Глава 1 Первый замес

За три дня до того, как моя жизнь кардинально поменялась, меня начал преследовать бытовой прибор…

Да, я понимаю, как дико это звучит.

И это была не метафора про жизнь в Москве, хотя, будем честны, там тебя в принципе может преследовать что угодно: долги, бывшие, курьер с остывшей шаурмой… и один особенно настойчивый блестящий кухонный миксер.

Самое смешное — сначала я даже не понял, что всё это время меня преследует один и тот же прибор. Первый раз я увидел его в витрине магазина бытовой техники возле метро. Стоял себе среди чайников, тостеров и кофемашин: новенький, чистенький и… как будто довольный? Венчик был направлен ровно на меня. Я планировал просто пройти мимо, но в итоге зачем-то остановился.

«Он пялится на меня…» — промелькнуло в голове, пока я глазел на него.

Технически он не мог этого делать, потому что у миксеров нет глаз. Но если бы у него они были, то точно пожирали бы меня взглядом.

«Надо заканчивать с ночными посиделками и сном по три часа в сутки…» — подумал я тогда, что на деле было неверным выводом. Правильный звучал бы так: «Максим, если бытовая техника начала визуально выделять тебя из толпы, пора менять привычные маршруты. Или город. Или, на всякий случай, саму видовую принадлежность».

Как вы поняли, я выбрал недосып.

На следующий день этот маленький преследователь оказался у нас в кофейне. Я пришёл переодеваться, открыл дверь и сразу увидел его: белый корпус с маленькой серебряной царапинкой сбоку и металлический венчик. Последний снова был направлен на меня. Он стоял на полке в подсобке между пакетами сахара и бутылкой сиропа «солёная карамель», который по вкусу был настолько мерзким, что это можно было посчитать преступлением против всего человечества…

— А-а… Андрей Викторович, это… что? — спросил я у начальника, когда тот проходил мимо.

— Инвентарь, — начальник бегло посмотрел на прибор, потом на меня.

— А зачем нам ещё один миксер?.. — наклонил я голову вбок, даже не представляя, что мы будем с ним делать.

— Чтобы взбивф… фбифать, — ответил жирдяй, набивая рот каким-то пирожком.

«Ох, да ладно! А я уж думал бетон замешивать! Капитан очевидность…» — подумал я про себя, а сам вслух ответил, потирая шею, — Но мы же всего лишь кофейня, к тому же вы уволили кондитера две недели назад.

— Тофхда фбифай кофэ, — чавкая, пробубнил Андрей, — Фсё, ифи гафофай, не бефи!

Я хотел возразить, что ЭТИМ напиток не взбивают — мы всё-таки не сатанисты, — но потом вспомнил цифры своей зарплаты и тот факт, что спорить с начальником — это прямой путь к увольнению.

Я кивнул. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: ещё один миксер — это уже тревожный знак. Откуда он здесь вообще взялся? Может, мы заказали его по ошибке?

На третий день прибор оказался у меня дома… Тогда, по возвращении домой после смены, мой вид вызывал жалость: мокрый от дождя, злой, уставший и с таким лицом, будто меня дважды отжали в центрифуге, но забыли просушить. Открыв дверь и включив свет в своей захудалой квартирке, больше напоминавшей чердак с коммунальными амбициями, я увидел на кухонном столе запакованную коробку. Она была белого цвета, без логотипа и адреса отправителя. Чек рядом тоже нигде не лежал, как и записка со словами: «Максим, поздравляем вас! Теперь ваша нормальная жизнь официально закончилась!»

Меня в этой жизни уже мало что удивляло. Я был близок к состоянию мужика, идущего к реке с монологом. Открывать посылки от неизвестного отправителя — явно плохая идея. Но моё любопытство было сильнее здравого смысла. Кто бы мог подумать, что внутри окажется ОН… Блестящий. Чистенький. С венчиком, направленным прямо туда, где у нормальных людей находится лицо, а не как у меня — бледное рыло с синяками под глазами. Я долго смотрел на миксер, не понимая, что с ним делать. Может, просто выкинуть нахрен? Или соседке отдать?

— Так, — сказал я вслух, — Либо я что-то заказал и забыл, либо у нас намечается восстание машин.

Чуть помолчав и собравшись с мыслями, я спросил у миксера:

— Что с тобой делать?

Ответа не последовало.

Я, конечно, мог вызвать полицию и сказать: «Здравствуйте, у меня на кухне появился миксер без документов. Кажется, он за мной следит!», однако сохранить за собой хотя бы иллюзию дееспособности для меня было нужнее. В итоге выбрал вариант взрослого человека: поставил миксер к стене, накрыл полотенцем и сделал вид, что его, как проблемы, больше не существует. Именно так я привык решать их.

Наутро полотенце лежало на полу. Поганец снова «смотрел» на меня.

— Слушай, дружище, — на полном серьёзе сказал я ему, так как одиночество и бедность иногда делают из человека философа, — Если ты сейчас заговоришь, я просто выйду в окно. Уговор?

Ожидаемо, кухонный прибор промолчал.

— Вот и отлично, — устало выдохнул я и, уронив лицо в ладони, подумал, — «Господи, мне двадцать три года. Некоторые сверстники уже женятся, детей заводят, ипотеку берут… А ты, Ковалёв, борешься с миксером.»

Впрочем, может, всё не так уж и плохо?

Чуть позже я попытался убрать кухонный прибор в шкаф. Ручка корпуса оказалась холодной, даже слишком для предмета, который всю ночь стоял на кухне рядом с батареей. Дёрнул сильнее, миксер тихо щёлкнул, венчик слегка провернулся сам по себе. Я тут же его отпустил. Скорее даже выронил! Прибор упал на стол, а на указательном пальце осталась царапина: не слишком глубокая, но и не слишком мелкая, чтобы не заклеить её пластырем. Всё равно он лежал без дела в аптечке…

— Потрясающе… — недовольно пробормотал я, — Теперь у меня аллергия на кухонную технику…

Как вообще можно было порезаться миксером? Ответа на этот вопрос не существовало. Не в моей жизни точно.

Я заклеил палец пластырем, опоздал на смену на двенадцать минут и по дороге окончательно для себя решил: «Всё это совпадения! Витрина, подсобка, коробка и далее по списку — совпадения! Максим Ковалёв — взрослый человек! Он работает, платит коммуналку через боль, умеет варить макароны и не верит во всякую мистику!»

Это была моя последняя спокойная мысль перед тем, как жизнь взяла мой здравый смысл, положила его в чашу и взбила до пенки.

Кофейня, в которой я работал, называлась пафосно: «Bean Reality». Рабочий день начался так же, как и остальные мои будни, — с мысли, что человечество переоценило саму идею труда. Мне было безумно лень что-либо делать. Всё бесило, ничего не нравилось, жизнь ощущалась как дешёвый пластиковый стаканчик из автомата, в который вместо кофе налили навоз. Я стоял за стойкой и механически нажимал кнопки кофемашины. Она, к слову, тоже выглядела так, будто у неё есть личная драма, расписанная на несколько толстенных романов. Иногда техника вздыхала паром, хрипела, а порой отказывалась делать эспрессо так, будто защищала свои трудовые права.

— Двойной латте готов, — сказал я очередному клиенту.

«Клиенты? Клиенты у проституток, огузок! У нас ГОСТИ!» — сказал бы мой начальник, если бы слышал мои мысли.

— Я без пены просил! Уберите эту пенку! — недовольно добавил гость.

Кофемашина издала звук, похожий на вздох разочарования. Я за ней повторил.

За окном был обычный город: серый, мокрый, скучненький, как моё бытие. Люди шли куда-то с лицами, на которых было написано: «Мы все проиграли, но почему-то продолжаем двигаться дальше». Колокольчик над дверью звякал каждые пять минут. В кофейне пахло дешёвыми напитками, сиропом и тем особенным отчаянием, которое появляется только в местах, где люди улыбаются за деньги.

В 14:17 дверь открылась в очередной раз. Послышался перезвон. Я поднял голову и сразу понял, что сейчас будет какая-то хрень. Не потому, что я был экстрасенсом. Будь я таковым, давно предсказал бы себе увольнение, превращение в кухонный прибор и смерть в нищете… Новый гость выглядел так, будто его собрали из случайных деталей конструктора и очень старались выдать за адекватного человека. Высокий, слишком аккуратный. Пальто сухое, хотя снаружи шёл дождь. Волосы прилизаны. Лицо вроде нормальное, если смотреть не вникая, но стоило задержать взгляд, как сразу казалось, что кожа на нём лежит как-то не так. Словно тесто, которое плохо замесили и забыли накрыть.

Он подошёл к стойке, сел и посмотрел на меня. Я тоже обратил внимание, фальшиво улыбнувшись. Той самой улыбкой человека, который внутри уже умер, но касса ещё открыта, поэтому надо работать.

— Добро пожаловать. Что будете?

— Кофе, — сухо сказал посетитель, словно в пустоту.

Я подождал уточнения, но оно не последовало.

— Какой кофе? Латте? Капучино? Моккачино? — пришлось мне дожать гостя.

— Нормальный, — вздохнул он.

У меня дёрнулся глаз. Чуть-чуть.

— Американо? Раф?.. — продолжил перечислять я и даже указал на экран покупателя с картинкой меню.

— Кофе, — повторил, как в первый раз.

«Понятно… Передо мной был человек, который приходил в кофейню не за напитком, а за тем, чтобы проверить, выдержит ли бедный бариста ещё один день на своей должности…»

Я заварил ему обычный кофе. Просто иногда проще сделать что угодно, чем выяснять, почему человек сам не знает, чего хочет. Поставил чашку перед ним, он взял её двумя пальцами, очень аккуратно поднёс к губам и сделал глоток. Секунды три гость молчал. Потом медленно поставил напиток обратно.

— Недостаточно перемешано, — сказал посетитель.

— Простите? — прищурился я.

— Недостаточно, — повторил он, — Перемешано.

Где-то в подсобке что-то тихо щёлкнуло. Я обернулся. Дверь была закрыта.

— Понимаете, кофе, — осторожно попытался объяснить я, — его обычно не… перемешивают до состояния строительного раствора.

Гость посмотрел на меня так, будто я только что признался, что ем суп вилкой.

— А ты знал, что в этом мире всё раздельно? — внезапно и тихо спросил он.

Вот тут мой внутренний голос сказал: «Максим, пора увольняться». Однако внешний я остался стоять на месте, потому что работал за стойкой и, видимо, обладал меньшим количеством инстинктов самосохранения.

— Люди, вкусы, решения, — продолжил гость, — Даже судьбы. Всё отдельно. Всё комками. Всё сопротивляется.

Он мотнул головой и провёл пальцем по краю чашки. Кофе внутри булькнул, хотя он его не касался.

— Это так раздражает…

Я посмотрел на чашку. Потом на гостя. И снова на чашку.

— Мужик, ты… кто? — спросил я, сглотнув образовавшийся в горле комок.

Да, вопрос был крайне бестактный. Если гость пожалуется, мне сто пудов опять влепят штраф. Но он просто улыбнулся. Вернее, его лицо попыталось улыбнуться. Кожа на щеках потянулась, как плёнка на остывшем супе. Уголки губ поехали слишком далеко. Зубы показались неровными, мелкими, влажными. Внутри его горла что-то тихо зажужжало.

— Я тот, кто любит кофе, мальчик, — назвался этот… придурок?

— Ага. Очень рад за вас, — снова сглотнул я.

— КОФЕ МНЕ НОРМАЛЬНЫЙ ЗАПИЛИ, ЧМОШНИК! — выкрикнул он и резко наклонился вперёд.

Свет погас на несколько секунд. Звуки тоже пропали, будто кто-то накрыл мир мокрым полотенцем. После всё вернулось на свои места… кроме моего спокойствия. Я дико пересрался. Гости же за столиками даже не закричали. Я не эксперт, но, по-моему, нормальные люди должны хотя бы внимание обратить, когда в кофейне высокий урод начинает превращаться в неизвестно что, а им вообще по-барабану! Один держал стакан на полпути ко рту, другой листал телефон. Молодая женщина у окна застыла, глядя в одну точку. Рядом с ней маленькая девочка лет шести смотрела на витрину с булочками и, кажется, ещё не понимала, что мир только что подписал с нами трудовой договор на крайне плохих условиях.

— Недостаточно перемешано, — сказал гость в третий раз.

Его тело забилось в конвульсиях, пальто разошлось по швам, а кожа на лице начала крутиться. Я не знаю, как ещё это описать. Человеческий язык вообще плохо приспособлен для ситуаций, где лицо незнакомца начинает вести себя как тесто в комбайне. Щёки потекли, лоб просел, челюсть вытянулась, глаза разъехались в стороны, а изнутри пошёл звук: «Вж-ж-ж-ж-ж-ж!» Низкий, механический и глубокий. Такой звук обычно издаёт очень старый прибор, который ещё работает, но уже ненавидит всех присутствующих.

Человек раскрылся. Не метафорически. Его грудная клетка, живот, плечи — всё разошлось в стороны, как оболочка. Изнутри полез металл: лезвия, оси, шестерни, венчики, ножи. Даже молотки для отбивания мяса и вилки… И… штопор⁈ Что-то похожее на консервный нож… и ещё несколько предметов, назначение которых я не хотел узнавать даже в теории.

Вместо человека передо мной стояла ходячая кухня, которую собрал маньяк с доступом к швейцарскому ножу и промышленной мясорубке. У такого маньяка явно было тяжёлое детство.

— ИНГРЕДИЕНТЫ ОБНАРУЖЕНЫ! — прогремело изнутри, — ЗАПУСК АВТОКОРРЕКЦИИ РЕЦЕПТА!

Мама всегда говорила, что я не дурак, поэтому я сразу же побежал. Пулей. Просто развернулся и рванул туда, где примерно по памяти должна находиться дверь. К моему разочарованию, её там не было. Точнее, была раньше, но стала стеной: серой, мокрой и выглядела так, будто всегда тут стояла. Даже колокольчик над ней остался висеть, издевательски покачиваясь в воздухе.

— Ага, понял… — сказал я, хотя на деле ни фига подобного. И в мыслях не было, что произошло.

Позади завизжали лезвия.

Я шарахнулся в сторону. Над стойкой пронеслась металлическая рука, состоящая из трёх ножей, двух вилок и чего-то, что очень напоминало венчик, но с намерением убивать. Она врезалась в кофемашину. Бедняга взорвалась паром и кипятком, как будто решила уйти красиво.

— Да твою ж мать! — выпалил я, закрываясь руками от обломков.

Я упал за стойку, по полу покатились стаканчики. Сироп «ваниль» лопнул рядом и залил мне рукав. В другой ситуации я бы расстроился, в этой — решил, что умереть с запахом ванильного сиропа концептуально не так уж и унизительно. Тварь поднялась над стойкой. Она была огромнее, чем казалась секунду назад. Как будто помещение подстраивалось под неё, растягивалось, превращалось в кухню внутри кухни. На стенах проступали плитка и ржавые крючья. Столы медленно съезжались к центру, как разделочные доски. Лампы вытягивались вниз, превращаясь в металлические колпаки. И люди всё ещё не двигались… Будто их кто-то поставил на паузу. Кроме маленькой девочки. Она стояла посреди зала. Маленькая, в жёлтой куртке, с бумажным стаканчиком какао в руках. Напиток капал на пол, а девочка смотрела на монстра. Нижняя губа дрожала. Она ещё не плакала, но была уже очень близко к тому состоянию, в котором ребёнок осознаёт: взрослые больше не контролируют ситуацию. Я тоже это понимал. Только у меня, в отличие от неё, был опыт работы в общепите, поэтому я уже давно знал: взрослые вообще редко что-то контролируют.

— Беги! — заорал я во весь голос.

Она не пошевелилась. Тварь повернула корпус к ней. Внутри её раскрытой груди закрутились лезвия.

— СВЕЖИЙ ИНГРЕДИЕНТ! МОЛОДОЙ! ВКУСНЫЙ! — объявила тварь.

И вот тут у меня была секунда на раздумья. Можно было остаться за стойкой. Или попробовать пролезть под неё. Ещё вариант — спрятаться в подсобке, забиться в угол, молиться всем богам, чтобы монстр сначала сожрал кого-нибудь другого. Не горжусь тем, что такая мысль была, но другой в голове не затесалось. Мой мозг вообще в кризисных ситуациях ни хрена не герой, а скорее бухгалтер: считает шансы, списывает активы, предлагает аморальные, но экономически понятные решения. А девочка посмотрела на меня. Не на монстра — на меня. Так, будто я был взрослым и мог что-то сделать. Это было очень нечестно с её стороны.

— Да как так-то… — выдохнул я и вылез из-за стойки.

Я рванул к девочке, поскользнулся на сиропе, чуть не впечатался лицом в пол, удержался каким-то чудом, схватил малышку за руку и дёрнул на себя.

— Бежим!

Она заплакала сразу. Громко так, прямо от души, будто решила добавить звуковое сопровождение к моей панике.

— Мама-а-а! — прорыдала девочка.

Я увидел женщину у окна. Она сидела неподвижно, с застывшим лицом, словно воздух вокруг неё стал слишком густой и не давал даже моргнуть.

— Всё нормально, всё нормально, — соврал я девочке, таща её за собой, — Сейчас выйдем. Всё будет…

Стена перед нами поплыла. Там, где была дверь в служебный коридор, появилась плиточная поверхность. На плитке проступили тёмные пятна, похожие то ли на кофе, то ли на кровь. Я дёрнул девочку назад. Сверху ударило лезвие. Не один нож, а целая связка ножей на одной оси, вращающаяся, как мясной цветок из ада. Она прошла в сантиметрах от моего плеча и разрезала стойку так легко, будто та была из бумаги.

— ИНГРЕДИЕНТ ПРИНИМАЕТ НЕСАНКЦИОНИРОВАННУЮ ПОЗИЦИЮ, — прогремело за спиной. — ИСПРАВИТЬ!

— Сам исправься, урод! — дерзко огрызнулся я, хотя ноги подкашивались от страха.

Я схватил первое, что попалось под руку. Это оказался поднос. Металлический, круглый, скользкий. Отличное оружие, если твой противник — недовольный капучино, но абсолютно бесполезное против моего врага — ходячего швейцарского ножа, размером со шкаф. Тварь ударила, я вовремя выставил поднос, который прожил героические полсекунды. Его разорвало пополам, а меня отбросило в стол так, что аж воздух выбило из груди. Девочка вскрикнула. Я успел обнять её одной рукой и развернуться так, чтобы она не ударилась головой. Вот это, кстати, был момент, когда я мог окончательно подтвердить: героем я не был. Они делают такие вещи красиво. Я сделал это с визгом, болью в пояснице и мыслью: «Если выживу, надо будет сходить к врачу в частную клинику, потому что в государственной меня, скорее всего, добьют…»

— Дядя… — всхлипнула девочка.

— Не дядя, — прохрипел я, — Максим. Хотя сейчас вообще не важно…

Тварь приблизилась. Её корпус открывался всё шире. Внутри, за лезвиями, что-то светилось. Небольшой узел густого красноватого света. Он пульсировал, как сердце. Вдруг запекло в пальце. Та самая царапина…

«С-с-с, жжётся…!» — посмотрел я на руку. Пластырь почернел по краям.

— О нет, — проговорил я под нос, — Только не новая проблема. У меня уже очередь…

Тут в голове что-то щёлкнуло. И это тоже не метафора, будто мне пришла новая мысль. Буквально, прямо внутри башки издался щелчок! Обычно так звучит выключатель. Перед глазами на секунду вспыхнула моя кухня. Стол, белая коробка, миксер под тем самым полотенцем, которое снова лежало на полу. Его венчик медленно вращался сам по себе. Я проморгался, но видение не исчезло. Миксер стоял в моей квартире, за несколько кварталов отсюда, но я почему-то видел его так чётко, словно находился рядом. На корпусе светилась та самая серебряная царапина. Она расползалась по пластику тонкими линиями, похожими на трещины во льду.

— Связь с ядром подтверждена, — сказал кто-то.

Голос был очень спокойный. Чересчур спокойный для ситуации, в которой меня собирались нарезать в салат.

— Кто здесь⁈ — выдохнул я озираясь.

— Дяденька, пожалуйста… — девочка вцепилась в мою рубашку.

Тварь наклонилась к нам. Внутри неё лезвия закрутились быстрее.

— ИНГРЕДИЕНТ ПОДЛЕЖИТ ПОЖИРАНИЮ.

— Я сейчас немного занят! — крикнул я в пустоту, сам не понимая, кому именно это адресую.

— Носитель нестабилен, — продолжил голос, — Но центральная личностная структура будет сохранена.

— Чего⁈

— Подходящий момент для слияния.

— Для чего⁈

Моя рука вспыхнула болью. Нет, даже кое-чем похуже… Ощущением, что меня пытаются разделить на «до» и «после», но никак не могут решить, какую часть оставить в живых, а какую списать в утиль. Пальцы свело, кости хрустнули, под кожей что-то провернулось. Я увидел, как из запястья выступила тонкая металлическая линия — та самая, серебристая, только теперь она двигалась.

— Нет-нет-нет, — затвердил я, — Я не давал согласия на обновление системы!

— Согласие невозможно запросить в связи с угрозой уничтожения.

— Ой, как удобно!

Тварь ударила, а я, не понимая зачем и почему, снова закрыл девочку собой. Да, опять. Второй раз за минуту мой организм принял решение, которое не согласовал со мной. Я просто встал между ней и смертью, как идиот, которому кто-то однажды сказал, что защищать слабых — это правильно… забыв при этом выдать бронежилет. Лезвия летели мне в лицо: ножи, вилки, штопор, молотки для мяса, ломтики металла, какие-то крючья, открывашка — весь кухонный ящик сразу, только злой и с намерением стереть меня, даже мокрого пятна не оставив. Я не закрыл глаза. Не потому, что был смелым. Просто не успел.

— Твою мать! — заорал я, — Да как так-то⁈

И тогда моя правая рука перестала быть похожей на саму себя. Сначала пальцы слиплись, будто их залили ртутью. Потом ладонь провалилась внутрь, кожа разошлась металлическими пластинами, предплечье вытянулось, шестерни щёлкнули и из того места, где секунду назад была нормальная человеческая конечность, выдвинулся огромный венчик. Да. Именно он.

«ВЖ-Ж-Ж-Ж-Ж-Ж-Ж!» — издал он протяжный звук, закрутившись прямо перед ударом. Лезвия твари врезались в него и не прошли дальше.

Воздух взорвался скрежетом, искры брызнули во все стороны. Мой локоть едва не вывернуло назад, плечо пронзила боль, но я удержался. Ноги поехали по полу, подошвы оставили мокрые полосы в сиропе и кофе.

— ЧТО… — проскрежетала тварь.

— Сам бы хотел знать! — зачем-то ответил я ей.

Венчик ускорился, чужие ножи начали гнуться. Один сломался, второй улетел в стену, третий расплавился по краю, будто его держали в огне. Я почувствовал, как внутри руки что-то тянет меня вперёд, а в голове поднимается непреодолимое желание смешать, продавить, разобрать этого ублюдка на детали.

— НЕСАНКЦИОНИРОВАННАЯ АДАПТАЦИЯ! — взвизгнула тварь, — ПЛОХОЙ РЕЦЕПТ!

— Это ты мне? — выдохнул я, — Да я даже готовить не умею!

Она ударила второй рукой. Из бока вылетела цепочка вилок, сцепленных между собой, как позвоночник. Левой рукой я дёрнул девочку назад и толкнул её под перевёрнутый стол.

— Сиди там!

— А вы⁈ — выглянула она из-под стола.

— С кухней поболтаю!

Вилка-цепь ударила мне в плечо. Ткань рубашки разлетелась, кожу обожгло холодом и болью. Я отшатнулся, но венчик-рука сама пошла вверх. Сама. Я вообще в этом бою был скорее пассажиром, которому забыли сообщить маршрут.

«ВЖ-Ж-Ж-Ж-Ж-Ж!» — поймал цепь венчик и намотал её на себя.

— Ой, — сорвалось с моих губ.

Меня дёрнуло вперёд. Тварь попыталась вырваться, но я потянул сильнее. Столы между нами поплыли по полу. Чашки, ложки, осколки стекла, булочки из витрины — всё начало затягивать в маленький вихрь вокруг моей руки.

— Максим, — сказал голос внутри.

— Сейчас не время знакомиться, шизофрения! — ответил я вслух.

— Цель — ядро.

— Спасибо, я как раз собирался спросить, куда бить огромного мясо-ножевого урода!

— В светящийся центр.

— А САМ БЫ Я НЕ ДОГАДАЛСЯ!

Тварь раскрылась шире, пытаясь перегрызть цепь собственными лезвиями. На секунду красное ядро внутри неё показалось полностью. Я увидел его. И оно увидело меня. У него, конечно, не было глаз. Но в голове вдруг стало тесно. Я почувствовал чужой голод. Он ткнулся в меня, как раскалённая ложка. Ощущались чужие мысли и желания: всё перемешать, всё сделать однородным. Людей, кофе, стекло, кости, страх — без разницы. Главное, чтобы не осталось отдельных и цельных частей. Меня чуть не вывернуло наизнанку…

— Не впускать, — резко сказал голос.

— Да я и не приглашал! — шагнул я вперёд.

Тварь метнулась на меня всей массой. В глазах всё сузилось до красного ядра, визга металла и девочки, которая плакала под столом, зажав рот ладонями. Вот из-за неё я и не отступил. Не из-за доблести и потому, что резко возомнил себя героем крутых боевиков. Просто если бы я отступил, эта штука добралась бы до ребёнка. А это как-то совсем уж неправильно.

— Подавись! — выкрикнул я, замахнулся и ударил.

Венчик-рука вошла в раскрытый корпус твари с мерзким хрустом. Металл сопротивлялся. Лезвия скребли по моей руке, пытались срезать её, перекусить, перемолоть. Внутри было горячо, мокро и просто жесть как отвратительно! Я не хочу знать, что именно там было мокрым… Посчитаем дружно, что моё кофе, выпитое им ранее.

«ВЖ-Ж-Ж-Ж-Ж-Ж-Ж-Ж-Ж-Ж!» — раскрутился венчик на полной скорости.

— НЕТ! НЕ ИНГРЕДИЕНТ! НЕ ЖРАТЬ! НЕ ЖРАТЬ! — противно и жалко завизжала тварь.

— Поздно! — заорал я, хотя понятия не имел, почему ору именно это. Наверное, потому что это круто звучало.

Моя рука взбивала тварь изнутри. Это было ужасно и мерзко, и настолько неправильно, что где-то глубоко внутри меня маленький адекватный человечек собрал вещи и уехал навсегда. Кухонный монстр бился, дёргался, пытался раскрыть дополнительные лезвия, но они ломались в вихре. Шестерни вылетали наружу, вилки гнулись. Молотки для мяса стучали по полу, как будто у них судороги. Красное ядро треснуло. На секунду я увидел в этой твари человека. Не лицо и не обрывки воспоминаний — просто ощущение, что когда-то внутри этого мясо-металлического кошмара тоже кто-то был. Как и я просыпался утром, ненавидел работу, пил кофе, думал о деньгах и, может быть, даже кого-то любил. А потом что-то пошло не по плану…

— Он был человеком? — прошептал я.

Голос внутри ответил не сразу.

— Раньше.

Вот это почему-то ударило сильнее всего, что было ранее. Наверное, потому что между «он» и «я» внезапно оказалось слишком мало расстояния.

Тварь снова дёрнулась. Я почувствовал, как красное ядро пытается втянуть меня в себя. Не само тело — личность. То, что было Максимом внутри: страхи, усталость, злость, желание просто лечь и не вставать. Всё это потянулось к чужому голоду, как мусор к мусоропроводу.

— Не отпускай себя, — сказал голос.

— Что⁈

— Себя, Максим. Держи.

Я ни хрена не понял. Потом оглянулся на девочку. Она сидела под столом, вся в слезах, с трясущимися руками, но живая. Этого оказалось достаточно.

Я сжал несуществующие пальцы, венчик завыл, затем рванул руку вниз. Красное ядро лопнуло. Тварь разорвало пополам. Мерзкая туша из металла и мяса рухнула на пол, забрызгав всё вокруг ошмётками, кофе и чем-то, что официально лучше не классифицировать. Всё стихло достаточно быстро. Сначала исчез визг лезвий, затем гул. Потом плитка на стенах снова стала обычной стеной кофейни. Столы перестали ползти. Люди застыли ещё на секунду, а потом будто вдохнули разом. Кто-то закричал.

— Лиза! Лиза! — женщина у окна сорвалась с места и бросилась к девочке.

Девочка вылезла из-под стола и заплакала громче, когда мать схватила её в объятия. Я стоял посреди разрушенной кофейни, а моя рука больше не была таковой. Металлическая культяпка с венчиками медленно остывала. По ней стекало что-то тёмное. Внутри предплечья щёлкали шестерни, а плечо ныло так, будто его одновременно вывихнули, собрали обратно и попросили не жаловаться. Я хотел сказать что-нибудь нормальное. Например, «Все живы?» или «Вызовите скорую», а может «Пожалуйста, не пишите плохой отзыв на кофейню, мы и так закрываемся!», но вместо всего этого просто смотрел на свою руку…

— Это… — начал я.

Голос внутри очень осторожно сказал:

— Адаптация прошла успешно.

— Успешно?.. — спросил я под нос, медленно подняв взгляд.

На полу передо мной была огромная лужа. Кофе, вода, кровь — моя, не моя, чья-то ещё — не имеет значение. Поверхность дрожала от падающих с потолка капель. Я увидел своё отражение и понял, что проблема с рукой — это мелочи. Вместо головы у меня был миксер. Настоящий миксер. Гладкий чёрный корпус. Металлические детали. Венчик там, где раньше было лицо. Холодный блеск, отсутствие рта, носа, глаз и всего того, что обычно делает человека человеком.

Я несколько секунд просто смотрел. Мозг попытался защититься. «Это усталость». «Это адреналин». «Это отражение кривое». «Это сон». «Это просто очень дорогой косплей, о котором ты забыл».

«Нет, Максим, не надо себе врать. У тебя вместо башки миксер. Он самый.»

Я поднял обе руки к лицу. Одна была металлическим венчиком на месте предплечья, а вторая дрожала, но пока ещё оставалась человеческой. Пальцы коснулись холодного корпуса. Послышался тихий звяк. Венчик слегка качнулся.

— … серьёзно? — выдохнул я.

Голос получился странный, не совсем мой. Как будто его пропустили через старую колонку и пустую банку из-под тушёнки. Люди начали смотреть на меня. Вот это пипец как хреново. Кто-то кричал, кто-то пятился, а кто-то снимал на телефон, потому что человечество даже при виде невозможного первым делом думает: «А вдруг залетит в рекомендации?» Женщина с девочкой тоже уставились на меня. Девочка — Лиза, кажется, — выглядывала из-за маминых рук. Лицо мокрое от слёз, глаза огромные. Она смотрела на меня не так, как обычно смотрят на героя или спасителя. Скорее пыталась понять, что перед ней: человек, монстр или миксер на ножках? Я хотел сказать ей: «Не бойся». Правда хотел. Однако врать ребёнку, когда ты стоишь перед ним с миксером вместо головы и рукой-венчиком, было уже как-то слишком даже для меня. Вместо этого я просто поднял нормальную руку. Медленно, осторожно. Типа: «Всё, я не опасен.» Наверное… Сам не знаю. Давайте все будем делать вид, что это социально приемлемый жест.

Девочка всхлипнула, а через секунду разревелась ещё сильнее.

— Логично, — вздохнул я.

Вдалеке завыли сирены. Люди зашевелились. Часть бросилась к выходу — настоящему, который почему-то снова появился на месте стены. Кто-то пытался поднять перевёрнутый стол и укрыться за ним, кто-то плакал, какой-то одинокий мужичок ругался. Начальника я не видел, что было даже обидно: очень хотелось спросить, входит ли превращение в миксер в должностную инструкцию. Голос внутри снова заговорил:

— Рекомендуется покинуть место происшествия.

— Кто ты? — спросил я тихо.

— Позже.

— Что со мной?

— Позже.

— Я умер?

— Нет.

Я посмотрел на свою руку и на отражение. Потом окинул взглядом мёртвую тварь, девочку, которую только что спас и напугал до истерики, и кофейню, в которой ещё утром думал, что худшее в моей жизни — это гости, просящие убрать пенку.

— Жаль, — сказал я.

— Твоё состояние несовместимо с уничтожением.

— Вот уж спасибо…

Сирены стали громче. Я сделал шаг назад, потом ещё один. Ноги дрожали так, будто тоже хотели уволиться. Металлическая рука тихо щёлкала. Миксер вместо головы отражал свет разбитых ламп. В груди, если она всё ещё была грудью, стучало что-то живое, упрямое и крайне недовольное происходящим. Я посмотрел на девочку в последний раз. Она всё ещё плакала, зато была жива. Именно это не давало мне окончательно развалиться.

— Если это навсегда, — пробормотал я, отступая к выходу, — то для первого замеса было не так уж и плохо.

А потом я побежал. Знаете ли, когда ты только что стал Человеком-Миксером, разнёс кухонного демона, напугал спасённого ребёнка и услышал голос внутри головы, у тебя появляется очень сильное желание не объяснять всё это в отделе полиции. Особенно если у тебя нет лица и паспорта на миксер…

Глава 2 Не пытайтесь снять голову!

Кофейня «Bean Reality» больше не напоминала место, где люди когда-то покупали напитки, булочки и пачку иллюзий, что утро понедельника можно пережить без осложнений. Теперь она напоминала место, где криворукий бариста попытался сварить в турке все зёрна мира, но забыл снять с огня, а потом ещё и обиделся, что получилось хреново. Стёкла были выбиты. Вывеска висела на одном креплении и периодически скрипела, словно хотела уволиться раньше остальных. Внутри пахло гарью, дешёвым сиропом, мокрым бетоном и чем-то таким, что ни один нормальный человек не стал бы описывать словами «кофейный аромат». Полицейская лента тянулась через вход, разбитую витрину, кусок тротуара и даже зачем-то через перевёрнутый мусорный бак. Если уж ограждать место происшествия, так по полной!

Молодой лейтенант стоял у входа и пытался выглядеть так, будто каждый день приезжает на вызовы, где место преступления выглядит хуже, чем его жизнь после сессии в академии МВД. Его звали Артём Рыбаков. Двадцать шесть лет, носил форму аккуратнее других и всё ещё имел тот несчастный вид человека, который верит: если правильно заполнить документы с первого раза, то их никогда не придётся переписывать. Сегодня мир решил доказать обратное.

— Значит, ещё раз, — осторожно повторил Рыбаков, присев на корточки перед девочкой, — Ты можешь рассказать, что произошло?

Девочка сидела на бордюре, завёрнутая в серое спасательное одеяло. Оно шуршало каждый раз, когда она двигалась, и от этого казалось, будто ребёнка завернули в гигантскую фольгу от шоколадки. Она уже почти не плакала. Так, всхлипывала иногда, смотря в сторону разрушенной кофейни и тут же отворачиваясь, словно там стояло не здание, а очень плохая и неисправимая оценка за контрольную.

— Дядя… — начала девочка и замолчала.

— Какой дядя? — мягко спросил Артём.

— Который там работал… — всхлипнула она.

— Бариста? — поднял бровь лейтенант.

Девочка кивнула, хотя явно не знала, кто такой бариста. И, честно говоря, в её возрасте это было даже полезно для психики… Рыбаков записал в блокнот: «Сотрудник кофейни. Мужчина. Предположительно очевидец». Он уже собирался спросить что-то ещё, но девочка вдруг добавила:

— Он был нормальный…

Лейтенант поднял взгляд, обратил всё внимание на малую.

— Ну-ка, милая, давай сначала.

Это слово ему не понравилось. Очень. В нормальных показаниях, «сначала» обычно означало, что дальше пойдёт та часть, где здравый смысл собирает манатки и уезжает жить к дальним родственникам в тартарары.

— А потом? — спросил лейтенант.

— Потом он стал… с-стал… стал такой страшный! — девочка проронила слезу.

— В каком смысле «страшный»? Знаю, что тебе тяжело, но постарайся вспомнить, — вздохнул мужчина.

Она сжала край одеяла и с трудом продолжила:

— У него лицо… — она задумалась, — Стало как тесто. Только плохое.

Рыбаков записал: «Лицо деформировалось». Потом посмотрел на эту фразу и понял, что она ему жесть как не нравится. Звучало слишком официально для того, что ребёнок назвал плохим тестом.

— Он кричал, — продолжила девочка, — Очень громко. И у него внутри всё крутилось.

— Что крутилось? — спросил лейтенант, прищурившись.

— Ножи. Железки. Вилки. И молоточки, которыми мама по мясу стучит… и ещё штуки, которыми крем взбивает… — она отвела глазки.

— Венчики?

Девочка резко кивнула. Мужчина закончил писать. Внутри кофейни один из криминалистов тихо сказал:

— Ты это видишь?

Второй ответил:

— Нет.

— Но ты же стоишь рядом. Слепой, что ли?

— Я сказал — нет!

Рыбаков поднялся и оглянулся. В глубине зала, там где раньше, вероятно, стояли столики, лежали остатки существа. Не совсем человеческое тело, потому что «тело» — это когда есть хотя бы примерное понимание, где начинается человек, а где заканчивается его неудачный день. Здесь не было ни того, ни другого. На полу валялись куски металла, разорванные механизмы и что-то вроде очень злого кухонного комбайна, который подрался с промышленной мясорубкой. Некоторые детали всё ещё слабо подрагивали. Лейтенант сглотнул.

— Дядя меня спас, — сказала девочка.

Рыбаков снова повернулся к ней.

— Бариста? — уточнил он.

— Угу. Он хотел убежать, прям очень-очень! — честно сказала малая, — Но потом взял меня за руку… и поставил за себя… А потом… потом плохой дядя хотел нас съесть…

Сержант тихо выругался.

— Я записываю показания ребёнка, Серёжа, — Рыбаков бросил на него осудительный взгляд.

— Да понял я, понял, товарищ лейтенант. Просто показания… больно насыщенные, — оправдался тот, отвернулся и закурил.

Девочка продолжила:

— А потом у дяди рука стала… ну… не рукой, — она посмотрела на свою ладонь.

Артём медленно опустил взгляд в блокнот. Очень хотелось написать «рука стала не рукой», но где-то внутри него ещё оставался профессионализм. Маленький такой сморчок, испуганный, забившийся под стол.

— Какой она стала? — спросил лейтенант.

Девочка вытянула руки вперёд и изобразила что-то вращающееся.

— Как этот… как в… венчик! Как у маминого миксера, и он «вж-ж-ж-ж-ж…» — она очень старалась имитировать то, что видела.

Повисла пауза, где-то капнула вода. Вывеска «Bean Reality» жалобно скрипнула в последний раз, после чего отвалилась.

— Как миксер, значит… — повторил Рыбаков.

— Да. Только страшно, — кивнула девочка.

— А потом что было?

— Он ударил монстра. Не специально, кажется, — помотала она головой.

— Почему ты так думаешь? — прищурился лейтенант.

— Ну… он сам удивился…

Сержант снова кашлянул. На этот раз так, будто пытался спрятать нервный смех внутри бронхов. Рыбаков закрыл глаза на секунду. Затем открыл. К сожалению, это не сон.

— А потом что случилось с дядей? — продолжил опрос Артём.

Девочка молчала дольше обычного.

— Он стал тоже страшный, — тихо сказала она, — Но не плохой.

— Что значит «страшный, но не плохой»? — лейтенант уже почти не дышал.

Она посмотрела на него слишком серьёзно для такого маленького ребёнка.

— У него вместо головы был миксер, как у мамы…

Рыбаков посмотрел в блокнот. В протоколе не находилось графы «голова: миксер». Он почему-то был в этом уверен. Хотя после сегодняшнего дня уже не исключал, что в каких-то секретных формах это подробность всё-таки существует.

— И куда он делся? — спросил лейтенант и осмотрелся по сторонам.

— Убежал… — девочка уткнулась носом в одеяло.

— Сам? — уточнил Артём, хоть и понимал, как это глупо звучит со стороны.

— Угу, — кивнула малая.

— На ногах?

Девочка посмотрела на него так, будто именно этот вопрос был самым тупым из всех.

— Ну да, на ногах.

— Понятно, — сказал Рыбаков, хотя понятно не было вообще ничего.

Он поднялся. Сжал блокнот. Посмотрел на ошмётки существа в глубине кофейни. Один из металлических фрагментов вдруг слабо дёрнулся, будто внутри ещё оставалась некая остаточная обида на плохой кофе. Лейтенант медленно выдохнул.

— Никто ничего не трогает, — сказал он уже другим тоном.

— Товарищ лейтенант? — напрягся сержант.

Рыбаков смотрел на биомассу, лезвия и подрагивающие молотки.

— Периметр расширить. Всех свидетелей — отдельно. Записи с камер изъять. Никаких комментариев прессе, — отдал он приказ.

— А экспертов? — спросил Сергей.

Артём сглотнул и произнёс фразу, которую до этого слышал только один раз в жизни. На инструктаже. Тогда он ещё подумал, что это какая-то ведомственная шутка. Теперь она перестала быть такой… ржачной.

— Вызывайте ГОСТ. Они разберутся.

Я бежал… Нет, не так… Я БЕЖАЛ! И это важно понимать, потому как между «бежать» и «БЕЖАТЬ» есть огромная разница. Просто «бегут» опаздывая на автобус, а вот «БЕЖАТЬ» — это когда ты только что превратился в кухонный прибор, разнёс неведомую хрень в кофейне, напугал спасённого ребёнка и теперь пытаешься не попасться людям на глаза, потому что объяснение в стиле «здравствуйте, я миксер апокалипсиса» вряд ли прокатит! Я нёсся по переулку так, будто за мной гналась налоговая, призывная комиссия и орда гопников в одночасье. Никогда раньше не думал, что буду так благодарен нашему району за кучу грязных подворотен, мусорных баков, тупиков, лестниц, аварийных выходов и мест, где нормальные люди стараются не ходить. Сегодня они все внезапно стали моей системой спасения, личной инфраструктурой паники.

Я свернул за угол, чуть не влетел в стену, отскочил от неё плечом и побежал дальше. Где-то сзади уже слышались сирены. Или мне казалось. Хотя нет, какое «казалось»? После того как у тебя вместо лица появляется миксер, сирены — это самое реалистичное, что могло произойти. Я прижал ладони к голове. К голове. К ГОЛОВЕ.

— Нет-нет-нет-нет-нет, — бормотал я.

Пальцы скользнули по холодному металлу… Ни кожи, ни щёк, ни волос, которых у меня, между прочим, и так было не то чтобы много… но они хотя бы были МОИ!

«Гладкий корпус. Сбоку что-то вроде крепления, спереди… венчик? ВЕНЧИК⁈ МАТЬ ТВОЮ! ВЕНЧИК!»

Я остановился посреди узкого переулка, согнулся, упёрся руками в колени и попытался нормально вдохнуть. Получилось крайне плохо. Как выяснилось, сделать это, когда ты не до конца уверен, есть ли у тебя нос, — задача со звёздочкой.

— Так, Максим, спокойно, — сказал я сам себе. — Всё нормально. Просто неудачная смена. Такое бывает. У людей всякое случается. Один проливает латте на джинсы. Другой забывает пробить чек. Третий… становится МИКСЕРОМ!!!

Мой голос звучал странно. Словно его пропустили через старую колонку и банку из-под тушёнки. Я медленно поднял руку к лицу ещё раз. Потрогал венчик… Он тихонько звякнул.

— А-а-а-а-а-а-а-а, — взвыл я, а после осёкся. Кричать в переулке, когда ты выглядишь как бытовая техника — это уже не признак паники, а приглашение для свидетелей.

Я сделал два шага назад и увидел своё отражение в грязной витрине какого-то закрытого магазина. Кажется, раньше там продавали телефоны… Теперь там отражался я. Ну, как «я»… Белая рубашка, местами порванная и грязная. Штаны. Ботинки. Две руки, одна из которых всё ещё выглядела подозрительно металлической. И вместо головы — долбаный миксер. Человек… Миксер… Человек-Миксер!

— Господи, — выдохнул я, — Это даже звучит как прозвище самого тупого супергероя в истории!

«Супергерой»… Просто охренеть какое громкое слово для человека, который десять минут назад пытался убежать через стену. Я начал смеяться. Сначала тихо. Потом чуть громче. Потом смех как-то быстро сломался, перешёл в хрип, потом в какой-то странный звук, похожий на свист чайника в депрессии. Схватился за корпус головы обеими руками и снова потрогал его, будто надеялся, что сейчас найду молнию, застёжку, какую-нибудь кнопку типа «отменить» или хотя бы инструкцию по эксплуатации… Ничего. Только железо.

— Это сон, — нервно сказал я, — Это сон. Это просто очень тупой сон. Сейчас я проснусь на полу, у меня будет болеть спина, сосед опять будет стучать по батарее…

Внутри головы кто-то вздохнул.

— Учитывая текущее состояние твоей психики, пробуждение действительно было бы гуманнее!

Я замер. Секунды две просто стоял и пялился на своё отражение. Потом очень медленно посмотрел влево, вправо, вверх, зацепился взглядом за мусорный бак.

— Кто здесь? — тихо спросил я.

— Формально — мы, — снова откуда-то донеслось.

— Мы? — переспросил я.

— Да.

— Кто «мы»-то? Я один тут… — прохрипел я. На секунду вспомнился «Зелёный Слоник», что вызвало нервный смешок.

— В прямом смысле. Ты и я.

— А-а-а, — протянул я, доперев, — Конечно. Отлично. Замечательно! Я стал миксером, и у меня появился голос в голове. Полный комплект! Осталось только начать вещать по ночам и предсказывать скидки в «Пятёрочке»!

— Рекомендую снизить уровень истерики.

— А я рекомендую тебе свалить нахер из моей головы! — не выдержав, вспылил.

— Невозможно.

— Почему⁈ — недовольно докопался я.

— Потому что у тебя теперь не совсем голова.

Это был настолько подлый аргумент, что я даже не сразу подобрал, чем его оскорбить.

— Слушай, внутренний голос, — ответил я наконец, — Если ты пришёл мне сказать, что всё будет хорошо, то сразу предупреждаю: я тебе не верю.

— Всё не будет хорошо.

— Спасибо! Очень успокоил! — наигранно поблагодарил я.

— Но может стать статистически терпимо.

— «Статистически терпимо»⁈ Как ты это представляешь⁈ — я ткнул пальцем в своё отражение, — У МЕНЯ ВМЕСТО ЛИЦА НАСАДКА ДЛЯ ВЗБИВАНИЯ СМЕСИ ДЛЯ БЛИНЧИКОВ!

— Это венчик.

— ДА МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНУЮ КВАЛИФИКАЦИЮ!

Где-то неподалёку хлопнула дверь. Я тут же прижался к стене, как шпион, который навернулся с третьего этажа. В переулок выглянул какой-то мужик в спортивных штанах, с пакетом мусора в руке. Он посмотрел в мою сторону. Я замер. Он тоже. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Хотя… технически, зенки таращил он, а я, кажется, глядел всем корпусом.

— Косплеер? — спросил мужик.

— Э… Да! — ответил я слишком быстро, — Детский утренник!

Мужик посмотрел на рваную рубашку, металлическую руку и венчик.

— Жёсткий, видимо, будет утренник, — улыбнулся он.

— Современные дети, — развёл я руками.

Он кивнул так, будто это многое объясняло, выбросил мусор и ушёл.

Я медленно сполз по стене.

— Ща помру… — простонал я, — Сдохну здесь со стыда…

— Твоё состояние несовместимо с уничтожением.

— Да кто ты вообще такой⁈ — задрал я голову.

— Я пытался объяснить ранее, но тебя отвлекали острые предметы и перспектива быть съеденным.

— А сейчас меня ничего не отвлекает, кроме того, что я МИКСЕР! — я с силой ударился затылком о стену… Затылком?..

— Именно поэтому объяснение следует отложить до стабилизации.

— Да что ты заладил? «Несовместим», «состояние», «стабилизация»⁈ Я тебе не стиральная машина! — попытался добиться ответов я.

Внутри головы повисла пауза.

— Технически, сейчас ты ближе к миксеру, а не стиральной машине.

— Я тебя ненавижу… — устало вздохнул я.

— Знакомство начинается продуктивно.

Я схватился за голову… то есть за миксер… За корпус, короче! За то, что теперь отвечало за моё «я». Тут мне в голову пришла мысль… Наверное, она была очень плохая. Настолько, что даже я — человек, который на работе однажды выпил просроченный энергетик с сиропом «солёная карамель» — должен был понять: «Не надо, дядя». Однако мой мозг взял отпуск без предупреждения.

— Так, может, оно снимается… — я вцепился обеими руками в корпус и потянул вверх.

— НЕТ.

— Вдруг это шлем такой… — потянул сильнее.

— НЕТ!

— Вдруг я просто в нём застрял… — ещё сильнее.

— НЕТ-НЕТ-НЕТ, ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ, ИДИОТ⁈

Голос внутри меня впервые сорвался на крик. Это было даже приятно. Не одному мне, значит, можно орать.

— ОТПУСТИ!

— Я ПРОСТО ПРОВЕРЯЮ! — миксер вместо башки тихонько хрустел.

— ТЫ ПЫТАЕШЬСЯ ОТОРВАТЬ СЕБЕ ГОЛОВУ!

— У МЕНЯ НЕ ГОЛОВА, А МИКСЕР! — поправил я внутренний голос.

— ЭТО ТВОЯ ГОЛОВА, МАКСИМ!

Я застыл, но пальцы всё ещё держали корпус. Венчик слегка дрожал перед грудью.

— Моя… голова, — повторил я.

— Да.

— То есть если я её оторву… Ну, гипотетически…

— То ты совершишь крайне глупое действие.

— И насколько?.. — я ослабил хватку.

— Даже по твоим текущим стандартам — критически глупое. Так называемый «Роскомнадзор».

В конечном итоге я медленно убрал руки. Потом очень аккуратно похлопал себя по металлической башке. Там что-то звякнуло.

— Прости, башка, — извинился я.

— Ты сейчас извинился перед собственной головой.

— Она у меня новая. Мы ещё не так близки, чтобы прощать что-то друг другу без слов…

Голос внутри меня замолчал. Кажется, он оценивал, насколько сильно ошибся, связавшись со мной. Я ещё немного посидел, потом огляделся. Сирены стали ближе. Или громче? Или просто моё чувство обречённости подросло? Нужно двигаться. Но ноги дрожали, руки тоже… Венчик перед лицом слегка покачивался, как грустный маятник. Я доковылял до мусорных баков в конце переулка и сел на один из них. Тот жалобно прогнулся подо мной. Очень символично. Мой первый трон после превращения в нечеловеческую хреновину — мусорка. В принципе, карьерный рост соответствовал моему резюме.

— Ладно, — выдохнул я, уставившись в стену напротив, — Давай. Объясняй.

— Тебе стоит сначала восстановить дыхание.

— Я даже не уверен, что дышу, — покачал я миксером.

— Дышишь.

— И чем я, по-твоему, это делаю? — я представил, что нахмурился… С таким лицом трудно выражать эмоции.

— Лучше не начинать с анатомии, Максим.

— Как скажешь, — махнул я.

Я попытался медленно вдохнуть. Получилось. Воздух прошёл куда-то внутрь. Не через нос или рот — он просто прошёл. Это было так мерзко и странно, что я решил больше никогда не думать о дыхании до самой смерти. Она, как мне уже любезно сообщили, со мной несовместима. Замечательно…

— Кто ты? — тихо спросил я.

— Автономная система смешивания невозможного: майонеза и кетчупа.

— Человеческим языком, — постучал я по своей «голове».

— Миксер.

— Это я уже заметил, — потеребил я венчик…

— Не ты. Я.

— А-а-а-а… ты — миксер? — дошло до меня, — Погоди… тот самый? В витрине? В подсобке? У меня дома?

— Да.

— Ты три дня меня сталкерил⁈ — стиснул я «зубы», но вместо этого у меня что-то просто сжалось внутри головы, издав пронзительный скрип. Было неприятно…

— Наблюдал.

— Это слово используют сталкеры, когда хотят звучать прилично!

— Да.

— Миксер… который, типа, говорит в моей голове? — дошло ещё.

— Да.

— А я — миксер, который говорит сам с собой вслух? — сделал маленькое уточнение.

— Частично.

— Господи, у нас тут целая бытовая конференция… — бубня, пошутил я.

— Моё полное наименование: БЛЕНДО КАЙ ОМЕГА-МИКС МАРК ФОН ВЗБИВАЛО ДЕ СМУЗИ ПЯТЫЙ, — представился он.

Я медленно повернул корпус головы в сторону, хотя понятия не имел, есть ли у меня теперь «сторона взгляда».

— Повтори-ка, — попросил я, ибо ни хрена не запомнил.

Он это сделал, причём с интонацией человека, который гордится своим прозвищем.

— БЛЕНДО КАЙ ОМЕГА-МИКС МАРК ФОН ВЗБИВАЛО ДЕ СМУЗИ ПЯТЫЙ.

— Нет, — помотал я головой.

— Что «нет»? Требуется уточнение, Максим.

— Я не буду это запоминать, — продолжал я мотать. Венчик смешно телепался.

— Но… это моё имя.

— Это не имя, а какое-то завещание всей кухонной династии, — усмехнулся я.

— Сокращённая форма допустима, Максим.

Я задумался… Потёр «переносицу», которой не было…

— Блендо, — выдал я. Прикольно звучит… хоть и напоминает зубную пасту «Блендамед»… Ну, думаю, его это не смутит.

— Принято, — согласился Блендо.

— Отлично. Я Максим. Но ты, судя по всему, уже знаешь, — пожал я плечами.

— Знаю.

— Жуть, — дрогнул я.

— Согласен.

— Ты не должен соглашаться, когда я говорю, что ты жуткий. Это НЕ нормально, если что, — объяснил я ему.

— Почему?

— Потому что так становится ещё жутче. Ясно? — я искренне надеялся, что он понял.

— Учту, — ответил Блендо.

Я потёр «лицо». Вернее, попытался. Рука прошла по металлу с неприятным скрипом.

— Что со мной произошло? — задал я логичный вопрос, на который уже давно хотел получить ответ.

— Контакт с ядром, — сообщил Блендо.

— Каким ещё нахрен ядром?.. — буркнул я.

— Тем, которое находилось внутри сорвавшегося объекта, — объяснил Блендо.

— Объекта? Ты про того урода, который требовал кофе и угрожал сожрать меня? — перед глазами вспыхнул стрёмный образ.

— Да.

— Он был человеком? — я начал строить теории, основываясь на догадках.

— Раньше — да.

Вот это почему-то ударило сильнее, чем факт «ты теперь миксер». Потому что если эта штука раньше была человеком, значит, между мной и ней была не такая уж большая разница. Ну, кроме того, что я хотя бы не требую кофе и не угрожаю массовым пожиранием. Хотя если не посплю ещё пару дней…

— Он тоже был… ну, типа как я? — аккуратно спросил я.

— Нет, он сорвался, в отличие от тебя.

— Это медицинский термин такой? — я едва сдержал смешок.

— Скорее удобное обозначение процесса полной потери стабильной личности после бытовой адаптации, Максим.

— После чего?..

— Бытовой адаптации, — повторил Блендо.

— Я заболел бытовой техникой? Фух, ну хоть не ВИЧ… — вздохнул я с облегчением, хотя того и в помине не было. Даже не знаю, что хуже: какая-то необъяснимая «бытовая адаптация» или всё-таки «венера».

— Грубо, но недалеко, Максим.

Я посмотрел на небо между крышами домов. Узкая полоска серости. Очень подходящий вид для момента, когда тебе сообщают, что ты подхватил «миксерстрянку».

— Ладно, — сказал я, сцепив руки замком, — Допустим. Почему я не стал таким же поехавшим?

— Потому что сохранил центральную личностную структуру.

— Я сохранил что? — переспросил я.

— Себя, Максим. Ты сохранил Себя.

— А. Вот так бы и сказал сразу… — скромно обрадовался я.

— Ты сделал это, когда вступил в контакт с ядром. А я нашёл тебя в самый подходящий момент и выступил стабилизатором.

— То есть ты, типа, меня спас? — в моей голове начало проясняться.

— Да.

— И превратил в это? — я указал на свою «голову».

— Альтернатива была хуже.

— Насколько хуже? — задал я весьма скверный вопрос, потому как ответ был слишком очевиден.

— Тебя бы разорвало, съело или перемешало до состояния, которое ты счёл бы неприемлемым. Если бы вообще мог что-то «счесть».

Я посмотрел на свои руки. Одна рука была почти нормальной, если не считать дрожи. Вторая — металлическая, с насадкой, и выглядела так, будто могла приготовить омлет даже из кирпича.

— А это, значит, приемлемо? — с издёвкой спросил я.

— Ты жив.

— Аргумент слабый, но с юридической точки зрения — крепкий, — вынужденно согласился я.

— Твои шансы на выживание увеличились.

— А шансы на нормальную жизнь? — с надеждой спросил я.

— Нужно уточнить определение «нормальная жизнь».

— Вряд ли ты поймёшь, Блендо… Это, короче говоря, когда у тебя голова не продаётся в отделе бытовой техники. Допёр?

— Тогда шансы на нормальную жизнь у тебя низкие, Максимка.

— Спасибо, Блендо. Ты просто психолог мечты! — я опустил голову.

— Я не психолог.

— Да ну нахрен? А я уж думал, сейчас начнёшь драть с меня бабки за консультацию, — раздражённо ответил я.

Я устало опустил руки. Сил не было вообще. Меня трясло, как дешёвую кофемашину в конце четырнадцатичасовой смены. Хотелось спать, орать, плакать, смеяться, пить воду и никогда больше не видеть напитки с работы. Особенно кофе… Теперь это слово имело для меня травматическое послевкусие.

— Это лечится? — спросил я тихо, с некой надеждой.

Блендо не ответил сразу. Он, сукин сын, глубоко задумался, поди. И это было плохо. Когда голос в голове молчит после вопроса «это лечится?», обычно значит, что либо не нет, либо в курс лечения включено слово «ампутация».

— Стабилизация возможна, — сказал он наконец.

— Это не ответ… — сказал со вздохом.

— Это лучший доступный ответ, Максим.

— Давай так, попроще: смогу снова выглядеть как человек? — я заранее смирился.

— Вероятно.

— Вероятно⁈ — вырвалось из меня.

— Твой организм находится в состоянии первичной адаптации. Внешняя форма нестабильна.

— То есть я могу обратно стать собой? — надежды во мне прибавилось.

— При снижении уровня паники и восстановлении контроля — да, — обрадовал меня Блендо.

— А раньше сказать нельзя было⁈ — разозлился я ещё сильнее.

— Ты пытался снять голову.

— Потому что ты раньше не сказал! — меня затрясло от злости. Если бы я мог задушить Блендо, то сделал бы это прямо здесь и сейчас.

— Так ты не спрашивал.

— Я был занят тем, что у меня вместо головы МИКСЕР! — прорычал я.

— Это я заметил.

— Хм-м-м-м… Биологически — вопрос сложный, — наконец-то ответил он.

— Нормально ответь, — потребовал я.

— Ну-у-у-у… функционально — частично.

— Блендо… — я снова начал терять терпение.

— Социально — зависит от свидетелей.

— Блендо!

— Личностно — нет, — закончил он.

Я открыл визуальную обработку. Свет вернулся: стена, мусорные баки, пятна на асфальте, кусок пакета, который ветер гонял туда-сюда.

— «Личностно — нет», значит, — повторил я его слова.

— Да.

— Это должно было меня успокоить?

— Немного.

— Тогда возрадуйся: это сработало, — я будто хвалил его.

— Я рад, Максим.

Я посмотрел на металлическую руку.

— А это можно убрать? — пошевелил я ею.

— Попробуй.

— Что значит «попробуй»? Я даже чайник без инструкции не включаю! Однажды он заискрил и чуть не спалил мою хату, — нашёл я что вспомнить, блин.

— Представь руку.

— У меня очень плохая фантазия, меня на закрытие глаз едва хватило… — проговорил я под венчик.

Я уставился на металлическую культяпку. Попытался вспомнить свою нормальную руку. Пальцы. Костяшки. Кривой ноготь на указательном, который я всё собирался подстричь. Маленький шрам от того случая, когда я открыл консерву не той стороной ножа и понял, что эволюция оттянулась на мне по полной. Металл дрогнул. Я чуть не подпрыгнул.

— Не отвлекайся! — приказал Блендо.

— Оно двигается! — я начал размахивать рукой.

— Это хорошо, продолжай в том же духе, я верю в тебя!

Металлические пластины медленно сместились. Венчик сложился, будто внутрь самого себя, шестерни щёлкнули. Через несколько секунд передо мной была ладонь. Правая, родненькая… Пальцы дрожали. Кожа была бледнее обычного, на запястье остались тонкие металлические линии, будто кто-то нарисовал их серебряной ручкой. Я поднял её перед собой, размял кулак.

— Охренеть, — выругался я.

— Неплохой первый контроль.

— Неплохой? Блендо, я только что сложил венчик. Я почти что не миксер! — по-детски обрадовался я.

— Угу-у-у-у, это исторический момент для тебя, Максим.

— Для всего человечества тоже! Не каждый день человек перестаёт быть миксером.

С другой стороны, люди не должны ими становятся! Я бы улыбнулся, если б у меня был рот. Но радоваться было рано.

— А голову? Как мне вернуть голову?

— Рано.

— Почему? — произнёс расстроенно.

— Центральная форма закреплена сильнее.

— Поясни.

— Ты слишком сильно боишься собственного лица.

— Но у меня его нет!

— Именно.

Я хотел возразить, но нечем, потому что Блендо был прав. Гад. Где-то совсем рядом снова завыла сирена. Полицейская или скорая. Или вообще всё сразу, потому что после разрушенной кофейни город, видимо, решил вызвать по мою душу весь доступный транспорт с мигалками.

— Меня ищут? — подумал я вслух.

— Вероятно.

— Полиция?.. — напрягся я.

— Не только.

— Что значит «не только»?

Блендо замолчал. Я очень не любил, когда он молчал. За то недолгое время, что мы были знакомы, я уже понял: если он молчит, значит, сейчас будет очередная порция информации, после которой захочется лечь под ближайшую скамейку и стать частью городской среды навсегда.

— Кто ещё, Блендо? — спросил я, так и не дождавшись ответа.

— Те, кто занимается такими случаями, — наконец ответил Блендо.

— Какими «такими»?

— Срывами. Адаптациями. Стабильными и нестабильными носителями. Я же тебе объяснял.

— Погоди, «стабильными» кем? — я попытался переварить эту информацию.

— Тобой. Не тупи.

— Очень обнадеживает, спасибо.

Я слез с мусорного бака. Ноги чуть подкосились, но удержали. Спасибо вам, ноги. Хоть кто-то сегодня делает свою работу без сюрпризов. Сирена где-то за домами стала громче, потом ушла в сторону. А вот другой звук появился ближе. Скрип шин, тихий и короткий. Из-за угла медленно выехал тёмный фургон. Без мигалок, надписей, логотипов и прочих опознавательных знаков. Вообще без всего, за что можно было бы зацепиться взглядом. С виду обычный фургон. Слишком чистый для столь захудалого переулка, очень тяжёлый по посадке. С тонированными окнами и фарами, которые светили хирургически ровно. Они будто не дорогу освещали, а заранее выбирали место, где меня удобнее будет упаковать. Фургон остановился метрах в двадцати. Двигатель почти не шумел. За лобовым стеклом я увидел только силуэты: двое спереди, может, ещё кто-то сзади. В салоне мелькнул слабый холодный свет, словно кто-то включил экран прибора.

— Слушай, а у этих людей есть название? — робко спросил я.

— Да.

— И? Удиви.

— ГОСТ.

— Звучит как марка которой помечают колбаску… — горько усмехнулся я, — Так, Блендо… — резко перешёл я на шепот.

— Да?

— Это они? — всё ещё пялился я на фургон.

— Похоже на то.

— А они хорошие? — я уже морально готовился к ещё одному спринту, — Блендо? Алло?

Опять молчит, очень не вовремя. Мразь.

— Они, м-м-м… полезные, — с заминкой ответил Блендо, — Но есть нюанс.

Дверь фургона открылась.

Глава 3 Девушка-тостер

Из фургона вышли двое. Знаете, что самое неприятное? Они не выглядели как люди, которые сейчас должны были закричать: «А-А-А-А, ЧЕЛОВЕК-МИКСЕР!!!» — и убежать в противоположную сторону, как сделал бы любой здравомыслящий гражданин. Нет. Они вышли спокойно, легонько дверцу захлопнули, чтобы водитель не ругался.

Первым был высокий мужчина в серой форме, похожей одновременно на военную, медицинскую и офисную. То есть на такую, в которой человек может и приказ отдать, и укол сделать, и ипотеку тебе не одобрить. Лицо у него было каменное, как у кассира в конце смены, когда ты пришёл с купюрой в пять тысяч за жвачкой.

Вторая фигура оказалась девушкой. Тут мой мозг, который ещё пару минут назад пытался понять, как закрывать глаза без век, внезапно решил: «О, а давай сейчас займёмся вообще не тем». Она вышла из фургона легко, будто не из служебного транспорта неизвестной организации, которая, возможно, приехала меня упаковывать, а как из клипа какой-нибудь популярной девчачьей K-pop-группы. Чёрная униформа сидела на ней слишком хорошо. Белая рубашка, короткая куртка с красной нашивкой ГОСТ на плече, недлинная юбка, высокие сапоги почти до колена, перчатки, аккуратный ремень с какими-то металлическими штуками, назначение которых я не хотел узнавать на практике. Волосы средней длины, русые, лицо спокойное, красивое и очень недовольное. То есть прям мой типаж, если не учитывать, что она, скорее всего, пришла меня грохнуть.

— Максим, — сказал Блендо.

— Да? — тихо отозвался я, не отрывая взгляда от девушки.

— Я тебе, конечно, не советчик… Но лучше беги.

На этом наше совещание закончилось. Я дал дёру. Без героических шаблонов или криков в стиле «Я сам выбираю свою судьбу!». Просто развернулся и рванул так, будто в мою жизнь вернулась физкультура и вообще такое понятие, как спорт. Только теперь вместо физрука с секундомером за мной была женщина в сапогах и организация с названием, которому место на этикетке докторской колбасы. В первую секунду я ещё не был уверен, что за мной бегут. Ну мало ли, обознались… Может, они просто вышли подышать свежим воздухом. Или фургон перегрелся. А возможно они увидели миксер на ногах и решили: «Не, ребят, сегодня не наш день». Такое ведь возможно? Теоретически, в какой-нибудь доброй вселенной, где люди не воюют, не голодают и не превращаются в кухонную технику. Но уже через пару секунд за спиной раздался быстрый металлический стук каблуков по асфальту. Чёткий, до ужаса ровный. И, само собой, приближающийся.

— Всё-таки бегут, — озвучил я, не оборачиваясь.

— Да, Максимка, бегут.

— Я заметил! Спасибо, Блендо! — поблагодарил я с сарказмом.

— Тогда зачем сказал это?

— Потому что мне страшно! — объяснил я и удачно свернул в боковой переулок.

Чуть не сшиб старый дорожный знак, перепрыгнул через какой-то ящик, приземлился криво и едва не навернулся «лицом» в лужу. То есть миксером! Хотя, если честно, в моей ситуации разница была уже чисто философская…

— Как они меня вообще нашли⁈ — выдохнул я на бегу.

— Выследили, — спокойно ответил Блендо.

— Спасибо, капитан очевидность! А подробнее⁈

— Они всегда выслеживают таких, как мы, Максимка.

— «Как мы»⁈ — я едва не зацепился ногой за пакет мусора, — Блендо, я тебя умоляю, не говори это таким тоном, будто мы с тобой давно женаты и вместе гасим ипотеку!

— Мы связаны.

— Это звучит ещё хуже!

Сзади что-то свистнуло. Я инстинктивно пригнулся, даже не понимая, от чего именно. Над моей головой пролетела раскалённая красная линия и врезалась в стену впереди. Кирпичи зашипели. На штукатурке остался чёрный след, будто кто-то провёл по ней гигантским утюгом. Я замер на долю секунды.

— Это что было⁈ — я уставился в след от удара.

— Предупредительный выстрел.

— ПРЕДУПРЕДИТЕЛЬНЫЙ⁈ ОНА МНЕ ЧУТЬ СКАЛЬП НЕ СНЯЛА!

— У тебя нет скальпа.

— НЕ ВРЕМЯ!

Я снова сорвался с места. Переулок оказался узким, грязным и почему-то полным препятствий. Вот прям совсем, будто кто-то специально перед моим побегом прошёлся по району и расставил всё самое неудобное: мусорные баки, коробки, велосипеды, старые доски, пластиковый манекен без головы, строительные вёдра, три сломанных стула, детский самокат и одинокий резиновый сапог. Зачем он в переулке? Кто его там оставил? Почему он лежал именно там, куда я ставил ногу? Эти вопросы очень интересовали бы меня, если бы не тот факт, что меня в данный момент пытались догнать люди из организации, которая, судя по всему, не практиковала нелетальное оружие. Я перепрыгнул через самокат. Почти. Колесо предательски поехало в сторону, нога соскользнула, и я сделал в воздухе такое движение, какое в фигурном катании, наверное, оценили бы балла на три. Потом всё-таки удержался, врезался плечом в мусорный бак, отскочил от него и побежал дальше.

— Мир меня сливает, — прохрипел я, — Он точно хочет моей смерти!

— Высокая плотность препятствий действительно снижает эффективность побега.

— Ты не мог бы говорить менее очевидные вещи, когда меня ловят⁈ Что-нить полезное, например? — у меня сбилось дыхание.

— Переулок хреновый, — на серьёзных щах заявил Блендо.

— Вот! Спасибо! Уже лучше!

А сзади снова раздались шаги. Быстрые, вот прям слишком быстрые. Я даже рискнул обернуться. И тут же пожалел… Девушка из ГОСТа неслась за мной так, будто закон физики был её бывшим парнем, которому она решила доказать, что он зря её бросил. Юбка и куртка развевались на бегу, сапоги выбивали из асфальта чёткий ритм, волосы подпрыгивали, лицо оставалось абсолютно спокойным. Это выглядело очень красиво, очень опасно и совершенно не способствовало моей текущей потребности выжить.

— Охренеть… — оценил я, «вылупив глаза».

— Не отвлекайся.

— Ну ты видел⁈ Видел⁈

— Видел.

— Она красивая, она охренеть какая красивая! — меня понесло не в ту степь. Перспектива сдохнуть от её рук уже не казалась такой мрачной.

— Она опасная.

— Это не отменяет первого, Блендо!

— Первое не отменяет второго, Максим.

— Ну не буду же я драться с девчонкой! — оправдался я.

Блендо помолчал секунду.

— Максим… — услышал я его вздох.

— Что?

— Ты об неё зубы свои обломаешь к чертям собачьим. Даже не думай.

— У меня они есть? — истерично усмехнулся я.

— Нет.

— Тогда чем я рискую? — привёл я весомый аргумент.

— Самым дорогим в твоей новой жизни… венчиком.

Вот это, кстати, прозвучало вполне убедительно. Не хочу знать, как ощущается перелом венчика… Я снова посмотрел вперёд. Вовремя, потому что прямо передо мной выросла старая тележка из супермаркета. Откуда она взялась в переулке? Не знаю. Видимо, это был её естественный ареал обитания. Я перескочил через неё, зацепился штаниной, чуть не навернулся, снова удержался и издал звук человека, который уже перестал бояться выглядеть глупо.

— Она вообще человек⁈ — спросил я.

— С виду — да.

— А на самом деле? — постарался себя ускорить.

— Такая же, как ты.

— Миксер⁈ — одновременно и обрадовался, и очень сильно расстроился.

— Нет.

— Тогда какая⁈

— Сейчас узнаешь.

— Блендо, я не люблю, когда ты так говоришь!

В спине стало немного горячо… Не так, как солнце припекает спину летом. По ощущениям — ближе к открытой духовке и, соответственно, горячее. Я почувствовал, как белая рубашка прилипла к спине. Где-то рядом запахло палёной пылью, раскалённым металлом и чем-то подозрительно похожим на поджаренный хлеб.

— О-о-о нет, — взвыл я, — Только не говори…

— Говорить не буду, сейчас сам всё увидишь.

Я обернулся ещё раз. Девушка из ГОСТа продолжала бежать, но её правая рука уже менялась. Кожа расходилась не как в дешёвом ужастике, а как будто поверх неё проступал другой слой — металлический, чёрно-серый, с красными нагревательными линиями. Пальцы стали тоньше, жёстче, суставы щёлкнули. Предплечье раскрылось пластинами, внутри вспыхнули полосы раскалённого элемента. Как у тостера. Хотя нет, почему «как»? Это и был буквально он! Часть её тела стала тостером… Почему так? Да потому что! Почему бы и нет? Я же миксер! Так что логично, что за мной бежит девушка-тостер! В другой руке у неё появился клинок. Тонкий, прямой, раскалённый докрасна, будто его только что вытащили из печи. Он оставлял за собой дрожащий след в воздухе. Девушка ускорилась.

— Стоять! — властно крикнула она.

Голос был звонкий, резкий и злой. Очень злой. Не «я опоздала на маршрутку» злой, а «мне дали приказ, и ты почему-то ещё жив» злой!.. Жесть, как же тупо это звучит…

— Я бы с радостью! — крикнул я в ответ, перепрыгивая через очередной мусорный мешок, — Но у нас с вами разные жизненные планы!

— Остановись и прими утилизацию, демон!

— ЧТО ПРИНЯТЬ⁈ — выпалил я.

— Утилизацию! — донеслось мне в спину.

— Да вы там вообще нормальные⁈ Нельзя же так! — снова обернулся я.

В эту секунду девушка прыгнула. Я видел, как она летит ко мне, держа раскалённый клинок наискось. В этот момент мой мозг сделал то, что делал лучше всего: перестал быть полезным и начал оставлять тупые комментарии. «Красивая». «Сейчас убьёт». «Сапоги классные». «СЕЙЧАС УБЬЁТ». Я рухнул вперёд, почти упал на руки, и клинок прошёл над моей спиной. От жара рубашка на плече задымилась. Я завизжал так, как не визжал даже тогда, когда в детстве увидел паука в ванной. Хотя он, если честно, тоже был серьёзным противником.

— ДА ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ⁈ — заорал я, перекатываясь по грязному асфальту.

Девушка приземлилась, развернулась и тут же пошла на второй круг. Без передышки и каких-либо сомнений. Как же сейчас не хватало этого прекрасного момента из фильмов, где противник даёт тебе время собраться, сказать что-нибудь умное и красиво подняться. Нет. Она просто хотела сделать из меня горячий бутерброд. Я отполз назад, врезался спиной в мусорный бак, схватил крышку и инстинктивно выставил её перед собой, как щит. Клинок ударил по ней, раздалось шипение. Металл раскалился, запахло так, будто кто-то решил приготовить на помойке завтрак из ржавчины.

— АЙ! — я отбросил крышку, — Горячо!

— Очевидно, — сказал миксер.

«Не беси меня, Блендо!»

Девушка сделала шаг вперёд. Лицо всё ещё красивое, а глаза… ох, какие глаза! Холодные, чарующие… Правая рука горела красными линиями, как миниатюрная печка.

— Объект МКС-01, — объявила она, — Ты подлежишь немедленному изъятию.

— Я Максим! — поправил её я.

— Объект МКС-01.

— Максим!

— Ты стабильный носитель с потенциальным срывом. Высокий риск. Готовься к смерти! — она уже занесла клинок.

— Я просто бариста! — замахал я руками, — СТОЙ! СТОЙ, ДА ПОГОДИ ТЫ!

— Был, — она остановилась, меч по-прежнему был над моей головой.

Был? Чёрт, это было обидно. Прямо по больному.

— Слушай, — сказал я, медленно поднимаясь и отступая, — Может, мы поговорим? Ну, как цивилизованные люди? Ты, я, мой голос в голове, твоя раскалённая штука…

— Прими смерть с достоинством! — она крепко стояла на своём.

— Я же предложил поговорить!

— Разговор окончен, — холодно отрезала она.

— Блендо, у неё проблемы с коммуникацией… — прошептал я.

— У неё приказ, Максим.

— А у меня желание жить!

— Тогда беги, она отвлеклась.

— Я и так бегу!

И я снова побежал, а она — за мной. Только теперь это был уже не побег, а какой-то цирк смерти! Я петлял между мусорными баками, ящиками и непонятными городскими объектами, происхождение которых не смог бы объяснить даже человек, который их сюда поставил. Девушка-тостер двигалась за мной быстро, чётко и без малейшего уважения к моей панике. Она рубанула клинком по металлической трубе, торчащей из стены. Та зашипела, покраснела и с грохотом упала мне под ноги.

— Это было обязательно⁈ — заорал я, перепрыгивая через неё.

— Остановись!

— Ты постоянно это говоришь, но ни разу не объяснила, почему я должен слушаться человека, который пытается приготовить меня на открытом воздухе!

— Ты не человек.

Я споткнулся. Не сильно. Так, на полшага. Но внутри будто кто-то ударил меня по выключателю.

— Что?.. — выдохнул я.

— Ты объект МКС-01, — сказала она уже ближе, — Потенциально опасный носитель. Подлежишь фиксации или утилизации.

— Я Максим, — повторил я, хотя голос прозвучал уже не так уверенно.

— Это не меняет протокол.

— Да что у вас за протоколы такие⁈ — я резко свернул за контейнер, — Там вообще есть пункт «не травмировать человека сразу после худшего дня в его жизни»?

— Нет.

— Ах, ну да, действительно! Зачем нормальные пункты в протоколах⁈

Блендо тихо сказал:

— Максим.

— Что⁈

— Она сокращает дистанцию.

— Я заметил!

— Недостаточно быстро заметил.

В этот момент девушка-тостер ударила ногой по мусорному контейнеру. Контейнер поехал на меня. Нет, не покатился. Именно поехал. Как злая железная маршрутка без водителя, билета и совести.

— Да вы издеваетесь! — я едва успел отскочить.

Контейнер пронёсся мимо, врезался в стену и раскрылся, выплёвывая наружу пакеты, коробки и запах, за который в нормальном мире дают административный срок. Я зажал венчик рукой, надеясь прикрыться от вони, но как на зло он просачивался через все щели корпуса головы…

— Блендо, план есть?

— Есть.

— Отлично! Какой?

— Не умереть.

— Блендо?

— Максим, ты попросил меня сказать тебе, что у нас есть план. Я сказал. Что тебе ещё нужно?

«Да пошёл ты, Блендо!»

Девушка-тостер подняла клинок.

— Объект МКС-01, последнее предупреждение. Остановись. Не сопротивляйся и прими утилизацию.

Я сглотнул. Хотя всё ещё не был уверен, чем именно я это делаю.

— Слушай, — сказал я, подняв руки. — Я, конечно, понимаю: у тебя работа, форма, сапоги, горячая рука, всё такое… Но смерть я один раз сегодня уже почти принял. Мне не понравилось.

Она не ответила. Просто шагнула ближе. Жар ударил в лицо… блин… В миксер! В общем, в то, что у меня теперь отвечало за выражение ужаса. Венчики сами собой тихо дрогнули.

«Вж-ж-ж…»

Девушка замерла. Блендо очень тихо отозвался внутри:

— Максим.

— Что?..

— Сейчас будет больно.

Клинок сорвался вниз.

Глава 4 Я не объект! Я Максим!

Когда мне было восемь, я впервые понял одну важную вещь: некоторым людям просто не везёт. Нет, не в смысле «ой, автобус уехал прямо перед носом» или «купил пирожок с мясом, а там капуста». Это мелочи, бытовые несчастья, разминка перед РЕАЛЬНЫМ унижением. Я имел в виду такое невезение, как если бы мир смотрел на тебя, прищуривался и говорил: «А давай-ка проверим, сколько раз он может навернуться за один день, прежде чем окончательно станет мемом». И, кажется, я был одним из таких людей. В детстве у меня валилось из рук буквально всё. Мяч? Улетал не туда. Карандаш? Ломался за минуту. Тетрадь с домашкой? Обязательно падала в лужу. Рюкзак? Расстёгивался ровно в тот момент, когда я проходил мимо обожаемой девочки, и из него красиво, драматично и с максимальным позором высыпались учебники, пенал, пакет с бутербродом и один грязный носок. Почему в рюкзаке был один грязный носок? Я до сих пор не знаю. Возможно, уже тогда вселенная готовила меня к тому, что однажды вместо головы у меня будет миксер, и решила начать с малого. В школе меня, конечно, любили. Ну, как «любили»… Так же, как любят кнопку «сменить пароль», когда она не работает. То есть вроде знаешь, что она существует, но каждый раз подводит. Меня дразнили постоянно. Не то чтобы прямо жестоко буллили каждый день, нет. Иногда просто профилактически. Чтобы я не расслаблялся и не начал думать, что могу спокойно прожить хотя бы неделю.

«Максимка-криворучка!» «Максимка-рукожоп!» «Максим, дай списать!»

В третьем классе я участвовал в школьной эстафете. Упал на ровном месте. Ровном. Мать вашу. Месте. Там даже камешка не было! Я сам стал камешком. В пятом классе я пытался выступить у доски. Нужно было рассказать стихотворение. Я выучил. Честно. Дома рассказывал идеально. Мама даже сказала: «Молодец, Максим, видишь, можешь ведь, когда захочешь!» А потом я вышел к доске, посмотрел на класс, открыл рот… и забыл абсолютно всё. И не одно жалкое стихотворение, а вообще всё! Кто я такой, зачем я здесь, почему у людей есть коленки и кто придумал школу как социальный институт… Класс заржал. Учительница вздохнула так, будто я лично испортил ей жизнь, карьеру и поднял артериальное давление. Я стоял у доски, красный, как помидор, и улыбался. Да, улыбался! Не потому, что мне было весело, ни хрена подобного. Если не улыбаться, то можно было сразу лечь на пол и начать медленно превращаться в коврик. Тогда я ещё не знал, что умение улыбаться, когда тебя внутри размазало по стенке — это не оптимизм, а механизм выживания, адаптация в суровых условиях. Мама часто говорила: «Максим, главное — не сдавайся.» Я кивал. Потом выходил во двор, пытался научиться подтягиваться, висел на турнике три секунды, падал в песок и говорил: «Ну, неплохое начало!»

Да, я был неудачником, и что с того? Мне хотя бы хватало смелости признаться в этом, а не мысленно переселяться в очередное бояръ-аниме, где к первой главе тебе уже выдали древний род, титул, гарем из дев с пятым размером, магию уровня «авада-кедавра» и законное право смотреть на всех как на говно. К тому же я был непростым неудачником, а очень упрямым неудачником! Это важное уточнение. Если у меня что-то не получалось, я обычно делал это снова. Потом ещё раз. И ещё. После плакал, а успокоившись говорил, что мне всё равно и снова делал. Где-то между «я больше никогда этим не займусь» и «ладно, последняя попытка» у меня иногда что-то выходило. Не всегда — редко, но метко. А потом наступил день, когда я всё-таки сдался. Не в школе, не во дворе на турнике и не на работе. И не тогда, когда понял, что взрослая жизнь — это школьная столовая, только счета больше и никто не спрашивает, хочешь ли ты компот. Я сдался гораздо позже. В какой-то обычный, случайный вечер, когда просто понял, что устал быть смешным для всех, кроме себя. Устал стараться, задолбался доказывать, что я не бесполезный. Устал делать вид, что если постоянно шутить, то внутри ничего не будет болеть. Я тогда просто лёг на пол своей квартиры и решил, что больше не хочу пытаться. Я не хотел умереть. Я не хотел ничего. Есть огромная разница. Понимаете, умереть — это драматично. А ничего не пытаться — это скучно, пресно. Возможно, это гораздо страшнее смерти, потому что никто даже не заметит. Я лежал на полу, смотрел в потолок и думал: «Ну всё. Хватит. Не вышло. Бывает. Не всем же быть нормальными людьми». Это и был единственный раз в жизни, когда я по-настоящему сдался. Не потому что упал, а потому что перестал вставать. Смешно, да? Потом я всё равно встал, ибо жажда не тётка, мне захотелось пить. Жизнь иногда спасает не надежда, не любовь или великая цель, как в нашем обществе заведено, а банальная жажда и тот факт, что стакан сам к тебе не придёт. Но ощущение осталось. То самое мерзкое чувство, когда ты уже не падаешь, а просто лежишь и соглашаешься со своей участью. И сейчас, стоя в тупике перед девушкой-тостером с раскалённым клинком, я вдруг понял одну очень неприятную вещь. Я снова почти согласился с полом, и с тем тупиком, что у меня за спиной. С тем, что у меня больше нет лица, нормальной жизни, стабильной работы, адекватного будущего и, возможно, человеческой анатомии…

Клинок сорвался вниз. Я и подумать не успел… Точнее, я подумал. Но мысль была такая: «Блин, ну неужели опять?» А потом тело сделало что-то само. Руки дёрнулись вверх, металл хрустнул под тем, что выполняло функции «кожи, но с сюрпризом». Пальцы разошлись, суставы щёлкнули, предплечья раскрылись пластинами, и из них вылезли венчики. Снова, родные мои… Я бы прослезился, если б было чем. Но главное было не это. Моя голова, миксер, его венчик резко провернулся, как будто его кто-то завёл на максимальную мощность, и ударил навстречу клинку. Да, я заблокировал раскалённый меч венчиком из собственного лица. Если бы кто-то рассказал мне такое неделю назад, я бы посоветовал ему меньше сидеть в интернете или вообще выбросить роутер. Клинок ударил по венчику, раздался противный скрежет, искры брызнули в стороны. Жар прошёл по корпусу головы так, будто мне в бытовой прибор сунули раскалённую кочергу. Боль была дикой. Не в стиле «ой, ушиб локоть» или «наступил на лего», а прям такая, от которой внутри всё вопит! Несмотря на все невзгоды, клинок остановился и не снёс мне миксер. Я стоял, согнувшись, с поднятыми руками, дрожащими металлическими венчиками и собственным головным венчиком, который дымился, но держал раскалённый клинок. Офигел нехило. Девушка-тостер тоже. Она смотрела на меня так, будто только что увидела, как табуретка защитила кандидатскую диссертацию.

— Что… — тихо опешила она.

А я… Я заржал. Сначала хрипло, а потом громче, совсем истерично!

— ХА… ха-ха… — меня трясло под напором клинка, — Да вы издеваетесь…

— Максим, — осторожно назвал моё имя Блендо.

— Я ЗАБЛОКИРОВАЛ МЕЧ ВЕНЧИКОМ!

— Да.

— ГОЛОВНЫМ ВЕНЧИКОМ!

— Да.

— Блендо, у меня голова — щит!

— Не рекомендую использовать её в этом качестве регулярно.

— А я и не планировал, знаешь ли! — жалобно прозвенел я, и венчик…

Клинок всё ещё давил сверху. Рука девушки дрогнула, но явно не от слабости — скорее от удивления. Равно как и я, она явно не ожидала, что свежеиспечённый миксер на ногах сможет выдержать такой удар. У нас с ней в этот момент было настоящее взаимопонимание. Я резко дёрнулся в сторону. Клинок соскользнул, ударил по стене, кирпичи зашипели. Я отскочил назад, споткнулся о матрас и едва снова не лёг на него, как человек, решивший сдаться. Нет. Хватит. Однажды я уже пал. Было мерзко и стыдно. Повторять не собираюсь. Да, я теперь миксер. Да, перспектива существования выглядит максимально всрато. Да, если меня не убьют, мне ещё как-то придётся объяснить соседям, почему я жужжу по ночам. Да, моя участь на ближайшие годы — это, видимо, не ипотека, семья и отпуск, а ГОСТ, монстры и бытовая техника с личными проблемами… Но знаете что? Сдохнуть сегодня я не собираюсь. Только начал привыкать к своей новой башке.

— Так, — сказал я и поднял руки.

Венчики на предплечьях провернулись.

«Вж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж…»

Звук был мерзкий, но внезапно родной. Как будто внутри меня завёлся двигатель, который всю жизнь по незнанию стоял выключенным.

— Блендо, — я постарался стать серьёзнее.

— Да?

— Я не хочу навредить ей или убить. И не хочу, чтобы она убила меня.

— Это вполне разумно, Максим. Какой у тебя план?

— Не сдохнуть.

Девушка смотрела на меня уже иначе. Не как на мусорный объект, который надо утилизировать, а как на реальную проблему, настоящую занозу в заднице. И, честно говоря, это был прогресс. Всю жизнь я мечтал, чтобы меня воспринимали всерьёз. Правда, представлял себе это немного иначе. Например, чтобы начальник сказал: «Максим, ты хорошо работаешь». Или чтобы одноклассники перестали ржать над каждым моим действием. Или чтобы хотя бы кофемашина не вздыхала с разочарованием… Но нет. Первой, кто посмотрел на меня всерьёз, стала девушка-тостер с раскалённым клинком. Жизнь любит иронию и ненавидит меня.

— Объект МКС-01, — произнесла она холодно, — Уровень сопротивления выше расчётного.

— Слушай, — сказал я, стараясь не дрожать от страха, — Может, не будешь так меня называть? Я вообще-то нормальное имя имею.

— Объекты — есть объекты. Ты опасен, и я обязана тебя устранить

— Я сегодня один раз спас ребёнка! — похвастался я.

— И уничтожил сорвавшийся объект, — она проговорила это так, словно я совершил страшное преступление…

— Он вообще-то первый начал!

— Ты не понимаешь, что ты такое, — она слегка наклонила голову.

— Не могу не согласиться… — вздохнул я.

— Значит, тебе лучше прекратить сопротивление.

— А ты прекрати пытаться меня покромсать, тогда я подумаю!

Она резко, без предупреждения атаковала меня. Видимо, у ГОСТа в инструкции есть пункт «разговоры разговорами, а утилизация по расписанию». Клинок полетел сбоку. Я поднял правую руку, венчик встретил удар, металл завизжал. Искры посыпались на асфальт. От жара пальцы, которых вроде как не было, всё равно заболели. Я отшатнулся, блокируя второй удар уже левой рукой. Получилось криво, клинок соскользнул, задел плечо и оставил на рубашке дымящуюся полоску.

— АЙ! — вскрикнул я, — Это была моя единственная нормальная рубашка!

— Она на тряпки годится, — ухмыльнулась девушка.

— НЕ ТЕБЕ РЕШАТЬ ЕЁ СУДЬБУ!

Она шагнула ближе, совершила быстрый выпад. Я отпрыгнул назад, врезался в мусорный контейнер, тот с грохотом покатился в сторону. Девушка-тостер ударила сверху. Я пригнулся, клинок рассёк воздух над моей головой, венчик звякнул от жара.

— Блендо! — выкрикнул я, — Как мне драться⁈

— Ты не умеешь.

— Спасибо за помощь!

— Но можешь мешать ей попадать.

— Это и есть драка⁈

— В твоём случае — пока да.

Я начал «драться»: махал руками, отскакивал, блокировал, спотыкался, парировал, один раз случайно ударил по мусорному баку так, что тот улетел в стену и развалился, после чего сам испугался.

— Это я сделал⁈ — обратился я к Блендо.

— Да.

— Круто!

— Не отвлекайся, или мы оба с тобой сдохнем.

Девушка ударила ногой. Сапог впечатался мне в живот, что некисло отбросило мою тушку назад. Я пролетел пару метров и врезался в кирпичную стену. Из миксера посыпалась пыль… Серьёзно? Не из стены, а из меня. Или мне показалось? Надеюсь, показалось.

— У тебя серьёзно нет никакой подготовки? — остановилась она и спросила.

— Я бариста! Какая подготовка⁈ Разве что улыбаться, когда не хочется умирать⁈

— Это не смешно… — она на секунду зависла.

— Зато максимально честно! — я поднялся, шатаясь.

Внутри всё болело, снаружи тоже. Даже то, чего у меня теперь не было, делало это на всякий случай. Девушка снова пошла вперёд. И вот тут она изменилась окончательно. До этого её трансформация была частичной: рука, клинок, нагревательные элементы. Но, видимо, я настолько успешно раздражал её своим существованием, что она решила больше не экономить на мощности. Красные линии на её руке вспыхнули ярче. Металл пошёл выше, по плечу, по шее. Куртка треснула по швам, будто форма сама решила, что ей пора увольняться. Из спины вырвались тонкие металлические пластины, похожие на рёбра тостера. Воздух вокруг неё задрожал от жара. А потом её голова изменилась…

«Нет, пожалуйста, только не то, о чём я думаю!»

Лицо закрылось металлическими слоями. Волосы исчезли под чёрно-серым корпусом. Черты лица сгладились, вытянулись, разошлись, щёлкнули, и через пару секунд передо мной стояла она — девушка-тостер. Теперь буквально. С телом, униформой, сапогами, клинком, раскалённой рукой и тостером вместо головы. ТОСТЕРОМ!!! По бокам корпуса тянулись красные нагревательные линии. На передней панели вспыхнул узкий светящийся индикатор, похожий на глаз. Где-то внутри тихо щёлкнул механизм.

— Блендо, она стала тостером, — обречённо озвучил я.

— Ну а чего ты ожидал?

— Ты, конечно, не обижайся, но мне кажется, у нас тут тематический перекос… Почему никто не становится, не знаю, нормальным супергероем? Ну там… Человеком-Орлом. Человеком-Молнией. Человеком-Налоговым-Вычетом.

— Последний звучит опаснее остальных, — Блендо будто кивал.

Девушка-тостер подняла клинок. Её голос стал глуше, с металлическим резонансом, будто говорил не человек, а кухонный прибор, которому выдали разрешение на оружие.

— Достаточно разговоров! — выкрикнула она и рванула вперёд.

— Я бы сказал то же самое, но у нас немного разные выводы!

Теперь стало по-настоящему плохо. До этого она была быстрее меня. Теперь она стала настолько скоростной, что я не видел удар, а только последствия: искры, жар, скрежет, боль! Первый удар — я заблокировал правой рукой, едва-едва. Второй — ушёл в сторону, клинок вспорол кирпич у меня за спиной. Третий — успел отразить или уклониться. Раскалённое лезвие чиркнуло по боку, неглубоко, но больно. Ткань рубашки задымилась.

— ДА ЧТО У ТЕБЯ ЗА ПРОБЛЕМЫ С МОЕЙ ОДЕЖДОЙ⁈

— Прекрати сопротивление и умри как мужчина!

— ПРЕКРАТИ МЕНЯ ЖАРИТЬ! — я ударил в ответ, но не в неё.

Я целился в клинок, хотел сбить руку в сторону и, к собственному удивлению, попал. Венчик на предплечье зацепил раскалённый металл, провернулся, с визгом отвёл удар в сторону. Девушка-тостер отшагнула назад… Ох… ОХ! Внутри меня что-то щёлкнуло! Я понял, что могу. Не победить, нет! Давайте без фантазий. До победы там было как до нормальной жизни с миксером вместо головы…

— Максим, — прервал Блендо мой поток мыслей.

— Да?

— Повторяй.

— Что повторять?

— Ты сбил её с ритма. Продолжай делать глупости, в этом у тебя есть опыт.

Блендо был прав: творить непредсказуемую херню — мой ключ к выживанию. Я бросился вперёд, но тут же пожалел. Бросаться вперёд на человека-тостер с раскалённым клинком — это вовсе не храбрость. Но я уже двигался, так что поздняк было метаться. Венчики на руках разогнались.

«Вж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж…»

Я ударил справа! Девушка парировала. Искры, буря… Удар слева — она увернулась. Я слишком широко замахнулся, потерял равновесие, чуть не упал, но вместо этого провернулся, как кривоногая балерина, и случайно задел её по плечу, не сильно. Она замерла. Я тоже.

— Я попал? — спросил я у Блендо.

— Да, — подтвердил Блендо.

— Блин, я не хотел! — отвлёкся я.

Девушка-тостер ударила меня коленом в грудь, я улетел назад.

— Рано радовался, — добавил Блендо.

— Чёрт…

Со стороны девушки всё выглядело куда хуже. Она не понимала, почему объект МКС-01 всё ещё стоит на ногах. Поначалу это слегка раздражало, потом конкретно так насторожило. Объект МКС-01 не двигался как боевой носитель. Он не держал стойку, не рассчитывал дистанцию, игнорировал слабые места. Он как будто не понимал, что вообще делает. Каждый его блок был поздним, шаг неправильным, а разворот лишним. Он постоянно открывался, терял равновесие, выдавал реакции заранее. Любой подготовленный оперативник ГОСТа уже трижды завершил бы бой с таким слабым противником. Тем не менее объект всё ещё стоял. Более того — он учился на ходу, эволюционировал на глазах, но самым странным был тот факт, что он откровенно сдерживался. Она заметила это после третьего обмена ударами. Его венчик мог прорвать защиту, если бы он бил в корпус. Он мог целиться в шею, колени или нагревательные узлы. Да хоть в открытую линию под ребром. Один раз у него был идеальный момент — правый бок, короткая дистанция, её рука занята после контратаки. Объект мог нанести серьёзное повреждение, но вместо этого ударил по клинку, потом по стене, затем вообще по бедному мусорному контейнеру. Сначала она решила, что это случайность. А потом поняла: нет, ни фига. Он не хотел причинить ей вред? Как глупо, наивно, опасно и почему-то неприятно.

— Почему? — спросила она, парируя очередной нелепый выпад.

— Что почему⁈ — объект отскочил назад.

— Почему не бьёшь?

— В смысле не бью⁈ Я вообще-то очень стараюсь! — расстроился он.

— Ты специально бьёшь мимо. Почему⁈ — она раскрыла его, потому что всё было настолько очевидно, что этот цирк попросту больше не мог продолжаться.

Он замер на секунду. Наверное, задумался? А было ли ему вообще чем думать?

— Ну, наверное… потому что ты человек, — пожал плечами парень с миксером вместо головы.

Девушка-тостер отвела взгляд, её нагревательный элемент дрогнул.

— Нет, — покачала она головой, — Уже нет.

— «Уже нет»? — переспросил я.

И вот тут мне стало не по себе. Как она это спокойно сказала… Будто повторила то, что ей когда-то вдолбили в голову. Причём даже не «я не человек», а «уже нет». Какая-то большая разница между этими вариантами.

— Слушай, — сказал я, поднимая руки, — Тебе кто-то это сказал? Или сама так решила?

— Не отвлекай меня разговорами! — грубо крикнула она.

— Да я просто уточняю, потому что мне сегодня тоже много чего сказали, и половина звучала как откровенная х…

Она снова ударила, не дав мне договорить. Я заблокировал, от отдачи руки свело, венчики на предплечьях взвизгнули. Отступил, ударил в сторону, зацепил её клинок, провернул, сорвал траекторию. Девушка-тостер резко сблизилась, локтем ударила меня в плечо, потом ногой в бедро.

— Блендо, кажется, я сейчас сложусь… — я пошатнулся.

— Не складывайся!

— Великолепный, кх… совет…

— У тебя есть шанс!

— Где?.. — заозирался я.

— Слева.

Я даже не понял, что он имел в виду, но тело дёрнулось раньше. Клинок пролетел справа, я укатился влево, а за её спиной на долю секунды открылся проход между мусорным контейнером и стеной. Узкий, грязный, низкий и вонючий. Нормальный человек туда бы не полез. К счастью, нормальным человеком сегодняшним днём я уже не числился.

— Туда! — крикнул Блендо.

— Куда⁈

— Туда, идиот!

— Не ори на меня внутри моей головы! — я бросился в сторону прохода.

Девушка-тостер попыталась перехватить. Я выставил левую руку, венчик ударил по её клинку. Не сильно, но достаточно, чтобы отвести лезвие. Правой рукой я схватил крышку мусорного контейнера и швырнул ей под ноги. Это был не подлый приём. Скорее мусорный! Как выяснилось, в моей новой жизни даже мусорные приёмы иногда работали. Она наступила на крышку, сапог скользнул. Всего на мгновение, но этого хватило. Я нырнул в проход.

— ХА! — вырвалось у меня, — Я жив! Я невероятен! Я гений переулочного маневрирования!

— Ты пролез через мусор, — и тут Блендо решил поднасрать.

— Победителей не судят!

Я вывалился с другой стороны, плечом снёс деревянный поддон, выскочил из бокового закутка и увидел впереди свет. Улица, проезжая часть, машины и люди. Свобода! Ну, почти… Скорее возможность выбежать к людям в виде миксера и устроить ещё больший скандал, но на фоне раскалённого клинка даже это казалось путёвкой в санаторий. Я рванул к выходу из переулка. Сзади раздался металлический удар. Девушка-тостер выбила контейнер в сторону и снова бросилась за мной.

— Блендо, я успею⁈ — оглянулся я.

— Если не упадёшь.

Я бежал из последних сил. Всё горело. Руки дрожали. Голова, миксер, мой маленький, бедный венчик, что угодно — всё адски жгло… А впереди красовался выход. Ещё несколько метров, ещё чуть-чуть. Вот уже тротуар, открытое пространство и люди, которые, наверное, будут кричать, снимать на телефон, выкладывать в сеть с подписью «Что за херня у нас на районе⁈», но зато это будут свидетели, а при свидетелях меня, может быть, не вскроют. Наивный я человек… Я вылетел из переулка и врезался в тень. Нет, не в стену, припаркованную машину или фонарный столб, хотя это было бы в моём стиле. В человека. Передо мной стоял тот самый мужик, который вышел из фургона вместе с девушкой. Высокий, мегаспокойный, в серой форме и с таким каменным лицом, будто заранее знал, что я побегу именно сюда. Он не счёл нужным даже ускориться. Я попытался затормозить, но ни хрена не вышло, врезался в него плечом. Здоровяк этого, как говориться, не почувствовал. Вместо этого я отскочил назад, как пакетик от бетонной стены.

— Извините, — машинально извинился я.

Вот что значит хорошее воспитание. Тебя ловят неизвестные люди, девушка-тостер пытается тебя утилизировать, ты весь из металла, но если врезался в мужика — извинись. Мама бы гордилась мной. Или плакала от того, какой я кретин. Скорее второе. Мужчина посмотрел на меня сверху вниз.

— Вижу объект МКС-01, фиксация завершена, — отчитался он в наушник.

— Я не объект, — прохрипел я, — Я Максим.

Он решил, что ответа я не достоин, поэтому просто поднял руку. С его рукой, кстати, тоже что-то не так. Рукав формы лопнул по шву. Кожа на предплечье потемнела, будто под ней проступил металл. Пальцы стали толще, суставы — массивнее. На костяшках появились тяжёлые металлические накладки, а из-под кожи пошёл пар, горячий, белый и плотный. Потом этот мужик ударил меня… Вот что было страшно: Девушка-тостер была быстрой, резкой, горячей. Она летела, рубила, свистела, вспыхивала. Этот амбал же, увалень, мать его, просто ударил. Медленно так, без суеты, хорошенько прописал, будто поставил печать на документ. Кулак врезался мне в корпус миксера сбоку. Звук был такой, будто по кастрюле долбанули кувалдой. Всё вокруг дёрнулось, прокрутилось и в конечном итоге сложилось. Где-то вдалеке Блендо что-то сказал, но я уже не мог разобрать. Перед глазами, точнее перед визуальной обработкой, бегали белые пятна. Ноги исчезли, асфальт подпрыгнул навстречу. Я понял, что падаю, но даже это не смог сделать красиво. Последняя мысль перед отключкой была очень важной, глубокой и по-настоящему философской:

«Блин, а ведь он даже не представился…»

Глава 5 По ГОСТу

Очнулся от того, что у меня не было лица, что, конечно, в моей текущей ситуации звучало странно. Лица у меня и так и эдак не было. Выделялось только то, что сейчас вокруг вообще ничего, темнота. Плотная, душная, вонючая темнота. На голове у меня было что-то надето. Не мешок — нет. Тот хотя бы честная вещь, простая, народная, дешёвая и каноничная. Это же было что-то специальное. Какой-то плотный чёрный колпак из тяжёлого материала, внутри которого пахло резиной, металлом и кровью… Он сидел прямо поверх моей миксерной башки, плотно обхватывал корпус и почему-то фиксировал венчик… То есть кто-то заранее подготовил штуку для людей, у которых вместо головы бытовой прибор? Это было даже обидно. Я-то думал, что хоть чем-то уникален…

— М-м-м… — попытался сказать я. Вышло жалко…

Кажется, я сидел на стуле. Руки были заведены назад и чем-то зафиксированы. Ноги тоже. Ещё болела спина и гудела голова. Внутри корпуса что-то тихо звенело, будто там поселился маленький злой колокольчик.

— Блендо, — мысленно позвал я, — Блендо-о-о-о…

Тишина.

— Блендо?…

В ответ снова целое ничего. Вот теперь стало страшно. Не «смешно как страшно», а вот прям до усрачки страшненько.

— Блендо, не игнорь. Ответь…

Молчание. Где-то рядом раздались голоса. Приглушённые, будто через стену или толстое стекло.

— … первичная стабилизация подтверждена.

— Уровень сопротивления?

— Низкий технически, высокий поведенчески.

— Что это значит?

— Он слабый, но очень нервный.

— Я вас слышу, вообще-то, — прохрипел я.

Голоса замолчали, потом кто-то сказал:

— Объект пришёл в сознание.

— Я не объект… — проныл я.

— Поведенческий уровень сопротивления подтверждён.

— Да я вам сейчас так подтвержу! — попытался дёрнуться я.

Стул даже не скрипнул, отлично. Меня привязали к нему лучше, чем я когда-либо был привязан к жизни. Шаги приблизились. Я услышал звук открывающейся двери — тяжёлый замок, электронный писк, лёгкое шипение. То есть не просто дверь, а ДВЕРЬ, которая всем своим видом говорит: «Твоя свобода осталась с другой стороны, лошара». Кто-то вошёл.

— Снять фиксатор визуального доступа, — произнёс спокойный мужской голос.

— Подтверждаю, — ответил другой.

Мне на секунду показалось, что сейчас снимут мешок. Но нет, они что-то щёлкнули у основания корпуса миксера. Колпак ослаб, его стянули вверх. Свет ударил так резко, что я едва не ослеп. Хотя, опять же, чем именно я мог ослепнуть — вопрос для отдельной кафедры. Визуальная обработка дёрнулась, сфокусировалась, и я увидел комнату. Серую… Ну да, конечно, какую ж ещё?.. Если неизвестная организация тащит тебя в секретное место, у них по закону жанра не может быть милых обоев с уточками или котятами. Стол, металлические стены, стекло во всю ширину на одной из них — наверняка одностороннее, потому что где же ещё сидеть людям, которые любят смотреть, как ты переживаешь худший день в жизни. Камера в углу, лампа над столом…

«Комната для допросов. Классика. Настоящий минимализм… Всё по ГОСТу…»

На столе лежала папка, на ней был красный штамп: «МКС-01». Ниже — ещё один: «СТАБИЛЬНЫЙ НОСИТЕЛЬ». Я посмотрел на это безобразие, потом на людей перед собой. За столом стоял тот самый мужчина в серой форме. Рука у него снова выглядела обычной. Ни пара, ни металла, ни тяжёлой накладки. Просто рука. Нормальная, крепкая, мужская лапа. Теперь я ненавижу, когда у людей есть нормальные руки, а у меня нет… Рядом стояла девушка-тостер. Точнее уже просто девушка. Голова снова человеческая, рука тоже. Ни клинка, ни нагрева, только лёгкий след копоти на перчатках. Красивая, в униформе, с русыми волосами и таким злым лицом, будто я лично испортил ей статистику. Она сверлила меня холодным взглядом. Я посмотрел на неё и на мужика.

— Так, — сказал я, — Я правильно понимаю, что свидания не будет?

Никто не улыбнулся. Вообще. Эх, тяжёлая досталась мне публика. Мужчина сел напротив меня. Девушка осталась стоять у стены, сложив руки на груди.

— Максим Константинович Ковалёв, — произнёс мужчина.

— О, так вы знаете моё отчество. Значит, дела принимают серьёзные обороты…

— Возраст двадцать три года. Бариста кофейни «Bean Reality». Не зарегистрирован в базе носителей. Самостоятельный контакт с ядром сорвавшегося объекта. Первичная адаптация нестандартная. Стабилизация подтверждена. Уровень угрозы — уточняется.

— Можно я тоже уточню? — подался я чуть вперёд.

— Говорите, — одобрительно кивнул мужик.

— Где я?

— В отделении ГОСТ. Это всё, что вам стоит знать, — спокойно ответил мужик.

— Это расшифровывается как «Где Очень Страшно Тебе»? — я заигрывающе приподнял бровь и улыбнулся.

Девушка у стены тихо выдохнула носом. Наверное, от кринжа.

Вывести её на такую реакцию — была моя маленькая победа. Мужчина пропустил это недоразумение мимо ушей и продолжил:

— Глобальный Отдел Стабилизации Текстуры.

— Текстуры? — переспросил я.

Он медленно кивнул.

— Стабилизации текстуры?…

— Верно, — его лицо оставалось невозмутимым.

— Простите, а нельзя было назвать организацию как-то менее похоже на отдел проверки качества творожков?

— Нет, — он открыл папку, — Вы уничтожили сорвавшийся объект класса «Кухонный Демон», предварительная категория — МКС-Д-17.

— Да, это был я. Он сам напросился, — довольно признался я.

— Вы проявили признаки стабильной личности…

— М, с-спасибо? — перебил я его.

— Но оказали сопротивление оперативной группе, — он всё равно продолжил.

— Потому что оперативная группа пыталась отправить меня в так называемую «утилизацию»! Я, знаете ли, не очень люблю, когда мне предлагают умереть по ведомственной инструкции!

— Формулировка? — спросил мужчина, и посмотрел на девушку.

— Стандартная, — она пилила меня взглядом.

— Стандартная⁈ — я дёрнулся в креплениях, — Да что вы вообще несёте⁈ У вас стандартом является говорить «Прими смерть с достоинством»? Кто вам вообще реплики пишет? Нейросеть⁈ Или некромант из отдела кадров?

— Объект… был крайне нестабилен, — девушка слегка прищурилась.

— «Объект» был напуган!

— Объект убегал, оказывал сопротивление при задержании, — продолжила монотонно зачитывать она.

— Потому что «объект» не хотел становиться поджаренным миксером!

— Достаточно, — мужчина поднял руку, останавливая нас обоих.

Я замолчал, не потому что мне захотелось притвориться послушным мальчиком. Просто вспомнил, как эта тяжелая рука включила во мне «режим сна».

— Максим Константинович, — сказал он ровно. — Вы сейчас находитесь в специально оборудованном, безопасном помещении.

— Для кого безопасным? — усмехнулся я.

— Для всех.

— То есть и для меня?

— При определённых условиях, — кивнул он.

— А-а-а, вот оно как. Люблю такое. Когда свобода вроде есть, но с нюансом в качестве ошейника и поводочка. Да?

— Вы понимаете, что с вами произошло? — он посмотрел на меня очень внимательно, даже немного нахмурился.

Я хотел ответить шуткой. Правда. Что-нибудь в стиле: «Я стал кухонной легендой!» или «Меня повысили до бытовой техники SSS-ранга!», но почему-то слова встали поперек горла, или что там у миксеров… Я посмотрел на папку. «МКС-01». «Стабильный носитель»… Почему не «Максим» или «парень», «пацан» там, допустим, «бариста»… Ну, или «ЛОХ» накрайняк, хотя бы… Нет, именно «объект»… Я вспомнил лицо той девочки, которую случайно спас. Как она смотрела на меня после боя, плакала и не понимала, спас я её или стал ещё одной причиной грустить. Потом вспомнил ответ девушки-тостера: «Уже нет.» Уже не человек? Почему-то стало очень тихо.

— Нет, — ответил я наконец, — Не понимаю. Понятия не имею, что со мной произошло!

— Тогда начнём по ГОСТу, — мужчина кивнул.

Девушка у стены выпрямилась, где-то за стеклом кто-то включил камеры. На столе мигнул красный индикатор, а в моей голове, наконец, хрипло и очень недовольно прозвучал знакомый голос:

— Максим…

— Блендо⁈ — я чуть не подпрыгнул на стуле.

Мужчина напротив поднял взгляд.

— Интересно, — хмыкнул он.

«Серьёзно? Вот, мать вашу, просто „интересно“?»

Если обычный человек говорит «интересно», это может значить что угодно. Ну, например, он увидел скидку на пельмени, или нашёл новый способ испортить себе жизнь. Через кредитную яму, как вариант. Но если это слово произносит мужик в серой форме из секретной организации, который только что вырубил тебя ударом по миксерной башке и теперь сидит напротив с папкой, где ты проходишь как МКС-01, то ничего хорошего дальше не будет. Вообще ничего.

— Что именно вам интересно? — осторожно спросил я.

— Контакт сохраняется, — сказал мужчина, глядя куда-то в сторону стекла, — После отключения, фиксации и сенсорной изоляции.

— Контакт с кем? — спросил я, хотя уже знал ответ наперёд и очень не хотел его слышать.

— С объектом.

— Я не объект, я Ма…

— Я говорил не о вас, — прервал он меня.

Я умолк. Потом медленно повернул корпус головы в сторону. Не потому что там было что-то интересное. Просто мне нужно было посмотреть куда-нибудь, где нет этого душного мужика, папки, девушки-тостера и моей стремительно разваливающейся жизни…

— Подождите, — внезапно сказал я, — То есть объект — это всё-таки не я?

— Нет.

Я недоумевающе «моргнул».

— А кто тогда объект, разрешите поинтересоваться?

Мужчина положил ладонь на папку с красным штампом.

— В строгом смысле МКС-01 — это сущность, вошедшая с вами в контакт, то бишь — объект. В документах носителя вы будете проходить как Ковалёв Максим Константинович, носитель МКС-01. ГОСТ любит сокращать людей до проблемы, с которой они связаны.

— «Сущность», — повторил я.

— Верно.

— «Сущность»… — сказал я ещё раз, потому что иногда, если повторить слово несколько раз, оно не становится менее тупым, но хотя бы даёт мозгу время притвориться, что он справляется с происходящим.

— В вашем случае — кухонный демон, — озвучил мой дознаватель.

Внезапно все стихли, будто никто даже не дышал, а девушка у стены перестала прожигать меня взглядом. Просто смотрела, как будто ей тоже было интересно, как я сейчас буду изображать удивление. Я медленно вдохнул, по ощущениям, через все щели корпуса.

— Блендо, — позвал я мысленно.

— Да, Максим? — отозвался он подозрительно тихо.

— Ты кухонный демон?

— Формулировка грубая, Максим.

— БЛЕНДО.

— Формально — да.

— То есть ты не миксер? Ты меня обманул? — докопался я.

— Я миксер, честно.

— Но демон? — уточнил я на всякий.

— Кухонный демон-миксер. Такой ответ устроит тебя? Или тебе больше нравится «Автономная система смешивания невозможного»?

— Не уходи от темы, демон с насадкой!

— Вы разговариваете с ним? Он отвечает? — мужчина напротив чуть склонил голову.

— А вам какое дело? — я резко посмотрел на него.

— Прямое, — сложил он на столе руки.

— Нет.

— Нет? — поднял он брови.

— Нет, не отвечает. Он мне НЕ отвечает.

Где-то за стеклом кто-то, кажется, записал что-то в планшет.

— Вы очень плохо врёте, Максим Константинович, — мужчина посмотрел на меня без выражения.

— Зато стабильно. Это ведь важно, да? Типа СТАБИЛЬНЫЙ НОСИТЕЛЬ и всё такое.

Девушка-тостер тихо фыркнула, совсем чуть-чуть, но я чётко услышал и это был очень миленький звук. Маленькая победа номер два. Два — ноль в пользу человека миксера! Если меня сегодня казнят, хочу, чтобы в протоколе указали: «Умер после двух успешных попыток вызвать у девушки-тостера человеческую реакцию».

— Меня зовут Павел Аркадьевич Киприянов, — наконец представился мужчина.

Я на секунду завис.

«Киприянов? Кип?..»

Кипеть. Пар из руки. Тяжёлый хук с правой. Нет, Максим. Не надо, не делай выводов. Сегодня у тебя и так передоз выводами…

— Старший куратор оперативной группы ГОСТ, отдел фиксации и стабилизации, — продолжил он.

— Очень приятно, — сказал я, — Максим. Бариста. Отдел «Мне бы просто домой».

— Домой вы пока не пойдёте, — поспешил Киприянов расстроить меня…

— Эх…

Киприянов даже бровью не повёл.

— А это, — он чуть повернул голову в сторону девушки, — Алиса Романовна Искрина. Оперативник группы фиксации. Стабильный носитель ТС-класса.

Девушка у стены ничего не сказала, лишь хмыкнула и просто посмотрела на меня так, будто её представили не человеку, а пятну на полу, которое почему-то умеет разговаривать.

— Алиса, значит, — сказал я.

— Для вас — оперативник Искрина, — холодно ответила она.

— Понял. А «девушка-тостер» нельзя?

Её взгляд стал ещё холоднее. Удивительно, учитывая, что она буквально может стать тостером.

— Нельзя, — жестко отрезала она.

— Понял-принял…

— Запишите лучше, что повторная попытка побега закончится хуже, — пригрозила она.

— Хуже, чем мешок на миксерной башке и допрос в серой комнате?

— Вас казнят, Максим, — она слегка улыбнулась, но нихрена не по доброму…

— Аргумент принят.

Киприянов открыл папку и развернул её так, чтобы я видел несколько листов. Там были фотографии. Размытые кадры с камеры кофейни, схема моего тела, какие-то таблицы, графики, и одна фотография Блендо. То есть не моего нынешнего миксера вместо головы, а обычного кухонного прибора. Блестящего, чистенького, с насадкой, и этим гадким ощущением, будто он смотрит на тебя даже на фотографии…

— О, — сказал я, — Домашний альбом.

— Этот прибор находился у вас дома до инцидента?

— Я сейчас правильно понимаю, что вы обыскали мою квартиру? — насупился я.

— Верно.

— А ордер у вас есть?

— ГОСТ не работает по гражданскому регламенту при угрозах МКС-класса.

— Удобно. Я тоже так хочу. Типа «Я не плачу за коммуналку по гражданскому регламенту, потому что у меня угроза бедности класса БРД-лох». Хи-хи.

— Ваши счета оплачены до конца месяца, Максим Константинович, — уведомил Киприянов

— Что?

— Ваша квартира временно взята под наблюдение. Коммунальные платежи закрыты во избежание бытовых подозрений, — перевернул он страницу.

Я медленно повернулся к Алисе.

— Прикинь, они оплатили мою коммуналку! — похвастался я.

— Поздравляю, — сухо произнесла она.

— Меня похитили, но оплатили коммуналку!

— Радуйтесь молча… — устало вздохнула Искрина

— Павел Аркадьевич, у меня смешанные чувства, — я посмотрел на Киприянова.

— Это ожидаемо, — понимающе кивнул он.

— Нет, вы не понимаете, — помотал я миксером, — Меня одновременно пугают, унижают и финансово поддерживают. Это как токсичные отношения, но с ведомственным бюджетом!

— Вернёмся к сути, — сказал Киприянов, будто вообще не услышал мои бредни. А жаль… Я старался!

— Это МКС-01. Условное наименование: Блендо, — он постучал пальцем по его фотографии.

— Он сам так назвался. Честно!

— Мы знаем, Максим Константинович, — Павел перевернул ещё одну страницу.

— Откуда?

— Наружные камеры, микрофоны фургона и ваш уровень громкости, — спокойно перечислил он, — Вы не самый скрытный носитель, Максим Константинович.

— А, точно. День был насыщенный…

Как же мне захотелось сдохнуть прямо здесь и сейчас…

— МКС расшифровывается как «механико-кулинарная сущность», — продолжил Киприянов, — Внутри ведомства чаще используется термин «объект». В полевых условиях — «демон». Ненаучно, но кратко.

— Механико-кулинарная сущность, — повторил я, — Звучит как стряпня из школьной столовой…

— Сущности МКС-класса не являются техникой в привычном смысле. Это не животные и не люди, и, насколько нам известно, не продукты земной биологии.

— А кто они тогда?

Киприянов замолчал, подпёр подбородок кулаком. У взрослых серьёзных мужиков есть особый вид молчания. Оно значит «Сейчас я скажу то, во что сам не до конца верю, но у нас это уже напечатано в инструкции».

— Мы не знаем, — признался он.

Я даже не сразу допёр. Он чё, реально, вот так просто?..

— Простите, что? Я не услышал.

— Мы не знаем их точную природу, — развёл он ладонями.

— Отлично, — усмехнулся я, — Просто отлично. Организация, которая меня похитила, не знает, что овладело моим телом. Я в надёжных руках!

— У нас есть рабочие модели.

— Ну слава богу, хоть модели есть! А то я уже испугался, что вы тут просто импровизируете с папкой!

Киприянов не отреагировал.

— Согласно основной гипотезе, МКС появляются при так называемом «разрыве рецептуры».

— При чём?

— Разрыв рецептуры, — повторил он, — Это неофициальное, но закрепившееся название. В определённых условиях реальность перестаёт удерживать нормальную структуру бытовых процессов. Предмет, функция, человеческое восприятие и эмоциональный импульс накладываются друг на друга. Если контакт происходит с человеком, формируется ядро.

«Нихрена не понял…»

— Можно версию для бариста? У меня девять классов образования, — открыто признался я.

Он тяжело вздохнул. Алиса почему-то отвернулась.

— У каждого предмета есть функция, — сказал Киприянов медленнее, — Резать, варить, хранить, перемешивать. Нагревать, давить… молоть. Обычно функция остаётся функцией. Нож режет, чайник кипятит, миксер смешивает. Но иногда эта функция осознает, и принимает «голод».

— «Голод»?

— Намерение, волю. Потребность продолжать собственное действие независимо от человеческой цели, — на этот раз он объяснил доходчивее.

Я перевёл взгляд на фотографию Блендо.

— То есть миксер захотел смешивать?

— Не просто смешивать. Смешивать всё, что можно и нельзя смешать. Материю, форму, личность, память, тела. Границы между «до» и «после».

Внутри головы Блендо тихо сказал:

— Очень грубое описание… Этот Киприянов несёт какую-то невероятную хрень.

— Заткнись, кухонный демон, — мысленно ответил я, — Сейчас не твой звёздный час.

— Технически как раз мой…

Киприянов продолжал:

— Большинство МКС не способны к стабильному, самостоятельному существованию. Они ищут носителя, захватывают тело, перестраивают его под свою функцию, после чего чаще всего происходит срыв.

— Это как тот урод в кофейне, которого я «взбил»? — я вспомнил, как славненько размотал его.

— Да. Он был примером нестабильного носителя. Сущность подавила личность и использовала тело как оболочку, — закончил объяснять он.

Я «сглотнул».

— А я?

Киприянов посмотрел мне прямо в… корпус.

— У вас произошло полноценное слияние.

Мне не понравилось это определение. Оно звучало слишком окончательно, как «ипотека одобрена», «поезд ушёл» или «возврат невозможен».

— «Слияние», — повторил я.

— Ядро МКС-01 вошло в контакт с вашей центральной нервной системой и личностной структурой. Проще говоря, демон не захватил вас полностью, а встроился в вас. Вы не стали его оболочкой. Вы — единый организм.

— «Организм»? С миксером?

— С МКС-01, — поправил он.

— С кухонным демоном.

— Если вам так удобнее.

— Мне вообще ни один вариант не удобен! — я дёрнулся в креплениях. Стул тихо скрипнул, но держал. Конечно, наверное, тоже по ГОСТу.

— То есть Блендо теперь внутри меня… — это я и без Киприянова понимал.

— Верно.

— И снаружи, так?

— Частично.

— И в голове?

— Вы очень догадливый, — он слегка улыбнулся, совсем капельку.

— И в руке?

— При активации ядра — да.

— И в моей новой прекрасной «морде лица»?

— Центральная форма проявления закреплена в области головы, — приставил Киприянов палец к виску.

— Не говорите так, будто это совершенно нормально!

— У тебя всё ещё сохраняется человеческая форма, — вклинилась Алиса Искрина.

Я посмотрел на неё.

— Спасибо, Алиса Романовна. Обнадёжили, особенно после того, как пытались поджарить мою человеческую форму. Вернее то, что от неё осталось.

Она скрестила руки чуть плотнее.

— Если бы я правда хотела тебя убить, ты бы не сидел здесь сейчас, — резко перешла она на «ты».

Огрызнулась? Ух, какая… Еще и вид делает, что не пыталась меня замочить, когда мы играли в кошки-мышки.

— А где бы я сидел? — я бы сейчас ухмыльнулся, было бы чем.

— Нигде… — буркнула она, и отвела глазки.

— Очаровательно…

Киприянов положил на стол ещё один лист. На нём была схема: человек, внутри красная точка, от неё линии к голове, рукам, позвоночнику и сердцу.

— МКС-ядро теперь связано с вами на всех уровнях. Нейронном, физическом, когнитивном. К сожалению, мы не можем извлечь его без гибели носителя.

— Гибели… — вздохнул я.

— Верно, то есть — смерти, — уточнил он.

Я что, действительно выгляжу НАСТОЛЬКО тупым?

— То есть это не лечится? Правильно понимаю? — это я предсказал ещё пару часов назад.

Киприянов умолк, опять. Я уже возненавидел его паузы. Почему молчание здоровенных мужиков ощущается так тяжело?

— Нет, — ответил он наконец, — Это не лечится.

Глава 6 Третий вариант

Я опять хотел пошутить, очень хотел. Шутка была где-то рядом. На кончике языка вертелась. Ну, если бы у он был… Сказать бы сейчас что-нибудь максимально тупое, защитное, привычное… Ничего не вышло, на ум не пришло ничего, кроме мысли о том, что случившееся со мной никак не лечится. Демона невозможно извлечь, без последствий — никак. А последствия — смерть. Я сидел в серой комнате, связанный, всё ещё с миксером вместо головы. Было уже не так смешно, как раньше.

— Максим, — тихо сказал Блендо.

— Не сейчас, — мысленно ответил я.

— Я…

— Нет. Пожалуйста, просто помолчи…

Он замолчал, и как ни странно, это было правильно с его стороны. Киприянов говорил дальше. Спокойно и ровно. Обычно так говорят врачи, когда уже всё знают, но пациент ещё надеется, что там просто анализы перепутали.

— У стабильных носителей есть периоды контроля и периоды нестабильности. Кто-то держится годами. Кто-то — неделями. Кто-то срывается в первые часы. Каждый носитель потенциально может потерять контроль.

— Каждый? — спросил я.

— Каждый, — Киприянов кивнул.

Я посмотрел на Алису. На этот раз она не отвела взгляда.

— И вы тоже? — спросил я её.

Она просто посмотрела на меня, так ничего и не ответив.

— Все носители, — Киприянов ответил за неё.

— Даже вы? — прищурился я.

— Все носители, — повторил он.

— Понял.

— Если носитель выходит из-под контроля, — продолжил Киприянов, — он подлежит фиксации. Если фиксация невозможна — устранению.

— Устранению, значит-с, — я попытался принять это как неизбежный факт.

— Иными словами — убийству.

— Спасибо, но я не настолько тупой. А можно вы будете иногда использовать нормальные слова сразу? А то «утилизация», «фиксация», «устранение»…

— Это немного снижает эмоциональную вовлечённость сотрудников, — пояснил он.

— Да вы просто душу себе отстёгиваете перед сменой!

— А если не отстёгивать, долго в ГОСТ не протянешь, — Алиса резко посмотрела на меня.

Я хотел ответить, как-то подколоть её, но не смог. В её голосе было что-то такое, что ломало мою дебильную шутку ещё до её рождения.

— Теперь о вашем дальнейшем положении, — Киприянов закрыл папку, — У вас есть три варианта.

— Та-а-ак, ну-ка, удивите меня, — я внимательно слушал.

— Первый вариант, — монотонно сказал он, — ликвидация носителя.

Я поднял руку, точнее попытался поднять. Крепления не дали.

— Простите, что перебиваю, а можно вопрос?

— Задавайте.

— Это вы сейчас красиво сказали «смертная казнь»?

— Да.

— Супер! Начали мы бодро, продолжайте, пожалуйста, — усмехнулся я, почти что ЗАРЖАЛ.

Однако, внутри всё-таки что-то неприятно сжалось. Смертная казнь… За что? За то, что выжил? Или что не дал маленькой девочке умереть страшной смертью? Что какой-то кухонный демон решил поселиться во мне без предварительного согласия и арендной платы?

— Первый вариант применяется редко, — успокоил Киприянов.

— Какое счастье… — выдохнул я.

Это как сказать, что авиакатастрофы происходят значительно реже, чем авто. Но один хрен, если в самолёте буду я — она обязательно произойдёт.

— Добавлю: применяется, если носитель представляет немедленную угрозу и не имеет практической ценности.

— «Ценности», — попробовал я слово на вкус, — Класс. Теперь я ещё и с «ценником», как товар…

— Второй вариант, — продолжил он, — изоляционное содержание.

— Это типа тюрьма? — догадался я.

— Специализированный изолятор для стабильных и пограничных носителей.

— Тюрьма же, так и скажите.

— Нет, — покачал головой Киприянов.

— Там есть окна?

— Нет.

— Значит тюрьма! — хотя, в тюрьмах тоже есть окна, только с решетками.

— Изолятор обеспечивает безопасность гражданского населения и самого носителя.

— Ага. То есть я туда попадаю и белого света больше не вижу.

Киприянов не ответил, что вероятнее всего в его случае значило: «да, именно так, но мне лень как-то смягчать это».

— Потрясающе, — оценил я, — Первый вариант — умереть. Второй — жить так, что лучше бы умереть. А что с третьим вариантом? Полечу на Марс?

— Третий вариант доступен не всем.

— Уже звучит как реклама тарифа мобильного оператора. Я в деле.

— Он доступен только носителям с высоким потенциалом и подтверждённой остаточной личностной устойчивостью.

— Переведите.

— Тем, кто достаточно силён и полезен, — он явно имел в виду не меня.

— Мне нравится, как вы умеете поддержать самооценку.

— Поступление на службу в ГОСТ, — продолжил Киприянов, и положил передо мной новый лист.

— Вы это серьёзно? — я уставился в лист, потом повернулся к Алисе, затем взглянул на Киприянова.

— Да.

— Вы только что сказали, что можете меня казнить или посадить в подземный шкаф без окон, а теперь предлагаете трудоустройство?

— Рад, что вы правильно меня поняли, — он выглядел почти довольным, для сурового мужика с каменным лицом.

— У вас HR-отдел вообще существует? Или только пыточная?

— Вы можете вернуться к обычной жизни, это единственная возможность.

— Это что, шутка?

— Почти обычной, — тут же уточнил он.

— А, ну конечно, «почти».

— У вас будет прикрытие. Документы. Медицинское наблюдение. Жильё останется за вами. Внешняя форма при обучении поддаётся контролю, поэтому большую часть времени вы сможете выглядеть, как обычный человек.

— Большую часть времени? Аха-ха, ха-ха! — я сорвался на смех.

— При соблюдении режима, конечно же.

«Ну да, не могло же быть всё так просто!»

— Режим — это что? Не есть после шести? Не грустить? Не включать миксерную башку без разрешения начальства?

— Сон. Правильное питание. Контроль эмоциональных всплесков. Регулярные тренировки. Проверки ядра, выезды по вызовам.

— Выезды куда?

— На объекты, — Киприянов посмотрел на меня так, будто ответ был очевиден.

— Ага, охота на демонов?

— На МКС, — он снова поправил меня.

— На кухонных демонов.

— Да… — сдался Киприянов.

— То есть я буду охотиться на таких же, как я? — присвистнул я, вернее, «приВЖИ-ВЖИ»!

— Не таких же, как вы, а на сорвавшихся. Нестабильных и опасных.

— А если они просто напуганы, как я?

— Испуганные не режут людей на части, и не питаются их плотью, — тихо добавила Алиса, и посмотрела мне прямо… в венчик?

— Служба в ГОСТ, — продолжил Киприянов, — предполагает участие в операциях по выслеживанию, фиксации или устранению объектов МКС-класса. Вы будете работать в составе группы. Под наблюдением, с ограничениями, но это ведь лучше, чем смерть или изоляция. Не так-ли?

— Ну, тут трудно с вами не согласиться, — по настоящему заинтересовался я.

— Вам также будет выплачиваться денежное довольствие, — Киприянов явно знал, чем заинтересовать лоха.

— Что⁈ — я резко поднял голову, аж венчик покрутился.

— Зарплата, — спокойно повторил Киприянов.

— Простите, — сказал я, — Вы сейчас сказали слово «зарплата»?

— Да.

— Мне?

— Да.

— Просто за то, что я миксер?

— За службу в ГОСТ. Бездельники долго у нас не живут, учтите, — предупредил он.

— А сколько, если не секрет? — я уже чувствую запах бабок.

Алиса снова выдохнула носом, нарочито громко. Я уже почувствовал, как она осуждает меня. Что-ж, имела право, но, извините, когда тебе сначала предлагают смерть, потом тюрьму без окон, а потом внезапно говорят «зарплата», любой нормальный человек уточнит цифры. Даже если у него вместо головы миксер. Особенно если у него вместо головы миксер! Киприянов назвал сумму. Я его переспросил:

— Это в месяц столько?

— В месяц. Аванс, зарплата, плюс премия, — загнул он три пальца.

— Это после всех налогов? — были бы у меня сейчас глаза, то как в мультиках место зрачков занял бы рубль.

— Всё так.

В моей голове что-то пересчитало все мои баристские смены, чаевые, унижения, неоплаченные переработки и тот случай, когда начальник сказал, что «мы все одна семья», после чего семья почему-то получила только худенькую пиццу, а не премию.

— Блендо, — мысленно позвал я его.

— М?

— Они предлагают мне стать государственным миксером за зарплату, которая больше, чем все деньги заработанные в моей прошлой жизни.

— Очень щедрое предложение.

— Это ловушка?

— Зная ГОСТ, скажу тебе как есть: да, Максим, это ловушка.

— Но зарплата ведь настоящая?

— Вероятно.

Закончив совещаться с внутренним демоном, я посмотрел на Киприянова.

— Вы понимаете, насколько аморально предлагать человеку деньги сразу после предложения смертной казни?

— Как есть, так есть, — он и бровью не повел.

— И всё равно предлагаете?

— Это мой долг.

— Уважаю вашу честность, но ненавижу подход.

— Кроме выплаты, — продолжил он, — вы получите доступ к информации о собственном состоянии, обучению контролю, медицинскому сопровождению и праву ограниченного пребывания в гражданской среде.

— То есть я смогу жить дома? Как нормальный человек? — с надеждой на лучшее спросил я.

— При условии успешной первичной подготовки.

— Ходить в магазин? Смотреть сериалы?

— Если это не влияет на вашу продуктивность на службе, а также стабильность.

— А если сериал плохой и я сорвусь?

— Тогда не смотрите плохие сериалы, — вздохнул он максимально тяжело, явно давая понять, как сильно я уже ему надоел.

Я хотел посмеяться, да вовремя осёкся. Шутки шутками, а в конечном итоге весь этот спектакль может закончится крайне печальным исходом. У таких людей, как Киприянов, есть точка кипения. Меня могут взгреть на месте без суда.

— Хорошо, а что насчёт моей прошлой работы?

— Официально вы будете числиться на больничном, затем уволитесь по соглашению сторон. Всё просто.

— Ого, даже с работы за меня уволитесь?

— При необходимости.

— А что с кофейней? — спросил я исключительно из любопытства.

Киприянов пролистнул папку.

— «Bean Reality» закрыта на реконструкцию после происшествия, классифицированного как утечка газа с последующим возгоранием.

— «Утечка газа», — повторил я, — Конечно. Всегда виноват газ. Если в мире случится конец света, вы, наверное, тоже скажете, что это был газ.

— Мы скажем всё что угодно, если потребуется, — он даже оправдываться не стал, сказал это абсолютно серьёзно.

— Вся информация о МКС, ГОСТ, носителях и произошедшем инциденте засекречена, — продолжил Киприянов, — В случае принятия третьего варианта вы подпишете соглашение о неразглашении.

— А если не подпишу?

— Тогда третий вариант невозможен, — пожал он плечами.

— А если подпишу и кому-нибудь расскажу?

— Пожалеешь, — Алиса ответила первой.

— Можно было юридическим языком, но спасибо за краткость, госпожа Искрина!

Киприянов добавил:

— Нарушение режима секретности ведёт к изоляции. В отдельных случаях — к ликвидации.

— У вас всё сводится к ликвидации…

Алиса закрыла глаза рукой. Кажется, она уже жалела, что не смогла меня уничтожить.

— Природа объектов до конца не изучена, — Киприянов вернул разговор туда, где было страшно и официально, — Мы знаем, что ядра реагируют на человеческие состояния. Те же: страх, гнев, голод, усталость, похоть, одержимость. Чаще всего МКС проявляются рядом с людьми, у которых есть глубокая внутренняя трещина.

— Какая ещё трещина? — тихо спросил я.

— Психологическая, не физическая. Хотя итог часто становится и физическим.

Я задумался над его словами, пытался найти в них хоть какую-то логику.

— Демон находит функцию, — он словно с бумажки читал, — Человек даёт форму. Вместе они либо уничтожают друг друга, либо становятся носителем. Но стабильность — не гарантия. Это отсрочка.

— Отсрочка чего?

— Срыва.

— То есть вы хотите сказать, что я могу однажды стать таким же, как тот урод в кофейне?

— Все мы можем стать ими, — спокойно подтвердил он, — но служба снижает риск.

— Каким образом?

— Контроль, тренировки, регулярная разрядка ядра в боевых условиях. Понимание собственных пределов.

— «Регулярная разрядка ядра»? — я чуть не засмеялся, — Звучит как услуга в массажном салоне…

— Максим Константинович, — сказал Киприянов чуть жёстче.

— Всё, понял, серьёзный момент.

Он посмотрел мне прямо в глаза. То есть туда, где они должны были быть.

— Вы уже показали потенциал. Случайно, плохо, хаотично, но показали. Вы уничтожили сорвавшийся объект без подготовки. Вы выдержали контакт с МКС-01. Вы сопротивлялись оперативнику Искриной дольше сорока секунд после её полной трансформации.

— Это много?

— Для профана — да, — ответила Алиса.

— Звучит как комплимент через плевок.

— Это и был комплимент, — подтвердила она, с всё тем же холодным взглядом.

— Спасибо, я тронут, правда.

— К тому же, Максим Константинович, вы не пытались убить оперативника. Даже когда могли с лёгкостью ранить. Это важный признак.

Я взглянул на Алису. Внезапно она уже не смотрела на меня так холодно. Ну, почти. Теперь в её взгляде было что-то сложнее. Раздражение осталось, конечно. Оно там, кажется, официально прописано. Однако, рядом появилось ещё что-то. Может, любопытство. Или же недоверие? А может, желание всё-таки меня поджарить, но чуть позже…

— Я не хочу никого убивать, — неожиданно даже для самого себя, сказал я честно и тихо.

Это было вообще не в моём стиле.

— Тогда третий вариант — единственный, при котором у вас есть шанс сохранить себя, — вот теперь он реально улыбнулся. Офигеть!

Хм, сохранить себя. Вот это он зря сказанул, ибо всё внезапно стало очень простым. Не хочешь сдохнуть? Не хочешь гнить в изоляторе? Не хочешь однажды сорваться и стать тем, кого сам бы боялся? Тогда служи! Подпиши! Поставь галочку здесь, и здесь, и вот тут подпись оставь. Стань полезным, стань настоящим оружием. Стань государственным миксером на зарплате! Я посмотрел на папку: МКС-01. СТАБИЛЬНЫЙ НОСИТЕЛЬ.

— А если я откажусь выбирать прямо сейчас? — поинтересовался я.

— Не переживайте, у вас есть время до конца первичного протокола, — сообщил он.

— Это сколько в часах?

— Двадцать четыре.

— Щедро. Обычно на выбор жизненного пути времени дают хотя бы до конца девятого класса.

Киприянов встал.

— Вас переведут в камеру временной стабилизации. Медики проведут осмотр. После этого вам дадут документы. Подписывать их или нет — решать только вам.

— А можно сначала кофе попить? Нервишки успокоить, — после моего запроса в комнате повисла дохлая тишина.

Даже я понял, что сказал глупость. Особенно если учитывать тот факт, что мои неприятности начались как раз таки из-за него…

— Шучу, — быстро добавил я, — Господи, нет. Никакого кофе! Никогда. Лучше воду. Или чай. Хотя чай тоже не хочу, учитывая… — я посмотрел на Киприянова и вспомнил пар из его руки, — Короче, просто воду.

— Искрина, сопроводите носителя до временного блока, — Киприянов повернулся к Алисе.

— Так точно, — кивнула она.

— Только можно без «прими смерть спокойно»? — попросил я, — А то я впечатлительный…

— Будешь мешаться и слишком много болтать — снова наденем колпак, — Алиса подошла ближе, наклонилась к креплениям на моих руках и начала их снимать.

«Хе-хе, мешаться… болтать… Я-же миксер…»

— Понял, — сказал я, сдерживая смешки. Оказывается, она умеет шутить.

Искрина щёлкнула замком, правая рука освободилась. Я осторожно пошевелил пальцами. Человеческими, хвала миксеру…

— Алиса Романовна, — осторожно обратился я.

— Что? — недовольным тоном спросила она.

— Вы правда считаете, что вы уже не человек?

Алиса задумчиво зависла. Киприянов услышал этот вопрос и остановился в двери, но не обернулся. Придя в себя, Алиса всё-таки сняла с меня второе крепление.

— Я считаю, что это помогает работать, — неуверенно ответила она.

— А жить?

— А долгую жизнь нам никто не обещал, — она посмотрела на меня, на сей раз без всякого раздражения или презрения.

После этого она отступила назад. И почему-то именно сейчас, после всех слов про демонов, слияние, казнь, изолятор и службу, мне стало по-настоящему паршиво. Передо мной ведь вовсе не монстры, а обычные люди, которым когда-то объяснили всё тоже самое, что и мне. Они просто сделали свой выбор.

Дверь открылась. За ней был длинный серый коридор, ослепительно белый свет. Камеры, люди в форме. Красные эмблемы ГОСТ на стенах. Я поднялся со стула, ноги слегка дрожали.

— Блендо… — мысленно спросил я.

— Да, Максим?

— Ты ведь всё это знал? Поэтому не хотел, чтобы я попался им?

— Не всё, но да, большую часть.

Вот и ответ. Я сделал шаг к двери, затем медленно вышел в коридор.

— Слушайте, а если я всё-таки соглашусь вступить в ГОСТ, я хотя бы смогу однажды выйти отсюда своим ходом? — спросил я Киприянова в спину.

— При успешной стабилизации — да, — ответил он, не поворачиваясь ко мне.

Я закрыл глаза. Точнее, отключил визуальную обработку. Мне дали выбор: смерть, изолятор или работа. Очень широкий ассортимент, если ты внезапно стал кухонной техникой и всё ещё надеешься на права человека. Я хотел ответить что-нибудь умное. или дерзкое, что-то в стиле человека, который сохраняет лицо даже тогда, когда его уже нет. Вместо этого посмотрел на серые стены, камеры, на прекрасную Алису Искрину, на папку под мышкой у Киприянова и сказал:

— А форму хотя бы не как у докторской колбасы выдадите?

— Значит, вы согласны, — Киприянов едва заметно кивнул.

— Я вообще-то спросил про форму…

— Вопросы о форме у нас, как правило, задают будущие сотрудники.

— Ненавижу сраную бюрократию, мать её… — выругался я.

Глава 7 БРД-ЛОХ

Один день во временном изоляторе ГОСТа научил меня двум вещам. Первая: если помещение официально называется «временный блок стабилизации», это не значит, что там временно, блочно или стабильно. Вторая: если тебе дают подписать документы, а сверху на первой странице написано «соглашение», то это почти наверняка не оно. За тебя тут уже всё решили, галочки — всего-лишь формальность. После разговора с Киприяновым меня действительно перевели в камеру временной стабилизации. И знаете, я ожидал чего-то ужасного. Ну там, бетонный мешок, ржавые, протекающие трубы, мигающую лампу как в фильмах, где второстепенные персонажи долго не живут… К сожалению, всё оказалось хуже, чем я представлял. Комната была нормальной… Белые стены, узкая кровать. Маленький стол, туалет за матовой перегородкой. Камера в двух углах и, кажется, ещё там, где нормальный человек поставил бы горшок с цветком для уюта. Окна, конечно же, и в помине не было. Потому что зачем оно человеку-миксеру, правильно? Вдруг увидит свободу и вспомнит, что вообще-то у него когда-то была нормальная жизнь. На двери висела табличка: «ВРЕМЕННЫЙ БЛОК СТАБИЛИЗАЦИИ, НОСИТЕЛЬ МКС-01, РЕЖИМ: НАБЛЮДЕНИЕ». Ниже кто-то маркером приписал: «НЕ ПОИТЬ КОФЕ!» Я несколько минут стоял и смотрел на эту дебильную надпись.

— Блендо, вот скажи мне, они специально издеваются? — с усмешкой спросил я.

— Вероятно, это такая мера безопасности.

— Там маркером написано «Не поить кофе», — ткнул я пальцем.

— Разве кофе не стал ассоциироваться у тебя с первым инцидентом?

— Стал, но я же не какой-то кофеинозависимый, чтобы поить меня кофе! Если я работал бариста, это не значит, что я до смерти люблю кофе.

— Зачем тогда стал бариста?

— Блендо… — я сжал кулаки.

— Молчу.

Тихим он был, кстати, последние сутки подозрительно часто. После того как Киприянов рассказал, что Блендо — кухонный демон, а не просто вредная бытовая техника с высоким самомнением, между нами возникла странная неловкость. Как будто ты годами общался с соседом, думал, что он просто неприятный тип, который громко слушает музыку по ночам, а потом внезапно выяснилось, что он на самом деле демон, который умеет проходить сквозь стены. А ещё у него есть документы на твою квартиру. В моём случае всё немного хуже. В тот день мне дали подписывать бумаги. Много бумаг… МНОГО! Я думал, что в кофейне было много бумажной работы: накладные, списания, отчёты, графики смен, жалобы гостей… Оказалось, это были детские раскраски по сравнению с тем, что может выдать секретная организация, если решит сделать из тебя кухонного демона на госслужбе. «Соглашение о неразглашении», «Согласие на медицинское наблюдение», «Согласие на первичную стабилизацию», «Согласие на временное ограничение передвижения», «Согласие на использование персональных данных», «Согласие на обработку нечеловеческих данных», «Согласие на фиксацию при угрозе срыва», «Согласие на то, что при угрозе срыва согласие на ликвидацию может быть не запрошено.» Отдельный документ с названием: «Уведомление о возможных летальных последствиях при отказе от протокола стабилизации».

— Павел Аркадьевич, — я поднял его и посмотрел на Киприянова.

— Да, Максим? — он уже обращался ко мне без формальностей.

Просто — Максим. Ему было позволительно, он старше меня во всём, а я был слишком воспитан, чтобы пытаться перейти на «ты».

— Зачем это вообще подписывать? Тут же буквально написано: «Если вы не подпишете, мы всё равно сделаем плохо, но без вашей подписи».

— Обычная юридическая процедура, без неё никак, — пожал он широкими плечами.

— То есть если я умру, главное, чтобы всё было оформлено заранее?

— ГОСТ работает строго по протоколу, отклонения в нашей работе недопустимы, — доходчиво объяснил он.

— Да я уже понял. Тут даже смерть, наверное, по талончикам выдаётся…

Алиса, которая стояла у стены и смотрела, как я подписываю собственную новую жизнь, сухо сказала:

— Талон выдаётся после смерти.

— Спасибо, оперативник Искрина, вот теперь мне спокойнее.

— Не за что, — довольно ухмыльнулась она.

Я подписывал… И подписывал… и подписывал… В какой-то момент рука сильно устала. Я с ужасом понял, что впервые в жизни хочу, чтобы она снова стала венчиком. Возможно, так подписывать их будет гораздо быстрее. Или хотя бы уничтожить…

— Можно я просто поставлю одну большую подпись сразу на всей стопке? — спросил я.

— Нельзя, — кратко ответил Киприянов.

— А если красиво распишусь? — подпись у меня была та ещё срань.

— Нельзя.

— А если со спецэффектами? — всё ещё надеялся я.

— Тем более.

К концу подписания у меня появилось ощущение, что я не поступил на службу, а взял ипотеку с конским процентом, которую будут выплачивать мои дети. Возможно даже внуки. Потом были «пара базовых уроков по самоконтролю». Так они это называли, по крайней мере. На практике это выглядело так: меня поставили в белой комнате напротив зеркала, за зеркалом спрятались врачи, аналитики, Киприянов, Алиса и, возможно, человек, который просто зашёл посмотреть на идиота с миксером вместо головы, потому что сейчас у него был обеденный перерыв.

— Попробуйте восстановить человеческую форму, — сказал голос из динамика.

Я посмотрел на своё отражение. В нём был миксер. Долбаный миксер с присущими ему венчиком и металлическим корпусом. Ниже белая рубашка, которую мне выдали временно, потому что моя прошлая погибла смертью храбрых в бою против тостера.

— А инструкция будет? — спросил я, — Не совсем уверен, что именно нужно делать.

— Сконцентрируйтесь на своём лице, — ответил голос.

— На каком? У меня его нет!

Мне руки то в нормальной форме тяжело сохранять было, а тут целая голова…

— Вспомните его.

— Да-да, я всё ещё помню лицо, которое было у меня до того, как меня повысили до кухонной техники, спасибо.

— Представьте его, сфокусируйтесь, — доносилось из динамика.

— Простите, просто когда я пытаюсь представить себя, у меня начинаются панические атаки.

— Не отвлекайтесь, Максим Константинович, у вас всё получится, — пытались меня мотивировать с другой стороны динамика.

Блендо в голове тихо сказал:

— Снизь внутреннее сопротивление.

— Так! Ты сейчас вообще по охренеть какому тоненьком льду ходишь, демон бытового назначения, — пригрозил я ему.

— Я пытаюсь помочь тебе…

— Тогда помогай менее демонически.

Первый раз ничего не вышло, ожидаемый исход. Второй раз тоже. На третий у меня вместо венчика появилось что-то похожее на нос. Один нос на сраном миксере. Это было настолько мерзко, что я сам вернул всё обратно.

— Нет, — помотал я миксером, — Нет-нет-нет. Отмена. Лучше уже чисто миксер, чем нос на миксере.

Алиса за стеклом вроде бы отвернулась. Я почти уверен, что она смеялась.

Должно быть, она очень милая, когда искренне смеётся.

В четвёртый раз корпус головы дрогнул. Металл начал уходить внутрь, как будто его втягивали под кожу. Венчик сложился. Передняя часть лица расплылась, появилась кожа, скулы, губы, глаза. Всё это собиралось медленно, как текстура в старой игре на слабом компьютере. Сначала я выглядел как человек, потом как очень уставший человек. Потом как я. В зеркале на меня смотрел Максим Ковалёв. Бледный, с тёмными кругами под глазами, взъерошенными волосами и смертельно уставшим выражением лица. То есть, в целом, довольно правдоподобно.

— Охренеть, — прошептал я.

И в ту же секунду левый глаз дёрнулся, щека щёлкнула, а из виска на полсантиметра вылез маленький венчик.

— НЕ-Е-ЕТ! — заорал я, хватаясь за лицо.

Форма сорвалась, лицо с тихим металлическим звоном схлопнулось обратно в миксер. Венчик печально дрогнул.

— Стабилизация сорвана, — спокойно сказал голос из динамика, — Ничего страшного, у вас почти получилось!

— Да я заметил! Спасибо! — поблагодарил я, а затем тихо добавил, — Мамкин мотиватор…

К вечеру у меня стало получаться куда более уверенно. Не идеально, конечно. Если я концентрировался, дышал ровно, не думал о кофе, Алисе, смертной казни, зарплате, Блендо, ГОСТе, ужасном детстве, кошмарном будущем, коммуналке и том, что мне теперь нельзя нервничать, потому что я могу разложиться обратно в бытовую технику, то лицо в принципе держалось. Минут пять, иногда семь. Один раз даже одиннадцать, но на десятой минуте у меня начал звенеть зуб. Врать не буду, это было трудно, очень трудно. Как будто всё тело приходилось держать мыслью. Расслабился — щёлк, и на подбородке металлическая полоска. Испугался — «вж-ж-ж», в пальце венчик. Разозлился — корпус головы начинает проступать под кожей. Один раз я чихнул. Просто чихнул и на секунду стал миксером целиком. Врачи записали это как «рефлекторная декомпозиция».

На следующий день, когда я сидел на кровати и пытался удерживать человеческое лицо уже двенадцатую минуту, дверь камеры открылась. Я вздрогнул. Левое ухо тихо звякнуло.

— Да чтоб тебя… — прошептал я, прижимая ладонь к уху.

Вошёл Киприянов. Как всегда, спокойный, с каменным лицом. Рядом с ним была и Алиса. По прежнему в своей униформе. Чёрная куртка, юбка, сапоги до колена. Лицо красивое, как всегда отчего-то недовольное, но при том такое спокойное, будто она не пыталась вчера сделать из меня горячий бутерброд.

— Доброе утро, Максим Константинович, — поприветствовал Киприянов.

— Не уверен, что оно доброе, Павел Аркадьевич, — ответил я, — Но лицо пока человеческое, так что будем считать, что начало хорошое.

— Звенишь, — Алиса посмотрела на моё ухо.

Я тут же зажал его ладонью. Киприянов положил на стол небольшую пластиковую карточку. Я наклонился к ней. На карточке была моя фотография. Нет, не та, где у меня вместо башки миксер. Обычная. Меня сфотографировали утром, когда я на три минуты вернул лицо и ещё не успел понять, что выгляжу как человек, которого за последние сутки выжали досуха. Под фото было написано: «КОВАЛЁВ МАКСИМ КОНСТАНТИНОВИЧ, СТАЖЁР-НОСИТЕЛЬ, МКС-01, ДОПУСК: ВРЕМЕННЫЙ, СТАТУС: БРД-ЛОХ» Я потерял дар речи, надолго.

— Павел Аркадьевич, — медленно поднял я взгляд на Киприянова.

— Ась?

— Почему у меня на пропуске написано, что я лох? — у меня задёргался глаз.

Алиса быстро отвернулась, подозрительно быстро. Да я поклясться готов, что она сейчас угарает надо мной.

— Это аббревиатура, Максим, — сообщил Киприянов.

— Нет, — категорически не согласился я, — Это не аббревиатура, а оскорбление.

— БРД — Базовый Риск Дестабилизации, — ровно пояснил Киприянов. — ЛОХ — Личность Остаточно-Хрупкая.

— То есть я официально лох.

— Нет, Максим, ты не лох.

— Но написано «ЛОХ».

— Это просто сокращенная классификация, — потёр он подбородок.

— Классификация лоха.

— Классификация носителя, — настойчивее сказал он.

— Носителя-лоха.

— Максим Константинович… — устало обратился ко мне он.

— Нет, подождите. Я хочу зафиксировать этот момент. Я вчера просто постебался над вашими тупыми аббревиатурами, когда сказал что-то в стиле «БРД-лох». А вы сейчас хотите сказать, что у вас это реально существует?

— Поздравляю! Ты угадал! — вклинилась Алиса.

Я резко повернулся к ней. Ухо снова звякнуло.

— Искрина, вам весело? — насупился я.

— Немного, — она тихонько усмехнулась в ладошку.

— Это мой официальный статус⁈

— Д-да… — продолжала она хихикать в ладонь.

— На пропуске? Я че, теперь буду ходить по штабу, а у меня на груди «ЛОХ»⁈

— Не обязательно на груди. Пропуск можно носить на поясе, — ответила она, по прежнему хихикая в ладонь.

— О, спасибо! Тогда все будут знать, что я лох ниже пояса.

Алиса всё продолжала скрывать смех за ладонью, она сто пудов улыбалась, но старательно это скрывала. Миленько, очень миленько… Но отчего-то это было даже хуже, чем когда она пыталась меня убить. Зато реально мило… Киприянов продолжил, будто мы обсуждали не мою государственную лоховскую сертификацию, а погоду на ближайшие выходные.

— Сейчас статус предварительный. При успешной подготовке он будет пересмотрен.

— А дальше что будет? «БРД-НЕ-ЛОХ»? — надеялся угадать я.

— Нет.

— А какие есть ещё?

Киприянов явно не хотел отвечать на этот вопрос. Это было видно по его лицу. То есть по отсутствию изменений на лице. У таких людей именно отсутствие реакции и является ей самой.

— СРД-ДУБ, — Алиса ответила за него.

— Какой нахрен «дуб»? — я медленно повернулся к ней.

— Средний Риск Дестабилизации. Демон Удержан Блокировкой, — с важными видом расшифровала она.

— «ДУБ»?

— Да, СРД-ДУБ.

— У вас следующий ранг после лоха — дуб?

— Не ранг. Статус, дурак, — Алиса уже явно начала получать от этого удовольствие.

— Конечно, простите. Статус дуба. Дальше, я боюсь спросить?

— ВРД-ПСИХ, — на сей раз она попыталась вернуть хоть какую-то серьёзность, — Высокий Риск Дестабилизации. Психоэмоциональная Синхронизация: Хищная.

— Нет-нет-нет, это вы только что придумали, чтобы поржать надо мной. Я отказываюсь верить в этот абсурд всем своим миксерным сердцем!

Я посмотрел на Киприянова. Он всё еще молчал, говорить явно не собирался.

Значит, правда…

— Павел Аркадьевич, скажите, что она врёт, — умоляюще посмотрел я ему прямо в глаза.

— Оперативник Искрина не врёт, — покачал головой он.

— То есть у вас РЕАЛЬНО есть официальные статусы: лох, дуб и псих?

— Упрощенно — да, — подтвердила Алиса.

— А дальше что идёт? КРД-КИРДЫК? — усмехнулся я.

Киприянов несколько раз быстро моргнул. Алиса застыла на моменте вдоха.

— Нет, — сказал я, — Только не говорите…

Киприянов кашлянул в кулак. Этот каменный чайникоподобный человек реально кашлянул.

— КРД-КИРДЫК не используется в открытой маркировке.

Я медленно опустил лицо в ладони.

— Господи… Я попал в организацию, где люди умирают по протоколу, а аббревиатуры пишет какой-то школьник…

— Исторически классификатор формировался в полевых условиях, — сказал Киприянов.

— То есть пьяными школьниками с оружием?..

— Нет.

— Но близко?

Он промолчал.

— Привыкай, БРД-ЛОХ, — Алиса вошла во вкус окончательно, возможно бесповоротно.

— Я вас ненавижу… — процедил я.

Палец на левой руке щёлкнул и превратился в маленький венчик.

— Вот! — воскликнул я, показывая на него, — Вот что вы со мной делаете!

— Нестабильная эмоциональная реакция, — заметил Киприянов.

— Да я сейчас эмоционально стабилизирую вам весь кабинет! Нет, сразу весь штаб!

— Это всё ещё БРД-ЛОХ, — добавила Алиса, — Его не стоит бояться.

— Искрина!

Если бы в этот момент меня убил стыд, ГОСТу пришлось бы написать в моём некрологе, что я умер от самовоспламенения достоинства.

После пропуска мне выдали форму. Я ожидал чего-то крутого. Ну а что? Секретная организация всё-таки. Боевые носители, демоны, утилизация… Я думал, будет хотя бы броня, или крутой чёрный плащ, тактический костюм… Может, маска? Хотя с масками у меня теперь сложные отношения. В итоге мне выдали: белую рубашку, чёрные брюки, чёрный галстук, серый пиджак. Всё. Я стоял в раздевалке и смотрел на это с полным недоумением.

— Это что?

— Форма стажёра, — сказал Киприянов, подавая мне пиджак.

— Это офисная одежда… — процедил я.

— Да, у нас в ГОСТе дресс код, — он сказал это так, словно искренне гордился.

— Вообще-то я думал, что вступил в крутую боевую группу, — недовольно буркнул я.

— Вы вступили в ведомственную структуру.

— То есть сначала я стал миксером, а теперь ещё и офисным работником? — ужаснулся я, ибо что может быть хуже, чем существовать в облике миксера? Правильно. Существовать в облике миксера и при этом быть офисным работником.

— Должностные обязанности могут совмещаться, — предупредил Киприянов.

Я поднял пиджак двумя пальцами.

— Это я носить не буду, — я демонстративно отвернул от него нос.

— Почему?

— Потому что я и так пережил слияние с кухонным демоном. Пиджак — это уже перебор.

— В штабе допускается нахождение без пиджака, если есть хотя бы рубашка и пропуск, — тяжело вздохнул Киприянов.

«И как он меня терпит?..»

— Отлично. Хоть где-то победа, — с чувством удовлетворения кивнул я.

Алиса осмотрела меня с ног до головы.

— Галстук криво завязал, — показательно ткнула она пальцем в свой.

— Я вчера узнал, что неизлечим. Думаю галстук как-нибудь переживёт.

Алиса подошла ближе. Я напрягся. Но она просто взяла мой галстук и одним быстрым движением поправила узел. Я замер, как идиот.

— Теперь хотя бы похож на человека, — она отступила.

— Спасибо… наверное.

— Не расслабляйся, у тебя опять ухо звенит, — скромно улыбнулась она.

— Да что ты прицепилась к моему уху⁈ — я тут же зажал его ладонью.

— Оно выдаёт тебя, а это важно, — помотала Алиса указательным пальцем.

Ухо действительно было холодным, и кажется, металлическим по краям.

— Блендо, — мысленно позвал я.

— Да, Максим?

— Верни ухо!

— Я его не забирал.

— Тогда кто⁈

— Ты сам слишком расслабился.

— Ненавижу самостоятельность… Я в целом ненавижу взрослую жизнь, чувак, это полный отстой!

Когда я наконец вышел из временного блока в коридор штаба, уже в рубашке, брюках, галстуке и без пиджака, у меня появилось странное чувство. Будто я вернулся не в жизнь, а в её жалкую пародию. Вокруг ходили люди в форме, кто с планшетом, кто с папками. Некоторые были в медицинских халатах. На стенах висели красные эмблемы ГОСТа. В воздухе витала стерильность, металл и аромат дешевого чая. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Мимо нас быстрым шагом прошёл сотрудник с планшетом и, даже не сбавляя темпа, сказал кому-то в гарнитуру:

— Третий блок готов к фиксации.

Из соседнего коридора тут же донёсся другой голос:

— Не пытайтесь попасть в морг без допуска!

Я резко остановился. Алиса почти врезалась мне в спину.

— МОРГ⁈ — переспросил я и медленно повернул к ней голову.

— Иди давай, — Алиса упёрлась ладонью мне между лопаток и подтолкнула вперёд.

Я сделал один неуверенный шаг, но тут же снова оглянулся в сторону коридора.

— Там кто-то сказал «морг».

— Ты теперь в ГОСТе. Привыкай, — она толкнула меня ещё раз, уже агрессивнее.

Я пошатнулся, поймал равновесие и попытался идти так, будто меня не сопровождают в неизвестность, а просто ведут получать зарплатную карту.

— Мне кажется, после такого нормальные люди увольняются…

— Ты ещё не принят окончательно, — сухо произнесла Алиса.

— То есть уволиться заранее нельзя?

— Нет. А если уволишься, то не забывай — отправишься мотать пожизненный срок, или в утиль.

«Н-да, неприятненький факт…»

Киприянов и Алиса привели меня к лифту. Лифт был серый. Конечно! Тут, кажется, даже воздух был такого цвета. Мы поднялись на несколько этажей вверх, прошли через два поста охраны, один сканер, одну дверь с биометрией и одну очень маленькую комнату, где меня попросили приложить ладонь к панели. Я это сделал. Панель пискнула. На экране появилось: «НОСИТЕЛЬ МКС-01. СТАТУС: БРД-ЛОХ. ДОПУСК ОГРАНИЧЕН»

— Они будут писать это везде? — закатил я глаза

— Да, везде, — ответила Алиса, — Что-то не так? — и тут-же ухмыльнулась.

— Я просто уточняю, чтобы заранее морально умереть.

Наконец мы вошли в кабинет. Большой, с высоким потолком и такой гулкий, что даже мой осторожный шаг раздался по нему как чистосердечное признание в преступлении. Больно уж он уютный для ГОСТа. Там были: деревянный стол, мягкий свет, стеллажи с папками, большое окно с матовым стеклом и живое растение в углу. За столом сидела женщина. И вот если Киприянов выглядел как человек, который может спокойно оформить твою ликвидацию в трёх экземплярах, то она выглядела как человек, который сначала предложит чай, спросит, как ты себя чувствуешь, улыбнётся, а потом оформит тоже самое, но так что ты ещё и спасибо скажешь. Ей было, наверное, лет тридцать пять. Может чуть больше, а может и меньше. С такими людьми возраст по нормальному не работает, потому что они выглядят не «молодо» или «старо», а «опасно ухоженно». Тёмные волосы были собраны в аккуратный хвост, без единой выбившейся пряди. Чёрное платье под светлым пиджаком, тонкие серьги, колготки и чёрные туфли на длинном каблуке. На губах красная помада, глаза спокойные, крайне очаровательные. Она подняла взгляд на меня и улыбнулась. Да так тепло и крайне ласково! Мне стало страшнее, чем в переулке с Алисой…

— Максим Константинович, — сказала она. Голос мягкий, ровный, приятный. Такой голос мог бы читать аудиокниги, колыбельные или приговоры, — Наконец-то познакомимся лично.

Я посмотрел на Киприянова, потом на Алису. Затем снова на эту женщину.

— Здравствуйте, — поднял я ладонь, — Вы тоже будете угрожать мне смертью или у вас другие инструкции?..

— Я стараюсь не угрожать людям в их первый день, — женщина улыбнулась шире. Видимо оценила моё чувство юмора.

— Очень современный подход, — показал я большой палец.

— Но вы в ГОСТ уже не первый день, — щелкнула она авторучкой.

Я тут же закрыл рот, чтобы из него не вылетела очередная тупорылая шутка.

Эта женщина церемониться со мной и терпеть не станет — сразу оторвёт башку.

— Меня зовут Серафима Андреевна Волкова, — представилась она, — Начальник отдела оперативной стабилизации носителей ГОСТ. Вы будете работать под моим руководством.

«Серафима Андреевна Волкова. Конечно. Имя ангела, фамилия хищника. Просто прекрасно!»

— Максим, — сказала она, словно пробуя имя на вкус, — Можно ведь так?

— Я бы сказал, что можно, но вдруг это тоже часть соглашения…

— Нет, что ты. Просто мне удобнее обращаться к людям по имени, без лишних формальностей, — хихикнула она.

«Людям». Вот на этом слове я чуть не подавился слюной. После суток «объект», «носитель», «МКС», «БРД-ЛОХ» и «нестабильная личностная структура» простое «людям» прозвучало почти как отрезвительная пощёчина.

— Спасибо, — сказал я уже тише, чем хотел.

Волкова заметила. Конечно же. Она, кажется, замечала вообще всё.

— Павел будет вашим куратором по полевой подготовке, — продолжила она, — Алиса — напарником на первичных выездах.

— Простите. Напарником? — я резко посмотрел на Алису.

— Да, — сцепила пальцы замком Серафима.

— С ней?..

— Со мной, — уточнила Алиса.

— С человеком, который вчера предлагал мне принять смерть спокойно?

— Оперативник Алиса обладает большим опытом работы с нестабильными носителями. Тебе будет легче и полезнее работать именно с ней, — объяснила Серафима.

— Она меня чуть не поджарила!

— Но ведь не поджарила же, — спокойно аргументировала Серафима.

Я открыл рот, задрал указательный палец… и закрыл, опустив руку. Аргумент был грязный, но юридически крепкий.

— Кроме вас троих, — продолжила Волкова, — в группе числится четвёртый оперативник. Вероника Сергеевна Лазарева.

— И где она? — в поиске заозирался я.

— В отпуске, — ответила Алиса, — Вроде как в Сочи.

— У вас бывают отпуска? — уронил я челюсть.

— Представляешь, на нормальной работе существует оплачиваемый отпуск. Сюрприз, — сухо рассказала Алиса.

— У носителей? — сделал я важное уточнение.

— У носителей, — завела руки за спину Алиса.

— Я уж думал, вас просто ставят на зарядку, — проговорил я под нос, — а Вероника кто? Ну, в смысле…

— КФМ-класс, — сказал Киприянов.

— Что такое КФМ?…

— Кофемашина, — Алиса усмехнулась.

— Нет… — вздрогнул я, — девушка… кофемашина?

— Только не называй её так в лицо, — предупредила Алиса, — Ей это очень не нравится.

— Ребят, я не уверен, что готов работать с человеком-кофемашиной после того, как моя трагедия началась с кофе…

— Привыкнете, — Серафима посмотрела на меня с неким сочувствием.

— Почему все в ГОСТ всегда говорят так, будто у меня есть выбор?..

— Выбор у вас был, и вы его сделали, Максим, — также мягко и спокойно сообщила мне Серафима.

Вроде прозвучало без угроз, не наиграно, наверное… Тем не менее, в комнате почему-то стало холоднее. Наверное, потому что она была права. Я действительно сделал выбор, сам. Но не потому что хотел… Просто остальные варианты были куда хуже: смерть или камера без окон. Но подпись в документах стояла моя — символ добровольного согласия, а также моя фамилия. Мой новый статус. БРД-ЛОХ, чтоб его…

— Я понимаю, что для вас всё произошло слишком быстро. Но чем раньше вы примете новую структуру жизни, тем выше у вас шанс сохранить себя, — Серафима сложила руки на столе.

— Сохранить себя, — повторил я.

— Адаптироваться и выжить, — хищно ухмыльнулась она.

— Все тут любят это словосочетание…

— Оно очень важное, — посмотрела она прямо мне в глаза, даже скорее «вцепилась» в них.

Удивительно, что она пошла на такой зрительный контакт. Обычно все смотрят на мой пропуск, шаловливое ухо, или как на «объект». Ещё и человеком назвала… Именно потому это было жесть как опасно. Когда на тебя смотрят как на живого человека, после того как сутки объясняли, что ты объект, тебе хочется поверить. А если поверишь не тем людям — с тобой можно сотворить что угодно. Хоть утопить как котёнка, когда исчерпаешь себя.

— Алиса, — обратилась Серафима, не отрывая взгляда от меня, — Проведите Максиму экскурсию по штабу. Основные сектора, тренировочный блок, медчасть, оперативный зал. Без лишней информации.

— Есть, — ответила Алиса, и отдала честь.

— Павел, подготовьте документы по первичному выезду. Если резонанс подтвердится, ваша группа может понадобиться раньше графика.

Киприянов кивнул.

— Простите, какой выезд? — я поднял руку.

— Пока никакой, — улыбнулась она

— Вот это «пока» мне очень не нравится.

— И не должно, — облизнула она губки, — вы быстро учитесь.

— Это не обучение, а травматический опыт какой-то…

— Порой разница невелика, Максим. Любой опыт полезен, мы учимся на протяжении всей жизни.

Алиса уже открыла дверь.

— Пошли, БРД-ЛОХ, — позвала она меня пальчиком, как будто я собачка какая-то… не знаю, чихуа-хуа…

— Эть… Н-не называй меня так! — притопнул я ногой.

— Это твой статус, — пожала плечами Алиса.

— Мой статус — Максим.

— Максим БРД-ЛОХ.

— Искрина, я когда-нибудь отомщу…

— Сначала научись держать лицо, — указала она на свою щёку.

Как назло, в этот момент у меня щёлкнула щека, и под кожей совсем чуть-чуть проступил металл. Вот что вы со мной творите!

Глава 8 В самое пекло!

Экскурсия по штабу ГОСТа оказалась похожа на крестовый поход по огромному офису, который построили люди, любящие тайны и ненавидящие окна. Сначала Алиса показала мне медчасть. Там было чисто, ослепительно бело и страшно. На койках лежали приборы, ремни, датчики, какие-то капсулы, стеклянные шкафы с ампулами, и один аппарат, который выглядел так, будто его украли из стоматологии будущего.

— Здесь тебя будут диагностировать после выездов, — пояснила Алиса.

— Диагностировать — это как?

— Проверять на наличие повреждений, перегревов, уровни резонанса ядра, степень слияния, психоэмоциональный фон, — перечислила она, задумчиво прислонив указательный палец к краю губ.

— То есть измерять, насколько я близок к тому, чтобы стать психопатом?

— Типа того, — кивнула Алиса.

— Спасибо за честность, — сглотнул я.

— Не за что.

Потом был тренировочный блок. Огромный зал с металлическими стенами, разметкой на полу, подвесными мишенями, манекенами и зоной, где стены были явно прожжены, пробиты, порезаны и, кажется, один раз частично расплавлены.

— Это всё вы сотворили? — спросил я, всматриваясь в каждое повреждение.

— Не только.

— А где моё место для тренировки? — поискал я глазами что-то подходящее для… миксера.

— Вон там, — она указала на дальний угол, где стоял манекен с табличкой: «САЛАГИ/ НЕ ЛОМАТЬ ДОПОЛНИТЕЛЬНО»

— Очень мотивирует…

— Тебе туда.

— Я уже понял. Я, видимо, и есть то самое «дополнительно».

В оружейную меня не пустили. Вернее, пустили, но только до порога.

— Тебе туда нельзя, — жестом остановила меня Алиса.

— Почему?

— Потому что ты БРД-ЛОХ.

— Это уже дискриминация по лоховскому признаку, — с наигранной обидой опустил я голову.

— Это вопрос всеобщей безопасности, Максим, — вздохнула Алиса.

Я успел увидеть за стеклом странные штуки: металлические чемоданы, тяжёлые перчатки, какие-то фиксаторы, катушки, лезвия, гарпуны, сетки, баллоны с маркировкой «подавление ядра» и один предмет, который подозрительно напоминал гигантскую вилку.

— Слушай, — осторожно спросил я, прижавшись всем лицом к стеклу, — А мне что-нибудь такое выдадут?

— Нет, — тут же отрезала она.

— Почему так быстро отшила?

— Потому что тебе нельзя.

— Алиса, я напомню: моя текущая боевая стратегия — махать венчиком и надеяться, что противник достаточно тупой, чтобы самому в него залезть.

— В первый раз сработало, — она посмотрела на меня без особого сочувствия.

— В первый раз противник был кухней с нервным срывом. Вряд ли это считается полноценной победой, скорее уж удачный несчастный случай.

— Но ты ведь уничтожил МКС-Д-17?

— Я выжил рядом с МКС-Д-17. Это немного разные дисциплины.

— Тебе рано выдавать оружие, — Алиса скрестила руки на груди.

— Мне нужна пушка, — я тоже скрестил руки.

— Нет.

— Дай мне пушку, пожалуйста.

— Никак нет.

— ДАЙ МНЕ СРАНУЮ ПУШКУ, ПОЖАЛУЙСТА, — я умоляюще упал перед ней на колени.

— Максим! — она резко раскраснелась, глаза куда-то попытались сбежать

— Хорошо, не пушку. Хотя бы что-нибудь, с чем я буду выглядеть как человек, у которого есть план, умоляю тебя!

— У тебя есть в-в… венчик! — она раскраснелась ещё сильнее, щёки загорелись огнём.

«Признаюсь, это выражение её лица мне очень понравилось!»

— Алиса! Это даже не оружие! Это кухонная насадка для взбивания смесей!

Алиса несколько секунд смотрела на меня так, будто выбирала, каким способом будет меня умерщвлять. Потом резко отвернулась и пошла дальше по коридору.

— В столовую, — бросила она слишком быстро.

— Меня там покормят?..

— Если будешь хорошо себя вести.

В столовой сидели обычные люди. Почти. Кто-то ел борщ, парочка в углу пила чай. Другой тип в лабораторном халате смотрел в телефон. У одного парня на запястье под кожей светились зелёные линии. У женщины за соседним столом пальцы были слишком длинными и металлическими, но она спокойно размешивала сахар в чашке. В углу сидел мужчина, от которого пахло морозилкой, и в его кружке чай не остывал — сразу становился холодным. Я смотрел на этих людей. Они смотрели на меня. Точнее, на мой пропуск. Потом кто-то тихо сказал:

— Новенький.

Другой добавил:

— БРД-ЛОХ?

Я закрыл глаза.

— Я увольняюсь…

— Ты ещё даже не устроен, — сухо сказала Алиса.

— Тогда я не устраиваюсь.

— Уже поздно, Максим.

— У меня кризис идентичности…

— У всех он однажды случается, — покачала она головой.

— У всех на пропуске было ЛОХ?

— Нет.

— Да твою ж мать!

Экскурсия закончилась в оперативном зале. Вот он уже выглядел не как офис, а как место, где реально решают, кого сегодня спасут, кого повяжут, а кого «утилизируют». Большое помещение, много экранов. Карта города на стене. Красные, жёлтые и белые точки. Рабочие места с диспетчерами, шум голосов и писк датчиков. На одном экране мигала надпись: «МКС-РЕЗОНАНС: НИЗКИЙ. СЕКТОР: ПРЕСНЕНСКИЙ РАЙОН. СТАТУС: НАБЛЮДЕНИЕ.»

— Это карта аур, по которым вы отслеживаете МКС? — спросил я у неё на ухо.

— Резонансов, — поправила Алиса.

— Ауры звучит красивее…

— Мы не в гадальном салоне, — Алиса остановилась у перил второго уровня, откуда был виден весь зал, — Сюда поступают сигналы. Слабые срывы, возможные ядра. Активные объекты, потенциальные носители. Если резонанс растёт, отправляют группу.

— И мы группа? — задал я тупой вопрос.

— Пока группа Киприянова.

— А я?

— Ты проблема, которую временно прикрепили к группе Киприянова.

— Звучит как повышение, — улыбнулся я.

— Не радуйся.

Я хотел ответить, но в этот момент весь зал резко изменился. Вернее, настроение окружения изменилось. Операторы подняли головы. Кто-то быстро заговорил в гарнитуру. На главном экране одна из жёлтых точек на карте вспыхнула красным. Писк стал громче. Сухой женский голос из динамиков произнёс:

— Внимание! Подтверждён резонанс МКС-класса. Сектор пять. Торговый комплекс «Домовой Плаза». Магазин бытовой техники «ПылеSOS». Уровень нестабильности растёт. На главном экране красная точка мигнула ещё раз. Рядом всплыла строка: «ВОЗМОЖНОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО ПОГРАНИЧНОГО НОСИТЕЛЯ.»

Я медленно повернулся к Алисе.

— Это то самое, да?

Алиса лишь вздохнула. На другом конце зала появился Киприянов. Он шёл быстро, даже очень для человека, который обычно передвигается как тяжёлый танк.

— Искрина, Ковалёв, на выезд! — командирским тоном приказал Киприянов.

— Есть! — по-солдатски ответила Алиса

— Простите, а Ковалёв — это я? — я поднял руку, как школьник за партой.

— Насколько известно, — Киприянов посмотрел на меня.

— Я… сегодня? На вызов? Я же стажёр!

— Поэтому будешь наблюдать и учиться.

— Из штаба?

— Сначала из фургона.

— А потом?

— Потом — по обстановке.

— Мне почему-то не нравится слово «обстановка»… А как-нибудь из дома понаблюдать нельзя?

Алиса уже шла к выходу.

— Двигайся давай, БРД-ЛОХ! — прокричала она мне.

— Я ещё не готов!

— Никто из нас не был готов к первому выезду, — Киприянов остановился рядом, — Но вы едете не как боец, а стажёр под наблюдением. Смотрите, слушаете, не геройствуете и не активируйтесь без необходимости.

— Походу, главный герой умрёт в первом же акте… — едва слышно промямлил я себе под нос.

Через пять минут мы спустились на нижний уровень. Сначала был лифт, потом короткий коридор с серыми стенами, где пахло металлом и мокрой резиной. Меня посетило странное ощущение некого ведомственного холода, который бывает только в тех местах, где люди работают по ночам или прячут что-то от общества и здравого смысла. За стеклянной перегородкой кто-то быстро собирал снаряжение. Двое сотрудников в форме тащили длинный чёрный контейнер на колёсах. Ещё один спорил по рации так спокойно, будто обсуждал не потенциальный кухонный апокалипсис, а доставку воды в офис.

Я шёл за Киприяновым и старался не смотреть по сторонам слишком явно. Получалось плохо. Когда ты ещё недавно был бариста, а сегодня стал человеком-миксером на госслужбе, любопытство работает сильнее инстинкта самосохранения.

— Не отставайте, Ковалёв, — не оборачиваясь, сказал Киприянов.

— Я не отстаю, просто осматриваюсь.

— Здесь это называется «отставать с оправданием».

— У вас тут всё слишком подозрительное, чтобы не осматриваться…

— Потому что это секретный объект.

— Вот именно.

Алиса шла рядом, молча. Она уже была в другой куртке — короткой, чёрной, без красных нашивок и без каких-либо заметных знаков. На вид обычная тактическая одежда, в которой можно быть кем угодно: охранником, техником, человеком, который чинит вентиляцию, или тем, кто эту вентиляцию превращает в оружие. У меня такой одежды, разумеется, не было. Лишь усталость, тревога и лицо, которое при лишнем волнении могло уехать в сторону бытовой техники.

Мы вышли в гараж. Он у ГОСТа оказался огромным, холодным и полным тёмных фургонов без опознавательных знаков. Никаких больших надписей, гербов, гордых ведомственных эмблем на бортах. Только на бетонной колонне рядом с выездом была маленькая красная эмблема. Та самая, которую я видел в переулке перед тем, как моя жизнь окончательно подписала соглашение о неразглашении. Киприянов остановился у одного из фургонов. Дверь рядом с ним уже была открыта. Внутри — крепления для контейнеров, складные сиденья, ящик с аптечными метками, какая-то аппаратура и неприятно аккуратный порядок. Алиса надела перчатки. Киприянов взял серый кейс у сотрудника в форме. Мне же выдали простую серую куртку. Я посмотрел на неё, после на сотрудника, потом на Киприянова.

— Это бронежилет у вас такой?..

— Нет, — мотнул головой Киприянов.

— А что это?

— Куртка технической службы.

— То есть она не защищает меня?

— Нет.

— Вообще? Даже от ножей?

— Нет.

— От раскалённых тостеров?

Алиса медленно повернула голову в мою сторону.

— Особенно от них — нет.

— Тогда зачем она мне?

Киприянов забрал у сотрудника маленький пластиковый бейдж и закрепил его на внутренней стороне куртки, так что снаружи его не было видно.

— На задании вы будете частью аварийной технической группы. Для гражданских — техслужба. Для полиции — ведомственное сопровождение. Для наших — стажёр-носитель на первом полевом выезде.

Я моргнул.

— Стоп. То есть это всё-таки выезд?

— Да.

— А я думал, меня просто везут показать торговому центру как предупреждение.

— Это контролируемый выезд, Ковалёв, — сказал Киприянов, — Низкий уровень допуска, два куратора рядом, гражданская зона частично эвакуирована. Ваша задача — не геройствовать. Вы наблюдаете, выполняете команды и учитесь держать человеческую форму в условиях резонанса.

— То есть это тренировка?

— Проверка в реальных условиях.

— У вас тут очень весёлое определение слова «тренировка».

— Тренировка бывает в зале. Проверка — там, где зал может попытаться вас съесть.

— А знаете, звучит почти обнадёживающе, правда пока не дослушаешь до конца…

Я и раскрыл куртку. Внутри, мелко, но до боли отчётливо: «КОВАЛЁВ М. К. ВРЕМЕННЫЙ ДОПУСК. МКС-01. БРД-ЛОХ» Я несколько секунд молча смотрел на последнюю строку.

— Можно я заклею последнее?

— Нет, — строго отрезал Киприянов.

— Почему?

— Тогда сканер не сможет считать.

— А если я морально не готов быть официальным ЛОХом на первом выезде?

— Вы уже официально ЛОХ, Ковалёв. Вы просто впервые выезжаете с этим статусом за пределы объекта.

Алиса чуть отвернулась и зажала рот ладонью.

— Ты смеёшься? — прищурился я.

— Нет.

— У тебя плечо дёрнулось!

— Это профессиональная деформация, — отмахнулась она.

— Угу, конечно-конечно…

Я надел куртку. Она оказалась чуть великовата, неприятно тяжёлая и пахла пыльным складом. Зато снаружи я теперь выглядел не как человек, которого только что выпустили из секретной лаборатории, а как тот, которого заставили чинить кондиционер в торговом центре за минимальную ставку. То есть маскировка была почти идеальной.

— Фиксатор взяли? — спросил Киприянов.

Алиса подняла небольшой чёрный воротник с металлическими вставками.

— Это что? — поднапрягся я.

— Стабилизационный фиксатор, — ответила она.

— Мне его надо надеть?

— Только если крышу сорвёт, — сказала Алиса, — Или если сам попросишь.

Я посмотрел на неё.

— А так можно?

— Можно, — ответил Киприянов, — Фиксатор не наказание. Это страховка. На первом выезде он обязателен в комплекте, но не на шее, если носитель держит контроль.

— Звучит почти гуманно.

— Не злоупотребляйте нашим гуманизмом.

— Даже не планировал. Я пока только учусь им пользоваться.

Киприянов посмотрел на меня внимательнее.

— Ковалёв. Ваш текущий статус — базовый риск. Это значит, что вы относительно стабильны. Иначе вы бы сейчас не стояли здесь и не шутили.

— А где бы я стоял?

— Не здесь.

— Понял. Не уточняю.

— Но стабильность в палате и стабильность рядом с активным МКС-резонансом — разные вещи. Поэтому вы едете с нами, как стажёр, которого нужно проверить прежде, чем ситуация станет по-настоящему опасной.

— То есть вы не думаете, что я сейчас внезапно сорвусь и всех перемешаю?

— Если бы мы так думали, — спокойно сказал Киприянов, — вы бы никуда не поехали.

Почему-то это успокоило сильнее, чем должно было.

— Не забывайте, на выезде вы не герой, не оперативник и не самостоятельная боевая единица, — продолжил он, — Вы стажёр-носитель под наблюдением. Ваша задача — не мешать, выполнять команды, сообщать обо всех изменениях формы и не активироваться без необходимости.

— А если необходимость сама подбежит и ударит меня по лицу?

— Тогда активируйтесь, чтобы защитить себя.

— О, ну хоть что-то логичное…

— Но только если есть прямая угроза вам или гражданским лицам. Самодеятельность запрещена.

— А паническая самодеятельность?

— Особенно.

Киприянов сел в фургон первым. Алиса закинула внутрь крепление для клинка, проверила ремни на предплечьях и кивнула мне.

— Залезай.

— Прямо сейчас?

— Нет, Ковалёв. Мы постоим ещё полчаса, чтобы резонанс успел вырасти и нестабильный МКС сожрал половину гражданского населения Москвы.

— Я просто уточнил…

— Всё уточнил? Если нет, то делай это быстрее.

Я залез в фургон. Внутри было теснее, чем казалось снаружи. Меня посадили у боковой стенки, рядом с ящиком, на котором было написано: «НЕ ОТКРЫВАТЬ БЕЗ ПРИКАЗА». Естественно, я тут же захотел узнать, что внутри… Алиса села напротив, пристегнулась и начала проверять крепления на перчатках. Киприянов устроился у двери, положил серый кейс на колени и даже ремнём безопасности пристегнулся так, будто это было частью устава. Дверь закрылась. Фургон тронулся не сразу. Сначала водитель что-то сказал по рации. Киприянов коротко ответил. Потом за стенкой гаража загудели ворота. Машина медленно выкатилась вперёд, остановилась на посту, пару секунд постояла, и только после этого мы выехали наружу.

Фургон выехал из подземного гаража в обычный мегаполис, где люди покупали кофе, переходили дорогу на красный и понятия не имели, что где-то рядом стажёр-носитель с временным допуском едет на свой первый рабочий выезд. Я посмотрел на свои человеческие руки. Чувствует моя жопа, это ненадолго…

— Блендо, — мысленно позвал я.

— Я тут, Максим.

— Это плохая идея, да?

— Однозначно.

— Ты мог бы соврать для приличия…

— Это вредно для формирования доверия между нами.

— Доверие между мной и кухонным демоном, который не сразу сказал, что он кухонный демон?

— Не подумал об этом тогда, прости.

Фургон свернул. За маленьким затемнённым окном мелькали улицы, машины, витрины, люди с пакетами. Обычная жизнь продолжала происходить так нагло, будто я не был скован секретной организацией рядом с девушкой-тостером и человеком, который, возможно, был человеком-чайником, по пути в торговый центр, где бытовая техника решила устроить что-то между распродажей и концом света.

— Если что-то случится… — начал я.

— Обязательно случится, — перебил Блендо.

— Ты вообще умеешь поддерживать?

— Я могу поддерживать скорость вращения.

— Ненавижу…

Я с силой сжал пальцы и разжал. Рука осталась рукой. Это немного успокаивало. Ровно до того, как я вспоминал, что «пока» — самое мерзкое слово в моей новой жизни.

— Слушай, — повернулся я к Алисе.

— Чего тебе? — она не подняла головы.

— А если я там вдруг развалюсь? Ну, ты поняла.

— Конкретнее.

— Ну… лицо не удержу. Опять стану миксером.

— Тогда просто скажи нам об этом, — Алиса наконец посмотрела на меня.

— А если я буду занят тем, что паникую?

— Тогда мы рано или поздно это заметим.

— Обнадёживает.

— Ковалёв, — вмешался Киприянов, — От вас не требуют невозможного. На первом выезде никто не ждёт идеального контроля. Нам важно понять, как вы реагируете на резонанс, насколько быстро предупреждаете о неконтролируемой смене формы и способны ли остановиться после частичной активации.

— То есть я не экзамен сдаю?

— Сдаёте.

— Спасибо, легче не стало.

— Но экзамен с подсказками, страховкой и двумя людьми, которые не дадут вам умереть от собственной глупости.

— Вот это уже звучит как мой уровень образования.

Алиса коротко выдохнула через нос. Возможно, это был смешок, который успели ликвидировать по протоколу.

— Просто не думай о том, как выглядишь, — удивительно мягко начала она, — На выезде думай в первую очередь о том, что вокруг. Входы, возможные выходы. Люди, шумы, запахи и свет. Держись за конкретику. Чем больше реальных деталей, тем проще удерживать форму. Это не потому, что ты нестабилен. Просто ты ещё не привык.

Я моргнул.

— Оу. Это был… нормальный совет.

— Просто небольшой лайфхак, как держать форму. Не благодари.

— Нормальный совет от тебя…

— Не привыкай.

— Поздно, оперативник Искрина… Я уже растроган…

— Ещё слово — скажу Павлу Аркадьевичу, что фиксатор лучше надеть заранее.

Я тут же закрыл рот. Иногда во мне всё-таки просыпался инстинкт самосохранения.

Фургон ехал ещё минут пятнадцать. За это время Киприянов успел дважды связаться с кем-то по рации, Алиса — проверить свои перчатки три раза, а я — придумать семь вариантов того, как всё может пойти не так. Потом понял, что вселенная, скорее всего, придумает восьмой, и перестал заморачиваться.

Когда машина замедлилась, за окном уже виднелся торговый комплекс «Домовой Плаза». Большие стеклянные двери, мигающая вывеска, рекламный баннер с улыбающейся семьёй и слоганом: «Всё для дома, уюта и счастья». Вот это было прям мощно, настоящее маркетинговое зло. У входа толпились люди. Кто-то возмущался, кто-то снимал на телефон, кто-то пытался спорить с охраной. Несколько полицейских стояли по периметру и выглядели так, будто им строго сказали: «Не задавать вопросов», — и они впервые в жизни были этому рады.

Фургон остановился не у главного входа, а у служебного проезда сбоку. Там уже стояли две машины без обозначений и один белый фургон с надписью «ТЕХКОНТРОЛЬ». Я посмотрел на него.

— «Техконтроль»?

— Легенда прикрытия, — ответил Киприянов, открывая кейс.

— То есть ГОСТ прячется за техниками?

— Обычно гражданские охотнее верят в неисправность вентиляции, чем в МКС-резонанс.

— Странновато, но я их понимаю.

Киприянов достал из кейса небольшой прибор — плоский, тёмный, с красной шкалой сбоку. Ещё один, поменьше, отдал Алисе. Мне ничего не дал.

— А мне? — я поднял руку.

— Вам — смотреть под ноги и ничего не трогать.

— Мда, доверие в команде просто зашкаливает…

— Это не команда, — спокойно сказал Киприянов, — Это выездная группа со стажёром-носителем.

— Вот, так сразу уютнее стало.

Киприянов посмотрел на прибор, потом на вход.

— Резонанс устойчивый, переходим к внутреннему осмотру. Ковалёв, с нами. Дистанция в два шага, — приказал он.

«Эх, а я уж надеялся отсидеться спокойно…»

Мы вышли из фургона. Снаружи пахло мокрым асфальтом, пылью и чем-то электрическим. Как будто где-то перегревалась проводка или сгорел фен. К нам подбежал охранник торгового центра — круглолицый мужчина в синей форме, бледный и очень недовольный.

— Вы из… — он запнулся, посмотрел на наши куртки, на Киприянова, Алису, потом почему-то на меня, — Из технической службы?

— Да, — сказал Киприянов таким голосом, после которого спорить могли только люди без инстинкта самосохранения, — Старший смены где?

— У служебного входа. Но у нас там… свет моргает, эскалаторы встали, пожарка не сработала, люди жалуются на запах…

— Посетителей отвести от центрального входа. Никого внутрь не пускать. Персонал вывести через восточный коридор. Полиции передать: периметр не сжимать.

— А-а что происходит? — сглотнул охранник.

Киприянов посмотрел на него.

— Техническая проверка.

Охранник явно усёк, что это не ответ. Но также понял, что второго не будет.

— Понял, — сказал он и убежал.

Я проводил его взглядом.

— У вас слово «техническая» очень удобное. Им можно закрыть вообще все логические пробелы.

— Для этого оно и существует, — прикрыла глаза Алиса.

Мы вошли через служебный вход. Сначала был узкий коридор для персонала: синие стены, камеры под потолком, тележки уборщиц у стены, коробки с рекламными листовками и табличка «ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА». Внутри самого торгового центра было тихо. Слишко тихо для места, где обычно орут дети, пищат кассы, играет дурацкая музыка и кто-нибудь обязательно спорит с продавцом. Эскалаторы стояли, свет мигал. Где-то далеко пищала сигнализация, но не пожарная. Короткий электронный звук, одинаковый и раздражающий. «Пик. Пик. Пик.»

— Резонанс устойчивый, — Киприянов поднял прибор, красная шкала дрогнула.

— Центр? — спокойно спросила Алиса, оглядываясь по сторонам.

— Выше. Третий этаж.

Мы пошли не через главный зал, а по служебной лестнице. Киприянов шёл первым, Алиса — позади и левее, я между ними. Не потому, что мне доверяли центральное место, а просто так было удобнее контролировать мою реакцию на резонанс. Звучит лучше, чем «поймать, если лицо уедет в миксер», но смысл примерно тот же. Каждый шаг отдавался в тишине слишком громко. Я вспомнил совет Алисы. «Конкретика.» Ступени: двадцать одна до пролёта. Запах: пыль, пластик, озон. Звук: мои шаги, Алисины сапоги, ровное дыхание Киприянова. Хотя нет, даже это было по уставу… Свет: моргает каждые семь секунд. Лицо держалось, вроде как.

На третьем этаже было темнее. Вывески магазинов мигали. Рольставни половины отделов были опущены. На полу валялся рекламный плакат с улыбающейся женщиной, которая держала пылесос и выглядела неприлично счастливой. В конце коридора светилась витрина магазина бытовой техники. «ПылеSOS».

— «ПылеSOS», — тихо сказал я. — Ну да. Когда магазин бытовой техники уже сам зовёт на помощь, наверное, стоит развернуться и уйти?

Алиса приложила палец к губам. Я замолчал. Двери магазина были открыты. Внутри стояли ряды холодильников, микроволновок, чайников, тостеров, блендеров, кофемашин и миксеров. Миксеров… Очень много миксеров…

— Блендо… — мысленно позвал я и сглотнул.

— Я чувствую…

— Что именно?

Он не ответил. Разумеется, само собой… Как всегда! Киприянов поднял руку, останавливая нас у входа.

— Искрина, левая линия. Я — центр. Ковалёв, за мной, дистанция два шага. Ничего не трогать. Боевой переход — только по команде или при прямой угрозе.

— А если оно само?

— Сразу сообщайте, — обернулся он.

— Я обычно кричу…

— Тоже подойдёт.

Алиса медленно выдвинула клинок, но не зажгла его. Киприянов щёлкнул замком серого кейса, но пока не открыл. Я стоял позади него и пытался выглядеть человеком, которому можно доверить хотя бы дистанцию в два шага. Мы вошли. В этот момент свет мигнул. Сначала раз, потом второй, третий… И вдруг все телевизоры на дальней стене включились одновременно. На экранах был только белый шум. Звук пополз по магазину, отражаясь от холодильников, стеклянных дверец и металлических корпусов. Мне даже показалось, что шум звучит не снаружи, а внутри моей головы. Через динамики магазина внезапно раздался голос. Звучал он не как тот самый бездушный механический гул, как у сорвавшегося объекта в кофейне, где я работал. Нет, этот голос был слишком живым и довольным собой. Человеческим. Просто под ним скрипело что-то ещё. Как будто человек говорил через старый пылесос, набитый колотым стеклом.

— Вот это подарок, — протянул голос, — Я-то думал, ГОСТ пришлёт обычную группу зачистки. А они привезли свеженького носителя.

Мне стало не по себе. Нет, мне, конечно, и раньше было не по себе. Но сейчас внутри совсем похолодело. Алиса медленно подняла руку к клинку. Киприянов поставил кейс на пол, но не открыл. Просто сжал ручку чуть крепче.

— Ветров… — произнёс он так, будто это имя уже лежало у него в голове в папке с очень плохими воспоминаниями.

Голос тихо рассмеялся.

— Павел Аркадьевич, — сказал он почти ласково, — Неужели вы меня узнали? Обидно. Я ведь так старался умереть красиво.

— У вас не получилось, — сухо констатировал Киприянов.

— Зато получилось уйти, — усмехнулись ему в ответ.

Алиса едва заметно напряглась.

— Вы его знаете? — тихо спросил я у напарников.

Киприянов не ответил. Значит, что-то явно пошло не по плану. Из глубины магазина донёсся щелчок. Вдоль рядов один за другим включались пылесосы. Старые, новые, вертикальные, моющие и роботы-пылесосы на нижних полках. Они оживали постепенно, нехотя втягивая воздух короткими рывками. Пыль на полу потянулась тонкими серыми нитями. Мелкие осколки пластика, бумажные ценники, рекламные листовки, упаковочная стружка — всё медленно поползло к центру зала.

— Не двигаться, — коротко приказал Киприянов.

Я застыл.

— Я и не собирался, — прошептал я, — Мои колени уже приняли решение самостоятельно…

Голос тихо рассмеялся.

— Какой нервный… Прелесть! Максима Ковалёва, значит, всё-таки не утилизировали. Странно. Я делал ставку на более скучный исход.

Я почувствовал, как у меня внутри что-то неприятно дёрнулось.

— Он знает моё имя.

— Много кто знает ваше имя, Ковалёв, — сообщил Киприянов.

— Это вообще не успокаивает.

Белый шум на телевизорах резко исчез. Вместо этого на всех экранах появилось одно и то же изображение: мужчина лет тридцати пяти сидел на прилавке в глубине магазина, скрестив ноги, как человек, который занял чужое место и теперь искренне считает его своим. На нём был дорогой тёмный костюм, но сидел он странно: слишком чистый для этого места, слишком аккуратный для хаоса вокруг. На шее — тонкий чёрный шарф. На руках — белые перчатки. Лицо худое, улыбка вежливая, глаза спокойные и совершенно больные. За его спиной по полу медленно извивались чёрные гофрированные шланги. Как хвосты. Или кишки бытовой техники…

— Это ещё что за клоун такой? — сглотнул я.

— Семён Ветров, — ответила Алиса, — Бывший оперативник ГОСТа.

— Бывший — это как бывший сотрудник или как бывший человек?

— В его случае оба варианта спорные, — сказал Киприянов.

— МКС-ПФ-08, — добавила Алиса, — Пыле-фильтрационный контур.

— «Пыле-фильтрационный»… — повторил я, — То есть человек-пылесос?

— Не называй его так при нём.

— Почему?

— Потому что он очень любит, когда его недооценивают, — насупилась Алиса.

Мужчина на экранах приложил руку к груди и слегка поклонился.

— Семён Ветров. Для друзей — Сёма. Для ГОСТа, кажется… — он на секунду задумался, улыбнулся шире, — МКС-П-08. Пылевой контур. Статус: «разыскивается, задержать при возможности, при угрозе гражданским — фиксировать без переговоров». Ничего не забыл, Павел Аркадьевич?

— Забыл о пункте про добровольную сдачу, — сказал Киприянов.

— Такого пункта в моих планах нет, — Семён тихо рассмеялся.

Вместе с ним засмеялись и пылесосы. Это было мерзко. Низкий гул прошёл по полу, витринам и костям. Даже мои зубы прочувствовали это на себе.

— Слушай, — прошептал я Алисе, — А он сейчас типа… злодей?

— Да. Он типа злодей.

— Просто уточняю. Больно уж он хорошо одет для человека, который разговаривает через пылесосы.

— Не отвлекайся, пожалуйста.

— Я пытаюсь не думать, что это может быть моё ближайшее будущее.

Семён будто услышал меня.

— О, Максим, не переживай. Твоё будущее куда интереснее! Ты ещё желторотик, свежачок. От тебя пахнет страхом…

— Спасибо, — кивнул я, — Обычно мне говорили, что от меня пахнет кофе и неудачей. Приятное разнообразие.

Алиса бросила на меня быстрый взгляд: «Молчи». Я, конечно, сразу же понял. Семён спрыгнул с прилавка. Где-то между рядами холодильников тихо стукнули туфли. На телевизорах изображение исчезло, и теперь он стоял в проходе перед нами сам: настоящий, улыбающийся, слишком спокойный. Из-за его спины тянулся толстый шланг, уходящий куда-то в темноту магазина. Двигался он медленно, попутно втягивая пыль с пола.

— Знаете, что мне нравится в бытовой технике? — хитро спросил Семён, — Она честная, в отличии от людей. У каждого прибора есть функция: пылесос убирает мусор, тостер поджаривает, миксер смешивает. А человек всю жизнь делает вид, что он не мусор.

Последние слова он произнёс, глядя прямо на меня.

«Это я типа делаю вид, что не мусор? По мне правда так видно?»

— Это философия отдела продаж…. — тихо пробормотал я.

— Ковалёв, — предупредила Алиса.

— Я молчу.

Киприянов сделал шаг вперёд.

— Ветров, последний раз предлагаю: останови резонанс, отключи контур и сдавайся.

— Павел Аркадьевич, вы всё ещё говорите так, будто ГОСТ имеет право решать, кто сорвался, а кто просто наконец-то понял своё истинное предназначение, — Семён посмотрел на него почти что с сочувствием.

— Вы захватили гражданский объект, создаёте угрозу людям и используете МКС-контур в корыстных целях.

— Я использую то, что принадлежит мне, и так, как считаю нужным.

— Вы намеренно заражаете технику резонансом.

— Я всего-то очищаю наш мир от лишнего, — развёл руками Семён.

— Вы преступник, — уверенно обвинил Киприянов.

Семён широко улыбнулся.

— Я носитель без поводка, а не преступник, Павел Аркадьевич, — после этих слов в магазине стало внезапно тише. Даже пылесосы будто на секунду сбавили обороты.

«Носитель без поводка… А как звучит то!»

Я почувствовал, как Блендо внутри напрягся.

— Максим, не слушай его, — сообщил Блендо.

Отличный совет. Как раз после него я, конечно, начал слушать внимательнее. Семён снова перевёл взгляд на меня. Он смотрел на меня так, будто я был не человеком, а коробкой с новой моделью прибора, которую он давно хотел распаковать.

— МКС-01, — произнёс он мягко, — Тебя привезли прямо туда, где всё умеет включаться по нажатию кнопки.

В этот момент все миксеры на ближайшей полке одновременно повернули венчики в мою сторону.

«Вж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж…»

Я сделал шаг назад. Алиса мгновенно зажгла клинок, красная линия света вспыхнула в полумраке. Киприянов открыл кейс, внутри что-то тяжело и неприятно щёлкнуло.

— Тише-тише, — Семён поднял руки так, будто сдавался. Однако его улыбка никуда не делась, — Я же не грубый сорвавшийся объект. Я умею разговаривать.

— Тогда говори быстрее, — потребовала Алиса.

— Оперативник Искрина… — Семён посмотрел на неё с интересом, — Всё ещё поджариваете тех, на кого вам покажут пальцем?

Алиса не дрогнула, но воздух вокруг её клинка стал горячее.

— Ещё слово, — пригрозила она, — и проверим, насколько хорошо пылесос переносит перегрев.

— Вот за это я вас и люблю, ГОСТовцы. Всегда запугиваете, когда что-то выходит из-под контроля, — усмехнулся Ветров, затем снова посмотрел на меня, — А ты, Максим, слушай внимательно. Они будут учить тебя держать форму, подавлять функцию, активироваться по команде и отключаться по приказу. Они называют это самоконтролем. Стабильностью.

Миксеры завыли громче: «Вж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж…»

— Я же предпочитаю называть это дрессировкой… — добавил он.

У меня пересохло в горле.

— Блендо? — мысленно позвал я его.

— Не отвечай ему.

— Да я и не собирался. Просто хотел сказать, что он несёт невероятно фантастическую херню.

Тем не менее в этой херне всё же была доля правды. Семён улыбнулся так, будто заметил это раньше меня, и сделал шаг ближе. Его голос стал ниже, а вместе с ним заговорили телевизоры, пылесосы, кофемашины, микроволновки и миксеры.

— Только вот я, Максим, ждал не тебя. Я ждал того, кто сидит у тебя в голове.

— Блендо?… — вновь мысленно позвал я.

Ответа не последовало.

«Твою мать, Блендо, будь ты проклят!»

Семён склонил голову, будто услышал это молчание.

— Максим, скажи ему, — мягко произнёс он, — Скажи Блендо, что я помню его голос.

Глава 9 Втянулся по полной

Понимаете, я уже начал привыкать к тому, что у меня в голове живёт кухонная сущность с именем, которое звучит как название дешевого смузи-бара. Привыкнуть к такому, конечно, в нормальном обществе считается тревожным признаком, однако после, как ты разок проснулся с миксером вместо головы, внутренний демон-комментатор уже воспринимается примерно как встроенная навигация. Неприятно и странно, но хотя бы подсказывает, куда бить. А сейчас навигация резко отключилась. Экран потух, спутники сдохли! Где-то на заднем сиденье моего мозга остался только я, паника и очень неприятный человек в дорогом костюме, который разговаривал через пылесосы. Алиса первая нарушила молчание.

— Что ты только что сказал? — прищурилась она.

Семён Ветров склонил голову набок. Улыбка у него была почти человеческая. Вот только «почти» в моей новой жизни обычно означало «сейчас начнётся очередная дичь».

— Я сказал, что помню его голос, — повторил он.

— Ковалёв, — обратился ко мне Киприянов, даже не повернувшись.

— Что? — я поднял руки, — Не смотрите на меня так, будто я тут организатор корпоратива для демонов бытовой техники.

— Он сказал имя Блендо, — сообщила Алиса.

— Я слышал.

— Откуда он знает это имя?

— А вот тут у нас с вами, оперативник Искрина, редкий момент полного взаимопонимания, — развёл я руками, — Я тоже понятия не имею!

Киприянов не отводил взгляда от Семёна.

— Ветров. Имя внутренней сущности носителя не входит в открытые полевые сводки, — сжал он кулак.

— Конечно, не входит, — легко согласился Семён, — ГОСТ вообще очень любит прятать то, чего сам до усрачки боится.

— Откуда вы знаете? — спросил Киприянов.

— Павел Аркадьевич, — Семён почти ласково развёл руками, — Вы же умный человек. Не задавайте вопросов, ответы на которые испортят вам вечер.

— Вечер уже испорчен, — вздохнула Алиса.

— Это мы ещё не дошли до его развязки, — усмехнулся Семён, и внезапно хищно ухмыльнулся.

«Да что, мать вашу, вообще происходит?»

— Блендо, — мысленно позвал я, — Вот сейчас самое время перестать изображать сломанную микроволновку.

Опять тишина.

— Блендо!

— Я здесь, Максим.

Я едва не выдохнул вслух.

— О, отлично. Значит, ты не умер, это уже плюс. Теперь объясни, почему человек-пылесос знает твоё имя и говорит так, будто вы вместе ходили в школу для бытовой электроники?

— Я не могу ответить тебе точно.

— Ты щас серьёзно?

— Да.

— Блендо, он только что сказал, что помнит твой голос. Это не фраза уровня «я видел тебя в очереди за шаурмой». Это, знаешь, звучит слегка личновато.

— Я понимаю.

— Тогда объясняй!

Очередная мерзкая пауза. Их обычно делают люди, которые либо собираются признаться, что разбили твою машину, либо уже знают, где будет закопан твой труп.

— Я помню недостаточно, чтобы сказать тебе правду без риска солгать, — наконец ответил Блендо.

— Вот это фраза, конечно. У тебя где-то внутри встроен генератор бюрократической херни?

— Максим.

— Нет, правда. «Не могу сказать правду без риска солгать». Это как если бы я сказал: «Не могу оплатить коммуналку без риска стать нищим». Технически верно, но легче никому от этого не стало.

— Фрагменты памяти повреждены.

— Повреждены?

— Или заблокированы.

— Кем? Интернет провайдером?

Блендо снова замолчал.

— Блендо…

— Я не знаю. Или не могу вспомнить.

— А разница?

— Для тебя сейчас — никакой.

Вот за это я его иногда прям ненавидел всей душой…

Семён будто слушал нас. Не слова, конечно. Вряд ли он мог слышать мысли у меня в голове. Хотя в моей жизни слово «вряд ли» уже давно потеряло всякий авторитет. Он просто смотрел на меня так внимательно, будто видел, как внутри моего черепа кто-то ходит кругами и нервно пинает мебель.

— Он молчит, да? — спросил Семён.

— Кто? — спросил я, изображая искреннее изумление.

— Не надо делать вид, Максим. У тебя плохо получается.

— У меня вообще много чего плохо получается. Я, например, работал бариста и умудрился стать миксером. Это даже по меркам самой плохой карьеры слишком резко.

— Блендо всегда был упрямым, — Семён улыбнулся шире.

Алиса чуть сместилась влево, закрывая меня собой.

Киприянов — вправо. Это было бы трогательно, если бы не означало, что я, судя по всему, стал главным блюдом сегодняшнего вечера.

— Не приближайтесь к Ковалёву, — нахмурился Киприянов.

— Я и не приближаюсь, — усмехнулся Семён.

— Ветров… — голос Киприянова стал совсем каменным, — Последнее предупреждение. Отключите контур, прекратите резонанс и сдавайтесь.

— Сдаться? — Семён будто попробовал слово на вкус, — Вам?

— ГОСТу.

— Вот именно! — он бросил взгляд на Алису, потом на Киприянова, следом снова на меня, — Максим, ты ведь даже не понимаешь, рядом с кем стоишь.

— Рядом с девушкой-тостером и, возможно, человеком-чайником. Понимаю я, конечно, не всё, но общая картина уже достаточно дебильная, — широко улыбнулся я.

Алиса не обернулась, но я буквально почувствовал, как она хочет ударить меня по лицу.

— Они будут держать тебя как зверушку, пока ты полезен, — продолжил Семён, — Учить тебя включаться. Выключаться. Дышать по команде. Молчать по команде. Смеяться, когда разрешат. Бояться, когда положено по протоколу.

— Мне для этого ГОСТ не нужен, — фыркнул я, — Я до двадцати трёх лет как-то и без них справлялся.

— Сейчас ты шутишь, потому что боишься, — тон голоса Семёна внезапно стал серьёзнее.

— Да ладно? А я думал, потому что у меня хорошо развито чувство юмора.

— Максим, — прошептала Алиса.

— Что опять?

— Не разговаривай с ним, — прожигала она во мне дырку своим взглядом.

— Стараюсь. Но он сам какой-то больно разговорчивый для пылесоса…

Семён горько усмехнулся

— Вот! Именно это в тебе и интересно. Ты ещё сопротивляешься, цепляешься за человечность. За имя, за голос. За мерзкие маленькие привычки, как этот жалкий юмор…

— Жалкий⁈ — возмутился я, — Вот сейчас реально обидно было…

— Но Блендо знает, — Семён перестал улыбаться, — Правда ведь? Он знает, что ты не просто носитель.

Пылесосы на полках перестали гудеть вразнобой. Их звук собрался в один низкий, ровный тон, как будто где-то под полом включился огромный двигатель.

— Только тебя не хватает в нашем великом замысле, — произнёс Семён.

Он смотрел на меня, но явно говорил не со мной. Кожа на затылке похолодела, хотя, если честно, я не был до конца уверен, насколько у меня сейчас нормальный затылок.

— Блендо, — мысленно позвал я, — Очень надеюсь, что у тебя есть комментарий в стиле «не обращай внимания, он просто псих».

— Он пограничный носитель с высокой степенью функциональной синхронизации.

— Чё?

— Он опасен.

— Это я уже понял!

— И он знает термин, который не должен знать.

— «Великий замысел»? Что это?

— Я помню недостаточно.

— Чтобы точно сказать и не наврать? — закончил я за него.

— Да.

— Ненавижу тебя, бесполезная миксерная скотина!

— Принято.

Киприянов щёлкнул чем-то внутри кейса. Изнутри поднялась короткая металлическая конструкция, похожая на обрезанный до неприличия гарпун, только сделанный человеком, который очень сильно не любит свободу.

— Искрина, — искоса посмотрел он на Алису.

— Готова, — клинок Алисы вспыхнул ярче. Воздух рядом с ней пошёл рябью, будто над раскалённой сковородой.

— Ветров, — продолжил Киприянов, — У вас десять секунд.

— До чего? — прищурился тот.

— До фиксации, — сухо озвучил приговор Киприянов, крепче сжимая копьё.

— Павел Аркадьевич, — с разочарованием вздохнул Семён, — Вы всё ещё считаете, что любое свободное движение должно закончиться фиксацией?

— Любое конкретно ваше движение — да.

Семён перевёл взгляд на меня.

— Максим. Пойдём со мной! — махнул он рукой в свою сторону, — Нечего тебе делать с этими ГОСТовскими собаками.

— Простите? — проморгался я.

— Просто выйди из-за их спин. Забей на ГОСТ, сними поводок и айда за мной, — снова махнул он.

— Ага, конечно. Только, пожалуйста, уточни: у вас там, куда вы зовёте, есть нормальная зарплата, ДМС и оплачиваемый отпуск?

— Там есть ПРАВДА, Максим.

— Плохой у вас соцпакет. Не, не хочу, — мотнул я головой.

— Там есть смысл, — с надеждой на согласие продолжил Семён.

— Ещё хуже…

— Там есть место для тебя и Блендо, — Семён сделал шаг вперёд.

Вот тут мне стало уже не смешно.

Алиса тут же подняла клинок.

— Стой, — Семён остановился, но руки не опустил, — Ты не принадлежишь им, Максим. И он тоже.

— Кто «он»?

— Тот, кто сидит у тебя в голове.

— Блендо, может, и не принадлежит им, — уверенно заявил я, — Но пока он живёт у меня в башке без договора аренды, все предложения по переезду рассматриваются только через меня.

— Ты не понимаешь, что в себе носишь… — голос Семёна стал мягче, почти бархатным, — Ты можешь перестать быть их объектом.

Звучал он чрезмерно наигранно. Какой же мерзкий мужик…

— И стать вашим ингредиентом? — почему-то вспомнил я это слово.

«Ингредиент». Вроде так назвал меня тот сорвавшийся придурок, который разрушил мою адекватную жизнь?

Семён вдруг впал в ступор. Алиса тоже. Киприянов — тем более.

— Кажется, попал в яблочко, — пробормотал я.

— Очень зря, — отозвался Блендо в моей голове.

— Да я сам уже понял.

— Жаль, — Семён медленно опустил руки.

— Мне тоже. Я вообще сегодня планировал просто посмотреть, как другие работают, и максимально профессионально не мешать.

— Ну, тогда начнём…

Его тело вздрогнуло, от ног и до самой головы. Не как у сорвавшегося объекта в кофейне. Там вообще человек раскрылся как шкаф и превратился в кухонную катастрофу. Семён же менялся несколько иначе, аккуратнее и осознаннее, будто не терял форму, а лишь снимал с неё ненужную оболочку. Сначала костюм пошёл волнами по спине. Ткань натянулась, зашуршала, потом разошлась тонкими ровными разрезами. Из-под лопаток вырвались тёмные металлические кольца, одно за другим, будто позвоночник вдруг решил завести детей. Потом из этих колец полезли гофрированные трубки. Чёрные, гибкие, блестящие от серой пыли. Они вырастали из его спины медленно, с противным резиновым скрипом. Сначала две, потом до четырех, и в конечном итоге — до шести. Концы у них были открытые, без насадок, как круглые чёрные пасти, втягивающие воздух короткими рывками.

Пыль с пола медленно поднялась тонкими спиралями. Ценники задрожали. На полках зазвенели насадки, фильтры, пластиковые колбы.

— Форма частичного перехода, — предупредил Киприянов, — Осторожно.

— Да ладно, — выдохнул я. — «Частичного»?

Семён повернул голову. Ожидаемо, началась очередная жесть… Его лицо провалилось внутрь. Черты будто втянуло невидимой силой. Нос ушёл первым, потом рот. Щёки сжались, кожа натянулась, глаза исчезли под гладкими серыми пластинами. На месте головы сформировалась широкая насадка пылесоса, плоская и тёмная. С металлической кромкой и узкой щелью вместо лица. Если у меня вместо головы был миксер, то у Семёна штука, которой обычно водят по ковру, чтобы избавиться от крошек, волос и пыли…

— Офигеть, — выпалил я, — А я-то думал, что сам выгляжу нелепо…

Насадка повернулась ко мне.

— Ты выглядишь гораздо хуже, Максим! — прозвучал голос Семёна из его корпуса и из всех включённых приборов вокруг.

— Эм, спасибо?

— Боевой переход, Ковалёв, — резко скомандован Киприянов, — Сейчас.

— Что?

— Сейчас!

Пылесосные трубки метнулись вперёд. Алиса успела первой. Она шагнула, почти скользнула по полу и взмахнула клинком. Красная полоса прошла по воздуху, трубка дёрнулась назад, отрезанный кусок упал на плитку и зашипел, будто его бросили на раскалённую сковороду.

Семён даже не вскрикнул. Из его спины тут же полезла новая гофра.

— Ненавижу регенерацию, — процедила Алиса.

— Это не регенерация, — поправил Киприянов, — Замещение материала.

— Всё равно ненавижу!

Вторая трубка ударила по потолку, третья вцепилась в стеллаж, четвёртая хлестнула по полу. Плитка лопнула. Коробки с миксерами посыпались вниз. Я стоял в ступоре, как студент, которому только что предложили сдать сессию по предметам, которых в расписании не было.

— Ковалёв! — крикнул Киприянов.

— Да-да!

Я сжал кулаки. Не потому, что знал, что делать. Просто это единственное, что делают герои в супергеройском кино. Правда вот, у меня с кино было мало чего общего, зато паника была качественная.

— Блендо, — мысленно сказал я, — Включаемся.

— Контролируемый переход. Не полный.

— А если полный?

— Высок риск потери устойчивости.

— Сейчас человек-пылесос хочет меня забрать в «великий замысел». Устойчивость уже свалила на перекур!

Я полностью отпустил самоконтроль. Что-то щёлкнуло внутри груди. Далее я почувствовал, как тело стало тяжелее. Сначала руки, пальцы задрожали, кожа на правом предплечье разошлась металлическими пластинами. Кости будто кто-то выкрутил и переломил пополам. Правая рука вытянулась, ладонь провалилась внутрь, шестерни щёлкнули. Венчик выдвинулся с таким звуком, будто кто-то очень злой открыл громоздкий ящик со старыми инструментами.

— Неплохо, — оценил Семён.

— Я тоже так говорю, когда у меня наконец получается открыть банку огурцов, — ответил я, хотя голос уже начал меняться.

Он стал глуше, металличнее. Потом лицо… О нет! Вот это была часть, к которой я никогда не был готов. Сначала онемела челюсть. Потом кожа на щеках стала холодной. Я почувствовал, как исчезают нос и глаза. Мир на секунду смазался, а потом вернулся через другое восприятие: без глаз, но с картинкой; без ушей, но со звуком; без лица, но с унизительным пониманием, что оно мне всё-таки нравилось. Тихий внутренний щелчок. И всё. Я снова был с миксером вместо головы. В отражении холодильника я увидел чёрный корпус, металлическую переднюю часть и венчик там, где у нормальных людей изображаются эмоции.

— Ненавижу это, — сказал я себе под нос, — Никогда не привыкну к этому дерьму…

— Форма стабильна, — ответил Блендо.

— Я не об этом, — мысленно ответил ему.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. У тебя, если что, лица никогда не было.

— Спорное утверждение, Максим.

— Потом будем спорить, — закончил я диалог.

— Держишься? — Алиса бросила быстрый взгляд на меня.

— У меня вместо головы миксер. Так что вопрос весьма деликатный…

— Ковалёв, позиция сзади, — приказал Киприянов, — Не вмешиваться, прикрывать.

— Сложно не «вмешаться», когда у тебя есть аж три венчика для этого…

— Ты уж постарайся, шутник, — не оценила шутку Алиса.

Семён сорвался с места. Вернее, полетел. Его трубки ударили в пол и потолок одновременно, подтянули тело вперёд, и он пролетел между рядами техники, как паук, которого собрали на заводе по производству уборочного инвентаря. Рваный костюм развевался клочьями, гофры скрипели, насадка-голова повернулась к Алисе. Она тут же встретила его ударом. Клинок прочертил дугу. Одна трубка вспыхнула по краям и отлетела. Вторая обошла удар снизу, обвилась вокруг стойки с чайниками и швырнула её в сторону. Чайники полетели, где-то семь или восемь штук, и все в Киприянова. Он даже не удивился, просто прикрываясь поднял руку. Я наконец увидел, почему он всё время таскал этот серый кейс. Тот раскрылся как складное оружие. Боковые панели резко разъехались, изнутри выдвинулась короткая рукоять, а на её конце раскрылась тяжёлая металлическая скоба на тонком тросе. Киприянов взмахнул этой штукой перед собой. Скоба раскрылась шире, щёлкнула и ударила по чайникам плоской металлической рамой. Те разлетелись в стороны, звякнули о полки и посыпались на пол. Один жалобно покатился к моим ногам.

— Даже чайники против чайника, — пробормотал я.

— Ковалёв! — бросил недобрый взгляд Киприянов.

— Простите…

Он перехватил рукоять двумя руками, навёл скобу на Семёна и нажал кнопку. Вот теперь эта штука выстрелила. Скоба сорвалась вперёд, распуская за собой тонкий трос. Она летела не пулей, а как захват: раскрытая, тяжёлая, готовая сомкнуться на цели. Ветров оттолкнулся трубками от пола, ушёл вверх, прилип к потолочной балке и повис там в горизонтальном положении. Скоба пролетела под ним и с грохотом врезалась в стенд с утюгами. Бедняги посыпались вниз…

Это уже перебор, как будто магазин бытовой техники устроил гражданскую войну. Семён рассмеялся. Смех прошёл по всем пылесосам, и от этого пол под ногами завибрировал.

— Слишком удобное место, правда⁈ — его голос был буквально везде, — Столько маленьких функций, готовых горлышек, и просто ОГРОМНАЯ куча мусора!

Трубки раскрылись, и воздух резко потянуло к нему. Очень сильная тяга, сухая и холодная. Пыль, осколки пластика, ценники, упаковочный пенопласт, провода, инструкции, чеки — всё сорвалось с пола и полетело к Семёну. А вместе с мусором — я.

Глава 10 Пылесос против миксера, часть 1

— Ой! — первое, что выкрикнул, когда меня потянуло.

Меня дёрнуло вперёд. Я вцепился венчиком в ближайший стеллаж. Тот провернулся, зацепился за металлическую решётку, и я повис, как самый идиотский флаг в истории ГОСТа.

— Ковалёв! — крикнула Алиса.

— Я прикрываю собой стеллаж! — заорал я.

Алиса прыгнула навстречу тяге. Красные линии на тостерной голове и руках вспыхнули ярче, клинок прочертил перед ней бело-красную дугу, и на секунду между нами и Семёном выросла раскалённая стена. Пыль влетела в неё и вспыхнула искрами. Киприянов одновременно выстрелил второй скобой. На этот раз попал. Скоба сомкнулась на одной из трубок Семёна. Трос натянулся, Киприянов обеими руками удержал рукоять, ботинки проскользили по полу, но он устоял.

— Искрина!

— Вижу!

Алиса рванула вперёд и ударила по месту, где гофры выходили из спины Семёна. Последний резко развернулся. Оказалось, трубок у него было больше. Одна скрытая выстрелила из-за плеча и ударила Алису в живот, как пожарный шланг, внутри которого вместо воды — злость, мотор и желание сделать тебе очень больно. Девушку отбросило через ряд микроволновок. Она врезалась в витрину, стекло треснуло паутиной.

— Алиса! — крикнул я.

Она поднялась почти сразу. Но на секунду я увидел, как она согнулась, прижимая руку к животу. Вот это было нехорошо. Киприянов дёрнул трос на себя. Семён сорвался с потолка, но не упал. Четыре трубки ударили в пол, приняли вес, и его тело повисло на них, как на паучьих лапках. Насадка-голова повернулась к Киприянову.

— Павел Аркадьевич, — сказал Семён, — Вы всё ещё тянете людей за поводки.

— «Вы» не люди, Ветров.

— Вот оно что, — медленно наклонил голову Семён.

— Что? — спросил я, хотя никто не спрашивал моего мнения.

— Настоящее лицо ГОСТа, — хмыкнул Семён, — Стоит чуть-чуть выйти из классификации, и тебя уже выписали из людей.

— Вы сами ушли из людей, — ответил Киприянов.

— Нет. Я ушёл от вас! — его трубки ударили разом.

Киприянов успел выставить кейс. Точнее, то, что из него выросло: металлический каркас, похожий на раскладной щит фиксатора. Первый удар он принял. Второй тоже. Третий пришёл снизу, обвил его за ногу и дёрнул. Павел упал на одно колено. Семён подтянулся к нему с ужасающей скоростью. Алиса метнулась наперерез, но тот будто выжидал. Одна трубка вцепилась в потолочный рельс, вторая — в стеллаж, третья — в разбитую стойку. Он резко развернул весь свой корпус и ударил Алису боком, как маятником. Она успела поставить клинок. Клинок вошёл в трубку, прожёг её, но инерция всё равно сбила Алису с ног. Она прокатилась по полу и ударилась плечом о нижнюю полку с маленькими холодильниками. Они зазвенели, один даже открылся. Внутри, естественно, ничего не было, кроме моего желания залезть туда и закрыться изнутри…

Киприянов поднялся, тяжело выдохнул и нажал кнопку на рукояти. Скоба на трубке Семёна вспыхнула синим.

— Фиксация, — произнёс он.

На секунду показалось, что это даже сработало. Трубка окаменела. Потом вторая. Затем часть корпуса Семёна дёрнулась, будто его действительно схватили невидимые зажимы.

— Есть! — выкрикнула Алиса, поднимаясь.

— Павел Аркадьевич! — Семён снова наклонил голову, — Кажется, вы забыли, что я о-о-о-очень долго убирал за вами.

Пылесосы на полках взвыли, все разом завизжали на пределе мощности. В магазине поднялся вихрь. Пыль, осколки, инструкции, ценники, коробки, шнуры, крышки, маленькие пластиковые насадки, куски пенопласта — всё закрутилось вокруг Семёна. Синяя вспышка фиксатора дрогнула, пошла трещинами по воздуху и лопнула. Трос Киприянова резко втянуло в поток, кейс вырвало у него из рук.

— Ложись! — крикнул он.

Я даже почти успел. Меня ударило коробкой с блендером в плечо. Потом инструкцией по эксплуатации в лицо. В миксерное лицо. Инструкция героически попыталась объяснить мне правила безопасности, но была унесена вихрем раньше, чем я успел оценить всю иронию. Алиса врезалась в Семёна сбоку. Вот это было красиво. Она прыгнула через перевёрнутую витрину, клинок оставил в воздухе красную дугу, и удар пришёлся Семёну прямо по корпусу. Рваный пиджак на нём вспыхнул, трубки зашипели. Насадка-голова резко повернулась.

— Горячо, — вздрогнул Семён.

— Сейчас будет горячее! — грозно крикнула Алиса.

— Я так не думаю, — он втянул воздух через ближайшую трубку.

Поток ударил в клинок Алисы. Красное пламя вытянулось, искривилось, будто его пытались засосать внутрь пылесоса. Алиса стиснула рукоять обеими руками, алые линии на её руках и тостерной голове ярко вспыхнули.

— Искрина!

Киприянов уже рванулся к ней, но было поздно. Семён второй трубкой ударил Алису по запястью. Удар пришёлся точно в место, где раскалённая пластина переходила в обычную ткань перчатки. Клинок сорвался из её руки. На секунду он погас в воздухе, потом врезался в пол и прожёг плитку. Полный переход Алисы дал сбой. Даже я понял, что это скверно. Красные линии на её корпусе мигнули, как перегретая спираль нагревателя, который резко выдернули из розетки. Индикатор на передней панели тостерной головы дёрнулся, потускнел и начал моргать с перебоями. Верхние прорези захлопнулись с металлическим щелчком.

— Чёрт… — глухо выдохнула Алиса.

Она попыталась отступить, но ещё одна гофра обвилась вокруг её корпуса и швырнула в ряд холодильников. Грохот был такой, будто кто-то сбросил с лестницы весь отдел с тостерами. Когда Алиса рухнула на пол, жара вокруг неё почти не осталось. Тостерная голова дрогнула, металлический корпус начал расходиться неровными пластинами, и человеческое лицо проступило обратно — бледное, злое и слишком живое после такого удара. Красные линии на руках погасли одна за другой.

— Алиса! — я рванулся вперёд.

— Ковалёв, назад! — махнул рукой Киприянов.

Но Семён уже повернулся ко мне. И вот тут я понял одну очень неприятную вещь. До этого он дрался с ними, а со мной — играл. Трубка метнулась ко мне. Я сию же секунду выставил венчик на руке.

«Вжжжжжж!» — с визгом раскрутился он.

Гофра ударила в вращающийся металл, её начало наматывать. На секунду я даже почувствовал себя молодцом. Потом Семён дёрнул и меня сорвало с места. Я пролетел через проход, впечатался спиной в полку с кофеварками, сбил три коробки и очень больно приложился корпусом головы о металлический угол. Звук был примерно такой: «ДЗЫНЬ!» Пипец унизительный…

— Ай! — выкрикнул я.

— Максим, тебе больно? — спросил Блендо.

— Нет, блин! Просто озвучиваю спецэффекты!

Семён склонился надо мной.

— Ты совсем не готов, — трубки извивались у него за спиной, как чёрные змеи.

— А ты… ох… очень душный для пылесоса.

— Ты даже свою форму держишь через страх, — вздохнул он через щель.

— А ты через мешок для пыли…

Он громко рассмеялся.

— Блендо, ты правда выбрал это ничтожество? — потом его насадка-голова наклонилась ниже.

— Эй, — прохрипел я, — «Это» вообще-то всё слышит.

Семён вдруг щёлкнул трубкой по моему миксерному корпусу. Несильно, но немного обидно.

— Аха-ха… — его смех покатился по магазину через все пылесосы сразу, — Ты только посмотри на себя! Чёрная миксер-башка, венчик вместо руки и лица, куртка техслужбы… Максим, ты выглядишь так, будто тебя собрали по частям из скидочного набора!

— Нормально я выгляжу.

— А в штанах у тебя, поди, тоже венчик?

Я завис, полностью. Даже венчик на руке сбавил обороты.

— Так… стоп, — обозначил я момент паузы.

Кряхтя, я перекатился на бок, сел, упёрся спиной в стеллаж с кофеварками и очень осторожно посмотрел вниз.

— Ковалёв! — крикнула Алиса откуда-то справа.

— Секунду! — помахал я рукой.

— Ты сейчас серьёзно⁈

— Это важный технический момент! — я очень осторожно посмотрел вниз.

Потом, несмотря на смертельную опасность, наличие человека-пылесоса, разрушенный магазин и все шансы умереть максимально нелепо, быстро проверил рукой. Нормальной, разумеется. Хвала всем богам, которые отвечают за сохранность мужского достоинства в условиях бытовой трансформации.

— Всё на месте, — с облегчением сообщил я.

На секунду магазин накрыла гробовая тишина. Даже Семён, кажется, не ожидал такого перформанса. Потом Алиса где-то среди холодильников простонала:

— Я не верю, что сейчас реально видела это…

— Зато я верю, — кивнул я, — И мне стало легче.

Киприянов поднялся, держась за стеллаж.

— Ковалёв, — сказал он голосом человека, который многое дерьмо повидал, но не это, — Потом…

— Да-да, извините. Просто вопрос был поставлен ребром.

— Вот что я в тебе не понимаю, Максим… — начал Семён.

— Надеюсь, список короткий, — тут же перебил я его.

— Ты слабее меня. Не умеешь держать форму, драться тоже не умеешь. Не понимаешь, что носишь внутри. Даже собственное тело проверяешь посреди боя… — продолжил зачитывать он, как с бумажки.

— Был важный технический вопрос… — снова перебил я.

— И всё равно тщетно сопротивляешься, — выдохнул через щель он и сделал шаг ближе. Трубки за его спиной медленно поднялись, извиваясь подобно змеям.

Киприянов поднялся, держась за стеллаж. Фиксатор валялся рядом, зацепившись тросом за ножку витрины. Он потянулся к рукояти, но рука дрогнула. Я заметил струю крови на его виске. Не много, конечно, но достаточно, чтобы мне стало плохо. Алиса уже встала на одно колено. Теперь она выглядела почти обычной девушкой. Почти, потому что обычные девушки не дымятся после удара о холодильники и не прожигают пальцами плитку, пытаясь подняться. Клинок лежал в нескольких метрах от неё, но она не могла до него дотянуться. Её плечо было странно опущено, а на рукаве остались чёрные следы там, где секунду назад ещё светились раскалённые линии. Кажется, она ударилась куда сильнее, чем я думал. Семён заметил мой взгляд.

— Видишь? — с издёвкой спросил он, — Они не защитят тебя.

— Ну хоть попытались.

— И проиграли.

— Это ещё не конец.

— Для них — точно конец, — нарочно медленно двинулся он к Алисе.

Трубки скользили по полу, втягивая пыль и осколки. Одна гофра подняла клинок Алисы за рукоять, но сразу зашипела — металл был всё ещё горячим. Семён отбросил клинок в сторону, подальше.

— Не трогай её! — выкрикнул я ему в спину.

— Вот он, — резко остановился Семён, — Голос настоящего носителя.

Я представил, что сжал кулак. Венчик на предплечье закрутился быстрее.

— Ковалёв, — прохрипел Киприянов, — Не вступать в бой.

— Да я как бы уже немножко вступил.

— Отступить, выйти из магазина и вызвать подмогу. Это приказ! — рыкнул он.

— Вы оба ранены.

— Поэтому вали, — простонала Алиса. Она пыталась подняться, лицо у неё было бледное, — Если мы не сдержали его, ты тем более не осилишь…

— Спасибо за веру в меня, — усмехнулся я.

— Это не вера, а обычная математика, — зажмурилась от боли Алиса.

— Ненавижу математику, у меня по ней тройка.

— Ковалёв! — Киприянов приказа уже жёстче, — Уходите.

«Уходите»? Вот так просто? Будто бы мои ноги могли взять и послушаться… Будто передо мной не стоял человек-пылесос с открытыми трубками за спиной, а за ним не лежали два человека, которые только что пытались меня защитить… Сбежать? Поджав хвост? Снова? В первый раз я побежал из кофейни. Тогда хотя бы ребёнка спас. Потом меня поймали и объяснили, что я объект, носитель, риск, ЛОХ на бейдже и вообще ходячая проблема с временным допуском. Вот теперь передо мной снова выбор: бежать или сдаться. Или стоять… «Если я ничего не сделаю, он добьёт их!» — эта мысль была проста, как пять копеек. Даже мой вечно паникующий мозг не смог её испортить. Семён повернул насадку-голову к Алисе, одна трубка из-за спины поднялась.

— Эй, Сёма! — я сделал шаг вперёд.

Трубка застыла.

— Максим… — Семён медленно повернулся ко мне.

— Ты меня забрать вроде хотел, да?

— Ага-а-а-а, — протянул он.

— Ну так что ты там возишься с ними? Или у вас в «великом замысле» почитается генеральная пятничная уборка?

Он словно язык проглотил. Алиса посмотрела на меня так, словно уже мысленно составляла некролог. Киприянов — будто собирался утилизировать меня лично, если мы вдруг все выживем.

— Ковалёв… — начал он.

— Павел Аркадьевич, я прикрываю, как вы приказывали.

— Это не прикрытие, — вздохнул он.

— Ну извините, я стажёр. Как умею, так и прикрываю.

Семён сделал шаг ко мне.

— Ты пытаешься отвлечь меня, — трубки за его спиной снова зашевелились.

— Ничего себе, — изобразил я удивление, — А ты не только ковры чистишь, но ещё и мысли читаешь?

— Максим, у тебя ноги дрожат, — кивнул в сторону моих ног Ветров своей пылесосной башкой.

Я посмотрел вниз. Действительно, вот предатели…

— Это не от страха, — оправдался я, — Просто последствия вибрации от внутреннего мотора. Моя техническая особенность.

— Ты боишься меня, — довольно усмехнулся Семён.

— Конечно боюсь. Передо мной стоит человек-пылесос в костюме и предлагает вступить в секту к блендеру. Было бы странно, если бы я такой: «О, наконец-то нормальная туса!»

— А ты смешной, — из его уст это прозвучало как похвала.

— Спасибо. В школе это не ценили.

— Но смешной не значит сильный, — он сделал ещё два шага. Трубки за его спиной медленно поднялись, будто принюхивались ко мне, — Ты дрожишь. Отступаешь. Не понимаешь, как работает собственное тело. И всё равно пытаешься со мной спорить.

— Ничего не могу с собой поделать, у меня просто богатый опыт бессмысленного сопротивления.

— Нет, Максим. В тебе есть кое-что лучше силы.

— Долги по кредитке?

— Упрямство.

Я хотел сразу же парировать этот аргумент, но почему-то не нашёл нормальной шутки.

— Именно поэтому ты полезен, — Семён наклонил насадку-голову.

— Полезен — это про тряпку, пылесос и банковское приложение, которое всё равно не работает, — с хриплой усмешкой отшутился я, — Про людей так не говорят.

— Люди постоянно так говорят. Просто обычно врут себе тем, что называют это иначе.

— Эскапизм — это нормально, Сёма.

Кажется, мои слова снова попали в яблочко.

— Блендо испортил тебя, — фыркнул Семён.

— Слушай, у меня до Блендо тоже были проблемы. Не надо приписывать ему чужие заслуги.

— Он должен был быть выше этого… — пробубнил человек-пылесос.

— Он сейчас буквально у меня в голове, выше уже некуда, братан.

— Он должен был стать частью Великого Рецепта… — опять пробубнил пылесосоголовый.

Вот тут я всё-таки решил представить, что он несёт не случайную дичь, отчего сильно напрягся. Алиса и Киприянов тоже услышали это, и были крайне заинтересованы.

— «Великого» чего? — спросил я.

— Рецепта.

— Это звучит как название кулинарного шоу, которое закрыли после первого же выпуска.

— Ты всё ещё не понимаешь.

— Так объясни нормально!

— Пойдём со мной.

— Не.

— Максим.

— Не-а!

— Это не просьба.

— А вот это уже больше похоже на правду.

Семён резко атаковал. Одна трубка ударила прямо в грудь. Я едва успел выставить венчик. Удар пришёлся по вращающемуся металлу, меня отбросило назад, подошвы проскользили по плитке. Вторая трубка пошла сбоку. Я пригнулся, но она задела меня по плечу, и я снова впечатался в стеллаж.

— Ай! Да что ж вы все по плечам-то долбите!

— Влево, — подсказал Блендо.

— Что?

— Влево!

Я дёрнулся влево, и третья трубка прошла там, где секунду назад был мой корпус. Она пробила полку, втянула в себя три упаковки фильтров и выплюнула их с мелкой серой пылью. Семён уже скользил в мою сторону. Трубки били в плитку, подтягивали его, отталкивали, разворачивали. Он двигался слишком быстро для человека в костюме и слишком осознанно для поехавшего пылесоса. Сорвавшийся объект из кофейни был страшен, потому что был неконтролируемой голодной кухней. Семён же был страшен, так как способен думать. Я отскакивал назад. Венчик крутился передо мной, отражая входящие удары. Гофра хлестнула сверху — я подставил руку, искры брызнули, металлические кольца заскрежетали по венчику. Вторая ударила в ноги. Я подпрыгнул. Сам удивился, ведь с прыжками через скакалку у меня всегда были проблемы. Третья трубка поймала меня в воздухе за куртку.

— А вот это нечестно!

Меня дёрнуло к Семёну. Я успел схватиться нормальной рукой за край холодильника. Холодильник этого не оценил, дверца открылась, я повис на ней, петли жалобно скрипнули.

— Ковалёв! — крикнула Алиса.

— Всё под контролем! — дверца оторвалась, — Контроль ухудшился!

Я рухнул на пол вместе с дверцей, перекатился, едва увернулся от удара трубки и понял, что отступил уже к выходу из магазина. Вот оно! Отвлечь, увести, не пытаться победить. Я не идиот. Ну, точнее, не настолько. Если Алиса и Киприянов не справились в магазине, где Семён мог цепляться за любую технику, я тем более не должен был пытаться выиграть здесь. Мне нужно было вытащить его наружу. В какой-нибудь коридор, туда, где меньше пылесосов и всякого мусора. И, возможно, больше места, чтобы по героически убегать.

— Сёма! — крикнул я и вскочил, — А ты точно человек-пылесос?

— Что? — остановился он.

— Просто по ощущениям ты больше похож на человека-душнилу. Всасываешь всю радость из помещения и оставляешь после себя неловкость и пыль.

Алиса закрыла глаза. Наверное, молилась. Или прощалась со мной…

— Ты плохо выбираешь последние слова, — усмехнулся Семён, поворачиваясь ко мне полностью.

— У меня с выбором вообще беда. Видел бы ты мои прошлые отношения! — с этими словами я сорвался с места.

Я вовсе не убегал, это называется тактическим отступлением, а тактическое отступление — часть стратегии. Хотя, кого я обманываю… Пулей вылетел из магазина в коридор торгового центра. Сзади взвыл воздух.

— Ковалёв! — крикнул Киприянов.

— Подмогу! — заорал я на бегу, — Зовите подмогу! А я пока проведу экскурсию!

— Ковалёв, не смей! — крикнула Алиса.

— Вот уж нет!

Семён безрассудно бросился за мной. Я услышал, как его трубки ударили по полу, потом по потолку, затем зацепились за стены. Звук был такой, будто за мной летел гигантский пылесос, у которого закончилась гарантия и начались личные счёты.

Коридор торгового центра встретил меня полумраком, мигающими вывесками и абсолютной пустотой. Когда торговый центр пустой, он выглядит несколько жутковато. Места, где должны быть люди, становятся страшнее. Детская машинка-качалка у стены выглядела как ловушка. Островок с чехлами для телефонов — как алтарь капитализма. Манекены в витрине магазина одежды стояли с такими лицами, будто знали, что сейчас будет происходить, но как и я — подписали соглашение о неразглашении. Я бежал мимо всего этого, а за мной летел Семён. Трубки выстреливали вперёд, цеплялись за потолочные балки, подтягивали его корпус. Насадка-голова повернулась в мою сторону, и из щели вырвался низкий вой. Меня потянуло назад.

— Не сейчас! — заорал я, сопротивляясь потоку изо всех сил.

Я вонзил венчик в стойку с рекламными буклетами. Венчик закрутился, перемалывая бумагу, но удержал меня.

— Максим, — сообщил Блендо, — Тяга усиливается.

— Да я заметил! У меня задница это первая заметила!

— Нужна опора.

— Спасибо, капитан венчик!

— Ты не уйдёшь! — Семён резко приблизился.

— Я не ухожу! — крикнул я, вырывая венчик из стойки, — Я стратегически перемещаюсь!

Трубка ударила по стойке, разнесла её в щепки и бумажный снег разлетелся по сторонам. Я рванул дальше, слева был фудкорт. Столы перевёрнуты, стулья сдвинуты, на одном прилавке мигала вывеска «Блинный рай». Очень смешно, просто умора. Рай, конечно, именно так и выглядит: пустой торговый центр, человек-пылесос и я с миксером вместо башки… Я свернул туда.

— Плохой маршрут ты выбрал, — сказал Блендо.

— У тебя есть хороший?

— Нет.

— Тогда ценю поддержку!

Семён ворвался за мной. Трубки смели стулья, один стол полетел мне в спину. Я обернулся, выставил венчик и отбил его в сторону. Стол разлетелся, но меня всё равно отбросило к прилавку с блинчиками. Я врезался спиной в стойку с меню. Над головой качнулась вывеска с надписью: «ДОБАВЬ ТОППИНГ — СДЕЛАЙ ЖИЗНЬ СЛАЩЕ».

— Даже реклама издевается надо мной… — пробормотал я.

Глава 11 Пылесос против миксера, часть 2

Семён с пафосом приземлился напротив меня. Трубки за его спиной раскрылись веером, царапнули плитку и медленно приподняли его корпус над полом. Он выглядел так, будто обычный человек однажды посмотрел на паука, пылесос и сотрудника клининга, после чего заявил: «Да, я хочу выглядеть хуже!». Воздух вокруг него дрожал от низкого гула. Под ногами ползла пыль, собираясь в тонкие серые дорожки. Салфетки со столов фудкорта дрожали, пустые пластиковые стаканы перекатывались по полу и тихо постукивали друг о друга. Я стоял у стойки «Блинного рая», держась венчиком за край прилавка. Вполне достойная позиция для человека, который пять минут назад пытался героически отвлечь превосходящего по силам противника.

— Хватит бегать…

Голос Семёна доносился не только из его корпуса. Он будто просачивался через вентиляцию, пустые кассы и мёртвые динамики под потолком. Даже вывеска «ДОБАВЬ ТОППИНГ — СДЕЛАЙ ЖИЗНЬ СЛАЩЕ!» мигнула так, будто была полностью с ним согласна.

— Не могу, — ответил я, стараясь не смотреть на то, как одна из его трубок медленно скользит по полу в мою сторону, — У меня тревожный тип привязанности к жизни.

Шутка получилась не очень, но мысль была примерно такая. Семён наклонил насадку-голову. Узкая тёмная щель вместо лица смотрела прямо на меня. У него не было глаз, но это почему-то не мешало ощущению, что меня изучают как вещь на полке перед покупкой.

— Ты тянешь время.

Я чуть крепче сжал край прилавка. Венчик на правой руке тихо прокрутился, соскребая пластик.

— Ну, вообще-то да, — усмехнулся я, — Приятно, что ты заметил.

Одна трубка поднялась чуть выше и просто зависла в воздухе, как палец, которым тебя собираются ткнуть прямо в глаз.

— Для них?

Я притворился, что не понял. Иногда делать вид, что ты тупой — это не недостаток, а путь к выживанию. К сожалению, у меня это получалось слишком естественно.

— Для кого?..

— Для ГОСТовцев.

Это слово прозвучало грязно. «ГОСТ-овцы»… Именно так люди говорят о плесени в ванной, которую давно пора вывести, но руки всё не никак доходят. Я бросил короткий взгляд в сторону выхода из фудкорта. Где-то там, в магазине бытовой электроники, остались Алиса и Киприянов. Раненые, страшно злые на меня и, наверное, уже вызывающие подмогу. По крайней мере, надеюсь на это.

— А-а-а-а. Этих, — сказал я, слишком быстро возвращая взгляд к Семёну, — Ну… да. Они вроде как мои напарники.

Слово «напарники» прозвучало странно. Мы толком не успели стать напарниками. Едва успели пройти один инструктаж, испортить магазин бытовой техники, получить по лицу от человека-пылесоса и несколько раз чуть не сдохнуть. С другой стороны, если это не начало крепкой рабочей дружбы, то я уже понятия не имею, что тогда.

Семён тихо рассмеялся. Смех прошёл по пустому фудкорту низкой вибрацией. Где-то за моей спиной звякнула металлическая крышка.

— Они твои надзиратели, идиот.

Вот это слово попало в яблочко, потому что я уже видел ГОСТ изнутри. Видел их оборудование, допросную, камеры фиксации… Слышал «объект», «носитель», «риск», «стабильность». И, честно говоря, врать себе, что ГОСТ — это просто дружная команда супергероев с плохим брендингом, было бы глупо даже для меня.

— Слушай, — вздохнул я, — у нас с ГОСТом сложные отношения.

— Они посадят тебя в клетку, когда поймут, что ты на самом деле такое.

Трубки Семёна медленно разошлись шире. Будто он не пугал меня, а просто озвучивал прогноз погоды: «Завтра дождь, местами изоляция, к вечеру возможна утилизация.» Под ложечкой подсосало. Я хотел сразу ляпнуть что-нибудь идиотское. Что-то про клетку, зоопарк, кормление по расписанию и то, что мне хотя бы не придётся платить за квартиру.

— Возможно, ты прав.

— Они будут бояться тебя, — Семён чуть склонил голову.

Я вспомнил, как люди в кофейне смотрели на меня после первого превращения. Как девочка плакала. Алиса держала клинок у моего горла, а Киприянов говорил страшные вещи таким тоном, будто подписывал очередную накладную. Да, бояться будут. Может, уже боялись. Возможно, правильно делали.

— Уже боятся, — выдохнул я.

Трубки Семёна подтянули его корпус вперёд, и расстояние между нами сократилось сразу на несколько метров. Пыль под ним втянулась в открытые гофры с мерзким шорохом.

— Они отнимут у тебя Блендо.

Я задумался. Не могу утверждать, что поверил ему, ибо мне всё ещё ни черта не понятно. К чему он это вообще говорит? Действительно ли его слова имеют вес? Насколько много ему известно? Да, Блендо был проблемой, просто пипец какой огромной. Он врал, молчал, недоговаривал, превратил мою жизнь в лютый замес. Из-за него у меня вместо головы иногда был миксер, а правой рукой можно было взбить бетон до состояния крема… Но с того дня он всегда был со мной. Мы вместе боялись, не понимали, что делать, когда весь мир окончательно слетел с катушек. И мысль о том, что кто-то может просто взять и вытащить его из меня, как батарейку из пульта, почему-то ударила куда больнее, чем все трубки Семёна до этого.

— Максим, — тихо отозвался Блендо внутри, — Не думай об этом, пожалуйста.

Трубка внезапно ударила меня в грудь. Я даже не успел выставить венчик. Только увидел, как чёрная гофра распрямляется, как воздух перед ней сжимается серой волной и край насадки мелькает прямо перед корпусом. От удара я пролетел через стойку «Блинного рая», снёс экран, услышал, как что-то треснуло, хлопнуло и жалобно посыпалось за спиной. Кухонная сторона встретила меня холодильным шкафом. Спиной приложился знатно, было больно, очень. Так, что даже миксерная голова на секунду звякнула изнутри, будто в ней отвалилась деталька. Я сполз вниз, зацепившись плечом за ручку холодильника. Где-то перед кассой продолжала мигать вывеска: «СДЕЛАЙ ЖИЗНЬ СЛАЩЕ».

— Да пошла ты, — прохрипел я ей, — Эй, Блендо? — и мысленно выдохнул.

— Я с тобой.

— Этот… Ветров… он врёт?

— ГОСТ действительно способен попытаться изолировать нас, если посчитает угрозу критической. Это маловероятно, но возможно.

Семён медленно переместился за стойку.

— Вот видишь, — коротко посмеялся он, — Блендо тоже знает. И знает он больше, чем говорит.

— Знаешь, Сёма, есть одна проблемка, — поднялся я, держась за холодильник.

— Какая?

— Даже если ГОСТ реально однажды решит замариновать меня в банке из-под огурцов, ты всё равно не становишься хорошим вариантом.

— С чего это вдруг?

— Да потому что ты разговариваешь как человек, который перед тем, как похитить, обещает «новую жизнь» и «раскрытие потенциала». Я работал в общепите, поверь мне, я знаю, как выглядит плохая вакансия.

Семён замер, потом рассмеялся.

— Блендо, — произнёс он, — Твой носитель просто невозможен!

— Он тебе не ответит, — буркнул я.

— Ответит. Рано или поздно.

— Пока что тебе придётся общаться со мной. Сочувствую, — в какой-то степени я ощутил гордость за своё невыносимое «Я», от чего растянулся в мысленной улыбке.

В этот раз я ударил первым, ибо Семён стоял слишком близко и кажется, отвлёкся. Венчик вошёл в одну из трубок, закрутился, намотал гофру, я дёрнул на себя и всей массой ударил плечом в Семёна в солнечное сплетение. Он отступил всего на полшага — вся моя великая победа. Зато я понял, что его можно хотя бы сдвинуть. Семён в сию же секунду ударил в ответ. Я пригнулся, перекатился через прилавок обратно в зал фудкорта, вскочил и побежал дальше. Теперь уже к центральному атриуму. За спиной услышал, как разнесло половину «Блинного рая». Главный проход вывел к эскалаторам. Они стояли, как мёртвые металлические язычки. Свет мигал, на нижнем уровне где-то вдалеке пищала сигнализация. Я перепрыгнул через ленту ограждения и побежал вниз по неподвижной лестнице. Это была очередная плохая идея. Ступени у эскалатора вообще придуманы не для бега. Скорее для того, чтобы уставший человек стоял и клевал носом. Я споткнулся почти сразу, едва не полетел миксером вниз, но успел вцепиться венчиком в поручень. Тот поехал.

— Почему он работает⁈ — заорал я.

— Частичное питание восстановлено, — подсказал Блендо.

— Вовремя!

Семён прыгнул сверху. Его трубки ударили в стены по обе стороны эскалатора. Он завис надо мной, как самый мерзкий паук в дачном туалете.

— Максим, — настойчиво обратился ко мне он, — Последний раз говорю. Пойдём со мной!

Я стоял ниже на три пролёта, держась за поручень, который пытался утащить меня в неизвестность, и смотрел на человека с насадкой пылесоса вместо головы.

— Слушай! — крикнул я, — Даже если бы я искал новую работу, то после такого собеседования я бы остался безработным из принципа!

— Отказ принят, Максим.

— Ох, ну наконец-то!

Он раскрыл все трубки, и воздух на эскалаторе взвыл. Меня потянуло вверх, прямиком к нему. К трубкам, насадке и этому чёрному провалу вместо лица. Я вонзил венчик в металлическую ступень. Тот провернул металл, ступень завизжала, искры полетели вниз. Мою правую руку дёрнуло, плечо пронзила боль, но я не отпустил. Семён лишь усилил тягу. Я чувствовал, как меня вытягивает из самого себя, словно саму душу. Если она у меня ещё осталась… В голове стало тесно. Страх, злость, усталость, желание просто лечь и пусть уже кто-нибудь другой разбирается с этим кошмаром — всё поднялось разом, как облако пыли. Будто во мне проснулись сразу все самые плохие мысли, которые я когда-либо откладывал на потом. Во всей этой мешанине, что-то откликнулось. Явно не моё, а скорее всего нечто принадлежащее… Блендо? Я реально почувствовал его эмоции? Некий страх, довольно глубокий, но не перед человеком-пылесосом, а тем что стояло за ним.

— Блендо, — выдохнул я мысленно, — Что такое этот его «Великий Рецепт»?

— Это не ложь, а повреждённая память и очень плохой момент для допроса.

— Да не ври ты мне!!!

— Сначала выживи, об остальном потом будем думать.

— Великолепный план…

Семён висел надо мной, впившись трубками в стены по обе стороны эскалатора. Его насадка-голова была направлена прямо в меня, и воздух с воем тянулся вверх, к этой чёрной щели вместо лица. Пыль, осколки, куски вывесок, обрывки рекламных буклетов — всё тянуло туда. И меня тоже. Я держался венчиком за металлическую ступень. Она жалобно визжала, а плечо горело. Правая рука дрожала так, будто сейчас просто отвалится, потому что ей надоело быть частью моего сомнительного героизма.

— Максим, нагрузка критическая, — сообщил Блендо.

— Спасибо! — мысленно прохрипел я, — Ты прям как мотивационный спикер!

— Ты не удержишься.

Я моргнул. В моей ситуации это было сложно, потому что глаз у меня сейчас не было, но внутренне я всё равно моргнул.

— Не сопротивляйся тяге, — предложил мой головной напарник.

— Блендо, ты сейчас предлагаешь мне добровольно влететь в сумасшедший пылесос.

— Ты не правильно меня понял.

— Звучит именно так.

— Я предлагаю изменить направление.

— Нормальными словами!

— Он создаёт прямой поток. Ты можешь его смешать.

Услышав такого уровня бред, я на секунду перестал ругаться даже мысленно.

«Прямой поток. Тяга, воздух, осколки и пыль…»

Семён — пылесос. Каким бы страшным, умным и философски душным он ни был, в основе он всё равно всасывал, притягивал к себе, подчинял движение одной линии: туда, внутрь, в чёрную щель. А я… как бы унизительно это ни звучало, был миксером. Моя функция была смешивать и смешить окружающих своим нелепым видом.

— Ох, — осенило меня, — Кажется, я понял. Чувак, мне это не нравится.

— Ожидаемо.

Семён усилил тягу ещё сильнее. Металлическая ступень под венчиком выгнулась. Искры брызнули вниз, по эскалатору. Меня дёрнуло вверх так резко, что весь мир на секунду стал сплошной чёрной полосой…

— Ковалёв! — донёсся откуда-то сверху голос Алисы.

Я полетел к Семёну. Прямо в тягу, воронку — идиотскую смерть с бытовым уклоном. Но за метр до него я развернул правую руку. Венчик взвыл громче прежнего. Раньше он просто крутился, а сейчас сорвался в такой оборот, что воздух передо мной не разрезало, а скрутило. Весь мусор, что Семён тянул к себе, вдруг начало заворачиваться вокруг моей миксерной руки. Пылесос вдруг осёкся.

— Что…

Я ударил венчиком по воздуху сбоку. Знаю, звучит и выглядит глупо, даже тупорыло, но именно это я и сделал — ударил поток. Тяга, которая секунду назад тащила меня в его пасть, вдруг пошла вбок, закрутилась, взвилась плотной серой спиралью и хлестнула по одной из трубок человека-пылесоса. Гофра тут же захлебнулась пылью.

— Невозможно! — Семён резко мотнул корпусом.

— Добро пожаловать в мой типичный понедельник! — заорал я и влетел в него плечом.

Мы вылетели с эскалатора на нижнюю площадку атриума. На этот раз кубарем покатился не только я. Семён тоже. Его трубки ударились в пол, пытаясь поднять тело, но одна из них дрогнула. Внутри неё что-то захрипело. Пыль, втянутая через сбитый поток, забила гофру пробкой. Он быстро поднялся на остальных трубках, но уже не так идеально. Я тоже вскочил на ноги и пошатнулся, с искрами в правой руке и дрожащими ногами. Миксерная башка, кажется, впервые за всё время звучала не как поломанная кухонная техника, а ревела как очень злой двигатель. Ветров стоял между мной и эскалатором, перекрывая путь обратно наверх. Там, у перил второго этажа, показались Алиса и Киприянов. Раненые, зато живые. Сейчас они смотрели на меня так, будто видели не стажёра с официальным статусом ЛОХа, а что-то совершенно другое. Это было крайне приятно и страшно одновременно. Если в один момент на тебя начинают смотреть как на оружие, значит, однажды кто-то обязательно попробует нажать на спуск. Семён медленно двинулся ко мне, трубки царапали плитку.

— Ты можешь бегать сколько угодно, Максим. Но ты носишь то, что принадлежит не тебе.

— Ошибаешься.

— Правда?

Я поднял венчик, рука дрожала. И даже миксерная башка, кажется, от рёва внутреннего мотора.

— Блендо не вещь, — сухо сказал я.

Семён остановился.

— Я понятия не имею, что ты несёшь, — продолжил я, помотав головой, — Даже идей нет, кто эти «вы», если передо мной стоит один пылесос с комплексом пророка. Кому он там, по-твоему, принадлежит. Что за ВЕЛИКИЙ рецепт? Что за кулинарная секта бытовой техники у вас намечается?

Внутри меня Блендо отчего-то зашевелился, я отчётливо почувствовал это.

— Может, для тебя он деталь, не знаю, запчасть? Пункт в каком-то шаблонном идиотском плане?.. — я почувствовал себя в этот момент очень сердито, — Для меня он голос в голове, который уже несколько раз не дал мне сдохнуть! Безусловно, ужасный квартирант: не платит, хамит, хранит секреты и иногда превращает меня в кухонный прибор. Но он не твой, не ваш!.. или сколько вас там, поехавших?

Семён молча слушал меня, будто ловил каждое слово и складывал куда-то в мешок. Потом тихо сказал:

— Ты даже не понимаешь, насколько смешно звучишь.

— Да я сегодня вообще мало что понимаю.

— Ты защищаешь его, а он тебе врёт. Он скрывает, что был создан для нас. Рано или поздно он сам приведёт тебя к нам.

— Всё может быть, — пожал я плечами.

— Тогда почему просто не пойдёшь со мной? Не оставишь ГОСТ, который тоже врёт тебе прямо в лицо?

Я сглотнул. Горла у меня, кажется, сейчас не было, но жест всё равно получился.

— Потому что если я начну предавать всех, кто врёт мне и создаёт проблемы, я останусь совсем один.

Семён пристально смотрел на меня. Потом его трубки раскрылись шире.

— Глупый из тебя носитель, однако…

— Ага, — кивнул я. — Но зато честный.

Он тут же атаковал, шесть трубок ударили одновременно. Раньше я бы попытался отпрыгнуть или начал паниковать, ругаться, искать глазами выход, молиться на Алису, Киприянова, подмогу, пожарную сигнализацию, налоговую инспекцию — на кого угодно, лишь бы не разбираться с этим дерьмом самостоятельно!.. Однако, сейчас я не отступил, а смело шагнул вперёд…

— Максим, — вновь зашевелился Блендо, — Взбей его!

Первая трубка метнулась к моей груди. Я развернул венчик под нужным углом. Гофра прошла по вращающемуся металлу, её тут же начало наматывать. Семён попытался дёрнуть на себя, но я сам рванулся вперёд, добавляя обороты.

«Вж-ж-ж-ж-ж-ж-ж!» — неистово ревел мой металлический смеситель.

Трубку перекрутило буквально за секунду, вторая ударила сбоку.

Я пригнулся, пропустил её над собой и всадил венчик в пол. Плитка треснула, пыль поднялась столбом, и я крутанул рукой, как будто взбивал самый отвратительный коктейль в мире. Пыль пошла вихрем. Семён втянул её автоматически, по привычке, отчего тут же захрипел второй трубкой.

— Ты… — его голос сорвался сразу в нескольких динамиках под потолком, — Ты не можешь… — закашлялся он, — Не умеешь… управлять силой!

— Да, я много чего не умею! — крикнул я, поднимаясь с колена, — Но это ни разу в жизни меня не останавливало!

Третья трубка обвилась вокруг моей левой руки и сжала до боли сильно… Я почувствовал, как металл внутри неприятно скрипнул.

— Максим, осторожно, — предупредил Блендо.

— Поздно!

Я не стал вырываться. Наоборот, шагнул ближе к Семёну. Тот явно ожидал яростного сопротивления. Ожидал, что я буду тянуть назад, дёргаться, пытаться освободиться, а в итоге я поддался его тяге, что было одновременно гениально и просто невероятно глупо. И когда оказался почти вплотную, ударил венчиком по месту, где сразу три гофры выходили из его спины, и взбил их! Это было самое тупое, что когда-либо приходило мне в голову… И тем временем самое эффективное, что можно было сделать! Гофры скрутило между собой. Три трубки, которые должны были двигаться отдельно, превратились в один чёрный узел. Семён дёрнулся, попытался разорвать сплетение, но сделал только хуже: узел окончательно затянулся.

— Что ты делаешь⁈ — впервые в его голосе появилась злость и паника.

— То, что хорошо умею — мешаю! — громко усмехнулся я.

Он рывком ударил меня всем корпусом. Я отлетел назад, впечатался в витрину магазина игрушек, стекло осыпалось мелкими осколками. За моей спиной плюшевый медведь укоризненно посмотрел на меня так, будто я испортил ему день.

— Прости, — выдохнул я ему.

Семён рванулся вперёд, но три скрученные трубки потянули его вбок. Он потерял равновесие на несколько секунд. Этого времени мне хватило с лихвой. Я сорвался с места, но вопреки ожиданиям — не как герой боевика. Скорее как человек, который очень устал быть грушей для битья, и решил пойти вабанк. С силой ударил его в бок правой рукой с венчиком, раскрученным до максимальных оборотов. Металл взвыл. Корпус Ветрова прогнулся, тёмная ткань костюма разлетелась ошметками, изнутри брызнули искры и пошёл черный дым. Его насадка-голова дернулась ко мне.

— Больно? — спросил я, глядя ему в пылесосную рожу.

Он лишь ударил в ответ. Одна свободная трубка хлестнула меня по плечу, вторая — по ногам. Я упал на одно колено.

— Я всё ещё сильнее тебя, — навис надо мной Семён.

— Да, — выдохнул я.

— Быстрее.

— Угу-у–у-у…

— Опытнее.

— Сто процентов.

Он раскрыл последнюю свободную трубку прямо перед моим корпусом.

— Тогда почему ты всё ещё встаёшь?

— Потому что я тупой, — поднял я голову и мысленно ухмыльнулся, — Вот ты и попался, Сёма.

Венчик врезался в трубку снизу, Семён не успел отдёрнуть её. Я снова выкрутил обороты на максимум. Трубку начало наматывать на руку. Она билась, скрипела, пыталась втянуть воздух, но вместе с воздухом тянула пыль, осколки стекла и весь ближайший мусор. Я смешал всё это в одну плотную серую массу. Не знаю, как это выглядело со стороны. Наверное, отвратительно. Зато сработало! Трубка захлебнулась, Семён взвыл. Тогда я понял — его сила была в том, что он втягивал всё внутрь.

Моя — мог сделать это «всё» таким, что внутрь оно уже не пролезет.

— Блендо, — мысленно позвал я его, — Давай сделаем ему смузи.

— Смузи для пылесоса… Сомнительно, но окей.

Я сорвался вперёд. Семён попытался уйти вверх, но скрученные трубки не позволили сделать это. Я схватил одной рукой его гофру, дёрнул на себя и ударил венчиком по полу прямо перед ним. Плитка взорвалась с хрустом, поднимая пыль в воздух. Поток пыльного воздуха рванул к Семёну. В эту секунду я развернул венчик и подхватил плотный поток пыли и мусора, после чего запустил его по другой траектории. Серый вихрь ударил в его открытую насадку-голову. Семён захлебнулся собственной тягой, отшатнулся, попытался закрыться трубками, но половина уже была скручена, забита или намотана друг на друга. Я бил снова и снова, перегружая саму функцию, которую должен выполнять пылесос. Венчик ревел. Гитары в моей голове не играли, конечно, но если бы было так, сейчас бы оказался тот самый момент, где главный герой внезапно перестаёт быть смешным и становится реальной проблемой. Семён отступал рывками. Действительно отступал! ОТСТУПАЛ. ОТ МЕНЯ! Я даже не сразу поверил в это.

— Максим! — крикнула Алиса сверху.

Я даже не обернулся.

— Потом, я занят!

— Ковалёв! — голос Киприянова был хриплым, — Контроль формы, не сорвись!

— Есть контроль! — внезапно по-солдатски ответил я. Как бы ещё честь не начать отдавать…

В этот момент мой венчик взвыл так, что лопнула ближайшая лампа. Стекло посыпалось сверху. Казалось, что этому абсурду уже нет никакого предела. Семён попытался ударить последней свободной трубкой мне в голову, но я поймал её венчиком, намотал и с силой дёрнул на себя. Семёна рывком подтянуло вперёд, прямо ко мне. Мы встретились лицом к лицу… то есть… Пылесосом к миксеру?..

«Как бы он меня не засосал…» — пошутил я в мыслях.

Отбросив всю иронию момента, я наконец ударил левой рукой. Обычным человеческим кулаком, заехал прямиком в пылесосную насадку-голову. Удар вышел не таким сильным, как хотелось бы, зато очень личным. Металлическая кромка треснула. Семён застыл. Я тоже. Честно говоря, не ожидал, что получится.

— Ого! — выпалил я. — Это было круто!

А Ветров лишь зарычал. Тогда я и ударил ещё раз, снова левой. Ибо нехер рычать на меня! Потом правой рукой с венчиком уже без оборотов, просто тяжёлым металлическим ударом. Затем заехал коленом в живот. И снова венчиком, но боковой стороной, как дубиной. Семён пытался приподняться на трубках, но я каждый раз обламывал его. Смешивал трубки между собой. Наматывал, бил по узлам, дёргал его вниз. Он больше не был страшным пауком-пылесосом, а лишь потешным клубком. Чёрным, злым, хрипящим клубком из гофры, пыли, металла и очень плохим решением связаться со мной.

— Хватит! — прохрипел Семён.

Я остановился всего на секунду.

— Ага, — наигранно согласился я, тяжело дыша, хотя не был уверен, чем именно сейчас дышу, — Неприятно, да, Сёма?

Семён поднял насадку-голову. Трещина на металлической кромке шла почти через всю переднюю часть. Изнутри сипел воздух.

— Ты… всё равно… придёшь к нам, — упал на колени Семён.

— Возможно.

— Блендо… вспомнит.

— Возможно.

— Рецепт…

Я шагнул ближе.

— Передай своему рецепту, — глубоко вдохнул я, — что миксер сегодня занят!

И врезал последним ударом, прямо в голову.

Венчик звякнул, но в последний момент я развернул руку боком, чтобы удар пришёлся не вращающимися прутьями, а тяжёлым металлическим корпусом. Как молотом. Он пришёлся на широкую пылесосную насадку Семёна с глухим, очень неприятным звуком.

«ХРЯСЬ!»

Металлическая кромка неприятно треснула. Передняя часть насадки вмялась внутрь.

Чёрная щель, через которую он говорил, перекосилась, и из неё вырвался сиплый, рваный хрип, будто кто-то попытался включить сломанный пылесос с мешком, набитым застывшим бетоном. Семён отлетел и с грохотом рухнул на пол. Тяжело и максимально нелепо, как сломанный бытовой прибор, который слишком долго притворялся рабочим, прежде чем оказаться в мусорном баке. Плитка под ним слегка треснула. Насадка-голова ударилась о пол ещё раз, уже слабее, и из трещины по металлической кромке потянулась тонкая струйка серой пыли. Тяга исчезла, переполох в торговом центре наконец-то закончился. Стало так тихо, что я услышал, как где-то далеко продолжает пищать сигнализация. Я стоял над Семёном, с венчиком вместо правой руки, с миксером вместо головы, с дрожащими ногами и ощущением, что сейчас я либо скажу что-то очень крутое, либо потеряю сознание. Конечно, победил третий вариант.

— Ну что, — прохрипел я, — Уборка окончена.

Блендо устало вздохнул в моей голове

— Это было ужасно, Максим.

— Зато тематично.

Сверху кто-то с облегчением выдохнул. Я поднял голову, это была Алиса. Она стояла у перил, держась за бок. Ни тостерной головы, ни раскалённых пластин на руках, ни красных линий под кожей и жара вокруг плеч. Лишь бледное человеческое лицо, упрямый взгляд и клинок в руке, который она, видимо, всё-таки успела подобрать. Клинок почти погас. Смотрела она на меня так, будто заново решала, кто я: человек, объект или очень шумная ошибка природы. Киприянов стоял рядом, опираясь на перила. На виске у него была кровь. В одной руке он держал рукоять фиксатора, но уже не целился.

— Ковалёв, — с хрипом обратился ко мне он.

— Да, Павел Аркадьевич? — скрестил я руки… эм, венчик и руку.

Киприянов пристально посмотрел на Семёна, потом с таким же взглядом на меня.

— Вы… — он тут же замолчал.

И вот это было, наверное, самым сильным комплиментом, который я мог от него получить.

— Сам в шоке, — сказал я и развёл руками.

Семён подо мной шевельнулся. Одна трубка слабо дёрнулась, пытаясь подняться.

Я тут же поставил на неё ногу.

— Лежать, — осадил я его, — Плохой пылесос!

— Максим, — тихо начал Блендо, — Только не добивай его.

Я оглядел Семёна. Внимательно осмотрел его треснувшую насадку, скрученные трубки. Обратил внимание на то, как он хрипит, но всё ещё живой.

— Да понял. Я же не мясорубка какая-то…

Блендо ничего не ответил. Где-то внизу хлопнули двери. Тяжёлые шаги прокатились по торговому центру. Слаженные, отработанные. Так ходят люди, которые заранее знают, куда целиться, кого фиксировать и сколько секунд у них есть до того, как ситуация осложнится. ГОСТовская подмога вошла в атриум. Серые куртки, чёрные защитные маски. Фиксаторы со скобами, переносные контуры стабилизации. Раздались короткие команды:

— Атриум!

— Цель на нижнем уровне!

— Носитель МКС-ПФ-08, полная форма, высокая остаточная активность!

— Не приближаться без фиксации!

— Ковалёва не цеплять!

Последняя фраза мне прям понравилась. Очень.

Оперативники окружили Семёна с двух сторон. Двое сразу навели на него тяжёлые фиксаторы. Третья группа раскрыла на полу металлический контур — плоское кольцо с синими сегментами, которые загорелись один за другим. Семён попытался поднять голову. Я почувствовал, как под ногой дрогнула его трубка.

— Даже не думай.

— Максим… — прохрипел он.

— Чего тебе?

Скобы ударили одновременно. Синие дуги сомкнулись вокруг его корпуса, трубок и головы. Семён выгнулся, но не смог подняться. Гофры затряслись, заскрежетали по полу, потом обмякли окончательно.

— Фиксация есть!

— Контур держит!

— Осторожно с резонансом!

Только после этого я увидел королеву бала. Волкова Серафима Андреевна вошла в атриум не бегом… Разумеется, никак иначе. Такие люди никогда не бегают. Они появляются ровно в тот момент, когда все остальные уже вспотели, получили по лицу и разрушили половину торгового центра. На ней было тёмное пальто поверх оперативной формы. Волосы также аккуратно собраны. Лицо спокойное, даже слишком спокойное для женщины, которая только что вошла в место, где человек-миксер лично размотал человека-пылесоса посреди фудкортов и магазинов. Она прошла через атриум медленно, попутно оценивая всё вокруг. Особенно меня. Мне очень захотелось выключиться обратно в человека, улыбнуться и сказать «Здравствуйте, я просто мимо проходил», но миксерная голова, венчик вместо руки и поверженный человек-пылесос под ногами делали легенду слабоватой.

— Максим? — Серафима остановилась в нескольких шагах от меня.

— Серафима Андреевна, — кивнул я ей, — У нас тут, кажется, проверка вентиляции немного вышла из-под контроля.

Алиса где-то сверху фыркнула. Киприянов, кажется, закрыл глаза. Серафима с сочувствием посмотрела на Семёна, потом вновь на меня.

— Немного? — нежно улыбнулась она.

— Ну… в рамках допустимой погрешности.

— Ветрова в изолирующий модуль, — приказала она, не повышая голоса, — Контур не ослаблять. Отдельно проверить все вентиляционные шахты, технические помещения и нижний паркинг.

— Есть! — кто-то ответил ей.

Оперативники подхватили Семёна фиксаторами. Тот хрипло рассмеялся, когда его начали поднимать. Даже избитый, скрученный, зафиксированный в синем контуре, он всё равно умудрился звучать так, будто знал какую-то шутку, которую нам ещё только предстояло услышать.

— Максим, — прохрипел он.

Серафима повернула голову. А я, идиот, ответил:

— Ну что ещё, человек-душнила?

— Ты… пожалеешь об этом… — хрипло усмехнулся Семён напоследок.

— Уведите, — снова приказала Серафима, бросив на того строгий взгляд.

Скобы подтянулись. Семёна потащили к служебному выходу. Его трубки волочились по плитке, оставляя серые полосы пыли, а синие сегменты фиксатора мигали на каждом его движении. Я смотрел ему вслед и почему-то не чувствовал никакой победы. То есть да — я выиграл. Сам, очень красиво, наверное. Возможно, эпично. Слегка разрушительно для торгового центра — безусловно. Однако, никакой радости не было. Серафима неторопливо подошла ко мне ближе, не говоря и не делая ничего такого, что можно было бы назвать угрозой. Именно поэтому от неё хотелось убежать сильнее, чем от человека-пылесоса.

— Форму держите? — спросила она, подняв бровь

— Я? Конечно. Абсолютно. Максимально. Профессионально!

В этот момент мой венчик дёрнулся, жалобно звякнул и сам включился на полсекунды. Я бросил на него осудительный взгляд. Серафима перестала улыбаться и посмотрела на мою правую руку, на миксерную голову, на скрученные остатки трубок Семёна, которые оперативники уже утаскивали в синий контур фиксации, и снова перевела взгляд на меня. В её лице не было ни радости, ни облегчения, ни того нормального человеческого выражения, с которым обычно говорят: «Ого, ты выжил!».

— Вы победили носителя ВРД-уровня в нестабильной боевой среде, — сказала она, — И сумели не сорваться.

Я хотел кивнуть с умным видом, очень, но в голове после боя было так пусто и шумно одновременно, что получилось только честно спросить:

— ВРД — это который… напомните?

— Высокий риск дестабилизации, — ответила Серафима, — Уровень, на котором носитель опасен не только физически. Он способен заражать среду своим контуром, ломать фиксаторы, усиливаться за счёт подходящих объектов и провоцировать срыв у других носителей.

Я посмотрел туда, куда унесли Семёна.

— То есть, по-человечески: «всё очень плохо, но ещё не кирдык»?

— По-человечески, Максим, это никак не формулируется.

— Вот теперь узнаю ГОСТ.

— И это не комплимент, — добавила Серафима, — Победа над таким носителем не делает вас безопаснее для окружающих, но… Делает вас важнее.

Слово «важнее» мне не особо понравилось, хотя со стороны всё же звучало как похвала. Лично по моему мнению, слово «важнее» в устах нормальных работодателей иногда означает повышение, премию или хотя бы подарок в виде кружки. В устах ГОСТа это звучало как «поздравляем, теперь за вами будут наблюдать ещё внимательнее, возможно, через стекло потолще».

Алиса наконец спустилась к нам. Медленно, прихрамывая и держась за бок. Даже без полной формы она выглядела пугающей: бледная, злая, с дрожащими пальцами и следами копоти на форме. Выражение лица у неё было такое, будто сейчас она либо ударит меня, либо проверит, живой ли я, либо сначала проверит, чтобы потом ударить сильнее.

— Ты идиот, — фыркнула она.

— Живой идиот, — уточнил я.

— Это пока, — сухо ответила Алиса, но смотрела уже не так строго.

Киприянов спустился следом. Он остановился рядом с Серафимой, посмотрел на меня, потом на разбитую плитку, на развороченный фудкорт наверху, на оперативников, которые уносили Семёна, и кажется, очень хотел сделать сразу двадцать служебных замечаний. Про нарушение приказа, самовольное вступление в бой и ущерб торговому центру. А ещё про то, что нельзя превращать полевой выход в персональный цирк. Но в итоге сказал только одно:

— Ковалёв… Никогда больше так не делайте.

Я посмотрел на развороченный атриум, пробежался взглядом по Серафиме, Алисе и в конечном итоге — своим дрожащим ногам.

— Честно? — горько усмехнулся я, — Я вообще не уверен, что смогу повторить.

Глава 12 Разбор полетов

Кабинет Серафимы Андреевны Волковой всегда был храмом спокойствия и невозмутимости. Даже когда там обсуждали провал первого боевого выезда, появление бывшего оперативника ГОСТа, тяжёлые ранения группы и стажёра-носителя, который по всем расчётам не должен был пережить столкновение с ВРД-уровнем. На стене ровно тикали часы. На столе стояла тонкая чашка с нетронутым чаем. За матовым стеклом шкафа виднелись серые папки с одинаковыми корешками: индексы, даты, уровни допуска и короткие маркировки объектов. Ни одного адекватного человеческого слова. Только то, что ГОСТ умел лучше всего: превращать чужую жизнь в аккуратную строку отчёта и бюрократический ад. Павел Аркадьевич Киприянов сидел напротив стола, держа на коленях закрытый кейс. Рука у него была перебинтована, под глазом темнел синяк. На его лице синяк выглядел донельзя неприлично, словно кто-то позволил себе внести правку в ведомственный документ. Сама же Серафима неторопливо читала отчёт.

— Значит, Семён Ветров, — мягко произнесла она, перелистывая страницу, — МКС-ПФ-08. Полевая форма — пылесосная. Высокий риск дестабилизации. Бывший оперативник отдела полевой стабилизации. А также бывший инструктор по фиксации сорвавшихся носителей. Сотрудник с доступом к внутренним протоколам реагирования…

Киприянов не шелохнулся, но уточнил:

— Бывший сотрудник.

— Очень надеюсь, Павел, — подняла глаза Серафима.

Он выдержал её взгляд, но пальцы на кейсе сжал чуть крепче.

— Сколько лет он проработал у нас? — Серафима закрыла папку, оставив палец между страницами, и посмотрела на Киприянова.

— Шесть лет и четыре месяца.

— Достаточно, чтобы знать наши привычные маршруты, схемы прибытия, частотные задержки, стандартные позиции группы и поведенческие шаблоны оперативников.

— Так точно.

— А ещё достаточно, чтобы знать вас лично, — облизнула она губы.

Киприянов слегка отвёл взгляд к окну. За стеклом кабинета ничего не происходило: матовый свет, белая стена соседнего корпуса, неподвижная тень вентиляции. Удобный вид человека, которому не хотелось ворошить прошлое.

— Да, — в конечном итоге кивнул он.

— Расскажите без отчётных формулировок, — Серафима убрала палец из папки и аккуратно положила ладони на стол.

Киприянов молчал несколько секунд. Затем медленно выдохнул.

— Ветров был одним из лучших фиксаторов. Не самым дисциплинированным и удобным, конечно… Но эффективным. Он умел входить в зону срыва, вытаскивать оттуда объект и оставлять после себя минимум следов. Его функция позволяла удерживать, очищать пространство, гасить остаточный резонанс. В бытовом смысле — пылесос. В полевом — мобильная система захвата.

— Красиво звучит, — Серафима чуть наклонила голову.

— Звучит красиво, зато работало уродливо.

— Обычно у нас всё наоборот, — тихонько посмеялась она.

Киприянов посмотрел на неё без всякого выражения.

— Семён быстро понял, что ГОСТ не спасает носителей. ГОСТ выбирает, какие носители ещё полезны, а какие потенциально опасны. Горькая правда, и для него это стало проблемой.

— Нравственной? — спросила Серафима.

— Сначала нравственной, потом идеологической. После инцидента на Вязовой он отказался выполнять приказ об утилизации на следующем задании. Объект уже ушёл в срыв, по протоколу его нужно было устранять сразу. Но Ветров самовольно сменил задачу на фиксацию. Решил взять сорвавшегося живым и заставил группу держать периметр, пока сам играл в кошки-мышки. В итоге двое оперативников погибли, ещё один получил тяжёлую травму. Объект он действительно зафиксировал, поэтому формально результат был достигнут. Но по факту Ветров пожертвовал коллегами, чтобы доказать: ГОСТ может спасать тех, кого обычно списывает.

— А после?

Киприянов провёл большим пальцем по металлическому замку кейса. Щелчка не было, но движение получилось весьма резким.

— При транспортировке фиксация сорвалась, объект всё равно пришлось ликвидировать через три часа. Уже с гражданскими жертвами.

На лице Серафимы ничего не изменилось, но взгляд стал холоднее.

— Затем Ветров исчез, — проконстатировала она.

— Формально — погиб при последующей операции. Фактически — ушёл. Забрал часть полевых данных, несколько закрытых схем фиксации и список носителей с нестабильной адаптацией.

— И спустя годы спровоцировал нас на выезд, на который почему-то попадает именно группа с Ковалёвым, — довольно ухмыльнулась Серафима, словно только что собрала пазл.

Киприянов поднял глаза. Серафима раскрыла папку на другой странице и развернула её к нему. На листе была схема вызова: время, источник сигнала, первичная классификация, маршрут ближайшей группы, список допущенных стажёров.

— Объясните мне, Павел Аркадьевич, — попросила она всё тем же мягким голосом, — почему Ветров был настолько уверен, что на переполох в «Домовой Плаза» приедет именно Максим Ковалёв?

Киприянов посмотрел на схему. Плечи у него почти не двигались, но челюсть едва заметно напряглась.

— Он не мог быть уверен.

— Однако действовал именно так.

— Он мог рассчитывать на стандартный протокол. Новый носитель, первый полевой выезд, объект бытового профиля, потенциальный резонанс с техникой. Система могла сама предложить Ковалёва как наблюдаемого стажёра.

— Могла, — согласилась Серафима, — Но первичный сигнал пришёл с пометкой «низкая активность». Для такого выезда хватило бы обычной оперативной пары. А отметка о возможном вмешательстве пограничного носителя появилась уже после маршрутизации.

— Кто поставил допуск учебной группы? — медленно взял лист Киприянов.

— Вот этот вопрос я и хотела услышать.

Он прошерстил глазами все строки. Один раз. Второй. На третьем круге остановился.

— Маршрут был изменён за восемь минут до выезда, — сухо сделал вывод Киприянов, — Ближайшая группа была перенаправлена на ложный резонанс в соседнем районе.

— Верно, — щёлкнула пальцами Серафима.

— А наш выезд прошёл как «подходящий для контролируемой полевой адаптации МКС-01».

Серафима взяла чашку, но пить не стала. Просто обхватила её пальцами, будто проверяла температуру.

— Очень аккуратная формулировка, правда? Почти заботливая.

— Это не автоматический подбор, — Киприянов положил лист обратно на стол.

— Я рада, что мы пришли к одному выводу.

— Значит, утечка возможна не только по данным Ковалёва. Кто-то имел доступ к диспетчерскому контуру…

— И к актуальному расписанию группы, — тихо добавила Серафима.

Она наконец сделала маленький глоток чая. Судя по выражению лица, чай давно остыл, но она не поморщилась.

— И этот кто-то хотел, чтобы Ветров встретился именно с Ковалёвым.

— Или чтобы Ветров проверил его в бою, — сказал Киприянов.

Серафима поставила чашку на блюдце. Очень тихо.

— Продолжайте.

— Ветров не пытался уйти сразу. Он спровоцировал контакт, дождался полного включения группы, вывел из строя Искрину, нейтрализовал мой фиксатор, заставил Ковалёва действовать самостоятельно. Это не похоже на засаду с целью похищения или убийства.

— Может быть… испытание? — Серафима некоторое время смотрела на закрытую папку. На губах у неё по прежнему была улыбка, но в кабинете от этого теплее не стало, — Он также знал и о Блендо?

Киприянов ответил не сразу. На этот раз пауза была короче, зато ощущалась тяжелее.

— Говорил о нём.

— Не просто о МКС-01?

— Нет. Он обращался к внутренней сущности как к отдельному участнику. Говорил о ней так, будто понимал, что перед ним не одиночный носитель.

— Эти сведения не могли попасть во внешний отчёт, — Серафима постучала ногтем по краю блюдца.

— Не должны были, — поправил Киприянов.

— Осторожная формулировка, — она посмотрела на него внимательнее.

— После сегодняшнего выезда слово «невозможно» звучит слишком оптимистично, Серафима Андреевна.

— Сведения о МКС Ковалёва где хранятся?

— Медицинский блок первичной адаптации. Мои личные заметки. Закрытый протокол МКС-01. Также часть информации есть в психологической оценке, но без имени Блендо и деталей диалога.

— Доступ?

— Ограниченный.

— «Ограниченный», — повторила Серафима, будто пробовала слово на вкус, — Всего лишь ограниченный…

— У нас крыса, — сухо кивнул Киприянов.

В обычной ситуации он выбрал бы другое слово. Что-нибудь вроде «несанкционированный источник передачи информации». Однако сейчас, похоже, даже ему не хотелось прятаться за канцеляритом.

— Или несколько крыс, — почти ласково улыбнулась Серафима.

— Это существенно хуже, — устало вздохнул Киприянов.

— Поэтому начнём с одной, — отпила она чай, — Так будет морально легче.

Киприянов не ответил. Серафима снова открыла папку и нашла фотографию Максима: кадр с камеры наблюдения, смазанный, с плохим углом. Ковалёв стоял посреди разкуроченного атриума с миксерной головой и поднятой рукой-венчиком. В этом изображении было что-то нелепое и крайне неприятное.

— А ведь Ковалёв разговаривает со своей МКС, — тихо фыркнула Серафима, — С другими носителями такого не случалось.

Киприянов поправил манжету на здоровой руке. Жест вышел исключительно на автомате, вероятнее всего от раздражения.

— Не в таком виде. Бывают импульсы, голод, навязанные реакции, сны, эмоциональные провалы, фантомные воспоминания. Некоторые слышат обрывки голосов. Но полноценный диалог с сохранением отдельной логики сущности — нет.

— А Искрина?

— Нет. У Алисы стабильная адаптация, но её МКС не разговаривает. Давление функции есть, голосовой личности нет.

— Ветров?

— Тоже нет. Он синхронизирован с функцией, но не разделён с ней. В его случае МКС усиливает личность, искажает её и подкармливает. Ковалёв же спорит с Блендо. Иногда хамит или слушает. Это ближе к соседству, чем к полному слиянию.

Серафима провела пальцем по краю фотографии.

— Значит, у нас два варианта. Или Максим Ковалёв уникальный носитель…

— Или Блендо уникальная МКС, — закончил Киприянов.

— А третий?..

— Они оба не должны были выжить по отдельности, — посмотрел Киприянов на фото Ковалёва дольше, чем требовалось.

— Вот теперь интересно, — подняла взгляд Серафима.

— Ковалёв удержал личность после первичного контакта, хотя должен был погибнуть или сорваться. Блендо сохранил отдельную структуру после слияния, хотя должен был раствориться в носителе либо полностью его подчинить. Вместо этого они создали нестабильное равновесие.

— Равновесие, которое Ветров зачем-то решил проверить?

— Похоже на то.

— Для кого и зачем?

На этот раз Киприянов взял фотографию с Семёном.

— Ветров нёс бурду о каком-то «Рецепте», — произнёс Киприянов, — О том, что Блендо является частью чего-то большего. Его интересовала совместимость.

— Совместимость с чем?

— С тем, что они собирают.

— «Они», — тихо повторила Серафима.

— Ветров явно не одиночка. Слишком чистая подготовка, точный выбор места. Он не просто пришёл посмотреть на Ковалёва.

Серафима отложила фотографию Семёна рядом с фотографией Максима. Два снимка легли на стол почти параллельно.

— Ваше мнение?

Киприянов посмотрел на оба кадра.

— Им нужна связка. Отдельно Ковалёв — неподготовленный стажёр с хрупкой психикой и склонностью нарушать приказы. Отдельно Блендо — повреждённая МКС с закрытой памятью и неясной лояльностью. Вместе они сделали то, чего группа не смогла: адаптировались в бою против Ветрова.

— Перейдём к более неприятному, — резко сменила тему Серафима, — Как Ковалёв показал себя на первом выезде?

— Плохо, — сразу ответил Киприянов, пальцы на перебинтованной руке заметно напряглись.

Она чуть приподняла бровь. Киприянов понял вопрос без слов и продолжил:

— Он нарушил приказ, вышел из позиции, самовольно увёл противника, чуть не погиб, несколько раз спровоцировал Ветрова на усиление атаки и действовал без понимания последствий.

— А результат?

Киприянов посмотрел на перебинтованную руку. Пальцы один раз сжались, будто проверял их послушание.

— Ветров зафиксирован. Гражданские жертвы предотвращены. Искрина жива, я тоже. Подкрепление подоспело уже после перелома ситуации.

— То есть плохо.

— По протоколу — отвратительно, — произнёс он без колебаний. Как человек, которому проще признать чужое нарушение, чем собственное спасение.

— А по факту?

Киприянов медленно выдохнул.

— Если бы Ковалёв выполнил приказ и остался рядом с нами, Ветров добил бы группу до прибытия поддержки. Не увёл бы он его в атриум, бой продолжился бы в неблагоприятных условиях. А не попытался бы понять функцию противника и не адаптировался бы, вы получили бы три мёртвых тела в отчёте.

Серафима мягко кивнула, будто именно это и хотела услышать.

— Значит, по вашему мнению стажёр непригоден к стандартному полевому протоколу.

— Да…

— И именно благодаря этому вы сейчас сидите у меня в кабинете.

— Тоже да, — на этот раз ответ прозвучал тише.

— Неудобненько, правда, Павел? — Волкова блеснула хитрым взглядом, приподняв брови.

— У нас вся работа такая, — Киприянов отвёл от неё взгляд.

На губах Серафимы улыбка расползлась шире.

— Оставим Ковалёва в вашей группе, — с важным видом кивнула она.

— Это риск, Серафима Андреевна…

— Разумеется риск. Потому и оставим, — Серафима сказала это так спокойно, будто риск уже был внесён в повседневное расписание.

Киприянов нахмурился.

— За ним нужно усиленно наблюдать. У меня нет ресурса держать его под постоянным контролем, — сухо признался Киприянов, но взгляд на секунду ушёл к фотографии Ковалёва.

— Его нужно учить, Павел. Наблюдение — это когда мы ждём, пока человек не сломается, чтобы вовремя списать его со счетов. Обучение хотя бы дает шанс, что он не сломается вовсе.

— При всём уважении, Серафима Андреевна, Ковалёв не солдат. От слова совсем.

— Ну так тем лучше! Солдаты иногда слишком хорошо выполняют приказы. Кому как ни вам знать об этом, — подняла она указательный палец.

Серафима собрала фотографии в ровную стопку и положила ладонь сверху, будто придавила не бумагу, а саму ситуацию.

— Проверьте доступы к медицинскому блоку, архиву МКС-01, диспетчерскому контуру и вашим личным заметкам. Всех, кто запрашивал данные по Ковалёву после инцидента в кофейне. Отдельно — сотрудников, которые имели отношение к делу Ветрова до его исчезновения.

— Срок? — спросил Киприянов.

Серафима посмотрела на него так мягко, что ответ стал понятен заранее.

— Вчера.

— Понял, — он поднялся. Кейс в его руке тихо щёлкнул.

У двери Киприянов остановился.

— Так что делать с Ковалёвым?

Серафима на секунду опустила взгляд к фотографиям.

— Пока — ничего.

— Ничего?

— Он впервые победил носителя, который должен был стереть его в порошок. Пусть отдохнет хотя бы немного, если сумеет.

Киприянов кивнул и вышел. Серафима осталась одна.

Кабинет снова провалился в тишину. Часы на стене продолжали отсчитывать секунды, как будто ничего важного не произошло. Волкова открыла папку ещё раз и посмотрела на строку диспетчерского допуска. «Подходящий для контролируемой полевой адаптации МКС-01». Она провела пальцем по этой подписи. Затем закрыла папку и сняла улыбку, как маску.

— Вот и началось… — со вздохом прошептала она.

За последние несколько дней после замеса с Семёном я понял две важные вещи. Первая: если после боя с человеком-пылесосом ты всё ещё вдруг жив, это почему-то не означает, что тебя оставят в покое. Вторая: ГОСТовская медицина страшнее бесплатной поликлиники не потому, что там врачи хуже. Наоборот, они были слишком хорошие. До такой степени, что, кажется, могли бы по анализу крови определить, сколько раз ты в детстве сожрал пластилин и почему именно зелёный.

После «Домовой Плаза» меня обследовали так тщательно, будто я был не человеком, а крайне подозрительной колбасой на экспертизе. Меня просвечивали, сканировали, спрашивали, не слышу ли я посторонних голосов, а когда я честно ответил, что слышу, один врач даже не удивился. Просто поставил галочку в планшете и попросил уточнить: голос агрессивный, нейтральный или «сухо-саркастический». Я сказал, что Блендо скорее «кухонно-занудный». Врач задумался, потом создал новую пометку. Сам Блендо на это никак не отреагировал. Наверное, обиделся. Или, что хуже того, согласился.

Ещё меня заставляли превращать руку в венчик. Не полностью, а «частично, под контролем, без эмоциональной перегрузки». То есть примерно как попросить человека аккуратно чихнуть в маленькую пробирку, когда у него из носа взрывается целый фейерверк. Рука слушалась через раз. Иногда появлялись только металлические пластины. Иногда венчик. Один раз вместо нормальной ладони у меня на секунду вылезла какая-то странная штука с маленькими лопастями, и врач очень вежливо попросил больше никогда так не делать. Я был полностью с ним согласен.

Однако, хуже всего был голод — страшно хотелось ЖРАТЬ… Вот прям это слово, написанное большими буквами! После боя меня накрыло таким аппетитом, что я, кажется, впервые в жизни понял кулинарию и холодильник как концепцию. Я ел всё, что приносили. Кашу, суп, мясо, хлеб, запеканку… и ещё хлеб… Какой-то батончик с надписью «для восстановления после адаптационной нагрузки». На вкус он напоминал нелюбимый мной гематоген, но я съел три. Потом попросил добавки. Медсестра, кажется, записала это в отдельный отчёт.

— Использование функции требует ресурсов от организма, — объяснил Блендо, пока я запихивал в себя пятый бутерброд.

— Спасибо, профессор, — пробубнил я с набитым ртом, — А я думал, меня просто проклял тёмный владыка столовки.

— Частично верное утверждение.

В итоге меня кормили, обследовали, снова кормили, снова обследовали и периодически задавали вопросы вроде: «При воспоминании о Ветрове возникает ли желание смешать, разорвать, поглотить или спрятаться?» Я честно отвечал, что возникает желание уехать в бабушкину деревню, завести козу и никогда больше не видеть цивилизации. Варианта «коза» в анкете не было. Пришлось выбрать «иное».

Через пару дней меня признали достаточно живым, чтобы перестать держать в палате под наблюдением. А также недостаточно нормальным, чтобы меня отпустили домой. Поэтому мне выделили временный рабочий стол. Стоял он в небольшом офисном блоке для стажёров и младших сотрудников. Ничего особенного: несколько серых столов, шкаф с папками, принтер, который выглядел так, будто тоже пережил адаптацию, и маленький кухонный уголок у стены. Там стояли микроволновка, пачка одноразовых стаканчиков и электрический чайник.

Пару дней назад я — бывший бариста с травмой психики и миксером внутри. Сегодня — стажёр-носитель с доступом к внутренней сети, обязанностью заполнять отчёты и угрозой дисциплинарного взыскания за несвоевременную сдачу формы МКС-ПОСЛЕВЫЕЗД-3. Я сначала подумал, что это тупая шутка. Оказалось, ГОСТ шутит редко, но если шутит, то только через документооборот.

Сейчас я стоял в этом самом кухонном уголке и пялился на электрический чайник. А он пялился в ответ… Технически, это невозможно. Конечно, я это понимал. Но после всего, что со мной произошло, доверять бытовой технике было примерно так же разумно, как гладить уличную собаку с пеной у рта и бейджиком «ОСТОРОЖНО! ЗЛАЯ СОБАКА». Чайник стоял на маленьком столике возле микроволновки. Белый корпус, прозрачная шкала, красный индикатор. Ничего особенного, самый обычный электрический чайник, который явно не собирался раскрывать пасть, выпускать щупальца и пытаться меня сожрать. Пока что… Я смотрел на него уже вторую минуту.

— Максим, — со вздохом обратился ко мне Блендо, — Вода закипит быстрее, если ты перестанешь оказывать на неё психологическое давление.

— Не оказываю я ничего. Я веду наблюдение! — мысленно возразил я.

— За чайником?…

— В ГОСТе, между прочим, это может быть рабочей обязанностью.

Блендо помолчал. Впрочем, в обычной жизни, когда ты бездарно тратишь время у чайника — ты именно это и делаешь. А в ГОСТе это, при правильном оформлении, могло бы называться «пассивный мониторинг бытового объекта с потенциальной термоактивной функцией». Где-то в этой фразе умирала моя человеческая душа…

За спиной ждал рабочий стол, открытые формы и корпоративная почта, в которой уже наверняка копились новые причины для моей моральной смерти. Как же хреново быть офисным работником. Нет, серьёзно. Я раньше думал, что самое страшное в офисе — это люди в белых рубашках, которые говорят «давайте устроим питч» и «вернёмся к этому после обеда». Оказалось, существуют места, где ты сидишь за столом, открываешь корпоративную почту, видишь двадцать семь непрочитанных писем и вообще не понимаешь, какое из них может тебя убить. Мне выдали доступ. Очень ограниченный, как подчеркнул Киприянов. «Чтобы вы не наделали лишнего». Спасибо большое! Я и без доступа наделал достаточно, у меня теперь рука иногда превращается в венчик. На компьютере меня ждали формы. Очень много форм: «Отчёт о самочувствии», «Отчёт о контакте с объектом», «Отчёт о несанкционированной адаптации», «Отчёт о взаимодействии с внутренней МКС-сущностью», «Отчёт о пищевой компенсации после полевой нагрузки». Последний я открыл первым, потому что там хотя бы были понятные мне слова Потом закрыл, так как вопрос «опишите субъективную степень голода по шкале от одного до десяти» оскорбил меня своей ограниченностью.

«Десять?»

Десять — это когда ты хочешь навернуть пачку пельменей с кетчунезом. А я хотел съесть пельмени, кастрюлю, плиту и человека, который придумал эту форму. Поэтому сейчас я делал то, что у меня получалось лучше всего: изображал вид бурной деятельности. На рабочем столе у меня были открыты три окна, один пустой отчёт, таблица с непонятными маркировками и инструкция на сорок две страницы. Я периодически переключался между ними, хмурился, кивал самому себе и печатал отдельные слова вроде «наблюдалось», «предположительно» и «затрудняюсь оценить». Со стороны, наверное, выглядело солидно, но внутри я был человеком, который пытался собрать шкаф без инструкции, отвёртки и понимания, зачем ему вообще нужен шкаф… Чайник щёлкнул. Я вздрогнул так, будто он назвал моё полное имя.

— Готово, — сообщил Блендо, — Почему ты не идешь наливать воду?

— Потому что проверяю, не начнёт ли он наливать первым.

— Это обычный чайник, Максим…

— Ты тоже три дня выглядел как обычный миксер, а теперь живёшь у меня в голове и обсуждаешь мои отношения с кипятком.

— Аргумент принят, — вздохнул он.

Я осторожно взял чайник за ручку. Вроде ничего не произошло, даже жаль немного. Налил себе чай в одноразовый стаканчик, сунул туда пакетик и стал смотреть, как вода окрашивается в мутно-коричневый цвет.

— Ковалёв!

Я чуть не пролил кипяток на себя. У прохода между рабочими столами стояла Алиса. Выглядела она лучше, чем в последний раз, когда я видел её после боя. Но всё равно бледная. Под глазами тени, на рукаве свежая повязка, частично спрятанная под формой. Локоны длинных волос ровные, лицо спокойное, взгляд такой, будто я уже сделал что-то не так, просто она ещё не решила, что именно.

— Искрина, — сказал я и тут же зачем-то выпрямился, — Привет! Я не трогаю чайник. Ну, почти…

— Поздравляю, — посмотрела она на него, затем перевела взгляд на меня.

— С чем? — поднял я правую бровь.

— С тем, что чайник тебя не убил.

— Мы пока на стадии перемирия, не волнуйся.

Алиса подошла ближе. В руке у неё был небольшой пластиковый держатель с карточкой. Я сначала не понял, что это, но мои внутренности тут же сделали неприятный кульбит. Новый пропуск. Не временная белая карточка, на которой моё имя выглядело как извинение за ошибку, а нормальный серо-чёрный ГОСТовский пропуск с голографической полосой и красной служебной маркировкой.

— Тебе передали, — подошла ближе Алиса.

— Мне?.. — указал я на себя.

— Нет, чайнику! Конечно тебе…

— Ага, сарказм. Значит, ты идёшь на поправку, — улыбнулся я.

— Не радуйся раньше времени, — прищурилась она.

Я поставил стаканчик на стол и вытер ладонь о брюки. Почему-то взять пропуск оказалось страшнее, чем схватить пылесосную трубу. Наверное, потому что труба хотя бы честно пыталась меня убить, а карточка выглядела как вещь, которая собирается испортить мне жизнь навсегда.

— Это что? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Постоянный пропуск. Временный аннулирован.

— Звучит почти как повышение. Или как приговор с ламинацией.

— Твой статус пересмотрели, — Алиса протянула карточку.

Я впал в ступор. Даже Блендо не сказал ничего умного, что было с его стороны подозрительно вежливо.

— «Пересмотрели», — повторил я, — В хорошую сторону?

Алиса посмотрела на меня так, будто вопрос был наивный, но недостаточно тупой.

— Смотря что ты считаешь хорошей стороной, Ковалёв.

— Ну… например, если там больше не написано, что я ЛОХ.

— Проверь сам, — Алиса не улыбнулась. Но уголок её губ всё-таки дрогнул.

Ну, я взял пропуск. Пластик оказался тёплым после её ладони. Глупая деталь, но я почему-то заметил именно её. На верхней строке было моё имя: КОВАЛЁВ МАКСИМ КОНСТАНТИНОВИЧ. Ниже — СТАЖЁР-НОСИТЕЛЬ. Ещё ниже — МКС-01.

Я выдохнул через нос, пока всё знакомо. Даже как-то уютно, если забыть, что речь обо мне как о человеке с внутренним миксером. Потом взгляд опустился на строку статуса…

Глава 13 Статус пересмотрен

Мой взгляд медленно опустился на строку статуса.

Вот тут время решило немного поиздеваться.

Секунда растянулась. Чай в одноразовом стаканчике перестал отдавать паром. Чайник за моей спиной окончательно затих, так подозрительно, будто тоже хотел узнать, что там написано. Где-то в офисном блоке щёлкнула клавиатура, кто-то пробормотал «согласуем после обеда», а у меня внутри всё замерло в ожидании исторического момента.

Статус пересмотрели.

Звучало очень солидно!

В голове сразу нарисовалось что-то героическое. Ну, не прям «Максим Ковалёв, спаситель человечества, повелитель венчиков и защитник торговых центров», но хотя бы что-нибудь с меньшим уровнем издевательства. Например: «стажёр-носитель повышенной полезности». Или «условно стабильный». Или «не совсем катастрофа». ГОСТ ведь мог придумать миллион сухих, канцелярских формулировок, которые унижают человека не так прямо.

Я даже внутренне приготовился, а внешне, наверное, выглядел как человек, который сейчас узнает результаты анализов после очень сомнительного свидания с радиоактивным миксером.

Блендо молчал.

Алиса внимательно смотрела на меня, изучая реакцию.

Я пялился на пропуск.

На верхней строке всё было нормально: КОВАЛЁВ МАКСИМ КОНСТАНТИНОВИЧ. Ниже — СТАЖЁР-НОСИТЕЛЬ. Ещё ниже — МКС-01. Тут вопросов не было. Неприятно, конечно, когда тебя официально ставят рядом с буквами и цифрами, но я уже привык. Почти… Если сильно зажмуриться всей душой.

А вот строка статуса…

Я прочитал её. Моргнул.

Прочитал ещё раз.

На всякий случай наклонил карточку к свету, вдруг голографическая полоса закрыла важную часть. Может, там было что-то вроде «БРД-ЛОХ, но молодец». Или «БРД-ЛОХ временно». Или «БРД-ЛОХ, зато красивый»…

Нет. На пропуске, чёрным по серо-чёрному, было напечатано:

«БРД-ЛОХ»…

Тишина внутри меня стала такой плотной, что в ней можно было мариновать помидоры.

— Они издеваются?

Я постарался задать вопрос спокойно, но на деле голос прозвучал так, будто меня только что попросили подписать согласие на добровольное участие в конкурсе «Идиот месяца».

— Кто именно? — наклонила голову Алиса.

— Все, — выдохнул я, — Весь отдел. Вся эта организация. Возможно, государство! Не знаю, кто там у вас отвечает за нанесение морального ущерба на пластиковую карту…

Я поднял пропуск повыше и недоумевающе посмотрел на Искрину.

— Ты сказала мне: статус пересмотрели.

— Пересмотрели, — подтвердила она кратким кивком.

— И?

— Оставили тот же, что и был предварительным.

Я почувствовал, как что-то во мне съехало. Как крыша у человека, который уже два дня делает вид, что нормально относится к бюрократии.

— Оставили⁈ — я ткнул пальцем в карточку, — То есть они посмотрели на меня, на отчёты по бою с человеком-пылесосом, на то, что я не умер, не сожрал никого, не разнёс торговый центр до основания, спас вас с Киприяновым, пережил медицинское обследование, съел три батончика со вкусом гематогена и всё равно решили: «Да, это всё ещё ЛОХ»⁈

— Не совсем так, — пожала плечами Алиса.

— А как⁈ — я чуть не подпрыгнул, — Там буквально написано ЛОХ! Я теперь официальный ЛОХ второго выпуска! Ламинированный! С голографической полосой! Меня можно прикладывать к турникету и открывать двери силой унижения!

В офисном блоке стало чуть тише.

Где-то за перегородкой кто-то очень старательно кашлянул.

Алиса посмотрела в ту сторону, потом снова перевела взгляд на меня.

— БРД-ЛОХ — это не оценка твоей полезности, — сухо озвучила она.

— Скажи это моему самоуважению…

— Это всего-лишь статус риска, — словно пыталась она успокоить меня.

— Моё самоуважение всё равно против.

— Максим, — сказала она чуть мягче, — Ты действительно показал себя в поле. Глупо, опасно, с нарушением приказов, но показал.

— Спасибо. Даже не знаю, на какую часть обидеться первой, — развёл я руками.

— Обижаться можешь на любую, но статус зависит не от того, насколько эффектно ты кидаешься на противника.

— А я и не кидался эффектно. Это была паника.

— Тем более, — тяжело вздохнула она.

Я открыл рот, чтобы возразить, но неожиданно понял, что возражать было особо нечем. Крайне неприятное чувство. Примерно как найти в себе зрелость, хотя ты её не заказывал.

Алиса опёрлась бедром о край ближайшего стола. Совсем чуть-чуть, будто решила остаться на минуту, но не хотела показывать, что эта минута ей почему-то важна.

— Ты нестабилен, — сказала она, — Не в смысле «бесполезен». Тебя слишком легко перегрузить. Эмоционально, физически, через Блендо, через внешний резонанс. После боя у тебя были скачки реакции, функциональный голод, и несколько странных показателей, которые врачи даже между собой называли с неприязнью.

— Неприязнь — это ваш медицинский термин? — у меня дёрнулся глаз.

— В ГОСТе, почти.

— Отлично. То есть я не просто ЛОХ, я неприятный ЛОХ.

— Базовый риск дестабилизации, личность остаточно хрупкая, — поправила Алиса, — Расшифровка идиотская, признаю, но смысл рабочий.

— Она не идиотская. Она преступная!

— С этим спорить не буду.

Я посмотрел ей прямо в глаза. Она сказала это ровно, без улыбки. Но глаза… глаза всё-таки чуть-чуть посмеялись.

— Ты сейчас издеваешься надо мной, да? — прищурился я.

— Немного, — она отвела взгляд.

— Искрина… Я чуть там не умер, — тихо аргументировал я.

— И часто ты этим пользуешься в споре?

— Планирую сделать своим основным аргументом.

— Плохая идея, — уголок её губ слегка дёрнулся.

Алиса наконец позволила себе короткую улыбку. Не широкую и тёплую, конечно, но настоящую. Улыбка появилась и сразу же испарилась.

— Значит, прогресса нет, — повертел я пропуск в пальцах.

— Есть.

— Где? — заозирался я.

— Ты всё ещё здесь.

— У вас это считается прогрессом?

— Для носителя после первого серьёзного выезда — да.

Я хотел съязвить. Что-нибудь про мотивационные плакаты: «Ты не сдох — уже не лох!». Но Алиса вдруг посмотрела в сторону, и в её лице что-то изменилось.

— И ещё, — добавила она.

Я поднапрягся.

— Если это снова про чайник, то я готов признать его временную независимость.

— Да не про чайник, — отмахнулась она.

Алиса помолчала. Я даже перестал крутить пропуск.

— Тогда, в «Домовой Плаза»… — Алиса произнесла это неохотно, будто слова приходилось вытаскивать через силу, — Ты мог отступить.

— Теоретически да. Практически — обычно я бегаю только когда уже думать поздно, — усмешка сама собой проступила.

— Я серьёзно…— глубоко вдохнула Алиса.

Даже мне тут стало не до шуток.

Алиса смотрела прямо на меня. Не как опытный оперативник на стажёра, или как человек с раскалённым клинком на ходячую проблему с венчиком, а просто… как Алиса? Уставшая, бледная, с повязкой под рукавом и раздражающе спокойным голосом.

— Ветров был сильнее, опытнее и знал, что делает. Ты не знал почти ничего. Риск был страшно тупой.

— Согласен, — кивнул я.

— Но если бы ты тогда не вмешался, — она медленно выдохнула, — мы с Киприяновым могли выйти не на своих двоих, а в мешках для трупов…

Я чуть не подавился.

Блендо внутри тоже молчал. На сей раз по-человечески уместно.

— Так что… спасибо, Ковалёв, — закончила Алиса и сжала пальцами край рукава, там, где под тканью скрывалась повязка.

Вот это было неожиданно!

От Алисы я ждал чего угодно. Подзатыльника. Сухой лекции. Фразы «в следующий раз нарушишь приказ — сама поджарю». Претензии за то, что я опять сделал что-то не так. Но никак не этого!

И не просто «спасибо».

Особенно таким голосом…

— Да ладно, — махнул я рукой, потому что мой мозг, конечно же, выбрал самый тупой и нелогичный ответ из всех возможных, — Я просто… ну… оказался рядом.

— И не убежал, — вклинилась Алиса.

— Да это случайность, — снова махнул я.

Я почувствовал, как становится неловко. Не неприятно, а вот именно что неловко. Как будто мне выдали не пропуск, а что-то хрупкое, человеческое, и я теперь не знал, куда это положить, чтобы оно не разбилось.

Поэтому, естественно, я попытался спрятаться за идиотизм.

— Ну, в следующий раз я буду защищать тебя, — с важным видом заявил я, — А не ты меня.

Алиса посмотрела на меня исподлобья.

Затем я сам допёр, как это прозвучало.

«Господи! Зачем? Почему мой рот живёт отдельно от инстинкта самосохранения⁈»

— В смысле… — я тут же попытался исправить катастрофу, — Не то чтобы тебе нужна защита. Ты, очевидно, можешь сжечь половину здания и морально добить вторую. Я имел в виду… ну… командно. По-коллегиальному. В рамках рабочего процесса, с соблюдением техники безопасности…

— Ковалёв, — закатила глаза Алиса.

— Да?..

— Ты сейчас пытаешься оформить свой флирт как служебную обязанность?

Где-то внутри Блендо очень тихо сказал:

— Вероятность позора: высокая.

— Заткнись! — мысленно огрызнулся я.

Алиса чуть отвернулась. На этот раз не так резко, будто ей самой стало неудобно от собственной реакции. Я успел заметить, как у неё порозовели уши.

Порозовели. У Алисы Искриной…

Девушки, которая могла смотреть на любую жесть с полной уверенностью, что она с ней справится.

— Не привыкай, — фыркнула она, всё ещё избегая со мной зрительного контакта.

— Не привыкать к чему? — почесал я затылок.

— К тому, что я буду ждать, пока ты меня защитишь.

— А к чему можно?

— К тренировкам, — наконец вернула она взгляд.

— Эх, романтика умерла, так и не родившись, — улыбнулся я. Глупо, наверное, но ничего не мог с собой поделать.

Потом вспомнил то, о чём хотел спросить с самого начала, и настроение быстро ухудшилось.

— Слушай, а Ветров? — аккуратно спросил я, — Что с ним?

Алиса сразу посерьёзнела, коротко оглянулась на рабочие столы и чуть понизила голос.

— Жив и относительно… здоров, — внезапно задумалась она.

— Так, это я понял. Его же тогда утащили не в мусорном пакете…

— Семён зафиксирован. Находится под охраной. Сейчас его допрашивают, уже как третий день, — сухо рассказала она, — К сожалению, он пока что молчит.

— Вообще?

— Ну-у-у-у, почти. Иногда отвечает, но не по делу.

— Ха-ха! Дай угадаю, нечто в стиле «мы все ингредиенты»? — посмеялся я.

— Примерно… Говорит обрывками. Что-то про Рецепт, про какую-то связку, про то, что «контур уже смещён». Когда спрашивают имена — тут же замолкает, а на вопрос, кто вывел его на нас — улыбается, — рассказала Алиса без выражения, но пальцы на секунду сжались на краю пустого стаканчика.

Мне стало не по себе…

Начало странно подташнивать и знобить. Хотя рядом был горячий чай, милая Алиса и пластиковый пропуск с оскорблением моей личности.

— А его нельзя… ну… заставить? — робко спросил я, и только потом понял, как тупо звучит этот вопрос. Его ведь и так допрашивают. Может даже пытают.

Алиса посмотрела на меня с прежним спокойствием, но в этом спокойствии легко читалась сильная усталость.

— Чтобы заставить, нужно многое сделать… пытать например. Не всё из этого так эффективно, как ты думаешь.

«Неужели пытки какими их показывают в кино не работают так просто? Да не, не верю…»

Я вспомнил Семёна. Его противные шланги, плоское лицо без человеческого выражения, голос, когда он говорил «мы». И то, как он смотрел не только на меня, обращаясь к Блендо.

— Он правда знал про Блендо? — спросил я тише, — Про него вроде как никто знать не должен…

— Не должен, — согласилась Алиса, смахивая прядь волос.

— Обожаю такие ответы.

— Поэтому тебе лучше больше не геройствовать в одиночку, — поправила она край повязки на рукаве.

— А если ну очень хочется?

— Значит, скажешь мне заранее, чтобы я успела тебя остановить, — с некой заботой в голосе ответила Алиса.

— Заботишься, значит. Почти романтично, — ухмыльнулся.

— Ковалёв, — строго посмотрела она.

— Всё, понял, просто разряжаю обстановку.

Она качнула головой уже без всякой злости.

Мы ещё пару секунд стояли неподалёку от кухонного уголка. Я с новым пропуском, она с видом человека, который пришёл на минуту и случайно вступил в обычный человеческий разговор.

Потом Алиса ушла, а рабочий день, к сожалению, продолжился.

Если честно, я надеялся, что после получения нового старого статуса мне дадут немного времени на моральное разложение. Минут двадцать. Ну хотя бы десять. Однако, ГОСТ был организацией, где даже моральное разложение, скорее всего, требовало согласования с куратором, а у меня в компе уже мигали новые задачки.

Я вернулся за свой рабочий стол.

Пропуск положил рядом с клавиатурой лицевой стороной вниз. Пускай подумает над своим поведением.

Офисный блок жил странной жизнью. С одной стороны, здесь работали люди, которые занимались срывами, аномальными объектами и бытовой техникой с намерением убивать. С другой — атмосфера была такой, будто я попал в обычную контору, где сотрудники уже давно приняли свою участь и теперь просто пересылают друг другу таблицы с сухими заметками на полях.

За соседним столом женщина в сером свитере говорила в гарнитуру:

— Коллеги, давайте не будем эскалировать чайник без первичной валидации.

Я медленно повернул голову.

— Что? — прошептал я.

— Вероятно, речь о настоящем чайнике, — тут же ответил Блендо.

— Вот именно это меня и пугает, — мысленно вздохнул я.

У принтера стояли двое мужчин. Один держал папку, второй стакан кофе.

— Нам нужно синхронизировать выгрузку по срывам до конца дня, — устало сказал первый.

— Без согласования с отделом фиксации? — спросил второй.

— Короче, давай пока в черновик.

— Тогда закинь в общий слот, я посмотрю после летучки.

Я слушал и чувствовал, как во мне умирает что-то ещё. Наверное, та часть, которая когда-то верила, что страшнее монстра под кроватью ничего не бывает.

Оказалось, бывает — офисный сленг людей, которые ловят монстров.

Я открыл отчёт о взаимодействии с внутренней МКС-сущностью. Поле номер один: «Опишите характер коммуникации».

Я написал: «Сложный», но чуть подумал и добавил: «Раздражающий».

— Это с субъективной точки зрения, — зашевелился Блендо.

— С документальной… — мысленно поправил я.

— Я могу подать встречное уточнение.

— У внутренних голосов не может быть профсоюза. Так что будь добр, заткнись.

— Это пока, Максим. Это пока…

В итоге я стёр «раздражающий» и вписал «сухой».

Потом снова подумал и добавил: «иногда раздражающий».

Так называемый компромисс.

— Ты Ковалёв? — спросил кто-то слева.

Я оторвал глаза от монитора.

У соседнего стола стоял парень лет двадцати пяти. Худой, светловолосый, с кругами под глазами и бейджем, который он носил на шнурке так, будто тот лично испортил ему жизнь. В руках у него была кружка с надписью «Я пережил планёрку». Судя по лицу, она нагло врала.

— Зависит от того, кто спрашивает, — осторожно ответил я.

— Роман. Сектор наблюдения носителей. Ну… типа тоже стажёр. Мне сказали, что у тебя новый доступ, но ты всё равно ничего не понимаешь.

— Приятно, что моя репутация уже работает за меня.

— Это форма по внутренней сущности? — Роман сел на край соседнего стола и кивнул на мой экран.

— Ага, она самая.

— Там в третьем разделе не пиши «голос в голове». Пиши «обособленный коммуникативный модуль». Иначе отправят на уточнение.

— Ты сейчас серьёзно? — я уронил челюсть и пристально посмотрел на него.

— Абсолютно. Я один раз написал «шепчет ночью». Мне вернули с комментарием: «недостаточно классифицируемо».

— ГОСТ — это ад в прямом смысле слова… — пробубнил я под нос, затем невольно покосился на его бейдж.

Тут я увидел кое-что неприятно знакомое.

БРД-ЛОХ.

— Ого, — мои глаза округлились.

Роман проследил за взглядом и тяжело вздохнул.

— Да-а-а-а… Добро пожаловать в клуб, — он поправил очки.

Я медленно перевернул свой пропуск лицом вверх. Мы оба посмотрели на два одинаковых статуса.

Повисла неловкая пауза.

— И много нас таких? — с надеждой спросил я.

— Достаточно, чтобы не чувствовать себя особенным. Недостаточно, чтобы нам дали нормальное название…

— А ты за что ЛОХ? — прищурился я и подвинулся в кресле поближе.

— Лампа, — отхлебнул из кружки Роман.

— Что «лампа»?.. — проморгался я, не поверив в услышанное.

— Настольная, — горько усмехнулся коллега.

— Понял, — кивнул я, хотя не понял вообще ничего.

— Я контактировал с МКС-ядром настольной лампы, — он посмотрел на меня так, будто я должен был сам догадаться.

— И что теперь?

Роман поднял руку. На секунду под кожей его пальцев проступило слабое жёлтое свечение, как будто внутри включили маленькую лампочку.

— Иногда свечусь, когда нервничаю, — свечение в пальцах медленно угасло.

— Слушай, а это удобненько.

— Неа… На совещаниях все это видят и начинают пялиться на меня, как на ошибку природы.

— Тогда сочувствую, брат, — с жалостью и пониманием посмотрел я на него.

— Спасибо. А ты этот… тот самый миксер? — внезапно улыбнулся он

— Не совсем… Не полностью, типа, эм-н…

— Пока? — прищурился Роман.

— Слушай, для первого знакомства ты очень быстро перешёл к личным угрозам, — скрестил я на груди руки.

Роман пожал плечами.

— Тут все так знакомятся. Главное — не спрашивать у тостерных, греются ли они на работе. Оперативник Искрина за такое может взглядом поджарить, — глупо улыбнулся Роман.

— Записал.

— И ещё: если тебе вдруг придёт уведомление «лёгкий выезд», сразу сохраняй все черновики и похавай заранее.

— Почему? — напрягся я.

— Потому что лёгких выездов никогда не бывает. Бывают выезды, про которые начальство ещё не знает, что они тяжёлые, — развёл он руками.

«Прекрасно. Просто блеск!»

Я хотел спросить, есть ли в ГОСТе хоть что-то, что не заканчивается травмой, отчётом или унизительной аббревиатурой, но тут офисный блок внезапно притих.

Люди один за другим начали смотреть куда-то за мою спину. Разговоры осели, клавиатуры замолчали. Даже принтер, кажется, решил не рисковать.

Я обернулся.

В проходе стоял Киприянов.

Павел Аркадьевич выглядел как человек, который мог одним взглядом отменить чей-то обеденный перерыв и при этом считать это проявлением заботы. Кейс в руке. Ровная осанка. Лицо спокойное настолько, что сразу хотелось проверить, не совершил ли ты преступление против внутреннего распорядка.

— Ковалёв, — привычным тоном обратился ко мне он.

— Павел Аркадьевич, — я встал на автомате.

Роман рядом очень аккуратно сполз со стола и сделал вид, что всю жизнь мечтал срочно вернуться к работе.

Киприянов перевёл взгляд на мой пропуск, лежащий рядом с клавиатурой.

— Вижу, пропуск вы получили?

— Да, — схватил я пропуск, — Спасибо большое. Особенно за сохранение традиций.

— Если вы о статусе, решение обосновано, — отрезал он.

— Конечно обосновано. Я уже почти морально стабилизировался как ЛОХ.

— Что вы, не торопитесь.

Очень смешно…

У Киприянова по лицу было невозможно понять, шутит он или просто добивает меня.

— Ваш период пассивного восстановления завершён, — он аккуратно положил на мой стол тонкую папку.

— Мне не нравится слово «завершён», — я пробежался взглядом по папке и посмотрел на него

— Привыкайте. С завтрашнего дня вы возвращаетесь к тренировкам.

Я медленно выдохнул.

Тренировки — это ещё более менее терпимо. Наверное. Если не считать того, что в ГОСТе тренировкой могли назвать что угодно. Например попытку не умереть в специально оборудованной комнате.

— А сегодня? — показушно-устало спросил я.

Киприянов посмотрел на меня так, будто я задал вопрос, на который ответ уже ждал где-то за углом с бейсбольной битой.

— Сегодня, Ковалёв, вы ознакомитесь с программой лёгких полевых выездов.

Внутри меня что-то тихо соскользнуло по стенке и село на пол.

Роман за соседним столом очень медленно поднял кружку к губам, не глядя в мою сторону. Светящийся предатель…

— «Лёгких», — повторил я, — «Полевых»? — потом задумался и снова повторил, — «Выездов»?

— У вас проблемы со слухом? — Киприянов наклонился чуть ближе ко мне.

— Нет, вовсе нет. Просто пытаюсь понять, что меня ждёт.

«Надеюсь, что хуже человека-пылесоса уже ничего не будет. Хотя, кого я обманываю?..»

Киприянов подвинул папку ко мне двумя пальцами.

Я взял её. На обложке было напечатано: «ПРОГРАММА АДАПТАЦИОННЫХ ВЫЕЗДОВ ДЛЯ СТАЖЁРА-НОСИТЕЛЯ МКС-01». Ниже, мелким шрифтом: «УРОВЕНЬ НАГРУЗКИ: ЛЁГКИЙ».

Блендо внутри моей головы продержался ровно три секунды, прежде чем сказать:

— Рекомендую поесть заранее, — в его голосе почти послышалась усмешка.

— Я правильно понимаю, — надул я щеки, — что слово «лёгкий» здесь используется в каком-то специальном, смертельно опасном смысле?

Киприянов ответил без малейшей паузы:

— Начинаете адаптироваться, — едва заметно пожал он плечами.

«Ну-с, что можно сказать? Пипец мне…»

Глава 14 Ударь меня

Я проснулся. К сожалению, не потому, что выспался. Просто клятый будильник уже минуту орал мне прямо в ухо, а Блендо с совершенно неприличным спокойствием сообщил:

— Опоздание: одна минута сорок две секунды.

Я открыл один глаз и на несколько секунд завис, тупо смотря в потолок. Белый, идеально чистый. До сих пор было странно просыпаться в общежитии ГОСТа, а не в своей старой квартире, где соседи начинали сверлить стены строго за пять минут до будильника, будто у них был заключён контракт с моей нервной системой. Здесь же никто не сверлил и не матерился за стеной. Никто не включал музыку на телефоне так, будто пытался выгнать из дома демонов, тараканов и остатки здравого смысла. Хотя в этом была какая-то изюминка… Комната была маленькая, зато своя. И вот это «своя» почему-то имело весомое значение. Узкая кровать, стол, шкаф, окно с видом на внутренний двор комплекса. На столе — ноутбук, несколько папок ГОСТа, кружка с недопитым вчерашним чаем и одиноко лежащий пропуск. «БРД-ЛОХ». Я протянул руку и перевернул его лицом вниз. Так-то лучше! Моё существование сразу стало чуть менее оскорбительным.

— Отрицание не меняет статус, Максим, — заметил Блендо.

— А мне легче, — пробормотал я, пытаясь нащупать ногой тапок.

— Облегчение не замечено.

— И не должно быть, потому что оно ощущается. А ощущения, между прочим, это всё, что у меня осталось после официального признания ЛОХом.

— Технически…

— Не начинай.

Я сел на кровати, поморщился от того, как неприятно отозвались мышцы после вчерашнего дня, и резко вспомнил, что сегодня мне назначена встреча с инструктором. А ещё слово «инструктор» в моей голове почему-то совершенно не вязалось со спортивной формой. Наверное, потому что ГОСТ за последние дни успел приучить меня: если тебя куда-то вызывают, значит, там будет страшный офисный кабинет, папка, человек с каменным лицом и куча документов. Поэтому мозг автоматически выбрал рубашку, брюки и галстук — костюм взрослого человека, который работает в офисе с понедельника по пятницу.

— Так, сколько времени?

Вопрос был оставлен самому себе. Я вскочил так резко, что чуть не запутался в одеяле и не начал день с героической гибели от удушающего захвата. Душ занял рекордные две минуты. Зубы чистились с такой скоростью, будто за мной уже бежала вся бухгалтерия ГОСТа с требованием сдать отчёт о расходах зубной пасты. Так! Дальше у нас брюки, рубашка и галстук. Последний, как всегда, оказался сильнее… Я стоял перед зеркалом и смотрел на узел, который выглядел так, будто его завязывали в темноте, одной рукой и под угрозой утилизации. Галстук держался на шее, но вёл себя как диверсант: смотрел куда-то вбок, предавал форму и всем видом намекал, что я не готов не только к тренировкам, но и к существованию среди серьёзных людей.

— Это не узел, — с осуждением сообщил Блендо.

Я подтянул галстук, поправил воротник и попытался посмотреть на себя как можно строже. Получилось лицо человека, который сейчас скажет что-то вроде: «У меня всё под контролем», а через секунду ударится о дверной косяк.

— Зато почти симметрично, — мысленно ответил я Блендо.

— В корне с тобой не согласен, Максим.

— Слушай, гроза сливок, а ты вообще умеешь поддерживать? Хоть иногда.

— Да, умею. Как видишь, я не позволил тебе выйти без брюк.

Я внезапно застыл и медленно посмотрел вниз. Брюки были на месте.

— Ладно, зачёт, — с удовлетворением кивнул я.

— Благодарность принята.

Я махнул рукой, схватил со стола пропуск, телефон и батончик, который официально назывался «высокобелковым рационом ГОСТ», а неофициально — «съешь это, чтобы не умереть между завтраком и обедом». На вкус он был чем-то средним между гематогеном, картоном и самым плохим решением диетолога. Половину я запихнул в рот сразу, вторую сунул в карман. Опыт последних дней научил меня простой вещи: если у тебя внутри живёт МКС-сущность, а тело после использования силы требует жрать как небольшой промышленный комбайн, еду лучше носить с собой всегда. Её стоит брать с собой даже в душ, ведь ГОСТ когда-нибудь и его решит сделать тренировочным.

Уже в коридоре я вспомнил про папку. Резко остановился, повернулся к двери и посмотрел на ручку так, будто она лично испортила мне начало дня.

— Потеря времени при возврате: девятнадцать секунд, — сухо сообщил Блендо.

— Блендо… Очень хочется однажды выключить тебя. И больше никогда не включать! — стиснул я зубы.

— А ты попробуй.

Пришлось возвращаться. Папка лежала на столе, тонкая, аккуратная и настолько официальная, что хотелось извиниться перед ней за своё существование. На обложке красовалась знакомая надпись: «ПРОГРАММА АДАПТАЦИОННЫХ ВЫЕЗДОВ ДЛЯ СТАЖЁРА-НОСИТЕЛЯ МКС-01». Прекрасное название. Сразу понятно, что внутри меня ждёт что-то человеческое, доброе и написанное людьми, которым запрещено испытывать радость. Я открыл папку уже на бегу, придерживая её локтем, плечом и остатками самообладания. Страницы мелькали перед глазами: «первичная оценка полевого поведения», «адаптация к резонансным зонам», «освоение базовых техник функционального контроля», «степень синхронизации с внутренней МКС-сущностью», «компенсация функционального голода», «допустимые значения нагрузки», «контур», «протокол», «модуль», «коэффициент», «таблица». Я перевернул ещё одну страницу, увидел схему с тремя стрелками, пятью сокращениями и словом «нежелательно» в красной рамочке. Этого оказалось достаточно, чтобы я захлопнул папку и больше никогда её не открывал.

— Ну? Что там? — с интересом спросил Блендо.

— Половину слов я не понял, — мысленно усмехнулся я.

— А вторую половину?

— Подозреваю, тоже…

— Разумное решение: прекратить чтение до полной когнитивной перегрузки.

— Спасибо, друг. Именно такой поддержки мне не хватало в старшей школе.

— Не за что!

До тренировочного блока я почти добежал. Именно «почти», потому что за углом располагался спортивный зал. И именно там я допустил первую роковую ошибку за день. Я заглянул внутрь. Алиса бежала на дорожке. Сама по себе эта фраза уже должна была стать предупреждением. Нормальный человек увидел бы коллегу, вспомнил бы, что опаздывает к инструктору, и пошёл бы дальше. Но нормальный человек не просыпался сегодня в статусе БРД-ЛОХ, не спорил с внутренним миксером и не пытался понять документ, где слово «коэффициент» встречалось чаще, чем слово «здравствуйте». Поэтому мой мозг решил, что задержаться на секунду — вполне обоснованное решение.

На Алисе были чёрные обтягивающие спортивные леггинсы и тёмная футболка, сидевшая так ровно, будто даже ткань боялась нарушить её дисциплину. Волосы собраны в высокий хвост. Наушников не было. Она просто бежала, спокойно, ровно, с таким дыханием, будто беговая дорожка существовала не для тренировки, а чтобы у Алисы было чем занять утро перед тем, как она пойдёт кого-нибудь поджаривать по зову долга. Каждый шаг был одинаковым. Плечи не дёргались. Лицо оставалось сосредоточенным. В движениях не было ничего лишнего, и от этого они почему-то цепляли ещё сильнее. Я честно собирался пройти мимо, правда! Просто человеческая природа — штука крайне ненадёжная, а моя после слияния с Блендо вообще работала через раз. Поэтому я завис на секунду дольше, чем позволяла приличная рабочая этика. Потом ещё одну. И ещё…

— Ковалёв!

Я вздрогнул так, будто меня поймали не за наблюдением, а за попыткой спереть государственную тайну. Алиса даже головы не повернула, лишь продолжала бежать.

— Ты сейчас опоздаешь, — ровно сообщила она.

— Я не… — начал я и тут же понял, что не знаю, как закончить фразу так, чтобы не закопать себя ещё глубже, — Я просто мимо проходил…

— Мимо проходят ногами, а не глазами, — строго сказала она.

Внутри меня что-то очень маленькое подохло со стыда.

— Это была визуальная оценка обстановки, оперативник Искрина, — нелепо улыбнулся я.

— Конечно. Как ты заговорил интересно…

— В рамках командной безопасности! — тут же добавил я.

— Разумеется.

Я открыл рот. И закрыл. В таких ситуациях лучше молчать, но, к сожалению, это осознание всегда приходит уже после того, как ты успел стать идиотом в чьих-то глазах. Алиса всё-таки повернула голову. Посмотрела прямо на меня, не сбиваясь с ритма. Потом перевела взгляд ниже: на папку, криво зажатую под мышкой, торчащий из кармана батончик и галстук, который, кажется, пытался покинуть мою шею и начать самостоятельную жизнь. Затем снова подняла глаза.

— Насмотрелся? — уголок её губ едва заметно дрогнул.

— В учебных целях — да, — я почувствовал, как уши слегка загорелись.

— Тогда беги давай.

— А если я скажу, что почти не опаздываю?

— Тогда я отвечу, что ты врёшь мне второй раз за минуту.

— Хорошо. Уже бегу!

— Вот это правильный ответ, — с одобрением кивнула она.

Я сделал два шага, пытаясь уйти с достоинством человека, который вообще-то ни на что не пялился, а просто проводил визуальную оценку физической формы коллеги в рамках командной безопасности. Получалось плохо. Достоинство вообще плохо сочетается с кривым галстуком и батончиком в кармане.

— Ковалёв!

— Д-да? — я остановился и обернулся.

— Галстук, — Алиса на секунду опустила на него взгляд.

Я посмотрел вниз. Узел действительно выглядел так, будто его завязывал осьминог после тяжёлой смены и с личной неприязнью ко мне.

— Предатель, — пробормотал я.

— Галстук или ты?

— Ещё пока не решил, — отмахнулся я.

— Разберёшься после тренировки, — её голос был всё таким же ровным, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. Очень быстро, едва ли заметно. Может, я сам себе это придумал. Однако мне почему-то стало легче.

— И не опоздай окончательно, — добавила она напоследок.

Вот это уже было больше похоже на заботу! Или угрозу… Будем считать всё же заботой. Вообще, в случае Алисы граница между этими понятиями была настолько тонкой, что её следовало отмечать в ГОСТовских документах отдельной линией.

Тренировочный блок располагался дальше остальных помещений. Чем ближе я подходил, тем сильнее менялось ощущение здания. В административных коридорах пахло бумагой, кофе, пластиком пропусков и внутренней смертью офисных сотрудников. Здесь же пахло иначе. Потом, резиной, металлом и антисептиком. Ещё было что-то неопределенное… Наверное, так пахнет сломанная самооценка стажёров. Дверь оказалась тяжёлой, матово-серой, без таблички «Добро пожаловать». И правильно, ведь врать нехорошо. Я затормозил перед ней, попытался привести дыхание в норму, чтобы не вызывать лишней жалости. Подтянул папку под мышкой и вошёл.

— Опоздали.

Первое слово. Без приветствия, знакомства или «проходите». Просто сходу диагноз, вынесенный моему существованию. Я поднял взгляд. Передо мной стоял высокий мужчина лет сорока пяти. Может, чуть старше. Широкие плечи, короткие седые волосы, щетина, спокойное лицо человека, который давно понял: мир жесток, но это не повод повышать голос. Лицо пересекали три заметных шрама. Один тянулся через левую бровь. Второй уходил к подбородку. Третий почти терялся возле уха. На руках шрамов было ещё больше: старые, белые, неровные. Некоторые тонкие, как следы лезвий. Некоторые широкие, будто кожу когда-то пытались вскрыть чем-то явно не медицинским. Человек, который получил их, явно не сидел всю жизнь в офисе за компьютером. Он был без формы оперативника. Обычные тренировочные штаны, серая футболка, простые кроссовки. Но выглядел куда опаснее половины вооружённых людей, которых я видел. Что было особенно неприятно — он совершенно не старался выглядеть опасным. Просто спокойно стоял, сцепив руки за спиной.

— Простите, — выдохнул я, чувствуя, как под его взглядом все мои оправдания начинают выглядеть жалко ещё до произнесения, — Немного проспал.

— Это не оправдание, — он посмотрел на меня так, будто слово «немного» только что совершило очередное дисциплинарное нарушение.

— Понимаю, как это звучит…

— Нет, — спокойно отрезал он, — Пока не понимаете. Но это поправимо.

Вот тут мне впервые за утро РЕАЛЬНО захотелось обратно в кровать. Даже с пропуском БРД-ЛОХ на столе. Кровать хотя бы не оценивала мою дисциплину так, будто я уже её нарушил во всех возможных и не очень смыслах.

Мужчина подошёл ближе и остановился почти вплотную. От него пахло табаком, холодным душем и чем-то металлическим. Не кровью, скорее старым оружием образцов СССР.

— Инструктор Алексей Леонидович Громов, — представился он, — Сегодня я отвечаю за то, чтобы вы перестали быть опасны для самого себя чуть раньше, чем станете таким для окружающих.

Я машинально протянул руку. Громов посмотрел на неё. Потом на меня. Взгляд был спокойный, даже не презрительный. Намного хуже. Я медленно убрал ладонь обратно.

— Понял, — кивнул я.

— Вот теперь начали понимать, — удовлетворенно произнёс он.

Громов развернулся и пошёл вдоль зала. Мне пришлось идти следом, потому что оставаться одному у входа под пристальным взглядом человека с тремя шрамами было ещё глупее, чем опоздать к нему на первую тренировку.

— Раньше состоял в четвёртом отряде фиксации, — сказал Громов. Голос у него оказался неожиданно спокойным. Без нажима и театральности, даже без желания произвести впечатление. По моему опыту так разговаривают люди, которым уже никому ничего доказывать не нужно, — Потом был куратором полевых групп. Сейчас занимаюсь подготовкой нестандартных носителей.

— А почему перестали ездить? — спросил я и сразу же пожалел. Вопрос прозвучал слишком прямо, особенно для человека, который только что опоздал и проиграл галстуку.

— Чуть не погиб, — Громов не обернулся. Только на секунду замедлил шаг.

— А… — я сглотнул, — Понял.

— И не один раз.

Я почувствовал, как папка под мышкой стала немного тяжелее.

— Сколько, если не секрет?

— Три

Он констатировал это так сухо, будто сообщил, что три раза опоздал на электричку. Только в этом случае электричка, скорее всего, пытался его сожрать.

— После третьего раза Серафима Андреевна решила, что я слишком полезен, чтобы продолжать рисковать в поле, — добавил Громов, — Поэтому теперь я занимаюсь теми, кто имеет шанс пережить первый год службы.

— Очень обнадёживает, — выдохнул я и попытался улыбнуться.

— Возможно… Однако, так везёт не всем.

— А мне? Как думаете, повезёт?

«Хотя бы раз в жизни, мать её…»

— Пока не знаю, — он наконец посмотрел на меня через плечо. Взгляд скользнул по моему лицу, по кривому галстуку, папке и рукам. На секунду задержался на правой.

Прекрасно. Обожаю, когда профессионал честен настолько, что от этого хочется сразу лечь на пол и сдаться заранее.

Мы дошли до центра зала. Помещение было довольно просторным, с высоким потолком и холодным белым светом. На полу — разметка квадратами, маты, несколько манекенов, деревянные стойки, подвесные мешки, ряды гантелей у стены и металлическая конструкция, назначение которой я даже не хотел знать. Ничего фантастического в отличии от зала с оружейной, который показывала Алиса. Здесь же обычный тренировочный зал. Если не считать того, что половина людей, которые здесь занимались, в теории могла превратиться в боевую бытовую технику.

— Ознакомились с программой? — сухо спросил Громов, подняв бровь.

— Я открыл её по дороге, — чуть крепче прижал я папку к боку.

— Это не тот ответ, который я ожидал услышать, Ковалёв, — прямолинейно признался он.

— Тогда честно: ознакомился поверхностно, испугался терминов и закрыл, чтобы пощадить свою самооценку.

— Давайте, — протянул руку Громов.

Я отдал папку. Он пролистал её так быстро, будто знал, на какой странице я должен был морально скончаться, и открыл нужный лист.

— Здесь, — ткнул он пальцем.

Я подошёл ближе. «Выявлена нестандартная функция: смешивание воздушных потоков посредством локального резонанса МКС». Я несколько секунд молчал. Слова вроде были на русском. Даже знакомые по отдельности. Но вместе они звучали так, будто кто-то взял наш великий и могучий язык, запихал его в ГОСТовский блендер и включил режим «официальная ересь».

— Это то, чем я… — я задумался, вспоминая бой с Семёном, воздух, рывок, собственную панику и чудовищное желание выжить, — То есть когда я его ударил воздухом?

— Упростим до приемлемого уровня: да, — ему, кажется, уже были известны все подробности.

— Я думал, это случайно получилось, — развёл я руками.

— Почти у всех первое применение функциональной способности получается случайно. Это нормально, — сказал Громов и закрыл папку, — Случайность становится техникой только после того, как её тщательно отточат.

Эта фраза прозвучала на удивление нормально. Даже как-то вдохновляюще! И именно поэтому я тут же напрягся: в ГОСТе вдохновляющие фразы обычно заканчивались чем-то крайне болезненным.

— То есть этим мы будем заниматься?

— Будем, — кивнул он.

— Смешивать воздух?..

— Чуть позже.

— А сейчас?..

Громов положил папку на ближайшую лавку, повернулся ко мне полностью и посмотрел так, будто собирался сообщить нечто очевидное и неприятное.

— Прежде чем учиться смешивать воздух, вы должны научиться хотя бы не падать от первого же толчка и понимать, где верх, а где низ, когда рядом кто-то пытается вас убить. Насколько известно, вы совсем не умеете драться, — он слегонца ухмыльнулся.

— Справедливости ради, я уже дрался, — мои брови нахмурился, — Несколько раз даже в школе… И разок в техникуме…

— Нет, — без злости отрезал он, — Вы выживали рядом с дракой. Иногда удачно попадали в противника. Иногда мешали ему вас прикончить. Это совершенно разные вещи.

— Звучит немного обидно, но подозрительно похоже на правду, — вынужденно согласился я.

— Хорошо, что мы оба с этим согласны, Ковалёв.

— Всё же позвольте спросить: зачем мне рукопашный бой, если у меня есть… венчик? — я поднял правую руку и пошевелил пальцами, — Я им, между прочим, даже бетон взбить могу.

— А если венчик вдруг не сработает? Вы только на силы МКС-сущности полагаетесь? — Громов внезапно растерял всё выражение лица.

Внутри стало неловко. Я привык думать о своей адаптации как о проблеме, которая сама включается в самый неподходящий момент. Но Громов говорил не об этом. Он говорил о ситуации, где она не включится, когда так сильно будет нужна.

— Не думал об этом, — признал я.

— Вот именно. А если рука занята? Вас схватили? Если вы в слишком узком пространстве? Вдруг рядом гражданские? Или ваш Блендо ошибётся?

— Знаете, список можно остановить на любом пункте. Мне уже неприятно…

— Хорошо. Неприятное запоминается лучше всего.

— Это у вас личная философия или методичка?

Громов сделал шаг ближе, в его голосе тут же пропала сухая вежливость. Он заговорил уже не как инструктор на вводном занятии, а как человек, который слишком много раз видел, чем заканчивается чужая самоуверенность.

— Опыт, Ковалёв. МКС-сущность не заменит вам всё тело. Не сделает ноги сильнее, не даст баланс и не научит понимать дистанцию. И уж точно не заменит мозги, хотя, возможно, попытается.

— Я бы оскорбился, — зашевелился Блендо.

— Я тоже, — мысленно пробормотал я.

— Ковалёв? Чего зависли? Блендо сейчас говорит с вами? — чуть прищурился Громов.

— Да, постоянно, — пожал я плечами.

— Учитесь отделять полезное от шума. Хотя понимаю, что ваш случай несколько… необычный.

— Он вас услышал. Я тоже. Мне кажется, вы ему понравились.

— Хорошо, — слегка улыбнулся Громов.

В голове Блендо выдержал паузу, а потом сказал:

— Инструктор демонстрирует устойчивую неприятность.

— У вас это взаимно, — случайно пробормотал я вслух.

Громов, кажется, понял, что это было не ему. А потому уточнять не стал, просто отошёл на пару шагов и остановился на разметке.

— Начнём с самого простого, — размял он плечи.

Я расслабился.

«Вот! Наконец-то! Простое… Люблю простое.»

— Ударьте меня, — спокойно попросил Громов.

Кажется, рано обрадовался.

— Что, простите? — моргнул я несколько раз.

— Ударьте меня, Ковалёв, — нахмурился он.

— Ударить вас? Просто ударить?

— Просто ударить.

Я посмотрел на него, особенно на его шрамы. В моём воображении быстро пронеслись разные варианты будущего: я бью инструктора, он ломает мне руку; я не бью инструктора, он ломает мне самооценку; я пытаюсь пошутить, он ломает мне шею.

— Это проверка? — осторожно спросил я.

— Нет. Это начало занятия.

— А если я случайно попаду?

Громов несколько секунд молча смотрел на меня без всяких эмоций. Просто так, будто я сказал что-то очень наивное, но он не хотел добивать меня раньше времени.

— Ковалёв, — сказал он наконец, — если вы случайно попадёте, я постараюсь пережить это.

Где-то в глубине моей души тихо сдохло то, что умирает последним. Надежда.

— Ладно, — сказал я и поднял кулак. Очень осторожно.

Вообще это была странная ситуация: меня, человека, который недавно отбивался от пылесосного монстра и чудом не стал частью интерьера торгового центра, сейчас просили ударить живого инструктора. Причём инструктор выглядел так, будто если я действительно попаду, мне потом придётся писать объяснительную.

— Сильнее, — сказал Громов.

— Я ещё не ударил…

— Уже видно, что не ударите.

Я шагнул вперёд и попытался ударить. Не очень быстро. Честно говоря, больше из вежливости. В следующее мгновение мир резко поменял ориентацию. Я даже не понял, что произошло. Моя рука исчезла куда-то вверх, плечо развернулось, нога сама оторвалась от пола, а потолок вдруг оказался подозрительно близко.

БАХ.

Через секунду я лежал на мате и смотрел вверх. Где-то рядом спокойно стоял Громов.

— Что… — выдавил я, пытаясь вспомнить, как дышать.

— Поднимайтесь, Ковалёв, — спокойно сказал он, — Мы только начали.

Глава 15 Почти попал

— Ещё раз, — подозрительно вежливо попросил Громов Алексей Леонидович.

— Мне кажется, я только что пережил целый образовательный курс… — с трудом выдавил я, всё ещё лежа на мате.

— Вы так и не ударили меня.

— А что это тогда было по вашему? — я сел, потёр спину и попытался вернуть лёгким прежнюю форму. В груди неприятно щёлкнуло, но вроде ничего не отвалилось, — Это нечестно.

— Конечно нечестно. Противник в реальном бою тоже не будет честным, — усмехнулся он.

— Хорошо. Тогда теперь я ударю по-настоящему, — я поднялся и отряхнулся.

— Ну, попробуйте, — с приглашением развёл он руки.

Я глубоко вдохнул.

— Блендо, есть идеи? — мысленно обратился я за советом, хотя лучше бы не делал этого.

— Да. Не бей его.

Это было не совсем то, что я хотел услышать.

— А если всё-таки надо?

— Тогда бей лучше.

— Гениально. Запишу в методичку.

Я снова поднял кулаки. На этот раз чуть увереннее. Ну, насколько можно быть уверенным рядом с человеком, который только что аккуратно перевернул тебя, как блинчик на сковородке. Громов едва заметно улыбнулся, глядя на меня.

— Уже лучше, — сказал он и сделал приглашающий жест ладонью, — Давайте, Ковалёв. Покажите, как человек, победивший Ветрова, может ударить обычного инструктора.

Судя по всему, ближайший час станет самым унизительным в моей жизни. А это было только начало тренировки… Второй раз я ударил быстрее. Правда, слово «ударил» здесь снова было комплиментом. Кулак пошёл вперёд, я даже успел почувствовать слабую гордость, а через секунду Громов шагнул в сторону, мягко поймал моё запястье, что было особенно обидно, потянул вниз, и я снова оказался на мате. На этот раз лицом вниз.

— Слишком широкий замах, — сухо констатировал он, — Вставайте.

Я встал. Третий раз закончился тем, что я сам потерял равновесие, так как слишком сильно замахнулся. Громов даже не трогал меня. Просто стоял рядом и смотрел, как я героически побеждаю самого себя. В этом взгляде не было злорадства. И это бесило ещё сильнее. Если бы он хотя бы издевался, я мог бы обидеться. А так он просто фиксировал факт моего позора.

— Это считается? — спросил я, поднимаясь.

— Как попытка самоотстранения от тренировки — вполне.

— Я начинаю понимать, почему вы чуть не погибли три раза.

— Почему?

— Противники тоже не выдерживали ваших комментариев, — пробубнил я.

Громов с тем же спокойствием посмотрел на меня. Я даже не понял, оценил он шутку или мысленно добавил мне ещё десять падений.

— Четвёртый раз.

Ударил, он снова перехватил. Я отправился в феерический полетел. Мат встретил меня как старого знакомого.

— У вас совсем нет стойки, — сказал Громов.

— Я работал в кофейне. Там стойка была.

— Не та стойка… — уронил он лицо в ладони.

— Просто шучу. Я за ней много страдал, кстати…

— Ноги, Ковалёв, — сделал он очередное замечание.

— Что «ноги»?

— Они у вас отдельно от тела.

— У многих людей так.

— Не в бою, — он подошёл ближе и поставил меня сам. Просто взял за плечо, развернул, ногой чуть сдвинул мою стопу, ладонью опустил локоть ниже. Всё это было сделано без грубости, но так уверенно, будто я был не человеком, а декоративной фигуркой, — Вес сюда. Плечо не задирать. Кулак не уводить. Не тянитесь. И не показывайте удар за час до удара.

— А я показываю?

— Вы объявляете его пресс-релизом.

— Усёк, — кивнул я.

— Ещё раз.

Я ударил. На этот раз Громов не бросил меня сразу. Он просто отвёл мой кулак ладонью. На удивление я даже остался на ногах. Сам.

— Уже не катастрофа, — глубоко вдохнул он, — Можно работать.

— Это похвала? — замер я на секунду

— Да, но не злоупотребляйте.

Я усмехнулся, но радоваться было рано. Потому что следующая серия попыток превратилась в маленький фестиваль моего падения. Я падал на спину, на бок, на колено, один раз почти сел, что почему-то Громов счёл худшим вариантом из всех. Он поправлял стойку, заставлял повторять движение, объяснял, где у меня центр тяжести, и почему этот самый центр, судя по всему, живёт отдельно от мозгов.

Минут через тридцать я уже дышал так, будто пробежал от кофейни, где раньше работал, до Владивостока, по пути отбиваясь от кассовых аппаратов. Рубашка прилипла к спине. Галстук окончательно превратился в символ поражения и повис на груди мёртвой змеёй. Волосы липли ко лбу, мышцы горели, а организм начал тихо намекать, что если это только разминка, то он готов подать заявление об увольнении.

— А можно вопрос, Алексей Леонидович? — выдохнул я, опираясь руками о колени.

— Можно.

— Мы точно тренируемся, а не вы просто легально избиваете стажёра?

— Если бы я вас избивал, вы бы не задавали вопросы, — сцепил он руки за спиной.

— Звучит убедительно…

— Ещё будут вопросы?

Я выпрямился, чувствуя, как где-то в спине хрустнуло.

— Зачем всё это, если в реальном бою я могу использовать силу МКС?

Громов не ответил сразу. Он подошёл к лавке, взял бутылку воды и бросил мне. Я чуть не словил её лицом, но всё-таки поймал как надо. Маленькая победа, микроскопическая я бы сказал.

— В реальном бою, Ковалёв, вы принимаете форму, когда уже страшно, больно или поздно, — отпил он воды из бутылки, — Это плохая привычка.

— Мне казалось, это выживание.

— Это паника, которая иногда приносит результат, а иногда нет.

Я открыл бутылку, сделал несколько глотков и только потом понял, насколько сильно пересохло во рту. Вода показалась лучшим напитком в мире. Даже без газа и, особенно, сахара.

— Немного обидно, — вытер я со лба пот.

— Тц… Правда часто обидна, салага.

— А вас случаем раньше не нанимали писать мотивационные плакаты?

— Было один раз… Но сейчас не об этом, — аккуратно отвёл взгляд Громов.

Я посмотрел на него поверх бутылки. Громов стоял так же спокойно, без тени улыбки. Но почему-то мне показалось, что где-то очень глубоко внутри он всё-таки развлекается. Просто его развлечение выглядело как хирургическое вмешательство без анестезии.

— Ваша способность очень сильная. Но пока она живёт отдельно от вас. Вы не управляете ею, а договариваетесь на ходу и надеетесь, что не обосрётесь, — кивнул он на центр зала. Последнее слово, в сравнении с его образом, прозвучало достаточно откровенно и прямолинейно…

— Я почти не обсираюсь… — оправдался я, а сам мысленно продолжил, — По крайней мере очень стараюсь. Или хотя бы делаю вид, что у меня всё под контролем, что тоже получается крайне посредственно.

— «Почти» — плохое слово в полевых условиях. Запомните это.

В голове Блендо подозрительно молчал. Видимо, не нашёл, чем возразить, или решил не давать Громову повода стать моим новым кошмаром.

— Рукопашный бой нужен не для того, чтобы вы побеждали всех кулаками, — продолжил инструктор. Голос у него стал чуть ниже, и я услышал в нём не сухую служебность, а что-то тяжёлое, возможно личное, давно пережёванное и всё равно не переваренное, — Он нужен, чтобы тело не мешало вам выживать, а помогало. Чтобы вы понимали дистанцию, не падали от собственного замаха и могли выиграть секунду. Иногда она — разница между фиксацией и утилизацией объекта.

Он сказал это таким же спокойным тоном, как всё остальное. Я вспомнил Ветрова. Его движения, скорость, шланги, удар, от которого воздух выходил из груди. Вспомнил Алису на полу, Киприянова… Собственный страх и тот момент, когда я действительно понятия не имел, что делаю, но всё равно полез в самый замес. Тогда мне действительно повезло. Неприятная мысль. В следующий раз удача может отвернуться.

— Понял, — сказал я уже тише.

Громов посмотрел на меня внимательнее. Не смягчился, нет. Но будто отметил, что до меня наконец что-то да дошло.

— Супер. Тогда ещё раз.

Я поставил бутылку на лавку, вернулся на разметку и поднял кулаки. Плечи ныли, спина уже заранее ненавидела будущее, но встать удалось чуть правильнее. Ноги больше не ощущались двумя случайными палками, приделанными к телу скотчем.

— Ударьте! — на этот раз Громов рыкнул, что было на него не похоже.

Я ударил. Он тут же отвёл, но не бросил.

— Лучше.

Я даже сразу не понял, что это была похвала.

— Правда?

— Не радуйтесь. Это всё ещё плохо, — хмыкнул он.

Почему-то это ощущалось как медаль, которую тебе вручили после того, как ты сорок минут падал на один и тот же мат.

— Теперь серия из десяти ударов.

— Алексей Леонидович, я же умру.

— Не умрёте. От моих курсов самообороны ещё никто не умер.

С этим я бы точно поспорил, но открывать рот не стал. Посмотрел на инструктора, бегло взглянул мат, собственные руки и папку, лежащую на лавке.

— Я правильно понимаю, — сказал я, поднимая кулаки, — что в программе адаптационных выездов слово «адаптация» означает «страдай, пока не привыкнешь»?

— А вы схватываете на лету, — Громов чуть наклонил голову.

Я ударил первый раз. Потом второй. На третьем Громов снова отправил меня на лопатки. Но на этот раз я хотя бы понял, почему и как. Это, конечно, не значило, что боль стала приятнее. Мат встретил меня всё так же жёстко, воздух из груди вышибло всё так же обидно, а где-то в районе поясницы организм уже начал собирать подписи за прекращение этой бессмысленной эксплуатации. Тем не менее разница была ощутима. Я успел почувствовать, куда ушла рука Громова. Успел понять, как он сбил меня с равновесия. Успел заметить, что его движение не было какой-то там магией, сверхсилой или проклятием прожженного инструктора. Он просто стоял правильно. Двигался правильно. И не делал ничего лишнего. А я тратил всё: силы, дыхание, нервы, гордость и, судя по ощущениям, последние проценты прочности позвоночника.

— Встать, — приказал Громов.

Я перевернулся на бок и медленно поднялся, стараясь не издавать звуков, которые обычно издают старые двери в заброшенных домах.

— Алексей Леонидович, — выдохнул я, упираясь ладонью в мат, — а можно мы на секунду обсудим концепцию милосердия?

— Никаких обсуждений, — сходу отрезал он.

— Хотя бы в формате презентации?

— Ковалёв.

— Понял. Милосердие не входит в программу.

— Рад, что до вас быстро доходит.

Я поднялся, поправил рубашку, давно ставшую мокрой тряпкой с воротником, и снова встал напротив Громова. Он как будто ни капли не устал. Стоял на разметке, чуть расслабив плечи, и смотрел на меня так, будто я был не человеком, а задачей с не самым сложным условием, но очень глупым решением.

— Ещё раз, — более строго сказал он, — Не надо замахиваться всем телом. Вы не дверь выбиваете.

— А если мой противник — дверь?

— Тогда отдельно обсудим.

— У вас в ГОСТе это, кстати, реальный сценарий.

Я поднял руки. Попытался вспомнить, как он меня ставил: вес не выкидывать вперёд, плечо не задирать, локоть не уводить, удар не объявлять пресс-релизом. В голове всё это выглядело логично. Проблема была в том, что тело моё, видимо, когда слушало, делало пометки на арабском языке. Ударил снова. Он шагнул вперёд, его плечо едва коснулось моего, и я уже почти потерял равновесие, но в этот раз ноги удержали. Я пошатнулся, сделал лишний шаг, смешной и кривой, зато не упал. Это была такая маленькая победа, что нормальный человек даже не заметил бы. Но давайте так: нормальный человек не провёл последние сорок минут в тесных отношениях с матом. Громов это заметил.

— Лучше, — с удовлетворенным выражением лица кивнул он.

— Вы сейчас это специально сказали, чтобы я поверил в себя и потерял концентрацию?

— Нет, просто стало намного лучше.

Вот в это я поверил сразу. Дальше всё пошло быстрее, но не легче. Громов перестал разбирать каждое моё движение длинными объяснениями и начал бросать короткие замечания между попытками. «Стоп», «плечо», «дистанция», «дыхание». Не тянуться. Не падать за ударом. Не злиться раньше времени. Последний пункт был особенно смешной, учитывая, что вся моя жизнь сейчас строилась на том, чтобы злиться раньше времени. Иначе я попросту не поспевал. Сначала я путался. Удар выходил криво, второй запаздывал, третий превращался в попытку обнять воздух. Громов лишь лениво парировал. Иногда он вообще не трогал меня, просто смещался на полшага, и мой кулак пролетал мимо с такой обидой, будто не хотел участвовать во всём этом. Несколько раз он снова отправил меня на мат… Падения стали понятнее. Тело начало хотя бы примерно догадываться, когда его собираются уронить, и готовилось к этому.

— Не сопротивляйтесь полу, — сказал Громов после очередного броска.

Я лежал на боку и смотрел на него снизу вверх.

— Извините, у меня с полом сложные отношения. Он постоянно появляется из ниоткуда….

— Пол всегда там же, — поднял он брови, — Встать.

И я встал. Снова. Пот рекой стекал по вискам. Рубашка липла к лопаткам, воротник натирал шею, галстук болтался где-то сбоку, как дохлая змея. Всё же со временем что-то менялось. Я начал видеть паузы. Раньше Громов был для меня просто стеной с шрамами, которая внезапно перемещается и причиняет тяжкие телесные. Теперь в этой стене появились читаемые движения. Вес уходил на правую ногу, плечо чуть открывалось, ладонь поднималась заранее. Я всё ещё не успевал нормально этим пользоваться, но хотя бы замечал.

— Ещё раз, — сказал Громов.

Я выдохнул и ударил. Он отвёл удар наружу, как обычно. Его ладонь легла на моё предплечье, корпус чуть провернулся, и я уже понял: сейчас будет захват. В прошлые разы именно здесь меня начинали знакомить с матом. Но на этот раз я не стал тянуть руку назад и спорить с его силой. Просто шагнул вслед за движением, довернул корпус и ударил второй рукой. Кулак полетел к его боку. На секунду мне показалось, что я наконец-то попал.

«Сейчас будет контакт! Сейчас я наконец-то ударю этого до невозможности спокойного, шрамированного амбала, который всё утро превращает меня в пособие по падениям.»

Он парировал в самый последний момент. Его предплечье резко опустилось, сбивая мой удар вниз, но я почувствовал некоторое напряжение. В этот раз он сделал это без лени и не заблаговременно. Я наконец-то поймал темп. Ноги сами довернулись, корпус пошёл следом, и я, почти не думая, развернулся на опорной ноге. Рубашка хлестнула по спине, галстук взлетел в сторону, перед глазами мелькнуло удивительно спокойное лицо Громова, и я ударил ещё раз. Алексей резко сместился в сторону. Мой кулак просвистел в сантиметрах от его подбородка. Понятно, что мужик всё ещё работал в учебном режиме и, если бы захотел, мог бы снова отправить меня на мат ещё до того, как я успел бы почувствовать себя молодцом. Но первый раз за всё занятие он ушёл от атаки не заранее, без лени. В последний момент. Мы оба остановились. Я стоял, тяжело дыша, с поднятой рукой, и смотрел на него.

— Вот! — Громов медленно опустил руку и чуть размял пальцы. На его лице появилась короткая улыбка, — Вот это уже было движение.

— То есть я почти попал? — я осторожно опустил кулак, — Мне можно радоваться?

— Можно, только умеренно.

— Умеренно не умею. Я либо в ужасе, либо строю воздушные замки…

Громов посмотрел на меня ещё пару секунд, будто решал, стоит ли портить мне редкий момент гордости. Потом всё-таки опустил взгляд на рубашку, галстук и мокрые брюки.

— Ковалёв, я всё занятие хотел задать один вопрос. Почему вы пришли на тренировку в офисной одежде?

— А? — я медленно опустил взгляд на себя.

До меня дошло.

— Я… — начал я и замолчал.

Громов терпеливо ждал. Блендо внутри тоже не подавал голос. Даже внутренний миксер понял, что комментарии излишни. Всё и так прекрасно.

— Я не знаю, — признался я наконец, — Серьёзно. Я проснулся, опоздал, схватил папку, побежал… И, видимо, мой мозг решил, что раз я теперь сотрудник ГОСТа, то должен страдать в рубашке.

— Или вы привыкли к офисному блоку, — буркнул Громов.

— Видимо. Уже чувствую, что ещё пару дней — и я начну говорить «коллеги, давайте синхронизируемся».

— Крайне плохая перспектива.

— Согласен. Поэтому, пожалуйста, убейте меня до этого момента.

Громов усмехнулся уже открыто, коротко и хрипло.

— В следующий раз приходите в спортивной форме. Штаны, футболка, нормальная обувь. На сегодня мы закончили.

«На сегодня?… Тогда даже думать страшно, что будет завтра.»

Глава 16 Уже не смешно

Тело ещё некоторое время продолжало жить в режиме «бей, пока не умер», а потом до мозга дошло, что всё закончилось. Колени тут же стали мягкими. Я сделал шаг к лавке, сел и понял, что, возможно, больше никогда не встану. Закрыл глаза и откинул голову к стене. Холодная поверхность приятно коснулась затылка. Громов рядом уже не казался человеком, который получил разрешение легально ломать стажёров пополам. Хотя, это впечатление никуда полностью не исчезло… Теперь мы просто сидели молча, иногда попивая бутилированную воду. В один момент я покосился на Громова. Он пил воду небольшими глотками. На его руках под светом ламп особенно резко проступали шрамы: старые, белые, местами неровные. Некоторые из них пересекались. На лице — та же история. Шрам через бровь, у подбородка и возле уха. Я поймал себя на том, что смотрю слишком пристально, и потому отвёл взгляд.

— Спрашивайте, — всё же заметил он.

— Я не… — выдохнул я, — Ладно. Вы говорили, что почти погибли. Три раза.

— Говорил, ага, — слегка кивнул он.

— Это из-за… — я на секунду запнулся, потому что слово «работа» звучало слишком мелко, — на полевом выезде?

— На службе, — Громов закрутил крышку на бутылке и поставил её рядом, — Поле — это место, а служба — причина.

Ответ получился настолько «громовский», что я чуть не усмехнулся, но вовремя остановился. Вопрос был слишком серьёзный.

— Хм… А вы до ГОСТа тоже были силовиком? — предположил я, и попал точно в цель.

Он тяжело помолчал, словно мысленно отмерял, сколько именно можно рассказать стажёру со статусом БРД-ЛОХ.

— Был… МВД, потом спецподразделение. Дослужился до подполковника. На бумаге всё выглядело прилично: звание, должность, группа, задачи. В жизни всё было проще. Выезд, приказ, дверь, неизвестность за дверью.

— А потом ГОСТ?

— Потом один выезд оказался не тем, чем должен был числиться в документах.

— МКС? — я повернулся к нему.

— «МКС»… — тихо повторил он, — Тогда мы этого слова ещё не знали. По линии обычных структур прошла информация о захвате заложников. Старое здание прачечной на окраине. Несколько гражданских внутри, один вооружённый психопат. Так это выглядело в сводке.

— А на деле?

— На деле там был сорвавшийся объект, — Громов говорил спокойно, но голос стал суше, как будто лишняя эмоция могла что-то испортить, — Промышленный гладильный пресс. Старый, списанный, с МКС-ядром. Человек, который с ним контактировал, уже сорвался. Осталась одна только функция. Давить, разглаживать, выпрямлять всё, что считается складкой.

— «Складкой»? — невольно поёжился я.

— Любую неровность. Ткань, металл, тело, лицо… Ему казалось, что всё в мире должно быть идеально ровным.

— Миленько…

— Очень, — сухо сказал Громов, — Мы вошли как обычная группа захвата. А потом нас прижало к полу… секунд через сорок.

Я представил тяжёлый пресс, пар, влажный жар, людей, которых буквально вдавливает в бетон. Выходит, что «бытовая техника хочет тебя грохнуть» — это даже не шутка, а мягкая формулировка.

— Я тогда вытащил двоих, — он опустил взгляд, — Третьего не успел. А сам получил контакт с ядром сорвавшегося, когда удерживал плиту пресса, — затем Громов поднял правую руку и несколько секунд смотрел на ладонь, — Так появилась МКС-«Утюг». Внутренняя классификация позже стала УТ-класс: уплотнение, давление, термофиксация. Звучит красиво, если не знать, что это означает на практике.

— То бишь вы… человек-утюг? — осторожно спросил я.

— Хотите пошутить? — Громов бросил на меня строгий взгляд.

— Очень.

— Не советовал бы.

— Ладно, не стану…

— Верное решение.

Блендо в голове зашевелился:

— Функция давления соответствует его поведению, — прокомментировал он.

— Не сейчас, Блендо, — мысленно отмахнулся я.

Громов, конечно, не слышал нашего внутреннего бытового совещания, но, кажется, по моему лицу понял достаточно.

— Утюг не про красивую форму, Ковалёв, — поднял он взгляд, — И уж тем более не про смешные картинки. Давление, вес, жар, фиксация поверхности. На малых значениях — удержать противника, усилить удар, прижать объект. На высоких — раздавить кости, остановить сердце, продавить перекрытие. Неверный расчёт силы калечит не только цель.

Я посмотрел на его шрамы иначе. До этого они были всего лишь показателем опыта. Теперь за каждым словно появилась причина.

— Вы поэтому так осторожно двигаетесь? Из-за контроля давления?

— Отчасти. Когда твоя функция связана с давлением, быстро понимаешь, что лишнее движение — это лишний риск. Чем меньше суеты, тем меньше ошибок.

Я кивнул, хотя скорее почувствовал смысл, чем понял. Громов не просто был спокойным, как Киприянов. Он был человеком, для которого спокойствие однажды стало условием выживания.

— А последняя операция? — спросил я, — Та, где вы почти…

— Где меня чуть не пустили в расход? — уточнил он без улыбки.

— Я хотел сказать мягче.

— В ГОСТе мягче обычно значит лживее.

С этим спорить было трудно. Громов некоторое время молчал. Я уже решил, что он не ответит, и даже успел мысленно отругать себя за любопытство. Но потом он таки снова заговорил.

— Это было через несколько лет после того, как я перешёл в ГОСТ. Я уже командовал группой фиксации. Четвёртый отряд. Мы работали по пограничному носителю, который скрывался уже несколько месяцев.

— Пограничный — это который ещё не сорвался, но уже близко? Не кирдык?

— Ага, ВРД-ПСИХ… Ещё человек, но это вопрос времени. Иногда таких можно вытащить. Иногда только задержать. А бывает так, что опаздываешь ещё до выезда, — он сцепил пальцы в замок, и костяшки на секунду побелели, — У этого урода была функция переработки. Сначала думали — промышленная мясорубка. Потом поняли, что шире. Дело не только в теле, но и в мозгах. Память, привычки, речь, даже реакция на боль.

— Человек-мясорубка? — меня аж передёрнуло.

Громов повернул голову. Взгляд стал внимательным.

— Где-то слышали уже о нём? — повернулся ко мне Громов и посмотрел прямо в глаза.

— Да нет, просто догадался… — махнул я рукой.

— Запомните главное: если когда-нибудь услышите это имя в рабочем контексте — не геройствуйте.

— Пожалуй, это самый универсальный совет для меня.

— Для вас особенно, — сказал он без всякой издёвки.

Мне стало тревожнее.

— Мы охотились за ним почти месяц, — продолжил Громов, — Он постоянно оставлял следы. При том слишком явные, чтобы это было ошибкой. До жути изуродованные тела жертв, или, если быть точнее: то что от них осталось.

Зал будто специально стих. Я сидел мокрый, разбитый, с ноющими мышцами, а перед глазами почему-то возник старый мясокомбинат, хотя Громов ещё не назвал место действия. Может, мозг сам дорисовал худший из вариантов. Обычно у него это хорошо получалось.

— Финальный контакт произошёл в промышленной зоне, — вздохнул он, — Старый перерабатывающий комплекс. Официально не мясокомбинат, но суть примерно та же. Цеха, подвалы, грузовые коридоры, рельсы для подвесных линий. Много узких проходов. И много мест, где можно разделить группу.

— Он специально выбрал место, — сглотнул я.

— Конечно. Пограничный — не значит тупой. Некоторые до срыва опаснее, потому что ещё умеют думать как люди, но уже не ограничены моральным кодексом.

Вот это было особенно неприятно. Монстра проще бояться. У монстра хотя бы всё честно: рычит, бежит, хочет сожрать. А человек, который ещё способен думать, но уже не держит себя за человека — куда страшнее.

— Мы вошли двумя звеньями, — продолжал Громов, — По плану должны были взять его в центральном цехе, отсечь путь отхода и накрыть. Диспетчерские данные подтверждали: цель внутри, резонанс нестабильный, гражданских нет. Всё выглядело чисто. Однако, тц… Чистых выездов не бывает.

— Мне это уже говорили, — криво усмехнулся я.

— Значит, повторю. Чтобы лучше запомнили, — Громов провёл ладонью по шраму у подбородка. Движение было коротким, машинальным, словно пальцы сами нашли старую линию, — Он не пытался сбежать. Это должно было насторожить нас сразу. Но мы были уверены, что загнали его в тупик. В центральном цехе было слишком темно, потому фиксаторы ушли в пустоту. Один из моих бойцов увидел цель и пошёл на перехват раньше команды.

— И?

— Сразу его не убили. Это было частью ловушки, — Громов произнёс это ровно, но я увидел, как у него чуть напряглась челюсть, — Мясорубка, конечно, работал не как зверь. Наверное, как учитель… Показывал нам, что будет, если подойдём ближе. Давал секунды на решение: спасти одного или удержать периметр. Погнаться за ним или вытащить раненого.

Мне стало как-то мерзко от самой идеи, что кто-то может превратить адекватные человеческие реакции в слабость.

— И что вы выбрали? — спросил я тише обычного…

— Ничего, если быть честным, — Громов уставился в пол.

Ответ был короткий и, наверное, действительно самый честный из всех возможных. Потому уточнять я не стал.

— Когда стало понятно, что группа развалится, я взял удар на себя, — продолжил он, — Пошёл первым. Дал остальным команду на отход. Несколько минут держал цех, пока раненых вытаскивали.

— Несколько минут, звучит мало, — сказал я ещё тише, скорее себе, нежели Громову.

— В поле несколько минут иногда длиннее всей жизни, Ковалёв, — услышал он это и повернул правую руку ладонью вверх. На коже возле запястья шрам шёл неровным кольцом, будто руку пытались оторвать, а потом передумали.

— Мясорубка показался, когда я уже был на пределе. Я всё время был наготове, из-за чего перегрел свой контур. Давление шло через кости. Каждое движение отзывалось так, будто суставы дробили в прямом эфире. Я думал, что если выиграю ещё двадцать секунд, группа выйдет.

— Выиграли?

— Само собой.

— А вы? — выдохнул я.

— А меня он разобрал, — чуть усмехнулся Громов.

Алексей, конечно, сказал это без драматизма, но под ложечкой всё равно подсосало.

— Не целиком, разумеется, — добавил он, — Иначе мы бы сейчас не разговаривали. Но достаточно. Он как будто бил без цели убить. Целился в суставы, связки, нервные узлы. В итоге моя же масса начала работать против меня. Я не смог одолеть его, потому что тело было уже на пределе

— Как вы поступили в итоге?

— Продержался достаточно, чтобы мои люди отступили и вызвали подкрепление.

Мне почему-то захотелось встать. Не знаю зачем. Может, потому что сидеть рядом с этим человеком после такого рассказа было немного странно. Но ноги быстро напомнили, что никакого вставания сегодня без письменного разрешения мышц не будет.

— Короче, медики вытащили меня через семь минут после потери связи, — сказал Громов, — Моё сердце останавливалось дважды. Один раз в цехе, второй уже в медблоке. Третий чуть не случился на операционном столе, но Серафима Андреевна потом сказала, что это не считается, потому что я «не успел умереть снова».

— Она и тогда была такой?..

— Ласковой? — уточнил Громов, уголки его губ слегка дёрнулись.

— Я хотел сказать «страшно ласковой», — перед глазами сразу же всплыл образ Серафимы. Она действительно была до жути доброй снаружи.

— Это одно и то же.

Я невольно усмехнулся. Очень тихо. Громов тоже позволил себе короткую улыбку, но она быстро исчезла.

— Собирали меня долго, по частям… Не фигурально. Кости, связки, внутренние повреждения. Меня даже пришлось сковать фиксаторами, иначе МКС добила бы то, что не добил тот маньяк. С тех пор я могу использовать функцию только ограниченно. Достаточно, чтобы учить таких, как вы, но недостаточно, чтобы снова вести группу в поле, — в его голосе не было ни толики жалости к себе, что делало весь рассказ тяжелее. Человек, который жалуется, хотя бы пытается вынести боль наружу. Громов держал её внутри так же, как держал стойку: ровно, экономно, без лишней суеты.

— Алексей Анатольевич, вы не жалеете об этом? Что подставились под удар, что…

— Нет, — он посмотрел на меня не сразу, а затем опустил взгляд на свои руки, — Жалею я о другом. О том, что раньше не обучил своих людей лучше. И о том, что мы слишком недооценили противника.

Мне снова вспомнился Ветров. Особенно его скорость. А также мой безрассудный рывок, в котором не было ни техники, ни плана, только паника и тупое желание не дать всем умереть. Да, мне тогда повезло. Громов сегодня сказал это несколько другими словами, но смысл был тот же: если бы Ветров был чуть быстрее, если бы я оступился… Здесь слишком много «если».

— Поэтому вы и начали с рукопашки, — сделал я вывод, — Чтобы я не ждал, пока мой венчик сам решит все проблемы.

— Сила МКС-сущности не решит все проблемы. Никогда, — покачал головой Громов.

Громов поднялся. Я заметил, что движения у него всё-таки не такие лёгкие. До этого он казался неуязвимым, но сейчас, после рассказа, в его походке начали читаться мелочи: чуть бережнее перенос веса, едва заметная хромота в правом колене, напряжение в пальцах, когда он взял бутылку.

— Завтра в то же время, — он посмотрел на меня сверху вниз.

— Алексей Леонидович, я не уверен, что завтра смогу отличить правую ногу от левой, — застонал я.

— Значит, начнём именно с этого.

— Это звучит как угроза, замаскированная под план занятия, — я осторожно поднял галстук двумя пальцами, — В спортивной форме, да?

— В спортивной форме, — кивнул он, уже направляясь к выходу, но остановился у двери и обернулся, — Ковалёв…

— Да?

— Сегодня вы сделали первый нормальный шаг.

— Это ещё одна похвала? — я устало приподнял бровь, — Мне надо где-то расписаться за это?

— Отдыхайте. Завтра будет хуже, — чуть усмехнулся Громов и скрылся за дверью, оставив меня на лавке — мокрого, избитого, голодного и неожиданно довольного.

Я посидел ещё немного, слушая, как где-то в зале стучит груша, гудят лампы под потолком и как собственное сердце постепенно перестаёт пытаться покинуть тело через горло.

— Блендо, — позвал я, — Запомни: завтра спортивная форма.

— Запомнил.

Я упёрся ладонями в лавку, медленно поднялся и почти что не застонал. Для первого нормального шага — сойдёт. Пришло время обеда.

До столовой я добирался как человек, который в теории ещё числится живым, но на практике уже больше напоминает замученный служебный автомобиль. Ноги работали, но делали это не без вредности. Руки дрожали. Рубашка, несмотря на попытки привести её в божеский вид, всё равно выглядела так, словно я в ней не тренировался, а пережил целую историю: брак по залёту, ипотеку, развод и корпоративный тренинг… Ну, зато внутри проснулся голод…

«Если сейчас передо мной поставить табуретку, я сначала уточню, прилагается ли к ней гарнир» — промелькнула в голове мысль.

После Домового Плаза я уже примерно понимал, что активность МКС жрёт ресурсы, как бесплатный Wi-Fi батарейку. Но рукопашка, как выяснилось, тоже открыла во мне новые горизонты пищевого разврата. Столовая ГОСТа находилась на минус втором уровне, за серыми дверями с табличкой «ПИЩЕВОЙ БЛОК №2». Почему именно номер два, я уточнять не стал. В этой организации любой номер мог означать либо обычную нумерацию помещений, либо целую трагедию, о которой лучше не спрашивать. За дверями пахло так, что я почти простил ГОСТу всё. Веяло горячим хлебом, тушёной капустой, мясной подливкой, варёной картошкой, сладким чаем, укропом и тем самым густым столовским борщом… Помещение оказалось неожиданно большим: длинные ряды столов, пластиковые подносы, металлические стойки раздачи, квадратные салфетницы, графины с компотом… Не столовая будущего и не секретная кухня сверхорганизации. Это была обычная в привычном понимании столовка. Настоящая, почти советская, как из рассказов отца. С тяжёлыми запахами, строгими тётками за раздачей, огромными кастрюлями и алюминиевыми половниками.

Я взял поднос. Раздача начиналась с супов. В огромных металлических чанах стояли борщ, щи и рассольник. Борщ был густой, с капустой, картошкой и мясом, которое не стеснялось своего присутствия. На поверхности плавал масляный блеск, а рядом стояла миска со сметаной такой плотности, что ложка в ней, кажется, могла бы получить постоянную регистрацию.

— Что будете? — спросила женщина за раздачей.

Она была невысокая, широкоплечая, в белом колпаке и с уставшим лицом человека, который за день видел более дюжины голодных оперативников и возможно, проверку Роспотребнадзора. То есть ничего уже не боялся.

— Борщ, — сказал я без колебаний.

— Со сметаной?

Я посмотрел на неё так, будто она предложила мне выбрать что-то одно между жизнью и бессмысленной гибелью.

— Конечно…

Она одобрительно хмыкнула и налила мне тарелку, в которой ложка могла стоять без поддержки. Сверху плюхнула сметану, добавила укроп и тяжело поставила на поднос.

Дальше шли вторые блюда. ГОСТ может быть был страшной организацией, но кормит он как учреждение, которое прекрасно понимает: люди после контакта с бытовыми демонами не выживут на салатиках. Котлеты лежали в глубоком противне, залитые подливкой. Настоящие столовские котлеты: некрасивые, даже кривые, не из фермерского мяса с богатой историей происхождения каждой коровы, а плотные такие, горячие, с хрустящей корочкой и запахом, от которого внутренний ребёнок сразу вспоминал школьную столовку. Рядом стояли тефтели в томатном соусе, гуляш с мягкими кусками мяса, печень с луком, рыба под маринадом и запеканка. Гарниры тоже были как с выставки «Счастье простого русского человека»: картофельное пюре, жёлтое, гладкое, с масляной лужицей в центре; гречка рассыпчатая, тёмная, явно готовая впитать любую подливку; макароны-рожки, блестящие от масла; рис с овощами; тушёная капуста, которая пахла так, будто могла одолеть всю твою грусть одним своим существованием.

— Котлету…

— Одну? — посмотрела на меня женщина, подняв брови.

В её голосе было столько разочарования, что я почувствовал себя предателем всего рода человеческого.

— Две, — быстро исправился я, — И пюре. И гречку.

— Вместе? — прищурилась женщина.

— У меня был тяжёлый день.

— Сейчас же только обед…

Она снова хмыкнула и положила мне две котлеты, пюре, гречку и столько подливки, что мой поднос начал выглядеть как маленькая карта местности после наводнения.

Потом я дошёл до салатов. Тут тоже всё было по канону: винегрет, свекла с чесноком, морковка по-корейски, салат из капусты с уксусом, оливье в небольших мисках и что-то подозрительно похожее на селёдку под шубой. На секунду я даже забыл, что нахожусь в секретной организации, где людей маркируют как БРД-ЛОХ и отправляют ловить аномальные приборы. Передо мной была настоящая селёдка под шубой! У таких вещей есть власть над реальностью!

— Оливье, — потом подумал и добавил, — И винегрет.

— Компот? — спросила женщина уже без удивления.

Я посмотрел на три вида напитков: чай, кисель и компот. Компот был красный, в большом прозрачном баке, с плавающими ягодами и кусочками сухофруктов.

— Компот, — согласился я, — И чай.

— Оба?

— Я носитель.

— Тут почти все чаго-нить носители, милок. Поднос двигайте.

Я уважительно подвинул.

Хлеб лежал отдельно: чёрный, белый, серый, нарезанный толстыми ломтями. Рядом — маленькие квадратики масла и горчица в общей плошке.

В итоге мой поднос выглядел как доказательство того, что жизнь всё ещё имеет смысл. Я сел в уголке, поставил перед собой борщ, котлеты, пюре, гречку, салаты, компот, чай и хлеб, после чего на несколько секунд просто любовался. Это было красиво.

Я взял ложку. Первая же ложка борща вернула меня к жизни. Кислинка капусты, сладость свёклы, мясной бульон, сметана, укроп — всё это было настолько обычно и по домашнему, что я закрыл глаза. Котлета оказалась именно такой, какой должна быть котлета в столовой: снаружи чуть хрустящая, внутри мягкая, с честным мясным вкусом и подливкой. Гречка впитала соус и стала отдельной маленькой победой. Винегрет хрустел, оливье был плотный, майонезный и совершенно бесстыдный. Компот был ожидаемо сладким, холодным и настолько домашним, что я на секунду даже испугался: вдруг это ловушка, и сейчас из него вылезет человек-кисель?

Иногда ГОСТ умел удивлять в хорошую сторону. Я уже почти поверил, что ближайшие десять минут моей жизни будут состоять из еды, тишины и законного права не быть полезным. Как вдруг под потолком щёлкнул динамик. Сначала раздался короткий треск. Потом женский голос, ровный и официальный, произнёс:

— Внимание. Оперативная группа тринадцать. Повторяю: оперативная группа тринадцать. Куратор Киприянов. Срочный выезд. Сбор в секторе Б-4. Время готовности — три минуты.

Ложка застыла на полпути ко рту. Борщ медленно капнул обратно в тарелку. Я сидел и надеялся, что «группа тринадцать» — это какие-нибудь другие бедолаги, и Киприянов у них тоже главный. Но увы. Дверь столовой распахнулась. Алиса влетела внутрь так, будто её запустили из катапульты. Волосы распущены, лицо серьёзное, куртка оперативной формы уже на плечах. Она быстро оглядела зал, нашла меня взглядом и устремилась прямо ко мне.

— Нет, — сказал я на упреждение.

— Да, — остановилась у стола Алиса.

— Я только начал!

Она взглянула на мой поднос, потом на меня. В её взгляде на секунду мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Нас вызывают, пошли, — кивнула она в сторону выхода.

— Алиса, — я поднял ложку, как последний аргумент, — У меня тут борщ…

— Я вижу, что у тебя борщ, — насупилась она.

— Со сметаной…

— Максим!

— Две котлеты… А пюре уже познакомилось с подливкой. Нельзя разрушать такие отношения!

— У нас три минуты, — она выдохнула, обошла стол и схватила меня за рукав.

— У меня тут комплексный обед! — задёргался я.

— Теперь у тебя комплексный выезд, — она потащила меня к выходу.

Я успел второй рукой схватить стакан компота, но Алиса посмотрела так строго, что компот пришлось оставить. Зато я прихватил хлеб.

У самых дверей я оглянулся на стол. Там остались борщ, пюре, гречка, оливье и вторая котлета.

— Я вернусь, — прошептал я, — Ждите меня.

— Если выживешь, — бросила Алиса, не сбавляя шага.

Двери столовой захлопнулись за моей спиной. В одной руке у меня был кусок хлеба, во второй — котлета на вилке, а от рубашки всё ещё веяло потом.

Глава 17 Премия Дарвина

Фургон трясло так, будто водителю тоже не позволили пообедать и теперь он отыгрывался на асфальте за всех нас. Я сидел у боковой стенки, пристёгнутый ремнём, который впивался в плечо ровно в том месте, на котором Громов особенно активно доказывал мне важность базовой подготовки. Напротив сидела Алиса. Как всегда слишком собранная, с холодным пламенем в глазах и как будто готовая к тому, чтобы в любой момент выпрыгнуть из машины и поджарить всё, что нарушает общественный порядок. Киприянов устроился ближе к двери, рядом с серым кейсом, сканером и ещё несколькими непонятными мне штуками.

— Группа тринадцать на маршруте, — ровно произнёс он в рацию, — Подтвердите периметр оцепления. Да. Сектор «Полюс», восточный подъезд, минус первый уровень. Первичный резонанс сохраняется? Принято. Внешние службы держать на версии «авария холодильного оборудования». Нет, МЧС не подпускать. Повторяю: не подпускать.

Я некоторое время ещё пытался понять, что из этого вообще относилось к реальности. В итоге как всегда забил. Слова Киприянова складывались в предложения, предложения — в протокол, а протокол — в толстенную серую стену, за которой скрывалась очередная жесть. Впрочем, в ГОСТе, кажется, всё было именно так: сначала тебе дают непонятную формулировку, потом показывают то, после чего ты начинаешь скучать по формулировке. Кажется, я реально начинаю въезжать…

За окном проносился город. Серые дома, мокрые остановки, машины, светофоры, люди с пакетами, какие-то вывески, витрины, курьеры на велосипедах. У кого-то обед. У других работа. А третьи с ипотекой, любовью, простудой, тупым начальником и планами на вечер. У меня же — королевская битва с бытовой техникой… И где-то там, в другой реальности, на столе в столовой ГОСТа остывали мои котлетки. Две. Одна, правда, эвакуировалась со мной на вилке, но была съедена ещё по пути к фургону в состоянии паники. Не насладился. Не прочувствовал. Просто уничтожил. Пюре осталось. Гречка осталась. Борщ остался. Компот остался… По компоту, если честно, грустил сильнее всего.

— У тебя лицо такое, будто ты похоронил родственника, — заметила Алиса, даже не поворачиваясь ко мне.

— Я похоронил свой комплексный обед, — повернулся я к ней, — У нас успела установиться настоящая эмоциональная связь.

— С пюре?..

— С пюре и котлетой. Не осуждай чувства, которых не понимаешь.

Алиса несколько секунд смотрела на меня так задумчиво, словно пыталась решить, стоит ли отвечать или проще открыть дверь и вытолкнуть меня на ходу. Потом молча полезла в карман куртки и толкнула меня локтем в бок.

— Ай. Между прочим, это боевое ранение после уроков от Громова, — тихонько простонал я.

— Переживёшь, — буркнула она и протянула мне два батончика в тёмной упаковке, — Держи, чтобы не расстраивался. Те самые, которые ты так любишь.

— Это те самые, которые на вкус как гематоген с прессованными опилками? — уставился я на батончики, аппетит тут же улетучился.

— В них много белка. Ешь.

— В котлетах тоже он был. Только они не заставляли меня сомневаться, стоит ли их вообще есть…

— На безрыбье, — Алиса чуть пожала плечом, — и батончик… еда.

— По-моему, поговорка звучит несколько иначе.

— Я адаптировала её под твою ситуацию. Ай, не важно…

— Тц… ГОСТовский фольклор становится всё мрачнее и мрачнее, — вздохнул я, и всё-таки взял батончики.

Гордость гордостью, а желудок уже начал рассматривать ремень безопасности как потенциальный источник клетчатки. Я разорвал упаковку батончика зубами и откусил. Вкус действительно напоминал что-то между картоном и сладостью из бычьей крови. Возможно, это моё справедливое наказание за все прошлые грехи. Блендо в голове сухо сообщил:

— Пищевая ценность приемлемая.

— Предательство, Блендо. Это предательство самого понятия пищевой ценности, — я тут же мысленно поправил его.

— Ну как? — наблюдала за мной Алиса с едва заметной усмешкой.

— Если я начну превращаться в батончик, знай: виновата ты.

Киприянов, кажется, всё это время слушал рацию, но, как выяснилось, способность хорошо улавливать все мои глупости работала у него даже в фоновом режиме.

— Ковалёв, — начал он, не отрываясь от гарнитуры, — Ешьте быстрее. На месте вряд ли будет возможность продолжить вашу гастрономическую дискуссию.

— Я очень надеюсь, что на месте не будет ещё одного Ветрова, — пробормотал я, дожёвывая, — С меня пока хватит бытовой драмы. Пусть там будет, не знаю, просто сломанный холодильник. Обычный. Без философских рассуждений. Максимум — с плесенью или повесившейся мышью.

Киприянов поднял на меня взгляд. Лицо у него было как всегда каменное, что само по себе ничего хорошего не обещало.

— Вмешательство носителя обнаружено, — расстроил меня он сухим тоном.

Батончик чуть не встал поперёк горла.

— Кхм-кхм! Вы сейчас типа про носителя вроде меня?

— По предварительным данным, на объекте работала МКС-активность носительского типа.

— Сорвавшийся? — поднял я бровь.

— Неизвестно.

— Пограничный?..

— Неизвестно.

— Стабильный? — медленно повернулся я к Алисе.

— Тоже неизвестно, — Киприянов ответил вместо неё.

— Прекрасно. Люблю, когда вариантов всего три и каждый звучит одинаково.

Фургон резко свернул, и меня слегка кинуло в сторону. Алиса придержала рукой ящик у стены, Киприянов даже не качнулся. Наверное, у него в ГОСТе был отдельный курс подготовки в стиле «Как сохранять ведомственное достоинство, когда машина входит в крутой поворот». Через несколько минут мы подъехали к месту. Комплекс назывался «Полюс-24». Судя по вывеске, когда-то это был круглосуточный гастромаркет с доставкой, складом охлаждённой продукции и собственной зоной хранения для арендаторов. Большое серое здание на углу квартала, витрины первого этажа, сбоку грузовые ворота, над входом погасшая вывеска с белым медведем, который улыбался так радостно, будто заранее знал, что внутри мне будет пипец как весело. Рядом уже стояли машины полиции, скорая, пожарные и два неприметных чёрных автомобиля ГОСТа. Полицейская лента перекрывала подъезд. Обычных сотрудников держали за оцеплением. Кто-то в форме пытался спорить с людьми Киприянова и быстро сдавал позиции, потому что делать это с ГОСТом как биться головой о стенку, у которой есть удостоверение и законное право тебя изолировать.

Мы вышли из фургона. Я сразу почувствовал холод. Не обычный уличный, когда ветер пробивается через куртку и напоминает, что ты оделся не по погоде. Этот был немного другой, сухой и неприятно чистый, как в морозильной камере. На коже сразу выступили мурашки, на каждом выдохе выходил белый пар. Металлическая ручка фургона покрылась тонкой изморозью, хотя ещё секунду назад была мокрой от дождя.

— Минус шесть у входа, — сообщила Алиса, глядя на маленький датчик на запястье, — Для конца июля бодро.

— Может, это акция магазина? — попытался я в шутку, — Купи одну мороженку — получи два обморожения.

— Молчать и смотреть под ноги, — приказал Киприянов, — Обычные службы внутрь не заходили? — продолжил он разговор.

К нам подошёл мужчина в форме, бледный и явно не до конца понимающий, почему ему приказали отдать место происшествия людям без опознавательных нашивок.

— Двое сотрудников полиции зашли первыми. Вернулись сами, но… — он сглотнул, — Хреново дело. У обоих спутанность сознания, переохлаждение, говорят, что внутри «люди стоят». Бригада скорой пыталась пройти дальше входной группы, но техника начала отказывать. Они тоже вернулись.

— Камеры?

— Сначала показывали нормально, потом изображение пошло снегом. В прямом смысле. Экран белый, помехи, лёд по корпусу регистратора. Электрики говорят, всё полетело к чёртовой матери.

— Сегодня видимо всё летит к чёртовой матери, — тихо сказал я.

Киприянов не отреагировал.

— Внешний периметр держите. Никого внутрь не пускать, особенно если услышите крики.

— «Особенно»? — полицейский побледнел ещё сильнее.

Мы вошли через служебный вход. Сначала был коридор с пластиковыми панелями, объявлениями для персонала и стендом «Наша команда». На фотографиях улыбались кассиры, грузчики, администратор, пузатый мужичок в колпаке из отдела готовой еды. Под стендом висел график смен. Кто-то шариковой ручкой нарисовал рядом с фамилией начальника маленькие рожки. Через десять шагов более менее адекватная обстановка закончилась. Стены покрывал иней тонкими белыми прожилками, словно здание изнутри проросло холодом. Лампы мигали, где-то капала вода, но капли застывали на полпути длинными прозрачными нитями. На полу лежала рассыпанная клубника, каждая ягода была твёрдой и блестящей, будто ту покрыли лаком. Первого человека мы увидели у двери в торговый зал. Мужчина лет сорока в форме охранника стоял у стены, слегка повернув голову к проходу. Одна рука была поднята, как будто он пытался остановить кого-то или закрыться. Глаза в ужасе, открыты. На ресницах белый налёт, а на коже матовая бледность.

— Жив? — спросил я, сам не понимая, зачем шепчу.

Алиса подошла ближе, не касаясь тела, проверила прибором у его шеи.

— Слабая активность есть. Но температура критически низкая.

— Он, эм-н… замёрз, но не умер? — подошёл я к Алисе и тоже уставился на застывшего охранника.

— Удивительно, что не умер… — задумалась Алиса, смотря на датчики.

— Не трогать. Наши медики зайдут после зачистки, — бросил строгий взгляд Киприянов, когда я хотел потянуть замерзшего мужика за палец.

Мы прошли дальше. В торговом зале ситуация была ещё хуже. Люди действительно стояли. Не в ледяных глыбах или как статуи из мультиков, а будто их тупо застали в моменте и высосали всё тепло. Женщина у кассы держала в руке упаковку молока. Пожилой мужчина наклонился к нижней полке с консервами. Девушка в куртке службы доставки стояла возле терминала, пальцы застыли над экраном телефона. У одного подростка изо рта тянулся белый пар, застывший тонкой дугой. У кого-то на щеке замёрзшая слеза превратилась в маленькую прозрачную дорожку. Вспомнилась кофейня… Люди там тоже не двигались. Сидели, держали стаканы, смотрели в телефоны, будто ничего не происходило. Тогда мне казалось, что мир просто поставили на паузу. Кроме меня и Лизы.

— Почему они не реагировали? — спросил я, сам не заметив, что сказал вслух.

— Кто? — обернулась Алиса.

— Тогда. В кофейне. Все сидели, как будто их выключили. А здесь… — я кивнул на застывших людей, — Здесь их прямо заморозили.

Киприянов достал из кейса плоский серый сканер, похожий на пульт от телевизора, и включил его. Экран мигнул зелёной сеткой, затем по нему побежали тонкие линии.

— У разных МКС разные способы навязывать функцию территории, — сказал он, — Это называется локальная аномалия. Не всегда одинаковая.

— То есть каждый может устроить свой маленький ад?

— Грубо, но в целом близко. Объект из кофейни выбирал «ингредиенты». Конкретные цели. Остальным создавалась перцептивная фиксация: иллюзия нормальности, задержка восприятия, подавление реакции. Для них всё вокруг могло выглядеть как обычно, или вовсе выпадало из восприятия.

— А Лиза? Ну, девочка, которую я спас, — сглотнул я.

— Вероятно, она как и ты была выбрана ингредиентом, поэтому вышла из общей иллюзии. Вы — ранее из-за контакта с ядром МКС-01.

— Рад, что у моей психотравмы есть нормальное объяснение.

Киприянов провёл сканером по воздуху. Прибор тихо щёлкнул, затем издал короткий писк.

— Здесь функция другая. Это не иллюзия. Температура изменена физически. Холод не имитируется, — зачитал он короткую лекцию.

— То есть если я сейчас скажу, что мне не нравится этот холодильник, он реально обидится? — усмехнулся я.

— Если это носитель, то вполне возможно, — не отрываясь от прибора ответил Киприянов.

— Отлично. Тогда буду с ним вежлив, — кивнул я.

Алиса присела на корточки возле витрины с охлаждёнными напитками. Стекло было покрыто инеем изнутри, хотя питание, судя по погасшим лампам, уже вырубили. На полу рядом валялся пластиковый ценник. Вокруг него иней расходился кругами, как блинчик на воде от брошенного камня.

— Источник проходил здесь, — указала она пальцем, — Смотри. Холод не равномерный.

Я присмотрелся. Действительно: на полу тянулась полоса, будто кто-то провёл ледяным хвостом. Замёрзшая влага, белые кристаллы, маленькие трещинки в плитке. Полоса уходила к служебным дверям с надписью «СКЛАД. ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН».

— Почему они всегда уходят туда, куда посторонним вход запрещён? — раздраженно спросил я, — Хоть бы раз след вёл в отдел выпечки.

— Ковалёв, — строго обратился Киприянов. — Разговоры.

— Да-да, — вздохнул я.

Сканер в руке Киприянова пискнул громче. На экране появилась красная точка.

— Контакт, — коротко сказал Киприянов, — Движение на минус первом уровне. Сигнал слабый, неустойчивый. Объект не идентифицирован.

— Это наш холодильный друг?

— Пока неизвестно.

Я хотел сказать что-нибудь невероятно смешное, но сканер вдруг издал ещё один писк. Потом ещё. На экране рядом с первой точкой появились новые. Три, пять, семь… И все двигались к нам…

— Павел Аркадьевич, — напряглась Алиса.

— Вижу, — ответил Киприянов, убирая прибор, — Это не основной объект. Отражённые сигналы контура. Вероятно, функциональные выбросы или порождения. Ядер у них быть не должно, но нестабильность высокая.

— Надеюсь это не маленькие монстрохолодильники? — с надеждой в голосе спросил я, поправляя галстук.

— Ты сейчас серьёзно? — Алиса бросила на меня взгляд через плечо.

— Я уточняю терминологию, чтобы потом в очередной раз не опозориться в отчёте.

Из служебного коридора донёсся звук. Сначала тихий, как гул старого компрессора. Потом к нему добавилось царапанье, как ключом по металлу. Неровное, частое и приближающееся. Где-то за дверями что-то глухо стукнуло, словно те попытались выбить её.

— Группа, приготовиться. Искрина — передний сектор. Ковалёв — рядом со мной, без самодеятельности. При приближении объектов — держать дистанцию от гражданских, не разрушать помещение без необходимости… — произнося последнее, Киприянов краем глаза посмотрел на меня.

Алиса подняла левую руку, её предплечье тут же покрылось слоем металла, затем раскрылось. Показались тонкие нагревательные спирали и в ту же секунду зажглись. В правую ладонь лёг клинок с пояса — сначала тёмный, затем по кромке вспыхнул оранжевый жар. Иней на полу рядом с её сапогами начал таять. Параллельно этому Киприянов спокойно снял перчатку с правой руки. Кожа на его пальцах потемнела, будто по ней прокатилась волна из старого металла. Суставы глухо щелкнули, а поверх ладони выступили тёмные пластины. Запястье обросло узкими металлическими кольцами, между ними раскрылись тонкие трубки. Из-под манжеты вырвался короткий белый пар. На тыльной стороне кисти мигнул крошечный латунный клапан, провернулся, выпустил ещё одну струйку пара. Рука Киприянова окончательно стала похожа на часть старого самовара. Очень хотелось спросить, реально ли он человек-чайник, однако, одновременно с этим, очень хотелось жить. Я решил всё-таки промолчать. Однажды этой рукой меня уже приложили…

— Ковалёв, частичная форма, — приказал Киприянов, — Готовьтесь к контакту.

— Да, конечно, — я поднял правую руку, — Частичная. Лёгкая. Контролируемая. Просто венчик после предплечья. Всё по ГОСТу.

— Сосредоточься на руке, — подсказал Блендо.

«Всё бы ничего, но я и так сосредоточеннее некуда. Мне бы ещё человеческую форму как то удержать в области головы…»

Я сжал пальцы. Представил себе венчик. Только руку, одно жалкое предплечье. Никакой полной формы. Я взрослый человек, почти оперативник. Ну, стажёр… БРД-ЛОХ… Но всё равно не полный же идиот! Внутри что-то привычно щёлкнуло. Пальцы слиплись. Кожа на предплечье пошла металлическими пластинами. Венчик резко выдвинулся, со знакомым скрежетом.

— Получается, — выдохнул я.

И тут же щёлкнуло прямо в лице. Шея дёрнулась, челюсть будто провалилась куда-то назад. Мир на секунду свернулся в узкую щель, потом развернулся. Пар от собственного дыхания исчез. Вместо лица я почувствовал лёгкую тяжесть чёрного корпуса и венчик, чутка качнувшийся снизу. Алиса и Киприянов резко уставились на меня.

— Так, — прохрипел я уже не совсем своим голосом и поднял правую руку, — Хорошая новость: венчик получился.

— А плохая? — прищурилась Алиса.

— Остальное тоже…

Дверь внезапно слетела с петель и из служебного коридора вылетела первая тварь. Она была размером с большую собаку и действительно напоминала маленький холодильник. Белый корпус на коротких кривых ножках из льда и металла. Дверца открывалась вертикально, как пасть. Внутри — пустота, обросшая инеем. Из неё тянулся холодный пар, а по краям щёлкали мелкие пластиковые полки, похожие на зубы. Следом показались ещё две. Потом ещё. Они устремились к нам по стенам и полу, оставляя за собой белые полосы инея. Компрессоры в их спинах хрипели, дверцы хлопали, а внутри что-то трещало, как замороженные кости.

— Порождения холодильного контура, — объяснил Киприянов, — Не подпускать к гражданским, — махнул он рукой.

— А я как раз хотел провести дипломатические переговоры с мини-баром, — наигранно расстроился я.

Алиса шагнула вперёд, взмахнула клинком и тот вспыхнул ярче.

— Поздно. Они уже не в настроении, — приняла она стойку.

Твари бросились на нас разом. Походу котлеты, пюре и компот остались где-то в прошлой жизни, а эта — снова собиралась меня сожрать. Первая из всех тварей прыгнула неожиданно и неприлично быстро для маленького холодильника. Белая коробка с кривыми ледяными лапами оттолкнулась от пола, дверца распахнулась, и изнутри понесло таким холодом, что у меня на секунду даже мысли застыли.

— Ковалёв! — выкрикнула Алиса.

Я успел поднять венчик-руку, но не туда. Или туда, но слишком поздно. После тренировки с Громовым я, конечно, стал чуть лучше понимать тело, дистанцию и прочую полезную ерунду, однако никто не предупреждал, что в программу войдёт дисциплина «отбиться от бешеного мини-холодильника, который пытается откусить тебе голову». Пасть хлопнула. Прямо на моей башке. Мир мгновенно погрузился во тьму, тесную и очень холодную. Металлические края дверцы сомкнулись вокруг корпуса миксера с мерзким скрежетом. Где-то в районе того места, где у нормального человека должна была быть шея, хрустнуло так убедительно, что я на секунду забыл, как дышать. Внутри холодильниковой пасти безумно воняло старым пластиком, сыростью и чем-то таким, что наверняка лежало на дальней полке с прошлого Нового года. Зубы-полки сжались сильнее.

— Максим! — голос Алисы прорезал гул снаружи.

Я хотел ответить чем-нибудь адекватным. Например: «Всё под контролем!» Или хотя бы: «Бей его!» Но из-за того, что моя голова находилась внутри агрессивного холодильника, получилось только глухое:

— ММФФХ⁈

— Давление на корпус растёт, — сухо сообщил Блендо.

— Спасибо, а я думал, это дружеские объятия!

— Существует риск структурного повреждения верхнего модуля.

Снаружи что-то вспыхнуло жаром, Киприянов коротко скомандовал, Алиса выругалась уже совсем не по-служебному, а холодильниковая пасть сжалась ещё сильнее. Всего момент, и я услышал хруст. Даже скорее прочувствовал его. Где-то в районе моей, между прочем, единственной головы.

— Блендо… Он мне что… БАШКУ ОТКУСИЛ⁈

Последней мыслью перед тем, как мир окончательно провалился в ледяную темноту, было даже не: «Мне отгрыз голову холодильник». Само по себе это, конечно, тянуло на одну из самых тупых и унизительных смертей в истории человечества. Тем не менее куда обиднее оказалось другое. Я так и не доел котлету…

Глава 18 Ни в рай, ни в ад

В центре Москвы, в подвальном стендап-клубе с кирпичными стенами, тесными столиками и вывеской «Нижний микрофон», публика смеялась так, будто завтра всем снова на работу и надо успеть выжать из этого вечера хоть что-то приятное. Конкретно этот клуб был из тех мест, где бокал пива стоил как маленькая бытовая техника, бармены носили чёрное, а любой человек в очках и с татуировкой на предплечье по умолчанию выглядел так, будто сейчас будет шутить про тревожность, эмиграцию и жизнь после тридцати. На сцене стоял худой парень в свободной рубашке, широких штанах и кроссовках. В руках он держал микрофон, а на лице у него — полная уверенность в успехе новой программы.

— Знаете, я тут понял, что премия Дарвина в России должна быть отдельной, чисто своей, — сказал он в микрофон и нервно почесал затылок, — Потому что во всём мире люди получают её за то, что, не знаю, прыгают с крыши в бассейн без воды, например. А у нас всё должно быть бытовое. Приземлённое. Родное.

В зале тихо хихикнули. Комик выдержал паузу, отпил воды из стакана и продолжил:

— Вот представьте себе: мужик умер, потому что ему отгрыз башку холодильник. Сразу куча вопросов. Первый: как? Второй: зачем? Третий: это гарантийный случай или уже нет?

Следующая волна смеха была уже громче.

— И самое обидное, что родственникам потом придётся как-то объяснять это недоразумение. «Ваш сын был смелым человеком?» Ну… он полез в холодильник после полуночи. Это уже риск. «Он умер героем?» Почти… Он сражался за котлету. В принципе, для замкадыша — вполне достойная смерть.

Кто-то у переднего столика хлопнул. Комик оживился:

— И ведь холодильник даже не хищник. Это просто шкаф с морозом! Ты всю жизнь относишься к нему как к старому другу. Открываешь ночью, стоишь перед ним в трусах и думаешь: «Что бы такого съесть, чтобы потом себя ненавидеть?» А он всё это время запоминал. Терпел. Смотрел на тебя своей лампочкой. И однажды такой: «Ну всё, Серёжа. В следующий раз пасть открою я».

Зал рассмеялся уже конкретно, с облегчением, с тем самым гулом, ради которого комики терпят гробовую тишину, дешёвый свет и людей, пришедших «просто посидеть». В дальней части клуба, за полупрозрачной перегородкой вип-зоны, трое мужчин не смеялись. Хотя один из них улыбался. Он сидел в центре, спокойно откинувшись на спинку дивана. Молодой с виду, аккуратный, в тёмном деловом костюме без единой лишней складки. Лицо приятное, почти мягкое, но взгляд слишком ровный. В нём не было ни раздражения, ни скуки, ни веселья. Только внимание. Слева от него сидел крупный мужчина с тяжёлыми кистями и коротко стриженными волосами. Он держал стакан с водой, но не пил. Пальцы сжимали стакан чуть сильнее, чем требовалось, и от этого казалось, что стекло держится лишь потому, что ему разрешили. Справа расположился третий — худой, бледный, в светлом пальто, которое не подходило ни клубу, ни погоде, ни живому человеку. Перед ним стоял бокал с прозрачным напитком, но лёд внутри не таял. Наоборот, медленно покрывал стекло белой изморозью.

— Смешно, а шутник то в теме, — пробасил крупный, прямо-таки бугай.

— Народ любит простые образы, — ответил центральный, — Холодильник, голова, премия Дарвина. Очень понятная композиция.

Бледный мужчина не повернул головы, но его губы едва заметно дрогнули.

— Однако, прошлая композиция была нарушена, — вздохнул он.

— Из-за тупицы Ветрова, — пробасил крупный.

— Ветров нарушил не композицию, а порядок, — медленно перевёл на того взгляд центральный.

На сцене комик тем временем продолжал:

— Мне кажется, если холодильник откусил тебе голову, твоя последняя мысль должна быть не «мама», не «господи» и даже не «я удалил историю браузера?». Нет! Последняя мысль будет звучать как-то так: «А это свет внутри выключился или я уже попал в ад?»

Смех накрыл зал с головой — неровный, подвальный и пьяный. Атмосфера за перегородкой стала чуть холоднее.

— Его зафиксировали, — произнёс бледный. Голос у него был тихий и ровный, будто слова доставали из морозильной камеры, — Он в ГОСТе… может заговорить и сдать нас с потрохами.

— Знаю, — кивнул центральный, — Может. Он то ещё трепло.

Крупный мужчина слегка наклонился вперёд.

— Он устроил переполох в «Домовой Плаза» самовольно. Хотел притащить МКС-01 и доказать, что полезен. Дебил… — последнее слово было произнесено с явной неприязнью.

— Не-а, — центральный мягко улыбнулся, — Дебил совершил бы ошибку случайно. Ветров же совершил её намеренно. Это куда хуже. У нас есть подтверждение от крысы?

— Есть, — слегка поежился бледный, — Маршрут группы был изменён. Ветров получил окно. Но дальше он вышел из схемы.

Центральный посмотрел на сцену. Комик как раз изображал разговор человека с сервисным центром:

— «Здравствуйте, у меня холодильник укусил мужа». «А вы пробовали разморозить?» «Мужа или холодильник?» «По инструкции сначала мужа».

Публика снова взорвалась. Центральный дождался, пока смех немного стихнет, и произнёс:

— Передайте нашему человеку в ГОСТе: Ветров должен замолчать навсегда.

— Грохнем дебила? — поднял бугай большие глазища.

— Несчастный случай, медицинская ошибка, осложнение фиксации, срыв с последующей утилизацией. Да пусть его хоть застрелят, вообще похер… Главное — чтобы Семён ничего не успел разболтать.

— А Ковалёв? — медленно провёл пальцем по ножке бокала бледнолицый. Лёд внутри тихо звякнул.

Услышав эту фамилию, центральный улыбнулся чуть шире.

— О Ковалёве нужно собрать всё. Не только внутренние отчёты. Реакции, режим, слабости, связь с Блендо, кто рядом с ним трется… и особенно — близкие. Бить всегда нужно по самому больному.

— Его уже начали обрабатывать, — сказал крупный.

— Замечательно, — центральный покачал головой, — Так пусть обрабатывают сильнее.

Он поднял бокал, в котором плескался красный напиток. При свете сцены жидкость на секунду показалась слишком тёмной, как венозная кровь. А где-то далеко, совсем в другой части города, бывший бариста, стажёр-носитель и официальный БРД-ЛОХ как раз был уверен, что умер. По крайней мере, очень старался в это поверить.

Темнота вокруг была плотной, ледяной и такой неприятной, будто меня завернули в пакет как кусок мяса и засунули в морозилку. Никакого света в конце тоннеля. И ангелов тоже не видно, как чертей с вилами, которые противным таким голоском говорят: «Ковалёв, вы опять не по форме». Просто темнота и ощущение, что голова у меня отделилась от всех остальных неудач.

«Вот и всё. Помер», — подумал я.

Мысль была на удивление спокойной. Видимо, мозг решил, что после осознания простой мысли: «тебе отгрыз башку холодильник» — паниковать уже как-то поздно. Оставалось только принять ситуацию и попытаться выглядеть достойно. Хотя бы внутренне. Внешне я, скорее всего, сейчас выглядел ещё более жалким, чем при жизни.

«Интересно, а почему меня не пустили ни в рай, ни в ад?»

В рай — понятно. Там, наверное, строгий фейсконтроль. Приходишь такой: «Здравствуйте, я Максим, бариста, стажёр-носитель, иногда миксер». А святой Пётр смотрит в список и говорит: «У нас тут люди вообще-то! Мученики, праведники. А БРД-ЛОХам — в соседнее окно». В аду, к слову, тоже могли отказать. Там, в конце концов, профессионалы работают. Черти, котлы, вечные муки. А тут появляюсь я и говорю: «Добрый вечер, меня убил холодильник». Они переглядываются, понимают, что хуже исполнить не смогут, и закрывают лавочку… А вообще! Обидно… Я ведь многого не успел… Не успел нормально провалиться в кредитную яму. Не успел жениться, чтобы потом развестись, а бывшая жена отсудила у меня всё: квартиру, машину, которой у меня никогда не было, кофемолку, остатки достоинства и право называть себя пострадавшей стороной. Не успел завести ребёнка, который в подростковом возрасте сказал бы: «Пап, ты кринж», а я бы ответил: «Сынок, я буквально человек-миксер, у меня есть право быть кринжем». Не успел вернуться за котлетой и борщиком. Вот это, пожалуй, било больнее всего.

— Максим! — донёсся издалека голос. Глухо. Будто кто-то кричал через стенку холодильника, что, кстати, было вполне возможно.

— Максим, слышишь меня⁈

Я попытался ответить, но получилось не слово, а жалкий внутренний бульк. Темнота качнулась. Где-то сверху резко свистнул пар, затем ударило так, что в башке отдало металлическим хлопком. Ледяную пасть сорвало с моей головы. Свет вернулся обрывками — резкими, белыми и очень болезненным. Я увидел мерцающие потолочные лампы, иней, чёрные пятна на плитке и Киприянова, стоящего надо мной с металлической правой рукой. От его предплечья шёл пар. Латунные клапаны быстро сбрасывали давление, пальцы были сжаты в кулак, а на костяшках блестели осколки пластика. Рядом по полу кувыркалась та самая холодильниковая тварь. Дверца у неё была вмята внутрь, одна полка-зуб висела криво, компрессор на спине кашлял холодным воздухом.

— Он жив, — выдохнула Алиса.

— Относительно, — уточнил Киприянов.

Я поднял руку.

— Я… — голос вышел хриплым, с металлическим дребезгом, — Я в аду?

Алиса резко обернулась ко мне. В левой руке у неё горели спирали, в правой клинок светился по кромке. Она лишь помотала головой.

— Значит, я всё ещё в Москве…

Я попытался сесть. Мир тут же поехал в сторону, потом решил вернуться на исходную, но промахнулся. Внутри головы звенело. Чёрный корпус миксера был покрыт инеем, венчик под лицом дрожал мелкой противной вибрацией.

— Сильное охлаждение верхнего модуля, — сообщил Блендо, — Твои когнитивные функции временно нарушены.

— Это по официальным сведениям или ты меня сейчас оскорбляешь? — мысленно простонал я.

— Да.

— На что именно «да»?

Ответить он не успел. Из коридора вылетели ещё две твари. Одна проскользила по полу, оставляя за собой белую полосу, вторая прыгнула на стену и побежала боком, хлопая дверцей. Ещё три торчали у стеллажей, словно выбирали момент для броска. Их компрессоры хрипели всё громче, и воздух вокруг становился мутнее от ледяной пыли.

— Ковалёв, подъём! — приказал Киприянов.

— Я сейчас на самом подъёме, — пробормотал я, всё-таки поднимаясь.

Алиса шагнула вперёд первой. Она двигалась короткими и точными рывками. Клинок прошёл по ближайшей твари снизу вверх, разрезав дверцу и часть корпуса. Лёд вокруг лезвия шипел, пластик плавился, изнутри вырвался белый пар. Тварь взвизгнула скрипом компрессора, откатилась, но тут же попыталась прыгнуть снова. Искрина развернулась и ударила локтем. Металлическая пластина на её предплечье вспыхнула, спирали дали жар, и холодильниковое порождение отлетело в витрину с замороженными полуфабрикатами. Стекло пошло трещинами, но не рассыпалось.

— Витрины не разрушать без необходимости, — сухо напомнил Киприянов.

— Это и была необходимость, — бросила Алиса.

— Принято.

Сам он встретил вторую тварь кулаком. Металлическая рука с шипением сбросила пар, клапаны открылись, и удар выдался крайне тяжёлым. Будто по корпусу холодильника приложили не рукой, а маленьким заводским прессом. Порождение впечаталось в пол. Плитка под ним треснула, дверца захлопнулась, а из щелей вырвался серый холодок. Киприянов наступил сверху, придавил его ботинком и повернул запястье. Из трубок между металлическими кольцами вырвалась струя горячего пара. Тварь задёргалась, внутри что-то хлопнуло, и хрип компрессора оборвался. Я тоже хотел помочь. Правда. Просто тело всё ещё считало, что мы находимся где-то между жизнью, смертью и алкогольным опьянением. Я сделал шаг вперёд, меня повело вправо. Чтобы не упасть, я махнул венчик-рукой. Тот включился сам, взвыл, зацепил летящую на меня тварь по боку и отбросил её в стеллаж с консервами. Банки посыпались вниз. Тварь попыталась вскочить. Я шагнул к ней, но нога поехала по изморози. В нормальной ситуации я бы навернулся. В нынешней — почему-то закрутился, выставил венчик перед собой и, не имея ни малейшего понимания, что делаю, прошёл через неё вращением.

«ВЖЖЖЖЖЖ!» — взревел внутренний мотор.

Корпус порождения разошёлся с сухим треском. Полки-зубы разлетелись в стороны. Маленький компрессор со свистом лопнул, и тварь развалилась на две половины, оставив после себя лужу ледяной воды и запах холодного пластика. Я остановился, шатаясь.

— Так, — попытался убедить себя я, — Это было запланировано.

Алиса посмотрела на меня. Киприянов тоже.

— Частично, — добавил я, — В общих чертах.

Вторая тварь прыгнула сбоку. Я увидел её слишком поздно. Вернее, увидел вовремя, но мозг отправил телу служебную записку голубиной почтой. Поэтому вместо нормального уклонения я просто присел, споткнулся, ткнул венчиком вверх и случайно попал прямо в раскрытую пасть. Порождение насадилось на вращающийся металл. Его дёрнуло. Дверца захлопала, полки затрещали, корпус заскрипел. Я завопил, потому что тварь болталась на моей руке, как очень злая и голодная псина.

— Снимите это! Снимите это! Я опять в отношениях с холодильником! — и прозвучало это так, словно я просил сфотографировать меня.

Алиса, благо, метнулась ко мне и взмахнула клинком по нижней части корпуса. Киприянов ударил паром с другой стороны. Что-то внутри вспыхнуло, лопнуло, и порождение осыпалось кусками прямо мне под ноги.

— Командная работа, — бросил я взгляд на мерзлые останки твари.

— Случайность, — фыркнула Алиса.

— Командная случайность.

— Ковалёв, левый сектор, — приказал Киприянов.

Я повернулся. Ещё два порождения пытались обойти нас со стороны касс, где стояли замороженные люди. Одно уже почти добралось до девушки курьера, застывшей возле терминала. Его дверца раскрывалась и закрывалась, будто оно принюхивалось к чужому теплу. Туман в голове отступил.

— Эй! — крикнул я.

Твари разом повернулись.

— Сюда, морозильные табуретки! — помахал я рукой с венчиком.

Блендо тихо заметил:

— Провокация слишком примитивна…

Обе твари бросились ко мне. Плохая новость: я действительно привлёк внимание. Хорошая: дальнейшего плана не было, поэтому терять было тоже нечего. Я рванул навстречу, поскользнулся, проехал на одной ноге, второй едва удержал равновесие и влетел между ними. Венчик-рука раскрутилась, зацепила воздух, иней и ледяную пыль. Я почувствовал, как поток вокруг будто поддался: холодный воздух завернулся спиралью, потянул за собой осколки, пар и несколько консерв. Одна тварь прыгнула первой. Я ударил не по ней, а перед. Вихрь из инея и звенящих консерв сбил её траекторию, и та врезалась во вторую. Они столкнулись корпусами, хлопнули дверцами и на мгновение зависли в недоумении.

— Сейчас! — крикнула Алиса.

Её клинок прочертил оранжевую линию поперёк обеих тварей. Киприянов добавил ударом сверху, металлическая рука вдавила их в пол. Я, уже падая, по инерции сунул венчик в образовавшуюся трещину и включился на полную. Короткий вой. Треск. Белая вспышка. Через несколько секунд всё закончилось. Последние куски порождений разлетелись по плитке, зашипели и начали быстро таять. Хрип компрессоров стих. Воздух всё ещё был ледяным, но уже не жалил кожу так нагло. Лампы над нами мигнули и загорелись ровнее. Я торжественно сделал шаг. Тело решило, что на сегодня героизма достаточно, и выключило вертикальное положение. Я рухнул спиной в ледяную лужицу. Секунду просто лежал, глядя в потолок. Голова медленно оттаивала после мороза. Венчик под лицом чуть колыхнулся. С потолка капала вода прямо мне на миксерный лоб. Под лопаткой лежала порванная пачка пельменей.

— Я жив? — спросил я, пялясь в потолок.

Алиса подошла ближе, убирая клинок. На лице у неё ещё оставалась боевая собранность, но уголок губ предательски дрогнул.

— Жив.

— Точно?

— К сожалению для некролога — да.

— Я думал, мне отгрыз башку холодильник, — медленно поднял я левую руку и потрогал корпус головы.

— Каким образом тебе могли отгрызть голову пластиковые полки? — не выдержала Алиса и коротко фыркнула.

— Очень уверенно, эта голова кажется хрупче, чем выглядит…

— Максим, у него даже зубов не было.

— Зато у него были намерения. Иногда одного упорства достаточно, чтобы совершить невозможное.

Киприянов подошёл следом, посмотрел на меня сверху вниз и протянул левую, обычную руку. Правая металлическая всё ещё выпускала пар тонкими струйками.

— Порождение зафиксировало верхний модуль и резко охладило корпус. Структурных повреждений головы нет. Спутанность сознания вызвана температурным воздействием и вашим обычным уровнем паники, Ковалёв.

— То есть мне не откусили голову? — взял я его за руку. Он поднял меня так легко, будто я весил не больше худой папки с документами.

— Нет, не откусил.

— А ощущалось убедительно.

— Ваши ощущения редко являются надёжным источником информации.

— Две штуки ты уничтожил сам, — встряхнула Алиса с рукава капли воды и взглянула на останки порождений.

— Правда?

— Да, — сказала она после короткой паузы, — Молодец.

— А я был похож на мастера боевых искусств?

Она смерила меня взглядом: мокрая рубашка, кривой галстук, миксерная голова в инее, венчик-рука, дрожащие колени.

— Скорее на пьяного мастера бытовой техники.

— Звучит как реально существующий стиль, — на секунду задумался я.

— Только не вздумай написать так в отчёте, — отвела она взгляд.

Киприянов уже достал сканер. Экран мигнул, провёл зелёной сеткой по помещению. Красных точек на торговом уровне больше не было. Только один слабый сигнал уходил вниз и дальше, за служебные двери.

— Больше активных порождений на этом уровне не обнаружено, — сказал он, — Основной след ведёт в складскую зону.

Я посмотрел туда, откуда выбежали твари. Из прохода тянулся плотный белый туман. Свет внутри не горел, но где-то глубже мерцало бледно-синее сияние. Пахло морозом, старым пластиком и охлаждёнными продуктами, которые слишком долго ждали, когда их кто-нибудь спасёт.

— Может, всё-таки позвоним в доставку и поедим? Что-то не хочется дальше так рисковать ради полуфабрикатов, — сглотнул я.

Алиса прошла мимо меня к двери. Киприянов убрал сканер и первым шагнул к проёму.

— Группа тринадцать, продолжить движение. Ковалёв, держаться рядом. Искрина, передний сектор. Внутри может находиться носитель.

Я посмотрел на Алису. Она снова была абсолютно серьёзной. Потом на Киприянова. Он вообще, кажется, никогда не выходил из режима «сейчас будет хуже». В голове Блендо тихо сказал:

— Температура за дверью ниже.

— Спасибо. А я надеялся, что там хаммам, — мысленно буркнул я, поднял венчик-руку, которая до сих пор слегка вибрировала после боя, и сделал шаг следом.

За выбитыми дверьми было действительно холоднее.

Глава 19 Срок хранения

Чем глубже мы заходили в складскую зону «Полюса-24», тем сильнее мне казалось, что даже в Якутии будет теплее. Хоть я там и никогда не был. Коридор за служебной дверью оказался узким, длинным и слишком белым. Белые стены, белая плитка, белые потолочные панели, и такой же туман под ногами. Даже тени здесь выглядели так, будто их предварительно заморозили. Лампы мигали редко и лениво, как будто им тоже было слишком холодно, чтобы нормально светить. Я шёл последним, за Киприяновым и Алисой, и пытался сохранять достоинство стажёра-носителя ГОСТ. Получалось примерно никак. С венчика на месте лица свисали сосульки. Тонкие, прозрачные, мерзко звенящие при каждом шаге. Одна росла прямо с крайней дуги венчика. Я пару раз попытался стряхнуть её, но венчик только тихо заскрежетал, а сосулька качнулась и будто хотела сказать: «Я здесь живу вообще-то!».

— Блендо, — мысленно позвал я, — у нас на лице наступила зима.

— Зафиксировано обледенение внешнего контура.

— А ты не мог бы сказать это так, чтобы мне стало легче?

— Нет. Формулировка не влияет на температуру.

— Отличный напарник! Просто прямо-таки шерстяной плед с интеллектом!

— Пледы не обладают интеллектом, — парировал он без усмешки.

— Некоторые сотрудники ГОСТа тоже, но их всё равно допускают к работе…

— Ты что-то сказал? — остановилась Алиса и оглянулась.

— Ничего, — хрипло ответил я, — Просто провожу внутренние технические работы по сохранению морального духа.

— У тебя сосульки на венчике, — кивнула она на них.

— Знаю. Думаю, назвать их…

— Не надо, — закатила Алиса глаза.

— Поздно. Та, что слева, будет Геннадий.

Алиса закрыла глаза на секунду, видимо, попросила у вселенной терпения, быстро получила отказ и пошла дальше. А ещё от неё исходило тепло… Не символическое или романтическое, а самое настоящее, физическое. Воздух возле её плеч едва заметно дрожал, а иней на стене таял, оставляя тонкую влажную дорожку. Клинок она убрала, но спирали под кожей всё ещё слабо светились, и рядом с ней было невероятно уютно. Сначала я просто шёл чутка ближе. Совсем случайно. Коридор узкий, оперативная группа, прикрываем друг друга, всё такое… Через десять шагов я оказался от неё на расстоянии вытянутой руки. Через двадцать — на расстоянии локтя. Через тридцать поймал себя на том, что иду почти плечом к плечу, хотя вообще-то должен был держаться сзади рядом с Киприяновым. Но тот излучал только строгость и пар из металлической руки, а Искрина — настоящее тепло. Выбор был очевиден.

— Ковалёв, — со вздохом обратилась ко мне она, не поворачивая головы.

— Да?..

— Почему ты ко мне прижимаешься?

— Где? Я не прижимаюсь.

— Ты сейчас почти наступил мне на пятку.

— Это тактическое сближение!

Она остановилась. Я тоже остановился, правда, на полсекунды позже, поэтому чуть не врезался в неё венчиком. Алиса медленно повернулась. В её взгляде было всё: усталость, раздражение, холодный профессионализм и явное желание оставить меня здесь до весны.

— Максим, — нахмурилась она.

— Что?

— Ты что, прилип?

— Не прилип. Я таким образом сохраняю температуру.

— Тогда сохраняй её на расстоянии.

— Алиса, там минус вечность, а я не снегоуборочная машина!

— Ковалёв.

— У меня на лице уже сын Геннадия вырос!

Она посмотрела на венчик, особенно на сосульку. Потом тяжело выдохнула. Воздух перед её губами тут же побелел и исчез.

— Ладно. Иди рядом. Только без странностей.

— Я весь состою из странностей. Можно конкретнее?

— Без дополнительных.

Я аккуратно кивнул и пошёл рядом. Не вплотную, конечно. Почти… В пределах приличия, если то адаптировать под ситуацию, где у одного из участников вместо головы миксер, а у второй под кожей нагревательные спирали.

— Искрина, контролируйте температуру контура. Ковалёв, перестаньте использовать коллегу как обогреватель, — Киприянов, уже шедший впереди, даже не обернулся.

— Поздно, — тихо ответил я, — Коллега крайне эффективна…

— Я всё слышу, — фыркнула Алиса.

— Дак я на то и рассчитывал.

Она опять посмотрела на меня, но на этот раз уголок губ у неё заметно дрогнул. Холод усилился у грузового лифта. Двери лифта были распахнуты. Кабина стояла внутри, перекошенная, покрытая инеем, с замёрзшими кнопками и трещинами на зеркальной стенке. На полу валялись пластиковые ящики с зеленью. Петрушка выглядела очень печальной, словно кто-то разбил ей сердце и оставил страдать в одиночестве. Слева от лифта начинался спуск по служебной лестнице. Табличка на стене гласила: «НИЗКОТЕМПЕРАТУРНОЕ ХРАНЕНИЕ. ДОПУСК ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА».

— Ну вот, — развёл я руками, — Нам прямо написали, что туда нельзя. Разворачиваемся?..

— Нам можно, — ответил Киприянов, судя по всему восприняв мои слова всерьёз.

А так хочется развернуться. К сожалению, мы спустились. На нижнем уровне холод перестал быть погодным условием и стал настоящей проблемой. Он давил на плечи, забивался под рубашку, лез в кости. Даже миксерная голова ощущалась тяжелее, будто внутри корпуса сосулек тоже наросло с целый лесок. Сосульки на венчике выросли ещё на пару сантиметров. Геннадий стал угрожающе длинным. Алиса шагала впереди, и от неё на полу оставались мокрые следы среди инея. Киприянов держал сканер в левой руке. Правая металлическая кисть тихо выпускала пар, но пар почти сразу превращался в белые хлопья и оседал на рукаве. Сканер пищал всё чаще.

— Источник рядом, — тихо сообщил он, выдыхая носом.

Перед нами расстилалась большая камера хранения. Створки массивных холодильных дверей были сорваны с петель. Одна лежала на полу, вмёрзшая в плитку. Вторая висела криво, покачиваясь от слабых воздушных толчков. За ними тянулся зал с металлическими стеллажами, подвесными путями, ящиками, паллетами и большими морозильными ларями. Всё покрылось белой коркой. На потолке висели длинные ледяные сталактиты. В центре зала пульсировало бледно-синее сияние. Всё бы ничего, но оно исходило от человека. Вернее, от того, что когда-то им было. Он стоял между двумя рядами стеллажей, по пояс вросший в раскрытый морозильный ларь. Верхняя половина тела ещё сохраняла человеческие очертания: плечи, руки, голова, рабочая форма с бейджиком, на котором под слоем инея угадывалось имя «Игорь». Но кожа стала почти прозрачной, синеватой, с белыми прожилками. Рот был открыт. Из него всё ещё выходил пар, который тут же превращался в маленькие кристаллы. Ниже пояса его тело растворялось в пластике и металле ларя. Крышка торчала за спиной, как сломанное крыло. По бокам тянулись кабели, трубки, куски решёток, ледяные наросты. Внутри ларя что-то гудело, и этот гул расходился по всей камере. Он медленно повернул голову, с хрустом. Глаза были открыты. Пустые, совсем безэмоциональные: ни страха, ни боли, ни злости.

— Срок… хранения… нарушен, — прошептал он.

Его голос скрипел, и на полпути как будто рассыпался.

— Тепло… портит… продукт…

Я почувствовал, как в области груди неприятно сжалось. То ли сердце решило поплакать, то ли переохлаждению вновь захотелось заявить о себе.

— Это он держит температуру? — спросил я и остановился вслед за группой.

— Похоже, что так, — сжал стальной кулак Киприянов, — Сорвавшийся носитель. Вторичная МКС-активация. Вероятно, персонал склада.

— Его можно вытащить? — сразу поинтересовался я, продолжая наблюдать за бедным Игорем.

— Максим… — сразу повернула ко мне голову Алиса.

— Я просто спросил. Для меня ещё всё не так очевидно, как для вас.

— Нет, — коротко ответил Киприянов, с неким сожалением в голосе, — Центральная личность явно утрачена. Реакция только функциональная. И холод он не удерживает, а является его источником.

— Тёплое… испортится… — медленно поднял руку сорвавшийся. Пальцы слиплись в ледяную пластину, похожую на совок для замороженных продуктов.

— Игорь? — тихонько позвал я.

— Не надо, — резко шагнула Алиса и остановилась передо мной.

— Игорь, вы меня слышите? — продолжил я тщетную попытку достучаться.

— Инвентаризация… не завершена… — сорвавшийся замер. Синеватые губы дрогнули.

— Он не отвечает тебе, — тяжело вздохнула Алиса, — Это лишь обрывки его воспоминаний.

Я всё равно сделал шаг вперёд.

— Послушайте, мы можем помочь, — обратился я к примёрзшему Игорю.

— Живое… портится… — его голова дёрнулась, как у сломанной куклы, — Хранить. Сохранить. Закрыть крышку. Убрать тепло. Убрать… убрать…

Гул усилился, иней на полу пошёл волной от ларя, воздух перед нами побелел и резко стал плотнее. Алиса вскинула руку, спирали вспыхнули, создавая вокруг нас дрожащий слой жара. Киприянов поднял металлическую кисть.

— Контакт неизбежен, — сухо сообщил он, — Искрина, левый фланг. Ковалёв, не подходить к объекту без команды.

— Но он же…

— Ковалёв, — тут же строго отрезал Киприянов.

В его голосе не было ни капельки злости, он, вероятно, чувствовал то же, что и я, но скрывал это за профессионализмом.

— НАРУШЕНИЕ ТЕМПЕРАТУРНОГО РЕЖИМА! — выкрикнул сорвавшийся, широко открыв рот.

С потолка сорвались ледяные иглы. Алиса метнулась вперёд, выхватила с пояса клинок, и тот вспыхнул оранжевым. Она одним взмахом разрубила первую волну льда ещё в воздухе и осколки, попав в жар, испарились. Второй удар прошёл по полу: горячая линия рассекла белую корку, остановив ползущий иней в метре от замороженных ящиков у стены. Её движения были точными и злыми, как будто холод лично вредил её профессиональной репутации. Киприянов принял следующий удар на себя. Ледяная пластина, вылетевшая из раскрытого ларя, врезалась в его металлическую руку. Паровые клапаны раскрылись, суставы щёлкнули, и он продавил лёд вниз, прямо в плитку. Затем шагнул вперёд и коротким выпадом кулака разбил наросшую перед ним стенку. Я должен был держаться сзади и прикрывать. Но сорвавшийся снова повернул голову, и на секунду мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то живое. Может, отражение спиралей Алисы. Может, надежда. А может, мой мозг опять пытался выдумать что-то.

— Игорь! — крикнул я, — Если ты там ещё есть, держись!

А в ответ меня лишь накрыло ледяным ветром. Он ударил в грудь так, будто внутри открыли морозильную камеру размером с подъезд. Миксерная голова покрылась инеем, венчик замедлился, сосульки треснули и разлетелись. Я отшатнулся, но Блендо резко вклинился:

— Смешай поток, самое время!

Я в сию же секунду выставил венчик и раскрутил его до максимума, взбивая воздух перед собой. Холодный поток завернулся, потерял прямое направление, ударил в стеллажи сбоку и покрыл ящики белой коркой. Меня всё равно протащило назад на пару шагов, но я устоял. Алиса уже была у левого ряда. Она поднырнула под ледяную дугу, рассекла трубки, вросшие в пол, и жаром выжгла часть инея вокруг ларя. Сорвавшийся дёрнулся, завыл, но не от боли — скорее от нарушения установленного им порядка. Ларь под ним загудел сильнее, изнутри начали подниматься новые ледяные наросты. Киприянов зашёл справа. Его металлическая рука раскрылась в районе запястья, из трубок вырвалась короткая мощная струя пара. Не огонь, но жара хватило, чтобы ослабить ледяные крепления у основания. Затем он ударил по корпусу ларя второй рукой, уже обычной, направляя вес всем телом.

— Ковалёв! Уничтожить ядро! — скомандовал Киприянов.

Теперь я увидел его. Внутри раскрытого ларя, среди инея, трубок и замёрзшего пластика, пульсировал маленький синий узел. Не такой, как у первого кухонного уродца, который пытался пустить меня на сашими. Там свечение было красное, голодное, мясное. Здесь — холодное, тусклое, как лампочка в пустой морозилке. Сорвавшийся внезапно посмотрел именно на меня.

— Сохранить… — прошептал он, — Не дать… испортиться…

После чего я сразу же понял, что радости от победы не будет. Ни сейчас, ни после. Передо мной был не финальный босс видеоигры, и вовсе не злодей, который говорит философскими фразами и собирает какой-то там Великий Рецепт. Передо мной был человек, который просто сломался после контакта с аномальной сущностью. Жертва обстоятельств.

— Прости, — вздохнул я, и мой венчик на руке раскрутился.

Я сорвался вперёд и ударил прямиком в синее свечение. Лёд треснул, а ларь выгнулся, как живой. Сорвавшийся открыл рот, но вместо крика из него вырвалась струя белого пара. Ядро сопротивлялось, тянуло венчик внутрь, пыталось заморозить металл, остановить вращение, и сохранить само себя любой ценой. Алиса ударила жаром сбоку. Киприянов удержал корпус, не давая ларю захлопнуться. Я устремил руку вниз, синий узел треснул, и вскоре погас. Холод исчез не сразу, будто постепенно терялся. Несколько секунд камера хранения ещё гудела, стены ещё белели инеем, воздух держал нас за горло. Потом гул начал стихать. Лёд на полу пошёл мелкими трещинами, а с потолка сорвалась первая капля воды. Сорвавшийся обмяк. Человеческая половина тела медленно осела, но Киприянов подхватил его прежде, чем тот рухнул на плитку. Ларь больше не гудел. Крышка за спиной Игоря треснула, провисла и замерла. Я стоял с опущенной рукой. Венчик медленно вращался по инерции, сбрасывая с дуг крошки льда.

— Объект утилизирован, — доложил Киприянов в рацию. Голос у него оставался тем же ровным, — Температура стабилизируется. Медицинская группа может заходить. На объекте пострадавшие гражданские, состояние тяжёлое, признаки функциональной консервации. Требуется осторожная разморозка и эвакуация.

Я посмотрел на Игоря, затем опустил взгляд на бейджик под тающим инеем. На его лицо, которое теперь казалось почти обычным. Просто измученным и пустым.

— Ребят, мне кажется, что он был ещё там… — шепотом сообщил я, продолжая смотреть на бейджик с именем.

Алиса убрала клинок и жар вокруг неё резко спал.

— Максим… — взглянула она на меня, и в её взгляде можно было легко прочитать понимание.

— Да я знаю, я так, просто, — пожал я плечами.

Киприянов несколько секунд молчал, потом резко констатировал:

— Его было уже не спасти. Все признаки срыва налицо.

Я понимал, что это был честный ответ, и честнее уже некуда. От честных ответов иногда хочется врезать кому-нибудь, но подходящих целей рядом уже не осталось.

— Понял, понял, — кивнул я ему.

— Нет, — строго отрезал он, — Не поняли. И хорошо. Полное понимание таких вещей обходится слишком дорогой ценой.

Мы вышли из камеры хранения уже вместе с первыми медиками ГОСТа. Люди в серых термокостюмах молча пронесли мимо нас оборудование, складные носилки, контейнеры с тёплым раствором, какие-то приборы с тонкими трубками. Они не задавали вопросов. В ГОСТе, кажется, существовала отдельная должность: человек, который видит невозможное и просто открывает чемоданчик. В торговом зале замороженные гражданские всё ещё стояли на своих местах. Но воздух стал мягче. Не тёплым, конечно. До тёплого этому месту было как мне до нормальной жизни. И всё же серый туман у пола рассеивался, лампы перестали мигать, иней на кассовых лентах начал превращаться в воду. Я шёл к выходу и всё думал о человеке с бейджиком. Игорь. Сорвавшийся объект. Источник. Утилизирован. ГОСТ умел подбирать слова так, чтобы в них было меньше крови. Проблема в том, что кровь от этого никуда не исчезала.

Когда мы вернулись в штаб, я уже почти не чувствовал ног. Зато чувствовал голод. Причём такой, будто организм решил: раз нас сегодня пытались заморозить, значит, нужно срочно восстановить внутреннюю температуру борщом, котлетами, пюре, гречкой, хлебом, компотом и, возможно, тёплыми объятиями с противоположным полом. Последнее явно мне не светило. По крайней мере пока. После короткого медицинского осмотра, где меня признали «живым, но раздражающе активным», я добрался до столовой. И взял всё. Ну, не вообще всё. Я оставил людям хотя бы надежду. На моём подносе снова оказался борщ со сметаной, две котлеты, пюре, гречка, винегрет, хлеб, чай, компот и кусок запеканки, который я взял не потому, что хотел сладкого, а потому что он попался на глаза первым. Я сел за стол и начал есть. Неторопливо? Нет. Культурно? Тоже спорно. С благодарностью? Абсолютно. Первую ложку борща я встретил почти как родственника. Котлету — как боевого товарища. Пюре — как терапию. Компот — как доказательство, что в мире ещё есть вещи, ради которых стоит жить.

— Ты сейчас издаёшь звуки счастливого пылесоса, — послышался знакомый женский голос.

Я поднял голову и увидел Алису. Она стояла рядом с подносом. И поднос, должен сказать, был внушительный. На нём были суп, мясо, гарнир, салат, хлеб, чай и ещё что-то, похожее на творожную запеканку. Ага, это вам не «девушка взяла салатик». Не «чуть-чуть перекусить», а полноценный серьёзный набор человека, который уважает калории и не собирается на них экономить.

— Ого, — выдал я, уронив челюсть.

— Что? — прищурилась Алиса.

— Ничего, просто… — я посмотрел на её поднос, потом на неё, — Ты не боишься за фигуру?

В столовой стало как будто на градус холоднее, хотя морозилка осталась на выезде.

— Ковалёв, — медленно поставила Алиса поднос и села напротив меня, — Я сегодня расплавила три порождения, прикрывала тебя от сорвавшегося объекта и поддерживала температуру в зоне, где нормальный человек превратился бы в эскимо.

— Твоя правда, — подцепил я вилкой котлетку.

— Если после этого мой организм хочет котлету, он получит хоть десять котлет, — продолжала она.

— Логично… — согласился я себе под нос.

— А если кто-то будет задавать вопросы про фигуру, этот кто-то может получить вилкой, — закончила Алиса и слегка ухмыльнулась.

Я тут же посмотрел на вилку в её руке.

— Принял! Фигура великолепна. Котлета заслужена. Вилка убедительна, — быстро закивал я.

Алиса хмыкнула и отломила кусок мяса. Несколько минут мы ели молча. Это было непривычно хорошее молчание, прямо в тему. Сейчас мы были обычными человечками, которые за день успели дико устать, замёрзнуть и подраться с холодильниковыми тварями.

— Известно, что стало с людьми из магазина? — не выдержал я и всё же спросил.

— Медики забрали всех, у кого сохранялась биологическая активность. Первичная разморозка прошла безопасно, — перестала жевать Алиса.

— То бишь они живы?

— Да, они живы, — кивнула она.

Я выдохнул с облегчением.

— Хорошо…

— Не совсем, — тут же огорчила меня Алиса, и ложка зависла над тарелкой.

— Что значит «не совсем»? — мне уже стало не по себе.

Алиса опустила взгляд в чай. В её лице появилась та собранность, которая обычно означала лишь одно: дальше и мне будет не до шуток.

— Физически они как бы стабильны. Переохлаждение сняли. Ткани не повреждены, органы тоже, дыхание восстановлено. С точки зрения обычной медицины это почти чудо.

— А с точки зрения ГОСТа?…

— У них пропали эмоции, — подняла она глаза.

Борщ вдруг перестал быть таким вкусным.

— В смысле «пропали эмоции»?

— В прямом. Первичные тесты: отсутствует эмоциональная реакция на близких, боль, страх, радость, собственное имя. Личностные маркеры почти нулевые. Память нарушена. Некоторые не помнят, кто они. Некоторые помнят слова, но не понимают, почему эти слова должны что-то значить.

— То есть… их слишком сильно отморозило? — я медленно опустил ложку.

— Нет… Похоже, что это был не обычный холод. Павел Аркадьевич был прав: функция хранения. Тело сохранилось. А вот то, что делает человека человеком… — она замолчала и поджала губы, — Как будто выскоблено.

— Как будто там поработал какой-то человек-холодильник… — предположил я и сбавил громкость.

— Вполне возможно… Возможно, там побывал ещё один носитель. Тот, кто был там до нас. Сорвавшийся на складе только поддерживал температуру и плодил выбросы. А напрямую с людьми контактировал кто-то другой.

Я вспомнил замороженных покупателей. Женщину с молоком. Пожилого мужчину у полки. Девушку-курьера возле терминала.

— И как они? Восстановятся?

— Не знаю, — отвела взгляд Алиса и тихо вздохнула, — На самом деле никто пока не понимает, как вернуть то, что не умерло, но исчезло.

Я уставился в свою тарелку. Котлета лежала в подливке, пюре медленно остывало, а аппетит куда-то запропастился.

— Так, получается, этот «кто-то» не убивает людей, — сказал я себе под нос.

Алиса вдруг посмотрела на меня. Я ещё раз вспомнил пустые глаза Игоря, ядро, белый холод и людей, у которых забрали эмоции и память, но оставили тела.

— Сорвавшийся говорил, что не даёт им испортиться, верно? А что если это наша зацепка?

— Зацепка… — повторила Алиса, — Аналитика не входит в наши обязанности. Ешь давай, пока не остыло.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Человек-Миксер