АльтерНатива Квинтус Номен В предреволюционную Россия попал наш современник. Не боец спецназа, не гениальный врач, не ученый-знаток всех наук. Не рабочий-виртуоз, не даже грумер (хотя с двумя грумерами и был знаком). С двумя дипломами о высшем образовании… впрочем, единственное, на что они годились, так это на украшение стен в дачном сортире. Но когда жизнь заставляет, любой нормальный человек постарается хотя бы с голоду не помереть, и чаще всего ему это удается все же сделать. А вот что еще такому человеку удастся сделать, при условии, что он вообще ничего полезного делать не умеет… Ну да, не умеет, но он знает, чего нужно хотеть. А научиться нужному делу – так время для этого есть. Немного, но… достаточно. ==================== Глава 1 Глава 1 По Малой Бронной неторопливо шел молодой человек, одетый в светло-бежевый, в едва заметную еще более светлую полоску, костюм из добротной английской шерсти. На ногах молодого человека были модные кожаные ботинки, тоже светло-коричневые, а ворот белой сорочки вместо галстука украшал разноцветный шелковый платок. В руках у него ничего не было, но за ним в паре шагов шел мальчишка лет десяти, который нес в тяжелом кожаном футляре какое-то ружье. Но на мальчишку молодой человек даже внимания не обращал, его мысли были совсем другим заняты: он, председатель им же организованного «Стрелкового общества студентов», позорно проиграл недавно вступившему в это общество прощелыге, причем даже не дворянину! А ведь винтовку-то для этого соревнования он лично подбирал и был абсолютно уверен, что снова, как и всегда, результат покажет лучший — а вот поди ж ты! И углубившись в эти размышления молодой человек то ли не обратил внимания, то ли просто не заметил блестящее пятно на мостовой, но когда он в него наступил, кожаная подошва скользнула и он, нелепо взмахнув руками, упал. И последующего вопля мальчишки уже не услышал… Спустя несколько минут подбежавший на истошный крик городовой, горестно разведя руками, сообщил небольшой собравшейся вокруг лежащего на тротуаре человека толпе то, что всем и без того было уже понятно: — Преставился, царство ему небесное… А мальчишка, сев на парапет, о камень которого головой ударился молодой человек, горько заплакал. Ему вообще-то свежепреставленного покойника было не очень-то и жаль, но теперь кто ему будет каждую неделю давать по полтине за чистку ружья? А других источников капитала у мальчонки просто не было… Поначалу я решил, что смотрю сон, причем сон почему-то мне показывали «в той же локации», но «наоборот». Потому что в этом «сне» мы с Брестского вокзала сначала на шестом трамвае доехали до площади, но улица, на которую мы сначала пошли, называлась не Садовая-Триумфальная, а Триумфальная Садовая, но к ней мы все же приехали по Тверской-Ямской. И тут меня звали не Андреем Федоровичем, а Федором Андреевичем. Да и фамилия моя почему-то была не Морозов, а Тепляков… А мы — это я и идущий впереди господин Салтыков. Молодой парень, студент с которым мы сегодня ездили на стрельбище. И, сойдя с трамвая, он со своим приятелем прошел квартал как раз по Триумфальной Садовой, пока он о чем-то договаривался с ехавшим с нами со стрельбища приятелем, а затем мы повернули назад. Пешком пошли: господин Салтыков на трамвае ездил, поскольку это считалось «современной техникой», а вот поездки на конке он презирал, искренне считая, что «конка — это для простолюдинов». Но там и идти было недалеко, с полверсты, не больше. А затем мы свернули на Малую Бронную, где господин Салтыков жил, и там меня будто шилом в задницу кольнуло, и я закричал, обращаясь к идущему впереди человеку: — Князь, стой! Аннушка уже пролила масло! Господин Салтыков на самом деле князем не был, и даже графом не был, он был совсем другим Салтыковым — но тоже из древней боярской семьи, и ему нравилось, когда я к нему так обращался. Точнее, ему очень не нравилось, когда я к нему обращался как к «господину Салтыкову», но сейчас кричать «Ваше превосходительство» была почему-то слишком уж долго. Салтыков остановился и повернулся ко мне, и вид у него был ну очень недовольным: — Что ты сказал? Какое масло, какая Аннушка? Во сне, если захотеть, человек может практически что угодно проделать, и из любой неприятности вывернуться, стоит только захотеть. Разве что облегчиться в туалете во сне не получается — но, откровенно говоря, не очень-то и хотелось, а тут… Я даже напрягаться не стал и ответил, вообще не задумываясь: — Да те бабы, что навстречу шли, одна на другую ругалась, что, мол, ты, Аннушка, дура такая, масло на тротувар пролила… вот я и смотрел где. На масле-то, ежели оно на тротуваре, поскользнуться можно легко! Салтыков от меня отвернулся, поглядел на блестящую у самых его ног масляную лужицу: — А ты еще и глазастый! Ладно, пошли… Но пошли мы не сразу, сначала он достал свисток, которым на стрельбище люди сигналы друг другу подавали, громко свистнул, а выбежавшему из подворотни дворнику вставил изрядный пистон, причем ни слова нецензурного не произнес — но все это прозвучало так, будто он дворника этого в дерьмо окунул. И мы до конца следующего дома еще не дошли, как дворник уже лужицу песком посыпал и принялся грязь с тротуара счищать. Мостовая тут, как и на Садовом, была булыжной, а тротуары в начале улицы были замощены каменными плитами, а том месте, где масло пролито было, вдоль двух домов тротуар был выложен плотным гладким кирпичом, так что тут поскользнуться было действительно просто. И, похоже, Салтыков это и сам понял: уж больно гневно он дворника отчитывал. Причем, как мне показалось, он даже чего-то испугался, хотя даже если бы он и упал, максимум штаны бы испачкал или рукав порвал — а он возбудился так, будто его убивать собирались. Хотя и я, проходя мимо небольшой масляной лужицы, почувствовал себя несколько необычно… Однако какое-то возбуждение и у меня, и у господина Салтыкова быстро прошло — и дальше все пошло по обычному сценарию: я занес тяжелый футляр с винтовкой в квартиру, которую тот снимал, аккуратно снял свои ботинки и прошел в комнатку, которую сам Салтыков называл «оружейной». И занялся опять же обычным делом: стал винтовку чистить. И вот когда я ее уже вычистил (для чего пришлось провести «неполную разборку» этого необычного агрегата), я, вставляя на место затвор, палец себе прищемил… сильно прищемил — и до меня внезапно дошло, что это никакой не сон. И теперь я на самом деле как-то превратился в десятилетнего мальчишку (что было, в принципе и неплохо), и мальчишка этот теперь находился… в десятом году. В тысяча девятьсот десятом — а вот это было уже хреново: для жизни здесь я точно приспособлен не был. Хотя, если разобраться, я и в начале двадцать первого века к жизни был приспособлен явно не лучшим образом. То есть жил-то я может и неплохо, но… Жизнь моя раньше (или позже) шла спокойно и неторопливо… очень неторопливо. Я закончил школу — довольно неплохо, но тут основная заслуга принадлежала маме, которая в моей школе работала учителем литературы и контролировала меня не только дома. После школы я удачно поступил в Гуманитарный университет (удачно, потому что денег на обучение у родителей хватило, а в нормальный институт мне поступить не удалось все же), где через шесть лет получил документ, утверждающий, что я отныне являюсь дипломированным специалистом по социальной психологии. Шесть — потому что сначала я два года учился на переводчика с испанского и английского, но мне там намекнули, что переводчик из меня получится как из говна пуля, и я просто поменял факультет. Кроме этой бумажки университет мне не дал вообще ничего… вру, он еще отсрочку от армии мне дал, а вторую отсрочку я получил, немедленно после окончания этого, извините за выражение, университета поступив в другой институт, который я закончил уже после того, как мне стукнуло двадцать семь. На второй диплом денег у родителей уже не было, но через знакомых я устроился на работу в какую-то странную контору: зарплата там была копеечная, но они оплачивали обучение, готовя себе кадры на будущее. Вот только за три месяца до получения второго диплома контора самоликвидировалась: она работала с Европой, а тут внезапно санкции разные начались — и светлое будущее проскочило мимо меня. Но у меня появился диплом «профессионального кадровика», точнее, того, кто среди определенной части населения именуют матерным словом «HR» — и мне повезло устроиться кадровиком (младшим кадровиком) в другую мелкую частную контору. Так что я теперь профессионально спрашивал у желающих получить работу «кем вы видите себя в нашей компании через пять лет», а после получения ответа не менее профессионально интересовался «вы желаете об этом поговорить?» И научился вообще не реагировать на матюги, которыми меня обкладывали незнакомые мне люди, да и на ругань знакомых внимание обращать перестал. Но судьба снова повернулась ко мне приличной стороной: через виртуального знакомого по «линейке», которого я случайно встретил на каком-то форуме, я нашел работу… если не поинтереснее, то уж точно поденежнее: мне (как я гораздо позже узнал) по звонку того мужика дали разу оклад в двести тысяч (и это на руки, после уплаты всех налогов). А должность моя теперь называлась «помощник оператора крана». Не водопроводного, и не подъемного, а крана, на котором киношники камеру свою куда надо двигали. Ну, мои навыки игры в Lineage тут оказались действительно кстати: камера управлялась почти так же (и даже почти так же макросы в нее прописывались), а работа оказалась все же довольно непыльная: съемки разных кин очень не каждый день велись. Впрочем, на работу все равно приходилось каждый день ходить: хотя кран и был «маде ин ЮэСэЙ», делали его, как говорил Борис Игоревич (мой непосредственный начальник) «афрожопые американцы, набранные на завод по квоте для пидоров нетрадиционной ориентации». Софт у крана был превосходный, подвешенная на тридцатиметровой стреле камера могла снять круговую панораму, ни разу не поймав в кадр сам кран. Но вот механика… Периодически где-то нарушался контакт и эта стрела, состоящая из пяти секций, начинала жить своей жизнью, так что мне приходилось на съемках постоянно следить за стрелой и при необходимости отрубать питание моторов, чтобы железяка бед не наделала… И в славный солнечный денек, когда мы отсняли что-то на Триумфальной площади и спокойно поехали через площадь Белорусского вокзала к следующей локации, я услышал истошный вопль Игоревича: — Андрюха, стрела! Ну да, кран снова «сам ожил» и стрела прямо во время движения пошла вверх. Ну, дело-то привычное, я относительно спокойно нажал кнопку аварийного отключения — и только после этого увидел, что машина с краном медленно и печально подъезжает к трамвайной линии. С поднятой стрелой… Честно говоря, осознание того странного факта, что мне предстоит теперь жить уже «в другом времени», меня не очень и опечалило: я понимал, что многое в прежней жизни сделать… просто опоздал. И теперь вроде как представилась возможность мои прежние ошибки «исправить», а вот как — у меня еще точно будет время подумать. Потому что июнь — это самое начало лета, а летом жизнь у меня здесь была хорошая. Точнее, вполне терпимая, а до осени я точно что-нибудь, да придумаю. Конечно, здесь и сейчас никому нахрен не нужен «специалист по найму персонала», тем более возрастом в десять лет, да и социопсихологии на рынке труда котировались… вообще никак. Но у меня уже была работа, точнее, работенка: отец меня пристроил «учеником» к мужику, которые здесь, на Спиридоновке, держал небольшую мастерскую. Макар Савельевич, хозяин мастерской, был довольно неплохим оружейником и клиентов у него хватало (много в окрестностях любителей охоты водилось), ну а я в этой мастерской делал хитрые пыжи из обрывков бумаги, гипса и клея и чистил ружья клиентов. И иногда помогал Макару Савельевичу снаряжать патроны: многие его клиенты считали (и совершенно обоснованно), что он очень хорошо это делает и его патроны получаются лучше «покупных». На самом деле лучше: Макар Савельевич дробь или картечь укладывал не в гильзу, прижимая ее пыжами, а в папковый шпигель (это такая чашечка из папье-маше с круглым дном, которые я и клеил) — и при выстреле пороховые газы мимо дроби не просачивались. И дробь летела после выстрела дальше, да и кучнее, так что шансов дичь подстрелить у охотника становилось побольше. А еще мне нравилось, что большая часть этих самых охотников ружья после охоты сами не чистили, в мастерскую приносили, и за работу тоже копеечку заметную платили. И часть этой копеечки и мне перепадала. За «ученичество» мне Макар Савельевич вообще денег не давал, хорошо еще, как отец (тутошний, Андрей Данилович) говорил, «за науку с меня не брал». Но кормил обедом, причем не объедками какими, а тем же, что и себе готовил, а готовил он довольно неплохо. А еще он не возражал, если я «на стороне подрабатывал», как, например, у господина Салтыкова: не то, что ему лишние деньги не нужны были, но мастерская маленькая, в ней только один стол стоял, на котором можно было ту же неполную разборку произвести, а я чаще оружие чистил «на дому у клиента», к тому же принадлежности для чистки эти клиенты все равно у него закупали. Да и по воскресеньям он принципиально никогда не работал, так что в эти дни у меня денежка перепадала заметная. А с отцом Макар Савельевич давно уже знаком был, и знакомство было в том числе и «деловым»: отец-то мой работал помощником мастера на мебельной фабрике, а Макару Савельевичу иногда для ремонта ружей нужен был хитрый клей или лак, но нужно его было очень немного, а и клей, и особенно лак долго не хранился — и отец ему приносил необходимое в маленьких пузырьках. На фабрике у отца рабочим разрешалось для себя купить самую малость, вот он соседа и снабжал. Вроде как «по дружбе». Без выгоды для себя… денежной, но вот меня удалось пристроить… Все же Москва начала двадцатого века — город довольно необычный. Например, на Бронных, да и на Спиридоновке народ жил очень непростой, а рядом, на Козихе, проживал пролетариат, причем большей частью их тех, кого незабвенный Владимир Ильич именовал гордым словом «люмпен-пролетариат». Но эти очень разные люди жили, практически друг с другом не пересекаясь. То есть на улице могли и встретиться, но не более того. Мы с отцом жили тоже на Козихе: там отец снимал довольно большую квартиру из двух комнат с очень большой кухней — но даже мы с основной массой населения Козихи жили уже «в разных пространствах». Да, по сравнению с большинством жителей переулка мы были буквально «богатеями», но к отцу никто не приставал, да и меня местная шпана как бы «не замечала». В том числе и потому, что все эти мелкие «недобандиты» были уверены, что раз уж я в оружейной мастерской работаю, то и пистолет у меня настоящий. А так как использовать оружие для самозащиты закон позволял… В некотором смысле пистолетик, который я с собой носил, и был настоящим: что-то вроде дерринджера под патроны от монтекристо. Понятно, что кого-то из него убить или даже серьезно ранить можно было лишь попав пулькой в глаз — но я никому об этом просто не рассказывал. А на Козихе все помнили, что когда года три назад местные парни пристали к Пантелею — другому ученику Макара Савельевича, и отобрали у него какие-то деньги, то тот зашел в мастерскую, взял находящийся в ремонте «Бульдог» и обидчикам объяснил, в чем те были неправы. Прибежавшие на выстрелы городовые подранков забрали и больше их никто в Козихинском переулке и не видел, а их семьи уже через день куда-то съехали. А потом еще и пристав приезжал, Пантелею медаль вручил. Не совсем настоящую, вроде как из четвертака сделанную, но медаль, на которой было написано «За пресечение безобразий». В общем, я тут жил мирно и спокойно. И иногда даже небольшую денежку зарабатывал… Закончив чистку и сборку винтовки я позвал хозяина принимать работу, а тот, даже не проверив, выдал мне не полтинник, как обычно, а рубль. Причем сказав при этом, что дал бы и больше, раз я его от падения сберег, но нынче он на стрельбище проигрался и посему с деньгами у него сегодня неважно: — Я-то нынче поспорил на сто рублей, что Жукова этого легко перестреляю, но — не судьба. Вроде и винтовку сам пристреливал, и не пил всю неделю — но ни разу в круг даже не попал! Боюсь, разучился я стрелять… ты завтра приходи, часиков в семь пополудни, будешь монтекристо чистить: нужно навык-то восстанавливать, коли так паршиво дело пошло… и принеси еще патронов к монтекристо две коробки, длинные, с пулькой, Макару Савельевичу скажи, что завтра же деньги за них и отдам. Хоть так душу отведу, а вот что с винтовкой делать… Винтовка у Салтыкова была не самая народу известная, «Арисака» трофейная, то есть выпущенная еще до пятого года. Ему она нравилась малой отдачей, да и стрелять из нее он наловчился довольно метко. А вот нынче… меня как будто черт дернул, и я ему и сказанул то, что думал: — Вы, Василий Михайлович, стрелять вовсе не разучились, прост винтовка у вас — полное говно. — Что ты сказал⁈ — Я говорю, винтовка у вас — говно. Может, на войне она и хороша, когда солдаты стреляют взводами да ротами, а вот так, по мишеням стрелять… пулька-то мелкая, легкая, ее на самом деле даже ветром сносит. Нынче ветер дул слева, причем изрядно так дул, пульки все вверх и пошли. Я мишени, сами знаете, не видел, но поспорить вот на этот рубль готов: у вас пули поверх круга легли, так? — А говоришь, не видел, — господин Салтыков поглядел на меня уже с некоторым интересом. — И снова скажу: не видел. Но если головой подумать, то так оно и выходит: пуля по часовой закручивается, ветер слева, кориолисова сила ее вверх поворачивает… — А ты и слова такие знаешь? — Ну я же мастеру ружейному помогаю и учусь у него, вот и знаю. И знаю, как винтовку эту поправить. — Сможешь ее поправить, говоришь? И во что работа станет? — Я знаю, как ее поправить можно, а сам — нет, конечно, молод я еще чтобы ружья исправлять. Вот спрошу на днях у Макара Савельевича, может он и возьмется. И тогда уже с ним о цене говорите… — А не забудешь спросить-то? — Постараюсь не забыть… Самое смешное заключалось в том, что я на самом деле знал, как такую винтовку «исправить». Чисто теоретически знал, а сам я этого сделать, конечно же, не мог. Когда я еще мальчишкой был, у нас сосед по даче — очень интересный старичок — с нами, мальчишками, много времени проводил, рассказывая всякое про оружие. Главным образом про патроны: он всю жизнь именно разработкой патронов и занимался. Но чтобы патроны использовать, и оружие соответствующее требуется, так что он и кое-что про винтовки тоже рассказывал. А мы с восторгом слушали, что нам взрослый дядечка рассказывает — и в результате всех нас миновала «эпоха изготовления самопалов»: этот Михаил Терентьевич очень живописно результаты этого творчества описывал. Но это очень давно было, а вот уже лет десять назад, даже чуть поменьше (он тогда уже совсем старым стал) мы сидели у нас на участке, шашлыки жарили — и он снова к нам, уже «изрядно подросшим мальчишкам» присоединился. То есть его мой отец присоединиться пригласил, а он, с отцом какое-то общее событие отметив, тогда сказал: — Вот видишь, я уже пятнадцать лет как об этом талдычу, а сейчас даже американцы до этого допетрили со своими суперкомпьютерами то же самое просчитав. — А до чего допетрили-то? — не удержался я. — До того, что они сейчас за бешеные миллиарды собираются номенклатуру своего стрелкового орудия полностью поменять. Помнишь, я говорил, что лучший калибр пули семь миллиметров? Так они всю стрелковку собираются перевести на калибр шесть и восемь, а там истинный диаметр пули как раз семь миллиметров и будет. И гильза у них будет сорок один миллиметр, точно такая, какую я еще двадцать лет назад рассчитал. Вот послушали бы меня раньше… — Так ведь, Михаил Терентьевич, калибр-то еще до революции трехлинейный выбрали, менять его уж всяко поздновато. А патрон без оружия, вы сами говорили, никому и в… эту самую не нужен. И из чего бы такими патронами стрелять? Тогда мне старик рассказал, как они для испытаний нового патрона под него древнюю «Арисаку» у себя в институте переделали, и в результате по кучности и дальности винтовка девятьсот второго года выпуска превзошла СВД. И даже спецназ вроде таким оружием заинтересовался — не «Арисаками» древними, а новыми винтовками под такой патрон. Но когда об этом разговор всерьез зашел, уже и «Винторез» подоспел… На том разговоры со стариком и прекратились: в следующем году он уже на дачу не приехал. Но я в общих чертах разговор тот запомнил, и вроде помнил, что мне тогда Михаил Терентьевич на упаковке от печенья рисовал. И подумал, что уж один-то экземпляр для демонстрации «снайперской стрельбы» Салтыкову изготовить можно. А вот как — я Макару Савельевичу картинки нарисую, вроде мне господин Салтыков о таком рассказал и просил узнать, возможно ли такое в металле исполнить, а уж получится ли такое воплотить — это пусть старый оружейник думает. Потому что я совсем о другом задумался, когда домой шел. Не о том, что я буду делать, когда домой приду: вроде память Федора Андреевича мне не отшибло, для отца я все тем же Федькой и останусь. Правда, теперь отец пил по воскресеньям сильно, сразу после того, как мать умерла, пить начал — но пьяным он не буянил, да и у меня уже опыт общения с алконавтами был немалый. Так что я совсем о другом думал, а конкретно, о том, что со мной потом будет. И вдруг вспомнил, что когда-то я в словаре прочитал насчет «альтернативной истории». Много я подобной литературы прочитал, а тут вдруг заинтересовался, почему этот жанр так именуется. И посмеялся, когда вычитал, что «альтер» в переводе с латыни означает «другой», а вот «натива»… Оказалось, что в латыни такого слова вообще нет, есть слово «нативус» и слово «нативис» Первое переводится как «родной», а второе как «коренной». А если совсем глубоко в вопрос залезать, то уже в переводе с английского «альтер натив» означает «другой туземец», а в латинообразных языках «альтернатива» означает «иначе рожденный». Как раз про меня: я теперь не Федорович, а вовсе Андреевич, и родился в ином месте, и даже в иной стране. И теперь любое мое действие приведет к тому, что и все в этой стране пойдет иначе. А вот куда все оно пойдет, это было пока не очень-то и ясно. Совсем неясно, но если действовать в желаемом направлении, то… Да, я пока умел только картонные пыжи-стаканчики клеить и оружие чистить, но ведь мне-то всего десять лет, времени научиться всякому у меня вагон! Официально Федор Тепляков закончил четырехклассное училище (то есть два класса образования все же имел), читать и писать умел, так что если где-то чего-то прочитал, то никого такое точно не удивит. А я-то на самом деле в школе довольно неплохо учился и не все еще забыл окончательно, а здесь и сейчас люди больше не на дипломы смотрят, а на то, что человек делать умеет. Так что если я чему-то научусь — а с моим опытом именно обучения это сделать будет, надеюсь, не очень трудно, то тогда… Тогда я возможно смогу хоть немного, но сделать жизнь свою получше. Вот только на дворе у нас июнь десятого года… а скоро наступит уже август четырнадцатого, а это значит, что учиться нужно будет очень быстро. А чему — об этом я подумаю уже завтра. И не потому, что я был фанатиком «Унесенных ветром», а потому, что я действительно сильно устал: вставать-то мне сегодня пришлось еще пяти не было. Так что сегодняшние мои планы были конкретны и отнюдь не грандиозны: придти домой, поужинать и лечь спать. А все остальное я начну делать уже завтра. Сначала решу, что именно, и сразу же и начну… ---------- Глава 2 Глава 2 Спал я довольно спокойно, и сны мне снились какие-то, но не кошмары, как я поначалу боялся. Боялся потому, что уж больно круто жизнь моя поменялась — но, если разобраться, поменялась она совсем не коренным образом. Да, я оказался «без семьи», однако я и раньше почти все время один жил: родители теперь… ну да, тогда в основном с внуками занимались (у сестры их уже трое родилось), и даже в своей московской квартире они появлялись не особо часто: оба были пенсионерами, а у сестры дом в ближнем Подмосковье имелся, с участком, на котором мама круглое лето огородом занималась. Не для того, чтобы пропитанием всех обеспечить, а чтобы внуки могли ягоды с грядки свежие сорвать, огурцы с помидорами «природные», а не «химические» потребляли. У нее в саду даже виноград плодоносил! Впрочем, виноград чтобы этот спокойно есть, нужно было сначала на лимонах потренироваться и выработать стойкий иммунитет к сильным кислотам, но сам факт ее сильно радовал. Ну а на меня родители (да и сестра) давно рукой махнули: мальчик уже взрослый, пусть сам решает, как ему жить. Я и решал: пару раз (на самом деле три раза) чуть не женился, но, как говорится, «чуть-чуть не считается». Повезло мне, два раза повезло: две потенциальные невесты мне отказали, причем одна сразу после того, как узнала, что квартира, в которой я живу, вообще не моя, а сестре принадлежит и я ни ее, ни ее родительницу прописывать в Москве не собираюсь, а вторая — когда я ей отказался покупать какой-то очередной айфон в подарок: ну, не было у меня тогда денег, я все накопления как раз сестре и отдал, когда у нее в деревне решили газ наконец в дома провести и нужно было очень немало заплатить и за «последний метр газопровода» (очень длинный из-за расположения дома на участке метр был), и за покупку и установку новой отопительной системы. Точнее, даже не из-за того, что я ей сразу телефон этот не купил, а потому, что я сказал, что сестру просить мне деньги вернуть не стану. Ну а с третьей потенциальной невестой облом уже из-за меня вышел: я по ней еще долго скучал, но она, посмотрев на то, как я живу, сказала, что с таким мужчиной детей просто страшно заводить. И тут мне возразить было нечего: я на самом деле был изрядным разгильдяем и, боюсь, отцом стал бы отвратительным. Но все это было уже в таком далеком прошлом, а мне было куда интереснее разобраться с собственным будущим в России тысяча девятьсот десятого года. Потому что то, что «вспомнил» Федиными мозгами, мне понравилось, мягко говоря, не очень. Да, мы с отцом жили очень даже неплохо (по сравнению с соседями): у него оклад жалования был в сто десять рублей, да еще и премии иногда он получал немаленькие. Премии он получал за то, что кое-что деревянное лучше него на фабрике никто сделать не мог, и когда хозяин получал срочные заказы от каких-то не самых бедных клиентов, то отцу приходилось работать не по десять часов в день, а гораздо больше — но ему хозяин за это приплачивал более чем прилично. А заказов таких становилось все больше: Москва (да и окрестности) быстро застраивалась, новые жильцы в новые дома мебели закупали немало. В общем, мы не голодали, да и дом наш был, что называется, «полная чаша»: в квартире всю мебель отец сам сделал, и все, что в хозяйстве нужно, успел купить довольно давно. У нас в одной комнате даже напольные часы стояли с боем! Правда, бой отец давно уже отключил, вроде бы после похорон матери его и не включали ни разу: он его отключил, когда она заболела сильно… Но вот будильник у доме был, как и напольные часы, немецкий какой-то, и вот он зазвенел аж в шесть часов! То есть на самом деле я еще раньше просыпался, судя по напольным часам, около пяти: меня разбудил громкий гудок, я такие раньше только на Волге слышал, когда как-то на каникулах с приятелем мы по реке прокатиться задумали: так баржи самоходные ревели. Но в Москве вроде самоходки не плавают, так что что именно гудело, я так и не понял. Наверное, кому-то полиция как следует врежет за шум в ночное время… Но и шесть часов мне показалось слишком ранним временем для побудки, однако отец так не думал: он и сам встал, и меня довольно невежливо растолкал — и я тут «вспомнил» и то, что у него работа уже в семь начинается, и что гудок этот будет меня ежедневно будить: у народа-то по домам будильников не было и таким простым манером заводовладельцы рабочий люд на работу будили. И гудок этот гудел аж на Трехгорке, то есть в двух верстах… интересно, а чего это я про него раньше-то не вспомнил? Наверное, Федька к нему привык за долгое время, внимания на него не обращал. Да ему и не надо было: у Макара Савельевича рабочий день вообще в восемь начинался… примерно в восемь: к нему-то клиенты раньше и не приходили, так чего дергаться-то? Я проводил на работу отца, еще немного дома посидел: в мою обязанность входило дождаться молочницы и забрать у нее молоко и сметану с творогом (и отдать посуду, в которой она приносила продукты в прошлый раз), затем молоко вскипятить в небольшой кастрюльке. Молочница приходила около семи, тетка была мне (Федьке) уже знакомая, деньги за продукты тоже были заранее отсчитаны… и меня несколько удивило то, что она именно приходила: оказывается, деревня, в которой она с коровой своей обитала, была всего в получасе пешего хода от Садового кольца. Когда молочница (молодая тетка, лет, наверное, двадцати) пришла, я не удержался и спросил, каково это за двугривенный пешком из деревни сюда за две с лишним версты каждый день бегать. А она, смеясь, ответила, что никто там с молоком не бегает, а восемь баб, что «заняли» Спиридоновку, каждый день на телеге молоко и все прочее привозят, и уж от пруда тетки молоко и разносят. И я узнал, что молочницы тут — тоже персоны «неприкосновенные», к ним даже отпетые бандиты не пристают и копейки не отбирают: знают, что обидь такую — и все мужики деревни придут, ни один обидчик от них вообще живым не уйдет. А полиция ничего и делать по тому поводу не станет: деревня-то — не Москва уже, там московская полиция ничего уж и сделать права не имеет… Еще немного с теткой поговорили, и я узнал, что на Козихе мы единственные «постоянные покупатели» молочной продукции, причем покупатели «хорошие»: молоко тетка нам приносила в пятифунтовой стеклянной банке, и мы всегда банку возвращали чисто вымытую, а вот прочие покупатели молоко себе переливали и банку грязной возвращали — а в деревне банку отмыть — та еще морока… Ну а когда молочница ушла, я не спеша отправился «на работу»: Пантелея не было, он куда-то на неделю уехал (говорил, что на свадьбу сестры), так что Макар Савельевич серьезно так на меня рассчитывал. У него на самом деле работы было много, а по понедельникам ему новой работенки больше всего подкидывали: народ «возвращался с воскресной охоты» и у меня давно уже складывалось впечатление, что дичь всякую они добывали, используя ружья в качестве дубин, уж больно много ружей с мелкими поломками по понедельникам нам приносили. Ну а Пантелею (а теперь вот мне) эти ружья требовалось аккуратно разбирать… если это выходило проделать без использования специальных навыков, нами еще не освоенных. И день выдался интересный. То есть сначала ничего интересного не было: я небольшом котелке сварил рваную бумагу с казеиновым клеем, тщательно получившуюся кашу перемешал. Затем остудил, сунув котелок в таз с водой (и хорошо, что в доме водопровод был!) а потом, взяв в руки приспособу и латунную ложку-мерку приступил к своей «основной работе». Тупой, с моей точки зрения, но за нее Макару Савельевичу платили довольно неплохие деньги, по копейке почти за каждый шпигель, вот я эти шпигели и делал. Брал в ложку вареную бумагу, клал кучку на тарелку, добавлял в нее щепотку (отмеренную другой, уже совсем маленькой мерной ложечкой) строительного алебастра и быстро все это перемешивал. А потом смесь заталкивал в приспособу: разборную трубку с полукруглым вдавленным дном. Бумагу с гипсом в ней тщательно утрамбовывал и сверху прижимал круглой пластинкой, вырубленной из древесного шпона. Пластинку прижимал специальными щипчиками, защелкивал металлическое кольцо, сжимающее ручки щипчиков и откладывал изделие в сторонку, но не на стол, а на край плиты стоящей рядом печки. И описывать эту работу было куда как дольше, чем ее выполнять: на каждый шпигель мне нужно было потратить не больше полуминуты, а если я работал медленнее, то… Макар Савельевич сатрапом, конечно, не был, но подзатылины он отвешивал неслабые, так что я трудился, вообще не разгибаясь. Да, краном киношным управлять было гораздо проще и куда как менее утомительно, но у меня «дневная норма» была в пять сотен таких шпигелей, то есть я столько должен был до обеда сделать — и, как мне подсказала Федькина память, я не только норму выполнял, но и какое-то свободное время после того, как пять сотен шпигелей выделывал, себе выкраивал. На стене в мастерской тоже часы висели, правда, не такие, как у нас дома, а совсем простые ходики — но они мне все же позволяли во времени ориентироваться. И где-то в половине двенадцатого, когда я уже почти три четверти дневной нормы выполнил, в мастерскую зашел важный господин в строгом костюме, держащий в одной руке ягдаш, а в другой — большой сверток, обернутый чем-то вроде гобеленового детского одеяльца. Почему он ягдаш в руке держал, было понятно: светло-серый костюм кожаный ремень сумки точно испачкал бы (сам ягдаш выглядел так, как будто его специально в луже на дороге искупали), а вот с детским одеяльцем к нам вроде никто еще не заходил. Так что я от работы оторвался и стал на господина поглядывать: интересно стало, что он нам за работенку принес. — Вот, с заказом пришел, Макарка, — господин бухнул грязный ягдаш прямо на деревянный прилавок, открыл и начал выкладывать рядом свертки: небрежно обернутые какой-то местами порвавшейся газеткой стреляные гильзы. — Мне к пятнице нужно с дюжину сделать с пулями Якана, три дюжины с картечью на зайца, только со своей, не покупной… — А когда у меня покупная-то была? — Все меняется. У меня Егорка давеча как раз покупной баловаться стал. И пять дюжин с дробью, на уток. Вот тебе пятнадцать рублей за патроны… — но он положил на прилавок три десятки. — Еще журналов тебе принес, думаю, понравятся: француские, модные, — вслед за гильзами на прилавок легла нетолстая пачка журналов. — У жены забрал, чтоб ей… а остальное, — он кивнул на лежащие на прилавке деньги, — за то, что вот что посмотришь… Господин очень бережно развязал ленту, которой было перевязано одеяльце (именно одеяльцем детским оно и оказалось) и достал ружье в чехле. Причем ружье выглядело так, будто им забили носорога: у него и приклад был разбит, и, как мне показалось, стволы погнуты — а чехол от него выглядел, будто носорог его перед кончиной прожевать и выплюнуть успел. — Господи, — как-то очень разочарованно воскликнул Макар Савельевич, — да что же… да где же… — Да на медведя вчера ходили, жена с нами увязалась, а потом она же и снаряжение укладывать взялась… ружье выпало, по нему телега с медведем и парой мужиков проехала… — Так на медведя-то вроде не сезон, — я и сам не ожидал, что это вслух произнесу. — Ну да, но этот повадился у мужиков скотину драть, вот и пришлось… — недовольно ответил мне господин. — Викентий Станиславович, я «Холланд» чинить не возьмусь, — с грустью сообщил господину мой хозяин. — А ты не чини, я и сам знаю, что стрелять из него уж не получится. А вот на стену повесить, чтобы гостям показывать… Я твою цену знаю, это — только чтобы ты посмотрел, за работу отдельно заплачу. — Федька, подь сюды, — оторвал меня Савельевич от работы, — потом шпигели доделаешь. Глянь: ежели я Андрея Даниловича попрошу приклад склеить… — Склеить-то все можно, — рассудительно ответил я, — а вот господину-то нужно, чтобы новым выглядело… опять же, тут вроде и ствол погнут, а что в ложе под ним… — Федька, отец твой когда на обед домой приходит? — Да через полчаса уже должон быть… — Викентий Станиславович, ежели вы еще подождете полчаса, я за мастером по дереву пошлю, и он вам скажет, возможно ли приклад поправить. А нет, так мы к вам на неделе вечером зайдем и посмотрим… а сейчас я ружье ваше не возьму, и не просите. — Хорошо, в среду… нет, в четверг после восьми я вас жду, — с этими словами господин ружье завернул в одеяльце и, выложив на стол еще рубль, вышел, унося сверток с собой. Когда экипаж этого господина отъехал, я поинтересовался: — Макар Савельевич, а чего вы ружье-то в ремонт не взяли? Ладно приклад, его, конечно, склеить вряд ли выйдет, чтобы не видно было, но его и новый сделать можно, а ствол выправить… он же и погнулся совсем немного. — Дурак ты, Федька! Это же «Холланд и Холланд»! — И что? Сталь на стволе ломкая что ли? — Это ружье стоит, ежели в аглицких фунтах мерить, тыщщу, не меньше! Ежели кто прознает, что такое у меня в мастерской лежит… а мне еще пожить все же охота. — А что тогда господин этот на завод его не отправит в ремонт? Там же точно починить сумеют… — Ну, как есть дурак! На заводе, знамо, ружье починят, но денег возьмут как за новое, а у нас ежели ремонтировать, да в любой мастерской, никто больше двух сотен рубликов и не попросит. — Тогда зачем ты хочешь с отцом к этому господину идти? Ежели сразу знаешь, что чинить его не станешь. — Я его целиком чинить не стану. А вот отец твой… я же и сам вижу, что с прикладом, так он наверное возьмется новый сделать, а это — цена все же немалая. А я потом отдельно ствол у хозяина заберу и его уже тут выправлю: на ствол один точно никто не позарится. — А нам что, нужно будет объявление в газету давать, что ты это ружье в ремонт взял? Мало ли кто что нам сюда принес… — Я и говорю: был ты дураком, им и остался. Мы-то смолчим, а вот прислуга его, а вернее прислуга супружницы его наверное все нынче вечером бы разболтала. И сама супруга его: Викентий-то Станиславович ее модные журналы отнял, она уж точно своим подругам пожалуется. Да… — Макар Савельевич покрутил в руках лежащий на прилавке журнал, — а бумага тут знатная, ей будешь сегодня и завтра шпигели обклеивать… — Тыщща фунтов… это же сколько в рублях-то? — пробормотал я про себя, но Макар Савельевич услышал: — Почитай тысяч десять, а скорее и поболе будет: видел, что за мушка на нем? — Нет, как-то внимания не обратил. То есть видел, что там что-то желтенькое белеется. — Там кость слоновья в золоте, и сделано это, чтобы в сумерках целиться было проще. — А что, кость в темноте подсветку дает? — Какую еще подсветку? Это для таких богатых господ мастера английские рассказывают, чтобы с них денег побольше взять. Там ведь и кости на копейку, и золота разве что на гривенник, а за это просят рублей сто лишних. — Так это, Макар Савельевич, давай тогда кость купим, или сопрем шар бильярдный костяной… — Ничего мы переть не станем! — Ну ладно, купим, а потом будем такие мушки нашим охотникам ставить не за сто рублей, а за десятку. Из одной пятерки золотой сколько мушек-то таких сделать выйдет? — Ты, Федька, нынче что-то утром нездоровое съел, все чушь несешь. Настоящий-то охотник на мишуру эту не падок, а те, что вроде Викентия Станиславовича — им плевать, сколько на самом деле вещь стоит, им нужно другим показать, что они могут деньжищи огромные на ерунду потратить. И потому, будь даже наши ружья много лучше и в разы дешевле аглицких, они их покупать не станут! Так что время до обеда еще много, иди, урок исполняй. И ножи проверь: скоро Дарьюшка придет, нынче она обещалася суп из коровьих хвостов нам сварить, а ежели ей опять ножи придется точить… — Проверю, тут уж не сумлевайтесь, я этот суп очень люблю! — Нет, ну точно поел несвежего… или опять от молочницы слов набрался? Дарьюшка была девчонкой лет четырнадцати, которая работала у каких-то господ со Спиридоновки помощницей кухарки. За пять рублей в месяц работала, но у нее после двух и до пяти было «свободное время», и она уже на полную кухарочью зарплату (то есть за восемь рублей в месяц) и Макару Савельевичу готовила обеды и ужины. Причем готовила она большей частью просто замечательно, а меньшей частью… она предупреждала, что по заказу своих других хозяев она со своей старшей кухаркой научились что-то экзотическое готовить, а вот за то, что это можно будет есть, она отвечать не может. Но Макару Савельевичу было всегда интересно «что-то новенькое попробовать», так что я Дарьюшку в том, что иногда уходил домой голодным, точно не винил. А вот обещанный суп она готовила только нам: оказывается, в ее родной деревне такое блюдо считалось изысканным, а здесь на рынке хвосты эти стоили буквально копейки — и богатенькие буратины таким лакомством пренебрегали (как я понял, исключительно из-за цены «сырья»). Но меня-то дешевизной не купишь, а так как я (то есть Федька) знал, почем на рынке раки… так что когда Дарьюшка к нам в два пришла, я к ней начал тут же приставать. С расспросами приставать, ведь помощница кухарки — это не только картошку чистить и овощи крошить, это еще и по магазинам и рынкам за продуктами бегать — и пока девчонка разделывала хвосты, я выяснил, где тут поблизости продаются макароны разные и почем будет это неземное счастье. Ну а после обеда я приступил к работе, которой мне предстояло заниматься и сегодня до вечера, и весь завтрашний день: обклеивать шпигели плотной бумагой. Потому что шпигель из папье-маше с гипсом застывает минут за десять, даже быстрее — но гипс стволы царапает, потому снаружи их как раз бумагой я и обклеивал. Работа совсем уж нудная, но за нее Макару Савельевичу немало денег люди платили, так что я, можно сказать, вкусные обеды тут отрабатывал. И неплохо отработал, я даже сам несколько удивился, сколько за сегодня у меня их обклеить получилось — но тут, наверное, французская бумага мне быстро все сделать помогла: она не так быстро насквозь промокала и клеить бумажки оказалось просто. А когда «рабочий день» закончился, я отправился к господину Салтыкову, мотекристо чистить… Василий Михайлович, когда я к нему пришел, стрельбу еще не закончил. А стрелял он в тире, который в подвале дома устроил: он, кроме собственно квартиры, и весь подвал в аренду взял. Так что я еще с полчаса ждал, пока он отстреляется, а после этого здесь же, в тире, и приступил к чистке этих забавных ружей. Вроде само по себе ружье на настоящее похоже, но стреляло оно какими-то дурацкими патронами, в которых даже пороха не было. Но дурацкие они не из-за этого были, а из-за того, что после такой стрельбы ружьё (три ружья, господин Салтыков из трех сегодня развлекался, чтобы понять, в винтовке было дело или в его проявившейся криворукости) требовалось чистить немедленно и очень тщательно, иначе уже на следующий день в стволе появлялись следы ржавчины. Ну что, я ружьишки почистил, как положено почистил, специальным маслом, которое мне для чистки именно этих ружей Макар Савельевич выдал. А когда я получил за работу положенные мне тридцать копеек (и три рубля за две коробки с патронами, заказанными господином Салтыковым), он меня привел уже к себе в квартиру и стал расспрашивать, что не так с его винтовкой: из монтекристо он все мишени поразил чуть ли не навскидку. Ну я ему и рассказал, что с его винтовкой не так. Точнее постарался честно на его вопросы ответить: все же врать в глаза почти инженеру я не рискнул. Я-то помнил, как Михаил Терентьевич рассказывал, что если ветер дует сбоку, то какие-то там вихри пулю двигают вверх или вниз, но я даже не помню точно, пуля вверх подвинется при ветре слева или справа. И про Кориолисову силу я знал, что эта та самая, которая в ванне воду при сливе воронкой закручивает. Ну а если она воду крутит, то и пулю, скорее всего, подвинуть сможет. Но так как я лишь отвечал на его вопросы, я ему не сказал, почему он так лихо промахнулся, а дело было вообще не в ветре: у него на винтовке планка целика слегка погнута была, и когда он был выставлен на прямой выстрел, на самом деле линия прицела была как будто он стрелял на километр — а соревновались они на дистанции в тысячу футов всего, так что результат был предсказуем. То есть это я (который Андреем был) знал, что результат предсказуем, но мне просто исправлять погнутую планку было совершенно неинтересно. А вот если за счет этого явно не очень бедного господина получится сделать идеальный патрон и винтовку под него… И мне повезло: про идеальную пулю он все же спросил. Как там правильно говорить: я рад, что вы задали этот вопрос? В общем, я Василию Михайловичу больше часа про пули рассказывал. Про оживало Кармана рассказывал (про самого Кармана я умолчал, просто не знал, успел тот родиться или еще нет), про сопротивление воздуха на дозвуковой и сверхзвуковой скоростях полета пули — в общем, почти все, что про пули сам знал, рассказал. А еще я рассказал, как правильно под пулю рассчитывать навеску пороха, как пороха испытывать, какие лучше, а какие хуже именно для стрелковки. В общем, соловьем буквально разливался, и в результате за художественный свист свой получил еще три рубля в виде премии. А когда я, очень довольный тем, что и информацию до товарища донес, и денежек на ровном месте срубил, встал, чтобы домой пойти, он остановил меня вопросом: — А про ружье-то ты с Макаром Савельевичем говорил? Врать я ему вообще не собирался, но он ведь и вопрос задал нужным образом. Ведь «Арисака» — это винтовка, а ружье я сегодня только одно видел, так что на вопрос я ответил настолько честно, что никакой детектор лжи меня бы во вранье не уличил: — Про ружье говорил, и Макар Савельевич сказал, что ствол он поправить постарается, а вот про прочие части ему нужно с другими мастерами обсудить. — И от себя добавил: — Опять же, сперва нужно и насчет патрона нового все прояснить, а он в патронах мало разбирается… — Ладно, сам попробую разобраться. А ко мне приходи в пятницу, опять монтекристо чистить будешь. А насчет воскресенья я тебе тогда в пятницу и скажу… Ну что, начало положено. Господин Салтыков всерьез уже о новом патроне вроде бы задумался, Дарьюшка пообещала мне купить и лапши магазинной, и спагетти «итальянские». Где сыр хороший продают, я туда сам схожу: это вроде совсем уж рядом, а об остальном… деньги у меня есть теперь свои, с молочницей я точно договорюсь… И за время очень короткого «путешествия» со Спиридоновки на Козиху у меня промелькнула лишь одна удивившая меня мысль: за весь день я вообще ни разу не вспомнил о «прошлом будущем». Наверное потому, что будущее я уже начал менять, и, похоже, мое будущее окажется очень интересным. Не завтра уже, но довольно скоро… ---------- Глава 3 Глава 3 В четверг я уже тоже не услышал заводского гудка, то есть как раньше Федька не слышал его, но это было единственным отмеченным мною «достижением» за прошедшие дни. В вторник я доделал ранее заготовленные шпигели (то есть все сделанные в понедельник бумагой обклеил) и приступил к подготовке стреляных гильз к перезарядке. Гильзы все были латунные, шестнадцатого калибра, и самым сложным стало выковыривание из них стреляных капсюлей. Очень, скажу я вам, медитативное занятие: нужно было тоненьким стальным стерженьком на ручке попасть в дырочку на наковаленке гильзы (изнутри гильзы) и аккуратно, чтобы колпачок капсюля не проткнуть, капсюль этот выдавить. А внутри-то гильзы темно, как в этой самой у известно кого: она изнутри вся закопченная, так что попадать было очень непросто. Но — мастерство, как известно, не пропьешь, так что я гильзы от капсюлей потихоньку освобождал. А затем Макар Савельевич гильзы заново переснаряжал. Но не сразу: я сначала дюжину гильз готовил, затем специальной жесткой щеткой (металлической, мне хозяин сказал в ответ на мой вопрос, что проволочки там из какой-то бронзы сделаны) гильзы еще и от нагара внутри чистил, промывал в керосине, затем в еще какой-то вонючей жидкости вымачивал, тряпочкой, намотанной на палочки протирал, затем еще в воде с мылом мыл — и вот свеженькие, блестящие гильзы Макар Савельевич и превращал в готовые патроны. И я знал, почему довольно многочисленные охотники-клиенты его мастерской всегда именно к нему обращаются для изготовления патронов: у него эти патроны никогда почти осечек не давали. Макар Савельевич во-первых очень тщательно проверял, как в гильзе наковаленка расположена и, если она «утопла» внутрь, ее аккуратно на место ставил — а там точность положения наковаленки для того, чтобы осечек не было, до десятых долей миллиметра должна быть выставлена. Второй, если можно так сказать, «трюк» заключался в том, что если патроны снаряжались порохом бездымным (а такие большинство охотников и заказывали, они в моду вошли после войны с Японией), он в капсюль перед установкой в гильзу клал три-четыре крупинки пороха все же черного. Ну а про третий трюк он только мне да Пантелею сообщил: обычно капсюли в охотничьих патронах немного, да вытарчивали над донцем гильзы, а он всегда ее немножко притапливал — и поэтому даже если у охотника пружина курка ослабевала, удара хватало для того, чтобы капсюль сработал. А другие этим трюком не пользовались: капсюли-то сейчас вручную в гильзы запрессовывались, и выдержать при этом точность в десятые доли миллиметра очень немногие могли, тут опыт требовался, многими десятилетиями наработанный. И как раз основной работой в мастерской и было переснаряжение патронов охотникам, а такая работа требует спокойствия и аккуратности. Но занимает только руки, а вот язык остается незадействованным — и я, выковыривая капсюль, расспрашивал Макара Савельевича о вещах, которые раньше Федьку никогда и не интересовали. Однако старому мастеру нравилось, что я его обо всем расспрашиваю, и отвечал он мне с удовольствием. Еще я вопросы Дарьюшке задавал, отцу опять же, и из их ответов у меня в голове начала потихоньку формироваться реальная картина нынешнего «общества», причем картина, очень далекая от того, что я раньше знал. Правда, и знания у меня были… многое из интернета было почерпнуто, и там мнения «о нынешней жизни» чаще всего были, мягко говоря, полярными, в зависимости от личности информатора и его политических пристрастий. Еще мне (нам, мальчишкам, лето на даче проводящим) Михаил Терентьевич много рассказывал об ужасах жизни до революции — но у него тоже имелась «устоявшаяся точка зрения». Опять же фильмы, книжки… Но все мои «прежние источники информации», хотя вроде и не особенно и врали, но правду выдавали очень выборочно и неполно, а потому у них в результате выходила просто наглая ложь. И у либерастов ложь получалась, и у «большевиков»: это как мухи всегда видят только дерьмо, а пчелы — исключительно нектар. Но жизнь-то, оказывается, куда как разнообразнее и интереснее. И особенный интерес для меня представила «сословная структура русского общества». Совсем не такая, как про нее рассказывали… Строго формально в России было пять сословий: дворяне, духовенство, городские обыватели, казачество и сельские обыватели, а городские и сельские обыватели вроде еще на какие-то группы отдельно делились. Но на самом деле эти сословия определялись по факту рождения, ну и еще имелись возможности перехода из одного сословия в другое за счет «личных заслуг» — но сословная структура вообще взаимоотношений между людьми не определяла. А внутри одного сословия и даже внутри одной сословной группы различия были просто огромными, и вот эти различия от «рождения в нужной семье» в принципе не зависели. Взять хотя бы рабочих… то есть про рабочих мне как раз отец и Макар Савельевич все довольно четко разъяснили. Начать с того, что на фабриках и заводах свыше девяноста процентов работающих официально считались крестьянами, и вовсе не потому, что они в деревнях жили, а потому что крестьянами они и были. Простыми мужиками и бабами, которые в свободное от крестьянских трудов времени приходили на заводы подработать. И, соответственно, им было вообще наплевать на результаты своего «рабочего» труда, а так как на самом-то деле никакой профессией они не обладали, работу они выполняли самую неквалифицированную. А вот примерно половина из рабочих уже квалифицированных не были и «городскими обывателями», а считались дворянами или духовенством. И я, когда отец мне некоторые детали прояснил, этих дворян и представителей духовенства прекрасно понял: учитель в гимназии получал оклад жалования в районе восьмидесяти рублей, чиновник средней руки в госконторе — рублей шестьдесят. А кузнец, например, мог легко получать и двести рублей в месяц, ну а квалифицированный слесарь-инструментальцик на заводе нередко и до трехсот мог зарабатывать. Конечно, это касалось именно высококвалифицированных рабочих, обычные «потомственные мастеровые» в месяц что-то в районе тридцатки зарабатывали — но мне не сам по себе заработок интересен был, а отношения между людьми. И вот рабочие именно квалифицированные с «простыми работягами» тоже «существовали в разных пространствах». А вот среди своей касты люди друг с другом и общались на равных, и всем было плевать, родители у тебя у станка стояли или покойников отпевали, или даже «угнетали крестьян»: мастером на заводе, где отец работал, был некий Виктор Филиппович, потомственный дворянин, помещик и домовладелец. Поместье, правда, у него было небольшое и им управляла его сестра, а вот дом доходный на Нижней Масловке был вполне приличный — но сам он считал, что доход с дома — это хорошо, однако человек должен и самостоятельно что-то полезное делать. И на фабрике все станки лично обслуживал. И с отцом поддерживал не только деловые, но и дружеские отношения: например, я узнал, что часы напольные он по просьбе отца привез… А среди остальных рабочих на заводе взаимоотношения были тоже «разнообразными»: человек пятнадцать из тех, кто просто рабочими были (хотя и «средней квалификации») друг к другу относись минимум с уважением, а еще с полсотни работяг, как раз из «крестьян», они вообще за людей не считали. И не считали исключительно из-за их отношения к результатам работы: вроде люди и трудились, но им было плевать, что получится — а «настоящие рабочие» привыкли гордиться тем, что они делают. Не процессом, а результатом гордиться, и отец мне популярно объяснил, в чем принципиальная разница между рабочими и «пролетариями», и почему как раз рабочие никогда ни в каких забастовках участия не принимали. Ну, в принципе все это было понятно, а вот почему все же забастовки происходили и вообще почему случилась революция, я пока что не понял совершенно. Ну да ничего, за неполную неделю с этим точно разобраться невозможно… Но я и не старался, а просто пока «собирал информацию». Потому что мысленно я больше «готовился к предстоящей войне», а там задачек возникала сразу просто огромная куча. Которые десятилетний мальчишка решить точно не способен, даже если у него за плечами уже и школа, и два института, не способен. Но если к работе подключить других людей… Вот только кого? Я (то есть Федька) тут пока никого из «способных» просто не знал… Но это я пока не знал, а возможно, что скоро узнаю: вон, господин Салтыков вроде моими рассказами про «правильный патрон и правильную винтовку» заинтересовался. Когда я к нему в пятницу вечером пришел, он как раз в тире снова стрелял, а когда закончил, посмотрел на меня, улыбнулся и поинтересовался: — А сам-то ты стрелять умеешь? — Умею, а что толку? У меня даже монтекристо нет, и денег на патроны я пока заработать не могу. Я же учеником пока, а патроны — они дорогие! Ну да, коробка на двести пятьдесят патронов стоила в магазине рубль. А маленькая, на сто штук — и вовсе сорок пять копеек, но все равно деньги по моим меркам немаленькие! А пулькой из такого патрона можно было разве что воробья подстрелить, голубя уже только испугать получалось… — Ладно, вот тебе десяток патронов, можешь попробовать по мишени пострелять, — Василий Михайлович повесил небольшую бумажную мишень на стенку. — Но потом винтовку бесплатно вычистишь, — и он мне протянул другое ружье, а не то, из которого сам стрелял. — Посмотрим, как у нас оружейные мастера стрелять умеют… Подвал, в котором господин Салтыков себе тир устроил, был большим, и в тире у него было две «позиции» обустроено: на десять саженей и на двадцать. То есть примерно на пятнадцать метров и на тридцать, но когда я пошел с ружьем к дальней, он рассмеялся и сказал, чтобы я «хотя бы с десяти саженей научился в мишень попадать». Понятно, что меня такое отношение сильно задело и я решил «буржую класс показать». И показал: с десяти саженей я вообще в мишень попал четыре раза… А потом, когда я тихо чистил две винтовки, Василий Михайлович мне предложил новую интересную, по его мнению, затею: — Федька, ты ко мне в воскресенье зайди еще, часов в одиннадцать. — Зайду, конечно, только у вас уже масло для чистки заканчивается. И ветошь. Ладно, ветошь я бесплатно принесу, а вот масло… — Ты приходи не чтобы ружья чистить, а поговорить… с одним человеком. Разговор, мне кажется, будет надолго, так что я тебе за это три рубля еще заплачу. — То есть масла уже не надо? — Хм, действительно, заканчивается оно… вот еще тебе рубль за масло, сдачу себе оставь… И ты это, если меня дома еще не будет, то ты во дворе подожди: сам знаешь, что по воскресеньям на дорогах творится… Обычно по субботам у нас посетителей немного, но тут клиенты как с цепи сорвались: принесли три ружья «для срочной починки», затем еще околоточный пришел с просьбой «срочно посмотреть, почему у его Бульдога барабан туго крутится», еще по мелочи народу разного заходило немало — в общем, крутились мы с Макаром Савельевичем как белки в колесе. И домой я ушел уже в девятом часу, уже после того, как отец за мной в мастерскую зашел, недоумевая, почему я все еще не дома. А насчет воскресенья я его заранее предупредил, и поэтому будильник отец поставил «на попозже». То есть на половину седьмого: он сказал, что «нельзя привыкать у позднему подъему». И вот спрашивается: зачем мне в такую рань в воскресенье-то вставать? Мне же к Салтыкову только к одиннадцати, а до его дома идти всего-то минут пять! Но вставать все же пришлось, еще уборкой дома пришлось заняться, а отец еще проследил, чтобы я во все чистое оделся. В принципе, тоже верно, я-то обычно всю неделю в одной и той же одежде ходил, меняя ее только в субботу после бани — но раз я в субботу в баню не попал, так зачем чистое-то на грязное тело надевать? Однако отец был непреклонен, и пришлось все выстиранное надевать — а это означало, что вечером мне эту одежду снова перестирывать придется. И уже не после бани, а после мытья в тазике на кухне — а это то еще удовольствие. Впрочем, я и сам не заметил, как почти сразу переключился на «еженедельный режим мытья», вероятно, тут уже Федькины привычки возобладали… Но и кое-что от Андрея Федоровича во мне осталось: я перед тем, как переодеваться, все же в тазике помылся и к Салтыкову пошел весь из себя чистый. На всякий случай я даже пораньше вышел: идти-то недолго, но всякое может случиться по дороге. И случилось, но не по дороге, а когда я уже дошел: Салтыкова дома не оказалось. А дворник мне сказал, что «он почти час уже как уехал, но сказал, что ежели ты к нему придешь, то нужно подождать, он скоро». Правда, скоро затянулось еще почти на час, но дворник меня даже чаем напоил (а я потом уже узнал, что Василий Михайлович ему на это даже какую-то денежку выдал). Но оказалось, что ждал я не напрасно. Уже ближе в полудню господин Салтыков въехал во двор на своем автомобиле (если Федька не напутал, то марки Байяр-Клемент), и с ним был еще какой-то важный господин с большой бородой. Причем Василий Михайлович сразу в дворницкую и сунулся, а увидев, что я там сижу, обрадовался и пригласил меня уже к себе домой: — Федька, идем быстро! И я впервые оказался в его квартире дальше расположенной первой от входной двери 'оружейной комнаты. Меня усалили на стул, стоящий у большого обеденного стола, но обед не подали, а господин Салтыков, указав на меня пальцем, сообщил: — Вот это чудо гороховое, Николай Егорович, можете его сами порасспрашивать, а то я, признаться, даже и не знаю, что из него выпытывать-то следует… И этот Николай Егорович приступил к допросу… в смысле, к расспросу, и начал с вопроса очевидного: — Молодой человек, а сколько вам лет? — В мае уже десть стукнуло! — Замечательно! А учитесь вы где? — Учусь у Макара Савельевича. Бородатый господин недоуменно покосился на Салтыкова, и тот поспешил пояснить: — Это у нас тут мастер оружейный, Федька у него в учениках ходит. — То есть вы ни в гимназии, ни в училище… а образование-то у вас какое? То есть вы в школе-то учились? — Два года в школе отучился, в четырехклассной, читать-писать всяко умею не хуже взрослого какого. — Это… замечательно. А могу я у вас спросить, почему вы пулю столь… изысканной форму изобразить изволили? — Спрашивайте. — Что спрашивать? — Но вы же сами сказали, что хотите у меня спросить про пулю. Спрашивайте! Конечно, такой ответ звучал несколько… хамски, но мне больно уж не понравилось, что господин ко мне обращается как к идиоту, так что я решил просто прикинуться валенком. Тот на несколько секунд замолчал, видимо пытаясь разобраться в том, что и как я ему сказал, но затем, слегка кивнув головой, вопрос переформулировал: — Федор, почему вы предлагаете такую форму пули, и почему вы считаете, что этот, как вы его назвали, коэффициент оживальности, оптимальным будет равный шести? — Ну про форму — это и ежу понятно. Пуля у нас вылетает со сверхзвуковой скоростью, и если мы будем использовать острый наконечник, то уплотнение воздуха будет только на самом острие, то есть сопротивление воздуха окажется гораздо меньшим. А шестерка — тоже понятно: при радиусе окружности равном шести калибрам сверхзвуковой барьер на двух с половиной скоростях звука будет проходить над поверхностью пули, которая при этом, можно сказать, будет практически в вакууме лететь. Не совсем в вакууме, но внутри конуса уплотнения сопротивлением воздуха можно будет вообще пренебречь. А насчет задницы пули… с одной стороны, вроде в вакууме она вообще любая может быть, но воздух-то и на конус уплотнения давит, и конус этот со скоростью звука все же к пуле прижимается, а когда скорость упадет ниже звуковой, тут жопка уже будет работать на уменьшение аэродинамического сопротивления очень серьезно. Волновое сопротивление меньше всего будет, если она окажется заостренной, и даже подлиннее, чем наконечник, но при выстреле… Василий Михайлович, а можно у вас бумажку с карандашом попросить? Я нарисую, какие силы на пулю действовать будут, для наглядности нарисую… спасибо. Вот, смотрите: раскладываем давление пороха на пулю в стволе по векторам — и оказывается, что при острой жопке пороховые газы будут пулю с боков больше сжимать, чем вперед толкать, так что нам придется хвостик-то подрезать… и если все тщательно просчитать, то окажется, что диаметр плоской жопки должен составлять процентов шестьдесят от калибра: тогда… вот, я сейчас нужную формулу распишу, сами увидите… ага, получается, что диаметр нужен как раз в районе шестидесяти процентов. Но аэродинамическое сопротивление такой пули и на сверхзвуке наполовину почти сократится, и на дозвуке мы чуть ли не треть выигрываем. — А почему вы форму… оживального, да, оживального наконечника выбрали в виде отрезка окружности? — Ну, это вообще очевидно: площадь фигуры под линией соединяющей две точки, будет максимальной, если линия заданной длины представляет собой дугу окружности. То есть мы в такую пулю просто больше свинца или чего там еще запихаем, и у нее энергия получится для данной формы максимальной. И сопротивление воздуха для данной массы — минимальным, то есть она дальше лететь будет, сохраняя убойную силу. И дальность прямого выстрела получится большей… — Еще один вопрос: а почему вы считаете, что оптимальным калибром будет именно семь миллиметров? Ох, зря дяденька это у меня спросил! Я-то ответы еще со школьных времен знал, так что я закатил товарищу лекцию чуть ли не на час, рассказывая о том, как под пулю рассчитывать навеску пороха, как насыпную плотность его выбирать, как исходя из получившихся значений высчитывать габариты гильзы. Затем нарисовал диаграммы расчетов по трем параметрам весов патронов в зависимости от размеров гильзы и пули… в общем, расписал ему вообще все, что нам когда-то Михаил Терентьевич рассказывал. И вроде бородатый моим рассказом проникся. По крайней мере когда я закончил, он как-то неуверенно поинтересовался: — А можно мне ваши рисунки и записи с собой забрать? Мне бы хотелось поглубже с вашими выкладками ознакомиться… — Да, конечно, забирайте… если Василий Михайлович позволит: бумага-то его была. — Да, конечно… а можно уточнить… скажите, Федор, а откуда вы все эти формулы и остальное узнали-то? Кто вас этому всему научил? Оружейный мастер ваш? — Нет, просто мы для патронов охотничьих, которые с дробью или картечью, пыжи делаем на манер тех, что у винтовка Дрейзе были, бумажные, то есть из папье-маше. А бумагу эту, журналы разные нам клиенты приносят: им-то без разницу куда макулатуру всю выкидывать, а у нас от нее им же польза. Ну а я журналы эти перед тем, как на бумагу порвать, читал иногда. Почти всегда читал: других-то занятий для мозгов в мастерской и вовсе нет. Вот я подумал, что можно очень просто оптимальный патрон рассчитать, и рассчитал… — Понятно. Спасибо, Василий Михайлович, что познакомили меня с этим замечательным молодым человеком. Но мне, наверное, уже пора… — Да-да, конечно, я вас отвезу. Федька, беги уж домой… — господин Салтыков взял меня за плечо и подтолкнул к двери. При этом незаметно мне в карман рубашки запихивая… целую пятерку! И плечо он мне так «выразительно» сжал, намекая, что про деньгу нужно сейчас помалкивать. Но я орать о плате за такую работу и не собирался, заработал — и получил. А вот то, что этот бородатый всерьез моими выкладками заинтересовался, мне очень понравилось, даже больше чем пятерка: судя по тому, как Салтыков к нему обращался, дядька точно был очень важной персоной. Но я-то все же кое-что в своем «докладе» пропустил, не ради соблюдения тайны какой-то, а просто и времени не хватило, и… и не сообразил, куда еще кое-что вставить из расчетной части. Но тем лучше даже: наверняка бородатый захочет еще раз со мной пообщаться, и вот тогда уже… тогда я заранее подготовлюсь. Деньги у меня уже есть, мне и на бумагу хорошую хватит, и на карандаши. А так как бородатый именно в воскресенье сюда приехал, значит в другие дни он занят — следовательно, у меня времени минимум неделя на подготовку есть. Правда, в будни мне все же и работать придется, но вечера-то у меня почти полностью свободны, так что успею… В машине Василий Михайлович поинтересовался у своего пассажира: — Надеюсь, Николай Егорович, вы не очень сильно сожалеете о том, что я отнял у вас столько времени в воскресенье? — Напротив, я получил огромное удовольствие! Очень забавный мальчик: ему же десять, два класса рядовой школы — но мне показалось, что математику он знает на уровне выпускника гимназии. И, хотя он нес почти полную чушь, кое-что в его выкладках мне показалось интересным. Насчет концевых завихрений я-то только гипотезу высказал, а он о них говорил будто о всем известных вещах, да и одно то, что он про аэродинамику знает… Очень, очень интересный молодой человек. И если вы сможете его уговорить ко мне в следующее воскресенье на дачу приехать… Я, конечно, все его выкладки пересчитаю: уже вижу, где он серьезно так портачит, но мне бы хотелось узнать, кто и когда ему все это рассказать успел. — Он же сам сказал: в журналах прочитал. — Вы, Василий Михайлович, и сами заметили, что многое из им сказанного нигде еще в научных кругах даже не обсуждалось, а он без тени сомнения в своей правоте о таких вещах рассуждает. Значит, кто-то, причем человек весьма образованный, ему все это рассказал. И вот я и хочу попытаться узнать, кто это был. Или что еще ему об этом известно: у меня-то в кружке как раз люди над такими вопросами работают… — Договорились, я его к вам в следующее воскресенье привезу. На весь день, чтобы вы из него все, что вам нужно, достали. — А он согласится? — Не волнуйтесь за это, я умею таких, как он, уговаривать… ---------- Глава 4 Глава 4 В понедельник ничего интересного не произошло: хотя вернулся со свадьбы сестры Пантелей, изготовлением чертовых шпигелей один я занимался. Потому что Макару Савельевичу достался приличный заказ на ремонт нескольких пистолетов, и Пантелей занялся их разборкой. Ну, разобрать пистолет — дело плевое, этим и я бы мог заняться — но там кое-какие детальки (две детальки) нужно было заменить, и напарник мой по учебе занялся их изготовлением. Но у нас-то небольшая мастерская была, склада запчастей ко всему продаваемому в России оружию у Макара Савельевича не было, так что Пантелей нужные железячки выпиливал из куска подходящего железа простым напильником. Да, в нынешние тяжелые времена и труд был тяжелым, нужную детальку по интернету с Али-экспресса не закажешь… А учитывая, что пистолетные детальки делались из самых крепких желез, работенки Пантелею обломилось дня на три, не меньше. Мне-то тоже работенки обломилось немало, но я, вспомнив нетоварища Джобса, предпочел работать «не по двенадцать часов в день, а головой»: вместо того, чтобы по-отдельности мешать вареную бумагу с гипсом для каждого шпигеля, решил, что раз эта смесь застывает минут за десять, а схватываться она начинает минут через пять после замеса, что можно сразу на пять, а то и на десять шпигелей смесь сразу делать. Сначала попробовал на пять сделать — и понял, что это неудобно: полученную кучку на пять равных частей делить было трудно. Так что я следующую порцию замесил на четыре шпигеля — и уложился в две минуты. Так что продолжил я уже порциями на восемь шпигелей, и работа у меня пошла минимум втрое быстрее. Некоторое время она быстрее шла — но вот формочек для них было всего три десятка, так что работа моя стала «прерывистой»: я тридцать шпигелей формировал минут за пять, даже меньше, а потом еще десять минут ждал, пока их можно будет из форм вынуть и приступить к следующей порции. Ну, начальство во все времена одинаковое: Макар Савельевич очень быстро обратил внимание на то, что я просто так сижу и в потолок поплевываю. То есть я не поплевывал, а журнальчики просматривал перед тем, как их порвать и использовать для папье-маше, но тут, очевидно, интеллектуальный труд был не в почете — и начальник это дело «пресек на корню»: раз уж я простаиваю из-за недостатка оснастки, то значит, могу и другим полезным делом в это время позаниматься — и выкатил мне откуда-то из-под своего верстака ящик со стреляными гильзами. На этот раз небольшими, тридцать второго калибра — но вот их охотники (не из богатеев, а из мужиков) покупали в любых количествах — а стреляные гильзы Макар Савельевич на каком-то стрельбище приобретал: как раз такие стрелки-«спортсмены» просто выбрасывали, так как переснаряжать их было настоящим мучением. Ну, за деньги можно было и помучаться, в особенности если мучились мальчишки вроде меня… Но мне как раз мучиться не хотелось, и я за обедом предложил Макару Савельевичу сделать гидравлический выдавливатель капсюлей: слышал когда-то о таком. Правда, я не очень представлял, как он будет работать, но хозяин понял, о чем я говорю, и задал лишь один вопрос: а не разорвет ли такой выдавливатель саму гильзу, ведь при выстреле давление пороха, довольно все же большое, капсюль-то не выбивает. Я ответил, что если гильзу при этом вставить в ствол или другую подходящую железяку, то все будет нормально — и на этом обсуждение моей идеи и закончилось. А я после обеда снова занялся обклеиванием шпигелей… А во вторник у нас был «плановый выходной»: Макар Савельевич уже вечером в понедельник уехал в Петербург. Потому что порох бездымный, для охотничьих ружей пригодный, делался на Шлиссельбургском заводе, и там его можно было приобрести раза в два дешевле, чем в любом оружейном магазине в Москве. А так как вскоре должен был начаться охотничий сезон… Не скоро он должен был начаться, но тут имелась одна исключительно «узкоспециализированная тонкость»: в поездах вообще-то порох возить в больших количествах не разрешалось. Но личный багаж пассажиров никто не досматривал, и Макар Савельевич во втором классе просто ездил с двумя большими чемоданами и за поездку привозил этого пороха почти по пуду. А пуд пороха — это, между прочим, достаточно для снаряжения тысяч так двадцати патронов, но за осень мастерская втрое больше делала, так что хозяин наш три раза за лето туда катался. Ну и на зиму тоже запас делал, а во время его отлучек Пантелей с железяками возился у какого-то приятеля нашего мастера, а я — просто бездельничал. И вот когда я бездельничал в среду, ко мне, оказывается, пытался придти господин Салтыков — но ему в этом деле удача не сопутствовала. И он пришел уже в пятницу, причем утром, сильно при этом ругаясь. Но ругался он не из-за того, что в среду тут никого не застал: на двери же висела табличка (вероятно, очень давно уже изготовленная) со словами «Мастерская до четверга не работает», и он подумал, что «до» означает «включительно». А потому что на другой табличке, уже постоянной, надпись всех интересантов извещала о том, что вообще-то мастерская работает с восьми утра до шести пополудни, а я именно к восьми туда и пришел, а не за полчаса до начала работы, как обычно требовалось на заводах — а он на занятия в свой институт опаздывал. Но это было его проблемами, у нас сказано «прием с восьми» — и нечего суетиться. А вот то, что он мне сказал, когда поток ругательств у него иссяк, было уже интересно… Предложил он мне «прокатиться за город», причем на его автомобиле прокатиться, к тому же поездка для меня должна была получиться совсем не бесплатной: — Федька, в понедельник я тебя отвезу к Николаю Егоровичу, он с другими людьми хочет тебя поподробнее кое о чем расспросить. — Но я… — Ты в то воскресенье пятерку получил, так это был аванс. А в воскресенье еще одну получишь. Я за тобой в восемь утра… ты ко мне в восемь утра подойди. И отца предупреди, что вернешься поздно… Ну, пятерка по нынешним временам — это деньги весьма приличные. Я-то копейки, что зарабатывал чисткой ружей, себе оставлял на всякие приятные мелочи, отцу вон картуз новый купил когда старый он каким-то неведомым образом порвать умудрился. И отец знал, что я эти копейки зарабатываю — но копейки копейками и были, дома они особой роли не играли, а пятерка… Я ту, что в воскресенье получил, отцу немедленно отдал: у него и целее будет, и он всяко лучше меня знает, что для нас покупать нужно. И за меня он тогда сильно порадовался: как же, кормилец растет! Но для меня тут важнее стало то, что деньги-то я ему принес еще до обеда, и он на радостях водку пить не стал — а мне (да и Федьке) всегда было грустно, когда отец напивался. Потому что напившись, он молча сидел в комнате, смотрел на карточки фотографические, где были сняты мы все вместе (то есть и мать, и мы с отцом, и сестренка, которая еще года четыре назад померла) — и плакал. Тихо, но мне его было очень жалко… А в прошлое воскресенье он вместо того, чтобы снова напиться, позвал какого-то приятеля в гости, и она весь вечер обсуждали, как правильно сыновей воспитывать. И, что меня сильно удивило, обсуждали они не то, как заставить сынов «хорошо себя вести», а как их учить работе и какие специальности могут из сына «человека настоящего сделать». А еще — где лучше детей наукам учить: отец поначалу убеждал товарища, что лучше все же поступать, как он, то есть отдавать сына в обучение какому-то «настоящему мастеру», а вот товарищ его убеждал в том, что ребенка нужно в обязательном порядке отправить в реальное училище: — Нет, Андрюха, ты не прав: у мастера сын, может, какую профессию и освоит, но дальше ему в работе ходу не будет. Потому как мастерство увеличивать — нужно и книг много разных читать, да и науки всякие знать. А после реального науки он освоит и любому мастерству куда как скорее обучиться сможет. А даст бог, так и дальше учиться пойдет, на инженера какого… — Да инженер-то поменьше даже моего заработать сможет! — Это-то верно, хотя и инженеры разные бывают. Но ты с другой стороны посмотри: инженер — он каждый день работает часов по восемь, а то и меньше, дома с семьей куда как больше времени проводит, на лето отдыхать уезжают кто в деревню, кто на дачу или даже в заграницу какую. Но главное — им уважения больше. Любой доктор, ежели что у инженера с женой или детьми случится, лечить их будет куда как прилежнее… — С доктором ты точно сказал. А ты знаешь, я пожалуй, тебя послушаю и отдам Федьку в реальное! Ему учеба точно понравится: он давеча тетрадки себе купил, пишет в них что-то вечерами, опять же, книжку откуда-то принес, по арифметике, что ли, ее читает… Деньги небольшие, а его-то заработок… чай, не помрет он, ежели игрушки свои покупать не станет… Я, этот разговор прекрасно слышавший, задумался: насчет «игрушек» у меня было свое, отличное от отцова, мнение. Потому что игрушки у меня были для нынешней детворы все же не свойственные: Федька, все же с другими мальчишками на улице общавшийся, был уже в курсе творящегося на Пресне и в Марьиной Роще — а потому считал, что его пистолетик, обеспечивающий ему «моральную» защиту в родном квартале, от тамошних отмороженных бандитов спасти не сможет. И потому уже, договорившись с Макаром Савельевичем, потихоньку свой дерринджер «модифицировал» — и мне осталось только новые стволы поставить из «настоящей» оружейной стали. Их в мастерской и сделать было нетрудно, точнее, было возможно сделать — но Макар Савельевич станочками-то своими пользоваться разрешил, а вот сталь и, что было важнее, инструмент он предложил Федьке за свой счет приобретать. И кусок нужной стали я уже прикупил (точнее, мастер мой его за мои деньги где-то по своим каналам выкупил), а вот сверла и резцы, которые с такой сталью работать могли, стоили довольно прилично. Так что мне «на игрушки» нужно было еще рублей семь где-то заработать, а то и больше… но, с другой стороны, документ об окончании реального училища тоже на дороге не валялся. Я-то знал, что мне от этого училища только бумажка нужна, но когда человеку всего десять, он окружающим это объяснить скорее всего не сможет… А про тетрадки и про учебник математики отец верно заметил, но так как сам он читал с большим трудом, то, что я в тетрадке писал, он даже не смотрел. Баловал он меня, многое позволял делать самостоятельно и бесконтрольно… а я купил в магазине писчебумажном тетрадку ученическую «на пять листов», за четыре копейки… странно тут тетрадки обзывались, да и цены на них все же кусались. Впрочем, была тетрадка «на три листа» за две копейки, но листы тут почему-то по четыре считались, и эта была привычная мне ученическая на двенадцать листов. И в ней бумага была… похуже, то есть даже лучше, чем в большинстве книг — но тонковата. А в четырехкопеечной бумага была почти такой же, из какой те же французы обложки к своим журналам делали, и очень, очень плотная, на ней даже писать было одно удовольствие. Но я ее купил не из-за бумаги, а по иным соображениям: даже в самом магазине на двухкопеечных тетрадках (точнее, на ценнике) было написано, что это — «Тетрадь для учеников народных школ, рекомендую для бедных учеников», а на четырехкопеечной — «Тетрадь для учеников средних учебных заведений», ну а я перед тем же Николаем Егоровичем голодранцем выглядеть точно не хотел. И в тетради я аккуратно (даже удивившись, какой неплохой почерк у Федьки выработался, когда он так писать-то выучился?) расписал все, что знал про пули, про патроны, про оружие стрелковое. Не про «современное» оружие, а про то, которое «уже потом появится», но из тех образцов, которые — по моему убеждению — уже сейчас можно было в серийное производство запустить. Потому что когда грянет четырнадцатый год, нужно, чтобы все это уже массово выпускалось. А подготовить такое производство всяко быстро не выйдет, и уж тем более у меня это проделать не выйдет. А там-то товарищ вроде солидный, на голодранца точно не похож. Ну да ладно, я все, что хотел, подготовил — и на работу пошел, что называется, «с чистой совестью». Ну, моя-то совесть была чиста, и вот насчет моего начальника и хозяина я бы это утверждать не стал. В субботу Макар Савельевич неожиданно выдал мне новый «урок»: изготовить целых тысячу штук шпигелей (без оклейки, а просто бумажно-гипсовых), так что я как карла наемная вкалывал аж до шести вечера. Но урок исполнил, и домой успел вернуться до того, как отец в баню ушел. Вот интересно: он сам в баню ходил каждую субботу, после работы ходил — а меня брал только если я в это время дома оказывался. Ну а если не оказывался, то мыться приходилось на кухне в тазике, что мне, естественно, нравилось гораздо меньше. Но сейчас я вовремя домой вернуться успел, и отец был этому очень рад, а уж как я рад был! Вечером я ему рассказал, что «завтра куда-то за город еду с господином Салтыковым, вернусь поздно, но с деньгами», а он рассмеялся и вытащил откуда-то приготовленный для меня воротничок. Такие к рубашкам на пуговицах пристегивались, и я уже на улице различал, настоящий рабочий навстречу идет или «пролетарий»: настоящие всегда носили рубашки с такими пристегивающимися воротниками (которые у них всего были чистыми, такие и дома нетрудно хоть в ковшике постирать), а вот «пролетарии» в чистом дольше вторника как-то не продерживались. И ссылки на то, что у них денег на чистую одежду не было, я бы гневно отмел: они те же рубашки для себя покупали куда как более дорогие, чем простые рабочие, а сами воротнички (чаще всего белые, независимо от цвета самой рубашки такие пристегивались) вообще копейки стоили. Но как раз настоящие рабочие на те же деньги себе пару рубах покупали: им дешевый шик вообще не требовался, они и без бантиков таких себя высоко ценили, а пролетарии на все деньги рубаху как купят — а потом жалуются, что им даже жрать не на что. Ну да, конечно, а на водку им денег всегда хватает… Впрочем, все это было точно не моей заботой, я изо всех сил готовился к тому, чтобы завтра мордой в грязь не ударить. Ну, в бане «до скрипа» отмылся, еще подстричься хотел (при бане была небольшая «парикмахерская»), но глянул, какими оттуда мужики выходят и решил, что я лохматым я вполне прилично выгляжу. Утром проснулся в шесть (даже звонка будильника не дождавшись), позавтракал чем бог послал (и отец вечером вчера приготовил), и минут за пятнадцать до восьми уже стоял во дворе дома господина Салтыкова. Подумал, что даже если он, как и неделю назад, хоть на час задержится, то пятерка мои нервы, потраченные на ожидание, точно окупит. Но, оказалось, зря я так подумал: буквально минуты через две после того, как я на двор зашел, из дома вышел Василий Михайлович. Посмотрел на меня, хмыкнул, и, сказав «жди здесь», снова в дом ушел. А еще через минуту открылись ворота «каретного сарая» и господин Салтыков выехал оттуда на своем автомобиле и приглашающее махнул рукой, указывая мне на заднее сиденье… И меня охватили странные чувства: одна половинка души (видимо, Федькина) буквально визжала от восторга, ведь ему (мне) предстояло прокатиться на настоящем автомобиле! А вторая скептически поморщилась и у меня промелькнула мысль о том, что французские автомобилетроители и сейчас, и через сто с лишним лет одинаково ненавидят автомобилистов: сиденья неудобные, а теперь вдобавок еще и какое-то жесткие, в машину залезать трудновато, а про ремни безопасности они точно забыли… Да и шумновато в машине было, при том, что и ехала она едва-едва. То есть хорошо если километров до тридцати разогналась, хотя, наверное, просто потому, что на Садовом все же трафик был неслабый. Ехали мы минут, наверное, сорок, а то и побольше — и приехали в какой-то дачный поселок. Я-то Москву неплохо знал, но не сейчас, так что даже точно сказать, куда это мы приехали, не смог. Точно куда-то за Лефортово, но оттуда еще километров десять проехали. И возле большого, но именно «дачного» дома нас встретил тот самый Николай Егорович, а с ним еще человек шесть парней помоложе, вроде господина Салтыкова, было. И все так обрадовались, что Василий Михайлович меня привез, будто я наследником императора был! Ну, я вежливо со всеми поздоровался, нас пригласили в «сад», где под деревьями большой стол (дачный, дощатый) стоял, чаю мне налили (а Салтыкову чая даже не предложили, кстати), на столе еще какие-то пироги в плетеном подносе лежали — ими мне тоже предложили угощаться. Но я даже первый пирожок не успел проглотить, как народ начал меня обо всем расспрашивать. И сначала расспрашивали они меня (тут больше молодые парни вопросы разные задавали) вовсе не про предложенную мною суперпулю, а, скажем, «про жизнь». О том, где я учился, кто учителем в школе был, а затем стали вопросы задавать вообще «про арифметику». То есть стали разные мелкие простенькие задачки мне задавать: как бы вы вот это посчитали, а как вот такой расчет сделать — и у меня начало закладываться впечатление, что им по пули вообще неинтересно ничего узнать. Но все же через некоторое время (после второго уже вскипяченного самовара) все же разговор на пули повернул, и тут уж я выдал гражданам по полной!. Сначала достал захваченную из дому тетрадку и сообщил, что все детали, включая необходимые расчеты, я тут специально записал, так что им проще будет написанное мною изучить до того как вопросы задавать. Тут один из парней тетрадку схватил и начал ее быстренько просматривать, а Николай Егорович, который до этого молча наблюдал за нашими разговорами и сам ничем вроде как не интересовался, вдруг спросил — видимо, прошлые мои выкладки все же осилив: — Скажите, Федор, а в чем вы измеряете энергию пули, что-то я не совсем в ваших выкладках разобрался… — В чем, в чем, в джоулях конечно, там же русским языком написано! — А, так ваша аббревиатура «Дж» именно джоули означает? А вы хоть знаете, что из себя этот джоуль представляет? — Да это каждому известно! Один джоуль равен одному килограмму, помноженному на квадратный метр и деленный на квадратную секунду! — Я-то со школы с джоулями никогда больше не сталкивался, и потому выдал определение, которое еще в классе шестом или седьмом выучил. Но не думаю, что раньше его величина другой была, так что за точность формулировки я был спокоен. — На квадратную секунду, говорите? Очень интересное определение, весьма оригинальное… — Главное, что оно точное. — Ну… — бородатый прикрыл глаза, немного подумал, затем глаза открыл, улыбнулся и закончил фразу: — скорее всего, вы правы. А один из парней попросил меня повторить определение джоуля, записал его на бумажке, что-то потом на этой же бумажке долго считал, и в коне концов сообщил всем сидящим за столом: — Мне кажется, что Федор не очень-то и ошибся, я думаю, что энергию можно и так считать. Только я не понимаю, зачем… — Так, господа, — прервал начавшееся было обсуждение тезиса этого парня Николай Егорович, — давайте на этом прервемся, мне уже намекают, что обед остывает, а это нехорошо. Ну, если меня в эту компанию пригласили на роль клоуна, то я свою пятерку точно отработаю: — Вы, Николай Егорович, совершенно правы. Британские ученые утверждают, что дважды прогретый антрекот полностью теряет свои вкусовые свойства. Насчет антрекота я не уверен, но вот карбонару разогревать — это вообще издевательство. — Карбонару? А это что? — Итальянское блюдо, жареные макароны с сыром и со сливками. Я больше всего ее люблю приготовленную с… — вспомнив, что сейчас вроде как креветки в магазинах не продаются, рецепт немного поменял, — с раками, но и с беконом она очень даже неплоха. — Хм… А как же макароны жарить? Они же вообще каменными получатся! — Так не сырком их жарить надо, а взять вареные… аль денте, и уже потом их жарить. Лучше на масле сливочном. Итальянцы вроде и оливковое используют, но с моей точки зрения это извращение… — А вы эту… карбонару умеете готовить? — Да чего там уметь-то! Нужно только макароны хорошие, спагетти, сливки свежие, сыр… считается, что лучше всего пармезан, но я бы лимбургский взял, у него вкус поизысканнее…. Ну и бекон, конечно. Но и с пармезаном получается очень вкусно. Девчонка, лет так тринадцати-четырнадцати, которая неподалеку крутилась и тоже за стол усевшаяся, кода речь об обеде зашла, спросила: — А нас вы этой карбонарой угостить можете? То есть мы все купим нужное, но вот приготовить ее… наша кухарка точно не сможет. — Да, Федор, вы не могли бы к нам в следующее воскресенье приехать и продемонстрировать… — Это вряд ли, к вам уж больно ехать далеко, и я даже не знаю, на чем сюда вообще доехать можно… — А тебя привезу, ты не беспокойся, — внезапно подал голос господин Салтыков. — И искусство свое кулинарное нам покажешь, и побольше обсудить твои… выкладки мы можем: в тетрадке-то ты много написал, нужно нам сначала ее прочесть, над написанным подумать… уверен, много у нас вопросов появится. Уверен, мы с тобой договоримся… Ну, если он снова мне пятерку даст, то точно договоримся. А пока нужно отрабатывать сегодняшнюю, так что после обеда мы еще часа три, а то и четыре, разговаривали о всяком. И у меня сложилось впечатление, что парни эти просто просили мне их какие-то домашние задания выполнить, мне все эти разговоры больше напомнили какой-нибудь экзамен в старшей школе. А около шести Николай Егорович предложил «считать сумерки сгустившимися» и Василий Михайлович повез меня на машине обратно домой. И в машине, когда мы уже довольно далеко отъехали, он сказал: — Федька, я точно знаю, что ты всем сегодня понравился и в следующее воскресенье большинство из них снова будут рады тебя видеть. Ну а с меня снова будет пятерка. Договорились? Ну, за пятерку я им и сплясать готов… жалко только, что мне какие-то дураки попались: я-то думал, что это люди солидные, помогут для России отличное оружие начать делать — а эти даже основ математики не знают. Даже определение джоуля не знают, ну как им про пули-то рассказывать? Рассказать-то можно, но зачем: они же все равно ничего не поймут… Ну да ничего, сейчас не повезло, так в следующий раз повезет. А если отец все же сможет меня в реальное записать… Да, оплата за обучение невелика, всего-то рублей двадцать пять-тридцать, но ведь потребуется и форму шить — а форма отнюдь не три копейки стоит. И все учебники, тетрадки, прочее все покупать придется. Впрочем, отец зарабатывает все же достаточно, чтобы и такой расход потянуть. А в реальном, по слухам, и настоящие профессора детей учат, найду, кому информацию подсунуть из тех, кто хоть понять ее будет в состоянии. Так что решено: иду учиться в реальное училище. Не ради знаний, а ради связей. И вот когда связи налажу, то тогда… Я уже примерно представил, что тогда будет, а тетрадку еще одну знаниями заполнить я точно успею, ведь в реальном учеба начинается в августе, а пока на дворе еще июнь. Вот только июнь уже заканчивается, и успеет ли отец о том, чтобы меня в училище взяли, договориться… Но — будем посмотреть. ---------- Глава 5 Глава 5 В понедельник я понял, зачем всю субботу делал шпигели: в мастерской появился новый ученик. — Знакомьтесь, — сообщил нам с Пантелеем Макар Савельевич, — это Степан Дружинин, будет пока с вами учиться. Федька, ты Степке покажи, как шпигели бумагой оклеивать, теперь это его работой будет. Но учти: ежели у него шпигели негодные получатся, ответ тебе держать, понял? Ну я понял, конечно: шпигель оклеить — дело не самое простое, нужно же не только бумажку ровно на края наложить, да так, чтобы клей наружу не вышел, но и загнуть край так, чтобы бумага и деревянное донце закрыла, и верхний край ровно облегла. Так что до обеда я парня учил, как все верно сделать, и поначалу довольно много за ним переделывал — но Макар Савельевич мне на понедельник урок не задал, так что мы с мальчишкой все делали неспешно, стараясь, чтобы именно хорошо все получилось. Благо, бумаги на это дело было много: я еще французские модные журналы не потратил, за неделю с лишним только один закончился. Ну а испорченные обклейки тоже в дело пошли: папье-маше все равно из какой бумаги варить. А еще Степан этот очень старался и, хотя я и опасался, что он меня как учителя всерьез не воспримет (ему уже двенадцать весной стукнуло), мои опасения не оправдались: он очень старался и не стеснялся спрашивать, как все проделать получше. И уже после обеда у него почти все шпигели хорошо стали получаться, а то, что он на каждый времени тратил раза в три больше моего, так это пока опыта не набрался. Но наберется, куда он денется: в августе у него работенки будет выше крыши, тогда все окрестные охотники начнут к сезону готовиться и патроны у нас как горячие пирожки расходиться станут. Я, правда, за обедом не удержался и поинтересовался у хозяина: — А что, Макар Савельевич, у нас заказ какой большой намечается? Прошлой-то осенью даже мы и втроем с работой справлялись. — Чем больше сделаем, тем больше заработаем, а обед вкусный да сытный Дарьюшка нам без денег всяко не сготовит. Девочка, ну-ка, расскажи малышу нашему, сколько ты на рынке за продукты для обедов наших тратишь? По мне, так поначалу показалось, что довольно немного: на продукты девочка тратила — если только обед считать — не больше рубля в день. Это когда она на нас четверых (включая ее саму) готовила, а если сейчас Степка добавится, то продукт подорожает хорошо если на пятиалтынный. Я примерно такую мысль и высказал, а Макар Савельевич рассмеялся и сказал, что я забыл добавить расход на керосин и дрова, на зарплату самой Дарьюшке, еще чего-то всякого, но, несомненно, очень нужного для сытой жизни немало перечислил — и получилось, что только на пропитание нашей команды уходит почти девяносто рубликов в месяц. Тоже не миллионы, но у него-то еще и плата за аренду мастерской была, и на инструмент немало денег уходило, а за один станок, что в мастерской стоял, он тоже еще не расплатился — так что тут точно избытка денег не было, несмотря на то, что основная клиентура мастерской состояла вовсе не из голодранцев каких и платили они, если по нынешним временам смотреть, довольно щедро. Ну а под конец своей «экономической» речи он добавил: — А еще Андрей говорил, что тебя, Федька, он хочет в реальное на учебу отдать, а вдвоем с Пантелеем мы уже просто не сможем заработать столько, чтобы мастерскую содержать получалось. Так что ты Степана учи хорошо, а чтобы тебе не обидно было знания свои другому отдавать, с сегодняшнего дня тебе и оплата пойдет, по полтине в день. Но не в любой, а в день, когда Степан что-то новое для него делать выучится… когда ты его выучишь. А вот чему ты его учить каждый день будешь, я тебе сказывать буду. А тебе, Степка, так скажу: не выучишься делу до осени — я тебя держать уж не стану… И я следующие дни изо всех сил Степана обучал всему, что сам уже научился делать в мастерской. Мы с ним неплохую пару составили: я очень хотел его научить, он сам хотел всему обучиться — так что мы на самом деле старались. А так как Макар Савельевич жил в квартире при мастерской, то даже после того, как он в шесть дверь закрывал, мы со Степкой домой не уходили, часов до восьми еще там возились… а заодно и ужинали: Дарьюшка ведь не только обеды нам, но и ужин хозяину готовила. И продолжалось это аж до пятницы, а когда я вечером в пятницу домой вернулся, отец сообщил мне очень неприятную новость: в реальное меня устроить у него не получилось. В Первом реальном, которое было рядом, на Садовой (которая еще не стала Садово-Кудринской) «места закончились», и там же отцу сказали, что и во Второе соваться уже бесполезно, а в Москве казенных училищ всего два и было. Ну а в частные… там годовая оплата была от двухсот до самое малое ста пятидесяти рублей, но и в них мест свободных уже не оставалось. Я вообще очень удивился, когда мне отец об этом рассказал, то есть не тому, что для меня места не нашлось, а тому, что на всю огромную Москву, где народу уже проживало миллион шестьсот тысяч, реальных училищ всего девять было. И два — Первое и частное училище Воскресенского — обучали во всех классах меньше чем по пятьсот человек (это считая и подготовительный класс, и какой-то «специальный»), еще в одном училось чуть меньше четырех сотен школьников, а во всех остальных и по две сотни не набиралось. Понятно, что в такой ситуации в училище устроиться было ой как непросто, тем более, если туда соваться уже в июле. Поэтому в субботу я уже на работе пупок рвать не стал. Впрочем, Макар Савельевич сказал, что это мне наказание господне за то, что я почти месяц в воскресенье в церковь не хожу, но заставлять меня героически трудиться не стал, решил, наверное, дать мне денек подуспокоиться. Но все равно в воскресенье на дачу к этому Николаю Егоровичу я ехал в настроении не самом радостном… По пути на эту дачу Василий Михайлович, глядя на мою унылую рожу, поинтересовался, какого рожна я выгляжу так, будто любимую собачку схоронил. Ну я ему и ответил, что нам, честным рабочим, собачек дома держать не по карману, да и пользы от них в городе куда как меньше, чем вреда. А вот то, что рабочему мальчишке учиться в реальное поступить невозможно так как училищ в городе всего девять, выглядит крайне отвратительно. Ну а цены, которые выставляют училища частные, иначе, как издевательством над народом, и назвать нельзя. Ну да, выпустил я пар из ушей, а господин Салтыков всю дорогу после этого улыбался, и мне даже показалось, что он радуется тому, что в училище меня не взяли. Вот ведь гад какой! Не буду я ему теперь ружья чистить! Но это потом не буду, а сегодня я постараюсь свою пятерку все же отработать… И отрабатывать пришлось сразу после приезда: на этот раз народу там было поменьше, то есть молодых неучей поменьше было — однако Николай Егорович, со мной поздоровавшись, меня не к столу в саду позвал, а представил мне какого-то молодого парня (ему вряд ли даже двадцать стукнуло) и попросил ответить на его вопросы. И я часа три на вопросы этого Бориса Сергеевича и отвечал. У меня сложилось впечатление, что парень был недоучившимся гимназистом, которому мне пришлось задание на лето помогать выполнить: он все, что я говорил, тщательно записывал. То есть я какие-то задачки сам решал, в тетрадке решения расписывал — а он просил объяснить, почему я их именно так решаю — и вот объяснения мои и записывал, чтобы не забыть. Или чтобы повторить перед тем, как он свое летнее задание в гимназии сдавать будет… Ну, мне-то что: я тут не дурака валяю, а деньги зарабатываю. Но выглядело это, конечно, смешно: я, десятилетний мальчишка, объясняю, как решать задачки по математике гимназисту-переростку. Хотя не совсем переростку: насколько я понял, тут в гимназиях как раз лет до восемнадцати, а то и до двадцати учились, так что нормальный гимназист мне попался. Необученный, конечно, но я-то про возраст говорю. А пока я этим товарищем математикой занимался, и еще немного физикой, Николай Егорович что-то обсуждал с Василием Михайловичем. Что-то серьезное, у них лица были… напряженные. Но потом они свои проблемы вроде как решили, господин Салтыков заулыбался даже… Ну а когда я все задачки этому лоботрясу решил, пошел на кухню, готовить обещанное блюдо. Ну что могу сказать: дом был действительно дачный, кухня стояла отдельно, летняя, и там даже печки с плитой нормальной не было. Но видно было, что народ тут живет очень небедный: на кухне целых три примуса имелось! Так что я все сделал правильно: сначала накипятил большой самовар, затем в кастрюлю кипяток перелил, поставил спагетти вариться. Николай Егорович и девчонка эта тоже на кухню пришли смотреть, как я готовлю, а еще кухарка их рядом крутилась — но меня наличие зрителей совершенно не смущало. Я когда еще в «университете» учился, два лета подрабатывал в каком-то забавном ресторане, промышлявшим приготовлением разных блюд с доставкой на дом. А забавный он был потому, что у него было целых три сайта, и на одном они торговали как раз итальянской едой, на другом заведение именовалось «рестораном китайской кухни», а на третьем — они вообще японцами были. Но все именно на одной кухне готовилось, и там народу всегда толпилось немало: и поваров человек восемь, и доставщики тоже там же в уголке сидели постоянно. Правда, я там не поваром подрабатывал, а кем-то вроде кладовщика, но с поварами у меня отношения были неплохие и они меня готовить научили. И когда там случалась запарка из-за большого числа заказов, я тоже к плите вставал… иногда. И те же спагетти «аль денте» научился готовить просто отлично! В общем, зрители меня не смущали. И даже на вопросы их я отвечал совершенно спокойно. Николай Егорович, когда я переливал кипяток из самовара в кастрюлю, спросил: — Федор, а зачем вы сначала воду в самоваре вскипятили? Это для приготовления важно или все же возможно воду и сразу в кастрюле греть? — Ну как зачем? В примусе керосин горит, а керосин зря жечь плохо, он денег стоит. А кроме того, а самоваре-то вода быстро вскипает, потому что в огнетрубном котле КПД выше, чем в кастрюле, которая только со дна нагревается, а со всех сторон охлаждается. И в самоваре я воду за три минуты вскипятил, а в кастрюле она полчаса греться будет. А все же уже проголодаться успели, так что лучше уж побыстрее с готовкой покончить… А повариху очень заинтересовало, почему я сливки нагреваю в кастрюльке, которую поставил в другую кастрюлю с водой, и я ей тоже очень подробно объяснил и про то, что так молоко не убегает, и про то, что его так пастеризовать куда как лучше, чем кипятить: вкус не портится и витамины сохраняются. Ну а про то, как бекон жарить, меня уже никто не спрашивал — а вот уже за столом уже девчонка спросила, чем отличается эта карбонара от такой же, но с раками: — Я хотела и с раками попробовать, но на рынке их не было… — Вы про то, чем она в готовке отличается? Да ничем, разве что бекон нужно жарить, а раков только отварить требуется. И вкус, конечно, другой получится, но уж вкус — это дело сугубо персональное, у меня знакомый есть… был, которому с раками карбонара наоборот не понравилась сильно. А на рынке да, раки только с самого ранья там есть: они же недорогие, разбирают их быстро… Откровенно говоря, я думал, что после обеда мне придется с кем-то другим «домашние задания» делать: там еще парочка молодых парней присутствовало — но, похоже, «концепция поменялась»: когда обед закончился, меня принялся Николай Егорович расспрашивать о том, как я дошел до жизни такой. То есть расспрашивал он меня о том, хочу ли я учиться в реальном училище, какие я сам предвижу трудности. Но я-то одну трудность видел: мест в училище больше нет, так что разговор наш вышел недолгим. А когда он закончился, меня господин Салтыков обратно домой повез, и он как раз всю дорогу молчал. А когда мы к пруду подъехали, он меня из машины просто высадил, и про деньги даже не вспомнил. Да и я не сразу сообразил, что денег он мне не дал, а когда вспомнил, уж поздно было. Но, мне кажется, он денежку зажимать не собирался, просто у него какие-то свои проблемы возникли, ну, те, которые он с этим бородатым так серьезно обсуждал и, скорее всего, про пятерку просто забыл. Так что, думаю, при следующей встрече он мне все же за это воскресенье заплатит. То есть я так подумал, но я даже не ожидал, что встреча эта состоится так скоро… В понедельник Макар Савельевич, которому отец, похоже, рассказал о моей неудаче, «урок» мне поставил на день совсем просто: я должен был просто проверять, как Степка делает шпигели. Причем не исправлять плохо сделанные, а ему возвращать на переделку. А еще он мне разрешил и с металлом поразвлекаться — то есть заняться доделкой блока стволов для своего пистолетика. И ведь он даже знал, что пистолет я собираюсь переделать так, чтобы из него можно было стрелять «настоящим» патроном калибра в шесть миллиметров, но мне сказал, что я «хорошее дело затеял, нынче с этой шпаной с Пресни или Марьиной рощи только с пистолетом разговаривать и возможно». То есть он еще много чего сказал, и я узнал, что вообще-то сейчас времена настали и вовсе травоядные, а вот «до бунта» жизнь в Москве была куда как более грустной. Но, хотя после этого «бунта» полиция и зачистила (вместе с «революционерами») и большую часть обычных бандитов, в последнее время бандиты снова начали поднимать голову. И на Пресне уже несколько серьезных банд сформировалось, а в Марьиной роще именно банд еще вроде как не было, но молодежь тамошняя вела себя очень… непристойно. И пока что единственное, что сохраняло Москву от сваливания в хаос и анархию, было то, то полиции теперь разрешалось орудие применять в случае безобразий вообще без предупреждения: увидели безобразие — так доставай свой револьвер и по безобразникам веди огонь на поражение. А сам Макар Савельевич такое положение дел очень одобрял, а потому полицейским их оружие в случае необходимости исправлял практически бесплатно. И полицейские это хорошо знали, и постоянно этим пользовались — а вот местная полицейская управа раз в неделю присылала в мастерскую своего сотрудника (не городового какого, а счетовода из конторы), который тщательно записывал, кому и когда Макар Савельевич какой ремонт оружия проводил, и примерно раз в месяц ему деньги за работу все же платила. Немного, но такая работа мастерской особого убытка все же не наносила. А еще полиция ему приносила полностью списанное оружие — «на запчасти»: не знаю, как по всей Москве, но в нашем околотке у всех городовых были «Бульдоги» совершенно одинаковые. Что мастера нашего совсем не радовало: одинаковые револьверы и ломались одинаково. Настолько одинаково, что одну поломку даже я мог устранить, просто потому что часто ломавшихся осей, на которых барабан вращался, у запасливого Макара Савельевича штук десять просто в загашнике всегда имелось. А вот другой револьверчик, причем под тот же патрон, и стоил всего на рубль дороже, но по словам оружейника, он почти и вовсе не ломался. Но я подозревал, что «тот» не ломался просто потому, что им мало кто вообще пользовался. И мнение мое было основано на том, что — по словам одного городового, которому я как раз в ожидании Степкиных поделок для проверки мелкий ремонт проводил — бандиты с Пресни такие револьверы не использовали, а предпочитали «на дело ходить» с бельгийскими Браунингами… Но этот разговор был так, чтобы просто не молчать пять минут, пока я ось в револьвере менял — но я его все же запомнил. Но срочно новые стволы к своему пистолетику не бросился: железяка-то у меня всего одна была, и на нее у меня уже совсем новые планы в голове образовались. Так что я предпочел пока заниматься привычным делом, да и «непривычным» тоже: Макар Савельевич мне разрешил уже патроны снаряжать! То есть не целиком, я теперь в подготовленные мастером патроны аккуратно запихивал эти самые шпигели и (по инструкции, на бумажке записанной) вкладывал в них дробинки и картечины согласно запросам клиентов. И сверху так же аккуратно пыжи укладывал… А это — работа все же ответственная, так что я очень внимательно ее делал. И вроде бы мастер тем, что я делал, был доволен, даже пообещал, что в конце недели или в крайнем случае на следующей они мне доверит патроны и порохом снаряжать. То есть он один раз проверил, как точно я могу порох на весах отмерить: в отличие от черного, бездымный меркой отмерять было нельзя, тут и четверти грамма лишних хватало, чтобы ружье испортить. Ну, насчет четверти грамма я все же сомневался, но если вспомнить, что говорил нам Михаил Терентьевич… лучше сделать не спеша, но хорошо, чем поспешить и сделать плохо. А вот во вторник утром в мастерскую зашел господин Салтыков, и зашел он более чем решительно: когда к нему подошел Макар Савельевич на предмет узнать, «что господину надо», тот сначала молча положил на прилавок сотенный билет, а затем, как-то резко вздохнув, сказал: — Савельич, закрывай на сегодня свою лавку. Разговор есть, и разговаривать нам нужно будет долго, скорее всего мы на весь день с тобой заняты будем. Заказ у меня для тебя есть, но нужно сначала обсудить, что для его выполнения потребуется… а мальчишки пусть здесь остаются, им наши разговоры слушать точно не стоит. Если мы договоримся, ты им и сам расскажешь, а нет… лишние знания — лишние печали… Занятия в училище в июле уже полностью закончились, но члены студенческого кружка почти каждый день собирались на снимаемой Николаем Егоровичем даче и обсуждали разные интересующие их вопросы. И в понедельник после обеда почти все эти студенты снова собрались, но в этот раз их Николай Егорович сам пригласил для того, чтобы один, именно его заинтересовавший вопрос, со всеми обсудить: — Ну, вы, надеюсь, эту тетрадку все прочитали. Кто что может сказать про этого забавного парнишку? Григорий Харлампиевич, давайте вы начнете, меня именно ваши личные впечатления интересуют. — Вы про Федора этого? Действительно, мальчик, я бы сказал, странный: вроде и математику он знает, и физику, но как-то очень однобоко. И, что меня больше всего удивило, он почему-то постоянно использует в расчетах странные единицы. Механическую энергию вот считать почему-то стал в электрических единицах… — А я посчитал этот джоуль через формальное его определение, — усмехнулся Борис Сергеевич. — Оно, конечно, сразу не очень понятно — но в приложении к тем же пулям… энергия-то — она энергия и есть, неважно, механическая она или электрическая. И вот пули в этих электрических джоулях считать-то проще получается! Не проще, удобнее: все же этот джоуль в десять миллионов раз больше эрга, и у пули энергия в сотнях теперь считается, много в тысячах, а не в миллиардах единиц. То есть мальчишка просто себе задачку попроще сделал. Хотя… да, считать он точно умеет, я с ним поговорил, и мне кажется, что математику он знает не хуже какого выпускника гимназии. Но при этом на удивление безграмотный! — И это верно, — улыбнулся Григорий Харлампиевич, — но я тут заметил, что хотя пишет он вроде и безграмотно, но читается написанное вовсе без ошибок. И вот это у меня тоже удивление вызывает, а еще меня удивило то, что он, вроде бы до весьма непростых вещей додумался, однако эти вещи сразу понять трудно поскольку он терминологией научной совершенно не владеет. Я тут внимательно его первую работу прочел: он же номограммы вообще диаграммами именует, то есть выглядит так, что он про номограммы никогда и не слышал — однако как их применять, знает точно. И я вот думаю, а уж не гений ли нам попался? — Не гений, и даже не вундеркинд, — рассмеялся Василий Михайлович. — Мне кажется, что он, нам что-то рассказывая или показывая, не понимает половину произносимых им слов. Просто прочитал их где-то… — И где он все это прочитать мог? Про номограммы только в германских журналах что-то писалось… — Наверное, не только в них, и студентам о них преподаватели точно где-то рассказывали, а он мог и конспекты какие прочесть. — А у этого парнишки из рабочих что, много студентов знакомых, которые с ним конспектами делились? — решил уточнить Николай Егорович. — Знакомых таких у него точно нет, но прочитать такое он вполне мог. У нас-то охотников много, и иные с радостью тащат Савельичу старую бумагу: он из них очень хорошие пыжи для патронов выделывает, из папье-маше. А мальчишка, я сам видел, когда бумагу-то рвет, чтобы массу для папье-маше сварить, бумаги многие и читает. Вот и вычитал… — Найти бы, у кого он такое вычитал, — ответил Григорий Харлампиевич, — я тут номограмму, о которой он писал, просчитал и построил — и очень интересные вещи обнаружил. Ну, насчет пуль и этой, как ее, оживальности — это, скорее, к Василию Михайловичу вопрос, а вот то, что по этой диаграмме выходит, что до скоростей, которые он именует дозвуковыми, оптимальной формой наконечника летящего в воздухе объекта является полусфера… а если перевести картину в плоскость, то у крыла летательного аппарата оптимальной будет полуокружность… — А что вы имели в виду, когда сказали «он именует дозвуковыми»? — уточнил Николай Егорович. — А у него, если внимательно его записки прочитать, скорости в газе делятся на дозвуковые — это до восьми десятых скорости звука, затем те, что он трансзвуковыми назвал — свыше восьми десятых и до одной и двух десятых, и потом уже сверхзвуковые идут. Я у него тогда еще спросил, почему он так скорости поделил, а он на меня посмотрел как на дурачка малолетнего и голосом таким… снисходительным пояснил, что мол «транс» — это когда часть объекта движется быстрее звука, а часть — медленнее. — То есть как это часть движется? Он что, объект решил разделить? — Нет, но он сказал, что воздух-то сам движется, в нем вихри разные, и движущийся объект местами для себя создает зоны дозвуковые, а местами наоборот сверхзвуковые. И в этом он, как мне кажется, прав, вот только границы диапазона подобных возмущений я не знаю как просчитать. Но у меня сложилось впечатление, что он… что кто-то их уже просчитал, и мне было бы очень интересно узнать, кто это проделал и как. А у самого мальчишки-то в этом сомнений нет ни малейших! — Ну, у него во многом сомнений нет, — усмехнулся Николай Егорович, — он просто не знает, что… в одном вы все правы: он пока еще неуч. Но — талантливый, и если ему дать настоящее образование… — Вот я об этом и поговорить хотел, — заметил Василий Михайлович. — Отцу его в приеме мальчика у реальное отказали, потому как мест больше нет. Но нет мест платных, а квота на бесплатные пока еще не выбрана: у меня там директором знакомый служит, я с ним это обсудил в субботу. Но знакомый этого мальчика на такое место принять не может, нужна рекомендация веская: у него как раз сейчас какая-то инспекция от министерства проходит, к каждой бумажке придираются. А вот если вы, Николай Егорович… — Ну, рекомендательное письмо я, безусловно, напишу. От училища нашего напишу, официально. Но ведь для обучения и расходы от семьи потребуются немалые… — Сии расходы я на себя возьму, суммы там в любом случае невелики, а у меня к мальчишке свой интерес имеется. Когда, Николай Егорович, вы сможете прошение подготовить? — Вы же нынче на машине своей? Так давайте сейчас же в училище и заедем, я думаю, что в канцелярии это нам сделать смогут минут за десять. Так, господа, мы сейчас вас на полчаса оставим, но вы не расходитесь по возможности, у меня есть еще один вопрос для обсуждения, как раз по теме кружка нашего… и относительно этого оживала, в плоскость переведенного. Вы, Григорий Харлампиевич, номограмму, как я заметил, с собой захватили? Макар Савельевич просидел с Салтыковым часов до четырех, даже на обед он в кухню не вышел. А когда они закончили, Василий Михайлович подошел уже ко мне: — Федька, так ты в реальное-то поступить учиться хочешь? — Хочу, а что толку? Мест-то там нет! — Это для отца твоего там мест нет, а для Салтыковых место найдется. Завтра в девять идем в училище, будем тебя записывать. Ты только оденься поприличнее… а обо всем прочем и не беспокойся, все сложности, если таковые возникнут, я и без тебя преодолею. Ты преодолеешь, с моей помощью. А пока… — он положил перед Савельевичем еще десятку — у меня к тебе есть парочка вопросов, про пули твои непростые. И спрашивать я тебя у себя дома уже буду, а Макар Савельевич тебя на сегодня и на завтра отпускает. А ежели понадобится, то и на другие дни. Так что завтра у восемь будь у меня, ты понял? А с тобой, Савельич, как договорись: к четвергу жду от тебя ответа. И, надеюсь, положительного… ---------- Глава 6 Глава 6 Расспрашивать меня господин Салтыков стал неожиданно вовсе не про новый патрон для винтовки, а про тот, который я в своей записке вообще мельком упомянул. Про «модификацию» патрона к пистолету Маузера: — Федька, а скажи-ка мне, зачем ты хочешь в гильзу от маузера пулю другую запихать, оживальную твою? И почему ты коэффициент оживальности для нее ты предлагаешь использовать три, а не шесть? — Ну, пуля-то не сверхзвуковая будет, а трансзвуковая, тут большая оживальность вообще вредной будет. Но с такой пуля метров на семьдесят больше убойную силу сохранит. — Но такая пуля получается у тебя на линию почти длиннее, патрон в пистолет просто не влезет! — Не на линию, а всего-то миллиметра на полтора. — Но длиннее! — Ну да, но патрон-то я не для пистолета делать предложил, там же русским по белому написано было! Хотя… вы, Василий Михайлович правы, уж лучше носок пули подрезать до штатной длинны маузеровского патрона, на трансзвуке это сильно баллистику не ухудшит. Но если немец на нас нападет, патроны наши захватит и себе в пистолет из засунет, то останется он без пистолетов! — Это почему? — Ну я же про патрон все написал: сыпать в него нужно будет порох не пистолетный, а винтовочный третий номер, энергетика пули больше чем на треть возрастет — а при выстреле гильза, которая тоже с большей отдачей пойдет, механику затвора и сломает к… к чертям собачьим. — Хм… А если наши офицеры в пистолет себе такой патрон запихнут? — Ну… а тогда нашим нужно другой пистолет дать, который на мощный патрон рассчитан будет. Тогда наши трофейными патронами стрелять смогут, а вот враги — обломаются! — И ты можешь конструкцию такого пистолета предложить? — Василий Михайлович, вы с кем сейчас разговариваете? — Как это с кем, с тобой. Тут вроде никого больше нет… — Я всего лишь мальчик десяти лет от роду, а не пистолетный конструктор, и пистолеты изобретать не умею. — Да? — в деланным изумлением поинтересовался господин Салтыков и рассмеялся. — Ладно, про пистолеты мы потом поговорим… может быть. А я вот еще чего спросить хотел: ты мою кухарку можешь научить готовить эту, карбонару твою? А то, чувствую, то, что ты показал кухарке Николая Егоровича, вовсе не значит, что она уже такую сготовить сможет… — А чего ее учить: Итальяшки — народ ленивый, они сложно еду готовить не желают, придумывают, как ее наоборот попроще сделать. Я на бумажке могу рецепт написать, она и сготовит. С третьего раза даже вполне съедобно у нее получится. — А почему только с третьего? — рассмеялся господин Салтыков. — Потому что даже очень орошая кухарка с первого раза спагетти переварит, и в сковородке они у нее слипнутся и получится не карбонара, а лепешка макаронная. Во второй раз она их сырыми оставит, и спагетти будут жесткими: съесть-то можно, но удовольствия никакого. А вот с третьего… это как при стрельбе из пушки: перелет, недолет, а потом попадание. У меня самого так же было… — Понял, ты тогда мне рецепт напиши, только поразборчивее: кухарка у меня читать-то умеет, но не особо хорошо. А теперь иди уже домой, готовься: завтра у тебя будет очень важный день и ты мне нужен будешь отдохнувший и спокойный. Потому что и у меня день будет важный… В среду в восемь я уже ждал господина Салтыкова у него во дворе: Федькин опыт мне подсказал, что если сказано ждать возле дома, то внутрь соваться категорически не стоит. А он ведь велел «быть у него», а не «зайти к нему», а это — очень большая разница. И разницу эту Федька (в отличие от меня) понимал прекрасно, так что терпеливо сидел на лавочке во дворе (которую из окон точно было хорошо видно) и ждал. И ждал, по ощущениям, минут пятнадцать — но господа, как правило, сами спешить никуда не желают. А когда господин Салтыков вышел, он мне осмотрел внимательно, даже повернул за плечи, чтобы и сзади что-то увидеть, затем «про себя» кивнул готовой и молча пошел, мне только рукой махнув. Хорошо еще, что не «собачьим жестом» «к ноге» махнул, но вот разговаривать у него точно настроения не было. А настроение у него было какое-то «официальное», он даже в костюм не обычный свой летний, бежевый в полоску, одет был, а в серый, и туфли черные. И у него был еще и настоящий галстук вокруг шеи подвязан, а уж шляпа… Федька-то много шляп повидал, и ощущение уже у меня сложилось, что таких дорогих ему еще увидеть не удавалось. Но откуда рабочему-то мальчишке про стоимость шляп-то знать, это, видимо, уже мой опыт в этом деле на его восприятие наложился, но я мог с уверенностью сказать одно: господин Салтыков оделся так, чтобы любой с первого же взгляда в нем распознал очень важного человека. Погода была хорошая, довольно теплая, на небе мелкие облачка проплывали, так что шли мы очень не спеша. На самом деле до Первой школы дойти было можно минут за пятнадцать максимум, даже если спокойным шагом идти — но вот так, прогуливаясь, мы до нее шли гораздо дольше. И только когда мы уже подошли к этому красивому зданию, до меня дошло: господин Салтыков столь неторопливо шагал чтобы в эту теплую погоду в своем костюме не вспотеть. То есть я так подумал, потому что сам куртку надел и чувствовал, что мне в ней жарковато. Но если так медленно шагать, то я все же в ней не вспотел… А затем мы зашли внутрь — и там, в тени, солнышко уже не припекало и мне в куртке стало нормально. А господин Салтыков, никого не спрашивая, пошел к кабинету директора. Это я потом понял, что мы к директору шли, а поначалу удивлялся тому, что занятий в школе не было, каникулы же — но народу в ней оказалось немало. Но никто их встречных (а встретили мы человек пять) вообще не поинтересовался, что мы за люди и что нам тут надо. Ну, сразу понятно: идет важный, очень важный господин по своим очень важным делам, так зачем ему мешать-то? Никто и не мешал, хотя на нас и поглядывали с любопытством. А кабинет директора казался как в моей старой школе (то есть в школе еще Андрея Федоровича). Не таким же, а тоже с предбанником, в котором, правда, секретарша никакая не сидела. Но, наверное, на секретарш нынче не сезон, так что стол напротив двери стоял пустым. А Василий Михайлович открыл, наконец, рот и, указывая на стул, стоящий возле стены, сказал, чтобы я тут пока подождал — а сам вошел уже в кабинет директора. Точно директора, на нем табличка на двери висела со словом «Директор». Но вошел-то он, дверь за собой плотно не закрыв, так что мне, сидящему на стуле возле этой двери, было кое-что слышно. Впрочем, я все равно не понял что в кабинете происходило: — Василий Михайлович? Рад вас снова видеть… но я же вам еще на той неделе говорил… что? Дайте-ка… минуточку… да, это, конечно, меняет дело. Н в любом случае… а испытания кандидатов уже закончены… — Если речь идет об оплате учителям… — Да упаси вас Господь! По физике и математике, как я понимаю, они и не требуются, а про правописанию, Закону божьему… — Вот его свидетельство об обучении в школе… — интересно, а где его Салтыков взял? Его вроде отец где-то дома хранил, но я даже и не знал, где… — … Я с его отцом говорил, забрал: как знал, что пригодится. — Хм, школу эту я знаю, а тут указано… там с Законом божьим действительно строго, так что свидетельства сего будет достаточно. А вот что нам с этим делать? И правописанием? — Должен сказать, что почерк у него крайне неплохой, читается легко, хотя ошибок у него… странные ошибки, но, думаю, исправимые. А понадобится — я договорюсь и насчет дополнительных занятий. — То есть вы тоже готовы ходатайство нам свое предоставить? — Безусловно. Директор еще что-то у Салтыкова спросил, только я вообще ничего не расслышал, а Василий Михайлович ответил «не беспокойтесь», а вот о чем беспокоиться не нужно, я, конечно, не понял — однако и мне спокойнее стало. — Очень хорошо, но вот с этим-то что делать? И в четвертый класс сразу… я, возможно, с третьим и согласился бы, но вот два предмета… А вы не могли бы юношу самого к нам пригласить, чтобы наши учителя с ним побеседовали? — А он сейчас у вас в приемной сидит, ждет вашего вердикта. — Ну что же, не будем заставлять вас ждать. Пойдемте сразу к Зинаиде Павловне, она у себя должна быть. Она вашего мальчугана поспрашивает и мы уж должное решение примем. Но, сами понимаете, я на ее выбор повлиять никак не могу, так что как она решит, так и будет… Салтыков вышел из кабинета с каким-то господином, одетым в мундир, и снова молча махнул мне рукой, чтобы я с ними шел. И мы пошли куда-то на второй этаж, где директор постучал в дверь какого-то класса, и, дождавшись ответа, зашел. А за ним, подтолкнув меня в спину рукой, зашел и Салтыков. В классе сидела довольно молодая женщина, и директор нас ей представил… оригинально: — Знакомьтесь, Зинаида Павловна, это — господин Салтыков, он принес ходатайство о принятии к нам в училище вот этого молодого человека. А посему нам нужно ваше заключение… — Зачем? Мне любые ученики… — Видите ли, Зинаида Павловна, рекомендации для молодого человека весьма солидные, и речь идет о возможности его зачисления сразу в… для начала в третий класс. Но вот с вашими предметами… — А, понятно. — Зинаида Павловна теперь внимательно на меня посмотрела, улыбнулась и спросила: — Parles-tu français? — Non. Je ne parle pas français. Она удивленно подняла брови, и задала следующий вопрос: — Sprechen Sie Deutsch? — Nicht verstehen. В смысле, nein, das sage ich nicht. — То есть вы не знаете ни французского, ни немецкого? — она, похоже, на самом деле сильно удивилась. — Не знаю. То есть читаю… со словарем, но не говорю даже с ним. — С кем не говорите? — Со словарем, меня и словарь вряд ли понять сможет: произношение у меня… никакого нет произношения. Зинаида Павловна, услышав это, рассмеялась и сквозь смех спросила: — Но… а как же вы читаете? — Ну вы же, когда по-русски читаете, мысленно слова не произносите? Просто воспринимаете текст как данность, вот и я так же. Но словарный запас у меня тоже очень ограниченный, так что… дл чтения технической литературы его вроде хватает, меню в ресторане тоже прочту. Но официанту потом можно просто пальцем в меню ткнуть, он уже сам поймет, что именно мне нужно… То есть я общий смысл понимаю, а непонятные слова как раз словарь мне и подскажет. — Ну что же, давайте посмотрим, как вы… общий смысл понимаете. Прочитайте мне вот это, я заодно послушаю ваше отсутствующее произношение и посмотрю, можно ли его исправить, — она не глядя сняла с полки из-за своей спины книжку и, раскрыв, сунула ее мне в руки. Ох и ни хрена тут реальные училища, подумал я, но вслух свое мнение высказывать не стал, в прост начал читать открытую страницу. А Зинаида Павловна на меня стала смотреть буквально рот открыв. Но дочитать текст она мне не дала и сразу сказал директору: — Ну что же, в третий класс я его, пожалуй, взять готова. И уверена, что и пары месяцев не пройдет, как этот молодой человек и по-французски заговорит свободно, и по-немецки… — Ну что же, Василий Михайлович, с этим мы вопрос решили. А насчет остального… — А где прочие ваши ученики обеспечиваются? — Да рядом, буквально через три дома в сторону площади, я вам покажу… вы на автомобиле? — Нет, сегодня пешком. — Ну да, погода хорошая… Спасибо, Зинаида Павловна! Хотя да, произношение… я вообще ни слова не понял. Идемте, Василий Михайлович, а вы, молодой человек, первого августа извольте явиться в училище при всем параде! Ну да Василий Михайлович вам объяснит… Из кабинета Зинаиды Павловны мы ушли, однако училище еще не покинули: снова вернулись в директорский кабинет (то есть я-то вернулся в предбанник перед кабинетом, где еще почти час просидел… хорошо, что удалось спросить у какого-то заглянувшего туда господина, где тут туалет), а затем директор действительно проводил господина Салтыкова до улицы и рукой ему показал, куда нам следует дальше идти. И пошли мы… и зашли в какой-то небольшой магазин, торгующий готовой одеждой, где Василий Михайлович сообщил выскочившему нам навстречу приказчику: — Вот этот молодой человек поступил нынче в Первое реальное, приодеть бы его надо. С головы до ног приодеть… Приказчик меня внимательно осмотрел и буквально через минуту вернулся с ворохом одежды, точнее, с аккуратно сложенной одеждой. Но почему-то господин Салтыков, едва на нее взглянув, сквозь зубы уточнил: — Не меня приодеть, а мальчишку, — и приказчик, извинившись, исчез, и снова появился с точно такой же стопкой, что и раньше. Причем я был уверен, что штаны, которые из первой стопки тот успел развернуть, точно были не на господина Салтыкова размером, а на меня, и недовольство Василия Михайловича было мне непонятно — однако спустя уде полминуты я понял, в чем было дело. Как я уже упоминал вроде, Салтыков-то бы одет как ну о-очень важный и очень богатый человек, а я… А общем, кладя на прилавок новую стопку, приказчик уточнил: — Из того, что для реального у нас есть, это — самое дешевое. Ну, мне-то выбирать не приходилось, да и одежда эта была, как мне показалось, вполне добротной. А вот дешевой — после того, как я все примерил, ее приказчик упаковал и, передавая мне свертки, озвучил цену — совсем не показалась. Впрочем, когда мы уже из магазинчика вышли, Василий Михайлович негромко мне сказал: — Ты, Федька, не думай, что тебе я что похуже выбрал, это все форма нормальная, в такой, почитай, все училище ходит. А та, что мне приказчик, сволочь такая, первой вынес… да, она очень дорогая и, наверное, может носиться куда как дольше, чем эта. Но ты же всяко к следующему лета вырастешь, а братьев младших, как я заметил, у тебя нет… И еще: я тебя в училище устроил, но содержать не собираюсь: вы с отцом уж всяко не голодранцы и милостыня вам унижением станет. Так что ты отцу сразу скажи: форму я тебе купил в долг, но отдавать его не отец твой будет, а ты сам. Потом, когда начнешь деньги зарабатывать. — Так это когда будет-то… — с сомнением в голосе ответил я, а Салтыков только рассмеялся: — А я уже тогда стану старым и немощным, и мне твой долг возвращенный поможет с голоду не помереть. Знаю, что отец твой мне сразу деньги вернуть способен, но я их не на него потратил, а на тебя, так что и возвращать его тебе. А сначала… ко мне зайдем, я еще тебя расспросить о твоих выдумках желаю. — И, увидев мою недовольную физиономию, тут же уточнил: — расспрашивать тебя за деньги стану… да и пятерку, что ты в воскресенье не взял, все же тебе отдам… В комплект купленной мне господином Салтыковым одежды входили две рубашки, брюки, куртка, фуражка, ботинки (кожаные, на кожаной подошве), два комплекта исподнего, а еще майка покроя как у классической «алкоголички», правда, с цветной окантовкой и трикотажные штаны на манер пресловутых «треников». И шесть пар носок, вот только носки были, мягко говоря, не самыми годными: резинки у них не было. Так что как их носить, было совершено непонятно — но я решил, что «решу проблему своими силами»: неподалеку от Козихи располагался галантерейный магазин, где среди прочего всего продавалась и бельевая резинка. А пришить ее к носкам… не знаю, как в других семьях было заведено, а у нас каждый свою одежду чинил сам, так что я иголкой владел. И уже в четверг, слегка так распотрошив собственную копилку и обеднев на сорок пять копеек, носки в порядок привел. Но это уже вечером случилось, а днем я как бобик вкалывал в мастерской, и вкалывал, как показала практика, не зря: Макар Савельевич вечером мне выдал честно заработанный полтинник. Деньги, конечно, невеликие, но до первого августа еще почти три недели оставалось, так что теоретически я мог на шестнадцать таких же полтинников еще рассчитывать… Но рассчитывать-то я мог вообще на что угодно вплоть до прилета инопланетян, но суровая правда жизни требовала иного: мне, когда я уже домой уходил, Василий Михайлович передал полученный в училище ученический билет (именно его он там в кабинете директора оформлял, как я понял) со списком того, что ученику положено при поступлении на учебу иметь. А положено было все же немало, одних тетрадей нужно было двадцать четыре штуки купить, еще три учебника (в списке пять было, но господин Салтыков сказал, что два он мне «из своих старых» отдаст бесплатно), ручки там всякие, карандаши, чернильницы и чернила тоже, причем оговаривалось, какие именно) — и в графе «Итого» мысленно составленного списка необходимых покупок цифры стояли явно большие, чем потенциально грозящие мне восемь рубликов. Правда, у меня все же в копилке еще некоторые запасы на черный день имелись, так что я уже вроде обходися без залезания в семейный бюджет — но у меня были серьезные подозрения, что первоначальные расходы будут очень первоначальными. Хотя бы потому, что форму мне Салтыков купи только «летнюю», а на зиму нужно было еще и шинель с шапкой и башлыком купить, и обувь дополнительную… Так что когда Макар Савельевич предложил мне «мелкую подработку», я отказываться не стал. А подработка была довольно нетрудной, хотя и очень муторной: мне нужно было за два недели дважды съездить в Тулу, причем один раз с мастером (чтобы он меня там с кем-то познакомил), а второй раз уже одному придется прокатиться. И вот во второй раз мне предстояло оттуда привезти довольно много разного железа. Не особо тяжелого, но везти его нужно было во-первых, очень аккуратно, а во-вторых, «совершенно законно». В том смысле, что я был обязан для поездки билеты купить (причем обязательно второго класса), а затем от вокзала (когда я уже возвращаться буду) взять извозчика, а не ехать зайцем на трамваях. Ну, в принципе, я (в смысле Федька) и на такое был способен, но вот Федькина душа против такого расточительства бунтовала, и мне стоило приличных усилий ответить мастеру, что я все именно так и сделаю, со спокойной физиономией и честными глазами. И что была самым удивительным, я-то и не собирался зайцем ехать или на билете полтинник экономить, но вот организм так сильно «протестовал»… В Тулу мы поехали рано утром в субботу, а вернулись — уже воскресенье настало. И мне там делать в этот раз было совершенно нечего, меня Макар Савельевич просто представил двум своим старым товарищам (он дет пятнадцать там на оружейном работал до того, как свои мастерскую в Москве организовал) и сообщил им, что за готовым заказом именно я и приеду. И вот стоило ради такого пустяка так далеко ехать? Но в эпоху отсутствия мессенджеров и видеосвязи иного способа «лично познакомиться» и не была, а заказ, как я понял, был непростым и довольно дорогим, его неизвестно кому отдавать было боязно — а у самого Макара Савельевича лишнего времени на разъезды точно не было. Настолько не было, что в воскресенье вопреки своему правилу старик работу продолжил, правда, посетителей уже не пуская, за закрытыми дверьми что-то непростое делал. И у меня зародилось подозрение в том, что я знаю, чем он занимался: он мне поручил выточить на станке заготовку для осень знакомой мне приспособы. То есть стопроцентной уверенности у меня все же не было, но по всем признакам Савельевич собирался сделать оснастку для изготовления оживальных пуль, причем под маузеровский пистолетный патрон… И во вторник мои подозрения окрепли: в мастерскую привезли хитрый винтовой пресс. А заодно я выучил несколько очень интересных (хотя и совершенно цензурных) выражений, которыми обменивались грузчики, этот пресс с домовой телеги сгружавшие и его затаскивавшие в мастерскую. Там на входе ступенька была интересная: сначала вверх на три вершка, а затем сразу вниз — и архитектор, который такой вход спроектировал, вероятно, от икоты мог даже помереть ненароком. Но мужики с железякой справились и поставили его, куда было нужно — и его Макар Савельевич сразу же и опробовал: у него были заранее заготовлены формочки для охотничьих пуль. Только не для тог, чтобы пули лить, а для того, чтобы их из куска свинца именно выпрессовывать: всякий, кто в детстве свинец плавил, знал, что при охлаждении свинцовая отливка очень заметно «садится», а вот прессованная пуля получалась без усадки. А еще я своими глазами увидел еще одно интересное свойство этого популярного металла: в другую форму Савельевич просто вставил свинцовый стерженек толщиной коло дюйма, а когда он начал прессом сверху на форму давить, то снизу из нее полезла свинцовая «проволочина» шестимиллиметровая, как будто в форму не свинец засунули, а кусок пластилина. Но вот зачем мастеру такая «проволочина» потребовалась, я не понял совершенно, ведь изготовление патронов для монтекристо мастерская точно не промышляла — а форма-то точно недешевая была! Но это я не понял, а вот Пантелей, который в мастерской на пару лет больше моего проработал, лишь спросил: — И сколько на этот раз? — Ну, ежели по дюжине закладывать… думаю, на полсотни дюжин делай… Таинственный получился разговор, но затем я увидел, как Пантелей просто стал эту проволочину большими ножницами специальным резать, а получившиеся кусочки в другой форме, в тиски зажатой (формочке, маленькой все же) стал превращать в картечины. А то, что я раньше не видал никогда, откуда заготовки для картечи у нас берутся, было понятно: раньше у нас и пресса такого не было. Но пресс — штука очень недешевая, а машина-то вообще была германская, и я уже не понял, на какие шиши ее мастер закупил, ведь даже за токарный станочек, который у нас стоял, он еще довольно приличную сумму должен был… Но все эти размышления были именно что «пустыми»: я еще раз съездил в Тулу, привез оттуда какое-то тщательно упакованное железо, причем и не особо тяжелое, точно оно вместе с ящиком и на десять кило не потянуло. Еще я Степана обучил нескольким «традиционным» уже для мастерской «операциям» типа раскапсюлирования гильз — и время моей работы… время моего ученичества в мастерской Макара Савельевича закончилось. В последний день я (благо, денег от мастера я получил даже больше, чем изначально рассчитывал) приготовил (вместе с Дарбюшной) на обед всем настоящую карбонару, причем удалось ее сделать с раками и — отдельно — с беконом. Попрощался со всеми, получил от Савельевича приглашения «заходить, ежели что сделать потребуется» — и приготовился к обучению в реальном училище. И во вторник первого августа переступил порог училища, где мне предстояло… хотя бы постараться не быть выгнанным «за неуспеваемость» через полгода. ---------- Глава 7 Глава 7 Занятия начались в восемь, и никаких торжеств в училище по этому поводу никто устраивать не стал. И единственным «отклонением» от обычного учебного дня стало то, что меня в класс директор привел и сообщил, что «к нам поступил новый ученик Федор Тепляков, прошу любить и жаловать». Ну, еще домашнее задание не спросили, у меня не спросили, а вот у остальных учеников в классе учитель математики (седоватый, но все еще довольно молодой мужчина, Виктор Сергеевич) собрал тетради с выполненными за лето работами, а затем, начав со слов «на предыдущем уроке мы рассмотрели…» начал что-то из тригонометрии объяснять. И я обратил внимание на то, что все мальчишки в классе сидели очень спокойно и внимательно учителя слушали, записывали, когда он говорил, что что-то надо записать, потом самостоятельно по новой теме какую-то задачку решали. А тема-то мне давно уже знакомая — вот только оказалось, что школьную программу я все же подзабыл и задачку решил далеко не в первых рядах. Так что учиться все же придется, тут на «старых знаниях» точно не выехать… к тому же мне показалось, что и знания тут подавались… иначе. Даже не показалось: учитель не просто что-то рассказывал, а очень подробно объяснял, зачем эти синусы нужны и как с ними бороться в обычной жизни — в общем, мне было на самом деле интересно. Но интересно было на первом уроке, то есть на математике, и интересно было в первую очередь потому, что я уже на собственной шкуре знакомился с нынешней «научной мыслью». С тем, что здесь эту «мысль» изначально распространяли в расчете на ее практическое применение. А вот на следующем уроке мне стало несколько неуютно, так как следующим был немецкий язык. В училище сразу два языка детишкам преподавали, как раз немецкий и французский, с которыми у меня действительно было крайне неважно. Хотя я уже минут через десять понял, что и у почти всех остальных одноклассников с языками было… то есть ученики довольно многие слова уже знали, но, как любила говорить моя «испанка» в университете, мало слова знать, нужно еще понимать, что они означают — а вот тут у товарищей такого понимания точно не было. Однако такому пониманию при нынешней системе обучения и взяться было неоткуда: я посмотрел выданный мне учебник и обнаружил, что тут дети должны были именно слова выучивать наизусть, со всеми их склонениями и спряжениями, а вот речь как таковую тут вообще не учили. Не должны были учить, согласно тому, что в учебнике было написано, и всем ученикам еще повезло, что Зинаида Павловна — а именно она тут и немецкий преподавала, и французский — эту программу очень даже имела в виду. То есть канона все же придерживалась, и урок начался с того, что несколько вызванных ею к доске парней героически «переводили» на немецкий отдельные слова, произносимые ей по-русски, но после этого она все же стала рассказывать, как эти слова можно в своей речи использовать. Сначала сама составляла короткие предложения с этими словами, а потом требовала и от учеников то же проделывать. И когда те делали самые даже тупые ошибки, она не смеялась (а я-то едва от смеха удерживался), а спокойно их поправляла, произнося то же самое на правильном немецком и, что мне в ее способе обучения понравилось, объясняла, что ученик сделал не так и почему. А ошибки были, в общем-то, объяснимыми: почему-то все старались русские предложения «побуквенно перевести» и в результате выходила, естественно, ахинея. Я, конечно, еще месяц назад немецкий знал на уровне «Хенде хох» и «Гитлер капут», еще выражение «Дранг нах Остен» знал, и даже часто его употреблял… очень частично. Но когда Василий Михайлович сунул мне в руки ученический билет, я у него выпросил его гимназические учебники по немецкому и французскому и словарики в конце этих учебников большей частью изучил. Конечно, за две недели много выучить не вышло, но я уже хотя бы представлял структуру языка и по паре сотен слов выучил. Да, для разговоров этого было недостаточно, но меня хотя бы импортная речь пугать перестала. И я даже был морально готов попробовать ответить на вопросы Зинаиды Павловны, но она меня первого августа ни о чем спрашивать не стала, а попросила остаться после занятий: — Федор Андреевич, я бы хотела с вами отдельно поговорить, чтобы понять, насколько у вас языки запущены и подумать, как вас можно побыстрее до уровня третьего класса подтянуть. Я думаю, я уверена, что у вас это больших трудностей не вызовет, но чтобы вы догнали одноклассников быстро, мне нужно понимать, где у вас в изучении языков пробелы… Где-где, да везде, я ни немецкий, ни французский вообще никогда не учил (ну, если не считать двух последних недель перед училищем), но вот в том, что я одноклассников быстро догоню, уже не сомневался: было достаточно послушать, как они язык выучить успели, чтобы понять: догнать их получится даже особых стараний не прилагая. А если мне Зинаида Павловна всерьез помочь хочет… А вот то, что она меня по имени-отчеству назвала, поначалу сильно удивило, но уже к концу дня я понял, что училка меня из общей массы так не выделяла: в училище все преподаватели обращались к ученикам по имени-отчеству, и только если им требовалось какой-то втык сделать, по фамилии. Но это демонстративная вежливость не означала, что учителя учеников своих считают хотя бы примерно равными себе: за день, то есть за шесть уроков, взыскания получило семь человек, причем некоторые были наложены я вообще не понял за что. И я сам чуть восьмым в этом списке не стал, однако учитель (словесности, Павел Петрович), внимательно на меня посмотрев, вдруг «вспомнил»: — А… вы же, Тепляков, у нас первый день всего… — и взыскание на меня не наложил. После пятого урока мы отправились в столовую обедать: да, учеников еще и обедами тут кормили. Первый и второй класс обедали после четвертого, третий и четвертый — после пятого, а пятый и шестой классы получали пищевое подкрепление после шестого урока, так что мы серой толпой, но стройными рядами и под руководством учителя прошествовали в местную столовую. Серой — потому что форма была серого цвета, точно такой же — по цвету — какой была форма в СССР: у нас на даче видел школьный костюм моего деда. Почти неношеный: дед рассказывал, что когда он в десятом учился, на уроке химии он успешно вылил на себя стакан с щелочью, и прежний костюм стал для носки непригодным. Но тогда школьная форма копейки стоила, так что ему просто новую купили, а после того, как дед школу окончил, форму «сослали на дачу» — где она и деда пережила, и больше полусотни сезонов работы в этой форме на огороде. Качественную форму делали, на пиджаке даже подкладка из какого-то искусственного шелка не посеклась… Ну а здесь форма тоже была качественной, только ткань была другая: не похожая на сукно, а диагональ. И гимнастерка тоже была диагоналевой, только не из шерсти, как брюки и пиджак, а из хлопка. И да, пиджак тут именовался «тужуркой», а еще в комплект одежды должен был входить мундир (черный, парадный), но как раз в Первом реальном училище мундир из списка «обязательной одежды» был исключен. А я еще до начала учебы узнал, почему в этом училище форма отличалась цветом от синей, гимназической: оказывается, цвет формы поменяли в пятом году после того, как в одном из училищ собрались «революционеры», среди которых больше половины как раз гимназистами были — и в казенные училища теперь гимназистов просто не пускали. А чтобы было проще отличать козлищ от агнцев, поменяли цвет формы: покрой-то был совершенно одинаковым, «уставным». А в частных училищах форму вообще черной сделали, но по слухам в Первом казенном директор тогда был головастый и сообразил, что недорогая черная диагональ очень быстро вылиняет и одежда сама по себе в серую превратится… Еще, как я выяснил, учащиеся-«реалисты» от гимназистов отличались тем, что им дозволялось хотя бы дома (и на улице возле дома) использовать «цивильную» одежду, а гимназисты даже дома должны были в школьной форме ходить: инспектора могли «зайти в гости» и если обнаруживал «неуставную форму одежды», за такое и отчислить из гимназии могли. Собственно, по этой причине в реальном училище больше половины учащихся были из весьма обеспеченных и дворянских семей… В моем классе народ подобрался… разношерстный: был один парень вообще из баронов, дворян два десятка подобралось, остальные почти все — дети инженеров разных или врачей. «Из мастеровых» кроме меня только один парень нашелся, у него отец был мастером на Трехгорке, а вот детей купеческих в классе не было. Что же до возраста… понятно, что я в третьем классе был самым младшим, остальные были от двенадцати и до четырнадцати лет, а самому старшему в сентябре должно было уже пятнадцать стукнуть — но на возраст тут внимания мало кто обращал. Точнее, на меня-то все внимание обратили, десятилетними в училище даже не все первоклассники были — но я в классе выделился лишь тем, что сразу в третий класс поступил. А в остальном… по крайней мере за обедом меня одноклассники наоборот «окружили заботой» — то есть начали мне рассказывать, за что я могу на ровном месте кучу взысканий получить и как их избежать. И рассказывать они стали, когда я попытался верхнюю пуговицу на гимнастерке за обедом расстегнуть: оказывается, тут за одну пуговицу можно и в карцер загреметь. Правда, карцер тут был так себе: провинившихся просто запирали в классе после уроков и до шести вечера… но да, если учесть, что из класса не выпускали, даже в туалет не выпускали, то наказание было, на мой взгляд, даже излишне жестоким. Шестой урок был по расписанию как раз «законом божьим», и мне он, откровенно говоря, понравился не очень — но меня одноклассники предупредили, что на нем половина взысканий в училище зарабатывается, так что я — по совету новых друзей — сделал умильную рожу и с почтением выслушивал, что нам вещал ведущий этот урок батюшка. Впрочем, сам батюшка мне понравился, он даже религиозную нуднятину сумел обернуть в довольно интересную словесную форму. Мне даже показалось, что именно его потомки стали позже социопсихологию преподавать: говорил он вещи вроде как очевидные, но старался их подать как новое «божественное откровение»… Ну а после того, как уроки закончились, я пришел в класс, где сидела Зинаида Павловна, и она, как мне показалось, при виде меня даже обрадовалась. И перешла к «неформальной» форме общения — впрочем, меня и о таком предупредили, так что я уже не удивился, когда она меня просто по имени назвала: — Федор, я вас пригласила, чтобы вместе с вами обсудить, что нам делать дальше с иностранными языками. Вы же сказали, что ни немецкого, ни французского вовсе не знаете, а у нас… я вам прямо скажу: если вы не сдадите зимой экзамен — а принимать его я стану со всей строгостью, то вас в лучшем случае переведут уже во второй класс, а то и в первый. Но мне кажется, что вы своих одноклассников не просто догоните к Рождеству, но и перегоните. — А можно спросить, почему вы думаете, что я легко всех догоню? — Вы уже четвертый человек, кто у меня это спросил, — рассмеялась молодая женщина. — А первым это у меня спросил наш директор, когда уже выписал вам ученический билет. Ведь вам книжку-то, когда вас ко мне привели знания ваши оценить, не по ошибке эту подсунула: мне было просто интересно увидеть, как кандидат отнесется в тому, что он абсолютно незнакомый язык на бумаге увидит. А то, что у вас испанский, как мне кажется, на уровне родного, я не ожидала конечно — но вот то, что вы даже тени удивления не показали, мне понравилось. — У меня испанский далеко не на уровне родного. Один… знакомый испанец сказал, что произношение у меня как у каталанца из бедной деревни, который только полгода как начал кастельяно учить. Но я и сам это знаю, если очень напрягусь, могу и на кастельяно практически без акцента разговаривать. — То есть вы даже в диалектах испанского разбираетесь. Вы в Испании долго жили? — Не жил я там, тут язык выучил, самоучкой. То есть мне кое-кто помогал… были у меня знакомые оттуда… знаете, среди испанцев, кто у нас тут в Москве живет, охотников чуть ли не больше, чем их самих, а у нас… я-то работал в лучшей оружейной мастерской Москвы! То есть учеником я там был… — Неплохая школа была в этой лучшей мастерской, если вы испанский так хорошо выучили! И я надеюсь, что вы и французский с немецким так же вскорости знать будете. Честно говоря, я даже поспорила, что вы одноклассников к Рождеству догоните… — Догнать и перегнать — дело плевое, учитывая, что одноклассники мои языка по сути и не знают. Но если учить язык так, как его сейчас дают… я не про вас говорю, я просто учебники нынешние гимназические посмотрел, то это будет очень непросто. Но ведь на любом языке можно научиться говорить за пару месяцев, просто учить его нужно немного иначе. — И вы знаете как выучить язык за пару месяцев? — Не в совершенстве, конечно, но разговаривать человек сможет довольно свободно. В Англии такой способ обучения называется «drilling»… — Как? Сверление? — Тут более правильным переводом будет «долбежка», а суть я вам сейчас расскажу… Первые недели две в училище мне было довольно легко, вот только один предмет мне с трудом давался: черчение. А черчения было много, в неделю по два урока проводилось, да еще и после занятий чертить приходилось. Причем именно в училище: в здании был для черчения отдельный класс выделен, и в этом классе уже стояло шесть настоящих кульманов. Еще было много рисования, и там рисовать нас учили очень серьезно — но, как я понял, тут во главу угла ставился «технический рисунок», так что рисовали мы разные «геометрические объекты», что все же было проще, чем какие-нибудь натюрморты — но и эта наука у меня шла непросто. А вот с языками… но с ними — в значительной степени благодаря Зинаиде Павловне — у меня определенный прогресс наметился. И мне даже показалось, что она куда как больше меня заинтересована была в том, чтобы я класс по языкам иностранным догнал… Как я понял, первые две недели учащиеся наскоро повторяли материал предыдущего года, а вот начиная со второй половины августа науки пошли очень плотно, и домашние задания я делать заканчивал уже в десятом часу. Да и по воскресеньям приходилось «добирать», так что времени на «изучение окружающей действительности» у меня почти не оставалось. И не оставалось до тех пор, пока числа так двадцатого ко мне в гости не зашел господин Салтыков. Но если до его визита времени у меня не оставалось почти, то после — времени не осталось совсем… Василий Михайлович Салтыков был страстным поклонником огнестрельного оружия, и он собрал у себя довольно обширную коллекцию средств дистанционного умерщвления живых существ. Причем его не очень интересовали вычурные и очень дорогие охотничьи ружья, особым интересом для него являлись изделия, используемые военными в своих непростых забавах. Во время последнего разговора с мальчишкой тот сказал, что Макар Савельевич может за довольно скромную сумму «подправить» винтовку, ставшую причиной внезапного проигрыша на стрелковом соревновании с поручиком из Московского гарнизона, и мастер винтовку, как он сказал, исправил: во время проверки работы Василий Михайлович метко поразил все мишени с расстояния и в сто саженей, и в триста. Но это было лишь началом, которое, по большому счету, к мальчишке и его затеям отношения не имело. Но вот когда заготовки для выделки «особых пуль», предоставление мастером, довели до форм, рассчитанных по номограммам, мальчишкой описанным (и эти расчеты тоже выполнил Григорий Сабинин), первая же пристрелка показала, что с такими пулями точность стрельбы повышается чуть ли не втрое. То есть на стенде из закрепленной винтовки отклонения при стрельбе обычным патроном достигали семь, а то и восьми дюймов, а вот патроны с «новыми» пулями отклонений более пары дюймов уже и разу не дали. И это — только если в патроне пулю поменять, а если еще и порох, как мальчишка рекомендовал, поменять… Впрочем, Василий Михайлович не собирался слепо доверять мальчишке даже в том случае, если одно из предложенных им «усовершенствований» сработало, и сначала он все же обратился к специалистам из военного ведомства. И капитан Харитонов, отвечающий за «совершенствование стрелковых боеприпасов», заключение выдал однозначное: — Вам, Василий Михайлович, кто-то, — он указал рукой за тетрадку, в которую господин Салтыков переписал Федькины «рекомендации», — пытается подсунуть очевидную чушь. Не совсем, конечно, чушь, но вот пороха этот господин вам рекомендует совершенно неверные. Я совершенно уверен в одном: считать сей господин умеет изрядно, но вот в порохах он вообще ничего не понимает. — А с чего у вас такое мнение? — Да вы и сами заметить можете: он же предлагает вам смешать порох пистолетный и винтовочный… — Верно, предлагает. — И он думает, совершенно, кстати, ошибочно, что смесь будет гореть быстрее винтовочного пороха и медленнее пистолетного. Но на самом-то деле пистолетный сгорит с прежней скоростью, а винтовочный просто догореть не успеет до того, как пуля ствол покинет, так что пользы от него вообще ни малейшей не станет. И пуля не дальше полетит, а куда как ближе: пороха-то нужного в патроне меньше будет. Однако, должен заметить, ход мысли этого господина виден, и вот сама мысль мне глупой не кажется: вам бы с химиками со Шлиссельбурга поговорить на предмет изготовления пороха, который помедленнее пистолетного горит, но газа образует сколько и винтовочный третий номер. А если подумать… тут, пожалуй, и химики не потребны будут, а если винтовочный этот крупинками меньших размеров изготовить… — В Шлиссельбург, говорите? — По крайней мере Шлиссельбургский завод порох по частным заказам изготавливать берется. Дорого, конечно, за таковой просят, но ежели вам только для опытов, или для соревнований… — Ну что же, спасибо вам за совет хороший. — Не за что, Василий Михайлович, уж если полезными советами мериться, то я вам еще и должен остался: мастер, которого вы мне посоветовали, столь хорошо пистолет мне очинил, что он теперь получше нового стреляет, я на той неделе им две бутылки шампанского выиграл. Кстати, одна еще осталась, не желаете ли вечером к дегустации присоединиться? Сегодня и ротмистр Сокольский на вечере будет… Господин Салтыков ко мне приехал с кучей вопросов, на которые я, честно говоря, просто не знал, как ответить. Но он мне предложил очень заинтересовавшую меня сделку: он выделяет деньги, договаривается с Макаром Савельевичем о том, что тот мне разрешит в его мастерской в свободное время (в мое свободное время) что угодно делать, все нужные «комплектующие» обеспечит. И выходило, что я просто на ровном месте практически рук не прилагая могу получить денег больше, чем будет нужно на приобретение зимней одежды для училища. На самом деле, после того, как я предложение его тщательно обдумал, получалось, что руки-то мне прилагать придется очень серьезно, но руками не в металле ковыряться, а в бумаге: там требовалось просто кучу чертежей подготовить. Но чертежи — это дело такое, я уже прекрасно знал, что никаких ГОСТов, отступление от которых преследуется по закону, не существует и вольности в изготовлении таких бумажек допускались весьма серьезные. Но для меня главным стало то, что «результат работы» мне нужно будет ему только показать, а готовое изделие я могу потом просто себе забрать — а это в корне ситуацию для меня переворачивало. Потому что раньше-то я просто не успел свой «дерринджер» переделать, а теперь появлялась возможность обзавестись машинкой куда как более полезной. То есть стволы-то новые я изготовить успел, и теперь мой пистолетик стрелял коническими свинцовыми пульками так, что с трех шагов эта пулька пробивала дюймовую сосновую доску… изрядно подгнившую доску забора, но я решил, что мне такого маловато будет. Так что я предложение Василия Михайловича принял, причем принял, прекрасно понимая, что если я обещанного не сделаю, то на моей дальнейшей учебе можно будет ставить крест. И не только на учебе, тогда вообще дальнейшее мое существование будет поставлено под сомнение. Не в том смысле, что он меня, скажем, пристрелит, а в том, что потом я просто на то, чтобы хотя бы есть досыта, нигде и никогда заработать не смогу. А еще понимая, что один я просто все необходимое сделать физически не смогу, даже все нужные расчеты провести не то что не сумею, а просто не успею. Но если прибегнуть «к помощи зала»… Что мне в училище очень понравилось (хотя и изрядно удивило), так это то, что почти все преподаватели там были солидными мужчинами с учеными степенями. Не старыми, а солидными в смысле знаний: там, если я не путаю, самым молодым был господин возрастом лет так двадцати двух-двадцати четырех, но уже получившим степень магистра математических наук. И, как мне кажется, Зинаида Павловна была не только единственной в училище женщиной-преподавателем, но и единственной, у кого ученой степени не было — а почти все «физики», «математики» и «химики» там минимум кандидатские степени уже заработали. И даже преподаватель закона божьего был мало что дипломированным богословом, кандидатом Московской Духовной академии, но еще и протоиреем, то есть отнюдь не сельским попиком. Из всей этой толпы преподавателей разве что «рисовальщики» выделялись: они как раз никаких ученых степеней не имели, но рисованию все обучались аж в Италии и в Германии. Не «или», а «и» — то есть педколлектив был очень высокого уровня. И они — я как раз «ученых» имею в виду — всячески поощряли разные «инициативы с мест», направленные на «повышение заинтересованности в получении знаний». Ну а я как раз такую инициативу своим одноклассникам и предложил… То есть предложил я «поработать вместе для общего блага» трем своим одноклассниками, однако один из них — потомственный «реалист» Димка Соколов (у него и отец это же училище в свое время закончил) сказал, что у нас «знаний не хватит» и позвал на помощь своего старшего брата, который уже в шестом классе учился. Брат его — Анатолий — еще кого-то из своего класса попросил в расчетах помочь — и к началу сентября «инициатива», распространяясь по училищу со скоростью степного пожара, охватила почти всех учащихся школы от третьеклассников и старше. И все закончилось тем, что меня вызвали к директору, чтобы «провести среди меня серьезную воспитательную работу». Вот только оказалось, что этим «инициатива» не закончилась, а просто вошла «в организованную форму» — ну а меня теперь свободного времени не осталось абсолютно… ---------- Глава 8 Глава 8 Василий Михайлович Салтыков был дальним родственником Михаила Евграфовича и этого родства несколько стеснялся. Но не потому, что его часто спрашивали, а уж «не сын ли вы известного писателя», а потому что он такого родственника считал неудачником — а неудачники в родне бросали тень на его собственные достижения. И на достижения его отца, который, собственно, и заработал достаточно средств, чтобы сына отправить «в лучшее учебное заведение страны по инженерному делу». Сам Михаил Васильевич в своих поместьях различные «инженерные придумки» использовал очень широко, и возможно именно поэтому поместья его давали постоянный и весьма заметный доход. После кончины отца поместьями управляла матушка Василия Михайловича, а помогал ей в этом непростом деле младший брат отца — но именно что помогал, большей частью советами: сам он выучился на агронома и советы его всегда оказывались весьма полезными в плане увеличения урожаев и, соответственно, доходов. Ну а мать Василия Михайловича просто «продолжила дело отца» и каждый месяц переводила на счета старшего сына по тысяче рублей. Сумма была не особо большой, но на жизнь молодому студенту этих средств вполне хватало, поэтому ему не приходилось залезать в «фонд», который специально для него создал отец, искренне считавший, что «настоящему инженеру для воплощения своих дел и настоящий завод потребен». И столько искренне убежденный в том, что «Салтыковы по найму не работают»… И Салтыковы-младшие по найму и не работали: старший брат Василия, Николай, свой «фонд» потратил на модернизацию построенного отцом сахарного завода, дававшего основную прибыль семье, а младший, Дмитрий, пока свой «фонд» еще не потратил (отец каждому из трех сыновей равные доли денег выделил): он только в прошлом году поступил в московский университет и собирался по окончании его выстроить для себя «завод по вкусу». А сам Василий Михайлович… он тоже еще деньги тратить не начинал, поскольку пока еще не нашел себе подходящего занятия: уж больно много интересного в училище он узнал, но вот чем заниматься всерьез, пока еще не решил. То есть до начала лета не знал, чем ему будет интереснее всего заниматься, а нынешним летом вроде бы занятие по душе уже нашел. Случайно нашел, когда мальчишка, который ему оружие чистил, буквально случайно не «открыл ему глаза». То есть не сам мальчишка, а то, что насчитали другие студенты и руководитель одного из созданных в Училище кружков Николай Егорович, к которым он обратился за помощью в проведении расчетов по предложению мальчишки. Конечно, все там пришли к естественному выводу, что десятилетний мальчуган без образования в расчетах своих ошибся почти полностью, но некоторые результаты пересчета его предложений выглядели более чем занимательно. Правда, другие знакомые Василия Михайловича — уже по стрелковому обществу знакомые — показали ему и другие, довольно серьезные ошибки мальчугана, но Василий поговорил о возможности их «исправления» с Дмитрием, и младший брат сказал, что «здесь, конечно, будет непросто, но поправить дело вполне возможно» и даже предложил из своих выделенных на постройку «собственного завода» средств и нужное для задуманного Василием дела отдельное производство выстроить: Дмитрий-то на химика учиться стал, а тут именно «химия» и была важна. Однако сразу принять предложение брата Василий не рискнул: он хотел сначала проверить, что и все прочее, к делу относящееся, изготовить возможно. Но даже для «проверки» средства нужны были более чем изрядные, а особых накоплений Василий Михайлович не имел, так что он, немного вздохнув, продал собираемую еще с гимназических времен свою коллекцию прекрасных охотничьих ружей (выручив за нее чуть больше пятнадцати тысяч рублей), разместил все «заказы» и, отдельно договорившись с Дмитрием о том, чтобы тот следил за расходованием средств, выехал в Петербург, чтобы обсудить некоторые вопросы с сыном старого приятеля отца Ефима Григорьевича… Зинаида Павловна была первой и пока единственной женщиной-преподавателем в Первом московском реальном училище, и работала она в нем уже второй год. Ее присутствие в списке преподавателей директору создавало изрядные трудности — начиная с того, что ей был выделен отдельный класс-кабинет, а еще для нее пришлось выделить отдельное отхожее место. Откровенно говоря, будь на то его воля, эту молодую даму никогда бы в штат училища не зачислили — но ее на работу назначил лично Александр Александрович Адрианов, московский градоначальник. Зинаида Павловна должность заняла совершенно случайно: она, вернувшись в Россию и полная новых идей по части народного просвещения, нанесла визит господину Адрианову — старому приятелю отца, и нанесла его в тот момент, когда Александр Александрович, исполнявший, среди прочего, и должность члена попечительского совета училища, с некоторой тоской читал просьбу о срочном назначении сразу трех новых учителей — преподавателей иностранных языков: преподаватели немецкого Лавринович Вильгельм Александрович и Кох Артур Иванович подали в отставку «по семейным обстоятельствам», а старейший преподаватель французского Моккан Людвиг Людвигович скоропостижно скончался. Ситуация была в общем-то достаточно рядовой, просто случилось все уже в самом конце июля и найти замещающих вакансии учителей директор просто не успевал. И Александр Александрович, помнивший Зинаиду Павловну буквально «с пеленок» и прекрасно знающий, что в Париже она окончила университет и имеет квалификацию специалиста по французской и германской словесности, по простоте душевной (и, вероятно, просто не сообразив сразу, что училище-то исключительно «мужское») предложил ей занять одну из освободившихся вакансий — а полная энтузиазма молодая дама выбрала сразу обе, и отказать дочери старого друга градоначальник просто… постеснялся. А вот руководство училища «постеснялось» указать градоначальнику на явную неуместность подобного назначения… Но все мужчины в училище то, что эта молодая (и воинствующая) суфражистка (каковой ее все мужчины и считали) работает здесь преподавателем, считали делом не самым хорошим, ведь все учащиеся-то были мальчиками и учителя искренне считали, что женщина учащимся большой пользы не даст. Но вот высказать свое недовольство лично Зинаиде Павловне Воронцовой никто в школе не решался, все же связи этой молодой графини могли испортить карьеру кому угодно. С другой стороны, пока что к качеству преподавания языков претензий ни у кого (из Попечительского совета по крайней мере) не возникало, но остальные учителя считали, что попечительский совет терпит эту даму лишь потому, что она одна замещает должности сразу трех ранее работавших здесь учителей, получая лишь один оклад жалования. Полтора оклада, но в училище оклады были как бы не выше, чем в любой гимназии России, так что все же экономия для училища получалась весьма заметная. Однако все равно в училище ее «едва терпели», и постоянно выискивали способ выставить ее попечительскому совету в плохом свете — а тут внезапно и почти гарантированный повод нашелся: графиня Воронцова под свою ответственность взяла в третий класс сына простого мастерового, у которого о языках иностранных не было даже понятия. Причину этого никто (кроме директора) не понимал, но все с нетерпением ждали, когда учащийся этот с треском завалит переходной экзамен и тогда уже попечительский совет будет просто обязан принять «соответствующие меры»… И настроения в училище становились все более… предвкушающими, но внезапно директор собрал у себя всех мужчин-преподавателей (в день, когда Зинаида Павловна уроков не давала и в училище не пришла), и объявил «пренеприятнейшую новость»: — Господа, я должен вам все сообщить одну новость, которая, боюсь, вас не особо и порадует. Все вы, безусловно, прекрасно осведомлены, что учащиеся у нас создали чуть ли не тайное общество, и мы уже собрались училище от зачинщиков освободить. Однако вчера мне пришло письмо из канцелярии господина Джунковского, в котором он излагает… личную просьбу ни в коей мере деятельности этого общества не препятствовать, а напротив, по возможности оказывать учащимся всемерную помощь. В дополнение к этому сообщаю, что я вынужден включить в устав Училища пункт о том, что учащимся отныне и до конца нынешнего учебного года дозволяется вне училища и даже в его стенах после окончания учебного времени использовать одежду произвольного вида, поскольку они будут выполнять работы в неких мастерских, где форменная одежда будет с гарантией портиться. Не для всех учеников такое послабление, но вот выбор тех, кому оно будет предоставлено, возлагается на графиню Воронцову. Причины, побудившие господина генерал-губернатора направить мне сию просьбу, лично мне неизвестны, а желающим самостоятельно их вызнать я препятствовать не стану, но и защищать таковых в случае каких неприятностей, не буду. Когда преподаватели расходились после того, как директор их «обрадовал», Петр Яковлевич Зайцев — преподаватель рисования — поинтересовался у коллег: — А что за тайное общество-то наши подопечные устроили? — Да никакое не тайное, а самое что ни на есть явное, — ответил рисовальщику Владимир Анатольевич Богданов, преподаватель математики, физики и черчения (одновременно и в Московском университете должность доцента занимающий), — общество по конструированию пистолетов… детских. — Им что, монтекристо не хватает? — Видимо так. И ведь кто-то на это и средства немалые выделил, — Так пусть развлекаются, чертежи составлять ведь всяко лучше, чем по углам курить… — Если бы только чертежи: цель общества оглашается как изготовление каждому учащемуся личного пистолета для защиты от… всяких. Боюсь, что вскорости нам придется в устав вписывать запрет уроки с оружием посещать и в гардеробной для хранения оного специальные шкафы железные ставить. — А господин Джунковский что, считает, что реалисты и гимназисты могут уже с пистолетами по улицам разгуливать? — Наверное, вы верно отметили: генерал-губернатор скорее хочет мальчишек занять составлением чертежей — и задачка для них интересная, и всякими идеями противоправными они за нехваткой времени увлекаться не станут. Да и Державе куда как лучше подготовленных выпускников училище наше предоставит, а вот в натуре оружие выделать они всяко не смогут, для такого завод не самый простой потребен. А почему Зинаиде Павловне поручено определять, кто работой этой заниматься станет… Ладно, мы ученикам нашим в расчетах поможем, а заодно и черчение они куда как лучше освоят… За неделю до этого собрания к полковнику Модлю пришел ротмистр Сокольский. И между начальником Московского отделения жандармерии и заведывающием оружейной частью этого отделения произошел интересный разговор: — Владимир Францевич, — обратился к полковнику ротмистр, подчеркивая этим обращением «неофициальность» разговора, — я тут на днях говорил с господином Салтыковым, и он весьма интересную вещь предложил. — Слушаю вас… — Один парнишка, Василию Михайловичу хорошо знакомый, предлагает изготовить новый пистолет для вооружения полиции. Нынче-то городовые часто опасаются револьверы применять, опасаются убить кого ненароком — а из пистолетика сего убить вроде почти и невозможно, а вот преступника остановить будет легко до крайности. И я… мне господин Салтыков рисунок машинки показал, и выходит, что пистолет легко прячется даже в жилетный карман, что, мне кажется, для многих жандармов будет крайне удобно. — И что? — Сейчас господин Салтыков раздумывает насчет постройки заводика для выделывания таковых, но… конструкцию еще потребно рассчитать тщательно, и он предложил расчет произвести как раз парнишке этому. Но там считать непросто, мальчик затеял к расчетам одноклассников привлечь… — Мальчик? Одноклассников⁈ — Да, он сейчас в первом реальном, в третьем классе учится. А до того был учеником оружейного мастера Кузовкина, и, по словам господина Салтыкова, в оружии разбирается получше иных тульских и ижевских оружейников. — Про Кузовкина слыхал… но насчет того, что мальчонка разбирается лучше… — Сами ведь знаете, господин Салтыков — чемпион Москвы по стрельбе из винтовки, и вот он-то в оружии точно разбирается прекрасно. Так вот, он предложения мальчишки, другие, попросил обсчитать профессора Жуковского, и там верность их подтвердили. А сам Василий Михайлович по его предложениям винтовку свою доработал и патроны тоже новые сделал — и, говорит, результаты стрельб просто феноменальные вышли: точность чуть ли не втрое повысилась. — Ну, допустим, а вы что, хотите эти пистолеты для жандармерии закупить? — Пока нет, но, мне кажется, оказать мальчишке помощь в расчетах конструкции… даже не помощь, а попросить руководство реального училища ему в расчетах этих не мешать. А после, когда господин Салтыков по расчетам изготовит партию пистолетов на пробу, можно и нам взять их на изучение. — И всего-то? Но наше управление командовать реальным училищем… — Мне кажется, что будет достаточно, если господин Джунковский туда просто частную просьбу мальчонке не мешать отправит. — Но если мальчишки в училище начнут оружие проектировать… кто за ними-то там присмотреть сможет? Или вы предлагаете нашего офицера туда еще отправить? — Да боже упаси! Но в училище иностранные языки преподает графиня Воронцова, Зинаида Павловна… — Слыхал, та еще… ее суфражисткой многие называют. — Ну, в этом эти многие просто наврали, хотя дама она… с амбициями немалыми. И вот она за мальчонкой как раз и присмотрит очень внимательно: у нее на него планы весьма изрядные. — На третьеклассника? — Другие планы: она его хочет за пять месяцев обучить немецкому и французскому так, чтобы он языки эти знал лучше иных выпускников гимназий. Мальчонку из мастеровых, за полгода! Я с ней как раз вчера относительно мальчонки разговаривал, она на самом деле считает, что обучить его выйдет: талантливый мальчонка попался. А ей это важно… ее очень в училище хотят места лишить, и она там поспорила с директором, что если мальчик экзамены рождественские не сдаст, она сама место освободит… то есть смотреть за ним будет более чем внимательно. — Вот умеете же вы, Андрей Сергеевич, выдумывать всякое! Но выдумываете вы все на пользу отделении. Нашему, так что… Салтыкову ничего не обещайте, а с Владимиром Федоровичем я завтра же поговорю относительно этого дела… После уроков я и еще четыре мальчишки из моего класса бегом бежали ко мне домой, там переодевались и отправлялись в мастерскую Макара Савельевича. И там занимались очень интересной работой: господин Салтыков привез в мастерскую откуда-то со стрельбища две телеги со стреляными гильзами от винтовок и мы героически их чистили. То есть сначала разрезали ножницами по металлу, а потом чистили полученные обрезки: Макар Савельевич нам сказал, что «просто переплавлять томпак из гильз — это металл портить»: все же нагар внутри стреляных гильз был довольно сильным (со стрельбища большую часть гильз привезли от берданок, в которых дымный порох использовался). Чистили мы латунь металлическими щетками, затем обрезки распрямляли и в небольшом тигельке латунь плавили, получая маленькие металлические брусочки. Которые мы ручками превращали в латунные пластинки (для чего в мастерскую был привезен «прокатный стан», на котором вал через кучу шестеренок руками вращался) толщиной миллиметра в четыре, чуть меньше, потом из пластин этих дрелью и насадкой-«коронкой» вырезали толстые «монетки». Ну а после всей этой подготовки на небольшой (и тоже ручном) прессе выдавливали крошечные гильзы. Гильзы мы делали очень даже небольшие, для заинтересовавшего меня еще в школе патрона 5,45×18 (Михаил Терентьевич нам о нем много рассказывал, так как он был одним из его разработчиков) и даже показывал… «макетные патроны». И меня тогда патрон заинтересовал лишь тем, что его — по словам Михаила Терентьевича — можно было изготовить… то есть гильзу для него изготовить всего за два прохода пресса с единственным отжигом заготовки. Оснастку для изготовления гильз по заказу господина Салтыкова изготовили… где-то, так что мы — все же пока что именно мальчишки — с энтузиазмом боеприпасы ваяли. Потому что я Василию Михайловичу пообещал предоставить пистолет вроде известного мне «Малыша», а показывать пистолет без патронов было делом, мягко говоря, малоперспективным. Так что мы героически героичили на ниве «производства боеприпасов», а большая часть примкнувших ко мне учеников реального занималась тем, что составляла чертежи нового пистолетика. И вот как раз чертежи нарисовать оказалось очень непросто. То есть просто картинку красивую начертить любой бы, думаю, смог — но сама по себе картинка пользы не принесет не малейшей: нужно же было все параметры этой картинки просчитать. Взять хотя бы массу затвора… а уж параметры пружин даже учащиеся шестых классов верно просчитать не смогли, им их отдельно пересчитывал Владимир Анатольевич, который у нас как раз черчение преподавал, а в пятом и шестом классе давал математику и физику. И он очень подробно объяснял, что ученики его сделали неправильно и как то же самое требуется считать для получения верного результата… жалко, что объяснял он это не мне, ну да у меня и без того в училище забот хватало. И больше всего забот мне отвешивала Зинаида Павловна, особенно после того, как я ей подробно рассказал, что такие «дриллинг». Вообще-то англичане утверждали, что эту технологию они придумали, в конце семидесятых двадцатого века, но это было откровенным враньем: они только термин придумали. А любой, кто читал «Пигмалиона» или хотя бы смотрел My Fair Lady с Одри Хепберн, с этой техникой изучения языка уже был знаком. Однако и Бернард Шоу далеко не первым о ней рассказал людям: товарищ Михайло Ломоносов с помощью этой технологии изучил немецкий (когда его захомутали и он служил солдатом в прусской армии): учащегося заставляли наизусть выучить несколько «типовых» фраз, даже без особого понимания смысла — ну а затем, когда ученик эту фразу практически без акцента мог повторить вообще не задумываясь, эта фраза «разбиралась на составляющие» и смысл фразы проявлялся. То ест сначала человек структуру построения фразу на языке начинал понимать, ну а затем уже для того, чтобы что-то иное сказать, он просто в нужных местах заменял «исходные» слова новыми, специально для этого выученными. Лично я таким образом еще в школе английский учил, причем «без учителя и без учебника»: в свое время мама моя просто записывала на магнитофон (простой, не видео) уроки английского, которые вела по третьей программе телевидения Светлана Жильцова, а затем меня заставляла эти уроки по несколько раз прослушивать. И я до сих пор помню, как она читает фразу «One should cross a street only at the green light» — так что даже в университете преподаватели отмечали мой «оксфордский акцент». Ну а Зинаида Павловна, когда я ей подробно об этом рассказал, сначала составила несколько таких «типовых» фраз на французском, я их выучил, затем начал разбираться с тем, какие слова и в каких местах можно и нужно в предложении менять… В октябре уже весь класс перешел на такую технику изучения и французского, и английского. Да, пресловутый «словарный запас» эта техника не нарабатывает (поначалу не нарабатывает), но вот разговаривать ученики стали куда как лучше, а новые слова — они со временем появятся. Когда потребуется для дела, появятся, причем большей частью не из-за дополнительной зубрежки (хотя и ее влияние отрицать было бы неверно), а при общении с другими людьми, на этом языке говорящими. Но в отношении меня Зинаида Павловна решила не ждать, когда я «сам словарный запас расширю» и мне приходилось новые слова учить по два десятка в день. В любой день, даже когда у нас уроков иностранного не было, и даже по воскресеньям. И меня как раз зубрежкой и заучиванием новых слов запугать было сложно, у меня опыт в этом деле был… некоторый — вот только времени на все не хватало катастрофически. Настолько не хватало, что у же в конце октября я сам лично патроны для будущего пистолета делать почти перестал, только порох для их снаряжения лично отвешивал, по сто восемьдесят миллиграммов. И патронов мы успели наделать уже сотни две с половиной — ну а затем в мастерскую стали присылать (с разных заводов и по почте большей частью) разные уже готовые железяки. Большей частью готовые, некоторые опять мне пришлось ручками допиливать (просто я «постеснялся» на заводы передавать финальные чертежи, мы об этом с Василием Михайловичем особо договорились). И уже к ноябрьским еще не праздникам я смог собрать один пистолет. Один, хотя деталей было прислано уже на пару десятков машинок — но я просто допилить те, которые в виде полуфабрикатов пришли, не успел. Собрал, и даже провел «испытательные стрельбы» (почему-то Зинаида Павловна договорилась о том, что для этого в подвале училища нам разрешат небольшой тир устроить). И тир этот чуть ли не половина учеников там обустраивала, а когда я пистолетик там испытал… Когда я отстрелял по мишени полную обойму и наблюдавший за этим преподаватель гимнастики (между просим, действующий поручик из Московского гарнизона) на результаты стрельбы посмотрел, такое началось! Началось и сразу закончилось: именно в этот день откуда-то вернулся долго отсутствующий господин Салтыков, я ему еще раз показал, как пистолетик стреляет, он его забрал — и уже через час, буквально за полчаса до окончания занятий, в училище приехал полковник Модль — начальник Московского отделения жандармерии. Он сначала зашел в кабинет к Зинаиде Павловне, о чем-то там с ней поговорил минут десять, затем вышел, попросил всех собраться в актовом зале и там «торжественно объявил», что всем, принимавших участие в разработке этой игрушки, выносится благодарность от имени генерал-губернатора и градоначальника, что генерал-губернатор будет ходатайствовать о награждении всех причастных уже наградами «державными». Отдельно объявил о том, что все преподаватели училища к Рождеству получат и денежные награды уже от имени МВД, а закончил он свою речь несколько неожиданно: — У нас… у вас возможно ожидается еще одна подобная работа, и смею вас уверить: там награды будут куда как более солидными. Так что я еще раз всех поздравляю… А когда народ стал расходиться, один из сопровождающих главного московского жандарма офицер подошел ко мне (как бы случайно) и тихо сообщил: — А к вам, Федор Андреевич, у нас еще некоторые вопросы остались. Мы, с вашего позволения, через час за вами домой заедем, так что постарайтесь сегодня нигде не задерживаться… ---------- Глава 9 Глава 9 Домой я вернулся в несколько взволнованном состоянии: когда жандарм говорит, что «за вами придут», то мысли возникают… самые разнообразные. Так что я дома просто сел в уголок и спокойно ждал… не очень спокойно ждал обещанных визитеров. А когда где-то в районе половины четвертого ко мне зашел господин Салтыков и пригласил меня «в гости», то уже с внешне спокойной физиономией ответил ему просто: — Никуда я с вами не пойду, за мной жандармы вот-вот придут. И вообще я думаю, что вам не стоит даже рассказывать кому-то, что вы со мной знакомы: когда меня арестуют, то… может вы захотите мне какую-то передачку в тюрьму послать чтобы я там хотя бы с голоду не подох. — Ну и дурак ты, Федька! Никто тебя арестовывать не собирается, и жандармы к тебе точно не придут: они, точнее он, в единственном числе, как раз у меня дома сидит чтобы с тобой спокойно о пистолетике твоем поговорить. Ну и еще кое о чем, так что давай… — он посмотрел на меня, еще даже форму не снявшего, вздохнул и продолжил: — обувайся и пошли уже. И ты хоть записку отцу оставь, что у меня в гостях и вернешься поздно: точно не уверен, но возможно разговор получится довольно долгим… После этих слов я успокоился уже по-настоящему, написал отцу записку, положил ее на стол, стоящий посреди комнаты, обулся неторопливо, шинель надел, фуражку. На улице еще вроде мороза не было, так что башлык я оставил дома — и мы пошли. Недалеко, до дома господина Салтыкова и идти было минут пять — а когда пришли, я увидел, что в комнате (большой, вроде она была у Василия Михайловича столовой) меня ждали три уже знакомых мне человека и один незнакомый, но вполне «цивильный», не в мундире. И вот его мне господин Савельев и представил: — Ну, Федька, с остальными ты знаком, а это у нас в гостях ротмистр Сокольский, Андрей Сергеевич. Он в московском отделении за вооружение отвечает, и у него по поводу твоего пистолетика возникло несколько вопросов… — Добрый день, Федор, — поздоровался ротмистр, — и спешу заметить, что я с вами поговорить пришел… считайте, что я не на службе, так что зовите меня просто Андреем Сергеевичем. — Ага, жандарм — и не на службе… хорошо, Андрей Сергеевич, я готов ответить на ваши вопросы. Ну, если буду в состоянии на них ответить. Ротмистр улыбнулся, и сразу задал первый вопрос: — Федор, а кто этот пистолетик — он кивнул в сторону лежащего на столе девайса — вообще придумал? — Ну я его придумал, дело-то вовсе простое. — Я бы не сказал, что разработать пистолет просто… — А я, дяденька, не сказал, что я его разработал. Я его придумал, и это любой сделать сможет если немного головой подумать, а вот рассчитать его — это знания нужны немалые. И расчеты пистолета вели и старшеклассники, и особенно учителя. Господин Богданов и веса всех деталей прочитал, ну, кроме ствола — но там и считать было нечего, и пружины, а я-то вообще не знаю как пружины считать. Магазин придумал капитан Пораделов: я-то думал, что в него хорошо если семь патронов засунуть можно, а он придумал как туда двенадцать вкорячить в два ряда. И вот все вместе его и сконструировали… — Ну да, и получилось у вас… всех довольно неплохо. Но я вот еще что у вас, Федор, спросить хочу: а вы не подумали, что пистолет сей могут разные социалисты-революционеры использовать? — Да какие они социалисты и тем более революционеры! Они — бандиты-террористы… но вот этот пистолет им всяко без пользы будет. Я уже не говорю, что в производстве он обойдется рублей в полтораста… — Больше двух сотен, — тихо заметил Василий Михайлович. — То есть он очень дорогой будет, а у террористов денег нет, они в основном голодранцы. А стрелять из него… убить можно, только если пулькой прямо в сердце попасть, причем чтобы пулька между ребер проскользнула, или если в глаз — и тут ведь даже мушки нет, хрен кто так прицелиться сможет. А без того — ну да, неприятно будет рану получить, но бандита какого на улице так остановить несложно… метров с пяти, максимум с десяти. А я пятнадцати, думаю, пулька даже шинель уже не пробьет — ну и нафиг террористам такое оружие? — Разумное рассуждение… — А позвольте мне вопрос? Федор, по вашим формулам получается, что при дозвуковых скоростях пули у нее нужно делать полусферическую оконечность, а у вас тут — господин покрутил в руках патрончик — снова оживальная. — Ну да, но именно в применении такого пистолета аэродинамика роли не играет. Задача у пули какая? Бандита остановить, то есть его все же не убить, а просто ранить. А энергия у пули крошечная, и если бандит будет в толстой одежде… такая пулька одежду, ткань, рвать не будет, разве что несколько ниток, а остальные нитки просто раздвинет и рану сволочи требуемую нанесет. Вы господин… Сабинин, если я верно помню? Вы просто не учли именно зачем патрон вообще разработан. То есть задачу, на пульку такую возлагаемую, не знали, и потому об аэродинамику и споткнулись. А тут смысл острую пульку делать в другом. Сами небось видели: сосновую доску дюймовую пулька пробивает, но доска у дырки от пули трескается, потому как пуля ее просто раздвигает. А вот ежели мокрую, насквозь промокшую доску взять, то пуля уже ее не пробьет: увязнет, потому как там трение большое, и порвать ее по волокнам у пули силы уже нет. — А патрон разработал… — начал было снова Сокольский. — Я разработал. И чтобы сразу на все вопросы ответить, объясню, почему он у меня такой маленький вышел. Я поначалу про калибр монтекристо, в шесть миллиметров, думал, но для него гильзу нужно тогда делать подлине, уже миллиметров в двадцать, а то и в двадцать два. А из томпака за один проход пресса можно гильзу сделать максимум миллиметров в девятнадцать, да еще и на обрезку неровного края нужно что-то оставить — вот и получилась у меня гильза такая. Она раза в два выходит дешевле, чем длинная для патрона к монтекристо. — Ну да, — рассмеялся Салтыков, — дешевле! Я отдельно твои отчеты проверил, у тебя каждый патрон уже копеек в пять выходит, если не в семь. — Ну да, а если посадить гильзы выделывать мужиков с топорами… каменными, чтоб они их вырубали из слитка томпака, а порох чтоб выделывал какой профессор из университета… в пробирке, для каждого патрона отдельно, то и червонца не хватит. Но если под выделывание патронов поставить роторную линию, то за копейку штук пять уже выделать получится. — Какую линию? Ладно, это мы с тобой попозже обсудим. Андрей Сергеевич, у вас еще вопросы остались? — Да вроде нет… один остался: насчет цены я уже понял, а как скоро вы сможете нам выделать пару дюжин таких пистолетов? И по паре сотен патронов для каждого? Салтыков внимательно посмотрел на меня, и ротмистру ответил уже я: — Сейчас у нас заготовок для пистолетов осталось еще девять штук, там парочку деталей нужно ручками допиливать, я под один пистолет смогу дня за два их допилить. То есть еще девять штук, думаю, к концу месяца сделать получится, а насчет патронов… я мальчишкам пообещал по копейке за патрон готовый выплачивать, латунь вроде осталась, а вот порох… нам его Дмитрий Михайлович приносил, а у него пороха сколько в загашнике осталось, мне неведомо. — Заготовки я к концу месяца новые, скорее всего, получить смогу, а насчет патронов… Федька, у тебя вроде только трое товарищей их выделывали, а новых обучить долго будет? — Макар Савельевич больше народу просто в мастерскую не пустит, да и негде там… — Это уж не твоя забота. Твоя будет до Рождества две дюжины пистолетов выдать и патронами их обеспечить. Денег сколько нужно будет, я дам… Андрей Сергеевич, точно не обещаю, но, надеюсь, к Рождеству… — Я понял, спасибо, Василий Михайлович. И я, пожалуй, пойду, у вас, мне кажется, и без меня есть что обсудить… Когда жандарм ушел, господин Салтыков вкрадчивым голосом у меня поинтересовался: — Ты мне Федька, вот что скажи: другие твои пистолеты — их что, тоже нужно будет всем твоим училищем пересчитывать? — Можно и пересчитать, но уж точно не в училище: тут и одному не самому тупому инженеру работы на неделю. Надо будет разве что пружины пересчитывать: Дмитрий Михайлович-то порох принес помощнее обычного пистолетного, но вот насколько мощнее — нужно еще измерить. И уже под точно известную энергетику патрона и пружины пересчитать. — А затвор… — Я с запасом затвор высчитал: он и под маузеровский патрон работать будет, и под патрон на треть мощнее. Да, немного, возможно, лишнего веса и получается, но там разве что граммов пятьдесят… — Федор, а почему вы все считаете во французских единицах? — Это в каких таких французских? — В граммах, в метрах… — А так считать проще: тут же все просто нужно на десять умножить или поделить. А переводить всякие дюймы и фунты в унции да линии — пусть этим занимаются те, кому делать нечего. — То есть просто от лени? — Лень, господин Стечкин — двигатель прогресса! — Да уж, довод весомый, с ним спорить трудно, — рассмеялся Борис Сергеевич. — Василий, так что ты говорил насчет заводика? — Я много чего говорил, но по всему выходит, что у нас самой главной задачей будет выделка нужной стали. Владимир и его приятель, Николай Беляев, сказали, что выделывать нужную нам сталь получится если только использовать печь электрическую, дуговую. А вот где взять столько электричества… — А сколько нужно? — По расчетам около трехсот тысяч ватт… — Ну, генератор такой можно у немцев заказать, или у австрийцев, в смету твою вроде такая закупка укладывается. А турбину Парсонса… — Турбина Парсонса — говно, — не удержался я. — Да у тебя, Федька, все — говно. И винтовки, и… а почему турбина — говно? — едва не лопаясь от смеха, спросил Салтыков. — Я не сказал, что турбина — говно, я сказал, что турбина Парсонса это слово. Она же только на давлении работает. — А тебе известна турбина, которая работает без давления? — со смеющимися глазами поинтересовался у меня Стечкин. — Нет, но турбина Вестингауза работает и на давлении, и на температуре. То есть в полезную работу превращает и давление, и температуру. Так что нужно такую для генератора использовать, у нее КПД минимум вдвое выше. — Ну-ка, ну-ка… — Стечкин задумался, но думал недолго. — Пожалуй, мальчишка-то прав! — он повернулся к Салтыкову. — Осталось понять, где такую заказать, ведь если в Америке ее заказывать, то ждать ее придется… — А зачем в Америке-то? Вам, как я понял, турбина нужна всего на триста киловатт, то есть небольшая совсем… — Это как это: небольшая? — Перевожу на русский язык: небольшая — это значит маленькая. Длиной метр, много полтора, диаметром последней ступени всяко меньше метра… да такую на любом оружейном заводе изготовят вообще в сознание не приходя! Борис Сергеевич что-то посчитал на бумажке, улыбнулся: — У меня размеры получились гораздо больше… — Так вы, небось, под паровозный пар считали, а правильно считать под острый пар высокого давления: атмосфер шестьдесят минимум, а лучше сто двадцать, температура шестьсот градусов… Цельсия, конечно. — Нет, верно сказал Василий Михайлович: фантазия у тебя богатая. А вот со знаниями… При такой температуре сталь отличная отпустится и поползет! Я даже про перья турбины не говорю, котел — и тот с такими параметрами пара выделать невозможно! — Ну, во-первых не перья, а лопатки турбин: низкопоклонничестве перед Западом русским студентам не к лицу. А чтобы сделать нужное было возможно, надо сплав высокотемпературный использовать, тогда никто никуда не поползет. — Это какой, например? — и веселился уже не только Стечкин, но и Салтыков с Сабининым едва смех внутри себя удерживали. — Сплав, содержащий интерметаллид алюминий-титан-никель три в объеме свыше семидесяти процентов работает до температур свыше девятисот градусов Цельсия, — процитировал я запомнившуюся из какого-то ютубовского клипа фразу. И от себя добавил: — конечно, там придется использовать дистиллированную и обезгаженную воду, но на нее расход по сравнению с прочими выгодами ничтожным покажется. — Какую-какую воду? — господин Сабинин все же не удержался и рассмеялся. — Погоди, Гриша, мальчишка-то вроде дело говорит, — как-то сразу посерьезнел Борис Сергеевич. — Повтори, Федор, что ты там про сплав сказал? — Повторяю, но только учтите: это — самый секретный секрет, если про него иностранцы какие узнают, то нам всем наступит… пушной полярный зверь. — Какой зверь? — удивился господин Салтыков. — Пушной. И полярный, песец называется. Причем наступит он весьма упитанный, я бы даже сказал, полный… Окончательно отсмеявшись, то есть минут через пять, Василий Михайлович мне сказал: — Молодец, Федька, повеселил ты нас знатно. Сейчас скоро ужин нам принесут, с нами останешься поужинать: заслужил, честное слово заслужил. А пока его не принесли, расскажи-ка мне, что ты там про роторную линию для выделки патронов говорил? — Да ничего особенного. Я просто подумал, что операции все по выделке гильз и пуль — они одинаковые и простые, а время тратится на то, что парни просто перекладывают заготовки из одного пресса в другой. И вот если их не перекладывать, а просто оснастку по кругу пускать… то есть перекладывать-то всяко придется, но для такого и автомат придумать несложно: все же железяки на линии будут совершенно одинаковые. В общем вот… дайте бумажку с карандашом, я нарисую. Но не чертеж, чертежи пусть уже инженеры составляют, я пока общую схему нарисую… Ужин принесли часов около восьми: его Василий Михайлович заранее в каком-то ресторане заказал. И я до ужина успел товарищам студентам рассказать все, что знал про роторные линии, то есть почти ничего конкретного, а так, общие принципы их действия. И мой рассказ все они слушали уже внимательно, без смеха — но по всему было видно, что выслушивают они меня все же с изрядным скепсисом. А когда все сели за стол, даже когда уже почти все прикончили пожарские котлеты, Борис Сергеевич как-то задумчиво поинтересовался у хозяина дома: — Василий, ты всерьез собираешься завод по выделке пистолетов устраивать? — Перед обедом всерьез думал, а теперь… У меня денег на то, что Федька тут наговорить успел, и на половину не хватит, а ведь все это нужно для работы! — Но до обеда-то ты думал, что и без этого всего завод обустраивать, так ведь? — До обеда я не считал затраты, и выгоды с завода не считал. Ну да ничего, как раз на выделку пистолетов, если за большим производством не гнаться, денег хватит, а там, глядишь, и заработать на них что-то получится… — Ну конечно, выделывая по два десятка пистолетов в месяц… — Ты прав, с пистолетов я, конечно, не озолочусь, но хоть имя мое известным станет, и тогда уже и товарищей можно будет подыскать. — Стесняюсь спросить, — влез в разговор я, — а сколько у вас всего-то денег на обустройство заводика? — Если стесняешься, то чего спрашиваешь? Тысяч сто, еще, если продам кое-что из коллекции своей, может еще двадцать наберу… — А я не и спрашивал, потому что стесняюсь, это вы сами мне ответ на незаданный вопрос дали, как раз чтобы я глупых вопросов не задавал. Но вы, скорее всего, цены на станки не посмотрели, у Бромлеев токарный станок всего-то сто рублей… — Вот закончишь обучение в училище своем, отдадим тебя в коммерческое, чтобы ты хоть немного научился деньги считать, на любое производство потребное. — А я и так деньги считать умею. И, кстати, вы мой старый-то пистолетик видели? — Это какой еще старый? — А вот этот, — я достал из кармана свой «дерринджер». — Я как раз посчитал: если в мастерскую Макару Савельевичу поставить два бромлеевских токарных станка и один пресс пудов так на пятьсот, то два мальчишки вроде меня…. нет, постарше, лет по четырнадцать, смогут таких в день делать по дюжине штук. А если поставить еще небольшой паровой молот, то десяток мальчишек и сотню в день выделают. В магазине такой стоит рублей пять, а сделать его, если даже сталь дорогую брать, выйдет рубля в три. — То-то я гляжу, в магазинах за такими очереди во всю улицу выстроились. — А если брать сталь дешевую, вроде котлового железа, то пистолетик под шестимиллиметровый патрон для монтекристо обойдется уже в рубль. И если их по два рубля продавать, то как раз очередь-то и выстроится: много мальчишек в состоянии рубль накопить или заработать. А мальчишке свой пистолет, который стреляет по-настоящему, хоть и игрушечными пулями — это как для вас ружье Холладновское. — Ну да, в мастерскую Савельичу твоему еще и паровую ма… Федька, а вот если тебя одного взять, ну ладно, с твоими тремя приятелями, которые гильзы для этих патрончиков делали, то сколько вы таких пистолетиков за день выделать сможете? Ну не за день, а, скажем, к Рождеству? Чтобы просто посмотреть, как народ такие покупать станет? — Так у Макара Савельевича в мастерской станки-то с ручным приводом, а тут сверлить… Опять же инструмент какой нужен, оснастка… ежели без оснастки, то хорошо если один за день выделать получится, много два. Да и ценой они, ручной работы, уже рубля в три выйдет, а то и в четыре: бесплатно-то никто работать не станет. — Ладно, забудь пока. Ну что, доел? Все, господа, думаю, что на этом вечер мы и закончим. Федька, беги уже домой, а вас я сам по домам отвезу. И да, Федь, вот тебе награда за работу твою… сегодняшнюю, а за то, что ты тут с лета делал, я тебе отдельно награду дам, уже настоящую, — он протянул мне десять рублей. — В воскресенье дам, так что буду тебя ждать… Уже в машине Борис Сергеевич как бы «в пространство» заметил: — А забавного ты, Василий, мальчонку отыскал. Он же и про КПД знает, и отличия турбин разных. И ты знаешь, я уже примерно представляю, как такую турбину сделать. Понятно, что скоро такую сделать все же не выйдет, но… — Погоди пока с турбиной, ты хоть понял, что Федька про слона сказал? — Ты про шутку эту его дурац… А ты знаешь, он, похоже, вообще над нами тут полдня просто издевался. Не издевался, конечно, но сдается мне, что он нам и половины того, что придумал, не рассказал. А не рассказал просто потому, что ждет, пока мы ранее рассказанное им поймем. Но вот насчет того, что тебе нужно такие деньги тратить на то, что мальчишка придумал, пусть даже довольно сообразительный… — Сегодня просто времени уже не было, а вот в субботу… я вас на ужин приглашаю, и кое-что, из того, что мальчишка придумал, отдельно покажу. Но уговор: никому, и даже Николаю Егоровичу вы от том, что увидите, ни слова не скажете… Ну что, в воскресенье я к господину Салтыкову зашел за обещанной наградой, а он мне столько денег сунул, что я даже забоялся ее забирать: — Мне отец не поверит, что вы столько дали, скажет, украл где… На это Василий Михайлович только рассмеялся и со мной ко мне домой пошел — и дома он деньги отцу отдал. Двести рублей отдал! Отец тоже поначалу не поверил, что это за мою работу, а когда господин Салтыков уже, посмеиваясь, ушел, он в состоянии глубокой задумчивости мне сообщил: — Ну вот, я-то думал, что за твое учение придется деньги только отдавать немалые, а ты, я гляжу, уж все расходы с выгодой вернуть успел. Да, учеба — это дело не только хорошее, но и весьма выгодное… А к вечеру, похоже, половина его приятелей по заводу знала, что «Федька-то вон как обучился, деньжищ чуть не больше отца уже зарабатывать стал». И мне это дополнительных хлопот немало принесло, теперь чуть ли не каждый вечер кто-то из рабочих с его завода к нам в гости заходил, с гостинцами разными, и меня расспрашивал, как в этом училище учат и чему конкретно. Но сами по себе расспросы меня не особо напрягали, а вот то, что времени они у меня отнимали много, было неприятно. Просто потому, что уроков приходилось дома делать куда как больше прежнего. И не потому, что мне вдруг стали задавать домашних заданий больше… хотя именно поэтому. Но уроков мне очень много стала задавать Зинаида Павловна, причем я и дома очень много всякого по языкам иностранным учил, и в училище чуть ли не каждый день я с ней один дополнительный урок проходил. Причем дополнительный, который она только со мной проводила. Я уже знал, почему с ней такое случилось: она с кем-то там поспорила, что до Рождества я весь класс по французскому и немецкому догоню, но все равно не совсем понимал, зачем мне эти дополнительные уроки: говорил-то я уже на обоих языках куда как лучше любого одноклассника. Но вот перед Рождеством, за два дня до Рождества, я понял, отчего она так со мной напрягалась: мне устроили «переводной экзамен». То есть экзамен этот для всех учащихся проводился, вот только «для всех» это была обычная рутина: раздали каждому небольшой текст, который нужно было вслух прочитать и перевести, еще одно упражнение было письменное, там уже вырезку из газеты или журнала требовалось в письменном виде перевести на русский. А вот мне устроили настоящий цирк, на котором присутствовало (причем в роли экзаменаторов) уже человек пять, кроме самой Зинаиды Павловны, причем она вообще никакого участия в мероприятии не принимала, в просто рядом сидела и внимательно (и, как мне показалось, с какой-то надеждой во взоре) на меня молча смотрела. А вот экзаменаторы надо мной издевались всячески: сначала я им текст какой-то просто вслух зачитал (переводить его не требовалось), затем они уже мне что-то вслух читать стали и просили тут де сказанное перевести. А под конец один гад… то есть один старичок потребовал, чтобы я со слуха французский текст перевел на немецкий, а затем обратно с другим текстом такой же трюк проделал. И я уже и сам понимал, что ошибок успел наделать немало, но когда решил, что меня вот прям щяз с позором из училища вышибут, экзамен закончился и все эти вредные мужчины встали и начали аплодировать. Не мне, а Зинаиде Павловне, а тот самый… старичок высказал «общее мнение»: — Я, Зинаида Павловна, просто в восторге от ваших талантов! Вы за несколько месяцев обучили ученика со знаниями вообще отсутствующими до такой степени, что ему теперь не стыдно и в загранице с людьми разговаривать! И ведь его там любой поймет, а многие даже и не догадаются, что сей юноша — вообще там иностранец. Я-то с германскими юнцами опыт общения имею, и скажу прямо: многие те слова, что ученик ваш свободно использует, даже не понимают! Так что я с огромным удовольствием буду рекомендовать ваш труд к изданию и использованию в качестве учебного пособия… для прочих преподавателей иностранных языков. И министерство народного образования ваш успех непременно отметит, должным образом отметит! Спасибо за то, что предоставили нам возможность лично увидеть результат вашей работы! И прошу передать от меня благодарность и господину Адрианову за то, что он вопреки желанию довольно многих вас поставил на эту должность, а нам остается лишь радоваться, что городом управляет столько прозорливый чиновник… Эти «пришлые экзаменаторы» еще довольно долго пели дифирамбы графине Воронцовой, и Зинаида Павловна их была вынуждена до лестницы на первый этаж проводить, иначе бы они, думаю, и вовсе не ушли. А когда она вернулась в класс, я спросил: — Я вас тоже поздравляю, а вот насчет экзамена: я его все же сдал или нет? — Вы, Федор, его сдали на пятую степень. Но это не означает, что учиться вам более не нужно, наоборот, после Рождества вам предстоит заниматься не менее упорно, вам даже следует еще больше стараний в учебе прилагать. Если господь вам дал талант, то вы просто обязаны его развивать, и я за этим прослежу особо… Ну да, она проследит, а еще проследят другие учителя: они в большинстве своем тоже уже на меня «особые виды» приготовили. И что мне предстоит в следующем году делать в училище, я уже понял. А вот чем занимался теперь господин Салтыков и его товарищи, мне было совершенно неизвестно. Но как раз это мне очень хотелось бы узнать… ---------- Глава 10 Глава 10 Честно говоря, меня очень смутило то, что Новый год большинством людей вообще не рассматривался как праздник. Ну да, циферки на календаре поменялись, и что? Тем более Новый год выпал на пятницу, а пятница — день вполне рабочий. И учебный: в четверг закончились Рождественские каникулы и учеба буквально с места в карьер понеслась: никаких тебе «а давайте вспомним, что мы проходили в прошлом полугодии», никаких скидок на «я за каникулы это подзабыл». Ну а мне было даже труднее, чем всем остальным одноклассникам: «переводной экзамен»-то мне вообще уже во время каникул устроили. То есть понятно почему его в каникулы назначили, оказывается, его «принимали» не чиновники из министерства, а «лучшие учителя московских гимназий», причем все они еще и в университете преподавали или в ином каком-то институте, так что свободного времени на то, чтобы бедного ученика реального училища потерроризировать у них просто другого не нашлось. А теперь и у меня свободного времени стало гораздо меньше: я же «за казенный счет» тут обучался, а значит, я права не имел отказываться от «общественной работы». Сейчас это именовалось «добровольной помощью учебному заведению», и ученику действительно предоставлялась полная свобода выбора: или делать то, что учителя скажут, или идти вон из училища. И мне поручили «добровольно помогать» Зинаиде Павловне и еще одному учителю-«французу», Пьеру Карловичу (а фамилию его я даже произнести не мог, тем более что она вообще не французской была, а фламандской). На кой черт этого едва говорящего по-русски болвана взяли в училище, было совершенно… понятно: оказывается, тут «норматив» рабочего времени учителя составлял двенадцать часов в неделю, и допускалось еще столько же сверх «норматива» учителю часов брать — а в училище-то двенадцать классов, и в каждом по два часа в неделю немецкого и по два — французского, а по каким-то идиотским правилам нанимать в училище людей без «педагогического стажа или образования» запрещалось и нормальных «французов» просто найти не удалось. Впрочем, Зинаида Павловна была уверена, что в следующем году ситуация коренным образом изменится: она мне сказала (когда задание давала «помогать иностранцу»), что «по результатам твоего экзамена в Министерстве собираются позволить женщинам преподавать языки в мужских гимназиях и училищах», а вот женщин-училок французского было можно… разными частями тела есть, и вроде даже директор училища предварительно согласился «заместить вакансии» женщинами. Ну да, Зинаиде Павловне сразу после Нового года вручили орден Станислава (не после трех, как в уставе было сказано, а всего после полутора лет работы), директору вообще Анну-три выдали, причем именно за «введение новых правил обучения языкам», так что иностранец весной со свистом из училища вылетит. Тут, оказывается, учителя делились на три принципиально разных категории: две категории «штатные» (эти назначались «сверху» и должности эти были практически «пожизненными»), причем штатные делились на «технических» и «учителей искусств» (у вторых привилегий было поменьше и им пенсия уже не полагалась) и «по найму» — эти вообще никаких привилегий не имели и с ними каждый год (а иногда и каждые полгода) новый договор найма заключался. Но вот до конца года я был обязан иностранцу помогать, а по факту — просто после занятий проводить со школьниками «тренировки по дриллингу», а еще проверять письменные домашние задания — только не у одноклассников, а у учащихся других классов. А это у меня отнимало довольно много времени… впрочем, у меня и дел-то других даже не намечалось. После того, как я все же «допилил» нужные господину Салтыкову пистолеты, новых поручений (и дополнительного заработка) у меня от него уже не стало. Однако со студентами — товарищами Василия Михайловича по учебе — я встречался уже довольно часто, как раз после Нового года они к нам (с отцом) заезжали довольно часто. Но они именно к отцу приезжали, что-то у него деревянное заказывали, и отец был этому очень рад: заказы, по его словам, были несложные, а денег за их исполнения платили более чем прилично. Ну а началось это «паломничество» вообще практически случайно… Примерно через неделю после «демонстрации пистолета» ко мне приехал еще один ранее мельком виденный студент, которого звали, если я не перепутал, Борис Николаевич. И он принялся меня было расспрашивать о том, как я рассчитывал аэродинамику пули, точнее, как я посчитал, что лучшей формой именно для полета будет «капля» с длинным и утончающимся «хвостом» (который для именно пули я и предложил «обрезать»). И, судя по всему, ответ мой ему понравился не очень: я всего лишь сказал, что «раз капля воды такую форму принимает, значит именно такая форма и обеспечивает наименьшее аэродинамическое сопротивление». Ну, в принципе, он со мной согласился — но я ведь формул для расчета «лучшей аэродинамической формы» вообще никогда не знал и как раз в «математике» ему ничем и не помог. Правда, я ему предложил нужную форму «моделировать» в ламинарном потоке хотя бы воды и, опустив в воду кусочки краски, просто смотреть, когда начинается там турбулентность — но это, мне кажется, был совет из серии «лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным». А еще он — скорее из вежливости — согласился со мной пообедать, и когда я стал из буфета продукты доставать (а готовить я собрался простую овсяную кашу на молоке), он заинтересовался дверцей этого буфета: — А отличный, я гляжу, у вас буфет! Я таких красивых гнутых дверец еще не видал… — Это все отец мой сам сделал, он вообще всю мебель в доме своими руками построил. — Любит с деревом возиться? — Насчет любви я не очень уверен, но он у меня мастер-мебельщик, причем высшей квалификации и с деревом работать умеет вообще лучше всех. Ну, не всех, конечно, лучше, он-то помощником мастера на фабрике, а вот мастер там еще и получше отца разное делать умеет, но в Москве таких мастеров не больше полудюжины наберется. — Ну да, наверное, ведь такую гнутую дверцу, причем столь тонкую, сделать, наверное, невероятно сложно… — Не знаю, я по другому делу учился, но насчет сложно… отцу тут как-то в ремонт виолончель приносили, и он сделал, что ее стало от новой не отличить — а вот там деревяшку гнуть нужно было уже всерьез. Вы виолончель-то видели? — Хм… видел. А твой отец может любое дерево так гнуть? — А вы у него сами спросите, он как раз сейчас на обед домой зайдет. Посидите тут полчаса — и все у него уже узнаете, ну а я уже побежал: у меня в училище урок рукоделия уж закончился, надо на следующий не опоздать… Уроки «рукоделия» для нас пока что свелись к работе над пистолетиками, не для всех свелись, а только для четырех человек — и я после того, как у Макара Савельевича в мастерской табель отмечал, как раз домой обедать ходил (меня этот студент именно в мастерской и поймал и мы про аэродинамику пули как раз по пути ко мне домой разговаривали). Но учеба все же к одному «рукоделию» не сводилась, так что я оставил студента дома ждать отца, а сам убежал — ну а через несколько дней отец мне сказал, что ему от какого-то студенческого кружка обломилась интересная работенка, причем работа неплохо оплачиваемая. Как я понял, заказ был на что-то, связанное с «воздухоплаванием», поскольку и кружок этот был «воздухоплавательный», но когда я узнал, что отцу не изготовление пропеллеров заказали, а какие-то детали из «клеёной фанеры» (а фанерой, как я уже точно знал благодаря Федькиной памяти, тут именовали простой шпон), мне все это стало неинтересно. Разве что, когда отец пожаловался, что то, что он для студентов делает, воды боится, я уже Дмитрию Михайловичу Салтыкову, который время от времени в мастерскую хитрый порох для патронов к пистолетику приносил, сказал, что для склейки фанеры (и для его брата, конечно) хорошо бы сделать и клей фенолформальдегидный. Правда, тот мне ответил, что «что-то такое уже в Америке запатентовано», но сказал, что уточнит, действует ли этот патент в России и в любом случае «для брата банку клея» пообещал все же приготовить… В самом начале февраля в квартире Дмитрия Салтыкова собралась интересна компания. То есть к нему брат приехал, а с ним еще четверо студентов из ИМТУ, а еще присутствовал поручик Жуков — единственный член стрелкового общества, не являющийся студентом, и ротмистр Сокольский. А собрались они, чтобы обсудить «перспективы постройки нового завода», которые, откровенно говоря, именно на «перспективу» тянули не очень. Даже не смотря на то, что завод уже был учрежден и даже потихоньку начал заполняться станками и оборудованием. И делиться с товарищами «отсутствием перспектив» начал поручик: — Я, Василий, еще раз все проверил, и могу теперь с полной уверенностью сказать одно: в конструкции изъянов не замечено… — Да мы все это уже поняли, на испытаниях-то все отработало так, будто сам Господь нам помогать взялся. Наступила короткая пауза, все собравшиеся снова вспомнили, как два с лишним месяца назад Василий Салтыков демонстрировал им работу изобретенного каким-то невероятным мальчишкой механизма. Тогда всем показалось, что теперь-то уж власти просто руками и зубами вцепятся в «игрушку» и что даже получить из казны изрядное финансирование на постройку завода будет просто — но… — А я и не говорю, что кто-то не понял, а результат исследования докладываю. Дело все в том, что машинка эта была сделана… я бы назвал так: ее из валового металла изготовили. — Ну да, из лучшего, что у Туле нашли. — А там что лучший, что худший — все едино, дерьма туляки в любом случае не держат. Но, получается, что тульская сталь для такой машины негодна… — А есть ли вообще та, которая годной окажется? — Есть, ты и сам это знаешь. — Не знаю… — Знаешь, ты же мне сам сказал, где годную взять. Тут у меня родственник… дальний, он очень дорогое ружье прошлым летом попортил изрядно, а оружейники московские за ремонт как один взяться отказались. Ну а наша полковая мастерская — там ведь что угодно починить могут, он ко мне и обратился. Ну а я случаем и воспользовался, даже не так: я сталь для выделки новых стволов как раз там, где ты указывал, тогда и заказал, но после починки ружья ее изрядный обрезок остался, и я у наших мастеров попросил из нее уже поломанную деталь изготовить. — И? Не томи! — Изготовили, хотя и ругались… я им полтораста рублей отдал, чтобы они о моем частном заказе начальству не доложили. А теперь… я машинку-то после ремонта проверил, в общем, двадцать коробок уже потратил, износа или повреждений каких не увидал. — Двадцать коробок… почем они, по пять рублей? — По пять с полтиной, но это как раз уже неважно. Важно другое: даже если выплату полковым мастерам не считать, на ремонт, а точнее на металл по нынешним ценам на одну машинку уйдет рублей самую малость меньше сотни. Эти шведы совсем уже совесть потеряли, за пуд просят почти четыре с половиной сотни! — То есть… — То есть то, что ты с самого начала говорил: пока мы свой металл выделывать не станем, машинку у нас вообще никто покупать не станет. — Дима? — Тут Дима, и я снова то же самое скажу: дайте мне хотя бы пару золотников сплава, и я в мелочах распишу, из чего он выделан. А вот как… — Как — это нам Коля Беляев расскажет… если мы денег на дело все же изыщем. — А много ли не хватает? — Ну сам суди: здесь, в Москве, заводик, что я выкупил, меньше десятины размером, тут ничего нужного поставить невозможно потому как места нет. Мне Клементьев план потребных цехов составил, и выходит, что нужно под завод уже десятин двадцать выделить, и это я уже про станцию электрическую не говорю. — А вы знаете, Василий Михайлович, — в разговор вступил ротмистр, — есть тут недалеко, возле Богородска, земли казенные, и я уверен, что при верном запросе казна могла бы землю сию под постройку новых заводов и выделить, причем бесплатно. Опять же, рядом и фабрик довольно, рабочих, думаю, набрать особого труда не составит… — Вот знать бы, какой запрос верным будет. Впрочем… нам же нет нужды заранее указывать, выделкой чего завод заниматься станет? Я имею в виду, можно только общее назначение указать? — Я это уточню, до следующей недели в подробностях все вызнаю. — Договорились, а ты, Дима… — А Дима уже сейчас готов в запрос свою важную часть добавить. Мне мальчонка этот одну интересную мысль подал, я ее обдумал… В Москве такое производство мне точно никто не дозволит обустраивать, там все же химия весьма ядовитая, но вот выстроить и запустить все потребное у меня и средства есть, и людей я знаю где взять. А уж сколько заводик мой способен средств новых на нашу затею дать, мне и думать страшно. Андрей Сергеевич, а от земель тех дорога железная далеко ли? — Да земли вообще вдоль дороги лежат, там ветка от Гжели до Богородицка как раз проходит. — Тогда я, с вашего позволения, нынче же напишу свои предложения. А вы, по возможности, конечно, их нужную форму приведите… — Возможность-то я изыщу, а вот что вы там выделывать собираетесь… мне бы заранее узнать, дабы я уже сегодня же подумал, к кому с таким прошением идти сподручнее будет. — Если по вашему ведомству, то я там буду выделывать порох этот пистолетный, а для публики — смолы химические, для весьма многих применений годные. На смолы эти я уже привилегию исхлопотал, но тут ведь какое дело: начну производство — и американец, что подобные у себя выделывать наладился, уже у нас патент получить не сможет… — Хм… вот это, мне кажется, Владимиру Федоровичу будет вполне достаточно, ну а что там же и иные заводы строиться станут… Василий Михайлович, мне кажется, что поначалу можно все производства под одним началом организовать? А вас с братом-то споров о том, кто главнее, не будет? — Споров-то не будет, а вот средств… Да, надеюсь, что Дмитрию своих точно хватит на завод, а вот моих средств едва только на станцию электрическую, да и то я пока еще в этом не уверен. — Василий, вот это тебя пусть совсем не заботит. Не сейчас, а вот уже летом деньги появятся, не сказать, что миллионы, но суммы там будут немалыми и потихоньку и твой завод запустим. — А ты в этом так уверен? В том, что завод твой выгоду хоть какую даст? — А ты с мальчонкой своим поговори, он тебе в подробностях расскажет, как с моего завода, как он выразился, деньгу лопатой грести выйдет. — Ну, если Федька так сказал, то конечно, тут и сомневаться не приходится! — Василий, — тихо заметил Борис Сергеевич, — а ведь все, что он нам ранее говорил, вышло именно так, как он обещал. — А чтобы вышло, сколько у нас только в Училище людей рук не покладая трудились? — И это совершенно верно. Но ведь руки-то мы все прикладывали там, где он советовал… — И что? Теперь мы тут сидим и не знаем, что дальше делать потому что средств… — Василий, ты не прав. Мы тут сидим и уже, между прочим, сидим, окончательно дожевав первый кусок от того слона, которого он нам съесть советовал. Да, по началу кусочек нам жестковат достался, но мы-то его не только разжевали, но и проглотили! — Подавились мы… — Не подавились. Я со своими товарищами, что со мной в группе учатся, просчитал турбину, о которой он говорил, и мы даже почти договорились с теми, кто ее выделать способен. И ты знаешь… сдается мне, что мальчонка-то цены работ по металлу куда как лучше нас знает, а я еще в воскресенье к нему заеду с нашими товарищами, которые электрические машины изучают. И если он и там не наврал изрядно, то на турбину с генератором у нас меньше тридцати тысяч уйдет. — Сколько⁈ — Вот именно, но точно я тебе уже в понедельник скажу… Учеба мне давалась… очень по-разному, и особенно сложно мне давалась словесность и русский язык. Потому что правила нынешнего правописания для меня выглядели совершенно по-идиотски, и я регулярно получал оценку «два», просто потому что ну никак не мог запомнить, где используется «и десятичное», и уж тем более пресловутый «ять» на место поставить не мог. И все мои старания к успеху не приводили, правда, учитель русского Михаил Иванович Струженский каждый раз, проставляя мне двойку в журнал, со смешком приговаривал: — Вот был бы у вас господин Фортунатов учителем, вы бы вообще отличником бы стали! Правда, кто такой этот Фортунатов, я и понятия не умел, но сейчас двойка была оценкой не особо и плохой, так что я их терпел и все же старался «исправиться». Ну да, старался, но ведь десятилетиями вбитые в голову знания «забыть» крайне непросто! И я, подумав, все же спросил у учителя кто такой этот Фортунатов: — Михаил Иванович, а где этого господина Фортунатова найти-то можно? Я бы у него уроки частные взял, он бы, может, и научил меня писать грамотно… У господина Струженского после моего вопроса форменная истерика началась: — Ну вы, Тепляков, и шутник! Филипп Фёдорович — наипервейший борец с ятями и ерами в конце слов, а уж и десятичное для его как красный плащ для быка! И вот за то, что вы их постоянно пропускаете, он бы вам пятерки и ставил, а вот обучить правописанию… он в Петербурге проживает, и не думаю я, что действительный член академии взялся бы за частные уроки. А вот вам правописанию учиться следует упорнее… откровенно говоря, и я сам в глубине души считаю, что есть в его идеях здравое начало, но вам-то экзамены сдавать придется по нынешним правилам. Так что глупости эти оставьте и учились! И, судя по тому, как ловко вы языки иностранные выучить успели, в русском вы тем более должны преуспеть. Вы просто обязаны преуспеть, стыдно родной язык знать хуже иностранного! — Ну хорошо, я буду стараться… — Стараться мало, надо результат показать. И ведь вы точно можете, я ваш читательский билет в нашей библиотеке смотрел, вы же за полгода больше книг прочли, чем иные за все шесть лет обучения — но где результат, я вас спрашиваю? Хотя и книги-то вы берете не самые востребованные… Позвольте спросить: а вы много книг на английском брали, зачем они вам? — Так учебники-то все почти все время на руках, их в библиотеке получить непросто, разве что на месте почитать дают, а на английском они не нужны никому, я их домой беру и уже дома науки по ним изучаю. — Вы что, свободно на английском книги читаете? — Ну да, это же не французский и не немецкий, его мне учить точно нуждочки нет. — Понятно… то есть совсем непонятно. Но… а давайте-ка, я вас русскому учить стану как иностранному: представим, что вы его и вовсе не знаете, но как и французский с немецким, вы его с вашего незнания сначала учить будете, глядишь, и обучитесь писать правильно. Что скажете? То есть мне даже неинтересно, что вы скажете, а вот таким манером вас обучить будет интересно. И поверьте, вы у меня и по русскому заговорите и запишете к концу года без ошибок этих ваших дурацких! Надеюсь, Зинаида Павловна свой метод обучения бездарей от меня в секрете таить не станет… Вот не было у бабы забот… но я-то отнюдь не баба, и забот у меня хватало и без порося… в смысле, без господина Струженского. Но, очевидно, такова судьба всех, кто «родился иначе», и у меня даже стало закладываться подозрение, каким образом и через какое место мне переродиться получилось. Однако долго это обдумывать у меня времени не осталось: в гости ко мне пришел господин Стечкин. И задал мне очень простой вопрос: — Федор, мы тут немного посчитали, турбину, о которой вы говорили, просчитали, и у нас… мы, конечно, для сказанных тогда параметров пара ее считать просто… побоялись, но вот на сорок атмосфер и на температуру в четыреста градусов расчет провели и результат всем нам понравился, так что к лету мы уже ее и запустить хотим. — Ну посчитали, а кто вам такую изготовит? — Подыскали мы и заводы… — Ну да, наши заводы ее вам легко изготовят, а вот способна ли она будет после выделки крутиться… — Мы просчитали каждую деталь, и детали эти разные заводы нам сделают, а собирать ее и налаживать мы уже будем, то есть студенты Училища… и некоторые преподаватели тоже в работе такой поучаствовать желают. Так что турбину мы почти точно запустим, а вот с генератором… Вы же можете сказать, как генератор верно сделать? — Я вам что, профессор всех наук? То есть сказать-то я могу, мне языком работать труда не составляет, я вам даже бесплатно скажу: генератор нужно делать… Вы турбину на три тысячи оборотов считали? — Ну да… — И генератор тогда нужно делать двухполюсный, тоже на три тысячи оборотов. Он тогда и размером получится покомпактнее, и проводов к нему лишних подводить не нужно будет. И делать генератор стоит примерно на шесть киловольт: изоляция столько выдерживает, а ток все же получится умеренным, там ничего перегреваться не будет. Конечно, еще и трансформаторы потребуются… — Да, трансформатор, а еще… — Борис Сергеевич, я все же не профессор, я в третьем классе учусь. А вот если вы отловите Глеба Кржижановского… — Это кто? — Это электрический инженер, он вроде где-то в Москве работает. И вот он вам на все вопросы точно ответить сможет, а если вы его еще подговорите вам с постройкой электростанции помочь, то считайте, что электростанция у вас уже в кармане. — Честно говоря. я надеялся, что вы сможете мне побольше рассказать, ведь про турбину вы, как мне тогда показалось, вообще все в уме просчитали… — Ну, про турбину-то считать просто: турбина — это всего лишь тепловая машина. — А откуда вы о таких машинах знания-то столь хорошие получили? — Откуда-откуда… Пистолет или ружье — это тоже тепловые машины, они просто внешне немного иначе работают. Но суть-то у них одна! — А энергию вы в джоулях считаете, в единицах электрических, вот я и подумал… — Энергия — она энергия и есть, электрическая она или тепловая… хотя да, вы правы, и я на эту тему еще подумаю. А можно у вас теперь мне спросить: Василий Михайлович хоть что-то из того, что я придумал, ну, кроме пистолетика мелкого, делать собирается? — Я даже не знаю… но вам-то к нему зайти вообще пять минут потребно. Вы у него и спросите. — Ага, простой мастеровой пойдет в гости в столбовому дврорянину… — Мастеровой, кто столбового дворянина научил… а если вы опасаетесь, то давайте вместе к нему зайдем? — И когда? — Вот сейчас и зайдем, я наверное знаю, что он дома и будет рад вас увидеть… ---------- Глава 11 Глава 11 Учить русский язык как иностранный было с одной стороны забавно, а с другой — все же довольно трудно. И трудно не потому, что я русский в общем-то знал, а потому что Михаил Иванович Струженский был действительно очень опытным педагогом и вообще ординарным профессором Московского университета (хотя все «штатные» учителя какие-то ученые степени имели), и программу он придумал несколько необычную. То есть в программе предусматривалось и тупое заучивание наизусть кучи текстов, причем наизусть требовалось не столько сами слова и предложения заучивать, а то, как они на бумаге пишутся, а упражнения по такому заучиванию (когда контрольные вопросы выглядели как «перечислите мне в порядке появления слова с буквой 'ять» и в обратном порядке все слова с «и десятичное») отнимали ну очень много времени, и я чаще всего воскресенья полностью посвящал такому заучиванию. Так что с одной стороны предложение господина Стечкина выглядело интересно, а с другой я рисковал у Михаила Ивановича получить очередную двойку и новый поток издевательских насмешек. Но все же узнать чем сейчас занимается господин Салтыков, мне показалось более интересным, чем изучение очередного «отчета о закупках в галантерейной лавке» (а именно подобные тексты с кучей «иностранных» слов мне господин Струженский и подсовывал в основном, поскольку они были в целом бессмысленны и заучивать их было гораздо труднее), так что я решил рискнуть — и отправился вслед за Борисом Сергеевичем. И оказалось, что сделал я это не очень-то и зря. Когда мы пришли, нас встретил (еще в прихожей) сам Василий Михайлович, который, на меня поглядев, сказал: — Ну, здравствуй, Федька, давненько мы не виделись. Что не заходил-то? — А он тебя назвал столбовым дворянином, — рассмеялся Борис Сергеевич, — и поэтому сказал, что опасается к тебе в гости-то заходить. Господин Салтыков внимательно на меня посмотрел, оглядел со всех сторон, наклоняя голову то вправо, то влево, и вынес вердикт: — Странно, а выглядит как нормальный мальчишка, на социалиста даже вблизи не похож. — Да какие они социалисты, это же просто бандиты и террористы! — не удержался я. — А я и говорю: нормальный мальчишка. Ну, раз зашел, то рассказывай: что ты новенького-то придумал? — А ничего я нового не придумал. Зачем придумывать-то, если все мои придумки так пустыми фантазиями и остаются. Разве что пистолетик выделать вы успели, да и то… — Ну, продолжай… — Мы как договаривались: тем, кто над пистолетиком работал, будут такие для собственного пользования выданы… — Ну, во-первых, не выданы, а проданы, а что-то никто из учеников и даже из учителей училища твоего с деньгами ко мне не прибежал. А во-вторых, ты ведь сам с оружием работал, закон знаешь: пистолет автоматический, так что для его приобретения нужно разрешение от урядника, не меньше. Но, кстати, замечу: тебе разрешение такое выдано, причем тебе его лично господин Модль выписал. — А… а сколько денег за такой просите? — робко поинтересовался я. Все же слышал, что вроде он больше двух сотен в производстве обходился, а таких денег у меня, понятное дело, не было. И даже в мечтах я не представлял, что в обозримом будущем подобной суммой обзаведусь. То есть теоретически я мог столько заработать (в детали вдаваться не стоит, я про голую теория сейчас толкую), но все, что больше рубля зарабатывал, я отцу сразу и отдавал. — Вот это верный вопрос, — господин Салтыков почему-то рассмеялся. — Сразу видно, что в делах ты навык изрядный имеешь. Но тебе я пока на него отвечать не стану, ты уже кучу вопросов задал и отвечать стану по порядку задавания. Ну что, пойдем в тир, посмотрим, во что твои пустые фантазии в моих руках превращаются. Борис, ты с нами или в гостиной обождешь? Там уже и чай, поди, готов… В тире (то есть в подвале, где Василий Михайлович себе тир устроил) все заметно поменялось с того времени, когда я тут в последний раз был. И прежде всего поменялись стены и потолок, да и пол тоже несколько изменился. Все стены и потолок были обклеены пробковыми пирамидками, я про то, что такими звук сильно глушится, господину Салтыкову как-то рассказал уже, а он идею и воплотил. А вот пол… пол был немного иначе «обделан», и я подозревал, что создание «противошумного» пола господину Салтыкову обошлось даже дороже, чем обклеивание всего прочего пробковыми пирамидками. Потому что теперь пол был устлан какими-то «зигзагообразными» рейками, между которым промежутки были миллиметров по пять, и мне показалось что «зигзаги» (боковые части этих реек) тоже были пробковыми листами в миллиметр примерно толщиной оклеены. Но тут самым дорогим даже не рейки (явно ручной работы) были, а листы резины, на которые эти рейки были уложены. И резина эта была мягкой, то есть пол под ногами заметно пружинил — то есть там явно не «литая резина» проложена была. Но все это, как я понял, было сделано вовсе не для того, чтобы кому-то там пыль в глаза пустить: кода мы в тир вошли и Василий Михайлович закрыл за собой дверь (тоже всю в пробковых пирамидках), он из железного шкафчика, в углу тира стоявшего, достал пистолет и выпустил из него по мишени полную обойму. И я при этом вот совсем не оглох! Да и соседи, подозреваю, тоже ничего не услышали… — Ну как тебе пустая фантазия? — господин Салтыков на меня уставился с каким-то веселым любопытством. — Впечатляет. А ее кроме вас и меня теперь еще кто-то видел? — Видел, видел. Кому надо, тот видел, а еще вот что кому надо видели, — он снова подошел к шкафчику, достал второе «изделие» и прямо от шкафчика, даже на линию стрельбы не выходя, выпустил по мишени полный магазин. — А потому мне уже выдана привилегия на выделку стрелкового оружия гражданского и военного назначения, а так же патронов для такового. Но я хочу предупредить: тех, кому это видеть надо, очень немного, так что и ты об увиденном молчи, вообще никому не рассказывай. А чтобы тебе было проще язык за зубами держать… — он вернул отстрелянное оружие в шкафчик и достал оттуда как раз мой маленький пистолетик, только не этот раз не вороненый, как первые две дюжины были, а никелированный. — Вот это теперь твоя игрушка будет, а патроны… мы решили, что тебе по коробке в месяц выдавать будет довольно. Бесплатно, заметь, ты их получать станешь… держи, держи, он тут незаряженный, патроны я тебе позже отдам, когда домой уже пойдешь. Ну чего, чай теперь твоя душенька довольна? Идем в столовую, господин Стечкин нас уже, небось, заждался… В столовой, кроме господина Стечкина, еще четыре человека сидели, и двоих я уже знал: Бориса Николаевича (чья фамилия, как я уже узнал, была Юрьев) и брат хозяина дома Дмитрий Михайлович. А еще два господина были мне незнакомы, и Василий Михайлович мне их тут же представил. То есть сначала он меня им представил: — Господа, позвольте представить вам Федьку Теплякова, это как раз тот паршивец, из-за которого мы теперь и трудимся, не покладая рук. А это, Федька, инженер Вишняков, Вячеслав Анатольевич, он как раз занят сейчас разработкой того, что ты «роторной линией» обозвал, и его помощник господин Яблоков Сергей Григорьевич, поручик в отставке. Тоже инженер, он Николаевское училище окончил. А сейчас он по электрической части, и вот у него к тебе вроде бы есть вопросы. — Ну как же, тут только я на все вопросы ответить и могу, особенно по электричеству. Как самый уверенный пользователь выключателя, а еще умею лампочку в патроне менять. Правда, гарантии на то, что она после загорится, я не дам конечно, но вот со всем прочим… так что задавайте свои вопросы, и мы вместе посмеемся. — Как ты сказал? — Сергей Григорьевич чуть со смеху чаем не подавился, — Уверенный пользователь? Это как это? — У нам словесность в училище преподает профессор Струженский, и он говорит, что меня учить русскому языку нужно как иностранному. — А это-то почему? Ты же вроде сам-то русский… — Ну да, но по его мнению русский я знаю не лучше немца какого. И учу я его как раз будто дикий англичанин, а там тот, что пользуется каким-то прибором, называется user, от слова use, что значит «пользоваться». Вот я научился… пользоваться выключателем, а как это есть сказать по-русски? Пользователь и есть. — А канаву у нас копает канавокопатель… — Да. То есть… it’s depend. — Что? — Ну, если канаву копает мужик, то это просто мужик с лопатой. А вот если машина, то да, канавокопатель. Экскаватор такой, роторный… Теперь чаем подавился уже инженер Вишняков, а Василий Михайлович, тоже с широкой улыбкой на лице, внес общее предложение: — Господа, давайте за чаем рабочие вопросы не обсуждать, а то мы тут всю скатерть чаем заплюем. Так что допивайте не спеша, а затем в гостиную перейдем: там давиться нечем, мы можем уже спокойно все обсудить… И допивать все чай стали действительно не спеша, но меня расспрашивать о чем угодно все перестали — впрочем, Вишняков и Яблоков о чем-то тихо с хозяином дома беседовали. И, как я понял чуть позже, все ждали новых гостей — и гости эти пришли. Господин Сабинин пришел и с ним молодой парень, которого мне представили как Владимира Петровича. А после того, как оба новых гостя от чая отказались, все перешли в гостиную (ну и я вместе со всеми туда перешел). Я-то думал, что столовая у господина Салтыкова большая, а оказалось, что она вообще маленькая — ну, по сравнению с его же гостиной. И в этой гостиной к потолку на веревочках были подвешены две довольно большого размера модельки… — Ага, вы уже тут и самолеты делать начали, и вертолеты, я гляжу, у вас скоро полетят, — глядя на модельки, я не удержался от выражения восторга. — Что, извините? — спросил у меня Владимир Петрович. — Ну вот же: самолетик игрушечный, и вертолет, даже на настоящий уже похожий. — Как ты аппараты назвал? — решил уточнить Салтыков-старший. — Вот это — самолет, он же сам летает, а не баллоном в небо поднимается. А это — вертолет: у него винт вертится и он от этого в воздухе летит. Вот только я спросить хотел: кто это тут настолько альтернативно одаренный, что крылья и лопасти такой дурацкой формы сделал? — Форма эта, Федор, совсем не дурацкая, — с видом учителя, объясняющего таблицу умножения на один первокласснику, второй день в школе проведшего, начал мне пояснять Владимир Петрович. — Она называется аэродинамической, и вот эта выпуклость обеспечивает крылу так называемую подъемную силу… Вид у него был настолько серьезный, что все студенты, которые меня уже раньше знали, заулыбались, кроме Юрьева, а тот как-то напрягся и спросил: — А что тебе, Федор, в ней не понравилось-то? Володя, оставь свои нравоучения, Федор про аэродинамику почти все уже знает, и местами лучше всех нас вместе взятых. Не вообще, а про пули… а с крылом-то что, по твоему, не так? — Да все не так… есть бумажка с карандашом? — и передо мной, как по мановению волшебной палочки, искомая бумажка и появилась. А вместо карандаша Борис Николаевич положил на стол передо мной ручку «самописную»… — Ну, начнем с самого начала: когда земля была еще тепленькая и дух какой-то где-то там носился над волнами… тут у нас что, выпуклость? И при полете воздух над ней вынужден лететь быстрее, а потому давление тут снижается и крыло это давление тянет вверх. Верно я излагаю? — Ну, Николай Егорович так и говорит. — Так какого же рожна вы его не слушали? Сверху давление по сравнению с летящим прямо воздухом снижается… — И ты повторяешь уже хорошо всем известные вещи. — Ну да, я именно так и делаю. Вот только где вы, дяденьки, тут нашли воздух, который прямо летит? Тут-то у вас выпуклость, а снизу-то впуклость! И вот воздух снизу прямо лететь не может: во впуклости этой получается разрежение, туда воздух тоже засасывается и что мы получаем? Мы получаем область с сильно пониженным давлением… причем я готов на рубль поспорить, что давление во впуклости получится ниже, чем над выпуклостью. Даже на трояк поспорить готов, что такое ваше крыло не подъемную силу обеспечит, а опускающую. — А вот это ты, Федька, врешь, или просто не понимаешь чего-то: аэропланы-то давно уже летают! — ехидно прокомментировал мое изложение аэродинамики крыла Василий Михайлович. — Это вы врете, пробурчал я, — причем не мне, а сами себе врете. Аэропланы летают не из-за этой подъемной силы, которой тут и вовсе нет, а из-за того что угол атаки при полете всегда положительный. И если бы вместо вот такого извращения просто ровную доску использовали, то самолеты даже лучше летали. — А у тебя есть предложения, как описанную тобой печальную картину исправить? — столь же ехидным голосом поинтересовался Василий Михайлович. — Их есть у меня, ибо сказано: критикуя — предлагай. К тому же я не альтернативно одаренный, очевидные вещи невооруженным взглядом замечаю. Вы внимательно картинку разглядели, которую я только что нарисовал? — Разглядели, очень внимательно. Не томи уже, делись с нами своей мудростью! — Так вот, сами посмотрите: что на картинке не так? Сверху воздух летит как Николай Егорович или еще кто-то вам сказал. А снизу летит вовсе не так, как нам хочется, ему эта впуклось мешает. Вывод, он же мораль: впуклость просто нужно убрать, а сделать это не просто, а очень просто: поставить тут фанерку. Ну, или тряпочку снизу тоже натянуть, но уже ровно. И все дела, чтобы до такого решения додуматься, вовсе не обязательно быть Спинозой… или кто там самым умным-то был? — Хм… действительно просто получается. Но ведь тогда крыло станет гораздо тяжелее. — Хотите, поспорим на… нет, с вами спорить — это что леденец у младенца отбирать: визгу много, шерсти мало. Дополнительный вес будет самолет или вертолет вниз придавливать куда как меньше, чем опускающая сила вашего исходного крыла. Меньше, даже если них из доски полудюймовой выстрогать… — А вот это ты, Федька, точно врешь! — А вы, Василий Михайлович, слышали такое слово, как «сарказм»? Хотя тут правильнее сказать, гипербола, точнее даже гротеск… — И откуда ты, Федька, только слов-то таких набрался? — Ну я же уже сказал: меня русскому языку учит профессор Струженский, как иностранца учит. И ему завидно, что Зинаида Павловна, которая мне немецкий и французский давала, за это орден отхватила, так что он на мне теперь хочет минимум Анну-два получить. Приходится соответствовать: если я ему урок не отвечу, он опять меня на два часа в училище после уроков оставит. А я, вместо того, чтобы урок учить, вас тут бесплатно аэродинамике обучаю… — Ладно, тогда домой беги, учитель, но в другой раз заходи без стеснения… да, погодь, провожу: я же тебе обещал… В прихожей Василий Михайлович выдал мне коробку с полусотней патронов к пистолетику и сунул мне пятерку: — А это тебе за машинки твои. Но именно тебе, не отцу твоему: я проверю. — А не маловато ли за такие машинки? — Не маловато: ты их, как говоришь, придумал, а вот чтобы их сконструировать, очень грамотные люди трудов положили куда как больше твоего. Но когда их на заводе выделывать большими количествами станем, еще получишь… немного. — А когда завод ваш их выделывать начнет? — Завод еще выстроить нужно, да не один: там много чего для выделки машинок твоих еще потребно. И я даже не знаю, когда все устроить получится: денег на все столько потребно, что и представить страшно. Правда, Дмитрий говорил, что ты ему предложил как-то просто и быстро с его производства денег заработать… Но пока мы не очень поняли, как именно. Так что не пропадай, мы тебя тут всегда будем рады видеть. По воскресеньям мы обычно с обеда собираемся, а в другие дни… я-то после восьми в любой день почти дома. Ну а если к кому из остальных вопрос у тебя будет, то ты хоть записку в почтовый ящике мне брось, постараемся встречу тебе устроить… Когда Василий Михайлович вернулся в гостиную, Борис Николаевич ему с какой-то смущенной улыбкой сообщил: — Василий, я тут посчитал… а мальчонка-то прав оказался. То есть не в том, что эта его «опускающая сила впуклости» превысит подъемную… они, скорее, равными будут, но вот что крыло без нижней части выпуклым делать смысла особого не имеет, они прав. — Да он всегда прав, но не потому что больше нас знает, а замечает очевидные вещи, которые другие, бывает, и пропускают. И вот о них и говорит, а про прочее… он же на самом деле почти и не понимает из того, о чем нам рассказывает. Я тут покопался в его расчетах: большей частью они — полная чушь, и заключениям, которые он якобы на основании расчетов своих нам излагает, вообще не соответствуют, а когда и просто противоречат. Но вот чутье у него, особенно в отношении оружия… — Ну да, тебя-то только оружие и интересует, поэтому для тебя чутье его именно оружия касается. А вот аэропланов… верно он, кстати, их самолетами обозвал, речные-то — они скорее самоплавы… Я, как он говорил нынче, на рубль поспорить готов: модели наши он сегодня вообще впервые увидел. — Держи рубль, ты выиграл. — Спасибо, но вот он их увидел — и сразу заметил, что с крылом не так. А вот про угол атаки… я вроде понял, что он под этим термином подразумевает, но… его что, в училище как англичанина русскому действительно учат? — А я-то откуда знаю? Я в училище этом не обучался, за ним там не слежу, и даже не знаю, на кого он там ссылался. Но вот что в Первом реальном учителями минимум с учеными степенями люди назначаются… может, и как англичанина. Главное, что хоть как-то учат, а как знаний наберется, то еще что-то полезное придумает. — И даже сам сконструирует… — А вот это вряд ли: языком-то молоть он действительно горазд… однако непонятно, откуда он про людей, что нам помочь способны, вызнал? Глеба этого мы едва сыскали, и сам он весьма удивлен был, что его кто-то рекомендовал, а ведь я ему не сказал, что рекомендацию мальчишка-мастеровой дал, он бы тогда от удивления вообще бы лопнул. А ведь Федька-то откуда-то про Глеба знал! Ну не может простой мастеровой всего этого знать, не может! И рассказывать нам, как о вещах очевидных то, что он и сам не понимает, не может! Кто-то за ним прячется… а вот зачем? С такими изобретениями тут любой бы давно в миллионщики выбился… непонятно. — Да ладно ты: понятно-непонятно, дела делаются — и отлично. Главное, что дела эти на пользу идут… — Вот только кому… Но ты прав, пока мы из всего этого пользу для себя видим, а там — разберемся. Всенепременно разберемся… Машинки мне готовые господин Салтыков показал простые. Не совсем простые, но для меня несложные. И первой был пистолет ТТ — его я прекрасно знал: Михаил Терентьевич нам его поиграть давал часто. У него был наградной, но «охолощенный», там и в стволе прорезь была сделана на половину длины, и штифт в ствол был вставлен. И еще его как-то специально попортили так, что магазин с патронами в него просто не вставлялся — но нам, мальчишкам, Михаил Терентьевич, разрешал с ним играться как угодно, и мы неоднократно даже полную разборку и сборку с ним проводили. Ну интересно же — так что все мы… наверное все мальчишки с дачи нашего возраста то есть, этот пистолет теоретически могли и сами сделать. Ну, если бы у нас материалы нужные были, инструменты, станки… Вторая машинка была поинтереснее: ППС, в варианте сорок третьего года. Эту игрушку я никогда в жизни в руках не держал, но и об этом очень интересном автомате нам старик рассказывал очень много, называя его «лучшим автоматом Второй мировой», так что я уже «по своим каналам» автомат изучил. Ну как изучил: у детей всякие заскоки случаются, и я очень внимательно изучил все доступные мне чертежи, коих в интернете было просто навалом. Не то, чтобы я вот прям наизусть все параметры каждой детальки запомнил, но вот общую схему… Ее я и нарисовал, после того, как нарисовал ТТ со всеми деталями — а вот господин Салтыков мои «веселые картинки» воплотил в металле. Но воплотил, похоже, с учетом «нынешних технологий»: если ТТ он, похоже, изготовил точно по моим эскизам (чертежами это было назвать, конечно, совершенно неверно), и он и выглядел как настоящий ТТ, то вот ППС у него получился даже внешне другой. Не то чтобы совсем уж другой, но вот кожух вокруг ствола точно был другим. Да и за «внутренность» я бы не поручился: по крайней мере магазин он сделал на тридцать шесть патронов, а что он внутри намудрил, я просто не представлял. Но представлял, с какими сложностями производство столкнется: он мне сам рассказал о куче возникших в процессе подготовки к этому производству проблем. И я, откровенно говоря, половину из его рассказа вообще не понял, разве что сообразил, что в России пока что нужной стали не выделывают и ему сначала нужно будет небольшой металлургический заводик обустроить. Но этим теперь занимался некий господин Белов и еще один, чью фамилия я, по крайней мере, уже слышал будучи взрослым: Грум-Гржимайло. Правда, почему-то я думал, что этот господин как-то с электричеством был связан… а может, это просто однофамилец был того, о ком я слышал? Ну да и пес с ним, потому что проблема со сталью вообще пока что стояла на последнем месте. А на первом — автомат-то патроны тратил как не в себя… ну да, он пули вперед тратил, а гильзы побоку… неважно, важно, что прежде чем автомат кому-то показывать, нужно было сперва показать место, откуда готовые патроны в должных количествах вываливаются. А это — роторно-конвейерные линии… в которых я понимал примерно столько же, сколько известное парнокопытное в плодах деревьев из семейства Рутовых. Но именно по этой причине (не потому что я как свинья, а потому что место прежде показывать требовалось) я теперь чуть ли не по паре раз в неделю встречался и очень плотно общался с господами Вишняковым и Яблоковым. И вот эти господа оказались совершенно вменяемыми: они у меня не пытались вызнать какие-то «технологические тайны», а спокойно делали свою работу (очень неплохо ее делали), а меня привлекали исключительно в качестве «демонстратора работы работяги-неумехи» на каждом из созданных ими агрегатов. Василий Михайлович какими-то одному ему ведомыми путями «выдавил» из соседнего с мастерской Макара Савельевича помещения галантерейную лавку и его тоже арендовал как «расширение мастерской». Ну а теперь там два инженера (и еще человек шесть мастеровых) устанавливали машину за машиной роторные агрегаты для выделывания патронов под мой пистолетик. И вся эта линия должна была стать тоже «демонстратором», так как на ней эти крошечные патрончики делались «по упрощенной схеме»: для них ведь и на самом деле требовалось всего три раза латунную шайбу под прессом пропустить. И пока что вся эта линия должна была сначала готовые гильзы изготовить, затем специально обученные люди в гильзы должны были порох засыпать, ну а потом их в еще одну машинку ручками установить — и в патроны уже и пули вставлялись и закатывались. И вот в конце мая вся эта «прерывистая линия» заработала… А Василий Михайлович позвал меня в воскресенье «посмотреть» на его оружейный завод — и увиденное меня просто потрясло. А ведь я-то думал, что он всерьез собрался оружие новое производить. Впрочем, к обеду я осознал свою ошибку… ---------- Глава 12 Глава 12 На Пресне, то есть в довольно небольшом райончике, всяких фабрик и заводов было даже больше полусотни. Заметно больше, вот только после бунта, в девятьсот пятом году случившегося, с десяток заводиков просто сгорели нафиг или их из пушек рас… разломали, и некоторые до сих пор в приличный вид возвращены не были. Одну довольно большую мебельную фабрику вообще целиком снесли и там пустырь образовался, причем заваленный всякие хламом вроде битых кирпичей и горелых деревяшек. А одна фабрика поменьше больше пяти лет так и простояла сгоревшая, но ее, оказывается, осенью Василий Михайлович выкупил (у казны, ее почему-то после того, как хозяин именно в процессе боев на Пресне покинул этот мир, как раз в казну и забрали за какие-то долги). А никто ничего не ремонтировал просто потому, что у хозяина бывшего наследники внезапно возникли, и они долго пытались через суд «утраченную собственность» забрать себе, а казна его продала сразу после того, как наследники суд выиграли — и узнали, что им предстоит какие-то безумные деньги кредиторам прежнего владельца возвращать, и тут же испарились, после чего заводик был немедленно в казну возвращен как «бесхозный». А господин Салтыков его чуть ли не за три копейки выкупил — под обязательство в течение года начать там производство. Он и начал, сперва проведя ремонт в одном из двух сгоревших цехов и поставив там станки какие-то. И рабочих на завод нанял, у него там уже человек тридцать работало. И рабочие четко делились на три принципиально разные группы. Первая — из восьми всего человек, причем Василий Михайлович каждого по имени и отчеству знал — состояла из профессиональных металлистов, но они как раз пока что ничего не производили, точнее, что-то производили «попутно». Во второй группе числилось еще семеро рабочих-металлистов, с квалификацией «пожиже» — и вот они как раз занимались «серийным производством». А остальные пятнадцать человек были мальчишками лет по пятнадцать-шестнадцать, и их как раз рабочие из первой группы и учили «работать по-настоящему», и в процессе обучения и ученики, и учителя тоже что-то для основного производства делали, но делали немного и именно что «по мелочи». А вот руководил всей этой командой Макар Савельевич, который на заводике и появлялся раза по три в неделю, так как мастерская его работала по-прежнему, разве что трижды в неделю она для приема публики открывалась только в два пополудни. А завод вообще пока что работал в одну смену, причем смена начиналась в семь и — с учетом двухчасового обеденного перерыва — все работали до пяти вечера. Формально на заводе еще человек пять в штате числилось: бухгалтер в штате имелся, один забавный мужичонка, который ведал закупками всего, для производства необходимого, и три «ночных сторожа», которые даже жили на территории завода в стоящем отдельно «конторском доме». А производил завод маленькие пистолетики «конструкции Федора Теплякова», вот только на тот, что мне господин Салтыков подарил, они вообще похожи не были. Потому что делались на заводе «дерринджеры», точно такие же, какой Федька еще до моего «вселения» себе сделал, только с обновленными стволами: пистолетик делался под патрон от «Малыша». Под почти такой же патрон: в него заправляли обычный баллистит в пластинках, а не поставляемый Дмитрием Салтыковым порох, больше похожий на мелкий мак, так что у пули при выстреле из этого пистолетика энергия получалась в районе около сотни джоулей. А такой патрон даже ребенку (все же уже достаточно подросшему) давать не страшно… А еще пистолетик был гладкоствольный, а потому его можно было и продавать кому угодно. И пистолет этот делался вороненый (такой в оружейных магазинах шел по два с полтиной) и никелированный (его уже по три с полтиной продавали). А самый дешевый однозарядный «монтекристо» в магазинах лежал вообще по два рубля, но такой был не только однозарядный, но и одноразовый: их чуть ли не из котельного железа делали, да и внешний вид у них был… стрёмный: просто игрушечный пистолетики из жести на настоящий был похож куда как больше. Честно говоря. я удивился, что эти пистолеты (которые на заводе делались) вообще народ покупал, но Василий Михайлович мне сказал, что их не то, чтобы расхватывали, но все же неплохо разбирали, и что он думает, его брали главным образом женщины, причем вовсе не для того, чтобы детям своим подарок сделать. Но это было именно «домыслом», для него главным оказалось то, что игрушку народ все же покупал. Пока — только в Москве в нескольких оружейных лавках она продавалась, но уже небольшая партия была отправлена в Петербург и учрежденная братьями Салтыковыми компания вроде бы довольно большую партию успела продать в Харьков (а не отправили ее лишь потому, что ждали, пока оплата придет в Москву). Но еще больше меня удивило то, что вполне себе приличный «Малыш» тут не делался, да и приготовлений к производству машинок посерьезнее я вообще не заметил. Хотя… как бы я заметил-то, ведь в производстве чего-либо, кроме кино, я вообще не разбирался. И в производстве оружия не разбирался тоже: конструкции некоторых изделий я представлял очень не плохо, а вот как их можно изготовить, я понятия не имел. Точнее, я имел очень хорошее понятия, как можно мой «дерринджер» сделать — и на заводе я только под него оснастку и увидел, причем далеко не всю: никелировать готовые детальки там отдавали на какой-то другой завод, а деревянные накладки на ручки… оказывается, их делали на заводике, где отец работал. И на мой недоуменный вопрос «э… а какого черта» господин Салтыков мне вполне серьезно ответил: — Ты, Федька, учись пока, и учись изо всех сил: выучишься — тогда и начнешь в производстве разбираться. А пока я тебе так скажу: тут мы собрали всех рабочих в Москве, кто хотя бы такие пистолетики делать способен. А вот шестеро из тех, кто у нас сейчас мастерами числится, еще и твой большой пистолет, пожалуй, сделать сумеют. Но даже если их всех поставить к станкам на двенадцать часов в сутки, они за день все вместе хорошо если три пистолета выделать смогут. И дело не в станках, хотя и станки в копеечку изрядную влететь должны, тут рабочие очень умелые потребны. Вот они сейчас из мальчишек, что постарше, рабочих и делают. А закончим ремонт второго цеха и здесь на втором этаже все оборудуем — и будет тут уже с сотню мальчишек работе обучаться, но — и тут я с Савельичем согласен — к настоящей работе их еще года два готовить. — То есть еще два года я выплат за изобретения свои… — Ты, Федька парень вроде серьезный, хотя и хамство из тебя постоянно прет… но это дело поправимое. Поэтому я тебе серьезно и отвечу: если ты будешь свои награды за изобретения получать только через два года, то можешь считать, что тебе очень крупно повезет. Потому что завод настоящий нам быстрее не выстроить, точнее, мы просто рабочих довольно для завода не сыщем. Или ты думаешь, что нам тут деньги девать некуда, что мы мальчишек работе обучаем? — Так завод-то вовсе невелик… — И это верно, тут работать сможет человек до ста, больше просто не поместится, а если работу верно организовать, то при работе круглые сутки и две сотни работать смогут. Вот только… ты хоть что-то про производительность труда слыхал? — Ну, это сколько рабочий может сделать за день там или за неделю… — В целом верно, но и рабочих, которые могут сделать больше, маловато, и даже самый хороший рабочий некоторые операции быстро выполнить не в состоянии. — Так поставьте рабочему станок нормальный, высокопроизводительный! — Эх, всем бы быть такими умными, как ты… а теперь скажи мне, почему даже на самом хорошем станке при сверловке ствола нельзя поставить обороты выше двадцати в минуту? — Почему нельзя, можно! — Вот я и говорю: учись, учись упорно. Нельзя выше обороты ставить просто потому, что резец, даже из рапидной стали, просто сгорит! А вроде сам себе стволы к пистолетику выделывал… эх, горе ты луковое! — Сами вы горе. А взять резец твердосплавный вас религия не дозволяет? — Какой твердосплавный? — Ну, победитовый. Ставите победитовый резец, включаете шестьсот оборотов — и ствол не три часа сверлите, а минут пять. А если и для изготовления нарезки победитовые резцы использовать… только вот точить их, конечно, сущее мучение будет, тут или алмазный брусок нужен, или, на худой конец, карборундовый… — Про карборунд я что-то слышал, а вот про победит… где его хоть купить-то можно? — А пес его знает. Но ведь можно его и самому сделать, Дмитрий-то Михайлович ведь химик? — Так… ладно, экскурсия заканчивается, поехали домой, ты мне все, что про этот победит знаешь, в подробностях расскажешь… В середине июня в квартире Салтыкова состоялось небольшой совещание. И Дмитрий высказал свое мнение относительно полученных им результатов: — Сделать этот чертов победит оказалось не особо и сложно, но откуда мальчишка про него узнал, выяснить так и не получилось. О цене получившегося резца мне даже говорить не хочется, но ты, Василий, оказался прав: сверло такое окупится крайне быстро. Даже если нам придется закупать точильные диски у американцев… — А у тебя что, есть соображения относительно иного источника таких точильных камней? — А у тебя как с Глебом отношения сложились? — Неплохо, а при чем тут он? — При том, что если у нас будет своя электростанция, то печь Ачисона окупится уже за месяц работы: патент этого американца уже три года как перестал действовать и нам никто не запретит свою поставить и самостоятельно сколько потребуется карборунда выделывать. — Никто — это ты точно заметил, но дело не в запрете, у нас просто денег на ее постройку не хватит. Из пистолетиков мы вообще по двадцати рублей в день выгоды получаем, с патронов для них разве что малость побольше. А ты тут сколько денег-то на постройку печи указал? Ну и как мы ее выстроим? После того, как закончится постройка электростанции, мы вообще без копейки денег останемся! — Надеюсь, голод нам не грозит, ты патронов-то к пистолетикам сколько продаешь? А указанную сумму и одолжить, мне кажется, не особо сложно будет… — Патроны… да, они нам с голоду помереть, скорее всего, не дадут, но о шампанском забыть придется надолго. А ты очень вовремя напомнил: Слава Вишняков проект дозатора уже полностью составил, но вот во что его выделка нам встанет… — Во что бы не встала, ему деньги изыскать всяко придется, так как без него вся наша затея прахом пойдет. А сколько ему потребно-то? Может, я где-то поискать смогу… — Ты только у матушки в кошельке поискать и сможешь, а у нее до сентября денег не будет. Вот когда сахарный завод в полную силу заработает, то может быть тогда… — Я в ином месте денег поискать хочу, все же для кружка твоего водухоплавательного я же смолу эту изготовил… — А у наших средств ни у кого нет, мне и так приходится порой им небольшие задачки подыскивать чтобы какой-то заработок у них появился, но сейчас, боюсь, у меня и на такое уже денег не остается… — А я не у них просить собираюсь, сам знаю, что студенту нашему лишь бы с голодухи не помереть. Но студенты бывают разные, и я хочу у Дмитрия Павловича некую сумму взаимообразно взять, для достройки карболитового заводика. — Так на завод-то у тебя уж денег всяко есть! — Пока есть, но если я деньги на печь потрачу, то их уже и не хватит… — Думаешь, Рябушинский тебе под затею эту даст? А чем отдавать-то будешь, он же не меценат какой… то есть на химию твою ему точно плевать. — Уже не плевать, мне Владмир Петрович говорил, что проверили они модель нового аэроплана… — Правильно его отныне именовать самолетом! — Ладно, проверили они модель нового самолета, из клееной фанеры сделанную и лаком карболитовым покрытую, и по всему выходит, что если цельный аэроплан подобный выстроить, то он уже с мотором в семьдесят сил сможет до четырех человек в воздух поднять. — Замечательно, а причем тут… — Притом, что в лаборатории я двухфунтовую банку лака такого хорошо если за месяц выделать смогу, а для цельного самолета его потребно будет фунтов тридцать, если не больше. И это только лака, а смолы для склейки фанеры… — Понятно, но вопрос остался не раскрытым: отдавать-то чем станешь? — Вот чем, меня как раз Федор надоумил, — Дмитрий достал из кармана янтарные бусы. — Ты нашел в поместье янтарь? — В лаборатории нашел, и опять: не я нашел, а Федор твой. Это как раз карболит застывший, а цена таким бусам даже при лабораторном производстве в четвертак встанет, ну а на заводе их выделывать если, так и гривенник переплатой окажется. И еще: бусы мы уже можем делать почти любого цвета… а я по Федькиному совету тут коробейников отловил возле Сытинской типографии, спросил, почем они такие брать готовы. Там человек двадцать было, так каждый по полтине сразу десяток забрать согласились, а если им на продажу отдать с тем, чтобы они потом деньги за них отдали, то и по шестьдесят копеек согласны, причем уже не десяток брать, а до сотни. Каждый до сотни, а сытинские приказчики мне потом сказали, что коробейников там в месяц до тысячи бывает, и все они за товар деньги в течение месяца, много полутора, отдают. — Вот это уже на самом деле интересно. Но коробейники — они же только летом… а ты когда завод-то пустить успеешь? И еще: ты же сам сказал, что смолу эту выделывать нетрудно, а другие такие же бусы выделывать начнут как скоро? — Как твой Федька сказал, если на всех углах не орать, как у нас они выделываются, то очень нескоро. Смолу-то получить да, просто, а вот чтобы она застыла, ее изрядно нагреть требуется. И она при этом кипеть начинает, застывшая вся с множеством пузырьков внутри выходит. — А я что-то пузырьков в бусах твоих не заметил… — И не заметишь: там их нет. Мне Федька сказал, как сделать, чтобы пузырьков не было. И пока мы это в секрете держать будем, никто нам конкуренцию не составит… — Хм… а мальчишка-то и впрям советы весьма полезные, гляжу, давать приспособился. — Вот и я о том же, ты его побереги. — И пальцем ради этого не пошевелю. — Это с чего бы? — А с того. Пистолетик-то его дурацкий весьма полезен оказался… некоторым людям. И теперь за Федькой ротмистр Сокольский присматривает, причем не один, а меня особо попросил ему в этом деле не помогать… — А с чего бы такая забота от жандармерии… — А он еще менее моего верит, что мальчонка это все сам придумал. Но обещался, когда вызнает, от кого советы Федька приносит, мне все же рассказать. По возможности, конечно… За месяц после экскурсии на завод Салтыкова я с самим Василием Михайловичем еще один раз встретился, а два раза — с Дмитрием Михайловичем. И студенту-химику я «дал полезный совет», удивляясь, почему он сам не додумался отвержать карболитовую смолу в автоклаве при повышенном давлении. А вообще разговор с ним зашел относительно того, куда еще эту смолу, кроме как для склеивания фанеры, применить можно, и я посоветовал «делать для туземцев зеркальца и бусы». Причем про зеркальца я тоже не шутил: увидел, почем в галантерейном магазине пудреницы продаются, а все остальное на половинке тетрадного листа просчитал. И сообщил «юному химику», что зеркальце ценою в пятнадцать копеек, если его вставить в карболитовую коробочку, нужным образом разукрашенную, со свистом уйдет в том же галантерейном минимум за трояк. И он… с одной стороны он мне не поверил, но он же на ученого учился, у него аж руки тряслись от желания свои знания применить на пользу… собственному кошельку в том числе, и он предложенную мной пудреницу изготовил. Не один изготовил, там замочек металлический и рамку наружную ему Макар Савельевич сделал, а кто ему форму для термопресса сделал, я вообще без понятия. Но когда он эту пудреницу подарил какой-то своей знакомой… в общем, по его словам, в университете ему стало хоть не появляйся: юные дамы ему там прохода просто не давали, предлагая, между прочим, за подобное же изделие суммы от трех минимум рублей и до… Он со смехом сказал мне, что самую высокую сумму предложила вообще одна… всему его курсу хорошо известная прелестница: двадцать пять рублей. Но большинство предложений колебалось в районе пятерки — и это при том, что себестоимость игрушки «с ручной выделкой» всего металла укладывалась рубля в полтора вместе как раз с зеркальцем, а зеркальца он брал уже не по пятнадцати копеек на рынке, а по полтине в том же галантерейном магазине… И вот это все было очень интересно и в перспективе должно было заметно ускорить постройку и запуск уже оружейного заводика. Но у меня что-то в отношении того заводика энтузиазм как-то увял. То есть обещанный господином Салтыковым рубль за каждый произведенный на заводе «настоящий» пистолет (или автомат, он тут тоже за своеобразный пистолет шел, на Маузер большой просто смахивающий слегка) у меня отвращения точно не вызывал. Но вот то, как на заводике уже существующем люди работали… Мастера, которых на заводе было восемь человек, получали в месяц рублей по полтораста, чуть меньше, но им и жилье (причем отдельные квартиры) предоставлялись. И под это дело господин Салтыков квартиры снял как раз на Козихе, причем в нашем же доме (то есть в котором и мы с отцом жили). И снял он их очень интересно: уговорил владельца дома повысить расценки на жилье и тот просто выставил ранее там живших. Мне этого совсем жалко не было, с люмпенами в одном доме жить не особо и приятно, так что здесь у меня претензий не было. Простые рабочие получали уже около пятидесяти рубликов, и такая зарплата считалась весьма неплохой — но вот Салтыкову (да и всем прочим) было вообще начхать, где и как они живут. А они большей частью как раз на Пресне и жили, и периодически на работу приходили в состоянии весьма своеобразном. Нет, не с похмелюги, а, скажем, несколько помятые: на Пресне просто получить в морду от идущего в не настроении пролетария было совершенно несложно. Особенно несложно, если человек шел все же не в рванине, и поэтому изготавливаемые рабочими пистолетики часто «уходили налево». Не то, чтобы они их воровали, они их «покупали по себестоимости», причем покупали-то они изделия «особой выделки», в которые и «штатный» патрончик с порохом, который Дмитрий Салтыков потихоньку выделывал, шли. Но проблема была не в этом, а в том, что после десятка выстрелов таким патроном пистолетик… изрядно портился, а хитроумные работяги попортившийся ствол потихоньку заменяли на новый, что совершенно естественно периодически приводило к появлению рекламаций. Точнее, пару раз рекламации пришли, и господин Салтыков (а, возможно, и тот мужичонка, который за закупку и сбыт отвечал) проблему «локализовал» и решил ее самым «естественным» способом: всех рабочих, не разбираясь в том, кто прав, а кто виноват, просто выгнал и набрал новых. Ну а с мальчишками все еще проще было: они вообще зарплату не получали. Их просто кормили (правда, три раза в день), выдавали «форму», жили они в какой-то казарме, на территории заводика «временно обустроенной», и вроде бы им еще и минимальное «медицинское обслуживание» полагалось. Но именно что минимальное: если парень проболел три для — то его просто с завода выкидывали… почти всегда. Одного мальчонку только не выкинули, потому что мастера сказали, что он просто лучше всех работу осваивает и вскорости и сам работать сможет — но это было исключением, единственным, как я понял, за четыре месяца. Я как раз когда с господином Салтыковым в середине июня снова встретился, ему, можно сказать, попенял: — Василий Михайлович, я слышал, что вы мальчишек, которые учениками на заводе, сразу выгоняете, если они вдруг заболевают. Боюсь, что таким манером вы просто не успеете подготовить нормальных рабочих, все время будут новые да неумелые совсем приходить. Опять же, рабочих вон всех выгнали и новых набрали, а когда они опыта-то набираться будут? — Не твое это дело, Федька… — А вот моё, я же все жду, когда мне за пистолеты мои выплаты пойдет, а таким манером я уж и состариться успею, денег не дождавшись! — Мал ты и глуп, но поскольку ты иногда и умные вещи говоришь… Мальчишек я не оттого, что они заболели, выгоняю, мне мастера сначала сказывают, кто в учении прилежен и на самом деле мастерства набирается, а кто просто пожрать бесплатно на завод пришел. И вот способных мы и учим, заботимся о них, а прочие… как ты сам их обзывал, люмпены? Вот эти люмпены нам вообще не нужны. Да и рабочих поменяли… таких, которые станок все же могут не сломать, тоже хватает, но заметь: все они знали, кто нам товар портит, детали годные воруя, но все сделали вид, что не знают. Потому что все они сочли, что воровство такое — это дело хорошее! — Так они просто товарищей не стали… закладывать. — А этот товарищ за новый ствол полтину в кассу внести не смог, бедолага? Мало жалования получал? Мы же всем дозволяли… и дозволять и дальше будем по мелочи для себя что-то на заводе сделать, только вот воровать ничего нельзя. А те, кто воров покрывает, и сам готов при возможности своровать… у нас-то заводик невелик, и полиция, если что, нам поможет всяко, а такие же на больших заводах… ты мал еще был, а в пятом году именно такие, когда пойманных воров с заводов выставили, бунт подняли: побоялись, что и им воровать запретят. Но это сейчас у нас завод невелик, а вот новый уже большим станет — и что нам тогда, войска для того чтобы воров выставить, вызывать? Нет, мы должны заранее набрать тех, кто воровать уж не замыслит… и самим таких подготовить. Не знаю, понял ли ты… — В целом понял, и даже в чем-то с вами соглашусь. Но выгоняя всех, вы доход с заводика уменьшаете и новый дольше пустить не получится! Господина Салтыкова буквально согнуло от хохота: — Доход с этого заводика? Вот умеешь же ты людей насмешить! Нет с завода дохода, совсем нет, одни с него убытки! Но мы деньги на завод тратим, чтобы потом у нас уже рабочие нормальные появились! А с пистолетиков этих мы такие копейки получаем, что даже на прокорм мальчишек не хватает, и если бы не патроны к ним… — Ага! Значит я патрон-то отличный придумал! Василий Михайлович внимательно на меня посмотрел, затем в глаза его словно бесенята вселились: — Вот давно мечтал тебе обратно твое любимое высказать: говно твой патрон! На самом деле, — он как-то сразу посерьезнел, — единственная от него польза в том, что гильзу действительно за три прохода выделать получается. И на нем, именно на этом дерьмовом патрончике, Вишняков и Яблоков малой кровью и за деньги все же не самые большие отрабатывают роторную линию. — Но если патрон, как вы говорите, дерьмовый… — Но очень дешевый, для патронов с порохом так самый дешевый получается. Их мы продаем по рублю за коробку в пятьдесят штук, а обходится — благодаря линии твоей этой роторной — он в четверть копейки. И на столько же Дима пороха туда добавляет. И вот когда они линию полностью доделают, то мы ее кое-кому покажем. И вот тогда… а ты дальше придумывай всякие полезные вещи: когда начнется только постройка линии под настоящий патрон, у тебя денег будет довольно чтобы вы с отцом дом себе нормальный купили. Но об этом ты вообще никому сейчас не рассказывай. — А почему не сказывать-то? — Учеба твоя в это году как закончится, сразу и узнаешь. А пока потерпи… ---------- Глава 13 Глава 13 Учеба… С учебой у меня было все же странно: если по математике и физике я особых проблем не испытывал, да и с русским у меня вроде потихоньку все исправляться стало, то с рисованием и черчением я пока особых успехов не демонстрировал. А по пению (тоже, оказывается, обязательный предмет был!) у меня и вовсе успехи были, как это принято говорить, отрицательные. Относительно терпимо у меня шла география, но тут уже «послезнание» мне изрядно мешало демонстрировать хорошие результаты, я постоянно путался в том, какие страны существовали и какое место они на карте занимали. Да и просто с названиями городов у голове у меня была какая-то каша, но в целом я вроде бы на твердую тройку предмет все же вытягивал. А с черчением у меня была вообще беда: его нам преподавал тот же господин, который и математику давал — и он в принципе не понимал, как это я в собственно математике результаты показываю практически отличные, а вот в черчении (которое тут, как я понял, чуть ли не обязательной частью математики считалась) столь же сильно «плаваю». И вывод он делал простой: по его мнению я плохо чертил из-за лености — а потому меня по этой части усиленно пинал. Но тут хоть пинай, хоть не пинай: сейчас, чтобы «правильно чертить», требовалось в голове (причем буквально на уровне инстинктов) держать «имперскую» систему, а я постоянно мысленно переводил всякие дюймы и линии с футами в систему метрическую, что и времени отнимало довольно много, и постоянно к ошибкам приводило. Но тем не менее очередные «переводные экзамены» я как-то сдал — и наступило благодатное время каникул. То есть подразумевалось, что время для учеников должно будет стать благодатным и они отдохнут от тягостей учебы — но обломись! В смысле, примерно половина одноклассников на самом деле именно отдыхом и занялась, разъехавшись по разным дачам или по деревням (в основном, по родительским поместьям), а вот вторая половина срочно приступила к тяжким трудам: парни яростно зарабатывали хоть какую копеечку, требующуюся и для приобретения на следующий учебный год хотя бы тетрадей и карандашами и чернилами, и — в большей степени — на обновление гардероба. Ведь все мы все же именно мальчишками были и продолжали расти, переставая просто влезать в прежние мундиры и гимнастерки со штанами, а требования к одежде (формально прикрываемые требованиями к «внешнему виду учащихся») были очень строгими. И они, требования эти, были, по факту, дополнительным «фильтром», не позволяющим «голодранцам» получить качественное образование. Хотя тут я, скорее всего, несколько ошибался, правда, ошибался «в меньшую сторону»: подавляющему большинству этих «голодранцев» на образование своих детей было вообще плевать. Почему-то в среде «пролетариев» считалось, что если ребенка научили просто читать и писать, а так же считать в пределах сотни, то такого «образования» чаду уже более чем достаточно. А те немногие, что считал иначе, все же из своих довольно скудных бюджетов какие-то средства выкраивали, да и «поддержка талантливых детей» за счет казны и отдельных (довольно многочисленных, к моему удивлению) меценатов позволяла целеустремленным парням все же образование получить. Впрочем, я уже не особо и удивлялся тому, что реальные училища даже в Москве можно было по пальцам рук пересчитать: совершенно случайно (от господина Струженского, в очередной раз занимаясь с ним русским «после уроков»), я узнал, что даже в Первом реальном квота на «казеннокоштных учеников» была выбрана чуть больше чем наполовину, и вообще почти все действующие училища не набирали максимально возможного количестве учеников. И если с частными училищами это было в целом понятно, там расценки на обучения были выше, чем в хороших казенных гимназиях, то вот с казенными было непонятно: там ведь «талантливый ученик» вообще за счет казны и питался, и одевался, и все прочее получал. А «уровень таланта», требуемый для получения «полного казенного довольствия», зашкаливающим точно не был: от поступающего требовалось лишь умение бегло читать, писать разборчиво (и тут даже на грамотность особого внимания не обращали, а смотрели именно на «чистописание») и считать. В пределах сотни считать только! Но вот «наплыва желающих получить приличное образование» почему-то не возникало… Ну да и черт с ними, я экзамены сдал… терпимо, даже без двоек умудрился проскочить — и тоже «занялся тяжким трудом». Мне с выбором места для работы повезло, это остальные мальчишки с некоторым трудом подыскивали себе места «частных репетиторов» у купеческих детей (на фабрики и заводы их не брали принципиально, так как они работу-то подыскивали только на месяц каникул, да и платили на заводах мальчишкам сущие гроши). На у я «подыскал» себе работенку в мастерской Макара Савельевича, причем работенку очень неплохо оплачиваемую. Ну а то, что работенка была, мягко говоря, «с ненормированным рабочим днем», меня вообще не смутило: порученная мне работа тяжелой (физически) не была, а платили за нее… официальный «оклад жалования» за тридцать пять календарных дней был установлен в сорок пять рублей. И я понимал, что такой оклад мне «положил» господин Салтыков, видимо в качестве некой компенсации за использование «моих идей». Но меня причины столь явного «повышения моего статуса» интересовали мало, главное, что денег мне на новую форму уже хватит. На летнюю, но шинель специально была в прошлом году сделана «на вырост» и если я вдруг срочно не заделаюсь в акселеранты, то еще зиму в ней прохожу без проблем. Ну а если заделаюсь, то прохожу с проблемами, вот что-что, а вопросы «внешнего вида» меня интересовали лишь настолько, насколько этот вид мне учиться не мешал… А вот работа у меня была на самом деле довольно простой: я нанялся «оператором роторно-конвеерной линии», которая у Макара Савельевича в новой половине мастерской стояла. Название должности звучало хорошо, а собственно моя работа заключалась в том, чтобы вовремя подсыпать в бункер латунные кружочки, из которых гильзы вытягивались и оттаскивать от линии коробки с уже готовыми патронами. Я готовую продукцию перетаскивал (ручками, никакой «малой механизации» тут, по-моему, даже не планировалось) в соседнюю комнату, а там уже с полдюжины мальчишек эти патроны аккуратно распихивали по картонным коробочкам. Еще несколько «операторов» на линии другими делами занимались, один мужик запихивал в машину медную ленту, из которой штамповались оболочки пуль, другой (и у него работа считалась самой тяжелой) в другую машину подвешивал двухпудовые мотки «свинцовой проволоки», из которой начинка пуль внутри линии делалась, а в «свободное время» (то есть в перерывах между упражнений с тяжелыми мотками) он таскал здоровенные корзины с углем, которым топился котел паровой машины, всю эту «линию» в движение приводящую… И теперь в мастерской еще и несколько женщин работало: они раскладывали по специальным кассетам капсюли. Ручками их туда укладывали, хотя я от господина Вишнякова узнал, что уже для этой линии где-то делается хитрая машина, которая такое будет проделывать «автоматически». И он даже мне объяснил, как машина будет «понимать», где у капсюля верх, а где низ — но я, очевидно, оказался глупее уже спроектированной инженерами машины и даже его объяснений не понял… Но мне хватало умишки хотя бы на то, чтобы понять: роторная линия выдавала в минуту по сто готовых патронов, при том, что на ней и работало всего-то пять человек (теток с капсюлями можно было не считать, их тоже скоро машиной заменят) — а это раз в двадцать получалось более производительным, чем нынешние технологии выделки патронов. А еще я узнал, что пока эту линию никому из людей военного ведомства показывать не станут: пока в патроны сыпался «пастинчатый» пистолетный порох, его отмеряли чисто механически, маленькими стаканчиками зачерпывая из общей кучи — но точность навески колебалась процентов на двадцать. И для такого пороха (слабенького все же) это было не особо и страшно, а вот для очень мощного пороха, который Дмитрий Михайлович выделывал у себя в лаборатории, требовалось точность навески обеспечивать менее чем на процент — а такое без взвешивания обеспечить было вроде бы невозможно. То есть для крошечных патрончиков это было не особо и важно, а вот для патронов, которые в компании шли под видом маузеровских пистолетных, это было крайне важно, даже небольшой перевес мог практически гарантированно оружие испортить. И теперь инженеры (а в команде господина Вишнякова их уже человек шесть насчитывалось) старались придумать требуемые весы-автомат, но пока вроде бы к успеху даже слегка не приблизились… В мастерской я честно отрабатывал законные семь часов (с семи утра и до двух дня без перерыва на обед), но на этом моя работа не заканчивалась. Она после двух только начиналась: я с кучей коробок с готовыми патронами шел на завод, который на Пресне стоял, и там уже работал в роли ОТК: в небольшом тире, обустроенном в подвале первого цеха, отстреливал все изготовленные до обеда пистолетики. Не просто «заряжал и стрелял», в делал это по специальной программе: из каждого пистолетика я отстреливал по шесть патронов, причем перезаряжая их с максимально возможной скоростью, и если мне в пистолетике что-то не нравилось, я его отправлял обратно в цех на переделку. А «не нравиться» мне должно было очень много всего, начиная от осечек и заканчивая тем, что пистолет не открывался после выстрела «с требуемой легкостью». Понятно, что это занятие отнюдь не добавляло мне любви со стороны рабочих, им-то платили только за полностью исправные и принятые «моим ОТК» пистолетики… Но зато я вроде бы лучше стал разбираться во взаимоотношениях среди «гегемонов». И отношения эти оказались довольно «сложными». Полностью на моей стороне всегда стояли мастера, но их вообще поводы моих «придирок» не интересовали, поскольку им платили совершенно независимо от того, сколько изделий заводик выпустит. Но они получали как раз за подготовку будущих квалифицированных кадров', причем за каждого «кадра» премии отдельно назначались, и эти товарищи очень внимательно следили за тем. как рабочие-сдельщики на мои претензии реагируют. И если видели (или считали), что кто-то из простых работяг к моим претензиям всерьез относится и старается досконально уяснить, что именно мне не понравилось, а затем еще и у профессионалов спрашивают, как бы ошибку исправить и «впредь не допускать», то такого они «брали на заметку», а затем потихоньку начинали его и «в профессии подтягивать». Именно не спеша, а если человек начинал всерьез стараться и прогресс у профобучении явно демонстрировать, то довольно скоро такой должен был со свистом заводик покинуть. И занять более высокую рабочую должность уже на «серьезном» заводе, который бешеными буквально темпами строился возле Богородска. Я такой работой занимался только после обеда, а до обеда в роли ОТК выступал какой-то уже довольно древний старик, которого Макар Савельевич аж из Тулы перетащил, и он трудился с восьми утра и до моего прихода, отстреливая изделия, которые в предыдущий день после обеда работяги сделать успели. И мы оба точно знали, кто из рабочих где-то напортачил: господин Салтыков за заводике установил довольно четкий порядок работы, и на каждом пистолетике вешалась бумажная бирка, на которой записывалось, кто именно какую операцию при изготовлении каждого отдельного пистолетика выполнил. То есть в ОТК пистолет приходил уже с четырьмя бирками, так что было известно, кто стволы делал, кто спусковой механизм, кто проводил сборку. Василию Михайловичу именно я такое проделать предложил, и, думаю, именно поэтому меня в ОТК заводика и назначили… А для того, чтобы я и дальше всякие «усовершенствования рабочего процесса» придумывал, за каникулы меня господин Салтыков два раза и в Богородск свозил, на строящийся (и уже частично работающий) завод свозил, и мне там все показывали и очень подробно рассказывали. И показом и рассказами больше всего Дмитрий Михайлович «увлекался»: его как раз производство уже в середине июля заработало. Хреновенько заработало, там на заводе (химическом производстве завода) много оборудования еще только ставилось или вообще лишь планировалось к установке, но кое-какую продукцию завод уже выдавал. Вполне конкретную продукцию: карболитовые бусы. Простенькие, но вот бус заводик каждый божий день (включая и воскресенья) уже выдавал больше чем по тысяче штук, но сам Дмитрий Михайлович искренне считал, что завод их может раз в пять больше выделывать, а это для всей их программы (то есть для придуманного братьями Салтыковыми дела) было крайне важно. Потому что с одной нитки бус они получали чистой прибыли копеек по сорок, а все строительство только за счет таких поступлений и велось: Дмитрий Михайлович буквально случайно проговорился, что «Василий вообще все свои деньги уже потратил и даже в изрядные долги вошел». Насчет сумм долгов мне он информации все же не предоставил, но, как я понял, даже для всего семейства Салтыковых они были слишком уж велики, даже всей выручки с сахарного заводика, которым управлял их самый старший брат, на покрытие долга и за пару лет не хватит. И это, понятное дело, младшего брата тоже волновало сильно — хотя он все же надеялся, что его химзавод все же поможет проблему решить. Но вопрос стоял «когда», и Дмитрий Михайлович попросил меня «попробовать разобраться, почему рабочие продукции выделывают куда как меньше возможного». Ну это-то мне понятно… в смысле, не понятно, почему рабочие хреново работают, а как с этим разобраться: все же, оказывается, и от обучения в университете какая-то польза есть. То есть из полученных знаний пользу все же извлечь можно, но чтобы ее хотя бы начать извлекать, нужно разобраться, а где, собственно, эту пользу руководство предприятия извлекать собирается — и я занялся «проведением обследования производства». И потратил на это последнюю неделю каникул (забив ради такого занятия на работу в мастерской и на московском заводике). Впрочем, Макара Савельевича я об этом все же предупредил, и он, обругав меня всячески, с моим «безалаберным поведением» вроде как и смирился. А Дмитрий Михайлович, когда я ему рассказал, что собираюсь делать и почему именно этим и нужно срочно заниматься, мне «недоплаченную зарплату» с лихвой компенсировал. Правда, вся «лихва» уложилась примерно в десятку, но это всяко дополнительные деньги, которые почему-то лишними никогда не бывают. Ну а на то, что сам Дмитрий Михайлович в начале августа решил, что просто выкинул два червонца на ветер, на моем положении вообще никак не сказалось: я снова ходил в училище и «повышал свой образовательный уровень». И мне удалось (через Зинаиду Павловну) даже для себя небольшое послабление выбить: мне официально (!) разрешили «во внеурочное время ходить в гражданской одежде». На самом деле Зинаида Павловна такое решение руководства школы «продавила» исходя уже из «личных шкурных интересов»: я ей пообещал (не в одно лицо, а с помощью еще трех учеников «из мастеровых», тоже получивших подобную «привилегию») на отцовом заводе изготовить очень нужный ей для своего класса книжный шкаф. В принципе, она была дамой весьма небедной, могла бы такой и за свой счет приобрести, но это выглядело бы по отношению к прочим преподавателям несколько… вызывающе, а вот если учащиеся по собственной инициативе его сделают, то такое даже очень хорошим делом считалось. Но я сам шкаф этот делать даже не собирался, мне товарищи для другого дела нужны были. Я-то на заводе в Богородске кое-какую «кадровую» информацию собрал, но было непонятно: это «местная специфика» сугубо текстильного города или все же «общая закономерность» менталитета нынешнего «пролетария», и мы с парнями как раз «сбором статистики» на пресненских заводах и занялись. Ну а шкаф… я с отцом поговорил, он пообщался с хозяином завода, с мастерами и некоторыми рабочими, и вроде выходило, что шкаф мы получим в лучшем виде, потратив «из личных сбережений» рублей пятьдесят, причем «не до Рождества», как я училке пообещал, а гораздо раньше. А заработать полста рублей в четыре ученических человеко-рыла было более чем возможно: на самом деле мы все подрядись снова во время после уроков на заводике Салтыкова в ОТК немного поработать и эти пятьдесят рублей мы должны были получить вообще за месяц. Ну а чтобы с нас «досрочно» привилегию не сняли, я отдельно с отцом договорился, что шкаф некоторое время и у нас дома постоит… «Товарищей по работе» я подобрал мелких, из второго и третьего класса училища, причем не столько «по социальному происхождению» подбирал, а по тому, где их отцы работали. И у этих трех родители как раз на Пресне трудились (причем у одного — вообще «главным технологом», у него отец не рабочим бы, а химиком с высшим образованием и работал он на сахарном заводе). И они — в смысле, ученики эти — могли спокойно на заводы родителей приходить, так как сейчас было принято, что дети родителям хотя бы обеды приносят. А там они могли и с «народными массами» разговаривать, задавая как бы невзначай «заранее сформулированные вопросы». И они и приходили, и вопросы свои задавали, тщательно фиксируя ответы в специальных тетрадках. И почти всю необходимую для дальнейшего анализа информацию они уже к концу августа собрали. И я занялся анализом этой информации, в результате чего убедился: в Богородске рабочий класс вообще ничем из общей массы не выделялся. Вообще ничем, и — если отбросить никому не нужную «политкорректность» — они представляли собой такое же быдло, как и все прочие «пролетарии». Не в том смысле, который поляки закладывали в это слово, характеризуя таким образом сельское население «малопольских губерний», а в том, что люди в подавляющем большинстве работать категорически не желали и в результатах работы вообще не были заинтересованы. Но вот получать за свою работу побольше, причем сил на работе тратя поменьше, они, как правило, очень даже желали. Вот только получать побольше работая получше наплыва желающих среди них почему-то не было… Впрочем, как кто-то когда-то говорил, правило становится настоящим правилом лишь в случае, если из него есть исключения, а иначе это не правило, а всего лишь «традиция». И вот исключений было все же довольно много, плохо было лишь то, что «господствующая идеология» не предоставляла возможности этим «исключениям» реализовать свои «тайные желания». Простая была эта идеология: «будь как все и не высовывайся». Меня (как уже «профессионала», хотя и «без опыта работы») это очень заинтересовало и я постарался составить еще один «опросник», на этот раз с упором на выявление некоторых сугубо социальных аспектов существования нынешнего пролетарского населения. Шкаф уже занял свое место (в уголке моей комнаты), но формально он еще считался «не готовым»: я для него ручки и замки для дверей еще только собирался изготовить в мастерской Макара Савельевича. Правда, сам старик, когда я ему озвучил свою идею (относительно замков и ручек), предложил мне «не выпендриваться и сделать простые», причем он сам мне предложил их сделать, чтобы я «от учебы не отлынивал», но я его убедил в том, что это у меня «такое ответственное задание и я должен его самостоятельно и выполнить», и он от меня вроде бы отстал… хотя и приглядывал все же за моей работой в мастерской на случай «оказания необходимой помощи». Но я в мастерской вообще не надрывался, иногда только изготавливая очередную детальку, причем и делал я это исключительно чтобы «демонстрировать полную занятость». А мальчишки для меня собирали информацию, и я ее как мог анализировал. И вот уже второй проведенный мною анализ показал, что результаты первого были, мягко говоря, не особо и репрезентативными. То есть пропорция «идейных люмпенов» и «нормальных рабочих» были несколько другими, чем мне показали результаты первого «опроса населения». Точнее, они были принципиально иными — а это уже давало небольшую надежду на «успех нашего безнадежного дела». То есть сам по себе анализ лишь показывал некий пусть в направлении достижения успеха, а вот пойдут ли по нему «заинтересованные граждане», было пока непонятно. Но чтобы понять это, нужно было с этими гражданами серьезно так поговорить, а дело осложнялось тем, что по каким-то причинам эти граждане встречаться со мной острого желания не демонстрировали. Я даже с Дмитрием Михайловичем смог поговорить, но он мои слова… полностью проигнорировал, причем назвал все, мною сказанное, совершенно неполиткорректно «бредом воспаленной детской фантазии». И у меня остался единственный вариант: все же Макар Савельевич ко мне относился если не с уважением, но все же, скажем, позитивно: он-то знал, что теперь и мастерская, и заводик работают над тем, что я «придумал». И я его смог убедить «попробовать новую придумку», а так как он был назначен «директором завода», то мне препятствий в исполнении задуманного (хотя и задумана была лишь «маленькая показуха») не ставил. И «показуха» сработала, как раз перед Рождеством я получил по-настоящему значимый и наглядный результат. И вот теперь я бы готов детали «технологии» «довести до руководства предприятия». Но вот получится ли… Демонстрация (точнее, объяснение) должно было состояться уже в первое воскресенье января, а вот что и этого всего выйдет… ---------- Глава 14 Глава 14 До Рождества я еще одно «полезное дело» все же сделать успел: отвез в училище давно уже обещанный шкаф Зинаиде Павловне. Не самое великое архитекрутное творение: шкаф получился довольно небольшим (впрочем, размер я с училкой заранее согласовал), высотой с меня (а Зинаиде Павловне он едва до уровня глаз доставал), одностворчатый. Но очень красивый: в дверце (единственной) два красивых окошка были (в латунных рамках), на дверце и на боковых стенках была красивая резьба (ее никто не заказывал, но отец мой, выяснив, для кого шкаф делается, ее сам сделал, причем «бесплатно», то есть для собственного удовольствия). А еще шкаф запирался (что было одним из пунктов техзадания), и вот замок лично я изготовил. На самом деле я два таких замка сделать успел, просто я сразу не сообразил и первый сделал «правый», а на шкаф потребовался «левый» — но на изготовление второго я вообще потратил меньше недели, так как на первом все процессы и технологии отработал. И даже успел замок (точнее, наружную его часть) отникелировать. Точнее, я успел с просьбой обратиться к Дмитрию Михайловичу, и он, посмеявшись, конечно, где-то у себя в университетской лаборатории это сделал, после того, как я ему сказал, что я это «не для себя, а для госпожи Воронцовой прошу». И за день до Рождества я с помощью своих «производственных товарищей» и одного ломового извозчика этот шкаф к Зинаиде Павловне и приперли, а я, передавая ей ключи от замочка (их я сразу пять штук сделал) ее отдельно предупредил: — Зинаида Павловна, вот вам ключики от шкафа, но должен заранее предупредить: вам такой новый вообще ни в одной мастерской никакой мастер никогда не сделает, за любые деньги не сделает. Поэтому я и ключей вам пять штук принес, ну а если вы все же сумеете все их потерять… — И что тогда случится? — Ну, шкаф тогда открыть уже не получится. Поэтому, если вы уже четыре ключа потеряете, то срочно зовите меня и я постараюсь вам новые ключи все же изготовить. Но это тоже будет очень непросто, хотя у меня… то есть в мастерской, где замок этот выделывался, и все нужные станки имеются, и цена уж больно немалой окажется, так что уж лучше вы ключи не теряйте. С собой вы только один носите, а остальные спрячьте где-то, пусть лежат на всякий случай… — Замечательно! То есть ты мне принес шкаф, который может и открыть не выйдет? — Ну… да. Зато никто у вас из шкафа никто просто так книжку уже украсть не сумеет. Незаметно не сумеет: тут ведь четверное бемское стекло, и если кто его разобьет, то мало что это все услышат, так негодяй и осколками весь изранится. Впрочем, так ему и надо будет… — То есть… а долго новый ключ в твоей мастерской делать будут? Ведь если ты у меня последний заберешь… — Зинаида Павловна, я же ведь не говорил, что мне нужно будет ключ забрать, он мне для выделки нового не потребуется. Я же просто знаю, как точно такой же сделать, но только в той же самой мастерской, где нужный станок имеется. — Понятно. Если я верно поняла, если я даже все ключи потеряю… — Да, я смогу новые сделать. Но тут ведь фокус-то в чем: сделать такой смогу только я один, и делать его мне придется довольно долго… — Я уже знаю, что затейник ты еще тот, но… я постараюсь ключ не терять. А за шкаф тебе спасибо говорю, а если нужно еще какие-то деньги за работу… — Вот про деньги говорить не надо, особенно вам не стоит о них говорить. Мы же не ради денег старались, а чтобы нам же самим было проще и приятнее языки иностранные учить. Но вот если вам шкаф на самом деле понравится и вы кому-то из своих знакомых расскажете, а они и себе похожий получить захотят, вы мне об этом тогда скажите, и отец мой — уже не бесплатно, конечно, и для ваших знакомых подобный выделать сможет. Он-то на самом деле мастер очень хороший, вы и сами видите: он картины-то на шкафе лично вырезал, чтобы у вас шкаф был не только удобный, но и красивый… — Если так… а сколько же такой замок стоит, если ключ у нему сделать почти невозможно? — Возможно, и сделать его… то есть просто сделать несколько одинаковых ключей нетрудно. Просто я сначала как раз ключи и сделал, а уж потом под ключ и замок собрал. А вот после того, как замок уже сделан и вся оснастка под ключ разобрана, новый изготовить становится очень непросто. Я-то знаю, как его сделать, но это же всю оснастку заново перенастраивать потребуется… — Ладно, я поняла и ключ терять не стану. И еще раз спасибо за то, что такой шкаф мне построили… но из-за этого никаких послаблений на уроках вы все равно не получите. — А мы его вовсе не из-за послаблений строили, наоборот, мы хотим лучше языки учить… — Ох, чувствую я, что ты что-то не договариваешь… но посмотрим, как вы дальше учиться у меня будете. А учиться вы будете у меня, все силы прилагая, я за этим особо следить стану! Ну, ни я, ни мои «товарищи по несчастью» против усердной учебы и не возражали, а если учительница будет за нами особо следить, то она точно знаний и умений нам побольше передаст, что было в целом неплохо. Но жизнь-то не из одной учебы состоит, и к тому же у нас возможность «подработать в ОТК» как-то подисчерпалась: Макар Савельевич еще одного мастера на завод пресненский сманил и тот уже более строгую проверку качества работы ввел. Настолько строгую, что число «профессиональных пролетариев» на заводе даже сократилось, пара человек с матюгами с завода уволилось, что, впрочем, к снижению выпуска готовой продукции не привело. А студенты из ИМТУ и из университета (последних Дмитрий Михайлович как-то к работе привлек) начали на заводике налаживать уже собственную установку для никелирования деталей пистолетика. И, как я понял, эта установка (чисто химическая) была вроде и не особо сложной, но вот где для нее работников найти, было совершенно непонятно. Просто потому, что для работы с этой установкой человек должен был и какие-то основы химии знать, и «технику безопасности» не самую простую (ну, для нынешнего времени не самую простую) соблюдать. А люди со знанием химии могли и более безопасную (и все же довольно денежную) работенку найти: такие и на мыловаренных заводиках, и на тех же сахарных были весьма востребованы. Так что установка потихоньку ставилась, а вот результата от нее пока что никто и не ждал. То есть не вообще никто, а конкретно Макар Савельевич точно не ждал: он-то часто общался с работниками завода, на котором сейчас отдельные пистолетики никелировались, и говорил, что почти двадцатипроцентный брак, который получался в результате их работы, даже на самом заводе считался «весьма удовлетворительным результатом». Да и брак этот частенько проявлялся далеко не сразу: там просто местами покрытии получалось слишком тонким, а местами оно «позже слезало» из-за того, что деталь неправильно перед нанесением покрытия то ли очистили, то ли обмеднили (стальные детали сначала нужно было именно обмеднить) — а вот методов проверки качестве покрытия пока вроде никто придумать не смог… И вот когда перед началом моего «шоу» Дмитрий Михайлович мимоходом пожаловался (и не мне, а брату, я случайно это услышал) на то, что для установки никелирования рабочих подыскать пока не получается, я ему дал «ценный совет»: — А вы просто выкиньте эту химическую установку и поставьте вместо нее гальваническую: гальванопластика-то попроще будет, для работы на ней и бабу деревенскую обучить полдня уйдет. — Гальваническую, говоришь? А вот расскажи мне, раз ты такой умный, где на заводе электричество взять если туда провода от электростанции не проложены и неизвестно, когда их вообще прокладывать соберутся? — Подсказываю: если электричества на заводе нет, то его нужно на месте и производить. — И как… — А чтобы его производить, нужно всего лишь на вал паровой машины, которая все станки крутит, еще и динамо-машину присобачить. — Но динамо дает ток пульсирующий, если ты понимаешь, что это слово означает, а такой для гальванической установки… нехорош. — Делов-то куча! Поставьте фильтр, конденсатор… хотя бы бумажный, двухведерный, он все пульсации сгладит. Не в ноль, конечно, но для гальванической установки его хватит. — И как ты себе это представляешь? — Ну… берете бумагу, тонкую, но все же достаточно прочную, маслом ее… трансформаторным хотя бы, пропитываете. С двух сторон фольгу алюминиевую на бумагу накатываете, потом… нет, еще один слой бумагой изолируете и все в рулончик и сматываете. И получаете охренеть какой конденсатор, он все пульсации вам сгладит. Зато потом стальные детали можно и не меднить, в электролите-то кислота все окислы сожрет, так что покрытие получится и без меди весьма качественным. И в качестве электрода и источника никеля просто болванку никелевую можно поставить: тут и возни с солями ядовитыми не будет, да и покрытие получится более равномерным и дешевым. — Так, Федор, ну-ка, еще раз повтори все, что ты сказал, только помедленнее. — Повторю, мне нетрудно — но чуть позже: все уже собрались и ждут, когда я им расскажу, как это в мастерской у Макара Савельевича производительность почти вдвое выросла. Ну а после этого… вы же никуда сегодня не спешите? — Мне Василий говорил, что ему частенько хочется стукнуть тебя больно, а теперь я понял, откуда у него желание такое возникает. Ну да ладно, расскажешь мне потом… но сегодня! — Договорились, а пока… товарищи, мы здесь собрались, чтобы разобраться, как у Макара Савельевича производство патрончиков выросло вдвое при том, что в мастерской ничего не поменялось. На самом деле поменялось, причем серьезно, просто этого снаружи и не видно, а вот если тем же макаром, и я не про Савельевича говорю, и на других заводах все обустроить… А суть «проведенного эксперимента в мастерской» была проста: роторная линия-то за минуту производила сотню патронов, но суточная производительность линии не превышала двух десятков тысяч готовых изделий, просто потому, что большую часть времени она простаивала из-за того, что на нее не успевали подавать уложенные в кассеты капюсли. А их в кассеты тетки аккуратно укладывали, и укладывали их крайне неторопливо. Я и сам попробовал их укладывать: занятие было простым, хотя и исключительно нудным, но даже у меня без особого напряжения получалось уложить в кассеты за пятнадцать минут чуть меньше полутысячи этих забавных «пуговичек» — а вот работающие на укладке тетки работали раз в пять медленнее моего. И вовсе не потому, что у них руки росли из места, расположенного несколько ниже талии, они просто не стремились работать быстрее. Не стремились даже при том, что зарплату они получали исключительно сдельную. И поначалу для меня все это выглядело очень странно, но проведя «профессиональный опрос», я понял, что является причиной такого их поведения, и Макар Савельевич, после того, как я ему о результатах «своего исследования» рассказал, принял «соответствующие меры». Он-то мне поверил, причем поверил, как он сам сказал, лишь потому, что я еще до того, как в училище идти собрался, придумал, как впятеро увеличить производство чертовых шпигелей. И он просто решил, что я и сейчас на самом деле придумал, как заставить теток работать побыстрее, но я как раз заставлять никого и не собирался. Я наоборот придумал, как сделать так, чтобы тетки сами захотели побыстрее работать — и ради этого Макар Савельевич просто двоих выгнал с работы. И вот когда он это проделал, оставшиеся и стали работать быстро. А причиной, почему они раньше так работать отказывались, было то, что как раз выгнанные постоянно остальным на мозги капали, убеждая, что если работать быстрее, то «хозяин расценки снизит», и по сути заставляли остальных троих работать медленно и печально. Ну а когда этих «агитаторов» выгнали, то Макар Савельевич расценки и на самом деле сразу вдвое снизил, но заработки оставшихся выросли при этом более чем вдвое. Временно выросли, но их заранее предупредили, что эта работа вообще «временная», а вот когда они стали получать зарплату почти такую же, какую платили профессиональным, скажем, токарям, старый мастер со своей стороны повел «агитацию за советскую власть», сообщив, что когда «инженеры поставят свою капсюльную машину» и укладчицы больше нужны уже не будут, все равно рабочих мест в мастерской меньше не станет, так как потребуются операторы этой машины — а уж лучше тех, кто с капсюлями работу уже освоил, для новой работенки и подыскать будет трудно. Правда, дня новой работы в любом случае потребуется соответствующее обучение пройти, но знакомых-то работниц, к тому же хорошо себя на старом месте зарекомендовавших, и учить приятнее будет! И Савельевич им не врал: и операторы потребуются, и обучать их придется — но тех, кто работать старается, даже обучить получится быстрее: старательность в любой работе приводит к положительному результату. А так как остались тетки, которые еще «не совсем тетки», а довольно молодые девицы, к обучению всяко годные, то тут выгода должна будет получиться взаимной. А опрашивать (и получать правильные ответы) мне сильно помогало то, что я в мастерской для всех (ну, кроме самого Макара Савельевича) был «простым мальчонкой, который после школы еще и подрабатывает», так что разговоры со мной тетки воспринимали именно как «пустой треп» и ничего особо не скрывали. Но изучать сложившуюся ситуацию «изнутри коллектива» все же дело не самое простое. А вот формировать такой коллектив, отсеивая негодных кандидатов еще на этапе найма на работу, куда как проще: кандидат-то не в курсе, кто и для чего и всякие вопросы задает. А если эти вопросы еще и подготовить правильно, то он вообще не поймет, для чего ему эти вопросы задаются. И для представления методики руководителям (то есть Салтыковым и их товарищам) я подготовил опросник, который у них буквально ужас вызвал, однако я исходил из того, что на наши заводы рабочих будут набирать все же грамотных, и составил его по принципу известного почти каждому «профессиональному кадровику» теста на профпригодность. То есть его в таком качестве буржуины использовали, однако на самом деле тест MMPI позволял «снять психограмму» почти любого человека. И «почти» означало лишь то, что уже знакомого с этой методикой человека таким образом проверить было делом довольно сомнительным, но пока-то об том и американцы ничего не знали! А вот если «прогнать» через тест любого работягу, то можно с очень высокой степенью достоверности заранее выяснить, склонен ли он к обману, готов ли воровать у компании, можно ли его склонить к разглашению профессиональных и коммерческих секретов. Короче, заранее определить, можно ли человеку доверять. То есть доверять достаточно, чтобы принять его на работу в общем-то секретном производстве, доверять ему выполнение конкретной работы и доверять ему работу в коллективе. Правда, когда я все это сообщил внимательно выслушавшим меня гражданам (и за это им огромное спасибо!), Василий Михайлович с усмешкой заметил: — Ты, Федька, напридумывал тут всякого, но не сообразил, что народ-то у нас врать горазд, они на твои вопросы отвечая, как пить дать половину наврут! — Сообразил, а потому и вопросы составил так, чтобы знать, врет человек или правду о себе рассказывает. Давайте устроим проверку, ведь сегодня время-то у нас есть. Вы мне на все вопросы ответите и на любые десять, вы их особо для себя отметьте, специально наврете. А я вам через полчаса скажу, на какие именно вопросы в ответах вы наврали. — Ну, если тебе делать нечего… А давай! Сколько у тебя тут вопросов-то? — Всего пока триста тридцать, а если подробно про человека все вызнать требуется, то вопросов уже сотен шесть будет — но это уже для выбора начальников разных нужно будет, а рабочим и столько хватит. Итак, вот вам вопросы… на самом деле некие утверждения, и вам нужно либо с ними согласиться — тогда ставьте галку в клеточке «да», либо не согласиться, и галку нужно ставить в клеточке «нет». На все ответы потратить нужно не больше часа, в каком порядке на них отвечать — дело ваше. Можете на некотрые вопросы вообще не отвечать или поставить галку в клеточке «не знаю», что одно и то же, но если неотвеченных будет больше дюжины, то вы для работы в компании — любой работы, я особо это скажу — вообще не годитесь. Но опять уточню: сегодня не годитесь, а через неделю или даже завтра можете стать наоборот очень даже годным. Просто иной раз человек уставший, или приболел — в таком случае о нем ничего и сказать нельзя: ведь если человек болеет, то все, что о нем сказать получится без врак, так это то, что он нездоров, а вот прочее все… — Понял я, понял. Давай сюда свою бумажку… В институте мы этот тест почти полный семестр изучали, причем не сами вопросы заучивали, а разбирали, зачем и как вопросы строятся и для чего каждый из них нужен. И отдельно рассматривали способы адаптации теста и к новой языково-культурной среде, поскольку половина вопросов под эту среду и составлялась — так что я просто большую часть вопросов (больше половины) просто «подогнал» под реалии России начала века, причем сугубо дореволюционной России… Василий Михайлович с тестом справился минут за сорок, самую малость больше времени потратил, а затем уже я примерно столько времени потратил на анализ результата. И после этого я показал ему бумажку с моими уже «ответами», предупредив: — Вы, как я посчитал, наврали в шестнадцати ответах, но за три я уверен, что вы просто прочитанного утверждения не поняли… это специально так вопросы составлены, для определения уровня знаний и гибкости ума, на них почти никто верных ответов не знает. Еще три… я вам потом расскажу. Так что если в этом списке все отмеченные вами номера с умышленным враньем присутствуют… — Федька, а как ты это сделал? Ты же точно не видел, что я на бумажке-то отмечал… и что, так любого проверить можно? — Нужно. В принципе, по результатам ответов можно определить, стоит ли рабочего дальше учить, чтобы он квалификацию повышал, на какую работу его ставить смысл имеет… а еще очень просто выискать тех, кого нужно поганой метлой с завода гнать, чтобы там рабочие бузу не затеяли. — Хм… если ты на одного меня полтора часа потратил… — Я потратил примерно сорок пять минут, из которых сорок занимался обезьянней работой. Сколько сейчас в Богородске на заводе рабочих? — Сейчас около сотни, как станцию электрическую поставят, будет уже сотни две… поначалу… — Наймите выпускниц гимназии, только обязательно свежих, кто в прошлом году гимназию окончил и у кого по математике не меньше четвертой степени было. И я их научу, как первоначальную обработку теста проводить, одна девочка за день десяток заполненных анкет обработает. А мне на финальную обработку минут по пять хватит на анкету, даже меньше — зато вы твердо будете знать, кого из рабочих нужно сразу гнать взашей, кто вскорости сможет и мастером стать, а кто просто лямку тянуть станет не выпендриваясь особо. И производительность труда на заводе самое малое вдвое сразу вырастет! Ну, не сразу, конечно, а недели через две… — Так, Федька, а ты мои ответы смотрел, скажи: я гожусь, чтобы руководить всем этим? — А я, Василий Михайлович, смотрел только на то, где вы врать задумали, на прочее внимания не обращал. Но если вы очень захотите… я к концу апреля нормальный тест составить смогу, и он уже покажет, на что вы способны. Но, прошу заметить, это не приговор будет, а вам же подсказка: что стоит в себе изжить, что наоборот развивать будет крайне полезно. Потому как вы — человек ученый и, очевидно, вполне разумный, вы результат и поймете верно, и вам он лишь на пользу пойдет. — А рабочих на заводе… — А вы вот эти все вопросы распорядитесь в типографии отпечатать, причем я вам самую удобную форму отдельно покажу — удобную, чтобы быстрее результат получать. И пусть под контролем гимназисток этих рабочие анкеты заполнят, а потом… Я еще с девицами этими отдельно поработаю, сдается мне, что всяко человек пять, а то и десять нужны вам будут в отделе кадров: завод-то наверняка расти быстро начнет, новые рабочие потребуются… — А меня ты, Федор, так же проверить можешь? — поинтересовался младший Салтыков. — Мне, наверное, тоже будет полезно знать, что в себе изживать стоит… — Могу, но не прямо вот сейчас, у меня он на бумаге в одном экземпляре был. Вот когда Василий Михайлович их в типографии напечатает, тогда приходите, проверим. И вас проверим, и вообще всех инженеров и ученых компании… — Федор, а если эту твою бумагу в жандармерию передать… — С заводом покончим, на результат посмотрим, тогда и передадим. Обязательно передадим, и в жандармерию, и в армию… может быть тоже. Но сейчас мне и на жандармерию, и на армию плевать: мне нужно, чтобы завод побыстрее заработал и я побыстрее начал с него свои копейки получать. А вот когда копейки сложатся в очень весомые рубли… — Где-то ты все же врешь, только я не пойму где. — Вот наберете гимназисток… румяных, я их проинструктирую, а потом и вас научу, как враки ловко и практически безошибочно находить. — Практически? — Ну, теорию вероятностей вы, наверное, уже изучили. Так вот, в этом, сокращенном тесте вероятность определения вранья получается в районе девяноста процентов, чуть больше. А в большом, на шесть сотен вопросов, вранье обнаруживается с вероятностью уже свыше девяносто девяти процентов. — Итак, господа, обратите внимание на этого человекообразного: он в возрасте одиннадцати лет мало что учится на самые высокие степени по математике и физике в четвертом классе в реальном, так еще и теорию вероятностей знает на уровне выпускников уже нашего Училища. А еще он теперь знает, кроме русского, и два иностранных языка! Чудо! — Четыре. — Что «четыре»? — Я, Василий Михайлович, четыре языка уже знаю, это кроме русского, конечно. Но это все ерунда, нам не языки важны. То есть еще один язык все же важен — это чтобы с рабочими на их языке разговаривать. И, мне кажется, вам как раз такой специалист тоже скоро понадобится, вам же придется кучу народа с завода вашего взашей выставить. Термины он должен уже хорошо знать, а что с использованием этих терминов рабочим говорить, я ему скажу… — Ну хорошо, тогда… я к тебе в следующее воскресенье зайду. Сам зайду, жди! И вот тогда мы уже серьезно поговорим… ---------- Глава 15 Глава 15 Я уже привык к тому, что в училище нас, учеников, шпыняют по любому поводу. И без повода тоже шпыняют… в смысле я считал, что без повода, но учителя, вероятно, думали иначе. И мне, откровенно говоря, очень не понравилось то, что «одежная вольница» с окончанием Рождественских каникул для нас закончилась. Мне бы на нее и плевать было, но оказывается, что в России (а, точнее, в Москве) за внешним видом гимназистов и реалистов следили не только учителя. Городовые тоже были в курсе, кто тут такой в соответствующих заведениях обучается и они, в принципе свои участки хорошо знающие, меня периодически… Ну, ко мне они все же относились несколько иначе, чем к остальным бедолагам, я же им в свое время орудие чинил неоднократно, так что «наши» городовые по крайней мере мне уши не драли. Но все равно это было крайне неприятно, и особенно неприятно было то, что после встречи с любым учителем на улице (ну, если я не в форме был) мне гарантировано назначали «два часа после уроков». Минимум два часа, а в пятницу меня вообще оставили на шесть часов. И вот сижу я в запертом классе, ничего не делаю… На самом деле, так как заниматься тут чем-либо полезным было почти невозможно (а домашние задания я уже раньше все сделал), я потихоньку расписывал «новые идеи» на предмет завоевания мирового господства в отдельно взятой стране — но без нужной литературы под руками такое проделать было, мягко говоря, не очень-то и просто. Но чтобы проштрафившиеся ученики наказание отбывали «без инцидентов», за нами следил Никанор Ефимович, отставной унтер, работающий в училище кем-то вроде швейцара и завхоза одновременно. И с ним иногда можно было договориться за небольшую плату о мелких послаблениях (и я не о том, что он учеников хотя бы в туалет выпускал, говорю, а в туалет он все же бесплатно выпускал). Так что я попросил его принести мне из библиотеки одну книжонку, но он все перепутал и приволок мне не совсем то, что мне было нужно. Ну, тут я сам был виноват: Ефимович вообще-то читал с трудом, так что я ему нужную мне книжку описал «внешне»: большая, толстая, в темно-красной обложке с белыми буквами, стоит в дальнем шкафу на второй полке. Он и принес запрошенное, но обложка у книжки была не темно-красной, а светло-коричневой, буквы на ней были не белые, а черные, и вообще это был не германский справочник по сталям, а русский статистический отчет за прошлый год. Ну, если совсем делать нечего, то и статистику поизучать в принципе интересно — и я, читая этот отчет, кое-что новое и интересное все же из него почерпнул. А так как социопсихология подразумевает в числе прочего и извлечение как раз из подобных статотчетов не самых очевидных закономерностей, я чтивом увлекся, тем более что отчет мне уже «документально подтвердил» верность некоторых моих предыдущих наблюдений. Оказывается, не один я делил рабочий класс на «настоящих рабочих» и «люмпенов», официальная статистика точно так же гегемонов делила. Точнее, она как раз люмпенов вообще рабочими не считала, и в стране отечественная статистика именно рабочих насчитала двести тридцать восемь тысяч человек. Не очень-то и дофига, особенно если учесть, что больше сорока тысяч именно рабочих были «иностранцами». Но меня не это удивило, я уже и без того знал, что более девяноста процентов людей, на заводах и фабриках работающих, считались «крестьянами», причем даже в случае, если они уже поколениями на заводах трудились. Но трудились-то они, числясь вовсе не в штате заводов, а «временными чернорабочими» или даже «поденными рабочими», но я из справочника не эту статистику вычитал, ее-то я уже и без справочника прекрасно знал. А я другом разделе статотчета очень интересную инфу раскопал, и много из того, что я в прошлой жизни прочитал, мне стало гораздо понятнее. Но главное — я разобрался, наконец, в причинах «извечного срача» русских поклонников «святого Николая II» и упертых «большевиков» относительно «неграмотной России»: в отчете было русским по белому написано, что обе стороны были… очень мягко говоря, зомбированными идиотами. А если мягкость убрать, то и те, и другие были просто идиотами с промытыми до блеска мозгами. В стране народу насчитывалось чуть больше ста семидесяти миллионов человек, а в школах (любых, за вычетом разве что религиозных мусульманских и еврейских) обучалось чуть меньше девяти миллионов детей. А если считать, что подавляющее количество детей учились всего два года, то оказывается, что школу-то посещали практически все дети страны (ну, кроме диких горских и степных народов). И в принципе почти все дети хоть как-то, но читать умели (это со взрослыми было плохо, но и там картина довольно быстро улучшалась). И это, среди прочего всего, мне дополнительно объяснило, почему офени-книгоноши в целом довольно прилично зарабатывали на торговле дешевенькими книжонками в деревнях… Однако интереснее было другое: если копнуть в сторону образования уже среднего, то пейзаж буквально радужным становился и весь бабочками покрывался — ну, если под определенным углом на картину смотреть. У меня дома на стене висела такая картина: слева на нее смотришь — лето в разгаре, справа — осень глубокая, и тут тоже можно было картину с разных сторон разглядывать. И с одной стороны смотришь — среднее образование получили все, кто его получить хотел, и тут даже «финансовая сторона вопроса» серьезного значения не имела. А с другой стороны — хотело его получить очень мало народу, и поэтому заполняемость классов в гимназиях и реальных училищах редко достигала даже восьмидесяти процентов от «номинала», а уж казеннокоштных учащихся в такие заведения поступало меньше шестидесяти процентов от «квот». И мне именно в эту пятницу особенно «повезло»: в мой «карцер» заглянула Зинаида Павловна: — Федор, я у вас все же спросить хочу: а сколько вы возьмете денег за изготовление нового ключа для замка от книжного шкафа? А то я, кажется, все же один ключ потеряла… а вы, оказывается, насчет того, что никто еще один даже по образцу сделать не сумеет, оказались правы… — Ну я же сразу предупреждал, что к жестянщикам и соваться смысла нет! А ключ… ключ я вам сделаю бесплатно, вроде бы еще оснастку для ключей в мастерской все же не разобрали еще. — Но вы же какие-то деньги потратите, хотя бы на металл, из которого ключ делать нужно, а мне бы очень не хотелось, чтобы потом говорили, что я учащихся на кражи подбиваю… — Никакой кражи не будет: тут и латуни хорошо если на копейку уйдет, а я вообще использую отходы латуни, которые с… с других станков в мастерской во множестве получаются. И мне дозволено этими отходами пользоваться для своих экспериментов — а тут в чистом виде как раз эксперимент и будет. Но если вы все же хотите меня за работу отблагодарить… принесите мне почитать на небольшое время список учеников нашего училища, который у господина директора есть. Я не из пустого любопытства почитать его хочу, у меня господин Салтыков рекомендации просил про наших учеников, он желает годным помощь оказать в обмен на то, что они по окончании училища на его заводах сколько-то времени работать станут. А насколько мне известно, у нас многие в средствах-то изрядно стеснены… — Не обещаю, но у директора я об этом обязательно спрошу, и если он позволит… Федор, а замок такой вы точно только для шкафов выделать можете? — Ну, если мы про маленький говорим, то да. Но если вас интересует замок большой, на, допустим, дверь входную в доме… Там же не хилая защелка уже потребуется, а прочный стальной ригель… — Ну да, для двери входной. Сколько такой замок обойдется? — Понятия не имею. То есть если вы серьезно интересуетесь, я у Макара Савельевича спрошу и вам на следующей неделе точно ответить смогу. А сейчас… я даже не знаю, если ли у него в мастерской стали нужные и можно ли их где купить… — Договорились. Только, Федор, я в любом случае послаблений вам в учебе не дам! Ага, не даст она, как же. Она у меня уже несколько месяцев просто спрашивала, приготовил ли я домашнее задание, но к доске уже и не вызывала. Хотя это «послаблением» назвать было все же не очень правильно: она меня и после уроков минимум раз в неделю оставляла на «дополнительные занятия», на которых мне в персональном режиме «произношение ставила». Но вовсе не ради того, чтобы я полиглотом каким стал: она на мне «отрабатывала методику», готовясь к тому, чтобы свой учебник французского для училищ составить, потому что очень ей хотелось «оставить след в истории науки» — ну а я должен был стать «показательным образцом выученного по этой методике простого ученика из народа». То есть я для нее был всего лишь «подопытным кроликом», но я и не возражал особо: лишние знания в жизни обычно лишними все же не бывают. И лишние рабочие навыки — тоже, так что в мастерской Макара Савельевича я немало времени проводил. С изготовлением крошечных патрончиков я теперь уже не связывался, там — после того, как инженеры все же поставили автомат для укладки капсюлей в кассеты — работников и без меня хватало, так что там я «для себя» всякое потихоньку делал. И Макар Савельевич теперь меня учил на станках, в мастерскую поставленных, работать, а на вопрос, зачем мне все это нужно, я ответил честно: — Мастером я всяко не стану, а вот на начальника какого, на инженера, например, выучиться хочу. Но если я что-то придумаю, то мне первым делом знать нужно: а возможно ли придуманное сделать? А чтобы это узнать, нужно сначала самому это сделать попробовать… — Ну, пробуй, посмотрим, получится ли из тебя инженер. Но на придумки ты точно горазд, однако ведь и у меня спросить можно как то или иное выделать половчее. — Вот я как раз спрошу: а как тут в мастерской можно вот такой ригель для замка сделать? — Латунный? — Желательно стальной, и сталь покрепче мне нужна, вроде оружейной. — Да, Федька, учиться тебе нужно куда как усерднее. В оружии-то стали очень разные используются, для разных деталей разные, а ежели ты замок хочешь выделать прочный, то тут уже совсем иные стали потребны. Ну-ка, покажи, что ты тут еще делать надумал? А я подумаю потом, где для твоей затеи металл самый подходящий найти… Про замок я с Макаром Савальевичем все вопросы в субботу обсудил, а в воскресенье с утра мы с отцом пошли, как и почти всегда, в церковь. И Федькина «половинка сознания» посещение церкви рассматривала как дело совершенно житейской, вроде посещения бани по субботам, а «моя» — как мероприятие нудное, но необходимое: я уже знал, что церковные служители особо присматривают за теми, кто учится в гимназиях и реальных училищах и руководству учебных заведений о пропусках воскресных заутренних учителям закона божьего все же периодически докладывают. Но именно для меня важнее было другое: Макар Савельевич и сам был человеком весьма религиозным, и за учениками своими по этой части следил, а так как мы в одну с ним церковь ходили, то тут сакчануть означало получить определенные неприятности в мастерской. Впрочем, мастер он был все же «с пониманием», и когда я заутренние пропускал из-за встреч с теми же студентами ИМТУ, он «оргвыводов» все же не делал. Но постоянно его «провоцировать» в мои планы точно не входило, так что я… терпел. А вот когда мы домой возвращались… В это воскресенье ко мне в гости пожаловал, как и обещал, господин Салтыков, и мы с ним «плотно общались» часов до семи вечера. Ему очень хотелось разобраться в том, как это я «враки» в его тесте определил: оказывается, он специально «побольше врак» в ответах своих проставил, а я их почти все и вычислил. То есть я вообще все вычислил, все, которые он умышленно сделал — а вот еще с двумя вопросами вопросы возникли уже у него самого. И я ему несколько часов подряд рассказывал, как в тесте составляются вопросы таким образом, чтобы вранье так быстро и просто отлавливалось. На самом деле система теста была простой: фактически каждый (вообще каждый) вопрос задавался испытуемому по несколько раз, просто в замаскированной форме у человека по сути одно и то же спрашивалось. Ну а дальше-то все просто было: если в вопросе, на который человек «не мог ответить враньем», ответ противоречил другим «почти таким же», то место, где человек, скажем, слукавил, вычислялось «по мажоритарной системе». Но я особо в детали углубляться в своем рассказе не стал, просто описал общую структуру «косвенных вопросов», а когда Василий Михайлович поинтересовался, что еще о нем я вызнал, проведя этот тест, я ответил, что «у меня времени едва хватило только чтобы враки посчитать». На самом деле на полный анализ результатов теста у меня действительно не было, но все же кое-что о товарище я предварительно «посчитал» — собственно, потому и то, что рассказал, решил ему «доверить». Он, как я понял, в массы ценное знание точно не понесет, а вот то, что он «склонен доверять сторонней информации, лежащей вне сферы его профессиональных интересов», мне тут было даже на руку. И мы в конце концов пришли к удовлетворяющему нас обоих решению: он согласился набрать «гимназисток румяных» (очень ему такое определение понравилось) в будущий отдел кадров завода, я пообещал их обучить «предварительному анализу» получаемых от работяг опросников и самостоятельно (и за деньги, хотя и не особо большие) финальную их обработку провести. Причем мы договорились, что проделаем все это «очень быстро»: господин Салтыков вообще ко мне очень довольным пришел и, когда я задал вопрос «почему у вас такая морда довольная», точнее, вежливо поинтересовался, насколько хорошо дела идут, он сказал, что «офени принесли выручку с рождественских ярмарок и теперь денег на достройку завода точно хватит». Не сразу хватит, но после ярмарок на Масленицу уже точно хватит. Правда, суммы, им названные, оказались скромнее, чем я ожидал — но, судя по всему, братья Салтыковы все же «бизнес чувствовали»: они офеням бусы отдавали по четвертному всего, желая максимум прибыли набрать, резко расширив «целевую аудиторию покупателей дешевой бижутерии» и вроде бы с этим не промахнулись: бусы они все, что сделать успели, распродали. Собственно, на этом мы в воскресенье и расстались, и я героически продолжил учиться в реальном. И до меня стало потихоньку доходить, почему во многих ранее прочитанных постах и статейках постоянно говорилось, что «дореволюционные инженеры были лучше советских». Понятно, что лучше они не были, хотя бы потому, что знали меньше, так как многие известные в советское время вещи пока еще не изобрели и не открыли. И знания у них были, безусловно, менее глубокими — но вот «в ширину» они были, конечно, заметно большими. По той же математике нас во втором полугодии в четвертом, между прочим, классе обучали тому, что в моей прежней школе вроде бы уже в одиннадцатом давали. А я, как ни крути, забыть из школьной программы успел уже очень много, так что теперь приходилось стараться изо всех сил. Хотя бы ради того, чтобы репутацию «молодого, да раннего» хоть как-то сохранить. А репутация (особенно среди учителей) — это было исключительно важно, ведь если она была хорошей, то можно было рассчитывать и на определенные послабления. Не в том плане, что отметки, допустим, мне бы завышали, а в доступности «источников знаний»: я, например, получил право (обычно предоставляемое ученикам уже шестого класса) в библиотеке заказывать книги, которых там вообще не было. Потому что в Москве по крайней мере гимназии и училища имели право (которым довольно активно пользовались) брать книги в библиотеках публичных и общественных. Разница была в том, что «публичные» были платными, но учебным заведениям для того, чтобы из них книги брать, даже какие-то деньги выделялись. Небольшие, но конкретно в Первом реальном фонд на книги из публичных библиотек активно пополняли меценаты (главным образом из выпускников этого училища). Правда, на дом книги, полученные из других библиотек, не выдавались, но мне хватало и того, что из училища после окончание уроков народ все же не выгоняли и можно было просто в классе посидеть рядом с комнатой местной библиотеки, в котором «обустраивался читальный зал». Недолго, удовольствие ограничивалось двумя часами после окончания занятий, но я чаще всего успевал нужную мне информацию почерпнуть. И черпал ее, двумя руками черпал: появились у меня «определенные мысли». И горько жалел о том, что «в первой молодости» был таким дураком и не пользовался доступностью практически любой информации. В том числе и потому, что даже в библиотеках (включая Румянцевскую, откуда тоже уже в училище по моим запросам пару раз книжки привозили) нужных мне книг просто не было! И тут меня немного все же именно репутация моя выручала: как-то Зинаида Павловна услышала, как мне библиотекарь с деланной грустью сообщает, что «нет запрошенной вами книги в доступности» и поинтересовалась, что же именно я хотел получить. Правда, помочь мне искомое найти она не смогла, но вот другие книги она мне из своей домашней библиотеки периодически все же приносила. Художественные, но их я тоже с удовольствием читал, все же иногда нужно и головой отдохнуть… А в начале февраля я начал уже и «работать», причем работа у меня занимала по два часа в день после уроков и по шесть часов по воскресеньям. И я на работе «обучал барышень становиться стервами», как это охарактеризовал Василий Михайлович, посетивший пару моих занятий. К делу подготовки «кадров для кадров» он отнесся более чем серьезно, и начал с того, что в своем доме (то есть в доме, где он квартиру снимал) снял еще две квартиры, в которых «временно поселились барышни». «Румяных» он набрал в подмосковных городах, и это, по его словам, проделать оказалось нетрудно: все же женских гимназий и прогимназий в стране было вдвое больше, чем мужских, и образованных девиц они выпускали куда как больше, чем было для них «рабочих мест». А Василий Михайлович «места» предлагал весьма заманчивые: и зарплата более чем приличная, и «прочие блага жизни», включая очень неплохое и бесплатное жилье, так что он просто выбрал «лучших из лучших», добавив к моим критериям отбора кандидаток («румяность» и отличное знание математики) и парочку своих. В частности, он одним из определяющих критериев поставил «сословие» кандидаток на должности (и брал исключительно «мещан»), а вот второй «дополнительный критерий» даже меня удивил: от них требовалось умение спокойно, даже не покраснев, выслушивать матерную брань, в том числе и в собственный адрес. К тому же девушек господин Салтыков выбрал довольно крепкого телосложения (не тяжелоатлеток, конечно, а, скорее, просто физически развитых). И первым делом потребовал от меня и среди десятка кандидаток «отдельно выбрать с помощью твоего теста самых для работы такой подходящих». А на вопрос о численности штата будущего отдела кадров он, хмыкнув, сказал мне, что «лишние девки у нас точно лишними не будут, так что если ты сочтешь, что все годятся, то всех и возьмем». Я как раз успел закончить составление «основного теста» и девчонок (всем им было от восемнадцати до двадцати лет) через тест прогнал. И из десяти кандидаток отобрал девять подходящих (одна, как мне показалось, была нацелена исключительно на «выгодное замужество»), а как с отбором закончил, приступил уже к настоящим занятиям. Но вот только программу занятий не я составил, а лично Василий Михайлович, так что мне пришлось все же изрядно на этой работе попотеть. Языком-то мне молоть вроде и не трудно, но я девицам принципы предварительной обработки анкет давал лишь по часу в день, а остальное время проводил с ними в тире. Потому что в «обязательной программе» обучения было и «владение пистолетом», причем каждой выдали по моему «Малышу». И не тому, которые я когда-то делал, эти явно другой мастер собирал — но я даже примерно не догадывался кто и где. Но так как мне за работу господин Салтыков очень приличные деньги платил (официальный оклад жалования он мне поставил в сто рублей, а еще за достижение некоторых «пунктов программы обучения» и премии выдавал), я даже спрашивать не стал, откуда дровишки. И уже в марте все девицы не только могли анкеты правильно обрабатывать, причем в среднем затрачивая на одну не более получаса, но и довольно метко стрелять, а так же и пистолеты после стрельбы правильно чистить… Были у меня подозрения, что почти все они с оружием и до моего обучения дело имели: по крайней мере четверо из них были дочерьми офицеров армии, а одна (как минимум одна, мне Василий Михайлович показывать анкеты учениц отказался, я из разговоров с ними кое-что узнавал) была дочерью полицейского урядника. Но это, конечно, для работы было и не особо важным, а когда после «сдачи экзамена по стрельбе» мне господин Салтыков премию выдал в двести рублей, я и любопытство свое обуздал: умеют девицы стрелять — и молодцы! Хотя я лично вообще не понимал, зачем им такое умение… Десятого марта обучение девиц было закончено, а одиннадцатого господин Салтыков меня свозил в Богородск, на «будущий завод» посмотреть. Я вообще-то знал, что там и зимой строительство не прекращалось, но увиденное меня тем не менее сильно удивило. Сама площадка завода была окружена трехметровым кирпичным забором, а внутри забора уже пять больших цехов поднялось. Но удивил меня не завод, а городок, возле него выстроенный: почти три десятка трехэтажных кирпичных домов, расположенных на двух параллельных улицах (и еще столько же «вторыми рядами» находились в стадии строительства), большой уже пятиэтажный дом «для инженерного состава» (в котором, как мне Василий Михайлович сказал, и «кадровичек» поселят временно, до того светлого момента, когда второй такой же «инженерный» достроят), рядом строилась еще небольшая больница, котлован, в котором какие-то мужики ковырялись, должен был «до осени превратиться в школу»… — Василий Михайлович, стесняюсь спросить, а на какие шиши вы все это выстроили-то? — Ух ты, какой стеснительный! Но раз ты вопрос задать стесняешься, мне и отвечать не на что. — Тогда прямо спрашиваю: откуда дровишки? — Что⁈ — Ну, это я Некрасова цитирую… возможно, не совсем к месту. Так на какие деньги все строится? Я чего интересуюсь-то: если на заемные, то мне еще нескоро платежей с пистолетов получить выйдет… — Да уж, меркантильный ты у нас, Федька… но вопрос по существу. Нет, не на заемные, Дмитрий… Михайлович предложенные тобой бусы и зеркальца удачно распродает. Мы с товарищами долго совещались, но все одно решили: такое на заемные строить просто нельзя, ибо отнимут. Но… сам видишь, котлованов нарыто много, а где и фундаменты поставить успели — но вот достроить все это пока да, средств не хватает. Цеха-то пустые стоят, а в них станки не просто поставить требуется, их сперва еще закупить нужно, вот ведь досада-то какая! Так что если у тебя снова идея родится на предмет того, где бы денег заработать стало возможно… — Спасибо за комплимент. Но пока что с идеями у меня как-то грустно: как ни тужусь, из меня одно дерьмо от тужения прет. И снизу, и, что обиднее всего, сверху тоже. Видно, все свои мысли я на тест этот потратил… — Жаль. На школу-то нам денег ссудил господин Рябушинский, а на прочее строительство… ему-то только смола да лак от Дмитрия нужен, так что все деньги теперь только на станки пойдут, и, боюсь, до следующего лета мы больше ничего и выстроить не сможем. Но если ты вдруг придумаешь что-то… ты не тужься, а лучше посмотри, что уже на заводе поставить успели: вдруг какие мысли интересные у тебя и появятся… — А мы домой сегодня вернуться-то успеем? Завтра же в училище бежать… — До завтра точно вернемся. Ну, пошли, что ли? Я, закончив «оплачиваемую работу», снова всерьез занялся учебой. И занялся ей действительно всерьез, у меня теперь времени больше вообще ни на что не оставалось. Точнее, я все же пару раз в неделю в мастерскую к Макару Савельевичу заходил, он как раз нужных мне железяк откуда-то принес. Зв деньги, конечно, но на все железо он и потратил рубля два — а я потихоньку железо это превращал в «изделие». А в самом конце марта у меня снова появилась «оплачиваемая работа»: отдел кадров в Богородске заработал и мне оттуда одна из девиц привезла толстую пачку предварительно обработанных тестов. Так что я вообще и в мастерскую ходить перестал, занимаясь в свободное время этими анкетами. И определенных успехов достиг, то есть я все анкеты за неделю окончательно обработал. И все результаты господину Салтыкову и передал. Но передал не всё… в смысле, не как «сдал экзамен, ничего себе не оставил». У меня собралась очень даже интересная «статистическая информация» по «социопсихологическому портрету среднестатистического пролетария». И выводы из этой статистики показались мне очень даже интересными… ---------- Глава 16 Глава 16 В училище нас преподаватели гоняли как бобиков, заставляя «впитывать знания», а причиной внезапно повысившейся в конце апреля активности учителей стало то, что училищу пришлось отчислить одного из учеников шестого класса. Формально — «за политику», а по факту — за то, что парень попытался сделать бомбу. И у него хватило умища взрывчатку для нее делать в кабинете химии, ну а «приходящий преподаватель» это дело мгновенно просек. Вообще-то химия давалась в рамках курса, называемого «химия и технология», и там упор делался больше именно на последнее, поэтому предмет давался именно такими «приходящими учителями», по основной работе занимающиеся производством всякого общественно-полезного продукта (главным образом мыловарами), а в этом году с мыловарами как-то сложно стало и предмет начал читать кандидат соответствующих наук из университета. И когда он заметил, что в лаборатории как-то резко стала убывать азотная кислота, ему полдня потребовалось, чтобы разобраться с причиной «утечки». Ну, несостоявшимся террористом занялись жандармы, а преподаватели решили, что парень начал дурью маяться потому что у него «слишком много свободного времени было» — ну и у нас свободного времени отныне практически не оставалось. А дополнительной радости всем ученикам принесло то, что теперь попик, который у нас давал закон божий, начал всех уже по-настоящему тиранить. Впрочем, тиранство его проявилось в несколько неожиданной форме: он всем ученикам со страшной силой начал давать знания по истории древнего мира в дополнение к общему курсу истории. Правда, в его интерпретации в древнем мире все вокруг Христа крутилось, причем буквально со времен Древнего Египта, а так как такое изложение истории как-то не очень хорошо вязалось с тем, что я в свое время в школе учил, то у меня по предмету возникли определенные проблемы. Не очень серьезные, но времени на выполнение уроков по «закону» я стал тратить на полчаса больше каждый день — и мне вдруг стало интересно, каким образом этот предмет вообще связан с «политикой». Но меня-то учили разбираться в «социальных вопросах», и до меня внезапно дошло: сейчас «закон» заменял какое-нибудь обществоведение, «историю КПСС» плюс воспитательную работу пионерских и комсомольских организаций (ну, насколько я себе таковую представлял по рассказам родителей) и именно поэтому на нее государство тратило на самом деле очень значительные средства. По мне — так бездарно тратило, но меня-то вообще никто не спрашивал. А уж я бы советов надавал! Хотя… анализ результатов теста среди рабочих Богородска вроде бы даже коррелировал с данными, почерпнутыми мною из статистического сборника, но именно что «вроде»: выборка-то была явно не репрезентативной, Салтыковы и Ко на работу все же в основном набирали рабочих уже достаточно умелых. Да и информации по людям для более качественных выводов сильно не хватало, так что я потихоньку для себя расписывал, какие еще данные по этим работягам отдел кадров должен будет собрать. Но делал я это очень не спеша (просто времени на «подумать» не хватало), к тому же Василий Михайлович, похоже, совсем другими делами занялся (в смысле, уже не «анализом качества персонала») и мне с ним просто встретиться не удавалось. Не удавалось — и не надо, ведь анализ-то этот не мне нужен был. Я вообще его провел больше для собственного удовольствия (ну, чтобы самому себе подтвердить свою профпригодность), а сейчас я учился, учился и учился. И делал «хитрую железяку» для учительницы: я узнал, что Зинаида Павловна затеяла «капитальный ремонт» своего особняка и жила пока в съемной квартире, а от меня она хотела получить всего лишь новый дверной замок. После того, как я ей рассказал о достоинствах такого и после того, как (я случайно узнал, она все же не хотела мне говорить о своем «эпическом провале») в семи «мастерских металлоремонта» ей не смогли изготовить работающий дубликат ключа. Но что ключ ей нигде сделать не смогут, я и так был полностью уверен, как и в том, что к такому замку даже отмычку подобрать невозможно. Правда, замочек получался довольно недешевым, и причин этому было сразу несколько. А первой стало то, что я просто передумал делать его из латуни. Латуни, конечно, в мастерской много — но для «долгоиграющего» замка она подходит не очень, просто потому не подходит, что она мягкая и вдобавок окисляется довольно быстро. Так что я (спасибо Дмитрию Михайловичу) разжился кусочком алюминия и сварил в тигле (в том самом, в котором в мастерской латунь плавили) кусочек алюминиевой бронзы. А эта бронза — она и более химически устойчивая, и прочнее латуни намного, и — что была для меня самым важным именно в деле замкостроения — она была «скользкой». То есть трение этой бронзы по бронзе было очень маленьким, а в замке-то детальки постоянно друг о друга трутся! И вопрос тут даже не в скорости износа трущихся поверхностей был, при большом трении ключ в замке повернуть было гораздо труднее — а когда я деталюшки из этой бронзы сделал, то оказалось, что мой «большой» уже самое повернуть стало проще, чем «маленький», который я для шкафа сделал. И я это специально собственными ручками проверил: один-то «шкафный» замок у меня так и остался валяться, так что было что с чем сравнивать. Но сравнивать я уже стал, когда замок делать все же закончил — однако я его всего лишь сделал, а вот «передавать заказчице» изделие спешить не стал. Потому что замок-то получился «почти золотым», но это все же временно, даже алюминиевая бронза со временем тускнеет, и я перед тем, как отдать игрушку Зинаиде Павловне, снова попросил Дмитрия Михайловича мне его отникелировать. Ну, попросил и попросил, причем я даже сказал, что «заказчик работу оплатит» (за что был отдельно высмеян). Но оказалось, что младший из Салтыковых держать язык за зубами не способен. Не то, чтобы я его отдельно попросил «никому не рассказывать», я просто не сообразил, что они с братом и кучей других граждан «делают одно дело» и что на это дело у них, если не выбирать выражений, «средствов не хватает» сильно, из-за чего они постоянно думают, а где бы еще денежек срубить. И в середине мая мне возвращать переданную для никелирования деталюшку приехали Дмитрий Михайлович, Василий Михайлович и Борис Сергеевич. Втроем приехали отдавать мне никелированную бронзовую железячку весом грамм, наверное, в семьдесят! — Федька, — с какой-то подозрительной улыбкой обратился ко мне старший из братьев, — нам тут докладывают, что ты какие-то непростые замки для графини Воронцовой массово делаешь. Что за замки, почему она их у тебя заказывает? — Почему-почему… Она же девочка, а у моего замка ключик маленький, его удобно в ридикюле носить или даже в сумочке, в которой дамы всякие пудры носят. И открывается легко… а еще к нему отмычку подобрать нельзя. — Ну, отмычку-то к любому подобрать можно, сейчас воры-домушники с медицинской слуховой трубкой ходят, слушают, когда штифт в нужное положение поворачивается… — А у меня в замке штифтов вообще нет. И ничего в нем не щелкает. — Ну, а если подобрать, чтобы какая-то часть начала поворачиваться… — И что? У меня все одинаково поворачиваются! Просто с правильным ключом еще и ригель удвигается, а без него он на месте и остается! — Это как? — Это вот так, — я взял со стола болванку для ключа, вставил в лежащий на столе полусобранный замок (то есть без верхней никелированной крышки), ключ повернул. — Вот, ключ повернулся, и на этом все, а теперь беру уже правильный ключ и поворачиваю его точно так же. Она — ригель убрался! — Интересно… и во что тебе такой замок встал? — Дорого. Я одной меди на него потратил… три копейки переплавил, еще алюминия кусочек был… маленький. Про железо вообще не говорю, но тут еще трудов… — Так, а чертежи замка у тебя есть? — Нет, и я их даже чертить пока не стану. И не просите! — Это почему так? — А я сперва на замок этот патент взять хочу. Вот когда его запатентую — приходите, поговорим. — Ты, Федька, как бы дураком, так и остался! Если ты не наврал, что к замку отмычку подобрать невозможно… Сам же сказал, что графиня — девочка, она наверное тут же всем раззвонит, какой у нее замок замечательный. И замок этот у нее вместе с дверью украдут, если не выкупят, так что пока ты будешь деньги на патентования копить… я уже не говорю, что с тобой в патентной конторе никто и разговаривать не станет, и с отцом твоим — тоже. Так что хочешь патент получить — черти чертежи, и если замок твой на самом деле окажется настолько хорош… я тебе слово дворянина даю: патент сам оформлю, на твое имя оформлю… но чур, уговор: ты нам дозволишь такие замки выделывать, и будешь с этого отчисления получать. Ну что, поверишь мне на слово? — Ну, поверю… — Тогда давай, сначала просто расскажи, что ты такое придумал. — Я не придумал… то есть я слышал, что что-то такое какой-то чухонец у себя дома выделывать вроде стал, и подумал, как самому что-то похожее сделать. И придумал, но пока чухонец про патент не догадался… — Борис, садись, давай посмотрим, что Федька такого выдумал и можно ли из этого нам какие-то дополнительные деньги получить. А то завод уже, почитай, готов, а делать на нем пока что и нечего… Когда я рассказал про устройство замка, Борис Сергеевич как-то задумчиво протянул: — Не пойму, что тут секретного-то… — Тут секрет в том, что вот эти прорези на ключе должны быть выполнены с точностью в два градуса, иначе баланс в прорезь не провалится. Вот в этом замочке, для шкафа который, у меня шесть рабочих дисков, в этом большом уже двенадцать. Если поделить девяносто градусов на два… на самом деле на пять примерно… — Да я не о том, я про то говорю, что такие же диски в кассовых машинах в магазинах использованы. Но вот из этого придумать замок… а как ты сам-то с такой точностью ключи выделывал? — Да никак. То есть я сначала делал несколько ключей одинаковых, это-то и вовсе нетрудно, затем в открытом замке ключ как надо поворачивал и уже потом прорезь под баланс прорезал… — Интересный подход… но дорогой. Я вот что думаю: проще будет диски рабочие заранее целиком делать, скажем, по девять фиксированных углов, их можно на паровом молоте из листа сразу выбивать, и затем уже по номерам на приспособе и ключи точить. И если двенадцать дисков в замок ставить, а на каждом десять углов, то… да, случайно подобный же ключ выйдет лет через сто повторить. А если диски эти просто штамповать, то и цена замка… Василий, а Федька-то нам новое золотое дно нашел! Так что патентовать его надо во всех странах, и как можно скорее, я думаю, что патентный поверенный, что при Училище нашем подвизается… — Он точно озолотится. — А уж как мы озолотимся… Федор, готовь чертежи. — Да, готовь, и за них получишь по ставке чертежника-расчетчика. По двойной ставке, а патенты все всё одно на твое имя оформлять станем. Ну а расходы на патенты сии мы потом уж из твоих отчислений вычтем… На этом разговор о замке и закончился, но я успел у Василия Михайловича «выпросить» и сбор дополнительной информации о рабочих Богородского завода. Он меня выслушал, сказал, чтобы я свои пожелания на бумаге изложил и пообещал, что «отдел кадров тебе все запрошенное соберет, хотя я и не понимаю, на кой черт тебе это вообще надо». Но он даже и выяснять этого не стал: во-первых, сильно спешил куда-то, а во-вторых… Во вторых после того, как указанных мною рабочих с химического производства выгнали, той же карболитовой смолы заводик сразу стал производить на четверть больше, а смола эта теперь не для одних лишь бус и зеркалец оказалась очень нужна. Ей теперь провода медные изолировали, для разных машин электрических, и теперь такие провода заводик тоже очень неплохо продавал на тот же завод Сименса в Москве. Точнее, завод брал голые провода у заказчика и покрывал их лаковой изоляцией, получая за это весьма приличные денежки — а с деньгами у этой компании все еще были большие проблемы. Точнее не так, они тратили все, что получалось заработать, на строительство и новых домов для будущих рабочих, и на приобретение довольно недешевых станков — и по всему выходило, что завод и заработает всерьез только года через два. Так раньше выходило, а теперь с деньгами стало уже немного полегче, и сроки ввода завода начали на глазах сокращаться. Потихоньку стали, но люди это заметили… В июне учеба стала еще более напряженной: тут и подготовка к переводным экзаменам усиленно велась, и… определенные «силовые структуры» начали тоже более внимательно следить за тем, чему в училище дети учатся. Правда, мне такое внимание показалось слишком уж… как бы это попроще сказать-то, наверное слишком уж тупым каким-то. И в мнении своем я оказался совершенно не одинок, ротмистр Сокольский, с которым я встретился во время очередного визита к Василию Михайловичу, тоже считал, что «полиция дурью мается». Я не удержался и спросил его, а почему тогда этим вопросом жандармерия не займется, а он, как-то криво усмехнувшись, тихо сказал, что сейчас и в жандармерии дураков стало слишком уж много. И тут же «уточнил», что, мол, это его личное мнение, и мне, например, так все же думать не следует — и мы с ним продолжили нашу «рабочую беседу». Собственно, меня господин Салтыков и вызвал к себе именно для того, чтобы я ротмистру объяснил, как это у меня получается «заранее бузотеров среди рабочих высчитывать». На самом деле ротмистру про рабочих вообще не интересно было, его больше интересовало, можно ли такие проверки для кандидатов в жандармерию проводить. И больше всего его интересовало, насколько достоверными получаются результаты тестирования, ведь он сам думал (и совершенно обоснованно думал) что «проверять единообразно дворян и простолюдинов неверно». — Андрей Сергеевич, я так скажу: вы правы в том, что результат выйдет совершенно разным для мастерового какого и для офицера армии или полиции. Но вот в том, что проверки им различные придумывать требуется, вы неверно решили. Потому как тест этот — он не на мужиков рассчитан или, наоборот, на дворян. Он составлен для людей, чьим родным языком является русский и которые в России выросли. А мужик он или вообще граф какой-то — это уже неважно. — Это как это неважно? — А вот так. Вы ведь наверное знаете, что и из дворян немало бузотеров и социалистов получается… особенно теперь, когда многие молодые люди кокаином себя ублажать в моду взяли. А люди-то в принципе одинаковые… неверно сказал. Среди людей мерзавцы или дураки встречаются независимо от того, кто их родители были. И тест показывает… да, он особо покажет, что у человека образования никакого нет, и это тоже учитывать нужно будет. Но главное, что он покажет, не готов ли человек за толику малую товарищей продать, державу иди даже мать родную, нет ли в душе его склонностей сатанинских… а то, знаете, иным особое удовольствие доставляет других людей мучить и пытать, а то и убивать. И что для вашей службы мне особенно важным представляется, тест позволяет определить, насколько человека просто обманывать. — Ну, насчет обмана… — Это на самом деле очень важно, ведь если человек обману поддается легко, то его любой, скажем, террорист в свою веру перетащит: обманутый-то будет думать, что это дело благое и сам таким помогать станет. Сами подумайте: сколько офицеров в девятьсот пятом стали бунтовщиков защищать? — Немного… — Ну да, немного, но с их опытом военным… сколько людей они поубивали? Хотя бы жандармов одних? — Тоже верно. Но тогда я другой вопрос задам: а кто людей проверять станет? Ведь если проверкой займется человек, скажем, ненадежный… — Вот с этого и начинать на самом деле надо. — С чего? — С проверки проверяльщика. Как раз проверяльщики должны быть проверены первыми, и таковыми стать они должны только если по всем пунктам они будут признаны полностью требованиям соответствующими. Но тут ведь вот какая засада: человек — любой человек — каждый божий день и настроение разное имеет, и состояние здоровья у него может сильно разниться, и из-за этого для такого однократной проверки будет недостаточно. Возьмем самый простой пример: офицер — ну просто эталон жандарма, но внезапно у него заболевает любимая дочь, и вылечить ее можно только за очень большие деньги или просто во вражеской державе. Иные могут из-за такого прежние свои убеждения и сменить… да, и тут снова про то, как легко человека обмануть: вот если я вам скажу… дам я вам слабительного какого, а потом доктор уже известный… зарубежный скажет, что у вас холера, но чтобы лекарство от него получить иностранное, нужно ему какую-то тайну раскрыть… — Федор, сдается мне, что ты меня именно обмануть подобным манером и хочешь. Вот только я что-то не пойму, зачем тебе это. — Мне обманывать… мне вас обманывать смысла точно нет, но вы же не поверите. А говорю я вам не все, потому как не уверен, что вы другим все не перескажете, в том числе и тем, кто тест этот во вред России использовать захочет. — Это как во вред? Проставляя крестики на бумаге? — Сами по себе крестики ничего не значат, но вот кто в этих крестиках разбирается… Увидит враг по этим крестикам, что человека обмануть легко или что падок он на деньги — и все, пиши пропало: его и обманут, и подкупят. — А откуда он крестики по человеку-то возьмет? — Поэтому у господина Салтыкова рабочие крестики проставляют, девицы, специально обученные, их слегка так перерабатывают в более удобную форму, хотя и сами не понимают, зачем они это делают. А потом я эти удобные формы облекаю в рекомендации: кого сразу выгнать следует, за кем просмотреть нужно, а кого быстрее учить, чтобы человек больше пользы компании принес и сам чтобы лучше жил. Но я уже не знаю, чьи крестики я проверяю: девицы те мне свои бумажки под номерами присылают, и я понятия не имею, кто их заполнял. — То есть ты хочешь сказать… — Почему только хочу? Я сразу говорю: наберите жандармов… из старослужащих, человек десять подберите, они — да и вы тоже в этой толпе — крестики на бумажке проставите, девицы их обработают, затем я заключения по номерам распишу… — И прочитаю я, что в жандармы не гожусь! — Нет, Андрей Сергеевич, — усмехнулся Василий Михайлович, — Федька иное сказать хочет. Вы узнаете, в чем ваша слабина, ежели таковая отыщется, поймете, в чем вам стоит поменяться, на какие дела вы более способны будете. Он меня вот проверил, и я теперь даже по словам товарищей своих куда как более приятным человеком стал. А еще узнал, что мне еще и подучить стоит… — Он и про инженерные знания результат показывает? — Нет, как раз про инженерные, да и вообще про науку он ни слова не сказал. Но сказал, что я плоховато разбираюсь в том, о чем рабочие мечтают и что их в работе более заинтересовать может, чтобы они трудились лучше. Причем сам Федька этого тоже не знает, но он подсказал, что мне узнать полезно чтобы дело наше лучше и быстрее шло. И вы знаете, он в чем-то прав оказался: мы сейчас в Богородске, в городке нашем, открыли читальню, хор организовали, для спорта площадку оборудовали — и месяца не прошло, как выработка на каждого выросла более чем на пять процентов. А всего-то мне пришлось для этого с рабочими поговорить… не о работе. — То есть вы считаете, что и мне следует такой проверке подвергнуться? — Я считаю, что таковая вам весьма полезна будет. Но проверять вас, я думаю, нужно будет как этот очень наглый мальчишка сказал: я вам с десяток опросных листов выдам, вы на них сами номера проставите, сами запомните, кто под каким номером их заполнял, затем девицы из нашего отдела кадров их, как Федька назвал, предварительно обработают, а в конце он уже и заключения из опросов все сделает. И про кого что в заключении выйдет, только вы и знать будете… — Хм… наверное, попробовать такое будет интересно. — Не то слово! Я Николая Егоровичу об этом рассказал, так он уж готов всех своих студентов подобным образом проверить! — И что мешает? — Лишь то, что пока проверяльщик у нас только один, а он… очень невежливый мальчонка попался, на просьбы поработать на всеобщее благо он такими словами отвечает! А вот выбрать из наших девиц в отделе кадров он еще проверяльщицу пока не смог, один тут над анкетами корячится. Правда, обещает двоих в каникулы летние все же обучить, но… — Что «но»? — Жадный он без меры, а у нас с деньгами пока не все так просто. — Боюсь, что у жандармерии финансирование тоже… ограниченное. — А вы, Андрей Сергеевич, не бойтесь, — вмешался я в их разговор, — я Державу обирать не собираюсь, прекрасно понимаю, что полиция и жандармерия мой покой оберегают. И если вы меня оберегать еще лучше станете, то просто глупостью несусветной будет от такого оказаться и не потратить пары часов времени на обеспечение собственной личной безопасности. — Василий, а он у вас всегда такой… — Наглый хам? Не всегда, но частенько. Мы уж на сие и внимания обращать перестали, от него пользы, как он сам говорит, куда как больше, чем вреда. — Ну… хорошо, я переговорю с господином генералом. А сколько времени вся проверка такая займет? — В отделе кадров заполненные опросные листы за день обработают, а вот прочее… — тихо сказал господин Салтыков. — На анализ мне и пяти минут хватит на каждый, на то, чтобы расписать словами, что опрос покажет — минут по двадцать на человека, если вам подробное описание будет нужно. — Да, конечно подробное. — Договорились, я вам дам знать, какое будет принято решение… И — спасибо, Федор, а уж как тебя потом вознаградить, мы еще подумаем. Но ты всяко без вознаграждения не останешься… Ну что, я от лишних денег отказываться точно не стану, тем более тут и работы-то немного будет. Даже если трояк положат — и то хорошо будет. И я об этом трояке почти неделю время от времени вспоминал, а в следующее воскресенье, когда у меня образовался выходной между переводными экзаменами, Василий Михайлович принес мне пачку бумаги. Толстую, и в пачке не только психограммы нескольких людей были: девицы из отдела кадров собрали для меня всю запрошенную информацию по уже проверенным рабочим. Так что я психограммы перевел в словесную форму вообще практически «не приходя в сознание»: уж больно интересными оказались настоящие анкеты работяг. И еще более интересными вышли получившиеся из их анализа выводы… ---------- Глава 17 Глава 17 Оказалось, что я Андрея Сергеевича Сокольского обманул. Не нарочно, так произошло: когда я проверял психограммы рабочих, я действительно не знал, где чья, но вместе с анкетами я получил и номера их психограмм. И картина заиграла, правда отнюдь не новыми красками, мне просто многое стало более понятно. И не только про рабочих в Богородске, а про рабочих вообще, хотя все равно пока что выборка у меня получилась весьма ограниченной. Но и она сложившейся у меня в голове «картине мира» вполне соответствовала. Рабочих я по анкетам поделил на две группы, и в одну вошли те, кого я раньше вслед за Федькиным отцом называл «настоящими рабочими», хотя правильнее было бы их называть «потомственными». Однако и потомственные далеко не все были именно «настоящими», тут все немного сложнее получилось: к «настоящим» я отнес тех, у кого родители (отцы, матери в рабочие не годились) достигли каких-то определенных высот мастерства. Не запредельных, но достаточных для того, чтобы семью нормально обеспечивать и, что оказалось одним из явных критериев, которые жили в квартирах. То есть у них просто денег на квартиру хватало, точнее, он считали необходимым часть своей зарплаты тратить именно на съем отдельной квартиры. И часть эта была, как правило, не особо и большой: на Козихе маленькая квартира обходилась в пределах пяти — семи рублей в месяц, а такая, какую отец снимал, уже двенадцать. То есть за двенадцать рублей отец снимал квартиру из двух комнат метра по двадцать четыре каждая, с кухней метров в шестнадцать, с чуланом метров в девять и чуланчиком при кухне метра в три. С прихожей девятиметровой (я ее просто линейкой измерил) и туалетом, в котором унитаз стоял. Фаянсовый, с чугунным бачком где-то под потолком. И для определенной группы рабочих именно квартира становилась показателем собственного статуса. Во вторую группу я отнес «прочих», которых я для себя обозвал «рабечекрестьянами» то есть, грубо говоря тех, кто никогда в квартире в детстве и не жил. Так себе на первый взгляд подучилось деление, но оказалось, что оно было точным отражением иного разделения людей на группы, которое у меня сформировалось еще при анализе психограмм. Понятно, что все люди в принципе хотят получать побольше денег, но вот работяги по стремлению к более высоким заработкам тоже поделись на две группы, и одна была готова «побольше поработать чтобы больше получить», а еще более готова дополнительно учиться для того, чтобы и более сложную, а соответственно и более высокооплачиваемую работу получить. А вторая группа была готова «с хозяев требовать повышения зарплаты», но лишь при определенных условиях готова была требовать. В смысле, не единолично, а собравшись в стаю. Но еще эта группа в большинстве своем была готова просто меньше работать за те же деньги. Причем не меньше часов работать (пока что о таком и речи не было), а меньше работы выполнять. И я, когда просто психограммы проверил, на таких господину Салтыкову указал, и он просто всех «пролетариев» перевел на сдельную работу, а затем потихоньку стал и избавляться от любителей сачкануть в рабочее время, но все равно таких у него осталось все же немало: трудно было «людей с опытом работы» найти, на его производствах «крестьяне от сохи» просто не годились. И вот «настоящие рабочие» и «рабочекрестьяне» почти полностью совпали с «готовыми потрудиться» и «желающими просто побольше получить». Точнее, одна группа была почти в полном составе готова квалификацию свою повышать ради улучшения собственной жизни, а другая — готова требовать увеличения выдаваемых им благ. И во второй группе все же были довольно частые «исключения», некоторое число рабочих «из мужиков» в принципе было не против и поучится — но по факту они ничего для этого не делали, и вот это для меня оставалось совершенно непонятным. Точнее, я предполагал, что здесь срабатывал тот же механизм, что и у теток-раскладчиц капсюлей: в их среде «ленивое меньшинство» подавляло любые стремления «выделиться из толпы». Причем, как я понял, в том числе и физически подавляли: мне отец (Федькин) рассказывал, как на соседнем мебельном заводике тех рабочих, которые бунтовать в девятьсот пятом году не желали, просто избивали чуть ли не до полусмерти. Но тогда «нежелающие» объединиться просто не смогли… или не захотели. Не захотели, потому что привыкли подчиняться «общественному мнению», а мнение это формировало не большинство, а те, кто громче кричит. А с крикунами по каким-то причинам власти разбираться не желали (или, как я понял из разговора с ротмистром Сокольским, просто не могли). И в силу всего сказанного в России сложилась парадоксальная ситуация: катастрофически не хватало профессиональных рабочих, а подавляющее большинство тех, кто за заводах и фабриках работал, категорически не желали повышать свою квалификацию. При этом люто завидуя и своим более умелым соотечественникам, и гораздо больше работающим рядом с ними иностранцам. Да, иностранные рабочие (которых было на некоторых заводах до четверти всего «личного состава») получали в среднем вдвое, а то и втрое больше, чем трудящийся рядом с ними русский работяга, но это происходило вовсе не потому. что владельцы заводов (многие из которых сами были иностранцами) своим соотечественникам (ага, на французских заводах половина иностранцев были немцами) предоставляли какие-то льготы. Эти владельцы с огромным удовольствием русских рабочих нанимали бы, и это им обошлось бы дешевле, ведь иностранцам и за переезд платить нужно было, и за «проживание в варварской стране» доплачивать — но русских с требуемой квалификацией просто не было, а те, что были, учиться не желали… Что называется, и хрен бы с самими рабочими, но они столь же категорически не желали своих детей учить — и в средних учебных заведениях по всей стране не хватало учеников. И в моем Первом реальном училище не хватало, хотя после того, как Зинаида Павловна принесла мне все же «список учащихся», я с огромным удивлением узнал, что среди них «из мастеровых» в училище почти половина. И почти все «мастеровые» за деньги учились, хотя больше половины из них учились «не за свои», а за какие-то «частные гранты», которые, как я выяснил, и получить особой проблемы не составляло. А процентов десять учащихся были вообще «из рабочекрестьян», но тут я обратил внимание, что у последних отцы работали на небольших заводиках, где «рабочекрестьянские горлопаны-бунтари» отсутствовали как класс. И вот эти вообще все учились как раз «на гранты», которые рабочим своим предоставляли владельцы таких заводиков… Впрочем, все, что я успел узнать, было лишь «голыми фактами», для сколь-нибудь приличной аналитики явно недостаточными, так что я пока «аналитику» просто отложил. Хотя один «аналитический вывод» все же для себя сделал: рабочекрестьяне не учились сами и детей учить не хотели просто потому, что не видели в этом «перспектив личностного роста», а не видели они этих перспектив потому, что знаний у них не хватало. Ну а знаний не хватало потому, что они учиться не умели и не желали… Еще один вывод сделал: все эти рабочекрестьяне почему-то свято верили в то, что им говорили, точнее в то, что «все говорили» — а вот «говорили» им в основном самые что ни на есть люмпены… и определенная часть «отечественной интеллигенции». Очень специфическая часть… но я даже примерно не представлял, как с этим можно бороться. Ну и не боролся, своими делами усиленно занимался. Например, сдавал переводные экзамены. С экзаменами у меня все прошло довольно неплохо, то есть я их все довольно успешно сдал (без двоек сдал) и был столь же успешно переведен в пятый класс. И на летние каникулы у меня открылись две перспективы, из которых одна была предложена отцом: поехать в деревню к его сестре. Вторую мне еще весной предложил господин Салтыков: поехать в Богородск и там обучить полному анализу результатов теста девиц из отдела кадров, а я, подумав, выбрал обе сразу. Каникулы-то целый месяц продолжаются, а девиц поднатаскать… точнее, просто им объяснить, что циферки в психограмме из себя представляют и как их в вербальную форму перевести можно вообще за неделю, причем за неделю плевания в потолок. Но это вроде бы мне предоставляло возможность и со строящимся (все еще строящимся) заводом поближе познакомиться, так что я решил (и с Василием Михайловичем договорился), что в Борогодске я проведу вторую половину июля, ну а первую — просто в деревне отдохну. Так что первого июля я, сложив кое-какие вещи в котомку (ну не принято было сейчас «гегемонам» с чемоданами ездить), сел в вагон поезда. Сел на Виндавском вокзале, и вагон этот был «дачный», в совершенно пригородном поезде. А через два с лишним часа (точнее, без малых минут три часа) вылез из вагона на крошечной станции Снигири, откуда мне предстояло еще пешочком пройти верст примерно пять. Но повезло: на крошечной «площади» у станции стояло несколько крестьянских телег, и я, их порасспрашивав, нашел того, кто в нужную мне деревню ехал: сейчас начался «сезон репы» и народ из деревень активно урожаи отправлял с попутными поездами в какие-то московские лавки, с которыми у них были уже давние договоренности. Так что пёхом мне переть не пришлось, я остаток пути на телеге проехал. Всю дорогу отвечая на вопросы мужика «о жизни в Москве»: у него сыновей трое уже росло, причем старшему скоро четырнадцать должно было стукнуть, и он как раз раздумывал над тем, а не послать ли его в город на заработки. Впрочем, мужик на мои вопросы тоже с удовольствием отвечал, и, как я понял, представления о жизни в Москве у него были какие-то сказочные, так что, похоже, я его сильно разочаровал. Однако это оказалось лишь началом «цепочки разочарований», и больше всего разочаровываться пришлось уже мне. В деревню-то я в предыдущий раз приезжал, когда мне лет семь было, и о многом уже забыл, а многого по малолетству и не знал. А сейчас, когда я уже «большим вырос», жизнь в деревне мне точно раем не показалась: только в день приезда меня тетка Наталия всерьез припахивать не стала (хотя натаскать бочку воды из колодца мне и пришлось), а затем меня в работу впрягли по полной программе. И оказалось, что мне еще прилично так повезло, из деревни я уехал как раз к началу сенокоса. Точнее, уехал, когда народ уже всерьез сено косить принялся, но мне все равно пришлось этим не самым легким делом позаниматься, выкашивая обочины каких-то речных бережков, дорог лесных и одноименные полянки. И перетаскивая накошенное (на ручной тележке) к дому, где сено сушили на небольшой лужайке за огородом. Еще приходилось огород полоть, воду таскать просто в невероятных количествах, раз шесть за день ставить самовар (горячая вода просто реками текла при приготовлении корма скотине: в ней «запаривали» всякие очистки и что-то вроде отрубей), чистить хлев и курятник — в общем, домой я приехал в таком состоянии, что проспал после отдыха в деревне почти сутки. И мои представления о «тихой деревенской жизни в период между посевной и сенокосом» претерпели серьезные такие изменения. А еще резко изменились мои представления о крестьянах вообще. И особенно меня удивило то, что мужики буквально верили любому печатному слову, причем читать-то почти все они хоть как-то умели (хотя писать выучились очень даже не все). Однако уметь-то они умели, но умением своим пользовались… своеобразно: чаще всего в газетах они читали только заголовки (все же читали они в основном по слогам и длинные предложения чаще всего оказывались понять не в состоянии). И до меня дошло, как в свое время большевики своим «Декретом о земле» обманули многие миллионы крестьян: мужики просто не поняли, что по сути их лишают даже намека на право землей распоряжаться. А прочитав слова «Землю — крестьянам» все прочее они самостоятельно «домыслили»…тем глубже было их разочарование потом, когда уже и трепыхаться стало окончательно поздно… Но пока никаким таким декретом и не пахло, так что мужики себя обманывали чем попроще. Например, сказками про райскую жизнь в городах. И ладно бы, что они не верили своим односельчанам, которые этой райской жизни уже хлебнули полной лодкой, так ведь и сами они в большинстве своем «попробовали» — но в сказки верить не прекращали. Ну да и пес с ними, а я на следующий день поехал уже в Богородск, на автомобиле поехал: меня Василий Михайлович повез. И вот там я на самом деле отдохнул! Рассказать двух девицам, что из себя представляют психограммы, большого труда не составило, я им просто объяснил, как называется каждый из тринадцати столбцов этого ими же составляемого графика. И расписал (точнее, просто их заставил для себя записать), на какие позиции следует обращать особое внимание и при каких значениях тех или иных параметров человека на работу принимать ни в коем случае нельзя, а если он уже работает, почему его нужно немедленно гнать поганой метлой. И мне понравилось в этих девицах то, что они почти сразу же сами придумали, под каким предлогом человека можно с работы выгнать так, чтобы «коллектив» это действо всячески поддержал. Сраху несколько способов придумали, и я порадовался не тому, что они это сделали (я, откровенно говоря. вообще не понял, почему рабочие такое увольнение «товарища по работе» поддерживать станут), а тому, что согласно моим психограммам у них как раз все было отлично и с фантазией, и с «умением вливаться в произвольный коллектив», и их инициатива просто доказала мне, что я оказался тут прав. Ну а все оставшееся до начала учебы время я провел на заводе, изучая, что там уже успели выстроить и запустить. А выстроить и запустить там успели уже немало. Заработала своя электростанция (на триста сорок киловатт) и в этом же здании готовилась установка еще одного турбогенератора, уже за мегаватт мощностью. Жилья выстроили очень немало, тут уже четыре улицы… улочки застроены были домами для рабочих, а возле площади начал подниматься третий дом «для инженеров». На химическое производство я просто не пошел (уж больно там воняло сильно какой-то… химией), а вот два механических цеха меня порадовали: в них уже началось производство разных изделий. Правда, ни одно к оружию отношения не имело, там пока что приступили к изготовлению дисковых замков. И в одном из цехов стояла электрическая печка, в которой алюминиевую бронзу варили, рядом что-то вроде прокатного стана стояло, где из слитков этой бронзы катались листы, и там же на паровых молотах (немецких каких-то) из листов вырубались диски для замков. А в другом конце этого же цеха (правда, мне приехавший по каким-то своим делам Борис Сергеевич сказал, что это временно, пока следующий цех не оборудуют) два десятка теток собирали дисковые механизмы. И заводик уже замков таких делал по сотне, а то и полторы сотни в день. А Василий Михайлович сказал, что российская привилегия на изготовление дисковых замков уже получена, а не позднее ноября появятся и патенты большинства европейских стран и американский (все заявки уже поданы), так что мое личное финансовое благополучие было точно не за горами. Потому что — это мне уже Борис Сергеевич сообщил — замочек-то оказался совершенно «патенточистый», а тот, на который я ссылался, чухонский, был, мягко говоря, немного другой конструкции и не мог стать основанием для оспаривания всех наших патентов и привилегий. Он же мне рассказал, что осенью, когда новый цех достроят, завод производство замков доведет до тысячи штук в день, а пока делали так мало лишь потому, что рабочие в отведенном закутке просто не успевали больше болванок для ключей отливать (их лили, переплавляя отходы листа после вырезки дисков в маленькой и уже «газовой» печке), а сейчас где-то уже делается машина, которая сможет их «автоматически» отливать. И еще он похвастался, что придумал «машинку», которая может правильный дубликат любого ключа к такому замку делать… Но меня замки, конечно, интересовали (в плане обретения личной финансовой устойчивости), однако куда как интереснее мне было бы узнать что-то «насчет оружия» — но оказалось, что я просто «рано на завод пришел». Потому что для того, чтобы «придуманное» мною оружие делать, очень многого всякого не хватало, и в основном не хватало качественной стали. Так что я познакомился с интересным товарищем, которого звали Николай Иванович Беляев и который, получив должность «главного инженера металлургического производства», налаживал электрическую печку, в которой нужная сталь и должна будет вариться. То есть он пока лишь пытался эту печку наладить… Мне это было ну очень интересно, и я вообще два дня возле этой печки провел (а инженер Беляев меня пинками с матюгами не прогнал лишь потому, что от природы был человеком очень вежливым), и я понял, что у него не работает. Как там в анекдоте было? «У вас автобус сломался» — а у него постоянно «ломалась» электрическая дуга. Потому что печка была именно электродуговая, какой-то «новейшей американской конструкции». Но что американцу хорошо, то для русского… Я не удержался и за обедом, на который его увлек, видя, что у дядьки просто уже руки с голодухи трясутся, дал ему «полезный совет»: — Вы бы, Николай Иванович, с этой дурой не возились, из нее всяко ничего хорошего не получится. Печку лучше индукционную тут ставить, причем простую, работающую на промышленной частоте. — Федор, я вообще не понимаю, о чем ты говоришь, я же металлург, а не электрик. И я точно знаю, что американцы сейчас стали высоколегированные именно в дуговых печах варят… — Ну и дураки, что тут можно сказать. Даже не буду вас носом тыкать в то, что в дуговой металл плавится только в том месте, куда дуга попадает, а температура именно в нем такая получается, что легирующие добавки вообще выгорают со свистом… — А ты знаешь, как такого избежать? — Да любой знает, просто не догадывается о том, что знает. Если печку взять индуктивную… — Еще раз, я не понимаю, о чем ты говоришь. Может, тебе лучше с электрическими инженерами… на ловца и зверь… Николай, можно тебя на минутку? Тут вот молодой человек про какую-то другую электропечь говорит, послушай, а потом мне разъясни, что он в виду-то имеет? Парню, который представился как Николай Судейкин, я рассказал все, что знал про индукционные печи. Вообще все, ничего скрывать не стал, и даже сказал, что если такую печь еще аргоном заполнить, то в ней вообще что угодно сварить получится. Мы с ним еще полчасика после обеда пообщались (Николай Иванович, обедать закончив, ушел дальше со своей печкой возиться), этот Судейкин (ему на виж максимум двадцать, ну двадцать два я бы дал) сначала меня обозвал… фантазером, затем сказал, что я считаю неверно и печь нужно не в два аршина диаметром делать, а минимум метра в три — это если ее на пятидесяти герцах гонять. Я тут же добавил к своему предложению мысль перевести печку на четыреста герц… в общем, поговорили и я, похоже его очень сильно рассмешил, так что он меня покинул в настроении веселом. Ну а я… вообще-то это был уже последний день перед началом нового учебного года, так что закончив с обедом я пошел в отведенную мне комнатку в одной из квартир, которую отвели под «временное общежитие» (которую студенты ИМТУ именовали не иначе как «ночлежкой»), собрался и отправился домой. На поезде отправился: шесть верст до станции Гжель я на «рабочем» поезде проехал, причем вообще на паровозе (меня машинист пригласил, глядя на мою «реальную» одежду, чтобы я на товарняк все же не забирался), а оттуда на первом же попутном поезде доехал до Москвы. Ну а дальше уже «привычным путем» на трамвае по Садовому — и часов в восемь уже дома оказался. Там получит втык от отца (словесный) и спокойно лег спать. Вот только почему-то тот факт, что «завтра снова в школу», меня вообще не взволновал — а оказалось, что зря: в первый же день в училище я получил сразу три взыскания. За то, что «задания на лето» не выполнил — а я про эти задания как-то вообще забыл. Все же «старые привычки» меня слишком уж часто подводят: привык я, что если каникулы, то о школе можно вообще забыть, а вот об училище, оказывается, забывать категорически не стоит. Но и полученные взыскания (выразившиеся в том, что мне «отвесили» три раза по «два часа после уроков», и хорошо еще, что позволили удовольствие на два дня растянуть), меня что-то не особо сильно и переживать заставили, скорее всего потому, что я куда как больше переживал за то, что завод в Богородске так пока и не заработал. И когда заработает, было совершенно непонятно — а время-то тикало, хода своего не сбавляя! И поделать я с этим уж точно ничего не мог… Первого августа за ужином в Борогодске (точнее, в новом городке завода компании «Бр. Салтыковы и товарищи») как раз бр. Салтыковы с товарищами и собрались. И Коля Судейкин, как младший из товарищей, вежливо поинтересовался у старшего из братьев: — Василий, а в реальном что, уже и электротехнику преподавать стали? — Вроде нет, а с чего тебе такая мысль в голову-то пришла? — Да мальчишка этот, Тепляков, мне вчера час почти рассказывал, как на заводе печь электрическую индукционную сделать и насколько она полезной окажется. Я поначалу подумал, что он полную чушь несет, но сегодня с утра просто пересчитал, что он мне говорил… знаешь, а печь-то и в самом деле куда как лучше дуговой выйдет, и дешевле гораздо, да и металл… я с Колей Беляевым поговорил тоже и он подтвердил: по всем параметрам такая печь лучше будет. И сталь из нее более высококачественная пойдет… — А где такую купить, сколько стоит? — Да нигде, никто таких еще не делает! Но ее я и сам собрать смогу, и встанет она нам тысяч в пять всего, много в шесть. За неделю соберу, у нас все для этого уже тут имеется… — Ну, если ты говоришь, что лучше будет, то… деньги небольшие, можешь приступать. Тебе приказ писать или без него справишься? — Пиши, мне же со складов кое-что забрать нужно будет, да и рабочим потом наряды закрывать. Но мне еще вот что интересно стало: он сказал, что если печь заполнять дешевым аргоном, то сталь еще лучше будет. — Дешевым аргоном? — рассмеялся Дмитрий Михайлович. — И где же он такой брать-то предлагает? — Поставить колонну ректификационную и из жидкого воздуха выделять. — А Федька-то точно фантазер тот еще! — рассмеялся уже старший из братьев. — Он хоть знает, почем сейчас выделка жидкого воздуха встает? — Он сказал… я-то в этом точно не разбираюсь, но он сказал, что с помощью турбодетандера такой получился делать по цене воды из колодца. — Кто-то ему не ту книжку подсунул, — флегматично заметил Борис Сергеевич. — Ну, вам виднее, а мне он сказал, что такой и сделать сумеет. Причем сказал, что машинка встанет рублей в пятьсот… — Да? А как? — А вы у него и спросите, я же только про электричество знаю… — Василий, ты в город когда поедешь? Надо бы с парнем поговорить… ---------- Глава 18 Глава 18 Сидя в пустом классе после уроков я вдруг подумал, что мое столь необычное «перерождение» по сути дела жизнь-то мою вообще не изменило. Как и в веке двадцать первом я просто молча делал то, что мне сказали другие, и точно так же мне было плевать на результаты того, что я делаю. И что мне в общем-то повезло с этим «перерождением»: мне хватало на спокойную жизнь (то есть была у меня и крыша над головой, и еды достаточно, и даже какие-то средства на развлечения имелись). А еще «моя полиция меня берегла»: я совершенно случайно узнал (из разговора с Пантелеем), что Макар Савельевич особо с полицией договаривался о том, чтобы те нас от разных «наездов» все же оберегали. И не ради того, чтобы нам было проще жить, а потому что ему мы в качестве «бесплатных помощников» (ну, практически бесплатных) довольно серьезно помогали «вести бизнес». А так как бизнес этот был с оружием связан, а за оружием у полиции в любом случае присмотр был серьезный (особенно после событий пятого года серьезным он стал), то полиция нас «оберегала» в том числе и из «личных шкурных интересов». Не только потому, что мы городовым ремонт оружия проводили практически даром, но и потому, что мастерская Макара Савельевича была для них еще одним «пунктом контроля» движения этого оружия по крайней мере в нашем районе. Например, благодаря тому, что чистка оружия у нас стоила буквально копейки, к нам в мастерскую приходили «на чистку» практически все стрелки, в районе проживавшие — и полиция в принципе знала, кто, когда и даже где и зачем стрелял… Еще мне, пожалуй, сильно повезло в том, что я «переродился» в том числе и не в какого-нибудь аристократа или купца: у этих ответственности слишком много по жизни, а я как-то не привык за свою деятельность всерьез отвечать. То есть сделал то, что мне велели — и молодец, не сделал — так сам виноват, но я уже привык все же то, что мне поручено, делать. Именно то, что поручено и именно так, как было сказано, а вот решения самостоятельно принимать… Я-то откуда могу знать, к чему такие решения приведут? А если просто «плыть по течению», то и решать ничего не надо. И еще я подумал, что не только жизнь моя по сравнению с будущими временами не поменялась кардинально, а что жизнь, причем довольно большой группы людей в принципе не поменялась. И эти люди в самом начале века двадцатого точно так же «делали, что сказано», и довольствовались тем, что у них было, не стремясь свою жизнь кардинально изменить в лучшую сторону. Просто потому, что боялись, что в результате таких попыток она изменится, но совсем не так, как им бы хотелось. И боялись, вообще говоря, обоснованно: они в силу разных причин просто не могли заранее предсказать, как любые их попытки «изменения реальности» скажутся на их собственной жизни, а неизвестность все же страшит. Ну а предсказать они не могли просто потому, что «знаний не хватало». И до меня вдруг дошло, что я точно так же «боюсь» что-то в нынешнем своем существовании поменять. Сильно боюсь, и где-то в глубине души надеюсь, что те, кто моей жизнью сейчас управляют, специально мне гадостей делать все же не станут, а при необходимости и из какой-нибудь задницы помогут вылезти. И не потому помогут, что они по жизни благодетели какие, а потому, что они — другие люди — уже поняли, что из меня можно извлечь какую-то пользу. Та же Зинаида Павловна — ей было абсолютно плевать на какого-то там «ученика из мастеровых», а вот то, что этот ученик случайно «оказался достаточно талантливым», поможет ей стать «знаменитым педагогом», а потому ей нужно этот талант как-то развить. Не ради того, чтобы мне стало проще жить, а ради того, чтобы ей стало гораздо лучше… Или братья Салтыковы: старший — инженер, ну, почти инженер и фанатик стрелкового оружия, увидел в моих картинках что-то для себя интересное, выяснил, что определенный смысл из них извлечь можно, и решил, что я и еще что-то толковое придумать смогу. А я ведь смог, те же замки — а для него это стало дополнительным поводом за мной следить и помогать в решении мелких бытовых проблем. Но опять-таки, не чтобы мне лучше сделать, а чтобы лучше для него сделал уже я. Но… я ведь уже практически все, что знал и умел, выложил, ничего нового «изобрести» уж точно не смогу. И лично мне этого хватит, все же дворянин, слово свое сдержал, патентные заявки на мое имя оформил и лицензионные выплаты тоже, скорее всего, не зажмет. То есть с голодухи я не помру, училище закончу, потом и работенку какую-нибудь для себя найду. Или в институт поступлю, хотя смысла в этом вряд ли уже найти получится: начнется война, а после нее такая каша в стране заварится, что… А вот почему такая каша заварится, было совершенно непонятно, то есть именно мне непонятно было. С какого такого рожна миллионы людей вдруг стали с энтузиазмом просто убивать своих же соотечественников? Ведь в Гражданскую потери оказались сравнимы с потерями в Великой Отечественной, а численность населения в СССР сравнялась с численностью Российской империи (даже если вычесть Польшу и Финляндию) только к началу Великой Отечественной. Ну, самую малость пораньше — но вот по расчетам Менделеева (а товарищ арифметику все же знал неплохо) получалось, что из-за Гражданской войны к сороковому году страна «недобрала» почти что семьдесят миллионов жителей! И сто семьдесят миллионов к двухтысячному… И мне стало вдруг очень интересно с причинами такого разобраться, ведь я все же знал не только как психограммы рисовать, но и разбирался в причинах, существенно влияющих на «отклонения» этих графиков от «номинала», и даже в принципе знал, какие «корректирующие воздействия» можно и нужно оказать, чтобы «привести население в норму». Не все население, а все же работников какого-нибудь предприятия, но не думаю, что общие принципы тут будут существенно различаться, если потребуется народ целиком «откорректировать». Да, местами «корректирующее воздействие» окажется явно… жестковатым и многим оно не понравится, но ведь речь-то идет о десятках миллионов живых людей, которых просто убьют и уже о сотнях, которые никогда не родятся… И я вдруг (ну да, «внезапно», у нас все именно так внезапно и происходит) сообразил, что кроме меня такой анализ социального распределения населения вообще никто провести не сможет. И не потому, что у людей пока еще нужных знаний не было, знания-то я им мог передать, ведь девиц из отдела кадров я уже как-то анализировать психограммы научил и работали они уже очень неплохо. Но они анализом занимались… я бы сказал, несколько предвзято, исходя из своего личного жизненного опыта и воспитания. А я — я тут был именно «иначерожденным», альтер нативой, я весь окружающий мир до сих пор воспринимал как забавную декорацию, и смотрел на него не как на «богом данную реальность», а именно как на декорацию, которую было бы лучше слегка поменять и переделать, чтобы она «лучше соответствовала моим эстетическим критериям». Которые сформировались в совершенно иной уже реальности, в реальности, где даже критерии добра и зла были принципиально иными… А потому «менять народный менталитет» нужно было с оглядкой на такие «различия», и «корректрирующие воздействия» тоже выбирать с учетом того, как их воспримут и корректируемые, и корректирующие граждане. Но чтобы даже примерно определить форму, направление и силу таких «корректирующих воздействий», сначала требовалось получить «среднюю температуру по больнице», точнее, составить усредненные психопрофили нынешнего населения и на основании полученных данных определить «норму», отклонения от которой придется исправлять. И я прекрасно знал, что мне не придется для этого оттестировать все население поголовно, ведь если подобрать достаточно репрезентативные выборки, то картину, пригодную для дальнейшего анализа, можно будет «нарисовать», имея результаты тестов буквально по нескольким тысячам человек. И даже — в отдельных случаях — по нескольким сотням. А у меня уже имелись психограммы почти четырех сотен человек (то есть и всех рабочих завода Салтыковых в Богородске, и еще примерно стольких же людей, которых девицы из отдела кадров «отсеяли» в процессе набора новых тружеников). И с этим вроде уже можно было начинать работать — ну а так как мне о собственном пропитании особо заботиться и не требовалось, я и приступил… не к генерации «морального облика среднего русского работяги», а к определению требований к формированию именно репрезентативных выборок. Тоже оказалась работенка не из простых и времени на это у меня уходило… да почти все свободное время и уходило. И в середине августа до меня дошло, что все мои предыдущие «выводы» относительно социального положения в стране пока что строятся на очень маленькой выборке, причем не репрезентативной ни с какой стороны: все же действительно на заводы Салтыковых народ набирали не самый рядовой, да и в училище я сталкивался с детьми не самого «простого народа». Про учителей тут и говорить было глупо: кроме преподавателей рисования и гимнастики все были людьми с высшим образованием, а большинство — еще и с учеными степенями. Да и «рисовальщики» образование имели вообще «заграничное», а «физкультурники» — офицерами, не только военные училища закончившие, но и прослужившие немало. А из «простых» у меня в знакомых были разве что Дарьюшка и приходящая молочница. И у отца, и у Макара Савельевича круг знакомств состоял в основном из высококвалифицированных мастеров, так что и через них мне было трудно хоть как-то разобраться в том, как живет тот самый «простой народ» и какого хрена эти «простые» так яростно не желают учиться сами и детей своих учить. А вот в том, что учеба вызывала сильное противодействие в народных массах, я уже полностью убедился: на Козихе-то главным образом именно такие и жили, и, честно говоря, соседство с нынешними жителями переулка меня совсем не радовало, хотя лично ко мне местные парни практически не приставали. Но и нормального общения у меня с ними ни малейшего не было, мы действительно «жили в параллельных пространствах». А вот как эти «пространства» сблизить хотя бы настолько, чтобы я смог получить из «параллельного» какую-то внятную информацию, было совершенно непонятно. Точнее, я все же сообразил, что сближение мне — то есть двенадцатилетнему мальчишке — надо налаживать в первую очередь через таких же мальцов, но вот как стать для них хотя бы «частично своим», чтобы просто начать с ними «нормальную коммуникацию», я не знал. И не знал бы дальше, но мне тут серьезно так Дарьюшка помогла. Ей уже пятнадцать стукнуло, а еще она уже с лета полностью перешла на работу к Макару Савельевичу: у него теперь в мастерской уже больше полутора дюжин человек постоянно работало, и он решил, что ему «собственная повариха» для прокорма всей этой толпы требуется. А Дарьюшка готовила не то чтобы неплохо, а просто замечательно — и старый мастер, положив ей оклад жалования в двадцать рублей, перетащил ее к себе «в постоянный штат». Ну и нам с отцом она тоже обеды и ужины готовила (по договоренности, понятное дело, с Макаром Савельевичем), так что я с девчонкой часто общался. В основном все же «на кулинарные темы», но это лишь поначалу: девчонка все же была очень любознательной и иногда спрашивала, откуда я про разные «иностранные кушанья» так много знаю. Я же ее и карбонару готовить научил, и хачапури печь, и даже «правильные шашлыки» готовить… И особенно сильно она заинтересовалась моими «кулинарными знаниями», когда я приготовил что-то вроде шашлыка из курицы, маринованной в соевом соусе с медом (по рецепту моей сестренки «из первого рождения»): это блюдо вообще в мастерской Макара Савельевича произвело фурор. Мед был вполне доступен, курица, хотя и была не самым дешевым продуктом, тоже на рынке практически всегда имелась, а соевый соус… Соевый соус в продаже тоже почти всегда был, только драли за него безбожно (почему-то считалось, что он «увеличивает мужскую потенцию»), но благодаря высокой цене и он был в продаже практически всегда. И я Дарьюшке изложил «заранее придуманную легенду» насчет того, что все это я в книжках и журналах вычитал, из тех, что Макару Савельевичу охотники приносили в качестве сырье для его «хитрых пыжей». А девчонка моей легендой не удовлетворилась. То есть не то, чтобы в нее не поверила, а попросила «еще что-нибудь рассказать из вычитанного», и я начал ей пересказывать содержание разных прочитанных еще в детстве книг, а она… Она сначала притащила (якобы чтобы ей на кухне помочь) какую-то свою подругу, которая не столько ей помогала, сколько сидела рядом с нами, рот разинув, затем и прочие мальчишки из мастерской стали… прислушиваться. Да и сам Макар Савельевич периодически с удовольствием слушал мои рассказы — а уже в начале сентября ко мне подошел какой-то парень «из дворовых» и, робко переминаясь с ноги на ногу, поинтересовался: — Федь, а можно ты и нам будешь рассказывать про то, что прочитал? То есть можно и мы приходить будем тебя послушать? А то вон Генка — он кивнул на одного из учеников, в мастерской работающих — нам твои рассказы пересказывает, но его иной раз и понять невозможно, он же рассказы рассказывать мастер небольшой. А мы… — он снова замялся, помолчал, видимо «набираясь храбрости», а затем набрал в грудь воздуха побольше и выпалил: — а мы можем для тебя и денег каких собрать, чтобы ты нам не бесплатно рассказывал. Только много мы все же не соберем, но ты скажи, сколько нужно-то будет, мы постараемся, а ты же им все равно рассказываешь, если мы будем тихо сидеть, то труднее-то тебе рассказывать не будет? Меня такое предложение даже порадовало, тем более что Макар Савельевич теперь специально после обеда полчаса «выделил» на «культурный отдых». У него в мастерской (которая теперь занимала весь первый этаж дома) одна комната, причем в которую со двора как раз черный вход был, просто пустая стояла и мы теперь в ней собирались для такого культурного отдыха. Я со старым мастером поговорил, он подумал, выдвинул свои «контрпредложения»… Мальчишки со двора его предложения восприняли правильно, ведь они свелись лишь к тому, чтобы они притащили в комнату какие-то «дополнительные скамейки», чтобы было на чем сидеть. А я его предложения еще немного расширил, но свои «дополнения» парням предложил только к весне реализовать — это по части мебели. А относительно «коллектива слушателей» парням пришлось принять требования Дарьюшки, вкратце сводящиеся к тому, что и девчонкам «доступ к культуре» будет гарантирован. Самое для меня странное во всем этом было то, что Макар Савельевич принял требования Дарьюшки далеко не сразу, девчонка его просто «шантажом» взяла: он почему-то был категорически против девичьего племени в мастерской. И хрен бы он с ее идеей согласился даже на «шантаж» не взирая (а юная повариха пригрозила ему увольнением), но разговор об этом зашел в присутствии господина Вишнякова и Дмитрия Михайловича, которые как раз пришли что-то проверять и налаживать на пороховом дозаторе роторной линии, а на обед в тот день как раз курица в соевом соусе с медом и подавалась, и инженеры, обедом более чем удовлетворенные, выразили «определенную поддержку» специалисту-кулинару: — Макар Савельевич, если девчонке подруги нужны, чтобы так вкусно готовить, то и пусть ее, — с довольной улыбкой высказал свое мнение Вячеслав Анатольевич, а Дмитрий Михайлович высказался даже более конкретно: — Ты, Савельвич, девчонку при себе держи, даже если и какие послабления придется ей дать. Я вот подумал, и хочу уже свою повариху к ней на обучение прислать, а ежели она уйдет от тебя, где ее искать-то мы будем? — Так ведь это… девок-то во дворе бегает столько, что ни в какую комнату они не влезут… — Ну так это-то дело поправимо, я слыхал, что со второго этажа жильцы съезжать собираются, поскольку уж больно много шума им из твоей мастерской доносится. Мне домовладелец жаловаться приходил… да не переживай, но мы с ним договорились, компания наша и весь второй этаж снимет. А ты уж смотри: сами ли жить наверх переберешься, девкам свою прежнюю комнату оставив, или пусть они наверху как-то обустраиваются… Дарьюшка, а ты где живешь-то? — С мамой мы тут рядом на Козихе, комнату снимаем… вон в том доме. Тут-то работать мне и вовсе хорошо, из окна двор видать, можно и за братцем присмотреть… — Савельич, тут второй этаж большой, ты, чем девчонку тиранить, ее наоборот тут же и посели. И сам вкуснее жить станешь, и компании польза: парни куда как с большим удовольствием будут линию отлаживать, если их твоя повариха кормить станет. А линию-то нам всяко до Рождества полностью наладить нужно… Я теперь в мастерскую к Макару Савельевичу как раз только на обед и прибегал сразу после училища: там-то нас кормили довольно сытно, но уж больно однообразно и невкусно. Впрочем, ожидать особого разнообразия, когда в день на прокорм ученика казна выделяла по пять с половиной копеек, было бы наивно, и дополнительные семь копеек, которые к «рациону» добавлял «родительский комитет», картину особо не меняло. Правда, в отличие «от более поздних времен» родительский комитет поборами с родителей учеников не занимался, они даже «на шторы в классе» деньги не собирали, а выискивали каких-то меценатов, которые училищу дополнительные средства (причем исключительно «целевым назначением») жертвовали. И меня немного позабавил тот факт, что если такой «меценат» сам оказывался родителем ученика, то парню это никаких послаблений в учебе не приносило, его наоборот еще сильнее учителя начинали тиранить… в смысле, больше с него требовать. Но вот обеды это вкуснее все же не делало (так как в училище и повара были… насколько мне удалось выяснить, «из полковых кашеваров»), так что я «официально» от обедов отказался (отец специальное «прошение» для этого писал) и кормился дома. А так как домашние обеды нам готовила та же Дарьюшка, и готовила она их на кухне мастерской… Я всегда любил вкусно пожрать, да и кое-что сготовить умел. Не особо многое у меня получалось, но вот некоторые блюда у меня получались очень даже неплохо. Раньше получались, но сейчас очень многое из того, что я раньше готовил, сделать было невозможно. Хотя бы потому, что имбирь тот же на рынках почему-то отсутствовал как класс, да и «поварской инструмент» чаще вызывал лишь глубокое уныние. Да, эмалированные кастрюли уже имелись, весьма разнообразные — но одних кастрюль для «настоящей кухни» маловато будет, а то, что сковородки сейчас исключительно литые чугунные оказывались доступными, уже «возможный диапазон» вкусной и здоровой пищи заметно сокращали. Но сильнее всего мне не нравилось то, что даже ножей поварских нормальных найти было практически невозможно. Так что я при первом же удобном случае требуемые ножи сам сделал. В начале октября сделал, напросившись с Василием Михайловичем на очередную поездку в Богородск. В Богородске на заводе как раз заработала первая сталеплавильная печь, и тамошние металлурги начали потихоньку варить какие-то высоколегированные стали. Процесс пока что лишь осваивался, и результаты у тамошних сталеваров получались довольно разнообразными, так что я легко смог получить кусочек какой-то весьма неплохой стали — но неплохой она была совсем не для изготовления стрелковки, а мне очень даже подошла. И в кузнечном цеху, который уже полностью был укомплектован и станками (то есть паровыми молотами), и работниками, я изготовил ножи, с которыми мне уже не стыдно было на кухне продукты готовить. Не сам я сделал, а рабочие «под моим присмотром», но хрен бы мне это проделать удалось, если бы я сначала не рассказал Василию Михайловичу, зачем такие ножи вообще нужны. Он, честно говоря, долго смеялся после моего рассказа, но затем распорядился, чтобы я такие же сделал и ему, и его брату, и еще кому-то — а когда я ему свежеизготовленным ножом на его глазах «правильно» нарезал грудинку, то не только полный комплект ножей получил, но и четвертной билет. На самом-то деле я себе два комплекта взял (один для себя, и один для Дарьюшки), но он возражать не стал: сказал, что «себе он еще сколько угодно таких наделает». И, судя по всему, он мгновенно сообразил, что это ему еще немало денежек принесет: обычный стальной нож в скобяных лавках продавался по цене заметно меньше рубля (а самый простенький вообще по четвертаку шел), а он комплект из четырех ножей чуть позже стал продавать в солидные магазины по червонцу. Но этим он только к Рождеству занялся, как я понял, у него все же совершенно другие планы на завод были. Причем уже не на один завод: подписав несколько очень выгодных контрактов на поставку дверных замков с иностранцами, Василий Михайлович выкупил территорию уничтоженной мебельной фабрики Шмидта и там начал еще один завод для себя строить. Мне об это рассказал Борис Сергеевич Стечкин, с которым у меня несколько странные отношения наладились, причем еще в августе. Он тогда ко мне приехал (именно ко мне), задал несколько простых вопросов, я ответил… Вопрос у него был для меня довольно странным, да и ответ мой ему таким же показался: — А тут и думать нечего, просто на таких скоростях нужно воздух считать таким же плотным, как и вода. До этого, мне кажется, любой бы додумался… кто взял бы себе за труд все же именно подумать. Вы знаете анекдот про прапорщика, обезьяну и банан? Отсмеявшись, Борис Сергеевич тогда просто уехал по своим делам, но позже несколько раз снова ко мне приезжал и новые вопросы задавал. Правда, я чаще вообще не понимал то, о чем он спрашивает, но мне показалось, что он и вопросы свои задает не для получения ответов, а чтобы просто сидя рядом со мной самостоятельно проблему обдумать. Точнее, не ради того, чтобы в гордом одиночестве их не обдумывать, а чтобы я у него правильным образом просил постараться сами вопросы более конкретно формулировать. Потому что именно это я проделывал вообще «не приходя в сознание», нас ведь в свое время очень тщательно обучали «задавать уточняющие вопросы» — а, как кто-то когда-то говорил, правильно сформулированный вопрос заключает в себе и ответ на него. В крайнем случае требующий небольших «уточняющих ответ вычислений» — а считать будущие инженеры из ИМТУ точно умели очень даже неплохо. А в самом конце октября у меня просто закончилась фантазия, то есть ничего больше для ребят со двора я придумать уже не смог, но чтобы «сохранить реноме», я принялся им книжку читать, которую удалось купить в какой-то букинистической лавке. Книжка была народу уже хорошо известной, но очень не всему, как выяснилось, народу, и называлась она «Таинственный остров». И я ее не пересказывать стал, а именно читать — и это занятие довольно сильно повлияло на все мои дальнейшие занятия. И вовсе не потому, что такое занятие было каким-то необычным, «чтение вслух» и на рынках довольно неплохо уже процветало. А потому что читать я стал детям не детективы про Ната Пинкертона, а фантастику Жюля Верна, и делал это именно на Спиридоновке. А у людей-то, когда они из детского возраста вырастают, уши-то не отваливаются… ---------- Глава 19 Глава 19 Козиха была с одной стороны местом немного странным, а в другой — половина Москвы выглядела так же: рядом стояли и красивые каменные «доходные дома», а буквально через проулок или вообще во дворе — тоже «доходные», но уже для людей, для которых и копейка была большими деньгами. И тут вдоль «красной линии» переулков стояли дома двух- и трехэтажные, из которых несколько были каменными (а стоящие рядом со Спиридоновкой — и «со всеми удобствами»), но большей частью там дома были деревянными, двухэтажными, в которых из удобств' только вода в водопроводе имелась (причем такое «счастье» далеко не во всех домах было. И народ там жил… соответствующий. Именно «люмпены» большей частью, и немного жителей там были вроде семьи Дарьюшки: вдовы с детьми, перебивающиеся случайными заработками. И лети у этих жителей тоже были большей частью «потомственными люмпенами»: у них даже шансов хоть какую-то профессию получить не было, так что и будущее их проглядывалось практически однозначно. Вот только это будущее они, естественно, не сами себе выбирали, им родители просто иных шансов не давали. Потому что им, этим родителям, на детей своих было просто насрать. Не наплевать, а именно что насрать: за детьми они вообще не приглядывали сразу после того, как те начинали самостоятельно во двор выходить. В лучшем случае за ними приглядывали другие дети, иногда — братья и сестры, а чаще вообще какие-то соседи. Но такой-то «пригляд» чаще всего и приличным словом было назвать невозможно, и, как я узнал из разговоров с моими «новыми слушателями», малышня на Козихе имела шансы просто дожить лет так до пяти примерно пятидесятипроцентные… Но даже такие шансы дети получали просто потому, что рядом жили люди и «из чистой части» (как местные именовали жителей «нормальных» доходных домов): в доходном доме Клингсланда снимал квартиру старик-врач, у которого прислуга состояла из тоже древних медсестер, и эти три старушки с удовольствием (и совершенно бесплатно) врачевали детишкам разные мелкие раны, а иногда и заболевшим малышам на дому помощь оказывали. Ну а если что-то серьезное происходило, то иногда (не всегда, сам врач был действительно очень старым и даже ходил с некоторым трудом) детям и «настоящая врачебная помощь» оказывалась. Вот только часто от помощи такой пользы было немного: врач-то лекарства за свой счет на всю Козиху точно приобретать желания не испытывал, а местное население… да оно лучше даже небольшую денежку, но пропьет, чем на лекарства ребенку потратит… И почти все дети на Козихе лет так до десяти были, по факту, предоставлены самим себе, ну а позже их родители уже заставляли как-то денежку зарабатывать, но и тут чаще не на какую-то их работу пристраивали, а просто… кормить переставали. Не полностью, то есть голодом их все же не особо морили, но если ребенок хотел хотя бы досыта есть, то ему нужно было уже о заработке самостоятельно беспокоиться — и все они в основном поиском мелкого заработка и занимались. И, хотя идиотами от рождения они явно не были, они просто не знали, что в мире хотя бы книжки интересные существуют! И тут я начал детям книжки читать… Ну а «чистая публика» тут проживала тоже не особо богатая, все же и местность не располагала, и «окружение» — поэтому в большинстве доходных домов и квартиры были рассчитаны «на неглубокий карман». В доме, в котором мы с отцом жили, все квартиры были почти такими же, как наша, двухкомнатными и недорогими, поэтому и соседи у нас были… большинство зарабатывали даже меньше, чем мой отец, хотя народ там был большей частью образованный, в основном выпускники каких-то коммерческих училищ или по крайней мере гимназий. Но вот с образованной молодежью в наших краях было крайне негусто, чаще попадались разные отставные чиновники. И вот именно такие чиновники жили и над мастерской Макара Савельевича, а в одной квартирке вообще проживала вдова какого-то коллежского советника, и, как я понял, делать этой довольно еще не старой даме было просто нечего. И она как-то меня остановила на улице: — Молодой человек, позвольте у вас спросить: это вы дворовым детям книжки читаете? Ну, книжки-то я читал громко и неторопливо, а иной раз, когда в комнату набивалось слишком много народу и в ней становилось просто трудно дышать, а на улице было все же достаточно тепло, я и окна настежь открывал, так что в том, что «соседка сверху» мои «чтения» услышала, ничего удивительного не было. — Ну да, я читаю, а что? — А позвольте полюбопытствовать, почему вы им читаете «Таинственный остров» господина Верна? — Ну, времени у меня по букинистам бегать лишнего нет, я только эту пока что купить смог. Понимаю, что начинать следовало бы с «Детей» и «Восьмидесяти тысяч верст», но их я просто нигде еще не нашел. — Спасибо за разъяснение, но я иное узнать хотела: зачем вы вообще дворовым книжки читаете? — Не зачем, а почему. Потому что все они, я детей имею в виду, люди-то вполне нормальные, но из ничему не учили и они даже не понимают, зачем вообще учиться нужно. А, пока им всякое рассказывал и когда начал книжку эту читать, понял, что они даже не подозревают о том, что в природе интересные книги существуют. А сейчас… им стало очень интересно узнать, что с героями книжки происходит, а я им уже рассказал, что тут далеко не вся история изложена и, мне кажется, иные уже и сами захотели читать нормально научиться. А у Жюля Верна… у него-то вообще все герои в книжках — люди образованные, и он очень хорошо в книжках своих объясняет, что интересные приключения без какого-то образования с людьми не происходят. И если хотя бы некоторые из этих детей сами захотят учиться… Кроме всего прочего, им тогда и времени на всякие хулиганства не хватит, на Козихе жизнь поспокойнее станет. — Интересно вы рассуждаете, но… мне ваши мысли нравятся. И, если вы и далее намерены свои занятия продолжить… не знаю, сколько еще времени я тут проживу, я пока новую квартиру подыскать не успела, но пока я еще здесь, вы можете для чтения и у меня из дому книги какие-то брать. Сочинения господина Верна у меня почти все имеются, то есть вообще все, но, к сожалению, на русский язык довольно немногие переведены, так что… — А все — это у вас на французском? Я и такие могу им читать. — Вы и… ну да, в училище вашем, насколько мне известно, французский язык нынче графиня Воронцова преподает… но, молодой человек, спешу вас разочаровать: дворовые французского не знают и такое чтение им совершенно непонятно будет. — Ну я же не полный идиот, я им сразу на русский переводить стану. Делов-то куча! — Как вы сказали? — дама рассмеялась. — Но вы уверены, что сможете вот так, с листа, верно все перевести? — Можете не сомневаться, для меня это труда точно не составит. Зинаида Павловна ведь не просто так за то, как меня французскому обучила, сразу «Станислава» получила, а теперь она вообще на «Анну-три» метит. Но вроде «Детей» и про Наутилус уже на русском издавали… — Верно. Вы сейчас спешите? — Вообще-то да, на обед бегу, а потом как раз сеанс чтения начнется. — Тогда, как закончите ваш… сеанс, можете ко мне зайти, я в шестой квартире пока обитаю. И посмотрите книги… Меня зовут Ольга Петровна. — А я — Федька… то есть Федор Андреевич, Тепляков моя фамилия. Было очень приятно познакомиться… и я непременно к вам сегодня же и зайду… Ольга Петровна оказалась дамой довольно своеобразной. Лет ей было, как я выяснил у ее «экономки», уже пятьдесят, из которых уже пятый год она пребывала в статусе вдовы. Дети ее были достаточно взрослыми, чтобы жить своей жизнью и ее навещали, но не особо и часто, так как сын вообще в Петербурге где-то служил, а две дочери и в Россию редко наведывались. Не потому, что их очень уж привлекала «жизнь в Париже», а потому, что обе были замужем за какими-то дипломатами, службу свою несущие довольно далеко от Родины. И делать этой ламе действительно было совершенно нечего: пару раз в неделю она ездила с визитами к каким-то свои старым подругам (таким же одиноким вдовам), по пятницам эти подруги к ней в гости наезжали. Еще она часто посещала синематограф, о чем эта экономка мне буквально с придыханием рассказывала, так как она с ней в кино и ходила — а я узнал, что в Москве уже давно с десяток разных «элетротеатров» уже работает. Правда, цены там были безбожными, в первый ряд билет чаще больше рубля стоил, а самый дешевый редко где ниже полтинника опускался, но у нее пенсия за мужа была не самой маленькой, и на такие развлечения ей денег вполне хватало. Но все равно избытка денег и у нее не было, так что список ее развлечений был все же невелик, и основным ее занятием было чтение разных книг. А вот книг у нее в доме было действительно «великое множество», и книги художественные у нее имелись и на русском, и на французском (причем последних куда как больше). Но меня в ее домашней библиотеке не «художка» заинтересовала: в шкафах стояло огромное количество различных статистических справочников (поскольку ее муж служил как раз то ли начальником, то ли заместителем начальника Московского отделения Центрального Статистического Комитета МВД). А еще там подшитые в виде книг хранились какие-то «первичные отчеты»: данные, которые в его контору присылали «рядовые работники Комитета». Правда, последние сборники и отчеты были за седьмой только год, но все равно они были для меня очень полезным источником информации о том. что в стране творилось. А творилось что-то на самом деле интересное… Меня эта дама всегда называла исключительно «Федором», а экономку свою (которая ей приходилась какой-то дальней родней) именовала всегда по имени-отчеству Ириной Аполлоновной (хотя эта женщина мне сказала, что на самом деле она Анатольевной «по бумагам» именуется), и сразу после того, как я ей именно с листа перевел какой-то французский текст, она позволила мне разные художественные книги у нее брать на время, чтобы я их «дворовым детям читал». Но их она разрешала брать только по одной, а следующую мне взять дозволялось (именно «дозволялось», а не разрешалось, так как я все же для нее был «низшим существом») только когда я предыдущую возвращал. Зато мне было позволено приходить к ней в гости и какие-то книги (художественные) и у нее читать — но за это я был должен ей потом и книгу кратенько пересказать, и рассказать, что я при прочтении книги «понял». А затем приходилось выслушивать, «что я понял не так»… Зато статистические сборники и подшивки мужа она мне разрешала брать практически в любом количестве (и лишь она в какой-то тетрадке записывала, какую я книгу взял и когда ее возвращал). Не совсем уж в любом, подразумевалось, что я книг беру столько, чтобы они все же в мою сумку, с которой я в училище ходил, влезали, но мне этого более чем хватало. А еще я — через библиотеку училища — заказал в Румянцевской библиотеки справочники за последующие три года (такие на бумаге издавались с задержкой на пару лет) — и картина стала еще более интересной. Потому что она — эта картина — вообще не походила на то, что в отечественной прессе излагалась. Ни в советской, ни в уже капиталистической постсоветской — но она для меня очень многое прояснила. Именно относительно причин, почему «русская революция» превратилась в Гражданскую войну с многомиллионными потерями. И это при том, что те, в чьих якобы интересах эта революция совершалась, категорически ее не хотели. До пятого года эмиграция их России шла примерно теми же темпами, что и из других европейских стран, а в процентном отношении Россию покидало народу в разы меньше, чем ту же Францию, Германию или Англию. Но как раз «в период первой русской революции» — то есть за период с пятого по седьмой годы — страну покинуло больше полумиллиона человек. В принципе, это как раз в мое время было актом неплохо известным, но «предварительные отчеты», которые я обнаружил в домашней библиотеки Ольги Петровны, эти сухие цифры окрасили в очень интересные цвета: если до пятого года основной контингент эмигрантов составляли сельские жители западных областей (почти половину эмигрантов составляли жители Царства Польского и финны), то за следующие три года из России выехало (главным образом за океан) чуть больше семидесяти тысяч квалифицированных рабочих. То есть почти каждый третий умелый мастеровой свалил! Причем, насколько я помнил историю, свалил уже навсегда. А еще за три года «первой русской революции» «внезапно» снизилось число студентов в университетах и институтах (заметная часть которых попросту выехала из страны) и, вероятно впервые в истории, в стране сократилось количество людей с высшим образованием: инженеры, ученые, врачи — все они в огромном количестве эмигрировали, просто потому, что жить на старом месте стало просто небезопасно. И ситуация в промышленности из-за этого стала такой, что даже правительство не смогло это оставить без внимания — и сразу после того, как «революция» была окончательно подавлена, в России ввели обязательное начальное образование. В восьмом году ввели, а не летом тридцатого, как нам пытались внушить большевики! И я тут точно был не причем: его ввели за два года до моего «перерождения»… Ну а результаты сразу и на статистике сказались: уже в седьмом-восьмом учебном году число студентов выросло сразу вдвое по сравнению с годом пятым-шестым (а первокурсников стало сразу впятеро больше), как грибы стали появляться новые средние и высшие учебные заведения. И народ устремился к знаниям — вот только далеко не весь народ. Из всей этой «статистики» я для себя сделал просто вывод, хотя очень предварительный и абсолютно умозрительный: людям с профессией и с хорошим образованием никакие революции были нафиг не нужны, им и без революции жилось неплохо. И когда «угроза бунтов» практически исчезла, народ снова вернулся к обычной жизни, в том числе и планируя такую счастливую жизнь для своих детей. Вот только для возможности такого планирования требовалось, чтобы у людей какие-то знания уже имелись. А чтобы знания получить, нужно было, чтобы люди их получить все же хотели… Но «пролетарии» такогожелания вообще не испытывали, и тем более учить детей не желали крестьяне. Неважно какие: сельские или «городские». Например, в Богородске, насколько я смог выяснить, народу жило около пятнадцати тысяч человек, из которых дворян, мещан, духовенства и купцов насчитывалось чуть больше тысячи, а все остальные жители относились к крестьянскому сословию. И в городе было несколько школ с двумя годами обучения, но даже в этих школах (кроме числящейся «при церкви», которая вообще была однолетней) большинство детей только один год и учись. Читать выучились — и мужики искренне считали, что этого детям вполне достаточно, а то, что три четверти из них писать уже не умеют, всем было вообще безразлично. Почти всем… В середине ноября я снова с господином Салтыковым поехал в Богородск: Василию Михайловичу приспичило «со мной посоветоваться» насчет того, как еще больше производительность труда рабочих повысить простыми «административными методами». Точнее даже, как эту производительность сохранить на прежнем уровне при резком увеличении числа рабочих: в сталеплавильном цеху была запущена уже вторая (и заметно большая, по сравнению с первой) печь, а выработка на одного рабочего вместо ожидаемого увеличения заметно снизилась. И хотя общее производство все же выросло, выросло оно сильно меньше планов — и причину этого сам Василий Михайлович и его инженеры не поняли. Точнее, было понятно одно: новые рабочие просто еще с новой работой не освоились, но всех их (и самого господина Салтыкова, и всех работающих на заводе инженеров) беспокоило то, что эти «новички» вообще не стремились научиться работать лучше. Даже при том не стремились, что им за «повышение производственных показателей» была обещана «непропорциональное повышение зарплаты», в смысле, при росте производительности на четверть зарплату им предлагалось увеличить в полтора раза… Понятное дело, что с этим разобраться просто посмотрев денек на завод было в принципе невозможно, и Василий Михайлович договорился с директором училища о том, что меня из училища отпускают на две недели, а недополученные знания мне преподаватели «додадут» в каникулы, причем Василий Михайлович им отдельно за эти занятия заплатит. И договаривался он с директором… довольно смешно, в смысле, «легенду», на основании которой меня следовало «срочно отпустить», он выдал прикольную. А я как раз на этих «переговорах» и присутствовал, и с большим трудом сохранял «серьезную физиономию»: — Александр Николаевич, я пришел просить вам предоставить ученику Теплякову двухнедельный перерыв в обучении без его отчисления за прогулы, а чтобы он все же программу обучения постиг, я готов отдельно заплатить преподавателям за то, чтобы они уже в каникулы пропущенное ему и объяснили. — Честно говоря, я не вижу причин, по которым учащемуся возможно предоставить подобную поблажку, да и выплаты нашим учителям как правило министерство не поощряет. — Причину я вижу одну: юноша весьма талантлив, причем это не форма речи, на его имя выданы патенты в шести странах, и руководимый мною завод должен продукции. в соответствии с этими патентами выделывать и поставлять как в Европу, так и в США в больших количествах, о чем уже и контракты заключены. Но вот ведь в чем дело: сам он запатентованный механизм изготовил без особого труда, а рабочие на заводе… не справляются с заданиями. И я готов потратить определенные средства на то, чтобы он указал, что именно наши рабочие делают неверно. — Патенты? На его имя? — Именно так, да вы и сами знаете, что он изобрел: у Зинаиды Павловны в кабинете стоит книжный шкаф с изобретенным этим юношей замком. А замок сей тем интересен, что не поддается никакой отмычке… и когда мы все же нормальное его производство наладим, я думаю, что и в училище на дверях такие же будет поставить крайне полезно. Бесплатно поставить, хотя не поддающийся взлому замок и стоит более чем изрядно, но, думаю, изобретатель не станет с родного училища деньги вымогать. Да и сами преподаватели… я думаю, что Федор Тепляков и им таковые с изрядной скидкой, а то и вовсе бесплатно, выдать распорядится… если, конечно, те желание таковое изъявят. Сам-то он юноша не жадный, ему куда как важнее, чтобы придуманное им людям пользу приносило… Директор поглядел на меня, скепсиса не скрывая, но Василий Михайлович продолжил: — Но он и не дурак, сам прекрасно знает, что преподаватели училища авторитет среди московских людей образованных имеют немалый, и если они перед знакомыми похвастаются столь чудным приобретением, то спрос на замки лишь вырастет, и тогда ему и лицензионные выплаты тоже возрастут… — Что? А, ну да… И когда вы желаете его из училища временно забрать? — Если это возможно, то сегодня же и забрал бы. А если вы еще с его учителями о последующих дополнительных занятиях договорились бы, меня не привлекая — я ведь теперь в основном время на заводе проводу, в Богородске, в Москву мне нынче выбраться не очень и просто… — Я думаю, что с учителями договориться мне труда не составит. А приказ о двухнедельной вакации я сейчас же и напишу, вы его можете даже и не ждать… Причину, по которой директор вдруг так сразу согласился меня отпустить, я прекрасно знал: с начала учебного года в здание училища какие-то воры трижды проникали, причем именно замки вскрывая (на дверях черного хода и «дровяного подвала»). Почему-то нынешние воры считали, что если не все учителя в день получки деньги получили, то невыданные где-то в училище и остаются до следующего дня. Но это опять-таки из-за отсутствия знаний они так думали: зарплату в училище привозили кассиры из Московского управления народного образования, и то, что отсутствующие в этот день учителя не получали, обратно с собой и увозили. Но ворам это никто не объяснял, а замки на дверях все же приходилось менять… Мне, конечно же, перспектива еще в каникулы учиться удовольствия огромного не доставляла, но Василий Михайлович меня на две недели забрать все же не сам придумал: мы с ним предварительно «проблему обсудили» и он, по факту, просто принял мое предложение — а поначалу он вообще хотел меня в Богородск на воскресенье свозить. Ну а когда мы все обсудили, он все же сообразил, что «без изучения ситуации на месте» я ничего умного сказать не смогу, и за «обследование производства» и денег мне выдал сто рублей. И в Богородск я прибыл в качестве «ученика» в этот самый сталеплавильный цех, благодаря чему у меня появилась возможность «задать взрослым рабочим кучу идиотских вопросов» и, что было крайне важно, получить на низ вменяемые ответы. И я вопросы задал, ответы получил — и в последний день моей «работы» (точнее, в воскресенье после того, как моя работа закончилась), недоумение инженеров все же смог развеять: — Тут, Василий Михайлович, дело не в том, что рабочие не хотят трудиться лучше, они просто не понимают, что для этого сделать нужно. Вы-то рабочих набрали из металлистов, с опытом работы изрядным — но образование у большинства в лучшем случае два класса какой-нибудь земской или церковно-приходской школы, то есть они читать-то научились, а вот понимать прочитанное… Из, чтобы они все же новую работу изучили, нужно и просто в школе обучить дополнительно. А чтобы такое проще проделать было… — То есть ты, Федька, предлагаешь их с работы снять и в школу отправить? А работать тогда кто на заводе будет? — Я заметил, что в поселке уже школа для детей работает… — Ну да, но там как раз дети рабочих и учатся. Предлагаешь детей выгнать и рабочих в классы посадить? — Ну, я вроде раньше идиотских советов никому не давал, и сейчас не стану. В стальном цеху сколько времени рабочие трудятся? По семь часов в день? Устройте им в этой же школе обучение по вечерам, а чтобы они туда пошли, объявите, что за учебу, причем такую, чтобы они каждый месяц контрольные работы выполняли на хорошие оценки, им будете по червонцу в месяцу приплачивать. А тем, кто такую вечернюю школу успешно закончит, сразу и зарплату на два червонца поднимайте. Не за то, что они продукции больше выдавать станут — а они тогда уже станут, тут у меня и сомнений нет — а просто за то, что школу хорошо закончили. — А деньги на такие выплаты… — А вы посчитайте, сколько вы сэкономите только на том, что электричество не напрасно тратиться в печах станет и на сколько больше стали производиться будет. Я-то суммы просто с потолка взял, а вы сумеете все точно посчитать и размеры выплат дополнительных вычислить. Но тут ведь вот дело какое… — Тебя ударить нужно? — Зачем? — Чтобы слова из тебя выколотить, которые ты пыжишься произнести и которые у тебя во рту застряли. — Вы сюда собрали рабочих сколько найти смогли, и уже не самых лучших набрали. А нынче на Пресне завод новый строите, а там кто работать станет? А рабочий к вам почему идет? Потому что вы детей их бесплатно учите, а хороший рабочий понимает, что детей учить — это им уже хорошее будущее обеспечить. И вот если вы и там, например, на Козихе, еще и новую школу для рабочих обустроете… — Мне с тобой даже разговаривать страшно: такой маленький, а денег вымогаешь как большой. Или ты думаешь, что у меня где-то тут, в подвале, машина, что деньги печатает, стоит? — Я думаю, что на Пресне не только у вас завод будет, там уже заводов много, и на всех нормальных рабочих не хватает. И если много владельцев вы на такое подговорите… — Вот вроде и придумываешь ты вещи неплохие, однако мозгов у тебя еще точно маловато: не будет никто деньги вкладывать чтобы для других рабочих будущих обучать! — А для себя будущих рабочих вы обучать готовы? — Нет, и не потому что я против обучения рабочих, а потому что на это денег у нас нет! — Василий Михайлович, а если я вам скажу, как много денег можно получить… скажем, если расскажу, как с завода пятьсот процентов прибыли получать, вы на обучение рабочих деньги эти потратить готовы? — Ну, как есть дурак! Но если так ты вопрос ставишь… Я на обучении готов потратиться даже если сто процентов прибыли будет, и даже если пятьдесят… — Ну, я вас за язык не тянул. — Да? Тогда рассказывай, как таких прибылей добиться? — Расскажу, но не прям вот сейчас. Мне подумать надо… — Ну вот, а я что говорю? — Недолго подумать, скажем, месяц, много два. И вот до февраля я вам все в подробностях и изложу. Но обещанного стребую! — Ну, требуй, требователь какой выискался, — рассеялся господин Салтыков. А затем посерьезнел: — но если ты и на самом деле придумаешь что0то столь выгодное… Салтыковы слов на ветер не бросают! — Я знаю. И потому опять повторю: к февралю вы все от меня вызнаете… ---------- Глава 20 Глава 20 Каникулы у меня начались довольно бурно: все же действительно пришлось «наверстывать пропущенные уроки». Но серьезно заниматься на самом деле мне нужно было только черчением: Закон божий я легко вытянул на «Федькином базисе» (его в свое время и Макар Савельевич в этом направлении подгонял), с правописанием… наш «правописатель» просто устроил мне внеплановую контрольную, чтобы разобраться, в чем именно я за две недели «отстал» и затем сказал, что мне дополнительные занятия и вовсе не требуются. С математикой и физикой у меня вообще проблем не было, я на «старых школьных запасах» легко вылез (и тоже, по мнению учителей, в допзанятиях не нуждался). С иностранными языками вообще проблем не возникло, Зинаида Павловна лишь спросила, какие я еще книжки «за вакацию» прочитал — имея в виду на иностранных языках, и на этом все тут и закончилось. А вот чертежи мне пришлось чертить и перечерчивать, по несколько раз перечерчивать — и даже не потому, что я сначала их начертил хуже других учеников, причину Владимир Анатольевич мне открытым текстом объяснил: — Вы, господин Тепляков, изобретаете всякое, причем весьма полезное. Но если вы изобретения свои должным образом начертить не сумеете, то какая от ваших выдумок польза-то получится? Я считаю своей святой обязанностью обучить вас черчению настолько, чтобы любой мастеровой по вашим чертежам вопросов не задавал и изготовил нужное должным образом! Да и если вы вновь решите патенты на свои изобретения заявлять, то… я вам точно скажу: из-за слабости в чертежах иные патенты и обойти иной раз выходит несложно… Ну да, он решил обо мне позаботиться… а я в результате этой заботы неделю из чертежного кабинета не вылезал. Но и не протестовал против подобного «насилия», все же подумал, что умение правильные чертежи чертить мне в жизни и пригодиться может. Хотя я вроде уже все, что чертить следовало, господину Салтыкову нарисовал и он вроде претензий по поводу моих картинок не высказывал, а даже наоборот… но вдруг я еще что-то «изобрету», мало ли вдруг что вспомнится… хотя бы устройство крана для кинокамеры — уж его-то я очень неплохо знал. Правда, кому может пригодиться «скоростной кран» грузоподъемностью в полсотни кил, я пока придумать не смог… Так что я все запрошенное господином Богдановым начертил, получил в результате после всех моих мучений «четвертую степень» (что меня немного даже обидело, я же лучше всех в классе чертежи исполнил) и на оставшиеся три дня отправился на завод, только не в Богородск, а на маленький, на Пресне, где «игрушечные пистолетики» делались. То есть на завод я с утра ходил, а после обеда (то есть начиная часов с четырех) опять «дворовой детворе» книжки читал. Но «чтение» было для меня всего лишь «активным отдыхом», я «мозги проветривал» — потому что на заводике я внимательно изучал имеющееся оборудование и упорно думал, как с него побольше денег слупить. Потому что да, мальчишки на заводе довольно быстро «осваивали профессию», только вот прибыли с этих пистолетиков компания Салтыкова почти не получала. Точнее, с завода самого вообще ничего не получала, какой-то доход только продаваемые для них патрончики приносили — но, откровенно говоря, доход этот был более чем скромный. А я ведь пообещал придумать, как сотни процентов прибыли загребать! Если подходить к предмету строго формально, то такие цифры нереальными совсем не выглядели, в России много кто прибыль в сотню и больше процентов получал, да и не только в России. А конкретно у нас в стране доходы свыше сотни процентов получали очень много «промышленников», правда, большей частью промышленники эти были иностранными. Ну а меньше пятидесяти процентов если прибыль была, то с такими «низкодоходными» производствами почти вообще никто связываться не хотел. Просто потому, что в силу отсутствия в России «антимонопольного законодательства» прибыли с любого почти производства «размазывалась» на множество предприятий, и «конечный бенефициар» при норме прибыли меньше пятидесяти процентов рисковал вообще без штанов остаться: такого легко могли содрать (и чаще всего и сжирали) уже возникшие монополии, причем монополии такое проделывали вообще никаких законов не нарушая. И все это «начиналось с самого начала производства», точнее, с «энергетической базы» любого производства. Сейчас основой «промышленной энергетики» был каменный уголь, и добычу и всю торговлю контролировал синдикат «Продуголь». И цены на уголь в стране (насчет всей страны я не уточнял, мне было достаточно того, что в Московском регионе синдикат цены определял как раз «монопольно») стали приближаться к двадцати копейкам за пуд, в то время как на шахтах добытый уголь обходился от четырех до — местами — менее чем двух копеек за пуд. Конечно, уголь нужно было еще потребителю доставить — но доставка пуда угля с Донбасса в Москву обходилась менее чем в гривенник. В результате в Петербурге оказывалось уже дешевле закупать уголь, привезенный морем из той же Британии, но фокус в том и заключался, что импорт британского (да и любого другого) угля контролировал тот же «Продуголь». Ну а в результате всех результатов угля в России просто не хватало: синдикат специально добычу ограничивал, чтобы высокие цены сохранять… Правда, деятельность этого синдиката и определенную пользу приносила: тот же Классон инициировал строительство электростанции, работающей на торфе, просто потому инициировал, что «угольное» электричество получалось очень уж дорогим, дороже даже «нефтяного». И строительство уже вовсю велось… правда, пользы для завода Салтыкова в Богородске от нее даже не ожидалось, станцию предполагалось еще пару лет строить, да и размещалась она более чем в двадцати верстах от заводского поселка… которому Василий Михайлович с моей подачи дал название «Электросталь». Но польза опосредованная все же возникла: инженер Кирпичников, который руководил постройкой станции в Белом Мхе, согласился «консультировать» инженеров, которые электростанцию возле Богородска строили, а основном относительно устройства котлов, которые на торфе должны были работать — и там новые турбогенераторы как раз под такие котлы и собирались ставить. Причем «свои»: разработкой небольших (по мне, так на самом деле небольших) турбин занялся Борис Сергеевич Стечкин, а изготавливать эти турбины тоже планировалось на отечественных заводах. На многих заводах сразу: тут, как и для первого агрегата, разные части турбин разные заводы делали, и собирали все вместе как раз большей частью студенты ИМТУ. Все равно стоимость каждой энергетической установки выходила немаленькой, но, как я узнал от Бориса Сергеевича, все равно получалось «сэкономить» больше половины средств по сравнению с ценой приобретения готовых импортных машин. А еще — по его же подсчетам — можно было в дальнейшем сэкономить еще больше, если некоторые части турбин на своем же заводике и изготовить. Я, собственно, обо всем этом и узнал, когда он (со старшим братом Салтыковым) приехал на Пресню на предмет уточнить, можно ли на этом заводике некоторые турбинные лопатки сделать… Точнее, они приехали, чтобы разобраться, какие дополнительные станки на заводике нужно будет поставить, причем не только для того, чтобы лопатки тут выделывать: Борис Сергеевич совсем другие двигатели затеял выпускать. И они во время обеда уже (до этого им точно не до меня было) соизволили на некоторые мои вопросы ответить, а я вопросы задал совсем уж простые (причем ответы на которые я точно знал: специально в книжках про это вычитал): — Борис Сергеевич, — начал я «издалека», — а правда, что турбина Вестингауза на температуре работает? — Хм… в основном, конечно, да, на температуре, хотя и давление в ней тоже немалое значение имеет. — А турбина Парсонса работает только на давлении? — Ну, в основном, конечно, на давлении, хотя и температура в ней… довольно сильно все же падает. — Я тут вот что подумал: если турбина Парсонса работает в основном на давлении, а температура в ней снижается только из-за увеличения скорости пара и небольшого уменьшения за счет этого давления… пар-то довольно горячий из нее выходит. — Ну да, а давление заметно меньше становится. — А если пар после турбины просто дополнительно подогреть и с тем же давлением пустить в турбину Вестингауза… а если все эти турбины вообще на одном валу поставить, то после первой турбины и пароперегревателя мы мощности с нее снимем куда как больше: сначала все давление с котла… не все, но заметную часть снимем, а затем и температуру отдельно заберем. А если на этот вал поставить друг за другом турбины Вестингауза сначала высокого давления, затем среднего и после низкого давления, то, сдается мне, топлива для котла на ту же мощность генератора как бы не вдвое меньше потребуется. — Вот горазд же ты, Федор, всякие вещи выдумывать! Но прежде чем их вслух высказывать, неплохо было бы и головой подумать: если у тебя тут турбина Парсонса все давление заберет… — А чего тут думать-то, трясти надо! — Борис Сергеевич после моих слов рассмеялся, так как этот анекдот я ему уже насколько раз успел рассказать, но я продолжил: — В смысле, надо посчитать, какое давление котел обеспечить может и какую его часть в такой схеме имеет смысл на первой ступени турбины забирать. Я-то такое посчитать не могу, знаний не хватает, а вот вы… Понятно же, что если одна турбина работает на давлении, а другая на температуре, то есть их вместе поставить, то мы и то, и другое в виде выходной мощности заберем. А так как перегревать пар перед следующей ступенью мы будем уже с не особо высоким давлением, то его и в торфяном котле подогреть окажется нетрудно. — Ну что, Борис, уел тебя Федька? — рассмеялся уже Василий Михайлович. — Пока еще не уел, но повод подумать… и посчитать все же дал. — Ну, посмотрим… А ты, Федька, давай, рассказывай, что ты на этом заводе высматривал и до чего додумался: ты же просто так по заводам не шастаешь, наверное что-то новенькое выдумал, за что я тебе снова деньги платить должен буду. Но учти: много не дам… пока не дам, у самого их нехватка. Однако если что-то дельное скажешь… знаешь уже: за мной не заржавеет. — Знаю. Но вот послушаете ли вы меня… Я сперва в мастерской у Макара Савельевича внимание обратил, затем и в Богородске то же заметил, а тут, на Пресне, оно сильнее всего заметно. Так вот, речь пойдет о мальчишках, которые на заводах в учениках ходят, да и о более мелких, что в заводской школе пока учатся. — Очень интересно, — Василий Михайлович даже демонстративно зевнул. — Куда как более интересно, чем представляется на первый взгляд. Мальчишки — они такие мальчишки, им о пропитании семьи заботиться мало приходится, да и времени у них свободного побольше, так что они часто всякими играми занимаются. И играют они не только с теми, кто с ними же и работает, а с другими… вот как у нас на Козихе, с дворовыми. И набираются они от товарищей по играм куда как большему, чем даже от учителей школьных. — Да что ты говоришь! — Говорю, что вижу, а вижу я, что набираются они, среди прочего всего, и презрения к учебе. Набирались, но вот я у нас дворовым только четвертый месяц книжки читаю, о которых они вообще ничего даже и не знали, и картина — хотя бы в мастерской Макара Савельевича — кардинально изменилась. — Слова-то ты какие знаешь! — Знаю, причем не только слова. Так вот, если раньше парни в мастерской даже стеснялись того, что они там обучаются и учились, прямо скажем, неважно, то теперь то, что они ученики — вызывает у них гордость, они наоборот изо всех сил учиться стараются. Просто потому, что дворовые теперь им завидуют… и сами хотят чему-то выучиться. И что теперь в мастерской происходит? — Ну, ты нам, надеюсь, все сейчас и расскажешь. — Конечно расскажу. Я книжку полчаса читаю, а затем не все, но многие из дворовых в комнате-то остаются, и парни, что учениками в мастерской, их там всякому уже сами учат! И особое внимание советую обратить на Дарьюшку: она уже там фактически свои классы открыла, девчонок обучает всякому. Вроде как учит их делу поварскому, но для этого и грамоту им подтягивает, и арифметике потихоньку учит. Потянулся народ к образованию-то… я слышал, случайно, потом отдельно проверю, что к Дарьюшке уже и взрослые женщины приходили, спрашивали, не возьмется ли они и за их обучение. И девчонка не против, но где такое проводить-то? Савельевич только детей к себе пускает, да и то пару комнат разве что… — Предлагаешь ей под классы отдельную комнату снять? — На первый взгляд это было бы неплохо, но если вдуматься, то будет это глупостью невероятной. — Хм… поясни. — Да пожалуйста, мне языком ворочать нетрудно. Во-первых, у Дарьюшки опыта педагогического нет вообще, с девчонками-то помладше нее она разговаривать умеет, а вот со взрослыми тетками она навряд ли общий язык найдет. Во-вторых, у самой у нее за плечами один полный класс в школе и вроде бы еще она пару месяцев в церковно-приходскую ходила, то есть и знаний у нее крохи. Все свои знания она другим за пару месяцев передаст, а дальше что? Дети только захотят всерьез учиться — а уже нечему, да и некому их учить. Так что нужно, во-первых, и где-то возле нас нормальную школу выстроить, с учителями все же образованными достаточно, и — это уже обязательно — и в Богородске такую же поставить, чтобы тамошние ученики заводские себя не париями среди прочих детей чувствовали, а гордились тем, что учениками все же стали. — А почему в Богородске все же «во-вторых»? Тут-то завод когда еще выстроен будет… — Потому что в Богородск вы рабочих со всей страны свозите, там дети далеко не сразу с соседями познакомятся, сначала только в своем же поселке дружить начнут. А тут — тут завод уже следующим летом работать начнет, а рабочих вы местных же и набирать станете, и учеников тем более местных — и будет очень важно, чтобы и те, и другие очень хотели именно на ваш завод попасть. — Школы строить… — И библиотеки, это тоже очень важно. — А я что, по-твоему похож на Карнеджи? У меня таких денег на благотворительность нет… у меня вообще их нет! — Ну, начнем с того, что фамилия его — Карнеги, он же шотландец, а не наглосакс какой. А во-вторых, вам надо очень постараться на него похожим стать, по крайней мере, чтобы денег вы не меньше него зарабатывали. Ну, с последним-то я вам помогу, конечно… — Ну не за обедом же! Так и подавиться нетрудно… нам всем и так понятно, что без помогальника такого нам точно не выжить! Который своими могучими руками нам заработает столько… — А сарказм ваш тут точно неуместен, я же всерьез… — Это не сарказм был, а ирония, — продолжая смеяться, ответил мне господин Салтыков. — Ну тем более! Будете меня иронизировать, то я вам не расскажу, как хотел, почему у того же Эндрю Карнеги рентабельность было больше ста пятидесяти процентов, и уж тем более не расскажу, почему только сто пятьдесят, а не триста, хотя и трехсот процентов было достичь довольно просто. — Ну-ну… — Вот вам и «нуну»: по моим советам вы насколько в Богородске производительность труда увеличили? Василий Михайлович смеяться перестал, вслух смеяться перестал, хотя глаза у него оставались и веселыми: — Ладно, не буду иронизировать. Рассказывай! — Расскажу, но не сейчас, я вам обещал все рассказать только в феврале. А я, как и вы, от слов своих не отказываюсь! — Ладно, посмеялись — и будя. Рассказывай, а я тебе тоже слово даю: если от твоего рассказа будет польза… — Не расскажу, до строка не расскажу. Потому что сейчас от моего рассказа пользы вовсе не будет, а вот в конце февраля… Вы за март все продумаете, и вот тогда… но не раньше, а если я заранее все карты раскрою, то вы… не вы, а кто другой, о том прознав, вам просто не даст такие прибыли забрать. — Я не думаю… — А говорят, что думать все же иногда полезно. — Так ты что, при господине Стечкине мне говорить… не хочешь? — Фамилия господина Стечкина мне знакома, ничего плохого о нем я не знаю, и уверен, что и не узнаю никогда. И он тут вовсе не причем. Просто я пока что слова нужные, самые понятные, чтобы их вы же неверно не восприняли, еще придумываю только. Так что далее мы об этом в феврале и поговорим, ну, если вы того захотите, конечно. — А знаешь ли ты, Федька, почему мне так хочется тебя побить больно? — Догадываюсь. Но таковое деяние тоже будет глупостью неимоверной: я же обижусь и уж точно вам ничего рассказывать не стану. — Ладно, успокойся… ну что, все всё доели и допили? Борис, пошли по твоей части производство смотреть? А ты, Федька, мне все же про школу что сказал, на бумаге напиши. И домой занеси… уже после Нового года: если что со школами и придумаем, зимой такого всяко зачинать не станем… Вообще-то меня инженеры из компании Салтыкова «терпели» не столько из-за моих, в целом довольно полезных, советов, сколько из-за того, что теперь в столовых заводских очень много продуктов готовилось по «моим» рецептам, и как раз в последний день моих каникул я «выдал» новое блюдо: свинину в кисло-сладком соусе. Понятно, что такие блюда не для простых рабочих тут готовили, но вот мастера их с удовольствием покупали, ну и инженерный состав обычно «моей кухней» на заводах питался. Впрочем, если речь шла не о мясе, то и простые рабочие тот же чоу-мейн с удовольствием брали: блюдо-то получалось куда как дешевле даже просто каши гречневой, а сытости добавляло гораздо больше. Хотя бы потому, что ее после варки в масле обжаривали и продукт получался довольно жирным. А лапшу тут же, в столовых, и делали, по «китайской технологии»: тесто просто выживали через железную матрицу с маленькими дырочками непосредственно в кипящую кастрюлю. Ну а сами прессы были простыми, деревянными, так что и «инструмент» получался недорогим, и вообще: такая лапша «до готовности» всего пару минут варилась. А затем ее в воке обжаривали вместе с натертой морковкой (воки — после одной из моих «демонстраций» — Дмитрий Михайлович где-то сначала для себя и для меня заказал, а затем уже и для всех столовых компании), еще что-то из овощей добавляли из того, что повару под руку попадалось… На «классический» чоу-мейн получившееся походило не очень сильно, но блюдо и называли «лапша по Тепляковски», а так как «оригинал» в Москве, по-моему, вообще никто не пробовал, народ продуктом пользовался активно. Настолько активно, что пистолетный заводик начал даже небольшую прибыль приносить. Но не от пистолетиков игрушечных, а из-за того, что столовую, которая представляла собой сарай, изображающий из себя часть заводского забора, «открыли» и для сторонних посетителей, и вот рабочие с соседних заводов туда уже часто заходить стали, оставляя свои трудовые копейки в кассе. Прибыль, конечно, вовсе копеечной была, но все же прибыль, а не убыток, а появление в меню новых блюд «давало шанс» и для более денежной публики что-то такое выдать… в будущем. Однако люди в компании Салтыкова (то есть как раз все его «товарищи») умели смотреть в будущее, а потому разговорами со мной (причем на любые темы) не брезговали… Ну а новый, тринадцатый уже год начался… обычно. То есть начались занятия в училище, и у меня сложилось впечатление, что народ учиться стал куда как более усердно, чем раньше. Возможно, я просто не знал, как раньше учили пятиклассников, но мне и шестиклассники, и даже парни, которые в «дополнительном», седьмом уже классе учились, тоже говорили, что материал теперь и им дается в больших объемах. И особенно старались нас «получше обучить» преподаватели математики, физики и, сколь для меня не удивительным это стало, химии. Последнее меня удивляло лишь потому, что химия — по крайней мере в нашем училище — считалась наукой «общеобразовательной», но на прямой мой вопрос преподаватель химии (новенький, какой-то приват-доцент из университета) ответил, что «вышло решение Министерства об увеличении программы», но так как утвержденного учебника по химии вообще не было, то учиться надо по материалам, которые он нам дает. И записывать его «лекции», которые обычно по половине урока длились, крайне желательно, так как без этого сдать успешно экзамен точно не выйдет. Я, конечно, ему не поверил и специально поинтересовался у учащихся других реальных, в каком объеме им химию дают. И узнал, что такой «довесок к программе» только во втором казенном училище ввели, а во всех частных реальных училищах программа вообще не поменялась. Правда, и тут у меня получилась «выборка не репрезентативная», я-то только в двух частных училищах хоть с кем-то знаком был, но было похоже, что в министерстве народного образования кто-то над проблемой всерьез задумался. Над простой проблемой, о которой мне Дмитрий Михайлович говорил: больше половины поступающих на химический факультет университета с него уходят в течение первого же года обучения, просто потому уходят, что они, оказывается, вообще раньше не понимали, чему им учиться предстоит… Тоже фактик в мою «копилочку информации»: я еще раз убедился, что даже из учащихся средних учебных заведений очень многие даже примерно не представляют, чем им в жизни предстоит заниматься. А из-за этого… тот же Дмитрий Михайлович мне сказал, что из университета выпускается чуть больше половины поступивших в него людей, а из большинства институтов — гораздо меньше половины, и исключением тут разве что ИМТУ является: там все же большинство успешно дипломы получили. Но и учились там… тот же Василий Михайлович в нем седьмой уже год учился, и всеми это воспринималось как «норма». Впрочем, мне на то, сколько он там учится, было вообще плевать, и чему он там учится — тоже. Однако со страшной скоростью приближался февраль, а у меня пока сколь-нибудь серьезных идей относительно того, как быстренько зарабатывать (не мне, а компании бр. Салтыковых) пока не возникло. Однако одна мысль у меня уже вроде как появилась, и если ее хорошенько обдумать, то у меня будет что предложить старшему брату. Да и не только ему: я уже выяснил, что собирался делать на «пистолетном» заводике Борис Стечкин… ---------- Глава 21 Глава 21 Двадцать четвертого февраля собравшиеся в квартире Василия Салтыкова граждане внимательно меня выслушали и как-то задумались, так что с минуту в гостиной царило молчание. А затем хозяин, криво усмехнувшись, заметил: — Ох и умный ты мужик, Федька! Разъяснил нам, неучам бестолковым, что лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным! К моему сожалению, господа, и я приношу вам свои искренние извинения за бездарно потраченное время, поскольку виноват в том, что поверил этому… — А вы, Василий Михайлович, извиняться-то погодите, я вам ведь только стратегию изложил, а теперь давайте рассмотрим тактику. И начнем вот с чего: что там Борис Сергеевич нынче на пистолетиковом заводе выделывает? А чтобы было понятно, почему вам его затея столь интересна, я принес тут несколько веселых картинок. И начнем, пожалуй, с вот этой… — и я раскрыл, положив на стол, принесенную с собой папку. Вот интересно: собрались тут люди грамотные, почти все инженерами были (кроме двух «будущих химиков»), но ни один не поинтересовался, зачем я с собой эту папку притащил. А папка-то была большая, я в ней в училище чертежи носил, и сейчас даже издали было видно, что набита она «до упора» — но никому и в голову не пришло спросить, зачем я ее приволок на свой «доклад». И это при том, что мы вообще собрались обсуждать «будущее компании», а, следовательно, от меня все и ждали каких-то «конкретных предложений», причем предложений подготовленных и должным образом оформленных. Но сообразить, что я не только языком молоть пришел — так нет… Хотя, возможно, все они, пока я говорил, просто как раз в уме «грамотно считали» потребные затраты, и уже на первой итерации таких подсчетов цифры получились такими, что у них просто… как это говорится, «слов от возмущения уже не было». Ну да, если мои слова переводить в рубли и копейки… да там о копейках и речи не было, а рубли даже не тысячами считались, а миллионами, было от чего войти в ступор. Потому что ни у кого из собравшихся никаких миллионов не было, и они даже не представляли, где их в принципе можно было бы взять — хотя, если эти самые невероятные суммы временно отбросить, идея была совершенно здравой. И, что важнее, неоднократно уже на практике воплощенной, правда, воплощалась она главным образом за рубежом и еще более главным — как раз в США. И первым ее воплотителем как раз и стал всем известный Эндрю Карнеги… А идея-то была примитивна, как лапоть: я всего-то навсего предложил выстроить «вертикально интегрированную компанию», в которой путь от добычи сырья и до конечной продукции проходил на заводах и фабриках самой компании. То есть сделать то же самое, что проделал, создавая свою стальную империю, этот хитроумный шотландец. И я даже рассказал (пока еще все же более детальные расчеты «на бумажном носите» не показав собравшимся), что такая «вертикальная интеграция» сокращает себестоимость конечной продукции минимум втрое. Но это я пока только расписывать не стал, так как вообще-то «примерять лавры Карнеги» на голову господина Салтыкова я вообще не собирался, потому что металлургия в России и без того уже приличная имелась — и с нынешними металлургическими магнатами тут было конкурировать очень сложно и небезопасно, и потому что создание таких металлургических вертикально-интегрированных компаний было делом очень не быстрым и очень, очень недешевым. А вот на других полянах пока еще было относительно свободно, и если такую полянку занять первым, то перспективы начинали выглядеть довольно радужно. Конечно, на то, чтобы полянку (а лучше и не одну) все же застолбить, тоже денежки требовались нескромные, но все же суммы там смотрелись более вменяемо — а несколько небольших, но достаточно устойчивых источников денег у компании уже возникло. Да, как раз «на пустых полянках» — но компания эти полянки не только первой заняла, но и обнесла довольно плотными заборчиками, серьезно препятствующими проникновению на них каких-то «новых игроков». Правда, совсем уже третьи игроки могли и заборчики разрушить, и полянку уже самостоятельно начать усиленно топтать — но вот имеющаяся фора, если ее не растерять бездарно, обеспечивала возможность этих «третьих» вообще из процесса исключить… А то, что для сохранения этой форы тоже денег требовалось вложить… немало, было всем собравшимся в гостиной понятно, однако откуда эти деньги можно было быстренько добыть, знал, похоже, лишь один я. Точнее, все собравшиеся об этом прекрасно знали, но они пока об этом всего лишь не догадывались. Ну а чтобы они «догадались», я — достав из папки первый свой чертежик — начал товарищам объяснять сложившуюся ситуацию по пунктам: — Сейчас в компании уже есть одно уникальное производство, дающую очень заметную прибыль, я говорю о производстве фенолформальдегидных смол. — Надо же, а мы и не знали! — Но дело в том, что как только кто-то с деньгами узнает, какую прибыль дает это производство, то вы его потеряете. Причем сами с удовольствием продадите завод, ну, или без удовольствия, но продадите, потому что производство встанет. Вам всего лишь прикроют поставки креозота — и все, пишите письма! — Ты предлагаешь нам самостоятельно коксовые батареи выстроить? Но тогда нам перекроют, как ты говоришь, поставки коксующегося угля, и на этом… — А я про коксующийся уголь вообще не говорил, там любой уголь годится кроме антрацита. А лучше всего — для химического производства лучше — использовать вообще уголь бурый, тульский. Конечно, буроугольный кокс — полная дрянь, он вообще почти ни на что не годен… — Так, а почем у нас сейчас тульский уголь? — начал копаться в своей записной книжке Дмитрий Михайлович. — А вот это вас вообще интересовать не должно. Точнее, должно интересовать, за сколько компания сможет приобрести несколько буроугольных шахт, ведь если с сырьем вы не будете на внешних поставщиков завязаны… — Хм, а у тебя, Федька, оказывается мозги-то все же немного соображать научились. И если мы выручку с Диминого производства потратим на приобретение таких шахт… нет, все равно долго выходит. Ты же сам сказал, что на создание вертикально-интегрированной… слова-то какие выдумал! То есть на создание всего, что нам нужно, потребуется почти шестьдесят миллионов… а тут только на шахты нам деньги собирать придется почти год… — Если шахты покупать за бусы и зеркальца, то да, быстро забогатеть не выйдет. — А вся выручка с замков пока что на заводы новые уходит, и заводы нам достраивать еще не меньше года придется, ни копейки с них не получая… — А вот это вы точно ошибаетесь, с заводов уже можно деньги получать… приличные. Борис Сергеевич что сейчас на пистолетиковом заводе делает, моторы для самолетов? — И ты думаешь, что много кто захочет купить мотор, который на пятьдесят часов работы рассчитан и стоит больше пяти тысяч? — Нет, я так не думаю. Но если делать мотор не из алюминия, а из чугуна… — Самолет и алюминиевый с трудом поднимает! — Василий Михайлович, а вы на автомобиле своем часто в воздух поднимаетесь? Еще вопрос задам: вы почем свой последний автомобиль покупали, тысячи за три? Так вот, в автомобиле сейчас мотор стоит больше половины готовой машины, это если колеса каучуковые не считать, но с колесами… это вопрос к Дмитрию Михайловичу будет, и будет потом уже. В Америке сейчас новый автомобиль стоит… не всякий, но, скажем, самый массовый, полторы тысячи рублей он стоит. И мотор у него — полнейшее убожество, а тот, который Борис Сергеевич придумал, его в разы лучше. Но если такие моторы у нас выделывать — и я не про мотор Форда говорю, а про мотор Стечкина — они будут сильно дешевле американского. А чугунные — они и служить будут в разы дольше. Так вот… — Предлагаешь нам заняться выделыванием автомобилей? — Да нет же! Дослушайте просто все же, и сами поймете. Мотор господина Стечкина в чугунном исполнении по тысяче рублей очень много кто приобрести захочет. И для собственного производства автомобилей, и для производства кучи других машин. Экскаваторов, например, или будут его на катера разные ставить и даже на баржи небольшие. Если мотор будет доступен, очень много кто тут же пожелает на его базе что-то начать делать… — И еще больше пожелают такие же самостоятельно выделывать. — Имеют право, согласен. Но — прошу внимание обратить — не имеют возможности. То есть возможность все равно имеют, однако у любого иного промышленника мотор выйдет в разы дороже. Просто потому, что стали специальные, которые Борис Сергеевич в конструкции применил, вы никому на сторону продавать не станете, а купить такую же за границей — моторы вообще золотыми станут. — Если ты говоришь, что у других людей будет много денег, то кто им запретит самостоятельно такие стали выплавлять? — Никто, в этом-то и вся хитрость! Чтобы варить качественные легированные стали, нужно много электричества, а турбины, которые придумали в компании под руководством того же Бориса Сергеевича, уже можно без проблем выделывать в Богородске, да и генераторы там же изготовить будет не просто, а очень просто. И вот тут прошу обратить особое внимание: турбина, изготовленная на заводе, обходится уже втрое дешевле, чем такую же продают в Германии и более чем вдвое дешевле американской. А еще ее не нужно везти из-за границы или вообще через океан тащить, да и рабочие, которые ее привезут, поставят и запустят, тоже под руками. Спрашивается вопрос: у кого будут покупать электростанции желающие заняться производством легированных сталей? В полтора раза дешевле, чем у немцев покупать? — Ты же сказал, что у нас она втрое дешевле обойдется… — А про сто процентов прибыли вы уже забыли? — Так, все же, господа, оказывается, что я не совсем напрасно вас собрал. Что ты в папке-то своей нам показать принес? — Я принес чертежи всякого, с чего сто процентов прибыли могут показаться мелочью, внимания даже не заслуживающего. Но тут вся загвоздка в том, что на то, чтобы все это начать выпускать на рынок, потребуется прежде потратить миллионов несколько — но это на все, так что уже вам предстоит выбрать, с чего мы… с чего вы начинать будете. Начинаем наш аукцион, лот первый: кастрюля стальная, из нержавеющей стали! И прилагаемые к ней ложки, вилки и ножи. Кто из вас желает купить занедорого такое производство? — Это как это «купить»? — Это так, как я сказал. За деньги купить. — Ты, Федька, опять что-то напутал, мы как раз и собрались потому, что денег у нас нет! — А я что, сказал, что вам платить нужно будет? Нет, вы будете за это деньги получать, а вот сколько — зависит от того, какую технологию производства вы придумаете, и чем дешевле технология окажется, тем больше выручки с нее компании пойдет. Итак, делайте ставки, господа! Начальная ставка: ковать это на паровом молоте, который стоит в третьем цехе! Кто предложит более выгодную технологию? Как гласит народная мудрость, скоро сказка сказывается. Но и дела иногда тоже скоро делаются, хотя, возможно, и не так скоро, как этого хотелось бы. Но вот относительно производства нержавейки на заводе в Электростали проблем вообще не возникло. Не возникло, потому что такая сталь в планах компании уже значилась, и, как я понял, ее собирались варить довольно много — а необходимый для ее производства хром в России добывался в более чем заметных количествах. Но раньше-то руда добывалась и полностью (почти полностью) вывозилась за границу, а теперь ее по весьма скромным ценам компания Салтыковых со товарищами скупала. И добытчикам было ведь все равно, кто эту руду у них приобретает, а вот те, кто руду за границу перепродавал, от руды «качеством похуже» нос воротили — а у Салтыкова любую скупали и добытчики, которым теперь не приходилось производить довольно дорогую сортировку добытого, предпочти все ему и поставлять «за те же деньги». Так что с нержавейкой на заводе все в порядке было… правда, так как перевозка руды обходилась в разы дороже, чем собственно добыча, нержа сама по себе дешевой не была, и кастрюли из нее тоже особо дешевыми стать не могли. Но народ-то в компании считать умеет, в том числе и деньги считать — и уже в апреле на рынке массово появись ложки, вилки и столовые ножи из нержавеющей стали. Не самые дешевые — но все это «столовое серебро» не то что на прилавках не залеживалось, а просто сметалось жаждущими «нержавеющего счастья» покупателями. Не знаю, как среди прочих сословий, а я, как-то зайдя в гости к однокласснику (он половину класса к себе на день рождения пригласил), увидел, с какой гордостью его мать выкладывала на стол нержавеющие приборы. А в конце апреля на заводе наладили выпуск уже «полных столовых наборов», в которые входили ложки чайные, десертные, столовые, еще ложки «кефирные» (я такие делать заводчанам подсказал), вилки «мясные», «рыбные» и «фруктовые», два вида ножей — и коробки с набором всего этого металла «на шесть персон» по двенадцать рублей едва до Москвы с завода довозить успевали. Правда, эти были с узорными ажурными ручками (кроме ножей, где ручки были просто коваными, но с теми же цветами), но и обычные, продаваемые в розницу от пятнадцати до двадцати пяти копеек за изделие, в магазинах застать было очень непросто. А ведь их пока только в Москве и продавали! Продавали бы и больше, и продавали бы вообще по всей стране, ведь «серебро» из нержавейки было раза в четыре дешевле приборов из настоящего серебра, хотя и дороже мельхиорового, которое вообще-то людям использовать я бы не порекомендовал, уж больно быстро мельхиоровые ложки окислялись. Но производство ограничивалось вовсе не нехваткой металла, а тем, что формы для ложек и вилок были мало что дорогими (они все равно окупались очень быстро), так еще и изготавливались они долго! А с металлом… нержавейку в компании собирались делать вовсе не для выпуска столовой посуды, а для сугубо «металлургических» целей, и главным ее назначением было (то есть планировалось) производство аргона. В Московском университете несколько человек (из преподавателей) очень увлекались работой с жидким воздухом, и там уже знали, что лучше всего для его хранения и переработки именно нержавейку (причем «пищевую», пластичную) и использовать. Но в университете жидкий воздух с помощью хитрого поршневого детандера добывали, и там этот непростой девайс постоянно ломался, а инженеры из ИМТУ соорудили детандер турбинный (только вот вообще не похожий на то, как я себе такую штуку представлял), и у них особых проблем с жидким воздухом не стало. Вот только аргон они добывали… мне Борис Сергеевич рассказал как, и я ну очень удивился: у них в установке получался на самом деле жидкий кислород, перемешанный с аргоном, причем аргон в получившейся каше вообще в виде хлопьев снега плавал — и они аргон этот оттуда каким-то непростым ситом вычерпывали. Ну а потом снег этот подогревали, затем из получившегося газа остатки кислорода уже чисто химическим способом как-то выгребали… В общем, очень непростая у них установка получилось, в ней еще стопятьсот теплообменников было поставлено и все это как раз из нержавейки и было сделано. Но лично меня больше всего удивило то, что кроме аргона в Богородске (точнее, на заводе в Электростали) ничего не использовалось, а под аргоном они в электропечах какие-то хитрые стали варили. Понемножку варили: на заводе уже две индукционных «аргоновых» электропечи стояли, примерно на полтонны каждая, и вроде бы в них они сталь ну совершенно невиданную получали — но куда они всю ее девали, я так и не понял. Потому что с завода, кроме замков и теперь еще «столового серебра» только поварские ножи выходили… Но опять: мне на все это было, по большому счету, плевать. Не потому плевать, что было безразлично, будут ли в компании мои «изобретения» выпускать или нет, а потому, что мне было интересно совсем другое — и вовсе не учеба в училище. Занятия-то я не пропускал и учился уже по-настоящему: оказалось, что довольно многое я по той же физике или не учил в школе, или не так понял — а тут внезапно стал кое-что понимать лучше (или вообще впервые о чем-то услышал), и мне науку постигать все же интересно стало. Но гораздо больше меня интересовало, чем занимались господа Вишняков и Яблоков, которые чуть ли не каждый день что-то в нашей роторно-конвейерной патронной линии меняли. И линия эта теперь в основном ночами работала, а она, насколько я понимал, основную прибыль от игрушечных пистолетиков и обеспечивала! Хотя на ней по сотне патронов в минуту выделывалось, а работала она минимум часов по двенадцать в стуки, так что у меня периодически закрадывались смутные сомнения на предмет того, куда всю эту продукцию Василий Михайлович вообще девает: по моим прикидкам, чтобы все выпущенные патрончики тратить, все покупатели пистолетиков должны были каждый день по паре коробок патронов расстреливать… Но в середине мая до меня дошло, что патрончики, скорее всего, впрок делались и на каких-то тайных складах прятались: как раз Вячеслав Анатольевич и Сергей Григорьевич приехали в мастерскую с десятком крепких работяг — и линию вообще разбирать стали. И разобрали ее буквально за четыре дня, а потом все разобранное из мастерской и вывезли. Причем почти все это железо даже вывозили «не по-людски»: не на ломовых извозчиках, а на двух автомобилях. А вот куда все вывезли, мне никто не сказал… Однако долго мучиться догадками мне не пришлось, и вовсе не потому, что я все узнал. Просто кое-что другое, причем гораздо более интересное начало вокруг происходить. Непосредственно на Козихе: двое парнишек из числа моих «постоянных слушателей» с грустью сообщили, что они «до конца месяца» уедут куда-то и больше ко мне приходить слушать книжки уже не смогут. А причиной оказалось то, что они не сами уехать решили (то есть не их родители так решили), а что дома прежний владелец кому-то продал и всех, кто там раньше жил, как раз и выселяют. Дело, в принципе, обычное: в последнее время такие дома достаточно часто перепродаваться стали и как раз обитателей «дешевого жилья» под этим соусом и выселяли, так как новый владелец перед ними вообще никаких обязательств не имел. И часто дома даже не «кому-то» продавали, а, скажем, родитель ребенку своему — но владелец юридически менялся и после этого дом или перестраивался (если он каменный был), или просто сносился для постройки на том же самом месте нового, с более дорогим жильем… Но тут дома были именно другим человеком выкуплены, а в конце мая оказалось, что их как раз господин Салтыков и выкупил. А покупать в Москве дом, даже деревянный и полуразвалившийся — точно не лучшая инвестиция, если новый владелец не собирается что-то действительно очень хорошее выстроить. Потому что обычно доходный дом продавался за сумму, равную (а чаще заметно превышающую) доходу с этого дома лет так за семь — а деревянные двухэтажные строения, которые начали как раз в конце мая сносить, владельцу давали от шестисот до восьмисот рубликов в месяц. С другой стороны, на этом же месте новый дом выстроить (причем каменный) обходилось куда как меньше, трехэтажные дома в Богородске, которые там для рабочих строились, обходились компании рублей так тысяч по пятнадцать-семнадцать. Но Василий Михайлович выкупил, как я чуть позже узнал, не два стоящих на первой линии Большого Козихинского дома, а сразу шесть домов, на Большом и на Малом Козихинском — и все их снес. А ведь на снос-то тоже какие-то, причем не самые мелкие, денежки нужны — а он мне втирал, что денег в компании нет… Ну, я все же не выдержал и в гости к нему зашел, права, прикинувшись, что «случайно мимо проходил и вдруг очень пить захотел». И вопросик про денежки ему и задал. Откровенно говоря, давно я не видел, чтобы взрослый и в чем-то даже солидный мужчина так заразительно смеется: — Федька, вот скажи мне, только честно: ты сам-то помнишь, что мне говоришь? Какие мне советы даешь? — Конечно помню! — А по тебе и не скажешь… Ну да ладно, мне и напомнить нетрудно. Ты же сколько раз мне говорил, как рабочих хороших для работы на наших заводах заманивать надо? Во-первых, жильем достойным, а во-вторых, для их детей школами всякими и прочими заведениями… — А вот тут вы, Василий Михайлович, сами проврались: про школы и сады детские я говорил как раз во-первых. — Да плевать! То есть тут ведь все просто: в конце лета новый завод на Пресне пускать уже станем, а рабочих там селить просто негде. Да и те, кто там живут, они, как ты сам говоришь, испортят нашим уже рабочим и их детям… слово забыл. — Менталитет. — Во-во, его испортят. А тут вокруг проживают люди достойные… — Я бы не сказал. — И не говори, недостойные тут проживать уже не будут. — А вот это ошибка, их все же не гнать надо, а перевоспитывать! — Вот ты этим и займешься, только чуть позже, когда училище закончишь, то есть через год. А нам пока выбирать не приходится, делаем что можем. Потому как завод новый уж точно ждать не может. А почему… вот каникулы у тебя начнутся, сядем и все обсудим. А пока домой беги, у меня дел и без тебя много. Но как раз к июлю, надеюсь, я с ними все же разберусь… ---------- Глава 22 Глава 22 Вот интересно: разница между десятилетним мальчишкой и мальчишкой лет четырнадцати сейчас была гораздо меньшей, чем между тринадцатилетним и семнадцатилетним, и я это особенно сильно почувствовал уже во время экзаменов за пятый класс. На самом деле я это и раньше заметил, но как раз на экзамене, особенно когда учителя тринадцатилетнего меня ставят в пример семнадцатилетним лбам, это стало просто в глаза бросаться. А еще год назад… то есть и год назад разница стала проявляться, так что в классе я как раз «в группе пятнадцатилетних» в основном тусовался, а более старшие соученики — они и от пятнадцатилетних (тогда еще на год все же более младших) стали очень быстро дистанцироваться. И разделение шло исключительно в силу определенных возрастных изменений, но не в отношении «вина и женщин», хотя у старших такие разговоры уже и шли. Но дальше разговоров дело не шло: если учащегося замечали выпившим, даже на улице после занятий и даже в праздник, то исключение из училища было гарантировано, ну а с женщинами…тут не совсем понятно было, но вроде особого разврата я среди одноклассников не замечал. Однако те, кто в училище поступил в двенадцать, заканчивать его должны были восемнадцатилетними, и они мысленно уже поступили в институты (кроме тех, кто собирался в университет и записывался в «дополнительный» класс — но таких было в районе десяти процентов), а на «малышей», которым предстояло минимум год еще ждать возможности образование продолжить, старшие смотрели именно как на мелких детишек: в высшие учебные заведения младше восемнадцати студентов просто не брали. И, соответственно, интересы у этих двух групп учеников были совершено различными: «малышня» заранее рассматривала различные варианты на работу устроиться и дальше «жить своим умом»: как раз пришел возраст «юношеского бунтарства», мальчишки думали, что теперь-то они сами все лучше взрослых знают — и периодически они начинали «вытворять». Просто энергии у них накопилось много, а куда ее применить — они пока что придумать не могли, и тратили ее большей частью на всякую дурь. Но так как мест, где дурь свою они могли с пользой (хотя бы для себя) применить, не было, формы ее проявления оказывались, мягко говоря, весьма странными. Для меня странными, для основной массы окружающих людей они были даже в чем-то «привычными». И дурили не только учащиеся нашего реального училища, все мальчишки, учащиеся в средних учебных заведениях, примерно одно и то же творили. Но когда я узнал, что группа учеников соседней гимназии затеяла в выходные прокатиться на пригородном поезде так, чтобы кондукторам не попасться и сразу трое свалились на полном ходу с крыши вагона (с летальным исходом, что было особенно неприятно), я подумал, что было бы неплохо этой самой «дикой энергии» дать более осмысленный выход. Мысль, конечно, практически гениальная, до меня ведь почти наверняка до такого никто и додуматься не мог! Но осознание столь лестного для меня факта мысль мою все же не приглушило, и я ее снова и снова обдумывал — но уже не как будущий шестиклассник, причем самый младший за всю историю училища, а как почти что профессиональный социопсихолог «без опыта работы» Хотя насчет «опыта» тут тоже полной ясности не было, селекцию кандидатов в рабочие на завод в Электростали я все же неплохо так наладил. И мои потуги даже сам господин Салтыков оценил высоко! Ну, он-то по крайней мере мне за работу довольно неплохо заплатил, а по сумме можно было точно сказать, что работой моей он доволен остался. А еще Макар Савельевич… то есть он и помещение «для работы с детьми» выделил, не свое, конечно, но все же. И Дарьюшка мне говорила, что из меня очень неплохой учитель вышел… по кулинарии, но ведь и кулинария является очень важной составляющей человеческой жизни. Кстати, про кулинарию: когда закончился вывоз роторной линии из мастерской Макара Савельвича, место, ранее занимаемое галантерейным магазинчиком, освободилось — но так как компания Салтыкова его арендовала чуть ли не на несколько лет вперед, там устроили уже заведение сугубо кулинарное, и даже повесили над входом вывеску «Лапшичная Теплякова». А Дарьюшку поставили там главным поваром (ну а в мастерской она уже обеды готовить перестала за ненадобностью: все работники Савельича в этой лапшичной и кормились теперь, точнее, оттуда к себе еду приносили). Но вот мастерам-оружейникам (и ученикам мастеров) Дарьюшка готовила обеды и ужины все же разнообразные, а в своем уже заведении в меню она оставила исключительно эту самую лапшу. Причем кормился там в основном все же не народ с Козихи, хотя, бывало, и мальчишки с девчонками в нее иногда захаживали, а основной контингент составляли как раз жители Спиридоновки и «чистые» квартиранты с Большой Козихи. Соответственно, и подавали им лапшу с разными мясами: я Дарьюшку научил еще и цыплят в разных соусах готовить. А заодно узнал, что девчонку на самом деле звали именно Дарьюшкой, а не Дарьей: иногда писари и дьячки в церквях отмачивали пуще клоунов в цирке… Но это так, к слову пришлось, хотя вопрос о кулинарии все же и всего прочего непосредственно коснулся: я предложил Василию Михайловичу использовать «нерастраченную энергию» реалистов в каком-то подобии «стройотряда», а он взял и согласился. А ведь если мальчишки (все же уже в большинстве своем юноши) будут на пресненских заводиках работать, там их кормить все же придется! Но это-то проблема решаемая, и решаемая довольно просто, а вот решить, куда с пользой можно применить хоть и образованных, но все же мальчишек, было труднее. Но я примерно знал, в каком месте компания «испытывает определенные трудности», и людей в «стройотряд» отбирать стал именно по их навыкам и знаниям. А так как Василий Михайлович даже успел договориться с директором училища… Отбор шел в три этапа, и на первом я просто «записывал» всех, кто откликнулся на вывешенное в училище объявление о том, что «компания бр. Салтыковых предоставляет учащимся Первого реального возможность прохождения летней производственной практики на настоящих заводах», и что за практику практиканты получат и небольшое жалование, и «материальную награду». Причем в качестве такой награды им обещался «самостоятельно сделанный пистолет типа Дерринджер». Понятно, что никто не собирался школьников учить полному циклу производства этого страшного оружия, им — и я это каждому, кто ко мне с вопросами подходил, отдельно объяснял — предоставят возможность самостоятельно пистолетик собрать из уже готовых деталей, причем заниматься этим можно будет как на действующем заводике, так и в мастерской Макара Савельевича (по выбору). И разница заключалась в том, что на заводике себе пистолеты собирать могут те, кто в Москве будет практику проходить, а в мастерской — уже после окончания каникул — все остальные, в том числе и те, кто практику вне Москвы пройдет. А я — строго после уроков — проводил тестирование всех записавшихся на практику учеников — а таких больше сотни все же набралось. Почти половина нынешних пятиклассников, чуть больше половины парней из четвертого класса и даже несколько из третьего. Народу хотело записаться гораздо больше, но тут уже господин Салтыков поставил четкий критерий отбора: не младше четырнадцати лет. И вот каждого я подверг тестированию, затем листы с анкетами были оправлены в Богородск, там их «предварительно обработали», мне обратно привезли готовые (и даже большей частью проанализированные) психограммы… И к каждой психограмме уже бы прикреплен листок с текстом предлагаемого ученику контракта, а там только имя-фамилию нужно было проставить, так как я тесты «анонимные» в Электросталь отправил. И вот такой подход к тестированию дал мне еще небольшой, но очень интересный «фрагмент» мозаики к строящейся мною картине нынешнего общества: семь кандидатов получили «безусловный отказ». Не особо неожиданный вариант вышел, а интересным в нем было то, что шестеро из «отказников» были «из купечества», то есть все «дети купцов», которые «изъявили желание». А единственным в этой выборке «не купец» оказался сыном какого-то банковского служащего довольно высокого ранга — и все семеро получили отлуп из-за того, что по результатам теста они получили статус «потенциального вора и состоявшегося лгуна»… Понятно, что объяснять это я никому не стал, а только с несколькими одноклассниками обсудил уже их возможные перспективы и кадровикам в Электростали предложил «кое-что в контрактах поменять», но принципиальных изменений все это не повлекло. Ну да, Василий Михайлович четырех парней «перенаправил в подчинение Федьке», а большая часть прочих, как это изначально и задумывалось, получили места в заводских конторах, где простых писарей катастрофически не хватало. А семеро парней (и все не из моего класса) получили предложения поехать куда-то вовсе далеко, а я о каких-то заводах господина Салтыкова в тех краях и не слышал. Хотя все же слышал, что в одном месте у его матушки работал сахарный завод, но я-то с Василием Михайловичем вроде о будущих оружейных предприятиях договаривался! Точнее, я сам это в виду имел, а вот успел ли я ему об этом сказать, уверенности у меня не было… Впрочем, меня это все же совсем не волновало, я-то себе «теплое местечко» уже на каникулы приготовил. Не сам, меня пригласил к себе в команду Борис Николаевич — а там точно будет интересно: он же сказал, что будет уже настоящий вертолет испытывать! И я приготовился стать летчиком-испытателем… страшновато, конечно, но почет-то какой! Сейчас все авиаторы были популярнее каких-нибудь кинозвезд — впрочем, кинозвезды пока что котировались на уровне балерин, то есть считались «дорогими шлюхами», так что лучше сказать, что как первые космонавты. А вертолет у господина Юрьева вышел все же слабенький, взрослого, скорее всего, просто поднять не сможет — так что путь к всемирной (или хотя бы к всероссийской) славе передо мной открывался ясный и быстрый. А чтобы его пройти, всего-то и нужно было экзамены сдать быстренько и успешно, насчет успешности меня Борис Николаевич особо предупредил. Так что я — старался, и старания мои увенчались определенным успехом… Сами по себе экзамены на то, что я в прошлой жизни проходил, были совсем непохожи. Никаких тебе билетов, никаких даже «экзаменационных дней». И вообще они напоминали мне обычные контрольные работы, разве что темы могли быть не «из последнего пройденного», а любые из того, что за полугодие или даже за год изучалось. А экзамены по языкам иностранным вообще в двух частях устраивались: в один день нужно было написать «изложение» небольшого текста, который в начале урока давался… на десять минут всего выдавался. А на второй день мы просто «разговаривали о всяком», точнее, отвечали на заданные учителями (на иностранных языках заданные) вопросы. И я снова убедился в том, что учителя к нам относятся сильно по-разному. На математике и физике нужно было дать ответы, и их наши преподаватели оценивали в том числе и по тому, насколько развернутыми были ответы, им мало было получить «простой ответ на вопрос». Они хотели, чтобы ответ сопровождался и примерами использования соответствующего знания, и вообще понимания того, зачем их наука вообще нужна. А вот Зинаида Павловна на устном по французскому вообще цирк устроила: я был вызван отвечать на вопросы, когда в классе оставалось человек пять всего, и она стала меня расспрашивать… на испанском. Ну, мне-то и на испанском ответить нетрудно, и мы с ней мило побеседовали о произведениях Лопе де Веги, после чего я вышел, получив заслуженную пятерку. Но все же меня несколько смутило то, что экзамен-то был по французскому, и я, когда учебный день закончился, все же подошел к ней и спросил «какого фига». И ответ ее мне показал, что да, высокородные дворяне нас за людей вообще не считают. Или я не понял ее глубокого замысла, все же на садюгу, которая любит над учениками издеваться, она не очень похожа: — В классе осталась те, у кого с языком довольно плохо, а когда мы с тобой говорили, они вообще ни слова не поняли и решили, что экзамен им уж точно не сдать. Но когда я уже их вызвала и они стали что-то понимать… то есть они свою заслуженную третью степень приняли как величайшую победу и не расстроились, а напротив, порадовались. — Но ведь они моги окончательно растеряться и вообще не ответить! — И тогда бы они получили тоже заслуженную вторую степень. Письменную работу они все же сделали терпимо… а большего им и не надо в жизни. Что «большее» имела в виду графина Воронцова, я не понял, но переспрашивать не стал. Ребята экзамен сдали, я за них порадовался — а все остальное… меня ждало увлекательное путешествие, причем не в Кучино, где в институте Рябушинского Юрьев свой первый вертолет пытался построить, а в Электросталь: там, на пустыре за металлическим заводом господин Салтыков специально для своих приятелей из ИМТУ выстроил небольшой, но прекрасно оснащенный «модельный завод». И вот уже на этом заводе Борис Николаевич строил вертолет уже «пилотируемый»… Как там было приняло во времена моих родителей? Нужно закрыть один глаз и загадать желание? Я вот в детстве на такую подколку предков не один раз все же покупался, но мечтать… а, наверное, постоянно слыша от них «размечтался, одноглазый» и, собственно, и мечтать о чем-то эдаком перестал. Но это «в основном» своем рождении перестал, а сейчас, переродившись, снова начал. И в Электросталь ехал, весь из себя полный мечт. И приехал… В большом сарае, который Борис Николаевич гордо именовал «ангаром», стоял строящийся вертолет. То есть стояла какая-то штука, ферма из труб чуть ли не водопроводных, На которую несколько мужиков мучительно пытались поставить мотор. Мотор даже на вид был очень тяжелым, а еще вид у него был какой-то «маломощный», так что я сразу заподозрил недоброе. Заподозрил, подошел к конструкции, покачал ее рукой… Как раз в это время в сарай зашел Борис Николаевич, в сопровождении двух мужиков, тащивших что-то, напоминающее лопасть здоровенного вертолетного винта. Деревянную лопасть, а когда я повнимательнее на нее посмотрел, то увидел, что это была не готовая лопасть, а только «обшивка» лопасти из прессованной фанеры. Борис Николаевич меня увидел и обрадовался: — Ну, здравствуй, Федор, очень рад, что ты на мое приглашение откликнулся. Как я помню, ты все же человек очень аккуратный, и руками работать умеешь… а у меня как раз для тебя и работенка подоспела: по твоему совету господин Ветчинкин рассчитал новую форму лопасти, а теперь… на заводе сделали в горячем прессе вот такие заготовки, для верхней и нижней поверхности пропеллера, и мы сейчас как раз займемся изготовлением нервюр для него. Потом их клеем этим карболитовым к заготовкам приклеим и все, пропеллер, по словам Владимира Перовича, сможет уже с авиатором в воздух подниматься, потому что тяга пропеллера вырастет почти наполовину против прежнего! — Что-то сомневаюсь я, что этот агрегат сможет в воздух подняться, даже без летчика на борту. Делать вертолет из водопроводных труб — это, без сомнения, великий научный и конструкторский подвиг, но даже подвинуть эту кучу железа будет весьма непросто, а уж тем более ее в воздух поднимать. — Это не водопроводные трубы, — обиделся Борис Николаевич, — а специальные, из высококачественной стали. — Да какая разница, они все равно слишком тяжелые. А почему вы не взяли трубы алюминиевые? Дюралевые, я имею в виду, они же при той же прочности куда как легче будут? — А на дюралевые… Мне Василий Михайлович на постройку этого… вертолета выделил десять тысяч, а ведь из этой же суммы и мотор пришлось приобрести. — И мотор у вас какой-то… подозрительный. Слабоват-с, да и тяжелый, как не знаю что. — Ну ты, Федор, не прав: мотор у меня отличный, в семьдесят лошадиных сил. А насчет веса… да, не самый легкий, почти десять пудов, но мощь-то какая! — Это, Борис Николаевич, называется немощь. Мощь — это у мотора, который сейчас Борис Сергеевич на пистолетиковом заводе делает, вот у него мощь! Пятьдесят почти сил… — А у этого-то более семидесяти! — Ага, но у него и вес чуть больше пятидесяти килограммов. Два его мотора этот как щенка разделают… — Так у него и цена выходит… а мне, боюсь, больше средств Василий Михайлович просто не выделит. — Я, Борис Николаевич, конечно вообще не инженер, но знаю туго: лучше сделать подороже, но хорошо, чем подешевле, но никуда не годно. А денег найти… Сколько мотор Стечкина стоит? — Он говорил, что будет просто отлично, если один мотор в пять тысяч уложится. — Понятно. А мне Василий Михайлович за каждый проданный замок моей конструкции лицензионных отчислений по гривеннику пообещал. То есть пообещал-то по четвертаку, но по гривеннику сразу, а прочее уже когда завод электростальский заработает, отдаст. Но и по гривеннику… он же, завод, я имею в виду, каждый божий день по полтысячи замков выделывает. И выделывает по стольку уже с начала апреля… Знаете что, бросайте пока вашу лопасть, пойдемте к Василию Михайловичу, поговорим про вертолеты и их будущее. И про вредную экономию в процессе ОКР. — Каком процессе? — В процессе опытно-конструкторских работ. А вредная она потому, что если… когда… если вы сделаете вертолет, нафиг никому не нужный, то его никто и покупать не захочет. А если вы сделаете вертолет, к делу более чем пригодный, даже пусть вдвое, да хоть впятеро дороже куска кое-как летающего дерьма, то очередь за такими машинами выстроится от Москвы до Петербурга! До самого Адмиралтейства выстроится! И каждый, в этой очереди стоящий, будет сжимать в потном кулачке очень солидную денежку! — Ну ты и скажешь! А почему в потном? — От волнения, что ему не достанется.Насколько я знаю, господин Салтыков в конторе где-то должен быть, там его авто стояло. Так что пойдемте: один раз поругаемся, зато после на годы вперед себе счастья наберем! Понятно, что Василий Михайлович буквально с утра в конторе сидел и меня ждал, аж ножкой от нетерпения притопывая. Так что ждать нам пришлось в конторе больше часа, а пока мы с инженером Юрьевым занимались ожиданием, мы с ним и разругаться успели не по-детски. То есть сначала я ему предложил не заниматься… в общем, тем, чем он заниматься собирался, и нарисовал ему на бумажке настоящий вертолет. И картинка у меня вышла замечательная, все же не зря я в училище рисованием столь упорно занимался. Затем я ему популярно объяснил, что лучше корпус вертолета делать из дюраля, а каркас этого корпуса — и какого-нибудь алюминиево-магниевого сплава, а допасти все же делать вообще стеклопластиковые. Потом мы обсудили, где взять эти сплавы и этот самый стеклопластик, и вот тут как раз ругаться и начали: ему не понравилось мое предложение «самим все сделать». Я ему процитировал максиму о том. что лучше сделать позже, но хорошо, чем быстро, но очень плохо, он тоже что-то мне ответил… В общем, когда в контору господин Салтыков откуда-то с завода вернулся, мы, хотя морды друг другу и не набили, но расплевались окончательно. Тем не менее я свои предложения по вертолету (и ОКР) Василию Михайловичу изложил, он, подумав, сказал, что лучше мне от господина Юрьева пока что держаться подальше и со своими советами к нему не лезть (и накрылись мои мечты о карьере летчика-испытателя!), а затем он позвал кого-то из конторских и предложил мне по другим отделениям завода походить на предмет того, что возможно я захочу и там что-то «улучшить». И в сопровождении этого парня я по заводу еще пару дней поболтался, отчего настроение мое, вконец испорченное спором с Борисом Юрьевым, все же стало более радостным. Потому что в одном (совершенно новом) цеху я увидел, как инженеры Вишняков и Яблоков монтируют новенькую роторно-конвейерную линию, и линия это была уже не той, которую в мастерской Макара Савельевича сняли. То есть не совсем той: все же машина-дозатор, отвешивающая порох, была той же самой, и установщик капсюлей в кассеты тот же был — но линия целиком выглядела гораздо солиднее, явно не под «игрушечные» патроны ее тут собирали. И я поинтересовался у Вишнякова: — Вячеслав Анатольевич, вы уже ее под стальные гильзы собираете? — А где ты стальные-то тут увидел? — ну да, они пока что буквально ручками отдельные модули проверяли, и вокруг куча блестящих желтеньких гильз валялось. Полуфабрикатов гильз, но… — А я просто подумал, что вы их из плакированной томпаком стали делать собрались, ведь так гораздо дешевле патрон получится. — Федор, — ответил мне на наезд Вишняков, едва сдерживая раздражение, — я тебе очень простую вещь скажу: если взять металл плакированный, то во всех этих прессах покрытие просто сдерется и гильза окажется уже не плакированной. А просто стальная быстро заржавеет. Это тебе понятно? — Непонятно, потому что я точно знаю: покрытие не сдерется. Идемте в лабораторию, я вам все живьем покажу. Лаборатория была мне знакомой, туда как раз перевезли «ручные прессы» из мастерской Макара Савельевича. И я показал… — Понятно, что тут придется заготовку минимум уже четыре раза отжигать, но отжигать ее можно вообще раскаленным азотом, сталь азотироваться при этом просто не успеет. Да и так — все равно гильза получается вся латунью покрытая, видите? — Ну… да, похоже, но проточка-то у тебя уже без латуни получилась, тут патрон и ржаветь начнет! — Ну да, если все через жопу делать, то начнет. Можно, конечно, проточку лаком каким покрасить или просто в купорос гильзу после проточки опустить, железо обмеднится. Но это будет неспортивно, потому показываю: представьте, что я после проточки гильзу со станка еще не снял… Я вставил гильзу в токарный станок, включил максимальные обороты, прижал к блестящей проточке обрезок латуни: — Магия! А теперь давайте поговорим, как из этого сделать много денег… ---------- Глава 23 Глава 23 Ротмистр Шиховцев, который привез в Электросталь заключение, закончил свое сообщение словами, которые всех собравшихся сильно порадовали: — А так как ваше изделие теперь дозволено к приобретению из своих средств, я бы хотел таковое приобретение тут же и совершить. И надеюсь, что вы мне в таковом не откажете. — Откажем, — довольно улыбнулся Василий Михайлович, — в приобретении откажем. А вот подарить его тому, кто доставил столь приятную весть, мы сочтем своим долгом. — Благодарю! — Это вам спасибо. Но все же бумаги в любом случае будет необходимо подготовить… так, вы, ротмистр, действительно весьма предусмотрительный человек, — добавил он, взяв в руки разрешение, — и обещанный подарок вам доставят в гостиницу нынче же вечером. Еще раз спасибо! Когда посланник Артуправления покинул комнату, в которой собрались несколько инженеров компании, Василий Михайлович обратил свой взор на сидящего как на иголках Вишнякова: — Слава, а теперь расскажи нам, чем закончилась твоя перебранка с Федькой? — Я просто не понимаю, этот мальчишка на самом деле глуп как пробка или изощренно надо всеми нами издевается? — Да не волнуйся ты так, он на самом деле туповат, и это все прекрасно знают. А что тебя заставило про издевательства подумать? — Если он не издевается, то он не просто туповат, а… я даже не знаю, как это словами выразить. Он в лаборатории на моих глазах изготовил предложенную им гильзу, и чтобы у него вышло ее сделать, заготовку он отжигал семь раз. — Ну и что ты в этом определил издевательством? — Не в этом, а в том, что показав мне готовую гильзу, он совершенно уверенным тоном сказал мне, что отжигов было четыре! При мне все проделывал, и наверняка понимал, что я считать умею больше чем до четырех… — Значит, он сам до больших чисел считать не умеет… — Но он же уже в реальном пятый класс закончил, и закончил его — я специально поинтересовался — с оценками весьма хорошими, по математике он вовсе на пятую степень экзамены сдал! — А арифметику там в первом изучать заканчивают, но Федька в первом классе там не учился, сразу в третий зачислен был… и вообще, плевать на него, а про гильзы что скажешь? — Гильзы… с одной стороны, чтобы на линии такие выделывать, нужно будет просто новую линию ставить. Потому как вытяжку потребуется не пять раз проводить, а уже минимум семь… а он еще уточнял, что восемь и довод его я считаю верным. Восемь, если чашку сразу глубокую на молоте ковать. Но вот в одном он точно не проврался, томпака на производство будет тратиться более чем в десять раз меньше, и по материалу гильза выйдет более чем втрое дешевле. А если использовать предлагаемую им процедуру восстановления меди и цинка… но тут уже нужно кое-что с Дмитрием уточнить. — А… вы уже обтюрацию проверили? Ведь сталь куда как жестче томпака. — Не изменилась, но она и не должна была изменяться, ведь обтюрация тут не гильзой, а затвором обеспечивается. Но в любом случае сама выделка обойдется почти что на треть дороже, а Сергей считает, что даже больше чем на треть, ведь требования к пуансонам получаются куда как жестче. Так что готовый патрон дешевле точно не станет. — Это верно… однако меди у нас в России всегда острый недостаток, а с железом вроде недостатка не ожидается. Последний вопрос: а как с подачей, экстракцией? — Федор за июль только восемь десятков своих новых патронов выделал, так что всерьез проверить не вышло. Я пока распорядился в лаборатории две тысячи выделать… но мое мнение — с этим проблем точно не будет. Снаружи-то получается тот же томпак… а Федор, несмотря на то, что иногда он… считать не умеет, относительно нового патрона про задержки не наврал и цифры выдал такие, будто он лично отстрел пары ящиков уже провел. — А может и провел… — И из чего бы он стрелял? Маузер у него купить всяко не получится, а иное… Про то, что ПТ уже понемногу выделывается, он и не знает, да и патроны новые… пока линия не заработает, нам про каждый известно, куда он истрачен и когда. Но как он сказал, недосыл патрона в маузере номер два — ровно пятьдесят процентов, проблемы с экстракцией — на каждом третьем выстреле, если патрон все же зарядился. А всего-то — одна десятая миллиметра, казалось бы… — Ну, про оружие и про патроны он действительно очень много знает, ведь у Макара Савельевича учился… удивительно, правда, что сам старик и половины того, что Федька говорил, не ведает. Ну да плевать. Значит, патрон с плакированной стальной гильзой получится не дороже латунного? — Лично я думаю, что все же немного дешевле, но вот линия под выделку таких раза в полтора подороже встанет. — А насчет винтовочных гильз ты что-нибудь придумал? Ну, из того, что Федька говорил? — Оснастку готовим, за октябрь, думаю, в лаборатории опытную партию в пару тысяч выделать сможем. И тогда посмотрим, насколько он нам снова наврал, а раньше я ничего сказать по этому поводу и не смогу. — И во что подготовка оснастки для лаборатории встанет? — Металл свой, мастеровые вроде работу знают неплохо… думаю, что тысяч в пять уложимся. — А что так много-то? — Можно и в пару тысяч уложиться, это если все вручную выделывать. Но если Федор не очень сильно наврал… я считаю, что оснастку для выделки оснастки всяко стоит заранее изготовить: если он не сильно наврал, то мы на новой линии производство за пару месяцев запустим, а без того полгода будет небольшим сроком казаться. А наврал, так она и под томпак пойдет, всяко не в убытке будем. — Ты прав, а деньги все же небольшие. Ладно, мы дозволение получили, еду в Остров, нужно мастерскую сюда уже перевозить. Завтра поеду, с утра, так что ты мне до вечера принеси смету на новую линию под пистолетный патрон… предварительную, чтобы сразу и изготовление ее начинать: меня все же недели две, а то и три не будет, а Дмитрий тебе денег точно без моей подписи не даст. — Линию здесь же ставить? — Нет, мы же это уже вроде решили. И еще: Борис, конечно, обещает сам все сделать, но мы его ждать точно не станем, так что покупай, и себе, и Сергею. Я распоряжение в банк уже выписал, так что… сдается мне, что этот туповатенький сопливый мужичок иной раз соображает лучше, чем генералы в военном министерстве. Все, расходимся, бумаги от тебя жду часам к шести пополудни, так что уж постарайся… Каникулы прошли довольно интересно, вот только денег я заработал заметно менее ожидаемого, ну и с вертолетом все как-то некузяво вышло: Борис Николаевич теперь меня просто видеть не хотел. Так что я почти все время проводил в мастерской, которую на заводе именовали громким именем «лаборатория», хотя как раз на любую лабораторию она была меньше всего похожа. Мастерская — она мастерская и есть: два токарных станка (причем один очень хороший, бельгийский), один фрезерный, на нескольких верстаках были не обычные слесарные тиски расставлены, а довольно непростые винтовые прессы. Еще в мастерской было несколько печей (для отжига металла), одна плавильная печь (не для железа, а для всякой латуни или бронзы), и еще в ней стоял небольшой германский пневматический молот. Очень небольшой, но довольно мощный — точнее, он был мощным только пока воздух «высокого давления» в трубе, к нему ведущей, имелся. По мне так и давление было скорее средним, всего-то армосфер двадцать, а труба была все же довольно длинной (насос, воздух в нее качающий, вообще в соседнем цеху стоял), так что что-то ковать этим молотом было, мягко говоря, трудновато: после первого удара в трубе давление к прежнему показателю возвращалось секунд через тридцать, а то и через минуту. Но вот что-то вырубить им или ту же чашечку для дальнейшей выделки гильзы выгнуть было вполне возможно, так что к молоту ни у кого в «лаборатории» претензий не было. Претензии появлялись к «молотобойцу», если он громким криком не предупреждал остальных работающих в мастерской о том, что «сейчас стучать будет»: грохотал он при ударе самую малость потише, чем пушка какая при выстреле, да еще и пол при ударе трясся. Так что без предупреждения можно было и задумавшегося человека сильно напугать, и — если человек тонкую работу какую делал — ему все испортить. Но я обо всем этом узнал еще до того, как приступил у работе, и на меня тоже рабочие обид не затаили. Тем более, что мы все тут примерно одним и тем же занимались: выделывали патроны. Не серийно выделывали, а опытные варианты изготавливали — и у меня сложилось впечатление, что пока еще никто на заводе так и не решил окончательно, что же тут производиться будет. Потому что в этой мастерской гильзы рабочие делали самые разные: и калибров разных, и форм, и размеров. Точнее, калибров все же было только два: трехлинейные и девятимиллиметровые, но и под них гильзы делались самые разные. Причем делались они очень не спеша: после каждой отдельной операции рабочий в тетрадочку записывал, что именно он проделал и как, причем там записывалось даже «частное мнение работяги», насколько трудно было эту операцию сделать. Не в смысле «ах, я очень устал», а показания каких-то приборов, которые измеряли, с какой силой и как долго нужно было на пресс давить или сколько времени было потрачено на отжиг заготовки (и при какой температуре этот отжиг проводился). В принципе было понятно, зачем все это делается: в «лаборатории» просто выбирали оптимальную технологию изготовления гильз, но меня смущало то, что гильзы были очень разные. Впрочем, я тут выделывал «одинаковые», под когда-то предложенные студентам из ИМТУ пистолет ТТ и автомат ППС. Которые «немного отличались» от немецких: тут и капсюль было «сугубо отечественный», на полмиллиметра меньше германского, и сама гильза была «совершенно отечественной»… Я хорошо помнил, как нам, мальчишкам, Михаил Терентьевич говорил, что «размер гильзы для стрелкового оружия в среднем на десятую долю миллиметра меньше патронника». Такое различие позволяло патрону в патронник входить без труда, а после выстрела (когда гильза «упруго сжималась», так же без проблем выходить обратно. Сейчас, как я успел заметить, зазор использовался немного побольше, в половину точки — но это «в среднем», так что я предложил гильзу делать как раз на десятую миллиметра потолще, чем у «прототипа». И результатом этого должно было получиться то, что из отечественного ТТ немецкими патронами стрелять было можно, ни малейших проблем не испытывая, а вот из немецких пистолетов русским патроном стрелять было… тоже можно, но уже испытывая кучу проблем. Если пистолет делался с самую малость меньшим патронником, то русская гильза в него с трудом уже входила, а уж выходила вообще исключительно при благоприятном расположении небесных светил. А ведь немцы изначально делали патронник «поменьше», рассчитывая на последующий «расстрел» ствола, так что интервент, зарядивший свой пистолет трофейными патронами, быстро оказывался безоружным. А на самом деле, если патроны заряжать предложенным мною порохом, то он уже после пары выстрелов таким должен был оказаться: порох-то был чуть ли не в полтора раза мощнее, и при выстреле вражеский пистолет должен был сломаться. То есть это я пока что исключительно теоретически знал… предполагал, что врагу будет не слишком уж сладко, но проверить этого я, конечно же, не мог. И даже не мог уточнить, какую именно гильзу я тут делал из плакированного железа: я ведь просто брал готовые матрицы и пуансоны, а даже приличного штангенциркуля в мастерской я не нашел и промерить готовую гильзу не мог. И мне показалось, что Вячеслава Анатольевича заинтересовала из всех моих рассказов лишь «сварка трением» (точнее, наплавка тонкого слоя латуни на сталь в токарном станке): он меня долго об этом расспрашивал. А еще больше меня расспрашивал уже Сергей Григорьевич, и мы с ним отдельно еще вокруг строящейся роторной линии ходили, выдумывая, в какое место можно воткнуть дополнительный механизм. Но ничего не придумали, и не потому что я или он не сумели этого сделать, а потому что инженер Вишняков (который, как я понял, тут был «главным») велел думать, куда воткнуть механизмы, которые отжиг гильзовой заготовки будут непосредственно на роторе производить. Честно говоря, я вообще не понял, что он такое придумал, я-то ему просто сказал, что лучше гильзы отжигать в струе раскаленного азота, который пока что просто в воздух из аргоновой машины выпускается, но из-за этого я и ничего умного по этому поводу ему рассказать не смог, и он от меня отстал. Так что в основном я просто сидел и делал гильзы… большей частью все же ходил и стоял, и изготовил их чуть больше восьмидесяти штук. Очень невыдающийся результат, и за почти месяц работы мне денег дали всего-то двенадцать рублей. То есть это именно за работу я столько получил, и от прочих одноклассников-«практикантов» я по уровню заработка даже и не выделился особо: им по контрактам по пятнадцать рублей вроде бы платили. Зато по «лицензионным отчислениям» я продемонстрировал просто выдающийся результат: по моим подсчетам мне полагалось чуть больше тысячи четырехсот рублей (именно за июль), но я вообще ни копейки не получил! Ну да, сам же предложил из своих «лицензионных» оплатить алюминий и моторы к вертолету, а там суммы-то куда как большие фигурировали. Правда, отвозя меня домой (а Василий Михайлович как раз в Москву ехал и решил и меня на машине своей подвезти), господин Салтыков пообещал, что как только вертолет взлетит, он мне все потраченные на него деньги тут же вернет. Однако, судя по тому, как яростно господин Юрьев меня избегал, скорого «взлета» можно было не ожидать. Впрочем, сам виноват, так что я даже спорить с хозяином компании не стал. Тем более, что «средства на опытные работы» он мне пообещал «предоставлять без особых ограничений», да и зарплата за работу в мастерской Савельевича меня все же ожидала довольно приличная: мне он поручил «проследить, чтобы практиканты в мастерской себе пистолеты собрали так, чтобы потом у них в руках они не разваливались при выстреле». А зарплата должна стать «приличной» потому, что в мастерской я не надзирателем каким работать буду, а «временным заведывающим»: господин Салтыков куда-то Макара Савельевича забрать собрался, примерно на месяц… Учебный год начался… как положено, так и начался: с первого же дня уроки стали у меня занимать все свободное время. А времени свободного у меня стало совсем мало, так как на самом деле приходилось мастерской именно «заведывать», а там только закупки всего необходимого требовали каждый день по паре часов напряженной работы. На самом-то деле настоящим «заведывающим» в мастерской в отсутствие Макара Савельевича был Пантелей: он и с клиентами общался, и заказы брал (да и выполнял их большей частью, все же мастер его неплохо обучил «оружейному делу»), ну а я занимался «бумагами»: да, в мастерстве оружейника мне с Пантелеем тягаться даже смысла не было, но парень был, мягко говоря, малограмотным. А писанины было ну очень много: оказывается, нужно было вообще каждый день в полицию сообщать, кто, когда и зачем к нам оружие приносил. Даже если ружье просто почистить приносили — и то об этом писать нужно было! А больше всего писанины было про снаряжение патронов охотничьих, тут и расход пороха требовалось указывать, и какие, собственно, патроны кто заказывал. Тоже дело понятное: оружие — это оружие, и мало ли кто пакость какую задумает. Непонятно другое было: в оружейных магазинах любые патроны вообще свободно продавались, и там как раз охотничьи продавали людям, вообще их ни о чем не спрашивая, но вот если кто захотел патроны переснарядить, то почему-то об этом сто бумаг написать нужно. Кому нужно, зачем? Примерно шесть десятков учеников моего училища после практики стали вечерами как раз в мастерскую приходить: пистолетики себе собирали. И из-за этого у меня с несколькими соучениками начали серьезные конфликты возникать: в контракте с практикантами четко оговаривалось, что каждый для себя пистолетик сам собирает, собственными ручками — а отдельные индивидуумы решили воспользоваться «помощью зала». Но меня-то заведывающим тут назначили, чтобы я за порядком (в том числе и за соблюдением условий контрактов) следил — и подобные поползновения я всячески пресекал. Объясняя, что сам не можешь собрать или не хочешь — пшел вон, в контракте это четко оговорено. Не сказать, что такое мое поведение добавило мне популярности в училище, но контракт есть контракт. То есть мой контракт с господином Салтыковым, и его я нарушать вообще не собирался. И исключений ни для кого не делал, просто потому, что собрать пистолетик из готовых деталей даже последний рукожоп смог бы за пару часов: для парней-учеников с заводика была составлена очень подробная инструкция, по ней даже Дарьюшка как-то со скуки себе пистолетик собрала… минут за двадцать. Так что нежелание самому это проделать объяснялось исключительно ленью: лень им, видите ли было до мастерской дойти. Я даже для Ваньки Солодова — одноклассника моего — исключения не сделал, хотя он очень и просил: он пистолетик не для себя хотел, а в подарок сестре на шестнадцатилетие, а сам он умудрился за день до начала учебного года руку сломать и он-то уж точно пока что пистолет собрать не мог. Но — никаких исключений, так что я пистолетик сам для него собрал, но не «его контрактный», а просто так, и сам за пистолетик даже деньги в кассу внес. А Ваньке сказал, что он — когда выздоровеет и сам пистолетик соберет, то или пусть мне деньги за подарок отдаст, или собранный передаст «на реализацию» в мастерскую… А вот с деньгами у меня, несмотря на то, что «лицензионные» пролетели мимо, у меня стало очень даже неплохо. Просто потому, что компания не только заводиками занималась и не только мелкий ширпотреб производила. Я, приступив к работе «заведывающим», с некоторым удивлением узнал, что Дарьюшка стала очень даже «важной барыней»: она получила должность «шеф-повара сети лапшичных». То есть поначалу я удивился лишь тому, что на соседней кухне народу стало что-то многовато, а девочка мне все и разъяснила. Оказывается, господин Салтыков, прикинув доходы с устроенной «лапшичной для чистых господ», в городе таких уже больше десятка обустроил — а Дарьюшка теперь обучала поваров, которые в них работать должны были. Честно говоря, работа эта (особенно в нынешних условиях) была довольно тяжелой, да и именно профессиональные навыки от поваров требовались весьма специфические. То есть я это и сам знал, но «в мое время» оборудование на кухне было все же куда как удобнее, а сейчас поваров нужно было очень даже качественно готовить. И господин Салтыков тоже это понял, так что, хотя он помещений сразу под три десятка таких заведений арендовал, пока что заработало их меньше десятка. Так что у нее на кухне постоянно теперь столпотворение какое-то было, зато «дворовые дети» с Козихи часто очень неплохо подкармливались, причем совершенно бесплатно: все, что не проходило приемку у Дарьюшки, этим детишкам и отдавалось. Не то, что превращалось в нечто несъедобное, а просто то, что «не соответствовало канону». А каноны у девочки было очень строгие: она считала, что от моих рецептов даже в мелочах отступать было нельзя. Так что если то же мясо в кисло-сладком соусе получалось чуть более кислым или цыплята оказывались немного переперченными… да просто если морковка в лапше Чоу получалась не в должной степени хрустящей, то у детей начинался праздник живота. Но раз уж Дарьюшка решила, что тут «стандарты задаю я», то мне она позволяла что-то еще новенького приготовить. И один раз это даже привело к небольшому скандальчику: я стал себе что-то «экзотическое» у нее на кухне готовить, а та часть кухни, на которой она сама готовкой для посетителей занималась, была с окном в общий зал — и кто-то из посетителей начал возмущаться, что «на кухне посторонние». А девочка-то разным политесам не обучалась, и она сообщила, что «посетителям выпала редчайшая удача увидеть, как готовит сам господин Тепляков, чье имя вы на вывеске и прочитать можете». Ну да, господин… тринадцати лет от роду, и вовсе не былинный богатырь по габаритам… Ну да ладно, там посетители немного пошумели и успокоились, а в финансовом плане важно было то, что мне как раз «за имя на вывеске» распоряжением Василия Михайловича выплачивалось «по рублю в день с момента, когда лапшичная выходила на плановые показатели». Большие были установлены показатели, минимальным требованием было сто посетителей в день — но такое уже две обеспечивали, а Дарьюшка мне сказала, что «с октября я еще дюжину поваров обучу как следует готовить, и новые лапшичные по плану заработают уже через неделю». Ну да, когда в ней можно за четвертак неплохо так пообедать, а обстановка в них вовсе не напоминала дешевый трактир… там даже столовые приборы были из нержавейки, с чеканными надписями «Лапшичная Теплякова». И на тарелках фаянсовых это же написано было, и на чашках, в которых напитки подавались. А почему лапшичные моим именем были названы, я и сам сообразил: боярской фамилии было не место на вывесках «предприятий быстрого питания». А кто такой Тепляков — да пес его знает, кто-то, кто довольно вкусную и недорогую еду придумал… Но оказалось, что моя фамилия не только на вывесках теперь пишется. В начале сентября в мастерскую вернулся Макар Савельевич, а с ним зашел и Василий Михайлович, причем он был а в настроении весьма радостном. И, увидев меня, сидящего на верстаке и доедающего «лапшу имени самого себя», он вообще рассмеялся и сказал: — Ну что, доел уже? Пойдем, есть у тебя еще одно срочное дело! У входа стояла его машины, он меня в машину посадил и мы куда-то поехали. И приехали в городское управление жандармерии, а там — зашли в кабинет, в котором ситдел уже знакомый мне ротмистр Сокольский. Который, увидев нас, молча полез в стол и передал Василию Михайловичу какую-то бумагу. После чего поздоровался (не со мной) и спросил у господина Салтыкова: — Вы все же уверены, что молодой человек тринадцати лет от роду может… — Молодой человек, будучи еще десяти лет от роду, это и придумал, так что негоже изобретателя без его же изобретения оставлять. А как он с оружием обращаться умеет, вы и сами, наверное, видели. — Не видел и, откровенно говоря, даже желания такого не испытываю. Но раз вы считаете… да, пожалуй, изобретателю мы такое позволить не просто можем, но и должны. Однако и ответственность… — Андрей Сергеевич, а в кармане своем вы чье изделие носите? — Да знаю я, однако по должности предупредить обязан. И — спасибо, Василий Михайлович, надеюсь, скоро мы снова по делу встретимся… А когда мы вышли из жандармерии и сели в машину, господин Салтытков вынул из саквояжа, с которым в жандармерию ходил, небольшой, но очень мне знакомый предмет: — Владей, но зря не обнажай. Да ты и сам знаешь. Да, называется отныне машинка это «ПТ», что означает «пистолет Теплякова»… ---------- Глава 24 Глава 24 Я, все же желая «соответствовать» своему нынешнему «социальному положению», мучительно вспоминал все ранее прочитанное и увиденное в кино про нынешнюю молодежь, но с глубокой тоской все более убеждался, что вообще ничего «про гимназистов и реалистов» я вспомнить не смог. Но как раз к четвертому году моего перерождения наконец понял, чем была вызвана моя столь «избирательная забывчивость»: я не вспоминал об этом ничего просто потому, что про учащихся средних учебных заведений Российской Империи никто ничего и не писал (ну и кин про это тоже не снимали). Исключительно из-за того не писали, что никому это интересно не было. А никому не было интересно просто потому, что в этих заведениях «обеспечивали образовательные услуги», а вот никаких «коллективов» в классах просто не возникало, там каждый учащийся был сам по себе. И в классах не то чтобы дружбы между учениками не возникало, там даже товарищей у учеников почти не было, и причин тому было несколько. Прежде всего, в классах среди учеников всегда была заметная «возрастная разница», старшие были, как правило, года на два, в то и на три старше младших одноклассников — а это накладывало свой весьма заметный отпечаток на взаимоотношения учеников в одном классе. Второй важной причиной было то, что почти все ученики принадлежали к разным сословиям — а сейчас сословные различия тоже играли заметную роль. И третьей серьезной причиной было то, что все ученики рассматривали своих одноклассников как «потенциальных конкурентов» в будущей жизни, и потому отношения даже среди «односословников» были хотя и не враждебными, но все же совершенно не приятельскими. И на все это накладывалось отношение преподавателей к ученикам: они рассматривали «детей» исключительно в качестве «объектов воспитания», и больше даже следили не за тем, как они знания усваивают, а за тем, чтобы ученики безобразия не нарушали и форму одежды соблюдали. А знания… я уже знал, что минимум четверть выпускников хотя бы Первого Московского реального свидетельства об окончании училища получали с несколькими «двойками», и это считалось делом совершенно нормальным. Взять того же Ильича: с ним в гимназии только в двух параллельных классах училось пятьдесят пять человеко-рыл, но воспоминания о Вожде Революции удалось выудить только из двух, и воспоминания эти были… в общем, зависели от того, кто расспрашивал, и, похоже, к реальности отношение имели весьма косвенное. Что было понятно: практически все, те же гимназии окончившие, об одноклассниках забывали в день получения аттестатов, и забывали напрочь. Не из вредности природной, а потому, что одноклассников люди рассматривали на одном уровне с попутчиками в купе поезда при путешествии из Петербурга в Москву. Да, были какие-то люди, и вроде даже они что-то делали… ага, точно что-то ели и ночью вроде бы и спали, особо не храпя… А вот конкретно у меня все же приятели в классе, да и в училище завелись, но завелись они по одной-единственной причине: через меня люди получали «доступ к необременительным заработкам», а вот «сословный статус» у меня был… странный. Я же не просто так на социопсихолога учился, и знал, как «в любом коллективе выглядеть своим», нас этому специально обучали — чтобы информацию из клиентов более достоверную выуживать. И «по бумагам» я как бы «из мещан» считался, точнее даже, «из мастеровых» — но меня «в школу устраивал сам господин Салтыков», «графиня Воронцова окружала особой заботой», а еще «иностранные языки он знает как родные», к тому же сам господин директор не просто позволяет, но и явно одобряет различные мои затеи, как то же анкетирование всех учащихся или послабления в отношении ношения форменной одежды — так что социальный статус моему сословному явно не соответствовал. И поэтому со мной «водиться» было никому не зазорно, а раз от меня многим была вполне ощутимая польза… Тем не менее даже приятелей в училище у меня было человека четыре, то есть четверо были «всегда готовы» поддержать какие-то мои затеи, а еще парочка хотя бы положительно реагировала на прямые им предложения. Последних я бы даже приятелями не назвал, но они очень сильно мне помогли в одном деле, которое у меня все же очень много времени занимало: по моей просьбе они стали вместо меня читать книжки «дворовым детям». За небольшое вознаграждение читать, но деньги было невелики, а времени это мне высвободило массу. А уже в октябре таких «читателей» стало уже трое: один из этой пары привлек к занятиям своего брата, который как раз в первый класс училища поступил. Из чисто корыстных соображений привлек: я-то денег на «чтение» больше выделять и не собирался, но Дарьюшка «читателей» кормила от пуза совершенно бесплатно, и готовила для них лучшие свои блюда — а кроме этого, младший получил возможность приобщиться к «мировой литературе». Ольга Петровна, хотя и переехала, но переехала недалеко, и по-прежнему позволяла мне брать книги из ее домашней библиотеки. Правда, в порядке получения книг некоторые изменения произошли: теперь она мне разрешала одновременно по несколько художественных книг брать, чтобы с каждой книжкой не ездить на трамвае с пересадкой. Так что «приобщение дворовых к литературе» и определенную финансовую выгоду не особо богатой семье давало, и все же книги интересные мальчонка теперь мог читать в большом количестве. И вот с ним у меня отношения выстроились даже не приятельские, а скорее дружеские: я же ему и книги приносил (в том числе и «по запросу»), и просто ему иногда советы давал — и насчет того, что почитать стоит и книг, причем самостоятельно, а не детям соседским вслух, и вообще «по жизни». Да и он мне тоже много интересного рассказывал, на этот раз «из жизни простых инженеров»: отец его как раз таким «простым» и был, работавшим на каком-то небольшом заводике по производству чего-то металлического. Да и разница в возрасте у нас была не особо большой, ему одиннадцать как раз стукнуло, так что и предлагаемые им разные игры в моей душе находили позитивный отклик. Правда одна предложенная им затея у меня отклик вызвала… противоречивый: этот Никита Федулкин предложил играть во что-то вроде казаков-разбойников, используя как раз очень даже настоящие пистолетики. Сообщив, что он «попробовал и узнал, что пулька не пробивает тулуп, а если из патрона пороха высыпать три четверти, то и холщовую куртку очень редко пробивает». Ну да, а то, что пулька может мимо тулупа или куртки в глаз прилететь, он, конечно, не подумал — а я подумал, что подобная идея может и еще кому-то в голову придти. А обратившись к нашему городовому, узнал, что да, такая идея отдельным несовершеннолетним индивидуям в голову периодически приходит, причем с более чем ощутимыми последствиями — и мне в голову пришла идея несколько иного плана. Которая — среди прочего всего — могла и доходы компании заметно поднять. Правда, для ее осуществления требовалась «помощь зала», а более конкретно — помощь хотя бы Дмитрия Михайловича (но и его помощь тут стала бы лишь незначительной частью задуманного), так что я все аккуратно на бумажке расписал, и к Салтыкову-младшему пришел уже со вполне конкретными предложениями. Точнее, с конкретными, касающимися только его части работы… Вторую часть моего «проекта» я стал лично воплощать, причем с помощью Сережи Федулкина: его отец успел научить работать с металлом на станках и вдвоем мы довольно быстро в мастерской Макара Савельевича сделали то, что я хотел. Точнее, мы сделали только «концепт» задуманного: у меня (да и у Сережи) не хватило ни знаний, ни фантазии для изготовления чего-то, хоть примерно годного в качестве прототипа серийного изделия. Но вот в качестве «демонстратора технологии» наша игрушка (изготовленная «на коленке» буквально за неделю, с некоторой все же помощью Макара Савельевича) вполне годилась. А Дарьюшка помогла нам с «расходными материалами», хотя в процессе работы и обозвала меня разными сугубо крестьянскими словами, включая термин «баран неумный» — но это она исключительно из «кулинарной жадности» меня так назвала, все же вполне пищевой продукт переводился, по ее мнению, на «говно какое-то». Но все же она запрошенное нам сделала, и в середине ноября мы с Сергеем устроили «показуху» для господина Салтыкова (в его «домашнем тире» устроили) и он, хотя очень долго смеялся, сказал: — Сдается мне, что штуку вы придумали весьма забавную. Я, конечно, так сразу вам не скажу, насколько она другим людям понравится, но попробовать сделать что-то подобное все же стоит, и если ваше предложение начнет окупаться, без вознаграждения вы точно не останетесь. Сколько, ты говоришь, эти твои пачкающие шарики стоить будут? — это он уже персонально у меня поинтересовался, но и ответ «а хрен его знает, надо у Дарьюшки спрашивать» его удовлетворил. А Сереже он сразу и денег выдал пятерку «за доставленное удовольствие». А мне денег не дал, сказал, что я и без того достаточно от компании получаю… и в этом он был свершено прав: в Москве уже почти два десятка лапшичных вышли на «минимальные плановые показатели», и — хотя господин Салтыков три четверти «назначенных за имя отчислений» забирал для покрытия расходов на будущий вертолет, мне все равно денег доставалось очень много. Правда, отца моего такие мои «заработки» радовали не особо: он считал (и в этом я даже с ним частично согласен был), что зарабатывать деньги надо именно трудом, а не «именем» — но вовремя свое имя «подставить под денежный поток» — это тоже труд, хотя и не физический… А игрушку мы сделали идеологически очень простую: пейтбольное ружье. Желатиновые шарики, внутрь которых Дарьюшка шприцом закачала раствор акварельной краски в этиленгликоле (который я у Дмитрия Михайловича выпросил) пулялись с помощью своеобразной «пневматики». Так как баллонов с газом под давлением в магазинах почему-то не было, я решил использовать другой подход (о котором где-то когда-то прочитал): выстрел холостым патроном резко передвигал поршень и воздух из трубки под давлением от поршня пульку выстреливал весьма успешно, а пока что не реализованная в «демонстраторе технологии» многозарядность в принципе должна была позволить стрелять довольно быстро. И по самым точным (ну как смог, так и подсчитал) расчетам цена такого ружья должна была укладываться рублей в шесть-семь. Потому что почти все (кроме патронника и, возможно, будущего магазина под холостые патроны) можно было делать из самого дешевого железа, а магазин для желатиновых пулек — вообще из жести или из карболита. И самым дорогим в комплекте должны были стать защитные очки (я их сделал тоже из карболитовой смолы прозрачной, хотя они у меня и получились слишком уж кривыми, но идея была понятна). А на будущее… я-то помнил «волшебное слово» полиметилметакрилат, и произнес это слово перед Дмитрием Михайловичем. И он даже пообещал над этим словом подумать! Впрочем, я ему уже много таких «страшных» слов сказал, так что когда он будет думать про новое, было не очень-то и понятно. Но думать он точно будет: он одно из ранее мною произнесенных «воспроизвел» уже в виде конкретного вещества и результаты его использования не одного его заставили всерьез задуматься. Воспроизвести его было несложно, немцы «это слово» уже года два как «воспроизвели» и даже в каком-то журнале процесс его «воспроизводства» расписали — но немцы-то вообще не поняли, что у них получилось, а я — я вообще не понял, что они понаписали, зато знал, как этот химикалий можно с пользой применить… Впрочем, все это было делом «перспективным, но не особо важным», как мне сообщил Василий Михайлович после того, как донельзя довольный Сережа с пятеркой в кармане домой убежал. А меня господин Салтыков «попросил остаться» и я узнал много нового и интересного. Например, откуда у него взялся «мой» пистолет, да и прочего немало он мне рассказал. Имея в виду, что я еще чего-нибудь интересного в отместку для него придумаю. А с пистолетом получилось интересно: еще до моего «перерождения» он приобрел в уездном городке Остров, что в Псковской губернии, небольшую мастерскую, занимающуюся ремонтом всякого охотничьего оружия. Небольшую, но очень хорошо оборудованную, а выкупить ее получилось потому, что предыдущий владелец (и собственно оружейный мастер) покинул наш бренный мир. А в тех краях охота была неплохой, и кто-то их товарищей Салтыкова ему как раз и пожаловался на то, что «очень хорошая мастерская осталась без хозяина, а его наследники руки не из того места себе отрастили». Ну так вот, насчет наследников мне Василий Михайлович ничего не сказал, а вот оставшиеся в мастерской два работника руки из нужного места отращивали — и господин Салтыков именно их и попросил «воплотить в металле» мой рисуночек. А мне пистолет он подарил не простой: номер на нем был «000101», вроде как далеко не первый — но именно этот пистолет стал вообще первым, полностью изготовленный «из отечественных материалов». Однако возить сталь из Электростали под Псков было все же несколько накладно, да и относительно «безопасности места производства» у Салтыкова были определенные сомнения — и осенью он и саму мастерскую, и всех в ней работающих перевез «поглубже в Россию и поближе в Электростали» — в Ковров. Ковров, конечно, тоже далеко «не ближний свет», если от Электростали считать, но там подвернулись свободные «казенные земли», которые компания Салтыкова получила вообще бесплатно благодаря протекции Военного министерства, как раз под строительство нового «оружейного завода» — а протекция эта возникла потому, что предложенный министерству пистолет военных крайне заинтересовал. И военным была разрешено этими пистолетами даже вооружаться, правда «из своих средств», но все равно такая оценка оружия считалась крайне высокой. А если пистолеты эти пойдут не в штучных количествах и цену их получится несколько снизить («рублей хотя бы ниже пятидесяти»), то армия готова рассмотреть вопрос о принятии их на вооружение. Готова, но ни копейки в производство вкладывать не собиралась, так что просто выделение «казенной земли под частный завод» было «великим благодеянием» с точки зрения военных. Да и сам Василий Михайлович точно так же считал… А мне он сказал, что на самом-то деле основным критерием принятия пистолета на вооружение будет не цена самого пистолета, а цена патронов к нему. Потому что «маузеровские» патроны стили в розничной продаже по восемь копеек за штуку, и даже если их какие-то армейские подразделения их оптом закупали, то цены ниже семи копеек опустить не удавалось. А тут — по расчетам того же господина Вишнякова вроде выходило (по самым последним, тщательно уточненным расчетам), что патрон, произведенный на роторной линии мог — если его делать именно со стальной плакированной гильзой — уложиться уже в три копейки, и даже при том обеспечивать «чистую прибыли в сто процентов». На самом деле гораздо меньше все же: первая выстроенная и уже запущенная линия патроны (правда с полностью латунной гильзой) сама по себе обошлась в сумму чуть меньше миллиона и «расходные материалы» для нее отнюдь не копеечными были (те же матрицы с пуансонами из особо прочных сталей вовсе не бесплатными получались, а изнашивались они буквально за пару недель работы), а как дело пойдет с «расходниками» для стальных гильз, пока никто даже предсказывать не брался. Но сам господин Салтыков искренне считал, что и стоимость новых линий получится серьезно сократить, и с «расходниками» все же разобраться получится. А меня он оставил только для того, чтобы мне «обрисовать картину» и услышать от меня предложения относительно как раз «сокращения затрат». Ага, услышать «мудрые мысли» пятиклассника из реального училища, и я ему примерно это и высказал. А в ответ… — Да ты, Федька, не волнуйся, никто тебя инженером на завод ставить не собирается, и начальников завода тебя мы назначать не станем: все мы знаем прекрасно, что ты только ахинею нести горазд. Но из твоей ахинеи умные люди иной раз и умные мысли выуживают: например, ты тогда сказал, что на роторной линии нужно не паровые машины использовать, а много моторов электрических ставить — и новая уже на треть вроде дешевле прежней получается, причем и работать она будет раза в полтора уже быстрее. Так что ты давай, вываливай нам свою ахинею, а мы посмотрим, что из нее можно будет полезного извлечь. Будешь в компании собственным Жюлем Вралем: тот вроде и чушь пишет, но задуматься в его книгах все же есть над чем. — Ну да, конечно. — Вот именно, так что не стесняйся, особенно мне все свои выдумки рассказывать не стесняйся. Мы друг друга вроде давно уже знаем, и ты знаешь, что я тебя обманывать никогда не стану. А я знаю, что у тебя в голове знаний особых нет, и ты даже примерно себе представить не можешь, как выдуманное тобою можно сделать, и единственное, на что у тебя мозгов хватает, так это придумать, как что-то вкусное сготовить быстро и недорого. Но и от этого польза огромная, в Москве мы с лапшичных, что под вывесками с твоим именем работают, компания почти по семь сотен рублей уже получает. — Ага, а мне с них всего десятка перепадает! — Ну да, но ведь это пока лишь десятка, да и то недостающее мы у тебя просто вынуждены как бы взаймы брать, чтобы прочие твои фантазии все же воплотить как-то. Но фантазия у тебя действительно бурная, а многие наши инженеры — особенно после того, так ПТ этот практически армией на вооружение принят — и на самом деле стали думать, что ты все же головой думать уже научился. Я-то знаю, что это не так, и что на самом деле они сами за тебя все додумывают — но ты, по крайней мере, направление их собственным мыслям задаешь, и направление это мной раз и верным выходит. Ну что, готов мне ахинею снова нести? Приступай, я слушаю, внимательно слушаю. Ведь у тебя голова-то на печах для чего иначе нужна-то? — Голова мне дана, — не удержался я, — чтобы на ней картуз носить. А еще я в нее ем… Отсмеявшись, Василий Михайлович заметил: — Ну, начало положено неплохое, не ошибся я насчет фантазии. А по поводу завода хотя бы патронного есть что предложить? — Ну, вы сами напросись, так что слушайте. Для начала — все станки на заводах переводите на электротягу, с паровозами нынешними вы много не наработаете. — Это мы уже поняли, сейчас думаем, как это проделать. Завод вон в Москве новый ставим как раз чтобы электрические машины выделывать. Вот только с турбинами… ладно, это не к тебе вопрос. Дальше давай. — Даю. Насчет матриц и особенно пуансонов: сработанные не выкидывать нужно, а восстанавливать. — Великолепная мысль, а главное — свежая, никто до такого раньше додуматься не мог. А как? — Надо сделать плазмотрон и в нем наваривать сносившийся металл. Я вам больше скажу: восстановленный пуансон проработает больше нового в разы, потому как на нем металл будет напыляться равномерно, с однородной кристаллической структурой, у него и прочность выше будет, и вообще… — Согласен, но ты мне сначала расскажи, что это за плаз… устройство такое с этим названием и как его сделать? — Очень просто: в вакуумной… нет, просто в герметичной камере, тем же аргоном заполненной, вы в дуге испаряете нужный металл, пары металла осядут на испорченной детали… — В какой дуге? И почему пары осядут только на детали? — В электрической дуге, там температура в многие тыщщи градусов, любой металл испарится. А чтобы пары на детали оседали, нужно на металл испаряемый подать полодительный электропотенциал, а на деталь — отрицательный. И металл под действием электрического поля сам на деталь полетит… — Очень интересно… погоди, я все же запишу: что мне про электричество известно, вроде мысль твою поясняет, но все же в электричестве я не особо хорошо разбираюсь, нужно электрическим инженерам это показать. Вот странно, Федька: я же наверное знаю, что ты снова чушь несешь, но ведь интересно ее слушать! Итак? Испарять в электрической дуге… — В аргоновой камере! — Да, это я уже отметил. А как потенциал на пар металлический подать? — Я вам что, профессор по электричеству? Сами же сказали: мысли мои будут правильные инженеры продумывать, вот путь они и это продумают. — Да уж, на профессора ты точно не похож. А вот про электричество тогда скажи: мы сейчас можем за год выделать четыре, много пять турбинных установок по тысяче с небольшим киловатт, а если совет твой воплощать, потребность в разы больше будет. Можно новые установки за границей купить, но вот где на них денег взять… Причем взять их нужно очень быстро: что-то мне подсказывает, что наши патронные линии очень уж скоро станут крайне востребованными. А сейчас приходится еще очень много тратить на новый завод Дмитрия, на котором он будет порох, для этих патронов необходимый, самостоятельно выделывать… — Боюсь, Василий Михайлович, вы даже не догадываетесь, насколько вы близки к истине. Я вам больше скажу: времени у нас… у вас… у нас почти и вовсе не осталось. И заработать потребные средства просто времени не хватит, но это все же не значит, что руки нужно опустить и плыть по течению. Да, заработать деньги — то есть что-то произвести, продать с выгодой и на полученную выручку новые производства обустроить мы просто не успеем. Но если вы, как и я, считаете, что нам нужно как можно скорее запустить заводы… и в Электростали, и в Коврове, и… где там Дмитрий Михайлович свой обустраивать собирается, то я помогу вам деньги на это почти сразу взять. Не заработать, а взять — ну а отдавать их уже после нужно будет. Гораздо позднее, когда и производства все нужные появятся. И выручки на отдачу с лихвой уже хватит. — А откуда ты деньги-то возьмешь? Точнее, кто тебе их даст? — Вот умеете же вы правильно вопросы ставить! Деньги возьму именно я, вас там даже близко стоять не будет. Потому что вам свою фамилию позорить всяко не гоже. — То есть ты мошенничество какое собираешься… — Нет, но поверьте: как я деньги соберу, меня дерьмом пачкать вся наша прогрессивная общественность начнет, с головой какашками закидает. — Кто? Какая общественность? — Прогрессивная, интеллигенция наша недоделанная. Но я-то человек простой, мне вонь дело делать не помешает, ну а после, когда саму эту общественность в унитазе народ смоет, я славой с вами всяко делиться буду, точнее даже, всю ее на вас и перевалю. И будете вы спасителем отечества… — А тебе что с того будет? — Ну, вы еще в начале разговора сами сказали: мы друг друга знаем и я знаю, что меня вы обманывать не станете. И выручкой со мной всяко поделитесь, а я… вы еще одно точно подметили: фантазий у меня много, и вот их я и буду на выручку полученную воплощать. Инженеров грамотных найму, рабочих умелых… но — потом, мне еще училище закончить нужно, да и в вашем Училище подучиться тоже не лишним будет. Но чтобы это все проделать… — Ладно, давай про фантазии все же потом поговорим. А сейчас расскажи-ка, как ты собираешься деньги нужные взять? — Ну, слушайте, мне таить тут нечего. Потому как вы так их брать и сами не захотите. Итак, сколько там по вашим подсчетам миллионов компании потребно? Чтобы заводы к лету все запустить? ---------- Глава 25 Глава 25 С меня в училище казеннокоштный статус сняли еще в четвертом класса, что было делом довольно редким, но отнюдь не уникальным, хотя обучение за казенный кошт чаще все же не голодранцам полным давалось, а детям, которые считались «талантливыми». Но довольно часто ожидаемый «талант» учителями не подтверждался, и статус снимался. Причем снимался он весьма своеобразно: родителям (или опекунам) ученика предлагалось оплатить учебу и за предыдущие годы. И если они этого сделать не могли или просто не хотели, то ученика из школы не выгоняли, но обязательства по отработке «по казенному направлению» после окончания школы оставалось в силе, а если оплата производилась, то никаких обязательств перед казной и государством у ученика уже не было. Но чаще хитроумные родители просто в таких случаях забирали отпрыска из учебного заведения и все «обязательства» этим снимали — ну а через год старались чадо уже в другое заведение на учебу пристроить. Ну конечно, все же вокруг тупые, только эти родители самые хитрые. Впрочем, на следующий год эти «самые хитрые» с некоторым удивлением выясняли, что детей их уже вообще ни в одно среднее учебное заведение не принимали. Вообще ни в одно по всей России. Даже за плату не принимали и даже за взятки никто их учить уже не соглашался. Вот интересно: ни баз данных, ни интернета — но почти сразу по всей стране становилось известно, что некая семья решила «государство обмануть». Причем «знание» это уже не только детей касалось, и хитроумным родителям становилось крайне трудно работенку себе найти. Впрочем, таких «хитроумных» было крайне немного, и в основном они появлялись среди «крестьянского сословия» — а я об этом узнал, когда по просьбе одного из секретарей училища договорился с Пантелеем о том, что тот револьвер починит «подешевле». Работы там было очень немного, но дома ее не сделать: нужно было пружину поменять, а нужные только в мастерских оружейных и имелись, причем даже не во всех. И у Макара Савельевича такой пружины не было, но московские мастера друг другу с запчастями всегда помогали — и Пантелей нужную у кого-то заказал. А менял пружину уже я — и пока я отвинчивал нужные винтики, а потом закручивал их обратно, господин Дудышкин и рассказал, что какой-то такой «хитроумный» чадо свое захотел в наше училище пристроить. Ну, слово за слово… полчаса-то просто молча сидеть скучно, вот он мне про эту «технологию» и рассказал. А когда я спросил насчет самого «мужика», тот, усмехнувшись, сказал, что скорее всего его и с работы немедленно турнут: было тут не то, чтобы правило, а скорее обычай о подобных «инцидентах» сразу работодателям сообщать. Потому что в обществе считалось, что «обманывать нехорошо»… И считалось так не только потому что «традиция», этому и довольно странное, на мой взгляд, законодательство Державное способствовало. Очень местами странное, например, если какому-то террористу, человека убившего, удавалось доказать, что проделал он это «из убеждений», то он мог и ссылкой отделаться, хотя в других обстоятельствах за это вообще-то каторга полагалась. Но вот при некоторых «нарушениях закона», за которые эта самая каторга предусматривалась, никакие «обстоятельства» даже шанса на изменение приговора не давали. Например, каторга безусловно полагалась за браконьерский лов рыбы или вырубку леса. Конечно, если браконьерство велось не ради того, чтобы с голоду не помереть (это про рыбу) или дом после пожара починить (это про лес). А вот если браконьерский промысел осуществлялся ради торговли (даже в самых малых размерах), то никаких послаблений можно было и не ждать. А еще каторга полагалась за «использование ложных торговых марок»… Законы нам — то есть ученикам Первого реального — очень подробно объяснялись на уроках «коммерческих наук», которые нам давались в пятом и шестом классах, и преподаватели тут были весьма грамотными. Один был вообще кандидатом юридических наук, другой — еще числился (и работал) преподавателем Московской практической академии коммерческих наук. И, хотя эта «академия» формально считалась «средним учебным заведением», как раз юриспруденцию и коммерцию там ученикам давали на уровне, мало уступающем уровню институтов соответствующего профиля. Ну и нам оттуда кое-что доставалось, причем не столько по части именно «коммерции», сколько по части «юриспруденции». Например, очень подробно излагалось патентное право… а еще подробнее — уголовное законодательство по части коммерческой деятельности. Чтобы выпускники училища, если они все же решат какое-то свое дело открыть, тут же не попали под уголовные статьи, что бросало тень на само училище. И поэтому чаще тем, кто средние учебные заведения не оканчивал по любым причинам, так с «незаконченным» и оставались: если люди не принимались «хитрить», то это как раз «общественно порицаемым» не считалось. Ведь каждый может оказаться без денег, и «народ такое понимал с сочувствием». А если все же деньги у человека были… У меня деньги теперь были, так что я (причем сам, без помощи отца) честно отдал деньги за обучение в третьем классе (целых восемьдесят рублей отдал) и стал «полностью свободен» — что, впрочем, отношение ко мне со стороны как преподавателей, так и соучеников вообще не изменило. Но немножко изменило отношение ко мне со стороны библиотекаря: теперь я мог для себя заказывать в библиотеке вообще любые книги, в том числе и из других библиотек. Просто потому, что наш библиотекарь (довольно скучный старик, который в училище и математику преподавал) теперь твердо знал, что заплатить за аренду любой книги я в состоянии и даже спорить не стану относительно хотя бы «стоимости доставки». Точнее, не буду спорить о «наценке за срочность»: обычно заказанные книги в училище из других библиотек привозили пару раз в месяц, но если книга была нужна именно срочно, то господин Жилинский мог послать кого-то из письмоводителей, и нужно было дополнительно «оплатить расход на трамвай», то есть за доставку книги двадцать копеек дополнительно отдать. Но это формально двадцать копеек должно было стоить, а по факту обходилось все же дешевле, так как письмоводитель редко именно за единственной книгой куда-то ездил. И обычно споры возникали именно относительно того, какую часть из этого двугривенного следует отнести на каждую отдельную книгу — а я на эту тему вообще не спорил, а просто монетку отдавал. Честным собственным трудом, между прочим, заработанную — ну а «лишние копейки» господин Жилинский просто как раз письмоводителю и отдавал: он сам считал, что за двадцать два рубля в месяц (оклад письмоводителя) нормальный человек с трудом концы с концами свести может. А так как я каждый месяц больше десятка таких книг заказывал, то у библиотекаря ко мне отношение стало… более положительным, что ли. Но на учебе это вообще не сказывалось, в нашем классе он математику не преподавал… Однако библиотекарь, мне кажется, был вообще единственным человеком в училище, которого хоть как-то интересовал уровень моего «материального благополучия», да и то лишь в плане, а хватит ли мне денег на оплату заказываемых книг. И поэтому резкое изменение моего «материального положения» в конце ноября в училище осталось никому неизвестным. Но я и не переживал по этому поводу: меньше знают (посторонние граждане) — крепче сплю (это уже я), не опасаясь того, что некоторые особо одаренные персоны внезапно захотят поделиться со мной моими же деньгами. И опасаться тут следовало все же не столько разных бандитов, сколько голодранцев-просителей, которых и среди нынешней «интеллигенции» было немало, и — что больше волновало уже не меня, а господина Салтыкова — среди «революционеров».Причем он мне очень подробно объяснил, почему именно «революционеры» его больше всего волнуют: почему-то «в революцию» пошло очень много отморозков, которые были даже не в состоянии сообразить, что люди «с деньгами» с собой толстые кошельки с пачками сотенных купюр обычно не носят… А денег у меня внезапно стало не просто много, а очень много — потому что господин Салтыков «принял мое предложение». Не сразу, он еще дня три после нашего разговора что-то там считал и с друзьями, как раз юридические науки постигавшими, консультировался. Но в результате я очень быстро превратился из простого «мастерового» в очень даже обеспеченного господина — ну, если по бумагам смотреть, причем и бумаги далеко не все в рассмотрение взять. На самом деле он сам очень неплохо в мою раскрутку вложился, и вложился задолго до того, как я ему сделал «предложение, от которого невозможно отказаться». Но я, собственно, именно благодаря этим «вложениям» идею-то свою и «родил» — а теперь «пожинал плоды тяжкого умственного труда». И труд был действительно тяжким. Понятно, что первой мыслью о том, как быстро получить много денег, стала идея учредить какую-нибудь финансовую пирамиду, но от нее пришлось отказаться (еще до того, как я с Василием Михайловичем вопрос стал обсуждать) по трем причинам. Первая заключалась в том, что для создания действительно масштабной пирамиды пока что не существовало требуемых средств массовой информации, а на мелочь тут размениваться даже смысла не было. Вторая — пирамиды разного рода в России уже возникали неоднократно, и в принципе народ (тот, у которого все же деньги в кармане имелись не от получки до получки) с ними был уже знаком. Ну а третья заключалась в том, что после пресловутой «панамы» в России власти обеспокоились и «недопущении подобного» и за создание пирамид полагалась каторга — а так как я все собирался проделать «под своим именем», меня подобная перспектива не устраивала совершенно. Идея что-то срочно начать производить и производимое срочно миллионам людей продать глубокого отклика в душе не вызвала: сейчас компания братьев Салтыковых из успешной продукции только замки выделывала, но на то, чтобы объемы производства довести до пяти сотен в сутки, очень неглупые инженеры и довольно умелые рабочие потратили больше года — и это при том, что «рынок» был готов вдвое больше замков забирать, причем за деньги. Но пока что нарастить производство просто не получалось — и я был абсолютно уверен в том, что и с любым другим товаром получится то же самое. И так бы я и остался перед Василием Михайловичем мальчишкой-пустобрехом, но на уроке «коммерции» очень кстати всплыла тема «наказаний за коммерческие преступления», и, в частности, преподаватель (сам успешный практикующий юрист и кандидат соответствующих наук) кратенько так перечислил «преступления», за которые полагаются самые строгие кары. И как раз на этом уроке нужная мысль и всплыла в моей голове. Причем она всплыла так резко, что я на следующей же перемене прибежал к господину Жилинскому и заказал у него нужный мне справочник, причем тут же вручив ему рубль за «сверхсрочную доставку» (то есть письмоводителю ради того, чтобы мне этот справочник до конца дня привезти, следовало вообще пролетку нанять). Правда, в обед я получил от библиотекаря восемьдесят копеек сдачи: справочник не из Румянцевской библиотеки мне принесли, а с Александровского вокзала, куда курьер на трамвае без проблем скатался: все же библиотекарь — это призвание, и он прекрасно знал, где какие книги водятся. А я, раскрыв справочник, узнал, что в России разных вокзалов на железных дорогах насчитывается чуть больше пяти сотен (если с вокзалами четвертого класса считать, конечно), а вокзалов только первого и второго классов только в европейской части державы насчитывается больше сотни. Но для меня и вокзалы третьего класса интерес представляли немалый. Просто потому, что класс вокзала вообще с классом пассажира был никак не связан, этот класс определялся исключительно местоположением вокзала и пассажиропотоком через него. Точнее, в зависимости как раз от пассажиропотока и строился (или перестраивался) вокзал, и сейчас в Москве лишь один относился ко второму классу (Савеловский), а все остальные были вокзалами первого класса. И через эти вокзалы каждый день проходили буквально десятки тысяч людей-пассажиров… А пассажиры были очень разными, и большую из часть составляли как раз пассажиры третьего класса, а в летнее время — дачники. То есть люди, от избытка денег отнюдь не страдающие, но и они время от времени хотели… есть. И иногда — и жрать, но не будет о грустном. Главным было то, что большинство людей есть зотели, и желания они свои как-то удовлетворяли — но роскошные рестораны в вокзалах первого класса и просто рестораны в вокзалах класса второго кормили очень незначительную часть пассажиров — а большинство как-то иным способом удовлетворяло свои потребности. Но Василий Михайлович тоже был человеком, и тоже подобные потребности периодически удовлетворял — а потому хорошо знал, как часто человеку хочется что-то съесть. А как раз организованная на его заводике на Пресне лапшичная продемонстрировала, что большая часть людей желает насытиться, особо много денег на это занятие не тратя. Науку арифметику он постиг еще в гимназию не поступив, и смог очень просто посчитать, сколько может принести денег недорогая жрательная, на вокзале поставленная — и за довольно приличные взятки он сумел договориться об открытии лапшичных на почти всех московских вокзалах (за исключением Виндавского). И почти сразу узнал, что две лапшичных, заработавших на одном только Александровском вокзале (одна — совсем дешевая, она в зале третьего класса разместилась, а другая — в зале второго класса, более дорогая, зато «с мясом») за день обслуживают больше семи тысяч человек. Да, дешевая лапшичная там обеспечивала доход по две копейки с посетителя, но четыре с лишним тысяч едоков тоже кое-что компании приносили, а вот три тысячи пассажиров второго (и частью третьего) класса уже больше трехсот рубликов прибыли обеспечивали. А когда в лапшичных начали продавать еще и «бутерброды в дорогу» (тоже, в общем-то, за копейки), ежесуточный доход со жрательных на одном вокзале слегка так превысил восемьсот пятьдесят рублей. И даже с Савеловского (то есть с вокзала второго класса) в день прибыль превышала три сотни, ведь там не только пассажиры кормились, но и всякие извозчики, большая часть работников вокзала, просто «мимопрохожие»… Но обустройство лапшично-бутербродных на вокзалах тоже было делом, мягко говоря, не бесплатным, и быстро нарастить размеры «сети» было практически невозможно. Но в стране были разные очень в данном случае полезные законы, и я просто предложил господину Салтыкову одним из них и воспользоваться. Несколькими законами все же, и до конца ноября почти сотня студентов ИМТУ и университета успели заработать почти по полсотни рублей, просто скатавшись в вагонах второго класса в разные места нашей необъятной Родины. И это было лишь началом всей операции, еще два десятка уже специально нанятых «коммерсантов» (то есть выпускников разных коммерческих училищ) отправились в места гораздо более удаленные. С простой задачей: в губернских городах официально зарегистрировать три «трейдмарка», которые уже официальную государственную регистрацию получили. И торговые марки были зарегистрированы на некоего Федора Андреевича Теплякова, московского мещанина… Я предложил Василию Михайловичу организовать примитивный франчайзинг: «Лапшичные Теплякова» были уже очень хорошо известны в Москве и даже в губернии они появись (и пользовались успехом у публики), парочку он уже успел обустроить в Петербурге и по одной в Нижнем Новгороде и в Ярославле — но обустроить сотни таких у компании просто не было ни времени, ни денег. Но если кто-то захочет под уже известной вывеской поработать и заработать, то почему бы такому инициативнику не дать такую возможность? Правда, с оплатой за использование «прославленного имени», но ведь никто не заставляет в эту бодягу вписываться, тут только «по взаимному согласию» дается возможность быстро и легко дело наладить. Именно быстро и легко: компания такому франчайзи предоставляет посуду и столовые приборы с клеймами, те же сковороды-воки дает, проверенные «временем и людьми» рецепты блюд, так что делающие должны просто договориться об аренде или выстроить (и обустроить) место для заведения, людей на обучение направить — и очень скоро начать зарабатывать довольно приличные деньги. Ну и, конечно, платить «за предоставленные удобства», от трехсот рублей в месяц за заведение небольшое до ста пятидесяти в сутки за лапшичную на вокзале первого класса… А еще определенные (в контракте на франчайзинг) суммы нужно было платить за разные «дополнительные услуги»: например, доплачивать за право продажи в лапшичных «фирменных бутербродов» (а нефирменные контрактом воспрещались), отдельно оплачивать услуги «обязательных инспекторов», которые должны были проверять соответствие подаваемых блюд «фирменному стандарту», но для франчайзи все это окупалось хотя бы тем, что не приходилось тратиться на рекламу, да и все оборудование заведения ему обходилось гораздо дешевле нынешних «рыночных цен». А еще уже инспектора компании улаживали все вопросы с жалобами посетителей и с претензиями местных «контролирующих органов», так что подсчеты показывали, что «вступить в объединение» будет делом исключительно выгодным. Обоюдовыгодным, и тут господин Салтыков не просчитался. Правда, поначалу он все же определенные сомнения в том, что проект взлетит, испытывал — но уже к Рождеству он ко мне заехал (как раз каникулы в училище были) и даже не поздоровавшись, спросил: — Федька, а ты случайно не придумал еще чего-нибудь вкусненького и недорогого? Я имею в виду такого, что может захотеть использовать не только ресторатор какой, но и владелец небольшой харчевни? — А что с рестораторами-то не так? — С ними все так, нынче, считай, во всех городах нашей части Империи, где народу больше тысяч тридцати проживает, вывески с твоим именем уж висят. Но рестораторы, что лицензии наши купили, только возле вокзалов лапшичные и заводят, поскольку там им навара больше, а возле заводов, где лапшу с мясными добавками и не покупают почти, они такое обустраивать не хотят — а ведь с таких можно куда как больше денег получить! Нам можно больше получить… — Можно, но не нужно, пока не нужно. У нас сейчас сколько заведений по лицензиям уже заработало? — Да уж сотен пять, к весне, возможно, и до тысячи будет… — И зачем вам их больше-то нужно? Возле завода большого — да, там и тысячу рабочих и прочих в день кормиться с удовольствием будут, а выгоды с такого заведения — хорошо если десятка выйдет — а ведь нужно будет и аренду за помещение платить, и сборы разные местные, и налоги, так что выгода вообще копеечная получится, а ведь нам нужно еще и марку держать, проверки всякие с инспекциями устраивать — и все это нам уже не прибыль, а лишь убыток даст. А сейчас мы просто почти ни за что получаем деньги немалые, рублей, думаю, тысяч до десяти в день выходит… — Ошибаешься ты крупно… не особо крупно, процентов на двадцать все же больше… но ты прав, если на мелочь силы свои потратим, то один убыток и получим. А чего ты сказал «пока не нужно»? Думаешь, потом что-то всерьез изменится? — Думаю, что изменится, но не очень скоро, да и то, если мы сами будем себя вести правильно. — Так, а что мы, по-твоему, неправильно делаем? — Мы все правильно делаем, неправильно будет спешить и дергаться по пустякам. — Ну-ка, поясни. — Вот сами смотрите: сейчас все лицензии кто закупил? Рестораторы вокзальные, ну и некоторые иные, из тех, кто побогаче. Но именно что рестораторы и богатые трактирщики, и с них мы уже денег получаем достаточно. — Недостаточно! — Кто спешит, тот ошибается… так вроде Николай Егорович говорил? Мы… вы, вообще почти ничего не делая, получаете в день сколько, больше двенадцати тысяч? К весне будете, как сами посчитали, получать уже больше двадцати, и этого на обустройство заводов уж точно пока хватит. Но мы… вы, кроме лицензий, и свои лапшичные держите, на заводах, я именно их в виду имею. И что вам заводские лапшичные дают? — Ну, они хотя бы не в убыток работают… — Вы просто сами не интересовались, а я поинтересовался, у Дарьюшки поинтересовался. Та, что возле пистолетикового завода, каждый божий день прибыли дает до тридцати рублей, так как в ней больше рабочие с соседних заводов кормятся. Та, что у нового завода на Пресне открылась, пока дает поменьше, но скоро — я думаю, что уже в феврале — первую по доходам обгонит: туда теперь с Трехгорки народ бегать потихоньку начинает. — Ну, допустим, и что? — И то: лапшичная при заводе, если она тут первой появилась, дохода приносит как бы не больше, чем зам завод. — Ты все же арифметику подучи, а то у тебя… мысли-то вроде верные, а цифры не складываются. Сам ведь знаешь, что пистолетиковый у нас вообще не ради прибылей… — Ну да, но я-то говорю не про большие заводы, а про те, в которых и рабочих всего пара десятков. И вот если рядом с такими заводы большие… хозяевам больших на лапшичные точно начхать, они, как вы верно заметили, деньги иным способом зарабатывают, и копейки с заведения быстрого питания их всяко не возбуждают. А вот владелец заводика мелкого, который и сам на своем заводике работает, такую выгоду заметит — если его ненавязчиво так носом ткнуть в это дело, и, подумав, уже лицензию купит. Самую дешевую, ему тут важнее будет оборудование очень недорого получить. А нам для таких будет выгодно ему кастрюли с тарелками и ложки с вилками даже себе в убыток небольшой отдать, он потом лицензионными отчислениями все вернет. И наш расход будет разовый, а доход уже постоянный. А мы тем временем, не спеша и много не растрачивая, организуем и службу снабжения таких заведений мукой, маслом, морковку запасем, что там еще ему нужно будет — и с этого тоже прибыль небольшую возможно получим. Или не получим, но опять-таки с лицензий у нас и оттуда прибыль пойдет. Но вот пинать таких мелких заводовладельцев не нужно, иначе они что-то иное буквально в пику нам придумают. У нас же народ какой: если его заставляют хорошо жить, он назло будет жить плохо. А вот если он сам додумается… — А ты уверен, что додумается? — Поэтому и говорю: спешить нам не надо. А вот когда заводы ваши заработают и появятся относительно свободные деньги, то за эти деньги будет несложно сделать так, что додумаются если не все, то большинство. — Это как? — Я знаю как, а вам этого знать и вовсе не обязательно. Потому что ваше дело — патроны делать и пистолеты. — И самолеты с вертолетами. — Вот именно. Вы знаете, как все это делать, а я знаю, как людей заставить хотеть то, что нам нужно. Причем заставить так незаметно, что они помирать будут — и все равно спорить с пеной у рта, что они сами все придумали. — Ты так уверенно это говоришь, что даже хочется тебе поверить. — Мне верить не обязательно, а вот червонец, что вы мне проспорили, выньте и положьте. — Когда это я тебе червонец проспорил? — Да нынче утром: Ольга Петровна, о которой вам рассказывал, сама пришла проситься директором новой школы поработать. — Ты это серьезно? — Отдел кадров ваш, у них и спрашивайте про серьезность. А вот червонец… — Да держи уже… но ты ее точно не уговаривал? — Она, насколько я знаю, в воскресенье вечером к вам в гости зайдет, можете у нее специально об этом спросить. — Да… вроде дурак-дураком, а… Завтра со мной не хочешь в Ковров прокатиться? В субботу вернемся. — А если скажу, что не хочу? — Тогда свяжу тебя ремнями и в багаже туда свезу. Есть несколько вопросов, как раз по тому, что ты любишь. Ну что, готовить мне ремни? — Вот умеете же вы уговаривать! Во сколько поезд? ---------- Глава 26 Глава 26 В Ковров мне скататься было очень интересно, причем по двум причинам. Я — а смысле Федька — раньше никогда в других городах, кроме Москвы и не был, а я «еще не перерожденный» даже примерно не представлял, как живет сейчас народ в «провинции». Так что я предложение господина Салтыкова принял сразу, точнее, лишь для вида повыпендриваясь. А отец давно уже привык, что я время от времени куда-то с господином Салтыковым уезжаю и обратно домой с деньгами возвращаюсь, так что у него вообще ни малейших поводов возражать против моих путешествий не было: он мечтал все же «построить свой дом», и мои все возрастающие заработки реализацию такой мечты быстро приближали. Так что единственное, что я не учел, так это Василий Михайлович, произнося слово «завтра», имел в виду уже быть завтра в Коврове, а выезжать нужно было на ночном поезде. Но так как у меня все еще каникулы продолжались, большой проблемы и это не составило… проблемой было лишь то, что в Ковров этот поезд приезжал в два часа ночи. Не очень большой: господин Салтыков с собой взял еду какую-то (не выпендриваясь особо, он заказал в своей же… то есть в моей уже лапшичной несколько бутербродов), и мы почти всю дорогу до Коврова просто разговаривали: спать тут было и неудобно, и бессмысленно. А так как билеты он взял в вагон первого класса, то как раз удобства все же были достаточными. И за разговорами я еще много интересного узнал, но главным было то, что как раз по производству у него ко мне вопросов вообще не было. Впрочем, мы больше о другом говорили, например, о выстроенной на Козихе школе, той самой, в которую теперь просилась директором Ольга Петровна. А ведь я ее действительно не уговаривал стать директором, и даже про то, что компания Салтыкова там школу строит, не говорил. Ей не говорил… Но в основном, конечно, разговоры шли про ковровский завод… про два ковровских завода компании, и о школе мы только мельком вспомнили, когда я выразил «свое личное мнение», что рабочим стоит обеспечить и обучение для их детей. Когда Василий Михайлович пожаловался, что с рабочими для заводов большие проблемы: их очень непросто найти. Ну да, городишко маленький, там рабочих найти практически невозможно, а заинтересовать «иногородних» в переезде во все же «дыру» было весьма непросто. Даже при том, что город уж точно чем-чем, а именно «дырой» не был. И, собственно, это и стало основной целью моего визита в Ковров: господин Салтыков страстно возжелал, чтобы я лично там все осмотрел и рассказал, что там сделано «не так». Чтобы именно я это рассказал: в Электростали-то сразу после того, как там применили именно «мою» методику набора рабочих, с рабсилой проблемы-то и вовсе закончились. Однако и сам Василий Михайлович прекрасно понимал, что Электросталь и Ковров друг от друга очень сильно отличаются, и основное отличие заключается в расстоянии до Москвы. Точнее даже, в «транспортной доступности»: работяга московский мог в выходной лично прокатиться в новый городок и самостоятельно обстановку оценить, а вот в Ковров даже из Владимира (который и сам не был «промышленным центром» и где рабочие тоже толпами не бродили) доехать было дорого и не особо просто. А если из Нижнего Новгорода рабочих сманивать, но проблемы становилось в разы больше, чем их из Москвы нанимать: поезд от Коврова туда шел больше времени, чем до Москвы, и почему-то расписание было куда как менее удобное. Так что картина вроде выглядела очень печально: заводы уже есть, а вот работать на них некому… Точнее, рабочих было просто очень мало, но все же оба завода уже заработали. Но я все же так и не понял, в чем проблема — да и, откровенно говоря, понять было именно за время этих разговоров почти невозможно: последние пару часов поездки мы оба просто героически боролись со сном и мысли просто в голове если и возникали, то тут же прятались по тайным уголкам. Так что я и не напрягался особо, решив, что «утром на свежую голову снова попробую в ситуации разобраться». И очень обрадовался, когда поезд, наконец, остановился у ковровского вокзала. На вокзале нас уже встречали, причем встретили аж с автомобилем — и тут де повезли в какую-то гостиницу. И я еще удивился, что в очень провинциальном городе такие неплохие гостиницы водятся, хотя лично мне комнатушку предоставили самую что ни на есть задрипанную: метров восемь площадью, там одна кровать стояла железная, а из «удобств»… все удобства. Как мне сказал служитель, а конце коридора имелись. Но все же имелись: и унитаз там стоял нормальный, а раковина с краном была, и даже небольшое зеркало над краном висело. Но основным символом «удобств» были чугунные батареи в номере, так что спать я лег в тепле и уюте, причем в отдельном номере. И проснулся аж часов в десять… Не сам проснулся, все же дальние путешествия по нынешним железным дорогам — дело очень утомительное, и я на самом деле сильно устал. Так что меня разбудил опять тот же гостиничный служитель — и через пятнадцать минут я встретил господина Салтыкова в небольшой столовой. Правда, меня даже спрашивать не стали, что я хочу получить на завтрак, дали обычную яичницу с беконом и стакан чая с сахаром. Вот только хлеб был не просто пшеничный, на стол подали жаренные бутерброды с сыром, так что наелся я от пуза. Быстро наелся: Василий Михайлович меня все время подгонял, так что пришлось немного поспешить, так что еще через пятнадцать минут мы «пошли обозревать окрестности». То есть господин Салтыков в сопровождении друз каких-то граждан пошел в одну сторону, а я — в сопровождении довольно молодого парня, который представился как «электрический инженер Плотников», — в другую. И до меня дошло, что гостиница эта к городу вообще отношения не имела: она разместилась непосредственно напротив проходной завода. Одного их заводов, как мне пояснил Сергей Иванович Плотников, механического. Сергей Иванович мне сказал еще, что именно он «первым начал экскурсию» потому, что заводская электростанция сейчас «достраивалась», и вот как раз на электростанции с рабочими было совсем кисло. Точнее, рабочие для действующего турбогенератора на станции были, а вот для двух новых, монтаж которых уже заканчивался, их было просто неоткуда взять. И меня «порадовал» энтузиазм инженеров компании братьев Салтыковых: они разработали (причем, как мне кажется, неплохо — но я все же в энергетике не специалист) проект «просто шикарной» электростанции с заказанным в США турбогенератором мощностью почти в девять мегаватт, а вот подумать над тем, кто американскую технику обслуживать будет, они, похоже, вообще не собирались. У меня вообще сложилось мнение, что эти инженеры (в большинстве своем все же еще только студенты) в принципе думали задницами, но я это мнение уже настоящему инженеру Плотникову озвучивать не стал: он и сам думал точно так же. И причина наше «единодушия» заключалась в том, что из Америки привезли турбину с генератором, а все остальное (включая котлы) они решили отечественное ставить — так вот котлы под рабочее давление на двадцать две атмосферы завод еще «делал», и когда они живьем появятся на электростанции, этого вообще никто не знал… Впрочем, разговоры с Плотниковым (и демонстрация «достижений» закончились уже к полудню, а затем меня передали, как эстафетную палочку, какому-то мастеру с механического завода и тот уже мне цеха показал. Четыре цехах, из которых работа пока только в двух какая-то проводилась, да и то в одном всего человек пять работало (а «по норме», как мне этот мужик сказал, там почти сотня рабочих трудиться должна. Но — не удалось пока рабочих на завод нанять, и лично меня это сильно опечалило: оказывается, завод выпускал в день около двух десятков пистолетов «ТТ», в смысле «ПТ». А еще один «пистолет» там пока вообще не производился, хотя вроде бы все для производства готово было. Там в одном простаивающем цеху даже два пресса гидравлических стояли, мощностью по семь тысяч пудов… Но самая великая грусть меня обуяла, когда меня (уже после четырех часов вечера) свозили на второй завод, который располагался километрах в трех от первого, вообще посреди небольшого леса. На заводе работало уже три десятка человек, но это были большей частью грузчики и «истопники», а завод-то считался «химическим»! Не совсем химическим, на нем еще стояли две роторно-конвейерные линии для производства патронов, но именно что «стояли», а работала на заводе единственная установка. Очень интересная, мне инженер-химик с этого завода сказал, что ее придумал «лично Дмитрий Михайлович». Ну да, придумал, сразу после того придумал, как я ему рассказал о том, что ее придумал немец по фамилии Габер. И сказал, что этот немец придумал «не так»… Однако то, что я практически весь четверг гулял по заводам, меня ни на какие мысли не навели: я ведь мало что в производстве понимал. То есть как самому сделать какую-то железяку, я знал (за что спасибо Федьке и очень настойчивому в плане обучения подмастерьев Макару Савельевичу), а вот как наладить производственный процесс по выпуску чего угодно на конвейере — у меня об этом ни малейшего понятия не было. Да и желания понимать это ниоткуда не возникло, так что вечером на вопрос Василия Михайловича я ответил, что «пока смотрю». А в пятницу я пошел смотреть уже не заводы, с ними мне и так все понятно стало. В смысле, что я там точно ничего посоветовать не смогу, а вот почему народ на заводы наниматься не хочет, было непонятно совершенно. И я подумал, что возможно причина кроется в том, что условия рабочим далеко не лучшие обеспечиваются: Так что я пошел бродить по «рабочему городку», и на это вообще весь день потратил. И вывод, который я сделал, гласил: в России вообще никто таких хороших условий рабочим не предоставляет. Для «настоящих рабочих» в городке уже было выстроено с десяток неплохих домов, трехэтажных, на три подъезда, и в каждом таком подъезде на этаже было по две очень неплохих квартиры: две большие комнаты (метров по двадцать пять), одна комнатка-чуланчик метров в десять (в ней окна на улицу не было, а только окно в соседнюю комнату сверху), кухня метров в двенадцать, маленький чуланчик метра в четыре с входом их кухни как раз. В квартире имелся водопровод и ватерклозет, отопление «центральное» — ну что еще современному работяге для счастья-то надо? Но по каким-то таинственным причинам пока что из ста восьмидесяти квартир заполнены рабочими было меньше полусотни. А рабочие с железнодорожного завода с удовольствием бы такую квартиру сняли, но, понятное дело, компания Салтыкова квартиры сдавать посторонним и не собиралась, а вот с этого железнодорожного рабочие переходить на «механический завод» категорически не хотели, а на завод «химический» их и не приглашали, там иные навыки и умения требовались. Какие конкретно — мне пока никто не рассказал, и для выяснения «корня проблем» я как раз в отдел кадров и направился. Не сразу направился, а когда осматривать «жилой сектор» закончил, то есть перед самым обедом. Но задать вопросы смог только уже после обеда: до него со мной в отделе кадров просто никто и разговаривать не захотел. Но во время обеда я сумел отловить Василия Михайловича, он со мной в кадры зашел, очень вежливо на кадровиков наорал (даже голос не повысив и ни одного бранного слова не произнес) — и на мои вопросы я получил исчерпывающие ответы. «Игра в вопросы и ответы» затянулась часов до восьми, даже слегка подольше, но господин Салтыков кадровиков предупредил: — Вы ответите на все Федькины вопросы, и отвечать будете до тех пор, пока он сам не скажет, что все понял и у него вопросов больше нет. И я надеюсь, что вы ему дадите исчерпывающие ответы, потому что нам не нужны работники, которые не в состоянии ответить на вопросы ученика реального училища… А за ужином (очень поздним по нынешним временам, мы сели за стол уже после девяти, хотя сейчас для «чистых господ» время ужина было около семи вечера) он мне задал один вопрос: — Ты разобрался с тем, что тут делается не так? — Точно не уверен, но, думается, пару полезных советов я вам дать смогу. — Вот и отлично, но дашь мне эти советы завтра, когда домой поедем, сейчас я устал слишком, чтобы еще и тебя выслушивать… Я было рыпнулся ему за завтраком свои выводы изложить, но он на меря просто рявкнул и велел «заткнуться, пока поезд не тронется». А вот когда мы в поезд все же сели и он неторопливо поехал в сторону Москвы, Василий Михайлович начал уже задавать свои вопросы, хотя и не совсем такие, какие я ожидал: — Ну как тебе завод, понравился? — Наверное, он не итак уж и плох, но точнее не отвечу: на механическом я больше подовины станков просто не опознал. — А как тебе электростанция наша? — А матом можно? Просто я не знаю, как по-иному назвать тех, кто к турбинам котлы правильные не купил. — Можешь и называть «уважаемый господин Салтыков». Я потратил на турбину с генератором всю выручку американскую за год, на котлы у нас денег не хватило, а сормовцы обещали плату за них взять когда котлы уже сделаю. — То есть бесплатно, я так понимаю? Ведь они их никогда, как я понял, не сделают, так что им платить и вовсе не нужно будет… — Дурак ты, Федька! Таких котлов в России раньше вообще никто не выделывал, да и не в России всего две компании на такое производство способны. Потому и цену дерут безбожную, а в Сормово просто инженеры знакомые, они с меня пока что денег взяли только на металл, но и предупредили, что делать будут небыстро, им же нужно еще и самим обучиться такое выделывать. — Ну да, они учатся, а у вас электростанция просто для красоты стоять будет. — Не так уж и для красоты, мы станцию пустим с другими котлами уже весной. И выдаст она поначалу всего меньше трех тысяч киловатт… да и те никому не нужны будут, если рабочих на завод не найдем. — Ну да, с кадровиками нынешними вы рабочих еще пару лет выискивать станете без малейшего успеха. — Думаешь, их гнать нужно и новых набирать? — Не нужно их гнать, да и новые, причем любые, лучше работать не станут. Они не виноваты в том, что неверно поступают. Вот кто у вас тут в кадрах-то сидит? Я думаю, что те две тетки разве что гимназию закончили… — А тебе институтских подавай, так? — Мне пока что никакие тетки не нужны, мал еще. Но дело тут вообще не в тетках: нынешние просто не понимают, как человек рабочий живет, чем дышит, к чему стремится. Но это не только здесь, в Электростали поначалу почти все такие же были, кроме, разве что, Варвары этой… отчество забыл. — Я понял, о ком ты. — Ну так вот: они верно решили, что нудный нам рабочий читать умеет и газеты порой почитывает, однако просто объявления в них давать о том, что заводу срочно требуются высококлассные работяги — глупость неимоверная. — Пояснить можешь? — Легко! Рабочий газетку, объявление это прочитает и что сделает? Он газетку сомнет хорошенько и задницу этой газеткой подотрет. Потому как хороший рабочий знает: он везде требуется, а объявление-то маленькое, в нем не написано, как хорошо у вас на заводах рабочим живется. А приехать посмотреть рабочий это не может… — Предлагаешь большие объявления размещать? — Большие тоже делу не помогут: рабочий объявление-то прочет разве что перед тем, как газетку для определенных целей смять, и на большое ему времени прочесть не хватит. — И что делать? — Маленькое объявление не годится, больше тоже не годится… — Газеты рабочим вообще малоинтересны, а вот письма он читает и перечитывает. Потому как письма ему пишет только знакомый, и не любой знакомый, а с кем он в какой-то дружбе или в родстве. — Предлагаешь тем, кого на работу взять хотим, письма писать? А как мы вообще узнаем, что где-то какой-то умелый рабочий живет? — Да нет же! Нам еще часов пять ехать, куда вы спешите-то? Успеете и меня выслушать до конца, и вопросы свои задать, и обдумать сказанное. Я предлагаю открыть на заводе реферальную программу. — Ты специально слова непонятные используешь? — Нет, по привычке. Слово английское, означает «ссылочную», то есть кто-то на кого-то ссылается. Так вот, объявите, что если кто из рабочих знакомого пригласит и тот нам для работы сгодится, то через три месяца после того, как этот новый рабочий у нас проработает, тому, кто его к нам позвал, вы заплатите… скажем, половину месячного оклада новичка. Просто за то, что он еще одного хорошего рабочего к нам сосватал. Десяток пригласит — пусть десять половинок оклада получит, но если приглашенный окажется плохим, то никому ничего платить мы не станем. — И зачем? — А затем, что каждый… ну, почти каждый подумает: ага, тут деньги просто так дают! И напишет письма всем знакомым, кто работать умеет: приезжайте к нам, тут хорошо. И подробно распишет все хорошее. Ну а кадровики приехавших проверят, это они уж делать научились — и будет вам счастье. — Думаешь, что так всех мастеров России мы у себя соберем? Да и у многих и знакомых среди именно мастеров нет. — А еще нужна другая программа, назовем ее программой наставничества. Если мастер и просто неплохого рабочего другого мастера подготовит, то ему за это — и тоже после трех месяцев работы нового мастера — тоже такое же вознаграждение компания заплатит. И я снова поспорить готов, на червонец: каждый рабочий с наших заводов по десятку писем с приглашениями за неделю отошлет, и мастерам, если среди его знакомых такие имеются, и просто рабочим нерукожопым, которых они будут потом яростно готовить. Причем последних к нам на самом деле очень много приедет, потому как наши-то мастера — я по Савельевичу сужу — уверен, что обучить ему пяток учеников большого труда не составит. Правда, куда таких учеников селить… — Как куда? Ты что, в казармы заводские не заходил? — Какие еще казармы? Я только дома с квартирами посмотрел, а других и не увидел. — Там шесть домов с квартирами, а еще четыре — это казармы. Но тоже неплохие, там и сортиры нормальные, и все остальное — только не для каждой комнатушки, а по паре на этаж. — Ясно, да, их я не увидел. Но так даже проще: всех, кто на испытательный срок на завод берется, даже мастеров, в такие комнатушки и селите, а квартиры им обещайте уж после того, как их окончательно на работу наймете. Они так и стараться даже сильнее станут, работать лучше… — Чувствую, что разбалую я тебя, но удержаться не могу. Значит так, ты мне к понедельнику все, что сказал, в письменном виде принеси, а я тебе за каждого рабочего, что по твоему предложению на ковровские заводы наймем, по червонцу лично выдам. За мастера по червонцы, а за ученика и трояка тебе хватит, а доплату получить, когда ученик сам мастером станет. Но учти: программа эта, то есть премии тебе будут выдаваться, не все время, а лишь до конца лета. И только по механическому и химическому заводам, а вот что с электростанцией делать… — По электростанции могу вообще бесплатный совет дать… — Бесплатный? Что-то на тебя не похоже… — Я за советы свои беру ровно столько, сколько они стоят. Я тут статистику посмотрел, по населению России, и много интересного в ней откопал. В частности, откопал, что в Америку только за последние лет десять полмиллиона человек из России уехало. И вот если уже в Америке поискать наших соотечественников среди работников электростанций, да их сманить… — Рассказывай, как оттуда нам народ сманивать. — Я же сказал: совет бесплатный. Знал бы как это проделать, то и цену бы назвал… соответствующую, а так… язык-то — он без костей. — Понятно… Ладно, пес с ними, с американскими работягами, сами что-нибудь придумаем. В любом случае котлы сормовские раньше лета готовы не будут, а с паровозными мы и с железной дороги кочегаров наберем. — А откуда у вас паровозные котлы? Покупать их ради того, чтобы турбина просто бесплатно крутилась… там же давление никакое! — Двенадцать атмосфер, турбина треть мощности и на таком все же даст. А котлы мы не покупаем и не собираемся даже, просто выкупили пару десятков мертвых паровозов у железных дорог на металл. Конечно, ты опять прав: гонять такие котлы на электростанции — дело, мягко говоря… но Дмитрию на химзавод его электричество нужно как можно скорее, так что… У тебя еще что по заводам есть что сказать? Нет? Жалко, что соплив ты еще, с тобой и не выпить. Я коньяк захватил, настоящий, не шустовский, но одному его пить — дело вообще последнее. — А зачем пить-то? Вроде праздновать еще рано… — С расстройства, Федька, с расстройства. Мы-то раньше договорились вроде с фабрикой Треумова о том, что они в электростанцию пятьдесят тысяч вложат чтобы с нее к себе электричество потом брать, а нынче они от обещания отказались. А мне через пару недель по займу выплачивать уж нужно будет… — Сколько? Всего пятьдесят тысяч? — А ты что, настолько уж забогател, что можешь такие деньги из кармана вынуть и мне их… одолжить? — Пятьдесят тысяч — это сколько лапшичные в день приносят. — Ну да, вот только все выручку с лапшичных мы на иные потребности сразу же и тратим. — Можно где-то на день удаться, а вообще… вы как-то спрашивали, что можно с совсем небогатых трактирщиков заполучить? Ну так вот, слушайте внимательно… ---------- Глава 27 Глава 27 Понятно, что для компании братьев Салтыковых полсотни тысяч рублей были не критичны, хотя дневная «мзда» с лапшичных была все же поменьше, около тридцати пяти тысяч рублей. Но все равно компания, получающая больше миллиона в месяц, в банках пользовалась огромным уважением и кредит могла почти любой получить, но я знал, что Василий Михайлович к банкам относится крайне неравнодушно и о кредитах даже слышать не хотел. Но и без кредитов любой поставщик или партнер такой компании мог не задумываясь согласиться на «задержку платежа» на несколько дней, так что отказ владельцев тряпочной фабрики в соучастии по постройке электростанции скорее «моральную травму» господину Салтыкову наносил. Но даже нанесенная моральная травма не превратила его в человека необразованного, он как был инженером, так им и остался. И мы с ним до конца поездки просто обсуждали то, что я ему предложил сделать «для завоевания мирового господства в области общепита». Конструкцию в целом весьма примитивную, но такую, которую тот же завод в Электростали сможет почти сращу производить «в больших количествах»: пончиковый автомат. Или не автомат: если дозатор для колечек из теста ручной сделать, то и ручками можно минимум сотню пончиков в час приготовить. К тому же для «ручной» машинки электричество не требуется — но с электричеством оно как-то лучше все получается… Но в одном мы во мнениях сошлись абсолютно: нагреватели на машинах нужно ставить керосиновые, просто потому, что электричества — даже там, где оно было доступно — было недостаточно. А вот какие машинки делать — тут тоже вывод у нал получился примерно одинаковый: мамы всякие нужны, мамы всякие важны, в том смысле, то для больших заведений, которые будут на вокзалах обустраиваться и в других людных местах, нужно ставить именно автоматы, а где поток публики более скромный, там и ручной машинки будет вполне достаточно. Про пончики, понятное дело, я вовсе не сам придумал. Во-первых, как только я слово «пончик» произнес и уточнил, что под этим словом подразумеваю, Василий Михайлович сказал, что в Европе они уже много где делаются, просто делаются они через сугубо заднее место, колечки из теста там вручную именно лепятся. И поэтому тесто используется более плотное, и пончики сами по себе получаются не такими пышными. То есть, пока мы лично результат работы «моей» машинки не опробовали, насчет пышности и не говорили, он всего лишь заметил, что довольно часто внутри пончика еще сырое тесто попадается. А если тесто делать жидкое, такое же, как для блинов используется, то, понятное дело, колечко из него не слепить… И господин Салтыков не сомневался, что «насчет пожрать» я очень неплохо придумал, все же именно с «моей дешевой жракли» он сейчас по миллиону в месяц и получал, так что основные обсуждения шли вокруг организации производства. Как самих пончиковых машин, так и всего прочего, для их использования нужного. И в Москву мы приехали, немного не закончив обсуждение того, какие электростанции возле будущих пончиковых заведений ставить нужно. Я предлагал ставить генераторы с моторами, которые господин Стечкин придумал и уже почти наладил их массовый выпуск, а вот Василий Михайлович считал, что «керосин нынче дорог» и склонялся к тому, чтобы генераторы ставить, работающие от паровых локомобилей, которые могут хоть на дровах, хоть на соломе или вообще на любом мусоре работать. Но это было уже «пустым трепом», я считал, что грамотные инженеры всяко лучше нас обдумать этот вопрос смогут и больше упирал на то, что для электростанций, даже таких маленьких, потребуются грамотные обученные «операторы», а вот вопрос о том, где таких можно найти, пока оставался открытым… Но мне уже все это совсем неинтересно стыло, и с вокзала я отправился домой, где занялся подготовкой к продолжению учебы в училище. Учителя-то считали, что каникулы — это вообще зло, и разных «домашних заданий» нам назадавали довольно много, а я их большей частью… проигнорировал. Впрочем, большая часть этих заданий была «устной», а примеры по математике и задачки по физике я все же заранее все решил… Это были уже четвертые рождественские каникулы после моего перерождения, так что я уже даже привык к тому, что после каникул учителя как с цепи срываются и «повышенная учебная нагрузка» меня даже не удивляла. И не напрягала особо, хотя даже в первом полугодии по математике и физике материал давался такой, какой в моей «первой жизни» в школе вроде бы вообще не проходи. И по химии, но с химией было понятно: я думаю, что какой-нибудь выпускник обычной «моей» школы, который уроки не прогуливал, по части той же химии и самого Менделеева за пояс заткнет. Или не заткнет, но вот в училище ее нам давали несколько странно. Даже специально разные учебники уже университетские посмотрел (у Дмитрия Михайловича их выпросил «на поносить»): да, ученые уже многое знали, почти все из того, что я в школе проходил, знали — однако почему-то в программе училища эти знания вообще никак не отражались. А кое-чего и не знали, например, не знали, как правильно аммиак делать их водорода и азота. Габер-то свой «процесс» придумал, но он ведь простым химиком был, а не технологом — и потому водород от примесей очищал через задницу, и азот тоже примерно через то же самое место. А в Коврове на аммиачной установке и то, то другое очищали с помощью криогенной установки, там даже воду их воздуха вымораживали, а не осушали его, как Габер, пропуская газы через негашеную известь… И в самом начале нового, уже четырнадцатого, года на Пресне заработал и новый завод компании. Но я думал, что на заводе будут какие-то пистолеты или автоматы делать, а оказалось, что завод предназначался для выпуска электромоторов, генераторов и турбин. И завод сразу заработал практически «на полную мощность», точнее, на нем почти сразу набрали всех нужных рабочих. И это, как я узнал у заводских кадровиков, проделать было исключительно просто: в отличие от подавляющего большинства прочих заводовладельцев господин Салтыков рабочим почти сразу и нормальные квартиры предоставлял. Не рядом с заводом, и не казармы, а именно квартиры — для постройки которых он просто большую часть Козихи выкупил. Конечно, где Козиха — и где завод, но до него было довольно просто уже на трамвае доехать, а потратить в день двадцать копеек при нынешних зарплатах на заводе большинству рабочих было необременительно. А те, кто все же очень хотел сэкономить, могли за полчаса и пешочком пройтись — но таких было очень немного. Потому что для тех, кому пятерка в месяц была суммой неподъемной, возле завода и две «казармы» были выстроены. Как я выяснил, «такие же, как и в Коврове», только четырехэтажные. Но в них как раз «несемейная молодежь» обитала, на завод чернорабочими и учениками семейных просто не брали. Правда, причин такого решения я так и не понял — но, откровенно говоря, мне на это вообще плевать было. Я изо всех сил учился, и это было все же непросто, потому непросто, что я изо всех сил старался по большинству предметов получить «пятую степень»: да, мне всего четырнадцать будет, когда я училище окончу и в институт меня точно не примут. Но все же небольшой шанс оставался, мне об этом господин Стечкин сказал. Точнее, он сказал, что «моими идеями весьма доволен профессор Жуковский и он считает, что образование мне следует продолжить» — а где его продолжать-то, как не в институте? А еще меня уже всерьез заинтересовали все эти «инженерные» науки, правда, не потому, что очень хотелось мне всякие расчеты инженерные делать, а потому, что без таких все «мои идеи» совершенно другие люди воплощали — ну а я с этого «воплощения! Особо ничего и не получал 'в материальной форме». А вот если бы я сам мог рассчитать все это… И так я думал примерно до середины февраля, когда ко мне в гости зашел Василий Михайлович и принес мне денег чуть больше тысячи: — Ну что, Федька, ты снова, будем считать, у меня выиграл — это тебе за рабочих ковровских заводов. За рабочих механического завода, а Дмитрий сказал, что если таким же манером он весной и на свой завод рабочих набрать сможет, то он тебе уже за мастера по пятнадцать рублей выдаст, а за простого рабочего, которого все же дообучить нужно, по пятерке. А пока только на механическом ты больше тысячи огреб, так что радуйся. — Это звучит неплохо, а деньги-то где? Василий Михайлович усмехнулся и в выложил на стол три десятки и пятерку: — Держи, можешь уже в лавку бежать и пряники себе покупать. — И это все? Вы же говорили про тысячу… — Ну да, говорил. Но я еще не настолько умишком скорбным стал, чтобы тысячи в кармане носить. Это только то, что поверх тысячи, а остальное… где отец твой, он вроде уже с работы на обед вернуться должен? — Ну, сейчас придет, я уж обед ему разогрел… Дарюшка нынче уж расстаралась, но она все еще до полудня сготовила, борщ остыл… А вы с нами пообедаете? — Нет, и отец твой, боюсь, сегодня обедать будет очень быстро: мы с ним в банк пойдем, там деньги он на счет себе положит. Или обедать будет долго, но тогда до следующего воскресенья я вам деньги не отдам: уезжаю нынче де вечером, только через десять дней вернусь. Но, думаю, вам быстрее деньги-то и не понадобятся, вы же дом покупать срочно не собираетесь? Отец поменял себе «график работы» и на обед приходил уже после двух — это чтобы со мной все же обедать. Но и голодным он весь день не ходил: все же от его завода до «пистолетикового» было идти пять минут не особо быстрым шагом, и он там на перекус каждый день покупал «бутерброд с котлетой». А еще он теперь домой на трамвае ездил: с учетом моих доходов пятерка в месяц на то, чтобы ботинки лишний раз не стаптывать, в семье и расходом не считалась. И как раз пока я собирался высказать господину Салтыкову мое недовольство тем, что деньги я даже не увижу, отец и пришел. И пока он мыл руки, а я разливал по тарелкам борщ, Василий Михайлович сделал предложение уже ему: — Андрей Федорович, я вас особо отвлекать не стану, и просто для того, чтобы вы подумали, вот что предложить хочу. Мне в Коврове нужны мастера в том числе и по дереву, а я хорошо уж знаю, как вы работаете. Потому предлагаю — не сейчас, а уж летом, когда Федька училище закончит, вам в Ковров и перебраться. Вам должность мастера на заводе будет, Федьке я тоже место предложу завидное. А чтобы вам проще думалось, вам там и дом новый, большой, в подарок от компании будет поставлен. Обо всем прочем мы уж потом договариваться станем, а вы пока подумайте и решите, годится вам такое предложение или нет. И еще: если вы не против будете, я бы попросил еще с десяток рабочих не особо криворуких с собой захватить: и им компания предложит всяко больше, чем сейчас они на вашем заводе имеют, и вы получите… как их, Федька, напомни, как выплаты за приглашение рабочих называются? — Рефералы? — Вот, они. Вам Федька про них расскажет, а пока об одном спрошу: сын вам снова деньги немалые заработал, но я их вам только в банке выдать смогу. Вам это срочно или вы можете две недели обождать? Я своих обещаний никогда не нарушаю, так что деньги эти всяко уже ваши… Когда господин Салтыков уже уходил, он буквально на пороге мне еще одну новость сообщил: — Да, Федька, теперь на пистолетиковом заводе будут пончиковые машинки выделывать, которые ты ручными обозвал. Можешь зайти, взять одну и Дарьюшке отдать. Но ты ее уже тогда сам обучи с машинкой работать… Перспективы и дальше получать весьма приличные деньги «за советы» мой энтузиазм в учебе несколько поколебали, хотя я все же науки не забросил. Потому что считать и в «психологии» нужно было довольно много всякого (например, те же тесты обсчитывать), а физику я уже буквально «за компанию» учить продолжил. И, вероятно, мой предшествующий «разгон» помогал мне науки постигать в целом успешно, так что где-то в началу апреля стало понятно, что окончу я училище с оценками весьма достойными, за которые мне стыдно не будет. А вот идти учиться дальше мне уже хотелось не очень. По нескольким причинам сразу: во-первых, я был уже абсолютно уверен, что действительно получу неплохо оплачиваемое место в компании братьев Салтыковых, а во-вторых, у вдруг осознал, что как раз «инженерные расчеты» куда как лучше проделают настоящие инженеры, которые за это будут зарплату получать. А если мне и дальше такие же суммы будут капать, я инженеров вообще на это дело лучших нанять смогу! Но главным поводом полной пропажи у меня энтузиазма в плане продолжения обучения стало то, что до меня дошло главное: я уже инженерам Салтыкова уже рассказал все, что знал. Ну, почти все: про пистолет и про автомат, про патроны с пулями, даже про «кухню народов мира» — и у меня «запас знаний из будущего» уже полностью исчерпался. То есть запас знаний технических — которые, впрочем, особых миллионов даже господину Салтыкову не принесли. А вот относительно работы с кадрами и некоторые «социопсихологические» моменты, разбавленные знаниями нынешнего гражданского и уголовного права, как раз миллионы и дали. И из этих миллионов уже компания много чего полезного извлечь смогла, хотя я так и остался в некотором недоумении из-за того, что люди, к этим миллионам «прильнувшие», особо образ своей жизни не поменяли. Василий Михайлович так и продолжал жить в той же квартире, и единственное «улучшение» в его быту заключилось в том, что автомобиль он себе новый приобрел. Хотя нет, быт он все же себе и иным образом сильно улучшил: в доме у него появилось электричество, благодаря которому у него теперь в квартире везде лампочки электрические появились. И лампочки у него были вовсе не такие, как в других домах с электрическим освещением, причем точно такие же вообще по всей Козихе и на Спиридоновке стали ставиться. А электричество все брали с местной небольшой электростанции, которую поставили на месте какого-то древнего одноэтажного домика во дворе на Малой Козихе. Вообще-то «официально» там располагалась котельная, которая должна была отапливать новые дома на Козихе, но там поставили кроме котов еще и электрическую установку, состоящую из турбины и генератора выделки компании братьев Салтыковых, мощностью аж в сто двадцать киловатт. А так как электричество только на лампочки пока шло, такой мощности вполне хватило и на освещение Козихи, и на Спиридоновку, и даже на Малую Бронную. Вот только электричество в домах было «французского качества», то есть привычные мне двести двадцать вольт на пятьдесят герц. И это, кстати, тоже изрядную копеечку компании принесло: мало что жильцы компании за электричество платили (и с этого выгоды ни малейшей не было, так как расходы на топливо для котельной всю выручку сжирали), так еще все стали активно покупать карболитовые выключатели, патроны для лампочек — а такие пока что только эта компания и производила. А вот откуда все брали «европейские» лампочки, я не знал: в магазинах я таких точно не видел, а нам их продали уже непосредственно на этой самой «электростанции»: была там обустроена небольшая лавочка. В которой все «электрические приборы» продавали. То есть те же выключатели, патроны, еще изоляторы керамические для проводов и сами провода в тряпочной изоляции… Однако когда в доме появляется электричество, человек из двадцать первого века сразу начинает понимать, чего ему для полного счастья не хватает. Так что я сразу после того, как у нас в комнатах загорелись лампочки под потолком, поехал в гости к Дмитрию Михайловичу и принес ему кучу чертежей — на предмет того, что еще интересного и выгодного его карболитовый заводик изготавливать может. А у младшего из братьев Салтыковых тоже голова не только для переноски шляп была к плечам приделана — и в начале мая у нас в квартире появились и розетки электрические, и провода с вилками (я чертежи под «евростандарт» начертил). И так как меня с заводов компании никто никогда не выгонял, то я сумел своими трудолюбивыми ручками сделать то, чего мне раньше так не хватало: настольную лампу. Причем я из сразу три сделал: одну себе, а еще по одной Макару Савельевичу и Дарбюшке с Пантелеем. Дарьюшка-то в пасху вышла замуж за Пантелея: многолетняя работа в тесном сплоченном коллективе как-то к подобным явлениям располагает. А Макар Савельевич тоже оказался не лыком шит, он женился на Дарьюшкиной матери. И все вокруг (то есть из тех, кто у Макара Савельевича работал) ему всякого понадарили, а я данное мероприятие как-то пропустил и мне просто неудобно стало. Я не специально пропустил это «двойной праздник», и не по рассеянности: как раз во время коротких пасхальных каникул я снова не в Москве оказался. Просто потому, что пришлось снова ехать в Ковров и помогать уже Дмитрию Михайловичу разбираться с «кадровой проблемой», а у него проблема оказалась куда как более «проблемной», чем я даже ожидать мог. Народу-то он быстро на работу набрал, но вот учиться работать с не самой простой «химией» народ почему-то категорически не желал — и я потратил четыре для просто на то, чтобы понять, в чем причина кроется, а затем неделю все свободное время обдумывал способы «причину ликвидировать». А затем еще несколько дней ругался как с обоими братьями Салтыковыми, так и с некоторыми совсем уже другими людьми, из числа как раз «специалистов» с химического завода. То есть кА специалисты они, наверное, были очень неплохими — как специалисты по химии, а вот как правильно работать с «кадрами» они и понятия не имели. А Салтыковы, причем оба, вообще в штыки встретили мое заключение о том. что три четверти рабочих завода надо просто выгнать нафиг и набрать новых. Но «штыки» получились не потому, что они увольнять никого не хотели, а, скорее, потому, что требования к «новым рабочим» им показались слишком уж завышенными. Поначалу показались, но я их все же смог переубедить: — Ну хорошо, допустим на секундочку, что вы правы. Я говорю «допустим», а в том, что вы не правы, у меня и сомнений нет, но если внезапно окажется, что вы правы, а я — идиот, то ответьте мне на простой вопрос: куда улетит крыша завода, когда взорвется пороховой цех? А ведь даже самый, скажем, прилежный рабочий в конце концов решит, что вы его нагло эксплуатируете и заставляете его выполнять совершенно ненужные операции только ради того, чтобы ему платить поменьше. — Мы не хотим платить меньше… — Это вы, все из себя с высшим образованием, понимаете. А рабочий даже с четырьмя классами образования не понимает, что вам тоже выгодно, чтобы завод больше продукции давал. Он видит, что тщательно выполняя прописанные инструкции он вдвое меньше продукции выдает и вы ему за это и платите меньше, чем, по его мнению, могли бы. Ну вы же взрослые люди, а ведете себя так, будто первый раз не свете живете! Нельзя к такому производству даже близко подпускать людей с образованием ниже гимназического или реального! Нельзя! — А ты представляешь, сколько выпускникам гимназии платить придется? И вообще, где мы столько этих образованных людей найдем, ты знаешь⁈ — А вы представляете, сколько вам придется заплатить, когда завод взорвется? Хрен с ним, с пороховым производством, у вас же и аммиачная колонна на воздух взлетит, и аммиаком из баллонов вы вообще весь Ковров потравите, если ветер не туда подует! Вот о чем думать надо! — Ладно, допустим, ты, Федька, прав. Но мы же не можем останавливать завод! — Можно подумать, что он сейчас у вас рысью бежит навстречу светлому будущему. Вы же меня туда и притащили, чтобы разобраться, почему рабочих стало вчетверо больше с зимы, а продукции с него больше вообще не стало. И я разобрался… разобрался почему, а вот как ситуацию исправить, вы уже сами решайте. Я свой вариант решения предложил… вот еще что могу предложить: вы гимназистов с реалистами все же набирайте где сможете, а из нынешних рабочих пусть химики университетские присматривают самых сообразительных, и для них вы при заводе отдельную школу обустройте. Глядишь, где-то через год, а может и раньше, осенью, у вас там уже довольно рабочих будет, кого в пороховой цех запускать не страшно. И еще, не знаю уж, насколько вам это понравится, но я считаю, что цех нитрирования нужно большей частью девиц набирать: там не только гимназистки годятся, но и те, кто прогимназию закончить успел. А в Коврове-то выпускниц прогимназии… а если им уже и зарплату нормальную дать, после, конечно, дообучения… В общем, особо ни о чем мы не договорись, хотя Дмитрий Михайлович и обещал «подумать». А я занялся подготовкой к выпускным экзаменам, и оказалось, что занялся я действительно нужным делом. В смысле, экзамены были именно что выпускными, и оценки за все курсы от их зависели очень сильно — а от оценок зависели, вообще-то, и потенциальные оклады, предлагаемые работодателями. Пропала у меня уверенность, что господин Салтыков после того как я с ними буквально разосрался, меня на работу возьмет. Так что я старался — и овенки по всем жкзаменами получил отличные, что меня сильно порадовало. А еще порадовало то, что Василий Михайлович все же словами на ветер не бросался и мне место, с очень большим окладом жалования притом, предложил. В Коврове, как он и обещал, а отец тоже на переезд согласился после того, как туда все же съездил и посмотрел на предстоящее место работы. И наша московская жизнь подходила к концу… Но это только наша подходила, сильно в связи с моим «перерождением» поменявшаяся. Но поменялась жизнь очень локально, а вот в мире все шло по-прежнему (что меня и не удивляло, вряд ли появление дешевой лапши или даже надежного замка могло изменить международную политику). Как и прежде разные страны были очень недовольны друг другом, так что вопрос о войне звучал просто: «когда». А я больше всего переживал из-за того, что заводы Салтыкова так и не приступили к серийному производству очень нужных сейчас для России стреляющих изделий — но если я буду в Коврове работать, то может смогу процесс как-то ускорить? Способ-то я найду, а вот хватит ли мне времени…. Первого августа, в день когда мы въехали в свой новый дом в Коврове, было объявлено о том, что Германия и Австро-Венгрия объявили России войну… ---------- Nota bene Nota bene Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги. Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free. Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: АльтерНатива ----------