. Ну уж нет. Пока эта мразь дышит, я не имею права кончать всё таким образом. Секундная слабость прошла бесследно, ненависть придала мне сил.

К тем, кто порол меня, я не испытывал никаких чувств. Сложно ненавидеть часть механизма, это всё равно, что злиться на колёса и шестерни. А вот Матвей Лукич Рамзай — другое дело. Жестокий сукин сын, искренне считающий, что делает благое дело, вколачивает дисциплину и послушание нерадивым дебилам. И что по-другому с нижними чинами нельзя, что солдат понимает приказ, только если прибавить к нему зуботычину или оплеуху. Такие и в моём времени попадались, но там на них можно было найти управу. Здесь же офицер для простого солдата — царь и бог.

Меня сроду не пороли. Даже в далёком детстве, хотя ровесники, бывало, получали отцовским ремнём по заднице. И от этого наказание воспринималось ещё острее.

Я, взрослый человек с высшим образованием, уважаемый член трудового коллектива, призёр конкурса «Русский медвежонок», наказан за такую чушь, что и поверить сложно. Сложнее, чем поверить в перенос моего тела в восемнадцатый век, эпоху пера и шпаги.

А облака здесь красивые. Белые, кучевые, словно пуховые одеяла. С детства таких не видывал. Где-то в вышине, под самыми облаками, кружил ястреб, широко раскинув крылья. Красиво.

Барабан вдруг замолчал, унтер впереди остановился. Так резко, что я едва не напоролся на штык голым брюхом.

— Сто, — произнёс доктор, подходя ко мне и осматривая спину.

Я стоял, чуть пошатываясь, продолжая неотрывно смотреть на майора Рамзая. Полковой доктор сунул мне под нос нашатырный спирт, я скривился и отвернулся. Взгляд мой на мгновение встретился со взглядом Рамзая.

— Увести, — сухо распорядился майор.

Меня отвязали от ружья, подхватили под руки. Каждое движение причиняло острую боль, ноги едва держали. Если бы не чужая помощь, я бы рухнул наземь прямо там, где стоял.

Теперь я уже не шагал, теперь я еле волочил ноги.

— Всё, паря, всё, закончили с тобой, — забормотал в ухо знакомый голос унтера. — Ты, главное, зла на ребят не держи, все мы люди подневольные, все под Богом ходим…

Захотелось послать его к чёртовой матери, но я сумел исторгнуть из себя лишь невнятное бульканье.

— Да чего ты с ним возишься, — фыркнул другой унтер. — Кабы добрый кто был, а этот… Тьфу.

— Зря ты так, Федька, и этот пообтешется, — возразил первый. — Если экзекуцию переживёт.

— Да мне жена сильнее спину царапала… — со злостью выдавил я.

Оба расхохотались.

— Вишь, шутки шутит, значит, жить будет, — заключил второй, Федька, хотя мне приходилось называть его «господин сержант», даже несмотря на то, что возрастом я был старше него.

Первый, впрочем, был старше, если судить по виду, старше нас обоих, вместе взятых. Почти старик, и тем более удивительно было видеть его в чине капрала, а не фельдфебеля.

В званиях русской императорской армии я разбирался, если оставить за скобками всяких там «обер-квартирмейстеров» и «вице-фейерверкеров». И капрал примерно соответствовал младшему сержанту, командиру отделения. Тем страннее было видеть солдата с такой выслугой лет всего лишь капралом.

Два унтера тащили меня к бане. Я едва переставлял ноги, но всё же старался идти сам, а не висеть у них на руках, пусть даже это причиняло боль. Я давно привык полагаться только на себя, и эпизод с деревенским старостой только укрепил это мнение. Ей Богу, лучше бы стащил там какую-нибудь одежду и ушёл в Петербург. Там уже как-нибудь пропетлял бы, человек с мозгами всегда найдёт, как подняться. Но не в армии, где ценность твоих мозгов стремится к нулю, а всем старшим по званию нужно только одно — чтобы ты заткнулся и выполнял команды. За тебя уже другие всё подумали.

И от этого было ещё тяжелее. Отвык я от армейских порядков. А если сравнивать с той армией, в которой отслужил я, то я провёл год в пионерском лагере.

В холодную баню меня фактически занесли, а не завели, осторожно положили на полок. Осознавать, что эти же люди только что были соучастниками моего несправедливого наказания, было неприятно до тошноты.

Сержант ушёл, капрал остался со мной. Я лежал на полке, отвернувшись к стене и стиснув зубы. Капрал, которого все звали Иванычем, начал осторожно промывать мои раны.

— Ну-ну, паря, успокойся ты уже… — тихо сказал он. — Сам нарвался же, это ж надо, Рамзаю попасться…

Я не ответил. Зашипел только, когда спину пронзил очередной приступ боли от прикосновения холодной мокрой тряпки.

— Видно же, что не дурак, ну… — продолжал Иваныч, игнорируя любые мои реакции. — На, водички хоть попей.

Он сунул мне под нос деревянный ковшик. Толком попить я не сумел, зубы стучали по краю ковшика, меня знобило и трясло. В жизни так хреново себя не чувствовал. И что-то подсказывало мне, что будет только хуже.

Я даже не заметил, как отключился.

Очнулся уже в казарме, если можно назвать так избу, в которой квартировало наше капральство. Вокруг было темно, но я узнал место. Трудно не узнать, когда вокруг храпят так, что хоть иди на тигра охотиться.

— Поди ж ты, проснулся гусь, — послышался удивлённый голос Иваныча. — Ты спи, спи. Ночь на дворе.

Я снова погрузился в блаженное забытье. Снилось мне, что я иду по Невскому проспекту, протискиваясь через толпы туристов, а они внезапно достают из ниоткуда шпицрутены и гонятся за мной. Сон повторялся раз за разом, и каждый раз я просыпался в холодном поту.

Спина на второй день распухла, у меня поднялась температура, меня штормило в лихорадке. Боль стала моей постоянной спутницей, не прекращаясь ни на мгновение. Полковой доктор меня так ни разу и не навестил.

Зато Иваныч, что удивляло меня больше всего, так от меня и не отходил. Мазал мне спину какой-то жгучей мазью, поил водичкой, почти насильно кормил с ложечки. Аппетита не было.

Поначалу мне было неловко, стыдно. Потом я разозлился. Он уже несколько дней неотрывно торчал рядом, положив болт на остальную службу.

— Разрешите обратиться, господин капрал? Чего это вы со мной так возитесь-то? — спросил я в один момент.

Сомневаюсь, что ему было стыдно за то, что он подталкивал меня сзади, когда вёл через строй. Тут явно кроется что-то другое.

— Дурак ты, Васька. Умный, но дурак, — осклабился капрал. — Я думал, хоть розги из тебя дурь-то выбьют, ан нет, крепок лбом нынче солдат.

Захотелось выругаться, но я сдержался. За оскорбление старшего по званию можно нарваться на новую экзекуцию. Да и благодарность я всё-таки чувствовал, хоть и не понимал, зачем ему тратить на меня время.

— Ну вы просветите дурака, господин капрал, — процедил я.

— Подрастёшь — поймёшь, — усмехнулся он в седые усы.

— Так и помру дураком, значит, — проворчал я.

Капрал вытер пальцы тряпкой, бросил её на лавку, строго посмотрел на меня, лежащего на животе. Другие позы мне пока недоступны.

— Может, и помрёшь, — сказал он. — Но не от порки, спина у тебя чистая, без гноя, зарастёт быстро. А в первом же бою. Ты в роте давно?

Я попытался прикинуть. Но не успел.

— Давно. А в строю с тобой никто стоять не хочет, и в бой идти не хотят, — сказал Иваныч. — С задором тебя пороли, с огоньком. За дело пороли. И не за парик вовсе.

— Не понял… — тихо сказал я.

— Ты, барчук, не прикидывайся, — поморщился капрал. — Всё ты понял.

— Никакой я не барчук, — сказал я.

— Да плевать, кто ты там был, — сказал Иваныч. — Главное, что сейчас ты в моём капральстве. Ты сперва потерянный ходил, ну это со всеми рекрутами бывает, проходили, к этому с пониманием. Но всему же меру надо знать.

Я промолчал. Трудно спорить с голыми фактами, да и оправдываться я не собирался. После прибытия в полк я не жил, а существовал, как сомнамбула, на автомате. Вставал вместе со всеми, ел кашу из одного котла, занимался экзерцициями, ходил на работы. Если бы в восемнадцатом веке знали о депрессии, то, может, заметили бы её признаки. Я ни с кем не общался, не шутил, не играл в кости по вечерам. Меня преследовали самые нехорошие мысли, которые я старательно гнал прочь, и мне было просто не до вливания в коллектив.

А как говорится, если ты плюнешь в коллектив — он утрётся, но если коллектив плюнет в тебя — ты утонешь. Правило древнее, как мир.

— Вот и думай, Васька, головой, — назидательно сказал Иваныч. — А вожусь я с тобой, потому что и сам на твоём месте бывал. Были бы у тебя в роте побратимы, так они бы с тобой возились. Шутка ли, через строй пройтись…

— Спасибо тебе, Иваныч, — тихо сказал я.

— Ну вот, уже исправляешься, — усмехнулся он и вышел.

А я остался лежать на животе и думать, как встраиваться в этот мир. Порка меня словно пробудила ото сна, заставила переосмыслить происходящее. Потому что если я всё-таки хочу выжить, нужно осваиваться. Впитывать воинскую науку, как губка. Это я умел, да и прошлый опыт службы никуда не делся.

Значит, поставим себе цели и задачи на ближайшее время, хотя бы на лето тысяча семьсот пятьдесят шестого года. Оклематься от порки. Наладить отношения с коллективом роты. Не подохнуть от дизентерии или простуды.

А если более глобально… Эпоху я знал, по вершкам, но знал. Середина восемнадцатого века, Семилетняя война против Пруссии. Самое её начало, и в полку уже готовились к войне, пусть даже официально Россия её не объявила. Знаю, что закончится она взятием Берлина. Забавно даже, но у меня есть шанс взять Берлин раньше моего деда.

Я напряг все силы, чтобы слезть с лавки, встал, чувствуя, как лопается едва зажившая кожа. Исполосовали меня знатно, и майор Рамзай ещё за это ответит. Ей Богу, ответит.

Глава 2

Заживала спина долго, но всё-таки она зажила. А вот самолюбие кровоточило, не переставая.

Почти неделю я провёл, лёжа на животе, и поднимаясь только лишь для того, чтобы сходить до ветру. Затем понемногу стал включаться в жизнь.

Вся наша артель жила в одной избе, девять человек вместе со мной и Иванычем. Раньше я вообще не вникал в жизнь артели, пусть даже ел с ними из одного котла, а вот теперь всё переменилось. Хочешь не хочешь, а придётся с ними сосуществовать и взаимодействовать. И пусть первое впечатление я произвёл не самое лучшее, всё поправимо.

К ужину я вышел из избы, медленно, по стеночке. Спина ещё болела, и я даже рубахи надеть не мог, но лучше не затягивать с налаживанием отношений. Как только я восстановлюсь, начнётся беспрерывный круговорот муштры, и мне просто станет не до того.

Артель как раз расположилась на ужин вокруг костра. Оглушительно стрекотали кузнечики, дневная жара сменилась прохладой. Солнце понемногу садилось.

— Вы гляньте, какой гусь выпорхнул, — ухмыльнулся один из сослуживцев, Сенька, молодой румяный парень. — Медленно и величаво, аки не гусь, а лебедь белая!

Трое парней засмеялись, остальные молча продолжили ужинать. Иваныча не было, он умчался по каким-то капральским делам.

— Посмотрел бы я на тебя, Сенька, как бы ты выпорхнул, — проворчал Григорий, мрачный мужик с ледяным взглядом и мозолистыми руками.

— А я на шпицрутены не напрашивался, — парировал Сенька. — И не собираюсь.

— Не зарекался бы ты, — сказал Андрейка Косой, на мгновение отрываясь от гречневой каши. Прозвище своё он заслужил не на пустом месте, левый глаз у него сильно косил в сторону.

Я не знал, с какой стороны подступиться к костру, но мою заминку восприняли по-своему.

— Ты садись, Гусев, чего стоять-то, — сказал Кирилл, ещё один новобранец, паренёк с большими телячьими глазами, пододвигаясь чуть в сторону.

— А он небось брезгует, — проворчал Никифор, взъерошенный юркий мужичок.

— Не из брезгливых, — ответил я, осторожно усаживаясь между Кириллом и Трифоном, большим и добродушным парнем, способным завязать подкову в узелок.

Спину немедленно прострелило болью, но я лишь едва поморщился. В глазах Андрейки и Григория читалось молчаливое одобрение, у Сеньки с Никифором блестели смешливые искорки. Кирилл искренне мне сочувствовал, Трифону было абсолютно плевать. Последний из артели, маленький Егорка, новобранец, пришедший со мной в одной партии рекрутов, меня почему-то боялся, не смея даже заговорить в моём присутствии.

Я выскреб из котла немного гречневой каши, начал медленно есть. Люди в артели подобрались самых разных возрастов, но происхождение почти у всех было крестьянское. Один только Кирилл был, кажется, из мещан, да по Григорию чувствовалось, что пахать ему не приходилось, а вот все остальные были от сохи. Даже в моём времени культурная пропасть между мной и каким-нибудь деревенским лоботрясом могла быть огромной. Здесь она становилась почти неодолимой. Я перебирал в мыслях темы, на которые мог бы поговорить, нащупать точки соприкосновения с ними, желательно, со всеми разом, и не находил ни одной.

Выручил меня Кирилл.

— Слушай, Гусев… А больно было? — спросил он.

— Нет, щекотно, — машинально огрызнулся я, но быстро спохватился. — Больно, конечно. На одной злости только и дошёл. На Рамзая смотрел и шёл.

— Майор у нас, конечно, тот ещё мерзавец, — вздохнул Никифор. — Ему только повод дай…

— Да он и без повода может, — вставил Григорий.

На какое-то время все принялись перемывать кости премьер-майору Рамзаю. Старших по званию тут не было, все были на равных, так что спокойно делились историями и сплетнями про нашего командира батальона.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что хочу поделиться с ними историей про нашего зампотеха, который бил своего канцеляра шнуром от принтера и заставлял отжиматься за каждую ошибку в документе. У меня таких историй набрался бы целый вагон, но их нельзя ни рассказать, ни даже адаптировать под текущие реалии. Для всех здесь я — такой же новобранец, зелёный рекрут.

— Вы уж, братцы, простите меня, если что не так, — сказал я. — Я ведь, пожалуй, как в другой мир попал.

Ни слова неправды.

— Да что уж там, мы с пониманием, — махнул рукой Сенька.

— Все поначалу смурные ходят, — пожал плечами Григорий. — Вон, Трифон только сразу освоился, и то без подзатыльников не обошлось.

— А я чё? — пробасил Трифон.

— Барчуку-то, наверное, вообще тяжко, — сказал Сенька. — Это ж получается, полжизни сперва приёмы-этикеты, а потом раз! И в армию шагом марш, равняйсь, смирно!

— Да не барчук я, — вздохнул я.

Не поверили, видно было по глазам.

— Ну, незаконорожденный, какая разница? — сказал Сенька. — Ты руки-то свои видел? Тяжелее пера небось и не поднимал ничего. Грамотный, опять же.

На недостаток физической подготовки я не жаловался, да и по габаритам был, наверное, в первой тройке после Трифона и Григория, но Сенька, похоже, имел в виду вовсе не физическую силу. Я посмотрел на свои ладони.

— Руки как руки, — пробормотал я.

— Спина заживёт твоя, на кулачках побьёмся. Интересно, — произнёс Григорий.

— Да ну тебя, Гусев, — фыркнул Сенька. — Не хочешь, не признавайся. Всё равно не скроешь ведь. Из другого ты теста, Василий, не знаю, как тебя по батюшке.

— Да отцепись ты от него, Сенька, — сказал Никифор. — Человек пришёл, повинился, а ты опять ему бередишь. Я вот тоже думал, помру в этой армии. Орут все, по голове бьют, слова незнакомые сплошь. А потом ничего, освоился. Жить можно.

Мне вдруг подумалось, что несмотря на разделяющие нас двести пятьдесят лет и огромную культурную пропасть, мои сослуживцы, в общем-то, неплохие люди. И их тоже можно понять. Я вспомнил, как после прибытия в полк они подходили знакомиться, пытались найти ко мне подход и так, и этак. Но я настолько был погружён в себя и собственные страдания, что все попытки наладить контакт проигнорировал и оборвал. И очень зря.

— Вы это… Если кому помощь нужна с грамотой, обращайтесь, — сказал я. — Письмо там написать, или прошение составить. Чем смогу, помогу.

— Добре… — крякнул Григорий. — А то в нашем капральстве только Прошка Семёнов грамоту знает, за каждую бумажку деньгу норовит содрать, паскуда…

Может, и мне стоило брать за это деньги. Должен же мне, наконец, пригодиться диплом о высшем образовании.

— Вам за так помогу, — сказал я. — А если кто чужой, то за деньгу. Только я расценок не знаю, что почём.

— Ну вот ты сам сказал, что за деньгу, за полкопейки, значит. Прошка полторы копейки берёт, — подал голос Андрейка Косой.

— Годится. Вы и в роте скажите насчёт меня, что помочь готов. Полкопейки мне за работу, полкопейки тому, кто желающего приведёт, — сказал я.

Демпинговать, пожалуй, не совсем честно и правильно, но и Прошка, видимо, долго пользовался своим монопольным преимуществом. Ничего, потерпит.

Никифор аж в ладоши хлопнул.

— Я тебе хоть сейчас приведу, — потирая руки, сказал он.

Я рассмеялся.

— Дай ты мне хоть кашу доесть. Да и какой из меня сейчас писарь, я руками-то едва шевелю, — сказал я.

— И то верно… — сказал он. — Ну, как готов будешь, дай знать.

Я кивнул. Карьера писаря, тем более, ротного писаря, меня ничуть не прельщала. Это только на первый взгляд кажется отличной возможностью ничего не делать. Сидеть в тёплом кабинете, пока все остальные чеканят шаг на плацу или воюют с одуванчиками с помощью штыковой лопаты. Есть и обратная сторона медали. Нашего писаря в роте звали Енотом. Исключительно потому, что под глазами у него от жесточайшего недосыпа постоянно красовались синяки.

Так что грамотность свою можно использовать только для временного и нерегулярного заработка. Жалование у солдата мизерное, и без дополнительных источников дохода тут не протянуть. А если учесть, что из солдатского жалования ещё и вычитается стоимость амуниции и мундира, то протянуть на него можно только ноги.

— Ты, кстати, играешь? — спросил вдруг меня Никифор, ловким движением извлекая откуда-то игральные кости. — Видел я, как ты на меня вечерами смотрел. Ждал всё, подойдёшь или нет.

Я поморщился и сглотнул, в горле тотчас же пересохло. Соблазн… Большой соблазн, которому не хотелось поддаваться, но который казался таким незначительным и пустяковым.

— Ты не тушуйся, знаю я, что ты гол, как сокол, — добавил Никифор. — На интерес сыграли бы, а?

— Н-нет, откажусь, пожалуй, — выдавил я.

Знал бы он, сколько я в своё время спустил на ставки… Бывали и крупные выигрыши, и страшные проигрыши, но в конце концов я дал слово, что больше к азартным играм не притронусь, и пока слово удавалось держать. Вышел в ноль, Господь уберёг, но нервов мне это стоило целую кучу.

— Ну и зря, — подкидывая кости в руке, сказал Никифор. — Хочешь в полку вес иметь — надо в кости, значит-с, ловко играть.

— Это точно, — сказал Сенька. — А средь офицеров больше карты в ходу. Вот было дело, поручик Ефимов наш, сел с гвардейцами в карты играть. Когда полковую казну вёз.

Артель расхохоталась, представляя, что сталось с полковой казной.

— А если кто не игрок? — осторожно спросил я.

— Тогда какой с него прок? — усмехнулся Никифор, и все снова рассмеялись.

— Таким с продвижением сложнее, — пояснил Кирилл. — Оно ведь как сказывают… Одна игра с полковником может больше дать, чем год безупречной службы.

— Да, да, точно, — закивали все.

Немного посидели, вспоминая истории про игру, и мне тоже нашлось бы, что рассказать, но я держал язык за зубами. Вряд ли они бы поняли мой рассказ про винстрик в тринадцать сыгравших ставок.

— Егорка! Ты, может, сыграть желаешь? — осклабился Никифор.

— Ему папенька не велел, — ухмыльнулся Сенька.

— Не буду. Отец не велел, — насупился Егорка.

— Так тебе теперь Иваныч вместо отца родного! — воскликнул Никифор. — А он сам… Тот ещё жук, я тебе скажу!

— А ну-ка, скажи, — послышался из темноты голос Иваныча. — Да погромчей, туговат я на ухо стал.

Никифор едва заметным движением убрал кости в карман.

— Я говорю, Тимофей Иваныч нам всем заместо отца родного, — паскудно улыбнулся Никифор.

— Ну-ну… — хмыкнул капрал, усаживаясь к костру.

Пришлось ещё немного подвинуться, и в этот раз потеснились все, а не только Кирилл. Капрала артель уважала, это было заметно. Кто-то даже побаивался, и это тоже было видно.

— Ну, какие новости, Иваныч? — спросил Григорий.

— Да какие новости, по-старому всё, — отмахнулся Иваныч, извлекая из-за голенища деревянную ложку. — Ждём, когда полкан вернётся. Там видно будет. Авось и обойдётся в этом году.

— Что обойдётся? — не утерпел я.

Иваныч скользнул по мне цепким взглядом, едва заметно кивнул собственным мыслям, словно одобряя моё появление у костра, вернулся к котелку с кашей, игнорируя вопрос.

— Знамо что, война, конечно! — вместо него ответил Сенька.

— Не обойдётся, — мрачно заметил Григорий. — Мне одна баба сказала…

— Больше баб слушай… — насмешливо фыркнул Сенька.

Иваныч резко стукнул балагура ложкой по лбу, да так, что тот ойкнул и схватился за голову.

— Ты говори, Гриша, говори, — сказал капрал.

Григорий кинул на того благодарный взгляд и продолжил.

— Маркитантка… Настасья которая, — сказал он.

— Стерва, — буркнул Косой.

— Она, дескать, у купцов слыхала, что пруссаки к войне готовятся, — невозмутимо продолжил Григорий. — Скупают, мол, и порох, и дёготь, и сукно на мундиры, и всё подряд, да так, будто в последний раз.

— Зато мы, млять, без порток сидим, — вдруг пробасил Трифон. — Ни зелья порохового, ни башмаков добрых.

Все покосились на него так, словно эти слова изрёк пылающий куст. А я молча думал, что маркитантка права, и война скоро прогремит по всей Европе. Да что там Европе, по всему миру, потому что боевые действия будут идти не только на этом континенте.

Что у нас там… Июль, август… В этом году Пруссия и нападёт. Не на Россию, конечно, и не ровно в четыре часа. Нападёт на кого-то из союзников России, и Россия вынуждена будет вмешаться, отправить войска.

Главное, что я помнил об этой войне, так это то, что закончится она совершенно идиотским образом. Россия возьмёт Берлин, разгромит Фридриха Великого, считавшегося непобедимым. А потом императрица Елизавета скончается, и её наследник, Пётр под номером три, по доброте душевной вернёт все русские завоевания Фридриху. Лично бы помог затянуть на его шее гвардейский шарфик, да потуже.

От осознания этого факта становилось ещё тоскливее. Ладно, риск погибнуть на войне, хрен с ним, раз уж я сюда попал, в это время и в этот полк, нечего слёзы лить. Но до чего же, сука, обидно понимать, что даже если я погибну, это будет абсолютно зря, потому что какой-то дебиловатый фанат прусских солдатиков из личной симпатии сольёт все достижения русского оружия. Кажется, это он говорил, что лучше быть прусским полковником, чем русским императором.

— Ну, братцы, будет или не будет война, пущай без нас решают, — сказал Иваныч. — Наше дело маленькое. Шагать да копать.

— А стрелять? — не удержался от вопроса Егорка.

Бывалые солдаты рассмеялись, новобранцы причины смеха не поняли.

— А это если до стрельбы дойдёт, — на полном серьёзе сказал капрал. — И ты если дойдёшь. Вот у вас из рекрутской команды в полк все дошли?

— Н-нет… — растерялся Егорка. — Один сбежал по дороге, другой помер с чего-то…

— Вот и на войну так же, — сказал Иваныч. — Почти.

Что я знал точно про войны этой эпохи, так это то, что боевой понос, сиречь, дизентерия с холерой, убили больше людей, чем самые кровопролитные сражения. Ну и прочие «болезни грязных рук». Я-то за своей гигиеной следил, даже в самые мрачные моменты, и это, кстати, было ещё одним доказательством артельной версии моего происхождения. У местных-то в порядке вещей было вытереть ложку краем исподней рубахи или устроить отхожее место поблизости от источника воды, не говоря уже о каких-то мелочах. Вот меня и посчитали брезгливым барчуком, хотя я всего лишь соблюдал элементарные правила гигиены. Которые даже не всякий офицер соблюдал.

— Значит так… Котёл — надраить. В порядок себя привести. Трифон, ты в караул завтра, помнишь? Никифор, до отбоя сходи в первую роту, тебя там ждут сегодня, ты знаешь зачем, — начал отрывисто раздавать указания Иваныч. — Гусев…

— Я, — машинально откликнулся я, понемногу вспоминая армию и вбитые на подкорку рефлексы.

— С завтрашнего дня — в строю, — распорядился капрал. — Хватит тебе отдыха.

— Так я даже рубаху надеть не могу! — воскликнул я.

— Смоги, к костру же смог выйти, — фыркнул Иваныч. — И всё остальное смоги, завтра чтобы был одет по форме, как все. Штиблеты начистить, перевязь отбелить, пряжки чтоб сверкали, понял?

— Так точно, понял, — сказал я.

Настроение снова опустилось ниже плинтуса, неделя безделья хоть и успела мне порядком надоесть, возвращение к муштре и унтерским придиркам точно было не лучше.

— Не вешать нос! — рыкнул Иваныч. — Вон, Егорка тебе поможет.

— Егорке бы кто помог, — усмехнулся Сенька.

— А ты, значит, Егорке поможешь, — осадил его капрал.

Солдатская взаимовыручка, значит. Помню, как мы до трёх часов ночи стояли вдоль взлётки в казарме накануне смотра, и ждали, пока один из наших сослуживцев сумеет наконец пришить бирку на фляжку двумя ровными стежками. Он так и не сумел. Пришлось его выручать, показать, как надо.

Теперь, похоже, я буду в роли неумехи. Впрочем, это не самая большая из моих проблем, обучаюсь я быстро, и полночи без сна мне никак не повредят, я отоспался за время лечения. Самой большой проблемой будет солдатский ранец. Только бы не пришлось носить чёртов ранец.

Глава 3

Следующим утром я стоял на плацу, и каждое прикосновение одежды к спине причиняло ни с чем не сравнимые мучения.

Барабанщик поднял нас, как обычно, на рассвете. Артель начала потихоньку подниматься с лавок, с полатей, с печи, бывалые — с ленцой, медленно, новобранцы шустро и торопливо, чтобы не получить в зубы от старших. Я по такой логике тоже должен был шуршать электровеником, но поротая спина не позволяла делать резкие движения.

Егорке снова пришлось мне помогать, словно я был офицером, а он — моим денщиком. Облачиться в мундир русского пехотинца это тебе не в камуфляж запрыгнуть, пока спичка горит. Нательная рубаха, красный камзол, зелёный кафтан с большими манжетами и воротником, шейный платок, парик, шляпа-треуголка, штаны, шерстяные чулки, ботинки, штиблеты, всё это на пуговицах, ремешках, пряжках, завязочках. И нет, штиблетами здесь называли не модные блестящие туфли, а суконное нечто, напоминающее голенище от сапога и застёгивающееся на пуговицы.

Затем оправились и умылись, причём я заметил, что большинство солдат умыванием пренебрегли. Чистоту блюли только я и Кирилл.

На молитву мы едва не опоздали, за что удостоились строгого взгляда нашего ротного фельдфебеля, Гавриила Игнатьевича Климова. Но всё-таки встали в строй и хором прочитали «Отче наш». И я искренне благодарил Бога, что крестился и выучил основные молитвы и обряды до того, как очутился здесь. Иначе меня не спасло бы ничто.

А уже после молитвы мы построились на утренний осмотр. Само собой, по ранжиру, и я стоял вторым после Трифона. Осматривал капральство Иваныч. Не только нашу артель, а всё капральство целиком, три артели, и для каждого солдата без исключения у него находились пара слов. Не всегда цензурных. А то и сопровождающихся болезненным тычком под ребро.

— Ремень подтяни.

— Побрейся.

— Пряжка блестеть должна, а у тебя что? Исправить.

— Накрахмалить.

— Косу расчеши, чучело!

— А это что вообще? Делай, как у всех.

— Наша рота платок вяжет вот так, посмотри внимательно. Тебе это кто показал? Понятно.

Когда Иваныч остановился напротив меня, я немедленно напустил на себя лихой и придурковатый вид, как завещал великий царь Пётр. И хотя боль не отступала ни на миг, я даже виду не подал, что меня что-то беспокоит.

Иваныч лишь неопределённо хмыкнул, смерив меня внимательным взглядом, и пошёл дальше. После утреннего осмотра строем отправились на завтрак. Снова к артельному котлу, где нашу артель ждала перловая каша с салом, которую всё утро варил Никифор. Централизованное питание, столовые, гражданский персонал? Ха-ха три раза, каждая артель питалась самостоятельно, и многое зависело от того, как у артельных налажены связи с интендантами. Мне, можно сказать, повезло.

Для меня привычным завтраком были чашка крепкого кофе и бутерброд с ветчиной, больше ничего не лезло с утра. Так что я лишь вяло ковырялся в каше, пока остальные торопливо уминали простой, но сытный завтрак. Скорее всего, это же самое будет и на обед. И на ужин, судя по всему. Не до изысков. О сбалансированном питании здесь тоже никто не слыхал.

— Встать! Закончить приём пищи! — раздался резкий окрик фельдфебеля.

Встали, облизывая ложки и убирая за голенища или за пояса. Построились. Нисколько не скучал по передвижениям строем, но теперь придётся привыкать снова. Здесь даже в бой идут строем, так что шагистика тут это не просто способ дрессировки солдата, а залог выживания.

Как раз шагистика после завтрака и началась. Так называемые экзерциции, с оружием и без него. Ненавистная мне муштра, призванная сломать человека и сделать его частью механизма, вбить каждую команду на уровень безусловного рефлекса. Отучить его думать и приучить выполнять команды.

Думать я, впрочем, и без этого не мог. Спина ещё не зажила, и я мог только стискивать зубы в тщетных попытках маршировать наравне со всеми. Ещё и проклятая жара постепенно входила в силу, солнце палило так, что мы все обливались солёным потом в кожаных шляпах, толстых париках и трёх слоях одежды.

Экзерциции закончились для меня тем, что через какое-то время я обнаружил себя сидящим под деревом, а Андрейка Косой хлопал меня по щекам, пытаясь привести в чувство.

— Сомлел, барчук, сомлел… Вставай давай, — бормотал он. — Господин поручик, у него спина открылась! Вон, аж кровь выступила!

— Добей, не встану, — прошамкал я, с трудом ворочая пересохшим языком.

В ушах набатом стучал пульс, хотелось пить так, что я убил бы любого за стакан воды. Если бы мог поднять хотя бы руку. Нет, всё-таки Иваныч выгнал меня в строй слишком рано.

— Солдат, да уведи ты его уже, Христа ради! — поморщился, глядя на нас, красноносый высокий поручик, и я испытал безмерную благодарность к этому человеку, какую невозможно выразить словами.

— Есть, господин поручик! — откликнулся Косой.

Он помог мне встать, повёл к избе. Спину жгли злые взгляды тех, кто остался и вынужден был дальше страдать под резкие команды унтеров.

— Ефимов добрый сегодня, повезло тебе… — бормотал Андрейка, пока тащил меня. — Был бы как обычно, обратно бы в строй поставил.

— Как это, «как обычно»? — просипел я.

— С похмелья. Или пьяный, — сказал Косой. — Пьяному ему вообще лучше не попадайся, если шкурой дорожишь.

— Понял, благодарствую, — ответил я.

— За что? — фыркнул Косой.

— За науку, — сказал я.

У артельной избы он сдал меня Никифору, который сегодня обеспечивал быт подразделения, то есть, поддерживал порядок, варил кашу, таскал дрова и воду, в общем, занимался тем, что делал бы в моё время дневальный по роте. И по сравнению с муштрой на плацу то, чем занимался он, казалось отдыхом.

— В помощь тебе, — сказал Андрейка, когда Никифор удивлённо уставился на нас обоих. — На плацу сомлел. Спина открылась.

Я ожидал насмешки или хотя бы ироничной улыбки, но Никифор только покивал.

— Давно ли Ерошку Панина так Господь прибрал, — сказал он, перекрестившись. — Тоже прямо на плацу.

— Ерошка хоть старый был, а этот-то молодой, — сказал Косой, не желая возвращаться на плац.

Не удивлён. В такую жару, да в мундире прусского образца, абсолютно не рассчитанном на наш климат, можно легко отбросить копыта. Если сердце слабое, например. Тут, впрочем, как в мире вечной войны — сорок тысяч способов подохнуть, выбирай на любой вкус. Как редкая птица долетит до середины Днепра, так и редкий солдат доживёт до дембеля. А даже если и доживёт, то возвращаться на родину обычно нет никакого смысла. Недаром тех, кто уходил в солдаты, крестьяне провожали, как в последний путь, чуть ли не с соблюдением погребальных обрядов.

— Ну, мне тут тоже помощь не помешает-с, — хитро улыбнулся Никифор.

Косой поплёлся обратно на экзерциции, я прошёл к завалинке, в тенёк, обмахнулся шляпой. Здесь работы тоже хватало.

Суточным нарядом это, впрочем, не считалось. Заступали здесь только в караул, под барабанный бой, как положено, всё остальное организовывалось не так формально. На тумбочке стоять не придётся, а вот наводить порядок — от этого никуда не денешься.

— Так-так-так… — пробормотал Никифор, разглядывая меня с головы до ног. — Посиди пока, а я подумаю, куда же тебя приставить…

— Можно к стеночке приставить, я на неё обопрусь и спать буду, — слабым голосом пошутил я.

Никифор коротко посмеялся, потирая выбритый подбородок.

— Дрова ты колоть не можешь, не то спина совсем лопнет… Воду носить… Эх, знал бы загодя! Я уж и работу-то всю сделать успел, — задумчиво произнёс он. — Кашеварить умеешь? Хотя откуда тебе…

— Умею, — сказал я.

Не шеф-повар со звездой Мишлен, но кое-что могу. Холостяцкая жизнь заставила научиться. Да и бывшая жена готовить ненавидела, так что чаще делал всё сам, когда было время и желание.

— Будем кашеварить, значит, — пожал плечами Никифор. — Кулеш умеешь делать?

— Показывай, сделаю, — сказал я.

— Поня-я-ятно, — протянул он. — Ну, значит, иди лук режь.

Состряпать обед на девять персон — дело не самое простое, но и особых сложностей я не видел, к тому же большую часть работы Никифор делал сам. Я резал лук и потел глазами, мыл посуду и убирал очистки, поддерживал порядок и делал всякую остальную мелочь. Сущее расслабление после шагистики на плацу, пусть даже Никифор время от времени бросал на меня косые взгляды, присматриваясь ко мне, как к новичку.

Когда варево в котле закипело и нам оставалось только ждать, Никифор вновь выудил из кармана игральные кости. Я ожидал, что он снова предложит мне сыграть на интерес, а я снова откажусь, но нет, Никифор, не обращая на меня никакого внимания, принялся перекатывать кубики в руках, аккуратно трогать грани и взвешивать каждый в ладони. Я наблюдал за его действиями с любопытством естествоиспытателя.

Любопытство пересилило.

— Что это ты делаешь? — спросил я.

Никифор усмехнулся и протянул мне один из кубиков.

— Брось, — сказал он.

Я удивился такому приказу, но он меня ни к чему не обязывал, и я бросил кубик на утоптанную до каменной твёрдости землю. Выпала единица.

— А теперь ещё разок, — сказал он.

Я бросил снова. Снова выпала единица.

— Краплёную втюхали, паскудники, — пояснил он. — Сам можешь поглядеть, грань чуть сточена. С шестёркой.

Краплёную кость я вернул ему. Соблазн подтачивал меня изнутри, я чувствовал подступающий азарт, как запойный алкоголик чувствует близость стакана. Пришлось даже потянуться, имитируя зевок, чтобы спину вновь обожгло болью и я отвлёкся на неё.

— Схожу-ка я до ветру, — сказал я, оставляя Никифора наедине с игральными костями.

Я отошёл немного, успокоился, понимая, что рано или поздно сорвусь. Здесь всё было пронизано игрой и ставками, и среди нижних чинов, и среди офицеров и дворян. Даже самым простым способом дать какую-нибудь взятку была игра. Одно дело, когда ты платишь начальнику за внеочередное звание или поощрение, и совсем другое, когда ты просто проигрался ему в карты, а потом так совпало.

И чем больше я об этом думал, тем сильнее был соблазн поддаться искушению. Всего один разок, просто на интерес… Нет-нет-нет. Мне однозначно перестало везти с того момента, как я попал сюда, так что лучше не лезть и не провоцировать судьбу. Да и играют здесь профессиональные каталы, с краплёными костями и картами, так что шанс на победу стремится к нулю.

К костру я вернулся уже полностью умиротворённым. Никифор тем временем усердно натирал одну из костей кусочком валенка, видимо, уравновешивал, стачивая сторону, противоположную от краплёной.

— Василий, не в службу, а в дружбу, — сказал Никифор. — Можешь до первой роты сходить? У меня тут кулеш.

— Могу, наверное, — я едва повёл плечами, обозначая пожатие. — А зачем?

— Да передать, — он протянул мне мешочек, в котором, судя по форме и звуку, перекатывались монеты.

Ещё одна проверка? Скорее всего.

— Кому? Сколько здесь? — спросил я. — Что сказать?

— Да немного тут, два гривенника, надо Алексашке Егорову отдать, рыжий такой, мордатый, ефрейтор, — сказал он. — Скажешь, что от Никифора, и что сегодня игры не будет.

Поручение казалось насквозь мутным, как и сам Никифор, браться за него не хотелось. Но в армии есть такое слово «надо», и я понимал, что если откажу ему сейчас, дальнейшая жизнь в артели для меня будет затруднена. Нет, в ад не превратится, но будет гораздо хуже. Изгоям в коллективе труднее всего.

— А идти-то куда? — спросил я.

— Так вон, мимо амбара, значит-с, у порохового погреба направо свернёшь, там уже их избы начнутся, дежурного спросишь, — показал он в нужном направлении. — Только лучше сейчас иди, сразу. Не то ещё повстречаешь кого не надо.

Быстро идти я всё равно не мог. Мешочек, в отсутствие карманов, сунул за пазуху, поближе к телу, и он там удерживался поясным ремнём, нахлобучил шляпу на голову, привёл форму одежды в порядок, во избежание новой порки. Заковылял тихонько к расположению первой роты.

Троицкий полк, насколько я понял, квартировал сейчас где-то на просторах будущей Псковской области, в одной из деревень, чуть потеснив местных жителей. Поближе к западным рубежам, чтобы выдвинуться к месту боевых действий максимально быстро. Стоял полк давно, ещё с весны, и обустроиться успел неплохо.

Караульный у порохового погреба покосился на меня с удивлением, а я на него — с сочувствием, парень вынужден был стоять на жаре в полном обмундировании и с ружьём на плече.

Избы первой роты стояли как по линейке, возле первой же избы на завалинке сидел молодой солдат и выстругивал ножом новую ложку из деревянной заготовки.

— Эй, земляк! Не подскажешь, где мне Егорова найти? — спросил я.

— Какой я тебе земляк? — возмутился солдат и указал дорогу острием ножа. — Туда иди.

Я побрёл в указанном направлении, выискивая взглядом кого-нибудь рыжего и мордатого. Как всегда, в чужом расположении я ощущал себя несколько неуютно, тем более, явившись без приглашения, но и уходить пока нельзя. Просьба, на самом деле, пустяковая, надо выполнить.

Как назло, ефрейтор Егоров обнаружился за дальней избой. Лежал себе в теньке с травинкой в зубах, прикрыв лицо треуголкой, и мне аж поплохело от подобной наглости.

— Я от Никифора. Из третьей роты, — сказал я.

— Ага, — ответил Егоров.

— Передать попросил, — я выудил мешочек из-за пазухи. — Два гривенника. И играть он сегодня не придёт.

— Да он чё, сволота… — процедил Егоров, поднимаясь на ноги. — Так, а ты кто такой?

— Василий. Гусев. Третья рота, — спокойно ответил я.

— А, поротый… — скривился Егоров. — Ну давай гривенники сюда.

— Погоди. Пересчитаем и записку составим, что я тебе всё передал, — сказал я.

— Борзеешь? Меня все знают, — сказал он.

— Я не знаю, — хмыкнул я в ответ. — Давай не будем друг другу проблемы создавать.

Я держался с ним абсолютно спокойно, нисколько его не боясь. Может, и зря, но я считал, что мне уже нечего бояться. И он это заметил.

— Грамотный? — спросил он.

— Да. Обращайся, если написать чего потребуется, — сказал я.

— Ну давай считать, — хмыкнул он. — Ишь ты, из-за двух гривенников…

Пересчитали всё до последней монетки, я составил акт приёма-передачи в двух экземплярах. Как говорили у нас в конторе, больше бумаги — чище жопа.

Тут, правда, пришлось писать на платочке, подобранным у костра угольком.

— Закорючку поставь. Или крестик, — попросил я.

Ефрейтор поставил, я передал ему деньги.

— Никифору скажи, чтоб завтра явился по-хорошему, понял? — спросил он.

— Понял, — ответил я и заковылял обратно.

Не хотелось становиться участником каких-то тёмных делишек, но я уже, кажется, невольно им стал. В любом полку есть своя теневая сторона, скрытая от постороннего наблюдателя.

Обратно я шёл, погружённый в глубокие раздумья, почти как сомнамбула. И поэтому резкий окрик застал меня врасплох.

— Эй! Солдат! — громко рявкнул кто-то сзади. — Стоять! Кру-угом!

Рефлекс сработал раньше, чем я это осознал. Я остановился и развернулся. Передо мной стоял молодой офицерик с тонкими усиками над верхней губой, багровый от гнева, настолько, словно я только что назвал его усики пропуском в трусики.

— Ко мне! Бегом! Ма-арш! — приказал он, но на последней команде его голос, который он старательно пытался сделать грубее, чем есть, подпустил петуха.

Ненавижу бегать. Я готов пройти десятки километров без единого привала, поднимать тяжести или крутить педали, но бег всегда оставался моей слабой стороной, даже на короткие дистанции. А уж бегать по приказу какого-то сопляка… Всё моё нутро горело от обиды и недовольства.

Он, впрочем, стоял слишком близко, чтобы бежать к нему, так что я сделал три строевых шага и приложил руку к шляпе.

— Почему не поприветствовал офицера как положено, солдат⁈ — рыкнул он, бешено выпучивая глаза.

Вот оно, моё везение. Вернее, его отсутствие.

Глава 4

Я немедленно напустил на себя придурковатый вид, прикинулся шлангом. Ростом он был ниже меня, телосложением меньше, моложе лет этак на восемнадцать. Но у него был медный горжет прапорщика, а у меня нет. И усиков у меня тоже нет.

— Виноват, вашбродь! — выпалил я.

— Виноватых что делают? Правильно, наказывают! — сказал он, явно повторяя за кем-то старшим.

— Так точно, вашбродь! — выпалил я.

Будь мы по гражданке, не в военной форме, я бы оттаскал этого соплежуя за ухо, как нашкодившего котёнка. Но мы в мундирах, и это накладывало определённые обязательства.

Прапорщик, кажется, такого ответа не ожидал, растерялся. Видимо, ждал, что я начну юлить и выкручиваться, а он ловко поставит меня на место.

— Разрешите доложить о проступке командиру капральства для определения меры наказания? — спросил я.

— Разрешаю, — пропыхтел он. — Шагом марш отсюда!

Я снова козырнул, развернулся, пошёл прочь строевым шагом. Хорошо, что хоть основные строевые приёмы за двести с лишним лет не изменились. Переучиваться было бы тяжело. А так что русская императорская, что советская, что российская армии чеканили шаг на прусский манер.

— А-атставить! — рявкнул прапорщик, и я, уже испытавший облегчение, остановился и развернулся снова.

Вот докопался же, как пьяный до радио…

— Почему шляешься тут рядом с пороховым погребом? — спросил он.

Потому что он находится рядом с дорогой, идиот. Его тут никак не обойти, разве что огородами.

— Виноват, господин прапорщик! — выпалил я. — Возвращаюсь в расположение!

Офицерик зло прищурился, потерял ко мне всякий интерес и взмахнул рукой, отпуская на все четыре стороны. Я поспешил удалиться, чтобы не попасться на глаза ещё кому-нибудь. А ведь Никифор предостерегал…

Я вернулся к артельной избе, Никифор там уже закончил с кулешом. Я коротко пересказал ему разговор с ефрейтором, а потом рассказал про офицерика. Сначала он был мрачный, но потом рассмеялся.

— Это ты на Жохова нарвался, на Якова Андреича, как он себя изволит величать, — объяснил он. — Сопля соплёй, а корчит из себя чёрт знает что.

Это я успел заметить. Повезло, наверное, что Жохову не взбрело в голову поучить меня как-то ещё. Горжет горжетом, а разницу весовых категорий ещё никто не отменял.

На обед вскоре вернулась вся артель вместе с Иванычем, и мы принялись стучать ложками по котелкам, а я глотал горячий кулеш, почти не жуя, и думал, что уже почти полностью привык. И к недосоленной пище, ведь соль — дорого, и к местному быту, и к нечеловеческим условиям армии. Человек, скотина такая, ко всему привыкает.

Я, в принципе, везде адаптировался быстро. Только здесь вышло чуточку иначе, но это и не удивительно, я даже в самых безумных мечтах не мог предположить, что окажусь в армии восемнадцатого века. Не на фестивале реконструкторов, не на съёмках кино, а в настоящей армии, где взаправду бьют палками и стреляют боевыми патронами.

И я начал вливаться в жизнь артели, капральства и роты. Понемногу, как зелёный салажонок, но так или иначе стараясь демонстрировать себя с лучшей стороны. И перед сослуживцами, и перед унтерами. Офицеры до нас снисходили редко, у них был свой мир, почти не пересекающийся с нашим, и командир нашей роты, капитан Далевский, похоже, даже не различал нас по лицам. Абсолютно все, кроме самых старых солдат и ефрейторов, в его системе взглядов мало чем отличались друг от друга, и к каждому он обращался исключительно «эй, солдат».

Настоящим хозяином роты был фельдфебель. Гавриил Игнатьевич Климов, всю жизнь отдавший военной службе, и не по бумажкам, как какой-нибудь генеральский сынок, с пелёнок записанный в офицеры, а на деле, прошедший путь от простого рекрута до бывалого ветерана, бивший и турков, и шведов, начинавший службу едва ли не при царе-императоре Петре Первом.

Вот он знал каждого поимённо и пофамильно, знал роту с обеих сторон, то, что показывали на парадах и смотрах, и то, что держалось в тени. Я, как я узнал чуть позже, изначально на него произвёл не самое лучшее впечатление, ещё по прибытию в полк, и, наверное, это и стало самой большой моей ошибкой. Климов мог помочь мне избежать наказания, но не стал. Скорее даже наоборот, дал добро на то, чтобы меня вразумили поркой.

И плевать, что наказание объявил премьер-майор, есть тысячи способов его избежать. Просто Климов не стал этому препятствовать.

Зато теперь, после порки, я слышал порой обрывки разговоров, что Гусев, дескать, наконец-то взялся за ум. Даже как-то смешно, честное слово. Я сам невольно давал местным повод считать, что физические наказания помогают в воспитании солдата. Пусть даже порка совсем не при чём.

Спина заживала, тупая боль ещё долго преследовала меня после каждого движения, разукрашенный холст постепенно прошёл все цвета радуги, от багрово-красных рубцов через жёлто-зелёные гематомы к сине-фиолетовым оттенкам, пока от них не остались только белые полосы, как вечное напоминание об этой экзекуции.

Через три с половиной недели я полноценно вернулся в строй. Уже не падал в обморок на строевой подготовке, работал наравне со всеми, заступал в наряды. Понемногу пописывал записки и прошения, в основном, для своей же артели, все остальные предпочитали пользоваться услугами Прохора Семёнова.

В один из вечеров ко мне подошёл Иваныч. В свободное время, пока я сидел на колоде и вырезал себе новую ложку из липовой деревяшки, так что я невольно напрягся, завидев его хитрое выражение лица. Подошёл, чтобы нагрузить.

— А вот и ты, Вася, а я тебя ищу повсюду, — сказал он.

Я вроде и не уходил никуда в последние несколько часов, но виду не подал.

— Ты, сказывали, ребятам грамотки пишешь, так? — вкрадчиво произнёс он.

— Маленько, — поскромничал я.

Он и так знал ответ не хуже меня, просто прощупывал почву для будущего разговора, и предчувствие у меня было не очень хорошее.

— Завтра, значит, со мной пойдёшь утром, понял? — сказал он. — Прямо после завтрака. Меня дождёшься и пойдём.

— Куда? — спросил я.

— Узнаешь, — таинственно улыбнулся Иваныч.

Терпеть не могу такую секретность. И было бы из-за чего её соблюдать, я вроде ни от кого не скрывал, что умею читать и писать. Промелькнула мысль, что это связано с Прошкой Семёновым, который уже пару раз высказывал недовольство, в том числе и лично мне, но эту мысль я быстро откинул. Не того калибра фигура, чтобы подсылать ко мне капрала на разговор.

— Хорошо, Иваныч, как скажешь, — пожал я плечами, снимая тонкую стружку с грубой деревянной заготовки.

Проще было раз в неделю или две выстругивать себе новую ложку, чем пытаться отмыть старую. Это считали ещё одной причудой барчука, беззлобно посмеиваясь надо мной, а я-то знал, что необработанное дерево отлично впитывает влагу и становится питательной средой для бактерий и плесени. На лак или какое-то другое покрытие вроде морилки у меня не было денег.

Он хлопнул меня по спине и встал, тихонько посмеиваясь над тем, как я кривлюсь от боли, скорее фантомной, чем реальной.

Следующим утром я поднялся одним из первых, оправился и умылся, как положено, отстоял осмотр и утреннюю молитву. Иваныч ни словом, ни жестом не выдал, что о чём-то меня спрашивал, даже не напомнил, но я всё равно после завтрака не пошёл вместе со всеми учить, как брать фузею на караул, а как — на плечо. После завтрака я остался в расположении, несмотря на то, что сам Иваныч ушёл со всеми на плац.

Вернулся он, впрочем, уже через пару минут.

— Гусев! А ты чего не на экзерцициях? — резко окликнул он. — Шучу! Ха, видел бы ты свою рожу!

Я поморщился. За такие шутки…

— Виноват, господин капрал! Разрешите убыть на плац для прохождения экзерциций? — гаркнул я Иванычу в лицо.

Теперь поморщился уже сам капрал.

— Тише ты, дубина, — сказал он.

Ладно, судьбу лучше не испытывать. Ничего плохого Иваныч мне за всё время службы не сделал, наоборот, скорее даже потихоньку опекал, даже не знаю, почему. Так что я заткнулся и дурака выключил, внимательно глядя на капрала.

— Пошли за мной. И дурковать не вздумай, не то обоим худо придётся, поручился я за тебя, — совершенно серьёзно сказал капрал.

Я кивнул и машинально поправил шляпу и камзол, хотя с внешним видом у меня и так всё было в порядке. Поручился — это сильно.

Мы пошли к офицерским избам, направление я сразу же уловил. Офицеры полка жили отдельно от нижних чинов, причём очень многие, особенно, обер-офицеры, в полку вообще почти не появлялись. То ли подражали командиру полка, Бессонову, то ли просто манкировали службой, пользуясь вечным отсутствием полковника.

— Мы это куда? — спросил я.

— Васька! На Кудыкину гору! — проворчал Иваныч.

В этот раз Кудыкиной горой оказалась изба командира роты, Владислава Мартыновича Далевского, и старик остановился у крыльца, развернулся и ткнул пальцем мне в грудь.

— Тут жди, — отрывисто приказал он.

— Есть, — машинально ответил я.

Иваныч юркнул в сени и деликатно постучал в дверь.

— У себя? — послышался его тихий голос.

— У себя, — ответила какая-то женщина, видимо, у которой капитан квартировал.

Я же стоял у крыльца, глядя, как тощая курица роет под забором яму. Даже курица мечтала отсюда сбежать, а вот я, похоже, окончательно смирился. Да и наказание для беглых солдат… Самое суровое. Шпицрутены, вырывание ноздрей, вечная каторга, повешение, в зависимости от настроения судей. Мне, собственно, и бежать-то некуда. Ни кола, ни двора, ни одного знакомого человека за пределами полка. Ватажничать на большой дороге, пожалуй, в разы хуже, чем заниматься экзерцициями, а пробираться за границу накануне большой войны в Европе, пожалуй, будет самым глупым решением в моей жизни. Одинокого путника забреют точно так же, но уже в прусскую армию, а там всё то же самое, только говорят на немецком.

Немецкий я знал, немного, со школы. Учился ещё в те годы, когда выбирать иностранный язык было нельзя, а нашему «Б» классу достался немецкий. И хоть в аттестате стоит «отлично», особых иллюзий я не питал, для полноценного общения с местными немцами этого будет недостаточно. По крайней мере, пока.

Иваныч вышел из сеней и махнул мне рукой, мол, заходи, а я вдруг почувствовал необыкновенную робость. Быстро с ней справился, я, в конце концов, не дубоголовый крестьянский мальчишка, а человек с высшим образованием, таких и в наше время в армии не хватало. И я зашёл в избу.

Капитан Далевский сидел за обеденным столом, вяло ковыряясь ложкой в большой яичнице, хозяйка избы хлопотала у печки.

— Вот, ваше благородие, привёл, — старательно изображая смущение и страх перед высшим существом — офицером, произнёс Иваныч.

Владислав Мартынович посмотрел на меня взглядом дохлой рыбины. Интереса я вызывал не больше, чем остывшая яичница на сковородке.

— Ваше благородие, рядовой Гусев по вашему приказанию прибыл, — сказал я спокойным ровным тоном.

— Грамотный? — хмыкнул капитан.

— Так точно, — сказал я.

Далевский продолжил ковыряться в сковороде. Мы с Иванычем ждали, когда его благородие соизволит вновь снизойти до нашего общества.

Из того, что я слышал про нашего ротного, можно было составить вполне понятный портрет сдвинутого на чести дворянина, который недостаток родовитости компенсировал строгим и неукоснительным соблюдением всех писаных и неписаных правил. Правила эти порой друг другу противоречили, но Далевского это ничуть не смущало. Главное, чтобы не было урона чести.

Нижние чины в эту систему координат не входили, поэтому он спокойно заставлял нас ждать, пока он закончит с едой.

— Благодарю покорнейше, Марфа Андреевна, — сказал он пожилой вдове-крестьянке и сыто рыгнул в кулак.

Крестьянка ничего не ответила, принялась ловко убирать со стола посуду, видимо, давно привыкнув к чудаковатому барину, квартирующему в её избе.

— Так… Грамотный… Как, говоришь, звать тебя? — спросил Далевский.

— Василием, ваше благородие, — ответил я.

— А по фамилии? — добавил он.

— Гусев, — сказал я.

Он побарабанил пальцами по столу, разглядывая меня, как музейный экспонат.

— Ефимка-то, писарь мой, понимаешь, пальцы сломал, — хмыкнул Далевский.

Таким тоном, что мне стало понятно, пальцы он сломал не случайно. Знал я, как это бывает.

Я промолчал, мне тут, собственно, и говорить-то было нечего. Только стоять и слушать.

— Тимофей Иваныч мне сказал, дескать, ты грамоту разумеешь, — сказал капитан. — Бери перо, вон чернила на полочке, садись.

— Есть, ваше благородие, — ответил я, начиная немного нервничать.

Иваныч тенью стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу и глядя на меня, как на палочку-выручалочку. Похоже, ему позарез нужен был свой человек в окружении капитана.

Я взял перо и чернила, закатал рукава, сел за стол из грубых толстых досок. Передо мной лёг лист бумаги, какой-то черновик, на котором уже красовались несколько чернильных пятен.

— Готов? — спросил капитан.

— Так точно, — ответил я.

— Ну так пиши… Его Высокоблагородию подполковнику Мейендорфу. От командира первой роты капитана Далевского, — начал диктовать капитан.

Перо заскрипело по бумаге, ротный диктовал быстро, писать приходилось второпях. Далевский ходил по избе, как маятник, взад и вперёд, сосредоточенно диктуя послание для заместителя командира полка. Феликс Казимирович как раз всю службу и тащил вместо полковника Бессонова, с поистине немецкой дотошностью. Так что и все запросы писались на него, а не на командира, который лишь изредка ставил размашистую подпись под наиболее важными документами.

Я откровенно не поспевал за капитаном, торопился. Гусиное перо быстро тупилось, я наставил новых клякс на листе, некоторые слова пропускал или сокращал. Вынужденно, потому что в такой обстановке работать мне ещё не приходилось.

— … за сим прошу вашего дозволения впредь экзерциции проводить с… — капитан заглянул мне через плечо и споткнулся посередине фразы. — Так, солдат!

Пришлось замереть. С кончика пера на бумагу упала жирная капля и принялась расползаться по листу, задевая соседние строчки, прыгающие, как бригада пьяных зайцев.

— Это, позвольте узнать, что такое? — воскликнул капитан.

— Черновик, ваше благородие, — ответил я.

— Какой ещё, вашу в душу мать, черновик⁈ — зарычал Далевский. — Ефимка сразу начисто писал! Да не как курица лапой, а нормально! А это что? Что, я спрашиваю?

Я случайно встретился взглядом с Иванычем. Тот морщился так, словно это он сам написал этот диктант. Как родитель нерадивого семиклассника на педсовете.

— А с правописанием что? Тебя кто писать учил, солдат⁈ — продолжил ротный.

Одиннадцать классов школы и пять лет университета, это если не считать подготовительного класса в садике и домашнего обучения. Таким багажом знаний тут никто похвастать не мог.

— Дядька учил, — ответил я.

— А твой дядька ни еров, ни ятей не знал, да? — ядовито сказал Далевский. — Безграмотно, совершенно безграмотно!

Я взглянул на лист, понимая, что второпях написал всё в привычной орфографии. Без лишних букв и твёрдых знаков в конце слов. В принципе, я бы и без спешки не сумел написать всё так, как учат здесь в церковно-приходских школах.

— Виноват, ваше благородие… Разрешите переписать? — спросил я.

— Пошёл вон, идиот, — фыркнул Далевский.

Я встал, оставив перо и чернила на столе, поправил камзол, протиснулся к выходу. Печальный взгляд Иваныча говорил обо всём красноречивее любых речей, и я едва заметно пожал плечами, а он кивнул в ответ.

— Разрешите идти? — спросил я.

— Вон! — рявкнул Далевский.

Я вышел, понимая, что к бумажной работе меня теперь и на пушечный выстрел не подпустят. Буду вместе со всеми в поле ловить хлебалом картечь. Не то, чтоб меня это сильно тревожило, но разочаровывать Иваныча оказалось удивительно тоскливо. Пожалуй, можно потратить немного времени и выучить все эти яти и фиты. Даже не ради Далевского. Просто это может пригодиться.

Глава 5

Последствия этого провала не заставили себя долго ждать. Слух о том, как Владислав Мартынович прогнал меня, изрядно приукрашенный выдуманными подробностями, пронёсся по Троицкому полку в тот же вечер. И Тимофей Иваныч тут был не при чём, было и так ясно, откуда растут ноги у этой сплетни. Хозяйка избы, Марфа Андреевна, видела всё от начала и до конца.

И поделать с этим я ничего не мог. А что тут поделаешь? Фактически всё так и было. Написал плохо, ротный меня прогнал. Но был нюанс, как в анекдоте про Чапаева, а настоящие причины никого не интересовали.

Ручеёк заказов, и без того скудный, несмотря на мой жёсткий демпинг, тут же иссяк, никто больше не хотел связываться со мной и уж, тем более, платить деньги за «безграмотное» письмо. Все вернулись к Прохору Семёнову, который даже в честь такого дела снова поднял ценник на свои услуги, аж до двух копеек.

Он даже подошёл ко мне в свободное время, тощий, похожий на безбородого козлика, с чернильными пятнами на носу, рукавах и пальцах. Я как раз колол дрова для артельного костра, так что встретил его с топором в руках.

— Гусев, да? — вальяжно проговорил он. — Ты это… Если что написать потребуется, обращайся…

Я чуть не задохнулся от подобной наглости. Ещё и его сослуживцы из соседней артели, пасущиеся неподалёку, заржали гиенами, будто Семёнов отмочил такую шутку, что лопнуть со смеху можно.

— Завещание напиши, обмудок. Своё, — мрачно ответил я и демонстративно начал закатывать рукава камзола.

Угрозу Прошка принял всерьёз, проблеял что-то в духе «я чё — я ничё», и поспешил удалиться. Я ожидал, что его артель подключится к разговору, прибежит с вопросом, пошто это я маленького обижаю, но нет, связываться никто не захотел. Не настолько, видимо Прохор был авторитетным в капральстве.

В остальном, конечно, для меня особо ничего не поменялось. Подумаешь, единственный источник скромного дохода иссяк. Придумаем новые, благо, котелок у меня вроде как варит.

Вот только какие… Я размышлял над этим вопросом часами, сутками. Шагал по плацу и думал. Заряжал фузею на пятнадцать счетов — и думал. Подбрасывал щепочки в артельный костёр… И думал, чёрт побери.

Идеи я перебирал, как карты в колоде, и пасьянс пока не складывался. Нужен был либо стартовый капитал, либо прорва свободного времени, либо связи с интендантами. Ни первого, ни второго, ни третьего у меня пока не было. Откуда же им взяться, если я живу расписанную почти поминутно жизнь простого новобранца?

Раз за разом я мысленно возвращался к игре, к костям и картам. Соблазн был велик, терзал регулярно, но я отмахивался от этой мысли, как от назойливой мухи. Лёгкие деньги так же легко уйдут, да и откуда они возьмутся? Из карманов других солдат, а это мне явно популярности в полку не прибавит.

Поэтому я искал такой вариант, который бил бы по двум целям сразу. Приносил бы и доход, и уважение в обществе, потому что при всей моей нелюбви к этому самому обществу, разумом я понимал, что одиночки здесь не живут. В буквальном смысле. Один в поле не воин.

Решение пришло спонтанно.

Егорка весь вечер возился с замком своей фузеи, с самой нежной и капризной частью оружия. То ли он фузею накануне уронил, то ли наоборот, сам на неё упал, но что-то с замком стало неладно, и парень самоотверженно ковырялся в нём, без особых, впрочем, успехов. Остальные по привычке над ним посмеивались.

— Егорка! Чего ты возишься? Оно тебе и не надо, стрелять-то, враг, тебя завидев, сам со смеху помрёт! — подначивал Сенька, наблюдая за ним издалека.

— Всё равно больше штыком колем, — произнёс Трифон.

— У меня и штык что-то разболтался… — тихо сказал Егорка.

Я сидел неподалёку, вырезая из дерева птичку. Воробушка. Нехитрое занятие меня странным образом успокаивало. Тут, в принципе, многие занимались чем-то подобным, просто чтобы занять руки и скоротать время. Рилсы долгим вечером не полистаешь, книжку не почитаешь.

— Егорка! А ты порох нюхал? — спросил Сенька, явно не просто так, а с целью поддеть и посмеяться.

— Отцепись ты от него уже, — сказал я. — Егорий! Кончай этот замок ковырять. Дай-ка мне сюда.

— Ишь, защитничек выискался… — тихо процедил Сенька, но дальше конфликт раздувать не стал, переключился на другую цель, на Кирилла.

А я подсел к Егорке, которого был чуть ли не в два раза старше, и взял его фузею, страшно неухоженную и потёртую, старую, видевшую если не поражение под Нарвой, то как минимум триумф под Полтавой.

— Показывай, что тут у тебя, — сказал я, пристальным взглядом осматривая оружие.

— Дак это… Искру не высекает… — признался Егорка.

Я покосился на него. Парень и в самом деле не сумел разобраться с примитивным устройством кремневого замка. Нет, базовый минимум он освоил, заряжать и стрелять с грехом пополам всё-таки мог. А вот обслужить уже не получилось.

Причину я нашёл мгновенно, кремень сидел слишком глубоко в своём посадочном месте, и огниво почти не задевал. Проблема с искрой решилась, но фузея всё равно выглядела слишком печальной и уставшей, чтобы так просто взять и отдать её владельцу. Я заодно обслужил весь механизм, подтянул винты, бормоча себе под нос чуть переделанную молитву о винтовке.

— Это — моя фузея. Таких фузей много, но эта — моя, — приговаривал я, осторожно разбирая замок. — Моя фузея — мой лучший друг. Без меня моя фузея бесполезна, без моей фузеи бесполезен я…

Егорка смотрел на мои нехитрые манипуляции, вытаращив глаза. Остальные тоже косились, но не так удивлённо, в конце концов, большинство в артели умело со своим оружием обращаться.

— Держи. Кремень не теряй, от воды береги, — сказал я, возвращая фузею Егорке. — Посадочное под штык тоже затянул, проверь.

— Спасибо! — выдохнул он, благоговейно принимая тяжёлую пятикилограммовую дуру.

— Василь! А мою глянешь? — спросил Трифон.

Просьба меня удивила. Трифон служил дольше нас обоих с Егоркой.

— Гляну, почему нет-то… А сам чего? — сказал я.

— Так я сам только, вон, кремень заменить могу, в механизму-то не лезу, не умею я, — признался Трифон. — Раньше нам Ерофей Панин делал-то, дак помер он по весне, теперь и некому…

Я удивился ещё сильнее, но виду не подал. Лично у меня способность разобрать и собрать автомат была забита на подкорку ещё со школы, как и требование содержать оружие в чистоте и порядке. Пусть пуля из гладкоствольной фузеи летит сама по себе, прицельной точности от неё добиться трудно, собственно, поэтому вся тактика и строится на массированном залпе, но я свою фузею содержал в образцовом порядке. Стреляли мало, чистить приходилось редко, особых усилий это не требовало. Это тебе не РПК чистить после утилизации ящика патронов…

— Давай, посмотрю, — сказал я.

На ум почему-то лезли слова про то, что у англичан ружья кирпичом не чистят. Здесь чистили не кирпичом, а чем придётся, вплоть до мокрой тряпки или золы от костра. Это я почти сразу выцыганил себе чуточку масла, если быть точным, перетопленного бараньего жира. Остальные таким не страдали, за редким исключением.

Фузея Трифона оказалась в гораздо лучшем состоянии, нежели Егоркина, но тоже требовала внимания. Пристрелять бы их ещё, конечно… Но я даже свою пристрелять не удосужился, да и навеска пороха в здешних патронах каждый раз разная, так что стрелять ружьё будет просто «в ту сторону». Спасибо и на этом.

Вскоре слух о том, что Васька Гусев чинит ружья, точит ножи и в принципе помаленьку слесарит, разлетелся по роте, и ко мне потянулись желающие, причём куда охотнее, чем за письмами и прошениями. Оно и понятно, без письма прожить можно, а вот с неисправным оружием всё может закончиться куда печальнее. Пусть даже война ещё не началась, а только её предчувствие витало в воздухе, многие инстинктивно желали, чтобы их оружие было целиком и полностью готово к бою.

Я сдружился с полковым кузнецом, Назаром, пусть даже отнял у него часть заказов. Он был не против, даже наоборот, радовался, что я хоть немного его разгрузил. Так что полезные знакомства я тоже потихоньку заводил, встраивался в жизнь роты и полка, осваивался не только в восемнадцатом веке, но и вообще в новой жизни. Смирился окончательно, принял новую действительность как она есть.

И новая действительность потихоньку начала принимать меня. Далеко не всё мне здесь нравилось, многое хотелось поменять и улучшить, в первую очередь, собственный быт, но это была уже не бессильная злоба, а что-то вроде чек-листа, который понемногу заполнялся. По мере того, как я обустраивался здесь.

Повесил умывальник рядом с колодцем, выкопал с помощью Егорки и Кирилла новое отхожее место. В целом старался добавить себе комфорта, не обращая внимания на смешки сослуживцев.

— Ты бы ещё перину пуховую себе раздобыл, Васька, — заявил мне как-то раз Арсений. — Непривычно барчуку на лавке-то спать поди?

— Не знаю, ни одного барчука не спрашивал, — ответил я.

Переломить общественное мнение так и не удавалось. Пусть я ни разу не дал повода считать себя отпрыском дворянского рода, меня всё равно считали барчуком. Все странности и причуды списывали как раз на это.

Взялся учить орфографию, и с этим тоже были сопряжены некоторые трудности. Учебников здесь не водилось, прописей тоже, даже самого захудалого букваря, так что пришлось обходиться тем, что есть. Устав, само собой, то самое «Описание пехотнаго полковаго строю», со всеми артикулами. Убивал двух зайцев разом, зубрил и устав, и дореволюционную орфографию.

Во-вторых, у одного из солдат нашей роты, Никодима, тихого и набожного паренька, нашёлся потрёпанный молитвослов и псалтырь, который он носил скорее как талисман. Для моих целей чтиво не самое подходящее, но вполне допустимое, да и я настолько изголодался по чтению, что готов был читать что угодно, хоть рекламные буклеты, хоть дамские романы в мягкой обложке. Псалтырь — ещё не худший вариант.

Как оказалось, в моей собственной памяти хранилось достаточно много сведений по дореформенной орфографии. Что ещё смешнее, единых правил тут, как таковых, не было, и все писали по принципу «как слышится — так и пишется». Далевскому скорее всего не понравился мой почерк и равнодушное отношение. Ну и полное отсутствие еров и ятей.

Но в целом — ничего сложного, не сложнее, чем освоить ещё один язык программирования, когда ты уже знаешь основы. Брал уголёк, дощечку, выписывал на неё слова, которые требовалось запомнить по-новому. С фитой и ижицей проблем не было, встречались они нечасто, в словах греческого корня, твёрдый знак на конце слова после согласной тоже усилий не требовал, очень скоро я ставил его уже на автомате. А вот проклятые яти и буква, правильного названия которой я не знал, но мысленно обозвал «хохляцкой i». Принципа, по которому в слове ставились они, а не их более привычные версии — «е» и «и», я так и не понял, в итоге просто заучивал. На слух никакой разницы не было.

Отличались окончания в падежах, формы местоимений. Полковаго вместо «полкового», мёртвыя вместо «мёртвые», и так далее.

Никодим, узнав, что я учусь по его молитвослову, проникся ко мне неожиданной симпатией. Сам он умел только читать по слогам, водя пальцем по буквам, и моя способность прочитать едва ли не полстраницы за пару секунд, поразила его до глубины души.

Он же дал мне и несколько дельных советов, про ту же «фиту», например. Денег за науку он не брал, и я расплачивался ответными мелкими услугами. Обслужил его фузею, смастерил из кожи новую обложку для его молитвослова взамен растрёпанной и изодранной. Потом он попросил меня написать письмо старушке-матери, куда-то под Вологду, и я написал, неторопливо и сосредоточенно, разборчивым каллиграфическим почерком, со всеми ятями и фитами на всех положенных местах. Он перечитал его дважды, по слогам, шевеля губами, и посмотрел на меня так, словно я на его глазах окончил Оксфордский университет.

— Складно получилось, — улыбнулся он.

Это была первая успешно написанная вещь в этом времени, и я гордился ей больше, чем дипломом бакалавра.

Проситься обратно к Далевскому я не собирался. Подальше от офицеров — спокойнее жизнь, эту нехитрую истину я усвоил давным-давно. Я просто снова начал писать письма для простых солдат, теперь уже без ошибок, и слух прошёл сам собой. Брал полкопейки за письмо или записку, независимо от объёма, писал чисто и без помарок, ровным аккуратным почерком.

Ручеёк заказов потёк обратно, понемногу, одно-два письма в несколько дней, и Прохор только косился на меня издали. Подходить не рисковал, побаивался меня.

Я, впрочем, в его епархию почти не лез, на одних только письмах не зацикливался. Ручной честный труд кормил гораздо лучше. Я даже часто брал не деньгами, а бартером или услугой за услугу, и это привязывало меня к полку и роте куда надёжнее любого бизнеса.

Потому что главное было не в деньгах, а в том, что меня перестали считать чужим.

Барчуком со странностями, это да, но при этом всём — своим, Васькой Гусевым, с которым можно и пошутить, и посмеяться, и в разведку сходить. Я не набивался никому в друзья, это всё вышло само собой, просто я делал то, что умел, и старался делать это хорошо. А когда человек старается, это видно, по его отношению к делу. А отношение к делу порой куда важнее умения.

Причуды мои, впрочем, никуда не делись, я продолжал насаждать гигиену с упрямством бульдозера. Умывальником у колодца поначалу пользовались только я да Кирилл, но вскоре подтянулись и другие, сначала только в жару, ополоснуться холодненькой водой, а потом и просто так. Привыкли.

Новое отхожее место, подальше от жилья и источников воды, сперва тоже вызвало смешки, дескать, барину в нужнике уединение требуется, предлагали мне с собой кофею или утреннюю газету. Но я на эти смешки не обращал внимания, потому что знал — большая часть смертей в здешних армиях наступает вовсе не от пуль или штыков, а от позорного недуга, вызванного антисанитарией и скученностью.

Я даже не пытался ничего объяснять. Меня подняли бы на смех, вздумай я заявить про микробов в воде, покрутили бы пальцем у виска. Я просто делал то, что считал нужным. Копал нужники, кипятил воду, драил начисто свой котелок, и артельный котёл тоже. Мыл руки с таким остервенением, что ещё немного — и я подумал бы про начинающийся ОКР. Надо мной даже перестали смеяться, потому что к своей и артельной гигиене я относился со свирепой серьёзностью, и это видели.

Иваныч за этим наблюдал молча. Однажды, наблюдая, как я отказываюсь принимать наряд, пока Косой не отдраит котёл начисто, он только хмыкнул.

— Я-то думал, дворяне просто духами поливаются, — сказал он. — А ты вон какой чистюля.

— Подумаешь, просто кишки берегу, — проворчал я в ответ.

От статуса барчука я уже устал отбрехиваться. Он ничего не сказал, но, кажется, запомнил мои слова.

А потом слёг Трифон.

Большой, как скала, способный любого скрутить в бараний рог. Сперва он просто стал тише обычного, безо всякого аппетита ковырялся в утренней каше. Я заметил, но не придал значения, мало ли, всякое бывает.

А к вечеру скрутило уже его.

— Сожрал не то что-то, кажись, — выдавил он, хватаясь за живот. — С самого утра крутит… Думал, пройдёт…

Не прошло. Ночью он несколько раз выбегал до ветру, а к рассвету уже скорее выползал, серый, осунувшийся, с запавшими глазами. Я смотрел на его мучения, и внутри у меня холодок пробегал по позвоночнику.

Я не врач, но я знал, как это выглядит. Читал сотни раз, видел в кино. Дизентерия, выкашивающая целые армии. Тихо, одного за другим, без грохота пушек и боя барабанов. Бесславно, позорно.

И если слёг Трифон, этот громила, кажущийся несгибаемым, как стальной лом, то это не случайная хворь от немытого яблока. Это начало.

Я поднялся и вышел в предрассветную мглу. Где-то у соседних изб тоже слышались тихие стоны и торопливые шаги к нужникам. Не у нас одних это началось. Я стоял, смотрел на сумеречное небо и понимал с ужасающей ясностью, что пришло как раз то, чего я и боялся. В полковом лагере началась эпидемия.

Глава 6

Эпидемия вползала тихой сапой, как диверсант, как ядовитая змея, только урона она способна нанести гораздо больше, чем любой шпион.

Трифон оказался далеко не первым в полку. Когда я вышел перед рассветом и услышал стоны от соседних изб, я ещё надеялся, что ошибаюсь. Увы, не ошибся. Вскоре стало понятно, что хуже всего пришлось второму батальону, что квартировал чуть ниже по склону, ближе к реке. Брали воду они прямо из реки, там же поили лошадей и сливали помои. Я бы к этой воде не прикоснулся даже десятиметровой палкой.

Ещё и проклятая жара усугубляла дело. К полудню воздух дрожал над плацем, на небе было ни облачка, и даже в тени можно было получить тепловой удар. В такое пекло любая зараза будет плодиться с утроенной силой, и через три дня слегла уже чуть ли не половина второго батальона. Да и часть первого тоже. Лазарет переполнился в первые же сутки, и больных стали оставлять в избах, под присмотр тех, кто ещё был в состоянии ходить.

Весь лагерь в одночасье переменился. Никакого смеха, никаких посиделок у костра по вечерам, песен, азартных игр. Какие тут песни и игры, когда за стенкой человек кричит от рези в кишках. По утрам вместо барабанной дроби слышался только скрип тележных осей — вывозили тех, кто не дожил до рассвета.

Я такого даже в кино не видел. А уж про то, что сам окажусь в центре такой эпидемии, даже и помыслить не мог. Теперь наблюдал за всем этим изнутри, и зрелище это было — врагу не пожелаешь. Здоровенные мужики таяли за считанные дни, как серые свечки, превращаясь в тени себя прежних, исхудавшие, с запавшими глазами. Кто-то, может, смеялся бы над тем, как взрослый мужчина не может добежать до нужника, но тут было не до смеха. Вонь стояла — хоть топор вешай, над лагерем висел тяжёлый дух испражнений, пота, грязи и ладана, которым капеллан окуривал помещения. Хлорки не было и в помине.

Что самое скверное — никто и не понимал, в чём дело. Вернее, понимали, но по-своему. Дурной воздух, гнилые миазмы, кара Господня, порченая вода, десятки версий, и все мимо. Разве что порченая вода была довольно близка к истине.

Только я знал, в чём настоящая причина. Не знал латинских названий, подробностей и схем терапии, но зато знал, что немытые руки и сырая вода способствуют распространению заразы. И поэтому гонял своих сослуживцев не хуже злобного унтер-офицера.

— Воду сырую не пить, — повторял я, как заведённый. — Только кипячёную, даже если остыла, всё равно, только кипячёную.

— Так жарко же, — морщился Сенька, недовольный моим упрямством. — Сырую сколько, вон, пили, и ничё.

— Во втором батальоне тоже сырую пили. Вот и думай головой, — хмуро отвечал я.

На второй батальон страшно было даже взглянуть, так что Сенька думал. Да и остальные тоже. И делали выводы.

Заставлял всех мыть руки перед едой, без исключения, даже Иваныча, и проверял лично. Котёл драить после каждого приготовления пищи, посуду не облизывать и не обтирать рубахой, а мыть начисто. Есть вчерашнее запретил строго, несмотря на протесты, лучше уж походить голодным, чем маяться животом. Наш артельный нужник стоял в стороне, подальше от жилья, и я отправлял всех туда, даже если до кустиков ближе. Воду брали из дальнего колодца, выше лагеря, а не из той помойки возле второго батальона.

Над этим поначалу посмеивались. Недолго, потому что трудно смеяться, пока твои сослуживцы воют от рези в кишках, а сам ты ждёшь, что со дня на день и сам свалишься. Кое-кто из нашей роты, поначалу смеявшийся больше всех, вскоре и сам подходил украдкой к нашему костру и просил попить кипячёной водички. Я не жадничал. Чем меньше болеют вокруг, тем больше шансов уцелеть и у меня, и у моей артели.

Иваныч мои начинания поддержал, не словом, а делом. Следил, чтобы мои указания выполнялись. На Косого вообще рыкнул так, что тот едва ведро не выронил, когда попытался попить холодненькой.

— Косой, ети его мать! — пролаял он. — А ну, брось! Сказано, кипячёную пить!

— Да не лезет она, Иваныч… Я ж так, горло смочить…

— Кому сказано, а⁈ Ваську слушай, он попусту молоть не станет! Наши-то, вон, все почти на ногах!

Наша артель и в самом деле пока держалась. В большинстве своём, без потерь всё-таки не обошлось, иначе это была бы сказка, а не жизнь. Трифон, который слёг первым, как оказалось, угостился у парней из второго батальона гостинцами из дома, служили там пара его земляков. А вот Кирилл заболел через два дня после него, хотя чистоту соблюдал строго, даже ещё до начала эпидемии. То ли воды хлебнул где-то в карауле, то ли руки не домыл, но тоже слёг.

И за него было обиднее всего, ведь он-то старался изо всех сил. И я взялся за него всерьёз. Уложил в сенях, под раскрытое окно, чтобы свежего воздуха было побольше, да отпаивал с ложки кипячёной водой с солью и сахаром. Не отходил от него целые сутки, и парень пошёл на поправку, в отличие от тех, кого пользовал полковой доктор. К исходу вторых суток Кириллу стало полегче, а на третьи он уже сидел, бледный, но живой, и слабо отшучивался.

— Я уж думал всё, отвоевался, — тихо шептал он. — А ты, Василий, меня с того света, почитай, вытащил.

— Ишь ты, Лазарь выискался, — ворчал я. — Пей давай.

Я помнил откуда-то, что при таком поносе самое важное — это разобраться с обезвоживанием. И что чуть подсоленная вода работает лучше, чем простая, а сахар может придать чуть-чуть энергии ослабшему организму. Поэтому я отпаивал обоих, и Кирилла, и Трифона.

Трифон тоже мучился, но как-то поменьше прочих, то ли от того, что изначально был здоров, как бык, то ли моя терапия помогала. Порой вливать в них обоих воду приходилось силой, даже когда оба стонали, что больше не лезет. Невольно вспоминалось, как меня выхаживал Иваныч, и я старался отплатить добром на добро, пусть даже не ему лично, а в целом артели.

Сахар мне тоже влетел в копеечку, маркитантка заломила за него такую цену, что я чуть не обозвал её стервятницей. Сдержался, вариантов попросту не было. Я рассудил, что Трифон с Кириллом дороже, чем несколько копеек, тем более, что всё вернётся сторицей. Пусть не деньгами, но вернётся. Расчётливость циника боролась во мне с тем, что я не любил вспоминать в своём характере, но на этот раз победила дружба.

К концу первой недели разница стала бросаться в глаза даже самым тупоголовым. Второй батальон косило как колосья серпом, в забитый лазарет уносили одних, чтобы тут же вынести других — вперёд ногами. А наше капральство, три артели, три десятка человек, держалось. Болели, но легко. Трифон уже просил каши, но я давал ему только размоченные сухари, понемногу. Кирилл тоже шёл на поправку. Никто из наших не умер.

Это было видно даже слепому, где чисто — живут и выживают. Где грязно и сыро — мрут.

Вот тут-то меня и понесло. Я пошёл раздавать советы тем, кто о них не просил. Не про командирскую башенку и не про вероломное нападение Гитлера, а про болезнь, наивно полагая, что доказательств уже достаточно. Я пошёл к полковому доктору, Карлу Францевичу.

Это был пожилой немец, один из тысяч немцев на русской службе. И лечил он строго по науке, которую ему вбили розгами где-то в Лейпциге или Кёльне. То есть, кровопусканиями, потому что из тела нужно выгонять дурные соки.

Я застал его у лазарета, когда он, утирая взопревшую лысину, приказывал пустить кровь очередному бедолаге. Фельдшер деловито подставлял тазик, а солдат — молодой парнишка, серый, как дворовый асфальт, даже не сопротивлялся.

Внутри у меня всё перевернулось. Пускать кровь умирающему от обезвоживания — всё равно, что бурить новые дырки в тонущем корабле. Карл Францевич, по сути, убивал наших ребят, искренне полагая, что делает свою работу, и делает хорошо. Вот только если кто-то выкарабкивался, то лишь за счёт собственных сил, поистине богатырских, а не за счёт лечения.

— Ваше благородие, — начал я, пытаясь говорить почтительно. — Разрешите… Кхм… Слово молвить. Не надо бы им кровь пускать. И рвотное давать не надо. Их надо водой отпаивать, кипячёной, с солью.

Карл Францевич посмотрел на меня так, словно заговорила его собственная лошадь.

— Водой? — фыркнул он. — Ви есть доктор? Знай Гален, Гиппократ? Зольдат умнее Гален?

Чего я ожидал…

— Нет, ваше благородие, я не доктор… Но я вижу, что от кровопускания они умирают быстрее, — сказал я. — А кто в чистоте содержится, те выживают. Вон, в нашей роте, почти целое капральство…

— Совпадение! — перебил он меня. — Молодой, сильный тело, крепкий! Причём тут вода⁈

— При том, что зараза сидит как раз в сырой воде, — сказал я, понимая, что зря вообще ввязался в этот разговор. Но и остановиться уже не мог. — Оттого люди и мрут, что пьют что попало.

Карл Францевич уставился на меня, как разъярённый бык на красную тряпку, лысина его побагровела ещё сильнее. Кажется, я задел его самолюбие, намекнув, что простой солдат может знать больше, чем учёный лекарь.

— Молчать! — рявкнул он, и фельдшер вздрогнул с тазиком в руках. — Зараза носится в гнилой миазм, это знает всякий доктор! А ты есть наглый зольдат, который суёт нос, куда не следует! Пошёл вон, пока я не велел гнать тебя плетьми!

Я сделал себе мысленную зарубку никогда и ни при каких условиях не попадать в лапы этого коновала. Спорить с ним было бесполезно, я это понял с первых же слов, просто не мог остановиться, моё проклятое упрямство не давало мне просто так развернуться и уйти. Эта мразь убивает людей, я это знал наверняка, но с этим ничего не поделать. Он работает так, как его учили. И авторитет профессоров для него бесконечно больше, чем слова какого-то мужика из нижних чинов.

— Как скажете, ваше благородие, — сказал я.

И ушёл.

Осознание собственного бессилия угнетало меня куда сильнее, чем любая муштра и армейский быт, я знал, как спасти всех этих людей, простыми способами, без дорогих лекарств и мудрёных латинских названий. Но не мог. Наверное, так же ощущал себя тот врач, которого упекли в дурку за то, что он советовал хирургам мыть руки. А он был врачом, а не безродным солдатом.

Так что я решил спасать тех, кто готов спасаться сам. Как говорится, если пациент хочет жить — медицина бессильна, и я вернулся в капральство и принялся продолжать то, что делал до этого. Отпаивать больных, рычать на тех, кто пренебрегает моими рекомендациями, и стараться не свалиться самому, хотя от усталости хотелось упасть прямо на месте и не вставать больше никогда. На большее меня не хватало.

Через пару дней Карл Францевич тоже заболел.

Оно и понятно, целыми днями в близком контакте с заболевшими, руки не мыл, ел и пил что попало, что принесут. Злорадства я не испытывал, мне просто было интересно, станет ли он применять к себе кровопускание и рвотные препараты.

Без доктора в полку стало и вовсе туго. Один только фельдшер, растерянный, отчаянный, метался без толку по лазарету, с трудом успевая уследить за всеми. В какой-то момент, видно, совсем отчаявшись, он сам пришёл к нашему расположению, не ко мне лично, а вроде как забрёл случайно. Во всяком случае, он старательно делал вид, что так оно и было.

Я подошёл первым, поздоровался, а потом спросил без лишних прелюдий, напрямую.

— Не справляешься?

Он замялся, поморщился, а потом махнул рукой.

— Мрут, как мухи, что с кровопусканиями, что без… А я что? — выдохнул он и витиевато ругнулся.

— Кровь больше не пускай никому. Воды кипячёной, остуди, соли щепоть брось туда, и сахару, если есть. И отпаивай потихоньку. И руки мой каждый раз, перед больным и после него, если не хочешь вслед за Карлой своим свалиться, — тихо сказал я.

Со стороны это выглядело как простая спокойная беседа. Мне не хотелось, чтобы кто-то вдруг подумал, что я, простой солдат, учу фельдшера, как ему делать своё дело. Хватило и перепалки с немцем. Фельдшер смотрел недоверчиво, но у него был полный лазарет больных, а у меня — целое капральство, которое хворь почти не брала, и это перевесило.

— А если не поможет? — хмыкнул он.

— Спробуй заячий помёт, он ядрёный, он проймёт. И куды полезней мёду, хоть по вкусу и не мёд…

Шутки он не понял, сдвинул брови, напряжённо пытаясь понять, говорю я всерьёз или же нет.

— И хотя на вкус он крут, от него, бывает, мрут. Ну а те, кто выживают — те до старости живут, — закончил я.

Он рассмеялся, громко, в голос, и я вслед за ним. Только в его смехе сквозили истерические нотки.

— Кровь не пускай, это верно тебе говорю, — сказал я. — А остальное… На всё воля Божья.

Фельдшер ушёл в глубоких раздумьях.

А слух о капральстве, которое не болеет, тем временем, дошёл до самого верха. Изрядно перевранный, надо полагать. И однажды вечером, пока я обходил избы, выискивая, не слёг ли кто-нибудь ещё из нашей роты, к нашему расположению подъехал офицер верхом на пегой лошади.

Я его прежде видел только издали и в лицо не знал, но шарф и горжет говорили сами за себя, а лица бывалых солдат, подскочивших со своих мест, тем более. Секунд-майор, командир второго батальона, того, что пострадал от эпидемии больше всех.

— Который тут Гусев? — спросил он, не слезая с коня.

На меня указали сразу несколько пальцев, и его внимательный взгляд остановился на моей фигуре. Я тут же вытянулся смирно.

— Я, ваше высокоблагородие, — ответил я.

Вид у секунд-майора был усталый, но без привычного выражения офицерской спеси, и смотрел он не сквозь нас, как Далевский или Рамзай, а на нас. На меня, на Иваныча, на кипящие котлы, на порядок и чистоту возле расположения. Спешился, не глядя бросил повод ближайшему из солдат, подошёл ко мне поближе, заглянул в лицо. Под глазами у него виднелись большие тёмные круги, он, видно, не спал толком уже которые сутки. Своих солдат он хоронил уже который день, и это его заметно угнетало.

— Мне доложили, что в вашем капральстве эпидемия почти никого не затронула. При том, что в соседних подразделениях мрут. Правда ли сие? — спросил он.

— Правда, ваше высокоблагородие, — ответил я и размашисто перекрестился.

Я в последние дни стал демонстративно набожным, почти как Никодим. Чтобы никакая мразь не подумала обвинить меня в колдовстве.

— И в чём хитрость? — после некоторой паузы спросил секунд-майор.

Человеком он, очевидно, был неглупым, потому что я видел, как он смотрит и куда. На нужник на отшибе, на кипяток в котлах, на умывальник. Смотрел и запоминал, делая какие-то свои выводы.

Всей правды ему не сказать, к сожалению. Придётся обойтись полуправдой. Без сказок про невидимых тварей в воде, гнилые миазмы и пути распространения инфекции.

— Никакой хитрости, ваше высокоблагородие. Воду пьём только кипячёную, руки моем по семь раз в день, грязь убираем, до ветру только в одно место ходим, подальше, — сказал я.

Секунд-майор слушал, не перебивая, и мне даже не верилось, что такое возможно. Чтобы офицер выслушал солдата, не перебивая и не одёргивая.

— Кипячёную, говоришь… — хмыкнул он.

Он чуть прищурился, разглядывая мою бесхитростную морду, и я понял — секунд-майор меня запомнил.

— Значит так, Гусев. Полчаса на сборы, потом приходи в расположение второго батальона, — сказал он. — Покажешь моим унтерам, что да как, в подробностях. Поможет — отблагодарю. Не поможет, то уж не обессудь…

— Покажу, как надо, ваше высокоблагородие, а там уже от них всё зависит, как соблюдать будут, — пожал я плечами. — Своих-то до сих пор гонять приходится порой.

— Будут соблюдать, — уверенно сказал майор и поднялся обратно в седло. — Жду через полчаса.

Он тронул поводья, лошадь поплелась медленным шагом прочь от наших изб.

Иваныч подошёл ко мне, вместе со мной проводил секунд-майора взглядом.

— Морозкин к тебе лично пожаловал, значит, — хмыкнул он. — Жалостливый он, добрый. Оттого солдаты-то его и любят. Кто другой бы на его месте плюнул да в Питербурх укатил, а он тут, солдат хоронит… Запомнил он тебя.

— Ну, что поделать, — пожал я плечами.

— Ничего, — ответил Иваныч. — Хорошо, с одной стороны. А с другой худо. Нынче ты майору полезен, он к тебе с ласкою. Завтра кому посильнее поперёк дороги встанешь — и не вспомнит про тебя.

Старый капрал, как всегда, зрил в корень. Но было уже поздно. Меня заметили.

Глава 7

Вскоре эпидемия пошла на спад. То ли дизентерия просто убила всех, кому суждено было умереть, то ли мои усилия сработали, но уже через два дня вылечившихся оказалось больше, чем заболевших. Я не пытался приписать себе все заслуги в борьбе с позорным недугом, в конце концов, даже многие из тех, кто лечился по новому методу, умерли. Но Трифона и Кирилла выходить удалось.

Собственно, я больше усилий приложил, чтобы предотвратить болезнь в капральстве, а не чтобы вылечить заболевших, а это всегда ценится меньше. У нас ценится подвиг, когда ты из последних сил, в авральном режиме, превозмогаешь всё на свете. А там, где происходит методичная планомерная работа, подвигу места нет. И вся эта работа проходит незамеченной, независимо от её сложности и объёма.

Меня это полностью устраивало. Начальственное внимание мне ни к чему, чем меньше будет расспросов, тем для меня лучше. Обещанной благодарности от Морозкина я так и не дождался, хотя я изначально на неё даже не рассчитывал. Даже более того, Карл Францевич, испробовавший новый метод лечения на себе и начавший потом применять его на пациентах, не постеснялся присвоить себе авторство «целебного эликсира» из кипятка, соли, сахара и маленькой щепотки толчёной дубовой коры.

Пусть, так даже лучше. Именитому дохтуру поверят куда охотнее, чем простому солдату, и если это спасёт хотя бы ещё несколько жизней, то это уже будет сделано не зря.

Дизентерия отступила так же тихо, как и пришла, просто в один из дней новых заболевших уже не оказалось. Полк потихоньку оживал, снова слышались бодрые голоса и резкие оклики унтеров вместо жутких стонов умирающих, кое-где даже слышался смех. Но последствия всё равно были заметны. Второй батальон поредел настолько, что три роты можно было сводить в одну, да и первому досталось. Кладбище за лагерем изрядно расширилось и поросло новыми крестами, а полковой батюшка умаялся отпевать.

А служба никуда не делась, и для несения караула требовались люди, которых резко стало не хватать, так что в караул начали ставить и новобранцев тоже. Вскоре, впрочем, мы перестанем считаться новобранцами, потому что должен был прийти ещё один набор, но пока самыми молодыми считались именно мы.

Известие о том, что я заступаю в караул, я воспринял даже с облегчением. После многодневной нервотрёпки у постелей больных, постоять на посту казалось чуть ли не отдыхом. В моей части в караулы ходила штурмовая рота, и заступали они чуть ли не сутки через сутки, просто чтобы их не гоняли муштрой и бесполезными работами. Мне вот походить не довелось, и представление о караульной службе у меня было несколько неправильное.

Инструктировать меня перед разводом взялся Иваныч, поймал около избы, отвёл в сторонку, оглядел с головы до ног придирчивым взглядом унтер-офицера. Будто я готовился не заступать в караул, а собирался на приём к государыне.

— Значит, Василий, слушай сюда, — тихо сказал он. — Заступаешь ты на второй пост, у погреба порохового. Место важное, серьёзное, так что не вздумай чудить, понял меня?

— Как можно, Тимофей Иваныч, — ответил я.

— Не понял, значит, — вздохнул капрал. — Уснёшь на посту, считай, сам себе приговор подписал, за такое розгами не отделаешься, к стенке поставят.

— Да не усну я, в первый раз, что ли, ночь не спать… — буркнул я.

— Одно дело, когда занят чем, Вася, и другое, когда на посту торчишь. Глаза сами так и слипаются, особенно под утро, перед рассветом. Вот тут и держись, хоть шаги считай, хоть Богу молись, что хошь делай, только не спи. Не садись и не прислоняйся никуда, а то махом срубит.

Он ещё долго втолковывал мне нюансы, а я вспоминал устав гарнизонной и караульной службы ВС РФ, и понимал, что две сотни лет с небольшим почти ничего и не изменилось. Спрашивать пароль, не выпускать из рук оружия, не болтать, не курить, не садиться и не прислоняться, принимать или передавать какие-либо предметы, есть и пить, и так далее. Я слушал внимательно, мотая на ус нехитрую науку. Иваныч плохого не посоветует, не в этот раз.

— И ещё кое-что, — сказал он напоследок. — Нынче поручик Ефимов начальником, а он с похмелья злой, как чёрт. Ты ему лишний раз на глаза не попадай, да не дуркуй с ним, не то быстро небо с овчинку покажется.

После короткого дневного сна и подготовки к заступлению я подхватил свою фузею и отправился на плац в компании Григория, который заступал на пост номер один, на охрану полкового знамени. Мне казалось, что караулить штаб куда спокойнее и проще, чем тот же пороховой погреб, но Григорий такому назначению совсем не радовался.

— Не люблю на виду торчать, — буркнул он. — А там же все, вплоть до полковника.

— Будто они тебя в лицо запомнят, — ответил я.

— И то верно… — усмехнулся Григорий. — Но кто-то всё равно запомнит. Феликс Казимирыч, сказывали, весь полк в лицо знает.

Подполковник Мейендорф, стало быть. Удивительное качество для штаб-офицера.

На плацу мы построились, дождались, когда выйдет барабанщик. Развод — мероприятие почти торжественное. Свой развод я тоже праздновал несколько лет назад, но здесь немножко другое. Барабанщик выстукивал мерную дробь, мы стояли смирно, пока поручик Ефимов не вышел из штаба. Всё по уставу, всё по артикулу, как в армии заведено, хоть в сорокаградусную жару, хоть в крещенские морозы. Хоть во время эпидемии.

Поручик выглядел скверно. Красные прожилки на лице, весь опухший, с мутным взглядом, глаза налиты кровью. От него за версту разило перегаром, тяжёлым, сивушным, кислым, так, что дух перехватывало. Каждое движение давалось ему с большим трудом, каждое слово гудело в похмельной голове тревожным набатом, поэтому говорил он отрывисто и неохотно, сверля ненавидящим взглядом каждого из заступающих. Похмелье — оно такое. А уж когда синячишь уже несколько дней, не просыхая, последствия воистину мучительны. Ефимов, кажется, не просыхал с самого начала эпидемии, и это, пожалуй, его даже спасло. Во всяком случае, сырую воду он не пил.

Он пошёл вдоль строя, цепляясь к каждому. Тут ремень не затянут, тут пряжка не блестит. Этот небрит, у другого и вовсе взгляд недостаточно почтительный. Докопаться, как известно, можно и до столба, и поручик без труда находил, к чему докопаться. Я стоял по стойке смирно, как статуя, напустив на себя самый придурковатый вид, какой только мог. Авось обойдётся.

Не обошлось. Ефимов остановился напротив меня, обдал волной зловонного дыхания, пошатнулся.

— А это что за пугало… — процедил он. — Фузею к осмотру.

Я протянул своё оружие, вытянулся смирно. Ефимов повертел фузею в руках, прищурился, выискивая, до чего бы докопаться. И не нашёл. Оружие я по старой привычке содержал в образцовом порядке, хоть сейчас на выставку. Вычищено, смазано, блестит, как у кота яйца. Оружие всегда должно быть готово к бою, и у меня оно было готово на все сто процентов.

Поручик хмыкнул, пощёлкал замком, проверил полку, заглянул в ствол, протянул фузею мне обратно. На лице было написано что-то среднее между удивлением и недовольством, словно он сам расстроился от того, что не смог докопаться.

— Ну, хоть у кого-то оружие как у солдата, а не как у свинопаса, — буркнул он. — Как звать?

— Рядовой Гусев, третья рота, ваше благородие! — отчеканил я.

— Гусев? — он наморщил брови, пытаясь что-то припомнить, но похмельная тяжесть в голове не позволила ему это сделать. — Ну, смотри мне, Гусев… Второй пост это тебе не сорок от поля отгонять, понял, нет? Если что, самого в погребе закрою…

Я не знал, как на это отреагировать, так что просто продолжил изображать из себя стойкого оловянного солдатика с придурочным взглядом. Разводящий, долговязый сержант из первой роты, чистоту моей фузеи тоже оценил, коротко кивнул, словно отмечая что-то для себя. Мелочь, а приятно.

На пост я заступил уже в сумерках. Разводящий привёл меня к пороховому погребу, предыдущий часовой пост сдал и отправился отдыхать, а я пост принял и начал мерить шагами истоптанный пятачок перед тяжёлой дубовой дверью в приземистое строение, наполовину врытое в землю. На двери висел большой замок, который я, впрочем, мог бы открыть обычным ломиком. Для вора — не преграда вообще, но для этого я здесь и поставлен. Чтобы никто и подойти не смел.

Место серьёзное, если рванёт, то рванёт от всей души, от половины нашего лагеря камня на камне не останется. Так что я принялся нести рутинную и скучную караульную службу.

Первый час прошёл, в общем-то, неплохо, я наблюдал, как лагерь понемногу отходит ко сну вместе с заходом солнца. Я мерил пятачок перед погребом строевыми шагами, оглядывал окрестности. Вид отсюда открывался почти на весь лагерь, на избы и первого, и второго батальонов. Темнело быстро, как всегда в конце лета, поднялись надоедливые комары, так и норовящие вцепиться в шею или руки. Небо, густо усеянное звёздами, казалось удивительно близким, я никогда такого не видел, и замечал на нём порой пролетающие метеоры. Надеялся разглядеть спутники или какие-нибудь летательные аппараты, но заметил только несколько птиц, кажется, сову, вылетевшую на ночную охоту.

Второй час дался чуть тяжелее. Ноги гудели, спина заныла, фузея стала тяжёлой, как чугунная, глаза начали слипаться. Хотелось прислониться к двери, присесть, хотя бы на корточки, но я держался, помня о напутствиях Иваныча. Встряхивался, растирал уши, повторял таблицу умножения и список неправильных глаголов, ходил парадным строевым шагом, словно часовой у Вечного огня. Помогало слабо, но это всё равно лучше, чем просто стоять столбом.

К счастью, пришёл разводящий, и я с чистой совестью сдал пост своему сменщику, а потом ушёл в караулку и провалился в короткий сон без сновидений. Казалось, я только-только сомкнул веки, как меня тут же принялись тормошить за плечо.

— Вася, просыпайся, — тихо, но настойчиво произнёс кто-то из темноты.

Бодрствующая смена, чтоб её. Делать нечего, пришлось встать, растирая глаза кулаками, натянуть кафтан и штиблеты. Откуда-то из-за стены доносился богатырский храп.

— Это кто так храпит-то… — спросил я.

— Его благородие поручик Ефимов отдыхать изволит, — ответили мне.

— Пьяный? — тихо спросил я.

— Ага, — ответил тот же голос из темноты.

Я только покачал головой. Разбудить бы его да спросить, где ключи от танка, но Ефимов, пожалуй, такого юмора не оценит.

В помещении для бодрствующей смены шла игра в кости, парни коротали время, чтобы не спать. Я широко зевнул, взял свою фузею из пирамиды, сел на лавку. Стук перекатывающихся по столу костей действовал на нервы, как бывшего алкоголика волнует запах водки, и я остервенело принялся чистить ружьё, чтобы отвлечься. Только бы не позвали…

Здесь было не так уж много способов скоротать время, тем более, в карауле. Один мой знакомый хвастался, что за время службы прочитал полное собрание сочинений Ленина, просто со скуки, в нарядах и караулах. Тут же ничего подобного не было. Либо играй со всеми, либо чисти ружьё, либо наводи порядок в караулке. Я выбрал второй вариант и два часа занимался фузеёй, которая и без того уже выглядела как только с завода.

А затем разводящий вновь отвёл меня на пост. Самое сонное время, предрассветный час, но пока мы шли, я успел заметить, что не спит в это время не только караул. Полк даже ночью жил своей жизнью, скрытой от посторонних глаз. Днём эту жизнь можно было заметить только по каким-то косвенным признакам, вроде зевающих старослужащих или остатков ночного пиршества, которые кто-нибудь доедал на завтрак, а вот сейчас все признаки можно было увидеть воочию.

Я остался на посту один, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к шорохам в ночи, и мимо меня вдруг прошмыгнули две тени.

— Стой, кто идёт⁈ — рыкнул я, перехватывая фузею.

Тени замерли.

— Свои, тихо ты! Гусев, ты, что ли? — зашипел голос из темноты.

Голос я узнал. Ефрейтор Егоров, из первой роты, рыжий и мордатый, которому я относил гривенники. За ним маячил ещё кто-то, оба держали что-то тяжёлое и булькающее. Кажется, бочку.

— Я… А вы чего тут шастаете? — прошипел я в ответ, скорее для порядка.

— Много будешь знать — скоро состаришься, — наставительным тоном сказал Егоров. — Ты нас не видел, понял? И мы тебя не видели. Понял?

— Он, кажется, не понял, — буркнул второй.

— На, для понимания, — ефрейтор сунул мне в руку что-то.

На ощупь, кажется, сухарь, сдобный, с изюмом. Солдатам такие не положены, видать, раздобыли где-то.Я уж хотел было отказаться, вернуть, мол, не положено часовому сладкие подарки принимать, но передумал. Обидится, запомнит. А обижать Егорова себе дороже, парень он авторитетный, и не только в роте, а во всём полку. Да и сухарь был кстати, чего уж там.

— Понял, понял, — сказал я. — Идите уже, не мельтешите здесь.

Тени растворились в темноте, и я снова остался один, на своём посту, думая, что армия во все времена одинаковая. Днём — устав, дисциплина, единоначалие, белые подворотнички и начищенные пряжки, а после отбоя — неуставные взаимоотношения, посиделки в каптёрке и просто тёмные делишки. Как две стороны одной медали.

Вскоре со стороны первой роты, от дальних избушек, где жили старослужащие, потянуло дымком и послышались приглушённые звуки. Тихий смех, разговоры, бряканье посуды. Пьют, собаки. Гуляли тихо, не особо наглея, без песен и драк, но гуляли, те, кто давно уже отходил свои караулы и марши, кто оброс полезными связями и знакомствами, приварком, деньгами. У этих жизнь шла своим чередом, и довольно неплохо.

Чуть погодя к этой симфонии добавилось ещё кое-что. Перестук костей, негромкий и частый, азартный свистящий шёпот, проклятья и божба, удивлённый присвист, крупные ставки. Играли, и играли по-крупному, причём даже не особенно таясь. Я даже расслышал, как кто-то поставил на кон целый рубль — больше, чем месячное жалованье солдата.

Дремавший во мне азарт проснулся с новой силой, тяга к игре заставляла позабыть о своих обязанностях часового. Я больше не охранял погреб, я стоял возле него и слушал, как играют другие, жадно, как бросающий курильщик, нюхающий чужой дым.

Если в караулке я мог отвлечься на чистку оружия, а в расположении — просто уйти, то отсюда я никуда деться не могу, пока не придёт смена. Так что я стиснул зубы и заставил себя отвернуться. Считать шаги, насвистывать хиты из будущего, глядеть на звёзды. Туда нельзя. Ни при каких обстоятельствах. Но меня всё равно туда тянуло, как магнитом.

Я почти справился. Но тут из темноты, со стороны наших изб показался силуэт, юркий, подвижный, до боли знакомый. Двигался он туда, к первой роте, и я узнал его по походке. Никифор.

И я готов был поспорить, что идёт он играть, а в кармане у него лежат те самые краплёные кости, что он показывал тогда у костра. Идёт выигрывать у подвыпивших старослужащих, у людей, которые такого не прощают. Какой же он дурак, чёрт возьми… Жадный дурак, который всех нас подведёт под монастырь.

Окликнуть его? Остановить? Так я на посту, при исполнении, мне прямо запрещено это делать. А если его поймают на жульничестве? Его там же и прикопают. Пусть он будет сам виноват, но он из моей артели, мы едим с ним из одного котла…

— Стой, кто идёт? — тихо рыкнул я.

Никифор замер на мгновение. А потом юркнул туда, к избам старослужащих, скрываясь от моего взора, словно его тут и не было. Пошёл всё-таки играть. А я остался стоять у порохового погреба с фузеёй в руках и крайне поганым ощущением на сердце. Этот придурок нас всех подставит.

Глава 8

Дилемму вместо меня разрешил сержант-разводящий. Он пришёл с моим сменщиком, и я сдал пост, а потом вместе с сержантом вернулся в караулку. Никифор остался играть, а мне предстояло ещё полдня провести в карауле.

Я не пошёл спать, несмотря на то, что уже светало, а я за всё время прилёг едва ли на пару часов. Вместо этого я присоединился к игрокам, которые стучали костями за столом. Игроки за ночь уже несколько раз успели смениться, но игра всё равно продолжалась. Знал я их шапочно, не слишком хорошо, но всё-таки знал. Играли трое, Илья, Кузьма и Георгий Никандрович. Все трое из нашей роты, но из другого капральства.

— А, решился-таки, Василий, — вместо приветствия произнёс Кузьма. — Давай, на интерес, для разминочки.

Я поморщился, вдохнул, выдохнул.

— Нет, — твёрдо ответил я. — Я просто спросить хотел.

— Валяй, — милостиво разрешил Георгий Никандрович, пожилой солдат, обезображенный турецкой саблей, которая полоснула его по лицу в прошлую войну.

Я немного помедлил, выбирая выражения. В конце концов, я тут зелёный салабон, и это значит, что далеко не вся информация мне доступна.

— Слышал я, к первой роте кости метать ходят… С большими ставками, — тихо сказал я.

— Ну то не секрет, — закидывая кости в стакан, сказал Илья. — Лишь бы деньги были. Алексашку Егорова спроси, ефрейтор он у них.

— И в открытую это всё? — удивился я.

— Ну, не совсем… Кто знает, тот знает, — сказал Георгий Никандрович. — Офицеры, то бишь… А кому знать не надо, тот и слыхом не слыхивал.

— А ежели кто проиграется крупно, например? — спросил я.

— Здоровьем возьмут, — мрачно ответил Кузьма. — Али услугой, али ещё чем.

Что-то меняется, а что-то вечно.

Я посмотрел на кости в руках Ильи, искусно сработанные, отполированные тысячами ладоней. Не мой наркотик, я больше по ставкам и онлайн-покеру, но и они были мне знакомы. В какую именно разновидность играли здесь, я не интересовался, но, скорее всего, ничего сложного. Это, в конце концов, игра на удачу, а не пятимерные шахматы. И дремлющий внутри азарт буквально требовал от меня испытать удачу.

— Ну так что, — пихнул меня под локоть Илья. — Сыграешь с нами? Или опять будешь фузею ласкать, точно сиську бабскую?

— Ласку она любит… — проворчал я.

— Эх, бабу бы… — мечтательно вздохнул Кузьма. — Приголубил бы любую…

— Сходи, вон, за околицу, к маркитанткам, — фыркнул Георгий Никандрович. — Сам Пётр-царь, знаешь ли, не брезговал…

— Да ну… Это не то, — сказал Кузьма.

Я, в принципе, был с ним согласен. Не то. Мне, правда, было сейчас вообще не до женского общества, и пусть природа требовала своё, ежедневная муштра, шагистика, работа и, напоследок, борьба с эпидемией, не оставляли и шанса. Но теоретическая возможность ощутить немного женского тепла у солдат всё-таки была, тем более, в пункте постоянной дислокации. Это на марше такой возможности нет. Зато при взятии города… Но лично мне такое претило.

Так что пока будем сублимировать в службу и ударный труд на благо Родины.

Остаток караула прошёл без происшествий, хоть и тянулся после долгой бессонной ночи, как сопля. Я ещё дважды стоял у погреба, дремал в караулке положенное время, а потом нас наконец-то сменили. В расположение я шёл с одной только мыслью — поскорее добраться до лавки и завалиться спать.

Мечты так и остались мечтами.

Ещё на подходе к нашей избе я приметил Никифора, сидящего в уголке под плетнём. И по его виду можно было без труда понять, что с ним что-то неладно. Обычно живой и подвижный, вертлявый, хитрый, теперь он сидел, сгорбившись, непохожий сам на себя. Бледный, дёрганый. Он то грыз ногти, то теребил полы кафтана, то хватал себя за волосы, взгляд бегающий, нервный. На каждый шорох он вздрагивал и озирался, словно ждал, что за ним с минуты на минуту придут.

Остальные либо ушли на работы, либо занимались своими делами в избе, так что мы тут, на улице, можно сказать, были наедине. Я подошёл к нему, потёр усталые глаза и присел напротив. Никифор старательно делал вид, что не замечает меня. Получалось плохо.

— Давай рассказывай, — вздохнул я наконец.

— А чего рассказывать-то? — он дёрнулся, фальшиво улыбнулся, заглянул мне в глаза. — Всё путём, Вась, сижу вот, отдыхаю.

— После тяжёлой ночки? — хмыкнул я.

Он замер, поморщился, вздохнул так, словно из него выпустили весь воздух.

— Я же тебя видел ночью. Ты в первую роту играть ходил, — сказал я.

Никифор поднял на меня тоскливый взгляд, в глубине которого плескалось чёрное отчаяние. Видел я такие взгляды… И в зеркале тоже.

— Проигрался? — спросил я.

— Хуже… — выдавил он, даже не думая отпираться.

Он собрался было рассказать всё, но увидел идущего мимо Косого с охапкой дров, и замолчал до тех пор, пока Андрейка не скрылся за избой.

— Давай говори, нет никого, — сказал я.

И он рассказал. Торопливо, сбивчиво, озираясь по сторонам, но рассказал всё от начала и до конца.

Натворил он, в общем, именно то, что можно было подумать. Пошёл ночью к старослужащим первой роты, к Егорову, играть по-крупному. С краплёными костями, где одна грань падает чаще других.

Поначалу всё шло неплохо, он сыграл по-честному несколько конов, проиграл немного для виду, усыпил бдительность. А потом достал свои краплёные кости и принялся обдирать подвыпивших дедушек.

Какое-то время удача была на его стороне, выиграл он прилично, десять рублей, для простого солдата — целое состояние. Но остановиться и соскочить вовремя не сумел, и тут-то жадность его и сгубила. Вместо того, чтобы смыться с выигрышем, решил остаться и выиграть ещё, вошёл в раж, и тут кто-то из проигравших заметил неладное. Забрали кости, пощупали, повертели, и всё стало ясно.

— Вот тут-то мне карта и попёрла… — вздохнул я себе под нос. — Били?

— Не… Егоров не дал… — Никифор шмыгнул носом. — Сказал, мол, раз ты жульничал, то должен будешь. Всё, что у честного народу выиграл, и ещё сверху, за обиду. До послезавтрева срок поставил…

— И сколько должен ты? — спросил я.

Он замялся, всхлипнул.

— Пятнадцать рублёв… — на грани слышимости произнёс он.

Я присвистнул. Солдатское жалованье за полтора года, при условии, что оно больше никуда не тратится. Солидно, очень солидно. Понятное дело, что Егоров назначил сумму от балды, понимая, что Никифору столько и за год не собрать. Просто чтобы он оказался на крючке. Приём, древний, как сами деньги.

— А если не отдашь к послезавтрему? — спросил я, заранее зная ответ.

— Дык… Сам понимаешь… — зябко поёжился Никифор. — Покалечат. Или ещё хуже… С Алексашкой-то шутки плохи, он всю первую роту в кулаке держит, хоть и ефрейтор. В капралы сам нейдёт.

Это я и сам знал. Егоров, хоть по влиянию мог сравняться с иным офицером, сознательно не хотел брать на себя ответственность и идти в унтеры. Его епархия — тёмные, ночные делишки. Хочешь раздобыть что-нибудь незаконное — спроси его. И дело не в пятнадцати рублях, денег у Алексашки куры не клюют, дело в том, что какой-то солдат попытался его налюбить, а это вредно для репутации. А репутация порой куда ценнее денег.

Я сидел, зевал, тёр покрасневшие после караула глаза и думал. Самое простое и самое умное, что можно в этой ситуации сделать — отстраниться. Никифор сам виноват, из-за своей жадности и глупости. Он влип, ему и расхлёбывать, так подсказывал мне холодный инженерный разум.

Но, с другой стороны, я помнил, что Никифор из моей артели. Что мы едим из одного котла и стоим плечом к плечу в строю. Что, когда я сомлел на плацу и меня привели к расположению, он не стал насмехаться и зубоскалить, а просто дал работу полегче. Каким бы он ни был, но он был своим. Одиночки тут не выживают, и оставлять Никифора одного — значит, обречь его на очень незавидный конец.

Да и если его покалечат или прирежут, тень ляжет на всё наше капральство. И если брошу его в беде — тоже. Я только-только начал становиться в полку своим, клеймо барчука начало понемногу забываться. Значит, и думать нечего. Надо выручать.

— Ладно, не скули, — тихо сказал я. — Чапай думать будет…

— Кто?

— Неважно. Всё порешаем, — сказал я.

Никифор поднял на меня взгляд, полный надежды, как у брошенного щенка, которого поманили кусочком мяса.

— Ты ж умный… Придумай что-нибудь, а, Вась? Я отплачу, чем хошь, отслужу, век благодарен буду! — затараторил он.

— Помолчи пока, — буркнул я.

Думать пришлось долго. Я перебирал варианты, как карты в колоде, счёт пошёл уже на десятки. Бежать отсюда некуда, да и война на пороге, поймают и повесят как дезертира. Жаловаться командирам — самоубийство, во всех смыслах. Офицерам наплевать, унтеры только посмеются, а последствия будут самыми печальными. Раздобыть пятнадцать рублей… Сумма неподъёмная для всего нашего капральства, вместе взятого, да и обычно выплатой долга такие истории не кончаются.

Единственный возможный путь мне не нравился, но других попросту не было. Идти к Егорову и разговаривать. Убеждать, пытаться скостить хотя бы часть долга до каких-то более-менее адекватных цифр, до того, что Никифор сможет отдать, не сразу, но хотя бы по частям. За ним есть косяк, это бесспорно, так что и речи быть не может о полном прощении.

— Пойдём, значит, к Егорову, — решил я. — Вдвоём. Говорить будем.

Никифор побледнел ещё сильнее, хотя, казалось, уже некуда.

— Вася, ты чего? Шутишь так? — выдохнул он. — Он же…

— Он же не идиот, — перебил я. — Совсем не идиот. Хитрый он, собака. Голова твоя ему без надобности, ему прибыток нужен. Подшёрсток с тебя постричь. Вот и поговорим, поторгуемся.

Никифор закивал. Слишком уж уверенным тоном я говорил, хотя внутри уверенности особо не ощущалось. Скорее даже наоборот.

— Хотя, пожалуй, вдвоём несолидно идти, — задумчиво проговорил я. — Третьего взять надо.

— Кого? — спросил Никифор.

Я снова задумался. Лучше бы позвать Григория, он единственный из всей артели производил впечатление по-настоящему опасного человека, но он отсыпается после караула, поэтому просто отмахнётся от просьбы и будет прав. Сенька — просто балабол, толку от него, как от козла молока, Егорка с Кириллом будут выглядеть как школяры на педсовете. Косой, жаль, ушёл в караул.

— Трифона позовём, — решил я.

Если кого и брать для массовки, то лучше него вряд ли кто-то найдётся. Он уже почти оклемался после болезни, наливался прежней силой, ел за двоих и рвался отплатить мне хоть чем-нибудь за помощь. Махать кулаками он, как и многие люди его комплекции, не любил, но умел. А когда за твоей спиной маячит подобный детина, любой разговор идёт гораздо конструктивнее.

Мы дождались его возвращения, отвели в сторонку. Я объяснил ему, в чём дело, без подробностей, в общих чертах. Что у Никифора проблемы, и надо сходить поговорить, а от него требуется просто постоять рядом, для солидности. Трифон выслушал, поморгал телячьими ресницами, поглядел на нас обоих и степенно кивнул.

— Наш Никифор-то, надо, сталбыть, помочь… Отчего не сходить, — произнёс он.

И всё. Никаких расспросов, обсуждений, дебатов. Попал в беду — надо выручить. Железобетонная солдатская логика, и я даже немного позавидовал такой простоте.

Дождались отбоя, когда барабанщик на весь лагерь сыграет сигнал, дождались, пока все улягутся. А потом собрались, оделись и тихонько выскользнули из избы в вечерние сумерки. Никифор снова трясся, стучал зубами, как при ознобе, Трифон грузно шагал позади, жуя сорванную на ходу травинку.

Мимо порохового погреба сразу проскользнуть не удалось — менялся караул, как назло, и разводящим сегодня был Иваныч, у которого непременно возникли бы вопросы. Пришлось дожидаться, пока он уйдёт, и только потом проскользнуть мимо.

Логово Алексашки Егорова находилось на отшибе, и пропустить его было невозможно. В окне горел свет, слышались приглушённые голоса, смех. Опять гуляли, видимо, за одну ночь прикончить бочку спиртного не получилось. Будто и не было никакой эпидемии, никакой муштры, никакой войны. Старослужащие отдыхали.

Мы вошли, без стука.

Разговоры сразу же стихли, восемь небритых неприветливых рож повернулись к нам синхронно, как по команде. Взгляды у них были тяжёлые, недобрые. Нас не ждали, но мы припёрлись.

А изба у них что надо. Богато живут господа дедушки. На столе горит толстая сальная свеча, стоит штоф, кружки, разложена закуска, да такая, какую не всякий офицер может себе позволить.

Алексашка Егоров развалился во главе стола, как хозяин, хитро прищурив глаза. Перед ним на столе лежала горстка медяков и, кажется, даже пара серебряных монет. Он оглядел нас троих, каждого по очереди, и расплылся в добродушной улыбке.

— Вы гляньте, братцы… Жулик пришёл, да не один, а с компанией… Нешто деньги принёс? — вальяжно проговорил он, поглядывая на Никифора. — Вы садитесь, в ногах правды нет, чего стоять-то… Закусочка вон, буженинку берите…

— Постоим, — ответил я за всех.

Прозвучало не очень дружелюбно, и Егоров это заметил. Глаза чуть сузились, он уставился на меня долгим оценивающим взглядом.

— Поговорить пришли, — сказал я, пытаясь сгладить ситуацию. — А выпить потом можно, как договоримся.

— Можно и поговорить, — пожал плечами Алексашка. — Отчего же не поговорить? Никифорка-то тебе всё рассказал? Или наплёл страстей каких, что его ефрейтор злой забижает?

— Расскажи, вашу версию послушаю, — хмыкнул я.

— Отчего же не рассказать? Дружок твой к честным людям с краплёными костями пришёл, понимаешь? — тепло улыбнулся Алексашка. — Обмануть нас хотел, значит. А не вышло. За то и должен теперь, всё, что с нас вытряс, и за обиду учинённую. Даже пальцем его не тронули, понял? И даже время дали, деньги найти. Что ж мы, не люди, что ли?

Сказал бы я, кто вы… Да только мы потом втроём не отмахаемся.

— Да чё ты, Санька, гони их в шею… — пьяно пробормотал один из сидящих за столом.

— Помолчи, — оборвал его Егоров. — Люди беседуют.

— Никифор виноват, тут спору нет, — сказал я. — Да только долг на нём такой, что он за всю жизнь не отдаст. Ты же человек умный, сам понимаешь. Станет ли он вообще отдавать, если всё равно толку не будет, что в прорубь деньги кидай, что тебе? А замордуете его, он может и вовсе в петлю полезет, и что? Грех на себя возьмёте, и прибытка никакого не будет. Ты бы долг скостил до подъёмного, Никифор хоть понемногу рассчитается, не деньгами, так хоть услугами…

Алексашка слушал, склонив голову набок. Разговор его забавлял.

— Складно баешь, барчук, — улыбнулся он. — Прибытка, говоришь, не будет…

В избе повисла тишина, все ждали, какое решение примет ефрейтор. Никифор за моей спиной вообще не дышал, Трифон стоял, чуть набычившись, молчаливой громадой. Я смотрел прямо на Егорова, тот смотрел на меня, задумчиво барабаня пальцами по столу.

И он расплылся в паскудной улыбке, от которой у меня по загривку пробежал холодок.

— А знаешь что, барчук… Дело ты говоришь, грех на душу брать и впрямь не хочется, — сказал он. — Давай и впрямь сговоримся. По-честному. Сыграем.

— Чего? — выдохнул я.

— Сыграем, говорю, — ухмыльнулся ефрейтор. — Один кон. Выиграешь — весь долг прощу, целиком. Проиграешь… На тебя перейдёт. Пятнадцать рублей. Ну как думаешь, удачливый ты, али нет?

Я почувствовал, как в желудке просыпается мерзкое сосущее чувство, а чёрт за левым плечом начинает жарко нашёптывать свои уговоры. Вот она, ловушка, вилка, цугцванг. Откажусь — получится, что я Никифора бросил, струсил, и вся рота об этом узнает. Соглашусь — подставлю собственную шею, при том, что у Егорова наверняка есть свои хитрости в игре, и вряд ли он сам будет играть честно.

А проклятый азарт, с которым я до сих пор успешно справлялся, теперь радостно заскрёбся внутри, вот, мол, шанс, испытай удачу, ты же удачливый, всего один бросок. Один кон.

Ефрейтор смотрел на меня с паскудной ухмылкой, катая кости в руке, его дружки тоже. В избе было тихо, только свеча потрескивала на столе, да Никифор пыхтел за моей спиной. Я почувствовал, как у меня вспотели ладони.

— Ну что, барчук? — Егоров снова тепло улыбнулся. — Сыграем?

Глава 9

Я стоял в избе старослужащих первой роты, и меня бросало то в жар, то в холод, я неотрывно смотрел на кости в руке ефрейтора и думал, как лучше поступить. Алексашка в своей победе не сомневается, это читается во взгляде, значит, надо перевернуть доску.

— В кости, господин ефрейтор? — спросил я севшим голосом. — Так я не умею.

— Научим! Покажем! — расхохотались его собутыльники.

— Садись, Вася, садись, сейчас всё порешаем, — Егоров похлопал по лавке.

На глаза мне попалась засаленная колода карт, валяющаяся на столе среди остатков закуски. Пожалуй, с картами у меня больше шансов.

Я сел, напустив на себя самый уверенный вид, взял в руки карты, перетасовал колоду, исполнил пару давно знакомых трюков, перекинув всю колоду из одной руки в другую. Если они тут играли между собой, то очень вряд ли они будут краплёными. Во всяком случае, рубашки были целыми, хоть и немного потёртыми.

— Карты предпочитаешь? Ну, точно барчук! — засмеялся ефрейтор, но во взгляде у него промелькнула смутная тревога. К игре в карты он не был готов, он собирался играть в кости. — Не, давай-ка, этсамое, Никифор в кости играл, и мы в кости будем, чтобы всё по-честному.

— На крупные суммы лучше в карты играть, — сказал я. — Куда приятнее. А кости так, баловство сплошное.

— В карты поместья проигрывают, с сотнями душ, а не пятнадцать рублей, — проворчал один из старослужащих.

— Можешь поместье поставить, — пожал плечами я, и все рассмеялись.

Атмосфера в избе потихоньку менялась. Я сел за стол, и мы тем самым как бы уравнялись между собой. Предложенную буженину я тоже не постеснялся взять, закинул в рот и продолжил тасовать карты. Полная колода, пятьдесят две карты.

Игры этой эпохи и этого сословия мне знакомы были только по названиям, в правила я никогда не вникал. Но научить Алексашку играть в «двадцать одно» можно за пару минут, или в блэк-джек, раз уж тут колода полная. А там, несмотря на кажущуюся простоту игры, есть свои тактики для победы, которые я знаю, а он — нет.

— В двадцать одно сыграем, господин ефрейтор, ежели по-простому, то в «очко», — сказал я, ловко перемешивая карты.

Руки даже соскучились по этому ощущению.

— Не слыхал про такую, — сказал он.

— Да? Последний писк моды, — соврал я. — Народ с ума по ней сходит. Правила простые…

Я наскоро объяснил элементарные правила, известные у нас любому школьнику, ещё раз перемешал колоду, положил на стол перед ним. Жульничать, пихать тузы в рукава или раздавать так, чтобы выиграть наверняка, я не собирался, хотя, наверное, мог бы. Сноровки должно было хватить, пусть даже я уже несколько лет не держал колоду в руках.

Егоров выслушал правила, кое-что уточнил, переспросил, взял карты, перемешал, столь же ловко, как и я. Но жульничать тоже не стал, видел, как я слежу за руками, и что его добродушная улыбка ничуть меня не обманывает.

— Две карты сдаю? — спросил он.

— Ага.

Все присутствующие даже подсели к нам поближе, заглядывая через плечо. А вот это нехорошо. У них тут может иметься даже собственная система условных знаков, чтобы облапошивать тех, кто осмелился с ними сыграть.

— Ну-ка, братцы, в карты нос не суём, — сказал я.

— Да ты чё, молодой, я ж тебя…

— А ну, тихо, — процедил Алексашка. — Сказано же, не суём.

Ослушаться ефрейтора не посмели, отодвинулись немного назад.

— Одного кона маловато будет, — сказал он, разглядывая свои карты. — Игру надо понять, приноровиться.

— До трёх побед можно, — пожал я плечами.

— Добре, — кивнул Егоров.

Он раздал.

Я заглянул в свои карты и оставил их лежать на столе рубашкой вверх. Семёрка и десятка, так себе старт.

— Мне хватит, — сказал я.

— А я ещё возьму… — пробормотал Егоров. — Опа… Сюда-а-а… Вскрываемся?

— Вскрываемся, — кивнул я.

— Двадцать! — ефрейтор метнул карты на стол и ухмыльнулся.

— Новичкам везёт, — сказал я, открывая собственные карты.

Старослужащие заулыбались, кто-то даже хлопнул Егорова по плечу, мол, знай наших, а я подумал, что если бы мы играли один кон, как изначально задумывали, то на мне сейчас бы повис долг в пятнадцать рублей.

— До трёх побед, так? — уточнил ефрейтор, и я кивнул.

Он вернул карты в колоду, быстро перемешал и протянул мне, мол, раздавай теперь ты. Не вопрос, раздам. Две себе, две ему, колоду на стол.

— Мне хватит, — сказал он, заглянув в свои карты.

— А я вот возьму ещё, — сказал я, добирая к своим королю и четвёрке ещё одну карту.

Выпала бубновая пятёрка, и на этом я остановился, дальше добирать слишком рискованно.

— Вскрываемся, — заявил я.

Егоров жестом фокусника выложил на стол десятку и туза.

— Очко? Так ведь? — спросил он.

— Так точно, господин ефрейтор, — ровным тоном ответил я, хотя внутри всё кипело и трещало от бушующих эмоций.

Третий проигрыш будет последним. Я сложил карты на столе, пододвинул Алексашке, нарочито небрежно взял с блюда ещё ломтик буженины. Егоров мою выдержку оценил, улыбнулся, начал перемешивать колоду.

Он раздал снова, я заглянул в карты. Валет и двойка…

— Ещё, — попросил я.

Мне попалась трефовая девятка. А вот Егоров взял ещё три карты и в сердцах бросил их на стол.

— Перебор! — фыркнул он.

— Двадцать одно, — сказал я.

Я услышал, как позади меня выдохнул Никифор.

— А ничего игра, интересная, — сказал ефрейтор, возвращая мне колоду. — Потом опробуем как следует…

Следующий кон я тоже забрал, мне выпало девятнадцать, а Егорову — восемнадцать, и он не рискнул добирать. Счёт сравнялся. Два-два, финальный раунд.

На этот раз Алексашка долго тасовал карты. Так долго, что я даже потерял терпение и поторопил его. Я не планировал торчать с ними всю ночь, я, чёрт возьми, должен отсыпаться после караула.

Он раздал. Тройка… Семёрка… У меня дыхание перехватило. Совпадение, само собой, но какое… Вот и посмотрим, насколько я удачлив теперь.

— Ещё карту, — сказал я.

Выпал пиковый туз.

Я даже не стал дожидаться, пока он наберёт, бросил карты на стол.

— Очко, — произнёс я.

Егоров поморщился и выложил на стол пятёрку и короля.

— Удачливый ты, барчук, значит… — процедил он, махом растеряв всё напускное дружелюбие. — Ладно, моё слово крепко, долг дружку твоему прощаю. А ты заходи как-нибудь, ещё сыграем, больно уж игра любопытная…

Я протянул ему ладонь для рукопожатия, Егоров хмыкнул и пожал мне руку. В знак того, что никаких претензий друг к другу у нас больше нет.

Расположение первой роты мы покинули, не задерживаясь более ни на минуту. Старослужащие принялись рубиться в очко на деньги, а нам троим там больше нечего было делать.

Как только мы вышли за порог избы, Никифор бросился ко мне обниматься.

— Вася! — захлёбываясь от счастья, воскликнул он. — Вася, ты…

— Тихо ты, — перебил я его. — Пошли отсюда, да поживее.

— Да, да, конечно! — затараторил он.

Уже совсем стемнело, мы шли молча. Я думал о том, что прошёл на тоненького, проклятый азарт внутри требовал воспользоваться приглашением ефрейтора, холодный разум требовал не прикасаться больше к картам. Я не потерял голову, не стал играть дальше, и это можно было считать победой, но искушение было велико.

Мимо порохового погреба проскользнули без труда, часовой даже не обратил на нас внимания. Возле нашей избы мы наконец остановились.

— Никифор. Кости у тебя? — спросил я.

— Да, вот… А зачем тебе? — он протянул мне игральный набор с краплёными костями.

Я взял, покатал в руке… А потом изо всех сил швырнул их в темноту.

— Ты чего⁈ — воскликнул Никифор.

— Чтоб соблазна не было, — сказал я, и Никифор понуро опустил плечи.

Хотя я скорее имел в виду тот соблазн, что преследовал меня. После игры с Алексашкой моя броня ощутимо треснула. Я был близок к срыву.

— Трифон… Спасибо, — добавил я.

— Да чего… Я ж ничё не делал… — пожал плечами здоровяк.

— Всё равно. Идём спать, — сказал я.

Спал я без задних ног, и если бы Кирилл утром меня не растолкал, то я бы даже барабан не услышал. А когда я наконец продрал глаза и дополз до умывальника, то сразу же почувствовал, что что-то переменилось. В том, как на меня смотрели и как со мной здоровались.

Слухи в полку разносятся даже быстрее, чем дизентерия. К утру вся рота удивительным образом знала, что Васька Гусев ходил ночью к первой роте, отыгрываться за долг Никифора, да не в кости, а в какую-то хитрую заморскую игру, Алексашку обыграл, да целым ушёл, ещё и напоследок с ним поручкался. Слухи и сплетни обрастали небылицами одна другой краше, кто-то увеличивал сумму долга аж до ста рублей, кто-то плёл про то, что Егоров хотел меня ножом пырнуть, а Трифон ему чуть руку не сломал, кто-то вдруг выдумал, что раньше я игр избегал, потому что сам — проигравшийся в карты дворянин. Не удивлюсь, если к вечеру подробностей станет ещё больше.

Я не спорил, знал уже, что никакого толку не будет. Пусть болтают, мне это даже на руку. В этом мире нет ничего ценнее репутации, а такая репутация дорогого стоит. Меня и до этого перестали считать чужаком, но теперь зауважали по-настоящему. Увидели, что я своих не бросаю.

Даже Сенька, который подшучивал над всеми, даже над Иванычем, заговорил со мной как-то иначе.

— Слушай, Вась, — не утерпел он и подошёл ко мне уже после обеда. — А научи в эту игру новую играть? В очко, как бишь его там…

— Тебя научи, так ты же всё проиграешь, погоны, кокарду, исподнее… — хмыкнул я.

— Да ну чего ты, Вась…

Пришлось научить, я понимал, что он не отстанет. И не только его, потому что новая заморская игра распространялась по полку со скоростью верхового пожара, и остановить это не вышло бы при всём желании. Вот тебе и попаданец-прогрессор. Игра-то простая, азартная, куда понятнее местных забав, научиться можно за пару минут, а провести за игрой десятки и сотни вечеров. Я даже посмеивался тихонько, надо же, то, во что я резался в общаге, теперь расползается по солдатским избам в восемнадцатом веке.

Через несколько дней уже весь полк рубился вечерами в «двадцать одно», и поговаривали, что даже в офицерском собрании благородные господа пристрастились к новой забаве. Ладно хоть у меня никто не допытывался, откуда простой солдат об этой игре узнал.

Никифор ходил за мной хвостиком прямо с той самой ночи, преданно заглядывал в глаза, пытался хоть как-то услужить, чем изрядно меня раздражал. Я понимал, почему он так держится и зачем всё это делает, но его постоянная суета только утомляла.

— Василий… Ты это… — сказал он как-то вечером у костра, тихим серьёзным голосом. — Я же тебе жизнью обязан. А ты… Век не забуду. Чем хошь услужу.

— На деньги больше не играй, вот и всё, — сказал я, словно отмахнулся.

Он как-то поник, вздохнул, кивнул и ушёл. Я не слишком-то поверил в то, что он больше не будет играть, горбатого могила исправит, я это знал на собственной шкуре. Сколько раз уже зарекался, а всё равно.

Жизнь тем временем возвращалась в привычную колею. Эпидемия отступила, забылась, лагерь ожил, и вскоре прибыло пополнение, новые рекруты взамен тех, кого выкосила дизентерия. Привели их так же, как меня когда-то, пешком, под конвоем, серых от дорожной пыли и усталости, ошалевших от постоянных унтерских окриков, новых непонятных слов и муштры. Я смотрел на них и видел себя самого, только с одним важным отличием. Этим парням было куда возвращаться.

Теперь, когда в Троицкий пехотный полк прибыло пополнение, мы перестали считаться самыми младшими. Зелёными салагами стали они, а мы, отслужившие всего-ничего, стали считаться уже бывалыми. Смешно, конечно, какие из нас бывалые, но в армии так уж заведено. Кто раньше пришёл, тот и старше. Я и себя ловил на мысли, что порой смотрю свысока на какого-нибудь парнишку с криво натянутыми штиблетами, и тут же одёргивал себя. Сам недавно таким был.

Большая их часть попала во второй батальон, а в наше капральство пришли всего пара человек, на место умерших, Матвей и Артемий, и почему-то Иваныч приставил обоих именно ко мне, чтобы я ввёл молодых в курс дела, показал, как мотать портянки, куда ходить до ветру, от кого держаться подальше, а кого слушаться, как родного батьку. Показал и рассказал, меня это не сильно напрягло, а вот авторитета снова прибавило.

А потом случилось то, чего в полку не видели уже давным-давно. Прибыл командир полка.

Пётр Петрович Бессонов, командир славного Троицкого пехотного полка собственной персоной, которого я ни разу не видел на службе за всё это время. Он обретался где-то в столице, занимаясь делами куда более приятными, нежели армейская служба в псковской глухомани. И прибыл он не один, а с целой свитой офицеров, которые по его примеру манкировали службой.

Известие о том, что к нам едет полковник, всколыхнуло весь лагерь, все засуетились, забегали, как тараканы на кухне под включенной лампочкой. Принялись наводить лоск, чистить, мести, белить, драить. До покраски травы дело не дошло, но если бы я озвучил это вслух, не удивился бы, если бы меня восприняли всерьёз.

Мейендорф, подполковник, тащивший всю службу на своём горбу, забегал особенно споро, видимо, хотел показать начальству, что не просто так здесь сидит. Мне стало его даже жалко, он весь год впахивал, как раб на галерах, а все лавры достанутся Бессонову.

Полковника я увидел на смотре. Нас выстроили на плацу, при полном параде, вычищенных и выглаженных, и Бессонов вместе со свитой прошёлся вдоль строя.

Был он уже немолод, чуть грузноват, осанист, с холёным лицом человека, не привыкшего к тяжёлому труду. Мундир с иголочки, завитый белоснежный парик, ухоженные ногти. Даже держался он с той барственной небрежностью, какая бывает у людей, давно осознавших себя хозяевами жизни. Вдоль строя он шёл, опираясь на трость, которую держал скорее для виду, на солдат смотрел равнодушно, ленивым скользящим взглядом, как на стадо баранов.

Я разглядывал его с интересом, понимая, что этому человеку, возможно, придётся вести нас в бой. И, судя по всему, ему абсолютно плевать, сколько нас после того боя останется. Этот полк для него лишь ступенька, ещё один шаг на пути к вожделенному генеральскому званию и почётной отставке с полным пансионом. А мы — расходный материал.

Чуть позади Бессонова шёл подполковник Мейендорф, сухой, подтянутый служака, похожий на цаплю, и контраст между ними бросался в глаза сам собой. Один тянет лямку, другой пожинает плоды. Несправедливо, но так уж устроен мир, и, особенно, здесь, в этом столетии.

Премьер-майор Рамзай тоже был здесь, и его жёсткое надменное лицо вызывало у меня целую бурю эмоций, заставляло скрипеть зубами от злости. Никуда она не делась, эта злость, заставившая меня дойти до конца экзекуции, только чуть притихла, колючей занозой засев глубоко в душе. Ничего, ещё поквитаемся. Я ничего не забываю и не прощаю.

Был в свите полковника и Морозкин, единственный из офицеров, про которого я пока не мог сказать ничего плохого. Благодарности от него я так и не дождался, но зла на него всё равно не держал, эпидемия слишком сильно ударила по его батальону и по нему самому, у него своих забот хватало, и выглядел он сильно осунувшимся и постаревшим.

Смотр прошёл без происшествий, а после смотра по лагерю поползли разговоры. Раз уж начальство пожаловало сюда, то это неспроста, и, значит, будет война. Бывалые солдаты тревожно поглядывали в сторону штаба, маркитантки и обозники взвинтили цены.

Я запасался чем мог, пока была возможность, потихоньку, стараясь не привлекать к себе внимания. Запасной кремень, лишнее огниво, нитки, новые портянки, иголки, и прочая дребедень, какую не достанешь так просто на марше. Делал всё, что мог, чтобы уцелеть в грядущей мясорубке.

Ждать пришлось недолго. Полк снова выстроили на плацу, развернули знамя, и зачитали высочайший указ матушки-государыни Елизаветы Петровны, долго и витиевато, но суть можно было свести к одному слову.

Война.

Глава 10

Война. Война никогда не меняется.

Девяносто девять процентов скучной рутинной работы, один процент реальных боевых действий. Но если на эти девяносто девять процентов положить болт, это потом больно аукнется полным разгромом.

Так что мы потихоньку собирались в поход, на марш. И это было странно, потому что я хорошо помнил — Гросс-Егерсдорф, первая победа русского оружия в этой войне, бездарно слитая по политическим мотивам, произойдёт только в следующем году, а до того объявленная война так и останется лишь объявленной на словах, я и ожидал, что наш полк останется зимовать здесь. Но нет. Мы готовили обозы.

Никто не паниковал. Подумаешь, война. Пара новобранцев из второго батальона, впрочем, попытались дезертировать, но их привели обратно тем же вечером и приговорили к порке. Идиоты, бежать надо было на марше, в суматохе, а не здесь, где каждая птица в лесу знает приметы Троицкого пехотного полка.

С деревьев уже начинала облетать листва, поднялись стылые осенние ветра. Скоро начнётся осенняя распутица, и на несколько недель дороги станут абсолютно непроходимыми. Полковник Бессонов, похоже, хотел выслужиться и привести полк к западной границе заранее. А может, он и вовсе не при чём, и ему пришёл приказ. Мы, простые солдаты, могли только догадываться о том, что на самом деле происходит. А многих даже это не волновало, за них офицеры уже подумали.

И вскоре мы выступили. Пешком, с тяжёлыми ранцами за спиной, строем, с песней.

— Рота-а-а! Песню! Запе-вай! — громогласно приказал прапорщик Жохов, едва мы вышли на шлях.

Запевалой, что удивительно, выступил Андрейка Косой, из которого обычно и слова клещами не вытянешь. Запел он звонко и громко.

— Солдатушки, бравы ребятушки! Кто же краше света⁈ — старательно выводя мелодию под наш чеканный шаг, пропел он.

— Краше света мать-Елизавета, вот кто краше света! — грянула вся рота.

Хорошая песня, славная, радостная. Знакомым куплетам я подпевал, незнакомые слушал и запоминал. С песней и шагается легче. Затем спели про турков и шведов, потом про то, как из-за лесу, из-за рощи вышла ротушка солдат. Потом Далевский рыкнул «отставить», и мы пошли молча.

Марш оказался совсем не таким, каким я представлял его по книгам и фильмам. Это в кино бравые солдатушки маршируют под барабан или оркестр, лихо улыбаясь яркому солнышку, пока над полком развеваются боевые знамёна.

На деле же марш оказался многодневной пыткой, растянутой на сотни вёрст, в компании проливных дождей, стылого ветра, непролазной грязи и сбитых ног. Многие даже шутили, что надо бы поскорее встретить пруссаков, чтобы всыпать им и пойти обратно.

Шли мы на запад и северо-запад, к Прибалтике, к зимним квартирам. Бессонов, похоже, и впрямь решил дойти до границы загодя, пока дороги не раскисли окончательно. С одной стороны, разумно, с другой стороны, он-то едет в голове колонны, в крытой тёплой карете, а не шагает на своих двоих.

Полк шёл заведённым порядком, который я быстро изучил во всех подробностях. В авангарде — часть конницы и казаков, разведчики, наши глаза и уши. За ними следом — головная походная застава из пехоты, первая рота. Потом уже основные силы, поротно и повзводно, колоннами по дороге. Офицеры ехали верхом, мы топали пешком, глотая пыль, поднятую идущими впереди. В самом хвосте тянулся обоз — фуры с провизией, порохом, палатками, офицерским барахлом, лазаретные телеги. При обозе — нестроевые. В самом конце, отдельным кочевым табором, плелись маркитантки, ростовщики, скупщики и прочие стервятники, вьющиеся рядом с воюющей армией, как жирные мухи.

Накануне выступления вперёд отправлялись квартирьеры, несколько человек от полка, которые уходили на день раньше, чтобы подыскать подходящее место для ночлега. Чтобы к приходу измотанной колонны было, где разместить людей и лошадей, пополнить запасы воды, приготовить горячего на заранее разведённых кострах. Дело хлопотное, ответственное, серьёзное, но это компенсировалось тем, что шли квартирьеры налегке и не в строю.

За сутки удавалось пройти вёрст двадцать, иногда, двадцать пять, в зависимости от погоды и состояния дороги. По ровному сухому тракту — быстрее, по раскисшей грунтовке, само собой, медленнее. Через каждый час-полтора объявлялся малый привал, короткая передышка на несколько минут, поставить ружья в козлы, скинуть опостылевшие ранцы, перемотать портянки. В середине дня — большой привал, на пару часов. Сварить кашу или кулеш, накормить людей и лошадей, просто передохнуть. А вечером, ещё засветло, вставали на ночлег, там, где квартирьеры уже всё подготовили.

На первый взгляд, может, и не страшно. Но всё равно первые дни марша оказались сущим мучением, и не только для меня.

Хуже всего пришлось ногам. Ладно я, наученный походным опытом, ноги берёг, портянки мотал правильно, а ботинки старался скидывать почаще, на каждом привале, и то набил мозоли. А вот молодые, да и некоторые бывалые тоже, к концу второго дня хромали и охали при каждом шаге. Натёртые в кровь пятки, лопнувшие мозоли, сбитые пальцы — обычное дело на марше. Я как мог втолковывал своим, и подшефным новичкам, и остальным, как делать правильно, а чего делать не надо. Кто-то слушал и мотал на ус, кто-то — нет, а потом едва ковылял или вовсе уходил в нестроевые.

Ботинки, одинаковые для левой и правой ноги, отдельная тема. Кто-то даже сравнивал их с орудием пытки и был прав. Я привык к трекинговым ботинкам, удобным, лёгким, с анатомической стелькой и толстой подошвой. А эти колодки на пуговицах, тяжёлые и неудобные… Не было солдата, который бы не проклинал последними словами того, кто решил позаимствовать подобные боты для нашей армии. Лишь у немногих имелись сапоги, которые не воспрещалось надеть на время похода, но большинство солдат всё равно мучились в этих башмаках.

Погода тоже не баловала теплом, наоборот, осень вступала в свои права, регулярно поливая нас мелким противным дождиком и продувая стылыми балтийскими ветрами. Не спасали ни камзолы, ни кафтаны, и к вечернему привалу мы часто подходили мокрые и нахохлившиеся, как воробьи. А когда зарядил настоящий, затяжной, осенний дождик, начался сущий ад с обозами.

Тяжёлые фуры набивали глубокие колеи и застревали по самые оси. Лошади выбивались из сил, пытаясь вытащить застрявшую телегу, и тут за дело принимались мы, солдаты, облепляли фуру со всех сторон, тянули, толкали, вытягивали, надрывались, стоя в холодной жиже по колено, но вытаскивали. Грязь месить приходилось не раз и не два, и я, упираясь плечом в борт застрявшей телеги, материл того умника, который погнал нас в поход осенью. Колонна из-за этих задержек растягивалась, теряла строй, и в такие дни мы вместо двадцати вёрст делали едва ли десяток. Было уже не до песен.

Ещё и кормили скудно. Сухпайков ещё не придумали, так что мы перебивались сухарями, кашей и, изредка, солониной. Горячее только на большом привале и перед ночлегом, если успевали развести костры и сварить, а с такой погодой нам чаще приходилось грызть размоченные в воде сухари. Я свои припасы берёг, расходовал с умом, понимая, что это только первый марш из череды многих. За чистотой следил пуще прежнего, новой эпидемии тут только не хватало.

Хотя многие заболевали, но чаще — простудами, а не медвежьей болезнью. Лазаретные телеги потихоньку наполнялись, некоторые отставали, не выдержав тягот пути, и таких либо везли в обозе, либо гнали вперёд пинками, в зависимости от их состояния.

А ещё из полка убегали. Дезертирство на марше — дело обычное, не то, что в лагере, где каждая собака знает, из какого ты полка. В чужих краях, в суматохе, в непролазных лесах — самое оно для побега. Несколько человек так и пропали в первые дни похода, улучили момент на привале или ночью, да и сдёрнули в лес. Кого-то ловили казаки из охранения, кого-то возвращали, и тогда полк строили, чтобы посмотреть, что бывает с беглецами. Порка шпицрутенами, показательная, чтобы остальным неповадно было. Некоторым, впрочем, повезло, ушли с концами. Отчасти я их понимал, кому охота тащиться на войну, на смерть. Но понимал и другое, что бегство — дело гиблое. Изначально. Если поймают — запорют до смерти, удастся сбежать — другой дороги, кроме как в разбойники, нет.

Сам я даже и не думал бежать. Некуда мне отсюда бежать, да и незачем. Тут хоть какие-то свои, какая-то определённость, перспективы, а там — чужой враждебный мир, в котором одиночка не протянет и пары дней.

Дни тянулись один за другим, одинаковые до омерзения. Мы постепенно втягивались в ритм похода, обрастали коркой, привыкали к однообразию пейзажа. Человек ко всему привыкает, вот и мы начинали стойко переносить походные тяготы. Даже настроение из уныло-похоронного стало более-менее нормальным. Знай, только, шагай себе, да жди команды на привал.

К концу первой недели я уже чувствовал себя бывалым ходоком. Тут-то Иваныч и определил меня в квартирьеры, впервые за всё время марша.

— Пойдёшь, Вася, завтра место для ночлега искать. Наша очередь будет, — сказал он мне на вечернем привале. — С Григорием пойдёшь, он за старшего, ещё людей в помощь возьмите. Егорку, вон, да ещё кого-нибудь.

Я несказанно обрадовался. Квартирьеры оставляли ранцы в обозе и шли налегке, с одними только фузеями и парой сухарей на обед. Вне строя, сам себе хозяин, не глотая, в конце концов, пыль идущей впереди колонны. Просто отдых, особенно после долгого марша.

То, что Григория поставили старшим, меня не удивляло, мужик он бывалый, жизнью битый. С тёмным прошлым и некоторыми повадками, которые знающим людям подсказывали — свой боевой опыт он получил отнюдь не в солдатском строю. В попутчики взяли Трифона, на случай, если понадобится грубая сила, Сеньку, который напросился сам, лишь бы покинуть опостылевший строй, и Егорку, как присоветовал капрал. Компания подобралась разношёрстная, но в армии, несмотря на кажущуюся одинаковость, других компаний и не бывает.

Вышли с рассветом, налегке. Сенька предлагал ещё и фузеи оставить в обозе, но мы с Григорием только покрутили пальцем у виска. Пусть мы всё ещё в нашей Прибалтике, но война-то идёт.

Дорога вела через небольшие перелески и поля, мимо убогих чухонских деревень, жители которых захлопывали ставни и недобро косились, завидев нас издалека. Солдат на постое никто не любит, а уж когда поблизости стоит целый полк… Объедят, набедокурят, девок попортят, а напоследок ещё и приделают ноги чему-нибудь ценному. Некоторых наших хоть хлебом не корми, а дай что-нибудь слямзить.

Григорий шёл первым, внимательно поглядывая по сторонам и читая местность по каким-то своим, только ему ведомым знакам. Я тоже посматривал вокруг, вспоминая редкие выезды на охоту с дядькой. Лес я тоже умел читать, пожалуй, даже не хуже Григория, пусть и по-своему. И когда мы на исходе дня углубились в перелесок, подыскивая удобную поляну для ночлега, я почему-то насторожился.

Я даже не понял сразу, почему. Просто почувствовал, что что-то не так, а понял уже потом.

Птицы молчали.

Всю дорогу они сопровождали нас щебетом и пересвистом, а вот теперь затихли, будто их и не было. Сороки всегда трещат, когда видят чужака, а теперь замолкли, значит, там кто-то есть, впереди. Кто-то, кого сорока разглядела раньше нас.

— Стой, — тихо сказал я и тронул Григория за рукав. — Тихо. Кто-то есть впереди.

Григорий замер, прищурился, прислушался. Меня он понял с полуслова, видать, и сам почуял неладное.

— С чего решил? — тихо спросил он.

— Птицы молчат, — ответил я.

Спорить он не стал, коротко кивнул, жестом приказал нам пригнуться. Сенька открыл было рот, но Григорий зыркнул на него так, что наш балагур осёкся и замолчал.

Мы вслушались в тишину, хватило всего пары мгновений, чтобы различить в обычном шелесте крон лишние призвуки. Впереди, в ложбинке, за деревьями, кто-то был. Негромкие голоса, шорохи, потрескивание костра. Лёгкий ветерок донёс до нас запах дыма и табака. Перед нами стоял чей-то лагерь, там, где мы собирались искать место для ночлега.

— Кто это там? — выдохнул Егорка, бледный от страха.

— Счас, посмотрим, — поморщился Григорий, пригнулся пониже и скользнул вперёд, бесшумно, как тень.

Я двинулся следом. Мы подобрались поближе, укрылись за поваленной берёзой и осторожно выглянули. А я порадовался, что одеты мы сейчас в грязно-зелёные кафтаны, а не в ярко-красные камзолы.

В широкой ложбине расположился целый табор, человек десять, может, двенадцать. И одного взгляда хватило, чтобы понять — это не туристы и не геологи. Оборванные, заросшие, одетые во что попало, кто в крестьянском рванье, кто-то в остатках солдатского платья, кто-то в добротном кафтане с чужого плеча. Все при оружии — топоры, ножи, тесаки, рогатины, пара старых мушкетов. Тут же, на краю полянки, паслись несколько лошадей и лежала какая-то поклажа, тюки и свёртки. Добыча, не иначе.

Разбойники. Лихие люди, возникающие в подобные времена везде, как грибы после дождя. Беглые крестьяне, дезертиры, каторжники, всякий сброд, для которого большая дорога становится единственным способом выжить.

Я насчитал одиннадцать человек, шестеро у костра, двое в ленивом подобии дозора, один обхаживал лошадей, ещё двое бездельничали, лёжа на траве. А нас всего пятеро, и из этой пятёрки я мог быть уверен только за себя, Григория и Трифона. Сенька — пустомеля, в драке от него толку мало, Егорка и вовсе сопляк, первый бой для него может стать последним. Так себе расклад.

Григорий медленно отполз назад, я за ним. Мы отошли на безопасное расстояние, собрались в кучку, зашептались.

— Тати, — скривился Григорий.

В его голосе мне почудилось что-то глубоко личное. Он, похоже, эту публику знал не понаслышке, гораздо ближе, чем все мы.

— Десяток насчитал, при оружии…

— Одиннадцать, — поправил я.

— Дык… Уходить надо, наших предупредить? — заморгал Сенька. — Доложим, казаки прискачут, повяжут всех…

— Не успеем, — оборвал его Григорий. — Пока туда-сюда ходим, они уж снимутся и уйдут. С добычей. А добычи-то там добренько, небось с какого-нибудь нашего обоза и снятая. Или с деревни какой.

— А ежели приметят нас? Их вон сколько… — дрожащим голосом спросил Егорка.

Я молчал, пытаясь сообразить хоть сколько-нибудь приемлемый вариант. Положение скверное, впятером на одиннадцать человек… Уйти — упустим татей с награбленным, уйдут безнаказанными, продолжат громить наши тылы, пока мы воюем с пруссаками. Напасть — самоубийство. Только если взять их хитростью, застать врасплох, но и то — рискованно. А ещё у меня промелькнула неприятная мыслишка, что среди этих разбойников могут оказаться наши же бывшие сослуживцы из числа сбежавших, те, кого казаки не поймали и не вернули. Тогда дело вообще дрянь.

— Гриша… А ружья-то у них где? — одними губами прошептал я.

Он осторожно выглянул и присмотрелся ещё раз. Огнестрельного оружия у них видно не было, только топоры и тесаки, оно и понятно. Проезжего купца проще шугнуть топором, нежели палить по нему из ружья, расходуя дорогой дефицитный порох.

— Не вижу, — сказал Григорий.

— Они не знают, сколько нас. Залпом отсюда ударим, из кустов, разом, прозвучит как целый взвод. А потом ещё, и орать погромче, будто нас тут целая армия, — предложил я. — Побегут.

Григорий помолчал, обдумывая мои слова. Прищурился, прикинул расстояние до их лагеря и медленно кивнул. Он даже рот раскрыл, чтобы отдать команду, и тронул за плечо Трифона, но ничего сказать не успел.

Как назло, один из разбойников у костра поднялся, потянулся и вдруг повернул голову в нашу сторону. Замер, вглядываясь в кусты, за которыми мы залегли.

— Эй? Кого там черти носят⁈ — воскликнул он.

Твою мать. Весь табор всполошился разом, вскочил, похватался за оружие. Нас заметили.

Прятаться больше не было смысла. Григорий медленно поднялся во весь рост, хрустнул шеей, хищно осклабился, и я увидел, как меняется его лицо, словно обычная угрюмая маска слетела и обнажила его истинное нутро, звериное и хищное. Он перехватил фузею за ствол, словно дубину, ощерился.

— Ну, стало быть, попляшем… — процедил он себе под нос.

Разбойники горланили, матерились, надвигались на нас. Одиннадцать против пятерых. И отступать было уже поздно.

Глава 11

Раздумывать над стратегией и тактикой было уже некогда, так что я сдёрнул фузею с плеча и привычными уже движениями начал заряжать. А потом, уже засыпая порох в ствол, рявкнул во всю мощь лужёной глотки.

— Рота! К бою!

Пусть нас всего лишь пятеро, пусть лучше враг думает, что к его логову подбирается целая сотня.

Трифон и Сенька встрепенулись, начали заряжать фузеи, Егорка уронил скушенный патрон в траву, бросился искать.

— Другой заряжай! — рыкнул я. — Григорий! Штыком!

Нечего тут играть в человеколюбие и гуманизм. Не та эпоха. Никаких тебе предупредительных выстрелов, нелетального оружия и зачитывания прав. Всё равно финал у этих разбойников у всех один, даже если мы сейчас проиграем и не сумеем отбиться, рано или поздно всех их ждёт виселица.

Они тоже это понимали, поэтому щадить нас даже и не думали. Да и мёртвые не кусаются. Не сопротивляются, когда стаскиваешь с них сапоги и исподнее.

— Рота, пали! — заорал я.

И выстрелил первым. Фузея привычно лягнула меня в плечо. Я выбрал своей целью бородатого тощего доходягу в сером армяке, который бежал к нам с топором, и с такого расстояния не промахнулся бы и слепой. Даже из местного гладкоствола.

Пространство передо мной заволокло вонючим едким дымом, но я успел увидеть, как разбойник падает навзничь с дырой в груди. Бахнули ещё три выстрела, разрозненно, нестройно.

Григорий сцепился с одним из татей, вернее, поймал его, бегущего, на штык, а тот, уже умирая, пытался зацепить его тесаком. За Григория я был спокоен, он справится. Трифон, разок пальнув из фузеи, заревел что-то невнятное, перехватил ружьё и помчался навстречу противнику, как носорог. Без команды, без приказа.

— Рота, заряжай! — зычно прокричал я, принимаясь бегло перезаряжать фузею.

Если бы не ежедневная муштра, забившая последовательность действий на подкорку, так, что руки работали сами, без вмешательства мозга, я бы наверняка наделал ошибок. Скусить бумажный патрон, сыпануть пороха на полку, закрыть полку. Высыпать оставшийся порох в ствол, забить пулю шомполом, утрамбовать в стволе, вернуть шомпол на место. Взвести курок, нажать на спуск.

— Рота, пали!

На этот раз три фузеи грянули слитно, Сенька и Егорка не осмелились выстрелить без приказа. А может, просто не успели.

Ещё несколько разбойников рухнули на траву, дым висел перед нами густым едким облаком. Над поляной повисли истошные вопли раненых.

— Рота! В штыковую! Бего-о-ом! Марш! — взревел я.

Стой против нас обученные солдаты, мы бы уже лежали мёртвыми, глядя на серое балтийское небо. Но против нас вышли обычные разбойники, годные только на то, чтобы грабить безоружных путников.

У страха глаза велики, это я знал наверняка. И именно поэтому старался нагнать на противников как можно больше страху, поселить в них ужас, потому что каждый из них знал, что против роты солдат у них нет ни единого шанса. И вчерашние крепостные, и беглые каторжники, и, тем более, дезертиры.

— Ур-ра-а-а! — заорал я, бросаясь в атаку, и мой вопль поддержали Егорка с Сенькой.

Мы выбежали из-за дымовой завесы, чтобы обнаружить только Григория, тяжело дышащего после схватки с врагом, и Трифона, остервенело колющего штыком уже остывающее тело в драном гренадёрском мундире. Остальные сбежали.

Я быстро оглядел поле битвы, оставшееся за нами. Пара корчащихся раненых татей, несколько трупов, следы крови на траве. Едкий запах сгоревшего пороха перемешивался с тошнотворным запахом бойни. На глаза мне попался застреленный доходяга в сером армяке, в тощей груди которого теперь зияла огромная дыра, и я не сдержался. Блеванул прямо там, где стоял.

Блевал долго, до желчи, пустой желудок ещё долго сокращался в болезненных спазмах. Убивать мне ещё не приходилось. И плевать, что этот мерзавец хотел убить меня. Его перекошенное от ненависти лицо ещё долго являлось мне потом во снах, и моя фузея давала осечку, если сон был плохим. Или же мертвец просто смотрел на меня с укоризной.

Григорий подошёл ко мне, хлопнул по плечу.

— На, Вася, выпей. Полегчает, — сказал он, протягивая мне маленькую фляжку. — Свечку за убиенного поставишь потом.

Я глотнул немного водки, не чувствуя ни вкуса, ни крепости. Полегчало. Я утёр губы рукавом и шумно выдохнул. Трясло меня, как похмельную вошь.

Григорий ухмыльнулся, забрал фляжку и тут же принялся деловито, со знанием дела, обшаривать трупы, без зазрения совести добив раненых. Я же не мог на них даже смотреть. Трифон был тих и угрюм, Сенька, наоборот, воодушевился и помчался осматривать лагерь. Егорка жался ко мне поближе.

— Давно они тут сидели, черти… — бормотал Григорий. — Обустроились, вон… Ишь ты…

— Ну ты, Василий, даёшь! Орал, точно фельдфебель! — возбуждённо затараторил Сенька. — Я и сам поверил, что вся рота подошла!

— Заткнись, болван, — бросил ему Григорий.

— А чё? Я же…

— Заткнись, сказано, — рыкнул Григорий. — Поживее давайте тут, не дай Бог вернутся…

Было одиннадцать, пятеро остались лежать хладными трупами, то есть, мы их даже не уполовинили, даже не лишили численного преимущества. Так что опасения были не напрасны.

Собственно, взять с этих татей было особо нечего. Немного медной мелочи, пара ножей, короче говоря, барахло. В свёртках на краю поляны обнаружилось некрашеное сукно, явно отобранное у какого-то неудачливого торговца.

Долго возиться с трофеями нам не пришлось, очень скоро со стороны дороги послышался топот копыт, треск ломаемых веток и лихой посвист. Григорий вскинулся, вновь перехватил фузею, я тоже вскинул ружьё, лихорадочно пытаясь вспомнить, успел я его перезарядить или же нет.

Но это оказались свои.

На поляну выскочили всадники с саблями и пиками наголо, казаки из полкового охранения, примчались на звуки выстрелов, не иначе. Быстро среагировали, ничего не скажешь. Загарцевали, закружили, точно молодые соколы.

— Кто такие? — гаркнул один из них, осаживая коня.

— Свои, свои! Квартирьеры мы! — выкрикнул Григорий, закидывая фузею за спину. — На татей напоролись, насилу отбились!

Немолодой длинноусый казак оглядел поляну цепким взглядом. Трупы в драных лохмотьях, мы, чумазые и растрёпанные. Он опустил пику.

— Тати, значит… — хмыкнул он, ловко выскакивая из седла. — Ну вы, пехота, даёте… Сами-то целы? Сколько было их?

— Целы, целы… — сказал я. — Пятерых положили, остальные шестеро в лес убегли.

Царапины и ссадины я не считал. То, что мы вообще обошлись без убитых и раненых, можно было объяснить только чудом.

Казаки переглянулись, посмотрели на нас по-новому, с уважением во взгляде. Пятеро против неполной дюжины — расклад достойный. Есть чем похвастаться в кабаке или у костра.

— Пятерых? — вскинул брови усатый казак. — А вас тут… Пятеро и есть. Ну, пехота, ну, храбрецы… Так, а вы, казачки, чего встали? Живо по следу, пока далеко не ушли!

Часть казаков с гиканьем и свистом умчалась в лес, добивать беглецов. Усатый остался, прошёлся по поляне, оглядывая добычу властным хозяйским взглядом. Ну, конечно, куда без этого.

— Ну что, пехота? Дуван дуванить будем? — улыбнулся он, поддевая носком сапога свёрток с сукном. — По справедливости.

Я усмехнулся. Понятия справедливости у нас наверняка сильно различались, но поделать мы с этим ничего не могли.

— Так мы же их положили-то! Наша добыча! — возмутился Сенька.

— Ваша, ваша, как же, — закивал казак, поглаживая длинные усы. — Так ведь и мы подоспели, считай, вовремя. В лес татей погнали, а если бы они вернулись, да из засады по вам ударили? То-то же, пехота.

Аргументация так себе, сильно притянутая за уши, но спорить с полувзводом казаков — идея глупая. Григорий понял это раньше всех, примирительно поднял руки и улыбнулся, чуть фальшиво, но заметил это только я. Не стоит лезть на рожон из-за куска некрашеного сукна.

— Дело говоришь, казак, — сказал он. — Делим, по справедливости. Вот это барахло вам, мелочь нам. За вас лошади тащат, а нам на горбу это всё переть.

Усатый довольно закивал, оценил, что мы не стали упираться.

— А лошадок? Добрые вроде лошадки-то…

— Пополам, — твёрдо заявил я, не желая уступать. — Трёх забирайте, двух нам оставите, и поклажу на них.

Поторговались, поспорили ещё немного, скорее ради самого процесса, а не ради скудной добычи. Казакам досталось сукно, большая часть лошадей и тюки покрупнее, а нам — вся наличная мелочь, несколько ножей, одна тощая лошадь и кое-что из мелкой поклажи. Трифон так и вовсе вцепился клещом в большой медный котелок, затребовав его себе лично. Отдали ему, без разговоров.

Но впечатление от дележа добычи осталось не самое приятное. Несправедливость жгла изнутри, обидно, кровь проливали мы, а все сливки собрали подоспевшие на всё готовое казаки. Но так уж устроен мир. Сильный берёт, слабый довольствуется остатками и объедками. А впятером против полувзвода мы ничего бы не смогли сделать. Положили бы нас рядом с татями, сказали бы, что это разбойники нас завалили, и вся недолга. На марше никто и разбираться не стал бы. А так разошлись по-доброму, пожав друг другу руки.

— Бывайте, пехота, авось ещё свидимся, — сказал усатый, поднимаясь в седло. — Сидором меня звать, Перфильевым.

— И вы бывайте, казаки, — махнул рукой Григорий.

Казаки умчались вместе с разбойничьими лошадями и нашей добычей, а мы остались на поляне.

— Ну, мля, стервятники… — процедил Григорий им вслед и сплюнул на траву. — Ладно, живы остались, и то хлеб…

Даже и не поспоришь. Живы, здоровы — уже хорошо. Я снова покосился на трупы, раздетые и сложенные чуть в стороне, и желудок вновь сжало болезненным спазмом, но я сдержался. Сколько их будет ещё на войне, этих трупов. Гораздо больше, чем мне хотелось бы.

Полк подошёл часа через два, когда солнце начало клониться к закату. Колонна выползла из перелеска, растянувшись по дороге, усталая, пыльная, и принялась вставать на ночлег, на этой же поляне и рядом с ней. Ну, хоть место подыскали, с этим управились.

Весь полк на поляне, само собой, не помещался, да и место было так себе, но здесь был ручей, а значит, и чистая вода. Да и готовые разбойничьи кострища пригодились. Нестроевые принялись разводить дополнительные костры и ставить палатки, обустраивать лагерь ещё на одну ночь. Но первым делом им поручили закопать трупы, пока они не начали вонять. Об этом я напомнил им отдельно, а Иваныч меня поддержал, и мертвецов зарыли чуть в стороне, в общей неглубокой могилке, без креста и отпевания.

Новость о нашей стычке облетела полк мгновенно, обрастая небылицами. К отбою уже выходило, что мы перебили едва ли не сотню разбойников, и не просто разбойников, а прусских разведчиков, Трифон открутил кому-то башку голыми руками, а я заставил всех драться строго по артикулу. Я устало отмахивался от расспросов, отшучивался, но на душе было погано. Геройство геройством, а перед глазами так и стояло бородатое лицо того доходяги в сером армяке.

А потом нашим подвигом заинтересовались офицеры.

Первым прискакал Далевский, наш ротный. Спешился, оглядел поле боя, вернее, его остатки, выслушал доклад Григория, требуя рассказ во всех подробностях. На его лице даже промелькнуло что-то вроде сдержанного одобрения, смелость он уважал.

Мы построились перед ним в одну шеренгу, и он прошёлся, заглядывая в наши лица.

— Ну, орлы, — хмыкнул он.

Эта скупая похвала для него, пожалуй, была верхом восхищения.

Следом подъехали ещё двое.

Премьер-майор Рамзай, командир нашего батальона, мой давний недруг, при виде которого у меня сами собой заиграли желваки, и подпоручик Клеркер, один из субалтерн-офицеров нашей роты, чудаковатый малый, про которого болтали, что он спит и видит, как бы уволиться из армии и заняться наукой. С Клеркером мы почти не пересекались, но он был мне любопытен, как один из немногих офицеров, которых нельзя было назвать деревянными по пояс.

Далевский ввёл обоих в курс дела, пересказал доклад Григория почти дословно, без утайки. Клеркер поглядывал на нас с интересом, а вот премьер-майор — с обычным своим презрительно-надменным выражением, будто ему под носом мазнули дерьмом.

— Похвальная отвага! — воскликнул Клеркер, когда ротный закончил. — Право, господа, этих людей следует поощрить, хотя бы лишней чаркой водки.

Я невольно почувствовал симпатию к этому всклокоченному поджарому немцу, похожему на гончую собаку. Могут же по-человечески некоторые, и этот вот сообразил, что за такое не грех и наградить.

Но командир батальона был, разумеется, иного мнения.

— Поощрить? За что? — фыркнул он. — За нарушение установленного порядка квартирьерской службы?

— Что же они нарушили, господин премьер-майор? — удивился Клеркер. — Они же защищались.

— Им была поставлена задача, — сухим недовольным тоном отчеканил майор. — Подыскать место для ночлега и доложить. При обнаружении противника квартирьеры обязаны вернуться к полку и доложить командирам, а не ввязываться в бой с превосходящими силами. Вместо того, чтобы доложить непосредственному начальнику, они ввязались в бой, рискуя без нужды, истратили боезапас и поставили под угрозу выполнение поставленной задачи. Более того, они демаскировали себя выстрелами, и будь это территория противника, вместо казаков прискакали бы прусские кирасиры, а полку пришлось бы вставать на ночлег в чистом поле. Это не геройство, это глупость.

Я слушал и закипал, стараясь не смотреть на Рамзая, чтобы не схлопотать ещё шпицрутенов за непочтительный взгляд на командира. Формально этот урод был прав, мы обязаны были вернуться. Но и Григорий верно сказал тогда, пока мы бы бегали туда-сюда, тати успели бы сняться и отойти, а то и ударить в спину, да и место для ночлега мы бы так и не нашли. Не удивлюсь, если бы в этом случае Рамзай предъявил нам, дескать, какого лешего вы не разобрались сами с этими разбойниками.

А ещё меня не покидало странное чувство, что Матвей Лукич Рамзай вынес такое решение исключительно потому, что среди сегодняшних героев был я.

— Помилуйте, господин премьер-майор, — мягко произнёс Клеркер. — Обошлось ведь. Они и место для полка отстояли, и противника истребили.

— Им просто повезло в этот раз. А военная служба на везении не строится, подпоручик, — отрезал комбат. — Нынче они самовольно в бой полезли, завтра самовольно позицию оставят, рассудив по-своему. Нет уж. Дисциплина в вашей роте хромает, господа офицеры. Никакой им награды. Скажите спасибо, что и наказания нет.

Далевский поморщился, вдохнул сквозь зубы, пытаясь успокоиться. С майором он был несогласен кардинально, но спорить с командиром, да ещё таким, как Рамзай, себе дороже. А при нижних чинах — тем более.

— Ну, что ж… За самовольное вступление в бой и пренебрежение квартирьерской службой объявляю устный выговор, — сказал Далевский, и я почувствовал, как ненависть к Рамзаю невольно перекидывается на всё офицерское сословие. — За доблесть и отвагу в сражении с превосходящими силами противника объявляю устную благодарность. То на то и выходит. Разойтись.

На том всё и кончилось. Никакой награды, никакой лишней чарки. Спасибо его высокоблагородию премьер-майору Рамзаю. Да и чёрт с ним.

Клеркер, однако, подошёл ко мне сам, чуть позже, уже перед самым отбоем.

— Гусев, да? Наслышан о тебе, — сказал подпоручик, протягивая мне круг колбасы. — Нате хоть, поешьте, герои. Несправедливо с вами поступили, понимаю… Но такая вот служба у нас.

— Спасибо, господин подпоручик, — удивлённо ответил я.

— Ротой командовал, сказывают? Занятный ты человек, Гусев, головастый, — улыбнулся субалтерн. — Поболтать бы с тобой на досуге, думаю, много ты интересного рассказать можешь.

И ушёл, даже не дождавшись моего ответа, а я остался стоять посреди поляны с колбасой в руках.

Глава 12

Ещё через несколько дней пути колонна добралась до цели — маленького лифляндского городка с черепичными крышами, островерхой кирхой, мощёными улочками и остзейскими немцами, которые косились на русских солдат и, тем более, казаков, с нескрываемой опаской. Но после долгого марша этот городок показался мне едва ли не раем земным. Что ещё надо? Крыша над головой, тёплые камины, относительный покой. Простому солдату больше и не требуется.

Троицкий пехотный полк вошёл в город под звуки оркестра и барабанный бой, и местные жители высыпали поглазеть на солдат, несмотря на мелкий холодный дождик. Мы чеканили шаг по брусчатке и хищно улыбались, перехватывая заинтересованные взгляды местных девиц. Прямо как в песне, от улыбок девичьих вся улица светла, но я замечал порой и другие взгляды, неприязненные и опасливые.

Разместили нас по домам, потеснив местных жителей. Нашей артели достался угол в доме угрюмого немца-сапожника, который глядел на нас, как Ленин на буржуазию, но перечить не смел. Только предусмотрительно попрятал всё ценное под замок.

Зимовать будем здесь, в прибалтийской сырости и слякоти. Хотя это, пожалуй, будет лучше, чем сибирские морозы, если учитывать, что одеты мы все по европейскому образцу, совсем не для русского климата.

Самой большой проблемой на зимних квартирах стало безделье. Нет, мы всё так же ходили в караулы, занимались муштрой и различными подработками, но стало этого в разы меньше, и если сначала это казалось долгожданным заслуженным отдыхом, то потом начало превращаться в скуку, от которой хоть на стену лезь.

А если солдат бездельничает, в голову солдату начинает лезть всяческая дрянь.

Вспыхивали конфликты, из-за таких мелочей, над которыми раньше просто посмеялись бы, участились случаи пьянства, воровства, нарушений распорядка и субординации. Долгое пребывание на одном месте разлагало дисциплину, точно кислота. Город плохо влиял на всех.

К счастью, я лишь простой солдат, а не обер-офицер, чтобы у меня болела голова из-за дисциплины в полку. Авторитета моего, заработанного на марше и в полковом лагере, хватало, чтобы разруливать конфликты без потерь, службу свою я нёс исправно.

Единственное, что вызывало у меня тревогу, так это цены в городе, которые с нашим прибытием взлетели куда-то в небеса. Кормились мы по-прежнему вскладчину, артелью, покупали продукты сами, и местные торговцы норовили ободрать нас, как липку, всякий раз, когда видели зелёные кафтаны и шляпы с белой тесьмой.

Чтобы не оскотиниться от безделья и не спустить все сбережения на лук и мёрзлую репу, я снова взялся за старое, за ремесло.

В городе, в тёплой комнате, при свете свечей, чинить оружие и точить ножи оказалось куда удобнее и сподручнее, чем в полковом лагере, так что я обслужил фузеи половине батальона, переточил уйму тесаков и ножей, починил пару замков и даже подновил инструмент нашему хозяину-сапожнику, за что он бесплатно подлатал мои ботинки, изрядно пострадавшие после марша. Слух о рукастом солдате разошёлся и среди местных, так что работы мне хватало, но платили остзейские немцы неохотно, скупо. Прижимистый здесь народ.

Ну и письма я снова начал писать, за малую денежку. Орфографию я к тому моменту вызубрил всю, и еры с ятями ставил, уже не задумываясь, на автомате. Писал чисто, разборчиво, без ошибок, освоился с гусиным пером. Попытки изготовить стальное перо, правда, потерпели крах, ничего у меня не вышло, слишком уж много клякс оставалось на бумаге. Но заказы приходили не так часто, чтобы заморочиться с ним всерьёз, и я эту затею оставил.

Собственно, и первый заказ пришёл случайно. Один из солдат повздорил с Прохором Семёновым из-за цены, он тоже цены поднял, снова. Попросил меня написать прошение начальству, чтобы не завернули за корявость. Я написал, чисто, грамотно, со всеми положенными оборотами и титулованием, сухим казённым канцеляритом, горячо любимым всеми армейскими начальниками. Солдат отнёс прошение, и его приняли без единого замечания, хотя корявую Прошкину писанину до того завернули дважды.

Слух по батальону прошёл моментально. Выяснилось, что барчук-то пишет не хуже, чем Прошка, да и денег берёт меньше, и заказы потекли полноводной рекой. Прошка бесился, сам снижал цены, косился злобно, но сделать ничего не мог. Даже поговорить со мной наедине не осмелился. Я его даже почти пожалел.

Реванш вышел тихий и скромный, без оркестра и пьедестала, я просто делал своё дело, и делал его хорошо. Меня это полностью устраивало.

Жизнь на зимних квартирах пошла своим чередом, рутинная и однообразная. Выпал первый снег, растаял, выпал снова, опять растаял. Жить можно.

А потом произошло кое-что неожиданное. Меня вызвал к себе подпоручик Клеркер.

Прислал денщика, мол, подпоручик желает видеть рядового Гусева, по делу. Я насторожился, но всё-таки собрался и пошёл, вариантов всё равно особо не было. Про его желание поболтать на досуге я помнил, но справедливо полагал, что это было просто пустой болтовнёй, потому что офицеры проводили досуг в офицерском собрании, а не в компании нижних чинов, и даже такой белой вороне, как Серафим Стефанович, было зазорно общаться с рядовым на личные темы.

Обитал подпоручик на отдельной квартире, как и все прочие офицеры, квартировал у семьи местных пекарей. Когда я вошёл, слюни потекли сами собой от аромата свежего хлеба, но позвали меня сюда не для того, чтобы накормить. Денщик провёл меня в тесную комнатку на втором этаже, где подпоручик Клеркер сидел за столом, заваленным бумагами, и вид у него был крайне замученный.

— А, Гусев, наконец-то… — вздохнул он. — Ты, говорят, грамоте учён? Проходи, садись. Чисто пишешь, без ошибок?

— Стараюсь, вашбродь… — потухшим голосом ответил я.

Какие тебе умные беседы, ишь, раскатал губу, солдат. Сейчас нарежет задач и смоется в офицерское собрание, пить херес и играть в очко на деньги.

— Старание это хорошо… Ну, посмотрим сейчас. Видишь, вся отчётность ротная, на меня сгрузили, — неловко улыбнулся Клеркер. — А писаря-то у меня своего нет. Капитан Ефимку своего не пустил, сказал, мол, ты сам учёный. А я в этой бухгалтерии, как в тёмном лесу плутаю, не моё это… Поможешь? В долгу не останусь.

— Отчего не помочь, ваше благородие, — пожал я плечами.

— Вот и славно. Садись, вместе разбираться будем, — повеселел подпоручик.

Я сел за стол, беглым взглядом прошёлся по вороху бумаг, ведомостей, рапортов, заявок. Ей Богу, лучше уж восемь часов муштры на плацу, чем наводить порядок в ротной документации.

Работали быстро, я разбирал, считал, переписывал начисто, Клеркер диктовал и сверял результаты. Голова у него варила, но не в бухгалтерских делах, тут он и впрямь тыкался слепым котёнком. За работой понемногу разговорились.

— А вот что скажи мне, Гусев, — спросил подпоручик, откидываясь назад на стуле и потирая виски. — Ты ведь и впрямь не из крестьян, верно? Не зря тебя барчуком кличут. Грамоте учён, считаешь быстрей меня, рассуждаешь бойко, говоришь складно. Видно, хорошие у тебя учителя были. Откуда ты такой, да в простых солдатах?

— Из Шадринска, ваше благородие, — попытался я прикинуться валенком.

— А, Бог с тобой, не хочешь — не говори, — махнул рукой Клеркер. — Обидно мне, когда умных людей шагистикой мучают, да в шеренге на штыки гонят. Как подумаю, сколько пользы умный человек на нужном месте принести может, так тоскливо становится, хоть волком вой…

— Вы ведь тоже не на своём месте, ваше благородие? — осторожно спросил я.

— Эх, и не говори… — вздохнул подпоручик. — Война кончится — точно уволюсь. В университет пойду. В Москве в прошлом году учредили. Не слыхал? Профессор Ломоносов добился, а ведь он сам, представляешь, из крестьян! Вот что значит голова светлая…

Я только кивал в ответ. Клеркер хоть и был мне приятен как человек, раскрываться перед ним всё равно не стоит. Да и ни перед кем не стоит. Одной случайной обмолвки может хватить, чтобы навлечь на себя ненужные подозрения, так что улыбаемся и машем, строим из себя дурачка. Ломоносов? Нет, не слышал. Университет? Что-то на иноземном. Я и так уже привлёк слишком много внимания к своей персоне, и ладно, что меня считали просто барчуком, а не кем-либо ещё.

Но поговорить хоть с кем-нибудь не про муштру, водку или баб, а на чуть более сложные темы, хотелось до безумия. Я изголодался по действительно интересным темам, по живому человеческому общению, по грамотной речи и острому уму. В обществе нижних чинов, вчерашних крестьян, я и сам невольно начинал деградировать в интеллектуальном плане.

— А чему там учат вообще, в университете? — простодушно спросил я.

— О, всему! Это же передовая научная мысль! Мне интереснее всего натуральная философия, философский факультет, но учат там ещё и медицине, и юриспруденции, — затараторил подпоручик. — Я, наверное, непонятное говорю? Ты спрашивай, если непонятное.

— Понятное, ваше благородие, — сказал я. — Мы в Шадринске тоже не лаптем щи хлебаем.

— Что за дивный городок, — рассмеялся Клеркер. — Даже и не знаю, где это.

Шадринск, к счастью, уже существовал, и достаточно давно, так что можно было смело говорить сущую правду.

— А в философии что вас больше всего занимает, ваше благородие? — поспешил я переменить тему.

Клеркер оживился, было видно, что и он дико соскучился по учёным беседам. Оно и понятно, когда вокруг одни дубы…

— О, много чего! Процессы химического превращения, механика, физика, астрономия, естествознание… А вместо этого приходится на плацу мёрзнуть, да эти вот… Портянки пересчитывать, — он с отвращением посмотрел на листы бумаги перед собой.

Я тоже вздохнул, рассматривая стопку листов, которая за несколько часов, кажется, не уменьшилась и в половину. Я бы тоже с куда большим удовольствием занялся научными опытами и прогрессорством, а не заучиванием артикула. Мелькнула идея подкинуть Клеркеру пару-тройку наводок на какие-нибудь научные открытия, но я поостерёгся. Да и сама по себе идея ничего не стоит, нужно её проверить, реализовать и представить на суд общественности, а пехотный подпоручик вряд ли сумеет продвинуть науку вперёд так, как это мог бы сделать какой-нибудь профессор.

— И как же вас в пехоту занесло… — пробормотал я чуть тоскливо.

— Известно, как. Папенька отправил, — скривился подпоручик. — Ладно, давай дальше считать, а то шибко тоскливо становится…

Возражать я не стал, понимая, что не выйду отсюда, пока мы не закончим с бумагами. На улице и так уже начинало темнеть.

Мне приходилось понемногу вникать в ротную отчётность, и я начинал видеть, что цифры не сходились. Не потому, что подпоручик в них путался, а потому что кто-то внаглую обкрадывал солдат, а значит, и государственную казну. Вечная история, пока существуют интенданты, будут и приписки, и мутные схемы, и всё остальное, но так как неизвестные уроды залезли в карман лично ко мне, остаться в стороне я просто не мог.

Воровали аккуратно, со знанием дела. Но и я считать умел, как и видеть картину в целом, и мелкие несостыковки складывались в одну большую махинацию. По ведомостям выходило одно, а на деле — совсем другое. И мелкие ручейки стекались в одну полноводную денежную реку.

Больше всего воровали на обмундировании. По ведомостям списывалось пришедшее в негодность, выдавалось новое, на весь полк по списку. А после дизентерии, после марша, после дезертирства в полку людей стало значительно меньше, и куда шло новое обмундирование для нас и для этих «мёртвых душ» — непонятно. А солдаты тем временем продолжали ходить в латаном-перелатаном тряпье.

Да и денежное довольствие эти «мёртвые души» продолжали получать, вернее, кто-то получал его за них. Копейки, конечно, но с миру по нитке — и уже наберётся приличная сумма, за которую можно пойти на такой риск.

Воровали с размахом, с пониманием, и это не солдатское воровство, когда голодный рекрут стащит курицу или штоф водки, а воровство покрупнее, на уровне тех, кто эти ведомости подписывал. За такое не вешают, за такое просто берут долю.

Я изучил подписи. Вёл эти ведомости каптенармус, сводил ротный писарь, визировал и утверждал командир. Уже после этого ведомости уходили к батальонному начальству, то есть, к премьер-майору Рамзаю.

Доказательств у меня никаких не было, это были скорее ощущения и попытка выдать желаемое за действительное. Но цепочка вела наверх, к нему, и он либо знал об этом воровстве, либо был в доле, либо был слепым, а в слепоту дотошного и въедливого майора, помешанного на уставщине, верилось плохо. Уж кто, а он в бумагах наверняка разбирался.

И вот тут я почувствовал, что сунул нос куда не следует.

Знание такого рода — крайне опасная штука. Смертельная, будто я сейчас не переписывал таблицы и ведомости, а вскрыл конверт со спорами сибирской язвы. Те, кто наживается на казённом добре, свидетелей не любят, они свидетелей устраняют. Тихо, без лишнего шума, чтобы можно было списать на несчастный случай, болезнь или шальную пулю в первом же бою. Солдат на войне может погибнуть в любой момент. Да и не на войне тоже.

Я покосился на подпоручика Клеркера. Тот сидел, вздыхая над очередной таблицей и почёсывая в затылке. Сам он явно никакого подвоха в бумагах не углядел, он в них путался, как в дремучем лесу, и о моих подозрениях явно тоже не знал. Скорее всего, использовали его втёмную, как ширму, как дурачка, на которого можно будет всё свалить, если схема раскроется. Жаль, если так.

Что с этим делать — я не знал.

С одной стороны, можно было просто забыть обо всём этом, ничего не видел, ничего не знаю. Не совать нос не в своё дело. И это было разумно, целее буду.

Но с другой, это было неправильно. Несправедливо. Казну обкрадывают, солдат обирают, тех самых, которые скоро пойдут умирать под пули, пока какая-то мразь набивает карманы на их пайке. Меня самого обкрадывают, моих сослуживцев, мою артель. И от этого становилось тошно.

Я отложил перо, вздохнул и потёр виски, голова шла кругом, и от открывшейся информации, и от непривычной уже бумажной работы. Я не знал, что делать дальше.

— Что, Василий, умаялся? — участливо спросил подпоручик. — Муторное это дело, ведомости эти. Передохни пока.

— Да, ваше благородие, — выдавил я. — Голова что-то разболелась. От цифири.

— От цифири и у меня, бывает, болит, — закивал Клеркер. — Ох, а время-то уже! Пожалуй, хватит на сегодня цифири. Спасибо тебе, Гусев, выручил. Давай-ка собирайся, завтра приходи, ещё посидим. Не на один вечер тут делов.

— Есть, господин подпоручик, — вяло произнёс я.

Завтра, значит. Снова корпеть над этими реестрами и ведомостями, ещё глубже погружаясь в раскопанную тайну. А чем больше знаешь — тем опаснее для тех, кто стоит за всеми этими схемами. И тем короче может оказаться моя жизнь.

Я вышел от Клеркера в стылую зимнюю ночь. Пролетал пушистый снег, фонари не горели — зажигали их тут только в самые тёмные, безлунные ночи. Я торопливо зашагал к дому сапожника, в котором обитала наша артель, чувствуя, как ночной холод забирается под кафтан и пощипывает за уши.

На душе было скверно, тревожно, осознание того, что я вляпался в какое-то дерьмо, свербило, не переставая. Улицы были пусты, весь честный люд давным-давно спал, и тем неожиданнее было услышать хруст снега за спиной, чьи-то шаги.

— Эй, служивый! — окликнул меня хриплый голос. — А ну, стой!

Я остановился и обернулся, увидев только тёмный силуэт, загораживающий мне дорогу назад. Боковым зрением заметил, как из переулка за моей спиной выходят ещё двое, и рука сама потянулась к рукоятке тесака.

Глава 13

Двое спереди, один за спиной. Слева дом, справа глухая стена, узкая тесная улочка никаких шансов на бегство не оставляла. Треклятая европейская архитектура.

— Чего хотим? — спросил я, пытаясь потянуть время.

Так-то оно понятно, чего. Вывернуть мои карманы, раздеть и разуть, и им проще будет делать это над моим остывающим трупом. Но и сдаваться на милость городской шпаны я не собирался. Поглумятся, а потом всё равно прирежут.

Во рту пересохло, в животе словно перевернулся ледяной булыжник, но я держался с достоинством, положив руку на тесак. Пусть лучше видят, что я лёгкой добычей становиться не собираюсь.

— Серебро гони, служивый, — тихо сказал один из ночных братьев. — Не то худо будет.

Худо мне уже было. Порка выбила у меня всяческий страх перед подобными угрозами.

— Нету серебра, — спокойно ответил я.

— Тогда медь гони. Шляпу снимай и ремень, — приказал тот, что окликнул меня. — Говнодавы свои, так и быть, себе оставь.

— А жареных гвоздей не хочешь? — спросил я.

Все сомнения отпали, дальше медлить было нельзя. Я выхватил тесак из ножен, длинным выпадом попытался достать одного из бандитов, не вышло, взмахнул назад, стремительно разворачиваясь, как уж на сковороде. Лишь бы у них не было пистоля.

Разбойничий кистень вжикнул в опасной близости от лица, я отшатнулся, едва не потеряв равновесие, взмахнул тесаком, бросаясь в атаку. Двое из переулка, по всей видимости, работать в паре не умели, больше мешались друг другу, и мой тесак врезался в тёплую податливую плоть. Бандит завопил, а я развернулся и сходу резанул другого бандита по руке. Длинная дубинка упала куда-то в снег вместе с несколькими пальцами. Тесак у меня был наточен до бритвенной остроты.

Бок обожгло резкой болью, третий разбойник меня всё же достал. Он орудовал длинным ножом, чуть короче моего тесака, и я взмахнул крест-накрест, заставляя его отступать назад. Базовые связки с тесаком мы отрабатывали во время долгих экзерциций, пришло время применить их в бою.

Хватило одной обманки, и разбойник повалился наземь с распоротым горлом. Свежевыпавший снег темнел и дымился от крови, я зажал пальцами рану в боку. Вроде неглубокая, но всё равно чертовски больно.

Я ошалелым взглядом посмотрел на мертвецов, на раненого, который сидел на корточках, вжимаясь в стену и баюкая повреждённую руку. Я, пошатываясь, подошёл к нему поближе, приставил клинок к лицу.

— Вас кто послал? — прохрипел я, тяжело дыша.

Кровь выступала под пальцами всё сильнее, голова начала кружиться, по телу разливалась позорная слабость. Но тесак я держал твёрдо.

— Кто… Вас… Послал… — медленно процедил я, прижимая окровавленный клинок к бороде разбойника.

— Никто не посылал, Христом-богом клянусь! Думали, добыча лёгкая, выпивший идёшь! — забормотал разбойник. — Не убивай, прошу тебя, Христа ради, пощади!

Я тяжело дышал, глядя на эту мразь, и боролся с желанием прикончить мерзавца. С одной стороны, оставлять его в живых за спиной было нельзя. Это сейчас он молит о пощаде, но стоит мне отвернуться, как он вонзит нож мне в спину. С другой стороны, это живой человек, живая душа, и я чувствовал — убийство беззащитного что-то изменит во мне навсегда. Уже изменилось, после первого убийства, но там я защищался, а здесь…

— Пошёл отсюда, — выдавил я. — Бегом!

Он не услышал или не понял, пришлось дать ему немного ускорения, ударив клинком плашмя. Только после этого разбойник подскочил и со всех ног помчался прочь, поскальзываясь на свежем снегу.

Я же схватил горсть снега и прижал к ране, а потом заковылял домой, чувствуя, как адреналин потихоньку исчезает, и на его место приходит боль.

До дома сапожника я добрался на одном упрямстве. Бок горел огнём, мокрая насквозь рубаха липла к телу, голова кружилась, ноги заплетались, последние метры вообще пришлось держаться за стенку. Снег, который я прижимал к ране, уже не помогал, а только таял и падал вниз розовыми каплями. Но я всё же добрался до крыльца, толкнул дверь и ввалился внутрь.

Пол вдруг встал на дыбы, вся комната перевернулась и погрузилась в темноту.

Очнулся я уже на лавке, и первое, что увидел — встревоженное лицо Иваныча, склонившегося надо мной, и всю артель, маячащую за его спиной. Мужики гомонили, охали, кто-то светил лучиной.

— Живой, слава те, Христе, — выдохнул капрал. — Кто тебя так?

— Тати… — выдохнул я, с трудом ворочая пересохшим языком. — Трое… В переулке…

— Везёт же тебе на них, Вася! — воскликнул Сенька.

— Замолчи ты, — оборвал его Иваныч. — Так, Григорий, рану глянь. Кирила, воды согрей. Егорка, дуй за дохтуром, одна нога здесь, другая там.

— Нет! — воскликнул я с такой силой, что все замерли. — Без доктора обойдусь. Сами давайте.

Григорий уже резал на мне рубаху, всё равно её теперь только на тряпки. Камзол с кафтаном вот жалко… Я скосил глаза вниз, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в свете лучины. Рана оказалась длинная, нож, видать, скользнул по ребру, и всё ещё кровоточила, хоть уже и меньше, чем в начале. Ладно хоть кровь шла ровно и медленно, без толчков, значит, крупные сосуды не задеты, иначе истёк бы кровью ещё там, в переулке.

— Глубокая. Но чистая, — заключил Григорий. — Шить придётся. Может, хоть фершала позовём? Побольше нашего-то знает.

— Никакого фершала. Сам зашью, если вы не хотите, — процедил я.

Все переглянулись.

— Да ты что, Вася, — нахмурился Иваныч. — Рана-то серьёзная. Егорка быстро сбегает, Францевича позовёт, немец залатает тебя, как новенький будешь…

— Пошёл он лесом, этот Францевич, он меня угробит, — тяжело дыша, ответил я. — Сами давайте. Я скажу, что делать.

Карл Францевич, конечно, после эпидемии и истории с «целебным эликсиром» немного пересмотрел свой подход к лечению солдат, но доверять ему свою жизнь я всё равно не собирался. К тому же, полковой дохтур — человек, близкий к штабу, к начальству, а мне сейчас внимание начальства совсем ни к чему. Мало того, что за ночную поножовщину меня по головке не погладят, так и опасное знание об изнанке ротных закупок никуда не делось. Чем меньше обо мне знают наверху, тем дольше я проживу, лучше будет, если об этом эпизоде вообще никто не узнает.

Хотя всё равно узнают. Артели своей я доверял, но болтунов тут тоже хватало.

Иваныч с Григорием переглянулись, посмотрели на меня.

— Ну давай, сказывай, — крякнул Тимофей Иваныч. — Ты и впрямь в лекарских делах-то поболе иного фершала разумеешь.

Так что я принялся командовать собственным лечением, благо, голова ещё соображала, несмотря на общую слабость.

Почему-то вспомнилась история, как на антарктической станции один хирург сам вырезал себе аппендицит, читал где-то или смотрел. А тут даже не полостная операция, а всего лишь длинный порез.

Первым делом — организовать чистоту, ладно хоть с кипячёной водой проблем не было. Велел вскипятить два ведра, в одном — иголку с ниткой, бинты для перевязки, в другом — просто запас воды, промывать рану. Иголку ещё и на огне прокалить приказал, а Григория заставил долго мыть руки с мылом.

— Ишь ты, привередливый какой… — ворчал он, но указаниям следовал беспрекословно, в вопросах медицины мой авторитет в артели находился на недосягаемой высоте.

Доходило до того, что с вопросами и жалобами шли ко мне, а не к полковому доктору. Теперь я пожинал плоды своей прежней помощи. Не зря помогал, выходит.

— А водка есть? — спросил я.

— Во фляжке есть, на пару глотков, — сказал Григорий. — Выпить хочешь, что ли?

— На рану плеснёшь, перед тем, как шить, — распорядился я.

Будь у меня спирт, я бы и рану промыл спиртом, а так пришлось обмывать края кипячёной водой, аккуратно промакивать тряпочкой, удаляя лишнюю кровь, которой и так уже натекло, как с доброго порося.

— Повезло тебе, Вася, что ножик острый был, гляди, края какие ровные, — сказал Григорий.

— Давай зашивай, — выдохнул я. — Стежки частые, края вместе своди…

— Уж этому-то не учи, — фыркнул он. — Держите его, мужики, чтоб не убежал…

Трифон навалился мне на ноги, Сенька с Никифором схватили за плечи, Кирилл держал лучину и бормотал молитву. Григорий плеснул остатки водки на рану, и я выгнулся дугой от жгучей боли. В глазах потемнело, из груди невольно вырвался стон, и Иваныч сунул мне в зубы мой же ремень. Григорий начал шить.

Иглой он работал и впрямь умело, ловко, видать, зашивал раны уже не в первый раз. Прошлое у Григория было тёмное, надо думать, и не такое шить приходилось, и себе, и другим. Каждый стежок, однако, вспыхивал болью, и я сильнее прикусывал ремень, мычал, обливался холодным потом, но терпел. Куда деваться, ближайшая поставка лидокаина будет только лет через двести. А анестезию деревянной киянкой я не признавал. Пожалуй, надо было водку всё-таки принять внутрь.

Когда всё кончилось, я вконец обессилел. Уже и не чувствовал, как меня в четыре руки приподнимают и перевязывают чистым прокипячённым бинтом.

— Жить будешь, барчук, — осклабился Григорий, утирая руки. — Коли антонов огонь не сделается.

— Не сделается… — выдохнул я, проваливаясь в тяжёлое забытье. — Чисто шили…

Несколько дней я провалялся в горячке. Не так, как в прошлый раз, и не как валялись при дизентерии, но рана всё равно есть рана, и организм боролся. Меня то знобило, то бросало в жар, рану под повязкой дёргало и тянуло. Артель выхаживала меня как могла, теперь не только один Иваныч обо мне заботился. Кормили, поили, меняли повязку, как я научил, выводили до ветру. Больше всех усердствовали Никифор с Трифоном, и я принимал их заботу как должное.

На поправку пошёл довольно быстро, рана не загноилась и не воспалилась. Чистый шов, чистая повязка, своевременный уход сделали своё дело. Через пару дней жар спал, я смог сидеть, потом вставать, держась за стену или за Трифона. Слабость ещё долго не отпускала, каждое неловкое движение простреливало болью, но самое страшное было уже позади, я выкарабкался, и сделал это сам, без помощи полкового коновала.

Тут-то и выяснилось, что неприятности мои только начинаются.

Потому что разбойник, которого я отпустил с миром, оказался подлее и хитрее, чем я ожидал.

Этот негодяй прямо с утра пошёл к городским властям и заявил, что на него и его товарищей ночью напал русский солдат, пьяный, буйный. Двоих зарезал, а его самого искалечил, изувечил руку так, что работать теперь этот бедолага не может. Они, дескать, мирные горожане, шли ночью по своим мирным делам, а этот озверелый московит накинулся ни с того, ни с сего.

Городской магистрат, состоящий сплошь из немцев, русских солдат не любил, постоем тяготился, так что показаниям этого мерзавца поверили, тем более, что он охотно показывал всем беспалую руку, как доказательство. Два трупа — вот они, налицо, вот живой свидетель. Кто зарубил? Солдат. Стало быть, солдат и виноват.

Городские власти подняли шум, потребовали выдать им виновного, для суда и расправы, по местным законам, а по этим законам мне за двойное убийство грозила в лучшем случае каторга, а в худшем — петля или плаха.

К счастью, выдавать своего солдата городским властям полк не спешил. Одно дело — внутреннее разбирательство, и совсем другое — выдать своего человека магистрату. Это уже вопрос не только порядка, но и престижа. Да и солдата должен судить военный суд, а не гражданский, так что началось долгое и муторное разбирательство, с допросами, показаниями и откровенным сутяжничеством.

Первым на мою сторону встал, как ни странно, капитан Далевский. Узнав о случившемся, он явился ко мне сам, пока я ещё лежал после горячки, и расспросил обо всём в подробностях, въедливо, с уточнениями.

— Значит, первыми окликнули? Серебро требовали? — допытывался он. — Ты, выходит, оборонялся?

— Так точно, ваше благородие, — отвечал я. — Я от подпоручика Клеркера шёл, поздно, в переулке обступили, трое. Серебро требовали, шляпу, ремень, напали, я отбивался. Двоих зарубил, это было. Третьего отпустил, не стал безоружного добивать, не по чести это.

— Зря, выходит, отпустил, — поморщился Далевский. — Он теперь тебя и оговаривает. Однако, то, что ты безоружного отпустил, делает тебе честь, солдат. Я тебе верю. Да и весь полк верит, чего там. Грабители тут… Дело обычное. Москалей тут не жалуют.

То, что я отпустил беззащитного, пожалуй, расположило его ко мне сильнее всего. Да и то, что я выстоял против троих, тоже. Храбрость он уважал. Далевский пообещал стоять за меня горой перед начальством.

Подпоручик Клеркер тоже меня поддержал, он вообще чувствовал себя чуть ли не виноватым в том, что произошло. Он подтвердил под присягой, что я был у него в тот вечер, помогал с бумагами, ушёл поздно, трезвым, и что нападать на кого-то у меня не было ни единой причины.

Даже Морозкин, секунд-майор, прослышав о деле, отнёсся ко мне с сочувствием, через своих людей дал понять, что он на стороне солдата, а не на стороне городских властей, требующих выдать им мою голову.

Короче говоря, полковые офицеры, да и унтеры с нижними чинами, встали за меня все, как один, своего солдата отдавать на расправу магистрату никто не желал. Уж тем более, когда и честь, и здравый смысл были на моей стороне. Казалось бы, надо радоваться, и мне было приятно осознавать себя частью коллектива, для которого я наконец-то стал своим. И свои за меня заступились, не выдали.

Но была кое-какая загвоздка.

Дело о двойном убийстве это не шутка, особенно, когда втянуты оказались городские власти. Дело становилось почти политическим, шумел весь город, и магистрат просто так сдаваться тоже не собирался, используя все возможные рычаги давления. И вышло так, что старшим офицером в полку на этот момент остался премьер-майор Рамзай.

Бессонов укатил обратно в Петербург, едва замёрзла осенняя грязь, Мейендорф уехал в Ригу по срочному делу, и исполняющим обязанности командира полка остался Матвей Лукич Рамзай.

Вот так моя судьба оказалась в руках человека, с которым мы друг друга ненавидели с первого дня. Который приказал выпороть меня за мелкое нарушение формы одежды, который лишил меня награды после боя с разбойниками. Который, я был в этом почти уверен, стоял за казнокрадством, которое я раскопал в ротной документации.

То есть, решение, выдать меня магистрату, судить военным судом или просто помиловать, должен вынести человек, у которого есть повод желать мне не просто наказания или выговора, а смерти, потому что я сам невольно стал свидетелем его махинаций. Чище способа избавиться от свидетеля и не придумаешь, комар носа не подточит.

Знал ли Рамзай, что я раскопал в бумагах? Сказать наверняка я не мог, но он наверняка знал, что я помогал Клеркеру в тот вечер. Хотя даже и без этого одной только старой неприязни хватало. Просто подарок судьбы — законный шанс сжить со свету выскочку-барчука.

Я лежал на лавке с распоротым боком, понимая, что рана — это только полбеды. Настоящая опасность ждёт меня не в переулке с грабителями, а в штабе.

Разбирательство подходило к концу, всех свидетелей опросили, показания собрали, городские власти продолжали давить, требуя моей выдачи и ареста. И последнее слово оставалось за премьер-майором Рамзаем.

— Завтра тебя в штаб вызывают, Гусев, — сообщил мне фельдфебель Климов, якобы заглянув проведать. — Господин премьер-майор с тобой побеседовать хочет. Лично.

Я молча кивнул, чувствуя, как холодеют пальцы. Завтра. Завтра человек, с которым мы друг друга ненавидим лютой ненавистью, будет решать, жить мне или умереть. Выдать на расправу чужакам или оставить под своей властью.

Глава 14

Перед походом в штаб меня всем капральством привели в порядок. Артемий даже одолжил мне камзол с кафтаном взамен моих, штопанных. Штиблеты начищены, пряжки сверкают, тесьма и бант белоснежные, хоть сейчас на парад к императрице.

Вот только аудиенция меня ждала совсем не в Зимнем дворце. И не с дщерью Петровой.

Штаб Троицкого полка временно расположился в здании местной гимназии, и до него я дошёл в компании фельдфебеля Климова и сержанта Белова. Перед дверью в кабинет Рамзая мы остановились, и оба осмотрели меня с головы до ног, точно на утреннем осмотре.

— Так, Гусев, сочинять ничего не вздумай, говори, как на самом деле и было, — инструктировал Климов. — Отвечай коротко, когда спросит, без спросу не лезь, перечить не вздумай. Понял?

— Так точно, понял, — кивнул я.

— Ну, с Богом, — напутствовал Климов и сержант постучал в дверь вместо меня.

Изнутри донёсся скрипучий голос премьер-майора, а я почувствовал, как внутри всё смерзается в ледяной комок. Робел, как школьник с невыученным уроком.

— Заходите! — крикнул Рамзай, и сержант Белов распахнул передо мной дверь.

Я зашёл строевым шагом, на негнущихся ногах.

— Ваше высокоблагородие! Рядовой Гусев по вашему приказанию прибыл! — отчеканил я, находя спасение в уставных формулировках.

Премьер-майор даже не шелохнулся, погрузившись в бумаги. Я стоял, вытянувшись смирно, и ждал, пока он обратит на меня внимание. Кабинет у него был аскетичный, строгий. Ничего лишнего, белёные стены, стол, пара стульев, массивный шкаф, бронзовые канделябры.

Он наконец отложил перо, сел прямо на стуле, посмотрел на меня внимательным долгим взглядом. Я посмотрел в ответ, точно так же, пытаясь понять, замешан он всё-таки в казнокрадстве или это только мои домыслы.

— Так-так-так… Откуда же ты такой у нас взялся… — медленно проговорил он.

Вопрос был скорее риторический, нежели обращённый ко мне, так что я не стал отвечать. Просто изучал собеседника, нечасто снисходившего до разговора с кем-то из нижних чинов. Холёное породистое лицо, тщательно завитые букли на белоснежном парике, застывшее надменное выражение, словно вырезанное скульптором, идеально чистый мундир. Внешне он мог казаться образцовым офицером, честным служакой, фанатом дисциплины, но вот нутро у него точно было с гнильцой.

— Весь город только о вас и судачит, — хмыкнул он, продолжая меня разглядывать, словно музейный экспонат. — Признаться, на моей памяти такое впервые.

На моей тоже. Но я промолчал снова, помня напутствие фельдфебеля.

— Ты убил тех двоих? Отвечай, — резко произнёс он.

— Так точно, ваше высокоблагородие, убил, — ответил я. — Я защищ…

— Почему третьего пощадил? — перебил он меня. — Он тебе что-то дал? Пообещал? Потребовал?

Я опешил. И в самом деле, прояви я чуть меньше гуманизма, никаких проблем бы не возникло. Трупы нашли бы утром, и на меня никто даже и не подумал бы. Никаких свидетелей случившегося, кроме того грабителя, не было, так что здесь моё слово против его.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, он безоружный был, — сказал я. — Дубинки-то он лишился, вместе с пальцами…

— Вместе с пальцами… — передразнил премьер-майор сварливо. — Вот надо же было… Заварил ты кашу, солдат.

Он встал, стряхнул с мундира несуществующие пылинки, прошёлся по кабинету, посмотрел в окно, за которым белело морозное зимнее утро. По его позе читалось, что он напряжённо размышляет, что же со мной делать.

— У Клеркера в тот вечер что делал? — вдруг переменил он тему, и я снова замер, как кролик перед удавом.

Одна ошибка — и всё. Конец.

Думаю, Климов не зря предупреждал меня ничего не сочинять. Рамзай казался достаточно проницательным и умным человеком, чтобы почуять ложь, даже больше, он наверняка всех заранее подозревает во лжи. Так что придётся обходиться полуправдой.

— Помогал с канцелярией, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Ротные списки переписывал.

Правда? Чистейшая.

Рамзай снова посмотрел мне в лицо, прищурился. Я стоял с самым честнейшим видом, с покер-фейсом, абсолютно ничего не выражающим.

— Допустим… — пробормотал он.

Подозревает? Или знает наверняка и проверяет? Или он вообще не замешан в этих схемах? Я так и не мог определиться. С одной стороны, его положение позволяет воровать в космических масштабах. С другой стороны, он дворянин, педант, фанат строгой дисциплины, установленного порядка и правил.

Мне вспомнились вдруг посадки казнокрадов из моего времени, громкие, с помпой, с конфискацией миллионов в коробках из-под обуви. Рамзай не походил ни на одного из тех жирных негодяев, способных потратить украденное только на золотые унитазы и новые джипы. У Рамзая имелись свои понятия о чести и о том, что правильно. Пусть и несколько извращённые.

— А ведь мы, пожалуй, с тобой ровесники, Гусев, — хмыкнул премьер-майор. — Как тебя по батюшке?

— Василий Петрович, — ответил я.

Рамзай вдруг нахмурил брови, вглядываясь в моё лицо.

— Петрович, говоришь? Ладно… Признаюсь, думал я тебя магистрату отдать, — сказал он, усаживаясь обратно за стол. — Но не простят мне этого, не простят… И магистрат не простит, но эти ладно, весной уже расстанемся. А в полку нам ещё служить и служить…

Я продолжал стоять смирно, дожидаясь окончательного решения.

— Клеркеру с чем помогал — забудь, пусть сам разбирается, — тихо произнёс премьер-майор. — Помогать ему больше не станешь, чтобы тебе по городу ночами не шастать. Магистрату тебя не выдадим. Но и сам не нарывайся больше, а то больно уж не везёт тебе на лихих людей. Понял меня, Василий Петрович?

Сердце пропустило удар. Он, можно сказать, признался сам. Косвенно, но признался. Иначе про помощь Клеркеру и не говорил бы.

— Так точно, ваше высокоблагородие, понял, — произнёс я.

— Ну, раз понял, то ступай, — хмыкнул премьер-майор.

Вышел я, опять же, на деревянных ногах, строевым шагом. Внутри всё бушевало, но внешне я старался сохранять спокойствие. Я даже и не знал, что теперь делать. Рамзай меня спас, но точно не из личной симпатии или благородства, за этим жестом я видел только холодный расчёт. Нам и в самом деле ещё служить и служить в полку, и офицеры просто не поняли бы, выдай он меня магистрату. Но и намёк был предельно понятен. Молчишь, значит, живёшь дальше. Нарываешься — сам виноват.

— Ну что? — выдохнул фельдфебель, едва я закрыл дверь кабинета за собой.

— Не выдаст, — сказал я пересохшими губами.

— Фу ты, ну ты… — чертыхнулся Климов. — Я уж думал, всё, пропал солдат…

Я сумел только покачать головой.

— Разве можно, своих-то выдавать… — сказал Белов.

Суд в итоге закончился ничем.

То есть, для меня он кончился благополучно, алиби моё подтверждал подпоручик Клеркер, офицер и дворянин, и против такого слова неудачливого ночного грабителя не стоили ничего. Меня оправдали, целиком и полностью.

И тут я понял, почему именно. Рамзаю просто не нужна была шумиха вокруг меня. Долгие разбирательства, разговоры, может быть, даже проверки с ревизиями, кто-то любопытный наверняка бы докопался до того же, до чего и я. Так что Рамзай не дал этому делу ход, влепил формальный выговор за нарушение распорядка и отпустил.

Так что особой радости от того, что всё благополучно разрешилось, у меня не было. Только новая головная боль.

Я так и не мог решить, что делать с раскопанной тайной.

Теперь передо мной лежали два пути, и оба скверные. Трусливо спрятать голову в песок, забыть всё, как страшный сон, как мне и советовал премьер-майор. Либо же копать дальше, разобраться, кто ворует, собрать доказательства, предоставить их… А кому? Рамзаю, который сам — главный подозреваемый? Бессонову, Мейендорфу? А поверят ли они слову простого солдата? И доживу ли я вообще до этого момента?

Здравый смысл упорно твердил — забудь всё это, в армии воровали, воруют, и будут воровать, независимо от того, воюют сейчас каменными дубинами, фузеями или ядерными снарядами. Но что-то внутри не давало мне просто так взять и отступить. Не благородство, скорее, простое упрямство, злость. Отвернуться было бы правильно. Но я просто перестал бы себя уважать.

Так что я решил сначала прощупать почву, разузнать всё, осторожно, издалека.

Это оказалось несколько сложнее, чем я думал. Поначалу я долго ходил вокруг да около, расспрашивал солдат, унтеров, как будто бы на отвлечённые темы, но к сути вопроса приблизиться не удавалось.

В итоге плюнул на приказ комбата и снова напросился помочь Клеркеру. Тот только обрадовался — скучная рутинная бухгалтерия его тяготила, подпоручик тянулся к более возвышенным материям. И, сидя над бумагами, я понемногу закидывал удочки.

— Ваше благородие, а вот тут не сходится, — в конце концов я начал уже прямо тыкать подпоручика носом. — По старому списку выдано будто бы. А ведь полк-то меньше стал.

— Да? Ну ты поправь, значит, ошибка закралась, видать, — рассеянно пожимал плечами он.

И всё. Ни тени подозрения, ни намёка на то, что он понял, о чём речь. Я пытался и так, и этак, про фураж, про амуницию, уже и до денег дошло, но всякий раз натыкался на искреннее непонимание. Серафим Стефанович витал в облаках, и скучные ряды цифр приводили его в уныние. Он смотрел, но он не видел.

С одной стороны, это хорошо, Клеркер совершенно точно чист, ни в чём не замешан. С другой стороны, толку от него — как с козла молока. Такой союзник мог даже навредить, так что посвящать его напрямую нельзя. Подпоручик был честен, но болтлив и неосторожен, и одно неверное слово может подвести нас обоих под монастырь.

Так что попытка добиться помощи от подпоручика закончилась ничем. Я остался один на один с этим опасным знанием, без союзников и веских доказательств, и, немного поразмыслив, решил пока затаиться, отложить это дело на потом. Не забыть, как приказывал Рамзай, а просто отложить. До лучших времён.

Вместо этого я принялся за учёбу.

Как только бок зажил и на месте раны остался только длинный белесый шрам, я насел на Григория. Уж кто, а он знал толк в поножовщине. Стычка с грабителями показала мне, насколько я уязвим, и мне это не нравилось, значит, это нужно было исправить как можно скорее, и лучшего времени, чем зимовка с её вынужденным бездельем, даже и представить было нельзя.

— Научи меня, Григорий, ножом работать, — потребовал я. — Ты умеешь, я видел.

Григорий поднял на меня тяжёлый взгляд, помолчал.

— А тебе-то зачем? Ты, вон, головой воюешь, — хмуро произнёс он.

— Чтобы снова зашивать не пришлось, — сказал я. — В долгу не останусь.

Он был одним из немногих в роте, кто вообще никак не пользовался моими услугами. Писем никому не писал, за оружием своим следил сам и вообще не любил, когда кто-то другой трогает его фузею или тесак. Так что отплатить мне ему было нечем, разве что деньгами, но и денег ему хватало.

— Ну пошли, воин, покажу кой-чего… — хмыкнул он.

Взялся он за меня всерьёз, без всякой жалости, гонял до седьмого пота на заднем дворе, показывая, как правильно стоять, как держать нож, как бить исподтишка. Как использовать всё, даже самые подлые методы — удар в колено, песок в лицо.

— Забудь ты всё, это тебе не экзерциции! — рычал он, снова бросая меня в снег. — Тут правил нет, либо ты убьёшь, либо тебя, и лучше бы — первым ударом! Насмерть бей, сразу же, про жалость забудь!

Жестоко, но действенно. И я впитывал эту науку, как раньше впитывал основы сопромата.

Взялся я и за шпагу. Настоящему благородному фехтованию, дестрезе и другим техникам, учились офицеры. Но кое-какие азы можно было перенять и нижним чинам, благо, умельцев хватало. Тут мне помог старый фельдфебель Климов, который, узнав, что я целыми днями пропадаю на заднем дворе, отрабатывая приёмы и удары, проникся ко мне неожиданной симпатией. Видать, нечасто ему попадались рекруты, добровольно желающие освоить ратное дело.

Служить он начинал чуть ли не при Петре Великом, и различных уловок и ухваток знал великое множество, так что он в какой-то момент просто пришёл ко мне на задний двор и молча глядел, как я колю тесаком мешок, набитый соломой.

— Локоть далеко выставляешь, — через пару минут наблюдений сказал он. — Смотри, как надо.

И показывал, скупо, точно, пользуясь своим полувековым опытом. Как держать клинок, как двигаться, как беречь себя в свалке боя, когда строй ломается и уже нельзя опереться на плечо товарища. Я слушал и мотал на ус.

Так и потекли короткие зимние дни. С утра — служба, муштра, наряды, с вечера — учёба и мелкие подработки. Я не щадил себя, понимая, что тяжело в учении — легко в бою, чем больше пота прольётся сейчас, тем меньше крови я пролью, когда дело дойдёт до реального боя. Уставал так, что к вечеру просто валился с ног, но был доволен. Так и время летело гораздо быстрее, и для глупых мыслей просто не оставалось места.

А потом я заметил взгляды.

На меня снова глядели по-новому, странно. Косились, перешёптывались, и не только в роте, а по всему полку. Одни глядели с любопытством, другие — с опаской, третьи — с какой-то странной почтительностью, будто не знали, как теперь со мной держаться.

Я насторожился, и как только выдался подходящий момент, выловил Сеньку для разговора один на один — этот балабол первым узнавал все полковые слухи и язык за зубами держать не умел.

— А ну, Сенька, колись, — сказал я ему. — Чего это на меня так пялятся все?

Он замялся, отвёл взгляд, заёрзал.

— Да я-то откуда знаю, Вась…

— Сенька… — понизил я голос. — Вот кого ты сейчас пытаешься нашутить?

Он вздохнул и посмотрел на меня исподлобья, заискивающе.

— Ладно, не серчай только… Болтают… Ну, брешут, ясное дело… — сбивчиво начал он тихим голосом, почти шёпотом. — Болтают, будто ты роду непростого… Царского будто роду.

Я моргнул. Чуть не упал там же, где стоял.

— Чего… — выдохнул я.

— Ну… Сказывают, будто ты это… Байстрюк царский, самого Петра незаконный сын, — тихо сказал Сенька, с трудом подбирая слова. — От того, мол, и грамотный, и наукам учён, и обхождение не мужицкое. Из другого теста, короче, простой мужик так не сможет. А ты можешь, сталбыть, кровь царская, тайная…

Я похолодел. Вот оно что. Кто-то сложил два плюс два, необъяснимого чужака, человека из другого теста, и нашёл этому самое подходящее и простое объяснение. Знатная кровь. Нет, не просто знатная, а царская. Чем непонятнее человек, тем круче должна быть порода. Такая вот нехитрая логика.

И как ведь ловко всё сложилось. Пётр Великий, о котором и сейчас ходили легенды, колесил по державе, был скор как на расправу, так и на милость, и любовниц у него было в достатке, молва приписывала ему детей во всех концах империи. И почему бы одному из них не сыскаться в солдатском строю? Да и возрастом я подхожу, родись такой сын за пару лет до смерти императора, как раз был бы мне ровесником. Всё складывалось одно к одному. Для них складывалось.

Первым порывом было рассмеяться Сеньке в лицо, знали бы, из какого «царского» рода я происхожу, посмеялись бы вместе. Но смех застрял в глотке, едва я понял, чем это мне грозит.

Дело пахло Тайной канцелярией, дыбой и всеми прочими прелестями здешнего дознания. И неважно, что сам я ничего не говорил, а солдатская молва решила всё за меня. Никто и разбираться не станет. Тем более, что государыня сама была, как говорят здесь, «привенчана», то есть, родилась в незаконном браке и признана уже потом.

Самое скверное — опровергнуть этот слух никак было нельзя. Невозможно.

Это я понял сразу, отчётливо и ясно. Начну отнекиваться, божиться — скажут, что «тайну блюдёт», «скромничает». Чем больше я буду отпираться, тем вернее в глазах окружающих будет эта версия. Молчишь — скрываешь. Отрицаешь, значит, боишься выдать тайну. Что ни делай, всё будет работать на этот слух.

— И давно болтают? — тихо спросил я.

— Ну… Как Рамзай тебя отпустил, так и болтают… Мол, простого-то солдата за убийство сразу бы выдали, — опустил плечи Сенька. — А тебя отстояли, неспроста, значит. Знает, стало быть, начальство про его кровь, бережёт. Вот и пополз слушок такой…

Выходит, само моё спасение обернулось против меня. Холодная, расчётливая осторожность премьер-майора была истолкована как ещё одно доказательство, и от этого становилось даже смешно. То, что спасло мне жизнь, теперь ставило под угрозу ещё более страшную.

И этот нелепый слух я не мог ни остановить, ни опровергнуть. Он расползался по полку, по городу сам собой, жил своей жизнью и с каждым днём приближал меня к дыбе.

Что с этим делать, я не имел ни малейшего представления.

Глава 15

Я честно пытался вести себя, как прежде, но удавалось не всегда. По большей части из-за того, что мои сослуживцы вели себя самым странным образом. Даже унтеры перестали ко мне придираться так, как придирались к остальным. Вполне возможно, что я перестал давать повод для придирок, но в один из дней я специально вышел к утреннему осмотру небритым и получил только разочарованное «Вася…» от сержанта Белова вместо подзатыльника или тычка под рёбра.

Свой распорядок я, впрочем, не поменял. Всё так же гонял себя до седьмого пота, тренировался с ножом и клинком, изредка брался за подработку. Изредка к моим тренировкам присоединялись парни из артели, в основном, молодые, старики глядели на мои упражнения с уважением, но без энтузиазма.

По городу, впрочем, старался без особой нужды не шататься. Мало того, что Рамзай приказал мне не высовываться, так и наш хозяин-сапожник в один из вечеров подошёл ко мне и сказал, что меня ищут.

— Мой кузина сказать мне, что слышала на рынке, — на чуть ломаном русском сказал он. — Ищут солдата, Фасилий, тебя ищут. За убийстфо. Мол, магистрат не добился, будут наказывай сами.

Ожидаемо. У тех двоих, что я прирезал, есть в городе родственники и друзья, третий, которого я отпустил, наверняка жаждет реванша или хотя бы мести.

— Думаешь, сюда придут? — спросил я сапожника.

— Найн! Тут артель, тут я, не посмеют, — помотал головой хозяин.

Мы с ним прониклись друг к другу взаимной симпатией, несмотря на разницу в положении и достатке. Далеко не со всеми из нашей артели он поладил, но вот со мной обращался уважительно, и дело даже не в слухе о моём происхождении. Сапожник уважал тех, кто работает руками, а я почти каждый вечер что-то чинил или мастерил.

— Данке шён, герр Шустер, — сказал я.

Почти позабытый со школьной скамьи немецкий язык я потихоньку вспоминал. Не слишком усердно, но понимать медленную и внятную речь уже мог, если там не было чересчур сложных и редких слов. Говорить пока не особо получалось, тот же Шустер начинал смеяться, едва только слышал мои попытки. Ну, светские беседы мне на хохдойче не вести.

Дни проносились один за другим, практически одинаковые, с обязательным походом в церковь в конце недели. На воскресную службу надевали всё самое лучшее, как на праздник, шли строем, но почти никого эта обязанность не тяготила. Многие желали причаститься и исповедаться, и я тоже, пусть даже я и не мог рассказать батюшке абсолютно всё. Мне неведомым образом становилось легче после покаяния, тем более, что нагрешить я здесь уже успел. Одни только убийства чего стоят.

Перед непосредственно исповедью я испытывал волнение, и перед богослужением, глядя, как немолодой батюшка отпускает грехи Никодиму, который и мухи в жизни не обидел, я вспоминал, как и где успел нагрешить. В очереди я был за Никодимом следующий.

Никодим отошёл от аналоя просветлённый, сияющий изнутри, и мне даже стало интересно, в чём может каяться такой человек, как он. У нас в роте его даже некоторые считали блаженным, почти дурачком, но не трогали и не задирали, наоборот, помогали справляться с армейской службой, к которой он был совсем не приспособлен.

Настал мой черёд, я подошёл к батюшке и склонил голову, а наш полковой батюшка, немолодой, но крепкий, накрыл меня епитрахилью привычным движением человека, делающего это уже тридцать лет подряд.

Каяться мне было в чём, и я начал строго по списку, который составил заранее, перед исповедью. Лучше уж идти строго по пунктам, чем позволить себе излить душу и ненароком сболтнуть лишнего.

— Грешен, отче. Гневаюсь, — тихо произнёс я. — Зло держу на человека, давнее. Никак отпустить не могу.

— На кого же? — спокойно спросил капеллан.

— Не могу сказать, отче, ни к чему это. Во гневе своём раскаиваюсь, а остальное неважно уже, — сказал я.

Батюшка допытываться не стал, просто кивнул, мол, давай дальше.

— Ложью грешен, — продолжил я, понимая, что снова вступаю на тонкий лёд. — О себе людям лгу, каждый день. Вынужден. Правду никому знать нельзя, вот и лгу, это и гложет…

— Отчего же нельзя? — хмыкнул батюшка.

И вот тут на меня накатило. Спокойный убаюкивающий голос священника действовал гипнотически, хотелось выложить всё, как есть, рассказать с самого начала, что я не отсюда, я из другого времени, я родился через двести с лишним лет, и я здесь совсем один, и несу эту ношу один, и нет ни единого человека, кому я мог бы это рассказать. Исповедь на то и исповедь, что на ней можно рассказать всё, всю правду.

Я стоял, опустив голову, и слова застряли у меня в глотке.

Потому что я помнил то, что вычитал когда-то в книгах по истории, что со времён Петра тайна исповеди у нас не совсем тайна. Священники обязаны были доносить обо всём, что касается умысла на царя и государство. Ну, расскажу я батюшке о будущем, про грядущую войну, про воцарение Петра III,и что он будет делать? В лучшем случае, сочтёт бесноватым, одержимым, в худшем — исполнит долг и донесёт куда следует. А там уже и подвалы Тайной канцелярии, и дыба, и кнут. Это даже если не учитывать слух про мою царскую кровь.

Единственное место, где нужно говорить правду и только правду, и я не могу этого сделать.

— Нельзя, и всё, — вздохнул я. — Не во вред людям эта ложь, наоборот… Но лгать приходится, и в том грешен.

Батюшка помолчал. Долго, напряжённо.

— Тяжко тебе, сыне, — сказал он наконец.

— Тяжко, — признал я.

— Ну, всякому своя ноша. Свою достойно неси, — задумчиво проговорил священник. — Дальше сказывай.

И я рассказывал.

Про уныние, накатывающее по ночам, когда сон долго не шёл, про грех сквернословия, без которого ни одна армия обойтись не может. Про то, что убитые снятся и укоризненно смотрят, хотя тот грех исповедан и отпущен уже давным-давно.

— Грех тот отпущен, каяться за него сверх меры не должно, — строго сказал батюшка. — Молись за упокой убиенных, глядишь, и отстанут. Убиенному молитва убийцы дороже молитвы праведника.

Совет, на самом деле, разумный. Психотерапия восемнадцатого века, как она есть, и наш капеллан был тонким психологом. Опытным, проницательным.

Я думал, что на этом всё, и приготовился склониться под разрешительную молитву, получить отпущение грехов, но батюшка не спешил.

— Погоди-ка, сыне, — тихо сказал он, внимательно глядя на меня. — Вот ты говорил, лжёшь о себе… А сам-то ты кто таков?

Внутри всё упало, оборвалось. Я молчал, размышляя, как лучше ответить, чтобы отвести себя от дыбы и кнута.

— Солдат я, отче. Василий Гусев, роду простого. Из Шадринска.

Батюшка покивал, не сводя с меня глаз.

— А родителей помнишь своих? Живы оне? — спросил он.

— Умерли давно, — я говорил чистую правду, как и должно было на исповеди, и каждое слово этой правды работало против меня. — Отца Петром звали. Матушку — Марией.

— Петром, стало быть… — пробормотал священник. — Та-ак…

Он помолчал немного, разглядывая меня уже чуть иначе.

— А не таишь ли, сыне, гордыни в сердце своём? — спросил он очень тихо и очень мягко, словно боялся спугнуть. — Не мнишь ли о себе превыше того, что тебе Господом дадено?

Понятно. Слух добрался и до него, и батюшка сейчас деликатно, издалека, пытался выяснить то, о чём шептался весь полк. Не царских ли я кровей. Можно было ответить так же, уклончиво, осторожно, как и всегда. Но мне это уже осточертело. Хотелось хотя бы на исповеди, перед крестом и Евангелием, ответить прямо и честно, ответить правду, как она есть.

— Знаю, отче, о чём ты говоришь, — процедил я. — Болтают, будто царского я рода, будто Петра Великого сын. Так вот, перед крестом говорю, как есть. Вздор это, чепуха, пустая болтовня. Нет во мне царской крови. Отец мой был из простых, и я из простых. Вот и вся правда.

Правдой это и было. Отец мой был обычным рабочим, строгим, но справедливым. Дед с бабкой из крестьян, прадедушки и прабабушки — тоже, не то из ссыльных, не то из казаков, но дворянской крови в моих жилах не было ни капли.

Батюшка выслушал меня, а потом медленно кивнул.

— Ну, сыне, Бог всё видит. Коли говоришь, что вздор, значит, вздор и есть… — сказал он. — Смирение твоё похвально. Какого бы роду ни был.

И он накрыл меня епитрахилью.

Батюшка читал разрешительную молитву, а я стоял, даже его не слушая, и понимал, что он не поверил ни единому слову. И что хуже всего, я сам себя выдал. Батюшка ни слова не сказал ни про царя, ни про кровь, он спрашивал про гордыню, обычный вопрос на исповеди, тысячу раз заданный тысячам прихожан. А я сам выпалил про царскую кровь, опроверг то, о чём меня и не спрашивали. Как говорится, у кого что болит, тот о том и говорит. Задним умом я понимал это прекрасно, но сделанного уже не воротишь.

Епитимью за грехи батюшка наложил лёгкую, покаянный канон сорок поклонов, за гнев и за ложь. Отпуская, перекрестил напоследок.

— Ступай с Богом, Василий Петрович… — тихо сказал он, уже чуть другим голосом. — И язык за зубами держи. Нынче время такое, что и у стен уши есть, а ты — солдат приметный.

Я вышел из церкви, на улице кружила мелкая снежная крупа, больно хлещущая по лицу. Никодим, ждавший снаружи, подошёл ко мне, даже и не замечая непогоды.

— Ну что, Вась, полегчало? — спросил он.

— Полегчало, — ответил я, и не соврал.

На душе и в самом деле стало чуть легче, как всегда после исповеди. А вот угроза никуда не делась, разве что я теперь точно знал — слух добрался и до духовенства. А от полкового священника до Тайной канцелярии путь недолгий, и с «сыновьями Петра Великого», чудесно спасшимися царевичами, царевнами, и прочими самозванцами у них разговор короткий. Дыба, кнут, топор палача. А мне моя голова пригодится на плечах, а не в плетёной корзине.

Язык за зубами держи… Спасибо, отче, это я и сам уже понял.

Прошли Рождество, Масленица,Великий пост. На Рождество дарили друг другу небольшие подарки, в основном, внутри нашего капральства. Я дарил всяческие полезные мелочи, вроде ножа или нового банта на шляпу. Мне достались вышитая ладанка от Никодима и набор инструментов от всей артели, всяческие отвёртки, шила, свёрла и тому подобное. Было неожиданно, но очень приятно.

С казнокрадством я тем временем поступил так, как решил, отложил в долгий ящик, до лучших времён. Но перед тем, как отложить, следовало зафиксировать всё, потому что память — штука ненадёжная, уже через месяц я не вспомню ни чисел, ни дат, ни каких-то подробностей, а без них все мои знания будут пустой болтовнёй. Так что после Рождества я зашёл к Клеркеру ещё раз, якобы подарить перочинный ножик, и помочь ещё разок, раз уж пришёл.

Посидел над ведомостями и выбрал самое вопиющее, только то, что нельзя было списать на ошибку писаря. Дважды списанное сукно, фураж на лошадей, которых в полку отродясь не бывало, и тому подобное.

Выписывал быстро, в привычной мне орфографии, мелким неразборчивым курсивом, с сокращениями, как конспект, которых я сотни написал в университете. Местные не поймут ни слова, увидят только мелкие каракули, даже грамотный писарь не разберёт, а неграмотный человек и вовсе.

Листок я сложил, обернул в провощённую ткань и зашил в подаренную Никодимом ладанку. Иголкой работать я умел, получилось аккуратно и незаметно, а в солдатской ладанке чего только не носят, и никто чужой туда не полезет. Ни к кресту, ни к ладанке.

После этого визиты к подпоручику я прекратил, без объяснений, без оправданий. Даже при том, что разговоры с ним стали ещё одной отдушиной в серых зимних буднях. Сослался на службу, мол, весна скоро, надо готовиться к походу, недосуг. Подпоручик повздыхал, другого писаря он себе в помощь так и не нашёл, но удерживать не стал. Меньше мелькаю рядом с ним и ведомостями — меньше поводов для доклада премьер-майору. То, что Рамзай об этих визитах рано или поздно узнает, я не сомневался, в конце концов, есть денщик, есть соседи, да и я не особо таился, но пусть лучше доносят о том, что уже кончилось.

А потом пришла весна. Сначала запахло оттепелью, дни становились длиннее, небо — голубее, с крыш закапало, птицы начали возвращаться. Грачи и вовсе вернулись ещё когда стояли последние мартовские морозы, когда зима ещё и не думала уходить.

Я как раз вышел с утра к колодцу, растереться снегом, услышал над голыми деревьями знакомый птичий базар и понял — всё, зиме конец.

— Весна идёт, — сказал я Иванычу за завтраком. — Грачи прилетели.

— Ну всё, через месяц и снег сойдёт, значит, — кивнул капрал. — Всё одно тут сидеть, пока дороги не высохнут. Кому охота обозы по сырости толкать…

Через несколько дней зазвенела капель, дороги раскисли в густую чёрную жижу, а в распахнутые по первому теплу окна ворвался особый весенний запах талой воды и оживающей земли, который во все времена одинаков.

Полк тоже словно очнулся от долгой спячки. Учения через день, смотры, ротные дворы заполнились матерной руганью и стуком молотков — все занялись починкой амуниции, обозов, латанием палаток и прочей подготовкой, даже Пасха прошла почти незамеченной в этой суете. Каптенармусы считали и пересчитывали по несколько раз, перетряхивали склады, словно играли в тетрис, сочиняли ведомости. Я смотрел, как наш ротный каптенармус по фамилии Гаврилюк выводит столбики чисел, шлёпая губами, и молчал. Теперь я на эти цифры смотрел совсем иначе.

Никто ничего нам не объявлял, но всем было понятно, что как только просохнет земля, полк выдвинется в поход, и все гадали, куда именно нас бросят в этот раз. Спорили, тихо, по артельным избам. Одни говорили — отправят к Риге, другие ставили на Пруссию. Третьи божились, что оставят на границе, ждать, покуда пруссак сам изволит напасть. Я в этих спорах участия не принимал, неспортивно. Я знал, куда. Знал и молчал, и знал, что будет летом, и от этого знания хотелось напиться, чтобы оно исчезло и мне стало спокойнее жить.

Скоро будет год, как я очутился здесь, в начале лета. Нырнул там и вынырнул в восемнадцатом веке. Целая жизнь, если мерить не днями, а пережитым, опыта я за этот год набрал куда больше, чем за многие года там. Армия — школа жизни, чтоб её… Мне даже двадцать первый век уже почти перестал сниться, я окончательно обжился здесь, влился в местное общество, привык к местному распорядку. Тот, суетливый, беспокойный век теперь казался мне чем-то абсолютно нереальным. Дурным сном, в котором люди ездят под землёй внутри стальных гусениц.

И в городе я тоже обжился, настолько, что не хотелось отсюда уходить. Но зато с уходом полка я избавлялся как минимум от одной проблемы, от здешних мстителей, которые так и не забыли, что я зарезал их родичей. Уйдём — и пусть ищут ветра в поле, а может быть, и слух о царской крови сам собой сойдёт на нет, в дороге и на войне не до праздной болтовни. Хоть какая-то польза от похода.

В конце апреля пришёл приказ. И не о демобилизации, а о выступлении в поход. Привёз его курьер из Риги, и на следующее утро весь Троицкий полк выстроили на городской площади, вымощенной булыжником. Форма одежды — парадная, полковой оркестр сыграл какой-то бравурный марш. Полковник Бессонов сам проехался верхом вдоль строя, осматривая подчинённых, подполковник Мейендорф зачитал приказ, привстав на стременах. Полку пребывать в полной готовности к выступлению, смотр походного снаряжения через два дня, после того, как дороги придут в норму — выступаем. Куда — не сказал, но нам знать и не положено, наше дело маленькое.

Строй выслушал всё молча, только по рядам прокатился едва слышный вздох, не то облегчения, не то разочарования. Зимние квартиры утомили всех.

После развода Иваныч поглядел на голубое небо без единого облачка, на липы, на которых уже начали распускаться молодые листочки. А потом поглядел на нас, на своё капральство.

— Ну всё, робятки, — сказал он. — Отгуляли зиму.

Глава 16

Смотр перед выступлением прошёл как по маслу. У меня всё было готово ещё с осени, образцовый порядок во всём, как в аптеке. Я отправлялся на войну, и отчаянно хотел на этой войне выжить, а потому делал всё возможное, чтобы проскочить целым и невредимым.

От шальной пули или осколка нашитые бирки и блестящие пряжки меня не спасут, но старая солдатская аксиома гласила, что солдат без бирки — что баба без дырки, и я старательно наводил порядок в своих вещах и амуниции, так что ни Климов, ни сам капитан Далевский не смогли ко мне прицепиться.

А вот остальным досталось на орехи, особенно от фельдфебеля, который вдруг сделался особенно лютым, видимо, в преддверии боевых действий.

Солнце порой пригревало уже почти по-летнему, и в мае тысяча семьсот пятьдесят седьмого года Троицкий пехотный полк выдвинулся на соединение с другими частями.

Как водится, под звуки оркестра, гордо вскинув головы, печатая шаг по мостовой. Девушки, конечно, в воздух лифчики не бросали, но провожали горестными вздохами, а то и со слезами на глазах. За время пребывания на зимних квартирах многие бравые парни закрутили с местными вдовушками и девицами. Были и у меня несколько возможностей, но вся энергия уходила на тренировки. Банально не до того.

Прошли через всю центральную улицу, с тяжёлыми ранцами за спиной и фузеями в руках, под звуки марша и барабанный бой. Прощаться с этим лифляндским городком оказалось труднее, чем я думал, за полгода я успел обжиться здесь, привыкнуть к местному говору, обзавестись знакомствами, кое с кем даже подружиться. Герр Шустер даже бесплатно подлатал обувь всей нашей артели перед маршем. Мы ему тоже помогли с мелким ремонтом дома, так что были в расчёте, но всё равно — приятно.

Перед самым выходом меня завалили работой сослуживцы. Тому почини, этому письмо домой напиши, прошение, рапорт или ещё что-нибудь. Всё, как обычно, в последний момент, в жуткой спешке, срочно, как будто у нас и не было почти восьми месяцев на все эти дела.

Никому не отказывал, деньги перед походом совершенно не лишние, учитывая, что маркитантки взвинтят цены, едва мы отойдём от города хотя бы на версту. Но порой работал и бесплатно, за спасибо или за будущую услугу, так, например, Никодиму снова написал письмо на малую родину, а Трифону полностью заменил сломанный замок на фузее, так, чтобы ему не влетело от унтеров.

Никодим в своём письме даже упомянул меня, что удивительно. Дескать, вот, настоящий друг, старший товарищ, и он даже немного стеснялся, пока это диктовал. Мне, пожалуй, было приятно такое слышать.

И теперь мы топали с ним плечом к плечу к городским воротам. Настроение почти у всех было приподнятое, бодрое, а вот у меня — не очень. Потому что в ночь перед выступлением случилось кое-что, что я потом ещё долго невольно вспоминал.

Спать легли рано, отбой сыграли ещё засветло, потому что подъём, наоборот, планировался ранним, но сон почти никому не шёл. Вся артель ворочалась, вздыхала, кто-то шёпотом разговаривал, кто-то в десятый раз укладывал ранец. Последняя ночь под крышей, у печки, потом будет только сон на земле и небо над головой. В лучшем случае — палатки.

И тут где-то за окном закричал сыч. Совсем близко, может, на нашей же крыше.

Звук этот, пронзительный, надрывный, ни с чем не перепутать, будто бы кто-то плачет по покойнику со всем отчаянием одинокой вдовы. Сыч голосил, как в последний раз, и разбудил даже тех, кто всё-таки сумел уснуть.

Изба замерла на миг, а потом солдаты начали садиться, осеняя себя крестным знамением.

— Ох, свят, свят… — пробормотал Никодим, мелко и часто крестясь. — Быть в доме покойнику… По мертвецу кричит…

— Типун тебе на язык, дурачина, — сердито проворчал Косой.

— Он, может, по хозяину плачет, — выдал Сенька. — Да и домов-то здесь не один десяток. Может, и не к нам это вовсе.

— Дурак ты, Сенька, — проворчал Григорий. — Примета дурная. Это ж надо, перед самым походом…

— А ну, раскудахтались, бабы! — зарычал Иваныч в темноте. — Спать ложитесь, не то будет вам примета!

Но сыч продолжал кричать, и в доме висело тягостное, суеверное молчание, уничтожающее боевой дух на корню. Я лежал, слушал, и наконец не выдержал.

— Да ладно вам, братцы, — сказал я нарочито бодрым голосом. — Это сыч домовой, он мышей ловит, а не по мертвецу рыдает. Весна, он весной себе подружку ищет, зовёт так. Вон как разорался-то, героя из себя строит, мышелова, точно Сенька перед городскими девками.

В темноте прокатились сдавленные смешки. Сенька и впрямь всю зиму только и делал, что распушал хвост перед хорошенькими вдовушками и девицами. Герру Шустеру повезло, что он жил бобылем, не то его жене пришлось бы туго.

— Да ну тебя, Василий, — обиделся Сенька.

— А почём знаешь, что он так подружку зовёт? — спросил Егорка.

— Так я с детства птиц наблюдаю, — ответил я. — Сыч — птица полезная, мышей душит почище иной кошки. А приметы ваши — бабкины сказки. Спите лучше.

Сработало, артель мне поверила. Моё всезнайство, спокойное, высказанное уверенным тоном, успокоило народ не хуже пустырника с валерианой. Поворчали немного, да начали укладываться обратно, а сыч покричал ещё немного и умолк. То ли полетел на охоту, то ли нашёл наконец подружку.

А я лежал без сна и думал, что всё-таки соврал насчёт приметы.

Пусть сыч и не при делах, у меня своя примета, и зовётся она — Гросс-Егерсдорф. Август, кажется, возле прусской деревни на нашу армию нападёт вражеская армия, подловит на марше. Пруссака здесь боятся, армия Фридриха пока что кажется непобедимой. Да, Гросс-Егерсдорф станет первой победой над пруссаками, но всё равно — кровавой и, что самое обидное, бесполезной. Апраксин уведёт войска назад, бездарно сливая все достижения, русская кровь будет пролита зря.

А крови будет пролито много. И я более чем уверен, даже в нашей артели будут потери.

Уснуть я так и не смог. Встал тихонько, вышел на двор, сел на крылечко. Ночь стояла тёплая и ясная, майская, и в такие ночи даже не верится, что где-то там идёт война и стреляют пушки.

Скрипнула дверь за спиной. Я даже не обернулся, не шелохнулся, глядя на звёзды. Рядом на ступеньку опустился Никодим, в накинутом поверх исподнего кафтане.

— Что, не спится? — спросил я.

— Не спится, — кивнул он.

Помолчали немного. Он вышел за мной не просто так, я это чувствовал, но торопить не стал. Должно быть, что-то важное.

— А ты, Вася, и вправду в приметы не веришь? — спросил он.

— Нет. В себя верю, в порох сухой, клинок наточенный, в Божью помощь, — ответил я. — А суеверия — грех, тебе это любой батюшка скажет.

— Грех, а всё равно боязно… — вздохнул Никодим.

Снова замолчал, глядя куда-то на звёзды.

— Василий… — сказал он наконец. — Ты матушке моей письмо писал… Складно у тебя выходит, душевно. Ты это… То есть… Ежели случится со мной чего… Ну… Ты отпиши ей сам, хорошо? Помру если, напиши, что легко помер, не мучился, легко к Богу отошёл… Соврёшь даже если, Бог простит, во благо та ложь будет… Ей так легче будет…

— Ты это кончай, Никодим, — фыркнул я. — Ничего с тобой не случится. Сыча наслушался? Живой будешь, сам отпишешь, отслужишь, вернёшься потом домой, обженишься, деток нарожаешь, хорошо всё будет, понял меня?

— Дай-то Бог… — вздохнул Никодим. — А ты всё ж пообещай. Вдруг чего… Мне спокойнее так будет. Не трудно же тебе.

— Не трудно… Обещаю, напишу, — сказал я. — Но ты учти, не понадобится это.

Он сразу же просветлел, просиял.

— Вот и ладно, — ответил он. — Тогда и я тебе обещаю. Ежели с тобой чего случится, молиться за тебя буду. Покуда жив. А то ведь за тебя и помолиться-то некому…

Я почувствовал вдруг, как у меня в горле перехватило. Он сказал наугад, без какой-либо задней мысли, и попал в самую точку. Некому. Что в этом веке, что, по правде говоря, в том.

— Спасибо, брат, — только и сумел выдавить я.

Никодим улыбнулся, коснулся моего плеча, поднимаясь с крыльца, и ушёл спать, а я остался сидеть и думать.

Мысль, которую я гнал от себя прочь всю зиму, теперь навалилась и накинулась с удвоенной силой. Мысль о том, что я знаю, чем кончится битва у Гросс-Егерсдорфа, знаю, как победу выбросят псу под хвост. Знаю и молчу. Армия умоется кровью, победит врага, прежде считавшегося непобедимым, а лампасы в высоких кабинетах решат, что надо отступить и бросить плоды победы. И я ничего не могу с этим поделать.

Предупредить? Но кого? Каким образом? Я прокручивал эти мысли и так, и этак, раз за разом, пытаясь отыскать хотя бы одно решение, хотя бы его смутную тень, но не находил. Написать фельдмаршалу Апраксину? Анонимка о том, что пруссак атакует внезапно, на марше, до него даже не доберётся, в лучшем случае её прочитает адъютант перед тем, как растопить ею печь. А если и прочтут, то что подумают? Что написавший это письмо находится в сношениях с неприятелем, и искать станут не фельдмаршала Левальда, а шпиона. Тут и слух про «сына Петра» ляжет козырной картой, вот он, готовый самозванец, в сношениях с врагом. По мне и так давно дыба плачет, так что я не желал сам на неё залезать.

Такое знание само по себе ничего не стоит. Не сумею обосновать, не сумею убедить, и оно сыграет мне только во вред. Всё, что я мог — это готовить тех, кто будет стоять со мной в одном строю, плечом к плечу, и готовиться сам. Свою артель, капральство. Перенимать воинскую науку, передавать её другим. Капля в море, но иногда даже её достаточно, других вариантов я попросту не видел.

Спать ушёл я перед самым рассветом, прикорнув едва ли на часик.

А утром, перед самим выступлением, на городской площади отслужили молебен. Полк стоял в полном составе, без шапок, и батюшка в золотой ризе ходил вдоль строя и кропил святой водой всех, а дьячок густым раскатистым басом выводил великую ектению. Пособити и покорити под нозе их всякаго врага и супостата, Господу помолимся.

Холодные брызги святой воды долетели и до меня, стоящего в третьем ряду. Я стоял, склонив непокрытую голову, и думал о том, что победа будет, обязательно будет. Но какой ценой. И что останется от этой победы к зиме.

Батюшка, проходя мимо, задержал на мне взгляд, совсем немного, и в этом взгляде мне почудилось нечто вроде понимания, хотя вряд ли он мог понять мои терзания. Просто запомнил приметного солдата, которому велел держать язык за зубами.

А потом оркестр, парад, вздыхающие девицы, городские ворота и город остался позади. Начался марш, ещё один, и в этот раз он давался не в пример легче осеннего. Дорога сухая, солнышко ласково пригревает, весенний ветер треплет косицы. Май, всё-таки, не октябрь. Да и мы уже не те. Осенью мы сами смотрели, как бывалые солдаты идут, как обустраивают привал, как организуется марш, и учились. Теперь сами учили других.

На первом же большом привале я подошёл к Артемию, который, морщась и шипя, стаскивал ботинок.

— А ну-ка, ногу покажи, — затребовал я.

Парень стащил ботинок, начал разматывать сбившуюся сырую портянку. Стёр ещё не до мяса, но пузыри уже надулись. И он был в этом не одинок, очень многие сейчас занимались тем же самым.

— Ну ёлки-моталки, кто ж так портянки носит… — вздохнул я. — Прокалывать не вздумай. Смотри, вот так ногу ставишь, этот край сюда… Чтоб ни единой складки, понял? А то ещё больше натрёшь. Давай, сам.

Артемий перематывал, стиснув зубы. Со второго раза получилось даже неплохо, остальные новенькие тоже перематывали, косясь на меня. Пошла наука.

— Ишь ты, дядька выискался, — крякнул Иваныч, проходя мимо. — Сам-то ещё годок, сам недавно портянки жевал.

— Вот не надо, Тимофей Иваныч, портянки я сразу умел мотать, — возразил я.

— Это ж где барчуков портянки мотать учат… — усмехнулся капрал и пошёл дальше, привычно оглядывая своё хозяйство.

Шли быстро, ходко, по двадцать пять вёрст в день, а то и больше. Полк растянулся по пыльной дороге длинной змеёй, авангард с разведчиками, батальоны, обоз, в конце — увязавшаяся за полком шушера из проституток и маркитанток, что в принципе одно и то же. Я снова шёл в колонне, глотая пыль, поднятую первой и второй ротами, только пыль теперь была совсем другая, майская, пахнущая разнотравьем и берёзовой пыльцой. По вечерам, как обычно, разводили костры, варили кашу, а Сенька без умолку травил байки про то, какие в Пруссии девки и какое там пиво, хотя сам ни того, ни другого сроду не видел. Косой изредка напевал песни, Никодим читал вслух Псалтырь, тихо, для себя, но вокруг него неизменно собиралась небольшая компания, просто послушать. Я тоже слушал, под его размеренный говорок хорошо думалось.

Куда отправился полк — уже не спорили, было и так понятно, в Пруссию. К морю, к границе. Бывалые солдаты по вечерам делились боевым опытом у костров, рассказывали про то, каков пруссак в бою, пересказывали слухи и истории. Про то, как Фридрих наподдал австриякам при Лобозице осенью, про то, как Фридрих побил цесарцев под Прагой и обложил город, про его прошлые победы над саксонцами и поляками, и так далее. Прусский король считался непобедимым, чуть ли не новым Македонским, и разговоры эти изрядно подкашивали боевой дух.

— Ну, братцы, рано вы горюете, — весело подначивал я. — Как прадеды наши немцев били, так и нам пора пришла, а что мы, пруссаку не наподдаём, что ли?

— Эх, нет, Вася, у них наука военная, — мрачно отвечал Андрейка Косой. — Передовая наука-то.

— Нешто мы головой под лавку родились? На каждую хитрую задницу найдётся хрен с винтом… — скалился я, пытаясь хоть как-то взбодрить людей.

Вроде помогало. Но я знал, что лучшим лекарством от этой робости и неуверенности будет только победа, чтобы все увидели, что пруссаки — это не чудо-богатыри, а такие же люди из плоти и крови, только говорящие по-немецки. И дерутся они ничуть не лучше других.

Собственно, Фридрих против настоящего противника-то и не воевал. Австрийцы — вояки никудышные, саксонцы и прочие цесарские княжества тоже. Прусский король выбрал себе один излюбленный тактический приём, и этого пока хватало, чтобы побеждать, а приём этот назывался — косая атака. Упорно бить во вражеский фланг. А если человек использует только один приём для драки, нет никаких проблем подобрать к нему ключик и свести преимущество в ноль.

Через три дня марша мы вышли к границе империи.

Ничего особенного, мелкая речушка в ольховых кустах, бревенчатый мостик, пограничная застава перед мостом. Караульная изба, эрзац-шлагбаум из верёвки, да полосатый столб с потемневшим от времени двуглавым медным орлом. Дорога за мостом продолжалась точно такая же, и всё-таки — другая. Чужая.

Колонна подтянулась, сжалась, и начала пересекать границу, рота за ротой, обязательно шагая вразнобой. Пограничники — инвалиды, отставники, стояли навытяжку, провожая нас не то завистливыми, не то жалостливыми взглядами.

Формально за речкой была ещё не Пруссия, Курляндское герцогство, где формально правил ландтаг в отсутствие непосредственно герцога, но фактически слушался он приказов из Петербурга. Прусская земля лежала ещё дальше, в нескольких переходах на запад, но для меня черта прошла здесь, под двуглавым орлом. Кончилась империя, кончился тыл, кончилась спокойная, мирная жизнь. Дальше будет война, как её не назови.

Я вступил на мост в общем строю, скользкие брёвна гудели и качались от наших шагов. Внизу безымянная речка мерно несла свои воды к Балтике, серая трясогузка качала хвостом, сидя на мокрых камнях, и им не было никакого дела до европейской политики, большой войны и императоров.

Колонна пошла дальше, на юго-запад, к чужим рубежам. Впереди лежала Пруссия. И Гросс-Егерсдорф.

Глава 17

За речкой пошли уже по-другому. Нет, в целом ничего не изменилось, впереди точно так же ехали верховые, обозы тянулись сзади, изменилось только ощущение. Даже местность тут была точно такая же, как на нашей стороне, те же поля, те же перелески, такие же чухонские деревни. Но ощущение смутной тревоги не покидало ни на минуту, пусть даже непосредственно в прусские земли мы ещё не зашли. Всё равно местность считалась враждебной, чужой.

Теперь уже все, как один, не выпускали оружия из рук, а порох и патроны берегли от сырости так, будто они были сахарными.

Даже полковничья карета передвинулась из арьергарда ближе к середине колонны, его высокоблагородие полковник Бессонов предпочёл дышать дорожной пылью, лишь бы не подвергать себя опасности. Его даже никто не осуждал. Добрая половина офицеров на его месте поступила бы так же.

Курляндия… Владения Бирона, прежде всесильного регента, а теперь опального ссыльного. Будущая Латвия, но сейчас латыши были тут, по большей части, бесправными деревенскими жителями, крепостными у своих хозяев-немцев, потомков крестоносцев. Мы проходили через латышские деревни, нищие и убогие, даже по меркам русских крестьян, нас провожали неприязненными напуганными взглядами из-за прикрытых ставень.

Само собой, ничего не жгли и не грабили, не было нужды, да и тратить на это время ни к чему. Полк двигался к Либаве, на соединение с осадным корпусом генерал-аншефа Виллима Виллимовича Фермора, чтобы оттуда двинуться уже на Мемель. И первая операция летней кампании пятьдесят седьмого года началась в полнейшей неразберихе и хаосе, командир корпуса находился в Петербурге и приказы отдавал по переписке, его заместитель, генерал Броун, службой пренебрегал и организацией похода не занимался.

Это должна была быть совместная операция армии и флота, и флот вышел раньше, а вот армия запаздывала, и мы вынуждены были теперь идти форсированным маршем.

Вскоре первоначальная тревога схлынула, как и не было, привыкли. В сущности, потому что эти земли от лифляндских ничем не отличались, всё такие же болота и перелески. За границей всё было, к удивлению многих молодых, точно так же, как и дома, и пушки пока молчали, а главной опасностью на марше пока оставались сбитые ноги.

В одном переходе от Либавы пришлось остановиться, дорога оказалась запружена обозами Черниговского и Вятского полков. Бардак, самый натуральный бардак, но восприняли мы это философски. Значит, привал на этот раз будет подольше.

Осадный корпус состоял из трёх бригад, и наш полк влился в третью бригаду под началом генерала фон Трейдена. Засилье иностранных фамилий на руководящих постах меня порой удивляло и поражало, любой авантюрист, не добившийся на родине ничего значимого, мог приехать в Россию, и тут на него смотрели бы как на светоч разума. Пресмыкание перед немцами и англичанами меня дико бесило, но так уж тут повелось со времён Петра, если не ещё раньше. Нет пророка в своём отечестве, будем призывать чужаков-варягов.

Остановились в небольшом березняке, задержаться предстояло как минимум на несколько часов, и некоторые бывалые солдаты умчались искать знакомых из других полков. Тайком, самовольно, делая вид, что просто пошли до ветру. Но всем хотелось перекинуться хоть парой слов со старыми знакомыми и сослуживцами, узнать об их судьбе, может, послушать какие-нибудь новые сплетни.

Мне пока искать было некого. Я даже внутри Троицкого полка не особо искал друзей, мне хватало моей артели, капральства. Третья рота первого батальона полностью закрывала мою потребность в общении, так что я не ходил ни к Егорову, ни к казакам Перфильева, ни к гренадёрским ротам, ни куда-либо ещё. И сейчас тоже остался. Сидел под берёзкой, вытянув гудящие босые ноги, жевал травинку, наслаждался бездельем. Словно и не было никакой войны.

— Вася! Может, в кости партейку? Или в картишки? — предложил Никифор, появившись словно из ниоткуда, как он умел.

Настроение мгновенно испортилось.

— Ждать-то долго ещё! Там у вятских фура застряла по самую ось, так ещё и переднее колесо сломалось, понял? На весь день етьбы-то, откапывать будут сейчас. Решил, понимаешь, по луже проехать…

Хочешь узнать самые свежие сплетни и новости — спроси Никифора.

— А ты чего это, друг мой ситный, за кости с картами взялся опять? — выплюнув травинку, спросил я.

Сам я, к своему удивлению, никакой тяги не испытывал. Видно, хватало адреналина и от того, что мы наконец вышли на войну.

— А тебе-то какое дело? Ты мне не батька и не мамка, — окрысился он. — Значит, надо так, понял?

— Мы договаривались с тобой, — напомнил я. — После того раза…

— Это когда было-то! — фыркнул Никифор. — Ладно, не хочешь — не играй, с Егоркой лучше сыграю.

Он поднялся и ушёл с обиженным видом, я печально посмотрел ему вслед. Ну, ничего не попишешь. Второй раз выручать уже не стану, мне и первого хватило.

Выдвинулись и впрямь только на следующее утро, и к обеду полк встал лагерем неподалёку от Либавы, рядом с соседними полками — Черниговским, Вятским и Пермским. Первая и вторая бригады тоже стояли неподалёку, но не в полном составе, поговаривали, что некоторые полки ещё даже не вышли за границу. Зато отдельная казачья бригада Краснощёкова была уже тут, и тысячи коней стремительно объедали местные пастбища.

Народа вокруг было много, и я снова взялся за ротную гигиену с упрямством барана. Где много народа — там и болезни. Особенно на подобных стоянках и на марше. И если наш Карл Францевич будет лечить заболевших плюс-минус рабочими методами, опробованными на собственной шкуре, то в других полках на это рассчитывать не стоит. Так что болезни будут наверняка, а предотвратить заражение можно уже сейчас. Благо, слушались меня почти беспрекословно, хотя бы в капральстве.

А через два дня осадный корпус генерал-аншефа Фермора выдвинулся на юг. На рассвете, пока над морем ещё висел серый туман. Теперь уже шли по-военному, всерьёз.

Впереди, в полуверсте от основной колонны, шагал авангард, гренадёрская рота с двумя полевыми пушками, ещё дальше рассыпались веером казачьи разъезды бригадира Краснощёкова. По сторонам, где местность позволяла, ехали боковые дозоры, прочёсывая каждый перелесок и каждый овраг, колонну замыкал арьергард, подгоняя отстающих и приглядывая за обозами. Боевое охранение, тут и слова такого пока не существовало, но по сути — оно и есть.

На ночёвках располагались плотнее, ближе друг к другу, лагерь выгораживали рогатками — деревянными брусьями в две сажени длиной, через которые продевались острые колья. Выставляли пикеты, назначали пароли и отзывы, спали в обнимку с фузеями. Проклятые эти рогатки весили как чугунный мост, и ладно, пока ехали они в обозе, но устанавливать их — сущее мучение. Но никто не роптал, чужая земля всё-таки. Ветераны рассказывали, что на Крым с Минихом ходили вообще чуть ли не с ними на руках, чтобы конницу встретить вовремя. Молодёжь не верила.

Слева от нас тянулись сосновые леса и болота, справа, за серыми дюнами, шумело и волновалось море. Для доброй половины корпуса, для вчерашних вологодских и пензенских мужиков, оно было первым увиденным морем в жизни, и на привалах молодёжь бегала его потрогать. Из наших Сенька первым зачерпнул пригоршню и отпил, а потом долго плевался, пока вся рота хохотала.

— Солёное! Это ж сколько соли зря пропадает, братцы! — возмущался он, а потом строил планы, как бы построить тут солеварню.

Иногда на горизонте белели паруса, наша эскадра шла параллельным курсом, и от этого становилось чуточку спокойнее.

На третий день миновали Палангу, узкую полоску польской земли, выходившую к морю и отделявшую Пруссию от Курляндии. Ничего особенного, но местные торговцы так и норовили всучить нам янтарь, жёлтый, как леденцы от кашля. Поддельный или настоящий, не знаю, за каждый камешек драли втридорога, и я брать не стал, но некоторые покупали, на обереги или сувениры.

А за Палангой у дороги стоял ещё один полосатый пограничный столб, только орёл на нём сидел уже чёрный и одноглавый. Прусский орёл. Застава была брошена, шлагбаум сломан, ставни караулки закрыты, таможня сбежала. Вот и всё, зашли в Восточную Пруссию, владения короля Фридриха, самого грозного полководца Европы.

Перед тем, как перейти границу, полки выстроили, и аудитор — не ревизор из центра, а кто-то вроде представителя военной полиции, зачитал приказание командующего корпусом. Громко, надрывая глотку. Домов не жечь, мирный люд не обижать, чужого не брать, припасы и фураж — только за плату или с распискою. За грабёж и насилие — смертная казнь. Солдаты слушали и непонимающе чесали в затылках, мол, как же так, пришли на войну, а взять ничего нельзя.

Первая же прусская деревня встретила нас звенящей тишиной и распахнутыми везде дверями.

Дома тут стояли добротные, каменные, с черепичными крышами, ровными заборами и ухоженными садами, после курляндской нищеты контраст разительный. И никого в домах. Скрипели колодезные журавли на ветру, ставни, через улицу прошмыгнула брошенная хозяевами кошка, но людей не было. Ушли всем селом, и, пожалуй, недавно, заслышав о наших казачьих разъездах.

А ещё кто-то успел тут похозяйничать до нас. По улице летел пух из распотрошённых перин и подушек, словно тополиный, сундуки выворочены и распахнуты, у корчмы лежит разбитая бочка. Кто прошёлся — казаки, дезертиры или местные разбойники, хрен его разберёт. Война ещё толком не началась, а грабёж уже тут как тут.

Дальше деревни пошли уже более населённые и обжитые, не все смогли или захотели убежать. У дверей собственного дома стоял старик со шляпой в руках и кланялся проходящим мимо офицерам, мелко и ненатурально, из-за прикрытых ставень виднелись перепуганные лица, бабьи, детские. К дверям кирхи был прибит печатный лист, написанный на русском и на немецком — жителям обещали безопасность, только ведите себя смирно, но верили этому не шибко.

Как выяснилось через пару дней, опасались не зря. На большом привале мимо нашего костра профос с конвоем провёл двух солдат Вятского пехотного полка, взятых с поличным. У одного сыскались золотые бабьи серьги, у другого — серебряные ложки, и наутро их обоих прогнали через строй. Безразличное вжиканье шпицрутенов и сдавленные стоны возвращали меня к неприятным воспоминаниям, и я не смотрел на экзекуцию, хотя приказано было смотреть. Но внушение было понятное, приказ насчёт грабежа оказался не пустым звуком.

Внушение, похоже, дошло только до меня.

На следующей днёвке полк встал на окраине большой полупустой деревни, и я, по своему обыкновению, пошёл смотреть колодцы. Пригодна ли местная вода для питья и не накидали ли в колодец местные жители какой-нибудь гадости. Возле крайнего двора меня окликнули.

— Вася! Вась! Погоди! — зашипел знакомый голос, и я обернулся, глядя, как из-под плетня вылезает Никифор с мешком в руках.

Мешок шевелился. И тихонько гоготал.

— Ты где это взял? — тихо спросил я, заранее зная, каким будет ответ.

— Купил! — сказал Никифор с самой честной из своих улыбок.

Договорить он не успел. Из-за угла, как чёрт из табакерки, вылетел прапорщик Жохов с двумя усталыми патрульными за спиной. Молодой Яков Андреич за время похода полюбил охоту за нарушителями, и, кажется, такую возможность упустить попросту не мог. С патрульными мы обменялись едва заметными кивками, перед прапорщиком вытянулись смирно.

— А ну, стоять! Это у вас что? — Жохов ткнул пальцем в мешок.

Пернатая сволочь возмущённо загоготала, и Никифор неловко попытался завести мешок за спину.

Никифор побледнел и открыл рот, набрал воздуха, чтобы наплести какой-нибудь ерунды с три короба и загреметь под раздачу. Я незаметно, но ощутимо ударил его локтем в ребро.

— Гусь, вашбродь! — гаркнул я Жохову в лицо. — Куплен за две копейки у местной жительницы! Дозвольте доложить, хозяйка гуся продала, а сама ушла, к родне, надо полагать!

— Такточн, ваше благородие, за две копейки! Больно гусь хорош! — подключился Никифор.

Жохов прищурился, поглядел на меня, на Никифора. Не верил ни на грош, но и предъявить нам нечего. Хозяев нет, потерпевший сидит в мешке и гогочет. На лице юного прапорщика ясно было написано желание гуся конфисковать, а нас — наказать, но честно купленное не конфискуешь, да и наказывать нас, по существу, не за что.

— Смотрите у меня тут… — фыркнул Жохов. — Поймаю на грабеже — три шкуры спущу. Шагом марш в роту!

И ушёл дальше выискивать правонарушения, злой, как доберман.

— Две копейки, значит, — хмыкнул я, когда прапорщик и его сопровождающие скрылись за поворотом. — Веди, показывай, где брал.

— Да ты чего, Вась! Вот те крест, двор пустой был! — заёрзал Никифор. — Всё одно гуся или казаки бы спёрли, или ещё кто!

— Веди, говорю, — упрямо сказал я.

Двор и правда на первый взгляд показался брошенным. Двери распахнуты, во дворе беспорядок, словно хозяева уходили в спешке, хватая только самое необходимое. Вот только на печке обнаружилась глухонемая старуха в белом чепце, злобно буравящая нас маленькими глазками. Я попытался заговорить на русском, на немецком, но ничего не вышло, и в итоге я просто положил на стол две копейки, которые выгреб из кармана. Взгляд старухи немного потеплел, и я счёл нашу сделку удавшейся.

— Сдурел? — ахнул Никифор, будто я эти копейки забрал у него из заначки. — Деньгами разбрасываешься? Ей всё одно со дня на день помирать!

— Гусь теперь точно купленный, понял? В точности как я Жохову доложил. А ты мне теперь две копейки должен, усёк? — тихо сказал я.

Никифор простонал что-то невнятное, ещё крепче прижимая к себе мешок.

Зато вечером артель ужинала жареным гусем. Ощипали, выпотрошили, зажарили над углями, и Тимофей Иваныч делил на всех, по-честному, по-братски. Сожрали всё, обглодали до последней косточки, а вытопленным жиром заправили кашу. Запах над костром стоял такой, что приходили даже из соседних батальонов, просто подышать.

— Вот это я понимаю, трофей! — осклабился Сенька. — Славная виктория, братцы! Виват Никифору!

Я о своей роли тактично умолчал. Не поймут. Гусь оказался вкуснее абсолютно всего, что я ел за последние несколько месяцев. Хоть ворованный, хоть купленный.

— В другой раз, Никифор, умнее будь, понял? — обгладывая ножку, сказал Иваныч. — Поймают как вора, я офицеров дожидаться не стану, сам тебя выпорю, как сидорову козу.

— А если не поймают? — с вызовом спросил Никифор.

— Вот ты и не попадайся, — усмехнулся капрал.

В последний переход выступили ещё затемно. Дался он тяжелее прочих, дорога стала хуже, ноги вязли в песке, обозы застревали в глубоких колеях. Пушки то и дело приходилось выволакивать на руках, со злыми матерками. Полк торопился, это чувствовалось во всём, но спешка эта беспокойства не вызывала.

К полудню вышли к опушке соснового леса, дорога поднялась на пологую дюну, и голова колонны вдруг встала, как вкопанная, а по рядам прокатился сдавленный вздох, как эхо. Мемель. Дошли.

Я вытянул шею, пытаясь разглядеть за гребнем хоть что-нибудь. Впереди, за дюнами, стояли серые стены, поросшие травой бастионы, островерхие кирхи, крыши с красной черепицей и старый орденский замок с приземистой башней. На море белели паруса, наша эскадра всё-таки обогнала нас и дошла раньше. Оттуда, с моря, вдруг раздался глухой раскатистый удар, бахнула далёкая пушка, первая для меня на этой войне.

А передо мной лежала первая настоящая крепость на моём пути.

Мемель.

Глава 18

Город обложили с моря и суши, выставили пикеты на всех окрестных дорогах, казаки рыскали по округе верхом. Мы смотрели на казаков и завидовали тому, как они гарцуют верхом на лошадях, пока мы ковыряемся в земле.

Фузеи и тесаки пока в дело не шли, нашим главным оружием сейчас стали кирки, лопаты и заступы. Точно как у самых лютых воинов советской армии — у стройбата, которым оружие вообще не давали. Два солдата из стройбата заменяют экскаватор, и мы вгрызались в местный грунт, как кроты, чтобы подвести траншеи к стенам.

Город стоял на косе между Куршским заливом и рекой Данге, прижатый к морю, и обложить его было не так уж трудно, а вот взять — задачка непростая. Мемель казался крепким орешком, опоясанный бастионами, перед которыми были вырыты рвы с водой, с цитаделью, редутами и реданами. С виду все укрепления выглядели свежепостроенными или недавно отремонтированными, а перед ними были выстроены ещё и деревянные палисады. На стенах виднелись пушки.

А вот нам встать пришлось в чистом поле на левом берегу Данге. Офицеры и генералы расположились в шатрах и палатках, мы — в шалашах и землянках, со всей основательностью, потому что сходились во мнении, что осада затянется надолго, а на штурм генерал не решится.

Едва мы подошли и начали рассредотачиваться вокруг Мемеля, как от одной из колонн отъехали несколько верховых — генералы со своими адъютантами и свитой. Я разглядывал их, пытаясь отыскать взглядом генерал-аншефа Фермора.

— Вон, его высокопревосходительство, на белом жеребчике, — подсказал Иваныч. — С ним рядом, значится, Салтыков, Иван Лексеич. Третьего не разберу, анжинер, кажись.

— Рекогносцировку проводят, что ли? — спросил я.

По видимому, да. Осматривают местность, прикидывают, как вести осаду или с какой стороны штурмовать. Не моя забота, конечно, но всё равно интересно было глянуть.

— Вестимо, — пожал плечами капрал, покосившись на меня. — Нам-то что? Будем копать, куда прикажут, да и вся недолга.

Тут старик был прав на все сто процентов, наше дело маленькое. Но я всё равно с интересом разглядывал укрепления, пытаясь и так, и этак прикинуть способы их штурма. Реданы, флеши, редуты, равелины… Танки бы сюда подогнать, и всё, делов на полчаса. Но танков у генерал-аншефа Фермора не было, а были только солдаты с заступами, бригада казаков и парк артиллерии. Значит, придётся обходиться тем, что есть.

Вскоре по лагерю прокатился слух — штурма не будет, будем осаждать. Никто особо и не возражал. Хотя некоторые ворчали, что, дескать, проще разок навалиться, чем целыми днями ворочать лопатами, но их не слушали.

Началась осада не с пушечной пальбы, а с разметки. Вечером инженерные офицеры с кондукторами, низко пригибаясь, вышли в поле и расставили белые вешки. Наметили линию первой параллели. А как только стемнело окончательно, туда повели нас, с лопатами, кирками и заступами. Фузеи составили в козлах позади, под охраной Иваныча, а мы взялись за инструмент.

Копали молча, лишь изредка переругиваясь в темноте. Работать посреди чистого поля, под стенами крепости, было жутковато, и мы торопились. К рассвету защитники должны увидеть перед собой рвы и траншеи, а не толпу землекопов. Всё по правилам, подробно описанным маркизом де Вобаном, которого я листал когда-то из чистого любопытства, даже и не предполагая, что мне придётся сдавать по его науке практический экзамен.

Земля здесь была скверная, сыпучий морской песок сверху, который так и норовил вернуться обратно в траншею, и липкая тяжёлая глина снизу, которая наматывалась на лопату пудовыми комками, и её приходилось соскребать после каждого копка. А ещё ниже начиналась вода, и к утру мы месили на дне рва холодную жижу, в которой тонули башмаки.

Работали в две смены, днём и ночью, и вся наша жизнь вскоре свелась к простому круговороту из копания, жидкой перловки на обед и ужин, сна урывками в сырой землянке и снова копания. Проклятый песок был везде, в волосах, в каше, на руках, за шиворотом, рыжая глина не отстирывалась вовсе. Лопаты и заступы быстро тупились о камни и корни, каждый вечер приходилось править их бруском. Мои ладони, задубевшие за год службы, стёрлись и полопались в первые же сутки. Черенок лопаты стал скользким от сукровицы, и мне пришлось, точно как всем, обмотать ладони тряпками и терпеть. К рассвету спина переставала разгибаться, и из траншеи мы вылезали скрюченными, перемазанными в глине и злыми. Даже штурм теперь казался не такой уж плохой идеей.

Каждому капральству нарезали фронт работ, норму, столько-то саженей такой-то глубины и ширины, и хоть тресни, а к сроку должно быть сделано. Иваныч неизменно мелькал поблизости, мерил шагами сделанное, щурился, поглядывал на стены и подбадривал солдат шутками и прибаутками, но к лопате даже не прикасался. Не по чину. Офицеры наведывались в траншеи днём, по очереди, приглядеть за ходом работ, доложить наверх. Далевский ходил по траншее в полный рост, спокойно, как по бульвару, прапорщик Жохов — стремительными перебежками от тура к туру. Солдаты старательно прятали ухмылки, но вслух никто не смеялся. Жить всем хочется.

Вскоре параллель укрылась бруствером, турами — плетёными корзинами, набитыми землёй, между ними легли фашины из нарубленного внизу, у воды, ивняка. От параллели вперёд, к Мемелю, зигзагами пошли апроши, ломаными линиями, чтобы нельзя было прострелить их насквозь.

Вода на дне траншеи раздражала меня сильнее всего. Даже не ноющая спина, не горящие ладони, а вечно мокрые и грязные ноги. Вряд ли мы будем сидеть тут столько, чтобы заработать траншейную стопу, но всё равно бесило чрезвычайно, и я вскоре не выдержал. Выпросил у Иваныча полчаса времени, взял Трифона с Егоркой, и мы прокопали вдоль подошвы траншеи канавку с уклоном, а в самом низком месте — приямок в один штык глубиной, чтобы можно было вычерпать воду ведром, а не месить жижу ботинками. Поверх подсохшего дна бросили фашины, и вскоре по нашему участку можно было ходить, как по паркету Зимнего дворца.

— Дурью маешься, Вася, — усмехался Иваныч. — Это ж надо, канаву в канаве рыть.

Но на следующий день другие капральства, поглядев на этот нехитрый способ, начали за нами повторять, будто им это приказала сама государыня. Чавкающие ботинки раздражали не только меня.

Крепость тем временем начала огрызаться всерьёз. И свой первый прилёт я запомнил навсегда.

Сначала со стены дохнуло белым клубком дыма, далёким и почти безвредным, затем донёсся звук, глухой и раскатистый. А потом воздух над головой разорвало, с воем, шелестом, и позади траншеи взвился громадный фонтан песка. Я рухнул лицом в грязь раньше, чем успел что-либо осознать, тело сработало само, руководствуясь только древней, как динозавры, жаждой жить.

— Перелёт! — крикнул кто-то из параллели, а потом по головам забарабанили комья земли, точно град.

Стреляли теперь каждый день, от рассвета и до самого заката. Наша артиллерия отвечала из-за параллели, и над полем висел сплошной гул, в котором мы вскоре начали различать разные голоса. Гулкое уханье мортир, сухое и злое хлопанье полевых пушек, раскатистый бас-профундо крепостной артиллерии. По ночам подключался ещё и флот, забрасывая город бомбами с рейда, и над стенами тогда поднималось красное зарево. Мемель горел, и до нас доносился стойкий запах пожарища.

Страшно было только поначалу, потом привыкли. Человек, скотина такая, ко всему привыкает, и если сначала свист над головой вжимал всех в землю, то потом страх притупился, истёрся, как кожа на наших ладонях. Потом уже начали на слух отличать перелёт и недолёт, куда летит ядро, не прерывая работы и разговора. Пригибались машинально, чтобы брызги земли падали на шляпу, а не били в лицо, и всё.

Никифор и тут отличился, начал принимать ставки, по мелочи, перелетит ли следующее ядро параллель или ляжет с недолётом, а то и вовсе — сколько раз бабахнет угловой бастион до полудня. Ставки держал в голове, выплачивал с точностью калькулятора, и вокруг него в моменты затишья собирались знатоки, важно рассуждающие о различиях мортир и гаубиц так, словно окончили артиллерийское училище.

— Вася, а, Вась, ну давай ты, чего, разочек! — подначивал он меня. — У тебя глаз намётанный!

— Я на смерть не ставлю, — ворчал я. — Отстань.

— Так не на смерть же ставим! — удивлялся Никифор, но больше не лез.

Привычка к постоянному обстрелу меня, впрочем, подвела, и довольно скоро.

Я копал, уже почти не пригибаясь, как вдруг бомба легла и зарылась в песок метрах в десяти от меня, а потом рванула. Тряхнуло так, что меня сбило с ног и приложило спиной о стену траншеи, а туры посыпались с бруствера, как спичечные коробки. Я потом весь день ничего не слышал правым ухом, а руки тряслись, как у запойного алкоголика, и я никак не мог унять эту дрожь.

И жатву свою эта осада тоже собрала. На следующий же день.

Мы углубляли колено апроши, длинное и прямое, длиннее прочих, проложенное в обход топкой низины. Поперечную насыпь, траверс, обустроить не успели. И Артемий, работавший в траншее, выпрямился всего на пару секунд, в полный рост, размять вечно скрюченную спину. Хоть и молодой, а работать всё равно было тяжело. И в этот же момент со стены ударила пушка, ядро чиркнуло по верхушке бруствера и пролетело вдоль траншеи, как серпом срезая всё, что выше уровня земли.

Его просто не стало. Был — и нету, как помелом смахнули, улыбчивого юного паренька, мечтавшего дослужиться до капральских галунов, а вместо него теперь то, на что и взглянуть страшно. Но я смотрел и не мог отвести глаз, чувствуя, как к горлу снова подкатывает кислота. Рядом жутко, по-бабьи, выл солдат, которого посекло осколками и землёй, но он-то жить будет, а вот Артемию уже ничем не помочь.

Дальше я работал, как заведённый, копал остервенело, пытаясь тяжёлой работой заглушить нахлынувшие эмоции. А вот вечером, у костра, меня догнало с утроенной силой, всё сразу, за все дни, и чавкающая жижа под ногами, и разрывы снарядов, и смерть Артемия, которого я учил мотать портянки. Я сидел, глядя в огонь немигающим взглядом, даже и не замечая, как вокруг болтаются солдаты и о чём они говорят. Восемнадцать лет было парнишке, может, девятнадцать, сопляк ещё совсем. Никодим рядом вполголоса читал заупокойную, по памяти, артель сидела в тягостном молчании, в траурном. Больше на ядра и мемельских пушкарей никто ставки не ставил.

Похоронили Артемия, вернее, что от него осталось, с утра, чуть в стороне от лагеря, на песчаном холмике, рядом ещё с десятком свежих крестов. Осада потихоньку собирала дань со всех полков, и с нашего, и с Кексгольмского, и с Вятского. Кого осколком посечёт, кого болезнь погубит, кого вот так, как нашего Артемия, сразу и насмерть. Ну, хотя бы не мучился.

Ротный писарь внёс его в списки как выбывшего, командиры расписались, и всё. Вычеркнули, как статью расходов. Расходниками мы и были, пушечным мясом.

А я всё возвращался в мыслях к тому проклятому колену, к той траншее. Плохое место там, и покою оно мне никак не давало. Фортификационная наука давно уже всё придумала, против продольного огня насыпается траверс. Просто руки не дошли его соорудить, не успели.

Той же ночью я напросился у Иваныча пойти вместе с новой сменой, пусть даже была не моя очередь копать. Вместо отдыха. Со мной пошли ещё четверо, Матвей, вернейший дружок Артемия, Егорка с Кириллом и Никодим, без лишних слов, без неуместных вопросов. К рассвету траншея была прикрыта плотной насыпью, и ядро, войди оно вдоль колена, просто увязло бы.

Утром по параллели к нам заявился инженерный поручик, серый от усталости, в грязной епанче, с грифельной доской под мышкой. У нашего колена он остановился, долго и задумчиво разглядывая получившийся траверс.

— Кто велел насыпать? Я не приказывал, — нахмурился он.

Солдаты начали переглядываться, не желая выдавать меня офицеру, но я сам сделал шаг вперёд. Чай, не за разбойное нападение ищут, за работу, а сработали мы хорошо, по вобановой науке. Комар носа не подточит.

— Виноват, ваше благородие! После вчерашнего решил траверсом прикрыть, потому что траншея повдоль простреливалась! — вытянувшись смирно, отчеканил я.

Поручик повернулся ко мне, сдвинул брови, разглядывая меня, как диковинную зверушку. Я уже приготовился получать за проявленную инициативу, инициативных в армии не любят, это я ещё на срочной отлично уяснил.

— Откуда знаешь про траверс? — спросил поручик.

— Слыхал, ваше благородие! От господ инженеров! — с придурковатым видом выпалил я.

— Ладно… Толково сделано, ничего не скажешь… — устало вздохнул он. — Как звать?

— Василием! Василий Гусев, рядовой Троицкого пехотного полка, третья рота! — отчеканил я.

Инженер взглянул на меня ещё раз, словно запоминая, чиркнул что-то на своей грифельной доске и отправился дальше. Мы постояли немного, провожая его взглядами.

— Ну вот, заметили тебя, Василий, — проворчал Иваныч. — А к добру или к худу, поглядим ишшо…

К добру или нет, но траверсы с этого дня начали сыпать на всех длинных коленах, подобных этому. Для кого-то, может, лишняя работа, а для кого-то, может, спасение.

Я, между тем, спасал жизни ещё и тем, что упрямо взывал к соблюдению гигиены. Надоел уже сам себе, талдычил, как дятел, одно и то же, но жизнь в осадном лагере, тесном, скученном, грязном и потном, заставляла талдычить. Воду — только кипячёную, никаких тебе «хлебнуть из Данге холодненькой», руки после земляных работ и отхожих мест — мыть, желательно, с мылом, отхожие места — ниже по течению, подальше от жилья. В других полках уже снова начинались болезни, лазареты полнились, пусть даже Карл Францевич активно делился с другими полковыми докторами рецептом своего целебного эликсира. Сам по себе этот эликсир, без соблюдения гигиены, всего лишь солёная водичка.

Наша рота, к счастью, держалась.

Не знаю, сколько дней прошло, все они слились у меня в один долгий день с лопатой в руках, абсолютно ничем не различаясь. Апроши тонкими змейками добрались почти до самого гласиса, и работать приходилось уже под ружейным огнём со стен, защитники палили наугад, на звук, и пули только взрывали земляные фонтанчики, и к этому тоже быстро привыкли, хоть и старались не высовываться лишний раз. Бережёного Бог бережёт.

Копали там всё больше ночами, на коленях, передавая землю в мешках назад, стараясь не звякнуть лопатой об камень. Каждый чувствовал — развязка близко. Батареи и флот палили по городу нещадно, не жалея ни бомб, ни горожан, и Мемель горел. Местные тушили пожары, а после бомбардировок город горел снова.

Вскоре выпала наша очередь идти ночью на головную сапу. Ночь выдалась туманная и тёмная, и крепость молчала, даже не пытаясь огрызаться из мушкетов, молчала впервые за долгое время. Копали тихо, вслушиваясь в каждый звук, и эта тишина действовала на нервы сильнее любой канонады. Неправильная была это тишина, нехорошая.

— Эх, скорей бы уж… — вздохнул Никифор, но договорить не успел.

Где-то впереди, в темноте, раздался короткий вскрик, тут же грянул выстрел, ружейный, вспышка пронзила белесый туман и пропала, завоняло порохом, и на бруствер головной сапы обрушились тёмные тени, молча, без единого крика, как и положено тем, кто идёт в ночную вылазку за стены.

— Немцы! Вылазка! — истошно завопил кто-то из наших, и позади, в параллели, начали поднимать тревогу.

А я замер с лопатой в руках, понимая, что наши фузеи стоят в козлах в двадцати шагах отсюда.

Глава 19

Тени накинулись всем скопом, внезапно, и в ночной суматохе их казалось гораздо больше, чем было в действительности. Но отступать нам некуда по этим тесным траншеям, и мы вынуждены были принять бой, пока из параллели по тревоге поднималось подкрепление.

Я коротко, без замаха, ткнул выскочившего из-за бруствера немца штыком лопаты в лицо. Остро отточенный штык вонзился в перекошенную усатую рожу, недаром я каждый вечер правил его бруском. Быстро нанёс ещё два удара, в горло и грудь, отпихивая вопящего немца назад, на бруствер. Надо же, восемнадцатый век, а в окопах дерёмся точно так же, как деды в Первую мировую и Великую Отечественную, чем придётся.

В ночном тумане почти ничего не было видно, только смутные обрывки, перекрестья ремней, тусклые отблески на штыках, белки глаз и оскаленные зубы. Мир будто сузился до крохотного пятачка, до одной только траншеи, а всё остальное словно перестало существовать.

Пруссаки наваливались сразу по несколько человек, но узость траншеи работала и на нас тоже.

Ещё один германец запрыгнул в траншею прямо передо мной, поскользнулся на фашине, и мы на один короткий миг уставились друг на друга. Дальше тело сработало само, вбитые зимой рефлексы дали о себе знать. Я ударил первым, до того, как он успел поднять штык. В нём что-то хрустнуло, и противник сполз на дно траншеи, выронив ружьё, а я уже разворачивался к следующему.

В тесноте фузеями с примкнутым штыком особо не поработаешь, несподручно, поэтому в ход шло всё, что попало под руку, лопаты, тесаки, приклады. Трифон, его могучую богатырскую фигуру было видно издалека, вовсю махал кулаками, точно на масленичных гуляниях. Кто-то стрелял, периодически в темноте сияли вспышки, орали по-русски и по-немецки, злобно, надрывно.

— А ну, сынки, к оружию! По одному разбирай! — ревел Иваныч сзади и совал заряженные фузеи в протянутые руки.

Рядом с ним Егорка торопливо заряжал фузеи, точно приставленный механизм, дрожащими руками, но патроны больше не ронял.

Что-то тяжёлое шлёпнулось в грязь у моих ног и зашипело, разбрасывая искры, точно петарда «Корсар». Чугунный шар с дымящимся фитилём, ручная граната. Андрейка Косой среагировал раньше меня, сгрёб её в лапищу и швырнул туда, откуда прилетело. Рвануло снаружи, глухо и гулко, по турам застучали осколки, а с той стороны кто-то завыл, точно раненый зверь.

Я споткнулся обо что-то мягкое, едва не полетев носом в грязь. Мертвец, караульный, один из наших, зарезанный в первые минуты вылазки. Рука сама нашарила рукоять тесака, та легла в ладонь, как влитая, чужой тесак, а всё же один в один, как мой собственный. Прости, братец, мне сейчас нужнее.

Наука, вбитая мне фельдфебелем и Григорием, наконец пригодится, буду сдавать практический экзамен. И лучше бы сдать его на «отлично».

Из тумана выскочил ландмилиционер, немолодой, усатый, пахнущий луком и потом. Он ткнул в мою сторону штыком, выкрикнув что-то на немецком, явно не пожелание доброй ночи. Взмах тесаком, отбивая штык вправо, шаг с уходом, и укол снизу, подлый, в мягкое. Брони нынче не носят, почти не носят, и тесак развалил его брюхо так, что тот выронил ружьё в тщетных попытках запихать кишки обратно. Я даже не смотрел, как он оседает на землю, некогда было.

Второй замахнулся прикладом, выскочив из ниоткуда, как чёрт из табакерки, слишком близко, чтобы уверенно бить клинком. Тут пригодилась уже наука Григория, и я саданул пруссака в колено, а затем двинул в зубы рукоятью тесака. Чистый нокаут, ещё и подоспевший на помощь Сенька поддал ему прикладом сверху..

Рядом, прижимаясь к стенке траншеи, Никодим тащил на себе раненого караульного. Никифор орал что-то дурным голосом и размахивал лопатой, как двуручным мечом, так, что никто не смел к нему подойти.

А потом с фланга, из параллели, ударил ружейный залп, слитный, почти в упор. Шагов с пятнадцати, неровная вспышка рассекла темноту, а следом за этим залпом из темноты выскочил караул.

— Штыками! Коли-и-и! — взревел сержант Белов, подоспевший на помощь как раз вовремя.

И всё закончилось так же резко, как и началось. Где-то в тумане коротко свистнули, пролаяли команду на немецком, и тени схлынули с бруствера, растворяясь в ночной мгле. Унося своих, огрызаясь на ходу, организованно. Вслед им захлопали выстрелы, скорее чтобы шугнуть, не целясь. По времени вся эта схватка заняла едва ли пару минут, но меня не отпускало чувство, что бились мы, как былинные герои, три дня и три ночи. Вымотан я был как раз настолько.

Тишина после боя звенела в ушах. Из параллели притащили фонарь, осмотреть результаты, и в его дрожащем свете стали считать. Двое караульных заколоты, первые жертвы вылазки, один ранен штыком в грудь. Трое землекопов ранены, один тяжело, до рассвета вряд ли дотянет. Неприятель понёс потерь куда больше, но такая уж математика войны. Шестеро пруссаков убиты, один без сознания, которого я саданул рукоятью тесака в лицо. Этого сразу поволокли в тыл, допрашивать. Раненых, по большей части, немцы забрали с собой обратно в крепость.

Я сидел на корточках, привалившись к стенке траншеи, смотрел на свои руки, огрубевшие до состояния старой подошвы, перемазанные в чужой крови, и ждал, пока накатит, как накатило тогда, на марше, когда я застрелил того разбойника. Не накатывало. Колотило, потряхивало от адреналина, всё ещё плещущегося в крови в огромных количествах, сердце бешено стучало, гудела голова, но тошноты не было. И угрызений совести не было, и это пугало меня сильнее, чем что-либо.

В тот раз были тати, случайные, в этот раз против нас выскочили солдаты, молча, по команде, и ушли по команде, забрав своих раненых. Механизм, прусская военная машина. Первый настоящий враг на этой войне, и оказался он таким же как и мы, солдатом. Ландмилицией, ополчением, которое послали в заведомо безнадёжную вылазку, чтобы выиграть немного времени. Они не теряли надежды защитить свои дома и семьи, и потому дрались отчаянно, но мы всё равно оказались сильнее.

— Живой, Вася? Сам как, цел? — рядом со мной присел Григорий, вытирая нож о полу кафтана и убирая его куда-то за штиблет.

— Живой, — отозвался я.

Григорий посмотрел на меня, на окровавленный тесак в моей руке, кивнул каким-то своим мыслям.

— Значит, хорошо выучился, — осклабился он. — Климову магарыч поставь. Да и мне можешь.

— Сочтёмся, — хмыкнул я.

Поставил бы и без напоминаний. За науку.

— Это ж надо, лопатами повоевали, ети его мать! — возбуждённо приплясывая, воскликнул Сенька, но шутку никто не поддержал.

До рассвета мы приводили сапу в порядок, устраняя последствия ночного боя. Ставили туры на место, подбирали инструмент, ровняли бруствер, отчёрпывали воду пополам с кровью. Хоть война, хоть потоп, а норму свою сделать обязан, и мы делали, работая зло и молча. К рассвету сапа выглядела так, будто ничего и не было, остались только бурые пятна крови на фашинах.

А с рассветом крепость замолчала.

Наши артиллеристы дали несколько залпов, с моря гулко ухнуло пару раз, и всё стихло, будто по щучьему велению. Мы сидели в траншеях, непонимающе вертели головами, выглядывали осторожно, пытаясь понять, что случилось. И вскоре по параллели волной покатилось одно-единственное слово:

— Сдаются! Сдаются!

Мы не верили своим ушам. На ближнем бастионе застучал барабан, как-то по особенному, такого я ни разу не слышал. Рядом с барабанщиком на длинном шесте полоскала на ветру белая простыня.

По нашим траншеям вскоре провели прусского офицера, парламентёра, с небольшой свитой, и вся параллель, позабыв про устав, пялились на них во все глаза. Офицер шёл с прямой спиной, угрюмый донельзя, в закопчённом и грязном мундире. Несладко им там, видать, пришлось, под бомбами-то.

Переговоры шли почти до полудня, и новости по траншеям разносил, само собой, Никифор, неведомым образом узнававший всё даже раньше ротного писаря. Дескать, комендант ещё вчера просился послать курьера к своему фельдмаршалу, спросить дозволения на сдачу крепости, но Фермор в такой милости защитникам отказал, мол, знаем такие хитрости, только время тянуть. А ночью, выходит, они и сходили к нам в гости, чтобы просто так не сдаваться. Ещё Никифор божился, что в крепости не осталось ни одного колодца, ни лазарета, одни только подвалы, и ландмилиция не знает, что делать. Обычно я в Никифоровы побасенки не верил, но тут верилось. Теперь же комендант просил выпустить гарнизон с воинскими почестями, при оружии, пушках и с городской казной.

— Может, им ключи от Петербурга ещё с собой выдать? — фыркнул Сенька.

Виллим Виллимович такие условия не принял, дал гарнизону выйти с оружием, тихо, без всяких почестей, а вот казна, орудия и магазины останутся победителям. На том и порешили.

— Зря он их с ружьями-то отпустил, — ворчал Иваныч, глядя вслед уходящим пруссакам. — Свидимся мы с ними ишшо, помяните моё слово, свидимся…

Уходил гарнизон следующим утром. Мы стояли вдоль дороги, не строем, но и не галдящей толпой, и смотрели, как мимо шагает колонна прусской ландмилиции. Старики, мальчишки, в пёстрых, латаных мундирах, шатающиеся и закопчённые, с ружьями на плечах. Знамя несли зачехлённым, барабаны молчали, топот сотен башмаков гремел вместо барабана. Орали чайки над заливом, скорбно и жалобно. Впереди колонны верхом ехал комендант крепости, подполковник Руммель, прямой, как швабра, старый, и смотрел он куда-то далеко вперёд, поверх наших голов, чтобы ни с кем не столкнуться взглядом.

Сотен шесть, может быть, семь. Против целого осадного корпуса при поддержке флота, и они высидели под обстрелом столько времени. Глумиться над ними ни у кого даже и мысли не возникало.

Двадцать пятого июня Троицкий пехотный полк вошёл в Мемель.

Мы, в свою очередь, шли, как положено, с развёрнутыми знамёнами и под барабанный бой. Вычищенные, надраенные, насколько это возможно после ковыряния в местной глине. Барабанщики старательно выводили дробь, и эта дробь отражалась от каменных стен гулким эхом.

Город, по сути, перестал существовать, вместо города остались обгорелые остовы, торчащие стропила, воронки от бомб, груды битого кирпича и черепицы, стеклянное крошево, хрустящее под ногами. Воняло гарью, мокрым пепелищем, а из-под завалов то и дело пованивало сладковатым запахом разложения.

Уцелевшие жители настороженно поглядывали на нас, стояли редкими кучками, семьи, соседи. Женщины, старики, пастор в чёрном у обгорелой кирхи. Чумазая девочка прижимала к себе ободранную серую кошку и смотрела на наши знамёна немигающим взглядом. Флот наш красовался на рейде, над цитаделью реял гордый русский флаг, и это была первая виктория в этой войне, полная и безоговорочная.

Малой кровью, как сказал кто-то из штабных. Смотря с какой стороны посмотреть. Корпус потерял убитыми и ранеными двадцать пять человек, а вот горожане… Трудно сказать.

Первые сутки в городе оказались совершенно сумасшедшими, голова шла кругом. Полки размещались, толкались, делили улицы и колодцы, обозы перегородили всё, что можно, и в этой неразберихе брошенные дома и лавки манили некоторых солдат, как магнит. Кто-то из Суздальского полка дорвался до уцелевшего винного погреба, и к вечеру патрули вытаскивали оттуда бесчувственные тела. Живых, конечно. Остальные им если и завидовали, то совсем немного, за грабёж и насилие в отношении мирных жителей предписывалась смертная казнь, приказ нам зачитал аудитор прямо на городской площади, где уже сколачивали виселицу.

Местные пугались, но им виселица не грозила. Виселицу сколотили для нас.

Профосы пачками таскали пойманных на горячем солдат, а наш прапорщик Жохов развернулся во всю ширь со своими поисками нарушителей. Нюх на нарушения у него и впрямь оказался отменный.

Кое-кто из нашей артели тоже не удержался от соблазна. Никифор на разборе завалов нашёл серебряную ложку и уже примерился сунуть её за пазуху, вот только не заметил, что Иваныч тоже всё видел. Капрал тихонько подошёл сзади и схватил его за ухо, точно нашкодившего пятиклассника.

— Да бесхозная же! — взвыл Никифор.

— Не бесхозная, а казённая, — строго сказал командир, и Никифор тут же сник.

Нашей роте досталась работа не самая приятная, разбирать завалы, тушить то, что ещё тлело под завалами и убирать трупы. Ей Богу, лучше бы стоять в карауле, грозно зыркая на местных. Работа тяжёлая, поганая, растаскивать обгорелые брёвна, таскать воду от колодцев, заливать шипящие головни. То и дело попадались хозяева домов, не успевшие укрыться в погребе, этих уносили к кирхе, где пастор без устали отпевал своих соседей.

Нашу роту разместили на квартиры в гарнизонную казарму у цитадели, длинное здание из красного кирпича, чудом уцелевшее при обстреле, хотя целью оно было самой что ни на есть законной, военной. Внутри — ничего особенного, нары в два яруса, сундуки вдоль стен. Ополченцы уходили в спешке, побросав всё ненужное, в сундуках остались чулки и курительные трубки, и выбрасывать это оказалось почему-то очень неловко.

Порядок в казарме был прусский, образцовый, но я всё равно затеял большую приборку, парко-хозяйственный день, разве что без строганого мыла в вёдрах и пены по пояс. Полы выскоблили, всё отмыли, одежду простирали и прожарили. Артель возмущалась, но делала. Затем всем капральством пошли в гарнизонную мыльню, самую настоящую, с котлом и лавками, и мы долго отскребали от себя глину и пороховую гарь. Самое настоящее блаженство.

Вечерами писал письма, работы привалило столько, что не продохнуть, и я раз за разом выводил, в сущности, одни и те же слова. Мы в Пруссии, взяли Мемель, жив-здоров, всем низкий поклон, и так далее.

Одно письмо далось мне тяжелее прочих, про Артемия. Родных у него не было, ни отца, ни матери, а сестру выдали замуж, так что писать пришлось на приход, в котором его крестили. Бумаги в полку скажут только, что рядовой такой-то убит, и всё, и на том дело закроют. Так что я сел и написал, что жил Артемий честно, служил справно, погиб геройски, от неприятельского огня при взятии Мемеля, и просил за него молиться.

Спать под крышей после стольких дней марша и осады оказалось даже чуточку непривычно.

К исходу третьего дня город потихоньку начал оживать. Из лесов и ухоронок возвращались жители, скрипели телеги на улицах, кое-где уже стучали топоры и молотки.

На четвёртый день заиграли генерал-марш.

Приказ был короткий и ясный, вариантов для толкования не оставлял. Осадному корпусу предписывалось выступить на юг, на соединение с основными силами фельдмаршала Апраксина. В городе надлежало оставить гарнизон, и обер-комендантом назначили нашего бригадира фон Трейдена, а Пермскому пехотному полку выпала честь остаться в городе и наводить здесь порядок. Как болтали злые языки, командир Пермского полка до того боялся идти и драться с пруссаком в поле, что дал взятку, лишь бы остаться в гарнизоне.

Кампания пятьдесят седьмого года только начиналась, и Мемель был в ней даже не победой, а разминкой перед основными действиями, первой ласточкой грядущих сражений. Сборы заняли сутки. Обозы вновь грузились провиантом, инструментом, рогатками, будь они неладны, порохом и припасами, и всем остальным, что необходимо солдату на марше.

А утром, на рассвете, вышли за городские ворота, даже не оборачиваясь. На рейде оставались корабли, над цитаделью развевался русский штандарт, над уцелевшими трубами курился дымок. А на кладбище у пригорка осталось лежать два десятка русских воинов, отдавших жизни при взятии этого города, и Артемий среди них.

Колонна вытягивалась, барабаны отбивали походный ритм, десятки тысяч башмаков выбивали летнюю пыль из просохшей дороги. Солдаты гадали, далеко ли пруссак и скоро ли их фельдмаршал Левальд, командующий войсками в Восточной Пруссии, осмелится выйти нам навстречу.

Я не гадал, я знал наверняка, куда вела нас эта дорога. Она вела нас к Гросс-Егерсдорфу.

Глава 20

От Мемеля осадный корпус уходил на юг, и лето входило в самый пик, как раз пока мы маршировали по пыльным дорогам, потея в трёх слоях одежды. Жара стояла такая, что на кафтанах выпаривалась соль, пыль поднималась до самого неба, а вечерами и ночами нас жрали комары, да такие злобные, каких я не видывал ни в карельских болотах, ни в псковских лесах. Шли налегке, с полупустыми ранцами за плечами, но всё равно выматывались так, что падали в конце дня от усталости.

Дни сливались воедино. Подъём затемно, чтобы пройти побольше, пока солнце не вошло в полную силу, час хода, десять минут привала, и так до полудня, там обед и большой привал, а потом снова шагать до самого вечера. Ноги мои больше не сбивались, загрубели точно копыта, и в этом плане жить стало гораздо проще, но я всё равно их берёг изо всех сил. Другие следовали моему примеру.

Вдоль дорог тянулись хутора, брошенные, порой сожжённые, с заколоченными ставнями, местные предпочитали уходить загодя, до прибытия армии.

Где-то через неделю мы влились в армию фельдмаршала Апраксина.

Никогда я ещё не видел такого столпотворения. Лагерь тянулся на несколько километров, точно белое море палаток до самого горизонта, и над этим морем стоял гул тысяч голосов вперемешку с конским ржанием, стуком топоров и прочей какофонией звуков. Пятьдесят тысяч человек, даже больше, и это не считая прилипших маркитанток, скупщиков и прочих авантюристов, рассчитывающих поживиться рядом с армией, точно падальщики.

На третий день главнокомандующий выехал посмотреть на свежие полки. Фельдмаршал Апраксин проехал вдоль строя, грузный, тучный, как гора, в мундире, блестящем так, что глазам становилось больно. За ним тянулась пёстрая свита в полсотни верховых, и солдаты потом весь вечер перемывали им кости. Болтали, что у самого фельдмаршала с собой целый обоз одних только кафтанов, да и его приближённые барахлом нагружены были под завязку. Чтобы, значит, во время похода ни в чём себе не отказывать.

— Богато воюем… — кисло ворчал Иваныч.

После этого смотра произошла главная перемена, нас переподчинили. Осадного корпуса больше не существовало, вместо него Троицкий пехотный полк приписали к резервной бригаде первой дивизии, под начало генерал-майора графа Румянцева.

Сам он бригаде провёл смотр на следующий же день, свои полки он объезжал безо всякой свиты, с одним только адъютантом. Молодой, плечистый, высокий, лет тридцати на вид. У нашего знамени он придержал коня, поглядел на Бессонова, на Мейендорфа, на строй солдат.

— Мемель брали, выходит? Ну, пороху, значит, нюхнули уже. Орлы! — похвалил он и поехал дальше.

По рядам пополз одобрительный шумок, солдатам новый командир понравился. А вот высокое начальство придерживалось иного мнения, по слухам, самому фельдмаршалу граф Румянцев не по нраву, оттого генерал-майор и поставлен в резерв. И другие слухи тоже ходили.

Дескать, Пётр Александрович никакой вовсе не Александрович, а Петрович. Отец его был царским денщиком, назвали его в честь императора, так что вокруг него ходили устойчивые слухи, что настоящим его отцом был Пётр Великий. Как по мне — такая же брехня, как и в моём случае.

И это оживило слухи о моём происхождении, про которые за время марша и осады все как-то позабыли. У нас, мол, в полку собственный царский сын есть, и на меня снова косились, показывали пальцем украдкой и шептались за спиной.

Ещё и армия топталась на месте, а значит, свободного времени у солдат оставалось полным-полно. А когда у солдата много свободного времени — в голову ему лезет всяческая дурь. В том числе, сплетни.

Насчёт Румянцева, однако, большинство солдат сходилось во мнении, что генерал он толковый, пусть он даже недавно ходил в полковниках.

— Хороший, — одобрительно хмыкал Иваныч. — Прям как наш Васька, молодой, да ранний… Далеко пойдёт…

— За Дунай, — шутил я, но шутки никто не понимал.

Фельдмаршал Апраксин, между тем, таких лестных эпитетов не получал. Наоборот, тихонько бранили, особенно, когда сухари начали выдавать плесневелые или червивые, а кашу приходилось всё жиже и жиже, что вскоре вместо каши варили похлёбку.

Армия потихоньку начинала голодать. Апраксин, видимо, не рассчитывал на победы, или даже не планировал побеждать. Политика, чтоб её. А нам теперь приходилось долго стучать сухарями, чтобы вытрясти оттуда жучков.

— Да ладно, братцы, приварок же, — скалил зубы Сенька, старательно выбивая сухарь. — Тоже мясо, хоть и невкусное.

Смешно было только в первые пару дней. С пустым брюхом особо не повоюешь, а все склады и магазины остались далеко позади, за Неманом, подводы вязли на здешних дорогах, всё наше снабжение висело на длинной тонкой нитке. Логистикой никто не озаботился во время планирования кампании, теперь мы пожинали плоды чьей-то некомпетентности.

Кормились, чем могли. Фуражиры выгребали брошенные хутора, вынужденные уходить всё дальше и дальше, и часто возвращаться с пустыми руками. Приходилось косить чужой овёс, варить щавель и лебеду, Никифор приносил в артельный котёл то репу, то горсть гороха. Никто не спрашивал, откуда. Маркитантки и перекупщики зато наживались по полной программе, взвинтив цены до небес, и у их палаток теперь всё чаще ругались, а не покупали.

Пришлось затянуть пояса потуже. Обозные лошади начали падать одна за другой, и над лагерем по вечерам тянуло палёной шерстью и жареной кониной. Винную порцию тоже урезали, и это возмутило солдат сильнее, чем любой голод.

— Эх, братцы, не бывает на пустое-то брюхо виктории… — ворчал Иваныч. — Голодный солдат и не солдат вовсе, а так, чепуха…

Я помалкивал. Мне-то было известно, чем кончится кампания пятьдесят седьмого года, славной победой и позорным отступлением. И вот она, похоже, главная причина того самого отступления.

А потом пруссаки напомнили о себе.

В тот день нашу роту отправили в прикрытие к фуражирам, те косили овёс на брошенных полях, вязали в снопы и грузили на подводы, а мы обеспечивали безопасность. Дело нехитрое, стой себе, да поглядывай по сторонам внимательно. Или просто изображай чучело на поле, подрёмывая стоя, главное, вовремя сдёрнуть фузею с плеча и встать в строй. Скучная, на самом деле, работа, стоять на солнцепёке и гонять от себя слепней, точно колхозная бурёнка.

Я скучал по-своему, поглядывая по сторонам и наблюдая за птичками. Нравилось мне это дело, с самого детства, и я завидовал их свободе, полёту и беззаботности, пусть даже в школе меня дразнили за птичью фамилию.

И потому я, наверное, первым заметил, как с дальнего луга, что лежал за густым ивняком, разом поднялись чибисы, целая стая, и пошли кричать, летая кругами, а затем вдоль опушки леса взметнулись сороки. И непохоже, чтобы они трещали на лису.

— Господин капрал… — позвал я тихонько. — Там вдоль опушки кто-то рыскает, конные, и много, кажись.

Иваныч глянул на луг, на лес, на меня. Переспрашивать не стал, привык уже, что попусту я рта не открываю.

— Вашбродь! Господин капитан! — гаркнул он задремавшему под кустом Далевскому. — Гусев говорит, конные за ивняком!

Далевский тоже разбираться не стал, вскочил сердито.

— Рота, в ружьё! Стройся! Фуражиры, за линию! — приказал он.

Успели как раз вовремя, встали в две шеренги, точно на плацу, выровнялись, взвели курки, и когда из-за ивняка вылетела прусская конница, то наткнулась она не на разбредшихся фуражиров, а на организованный строй.

Это были чёрные гусары. В чёрных мундирах, с белыми черепами на чёрных шапках, мы про них уже слыхали от казаков и обозников, мол, страшные до ужаса, режут отставших, режут фуражиров, никого не боятся и налетают всегда внезапно, из ниоткуда. В этот раз внезапно у них не вышло.

Смотреть на несущуюся на тебя конницу оказалось поистине жутко, земля дрожала под копытами, в животе застыл ледяной булыжник, а в коленках поселилась позорная слабость. Но линия, две шеренги, ощетинившиеся фузеями, великое дело, рядом с товарищами уже не так страшно. Слева от меня шумно сопел Трифон, справа морщился и скалился Сенька, и плечом к плечу с братьями по оружию всё казалось нипочём.

— Плутонгами! — зычно крикнул Далевский. — Товьсь… Пали!

Ударило слитно, белый пороховой дым встал перед нами стеной, тут же разлетаясь клочьями на ветру. В ушах зазвенело, плечо немного ныло после отдачи, но мы продолжали стрелять по команде ротного. Ещё один залп, за ним ещё. Скусить, засыпать, закрыть, забить. Руки делали всё сами.

Не у всех получалось так же ловко. Я заметил, как после очередного залпа в сторону гусар летит чей-то шомпол, да и по мере приближения гусар залпы становились всё более нестройными, нервными.

Но прогнать чёрных, словно грачи, гусар всё-таки удалось, на наши шеренги они не полезли, отвернули. Закружили чуть поодаль, поогрызались из пистолетов и карабинов, зарубили одного из фуражиров, не успевшего укрыться за нашим строем, и убрались прочь так же быстро, как и появились. На поле остались лежать двое в чёрных мундирах, да билась на траве раненая лошадь. Один из упавших не шевелился, другой начал отползать, волоча раненую ногу, и добивать его не стали. Капитан приказал стоять, и никто не смел нарушить строй без приказа.

Через пару минут, когда стало ясно, что пруссаки уже не вернутся, Далевский скомандовал разойтись, и перепуганные фуражиры тоже начали возвращаться к работе. Мы тоже вернулись к скучному наблюдению, и теперь никто не зевал, после короткой стычки все были бдительны, как пенсионерки на лавочке.

Вся стычка заняла, по моим ощущениям, пару минут, не больше, сущая мелочь для многотысячной армии, но для нас это был первый бой в линии, по науке, которую нам вколачивали унтерскими тростями на плацу в псковских лесах. Каждый потом ещё долго ходил гоголем, кроме Егорки. Егорка потерял улетевший шомпол в траве и получил от Иваныча заслуженный подзатыльник.

Вечером того же дня Далевский вызвал меня к себе.

Я шёл вслед за его денщиком, Архипом, и гадал, что я такого успел натворить. В палатке ротный был не один, с обоими субалтернами, Ефимовым и Клеркером. Ефимов выглядел неважно, смотрел на меня исподлобья налитыми кровью глазами, Клеркер едва заметно улыбнулся.

— Ваше благородие, рядовой Гусев по вашему приказанию прибыл! — гаркнул я.

— Прибыл, прибыл… — пробормотал капитан. — По птицам, значит-с, определил приближение неприятеля?

— Так точно… — удивился я.

Иваныч рассказал, не иначе.

— А если бы померещилось тебе? — глухо проворчал Ефимов.

— Виноват, господин поручик, — я на автомате включил дурака.

— Да нет, Гусев, кабы не птицы твои, посекли бы нас, как те колосья… — мрачно сказал Далевский. — Глазастый ты, выходит. Лесными промыслами занимался?

— Ну так, немного… — ответил я.

— Ладно, неважно сие. Понадобятся охотники — пойдёшь в охотники, понял? — сказал Далевский.

— Так точно, ваше благородие! — отчеканил я.

Охотниками тут звали не только тех, кто бил зверя в лесу, но и тех, кто сам вызывался на опасные задания, вроде разведки или диверсии. Дело почётное, но рискованное.

Клеркер улыбнулся ещё шире, тепло, по-отечески, словно это он меня научил читать лес, и я приметил для себя, что меня снова заметили и в роте у меня теперь есть покровитель среди офицеров. Пусть всего лишь подпоручик, но и они, бывает, дослуживаются до генеральских эполет.

Через день случилась ещё одна встреча. Мы стояли на днёвке на берегу мутного ручья, когда вдоль колонны прошёл казачий разъезд, донские казаки на мелких лохматых лошадях. Один из казаков вдруг осадил коня, свесился с седла, вгляделся в наши лица.

— Пехота! И вы тут! — воскликнул он, и я его узнал, это был Сидор Перфильев, казак, с которым мы когда-то дуванили дуван.

— А чего нам будет-то, — осклабился я, поднимаясь к нему навстречу. — А вы как, казаки? Опять ищете, с кого сливки снять? Пожалуйте к костру, угостим, чем Бог послал.

Перфильев махнул своим, чтобы ехали дальше, а сам спрыгнул с коня и крепко пожал мою руку.

— Такая уж наша казачья доля, — ухмыльнулся он. — Только тут и снимать-то не с кого. Пруссак нынче скользкий пошёл, не хочет никак добром делиться.

Присели поболтать ненадолго, в дороге особо не поболтаешь. Рассказали ему про Мемель, про стычку с гусарами и про украденного гуся, он нам про свои казачьи дела. Новости у него имелись, но невесёлые. Пруссак, дескать, стоит у Велау, прикрывая дорогу на Кенигсберг и уходить никак не хочет, разъезды у него злые, огрызаются изо всех сил, особенно те, что с белыми черепами на шапках. А за реку пока не пускают ни донцов, ни калмыков, велено держаться при армии, и оттого казаки маялись бездельем.

Мы угостили его вяленой кониной, он в ответ презентовал нам небольшую связку сушёной рыбы.

— Голодаете, пехота? Пруссак, вон, тоже землю грызёт, — поморщился казак. — Ништо, город королевский возьмём, там нажрёмся от пуза… А пока вот, рыбка вам, астраханская. Почти.

Я сделал вид, что поверил, ухмыльнулся. Распрощались, Перфильев запрыгнул в седло.

— За Прегелем свидимся, пехота! — хлестнув коня, крикнул он.

— Бывай, казак! — крикнул я, и он умчался, вздымая столб пыли.

За Прегель мы и шли.

Река не самая широкая и большая, но берега у неё топкие, неприятные, заросшие камышом и тиной. И потому армия задержалась у неё аж на два дня, пока инженеры строили понтонные мосты, а пушки перевозили на паромах. Наш полк перешёл по этим понтонам к вечеру второго дня, и я поглядывал на тёмную воду Прегеля, думая о том, что это наш Рубикон. За ним будет только генеральное сражение.

На левом берегу армия встала лагерем на широком лугу между Прегелем и ещё какой-то мелкой речушкой, а с юга и запада этот луг прикрывался лесом, удивительно густым для здешних мест. Лагерь поставили основательно, укрывая рогатками, выставляя пикеты, а штабные мотались туда-сюда с поручениями и рапортами, и до нас доносились кое-какие обрывки информации, например, названия здешних деревень. Этим встать при Норкиттене, калмыкам — выехать к Зимонену, авангарду выйти к Ейхенштейну.

Я вслушивался в эти названия, но не находил того единственного, к которому готовился целый год. Его даже ни разу не произнесли. Ни штабные, ни казаки, ни обозные, ни даже перебежчики. Про Гросс-Егерсдорф никто даже не заикнулся, и я пытался понять, идёт история своим чередом или же я как-то сумел всё переменить неведомым образом, и битва пройдёт в другом месте.

А предчувствие вопило, что генеральное сражение уже близко, и не только моё предчувствие, это ощущение витало в воздухе, как перед грозой. Все готовились, приводили оружие и форму в порядок, точили тесаки и штыки, зашивали прохудившиеся кафтаны, чистили фузеи.

Ночью караулы привели перебежчиков, двух тощих солдат в синих прусских мундирах без ремней. Утром уже весь лагерь знал об этом, а к полудню Никифор вызнал все подробности. Перебежчики оказались вовсе не пруссаками, а саксонцами, житьё для солдат у Левальда хуже собачьего, и что прусская армия близко, вышла из-под Велау, стоит за лесом, и фельдмаршал их будет драться непременно, потому как не драться уже нельзя.

А в нашем штабе, дескать, над этими словами посмеялись, куда, мол, Левальду с такой силой тягаться, полста тысяч против тридцати. Солдаты новость обсуждали вполголоса, со всей серьёзностью. Апраксин бездействовал, даже разведку не высылал, и это всех здорово нервировало.

Меня же гораздо сильнее нервировало то, что я не знаю, что будет дальше. Победа при Гросс-Егерсдорфе или же поражение у ещё какой-нибудь прусской деревни.

Глава 21

Четыре наших резервных полка отвели в сторону, за лес, ближе к Прегелю. Основные силы остались там, за лесом, чуть южнее. В воздухе витало ощущение близкого кровопролития, как будто ты пришёл ночью на дискотеку в чужой район. Нас, конечно, заметно больше, но дома и стены помогают, а пруссаки были как раз дома. Пока что эти места назывались Восточной Пруссией, а не Калининградской областью.

И шансы, что эта местность станет русской губернией на двести лет раньше, однозначно имелись, но не срослось.

Мы же, сидя в лагере на опушке леса, готовились к битве. Даже без приказа, по собственной инициативе. Латали обмундирование, расползающееся по ниткам после маршей, точили, чистили и смазывали. Угрюмо, молчаливо. Даже Сенька помалкивал, необычайно угрюмый и хмурый. И если уж он перестал шутить про прусские сосиски, то дело действительно принимает серьёзный оборот.

Никто не бездельничал, все сидели как на иголках, провожая долгими взглядами каждого вестового, проносящегося мимо.

Вестовые и адъютанты носились туда-сюда без устали, к штабу полка, к штабу бригады, к штабу армии. Мы ждали, что кто-то из них принесёт приказ выступать. А я поглядывал на тёмный густой лес, за которым стояла дивизия Лопухина, наши основные силы. Глядел, и думал, как на самом деле пойдёт история. Август уже давно наступил, кончится недели через полторы, и сражение должно произойти уже совсем скоро. Все это чувствовали, а я ещё и знал наверняка.

Артель сидела вокруг костра в ожидании скудного ужина, медный котелок Трифона, который он пронёс с собой через всю Пруссию, кипел и булькал на огне. Кашеварил Андрейка Косой, наловчившийся варить сносные блюда буквально из ничего. Хоть из топора.

— Не то беда, когда во ржи лебеда… — приговаривал Косой. — А вот когда ни ржи, ни лебеды…

Всё шло в пищу, и крапива, и лебеда, и одуванчик. Сегодня, однако, нам повезло, и на ужин ожидалась похлёбка из ячменя, удалось разжиться крупой.

— Ништо, мы, солдаты, в битву, как на праздник идти должны, — скалил зубы Сенька. — А сейчас, сталбыть, предпраздничный ужин… Хоть ячкой разговеться…

После лепёшек из лебеды пустая ячневая похлёбка казалась настоящим деликатесом. Тяжелее всех голод давался Кириллу, которому в жизни голодать не приходилось. Остальные были из крестьян, а крестьяне голодали регулярно, если не каждый год, то через год. Особенности земледелия в нечерноземной полосе.

Мне тоже раньше голодать не доводилось, но относился я к этому достаточно спокойно. Пришла, значит, пора подсушиться, ничего особенного. Помереть с голода в действующей армии всё равно не дадут. Да и мои трудовые доходы позволяли изредка покупать провизию у маркитанток, даже не в долг, а за твёрдую монету. В долг солдатам давать перестали уже давно, война, всё-таки. Собственно и эти полтора фунта крупы купил я.

Похлёбку разлили по мискам, и какое-то время над костром только тихонько звякали ложки. Ели не спеша, медленно, но не потому, что смаковали пустую ячневую похлёбку, а потому что спешить было некуда.

А потом Егорка, соскребая остатки гущи со дна, спросил то, о чём думали все молодые.

— Григорий Фомич… А это… В баталии страшно? — тихо спросил он.

Пороху Егорка уже понюхал, и против татей, и против гусар в линии стоял, но в полноценной баталии мы ещё не участвовали, а это совсем другое. Одно дело — пару раз пальнуть в сторону неприятеля и потом ходить, выпятив грудь, и совсем другое — многочасовая свалка, где прилететь может с любой стороны и в любой момент.

Григорий поднял на него задумчивый взгляд, спокойно доел свою порцию, облизал ложку, сунул за голенище.

— В баталии-то? В баталии только дураку не страшно, — хмыкнул он. — Вопрос только в том, ты свой страх в кулаке держишь, али он тебя. Вон, за Трифоном в свалке держись, он у нас заместо редута.

— Токмо фузею мне на плечо не клади, — пробасил Трифон, и по артели пробежал короткий смешок.

— Делай, Егорка, как тебя учили, строй держи, а остальное уж как повезёт, — сказал Иваныч. — Мало я в тебя науку вбивал? Пруссака не боись, пруссак такой же человек, тоже боится сидит. А победит тот, кто строй держит. Кто первый побежит, тот и проиграет, вот и вся баталия.

Помолчали недолго, размышляя о словах старого капрала, который этих баталий прошёл больше, чем все мы, вместе взятые. Костёр трещал и разбрасывался искрами, где-то в сумерках затянули песню, красивую и тоскливую, но быстро умолк. Тоску нагонять ни к чему.

Никифор вдруг завозился, заёрзал, сунул руку за пазуху. И вдруг протянул мне две потемневшие монетки.

— Вась… За гуся того, две копейки… — чуть смущаясь, сказал он. — Я ж помню.

Я взял монеты и не сразу понял, что вся артель онемела от такого фокуса. Первым опомнился Сенька.

— Ну всё, братцы… — громким шёпотом произнёс он. — Никифор долги раздавать начал, завтра сам Фридрих сюда воевать придёт…

Засмеялись. Нервно, коротко, но засмеялись, все, кроме Иваныча. Капрал поглядел на Никифора, на монеты в моей руке, на артель.

— Никифор дело делает, — сказал он. — Порядок такой, перед баталией. Долги раздай, обиды прости. Кому что передать или послать — обскажи. Все ж под Богом ходим.

— Вась, может, запишешь? — спросил меня Кирилл. — За всех.

— Запишу, — покладисто согласился я.

Егорка сбегал за бумагой и чернилами. Я взгромоздил себе на колени доску, чтобы писать было сподручнее, обмакнул перо в чернила. И артель по очереди начала вполголоса диктовать мне самые короткие письма на свете.

Косой попросил отписать в родную деревню, сёстрам куда-то под Псков, скопил-де три рубля серебром, купите корову. Я сомневался, что эти три рубля до его сестёр дойдут, но всё равно записывал. Сенька тоже попросил отписать родным, мол, жив-здоров, кланяется, не поминайте лихом. Кирилл сбивчиво диктовал целую эпопею для матери, но не про свои подвиги, а с указаниями, что и как делать, если он вдруг баталию не переживёт. Трифон долго думал, а потом выдал: «Котёл — артели. Остальное тоже», и мы долго смеялись над его распоряжением. Егорка краснел и шептал мне про какую-то Дуняшу, и я записывал каждое слово с самым серьёзным видом. Никифор заявил, что ему писать нечего, а кому ещё должен — всем прощает. А Григорий, когда очередь дошла до него, только покачал головой.

— Некому писать, — сказал он.

Я понимал его, как никто другой. У меня тоже, кроме артели и ещё нескольких приятелей-однополчан, никого не было.

— А тебе, Тимофей Иваныч? — спросил я.

— А что мне? — удивился капрал. — Мне, Вася, уж двадцать лет как всё расписано, что, кому, как и зачем. И всё, слава Богу, без надобности.

Себе я тоже не написал ни строчки, не видел смысла. Бумаги вышло всего полстранички на всю артель, и я сложил записку вчетверо и убрал за пазуху, к ладанке.

После ужина читали Псалтырь. Вернее, Никодим читал, по слогам, а мы половиной капральства сидели рядом и слушали, думая каждый о своём. Монотонный и размеренный голос Никодима как-то сам собой успокаивал и придавал уверенности. Даже из других капральств подходили послушать, да и у других костров люди сидели, напевая песни вполголоса, читая молитвы или просто молча глядя в огонь. Морально готовились к тому, что будет завтра.

Когда настала пора расходиться, Никодим подошёл ко мне. Помялся немного, помолчал, а затем вытащил из-за пазухи сложенный листок бумаги.

— Вот… Я это… Тебе списал, — смущаясь, как барышня, сказал он. — Девяностый псалом, «Живый в помощи…». Ты не гляди, что коряво написано, я по-печатному старался, как в книге, три вечера писал…

Буквы плясали по бумаге, точно пьяные, но каждая была выведена с таким тщанием, что у меня перехватило в горле. Парень, читающий по слогам, три вечера переписывал для меня молитву. Оберег.

— Я знаю, ты не шибко верующий, но это… Просто… Мне спокойнее будет, — неловко улыбнулся он. — Носи.

— Спасибо, брат, — улыбнулся я в ответ.

Листок я тут же, при нём, убрал в ладанку, им же подаренную, ко всему остальному, что там прятал.

— Помнишь, о чём просил тебя? — спросил он.

— Помню, — сказал я. — Не понадобится.

— Хорошо, что помнишь, — сказал он.

И улыбнулся, светло и спокойно. Никакого страха в нём не было, пожалуй, у единственного в роте, или даже в полку. Блаженный, что с него взять, но от этого тихого спокойствия становилось не по себе.

А уже в полной темноте прискакал вестовой, и всех ротных потребовали к полковнику.

Капитан Далевский вернулся через час, и новость пробежала по роте быстрее любых вестовых. Утром, ещё до рассвета, выступление. Снимаемся и топаем дальше, на Алленбург, походными колоннами, через лес. Обозы в середину, полкам по своим дорогам, резерв, то есть, мы, своим чередом. Патроны велено раздать по полному комплекту, кремни осмотреть, и знающие люди сказали, что баталии, видно, не будет, но командование на всякий случай страхуется.

Весь лагерь тотчас же загудел, как улей, несмотря на позднее время и уже сыгранный отбой. Одни радовались, что баталии не будет, что немец струхнул, отошёл, другие плевались, мол, столько шагали, голодали, страдали, и в итоге маршировать снова, искать пруссака в поле. Общий консенсус гласил — Левальд струсил и отошёл к Кёнигсбергу.

А вот меня словно ведром холодной воды окатило.

Вот оно. Пасьянс сошёлся, всё как по учебнику. Армия, снявшаяся с лагеря, обозы, заходящие в лес, внезапное для обеих армий столкновение. Сразу стало легче, это значило, что история пока никуда не свернула с проторенной колеи и нас ждёт виктория. И в то же время, меня скрутила тошнота, потому что я знал, какую цену заплатит дивизия Лопухина, которая первой встретится с пруссаками. Дивизия, которая пойдёт через лес южнее.

Спать я не мог, сон попросту не шёл. Лежал без сна, глядя на густую россыпь звёзд и пролетающие августовские метеоры, слушал, как лагерь обустраивается на ночь. Кто-то уже храпел во всю ивановскую, перекликались часовые, всхрапывали кони, оглушительно трещали кузнечики.

Не утерпел, поднялся. Нужно было пройтись, выпустить пар. Ноги сами понесли меня к опушке леса. Где-то там, за ним, уже пришли в движение пруссаки, Левальд выводил армию на исходные позиции. Ночью, чтобы атаковать на рассвете.

У линии постов меня окликнул часовой, я назвался, остановился у рогаток, глядя на тёмную громаду леса. За моей спиной горели сотни костров, впереди была только темнота.

— Тихо там всё, — зевая, произнёс часовой. — Дрыхнут, сволочи.

Не дрыхнет. Это наши дрыхнут, а эти — топают к лесу. Хотят атаковать лагерь, на рассвете, пока мы дезорганизованы и разобщены, Левальд хотел использовать единственный шанс, при котором он мог победить нашу армию, превосходящую его числом.

И тут меня взяло за глотку самое натуральное искушение. До леса рукой подать, полчаса шатаний по темноте, и я своими глазами увижу эту самую армию Левальда. Буду знать наверняка, где пруссак, доложу командирам…

Я стоял у рогаток и давил это искушение, как змею давят сапогом, медленно и упорно.

Во-первых, выход за линию постов ночью, в сторону неприятеля, тайком от всех, это не разведка, это называется дезертирство, и поймает меня не пруссак, а свои же, и будут правы. Никакой Далевский не отмажет, повесят на рассвете в назидание остальным. Во-вторых, если поймают пруссаки, будет ещё хуже, стану «языком», и из меня вытянут всё, что можно, так, что порка шпицрутенами покажется маминой лаской. До женевских и прочих конвенций тут ещё как до Китая пешком, и с пленными не церемонятся, если только это не офицеры.

В-третьих, и это самое главное, даже если я добегу, срисую пруссаков и вернусь обратно без происшествий, мне попросту не поверят. Это чувствовалось нутром, я уже достаточно хорошо знал наших командиров. Кто-то, может, и поверит, из нижних чинов или офицеров роты, но на этом всё и кончится. А даже если и поверят, разбудят армию, построят полки, встретят пруссака во всеоружии… Может, оно и лучше выйдет, а если нет? Что, если тогда вместо тяжёлой победы будет лёгкое поражение? Сейчас всё идёт, как шло, и если в той реальности всё кончилось викторией, то и здесь должно, так что вмешиваться попросту глупо.

Так что придётся просто нести это знание, как опасный груз, до того момента, пока всё не кончится. А кончится уже скоро.

Я вернулся к артельному костру, подкинул туда пару щепочек, посидел, глядя на пламя. Затем ещё раз перепроверил, наверное, в сотый раз, фузею и тесак. Кремень на месте, новенький, тесак заточен так, что бриться можно. От этой спокойной работы становилось немного легче, она давала мне иллюзию контроля над ситуацией, я делал то, что в пределах моей власти, а всё остальное — в руках совсем других людей, и это у них должна болеть голова, а не у меня, но я готов был поспорить хоть на тысячу рублей, что генералы наши спокойно спали в своих шатрах.

Так и просидел до самого рассвета, пока небо над Прегелем не начало светлеть. Там уже и начали подъём, без барабана, тихонько, по цепочке, расталкивая друг дружку. Лагерь снимался в сером предрассветном сумраке, в белесом густом тумане, от которого становилось зябко.

Валили палатки, выдёргивали колья, укладывали всё в обозы, запрягали лошадей, одним словом, шла привычная работа марширующей армии. Только всё это делали тихо, словно боялись спугнуть кого-то. И быстро. Даже каша довариться не успела, и нам пришлось жрать её полусырой, по три ложки на брата, а остальное добирать сухарями. Вскоре обозы потянулись к дороге, оглушительно скрипя колёсами.

Начало светать, небо порозовело, в кустах запели первые утренние пташки. Лес стоял по пояс в тумане, как армия в белых мундирах, и не шевелился. Всё было тихо и мирно, только обозные подгоняли лошадей, да унтеры негромко строили нас колоннами. Обычное маршевое утро, ничего особенного, разве что подняли раньше обычного.

И я, стоя с ранцем за спиной в ротной колонне, вдруг подумал, что всё-таки ошибся. Всё обошлось, и не будет никакой битвы при Гросс-Егерсдорфе, будет какая-то другая, с неизвестным для меня результатом, и вообще мне всё почудилось, привиделось, перепутал я и год, и место, и сегодня нас ждёт очередной длинный марш, в конце которого Сенька опять будет хохмить про немецкие сосиски.

За лесом хлопнуло.

Щёлкнуло, как пастуший кнут, издалека, и я подумал даже, что мне просто показалось, как вдруг хлопнуло ещё раз. И ещё, и ещё, а потом загремело часто, вразнобой, как сыплющийся горох. Мы все переглянулись, пытаясь понять, что случилось.

А потом ударил залп, и перепуганные птицы поднялись из леса единой волной.

Ударили слитно, тяжело, целым батальоном, не меньше, и не успело эхо докатиться до нас, как прогремел второй залп, за ним третий, и грохотать стало уже без перерыва, и в эту канонаду вклинился гром первой пушки.

Гул нарастал с каждой секундой, расползался вдоль всего леса, и скоро отдельных залпов уже нельзя было различить, грохот стоял сплошной, в котором мерно бахали пушки, и, кажется, рокотали барабаны, не наши, чужие. Мимо колонны, в тыл, вдруг на рысях проскакал вестовой, без шляпы, всклокоченный и перепуганный, и сотни голов проводили его взглядом, как по команде.

— Ну вот и началось, братцы, — тихо сказал Иваныч, глядя на лес. — Повоюем, стало быть.

Битва никуда не делась, и мне ничего не почудилось. Началась она аккурат вовремя, ни минутой позже, но не здесь, а с другой стороны леса. Там, в версте отсюда, за густой чащей, сражалась и умирала дивизия Лопухина, а мы могли только стоять и слушать.

Битва началась. Но пока без нас.

Глава 22

За лесом грохотала сплошная канонада, изредка до нас долетали истошные крики и вопли, заставляя вздрагивать даже самых крепких. А мы продолжали стоять в строю, растерянно переглядываясь.

— Как же так-то, братцы, это ж… На подмогу же надобно! — выдохнул один из молодых.

— Стой и приказа жди, — рыкнул Климов.

Но было видно, что и старому фельдфебелю не по себе. Он то и дело поглядывал на ёрзающего в седле господина капитана, но Далевский только хмурился, глядя на тёмную громаду леса.

А лес тут был густой, старый. Через такой просто так не продраться. Мне он вообще напоминал какую-то сказочную чащобу, у себя на Урале я таких не видел ни разу. И оттого канонада за лесом казалась ещё страшнее. Мы все, не отрывая глаз, наблюдали за опушкой.

Из-под кустов метнулась серая тень, к дороге выскочил перепуганный заяц, ошалело петляя из стороны в сторону, хотя его никто не преследовал. Весь полк смотрел на него голодными глазами, но покинуть строй без приказа никто не мог, и заяц прошмыгнул мимо первой роты куда-то дальше в поле.

Канонада не прекращалась. Залпы следовали один за другим, пушки гулко бахали, порыв ветра вдруг донёс до нас едва уловимый запах пороха. Сколько же его сожгли, что аж досюда долетело… На душе было неспокойно. У всех без исключения.

Кто-то крестился, кто-то каждые две секунды поправлял ремни и лямки, кто-то переминался с ноги на ногу, бледнея с каждым залпом всё сильнее. Ничегонеделание заставляло нас нервничать гораздо больше, чем если бы мы шагали в бой. В бою проще, ты шагаешь плечом к плечу с товарищами, стреляешь, колешь и рубишь, и всё зависит только от твоей личной стойкости и стойкости твоих соратников. А тут от нас не зависело абсолютно ничего. Где-то там, за лесом, пруссаки уничтожали дивизию Лопухина, а мы стояли и бездействовали.

Там сейчас, наверное, творится сущий хаос, натуральный ад. Пруссаки, должно быть, поймали армию на марше, сами не ожидая такой встречи, и в тесноте лесной дороги, посреди обозов, теперь кипело сражение. Всё зависело теперь, по большей части, от наших унтер-офицеров, сумеют ли они организовать строй и дать отпор, или же пруссаки устроят форменное избиение.

Здесь, в восемнадцатом веке, управление войсками вообще оставляло желать лучшего. Связь через вестовых, вошедшие в бой подразделения сразу же становятся неуправляемыми. Сигналы барабанами, прямо скажем, такое себе, когда вокруг гремят залпы сотен мушкетов и пушек.

— Подловил нас, значит, пруссак, — мрачно пробормотал Иваныч, вслушиваясь в канонаду. — Перехитрил…

Я был готов поспорить, что для атакующей армии столкновение тоже вышло внезапным, но молчал, чувствуя, как внутри всё трепещет от волнения. Две самые ненавистные вещи — ждать и догонять, и мы переминались с ноги на ногу в томительном ожидании, хотя каждый из нас готов был уже сейчас мчаться на помощь погибающим полкам.

Но нет, пока не поступит приказ от фельдмаршала Апраксина генерал-майору, а от генерал-майора Румянцева — командирам полков, мы так и будем стоять.

Читать бой на слух я уже умел, благодаря Мемелю. Наши плутонги били ровно, размеренно, как молотобоец по наковальне, прусские — чаще, злее. Выучки у них хватало, чтобы залпы выдавать быстрее, чем мы, на самую малость, но быстрее, и от этого тоже становилось не по себе. Поначалу тех и других залпов было поровну. Потом наших стало становиться меньше и меньше, и я гнал прочь дурные мысли, но безуспешно. Счёт шёл сам собой, на автомате.

Пошёл уже второй час канонады, солнце выползло из-за леса и ударило нам в левые щёки, стало жарко. Во фляге у меня оставалось на пару глотков, и я берёг воду, зная, что самое трудное ещё впереди. Стоять было велено вольно, но никто не разваливался в строю, стояли, как у постели умирающего. Вроде и ничего не делаешь, а устаёшь смертельно. Время тянулось погано, слишком медленно, как плавящийся на жаре асфальт. Я пробовал считать залпы, но быстро сбивался и начинал заново.

Из леса так и пёрла перепуганная живность, птицы взлетали стаями и больше не возвращались.

Капитан не выдержал первым. Отправил Жохова к командованию, узнать хоть что-нибудь, и прапорщик вернулся в считанные минуты, красный и злой, и по его лицу всё стало ясно без доклада. Приказано ждать. Стоять. Приказа от фельдмаршала нет. Далевский выслушал, кивнул, поёрзал в седле и остался сидеть, прямой, как палка.

Вскоре из леса вышел первый человек.

Без шляпы, без ружья, в порванном камзоле, лицо в копоти, он шёл, пошатываясь, как пьяный, глядя перед собой и не разбирая дороги. Его перехватило прикрытие, отвели к обозу, но на расспросы он не отвечал, только смотрел сквозь расспрашивающих куда-то в поле, и его сдали на руки полковому доктору. Контуженный.

За ним через пару минут выбрались ещё двое, седой солдат вёл под руки молодого, у которого всё лицо было в пороховой гари, а глаза были замотаны какими-то тряпками.

— Дядька, я сам дойду, ты чего, дядька, сейчас, отойдут глаза-то и дойду… — бормотал молодой.

Старый не отвечал.

Потом выбежал барабанщик, молодой, лет пятнадцати от силы, без барабана, с оторванным напрочь рукавом. Вроде бы целый, но он бежал и рыдал в голос, никого не стесняясь, размазывая копоть и слёзы по лицу, ещё не утратившему детскую пухлость. От этого детского плача продирало даже сильнее, чем от стонов раненых. Его увели к обозу, дали напиться воды, и он притих, глотая слёзы.

А потом пошли остальные.

По одному, по двое, мелкими группами. Целые, раненые, ковыляющие с фузеями вместо костылей в руках, перевязанные наспех обрывками рубах и ремнями, с бурыми пятнами на камзолах и рубахах. Унтеры встречали их у опушки и перенаправляли в тыл, за обоз, где уже развернулся со своим хозяйством Карл Францевич. Фельдшеры резали рукава и штанины, немец пилил и зашивал, работал молча и быстро, и вскоре руки у него стали одного цвета с нашими камзолами.

Раненые рассказывали рвано, сбивчиво, но картина из этих обрывков всё равно складывалась, и не самая приятная.

— Нарвские мы… — хрипел солдат с замотанной шеей. — Отвоевались, нету, кажись, больше полка…

— Из лесу вдарили, в упор… — тяжело дыша, говорил гренадёр в высокой шапке. — По колоннам походным, по обозам… Ни развернуться, ни вздохнуть, мы уж по своим павшим строились…

— Его превосходительство генерала Лопухина… В живот, двумя пулями… — шамкал разбитыми губами драгун. — В штыковую отбивали, еле как вынесли…

— Живой? — ахнули все.

— Какое там, не жилец, — отвечал драгун.

— Конница ихняя правый фланг обходит! — вопил на бегу солдат.

Правый, значит, ближний к нам. Если его сомнут, то из леса пойдут уже не раненые и деморализованные солдаты, а пруссаки.

Слухи ползли вдоль строя, самые разные, противоречащие друг другу. Лопухин убит, нет, ранен, нет, взят в плен. Фланг смяли, нет, держится, дивизия вся полегла, нет, сражается. Мы не знали, что и думать, и уж тем более, что делать, приказа для резервных полков так и не поступило.

Ещё и мимо нашего строя провезли раненого офицера, который хрипел, вырывался и орал:

— Резерв! Где резерв⁈ Что ж вы стоите, мать вашу⁈ Почему резерв стоит?

Офицера увезли к доктору, а мы остались стоять дальше, как оплёванные.

В строю разговаривали вполголоса, нарушая устав, но унтеры никого не одёргивали, они сами были растеряны и напряжены.

— А мы-то чего стоим, в самом деле? — спросил Сенька.

— Приказа нет, вот и стоим, — проворчал Григорий. — Жди. Как совсем туго станет — резервы пошлют, нас, то есть.

Приказа не было.

Кирилл был бледнее упыря, Егорку мутило, и он сглатывал набегающую слюну, шумно втягивая воздух носом. Никодим, как обычно, шептал молитвы, Косой молча переминался с ноги на ногу. Все нервничали, даже самые крепкие.

А потом из кустов вылетел простоволосый и безоружный солдат. На нём не было ни царапины, но вид у него был перепуганный.

— Пропало всё, братцы! — завопил он на бегу. — Побили армию, спасайся, кто мо…

Климов перехватил его в два шага, с размаха двинул в зубы, опрокидывая в чистый нокдаун. Бегущий упал на задницу, не зная, кого бояться больше, пруссаков или нашего старика-фельдфебеля.

— Молчать, — процедил Климов. — Армию побили, а ты целёхонек? Ну-ка, к профосу его.

Двое наших парней покинули строй и потащили паникёра к представителю закона. Тот даже не вырывался и не сопротивлялся, только всхлипывал.

По строю пробежал возмущённый шёпот. Далевский тронул поводья и проехал вдоль строя.

— Слухам не верить, — сказал он. — Стоим, ребята, ждём. Не забудут же про нас, а коли резерв не ввели, не так всё плохо. Ждём.

Я, глядя на капитана, подумал, что капитан у нас, в сущности, неплохой. Именно такого человека хочется видеть во главе роты, когда сражение близко. Этот не посылает в бой, этот ведёт за собой.

— Господин фельдфебель, дозвольте к раненым, — сказал Никодим. — Хоть чем-то помочь…

— Стой себе, в строю твоё место, — проворчал Климов. — Ты мне в драке нужен, а там своих фершалов хватает.

Никодим вздохнул и остался, и я понял, что ему это ожидание даётся тяжелее всех. Он снова начал молиться шёпотом, и мне очень хотелось, чтобы эта молитва подействовала.

Как раз в это время вдоль колонны пошёл полковой священник.

В подоткнутой рясе, с медным крестом в руке, он шёл вдоль наших рядов, благословляя и напутствуя, а перед ним катились отрывистые команды унтеров — шапки долой, и мы снимали опостылевшие на жаре шляпы. Батюшка крестил широко, торопливо, что-то говорил то одному, то другому солдату, но из-за канонады ничего не было слышно, а потом он и говорить перестал, только осенял крестом.

Возле меня он задержался, буквально на миг, заглянул в глаза. Узнал, как не узнать.

— Достойно свою ношу неси, солдат, — тихо сказал он.

И пошёл дальше, поднимая крест над следующим взводом. Никодима он даже коснулся крестом, и тот просиял, точно получил клюкву на шашку и все прочие награды разом. Батюшка не успел обойти и половины полка, как с опушки выскочил всадник на взмыленной лошади.

Это был молодой офицер, и мы разом подобрались, приняв его за фельдмаршальского адъютанта. Его рука висела на перевязи, шляпу он где-то потерял, а в седле держался на чистом упрямстве.

— Где генерал? — срывающимся голосом спросил он. — Румянцев где?

Генерал-майор был тут, неподалёку, на пригорке у опушки, и он с самого утра не сходил с седла, напряжённо вглядываясь в лесную преграду. Вестового направили к нему, и ветер доносил до нас обрывки фраз, от которых внутри всё переворачивалось.

— … вторая дивизия… нечем… его превосходительство Лопухин, смертельно… хоть чем-нибудь…

Румянцев окинул свою бригаду задумчивым взглядом.

— От фельдмаршала приказ есть? — громовым голосом спросил он.

— Не могу знать, ваше превосходительство… У него…

— Давно сражаетесь?

— Второй час, ваше превосходительство, патроны уже… Штыками…

От фельдмаршала Апраксина приказа не было. Не удивлюсь, если фельдмаршал уже на полпути к Петербургу, спешит доложить о том, как его побили подлые пруссаки и фельдмаршал Левальд.

Адъютантов своих генерал-майор Румянцев отправил в штаб армии ещё с утра, как только прозвучали первые залпы. Вернулся пока только один, и ответ, который он привёз, передавали по рядам сквозь зубы. Его превосходительство фельдмаршал Апраксин изволит выяснять обстановку. Ожидайте.

Второй адъютант вернулся позже, с пустыми руками, его к фельдмаршалу вообще не пустили. Что творилось там, в штабе армии, он так и не сказал, просто махнул рукой, и по этому взмаху всё стало понятно без слов.

Так что обстановку мы узнавали от тех, кто выходил из леса, побитый и раненый.

Генерал-майор кружил по опушке верхом, точно лев в клетке, смотрел на лес, на вестового с перебитой рукой, на раненых и контуженных, снова на лес. Даже отсюда, из строя, было видно, как он нервничает. Потом он остановил коня, снял шляпу и вытер вспотевший лоб рукавом мундира, совсем не аристократически, по-мужицки. Посидел так немного, взмахнул шляпой и надел её обратно.

И, наконец, решился.

Он вскинул руку, подзывая к себе полковых командиров, Бессонова и ещё троих других, наших соседей. Все четверо подъехали на рысях, торопливо, и генерал-майор принялся раздавать указания, резко взмахивая рукой. Ткнул в сторону леса, в сторону полков, сказал что-то ещё, и все четверо без лишних козыряний умчались к своим подразделениям.

До моего слуха долетело только чьё-то опасение, что их отдадут под суд, но генерал возражения не принял, сказал, что всю ответственность возьмёт на себя.

А потом генерал-майор Пётр Александрович Румянцев подъехал к нам.

Осадил коня, привстал на стременах, окинул нас орлиным взглядом, таким, что над полком сразу же повисла тишина. Весь полк затаил дыхание.

— Братцы! — громовым голосом произнёс он, так, что даже соседние полки могли слышать. — Слышите, что там за лесом? Наших бьют! От командования приказу нет, но и ждать его боле невмочно, скоро дивизия ляжет вся! Беру грех на себя! Пушки и ранцы оставить здесь, в лесу с пушками не пройти, с собой только фузеи да тесаки! Не оставим своих в беде, братцы! За мной!

И полк ответил, грянул такое «ура», что я чуть сам не оглох, хотя орал изо всех сил вместе с остальными. Так, что даже волосы зашевелились под шляпой, а по спине и рукам пробежала целая дивизия мурашек. Все кричали, рядом со мной Сенька кричал, зажмурив глаза, а по щекам у него текли слёзы, которых он даже не замечал. Нас наконец-то спустили с цепи.

Дальше команды посыпались одна за другой. Мы, собственно, только этого и ждали.

— Зарядные ящики оставить!

— Полк, слушай мою команду! Поротно, колоннами, в лес!

— Барабанщики, поход играй!

— Штыки примкнуть!

Над всей опушкой пробежал долгий стальной шелест, все четыре резервных полка, Троицкий, Воронежский, Новгородский и Гренадёрский, насадили штыки на стволы, и от этого звука холодок пробежал по коже.

Ударили барабаны, наконец-то, наши барабаны играли поход, простой и злой ритм, и от этого тоже становилось легче, под барабан всегда шагается проще. Мы, стиснув зубы, зашагали к опушке леса, словно по ровному плацу, а не по изрытому полю.

Строй ломался, головные роты уже втягивались под сень тёмных крон, опушка густого леса глотала их одну за другой. Справа, у соседнего полка, у воронежцев, прокатилось ещё одно гулкое «ур-ра», а следом за ними то же самое заорали новгородцы. Мы рвались в бой, точно псы, раздразненные близостью добычи.

Перед самой опушкой, у могучего коренастого дуба, Иваныч вдруг обернулся к нам, к капральству.

— Ну, ребятки, с Богом. Друг дружку из виду не теряйте, рядом держитесь, — сказал он и скользнул по натоптанной другими ротами тропинке.

Никодим был спокоен и светел, как свеча, Григорий на ходу поправил нож за штиблетом, Егорка шмыгнул носом, точно нашкодивший гимназист, и перехватил фузею поудобнее. Андрейка Косой размашисто, по-мужицки, перекрестился, и многие подхватили этот жест, а я поймал себя на том, что трогаю пальцами ладанку с девяностым псалмом, написанным по слогам. Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни…

Генерал-майор Румянцев не стал ждать приказа. Он отдал приказ сам, рискуя попасть под трибунал, потому что ждать больше было нельзя.

Мы шагнули под тёмные своды, в заросли орешника и папоротника, прямо на грохот, который тут же начал звучать со всех сторон сразу, будто мы нырнули с головой. Я оглянулся только один раз, в прорехе между деревьями виднелся обоз, раненые в траве и полковой священник, крестивший уходящих в бой солдат.

И лес сомкнулся за нашими спинами.

Глава 23

Тёмные кроны шелестели наверху, скрадывая все звуки, строй распался сразу же, как только мы шагнули внутрь леса, как поток воды распадается на мелкие ручейки, чтобы потом вновь соединиться.

Шли быстро, на выручку погибающей дивизии, и унтерам даже не приходилось никого подгонять, хотя двигаться в лесу умели не все. Нас подгоняла злость, накопленная за то время, пока мы стояли и слушали, как будто кто-то всё утро взводил пружину и теперь пришло время нажать на спуск.

Густая чащоба заставляла петлять по ней, точно как тот заяц, перешагивать через вывороченные корни и пригибаться от низких ветвей. То и дело на пути попадались мертвецы и истекающие кровью раненые, у которых силы кончились раньше, чем они дошли до наших позиций. Раненые слабым голосом просили воды, кто-то звал маму, кто-то просто стонал, и от этих стонов кровь застывала в жилах. Мы не останавливались. Ранеными займутся нестроевые и фельдшеры, а нам нельзя терять время. Мы спасём гораздо больше, если подоспеем на помощь Лопухину, а то, что кто-то из этих бедолаг истечёт кровью, пока ждёт фельдшера… Ну, это суровая математика войны.

Полк разбредался по лесу всё сильнее, связь, с которой в этом времени и так были проблемы, терялась, роты разбивались на взводы, взводы — на капральства, капральства — на артели. В такой чаще попросту невозможно было держаться всем вместе. Где-то позади, за нашими спинами, всё ещё бил барабан, но шагать в ногу под его ритм оказалось невозможно, слишком уж сложная местность, и потому шли, как придётся.

Пахло прелой листвой и жжёным порохом, и с каждым шагом пороховая вонь становилась всё сильнее. Где-то впереди стреляли ружья, но звук гулял между деревьями, и понять направление и расстояние не получалось даже у меня, несмотря на весь мой походный и охотничий опыт. Я мог только видеть мелькание красных камзолов впереди и держать половину нашего капральства вместе.

— Не разбредаемся, братцы, — вполголоса напоминал я. — Поодиночке если на пруссаков выйдем, то все поляжем, не разбредаемся…

По-хорошему, напоминать об этом должен был Иваныч, но старый капрал плёлся где-то в хвосте, то ли подгоняя отстающих, то ли не справляясь со взятым темпом. Годы всё-таки брали своё.

А разбредаться приходилось, всё-таки шли мы не след в след, так что мы вынуждены были огибать заросли, овраги, болотистые низины, кустарники. Не тропические джунгли, конечно, но и не прогулка по парку. В конце концов даже офицеры махнули рукой, сказав только не расходиться далеко, чтобы построиться на опушке.

Я же шагал, думал о егерях и их полном отсутствии в нашей армии. Вот тут бы егеря как раз пригодились, со своими штуцерами и опытом действий в рассыпном строю.

По звуку ориентироваться было нельзя, так что я стал ориентироваться по всему остальному. Солнце светило слева и спереди, изредка проникая лучами сквозь густые кроны, и я держался по нему, как по маяку, дым тянуло к нам навстречу, всё гуще и гуще, и дым тоже был компасом. Впрочем, вернее всего указывали дорогу раненые, которые текли нам навстречу редким потоком, и нам приходилось идти против течения, туда, где их всех и ранило. Мох на деревьях, муравейники и прочие байки из пионерских книжек не стоили ничего.

— За мной держитесь, ребятушки, Кирила, не отставай! — говорил я вполголоса, то и дело оборачиваясь назад. — Дым, вон, в лицо, значит, верно идём!

Как-то само собой получилось, что я шёл первым, а за мной топали уже человек пятнадцать, половина нашего капральства и пара приблудных из соседних взводов. Я шёл уверенно, люди это видели и исподволь тянулись ко мне, точно гуси за вожаком.

Шли просто цепочкой, каждый в шаге друг от друга, я первым, Иваныч замыкающим. Каждые полсотни шагов я оглядывался и осматривал, все ли на месте, и если кого-то не хватало, я окликал голосом. Отзывались сразу же, и это было нашим способом держать строй там, где никакого строя и быть не может. Пару раз мы теряли направление, заходя в бурелом, где не видно ни солнца, ни дыма, но стоило остановиться и помолчать немного, как становился слышен грохот, и мы шли на грохот.

В небольшом овражке, заросшем папоротником по пояс, мы чуть не постреляли своих. Зашли, и из зарослей на шум тут же вскинулись стволы, я успел увидеть только мелькнувшие красные мундиры за листвой.

— Не стрелять! — рявкнул я. — Свои! Троицкого полку!

Стволы опустились, и из густых кустов вышли восемь солдат, закопчённых до черноты, с ошалелыми глазами. Двое были ранены, один — унтер с перебитой ногой, примотанной к ножнам тесака вместо лубка, другой — совсем мальчишка с лицом, залитым кровью. Сидели, судя по всему, давно, как зайцы под кустом.

— Чьих будете? — спросил я.

— Нарвского полку… — хрипло ответил старший, пожилой ефрейтор, оглядывая нас, чистых и свежих. — Где полк, не ведаем, потерялись мы… А вы-то кто будете? Откуда такие?

— Резерв мы, генерала Румянцева четыре полка, к вам на выручку, — ответил я, замечая, как меняются взгляды нарвских.

Ещё секунду назад они сидели с потухшими взглядами, растерянные и беспомощные, а теперь на их лицах мелькали слабые улыбки. К ним вернулась надежда. В самый тёмный час, когда они уже готовились помирать.

— Ходячие все за мной, — распорядился я сразу же, не дожидаясь, пока они опомнятся. — Господин сержант раненый тут останется, парнишка тоже, наши нестроевые следом идут, подберут. А вы хоть к своим выйдете вместе с нами, ясно вам?

Ефрейтор глянул на меня, обычного рядового, раскомандовавшегося, как полковник, но спорить не решился, хотя я видел, что перспектива идти обратно в бой нарвских нисколько не воодушевляет. У одного из них так тряслись руки, что он никак не мог попасть шомполом в ствол, чтобы забить пулю. Пришлось отобрать у него фузею и сделать всё самому, а потом он последовал за мной, как собачка на привязи. Страх бывает заразен, это я точно знаю, а вот про то, что уверенность тоже бывает заразной, даже и не подозревал до этого дня.

А затем начали попадаться следы.

Брошенные ранцы, потерянные шляпы, скатки, чей-то пробитый барабан, повисший на кустах камзол, одинокий штиблет на тропинке, погнутый тесак. Потом — перевёрнутая набок патронная фура, застрявшая между двух деревьев, с рассыпанными вокруг пачками.

— Набираем по полной суме, живо, — приказал я, и мы облепили фуру, как голодные мухи.

Лядунки набивали до краёв, до упора, молча, торопливо, понимая, что стрелять сегодня придётся много, куда больше обычного.

Потом начала встречаться кровь, то тут, то там, на листьях застывшими каплями, на траве, бурыми пятнами на земле, полосами там, где волокли тела. Потом пошли убитые, сперва наши, потом вперемешку с пруссаками, и первые синие мундиры заставили моё воинство злобно выдохнуть. Кроме как цветом мундира, пруссаки от наших ничем больше не отличались, но после всего увиденного и пережитого внутри у каждого кипела жгучая ненависть.

Попадалось и такое, отчего ненависть закипала ещё сильнее, вскрытый офицерский сундучок с вываленными на мох письмами, кто-то успел пошарить внутри в суматохе сражения, гренадёрская шапка, аккуратно надетая на сучок, будто хозяин её ищет и сейчас вернётся, мёртвый мальчишка-барабанщик, погодок того плаксы, в обнимку со своим барабаном. Я запретил себе разглядывать. Пока не время.

Дым уже стоял между стволами деревьев, точно утренний туман. Грохот становился всё ближе, порой долетали крики на русском и на немецком, отрывистые команды и болезненные стоны. Справа, где дралась вторая дивизия, залпы стали реже, но полностью не исчезли, значит, держатся. Из последних сил, но держатся, и каждый их залп подгонял нас не хуже полкового барабана. Иваныч, приотставший на очередном буреломе, махал нам сзади, идите, мол, не ждите старика, и мы немного ускорили шаг.

Вскоре повстречался первый живой пруссак. Он выскочил из-за поваленной ели, бледный как смерть, без шляпы, расхристанный, но с ружьём, которое он тут же вскинул и пальнул в нашу сторону. Пуля ушла куда-то наверх, прошивая листву, а в следующий же миг Трифон подскочил к нему и с размаха ударил прикладом. Обычно после такого удара никто не вставал, но этот оказался покрепче других и попытался отползти, так что Трифон добавил ещё. Пруссака обыскали, отняли тесак и ружьё, связали его же ремнём и оставили, бесчувственного, под деревом. Нестроевые подберут.

Григорий такой гуманности не понимал и тихо возмущался, мол, надо было штыком, чтобы меньше мороки, но что сделано, то сделано, а убивать безоружного я запретил.

Вторая встреча вышла серьёзнее, напоролись уже не на потерянного одиночку, а на нескольких солдат. Из дыма впереди по нам дали нестройный залп, пять или шесть выстрелов, шагов с сорока, и одна из пуль вжикнула рядом с моей головой, обдав жаром. Сзади кто-то охнул, а я рухнул на колено раньше, чем об этом подумал.

— С колена! По вспышкам, пали! — заорал я, хотя командовать мне было не по чину.

Ударили вразнобой, но все до единого, из кустов ответили одиночным выстрелом, и всё стихло. Когда дым немного рассеялся, стало видно, что двумя прусскими трупами на поляне стало больше, одного ранило в грудь, а остальные решили бежать отсюда, напролом через кусты.

— Все целы? — обернулся я.

Одного из нарвских чиркнуло по плечу, и он зажимал длинную ссадину ладонью, да Сеньке пулей сбило шляпу, и он долго крутил её в руках, просовывая палец в новое отверстие.

— Вершком бы выше, и всё, отвоевался бы Сенька, — ошарашенно пробормотал он.

— Ниже, — поправил его Григорий. — Вершком ниже, в лоб.

Раненый пруссак оказался вовсе не пруссаком, а поляком, он бормотал что-то и зажимал рану в груди.

— О, курва, боли як… Умерам… Матка Боска, помож ми… — говорил он, и на губах у него выступала кровавая пена. — Пане, поможце, дайче воде… На мивощь Хрыстуса!

Наша колонна обтекала его с двух сторон, как вода обтекает камень. Мы спешили, опушка была уже близко, а за опушкой погибали наши воины, и помощь в первую очередь требовалась им, а не этому поляку, сражающемуся в чужой армии из-под палки. Я прошёл мимо, как и все остальные, но через пару десятков шагов обернулся, услышав, что раненый затих.

Никодим стоял на коленях возле раненого и поил его водой из своей фляги, пока все шли дальше.

— Брось его! Догоняй! — рявкнул я.

Он поднял на меня спокойный светлый взгляд и виновато улыбнулся, сейчас, мол, догоню.

Выстрел хлопнул из кустов совсем рядом, шагов с десяти, короткий, одиночный, видать, один из сбежавших решил вернуться и отомстить.

Никодим охнул и осел набок, всё ещё с флягой в руке, и вода полилась раненому поляку на лицо и грудь.

Дальше всё прошло стремительно, как в ускоренной перемотке, Григорий бросился в те кусты с тесаком в руке, и оттуда раздался короткий, страшный вскрик, Трифон и Кирилл подхватили Никодима, оттащили за ель, я упал рядом с ним на колени, уже понимая, что рана смертельная, с такими здесь не живут. Понимал, но всё равно делал всё возможное, разрезал рубаху, зажал рану тряпицей.

— Держись, брат, держись, сейчас перевяжем тебя, Францевич заштопает, держись только… — бормотал я сквозь зубы, а Никодим смотрел на меня, тихонько улыбаясь.

— Помнишь? — тихо спросил он.

— Помню, брат, помню, молчи, дыши, силы не трать… — торопливо говорил я.

Он коснулся моей руки и покачал головой, не занимайся, мол, ерундой.

— Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему… — по памяти сказал он строку из псалма.

Улыбнулся ещё раз, кротко и безмятежно, посмотрел куда-то мне за плечо, и глаза его остекленели.

И всё. Даже до баталии не добрались. Вот так, в прогалине с папоротником, раз — и нет человека. Самого светлого из всех, кого я встречал здесь. Да и в той жизни тоже.

Подошёл Иваныч, догнал всё-таки, глянул и молча снял шляпу. За ним стянули шляпы и все остальные. На долгое прощание времени не было, но никто не смел произнести это вслух, так что пришлось говорить мне.

— Несём к приметному месту. Вон, сосна тройная, потом вернёмся, заберём. Похороним по-человечески, — распорядился я.

Отнесли, положили поудобнее, будто ему всё ещё было дело до удобств. Накрыли лицо шляпой, постояли немного гурьбой, молча. Иваныч перекрестился размашисто, наклонился и вытащил у него из-за пазухи зачитанный до дыр Псалтырь.

— Возьми, Вася, — сказал он глухо. — Ты грамотный.

Псалтырь лёг мне за пазуху, рядом с ладанкой. Андрейка Косой вогнал ничейный тесак в ствол сосны, как метку. Поляк в кустах всё просил воды Христа ради, и Егорка, проходя мимо, вылил ему остатки из Никодимовой фляжки. Не ради поляка, а ради Никодима. Довершил начатое.

— Пошли, робятки, спешить надобно, — сказал Иваныч. — Остальное потом всё…

Перед тем как пойти дальше, я оглянулся и посмотрел на эту сосну. Запомнил во всех подробностях. Нашёл бы хоть с закрытыми глазами. В груди тлела неясная обида вперемешку со злостью, на пруссаков, на Никодима, на себя самого, что не уберёг. Злость, которая вела нас через лес, теперь стала другой. Личной.

Егорка шёл и беззвучно плакал, сам того не замечая, Трифон нёс фузею в руках, словно готовился прямо отсюда идти в штыковую. Даже Сенька подавленно молчал.

У опушки нас собрал капитан Далевский.

Он появился из дыма, словно из ниоткуда, пеший, со шпагой в руке, закопчённый, как трубочист, и замахал рукой, собирая роту вокруг себя. Вдоль всей кромки леса строились наши, роты стягивались из чащи ручейками, унтеры мельтешили вдоль строя, ровняя ряды. Справа и слева от нас происходило то же самое, четыре полка резерва собирались заново, как разлитая ртуть. Сколько нас вышло — я не знал, но люди выходили, и продолжали идти, вливаясь в шеренги.

— Заряжай, кто пуст! — прокатилось по рядам. — Не высовываться, ждём!

Я зарядил фузею, встал в первую шеренгу, между Трифоном и Григорием, влился на своё законное место.

В трёхстах шагах от нас стояла прусская пехота. Синие мундиры, белые перевязи. Длинная синяя линия стояла вполоборота к нам, увлечённо стреляя куда-то в дым, мерно и слаженно, как на учениях. Туда, где ещё огрызались остатки второй дивизии. Офицеры верхом маячили за шеренгами, всё поле тонуло в дыму, а на самом краю поля, у горизонта, горела какая-то деревушка, и пламя плясало на соломенных крышах.

Они нас не видели. Они стояли к лесу флангом и тылом, считая лес своим же прикрытием. В какой-то мере так оно и было, лес не давал нашей коннице обойти их с фланга. А они не ожидали, что через эту чащобу пройдёт хоть кто-нибудь.

По нашей шеренге, да и по всем вообще шеренгам ощущалось предвкушение бойни. Вот они. Ждут. Спиной к нам. Они это заслужили.

Из леса, правее нас, продрался верхом генерал-майор Румянцев, без шляпы, ободранный ветками. Бока его жеребца были исполосованы до крови, в гриве застрял репей. Генерал привстал на стременах, оглядел свою бригаду. Все ждали только одного.

— Полки! Товсь! — прогремел над опушкой зычный генеральский голос.

Тысячи курков щёлкнули вразнобой.

— По перевязям бей… Ниже целься… — шелестели по строю советы бывалых.

— Пали!!!

Вся опушка взорвалась огнём, почти в упор, во фланг, в спины, и синяя линия вздрогнула, начала оборачиваться, ломая строй. Было видно, как засуетились чужие офицеры, как задние шеренги бегут, чтобы перестроиться, но не успевают.

— В штыки! Ур-ра!!!

И мы выскочили из леса, все четыре полка, резерв, прибережённый козырь.

Стрела, летящая во дни, нашла свою цель. И этой стрелой были мы.

Глава 24

Бом. Бом. Бом-бом-бом.

Снова бил барабан, мы шагали ровной линией, точно на параде, со штыками наперевес, держа строй. Четыре полка ударили в штыки, аккурат после слитного залпа. Нет необходимости бежать из-за дымовой завесы как попало, это не драка район на район, это сражение двух армий, и здесь решает выучка и стойкость. Поэтому мы шагали под барабан, чтобы ускориться только в самый последний момент.

Пруссаки перед нами суматошно перестраивались в какое-то подобие строя, кто-то, наплевав на всё, стрелял по нашим шеренгам, стоя вне колонны, кто-то даже бросился наутёк, понимая, что ловить тут нечего. Мы подошли как раз вовремя, когда вторая дивизия уже почти дрогнула, генерал-майор Румянцев бросил в бой свежие силы, тогда как пруссаки бились здесь уже часов пять, не меньше.

Даже если бы пруссаки встретили нас фронтом, никаких шансов у них всё равно не было. Злость вела нас вперёд, злость, копившаяся всё утро, теперь выплёскивалась наружу, переполнив нас до краёв.

Я шагал с фузеёй наперевес, лёгкой, как пушинка, длинный острый штык покачивался впереди, словно выискивая цель. Слева шагал Трифон, справа шагал Григорий. Трифон мрачно улыбался, Григорий хищно скалился, и я понял, что тоже улыбаюсь в предвкушении кровопролития. Будто с меня слетел наконец тонкий налёт цивилизации, а осталось только первобытное ясное понимание, или мы, или они. Других вариантов не будет, компромиссы уже невозможны.

Даже и не подозревал, что такое возможно, что я, человек из двадцать первого века, который не то, что убивать, даже и драться-то не любил, буду испытывать эйфорию от того, что шагаю плечом к плечу с боевыми товарищами. Со своими побратимами, любой из которых шагнул бы за мной и в огонь, и в воду, и я для них сделал бы то же самое.

Вокруг густой пеленой висел удушливый дым, кто-то позади даже начал кашлять с непривычки. По нам стреляли, боковым зрением я замечал порой, как падают люди, а на их место встают новые, просто перешагивая убитых и раненых. Иваныч носился рядом, гневными окриками заставляя нас держать строй, и я никогда не видел его таким разъярённым.

Полковые и ротные знамёна полоскали на ветру, единственное, что можно было хорошо различить в дыму. Взгляд выхватывал перекошенные лица пруссаков, синие пятна мундиров с белыми перевязями, чёрных орлов на знамёнах. Когда мы подобрались достаточно близко, сзади прозвучала новая команда.

— На штыки! — прозвучал зычный голос ненавистного мне премьер-майора Рамзая.

Мы не побежали, лишь немного ускорились. Но и этого было достаточно, строй пруссаков дрогнул. Не весь, храбрецов тоже хватало, но они ничего не могли нам противопоставить.

Я сделал длинный выпад штыком, вся первая шеренга сделала то же самое, вторая колола сверху, из-за наших плеч. Точно безжалостная машина, рота колола штыками, не разбирая, кто стоит у неё на пути.

Мой штык вонзился в живот длинноусому худому пруссаку, по синему мундиру начала расползаться тёмная кровь. Канонада боя сменилась истошными криками и воплями, лязгом железа и оглушительным стуком моего собственного сердца.

А затем бой превратился в стремительную рукопашную свалку.

В кино рукопашную схватку показывают совсем иначе, совсем не так, как в жизни. Там нужно, чтобы главный герой красиво порхал от одного противника к другому, эффектно изничтожая недругов. В жизни это больше похоже на давку в утреннем автобусе. Только с оружием в руках. Плотная, потная, хрипящая давка, где нет места красивым выпадам и широким замахам, где всё решают полшага и доля секунды, а мир сжимается до крохотного пятачка.

Всё, чему я научился у Климова, теперь использовалось в бою. Отбив, укол, провернуть, выдернуть. То, чему учил Григорий, тоже, не стоять на месте, бить подло, грязно, не смотреть в одну точку, смотреть целиком. Звук в этой давке был особый, свой собственный, частый глухой стук вперемешку с хэканьем и матом на двух языках. И отдельно — тонкий, звенящий визг, такой, что я даже не сразу понял, что это кричат раненые.

Длинноусого я перешагнул, следующий ткнул меня штыком из-за спины товарища, и я отвёл удар своей фузеёй, а Трифон сбил неприятеля прикладом, как кеглю. Третий замахнулся, но сделать ничего не успел, Григорий выпустил ему кишки ударом снизу.

Чуть левее в пороховом дыму мелькал Климов, фельдфебель работал унтерской алебардой, точно дровосек в лесу, размеренно и страшно, и вокруг него само собой держалось пустое место. В другой стороне я слышал разъярённые матерки Иваныча, капрал пытался собрать наших в кучу, и по этому рыку я держал собственное направление.

Держался строй недолго. После короткой сшибки он распался на десятки маленьких схваток, на кучки, на пары, точно как в драке район на район. В дыму мелькали и свои, и чужие, крики смешались в сплошной шум, и понять, где чья линия, стало решительно невозможно.

И тогда я сделал единственное, что мог сделать в этой ситуации.

— Троицкие! — заорал я так, что сам чуть не оглох. — Троицкие, все ко мне! В кучу, спиной к спине!

Голос у меня был поставлен ещё на срочке. Из дыма начали выныривать наши, один за другим. Сенька с рассечённой скулой, Егорка, бледный как полотно, но крепко сжимающий фузею, двое из подобранных нарвских, эти держались меня от самой опушки. Кирилл, Андрейка, Никифор. Мы сбились в кучу, ощетинились штыками во все стороны, и куча эта была крепче любого строя, ни с одной стороны не подобраться.

— Молодцом! — проорал Климов, размахивая алебардой. — Так и стойте!

И мы стояли.

Пруссаки накатывали и откатывались обратно, точно морской прибой. Мы кололи из-за плеч друг друга, второй ряд из-за первого, наискосок, чтобы враг не успел заметить и среагировать. Я орал приказы, не переставая, не потому, что вдруг почувствовал власть, а потому что единственный сохранял хладнокровие в горячке боя. Орал каждому персонально, по имени, потому что имена работали лучше команд.

А потом сквозь общий шум прорезался новый звук, знакомый звук, от которого у меня волосы встали дыбом — дробный топот сотен копыт.

— Конница! — крикнул я раньше, чем первые всадники показались из дыма. — Стоим, держим строй! Штыки веером, стоим!

Из белой завесы вылетели прусские драгуны, с занесёнными для удара палашами, в синих мундирах. Они шли россыпью, как и все на этом поле, но пехотинцу-одиночке хватит и одного всадника, против конницы может держаться только плотный строй. Кто-то из соседнего взвода не выдержал, побежал, и таких рубили на бегу, а мы стояли плотной кучей и всадники огибали нас по широкой дуге.

— Товьсь! По коням, пали! — проорал я.

Ударили вразнобой, почти в упор. Передний конь взвился на дыбы, сбрасывая седока, другой кувырнулся через голову, остальные ринулись в стороны, понимая, что здесь им ловить нечего. Егорка сунулся было добить вылетевшего из седла кавалериста, но Трифон сгрёб его за шиворот могучей лапищей и поставил обратно в строй.

— Стоять велено, — рыкнул он.

— Заряжай! Кто пуст, заряжай скорей, они вернутся! — хрипел я.

Жутко хотелось пить, дым сушил и драл горло, во рту открылся филиал пустыни Гоби. Два глотка воды в моей фляжке давно уже выпиты, она болтается пустая.

Драгуны не вернулись. Отлетели в дым, потеряв нескольких человек, и больше конница вблизи не показывалась. Раненый конь бился рядом, страшно, жалобно крича, и Григорий, на миг покинув строй, прикончил его ножом. Единственный акт милосердия, который я от него увидел за всё время, и тот достался коню.

Дым разлетелся рваными клочьями, и я увидел, как у ротного знамени оседает на землю капитан Далевский.

Он не падал, он цеплялся за древко, за знаменосца, медленно опускаясь всё ниже и ниже вместе со знаменем, по белому чулку от бедра вниз расползалась тёмная кровь. Знаменосец пытался его удержать, и его, и знамя, но вокруг кипело сражение, и это давалось ему непросто. Поручика Ефимова нигде не было видно ещё с самого леса, из офицеров при роте остался только Клеркер, он дрался у знамени, не слишком умело тыкая в неприятеля шпагой.

— Трифон, за мной! — рыкнул я.

До знамени добрались за считанные мгновения. Далевский был в сознании, белый как полотно, и при моём виде его брови сурово сдвинулись.

— Строй! Строй держите, канальи! — гневно прорычал он.

— Держим, вашбродь… Трифон, взяли!

Трифон взял капитана под мышки, я подхватил за ноги, и мы вдвоём оттащили его за нашу кучу, за спины. Рана на вид была плохая, но только на вид, пуля прошила мякоть бедра, кость не задета, я понял это по тому, как капитан опирался на раненую ногу, пока мы его тащили.

Выше бедра я затянул жгут из капитанского же ремня, закрутил обломком шомпола, туго, но не слишком. Руки мои, хоть и были по локоть в крови, не тряслись нисколько, хоть часы разбирай.

— Жить будете, вашбродь, через мясо прошла… — сказал я. — Кость цела, кровь остановим… Через полчаса жгут ослабить, ясно? Полчаса!

Далевский хмуро смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде перемешивались благодарность, удивление и неверие.

— Гусев, ты откуда это всё…

— Потом, вашбродь! — перебил я старшего по званию.

Капитан попытался встать, и я, нарушая всякую субординацию, надавил ему на плечо, укладывая обратно на землю.

— Лежать, ваше благородие, не вставать, если не хотите, чтобы дохтур вам ногу по самую задницу отпилил, — строго сказал я. — Клеркер у знамени, Климов роту держит, а вам лежать надо.

— По самую задницу, значит… — сквозь зубы процедил ротный, а потом приподнялся на локте из последних сил. — Климов! Гаврила! Принимай роту! Гусев, живо к нему. Строй держите, сукины дети!

И мы держали. Я орал за двоих, вместе с фельдфебелем, сколачивая из разрозненных бойцов единое подразделение, равнение по знамени, в одну линию становись. Сержант Белов подгонял нерасторопных солдат тяжёлой рукой, двое нестроевых уволокли Далевского к опушке леса, и капитан долго ещё вытягивал шею, разглядывая свою роту в дыму сражения.

Мимо пронёсся премьер-майор Рамзай, с обнажённой шпагой в руке, с завитыми буклями, торчащими из-под шляпы, весёлый и злой, словно творящееся вокруг кровопролитие бодрило его лучше любого снадобья. Он окинул нас внимательным взглядом, подмечая всё разом, и меня, и роту, и Климова, и знамя. Ничего не сказал, но я видел — он запомнил происходящее, всё подметил.

А потом слева, из плотного дыма, выдвинулась свежая прусская колонна.

Левальд направил в бой собственные резервы, прусский барабан бил наступление, и солдаты шли, как на смотре в Потсдаме, с примкнутыми штыками, ровными шеренгами. Второй эшелон, против нашего резерва, и в дыму их колонна казалась бесконечной, а наши ряды — жалкими и крохотными.

— Слева! — заорал я, что есть мочи, срывая голос. — Колонна слева!

Наша рота начала заворачивать фланг, торопливо, точно как пруссаки заворачивали перед нашей штыковой, вразнобой, не успевая. Я уже прикидывал, сколько мы продержимся против свежего батальона и сколько наших поляжет, как вдруг случилось то, чего не смог бы придумать ни один фантазёр.

Колонна дала залп, но не по нам. Слитно, ровно, в упор. Но не по нам.

К ней навстречу из того же дыма бежала её собственная первая линия, дрогнувшая, откатывающаяся назад, те, кого мы смяли и деморализовали. Синие бежали на синих, и свежий батальон, не признав в дыму, кто бежит на них, ударил по ним. Их можно было понять, когда из дыма на тебя валит толпа, никто не станет разбирать цвет мундира.

Я видел это с пугающей ясностью, дым словно специально рассеялся перед нами. Целый ряд бегущих пруссаков скосило, как серпом, уцелевшие останавливались, махали руками, разбегались в стороны, что-то кричали, но без толку, вторая шеренга дала ещё один залп туда же.

— Не стрелять! — крикнул я, хватаясь за ствол чужой фузеи, которую кто-то уже успел вскинуть. — Стой! Пусть сами!

По нашей линии прокатился короткий злой смешок, и мы смотрели, как хвалёный прусский орднунг заставляет пруссаков лупить друг дружку в дыму.

Этого их первая линия уже не выдержала. Одно дело — стоять против вражеских штыков, и совсем другое — когда по тебе стреляют свои же. Уцелевшие побежали кто куда, бросая ружья, и паника, как лесной пожар, начала распространяться по другим батальонам. Колонна второго эшелона запнулась, попятилась, смешалась, в неё начали вливаться бегущие, строй начал ломаться.

И тут сзади, из дыма, прозвучал громовой голос генерала-майора Румянцева.

— Вперё-ё-ёд! Не давай опомниться! Дожимай их, вперёд!

И мы пошли. Медленно, экономя дыхание и силы, но неотвратимо, как сама смерть. С каждым нашим шагом паника впереди нарастала.

По всему полю, справа и слева, со всех сторон, грянуло «ур-ра», и я орал вместе со всеми, окончательно срывая голос.

Из дыма справа поднималась в полный рост и шла вперёд вторая дивизия, вернее, то, что от неё осталось. Чёрные от пороха, оборванные, страшные. Они шли, пошатываясь, со штыками наперевес, и орали так, как орут люди, уже распрощавшиеся с жизнью. Мы сами едва не сцепились с ними в дыму, в суматохе, но сумели разойтись, окликнув друг друга, а потом наши линии слились в одну, и какой-то закопчённый солдат Киевского полка хрипел тихонько, обняв меня за шею.

— Пришли, родненькие, пришли, братцы, а мы-то уж…

Седой офицер второй дивизии, с рукой на перевязи, поймал за плечо нашего фельдфебеля.

— Чьи вы, братцы? Откуда?

— Резерв, генерала-майора Румянцева! — отвечал Климов.

Офицер просиял, отпустил его, заулыбался сам себе.

Пруссаки откатывались назад, сначала пятились, огрызались залпами, потом побежали, потом начали драпать. По-настоящему, бросая оружие, обозы, пушки, раненых. У ручья, накренившись, застряли брошенные прусские орудия, прислуга обрезала постромки и умчалась верхом на упряжных лошадях. Первые пленные задирали руки в гору, кричали что-то на немецком, и их просто отводили в тыл, как скотину с ярмарки, устало и деловито.

Вдогонку убегающим прошла казачья лава, с гиканьем и свистом, и мне почудился среди этого шума знакомый голос, но казаки умчались стремительно, развлекаясь и показывая свою удаль друг дружке на отстающих пруссаках. Упражнялись с саблями, можно сказать.

Преследовать нас никто не повёл. Люди просто останавливались, не обнаружив противника перед собой, стояли, качаясь, и глядели вслед бегущим. Сил не осталось ни у кого, кто-то опирался на фузею, кто-то садился на землю, кто-то блевал. Кто-то истерически смеялся, какой-то старый гренадёр просто лежал на траве и глядел в небо, целый и невредимый.

Бой покатился дальше, уже не бой, а просто избиение бегущих, и после него осталась тишина. В ушах звенело, вдалеке ещё постреливали, но после того, что было, это можно было назвать тишиной.

Я стоял, опираясь на фузею, и глубоко дышал, не веря, что всё кончилось. Руки тряслись, теперь тряслись, колени превратились в кисель, меня мутило. Штык мой был бурым от крови по самую мушку, шляпу я где-то потерял, сам не знаю, где именно. Во рту стоял неприятный привкус крови и пороха.

Победа. Виктория. Всё, как по учебнику.

Только в учебниках не пишут, какой ценой она даётся, не для империи, а для тех, кто видел эту победу изнутри.

Дым рассеивался клочьями, я осмотрелся вокруг, отыскивая взглядом своих. Своё капральство, свою артель.

— Троицкий полк, третья рота! Отзовись! — крикнул я и пошёл через поле, переступая через мёртвые тела.

— Тут! — первым подошёл Трифон, и от его присутствия сразу стало в разы спокойнее, хотя его вида испугались бы и черти в аду.

Сенька сидел на земле, прижимая к скуле грязную тряпицу, и даже сейчас ухмыльнулся, поймав мой взгляд. Андрейка Косой молча смотрел куда-то в сторону убегающих пруссаков, Егорка мелко и часто дышал, придерживая Кирилла за плечо, который шумно блевал, стоя на коленях. Никифор торопливо обшаривал карманы какого-то прусского офицера. Григорий молча вышел из дыма, вытирая нож подолом рубахи.

— Иваныч! — позвал я.

Стонали раненые, где-то дальше, у ручья, продолжали хлопать одиночные выстрелы.

— Господин капрал! — чуть громче крикнул я.

Я схватил за рукав пробегающего мимо солдата из второй роты.

— Капрала нашего не видел? Старый, седой, Тимофей Иваныч! — торопливо спросил я.

— Тама где-то… Вроде… — махнул рукой солдат, и я разжал хватку.

Махнул он туда, где по нам прокатилась конница.

Я пошёл дальше через поле, переступая через своих и чужих мертвецов, и звал, окончательно срывая голос.

— Иваныч!!!

Поле под Гросс-Егерсдорфом отзывалось тысячей разных голосов, стонами раненых и хрипами умирающих. Но ни один из этих голосов не принадлежал старому капралу, выходившему меня после порки.

Глава 25

Я шатался по полю, подходил к опушке, разыскивая Тимофея Иваныча и чувствуя, как цена Гросс-Егерсдорфа становится непомерно высокой. В лазарете его не оказалось, похоронная команда, которая начала уже рыть братскую могилу, тоже его не видела. Я спрашивал всех подряд, дошёл даже до артиллерийской позиции, где шуваловскими гаубицами командовал самый натуральный негр в мундире артиллерийского поручика.

— Чего тебе? — рыкнул закопчённый унтер-офицер в чине обер-фейерверкера.

— Капрала нашего ищу, Тимофея Иваныча, седой такой, — в сотый раз произнёс я.

— Не видели, — отрезал обер-фейерверкер.

— А это кто такой? — понизив голос, спросил я.

— Иван Абрамыч это, Ганнибал, — усталым тоном ответил унтер. — Что, арапов не видал, дярёвня?

Я удивлённо цыкнул зубом и покачал головой. Арапов я видал, и не раз, а вот деда «нашего всего» встретить даже и не ожидал.

Поиски выходили бесплодными, бесполезными, я даже перестал звать Иваныча, уже не веря, что он отзовётся. Ноги сами понесли меня обратно к роте, которую собирал по полю фельдфебель Климов.

Навскидку от третьей роты осталось в строю человек семьдесят. Потери не самые большие, но ощутимые, другие роты потеряли больше, не говоря уже о второй дивизии. От Нарвского и Киевского полков осталась едва ли половина, в других потери тоже оказались серьёзные. Даже двукратное преимущество не позволило фельдмаршалу Апраксину обойтись без потерь.

Хотя к фельдмаршалу имелась масса других вопросов. Почему приказа резерву так и не поступило, где был сам Апраксин во время сражения, почему вся битва оказалась брошена на самотёк и так далее. Солдаты шептались, что фельдмаршала будут судить, и народная чуйка оказалась не так далеко от истины.

Когда я вернулся к роте, то обнаружил Иваныча, сидящего под берёзкой, целого и невредимого. В кругу нашей артели.

— Иваныч! — воскликнул я почти возмущённо, но в то же время с облегчением.

— А, Васятка! Сказали мне, как ты меня искать пошёл, — усмехнулся капрал. — Разминулись, видать.

— Ты где был-то? — выпалил я.

— Не поверишь, спину пересекло! — ответил старик. — Как драгуны налетели, я к строю-то побёг, тут и стрельнуло, аж искры из глаз! Думал, палашом достали меня! Наземь рухнул, чтобы точно не зарубили, да пополз к знамени, вон. Только сейчас отпустило, даже пискнуть не мог…

— Ну ты… Напугал меня, господин капрал, — выдохнул я.

Старик пожал плечами, мол, что поделать.

— А ты молодцом, Вася, что строй собрал, — похвалил он. — Голос, что труба иерихонская… Кабы не строй, неизвестно даже, как бы всё обернулось…

Я рухнул на траву рядом с ним, прикрыл глаза. По всему телу разливалась усталость, переходящая в апатию. Ещё сильнее эта апатия становилась от того, что я знал, чем кончится эта кампания. Ничем. Преследования не будет, Апраксин повернёт армию назад.

— Добить пруссака бы надо, пока драпает, — вздохнул я.

— Надо, да только не нашего это ума дело, Вася, — сказал капрал. — Казаки с калмыками пусть догоняют, а у нас тут ещё работы полно.

Работы и в самом деле хватало. Собрать трофеи, найти отставших и потерявшихся, выкопать могилы, организовать содержание и охрану пленных, обед сварить, в конце концов. У многих, конечно, после битвы аппетит отсутствовал напрочь, а я ощущал, как липнут к спине пустые кишки.

До самого вечера поле битвы напоминало разворошенный муравейник.

Трофейные команды без устали стаскивали прусские ружья в огромные кучи, тащили к обозу зарядные ящики, катили захваченные пушки, считали, записывали, грузили. Война войной, а казне прибыток.

Пленных сгоняли в колонны и уводили в тыл подальше под присмотром казаков, и вчерашние непобедимые пруссаки на поверку оказались усталыми мужиками и тощими парнями, точно такими же, как мы. На лицах у многих даже было написано облегчение, всё, мол, отвоевался.

А похоронные команды копали без устали, точно собирались подвести сапу к лесной опушке. Длинные рвы росли с обеих сторон, наших отдельно, пруссаков отдельно, и полковые священники целым отрядом ходили вдоль рвов, отпевая покойников на разные голоса.

Раненых пруссаков подбирали тоже, во вторую очередь после наших, но подбирали и уносили к лазарету, где их перевязывали фельдшеры, и без того заваленные работой. А по полю уже ходили профосы с командами, объявляя порядок сбора трофеев и тут же за ним приглядывая. С наших павших всё в их роты, под запись, письма и деньги писарям, для отправки родным. Снятое с неприятеля — в казну.

У ганнибаловой батареи, где я искал Иваныча, теперь на длинные стволы гаубиц одевали кожаные чехлы и уводили артиллерию в тыл, блюли секретность, и часовой даже шуганул одного из нестроевых, решившего срезать путь через их позицию.

Когда солнце покатилось к закату, мы всей артелью отпросились у Климова.

— Разрешите, господин фельдфебель, своего из лесу забрать. По-людски похоронить обещались, — сказал я.

Климов поглядел на нас, на всех разом, и кивнул.

— Идите. Чтоб дотемна вернулись, — сказал он.

В лесу уже снова щебетали птицы и стрекотали кузнечики, после утреннего грохота всё возвращалось в норму. Шли по своим же следам, мимо знакомого овражка, через поляну с папоротником. Даже не плутали, нужное место я нашёл сразу же, приметная сосна виднелась издалека, да и тесак всё ещё торчал из ствола, как вешка.

Никодим лежал со шляпой на лице, точно как мы его оставили, и на мгновение могло показаться, что он просто спит. На лес понемногу опускались сумерки, всё было тихо и мирно, только дятел усердно колотил по стволу где-то ближе к верхушкам.

Унесли Никодима на плаще, вчетвером, молча. Похоронить решили не в общем рву, а рядом, в отдельной могилке, и Климов, узнав об этом, только кивнул, мол, заслуженно. Копали сами, посменно, быстро, и вскоре на опушке леса появилась ещё одна яма, ровная и аккуратная. Полковой батюшка пришёл сам, увидел, что мы копаем отдельно, и пришёл. Взглянул на лицо покойника, вздохнул и прикрыл глаза.

— Царствие небесное, — перекрестился он. — Отпою.

И отпел, не скороговоркой, как отпевал весь день до этого у братской могилы, а чин по чину, как в церкви в воскресный день. Закончил, постоял немного с нами, и пошёл, не говоря больше ни слова.

— Вась… Почитай тоже… Из книжки его… — вдруг сипло произнёс Сенька.

Все вдруг посмотрели на меня, и я медленно достал из-за пазухи зачитанный псалтырь. Он открылся сам, на девяностом псалме, закладкой служила сухая травинка, сорванная ещё где-нибудь под Псковом. Я начал читать, медленно и размеренно, как читал раньше сам Никодим.

— Живый в помощи вышняго… Во крове Бога небесного водворится… — читал я, не видя строчек перед собой.

Артель стояла вокруг ямы, стянув шляпы, и тихонько слушала. На строчке «не приидет к тебе зло» у меня перехватило в горле, и я кое-как дочитал стих в полной тишине.

Опустили, засыпали. Каждый бросил по горсточке, а потом лопатами соорудили аккуратный холмик, напоминающий бруствер. Трифон вытесал из жердей крест, воткнул в землю, на перекладину повесили Никодимову шляпу. Я вырезал ножом на этой перекладине имя «НИКОДИМЪ», и больше ничего. Фамилии его я так и не узнал за всё время, но в артели фамилий почти и не носят, только имена.

Постояли немного в тишине и пошли обратно в роту, уже в сумерках. Я шёл с его псалтырем за пазухой и думал, что обещанное письмо надо написать сегодня же. И написал, чуть позже, у костра, три или четыре раза сминая лист и бросая в огонь, чтобы начать заново. Слова подбирались с большим трудом, но я обещал, дал слово, и держал его, пусть это было тяжелее, чем я думал. Псалтырь решил отослать вместе с письмом, при первой же возможности. А пока полежит у меня, за пазухой.

Уже в темноте к нашим кострам вышел из леса поручик Ефимов.

Живой, целый, при шпаге, в шляпе-треуголке, лишь немного ободранный ветками да раскрасневшийся сильнее обычного. Якобы «отстал в чащобе, заплутал, искал дорогу, вышел к обозам Сибирского полка, там и состоял до конца дела». Рассказывал он это, глядя куда-то поверх голов, явно заученным текстом, чуть заплетающимся языком. Сапоги у него даже не запылились, в то время как мы все, от командира роты и до последнего нестроевого, были в крови, копоти и грязи с ног до головы.

— Рады видеть вас в добром здравии, ваше благородие, — ровным тоном произнёс фельдфебель Климов.

И всё. На поручика никто даже не смотрел, смотрели куда угодно, в землю, в пламя костра, в сторону леса. Избегали, как прокажённого. Он пошёл к капитанской палатке доложиться, и оттуда было слышно сначала негромкое бормотание Ефимова, потом долгую паузу.

— Ступайте, поручик, — сказал ему Далевский ледяным тоном.

А когда Ефимов вышел, мимо капитанской палатки как раз проезжал премьер-майор Рамзай, почти целый день не вылезавший из седла. Поравнялся с Ефимовым, оглядел его с головы до ног долгим внимательным взглядом, и усмехнулся в ответ на воинское приветствие поручика. Молча. Ефимов поменялся в лице так, словно его облили помоями, а Рамзай поехал дальше. За моей спиной кто-то выдохнул шёпотом: «обозник, с-сука…», и Климов, не оборачиваясь, негромко цыкнул.

Следующим же утром поручик сказался нездоровым и убыл в лазарет, и его исчезновения никто не заметил.

Ужинали трофейным, прусскими белыми сухарями и пшённой кашей, устроили настоящий пир после полуголодного существования на марше. Даже червей из сухаря не нужно было выколачивать. Первый раз за целый месяц мы наелись досыта, и это показывало, что мы действительно одержали победу гораздо чётче, чем любые салюты и парады.

А потом я лежал, глядя в ночное августовское небо, по которому чиркали падающие звёзды, и слушал, как в темноте стонут раненые и скрипят колёса телег, на которых их свозят в лазарет. Болтали, что убитых в армии полторы тысячи, больше целого полка, если свести воедино, а раненых четыре тысячи, четыре полка. Пруссаков не считали, но и их явно было не меньше.

И всё это пойдёт псу под хвост из-за дворцовых интриг в Петербурге. Кто-то там шаркнет ножкой по паркету, распушит хвост, и Апраксин отдаст приказ отступать обратно в Курляндию. И всё будет зря. Победившая армия, поджав хвост, повернётся к врагу спиной и начнёт отход, унося с собой вместо трофеев только обозы с ранеными и эпидемию оспы, пока чёрные гусары будут кусать её за пятки. Потому что в столице кому-то так легли карты.

Хотелось встать и завыть, разбить сытую толстую рожу фельдмаршала, орать, хватать за грудки, мол, не сметь отступать, додавите, преследуйте, догоняйте. Но я только лежал и тяжело вздыхал, ворочаясь на жёсткой земле. Знание — сила, конечно. Но в то же время ещё и груз, и этот груз был тяжелее любых оков.

Уснул я только под утро, с трудом, и никакие сны мне не снились, видимо, психика оказалась настолько перегружена, что милосердно решила оставить меня без кошмаров. Пока что, пока всё не уляжется, и мы не вернёмся в пункт постоянной дислокации, где из опасностей нас будет поджидать только унтерская трость.

А утром меня вызвал Далевский.

Прислал денщика, мол, явиться незамедлительно, и я зашёл в капитанскую палатку, лихо и придурковато исполняя воинское приветствие. Владислав Мартынович лежал на охапке соломы, серый, небритый, злой, но живой и в ясном уме. Нога, перевязанная вчера лично Карлом Францевичем, чуть возвышалась на скатанном одеяле.

— Ваше благородие, рядовой Гусев по вашему приказанию прибыл! — отчеканил я.

— Брось придуриваться, — проворчал капитан, приподнимаясь на локте. — Глянь-ка, что там с ногой у меня. Фельдшер забегал, да у него таких, как я, ещё целый полк, а ты вроде как лекарское разумеешь.

— Есть, господин капитан, — ровным тоном ответил я.

Как говорится, назвался груздем — полезай в кузовок.

Я аккуратно размотал повязку, отмачивая присохшие края тёплой водой из котелка. Рана была чистая, края ровные, без черноты, без дурного запаха. Немного припухла, но это нормально на второй день.

— Жар есть, ваше благородие? Знобило? Рану дёргало? — начал я сыпать вопросами.

— Нормально всё, — недовольно ответил Далевский и я понял, что ему некомфортно лежать вот так перед своим же солдатом, практически без штанов.

— Ну, раз нормально, значит, недельки через три уже и на балу выплясывать сможете… — сказал я, накладывая свежую корпию и начиная заматывать рану. — Нога при вас останется, мясо зарастёт, барышням, значится, хвастать будете…

Далевский угрюмо сопел, не желая говорить со мной про барышень. Лишь изредка морщился, когда я случайно задевал края раны.

— Вот и всё, господин капитан. Повязку каждый день менять, — распорядился я. — И пусть тот, кто менять будет, перед тем хорошенько руки с мылом моет. Это важнее всего прочего, не дай Бог инфекцию занести.

— Инфекцию… — повторил за мной Далевский. — Скажи-ка мне, Гусев… Кто ж ты всё-таки такой будешь, а?

Я поморгал. Капитан буравил меня тяжёлым взглядом, ожидая ответа.

— Рядовой Троицкого пехотного полка, третьей ро…

— Отставить! — рыкнул он. — Нормально отвечай, не придуривайся. Я, думаешь, слепой?

— Никак нет, ваше благородие, не слепой, — сказал я.

— Вот и отвечай, — упрямо потребовал капитан.

Я помолчал, раздумывая над ответом. Правду сказать нельзя, лгать в глаза командиру — тоже. Да и я капитана зауважал.

— Книжки читал, вашбродь, — честно признался я. — Там и нахватался всякого знания полезного. Дядька мне всякое подсовывал, и по медицине, и по истории, и по механике.

— Ну, допустим… — прищурился он. — Только на вопрос ты не ответил. Не об этом я спрашивал.

— Гусев, Василий Петрович, из города Шадринска… Оренбургской губернии, — сказал я. — Полных лет… Тридцать семь? Роду простого. Более сказать-то и нечего.

Далевский только махнул рукой, признавая бесполезность своего вопроса. Я даже на исповеди-то всей правды не сказал, а тут — тем более не скажу.

— Нечего так нечего, воля твоя. Рапорт по вчерашним событиям я подал, ночью ещё, с оказией, и о тебе там отдельно сказано, — капитан устроился поудобнее на своём ложе и посмотрел уже иначе, по-деловому. — Что строй ты собрал, что драгунов отразил, что меня выручил. Клеркер от себя тоже там приписал чего-то, по-учёному, я половины не понял, но вроде отзывается лестно. А главное — Румянцев. Сам генерал-майор тобой интересовался, через адъютанта, мол, кто это там у троицких такой богатырь. Так что, братец, готовься, интересуются тобой. А в армии это может как добром обернуться, так и худом. За такое дело, по-хорошему, орден полагается, да рядовых орденами не жалуют. Но что в моей власти, то я отписал, а дальше уже пусть решают.

— Понял, ваше благородие, — кивнул я.

— Понял он… — передразнил Далевский и откинулся назад на солому. — А Никодима жаль. Хороший был парень.

— Так точно, ваше благородие, — сказал я.

— Ступай, — сказал он.

У выхода меня перехватил подпоручик Клеркер, сияющий, как медный котелок. Он долго восторгался моей находчивостью и хладнокровием в бою, упоминал македонскую фалангу, поданный командиру батальона рапорт, в котором подробно описал мой подвиг, и вообще растекался мыслью по древу так, что я половину сказанного пропускал мимо ушей. Меня больше заботил котелок с утренней кашей, артель как раз собиралась завтракать, и я рисковал остаться без своей порции, если задержусь ещё хоть немного.

Я кое-как отделался от говорливого подпоручика, клятвенно пообещав зайти к нему как-нибудь в другой раз, и направился к артельному костру, но не успел сделать и двадцати шагов, как передо мной вырос прапорщик из штабных, чистенький и торопливый.

— Ты Гусев? Третьей роты? — спросил он.

— Так точно… — хмыкнул я.

— К его высокоблагородию господину полковнику. Немедля, — не терпящим возражений тоном произнёс прапорщик, по всей видимости, один из адъютантов.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, в полной уверенности, что я шагаю следом. Я и шагал. Простых смертных обычно к командиру полка не дёргают, и от костра на меня глазела вся артель. Иваныч тревожно, остальные удивлённо. Сенька замер с ложкой в руке, Трифон растерянно хлопал ресницами, Егорка таращил глаза и шмыгал носом. Ну, тут либо грудь в крестах, либо голова в кустах, третьего не дано.

Полковничий шатёр стоял на пригорке, большой и пышный, как всё, что относилось к Петру Петровичу Бессонову, известному любителю роскоши. У входа стояли двое часовых, из первой роты, обоих я знал. Кивнул в знак приветствия, часовые только моргнули, продолжая смотреть сквозь меня, будто меня и не существовало.

Из-за полога глухо доносились несколько голосов, первый — усталый бас полковника. А другой я узнал бы из тысячи, это был голос моего командира батальона, премьер-майора Рамзая.

Зачем его высокоблагородию вдруг понадобился простой рядовой, я даже и понятия не имел. Но точно знал, что просто так полковники рядовых не вызывают, мы вращаемся в разных космических сферах, в разных кругах. Вызывают либо награждать, либо ломать. А иногда и то, и другое разом.

Перед пологом я задержался на долю секунды, чувствуя, как внутри нарастает тревога, словно я собирался шагнуть в логово тигра. Ладно, отыгрываем дурачка, вид лихой и придурковатый, как положено хорошему солдату. С Далевским не прокатило, а вот с этими господами должно.

Я одёрнул кафтан, поправил шляпу, ремень, стряхнул пыль со штиблет. И шагнул под полог.

Глава 26

В полковничьем шатре сидели четверо. Его высокоблагородие полковник Бессонов, подполковник Мейендорф и оба майора, Морозкин и Рамзай.

— Ваше высокоблагородие, рядовой Гусев по вашему приказанию прибыл! — выпалил я, тараща глаза на больших начальников.

Эти четверо даже после сражения выглядели щеголями, особенно полковник. Мундиры с золотым шитьём, белоснежные букли, перстни с самоцветами на пальцах. Мейендорф и майоры выглядели чуть скромнее, но тоже следили за собой даже в условиях похода. Хорошо, когда у тебя есть денщик, а то и не один.

— Вот ты какой, значит, Гусев, — пробасил Бессонов.

Стало даже интересно, какой. Я понемногу становился широко известным в узких кругах, и это с одной стороны, льстило, а с другой — тревожило. Не хотел же высовываться… Надо было держаться подальше от начальства, а тут уже и сам генерал-майор на мою скромную персону обратил внимание. Готов спорить, вызвали меня именно по этой причине.

Полковник разглядывал меня, точно на строевом смотре, а я стоял, вытянувшись смирно, как истукан. Рамзай увлечённо разглядывал собственные ногти, Мейендорф лениво просматривал какие-то рапорты. Морозкин дремал в кресле. Для них, значит, ничего выдающегося, иначе меня разглядывали бы все четверо.

— Не первый раз ведь уже мне про тебя докладывают, — хмыкнул полковник.

Рамзай поднял на меня равнодушный змеиный взгляд, посмотрел на командира, вернулся к созерцанию маникюра. Готов спорить, в тех докладах не содержалось ни одного доброго словечка.

Я благоразумно помалкивал, прекрасно зная, что лучше молчать, пока его высокоблагородие не спросит напрямую. Меня сюда не для светских бесед вызвали.

— Ты, Гусев, злостный нарушитель дисциплины, — заявил вдруг полковник. — То в городе душегубствуешь, то со старшими по званию пререкаешься.

— Поротый, — вставил Рамзай, не отрываясь от своего занятия.

Я стиснул зубы и тихонько выдохнул, чувствуя, как поднимается внутри горячая волна ненависти. Не только к господину премьер-майору. Ко всему офицерскому сословию разом, к тем, кто держит нижние чины за бесправную и бессловесную скотину. К тем, кто со своими лошадьми и борзыми обращается лучше, чем с подчинёнными, к тем, кто сам — дуб дубом, но свято верит в собственное превосходство.

— Поротый, — кивнул Бессонов и поднял толстый палец. — И субординацию в бою грубо нарушил, заместо унтер-офицера приказы отдавая.

— Виноват, ваше высокоблагородие! — гаркнул я.

Формально он был даже прав. Там был Иваныч, там был Климов. Были офицеры. Другое дело, если бы никого из офицеров и унтеров там не было. Но они были, и приказы должны были отдавать они. Я просто их опередил, и никто не стал возражать, потому что мой приказ был самым верным решением в той ситуации.

— Не должен простой солдат на поле боя приказы горланить, — сказал Бессонов. — Неловкие, понимаешь, ситуации возникают, когда его превосходительство генерал-майор спрашивает, кто это у вас такой горластый в полку.

Я промолчал. В пылу сражения об этом даже и не думаешь, там голова занята совсем другими вещами, более важными и нужными. Например, как бы остаться в живых.

Вот тебе и лестные рапорты. Мнение ротного и субалтернов никого не интересует.

— Что думаете, Феликс Казимирович? — спросил командир, поворачиваясь к подполковнику.

Подполковник впервые за всё время посмотрел на меня, почти равнодушно.

— Думаю… — проскрипел Мейендорф. — Надобно этого солдата поощрить. Капитан Далевский попусту болтать не станет. Его превосходительство генерал-майор, опять же, отметил…

Служи, дурачок, получишь значок. Хотя нет, тут даже значков для нижних чинов пока не придумали. Максимум, на который я мог бы рассчитывать, это лишняя чарка водки и благодарность перед строем.

— В капралы произвести. Задним числом, — якобы продолжая дремать, произнёс секунд-майор Морозкин. — Тогда и его превосходительство нам ничего не скажет за то, что у нас рядовой в бою командовал. Да и заслужил он.

Рамзай поморщился, как от приступа зубной боли.

— Вот как? — хмыкнул полковник. — Ловко придумано, Илья Владимирович. А есть за что? Задним-то числом?

— За гусар, — холодно процедил Рамзай. — Мне Далевский докладывал, фуражиров прикрыли тогда.

Я не верил своим ушам.

— Жирно, в капралы-то за гусар… А, чёрт с ним, — поморщился Бессонов. — Пишите представление.

Рамзай снова поднял на меня тяжёлый взгляд. Я посмотрел на него, без всяких слов понимая, что он хочет донести. Рано, мол, радуешься. Я за тобой слежу.

Я и не радовался. Офицеры, очевидно, мутили какую-то схему со мной в главной роли, не спрашивая моего мнения. Прикрывали свои задницы.

Подполковник Мейендорф лично написал приказ о моём производстве в капральский чин, полковник Бессонов подмахнул его, даже не читая.

Вот так здесь всё и решается, никаких тебе комиссий, экзаменов, согласований по инстанциям. Подпись, ещё подпись, щепоть песка на чернила, чтобы подсохли, и в полку одним капралом больше.

— Всё, капрал, ступай, — взмахнул пухлой рукой Бессонов, словно отгонял назойливую муху. — Больше поперёк начальства не лезь. Государыне служи, как служил. Галуны, если что, недолго сорвать.

— Рад стараться, ваше высокоблагородие! — гаркнул я так, что поморщились все четверо.

Пусть морщатся. Я развернулся через левое плечо, вышел вон строевым шагом, чувствуя спиной тяжёлый ледяной взгляд премьер-майора.

Выйдя из палатки, я остановился рядом с часовыми, тяжело вздохнул, стянул шляпу и запустил пятерню в волосы, с самого утра напудренные мелом. Парик мне уже не требовался, косицу я заплетал из собственных волос, как бывалые, но на жаре уставная причёска всё равно ужасно чесалась и прела. Грубое нарушение формы одежды и внешнего вида, наглое, на пороге командирского шатра, но мне было плевать. Я теперь капрал. Надо же.

Приказ огласили на следующий день, перед строем. Капитан Далевский читал звучно, хорошо поставленным голосом, точно дьякон. За храбрость, проявленную при отражении атаки неприятельских гусар, производится в капральский чин, и так далее и всё в таком духе. Задним числом, как и обещали, чтобы под Гросс-Егерсдорфом команды горланил уже не наглый рядовой, а полноправный унтер-офицер, и его превосходительству было что предъявить. Руководствовались не желанием поощрить находчивого солдата, а вечным принципом «как бы чего не вышло», и оттого производство в капралы ощущалось мне не вполне справедливым, хотя по совокупности заслуг хватало с лихвой.

— Рота! — рявкнул Климов. — Капралу Гусеву — ура!

Рота гаркнула, вразнобой, но от всей души. Вот это уже было приятно.

Потом Далевский объявил благодарность, это уже не за гусар, а за проявленное усердие и храбрость в бою. И чарку водки сверх положенного тоже выдали, не зажали, короче говоря, за свои фокусы я ухитрился получить полный набор доступных нижнему чину наград. Вот уж точно — грудь в крестах.

Фельдфебель, правда, тут же испортил момент триумфа, подойдя ко мне и ткнув меня в грудь пальцем.

— Капрал Гусев! — хмыкнул он. — Не смотри, что галуном обзавёлся, спуску всё равно не дам. Спрашивать буду как должно, понял? И не только за тебя, а ещё и за капральство!

— Так точно, господин фельдфебель, понял! — ответил я.

С капральством вот не всё было ясно. В нашей роте было четыре капральства, и вакантных мест попросту не было, так что не совсем понятно было, за какое капральство мне придётся отвечать. Иваныч, хоть и стар, на пенсию пока не собирался. Большим начальникам на это было наплевать с высокой колокольни, это всё осталось на откуп Далевскому.

Вечером, впрочем, всё прояснилось. Ротный писарь внёс меня в списки, вывел скрипучим пером «капралъ Василий Гусевъ» на том же месте, где я и значился. Значит, останусь в своей артели.

Артель встретила эту новость так, словно это их самих произвели в унтер-офицеры.

— Ну всё, братцы, пропали мы… Начнёт нас Васька по артикулу гонять, шапку перед унтер-офицером ломать придётся… — наигранно вздохнул Сенька.

— А ну, отставить разговорчики! — рыкнул я своим самым страшным голосом, и Сенька первым заржал во весь голос, а потом и все остальные.

— А мне теперь Прошка двугривенный должен! — заявил Никифор. — Я с ним ещё в Мемеле поспорил, что тебя в чине повысят, а он говорил, что опять выпорют!

Я рассмеялся, но мысленно зарубку себе поставил. Недоброжелателей у меня тоже хватает, и кое-кому столь быстрый взлёт может показаться нечестным. Так что палки в колёса будут совать со всем усердием обиженных и оскорблённых.

Трифон вместо поздравления хлопнул меня по плечу, широко улыбаясь, и мне стоило огромных усилий просто удержать равновесие. Григорий прищурился, улыбнулся и кивнул, мол, не зазнавайся. Кирилл вслух посчитал капральскую прибавку к жалованию, количество новых обязанностей и покачал головой, мол, никакого прибытка, одна морока.

Иваныч подошёл последним. Пригладил усы, пряча в них усмешку.

— Что же вы, господин капрал, галуны-то не пришили себе ещё? Нарушаете форму одежды? — ехидно поинтересовался он.

— Нарушаю, господин капрал, нету галунов, — признался я.

— Ну ничего, купишь, — ухмыльнулся он.

А я уже раскатал губу, что он отдаст мне из своих запасов. Или что его произвели в сержанты и он отдаст мне свои старые, как это практиковалось у нас на срочке, когда тряпочные погоны переходили по наследству от одного к другому.

— Богато живём, два капрала в одной артели, — усаживаясь к костру, произнёс Иваныч. — Ровня, выходит…

— Да какая ровня, Тимофей Иваныч, — честно сказал я. — Ты же капралом был, когда я ещё пелёнки пачкал.

— По чину ровня, а опыт наживёшь, — махнул он рукой. — Галуны с умом носи, с честью. Да смотри нос не задирай, хотя… Ты и сам знаешь, Василий Петрович.

Петрович… Опять это отчество, будь оно неладно. У костров уже опять шептались. Кое-что даже удалось подслушать ненароком, когда я проходил мимо чужого костра ночью.

— … поротый же он! А таких и благодарностью-то обходят, а тут в капралы, р-раз, и на тебе! Неспроста, понял? — жарко шептал чей-то голос в темноте. — Соображать надо. Петрович же он, не Путятич. Про Румянцева, вон, не зря тоже болтают, чьих он кровей, и государыня ему благоволит, а как брату единокровному не благоволить? Порода-то издали видна будет, сразу…

Я прошёл мимо, не сбавляя шага и не поворачивая головы. Слух, притихший было после Мемеля, теперь снова пополз, с новой силой, понятно почему. Новый чин, и даже не ефрейторский, а сразу капральский — это тебе не фунт изюму. Всё сходилось к одному, и стройную теорию, родившуюся из солдатских слухов, не разрушить уже было ничем. Я и не пытался, буду опровергать — будет только хуже. Так что я игнорировал сплетни, не забывая, впрочем, и о том, что Тайная канцелярия тоже может заинтересоваться этим слухом. Всерьёз. И спрашивать там будут на дыбе, и никакие галуны не спасут.

Эту ночь я тоже лежал без сна. Лежал и думал, тиская в кулаке ладанку с запрятанными там бумагами. Девяностый псалом, написанный по слогам, и кое-что гораздо более опасное. Выписки с доказательствами казнокрадства в роте. Пускать эти выписки в ход… Нет, рано, совершенно точно рано, толку не будет. Пусть даже я уже не бесправный рядовой, но недалеко от него ушёл, и моё слово против офицерского ничего не стоит.

Бумага терпит всё, и ждать умеет, значит, и я подожду. Никодим, земля ему пухом, прикрывал меня даже с того света, его ладанка хранила секрет лучше любого тайника. Никому и в голову не придёт залезать в солдатскую ладанку.

Армия же стояла неподалёку от Гросс-Егерсдорфа. День, другой, третий. Хоронили мертвецов, свозили раненых, в лазаретах, сказывали, началась ещё одна эпидемия, на этот раз оспа. А у солдатских костров болтали про Кенигсберг. Дорога на столицу Пруссии открыта, Левальд побит, нужно только поднажать, и вся Восточная Пруссия упадёт нам в руки, точно спелое яблоко, но… Армия стояла.

На шестой день тронулись, вперёд, к Велау, в обход, и все повеселели, наконец-то идём добивать, но Левальд боя не принял, снялся и отошёл, а мы ещё день шли по следу тяжёлой неповоротливой колонной.

А потом пришёл приказ.

Армия поворачивала, обратно за Прегель и дальше к Неману, к магазинам. Слово «отступление» в приказе не звучало, но по сути всё это и было отступлением. Орки не отступают, они атакуют в противоположном направлении.

Роты гудели, как разворошённый улей. Побили, мол, пруссака, а теперь драпаем. Генералы опять лево-право перепутали, и всё в таком духе.

— Разговорчики отставить! — рычал Климов, но было видно, что он и сам растерян.

Некоторые даже надеялись, что наверху образумятся, прикажут повернуть на Кенигсберг. Не образумились.

Я в эти разговоры не встревал, но и не пресекал, молча шагал по пыльным прусским дорогам, ощущая на себе, как победа превращается в стратегическое поражение. Я знал, что всё этим кончится, но всё равно мне было не по себе. Это странное отступление, формально обусловленное начинающимся голодом и проблемами с логистикой, на самом деле было результатом дворцовых интриг, и про такое я не желал говорить даже с самыми близкими.

Сказывали, государыня больна, совсем плоха, и вот-вот отойдёт, а значит, престол унаследует Карл Петер Ульрих Гольштейн-Готторпский, он же — будущий император Пётр III, а если захватим Пруссию сейчас, на которую наследник едва ли не молится, можно серьёзно навредить своему положению. Вот Апраксин и не рисковал, и генеральное сражение, наша виктория при Гросс-Егерсдорфе, у него вышло совершенно случайно.

Мог ли я тут что-нибудь переменить? Очень вряд ли. Ну пойду я к фельдмаршальской ставке, ну доложусь, что из будущего и знаю весь прикуп. Что отступать нельзя. В лучшем случае посмеются, в худшем — дыба, кандалы, монастырское покаяние в одиночной келье. В своём нынешнем положении я всё ещё не мог ничего сделать, я был песчинкой в жерновах истории, значит, надо карабкаться выше, туда, где моё слово уже будет что-то значить.

Не пройдёт и полугода, и Кенигсберг сам, без единого выстрела, присягнёт на верность матушке-императрице. Апраксина арестуют, командовать армией назначат кого-то другого, и новый командир снова поведёт нас в эти места, завоёвывать обратно то, что уже было нашим. Снова платить кровавую цену за каждую пядь земли.

Отход нашей армии быстро перестал притворяться простым манёвром и стал отступлением. Зарядили дожди, дороги раскисли, обозы снова вязли по самую ступицу, и хоть теперь мне не нужно было вытягивать тяжёлые фуры своими руками, легче от этого не становилось. Виктория теперь казалась чем-то нереальным, будто её и не было вовсе.

Ещё и пруссаки висли на хвосте, то и дело накатывая на наши казачьи разъезды. Нагло, как волки, преследующие добычу.

На одном из привалов вдоль колонны проехал премьер-майор Рамзай. Придержал коня возле нашей артели, окинул всех пристальным взглядом.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие! — гаркнул я, глядя ему в лицо.

Он не ответил, фыркнул и дёрнул повод, поехал дальше, прямой, как палка. Но мы с ним уже понимали друг друга без слов. Перемирие, хрупкое и шаткое, топить меня ему теперь невыгодно, всё же под представлением к чину стоит и его подпись тоже. Да и не дознался он до конца, что именно я успел разглядеть тогда в бумагах Клеркера, а непонятного солдата лучше держать на коротком поводке, поближе. Расчёт, а не эмоции. Неприязнь свою Рамзай упрятал поглубже, хоть она порой прорывалась наружу.

Колонна ползла на восток, оставляя за собой глубокие колеи на дороге и выжженную землю. Впереди лежала Курляндия, зимние квартиры, экзерциции, караулы и мирный солдатский быт, позади оставалась Пруссия и куча незавершённых дел. Поле под Гросс-Егерсдорфом, лес, братские могилы.

Когда мы проходили границу, я обернулся у пограничного столба и посмотрел на горизонт, за которым гремела война и король Фридрих доказывал всему свету свою непобедимость.

— Вернёмся, — сказал я сам себе, зная, что так оно и будет.

Придём и за Кенигсбергом, и за остальным, только к тому времени я постараюсь быть уже не обычной строчкой в ротных списках, не пушечным мясом, а кем-то, кто имеет вес. Капрал — лишь первая ступенька на длинной лестнице. Значит, буду карабкаться так высоко, насколько смогу, туда, где принимаются решения. Чтобы в следующий раз, когда какой-нибудь напомаженный дурак надумает бежать от победы, моё слово что-то значило.

Дорога у меня впереди длинная. Но я точно знал, куда она ведёт.

На Берлин.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Рекрутъ