Глава 1

На пятый или шестой день, когда температура впервые почти сутки держалась ниже тридцати восьми и мне разрешили ненадолго садиться в постели, в палату вошли трое.

Двое были в обычной полевой форме без видимых знаков различия, третий — в лёгком гражданском костюме, совершенно не подходившем для луандской жары. Старший, сухой мужчина лет сорока пяти с коротко остриженными седыми висками, остановился возле кровати и достал из нагрудного кармана удостоверение.

— Подполковник Климов, Особый отдел аппарата Главного военного советника.

Удостоверение он раскрыл всего на несколько секунд, однако мне хватило времени разглядеть фотографию, фамилию и красную печать. Он указал на второго военного, оставшегося у двери.

— Капитан Серов.

Затем повернулся к человеку в костюме.

— Майор юстиции Лебедев, военная прокуратура.

Лебедев положил на прикроватную тумбочку тонкую папку, вынул блокнот и сел на второй стул. Климов придвинул к кровати первый. Медсестра, которая как раз меняла флакон с раствором, нахмурилась.

— Больному запрещены длительные разговоры. Врач разрешил не больше десяти минут и только в моём присутствии.

— Разговор служебный, — спокойно ответил Климов. — Мы постараемся не задерживаться.

— У него утром снова поднималась температура.

— Нам известно его состояние.

— Тогда вам должно быть известно, что он едва сидит.

Климов посмотрел на неё без раздражения, но и без желания спорить.

— Оставьте нас, пожалуйста.

Медсестра сжала губы.

— Я сообщу врачу.

— Разумеется.

Она проверила иглу, поправила трубку капельницы и вышла. Серов закрыл за ней дверь и остался возле неё, сложив руки за спиной. Я откинулся на подушку. За те несколько минут, что просидел, опираясь на поднятое изголовье, силы успели закончиться. Во рту было сухо, плечо ныло, а от запаха лекарств начинало мутить. Климов не сразу открыл папку. Несколько секунд он молча разглядывал меня, будто сравнивал с фотографией или описанием, полученным от врачей.

— Сразу объясню причину нашего появления, чтобы у вас не возникало лишних вопросов. После выхода вашей группы к расположению двадцать первой бригады вы передали командованию дипломат, документы, личные вещи убитых, наличную валюту и необработанные алмазы, обнаруженные на месте боя.

— Передал.

— В настоящее время проводится служебная проверка обстоятельств их обнаружения и доставки. Необходимо установить происхождение ценностей, цель встречи возле самолёта, личности участвовавших в ней людей и убедиться, что всё найденное было передано полностью.

Последние слова он произнёс с тем же ровным выражением, однако именно ради них, судя по всему, они сюда и пришли.

— Если всё совпадёт с показаниями остальных участников, проверка закончится быстро, — добавил Лебедев. — Если появятся существенные противоречия, придётся давать им правовую оценку.

— Какую именно?

Климов чуть заметно улыбнулся.

— Пока никакую. Поэтому не будем забегать вперёд.

Ответ был аккуратным и означал гораздо больше, чем прямое обвинение.

— Назовите фамилию, имя, отчество, — сказал Лебедев.

Я назвал.

— Воинское звание?

— Младший лейтенант. По документам нахожусь здесь как гражданский специалист.

— Ваш настоящий статус нам известен, — произнёс Климов. — В дальнейшем отвечайте без лишних уточнений.

Я промолчал. За годы прежней жизни мне приходилось сидеть перед следователями не раз. Меня допрашивали усталые участковые, злые опера, вежливые прокурорские работники и один особенно памятный следователь, который никогда не повышал голоса, но умел несколькими спокойными вопросами довести человека до того, что тот начинал оправдываться там, где его ещё ни в чём не обвиняли. Здесь работали так же. Сначала объяснить, что это всего лишь проверка. Потом заставить повторить известные факты. Затем сузить разговор до одной детали, вернуть к ней несколько раз с разными формулировками и дождаться, пока человек устанет, разозлится или начнёт путаться. О моей прежней жизни они, разумеется, ничего не знали. Для них я был молодым младшим лейтенантом, измученным малярией, ранением и тяжёлым отходом. Видимо, они рассчитывали, что давление сработает быстрее обычного. Зря. После Афганистана, буша, пройденных мною боев, полученных ранений и тех смертей, что произошли на моих глазах, бояться троих чекистов в тихой палате было трудно.

— Когда вы получили дипломат? — спросил Климов.

— После боя на поляне возле легкомоторного самолёта.

— Опишите обстоятельства подробно, начиная с момента обнаружения людей.

Я рассказал, как группа вышла к броду, внезапно обнаружила замаскированный самолёт, два джипа с пулемётами и одиннадцать человек возле одного из них. Восемь были в форме УНИТА, трое — европейцы. Почти все бойцы УНИТА, кроме водителей, оказались офицерами. Остановиться, отойти или попытаться заговорить мы уже не могли: мы заметили друг друга почти одновременно, и перестрелка началась сразу. Говорить было тяжело. Через несколько минут язык начал прилипать к нёбу, а в висках появилась тупая пульсация. Лебедев делал пометки, иногда поднимал глаза, но не перебивал.

— Кто первым подошёл к убитым? — спросил он, когда я закончил описание боя.

— Я.

— Почему именно вы?

— Потому что только я более-менее был в состоянии это сделать. Али занимался тяжелораненым, к тому же имел травму ноги, Богдан тоже был ранен в ногу и прикрывал поляну, Самуэл был вообще не в состоянии ходить. Я проверил убитых и осмотрел место встречи.

— Что вы обнаружили сначала?

— Дипломат на капоте одного из джипов. Возле него лежали мешочки и свёртки с необработанными камнями. Потом документы убитых.

— Вы сразу поняли, что это алмазы?

— Предположил. Окончательно убедился уже позже.

— Дипломат был закрыт?

— Нет. Крышка была откинута.

— Что находилось внутри?

— Пачки долларов, документы, ещё несколько мешочков с камнями.

— Деньги вы пересчитывали?

— Нет.

— Почему?

— Потому что нам нужно было уходить.

Лебедев перестал писать.

— Насколько срочно?

— Настолько, что любая лишняя минута могла закончиться появлением подкрепления. На поляне лежали одиннадцать убитых, рядом стояли две машины и самолёт, а сама встреча явно была тайной. Люди, которые её организовали, наверняка ждали доклада или условного сигнала. Когда его не получили, должны были отправить кого-то проверить.

— То есть вы не знали, идёт ли за вами погоня?

— Знал точно — Усмехнулся я через силу — Потому что за нами уже была погоня до встречи. После передачи данных по расположению гаубиц на наш след вышли и преследовали. В том числе с помощью поисковых вертолетов.

— Сколько времени вы находились на поляне?

— Несколько минут.

— Пять?

— Возможно.

— Десять?

— Не думаю.

— Вы засекали время?

— Нет.

— Тогда откуда уверенность?

— Из того, что мы действовали без остановки. Проверили убитых, собрали документы, осмотрели машины и самолёт, после чего ушли.

Климов положил ладонь на папку.

— Кто собирал алмазы?

— Я.

— Кто складывал их в дипломат?

— Те, что лежали возле капота, собирал я. Часть уже находилась внутри.

— Кто собирал деньги?

— Их не требовалось собирать. Пачки лежали в дипломате.

— Кто нёс дипломат после ухода?

— Я.

— Постоянно?

— Да.

— До выхода к своим?

— До момента, когда меня уже почти без сознания доставили в расположение бригады.

— Вы передавали дипломат кому-либо по дороге?

— Нет.

— Давали кому-нибудь открывать его?

— Нет.

— Почему?

— Потому что там находились документы и материалы, представлявшие разведывательную ценность.

— А деньги и алмазы ценности не представляли?

— Представляли как подтверждение сделки, но документы были важнее. По ним можно было установить участников встречи, маршруты, связи и назначение самолёта.

— Кто видел содержимое дипломата на поляне?

— Все находились рядом.

— Это не ответ.

— Я не следил, кто именно смотрел внутрь. Богдан наверняка видел, потому что находился ближе остальных. Али мог видеть. Самуэл вряд ли.

— Мог или видел?

— Не знаю.

— Удобный ответ.

— Правдивый. Мы не проводили инвентаризацию под расписку.

Климов чуть откинулся на спинку стула.

— Ваши товарищи подтвердят, что в дипломате находилась именно та сумма, которую вы передали?

— Они подтвердят, что дипломат я нашёл на капоте, что деньги уже лежали внутри и что по дороге я не исчезал вместе с ним в кустах.

— Я задал другой вопрос.

— Тогда ответ будет прежним. Я не знаю, успел ли кто-нибудь из них рассмотреть количество пачек.

— Самуэл уже ничего подтвердить не сможет, — негромко сказал Лебедев.

Он произнёс это как случайное замечание, но слишком внимательно смотрел на моё лицо.

— Не сможет, — ответил я.

— Значит, остаются Джалдыгулов и Бойко.

— Они живы. Спросите у них.

— Уже спросили.

— И что они сказали?

Климов не изменился в лице.

— Их показания оцениваются отдельно.

Старая уловка. Они могли вообще ещё не разговаривать с ними, могли получить точное подтверждение, а могли услышать мелкие расхождения, неизбежные после боя и тяжёлого отхода. Теперь ждали, что я начну угадывать и подстраивать собственные ответы.

— Тогда оценивайте, — сказал я.

Лебедев снова сделал запись.

— В переданном вами дипломате обнаружено восемьсот семь тысяч долларов США.

— Хорошо.

— Вас не удивляет эта сумма?

— Я её не пересчитывал, поэтому удивляться нечему.

— По предварительной оценке специалистов, стоимость переданных необработанных алмазов составляет около двенадцати миллионов долларов США.

Я решил, что ослышался.

— Сколько?

— Около двенадцати миллионов.

— Не может быть.

— Вы разбираетесь в драгоценных камнях?

— Нет.

— Тогда на каком основании сомневаетесь в заключении специалистов?

— На том основании, что рядом с алмазами лежало всего восемьсот семь тысяч. Если это была обычная покупка, цифры между собой не сходятся.

— Именно поэтому мы здесь, — произнёс Климов.

В палате стало тихо. За окном ровно гудел генератор, где-то в коридоре звякнул металлический лоток. По трубке капельницы медленно поднимались пузырьки воздуха. Климов подался немного вперёд.

— Где остальные деньги?

— Не знаю.

— Подумайте.

— Я уже подумал.

— Тогда объясните, почему люди привезли алмазы стоимостью около двенадцати миллионов долларов, а для расчёта приготовили сумму меньше миллиона.

— Я не знаю, что именно они собирались делать. Возможно, деньги были задатком. Возможно передавались частями. Возможно, они договаривались о поставках оружия или расплачивались за уже полученный груз. Мы не успели их допросить.

— Не надо превращать предположения в факты.

— Я и не превращаю. Вы спросили, как это можно объяснить. Я назвал варианты.

— Есть ещё один вариант, — сказал Лебедев. — Деньги на месте были, но до командования дошли не полностью.

— Тогда ищите того, кто их взял.

— Именно этим мы занимаемся.

Он сказал это без нажима, однако смысл был предельно ясным. Климов открыл папку, достал лист и провёл пальцем по нескольким строкам.

— По имеющимся сведениям, встреча имела характер крупной нелегальной сделки. Алмазы передавались европейским посредникам в обмен на валюту. Камни остались на месте. В дипломате обнаружена лишь незначительная часть предполагаемой суммы. Следовательно, основная сумма могла находиться в самолёте, в одной из машин, в отдельном ящике или у кого-то из участников встречи.

— Могла.

— Вы осматривали самолёт?

— Да.

— Машины?

— Да.

— Убитых?

— Да.

— Значит, именно вы могли обнаружить деньги, о которых остальные члены группы даже не знали.

— Мог бы, если бы они там были.

— А вы утверждаете, что их не было.

— Я утверждаю, что их не видел.

— Несколько минут назад вы говорили увереннее.

— Я говорю одно и то же. Я осмотрел доступные места и больше денег не обнаружил. Проверять самолёт по винтику или разбирать сиденья у нас не было времени.

— Где именно вы искали?

Я перечислил кабину самолёта, пространство за креслами, небольшой багажный отсек, кузова джипов, ящики с боеприпасами, сумки убитых и пространство возле капота.

— Тщательно?

— Насколько позволяла обстановка.

— То есть нет.

— То есть достаточно, чтобы не оставить на виду ничего очевидного.

— А неочевидное?

— Могло остаться.

Лебедев поднял голову.

— Удобная позиция. Всё, что передали, вы нашли. Всё, чего не хватает, могло остаться незамеченным.

— Вы сами говорите о деньгах, существование которых пока ничем не подтверждено, кроме предположительной стоимости камней.

— Стоимость подтверждена специалистами.

— Стоимость камней подтверждена. Наличие денег — нет.

Климов несколько секунд молчал.

— Вы хорошо подбираете формулировки.

— Я отвечаю на ваши вопросы.

— Надеюсь, что только поэтому.

— Это была первая угроза, произнесённая почти дружелюбно.

— Давайте предположим, — продолжил он, — что деньги находились в отдельном ящике. Вы нашли его, но поняли, что не сможете унести полностью. Тогда могли взять часть, а остальное спрятать на маршруте или оставить в условленном месте.

— Нет.

— Почему так уверенно?

— Потому что для этого не было ни времени, ни возможности.

— Возможности появляются, когда речь идёт о таких суммах.

— Только у человека, который сидит в кабинете и представляет отход от преследования в буше по карте.

Серов у двери немного изменил позу. Климов посмотрел на меня внимательнее.

— Объясните.

— Объясняю. Двенадцать миллионов долларов наличными — это не несколько пачек, которые можно сунуть за пояс. Даже если вся сумма была стодолларовыми купюрами, это примерно сто двадцать килограммов денег, не считая упаковки. Если купюры были мельче, вес получился бы ещё больше.

Лебедев сделал пометку.

— Расчёты примерные.

— Разумеется. Но разница в несколько килограммов ничего не меняет. Это несколько больших сумок или тяжёлых ящиков. Мы уже несли оружие, боекомплект, воду, рацию, личное снаряжение и найденные материалы. Повредил ногу, Богдан получил пулю, и тоже в ногу. Самуэл вообще был при смерти. Я сам был ранен в плечо. Даже тот дипломат, который мы забрали, ощущался как лишний груз.

— Вы могли взять не всю сумму, — сказал Климов.

— Сколько именно?

— Столько, сколько смогли унести.

— Допустим, десять килограммов. Это около миллиона долларов стодолларовыми купюрами. Вы представляете объём? Минимум большая сумка, сравнимая по объёму с дипломатом. ЕёИх нужно было найти, открыть, понять, что внутри, решить, сколько брать, переложить деньги в рюкзак или снаряжение и сделать это так, чтобы никто не заметил.

— На поляне вы отходили от остальных.

— На несколько метров. Богдан прикрывал меня и видел почти всё, что я делал. Али находился рядом. Самуэл тоже.

— Вы заходили в самолёт один.

— На минуту или две.

— Этого достаточно, чтобы спрятать пачки под одеждой.

Я посмотрел на него.

— на мне была легкая рубашка, разгрузка, магазины, гранаты, фляга и перевязочный пакет. Куда именно вы предлагаете засунуть десять килограммов денег, чтобы они не мешали двигаться и никто не заметил, что я внезапно стал в полтора раза толще?

Лебедев поджал губы, но промолчал.

— Тогда меньшую сумму, — сказал Климов. — Сто тысяч. Двести. Пятьсот.

— Теперь речь уже не о пропавших двенадцати миллионах?

— Речь о возможном присвоении любой части валюты.

— Я ничего не присваивал.

— А остальное могли спрятать.

— Где?

— На маршруте.

— На каком участке?

— Это мы и пытаемся установить.

— Тогда я вам помогу. С поляны мы уходили, ожидая погони в любую минуту. Самуэл ослабевал, Богдан хромал, Али тоже был не ходок. Каждый привал занимал ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы проверить направление, перевязать рану, сделать несколько глотков воды и снова двигаться. Потом Самуэл умер. Потом нас настигли. Потом появился вертолёт. Мы его сбили, потеряли машину, ушли через болото, снова дрались и снова шли. Я ни разу не оставался один.

— Вы могли отойти под естественным предлогом.

— Мы даже естественные надобности справляли рядом с группой, не снимая оружия и не задерживаясь. За нами шли следопыты «Буффало». Они читали следы лучше, чем большинство людей читает газету. Любая свежая яма, примятая трава или попытка замаскировать тайник сразу показала бы им, что мы остановились и что-то прятали.

— Хорошо подготовленный человек способен сделать тайник быстро.

— Хорошо подготовленный человек не станет устраивать тайник во время погони, когда противник отстаёт на считаные минуты. Для этого нужно выбрать место, выкопать яму или найти подходящую щель, убрать груз, замаскировать следы и запомнить ориентиры. Даже если уложиться в десять минут, этих десяти минут у нас не было.

Климов медленно закрыл папку.

— Люди способны на многое, когда видят большие деньги.

— Возможно. Но законы физики от этого не меняются. Сто двадцать килограммов нельзя незаметно засунуть в карман. Даже десять килограммов нельзя нести несколько суток так, чтобы товарищи этого не заметили. Лишний вес обнаружился бы через первый километр.

— Ваши товарищи могли быть в доле.

Угроза прозвучала буднично, как один из возможных вариантов.

— Тогда вы обвиняете уже всю группу?

— Я никого не обвиняю. Пока. Я рассматриваю версии.

— Рассматривайте. Но Али, Богдан и Самуэл не были в доле. Самуэл вообще погиб в этом рейде.

— Если погиб — С нажимом проговорил Лебедев — О том, что он мертв, мы знаем только с ваших слов. Вполне возможно, что ваш подельник жив, и как раз ему вы поручили спрятать деньги.

Я повернул к нему голову, кровь прилила к моему лицу и я сжал кулаки. Я думал они меня не смогут вывести из себя, думал я опытный, но у этого урода получилось. Самуэля, который погиб у меня на глазах, благодаря которому мы выполнили задание и выжили, он посмел назвать предателем и вором.

— Осторожнее майор, я советую вам выбирать слова.

Серов, который присутствовал тут явно в виде личной охраны особиста сразу напрягся. А вот Лебедев не отвёл взгляда.

— Это угроза?

— Это предупреждение. — Я с трудом выдохнул, беря себя в руки. Нельзя поддаваться эмоциям — Не пытайтесь использовать смерть Самуэла как способ давления на меня. У вас не получиться. Он вывел нас к своим и заплатил за это жизнью. Самуэль был настоящим бойцом, в отличии от некоторых кабинетных… работников, способных только подозревать всех подряд в том, чего не было и быть не могло.

— Следите за тоном, младший лейтенант, — негромко сказал Климов.

— А вы следите за своими подчиненными. Какое они право имеют так говорить о погибших в бою?

В палате снова все замолчали, сверля друг друга взглядами. Я чувствовал, как бешено бьётся сердце, а по спине течет пот. Температура, видимо, снова начинала расти, но злость пока держала меня в тонусе лучше любого лекарства. Климов первым отвёл взгляд.

— Вернёмся к дипломату. После обнаружения он постоянно находился у вас?

— Да.

— В рюкзаке?

— Да.

— Когда вас доставили в расположение бригады, вы находились в полубессознательном состоянии и не позволяли снять рюкзак.

— Потому что там лежали документы, карта и материалы с места встречи.

— И деньги.

— И деньги.

— Почему вы доверяли товарищам в бою, но не доверяли им рюкзак?

— Я доверял им. Просто отвечал за найденное.

— Даже находясь в бреду?

— В бреду человек действует так, как привык. Я привык не бросать документы и оружие.

— Или боялись, что недостача обнаружится раньше, чем вы сможете дать объяснение.

— Какую недостачу?

— Ту, о которой мы говорим.

— Вы говорите о деньгах, которых никто не видел.

— Вы могли их видеть.

— Тогда почему я передал дипломат, алмазы, документы и восемьсот семь тысяч, вместо того чтобы вообще избавиться от улик?

— Чтобы скрыть основную часть. Передача небольшой суммы могла подтвердить вашу версию и отвести подозрения.

— Не отвела.

— Именно.

Климов произнёс это почти мягко.

— Поймите правильно, Серёгин. Сейчас у вас ещё есть возможность помочь проверке. Ошибка, растерянность, неправильное решение в тяжёлой обстановке — одно. Сознательное сокрытие после возвращения — совсем другое. Если человек вовремя рассказывает, где оставил имущество, это может быть учтено.

— Я ничего не оставлял.

— Даже если деньги были спрятаны не вами, но вы знаете место, лучше сказать сейчас.

— Не знаю.

— Даже если их взял кто-то из товарищей, молчание сделает вас соучастником.

— Никто из моих товарищей денег не брал.

— Вы отвечаете за них?

— В этой части — да.

— Очень смело.

— Я знаю их несколько лет, и много раз был с ними на заданиях. Они не могли, я ручаюсь. К тому же они всегда были рядом.

— Тем более. Вы старые друзья и покрываете друг друга.

Я медленно приподнялся на локте. В глазах сразу потемнело, однако я всё же сел выше, опираясь спиной на изголовье.

— Послушайте внимательно. После того боя мы почти не останавливались. Все были ранены или выбились из сил. Самуэл умирал, потом мы потеряли его. Потом за нами пришли. Мы сбили вертолёт, потеряли машину, шли через болото, устраивали засаду, снова уходили. Позже к нам присоединились Быков, Паулу и кубинцы. Я находился на виду у людей всё время. Назовите момент, когда я мог незаметно спрятать хотя бы одну тяжёлую сумку денег.

— Вы хотите, чтобы мы предложили вам готовую версию?

— Я хочу понять, как вы сами представляете это преступление.

— Например, часть денег могла быть изъята на поляне и спрятана в рюкзаке. Основная сумма осталась в тайнике возле самолёта. Позже вы могли сообщить координаты доверенному лицу.

— Кому?

— Саму… — Начал говорить Климов, но тут же замолчал на секунду, увидев выражение моего лица — Это уже другой вопрос.

— Нет, тот же самый. Мы находились в глубоком тылу противника. После боя место наверняка осмотрели люди УНИТА или юаровцы. Самолёт, скорее всего, починили и он улетел, либо был ими на месте уничтожен. Любой тайник возле поляны нашли бы раньше, чем я добрался до госпиталя.

— Деньги могли быть спрятаны дальше по маршруту.

— Снова возвращаемся к весу и времени.

— Вы слишком настойчиво цепляетесь за вес.

— Потому что это единственная вещь, которую невозможно изменить протоколом. Двенадцать миллионов наличными весят больше центнера. Чтобы вынести их с поляны, потребовалось бы распределить груз между всеми. Каждый получил бы по тридцать или сорок килограммов сверху. С таким весом мы не ушли бы от погони даже здоровыми, а мы были ранены.

— Вы могли взять только документы, подтверждающие право на получение денег.

— Раньше вы говорили о наличной валюте.

— Я говорил о предполагаемом расчёте. Деньги могли находиться в чеках, сертификатах или иных платёжных документах.

— Тогда ищите такие документы среди переданных бумаг. Я не специалист по банковским чекам и не мог отличить их от обычных записей.

— Вы осматривали документы?

— На месте только мельком.

— А позднее?

— Позднее у нас были другие заботы.

— Ни разу не открывали дипломат за весь путь?

— Нет. Слушайте, мы ходим по кругу, я уже ответил на все ваши вопросы.

Серов впервые заговорил:

— Вы ведёте себя слишком уверенно для человека в вашем положении.

Голос у него оказался ниже, чем я ожидал.

— А какое у меня положение?

— Очень тяжёлое.

— В медицинском смысле или в юридическом?

— В обоих.

— Медицинское меня беспокоит больше.

— Напрасно, — ответил он. — Малярия пройдёт, рана заживет, а некоторые последствия служебной проверки остаются на всю жизнь.

Климов бросил на него быстрый взгляд, но не остановил. Видимо, скрытая угроза прозвучала именно тогда, когда требовалось.

— Тяжелее, чем было в Беркоте или в буше, уже не будет, — сказал я. — Поэтому не надо меня пугать. Я пуганый.

Серов усмехнулся одними губами.

— Все так говорят в начале.

— А потом?

— Потом начинают вспоминать на перегонки, кто бысрее.

— Мне нечего вспоминать.

Климов снова раскрыл папку.

— Последний раз задаю вопрос в простой форме. Где находятся деньги, полученные за алмазы?

— Слава богу, что последний. Отвечаю ещё раз, не знаю.

— Вы готовы подтвердить эти ответы письменно?

— Готов.

— Под подпись об ответственности за дачу заведомо ложных показаний?

— Готов.

— Понимаете, что в случае обнаружения сокрытых ценностей ваши сегодняшние ответы будут рассматриваться как сознательная попытка воспрепятствовать проверке?

— Понимаю.

— Понимаете, что присвоение имущества в особо крупном размере в условиях боевой обстановки может квалифицироваться как тяжкое преступление? Наказание там предусмотрено вплоть до расстрела.

— Теперь понимаю.

— Речь может идти не только о присвоении. Сокрытие валютных ценностей, контрабанда драгоценных камней, злоупотребление служебным положением, преступный сговор. — Климов посмотрел мне прямо в глаза. — Очень надеюсь, что вы говорите правду. Потому что сейчас признание ещё можно представить как добровольную помощь следствию. После того как деньги найдут без вас, такой возможности уже не будет.

— Тогда найдите.

— Найдём.

— Хорошо.

— Вопрос только в том, где вы будете находиться к тому моменту.

Я не ответил. Он ждал, надеясь, что пауза заставит меня заговорить, однако я молчал. Старый следователь из прежней жизни любил повторять, что человек больше всего боится тишины и всегда старается заполнить её словами. Тогда я ещё не понимал, насколько он прав. Теперь понимал и не собирался облегчать им работу.

Первым молчание нарушил Лебедев. Он достал из папки несколько листов и положил их на одеяло.

— Пишите объяснение. Подробно, с момента выхода к броду до передачи дипломата командованию. Отдельно укажите, кто находился рядом при обнаружении денег и алмазов, кто имел доступ к рюкзаку и при каких обстоятельствах вы его открывали.

Я посмотрел на листы.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Я едва кружку держу.

— Постарайтесь.

— Позовите врача.

— Врач уже высказал своё мнение, — сказал Климов. — Несколько страниц объяснения вашему состоянию не повредят.

— Это вы решили?

— Мы несём ответственность за проведение проверки.

— За моё состояние отвечает госпиталь.

— Не ищите причины отложить разговор. Чем быстрее вы дадите полное объяснение, тем быстрее мы закончим.

Лебедев протянул мне ручку. Я взял её правой рукой. Пальцы почти не слушались после лихорадки, а раненое плечо сразу отозвалось тупой болью. Ручка выскользнула и упала на одеяло. Лебедев поднял её и снова протянул.

— Можно писать медленно.

Первую строку я выводил почти минуту, ручка плясала по бумаге, перед глазами плыли круги. Буквы получались неровными, наползали одна на другую. Я начал начал описывать брод, поляну, самолёт, людей возле капота и начало боя. После нескольких предложений пришлось остановиться. Перед глазами поплыли серые пятна, к горлу подступила тошнота.

— Продолжайте, — тихо сказал Лебедев.

— Дайте воды.

Серов налил из графина полстакана и подал мне. Рука дрожала у меня так сильно, что большая часть воды выплеснулась на одеяло.

— Может быть вам помочь? — спросил он без сочувствия.

Я ничего не ответил, допил воду и продолжил писать. Особисты не торопили. Это тоже было частью давления. Они сидели и ждали, пока я медленно выводил строку за строкой, останавливаясь каждые несколько минут. Когда дошёл до осмотра джипов, в палату вошёл врач. Тот самый, который лечил меня последние дни. Увидев посетителей, бумаги на кровати и моё лицо, он сразу нахмурился.

— Что здесь происходит?

Климов поднялся.

— Служебная проверка.

Врач подошёл к койке, взял меня за запястье и несколько секунд считал пульс.

— У него снова поднимается температура.

— Мы почти закончили.

— Он после тяжёлого приступа малярии, с заражённой раной и сильным истощением. Ему запрещено любое перенапряжение.

— Он способен отвечать на вопросы.

— Способен отвечать не означает, что ему можно устраивать многочасовой допрос.

— Прошло меньше часа.

— Для него сейчас и десять минут много.

Врач забрал у меня ручку и посмотрел на исписанный лист.

— Допрос окончен.

— Это решаете не вы, — спокойно сказал Климов.

— В этой палате решаю я.

— Не вмешивайтесь в вопросы, которые не относятся к медицине.

— Его состояние относится к медицине. Хотите продолжать — принесите письменное разрешение начальника госпиталя и подпишите документ, что лично принимаете ответственность за возможное ухудшение.

Климов посмотрел на врача.

— Вы понимаете, что препятствуете проведению служебной проверки?

— Я выполняю свои обязанности. У больного тахикардия, лихорадка и признаки обезвоживания. Ещё полчаса ваших вопросов, и вместо объяснения получите реанимацию.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Врач не отвёл глаз. Лебедев первым начал собирать бумаги.

— Мы вернёмся позже.

— Когда я разрешу с ним разговаривать, — сказал врач.

— Не вы будете определять порядок проведения проверки.

— Порядок проверки определяйте где угодно. В моей палате вы не будете доводить пациента до осложнений.

Климов застегнул папку и подошёл к кровати. Наклонился ближе, чтобы врач не слышал, хотя тот стоял всего в нескольких шагах.

— Советую вам ещё раз всё обдумать, Серёгин. Такие деньги бесследно не исчезают. Они обязательно найдутся, а вместе с ними найдутся люди, которые знали, где они находятся. Вопрос только в том, успеете ли вы назвать место раньше остальных.

— Мне нечего называть.

— Чистосердечное признание и помощь в возвращении государственного имущества могут существенно облегчить вашу участь. Позднее этот разговор уже не повторится. И ещё… Не забывайте, что вы нарушили прямой приказ, который запрещает советникам участвовать в боевых действиях. Из-за ваших незаконных действий погиб человек, и вы и так под угрозой трибунала.

— Я не видел никаких других денег. В разведрейт я пошел со своей группой по прямому приказу своего непосредственного начальника, и перед тем как идти, подал письменный рапорт, который приняли. И ещё, если бы мы не пошли, погибло бы гораздо больше людей, чем один Самуэль. Ещё одна группа ангольского или кубинского спецназа, и сотни людей при атаке противника. Мы задачу выполнили, потерь среди советников нет. Мне нечего больше добавить.

Климов выпрямился.

— Тогда готовьтесь отвечать за свои слова.

— Я готов.

Он ещё несколько секунд смотрел на меня, затем повернулся к двери. Трое вышли, Серов закрыл её, перед выходом многообещающе на меня посмотрев. Врач сразу опустил изголовье кровати и приложил ладонь к моему лбу.

— Совсем с ума сошли. Вам разговаривать нельзя, а они протоколы заставляют писать.

Я закрыл глаза. Злость уходила, и вместе с ней возвращались слабость, озноб и тяжесть в голове.

— Доктор…

— Молчите.

Он позвал медсестру, велел вколоть мне жаропонижающее и заменить промокшее постельное бельё. За дверью ещё несколько секунд слышались приглушённые голоса особистов, затем шаги стихли.

Я лежал, глядя в потолок, и успокоиться. Вот нахрена я этот дипломат действительно с собой тащил? Хотел, как лучше, а получилось, как всегда. Двенадцать миллионов долларов. Камни такой стоимости не могли оказаться на той поляне случайно. Значит, встреча была гораздо серьёзнее, чем мы предполагали, а восемьсот семь тысяч действительно выглядели нелепо. Но других денег там не было. В этом я был уверен.

Глава 2

Через три дня они пришли снова. К тому времени температура уже не поднималась выше тридцати семи, рана очистилась, а врач разрешал мне ненадолго вставать с постели. Правда, после нескольких шагов начинали дрожать ноги, сердце колотилось так, словно я пробежал с полной выкладкой несколько километров, а пижама сразу промокала от пота. Аппетит почти не вернулся, зато я уже мог держать кружку одной рукой и не расплёскивать половину воды на одеяло.

На этот раз Климов и Лебедев принесли пишущую машинку и потребовали составить подробный отчёт о рейде. Не короткое объяснение, а полное изложение событий: получение задачи, переход линии фронта, обнаружение позиций противника, бой возле самолёта, осмотр убитых, найденные документы, алмазы и дипломат с деньгами, дальнейший отход, преследование, потеря машины и выход к своим.

Я диктовал почти три часа. Они постоянно останавливали меня, требовали уточнить время, расстояние, порядок движения, положение людей возле самолёта и даже то, какой стороной лежал дипломат на капоте. Особенно подробно расспрашивали о нескольких минутах после боя. Кто находился рядом, когда я заглядывал в самолёт, сколько времени провёл внутри, какие сумки осматривал, открывал ли дипломат после ухода и мог ли незаметно спрятать что-нибудь в рюкзаке.

Ответы оставались прежними. Других денег я не видел. Никаких чеков, сертификатов или документов на банковские счета не находил. С поляны мы ушли сразу, насколько это вообще было возможно после тяжёлого боя. Всё обнаруженное я доставил командованию и передал полностью.

Климов несколько раз возвращался к предполагаемому весу денег. Лебедев снова предлагал версии, по которым основная сумма могла находиться в отдельной сумке, ящике или скрытом отсеке самолёта. Я снова объяснял, что у нас не было времени на тщательный обыск, а вынести больше центнера наличных незаметно не смог бы ни один человек. Тем более раненый и находящийся под непрерывным наблюдением остальных.

Когда отчёт напечатали, я внимательно прочитал каждую страницу. Несколько формулировок пришлось исправить. Вместо моих слов «не исключаю, что в самолёте могли остаться скрытые предметы» там оказалось написано, что я «допускаю наличие дополнительной валюты». В другом месте фраза «точное количество свёртков не помню» превратилась в «не смог установить количество изъятых ценностей». Лебедев раздражался, но я настоял на исправлениях.

— Смысл не меняется, — сказал он.

— Меняется. В вашем варианте выходит, что я что-то изымал и не смог посчитать. Я сказал, что подобрал лежавшие возле капота свёртки и не считал их в боевой обстановке.

Я подписал каждую страницу и отдельно указал, что отчёт составлен в госпитале, во время лечения после малярии, ранения и тяжёлого истощения. Это тоже им не понравилось, но заставить меня убрать приписку они не смогли.

Ещё через два дня состоялся третий допрос. И на этот раз никаких новых вопросов у них не появилось. Они лишь меняли формулировки, переставляли события местами и пытались заставить меня уточнять то, чего я не мог помнить. Сколько именно минут прошло между последним выстрелом и осмотром самолёта. Кто первым увидел мешочки с камнями. В какой момент дипломат оказался в рюкзаке. Отходил ли я один хотя бы на несколько метров. Открывал ли рюкзак во время привалов. Оставался ли возле машины после того, как она остановилась.

Я отвечал так же, как в первый и второй раз. К концу разговора Климов сам начал раздражаться.

— Вы понимаете, Серёгин, что три одинаковых рассказа ещё не доказывают их правдивость?

— А три одинаковых допроса не делают деньги существующими.

— Алмазы стоимостью около двенадцати миллионов существовали, валюта в дипломате тоже и разница между ними тоже существует.

— Разница в оценочной стоимости и количестве найденной валюты. Это не доказательство того, что рядом лежали ещё деньги.

— Вы слишком уверенно рассуждаете.

— Потому что видел поляну своими глазами.

— И осматривали её только вы.

— Значит, вам придётся либо поверить моему отчёту, либо доказать обратное.

После этого Климов закрыл папку и сказал, что материалы будут переданы руководству. Никаких решений мне не объявили. Они ушли, оставив ощущение, что вопросы закончились только потому, что из меня больше нечего было вытянуть.

Следующие дни прошли спокойнее. Температура окончательно спала, анализы улучшились, рана затягивалась без осложнений. Я начал выходить в коридор и на открытую веранду. После госпитальной духоты даже луандский воздух казался почти свежим, хотя жара за стенами стояла такая, что мокрая пижама прилипала к спине уже через несколько минут.

На десятый день врач объявил, что держать меня дальше нет смысла.

— Малярия подавлена, рана чистая, угрозы заражения нет. Но вы ещё далеко не здоровы. Минимум две недели без нагрузок, солнца и любой самодеятельности. Желательно постельный режим.

— Тогда зачем вы меня выписываете? — Не понял я.

— Да, вам ещё следовало бы лежать. Но за вами уже прислали машину. — Врач виновато развел руками.

— Кто?

— Аппарат Главного военного советника. Требуют явиться немедленно после выписки. Ну и выписать вас соответственно сегодня. У меня есть распоряжение главного врача и я не могу ничего сделать.

Форму мне выдали со склада госпиталя. Такую же ангольскую, как у меня и была. Моя трофейная, в которой меня доставили в госпиталь, давно превратилась в грязные, пропитанные кровью лохмотья. Новые брюки висели мешком, ремень пришлось затянуть на две дополнительные дырки. Рубашка скрывала повязку на плече, но лицо скрыть было невозможно. В зеркале на меня смотрел измождённый мужик с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами.

У выхода ждал серый «УАЗ» и Серов. Он даже не поздоровался, а только хмуро смотря на меня поинтересовался чего я так долго возился. Я в ответ попенял ему, что он не поднялся и не помог мне одеться. Ну там шнурки завязать, ширинку застегнуть… Серов вспыхнул, но сдержавшись только сквозь зубы прошипел, чтобы я садился в машину, потому что мы уже куда-то там опаздываем.

Вскоре он отвёз меня к аппарату Главного военного советника, размещённому в большом охраняемом здании недалеко от советской миссии. На пропускном пункте у меня забрали документы и выдали временную карточку без фамилии.

Меня провели на второй этаж и оставили ждать возле кабинета. Через несколько минут дверь открылась, и дежурный офицер кивнул:

— Заходите.

Кабинет оказался просторным, прохладным и почти лишённым украшений. Большой стол, карта Анголы на стене, несколько телефонов, сейф и шкаф с длинным рядом папок. За столом сидел генерал-лейтенант лет пятидесяти пяти. Справа от него находился незнакомый полковник, слева — Климов. Я остановился возле двери.

— Младший лейтенант Серёгин по вашему приказанию прибыл.

Генерал посмотрел на меня и указал на стул.

— Садитесь. Пока вы не упали и не добавили госпиталю ещё один повод ругаться с нами.

Я сел, стараясь не показывать, насколько ослабли ноги после подъёма по лестнице. Генерал открыл лежавшую перед ним папку.

— Материалы вашего выхода я изучил. Начну с результата. Переданные вами координаты артиллерийских позиций, расположения бронетехники и баз снабжения противника подтвердились полностью. Кубинцы нанесли по ним удар. Противник был вынужден отвести часть подразделений для перегруппировки и пополнения, уцелевшие батареи гаубиц тоже передислоцировали, перестроив всю систему огня на этом направлении.

Он перелистнул страницу.

— Документы, найденные возле самолёта, тоже оказались ценными. Установлены несколько офицеров УНИТА, двое южноафриканцев и иностранные посредники. Получены сведения о маршрутах снабжения, использовании легкомоторной авиации и каналах вывоза алмазов. Для одного разведывательного выхода результат более чем серьёзный.

Я молча слушал, не понимая, к чему он ведёт.

— Кубинское командование высоко оценило ваши действия, — продолжил генерал. — Они направили официальное представление к награждению вас и остальных участников группы. Отдельно указали, что полученные сведения позволили избежать значительных потерь при последующих боях.

— Служу Советскому Союзу — По-уставному ответил я.

Генерал закрыл папку и положил на неё ладонь.

— Теперь поговорим о другом. — По изменившемуся голосу стало понятно, что похвала закончилась. — Вам был доведён прямой запрет советским специалистам участвовать в боевых выходах за линию фронта?

— Так точно.

— Вы этот запрет нарушили.

— Обстановка изменилась. Ангольская группа не могла выполнить задачу самостоятельно.

— Не вам было решать, что она могла, а что нет.

— На месте решать было больше некому.

Полковник справа нахмурился, но генерал остановил его коротким движением руки.

— Вот именно это меня и беспокоит, Серёгин. Вы решили, что можете самостоятельно отменить приказ, определить необходимость операции, подобрать людей, перейти линию фронта и несколько суток вести боевые действия в глубоком тылу противника.

— Мы выполнили задачу.

— Выполнили. И едва не погибли все до одного.

— Риск был оправдан.

Генерал резко ударил ладонью по столу.

— Не вам определять, какой риск оправдан! Вы советский офицер, а не командир банды махновцев. Вам поставили задачу готовить ангольские подразделения и помогать в планировании. Не лично ходить в рейды, не принимать решения за всё командование и не устраивать собственную войну.

— Если бы мы остались на позициях, разведданных никто бы не получил.

— Возможно. Тогда ответственность лежала бы на тех, кто ставил задачу и не обеспечил её выполнение. Вы же взяли ответственность на себя, хотя никто не давал вам такого права.

Я промолчал.

— Вы вообще понимаете, что произошло? — продолжил генерал. — Советские специалисты тайно ушли за линию фронта, участвовали в боях, получили ранения, потеряли проводника и вернулись с алмазами на двенадцать миллионов долларов. Теперь мне приходится объяснять в Москве не только результаты операции, но и почему подчинённые мне люди решили, что приказы для них существуют лишь до тех пор, пока они с ними согласны.

— Я не мог послать на смерь не подготовленных людей.

— Не прикрывайтесь красивыми словами Серёгин. Вы нарушили приказ сознательно. Не в горячке боя, не под внезапным обстрелом, а заранее. Всё обдумали, подготовили и сделали именно то, что вам запретили.

Возразить было нечего, именно так всё и произошло. Генерал немного откинулся в кресле.

— Я не ставлю под сомнение вашу храбрость. И профессиональные качества тоже. После того, что вы сделали, это было бы глупо. Но храбрость без подчинения приказу превращает офицера в вооружённого человека, который сам решает, где ему воевать и кого считать противником.

— Я принимал решения исходя из обстановки.

— В этом и проблема. Вы до сих пор считаете, что были правы.

Я посмотрел на него.

— Другого выхода не было, если бы пришлось повторить всё снова при тех же условиях, я поступил бы так же.

Полковник справа тихо выругался. Климов поднял глаза от папки. Генерал несколько секунд молча смотрел на меня.

— Вот теперь вы окончательно подтвердили то, что я собирался сказать дальше. В силу сложившихся обстоятельств ваша группа в полном составе возвращается в Советский Союз. Все советские специалисты, участвовавшие в выходе. Задача выполнена. Почти все получили ранения, часть нуждается в дальнейшем лечении. Продолжать работу здесь в прежнем составе вы всё равно не можете.

— Нас заменят?

— Это вас больше не касается.

Я почувствовал, как холодный воздух кондиционера пробирается под рубашку.

— Это из-за проверки по деньгам?

— Не только. — Генерал поднял перед собой лист. — Вы нарушили прямой приказ. Остальные пошли за вами. Никто не попытался остановить, никто не доложил командованию, никто не отказался выполнять заведомо незаконное решение. Более того, судя по показаниям, вы все до сих пор считаете свои действия единственно правильными.

— Потому что они были правильными.

— С военной точки зрения — возможно. С точки зрения управления и дисциплины — недопустимыми.

Он положил лист обратно.

— Вы показали, что являетесь хорошо подготовленной, спаянной и крайне опасной группой. Но одновременно вы показали, что в критической ситуации признаёте только собственное мнение. Вам поставили ограничения, вы их проигнорировали. Вам запретили участвовать в рейде, вы ушли. После этого вы несколько суток действовали без связи и контроля. Людям, которые однажды сознательно нарушили приказ и добились успеха, особенно трудно доверять снова. Они начинают считать, что результат оправдывает всё.

— Мы спасли людей и добыли разведданные.

— Я уже сказал, что результат признаю. Кубинцы представили вас к наградам, и я поддержал представление. Но награда не отменяет ответственности.

— Мы под следствием?

Климов едва заметно пошевелился, но генерал ответил сам:

— Нет. Пока нет. Вы полетите обычным гражданским бортом.

— Когда вылет?

— Как только врачи разрешат перевозку всех участников группы. Предположительно через несколько дней.

Я посмотрел на Климова.

— А проверка?

— Будет продолжена в Советском Союзе, — ответил генерал. — Там имеются специалисты, документы и возможности, которых здесь нет. Вас снова опросят, сопоставят показания, изучат происхождение алмазов и обстоятельства передачи валюты. После этого примут решение.

— То есть нас могут обвинить?

— Вас просто проверяют. Не путайте проверку с обвинением.

Генерал встал и подошёл к карте. Несколько секунд рассматривал район Квито-Куанавале, затем повернулся ко мне.

— Поймите одну вещь, Серёгин. Я мог бы закрыть глаза на нарушение приказа, если бы речь шла только о нём. Война редко укладывается в инструкции, и иногда люди действительно вынуждены принимать решения самостоятельно. Но к этому добавились алмазы, деньги, погибший проводник и иностранцы возле самолёта. Слишком много обстоятельств для одного несанкционированного рейда.

— Алмазы я специально не искал.

— Знаю.

— Деньги не присваивал.

— Это предстоит установить.

— А если установят, что я говорю правду?

— Тогда останется нарушение приказа.

— За которое кубинцы представили к награде.

— Да. Именно поэтому ситуация выглядит настолько нелепо. — Он вернулся за стол. — Вы получите награду за то, что сделали правильно. И можете получить наказание за то, что сделали без разрешения. Одно другому не мешает.

— Понятно.

— Нет, — покачал головой генерал. — Вам пока ничего не понятно. Вы считаете, что вас наказывают за успешную операцию. На самом деле вас убирают отсюда потому, что после произошедшего вам нельзя доверить новое задание. Вы снова поступите так, как сочтёте правильным, даже если получите противоположный приказ.

Я не ответил.

— Кроме того, вы все ранены, истощены и, выражаясь простыми словами, находитесь не в самом нормальном состоянии. После нескольких суток погони, боёв, малярии и потерь это объяснимо. Но объяснимо не означает допустимо. Вам требуется лечение, отдых и серьёзная оценка того, способны ли вы дальше служить в подразделении, где приказ должен выполняться независимо от личного мнения.

— Мы не вызывались добровольцами ехать в Анголу, нас призвали и отдали приказ. А уже здесь, без всякой подготовки нас кинули на передовую и поставили задачу, которая была практически не выполнима имеющимися силами ангольской армии. Задачу мы выполнили, а теперь нас считают неадекватными?

— Я считаю, что человек, который едва вышел из госпиталя и заявляет генералу, что снова нарушил бы тот же приказ, сейчас не вполне способен объективно оценивать собственные действия.

С этим тоже было трудно спорить, хотя соглашаться я не собирался.

— Что мне делать до вылета?

— Находиться при миссии. Режим свободный в пределах территории. За ворота без разрешения не выходить. Об обстоятельствах операции ни с кем не говорить. Подпишете обязательство о неразглашении.

— С остальными участниками группы можно общаться?

Климов ответил раньше генерала:

— Нет.

— Почему?

— Чтобы не возникло подозрения в согласовании показаний.

— Мы несколько лет служим вместе. Вы думаете, нам нужно заранее договариваться?

— Я думаю, что вы слишком хорошо знаете друг друга и привыкли действовать как единое целое. Именно поэтому разговоры между вами до завершения проверки нежелательны.

Генерал кивнул.

— До отправки вас разместят отдельно. Это не арест, а мера предосторожности.

— А очень похоже на арест.

— Мне неинтересно, на что это похоже. Мне важно, чтобы в Москве получили неискажённые показания каждого.

Он нажал кнопку на столе. В кабинет вошёл дежурный офицер.

— Отведите младшего лейтенанта в комендатуру. Пусть сдаст документы, подпишет обязательство и получит комнату.

Я поднялся. После долгого разговора ноги снова ослабли, но удержаться удалось.

— Товарищ генерал-лейтенант, разрешите вопрос?

— Задавайте.

— Неужели мы заслужили всего этого?

— Я уже объяснил. Ваши действия позволили нанести противнику серьёзный ущерб и получить важные сведения. Этого никто не отрицает. Вы хорошие бойцы, но сейчас плохие подчинённые. А здесь мне нужны не герои, которые каждый раз сами решают, какой приказ выполнять. — Он выдержал короткую паузу. — Идите лечитесь. В Союзе разберутся окончательно.

Я вышел в коридор. Получалось почти смешно, если бы не было так грустно. Нас представляли к наградам и одновременно отстраняли от работы. Хвалили за добытые сведения и объявляли, что больше не доверяют. Мы выполнили задачу, вернулись живыми, принесли ценнейшие сведения и документы, сорвали сделку УНИТА с со своими кураторами, добыли деньги и алмазы, но именно успех операции теперь становился нашей главной проблемой. Ещё утром я думал, что после госпиталя немного отдохну и вернусь к работе, спокойно отслужу свой сроки и поеду домой, а теперь выяснилось, что моя командировка уже закончилась. Впереди был Союз, новая проверка по которой решение будут принимать люди, которые видели буш и заболоченные поймы Анголы только на карте и фотографиях. А ещё были проклятые двенадцать миллионов долларов, которых никто не видел, но которые уже начали менять мою жизнь.

Глава 3

Следующие дни потянулись медленно и удивительно однообразно. Комнату мне выделили в одном из корпусов советской миссии. Небольшая, с железной кроватью, шкафом, письменным столом и потолочным вентилятором, который лениво гонял горячий воздух по кругу. Окно выходило во внутренний двор, где росли несколько пыльных пальм, а по вечерам громко стрекотали цикады. Кондиционера не было, и к полудню в комнате становилось почти так же жарко, как на улице.

Формально я был свободен. Никто не запирал дверь, не выставлял часового возле комнаты и в открытую не сопровождал меня по территории. Но ощущение свободы исчезало сразу, стоило сделать несколько шагов.

Стоило мне выйти из корпуса, как через несколько минут где-нибудь неподалёку обязательно появлялся кто-нибудь из офицеров комендатуры или незнакомый прапорщик. Иногда они делали вид, что просто идут по своим делам, иногда останавливались покурить неподалёку, иногда неожиданно оказывались в тот же час в столовой или возле спортгородка. Слишком часто, чтобы считать это совпадением. Учитывая, что вряд ли в советской миссии был огромный штат особистов, чтобы менять их каждый день, они быстро мне примелькались.

Первое время я даже проверял себя. Сворачивал не туда, где обычно ходили, задерживался возле клуба, потом неожиданно возвращался обратно. Через несколько минут за моей спиной всё равно возникали знакомые лица. Значит, генерал не обманул. Это действительно был не арест. Просто меня ни на минуту не выпускали из поля зрения.

Каждое утро я ходил в санчасть. Медсестра обрабатывала рану, меняла повязку, давала лекарства и ставила уколы, врач слушал лёгкие, измерял давление и терпеливо повторял одно и то же:

— Никаких нагрузок. Организм ещё не восстановился.

Я соглашался, выходил на улицу и всё равно пытался заниматься. Сначала просто ходил по дорожкам вокруг миссии. Потом начал понемногу ускорять шаг. Через несколько дней попробовал подтягиваться на турнике.

На четвёртом подтягивании потемнело в глазах, пришлось сесть прямо на землю и минут пять приходить в себя. Болезнь и последствия ранения меня отпускали неохотно, вес тоже возвращаться не спешил. Брюки на моей заднице продолжали болтаться, ремень приходилось затягивать едва ли не до последней дырки. Иногда, проходя мимо зеркала в душевой, я на секунду останавливался и смотрел в отражение. Человек, которого я видел в посеребрённое стекло всё ещё был похож скорее на бывшего военнопленного, чем на офицера спецназа.

После обеда наступала самая мучительная часть дня. Делать было особенно нечего, но через несколько дней я нашел, чем себя занять. В библиотеке миссии оказалось неожиданно много книг. От советской классики, до старых выпусков «Военного вестника», и я читал всё подряд, лишь бы занять голову.

По вечерам в клубе крутили кино. За эти дни я, наверное, пересмотрел половину фильмов, которые привезли в Анголу вместе с кинопередвижкой. Старые советские комедии, фильмы о войне, какие-то польские картины, даже индийский фильм с бесконечными песнями. Я сидел обычно в последнем ряду и не столько смотрел на экран, сколько наблюдал за людьми. Иногда казалось, что среди зрителей мелькнёт кто-нибудь из моих. Богдан, Али или Быков. Но каждый раз ошибался. Их будто не существовало и это меня нервировало. Советская миссия в Луанде была не такая уж и большая, и будь они здесь я бы должен был их увидеть хотя бы мельком. Хотя бы Быкова с Али, ведь Игорь не получил ранений, а травма Али была совсем не тяжёлая. Если предположить, что Богдан до сих пор в госпитале, то как минимум эти двое должны быть в миссии. Пользуясь свободой передвижения, я каждый день наматывал круги по территории, но про своих боевых товарищей так ничего и не узнал.

Я несколько раз осторожно спросил дежурного, где находятся остальные. Ответ всегда был одинаковым.

— Не располагаю такой информацией.

Однажды после ужина я всё-таки не выдержал и престал скрывать, что я не замечаю наблюдения. Я долго стоял возле выхода, а потом прямым ходом направился к сопровождавшему меня сегодня особисту.

— Они вообще живы? — Без приветствия спросил я его, зло смотря ему в глаза.

Тот завис не на долго, видимо решая, может ли он себя официально раскрыть, но потом всё же ответил.

— Если бы было иначе, вам сообщили бы.

— Где они?

— Не знаю.

Соврал он или действительно не знал, понять было невозможно. Оставалось ждать, а ждать оказалось тяжелее, чем любой рейд. В буше всё было просто. Там существовали противник, маршрут, задача и опасность. Каждый понимал, что должен делать. Здесь же главным противником становилось собственное бездействие и неизвестность. Чем больше свободного времени появлялось, тем чаще я мысленно возвращался на ту поляну.

Снова видел самолёт, дипломат, рассыпанные мешочки с алмазами, убитых европейцев. И снова пытался понять, что именно они рассчитывали там получить. Если алмазы действительно стоили около двенадцати миллионов долларов, то зачем привезли меньше миллиона наличными? Или деньги должны были привезти позже? Или расчёт вообще планировался иначе? Чем больше я думал, тем меньше находил ответов, зато всё яснее понимал другое. Похоже, никто в Москве уже не искал пропавшие деньги, искали человека, который мог их спрятать. И этим человеком оказался я. Скорее всего моих парней уже нет в Луанде, будь иначе, я бы их нашёл, да и они бы сделали всё возможное, чтобы хотя бы показаться мне на глаза. Они или уже в Союзе, или работают дальше, уехав из миссии в ангольские части, ну а я здесь, и чего-то жду.

Рейсы «Аэрофлота» из Луганды отправлялись регулярно, регулярно же летала и военно-транспортная авиация, меня могли отправить домой уже давно, но вместо этого я наворачиваю круги по территории, жру паёк и бездельничаю. Ситуация становилась совсем странной.

Прошло около двух недель. В календаре над столом я каждое утро машинально перечёркивал очередное число. Первое время эти отметки помогали не терять ощущение времени, потом превратились в такую же бессмысленную привычку, как обход территории после завтрака или вечернее кино.

Дни, сменяющие друг друга повторялись как под копирку. Подъём, санчасть, завтрак, на котором я заставлял себя съесть хотя бы половину порции. Несколько кругов по дорожкам, спортгородок, книга после обеда, душная комната, раскаленная от жары. Дышать после обеда в ней было почти невозможно, но и идти было некуда. Потолочный вентилятор мне уже казался издевательством. Вечером ужин, клуб, ещё несколько страниц и сон, часто беспокойный, с кошмарами.

Я уже перестал ждать отправки. Поначалу каждое утро я прислушивался к шагам в коридоре, надеялся, что сейчас откроется дверь и мне прикажут собирать вещи. Потом начал ждать после обеда, когда в миссию возвращались машины из аэропорта или посольства. Ещё через несколько дней понял, что ожидание только выматывает, и решил считать, что домой меня пока не отправят.

Можно было даже подумать, что обо мне просто забыли. Где-то в аппарате Главного военного советника лежит папка, на которой кто-то поставил резолюцию, затем передал её в другой отдел, оттуда в третий, а там бумаги затерялись среди десятков других дел. Но наблюдение не снимали.

Мои сопровождающие продолжали исправно меняться. Один дежурил утром, другой появлялся после обеда, третий сидел через несколько рядов в клубе. Теперь они не скрывались вовсе. Значит про меня не забыли, просто ждали чего-то.

Привычный режим рухнул однажды утром, сразу после завтрака. Я возвращался к себе, собираясь в спортгородок, когда возле лестницы меня остановил капитан из комендатуры. Раньше я видел его несколько раз, но он никогда со мной не разговаривал.

— Серёгин?

— Он самый.

— Собирайтесь. Через десять минут выезд.

— Куда?

— В посольство.

— Зачем?

Капитан посмотрел на меня так, словно ответ был очевиден.

— Получите паспорт.

Это прозвучало настолько неожиданно, что я на несколько секунд растерялся. Документы у меня забрали ещё после разговора с генералом. Вместо них выдали временную карточку, по которой можно было передвигаться только внутри миссии. Возвращение паспорта могло означать одно: отправка наконец решена.

— Сегодня улетаю?

— Мне не докладывали.

— А вещи собирать?

— Пока нет.

В сортгородок я не попал. Меня посадили в уже знакомый серый «УАЗ», только на этот раз рядом находились двое. Один из знакомых наблюдателей устроился впереди, а сзади со мной сел молчаливый мужчина в гражданской рубашке. По дороге он не произнёс ни слова, хотя несколько раз внимательно посмотрел на меня, словно пытался запомнить реакцию.

Улицы Луанды мелькали за окном. Выгоревшие дома, очереди возле магазинов, военные грузовики, женщины с корзинами на головах, босые дети у дороги. Я давно не видел города и теперь поймал себя на том, что смотрю на него с интересом, будто приехал сюда впервые.

До посольства добрались быстро. На воротах нас уже ждали. Документы сопровождающих проверили, мою временную карточку забрали, после чего машину пропустили во внутренний двор. Повели меня не к главному входу, а вдоль здания, к неприметной боковой двери.

— Паспорт через чёрный ход выдают? — спросил я.

Мне не ответили. Внутри оказался узкий прохладный коридор. На окнах решётки, двери без табличек, на стенах ничего, кроме огнетушителя. Мы поднялись на один этаж, затем свернули ещё два раза. Я уже окончательно понял, что паспорт здесь ни при чём. Возле последней молчаливый сопровождающий остановился и впервые заговорил.

— Оружие есть?

— Нет.

— Карманы освободите.

— От чего?

— От всего.

Я выложил на подоконник ключ от комнаты, носовой платок и таблетки, которые должен был принять после завтрака. Мужчина в гражданском тщательно осмотрел каждую вещь, затем провёл руками по рубашке и брюкам.

— Ремень снимите.

— Я без него штаны потеряю.

— После разговора его вам вернут.

— Ну смотрите, надеюсь внутри женщин нет, не хотелось бы их смущать, если я вдруг останусь в неглиже.

На шутку никто не отреагировал. Дверь открыли, и меня провели внутрь. Комната была небольшой. Посередине стоял стол, возле него три стула. На стене висел кондиционер, работавший слишком сильно, поэтому после жары снаружи я почти сразу замёрз. На столе находилась какая-то аппаратура в сером металлическом ящике. Провода, катушки бумаги, небольшой самописец с несколькими перьями и блок управления. Рядом со столом стояли Климов и Лебедев.

Кроме них в комнате находились ещё двое незнакомых мужчин. Оба в гражданской одежде. Один старше пятидесяти, полный, с редкими седыми волосами и спокойным лицом врача. Второй моложе, худой, в очках, уже раскладывал на столе ремни, датчики и резиновые трубки. Я посмотрел на аппаратуру.

— Паспорт, значит…

Климов пропустил слова мимо ушей.

— Садитесь, Серёгин.

— Сначала хотелось бы узнать, что происходит.

Старший из незнакомцев подошёл ближе.

— Подполковник государственной безопасности Орлов. Это майор Сазонов. Мы прибыли из Москвы, из лаборатории номер тридцать.

Название мне ничего не сказало.

— И чем занимается ваша лаборатория?

— Психофизиологическими исследованиями.

— Понятнее не стало.

Орлов указал на аппаратуру.

— Будем проводить проверку с применением полиграфа.

Я ещё раз посмотрел на самописец, провода и ремни. Детектор лжи… В фильмах шпионов подключали к каким-то приборам, задавали вопросы и по прыгающим стрелкам определяли, врёт человек или говорит правду. Насколько я знал, серьёзным доказательством подобные проверки не считались. По крайней мере, в суде.

— Детектор лжи?

— Так его называют неспециалисты, — спокойно ответил Орлов. — Полиграф не определяет ложь напрямую. Он фиксирует изменения дыхания, пульса, давления и кожной реакции в ответ на вопросы.

— И вы прилетели из Москвы ради того, чтобы проверить, потею ли я когда вру?

— Не только потеете. Тут знаете ли молодой человек множество факторов учитывается. — Он говорил доброжелательно, почти мягко.

— Это допрос? — Я повернулся к Климову — Не надоело? И вообще, меня должны были отправить в Союз, и дальше разбираться уже там. Зачем ради меня вы через пол мира тащили эту аппаратуру и этих людей? В Москве это было сделать гораздо проще.

— Это не допрос, а исследование. — Лицо у особиста оставалось бесстрастным — и на всё это есть причины, про которые вам пока знать не надо.

— Исследование — Усмехнулся я — Добровольное?

В комнате стало тихо, Орлов так же, как и я вопросительно посмотрел на Климова.

— Вам придется его пройти, хотя вы можете и не отвечать на вопросы. Но отказ будет отражён в материалах проверки.

— То есть добровольно, но отказ станет доказательством того, что мне есть что скрывать?

— Никто этого не говорил.

— А подумали все.

Лебедев раздражённо поправил лежавшую перед ним папку.

— Вы снова пытаетесь перевернуть наши слова, ища в них какой-то другой подтекст. Вам есть что скрывать?

— Любому человеку есть что скрывать. — Я зло перевел окинул взглядом приготовленную для меня аппаратуру. — Если вас на этой штуке допросить, мы мигом узнаем, сколько раз в день вы рукоблудите, товарищ майор. А это уже не обычная проверка. Ради обычной проверки никто бы не привез в Анголу из Москвы специальную лабораторию.

— Специалистов, — уточнил Орлов, прежде чем Лебедев успел мне ответить. — Стационарная лаборатория осталась в Москве. Здесь портативный комплекс.

— Очень успокаивает, и ничего не объясняет.

Я сел. Отказываться не имело смысла. В моём положении любой отказ действительно запишут как попытку уклониться. Потом в Москве эта строчка будет ходить из одной справки в другую, пока не превратится почти в признание.

— Что от меня требуется?

Орлов положил на стол несколько листов.

— Сейчас мы обсудим порядок исследования и подготовим вопросы. Сегодня, вероятнее всего, проведём только предварительную беседу. Основная проверка начнётся позже.

— Почему нельзя сейчас?

— Потому что полиграф — не волшебный аппарат. Вопросы должны быть точными, однозначными и понятными проверяемому. А так же нам должны быть понятны ваши реакции, на лож и правду.

Сазонов тем временем продолжал готовить аппаратуру. Он закрепил рулон бумаги, проверил движение перьев, соединил провода и включил блок питания. Самописец тихо загудел. Орлов сел напротив, пока ко мне ни каких проводов и датчиков не присоединяли.

— Начнём с вашего состояния. Когда последний раз была температура?

— Несколько дней назад.

— Лекарства принимаете?

— Да.

— Какие?

Я перечислил таблетки и уколы, которые получал в санчасти.

— Боли есть?

— Плечо тянет. Иногда болит голова. После нагрузки слабость и сердцебиение.

— Спали сегодня нормально?

— Терпимо.

— Алкоголь за последние двое суток употребляли?

— Нет.

— Кофе?

— Утром.

Орлов сделал пометку.

— Это плохо.

— Кофе в советской миссии настолько слабый, что прибор его не заметит.

Он впервые чуть улыбнулся.

— Прибор заметит то, чего вы сами не замечаете. Завтра вы должны приехать сюда хорошо выспавшимся, не принимать ни каких лекарств и тем более кофеина. Просто позавтракайте, выпейте компота или воды. А сегодня мы проведём несколько пробных серий. Без вопросов по делу. Нужно посмотреть ваши реакции и подобрать рабочую методику. Пока без специальных препаратов.

Мне велели снять рубашку. На грудь и живот закрепили две широкие резиновые трубки, вокруг левой руки затянули манжету, похожую на ту, которой измеряют давление. К пальцам правой руки присоединили металлические пластинки.

— Сидите неподвижно, — сказал Сазонов. — Ноги поставьте ровно. Не напрягайте и не скрещивайте. Руки тоже не напрягайте. Отвечайте только «да» или «нет».

— А если вопрос требует объяснения?

— Во время записи объяснять нельзя. Все пояснения до или после серии.

Он включил самописец. Бумага медленно поползла, перья начали оставлять несколько неровных линий. Орлов сел сбоку, откуда мог видеть и меня, и прибор.

— Вас зовут Сергей?

— Да.

— Вы находитесь в Советском Союзе?

— Нет.

— Сейчас утро?

— Да.

— Вы когда-либо пользовались чужой вещью без разрешения владельца?

Я посмотрел на него, не зная, отвечать мне правду, или солгать.

— Вопрос понятен? — Поторопил мня Орлов — Отвечайте.

— Да.

— Вы когда-либо обманывали человека, который вам доверял?

— Да.

— Вы когда-либо совершали поступок, за который могли понести наказание, но о котором никто не узнал?

Я задержался с ответом. За две мои жизни таких поступков набралось достаточно. Начиная от украденной в детстве мелочи и заканчивая тем, о чём особому отделу лучше было никогда не знать.

— Да.

— Вы намерены отвечать правдиво на вопросы?

— Да.

— Вы заранее решили обмануть проверку?

— Нет.

Серия закончилась. Сазонов сделал отметку на бумаге, затем начал что-то измерять линейкой. Орлов смотрел на меня с тем же спокойным выражением лица.

— Ещё раз.

Вторая серия почти повторила первую. Потом была третья. Вопросы менялись, но смысл оставался прежним. Они определяли, как мой организм реагирует на очевидную правду, явную ложь и неприятные воспоминания. На одном из вопросов давление в манжете стало настолько сильным, что пальцы начали неметь.

— Руку сводит, — сказал я.

— Потерпите ещё несколько секунд.

Когда оборудование сняли, на коже остались красные следы. Голова кружилась, рубашка на спине промокла, хотя в комнате было холодно. Орлов просмотрел бумажные ленты.

— Для человека после малярии реакции достаточно устойчивые.

— Поздравляю.

— Завтра начнём основное исследование.

Я посмотрел на Климова.

— Поэтому меня две недели держали в Луанде?

Он ответил не сразу.

— Ожидали прибытия специалистов и оборудования. — Не стал врать особист

Теперь всё встало на место. Меня не забыли и не собирались отправлять. Все эти дни я ждал людей, о существовании которых даже не знал. Пока я ходил по территории, читал книги и смотрел старые фильмы, в Москве решали, как ещё можно проверить мой рассказ. Потом согласовывали командировку, оформляли людей, грузили аппаратуру и везли её через половину мира. Ради миллионов, существовавших только в их голове.

— А остальных уже проверили? — спросил я.

— Это вас не касается.

— Значит, они уже в Союзе?

— Я сказал, не касается.

Я поднялся. Слабость после нескольких часов в кресле ощущалась сильнее, чем после утренней ходьбы. Сазонов уже сматывал провода, Орлов складывал вопросы в отдельную папку.

— Завтра во сколько?

— В восемь утра за вами приедут.

Мне вернули ремень и вещи. Потом меня снова вывели через боковой коридор, посадили в машину и отвезли в миссию. Всю обратную дорогу я молчал. Полиграф меня не пугал. Я не присваивал деньги и не договаривался ни с кем об алмазах. Но уже после пробных вопросов понял, в чём заключалась настоящая опасность. Прибор реагировал не на ложь. Он реагировал на страх, злость, неприятные воспоминания и всё то, что человек предпочёл бы скрыть. А скрывать мне было что. Не про Анголу, про другую жизнь, о которой никто здесь даже не подозревал. Про знания, которым неоткуда было взяться. Про деньги дома. Про будущее, которого в этом времени ещё не существовало. Если они начнут задавать вопросы только о рейде, бояться нечего, но люди, прилетевшие из Москвы с аппаратурой специальной лаборатории, вряд ли ограничатся одним дипломатом. А ещё меня очень смутила случайная фраза Орлова: «пока без препаратов»… Это значит, что их будут использовать. Что они мне вколоть могут? Сыворотку правды? А попросту сильное успокоительное, после которого я окажусь в состоянии между бодрствованием и сном и перестану себя контролировать. Буду весело и увлеченно рассказывать им всё, что знаю. А знаю я много. Да и вообще… Какого хрена происходит⁈ Почему меня не отправили в Союз, почему ради меня приепрли сюда Орлова с его шайтанмашиной? Я сильно сомневаюсь, что это всё ради двенадцати миллионов…

Вечером я не пошёл в кино. Сидел у открытого окна, слушал цикад и смотрел, как во дворе зажигаются фонари. Возле соседнего корпуса курил знакомый особист. Теперь его присутствие больше не раздражало, наоборот, он казался самой простой и понятной частью происходящего. Завтра меня собирались подключить к прибору и выяснить, говорю ли я правду. Проблема заключалась в том, что всю правду о себе я не мог рассказать никому.

Глава 4

Уснул я далеко за полночь. Сон оказался тяжёлым и рваным. Несколько раз просыпался весь мокрый, долго не мог понять, где нахожусь. То снова видел ту поляну с самолётом, то почему-то оказывался в старой квартире родителей, где впервые очнулся в своей новой жизни. Проснувшись окончательно, несколько минут лежал, глядя в потолок, пока не услышал стук в дверь.

Ровно в восемь, за мной приехали. В этот раз разговоров почти не было. Тот же «УАЗ», те же сопровождающие, тот же неприметный вход в посольство. Только теперь меня провели не сразу в кабинет с полиграфом, а в соседнюю комнату. Там уже ждал военный врач. Он молча измерил давление, послушал сердце, посмотрел зрачки и кивнул Орлову.

— Состояние удовлетворительное.

— Лекарства принимали? — спросил Орлов.

— Нет.

— Кофе?

— Нет.

— Завтракали?

— Да.

Он удовлетворённо кивнул.

— Хорошо.

Я уже собирался пройти к креслу с аппаратурой, когда врач достал из металлического лотка одноразовый шприц. Вот оно…

— Что это?

— Легкое успокоительное, — Не моргнув глазом за врача ответил Орлов. — Чтобы вы немного расслабились. Не переживайте, лекарство безвредное.

— Без этого никак? — Я, не отрывая взгляда смотрел на шприц — Я и так спокоен и расслаблен.

— К сожалению, это обязательно — Орлов почти искренне сказал это с сочувствием.

— А если я откажусь?

Климов ответил раньше врача.

— Вам же нечего скрывать, и вы хотите закончить эту проверку? Не усложняйте всё Серёгин, быстрее начнём, быстрее закончим. И учтите, препарат мы могли вам вколоть под видом лекарств, что вы сейчас получаете в медсанчасти миссии, и вы бы даже об этом не догадались, так что мы с вами честны. Не затягивайте, мы всё равно своего добьемся, но лучше, чтобы вы сотрудничали добровольно.

Выбора мне опять не оставили. Я знал, что Климов сейчас не лукавил, вколоть мне сыворотку они могли и без моего согласия, и тут не потребовалось бы меня вязать и драться. Сделать это способов много: во сне, в медчасти…

— Куда колоть будете? — Тяжело вздохнув спросил я.

— В вену.

Игла вошла почти безболезненно. Прозрачная жидкость медленно ушла в кровь. Никаких мгновенных ощущений не возникло. Только через несколько минут стало как-то… всё равно. Тревога не исчезла совсем, но словно отодвинулась куда-то в сторону. Мысли стали течь медленнее. Исчезло желание спорить, язвить, искать подвох в каждом слове.

Меня снова усадили в кресло. Орлов в этот раз сам закреплял ремни, манжету и датчики. Аппарат был уже включен, бумага медленно поползла под перьями самописца. Закончив Орлов ещё раз внимательно посмотрел на меня.

— Сергей, вы понимаете, где находитесь?

— Да.

— Узнаёте присутствующих?

— Да.

— Назовите их.

Я без труда перечислил фамилии.

— Хорошо.

Первые минут двадцать вопросы снова были нейтральными. Им явно требовалось убедиться, что препарат подействовал именно так, как нужно. Потом Орлов открыл другую папку.

— В ходе рейда вы присваивали найденные алмазы?

— Нет.

— Вы присваивали найденные доллары?

— Нет.

— Вы передавали часть найденных ценностей третьим лицам?

— Нет.

— Вы скрыли от следствия какие-либо материальные ценности?

— Нет.

Вопросы шли один за другим. Иногда одинаковые по смыслу, но сформулированные иначе. Иногда неожиданно возвращались к тому, что уже спрашивали несколько минут назад.

— Вы первым обнаружили дипломат?

— Да.

— Вы его первым открыли?

Я отвечал. Спокойно, без запинки. В какой-то момент я перестал следить за временем, казалось, что прошёл час. Или три. Иногда мне разрешали выпить воды, затем всё начиналось снова. Потом вопросы стали другими. Не про деньги. Про меня.

— Вы когда-либо сознательно нарушали приказ командира?

— Да.

— Считали ли вы хоть раз своё командование неправым?

— Да.

— Убивали ли вы безоружного человека?

— Да.

— Сожалеете?

— Нет…

Потом снова были десятки вопросов. Некоторые я помнил, некоторые исчезли из памяти почти сразу после того, как произносил ответ. Под конец голова стала тяжёлой, словно её набили ватой. Последнее, что отчётливо осталось в памяти, — Орлов внимательно смотрел не на меня, а на бесконечные чёрные линии, бегущие по бумаге.

…

Очнулся я уже лёжа на диване в соседней комнате. Во рту пересохло, голова раскалывалась. На столике прямо передо мной стоял стакан воды. Возле окна тихо разговаривали Орлов и врач. Увидев, что я открыл глаза, врач подошёл.

— Как самочувствие?

— Легкое успокоительное говорите? Я чувствую себя будто три дня пил.

— Это пройдёт.

— Долго я…

— Несколько часов.

Несколько часов. Я попытался вспомнить, что происходило после тех первых вопросов. В памяти плавали отдельные обрывки, лица, голос Орлова, какие-то фразы. Но связать всё в единое целое не получалось. Как бы я не крепился, пытаясь силой воли перебороть химию в своей крови, я действительно не помнил, что успел наговорить.

Меня отвезли обратно в миссию и весь остаток дня я пролежал на кровати. Что-то делать и даже есть не хотелось. Я глядел в потолок и пытался восстановить разговор по памяти. Получалось плохо. Вроде бы про вторую жизнь вопросов не было. Кажется… По крайней мере я очень надеялся, что не было.

На следующее утро за мной приехали снова. Меня сразу провели в знакомый кабинет, в котором уже никакой аппаратуры я не увидел. За столом сидели Климов и незнакомый генерал. На столе лежала толстая папка, а рядом — несколько уже знакомых мне бумажных лент с полиграфа. Генерал жестом указал на стул.

— Присаживайтесь, Сергей.

Я сел. Он несколько секунд молча рассматривал меня, будто оценивая и прикидывая, с какой стороны удобнее будет начать меня жрать. Взгляд у генерала был тяжёлый.

— Проверка закончена. — Заговорил он после затянувшейся паузы. — Ваши показания подтвердились.

— Полиграфом?

— Полиграфом тоже. — Кивнул генерал — А также имеющимися у нас агентурными данными.

Я нахмурился. Агентурными данными? То есть ещё до того, как начать травить меня своими «препаратами» они уже знали, что я говорю правду?

— Тогда зачем был весь этот цирк?

Генерал неожиданно улыбнулся, вместо того чтобы поставить зарвавшегося младшего лейтенанта на место.

— Потому что нам было недостаточно девяноста девяти процентов уверенности. Нам нужны были сто.

Я непонимающе посмотрел сначала на него, потом на Климова.

— Из-за двенадцати миллионов долларов?

— Нет. — Он покачал головой. — Совсем не из-за них. Деньги нас, безусловно, интересуют, тем более такая сумма, за которую можно купить несколько десятков танков, но сейчас речь идёт о задаче, цена которой значительно выше этих денег.

Он раскрыл другую папку и положил передо мной большую чёрно-белую фотография. Разбитый самолёт. Выгоревший фюзеляж. Советские опознавательные знаки ещё различались на хвосте.

— Несколько месяцев назад, во время внезапного наступления войск ЮАР и УНИТА под Куито-Куанавале, был сбит гражданский самолёт. — Он перевернул страницу. — На борту находились два пилота и тридцать один советский геолог.

Следующая фотография. Люди, измождённые, со связанными руками. Большинство мужчины, но несколько женщин на фотографии тоже присутствовало.

— При падении самолёта они выжили. — Генерал сделал небольшую паузу. — И попали в плен. Мы до сих пор не знаем, где именно их удерживают.

Климов положил передо мной несколько вырезок из иностранных газет. На одной фотографии я сразу узнал знакомы по предыдущему снимку лица. Люди были живы, по крайней мере в тот момент, когда снимок сделали.

— Переговоры результатов не дали, — спокойно продолжил генерал. — Агентурные возможности исчерпаны. Ни наши источники, ни кубинские, ни ангольские не смогли установить место содержания. Однако анализ имеющейся информации позволяет предположить, что всех оставшихся в живых удерживают в одном месте.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— И мы намерены это место найти.

Я уже понимал, что сейчас услышу нечто очень неприятное, в таких вопросах моя интуиция редко ошибалась.

— Для этого нам нужен человек, который сможет попасть туда, куда не может попасть ни один наш разведчик. — Генерал снова выдержал паузу. — И такой человек сейчас сидит передо мной.

Я посмотрел на генерала, потом на Климова. Особист сидел неподвижно, положив ладони на закрытую папку, и избегал встречаться со мной взглядом. Это уже говорило о многом. Видимо, предстоящий разговор не нравился даже ему.

— Я что ли? Каким образом?

Генерал не ответил сразу. Он достал сигарету и закурил. Климов предусмотрительно подвинул к нему пепельницу. В маленькой комнате тут же всё заволокло табачным дымом. Сделав несколько затяжек, генерал продолжил.

— Вы находитесь под следствием по подозрению в хищении особо крупных материальных ценностей, контрабанде и измене Родине.

— Разве проверка не показала, что я не виновен? Я ведь прошел полиграф, и вы мне сами только что это сказали. — Я невольно сглотнул набежавшую слюну.

— Разумеется. Однако об этом никто кроме полковника Климова, меня и уже улетевших в Союз специалистов не знает. Зато очень много людей знает в чем и почему вас обвиняют. Ангольцы, кубинцы, сотрудники миссии, военнослужащие, участвовавшие в ваших допросах. Слухи распространяются быстрее официальных сообщений. Особенно такие.

— И что?

— Для окружающих вы человек, которого намерены судить. Причём по статье, предусматривающей высшую меру наказания.

Я откинулся на спинку стула.

— Это только слухи.

— Не только слухи. Мы их подтвердим.

Несколько секунд я молча смотрел на него. Что от меня хотят, я до сих пор не понял, но то, что для достижения своей цели они готовы на многое, мне уже было понятно.

— Объявите меня преступником? И как это поможет освободить заложников?

— Формально следствие продолжится. Вам предъявят обвинение. После этого вы совершите побег.

— Куда? Зачем? Вы можете объяснить всё толком?

— Да побег. Его мы сами организуем, а побежите вы за линию фронта.

Я даже не сразу нашёлся что ответить.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

— Предлагаете мне перебежать к УНИТА?

— Не просто перебежать. Вы должны попасть к ним в руки добровольно. Сдаться, заявить, что преследуетесь советскими органами, и попросить политического убежища.

Я перевёл взгляд на Климова.

— А вы что молчите? Это ваша идея?

— Идея разрабатывалась не здесь и не мной.

— Но вы с ней согласны?

Климов выдержал мой взгляд.

— Иначе не сидел бы в этой комнате.

Я смотре на них и видел серьезные лица. Они не шутили.

— Значит, я убегаю от вас, перехожу фронт, сдаюсь первому попавшемуся патрулю УНИТА и рассказываю, что Советский Союз хочет меня расстрелять из-за каких-то алмазов?

— Не каких-то, — спокойно поправил генерал. — Алмазов стоимостью около двенадцати миллионов долларов. Кроме того, вы советский офицер, советник, участник боевых действий и человек, который может располагать сведениями о работе нашей военной миссии. Для противника вы представляете значительный интерес.

— Настолько значительный, что меня не пристрелят на месте?

— Мы считаем, что нет.

— Считаете?

— Гарантий на войне не существует. Вы сами это прекрасно знаете, случиться может всё что угодно.

— Аху… ть — только и смог выругаться я.

Генерал пропустил мой эмоциональный возглас мимо ушей.

— УНИТА активно работает с западной прессой. Им нужен доказанный перебежчик из числа советских военнослужащих. Молодой офицер, награждённый, воевавший в Афганистане и Анголе, обвинённый собственным командованием в крупном хищении. Для них вы станете находкой.

— Для меня это слабое утешение.

— Вас постараются использовать в пропагандистских целях. Покажут журналистам, возьмут интервью, возможно, организуют пресс-конференцию.

Я снова посмотрел на фотографии пленных геологов.

— И вы надеетесь, что меня посадят вместе с ними?

— По данным, которыми мы располагаем, всех советских граждан, представляющих разведывательную или пропагандистскую ценность, содержат в одном охраняемом месте. По крайней мере временно. Противник не станет держать вас в обычном лагере для пленных ангольцев. Вас будут допрашивать специалисты, вероятно, представители Южной Африки, после чего переправят туда, где уже находятся остальные советские граждане.

— А если не переправят?

— Тогда вы будете искать способ установить их местонахождение через охрану, документы, разговоры и перемещения.

— То есть точного плана нет.

— План есть. Нет точных данных о действиях противника.

Я усмехнулся.

— Удобный план. Меня выбрасывают к УНИТА, а дальше я должен ориентироваться по обстановке.

— В общих чертах именно так.

Он произнёс это без тени смущения. Я снова взял верхнюю фотографию. На ней пленные стояли возле глинобитной стены. Мужчины были небриты, одежда грязная, у одного голова перевязана. За их спинами находились двое вооружённых бойцов в форме УНИТА. Снимок выглядел постановочным, но люди на нём были настоящими.

— Когда это опубликовано?

— Двенадцать дней назад. Фотографии передало одно из западных информационных агентств. Статья появилась сначала в Португалии, затем её перепечатали несколько газет в Великобритании и Франции.

— Они требуют выкуп?

— Официально УНИТА отрицает, что удерживает советских граждан. Неофициальные посредники называют условия, которые заведомо неприемлемы. Освобождение всех арестованных сторонников движения, прекращение военной поддержки ангольского правительства, вывод советников. Каждый раз требования меняются.

— Значит, переговоры им не нужны… Ладно. Ну вот попал я туда, что мне дальше делать? Перебить батальон охраны УНИТА, и вывести всех через буш к нашей линии фронта? Не слишком ли вы сильно хорошего мнения обо мне? Я конечно круче варенных яиц, но не на столько же.

— Не выполнимого мы от вас не требуем. Вам нужно будет просто передать координаты.

— Просто? Как я передам эти самые координаты?

Климов постучал пальцем по вырезкам из газет, которые показывал мне раньше.

— Через журналистов.

— Каким образом?

— Вы будете соглашаться на любые интервью. Не отказываться от съёмок, бесед и публичных заявлений. Чем охотнее вы будете говорить, тем быстрее противник поверит, что вы действительно порвали с Советским Союзом.

— Мне придётся поливать грязью страну?

— Вам придётся говорить то, что от вас захотят услышать.

— Это не ответ.

— Это единственный возможный ответ.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость.

— Значит, сначала вы две недели держите меня под наблюдением, потом колете какой-то дрянью и проверяете, не украл ли я ваши чёртовы деньги, а теперь предлагаете на камеру объявить себя предателем?

— Не предлагаю, а знакомлю с заданием.

— Тот же хрен, только в профиль. Говорите уже как есть.

— Для выполнения операции — да.

Генерал говорил спокойно, и это раздражало ещё сильнее.

— А как вы потом объясните людям, что всё сказанное мной было частью задания? Когда западные газеты напечатают мою рожу и напишут, что советский офицер попросил убежища? Когда это услышат дома?

— Никак.

Я в растерянности замолчал. Я ждал, что он будет как-то оправдываться, придумывать версии, а он мне «Никак»…

— Что значит никак?

— Легенда должна быть убедительной. Ни опровержений, ни официальных заявлений не последует. Советская сторона подтвердит факт побега и объявит вас в розыск.

— В Союзе тоже?

— Разумеется.

Я медленно положил фотографию обратно.

— А моя семья?

— Родственникам сообщат, что вы подозреваетесь в тяжком преступлении и скрылись от следствия.

— Бабушке тоже? У неё же сердце не выдержит…

Генерал на секунду отвёл глаза к папке.

— Всем.

Я встал, но Климов сразу прикрикнул:

— Сядьте, Серёгин!

— Пошёл ты.

Он тоже начал подниматься, однако генерал остановил его движением руки.

— Дайте ему несколько минут.

Я подошёл к окну. За стеклом виднелась часть внутреннего двора посольства, бетонная стена и верхушки деревьев. Где-то далеко, за городом, глухо прогремел взрыв или артиллерийский выстрел. Здесь никто даже не повернул головы.

В голове было пусто. Даже злость куда-то ушла, оставив после себя холод. Я представил бабушку, Ильича с Лёхой, Петровича, Макса. Наших роботников из кооператива. Газетную заметку, которую кто-нибудь обязательно принесёт домой. Соседей, шепчущихся возле подъезда. Для всех я стану преступником, а не человеком, выполняющим приказ. Настоящим предателем.

— Предположим, просто предположим, что я согласился. Хотя я не знаю, что может случиться, чтобы вы могли меня уговорить. Как долго продлиться операция?

— Неизвестно, — ответил генерал. — Несколько недель. Возможно, месяцев.

— А потом?

— После получения координат будет подготовлена операция по освобождению.

— Кем?

— Кубинским подразделением специального назначения при поддержке наших специалистов. Кубинцы располагают здесь необходимыми силами, авиацией и опытом подобных операций.

— Когда они придут, я должен буду вывести пленных?

— Ваша главная задача — установить место содержания и передать точные данные. Если появится возможность подготовить людей к освобождению или облегчить действия штурмовой группы, вы это сделаете. Однако самостоятельно организовывать побег запрещено, если только пленным не будет угрожать немедленная гибель.

Я повернулся к нему.

— Предположим, меня привезли к ним. Координаты я не знаю. Карты нет, компаса нет. Как определить место?

— Вас подготовят. Вы получите скрытые средства ориентирования, изучите возможные районы, дороги, характерные объекты и расположение сил противника. Нужно будет запоминать время движения, повороты, переправы, взлётные полосы, рельеф, положение солнца. Всё то, чему вас учили. Ни каких передатчиков или радиомаяков. Вас будут тщательно обыскивать. Любое обнаруженное устройство уничтожит легенду и, скорее всего, вас вместе с ней.

— Значит, только интервью.

— Да.

Он подвинул ко мне машинописные страницы. На них находились обычные на первый взгляд фразы. Рассуждения о войне, о нехватке продовольствия, о советских советниках, о причинах моего якобы побега. Некоторые слова были подчёркнуты карандашом.

— Разработан код, — продолжил генерал. — Вы будете встраивать данные в ответы. Порядок употребления заранее определённых слов позволит передать сетку квадрата, направление и приблизительное расстояние до нескольких ориентиров.

— И журналисты обязательно напечатают именно эти слова?

— Не обязательно. Поэтому интервью должно быть несколько. Для телевидения, радио, газет. Вы сами об этом попросите и будете повторять ключевые фразы в разных вариантах. Аналитическая группа просмотрит все опубликованные материалы и восстановит сообщение.

Я пролистал страницы.

— А если они станут задавать свои вопросы?

— Будете отвечать, возвращая разговор к подготовленным темам. Вы должны выглядеть разговорчивым, обиженным, злым и желающим оправдаться.

— Это будет несложно.

Климов посмотрел на меня, но промолчал.

— Что ещё я должен буду сообщить?

— Число живых пленных, состояние охраны, вооружение, распорядок, наличие минных полей, транспорта, радиосвязи и ближайших сил противника. Для этого предусмотрены дополнительные фразы.

— Через газету передать численность охраны и расположение пулемётов?

— В пределах возможного. Детали операции будут зависеть от того, какие сведения удастся получить.

— А если интервью не будет?

— Обязательно будет, они не упускают любую возможность, показать вмешательство СССР в данный конфликт. Но если нет, то тогда придётся искать другой канал. Записка посреднику, иностранному врачу, сотруднику Красного Креста, священнику. Возможности могут появиться уже на месте.

— А могут и не появиться.

— Могут.

Я вернулся к столу и сел.

— Почему я?

Генерал посмотрел на Климова, словно разрешая ему ответить. Особист кивнул и заговорил.

— Вы подходите по нескольким причинам. У вас имеется реальная история, которую невозможно было бы быстро создать искусственно. О ней знает достаточно большое число свидетелей. Вы недавно вернулись из района боевых действий и можете убедительно объяснить побег страхом перед судом. Вы имеете опыт действий в тылу противника, умеете ориентироваться и способны переносить допросы.

— Последнее вы вчера проверили?

— В том числе.

— Поэтому препараты и полиграф?

— Нам нужно было выяснить, насколько вы контролируете себя в изменённом состоянии и есть ли в ваших показаниях сознательная ложь.

— А если бы нашли?

— Следствие продолжилось бы обычным порядком, а вот операцию пришлось бы отменить.

Я невесело усмехнулся.

— Значит, вчера вы решали, отправить меня спасать людей или везти в Москву под конвоем.

— Не совсем так.

— Именно так.

Генерал положил ладонь поверх документов.

— Есть ещё одна причина.

Я ждал.

— Люди, которые вернулись с вами из рейда, дали вам чрезвычайно высокую оценку. Все, без исключения.

— Где они?

— В безопасности.

— Это не ответ.

— Они все уже отправлены в Советский Союз. Один продолжает лечение. Все они так же, как и вы, пока под следствием, и только от вас зависит их дальнейшая судьба.

— Это угроза? — Вспыхнул я.

— Задачу надо выполнить Серёгин — Не ответил мне генерал — А выполнить её можете только вы. Других людей с уже готовой легендой и необходимой подготовкой у нас тут попросту нет. И попытка у нас только одна, шанса повторить всё больше не будет. Вы можете отказаться, Серёгин. Это будет ваше решение, но прежде чем принять его, ещё раз посмотрите на фотографии.

Он разложил их передо мной. Тридцать три человека. Два пилота и тридцать один геолог. Я медленно перебирал снимки. На одном пленные сидели на земле возле разбитого фюзеляжа. На другом шли колонной под охраной. На третьем осталось только двенадцать человек, и невозможно было понять, где остальные. За кадром, в другом лагере или уже мертвы.

— Сколько из них живы сейчас?

— Точно неизвестно. На самой свежей фотографии опознаны девятнадцать.

— Раненые есть?

— Да. Как минимум пятеро получили травмы при падении. Один пилот тяжело ранен в ногу. У нескольких геологов признаки истощения и тропических заболеваний.

— Женщины?

— Четыре.

— Врачи среди них?

— Нет.

Я отложил фотографии. Суки… зачем они показывают их мне? Положили перед глазами лица людей, которые сидели где-то в буше и ждали помощи, даже не зная, что их ищут. Намекнули, что пострадают парни, если я откажусь. Я прекрасно понимал, что происходит. Мной манипулировали. Грамотно, спокойно и без лишних слов.

— Как должен выглядеть побег?

— Вы признаетесь в том, что присвоили деньги, по вашим показаниям выйдет так, что они остались в тайнике на нейтральной полосе перед линией фронта. Вы вызоветесь показать тайник на местности, и вас туда повезут. Во время выхода на нейтральную полосу уже на передовой вы нападете на конвой и сбежите.

— По-настоящему?

— Максимально правдоподобно. Охрана окажет сопротивление, после чего вы уйдёте. Противник должен получить подтверждение, что побег был настоящим. Будет стрельба, раненые и официальное сообщение о вашем розыске.

— Раненые?

— Один из сопровождающих получит лёгкое ранение, а после вашего исчезновения начнутся поиски. По радио передадут ориентировку, которую противник сможет перехватить.

— Ангольцы знают об операции?

— Нет, в курсе будут только несколько наших проверенных сотрудников и пару кубинцев.

— Что за кубинцы?

— Руководитель будущей спецоперации и командир подразделения которое будет производить освобождение пленных.

Теперь всё наконец складывалось. Им был нужен не просто офицер, способный действовать в плену. Им требовался человек с настоящим обвинением, настоящей обидой и настоящей причиной бояться возвращения домой. И одновременно человек, которому они могли доверить судьбу трёх десятков граждан.

— Когда?

— Не раньше, чем через десять дней. До этого подготовка.

— А если состояние здоровья не позволит?

— Врач считает, что позволит.

— Вчера он считал, что мне можно вколоть неизвестно что. Его мнение меня не успокаивает.

— Вы пройдёте дополнительное обследование.

— Когда с меня и парней снимут все обвинения, и выйдет опровержение того, что я предатель? Когда вы сможете вернуть мне мою нормальную жизнь?

— После завершения операции. Поймите, официальная позиция государства заключается в том, что наших военных в Анголе нет. Ваше появление в прессе с заявлениями, нам в любом случае придется как-то опровергать. После вашего возвращения вы заявите о том, что делали заявления под пытками, а мы официально это подтвердим. С вас снимут все обвинения и даже выплатят компенсации. Более того, для подтверждения легенды, вы будете немедленно уволены со службы, и возвращены домой.

— Если я вернусь.

— Если вернётесь.

Он не стал лгать, и за это я был ему почти благодарен. Я снова посмотрел на лица пленных.

— Мне нужно подумать.

— Разумеется.

— Сколько времени?

— До завтрашнего утра.

— Щедро.

— Больше у нас нет.

Я поднялся. Возле двери генерал окликнул меня.

— Серёгин.

Я обернулся.

— Даже в случае согласия вы можете не найти их. Можете оказаться в другом месте, можете погибнуть при переходе, на допросе или во время освобождения. Мы не обещаем, что операция удастся.

— Зато обещаете, что дома меня будут считать предателем.

— Да.

— Хоть в чём-то определённость.

На этот раз Климов всё же опустил взгляд.

— Мы всё понимаем Сергей, но я хочу, чтобы вы знали. Если вы не сможете передать координаты, если операция провалиться, мы постараемся вытащить вас в любом случае. На обмен у нас иметься юаровский летчик. Он зарезервирован под вас. Мы вас не бросим.

— Вы уже меня бросили в мясорубку, не спросив моего мнения…

Меня отвезли обратно в миссию. Сопровождающий всю дорогу сидел рядом и молчал. Наверное, уже знал, что произошло в кабинете, или догадывался. Я смотрел в окно на улицы Луанды и пытался представить, как через несколько недель моя рожа станет известна едва ли не всему миру, когда засветиться в западной прессе. Советский офицер бежал от правосудия. Украл миллионы долларов. Предал товарищей. Попросил убежища. Для всех это станет правдой. Для бабушки, Макса, Морозова, моих бойцов. Даже если потом я вернусь, слухи никуда не исчезнут. Опровержение напечатают мелким шрифтом, если вообще напечатают, а предательство запомнят.

До вечера я ходил по территории, не замечая привычных наблюдателей. Потом заперся в комнате, лёг на кровать и долго смотрел на медленно вращающийся вентилятор. Решение я принял ещё в посольстве. Оставалось только до утра убедить себя, что у меня не было выбора.

Глава 5

Ночь прошла почти без сна. Я не боялся, устал я бояться, просто мозг упрямо пытался найти третий вариант. Такой, при котором геологи останутся живы, я не стану предателем для всей страны, бабушка не узнает из чужих разговоров, что её внук якобы украл кучу долларов и сбежал к врагу, а мои ребята не окажутся в Лефортово, по обвинению в преступлении которого они не совершали, и за которое им грозит расстрел. Гады всё просчитали, убрав их из Анголы, и теперь я даже не могу спросить их мнения на этот счёт. Возможно меня просто брали «на понт», и им ничего не грозит, но вот рисковать жизнями друзей, которые были мне как родные братья и множество раз прикрывали мою спину в бою, мне совсем не хотелось. Как я дальше жить буду, если Игорь, Али и Богдан получат пулю в затылок в тюремной камере, по сути из-за меня? Хотя… скорее всего выбора у меня нет, «предателем» мне предстоит стать в любом случае. Либо для «легенды», либо по-настоящему, если я откажусь. К утру стало окончательно ясно — третьего варианта не существует.

Поспал я всего около часа, но проснулся я ещё до подъёма. Принял душ, побрился, тщательно заправил кровать. Потом неожиданно для самого себя достал из тумбочки форму, аккуратно пришил оторвавшуюся пуговицу на рукаве и долго чистил ботинки. Наверное, потому что понимал: очень скоро всё это перестанет иметь значение. Форму придётся снять. Звание исчезнет. Документы станут частью чужой легенды.

Ровно в девять за мной снова приехали. В знакомом кабинете были всё те же.

— Вы приняли решение?

— Да.

Генерал внимательно посмотрел мне в глаза.

— Мы вас слушаем.

Я несколько секунд молчал.

— Я согласен, но у меня есть условие. С моих парней ещё до моего ухода должны быть полностью сняты все обвинения. После завершения задания, если я конечно вернусь, меня увольняют из армии и больше никуда не дергают. Ну и последнее, самое главное. Моя бабушка должна знать, что я не предатель ещё до опровержения. Не знаю, как вы это сделаете, чтобы не разрушить легенду, но это главное условие. Если не согласны, то можете меня хоть сейчас к стенке ставить.

Меня выслушали не перебивая, генерал, имени которого я до сих пор так и не узнал, лишь задумчиво кивнул и сделал несколько записей в своем блокноте.

— Условия приемлемые, по вашей бабушке… мы подумаем, что можно сделать. Я уже в принципе знаю, как минимум один вариант. В конце концов она пожилой человек, и отдых в ведомственном санатории на несколько месяцев где ни будь на море, пойдет ей на пользу. Отдохнёт, подлечиться, и будет под нашим контролем, лишняя информация без нашего ведома до неё не дойдёт. Устраивает вас такой вариант?

— Вполне — Я кивнул головой.

— Тогда с этого момента операция считается утверждённой. Её кодовое наименование — «Кварц».

Я машинально усмехнулся.

— Символично. Опять камни.

— Название придумали задолго до вашего появления, и связанно с профессией захваченных геологов. С сегодняшнего дня вы переходите в полное распоряжение нашей группы, под контроль КГБ. Контакты с другими советскими гражданами будут прекращены. Все документы, фотографии, записи и личные вещи, которые могут вас скомпрометировать, будут изъяты на хранение.

Несколько секунд в кабинете стояла тишина.

— Что дальше?

— Начинается подготовка. Интенсивная. Первое направление — легенда. Через несколько дней вы сами должны поверить, что действительно собирались украсть эти деньги.

— Это ещё зачем?

— Потому что вас будут допрашивать не дилетанты. Южноафриканцы умеют работать с людьми. Если легенду придётся вспоминать по бумаге, вы провалитесь.

— Значит, будете учить меня врать?

— Нет. Мы будем учить вас жить в этой версии событий. — Генерал продолжил — Второе — поведение в плену. Методы допросов ЮАР, особенности работы их спецслужб, психология сотрудников разведки, способы выявления агентуры.

— Будет и третье я так понимаю?

— И третье, и четвертое, и даже десятое. Вас научат работать с журналистами. Интервью, фото и видеосъёмка, публичные выступления. Вас будут учить говорить много и при этом сообщать только то, что необходимо.

— Никогда бы не подумал, что КГБ станет учить меня общаться с прессой.

Климов впервые за всё время позволил себе едва заметную улыбку.

— Поверьте, мы сами не в восторге.

Генерал снова стал серьёзным.

— Мы делаем нашу работу, и стараемся делать её хорошо Серёгин. Шутки пока отложим в сторону. Четвёртое направление — ориентирование. — Он развернул большую карту юго-востока Анголы. — Все известные нам дороги, просеки, заимки, переправы, взлётные полосы, базы УНИТА, возможные районы размещения лагерей. Вы должны знать их лучше собственной квартиры.

— За десять дней?

— За столько, сколько у нас есть. — Он ткнул карандашом в карту. — Вас научат определять расстояние по времени движения автомобиля, скорость колонны, по вибрации двигателя, направление по солнцу, звёздам, ветру, растительности и даже по цвету пыли на дороге. Любая мелочь может оказаться единственной зацепкой.

Я посмотрел на карту.

— Понятно.

— И последнее… — Он выдержал небольшую паузу. — Вас будут ломать.

Я поднял глаза.

— Что?

— Во время подготовки. — Климов спокойно продолжил — Не физически. Психологически. Мы обязаны проверить, выдержите ли вы то, что вас ждёт после перехода. Ну и конечно же вы должны совершенно искренне ненавидеть сотрудников госбезопасности. Всё это нужно, если вас так же, как и мы будут допрашивать в измененном состоянии.

Я тяжело выдохнул.

— Чувствую, весёлые предстоят десять дней.

— Очень.

Генерал поднялся.

— И ещё одно, Сергей.

— Да?

— Сегодня вас арестуют. Показательно, на глазах у сотрудников Советской миссии. Все десять дней до побега, для всех остальных вы будете содержаться под стражей как преступник.

Я несколько секунд смотрел на него, ожидая продолжения, но генерал молчал.

— А до этого я кем считался? Почётным гостем посольства?

— До этого вы находились под наблюдением на время проверки, — ответил Климов. — Теперь вам официально предъявят обвинение и заключат под стражу. Все десять дней вы будете сидеть в камере.

— Здесь?

— Первые несколько дней — в миссии. У нас нет необходимости отправлять вас в ангольскую тюрьму или оборудовать специальный изолятор в посольстве. Под камеру переоборудовали одно из подсобных помещений в здании комендатуры.

— Удобно. Далеко ходить не надо.

— Серёгин, — генерал устало потёр переносицу, — вы должны понимать, что арест является частью подготовки. Чем больше людей его увидят, тем быстрее распространятся слухи. К моменту вашего побега никто не должен сомневаться, что вас действительно собирались отправить в Союз под конвоем.

— Наручники будут?

— Будут.

— Мордой в пол положите?

Климов невозмутимо ответил:

— Если начнёте сопротивляться.

— А если не начну?

— Тогда обойдёмся без этого.

Я посмотрел на свои начищенные утром ботинки. Получалось, зря старался. Хотя, может, наоборот. В последний раз привёл себя в порядок перед тем, как официально превратиться в вора и предателя.

— Кто будет арестовывать?

— Сотрудники особого отдела и комендантский взвод. При свидетелях вам зачитают постановление, проведут обыск комнаты, изымут личные вещи и сопроводят к месту содержания.

— А что во время обыска найдут?

Климов открыл офицерскую сумку и достал прозрачный пакет. Внутри лежало несколько сложенных листов бумаги, две пачки долларов и маленький тканевый мешочек. Он положил пакет передо мной.

— Вот это.

Я не сразу понял, что именно вижу. Потом Климов развязал мешочек и высыпал на белый лист несколько мутных камней. Необработанные алмазы выглядели совсем не так впечатляюще, как в кино. Серые, желтоватые, похожие на осколки битого стекла.

— Вы подбросите мне деньги и алмазы?

— Небольшое количество. Две тысячи четыреста долларов и камни общей стоимостью около тридцати тысяч. Достаточно, чтобы подтвердить, что вы действительно что-то скрыли.

Я взял один камень и покрутил между пальцами.

— А бумаги?

— Черновые расчёты и варианты вывода денег на зарубежные счета. Так же тут несколько имен. Это настоящие ангольцы, в основном торговцы с рынка, с которыми вы могли встречаться и успеть неофициально поговорить. По нашей версии им вы предлагали деньги за посредничество в выводе средств.

Я бросил камень обратно на лист.

— Значит, войдут в мою комнату, найдут тайник и торжественно вытащат оттуда это добро?

— Именно так.

— Где спрячете?

— Внутри одной из ножек письменного стола. Они полые.

Я невольно усмехнулся и замолчал. Они действительно всё рассчитали заранее. Даже тогда, когда предлагали мне подумать до утра, подготовка уже шла. Моё согласие им требовалось, но всерьёз возможность отказа они, похоже, не рассматривали. Генерал забрал у меня камень и убрал всё обратно в пакет.

— Во время обыска вам нужно вести себя естественно. Сначала отрицать, что знаете о тайнике. После обнаружения ценностей — молчать. Затем проявить беспокойство.

— Может, мне ещё в обморок упасть?

— Не нужно переигрывать.

— А ударить кого-нибудь можно?

Климов посмотрел на меня внимательнее.

— Зачем?

— Для убедительности. Если меня обвиняют в том, за что могут расстрелять, я вряд ли буду спокойно стоять и слушать. Да и вообще… хочу тебе в морду дать полковник.

— Я в задержании участвовать не буду — Климов никак не отреагировал на мою провокацию — Сопротивление допустимо, но в разумных пределах.

— Это каких?

— Не ломать людям кости, не выбивать зубы и не пытаться завладеть оружием.

— Тогда какое же это сопротивление?

— Достаточное, чтобы вас пришлось скрутить.

Генерал нахмурился.

— Никакой самодеятельности Серёгин. Вы толкнёте одного из сотрудников, попытаетесь выйти из комнаты. Вас остановят и выведут. Этого достаточно.

— А ругаться можно?

— Даже желательно, — сухо ответил Климов. — Тем более, что у вас это хорошо получается.

— Я всегда знал, что у меня есть хоть какой-то талант.

Генерал посмотрел на часы.

— Арест проведут через сорок минут после вашего возвращения в миссию. Сейчас полковник Климов подробно объяснит порядок дальнейших действий. Я появлюсь вечером.

Он собрал бумаги, собираясь уходить, но я остановил его.

— Подождите. По моим условиям.

— Что именно?

— С парней когда обвинения снимут?

— Постановления подготовят в ближайшие дни. Мы держим своё слово. Но помните, пока операция не завершена, мы не можем полностью исключить применение к ним процессуальных мер. Это всё, что я могу сказать.

Вот и ответ. Значит, меня всё-таки брали за горло. Возможно, парням действительно ничего не угрожало, но специально оставленная неопределённость работала лучше прямой угрозы.

— А бабушка?

— Сегодня же в ваш город направят сотрудника. Официально он предложит ей путёвку на лечение как родственнице награждённого военнослужащего. Санаторий находится в Крыму, закрытый, ведомственный. Дорогу, проживание и лечение оплатят.

— Она может отказаться.

— Постараются убедить.

— Постараются или увезут силой?

— Серёгин, не передёргивайте. Никто не станет похищать пожилую женщину. С ней поговорят спокойно. Если она категорически откажется, найдём другое решение.

Я кивнул. Придётся поверить на слово, у меня нет другого выхода. Генерал вышел. Климов дождался, пока дверь закроется, затем подвинул ко мне чистый лист бумаги.

— Пишите признание.

— Уже?

— Сейчас будет составлен первый документ. Не официальный протокол, а черновик. Вы должны собственноручно изложить версию присвоения ценностей. Можете его даже не подписывать, «каяться» вам придется строго официально.

Я взял ручку, но писать не начал.

— Что писать?

— Во время осмотра места боя вы обнаружили деньги и алмазы. Часть ценностей передали командованию, часть скрыли. Алмазы и доллары, найденные в вашей комнате, отделили заранее. Основную сумму забрать вы не могли, с спрятали большую часть на нейтральной полосе перед линией фронта, рассчитывая вернуться позже.

— Сколько я якобы присвоил?

— Алмазы вы оценить не смогли, а в дипломате первоначально было ровно один миллион долларов.

— И сто девяносто три тысячи присвоил я?

— По легенде. В тех бумагах, которые вы передали командованию вместе с документами убитых офицеров УНИТА, была расписка бригадного генерала. Первоначально именно из-за неё началась проверка. Однако, хотя в ваших показаниях вы об этом и не упоминали, но Джалдыгулов и Бойко вспомнили, что видели несколько пачек денег под машиной, в траве. Очевидно туда вы не заглядывали. Через агентуру нами было установлено, что идущие по вашему следу коммандос «Буффало», опасаясь минной ловушки оставшуюся машину и самолет сожгли, расстреляв из гранатометов. Деньги найдены не были. Так что их присвоили вы Серёгин, и юаровские контрразведчики в это легко поверят.

Я медленно кивнул. А ведь и правда, под машины я не заглядывал. Я начал писать. Первые строки давались тяжело. Собственной рукой выводить, что я присвоил деньги и алмазы, оказалось неприятнее, чем я ожидал. Мозг понимал, что это легенда, а рука всё равно словно сопротивлялась. Климов сидел напротив и не торопил.

Я подробно писал признание под его диктовку. Единственное, что я от себя добавил, так это то, что никого из советских военнослужащих в свои планы не посвящал. Несколько раз подчеркнул, что действовал один. Если этим бумагам вопреки их обещаний дадут ход, хоть так я подстрахую парней…

Когда я закончил, Климов убрал признание в офицерскую сумку.

— Теперь по сегодняшнему дню. После возвращения в миссию вы идёте в столовую. Ведёте себя как обычно. Примерно через двадцать минут туда войдут сотрудники особого отдела и объявят вам об аресте.

— В столовой?

— Там будет достаточно свидетелей.

— А обыск комнаты?

— Сразу после задержания. Вас приведут туда в наручниках.

— Кто найдёт тайник?

— Сотрудник комендатуры. Он заранее знает, куда смотреть, но обнаружение займёт несколько минут.

— Я должен что-то сказать?

— На ваше усмотрение, главное — выглядеть растерянным и злым.

— С этим справлюсь.

— Потом вас поместят в камеру. Оттуда начнётся основная подготовка. Все занятия будут проходить под видом допросов. Инструкторы станут приходить по одному или группами. Для охраны и сотрудников миссии это будет выглядеть как обычные следственные действия.

— Кормить то хоть будут?

— Три раза в день.

— Прогулки?

— Нет.

— Душ?

— Через день, под конвоем.

— Хорошо устроились. Настоящая тюрьма, только без суда.

Климов поднялся.

— Постарайтесь запомнить ощущение. Скоро условия станут хуже.

Обратно мы ехали в том же «УАЗе». Я смотрел в окно и пытался привыкнуть к мысли, что через несколько минут меня арестуют. Не понарошку, а почти по-настоящему. Наручники будут настоящими. Камера тоже. Люди вокруг не узнают, что всё происходящее является спектаклем.

Возле миссии сопровождающие впервые не пошли за мной. Один остался у машины, другой остановился возле проходной. Наблюдение словно исчезло. Видимо, теперь оно уже не требовалось. Бежать мне было некуда.

В столовой оказалось многолюдно. Завтрак закончился, но несколько человек сидели за столами, пили чай и разговаривали. Возле раздаточного окна ругался повар, требуя вернуть куда-то пропавший алюминиевый бачок. В дальнем углу двое лётчиков играли в шахматы.

Я взял поднос, положил себе кашу, два варёных яйца и налил чай. Есть не хотелось, но следовало вести себя обычно. Сел у окна. Несколько знакомых кивнули, но никто не подошёл. За последние недели все уже привыкли, что вокруг меня творится что-то нехорошее, и предпочитали держаться подальше.

Я очистил яйцо и успел съесть половину, когда дверь столовой открылась. Вошли шестеро. Климова среди них действительно не было. Впереди шёл майор особого отдела, которого я раньше видел возле посольства. За ним — четверо вооружённых солдат комендантского взвода и Лебедев.

Разговоры стихли, появление вооруженного караула в общепите сразу привлекло к себе внимание окружающих. Майор подошёл к моему столу.

— Младший лейтенант Серёгин?

— Ну допустим.

— Встаньте младший лейтенант.

Я медленно положил яйцо на тарелку, но вставать не спешил.

— Зачем? Я ем, если вы не заметили. Пятнадцать минут подождать не можете?

— Встаньте! — Майор повысил голос — И держите руки на виду.

Теперь в столовой было слышно только жужжание мух, все смотрели на нас разом замолкнув. Я поднялся. Лебедев раскрыл папку и начал читать сухим официальным голосом:

— На основании постановления следственной группы Комитета государственной безопасности СССР вы задержаны по подозрению в совершении преступлений, предусмотренных статьями шестьдесят четвёртой, девяносто третьей…

Слова о хищении в особо крупных размерах, контрабанде и измене Родине прозвучали особенно громко. Лебедев специально повысил голос. Ему что ли в морду дать вместо Климова? Нет, рано, я ещё на обыске должен поприсутствовать…

— Руки, — приказал майор.

Я протянул их вперёд. Один из солдат защёлкнул наручники. Металл сдавил запястья сильнее, чем требовалось. Наверное, нервничал. Или хотел показать окружающим, что перед ним настоящий преступник.

— А может доесть дадите хотя бы?

Майор посмотрел на тарелку.

— Нет.

— Эх… ладно. Другого я от вас и не ожидал. Менты они и в Африке менты.

Меня вывели из столовой. Уже в коридоре навстречу попался Виталий. Тот самый парень, что угощал меня пивом в день нашего приезда в Анголу. Он остановился, увидев наручники, и несколько секунд не мог ничего сказать.

— Серёга…

— Не лезь, — бросил я раньше, чем он успел подойти. — Это не твоё дело.

Слова прозвучали грубо. Именно так, как требовалось. Виталий отшатнулся, а один из конвоиров оттеснил его к стене.

Возле моего корпуса уже стояло человек десять. Кто-то явно успел сообщить об аресте. Новости в миссии распространялись быстрее малярии. Дверь в комнату была открыта. Внутри всё перевернули. Матрас лежал на полу, одежду выбросили из шкафа, книги и бумаги рассыпали по столу. Двое сотрудников методично простукивали стены и мебель. Меня поставили возле двери.

— Где деньги? — спросил майор.

— Какие деньги?

— Те, которые вы не сдали после рейда.

— Все деньги были в дипломате.

— Значить не хотите сотрудничать? Зря.

Один из сотрудников перевернул стул, другой начал осматривать письменный стол. Он выкрутил одну из ножек и вытряхнул на пол свёрнутый пакет. Даже зная, что сейчас произойдёт, я почувствовал, как внутри всё сжалось. Сотрудник развернул ткань. На пол посыпались доллары и мутные камни. В коридоре кто-то тихо выругался. Майор поднял одну из пачек.

— Как это оказалось в вашей комнате?

Я молчал.

— Отвечайте.

— Первый раз вижу.

Договорив, я рванулся вперёд, на выход из комнаты и толкнул его плечом. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы он отступил на шаг и ударился о край стола. Солдаты среагировали мгновенно. Меня схватили с двух сторон, выкрутили руки и прижали лицом к стене.

— Стоять!

— Уберите руки, суки!

— Не дёргайся!

— Что бы вы сдохли, вертухаи. Козлы позорные!

Я дёрнулся ещё раз. Один из конвоиров ударил коленом под бедро, второй заломил кисть так, что пальцы онемели. Всё происходило уже без притворства. Они не знали об операции и обращались со мной как с человеком, которого только что поймали с алмазами и долларами.

— Это не моё! Вы сами подбросили!

В коридоре стояли люди. Я увидел знакомые лица, но никто не произнёс ни слова. Кто-то смотрел с испугом, кто-то с отвращением, а кто-то с тем особенным любопытством, с которым всегда разглядывают чужую беду.

Меня вывели на улицу. Солнце било в глаза. По дороге к комендатуре мы прошли через половину территории миссии, хотя существовал более короткий путь между зданиями. Сделано это было специально. Навстречу попадались водители, связисты, советники, женщины из хозяйственной службы. Все видели наручники и вооружённый конвой. Через час о моем задержании будут знать все.

Глава 6

Камеру оборудовали в полуподвальном помещении комендатуры. Раньше там, судя по запаху, хранили старую форму. Теперь помещение очистили, поставили железную кровать, приварили к окну решётку и заменили обычную дверь на тяжёлую, обитую металлом.

С меня сняли ремень, шнурки, часы и наручники.

— Карманы выворачивай.

Я подчинился.

— Кольца, цепочки?

— Не ношу.

— Нательный крест?

— Нет.

Солдат тщательно ощупал одежду, проверил воротник, швы, носки. Потом указал на кровать.

— Располагайся.

— Туалет где?

Он молча кивнул на металлическое ведро в углу.

— А воду пить?

— Попросишь.

Дверь захлопнулась, щёлкнул засов, я остался один. Сел на кровать. Матрас был тонким и пах сыростью. На стенах сохранились пятна от ящиков и тёмные полосы, где когда-то стояли стеллажи. Под потолком горела лампа, выключателя внутри не было. Понятное дело ни кондиционером, ни даже потолочным вентилятором тут даже не пахло, если ещё и окна не открываются, то камера быстро превратиться в душегубку. Спектакль начался убедительно. Настолько убедительно, что даже я на несколько минут почувствовал себя настоящим арестантом.

Примерно через час дверь открылась. Вошёл Климов. Вместе с ним появился незнакомый мужчина лет сорока в гражданской рубашке и светлых брюках. Худой, загорелый, с коротко подстриженными седыми волосами. Он нёс под мышкой сверток бумаг. За ними появились несколько бойцов комендатуры, которые внесли в камеру деревянный стол и три стула. Новая мебель заняла своё место возле свободной стены, после чего охранники вышли. Я даже не пошевелился, продолжая сидеть на матрасе закинув руки за голову и с интересом рассматривая посетителей.

Климов взял один из стульев и поставил его напротив кровати.

— Знакомьтесь. Подполковник Соколов. Специалист по Южной Африке.

— Настоящая фамилия?

— Для вас — настоящая, — ответил незнакомец.

Он сел, положил бумаги на стол и несколько секунд внимательно меня изучал.

— Итак, младший лейтенант, расскажите, почему вы украли деньги.

— Потому что всю жизнь мечтал сидеть в подвале и срать в ведро.

Соколов даже не улыбнулся.

— Плохой ответ.

— Вопрос тоже не очень.

— Через десять дней человек, задающий этот вопрос, не будет знать, что вы участвуете в операции. Он станет считать вас преступником, перебежчиком или советским агентом. Возможно, всеми тремя сразу. И от вашего ответа будет зависеть, продолжат ли с вами разговаривать или выстрелят в затылок. — Соколов наклонился вперёд. — Поэтому спрашиваю ещё раз. Зачем вы украли деньги?

Я посмотрел на Климова. Тот едва заметно кивнул головой.

— Хотел бабла срубить.

— Для чего?

— Чтобы жить хорошо.

— Что именно означает «хорошо»?

— Дом, машина, свой бизнес.

— У вас уже есть кооператив.

Я насторожился.

— Откуда знаете?

— Противник тоже узнает. Продолжайте.

— Кооперативу нужны деньги. Оборудование, транспорт, материалы. На честную прибыль всё это покупать придётся годами.

— Значит, вы украли валюту ради развития советского кооператива? — В его голосе впервые появилась насмешка.

— Звучит глупо. — Немного подумав, и я улыбнулся.

— Очень. Попробуйте ещё раз.

Я помолчал.

— Я не хотел возвращаться к прежней жизни.

— Какой именно?

— К бедности. К ожиданию зарплаты. К очередям. К необходимости годами копить на каждую мелочь. Я жить хотел, хорошо и свободно, ни от кого не зависеть. Чтобы как у всех — жена, дети, и чтобы они ни в чем не нуждались. Спокойствия хотел, а меня кидают под пули, не спросив даже моего мнения. — По мере того как я говорил, я сам начал заводиться, и сейчас буквально выплевывал в лицо этому подполковнику всё, что я думал — Афган ещё ладно, я срочку служил, но эта гребанная Ангола уже перебор. Только всё налаживаться началось, на тебе Серёга погоны мамлея и иди папуасов учи как глотки друг другу резать. Да ещё угрожали мне, мол если откажешься проблемы будут. Вот какого хрена спрашивается⁈ Кроме меня некому что ли⁈ Мало кадровых офицеров? Я блядь вам что, в каждой бочке затычка⁈ Так что деньги я взял в качестве компенсации. Заметь, не украл, а в бою добыл. Трофей, который я у врага забрал. А мне за это расстрельную статью, камеру с парашей и клеймо предателя. За что⁈ Мы с парнями жизнью рисковали, кровью истекали, но сделали то, что другие не могут, добыли ценнейшие разведданные, которые стони, если не тысячи жизней спасли. Тут уже не орден даже, тут как бы не на звезду сработали, а со мной вот так вот⁈ Да пошли они все нахер! И Морозов, и командование, и особисты, и главный советкик и…

— Достаточно. — Остановил меня Соколов — Вот теперь убедительно. У вас были причины украсть деньги. Были планы. Вы обижены на то, что с вами поступили не справедливо, ненавидите своё командование и решили бежать. А главное, вы никого не спасаете. Никаких геологов не существует. Никакой операции «Кварц» нет. Вас предали, обвинили и собирались расстрелять. Кстати, а у тех, кто вас подставил есть конкретные фамилии?

Я посмотрел на особиста. Вспомнил шприц, ремни на кресле, угрозы, фотографии пленных и спокойный голос генерала, сообщившего, что моим друзьям грозит расстрел.

— Меня подставил Климов. Ему нужен был виноватый и он его нашел. Начальству требовался результат, и они решили повесить всё на меня. Сволочь, которому плевать на всех кроме своей карьеры.

Соколов внимательно слушал.

— Почти отлично. — Он поднялся и постучал в дверь. Охранник открыл её почти сразу. — Через полчаса продолжим.

— А сейчас что?

— А сейчас, пока ты будешь гнить в этой камере, я пойду немного вздремну под кондиционером и выпью чего ни будь холодненького. Да и воняет тут у тебя, или от тебя? Не важно короче. Подумай Серёгин, до чего ты дошел. Из героя войны, в предателя Родины. Даже разговаривать с тобой противно.

Он вышел, а я завис от резкой перемены тона Соколова. Это что сейчас было? Игра на публику? Он перед охраной так выделывался, соблюдая конспирацию, или просто проверял мою реакцию?

Климов тоже пошел на выход, но задержался у двери, повернувшись ко мне.

— Неплохо получилось.

— Не обольщайся. Мне даже придумывать почти ничего не пришлось.

— Именно на это мы и рассчитывали.

Дверь снова закрылась. Я лежал на кровати и смотрел на лампу под потолком. Готовить похоже меня уже начали.

Следующие десять дней превратились в непрерывную подготовку. Камера осталась лишь местом, где я спал. Всё остальное время меня учили.

Допросы никуда не исчезли. Наоборот, их стало ещё больше. Следователи менялись по несколько раз за день. Кто из них был настоящий, а кто участвовал в операции понять было невозможно. Одни давили угрозами, другие разговаривали почти по-дружески, третьи откровенно провоцировали, сыпали оскорблениями, издевались… Вот с последними я держался с огромным трудом. Дать в морду кабинетному мудаку, который никогда в жизни не слышал, как свистят над головой пули стало моим почти навязчивым желанием. Но я держался, а допросы продолжались. Следователи путали даты, фамилии, возвращались к уже пройденным вопросам, заставляли десятки раз пересказывать одну и ту же историю. Любая моя заминка разбиралась сразу после ухода очередного следователя. Постепенно легенда переставала быть набором выученных фраз и становилась моей собственной биографией.

Но это была лишь часть подготовки. Со мной снова занимались ориентированием. Только теперь без привычных карт, компаса и приборов. Меня учили определять направление по солнцу, звёздам, ветру, особенностям растительности, запоминать местность после одного прохода, удерживать в памяти десятки ориентиров. Часами заставляли смотреть на фотографии, карты и аэрофотоснимки разных районов юга Анголы и севера Намибии, пока я не начинал узнавать отдельные холмы, изгибы рек, дороги и просеки так же уверенно, как улицы собственного города.

Особое внимание уделяли одному вопросу — как определить координаты места, где меня будут держать, если никаких приборов у меня не окажется. Нужно было научиться вычислять их по косвенным признакам, запоминать расстояния, направление движения, время в пути, количество переправ, особенности рельефа, всё, что потом позволит восстановить маршрут по памяти.

Отдельно разбирали связь. Кодовые фразы, которые даже после перевода на английский или португальский язык не потеряют смысл. Каждое слово могло стать шифровкой, а каждая запятая — условным знаком. Мы часами отрабатывали подобные варианты. Рации у меня, точно не будет, значит, сообщить сведения придётся любым способом, который подвернётся. Через журналистов, если меня покажут иностранной прессе. Через письма, если разрешат переписку. Через представителей Красного Креста. Через случайную фразу, сказанную во время интервью.

Не меньше времени уходило на подготовку к плену. Как вести себя на допросах. Где можно уступить, а где нельзя. Как отвечать так, чтобы тебе верили, но при этом не дать противнику ничего действительно ценного. Как выдерживать многочасовые разговоры, провокации, угрозы и ожидание, не теряя контроля над собой.

И, наконец, буш. Меня снова заставляли вспоминать всё, чему учили ещё в центре подготовки. Как добывать воду, что можно есть, как определить приближение сезона дождей, как избежать встречи с крупными хищниками и ядовитыми змеями, как пережить несколько суток без пищи, как двигаться, не оставляя заметных следов, и как сохранить силы, если придётся идти десятки километров под конвоем. Меня готовили к тому, что я окажусь в плену. И всё задание начнётся именно с этого.

Ночь перед отправкой оказалась самой короткой за всё время подготовки. Меня разбудили уже далеко за полночь. Климов и Соколов вошли в мою камеру и уселись на стулья. Соколов заговорил первым.

— Всё. На этом подготовка заканчивается. Дальше никаких инструкций не будет. Операция начинается завтра утром, мы и так уже сильно затянули.

Он несколько секунд смотрел мне прямо в глаза, словно хотел убедиться, что я действительно понял смысл сказанного.

— Запомни главное. До линии фронта тебя сопровождают люди, которые ничего не знают об операции. Для них ты арестованный по обвинению в измене. Именно поэтому не жди ни разговоров, ни человеческого отношения.

Я молча кивнул.

— На нейтральной полосе тебя поведут показывать тайник с деньгами, — продолжил он. — Это официальная версия. Конвой будет считать, что ты решил сотрудничать со следствием. Когда появится возможность для побега, они попытаются тебя остановить. Не для вида. По-настоящему. Всё должно выглядеть убедительно.

— А если пристрелят?

— Стрелять на нейтралке никто не будет до последнего. Начать там стрельбу, значит обнаружить себя и вызвать ответный огонь со стороны противника, так что будут пытаться остановить другими способами. Наручники снимать тебя научили, а те несколько человек, которым положено знать правду, свою задачу выполнят. Тебе дадут шанс уйти. Дальше ты останешься один.

Климов всё это время молчал. Потом поднялся со стула.

— После побега ты для Советского Союза преступник. Не только для юаровцев. Для всех. Если тебя увидят наши, не посвящённые в операцию, задерживать будут всерьёз.

— Это я уже понял, не повторяйтесь. — Я усмехнулся — Ты талдычишь это каждый день по сто раз, и я уже в это почти верю.

— Повторю в сто первый. — Климов покачал головой. — Ты больше не младший лейтенант ГРУ, не советник и не герой войны. Ты беглый уголовник, предавший Родину. Так тебя будут знать все, кроме нескольких человек. Чем убедительнее в это поверят окружающие, тем больше у тебя шансов выполнить задачу.

Я ничего не ответил, только тяжело вздохнул. Надоел уже, честное слово… Несколько секунд в камере стояла тишина.

— Вопросы есть? — спросил Соколов.

Я подумал и отрицательно покачал головой. Все вопросы закончились ещё десять дней назад.

— Тогда отдыхай, — сказал он. — Подъём в четыре утра.

Климов и Соколов ушли, а я тут же провалился в сон. Устал я сильно, да и после десяти дней постоянной нервотрепки даже предстоящая отправка за линию фронта в Африке, не могла заставить меня отказаться от сна.

Казалось я только закрыл глаза, а дверь камеры открылась вновь, за окном ещё было темно.

— На выход.

Наручники защёлкнулись на запястьях привычным движением. Обыск провели молча, быстро и тщательно. Потом вывели во двор. Под навесом уже урчал двигатель грузовика. Конвой был незнакомым и довольно внушительный. Шесть человек бойцов и офицер. Никто не представился. Никто не сказал ни слова сверх необходимого. Меня посадили в кузов между двумя автоматчиками. Брезент опустили, лязгнул замок, и машина медленно выкатилась за ворота комендатуры. Подготовка закончилась. Теперь начиналась сама операция.

До аэродрома добрались минут за сорок. За всё это время никто не произнёс ни слова. Только двигатель натужно ревел на подъёмах, да иногда лязгало оружие у сидевших напротив бойцов. Машина остановилась прямо у транспортного самолёта. Едва откинули задний борт, меня сразу подняли на ноги.

— Пошёл.

Ан-26 уже готовился к вылету. Винты вращались на малом газу, экипаж заканчивал предполётную проверку. Обычный рабочий рейс, и этот самолет тут не только ради меня. Через открытую рампу я видел, что грузовой отсек уже полностью загружен.

Подниматься по рампе в наручниках оказалось неудобно. Один из конвоиров придержал меня за локоть, скорее, чтобы я не навернулся, чем из сочувствия.

В салоне пассажиров почти не было. Несколько военных сидели вдоль борта, рядом стояли закреплённые ящики с грузом. Меня посадили в самом хвосте, пристегнули ремнём безопасности и разместили по обе стороны двух автоматчиков.

Двигатели взвыли громче. Самолёт покатился по полосе. Через несколько секунд колёса оторвались от бетона. Луанда быстро скрылась в утренней дымке.

Я сидел молча, глядя в небольшой иллюминатор. Внизу медленно проплывали зелёные массивы лесов, извилистые реки, редкие деревни, бесконечная красная земля. Где-то там, далеко впереди, начиналась война, из которой я совсем недавно выбрался едва живым, и в которую теперь возвращался снова.

Летели долго, больше двух часов. Несколько раз самолёт попадал в воздушные ямы, груз тихо поскрипывал в креплениях, а конвоиры лишь крепче упирались ботинками в пол. Никто не пытался заговорить со мной. Похоже, приказ был простым — доставить арестованного и передать следующему конвою.

Вскоре характер местности изменился. Лесов стало меньше. Всё чаще внизу мелькали выжженные участки саванны, извилистые русла рек и следы старых пожаров. Самолёт начал снижаться. Через иллюминатор я увидел знакомую взлётную полосу, изрытую воронками, замаскированные стоянки техники и земляные валы вокруг аэродрома. Куито-Куанавале.

Я удивленно наблюдал за происходящим. Неужели тут стало настолько безопасно? В прошлый раз мы летели до Менонге, так как посадка транспортной авиации в прифронтовом городе была невозможна. Пересаживались на Ми-8 и летели сюда как на боевой выход. С прикрытием, быстрой посадкой, опасаясь артобстрела и ПЗРК. Сейчас же Ан-26 прилетел прямо в Куито-Куанавале. Правда садился он не на разрушенную бетонную полосу, а на грунтовую ВПП.

Самолет жёстко ударился колёсами о землю, подпрыгнул и, ревя двигателями, покатился к дальнему краю аэродрома, поднимая за собой клубы красной пыли. Едва винты начали сбрасывать обороты, дверь открыли.

— Поднимайся.

К самолету уже катился УАЗ без тента с ангольскими номерами. Внутри сидели вооружённые бойцы в полевой форме и… Лебедев. Я спустился по трапу, вдохнул сухой, горячий воздух, пахнущий пылью и гарью, и вдруг поймал себя на странной мысли. Домой я так и не вернулся. Я просто сделал большой круг и снова оказался на войне.

Глава 7

УАЗ остановился почти у самой рампы. Лебедев выбрался с переднего сиденья, прикрыл ладонью лицо от поднятой самолётом пыли и несколько секунд наблюдал, как меня спускают на землю. На нём была новенькая полевая форма без знаков различия, на поясе висела кобура, а лицо выглядело так, будто последние несколько суток он спал урывками прямо за столом. Он не поздоровался.

— Наручники не снимать. В машину.

Меня усадили назад, между двумя автоматчиками. Лебедев сел рядом с водителем, и мы сразу тронулись. По дороге он ни разу не обернулся.

Аэродром изменился. Воронки на старой полосе никуда не делись, но вокруг появились новые капониры, траншеи и укрытия для техники. Возле земляных валов стояли кубинские танки, зенитные установки и грузовики под маскировочными сетями. Повсюду шли работы. Ангольцы таскали брёвна и мешки с землёй, кубинцы возились возле техники, где-то в стороне грохотал трактор.

Машина шла в сторону расположения старшего советника. Значит, сначала мне предстояло встретиться с человеком, которому я оставил тот самый рапорт и без разрешения которого ушёл в рейд. Признаться, этой встречи я не ждал с особым удовольствием.

УАЗ остановился возле приземистого блиндажа, обложенного мешками с песком. Рядом стояли несколько советских офицеров и ангольский караул. Когда меня вывели из машины, один из офицеров резко повернулся в нашу сторону. Старшего советника я узнал сразу.

За прошедшие недели он будто постарел. Щёки впали, под глазами появились тёмные круги, а форма висела свободнее, чем раньше. Он посмотрел сначала на наручники, потом на меня, и в его взгляде не было ни удивления, ни сочувствия. Только злость.

— Всё-таки привезли, — произнёс он.

Лебедев что-то ему ответил, но старший советник почти не слушал. Он продолжал смотреть на меня.

— Ты хоть понимаешь, что натворил?

Я промолчал.

— Я тебя спрашиваю, младший лейтенант.

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. — Он подошёл ближе. — Ты оставил мне рапорт, в котором сообщил, что лично принял решение уйти за линию фронта. Без приказа. Без согласования. После того как тебе прямо запретили участвовать в боевых действиях.

— Вы сказали делать что угодно, лишь бы выполнить задание. Я сделал и выполнил.

— Молчать! — Он повысил голос так резко, что ангольцы возле входа обернулись. — Ты подставил меня. Если бы погиб, я бы отвечал за смерть советского офицера, которого якобы отпустил в самовольный рейд. Если бы вас взяли в плен, объяснять пришлось бы Москве, почему советские военнослужащие воюют за линией фронта в форме противника. А когда вы вернулись, выяснилось, что ты ещё и валюту присвоил.

Последние слова он произнёс тише, но с таким презрением, что конвоиры рядом со мной невольно напряглись.

— Знаешь, что самое мерзкое? — Продолжил советник — Я тебя защищал. Доказывал, что ты по-другому не мог, что действовал по обстановке. Я из-за твоего рапорта едва должности не лишился. А ты всё это время, оказывается, думал не о людях и не о задании. Ты деньги считал.

Я выдержал его взгляд. Передо мной стоял человек, который ничего не знал об операции. Он говорил то, что действительно думал, и от этого становилось только хуже.

— Молчишь? — продолжил он. — Правильно. Здесь тебе сказать нечего. Из тебя героя сделали. Награды дали. Офицерское звание. А ты оказался обычным вором. — Он повернулся к Лебедеву. — Забирайте. Видеть его не хочу.

— Мне потребуется помещение для арестованного, — спокойно ответил Лебедев. — И доступ к военнослужащим, участвовавшим в выходе группы.

— Получите всё необходимое.

— В том числе люди для завтрашней выемки.

Советник поморщился.

— Вы всё-таки собираетесь идти на нейтральную полосу?

— Подследственный утверждает, что спрятал там часть валюты.

— Он едва дошёл сюда живым. Какой ещё тайник?

На мгновение в его голосе прозвучало сомнение. Не в моей виновности, а в самой возможности что-либо спрятать. Лебедев пожал плечами.

— Поэтому и проверяем.

— Там всё ещё работают группы УНИТА.

— Мне сообщили.

— Если кто-нибудь погибнет из-за этой глупости, в отчёте я напишу всё как есть.

— Разумеется.

Меня уже собирались вести внутрь, когда со стороны дороги донёсся шум двигателей. Сначала показался кубинский джип. Следом шли два грузовика. Машины не просто быстро ехали — они неслись, поднимая за собой длинный хвост красной пыли. Первый джип затормозил так резко, что его развернуло боком. Из него выпрыгнул капитан Вальдес. Тот самый командир «Чёрных ос», который помогал нам выходить из тыла УНИТА. Он сделал несколько шагов и замер. Смотрел не на меня. На наручники. Его лицо изменилось мгновенно.

— Что это? — спросил он по-русски.

Старший советник нахмурился.

— Капитан, вернитесь к своим людям.

Вальдес даже не повернул головы.

— Почему он связан?

Лебедев шагнул вперёд.

— Младший лейтенант Серёгин находится под следствием.

— За что?

— Это вас не касается.

Вальдес медленно перевёл на него взгляд.

— Я спросил, за что.

— За хищение валюты, нарушение приказа и государственную измене.

— Как это возможно⁈

Стоящий рядом со старшим советником переводчик быстро заговорил на испанском, очевидно объясняя капитану суть обвинения. Несколько кубинцев, успевших подойти ближе, поняли сказанное. По строю прошёл глухой ропот. Вальдес покачал головой и ответил на русском.

— Ложь.

— Следствие разберётся.

— Я уже разобрался.

Он подошёл ко мне вплотную.

— Я видел его там. Я видел, как он шёл. Он падал через каждые двадцать шагов. Его тащили под руки. У него не было сил держать оружие. Что он мог спрятать?

— Это устанавливается.

— Мои люди были рядом с ним! Он не уходил в сторону! Не останавливался! Ничего не прятал!

Кубинцы заговорили громче. Ангольский караул возле блиндажа начал нервничать. Один солдат снял автомат с плеча и передёрнул затвор. Этот звук словно разрезал воздух. Вальдес резко повернулся.

— Опусти оружие.

Анголец не понял слов, но понял тон. Автомат не опустил. Один из кубинцев тут же поднял свой АКМ. Следом второй. Ещё через секунду оружие держали наготове почти все «Чёрные осы». Конвоиры вокруг меня отступили к УАЗу и сняли автоматы с предохранителей.

Советские офицеры возле блиндажа замерли. Старший советник побледнел.

— Всем опустить оружие! — крикнул он.

Его никто не послушал. Вальдес подошёл ещё ближе, не обращая внимание на направленное на него оружие и схватил цепочку между моими наручниками.

— Ключ.

Начальник конвоя навёл автомат ему в грудь.

— Отойдите от задержанного.

Капитан даже не посмотрел на ствол.

— Ключ.

— Я сказал, отойдите.

— А я сказал, откройте.

Вальдес рванул цепочку, заставив меня сделать шаг вперёд. Второй рукой он потянулся к кобуре конвоира. Тот ударил его предплечьем по руке. Кубинцы мгновенно вскинули оружие. Щёлкнули предохранители. Кто-то выкрикнул команду по-испански. Ангольцы возле штаба присели за мешками с песком. Один навёл автомат прямо на кубинцев, другой бросился к входу в блиндаж. Советские офицеры начали отходить в стороны, чтобы не оказаться между двумя группами. Ещё одно резкое движение — и всё закончилось бы стрельбой.

— Капитан! — крикнул Лебедев. — Вы совершаете вооружённое нападение на советский конвой!

— Нет! — Вальдес обернулся к нему. — Я освобождаю офицера, которого вы хотите убить!

— Вы не знаете обстоятельств.

— Я знаю достаточно! — Он снова дёрнул цепь. — Снимите с него наручники!

— Вальдес, отпусти, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Нет.

— Отпусти.

— Они тебя расстреляют.

— Пока не расстреляли.

— Они назвали тебя предателем!

— Я слышал.

— Тогда почему ты молчишь?

— Потому что ты сейчас делаешь всё только хуже.

Капитан несколько секунд смотрел мне в глаза, потом снова повернулся к конвоиру.

— Последний раз. Ключ.

Тот крепче сжал автомат.

— Отойдите.

Вальдес потянулся к ножу на поясе. Начальник конвоя перевёл ствол выше, прямо ему в лицо. Я краем глаза заметил, как кубинцы мгновенно нашли укрытия и приготовились к бою. Кто за капотом грузовика укрылся, кто на землю с пулеметом рухнул, а несколько человек поспешили на помощь к капитану. Человек тридцать крепких парней с нашитыми на предплечья «черными осами» были настроены серьёзно.

— Стоять! — заорал старший советник. — Это приказ!

Вальдес резко заговорил по-испански. Я разобрал не всё, но смысл был понятен и без перевода.

Он напомнил своим людям кто добыл сведения о наступлении. Кто помог сорвать удар ЮАР. Кто дрался с ними плечом к плечу в тылу у УНИТА. Кубинцы отвечали короткими выкриками, они действительно были готовы стрелять.

Лебедев медленно повернулся ко мне.

— Серёгин.

— Что?

— Остановите их.

— Сами остановите. Вы следователь.

— Они меня не послушают.

— А меня послушают?

— Не попробуем, не узнаем.

Я посмотрел на Вальдеса.

— Капитан.

Он не отозвался.

— Вальдес, посмотри на меня.

Он повернулся.

— Прикажи своим отойти.

— Нет.

— Тебе приказал старший по званию.

— Он не может мне приказывать.

— Тогда считай это моей просьбой.

— Они убьют тебя.

— Если вы сейчас попытаетесь меня освободить силой, начнётся бой.

— Мы готовы. — Усмехнулся капитан. — Всегда готовы. Мы Черные осы.

— Я знаю. В этом и проблема. Вы перебьете штаб анголькой бригады и советских советников. Хреновый расклад.

Он сжал цепь ещё сильнее.

— Никто не пострадает, если они тебя отдадут. Мы тебя заберём. К нам. Пусть потом попробуют отнять.

— И что дальше?

— Спрячем.

— Где? На кубинской базе? Думаешь, Москва не узнает?

— Пусть узнает.

— Тебя снимут с должности. Людей разоружат. Всех, кто сейчас поднял оружие, отправят под трибунал. Может, ещё и домой повезут в кандалах. Ты этого хочешь?

— Лучше так, чем смотреть, как тебя расстреляют.

— А я не хочу, чтобы из-за меня тридцать человек пошли под суд.

— Ты ничего не украл.

— Может быть.

Вальдес замер.

— Что значит «может быть»?

— Значит, ты не знаешь всего.

Это было рискованно, но другого выхода я не видел. Он смотрел на меня несколько секунд.

— Они тебя заставили так говорить?

— Никто меня не заставлял.

— Не верю. Ты бредил, ничего не помнишь и теперь наговариваешь на себя.

— И правильно. Сейчас мне вообще верить не стоит. Но ты должен сделать то, о чём я прошу.

— Нет.

Я наклонился прямо к лицу Вальдеса и прошептал, так, чтобы никто кроме нас этого не услышал.

— Доверься мне сейчас капитан. Я обещаю тебе, со мной всё буде в порядке. А если мне понадобиться помощь, я смогу придумать как дать тебе знак.

— Я не понимаю.

— И не надо. Просто отойди.

Среди кубинцев за его спиной кто-то что-то выкрикнул. Вальдес резко ответил, не отводя от меня взгляда.

— Ты сам хочешь остаться с ними?

— Я хочу, чтобы вы не начали стрелять в советских солдат посреди Куито-Куанавале.

— Они первые подняли оружие.

— Вы приехали сюда с пулемётами.

— Мы всегда с оружием.

— Вот поэтому все сейчас и нервничают.

Кто-то из кубинцев невесело рассмеялся, но оружия не опустил. Я продолжил:

— Отпусти цепь.

Вальдес не двигался.

— Капитан, отпусти.

Он медленно разжал пальцы.

— Теперь прикажи своим опустить оружие.

— Нет.

— Вальдес.

— Они должны сначала.

— Если они опустят первыми, твои люди решат, что победили, и пойдут вперёд. Если вы опустите первыми, конвой тоже уберёт стволы. Ты командир. Решай.

Он тяжело дышал. Потом поднял руку. Команда прозвучала негромко. Кубинцы не подчинились сразу. Кто-то возразил. Кто-то выкрикнул, что русские забирают героя на расстрел. Пулемётчик в первом ряду продолжал держать палец на спуске. Вальдес повернулся и повторил приказ. Громче. На этот раз с угрозой. Один за другим стволы начали опускаться. Конвоиры продолжали держать кубинцев под прицелом.

— Теперь вы, — сказал я начальнику конвоя.

— Не командуй.

— Тогда стойте так до вечера.

Лебедев сделал ему знак. Советские солдаты начали опускать автоматы, следом оружие убрали ангольцы. Напряжение никуда не делось. И тут со стороны дороги появился ещё один джип. Из него вышел кубинский майор, которого я раньше не видел. Плотный, невысокий, с пистолетом на ремне и красным от злости лицом. Он быстро оценил обстановку, увидел вооружённых людей вокруг штаба и что-то рявкнул по-испански. Кубинцы вытянулись. Вальдес шагнул ему навстречу и начал объяснять. Говорил быстро, зло, несколько раз указал на меня и на наручники. Майор слушал молча, затем подошёл к Лебедеву.

— Я старший офицер кубинского подразделения, — сказал он на хорошем русском. — Что происходит?

Лебедев повторил обвинения. Майор посмотрел на меня, потом на Вальдеса.

— Капитан утверждает, что обвинение невозможно.

— Капитан является свидетелем и сможет дать показания.

— Тогда почему его не опросили до ареста?

— Следствие проводится по советским законам. Порядок определяю я.

Майор прищурился.

— Советские законы не дают вам права подвергать опасности моих людей.

— Ваши люди сами прибыли сюда с оружием.

— Потому что услышали, что арестован человек, которому они обязаны жизнью.

— Это не оправдание мятежа.

При слове «мятеж» Вальдес снова шагнул вперёд, но майор остановил его одним движением руки.

— Капитан, к машинам.

— Компанье́ро…

— К машинам.

Вальдес не подчинился. Майор повторил приказ по-испански. Так, что спорить больше никто не решился. Кубинцы начали отходить, но делали это медленно, не сводя глаз с конвоя. Они не выглядели побеждёнными. Скорее показывали, что уходят только по приказу своего старшего офицера. Вальдес остался.

— Я дам показания, — сказал он Лебедеву.

— Хорошо, сделаем это сегодня.

— Все мои люди дадут.

— Опрошу тех, кто находился рядом с Серёгиным.

— Всех.

— Кого сочту необходимым.

Вальдес сжал кулаки. Майор положил ему руку на плечо.

— Капитан.

Тот тяжело выдохнул, потом посмотрел на меня.

— Если они попытаются тебя убить, мы вернёмся.

Он хотел протянуть руку, но увидел наручники и вместо этого сжал меня за плечо.

— Мы знаем, кто ты.

Майор увёл Вальдеса к машинам. Кубинцы погрузились в грузовики, но перед отъездом несколько человек подняли сжатые кулаки. Двигатели взревели, и колонна ушла, оставив после себя пыль и тяжёлую тишину. Старший советник смотрел на меня уже без прежней уверенности.

— Они готовы были стрелять в нас из-за тебя.

— Похоже на то.

— Чем ты их так привязал?

— Вместе повоевали.

— Вместе повоевали… Одни готовы устроить вооружённый мятеж, другие пишут представления на награды, а ты в это время прячешь валюту.

Я ничего не ответил. Чем убедительнее становилась легенда, тем сильнее хотелось ударить кого-нибудь из тех, кто в неё поверил. Да и тех, кто придумал, очень хотелось придушить.

Лебедев приказал вести меня внутрь. В блиндаже для него выделили отдельное помещение. На столе лежали какие-то бумаги, перевёрнутые текстом вниз, у стены стоял полевой сейф, рядом — несколько пустых мешков, очевидно для тех денег, что я «украл». Лебедев явно прибыл раньше и успел развернуть работу.

Следственные действия он проводил тщательно. Вызывал ангольцев, кубинцев и советских военнослужащих, которые видели нашу группу после возвращения. Уточнял время, маршрут, моё состояние, спрашивал, отходил ли я в сторону, мог ли что-нибудь спрятать, и кто нёс рюкзак.

Я сидел в соседнем помещении под охраной и слышал только обрывки разговоров. Почти все отвечали одинаково: я был ранен, истощён, едва держался на ногах и двигался вместе со всеми. Это полностью разрушало версию о тайнике. Но Лебедеву похоже было всё равно. Ближе к вечеру он вызвал меня.

— Кубинцы всё осложнили, — сказал он, когда охранник закрыл дверь.

— Могло быть хуже.

— Куда уж хуже?

— Могли снять наручники.

— Вальдес почти снял.

— Ножом цепь он бы не перерезал.

— Зато мог перерезать горло конвоиру.

Я пожал плечами.

— Горячий человек.

— Теперь за нами наверняка будут следить.

— Будут.

— Почему так уверенно?

— Потому что я бы на их месте следил. А может это и к лучшему. Я уйду на рывок, они меня поддержат.

— Вот этого я и боюсь. Как бы они всю конвойную группу не положили, давая тебе возможность сбежать. Спишут всё потом на огонь противника.

— Эти могут — Усмехнулся я — Бойцы крепкие и подготовка что надо. Скажи честно Лебедев, ты боишься?

— Боюсь — Впервые честно ответил мне майор — До усрачки боюсь, и не понимаю, как ты можешь быть таким спокойным. Ладно, будем надеяться, что когда они увидят что ты справился сам, не станут вмешиваться.

Лебедев развернул карту и ткнул в неё пальцем.

— Завтра идем сюда. Проходы в минных полях расчищены.

На карте был отмечен знакомый изгиб реки, старая дорога и заболоченная пойма, через которую мы выходили к своим. Где-то там завтра должен был начаться мой побег. Лебедев указал карандашом на участок нейтральной полосы.

— Где на рывок пойдешь? Здесь?

Я покачал головой.

— Южнее. Возле сухого русла. Там поваленное дерево и каменная гряда.

— Ты уверен?

— Только там можно спрятать двенадцать миллионов долларов, мешок золота и небольшой танк.

Лебедев едва заметно усмехнулся.

— Не переигрывай, Серёгин. Завтра рядом будут люди, которые считают тебя предателем. После истории с кубинцами некоторые могут захотеть доказать, что не зря.

Он поставил отметку на карте.

— Выход на закате. До переднего края на машинах. Дальше пешком. Я пойду с вами, а сейчас пойдем спать. Нервный денёк выдался чего-то…

— Побудь хоть немного в моей шкуре.

Меня отвели в небольшую перекрытую щель, приспособленную под камеру. Внутри стояли нары, ведро и часовой у входа. Почти как в Луанде, только вместо сырости пахло землёй, соляркой и пороховым дымом. Где-то далеко на юге ударила артиллерия. Я лёг на нары и закрыл глаза. Завтра меня поведут искать деньги, которых не существовало. А найду я, если всё получится, дорогу в плен.

Глава 8

Ночь прошла тревожно. Несколько раз меня будил гул моторов. Сначала прилетали вертолёты, затем где-то совсем рядом долго работали сапёры, то ли копая новую траншею, то ли блиндаж строили. Под утро начался привычный артобстрел. Снаряды ложились далеко, по южному берегу, но земля всё равно мелко дрожала, осыпая с перекрытия сухую красную пыль. Впрочем, я всё же выспался. В своей импровизированной камере я провел весь день, до самого вечера. Выводили меня только оправиться за ближайший изгиб окопа. За это время меня дважды покормили, обычной едой, видимо из солдатского котла. Под вечер я снова заснул.

Разбудили меня ещё до заката.

— Подъём.

В щель протиснулся Лебедев. Уже в бронежилете, с автоматом и планшетом через плечо. Выглядел он ещё хуже, чем вчера.

— Через час выходим.

Он бросил на нары свёрнутую полевую куртку и шнурки с ремнём.

— Надень, а то штаны или ботинки потеряешь. И ночью будет прохладно.

Я молча зашнуровал ботинки, надел ремень и натянул куртку поверх формы. Ощупал карманы и рукава, после чего удовлетворенно хмыкнул. Всё что мне было надо для побега было на месте.

— Ужинать будешь?

— А чего бы не пожрать на халяву, когда ещё придётся…

— Не на халяву, а за государственный счёт, — хмыкнул он.

Ужином оказалась советская тушёнка прямо из банки и кусок хлеба, впрочем, я и этому был рад. Когда я поел, Лебедев вывел меня в окоп. В небольшой землянке рядом уже ждали конвоиры. Те же четверо, что сопровождали меня вчера. Лица настороженные. После вчерашнего никто уже не смотрел на меня как на обычного арестованного. Скорее, как на человека, из-за которого в любой момент могут начаться неприятности. Один из солдат достал наручники и приказал мне завести руки за спину. Лебедев остановил его.

— Спереди.

Тот удивлённо посмотрел.

— Товарищ майор…

— Спереди. А если он споткнётся в темноте, и на мины? Или ползти придёться? На себе его потащишь?

Конвоир нехотя выполнил приказ. Через полчаса колонна уже выезжала к переднему краю. Впереди шёл БТР ангольцев, за ним — БРДМ, в который погрузили меня и конвойных, последним двигался ещё один БТР. Никто не собирался рисковать людьми ради несуществующего тайника.

До первой линии добрались без происшествий. Боевые машины в плавь преодолели реку и доехали до первой линии окопов. Высадив нас, техника немедленно ушла назад.

В сумерках траншеи казались совершенно пустыми, но стоило присмотреться, как из каждого блиндажа, из каждой щели появлялись лица бойцов. Кто-то узнал меня и тихо сказал соседу несколько слов. Новость мгновенно пошла по окопам.

— Это он…

— Тот самый…

— В наручниках…

Я старался не смотреть по сторонам. Лебедев проверил часы.

— Пошли.

Первым двинулся сапёр. За ним двое автоматчиков. Потом мы с Лебедевым. Замыкали ещё двое конвоиров. Проход через свои минные поля обозначали едва заметные белые ленточки, натянутые почти у самой земли. Шли медленно, каждый шаг проверял сапёр. Через несколько минут впереди осталась только нейтральная полоса. Темнота скрывала разбитую технику, воронки и останки деревьев, но я всё равно узнавал эти места. Именно здесь мы несколько недель назад возвращались после рейда. Лебедев тихо сказал, не оборачиваясь:

— Начинаем.

Он сделал вид, что поправляет мне наручники, на самом деле его ладонь всего на секунду закрыла мои кисти. Этого оказалось достаточно. Тонкая пластина, спрятанная в рукаве куртки, легла между пальцами. Никто ничего не заметил и через несколько секунд по зажатым пластиной зубцам душка наручников скользнула вверх, оставшись в самом крайнем положении. Одно движение, и она окажется сброшена. Я оставил браслеты закрытыми только на одном запястье. Со стороны казалось, будто всё по-прежнему.

Мы продолжили движение. Лебедев ни разу не посмотрел в мою сторону. Минут через десять сапёр поднял руку.

— Дальше чисто. Старые проходы.

Лебедев кивнул.

— Возвращайтесь — А потом добавил уже в мою сторону — Серёгин, показывай.

Я медленно пошёл вперёд, ещё метров пятьдесят. Вот поваленное дерево, высохшее русло, каменная гряда. Всё именно так, как я запомнил. Дальше, за грядой, начинались заросли кустарника, в которых можно будет укрыться, и самое главное, вели они к пойме реки, через которую можно было выйти в тыл УНИТА, не опасаясь мин. Там разве что только нильские крокодилы могли мне помешать, но я надеялся, что многомесячное сражение выгнало всю крупную живность из этого района.

— Здесь, — сказал я.

Конвоиры сразу разошлись полукругом. Двое взяли под наблюдение южное направление. Один прикрывал север. Четвёртый вытащил из-за спины саперную лопатку. Лебедев присел возле дерева.

— Где именно?

Я показал носком ботинка.

— Под корнем.

Конвоир начал копать. Через несколько минут покачал головой.

— Пусто.

— Глубже, — спокойно сказал я.

Он продолжил. Лебедев понимал, что происходит, мне нужно было выиграть ещё немного времени.

— Может, ошибся деревом?

— Нет.

— Тогда где?

— Да там, слепые вы, что ли?

— Дай ему лопату, пусть сам роет — Приказал Лебедев конвоиру.

Боец не возразил, и даже кажется с облегчением сунул мне в руку черенок. Именно этого момента я и ждал. Лебедев незаметно переступил так, чтобы на секунду закрыть меня от двух конвоиров. Он даже не повернул головы.

— Прости, майор — Прошептал я, и начал действовать.

Наручники повисли на запястье правой руки от резкого рывка, и тут же Лебедеву прилетело в голову лопатой. Плашмя естественно, но силы я не сдерживал. На обратном замахе уже остриём досталось конвоиру. Врезал я от всей души, по голени, аж треск сломанной кости услышал. По голени, это очень больно, тем более так, как ударил я, и этого удара бойцу хватило. Он молча рухнул, потеряв сознание. Через секунду в моих руках уже был автомат, а поплывши от удара майор стал моим живым щитом.

Стоящие к нам спиной конвоиры только начали разворачиваться в мою сторону, а я уже нажал на спуск. Первая короткая очередь ударила вниз, по ногам. Пули вспороли землю, одна попала чуть выше колена бойцу, стоящему слева. Солдат вскрикнул, выронил автомат и рухнул на бок. Второй успел вскинуть оружие. Я довернул ствол буквально на несколько градусов и снова дал короткую очередь. Попал, в бедро кажется. Надеюсь, что ни какую крупную артерию я не задел. Конвоир потерял равновесие, упал на спину, но сознания не потерял и сразу попытался отползти за поваленное дерево. Лебедев всё ещё находился прямо передо мной.

— Не стрелять! — заорал он, понимая, что происходит.

Четвёртый конвоир открыл огонь почти мгновенно. Очередь прошла совсем рядом, срезав ветки над головой, но стрелял он явно осторожно. Между нами стоял майор, и любая ошибка могла стоить ему жизни.

— Лебедева убьёшь! — крикнул кто-то.

Этой секунды мне хватило. Я резко толкнул майора вперёд. Тот, ещё не до конца придя в себя после удара лопатой, потерял равновесие и упал прямо перед стрелявшим бойцом. Автоматчик машинально отдёрнул ствол в сторону. Я уже бежал.

Оставшийся конвоир всё же рискнул и дал ещё одну длинную очередь поверх головы Лебедева. Пули с треском ломали ветки за моей спиной, но ложились всё дальше. Он стрелял почти вслепую, боясь попасть в майора.

И в этот момент ожила противоположная сторона фронта. Над позициями УНИТА с шипением взлетела первая осветительная ракета. Через секунду — вторая. Ночь, ещё мгновение назад казавшаяся абсолютно чёрной, вспыхнула мертвенно-белым светом. Тени деревьев легли на землю длинными полосами, а нейтральная полоса стала видна почти как днём.

— Осветительные! — крикнул кто-то позади.

Почти сразу ухнули первые миномёты. Мины легли далеко впереди, затем следующая серия накрыла уже середину нейтральной полосы. Земля вздрогнула. В воздух взлетели комья красной глины, сухие ветки и камни. УНИТА решила, что обнаружила выдвижение очередной разведывательной группы, и открыла обычный заградительный огонь, не разбираясь, кто именно оказался между позициями.

— Всем назад! В укрытие! — заорал Лебедев.

Новая серия разрывов ударила уже совсем рядом с тем местом, где минуту назад стояли конвоиры. О преследовании больше никто не думал. Солдаты бросились к ближайшим воронкам и складкам местности, затаскивая туда раненых.

Я успел нырнуть в заросли раньше, чем их накрыл свет очередной ракеты. За спиной ещё долго слышались разрывы мин, крики и команды. Именно этот внезапный миномётный налёт дал мне несколько драгоценных минут форы.

Я бежал, не разбирая дороги, пока густые колючие кусты окончательно не скрыли меня от света осветительных ракет. Только тогда позволил себе сбавить шаг. Я не устал, просто спешка здесь могла убить быстрее пули. В этих зарослях могло оказаться всё что угодно: старая противопехотная мина, растяжка, глубокая промоина или змея, которой совершенно безразлично, кто именно наступил ей на хвост.

Позади продолжали рваться мины. Где-то кричали люди, слышались короткие автоматные очереди. То ли конвоиры обозначали направление моего ухода, то ли просто стреляли в темноту, надеясь, что хоть одна пуля меня догонит. Потом заработал крупнокалиберный пулемёт с ангольской стороны. Ему почти сразу ответили из расположения УНИТА. Через несколько секунд вся линия фронта будто взорвалась огнём.

Я невольно усмехнулся. Война обладала удивительным свойством. Стоило где-нибудь хлопнуть нескольким выстрелам, как обе стороны немедленно начинали подозревать друг друга и открывали огонь уже без всякой связи с первоначальной причиной.

Первые метров триста я шёл почти по памяти. Именно этим маршрутом мы с группой выходили к своим после рейда. Тогда впереди нас вёл Паулу, безошибочно находивший едва заметные проходы, теперь рассчитывать приходилось только на себя.

Кустарник постепенно становился всё гуще. Земля под ногами размокла, появились небольшие лужицы, пахнущие тиной и гниющими листьями. Значит, пойма была уже совсем рядом. Я остановился, прислушался. Кроме далёкой канонады и стрекота насекомых ничего. Хорошо. Значит, преследователи ещё не успели обойти меня с флангов, если преследование вообще есть. Лебедев должен был выполнить свою часть работы и остановить излишне резвых бойцов. Хотя… троих я стреножил, а оставшемуся на ногах бойцу теперь предстояло позаботиться о раненых, и уж наверняка он не горит желанием играть в догонялки с опытным спецназовцем, так легко разделавшемуся с его товарищами.

Я избавился от болтающихся на запястье наручников, сунув их в карман, снял с плеча автомат и быстро проверил магазин. Пятнадцать патронов, ровно половина рожка. Не густо, но и не пусто, если пользоваться с умом. Гранат у меня естественно нет, забрать пистолет у Лебедева я не успел, лопатку бросил. У меня даже ножа нет. Не самое богатое снаряжение для путешествия по тылам УНИТА, но выбирать не приходилось. Впрочем, долго я гулять не намерен, я в гости иду, пусть и незваным. Автомат мне пригодиться, чтобы пройти по пойме, на случай атаки крокодилов, потом его скорее всего придаться бросить. Хотя я с этим торопиться не буду, мне ещё надо найти достойных кандидатов, которым я смогу сдаться. Желательно выйти к какой-нибудь базе или лагерю, где есть офицеры, способные принимать решение. Обычный патруль из необразованных бойцов мне не подойдет, они и пристрелить могут, не разобравшись.

Закончив проверять снаряжение, я двинулся дальше и несколько минут спустя кусты неожиданно расступились. Передо мной лежала широкая заболоченная пойма реки.

Слабый ветер шевелил высокий папирус. За ним поблёскивала чёрная вода, в которой отражались вспышки далёких разрывов. Где-то справа лениво квакали лягушки. Настолько обычный звук, что он показался мне почти домашним.

Я присел на корточки и внимательно осмотрел берег в свете луны, на сколько это вообще было возможно. Человеческих следов не было, а автомобилю сюда не проехать. Это радовало, но расслабляться было рано. Если бы я командовал поиском, то именно сюда отправил бы несколько поисковых групп с опытными проводниками. Значит, до рассвета мне нужно уйти как можно дальше, желательно туда, где меня уже не достанут.

Я глубоко вдохнул влажный, воздух, поправил автомат на груди и осторожно шагнул в грязную воду простирающегося передо мной болота, стараясь двигаться вдоль зарослей папируса, где мои следы почти невозможно будет обнаружить. За моей спиной оставалась территория, которую контролировали кубинские и ангольские войска, а впереди начинался чужой мир, принадлежащий УНИТА и ЮАР. Мир, где любой вооружённый человек сначала будет стрелять, а уже потом задавать вопросы.

Я сделал ещё несколько шагов и почти сразу провалился по колено. Нога медленно ушла в вязкий ил, ботинок едва не остался в трясине. Не верни мне Лебедев шнурки, сейчас бы я топал дальше босиком, как пить дать.

Матерясь сквозь сжатые зубы, я выдрал ногу опираясь рукой о стебли папируса, чтобы через метр провалиться снова. Болото словно проверяло меня, предупреждая, что бежать здесь больше не получится.

Я выбрал место, где росло больше камыша, и пошёл дальше. Там дно обычно было плотнее. Это ещё Паулу показывал во время рейда. Тогда я удивлялся, как он, едва взглянув на заросли, безошибочно выбирает дорогу. Теперь сам ловил себя на том, что невольно ищу те же самые признаки.

Пойма жила своей жизнью. Где-то совсем рядом что-то громко плеснулось. Потом ещё раз. Сердце на мгновение сжалось, но почти сразу я успокоился. Слишком громко для крокодила. Скорее всего, крупная рыба или выдра. Настоящий крокодил шуметь не станет. Он вообще редко предупреждает о своём присутствии.

Я продолжал двигаться на юг, стараясь не выходить на открытые участки воды. Несколько раз приходилось обходить глубокие заводи, заросшие водяными лилиями. Там течение становилось сильнее, а глубину определить было невозможно.

Минут через двадцать канонада за спиной стала заметно тише. Лишь изредка над фронтом вспыхивали осветительные ракеты, превращая далёкий горизонт в белёсую полоску. Теперь они уже не могли меня выдать. Главной опасностью сейчас для меня была дикая природа Анголы. У меня до сих пор перед глазами стоял атакующий меня бегемот. Я всё чаще останавливался и прислушивался. В такой тишине любой шум слышен далеко. Особенно ночью над водой.

Однажды мне показалось, что слева кто-то кашлянул. Я мгновенно присел, медленно опустился почти по грудь в воду и замер. Несколько минут ничего не происходило, только ветер шелестел папирусом. Показалось. Или какая-нибудь птица. Я поднялся и двинулся дальше.

Часов у меня не было, но судя по луне, прошло не меньше часа после побега. За это время я должен был уйти километра на три, может чуть больше. Для суши немного, а для такой поймы вполне прилично.

Впереди показалась длинная песчаная коса, поросшая редкими кустами. Я осторожно выбрался на неё и впервые позволил себе несколько минут отдыха. Сел на корточки, вылил из ботинок воду, снял мокрые носки, выжал их и снова натянул. Ноги уже начали белеть от постоянной сырости, а впереди меня ждали ещё многие километры. Есть хотелось ужасно. Тушёнка давно переварилась, а организм после недавнего ранения всё ещё требовал гораздо больше еды, чем мог получить. Впрочем, голод сейчас был последней моей проблемой.

Я сориентировался по звездам, легко найдя знакомые созвездия и определил юг. Именно туда мне и было нужно.

Я ещё раз посмотрел назад. Там, далеко за болотами, продолжали вспыхивать разрывы. Где-то среди них сейчас Лебедев наверняка уже писал первые объяснения, докладывал о моём побеге и выслушивал всё, что о нём думает начальство. Если всё пойдёт по плану, ему ещё долго придётся изображать человека, который допустил побег опасного преступника.

— Так тебе и надо, мудак, — тихо сказал я в темноту. — Надеюсь тебя там выдерут как сидорову козу, а из шишки на лбу рога вырастут. Эх, хорошо приложился, но мало…

Поправив автомат, я снова спустился в воду. До рассвета оставалось всего несколько часов, а мне ещё предстояло окончательно раствориться в тылах УНИТА.

Глава 9

Дальше пойма стала немного суше. Вода уже не доходила до колен, только хлюпала под подошвами, а между зарослями папируса всё чаще попадались длинные полосы плотной земли. Я старался идти именно по ним, хотя иногда такой обход уводил далеко в сторону. Спешить теперь было некуда. Главное, чтобы к рассвету между мной и линией фронта оказалось достаточно болот, проток и зарослей, в которых даже хороший проводник потеряет след.

Через некоторое время звуки боя окончательно растворились за спиной. Сначала перестали быть слышны пулемёты, потом миномёты. Остались только редкие тяжёлые удары артиллерии, больше похожие на далёкую грозу. Даже осветительные ракеты больше не поднимались над горизонтом. Либо всё успокоилось, либо я ушёл очень далеко.

Ноги постепенно привыкли к холодной воде. Хуже было с одеждой. Мокрые штаны облепили кожу, куртка набрала воды и стала тяжёлой. Каждый шаг сопровождался хлюпаньем, которое, как мне казалось, было слышно за километр. Приходилось двигаться медленнее, время от времени останавливаться и ждать, пока стихнет рябь на воде.

Один раз справа раздался протяжный шорох, будто кто-то крупный полз по зарослям папируса. Я замер, а шорох повторился уже ближе. Я сам не понял, как автомат взлетел к моему плечу, и палец дёрнул вниз предохранитель. Не на долго повисла тишина, затем послышался плеск, несколько стеблей качнулись и разошлись в стороны. Я увидел широкую тёмную спину, почти сразу исчезнувшую под водой. Крокодил! Не самый крупный, метра три всего, но мне и такого хватило бы с избытком.

— Не ходите дети в Африку гулять — Тихо прошептал я, чтобы хоть как-то подбодрить себя своим голосом — Умный ведь человек написал, и чего я к его совету не прислушался…

Я медленно отступил на сухой участок и обошёл заводь по широкой дуге. Стрелять не стал. Тратить патроны на животное, которое ещё не решило меня съесть, было глупо. Да и выстрел в этой тишине услышали бы гораздо дальше, чем хотелось.

После этого я стал осторожнее. Перед каждым шагом ощупывал дно длинной веткой, которую подобрал возле берега, а глубокие места обходил, даже если ради этого приходилось делать лишний километр. Один раз наткнулся на старую переправу, точнее на то, что от неё осталось. Несколько гнилых брёвен лежали поперёк узкой протоки, ещё два торчали из воды под углом. На одном сохранились зарубки от топора. Переправа была старая, но сделанная человеком, значит, где-то поблизости была дорога или тропа.

Я по бревнам перешел на противоположный берег и, как и думал, нашёл едва заметную тропу. Следов на ней почти не было, только в одном месте грязь сохранила отпечаток босой ноги. Свежий или нет, определить в темноте было невозможно.

Тропа шла примерно в нужном направлении, и я решил воспользоваться ею. Идти по болоту становилось всё тяжелее, а в моих целях не было задачи оставаться всё время незаметным. К тому же тропа наверняка шла по самым удобным участкам болота, обходя трудно преодолимые участки. Значит, она рано или поздно должна вывести либо к деревне, либо к позициям УНИТА.

Несколько часов прошли почти без происшествий. Я шёл, останавливался, слушал и снова шёл. Иногда тропа исчезала в высокой траве, но через несколько десятков метров находилась снова. Она огибала глубокие лужи, проходила по приподнятым грядам и несколько раз пересекала мелкие протоки.

Ночь постепенно начинала светлеть. Сначала небо на востоке стало чуть серее, потом звёзды побледнели, а очертания кустов перестали сливаться в одну сплошную чёрную стену. До рассвета оставалось не больше часа.

Я как раз выбрался из очередной низины, когда впереди мелькнул слабый свет. Луч фонаря. Я сразу опустился на землю и отполз под густой куст. Через минуту послышались голоса. Говорили на португальском, иногда переходя на одно из местных наречий. Слов я почти не разбирал, но этого и не требовалось. Люди двигались по тропе навстречу мне. Патруль.

Я осторожно раздвинул ветви. Их было пятеро. Шли цепочкой, не торопясь, но и не расслабляясь. Впереди молодой боец с автоматом и длинной палкой, которой он проверял дорогу. За ним ещё трое. Последним двигался человек постарше, с радиостанцией за спиной. Все в форме УНИТА. У двоих советские АКМ, у одного бельгийская винтовка, ещё один нёс ручной пулемёт.

Самый подходящий случай, чтобы закончить всё быстро. Достаточно было выйти на тропу, бросить автомат и поднять руки. Я уже начал подниматься, но остановился. Передний боец что-то сказал и рассмеялся. Тот, что шёл за ним, ответил и показал руками, будто целится в кого-то. Остальные тоже засмеялись.

Обычный разговор, обычные солдаты и именно это меня и насторожило. Они в патруле, а ведут себя как дети, а значить дисциплина в группе отсутствует. Может там и есть старший, но он не контролирует ситуацию. Передо мной были не офицеры и не разведчики, способные понять ценность русского перебежчика. Простые бойцы, уставшие после ночного патрулирования. Они могли не знать русского, могли не понять моего португальского, а могли вообще решить, что перед ними диверсант, вышедший из болота с автоматом. Пока они будут разбираться, кто-нибудь обязательно начнёт нервничать, а нервные люди с оружием…

Я остался лежать, патруль приближался. Теперь я видел их лица. Молодые, почти мальчишеские. Двое шли босиком. У пулемётчика через плечо была перекинута небольшая сумка, из которой торчала головка ананаса. Один из бойцов курил, прикрывая огонёк ладонью, хотя рассвет уже начинал размывать темноту. Они прошли метрах в пятнадцати от меня. Я слышал их дыхание, скрип ремней, тихий звон металлической кружки, привязанной к рюкзаку. Радиостанция у последнего бойца несколько раз коротко зашипела. Он остановился, прислушался, но вызова не последовало.

На мгновение мне показалось, что он смотрит прямо на мой куст и я медленно положил палец на спуск. Патрон находились в патроннике, предохранитель снят. Если меня обнаружат и сразу откроют огонь, придётся отвечать. Вот только после этого вся затея с добровольной сдачей закончится, толком не начавшись.

Боец сплюнул, поправил лямку радиостанции и пошёл дальше. Через несколько минут голоса стихли. Я продолжал лежать, пока окончательно не убедился, что патруль ушёл.

С одной стороны, хотелось выругаться. Возможность была почти идеальная. Они могли доставить меня к командиру, и уже через пару часов всё закончилось бы. С другой стороны, я слишком хорошо знал солдат на войне. Пленный является ценностью только для тех, кто понимает, что с ним делать. Для остальных это лишняя проблема, которую проще решить одной пулей.

Нет, рисковать не стоило. Тем более я примерно понимал, где нахожусь. Во время нашего рейда мы проходили западнее этих мест. Тогда Паулу показывал на карте небольшой гарнизон УНИТА, прикрывавший дорогу и переправу через один из рукавов реки. Там находилось около роты, возможно больше. У гарнизона была радиостанция, миномёты и несколько машин. Значит, должны быть офицеры. До него оставалось километров десять, может пятнадцать. При нормальной дороге — несколько часов хода, а в моём состоянии и по такой местности — почти весь день.

Зато там меня хотя бы не пристрелят случайно. В гарнизоне найдётся человек, который говорит по-португальски, а если повезёт, и по-английски. Наверняка есть связь со штабом. Возможно, даже советник из ЮАР.

Я дождался, пока патруль уйдёт совсем, и осторожно выбрался на тропу. Теперь идти по ней было опасно. Рано или поздно эти пятеро доберутся до своей крайней точки патрулирования, а затем снова повернут обратно. Поэтому не раздумывая я свернул в сторону и двинулся параллельно, стараясь держать тропу в пределах видимости.

Быстро светало. В Анголе вообще, и ночь и день наступали как-то быстро, почти сразу. Вскоре чёрная стена кустарника стала зелёной. В воде появилось отражения неба, на листьях блеснула роса, а вместе с рассветом проснулись и птицы. Сначала закричала одна, потом сразу десятки, болото наполнилось свистом, щёлканьем и хлопаньем крыльев. А ещё вместе с рассветом пришла жара.

Она поднималась от земли, хотя солнце ещё не показалось над горизонтом полностью. Мокрая одежда сначала приятно охлаждала, но я понимал, что через пару часов буду мечтать о любой тени и глотке пресной воды. Нужно было найти место для отдыха.

Я прошёл ещё около километра и увидел невысокий островок сухой земли, заросший колючим кустарником. В центре стояло старое дерево с раскидистой кроной. С воздуха его почти не было видно, с тропы тоже. Подходя к островку, я заметил свежий помёт антилопы и несколько следов копыт. Человеческих следов не было. Подходящее место.

Я забрался под кусты, нашёл небольшую выемку между корнями и лёг, положив автомат рядом. Земля была сухой и тёплой. После целой ночи в воде это казалось почти роскошью.

Спать сразу не стал, сначала снял куртку и штаны, выжал воду, одел снова. Спать почти голым в Анголе противопоказано, комары выпьют всю кровь до капли. Одежде предстояло сохнуть прямо на мне. Потом осмотрел ноги. Кожа на ступнях побелела и сморщилась, на пятке появилась натёртость. Ещё несколько часов в мокрых ботинках — и ходить станет трудно.

Я достал из кармана наручники. Тяжёлые, советские, с короткой цепью и серийным номером. Некоторое время вертел их в руках, потом усмехнулся. Хороший сувенир, но таскать лишний металл по Анголе было глупо. Я забросил их поглубже в кусты.

Автомат оставил рядом. Пока он был единственным, что отделяло меня от хищников и патруля. Бросить его я успею перед самым гарнизоном. Лучше выйти к ним без оружия, но так, чтобы оно оставалось поблизости на случай, если переговоры пойдут не по плану.

Я лёг на спину и посмотрел сквозь ветви на светлеющее небо. За ночь я ушёл далеко. Линия фронта осталась не меньше чем в десяти километрах за спиной. Возможно, больше. Искать меня здесь никто не станет, по крайней мере сразу. Кубинцы и ангольцы наверняка перекроют ближайшие дороги, прочешут пойму возле своих позиций и пошлют запросы на посты. Они будут считать, что я пытаюсь уйти на север или спрятаться в буше. Никому не придёт в голову, что я сам иду к УНИТА. Кроме Лебедева. Но майор будет молчать.

Я закрыл глаза, собираясь поспать хотя бы пару часов, и снова вспомнил прошедший патруль. Может, зря не вышел? Пять человек, радиостанция, до гарнизона они всё равно бы меня довели. Потом вспомнил молодого бойца с бельгийской винтовкой и то, как легко его палец лежал на спуске. Нет. Правильно сделал. Я уже слишком далеко зашёл, чтобы теперь доверять жизнь первому встречному солдату. До знакомого гарнизона было не так далеко. Там будут офицеры, связь и порядок, хотя бы тот порядок, который возможен в армии УНИТА. Туда я и пойду. А пока следовало попытаться поспать и хоть немного восстановить силы, день обещал быть долгим, и трудным

Проснулся я оттого, что язык буквально прилип к нёбу. Пить хотелось невыносимо. Несколько секунд я лежал неподвижно, не понимая, где нахожусь. Над головой шелестели сухие листья дерева, сквозь них пробивались яркие полосы солнечного света. От земли поднимался горячий воздух. Осознав, где я нахожусь, я хрипло выругался. Снова гребанный буш…

Я провёл языком по пересохшим губам и почувствовал вкус крови. Нижняя губа растрескалась, в горле саднило так, будто всю ночь его терли наждачной бумагой. Я не мог даже слюну сглотнуть. Я так хотел воды, что из головы пропали все другие мысли. Я думал только о воде. Обычной, холодной, желательно чистой, но сейчас подошла бы почти любая.

Приподнявшись, я посмотрел на одежду. Куртка и штаны высохли почти полностью. От ночной сырости не осталось и следа, зато ткань стала жёсткой от грязи и пота. Ботинки внутри ещё были влажными, но выбирать не приходилось. Я оделся, натянул носки и перед тем как осторожно сунуть ноги в обувь, обмотал натертую пятку полоской ткани, оторванной от футболки, предварительно сделав вали из неё же. Ботинок плотно затягивать я не стал. Пусть мозоль и не большая, но нужно было предпринять все меры, чтобы она не превратилась в проблему, я хорошо помнил, как умчался Али.

Воды у меня не было. Ни фляги, ни кружки, ни даже пустой банки. Можно было вернуться к пойме и напиться там, но после увиденного ночью крокодила лезть к открытому берегу совсем не хотелось. К тому же воду из болота следовало хотя бы прокипятить, а у меня не было ни котелка, ни спичек. С другой стороны, от жажды я свалюсь гораздо раньше, чем от дизентерии.

Я взял автомат и выбрался из-под кустов. Солнце стояло почти в зените. Значит, проспал я не два часа, а минимум пять или шесть. Возможно, уже перевалило за полдень. Это было даже к лучшему. Подходить к чужим позициям ночью гораздо опаснее. Часовой увидит движение в темноте и сначала откроет огонь. Днём у меня хотя бы будет возможность показать пустые руки и выкрикнуть те несколько фраз, которые меня заранее заставили выучить. Разговором это, конечно, назвать было трудно. На португальском я мог отдать простейшую команду, спросить дорогу, потребовать положить оружие или объяснить, что являюсь советским военнослужащим. Английский был ещё хуже. Правда о том, что я сдаюсь и прошу политическое убежище я мог сказать на обоих языках, и даже на африкаанс, потому что меня этому учили все десять дней что шла подготовка. Для полноценного разговора этого не хватало, но для сдачи в плен должно было хватить. По крайней мере, так утверждали люди, придумавшие этот план. Жаль, что никто из них не находился сейчас рядом и не собирался показывать личным примером, как попросить политическое убежище с моим словарным запасом.

Я вышел к краю островка и прислушался. Тишина. Патруль давно прошёл. Возможно, уже вернулся обратно. Возможно, на тропу вышла новая группа. Обходя дерево, я заметил несколько звериных тропок. Следы антилоп сходились в одном направлении. Животные редко ходят куда-то просто так. Либо к воде, либо к солонцу. Соли на мне хватало, а вот вода нужна была срочно, и я пошел по следам.

Через несколько минут я нашёл небольшую яму под корнями другого дерева. На дне стояла мутная вода, сверху плавали листья и мелкие насекомые. По краям виднелись свежие отпечатки копыт.

В обычной жизни я бы к такой луже даже не подошёл, но сейчас она казалась родником. Я разогнал рукой насекомых, лёг на живот и опустил в воду лицо. Как бы мне не хотелось сейчас сделать хотя бы глоток, я сдержался. Единственное, что я себе позволил, это прополоскать рот, смачивая слизистую. Вода оказалась тёплой, с привкусом земли и гнили, но горло перестало болеть почти сразу. Я почти со стоном заставил себя выплюнуть жидкость и встать из грязной лужи. Нужно потерпеть, до гарнизона не далеко, и питьевая вода там должна быть обязательно. Надеюсь ценному пленнику не откажут в такой малости, как кружка воды. Я умыл лицо, смочил волосы и двинулся дальше.

Днём идти оказалось одновременно проще и опаснее. Я хорошо видел местность, мог обходить глубокие лужи, колючие заросли и провалы в земле. Зато и меня теперь можно было заметить издалека.

Приходилось держаться под прикрытием кустов и двигаться параллельно тропе, лишь изредка выходя на неё, чтобы проверить направление. Солнце било в макушку. Через полчаса одежда снова промокла, теперь уже от пота.

Насекомые словно только и ждали, когда я проснусь. Мошкара лезла в глаза и уши, мухи облепляли лицо, а комары продолжали кусать даже среди белого дня. Репеллента у меня не было. Приходилось постоянно отмахиваться и ругаться.

Через час я вышел к широкой сухой гряде. Здесь тропа стала заметно шире. На земле появились следы шин и копыт. Значит, гарнизон находился уже недалеко. По такой дороге могли проходить не только патрули, но и машины.

Я присел возле следов. Один грузовик прошёл совсем недавно. Края отпечатка ещё не успели осыпаться, а на дне сохранялась влажная земля. Рядом виднелись следы тяжёлых ботинок. Движение было в ту же сторону, куда шёл я. Теперь следовало быть особенно осторожным.

Я свернул с дороги и пошёл через редкий лес, сохраняя её справа. Несколько раз слышал далёкий рокот двигателя, но машин не видел. Потом впереди раздался одиночный выстрел.

Я остановился. Через минуту второй. Может, часовой проверял оружие, может, охотились, а может, просто развлекались. В здешних краях каждый выстрел мог означать что угодно.

Ещё через пару километров появились первые признаки постоянного присутствия людей. Сначала я увидел срубленные ветки. Потом старое кострище. На дереве висел обрывок маскировочной сети. Возле дороги лежала пустая консервная банка с незнакомой надписью. Гарнизон был близко.

Я начал двигаться медленнее. Местность постепенно поднималась. Болото осталось позади, вокруг появились сухие кусты, редкие деревья и красная, растрескавшаяся земля. Через просветы в растительности я несколько раз видел дорогу. Она уходила на невысокий холм. Именно там, если память не подводила, находилась переправа.

Во время нашего рейда мы наблюдали этот район издалека. Паулу показывал на карте позиции УНИТА и предупреждал, что гарнизон контролирует подходы к дороге. Пора было избавляться от оружия. Если я продолжу идти с автоматом, часовые откроют огонь. Я отошёл подальше от дороги и выбрал густой куст, росший возле кривого дерева с раздвоенным стволом. Снял магазин, передёрнул затвор и поймал выброшенный патрон ладонью. Затем снова вставил его в магазин. Автомат и магазин я спрятал вместе, в небольшой выемке между корнями, а сверху набросал сухих веток и листьев. Запомнил ориентиры: раздвоенное дерево, белый камень, высохший термитник.

Я поправил форму, застегнул куртку и осмотрел себя. Вид был соответствующий: грязный, небритый, одежда в болотной жиже, ботинки покрыты красной глиной. На перебежчика я был похож гораздо больше, чем на разведчика. Главное, чтобы часовые увидели разницу. Я уже не скрываясь вышел на дорогу и пошёл вперёд, держа руки так, чтобы их было хорошо видно. Прошёл метров сто, потом ещё пятьдесят. Дорога поднялась на холм, и впереди между деревьями показался земляной вал. Над ним торчали мешки с песком и ствол пулемёта. Я остановился. Пулемёт сразу развернулся в мою сторону.

Глава 10

Кто-то громко закричал по-португальски. Слов я не разобрал, но смысл был понятен без перевода. Я поднял руки над головой.

— Não atire! — выкрикнул я. — Não atire! (Не стрелять).

Эту фразу я заучил лучше остальных. На валу появились ещё несколько голов. Кто-то снова закричал. Теперь явно требовали лечь или встать на колени, но какое именно действие от меня хотели, я не понял. Я остался стоять с поднятыми руками.

— Oficial soviético! — произнёс я следующую заготовленную фразу. — Quero me entregar! (Советский офицер. Хочу сдаться).

Получилось, наверное, ужасно. Я и сам едва узнавал знакомые слова в собственном произношении. На валу замолчали. Затем сразу несколько человек заговорили одновременно. Я понимал отдельные слова, но собрать их в предложения не мог.

— Sem armas! — крикнул я. — Sozinho! (Без оружия. Один).

В ответ снова раздалось несколько вопросов. Я повторил:

— Oficial soviético. Quero me entregar. Não atire.

Больше сказать было почти нечего. Из-за укреплений начали выходить вооружённые люди. Три человека шли осторожно, рассредоточившись. Один держал меня под прицелом, двое заходили с флангов. Двигались они гораздо грамотнее утреннего патруля. Когда до меня осталось метров двадцать, старший что-то приказал. Я не понял. Он повторил громче, указал стволом вниз, потом на мою голову.

До меня дошло. Я медленно опустился на колени и сцепил пальцы на затылке. Один из бойцов приблизился сбоку. Автомат он держал у плеча, палец лежал на спусковом крючке. Второй подошёл сзади и резко толкнул меня лицом в землю. Щекой я врезался в горячую пыль. Руки заломили за спину и принялись обыскивать. Нашли тонкую металлическую пластинку, которой я открыл наручники. Боец показал её старшему и что-то спросил. Я слов не понял, но догадался, о чём речь.

— Algemas, — сказал я, вспомнив нужное слово, и показал руками наручники.

Объяснение получилось не слишком убедительным. Мне стянули запястья ремнём и поставили на колени. Один из бойцов что-то спросил, указывая назад, в сторону дороги.

— Sozinho, — снова ответил я. — Sozinho. (Один).

Он повторил вопрос, уже раздражённо. Я покачал головой, показывая, что не понимаю.

— Não compreendo.

Эту фразу я тоже выучил заранее. Боец заговорил медленнее, будто от этого его речь должна была превратиться в русский язык. Я разобрал слова «оружие» и «где».

— Sem armas.

Он не поверил. Показал на мою форму, потом изобразил автомат.

— Longe, — ответил я. — Deixei. (Далеко. Оставил).

Кажется, именно это я и сказал. По крайней мере, надеялся. Старший внимательно посмотрел на меня, потом отдал приказ. Двое бойцов ушли по дороге в ту сторону, откуда я пришёл. Искать автомат, видимо, не собирались, просто проверяли, нет ли за мной других людей. Меня подняли на ноги и повели к укреплениям. Я попытался повторить главную заготовленную фразу:

— Quero falar com comandante. (Хочу говорить с командиром).

Никто не ответил.

— Comandante, — повторил я.

Один из бойцов ткнул меня стволом между лопаток, предлагая поменьше разговаривать и быстрее переставлять ноги. За земляным валом находилась линия траншей, дальше виднелись несколько блиндажей, грузовики под маскировочными сетями и две миномётные позиции. На открытой площадке стоял старый БТР, явно захваченный у ангольцев. Чуть дальше возвышалась мачта радиостанции. Значит, я не ошибся, связь здесь была. Офицеры тоже должны были быть.

Новость о необычном пленном уже успела разлететься по гарнизону. Из блиндажей выходили бойцы. Они окружали нас, показывали на мою форму, громко переговаривались и смеялись. Несколько человек пытались задавать вопросы. Я ничего не понимал и только повторял:

— Oficial soviético. Quero falar com comandante.

В конце концов нас встретил чернокожий офицер в более чистой форме и мягкой полевой кепке. Знаков различия я не разглядел, но остальные сразу расступились, а сопровождавший меня старший начал докладывать. Говорил быстро, показывая сначала на меня, потом в сторону поймы. Несколько раз продемонстрировал найденную пластинку.

Офицер задал мне вопрос. Я не понял ни слова.

— Não compreendo, — честно ответил я.

Он повторил медленнее. Безрезультатно.

— Oficial soviético, — сказал я. — Quero me entregar. Quero falar com comandante.

Офицер раздражённо посмотрел на сопровождающих. Видимо, моё утверждение, что я хочу поговорить с командиром, уже начинало казаться издевательством, потому что командир стоял передо мной. Тогда я перешёл к английским заготовкам:

— Soviet officer. I surrender. Political asylum.

Последние два слова прозвучали особенно плохо. Я повторил их ещё раз:

— Political asylum. South Africa.

Офицер УНИТА английского, судя по выражению лица, не знал. Зато один из стоявших неподалёку бойцов насторожился и позвал кого-то из блиндажа. Через минуту появился высокий европеец в коротких шортах, выцветшей рубашке и разгрузке. На голове у него была широкополая панама. В руках он держал кружку. Южноафриканец. Он подошёл ближе и что-то спросил по-английски. Я разобрал только два слова: «who» и «you».

— Soviet officer, — ответил я. — Sergey Seryogin. I surrender.

Европеец нахмурился и задал ещё один вопрос. Слишком быстро.

— Slowly, — попросил я. — My English… bad.

Он повторил медленнее. Теперь я понял, что он спрашивает, откуда я пришёл.

— Cuito Cuanavale, — ответил я и показал назад. — Alone. Through swamp.

Получилось коряво, но смысл он уловил. Перевёл офицеру УНИТА. Тот переспросил, затем посмотрел на меня с явным недоверием. Южноафриканец задал следующий вопрос. На этот раз я не понял почти ничего.

— I do not understand.

Он попробовал иначе. Указал на меня, потом на сторону фронта, после чего изобразил бегущего человека.

— Escape, — сказал я. — Arrest. Soviet arrest.

Эти слова тоже входили в заготовку.

— Why arrested?

Смысл вопроса я понял, но отвечать не собирался, даже если бы хватало слов.

— Political asylum, — повторил я. — Important information. Officer. Need… big commander.

Последняя фраза получилась особенно нелепой. «Большой командир». Хорошо ещё, что не «толстый». Южноафриканец переспросил:

— Senior officer?

— Yes. Senior officer. Radio. South Africa.

Он несколько секунд смотрел на меня, потом перевёл сказанное. Чернокожий офицер выслушал, задал несколько вопросов европейцу. Тот пожал плечами. Похоже, они оба пока не понимали, кто перед ними: настоящий перебежчик, сумасшедший, заблудившийся советский военный или диверсант с очень плохим английским. Я решил использовать последнюю подготовленную фразу:

— I have information. Soviet Army. Important. I ask political asylum.

Выучил я её заранее, поэтому произнёс почти без остановок. Южноафриканец сразу заметил разницу. До этого я мучительно подбирал каждое слово, а теперь выдал целое предложение.

— You learned this phrase?

Вопрос я понял не полностью, но общий смысл уловил.

— Yes, — ответил я. — Before.

— Before escape?

— Yes.

Он прищурился.

— Who taught you?

Вот этого вопроса я не понял.

— I do not understand.

Южноафриканец повторил, указав сначала на меня, потом на рот, словно спрашивал, откуда я знаю английские слова. Я сделал вид, что наконец разобрался.

— School. Soviet school.

Европеец ещё несколько секунд рассматривал меня, затем заговорил с офицером УНИТА. Разговор затянулся. Несколько раз они смотрели в мою сторону. Потом офицер отдал короткий приказ. Меня повели к одному из блиндажей.

— Water, — сказал я, вспомнив о главном. — Please. Water.

С первого раза не отреагировали.

— Água, — повторил я по-португальски. — Por favor.

Один из бойцов рассмеялся и что-то сказал остальным. Я не понял, но по тону догадался, что моё произношение его развеселило. Возле входа в блиндаж меня посадили на землю. Ремень с рук не сняли. Через несколько минут принесли жестяную кружку с водой и дали попить. Я выпил её почти не отрываясь.

— Mais, — попросил я. — Água.

Мне налили ещё. Вода была тёплой, с сильным запахом хлора, но лучше воды я в жизни не пил. После второй кружки охранник решил, что хватит, и убрал канистру. Потом принесли миску с кукурузной кашей. Руки мне развязали, но рядом сразу сели двое автоматчиков. Я ел медленно, стараясь не смотреть на окруживших меня бойцов. Они продолжали задавать вопросы. Я отвечал на всё одной фразой:

— Não compreendo.

Через некоторое время вернулся южноафриканец. В руке у него была какая-то потрёпанная книжка. Заглянув в неё, он вдруг заговорил по-русски:

— Фамилия?

У меня едва ложка из руки не выпала, но уже после первого слова стало ясно, что по-русски он не говорит. Он просто читает по брошюре. То ли по разговорнику, то ли специальному пособию для допроса советских пленных.

— Серёгин, — ответил я. — Сергей.

Европеец посмотрел в бумагу.

— Звание?

— Младший лейтенант.

Слов он не понял. Я показал на погон, которого на моей полевой форме не было, и повторил по-английски:

— Junior lieutenant.

Это он разобрал. Следующий вопрос снова прозвучал по-русски:

— Часть?

— Советская военная миссия.

Европеец нахмурился. Такого ответа в его шпаргалке явно не предусматривалось.

— Миссия, — повторил я. — Soviet military mission.

— You stay here. Tomorrow translator.

Я понял только «здесь» и «переводчик», но этого хватило.

— Russian translator?

Он кивнул. Меня отвели внутрь блиндажа. Там находилась пустая земляная ниша с лавкой и небольшим окном под потолком. Перед входом поставили двух часовых. Я сел, прислонившись спиной к стене. Побег закончился. Первую часть задания я выполнил. Перешёл линию фронта, нашёл гарнизон, добровольно сдался и сообщил, что являюсь советским офицером, просящим политического убежища. Правда, сообщил так, что они едва меня поняли. Теперь оставалось дождаться человека, который действительно знал русский язык. И убедить его, что я предатель.

До вечера меня никто больше не тревожил. Двери у блиндажа не было, только плотная брезентовая занавеска, за которой сидели двое часовых. Иногда они переговаривались, несколько раз кто-то подходил, заглядывал внутрь и тут же уходил. Любопытных хватало, но меня никто не трогал.

Отношение, впрочем, было нормальным. Меня не били и не устраивали показательных издевательств. Просто держали под охраной, как опасного и пока непонятного пленного. Через пару часов принесли ещё воды. На этот раз не кружку, а небольшую пластиковую бутылку без этикетки. Тёплую, но чистую. Я выпил половину и с трудом остановился. Остаток поставил возле стены, кто знает, когда принесут ещё. Чуть позже появился тот самый южноафриканец, на этот раз без книжки. Он заглянул внутрь, убедился, что я на месте, и сказал несколько слов по-английски, я понял только одно:

— Food.

Следом охранник поставил передо мной металлическую миску. В ней была кукурузная каша, несколько кусков тушёного мяса и что-то похожее на варёные бобы. Еда была пресной, но я не жаловался, не до разносолов, главное, что не помои и вполне съедобно. Мне развязали руки, однако один часовой остался у входа, второй сел напротив, положив автомат поперёк колен.

Я ел не торопясь. Часовой наблюдал за мной с любопытством, потом спросил что-то и показал на миску.

— Bom, — ответил я одним из немногих знакомых слов. — Muito bom. (Хорошо. Очень хорошо).

Он улыбнулся и кивнул, явно довольный, что русский наконец произнёс что-то кроме «не понимаю» и на этом наш разговор закончился. После еды руки снова связали, но уже спереди и не слишком туго. Похоже, перспектива моего немедленного побега через вооружённый гарнизон никого особенно не беспокоила. Впрочем, бежать я и не собирался. Пока…

Снаружи постепенно темнело и в блиндаже стало прохладнее. Мне принесли старое тонкое одеяло и свернутую куртку вместо подушки. После ночи в болоте и дневного перехода это казалось настоящей заботой. Я лёг на лавку, повернувшись лицом к стене. Спать хотелось, но сон не шёл. Я понимал, что завтра будет новый трудный день, и мне нужна свежая голова, однако поделать с собой ничего не мог. Теперь, когда непосредственная опасность миновала, мозг начал вспоминать всё подряд. Лебедева с разбитой головой, раненых конвоиров, осветительные ракеты, мины, рвущиеся на нейтральной полосе, патруль УНИТА, прошедший в пятнадцати метрах от меня. И самое главное, я думал о том, что будет дальше.

Переводчик должен был приехать утром, по крайней мере, так я понял. До этого момента от меня требовалось только молчать и не сделать ничего, что вызовет подозрение. Но потом начнётся настоящая проверка. Спросят, почему бежал, почему решил сдаться именно УНИТА, где служил, кто командир, какие части находятся у Куито-Куанавале, какие позиции занимают кубинцы, какие радиочастоты используют советники.

Кравцов с инструкторами заранее подготовил ответы, но одно дело повторять их в кабинете, другое — сидеть перед чужим офицером, который будет ловить каждую оговорку и проверять всё, что можно проверить. Легенда была хорошая. Во всяком случае, мне так говорили. Советский офицер, обвинённый в краже и измене Родине, понимающий, что дома его ждёт трибунал и скорее всего расстрел, совершивший побег при выезде к тайнику, перешедший линию фронта и запросивший политическое убежище. Всё выглядело логично, но беспокойство меня не покидало. Люди, которые занимаются разведкой, не любят простых объяснений. Чем убедительнее история, тем сильнее желание проверить, не придумал ли её кто-нибудь специально.

Я перевернулся на другой бок. Снаружи часовые тихо разговаривали. Одного из них несколько раз одолевала зевота, второй что-то рассказывал, иногда оба смеялись. Для них я пока был просто странным русским, вышедшим из болота, хотелось, чтобы так оставалось как можно дольше. Заснул я только под утро.

Разбудил меня шум автомобильного двигателя. Я открыл глаза. В блиндаже было уже довольно светло. Лучи солнца пробивались через маленькое окно под потолком, да и полог был откинут. Охранники сменились, у входа стояли двое других бойцов, более собранных и явно ожидающих приказа.

Я сел. Через несколько минут появилась миска с кашей и кружка воды. Руки развязали. Я поел, постоянно прислушиваясь к тому, что происходило снаружи. Голоса были новые. Один человек говорил громко и резко. Возможно, офицер, прибывший с машиной. Переводчика всё ещё не было. По крайней мере, никто не заходил и не пытался заговорить со мной по-русски.

Когда я закончил, миску забрали. Руки снова связали спереди. Затем появился вчерашний чернокожий офицер. Он что-то сказал, указал на выход и показал ладонью, чтобы я поднимался.

— Translator? — спросил я.

Офицер не понял или сделал вид, что не понял.

— Russian translator?

Он покачал головой и снова указал на выход. Значит, переводчик не приехал…

На улице уже стояла жара, а возле блиндажа ждала тентованная машина. Марку я не узнал, но похожа она была на южноафриканский армейский грузовик, с высоким кузовом и широкими колёсами. Кабина была выкрашена в грязно-зелёный цвет, номер закрыт слоем пыли. В кузове сидели четверо бойцов УНИТА. Двое у борта, двое ближе к кабине. У всех автоматы. Рядом лежали канистры, ящик с боеприпасами и несколько свёрнутых одеял. Меня подвели к заднему борту. Один солдат забрался первым и протянул мне руку, второй подтолкнул меня снизу. Я устроился на узкой деревянной лавке, а напротив сел автоматчик. Брезент опустили и в машине сразу стало темно и душно. Машина тронулась.

Глубоко вздохнув, я внутренне собрался, прислонился спиной к борту и закрыл глаза, будто собирался спать. На самом деле слушал. Вот теперь началась работа.

Сначала грузовик шёл медленно. Несколько раз сильно качнуло в стороны. Значит, выбирались из гарнизона по узкой разбитой дороге. Потом скорость выросла. Под колёсами появилась более твёрдая поверхность. Я начал считать секунды, пытаясь удержать в голове ритм. Сто. Двести. Триста.

Через несколько минут машина резко повернула направо. Кузов накренился, один из бойцов ухватился за борт. Потом небольшой спуск, судя по тому, как двигатель перешёл на более высокий звук и грузовик начал разгоняться сам. Внизу дорога стала хуже и машину затрясло. Возможно, съехали с основной грунтовки на объезд.

Я старался запоминать всё: продолжительность прямых участков, повороты, подъёмы, остановки, смену покрытия. С собой у меня не было ни компаса, ни часов, наружу я выглянуть не мог, оставались только ощущения.

Через некоторое время мы снова повернули, теперь влево. Затем долго двигались прямо. Скорость держали приличную, километров сорок в час, может пятьдесят. Дорога явно была накатанная. Я мысленно представлял карту. Гарнизон находился возле переправы. От него шло несколько дорог. Одна на юг, к основным базам УНИТА. Другая на запад, в сторону временных лагерей и складов. Третья могла уходить к позициям южноафриканцев. Скорее всего меня везут не в обычный штаб УНИТА. Значит, либо поблизости не было русскоязычного специалиста, либо меня сразу отправили туда, где разбираться будут серьёзно.

Машина неожиданно остановилась. Бойцы напротив напряглись и один приподняв край тента и выглянул наружу. Послышались голоса. Короткий разговор. Потом хлопнула дверца кабины, и грузовик снова тронулся. Пост. Возможно, проверка на дороге.

Я отметил время от начала движения. Примерно сорок минут. Дальше дорога пошла вверх. Двигатель натужно загудел. Кузов несколько раз бросило на крупных камнях. Подъём продолжался минут пять, после чего начался спуск. Река или гряда. Через несколько минут колёса застучали по чему-то твёрдому и ровному. Мост. Хороший такой, основательный. Машина ехала по нему секунд десять, может двенадцать. Значит, переправились через достаточно широкую протоку или реку.

Я мысленно перестроил маршрут, вспоминая карту и привязываясь к местности. Если мост находился южнее гарнизона, нас могли везти к большой дороге. Если западнее — к одному из тыловых лагерей. Нужно было понять направление по солнцу, но под тентом его не увидишь.

Я слегка наклонился, будто устраиваясь удобнее, и посмотрел на полоску света возле борта. На одной стороне она была ярче, солнце светило справа. Сейчас утро, значит, справа восток. Следовательно, машина идёт примерно на юг. Точности никакой, но даже такая информация могла пригодиться.

Через час поездки у меня начала болеть спина. Машина несколько раз сворачивала, один раз долго стояла. Двигатель не глушили. Снаружи слышались другие моторы, возможно, пропускали колонну. Бойцы почти не разговаривали. Один дремал, положив автомат между ног. Второй время от времени смотрел на меня. Не враждебно, просто следил.

Я полностью сосредоточился на подсчёте времени, общая продолжительность дороги уже приближалась к двум часам. За это время мы прошли не меньше шестидесяти километров. Возможно, больше. Значит, везли меня не в соседний гарнизон.

Машина снова свернула. На этот раз резко, почти развернувшись. Затем скорость снизилась. Под колёсами заскрипел мелкий камень. Гравийная дорога. Через несколько минут послышался шум, которого раньше не было. Ровный низкий гул. Сначала я подумал о генераторах, потом различил хлопки и далёкие голоса. Большой лагерь или аэродром. Грузовик проехал ещё немного и остановился. Снаружи кто-то открыл задний борт и в кузов хлынул яркий свет. Я зажмурился.

Перед машиной стояли несколько вооружённых людей. Двое чернокожих в форме УНИТА и трое европейцев. Один из них был в южноафриканской форме, остальные в гражданской одежде. Ни одного знакомого лица. Один европеец заглянул в кузов, посмотрел на меня и что-то спросил по-английски. Я не понял.

— Soviet officer, — произнёс я заготовленную фразу. — I surrender. Political asylum.

Он выслушал, не меняясь в лице, затем сказал сопровождающим несколько слов на африкаанс. Меня вывели из машины. Передо мной находился уже не обычный лагерь УНИТА. Вокруг стояли большие палатки, накрытые мапскировочной сетью, несколько саманных хижин, радиомачты и основательно замаскированные машины. Чуть дальше виднелась взлётная полоса из утрамбованной земли. Полевой аэродром.

Один из европейцев указал на отдельное строение возле края лагеря. Меня повели туда. Я старался не вертеть головой, но успел осмотреть всё, что было в пределах моей видимости. Запоминал всё автоматически, хотя пока не знал, удастся ли когда-нибудь передать эти сведения. До двери оставалось несколько шагов, когда я поймал себя на простой мысли. Они везли меня почти три часа, скрывали маршрут под тентом и не стали ждать переводчика в гарнизоне. Не повели они меня они и через бушь своим ходом, как делали с остальными пленными. По прикидкам людей, организовавших операцию, минимум несколько недель меня должны были водить по промежуточным лагерям, а добиваться до места назначения мы должны были пешком. Меня же на аэродром привезли. Значит приняли меня всерьёз, а это одновременно было и успехом, и очень плохой новостью.

Глава 11

Европеец отдал приказ на английском языке и меня тут же завели в небольшое глинобитное строение с деревянной дверью без окон. Мебели там не было никакой, только голая, утрамбованная земля. Очевидно хижину использовали как складское помещение. На удивление тут было не жарко, толстые стены хорошо защищали от африканского зноя.

Внутри меня ещё раз обыскали, на этот раз тщательно. Проверили швы формы, подошвы ботинок, карманы, даже несколько раз провели ладонями по волосам, заставили раздеться и осмотрели. Затем забрали ремень, шнурки от ботинок, а руки сковали уже стальными, тяжёлыми наручниками, больше похожими на не большие кандалы. Со мной никто не разговаривал, очевидно информация о том, что я не владею ни португальским, ни английским языком была доведена до местных ещё до моего появления.

В хижине я просидел часа четыре, может больше. За это время меня не кормили и не давали даже попить. В хижине было прохладно, но, когда знаешь, что воды под рукой нет, пить хочется почему-то особенно сильно, и чтобы чем-то себя занять и отвлечься, я занялся расчётами, пытаясь вычислить расположение аэродрома. Пришлось как следуют поскрипеть мозгами, но место куда меня привезли я примерно узнал.

Не так уж далеко я от линии фронта оказался, на удалении не больше двадцати километров. Меня везли не по прямой, и сейчас я был где-то в районе реки Ломба, а точнее в лесном массиве на её левом берегу. Установить место нахождение точнее я смогу, хоть раз взглянув в ночное небо и определив, где север, а где юг. Попрошусь ночью в сортир, и уже тогда всё узнаю. По крайней мере я так думал, пока юаровцы не поломали все мои планы. Когда начало смеркаться меня вывели из строения и почти сразу подвели к самолёту.

Он оказался совсем небольшим. Одномоторный биплан на высоких стойках шасси, с широкими колёсами для грунтовых полос. Под длинным носом медленно вращался трёхлопастный винт, а за кабиной начинался короткий грузовой отсек с большой боковой дверью. На выцветшей зелёной краске почти не осталось опознавательных знаков. Только по очертаниям я узнал южноафриканский Atlas C.4 Kudu. Такие машины специально использовали для полётов между небольшими полевыми аэродромами.

Понятное дело, что никто ничего мне не объяснял. Один из сопровождавших лишь подтолкнул меня к открытой двери. Я поднялся по короткой металлической ступеньке и оказался внутри.

Грузовой отсек был тесным. По обоим бортам тянулись узкие откидные сиденья из брезента, между ними оставался проход шириной меньше метра. Никаких окон здесь не было. Только голый окрашенный металл, силовой набор фюзеляжа да ремни, закреплённые на полу для фиксации груза.

Меня посадили на одно из сидений у самой перегородки кабины. Соседние места заняли уже новые конвоиры, причем двое из четверых были белыми, хотя и в форме УНИТА, а не ЮАР. Очевидно и пилот, и сопровождающие меня бойцы были наемниками, которых в рядах УНИТА было более чем достаточно. С ними расплачивались щедро, платили наличной валютой или не обработанными алмазами и желающих повоевать на стороне Симбы было достаточно. Один из них пристегнул меня широким ремнём, захлопнул дверь и через несколько секунд двигатель ожил.

Кабину заполнил густой рокот большого поршневого мотора. Самолёт мелко задрожал. Винт быстро набрал обороты, шум стал таким, что разговаривать всё равно было бы невозможно. Я понял, что проиграл.

Из грузового отсека невозможно было увидеть ни землю, ни звездное небо, ни даже крыло самолета. Только закрытая дверь перед глазами. Все попытки определить маршрут закончились ещё до взлёта.

Самолёт коротко разбежался по грунтовой полосе, несколько раз подпрыгнул на кочках и легко оторвался от земли. Теперь оставалось только считать время. Я знал, что это почти бесполезно, но хватался за эту возможность как утопающий за соломинку. Крейсерскую скорость этого самолета я знал, но на неё влияло много факторов. Встречный ветер, влажность, высота… Да и самое главное, я не знал, в какую сторону мы летим. Мы могли лететь в Джамбу, на юге Анголы, на главную базу УНИТА; могли лететь в Намибию, на секретные базы ЮАР; а могли и на очередной аэродром подскока в буше. Но я всё равно с упорством маньяка считал.

Не помогло, через полчаса я окончательно сбился. Постоянный гул двигателя не позволял различить изменение режима работы, а лёгкую машину время от времени потряхивало в потоках горячего воздуха. Иногда она слегка кренилась, иногда начинала плавно снижаться или снова набирала высоту, но понять, где именно мы летим, было невозможно.

Полтора часа спустя мотор перешёл на малый газ, самолёт пошёл вниз. Несколько секунд спустя колёса коснулись земли. Грунтовая полоса оказалась неровной, машину сильно потряхивало, пока она не остановилась. Дверь открылась и внутрь сразу ворвался раскалённый воздух. Меня вывели наружу. Вокруг, был густой лес и ни каких капитальных строений. Никакого знакомого мне ориентира, к которому можно было привязаться. Такая же грунтовая ВПП, которую уже активно забрасывали ветками чернокожие солдаты, те же немногочисленные глинобитные хижины. Куда я попал, понять было решительно невозможно.

Со взлетной полосы меня своим ходом повели в буш, правда шли мы не долго. За стеной густого кустарника, окружающего замаскированную ВПП, оказался огромный лагерь, и я мгновенно определил где я. Тут и там из зарослей выглядывали стволы ЗУ и ДШК, установленных в качестве зениток. Такая мощная система ПВО была у УНИТА только в одном месте — в Джамбе. Я оказался на главной базе УНИТА, в самом сердце повстанческого района, в сотнях километрах от передовой.

Сердца моё рухнуло в пятки, я с трудом справился с паникой. Про Джамбу и где она находится знали все — и кубинцы, и ангольцы, и советские советники. Раскиданный на много километров по бушу лагерь был на столько хорошо укреплен, что был не по зубам ангольской армии и её союзникам. Её даже толком не бомбили, опасаясь потерять самолеты, да и что тут бомбить? Джамба — это не город. База была мастерски вписана в ландшафт африканского буша. С воздуха ее было практически невозможно обнаружить. Деревья не вырубались, а хижины строились строго между ними. Все тропы посыпались сухой травой и листьями, чтобы колеса машин не оставляли глубоких колей в песке. Она представляла собой огромную сеть изолированных лагерей, разбросанных по саванне на площади в десятки квадратных километров. Каждый сектор (штаб, госпиталь, жилая зона, тюрьма) находился на удалении нескольких километров друг от друга. В Джамбе и окружающих ее скрытых лагерях постоянно проживали тысячи бойцов ФАЛА, их семьи, административный персонал и иностранные специалисты.

Мне было ясно одно — сюда кубинский спецназ никто не отправит. Во –первых Джамба находится на пределе дальности полета вертолетов, во-вторых придется лететь через всю территорию, контролируемую повстанцами и о внезапности придется забыть, ну и в-третьих, вертолеты собьют ещё до посадки, просто напичкают снарядами и ракетами. Посылать сюда вертолетный десант чистое самоубийство. К тому же, лагерь на столько огромен, что указания о том, что пленные в просто в Джамбе недостаточно, для выполнения операции нужно знать где находятся пленные с точностью хотя бы в пару сотен метров.

Думая обо всем этом, я понуро брел по тропе под дулами автоматов к очередному месту своего заключения. Начались долгие дни моего плена…

Очень скоро я понял, что оказался не в обычной тюрьме, а в хорошо отлаженной системе. Поселили меня в отдельной кулубе — круглой африканской хижине, сплетённой из толстых ветвей и обмазанной глиной. Высокая коническая крыша была покрыта сухой соломой. Внутри стояли две простые армейские койки, небольшой деревянный стол и пластиковая канистра с водой.

Перед тем как привести сюда, меня осмотрел врач в небольшом модульном госпитале. После этого мне выдали чистую гражданскую одежду — лёгкие брюки, рубашку и сандалии. Форму, сапоги и всё остальное забрали. На этом забота заканчивалась.

Кулуба круглосуточно находилась под охраной. Снаружи постоянно дежурили три или четыре бойца УНИТА с автоматами. Самостоятельно выйти наружу было невозможно. В туалет, в душ, на прогулку или на допрос меня выводили только под конвоем. После захода солнца лагерь полностью погружался во тьму. Тогда к часовым добавлялись патрули с собаками.

О побеге можно было даже не мечтать. Я находился в самом центре Джамбы — крупнейшей базы УНИТА, за сотни километров от линии фронта. Даже если каким-то чудом удалось бы выйти за пределы лагеря, дальше начинались десятки километров буша, контролируемого повстанцами. Без карты, без воды, без оружия и без проводника такой побег закончился бы через несколько часов.

Не менее тщательно меня изолировали от любой информации. Разговаривать с местными жителями запрещалось. Других пленных я тоже не видел. Всё было устроено так, чтобы человек как можно быстрее потерял чувство времени и перестал понимать, что происходит вокруг.

Однако долго ждать никто не собирался. Уже на следующий день начались допросы. Несколько раз в сутки меня приводили в административные хижины, где работали офицеры контрразведки УНИТА. Их интересовало почти всё: состав советских военных советников, организация снабжения ФАПЛА, количество кубинских частей, расположение оборонительных рубежей под Куито-Куанавале, радиосвязь, вооружение, техника, позывные и всё, что могло иметь разведывательную ценность. Я четко придерживался легенды, и на все вопросы отвечал охотно. Изображая из себя предателя, я уверенно тыкал пальцам в карту и во всех подробностях рассказывал заученную перед заброской информацию. Частично правдивую, но уже известную УНИТА, частично придуманную.

Допрашивали жёстко, но без рукоприкладства. Было видно, что эти люди умеют вести подобные разговоры и их кто-то хорошо готовил. Общение шло через двух переводчиков. Один офицер УНИТА говорил по-португальски и на французском, второй, судя по всему наемник, говорил только на французском и с трудом на русском. В обратную сторону цепочка повторялась. Из-за этого даже простой разговор растягивался вдвое, а каждое слово приходилось тщательно взвешивать.

Сам Савимба, лидера УНИТА на допросах не появлялся. Что, впрочем, и не удивительно, хотя я почти наверняка знал, что с ним всё же встречусь. Меня инструктировали, что он никогда не встречается с советскими пленными сразу. Сначала человека полностью «обрабатывала» контрразведка, затем материалы изучали южноафриканские специалисты, и лишь спустя какое-то время, когда пленник уставал от бесконечной неопределённости, появлялся сам лидер УНИТА.

Он играл роль доброго и заботливого дядюшки, который тебя пожалеет, и избавит от мук. Пока его контрразведчики пугали расстрелом, многолетним пленом или передачей южноафриканцам, Савимби обычно изображал человека, готового выслушать и помочь. Это была часть хорошо продуманной игры, рассчитанной на психологию человека, измученного ожиданием. Поэтому пока, я был «не готов» к встрече, но меня усиленно к ней готовили.

Кстати, в отличии от прифронтового гарнизона, куда я вышел после моего побега, большинство рядовых бойцов в Джамбе смотрели на меня с плохо скрываемой неприязнью. Для них советские военные были людьми, приехавшими поддерживать правительство Луанды, а политруки УНИТА годами объясняли им, что русские — такие же чужаки, как когда-то португальцы.

Но никто не позволял себе лишнего. Очень быстро до меня дошло, что в Джамбе я был не просто пленным, а личным пленником Савимби. Охрана прекрасно понимала: любая самодеятельность, любое избиение или случайный выстрел без приказа сверху будут стоить виновному не только должности, но, скорее всего, и жизни. Именно поэтому ко мне относились холодно, настороженно, но предельно дисциплинированно. Ни дружелюбия, ни ненависти — только выполнение приказа.

Первые несколько дней я честно играл роль человека, готового сотрудничать. Рассказывал то, что и должен был рассказывать, уверенно отвечал на вопросы, не спорил, не пытался уходить от ответов. Контрразведчики постепенно расслаблялись. И именно на это я и рассчитывал.

Мне нужно было узнать, где находятся геологи, без этого вся операция теряла смысл. Перед выходом меня несколько раз инструктировали, как действовать, если всё пойдёт не по плану. Я уже почти не сомневался, что в Джамбе геологов нет.

За время допросов я видел штаб, госпиталь, склады, несколько учебных лагерей, проезжал мимо десятков кулуб и палаток. Несколько раз меня специально водили разными маршрутами. Наверное, рассчитывали произвести впечатление размерами базы или просто не хотели, чтобы я запоминал дорогу. Как бы там ни было, нигде не попадалось ничего похожего на место содержания иностранных граждан. Оставалось искать самому.

Каждый поход на допрос превратился для меня в разведывательный выход. Я перестал смотреть под ноги, теперь я внимательно смотрел по сторонам. Любая мелочь могла потом пригодиться. Одновременно я начал осторожно прощупывать охрану.

Напрямую спрашивать про пленных было нельзя, слишком очевидный интерес мгновенно вызвал бы подозрения, поэтому разговоры я всегда заводил издалека. Интересовался лагерем, спрашивал, сколько здесь живёт людей, долго ли они служат у Савимби, откуда сами родом. Иногда просил объяснить назначение того или иного здания. Делал вид, будто просто хочу скоротать дорогу.

Большинство конвоиров молчали, некоторые отделывались одним словом, но иногда удавалось разговорить молодых бойцов. Они охотно хвастались количеством оружия, рассказывали про недавно прибывшие грузовики из Намибии, про новые пушки, про то, как однажды над лагерем сбили ангольский самолёт. Я внимательно слушал, но ни разу не услышал ни слова о советских специалистах.

Через несколько дней, я решился спросить напрямую.Когда мы проходили мимо длинного ряда одинаковых кулуб, очень уж сильно похожих на ту, в которой держали меня, я специально замедлил шаг и, изображая обычное любопытство, спросил переводчика:

— Здесь есть пленные советские?

Тот усмехнулся и на моё удивление ответил.

— Нет. Советских нет.

Ответ прозвучал слишком быстро, без малейшего раздумья.

Следующие несколько дней ничего не изменили, я продолжал искать. Прислушивался к разговорам, запоминал названия населённых пунктов, фамилии командиров. Несколько раз слышал, как упоминали Куандо, Мавингу, Лумбалу, какие-то мелкие базы, номера подразделений, колонны снабжения, даже своё имя я несколько раз слышал. Но ни разу — геологов. Постепенно до меня начало доходить, что возможно, я ищу не там. Если пленников держат не в Джамбе, а на одной из многочисленных удалённых баз УНИТА, то никакие прогулки под конвоем и никакие разговоры с охраной мне уже не помогут.

Я сдался в плен противнику, рассчитывая получить ответы, а вместо этих вопросов становилось всё больше, а времени оставалось всё меньше. Рано или поздно контрразведка закончит свою работу. После этого меня наверняка покажут журналистам. Все будут ждать, что советский солдат расскажет свою историю на камеры. Но выйти к прессе без координат места, где держат заложников означало провалить всё, ради чего я добровольно пошёл в плен и согласился играть роль предателя. Я должен был придумать способ узнать, где их держат, до встречи с Савимби.

Глава 12

Прошёл почти месяц. Допросы не прекращались, но их характер постепенно менялся. Если в первые дни контрразведчики пытались поймать меня на противоречиях, то теперь всё чаще задавали одни и те же вопросы, словно сверяя уже полученные ответы с новой информацией. Несколько раз меня просили подробно нарисовать схемы расположения миссии советских советников в Луанде, и даже показать расположение комнат, в которых я жил. Вновь и вновь я показывал на различных картах аэродромы, склады, районы ответственности кубинцев. Иногда возвращались к событиям в Куито-Куанавале, заставляя по нескольку раз пересказывать один и тот же эпизод. Похоже, проверки подходили к концу.

Как я позже понял, агенты УНИТА в Луанде успели подтвердить большую часть моей легенды. Они выяснили многое, даже то, чего я никак не ожидал. Мою биографию до службы в армии, где и кем я служил в Афганистане, как оказался в Анголе уже в качестве советника, за что на меня завели уголовное дело и как я сбежал. Бой на нейтральной полосе с реальными ранеными их очень впечатлил. Но самое главное, вся моя история для них выглядела вполне логично. Человек, которому дома грозит расстрел, вполне способен перейти на сторону врага.

Режим содержания заметно смягчился. Наручники давно исчезли. На прогулку меня выводили без лишней спешки, иногда даже разрешали посидеть в тени деревьев. В кулубе появилась керосиновая лампа, мне стали выдавать сигареты и даже дали зажигалку, что уже само по себе было знаком большого доверия. Имея под рукой керосин и источник огня, я вполне мог устроить поджог, и попытаться спалить хотя бы тот участок огромного лагеря, где меня содержали. Учитывая то, что Джамба практически вся была построена из соломы и дерева, этот жест был знаком необычайного доверия. Вместе с лампой в хижине появилось и несколько старых журналов на португальском языке. Очевидно, меня постепенно готовили к следующему этапу.

За этот месяц я неожиданно для самого себя начал понимать португальский язык. Сначала различал отдельные слова, потом смысл коротких фраз. Английский давался ещё легче, помогали базовые школьные знания. Белые наёмники между собой почти всегда говорили именно на нём и редко обращали внимание на присутствие человека, которого считали не понимающим ни единого слова. Полностью разговоры я пока не улавливал, но уже мог понять, о чём примерно идёт речь.

Однажды утром меня разбудили раньше обычного.

— Prepare him.

Фразу я понял без перевода. Меня отвели в душ, выдали чистую рубашку, побрили, и даже подстригли. Подобной заботы раньше не проявляли, и я понял, что сегодня меня ждет что-то особенное.

Через два часа я уже сидел в просторной хижине, где кроме двух охранников находились незнакомый белый мужчина лет пятидесяти, ещё один гражданский, судя по всему, переводчик и офицер контрразведки УНИТА. Незнакомец был в светлом гражданском костюме, совершенно не подходившем для африканской жары. Держался спокойно и уверенно. Военным он не выглядел. Он внимательно посмотрел на меня, затем что-то сказал переводчику.

— Господин Терон Максвил представляет правительство Южно-Африканской Республики, — на удивление на хорошем русском перевёл тот. — Он специально прибыл из Намибии, чтобы встретиться с вами.

Южноафриканец слегка улыбнулся.

— Господин Серёгин, — начал говорить он через переводчика, — вы произвели на нас благоприятное впечатление. Мы внимательно изучили материалы проверки и считаем, что вы действительно приняли осознанное решение отказаться от Советского Союза.

Я молча кивнул.

— Южная Африка готова предоставить вам политическое убежище.

Он сделал небольшую паузу.

— Разумеется, при выполнении нескольких условий.

Вот теперь начиналось самое интересное.

— Каких?

— После завершения необходимых формальностей вы публично подтвердите, что являлись советским военным советником в Анголе. Расскажете о вмешательстве Советского Союза в гражданскую войну, о роли Кубы, о том, что видели собственными глазами. Ваше выступление будет опубликовано в международной прессе и показано по телевидению. — Он говорил спокойно, словно обсуждал обычный деловой контракт. — После этого вы покинете территорию УНИТА. Вам выдадут документы Южно-Африканской Республики, окажут финансовую помощь и помогут начать новую жизнь. Мы даже готовы предложить вам работу. Специалист вашего профиля очень пригодится нам в качестве инструктора для подготовки наших коммандос. При желании сможете уехать в Европу или Соединённые Штаты.

Я сделал вид, что раздумываю.

— А если откажусь?

Южноафриканец пожал плечами.

— Тогда останетесь пленником УНИТА, и не сможете больше пользоваться нашим хорошим расположением к вам. Сколько именно вы проведете тут времени, даже предположить не могу. Но в итоге вас поменяют, и вы вернётесь в Советский Союз, где вас, несомненно, расстреляют.

— Ну что вы — Я улыбнулся и покачал головой — Я ведь просто спросил. Я бежал в ЮАР и перешел на вашу сторону не для того, чтобы возвращаться в СССР. Я готов к сотрудничеству и нахожу ваши условия более чем приемлемыми. Благодарю!

Очень рад, что в вас не ошибся. Текст выступления для вас подготовят, впрочем, вы можете предложить и свой вариант, мы его рассмотрим. — Терон покровительственно улыбнулся и неожиданно добавил — Жаль, что не все советские пленные настолько благоразумны, как вы. Некоторые продолжают изображать героев даже тогда, когда уже давно проиграли.

Я постарался не изменить выражения лица. Значит, другие пленные всё-таки были живы. Главное — не показать, насколько важны для меня эти слова.

— Понимаю, — спокойно ответил я. — И поверьте, я очень ценю ваше предложение.

Южноафриканец удовлетворённо кивнул.

— Это разумный выбор.

Несколько секунд в хижине стояла тишина. Именно сейчас у меня появился первый за весь месяц шанс самому направить разговор.

— Можно попросить об одной услуге?

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Какой именно?

Я сделал вид, что немного смущён.

— Чтобы делом доказать, что я готов к сотрудничеству и, если мне предстоит выступать перед журналистами… хотелось бы сначала поговорить с другими советскими пленными.

Переводчик удивлённо поднял глаза.

— Зачем?

Я заранее приготовил этот ответ.

— Потому что, судя по всему, вы успехов с ними не добились. Даже если вы потом покажете им моё выступление в прессе, они всё равно. Решат, что кого-то из их соотечественников заставили или сломали. А если я появлюсь там почти свободным, объясню им ситуацию… Возможно, кто-то тоже согласится сотрудничать. Для вас это будет куда выгоднее, чем один перебежчик. Несколько советских специалистов, публично осудивших действия Москвы, произведут гораздо больший эффект.

Южноафриканец молча смотрел на меня. Я не торопил его. Он медленно постучал пальцами по столу, затем обменялся несколькими короткими фразами с офицером УНИТА уже без переводчика. Они говорили по-английски. Теперь я понимал достаточно, чтобы уловить отдельные слова.

«Useful…» — полезно, «Risk…» — риск, «He doesn’t know…» — он не знает… После короткого обсуждения южноафриканец снова повернулся ко мне.

— Любопытное предложение, господин Серёгин. — Он уже не улыбался. — Очень любопытное. Мы его обязательно рассмотрим.

Я лишь пожал плечами.

— Это всего лишь предложение, — спокойно сказал я. — Решать вам. Я никого уговаривать не собираюсь.

Переводчик передал мои слова. Южноафриканец несколько секунд внимательно смотрел мне в глаза, словно пытаясь понять, действительно ли мне безразличен ответ или я просто хорошо играю. Затем кивнул и неожиданно сменил тему.

К этому разговору больше не возвращались.

Следующие три часа больше походили не на допрос, а на собеседование. Меня подробно расспрашивали о жизни в Советском Союзе, об армии, о том, почему я решил остаться на стороне противника. Интересовались отношением к партии, к войне в Афганистане, к Анголе. Спрашивали про личную жизнь, семью, друзей.

Я отвечал спокойно, без лишних эмоций. Человек, которого только что спасли от расстрела и пообещали новую жизнь, не должен выглядеть фанатиком. Он должен выглядеть уставшим. Тем более такой как я, хорошо повоевавший и много раз смотревший в глаза смерти. Они знали, что я не трус, что способен на поступки и хотели понять мои мотивы, помимо спасения собственной жизни.

Я говорил, что устал воевать, что не верю, будто дома меня кто-то станет слушать, что возвращаться в Советский Союз мне некуда. Я ни разу не перегнул палку. Любая слишком резкая фраза о своей стране выглядела бы неестественно. Я сбежал вынуждено, но Родину люблю. Настоящие перебежчики обычно не начинают сразу поливать грязью всё своё прошлое и страну, в которой жили, сначала они оправдывают собственный выбор. Именно это я и делал.

Южноафриканец несколько раз довольно переглянулся с офицером УНИТА. Похоже, мои ответы его устраивали полностью. Не знаю кем он был на самом деле, но эмоции он скрывал плохо, или делал это специально. Лишь под самый конец он неожиданно спросил:

— Когда вы получите южноафриканский паспорт, чем собираетесь заниматься дальше?

Вопрос оказался совершенно неожиданным, но ответ у меня был готов давно.

— Работать и спокойно жить.

— Кем работать?

— Да кем угодно. Строителем всегда мечтал стать, могу механиком, водителем… Мне всё равно. Лишь бы не стрелять больше.

Переводчик перевёл, южноафриканец едва заметно улыбнулся.

— Разумное желание.

На этом встреча закончилась. Меня вывели наружу и под охраной повели обратно к кулубе. Всю дорогу я шёл молча. Снаружи казалось, что разговор прошёл впустую. Я так и не узнал, где находятся остальные пленные, а моё предложение словно повисло в воздухе. Но в душе у меня поселилась осторожная надежда. Если южноафриканец не отверг мою идею сразу, значит, он хотя бы задумался. Да нет, я уверен, точно задумался. Просто такие люди как Терон редко принимают решения с ходу. Они привыкли просчитывать все варианты, выгоду и риски.

Я не знал, согласятся они или нет, но теперь инициатива была уже не у меня. Мяч теперь на стороне противника, а мне оставалось только ждать. Именно ожидание в разведке часто оказывается самой тяжёлой частью работы. Что лежа в засаде в горах Афганистана, что сидя в плену повстанцев в Анголе. Иногда нужно ждать долго, чтобы достичь нужного результата и получить свой шанс выполнить задачу. И похоже этот шанс у меня теперь появился. Одна небрежно брошенная фраза сейчас может сделать больше, чем целый месяц наблюдения. Нужно лишь дождаться, когда противник сам сделает следующий ход. Именно на это я теперь и рассчитывал. Как там говорил закадровый голос в фильме «Семнадцать мгновений весны»? «Штирлиц знал, что Шелленберг примет любое предложение, если его подать так, чтобы через три дня Шелленберг пришел к выводу, что это его собственная мысль». Вот я им идейку и подкинул.

Ждать пришлось ещё почти неделю. За это время ничего не изменилось, разве что допросы закончились совсем. Меня больше не водили в штаб и не задавали вопросов. Дни стали похожи один на другой. Утром прогулка, затем книги и журналы, вечером душ. Создавалось впечатление, что обо мне просто забыли. Именно поэтому приказ собираться застал меня почти врасплох. Один из охранников открыл дверь кулубы и коротко бросил по-португальски:

— Собирайся.

Вещей у меня почти не было. Через пару минут меня уже вели знакомой дорогой к административному сектору. На этот раз конвой оказался заметно меньше. Наручники снова не надели. Меня привели в ту же самую просторную хижину, где я разговаривал с представителем ЮАР. Внутри уже ждали Терон Максвил, переводчик и двое незнакомых белых мужчин которые были хоть и в гражданской одежде, но я без ошибочно определил их как военных. Офицера контрразведки УНИТА на этот раз не было.

Терон сразу поднялся мне навстречу.

— Рад снова вас видеть, господин Серёгин.

Я молча кивнул.

— Мы рассмотрели ваше предложение. — Он сделал небольшую паузу. — И решили согласиться.

Я никак не отреагировал, хотя сердце заколотилось заметно быстрее.

— Однако сначала вы должны понять, с кем именно вам предстоит разговаривать.

Терон раскрыл портфель и выложил передо мной несколько фотографий. На них были изображены бородатые, изможденные люди.

— Несколько месяцев назад подразделения УНИТА захватили крупную группу советских специалистов-геологов. — Он ткнул пальцем в фотографию. — Первоначально их было значительно больше. Сейчас в живых осталось девятнадцать человек.

Я молча слушал.

— Мы неоднократно предлагали им сотрудничество. Всем без исключения. Обещали хорошие условия, деньги, возможность выехать за границу. Никто не согласился.

Он говорил спокойно, без раздражения, словно обсуждал результаты какого-то хозяйственного отчёта.

— Однако избавляться от них оказалось нецелесообразно, да и менять их сейчас не на кого. — Терон слегка улыбнулся. — В Анголе идёт война. Хорошие специалисты сюда приезжают крайне неохотно. Особенно геологи. Их услуги стоят очень дорого. А ваши соотечественники обладают весьма высокой квалификацией.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Поэтому они работают.

— Добровольно?

Южноафриканец спокойно покачал головой.

— Нет. Пришлось применить к ним… некоторые меры воздействия. Но работать по специальности, это единственное на что они согласились. — Ответ прозвучал настолько буднично, что от него стало не по себе. — Их охраняют, перемещают по районам контролируемым УНИТА, обеспечивают инструментом и заставляют выполнять свою работу. Они ведут разведку полезных ископаемых, помогают оценивать месторождения, консультируют наших специалистов. Разумеется, под постоянным контролем.

Он ненадолго замолчал.

— Бесплатная рабочая сила обходится значительно дешевле приглашённых иностранных экспертов. Их нужно только кормить, лечить и следить, чтобы никто не сбежал.

Я сжал кулаки под столом, стараясь не выдать своих чувств, но похоже не преуспел. Получалось, что все эти месяцы люди жили буквально в рабстве. И ладно бы там только мужики были, но там и девчата… Вот же суки!

Терон внимательно наблюдал за моей реакцией.

— Не стоит смотреть на меня с осуждением, господин Серёгин. Любая война использует имеющиеся ресурсы. Ваш Советский Союз тоже использовал военнопленных для восстановления народного хозяйства. Мы лишь поступаем более… рационально.

Я ничего не ответил, а он забрал фотографию со стола и снова убрал её в портфель.

— Завтра утром вас доставят к этой группе. Вы получите несколько часов для беседы. Без применения насилия, без угроз и без какого-либо давления с нашей стороны. Только разговор. — Он слегка наклонился вперёд. — Попытайтесь убедить их принять наше предложение. Если хотя бы несколько человек согласятся сотрудничать добровольно, это станет лучшим доказательством вашей лояльности.

Терон сделал паузу и добавил уже значительно холоднее:

— Но запомните одну вещь Серёгин. Не пытайтесь изображать героя. Не передавайте записок, не обсуждайте побег, не подавайте условных сигналов. За разговором будут внимательно наблюдать. Если мы решим, что вы пытаетесь нас обмануть, встреча закончится немедленно. А вы очень быстро потеряете всё доверие, которое сумели заслужить за последний месяц.

Я спокойно выдержал его взгляд.

— Мне всё понятно, можете на меня рассчитывать.

На самом деле в голове была только одна мысль. Наконец-то. Впервые с момента добровольной сдачи в плен я получил шанс увидеть людей, ради которых вообще оказался в Джамбе. Теперь главное было не выдать себя ни одним словом раньше времени.

Глава 13

В этот же день, после окончания разговора с представителями ЮАР мы начали готовится к поездке. Я говорю мы, потому что ехать мне предстояло естественно не одному. Для сопровождения меня на встречу с пленниками выделили целый отряд. Те самые два наемника, что прибыли с Тероном, переводчик, два офицера контрразведки УНИТА и два чернокожих охранника, судя по всему, из элитной личной гвардии Симбы. Все они выглядели очень серьёзными и опытными бойцами. Было видно, что руководство УНИТА и их южноафриканские советники очень большое значение предавали предстоящей встречи.

Меня полностью переодели. Выдали добротный костюм цвета хаки, точно такой же как был на наемниках и состоящий из брюк и куртки со множеством карманов, новенькие берцы южноафриканского производства, зеленую футболку, кепку, ремень, и даже солнцезащитные очки Outdoorsman II. Точно такие же, как когда-то носил главный герой в культовом фильме «Кобра». В довершении всего мне выделили две пачки сигарет Marlboro, зажигалку Zippo и довольно хорошие часы. Зеркала у меня не было, но я ничуть не сомневался, что сейчас ничем не отличался от белых бойцов, которые будут меня сопровождать в поездке. Разве что оружия у меня не было. Очевидно руководство УНИТО и ЮАР хотело, чтобы перед несговорчивыми пленными я предстал в самом выгодном свете, показав на своём примере, как они могут относится к пленным, если те добровольно идут на сотрудничество.

Вылет предстоял уже сегодня ночью. Как только над бушем начали опускаться сумерки, мы уже ехали в кузове грузовика по знакомой дороге к полевому аэродрому.

Ещё издалека я услышал низкий, тяжёлый рокот двух поршневых двигателей. На стоянке, окружённой маскировочными сетями, меня ждал совсем другой самолёт. Если в Джамбу меня доставил маленький одномоторный Atlas C4 Kudu, то теперь передо мной стояла настоящая транспортная машина. Старый, потёртый временем Douglas DC-3 с широким фюзеляжем, двумя двигателями Pratt Whitney и характерным высоким килем. На бортах виднелись опознавательные знаки Заира. Краска местами облупилась, но самолёт выглядел ухоженным. Было очевидно, что машина летает постоянно. Увидев его, я невольно насторожился. Значит, везут далеко.

Меня усадили прямо на деревянную скамью вдоль борта среди штабелей деревянных ящиков. По маркировке нетрудно было понять, что большую часть груза составляли патроны калибра 7,62 миллиметра, медикаменты, взрывчатка, детонаторы и различное инженерное имущество. Всё это предназначалось не для Джамбы. Самолёт собирался снабжать какую-то удалённую группировку.

Через несколько минут двигатели вышли на взлётный режим, и транспортник тяжело покатился по отлично укатанной грунтовой полосе. Ещё мгновение — и земля плавно ушла вниз.

Первые часы полёта я пытался определить маршрут. Самолёт шёл на северо-восток, почти вдоль границы с Замбией. Под нами бесконечной зелёно-жёлтой лентой тянулась провинция Куандо-Кубанго — огромные безлюдные пространства, почти полностью контролируемые УНИТА. Ни дорог, ни городов, лишь саванна, редкие лесные массивы и извилистые русла пересохших рек. Настоящие странности начались позже.

Вместо того чтобы продолжать прямой курс на север, экипаж неожиданно отвернул далеко к востоку. Сначала я решил, что пилот заблудился, но почти сразу понял причину. Луэна.

Там располагалась одна из крупнейших авиабаз правительственных войск. Радиолокационные станции, дежурные МиГ-21 и МиГ-23. Идти напрямик означало почти наверняка попасть на экраны радаров. Поэтому старый DC-3 прижимался почти к самой границе Замбии, описывая огромную дугу. Пилоты прекрасно знали своё дело.

Примерно через три часа самолёт начал снижаться. Сверху я заметил короткую грунтовую полосу, почти полностью скрытую среди деревьев. Никаких построек, никакой техники. Лишь несколько грузовиков, воловьи повозки и десятки двухсотлитровых бочек.

Посадка заняла считанные секунды. Двигатели не глушили. Едва самолёт остановился, к нему подбежали люди. Под маскировочными сетями вручную начали перекачивать топливо из бочек. Работали быстро и молча. Пока одни заправляли машину, другие проверяли крепление груза и забрасывали в салон новые ящики. На всё ушло меньше сорока минут, после чего самолёт снова взлетел.

Теперь курс изменился почти на девяносто градусов. Мы пошли строго на запад-северо-запад. Вот тут мне стало по-настоящему не по себе. Если мои расчёты были верны, впереди были уже центральные районы Анголы, контролируемые правительством. Значит, маршрут проходил буквально между районами действия нескольких гарнизонов МПЛА. Ни один здравомыслящий пилот не полез бы сюда случайно. И всё же он летел. Причём совершенно уверенно. Похоже, этот воздушный коридор использовался уже не первый год.

Ещё часа через полтора под крылом, в свете луны, появились густые леса, прорезанные широкой серебристой лентой большой реки. Кванго. Я почувствовал, как внутри всё похолодело. От Джамбы мы удалились больше чем на тысячу километров. Почти к самой границе с Заиром и Конго.

Когда самолёт начал снижаться, никакого аэродрома я сначала не увидел. Лишь в последний момент среди высокой травы показалась узкая грунтовая полоса. В её начале горели три небольших костра, сложенных правильным треугольником. Как только колёса коснулись земли, огни один за другим мгновенно погасли. Значит, нас здесь ждали, и очень не хотели, чтобы это место когда-нибудь нашли с воздуха.

Самолёт пробежал по полосе и остановился. Разгрузка началась мгновенно. Десятки чернокожих парней бросились к DC-3, облепив его буквально как муравьи. Самолет оказался разгружен в считанные минуты. Тут же в него поднялись несколько офицеров, занося небольшие, но крепкие ящики. Всего три штуки. Это и был обратный груз. Что находилось внутри, догадаться было нетрудно. Алмазы.

Через несколько минут двигатели снова взревели. Освободившийся DC-3 развернулся, тяжело оторвался от земли и почти сразу растворился в ночном небе. Обратного пути у меня больше не было.

У кромки леса нас уже ждал усиленный отряд УНИТА. Без единого слова мы покинули взлётную полосу и быстро скрылись под густыми кронами деревьев. Только теперь я окончательно понял, куда меня привезли.

Мы находились в бассейне реки Кванго — самом сердце алмазных владений УНИТА. Формально эти земли считались территорией Анголы и находились буквально под боком у правительственных гарнизонов. Всего в нескольких десятках километров отсюда располагался Сауримо — крупный укреплённый район МПЛА с аэродромом, артиллерией и постоянным гарнизоном. Правительство уверенно контролировало сам город и основные дороги, но стоило углубиться в буш, как власть заканчивалась. Огромные лесные массивы, пойма Кванго и разбросанные вдоль неё алмазные россыпи уже принадлежали УНИТА.

Настоящей столицей этого района был Кафунфо. Маленький городок, когда-то районный центр. Сам городок был почти полностью уничтожен с воздуха правительственными войсками, но продолжал жить, как и прежде, оставаясь главным укрепрайоном повстанцев. Только теперь жизнь кипела не внутри города, а в его окрестностях. Именно туда стекались добытые алмазы с приисков, отсюда уходили транспортные самолёты в Джамбу и Заир, а обратно возвращались оружие, боеприпасы, медикаменты и всё необходимое для продолжения войны. Вдоль реки на многие десятки километров были разбросаны сотни небольших приисков. На них работали пленные и согнанные силой жители окрестных деревень. Тысячи подневольных старателей добывали для УНИТА алмазы, которые потом во всем мире будут называть кровавыми.

Постоянных баз здесь почти не строили. Каждый лагерь представлял собой несколько замаскированных хижин из жердей, бамбука и брезента, спрятанных в густом лесу в километре или двух от реки. С воздуха обнаружить их было практически невозможно. Если появлялась угроза наступления правительственных войск, лагерь просто бросали. За несколько часов снимали всё ценное, уводили пленных и рабочих, после чего буш снова становился пустым, словно людей здесь никогда и не было.

Именно поэтому авиация МПЛА почти не могла нанести серьёзного ущерба этому району. Бомбить было попросту нечего. Пока разведка находила один лагерь, его уже переносили в другое место.

Шагая вслед за конвоем по узкой лесной тропе, я всё больше убеждался, что попал не просто в очередной лагерь УНИТА. Передо мной была целая подпольная промышленная система, растянувшаяся на сотни километров. Именно отсюда шли алмазы, за которые потом покупали оружие, боеприпасы и нанимали иностранных специалистов. По сути, вся эта война во многом держалась на песке, который лежал сейчас под нашими ногами.

Через полчаса ходьбы мы вышли к небольшому лагерю, настолько хорошо замаскированному в буше, что если бы я не увидел людей, то прошёл бы мимо в десяти метрах и ничего не заметил. Несколько просторных армейских палаток были натянуты под густыми деревьями и сверху дополнительно накрыты маскировочными сетями, между которыми уже успели набросать свежесрезанные ветки. Костры разводили в глубоких ямах, поэтому даже пламени почти не было видно. Свет наружу не пробивался совсем. Лагерь выглядел новым, создавалось впечатление, будто его поставили буквально несколько часов назад. И вскоре я понял, что так оно и есть. Нас явно ждали.

Едва мы появились, несколько человек сразу принялись накрывать на стол, если так можно было назвать грубо сколоченные доски, уложенные на деревянные козлы. Сервис тут оказался не хуже, чем в тех книгах про охотничьи сафари, которые я когда-то читал. Едва мы вошли внутрь, как нам тут же налили крепкий кофе, а стол принялись сервировать. Что это было, ранний завтрак или поздний ужин, определить было трудно, но кормили тут просто на убой. Жаркое из антилопы, кукурузная каша, свежие лепешки…

За столом наемники переговаривались между собой, не обращая на меня внимание, офицеры УНИТА тоже вели себя раскованно, ну а я больше молчал и слушал. Бойцы Савимбы чувствовали себя в этом лесу в полной безопасности, не смотря на близость огромного правительственного гарнизона.

Поев, переводчик подошёл ко мне.

— До рассвета ещё несколько часов. Дальше двигаться ночью слишком опасно. Здесь много старых минных полей, а проводники в темноте тоже ошибаются. Отдохните. После восхода продолжим путь.

Я только кивнул. Мне выделили отдельную палатку. Внутри уже стояли раскладушка, складной столик, керосиновая лампа и даже таз с чистой водой, чтобы умыться. Всё происходящее выглядело почти сюрреалистично.

Снаружи никаких часовых возле входа я не заметил. По лагерю я мог ходить совершенно свободно. Никто не сопровождал меня даже взглядом, не окликал, не пытался демонстративно контролировать каждый шаг. Лишь позже, осторожно приподняв край полога, я понял, насколько обманчивым было это ощущение свободы. Весь лагерь плотным кольцом охранял взвод сопровождения.

Посты были выставлены по периметру метров в пятидесяти от палаток. Часовые располагались так грамотно, что контролировали не только все подходы, но и друг друга. Несколько человек сидели с пулемётами на заранее подготовленных огневых позициях, ещё двое постоянно обходили внешний круг. Ни один человек не смог бы незаметно выйти из лагеря или, наоборот, проникнуть внутрь.

Я лёг на раскладушку, но сон долго не приходил. Где-то совсем рядом, в нескольких часах пути, находились девятнадцать советских геологов. Люди, ради которых я добровольно оказался в плену. Через несколько часов мы наконец встретимся. Именно к этому разговору я готовился весь последний месяц. С этими мыслями я незаметно для себя уснул.

Разбудили меня ещё затемно. За тонкими стенками палатки уже слышались негромкие команды и запах свежесваренного кофе. Лагерь ожил мгновенно. За каких-то пятнадцать минут палатки были собраны, имущество уложено, следы костров засыпаны землёй. Ещё полчаса назад здесь стоял целый лагерь, а теперь оставалась лишь примятая трава.

Позавтракали быстро. Кофе, лепёшки, вяленое мясо и какие-то сладкие фрукты, названия которых я так и не узнал. После этого колонна снова вытянулась цепочкой и углубилась в лес, который всё больше начинал напоминать настоящие джунгли.

Под высокими деревьями было сыро, душно, полумрак стоял даже днем, под ногами хлюпала топкая грязь, но тут бурлила жизнь. С каждым километром, тропа по которой мы шли становилось всё оживлённее. Нам попадались одиночные носильщики с мешками на плечах, небольшие группы вооружённых бойцов УНИТА, сопровождавшие воловьи повозки и даже мотоциклисты на кроссовых байках, с ног до головы грязные, но лихо проносящиеся мимо. Движение здесь оказалось куда интенсивнее, чем можно было ожидать от глубокой лесной глуши. Просто все дороги были тщательно спрятаны под пологом деревьев.

Часа через два лес неожиданно закончился. Перед нами открылась широкая пойма небольшой речки. Несколько мощных дизельных помп с глухим рокотом перегоняли мутную воду по толстым шлангам. Земля была изрыта десятками длинных канав и глубоких котлованов. Везде работали люди.

Я невольно замедлил шаг. Это был один из алмазных приисков. Никакой романтики, только грязь по колено, раскалённое солнце, непрерывный гул насекомых и сотни людей с лопатами, кайлами и деревянными лотками. Большинство рабочих составляли местные жители. Худые, измождённые мужчины и женщины молча таскали грунт, промывали песок и перебирали гальку под постоянным надзором вооружённой охраны. Чуть в стороне трудились люди в выцветшей и изодранной форме ФАПЛА. Даже на расстоянии было видно, что это военнопленные. Их держали отдельно от остальных, под усиленной охраной.

Я заметил совсем молодого ангольского солдата. Он едва стоял на ногах, но всё равно, шатаясь продолжал тащить корзину с мокрым песком. Когда парень на секунду остановился перевести дыхание, один из охранников без лишних слов ударил его прикладом в спину, да так сильно, что тот буквально рухнул на землю. Боец УНИТА передернул затвор автомата и с интересом стало наблюдать, встанет пленник или нет. Видимо тот тоже знал, чем грозит долгое лежание на мокром речном песке, потому что солдат тут же молча поднялся и снова пошёл к промывочным лоткам.

Мы прошли мимо, а колонна даже не сбавила шаг. Похоже, подобные картины здесь давно никого не удивляли и были обычным делом. Человеческая жизнь в этой стране стоила дешевле кукурузной похлебки, а за многие годы непрерывной войны люди привыкли к насильственной смерти и творящимся вокруг ужасам. Тут царило право сильного. Если у тебя есть автомат, то ты куда выше по социальной лестнице, чем простой крестьянин. Если тебе исполнилось двенадцать лет, и ты носишь штаны, тебе давали выбор, кем тебе стать. Работать кайлом на прииске, или охранять тех, кто там работает.

Мы шли дальше, и через несколько сотен метров показался ещё один участок, затем ещё. Некоторые прииски были совсем небольшими — человек тридцать или сорок рабочих. Другие напоминали настоящие строительные площадки, где одновременно трудились несколько сотен человек и была даже техника. Это была не просто добыча алмазов. Это был огромный конвейер, ежедневно превращавший речной песок и жизни подневольных рабочих в оружие, боеприпасы и новые партии снаряжения. Каждый найденный камень через несколько месяцев мог стать автоматом, миной или очередным самолётом с грузом для повстанцев. И где-то среди всех этих замаскированных лагерей находились советские геологи. Именно они, под принуждением, искали для УНИТА новые богатые участки, от которых зависело продолжение этой войны.

Глава 14

К лагерю геологов мы подошли около полудня. Последние несколько километров мы шли по уже совсем почти не проходимым джунглям. Узкая, едва заметная тропа петляла между деревьев и кустарника, и было видно, что ей либо редко пользуются, либо проложили её совсем недавно.

Сам лагерь оказался небольшим. Десяток палаток, кухня, навес и несколько грубо сколоченных столов. Вокруг — высокий забор из жердей и колючей проволоки. Однако настоящей преградой были не он, а два десятка вооружённых бойцов УНИТА. Они располагались так, что простреливали каждый угол лагеря.

Переводчик остановился.

— Подождите здесь.

Он вместе с одним из офицеров ушёл вперёд. Я остался стоять под деревом. Наёмники закурили. Один лениво прислонился к стволу, второй достал бинокль и осматривал окружающий лес. Для них происходящее было обычной работой.

Минут через пять полог крайней палатки откинулся. Из-под брезента начали выходить люди. Первым вышел пожилой мужчина с густой седой бородой. Потом ещё один. Затем сразу несколько человек. Всего девятнадцать.

Они выходили медленно, без суеты, словно давно привыкли выполнять любые приказы охраны.

Я сразу понял, что рассказы о тяжёлой работе не были преувеличением.

Все похудели. Некоторые действительно выглядели как узники концлагеря. Тощие как жерди, с выступающими скулами и огромными глазами. Лица обгорели под африканским солнцем, руки и ноги покрывали незаживающие ссадины и старые порезы от острых листьев тростника. У некоторых заметно дрожали руки. Один всё время кашлял, прижимая ко рту грязный платок. Другой шёл с трудом, сильно прихрамывая.

Этот взгляд, которым они смотрели вокруг пробирал до жути. Усталый, обреченный. Такими глазами смотрят люди, которые уже очень давно живут без надежды.

Они остановились метрах в десяти плотной группой. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Я без труда узнал всех, кого видел перед собой. Всех тех, кто выжил. Седой мужик с бородой — начальник партии Руденко Василий Константинович. Остальные, его подчиненные. Не все из них геологи. Тот, что хромает — второй пилот самолета, на котором они разбились. Из девятнадцати человек — четыре женщины. На моё удивление, они оказались живы все. Их в партии всего и было четыре, и выглядят они намного лучше мужиков. Хотя чему тут удивляться? Наблюдая за тем, как парни закрыли их своими спинами, когда я перевел на них взгляд, мне всё стало понятно. Их поддерживали и берегли, о них заботились сами же пленные.

Между тем геологи тоже настороженно разглядывали меня и тех, кто пришел со мною. Ничего хорошего они от нас не ждали. Кого они видели перед собой? Несколько сытых и хорошо одетых белых, которых привели в этот лагерь не под конвоем, а под охраной. Что огромная, я бы даже сказал принципиальная разница. Мы сюда пришли сами, и нас сопровождали бойцы УНИТА, берегли, и сразу было видно, кто тут главный и имеет право отдавать приказы. Такие люди просто так в джунгли не ходят, разве что только если им очень сильно надо.

Переводчик сделал шаг вперёд и что-то быстро сказал по-португальски охране. Затем повернулся к геологам.

— Перед вами советский офицер. — Он указал на меня — Он добровольно перешел на сторону законных властей Анголы и Южно-Африканской Республики и согласился сотрудничать. Он сделал правильный выбор и сейчас он хочет рассказать вам о вашем будущем.

Взгляды всех девятнадцати измученных пленников тут же скрестились на мне. Как иглами пронзили. Изумление, недоверие, презрение, испуг. На их лицах мелькали эмоции как кадры кинохроники. Пилот едва заметно усмехнулся и сплюнул себе под ноги. Перед собой они видели настоящего Иуду, так сказать, воплоти.

— Сука… — произнес кто-то едва слышно.

— Тварь…

Они говорили шёпотом, но я их прекрасно слышал, или может быть они специально хотели, чтобы я их услышал. Сглотнув невольно набежавшую слюну, я уже открыл рот, но переводчик сразу вмешался:

— Говорите медленно. Я должен переводить каждую фразу.

Я кивнул, не отрывая взгляд от пленников. Я знал, что так будет, свободно говорить мне никто не даст. Теперь любое слово придётся произносить, прекрасно понимая, что каждую интонацию будут оценивать сразу две стороны.

— Меня зовут Серёгин Сергей, в прошлом младший лейтенант Советской Армии. — Представился я — И я действительно добровольно перешел на сторону противника. Не по собственной воле, меня вынудили к этому обстоятельства. Я честно служил Советскому Союзу, воевал в Афганистане, имею правительственные награды, и сюда в Анголу я ехать не хотел. Меня отправили сюда против моей воли. Ну что же, подумал я. Надо так надо. И тут тоже я воевал честно. И что в итоге? Меня обвинили в краже, невыполнении приказа и измене Родине. За что? За то, что делал свою работу, и делал её хорошо! Вместо наград, меня ждал расстрел. И тогда я подумал — а где справедливость? Где? В Советском союзе её нет! Мы просто расходный материал. Использовали и выкинули! Ждать пока меня убьют я не стал, и сбежал. И меня приняли по-человечески. Мне предоставили политическое убежище, гражданство ЮАР и возможность просто жить, и жить хорошо. Можно остаться в ЮАР, можно поехать в США, в Европу, да хоть куда! И вы тоже можете прекратить свои мучения, и поступить как я. Вам некуда возвращаться. В СССР вы признаны предателями, потому что работаете на врага. Да и нет уже считай того СССР, которое вы знали. Дефицит всего, даже элементарного. Туалетную бумагу не купить, продукты по талонам, нормальной одежды нет, ничего нет. Зато сейчас там наступает дикий капитализм, разгул преступности и развал всего, на чем ещё стоял этот колос на глиняных ногах. Я призываю вас подумать и внять голосу разума.

По рядам геологов прошёл едва заметный шёпот.

— Предатель…

— Молодой совсем…

— Да какой он офицер…

— Сколько ему… двадцать?

Бородатый не сводил с меня глаз.

— И давно ты… к ним переметнулся?

Переводчик вопросительно посмотрел на меня, ожидая ответа. Я на мгновение задержал взгляд на лицах геологов. Они ждали, но не разговора. Они ждали признания предателя. Или повода плюнуть мне в лицо.

Я выдержал небольшую паузу.

— Недавно. После того как понял, что назад дороги уже нет.

Начальник партии медленно кивнул, словно именно такого ответа и ожидал.

— Тогда и говорить нам особенно не о чем, — спокойно произнёс он. — Мы здесь уже достаточно давно, и нас никто не спрашивал, хотим мы работать или нет.

Он говорил негромко, тщательно подбирая слова. Не повышал голос, не спорил. Но в каждом слове чувствовалось такое презрение, что кричать ему не было никакой необходимости.

— Нас привели сюда силой. Несколько человек сразу отказались искать месторождения. Их вывели за лагерь… и расстреляли. Чтобы остальные лучше понимали, какой у нас есть выбор. После этого мы работаем. Не добровольно. Под угрозой смерти. Но Родину мы не предавали, — продолжил Руденко. — Если кто-то считает иначе — это уже не наша вина. Мы не приносили присягу УНИТА, не просили политического убежища и не бегали к врагу. Нас заставили выполнять свою работу. Каждый день. Под автоматами.

Несколько человек за его спиной молча кивнули.

— Если в Союзе нас за это осудят… значит, так тому и быть. Но выбирать между собственной смертью и надеждой когда-нибудь увидеть своих детей — это не предательство. Это человеческая слабость. И каждый сам будет отвечать за неё перед собственной совестью. — Он посмотрел прямо мне в глаза. — А вот добровольно перейти к тем, кто убивал наших ребят… Это совсем другое.

Наступила тяжёлая тишина. Я видел, как некоторые геологи смотрели на Руденко и согласно кивали головой. Другие продолжали сверлить меня взглядом, полным ненависти. На парней и девчонок моя речь не произвела никакого впечатления. Никого предавать они не собирались. Они были воспитаны на примерах Великой Отечественной Войны, и сейчас перед ними будто стоял какой-то власовец из прошлого, и предлагал им вступить в армию предателей. А что с этими предателями случилось после войны, в нашей стране знали все, от мала до велика.

Я перевёл взгляд на переводчика.

— Можно вас на минуту?

Мы отошли шагов на двадцать, так, чтобы пленники нас не слышали.

— Вы изначально неправильно организовали переговоры. Нельзя их было вместе собирать. Они сейчас говорят не сами за себя, — негромко сказал я. — Они говорят как группа. При начальнике и остальных никто из них не станет даже обсуждать мои слова. Боятся выглядеть предателями в глазах товарищей.

Переводчик внимательно посмотрел на меня.

— И что вы предлагаете?

— Поговорить с каждым отдельно. Без остальных. Один на один. Тогда человек отвечает только за себя, а не за весь коллектив.

Переводчик задумался.

— Думаете, кто-то согласится?

Я пожал плечами.

— Не знаю. По крайней мере так шансы значительно повышаются. Но действуя так как сейчас, вы ничего не добьётесь. Они держатся друг за друга. Пока они вместе, решения за всех принимает Руденко. Вот с него и предлагаю разговор начать. И прошу вас, не вмешивайтесь в него. Я знаю как с такими разговаривать, они понимают только силу. Не бойтесь, я его не убью и даже не покалечу. Эту сволочь надо просто «сломать». Мне нужно место, где нас не будут ни видеть, ни слышать остальные.

Переводчик ещё несколько секунд молчал, затем подозвал офицера контрразведки и быстро объяснил ему моё предложение. Тот недоверчиво посмотрел сначала на меня, потом на геологов, но всё же кивнул.

Руденко вывели из толпы пленников и толкая дулами автомата в спину повели за территорию лагеря. Никто из геологов не произнёс ни слова. Начальник партии медленно шёл в нашу сторону, сохраняя прямую осанку. Он не знал, что сейчас будет: расстреляют его, будут пытать или придумают что ни будь ещё, но страха в его глазах уже не осталось. Только усталость и холодная, тяжёлая ненависть ко мне.

Палатка стояла метрах в пятидесяти от ограждения, среди деревьев. Обычная армейская, с двумя раскладушками, складным столом и керосиновой лампой. Внутрь кроме меня и Руденко вошли переводчик, контрразведчик и наемники. Сразу стало тесно.

— Я хочу поговорить с ним наедине. Вы всё равно нас будете слышать, зато эта тварь не сможет играть на публику. Если понадобится, позову, — бросил я, разглядывая свою жертву как хищник.

Переводчик перевёл мои слова.

— Мы будем снаружи, — немного задумавшись контрразведчик УНИТА согласно кивнул. — И без глупостей, он нам ещё пригодиться.

Они вышли. Полотнище палатки опустилось, и мы с Руденко остались вдвоём. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

— Ну что, герой? — процедил я уже совсем другим тоном и неожиданно схватил его за рубашку.

Руденко даже не попытался сопротивляться. Я с силой толкнул его к стойке палатки, от чего она пошла ходуном, но выдержала.

— Ты что там решил старый хрен, что можешь безнаказанно говорить мне что угодно и настраивать против меня весь лагерь? Думаешь, самый умный?

Он молчал. Я ударил его по лицу ладонью. Не сильно, но звонко.

— Отвечай!

— Пошёл ты… — процедил он.

Я снова тряхнул его так, чтобы брезент заходил ходуном.

— Всё таки решил в героя поиграть… Ладно. А я с тобой долго разговаривать не буду, уговаривать тоже. Ты мне мешаешь, а я привык проблемы решать кардинально и быстро. Сейчас выведу тебя за лагерь и лично пущу пулю в затылок. А потом приведу следующего. И так всех девятнадцать. Пока кто-нибудь не образумится! Хотя нет… Девки у вас там вроде симпатичные, а я давно никого не трахал. С них, пожалуй, и начну. Так что, будем сотрудничать?

Он зло посмотрел мне в глаза.

— Не дождёшься…

Я ударил кулаком под дых, тоже не сильно, но Руденко хватило, больно ему было по-настоящему. Пока он глотал воздух, пытаясь разогнуться, я наклонился к его голове и схватил за волосы. Мы почти касались головами.

— Молчи и слушай, — едва шевеля губами, быстро прошептал я. — Я не перебежчик. Я из ГРУ. Пришёл за вами. Сейчас подыграй мне. Времени нет.

На лице Руденко ничего не изменилось, только зрачки на мгновение дрогнули.

— Сволочь — громко выкрикнул он мне в лицо, но шёпотом ответил совсем другое — Если врёшь… нам всем конец.

— Знаю. Другого шанса не будет. — Так же шепотом ответил я, а потом дал ему звонкую затрещину — Ну что старик, ещё добавить, или хватит с тебя?

Несколько секунд он смотрел мне прямо в глаза. Я видел, как у него внутри идёт борьба. Ни одного доказательства у меня не было. Только несколько слов, сказанных человеком, которого пять минут назад он был готов считать предателем. Но и отказаться означало потерять, возможно, последнюю надежду. Он принял решение.

— Будь ты проклят! — закричал он так громко, что снаружи наверняка всё услышали.

Новая затрещина, я схватил его, поднял на ноги и как следует встряхнул, прошептав прямо в лицо:

— Как часто вас перевозят?

— Не бей… — прохрипел он, и прозвучало это очень искренне. И тут же едва слышно произнёс — Максимум неделя. Потом новый лагерь.

— Где остальные? — Новый удар — Что бы тебя не били, заслужить надо старик!

— Сволочь… — выкрикнул он, и сразу шёпотом — Мертвы. Болезни. Двоих расстреляли.

Три удара подряд, я старался бить аккуратно, но в таком деле нужна была максимальная достоверность. Надеюсь, Руденко выдержит.

— У меня ведь времени много падла, я могу бить тебя хоть весь день. — И снова шёпотом — Координаты этого лагеря знаешь?

Он закрыл лицо рукой, защищаясь.

— Не надо… — И быстро, почти без пауз, продиктовал координаты лагеря.

Я повторил их про себя дважды.

— Откуда знаешь?

— Мы геологи. Работаем с картами. Запомнил сразу.

— Терпи Константинович, ты всё сделал правильно, дальше уже я сам. Обматери меня сейчас и терпи.

— Что бы ты сдох паскуда! Гнида, сука, пи…

Я принялся избивать геолога. Сильно, ногами, стараясь не ломать кости и не попадать в жизненно важные места. Глухие удары сыпались один за другим, из разбитого носа хлестала кровь. Руденко лежал, тихо скулил и закрывал лицо руками. Он сделал отчаянную ставку на человека, которому ещё несколько минут назад желал смерти. Если это была ловушка, хуже его положение уже не становилось. А если я сказал правду, значит впервые за долгие месяцы у девятнадцати измученных людей появился шанс выбраться из этого ада.

Со стороны всё выглядело так, будто вышедший из себя предатель пытается убить не сломленного им человека. Как мантру я повторял про себя координаты, думая о том, кого сейчас пинал. Невероятного мужества человек. Просчитал всё за секунды, сделал то, что нужно и теперь терпит муки. Ему больно, очень больно, ведь я стараюсь от души. Всё должно выглядеть достоверно, а сам я остановиться не могу, меня должны от него оттащить…

— Хватит! Вы его убьете!

Меня схватили с двух сторон, и поволокли в сторону. Передо мной оказалось лицо переводчика, который осуждающе смотрел мне в глаза.

— Вам же говорили, что он ещё нужен!

— Ничего этому старому козлу не будет — Зло сплюнул я, наблюдая за тем, как Руденко подняли и выволакивают из палатки — Зря вы меня остановили. Ещё бы немного и я бы его сломал. Ладно, давайте следующего. Можно начать с баб.

— Я думаю вам нужно успокоится. Вы излишне эмоциональны. — Покачал головой переводчик — Перенесем беседу на завтра, и уж извините, но теперь на разговорах будут присутствовать наши бойцы и я лично.

— Хорошо… Кофе с коньяком можно мне организовать?

— Думаю и то и другое найдётся. — Кивнул переводчик — Отдыхайте.

Переводчик вышел, Руденко унесли, а я тяжело опустился на раскладушку. Я нашел геологов, я знаю координаты, но что теперь делать? Руденко говорил, что больше недели они на месте не стоят, их постоянно перемещают. До той пресс-конференции, что мне обещали организовать в Джамбе, ещё добраться надо. Минимум три дня обратный путь займет. Потом не известно, когда я буду давать интервью, и еще более неизвестно, когда оно выйдет. За это время пленных уже ни один раз переведут с места на место и тогда и мои старания, и мучения Руденко будут зря.

Глава 15

Я сидел, уставившись в земляной пол палатки. Никакой красивой комбинации не получалось. Да, правительственные войска совсем рядом, огромный укрепрайон с артиллерией, авиацией и тысячами бойцов всего в нескольких десятках километрах от лагеря, но что толку? Даже если сейчас каким-то чудом вырваться отсюда одному, до своих ещё нужно добраться. Джунгли, потом саванна, чужая территория, патрули УНИТА. Без оружия, карты, без компаса, без воды. И это ещё при условии, что меня не начнут искать через полчаса после исчезновения. А искать будут. С собаками, проводниками и вертолётами. Возможно я и смогу прорваться, проскользнуть как уж, захватить оружие и с боем вырваться, но будет ли от этого толк? Едва я исчезну, исчезнет и этот лагерь. Нет, побег сейчас означал бросить геологов.

Оставался единственный шанс — заставить противника самого привести меня туда, где можно будет подать сигнал. Ну или привести нас туда, откуда мы сможем сбежать все вместе и гарантированно уйти от преследования.

Я мысленно перебирал всё, что знал об УНИТА. Любая серьёзная информация стекалась наверх. Если завтра мне удастся убедить их, что Руденко почти сломался, а остальные готовы заговорить после него, они наверняка захотят продолжить игру. А значит, не станут сразу возвращаться в Джамбу. Возможно, задержатся здесь ещё на день-два. Но что мне даст лишний день? Ничего.

Без связи координаты так и останутся только у меня в голове. Я в который раз повторил их про себя, разбивая на пары цифр, словно заучивал таблицу умножения. Потом ещё раз. И ещё. Теперь я уже не боялся забыть их даже через неделю.

Снаружи послышались шаги. В палатку заглянул один из наёмников с жестяной кружкой и переводчик.

— Кофе. — наемник сунул кружку мне в руку.

Следом переводчик поставил на столик почти полную бутылку дешёвого бренди.

— Бренди. Отдыхайте. Завтра будет длинный день.

Я молча кивнул. Когда они ушли, сделал маленький глоток. Крепкий, обжигающий напиток мгновенно ударил в голову. Пить больше не стал. Сейчас мне нужна была холодная голова.

Вечером лагерь постепенно затих. Где-то за палатками смеялись бойцы УНИТА, бренчала посуда, пахло дымом и жареным мясом. Чуть позже сменились часовые. По их шагам я начал примерно понимать систему охраны. Посты менялись каждые четыре часа. Караулы разводил один и тот же офицер. Значит, дисциплина здесь была жёсткой.

Я лёг на раскладушку, но сон не приходил. Перед глазами снова стояло окровавленное лицо Руденко. «Терпи, Константинович…»

Он поверил мне. Сразу и безоговорочно, просто решил рискнуть. В отчаянии он схватился за мои слова как утопающий за соломинку, как за последнюю надежду. Если я не придумаю выход, завтра или послезавтра этих людей снова погонят через джунгли, и лагерь исчезнет, будто его никогда здесь и не было.

Именно тогда в голове мелькнула мысль, настолько безумная, что сначала я сам едва не рассмеялся. Получается мне нет смысла ждать пресс-конференции и объявлять себя на весь мир предателем? Да, я был готов к этому, точнее меня готовили, но об этой секретной операции, которая с самого начала пошла через жопу, знает только руководство и мои кураторы в ГРУ и КГБ. Для них я был и останусь свой, наверное… а для остальных? Если даже они сдержат слово и меня оправдают, но операцию засекретят, очистить моё имя у меня получится не скоро. Если вообще получиться…

Я медленно сел на раскладушке. Появившаяся у меня мысль была почти самоубийственной. Надеяться мне не на кого, нужно действовать самому.

Я встал и медленно прошёлся по палатке. Три варианта. Других я просто не видел.

Первый — рация. Любой лагерь такого размера обязан иметь связь. Значит, где-то есть радиостанция. Если удастся хотя бы на несколько секунд выйти в эфир и назвать координаты, дальше всё будут решать уже не я, а штаб. Но это был самый кровавый вариант. После передачи меня вычислят почти мгновенно. Дальше бой. Один против двух десятков вооружённых людей. Даже если получится захватить автомат и занять удобную позицию, долго я не продержусь. А подкреплению ещё нужно получить сообщение, поднять вертолёты, собрать группу и долететь сюда. Часы. Скорее всего, геологов просто перестреляют раньше, чем первый Ми-8 покажется над деревьями.

Второй вариант выглядел почти фантастическим. Заставить УНИТА поверить, что я действительно сломал Руденко. Потом остальных. Добиться, чтобы всех девятнадцать решили вывезти в Джамбу. Там они нужны живыми — будущие специалисты, пропагандистский материал, люди для будущих интервью. А во время перелёта…

Я невольно усмехнулся. Среди пленных есть пилот. Настоящий профессионал, который летал на турбовинтовых самолетах. Справится ли он с D-3? Да наверняка должен, машина ведь времен Второй Мировой Войны, там должно быть всё просто и понятно для любого советского пилота. Если удастся каким-то образом захватить самолёт… Если экипаж окажется небольшим… Если получится добраться до кабины… Если топлива хватит… Если пилот разберется с управлением и сможет управлять самолетом, несмотря на своё ранение…

Слишком много этих «если». И всё же такой вариант существовал.

Третий был самым реалистичным, но в то же время не менее трудным и опасным чем первые два. Дождаться момента, когда охрана окончательно перестанет видеть во мне пленника, а потом сбежать одному. Не из лагеря, а на обратном пути от него, и не к своим, а пойти вслед за геологами.

Пусть они снимаются с лагеря. Пусть ведут колонну дальше. Я останусь у них на хвосте. Незаметно. На расстоянии. Узнаю новое место. И только потом пойду к правительственным войскам. У меня будет несколько дней форы, прежде чем их переведут дальше. Это означало несколько суток жить одному в буше. Без еды, почти без воды, как призрак, избегая патрулей и поисковых групп УНИТА. Одно хорошо, вряд ли кто-то будет меня искать у нового лагеря, скорее всего поиски будут идти в направлении Сауримо. Но! Малейшая ошибка и меня обнаружат, а второй попытки уже не будет. Зато в этом случае я приведу своих не к пустому лагерю, а к настоящему.

Я снова сел. Каждый вариант был плох. В первом почти наверняка погибнут пленники. Во втором — слишком многое зависело от удачи. В третьем — от меня одного. До рассвета оставалось ещё несколько часов. Я закрыл глаза и заставил себя думать не эмоциями, а рационально, разбирая каждый план до мелочей. Ошибиться было нельзя и завтрашний день для меня решающий. От того, поверят ли в меня контрразведчики УНИТА ещё сильнее, зависело, получу ли я вообще возможность выбрать один из этих трёх вариантов. Если они хоть на секунду решат, что я играю двойную игру, всё может закончится прямо здесь — выстрелом за палаткой. А вместе со мной исчезнет и единственный человек, который знает координаты лагеря и ещё способен вывести геологов отсюда живыми.

К утру я так ни к чему и не пришёл. Каждый из трёх вариантов мог сработать, и каждый с той же вероятностью мог закончиться общей могилой где ни будь в буше. Поэтому я решил пока не выбирать. Сначала нужно было понять, что мне вообще позволят сделать, насколько сильно мне поверили и какие возможности появятся в течение дня.

Спал я, наверное, часа полтора. Проснулся разбитым, злым и с тяжёлой головой, словно ночью не думал, а разгружал вагоны. Впрочем, моему нынешнему образу это только помогало. Человек, который вчера едва не забил пленного до смерти, и не должен был утром выглядеть спокойным и довольным жизнью.

Едва рассвело, мне принесли завтрак: кукурузную кашу, кусок жёсткого мяса и кофе. Есть не хотелось, но я заставил себя проглотить всё до последней крошки. Неизвестно, когда ещё представится такая возможность. Бренди я не тронул, но содержимое вылил в выкопанную каблуком ямку и а потом затер это место подошвой. Несколько последних капель размазал по лицу, чтобы запах алкоголя чувствовался сразу. Пустую бутылку я кинул под стол.

Через час появились переводчик и оба наёмника.

— Как себя чувствуете? — спросил переводчик, морщась от запаха.

— Плохо.

— Может быть, перенесём разговоры?

— Нет. Наоборот. Сегодня я их дожму.

Он внимательно посмотрел на меня, словно пытался определить, где заканчивается злость и начинается вчерашний алкоголь.

— Только без крайностей. Вчерашний старик до сих пор не может нормально стоять.

— Значит все лучше будут понимать, что я не шучу.

Первого пленного привели сразу после завтрака. Это был мужчина лет сорока пяти, высокий, но настолько худой, что рубашка висела на нём как на проволочной вешалке. Я помнил его фамилию. Геофизик Семёнов. Вчера он стоял позади остальных и почти не открывал рот. Сегодня в палатке всё было иначе.

Наёмники расположились у входа. Один сел на раскладушку, положив автомат поперёк коленей. Второй остался стоять у стойки. Переводчик занял место за столом и положил перед собой блокнот. Семёнова поставили напротив меня.

— Садись, — приказал я.

Он сел на край второй раскладушки, сложив руки между коленями.

— Вчера твой начальник много говорил. Сегодня говорить будешь ты. Хочешь отсюда выбраться?

— Хочу.

— Тогда подписывай согласие на сотрудничество.

— Какое согласие?

Я посмотрел на переводчика.

— Вы подготовили бумаги?

Тот покачал головой.

— Пока нет. Сначала нужно принципиальное согласие.

— Хорошо. Сейчас вы его услышите.

Семёнов молчал, я подошёл ближе.

— Тебя здесь кормят плохо, бьют, заставляют работать. Люди вокруг тебя умирают. А ты всё ещё строишь из себя героя. Ради чего?

— Я ничего не строю.

— Тогда соглашайся.

— На что именно?

Вопрос был разумным, но он меня разозлил, точнее я должен был показать, что разозлил. Я схватил его за волосы и заставил поднять голову.

— Дурочку не строй из себя. Ты согласишься на всё, что тебе скажут. Работать добровольно. Выступить перед журналистами. Рассказать, что вас бросил Советский Союз. Подтвердить, что здесь с вами хорошо обращаются.

— Но это неправда.

Я ударил его тыльной стороной ладони, Семёнов дёрнулся, но промолчал.

— Правда теперь то, что тебе прикажут говорить.

Он смотрел на меня снизу-вверх. Страха в глазах было много, но паники пока не было.

— Нет, — произнёс он.

Ударил я ещё раз. Потом ещё. Работать при свидетелях оказалось сложнее, чем вчера с Руденко. Тогда мы оба знали, ради чего всё происходит. Сейчас же человек передо мной ничего не понимал. Он видел только предателя, который избивает его в присутствии врагов, и я не мог даже намёком дать ему знать правду.

После нескольких ударов Семёнов упал с раскладушки. Я пнул его в бок, стараясь попасть в мягкое место, и наклонился.

— Подумай. Завтра я снова тебя вызову.

— Всё равно нет, — выдохнул он.

— Увести.

Когда его вывели, переводчик что-то записал в блокноте.

— Упрямый, — заметил один из наёмников по-английски.

Переводчик перевёл, хотя я и так понял, о чем говорил белый охранник. С каждым днем, находясь среди носителей языка я понимал его всё лучше и лучше.

— Все упрямые, пока не понимают, что выбора у них нет, — ответил я. — Вы были с ними слишком добры, а советские добра не понимают. Они считают это слабостью. Ведите другого.

Второго звали Кузнецов. Он оказался полной противоположностью Семёнова. Едва его поставили передо мной, он начал говорить сам. Быстро, сбивчиво, срываясь на кашель.

— Я всё подпишу. Всё, что нужно. Только не бейте. Я не хочу умирать. У меня дома жена, дочь. Я никому ничего не должен. Меня сюда вообще отправили без моего согласия.

Он говорил так быстро, что переводчик явно не успевал понять всё сказанное. Руки у него дрожали, взгляд бегал от меня к наёмникам и обратно.

— Значит, готов сотрудничать?

— Да.

— Добровольно?

Он запнулся. Я сделал шаг вперёд.

— Добровольно! — поспешно выкрикнул он. — Конечно, добровольно.

— Перед камерой повторишь?

— Повторю.

— Скажешь, что Советский Союз вас бросил?

— Скажу.

— Что Руденко заставлял остальных отказываться от сотрудничества?

На этом он замолчал, я видел, как в нём борются страх и остатки стыда.

— Ну?

— Я могу сказать про себя, — тихо произнёс он. — Про Руденко не буду.

Я ударил его в живот. Он согнулся, но тут же поднял руки.

— Хорошо! Хорошо, скажу!

— Вот и молодец.

Кузнецова вывели почти без помощи. Перед самым входом он обернулся и посмотрел на меня. В его взгляде не было ненависти. Только страх и какое-то жалкое ожидание, будто он надеялся, что я сейчас скажу: испытание закончено, всё было понарошку. Сказать я ничего не мог.

Третьей привели женщину. Лет тридцати пяти, коротко остриженная, с сухим обгоревшим лицом. Кажется, минералог. Фамилию я не сразу вспомнил — Волкова. Она вошла сама, не дожидаясь толчка охранника, и осталась стоять.

— Садись.

— Я постою.

— Я сказал, сядь.

— А я сказала, постою.

Наёмник у входа усмехнулся. Я подошёл и резко ударил её по лицу. Голова Волковой дёрнулась в сторону. На губе сразу выступила кровь, но она даже не подняла руку чтобы её вытереть.

— Теперь сядешь?

— Нет.

Я ударил снова, уже сильнее. Она качнулась, но удержалась на ногах.

— Думала, женщину я бить не стану?

— Уже бьёшь. — Её глаза горели огнём, она смотрела на меня так, будто готова прожечь во мне дыру.

— И продолжу.

— Продолжай.

Она говорила спокойно, почти без выражения, и этим злила сильнее, чем если бы кричала или ругалась. Я схватил её за ворот рубашки, подтянул к себе вплотную и схватил рукой за ягодицу.

— Любишь пожестче? А я ведь могу тебе это устроить. Двадцать голодных до женщин негров с радостью сделают всё как ты любишь.

Она вздрогнула, глаза её наполнились ужасом, но она упрямо молчала.

— Твои подруги тоже такие смелые? — Я нагло усмехнулся ей в лицо, продолжая шарить рукой по пятой точке.

Впервые её лицо изменилось.

— Их не трогай.

— А то что?

Она плюнула мне в лицо. Наёмники вскочили почти одновременно. Я стёр плевок ладонью и несколько секунд смотрел на неё. Потом ударил под рёбра. Волкова согнулась, но не упала.

— Увести, — бросил я.

Когда полог палатки за ней опустился, переводчик неодобрительно покачал головой.

— С женщинами так работать нельзя.

— А как? Цветы подарить?

— Они могут понадобиться для пропаганды. В таком виде их нельзя будет показывать журналистам.

— Тогда скажите своим людям, чтобы кормили их лучше. У них и без меня вид такой, будто они уже одной ногой стоят в могиле.

Переводчик промолчал. Следующие двое держались хуже. Один плакал и просил не убивать его. Второй пытался спорить, но после первого удара замкнулся и перестал отвечать вообще. Я бил обоих, угрожал расстрелом, обещал отправить женщин в распоряжение охраны и каждый раз внимательно следил не только за пленными, но и за теми, кто находился в палатке.

Наёмники постепенно привыкали. Сначала они следили за каждым моим движением. Потом один начал курить, второй несколько раз выходил наружу. Переводчик всё реже вмешивался, ограничиваясь переводом вопросов и ответов. Мне именно это и было нужно. После шестого пленного я попросил воды, умылся и сел за стол.

— Так мы ничего не добьёмся, — сказал я. — Они не верят угрозам.

— Почему?

— Потому что вчера я угрожал Руденко расстрелом, но он до сих пор жив. Сегодня угрожаю им, а потом просто отправляю обратно. Они уже поняли, что это пустые слова.

Переводчик нахмурился.

— Вы предлагаете действительно кого-то убить?

— Нет. Пока нет. Дайте мне пистолет.

Оба наёмника сразу посмотрели на меня.

— Зачем? — спросил переводчик.

— Показать, что я готов стрелять.

— Заряженный?

— Я что, похож на идиота? Разряженный. С пустым магазином. Главное, чтобы они этого не знали.

Переводчик обменялся несколькими фразами с наёмниками. Один из них явно был против. Второй, тот, что постарше, пожал плечами, вынул из кобуры тяжёлый автоматический пистолет и извлёк магазин.

Это был старый «Кольт» сорок пятого калибра, потёртый, но ухоженный. Наёмник несколько раз передёрнул затвор, проверил патронник, затем передал оружие переводчику. Тот ещё раз заглянул внутрь и только после этого протянул мне рукояткой вперёд.

Я взял пистолет. Тяжёлый. Привычный. Настоящее оружие в руке после нескольких недель полной беспомощности вызвало почти физическое удовольствие. Я не позволил себе задержать на нём взгляд.

— Ведите следующего.

Привели молодого парня лет двадцати семи. Техник или лаборант, точно я не помнил. Он вошёл, увидел пистолет у меня в руке и сразу побледнел. Я посадил его на раскладушку и задал те же вопросы. Он отказывался. Тогда я встал у него за спиной, прижал ствол к затылку и взвёл курок.

— Последний раз спрашиваю. Будешь сотрудничать?

— Нет.

Голос у него дрожал, но ответил он твёрдо. Я нажал на спуск. Курок сухо щёлкнул. Парень дёрнулся всем телом и замер. Несколько секунд он не понимал, что жив. Потом начал тяжело дышать, а по штанине расползлось тёмное пятно. Один из наёмников рассмеялся. Я снова взвёл курок.

— Ещё раз? В этот раз я буду стрелять по-настоящему.

Парень закрыл лицо руками.

— Не надо…

— Тогда соглашайся.

— Хорошо.

— Громче!

— Я согласен!

Я опустил пистолет.

— Увести.

Следующим оказался тот самый второй пилот. Хромота у него была заметнее, чем вчера. Он вошёл, опираясь ладонью на бедро, и сразу посмотрел на «Кольт». Я решил не задавать много вопросов.

— Фамилия?

— Громов.

— Лётчик?

— Второй пилот.

— На чём летал?

Он насторожился.

— Ан-26.

Я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло, но внешне остался равнодушен.

— Другими самолётами управлял?

— Л-410. Ан-2. В училище летал на Як-18.

— Иностранные машины?

— Нет.

Переводчик переводил всё дословно и, кажется, не видел в этих вопросах ничего странного. Обычная проверка биографии.

— Значит, никому ты здесь особенно не нужен, — сказал я. — Геологическую работу выполнять не можешь, нога повреждена. Зачем тебя вообще кормить?

Громов усмехнулся.

— Спроси у них.

— Я у тебя спрашиваю.

— Тогда не знаю.

Я приставил ствол к его виску.

— Сотрудничать будешь?

— Нет.

Щелчок. Громов вздрогнул, но остался стоять.

— Ещё раз?

— Хоть десять. Можешь меня прямо тут пристрелить.

Я ударил его рукояткой по скуле. Он упал на колено, затем медленно поднялся.

— Увести.

Пистолет после этого у мня уже не забрали. Он лежал на столе между мной и переводчиком. Иногда я брал его, вертел в руке, щёлкал курком, снова клал рядом. Наёмники сначала следили, потом перестали обращать внимание. Для них оружие было безопасным — патронов в нём не было, магазин оставался у владельца. Но сам факт был важнее патронов. Они привыкали видеть меня с оружием.

До обеда через палатку прошли ещё четверо. Я дважды устраивал имитацию расстрела. Один мужчина после щелчка потерял сознание. Другой начал кричать ещё до того, как я прижал ствол к голове, и согласился на всё сразу. После каждого разговора переводчик делал заметки. К вечеру на столе появился лист с фамилиями, разделённый на три группы. Готовы сотрудничать. Колеблются. Отказываются. В первой оказались четверо. Во второй — пятеро. Остальные держались. Это было лучше, чем полный отказ, но хуже, чем мне требовалось.

— У вас получается, — заметил переводчик после того, как увели очередного пленного.

— Нет. Они говорят то, что нужно, только под страхом смерти. Перед камерой всё может измениться.

— Но начало положено.

— Пока Руденко против, остальные будут смотреть на него. Даже те, кто согласился, могут отказаться, едва окажутся рядом с группой.

— Вчера вы уже пытались его убедить.

— Вчера я был зол. Сегодня буду разговаривать спокойнее.

Переводчик усмехнулся.

— С пистолетом?

Я посмотрел на лежащий передо мной «Кольт».

— С пистолетом люди обычно слушают внимательнее.

Он переговорил с наёмниками. Старший из них забрал оружие, проверил патронник и вернул мне. Снова. На этот раз уже без долгих споров и без особого напряжения. Это было маленькой победой. Мне доверяли ровно настолько, чтобы дать в руки разряженный пистолет. До возможности получить заряженный оставалась ещё огромная пропасть, но вчера и этого не было.

Руденко привели уже под вечер. Он шёл сам, хотя заметно прихрамывал и держал левую руку прижатой к боку. Лицо распухло, один глаз почти закрылся, на губах запеклась кровь. Увидев меня, он остановился на пороге.

— Опять?

— Опять старый хрыч. Или ты думал, что я от тебя отстану?

Переводчик сел за стол. Оба наёмника остались внутри. Один у входа, второй возле стойки. На этот раз никакого разговора наедине нам не разрешат.

Я указал Руденко на раскладушку.

— Садись.

Он сел осторожно, морщась от боли.

— Сегодня я поговорил с твоими людьми, — начал я. — Четверо уже готовы сотрудничать. Ещё пятеро думают. Ты теряешь влияние.

— Ты их запугал.

— Конечно. Это работает лучше уговоров.

— Ненадолго.

Я взял со стола «Кольт», взвёл курок и положил пистолет себе на колено. Руденко посмотрел на него, потом снова мне в глаза.

— Чего ты от меня хочешь?

— Хочу предложить тебе выбор.

— Вчера уже предлагал.

— Сегодня другой.

Я сделал паузу, будто подбирал слова для угрозы. На самом деле пытался придумать, как передать ему главное при трёх свидетелях, один из которых понимает русский язык.

— Твои люди всё равно сломаются, — произнёс я медленно. — Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Вы постоянно переезжаете, условия становятся хуже, люди болеют. Рано или поздно каждый начнёт спасать себя.

Руденко молчал, я продолжил:

— Но если вы согласитесь все сразу, вас больше не будет смысла держать по лесам. Вас перевезут туда, где есть нормальная еда, врачи, жильё. Возможно, даже в Джамбу.

При названии Джамбы его взгляд едва заметно изменился.

— И что мы там будем делать?

— Работать. Но уже не в поле, а в нормальных условиях. Какое-то время. Потом вас приведут в порядок и выступите перед журналистами. Это всё что от вас надо. Потом вы получите политическое убежище в ЮАР, новые паспорта и свободу.

— Предателями стать предлагаешь?

— Называй как хочешь. — Я наклонился вперёд. — Здесь вы умрёте по одному. Там у вас появится шанс. Если согласитесь, полетите в Джамбу все вместе.

Слово «полетите» я выделил совсем немного. Настолько, чтобы Руденко услышал, но не настолько, чтобы остальные заметили. Он долго смотрел на меня.

— Все?

— Все девятнадцать.

— И пилот тоже?

Теперь насторожился переводчик.

— Почему вас интересует пилот? — спросил он.

Я даже не повернул головы, только сжал губы, давая понять Руденко, что его вопрос был лишним.

— Потому что этот старик попытаться выторговать для него особые условия. — Повернувшись к переводчику сказал я — Он бесполезен для геологических работ.

Руденко понял сразу.

— Никто из нас не согласится, если кого-то оставят здесь, — сказал он громко. — Или все, или никто.

— Вот уже начинаешь торговаться.

— Я ставлю условие.

Я поднялся и ударил его по лицу. Не сильно, но достаточно звонко.

— Условия здесь ставлю я.

Руденко вытер кровь с губы.

— Тогда разговаривать не о чем.

Я приставил ствол к его лбу. Он не отвёл взгляд.

— Я могу убить тебя прямо сейчас.

— Так убей.

Я нажал на спуск. Щёлкнул курок. Руденко даже не вздрогнул.

— Пустой, — спокойно сказал он. — Пугаешь просто сука.

Наёмник у входа усмехнулся. Я повернулся к владельцу Кольта и зло заорал.

— Обойму! Быстро!

Тот дернул рукой к карману, но потом перевел взгляд на переводчика, я тоже посмотрел на него.

— Обойму!

Тот машинально кивнул, и через секунду я уже вставлял магазин в пистолет. Я снова взвёл курок и ударил ноги сбил Руденко на землю. Не давая никому опомниться, я выстрелил прямо у него перед лицом в пол палатки, а потом приставил дымящийся ствол к его голове. Я буквально спиной почувствовал, как автоматы наемников одновременно повернулись на меня, и услышал щелчки затворов.

— Я не просто пугаю старик, от того, чтобы я тебя пристрелил, осталось совсем немного моего терпения. — Наклонившись к нему почти вплотную, я заговорил громко, будто продолжал угрожать: — Ты убедишь остальных. Скажешь им, что сопротивление бессмысленно. Что нужно всем согласиться и держаться вместе. Всем. Понял?

Последние слова я произнёс медленнее. Руденко смотрел мне в глаза. Он понял. Не весь план — его ещё не существовало. Но понял главное: я хотел, чтобы пленных собрали вместе и вывезли из лагеря.

— А если откажусь?

— Завтра начну с женщин, а вы посмотрите. Уверен, вам понравиться. И в том, что с ними произойдёт, будешь виноват только ты старик.

Он шумно выдохнул и опустил голову. Со стороны это выглядело как первая трещина в его непробиваемой броне.

— Мне нужно поговорить с моими людьми. — Хриплым голосом наконец ответил он.

Переводчик сразу оживился.

— Вы согласны убедить их сотрудничать?

Руденко поднял взгляд на юаровца.

— Я согласен обсудить это с ними. Только без охраны рядом.

— Это исключено.

— Тогда ничего не будет. Они должны поверить, что решение принял я, а не повторяю слова этого… этого перебежчика под дулом автомата.

Переводчик задумался. Я отвернулся и не глядя на наемников положил пистолет на стол. Никто не дернулся сразу забирать его обратно, он так и остался лежать у меня под рукой. Теперь вся надежда была на старого начальника партии, я надеялся, что Руденко всё сделает правильно.

— Хорошо, охрана будет снаружи, — наконец сказал переводчик. — Только сегодня поздно. Поговорите утром.

— Нет, — вмешался я. — Сейчас.

Все посмотрели на меня.

— Почему такая спешка?

— Потому что за ночь он может передумать. И его люди тоже. Пока он готов говорить, нужно использовать момент.

Переводчик снова посовещался с наёмниками.

— Хорошо. Полчаса.

Руденко подняли. Когда его выводили, он на мгновение повернул голову в мою сторону. Я не знал, что именно он скажет остальным. Не знал, поверят ли они ему после всего, что видели сегодня. Но теперь у нас появилась хотя бы возможность действовать сообща. А ещё я получил кое-что не менее важное. Наёмники больше не вздрагивали, когда я брал в руки оружие. Сегодня я держал в руке заряженный пистолет, а это уже была маленькая победа.

Глава 16

Руденко вернули в лагерь, а меня оставили в палатке. Переводчик забрал со стола «Кольт» и вернул оружие владельцу. Наёмник проверил патронник, недовольно посмотрел на дыру в утрамбованном полу и убрал пистолет в кобуру.

— В следующий раз предупреждайте, прежде чем стрелять, — сухо сказал переводчик.

— На это не было времени, я не должен был давать старику шанс прийти в себя.

Он ничего не ответил, они вышли, оставив меня одного. Я сел на раскладушку и прислушался. Из лагеря, в том районе где размещались пленные доносились голоса, иногда переходящие в крик. Разобрать слова было невозможно, но по интонациям я понимал, что разговор идёт тяжёлый.

Кто-то спорил, кто-то резко перебивал. Несколько раз голос Руденко поднимался выше остальных, но почти сразу снова становился тише. Он не мог сказать им правду. Не мог даже намекнуть, что я свой. Вокруг охрана, переводчики, люди УНИТА, которые понимали русский хуже, чем я португальский, но отдельные слова разобрать могли. Ему приходилось убеждать своих подчинённых согласиться на настоящее предательство, не называя настоящей причины. Задача почти невыполнимая.

Я представил, как он стоит перед ними с разбитым лицом и объясняет, что сопротивление закончено. Что нужно подписать бумаги. Говорить перед камерой. Работать на врага. И всё это после того, как вчера сам называл меня предателем и убеждал остальных держаться.

Прошли отведенные на разговор полчаса, потом ещё десять минут. Я вышел из палатки и подошел к переводчику, который стоял у забора вместе с наемниками и контрразведчиком УНИТА. Переводчик заметно нервничал, но не вмешивался. Офицер контрразведки УНИТА, наоборот, выглядел довольным. Он курил возле дерева и о чём-то негромко разговаривал с наёмниками.

Наконец полог большой палатки открылся. Первым вышел Руденко. За ним остальные геологи. Они остановились перед палаткой плотной группой, почти так же, как вчера днём, только теперь смотрели не на меня, а на переводчика.

Руденко заговорил хриплым голосом.

— Мы согласны.

Переводчик будто не сразу понял.

— На сотрудничество?

— На работу. На выступления. На всё, о чём говорил Серёгин.

За его спиной никто не возражал. Я смотрел на лица геологов. Многие избегали моего взгляда. Семёнов стоял, опустив голову. Волкова смотрела прямо на меня с такой ненавистью, что любой сомневающийся сразу поверил бы: эти люди уступили только под угрозами. Громов держался в заднем ряду, опираясь на плечо соседа.

— Но у нас есть условия, — продолжил Руденко.

Офицер контрразведки нахмурился. Переводчик перевёл его слова и спросил:

— Какие?

— Нас немедленно переводят отсюда. Всех вместе. В место, где есть нормальная еда, вода, врачи и крыша над головой. Никого не оставляют здесь и не отделяют от остальных. — Он сделал короткую паузу. — Ни мужчин, ни женщин, ни больных. Никого. И согласие на сотрудничество подпишем мы только там.

Переводчик повернулся к офицеру УНИТА. Тот выслушал перевод и улыбнулся. Душевно так, искренне. Они получили то, ради чего притащили меня через половину провинции. Девятнадцать советских специалистов, которые до этого отказывались сотрудничать, вдруг согласились работать добровольно. Для контрразведки это был успех, который можно было показать начальству, превратить в награды, повышение и длинный доклад о правильно проведённой операции. Условия геологов на этом фоне казались мелочью. Офицер что-то быстро сказал.

— Ваши требования приняты, — перевёл его слова переводчик. — Вы будете переведены в другой лагерь. Там вам окажут медицинскую помощь и обеспечат нормальное содержание.

— Когда? — спросил Руденко.

— В ближайшее время.

— Это ничего не значит.

Офицер УНИТА снова ответил.

— Подготовка начнётся немедленно.

— И нас не разделят?

— Нет.

— Все девятнадцать поедут вместе?

— Да.

Руденко медленно кивнул.

— Тогда мы согласны.

Переводчик посмотрел на меня.

— Поздравляю. Вы добились своего.

— Я говорил, что смогу.

Я старался выглядеть довольным, но внутри всё напряглось. Они согласились вывезти геологов, но никто пока не сказал куда. Это могла быть Джамба, мог быть другой полевой лагерь, штаб УНИТА в этой провинции, район, контролируемый южноафриканцами. Да хоть заброшенная деревня в ста километрах отсюда. Однако главное уже произошло.

Геологов увели обратно. Руденко на прощание даже не посмотрел в мою сторону. Правильно. Теперь он должен был ненавидеть меня больше остальных. Офицер контрразведки подозвал одного из бойцов и отдал несколько приказов. Почти сразу люди в лагере зашевелились, начав собирать пожитки.

Я заметил, как двое бойцов направились в сторону небольшой палатки, стоявшей дальше остальных, под густыми кронами деревьев. До этого я почти не обращал на неё внимания. Палатка была низкой, тщательно замаскированной ветками. Рядом находилась сложенная из мешков с песком стенка, а над ней между деревьями тянулся тонкий провод. Один из бойцов откинул полог и исчез внутри. Второй остановился снаружи. Через несколько минут туда вошёл офицер контрразведки.

Вот она. Рация. Я не мог видеть саму станцию, но всё остальное говорило именно об этом. Отдельная палатка, маскировка, охрана, провод антенны. Скорее всего, переносная коротковолновая радиостанция с аккумуляторами или небольшим генератором. Такая могла держать связь со штабом на сотни километров.

Первый вариант внезапно перестал быть теорией, но перешла в разряд почти невыполнимых. До радиопалатки было метров семьдесят. Но между нами открытое пространство, кухня, два поста и не меньше десятка вооружённых бойцов. Даже если пистолет снова окажется у меня в руках, добраться туда не получится. Зато теперь я хотя бы знал, где её искать.

Я встал возле входа в свою палатку и сделал вид, что наблюдаю за работой лагеря. Переводчик стоял рядом со мной.

— Он пошёл докладывать об успехе? — спросил я, не пытаясь делать вид, что ничего не понял. — Я про представителя УНИТА.

— Да.

— Начальству в Джамбе?

— Возможно.

Он ответил слишком неопределённо. Значит, либо не хотел говорить, либо сам не знал, с кем именно поддерживалась связь. Ещё через несколько минут офицер вышел. Лицо у него было довольное. Он позвал переводчика, и они отошли в сторону. Разговор длился недолго. Затем переводчик вернулся ко мне.

— Мы уходим утром.

— Куда?

— Сначала на аэродром.

Я почувствовал, как сердце сделало лишний удар.

— Какой аэродром, тот на который приземлились?

— Нет. Другой полевой. Отсюда всего день пути.

— А дальше? Геологи летят в Джамбу?

— Вероятнее всего.

Вот и второй вариант. Сразу два из трёх планов начали складываться сами собой.

— А я?

— Вы идёте с нами. Вашу работу ещё нельзя считать законченной. Нужно подготовить людей к официальным заявлениям.

— Хорошо.

Ответил я спокойно, хотя внутри всё уже работало с бешеной скоростью. День пути до аэродрома. Девятнадцать геологов. Пилот. Самолёт. Возможно, тот же самый DC-3, на котором я летел сюда, а может, другая машина, но тоже не маленькая. Для того чтобы перевести разом почти тридцать человек, это включая меня, пленных, экипаж и охрану, самолёт нужен как минимум такого же размера как тот, на котором нас привезли сюда. Охрана наверняка будет серьёзной, но всё же ограниченной по количеству.

Офицер контрразведки отдал новые приказы. Лагерь начали сворачивать ещё быстрее. С навесов снимали брезент и маскировочные сети, складывали имущество в ящики, продукты делили на дорожные пайки. Геологам разрешили собрать личные вещи. Их оказалось немного: одежда, и несколько старых рюкзаков.

Я заметил, что радиопалатку пока не трогают. Станцию, видимо, собирались держать в работе до самого выхода.

К вечеру лагерь изменился до неузнаваемости. Исчез навес, разобрали кухню, часть ограждения сняли, чтобы утром быстрее вывести колонну. Оставили только палатки для ночёвки и посты охраны.

После заката ко мне снова пришли переводчик и оба наёмника. У старшего в руке была новая бутылка бренди, у второго — четыре жестяные кружки.

— Сегодня можно выпить, — сказал переводчик. — Есть повод. А бренди как я понял, вы любите.

— Я водку предпочитаю, но если её нет, сгодиться и ваше пойло — Я сделал вид, что обрадовался — Так какой повод?

— Успех нашей миссии.

Они вошли и уселись кто где смог. Старший наёмник занял вторую раскладушку, младший опустился на ящик, переводчик поставил бутылку на стол и сел рядом со мной. Теперь, когда они не выполняли работу, выглядели они немного иначе. Обычные усталые мужики, только вооружённые и очень опасные. Переводчик разлил бренди.

— За успешное сотрудничество.

Я поднял кружку.

— За то, чтобы оно оказалось выгодным для всех.

Мы выпили. На этот раз я не мог вылить спиртное в землю. Приходилось пить по-настоящему, но я делал маленькие глотки и больше закусывал сухим мясом, которое принесли вместе с бутылкой.

— Вы хорошо говорите по-английски? — спросил старший наёмник.

Переводчик уже хотел перевести, но я ответил сам:

— Немного.

Наёмник усмехнулся.

— Вчера вы понимали меньше.

— Быстро учусь.

— Это полезное качество.

Его звали Питер Ван дер Мерве. Южноафриканец, лет сорока, бывший сержант. Где служил раньше, он не сказал, но по манере держаться и отношению к оружию было понятно, что за плечами у него не один год войны. Второго звали Йохан Бота. Он был моложе, около тридцати, более разговорчивый и заметно хуже переносил бренди.

— Питер говорит, что вы сумасшедший, — сообщил он после второй кружки.

— Почему? — удивился я.

— Взяли заряженный пистолет и выстрелили, когда два автомата смотрели вам в спину. Хорошо, что у нас крепкие нервы.

— Сюда, как я уже понял, хлюпиков и излишне нервных не берут. Вы профессионалы. — Усмехнулся я — Так что я знал, что вы меня не пристрелите. По крайней мере сразу.

Питер кивнул.

— Именно поэтому я и говорю, что вы сумасшедший.

— Но сработало.

— Сработало, — согласился он.

После этого разговор пошёл легче. Они расспрашивали про Афганистан, про советскую армию, про то, правда ли русские зимой купаются в прорубях и почему советские солдаты так любят носить тельняшки. Я отвечал осторожно, не углубляясь в подробности своей бывшей службы. Моя легенда уже была им известна, но лишние детали могли породить вопросы, на которые я не хотел отвечать.

Взамен спрашивал сам. Не напрямую, а как бы между делом. Как долго идти до аэродрома? Какая там полоса? Какие самолёты садятся? Часто ли летают в Джамбу? Йохан отвечал охотно.

— Полоса короткая, но хорошая. Земля твёрдая. Если нет дождя конечно.

— Большие самолёты садятся?

— Не очень большие. «Дакота», иногда «Баффало». Лёгкие машины.

Питер бросил на него взгляд, но не остановил.

— Завтра самолёт уже будет ждать? — спросил я.

— Нет, — ответил переводчик. — Сначала нужно дойти. Потом запросить борт.

— Значит, придётся ночевать на аэродроме?

— Возможно. Вы уже устали от нашего буша?

— Я знаете ли предпочитаю другой климат, более холодный и где тебя не сжирают заживо насекомые. — Пожал я плечами — Хочется попасть в более цивилизованные условия.

Ночь на аэродроме — это было даже лучше, чем посадка в самолет сходу. Эта ночь давала мне время на разведку и подготовку. Возможность понять систему охраны, увидеть самолёт, придумать, как пронести в салон хоть что-то, что можно использовать в качестве оружия, придумать, как я буду действовать внутри, чтобы не только нейтрализовать охрану, но и сделать так, чтобы во время этого процесса самолет не рухнул на землю.

— А геологи все поместятся в одну «Дакоту»? — спросил я.

Питер пожал плечами.

— Девятнадцать человек? Легко.

— Вместе с охраной?

— Тоже.

— И с нами?

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Вы боитесь летать?

— Летать я не боюсь, но ваши машины старые, извините уж за прямоту, не хотелось бы лететь в перегруженном самолёте без парашюта. К тому же мой опыт полетов несколько своеобразный. Обычно, когда я в воздухе, меня пытаются спустить с небес на землю с помощью всякого стреляющего хлама. В Афганистане это были Стингеры и ДШК, а тут у вас кубинские МИГи летают как у себя дома.

Ответ его устроил. Йохан рассмеялся.

— Маршрут проверенный, а самолет полетит низко, его не достанут советские радары, ну а буш и савану контролируют парни Савимбы. К тому же «Дакота» не падает. Хоть она и старая, но надежнее новых машин. Она может приземлиться даже без двигателей.

— Самолёты падают все. К тому же чтобы приземлиться, нужна хотя бы ровная площадка на земле. А у вас тут настоящие джунгли.

— Тогда пейте. Так падать веселее.

— По пьяни то оно всяко легче всякую дичь творить — Усмехнулся я — Так что я, пожалуй, перед полетом попрошу у вас ещё вашего бренди.

Мы выпили ещё. Я следил за Питером. Магазин к его «Кольту» находился в пистолете. Кобура застёгнута. Автомат стоял у раскладушки, до него два шага. У Йохана пистолет был под мышкой, совсем не большой, по выглядывавшей из кобуры рукоятке я определил его марку как «Вальтер», свой автомат он оставил снаружи. Переводчик вообще был безоружен. Сейчас я мог попробовать. Разбить бутылку о голову Йохана, ударить Питера в горло оставшейся «розочкой». Схватить оружие. Переводчика использовать как щит. Потом к радиопалатке. Шансы были. Плохие, но были. Я встряхнул головой. Стоп! Это говорит за меня бренди, которое растворилось в моей крови. Рисковать сейчас было глупо. Первый вариант можно было оставить про запас, сейчас второй становился главным.

Когда бутылка начала подходить к концу Йохан говорил уже почти без остановки. Питер пил меньше и внимательно наблюдал за мной. Он был не пьян. Я тоже сохранял ясную голову, хотя тепло уже разошлось по телу.

— Вы действительно ненавидите Советский Союз? — неожиданно спросил он.

Я поставил кружку.

— Я ненавижу людей, которые использовали меня и решили убить.

— Это не одно и то же.

— Да, не одно и тоже. Я люблю свою Родину, и скрывать это не собираюсь. Но сейчас именно эти люди сделали так, что я её теперь не скоро увижу, если увижу вообще.

Питер несколько секунд смотрел мне в глаза, затем медленно кивнул.

— Понимаю.

Не уверен я, что он на самом деле понял. Но ответ ему явно понравился. Когда бутылка опустела, они поднялись.

— Выходим на рассвете, — сказал переводчик. — Будьте готовы.

Переводчик и наёмники вышли, я остался один. За пределами лагеря стрекотали насекомые. Где-то в стороне работал генератор, а в семидесяти метрах от меня стояла рация, которая могла решить все мои проблемы. Теперь я знал где она. Знал, что утром нас поведут на аэродром. Знал, что там может появиться DC-3. И знал имена двух людей, которые, скорее всего, будут охранять меня во время перелёта. За один вечер ситуация изменилась полностью. Утром у меня было три одинаково плохих плана. Теперь один из них начал становиться реальным.

Глава 17

Разбудили меня ещё затемно. В лагере уже горели несколько прикрытых жестяными колпаками фонарей, возле разобранных палаток двигались тёмные фигуры. Последние пожитки стягивали ремнями, свёрнутые брезенты укладывали в тюки, даже палатка с радиостанцией оказалась уже разобранной. Возле того места где она стояла, несколько бойцов УНИТА подвешивали три огромных автомобильных аккумулятора на короткие жерди. Каждая батарея судя по виду весила совсем не мало. Каждый такой аккумулятор придётся нести минимум по двое. Значит, станцию забирали с собой.

Я умылся остатками воды из фляги, запихнул в рюкзак свои немногочисленные вещи и вышел наружу. Голова после бренди была тяжёлой, но терпимо. Питер уже стоял возле кострища, пил кофе из металлической кружки и выглядел так, будто вчера вообще не прикасался к бутылке. Йохан сидел на ящике, держась ладонью за висок, и смотрел на мир с плохо скрываемой ненавистью. Переводчик заметил меня и усмехнулся.

— Готовы?

— Смотря к чему.

— К прогулке.

— Это вы так марш через дикий буш называете? Если да, то готов.

Он ничего не ответил. Пленных вывели из палатки, когда над деревьями только начала сереть узкая полоска неба. За ночь они не стали выглядеть лучше. Скорее наоборот. Сон на голой земле, тревога и предстоящий переход добили последние силы. Громова поддерживали двое мужчин и его вид меня очень обеспокоил. Пилот хромал ещё сильнее чем вчера. Семёнов тоже сильно хромал. У одного геолога дрожали руки, и он никак не мог затянуть ремень на старом рюкзаке. Женщины стояли рядом, прижав к себе свёртки с одеждой. Руденко вышел последним. Разбитая губа распухла, под левым глазом наливался синяк. Он посмотрел на меня и сразу отвернулся.

Колонну построили быстро. Впереди шли пятеро бойцов УНИТА и один из проводников. Следом контрразведчик, потом геологи, разделённые на две группы, между которыми поставили охрану, затем переводчик, Питер и Йохан. Я должен был идти рядом с наёмниками. Замыкали колонну бойцы УНИТА, груженные пожитками как ломовые лошади.

Офицер УНИТА поднял руку, и мы двинулись. Первые километры тропа была сравнительно широкой. По ней раньше таскали имущество лагеря, поэтому кусты по сторонам оказались обрублены, а на влажной земле сохранились следы множества ног. Мы шли между высокими деревьями, чьи кроны почти полностью закрывали небо. Воздух стоял неподвижно, пропитанный запахом сырой земли и гниющих листьев.

С рассветом стало жарче. Свет проникал сквозь листву узкими полосами, в которых кружились насекомые. Ветки цеплялись за одежду, лианы били по лицу, корни заставляли постоянно смотреть под ноги. Иногда тропа уходила в низины, где грязь доходила до щиколоток, затем снова поднималась на сухие каменистые гряды.

Бойцы УНИТА шли легко. Они привыкли к таким переходам, несли оружие и груз, но почти не сбавляли темпа. Геологи начали отставать уже через час. Сначала охранники ограничивались окриками. Потом один из них ткнул палкой в спину Семёнова. Тот споткнулся, едва не упал, но удержался на ногах. Я остановился.

— Эй!

Солдат не понял слова, зато прекрасно понял тон. Он повернулся ко мне, приподняв палку.

— Не трогай его.

Переводчик быстро подошёл.

— Что случилось?

— Объясните ему, что пленных больше нельзя бить.

— Они задерживают колонну.

— А если он сломает ногу, мы понесём его на руках. Так быстрее получится?

Переводчик сказал что-то солдату. Тот недовольно ответил и указал на уходившую вперёд колонну.

— Он говорит, что у них приказ двигаться быстро.

— А у нас приказ доставить геологов живыми и способными говорить перед камерой. Или ваш контрразведчик хочет показывать начальству людей с разбитыми лицами и переломанными рёбрами?

Переводчик посмотрел на меня, затем повторил уже более резко. Солдат опустил палку.

— И остальным передайте, — добавил я. — Теперь они не бесплатная рабочая сила. Они ценный политический материал. Пусть берегут.

Слово «ценный» переводчик произнёс особенно отчётливо. Это подействовало лучше любых призывов к человечности. Колонна снова двинулась. Однако привычка оказалась сильнее приказа. Через полчаса другой охранник ударил прикладом Громова, когда тот слишком медленно перебирался через поваленное дерево. Удар пришёлся в плечо. Громов пошатнулся, а поддерживавший его мужчина не удержал равновесия. Оба рухнули в листья. Я успел подойти раньше переводчика. Схватил автомат солдата за цевьё и отвёл ствол в сторону.

— Ещё раз ударишь — я тебе сам ноги переломаю сука!

Громов и так выглядел плохо, а если его ещё будут бить во время марша, то рассчитывать на него в качестве пилота будет бесполезно. Мне было нужно любым способом доставить его до аэродрома в нормальном, работоспособном состоянии.

Боец дёрнул оружие на себя, но щуплый анголец был заведомо слабее меня и вырвать оружие у него не получилось. Вокруг сразу остановились несколько бойцов. Питер положил руку на кобуру, но вмешиваться не спешил. Офицер контрразведки обернулся с начала колонны. Переводчик встал между нами и заговорил быстро, уже без обычной вежливости. Солдат что-то огрызнулся.

— Он говорит, что пленные ленятся, — перевёл он.

— Этот человек болен.

— Они все говорят, что больны.

— Потому что они и есть больные. Их морили голодом, били и заставляли работать в буше. Вы сами хотите, чтобы они выступили перед журналистами. Как вы объясните, почему половина из них не может стоять на ногах?

Офицер подошёл ближе. Выслушал перевод, посмотрел на лежащего Громова и отдал короткий приказ. Двум бойцам пришлось снять с себя часть груза. Из жердей и куска брезента соорудили примитивные носилки. Охранник, ударивший Громова, смотрел на меня так, словно мысленно уже выбирал дерево, на котором удобнее повесить моё тело. Я отпустил его автомат.

— Вот и хорошо. Сразу бы так.

Питер догнал меня через несколько минут.

— Вы быстро меняете сторону, — негромко сказал он по-английски.

— Я сторону не менял. Мне нужны эти люди живыми.

— Вчера вы им угрожали и сами били так, что могли убить.

— Вчера нужно было заставить их согласиться. Сегодня нужно довести до самолёта.

Он усмехнулся.

— Практичный подход.

— Единственно разумный.

Тропа постепенно сужалась. В некоторых местах проводнику приходилось прорубать проход мачете. Колонна растянулась, и те, кто шёл впереди, временами исчезали за поворотами. Над головой кричали птицы, в кустах что-то тяжёлое несколько раз уходило прочь с громким треском. Один раз мы остановились возле свежих следов крупного животного. Проводник присел, потрогал землю и повёл колонну в обход.

К полудню лес начал редеть. Между деревьями появились участки высокой сухой травы, а воздух стал ещё горячее. Солнце теперь било прямо в голову. Воду выдавали скупо, по несколько глотков. Геологи пили по очереди из трёх фляг, оставшихся у них на всех. Я посмотрел, как Волкова передаёт воду Семёнову, хотя сама едва держится на ногах, и подозвал переводчика.

— У них мало воды.

— Запас рассчитан до аэродрома.

— Запас рассчитан на здоровых солдат. Им нужно больше. Пусть раздадут часть нашего запаса.

Переводчик помолчал.

— Вы начинаете слишком сильно о них заботиться.

— Они согласились сотрудничать благодаря мне. Если кто-нибудь умрёт по дороге, виноватым сделают тоже меня.

Это объяснение его устроило. Он переговорил с офицером, и геологам передали ещё две фляги. Волкова заметила это. Некоторое время она смотрела на меня, потом сказала достаточно громко, чтобы услышали все:

— Смотрите, какой заботливый. Палач решил выслужиться перед новыми хозяевами.

Говорила она тихо, но в наступившей паузе слова прозвучали отчётливо. Несколько геологов подняли головы. Охрана русского не поняла, однако переводчик понял прекрасно. Его лицо сразу изменилось. Я остановился и посмотрел на Волкову.

Она была измотана до предела. Волосы выбились из-под платка, лицо осунулось, губы потрескались. Но ненависть в глазах оставалась настоящей. Возможно, именно она и помогала ей идти.

— Что ты сказала? — переспросил я.

Руденко мгновенно оказался рядом.

— Замолчи, — хрипло произнёс он.

— А что я не так сказала? — Волкова даже не посмотрела на него. — Вчера он нас избивал и грозил изнасиловать, сегодня изображает спасителя. Думает, если приказал не бить, мы забудем, кому он служит?

— Я сказал, замолчи.

— Тебя он уже убедил. Может, ещё поблагодаришь его?

Руденко схватил её за локоть.

— Хватит. Ты не понимаешь, что делаешь.

Последние слова он произнёс особенно жёстко. Волкова наконец посмотрела на него. Несколько секунд они молча стояли друг напротив друга. Потом она выдернула руку.

— Всё я понимаю.

— Нет. Не понимаешь. Поэтому закрой рот и иди.

Она побледнела ещё сильнее, но ничего не ответила. Переводчик вопросительно посмотрел на меня.

— Что она вам сказала?

— Поблагодарила за воду.

— Не забывайте, я понимаю по-русски.

— Тогда зачем спрашиваете?

Он нахмурился.

— Она назвала вас палачом и предателем.

— Значит я хорошо играю свою роль.

— Какую роль?

Я посмотрел на него и усмехнулся.

— Человека, которого они ненавидят. Вы ведь именно этого хотели.

Он продолжал смотреть на меня ещё несколько секунд, потом отвернулся. Колонна снова пошла. Руденко оказался рядом с Волковой и что-то тихо говорил ей. Я не слышал слов, да и не пытался. Главное, он сумел её остановить. Она не знала правды и не могла знать. Для неё я действительно был предателем, который сперва сломал их сопротивление, а теперь следил, чтобы товар доставили хозяевам без повреждений. В каком-то смысле это было даже полезно, сопровождающие колонну бойцы УНИТА и юаровцы увидели, что между мной и геологами огромная пропасть и мы стоим по разным её сторонам.

После полудня мы сделали короткий привал и двинулись дальше. Местность уже значительно изменилась. Буш стал суше и ниже. Вместо огромных деревьев появились редкие акации, колючий кустарник и участки красной земли. Тропа пошла по пологим холмам. С вершины одного из них я впервые увидел дальний край саванны — бесконечное жёлто-зелёное пространство, над которым дрожал нагретый воздух. До аэродрома оставалось ещё несколько часов пути.

Люди выдыхались. Геологи шли почти молча, экономя силы. Даже Волкова больше не поднимала головы. Носильщиков у Громова меняли каждые двадцать минут. Семёнов теперь опирался на вырезанную из ветки палку. Одну из женщин пришлось взять под руки.

Охранники больше не били их. Офицер контрразведки несколько раз сам подгонял колонну, но делал это только голосом. Ценный политический материал наконец начали беречь.

Ближе к вечеру мы вышли на старую грунтовую дорогу. Она представляла собой две глубокие колеи, заросшие травой. Судя по следам, машины проходили здесь недавно. Колонна сразу ускорилась: идти по ровной земле стало легче.

Вскоре впереди показался высокий шест с обрывком выцветшей ткани. Потом из-за холма появилась крыша небольшой хижины, сложенной из жердей и листов ржавого железа. Рядом стоял замаскированный грузовик и несколько вооружённых людей.

Проводник поднял руку. Из кустов вышли двое бойцов УНИТА, переговорили с офицером и повели нас дальше.

Аэродром оказался точно таким как я и представлял. Никакой капитальной базы, вышки или ангара. Только вырубленная посреди саванны полоса красной земли длиной примерно в километр, несколько хижин под деревьями, радиомачта и замаскированные стоянки для машин. Да и сама полоса была как следует замаскирована. На вырубке лежали ветки и даже целые деревья, которые с воздуха должны были сделать её незаметной. По краям полосы лежали кучи хвороста, очевидно для опознавательных костров и для обозначения направления ветра дымом. Самолёта не было. Это означало, что мы действительно останемся здесь на ночь.

Геологов повели к дальней хижине, возле которой уже растягивали брезентовый навес. Им принесли воду. Руденко задержался возле входа и посмотрел на меня. Ни благодарности, ни ненависти на его лице не было. Только усталость и вопрос, который он не мог задать. Я едва заметно кивнул в сторону полосы. Он понял. Теперь оставалось дождаться самолёта и найти способ сделать так, чтобы он полетел не в Джамбу.

Мне выделили место в одной из хижин вместе с переводчиком и наёмниками. Офицер контрразведки разместился отдельно, возле радиостанции, которую уже успели собрать под маскировочной сетью.

Я бросил рюкзак у стены и вышел наружу. После целого дня перехода хотелось лечь и лежать, но я не мог себе этого позволить.

Переводчик курил возле входа.

— Далеко не уходите.

— Если честно, после такого марша я далеко не уйду даже если захочу. Вообще бы с койки не вставал, если бы не обстоятельства. Где тут у вас сортир?

Он усмехнулся и кивнул в сторону уходящей вдоль полосы тропинки. Я благодарно кивнул и медленно пошёл в указанном направлении, ни разу не повернув головы в сторону полосы. Смотреть прямо — верный способ показать, что именно она тебя интересует. Вместо этого я будто бы рассматривал окрестности, время от времени останавливался, чтобы стряхнуть с брюк засохшую грязь или поправить ремень.

Полоса всё равно постоянно попадала в поле зрения. Отсюда она просматривалась почти целиком. Красная утрамбованная земля. Без покрытия. Ширины хватало с запасом даже для «Дакоты». Было видно, что за ней следили и содержали в рабочем состоянии.

Я заметил, как четверо бойцов таскают хворост на небольшой, открытый участок, с которого сняли маскировку. Они явно готовили костры, из чего я сделал вывод, что самолёт отправленный за нами ждут уже сегодня ночью. Кучи хвороста выселись среди заботливо и аккуратно разложенных ветвей деревьев и срубленных под корень кустов акации, но их пока не спешили убирать в сторону. Правильно. Незачем раньше времени показывать аэродром с воздуха.

Возле радиостанции всё время находился хотя бы один человек, связь не оставляли без присмотра ни на минуту.

Я неторопливо обошёл вокруг ближайшей хижины. С противоположной стороны оказался замаскированный грузовик. Из кузова торчали металлические бочки и несколько канистр. Запах бензина чувствовался даже отсюда. Рядом лежал ручной насос и заправочный шланг. Всё необходимое для обслуживания самолёта. Чуть дальше, почти полностью укрытый ветками, стоял открытый «Лендровер» с установленным на турели крупнокалиберным пулемётом. Брезент скрывал оружие, но характерный силуэт массивного ствола и коробки я узнал сразу. «Браунинг». Хорошая машина. И очень опасная. Возле неё никого не было. Лишь часовой метрах в двадцати лениво прохаживался между деревьями.

Я сделал вид, что устал стоять, присел на старый пень и закурил сигарету, две пачки которых ещё несколько дней назад мне выдали в Джамбе. Курить я бросил после госпиталя, но сейчас другой возможности задержаться тут хоть на минуту у меня не было. Отсюда открывался хороший обзор почти всего лагеря.

Охрана была организована грамотно, но без излишеств. Четыре постоянных поста по краям аэродрома. Один наблюдатель на самодельной вышке. Дежурный у радиостанции. Остальные свободно перемещались между хижинами. На вскидку на аэродроме сейчас обитало не меньше сорока бойцов УНИТА. Охрана аэродрома, обслуживающий персонал, грузчики, да плюс ещё наши сопровождающие. О том, чтобы в одиночку всех их перебить не могло быть и речи.

Люди после перехода расслабились. Занимались своими делами, жгли костры, готовили пищу, отдыхали. Пока самолёта не было, никто не ждал неприятностей.

Я перевёл взгляд в сторону саванны, словно любовался закатом. Дорог к аэродрому оказалось две. По одной пришли мы. Вторая уходила на юг, к редкому бушу. По свежим следам было видно, что именно по ней сюда регулярно подвозили горючее и продукты. Хорошо. Значит, после посадки самолёта почти всё движение неизбежно сосредоточится возле грузовика с топливом. Я докурил сигарету, дошел до выгребной ямы обнесенной оградой из тростника, сделал свои грязные дела и медленно пошёл обратно.

Питер встретил меня вопросительным взглядом.

— Насмотрелись?

Я пожал плечами.

— На что тут смотреть? Обычный полевой аэродром. После Афганистана меня трудно чем-то удивить.

Он усмехнулся.

— Значит, не скучаете по войне?

— По войне скучают только идиоты Питер. И на неё идут добровольно только глупцы или те, кому за это хорошо платят, как,например, вам с Йоханом.

Ответ получился достаточно естественным. Для бывшего солдата он ничего не объяснял и одновременно объяснял всё. Питер кивнул и потерял ко мне интерес. Я же мысленно продолжал складывать отдельные детали в общую картину.

Радиостанция находилась слишком далеко. До «Лендровера» было ближе. Грузовик с горючим стоял рядом с местом будущей стоянки самолёта. Посты смотрели наружу, ожидая угрозу из буша, а не из собственного лагеря. И самое главное — между хижинами, полосой и стоянкой не было ни окопов, ни капитальных укрытий. Только редкие деревья и высокая трава. Если что-то начнётся, все будут вынуждены действовать на открытом месте. Мне оставалось теперь только дождаться самолёта и понять, каким образом его захватить, и улететь на нём отсюда к чертовой матери.

Глава 18

Спать я лёг сразу после ужина. Нужно было отдохнуть. За день марша по бушу я устал, а завтра мне как никогда нужна была ясная голова. Завтра решающий день, мне понадобятся все силы,

Проснулся я от далёкого, едва различимого гула. Несколько секунд лежал неподвижно, не понимая, что меня разбудило. Потом звук повторился. Ровный, низкий, с характерным рокотом двух поршневых двигателей. Самолёт.

Я сел на раскладушке. За стеной хижины уже кто-то торопливо выкрикивал команды по-португальски. Питер одним движением поднялся с кровати и схватил автомат.

— Chegou! — крикнул кто-то снаружи. — Прибыл!

Мы вышли одновременно. Ночь стояла безлунная. Лишь полоса на западе ещё хранила остатки заката. В остальном саванну поглотила густая темнота.

Аэродром ожил мгновенно. Большая часть бойцов, а точнее все кроме охраны на постах, бросилась к полосе. Быстро, но без излишней суеты. Тут всё явно происходило по давно отработанной схеме. Каждый знал, что делать. Основная часть солдат УНИТА начала растаскивать в стороны маскировку, освобождая центральную часть полосы. Другие поджигали сложенный ещё днём хворост. Через минуту над аэродромом поднялись два густых столба дыма, а затем вспыхнули ещё несколько костров, обозначая начало и конец взлётной полосы.

Закончив расчистку, никто из бойцов не вернулся назад, они остались на своих местах. Они ждали, когда он сядет, чтобы сразу же вернуть маскировку на место. Полоса должна была оставаться открытой ровно столько времени, сколько необходимо одному борту на посадку.

Гул становился всё громче. Наконец в темноте мелькнули два тусклых посадочных огня. Самолёт появился неожиданно низко, словно вынырнул прямо из ночи. Старый, знакомый силуэт трудно было перепутать с чем-либо другим. DC-3, «Дакота». Она прошла над верхушками акаций, мягко коснулась земли сначала основными стойками, затем опустила хвостовое колесо и, подпрыгнув на неровностях полосы, покатилась к стоянке. Доехав до конца полосы самолет лихо развернулся на месте, заняв положение для взлёта. Двигатели продолжали работать.

Едва самолёт остановился, вокруг него началось быстрое, но удивительно спокойное движение. Под колеса самолета тут же сунули колодки, к машине подкатили топливный грузовик, двое механиков сразу размотали заправочный шланг. Из грузовой двери начали выгружать деревянные ящики, несколько мешков и металлические контейнеры. Всё делалось без лишних разговоров. Было видно, что подобные рейсы здесь не редкость. И почти одновременно люди, расчистившие полосу, снова принялись затаскивать на неё ветки. Костры один за другим тушили землёй и зелёными ветками. Через несколько минут аэродром снова почти растворился в окружающем буше, но бригада расчистки осталась на месте. Это означало только одно. Самолёт долго здесь стоять не собирался. Я перевёл взгляд на грузовик с горючим. Шланг уже исчез в заливной горловине крыла. Значит, сейчас идёт дозаправка.

Позади меня раздалась команда. Двое охранников побежали к хижине, где держали геологов. Через минуту дверь распахнулась. Пленных начали выводить наружу. Никто не строил их в колонну для долгого ожидания. Им сразу приказали брать вещи. Громов в этот раз шел сам. Руденко помог Семёнову. Волкова крепче прижала к груди свой маленький узелок.

Я почувствовал, как внутри у меня всё сжалось будто пружина. Выходит, мы не собирались ночевать на аэродроме. Как только «Дакоту» заправят и закончат выгрузку привезённого груза, геологов сразу посадят в самолёт. А значит, влетать мы будем всего через несколько минут.

Я глубоко вдохнул и повернулся к переводчику.

— Ну что, раз обещали, выполняйте.

Он вопросительно поднял брови.

— Что именно?

— Бутылку бренди. Перед полётом.

Питер, стоявший рядом, рассмеялся.

— Неужели действительно боитесь летать?

Я пожал плечами.

— В Афганистане каждый вылет заканчивался одинаково: либо по тебе стреляют, либо ты думаешь, откуда сейчас начнут стрелять. И так два года. Так что летать я действительно не люблю, а бренди успокаивает нервы.

Йохан хлопнул меня по плечу.

— Я же говорил. Выпейте — и полёт станет короче.

Переводчик покачал головой, усмехнулся и направился к одному из ящиков, стоявших возле хижины. Через минуту он вернулся с полной бутылкой бренди.

— Только без фанатизма. Вы должны быть в форме, когда мы прилетим к Джамбе.

Я забрал бутылку и демонстративно сделал большой глоток прямо из горлышка.

— Теперь жить стало веселее.

На самом деле бренди проглотил я с трудом. Эта бутылка была нужна совсем для другого. Теперь у меня в руке было хоть какое-то оружие. И маскировка, для отвлечения внимания. Если через несколько минут мне придётся действовать, окружающие должны видеть не сосредоточенного человека, а расслабленного мужика, который перед полётом решил для храбрости приложиться к бутылке.

Я снова посмотрел в сторону самолёта. Геологи уже подходили к открытой грузовой двери. Их почти не досматривали. Один за другим они исчезали внутри фюзеляжа. Громову помог подняться Руденко, остальные поднимались по трапу сами. Я машинально начал считать. Девятнадцать. Все. Но дальше произошло то, чего я не ожидал.

Следом к самолёту направились мы. Питер, Йохан, переводчик, офицер контрразведки и я. Больше никто. Я быстро огляделся. Остальные бойцы УНИТА даже не двинулись с места. Одни продолжали стоять возле полосы, другие оставались на постах, несколько человек помогали переносить привезенные «Дакотой» грузы дальше в буш. Никто не собирался лететь.

Сердце забилось чаще. Неужели всё настолько просто? Я и девятнадцать геологов против четырёх вооружённых сопровождающих. У переводчика не было с собой оружия, и я его пока за противника не считал. Даже если экипаж окажет сопротивление, численное превосходство будет на нашей стороне. Главное — добраться до оружия и действовать неожиданно. Никто не будет ожидать нападения в воздухе. Захват самолета настолько не реалистичный сценарий побега, что большинство людей его даже в серьёз рассматривать не будет.

Мы тоже поднялись по трапу. Офицер контрразведки и Йохан заняли места возле кабины пилотов, а я, Питер и переводчик уселись в хвосте. Все заняли свои места и пристегнулись, однако даже через десять минут самолет не взлетел. Двигатели продолжали работать, самолёт был полностью заправлен, груз давно выгружен, геологи уже внутри, экипаж был в своей кабине, но машина стояла на месте. Я повернулся к переводчику.

— Чего ждём?

Он посмотрел на часы.

— Ещё немного.

— Что значит немного?

— Минут двадцать.

— Зачем?

Он ответил совершенно спокойно, будто речь шла о самой обычной вещи.

— К аэродрому подходит группа южноафриканских командос. Их тоже нужно доставить в Джамбу.

Я почувствовал, как внутри всё оборвалось.

— Сколько человек?

— Восемь. Может быть, десять. Точно не знаю.

Питер кивнул.

— Они должны были прийти раньше, но задержались в буше.

Я медленно перевёл взгляд на тёмную дорогу, уходившую к югу. Вот почему здесь почти не было охраны. Она им просто была не нужна. Через двадцать минут возле самолёта окажется ещё отделение отлично подготовленных бойцов. После этого никакого захвата уже не получится. Ни на земле, ни в воздухе. Я сделал ещё один глоток бренди, словно действительно собирался успокоить нервы. На самом деле в голове уже оставалась только одна мысль. Ждать больше нельзя, если действовать, то прямо сейчас.

Я ещё раз поднёс бутылку к губам, сделал вид, что отпил, и, не торопясь, посмотрел в ближайший иллюминатор. Возле самолёта никого не было. Заправочный шланг уже убрали. Механики ушли к выгруженным ящикам. Все, кто мог помешать, находились снаружи, слишком далеко, чтобы увидеть происходящее в салоне. Рёв двух двигателей стоял такой, что дрожала обшивка. Даже если сейчас внутри прогремят выстрелы, снаружи их почти никто не услышит. Лучшего момента уже не будет.

Я перевёл взгляд на Питера. Он сидел расслабленно, слегка развалившись в кресле. Клапан кобуры был расстёгнут. Переводчик что-то говорил ему, но слова тонули в грохоте моторов. Йохан, положив автомат между колен, смотрел в иллюминатор. Офицер контрразведки сидел возле двери кабины пилотов вполоборота к салону. Все четверо чувствовали себя в полной безопасности.

Я даже успел улыбнуться Питеру, а в следующее мгновение резко поднялся. Бутылка бренди коротко свистнула в воздухе и всей тяжестью врезалась ему в висок. Толстое стекло лопнуло с глухим треском. Питер без звука рухнул набок. Не теряя и секунды, я выхватил у него из кобуры пистолет. Тяжёлый «Кольт» будто сам лёг в ладонь.

Переводчик начал подниматься, ещё не понимая, что происходит и первый выстрел ударил его почти в упор. Его отбросило на спинку сиденья. Он даже не успел вскрикнуть. Из лопнувшей как арбуз головы на переборку брызнуло серое содержимое его черепной коробки. Знакомый запах сгоревшего пороха и крови ударил в нос, действуя на меня не хуже, чем укол адреналина.

Йохан среагировал мгновенно. Он рванулся за автоматом. Второй выстрел настиг его прежде, чем пальцы сомкнулись на цевье. Пуля ударила в грудь, развернув его поперёк прохода. Офицер контрразведки уже тянулся к своему пистолету. Третий выстрел прозвучал почти одновременно со вторым. Он дёрнулся, сделал полшага назад и тяжело осел возле двери кабины, перегородив проход.

В салоне повисла оглушительная тишина, хотя двигатели продолжали реветь так же громко. Все произошло за несколько секунд. Девятнадцать геологов испугано смотрели на меня так, словно не могли поверить собственным глазам.

Я бросился через проход к кабине пилотов, держа под прицелом дверь.

— Руденко! Заберите оружие! И боеприпасы с трупов. Громова ко мне! Остальные — быстро закрыли дверь! Не стойте!

— Слушать его команды, он из разведки ГРУ! — Во весь голос заорал Руденко, толкая сидевшего перед ним пилота в спину — Гриша, не спи!

Только теперь оцепенение исчезло, люди сорвались со своих мест почти одновременно.

Я одним прыжком преодолел проход и рванул дверь кабины. Оба пилота одновременно обернулись на шум. Они ещё ничего не поняли. Для них всё происходило как обычно: двигатели работали, пассажиры сидели на местах, до вылета оставались считаные минуты.

Тот, что сидел справа, машинально потянулся к кобуре. Я выстрелил не задумываясь, он обмяк в кресле, так и не успев достать оружие. Второй пилот застыл, не сводя глаз с направленного ему в лицо «Кольта».

— Руки! Медленно! — крикнул я по-английски.

Он поднял обе ладони.

— Не дёргайся, и останешься жив. — Я быстро забрал у второго пилота пистолет и вытащил убитого из кресла. Тело тяжело ударилось о пол кабины, затем я выволок его в салон, освобождая место.

— Громов, твою мать! Ты где там⁈

Ответ пришёл почти сразу.

— Здесь!

Он уже пробирался вперёд, расталкивая людей в проходе. Оказавшись рядом, он лишь мельком посмотрел на кабину.

— Сможешь?

Он бросил взгляд на приборную доску, на рычаги, на двигатели, которые продолжали работать на малом газу. Потом уверенно кивнул.

— Смогу.

— Один справишься, или этот тебе нужен? — Я снова ткнул пистолетом в пилота

— Разберусь… Но не сразу.

Он уже сел в левое кресло и быстро пробегал глазами по приборам.

— Что тебе нужно?

— Минут пятнадцать-двадцать. Надо понять, что у них включено, проверить режимы. И второй пилот пусть сидит. На всякий случай. Если не будет дурить, пригодится.

Я посмотрел на второго лётчика. Тот сидел неподвижно, тяжело дыша.

— Услышал? Попытаешься что-нибудь сделать — умрёшь. Тфу! Громов, ты по английский говоришь?

— Приходилось учить, международные рейсы, будь они не ладны… — Сказал Громов, не отрывая взгляда от приборов — Перевести?

— Переведи. Скажи, что я его на лоскуты порежу, если решит поиграть в героя.

Громов заговорил на английском, а второй пилот медленно кивнул. Я снова перевёл взгляд на Громова.

— Теперь слушай сюда, сталинский сокол. Пятнадцати минут у нас нет, так что ускоряйся как хочешь, но взлететь мы должны раньше.

Он не отрывался от приборов.

— Тогда сколько есть?

— Десять. Максимум. Через десять минут здесь будут южноафриканские командос.

Громов грязно выругался.

— Попробуем уложиться.

— Попробуй родной, на тебя вся надежда теперь.

Я оставил ему пистолет, который отобрал у пилота, ещё раз убедился, что тот не двигается, и вышел в салон.

Картина там изменилась полностью. Руденко и несколько мужиков покрепче уже собрали автоматы и складывал рядом с кабиной пилотов запасные магазины. Семёнов дрожащими руками вытаскивал пистолет из кобуры офицера контрразведки. Ещё двое геологов закрывали и фиксировали дверь.

Но не все справились одинаково хорошо. Одна из женщин сидела, закрыв лицо руками. Другую рвало прямо в проход. Молодой геолог, ещё недавно державшийся увереннее остальных, застыл возле кресла, не в силах отвести взгляд от лежащих тел.

Я поднял голос так, чтобы перекрыть грохот двигателей.

— Слушать меня!

Все головы повернулись ко мне.

— Я офицер спецназа ГРУ! Здесь я, чтобы освободить вас и доставить домой. Выполнять мои команды беспрекословно, если хотите жить! Времени у нас почти нет. Через десять минут к самолёту выйдет группа южноафриканских командос. Если они успеют сюда дойти — мы все погибнем.

Я посмотрел прямо на Руденко.

— Громов пытается поднять самолёт. Ему нужно время.

Руденко молча кивнул.

— Пока он работает, наша задача — удержать салон и не дать никому открыть дверь. Сидим спокойно, смотрим в иллюминаторы и делаем вид, что в салоне ничего необычного не происходит. Половина смотрит направо, половина налево. Обо всех движениях вокруг самолета сразу докладываем мне. Не стрелять без моей команды! Если кто-то снаружи начнёт ломиться, действовать буду я, вы не дергаетесь!

Я отобрал южноафриканский Vektor R5 у стоявшего рядом со мной мужика, а потом наклонившись над трупом Йохана начал снимать с него разгрузку. Без нормальной экипировки я чувствовал себя почти голым.

— Услышали все? — Громко спросил Руденко — Сели по местам и делаем всё, как сказал Сергей!

По салону прокатилось негромкий гомон. Из-за шума винтов самолета слов было не разобрать, но это явно были слова согласия. Страх никуда не исчез, но теперь у этих людей снова появилась надежда. Я поднял взгляд и встретился глазами с Волковой. Теперь она смотрела на меня по-другому. Я аж вздрогнул от этого взгляда. Зрачки расширены от пережитого стресса и шока, взгляд прикован только ко мне, будто весь остальной мир исчез. Так смотрят собаки на своего хозяина, а вот у человека я такого взгляда ещё не видел.

— И чего мы вылупились? Дырку во мне прожжёшь. Я что говорил делать? — Вздохнув заговорил я с ней — По сторонам смотреть!

Ответить Волкова не успела. Самолёт вдруг едва заметно качнулся. Громов осторожно добавил обороты. Рёв двигателей стал ещё громче. Корпус задрожал, винты превратились в сплошные мутные диски.

— Пошёл… — пробормотал кто-то.

Но «Дакота» осталась на месте. Громов прибавил ещё немного. Самолёт дёрнулся сильнее, нос на мгновение приподнялся, хвост жалобно скрипнул, будто машина сейчас сорвётся вперёд… И снова ничего. Я бросился в кабину.

— Что случилось?

Громов зло ударил ладонью по штурвалу.

— Да не понимаю я…

Он ещё раз плавно увеличил газ. Самолёт снова рванулся, затрясся всем корпусом, едва не клюнул носом и замер. Второй пилот вдруг что-то быстро выкрикнул по-английски.

— Что он сказал? — спросил я.

Громов на секунду повернулся ко мне.

— Говорит, стояночный тормоз у этой развалины давно неисправен. Они всегда держат её колодками.

До меня дошло мгновенно. Я посмотрел вперёд. Из-под лобового стекла хорошо были видны деревянные колодки, по одной под каждым основным колесом. Они были связанны между собой длинной верёвкой, очевидно, чтобы убирать их одновременно.

— Чёрт…

Второй пилот продолжал быстро говорить. Громов перевёл, не отрывая рук от управления:

— Пока их не уберут, мы никуда не поедем.

В этот же момент снаружи кто-то посветил фонариком в кабину пилота. Похоже, механики услышали изменение режима двигателей и пытались понять, что происходит. Ещё несколько секунд — и они поймут, что что-то не так.

Я посмотрел на Руденко. Он уже стоял в проходе с автоматом. Наши взгляды встретились. Оба поняли одно и то же. Выдернуть колодки можно, но тому, кто это сделает, назад уже не вернуться.

Я рассмеялся. Сам от себя не ожидал, но смех неудержимо рвался из меня как рвота после бурной пьянки. Это была истерика, по-другому я объяснить своё веселье не мог. Кто будет этот «герой», я уже знал.

— Ну что мужики, будем прощаться?

— Нет, — сразу ответил Руденко.

— Есть предложения получше?

— Я могу остаться!

— И сколько ты протянешь на земле старик? Ты сам знаешь, что других вариантов нет. Только у меня есть хоть какой-то шанс потом из этой жопы выбраться.

Он промолчал. Сказать ему было нечего. Я быстро снял с плеча автомат, проверил магазин, затянул потуже ремни разгрузки Йохана, сунул в кобуру пистолет, второй бросил в рюкзак наемника, и принялся складывать туда же все запасные магазины. Потом посмотрел на Руденко.

— Слушай внимательно. После взлёта идёте на предельно малой высоте. Над деревьями высоко не подниматься. Чем ниже будете, тем позже вас обнаружат. Летите до самого города и только при подлете выходите на связь со службами ПВО прямым текстом. Главное, чтобы вас свои не сбили. После посадки расскажите всё что тут было сотрудникам особого отдела советской миссии в Луанде.

— А ты?

Я улыбнулся.

— А я доберусь до дома пешком. Тут не так далеко, да и не в первый раз. Передашь, чтобы ждали меня. Давай Константиныч, удачи.

В салоне стояла такая тишина, что даже сквозь рёв двигателей было слышно тяжёлое дыхание людей. Я посмотрел на каждого. Женщины и мужики, которые ещё вчера готовы были меня убить. Теперь они смотрели так, будто хотели что-то сказать, но не находили слов.

— Всё, — тихо произнёс я. — Валите домой.

Я распахнул дверь. Горячий воздух ударил в лицо. Не оглядываясь я, спрыгнул на землю. Пробежал вдоль крыла, огибая бешено вращающийся винт. До передних шасси оставалось всего несколько метров. Я ухватился за верёвку и одним рывком выдернул колодки из-под колес, тут же прыгнув в сторону и упав на землю, чтобы не попасть под винт.

Самолёт мгновенно двинулся вперёд, разгоняясь. Мысль о том, чтобы запрыгнуть в него на ходу, мелькнула у меня в голове и тут же пропала. Пока винт просвистел у меня над головой, пока я встал, самолет укатился уже далеко и быстро разгонялся. Громов дал полный газ. Два двигателя взревели так, что заложило уши. Самолёт начал стремительно набирать скорость, сметая с грунтовой полосы ветки и кучи хвороста.

Позади уже кричали люди, бежали к самолёту, но было поздно. «Дакота» уходила вперёд, оставляя за собой широкую просеку из бывшей маскировки ВПП. Я проводил её взглядом лишь одно мгновение, потом развернулся лицом к аэродрому и вскинул автомат. Задание почти выполнено, но я остался один, посреди вражеского аэродрома, на котором были десятки солдат УНИТА, и словно этого всего было мало, к ним в качестве подкрепления сейчас подходило целое отделение южноафриканских коммандос.

Глава 19

Первым желанием было открыть огонь. Людей вокруг хватало. Механики, охрана, те, кто растаскивал маскировку, ещё несколько бойцов возле хижин. Все они уже поняли, что происходит что-то нештатное, но пока не понимали главное. Никто из них не знал, что меня нет в самолёте. Именно это сейчас было моим единственным преимуществом.

Если повезёт, через несколько минут они решат, что я улетел вместе с геологами. Искать меня здесь никому даже в голову не придёт. Поднимут тревогу, передадут по радио в Джамбу, начнут искать «Дакоту», предупредят южноафриканцев, но всё это будет уже не моей проблемой. Мне останется только отползти подальше от полосы, добраться до кустов и исчезнуть в буше. Стрелять сейчас означало собственными руками сообщить всем: я здесь. Поэтому я опустил автомат.

До ближайших зарослей было метров пятьдесят. Не так уж много, если никто специально не смотрит в твою сторону. А сейчас почти все смотрели на самолёт.

Я пригнулся и побежал вдоль края полосы, стараясь держаться за разбросанными ветками и кучами хвороста. Бежать быстро было нельзя. Резкое движение сразу бросается в глаза. Несколько шагов, остановка, ещё несколько. Самолёт ревел впереди, набирая скорость, и весь аэродром смотрел только на него. Получалось. Я уже добрался почти до края расчищенной площадки, когда справа взревел двигатель.

Из темноты выскочил джип. Тот самый, что я видел днём возле стоянки. В кузове на высокой турели стоял крупнокалиберный «Браунинг». Машина резко развернулась поперёк полосы и остановилась. В кузов уже возились двое бойцов. Я замер. Один схватился за рукоятки пулемёта. Второй открыл металлический ящик с лентой и начал подавать её к приёмнику.

Вот теперь стало по-настоящему плохо. До «Дакоты» оставалось метров триста. Она уже разгонялась, хвост начал подниматься, но от земли машина ещё не оторвалась. Боец у «Браунинга» развернул ствол вслед самолёту.

Я даже думать не стал. Упал на колено, вскинул R5 и поймал джип в прицел. Расстояние метров сорок.

Первую короткую очередь дал по пулемётчику. Он дёрнулся и рухнул назад, повиснув на борту. Подносчик ленты на секунду застыл, затем попытался схватиться за пулемёт. Вторая очередь свалила его внутрь кузова. Водитель открыл дверь. Третья очередь прошила дверцу и заставила его рухнуть обратно в кабину.

Тишина кончилась. Теперь уже точно. Со всех сторон раздались крики. Кто-то упал на землю, кто-то побежал к хижинам, кто-то вскинул автомат. Несколько человек одновременно повернулись в мою сторону. Про тихий уход можно было забыть.

Я сорвался с места и побежал к джипу. По земле рядом ударили пули. Я услышал знакомое злое «ф-фух» над головой, потом впереди фонтанчиком взлетела сухая земля. Стреляли пока беспорядочно. Никто ещё толком не понимал, кто враг и откуда я вообще взялся. Я добежал до машины, нырнул за неё и почти сразу получил первую очередь по кузову. Металл зазвенел, стекло осыпалось внутрь кабины.

Сзади ревела «Дакота». Я выглянул из-за колеса. Самолёт продолжал разгон. Громов, сука, давай!

Я запрыгнул в кузов. Мёртвый пулемётчик мешал добраться до турели. Я схватил его за разгрузку и столкнул вниз. Второй лежал прямо под ногами. Пришлось наступить на него коленом, чтобы добраться до пулемёта.

«Браунинг» оказался уже заряжен. Спасибо покойникам. Я передёрнул рукоятку, развернул пулемёт. Теперь всё изменилось. С автоматом против нескольких десятков человек я был просто покойником, которому забыли сообщить о смерти. С крупнокалиберным пулемётом шансы всё ещё оставались паршивыми, но разговаривать со мной становилось значительно сложнее.

Первым делом я дал длинную очередь по тем бойцам УНИТА, которые выбегали из хижин. Грохот ударил по ушам. После автоматной стрельбы «Браунинг» казался небольшой пушкой. Пулемёт бился в турели, выбрасывая в сторону огромные гильзы и языки пламени из ствола. Я опытный пулеметчик и много раз стрелял в темноте, поэтому даже сам не заметил, как зажмурил перед выстрелом ведущий глаз, чтобы меня полностью не ослепила вспышка. Пули вспахали землю перед бегущими, разнесли угол деревянного навеса и заставили всех мгновенно залечь.Я перевёл ствол левее. Там трое бойцов пытались обойти меня вдоль края полосы. Короткая очередь. Один отбросило назад, как от удара огромного молота, двое исчезли за ящиками.

Мне не нужно было их убивать. Мне вообще сейчас никто из них не был нужен. Мне требовалось всего несколько секунд. Я повернул голову. «Дакота» уже подняла хвост. Между колёсами и землёй появился просвет. Давай!

Самолёт оторвался. Сначала совсем немного, едва перестав касаться колёсами полосы, потом пошёл выше. Убирающихся шасси у старой машины не было, и два колеса отчётливо чернели под крыльями.

Кто-то справа снова открыл огонь. Я развернул «Браунинг» и ударил туда длинной очередью. Земля вскипела, деревянные ящики разлетелись в щепки. Стрелявший исчез. С другой стороны, ответили сразу несколько автоматов. Пули застучали по джипу. Одна ударила в броневой щиток пулемёта, и меня обдало металлической крошкой. Другая прошила борт совсем рядом с бедром.

Я пригнулся. Вот теперь становилось совсем весело. Но самолёт уже был в воздухе. «Дакота» прошла над дальним краем полосы буквально в нескольких метрах над кустами. Громов не стал набирать высоту. Правильно понял, старый чёрт. Самолёт почти сразу провалился за деревья, затем на секунду снова показался над небольшой ложбиной и исчез окончательно.

Я посмотрел ему вслед. Всё. Девятнадцать человек ушли, теперь можно было заняться собой. Я отпустил рукоятки пулемёта и спрыгнул с кузова за землю. Оставаться возле машины было нельзя. Через минуту сюда либо подтащат гранатомёт, либо просто обойдут с двух сторон. А если те самые южноафриканцы уже рядом, то и минуты мне никто не даст.

Я быстро обыскал убитого пулемётчика. Два магазина к R5, фляга, нож. Всё ушло в разгрузку. У второго нашлась ещё одна фляга и две гранаты. Вот теперь действительно пора.

С противоположной стороны аэродрома уже кричали команды. Не беспорядочно, как несколько секунд назад, а уверенно и чётко. Кто-то начал организовывать людей. Я выглянул из-за колеса. Бойцы расходились веером. Умные. Значит, ещё немного — и начнут обходить.

Я отполз назад, затем поднялся и пригнувшись побежал к кустам. До них оставалось метров тридцать. Двадцать. Десять. Позади снова застучали автоматы. Ветки над головой задёргались, листья посыпались мне на плечи. Я не отвечал. Сейчас каждый выстрел только показывал, где я нахожусь.

Нырнув в заросли, я пробежал ещё метров пятьдесят и резко свернул вправо. Потом ещё раз. Главное — уйти от очевидного направления. Аэродром остался позади, но его было прекрасно слышно. Кричали люди, работали двигатели машин. Где-то завёлся ещё один джип. А потом издалека донёсся другой звук.

Несколько коротких свистков. Им ответили. Я остановился. Свист повторился уже ближе к аэродрому. Южноафриканцы. Значит, переводчик не соврал. Они действительно подходили и сейчас наверняка уже видели прекрасный сюрприз, который я им устроил: стрельба, трупы и улетающий самолёт.

Я проверил автомат. Магазин оказался почти пустой, и я сменил его на полный, убрав недобитый в разгрузку. Поправил рюкзак Йохана. Потом посмотрел туда, где за деревьями исчезла «Дакота». Теперь всё зависело от Громова. Если он сумеет дотащить эту старую развалину до своих, геологи будут дома. А мне предстояло сделать то, что за последние годы стало почти привычной работой. Остаться одному прикрывая чью-то жопу во вражеском тылу и постараться не сдохнуть. Я развернулся и пошёл глубже в буш.

Первые несколько минут я шёл быстро, но не бежал. Бежать хотелось. Организм требовал одного: как можно скорее увеличить расстояние между собой и аэродромом. Однако я слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие забеги. Через полчаса выдохнешься, начнёшь цепляться ногами за корни, перестанешь смотреть по сторонам, а преследователи всё равно будут идти за тобой по следу.

Главное сейчас было не расстояние. Главное — заставить их потерять направление.

Я ещё раз свернул, прошёл метров двести почти параллельно аэродрому, затем резко взял на юго-восток. Направление было плохое, оно уводило меня совсем не туда, куда в конечном итоге требовалось попасть, но именно поэтому казалось правильным. Любой нормальный человек на моём месте попытался бы уходить к правительственным войскам. Значит, первые группы поиска наверняка отправят именно туда.

За спиной уже почти ничего не было слышно. Только где-то далеко несколько раз взревел двигатель автомобиля, потом затих. Стрельба прекратилась. Вот это мне совсем не нравилось. Когда противник стреляет, хотя бы понимаешь, где он находится. Когда он замолкает, значит начинает думать.

Я перешёл на быстрый шаг. Земля здесь была сухая, покрытая прошлогодней травой, песком и опавшими листьями. Следов оставалось немного, но для хорошо подготовленного следопыта этого вполне хватало. Сломанная веточка, перевёрнутый светлой стороной лист, примятая трава, царапина на коре. Сам я тоже уже научился замечать подобные мелочи и прекрасно понимал, что южноафриканцы умеют не хуже. Возможно, лучше. Да нет, даже наверняка лучше…

Минут через десять впереди появилась неглубокая промоина. В сезон дождей по ней, видимо, шла вода, сейчас на дне лежал только песок. Я спустился вниз и пошёл по руслу. Каждый шаг оставлял отчетливый отпечаток. Я прошёл метров тридцать, остановился и посмотрел назад. Дальше по руслу идти нельзя. Я вернулся по собственным следам почти до того места, где спустился, стараясь ставить подошвы точно в старые отпечатки, затем ухватился за толстую ветку кустарника и подтянулся на склон, не касаясь ногами осыпавшегося края.

Глупый трюк. На пару минут задержит новичка. Опытный человек сразу поймёт, что след оборвался не сам собой. Но мне сейчас были нужны именно минуты.

Я прошёл ещё около километра, выбирая твёрдый грунт и обходя открытые участки. Постепенно дыхание успокоилось. Сердце уже не колотилось в горле. Адреналин, который держал меня возле аэродрома, начал отпускать, и вместе с этим навалилась усталость. За последние сутки я почти не спал. До этого несколько дней шёл вместе с остальными через буш. Теперь организм совершенно справедливо интересовался, когда хозяин наконец перестанет заниматься ерундой и даст ему отдохнуть. Ответ был простой. Не сегодня.

Я остановился возле огромного термитника и прислушался. Сначала ничего, потом далеко позади едва слышно хрустнула ветка. Я замер. Через несколько секунд ещё одна. Люди. Идут спокойно, не торопятся. Я посмотрел на часы. От аэродрома я ушёл меньше чем сорок минут назад.

— Быстро работаете, сволочи, — прошептал я.

Теперь сомнений не оставалось. Погоня уже на следе. Причём шли они правильно. Если бы за мной просто гнались бойцы УНИТА, я, скорее всего, услышал бы их гораздо раньше. Те двигались бы группой, перекрикивались, торопились, стараясь догнать. Эти шли иначе. Без голосов. Без лишнего шума. Дистанцию выдерживали такую, чтобы впереди работающий по следу человек мог спокойно видеть землю, а остальные не затаптывали ему следы.

Коммандос. Свежие, отдохнувшие, с водой, нормальным снаряжением и, скорее всего, радиостанцией. А я один. Очень честное соревнование.

Я снова двинулся. Теперь уже быстрее. Впереди местность постепенно понижалась. Воздух стал влажнее, появились высокие деревья, под ногами всё чаще попадались зелёные растения. Значит, где-то рядом вода. Это могло помочь.

Минут через пятнадцать я действительно вышел к небольшому ручью. Скорее даже к цепочке мутных луж, соединённых узкими протоками. Воды по щиколотку, местами по колено. Берега заросли густым кустарником.

Я присел возле воды. Первой мыслью было пойти по руслу, но я сразу же отбросил эту глупую идею. Именно этого от меня и ждут. Любой человек, который хотя бы раз уходил от преследования, знает старую сказку: вода смывает следы. Значит, преследователи первым делом проверят ручей ниже и выше по течению.

Я перешёл его прямо. На противоположном берегу специально вышел на мягкую грязь, оставив несколько совершенно замечательных отпечатков. Потом прошёл метров двадцать в глубину кустов, ломая ветки и не особенно скрываясь. После этого развернулся. Вернулся почти к воде, но уже сбоку от своих следов, лёг на живот и несколько метров прополз под нависающими кустами. Затем вошёл в ручей немного выше того места, где переходил его первый раз. Теперь пошёл по воде.

Течение здесь почти отсутствовало, но дно было твёрдым. Я двигался медленно, ставя ноги осторожно, чтобы не поднимать муть больше необходимого. Через метров двести ручей делал крутой поворот. Там над водой нависло толстое дерево. Я выбрался на корень, затем на ствол и уже по нему перебрался на другой берег. Получилось неплохо. На войне слово «неплохо» обычно означает, что ты пока ещё жив.

Я углубился в заросли и почти сразу сменил направление ещё раз. Теперь на запад. Прочь и от аэродрома, и от города. Если южноафриканцы купятся на мой первый ложный след, они решат, что я перешёл ручей и продолжаю идти на юго-восток. Когда поймут ошибку и вернутся, проверят русло. Найдут место моего второго выхода. Потеряют ещё немного времени. Сколько именно, зависело уже не от меня.

Я прошёл ещё минут двадцать и начал подыскивать место, откуда можно было бы послушать преследователей. Нашёл небольшой каменистый холм. Не настоящий холм, скорее выступ твёрдой породы метра три высотой, густо заросший по краям кустами. Взобрался наверх, лёг между камнями и замер.

Минут пять ничего не происходило. Потом со стороны ручья донёсся короткий свист, за ним ещё один. Чуть левее ответили. Нашли. Я посмотрел на часы. Почти двадцать минут. Не так уж плохо. Через несколько секунд послышался едва различимый голос. Слов было не разобрать. Затем снова тишина.

Я попытался представить, что происходит там сейчас. Один стоит на моём ложном следе. Другие растянулись вдоль берега, ищут место, где я вышел. Скоро они найдут дерево. Может быть, через минуту, мложет быть, через пять. Нужно уходить.

Я уже собирался спускаться, когда снизу неожиданно донёсся другой звук. Не со стороны ручья. Спереди. Тихий металлический щелчок. Я застыл. Ещё один. Совсем близко. Кто-то задел оружием ветку. Плохо. Очень плохо. Значит, они не шли всей группой за следопытом. Часть людей сразу отправили в обход.

Я медленно повернул голову. Между кустами мелькнуло движение. Человек. Метрах в сорока. Я видел только кусок плеча и край головного убора.

Южноафриканец остановился. Я не двигался. Он тоже. Секунда. Ещё одна. Потом мужчина медленно присел и посмотрел прямо в сторону моего холма. Не видел.Пока. Я осторожно потянул автомат ближе. Стрелять нельзя, первый же выстрел соберёт сюда всю группу. Но если он подойдёт ещё метров на десять, выбора не останется.

Коммандос поднялся и сделал несколько шагов. Остановился. Повернул голову. Сзади, со стороны ручья, снова прозвучал короткий свист. Он ответил таким же. Я едва не выругался вслух. Теперь я знал точно: меня не просто преследовали по следу. Они уже охватывали район. И действовали правильно.

Один человек идёт по следу, остальные режут предполагаемое направление движения. Если беглец пытается петлять, он рано или поздно сам выходит на одну из боковых групп. Нас учили тому же самому, да и я, когда был инструктором примерно этому же учил своих курсантов. Оказаться с другой стороны собственного учебника оказалось неприятно.

Южноафриканец снова двинулся. Теперь он шёл почти прямо ко мне. Тридцать метров. Двадцать пять. Я снял автомат с предохранителя. Щелчок показался мне оглушительным. Коммандос остановился. Он тоже услышал. Он мгновенно присел, вскинув оружие. Я выстрелил первым.

Короткая очередь ударила в кусты. Мужчина рухнул назад, исчезнув из виду. Ждать результата я не стал. Поднялся и прыгнул с противоположной стороны каменного выступа. Позади сразу закричали. Несколько автоматов ударили почти одновременно. Пули защёлкали по камням. Осколки ударили меня по шее и рукам. Я покатился вниз, вскочил и побежал. Теперь всё. Все мои хитрости закончились, они знали, где я, и я впервые за этот вечер позволил себе бежать в полную силу.

Кусты били по лицу. Ветки цеплялись за разгрузку. Рюкзак прыгал за спиной. Я перескочил поваленное дерево, едва не подвернул ногу и снова ускорился. Сзади стреляли. Не очередями куда попало, а коротко, экономно. Один раз пули прошли совсем рядом, срезав листья перед лицом. Расстояние между нами было небольшим. Слишком небольшим.

Я выдернул гранату, выпрямил усики чеки, но бросать сразу не стал. Ещё метров тридцать. Сорок. Впереди показалась густая стена кустарника. Я нырнул туда, развернулся и метнул гранату назад, не пытаясь попасть в людей. Она упала где-то на моём следе. Через несколько секунд грохнул взрыв. Я даже не остановился. Убить кого-то вряд ли получилось. Зато теперь они будут идти осторожнее. А мне именно это и требовалось.

Впервые с того момента как я выпрыгнул из самолета я всерьёз подумал о том, что будет дальше. До своих несколько десятков километров. Точного положения я не знал. Карты не было. Компаса тоже. Воды — две фляги. Боеприпасов немного. За спиной отделение коммандос, которое теперь прекрасно знает, что имеет дело не с перепуганным беглецом. Утешало только одно. Они тоже пока не знали, с кем связались.

Я перепрыгнул очередной сухой овраг и свернул на север. Домой мне действительно придётся идти пешком, вот только дорога обещала получиться немного длиннее, чем я рассчитывал.

Бежать долго я не стал. Минут через пять темп пришлось сбросить, иначе скоро сам себя загоню быстрее, чем это сделают южноафриканцы. Лёгкие уже жгло, во рту пересохло, а рубаха прилипла к спине так, будто меня только что окатили водой. Я остановился в густом кустарнике, опустился на одно колено и прислушался. Сразу ничего. Потом далеко позади хлопнул одиночный выстрел. Ещё один. Не по мне. Значит, либо проверяли подозрительные места, либо подавали сигнал. Через несколько секунд всё снова стихло.

Я сделал маленький глоток из фляги и посмотрел вверх. Небо между ветвями уже начинало светлеть. До рассвета оставалось немного. Это было и хорошо, и плохо одновременно. В темноте я мог отрываться, пользуясь тем, что они видят не лучше меня. Днём следопыту станет значительно проще работать. Зато и мне будет легче ориентироваться на местности, видеть препятствия и выбирать дорогу. А главное, ночью преследователи чувствовали себя слишком уверенно. Нужно было эту уверенность немного подпортить.

Я медленно двинулся дальше, стараясь выбирать места, где земля была твёрже. Теперь уходить просто по прямой смысла не было. Они уже поняли, что я петляю, и наверняка перестали слепо держаться за каждый отпечаток. Значит, заставить их искать след было недостаточно. Нужно было заставить бояться его.

Примерно через километр впереди попалась удобная ложбина. Узкая, вытянутая, с густым кустарником по краям и почти голым дном. Через неё проходила едва заметная звериная тропа. Я остановился. Это место подходило почти идеально. Те, кто идёт за человеком по следу, рано или поздно начинают смотреть больше под ноги, чем вперёд. Особенно если след сложный. Особенно ночью.

Я снял рюкзак. Из добытых у пулемётчиков гранат осталась всего одна. Тратить её было жалко, но жизнь дороже. Возиться с полноценной растяжкой времени у меня не было, да и проволоки не нашлось. Я использовал тонкий ремешок от рюкзака и сухую ветку, сделав всё максимально просто, зато быстро. Слегка замаскировал, а потом долго осматривал место. Слишком заметно. Переделал. Ещё раз посмотрел. Теперь лучше. Если первый идущий заметит ловушку, тогда она всё равно сработает, просто не так, как задумано. Он остановит остальных, позовёт сапёра или сам начнёт разбираться. А это время. Ну а если ему не повезёт, и он нарвется… значит повезёт мне.

Я ушёл в сторону метров на сто, затем повернул обратно и выбрал место на небольшом склоне. Отсюда просматривалась часть ложбины, но сам я находился за плотной стеной кустов. Я лёг, автомат положил перед собой и стал ждать.

Прошло пятнадцать минут, я уже начал сомневаться, что они вообще пошли этим направлением, когда где-то справа хрустнула ветка. Я напрягся. Вот вроде что-то ещё послышалось. Совсем близко. Они шли. Причём не толпой.

Первого я увидел не сразу. Сначала заметил движение травы, потом тёмную фигуру. Мужчина шёл медленно, почти бесшумно. Автомат держал у плеча. Каждые несколько шагов останавливался и смотрел под ноги. Следопыт. За ним метров через двадцать появился второй. Других я пока не видел.

Первый дошёл до ложбины и замер, нагнулся. Нашёл мой след. Я почувствовал, как ладони начинают потеть. Он сделал шаг. Ещё один. Потом резко остановился. Чёрт. Увидел. Теперь вопрос только в том, сколько времени им потребуется. Будут они обезвреживать гранату, или просто осмотрят и обойдут.

Мужчина осторожно приблизился. Затем отступил, что-то показал второму. Тот подошёл ближе. Вот теперь пора.

Я навёл автомат. Расстояние метров сто двадцать. Плохое для ночной стрельбы, но вполне рабочее. Короткая очередь. Вспышки на мгновение ослепили. Оба коммандос мгновенно упали, да вот только первый, в которого я и целился упал вперед, как раз на обнаруженную им растяжку. Через секунду ложбину разорвал взрыв.

Я не стал смотреть, что получилось. Поднялся и побежал, а за спиной почти сразу открыли огонь. Пули прошли выше. Значит, кто-то из них остался цел, а может, стреляли те, кого я вообще не видел.

Теперь преследователи получили самое важное сообщение. Я не просто убегаю. Я могу остановиться и ждать. После этого быстро ходить по моему следу станет значительно труднее.

Следующие полчаса я двигался почти без остановок. Стрельба позади прекратилась. Я снова остановился и прислушался. Ничего. Только птицы начали подавать первые голоса. Небо стало серым. Рассвет. Я залез на небольшой холм и впервые смог нормально осмотреться.

Местность вокруг была однообразная до отвращения: савана, редкие деревья, кустарник, сухие русла. Никаких ориентиров. Но вдали, на востоке, поднималась цепочка невысоких холмов. Я запомнил их ещё вчера во время перехода. Если память мне не изменяет, правительственные позиции должны находиться примерно за ними. Наверное… У меня всё сейчас «наверное». Наверно там свои, наверно оторвался от преследования, наверно всё делаю правильно… Наверное — это очень хорошее слово, когда за тобой гонятся люди с автоматами.

Я достал флягу. Воды оставалось чуть больше половины, зато вторая была почти полной. Пока терпимо. С едой хуже. В рюкзаке Йохана нашлась пачка сухого печенья, банка рыбных консервов и две плитки какого-то армейского шоколада. На день хватит, на два — уже нет.

Я сел возле дерева и позволил себе отдыхать ровно пять минут. Ноги гудели. Плечо болело от ремня автомата, хотя, казалось бы, южноафриканская машинка была меньше и легче АКМС. После стрельбы из «Браунинга» до сих пор звенело в ушах. Хотелось лечь и уснуть, но вместо этого я смотрел назад.

Следопытов не было видно. Это означало одно из двух. Либо я действительно оторвался, либо они больше не идут прямо за мной. Второе казалось значительно вероятнее. Коммандос уже поняли, что преследовать меня цепочкой по следу дорого. Значит, теперь начнут работать иначе. Радио, машины, перехват. Возможно даже вертолет, если я как следует их разозлил. Хотя вертолет вряд ли, этот район плотно контролирует авиация кубинцев. А ещё они знают эту местность лучше меня. Знают дороги, броды, деревни, возможные маршруты к правительственным войскам. Если у них есть связь, сейчас где-нибудь впереди уже могут ставить заслоны.

Я поднялся. План опять пришлось менять. Идти прямо к своим нельзя, по крайней мере, пока. Нужно сначала уйти в сторону, заставить их растянуть силы, а потом уже поворачивать.

Я выбрал северо-восток и почти сразу услышал двигатель. Далеко. Справа. Я присел. Звук усиливался. Автомобиль. Он шёл по дороге, которой я не видел. Через минуту между деревьями мелькнуло облачко пыли. Потом ещё одно. Две машины. Они шли примерно туда, куда я собирался двигаться. Вот и ответ. Я усмехнулся.

— Быстро вы меня раскусили.

Пришлось поворачивать на север. Теперь я уже точно знал: охота перестала быть простой погоней. Они начали меня загонять и где-то впереди меня наверняка уже ждали. Я двинулся дальше, стараясь держаться низин.

К полудню жара стала почти невыносимой. Солнце било сверху, воздух дрожал. Ветер исчез. Даже птицы замолчали. За всё это время я больше ни разу не видел преследователей. Именно поэтому расслабляться не получалось. Они не торопились. Теперь им было выгодно ждать, пока жара и усталость сделают половину работы за них. Я тоже это понимал. Поэтому примерно в час дня нашёл густую заросль кустарника возле высохшего русла и решил остановиться. Не спать. Просто переждать самую жару.

Я забрался под нависшие ветви, снял рюкзак и только тогда заметил кровь.

На правом предплечье рубаха была разорвана. Вот почему у меня ныло плечо, а не от того, что автомат такой тяжёлый. А я ведь даже не почувствовал, когда зацепило. Раздвинул ткань. Царапина. Осколок камня или пуля по касательной. Ерунда.

Обработать было нечем, поэтому просто промыл водой и затянул куском ткани. Потом лёг. Автомат под рукой. Глаза закрылись сами.

Я открыл их через секунду, по крайней мере мне так показалось. Солнце уже стояло заметно ниже. Чёрт. Я резко поднялся и посмотрел на часы. Спал почти сорок минут. И что странно, никто меня не убил. Уже достижение.

Я прислушался. Тишина. Потом заметил то, чего раньше не было. На противоположном берегу сухого русла сидела птица. Обычная небольшая серая птица. Она смотрела куда-то мне за спину, потом вспорхнула. Ещё одна птица поднялась метров через пятьдесят. Потом ещё одна. Цепочкой. Кто-то шёл. Я медленно взял автомат. Вот и оторвался. Они снова нашли меня. Только теперь не шумели вообще. Я осторожно отполз глубже в кусты. Стрелять первым я не собирался. Мне хотелось понять, сколько их.

Через несколько минут появился человек. Не южноафриканец. Чёрный, форма УНИТА. Он двигался осторожно, но значительно хуже коммандос. За ним шёл второй, потом третий. Всего я насчитал пятерых. Значит, южноафриканцы решили не тратить своих людей и пустили вперёд местных. Разумно.

Я лежал неподвижно. Первые двое прошли мимо меня метрах в тридцати, а вот третий остановился. Посмотрел прямо в кусты. Я уже начал плавно давить на спуск, но он отвёл взгляд и пошёл дальше. Я выдохнул. Пусть проходят. Каждый убитый сейчас даст им направление, а мне нужно исчезнуть.

Когда последний боец скрылся за деревьями, я подождал ещё минут пятнадцать и только после этого пополз в противоположную сторону. Через сто метров поднялся и пошёл на запад. Совсем не туда, куда хотел. Зато преследователи продолжали двигаться на север. Я даже позволил себе улыбнуться. Пусть ищут. До вечера оставалось несколько часов. Если удастся продержаться до темноты, тогда у меня появится шанс. Ночью я снова поверну на восток и пойду к своим. Но теперь уже не напрямую. Теперь я собирался сделать большой крюк и выйти к линии фронта совсем, с другой стороны. Если, конечно, южноафриканцы не придумают что-нибудь раньше. А я почему-то был уверен, что придумают.

Глава 20

Кровь капала из моего крепко сжатого кулака на дорогой ковёр шикарного кабинета, но боли я не замечал. Я смотрел перед собой, и ничего не видел. Влажная пелена закрывала глаза, делая изображение людей и окружающих меня предметов размытыми. В голове было пусто, слова доносились до меня будто сквозь толстый слой ваты…

— Что с тобой старлей⁈ Всё нормально⁈ Отдай. Тфу, твою мать, да у тебя кровь! Разожми кулак!

В этот кабинет на Хорошёвском шоссе, как в прочем и в Москву, меня привезли под конвоем. Главное разведывательное управление Генштаба ВС СССР знаменитый «Аквариум»…

Кабинет начальника ГРУ внушал уважение к своему хозяину. Тяжелые дубовые панели, массивный стол под зеленым сукном, длинная линейка телефонов правительственной связи и огромная, во всю стену, карта мира с неброскими пометками. Окна были плотно занавешены густыми шторами, отсекающими московскую осень. На карте тоже кстати шторки имелись, но сейчас они были не задернуты.

Новая парадная форма, в которую меня переодели перед тем как сюда завести, сидела на мне безупречно, но под кителем угадывалось то, что не мог скрыть ни один портной: плечи осунулись, а воротничок рубашки казался слишком свободным для шеи, иссушенной ангольским солнцем. Я успел рассмотреть себя в зеркале, перед тем как меня завели в этот кабинет.

За десять дней бега по выжженной саванне и ангольскому бушу, уходя от погони коммандос ЮАР и следопытов УНИТА, я оставил там пятнадцать килограммов веса. Но самым страшным были глаза — провалившиеся, воспаленные. Глаза человека, который слишком долго смотрел в лицо смерти.

За столом сидели трое: начальник ГРУ генерал-полковник Михайлов, министр обороны Язов и хмурый полковник из Управления кадров с тяжелой папкой в руках. Едва я вошел, как Михайлов поднялся, взял со стола открытый бархатный футляр. На темно-красном ложе, тускло отсвечивая в полумраке кабинета, лежали орден Ленина и маленькая пятиконечная звезда из чистого золота.

— Товарищ старший лейтенант, — голос генерала прозвучал негромко, но весомо. — Указом Президиума Верховного Совета СССР от 14 октября 1989 года за образцовое выполнение специального задания командования и проявленные при этом мужество и героизм, вам присвоено звание Героя Советского Союза.

Я не шелохнулся. Старший лейтенант? Герой? Эти слова не вызвали у меня ни каких эмоций. В голове на миг вспыхнул рев угнанной «Дакоты», бьющий по барабанным перепонкам, крики испуганных, но спасенных гражданских специалистов, и сухой, захлебывающийся стук пулемета, которым я отсекал бойцов УНИТА от взлетной полосы. Я помнил, как горел ствол, как вспышки слепили глаза в ночной темноте, и как я остался один на краю дикого буша, имея в магазине последние семь патронов.

Десять дней я петлял и уходил от погони. Десять дней на грани жизни и смерти. Вода кончилась на второй день, и мне приходилось пить даже из луж. Ночь и день слились для меня в нескончаемую череду коротких перебежек, засад, попыток запутать след и редких провалов в сон, когда я просто падал под какой-нибудь куст и отключался на двадцать минут, прижимая автомат к груди.

На четвёртые сутки закончилась еда, на шестые я выбросил почти всё, что не стреляет и не помогает добыть воду. На восьмые та самая царапина от осколка камня воспалилась так, что я перестал чувствовать руку. А утром десятого дня я вышел к передовым позициям ФАПЛА настолько неожиданно, что молодой ангольский солдат, увидев выползающее из высокой травы бородатое грязное чудовище в южноафриканской разгрузке, едва не застрелил меня.

Спас русский мат, наверное, единственный язык на свете, который невозможно перепутать ни с португальским, ни с африкаанс.

Дальше был госпиталь, капельницы, сон почти двое суток. Потом вопросы. Снова вопросы. И опять вопросы.

Меня таскали от особистов к разведчикам, от разведчиков к медикам, затем обратно. Я рассказывал про Джамбу, лагерь, геологов, аэродром, самолёт, УНИТА, южноафриканцев, маршруты, людей, которых видел, оружие, радиостанции, машины. Всё, что помнил. Особенно долго интересовались десятью сутками после побега. Где был. Кого встретил. Кого убил. Почему меня не поймали. Последний вопрос почему-то задавали чаще всего. Как будто я обязан был извиниться за доставленные неудобства.

Потом меня неожиданно отправили в Союз. Не домой. Конечно же, не домой. Сначала Луанда, потом военный борт, Чкаловский, отдельная машина и двое молчаливых сопровождающих, которые даже в туалет ходили вместе со мной. А в Москве… одиночная камера в Лефортово. И вот теперь я стоял здесь.

Министр обороны встал и подошел ко мне. На его суровом лице не было парадной улыбки — только глубокое, солдатское уважение. Язов не прикалывал Золотую Звезду к моему кителю, он дал мне её в руку, в ту самую, из которой сейчас капала кровь. Металл своими острыми краями врезался в ладонь, но я не замечал боли.

— Спасибо за службу, сынок. То, что ты сделал… — Министр на секунду замолчал, подбирая слова, несвойственные официальным докладам. — Это за гранью возможного. Сдаться им в плен, зная, что живым оттуда можно не вернуться, вытащить людей… Настоящий Герой.

— Служу Советскому Союзу, — хрипло, едва узнавая собственный голос, ответил я.

Начальник ГРУ вернулся за стол и взглянул на меня прямым, жестким взглядом человека, который за секунду возвращает из триумфа в суровую реальность.

— Теперь о главном, Сергей, — Михайлов постучал пальцем по тонкой папке с надписью: «Совершенно секретно». — Награда закрытая. Для всех ты остаешься офицером, совершившим тяжкое воинское преступление. Легенда о твоем «предательстве», благодаря которой ты вошел в доверие к УНИТА, не снимается. Западная пресса до сих пор смакует детали твоего «побега к повстанцам». Контрразведка продолжит поддерживать эту версию. Официально геологи совершили побег самостоятельно, захватив самолет, а заодно и тебя обратно привезли.

Кадровик молча протянул мне ручку и бланк расписки.

— Звезду и орден Ленина ты сейчас сдаешь в сейф особого отдела, — ровным тоном продолжил генерал. — На кителе носить не имеешь права. В личном деле — прочерк. Для сослуживцев, друзей и… для семьи ты остаешься под следствием. Сразу предупреждаю. Будет трибунал, будет большой срок, и будет помилование. Ты выйдешь на свободу только месяца через три, не раньше. Документы на реабилитацию будут лежать под сукном, пока ситуация в Анголе окончательно не урегулируется. Возможно — годы. Вопросы есть?

Я посмотрел на Золотую Звезду, которая даже ни разу не побывала на моей груди. Я вспомнил, как ради этой легенды от меня отвернулись друзья, как плакала бабушка, навестившая меня в Лефортово, как мне в лицо говорили страшное слово «предатель». Это была самая тяжелая часть его задания — остаться героем в тайне, будучи преданным анафеме вслух.

Я медленно поднял глаза на Михайлова.

— Три месяца?

— Ориентировочно.

— В Лефортово?

— Да.

— Мне обещали другое. Мне обещали, что после выполнения задания мне вернут моё честное имя, и уволят в запас, чтобы больше никогда про меня не вспомнить.

— Ваше задание ещё не закончилось Серёгин. Вы продолжаете его выполнять. Более того, вы так же зачислены в штат ГРУ, как штатный сотрудник. Вы до сих пор под прикрытием. У вас будет идти выслуга, вам будут присваиваться очередные звания, и в запас вы не уйдёте, пока ситуация с Анголой официально не разрешиться. Вы на службе, старший лейтенант.

Я кивнул. Почему-то именно это оказалось последней каплей. Не десять дней в буше, голод, жажда, погоня, во время которой я несколько раз совершенно серьёзно прощался с жизнью. Даже не воспалившаяся рука, которую в госпитале потом резали и чистили без особой уверенности, что удастся обойтись без серьёзных последствий.

Лефортово. Снова камера, снова железная койка, закрытая дверь. Снова шаги в коридоре и окошко, которое открывается неожиданно в любое время суток. И самое главное — снова полная неизвестность.

Я посмотрел на Золотую Звезду в ладони. Маленький кусок золота. Герой Советского Союза. Надо же. Когда-то, ещё пацаном, я был уверен, что человеку, получившему такую звезду, уже больше ничего от жизни не надо. Его фотографию печатают в газетах, школьники приглашают на встречи, а на парадах он сидит где-нибудь на почётной трибуне. Мне её дали подержать пять минут. Потом заберут. А меня отвезут обратно в тюрьму.

Я неожиданно усмехнулся.

— Что-то смешное? — спросил кадровик.

— Да так.

Я поднял Звезду двумя пальцами.

— Интересная у нас система награждения получилась. Вручили и сразу отобрали.

Кадровик поджал губы. Михайлов ответил спокойно:

— У вас её никто не отбирает.

— А что делают?

— Передают на хранение.

— Мне от этого значительно легче.

Язов нахмурился.

— Старлей, хватит.

Я посмотрел на министра.

— Виноват, товарищ министр обороны.

Сказал правильно, по уставу. Только голос прозвучал совсем не по-уставному. Михайлов положил ладонь на папку.

— Сергей, поймите одну вещь. Операция не закончена в тот момент, когда вы перешли линию фронта. Сейчас вокруг вашего исчезновения создана определённая информационная картина. ЮАР и УНИТА считает вас перебежчиком, которого случайно захватили и вывезли в СССР. Ваш уникальный забег по бушу считают действием групп глубинной разведки кубинских коммандос. Ну не мог один человек такого сотворить, это попросту почти невозможно. Что-то за гранью фантастики. Западные спецслужбы пытаются разобраться, что произошло. Если завтра Советский Союз официально объявит вас Героем, вся легенда рассыплется.

— Мне уже без разницы, что там думает УНИТА.

— А государству не без разницы. Официально советские советники в военных действиях в Анголе не участвуют. Подписаны Нью-Йоркские соглашения об урегулировании конфликта на Юге Африки, и сейчас идёт их реализация. Рассекречивание информации может их сорвать и отбросить усилия наших дипломатов на долгие годы. На кону признание независимости Анголы и Намибии. Вы должны понимать всю сложность политической обстановки.

— Конечно.

Я снова кивнул. Спорить было бессмысленно. Более того, где-то глубоко внутри я понимал, что он прав. Что такое судьба одного человека, в таких масштабах? Там, в Анголе ежедневно льется кровь и погибают сотни людей, а тут я… Да и в их глазах я выгляжу даже, наверное, неблагодарной скотиной. Меня не посадят в тюрьму, меня повысили в звании и даже наградили. Секретный герой… Они полностью уверены в том, что сделали для меня всё, что в их силах, и от этого становилось только хуже. Потому что, если бы передо мной сидели просто сволочи, всё было бы гораздо легче. Можно ненавидеть их, послать куда подальше и считать себя правым. А здесь всё действительно имело смысл. Кроме одной маленькой детали. Жить внутри этого смысла предстояло мне.

— А бабушка?

Михайлов чуть нахмурился.

— Что именно?

— Ей что скажете?

— Пока ничего.

Я посмотрел на него.

— Совсем ничего?

— Совсем.

— Она ко мне в Лефортово приезжала.

— Я знаю. Это мы организовали вам встречу.

— Значит, знаете и то, в каком она состоянии.

— Знаю.

— И всё равно ничего?

Михайлов помолчал.

— Сергей, мы не можем сообщить правду одному человеку. Как только информация выходит за пределы установленного круга, контролировать её становится невозможно.

— Она никому не скажет.

— Все так говорят.

Вот тут меня будто ударили. Я медленно сжал Звезду в ладони.

— Все?

— Я не это имел в виду.

— Нет, почему? Правильно. Для вас она тоже «все».

Язов вмешался:

— Старший лейтенант.

Я повернул голову.

— Я.

— Следите за собой.

— Есть.

Несколько секунд я молчал. Потом спросил:

— Не пускайте её туда больше.

— Почему?

Я ответил не сразу. Перед глазами вдруг совершенно отчётливо появилась бабушка. Маленькая, сгорбленная женщина за толстым стеклом комнаты свиданий. Она старалась держаться и даже улыбаться, а руки лежали перед ней на столе и мелко дрожали. Она спрашивала только одно. Правда ли это? А я не мог ответить. Не имел права. Пришлось смотреть ей в глаза и врать. После этого я несколько ночей почти не спал.

— Не пускайте её больше.

— Сергей…

— Пожалуйста.

Наверное, именно последнее слово что-то изменило. Михайлов медленно кивнул.

— Хорошо. Организуем.

— Спасибо.

Я опустил голову. Кровь капала на ковёр. Кап. Кап. Кап. Язов первым заметил.

— Что с тобой, старлей⁈ Всё нормально⁈ Отдай. Тьфу, твою мать, да у тебя кровь! Разожми кулак!

Я не сразу понял, о чём он. Посмотрел вниз. Правая рука была сжата так сильно, что побелели костяшки. Между пальцами текла кровь. Золотая Звезда. Я совсем забыл, что держу её. Острые грани впились в ладонь.

— Разожми руку!

Я попытался. Не получилось. Пальцы словно заклинило. Полковник кадровик подошёл, взял меня за запястье и второй рукой начал разгибать пальцы.

— Да отпусти ты её!

Звезда выпала. Ударилась о ковёр почти беззвучно. На золоте осталась кровь. Кадровик обеспокоенно разглядывал мою ладонь.

— Врача вызвать?

— Не надо, — сказал я.

— У вас довольно глубокий порез.

— Заживёт.

Я смотрел на Звезду. Язов подошел и поднял её с ковра. Несколько секунд держал в ладони, потом положил на зелёное сукно перед Михайловым.

— Тебе отдохнуть надо, — сказал он.

Я чуть не рассмеялся. Отдохнуть. Хорошее слово.

— В Лефортово отдохну.

Министр поморщился.

— Не ёрничай.

— Виноват.

Михайлов отодвинул папку.

— Слушайте меня внимательно. Эти три месяца нужны не для того, чтобы вас наказать.

— А выглядеть будет именно так.

— Будет. И приговор будет и закрытое заседание военного трибунала.

Я покачал головой. Они действительно собирались сделать всё по-настоящему.

— И сколько мне дадут?

Кадровик ответил:

— Это решит суд.

Я посмотрел на него.

— Вы сейчас серьёзно?

Он отвёл взгляд. Михайлов вздохнул.

— Срок будет значительным. Иначе приговор не будет выглядеть убедительно.

— Расстрел?

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Даже требовать не будут?

— Нет.

Я неожиданно почувствовал облегчение и тут же разозлился на себя за это. До чего дошёл. Радуюсь, что собственное государство не станет понарошку требовать меня расстрелять.

— После вступления приговора в силу последует помилование, — продолжил Михайлов. — Не сразу. Должно пройти время. Затем освобождение.

— И всё?

— В смысле?

— Вышел за ворота и пошёл домой?

— Именно.

— Без конвоя?

Язов хмыкнул.

— Если очень соскучишься, можем организовать.

Я впервые за весь разговор почти нормально улыбнулся.

— Спасибо, товарищ министр обороны. Как-нибудь сам.

Улыбка исчезла так же быстро, как появилась.

— А судимость?

— Будет снята.

— Когда?

Михайлов помолчал. Вот это молчание мне не понравилось.

— Когда позволит обстановка. Я вам всё уже объяснил Серёгин. Как только гриф секретности будет снят, так сразу последует реабилитация и вы сможете носить свою Звезду совершенно официально.

Я уставился на него.

— То есть нескоро, а я выйду из тюрьмы осуждённым за измену Родине?

— Формально — да.

Я отвернулся. Вот теперь награда перестала иметь вообще какое-либо значение. Да чёрт с ней, со Звездой. Я уже давно перестал считать железки на груди мерилом собственной жизни. Но это было другое. Мне предстояло вернуться домой человеком, которого все считали предателем. Ходить по собственному городу. Встречать знакомых. Смотреть им в глаза. Слышать разговоры за спиной. И молчать.

— А мои старые награды?

Кадровик ответил:

— Официально вы будете их лишены приговором трибунала, но их так же передадут нам на хранение. Государственных наград вас не лишают.

— Забавно.

— Что именно?

— Не лишают, но официально лишат.

— Именно так. Более того, кубинским командованием вы тоже награждены, орденом «Антонио Масео». Он тоже будет храниться у нас.

— Ого! Я оказывается очень заслуженный предатель.

Язов тяжело посмотрел на меня, но промолчал.

— Хорошо, — сказал я. — Допустим.

Михайлов внимательно посмотрел на меня.

— Что «допустим»?

— Сколько это продлится?

— Я уже сказал. Мы не знаем.

— Нет. Я про другое. Когда-нибудь правда станет правдой?

Он понял вопрос. Ответил не сразу.

— Когда-нибудь — да.

— Когда меня уже не будет?

— Не думаю.

— Обнадёживает.

Я поднял с пола ручку, которую выронил кадровик, и протянул ему.

— Где подписывать?

Он раскрыл бумаги. Я поставил подпись. Потом ещё одну. И ещё. Неразглашение. Ознакомление. Обязательство. Каждый лист отрезал ещё один кусок произошедшего от моей настоящей жизни. Наконец полковник собрал документы.

— Всё.

Я посмотрел на Михайлова.

— Теперь обратно?

Он кивнул.

— Обратно.

— В камеру.

— Пока да.

Я поднялся. На столе лежала окровавленная Золотая Звезда. Я задержал на ней взгляд.

— Кровь хоть вытрите, прежде чем в сейф класть.

Язов неожиданно ответил:

— Не вытрут.

Я посмотрел на него. Министр взял Звезду со стола, и как есть положил обратно в футляр.

— Пусть так лежит.

Я ничего не ответил. Повернулся и пошёл к двери. За ней ждали двое сопровождающих. Те самые. Старший сразу посмотрел на мою окровавленную ладонь, но вопросов задавать не стал.

— Закончили? — спросил он.

— Закончили.

— Тогда идёмте.

Через час за моей спиной снова закрылась знакомая дверь. Лязгнул замок. Отодвинулось смотровое окошко, задержалось на несколько секунд и закрылось. Я остался один. Сел на койку, посмотрел на стены. Ничего здесь не изменилось. Тот же стол, та же койка, та же лампочка под металлической сеткой. Только я вернулся другим.

Где-то в сейфе на Хорошёвском шоссе лежала моя Золотая Звезда. Где-то в папках существовал секретный указ, согласно которому я был Героем Советского Союза. А здесь, за этой дверью, сидел государственный преступник, которому скоро предстояло услышать приговор за преступление, которого он не совершал. Я лёг на спину и закрыл глаза. Хотелось только одного. Чтобы эти три месяца прошли быстрее, а потом домой. Пусть предателем, пусть уголовником, пусть люди отворачиваются. Мне уже было всё равно. Главное — домой. На самом деле я знал куда больше Михайлова. Знал, что Советскому Союзу осталось жить меньше года, знал, что документы о секретных операциях ГРУ начнут рассекречивать уже через пару лет, и даже знал, что тех кто воевал в Анголе уже в 1995 году признают ветеранами. Пять лет… Не так уж много, если подумать. В этом времени я молод, мне едва перевалило за двадцать и когда я снова смогу надеть свои ордена и медали на грудь, я тоже буду молод. Вот только эти пять лет мне предстояло жить в статусе изгоя. Хотя… Уже через год всякая шушара в виде диссидентов, невозвращенцев и изменников тоже станет героями. на какое-то время… Они будут давать интервью, взахлеб рассказывая журналистам как боролись с «Совком», будут получать иностранные гранты, будут учить других жить. И вот среди них, я как раз нормально так впишусь. Только вот не свои они мне, и ни когда своими не будут. Пять лет… Пять лет я подожду, по сравнению с тем, что я пережил, это сущие мелочи.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Искупление