АдвокатЪ – 3
Саша Фишер, Валерий Гуров

Аркадий Голенев выиграл суд — и теперь все хотят стать его другом. Опекун внезапно задумал признать его дееспособным, мошенник Сычев засыпает лаской, а бывший товарищ Никита вовсю играет в двойного агента. Но письмо от сестры Анны, переданное через врага, таит шифрованный крик о помощи. Чтобы вытащить её из лап «кукловодов», Аркадий должен притвориться, что клюнул на удочку — и размотать их аферы, пока не поздно. Первым делом он нанимает доктора Лебедева частным сыщиком: у того руки в крови по локоть, но он знает, где искать труп, который слишком удобно утоп.

====================

Глава 1

Глава 1
«Не только Павел умеет переобуваться в прыжке», — подумал я, разглядывая своих собеседников в таком совершенно неожиданном ракурсе. Сычев прямо-таки лучился добродушием и где-то даже гордостью, словно приглашал разделить с ним его радость. Никифорова излучала обаяние и опаляла меня пылкими взглядами. Никита Кочкин, откинувшись на спинку стула, был безмятежен и самодоволен.
Прямо-таки другой мир, совсем не тот, в котором жил Аркаша до настоящего момента. Небрежная роскошь, безмятежное дружелюбие и немного нервная легкость.
На неокрепший ум парня, которого год держали «в черном теле» должно убийственно подействовать.
— С вашего позволения, я пообедаю, — сказал я, опуская ложку в щи. — А то суп остынет.
А пока ем, послушаю. Интересно, что связывает этих моих жуликов со старым приятелем Аркаши? Вряд ли они полноценные подельники, он все же здорово моложе, да и как-то не бьется их деятельность с политикой. Впрочем, выводы делать пока рано.
— Bon appétit, Аркадий Ильич, — с француским прононсом проворковал Сычев, наклонился ближе и понизил голос до заговорщического шепота. — Я понимаю, молодой барин, что меж нами когда-то пробежала черная кошка недопонимания, я всегда говорил: у этого мальчика сердце льва и ум, острый как бритва. Вот и мадемуазель Дария не даст соврать…
— Господин Сычев, вы пугаете молодого человека своей экспансивностью, — рассмеялась Никифорова. Простите нас, бога ради. Эти волжские туманы навевают такую скуку, что встреча с по-настоящему умным человеком — настоящий праздник. И между прочим, он не врет! Он действительно много раз восторгался вашим умом. Правда, не всегда в приличных выражениях, если вы понимаете, чем я…
Вся компания весело рассмеялась, Никита подвинул стул ближе к столу и расправил плечи.
— Господа, вы бесцеремонны, — заявил Никита, словно не он буквально минуту назад махал им рукой, приглашая к нашему столику. — Мы тут предавались воспоминаниям о высоких материях, о Писареве и духе свободы, а вы врываетесь, как… как буржуа в булочную.
— Да бросьте, Никита, — усмехнулся Сычев, подзывая официанта. — Ваша свобода и мой коммерческий интерес давно спелись, как два соловья. Любезный, нам графинчик рябиновой на коньяке, той самой, прошлогодней. И расстегаев с налимьей печенкой — мадемуазель Дария их обожает, хотя и скрывает, — затем он снова повернулся ко мне. — Аркадий Ильич, я вас очень хорошо понимаю. Вы юны и горячи, возможно, вам сложно сейчас поверить, что я действительно не питаю к вам ровным счетом никаких недобрых чувств. Нет-нет, не отвечайте, не прерывайте трапезу. Просто выслушайте. Я действительно какое-то время назад был на вас зол. Да что там! Право слово, я был в ярости. Но сегодня, после того, как Дарья Павловна рассказала о том, что случилось на суде, я восхищен! Да-да, не кривитесь! Я восхищен и посрамлен!
— Не слушайте его, Аркадий Ильич, — Никифорова протянула руку и коснулась моей руки. — Он финансист, а у них, говорят, вместо сердца — арифмометр. А мне вот интереснее другое. Никита говорил, вы пережили… травлю? Несправедливость? Это ужасно. Уж я-то знаю, как мир жесток к тем, кто остался без защиты. Но знаете, в этом есть и сладость — вы теперь совершенно свободны. Вам нечего терять, а значит, вы можете взять от жизни все.
Воркующий голос Дарьи обволакивал и гипнотизировал. Ее пальцы деликатно касались моей руки, она подалась вперед, как бы невзначай выставив напоказ свое декольте.
— Вот именно! — горячо включился в разговор Никита. — Я говорил Дарье Павловне, что ты человек с потенциалом. Не кисейная барышня, не золотая молодежь, а характер. Нам всем здесь, в этом сонном царстве, не хватает воздуха.
Я не спеша ел свой суп, вприкуску с замечательно вкусным расстегаем. И переводил взгляд с одного лица на другое. Интересная, однако, у них сложилась компания. Аркашин приятель Никита всем своими видом старается показать, что именно он в этой компании главный. А Сычев с Никифоровой обмениваются во время его реплик ироничными улыбками. Но не спешат его разубеждать.
В этот момент подоспел официант. Он поставил на стол хрустальный графин, янтарно блеснувший в свете газовых рожков. И еще одну тарелку с расстегаями. Ловким движением извлек из графина граненую пробку и наполнил крохотные цветные рюмки.
— Ну что, Аркадий Ильич, может быть объявим мировую? — прищурился Сычев. — Право слово, нам совершенно незачем враждовать, тогда как из добрых отношений мы оба сумеем извлечь массу пользы.
— Пожалуй, я воздержусь, — ответил я. Не столько из-за того, что мне не хотелось пить алкоголь в подобном обществе, хотя и поэтому тоже. Но гораздо больше мне хотелось услышать, как Сычев отреагирует на отказ.
— А вы мне нравитесь все больше и больше, — расплылся в улыбке Сычев. Лихо опрокинул в рот содержимое рюмки и надкусил один из расстегаев. — Учитесь, Никита! Принципиальность в наши дни становится очень редким явлением.
— Пф, господин Сычев! — Никита небрежно взмахнул рукой. — Не вам говорить мне о принципиальности…
— Ваше здоровье, Аркадий Ильич, — бросив на меня жгучий взгляд из-под ресниц, прговорила Никифорова и пригубила напиток. — Господин Сычев, вы не запамятовали? У нас сегодня еще есть кое-какие дела!
Сычев эффектным жестом извлек из кармана своего клетчатого жилета часы-луковицу, приподнял бровь, будто удивляясь тому, что увидел на циферблате и с укором посмотрел на Никифорову.
— И вы, мадемуазель Дария, еще обвиняете мое сердце в схожести с арифмометром! — театрально воскликнул он. Потом опять наклонился ко мне. — Аркадий Ильич, я не оставлю попытки развеять возникшее между нами недопонимание. Но сейчас я и правда вынужден откланяться.
Он поднялся на ноги, поправил щегольской сюртук и галантно подал руку Никифоровой. Та положила тонкие пальцы на его локоть и повернулась к Никите.
— Передайте господину Ксанфу мое почтение, — проворковала она. — Эти расстегаи выше всяческих похвал!
Парочка мошенников шагнула к выходу, но тут Сычев обернулся.
— Ах да, совсем вылетело из головы! — он одним движением выхватил из внутреннего кармана небольшой конверт. — Одна барышня слезно просила меня передать вам это. И вот теперь мы удаляемся…
Сычев положил на стол передо мной конверт, на котором изящным почерком с завитушками было написано: «Аркадию от Анны Г.»
Я проводил их взглядом до самого выхода. Не касаясь пока что конверта. Когда дверь за ними захлопнулась, Никита наклонился ко мне.
— Я знаю, что ты мне сейчас скажешь, — вполголоса проговорил он. — Ты смотришь на меня и думаешь: «Никита связался с жульем. Продался с потрохами». Да? У тебя все на лице написано, мой друг. Ты всегда был чудовищно прямолинеен. — Он хмыкнул. — Но ты ошибаешься. Видишь ли, я этих господ… использую. Да-да, не делай такие глаза. Именно использую. Сычев уверен, что купил меня с моими идеями, как покупают породистого пуделя для забавы. А Дария думает, что я — ее очередная живая игрушка, мальчик из хорошей семьи, которому льстит близость к пороку. Пусть думают. Они ведь не знают, что их деньги — это всего лишь средство. Грязный металл, который пойдет на святое дело. Типография, бумага, паспорта… ты понимаешь, о чем я? А когда мы сделаем то, что должны, я отшвырну их, как… как окурок.
Я приподнял бровь, провоцируя его продолжать.
— Вот только не надо припоминать мне Лаврентьева! — поморщился Никита. — Я прекрасно помню, что ты его сразу раскусил. Это же ты сказал, что этот гусь донесет при первом удобном случае… А я был ослеплен! Я был ослеплен. Мне казалось, что я хитер как Улисс. Что я приручил этого жирного хомяка. Он платит — мы делаем вид, что он наш. Отличная комбинация! Нет-нет, теперь это в прошлом! Я тогда понял главное. Нельзя доверять таким людям. Нельзя допускать, чтобы они чувствовали себя в безопасности. Лаврентьев думал, что купил нас за пирожки и целковые, а когда запахло жареным, решил, что его собственная шкура дороже. Я извлек урок, клянусь тебе. Именно поэтому сейчас я на коне. Сычев и Дария — это тот же Лаврентьев, только в сотню раз опаснее и умнее. Я знаю, что они замышляют какую-то игру. Знаю, что они вертят мной, как хотят. Но именно в этом и заключается мой план. Я пью их шампанское, ношу их подарки, позволяю им считать себя их пешкой. А сам тем временем собираю досье на каждую их аферу. Я выверну им карманы и заставлю служить уже нашей идее. Понимаешь? В прошлый раз урок состоял в том, что нужно быть сильнее. И теперь я сильнее.
Он нервно рассмеялся. Смех прозвучал слишком высоко и сорвался в кашель.
— Ты только не думай, что я прошу тебя одобрить это. Я знаю, ты всегда был чистоплюем. Но и ты пойми, сидя под пятой опекуна, ты ничего не изменишь. А я меняю. Пусть медленно, пусть через грязь, но я двигаюсь к цели. И эти двое… они просто жирный керосин для нашего пламени.
Глаза Никиты фанатично блестели. Он смотрел на меня с такой яростной надеждой, словно хотел увидеть в моем лице что-то. Не одобрение даже.
Прощение? Щеголеватый анархист Никита сейчас пытался выторговать у Аркаши его прощение?
Сейчас бы как нельзя более кстати пригодилась память Аркаши. Хоть какой-то намек или тень его былой эмоции. Но после тарелки наваристого супа и трех вкуснейших расстегаев прежний Аркаша не подавал из глубины сознания никаких знаков.
Слушая пламенные речи Никиты, я пришел к выводу, что Сергей Аполлонович в его отношении был прав. От подобных людей действительно лучше держаться подальше. Нет необходимости досконально выяснять, что именно случилось в гимназии, нынешняя ситуация прозрачна и так. Никита хочет возобновить былую дружбу. И даже не просто хочет, а жаждет.
Если руководствоваться здравым смыслом, для меня это не очень хороший вариант развития событий. Потому что у меня нет никакого желания примыкать к каким-либо политическим течениям, особенно тем, которые кружат юные головы, заставляя таких вот, как Никита, влезать в самые что ни на есть грязные дела. И все во имя свободы…
Однако грубо оборвать его и уйти — тоже нерациональное решение. «Кукловоды» явно подобрали к нему подходящий «ключик». Значит он может послужить той ниточкой, которой я смогу воспользоваться, чтобы размотать этот «змеиный клубок» так, чтобы ни одна гадюка из него не уползла в тень.
Никита расценил мое молчание как осуждение, и взгляд его стал тревожным. Он снова подался вперед. Но не успел он открыть рот, чтобы что-то сказать, я заговорил.
— Знаешь, Никита — я придал голосу философски-глубокомысленные интонации — Когда мы сидели на том чердаке, я смотрел на тебя и думал: «Этот человек будет либо святым, либо дьяволом». Ты и сейчас такой же. Абсолютный. Не терпящий полумер.
Я сделал паузу и рассеянно посмотрел на часы на стене. Четверть седьмого. Пора было уже заканчивать нашу встречу. Но уйти следовало так, чтобы Никита ни в коем случае не решил, что я хочу от него отделаться.
— Ты блестящий тактик, Никита, — продолжил я. — Твой план с досье на Сычева — это сильно, этого Лаврентьев с его пирожками бы точно не придумал. Возможно, впервые в жизни ты играешь свою игру, а не чужую. И я… я рад, что ты меня нашел. Правда рад.
Я похлопал Никиту по плечу и подмигнул. На лице его появилось облегчение, твердо сжатые губы расслабились и сложились в слабую улыбку.
— Послушай, Аркадий… — начал он.
— Нет, подожди, — перебил я. — Тебе ни в коем случае нельзя попадаться возле моего дома. Если мой опекун хотя бы заподозрит, что мы виделись, он будет в ярости. Я сам тебя найду. На неделе. Договорились?
Я протянул ему руку. Он дернулся, словно хотел схватить ее сразу же, но сдержался, выдержал образ. И ответил на рукопожатие неспешно, как будто с ленцой.
— И спасибо за обед, — сказал я. — Следующее угощение за мной.
Я похлопал его по плечу и направился к выходу.
На улице, глотнув сырого весеннего воздуха, я перевел дух.
«В интересную ситуацию вы угодили, Аркадий Ильич!» — весело подумал я. После победы вдовы на суде ко мне переменились буквально все. Сергей Аполлонович затеял процесс о признании меня дееспособным.
Павел Ефимович принялся перевербовывать помощником в свою несуществующую пока контору, Сычев распахнул дружеские объятия и начал мазать елеем. Теперь вот еще Никита… Которого я видел впервые, но интуиция мне подсказывала, что расстались Аркаша с Никитой вовсе не задушевными друзьями.
Словно пока я был на суде, все они сошлись за столом переговоров и единогласно вынесли решение с этого момента начать Аркаше льстить, засыпать комплиментами, в общем, добро причинять и ласкам подвергать.
Но вот договаривались ли они?
Никита прямым текстом сказал, что ведет свою игру. И он, скорее всего, не лжет.
А что Сергей Аполлонович? Сычев отдал ему указание «сменить пластинку» и он выполняет? Или тоже ведет какую-то свою игру?
Пока я этого не знаю. Но непременно выясню!
Пронзительный ветер с Волги напомнил мне, что все еще не май-месяц, и размышлять, стоя на улице — это так себе идея. Так что я ускорил шаг и двинулся в сторону Рябиновой улицы. Встреча с новым-старым приятелем и внезапно воспылавшие ко мне нежными чувствами «кукловоды» вовсе не заставили меня отказаться от моих планов.
Дом исправника Коростылева стоял на углу Рябиновой и Малой Садовой. Двухэтажный, с облупившейся штукатуркой, но все еще крепкий, как и положено дому, где квартирует власть.
Но взгляд всякого прохожего, а теперь и мой, неизменно упирался в крышу. Там, на коньке, вертелся знаменитый флюгер. Это был не жестяной петух и не стрела с розой ветров, а вырезанный из толстого кровельного железа ангел с трубой. Замысел, очевидно, был в том, чтобы ангел возвещал направление ветра. Однако исполнитель, видимо, не рассчитал веса, и фигура просела в пояснице, отчего ангел сложился в непристойной позе, напоминая подвыпившего мастерового, который пытается заглянуть в собственную печную трубу.
Стучать в парадную дверь значило нарваться на горничную, а то и на самого Коростылева, чего мне совершенно не хотелось. По слухам, исправник терпеть не мог сутяг и письмоводителей, считая нас крючкотворами.
В окне флигеля на первом этаже горел свет. Я подошел ближе, стараясь не ступать в грязные, разбитые колеи, и подобрал с земли горсть мелких, смерзшихся комьев щебня. Осторожно, чтобы не выбить стекло, я бросил один камешек в раму.
Тишина. Только флюгер наверху скрипнул, поворачиваясь к востоку.
Я бросил второй.
За мутным, засиженным мухами еще с прошлого лета стеклом мелькнула тень. Стукнул шпингалет, и створка со скрежетом отворилась внутрь.
— Это ты, — сказал он без удивления, но и без тени радушия. — А я уж думал, вы, по обыкновению вашего брата-стряпчего, забыл дорогу.
— Я же обещал, — я стряхнул с рук прилипшую грязь. — Суд окончен. И вот я здесь.
— Давай ко мне, — после паузы, сказал Митяй. — Только осторожно, лестница крутая. У меня тут не парадные покои.
Я прошел в комнату. Пахло кислым хлебом и сыростью. Обстановка была казенная, убогая: железная койка, застеленная солдатским одеялом, конторка у окна, заваленная бумагами, этажерка с «Сводом законов» и томиком Писарева. На столе чадила лампа без абажура.
— Что кривишься? — с вызовом спросил Митяй. — Хоромы не угодили?
— Это ты у меня еще не был, — фыркнул я.
— Так, ты вот что… В прошлый раз туману какого-то нагнал, что, мол, права не имеешь разглашать, и все такое, — хмуро глядя на меня проговорил он. — А сейчас что? Что-то поменялось?
— Так суд прошел, а дело осталось, — ответил я и прямо посмотрел Митяю в лицо.
— Слышал я уже про твой суд, — буркнул Митяй. — И как вдова Кузнецова на смех подняла, и как приказчика Дулина арестовали, и как ты грудью вдову защищать кинулся. Все управление до вечера только об этом и говорило.
— Значит мне не придется пересказывать, — усмехнулся я.
Митяй был напряжен и насторожен. И в отличие от всех предыдущих моих собеседников, вовсе не спешил источать мед и распахивать объятия.
Что было вполне оправданно, ведь я для ни слова ему пока что не сказал.
— Карты на стол? — первым предложил я.
— А как же дело вдовы? — губы Митяя скривились в горькой усмешке. — Или когда дело закрыто, секреты можно и выбалтывать?
— Речь пойдет не о ней, — качнул головой я. — А о неких шулерах и расписках, которые карточные долги в настоящие превращают.
— Прямо как в бульварном романе, — усмехнулся Митяй.
— Тогда давай такой линии и придерживаться, — парировал я. — Возьмем факты, которые нам известны, и будем выкладывать на стол по очереди. Словно в карты играем.
— И кто сорвет банк, тот что? — Митяй снова усмехнулся, но на этот раз усмешка прозвучала более искренне. Лед между нами начал понемногу ломаться.
— А ничего, — ответил я. — Пополам поделим, да пряников купим.
Тут Митяй прыснул и покачал головой.
— Знаешь, я за эти два дня сто раз, наверное, представлял наш разговор, а он все равно по какому-то третьему пути пошел, — сказал он. — Не зря мы с тобой в балагане познакомились.
— Ты начнешь или я? — спросил я.
— Давай ты, — вздохнул Митяй и отвел глаза. — А то боюсь, моих козырей надолго не хватит.
— Вот и проверим, — хмыкнул я. — Про то, что Кузнецов проиграл в суде, ты уже знаешь. Но проиграл он на самом деле гораздо раньше. В карты. И подписал долговую расписку, чтобы расплатиться с которой, ему нужно было продать лавку.
— Так по закону же карточные долги не… — начал Митяй и сразу замолчал. — Расписка была не карточная, так⁈ Что-нибудь вроде «на покупку пеньки, древесины и стада коров»?
— Твоя очередь, — сказал я. — Про расписку догадался или видел уже такие?
— Видел, — хмуро отозвался Митяй. — Известное дело. Попался один хитрый жук на горячем, хотел в скобяной лавке кассу обчистить, там его и взяли. И расписку у него такую нашли. Насели, мол рассказывай, что да как. А он уперся, мол, настоящая расписка, вот вам крест, хотел стадо коров купить. Как же, стадо коров… Куда ему стадо, он угол снимает у вдовы в Рыбацкой слободе… А Герман Петрович тогда сказал, что дело ясное. Мол, в карты проигрался, вот ему и всучили расписку эту.
— А фамилия там была, часом, не Мазурин? — спросил я.
— Что еще за Мазурин? — насторожился Митяй.
— Погоди, ты еще свою карту не выложил, — хитро прищурился я. — Что за хитрый жук? Что было в расписке?
— Ты про свою расписку тоже не сказал! — огрызнулся Митяй.
— Считай, что сказал, — хмыкнул я. — Так кто был кредитором того хитрого жука? Мазурин?
— Ну, Мазурин, — согласился Митяй. — Только толку-то? Пшик это один, а не карта. Нет никакого Мазурина. В природе не существует… То есть, существует, вот только тот Мазурин должен сейчас на поселении в Сибири проживать, а вовсе не по Заволжску разгуливать.
— Откуда информация? — спросил я.
— Герман Петрович сказал, — хмыкнул Митяй. — Так, между делом. Мол, фамилия говорящая. Мазурин, мазурик. А взялись искать этого Мазурина, так не нашли никого. И жук этот наш не раскололся, где в карты играл.
— Где ваш жук играл не скажу, а Кузнецов играл в Клубе Приказчиков, — сказал я, пристально глядя в лицо Митяя.
Тот присвистнул.
— Эвона как… — покачал головой. — Значит, следующая карта опять моя, раз ты про Клуб Приказчиков сказал… Значит, Кузнецов этот твой задолжал жуликам и решил вдову обобрать, чтобы с долгом расплатиться. Получается, твоего Полотно он по башке и тюкнул?
— Может и он, а может и нет, — покачал головой я. — Ты же следователь, понимать должен, что таким делам доказательства нужны.
Мы спорили, разговаривали, раскладывали факты так и эдак. Выдвигали версии, аргументы и контраргументы. Знал Митяй действительно не особенно много, как он и предупреждал. Но живая беседа всегда помогает взглянуть на историю под другим углом. Под которым раньше в голову бы даже не пришло.
— На что им лавка, раз они в карты людей жулят? — спросил он.
— Лавка с пустыми ящиками, — напомнил я.
— Аферу какую-то планируют, не иначе, — добавил Митяй. — Сорвут куш, и по тапкам!
— Понимаешь теперь, почему я тогда в Балагане не хотел ничего говорить? — хмыкнул я.
Митяй насупился и промолчал.
— Брать их надо, — сказал он. — Только Герман Петрович мне не поверит, а у меня руки коротки.
— Придумаем что-нибудь, — сказал я. — Только надо выяснить, что за аферу они планируют, и взять их на горячем.
Расстались мы уже во вполне приятельских отношениях ближе к полуночи. Оказавшись в непроглядном мраке заволжской улицы, я решил, что визит к земскую больницу придется все же отложить на завтра. Тем более, что с неба начал накрапывать дождик.
Вернувшись домой, я зажег свечу и достал из внутреннего кармана конверт, который жег меня с самой встречи с Сычевым. Пламя свечи бросило на гладкую дорогую бумагу оранжевые блики. Помедлив несколько мгновений, я решительно сломал сургучную печать и развернул конверт.

----------

Глава 2

Глава 2
'Дорогой мой брат, Аркадий Ильич!
Пишу тебе, движимая самой горячей сестринской любовью. Не удивляйся, что письмо передано через господина Сычева. Это человек прекрасной души, которому я безмерно обязана. Прошу тебя, доверяй ему, как нашему покойному батюшке — пусть земля ему будет пухом.
Не верь сплетням о моем положении. Я совершенно счастлива и свободна в своих решениях. Мой попечитель, господин Морозов, бережет меня, словно ту самую фарфоровую куклу с голубыми глазами из маменькиного шкафа. Надеюсь, ты помнишь эту куклу. Господин Морозов — тот самый друг, о котором отец всегда мечтал для нашего дома.
Я вспоминаю наши детские годы в усадьбе. Помнишь, как мы играли в английские жмурки в старой гостиной? Ты всегда прятался за огромным дубовым буфетом, что стоял у северной стены, а я тебя находила по скрипу половиц. Эти безмятежные дни научили меня главному: всегда доверять без оглядки тем, кто ведет тебя за руку.
Храни тебя Господь. Почитай господина Емельянова — он воистину наш благодетель.
Твоя сестра Анна'.
Я трижды перечитал письмо от этой незнакомой девушки, родной сестры Аркаши. Доверяй, почитай, благодетель… И не очень вроде бы уместные детские воспоминания. Фарфоровая кукла, английские жмурки, дубовый буфет в гостиной… Это больше похоже на шифр, чем на трогательные воспоминания.
И настоящий Аркаша с легкостью бы этот шифр разгадал. Например, у той куклы вовсе не голубые глаза, а карие. А в гостиной стоял не дубовый буфет, а вовсе даже книжный шкаф из красного дерева. И английские жмурки сестра всегда ненавидела, потому что темноты боялась. Или потому что отец считал игру непристойной, и слово «английский» вообще было в нашей усадьбе под запретом.
— Всегда доверять без оглядки тем, кто ведет тебя за руку… — вполголоса проговорил я. Учитывая ситуацию, в которой я получил это письмо, это либо крик о помощи, либо предостережение. Либо и то, и другое. Мне нужно попасть в нашу усадьбу, чтобы это выяснить.
Я еще раз по памяти восстановил сцену нашей встречи с Сычевым и Никифоровой.
Все эти доверительные речи, признания в приязни, неприкрытую лесть.
Цели такой демонстрации прозрачны — они хотели, чтобы я подумал, что стал для них ценным сам по себе, что они признали мои заслуги и что они готовы взять меня за руку и повести в мир роскоши и свободы из того ада, в котором находился Аркаша в последний год.
Можно допустить, что они действительно могли решить, что я могу быть им полезен. Вот только это никак не меняет главного — они хитрые и наглые мошенники. Которые обирают людей, жульничают и устраивают аферы.
И совершенно неважно при этом, какое именно отношение к Аркадию Ильичу Голеневу они при этом демонстрируют — подчеркнуто враждебное, как раньше, или льстиво-дружелюбное, как сейчас.
Нынешняя ситуация выглядит более удобной, потому что получить информацию об их будущих планах станет проще.
Но это только так кажется. На самом деле, подобное положение вещей много опаснее. И потребует от меня прямо-таки ювелирнейшей точности, чтобы в тот момент, когда вся эта компания пойдет на дно, они не потащили туда за собой как меня, так и мою сестру.
И прежде всего надо понять, как и почему они ее удерживают. Нам нужно встретиться и поговорить без чужих глаз и ушей. И прежде чем я придумаю, как это устроить, мне придется играть в их игру, чтобы они думали, что подобрали ко мне верный «ключик».
Я посмотрел на перо и чернильницу. Следовало написать ответное письмо. Но не сейчас. Слишком поздний час, слишком тяжелый день. А мне потребуется вся моя внимательность и собранность.
Я отложил письмо в сторону, раскрыл свою папку и разложил на столе бумаги.
Перебрал материалы по делу Ведерниковой.
Суд прошел, но прежде чем поставить в этом деле окончательную точку, следовало убедиться, что в этом деле не осталось никаких хвостов. Я записал несколько вопросов, которые нужно обсудить «на блинах» у вдовы, куда я был приглашен.
Во-первых, как именно обстоят дела с продажей Кузнецова? В купеческих рядах говорили, что он продал свое дело быстро и дешево, но подробностей по этой сделке я не знаю, бумаг не видел. Если Кузнецов, пользуясь дарственной, продал сразу всю лавку, то в этом случае закон дает однозначный ответ — сделка ничтожна, потому что продавец распоряжался тем имуществом, которое ему не принадлежало. Понятно, что никакой закон сам не придет и это не объявит, это новая тяжба, которая может затянуться на долгие месяцы. Либо Кузнецов мог уступить в счет долга свою половину лавки, тогда у вдовы сейчас имеется новый компаньон… Технически, все эти вопросы меня уже напрямую не касаются. Если не учитывать тот факт, что эти самые «компаньоны» — это Сычев, Морозов и вся эта компания «кукловодов». Так что мой интерес в этом деле все же имеется.
Я поставил точку, отложив все эти вопросы до нашей встречи с Прасковьей Андреевной и перешел к следующему делу. Одному из тех, которые я откладывал до суда.
Итак, Лебедев и его «выписка» для получения страховки.
Хорошая новость была одна — «кукловоды» не получили за утопшего Карманова страховую выплату. Все остальное — плохие новости. Лебедеву либо придется признать свою халатность и некомпетентность, либо он окажется соучастником в попытке мошенничества. И в этом деле также по самые уши завяз Сергей Аполлонович. Который даже практически решил утопить Лебедева за то, что тот отказался признавать Таську беременной.
Я несколько раз перечитывал уже записанное и думал. Самым простым способом вывести Лебедева из-под удара была явка с повинной. Мол, был пьян, написал ерунду, прошу не учитывать, бла-бла-бла. Лебедев для города человек ценный, он доктор высокой квалификации, его, конечно, пожурят, но, скорее всего, в Сибирь не сошлют и в тюрьму не посадят.
Но суды подобного рода — дело непредсказуемое. Слишком от многих посторонних зависит его судьба. Судья может иметь на него зуб. Вскроется какая-то схожая махинация, и ее прицепят Лебедеву «паровозиким», «кукловоды» расторопно подсуетятся и спутают этот самый «простой план».
— Нет, Аркадий Ильич, как бы тебе ни хотелось поскорее спихнуть это дело и закрыть папку, мы, пожалуй, погодим это делать, — тихонько сказал я сам себе, ощутив прилив охотничьего азарта. Потому что это было не просто какое-то там дело о какой-то там страховой выплате по утоплению какого-то там Карманова. Это было одна из афер «кукловодов». И мне, конкретно мне, Аркадию Ильичу Голеневу, придется разобраться во всем этом с самого начала.
Что за Карманов?
Как утоп?
Откуда взялась страховка?
Если был родственник, опознавший тело, почему выплату получает Мазурин?
Я записал все эти вопросы. Подумал с минуту и пришел к выводу, что мне опять есть, чем занять федькину команду. Пожалуй, можно даже их разделить. Сеньку, как самого болтливого, отправить узнать, что про этого Карманова болтают, а Гришку, как самого упертого, послать искать остальную родню и выяснить, много ли этой самой родни…
А остальные двое…
Я перелистнул страницу.
Рыбацкая слобода и лодочный сарай. Что-то Федька обещался разузнать подробности о прошлом владельце, но как-то помалкивает. Надо освежить его память. И для усиления отправить с ним Витьку Куницу, он хорошо справляется с нестандартными задачами. А то про Семена Слепнина, над чьей бывшей лавкой сейчас красуется вывеска «Торговый дом Морозова», тоже говорили, что он в Симбирск подался. А он на паперти сидит, в фальшивой бороде и в печали. Так может и тот бобыль-рыбак тоже где-то… сидит. И, кстати, можно к этому же делу пристегнуть ту тройку рысаков, за которую некий Морозов фантиками расплатился. Явно ведь одного поля ягодки…
И я посмотрел на свой личный-публичный дневник. Ох, как мне не хотелось сейчас ничего выдумывать! Хотелось уже задуть свечу, забраться под одеяло и вытянуть ноги. День был долгий и очень деятельный.
И суд, и старый аркашкин приятель, и Сычев с Никифоровой, и Митяй, и… Да и вообще скоро уже светать начнет!
Может, ну его? Задач и так передо мной немало, еще и выдумывать…
Я усмехнулся сам себе и решительно открыл страницу и написал.
«Боязно мне теперь, а вдруг я не справлюсь с имением-то своим? Хоть бы помог мне кто, посоветовал. У Сергея Аполлоновича боязно советов спрашивать…»
Усталость усталостью, но пока я живу здесь, это бумажное прикрытие мне необходимо. По какой бы причине Сергей Аполлонович не решил меня «на волю отпустить» раньше срока, вряд ли он прямо сейчас перестанет шарить в моих вещах. Если не будет новых записей, он может всполошиться и примется глубже копать.
Время до обеда в конторе прошло на удивление быстро. Сергей Аполлонович был весел, даже временами мурлыкал под нос песенку. Не придирался к Павлу, хоть тот был в своем репертуаре — вместо работы только делал занятой вид, а при любом удобном случае удалялся к буфету, чтобы налить себе очередную порцию кофию. Меня лишний раз не цепляли, о делах имущественных Сергей Аполлонович пока что не говорил. Дал мне задание разобрать пару архивных папок, но проверять исполнение не стал.
В общем, благодать, да и только.
После полудня я решил проверить границы этой благости, честно сообщив, куда и зачем я собираюсь идти.
— Сергей Аполлонович, — сказал я, водрузив на место тяжеленную архивную папку. — Вчера после суда вдова Ведерникова пригласила меня на блины. Вы дозволите мне нанести ей визит?
— Было бы невежливо отказываться, Аркадий Ильич, — кивнул Сергей Аполлонович. — Конечно же, ступайте.
Он явно хотел еще что-то добавить, но передумал и замолчал.
— А после я хотел бы навестить Александра Сергеевича, — негромко добавил я. Павел на этой моей фразе сделал вид, что ужасно занят и не расслышал. Зато Сергей Аполлонович оживился.
— О, это непременно нужно! — сказал он и достал из конторки запечатанный конверт. — И раз такая оказия, передайте его высокоблагородию Лепнину мое послание. Надеюсь, скромное пожертвование поможет Александру Сергеевичу…
— Лепнину, Сергей Аполлонович? — переспросил я.
— Аристарху Львовичу, запамятовал? — ответил Сергей Аполлонович. — Он заведует нашей земской больницей.
— Ах да, точно, — кивнул я, забирая конверт. — Разумеется, все передам.
«Какой удивительно покладистый Сергей Аполлонович сегодня, — подумал я. — Будь я настоящим Аркашей, меня бы такое, пожалуй, порадовало». Но Аркашей я не был, так что четко отметил про себя этот факт. Или Сергей Аполлонович уже получил, что хотел. Или уверен, что я буду делать именно то, что ему нужно.
Я вышел из конторы и быстрым шагом направился к Ильинке. Наступил апрель, и солнце, будто подсмотрев на календарь, начало припекать совсем уже по-весеннему. Подсохли лужи и грязь на дорогах, остатки куч снега еще прятались в тени, да и Волга еще не вскрылась, но в воздухе определенно ощущался весенний уверенный поворот на весну.
Пахло свежеиспеченным тестом и топленым маслом — запах, совершенно не вязавшийся с постным мартовским днем и потому особенно дразнящий. Сама Прасковья Андреевна уже стояла на пороге столовой, одетая по-домашнему, но всё ещё в тёмном, вдовьем, с белым кружевным воротничком. Лицо её, вчера ещё то испуганное, то яростное, сегодня осветилось мягкой, почти девичьей улыбкой.
— Аркадий Ильич, я вам так рада, проходите скорее! — сказала она, провожая меня в столовую. — Не побрезгуйте постной трапезой. Правда, ради такого гостя и такого случая я позволила себе маленькое отступление. Бог милостив, простит.
В столовой уже был накрыт стол. Посередине возвышался пузатый самовар, начищенный до солнечного блеска. Рядом — блюдо с горкой румяных блинов, от которых поднимался пар, плошки со сметаной, вареньем, топленым маслом, тарелка с малосольной волжской стерлядкой, графинчик с клюквенным морсом и, в нарушение всех постных уставов, небольшой штоф с домашней вишневой наливкой. Она усадила меня во главе стола, сама села напротив и принялась хлопотать: подкладывать блины, подливать морс, пододвигать угощение.
— Прасковья Андреевна, — заговорил я, управившись с первыми несколькими блинами. — вы, право, слишком добры. Я всего лишь исполнил свой долг. Но как вы себя чувствуете после вчерашнего? Я, признаться, до сих пор под впечатлением.
Вдова отложила салфетку и, помолчав, ответила с той спокойной откровенностью, на какую способны люди, пережившие большое потрясение и уже перешагнувшие через него:
— Чувствую я себя так, Аркадий Ильич, словно камень с души свалился. Но вместе с тем и понимаю: самое трудное только начинается. Иван Трофимович, царствие небесное, оставил мне не только наследство, но и целое дело. Пароходы, хлебная ссыпка, лесные склады… Это ведь не просто имущество — это живые люди, приказчики, капитаны, лоцманы.
Она взяла паузу, отпила из чашки и продолжала уже деловито, с той практической сметкой и деловым азартом, которые я уже видел в тот раз, когда застал ее над купеческими книгами и документами.
— Теперь, когда суд подтвердил мои права, я первым делом найму толкового управляющего — честного, из местных, чтобы я могла за ним приглядывать, — продолжила она. — Но главные решения оставлю за собой. Второе: пароход «Волгарь» требует срочного ремонта, я уже списалась с заводом в Сормове, чтобы до открытия навигации его починили. Третье: хочу открыть ещё одну ссыпку в Самаре, там хлеб дешевле, а перевозка водой до Рыбинска окупается вдвойне. Планов, Аркадий Ильич, столько, что ночами не спится. Но это хорошо. Это лучше, чем плакать в подушку. Иван Трофимович бы меня не осудил. Он сам всегда говорил: «Дело — лучшая панихида по купцу».
— Я очень рад это слышать, — сказал я, глядя на то, как вдова подкладывает мне на тарелку еще несколько блинов. — Но я хотел поговорить вот о чем. Помните сделку, которую заключил Кузнецов? Когда на вашей лавке взялись менять вывеску?
— Ах да, об этом… — вдова вдруг поднялась, подошла к дубовому бюро, м выдвинула ящичек. В руках у неё оказался плотный конверт из синеватой бумаги, без надписей, но заметно тяжёлый. — Вот. Мы с вами ни о чём не договаривались, да и не могла я договариваться, пока суд да дело. Но я своих долгов не забываю. Александр Сергеевич, дай Бог ему скорейшего выздоровления, получит свой гонорар особо. А это — вам. За труды, за мужество, за то, что вчера грудью заслонили. И за то, что не позволили опустить руки и сдаться. Вы, можно сказать, спасли меня. И расплатиться с вами я хочу по-купечески.
Я развернул конверт и заглянул внутрь. Там лежали ассигнации — новенькие, хрустящие, в сумме пятьдесят рублей. Согласно принятым расчетам, гонорар конторы за это дело составил бы максимум сто рублей. В губернском Симбирске или в столичном Петербурге было бы больше, там за громкие процессы именитые присяжные поверенные и в тысячах брали, но здесь в Заволжске гонорары конторы редко превышали сотню, если судить по архивным делам, которые мне попадались.
— Прасковья Андреевна, помилуйте… — покачал головой я. — Это слишком несоразмерно.
— Отчего же несоразмерно? — вдова улыбнулась и мягким, но непреклонным движением придвинула конверт обратно к тарелке. — Разве честь, которую вы проявили, измеряется жалованьем? Разве моя благодарность имеет цену? И если я, купеческая вдова, не умею быть благодарной, то грош мне цена в базарный день. Берите, не спорьте. Не то обидите.
Я заглянул в глаза Прасковье Андреевне и увидел в них такую искренность и твердость, что понял, что отказ и вправду будет обиден.
— Благодарю и принимаю, — сказал я. — И не как плату, а как знак вашего расположения, которым буду дорожить больше всяких денег. Но вы не ответили на мой вопрос.
— В некотором смысле это и был ответ, Аркадий Ильич, — сказала вдова. — Вчера вечером мне доставили послание от Всеволода Саввича Морозова. Который в изящных выражениях приносил свои извинения, что принял сделку этого жулика Кузнецова за чистую монету. Он заверил меня, что никаких претензий не имеет, чтобы я не держала зла, потому как он в этой афере участвовал только лишь по незнанию.
— Не захотел Морозов судиться, стало быть, — усмехнулся я.
— Не захотел, — покачала головой вдова. — И ведь, представляете, Аркадий Ильич, этот прохвост Кузнецов ведь ему не свою половину продал, а всю лавку! Размахивал дарственной, уверял, что дело вернейшее… Даже не знаю, как мне теперь быть. Кузнецов-то в тюрьме сейчас, а по этой лавке мы, получается, компаньоны все еще. Впрочем, ладно, это сейчас не ваша забота. Может, предложу ему выкупить его долю, и вся недолга.
— Вы собираетесь его навестить? — спросил я.
— Конечно, собираюсь, чего тянуть? — пожала плечами вдова. — Там и предложу. Ему сейчас деньги понадобятся, так что торговаться не будет…
В ее голосе и взгляде сверкнула сталь. Она явно не простила Кузнецова. И была полна решимости вернуть ему должок в полной мере, не удовлетворившись выигранным судом. И осуждать ее за это я не собирался — в конце концов, Кузнецов сам сделал свой выбор.
— Должоооок! — проскрипел из гостиной знакомый голос Проки. — Должооооок!
— Кстати, как поживает птица? — спросил я. — Не мешает вам?
— Ох, горластый он, конечно, — покачала головой вдова и засмеялась, снова возвращаясь из своей ипостаси уверенного дельца в заботливую хозяйку. — Но это ничего, с его появлением в доме как будто веселее стало. И детишки его обожают. Балуют, кормят, играют с ним. Неужели хотите забрать?
Лицо вдовы стало на миг испуганным.
— Нет-нет, — поспешил успокоить я. — Если не мешает, то пусть живет у вас.
«Его время еще придет», — подумал я.
Дорога к земской больнице в этот раз даже была кстати. После радушного купеческого гостеприимства продолжительная прогулка на свежем воздухе была очень даже кстати.
Кабинет заведующего оказался на первом этаже, но в противоположной стороне от приемного покоя. Я приоткрыл массивную дубовую дверь и заглянул в кабинет.
— Аристарх Львович? К вам можно? — спросил я.
За массивным письменным столом под зеленым сукном, заваленным бумагами, сидел сухощавый чуть сутулый человек лет пятидесяти. Усталые, но проницательные глаза, глубокие морщины на лбу и бородка клинышком. Подняв голову, он машинально погладил бородку и посмотрел на меня.
— А, это вы, Аркадий! — сказал он с таким видом, словно знал меня с самого рождения. Возможно, это так и было. — Проходите, голубчик. Прошу садиться, — указал он на стул, жестом смахивая с него воображаемую пыль. — С чем пожаловали? Как здоровье Сергея Аполлоновича?
— Сергей Аполлонович просили передать, — сказал я, положив перед ним конверт.
Заведующий взял письмо аккуратно, чуть наклонив голову вбок, чтобы свет из окна падал на бумагу. Распечатывал конверт длинным ногтем мизинца. Читал медленно, иногда беззвучно шевеля губами, изредка одобрительно кивая.
Увидев вложенное пожертвование, не выказал бурной радости. Поджал губы и сухо кивнул.
— М-да… Тронут, — коротко сказал он, откладывая купюру под мраморное пресс-папье. — Передайте Сергею Аполлоновичу мою искреннейшую благодарность. Средства сии пойдут на приобретение новых термометров и, возможно, перевязочного материала, который вечно в недостатке.
— Обязательно передам, — кивнул я. — Но также хотел спросить… как здоровье Александра Сергеевича?
Взгляд доктора неожиданно потеплел и тон сменился на гораздо более человечный.
— Сейчас состояние стабильно, — сказал он. — Жар спадает, сознание ясное, хотя слабость страшная. Мы его держим в отдельной палате, лучшей, какая есть, — бывшей ординаторской. Сестра там днюет и ночует. Питание усиленное: бульон куриный, яйца всмятку, кисель. Покой ему нужен абсолютный.
— Я могу его навестить? — спросил я с некоторым волнением.
— Не тушуйтесь, — Аристарх Львович поднялся. — Можете его проведать, но на пять минут и не утомляйте разговорами. Только помните: больной он крепкий, порода жилистая. Месяца через полтора будет снова чернила точить да бумаги ваши судейские тасовать. Голова теперь у него, правда, с заплаткой, но ум, смею вас заверить, останется таким же острым. Пойдемте, я велю вас проводить. И да, скажите своему опекуну — в письме он просил особого надзора, но у нас и без просьб все на совесть делается. Мы не полицейский участок, тут всякая жизнь дорога, без различия чинов и званий.
Я шел по гулкому коридору вслед за сгорбленной нянечкой. У двери в палату я на секунду замешкался и перевел дух. От воспоминаний о ночи, проведенной у постели своего напарника, по спине пробежал холодок. «Пусть он выздоровеет», — подумал я и толкнул дверь.
Эта палата была просторнее, к запаху карболки и хлорной извести примешивался аромат куриного бульона и чего-то фруктового. А у постели Александра Сергеевича сидел на табурете доктор Лебедев. Он обернулся, когда скрипнула дверь.
— Входите, Аркадий Ильич, — сказал он. — Я как раз собирался сегодня-завтра вас отыскать, а тут, видите, оказия как удачно сложилась…
От автора:
Речные волки Древней Руси. Жизнь стоит грош, а прав тот, у кого топор. Но опытный капитан-попаданец быстро докажет местным дикарям, кто на реке настоящий хозяин!https://author.today/reader/551371

----------

Глава 3

Глава 3
— Да, отличная оказия, — входя, подтвердил я. — Но прежде… Александр Сергеевич? Вы меня узнаете?
На самом деле, вид у Александра Сергеевича был неважнецкий. Голова его забинтована так, что белые бинты спускаются до бровей. Лицо бледное, даже сероватое, с темными кругами у глаз. Губы пересохшие, потрескавшиеся, но не лихорадочные. Увидев меня, он попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой, чуть кривоватой, но искренней. Голос у него тихий, будто с трещиной.
— Рад тебя видеть, Аркадий… — сказал он, растягивая слова и слегка шепелявя от сухости во рту. — А я-то, признаться, думал, уж не в департаменте ли небесном меня ревизовать будут. Ан нет, выходит, наши земные конторы еще поскрипят.
Он протянул для пожатия руку, которая оказалась неожиданно горячей и вялой. Говорить ему было тяжело, он делал паузы через каждые две-три фразы, чтобы передохнуть и прикрыть глаза. Но сам факт, что он шутит, конечно, радовал. Шутит, значит выздоравливает.
— Как вы себя чувствуете? — спросил я, осторожно, чтобы не создавать шума, придвинув табурет ближе.
— Голова, Аркашенька… — он осторожно дотрагивается до бинтов кончиками пальцев. — Такое чувство, что меня посадили в чугунный котел, да и варят потихоньку. И звон. В левом ухе — будто колокольный звон, только глухой и монотонный. Днем еще терпимо, а к ночи — спасу нет. Лежу, бывает, и кажется, что вся Волга сейчас мне в ухо и выльется. Николай Степанович говорит: «Сосуды постукивают, привыкайте». А как привыкнуть, позвольте спросить? Лекарства дают, уколы какие-то, но туман в голове… Туман.
— Что последнее вы помните? — осторожно спросил я.
Взгляд Александра Сергеевича затуманился, потом он сморщился, словно от накатившей боли.
— Что с судом? — спросил он меня в ответ. — Николай Степанович сказал, что сегодня первое апреля, стало быть, вчера…
— Мы выиграли, Александр Сергеевич, — коротко ответил я. Утомлять подробностями Александра Сергеевича сейчас не стал.
— Выиграли, значит… — пересохшие губы снова растянулись в подобии улыбки. — Значит, я договорился-таки с Кузнецовым…
— Вы помните, как к нему ходили? — быстро спросил я.
— Помню, что собирался… — он качнул головой и снова сморщился от боли. — Не помню. Хоть убейте, ничего не помню. Помню, как из конторы вышел, считал еще, что извозчика брать не стоит, пешком дойду. Потом — словно ножом отрезало. Темнота. И уже здесь, в палате, очнулся. Бородатый фельдшер надо мной стоял и говорил: «Зрачок реагирует!» А что между этим — пустота.
Он замолк. В его голосе звучал почти мистический ужас человека, впервые столкнувшегося с беспамятством, а не просто сном.
— Обидно, знаете ли, — продолжил он, пытаясь усмехнуться, но вышла гримаса. — Словно кто-то взял и вырвал страницу из книги твоей жизни. Я так цепляюсь за эту черноту мысленно — и ничего. Какие-то обрывки, будто во сне падаешь, и шум… или крик? Может, это птица кричала? Или я сам… Николай Степаныч говорит, что это ретроградная… как его… амнезия. Обычное, дескать, дело при сотрясении мозга. Восстановится со временем. Но мне, право, страшно: я ведь там, может быть, лицо злодея видел? Смотрел ему в глаза за секунду до удара? А теперь — тьма. Вдруг это никогда не вернется?
Он сжал край одеяла. Затем, поняв, что разволновался и побледнел еще больше, он откинулся на подушки и закрыл глаза.
— Прости, Аркаша… Я, кажется, утомился, — чуть задыхаясь, проговорил он. — Ты заходи еще, сделай милость. С тобой я хоть на полчаса чувствую себя прежним, а не разбитым параличом экспонатом.
— Обязательно зайду, Александр Сергеич, — пообещал я, пожимая ему руку. — Отдыхайте. Пойдемте, Николай Степанович…
— Постой, — вдруг снова открыл глаза Александр Сергеич. — Цветы ведь… Цветы ведь у меня надо полить. Ты уж, пожалуйста, зайди ко мне. Ключ… Ключ-то в портфеле был, но запасной есть у Глафиры Никитичны, домовладелице. Обскажи ей, все как есть, она женщина сердобольная, впустит. А то ведь я тут долго еще буду, зачахнут ведь.
— Обещаю, Александр Сергеевич, — сказал я. — Позабочусь о ваших цветочках.
Он снова слабо улыбнулся, прикрыл глаза и провалился в сон.
— Идемте, Аркадий Ильич, — тихо сказал Николай Степанович. — Сон для него сейчас целителен даже больше, чем все уколы и пилюли.
Мы тихо вышли из палаты и направились к выходу. Пока мы спускались по ступеням и пересекали холл, Лебедев молчал, не глядя на меня.
Я не торопился затевать разговор, потому что дело все же деликатное, а стены, знаете ли, имеют уши. Но как только за нами закрылась дверь, я заговорил первым.
— Николай Степанович, давайте я сейчас быстро обскажу все, как есть, — сказал я. — А также какой у нас с вами есть простой путь и сложный путь.
Я вкратце изложил ему самое главное. Что местное отделение страхового общества было закрыто, и до восьмого апреля там никого не появится. И что самый простой для Николая Степановича сейчас путь — это написать явку с повинной, признав документ о своей экспертизе недействительным.
Лебедев поморщился и засунул руки еще глубже в карманы. Ход этот явно ему не нравился. Причина была понятна. Единожды он уже на суде подобным образом поступил. Но единичный случай — это вроде как ерунда. Если повторить ход, то явление станет системным. И репутации доктора будет нанесен непоправимый урон.
— Если это простой путь, то какой тогда сложный? — с печальной иронией в голосе проговорил он, не глядя на меня.
— Расследовать это дело, — ответил я. — Выяснить все обстоятельства. Найти этого родственника, который на опознании был. Выяснить подробности о семье утопшего. Понять, почему получателем выплаты стал этот Мазурин. Раскрыть аферу целиком, а не только ту часть, в которой вас принудили поучаствовать.
— Сегодня первое число апреля, — проговорил доктор, щурясь на закатное солнце. — Раз вы говорите, что страховщики вернутся восьмого, значит на это расследование у нас всего неделя.
— Именно так, — кивнул я. — Дороги весной — штука непредсказуемая, так что может и больше, но я бы рассчитывал на неделю.
— Но для чего нам это расследование? — губы доктора сложились в горькую усмешку. — Разве от того, что вы узнаете всю подноготную этого дела, мое участие уменьшится?
— Николай Степанович, давайте я вам на примере объясню, — сказал я. — Вот пришел к вам больной и показывает ранку на руке. Мол, болит, щиплет, сделайте что-нибудь. Вы ему эту ранку просто мазью намажете и отправите восвояси?
— Ну, батенька, сравнили, — хмыкнул Лебедев. — Я врач, а не сыскной агент. У меня, знаете ли, задача помочь, а не дознаваться.
— И все-таки? — прищурился я. — Умоляю, опишите ваши действия. Предположим, пришел мужик с пристани.
— Извольте, — Лебедев вздохнул и продолжил уже с профессиональной обстоятельностью, но все в той же своей монотонной манере. — Первым делом — анамнез, как мы говорим. Я его усажу и спрошу: «Где ты, голубчик, так руку-то располосовал?» Ежели он начнет плести, что укусила лягушка или домовой соломинкой ткнул, — я уж насторожусь. Потому как если он, скажем, лошадь скребницей чистил или с возней на бойне дело имел, — это одно. Это, не дай бог, сап или сибирская язва. А если это просто царапина от гвоздя на барже — другое, тут столбняк надобно из головы не упускать.
— То есть вы не просто на ранку смотрите? — уточнил я. — Вы всю его жизнь вокруг этой ранки выспрашиваете?
— А как же иначе? — пожал плечами Лебедев. — Я ж вам говорю — анамнез. Потом я начну эту ранку щупать. Я подниму ему рукав до локтя, а то и до плеча. Я должен понять, нет ли красных шнуров к лимфатическим узлам? Не пошла ли рожа? Если эти воспаленные тяжи пошли вверх — пиши пропало, будем резать и чистить, оставляя открытую рану, а не мазью залеплять.
Лебедев даже остановился, чтобы продолжить свой рассказ.
— Вот недавно тоже был случай, — в его монотонной речи даже нотки возмущения прорезались. — Приходит такой, а у него на руке — язвочка, маленькая, безболезненная. Он ее и за ранку не считает. А я вижу — это твердый шанкр, сифилис. И мазать его болтушкой — преступление. Его лечить надобно препаратами ртути, иначе он пойдет внутрь, сожрет нос и небо, и умрет он в горячке.
— Вот видите, Николай Степанович, — покачал головой я. — Вы должны заглянуть. Вы не можете просто так отпустить больного, даже если он упирается и говорит: «Барин, некогда мне, у меня барка не гружена».
— К чему вы ведете, Аркадий Ильич? — нахмурился Лебедев. — У меня не ранка. У меня должностное преступление и соучастие в мошенничестве…
— Именно! Ваша история сейчас — это та самая язвочка, — ответил я, глядя доктору прямо в лицо. — Вам страшно ее тревожить? Боитесь, что станет больнее? Но если мы сейчас просто смажем её «мазью» — отступными, протекцией губернатора или слезной жалобой, — гниение пойдет внутрь. Мы должны взять хороший свет и проследить все связи. Кто опознал тело? Почему выплаты получают Мазурин и Никифорова? Где остальные родственники этого Карманова? Это нити к лимфатическим узлам, если хотите. Если мы не найдем их, господин доктор, то эта криминальная… как вы сказали? Рожа? Так вот, она сожрет не только вас.
— Вы… вы, Аркадий Ильич, анатомируете мою душу сейчас без наркоза, — негромко кашлянув, произнес доктор.
— Это не душа, Николай Степанович, — серьезно ответил я. — Это просто диагноз. Душа у вас есть, и честь есть. А диагноз… давайте поставим его вместе и назначим верный курс лечения. Расскажите мне всё с самого начала. Без утайки.
С минуту Лебедев молчал, глядя на закатное солнце. Потом заговорил. Тихо, глухо и без выражения.
— Пятнадцатого марта Сычев явился ко мне уже после заката, — рассказывал он. — «Батенька, сказал он, выручайте, на вас вся надежа!» Дельце, мол, простое, выловили в полынье тело, черкните заключение по-быстрому, а то земского доктора мы до покоса ждать будем'. И конвертик мне в карман сунул. Я согласился. Не из-за конверта этого, а просто день был непростой… Неважно. Вы просили без утайки, значит так и буду продолжать…
— Нет, Николай Степанович. Как раз это важно, — сказал я. — Что было в конверте и почему вы согласились?
— Двадцать пять рублей. Причину я пока предпочел бы оставить при себе.
Лебедев говорил, подробно описав холодный дощатый сарай при речной полицейской будке. Единственный фонарь — «летучую мышь», на широкой скамье — накрытое рогожкой тело. Двое понятых, первые попавшиеся трезвые обыватели. Городовой, письмоводитель с чернильницей и бумагами…
— Всем распоряжался становой пристав Порфирий Саввич Мятлев, — продолжал Лебедев. — Пожилой такой, грузный, с сиплым голосом, в шинели с поднятым воротником. Кивнул городовому, веди, мол. И в сарай зашел этот Карманов. Вертлявый такой, прическа напомаженная, а нос от холода красный. Тоже Карманов. Жюль, если мне память не изменяет. Пристав потребовал паспорт, вертлявый подал вид на жительство с пропиской. Пристав сличил приметы, велел письмоводителю занести все в протокол. Затем говорит: «Господин Карманов, подойдите ближе и смотрите внимательно. Извольте объявить, кто сей человек и откуда вам известен. А тот отчеканил, как по писанному. Викентий, мол, Силыч Карманов, шрам над правой бровью — это он в прошлом годе из Клуба приказчиков выходил да на крыльце поскользнулся. И перстень… вон, на левой руке, серебряный с чернью, 'Спаси и сохрани» — его обручальный.
Протокол. Дежурные вопросы, понятые. Дальше — очередь доктора. На этом моменте Лебедев запахнул пальто, и голос его зазвучал еще глуше.
— Я сказал: «Повреждений насильственных на теле не обнаружено. В лёгких вода и речной песок. Смерть последовала от утопления, предположительно в ночь на шестое марта, в состоянии алкогольного опьянения либо по неосторожности». Вскрытия я не делал, для страховой достаточно моей подписи и печати. Дальше пристав подписал протокол, объявил, что тело перевезут в покойницкую при земской больнице.
— И что произошло с телом дальше? — спросил я.
— Известно что, — пожал плечами Лебедев. — Ежели родственники за ним не явились, то через день, то есть, семнадцатого, его похоронили.
— То есть, точно вы не знаете? — уточнил я.
— Не знаю, — покачал головой Лебедев.
— А что насчет этого Жюля Карманова? — спросил я. — Вы с ним не встречались больше? Где его можно найти, чтобы расспросить?
— Не встречался, — снова покачал головой доктор, но потом посмотрел на меня. — Хотя, пожалуй, я знаю, где его можно отыскать. У него, знаете ли, на галстуке была заколка в виде театральной маски. И на лацкане роскошный бант с золотой искрой.
Он замолчал, словно этих признаков мне должно быть достаточно, чтобы что-то понять про этого Жюля.
— И что это должно значить? — приподнял бровь я.
— Ах да, вы, должно быть, еще слишком молоды, чтобы знать о подобных… гм… обществах, — сухо усмехнулся доктор. — Атрибуты Мельпомены выставляют напоказ только… гм… непризнанные гении из общества «Волжский Парадиз».
— Так он актер? — уточнил я.
— Я бы не хотел злословить, Аркадий Ильич, — отозвался Лебедев. — Поищите его в «Волжском Парадизе». Он среднего роста, худощав, на вид ему лет двадцать пять, и у него имеется особая примета — не хватает мизинца на левой руке.
— Договорились, поищу его в этом «Волжском парадизе», — кивнул я. — Может вы знаете еще и где он квартирует?
— Известно где, — с оттенком пренебрежения хмыкнул Лебедев. — В доме купца Сапожникова, что на Верхне-Набережной, аккурат над его же рыбным садком и колониальным магазином.
К этому моменту мы уже практически добрались до центра города. На своротке на Солянку Лебедев остановился.
— Аркадий Ильич, у меня есть… в каком-то смысле процедурный вопрос, — проговорил Лебедев. — Мне бы хотелось уточнить, каков статус нашего с вами дела? По младости вы не можете быть моим поверенным, однако я не могу не понимать, что вы собираетесь действовать в моих интересах…
Доктор замолчал, как будто пытаясь подобрать слова.
— Я вас понял, Николай Степанович, — ответил я. — Я собираюсь оказать вам услугу, а вас, разумеется, не может не волновать вопрос о стоимости.
— Вы очень проницательный молодой человек, — проговорил доктор.
— У меня есть предложение, — сказал я. — Вы не можете нанять меня как своего поверенного, но можете нанять меня как частного сыщика. В этом случае закон, конечно, не защищает вашу тайну, но я могу дать вам слово дворянина, что…
— Сыщика? — перебил меня доктор. — Как мсье Лекок?
— Лекок? — повторил я. В имени было что-то смутно знакомое, но сходу я его вспомнить не смог.
— Ну да, я знаю, я серьезный человек, и мне не пристало читать литературу такого толка, — усмехнулся Лебедев. — Но грешен, грешен. И «Петербургский листок» в подшивку собираю, и несколько отдельных книжных изданий Эмиля Габорио у меня имеется…
Ах вот оно что! Доктор, оказывается, любитель детективов. Что ж, тем лучше.
— Значит вам выпал шанс не просто читать детектив в газете, а самому стать его героем, — усмехнулся я. — Мы можем подписать договор без указания подробностей дела, которым я занимаюсь, чтобы эта бумага не скомпрометировала вас. А можем остаться в рамках устной договоренности. Что касается стоимости моих услуг… — я прикинул, вспомнив цены на услуги в конторе. — Вы покроете все мои расходы по этому делу — на бумагу, оплату соглядатаев, пошлины, чай или обед, если потребуется кого-то разговорить за столом. А в случае успеха удвоите эту сумму. Это и будет мой гонорар. Без необходимости сорить деньгами не буду.
— Извините, Аркадий Ильич, может показаться, что я сейчас придираюсь к мелочам… — с ноткой смущения сказал Лебедев. — Но что именно в этом деле будет считаться успехом?
— Полагаю, ваша лицензия, — ответил я. — Я не могу ручаться за то, куда именно приведет наше расследование, так что прежде всего буду держать в голове, что главная цель этого дела — сохранить вашу свободу, вашу честь и вашу практику.
Он медленно кивнул, потом посмотрел на меня. В глазах его вдруг блеснул азартный огонек.
— Я оплачу ваши расходы втрое, — сказал доктор. — Но вы будете посвящать меня во все, что вам удастся узнать.
— Договорились, — сказал я. — Так мне составить наш письменный договор?
— Нет нужды, — покачал головой доктор. — Я полагаюсь на ваше слово дворянина.
Лебедев зашагал к дому, а я некоторое время смотрел ему в спину. Его походка как будто даже слегка изменилась. В последнее время он ходил, как будто придавленный тяжелым грузом, сутулился, опускал плечи. А сейчас спина его распрямилась, он даже словно помолодел. Сложно сказать, что именно на это сработало — или то, что он впервые разделил с кем-то груз своей тайны, или то, что почувствовал себя героем детективного романа.
Я направился в сторону дома. В Заволжске сгущались сумерки, фонарщики уже вышли на свою вечернюю смену. Большинство лавок уже были закрыты, но в окна мастерской Миллера ярко светились. Я сунул руку во внутренний карман и коснулся конверта, полученного от вдовы. Как несовершеннолетний я не имел права без ведома опекуна открыть на свое имя счет в банке. Однако право на собственные средства у меня все же были. Деньги, полученные в дар или заработанные по закону я мог тратить на свое усмотрение, не ставя опекуна в известность. И первое же, что я могу исправить — это привести себя в должный вид. И раз уж я рядом, то нет смысла откладывать.
Я повернул в сторону швейной мастерской и решительно открыл дверь. Меня обдало жаром от гладильой машины, громко стрекотала швейная машинка, подмастерье портного даже, кажется, не услышал, как дверь распахнулась.
— Господин Миллер, прошу прощения за поздний визит, но я увидел в ваших окнах свет и подумал… — начал я.
Портной стоял, склонившись над раскроечным столом. Услышав мой голос, он выпрямился, уронив ножницы, и быстро заговорил.
— Аркадий Ильич, ради Бога, простите великодушно! Век себе не прощу, что заставил вас самих идти. Ноги уж моей не было б, кабы не срочность. И аршин новый припас, и журнал мод парижских глядел. А тут прибегают — у господина земского начальника брюки лопнули по всем швам перед званым вечером! Шутка ли? Еле умолил отсрочки до завтрева!
Я от его речи даже слегка опешил.
— Господин Миллер, да вы о чем? Какое «заставляли»? Я ведь без уговора, простите. Шел мимо, вижу — свет у вас. А вы тут казнитесь, будто я вас по векселю взыскиваю.
Миллер замер. Посмотрел сначала на мое недоумевающее лицо. Потом на свой заваленный работой стол.
— То есть, вы не по поводу своего костюма пришли? — осторожно спросил он.
— Как раз по поводу костюма, — кивнул я. — Вы в прошлый раз говорили, что хороший сюртук обойдется мне в восемь рублей, вот я и…
— Так я о чем и толкую! — всплеснул руками Миллер. — Прямо завтра с утра я собирался прийти в контору господина Емельянова, чтобы мерки снять.
— Подождите, какие мерки? — снова удивился я. — Я же вот только что пришел.
— Помилуйте, но вы ведь и задаток уже внесли! — развел руками Миллер.
Портной смотрел на меня с таким искренним недоумением, что в голову мою даже закралась мысль, не выпало ли у меня что-то из памяти. Ретроградная амнезия, как у Александра Сергеевича? Но ведь меня вроде никто по голове не бил.
— Господин Миллер, давайте-ка начнем сначала, — сказал я. — Только что я шел мимо вашей мастерской и увидел, что свет в окнах. Подумал, что хорошая оказия зайти и заказать себе сюртук, о котором мы в прошлый раз говорили. Теперь средства мне это позволяют. И вот я здесь. Давайте теперь вы расскажете толком, что за задаток и откуда взялся? Вы точно ничего не перепутали?
Миллер приосанился, чуть нахмурил брови и листнул свой журнал.
— Разумеется, я ничего не перепутал, — сказал он. — Вот я даже записал все должным образом. Без четверти десять, Голенев Аркадий Ильич, сюртук, жилет и брюки. И задаток, два золотых империала.
«Все страньше и страньше», как сказала бы Алиса в Стране Чудес', — подумал я. Сам я никакой задаток не вносил, более того, империалов пока еще и в руках-то не держал.
Но в магическое раздвоение личности я точно не верил, значит у этого есть другое объяснение.
— И что, я сам вам принес этот задаток? — спросил я.
— Так посыльный от вас принес, — ответил Миллер.
А вот, собственно, и объяснение этому недоразумению…
— И как выглядел этот посыльный? — спросил я.
От автора:
Я был профессором, читавшим лекции о древних людях. Теперь я — юноша в племени каменного века. И моё главное оружие — знания и опыт тысячелетий.https://author.today/reader/524258

----------

Глава 4

Глава 4
— Молодой человек примерно ваших лет, высокий, стройного телосложеия, темные вьющиеся волосы до плеч… — начал описывать Миллер. — Имени своего он не назвал, так что… Аркадий Ильич, я по вашему лицу вижу, что вы узнали этого человека.
— Да, узнал, — кивнул я, размышляя. Узнать в этом описании Никиту Кочкина не составило особого труда. Неясно было только, от кого исходила инициатива такого щедрого подарка — от него самого или от кукловодов. Впрочем, значения это не имело, потому что принимать его я не собирался.
— Вы знаете, этот молодой человек оставил мне пожелания, касательно вашего костюма, — неуверенно продолжил Миллер.
— Это неважно, — покачал головой я. — Могу даже предположить, что он сказал. Что-нибудь про парижскую моду, лучшие ткани и столичный шик?
— Ммм, надо признать, что его гардероб подобран… довольно вызывающе, — произнес Миллер.
— Давайте я поставлю точку в этом недоразумении, — сказал я. — Господин Миллер, я не намерен пользоваться ни этим задатком, ни рекомендациями моего так называемого посыльного. И предлагаю вернуться к той точке, на которой мы с вами остановились, когда говорили о хорошем добротном сюртуке.
Миллер вздохнул с видимым облегчением, вытер тыльной стороной ладони испарину со лба.
— Однако… Что мне делать теперь с этим задатком? — спросил он, положив перед собой на раскроечный стол две крупные золотые монеты.
— Я не хочу ставить вас в неловкое положение, господин Миллер, — сказал я после секундного размышления. — В вашей книге два империала записаны под моим именем. Так что впишите следом, что задаток сей я забрал, отказавшись от первоначального заказа. И при встрече с моим так называемым посыльным я сам их ему и верну. А мы с вами сейчас сформируем новый заказ, более подходящий моему социальному статусу и роду занятий.
Лицо Миллера окончательно посветлело. Он перенес свой журнал на конторку, открутил крышечку чернильницы и быстрым росчерком вписал в книгу новую запись. Потом повернулся ко мне.
— Ну-с, в таком случае, давайте приступим, — сказал он с улыбкой. — К слову, у меня имеется отрез аглицкого сукна темно-синего цвета. Для кого-то крупнее вас его будет недостаточно, однако ваше на ваше сложение в самый раз придется…
Наблюдать за работой профессионала в любом ремесле — это истинное удовольствие. Он жестом пригласил меня на середину комнаты, где было светлее всего. Там, на чистом половике, он указал мне встать ровно.
— Ну-ка, скидывай свой сюртучишко, не побрезгуй, — уверенным тоном заговорил он. — Сейчас мы с тебя правильную мерку снимем. Руки по швам, дыши, но не надувайся. Разговор будет долгий и обстоятельный.
Он достал с полки истертую книжечку заказов, огрызок карандаша и полотняный сантиметр с медными заклепками. Началось священнодействие.
Сначала он обмерил грудь, чуть натянув сантиметр под лопатками. Записал. Затем талию, плечи, длину спины до пояса. Руки его двигались быстро, но бережно. Он что-то бормотал под нос: «Не сутулься… правое плечо чуток ниже, запомним…».
— Значит, так, — заговорил он, не прекращая измерений. — Фигура у вас юношеская, худая, но кость уже широкая, развернетесь к двадцати годам. Чтобы не выглядеть глистой в чехле, фасон выберем строгий, классический, это всегда в цене. Никаких тебе коротких модных пиджаков, только длинный сюртук, до середины бедра, благородного темно-синего цвета. Синий, он, брат, идет и в пир, и в мир, и в добрые люди.
Он взял сантиметр и начал обмерять руку от плеча до запястья.
— Лацканы сделаем умеренные, не бархатные, а из того же сукна, с аккуратным шелковистым отливом. Сюртук должен сидеть так, чтобы ты его накинул и забыл, что он на тебе есть. Нигде не тянуло, не морщило. На это уйдет не меньше трех примерок, дело тонкое. Жилет закажем из того же материала, что сюртук, но спинку сделаем из атласа, шелкового, под цвет.
— А брюки? — я повернулся к Миллеру.
Портной уже опустился на одно колено, снимая мерку длины ноги. Он усмехнулся:
— Брюки нынче носят навыпуск, без штрипок. Это удобнее и современнее, чем заправлять в сапоги. Сошьем из легкой серой шерстяной фланели, в мелкую, едва заметную полоску.
Он поднялся с колена, кряхтя, и сделал последние пометки в книжечке. Затем снял очки и пожевал дужку, разглядывая меня словно чистый холст.
— Итого, сударь мой, по цене выйдет так: сюртук с полной обработкой — восемь, жилет — три, брюки — пять с полтиной. Итого шестнадцать рублей и пятьдесят копеек.
Я молча кивнул в знак согласия, достал из внутреннего кармана конверт и отсчитал нужную сумму.
— Еще мне нужен ваш совет, господин Миллер, — сказал я. — Одного только хорошего костюма недостаточно. Вы знающий человек, можете мне подсказать, где мне обзавестись рубашками, исподним и прочими аксессуарами, чтобы меня и как липку не ободрали, и качество при этом было пристойное?
— Присядем, — Миллер провел меня к небольшому столику у окна и усадил на мягкий пуфик. И заговорил уже не как мастер с заказчиком, а как умудренный опытом дядька с племянником. — Исподнее и рубашки. Забудьте дорогу в ряды к купцам-барышникам, там берут втридорога. Ступайте в Старый Гостиный двор, в лавку к купцу Герасимову, что в углу, под вывеской с золотым гребешком. У него товар для среднего сословия, без обмана. Белье берите голландского полотна, оно и тело дышит, и стирку держит. Рубашек купите три: две дневных, строгих, с пристяжными воротничками — одну белую, другую в бледно-голубую полоску. И одну парадную, с грудью-манишкой чуть пожестче.
Он налил себе в стакан воды из графина, сделал глоток и продолжил.
— Аксессуары. Галстук. Берите черный, узкий, вязаный, шерстяной. Никакой шелковой удавки, вы не оперный певец. Запонки и булавку для галстука — в ювелирной лавке Шапиро, что на Соборной. Там лежит недорогой, но достойный агат в серебре. Скромно и со вкусом. Часы непременно нужны, даже если они не золотые. Приличному человеку без часов нельзя. Сходите в часовую мастерскую на углу, спроси от меня старые швейцарские «Мозер», они берут у вдовы какого-то капитана на комиссию. Серебряные, с крышкой. Верный ход и респектабельность за три рубля.
Он оживился, глаза заблестели, было видно, что эта тема ему самому доставляет удовольствие:
— Шляпа. Не вздумайте покупать цилиндр, это смешно и дорого в нашем уезде. Возьмите в той же лавке Герасимова фетровый котелок, темно-серый. Он практичен, не боится дождя и приличествует любому визиту. Перчатки — лайковые, коричневые, без пуговиц.
Он замолчал, наблюдая, как я тщательно записываю все его рекомендации, перевел дух и с улыбкой добавил:
— Приходите на первую примерку через три дня. Увидите, как сюртук начинает обретать душу.
К дому я подошел, когда практически стемнело. После визита к Миллеру, моя конура показалась еще более тесной и сырой, чем обычно. Словно за сегодняшний день я из нее вырос, и она стала мне мала, как прошлогодний школьный пиджак старшекласснику. Пожалуй, улучшить свои жилищные условия будет следующим шагом, над которым стоит задуматься. Прежде всего, можно обсудить этот вопрос с Сергеем Аполлоновичем. В своем желании ускорить мою дееспособность он вряд ли испытывает желание меня облагодетельствовать. Но его истинные мотивы в этом вопросе значения не имеют. Пока что он всем своим видом показывает, что он желает наладить со мной отношения. А значит имеет смысл и в этой области проверить границы допустимого в этом доме.
Предпочтительнее, конечно, было бы и вовсе обзавестись автономным жильем, но изучение этого вопроса все же требует времени, а мое нынешнее дело не терпит даже часового промедления.
Я вышел во двор, потянул носом воздух. Из приоткрытой двери кухни пахло чуть подгоревшим хлебом и картофельной похлебкой. Желудок напомнил мне, что настало время ужина.
Изнутри кухни доносились голоса моих пацанов. Я приоткрыл дверь и шагнул внутрь. Все четверо сидели за столом, перед ними была миска с печеной картошкой. Пелагеи не было.
— … а там — утоплый! — страшным голосом рассказывал Федька. — Не разбухший, не объеденный раками, а ровно живой лежит. Глаза закрыты. И одет чисто, по-купечески: сапоги яловые, кафтан синий, и борода рыжая, колечками. А в бороде той — золотая монета вплетена. Империал.
— Врешь! — хмыкнул недоверчивый Витька Куница. — Какой дурак золото в бороду вплетет? И как он утоп, если в сапогах? Утоплые всегда босые, течением обувку сдирает.
— А вот и не брехня! — горячится Федька. — Дядя Еремей, с перевоза который, сам видал. Говорит, не простой это человек. Это, говорит, из тех, что себя Волге-матушке продали.
— Это как? — ахнул Сенька, подавшись вперед.
— А так. Говорят, в старые времена, еще когда прадеды наши под барином ходили, был тут купец один. Жадный — страсть. Судно у него затонуло с товаром, вот он и пошел на Кривую протоку в полночь, на Великий Четверг. Крикнул в воду: «Водяной, выручай! Достань мне добро со дна, а я тебе в уплату — себя отдам, когда час пробьет!» Водяной ему товар-то и выволок на берег.
Тут Федька заметил меня, смутился и замялся.
— Нам Пелагея разрешила, — тут же принялся оправдываться он. — Печеная картошка остались еще со вчера, она сказала, что добру пропадать, и нас позвала…
— А что там дальше с этим купцом было? — спросил я, усаживаясь за стол.
— Дак это… помер он, — уже растеряв задор, промямлил Федька. — Его потом схоронили, вот только паводком погост размыло, ну и… вот.
— А империал куда делся? — тут же вклинился Сенька.
— Дак его же рыбак один из бороды сразу выпутал, — не очень уверенно ответил Федька.
— И что с тем рыбаком? — продолжал допытываться Сенька.
— Утоп тоже, — Федька взял из миски картофелину и принялся очищать. — Нехорошее это золото. Подводный царь к себе так на службу заманивает. Взял монету, значит согласился, тут царь тебя к себе и приберет.
— А вот и не царь! — неожиданно подключился Гришка Щур. — Это утоплый сам его утащил. Им же там скучно на дне, вот и тащут туда всякого…
— Не, ежели царь подводный, то это как-то почетнее будет, — задумчиво проговорил Сенька, крутя пальцами, будто у него в них и правда монета зажата. — А ну как и в этот Великий Четверг утоплого того вытянут? И монета все еще в бороде?
— Чур тебя, Сенька, — отмахнулся Гришка. — Что за истории про утоплых… Барин, может у тебя задание какое есть? А то сил уже нет эти все страти слушать…
— Есть у меня задание, — усмехнулся я. — Но тоже про утоплого.
— Вот же пропасть… — насупился Гришка.
— Не переживай, монеты из бороды вытаскивать не придется, — рассмеялся я. — Значит так, парни. Пятнадцатого марта у пристани утоплого нашли. И опознали его как некоего Викентия Саввича Карманова.
Мои пацаны молча внимали, Федька даже про картошку очищенную в своей руке забыл.
— Сенька, давай с тебя сегодня начнем, — сказал я. — Задание такое. Поспрошать по городу, что про этого Карманова болтали. Слухи, сплетни, не рассказывают ли каких баек, вроде этой вот, с империалом в бороде. В общем, кто был таков, чем прославился, и шепчется ли кто, что утопнуть ему помогли…
— Эх, империальчик из бороды я бы все же прибрал… — вздохнул Сенька. — Чего добру пропадать? А мне бы сгодился…
— Только уговор! — я прищурился. — Лишнего не выдумывать! Что болтают, так и мне и пересказать!
— Лааадно, — Сенька тоже схватил яйцо и принялся чистить.
— Теперь ты, Гришка, — сказал я. — Ты у нас парень въедливый и основательный. Разузнай, осталась ли у этого Карманова родня. Если осталась, отыщи, где живут. Понял?
— Понял, — услышав задание, Гришка приободрился. Обрадовался, видимо, что с утопленником ему дел никаких иметь не придется.
— Так, Федька, к тебе вопрос, — я повернулся к нему. — Что там с тем сараем лодочным, про который ты разузнать должен был? Запамятовал?
— Ну… В общем… — замялся Федька. — Я тогда еще ткнулся вроде как, но…
— Ладно, не оправдывайся, — отмахнулся я. — Возьмешь Витьку с собой. Вдвоем вам сподручнее будет. Значит, разузнайте, что болтают о том, кто этот дом купил. И кто видел, как прежний хозяин из города уезжал.
— А ежели он тоже утоп⁈ — страшным голосом проговорил Сенька.
Гришка тут же нахохлился, и лицо его стало замкнутым.
— Все поняли? — спросил я, не дав Сеньке проявить его бурную фантазию.
Парни синхронно кивнули.
— Вот и отлично, — сказал я. — Значит завтра вечером доложите, что собрать получится.
Я встал и заглянул в теплую еще печку. Вытянул оттуда чугунок, открыл крышку. Так и есть, обоняние меня не обмануло. На дне еще оставалась гуща от похлебки из разварившегося картофеля и жареного лука.
Вернувшись в свою комнату, я тщательным образом записал свои расходы, посчитал оставшиеся мелкие монетки, добавил к ним пятьдесят копеек сдачи, которые выдал Миллер. Подумал и завел отдельный лист для своих личных вещей, которые еще предстояло приобрести вместе с теми местами, которые Миллер мне присоветовал. Прикинул, с какими своими делами в городе можно совместить походы во все эти магазины. Роскоши тратить на шопинг целый день у меня пока что не было. Записал себе короткую шпаргалку с адресами лавок, чтобы держать ее под рукой.
И только потом перешел к основному делу.
Итак, утопленник Карманов.
Задание собрать общую информацию я парням выдал, сам же собирался заняться прямыми свидетелями опознания. Соваться к приставу мне не по статусу, да и полномочий нет, понятых Лебедев не вспомнил, значит начну с этого Жюля. Верхне-Набережная начинается аккурат от старого Гостиного двора, значит визит в «Волжский Парадиз» можно совместить с походом в лавку Герасимова.
Жюль Карманов, щеголь, с бантом и театральной маской, не хватает мизинца.
Он опознал тело, как родственник утопшего. Нужно уточнить степень его родства, справиться об остальной семье покойника, выяснить, что он знал о страховке.
Я задумался, вспоминая все подробности, которые изложил доктор.
На опознании этот Жюль упомянул обручальное кольцо. Значит покойник был женат.
Гришке я, конечно, дал задание отыскать родню утопшего, но и у этого Жюля об этом тоже нужно спросить, вдруг Гришке не удастся ничего раскопать? На это дело у меня очень мало времени, так что использовать его нужно рационально…
Теперь следующее дело.
Семен Слепнин, бывший хозяин нынешнего «Торгового дома Морозова». В торговых рядах болтают, что он провернул удачную сделку и спешно подался в Симбирск, по другим, которым я доверяю больше, сидит на паперти в накладной бороде, чтобы не узнал никто.
С ним я тоже собирался пообщаться лично, не привлекая пацанов.
Нужно с ним встретиться, разговорить его, выяснить подробности этой удачной сделки.
Действительно ли она была удачной, или его развели по той же схеме, что и Кузнецова?
Я привел бумаги в порядок, сложил все в папку и потушил свечу. Перед тем, как заснуть, подумал, что завтра нужно еще обязательно выбрать момент, чтобы заглянуть к Александру Сергеевичу и полить цветы.
В конторе утром неожиданно обнаружился Павел, хотя на часах еще даже не было восьми. И не просто обнаружился, он склонился над бумагами, старательно водил пером и даже кончик языка для большей сосредоточенности высунул.
— Доброе утро, Павел Ефимович, — поздоровался я, усаживаясь на свое место. — Неужели дело этого балаганщика оказалось таким сложным?
— Да при чем здесь балаганщик? — раздраженно отозвался Павел. — Пишу прошение в Совет присяжных поверенных, но, знаете ли, перо как-то… буксует. Бюрократия эта, черт бы ее побрал, запутана донельзя. Я, как будущий светоч адвокатуры, мыслю категориями высокими, а не этими формулярными крючкотворствами. Посмотри свежим взглядом, может я позабыл чего?
Я встал, подошел к Павлу и принялся читать через его плечо.
— В целом, канцелярит соблюден, — сказал я. — А почему у вас тут клякса на том месте, где нужно указать, в каком именно судебном округе изволите практиковать?
— Ах, это я задумался! — всплеснул руками Павел. — Мысль скакала впереди пера. Волга-то широка, горизонты туманны. Я полагал, можно просто написать «где пожелаю». Я талант универсальный!
— Талант талантом, а территориальная подсудность — дама строгая, — хмыкнул я. — Совет, знаете ли, не любит туманных горизонтов, решат, что вы собираетесь покорять столицы сразу, а стажу-то у вас всего ничего.
— Я полагал, что это неважно… — Павел потер пальцами виски с видом чрезвычайно утомленным и погруженным в думы. — Пять лет стажа все же…
— Хотите, посчитаем пошлины, которые вы можете потерять, ежели совету не понравится ваш «универсальный талант»? — усмехнулся я. — И они оставят ваше прошение без движения?
— Пошлины? — встрепенулся Павел. — Да я готов заплатить, лишь бы отвязаться от этой кабалы! Сколько там? Рублей десять?
Я засмеялся, но тут же придал лицу серьезное выражение. Он точно закончил юридический факультет? Я взял перо из его рук и чистый лист бумаги.
— Ну вот смотрите, давайте я набросаю смету вашего триумфа, — сказал я. — Во-первых, гербовый сбор. Само прошение надо писать на листе в шестьдесят копеек серебром, как для бумаг, подаваемых в судебные места. Сумма пошлины, собственно, за рассмотрение прошения составляет сорок рублей.
— Сорок⁈ Грабёж! За что⁈ — Павел картинно схватился за сердце.
— За честь быть допущенным к сословию, Павел Ефимович, — ответил я. — За то, что ваш патент будет висеть в рамочке и внушать доверие купеческим вдовам. Далее, если Совет, узрев ваши блестящие способности и пятилетний стаж, всё же соблаговолит допустить вас к присяге — впереди расходы посерьезнее. За сам патент — по сорок копеек с листа, а листов там, поверьте, наберется от Совета…
Павел посмурнел еще больше и бросил недобрый взгляд в сторону трехгранной призмы Зерцала Правосудия.
— … плюс извольте приобрести печать, — безжалостно продолжил я. — Личную печать присяжного поверенного. Серебряную, с орлом и вашим вензелем. Это рублей пятнадцать, если не в долг у ювелира.
— Ох… — Павел снова потер пальцами виски.
В этот момент звякнул входной колокольчик, и от двери раздалось деликатное покашливание.
На сей раз распорядитель балагана был не просто нервен. В его облике произошла перемена. Модное пальто было застегнуто небрежно, в петлице торчала засохшая верба, а в руках он вертел не трость, а сложенный вчетверо лист дешевой синей бумаги.
Усевшись на предложенный стул, он первым делом заявил:
— Милостивый государь, должен вам сообщить пренеприятнейшее известие. Павел Ефимович, вы золотой человек и душа чистейшая, но, видит Бог, ваше рвение едва не стоило нам всем спокойствия… Впрочем, я всё уладил. О, будьте покойны, уладил в лучшем виде! Но теперь у нас новый водевиль, и боюсь, на сей раз без вашего личного участия не обойтись.
— Что значит, вы уладили? — взвился Павел Ефимович. — Я составил жалобу в жандармское управление в лучшем виде! «Злонамеренное уничтожение сценического аппарата, повлекшее остановку коммерческой деятельности»…
— Павел Ефимович, вы превзошли себя, — проговорил Мейер. — Настолько, что бумага сия, вместо того, чтобы лечь под сукно, вернулась к местному исправнику с предписанием «разобраться и доложить о безобразиях в балагане во время Великого поста».
Я сдержал смешок и посмотрел на Павла. Тот недоуменно хлопал ресницами, словно в прошлый раз вообще пропустил весь разговор мимо ушей.
— Я все уладил, Павел Ефимович, — поспешил добавить Мейер. — Нанес исправнику частный визит и преподнес в дар «волшебный фонарь» с набором диапозитивов «Виды городов американских». И объяснил, что запрос в жандармерию — это чудовищное недоразумение, происки моего нетрезвого кассира, которого я уже уволил.
— Что ж, раз этот вопрос исчерпан, стало быть… — Павел снова попытался принять важный вид и посмотрел на часы, стрелка которых опасно приближалась к девяти утра, когда должен был появиться Сергей Аполлонович. Удивительный все же человек. Одной рукой пытается написать прошение на получение собственного патента, и в то же время как нашкодивший мальчишка боится своего начальника.
— Подождите, я еще не закончил, — Мейер помахал в воздухе голубоватым листом бумаги. — Вчера вечером я нанес визит господину исправнику, а сегодня на рассвете нашел под своим порогом вот это послание.
Распорядитель балагана положил на стол передо мной и Павлом письмо, написанное на оберточной бумаге.

----------

Глава 5

Глава 5
'Господин антрепренер.
Богу срам не угоден, а прикрывать блуд полицейским одеялом — грех вдвойне.
У вас в балагане, среди девок ваших заморских, имеется то, что вы тайно вывезли из Казани. Мы знаем про Лизоньку и про то, кто она есть на самом деле. И про старый грех в Саратове знаем.
Готовьте 500 рублей серебром. Или на Светлой Седмице, когда народ пойдет крестным ходом, мы устроим свой крестный ход — выведем Лизоньку на паперть собора и всем расскажем ее историю. И ваш балаган сожгут вместе с вами, и полиция не спасет.
Сроку до Вербного Воскресенья.
Ревнители Чистоты и Правды'.
— Что еще за Лизонька? — оживился Павел.
— Ее сценический псевдоним «La Belle Lise, парижская фея», одна из самых популярных наших «нимф», — со вздохом сказал Мейер.
— Ах, эта прелестная француженка! — Павел расплылся в сальной улыбке.
— Увы, она вовсе не француженка, — снова вздохнул Мейер. — И не актриса. Она беглая послушница из старообрядческого скита, сбежала с бродячим цирком еще в шестнадцать лет. В миру ее имя было Лизавета Беспопова. В Саратове у нее случился роман с сыном местного купца-миллионщика, который едва не сошел от нее с ума и застрелился, оставив предсмертную записку с проклятиями в адрес «блудницы из скита». Дело тогда замяли, но память осталась.
Лицо Мейера помрачнело. Павел, услышав историю, как-то резко потерял интерес к этому разговору. Рука его снова дернулась в сторону недописанного прошения.
— Вы думаете, что послание написали те же люди, что и изрубили топорами «Чрево кита»? — спросил я.
— Увы, не могу точно сказать, — развел руками Мейер. — Может быть, и они же. А может кто-то из обиженных артисток. У Лизоньки нашей непростой характер, она нажила немало врагов…
— И какой помощи вы от нас хотите? — с ноткой высокомерия и недовольства проговорил Павел. — Я могу помочь вам написать жалобу в полицейское управление на шантаж и вымогательство…
— Нет-нет, ни в коем случае! — замахал руками Мейер. — Вы же понимаете, что это уже не просто шантаж. Это попахивает инквизицией! Если Лизоньку в атмосфере великопостного покаяния, кто-то выведет в одежде послушницы на паперть и объявит ее историю — самосуд неизбежен. Меня обвинят в кощунстве, разврате и совращении, и никакой исправник не спасет…
— В таком случае, Рудольф Карлович, я не представляю, чем именно мы можем… — снова попытался закончить разговор Павел. И опять посмотрел на часы.
— Я готов платить, — сказал Мейер, но смотрел при этом не на Павла, а на меня. — Если бы вы согласились провести частное расследование, воспользоваться знакомствами в консистории или среди купцов-староверов, чтобы найти того, кто дергает за ниточки этого шантажа… И нейтрализовали угрозу словом, а не деньгами.
— Пятьсот рублей, вы сказали? — внезапно оживился Павел, взгляд которого упал на тот лист, на котором я рассчитывал для него стоимость его патента присяжного поверенного.
— Если вы спасете Лизу и спасете мое дело, я буду до конца дней ставить в вашу честь свечку, самую толстую, какие только найдутся… — горько усмехнулся Мейер.
— Я думаю… — Павел замолчал, на лице его отразилась яростная внутренняя борьба. Ему очень нужны были деньги, вот только он явно не представлял, с какой стороны можно взяться за это самое «частное расследование».
— Рудольф Карлович, к великому моему сожалению сегодня я как раз должен до самого вечера находиться в конторе, — сказал Павел. — Может быть, если бы я подошел к вам через два дня. Или, скажем…
— Павел Ефимович, я могу собрать об этом деле предварительную информацию, — немедленно предложил я.
— Ты? — Павел свел брови и принял важный и серьезный вид. — Но что я скажу Сергею Аполлоновичу?
— Правду, — я пожал плечами. — Что вы отправили меня с поручением.
Я выжидательно смотрел на Павла, постукивая пальцами по его незаконченному прошению. А Павел кусал губы. Наконец алчность в его голове победила.
— Хорошо, Рудольф Карлович, — медленно проговорил он. — Мы… мы постараемся вам помочь. Но ничего не обещаем! Сами понимаете, это дело не совсем по нашему профилю. Впрочем, если, например, вашей Лизоньке потребуется временое укрытие, то я готов… гм… поспособствовать…
— Давайте вернемся в балаган, Рудольф Карлович, — сказал я. — И начнем с того, что поговорим с теми из ваших сотрудников, кто был в курсе всей этой истории.
— Понимаете… — Мейер замялся. — Я бы не хотел, чтобы о письме узнали… Видите ли, мои, как вы сказали, сотрудники — они артистические натуры. Впечатлительные, экспрессивные. Если они узнают, что происходит что-то подобное, то это может вызвать…
— Хорошо, что вы предупредили, — кивнул я. — Обещаю быть максимально деликатным и не раскрыть эту тайну. Но вообще без общения обойтись не удастся. Вы же понимаете, что кончики ниточек так или иначе нужно искать внутри вашей труппы?
— Понимаю, к сожалению… — Мейер вздохнул и поднялся. — Должен ли я оставить какой-то задаток.
— Это было бы… — начал Павел, и глаза его радостно блеснули.
— Нет, — ответил я. — Прежде мы должны понять, по силам ли нам это дело. Я проведу сбор информации, доложу Павлу Ефимовичу, и мы вместе примем решение.
— Хорошо, тогда идемте! — кивнул Мейер. И в этот момент по лестнице в контору спустился Сергей Аполлонович.
— Аркадий, далеко вы собрались? — спросил Сергей Аполлонович, сделав вид, что Мейера не заметил.
— Павел Ефимович дал мне поручение завершить формальности по делу Рудольфа Карловича, — отчеканил я. Павел Ефимович же, который сначала испуганно дернулся, принял важный вид и закивал.
— Да-да, Сергей Аполлонович, сущая безделица осталась, — подтвердил он. — Тут и Аркашка справится.
Сергей Аполлонович сначала нахмурился, словно собирался мне что-то сказать, но потом бросил взгляд на Павла и кивнул.
Мы с Мейером вышли из конторы на улицу и направились в сторону балагана. Мейер, погруженный в свои мысли, молчал. Чтобы не терять времени даром, я решил сразу взять быка за рога.
— Рудольф Карлович, вы обмолвились, что Сычев — ваш старый петербургский знакомый, — нарушил молчание я. — Простите мое любопытство, но коль скоро он здесь, в Заволжске, не могу ли я узнать об этом господине подробнее? Вы говорили, он учился в театральном училище. Вероятно, вы познакомились на этой почве?
Мейер споткнулся на ровном месте, и не из-за колдобины. Он резко обернулся, вглядываясь в мое лицо:
— А вы, юноша, как я погляжу, времени даром не теряли. Да, знавал я Сычева. И, признаться, предпочел бы забыть это знакомство навсегда. Но, видно, Господь судил иначе, раз он объявился в этой дыре.
Мы миновали покосившийся забор, за которым слышалось хрюканье. Мейер закашлялся от сырого воздуха и продолжил, понизив голос:
— Вы хотите знать, что за птица Сычев? Извольте. Только история эта из тех, что рассказывают шепотом и с оглядкой. Правда, не знаю, может ли это иметь отношение к нынешним событиям…
— Буду благодарен, если вы мне ее поведаете, — сказал я.
— Это случилось в Петербурге, в 1876 году, аккурат перед Рождеством, — начал Мейер. — Я тогда был молодым антрепренером, держал частный театр на Лиговке — «Зал чудес и смеха». Сычев же числился вольнослушателем Театрального училища, но уже тогда слыл гением по части сценических трюков. Талантлив был безумно, но беден, как церковная мышь, и одержим идеей быстрого обогащения. Мы с ним сошлись на постановке «Фауста», я взял его механиком сцены и иллюзионистом.
Мейер приостановился напротив покосившегося заброшенного дома.
— В ту зиму в Петербурге вдруг вспыхнула эпидемия спиритизма, — продолжил он. — Вся аристократия, от статских советников до великих князей, вертела блюдца и вызывала духов. Сычев, наблюдая это, усмехнулся и сказал мне: «Мейер, это же наш заработок! Театр на дому, без билетов и полицейских придирок». Он предложил создать «Кабинет трансцендентальных откровений» — выездную труппу медиумов. Я отказался, убоявшись скандала, но он нашел себе компаньона — студента юридического факультета, некоего Аполлинария Гурьева, сына богатого лесопромышленника. Он потом и рассказал мне, как все случилось.
Они арендовали особняк на Фонтанке и устроили там настоящий театр ужасов. А главным их клиентом стал старый купец первой гильдии Тарас Лукич Тихонов, недавно потерявший единственную дочь Анну. Он был убит горем и готов отдать все, чтобы поговорить с ее душой.
Сычев придумал спектакль под названием «Явление Анны во плоти». Для этого он нашел девицу легкого поведения, чем-то похожую на покойную, одел в белое платье, подсвеченное изнутри, и с помощью сложной системы зеркал и дыма заставил ее «материализоваться» в темной гостиной. Купец рыдал от счастья, целовал ей руки. Но, как в любом плохом фарсе, все пошло наперекосяк из-за глупой детали. Девица, игравшая призрак, перед сеансом хватила для храбрости лишнего и, пролетая над сценой на невидимых тросах, громко икнула. Да не просто икнула, а с таким простонародным присвистом, что старик опешил. А тут еще у нее слетела одна туфля — самая дешевая, стоптанная, с грязной пяткой. Купец увидел это, и пелена спала. Он закричал: «Самозванцы! Убью!». Бросился на Сычева. Началась драка, девица визжала, запутавшись в тросах, как муха в паутине. Гурьев пытался успокоить старика, а Сычев…
Мейер замолчал, глядя на уже показавшиеся за поворотом ворота балагана. Потом продолжил глухо:
— Сычев в тот момент сделал нечто, что я до сих пор не могу объяснить. Он не испугался, не убежал. Он засмеялся — жутким, высоким смехом — и сказал купцу: «Вы правы, папаша. Ваша дочь не пришла. Но я могу показать вам, где она сейчас». Старик замер. Сычев же повел его в подвал, где у него была оборудована еще одна «сцена» — декорация ада с красными огнями и картонными грешниками. Видимо, он хотел добить старика ужасом, чтобы тот сам отдал деньги за молчание. Но что именно произошло в подвале, не знает никто. Через полчаса Сычев вышел оттуда один, бледный как полотно, и сказал Гурьеву, что купец скоропостижно скончался от апоплексического удара при виде «адских мук». На следующий день труп Тихонова нашли в проруби в канаве у Смольного, якобы он в беспамятстве упал. Гурьев, испугавшись, дал показания на Сычева, но тот уже исчез. При обыске в подвале нашли странные вещи: перепачканный настоящей кровью манекен, разбитые зеркала и тонкий скальпель, какими пользуются хирурги. Но тела-то не было, и дела не возбудили. Списали на пьяную драку.
Мейер поджал губы и покачал головой.
— Вот вам и Сычев. Сейчас ему около сорока. Он умен, как бес, и артистичен, как лучший трагик. Но улыбка у него — как у того купца перед смертью: вроде бы живой человек, а глаза мертвые. Уверяю вас, Аркадий Ильич, у него нет ни стыда, ни страха.
— Вы не думали, что он может быть причастен к вашим нынешним неприятностям? — спросил я.
В этот раз Мейер задумался надолго, молчание длилось не меньше пары минут. Потом покачал головой.
— Вы знаете… — проговорил он. — Я бы вот так не сбрасывал это со счетов, но… Мне кажется, что нет.
— Вам кажется? — уточнил я.
— Да, я понимаю, как это звучит, — усмехнулся Мейер. — У Сычева имеется и нюх на легкую добычу, и склонность к драме и театральщине, и определенного толка наглость. Но… Понимаете, я все же реалист. Я не видел Сычева с тех пор, а последние пять лет мой балаган гастролировал по разным городам. А Заволжск, можно сказать, в нашем графике появился случайно. Так сложилось, что мы не смогли задерживаться более в Саратове, поэтому и оказались здесь. Нашим фургонам требовался ремонт, труппа нуждалась в отдыхе. И чтобы не терять времени даром, мы решили дать несколько представлений. Чтобы быть в курсе наших дел, Сычев должен был следовать за нами сим извилистым путем, так что…
Он развел руками.
Определенный резон в его словах был. С другой стороны, тому же Сычеву было совсем необязательно следить за всеми перемещениями балагана. Достаточно было немного покрутиться внутри, чтобы узнать про ту же Лизоньку, а потом срежиссировать все последующие события, прикрывшись всеми этими радетелями нравственности.
Я запомнил эту мысль и тут же ее отложил в сторону. Нет ничего хуже, чем еще до начала сбора информации зацепиться мыслями за одну версию. Волей-неволей начинаешь подгонять под нее факты. Так что Сычева я, конечно, буду держать в голове.
Но прежде задам вопросы, так сказать, аборигенам этого парусинового городка. Перед входом мы сговорились с Мейером, что я буду изображать скучную проверку «противопожарных сертификатов на реквизит». Предлог, достаточно скучный, чтобы не вызвать излишнего любопытства, но достаточно весомым, чтобы задавать вопросы.
На первоначальный обход я собирался потратить не больше часа, а на обратной дороге загляну и в «Волжский Парадиз», и к Александру Сергеевичу. Час все еще ранний, так что до обеда вполне могу управиться, если что-нибудь меня не задержит.
Для начала я сделал общий обход. Главный шатер с облупившейся вывеской «Великопостный вертеп», несколько построек поменьше, крытые брезентом фургоны, служившие жильем для актеров, и покосившийся дощатый сарай, где хранился реквизит. Утром, когда представлений не было, балаган казался вымершим. Но впечатление было обманчивым. Просто все, кто в этот час уже проснулся, двигались медленно и говорили тихо.
В шатре я сразу ощутил эту атмосферу — смесь застарелого табачного дыма, сырой парусины, керосина и сладковатого запаха дешевой пудры. В углу, на перевернутом ящике, сидел тапер, меланхолично перебиравший клавиши расстроенного пианино. На помосте две девицы в затрапезных платьях, зевая, перебирали какие-то лохмотья, даже не взглянув на меня.
Первое, что бросилось в глаза, — это расколотое, изрубленное «Чрево кита», прислоненное к задней стене как надгробие. Обломки так и не убрали. Артисты обходили их стороной, словно боялись запачкаться.
На втором круге я начал расспросы.
Я заглядывал в «гримерную» — закуток, отгороженный грязной простыней, проверял пожарные ведра с песком, задавал дежурные вопросы. Не намекал на шантаж, Сычева или порубленный реквизит. Интересовался, не появлялись ли посторонние, не терял ли кто ценные вещи, не случалось ли ссор между артистами. О Сычеве упоминал вскользь: «Говорят, в городе объявился некий петербургский антрепренер, знаток сценических механизмов, не искал ли он встречи с господином Мейером?» Реакция была почти нулевой — никто не признавал знакомства, но кое-кто отводил глаза слишком поспешно.
Через час у меня сложился список. Четыре человека показались мне подозрительными, и все по разным причинам.
Грегор, механик сцены.
Он возился с «адскими машинами» и туманными картинами. Когда я спросил, кто мог бы починить «Чрево кита», Грегор зло усмехнулся и сказал: «Только тот, кто знает его устройство. А таких в городе нет. Разве что сам дьявол».
Кроме того, у него имелся мотив — Мейер недавно оштрафовал его за пьянство, и он грозил «показать всем, чего стоят эти шнипперсоновские фокусы».
Знал ли он тайну Лизоньки? Вполне мог — он работал с труппой еще с Казани и чинил механизмы в фургоне, где она переодевалась.
Мадам Клара, она же Клавдия Ивановна, костюмерша и дуэнья.
Она отвечала за гардероб и за «моральный облик» девиц — насколько это вообще возможно в балагане.
Когда я спросил о Лизоньке, мадам Клара процедила: «Эта „парижанка“ очень много о себе воображает. Иные грехи прошлого нельзя замазать румянами». Она явно что-то знала.
Никанор, он же «Нико», помощник иллюзиониста
Он выполнял мелкие поручения, работал на подхвате и, по слухам, имел связи среди местных карманников. И слишком уж старательно изображал простачка. Когда речь зашла о посторонних, он, хихикнув, сказал: «Посторонних тут много бродит. Один такой, с откляченным задом, вчера даже интересовался, не продается ли „морская нимфа“. Я ему говорю: только вместе с хвостом!» На вопрос, что за человек, Никанор словно испугался и описал его весьма расплывчато.
И наконец сама Лизонька, «La Belle Lise».
Я нашел ее в дальнем углу, где она, сидя на тюке с соломой, курила длинную папиросу и смотрела в дощатую стену. Она была хороша — той увядающей, нервной красотой, которая действует на мужчин безотказно. Когда я представился, и она ответила с вызовом: «Скажите вашему патрону, что у меня нет противопожарных нарушений. Я вся горю, только тушить некому». Я попытался вызвать ее на откровенность, спросил, не угрожает ли ей кто, нет ли старых знакомых в городе. Лизонька вздрогнула, но быстро овладела собой: «Мои старые знакомые все в Париже. А здесь только злые языки и скука». Внезапно она спросила, не знаю ли я, как скоро Мейер выдаст жалованье, и добавила с наигранной беспечностью: «А то, может, бросить все и уехать в Самару? Говорят, там и публика веселей, и полиция покладистей». Ее желание уехать могло быть простым совпадением, а могло означать, что она почувствовала слежку. По ее лицу было непонятно, боится ли она разоблачения или сама затеяла какую-то игру.
Лизонька могла быть не только жертвой, но и невольным источником угрозы. Возможно, она сама кому-то проболталась о своем прошлом или пыталась сбежать, и шантаж — следствие ее собственной неосторожности или даже попытка инсценировать угрозу, чтобы Мейер дал ей денег на отъезд.
Я присел на один из ящиков, записать свои заметки.
Продолжать расспросы дальше не укладывалось в мою легенду. Однако кое-что даже после моего беглого опроса стало очевидным. По оговоркам. По реакциям. И по общей напряженной атмосфере.
Мейер считал, что искать шантажиста нужно снаружи, улаживать дела в консистории, расспрашивать купцов-старообрядцев, для меня же было очевидно, что источник шантажа прячется прямо здесь, в балагане.
Мотив Мейера был ясен — ему не хотелось признавать, что за всем этим стоит кто-то свой. Значит дальнейшее следствие нужно будет вести в обход него. В его же интересах.
Пожалуй, надо подключить к этому делу Митяя. Во-первых, он был старше федькиных пацанов, которые не годились для этого дела. А во-вторых, балаган постоянно нанимал временных разнорабочих. Изнутри можно узнать гораздо больше, чем поверхностными внешними расспросами. Кроме того, Митяй отчаянный, смелый и у него определенно имеется сыскарский «нюх».
К дому Александра Сергеевича я подошел еще до полудня. В прошлый раз я торопился, так что особенно его не рассматривал, но сейчас отметил, что здесь не имеется никакой облупившейся штукатурки, никакого крикливого трактира в полуподвале. Только строгие наличники, чисто вымытые окна, многие из которых были ещё заклеены на зиму, да массивная дубовая дверь парадного с начищенной медной ручкой. Место с хорошей репутацией, где квартиру снимают не абы кто, а приказчики из хороших магазинов, преподаватели гимназии и прочая «чистая публика».
Я вошел в парадное, и меня встретил запах. Это была смесь аромата щей, доносившегося из подвала, где жила сама хозяйка, и сухого, чуть сладковатого запаха деревянных, крашенных охрой полов, натертых мастикой.
— Что это ты здесь вынюхиваешь⁈ — раздался вдруг сварливый голос.
Я повернулся. По коридору ко мне двигалась женщина лет пятидесяти, грузная, но удивительно подвижная для своей комплекции. Одета она была в строгое платье вдовствующей императрицы — чёрное с белым воротничком.
— Доброго дня, — спросил я. — Вы Глафира Никитична?
— Опять Кузьмич всяких оборванцев вздумал ко мне подсылать⁈ — она продолжала грозно надвигаться на меня. — А ну шасть отсюда! И Кузьмичу передай, что ни копейки этот аспид от меня больше не получит!

----------

Глава 6

Глава 6
— Глафира Никитична, никакого Кузьмича я не знаю, — спокойно сказал я, глядя ей в лицо. — Я пришел по поручению Александра Сергеевича Полотно из пятой квартиры. Он попал в больницу, просил меня зайти к нему цветы полить.
— … и чтобы духу твоего… — по инерции продолжила голосить хозяйка, практически нависнув надо мной. Но на полуслове осеклась. — Как вы сказали? Александр Сергеича?
— Да, все верно, — кивнул я.
Лицо Глафиры Никитичны смягчилось. В строгих чертах проступила материнская забота.
— Ах, Александр Сергеич, голубчик… Как же он там, сердешный? Мы уж который день на молитве. Такой жилец тихий, обстоятельный, не то что… — она выразительно, но без осуждения кивнула наверх, — … другие. Нападение! И кому он помешал? Христа ради, скажите ему, что мы с Фроловной за него молимся.
— Непременно передам, сударыня, — кивнул я.
— Пойдемте, пойдемте, — засуетилась она, доставая из необъятного кармана связку ключей. — Цветы, это дело святое. У него там фикус, почти что член семьи. Ещё с покойницей-женой они его заводили.
В прихожей было сумрачно и прохладно. Но не затхло. Пахло старыми книгами, одеколоном, табаком и едва уловимо — ромашкой. На вешалке одиноко висело летнее пальто, на полке аккуратно стояли калоши, рядом зонт-трость.
Я вошёл в кабинет-гостиную и огляделся. Массивный письменный стол у окна, на котором царил идеальный порядок. Огромный, до потолка, книжный шкаф. За стеклом виднелись как тяжелые тома «Свода законов Российской империи», так и беллетристика, которую читают для души: томик Тургенева, потрепанный Гоголь…
На стене, над диваном, крытым темно-зеленым репсом, висела одна-единственная вещь, которая нарушала строгую атмосферу. Это была акварель. На ней совсем молодой Александр Сергеевич, с лихими каштановыми усами, и хрупкая женщина с мягкой улыбкой и бледно-голубыми, словно выцветшими на солнце, глазами. Она держала в руках букетик полевых цветов.
В углу, у окна, заботливо занавешенного кружевным тюлем, стоял тот самый фикус. Его большие лакированные листья чуть поникли в ожидании воды. На подоконнике грелись в последних лучах солнца горшки с геранью.
— Вот, — тихо проговорила Глафира Никитична, указывая на фикус. — Этот — главный страдалец. А на кухне ещё душистая герань, её тоже балуйте. Лейку возьмите там же.
Сама она осталась стоять на пороге, цепко приглядывая за мной. Я одобрительно хмыкнул. Отличная квартирная хозяйка у Александра Сергеевича, настоящий цербер. Мало того, что дом содержит в идеальном порядке, так еще и не доверяет слепо.
— А что за Кузьмич такой вам проблемы устраивает? — спросил я, наклоняя изящный носик медной лейки над кадкой с фикусом.
— Дело-то такое… совестливое, — поморщилась Глафира Никитична. — И стыдно говорить, и боязно.
— Мы с Александром Сергеевичем в одной конторе работаем, — сказал я. — Не из болтливых, знаете ли.
— Ох… — засмущалась хозяйка. — Хотела я с этим вопросом к Александру Сергеевичу подойти, да все решиться не могла. А тут вот оно как получилось…
— Если вопрос юридический, может я смогу помочь? — спросил я.
Она тяжело вздохнула и присела на краешек стула в прихожей Александра Сергеевича, словно в пустой квартире ей было спокойнее говорить.
— Есть у меня крестница, Анюта. Девушка тихая, работящая, дочь моей покойной подруги. Приехала она ко мне прошлой осенью из нашего же уезда, из деревни, погостить да по хозяйству помочь. Да только в деревне той у нее никого не осталось — изба сгорела, родня кто помер, кто спился. Ну я и оставила ее у себя. Живет она в каморке при кухне, шьет, за мной ухаживает. Золото, а не девица.
Глафира Никитична перешла на шепот, хотя в квартире никого не было:
— Да только вид на жительство у нее просрочился, да так и остался. Уж я и в полицию не заявила, и в мещанскую управу не прописала. Боялась, что привяжутся, вышлют ее по этапу обратно в уезд, а там — голодная смерть. Думала, улажу по-тихому, а вышло боком.
Глаза ее сверкнули гневом, смешанным с бессилием.
— Кузьмич, собака, пронюхал. Он ведь, по должности своей, должен за паспортами следить. Увидел Анюту, когда она к колодцу ходила, прицепился: «Чья такая? В домовой книге не значится!» А потом пришел ко мне в дворницкую и прямо говорит: «Глафира Никитична, я человек подневольный, должен о беспачпортной особе в участок донести. Но ежели ваша милость пожелает, могу и прикрыть грех. Только услуга за услугу».
Она сжала губы в нитку.
— Сперва требовал рубль в месяц серебром. Я платила. Теперь мало ему. Говорит: «Пускай Анюта за меня белье стирает и в дворницкой пол моет, а не то прямо завтра в участок пойду». Вы понимаете? Девушку с чистой репутацией — в дворницкую, где вечно пьяные мужики ошиваются! Да ее имя в один миг по всей улице ославят. Это не прислуга, это поругание какое-то. А отказать боюсь: донесет, окаянный. У меня дом, репутация, дело всей жизни. Меня же саму за укрывательство оштрафуют, а Анюту — по пересыльным тюрьмам.
Она умоляюще посмотрела на меня, словно ища опору.
— Может, есть какая управа на этого лихоимца? Неужели закон только на его стороне? И как мне теперь быть с Анютой, чтобы и ее не погубить, и самой под суд не пойти? Посоветуйте, Христа ради.
— Прежде всего, Глафира Никитична, — я присел на край подоконника в кухне Александра Сергеевича, — поймите главное: Кузьмич вас не столько силой закона стращает, сколько вашим страхом перед законом. А на деле он ступил на путь, который карается куда строже вашего укрывательства.
Хозяйка слушала, затаив дыхание.
— Смотрите, что выходит, — продолжил я. — Статья уложения о наказаниях, если не ошибаюсь, сто шестьдесят третья, говорит о вымогательстве. Кузьмич, угрожая донести о мнимом или действительном правонарушении, вымогает у вас деньги, а теперь — личные услуги от девушки. Это уже не административный проступок, а уголовное преступление. Причем доказанное.
— Как же его докажешь, голубчик? — всплеснула она руками. — Он ведь, аспид, всё один на один говорит, в дворницкой, без свидетелей. Моё слово против его.
— Вот здесь-то и нужна маленькая комедия, — я улыбнулся. — Мы разыграем её в два хода. Первый ход: обезвредить дворника. Второй: легализовать Анюту.
Я наклонился ближе:
— Сегодня вечером, когда Кузьмич явится за ответом, скажите ему так: «Кузьмич, я подумала. Твоя правда — девушка беспаспортная, мне от позора не уйти. Давай решим миром. Только платить тебе каждый месяц наличными мне несподручно. Давай я тебе расписку дам, что должна тебе, скажем, десять рублей серебром. По ней ты всегда сможешь с меня взыскать, как вексель. А ты за это напишешь мне встречную бумагу — что претензий к моей жилице не имеешь и обязуешься способствовать её прописке».
Елизавета Прохоровна ахнула:
— Да как же я ему вексель выдам, ещё и заплачу!
— Не заплатите ни копейки, — успокоил я. — Как только у вас на руках окажется его расписка о согласии на прописку Анюты, вы, не мешкая, идёте не в полицейский участок, а прямиком к мировому судье. Или, ещё лучше, к господину частному приставу — ведь вы уважаемая домовладелица, вас там примут. Предъявите его расписку, которая будет прямым доказательством того, что он, во-первых, знал о беспаспортной, а во-вторых, обещал покрывать её за плату. Тут же заявите, что он вымогал у вас деньги под угрозой доноса, а теперь принуждает девицу к услугам. И главное: скажите, что явились сами, чистосердечно, и готовы понести законную ответственность за недосмотр с пропиской, но не можете более терпеть шантажа.
Я сделал паузу.
— Понимаете, Глафира Никитична? Вы превращаетесь из нарушительницы в жертву и ценную свидетельницу. Приставу куда выгоднее накрыть вымогателя, чем гонять сироту. Против Кузьмича возбудят дело по уголовной статье, и он мигом окажется под арестом. Ему будет уже не до Анюты. А вы тем временем, с этой же распиской, подадите в мещанскую управу прошение о выдаче Анне нового вида на жительство: мол, проживает у меня в услужении, прежний паспорт утерян при пожаре, женщина одинокая. Штраф за просрочку — несколько копеек, я сам вам составлю прошение на гербовой бумаге, чтобы было чин-чином. Пристав, видя вашу лояльность, даст ход.
— А если Кузьмич не согласится на расписку? — с сомнением спросила она.
— Тогда ещё проще. Вы скажете ему: «Ну как знаешь. Тогда я сама завтра же иду в участок и заявляю, что дворник моего дома требует с меня плату за молчание. А свидетели — жильцы, они твои угрозы слыхали». Только уверенно скажите. Он струсит. Вымогателю свидетели — нож острый. И вот увидите: он придёт к вам мириться.
Глафира Никитична вдруг просветлела лицом. В её глазах блеснули слезы облегчения.
— И просто, и мудро, — сказала она. — И закону не противно. Говорила же я, что Александр Сергеевич с хорошими людьми работает.
— Только одно условие, — добавил я серьёзно. — При разговоре с дворником дверь оставьте приотворённой. В прихожей пусть стоит Анюта или кто из доверенных жильцов. Мало ли что… Но теперь вы уже не одна.
Я вернул лейку на место, снова вышел в прихожую и окинул прощальным взглядом жилище Александра Сергеевича. Квартира была удивительно приятная. И строгий порядок, и трогательный домашний уют. потолок с лепниной, широкая голландская печь в изразцах цвета топлёного молока, окно, выходящее на спокойную улицу. Все здесь дышало тем особенным, основательным покоем, который давал вечерами тот самый отдых уму и телу, которого мне сейчас изрядно не доставало.
Глафира Никитична заметила мою заминку и, будучи женщиной чуткой, истолковала ее по-своему.
— Залюбовались? — она улыбнулась, и ее строгое лицо стало совсем домашним. — Хороша квартирка, что говорить. Александр Сергеич ее уж пятый год снимает и, даст Бог, ещё столько же проживет.
— Хороша, — кивнул я и повернулся к ней. — Глафира Никитична, а позвольте полюбопытствовать, почём нынче такие хоромы? Если не секрет, конечно.
Хозяйка ничуть не обиделась. Напротив, она словно ждала этого вопроса, чтобы лишний раз подтвердить и свое реноме, и достоинства дома.
— Какие уж секреты, батюшка. Квартира эта о трёх комнатах: кабинет-гостиная, спальня да столовая-будуар, кухня тёплая с плитой, людская при ней. Дровами дом отапливается, вода из колодца во дворе, но для жильцов носит дворник, — тут она чуть поморщилась, явно вспомнив Кузьмича. — С Александра Сергеевича беру сорок рублей серебром в месяц. По нынешним временам цена божеская, потому как жилец он золотой.
Я невольно присвистнул про себя. Сорок рублей. От гонорара вдовы у меня осталось тридцать четыре рубля. Трехкомнатные апартаменты мне были без надобности, конечно, однако сама мысль обзавестись отдельным жильем показалась не такой уж и абсурдной. Необходимость все время держать в голове, что мою комнату обшаривают, и нет ровным счетом никакой возможности уединения, даже банального шпингалета, изрядно подтачивало силы.
— Дороговато, — честно признался я.
Глафира Никитична посмотрела на меня с пониманием. Она не стала ни хмуриться, ни важничать, а лишь чуть склонила голову набок, как наседка.
— Для молодого человека, начинающего службу, оно, конечно, накладно, — заботливо сказала она. — Вы, чай, не при капиталах. А где вы нынче квартировать изволите?
— В комнате при конторе проживаю, — ответил я. — И думаю, что пора бы уже подумать о жилище посолиднее. До этих хором пока не дорос, но может посоветуете какие-нибудь меблированные комнаты?
Она сморщила нос.
— Знаю эти нумера. Для проезжих коммивояжеров, может, и сойдёт, — сказала она. — Вам, голубчик, надобно искать не квартиру, а пристанище по средствам, но с достоинством.
Глафира Никитична на секунду задумалась, перебирая в уме все явки и пароли уездного города. Глаза ее вдруг хитро блеснули.
— Вот что я вам скажу. Есть у меня на примете один домик. Вернее, не домик, а флигелек во дворе у вдовы протоиерея отца Михаила, что на Малой Соборной. Дом тихий, богобоязненный, двор мощеный, яблони растут. Мебель кое-какая имеется: шкап, стол, диван старый, но крепкий. Дрова со двора, вода в колодце тут же. Матушка-протоиерейша, Анна Захаровна, женщина добрейшая, берет двенадцать рублей в месяц и, ежели попросите, ещё и обедать вас пустит за пять рублей, у неё кухарка готовит отменно.
— А в чем подвох? — прищурился я. — Приличное место по хорошей цене, и простаивает?
— Да никакого подвоха, — всплеснула руками Глафира Никитична. — Прежний жилец, учитель чистописания, зимой еще в Казань перевелся, а Анна Захаровна кого попало к себе на постой не пускает. Но если я за вас словечко замолвлю, примет с радостью. Вы ей понравитесь: воспитание, опрятность, род занятий законный. Скажете, что от меня, и чтоб завтра же зашли посмотреть.
— Спасибо, Глафира Никитична, — совершенно искренне сказал я. — Тогда завтра после визита загляну еще к вам, чтобы бумагу мировому судье составить.
— Мне-то что, я только добрых людей свожу, — отмахнулась хозяйка, но на щеках заиграл румянец.
Она проводила меня до парадного, и я направился на поиски «Волжского Парадиза». Пока что из графика я не выбился, стрелки на часах управы показывали четверть второго.
Найти дом купца Сапожникова оказалось несложно. Вычурный особняк был построен в стиле «дорого-богато» и весь прямо-таки увит деревянным кружевом. Но вблизи становилось понятно, что место это явно знавало и лучшие времена. Краска облупилась, ворота покосившиеся, крыша тоже явно требует ремонта. А вот вход в «Волжский парадиз» я нашел не с первого раза. Колониальная лавка была закрыта, как и парадный вход. Пришлось спрашивать у прохожих. Третьим по счету попался дворник, который, услышав про «Парадиз» сначала оглядел меня с подозрением, потом процедил.
— Ты с бочка-то дом обойди, — процедил он. — Там черная лестница будет, аккурат над бочками с селедкой!
Я поблагодарил дворника и направился в указанном направлении. И услышал, как он вслед мне сплюнул и изрек многозначительно.
— Срамота!
Я поднялся по скрипучей лестнице, пропитанной таким густым рыбным духом, что на середине меня одолели сомнения. А не подшутил ли надо мной дворник?
Но нет. Когда лестница закончилась, я уперся в дверь, на которой блестела начищенными буквами табличка: «Волжское Общество Любителей Драмы и Комедии».
Я приоткрыл дверь и зашел внутрь.
Сам зал для собраний и репетиций похоже когда-то была трапезной. Бревенчатые стены сплошь затянуты темно-вишневым бархатом. Газовый рожок переделан под хрустальную люстру «под венецианский стиль», явно работа местного стеклодува, но бликует ярко. В простенках стоят бутафорские античные колонны из крашеного картона, даже на вид неустойчивые.
Судя по афишам, публику здесь ожидают по четвергам, сейчас же в просторной трапезной находилось всего несколько человек. Которые настолько жарко спорили, что даже сначала не заметили моего вторжения.
— … ставить «Бесприданницу» на нашей сцене — это моветон, — вещала манерным голосом женщина необъятных размеров. Она сидела в единственном на единственном настоящем вольтеровском кресле, а перед ней стоял сундук, из которого свешивались рукава камзолов екатерининских времен и перья страуса. Она ловко штопала кружевной воротник. — Волга за окном, Волга на сцене. Где же полет фантазии? Публика хочет Испанию! Кастаньеты!
— Испания. Испания… — пробормотал худощавый мужчина, всем видом косящий под юнца с пенсне на кончике тонкого длинного носа. У него на коленях альбом в бархатной обложке, и ворох афишек, которые он старательно туда вклеивал. — Кстати, Осип Маркович, вы починили трос для вознесения Маргариты?
— Починишь тут, когда мамзель Карасик в прошлый раз на рахат-лукуме раздобрела так, что ангелы на колосниках молились, лишь бы удержать, — отозвался отставной унтер с бакенбардами в виде котлет. — Буду менять на корабельный канат. А ваш Дон Жуан, — тут он покосился на юношу с поэтическим видом сидящего на подоконнике, — шпагу опять сломал, я чинить не буду, пока не даст на водку.
В ответ на это, молодой человек гордо вздернул подбородок и поправил волосы на виске. На фоне окна четко обозначился его профиль. И рука, на которой не хватало мизинца.
— Прошу прощения, что отвлекаю от муз, — громко сказал я, и вся компания вздрогнула и уставилась на меня. — Я хотел бы поговорить с мсье Жюлем.
— А по какому делу, мсье? — тут же отозвалась дама. — Уж не вексель ли ко взысканию?
Щеголь без мизинца тем временем соскочил со своего места и бочком двинулся вдоль затянутой бархатом стены. С этой публикой надо обращаться нежно, как с хрустальными фигурками. От слова «вексель», произнесенного дамой в кресле, все явственно побледнели.
— Ни в коем случае, мадам, — улыбнулся я покачал головой. — Всего лишь небольшой приватный разговор. Видите ли, моя младшая сестра — его большая поклонница. И у нее скоро день рождения. Мне бы хотелось ее порадовать и устроить их «случайную» встречу. А если мсье Жюль сочтет это неприемлемым, то возможно ли подписать афишу…
Выдумывая на ходу историю про сестру, я внимательно наблюдал за лицами. Раскрывать истинную причину своего визита я никому, кроме, собственно, Жюля Карманова не собирался, как и устраивать беготню с погоней.
На словах про подпись на афише юноша с отсутствующим мизинцем остановился и даже шагнул ко мне.
— Вот видите, mes amis, юные сердца не обманешь! — гордо произнес он. — Они видят, в ком настоящий талант, а в ком только кривляния балаганные!
— Жюль, но кто говорит о кривляниях? — возмутилась женщина в кресле.
— А разве не вы в прошлый четверг сказали, что мои манеры оставляют желать лучшего? — юноша снова поправил волосы и принял томный вид.
— Так мсье Жюль — это вы? — уточнил я.
— Конечно же я, что тут непонятного⁈ — оскорбленным тоном воскликнул Жюль.
— Можем мы приватно поговорить? — спросил я. — Речь все же пойдет о вашем гонораре, такие вещи не пристало обсуждать публично.
— Настоящее искусство выше такой прозы, как презренный металл! — глубокомысленно изрек он, но следом немедленно добавил. — Пройдемте сюда, в гримерку.
Он приподнял край закрывающего стену бархата. И под ним обнаружился дверной проем в небольшую комнату, которая играла роль и гримерки, и склада реквизита. Здесь пахло нафталином, пылью и вездесущей в этом приюте Мельпомены селедкой. Свободного места в комнате был только крохотный пятачок, все остальное было завалено бутафорскими доспехами, рыбами из папье-маше и прочими странными предметами. Жюль плотно прикрыл дверь и повернулся ко мне.
— О какой сумме идет речь? — нетерпеливо спросил он.
— Давайте еще раз уточним, — сказал я. — Вы Жюль Карманов?
— Карманов? — переспросил он. — Что за дурацкая фамилия? Я Жюль Прозоров!

----------

Глава 7

Глава 7
— Неужели? — приподняв бровь переспросил я.
— Да, представьте! — с вызовом вздернул подбородок Жюль. — Знать не знаю никакого Карманова!
Он дернул подбородком в сторону наклеенной на стене афиши, где крупными буквами было намалевано: «В главной роли — Жюль Прозоров».
Но это был тот самый случай, когда человек даже не пытался сделать вид, что не понимает, о чем я его спрашиваю. Не изображает недоумение или возмущение.
— То есть, это не вы пятнадцатого марта опознали тело своего утопшего родственника? — спросил я.
— Нет, это определенно был не я! — Жюль резко мотнул головой, еще выше задрав подбородок.
— И, разумеется, никакого отношения к уголовным статьям о мошенничестве, лжесвидетельстве и подделке документов не имеете? — задал я следующий вопрос.
— Ровным счетом ни слова не понимаю, о чем вы говорите! — Жюль принял эффектную позу, подбоченившись кулаком.
— И Карманов Викентий Саввич, теле которого вы уверенно опознали, на самом деле никаким родственником вам не приходится? — продолжил я.
— Ни в коей мере, — теперь Жюль энергично кивнул, тряхнув волосами.
— Недостоверно вы врете, — усмехнулся я. — А моя сестра считает вас великим артистом.
— И что с того? — манерно рассмеялся Жюль. — Вы ведь тоже врете насчет сестры. Может ее у вас и вовсе нет. Сколько вам лет? Шестнадцать? И ваша младшая сестра была у нас на представлении? Ах, что за чушь!
— Туше, — с усмешкой признал я. — Про сестру я выдумал, чтобы вас перед коллегами не компрометировать.
— Помилуйте, как вы могли меня скомпрометировать, если говорите про какого-то там Карманова? — Жюль наигранно приложил руку к сердцу.
— То есть, если я сейчас выйду и честно расскажу, какое именно дело меня к вам привело, вы ничуть не смутитесь? — спросил я.
Персонаж этот определенно был любопытным. Можно сказать, рассказал мне все, при этом все отрицая.
Жюль на несколько секунд замер и пошевелил губами, словно репетируя ответную реплику.
— Ничуть, — дернув подбородком, заявил он. — При вас нет ни бляхи городового, ни розыскного листа. Вы не пристав и не околоточный надзиратель.
— Верно, — кивнул я. — Я частный сыщик.
— Что еще за частный сыщик? — капризно спросил Жюль.
— Очень просто, — ответил я. — Если нужно что-нибудь тайно разузнать, разыскать пропавших людей или улики преступления, то обращаются ко мне.
— Я уже сказал, что не имею к этому всему отношения, — снова повторил Жюль. — И никакого Карманова знать не знаю!
— Возможно, если вы будете таким же образом вести себя на суде, то вам и поверят… — усмехнулся я.
— Ах, оставьте! — отмахнулся Жюль. — На каком еще суде, о чем вы говорите? На суд будут вызывать Жюля Карманова. А я знать не знаю, кто это такой! А то, что я Жюль, так что с того? У нас в деревне каждый второй крестьянин Иван, так что теперь всех Иванов в суд тащить?
— Видите ли, какое дело, милейший, — снова усмехнулся я. — Вам кажется, что если вы избавились от поддельного паспорта, то и спроса с вас никакого нет? Но это так не работает. Видите ли, на опознании был составлен протокол. Куда данные вашего паспорта были тщательнейшим образом записаны. Пока это дело было никому неинтересно, протокол подшили к архиву и забыли. Но бумагу никто не выбросил. С нее всегда можно запросить копию.
— И что с того? — дернул плечом Жюль.
— Теперь давайте вспомним того несчастного утопшего, — продолжил я. — В метрических книгах есть данные на всех его родственников. Которые тоже очень даже просто испросить. Что-то мне подсказывает, что среди родни Викентия Саввича не найдется ни одного человека по имени Жюль. Знаете, что для вас это значит?
— Что? — уже не очень уверенно спросил Жюль.
— Что опознание объявят недействительным, а вас объявят в розыск, — ответил я. — Только не как Жюля Карманова. А как некую персону вашего роста и с вашими приметами. Как думаете, много ли потребуется расспросов, а Заволжске, прежде чем кто-то укажет на вас?
— Ничего нельзя доказать… — глаза Жюля испуганно забегали. — Это будут просто слова. Я скажу, что ничего не знаю.
— Процедура опознания не случайно проводится в присутствии понятых, — сказал я.
— В присутствии кого? — нахмурился Жюль.
— Тех двух персон, которые стояли в том холодном сарае и видели, как происходило опознание, — объяснил я.
— Ах, Боже мой! — всплеснул руками Жюль. — Они были пьяны! Там было темно! Я скажу, что они все перепутали, и им никто не поверит!
Я смотрел на Жюля, молча улыбаясь. Теперь он выглядел нервно, то дергал рукой, изображая все отрицающий жест, то вцеплялся пальцами в серебряную театральную маску на своем галстуке.
— Если два человека опишут вашу внешность и сообщат, что у вас не хватает мизинца… — сказал я.
— Мало ли у кого не хватает мизинца! — воскликнул Жюль, прикрывая руку без пальца второй.
— Среди актеров «Волжского Парадиза»? — усмехнулся я, кивнув на его «театральную» булавку для галстука.
Он немедленно выдернул булавку и зажал ее в кулаке.
— А я… А я уже буду в Петербурге! — выпалил он. — Не станут меня там искать, кому есть дело до какого-то утоплого Викентия Карманова…
— Раз я здесь, значит уже кому-то есть дело, — я пожал плечами. — Видите ли, согласно уложению о наказаниях, за вашу невинную шалость вам в лучшем случае светит несколько месяцев тюрьмы. Впрочем, если по ходу дознания всплывет корыстный умысел, то это уже квалифицируется как мошенничество, что наказывается гораздо строже, и дорога будет много дальше. А если добавить сюда еще и поддельные документы…
— Я не подделывал документы! — воскликнул Жюль. — Мне его именно таким и дали! А после я самолично его сжег, так что ничего доказать не получится!
— Кто дал вам поддельный документ? — спросил я.
Жюль смотрел на меня, сверкая глазами. Щеки его побледнели, артистичные пальцы подрагивали.
— Вы ничего не докажете… — упавшим голосом повторил Жюль.
— Так мне и не нужно ничего доказывать, — сказал я. — Я хотел узнать правду, и вы мне практически все рассказали.
— Ничего я вам не рассказывал! — всплеснул руками Жюль. — Это все поклеп и неправда!
— Что именно поклеп? — спросил я. — Что предоставить поддельный документ становому приставу и выдавать себя за чужого родственника — это преступление?
— Но я же не преступник! — в голосе Жюля появились истерические нотки. — Я артист!
— Боюсь, для закона это не является смягчающим обстоятельством, — покачал головой я. — Когда вы предстанете перед судом, то…
— Но почему же именно я должен предстать перед судом? — истерических ноток в голосе Жюля стало больше. Ведь я же…
— А кто еще? — я пожал плечами. — Преступление совершили вы, значит отвечать придется вам.
— Но я ведь не знал… — Жюль помотал головой. — Он мне сказал, что это всего лишь безделица, пустая формальность. Что Карманов этот оступился пьяным и упал в полынью…
— И кто же это был? — спросил я.
— Тот человек, не знаю, он не представился! — Жюль дернул рукой. — Как это несправедливо все! Получается, что это он преступник, а отвечать буду я?
— Мы еще не в суде, — мягко сказал я. — И я не жандарм и не пристав.
— Ах, Боже мой! — при слове «суд» Жюль побледнел еще больше. — Говорила мне маменька, что однажды мой талант сведет меня в могилу!
— Послушайте, Жюль, — понизив голос до доверительного, сказал я. — Я не из полиции, и тащить вас отсюда прямо в суд мне никакого резона нет. Я ищу настоящего виновного. Того, кто этот ваш спектакль поставил. Расскажите мне, как все было на самом деле, без уверток и кривляния, и мы придумаем как сделать так, чтобы вы действительно поехали в Петербург, а не в Сибирь.
— Ах, Боже мой… — повторил Жюль трагическим шепотом. — Что ж, извольте. Пятнадцатого марта был четверг, и это была катастрофа! Спектакль наш с треском провалился, публика нас буквально освистала, и… Я был в отчаянии. Но тот человек сказал… Ах нет, подождите! Он пришел с бутылочкой шампанского и попросил меня разделить с ним сей напиток. Он сказал, что я был блистателен, просто сия сцена для меня слишком тесна. Сказал, что его восхитила моя игра…
— Как выглядел этот человек? — спросил я.
— Такой, знаете, справный, но не толстый, — нахмурившись, проговорил Жюль. — Одет по столичному. И еще у него были очень пышные рыжие усы.
— Если вы его увидите, то сможете опознать? — спросил я.
— Ах, если бы… — вздохнул Жюль. — Я был буквально убит горем, и на него почти не смотрел.
— Но усы же вы заметили, — напомнил я.
— Ах, поверьте моему сценическому опыту, эти усы были поддельными, — Жюль снова вздохнул.
— Хорошо, продолжайте, — сказал я. — Справный мужчина с накладными рыжими усами.
— Ах да, — Жюль наклонил голову. — Он сказал, что я могу оказать ему одну услугу, сущую безделицу при моем актерском таланте…
Жюль рассказывал, то и дело сбиваясь на цитирование льстивых эпитетов, которыми его награждал его рыжеусый собеседник. Но в целом суть рассказа был прозрачна, как белый день. Рыжеусый попросил сыграть опознание. Когда Жюль согласился, достал из портфеля бланк гербовой бумаги для паспорта с уже проставленными печатями. Потом собственноручно его заполнил, причем по настоянию Жюля, родственника утопшего тоже должны были звать Жюль, и никак иначе. Саму процедуру опознания он описывал скупо, нервно оглядываясь и сбиваясь на шепот. Признался, что до одури боится утопленников. Ну а когда сцена закончилась, Жюль сам лично сжег этот паспорт, и они распрощались. Когда я спросил, заплатил ли ему этот рыжеусый, Жюль изобразил такое праведное возмущение, что оно даже было похоже на правду.
Что ж, некоторым людям в качестве гонорара достаточно и лести.
— Надо же, какая ирония… — с возвышенной печалью проговорил Жюль. — Такой чуткий и душевный человек оказался преступником… Ведь это после разговора с ним я принял твердое решение, когда откроется навигация, отправиться в Петербург!
— Желаю вам удачи, — произнес я, и мы вышли из гримерки обратно в бывшую трапезную.
— Благодарю вас, мсье Жюль, — отвесив вежливый поклон, сказал я. — Моя сестра будет в восторге!
— Ах, не стоит благодарности! — театрально отмахнулся Жюль. — Такова повинность любого таланта!
Когда я вернулся в контору, то застал там одного Сергея Аполлоновича, который нетерпеливо ходил от стены к стене. Даже писаря нашего не было.
— Много же времени отняли эти ваши формальности! — проворчал он, но тут же взмахнул рукой, пресекая мои возможные оправдания. — Присядь, Аркадий. Стоять столбом, когда предстоит беседа о твоей грядущей эмансипации, неуместно. В ногах правды нет, она, правда-то, на бумаге. И в протоколах.
Я послушно присел и принял очень внимательный вид.
— Я пересмотрел проект прошения, — сказал Сергей Аполлонович. — И нашел, что мы с тобой можем ускорить наше дело, если не станем дожидаться высочайшей резолюции, а будем действовать через окружной суд. Окружной суд, при благоприятном стечении обстоятельств, войдет в положение и признает за тобой полную дееспособность, несмотря на несовершеннолетие. Но… есть нюансы, которые решаются не бумагой, а ногами. Твоими ногами, голубчик.
— Я готов, Сергей Аполлонович! Мигом сделаю, что надо! — с энтузиазмом подтвердил я, и тут же мысленно себя одернул. Кажется, я заразился от этого Жюля излишней патетичностью.
— «Мигом» — это для пожарной команды, Аркаша, — строго сказал Сергей Аполлонович, подняв указательный палец. — Для нас, юристов, существует понятие «заблаговременно» и «строго по форме». Итак, изволь запоминать. Твоя задача на эту неделю — собрать то, без чего мое прошение — пустой звук.
Я взял из стопки лист бумаги и обмакнул перо в чернильницу. По закону окружной суд вроде как не имел полномочий признавать мою дееспособность раньше совершеннолетия. Но это вовсе не исключает, что на местах это правило трактовалось вольно. При помощи взяток, личных договоренностей и прочих инструментов, смазывающих бюрократическую машину и заставляющих ее ехать в нужном направлении.
— Пункт первый. Ты должен немедля отправиться во Врачебную Управу, — сказал Сергей Аполлонович. — Найди там доктора Штольца, он как раз прибыл на несколько дней из Симбирска. Скажешь, что от меня. Он должен произвести освидетельствование твоего «здравого ума и крепкого телесного сложения», необходимого для управления имением. Без этого заключения Окружной суд решит, что ты по молодости лет и слабости здоровья не сможешь вести дела. Только, умоляю, не вздумай кашлять при нем. Этот немец ипохондрию на расстоянии чует.
— Освидетельствование у Штольца, — повторил я, записывая.
— Пункт второй, важнейший, — продолжил Сергей Аполлонович. — Поедешь в Дворянскую Опеку. Найдешь там секретаря, Терентия Лукича, старого склочника. Возьмешь у него выписку из протокола о том, что Опекунский Совет не имеет материальных претензий к моему управлению твоим капиталом и имуществом. Потребует магарыч — дашь целковый, но возьми расписку в получении. Без расписки не давай ни гроша.
— Целковый и расписка, — записал я. — Понял. Это все?
— Нет, это цветочки. Ягодка — пункт третий, — сказал Сергей Аполлонович. — Нужно подтверждение, что ты уже ведешь самостоятельную коммерческую или служебную деятельность. Это главный козырь для суда. Поэтому ты отправишься в Городскую Управу, к Егору Филипповичу, и подашь прошение о зачислении тебя на должность… скажем, канцелярского служителя первого разряда в губернское по крестьянским делам присутствие. Место есть, я уже справлялся. Жалованье копеечное, но запись в формуляре будет.
— Должность письмоводителя при вашей конторе суд, как я понимаю, не примет? — спросил я.
— Разумеется, нет! — хмыкнул Сергей Аполлонович. — Я же твой опекун. Для суда эта должность будет выглядеть синекурой. Ты должен продемонстрировать государственную пользу, а не праздное прожигание жизни, понимаешь ты это?
— Понимаю, — кивнул я. — Хорошо. Я выполню. Освидетельствование. Выписка. Должность. Это все три пункта?
— Три. Исполнишь их в точности, и я гарантирую, что к Егорию ты будешь вольным человеком, — произнес Сергей Аполлонович, и сделал шаг к лестнице. — Я заготовлю прошение так, что председатель суда подпишет, не читая.
— Подождите, Сергей Аполлонович, — остановил его я. В чем подвох этих его заданий, я обязательно обдумаю позднее, но этот разговор как нельзя лучше подходил для другой моей цели.
— Что еще, Аркадий? — нахмурился Сергей Аполлонович.
— Раз уж речь о моей полной самостоятельности… Я хочу просить вас о дозволении уже сейчас, — сказал я. — Я присмотрел квартиру на Малой Соборной. И хотел бы переехать туда уже сейчас.
— Вот как. Квартиру. На Малой Соборной… И кто же тебе ее присоветовал? Уж не твой ли дружок Никита Кочкин?
— Я навел справки сам. Тихо, пристойно, хозяйка — вдова протоиерея, — ответил я. — Я желаю начать самостоятельную жизнь, не дожидаясь формальностей.
Сергей Аполлонович вернулся обратно за стол и посмотрел на меня долгим внимательным взглядом.
— Ты пойми стратегически, юноша, — сказал он. — Сейчас, за две недели до слушания, ты должен являть собой образец смирения и сыновней почтительности. Ты все еще под моей опекой. Если вдруг узнают, что отрок сбежал от опекуна на съемную квартиру, пойдут слухи: «В семье разлад, юноша вышел из повиновения». Какой суд после этого даст тебе дееспособность? Суд обожает порядок.
— Вы не хуже меня знаете, что этот факт можно повернуть и так, и эдак, — ответил я. — Если подать это пунктом четвертым к имеющимся трем, то моя автономия сыграет как раз-таки в пользу моей дееспособности. Доктор скажет, что здоров, городская управа подтвердит должность, а вдова протоиерея скажет, что я ответственный квартиросъемщик.
— Хм… — Сергей Аполлонович прищурился. — Определенный резон в этом есть… Но сначала я должен убедиться, что с этой квартирой все в порядке! И что это не какой-нибудь притон!
— Я сам собирался вас об этом попросить, — сказал я. — Поскольку я все еще под опекой, то договор с хозяйкой должен происходить под вашим патронажем. И с вашей подписью. Что будет свидетельствовать как раз о том, что я не сбежал, что никакого разлада нет. И что это наше совместное и взвешенное решение. Которое позволит мне как можно быстрее освоить науку самостоятельной жизни.
Сергей Аполлонович молчал, глядя на меня.
Будто взвешивал в голове «за» и «против» моего внезапного предложения. И этот спор настолько его захватил, что он даже забыл спросить, откуда у меня деньги на этот проект.
— Ты меня почти убедил, — сказал он после паузы.
— Спасибо, Сергей Аполлонович! — отозвался я.
— Подожди благодарить, — остановил меня Сергей Аполлонович. — Сначала я должен посмотреть, что там за жилье такое.
— Разумеется, — кивнул я.
Сергей Аполлонович снова кивнул, после чего направился в свой кабинет, наказав мне оставаться в конторе, пока не явится наш писарь.
Оставшись один, я задумчиво посмотрел на эти самые три пункта.
Медицинское освидетельствование у какого-то заезжего доктора.
Имущественная выписка из Дворянской Опеки.
И мелкая канцелярская должность.
Исполни эти три пункта, Аркадий Ильич, и к Егорию будешь свободен.
К Егорию — это получается к двадцать третьему апреля, а вовсе не когда-то через полгода, осенью.
Сергей Аполлонович торопится.
Это может означать две вещи — либо ему хочется обезопасить себя, любимого, от опасности опеки надо мной. И если вдруг я «замажусь» в каких-нибудь экстремально-политических делах, то он хочет быть ни при чем.
Возможно такое?
Да, возможно…
Но я бы поставил на другое, более для меня опасное.
Подельникам Сергея Аполлоновича я нужен дееспособным побыстрее. Сейчас, а не когда-то через полгода. В апреле. То есть, до открытия навигации.
Настоящего мотива Сергея Аполлоновича я не знал. Но это и незачем.
Потому что главное у меня уже было — обозначенное время.
«К Егорию станешь свободным человеком», — сказал Сергей Аполлонович. Значит вывести «кукловодов» на чистую воду мне нужно раньше.
Над дверью звякнул колокольчик, в контору бочком просочился наш писарь и устроился на своем месте.
— Я пойду пообедаю, — сообщил я и направился во внутренний двор.
Еще не дойдя до двери, я услышал громкие голоса всей «федькиной команды».
— … ничего мы не за вами следили, Гришка, скажи им! — возмущался Сенька.
— Тогда почему вы тоже в Рыбацкой слободе были, ежели барин отправил вас про того утоплого разузнавать? — тоже на повышенных оборотах отвечал Федька.
— А то! — запальчиво выкрикнул Сенька. — Раз были, значит надо было!
— Тебе сколько раз уже говорили, чтобы не самовольничал? — наседал Федька. — Опять ты что-то намудрил!
— Ничего я не намудрил! — огрызнулся Сенька.
— Тогда скажи, почему вы в Рыбацкой слободе оказались? — заговорил Витька Куница.
— Барину и скажу! — Сенька шмыгнул носом. — А вам докладываться не обязан!
— Подумаешь, какой секретный! — фыркнул Федька.
— Гришка, а ты чего молчишь? — снова голос Сеньки.
— Хочу и молчу… — буркнул Гришка.
— Гришка, тебе кто фингал-то поставил? — спросил Куница.
— Не твое дело, — буркнул Гришка.
Я открыл дверь и вышел во двор.
— Что за шум? — спросил я, оглядывая своих парней. Те были разгоряченные, встопорщенные, разве что не подрались. — Рановато вы явились, уже справились с заданием?
— Да! — хором отозвались все четверо, потом посмотрели друг на друга подозрительными взглядами.
— Барин, скажи честно, ты Сеньке потом шепотом указал за нами следить? — с прищуром спросил Федька.
— А с чего вдруг такие выводы? — уточнил я.
— Да потому что они по Рыбацкой слободе слонялись тоже! — ответил Федька. — А я же своими ушами слышал, как ты их про утоплого отправил разузнавать!
— Так утоплый тоже мог быть из Рыбацкой слободы, — пожал плечами я. — Давай, Гришка, рассказывай первым. Кто тебе фингал-то поставил?
Гришка насупился, шмыгнул носом и потер ладошкой наливающийся свежий синяк.
— Да вдова евоная… — буркнул он.
— Чья вдова? — уточнил я. — Утопшего?
— Ну да, — Гришка снова шмыгнул носом. — Я только спросил, здесь ли живет вдова утоплого Карманова, а она как набросится! И давай меня ухватом охаживать…
— Так, Гришка, давай-ка с начала, — остановил его я.
— А чо я? Я и так сначала, — пробурчал Гришка. — Мне на дом этого Карманова указали, а я решил, что надо проверить. А то мало ли, что болтают. Ну и спросил! А она с ухватом стояла. Бабища такая здоровая, как гренадер! «Какой он тебе утоплый, кричит, типун тебе на язык!» И вроде как не утоплый он вовсе, а в Сызрань на заработки подался с осени еще. Навигацию откроют, вернуться должен.
— А что, ежели этот утоплый — это тот бирюк и есть? Ну, которого сарай? — сделав страшные глаза, сказал Сенька.

----------

Глава 8

Глава 8
— А ну притормози свою фантазию, Сенька, — сказал я. — Твоя задача была в чем?
— Нет, ну правда! — глаза Сеньки загорелись. — Барин, я честно все выспросил про этого Карманова! На Базарной про него ничего не знали, один только мужик обмолвился, что это, наверное, тот плюгавый из Рыбацкой слободы. Ну дык я туда и пошел. А там про него болтали, что, дескать, дрянь-мужик был, бестолочь, детей наплодил мал-мала меньше, а дело свое профукал. А по осени в Рыбацкую слободу приехала подвода, работников в Сызрань искать. Мол, уедешь на полгода, потом барином вернешься. Вот от и поехал.
— И кто это видел? — спросил я.
— Да все видели! — всплеснул руками Сенька. — Туда в тот раз еще трое мужиков с ним вместе завербовались, так им проводы там устроили такие, что Рыбацкая Слобода цельную неделю гудела. Пыть ведер водки выпили. Или шесть.
— И никто из тех, кто уехал, не вернулся? — уточнил я.
— Один вернулся, его сразу почти выгнали, чахлый больно, чтобы крючником работать, — сообщил Сенька. — Известное же дело, что там в Сызрани за работа в артели — в путину таскать девятипудовые тюки, потом в затоне лед ломать, чтобы баржи не раздавило, а расчет известно когда — когда Волга вскроется, и купцы живые деньги за товар получат. Зимой уедешь — расчет гнилой мукой получишь токмо. А ежели у него жена — гренадерша, так и вовсе…
— Так может он в Сызрани и утоп? — высказал свое мнение Куница.
— А как тогда его в Заволжске бы выловили? — хмыкнул Федька. — Против течения он что ли по дну шел, утоплый?
— Дак я же и говорю! — глаза Сеньки снова разгорелись. — Карманов ентот все еще в Сызрани! А тот, утоплый — это бирюк, которого сарай с лодкой!
— Интересная версия, — усмехнулся я. — Что там с мужиком, который вернулся?
— Да ничего особо, — развел руками Сенька. — Он хотел деньгу поднять в Сызрани-то, чтобы свадьбу справить, а его выгнали. И невеста его за другого пошла. Он, говорят, всю зиму пил по-черному, а сейчас вроде одумался…
— И Карманова в Сызрани видел? — уточнил я.
— Видел, — кивнул Сенька. — Еще и ругался, что, мол, Карманов этот тоже чахлый, но его оставили, а его, гляди ты, выгнали.
— Чахлый, говоришь… — задумчиво повторил я.
— Все говорят! — подтвердил Сенька. — Щуплый, в чем только душа держится!
«Интересно, — подумал я, вспоминая, что было написано в заключении Лебедева. — Ни единым словом доктор не написал, что он был чахлым…»
— И никто в Рыбацкой слободе не говорил, что он утоп? — уточнил я.
— Неа! — мотнул головой Сенька, а Гришка насупился еще больше и потер свежий синяк.
— Хорошо, — сказал я и выдал Гришке и Сеньке по алтыну. Повернулся к Федьке. — Давай теперь ты. Что с этим домом и сараем? Видал кто, как прежний хозяин в Симбирск уезжал?
Федька засопел, покраснел и отвернул голову.
— Что такое, Федька? — спросил я. — Ты опять сунулся внутрь?
— Де не, — мотнул головой Федька. — Просто рассказывать боюсь, скажешь, что выдумываю все…
— А ты не бойся, — усмехнулся я. — Говори уж, как есть.
— В общем, там, барин, старый-то хозяин, говорят, вовсе не уехал, — тихим голосом начал Федька. — Он, сказывают, сому душу заложил. Ещё по осень вытянул неводом сома — чёрного, склизкого, с человечьими глазами. Сом-то, говорят, самого водяного был любимец. Так он пожадничал, продавать понёс, а сом ему из садка ночью и шепчет: «Отпусти — век удачи не избудешь, а нет — так сам ко мне в омут ляжешь». Он не отпустил. И точно: стал сохнуть, мерещилось ему, что изо всех углов рыбьим жиром воняет. А ровно месяц назад, аккурат как луна на ущерб пошла, пришли к нему в дом, а он сидит посреди горницы, весь мокрый, тиной облеплен, и глаза — как у того сома, круглые, немигающие. Увезли его, говорят, но не в город, а прямиком в жёлтый дом. А дом теперь пустой стоит, но по ночам в окнах зелёный свет колеблется — будто под водой кто со свечой ходит…
— А мне другую историю рассказали! — вмешался Витька. — Дядя Ефрем, который мережник, баил под хмельком, что там сам Стенька Разин гостит. Не живой, понятно, а дух его. Будто бы под тем домом — старый лаз в пещеру, где ещё с разинских времён заклятая казна спрятана: лодка с золотом, на цепях повешенная. Старый хозяин, мол, тот лаз нашёл. Только клад не дался — Степан Тимофеевич по ночам начал выходить в красной рубахе, садился на крыльце и говорил: «Не ты положил — не тебе и брать. А коли возьмёшь — водой воздашь». Он испугался, заложил дверь в подпол и бежал без оглядки. А новый, говорят, тот самый отчаянный, кто клад извел и теперь с нечистой силой в доле. По слободе шёпот идёт: каждую пятницу после заката из трубы того дома дым цветной идёт — то красный, то жёлтый, а то и вовсе зелёный, как тина. Это он золото переплавляет. Но кто тот дым вдохнет — у того в ушах звон делается и всю ночь во сне рыбы разговаривают.
— Вот умора! — Сенька громко захохотал. — Барин, а ты еще на меня наговариваешь, что я выдумываю! А Федька-то с Витькой смотри, что наловили!
— Подожди, Сенька, — остановил его я. — Значит в Рыбацкой слободе говорят, что к дому тому теперь соваться опасно?
— Ну… да… — кивнул Федька. — Барин, я честно выспрашивал! И мы даже с Витькой сами видели тот зеленый дым!
— Да может показалось токмо… — с сомнением добавил Витька. — Там только чуточку того дыма было.
— Барин, а ежели там и впрямь нечистая сила какая? — Федька поежился и оглянулся.
— Федька, ты вроде взрослый уже, а в сказки веришь, — покачал головой я. — Ты же сам видел, что в тот дом Сычев заходил.
— А ежели Сычев этот — сам черт? — спросил Федька.
«Сам черт… — подумал я. — Мейер говорил, что Сычев в Петербурге был мастак по всякой бутафории…»
— Так что, барин, не заработали мы, получается? — упавшим голосом спросил Федька.
— Почему не заработали? — удивился я.
— Ну дык мы же не разузнали то, что ты просил, — еще более упавшим голосом проговорил Витька.
— Вам нужно было, не узнать то, что я просил, а выспросить, что говорят и мне передать, — ответил я, выдавая Федьке и Витьке по монете. — Вы честно и рассказали, молодцы. Не побоялись, что другие смеяться будут. Так и надо!
— Барин, так получается, у того утоплого и впрямь мог быть империал в бороду впутан? — снова заговорил Сенька. — Все сходится! Он полез к кладу Стеньки Разина, империалчьков нагреб и утоп!
— Да помолчи ты, Сенька! — одернул его Куница. — Барин думает, а ты ему мешаешь!
— Дык сходится же все! — всплеснул руками Сенька. — Получается, что того утоплого выловили пятнадцатого марта, а бирюк этот пропал…
— Тетка Марфа сказала, что он еще в феврале уехал, — огрызнулся Федька. — Так что ничего не совпадает.
— Так он мог утопнуть в феврале, а выловили его только пятнадцатого марта, — пожал плечами Сенька. — Как полынья протаяла.
— Так, Сенька, хватит уже воду мутить, — сказал я. — Есть еще что рассказать?
— Неа… — за всех мотнул головой Сенька. — Я вот что только подумал… А ежели в ентот дом пробраться…
— Стоп! — я свел брови. — Даже думать забудь!
— Так сам же говоришь, что нечистая сила — это сказки! — надулся Сенька. — А вот ежели там лодка с империальчиками припрятана, то я бы уж им нашел бы применение…
— Узнаю, что в дом пробрался, заданий больше не получишь, — сказал я. — Это если в живых останешься, конечно.
— Ну лаааадно, — вздохнул Сенька. — Уж и помечтать нельзя…
Я вернулся в свою комнату и быстро записал принесенные пацанами сведения. Интересно.
В общем-то, Сенька мог быть и прав со своей идеей, что бирюк — это тот самый «Карманов», которого опознал Жюль. Доказательств тому не было, но по датам и впрямь складывалось.
И логика баек отлично укладывалась в «послужной список» Сычева. Для специалиста по спецэффектам ничего сложного нет в том, чтобы устроить зеленый дым из трубы и свечение в окнах потустороннее. Его хлеб, можно сказать.
Но главное тут даже не то, что Сычев приготовил путь к отступлению. Только ли себе или всей «честной компании» — это еще неизвестно, конечно.
Главное в другом. Настоящий Карманов, судя по собранным слухам, щуплый и чахлый. А вот выловленное тело — не факт.
Сейчас у «кукловодов» собран полный пакет для получения страховки.
Но если как только этот Карманов явится из Сызрани живым и здоровым, пакет этот превратится в тыкву. Значит, они попытаются получить выплату немедленно, как только страховщики вернутся в Заволжск.
Что ж, пожалуй, у доктора и правда есть шанс выкрутиться из этой ситуации.
Причем, возможно даже героем.
Осталось только один момент уточнить.
Происхождение этого страхового полиса, по которому они собрались получать выплату.
Пожалуй, мне придется нанести-таки визит этой «гренадерше», супруге Карманова.
Заодно и на дом этот загадочный глазами посмотрю. В котором то ли сом с человечьими глазами обитает, то ли дух Стеньки Разина в красной рубахе…
Я быстро собрал бумаги обратно в папку и вернулся в контору.
Время после обеда ползло медленно. В какой-то момент я даже почувствовал себя немного Павлом, когда под неодобрительным взглядом нашего писаря направился к буфету налить себе кофе. Здесь Сергей Аполлонович не скупился. Кофе был не самым дешевым удовольствием, но он строго следил, чтобы медный кофейник в нашей буфетной всегда был полон. Хоть и ругался иногда на Павла, что тот его пьет, как воду.
Я взял чистую чашечку, и услышал за шторкой тихий голос Таськи.
— Т — таракан, М — молоко, В — ведро… — бормотала она. — Смешно, таракан в ведре с молоком, хи-хи.
Я приоткрыл занавеску и заглянул в «хозяйственный коридор. Днем эту дверь не закрывали. Рядом с дверью в каморку экономки сидела прямо на полу Таська и держала в руках лист с нарисованной моей рукой 'азбукой».
— Учишься? — шепотом проговорил я.
— Ой! — вскинулась Таська, тут же вскочила и принялась разглаживать складки на форменной юбке. А лист бумаги спешно спрятала в карман фартука. — Что ж вы так пужаете-то, барин? У меня чуть сердце не выскочило!
— Как на новой работе? — спросил я. — Не обижают?
— Легкотня! — радостно разулыбалась Таська. — И ручки теперь у меня такие нежные, как у принцессы! На кухне-то всегда цыпками покрывались…
— В школу не ходила еще? — спросил я.
— Ходили-ходили! — закивала Таська. — Пока только прошение подали, сказали, что с сентября учеба начнется. Но ежели мне хочется, то я смогу каждую среду туда ходить. Только там все давно учатся, и читать умеют. Вот я и учу буквы, чтобы надо мной не смеялись, когда я приду…
— Понравилась тебе школа? — спросил я.
— Даже не знаю… — смутилась Таська. — Там все больше мальчишки, девочек мало совсем. И маленькие, а я — такая взрослая уже девица, мне взамуж пора, а я за партой. Да еще и читать не умею…
— Не надо стыдиться того, что ты учиться хочешь, — сказал я.
— Господин Морозов вчерась мне так же сказал, — похвасталась Таська. — И гривенник дал!
— Господин Морозов? — спросил я. — А где ты виделась с господином Морозовым?
— Так они же вчерась к хозяину на ужин приезжали! — радостно сообщила Таська. — До полуночи чаи гоняли, а меня Софья Ильинична прислуживать отправила. А Морозов этот прицепился с вопросами. Мол, взамуж такую пора отдавать, а не дома прятать. А я тогда сказала, что взамуж не хочу, хочу учиться. Ну он тогда меня про школу начал расспрашивать, а потом вот то же самое сказал, что и вы. И еще сказал, что ежели выучусь, он меня к себе работать возьмет! На железную дорогу, вот!
— О, так у него и железная дорога есть? — усмехнулся я.
— Он сказал, что в самый раз, когда я выучусь, они в Заволжске станцию и построят! С тогда Сергей Аполлонович станет очень богатым! — сообщила Таська. — А я смогу в билетной кассе билеты продавать! Но я бы лучше пошла в телеграфистки! Я слышала, что теперь и девицы тоже телеграфистками бывают!
— Бывают, — задумчиво кивнул я.
— А гривенник этот я решила не тратить на сладости, а попрошу дядьку Егора дырочку провертеть и на шею повешу, как талисман! Загадаю, чтобы у меня получилось на телеграфистку выучиться!
— Конечно, получится, — кивнул я.
— Ой! Я тут лясы точу, а меня же Софья Ильинична за нитками суровыми отправила! — спохватилась Таська. — Простите, барин!
Она шустро юркнула в каморку экономки, а я вернулся обратно к кофейнику.
Интересную новость принесла Таська. Значит, Морозов здесь в Заволжске железную дорогу строит. И Сергей Аполлонович собирается на этом заработать.
Хм.
Я поставил кофейник на место, вернулся за свой стол и быстро записал на клочке бумаги.
'Морозов обсуждал с Сергеем Аполлоновичем отркытие железной дороги в Заволжске
Узнать, что за этим стоит!'.
К концу рабочего дня и я, и писарь поглядывали на часы с одинаковым нетерпением. Можно было, конечно, договориться и уйти с работы пораньше, но скорее всего, писарь наш прилежно докладывает, как именно я себя веду на рабочем месте, когда ни Павла, ни самого Сергея Аполлоновича на месте нет, так что я спокойно дождался нужного часа, вежливо помахал писарю рукой, а сам вышел из дома через внутренний двор и направился к дому исправника.
К флигелю Митяй подошел, когда я как раз выискавал камушек, чтобы кинуть ему в окно, как и в прошлый раз.
— Что-то ты выглядишь хмурым, — сказал я, разглядывая приятеля. — Случилось что?
— Герман Маркович дело твоего патрона в архив сдал, — буркнул Митяй. — И мне настрого запретил в это лезть, мол, нечего тут нос длинный свой совать, куда не след. И пригрозил еще, что если заикнусь где, уши мне надерет. Мол, поскользнулся и упал человек, нечего тут расследовать. Выжил — и ладно.
— Вы еще раз в больнице были? — спросил я.
— Не, — покачал головой Митяй. — В том-то и дело. Я сказал, мол, давай я сбегаю и расспрошу, может видел он кого. И вот тут он на меня и наорал. Мол, сыскаря вздумал из себя корчить, пиши свои бумажки и помалкивай.
— Слушай, Митяй, — наклонился я к нему поближе. — Дело есть одно…
— В Петербург надо перебираться, вот что… — вздохнул Митяй. — Не дадут мне здесь жизни…
— В Петербург — это никогда не поздно, — сказал я.
— Что там у тебя за дело? — Митяй сунул руки в карманы и бросил на меня косой взгляд.
— Помнишь балаган, где мы с тобой познакомились? — спросил я.
— Ну, — кивнул Митяй.
— К нам в контору пришел его распорядитель, Мейер, — сказал я. — И пожаловался, что угрожают им. Сначала реквизит топорами порубили, а потом пообещали одну из их «нимф» ославить и самосуд устроить. И денег требуют.
— Так шантаж это, — сказал Митяй, и в глазах его появился огонек азарта. — Брать надо этих хитрецов, да под суд!
— Так хитрецы хитрые, — усмехнулся я. — Письмами стращают без обратного адреса.
— Так деньги-то они как-то же хотят получить, — резонно ответил Митяй. — Вот там можно как раз засаду и устроить. И хитрецов этих с поличным и взять.
— Можно и так, вот только Мейер этот огласки не хочет, — сказал я. — Хочет, чтобы хитрецов этих по-тихому нашли. Без скандала. Ты же видел тот балаган.
— Ну, видел, — кивнул Митяй. — Русалки там всякие. Нимфы. Великопостный вертеп…
— Боится Мейер, что ревнители нравственности самосуд устроят, если громко все провернуть, — сказал я. — Поэтому я к тебе и пришел, а не бросился в полицейский участок жалобу писать.
— Так я а-то что могу? — снова нахмурился Митяй. — Мне Герман Маркович ясно дал понять, что мое дело — бумажки…
— Мейер сказал, что если дело сладится, то он хорошо заплатит, — сказал я. — А ты сам сказал, что в Петербург хочешь. А на дорогу-то деньги нужны.
— Нужны, — кивнул Митяй. — Жалование у меня копеечное, даже до Сызрани на нем не доедешь.
— Но я не поэтому к тебе пришел, — сказал я. — Я думал, тебе и самому будет интересно. Дело-то для частного сыщика.
— Ну говори уже, что задумал, — в голосе Митяя прорезалось нетерпение. — Что кошку-то за хвост тянешь?
— Хорошо, слушай, — сказал я. — Дело такое. Есть там у них такая Лизонька…
Я кратко изложил суть вопроса. Про драматичную историю побега из скита, про «парижскую легенду» нимфы и про угрозы вывести ее на паперть и обвинить балаган в кощунстве и совращении. И также рассказал, как я под видом «пожарной инспекции» по балагану слонялся и вопросы задавал.
— Есть у меня подозрение, что хитрецы эти могут в самом балагане прятаться, — сказал я. — Но ты же сам понимаешь, что если в лоб этого Мейера спросить, кто из его людей на шантаж способен, он ведь не ответит.
— Ну, — кивнул Митяй.
— Вот тебе и «ну», — усмехнулся я. — Меня Мейер в лицо знает. И в балагане теперь тоже знают. А тебя ни разу не видели. И если ты к ним на работу наймешься, то сможешь много чего узнать со своим сыскарским нюхом.
Митяй задумался, ковыряя сапогом подсохшую грязь.
— Целая операция под прикрытием получается, — сказал я.
— Вот ты хитрый чертяка, — фыркнул он. — Теперь мне и самому интересно стало!
— Так что, согласен? — спросил я.
— А согласен! — кивнул Митяй. — Я было сначала думал, что надо себе легенду какую придумать, имя другое, там… Но тогда и у Германа Марковича придется отпрашиваться. Нет, я прямо так пойду! Скажу, что с балаганом вместе уеду, тогда дядя спохватится. Позорище же для исправника, если племяш с балаганом каким-то похабным из дома утек! А я скажу, что Герман Маркович мне работы все равно не дает, там хоть при деле буду…
На губах Митяя заиграла злорадная усмешка.
— Давай твои сведения, что собрал, — сказал он деловитым тоном. — Прямо сейчас пойду, чего тянуть-то?
На обратной дороге я решил сделать крюк и пройти мимо церкви, где мои глазастые парни обнаружили Семена Слепнина в фальшивой бороде. Поручать им разговариать с ним я не стал, тут уже нужно самому разбираться, как получилось, что на его лавке теперь красуется чужая вывеска, а сам он на паперти стоит.
В церкви как раз завершалась вечерняя служба, дверь была открыта, изнутри пахло ладаном и свечным воском, были слышны негромкие голоса. На паперти стояли несколько женщин, а сбоку на ступенях сидел одетый в лохмотья мужик. Лицо замотано тряпками, из-под которых клочьями торчит то ли пакля, то ли нитки.
Я остановился ненадолго понаблюдать. Этот нищий подаяние не выпрашивал, а вовсе даже наоборот — когда кто-то выходил, он отворачивался.
Я выждал момент, когда женщины собрались в кружочек посудачит и подсел на ступеньку рядом с ним.
— Прошу прощения, — тихо сказал я. — Вы ведь Семен Слепнин?
— Чур меня, чур! — замахал руками нищий. — Знать ничего не знаю, ведать не ведаю!
Голос у него был странный, то становился грубым, то почти срывался на писк. Будто он старательно его коверкал, но навыка в этом деле у него не было.
— Если вы прячетесь, я не собираюсь вас выдавать, — тихо сказал я. — Мне нужно с вами поговорить.
Нищий повернулся ко мне, взгляд из-под тряпок был испуганным. Глаза метнулись сначала в сторону судачащих кумушек, потом в сторону церковного входа. Потом вернулись ко мне.
— Чего надо тебе? — буркнул он.
От автора:
Моя клиника — заброшенная лавка, мои пациенты — монстры из бестиариев. Я не знаю этого мира, но я вылечу их всех. Попаданчество со скальпелем в руке.https://author.today/reader/542619/5121426

----------

Глава 9

Глава 9
— Интересное дело получается, — сказал я. — В торговых рядах все говорят, что вы провернули удачную сделку, и сейчас должны в Симбирске или Саратове шампанское пить, да икрой закусывать, а вы на паперти сидите с фальшивой бородой…
— Тише ты! — шикнул фальшивый нищий. — Раз тут сижу, значит надо мне так!
— А вот скажите, не по расписке ли карточной вы лавку свою Морозову уступили? — в лоб спросил я, внимательно глядя в глаза Семена.
— Вот уж нет! — возмущенно зашептал тот. — В жизни я за карточный стол не садился, дураков нету!
— Тогда тем более странно вас здесь видеть, — хмыкнул я.
— Вот ведь пристал, как банный лист! — фыркнул лавочник. — Не продал я лавку! Не продал. В аренду сдал только. И если дельце выгорит, то к маю денег у меня будет куча, ясно тебе?
— То есть, вперед вам не заплатили? — уточнил я. — Обещанием только накормили?
— Ты меня коммерции-то не учи! — насупился Семен. — Без тебя ученый… И люди они серьезные, мошенничать не станут!
Последняя его фраза прозвучала как будто не совсем уверенно.
— Раз вы этим людям поверили, значит у вас были на то причины, — сказал я. — Может, просветите меня, как серьезных людей от мошенников отличить?
— Уговор у нас, — сказал Семен. — Они на лавку свою вывеску вешают, а я в Симбирск уезжаю. А вернусь когда, они мне остальную долю и заплатят.
— И почему же вы решили не ехать? — спросил я. — Подозреваете, что с лавкой что случится? Или денег на гостиницу пожадничали?
— Чего ж вы пытаете-то? — вдруг сменил тональность речи лавочник. — Я человек маленький, темный. Они мне сказали, исчезни, мол, Семен, чтобы никто не сомневался, что сделка чистая, что ты совсем уехал. А мне куда ехать-то? Дороги — месиво, за ямщика — грабеж! Думал, перебьюсь тут тихо, никто не узнает… Христом-богом молю, не выдавайте!
— А то что? — спросил я. — Что они сделают, если вас тут обнаружат?
Полностью лица Семена мне было не видно, но и нервно бегающего взгляда было достаточно, чтобы понять, что он в растерянности. Вроде как и боится, но не конкретной какой-то расправы или угроз, а скорее того, что надули его, а он за чистую монету все принял. И сейчас сам не хочет этого признавать.
— Послушайте, господин Слепнин, вы ведь и сами подозреваете, что дело тут нечисто, — сказал я. — Что они не просто так хотели аренду скрыть, а пыль в глаза пускают, чтобы все вокруг думали, что они серьезные люди. Они в вашей лавке аферу какую-то планируют.
— Не мое дело, что они там планируют! — дернулся Семен.
— Как же не ваше дело? — усмехнулся я. — Обманут они честных заволжан, срубят большой куш и сбегут. А лавка-то ваша. Получается, что вы в с ними в доле были. Но они-то сбегут, а вы останетесь. И барыш свой придется на суды и тяжбы потратить. А то и вовсе конфискуют у вас все имущество, а самого в Сибирь на поселение отправят.
— А меня-то за что? — нахмурился Семен. — Мое дело — сторона. Ежели они аферу какую задумали, так я в то время в Симбирске был!
— Но вы не в Симбирске, — сказал я. — И раз я вас нашел, значит и другие могут.
— Да не, не афера это… — заерзал Семен.
— А зачем тогда аренду скрывать? — спросил я.
— Дык дело-то такое, — сказал Семен. — Тонкое. Понимать надо! Ихний главный, Морозов который, сказал, что у него по складам накопилось мануфактуры всякой и товаров заграничных. В столице уже не продаются, а место занимают. Вот он и придумал обернуть тот лежалый товар в живые деньги.
— И чем ему помешала честная аренда? — спросил я.
— А тем! — Семен поднял палец. — Народец-то у нас порядок любит. Чтобы все своим чередом. Морозову пока что недосуг у нас настоящий-то торговый дом поднимать, но ежели узнают, что он проездом решил лежалый товар сбыть, то и покупать никто не станет.
Логика, конечно, прихрамывала. Особенно с учетом того, что я знал, что товаров там никаких нет, ящики пустые были. Но было непохоже, что Семен врет. Возможно, именно так ему и объяснили, а он теперь меня убеждал.
— Морозов — знаменитая фамилия, — сказал я. — Уж не из тех ли фабрикантов-промышленников твои арендаторы?
— Так я же и говорю, что люди серьезные! — с жаром сказал Семен.
— А как выглядел этот Морозов? — уточил я.
— Так известно как, — всплеснул руками Семен. — Справный такой мужик, борода окладистая, взгляд суровый, пузо как у попа, как холодец колышится…
— Тогда почему вы испугались, раз дело чистое? — быстро спросил я. — Что случится, если они обнаружат, что вы не уехали? Вам угрожали?
— Да никто мне ну угрожал, — насупился Семен. — Ежели бы угрожали мне, то я бы первым делом насторожился. Просто слово ведь я купеческое дал, узнают ежели, что я не уехал, то как честным людям в глаза смотреть буду?
«Простота иной раз хуже воровства», — подумал я.
— Да и боязно мне было лавку-то без пригляда оставлять, — продолжил Семен. — А вдруг случится чего?
— И когда по договору вы должны вернуться? — спросил я.
— На двадцать восьмое мы сговорились, — ответил Семен.
«Двадцать восьмое, — отметил я. — А на двадцать третье Сергей Аполлонович наметил мою „эмансипацию“. Связаны ли эти две даты?»
Из церковных дверей высыпало разом несколько человек, и Семен ту же отодвинулся от меня и отвернулся. Впрочем, продолжать дальше этот разговор уже было незачем, главное я узнал.
Никто ему никаких больших денег не дал, только пообещали. И не факт, что собирались расплачиваться.
На сделку к нему явился «официальный» Морозов. Тот же самый, с которым Сергей Аполлонович дело имеет. Тот же, которого я видел на своем подворье. И рядом с которым сейчас моя сестра Анна.
И второе. Что бы там ни планировали мои «кукловоды», завершиться это должно до двадцать восьмого.
Возможно, после двадцать третьего, но этот момент нужно еще уточнить.
Однако картина складывалась все более отчетливая.
«Кукловоды» готовились покинуть Заволжск, предварительно обстряпав несколько дел.
Одно из них касалось страховой выплаты за Карманова.
Второе было связано с лавкой Семена Слепнина.
И третье имело отношение к моему имуществу.
Скорее всего, сюда же следовало отнести и шантаж балагана.
Деньги у «кукловодов» водились, однако ни единой по-настоящему крупной сделки не состоялось. Они скорее делали вид, что сорят деньгами.
Мелкими взятками и обещаниями больших барышей.
Таська сказала, что Морозов железную дорогу здесь собрался строить. И обсуждал это дело с Сергеем Аполлоновичем. Вот только в курсе ли Сергей Аполлонович, что они не планируют задерживаться в Заволжске?
Нда, вопрос…
Я неспешным шагом направился в сторону дома. Сергей Аполлонович сейчас или изо всех сил старается выглядеть хорошим и заботливым опекуном, или старательно делает вид, чтобы я его таковым считал.
Однако это более, чем подходящий момент, чтобы вытянуть его на откровенный разговор. Доверительный.
Вряд ли он распахнет душу и выложит все, как на духу, однако теперь я знаю, что именно из него следует вытягивать…
С Волги тянуло сыростью и прелыми водорослями, в проулках между купеческими особняками застаивался туман пополам с печным дымом. Фонарщик уже прошел по Базарной площади, но в переулке, куда я свернул, чтобы срезать дорогу к дому, горел только один газовый рожок.
— Постой! Да постой же! — запыхавшийся голос догнал меня откуда-то из-за угла.
Я обернулся. Ко мне, прихрамывая и размахивая тростью, спешил Никита. Его фетровая шляпа съехала на затылок, пепельно-серое пальто распахнулось, являя миру черный атласный жилет и тонкую серебряную цепочку. Он был возбужден, взволнован и явно зол.
— Черт бы тебя побрал с твоими привычками гулять по самым грязным закоулкам! Я тебя полчаса ищу! — выпалил он, хватая меня за рукав. — Заходил к твоему портному… к Миллеру. И что же мне сказал этот старый пень? Что ты отказался от заказа! От моего заказа!
Никита отступил на шаг и театрально прижал руку к сердцу.
— Я хочу услышать объяснения. Я заказал тебе сюртук. Не абы какой — по парижской моде, с иголочки. Ты не можешь ходить в этом… в этом убожестве, когда тебя приглашают на дело. Это портит ансамбль. А ты взял и отказался!
Я спокойно вынул руку из кармана и раскрыл ладонь. Два золотых империала тускло блеснули в колеблющемся свете фонаря.
— Я не отказался, Никита. Я взял паузу. И взял задаток, чтобы вернуть его тебе лично, а не через Миллера, — я говорил ровно, почти лениво, но смотрел в лицо Никиты очень внимательно. — Ты только не горячись. Выслушай, а потом уже хватайся за сердце.
Он открыл рот, но я жестом его остановил.
— Ты сделал широкий жест. Я ценю его, — продолжил я. — Но скажи мне честно — кому первому пришла в голову мысль заказать мне костюм? Тебе? Или, может быть, мадемуазель Дария вскользь заметила, что бедный мальчик выглядит совершенным оборванцем, и это вредит общему делу? А Сычев тут же подхватил и посоветовал тебе лучшего портного?
Никита замер. Его ноздри раздувались, а лицо в желтом свете фонаря казалось болезненно-бледным. Он понял намек.
— Так. Так-так-так, — произнес он свистящим шепотом. — Ты полагаешь, что я — мальчик на побегушках? Что я заказываю сюртуки своим друзьям по указке каких-то… проходимцев?
— Я полагаю, — мягко ответил я, — что ты ввязался в партию, где играют краплеными картами, и хочешь, чтобы я сидел с тобой за одним столом. Но я хочу знать, кто тасует колоду. Если ты скажешь, что сюртук — твоя собственная идея, я тебе поверю. Но тогда скажи это глядя мне в глаза, а не в сторону.
Никита отвел взгляд. Он сорвал шляпу и несколько раз ударил ею о бедро, стряхивая невидимую пыль. Затем резким движением надвинул ее обратно на глаза.
— Ну, хорошо! — выкрикнул он с какой-то злой решимостью. — Хочешь знать, кто тасует колоду? Хочешь убедиться, что я не дрессированный пудель, а равноправный игрок? У меня есть предложение. И плевать я хотел, если ты сочтешь его безрассудным.
Две монеты так и лежали у меня на ладони. Я молча испытующе смотрел на Никиту. Он схватил меня за локоть и потащил вглубь переулка, подальше от фонаря и случайных ушей. Голос его упал до быстрого, горячечного полушепота.
— Сычев снял нумер в «Волжском берегу», люкс с зеленой гостиной, вид на реку, — быстро заговорил он. — А мадемуазель Дария — смежный с ним будуар с видом на пристань. И сегодня в восемь вечера у них там какая-то важная встреча. Я знаю это точно, потому что меня, разумеется, на эту встречу не позвали. Я, видите ли, еще слишком молод и горяч для серьезных переговоров, — он горько усмехнулся. — Я предлагаю подслушать этот разговор. В нумере Сычева есть смежная дверь в будуар Дарьи. Я знаю расположение комнат, это гостиница моего отца. И я знаю, что горничная Любаша запирает дверь в прачечную на черной лестнице, но замок там сломан уже месяц. Можно войти со двора, подняться по черному ходу и проникнуть в будуар Дарьи, пока они все будут в гостиной у Сычева. И если мы спрячемся в платяном шкафу или за ширмой, мы услышим каждое слово.
Никита выдохнул, словно после долгого бега, и посмотрел на меня с вызовом и мольбой одновременно.
— Ты хотел доказательств, что я не марионетка? — снова заговорил он. — Вот тебе доказательство. Я предлагаю предать моих «хозяев», выведать их тайну и оставить их в дураках. Это чистая авантюра. Если нас поймают — будет скандал, если не хуже. Но я иду на это, потому что мне нужен человек, которому я смогу доверять. И я выбираю тебя. Не их.
— Деньги все же возьми, — сказал я.
— Я не понимаю, какой толк в том, чтобы выглядеть, как оборванец, — сверкнул глазами Никита. — Я клянусь, что эти деньги — мои собственные! И никакого отношения не имеют к Сычеву…
— Я уже заказал себе костюм, — перебил его я. — Я в состоянии сам позаботиться о моем гардеробе.
— Вот, значит, как… — Никита поджал губы. — Я тут распинаюсь, чтобы доказать тебе, что я не чья-то пешка…
— А я не сказал, что отказываюсь, — отозвался я. — Речь идет только об этом заказе. На твою авантюру я согласен.
— … а ты корчишь из себя чистоплюя… — и тут он замолчал, когда смысл моих слов до него дошел. — Постой, что?
— Я сказал, что согласен на твою авантюру, — спокойно ответил я. — Давай проберемся в гостиницу и подслушаем, что там за встреча. Сейчас без четверти восемь. Отсюда до «Волжского берега» пять минут ходу.
Никита тряхнул головой, снова сняв с нее шляпу. Затем медленно забрал с моей ладони империалы.
Гостиница «Волжский берег» стояла особняком — трехэтажное здание с колоннами и облупленными амурами на фронтоне, выкрашенное в цвет увядшей охры. Парадный подъезд сиял теплым электрическим светом. Это была единственная электрическая люстра в городе, предмет гордости хозяина. У дверей переминался швейцар в ливрее с галунами. В окнах второго этажа, где располагались люксы, горели огни — особенно ярко в угловом номере.
Никита сделал мне знак рукой и повел вдоль глухой стены гостиницы. Черный ход находился в узком проулке, куда выходили мусорные баки и кухонная дверь. Пахло прокисшими щами, рыбой и карболкой. Единственная керосиновая лампа над дверью не горела, то ли разбита, то ли не заправлена.
— Горничная Любаша, — прошептал Никита, берясь за чугунное кольцо двери, — в это время разносит чай и коньяк по нумерам. Кухонные ушли в трактир напротив, у них там перерыв между ужином и поздними закусками. Так что черный ход наш. Но тихо, умоляю, тихо…
Дверь приоткрылась с негромким, но пронзительным скрипом, от которого у меня свело зубы. Мы просочились внутрь и оказались в каменном коридоре, тускло освещенном одинокой свечой на блюдце. Пол был выложен щербатым кирпичом, стены завешаны старой мешковиной.
Никита двигался впереди с уверенностью человека, который знает этот маршрут наизусть. Мы миновали кладовую с бочками и какими-то ящиками, затем прачечную с огромными корытами и грудой мокрого белья, от которого поднимался легкий пар. Замок на двери прачечной действительно был сломан: дужка висела на одном шурупе, и дверь, по сути, держалась на честном слове.
— Сюда, — Никита потянул меня за рукав. — Дальше лестница для прислуги. Узкая, но чистая. Ведет прямо к задней двери будуара Дарьи.
Мы стали подниматься. Ступени из некрашеного дерева жалобно скрипели под каждым шагом, казалось, что этот скрип разносится по всему зданию. На площадке второго этажа Никита замер и прижал палец к губам. Из-за глухой стены, обитой зеленым сукном, доносились приглушенные голоса — мужской баритон Сычева, томный женский смех Дарьи и чей-то третий, низкий и скрипучий, как несмазанная петля.
— Гость уже там, — одними губами произнес Никита. — Быстрее.
Дверь в будуар Дарьи с черной лестницы была не заперта — то ли по недосмотру горничной, то ли по тайному уговору с Никитой. Разумеется, я допускал, что всю эту авантюру Никита не сам придумал, что все это «подслушивание» — не больше, чем спектакль. Подобный риск был. Но на другой чаше весов была возможность подслушать разговор «кукловодов» в их 'естественной среде обитания. Кроме того, устраивать подобный спектакль — слишком сложная постановочная многоходовка. Риск засыпаться был куда реальнее.
Никита нажал на ручку, и мы скользнули внутрь.
Будуар встретил нас густым, удушливым теплом и запахом духов. В камине догорали угли, отбрасывая багровые отблески на обитую шелком мебель. Ширма с китайскими цаплями, туалетный столик с батареей хрустальных флаконов, огромная кровать под балдахином — все это было погружено в колеблющийся полумрак. Единственная свеча горела перед зеркалом, но ее слабого света хватало, чтобы различать очертания предметов.
«Вы такой проказник, Сережа…» — вспомнил я, задержавшись взглядом на кровати.
Никита быстро осмотрелся. Смежная дверь в гостиную Сычева была закрыта. Из-за нее доносился теперь уже более отчетливый разговор, хотя слова пока сливались в неразборчивый гул.
— Сюда, — прошептал Никита, указывая на тяжелую бархатную портьеру в углу. — Тут нас не увидят, даже если она зайдет переодеться. А слышно будет отлично — дверь старая, с зазором в полпальца.
Он отдернул бархат и отпрянул.
Вжавшись в угол и прикрыв ладонью рот, в нише стояла девушка.
Мерцающий свет свечи бросал темные тени на ее лицо. Убрав руку, она тихо ахнула, переводя испуганный взгляд то на меня, то на Никиту.
И в этот момент я ее узнал.
Это была та самая девушка, которую я видел выходящей из пролетки вместе с Морозовым у подворья на Марьином спуске.
Это была Анна Голенева.

----------

Глава 10

Глава 10
Я приложил палец к губам. Несколько секунд Анна смотрела на меня почти бездумным испуганным взглядом. Она снова закрыла рот ладошкой, потом в глазах ее мелькнуло узнавание.
— Мы поместимся здесь и втроем, — прошептал я, практически за руку втянув Никиту за бархатную портьеру. Анна тут же схватила меня за руку, и ее подрагивающие пальцы сжали мои.
— Господин Сычев, я ведь в Петербурге поручился, что к апрельскому освидетельствованию трассы… всё будет просто, — отчетливо раздался незнакомый скрипучий голос. — Апрель уже наступил, а простота всё та же, что и в прошлом годе. Мне-с это не по нутру.
— Ипполит Платонович, вы же не первый год знаете наши волжские обычаи, — это уже голос Сычева. Звучит подобострастно, но как будто с усмешкой. — Дело самое простое, но требует, как хорошая рыба, чтобы чешую вовремя почистили. Прежний-то хозяин той земли, помните, как упрямился? А теперь всё само пошло… в нужном направлении. Осталось только формальность соблюсти.
— Формальность эта, батенька, стоит государственного интереса, — снова тот же незнакомый голос. — И субсидия, высочайше одобренная, — не кошелек, который можно переложить из кармана в карман без шума. Меня спросят: готов ли доступ? А ежели юный господин, владелец той дачи, вдруг заупрямится, как покойный родитель? Что я тогда отвечу?
— А кто же его спросит? — рассмеялся Сычев. — Юный господин нынче весь в долгах и в расстроенных чувствах, опекун ему сочувствует, имение к концу апреля будет передано в управление надежным людям. И «вдруг» никакого не случится. Мы с вами знаем, наследник подписывает, не читая. К двадцать пятому числу, Бог даст, земля будет свободна для любых изысканий. И для любых субсидий тоже.
— Мне доносят, что мальчишка, в сущности, одинок. Имение по бумагам — убыток, так? — за стеной заскрипели половицы, будто гость принялся нервно расхаживать по комнате.
— Бумаги чисты, как апрельский лёд на Волге. Какая тут прибыль, когда имение без хозяйского глаза? — а это зазвучал чувственный голос Дарьи.
— То-то и оно, — раздался звон стекла о стекло. — Опекун, я слыхал, — ваш человек?
— Ипполит Платонович, зачем нам слова, которые могут кому-то послышаться? — вкрадчиво проговорил Сычев. — Просто скажу, опекун — человек благоразумный и понимает, что ветка должна пройти именно здесь. И что живому человеку шум поднимать не с руки, когда дело уже решено.
— Вы знаете мое условие! — резко проговорил незнакомец. — К концу апреля. Не позднее двадцать восьмого. Если к тому дню я не смогу телеграфировать в министерство, что последнее препятствие снято, ни о какой субсидии речи быть не может. И я умываю руки. Риск колоссальный. С меня могут спросить за… непредвиденные происшествия с прошлым владельцем. Я надеюсь, никакой неосторожности не было?
— Какие происшествия, помилуйте! — снова этот подобострастный смех Сычева. — Волга весной — дело непредсказуемое. Тот несчастный случай все решил без нашей помощи. А молодому наследнику мы поможем спокойно вступить в права. Вы, главное, держите сметы наготове и субсидию не задержите, когда время придет. Чиновник ваш, я полагаю, лично заинтересован?
— О моем интересе оставим, — недовольным тоном проговорил незнакомец. — Я, сударь, служу государству, а государство убытков не терпит. Срок — двадцать восьмое апреля. И ни днем позже.
— Клянусь вам, уже двадцать пятого все бумаги будут подписаны, — горячо заверил Сычев. — Можете не волноваться, государство наше никаких убытков не потерпит.
— Ипполит Платонович, позвольте, я за вами поухаживаю, — раздался шелест юбок, снова звон стекла о стекло.
— Да, вот еще что, — снова заговорил тот, кого называли Ипполитом Платоновичем. — Надеюсь, когда Его Высокопревосходительство прибудет в Заволжск, господин Морозов сумеет оказать ему достойный прием. Господин действительный статский советник весьма искушен, знаете ли…
— О, даже не сомневайтесь, — заверил Сычев.
— Господин Морозов устроит все с таким размахом, что даже в Петербурге будут завидовать, — добавила Дарья.
Все трое рассмеялись. Ипполит Платонович смеялся сухо, будто соблюдая формальный этикет. Сычев — слегка нервно, даже как будто с истерическими нотками. Дарья — заразительно, словно приглашая всех присоединиться к ее веселью.
Пальцы Анны снова сжали мои. Я повернулся к ней. Лица ее в темноте почти не было видно. Она склонилась к самому моему уху и почти неслышно прошептала:
— Надо уходить…
Я коснулся плеча Никиты, который стоял, как изваяние. Он вздрогнул. Я жестом показал в сторону выхода.
Тот кивнул, соглашаясь. Бархат предательски зашуршал, и Никите пришлось на мгновение замереть, придерживая тяжелую ткань рукой, чтобы она не качнулась. В будуаре было по-прежнему темно, только свеча у зеркала оплывала восковой лужицей. Дверь на черную лестницу находилась в противоположном конце комнаты, за туалетным столиком.
За дверью раздался звук отодвигаемых стульев.
— Какая, однако изумительная архитектура у этой гостиницы, — сказал Ипполит Платонович. — От такой провинции определенно не ждешь подобных жемчужин. Дарья Павловна, вы говорили, что ваш нумер смежный. Может быть, проведете для меня маленькую экскурсию?
— О, с превеликим удовольствием! — чувственно и волнующе отозвалась Дарья.
— Что ж, идите, — с пониманием рассмеялся Сычев. — А я пока велю подать еще коньяку и кофе. И распоряжусь насчет экипажа к одиннадцати.
В гостиной раздались шаги — мягкие, шуршащие Дарьи и тяжелые, с прискрипом столичного гостя. Они направлялись к смежной двери.
Медлить было нельзя. Шаги приближались, до двери оставалось каких-нибудь пять шагов, не больше.
Никита двигался первым, на цыпочках, балансируя руками. Он обогнул ширму с цаплями так плавно, что не задел ни одной складки шелка. Мы с Анной следовали за ним.
За смежной дверью лязгнула ручка. Дверь приоткрылась на вершок, и в щель просунулась рука Дарьи с канделябром на две свечи, она хотела осветить будуар, прежде чем войти.
— Темнотища-то какая, — произнесла она капризно. — Любаша вечно забывает зажечь лампу.
Никита нырнул за туалетный столик, Мы с Анной замерли, прижавшись друг к другу за ширмой, сливаясь с тенью резного комода. Канделябр в руке Дарьи качнулся. Свет мазнул по портьере, по кровати, по краю ширмы.
— Сейчас-сейчас, — проворковала Дарья. — Подойдите сюда, ко мне, Ипполит Платонович…
Раздался шелест юбок, тихий смех и звук долгого поцелуя.
Я посмотрел на Никиту. Лицо его было белым, как мел, он прижался к полу и не шевелился. Надо было действовать сейчас!
Я выпустил руку Анны и подобрался к двери на черную лестницу. Взялся за ручку и начал поворачивать ее медленно, мучительно медленно, градус за градусом. Язычок замка отходил с тихим, сухим щелчком, который в тишине будуара показался мне громче пистолетного выстрела.
— Что это? — гость обернулся, прислушиваясь.
— Где? — с придыханием спросила Дарья.
— Что-то стукнуло. Мыши, должно быть? — настороженно проговорил гость.
— В «Волжском береге»? — Дарья усмехнулась. — Тут мыши дохнут от скуки. Вам послышалось.
Я замер, не дыша. Прошла секунда, другая. Дарья с Ипполитом снова вернулись к прерванному «осмотру архитектурной жемчужины Заволжска».
Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы можно было протиснуться боком. Я подал знак Никите, и он медленно, словно его тело закостенело, двинулся к двери.
За ним в дверной проем проскользнула Анна.
Я чуть помедлил, пережидая, пока Ипполит и Дарья переместятся ближе к кровати. Я нырнул в дверной проем, и мгновенно, одним движением, притворил дверь, поймав ручку в последний миг, чтобы она не лязгнула о косяк.
Мы оказались на темной лестнице. В нос ударил холодный воздух и запах сырой извести. Здесь не было ни свечи, ни лампы, только слабый свет, сочившийся снизу, из прачечной.
— Сюда! — прошипел опомнившийся Никита, хватая меня за руку и увлекая вниз. Я нашел в темноте руку Анны. Спускаться бесшумно по черной лестнице, да еще и втроем, было невозможно. Но сейчас это было уже и неважно. Из будуара Дарьи мы выбрались незамеченными.
— Сюда, сюда! — Никита уже распахнул дверь в переулок.
И когда мы вышли, он спешно ее закрыл и подпер снаружи обломком доски.
— Бежим! — громким возбужденным шепотом произнес он.
— Зачем? — спросил я. — За нами никто не гонится.
Он нервно дернулся, огляделся и только потом шумно выдохнул.
— Да, ты прав, — сказал он и посмотрел на Анну. — Анна Ильинична, прошу прощения, что не признал сразу. Но как вы оказались…
— Мне надо идти, — Анна только сейчас отпустила мою руку и отступила на шаг. — Если меня хватятся… Аркаша, это все так ужасно!
— Анна, как мы можем встретиться? — быстро спросил я.
— Я… Я не знаю, — она быстро покачала головой. — Я не могу выходить, когда вздумается.
— Но сегодня же у тебя получилось, — сказал я.
— Иногда они оставляют только Тараса, а он любит приложиться к бутылке, — Анна тревожно огляделась и сделала еще один шаг в сторону улицы. — Но он в любой момент может проснуться и обнаружить, что меня нет.
— Оставь мне знак на окне, — сказал я. — Красную герань или что-то вроде.
— Белую, — после паузы сказала Анна. — Я поставлю белую герань. И тогда после заката…
— Я буду тебя ждать у черного хода, — вместо нее закончил я.
— Но как же ты сможешь… — с сомнением начала Анна.
— Это моя забота, ступай, — сказал я.
Анна быстро кивнула, натянула на голову капюшон и почти бегом направилась в сторону освещенной улицы. До подворья на Марьином спуске от «Волжского берега» было совсем близко.
— Признаться, я ожидал от этого разговора больше откровений, — пренебрежительно хмыкнул Никита, когда Анна скрылась.
— Каких, например? — спросил я, не спеша просвещать своего «приятеля» о том, что удалось услышать мне.
— Впрочем, они говорили о том, что в Заволжск приедет какое-то Его Высокопревосходительство, а это открывает определенные перспективы… — задумчиво продолжил свою мысль Никита. — И надо же, какая прыткая у тебя сестрица! Я так и знал, что она вовсе не послушная мышка при этом Морозове…
— Как хорошо ты знаешь этого Морозова? — спросил я.
— Видел издаля несколько раз, — дернул плечом Никита. — После этих волнений мне не помешает выпить. Составишь мне компанию?
— Увы, мне тоже пора, — развел руками я. Разговор в соседнем номере все еще звучал в моих ушах, и мне хотелось, пока воспоминания о нем свежи, подвести некотрое резюме. И прогулка в кабак с Никитой в эти планы никак не входила.
— Так и знал, что откажешься, — со вздохом проговорил он. — Однако, надеюсь, я доказал тебе, что я не марионетка? Пусть разговор был плевый, но нас и правда могли поймать!
— Более чем, — улыбнулся я. — Мне пора. Я сам тебя отыщу. Веселой ночки!
Не дожидаясь ответа, я быстрым шагом направился к дому.
В отличие от Никиты, я этот разговор счел очень даже важным.
Напрямую в нем прозвучала только одна фамилия — Морозов.
Но и намеков было достаточно, чтобы разрозненная пока что картина начала складываться в цельный рисунок.
Они упомянули покойного родителя и его упрямство.
В разговоре мелькнули слова «несчастный случай» и «Волга решила проблему».
Срок «двадцать восьмое апреля».
Слова о том, что он, наследник, «одинок», «в долгах и расстроенных чувствах», а опекун — «благоразумный человек» и «ваш человек».
И самое страшное: «бумаги чисты», «подписывает, не читая» и «земля будет свободна».
До этого разговора мне было неясно, почему эти «кукловоды» так активно кружат вокруг моего наследства. Я был почти уверен в том, что я просто был в их глазах просто легкой добычей, вроде того же Кузнецова.
Но эта беседа расставила все по местам.
Этот Ипполит Платонович — явно какой-то довольно важный чиновник. И речь в той гостиной шла не просто о деньгах, а о государственной концессии.
Таська слышала, как Сергей Аполлонович и Морозов говорили о железной дороге.
И в таком контексте все становилось ясным, как белый день.
И события выстроились в логичную цепочку.
В самом начале которой — заупрямившийся Голенев-старший и произошедший с ним несчастный случай.
А в самом конце, в качестве главного приза — субсидия на строительство железнодорожной ветки. На которую претендует Морозов. Руку на центре принятия решений держит этот вот Ипполит Платонович.
Мысли неслись вскачь, все несвязанные друг с другом раньше события соединялись, мотивы всех действующих лиц становились прозрачными.
Однако буйно радоваться всем этим открытиям я пока что не спешил.
Да, теперь мне стало понятно, какой куш собрались сорвать «кукловоды».
Вот только сейчас это все лишь слова подслушанного разговора. Которые к делу не подошьешь, и в суд с таким тоже не обращаются.
С одной стороны, это был огромный шаг, продвинувший меня разом сразу по нескольким направлениям. Но все еще недостаточно, чтобы сорвать эту сделку.
Но было и еще кое-что важное.
Будь это настоящий Морозов, разве ему бы потребовались все эти жульнические схемы получения денег, которыми пользуются «кукловоды»?
Карточный клуб, мелкие аферы, шантаж.
Морозов живет в доме и не платит денег за аренду.
Морозов пытается забрать лавку Кузнецова за карточный долг.
Морозов втихую арендует лавку Слепнина, выпроваживая его самого из Заволжска.
Мухлеж со страховкой.
Можно, конечно, предположить, что вот такой он эксцентричный человек, любит рисковать и все такое.
Но есть и гораздо более простое объяснение.
Это вовсе никакой не Морозов.
Или, если быть точнее, не магнат и промышленник Морозов. А хитрый мошенник, который пытается наложить лапу на большой куш — субсидию на постройку железной дороги.
Вот только Ипполит Платонович, судя по разговору, об этом не подозревает.
Как и, возможно, Сергей Аполлонович.
И чтобы сорвать эту сделку, мне придется выяснить, кто же он такой на самом деле.
Ранним утром Сергей Аполлонович шагнул мне навстречу, едва я переступил порог.
— Вот что, Аркадий, — сказал он строгим, но жизнерадостным тоном. — Я обдумал твое предложение, и пришел к выводу, что ты прав.
— В чем же, Сергей Аполлонович? — удивился я, даже не сразу поняв, что именно он имеет ввиду. Потому что мысли мои все еще были заняты подслушанным вчера разговором.
— Насчет аренды отдельного жилья, — сказал он. — В деле о твоей эмансипации это послужит дополнительным плюсом.
— Я рад, что вы так думаете, — улыбнулся я и направился к своему месту. — Значит ли это, что сегодня после обеда мы сможем сходить к Анне Захаровне?
— Зачем же откладывать? — заявил Сергей Аполлонович. — Сейчас у меня как раз никаких дел нет, а Павел Ефимович, в случае чего, сумеет принять посетителей. Верно, Павел Ефимович?
Вопрос к Павлу прозвучал язвительно. Видимо, до моего появления у них произошел какой-то не самый приятный для Павла диалог.
Павел буркнул невразумительное.
— Я не расслышал вашего ответа, Павел Ефимович, — холодно отметил Сергей Аполлонович. — Так вы справитесь, или за вами нужен пригляд, как за малолетним?
— Разумеется, я справлюсь, Сергей Аполлонович, — произнес Павел, не поднимая голову от стола.
— Ну вот и прекрасно, — кивнул Сергей Аполлонович. — В таком случае, идем, Аркадий.
По дороге к Малой Соборной я поглядывал на Сергея Аполлоновича. Тот все еще либо пребывал в приподнятом настроении, либо довольно достоверно это самое настроение изображал. Иной раз мечтательно поднимая глаза к небу в кучерявых облачках, будто где-то там маячили некие заманчивые перспективы.
Минут пятнадцать спустя, мы уже стояли перед калиткой дома отца Михаила на Малой Соборной. Улица и впрямь дышала тишиной и порядком. Высокий забор, за которым виднелись голые ещё ветви яблонь, чисто выметенный тротуар, белая штукатурка флигеля, видневшегося в глубине двора.
Калитка отворилась почти бесшумно, и на пороге дома показалась Анна Захаровна. Это была женщина небольшого роста, сухонькая, в тёмном вдовьем платке, из-под которого выбивались седые, аккуратно уложенные волосы. Лицо её было испещрено тонкими морщинками доброты, а глаза смотрели ясно и строго, но без суровости.
— Доброго утра, — голос у неё оказался неожиданно звучным для такой хрупкой фигуры. — С кем имею честь?
Сергей Аполлонович приподнял шляпу, явив аккуратный пробор с проседью, и представился солидно и учтиво.
— Присяжный поверенный Емельянов Сергей Аполлонович. А это, — он кивнул на меня, — Аркадий Ильич, мой подопечный и коллега.
— Мы к вам от Глафиры Никитичны, — добавил я. — Она рекомендовала ваш флигель.
— Ах, Глафира Никитична! — при упоминании этого имени лицо Анны Захаровны расцвело улыбкой. — Ну как же, как же. Проходите, господа, во двор. Флигелек-то он с улицы неказист, зато внутри сухой и светлый.
Мы прошли через дворик, вымощенный утоптанным кирпичом. У стены дома высилась поленница березовых дров, аккуратно укрытая от сырости досками. У колодца стояла чистая бадья. Флигель притулился в углу сада; окнами он выходил на яблоневые стволы и небольшой, пока ещё чёрный, палисадник.
Анна Захаровна отворила низкую, но добротную дверь, и мы вошли внутрь. Внутри пахло сухим деревом и едва уловимо — лампадным маслом, которое доносилось, вероятно, из покоев самой хозяйки.
— Вот-с, — она обвела рукой пространство. — Одна большая горница, печью разгорожена на кабинетик и спаленку. Печь русская, тёплая, топлю сама, дрова со двора. Кровать имеется, стол письменный, шкап для платья и книг. В сенях — крохотная кухонька с плитой. Вода в колодце, удобства во дворе, но для вашего юноши, думаю, не зазорно.
Сергей Аполлонович неспешно прошелся по комнате. Провел рукой по подоконнику. Заглянул в печную отдушину. Открыл дверцу шкафа, осмотрел петли, понюхал воздух.
— Сырости не чувствуется, это хорошо, — пробормотал он скорее себе под нос. Затем повернулся к Анне Захаровне. — Позвольте, матушка, задать вам несколько вопросов чисто формальных. Я всё же отвечаю за этого молодого человека и хочу быть спокоен.
— Спрашивайте, батюшка, — степенно кивнула она. — У меня секретов нет.
— Первое. Дрова. Входят ли они в стоимость найма или поставляются отдельно? — спросил Сергей Аполлонович.
— Двенадцать рублей — это за сам флигель, — ответила Анна Захаровна. — Дрова, если будете топить круглую зиму, обойдутся в два рубля в месяц.
— В самом флигеле жить будет он один, но кто ещё обитает в главном доме? — спросил Сергей Аполлонович.
— Только я сама да кухарка моя, Анфиса. Женщина немолодая и богомольная. Сын мой — священник в Казани, приезжает раз в год на Рождество. Больше никого.
— Насчет сохранности вещей. Замки на дверях надёжные? — Сергей Аполлонович подошел к двери.
— Обижаете, — она чуть улыбнулась. — Дом протоиерейский. За полвека — ни одной пропажи. Дворник наш, Федор, мужик непьющий и старательный, по ночам двор обходит с собакой. Да и улица у нас тихая.
Сергей Аполлонович кивнул, явно удовлетворенный. Он подошёл к окну, заложив руки за спину, и выглянул в сад.
— Ну что же, — произнес он наконец, поворачиваясь ко мне. — Место, по всему видно, чистое и приличное. Я возражений не имею. Аркадий, если тебе по душе, можем прямо сейчас условиться о переезде.
— Да, Сергей Аполлонович, — ответил я. — Премного благодарен. Мне все очень по душе.
— Тогда по рукам, — он обернулся к Анне Захаровне. — Мы готовы внести плату за первый месяц вперёд, как водится. И, если позволите, Аркадий перевезет свои скромные пожитки уже завтра.
— Милости просим, — она поклонилась. — Завтра с утра и затоплю, чтобы к вашему приезду тепло было. А ежели надумаете, за пять рублей в месяц могу и обеды вам готовить — щи, кашу, рыбное по постным дням. Вас, сударь, — обратилась она уже прямо ко мне, — таким-то худым кормить надо.
Сергей Аполлонович негромко рассмеялся, доставая из портмоне ассигнации.
— Слышишь, Аркашка? Берут тебя в ежовые рукавицы. Это куда полезнее, чем мои нотации. Итак, двенадцать за жилье, два за дрова и пять за стол. Аркадий, считай плату за первый месяц моим тебе подарком на новоселье. — Он протянул деньги хозяйке, а мне подмигнул. — Приучайся к порядку. Дом с молитвой, двор с собакой, обед с кашей, лучшей школы для молодого юриста не придумаешь.
Анна Захаровна приняла плату и, спрятав её в карман передника, осенила нас мелким крестом.
— С Богом, Аркадий Ильич. Пусть флигелек вам счастье принесёт. А вы, Сергей Аполлонович, не извольте беспокоиться — мальчик будет под присмотром.
Мы вышли на улицу. Даже понимая то, что у Сергея Аполлоновича явно имелись свои мотивы для отселения меня в отдельное жилье, я все равно был рад. Флигель Анны Захаровны оказался даже лучше, чем я себе представлял. Это было теплое и сухое жилье, стены которого не поедены в углах черной плесенью. Без промозглой сырости, от которой не спасало даже теплое одеяло.
Все эти мелкие бытовые неудобства, плюс то, что все мои вещи регулярно перетряхивали, подтачивало волю и разум.
Понятно, что если бы у Сергея Аполлоновича не было своего резона, то он не позволил бы мне вот так просто, а главное — быстро, переехать.
— Ну что ж, Аркадий, я тебя поздравляю, — сказал Сергей Аполлонович, когда мы подошли к перекрестку. — Сейчас я вернусь в контору, а ты займись, пожалуйста, делами, которые я тебе поручил. Как раз час ранний, все конторы открыты.

----------

Глава 11

Глава 11
Я смотрел в спину удаляющегося по улице Сергея Аполлоновича. Разумеется, брать нужную ему справку я не собирался. Однако, нанести визит в дворянскую опеку все же имело смысл, тем более, что до одиннадцати у меня было достаточно времени. Во-первых, для того, чтобы представлять себе, что за люди там работают, а во-вторых, получить там другой документ, который заставит действовать уже Сергея Аполлоновича. Он ограничен временем, так что может начать дергаться и совершать неосторожные движения. Не случайно ведь он за этой справкой отправил именно меня, а не сам ее испросил. Значит, велика вероятность, что контора эта не такая уж и продажная. В своей практике с подобными заведениями я, по понятным причинам, не сталкивался. Вот теперь есть повод познакомиться лично.
Располагалась заволжская канцелярия дворянской опеки в одном из флигелей управы, небольшом зданиьице с облупившейся побелкой и таким массивным крыльцом с кованой чугунной решеткой на козырьке, что крыльцо это казалось словно перенесенным от какой-то другой постройки — помассивнее и с колоннами.
В сенях пахло кислой капустой, карболкой и мокрыми валенками сторожа, которые он снял, но не убрал.
Сама канцелярия мало походила на контору с определением «дворянская». Это была комната с низким, закопченным потолком. Посередине стоял большой стол, крытый залитым чернилами и поцарапанным сукном. У стен — шкафы с картонными папками. На шкафах пыль, которую не вытирали с Рождества. Окна маленькие, забранные решетками, скорее для порядка, чем от воров. На стене — портрет государя. В общем, обычное на вид присутственное место. С привычным уже для меня запахом — сургуча, чернил и старых бумаг.
Единственным обитателем этой канцелярии был пожилой мужчина в отставном мундиром сюртуке с продранными локтями, прикрытыми нарукавниками из черного сатина. На вид ему под шестьдесят. Лицо желчное, сморщенное, с маленькими, но необыкновенно зоркими глазками. Он лыс, но виски украшены остатками седых волос, зачесанных набок. Он сидел за столом и с видимым раздражением просматривал какое-то прошение, шевеля губами. Перед ним стакан остывшего чая с плавающей мухой и надкусанный калач.
— Ну-с, молодой человек? Вы к кому и по какому делу? — не поднимая глаз от бумаги спросил он. Весьма брюзгливым тоном. — Ежели по векселям, то ступайте направо, здесь не банк.
— Здравствуйте, Терентий Лукич, — сказал я вежливо. — Я Аркадий Ильич Голенев. Состою под опекой господина присяжного поверенного Емельянова. Он меня к вам и направил.
Тут секретарь отложил бумагу, взгляд его стал более цепким и внимательным. Он оглядел меня с головы до ног и прищурился.
— И верно, Голенев, — сказал он, и цепкий его взгляд немного потеплел. — На батюшку вашего похожи, царствие ему небесное. Как же, как же, помню опись имения вашего. Душевно рад. Садитесь. Только, батюшка, прошу, на краешек стула, ибо он в прошлом годе на именинах у городского головы подломился, и я грешным делом летел с него затылком в лохань с фикусом. С тех пор ремонту ему не делали.
Я осторожно присел. Пожалуй, я понимаю теперь, почему Сергей Аполлонович именно меня за этой справкой отправил. Этот «старый склочник» явно хорошо относился к моему отцу
— Я по важному делу, Терентий Лукич, — продолжил я. — Сергей Аполлонович, опекун мой, полагает, что мне пора вступать в права управления. Хочет ходатайствовать о моей эмансипации. Ему нужна от вас справка, что опека шла безупречно, а имение не расстроено.
Терентий Лукич поставил локти на стол, и взгляд его снова стал холодным и колючим.
— Справку? Об образцовом управлении? — спросил он с усмешкой. — Хе-хе. Быстро же Сергей Аполлонович желает откушать. Имение-то ваше, батюшка, помнится, было лакомое: вишневый сад, две мельницы на речке да лес строевой. Как он там теперь?
Я изобразил смущение и сделал вид, что замялся.
— Признаться, я в затруднении, Терентий Лукич, — сказал я, глядя себе под ноги. — Сергей Аполлонович говорит, что это простая формальность. Что все в порядке, не о чем беспокоиться…
— Но? — Терентий Лукич хищно подался вперед. — А вы, стало быть, сомневаетесь, что там все в ажуре?
Я изобразил еще большее смущение.
— Видите ли, я отчет по имению только единожды видел, — произнес я тихо.
— Тэк-с. И вы, стало быть, желаете… как бы это помягче выразиться… покрыть опекуна? — Терентий Лукич поднялся и навис надо мной. — Взять справку о благополучии, зная, что там, возможно, червь точит сундук? Закон не дозволяет требовать с опекуна, ежели есть сомнения в его честности!
Я мысленно улыбнулся. «Старый склочник» ухватился за наживку.
— Что вы, Терентий Лукич! — воскликнул я. — Я не смею порочить Сергея Аполлоновича! Он мне как отец. Но мне же перед законом за свое имущество ответ держать. Если я сейчас, зная о… несообразностях, приму имение по описи не глядя, меня же потом и обвинят в попустительстве. Я не могу подписать вот так, вслепую.
Морщинистое лицо Терентия Лукича просияло. Он даже руками потер, предвкушая грядущий скандал.
— Святые слова! — он принялся рыться в кипе бумаг. — Именно что ответ держать. Сергей-то Аполлонович хитер, он, поди, хочет получить от вас расписку в полном удовольствии, а справку — как щит перед дворянским собранием. А ну как через год вскроется недостача? Кто крайний? Молодой наследник, то есть вы-с.
Он выхватил ветхий лист и потыкал в него пальцем.
— По закону, батюшка мой, я, как секретарь, не имею права выдавать свидетельство о благонадежности управления, ежели у меня, как у должностного лица, имеются хотя бы косвенные сведения о возможной утрате имущества. А вы мне сейчас такие сведения, как частное лицо и прямой выгодоприобретатель, устно изложили!
— Помилуйте, Терентий Лукич, я изложил только сомнения! — я изобразил испуг. — Я не хочу ссоры! Может, можно как-то… мирно?
Терентий Лукич встал в позу оскорбленного служаки, прижал руку к сердцу, но в глазах плясали черти.
— «Мирно»? Я, милостивый государь, тридцать семь лет сижу на этом стуле! — возмущенно воскликнул он. — Мой формуляр чист, как стеклышко! Я не могу «мирно». Я могу только формально, — последнее слово он выделил особенно язвительно. — Я вам этой справки не дам. И не потому, что вы просите или не просите. А потому что вы мне, как должностному лицу, сообщили о фактах, требующих проверки.
Он взял чистый лист гербовой бумаги, обмакнул перо и начал писать, приговаривая.
— «На поданное прошение воспитанника Голенева… ввиду выявления обстоятельств, ставящих под сомнение целость опекаемого имения… выдать справку о благонадежности опекуна Емельянова до проведения ревизии деятельности последнего… НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ ВОЗМОЖНЫМ». Вот так-с. И копию сего — в Губернское Присутствие.
Терентий Лукич промокнул чернила и посмотрел на меня поверх очков.
— Видите, юноша? Я вас не выдал. Я в бумаге написал «ввиду обстоятельств», а не «со слов подопечного». Я сам усмотрел. Мне долг велит. А вы теперь идите и скажите своему опекуну, что старый склочник Терентий Лукич заартачился, уперся и ревизию требует. Что вы его умоляли, а он ни в какую. Пускай Сергей Аполлонович со мной воюет. Скажете, что я старый маразматик и формалист, помешанный на законе. Ему это будет… убедительно.
— Терентий Лукич… я перед вами в долгу, — сказал я с уже вполне искренним восхищением, ничуть не играя.
— Пустое, — скривил рот в усмешке. — Я, батюшка, взяток не беру, ибо знаю, что за них на том свете особым чернильным озером грозят. Но я терпеть не могу, когда адвокатишки думают, будто законы для дураков писаны. Ступайте с Богом. Да осторожнее на лестнице, там ступенька поет похоронным басом, не пугайтесь.
Я вышел на улицу и посмотрел на часы на управе. Половина одиннадцатого. Можно даже не спешить, до «Волжского берега» всего-то минут десять неспешным шагом. Я подозвал мальчишку с кипой газет.
— Какие у тебя сегодня газеты? — спросил я.
— Свежий «Волгарь», «Ведомости» кончились уже, — шмыгнув носом, ответил мальчишка. — «Торговые записки» еще, только из типографии!
— А «Сплетник» есть? — понизив голос, спросил я.
— Алтын! — с вызовом ответил мальчишка.
— Отлично, давай, — быстро согласился я, отсчитывая три копейки.
Маленький торговец покопался в своей сумке и извлек слегка мятый номер «Заметок», обратная сторона которого была исписана чернильными заметками.
Я сунул его во внутренний карман и поспешил к гостинице.
Днем это место выглядело не таким блистательным. Волга была все еще покрыта серым нозреватым льдом, желающих прогуливаться по весенней набережной было не особенно много, так что вычурное здание смотрелось даже в какой-то степени неуместным. Я устроился сбоку, так, чтобы швейцару меня видно не было. Присел на приступочку деревянного сарая и раскрыл газету. Так, дела складские, «писчие и прочие принадлежности по сниженным ценам…», ага, вот!
В Заволжск прибыли…
Егор Степанович Мешков, личный почетный гражданин, представитель Товарищества Игнатьевской Мануфактуры…
Агент Волжско-Камского коммерческого банка…
Действительный член Русского Географического общества…
Статский советник Лазарев, Ипполит Платонович, чиновник особых поручений при министре путей сообщения. Попался! Вот, значит, что ты за птица, Ипполит Платонович.
Раздался скрип колес, и к крыльцу «Волжского берега» подкатила большая карета-ландо с поднятым верхом. Явно не городской извозчик, а заказной дорожный экипаж. Ямщик в долгополом армяке притормозил тройку гнедых.
Практически в этот же момент швейцар распахнул стеклянные двери, и на крыльцо вышли три человека. Первым шел господин лет пятидесяти, выше среднего роста. Лицо бледное, с резкими чертами, глубокие вертикальные складки у губ, высокий лоб с уже заметными залысинами. Холеная борода с лёгкой проседью, усы нафабрены и чуть закручены вверх. В петлице его темно-синего пальто с бобровым воротником — скромный, но несомненно орденский значок. Ночью рассмотреть его внимательно у меня возможности не было, но это был несомненно тот же самый человек.
За ним шел молодой человек лет двадцати пяти в очках с огромным портфелем из тюленьей кожи. И последним — крепкий слуга-лакей с седеющими бакенбардами, в дорожной ливрее без галунов, с двумя саквояжами и плоским баулом красного дерева.
Чиновник с письмоводителем забрались в карету, лакей устроился на облучке. Ямщик негромко присвистнул, сделал круг возле пристани, и карета отбыла.
Бросаться прямо сейчас к швейцару с расспросами было бы глупо. Так что я выждал несколько минут, дождавшись, когда карета скроется из виду, и бегом бросился к крыльцу. Взлетел по ступенькам, проскользнул мимо опешившего швейцара и влетел в фойе.
— Стой, куда? — в спину мне выкрикнул опомнившийся швейцар. Но я уже подскочил к стойке портье. В газете было написано имя и должность, но следовало все же проверить.
— Лазарев Ипполит Платонович в каком нумере изволят проживать? — изобразив, что я запыхался, проговорил я.
Портье бросил на меня недоверчивый взгляд.
— Вчера они портсигар у меня изволили оставить, — сунув руку за пазуху, сказал я. — Надобно вернуть…
— Так выехали уже его превосходительство, — для вида заглянув в регистрационную книгу, не без злорадства ответил портье.
— Ах, незадача какая! — я всплеснул руками. — А куда изволили отбыть, не подскажете?
— Мне доложиться не изволили, — поджал губы портье. — Может Захар Игнатьевич слышал?
Я посмотрел на пожилого швейцара с видом беспомощного подростка.
— Юноша спрашивает, куда этот столичный гусь поехал, — объяснил портье.
— Господин Сычев до Саратова велели карету заказать, вчерась вечером еще слышал, — сказал швейцар.
— Премного благодарю! — я вежливо поклонился и бегом помчался к выходу.
— Вы ежели бегом побежите, то может еще и нагнать их карету успеете, — вслед мне произнес швейцар. — На почтовом тракте лужа непролазная, оне ее долгонько перебираться будут!
Свернув с видимой траектории, я снова перешел на шаг.
Что ж, теперь таинственный собеседник Сычева и Дарьи обрел кроме имени-отчества еще и фамилию с должностью. Я быстро выхватил из внутреннего кармана папку и карандаш и записал.
'Лазарев И. П. Чиновник по особым поручениям министерства путей сообщения.
28 апреля крайний срок.
Субсидия от государства.
Земля Голенева'.
Вопросов вся эта информация порождала множество.
И документально я мог подтвердить прямо сейчас только тот факт, что Сычев, Дарья и этот Ипполит Лазарев проживали в ночь на третье апреля в одной и той же гостинице.
Что именно случилось с Ильей Голеневым прошлой весной?
По какой причине он «заупрямился»?
Какие распоряжения касательно наследства оставил?
Задавать вопросы в лоб мне не очень подходило, придется идти окольным путем.
Однако, восьмое апреля значительно ближе чем двадцать восьмое. Так что в первую очередь мне нужно было закончить дело Лебедева и не позволить «кукловодам» получить страховую выплату.
Район Рыбацкой Слободы оказался настоящим лабиринтом кривых, немощеных улиц, уходящих прямо к кромке воды. Дома лепятся друг к другу, никаких тебе палисадников и кустов сирени. Это приземистые срубы, многие из которых вросли в землю по самые окна. Вдоль заборов громоздятся перевернутые лодки-плоскодонки, сохнут огромные сети с грузилами, пахнет смолой. В воздухе стоял густой, тяжелый запах вяленой воблы, мокрых овчин, дыма из печных труб и речной сырости. Под ногами чавкала черная жирная грязь, смешанная с навозом и рыбной чешуей. Отмывать от нее сапоги будет тем еще удовольствием…
Дом Кармановых я нашел не сразу. Гришка с Сенькой, в целом, понятно путь объяснили, просто у меня самого было не так уж много опыта ориентирования в частном секторе. В первый раз я промахнулся и прошел до самого берега. Пришлось вернуться и поискать нужный свороток.
Нужный мне дом оказался небольшим пятистенком. Когда-то справным, но сейчас дом выглядел сиротливо. Крыльцо покосилось, ступени просели. На скрип калитки дверь отворилась. Хозяйка вышла, вытирая руки о передник, который едва сходится на ее могучем стане. «Действительно 'гренадерша», — подумал я. Женщина лет тридцати пяти, с широким, обветренным лицом и мужскими кистями рук. Плечи у нее такие, что дверной проем казался узким.
— Чего надо? — неприветливо спросила она.
— Добрый день, — вежливо начал я. — Вы супруга Викентия Саввича Карманова?
Она смерила меня недобрым, но усталым взглядом, губы сложились в ниточку.
— И чего? — сказала она и как будто насторожилась. — Случилось что ли чего?
— Подскажите, у вашего мужа был страховой полис? — спросил я.
— А я почем знаю? В бумажках я ваших не смыслю. Викентий Саввич уехал, а мне чемодан с замками не оставил. Ищите ветра в поле. А меня нечего языком терзать, у меня печь нетоплена и дите орет.
— Простите, а как я могу к вам обращаться? — спросил я.
— Варвара я, — ответила «гренадерша». — Никаноровна.
— Варвара Никаноровна, я не из управы и не из полиции, — сказал я. — Я поверенный, и, видит Бог, ищу правду не во вред вам.
— А не молод ты для поверенного-то? — Варвара Никаноровна смерила меня взглядом.
— А раз молод, значит и делом заниматься не след? — отозвался я. — Если я это дело не распутаю, то выплату по вашей страховке мошенники получат, а хороший человек, которого они обманули, в тюрьму сядет.
— Какие мошенники? — всполошилась «гренадерша». — Как по страховке получат⁈ Там же в полисе-то сказано, что от утопления да от пожара. А он мне третьего дня только телеграмму прислал. Что, дескать, вернется сразу, как река вскроется.
— Третьего дня — это тридцатого марта, верно? — уточнил я.
— Ой, а может и позавчерась, я замоталась что-то совсем, — нахмурилась женщина, потом распахнула дверь. — Сейчас я!
Она скрылась с необычайной для такого сложения скоростью. Вернулась быстро, будто бумажка эта у нее лежала где-то совсем близко.
— Вот, прочитайте! Сама-то я букв не знаю, мне Захарка читал, он в земскую школу ходит, — сказала она, протянув мне полоску бумаги.
«работы закончил вернусь как волга вскроется везу подарки готовь баню викентий карманов марта тридцатого».
— Но про полис вы все-таки знаете? — уточнил я.
— Как не знать? — лицо «гренадерши» стало недобрым. — Будь он неладен, этот полюс. Я же ведь отпускать-то его не хотела. По осени же у нас еще Глашка народилася. А я говорю: «И что ты уедешь, а я одна буду тут с четырьмя ртами пурхаться?» А он тогда говорит, что мол, денег-то в Заволжске не заработать, а там, мол, хорошо платить обещают. Да и староста ихний пришел, уговаривал. А я тогда говорю: «А ежели случится что?» А он тогда говорит: «А вот я всем полюсы купил!» Мол, ежели случится что с мужиком, то мне денежку выплатят еще сверх заработанного.
— Полис при вас оформляли? — спросил я.
— При мне, — кивнула Варвара. — Бумага такая цветная, с якорями да завитушками. Но только я неграмотная, не понимаю, что там написано.
— Копию Викентий Саввич дома не оставил? — спросил я. — Объяснили вам, как выплату получать в случае чего?
— Так все же случилось что с Викентием Саввичем? — снова заволновалась «гренадерша».
— Случилось, но не с ним, — сказал я. — Так есть у вас копия?
— Есть, есть, — подтвердила она. — Я ее спрятала подальше от греха. Больно уж мне боязно как-то от этой бумажки.
— Этой бумаги не вам надо бояться, — сказал я. — Вы знаете, что две недели назад какого-то утопленника на заволжской пристани опознали как вашего мужа?
— Это как? — прищурилась «гренадерша». — Выловили утоплого и сказали, что это Викентий?
— Именно так, — сказал я.
— Так это же получается, что тот парнишка не выдумывал ничего? — ахнула она.
— Нет, не выдумывал, — я покачал головой.
— Вот беда-то какая… — на лице «гренадерши» появилось растерянное выражение. — А делать-то теперь чего? И что ж этого утоплого выловили и похоронили уже?
— Похоронили, — подтвердил я.
— Батюшки… — она хлопнула себя руками по бокам. — Это что ж получается, что Викентий-то мой, когда вернется… А делать-то мне чего⁈
— Сейчас я вам объясню, Варвара Никаноровна, — сказал я.

----------

Глава 12

Глава 12
Тут Варвара Никаноровна спохватилась и всплеснула руками.
— Так что ж мы с вами на пороге-то разговариваем? — сказала она. — В избу проходите!
Она распахнула дверь, впуская меня в сумрачное и не очень просторное жилище. Внутри царил полумрак и спертый воздух. Пахло кислой капустой, подгорелым постным маслом и младенцем. Мебель сколочена топорно, но добротно: широкие лавки, тяжелый некрашеный стол. Бедность, которая не от пьянства, а от отсутствия мужских рук и долгой зимы. В доме нет лишних вещей, но видно, что хозяйка пытается держать себя в строгости, несмотря на разруху.
Я присел за стол и выложил папку. Подготовил лист бумаги и перо, открутил крышечку непроливайки.
— Прежде всего — ни слез, ни суеты, — сказал я. — Ваш муж жив, и телеграмма тому прямое доказательство. Следовательно, запись в метрической книге о его смерти — юридическая ошибка, которую мы обязаны немедленно исправить, пока вы не оказались в положении «вдовы» с вытекающими имущественными и паспортными стеснениями. Действовать будем сразу по трём направлениям.
Варвара Никаноровна подошла к деревянной колыбельке, вынула из нее хнычущего младенца и принялась покачивать на руках. При этом не сводя с меня глаз. Слушала она внимательно, чуть приоткрыв рот.
— Смерть регистрирует приходской священник в метрической книге, — продолжил я, начав писать первый из документов. — Аннулировать неверную запись может только епархиальное начальство — Духовная консистория. Подадим туда прошение с приложением телеграммы и свидетельских показаний о том, что супруг ваш осенью уехал в Сызрань, откуда и телеграфировал. Консистория, рассмотрев доказательства, предпишет сделать в книге отметку об уничтожении записи как ошибочной. Это вернёт вашего мужа «в живые» с точки зрения государства и церкви.
— А ежели без этих сложностей, то что? — спросила она. — Викентий-то когда вернется и сам в приход явится.
— Когда он сам появится, то это процесс ускорит, — сказал я. — А мы с вами сейчас подготовим для этого правовую базу.
— Базу… — повторила она. — Только это же все, наверное, денег стоит. Все эти бумаги, пошлины надо будет какие-то платить… А у меня денег нет!
— Вам они и не потребуются, — сказал я. — Мои услуги оплатит другой человек. А вам по этому делу полагается еще и возмещение морального вреда.
— Это как? — взгляд «гренадерши» стал заинтересованным.
— Терпение, — улыбнулся я. — Скоро мы к этому перейдем. Это будет третьим направлением.
Она взволнованно вздохнула, прижала младенца к себе и присела на лавку. Из двери второй комнаты показалась любопытная физиономия мальчишки лет десяти.
— Нельзя оставлять без последствий тот факт, что тело опознали без вашего участия и втайне от вас, — продолжил я. — Здесь усматриваются признаки преступной небрежности, а возможно, и умышленного бездействия со стороны чинов полиции. Мы подадим заявление местному становому приставу, а копию направим исправнику. Главное требование — эксгумировать погребенного, произвести надлежащий осмотр и выяснить, кто и на каком основании дал ложное опознание. Параллельно я составлю жалобу прокурору окружного суда. Он обязан возбудить уголовное дело по статьям о превышении или бездействии власти и о подлоге.
— Ох, страшно-то это все как… — пробормотала она. — Я же и не запомню слов-то таких.
— Я все вам напишу, что отнести и куда, — сказал я. — А ваш Захарка читать умеет, так что поможет.
Я посмотрел на мальчишку. Глаза у него азартно заблестели.
— Как только следствие установит виновных, — продолжил я. — Мы предъявим к ним гражданский иск о возмещении убытков и «бесчестия». Расходы на погребение, которое вам навязали, можно будет взыскать сразу. Моральный же вред, за бессонные ночи и страдания, оценим в разумной сумме и потребуем через окружной суд, ибо речь пойдёт о действиях должностных лиц, а сумма, я надеюсь, выйдет не менее пятисот рублей.
— Сколько⁈ — ахнула Варвара Никаноровна. Младенец тут же испуганно заорал. Глаза мальчишки стали круглыми, рот раскрылся. Он даже сделал несколько шагов вперед, подошел к матери и уцепился рукой за ее фартук.
— Скорее всего, дело будет не быстрым, — сказал я. — Аннулирование записи займет в лучшем случае недели две, в суде до вашего дела очередь тоже не сразу дойдет, так что я бы не рассчитывал на эти деньги раньше, чем к осени. Но город у нас небольшой, так что есть шанс, что и…
— Это ж какие деньжищи-то… — пробормотала она, покачав головой.
— Чтобы их получить, вам нужно будет выполнить все в точности, как я скажу, — я поднял голову от бумаг и внимательно посмотрел на нее.
— И меня послушают? — испуганно сказала она.
— Если бы вы просто пришли жаловаться и правды искать, то могли бы и постараться замять все это по-тихому, — сказал я. — Но если правильно все оформить, то делу будет дан ход, а от бумаг так просто не отмахнешься. Захар, подойди ко мне. Ты хорошо читаешь?
— Ежели по печатному, то хорошо, — смущаясь, ответил мальчишка.
— Значит буду писать печатными, — кивнул я. — Вот, смотри. Твоей маме нужно будет лично отнести две бумаги. Вот это заявление нужно отнести в канцелярию уездного исправника. Прочитай!
— Кан-це-ля-ри-ю… — прочитал мальчик.
— Хорошо, — кивнул я. — А вот эту жалобу — прокурору окружного суда. Копии всех документов останутся у вас. А третью бумагу, в губернскую духовную консисторию, я отправлю сам по почте, заказным письмом. В каждом месте вам нужно будет встать в очередь и получить на руки бумагу, что делу дан ход. Понятно?
— Да-да, — покивала Варвара Никаноровна.
— Сделайте это прямо завтра с утра, — сказал я. — А когда ваш муж вернется, то сам явится и ускорит дело. Понятно?
— Вроде бы… — замялась «гренадерша». — Боязно токмо пороги-то обивать…
— Варвара Никаноровна, вы не обиваете пороги, — сказал я серьезным тоном. — Вы действует строго по закону. Те люди, которые провели халатное опознание, получают от государства жалование. И для государства нашего важно, чтобы работу свою они выполняли на совесть. А если вы промолчите, то как государство узнает, что на него работают проходимцы? Поймите, вы не идете у кого-то деньги клянчить. Возмещение морального вреда — это не милостыня. Это компенсация за то, что какого-то человека опознали вашим мужем. И неизвестный человек сейчас лежит в могиле. А у него тоже может быть семья.
— Ох, батюшки… — лицо Варвары Никаноровны стало жалостливым. Она посмотрела на сына. — Захарка, ты же все понял, куда нам нужно что отнести?
— Да, матушка, — кивнул мальчишка.
— Вот и хорошо, — я сложил бумаги и писчие принадлежности. — В таком случае, разрешите откланяться. Я зайду к вам завтра или послезавтра, узнать, как все прошло.
По-хорошему, чтобы быть уверенным, что все пройдет гладко, мне нужно нести эти документы самому. Однако тогда пришлось бы начинать завтрашнее утро с визита к нотариусу для оформления доверенности. И дело даже не в том, что это расходы или потери времени. Но этот ход накрепко свяжет меня с этим делом. Мне пока нельзя этого допускать. Мне не нужно, чтобы Сычев с «кукловодами» раньше времени узнали, что это именно я развалил их дело со страховкой. Со стороны это должно выглядеть как осечка. Неприятное стечение обстоятельств. Викентий отправил телеграмму, до Рыбацкой слободы дошли слухи, Варвара Никаноровна ожидаемо возмутилась… Глядя на нее и ее сынишку, я понимал, что есть немалый риск, что она оробеет в присутственном месте и все напутает. Но придется на него пойти, если я хочу довести это дело до конца.
Когда я выбрался из Рыбацкой слободы, то первым делом остановился у колодца, чтобы отмыть сапоги от тамошней грязи.
«Теперь у меня есть, о чем рассказать доктору, — подумал я. — Пожалуй, история даже достаточно хороша, чтобы он мог ее записать и отправить в какую-нибудь из губернских газет как детективную новеллу».
Завтра Варвара Никаноровна подаст документы, и за дело возьмется судебный следователь. Даже если к делу этому отнесутся без должного рвения, то информация о нем появится в официальных бумагах. Страховые общества в любом времени не очень рады расставаться с деньгами, так что прежде чем выплачивать страховку, возьмутся проверять поданные документы. Я не знаю точно, каким образом они оформили выплату на этого их Мазурина, но наличие процесса о том, что опознание проведено неверно, явно притормозит это дело.
«Так что быстро получить деньги у них никак не получится, — подумал я. — Так что Морозову нашему придется придумать себе другой источник дохода, чтобы продемонстрировать столичный размах и роскошь…»
Я посмотрел на часы на башне. Стрелки показывали четверть четвертого. Являться к доктору в приемное время — не самая лучшая идея, значит по дороге я успею зайти к Глафире Никитичне, чтобы узнать, получилось ли у нее составить беседу с дворником.
Дверь открыла сама хозяйка. Вид у неё был торжествующий и слегка заговорщицкий.
— Аркадий Ильич! Проходите скорее, — радостно заговорила она. — Все сладилось в точности, как вы говорили.
Она провела меня не в парадную гостиную, а в свою небольшую, но светлую комнату при кухне, где обычно пила чай. У окна, выходившего прямо во двор, уже сидел сухонький человечек в аккуратном, но поношенном сюртуке и пенсне на шнурке. При моём появлении он встал и коротко, по-учительски, поклонился.
— А вот и господин Семенов, — представила его Глафира Никитична. — Тимофей Ильич, учитель словесности из второго этажа. Он тот самый сосед, что слышал весь разговор с Кузьмичем. Я его попросила быть свидетелем, как вы и советовали. Он человек благородный, не откажется.
Тимофей Ильич снял пенсне и протёр его платком.
— Именно так. Слышал собственными ушами, как дворник требовал денег и грозил донести. Если понадобится, готов подтвердить под присягой.
— Превосходно, — я кивнул и улыбнулся. — Теперь показывайте бумагу.
Глафира Никитична достала из заветного ларчика сложенный вдвое лист. Я развернул его. Почерк у Кузьмича был корявый, ученический, но разборчивый. Он писал: «Я, нижеподписавшийся крестьянин такой-то, сим удостоверяю, что никаких претензий к жиличке дома такой-то не имею и обязуюсь не чинить ей препятствий в проживании, а также готов способствовать в прописке оной…» Стояла подпись и криво намалёванный крестик.
— Ошибок-то сколько! — фыркнула хозяйка.
— Тем лучше, — сказал я. — Это исключает всякое сомнение в авторстве. А вексель?
— Вексель он забрал себе, за пазуху сунул, — она усмехнулась. — Думает, небось, что в кармане у него теперь мои десять рублей лежат.
— Вот и чудесно. Теперь, Глафира Никитична, Тимофей Ильич, — я понизил голос и оглянулся на окно. — Настало время второго акта. Кузьмич сейчас где?
— Где же ему быть — на дворе дрова колет. Я нарочно ему велела сегодня с утра полную поленницу наколоть, чтобы никуда не отлучался. Слышите? — она кивнула на окно.
И правда, с улицы доносились мерные, глухие удары топора — тук… тук… тук…
— Окно приоткрыто? Замечательно. — Я подошёл к подоконнику, нарочно распахнул створку пошире, словно для воздуха, и уселся за хозяйкин обеденный стол, достав лист бумаги и чернильницу. — Теперь, сударыня, слушайте внимательно и не пугайтесь того, что я буду говорить. Вы, Тимофей Ильич, тоже, будьте добры, подтверждайте громко, если я спрошу. Говорить буду так, словно выступаю в суде. А вы, Глафира Никитична, изображайте волнение и ужас как можно натуральнее. Наш спектакль рассчитан на одного-единственного зрителя, который сейчас орудует топором за окном.
Я откашлялся и начал — громко, отчётливо, каждое слово впечатывая в весенний воздух:
— Итак, Глафира Никитична, я внимательнейшим образом изучил ваше дело. Имею честь сообщить вам, что действия дворника Терентия Кузьмича подпадают под действие статьи тысяча шестьсот тридцать пятой Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. Это вымогательство. А вымогательство, сопряженное с угрозой доноса о мнимом или действительном преступлении, есть преступление тяжкое. Слышите ли вы меня, сударыня?
— Слышу, батюшка, слышу, — запричитала Глафира Никитична, и я едва не рассмеялся, так натурально она изобразила испуганную старушку. — Ах, страсти-то какие…
— То ли еще будет, — я повысил голос. — Статья сия предусматривает наказание в виде лишения всех особенных, лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ, и ссылку в Сибирь на поселение! Если же суд признает, что вымогательство сопровождалось насилием или угрозами жизни, а угрозы доноса, сударыня, суд может посчитать таковыми, то наказание возрастает до каторжных работ на срок от четырех до шести лет. Вы понимаете, что это значит?
Удары топора за окном вдруг стали реже. Я заметил краем глаза, как во дворе замерла фигура в засученных рукавах.
— Это значит, Глафира Никитична, — продолжил я зловеще, — что ваш дворник будет лишен всего имущества, всех прав состояния, его могут высечь плетьми на этапе, затем погрузить в арестантский вагон и отправить по Владимирскому тракту в места, откуда не возвращаются. Семья его останется нищей. Дети, если они есть, пойдут по миру с волчьим билетом. Вот что ждет шантажиста.
— Господи помилуй, — прошептала хозяйка уже почти искренне. Тимофей Ильич со значением крякнул.
Я обмакнул перо в чернильницу и, скрипя по бумаге, начал демонстративно выводить буквы.
— Я прямо сейчас, при вас, составляю официальную жалобу господину прокурору окружного суда. Пишу: «Его высокоблагородию господину прокурору Заволжского окружного суда от вдовы купеческой Глафиры Ильиничны Лалетиной… Жалоба. Имею честь донести до сведения Вашего высокоблагородия, что крестьянин Терентий Кузьмич Быков, состоящий дворником при означенном доме, на протяжении длительного времени вымогал у меня денежные суммы, угрожая в случае отказа донести полиции о якобы незаконно проживающей в доме девице…»
За окном послышался стук упавшего топора.
— Далее, — вещал я, — прилагаю к жалобе вещественное доказательство: собственноручную расписку дворника Быкова, в коей он признает факт знакомства с вышеуказанной девицей и обязуется за плату скрывать ее проживание. Свидетелем преступного сговора выступает господин Семенов, учитель словесности, лицо неподкупное и уважаемое в городе. Он слышал разговор и готов подтвердить всё под присягой. Вы подтверждаете, Тимофей Ильич?
— Подтверждаю! — рявкнул учитель, да так громко, что у меня даже перо дрогнуло. — Собственными ушами слышал, как он требовал серебром!
— Превосходно, — продолжил я, не понижая голоса. — Прилагаю также вексель на десять рублей, собственноручно взятый у госпожи Лалетиной в обмен на преступное молчание. Таким образом, улики налицо. Я ходатайствую о немедленном аресте Быкова Терентия, дабы пресечь его преступную деятельность и предотвратить возможное запугивание свидетелей…
В этот момент дверь с треском распахнулась. На пороге стоял Кузьмич — огромный, краснорожий, с прядью волос, прилипшей к потному лбу. Он тяжело дышал, в глазах ужас. Видно было, что он бежал со двора, даже не вытерев руки, на косяке остались влажные следы.
— Это что это такое вы тут затеваете⁈ — взревел Кузьмич, переводя дикий взгляд с Глафиры Никитичны на меня. — Это что ж это⁈ В суд меня собрались тащить⁈ Да я…
Я невозмутимо промокнул написанное и аккуратно сложил бумагу.
— Глафира Никитична, вы человек исключительной доброты, — сказал я холодным тоном. — На вашем месте я бы еще добавил, что опасаюсь физической расправы, прошу у суда защиты и охраны.
Тимофей Ильич откашлялся, как бы напоминая, что он здесь. Красное лицо дворника побелело. Губы задергались, взгляд из дикого стал затравленным, будто до него одним махом дошло, что «Сибирь» и «кандалы» — это реальность.
— Матушка! Глафира Никитична! — взревел он, бухаясь на колени прямо в дверях. — Не губите! Христом-Богом молю! Бес попутал! Вот он я, весь тут! Вексель ваш — вот он! Забирайте, порвите, хоть в печку! Расписку мою тоже порвите! Только не Сибирь, не каторга! У меня баба, детишки малые! Пожалейте!
Он выхватил из-за пазухи смятый вексель и, ползая на коленях, протягивал его хозяйке. Вид у него был до того жалкий, что даже строгий Тимофей Ильич отвернулся к окну, пряча улыбку.
Глафира Никитична взяла вексель, брезгливо, двумя пальцами, и посмотрела на меня.
— Аркадий Ильич, что скажете? Может, и впрямь простить его, аспида такого?
Я встал и придал лицу выражение суровой задумчивости. Прошелся туда-сюда, так что половицы скрипели на весь дом.
— Закон, Глафира Никитична, — произнёс я ледяным тоном, глядя не на нее, а на склоненную голову дворника, — беспощаден. Но вы в своем праве не давать хода жалобе. Это акт христианского милосердия, и никто вас за это не осудит. Однако, — я резко повернулся к Кузьмичу, — если вы желаете остаться на свободе и не кандалах, то извольте немедленно написать новую расписку, где вы отказываетесь от всех претензий и притязаний и клятвенно обещаете не только не препятствовать, но и способствовать прописке Анюты. Во-вторых, вы вернете все деньги, которые вы вымогали за последние месяцы. И впредь даже не посмотрите в сторону Анюты, а если хоть слово о ней услышу, та же жалоба отправится к прокурору в тот же час. Поняли ли вы меня?
— Понял, ваше благородие, все понял! — забормотал Кузьмич, кланяясь. — Все исполню! Деньги верну, до копеечки! Анюте — низкий поклон, пальцем не трону! И в участке скажу, что она хорошая, пусть прописывают!
— Вот и славно, — я сменил тон на почти отеческий. — А теперь встаньте. Нечего на полу валяться. Идите к себе, умойтесь. Завтра с утра явитесь к Глафире Никитичне с деньгами и при свидетелях напишете новую расписку. А эту, — я демонстративно поднял расписку двумя пальцами, — мы уничтожим как память о вашем бесчестье.
Кузьмич, пятясь и кланяясь, выбрался за дверь, чуть не сбив по пути ведро. Его шаги загрохотали по лестнице вниз.
В комнате повисла тишина, которую нарушил сдавленный смех Глафиры Никитичны. Она закрыла лицо передником и тряслась от хохота.
— Ой, батюшки… Ой, не могу… «Ссылка в Сибирь, каторга, плети на этапе…» Да вы, Аркадий Ильич, прирожденный прокурор! Я уж сама почти поверила, что его завтра в кандалы закуют.
Тимофей Ильич тоже улыбался, протирая пенсне.
— Отменно разыграно, молодой человек, — проговорил он. — Не всякий прокурор с двадцатилетним стажем так убедительно живописует карающую длань правосудия.
Я усмехнулся.
— Благодарю вас, господа, — сказал я. — Но главное, дело сделано. Теперь Анюта будет жить открыто, в законе, а Кузьмич запомнит этот урок на всю жизнь. И давайте надеяться, что больше нам не придётся прибегать к театральным эффектам.
В кабинете доктора Лебедева я оказался как раз в тот момент, когда он провожал последнего пациента — сгорбленную старушку в пуховом платке. Та пыталась настойчиво всучить ему узелок, но он вежливо отказывался.
— Ступайте уже, Агафья Семеновна, — усталым тоном говорил он.
— Да ты погоди, батюшка… — причитающим голосом говорила старушка. — Ты ж меня от смерти спас, ирод меня забери, совсем ведь руки отнялись. Возьми, не побрезгуй. Яички свеженькие, нонешние, куры как раз нестись начали.
— Агафья Семеновна, мать моя, я тебя русским языком просил, — Лебедев придержал старушку за плечо. — Брось ты это, не срами меня. Спрячь обратно в корзинку. Мне твое «спасибо» дороже всяких денег, а продукты тебе самой нужнее, вон, внуков поднимать.
Лебедев кивнул мне, потом приобнял старушку за плечи и чуть подтолкнул к выходу.
— Ноги держи в сухом тепле, — приговаривал он. — Никаких тебе по ледяной воде к Волге на мостки ходить! Мазь, что я тебе дал, с камфарой и скипидаром. Втирай на ночь, пока краснота не пойдет. Будет жечь, терпи. Терпение, мать, это половина лечения.
Лебедев вышел вместе с ней на крыльцо и помог спуститься со ступенек.
— Ну, ступай с Богом, Агафья Семеновна, — его монотонная речь стала чуть теплее. — Узелок-то прибери… Эх, горе ты мое луковое. Через недельку покажись, да смотри, чтобы на своих ногах пришла, а не ползком. Кланяйся домашним.
Лебедев поднялся на крыльцо и запер дверь на засов. И только после этого повернулся ко мне.
— Доброго вечера, Аркадий Ильич, — сказал он. — Надеюсь, вы ко мне с добрыми новостями, а то день сегодня выдался на редкость тяжелый.
— Не просто добрыми, Николай Степанович, — сказал я. — А превосходными. Но сначала ответьте мне на один вопрос. Тело, которое вы опознали, можно было бы назвать «чахлым» или «тщедушным»?
— Ни в коей мере, — покачал головой Лебедев. — Росту он был выше среднего, в плечах широк, в талии тоже изрядно.
— Давайте присядем, — сказал я. — Рассказ будет долгим.
Мы прошли в его кабинет, Лебедев усадил меня на стул для посетителей. Нетерпение, с которым ему хотелось узнать новости, выдавали разве что быстрые взгляды, которые он бросал в мою сторону, пока разливал по фарфоровым чашкам чай.
Но начал я свой рассказ только после того, как он занял свое кресло и сделал первый глоток.
Рассказывал я, как он и просил. Во всех подробностях и с деталями. Про своих пацанов, которых я отправил в Рыбацкую слободу. О том, как нашлась Варвара Никаноровна, «гренадерша»-жена. И неудачливый работник той же артели, куда настоящий Карманов нанялся. Рассказал, как нанес визит Жюлю Карманову, который оказался вовсе даже не Карманов, а Прозоров. И наконец про свой сегодняшний разговор с Варварой Никаноровной.
— Так что, получается, что все? — Лебедев вцепился в дужку фарфоровой чашки так крепко, что пальцы побелели. — Раз настоящий Карманов живой, стало быть, и дела никакого против меня нет?
— Увы, не все так просто, — я покачал головой. — Схему Сычева с его аферой со страховкой это, конечно, разрушает. Вот только подписанный акт осмотра мертвого тела уже существует и лежит в полицейском участке. То есть состав должностного подлога формально уже есть, просто тяжкие последствия пока не наступили.
— Так что же вы прикажете мне теперь делать? — спросил доктор. В его монотонной речи послышались нотки обреченности.
— Новые обстоятельства помогут вам выйти из дела с минимальным ущербом, — сказал я. — Если будете действовать быстро, грамотно и с опорой на закон. Вот как мы с вами теперь поступим…

----------

Глава 13

Глава 13
— Медлить ни в коем случае нельзя, — сказал я. — Вам нужно первым прийти к властям, пока мошенник не скрылся и не уничтожил следы. Если полиция или прокурор узнают о подлоге от от страхового общества, от жены «воскресшего» или от кого-то еще, то вы из «заблуждающегося» превратитесь в обвиняемого, которого ловят. Тон совершенно иной.
Лебедев хмурился, но кивал.
— Самый верный путь — это явка с повинной, — продолжил я. — Но не устная и покаянная на коленях, а оформленная письменно, с приложением доказательств и юридически грамотной мотивировкой.
На словах «явка с повинной» доктор немного занервничал.
— Вы думаете, что если я сознаюсь первым, то наказание будет мягче? — с едва заметной усмешкой проговорил доктор. — Не ссылка в Сибирь с лишением лицензии, а тюремное заключение?
— Если вы, Николай Степанович, сами, добровольно и до возбуждения дела, заявите о недействительности документа, — объяснил я. — Это трактуется как деятельное раскаяние, предотвращение вредных последствий. По статье 134 Уложения, это обстоятельство, уменьшает вину вплоть до полного освобождения от наказания, если вред еще не наступил. А это именно наш с вами случай.
— Вот как? — Лебедев приподнял бровь.
— Я помогу вам грамотно составить бумагу на имя судебного следователя или товарища прокурора, но напишете вы ее своей рукой, — сказал я. — Ваше заявление должно состоять из трех частей — изложения фактов, их правовую оценку и просьбу. Факты таковы — пятнадцатого марта вас пригласили для наружнего осмотра тела, извлеченного из Волги. При осмотре присутствовало лицо, назвавшееся родственником утопшего и предъявившее документы, в подлинности которых у вас не было повода сомневаться. Вы подписали акт осмотра, где свидетельствовали причину смерти — утопление. И финальный факт — вам стало известно о том, что лицо, чье имя значится в акте, живо и находится в добром здравии, о чем имеется телеграмма, посланная им супруге. Вот это факты.
Лебедев молчал, глядя в свою чашку с чаем. Потом кивнул.
— Далее вы напишете, что осознали тяжесть вашего деяния и желаете предотвратить преступное употребление составленной вами бумаги и заявляете о ее недействительности, — продолжил я. — Далее вы попросите учинить дознание как по факту ложного опознания, так и по обстоятельствам, при коих вы были введены в заблуждение. И выразите готовность незамедлительно дать подробные показания.
— Определенно, это звучит уже совершенно иначе, — покачал головой доктор.
— Важно, что вы не признаете умышленного подлога, — сказал я. — А говорите, что вас «ввели в заблуждение». Это создаст зацепку для переквалификации деяния со статьи о должностном подлоге на значительно более мягкую — «неосторожное упущение по службе» или «небрежность при исполнении обязанностей».
Доктор потер пальцами виски и посмотрел на меня.
— Меня действительно ввели в заблуждение, — сказал он. — Но что же насчет денег?
— Тех, что вам заплатил Сычев? — спросил я. — Есть ваша расписка о получении или свидетели передачи денег?
— Нет, ничего подобного, — покачал головой доктор.
— В таком случае эта сумма прежде всего на вашей совести, — сказал я. — Согласно закону, вы имеете полное право как принимать плату за свои услуги, так и благодарность за работу во внеурочное время. Однако если эти деньги вас беспокоят, вы можете передать их Варваре Никаноровне, в качестве добровольной компенсации нанесенного морального вреда.
Доктор молча кивнул.
— Это еще не все, — сказал я. — Одновременно с подачей заявления следователю вы должны отправить в страховую контору нотариально заверенное заявление об отзыве своего свидетельства. Это лишит мошенников даже теоретической возможности предъявить бумагу. Формулировка может быть такой: «Вследствие открывшихся обстоятельств, свидетельство о смерти от 15 марта сего года признаётся мною ошибочным и не имеющим силы. Прошу считать оное ничтожным и никаких выплат на его основании не производить». Копию заявления приобщить к заявлению следователя. Это железное доказательство того, что вы сделали все возможное для предотвращения ущерба.
— Аркадий Ильич, вы невероятно здраво разложили все по полочкам, — сказал доктор. — Я был уверен, что мне придется юлить, увиливать и изворачиваться. Однако можно задать вам вопрос? Что мне может грозить, если все будет… плохо? В самом худшем случае?
— Что ж, хорошо, давайте представим худший сценарий, — кивнул я. — Уголовное дело против вас прекратится на стадии дознания за отсутствием состава преступления. Нет умысла, нет корысти, нет вредных последствий. Следователь, скорее всего, ограничится вынесением вам «замечания», в худшем же случае — передаст материал в губернское врачебное управление для дисциплинарного разбирательства. Там вам, возможно, грозит выговор, временное отстранение от должности земского врача или денежный штраф. Самое худшее — увольнение с лишением права занимать казенные врачебные должности, но разрешение на частную практику сохраняется. Это больно, но не смертельно и не каторга. Ну и репутация, конечно. В Заволжске скрыть историю сложно, но роль «честного человека, который сам разоблачил аферистов, хоть и по неосторожности попал в их сети», скорее вызовет сочувствие и уважение, чем презрение. Одно дело — пойманный жулик, другое — честный эскулап, ставший жертвой и нашедший в себе смелость признаться.
— Приемлемо, — уголки губ доктора дрогнули, обозначив улыбку.
— В таком случае, сделайте все, что я вам сказал, завтра же ранним утром, — сказал я. — И обязательно возьмите документы и о том, что делу дан ход, и квиток с почты, о том, что заказное письмо отправлено именно в эту дату. Повторю еще раз, медлить нельзя. Закон умеет отличать злой умысел от рокового стечения обстоятельств, но только в том случае, если вы идете к нему навстречу.
Доктор еще раз кивнул, выпрямил спину и посмотрел на меня.
— Сколько я вам должен? — спросил доктор.
— Давайте посчитаем, — сказал я. — Оплата соглядатаев мне обошлась в шесть копеек, составление документов для Варвары Никаноровны я возьму по таксе нашей конторы — по рублю с полтиной за документ, это четыре рубля пятьдесят шесть копеек. Эти расходы вы обещали покрыть втрое, если я подробно вам расскажу о каждом своем шаге. Это тринадцать рублей шестьдесят восемь копеек. И заявление на имя следователя, которое мы с вами сейчас составим, это еще рубль пятьдесят. Итого, четырнадцать рублей восемнадцать копеек. Вы хотите завершить нашу сделку?
— Ни в коем случае, — тут же отозвался доктор, извлекая из внутреннего кармана портмоне. — Мне бы хотелось, чтобы вы довели это дело до конца. Вот пятнадцать рублей, — на стол легли ассигнации. — Я выполню все ваши рекомендации. И… И устройте мне встречу с Варварой Никаноровной…
Я вернулся домой, срезав путь через дворы и переулки. Зашел во внутренний двор и обнаружил Федьку рядом с колонкой. Он сидел на бочке и мял в руках картуз с таким остервенением, будто хотел сукно до дыр протереть. Лицо у Федьки несчастное, нос распух, но явно не от драки, а от сырости.
Посмотрев на него, я передумал сходу нагружать его поручением.
— Рассказывай, Федька, что с тобой приключилось, — сказал я, присаживаясь рядом на ступеньку сарая.
Он не плачет, но в горле у него что-то булькает, как в самоваре, когда тот вот-вот закипит.
— Мамка наша в положении, — наконец выдал он, — седьмым…
— Ну, так это ж радость, — сказал я осторожно. Мысленно даже пожурил себя, что раньше не подумал разузнать о том, что за семья у Федьки.
— Радость, как же… — он шмыгнул носом. — Бабка-повитуха сказала, что живот у мамки больно круглый. И что быть двойне. А у меня и так младших уже пятеро!
— А отец что? — спросил я.
— А отец… — Федька помялся, потом развел руками. — Отец от этой вести слегка умом тронулся. Сказал, что раз двойня, то в доме места больше нет. И решил… избу расширять. Прямо сейчас. В апреле. Говорит, успеем до Пасхи.
— Звучит как логичное решение, — сказал я.
Федька посмотрел на меня с тоской, и я понял, что история только начинается. Он встал с бочки, подошел ближе, и заговорил почти шепотом, как о чем-то постыдном:
— Расширять-то он решил не пристроем, а… снизу. Подпол углублять и подызбицу новую делать. Нанял землекопов. А у нас дом на откосе стоит, барин! На волжском косогоре! Глина, вода близко. Третьего дня копали-копали, и… — он зажмурился, — снизу ключ пошёл.
— Какой ключ? — не сразу понял я.
— Водяной, барин, — насупился Федька. — Родник. Прямо в подполе. Холодный, чистый, как слеза. Теперь у нас в избе, значит, свой колодец имеется, только на выход не наружу, а в чулан.
Я фыркнул. Да уж, история из тех, о которых смешно рассказывать потом, через много лет. Но вот находиться в ней в моменте совсем даже не весело.
— Вам смешно, — сказал Федька с горькой обидой. — А нам каково? Мамка в слезах, отец орет, что он не дом строил, а Иордан устроил. Младшие радуются, кораблики из щепок пускают по воде из подпола. А я, как старший, должен это все разгребать и воду ведрами таскать. А она не убывает! Приходил околоточный надзиратель, сказал, что мы теперь не домовладельцы, а «судовладельцы», и что если вода размоет склон и мы сползем в Волгу всей избой. Это будет нарушение речного устава, и нас оштрафуют. А за что штраф-то, барин? Мы же не нарочно!
— Штраф? — я прищурился. — Тут еще вопрос, кто у нас кому платить должен…
Я задумался. Социальная помощь, конечно, не самая сильная сторона Российской Империи. Но получить ее все же было возможно.
— Что вы сказали, барин? — Федька заглянул мне в лицо, хлопая ресницами. — Кому платить?
— Ваш дом надо не ведрами спасать, а бумагой, — сказал я. — Пойдем-ка ко мне, Федька. Без стола нам с тобой никак не обойтись.
— Для чего это? — спросил Федька.
— Ты у нас в суд да в присутственные места всякие прошения бегаешь относить, — подмигнул я. — А на себя это ни разу не примерил. Зря что ли ты в конторе присяжного поверенного поручения выполняешь? Пойдем-пойдем, покажу тебе, что такое правильная канцелярская осада.
Мы тихонько прошли по коридору до моей каморки. Я усадил Федьку на табурет, поставил перед ним чернильницу и положил лист бумаги.
— Перо и чернила — вот твое оружие, — сказал я. — Писать же ты умеешь?
— По-печатному, — смутился Федька.
— Годится, — кивнул я. — Я буду диктовать, а ты записывай. Вот тут наверху пиши: «В Уездную Земскую Управу. Покорнейшее прошение мещанина города…» — как фамилия ваша?
— Тюрины мы.
— «…мещанина Тюрина, проживающего в собственном доме на Волжском косогоре». Указал? Теперь слушай суть. «Дом сей, составляющий единственное пристанище для многодетного семейства, претерпевает необыкновенное стихийное бедствие. При производстве безобидных работ по расширению жилого помещения в подпольном пространстве означенного дома отверзся из земли водный источник. Вода в обилии наполнила погреб и нижние венцы сруба, грозя размытием грунта, порчею строения и самой жизни обитателей, среди коих шестеро малолетних детей и женщина на сносях».
Федька поднял голову, и в глазах его читалось изумление. Оказывается, их мокрый погреб — это не позор, а «необыкновенное стихийное бедствие», почти кораблекрушение.
— Далее пиши, — продолжил я, переведя дух. — «Означенный источник не токмо угрожает разрушением моему дому, но, как явствует из свидетельства соседей и самого господина околоточного надзирателя, может повлечь оползень всего берегового откоса, на коем стоит не одна наша изба, но и иные строения, а также проезжая дорога. А посему честь имею покорнейше просить Управу, на основании статей 2-й и 4-й Положения о земских учреждениях, командировать инженера или сведущего в гидравлике техника для освидетельствования сего природного казуса. А также — постановить об отпуске мне из земских сумм безвозвратного пособия на производство дренажных работ, отводящих воду, и на укрепление склона, в размере…» Сколько отец-то ваш насчитал?
— Папенька говорит, тут одной глины да труб на полста рублей выйдет, — пискнул Федька. — А где ж нам такие деньги? Мы и так постное едим до сентября.
— Пиши «в размере семидесяти пяти рублей», — добавил я. — Просят всегда больше, срезают ровно на треть.
— И что, вот так просто? — Федька вывел последнюю букву и от радости подпрыгнул так, что табуретка жалобно скрипнула.
— Это только начало, Федька, — усмехнулся я и положил перед Федькой следующий лист. — Управа с деньгами вот так запросто не расстается. Пиши дальше. Вот тут в шапке: «В городскую Управу… Покорнейшее прошение». Теперь вот здесь продолжай. «Являясь домовладельцем на косогоре, я внезапно оказался владельцем естественного водотока, проходящего под моим жилищем. Согласно статье 434 Устава строительного, обязанность укреплять берега и предотвращать обвалы возлагается на владельцев прибрежных участков, однако в сем случае вода исторглась из недр без моего на то соизволения и без всяких строительных ошибок…»
По букве, конечно, Горный устав этому случаю не очень подходил, но в канцелярской осаде важно не столько доскональное следование букве, сколько уверенный тон и настойчивость. Федька старательно выводил корявые буквы. Документ получался на вид очень потешный, но это не делало его менее значимым. Имелся дух документа, а в российских присутственных местах дух значит не меньше буквы.
— И еще одно коротенькое прошение, — сказал я. — Во врачебную управу или даже земскому врачу. Смысл такой: в жилом помещении стоит холодная вода, сырость необычайная, кашель у детей, мать на сносях. Пусть санитарный надзиратель составит акт о том, что дом в таком виде для жилья опасен. Когда есть угроза заразных болезней, деньги выдают скорее.
Когда Федька закончил писать, пальцы его тряслись от напряжения. И поставив точку, он посмотрел на меня почти жалобно.
— Ну вот, — сказал я, складывая бумаги вместе. — Это твой арсенал. Завтра утром поедешь с отцом сначала в Земство, потом в Городскую, потом в больницу. Скажешь отцу, кланяться в пояс, говорить «благодетели». А ты сам стой молча и гляди голодным воробьем. Понял?
Он прижал бумаги к груди, потом поднял на меня глаза.
— Барин, — спросил он вдруг, — а если не дадут?
Я усмехнулся и положил руку на его плечо.
— Тогда, брат, вернемся сюда и напишем еще четыре бумаги. Губернатору в Симбирск, на строительное отделение, в газету «Волжский вестник» — статью о феномене. И тогда они сами прибегут. Главное в нашем деле — не исчерпать чернил. Понял?
Федька кивнул и вскочил, будто ему уже нетерпелось начать осаждать присутственные места, засыпая их прошениями и жалобами. Но потом вдруг встрепенулся.
— Ой, барин! А вы же когда зашли, будто мне хотели сказать чего-то, — проговорил он. — А я тут на вас напал со своим ключом… Поручение что ли есть какое?
— Есть, Федька, — кивнул я. — Простое, но важное. Помнишь подворье на Марьином спуске?
— Это где сестрица ваша с пузатым купчиной живет теперь? — спросил он.
— Верно, — кивнул я. — Нужно чтобы ты и твои парни устроили за ним наблюдение на весь световой день. И как только в окне на втором этаже появится горшок с белой геранью, мигом мчаться ко мне и сообщить. Понятно?
— И только-то? — лицо Федьки чуть разочарованно вытянулось. — Легкотня…
— Сделаешь? — я придержал его за плечо и заглянул в глаза. — Справишься сам с расписанием дежурств?
— Не сомневайтесь, барин! — пообещал Федька. — С рассветом завтра отправлю Гришку, он раньше всех встает. К полудню его Куница сменит, а Сенька ввечеру. А я на подхвате буду.
Федька умчался, а я направился, было, на кухню, ужинать. Но по дороге услышал в конторе чьи-то шаги. Обычно в этот час Сергей Аполлонович уже уходил к себе наверх, а Павел и писарь расходились по домам. Я тихонько подошел к двери и прислушался.
Сергей Аполлонович что-то бормотал себе под нос, словно репетировал речь в суде и, не останавливаясь, ходил из стороны в сторону. Я заглянул в щелочку.
— «Предстательствовать» — скверно, — вполголоса проговорил Сергей Аполлонович. — Пахнет семинарией. «Ходатайствовать»? Нет, я не проситель. Я голова!
Он выпрямил плечи, гордо вскинул подбородок и принялся активно жестикулировать рукой, словно сопровождая важную пафосную речь.
— … каждый костыль, вбитый в шпалу, станет золотым гвоздем в прочный фундамент нашего благосостояния! — услышал я. — … ибо движение — жизнь, а застой — смерть! С нами Бог и цивилизация!
Сергей Аполлонович остановился в горделивой позе напротив зеркала.
«Пожалуй, это подходящий момент для сообщения плохой новости», — подумал я и вошел, уже не скрываясь.
— Сергей Аполлонович! — воскликнул я, сделав максимально опечаленное лицо.
— А? — Сергей Аполлонович вздрогнул и повернулся ко мне. — Что случилось, Аркадий?
— Терентий Лукич… — упавшим голосом сообщил я. — Я сегодня пришел к нему за справкой, а он — ни в какую! Уперся и все тут. «Не дам, говрит, даже не проси!»
Я положил на стол перед Сергеем Аполлоновичем бумагу, написанную Терентием Лукичом.
— Что значит, «отказано»⁈ — воскликнул Сергей Аполлонович, пробежав текст быстрым взглядом. — Вот ведь склочник старый! Что еще он сказал⁈ Что еще у него за источники такие⁈
— Он мне не сообщил, — я вздохнул. — Сказал «поговаривают». А раз, мол, поговаривают, то справка такая ему может боком выйти, ежели злоупотребления все-таки вскроются.
— Проклятье! — Сергей Аполлонович швырнул справку на стол и с силой грохнул по ней кулаком. Руки его затряслись от ярости. — Да что он возомнил о себе, крыса канцелярская⁈ Я найду на тебя управу… Я тебе такое устрою…
— Сергей Аполлонович, — тихо и жалобно проговорил я. — А может… Может нам нет такой уж нужды спешить?
— Что⁈ — Сергей Аполлонович повернулся ко мне, глаза его яростно сверкнули.
— Я подумал, что… — негромко продолжил я. — Вы только не сердитесь… Но ежели дворянская опека надумает ревизию учинить, то может нам с вами следует к ней подготовиться?
— Что ты там бормочешь⁈ — Сергей Аполлонович снова заходил из стороны в сторону. — «Поговаривают…»
— Сергей Аполлонович, вы обещали ввести меня в курс дела управления моим имением, — громче и увереннее сказал я. — Я думаю, что нам следует вместе поехать в имение и учинить ревизию. Это поможет мне быстрее разобраться в том, что там и как устроено. Заодно и в порядок все приведем, чтобы когда ревизия нагрянет, они ни одного нарушения обнаружить не смогли…
Сергей Аполлонович молча смотрел на меня. Глаза его метали молнии, а смысл моих слов будто не сразу, но все же доходил до его рассудка.
— Не выдумывай! — резко бросил он. Но тут же спохватился и попытался взять себя в руки. — Ты не понимаешь…
— Так я же и хочу понять! — с радостным энтузиазмом заявил я. — Эмансипация — это очень серьезный шаг. И со своей стороны я хотел бы к нему тщательно подготовиться. Терентий Лукич нам отказал, хорошо. Значит направим другое прошение. Чтобы провели полную ревизию. А когда они не найдут никаких нарушений, можно будет подать на дворянскую опеку гражданский иск о защите чести и достоинства…
Щека Сергея Аполлоновича задергалась. Взгляд метнулся с моего лица на бумагу от Терентия Лукича, потом на зеркало. Он несколько раз сжал и разжал кулаки, глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы усмирить свои эмоции.
— Аркадий, — уже тише и почти спокойным тоном сказал он. — То, что ты предлагаешь — это очень разумно и правильно. Признаться, я удивлен, услышав от тебя такие рассуждения. Я… Я не ошибся в твоей эмансипации, ты говоришь совсем как взрослый… Даже… Даже мудрее, чем рассуждают некоторые взрослые.
Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. И снова принялся ходить из стороны в сторону, словно пытаясь быстро придумать причину, по которой предложенный мной план реализовать невозможно.
Наконец он остановился, снова повернулся ко мне, и лицо его просияло.
— Аркадий Ильич! — широко, но натянуто улыбнувшись, сказал он. — Вы посмотрите, который час! А мы с вами все о делах! Знаете что? У меня есть превосходная идея! Я велел Пелагее подавать ужин в гостиной. Не соблаговолите ли присоединиться ко мне и моей благоверной?

----------

Глава 14

Глава 14
Гостиная дома Емельяновых тонула в мягком, маслянистом свете лампы под зеленым абажуром. Пахло печеным тестом, грибным бульоном и еще чем-то сладким, ванильным даже обои в цветочек пропитались этим запахом насквозь.
Я стоял у буфета и чувствовал, как напряжение, возникшее в конторе во время разговора о ревизии, никуда не делось. Оно просто перетекло из-за дубовой двери в эту комнату.
Сергей Аполлонович старательно делал вид, что ничего не произошло. Он шумно потирал руки, хотя в комнате было почти жарко натоплено, и обратился к жене подчеркнуто радушным тоном.
— Душенька, Аркадий Ильич составит нам компанию, — сказал он. — Надеюсь, твои хлопоты позволят нам потесниться за столом?
Вера Никодимовна сидела в кресле с прямой спиной, и пухлые ее щеки побледнели от плохо скрываемой досады. На ее круглом, блестящем в свете лампы лице читалось ясное: «Глаза б мои тебя не видели». Она дернула головой, и рюши на ее домашнем капоте затрепетали.
— Что ты, Серж, какие могут быть стеснения? — голос ее прозвучал так, будто кто-то провел гвоздем по фаянсовой тарелке. — Только предупредить надо загодя. Таська! Таська, поди сюда!
Таська вбежала, вытирая руки о передник, и Вера Никодимовна обрушила на нее всю силу своей хозяйственной досады:
— Где прибор для Аркадия Ильича? Сколько раз говорено: ежели гость к ужину, ставить лишний прибор! Что ты мне серебро экономишь? Живо!
Таська бросила на меня быстрый взгляд и метнулась к буфету, краснея до корней волос.
Наконец, все расселись. Дети, восьмилетний Миша и десятилетняя Сонечка, тихие, как мыши, исподлобья меня разглядывали. Для них я был чужим, почти взрослым дядей, которого терпят за столом непонятно зачем.
Пахло паром, укропом и разогретым деревом стола. Подали постные щи — наваристые, густые, с золотистыми глазками жира, который дали грибы и лук, томленный до сладости. В большой фаянсовой миске дымилась рассыпчатая гречневая каша, каждая крупинка отдельно, пропитанная маслом. На тарелке, выложенной ровными кружками, лежала кета горячего копчения — бледно-розовая, сочащаяся соком, с темной, словно лакированной, кожицей. А посреди стола, на овальном блюде, остывал пышный пирог с визигой и рисом. Корочка у него была тонкой, хрусткой, и через маленькую отдушину в центре пирога струился едва заметный парок.
Сергей Аполлонович взял серебряную суповую ложку и с нарочитым аппетитом зачерпнул щи. Вера Никодимовна, взяв себя в руки после того, как Таська со стуком водрузила передо мной прибор, теперь изображала радушную хозяйку. Получалось скверно, но комично.
— Вы кушайте, Аркадий Ильич, — скрипуче сказала она, не глядя на меня. — У нас разносолов нет, время скоромное, сами знаете. Чем Бог послал. Пирога-то отведайте, не побрезгуйте.
— Помилуйте, Вера Никодимовна, — светским тоном, но слишком сладко ответил Сергей Аполлонович, ломая хлеб, — какой тут брезговать! Такого пирога с визигой, как Пелагея печет, ни у кого в губернии не сыщешь. Поэма! Она, верно, в тесто миндального молока добавляет?
Я наблюдал за ними с холодным, почти энтомологическим интересом. Я видел, как бегают глаза Сергея Аполлоновича. Как «душенька» Вера Никодимовна награждает своего благоверного недобрыми взглядами, как бы намекая, что когда ужин закончится, его ждет очень неприятный разговор. И я совершенно не собирался помогать своему опекуну сгладить эту неловкость. Даже собирался ее немного усилить.
— Сергей Аполлонович, я на днях встретил в городе Анну, — опустошив тарелку невероятно вкусных щей, проговорил я нейтральным тоном.
— Анну? — вздрогнув, переспросил Сергей Аполлонович.
Вера Никодимовна тут же зашипела на сына, чтобы тот не чавкал.
— Да, Анну, — подтвердил я. — Мою сестру. И я хотел спросить…
— Господи помилуй, — пробормотала Вера Никаноровна. — Аркадий Ильич, ну не за столом же такое обсуждать!
— И верно, Аркадий Ильич! — предпринял попытку свернуть тему Сергей Аполлонович, кивая на кету, — рыбу-то? Пост нынче строгий, это мы-то грешные в елее варим, а рыба — утешение немалое. Жирная попалась, майским утром пахнет.
— … можно мне с ней увидеться? — безжалостно продолжил я.
— Аркадий, мы ведь с вами уже говорили… — мягким тихим голосом начал Сергей Аполлонович.
— Да на что вам, Аркадий Ильич, имя-то свое доброе порочить⁈ — воскликнула Вера Никаноровна. — Вы лучше кушайте, Аркадий Ильич! Таська, положи гостю еще пирога, не видишь, он сам стесняется!
— Все же родная кровь, — я пожал плечами, не собираясь сворачивать с неприятной для них темы. Особенно сейчас, когда оба они, и Сергей Аполлонович, и его супруга, продемонстрировали такую… заинтересованность. Что же Анна такое натворила? Явно ведь дело не только в том, что она вернулась в город в качестве спутницы Морозова…
— Аркадий Ильич, вы уже не малолетний несмышленыш, и я, разумеется, не могу вам запретить видеться с… этой девицей, — взяв себя в руки, заговорил Сергей Аполлонович. — Но я взываю к вашей рассудительности. Сейчас, когда на кону ваша эмансипация, ваша с ней связь может… может расстроить все наши планы. Вы же знаете, что произошло год назад!
— Знаю только с чужих слов, — сказал я. Разумеется, знать я ничего не мог. И память Аркаши давно уже ничего мне не подсказывала. Но намек был ясен. Год назад умер мой отец. И случилось это, когда сам я находился в Симбирске, в гимназии. Значит не мог быть реальным свидетелем событий.
— Серж, можно тебя на минуточку… — холодным и резким тоном сказала вдруг Вера Никаноровна.
— Конечно, душенька… — обреченным голосом сказал Сергей Аполлонович.
Они оба встали из-за стола и вышли за смежную дверь. Дети зашептались и захихикали.
— Маменька сказала, что Анна — это блудница вавилонская, — заговорщическим тоном сообщил мальчик. Девочка тут же ткнула его локтем в бок. — Ну чего ты? Ты же сама слышала!
Из-за двери раздавался приглушенный шепот.
— … семейство это проклятое до беды доведет…
— … всего ничего потерпеть осталось… уже завтра…
— … стыдно добрым людям в глаза смотреть… бесстыжая…
— … обещаю тебе…
— … порог моего дома не переступит!..
— … душенька…
— … отца в могилу свела, теперь еще и Аркашку под каторгу подведет…
Я невозмутимо ел пирог и боролся с собой, чтобы не взять с тарелки еще кусочек. Но думать это мне не мешало.
Получается, что Анна как-то связана со смертью отца?
Нет, не так.
Вера Никаноровна думает, что Анна связана со смертью отца. И Сергей Аполлонович не спешит ее в этом разубеждать.
Сергей Аполлонович и его супруга вернулись за стол. Застолье продолжалось в напряженном молчании. Что ж, придется еще немного испортить хозяевам аппетит.
— Скажите, Вера Никодимовна, а этот серебряный судок для специй — ведь это же, кажется, из вещей моего покойного отца? У батюшки был точно такой, я его с детства помню, — сказал я и провел пальцем по выгравированным буквам «Голенев И. А» — Какая трогательная память, право слово, что вы им пользуетесь.
Эффект превзошел все мои ожидания.
Вера Никодимовна сперва побагровела, затем с лязгом, швырнула свою ложку в тарелку, расплескав остатки грибного взвара на камчатную скатерть.
— Да как вы смеете, молодой человек⁈ — взвизгнула она, привстав со стула. — В моем доме, за моим столом, попрекать нас куском хлеба и отцовским наследством⁈ Вы, милостивый государь, забываетесь! Мальчишка! Ваш батюшка был компаньоном, а не благодетелем, и все, что мы имеем, нажито трудом и молитвой, а не вашими мифическими судками!
Глаза ее метали молнии. Дети замерли с открытыми ртами. Сергей Аполлонович, побледнев, попытался что-то вставить, но Вера Никодимовна, ослепленная яростью, уже не слышала никого.
— Вы… вы неблагодарный! — выкрикнула она, задыхаясь. — Мы вас приютили, как родного, кормим, поим, а вы… вы…
Внезапно она осеклась на полуслове. В комнате повисла звенящая тишина. Ее взгляд упал на перепуганные лица детей. Она вспомнила о приличиях. О том, что она — хозяйка дома, мать семейства, а не базарная торговка.
Она шумно выдохнула, поправила съехавшую на плечо кружевную накидку и обвела комнату взглядом.
— Боже мой, — произнесла она внезапно упавшим, трагическим шепотом, прижимая платок к виску, — у меня разболелась голова от этих разговоров. И к тому же, посмотрите на время! Детям давно пора спать. Совсем уже десятый час.
Она поднялась во весь рост.
— Миша! Сонечка! Немедленно положите приборы и встаньте. Пожелайте папеньке спокойной ночи и идите за мной. У вас завтра занятия с гувернанткой, а вы уже измучены этим… этим тяжелым днем.
Вера Никодимовна, взяв детей за руки, уже у двери обернулась и, глядя исключительно на мужа, процедила сквозь зубы тоном, который должен был означать светское прощание:
— Прошу меня извинить, Аркадий Ильич. Долг матери важнее светских бесед. Серж, я надеюсь, ты проводишь гостя.
Сергей Аполлонович молча смотрел в свою тарелку, сжимая в пальцах тяжелую серебряную вилку.
— Прошу прощения, Сергей Аполлонович, — негромко сказал я. — Я… я не думал, что…
— Конечно же, ты не думал, — отрывисто бросил он. — Всегда был таким. Где не надо, слишком много думаешь, а где надо…
— Что вы имеете в виду, Сергей Аполлонович? — невинно спросил я.
— Ничего, — вилка звякнула о тарелку, руки Сергей Аполлоновича подрагивали. — Совершенно ничего. Уже поздно, Аркадий. У меня был тяжелый день. Ступай к себе. Завтра утром…
— Я перевезу вещи и нанесу визит в канцелярию насчет работы, — сказал я. — Если до полудня управлюсь…
— Можешь не спешить, — перебил меня Сергей Аполлонович.
— Благодарствую за ужин, — сказал я и поднялся. Подмигнул бледной Таське и неспешно вышел из гостиной.
Я вернулся к себе, зажег свечу и разложил на столе свои бумаги.
Написал на листе имя «Анна» и задумался. Как я и подозревал, видеться нам запрещено. Но причины напрямую со мной обсуждать не собирались.
Намеки на то, что Анна как-то причастна к смерти отца считать за истину тоже нельзя. Даже для подозрений их маловато.
Узнать правду я могу только одним способом.
Поговорив с сестрой.
Она пообещала дать мне знак, парней я отправил следить за домом.
Но этот момент может или никогда не наступить. Или наступить слишком поздно. Или мои парни вовремя белую герань не заметят.
Надо было брать дело в свои руки. И выманить как-то всю «честную компанию» из дома.
Я развернул «Сплетник» и пробежался по рукописным новостям.
Номер был свеженький, пока что все новости написаны явно одной рукой, прямо в редакции. Но слог у репортера определенно был…
«В мануфактурном ряду купчиха Бобрищева потеряла ридикюль с десятью рублями и новой брошью. Плакала на всю площадь. Городовой Перетрухин ридикюль нашел, но в драке за него с бродячей козой потерял фуражку и два крючка от мундира. Брошь вернули в целости, но коза, сообщают, унесла фуражку в сторону керосиновых складов и не отдает. Перетрухин пишет рапорт о нападении дикого животного при исполнении».
Я усмехнулся. Пробежался по остальным новостям. Про то, как мальчишка нес стерлядь на званый ужин к городскому голове и чуть не утопил ее в яме с помоями, про то, как бойцовый петух по кличке Казначей вместо драки с аглицким петухом начал хохлаток в соседнем загоне топтать, про любвеобильного телеграфиста Поликарпова…
Свободного места на странице оставалось еще более, чем достаточно.
Пожалуй, эту занимательную местную традицию можно и использовать в своих целях.
Я взял перо и быстро набросал заметку, намеренно корявым почерком.
«Вчерась у нового торгового дома Морозова мещанин Гулянов изволил кричать, что лавка дутая, а товара там никакого и нету. Его увели с городовыми, но народ еще долго не расходился. „Подайте Морозова! — кричали. — Пущай мануфактуру предъявит!“ Так разошлись, что даже чуть околоточному надзирателю бока не намяли. А он клятвенно пообещал четвертого ввечеру устроить ревизию этому торговому дому. Принимаются ставки, пустые там коробки али нет?»
Я перечитал свою заметку. Ну да, получилось не таким изящным слогом, как у редакционного желтого репортера.
Перечитал еще раз.
Не слишком ли прямо получилось? Не заподозрят ли провокацию?
Я мысленно поставил себя на место «кукловодов», которые готовились провернуть «аферу века» с железнодорожной субсидией. Вокруг — дремучая провинция, час Х все ближе.
Пока что они справляются с препятствиями изящно и своевременно. Не срослось с Кузнецовым?
Нашли Слепнина.
Не получилось запугать Аркашку?
Пришли с улыбками и лестью.
Но каждое такое маневрирование отнимает время и ресурсы от главного.
Как они себя поведут, если прочитают в «Сплетнике», что ящики пустые?
Мне это неизвестно, но реагировать они будут в любом случае.
И вряд ли соберут манатки и сбегут, слишком близко их «большой куш».
Не очень я люблю ловить рыбу в мутной воде, конечно.
Слишком много случайностей. Но и возможностей у меня не миллион, прямо скажем, так что пользоваться буду тем, что имею.
Я забрался под одеяло и вытянулся на жестком сундуке. Уже завтра я буду ночевать в гораздо более комфортных условиях.
Маленькая каморка в доме Сергея Аполлоновича словно решила вывалить на меня весь ассортимент возможных неприятностей. Поскольку днем было тепло, печь почти не топили, и моя конура выстудилась практически до «забортной» температуры. А ночью погода испортилась, завыл ветер, с неба хлынула мешанина дождя и снега. В щели задувал стылый сквозняк, под окном натекла лужа.
Согреться никак не получалось, продрог просто до костей. Под завывания ветра заснуть мне удалось едва ли на пару часов, к утру все тело было как деревянное, мысли в голове путались.
Нет, определенно решение перебраться в нормальное жилье было верным…
С рассветом ночная буря утихомирилась, и даже солнце выглянуло.
Я размялся, приводя в чувство окоченевшие конечности. Но согреться получилось только после второй чашки горячего сбитня у Пелагеи.
Я вернулся в комнату и осмотрелся. Вещей у меня было не так уж и много, даже на внушительный узел не наберется. Из габаритных — только одеяло, за которое низкий поклон понимающей Софье Ильиничне. Сменное белье… Я перебрал несколько предметов. Сразу выбросить? Или все же оставить на всякий случай? Мало ли, придется по дому помочь или что… Да и до лавок, что мне Миллер посоветовал, я пока еще не дошел.
Ладно, выбросить — никогда не поздно!
Я собрал все свои вещи, связал их в узел и вышел из дома еще до открытия конторы.
Задерживаться в своем новом жилище я не стал. Обживание новой квартиры могло и подождать. Сначала дела.
Я направился в центр, на Дворянскую улицу, к заволжскому почтовому отделению. С усмешкой поймал себя на том, что обхожу и перескакиваю лужи я уже с такой привычной ловкостью, словно всю жизнь только тем и занимался, что перемещался по городу с немощеными дорогами в весеннюю распутицу. Поднялся на крыльцо вслед за субтильным юношей студенческого вида. И оказался в длинном помещении, перегороженном дубовым барьером, отполированным до блеска локтями и рукавами посетителей. Вдоль стены, от пола до потолка, высились стеллажи, разделенные на множество пронумерованных клеток-«гнезд». В одних лежат пачки писем, перевязанные крест-накрест бечевкой. В других виднеются тяжелые кожаные баулы с блестящими медными бляхами и внушительными замками — почтовые сумки на Москву, Нижний, Казань.
За барьером восседал главный приемщик — степенный мужчина лет пятидесяти в форменном двубортном сюртуке темно-зеленого сукна с золотыми пуговицами, на которых выдавлены два скрещенных рожка. К нему, несмотря на ранний час, уже выстроилась очередь.
Но у окошечка для заказной и денежной корреспонденции пусто.
Значит ждать не придется.
— Честь имею, — обратился я к пожилому скучающему клерку и положил на стойку конверт. — Позвольте отправить заказным, в губернию.
Тот поджал губы, придирчиво осмотрел конверт со всех сторон, потом посмотрел на меня, поправил очки и положил конверт на весы.
— Тринадцать граммов, — сказал он. — Вес не превышен, по общему тарифу. С вас восемь копеек за иногороднее закрытое письмо плюс семь за заказ, итого пятнадцать.
Не дожидаясь ответа, он макнул ручку с тонким пером в чернильницу и четко вывел на конверте в верхнем левом углу номер отправления, а ниже вес и сумму сбора. Затем из особой книги, лежащей на конторке, он ловким движением вырвал квитанцию с корешком и продублировал на ней номер.
Я выложил на блюдце пятнадцать копеек, наблюдая, как приемщик зажигает от стоящей тут же керосиновой лампы тонкую свечу. Сургучная палочка кирпично-красного цвета начала таять, роняя тяжелые капли на клапан конверта. Чиновник с видимым удовольствием приложил к пылающей лужице казенный штемпель. Раздалось легкое шипение, и на конверте остался идеально четкий рельефный оттиск двуглавого орла с почтовыми рожками.
— Благодарю, — кивнул я. Расписался в регистрационной книге и спрятал квиток во внутренний карман.
Я направился в сторону старого Гостиного двора, решив сделать крюк по центральным улицам. После ночной непогоды улицы опять развезло, так что пробираться переулками могло не только времени отнять больше, но и потом придется отмываться еще полдня.
Могучую фигуру «гренадерши» я заметил издалека. В одной руке она несла младенца, а за другую цеплялся слегка оробевший от уличного шума Захарка. Варвара Никаноровна решительным шагом направлялась к канцелярии исправника.
«Покупка одежды может подождать», — решил я и незаметно последовал за ней. Проскользнул в приемную, быстро свернул в бок, сел на жесткую скамью и развернул перед лицом «Торговые заметки».
Варвара Никаноровна подошла к стойке и выложила на нее свое прошение.
— Что это еще вы мне тут подсовываете⁈ — раздался насмешливый голос.
— Так это… Жалоба же… Мужа моего как утоплого опознали… — растерялась Варвара Никаноровна.
— Раз опознали, значит утоп! — раздался второй голос. — Свечку за упокой поставь, а сюда нечего ходить…
— Да какую же свечку, коли он живой! — возмутилась Варвара Никаноровна. — Вот тут все написано!
— Ты читать-то умеешь? — снова второй голос.
Раздался двухголосый гогот.
— Что вы делаете? Это не по людски же… — почти со слезами пробормотала Варвара Никаноровна.
Раздался треск разрываемой бумаги. Я поднялся со скамьи и вошел в главное помещение канцелярии.
За барьером восседал письмоводитель с крысиным лицом и тонкими усиками, а рядом стоял помощник пристава — оба ухмылялись, глядя на растерянную, раскрасневшуюся Варвару Никаноровну, у ног которой белели клочки её прошения. Младенец заорал, Захарка испуганно озирался.

----------

Глава 15

Глава 15
— Что же это делается-то?.. — растерянно проговорила Варвара Никаноровна, глядя на клочки бумаги перед барьером.
— Давай-давай, деревещина, топай отсюда! — грубо оборвал ее письмоводитель. — На господина станового пристава вздумала бочку катить!
— Сударыня, — произнес я, слегка поклонившись Варваре Никаноровне, словно мы едва знакомы, — я невольно слышал ваш разговор. Кажется, эти господа отказываются принять заявление, потому что фигурантом в нем является господин становой пристав?
— Не твоего ума дело, молокосос! — огрызнулся письмоводитель. — Шли бы вы отсюда…
— Отчего же не моего? — я невозмутимо извлек из сюртука сложенный вчетверо лист гербовой бумаги. — Я как раз иду от господина товарища прокурора Симбирского окружного суда. Он изволил прибыть в город по делу о превышении власти чинами местной полиции и просил меня засвидетельствовать: не испытывает ли кто из обывателей затруднений при подаче жалоб на становых приставов. Вижу, испытывают.
Улыбки с лиц чиновников сползли мгновенно. Помощник пристава шагнул было к барьеру, но я, не повышая голоса, продолжил:
— Вы только что уничтожили письменное обращение, что по статье 341 Уложения о наказаниях составляет должностное преступление. А отказ в принятии жалобы на полицейского чина — это прямой повод для вмешательства прокурорского надзора. Я полагаю, господа, мы поступим так. Сейчас вы соберете все обрывки — вот так, аккуратно — и склеите их на чистом листе, сделав надпись о том, что документ был разорван по недоразумению в вашем же присутствии. Затем зарегистрируете его в книге входящих, поставив сегодняшнее число. А я, как случайный свидетель, припишу внизу свою фамилию… — он сделал паузу и добавил с ледяной учтивостью, — впрочем, моя фамилия вам не нужна; достаточно будет, если вы укажете: «в присутствии стороннего лица, пожелавшего остаться неизвестным». И поверьте, господин товарищ прокурор с гораздо большим удовольствием прочитает это дело, нежели жалобу на вас, поданную завтра утром.
Письмоводитель побагровел, глянул на помощника пристава, тот нервно кивнул. В наступившей тишине Варвара Никаноровна подобрала обрывки, канцелярист торопливо сбегал за клейстером и через десять минут склеенное прошение было подшито, занесено в реестр, а на руки заявительнице выдали талон с входящим номером.
Уже на улице Варвара Никаноровна, все еще дрожа, спросила:
— Барин, а вы и вправду от прокурора?
Я улыбнулся, подал ей локоть и тихо ответил:
— Никакого товарища прокурора сегодня в городе нет, я это выдумал. Но завтра он действительно может здесь появиться — если мы отправим ему ту жалобу, о которой я говорил. А пока у нас есть входящий номер, значит, закон на нашей стороне. Межведомственная конкуренция, Варвара Никаноровна. Полиция до смерти боится прокурорских проверок.
Я проводил Варвару Никаноровну до канцелярии окружного суда и на всякий случай подождал на крыльце, чтобы в случае чего вмешаться. Но здесь бумагу приняли без проволочек.
Пока ждал, прикидывал, где будет ловчее всего оставить «Сплетника», чтобы информация точно дошла до моих «кукловодов». Просто подбросить им на крыльцо не годится. Нужно все-таки, чтобы о пустых ящиках еще кто-то заговорил.
Идеальнее всего подходило заведение, где Сычев и Дарья присоединились ко мне и Никите. «Волжский Парнас».
Сычева я заметил издалека. Он был одет так, точно вчера сошел со страницы столичного модного журнала. Светлое пальто с каракулевым воротником шалью, котелок, сдвинутый чуть на затылок, и трость с серебряным набалдашником в виде головы мопса — он легонько постукивал ею по собственным лаковым штиблетам, стоя на самом сухом пятачке у фонаря. Я снова развернул газету, сделав вид, что читаю. Ну и чтобы прикрыть лицо.
Сычев посмотрел на часы, потом направился к одному из ларьков, поворошил товары на прилавке с брезгливым видом. Потом снова сделал вид, что прогуливается.
Достал из жилетного кармана часы.
Подозвал мальчишку с газетами. Присел на бочку, развернул страницы и сделал вид, что читает.
Он изображал скучающего бездельника, но внимание его все время было направлено в одну точку. То самое место, где Самарский тракт сливается с Ильинкой.
Карета показалась из-за поворота бесшумно — почтовая, тяжелая, вся в засохшей желтой грязи. Четверка лошадей дышала паром, ямщик на облучке сидел бочком, свесив ногу, и вид у него был замученный. Карета проскрипела, просела на рессорах и остановилась аккурат у крыльца управы.
Сычев переменился в ту же секунду. Он весь подобрался, одернул перчатку, поправил манжету с тяжелой запонкой и двинулся к дверце своей уверенной походкой, привычно «отклячив зад».
Дверца отворилась, и на подножку, кряхтя, ступил господин. Бобровый воротник поднят до самых скул, кожаный баул с медными застежками, бакенбарды с проседью. Он близоруко сощурился на вывеску управы, явно разминая затекшие ноги, и тут перед ним вырос Сычев. Без поклона, а как-то по-приятельски близко, доверительно — и в руку приезжего скользнул плотный серый конверт без герба и надписей.
Господин чуть поднял брови, глянул на конверт, потом на Сычева. Мне стало любопытно — выронит, рассердится, кликнет городового, спящего на углу. Ничуть. Персона хмыкнула, сунула конверт за борт сюртука, и грузно, по-стариковски поднялась по ступеням управы, не попрощавшись. Дверь за ней захлопнулась с пружинным звоном.
Но Сычев никуда не ушел. Сделал шаг назад, закурил, выдохнул дым тонкой струйкой прямо в ветер, и вдруг направился к лошадям. К ямщику. Ямщик сполз с облучка, здоровенный мужик с обветренным, темным, как дубленая кожа, лицом, и они сошлись почти вплотную, за крупом коренной, прикрытые каретой от окон управы.
Сычев говорил быстро, наклонившись к самому уху мужика. Его трость уперлась в колесо. Один раз ямщик мотнул головой, потер рукавом нос и что-то коротко ответил. Сычев повторил. Ямщик снова не согласился. Тогда Сычев достал что-то из жилетного кармана — не деньги, что-то блеснувшее, маленькое, — и вложил в ладонь ямщику, тут же прихлопнув ее сверху своей, в светлой перчатке.
Ямщик покосился на зажатую ладонь, скосил глаза на управу и наконец кивнул. Раз, другой, медленно, точно соглашаясь на нехорошее.
Они разошлись. Сычев не заметив меня, двинулся прочь по Мещанской, помахивая тростью, и снова был обычный щеголь и бездельник.
Я дал Сычеву уйти на целый квартал, прежде чем спуститься с крыльца. Городовой на углу по-прежнему спал, привалившись плечом к фонарному столбу, и даже всхрапывал мерно. Карета тем временем, разгрузив седока, тяжело развернулась и загрохотала вниз, к Волге, туда, где за облупленной колокольней церкви начинался съезд к постоялым дворам.
Я двинулся следом, стараясь держаться в тени домов. Весенняя грязь чавкала под ногами, и пару раз я едва не потерял равновесия на скользком булыжнике, но не сводил глаз с высокой спины ямщика. Карета свернула во двор купеческой гостиницы «Золотой якорь» — длинного двухэтажного строения с облезлой лепниной и вечно мокрым флагом над воротами. Ворота были распахнуты, и я вошел следом.
Во дворе пахло лошадиным потом, дегтем и кислым пивом. Ямщик уже слез, передал вожжи подвернувшемуся конюху и, не глядя по сторонам, направился в трактирную залу, что помещалась тут же, в нижнем этаже. Я переждал минуту, разглядывая объявление о продаже кровных рысаков, приклеенное к воротам, и вошел следом.
В зале было полутемно и душно. Под потолком висели связки сушеной рыбы, у буфета дремал толстый кот, а в углу, у запотевшего окна, сидел мой ямщик. Он уже держал в огромных обветренных ладонях глиняную кружку с чаем и смотрел в нее угрюмым усталым взглядом. Кроме нас, в зале никого не было.
Ямщик поднял на меня глаза — маленькие, заплывшие, с красными прожилками — и тут же уткнулся обратно. В его взгляде читалось простое и крепкое нежелание с кем-либо говорить.
— С распутицы? — спросил я легкомысленным тоном, кивнув на его забрызганный грязью армяк.
Ямщик промолчал, только шумно отхлебнул из кружки и поставил ее на стол с таким стуком, что кот у буфета приоткрыл один глаз.
Я понял, что напрямую спрашивать нельзя. Этот человек только что шептался с Сычевым и, судя по тому, как неохотно он кивал, дело было нечисто. Теперь он ждал, возможно, кого-то еще или просто отходил от долгой тряски, и любое любопытство должно было показаться ему подозрительным. Спроси я, куда и откуда, — он просто поднимется и уйдет, а то и пошлет вдогонку словцо, от которого у меня уши завянут.
Я переменил тактику. Подозвал полового, заказал штоф калмыцкой водки и соленых рыжиков, а когда тот принес, взял штоф в руки и, не спрашивая разрешения, подошел к столу ямщика.
— Слушай, любезный, — сказал я, поставив штоф прямо перед ним, — я третьи сутки жду здесь попутной оказии до Симбирска. В такую погоду, говорят, ни один приличный дилижанс не пойдет раньше, чем дороги просохнут. А у тебя, гляжу, лошади свежие и карета на ходу. Может, ты и есть мое спасение?
Ямщик впервые посмотрел на меня прямо. Штоф с водкой определенно привлек его внимание больше, чем моя болтовня. Он хмыкнул, почесал небритую щеку и проговорил глухо:
— Не-а, барин. Я не по вольному найму. Я в обратную, порожнем. И то не сейчас, а как барин соизволит.
— Какой барин? Уж не тот ли господин, что в бобровой шубе? Я видел его давеча, как он из кареты выходил. Важный, должно быть, столичный чиновник?
Я постарался вложить в голос всю невинную глупость, какую только можно ожидать от провинциального недоросля. Ямщик усмехнулся в усы.
— Какой там чиновник, — прогудел он, наполняя свою рюмку. — Барин наш, помещик. Горяинов Лев Игнатьевич. Из-под Сызрани мы его везем, из самого Горяинова-на-Усе. Он заволжскому городскому голове свояк, то ли шурин, то ли деверь, лукавый их разберет.
Я прикинулся совершенно равнодушным, взял с тарелки гриб и отправил в рот.
— Горяинов? Не слыхал. Что ж он, по казенной надобности или по родственной?
— По какой там казенной, — ямщик махнул рукой и опрокинул рюмку. — Чудак он, прости господи. Богатейший, а ездит без лакея, один, с баулом. У него, сказывают, в усадьбе — то ли обсерватория, то ли башня для наблюдения звезд. И скупает он по всей губернии какие-то механические редкости. В Сызрани ему музыкальный ящик привезли из самой Вены, так он его на три части разобрал и собрал заново, да только играть тот ящик перестал. Вот какого поля ягода. Не иначе, и сюда за какой-нибудь чертовщиной приехал. Или, может, с головой советоваться, тот тоже себе на уме.
Он налил себе вторую. Глаза его, щурясь, смотрели сквозь меня в какие-то свои дали, и я понял: теперь он говорит свободно, уже забыв осторожность. Водка вымыла из него и усталость, и недавний страх перед франтом в светлом пальто.
— А у вас никаких новостей? — спросил я, чтобы не молчать. — Пожаров, разбоев? А то дороги неспокойные, слышно.
— Не без того. Да только наш барин сам кого хочешь напугает. Говорю же, с придурью. Выехали мы затемно, а он всю дорогу молчит, потом вдруг спрашивает: «А правда ли, братец, что в Заволжске есть дом с привидениями?» — вот и скажи, с чего бы это? Я ему про дом купца Шапошникова рассказал, где двенадцать лет никто не живет, так он аж оживился. Чудно.
Он замолчал, утирая рот рукавом, и я понял, что больше ничего полезного сегодня он уже не скажет. Я поблагодарил, оставил на столе мелочь за чай и вышел во двор.
Итак, Лев Игнатьевич Горяинов. Богатый помещик, эксцентрик, коллекционер механических редкостей и охотник до домов с привидениями. Приехал в город, где его встречал не шурин-голова, а мошенник Сычев с серым конвертом за пазухой.
Новая цель «кукловодов»?
Или наоборот сообщник?
«Кукловодам» нужны деньги, чтобы Морозов мог принять Его Высокопревосходительство с размахом и шиком. Наверняка они опять что-то затевают.
Значит, надо узнать, что именно.
Я задумался. Сычев и Дарья в прошлый раз весьма недвусмысленно предлагали мне «подружиться». Я тогда не дал ответа, но ведь вполне могу сделать вид, что передумал.
Игра, конечно, опасная, но это самый верный способ узнать, что именно они затевают. Напрямую они мне ничего не скажут, конечно, но по оговоркам и намекам можно многое понять.
Вот только…
Я оглядел свой пошарпанный сюртук. Сегодня у меня первая примерка у Миллера, но до готовности нового костюма еще далеко. Да и не носить же все время один парадный костюм…
Теперь у меня появилось еще больше поводов обновить свой гардероб, воспользовавшись «шпаргалкой» от моего портного. Деньги у меня были. Не баснословное богатство, однако на приведение себя в приличный вид достаточно.
День клонился к полудню, и я направился прямиком в Старый Гостиный двор, туда, где под вывеской с золотым гребешком держал лавку купец Герасимов.
Лавка встретила меня запахом свежего полотна, крахмала и легким ароматом лавандового саше. Сам Герасимов — дородный, степенный мужчина с окладистой русой бородой и в жилете, туго обтягивающем солидное брюшко, — стоял за прилавком и неторопливо перелистывал конторскую книгу. Завидев меня, он оторвался от своего занятия и окинул взглядом без подобострастия, но и без пренебрежения. Видно, привык, что в его лавку захаживает всякий люд, и по одежке он встречал, но по деньгам провожал.
— Чего изволите-с? — спросил он, оглаживая бороду.
Я объяснил, что мне требуется: исподнее голландского полотна, три рубашки, как советовал Миллер, воротнички стоячие, манжеты простые.
Герасимов одобрительно кивнул, словно услышал разумную речь, а не мальчишеский лепет. Он повернулся к полкам, вытянул оттуда несколько картонных коробок, перевязанных бечевкой, и принялся раскладывать товар.
— Вот-с, поглядите. Рубашка дневная, полотно аглицкое, двойной крутки. Швы — загляденье, строчили не в Нижнем, а в самой Москве, на фабрике Миндовского. Манжеты и ворот отстегиваются. Очень практично-с. Цена рубль восемь гривен за штуку.
— Вот, извольте взглянуть, — он извлек из-под прилавка кальсоны и сорочку тончайшего полотна, почти батиста. — Голландское, да-с. Скользит, как шелк, а прочность имеет необыкновенную. В нем, сударь, и в баню не стыдно, и барышню конфузить не придется, ежели, не дай бог, какой конфуз выйдет.
Он сам засмеялся своей шутке, и я невольно улыбнулся в ответ. Взял три пары, не торгуясь, цена была сходной.
Уже расплатившись и собираясь уходить, я задержался у прилавка с аксессуарами. Вспомнил совет портного про фетровый котелок. Герасимов тут же подал мне темно-серый, почти графитовый, мягкого фетра, без глянца. Я примерил его перед небольшим зеркалом — и остался доволен: шляпа сидела ладно, не глубоко, не мелко, придавая лицу выражение серьезное и даже чуть мечтательное. Котелок отправился в общую стопку покупок.
Оставалось самое приятное — аксессуары. Путь мой лежал в ювелирную лавку Шапиро на Соборной. Это было заведение иного рода: маленькое, тускло освещенное, с решетками на окнах и тяжелой дубовой дверью. Внутри пахло металлом, старой кожей футляров и, едва уловимо, одеколоном. За прилавком, напоминавшим стеклянный саркофаг, сидел сам Шапиро — сухонький еврей в бархатной ермолке, с седой клинышком бородкой и лупой, вставленной в глаз. Под стеклом тускло мерцало серебро: ложки, портсигары, подстаканники, цепочки и, конечно, запонки.
— Добрый день, молодой человек, — произнес он тихим, вкрадчивым голосом, откладывая лупу. — Чем могу служить? Ищете подарок для матушки или, быть может, что-то для себя?
— Для себя, — ответил я. — Запонки и булавку для галстука. Серебро, можно с агатом. Скромные.
Шапиро понимающе улыбнулся, и в глазах его мелькнуло одобрение. Он нырнул под прилавок и извлек бархатный лоточек с запонками. Выбор был невелик, но изящен. Мне приглянулись овальные, черного агата в простой серебряной оправе. И булавка с такой же агатовой головкой.
— Прекрасный выбор, — кивнул Шапиро. — Агат, знаете ли, камень уравновешенности. Очень подходит для делового человека. С вас два рубля шесть гривен за все.
Я расплатился и вышел, чувствуя в кармане маленький сверток с коробочкой. Теперь оставалось самое интересное — разыскать сменный сюртук, как советовал мне когда-то Трофим Егорыч в самый первый визит.
Лавка готового платья Шмулевича находилась в слободе, где улицы становились кривее, а дома теснее. Вывеска на ней была старая, но все еще приметная: на ней был изображен франт в клетчатом сюртуке невероятного покроя и цилиндре, а внизу надпись золотом: «М. Шмулевич. Готовое платье от Парижских и Венских образцов». Париж, впрочем, в этом квартале выдавали разве что куры, бродившие прямо по мостовой.
Едва я переступил порог, как на меня обрушился целый ворох запахов: нафталин, прелая шерсть, старая кожа и что-то кисловатое, напоминавшее квашеную капусту. Лавка была забита одеждой до самого потолка. На вешалках теснились сюртуки, сюртучки, визитки, фраки, пальто и даже какие-то невообразимые крылатки с пелеринами. На полу громоздились коробки с обувью, а в углу, на манекене без головы, висел бархатный халат с золотыми кистями, словно ожидавший какого-то восточного хана.
Навстречу мне из этого лабиринта вынырнул сам Шмулевич — невысокий, юркий, с пейсами, выбивавшимися из-под засаленной ермолки, и с сантиметром, болтавшимся на шее. Глаза его бегали туда-сюда, оценивая покупателя за долю секунды.
— О! Молодой господин! — воскликнул он с сильным еврейским акцентом, всплескивая руками. — Какая честь для моего скромного заведения! Вы пришли, чтобы одеться, как настоящий джентльмен, и не переплачивать этим грабителям с Гостиного Двора! Мойше Шмулевич даст вам то, что вам нужно, даже если вы сами еще не знаете, что вам это нужно!
Я едва успел вставить слово, как он уже тащил меня вглубь лавки.
— Мне нужен сюртук на каждый день, — сказал я твердо. — Хорошего сукна, без претензий, добротной работы. Что-нибудь из того, что у вас есть готового.
— Сюртук? На каждый день? — Шмулевич задумался ровно на секунду, а потом хитро улыбнулся. — У меня есть как раз то, что вам нужно. Сюртук с историей!
Он метнулся к одной из вешалок и извлек на свет божий сюртук темно-зеленого, почти болотного цвета, из плотного твида. Сюртук был явно ношеным, но в отличном состоянии: ни потертостей, ни лоснящихся локтей, только на правом обшлаге виднелась крошечная, почти незаметная штопка.
— С плеча одного помещика из Симбирской губернии! — торжественно объявил Шмулевич, встряхивая сюртук, как тореадор плащом. — Человек был солидный, но карточный долг, сами понимаете… Продал мне почти даром, а я — вам почти даром. Английский твид, сударь мой, в России такой не делают! Смотрите на подкладку!
Он вывернул полу сюртука, и я увидел на атласной подкладке едва различимый штемпель: «J. J. Crombie, Aberdeen». Миллер как-то упоминал, что шотландский твид — вещь добротная и носится десятилетиями.
— Примерьте, примерьте! — засуетился Шмулевич, помогая надеть сюртук.
Я сунул руки в рукава, одернул полы и подошел к мутноватому зеркалу в углу. И обомлел. Сюртук сидел так, будто шили на меня. Грудь не топорщилась, талия схватывалась именно там, где нужно. Длина рукавов была безупречна.
— Изумительно! — закатил глаза Шмулевич, не дожидаясь моей реакции. — Вы в нем вылитый лорд Байрон, только живой и с деньгами! Сколько? Четыре рубля, и я разорен!
Я уже открыл рот, чтобы согласиться, но тут из нагрудного кармана сюртука выпорхнула какая-то бумажка и, планируя, опустилась на пол. Шмулевич проворно нагнулся, но я успел поднять ее первым. Это оказался сложенный вчетверо листок, пожелтевший от времени.

----------

Глава 16

Глава 16
Я развернул его и увидел написанные бисерным, явно дамским почерком строки:
«Милый мой Петенька, душа моя разрывается без тебя. Когда же ты наконец приедешь и увезешь меня из этого гадкого Заволжска? Твой дядюшка опять грозился лишить наследства, но мне все равно, я согласна бежать с тобой хоть в Тамбов! Помнишь нашу скамеечку в саду? Я сижу там каждый вечер и все жду… Твоя навеки, N.»
Я невольно фыркнул. Шмулевич, заглядывавший мне через плечо, тоже прочитал записку и всплеснул руками.
— Ой, вэй! — воскликнул он с притворным ужасом. — Сюртук оказался с любовным секретом! Ну, ничего, молодой человек, вам же лучше: сюртук уже проверен на романтические подвиги. Может, и вам удачу принесет!
Я засмеялся в голос, представив того самого промотавшегося помещика Петеньку, который, получив наследство или не получив его вовсе, спускал последние деньги за карточным столом, пока его дама сердца ждала на скамеечке.
— За три рубля, — сказал я, отсмеявшись, — вместе с историей.
Шмулевич сделал вид, что умирает от такого торга. Он схватился за сердце, закатил глаза, пробормотал что-то про «разбойников с большой дороги» и «голодных детей», но в итоге махнул рукой:
— Три с полтиной, и ни копейкой меньше! За историю — отдельная плата. Представьте, расскажете ее когда-нибудь своим детям, они будут в восторге!
Ударили по рукам. Я переоделся в свой старый сюртучишко, а зеленый твид Шмулевич ловко завернул в плотную коричневую бумагу, перевязав бечевкой. Записку я тоже спрятал в карман.
Уже уходя, я заметил на вешалке еще и простой, но вполне приличный шейный платок из черной шерсти — как раз такой, о каком говорил Миллер. Шмулевич, заметив мой взгляд, тут же оживился:
— Шесть гривен, и он ваш!
Я кивнул, и платок отправился в тот же сверток. На сегодня покупки были окончены.
Нагруженный новыми вещами я вернулся в свою новую квартиру. Рубашки аккуратно развесил по плечикам, чтобы расправились. Разложил по полочкам исподнее. Рабочая моя папка, с которой я за это время почти сжился, перекочевала в стол.
Солнце заливало флигелек сквозь чистые, только вчера вымытые окна, и в его лучах весело плясали пылинки. Печь дышала теплом — Анна Захаровна сдержала слово и протопила с самого утра. Я стоял посреди своей новой квартиры и чувствовал себя почти помещиком.
Я присел на подоконник, глядя в сад. Голые ещё ветви яблонь тянулись к небу, но на них уже набухали почки. Тишина стояла такая, что было слышно, как дворник постукивает топором. Но этот звук был мирным, хозяйственным, а не угрожающим, как в прошлый раз у Лалетиной. И никакой сырости, мрачных пятен черной плесени под потолком и промозглых сквозняков. Я вдруг осознал со всей ясностью: это мой дом. Мой первый настоящий дом.
В дверь деликатно постучали.
— Аркадий Ильич, голубчик, обедать пожалуйте. У нас нынче по-постному, но сытно.
Голос Анны Захаровны звучал мягко и приветливо. Я вышел во двор. Она стояла на крыльце главного дома, в том же темном платке, но вдовьей строгости на ее лице уже почти не было. Скорее, как радушная бабушка.
Столовая в доме протоиерея была под стать всему дому: небольшая, с низким потолком и лампадой в углу перед образами. Пахло деревом, свечным воском и чем-то удивительно домашним — грибным наваром, печеной картошкой, хлебом. Посреди комнаты стоял круглый стол, накрытый чистой, хоть и не новой, скатертью. На столе дымилась глиняная миска, прикрытая льняным полотенцем.
— Садитесь, батюшка, садитесь. У меня чинов нет, — Анна Захаровна указала на стул. — Обед простой, постный, но Анфиса у меня мастерица.
Она сняла полотенце с миски, и по столовой поплыл густой грибной дух. Грибные щи — наваристые, темные от сушёных белых грибов, с морковью и кореньями, приправленные рубленой зеленью. Рядом, на деревянном блюде, исходила паром рассыпчатая гречневая каша, политая конопляным маслом, — золотистая, с поджаристой корочкой. В глиняной плошке — моченая брусника, а на отдельной тарелке — ломти ржаного хлеба, темного, чуть кисловатого, и пирожки с капустой, пшеничные, но на постном тесте. В довершение — кувшин клюквенного киселя, густого, почти стоячего.
— Благословите, матушка, — сказал я, входя в роль благочестивого жильца.
— Бог благословит, — она истово перекрестилась, и мы приступили.
Первые минуты прошли в молчании. Анна Захаровна ела мало, больше подкладывала мне, приговаривая: «Вы кушайте, вы молодой, вам расти надо».
Но я заметил, что она нет-нет да и поглядывает куда-то в угол, и между бровей у нее залегла едва уловимая складочка. Наконец она коротко вздохнула, словно сама себя оборвала.
— Анна Захаровна, — я отложил ложку, — у вас что-то случилось? Может, я не в свое дело лезу, но, право, вижу же: какая-то забота вас тяготит. Уж не обессудьте.
Она помолчала, потом поджала губы, но видно было, что желание поделиться борется с привычкой не обременять посторонних.
— Да забота-то, по совести сказать, пустяковая. И совестно мне вас, молодого человека, с первых дней в свои дрязги втягивать. Но коли уж вы сами спросили… Может, вы, по вашей части, чего и присоветуете. Дело-то, пожалуй, даже и не дело, а так — недоразумение.
Она подлила мне киселя и продолжила, глядя в окно:
— Домик этот и флигелек покойный отец Михаил еще при жизни на мое имя записать желал, чтобы я, вдова, была в своем праве. Да все как-то руки не доходили, дела духовные, приход… А как преставился он, пять лет тому, я осталась без бумаги официальной, а с одной только домовой книгой да его завещанием духовным. И то завещание составлено было по-домашнему, при свидетелях, но без нотариуса. Казалось бы, вдова протоиерея, кто ж меня тронет?
Она вздохнула:
— Ан нет. Прошлой осенью объявился в городе некто Хворостинин, купец из мещан. Он приобрел участок, что позади моего сада. И вдруг подает прошение в городскую управу, будто бы часть моего сада, а именно, та полоса, где старый колодец и яблоня-анисовка, по старым планам двадцатых годов числится как городская земля, и он, Хворостинин, ее выкупил. И теперь требует, чтобы я либо перенесла забор, либо выкупала у него эту полосу за бешеные деньги. А у меня ни планов тех, ни сил с ним судиться. В управе говорят: подавайте бумаги на право владения. А какие у меня бумаги? Только метрика мужа да моя вдовья пенсия.
Она махнула рукой, и в этом жесте было больше усталости, чем гнева.
— Я уж хотела махнуть, ну его, колодец тот, будем из нового воду брать. Но, знаете, обидно. Там мой Михаил своими руками яблоню сажал. И колодец тот — его отец, мой свекор, рыл. Память. А этот Хворостинин — ему только нажива. Вот такие, батюшка, дела. Пустяк, а покоя лишает.
Я слушал внимательно, машинально доедая пирожок. История была очень знакомая, из тех, что, судя по архивам, проходили через нашу контору дюжинами. Спор о меже, старые планы, жадный сосед и вдова без надлежащих документов. Но здесь был и свой особый, теплый оттенок: не просто клочок земли, а родовая память, яблоня и колодец.
— Анна Захаровна, — сказал я уверенно, — это вовсе не пустяк. Это классический спор о праве собственности и границах владения. И поверьте, даже без нотариального завещания у вас есть серьезные козыри.
Она подняла на меня глаза, в которых блеснула робкая надежда.
— Вы думаете, можно что-то сделать? — спросила она.
— Непременно нужно попытаться. Не могу вам точно пообещать, что дело выигрышное, пока документов не видел, но пускать все на самотек точно не стоит. Во-первых, вы владеете этим участком открыто и непрерывно уже много лет. Это называется приобретательная давность. Если Хворостинин купил землю только осенью, а вы владели яблоней и колодцем десятилетиями, суд скорее встанет на вашу сторону. Во-вторых, нам нужно поднять планы в городской управе. Те самые, «двадцатых годов». Я сильно подозреваю, что господин Хворостинин толкует их в свою пользу весьма вольно. И в-третьих, завещание отца Михаила, пусть и домашнее, но составленное при свидетелях, — это документ. Свидетели живы?
— Кажется, дьякон Никодим, он уж старенький, но в памяти. И регент хора, Иван Петрович, — задумчиво проговорила Анна Захаровна.
— Вот видите! Свидетели есть. Значит все шансы есть, давайте бороться. Я предлагаю, если вы доверите мне это дело, составить от вашего имени встречное прошение в управу. А Хворостинину послать вежливый, но твердый ответ: пусть предъявит свои права в суде, а до того извольте не нарушать границу. Это его охладит.
Анна Захаровна вдруг просияла. Морщинки на ее лице разгладились, и она перекрестилась мелкими, быстрыми крестиками.
— Господь вас послал, Аркадий Ильич, — с чувством сказала она. — Истинно, Господь. А я-то, старая, уж думала сожрут меня, вдову, с потрохами. Что ж, с Богом, составьте бумагу. А уж я за вас век буду молиться.
Она пододвинула ко мне вазочку с брусникой:
— А теперь доедайте, доедайте. Юриспруденция юриспруденцией, а постный обед — он тоже от Бога.
Мы условились с Анной Захаровной, что завтра утром она подготовит все документы и я вернулся в свою комнату. Сел за стол, привыкая к новому рабочему месту. Потом с некоторым сожалением встал. Сегодняшний день еще не закончился, и у меня на него были другие планы. И как бы мне ни хотелось «обжить» свое новое жилище, это все же подождет.
Мне нужно было встретиться с Митяем, чтобы узнать, как у него дела с балаганом. И подгадать нужный случай, чтобы пустить в ход свой «Сплетник» с заметкой.
А удобный случай на дом никогда не приносят.
Я переоделся в новую одежду. Покрутился перед зеркалом, привыкая к виду. С той стороны на меня смотрел теперь уже вовсе не испуганный худосочный подросток, одетый в какие-то непонятные обноски. Щеголем, меня, пожалуй, все еще назвать сложно, однако теперь внешний вид чуть больше соответствовал как социальному статусу, так и моим целям.
Митяя я заметил неподалеку от полицейского участка. Тот сидел на лавочке и с задумчивым видом швырял в лужу мелкие камушки. Одет он был неожиданно — в синем сюртуке с искрой и при часах на золотой цепочке.
— Привет, Митяй, — я присел рядом. — Я тут вот что подумал… Раз ты сегодня при параде, может мы с тобой заглянем в одно место приличное?
— Я при параде только потому что дядюшка велел выглядеть по-людски, — хмыкнул Митяй. — Гости к нему, видишь ты, приехали, вот он и пристал, как репей. А что, повод какой-то есть? Ты, я гляжу, тоже сегодня вырядился, как на званый вечер. В котелке, смотри-ка…
— Есть повод, — кивнул я. — Я снял квартиру в аренду, так что, можно сказать, вольная пташка теперь. И желаю это отметить. Идем?
— Идем, — легко согласился Митяй.
В подвальчике «Волжского Парнаса» пока еще было немноголюдно. Ни Сычева с Дарьей, ни Никиты среди гостей пока что не наблюдалось. Мы заняли тот же столик в углу, что и в прошлый раз. После обеда Анны Захаровны я все еще был сыт, так что заказал чай и миску песочного печенья. Митяй оглядел заведение с некоторым любопытством, но без удивления.
— Ты просил меня внедриться в балаган, — начал Митяй, наполнив свою чашку. — Я это сделал. И теперь могу сказать с полной уверенностью: твой Сычев и девица Лиза — сообщники. Более того, у них зреет некий план, в котором Мейеру отведена роль жертвы.
Я слегка подался вперед, но промолчал. Митяй не Федька и расскажет все по порядку.
— В балаган я явился позавчера, — продолжил он, размешивая сахар. — Одет был соответственно: картуз с надорванным козырьком, рубаха-косоворотка, полушубок с чужого плеча. Представился Петром Ивановым, мещанином из Самары, ищущим заработка после пожара. Мейер не было, так что нанимал меня Грегор. Ему как раз нужен был человек для черной работы на время вечерних представлений. Я сказал, что ничего не умею, но имею большую охоту и не боюсь тяжестей. Грегор осмотрел меня, словно лошадь на ярмарке, и велел явиться к шести часам пополудни.
— И чем тебе поручили заниматься? — негромко спросил я, делая глоток чая.
— Всем понемногу. Днем я таскал дрова для печей, чистил керосиновые лампы, помогал Грегору чинить декорацию «Геенны огненной» — картонные языки пламени, которые поднимаются и опускаются на веревках. Но главная моя обязанность была во время самого представления. Меня поставили за кулисой с правой стороны — той самой, что ведет к «особому входу» для избранной публики. Я должен был подавать актерам реквизит и следить, чтобы никто из посторонних не шмыгнул за занавес без спроса.
Митяй сделал паузу, взял с тарелки печенье и продолжил.
— Представление, которое я обслуживал, называлось «Торжество добродетели, или Сусанна и неправедные судьи». Ты понимаешь, о чем речь. Публика — человек тридцать, в основном купцы и пара приказчиков с маслеными глазами. Лиза играла Сусанну. Я видел ее близко, когда подавал ей покрывало для финальной сцены. Она была бледна, но не от волнения перед ролью, это я сразу определил. Актриса, привыкшая к своей работе, не станет так судорожно теребить бахрому занавеса и бросать быстрые взгляды в щель кулисы, словно ждет кого-то из зала.
Митяй говорил медленно и размеренно, словно диктовал протокол допроса.
— Я заметил это. А еще я заметил, что в тот вечер среди зрителей находился человек Сычев. В руках он держал программку и делал вид, что внимательно изучает ее, но за все представление ни разу не взглянул на сцену. Он смотрел только на Лизу, и взгляд этот был… я бы назвал его собственническим.
Я кивнул. Митяй продолжал:
— Представление закончилось около десяти. Публика разошлась. Мейер, как обычно, удалился в свою каморку подсчитывать выручку. Грегор запил и уснул прямо в сарае с реквизитом. Мадам Клара увела девиц в фургон и заперла дверь на ключ, она всегда так делает, чтобы уберечь их от «ночных соблазнов», как она выражается. Но Лиза, как выяснилось, имела свой собственный ключ. Или, вернее, кто-то снаружи умел открывать замок.
Митяй понизил голос до едва слышного шепота.
— Я не ушел вместе со всеми. Спрятался за штабелем досок у задней стены балагана, там, где склад старых афиш. Мне хотелось проверить свои подозрения. И я дождался. Около полуночи вышла Лиза, в темном платке, накинутом на ночную рубашку, в сапожках на босу ногу. Она огляделась и быстро пошла к тому самому сараю, где хранилось изрубленное «Чрево кита». Я двинулся за ней.
Митяй перевел дыхание.
— У сарая ее уже ждал Сычев. Он стоял, прислонившись к стене, и курил. Я видел красный огонек папиросы. Лиза подошла к нему почти вплотную. Он взял ее за локоть, и они заговорили. Слов я разобрать не мог, но интонации слышал отчетливо. Она говорила быстро, нервно, словно оправдывалась. Один раз мне показалось, что он сказал: «Мейер не должен ничего заподозрить». И еще: «После того, как все кончится, мы уедем. Обещаю тебе».
Я побарабанил пальцами по столу.
— Ты уверен, что это был не просто флирт? Может, у них обычная интрижка, и Сычев просто ревнует?
Митяй покачал головой.
— Нет, Аркадий. Во-первых, при последних словах он вынул из внутреннего кармана что-то, завернутое в синюю бумагу. Помнишь, я тебе рассказывал про обрывок в ящике Грегора? Угадай, что это было. Лиза взяла сверток, быстро развернула, и в лунном свете блеснуло что-то металлическое. Я не мог разглядеть точно, но готов поклясться, что это был небольшой ключ. Не от фургона и не от балагана. Слишком маленький и изящный, вроде тех, что отпирают дорожные несессеры или шкатулки с драгоценностями. Или почтовые ящики на вокзале. Во-вторых, когда они расставались, она сказала уже громче: «Только чтобы без крови. Ты обещал, что никто не пострадает». Он усмехнулся и ответил: «Кровь — только на сцене, дорогая. В жизни достаточно и чернил».
Митяй замолчал и сделал еще глоток чая.
— В-третьих, — добавил он, доставая из кармана сложенный вчетверо листок, — сегодня утром я проверил содержимое мусорной кучи за балаганом. Среди обрывков старых афиш и сломанных вееров я нашел вот это.
Он протянул мне листок. На синей оберточной бумаге, измятой и запачканной, чернильным карандашом был начертан только адрес: «Сычеву до востребования, почтовая контора № 1». Почерк был явно женский, с характерными завитками на букве «ч».
— Лиза, судя по всему, собиралась отправить ему письмо или уже отправила, — резюмировал он. — Теперь у меня нет сомнений: шантаж — дело их рук. А учитывая петербургское прошлое твоего Сычева и ее собственные скелеты в шкафу, я бы сказал, что Мейеру грозит нечто большее, чем потеря пятисот рублей.
В этот момент на входе звякнул колокольчик, и в подвал, щурясь после дневного света, вошел Никита — в новом галстуке цвета индиго и с бутоньеркой из искусственной фиалки в петлице. Я приложил палец к губам, Митяй понимающе опустил глаза.
Никита огляделся, заметил нас и двинулся через весь зал, сияя улыбкой.
— О, я смотрю, ты приоделся… — тут же заметил он. — Недурно, недурно! Хотя и слишком уж строго, на мой вкус. Представишь меня своему другу?
Не дожидаясь представления, Никита устроился на свободном стуле и по-барски подозвал официанта.
— Между прочим, можешь меня поздравить, — радостным тоном сообщил я Никите. — С сегодняшнего дня я живу в отдельной квартире.
— О, так это прекрасно! — тут же отозвался он. — Поздравляю! Но, если хочешь знать, я обижен! Мне, своему лучшему другу, ты сообщил об этом последним!
— Как-нибудь я расскажу тебе всю эту занимательную историю, а сейчас я желаю отпраздновать! — заявил я и повернулся к Митяю. — Митяй, это Никита, мы с ним вместе учились в Симбирской гимназии. Митяй, племянник нашего исправника.
— А, то-то я смотрю, что лицо какое-то знакомое, — хмыкнул Никита и посмотрел на меня с ревнивым прищуром.
Я тут же развил бурную деятельность под тем предлогом, что желаю застолье пообширнее, а не просто чайные посиделки трех друзей. Высмотрел за одним из соседних столиков парочку скучающих парней близкого возраста и пригласил их к нам за стол. Один шумный балагур, сын пароходного механика, и студент-недоучка Колька Сабуров, а второй — тихий и близорукий юноша из обедневшей дворянской семьи, который служил писцом в губернской канцелярии — Павел Тучков.
К тому моменту, как на столе появился самовар и первая порция горячих пышек с вареньем, мы все перезнакомились, и даже завязалась вполне задорная беседа. Колька, размахивая трубкой, которую он так и не раскурил, травил байку о том, как пароход «Борей» сел на мель у Зеленого острова.
— … И представьте себе картину маслом! — Колька изобразил жестом нечто эпическое. — Капитан в подштанниках, боцман в бабьем платке, а штурман — тот вообще женился на дочке паромщика и теперь крестится двумя перстами! Городничий послал туда исправника, а исправник, — тут он покосился на Митяя, — сказал, что у него ревматизм и он на воду не сходит до мая.
Митяй захохотал, ничуть не обидевшись, и запустил в Кольку хлебным шариком.
— Ты, Колька, ври, да не завирайся, — заявил он. — Исправник на воду не сходил, потому что у него лодка прохудилась, а казенных денег на новую не выделили. Это у нас называется «экономия», а не ревматизм.
— Экономия, ревматизм… — протянул Никита, помешивая ложечкой чай и глядя куда-то в потолок. — А вот в Париже, говорят, на воду спускают целые плавучие рестораны, и там дамы в бриллиантах танцуют канкан с офицерами до утра, и никто не боится ни ревматизма, ни городового.
— Был ты в Париже, как же, — фыркнул Колька. — Дальше Нижнего не ездил, а туда же — «канкан».
— Я, mon cher, может, и не ездил, но воображение у меня путешествует бесплатно, — парировал Никита и скосил глаза на меня, ожидая поддержки.
— Какие наши годы, Никита, — засмеялся я, не переставая следить за входящими. Я специально выбрал место так, чтобы видеть входную дверь. Заведение постепенно заполнялось, за столиками оставалось все меньше свободных мест. В какой-то момент я даже с досадой подумал, что никто из «кукловодов» может сегодня и не прийти. Ну да, в Заволжске не так много заведений, где можно скоротать вечерок.
— А правда, что в доме купца Шапошникова живет привидение? — меняя тему, спросил Павел.
— Вздор, — сказал Митяй. — Обычный дом. Просто после купца в доме обитал аптекарь, который ставил опыты с фосфором. По ночам иногда светится потолок.
— Это не привидение, это химия, — авторитетно заявил Никита. — Мы в гимназии такое делали: намажешь спичкой по стене — и светится. Я один раз намазал инспектору на стуле…
Колокольчик на двери снова звякнул, впуская Сычева и Дарью. Ксанф за стойкой расплылся в улыбке и начал кланяться еще до того, как они подошли. Но они, казалось, никуда не спешила. Дарья что-то сказала Сычеву, не оборачиваясь, — и тот кивнул, скользнув взглядом по залу.
А вот и тот самый подходящий случай, которого я ждал, лучше не придумаешь. Я тут же подался вперед и выложил на стол «Сплетника». Заметка о пустых ящиках в «Торговом доме Морозова» может заставить их совершать действия. Возможно, у меня получится выкурить их из дома на Марьиной спуске. Или они возьмутся предпринимать что-то с этой арендной лавкой. А суетливые действия часто ведут к ошибкам.
— Смотрите, что я обнаружил, — заговорщическим тоном сказал я. — Колька, зачитай, у тебя из нас голос самый громкий, всем слышно будет!

----------

Глава 17

Глава 17
Колька схватил газету, встал, подбоченясь и принялся читать на весь зал. За соседними столами даже притихли, прислушиваясь.
— В Заречной слободе на Масленой неделе стравливали бойцовых петухов! Аглицкого рыжего… — кривляясь, читал Колька. — Привозного, купца Сыромятникова. И простого заволжского, по кличке Казначей, принадлежащего вдове титулярного советника Глафире Пупышевой. Аглицкий петух долго чистил перья и смотрел гордо, но Казначей, не слушая свистков, перелетел через плетень и устремился в курятник к соседским хохлаткам. Петушиный бой признан несостоявшимся по причине амурного пыла. Вдова Пупышева заявила, что благородный петух просто не желает марать шпоры о «разную аглицкую немочь».
За соседними столиками засмеялись.
— Да брехня… — сказал кто-то.
— Истинная правда, сам видел! — отозвался кто-то с другой стороны зала.
Боковым зрением я наблюдал за Сычевым и Дарьей. Они стояли рядом с Ксанфом и тоже слушали. Теперь они уже точно меня заметили. Но шли они сюда явно не по мою душу, а просто как в привычное место. Я взглянул на наш столик как бы со стороны. Мне хотелось, чтобы все это выглядело как легкая молодежная пирушка. Шумная, легкомысленная. И вроде мне это удалось.
Колька откашлялся и прищурился на следующую заметку.
— Вчера у городского головы был званый ужин, — продолжил он и надул щеки от важности. — Для гостей заказали жирную стерлядь. Рыбу торжественно нес через весь город мальчик-посыльный, но у самого дома головы споткнулся и уронил ее в канаву с помоями. Мальчик, не растерявшись, промыл стерлядь в пожарной бочке и подал на стол. Рыбу хвалили, особливо «легкий привкус дымка». Мальчику дали пятак. Истинная история.
Теперь засмеялось уже больше людей. Некоторые даже привстали со своих мест, чтобы подойти поближе.
— Дальше, дальше давай! — выкрикнул кто-то.
— Вчерась у нового торгового дома Морозова мещанин Гулянов изволил кричать, что лавка дутая, а товара там никакого и нету, — прочитал Колька. Читала балагур отлично, с активной жестикуляцией. И все смеялись, глядя как он пучит глаза и корчит рожи. Но вот Сычев с Дарьей в этот момент улыбаться перестали.
Колька читал мною написанную заметку, публика радовалась. Когда он дочитал до конца, Народ потребовал продолжения. Он без перерыва перешел к истории про фуражку городового и козу. Сычев что-то тихо сказал Дарье, та кивнула и поспешила к выходу, подобрав юбки.
Чтение заметок закончилось, Колька сел на свое место, зато в зале немедленно стало шумно.
— … Казначей этот просто дезертир в перьях!
— Эта коза у нас теперь на особом счету в полицейском управлении будет числиться!
— … да на черта он сдался этот Морозов нам⁈ Своих купцов что ли мало?
— Так, может, коза тоже благородная?
— Стерлядь с «наваром» подал, можно сказать, ресторанное блюдо. «Стерлядь а-ля пожарный обоз»!
Едва ли новость про пустые ящики в «Торговом доме Морозова» взволновала местную публику больше, чем история про козу или петуха. Но обсуждали ее наравне с другими прочими. Фамилия «Морозов» в обсуждениях определенно звучала.
Моя компания за столом тоже активно обсуждала только что прочитанное. И в этот момент к нам направился Сычев. Лицо озабоченное, но он постарался придать себе легкомысленный вид и натянул улыбочку.
— О, господин Сычев! — воскликнул я. — Рады вас видеть!
Никита нервно дернулся и чуть отодвинул стул, будто собирался бежать в случае чего. Наша ночная вылазка ему до сих пор покоя не дает? Или он с Сычевым успел в другой день сцепиться?
— Я смотрю, вы приоделись, молодой барин? — широко улыбаясь, сказал Сычев. — Видать щедрый гонорар вам вдова определила.
— Не жалуюсь, — в тон ему ответил я. Склонился к его уху и тихо прошептал. — Господин Сычев, мне нужно с вами поговорить.
И многозначительно приложил палец к губам. Мол, не здесь. Тот понимающе кивнул.
— Приходите утром к Клубу Приказчиков, — сказал он. И как бы невзначай взял со стола «Сплетник». Глаза его забегали по строчкам.
Гулянка продолжалась. Раззадоренный народ теперь не сидел за столами, все переходили с места на место, судачили, смеялись, обсуждали как прочитанное, так и делились своими историями.
Примерно через полчаса я улучил момент, когда стало возможно незаметно улизнуть. Попросил Митяя меня прикрыть, расплатился с Ксанфом за заказ и вышел на воздух. Сгущались сумерки, фонарщик, насвистывая Камаринскую, топал к первому из фонарей на своем пути.
Я припустил рысцой к дому на Марьином спуске. На повороте сбавил скорость и огляделся. По идее, тут должен кто-то из моих парней дежурить.
— Тута я, барин… — раздался голос Гришки из-за поленницы. — Замерз я тут, как дворняжка. Апрель на дворе, а ветер с Волги — что с ледника: и под армяк, и под рубаху лезет…
Я нетерпеливо переступил с ноги на ногу, оглянулся на мокрый косогор Марьина Спуска. Внизу, в тумане, угадывалась Волга, вздутая, черная, готовая вот-вот вскрыться.
— Докладывай, братец. Есть герань?
— А нету герани-то, — Гришка мотнул вихрастой головой на дом. — Не выставляли. Вона, гляньте, оба окна темные, и чисто у них там, ни тряпки, ни цветка. Только…
— Что «только»? — поторопил я, когда он замялся.
— Сорок минут тому — вот как Бог свят — прибежала Дарья Павловна. Шаль сбилась на затылок, сама белая, что ваша манжета, дышит — как загнанная лошадь. Я аж пригнулся. Она на крыльцо — бегом, и дверью так шарахнула, что штукатурка со стенки посыпалась. Ну, думаю, случилось что-то неладное.
— Так… — я прищурился
— И не просто пришла, а прилетела, как ворона на пожар. — авторитетно заявил Гришка. А через минуту-другую подымается там, в доме, суетня. Прямо вавилонское столпотворение. Слышу — стульями двигают, женский голос визжит, будто ее режут. Потом мужик заорал. А потом — тишина. Мертвая, барин. Как на кладбище.
Он перевел дух и перекрестился.
— А после? — спросил я.
— А после я и ждал, — Гришка шмыгнул носом. — Свечку зажгли. В той комнате, что с эркером на Волгу. Не в тех угловых покоях, а в гостиной. Тени так и мельтешили, словно тараканы в банке. Потом свечку погасили… и снова тишина. И вот по сей момент ни звука. И герань вашу белую не поставили. Не до цветочков им нынче, Аркадий Палыч, зуб даю.
Гришка только собрался еще что-то добавить, как парадная дверь подворья с тяжелым стоном отворилась.
— Цыц! — я дернул мальчишку за рукав, утягивая обратно за поленницу. — Смотри.
На крыльцо, не потрудившись накинуть шинель, выскочил мужчина в расстегнутом сюртуке. Рыжие, будто лисьи, усы его воинственно топорщились. Но верх лица скрыт тенью от козырька. Он на секунду замер, судорожно втянул ноздрями сырой волжский воздух и, заметив сгорбленную спину дворника, метущего мусор у ворот, заорал хриплым, срывающимся басом:
— Бросай метлу, подь сюды!
Дворник, тот самый, что прогнал меня когда-то от этого дома, нехотя прислонил метлу к забору и, прихрамывая, подошел.
— Чего изволите? Темнеет уж, я нынче расчет…
— Запрягай! — рыжеусый махнул рукой в сторону каретного сарая. — Гнедого в оглобли, живо!
Дворник покосился на мутное, затянутое рваными тучами небо и почесал затылок.
— Подводу? На ночь-то глядя? Дак ведь дорогу развезло, спуск — глина пополам со льдом, лошадь переломает. Да и фонари не жжены…
— Я тебе сказал — запрягай, старая ты скотина! — взвился рыжеусый, перегибаясь через перила так, что показалось, что он сейчас кубарем в грязь полетит. Голос у него сорвался в визг. — Не рассусоливай! Чтоб через десять минут стояла у крыльца!
Дворник сплюнул под ноги, явно желая возразить, но, поймав бешеный взгляд хозяина, лишь крякнул и, гремя связкой ключей, поковылял к сараю.
Рыжеусый вытер рукавом испарину со лба и скрылся в доме, плотно притворив за собой дверь.
— Гришка, — тихо сказал я. — Проследишь, куда подвода пойдет. Потом доложишь. Сюда подойди, ежели герань на окне будет, то дождись здесь. Ежели нет — завтра утром расскажешь.
Гришка понимающе кивнул.
Дворник, ворча и спотыкаясь о комья размокшей глины, вывел Гнедого под уздцы. Подвода — обычная телега на железном ходу. Колеса чавкали по лужам, фыркала лошадь, и пар от ее дыхания смешивался с редеющим туманом.
Едва телега замерла у крыльца, дверь снова распахнулась. Первым вышел рыжеусый, теперь уже в накинутой на плечи шинели. За ним, кутаясь в шаль, показалась Дарья.
— Надежно закрыла? — вполголоса спросил рыжеусый.
— На два засова, — тихо подтвердила Дарья.
— Ну, с Богом. Дарья, садись, — скомандовал рыжеусый и полез в телегу.
Дарья, подобрав юбки, вскарабкалась на телегу. Дворник взобрался на облучок, хлестнул вожжами, и Гнедой, всхрапнув, взял с места тяжелой рысью. Телега, раскачиваясь и подпрыгивая на ухабах, загрохотала вниз по Марьину Спуску. Туда, где за мутной пеленой угадывались дебаркадеры и мачты зазимовавших судов.
Я резко встряхнул Гришку за плечо.
— Гришка, за ними. Бегом.
— Понял, барин, — Гришка сунул два пальца в рот, коротко свистнул подвернувшейся тут же дворовой шавке и, пригибаясь к заборам, тенью заскользил вниз по склону вслед за телегой.
Оставшись один, я проводил взглядом исчезающий в сумерках силуэт подводы и медленно перевел глаза на дом. Окна по-прежнему темны, только наверху, в угловых окнах, слабо колыхнулась занавеска — сквозняк или чье-то осторожное движение.
Минус Сычев, он засел в «Волжском Парнасе» и уходить явно не собирался.
Минус Дарья и рыжеусый. Мазурин?
Минус дворник.
Остается только толстый Морозов.
Я не торопился выходить из-за поленицы, наблюдая за окнами.
Занавеска снова колыхнулась. В окне появился темный силуэт. И на подоконник встал горшок с белеющим цветком.
Но буквально через секунду девичьи руки его убрали.
Я вышел из своего укрытия и тихонько свистнул.
Рама приоткрылась со сдержанным скрипом. В проеме показалось бледное лицо сестры — тонкие черты, темные брови, встревоженные глаза. Она была без платка, русые волосы небрежно собраны на затылке. Увидев меня, Анна выдохнула с облегчением, но тут же прижала палец к губам.
— Аркаша… — зашептала она, чтобы кто-нибудь из любопытных соседей не услышал. — В доме никого нет, но меня заперли. И я не знаю, когда они вернутся.
«Никого? — подумал я. — Но куда же делся Морозов?»
— Я могу пробраться внутрь, — сказал я. — Парадную дверь они заперли, но может черный ход не закрыли…
— Аркадий… Ты что, не помнишь? — В ее тоне смешались изумление и внезапная, острая обида. — Мы же детьми… да через оранжерею! Маменькину пристройку! Ты же сам показывал мне лаз, когда мы в прятки играли. Он выводит прямо в чулан под лестницей! Ты что, головой ударился?
— Да, точно, как я мог забыть! — ответил я. Ну да, это же когда-то был мой дом. Я должен знать его, как свои пять пальцев. Вот только аркашкина память больше не приходила мне на помощь, приходится самому выкручиваться.
— За домом Сытиных собака, — быстро добавила она, с тревогой глядя вниз. — Злющая. Иди дворами, мимо старого колодца. И не шуми, Христа ради!
В соседнем доме хлопнула дверь, Анна спешно прикрыла окно.
Я выждал несколько секунд и двинулся вдоль стены. Пробираться дворами, мимо колодца — легко сказать. Местность я знал лишь теоретически. Немного полагался на чутье — на мышечную память.
За домом, за голыми кустами сирени, действительно обнаружился проход между покосившимся сараем и кирпичной стеной соседнего участка. Узкий, как гроб, заваленный прелым прошлогодним листом и каким-то битым кирпичом. Пахло кошками и сыростью. Где-то справа, и впрямь, глухо забрехала собака, но быстро умолкла — видимо, на привязи. Я двигался почти на ощупь, выставив руки вперед. Пальцы наткнулись на склизкий мшистый сруб. Старый колодец. Значит, верно.
Дальше — низкая калитка, на удивление не запертая. Я толкнул ее плечом, и она подалась с протяжным, ржавым стоном. За калиткой начинался сад. Голые, раскидистые яблони тянули к небу черные ветки. Под ногами хлюпало. Я ступал осторожно, выбирая места, где земля казалась плотнее, обходя предательски блестевшие лужи.
И вот она — оранжерея. Вид у пристройки был заброшенный, мертвый. Теперь же это был просто длинный каменный короб, вросший в землю. Оранжерея требовала ухода и присмотра. Недосуг оказалось Сергею Аполлоновичу с ней возиться.
С задней стороны, почти скрытая разросшимся кустом, темнела низкая дверь. Не дверь даже — люк.
Пальцы скользили по мокрому дереву, пока не наткнулись на массивное железное кольцо.
Я потянул. Тяжелая крышка подалась неожиданно легко — видно, старый механизм был сделан на совесть. Снизу пахнуло ледяной сыростью и чем-то затхлым, как из склепа. Пахло погребом, землей и старым деревом. Я помедлил лишь мгновение, прислушиваясь.
Я спустился ногами вперед, нащупав крутые каменные ступени, уходящие во тьму. Внутри было абсолютно, непроглядно черно. Я двинулся вперед, вытянув руку. Стены — шершавый, холодный кирпич. Где-то капала вода. Воздух был спертым и тяжелым. Пахло грибами. Я шел, считая шаги. Лаз должен вывести к старой котельной, а оттуда — через угольный чулан — в подлестничное пространство. Логично. Для усадьбы такого размера — типичная планировка.
Через пару десятков шагов я наткнулся на препятствие. Стена. Тупик? Нет, просто лаз сворачивал под прямым углом. Согнувшись в три погибели, я протиснулся в узкий проем. Сверху что-то посыпалось — не то песок, не то сухая известка.
Дальше проход расширился. Глаза, привыкшие к темноте, различили слабый, едва уловимый свет. Ступени, ведущие вверх. Деревянная дверь, обитая ржавой жестью. Я толкнул ее, и дверь, дрогнув, открылась.
Пыль. Запах старой золы и сухого дерева. Чулан под лестницей. Сквозь щели в стене пробивался тусклый свет — видимо, второпях забыли погасить лампу. Я выпрямился, переводя дыхание, и отряхнул с колен грязь и паутину. Теперь наверх. Найти комнату Анны.
Я прислушался. Тишина. Только ветер гудит в печной трубе да половицы где-то наверху тихо поскрипывают сами по себе. Пора. Я осторожно взялся за ручку двери, ведущей в коридор, глубоко вздохнул и шагнул в темное нутро родного, но такого чужого дома.
«Два засова», — вспомнил я слова Дарьи, когда шел мимо дверей второго этажа. Засовы оказались только на одной, самой крайней.
Инстинктивно стараясь не шуметь, я отодвинул задвижки.
— Аркаша! — Анна сначала порывисто обняла меня, потом отпрянула. — Не надо тебе было приходить…
— У нас не так много времени на реверансы, — сказал я, прикрывая дверь. — Прежде всего, я не верю тому, что о тебе болтают. Но мне нужно знать правду. Что происходит, Анна? Ты приехала в город с Морозовым, следила за Сычевым и Дарьей, но при этом они держат тебя пленницей, а Сергей Аполлонович с супругой намекают, что ты виновна в смерти отца. Скажи, как всё было? Только правду.
— Правду… Правда, Аркаша, страшнее их грязных сплетен, — Анна присела на край своей кровати. Ее темница была все же уютнее моей клетушки в доме Сергея Аполлоновича. — Ты вырос. Ты имеешь право знать. Садись. В ногах правды нет, а у меня они уже и не держат толком.
Я присел на мягкий пуфик у зеркала. Свет одинокой свечи бросал теплые блики на деревянные панели стен, на вышитые цветами шторы и узорчатое покрывало на кровати.
— Когда папа умер, это не был просто тиф, как написал лекарь, — сказала сестра. — И уж точно не Волга, как сказал Сычев в гостинице. В ту ночь у него был гость. Я сидела у себя, вышивала бисером, но услышала крик. Не громкий, а сдавленный, будто человеку зажали рот. Я спустилась, но Сергей Аполлонович уже стоял в дверях кабинета и сказал, что папе дурно, чтобы я не смела входить. А наутро отца не стало. И бумаги с его стола исчезли. Те самые планы железной дороги, право отчуждения земель под ветку… папа был против, считал проект разорительным для уезда и дутым.
Я слушал сбивчивую речь сестры, не перебивая.
— В то утро я не плакала, Аркаша, — продолжала Анна. — Я смотрела на руки Сергея Аполлоновича. Они дрожали, а на манжете была бурая капля. Он сказал, что я теперь должна молчать и молиться, иначе «с мальчиком может случиться несчастье». Это он про тебя. И я решила бежать.
Анна говорила быстрым шепотом, взгляд ее был направлен в пустоту, словно она заново переживала то, о чем мне рассказывала.
— Я забрала из шкатулки мамины серьги, больше у меня ничего не было, — пальцы Анна вцепились в бахрому на скатерти. — Ночью, в конце апреля, когда Волга вскрылась, я ушла через сад, спустилась к дебаркадеру. Была гроза, молнии били в колокольню. Я заплатила рыбакам, чтобы доставили меня на левый берег. Оттуда, в мужском платье, на телеге до Казани. Спала на постоялых дворах, забившись в угол, как мышь, чтобы никто не тронул. В Казани думала найти частного поверенного, но кому нужна девица с серьгами против миллионщика? Меня высмеяли.
Тогда я решила пробираться в Москву, искать правду там. Но в пароходстве, на пристани, меня узнал приказчик Морозова. Узнал, несмотря на мой затрапезный вид. Доложил хозяину. Морозов нагнал меня уже в Нижнем. Он предложил сделку: «Барышня, у вас нет ни денег, ни имени. Будьте моей спутницей, создайте мне респектабельность в обществе, и я обеспечу вам и вашему брату достойную жизнь». Он врал, конечно. Но я согласилась на эту роль. Подумала, что если буду рядом, то смогу найти улики и доказать, что это они с Сергеем Аполлоновичем убили отца.
— Ты стала его любовницей? — спросил я.
— Ты глупый мальчик, Аркадий, — горько усмехнулась Анна. — Я стала его пленницей и его афишей. Ему нужно было казаться солидным семьянином в Заволжске, чтобы никто не сомневался в его прожектах.
— Что-то тут не вяжется, — покачал головой я. — Он хотел казаться респектабельным, но привез тебя как спутницу, что породило массу сплетен.
— Да плевать ему, что тут в Заволжске болтают! — воскликнула Анна. — Я же Голенева, понимаешь? Когда приедет комиссия, он будет размахивать мной, как флагом. Вот, мол, смотрите, дорогая комиссия, я собрал фулл-хаус из наследников, они все заодно. И только и мечтают, чтобы я построил железную дорогу! Чтобы у него была не только твоя подпись, но еще и я.
— Он это при тебе говорил? — спросил я.
— Ничего мне никто не говорил, — Анна сжала губы. — Меня теперь все время держат взаперти, чтобы я не сбежала допрежь времени. Аркадий, я… Я согласилась на все это, потому что думала, что смогу найти улики, что это они убили отца. А вместо этого… Я кажется переиграла саму себя. Мне кажется, что я только все еще больше испортила и запутала.
— Анна, только один вопрос, — сказал я. — Этот Морозов — на самом деле Морозов? Владелец заводов-газет-пароходов из влиятельной семьи магнатов?

----------

Глава 18

Глава 18
— Что? — нахмурилась Анна. — Что ты имеешь в виду?
— Морозов, — повторил я. — Это его настоящая фамилия? Или это какой-то хитрый мошенник ее присвоил?
— Я… — лицо Анны стало озадаченным, она даже рот приоткрыла. — Я не знаю. Я даже не думала, что…
— Хорошо, сколько их всего? — спросил я. — Сколько человек сейчас обитает в этом доме? Морозов — это тот толстяк, с которым я тебя видел? Сычев. Дарья. А человек с рыжими усами — он кто?
— Но… Но я не знаю никакого человека с рыжими усами, — проговорила Анна. — В этом доме только я, Всеволод Саввич и Дарья Павловна. Дворник в дворницкой. Слуги приходят из дома Сергея Аполлоновича…
Она замолчала, опустив взгляд. Ее тонкие пальцы перебирали бахрому на скатерти. Тишину нарушало только тиканье часов.
— Я все думаю о том, что ты сказал, — проговорила она наконец. — Про Морозова. И может ли быть такое, что он… ненастоящий. Давно, еще до смерти отца, я невольно подслушала их разговор с Сергеем Аполлоновичем…
— Морозов говорил с Сергеем Аполлоновичем или отец? — спросил я.
— Морозов, — отозвалась Анна. — Мне не спалось, я пошла к буфету, чтобы налить себе молока. А они сидели в гостиной. Это было сразу после того, как отец ответил, что он не отдаст наше поместье под строительство железной дороги. Я услышала, как Всеволод Саввич сказал что-то вроде: «Капиталы не строятся чистыми руками». Я притаилась, как мышка, чтобы меня не заметили. Сергей Аполлонович тогда сокрушался, что он очень многим рискует. А Морозов говорил, что если он трусит, тогда не о чем вести разговор. И что он навсегда останется тем, кто он есть — тенью своего компаньона. И еще в разговоре звучала фраза о том, что Голенев слишком упертый в своих понятиях чести. Я тогда подумала… Нет! Вот как раз тогда я ничего не такого не подумала. Мне это показалось обычным скучным разговором. А сейчас…
Она покачала головой.
— Сейчас я понимаю, что до сих пор не знаю вообще ничего, — упавшим голосом добавила она. — Меня держат взаперти, при мне ничего не обсуждают. И я даже на твой простой вопрос не могу ответить…
— Анна, тебе не за что себя корить, — мягко сказал я. — Если хочешь, мы можем сбежать отсюда вместе прямо сейчас. Я арендовал флигель на Малой Соборной, мы можем укрыть тебя там, пока все не закончится.
— Нет! — Анна гордо выпрямилась. — Тогда получится, что это все было зря! И… И куда мне идти потом? Здесь в Заволжске я теперь все равно, что прокаженная. Нет, Аркаша, я так не могу. Я должна что-то сделать!
Я встал, задумчиво прошелся по комнате. Увидел стоящий на столе горшок с белой геранью. Вспомнил, что сказал Гришке и переставил цветок на подоконник.
Может ли Анна в ее нынешнем положении пленницы что-то сделать или разузнать?
Я не хотел бы подвергать ее еще большей опасности, чем та, в которой она сейчас находится.
Но как только я отсюда выйду, то не смогу почти никак повлиять на то, когда мы сможем увидеться в следующий раз.
Хотя…
— Анна, ты сможешь сказаться больной? — спросил я, пристально посмотрев на нее.
— Больной? — нахмурилась она.
— Начни отказываться от еды, жалуйся на слабость, не вставай с постели, — сказал я и подходя к ней. — Скажи, что когда такое было в прошлый раз, доктор Лебедев тебя вылечил и строго наказал в следующий раз при первых же симптомах немедленно вызывать его. Сможешь?
— Ой, Аркаша, будто ты не знаешь! — глаза Анны блеснули. — Сказываться больной я всегда умела лучше тебя! Когда нужно было прогулять уроки французского с мадам Мироновой, никто даже заподозрить не мог, что я играю! Но… зачем?
— Тогда у нас с тобой всегда будет возможность связаться, — сказал я.
— А если они не позовут доктора? — с тревогой спросила она. — Или позовут какого-то другого доктора?
— В Заволжске не так уж и много докторов, — покачал головой я. — Но если так случится, то я быстро узнаю. И придумаю что-то еще.
— Ой, Аркаша… — Анна порывисто вздохнула и сжала кулачки. — Я… Я сделаю, как ты сказал.
— Прекрасно, — кивнул я. — Тогда условимся так…
В этот момент в окно что-то тихонько стукнуло. Я осторожно выглянул из-за шторки.
Гришка стоял посреди улицы и озирался по сторонам.
— Мне пора, — я обнял Анну и погладил ее по голове. — Все будет хорошо, сестренка!
— Ой, Аркаша… — Анна доверительно прижалась ко мне. — Когда ты так говоришь, я чувствую себя твоей младшей сестрой, а ведь я всегда была старше, — она отстранилась и посмотрела мне в лицо. — Ты так изменился. Словно стал совсем взрослым… Словно…
Она замолчала, вглядываясь мне в лицо в неверном свете свечи.
— Пришлось повзрослеть чуть раньше, чем планировалось, — усмехнулся я.
Она тряхнула головой, будто отгоняла наваждение.
Я выскользнул из двери и вышел из дома тем же путем, что и вошел. Начал накрапывать дождь, грозивший в скором времени перерасти в ливень или даже снег. Неприятно, но значит можно не беспокоиться о следах, что я оставил на дорожке сада.
— Быстро же ты вернулся, — тихо сказал я, присаживаясь на корточки рядом с ним за поленницей.
— Ох, батюшки святы! — Гришка аж подпрыгнул от неожиданности. Он смотрел совсем в другую сторону, откуда я подошел. — Барин, нельзя же так пужать-то…
— Рассказывай, что видел, — сказал я. — Или нет, давай-ка пойдем ко мне. По дороге расскажешь, заодно покажу тебе, где я теперь живу.
Гришка без второго слова поднялся, и мы направились к Мещанской, держась края улицы.
— Подвода поехала к одному складу близ пристани, — начал Гришка. — Я сначала в темноте не признал, что за склад, потом уже понял, что это Кузнецова склад. Когда дворник пожалился, что, мол, негоже печати-то судебные срывать. Тогда тот, с рыжими усами, на него шикнул и сказал, что, мол, самому ему скоро на рот такую печать наклеит. И чтобы пошевеливался. Потом они взялись грузить на подводу ящики и тюки.
— Втроем? — уточнил я. — Или кто-то еще подошел?
— Все втроем, даже Дарья таскала, точно мужик, — подтвердил Гришка. — А потом оне с дворником на подводу взгромоздились. И мужик этот с рыжими усами говорит: «Разберись тут…» И уехали.
— Он Дарью или дворника оставил? — уточнил я.
— Дарью, — сказал Гришка. — Дворник правил телегой.
— Куда они поехали? — спросил я.
— Они сначала на Рыбный спуск попытались вскарабкаться, но там лужа большая, побоялись завязнуть, — продолжил Гришка. — В объезд пошли, через Новоуткинскую. Но там завязли, я слышал в темноте, как дворник чертыхается и плюхает в луже. Но я не стал там ждать, сюда пошел.
— Я же сказал, проследить! — нахмурился я.
— Дык я же не досказал! — воскликнул Гришка. — Я же знаю, куда оне поедут, рыжеусый сразу сказал дворнику, куда править! К лавке Слепнина. Ну, которая сейчас «Торговый дом Морозова», только закрытая! Ежели свернем сейчас, то можем аккурат их там и встретим.
— Конечно, свернем! — сказал я, и мы зашагали быстрее.
Подводы у «Торгового дома» еще не было. В окнах дома напротив, над лавкой Егора Савельича еще горел свет, несмотря на поздний час.
— Гришка, если замерз, можешь домой идти, — сказал я. — Тут я уже сам управлюсь.
— Вот уж нетушки, — набычился Гришка. — И самое интересное пропустить…
— Тогда спрячься вон там, под козырьком, — сказал я и бросился к двери Егора Савельича.
Раздался скрип ступенек и ворчание.
— Кого там нелегкая в такую пору…
Лязгнул засов, дверь отворилась на ширину цепочки. На пороге стоял Егор Савельич, облаченный в длинную ночную рубаху и смешной вязаный колпак.
— Аркадий Ильич? — удивился Егор Савельич, впуская меня и запирая дверь. — Ты что ж это, батюшка, ровно пристав по душу? Случилось чего?
— Простите великодушно за вторжение, — сказал я. — Я к вам по делу, совершенно исключительного свойства. Умоляю, не откажите.
— Эк тебя разбирает, — хмыкнул купец. — Ну, пойдем в горницу, коли пришел. А то стоим тут, ровно заговорщики, среди конторских книг.
Поднявшись наверх, Егор Савельич запалил лампу поярче и указал мне на венский стул. Я, однако, не сел. Прошелся по комнате, заложив руки за спину, и резко обернулся.
— Егор Савельич, — начал я, — вы ведь знаете лавку напротив? Где сейчас вывеска «Торговый дом Морозова»?
— Как не знать, — степенно ответил хозяин, бороду.
— Так вот, — я шагнул ближе к купцу и доверительно понизил голос. — Через четверть часа или раньше туда должна подъехать подвода с товаром. В столь неурочный час, что всякому здравомыслящему человеку это покажется подозрительным.
Егор Савельич нахмурился.
— Товар? В потемках?
— Вот именно! — подхватил я. — В том-то и суть. Я полагаю, есть все основания считать, что в ящиках, которые будут выгружать, товар с опечатанного склада Кузнецова.
Купец присвистнул и тяжело опустился на стул, который жалобно скрипнул под его весом.
— Ловко. Только ты, Аркадий Ильич, вот что мне скажи: зачем ты ко мне пришел? Зови полицеймейстера, накрывайте лавочку с понятыми. Дело молодое, громкое, глядишь, и награду получишь.
— В том-то и загвоздка! — хмыкнул я. — Нет у меня полномочий на облаву. Пока буду убеждать городовых с понятыми, могу время упустить. Мне нужно знать наверняка, что привезут. Мне нужно, чтобы возчики, не дай Бог, не заметили наблюдения.
— И при чем тут я? — Егор Савельич настороженно прищурился. — Ты уж напрямик говори, вижу, виляешь, как лисица.
— Вы должны помочь! — воскликнул я. — Вы купец, ваш интерес к соседу естественен. Как только подъедет телега, вы выходите на крыльцо и разыгрываете самое бесцеремонное, самое громкое соседское любопытство. Мол, не спится, услыхали шум, вышли поглядеть, кто это в темень товар принимает. Пока вы будете шуметь, задавать глупые вопросы, мешать и отвлекать, я с обратной стороны, через забор, смогу заглянуть под рогожу.
Купец крякнул и замотал головой так, что колпак съехал набок.
— Ну, Аркадий Ильич, учудил! Это ж что за маскарад? «Соседское любопытство»! Да чтобы я, Егор Савельич, на всю улицу орал в ночь-полночь, как базарная торговка? Несолидно. Да и Морозов этот мне, чай, не друг, но и не враг. Зачем я к нему в дела нос совать буду на глазах у всей улицы?
— Именно затем, что не враг и не друг! — горячо возразил я. — Свой брат купец, конкуренция. Кому и любопытничать, как не вам? Это естественно! Подумаешь, высунулся человек из своей лавки, крикнул: «Никак товар привез? Чего ж ты людей по ночам гоняешь, никак товар левый, а⁈» Сами посудите: возчики занервничают, начнут на вас оглядываться, Морозов выскочит вас успокаивать.
Егор Савельич пожевал губами, обдумывая сказанное.
— А ежели у Морозова этого нервы слабые и он с кулаками полезет? — сказал он, покачав головой. — Или, того хуже, за револьвер схватится? Это тебе не шахматная партия, Аркадий Ильич.
— Я буду рядом, — твердо сказал я. — За вашим забором. В случае опасности я свистну городового, я видел, он на соседнем перекрестке. Я вас в обиду не дам, Егор Савельич, чем угодно клянусь! И услугу вашу вовек не забуду. Я вам такой порядок в ваших бюрократических делах наведу, что всех конкурентов обойдете!
Егор Савельич погладил бороду, вздохнул и, кряхтя, встал.
— Эх, втравил ты меня, канцелярская душа, — усмехнулся он. — Быть посему. Пальтецо накину, калоши. Пущай думают, что и впрямь спать ложился, да шум услыхал.
— Я знал, что на вас можно положиться! — улыбнулся я.
— Ты, «положиться», давай дуй на свой пост, — заворчал купец, снимая колпак и натягивая суконную поддевку. — А то стоишь, как столб, только время теряешь. Устрою я им «соседское любопытство», да такое, что у них товар из рук посыплется.
Я, сжав на прощание руку купца, скользнул вниз по лестнице и выскочил через черный ход. Остановился в глухой тени за забором, откуда открывался отличный вид на улицу.
Ждать пришлось недолго. Минут через десять послышалось тяжелое конское фырканье и глухой перестук колес по разбитой мостовой. Из-за угла, покачиваясь, вывернула груженая телега, укрытая плотной, темной от сырости рогожей. Дворник, сидевший на облучке, то и дело тревожно озирался. Рыжеусый соскочил с телеги и быстро направился к воротам. В руках его звякнули ключи.
Егор Савельич распахнул дверь своей лавки с таким грохотом, что старые петли взвизгнули на всю улицу. Он шагнул на крыльцо, громко шаркая калошами и нарочито зевая.
— Э-э-эх, Господи, спать не дают честным людям! — загремел его раскатистый бас, многократно усиленный тишиной и близостью каменных стен. — Никак подвода? Кому это в глухую полночь товар возят? Уж не пожар ли где, мать честная⁈
Дворник инстинктивно дернул вожжи, словно готовясь удирать. Рыжеусый, стоявший на пороге, вздрогнул так сильно, что фонарь в его руке закачался, выхватывая из тьмы перекошенное злобой лицо и мокрые доски телеги, на которых проступили контуры мешков и ящиков.
— Чего орешь⁈ — взвизгнул рыжеусый, стараясь загородить собой дверь в лавку. — С ума спятил? Богу молись да спать ступай!
— Да уснешь тут, коли тут какие-то секреты ночные! — не унимался Егор Савельич, выходя прямо на середину мостовой, прямо в грязь, к телеге. — Чего привез-то, показывай! Уж не товар ли контрабандный? Или бумагу, что без пошлины? Я, брат, завсегда за порядок радею! Эй, возчик, а ну, подыми рогожку, дай полюбопытствовать!
— Не твоего ума дело! — зашипел рыжеусый, делая шаг навстречу. — Убирайся подобру-поздорову!
Но было поздно. Окно соседнего дома открылось и оттуда раздался визгливый женский голос.
— Вы чего тут за шум устроили⁈ Добрым людям спать мешаете! Куда городовые смотрят!
Соседние дома ожили разом. Хлопнула дверь в доме напротив, заскрипели ворота, зацокали по булыжникам деревянные башмаки. На улицу, кутаясь в платки и наспех накинутые тулупы, высыпали любопытные: тощий портной с женой, вечно встревоженной, словно гусыня; дородная мещанка, державшая свечную лавчонку, с неизменной папильоткой в волосах, два пекаря из калачного ряда, уже с ног до головы в муке, таращились из-за плетня.
С другой стороны, тяжело топая сапогами и на ходу застегивая мундир, бежал усатый городовой. Его свисток вспорол воздух, и от этого звука толпа, только что готовая лезть под руки, почтительно отхлынула, образовав полукруг возле телеги. Но кто-то уже успел сдернуть с груза рогожку. И на каждом ящике алела сургучная печать с двуглавым орлом и белая бирка.
Рыжеусый, до этого разве что слюной не брызгавший от ярости, мягко, но настойчиво взял городового за локоть и отвел в сторону. Как раз туда, где за забором притаился я. Рыжеусый теперь не показывал ни малейшего страха. Напротив, движения его были полны достоинства и какой-то усталой досады.
— Господин городовой, — заговорил он негромким, но внушительным баритоном, чуть наклонив голову. — Позвольте представиться: Мазурин, приказчик купца Морозова. Вы уж извините великодушно за ночное беспокойство. Я сам виноват, надо было сразу вам дать знать, да хотел до утра в порядок все привести.
Городовой нахмурился, переведя взгляд с ящиков на спокойное лицо Мазурина.
— Вот извольте видеть, — продолжал приказчик, указывая на телегу. — Кузнецов-то в тюрьме, склад его опечатан приставом. Сегодня вечером шел я вдоль пристани, где обычно баржи разгружаются. Гляжу — стоят три ящика прямо у причала, словно их там забыли. Я сразу смекнул: расхищение. Кто-то, видать, хотел во время следствия товар со склада умыкнуть, да спугнули их. Я, значит, нанял телегу, подводу эту, и велел везти ящики к себе. Думал, утром, по свету, составлю опись и честь по чести сдам в полицейское управление, как полагается. А от дождя-то товар прикрыл, не бросать же казенное добро под открытым небом…
Он говорил так гладко и убедительно, что городовой уже начал раздумчиво поглаживать усы.
Со стороны Волги, где черной полосой угадывалась линия пристани, вдруг взметнулся багровый отсвет. Сначала робкий, словно далекая зарница, но уже через несколько мгновений он разросся в зловещее зарево, лижущее низкие облака. Где-то истошно закричала женщина, и тотчас разнесся гулкий, набатный звон — ударили в сполошный колокол.
Вся улица мгновенно пришла в смятение. Одна женщина ахнула и прижала руки к щекам. Пекари, забыв о муке и тесте, рванули к Волге. Портной, путаясь в полах длинного пальто, семенил за ними, крича жене, чтобы та несла багры. Зарево нарастало с пугающей быстротой, выбрасывая в черное небо снопы искр.
Городовой, мигом забыв о приказчике и ящиках, схватился за висевшую на боку саблю.
— Все мужики — к пристани! — закричал он, перекрывая шум. — Воду тащить, баграми растаскивать! Живо, вашу так! Ротозеи!
Мазурин, воспользовавшись паникой, отступил в тень и принялся открывать боковые ворота.
— Скорее, дурья твоя башка! — прошипел он ошалелому дворнику. — Загоняй подводу…
Тут дворник опомнился, цокнул языком, и телега, скрипя, вползла в распахнутые створки.
— Аркадий Ильич, — раздался рядом со мной хриплый шепот Егора Савельича, который так и держал, словно клещами, лампу в руке. — Ты видишь, что деется? Это ж неспроста горит. Это ж склад Кузнецова, зуб даю, он самый… там, у пристани.
«Разберись тут…» — вспомнил я слова Гришки. Вот она и разобралась.
Однако дело было сделано.
Про лавку Морозова и ночную кутерьму с опечатанным товаром завтра будет весь Заволжск судачить. Анна сказала, что Морозову все равно, что там в Заволжске сплетничают, ему нужно чтобы для приезжей комиссии он выглядел респектабельно.
Значит надо раздуть пожар пересудов посильнее.
Благо у ночного происшествия было достаточно вполне уважаемых свидетелей.
— Так что, барин, на пожар-то пойдем? — тихо проговорил появившийся из темноты Гришка, как только Егор Савельич скрылся в доме.
— Нет, Гришка, не пойдем, — покачал головой я. — Пользы там от нас никакой, а просто глазеть, только глаза портить.
Я перемахнул через забор, и мы с Гришкой зашагали к Малой Соборной.
Квартира встретила уютным теплом и запахом печеного теста. На столе стояла миска, накрытая льняным полотенцем. Под ней обнаружились печеные пирожки с капустой. Рядом стоял кувшин домашнего компота. Ну да, на ужин я не явился, вот Анна Захаровна и позаботилась, чтобы я голодным спать не лег.
— Угощайся, Гришка, — сказал я.
Гришка стянул с головы картуз и замер на пороге.
— Сейчас только обутки скину, чтобы у вас тут не натоптать… — пробормотал он.
Я осмотрел себя в зеркало. Да уж, буду и дальше продолжать в том же духе, мой новый камзол очень быстро превратится в рванину. Надо будет утром попросить у Анны Захаровны щетку и почистить сукно.
— Благодарствую… — с набитым ртом проговорил Гришка. — Значит, здесь теперь живете… барин.
Слово «барин» теперь зазвучало чуть иначе. Раньше я от своих пацанов не очень-то сильно и отличался. Жил приживалкой в чужом доме, в конуре размером чуть больше шкафа. И одет был разве что самую малость посолиднее.
— Значит так, Гришка, — сказал я, усаживаясь на стул. — Парням передай, чтобы с докладом теперь сюда приходили.
— А дворник нас не турнет? — с сомнением проговорил Гришка.
— Не турнет, — усмехнулся я. — Дворника я предупрежу. Скажу, что вести себя будете тихо и шкодить не собираетесь.
Гришка кивнул и торопливо схватил второй пирожок. Потом виновато уставился на меня.
— Бери-бери, — сказал я. — Можешь еще с собой на дорожку взять, как отогреешься.
— Угу, — буркнул Гришка, все еще с набитым ртом.
— Компотом запей, чего ты всухомятку-то? — засмеялся я. — Держи свой гонорар.
Я положил перед ним медный пятак. Гришка живо схватил монету и спрятал где-то под слоями своей одежды.
— Ежели еще какие задания есть… — начал он.
— Пока нет, — я покачал головой. — Если в ночи до дома возвращаться не хочешь, можешь у меня остаться до утра. Одеяло тебе постелим возле печки.
— Не, пойду! — мотнул головой он. — Мамка и так уже волнуется, ежели до утра не явлюсь, вообще караул будет.
Когда Гришка, слопав три пирожка и еще два рассовав по карманам, ушел. Я сел за стол и разложил перед собой бумаги.
Перед завтрашней встречей мне нужно было тщательно обдумать и проанализировать все, что я узнал. Теперь я знаю достаточно, чтобы завтра проверить Сычева. И если моя догадка верна…
От автора:
Попал на шлюп «Камчатка» перед кругосветным плаванием в 1817-ом. Я — подлекарь. Впереди долгий путь, а старший лекарь уже пишет рапорт о моём списании.
Читать здесь:https://author.today/reader/631258

----------

Глава 19

Глава 19
Анна…
Вопрос был не в доверии или недоверии к этой девушке. Даже если она ничего не выдумала, человеческая память, не подкрепленная документально, вещь крайне несовершенная. Под влиянием стресса или потрясений мы легко можем или что-то забыть, или вспомнить то, чего на самом деле не было.
Но ее история определенно внесла в мои дела множество новых граней. И истинность некоторых из них я вполне мог и проверить.
И прежде всего — официальный документ о смерти моего отца.
Причем сделать это нужно так, чтобы Сергей Аполлонович не заподозрил, что я вдруг заинтересовался этим вопросом.
Сычев и Дарья в гостинице сказали чиновнику, что все за них сделала Волга.
Анна сказала, что официальная причина — тиф, но у нее есть причины сомневаться в этом.
Ответ на этот вопрос могут дать только бумаги. А заодно и подскажут направление дальнейших изысканий.
Первый и самый простой из шагов — это получить выпись из метрической книги в приходе. Получить этот документ никакого труда не составит. Полных сведений я не получу, конечно. Например, фамилию врача туда не вписывают. Но это будет уже хоть что-то.
Зато фамилия врача на заключении точно есть в полицейском управлении. Какой бы ни была причина смерти — от тифа на дому или от утопления в Волге, полицейский протокол всегда составляется. И он должен сохраниться в архиве. Вот только мне его никто просто так не покажет. Во-первых, я несовершеннолетний. А во-вторых… Да никому вот так просто протокол из архива не покажут. Но если по этому делу не велось никакого следствия, значит оно давно в архиве. И вряд ли относится к числу важных. Значит есть шанс, что мне в этом может помочь Митяй. Осталось убедить его пойти на небольшое должностное нарушение…
И есть еще другой путь.
Терентий Лукич. Он явно не в самых радужных отношениях с Сергеем Аполлоновичем, и вряд ли немедленно побежит ему докладывать, что я интересуюсь этим вопросом. Но в дворянском собрании эта информация точно есть.
А если нет, то они имеют полное право запросить ее официальным путем. Но этот вариант лучше приберечь на тот случай, если не получится договориться с Митяем. Терентий Лукич ко мне может и благоволит, но обращение в дворянское собрание с такой просьбой вряд ли надолго останется тайной для Сергея Аполлоновича.
А к открытой конфронтации я пока документально не подготовлен.
Значит, начну с прихода и метрической книги.
Теперь другое дело, балаган Шнипперсонов, Мейер и «нимфа» Лиза со сложной судьбой.
Митяй рассказал, что Лиза и Сычев действуют в сговоре.
Он провел свое расследование и сделал свой вывод, сразу назначив виновных.
Вполне возможно, именно так дела и обстоят, как он говорит.
Но я бы скоропалительных выводов все же не делал.
Это может так ВЫГЛЯДЕТЬ.
И Лиза может считать, что действуют они сообща. Что собираются получить деньги, утопить Мейера и сбежать. А Сычев, в свойственной ему манере, вполне может держать в голове другой план. Запудрил мозги Лизе, та ему доверилась, выболтала свою тайну, которой они теперь шантажируют Мейера. Вот только с дальнейшим развитием событий все может пойти не так, как рассчитывает девушка.
Вот только этот вопрос не решается обращением за выпиской в церковный приход или тайным проникновением в полицейский архив.
Впрочем, моя задача вовсе не в том, чтобы узнать, как эти двое видят свое дальнейшее будущее, после того, как они получат деньги за свой шантаж.
Моя задача — сделать так, чтобы их затея сорвалась полностью.
Но в рассказе Митяя меня привлекла вовсе не драматичная история преступной любви.
После него я впервые задумался, насколько едины мои «кукольники»?
Знает ли, например, тот же Морозов про лодку в Рыбацкой слободе?
Или, например, знает ли Сычев про купленных Морозовым орловских рысаков?
Или вот эта самая затея с балаганом — это «проект» кукловодов или самодеятельность Сычева?
И это и есть самый важный момент, который мне предстоит выяснить на встрече с Сычевым.
Я сложил бумаги, потянулся и встал. За окном — непроглядная темень. Завтра новый день, планы на который уже сформированы. Пора спать.
Раздевался я медленно, смакуя каждое движение.
Кровать была высокая, с панцирной сеткой, застеленная чистым, пахнущим лавандой бельем, и с тремя подушками.
Я забрался под одеяло, тяжёлое, ватное, в ситцевом пододеяльнике, и задул свечу. Комната погрузилась в темноту, но не в ту беспросветную, которая была у меня в прошлом жилище, а в живую и теплую, с отблесками догорающих углей в печи. Оттуда тянуло сухим теплом и легким березовым духом. Я лежал на спине, глядя в невидимый потолок, и прислушивался.
За стеной, в саду, тихо шумели голые ветви яблонь — апрельский ветер, еще по-ночному холодный, перебирал их, как струны. Скрипнула где-то калитка — должно быть, Федор обходил двор. Тявкнула было собака, но тут же умолкла, узнав хозяина.
Мысли текли плавно, без тревоги и суеты. Я повернулся на бок, подтянул одеяло к подбородку и незаметно для себя провалился в сон, глубокий, без сновидений, словно в мягкую перину.
Пробуждение пришло резко и незнакомо.
Я открыл глаза и не понял, где нахожусь. Вокруг была кромешная тьма — ни единого лучика, ни очертаний окна. Только плотный, непроницаемый мрак, какой бывает перед самым рассветом. Я сел на кровати, и сердце вдруг забилось часто и тревожно. Где я? Почему так тихо?
На мгновение меня охватил почти детский страх: что, если всё это было сном — и флигель, и добрая Анна Захаровна, и обед с грибными щами? Вдруг я сейчас зажгу свечу и увижу всё тот же облезлый угол с паутиной?
Я пошарил рукой по столику у кровати, нашел спички и зажег свечу. Желтый огонек заплясал, выхватывая из тьмы знакомые очертания.
В доме Анны Захаровны что-то едва слышно скрипнуло. Должно быть, Анфиса уже встала готовить завтрак. За окном, в саду, вдруг завозились и зачирикали ранние птицы: сначала робко, неуверенно, словно пробуя голос, потом всё громче и веселее. Сквозь щели в ставнях начал пробиваться синеватый, предрассветный свет. Ночь уходила, уступая место бледному апрельскому утру.
Я встал, набросил на плечи одеяло и подошел к окну. Отодвинул щеколду, распахнул створку, впуская в комнату холодный, влажный воздух. Он пах прелой землёй, талой водой, дымком из трубы и еще чем-то неуловимо сладким, цветочным. Может быть, то были почки на яблонях, готовые вот-вот лопнуть.
Завтрак в доме Анны Захаровны прошел в благоговейной тишине. Анфиса расстаралась и испекла постные булочки с маком, сварила овсяный кисель и подала остатки вчерашней гречневой каши, разогретой и политой душистым конопляным маслом. Едва последняя чашка была убрана, я попросил хозяйку показать мне все бумаги, какие только имелись в доме касательно спорного участка.
Она поднялась наверх в свою спаленку и вернулась с папкой, перевязанной выцветшей шёлковой лентой. В папке, которую она бережно, почти благоговейно положила передо мной, хранилась вся документальная история семьи протоиерея. Я попросил позволения и начал разбирать пожелтевшие, пахнущие сухим деревом и лампадным маслом листы.
Первым делом метрика отца Михаила. Документ был на плотной бумаге, с каллиграфической записью о рождении и рукоположении. Затем пенсионная книжка самой Анны Захаровны, удостоверявшая ее вдовье положение. Далее — то самое духовное завещание, составленное по-домашнему, но на удивление толково: «Я, нижеподписавшийся протоиерей Михаил Смирнов, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю дом со флигелем и всем земельным участком, в границах, каковые существуют ныне, любезной супруге моей Анне Захаровне Смирновой…» Ниже стояли подписи двух свидетелей — дьякона Никодима и регента хора Ивана Петровича, и дата. И, наконец, на самом дне — сложенный вчетверо ветхий план. Не официальный, архитекторский, а скорее памятная записка: от руки начерченные границы сада, дом, флигель, и жирным крестиком — колодец. Та самая яблоня-анисовка была даже помечена словом «Анис».
— Вот, — Анна Захаровна тихо коснулась крестика пальцем. — Это Михаил своей рукой рисовал. Говорил: «Здесь наш родник, здесь наш сад». Кто ж знал, что через столько лет оно пригодится…
Я разложил бумаги перед собой и, отпив для ясности мысли глоток овсяного киселя, обратился к ней:
— Анна Захаровна, стратегия наша будет такова. Мы не будем обороняться и ждать, пока господин Хворостинин подаст на вас в суд. Мы нанесем упреждающий удар. Более того, мы подадим встречное прошение, в котором утвердим ваше право собственности.
— Ах, батюшка, — она всплеснула руками, — да разве ж я смогу? Я в этих управах и судах отродясь не бывала, меня там всякий писец в страх вгонит.
— Не вгонит, — я улыбнулся, — потому что я сейчас всё напишу, и вам останется только передать бумагу в нужное окошко и повторить ровно то, что я скажу. Слово в слово. А если позволите, я завтра же сам вас и провожу. Итак, слушайте.
Я взял гербовую бумагу и принялся за дело. Писал я медленно, объясняя каждый пункт:
— Первый документ: прошение в городскую управу, в присутствие по земельным делам. Я озаглавливаю его так: «Прошение вдовы протоиерея Анны Захаровны Смирновой о признании права собственности на недвижимое имущество в порядке приобретательной давности». Здесь я излагаю, что вы владеете домом, флигелем, садом и спорной полосой с колодцем и яблоней непрерывно и открыто с тысяча восемьсот пятьдесят третьего года — почитай, тридцать пять лет. Что участок этот никогда не числился ни выморочным, ни городским, ни спорным, а перешёл к вам от покойного мужа. Что на участке имеются многолетние насаждения и колодец, вырытый еще свекром. Что границы участка никогда не менялись. Всё это основания для признания права собственности в силу давности владения.
Я дописал, поставил дату и отложил лист просыхать.
— Второй документ: запрос в ту же управу, в архивный стол, — продолжил я. — Здесь я прошу выдать вам заверенные копии городских планов тысяча восемьсот двадцатых годов, на которые ссылается купец Хворостинин. И отдельно прошу разъяснить, на каком именно основании участок под колодцем и яблоней был отнесен к городским землям и в каком году. Это крайне важно: если выяснится, что господин Хворостинин купил несуществующее, или что планы двадцатых годов были позже пересмотрены, его позиция рухнет мгновенно.
— Третий документ, — я взял следующий лист, — это уведомление самому Хворостинину. Я пишу его нарочито сухим, официальным языком: «Милостивый государь, в ответ на Ваше требование о переносе забора, уведомляю, что право собственности на означенный участок оспаривается, и мною подано соответствующее прошение в городскую управу. Впредь до решения дела прошу Вас воздержаться от любых действий, нарушающих существующие границы владения». Это мы отправим заказным письмом с уведомлением о вручении. Пусть знает, что дело перешло в официальное русло.
Пока чернила сохли, я взял Анну Захаровну за руку, чтобы она успокоилась и запомнила инструкцию.
— Теперь слушайте главное: что говорить, когда вы подадите бумаги. Это совсем не страшно. Приходите в приемные часы, с десяти до часу. Поднимаетесь на второй этаж, там будет дверь с табличкой «Присутствие по земельным делам». Заходите, не робея. Там будет сидеть столоначальник или его помощник. Вы подаете прошение и говорите спокойно, с достоинством: «Ваше благородие, я вдова протоиерея Смирнова, владелица дома на Малой Соборной, желаю утвердить право на мою собственность по давности владения. Вот документы: завещание мужа и план, им составленный. Свидетели готовы подтвердить». Всё. Ничего лишнего. Ни слова о Хворостинине — о нем написано в бумаге. Если спросят, почему раньше не оформляли, ответите: «Покойный муж хотел сам, да не успел, а я, по незнанию, всё откладывала». Это поймут. Затем спускаетесь этажом ниже, в архивный стол, и подаете запрос. Здесь ещё проще: «Прошу выдать копии планов и разъяснение». Они обязаны ответить в течение двух недель.
Анна Захаровна слушала, беззвучно шевеля губами, повторяя про себя. Потом вдруг встрепенулась:
— А если этот, как его, столоначальник, накричит? Или бумагу не примет?
— Не накричит, — я улыбнулся, — во-первых, перед ним будет вдова протоиерея, а не просительница из подворотни. Во-вторых, бумага составлена по всей форме, на гербовой бумаге, с четкими ссылками на законы. Такие прошения принимают без возражений. Но если вдруг — просто отдайте в окошко, там обязаны зарегистрировать и выдать расписку. Расписку храните пуще глаза.
Она вдруг прослезилась и, достав из рукава платочек, утерла глаза.
— Аркадий Ильич… Да вы мне как сын. Истинно, Господь вас послал. И за флигель, и за это… Век за вас молиться буду.
— Полно, Анна Захаровна, — я смутился и стал собирать бумаги. — Я всего лишь делаю свое дело. И к тому же, должен же я оправдать ваши щи и гречневую кашу.
— А ежели в планах этих архивных обнаружится, что земля та и впрямь городская? — вдруг спросила Анна Захаровна.
— Тогда дело станет сложнее, — не стал отрицать я. — Но не превратится в безнадежное, так что за вашу яблоню и колодец мы еще поборемся.
— Ох, батюшки, — Анна Захаровна вздохнула и сжала в руках папку.
В клубе приказчиков давали завтрак в честь прибытия пароходной инспекции, и оттого на широкой каменной лестнице было шумно и душно. Пахло табаком, сукном, одеколоном. Я же стоял на крыльце, вдыхая свежий, совсем неапрельский холодный воздух с Волги.
Пролетка остановилась, и из нее выбрался Сычев. Он был в пальто нараспашку, несмотря на ветер, и в цилиндре. Увидев меня, он не улыбнулся в своей всегдашней манере, а лишь дрогнул бровью.
— Господин Голенев! — он чуть растянул гласные, словно пробуя мое имя на вкус, и протянул мне пухлую руку в желтой лайковой перчатке. — Признаться, не ожидал, что вы будете искать со мной встречи.
Я пожал его руку, чувствуя, как стальная хватка скрывается за мягкостью перчатки.
— Время вносит коррективы, господин Сычев, — ответил я. — Иногда выгоднее забыть старые обиды.
Я поймал его цепкий взгляд. Сычев хмыкнул и, подхватив меня под локоть, увлек за собой в распахнутые двери клуба.
— «Выгоднее» — мое любимое слово, молодой человек. Пойдемте. Нечего на сквозняке мяться. В кабинете потолкуем, кофейку горячего спросим. Зябко нынче.
Мы прошли через общий зал. Там, за длинными столами под газовыми рожками, уже расселись купцы и инженеры-путейцы. Гул стоял страшный. Щелкали замки портфелей, звенели рюмки, кто-то в углу, размахивая телеграфным бланком, что-то доказывая соседу. Сычев вел меня сквозь эту толпу, как ледокол, слегка наклоняя голову и не отвечая на поклоны.
Кабинет был небольшим, но уютным: темные дубовые панели, тяжелые портьеры и широкая оттоманка, на которую Сычев небрежно бросил пальто. У стены стоял сервированный столик — дымящийся кофейник, графин с коньяком «Финь-Шампань» и легкие закуски: сыр, балык, икра во льду.
— Присаживайтесь, Аркадий Ильич, без чинов, — Сычев опустился в кресло. — Кофею? Или для сугреву чего покрепче? Вы уж простите, что без водки. Для серьезного разговора голова нужна ясная. А разговор, чую, будет серьезный.
Я сел напротив, стараясь не смотреть на балык, хотя после конторской беготни во рту было пусто. Взял чашку кофе, благодарно кивнув.
— Я много думал, господин Сычев, — начал я, помешивая ложечкой густую черную жижу и глядя не на собеседника, а в чашку. — Всю зиму думал. Легко быть благородным, когда у тебя есть имение, доходы и положение. А когда ты сирота, живешь из милости у опекуна, переписываешь прошения за гроши… Поневоле пересмотришь взгляды.
Сычев молчал. Я поднял глаза. Он сидел, откинувшись на спинку, и вертел в пальцах дорогую сигару, не зажигая ее. Лицо его было непроницаемо. Маску своего панибратского радушия он отбросил и сейчас внимательно меня изучал. Сычев умен. Так что играть мне нужно было как можно более достоверно.
— Я ведь чего пришел, — я горько усмехнулся и отпил кофе. — Враждовать с вами — себе дороже. Я понял. Вы человек оборотистый, сильный. У вас связи. А я со своей дворянской спесью только и умею, что палки вам в колеса совать, как давеча с делом вдовы Ведерниковой вышло.
Я видел, как в его глазах мелькнул огонек. Пока еще не доверия, нет. Скорее профессионального интереса. Сычев положил сигару на стол и налил себе коньяку на два пальца.
— Красиво излагаете, Аркадий Ильич, — произнес он вкрадчиво. — Только позвольте мне быть откровенным. Не верю я вам. Вы тогда так ловко всю мою комбинацию развалили, что у меня волосы дыбом встали. И вдруг — «каюсь, выгоднее дружить». Где подвох?
Вот он, опасный момент. Я заставил себя рассмеяться. Открыто, с досадой.
— Подвох в том, что мне семнадцать, и я хочу пожить как человек, а не как приживалка в конторе опекуна, — сказал я. — Я устал бояться будущего и не хочу остаться на обочине. Только, — я поднял палец, давая понять, что перехожу к главному, — я не хочу в Сибирь или на каторгу. И не хочу, чтобы от меня шарахались знакомые дамы. Репутация, господин Сычев. Я готов быть вашим другом, готов помогать… советами, бумагами, подписью. Но я должен быть чист перед законом.
— Чист перед законом… — повторил Сычев задумчиво и наконец-то раскурил сигару. Синеватый дым поплыл к потолку. — А ведь это я понимаю. Человек без репутации — не человек, а так, плесень. Что ж… — он вдруг подался вперед, и его лицо оказалось очень близко. — Допустим, я вам поверю. Что вы хотите взамен? Просто дружбы? Или дружбы с процентами?
— Прежде всего, я не хочу быть мальчиком на побегушках вроде Никиты, — твердо сказал я. — Раз уж я к вам пришел, то я хочу научиться быть… деловым человеком. Сам. Перестать быть пешкой в чьей-то игре и стать игроком.
— Вооот как, — протянул Сычев, и глаза его в этот момент сверлили мое лицо так, будто хотели пробиться внутрь черепа.
— Я хочу быть вашим компаньоном, — твердо сказал я. — В том деле, что касается моей же земли. Вы получите мои подписи, добровольные и без судебных тяжб. Я получу свой процент от будущих прибылей. И я хочу сидеть вот в таких же кабинетах и есть такой же балык, не выклянчивая денег у опекуна.
Сычев смотрел на меня долго, не мигая. Он думал. Просчитывал. Я буквально слышал скрип шестеренок в его голове.
От автора:
Новинка от Гурова. Я хирург из 90-х. Теперь я в медицине наших дней, где пациента месяцами футболят между врачами. У меня проще: пришёл больным — уйдёшь здоровым.
https://author.today/reader/633019

----------

Глава 20

Глава 20
Наконец он хлопнул ладонью по столу так, что звякнула посуда.
— Ай да юноша! Ай да Голенев! — расхохотался он раскатисто. — Выходит, я в вас ошибался. Вы не просто крючкотвор, вы — делец! Что ж, давайте дружить. Только, чур, уговор дороже денег: я вас в грязь не тяну, вы меня не топите. Маленькая, так сказать, семейная тайна. Вырастут у нас с вами капиталы — тогда и поглядим, кто кого переиграл.
Он протянул мне руку. На этот раз без перчатки.
Я ответил на пожатие, не сводя с него глаз. Расслабляться было рано. Вряд ли он вот так запросто взял и мне поверил. Играет, как всегда. Что ж, я тоже поиграю.
— Рад, что мы друг друга поняли, — я с облегчением выдохнул. — Признаться, я очень боялся начинать этот разговор… Думал, что вы сочтете меня просто амбициозным несмышленышем и предпочтете вести дела с Сергеем Аполлоновичем.
— Боялся, но все равно пришел, так? — Сычев подмигнул.
— Так, — кивнул я. — Я же не слепой и глухой, чтобы понять, что пока я боюсь начинать разговор, дела будут делаться в обход. И когда настанет совершеннолетие, рискую остаться и вовсе ни с чем.
Я говорил быстро, словно меня разом прорвало, и я вываливал на голову Сычева все свои подростковые измышления разом.
— В чем тут интерес Сергея Аполлоновича — понятно, он спит и видит себя важной шишкой, — продолжал болтать я. — Вот только добиться этого он пытается, используя мою землю. Вот вас бы, господин Сычев, это не взбесило?
— Пожалуй, — кивнул Сычев.
— Я когда Никиту встретил, то обомлел просто… — я шумно выдохнул и сжал кулаки. — Этот напыщенный болван одет с иголочки, империалами расшвыривается, а я вынужден обноски донашивать. Будь мой отец жив… — я изобразил горечь и нахмурился. — И в то же время под моим носом проворачивают такие дела… Господин Сычев, умоляю вас, научите меня! Я очень быстро схватываю, и уж точно смогу быть полезнее, чем Никита!
Я болтал, расписывая, какой прекрасной могла бы у меня быть жизнь, если бы мной не помыкали. Играл амбициозного юнца, сообразительного, но наивного. Сычев слушал, кивал, иногда поддакивал.
— … например как с теми орловскими рысаками, что Морозов за поддельные вексели купил, — произнес я как бы между делом, описывая, в каких случаях я мог бы быть полезен. — Как же можно так рисковать перед важным-то делом? Нельзя же так напрямую с акциями-то! Это ведь только кажется, что можно нарисовать какие попало акции и сбагрить их темным провинциалам! А если бы он не таким темным оказался?
— Какими рысаками? — ухватился за наживку Сычев.
— Да с теми самыми, что ваш Морозов за поддельные акции купил, — охотно объяснил я. — А тот мужик прямо в тот же день на биржу и заявился. Его там обсмеяли, что он на фантики повелся, а он тогда…
Глаза Сычева нехорошо блеснули. И вместо вежливого и снисходительного интереса в них зажегся интерес неподдельный и злой. Про рысаков он не знал. Как, скорее всего, Морозов не знал про его лодку.
— Господин Сычев, я понимаю, что это прозвучит самонадеянно, — сказал я, отмечая, что Сычев явно уже не обо мне размышляет. — Но я бы хотел, чтобы вы поскорее меня представили своим… компаньонам.
— Не спешите так, Аркадий Ильич, — Сычев поднял руку ладонью вперед. — Хотите постигать деловую науку? Вот вам первый урок — продолжайте казаться тем, кем все вас считают. Как вы думаете, если Сергею Аполлоновичу станет известно о том, что вы встречались с Морозовым в обход него, он сильно обрадуется?
— Думаю, не очень, — я покачал головой.
— Вы сейчас в очень выгодной позиции, — уверенно заговорил Сычев. — Почти все продолжают относиться к вам как к малолетнему, только единицы смогли разглядеть ваш изворотливый ум.
— И вы среди них, верно? — усмехнулся я.
— Несомненно, — энергично кивнул Сычев. — Поэтому я предлагаю вам вот какую схему, Аркадий Ильич. — Мы не станем допрежь времени никому говорить о нашем разговоре.
— Господин Сычев, я, признаться, рад, что имею дело именно с вами, — изобразив облегчение, сказал я. — Вы человек прямой. С вами хотя бы понятно, на каком ты свете. А господин Морозов мне еще в тот раз не понравился, прошлой зимой.
Сычев прищурился. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как пальцы, сжимавшие сигару, чуть напряглись.
— Морозов к вам ездил? — переспросил он, и в его голосе мелькнула тень, которой он сам, кажется, не заметил. — Когда именно, говорите?
— На святки, я дома на каникулах гостил, — я пожал плечами с видом человека, который не придает этому особого значения. — Когда отец еще был в добром здравии. Морозов мне тогда показался каким-то… слишком уж настойчивым. Он ведь батюшке не только про дорогу говорил. Он ему предлагал какую-то особую бумагу подписать — что-то про доверенность на право ведения дел. Батюшка его выставил вон, буквально за порог вытолкал. А уходя сказал странную фразу. Я ее запомнил, потому что она меня тогда морозом по коже продрала.
Я замолчал, глядя в окно, за которым серые волжские тучи цеплялись за купола собора.
— Какую фразу? — Сычев подался вперед. Его глаза буравили меня насквозь.
— Он сказал: «Вы еще пожалеете, господин Голенев, что не хотите по-хорошему. Время у вас есть, но не так много, как вы думаете».
Повисла тишина. Слышно было только, как в общем зале за стеной кто-то с фальшивым надрывом выводил куплеты из модной оперетки, и стучали ножи по тарелкам.
Сычев молчал. Я видел, как тяжело заходили желваки на его скулах, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотник кресла. Он думал. Сопоставлял. Перед его внутренним взором проносились, должно быть, все те случаи, когда Морозов что-то недоговаривал, уходил от ответа, ссылался на обстоятельства.
— Господин Сычев, — я нарушил молчание, стараясь, чтобы голос звучал участливо и чуть растерянно. — Я, может быть, зря это сказал? Вы побледнели. Я вовсе не хотел бросить тень на вашего компаньона. Просто странно… Батюшка через полтора месяца умер. Да так внезапно.
— Внезапно… — эхом отозвался Сычев. Он поднялся и подошел к окну, глядя на Волгу. Его спина, обтянутая дорогим сукном, казалась каменной. — Да. Морозов и мне тогда сказал: «Представь, какая оказия, помер Голенев. Бумаги-то мы и не успели подмахнуть. Вот ведь незадача». Он еще сокрушался, что все планы рушатся. И просил меня ускорить дело с опекой.
— С опекой? — я широко раскрыл глаза. — Надо мной?
— Ну да. Чтобы опекун ваш, присяжный поверенный этот, был нам с руки. Морозов хлопотал.
Я удивленно покачал головой, изображая юного простака, который впервые видит изнанку взрослых игр:
— Вот оно что… А я-то думал, опекун сам по себе. Выходит, это Морозов его поставил? Ловко.
Сычев резко обернулся. В его взгляде читалась невысказанная, но уже закипающая ярость. И опять не на меня. Мои слова возымели куда большее действие, чем я рассчитывал.
— Аркадий Ильич, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, словно из бочки. — Вы мне вот что скажите. Только честно. Как на духу. Когда ваш батюшка… умирал… при нем кто-то был? Что вообще произошло?
Я опустил глаза, комкая в руках салфетку. Плечи мои поникли. Я должен был выглядеть как мальчик, которого боль воспоминаний настигает врасплох.
— Я не знаю, господин Сычев, — покачал головой я. — Меня дома не было. Я в гимназии был, в губернском городе. Приехал уже на похороны. Мне сказали, что от тифа.
— От тифа? — повторил Сычев. — От тифа⁈ Значит это Штольц…
Сычев осекся и замолчал. Нахмурился.
Я покачал головой, изображая удивление, продолжая играть роль наивного юноши, который слишком много говорит просто потому, что не понимает, с кем имеет дело.
— Господин Сычев, — я встал и подошел к нему, взяв за рукав. — Может быть, я дурак, и вы сейчас надо мной смеетесь. Но мне кажется, ваш Морозов вас не уважает. Вы — человек чести, я вижу. Пусть своеобразной, но чести. Вы прямо говорите, прямо действуете. А он… он как змея. Ползает и шипит. И я боюсь, — тут я понизил голос почти до шепота, — что если он мог так поступить с моим отцом, то и вас он не пощадит, когда придет время делить барыши.
Сычев долго смотрел на меня сверху вниз. В его глазах бушевала буря. Наконец он отстранился, прошелся по кабинету, налил себе коньяку — на этот раз полную рюмку — и выпил залпом, не закусывая.
— Вы, Аркадий Ильич, либо очень умный юноша, либо сама судьба вас послала мне в помощь, — глухо произнес он. — Я Морозова знаю восемь лет. Он — лиса. Но в убийцы я его не рядил. Думал, он со мной честен. Выходит, зря думал. Ваш батюшка, конечно, нам мешал, это правда. Земля, вы же понимаете, без него — ничья. Но убивать… — он покачал головой, и я вдруг увидел в его глазах не страх, не злость, а странную, почти человеческую усталость. — Я в такие игры не играю, Аркадий Ильич. И если Морозов вправду замешан… Я сам на него управу найду.
— Господин Сычев, — я крепко пожал его руку, глядя прямо в глаза. Доверять ему я, разумеется, не собирался. Однако впечатление такое хотел оставить. — Я в вас не ошибся.
Он кивнул и отвернулся, уставившись на стену. Такая бурная реакция была не совсем тем, чего я ожидал. Похоже, раскол в компании «кукловодов» куда глубже, чем я предполагал. И правая рука не знает, что творит левая. Я исходил из общего знания природы таких вот «соглашений», особенно на пороге развязки. Когда каждый подозревает каждого. И мне хотелось посмотреть на реакцию Сычева в ответ на полунамек на то, что мой отец, возможно, был убит. А Сычев оказался еще и с принципами. Среди мошенников такое тоже случается. Что ж, тем лучше!
— Значит так, — сказал он наконец, и голос его снова обрел деловую твердость. — Морозову о нашем разговоре ни слова. Вы мне друг, я вам друг.
Я молча кивнул. В общем зале кто-то зааплодировал, должно быть, подали шампанское в честь удачной сделки. Сычев поднялся, хмурый, как туча.
— Вы сказали «Штольц»? — спросил я.
— Что? — Сычев бросил на меня быстрый взгляд.
— Ну, когда я рассказывал вам про отца, вы сказали про Штольца и замолчали, — простодушно объяснил я. — Вы что-то знаете?
— Нет, — резковато ответил Сычев. — Забудьте. Это не имеет отношения к делу.
'Штольц, — мысленно повторил я. — Сергей Аполлонович отправил меня именно к доктору Штольцу за медицинским освидетельствованием, что я в здравом рассудке. Случайное совпадение?
— Вот что, Аркадий Ильич, — сказал Сычев. — Вы хотите доказать свою полезность? Отлично. Я дам вам такую возможность завтра вечером. В управе дают небольшой прием в честь важного гостя. И я хочу, чтобы вы меня сопровождали.
— В качестве кого? — уточнил я.
— Письмоводителя, — чуть подумав, ответил Сычев. — Я собираюсь представиться корреспондентом губернской газеты, так что это не вызовет подозрений.
— Нас туда не приглашали? — спросил я.
— Разумеется, нет! — Сычев улыбнулся. Лицо его снова стало таким, каким я привык его видеть — самоуверенным и насмешливым.
— Корреспондент — неплохая легенда, — сказал я. — Но вы уже давно в Заволжске, вас многие знают. Так что могут с порога заподозрить подвох.
— И что вы предлагаете? — усмехнулся Сычев.
— Курьер для особых поручений, — после недолгого раздумья ответил я. — От какого-нибудь филантропического общества из Казани или Самары. Врываетесь в самый разгар, когда общество уже выпило по первой-второй. Говорите скороговоркой: «Господа, тысяча извинений! Экстренный пакет от княгини N для господина…» Как фамилия виновника торжества?
— Горяинов, — отозвался Сычев.
— «Для господина Горяинова, — продолжил я. — Велено из рук в руки и ожидать устного ответа. Дозволите ли?» Ни один швейцар не задержит человека с казенным пакетом. Вас проводят в кабинет или допустят в залу. Пока вы дожидаетесь «аудиенции» и пьете предложенный «для сугреву» лафитничек, вы уже на вечере. Если родственник удивится и скажет, что не знает княгини — разыграйте искреннее изумление, сверьтесь с бумагой: «Боже, неужели телеграфист перепутал⁈ Примите великодушные извинения…» Пакет тут же запечатываете обратно и ретируетесь. Скандала не будет, ибо благотворительность — дело святое и запутанное.
— Хм… — Сычев усмехнулся. — А вы молодец, Аркадий Ильич! Уверен, мы с вами сработаемся.
«Конечно, сработаемся», — мысленно усмехнулся я.
По дороге до церкви я думал про Сычева и его затею с проникновением на прием в управу. Горяинов, он сказал. Сычев нацелился на эксцентричного помещика. Решение взять меня с собой явно было внезапным. Вряд ли я ему там особенно нужен. Скорее уж он хочет поскорее меня привязать и «прикормить». Особенно сейчас, когда его уверенность в компаньоне пошатнулась.
Церковь Николы ничуть не изменилась с моего первого сюда визита. Каменная, приземистая, с облупившейся местами побелкой. Но мне было нужно не в сам храм, а в небольшое строение рядом, которое служило канцелярией.
Внутри царил полумрак. Единственное окно, забранное кованой решеткой, давало мало света, и помещение освещала керосиновая лампа с зеленым стеклянным абажуром на залитом чернилами деревянном столе.
У стены стоял громоздкий шкаф темного дерева, похожий на аптекарский. За пыльными стеклами виднелись корешки огромных книг. Это и был архив метрических книг. Сам воздух здесь кажется спертым и пропитанным вековой пылью.
Отец Василий, одетый в теплую рясу и старую камилавку, держал в руках медный чайник и собирался пить чай.
Я снял котелок и слегка поклонился.
— Здравствуйте, отец Василий, — сказал я. — Я Аркадий Голенев, помните меня?
— Как же, как же, припоминаю, — отец Василий с неохотой отставил чайник и уставился на меня слегка воспаленными тревожными глазами. — Что тебя на этот раз ко мне привело, голубчик? Опять станете вопросы свои каверзные задавать?
— Нет, батюшка, — я покачал головой. — Выпись мне нужна из метрической книги. О смерти отца. Вроде бы в марте прошлого года это случилось?
— Да, скорбное дело… — отец Василий вздохнул и перекрестился. — Степан! Степан, слышишь? Достань-ка книгу за прошлый, 1887 год.
Дьячок Степан, прикорнувший в уголке, вздрогнул, с грохотом вскочил и начал копаться в шкафу, бормоча под нос:
— За прошлый год… За прошлый… Так, вот она, часть третья, об умерших…
Он извлек тяжелую книгу в кожаном переплете. Обложка потертая, с медными уголками. Степан положил ее на конторку рядом с лампой. В книге сотни страниц, разлинованных от руки. Страницы желтые, шершавые. Дьячок начал их перелистывать, облизывая палец.
— Март… март месяц… Вот она, статья о умерших. Так-с… «Илья Аркадьев сын Голенев, дворянин, сорока двух лет…» Тут.
Я видел слегка угловатые строчки, выведенные коричневыми чернилами. Строчки немного расплылись от времени или из-за дешевых чернил. Дьячок тыкал пальцем в запись, не давая мне самому вчитаться в подробности.
Отец Василий надел очки и прочитал:
— «…Илья Аркадьевич Голенев, в возрасте сорока двух лет. Причина смерти: горячка тифозная. Исповедован и приобщен Святых Тайн. Погребение совершал священник Михаил Воздвиженский с причтом на городском кладбище». Все честь по чести. Ты, Аркадий Ильич, крепись. Бог дал, Бог и взял.
— Вам, Аркадий Ильич, стало быть, гербовую выпись? — деловито спросил дьячок. — Для дворянской опеки или в гимназию?
— Да, гербовую, — кивнул я. — Для опеки и по делам наследства.
— Пиши без помарок, — назидательно сказал отец Василий Степану. — «Выпись из метрической книги…»
Степан обмакнул перо в чернильницу-непроливайку и начал старательно выводить буквы, высунув язык от усердия. Я слушал скрип пера и мерное тиканье ходиков за шкафом. «Очень удобный диагноз, — думал я. — Горячка в эти годы косила людей исправно, и в книге эта запись выглядит сухо и буднично, среди десятков таких же смертей крестьян, мещан и солдат». И погребение быстрое по понятным причинам.
— С тебя, Аркадий Ильич, как сыну дворянина и прихожанина нашего, много мы не возьмем, — проговорил отец Василий мягко и отечески. — Только чтобы казне не в убыток. За гербовый лист — пятнадцать копеек. За труд писца и печать церковную положишь рубль серебром. Это меньше, чем с чужих просить, но порядок есть порядок.
Я молча расплатился. Когда чернила высохли, Степан присыпал их мелким песком из жестяной банки, сдул, а затем священник достал из стола тяжелую медную церковную печать на деревянной ручке. Он подышал на нее и с силой прижал к бумаге в двух местах: под текстом и на подписи. Потом поставил размашистую подпись.
— Вот, держи, Аркадий Ильич, — он протянул мне сложенный лист бумаги. — Не помни лиха. За батюшку твоего я сегодня свечу поставлю и панихидку отслужу, не сомневайся. А ты заходи, на Пасху-то, причастись. Скоро уж, Светлое Воскресенье.
Я вышел на воздух. Версия Анны подтвердилась. Пожалуй, теперь у меня появился повод нанести визит заезжему доктору Штольцу. Если раньше я не собирался получать справку о душевном и физическом здоровье, то сейчас она послужит отличным поводом для нашего разговора.
Уездная врачебная управа помещалась в старом каменном доме с облупившимися колоннами. В сенях пахло вовсе не медикаментами, как я ожидал, а кислой капустой, карболкой и сырым деревом.
Я поднялся на второй этаж, стараясь не касаться перил, липких от лака и времени. Губернскому доктору, как важной персоне, отвели угловой кабинет с окнами на два света. Дверь была приотворена.
Доктор Штольц оказался рослым, с седеющими висками, выбритым лицом и холеными бакенбардами, которые делали его похожим на англичанина. Пахло от него не больницей, а дорогим табаком и лавандовой водой. На столе, среди склянок и реторт, стоял дорожный несессер красного дерева. Печать и пресс-папье лежали наготове.
— Аркадий Ильич Голенев, полагаю? — он мельком взглянул на меня поверх золотого пенсне и тут же вновь уткнулся в бумагу. — Я ждал вас еще вчера.
Я сел на предложенный венский стул с протертым сиденьем и положил котелок на колено.
— Я по поручению Сергея Аполлоновича, — сказал я. — Мне надо получить медицинское свидетельство о здравии и, так сказать, отсутствии меланхолии…
— Да-да, я знаю, — перебил меня доктор и потянулся к перу. — Эмансипация — дело благое. Юноша с вашим положением должен сам распоряжаться капиталами.
— Я весьма признателен вам за быстроту, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал по-мальчишески наивно. — Особенно в такую погоду. Вы ведь, говорят, проездом? Путь, верно, держите в губернию?
— Да, в Симбирск, но крюк изрядный пришлось сделать, — не отрываясь от писанины, сказал доктор. — Работы много, эпидемия скарлатины, знаете ли.
Я чуть подался вперед, разглядывая его дорожный саквояж.
— Удивительное дело, герр Штольц, — я нарочно использовал немецкое обращение, чтобы польстить ему или чуть сбить с толку. — Ваше ремесло — это ведь, по сути, высшая юриспруденция природы. Вы, как и мы, правоведы, имеете дело с фактами, уликами и свидетельскими показаниями. Только наши улики — слова и бумаги, а ваши — тело и симптомы.
Штольц поднял голову. Сравнение пришлось ему по вкусу. Он кивнул, поправляя манжет:
— Остроумное замечание. В чем-то вы правы. Диагностика требует дедукции.
— Вот и я о том же, — я позволил себе легкую, почти светскую улыбку. — Но есть одна правовая коллизия, которая меня, как будущего юриста, крайне занимает. И в связи с вашим приездом, я вспомнил о ней. Боюсь, мой опекун, человек старой закалки, не разделяет моей любознательности, и я не хотел бы, чтобы он знал о моих праздных расспросах. Но вы, как человек науки, надеюсь, отнесетесь к этому снисходительно.
— Спрашивайте, молодой человек, — он отложил перо, довольный тем, что я признаю его «человеком науки», а не просто лекарским ремесленником.
— Я недавно разбирал фамильный архив, — я говорил медленно, тщательно подбирая слова, как будто речь шла о сухом правовом казусе. — И наткнулся на врачебное свидетельство о смерти моего покойного отца, Ильи Аркадьевича Голенева. Подписано оно вами.
Штольц чуть нахмурился, но остался спокоен.
— Примите запоздалые соболезнования, — сухо вставил он.
— Благодарю. Дело не в печали, дело в юридическом казусе, — я сделал вид, что меня чрезвычайно увлекла формальная сторона вопроса. — Видите ли, в свидетельстве, выданном вами, причина смерти указана как «тифозная горячка». Диагноз, безусловно, исчерпывающий.
— Именно так и было, — Штольц вновь взялся за ручку, желая поскорее закончить разговор, но я еще не начал. Получив подтверждение своему предположению, я продолжил.
— Но вот какая странность, господин доктор, — я изобразил на лице недоумение прилежного студента, нашедшего ошибку в сенатском указе. — Я сопоставил даты. Мой отец скончался в десятом часу вечера. А свидетельство о смерти, согласно журналу исходящих бумаг врачебной управы, было выписано вами уже на следующее утро. И более того, в тот же день, поздним вечером, в доме моего отца, согласно полицейскому протоколу, случился пожар во флигеле. Сущая мелочь, к смерти отношения не имеющая, но я подумал: какая удивительная оперативность! В доме суматоха, пожар, кончина хозяина, а вы успеваете провести осмотр, опознать инфекционную горячку — болезнь, которая, как пишут в медицинских руководствах, требует тщательнейшего наблюдения за развитием сыпи, измерения температурной кривой в динамике, а в идеале и патологоанатомического вскрытия для обнаружения характерных язв в тонкой кишке, — и все это меньше чем за сутки. Должно быть, вы обладали какими-то особыми, передовыми методами диагностики? Или, быть может, тифозная горячка протекала у отца настолько стремительно, что картина болезни открылась вам, что называется, с одного взгляда?

----------

Глава 21

Глава 21
Я замолчал и посмотрел на него с выражением самого искреннего восхищения. Мой тон был до омерзения вежлив и полон почтения. Говорил я без запинок, выдавая вместо фактов эту импровизацию. Но судя по его побагровевшему лицу, я попал в самое яблочко, хотя и не назвал ни единой даты.
Пенсне слетело с переносицы и повисло на цепочке. На лице — мучительная работа мысли и даже ни тени сомнения в том, что въедливый юнец ни разу в глаза не видел этого документа. В котором стоит его подпись.
Он не может сказать, что ошибся датой — это подлог. Не может сказать, что вскрытия не было вовсе и тифа он в глаза не видел — это уголовное преступление. Было почти слышно, как скрипят шестеренки в его голове, придумывая логичное оправдание.
Он заговорил быстро, нервно постукивая пальцами по столешнице:
— Ах, вот вы о чем. Понимаю ваше юридическое смущение. Но медицина, юноша, не всегда укладывается в ваши римские догмы. Вскрытия в полном смысле этого слова я, разумеется, не производил.
Я удивленно вскинул брови:
— Но как же? При инфекционной горячке — и без вскрытия? Без исследования брюшной полости? Это же ювелирная работа — вот так, на глаз, определить тиф, да еще и исключить всякую иную причину скоропостижной смерти!
Штольц наклонился ко мне и понизил голос. Он смотрел на меня как на сообщника, которому сейчас откроют страшную, но выгодную тайну.
— Вы должны понять, молодой человек. Меня вызвали уже post factum. Картина была… не вполне типична для тифа, тут вы правы. Но поймите и другое. Ваш опекун был вне себя от горя. Ваш отец был найден без признаков жизни. Вокруг никого, только запертая дверь. И ни малейших следов сыпи, никакой предшествующей лихорадки, о которой говорила бы прислуга. Но ведь нужно было выдать свидетельство, чтобы по-христиански похоронить человека, а не отдавать тело на поругание в анатомический театр! Я пошел навстречу вашему опекуну, чтобы не травмировать родных, и указал тифозную горячку — болезнь, от которой, увы, умирают часто и которая не вызывает лишних вопросов у полиции. В этом был акт гуманизма!
Он замолчал, тяжело дыша. Он сам, добровольно, выложил мне все, что я хотел знать, приняв мой интерес за глупую формалистику юриста-недоучки.
— Понимаю, — медленно произнес я, глядя в пол. — Значит, никаких внешних повреждений, следов борьбы или… чего-то инородного, что могло бы заставить полицию усомниться в естественном ходе событий?
— Какие повреждения? Бог с вами! — Штольц нервно рассмеялся. — Человек просто упал, сердце встало. Причина могла быть какой угодно, но Сергей Аполлонович просил написать «горячку», чтобы не было досужих сплетен. Я осмотрел тело при опекуне и горничной, констатировал смерть и тут же выписал предварительное заключение. Тиф так тиф, бумага все стерпит.
Я встал. Улыбка сошла с моего лица. Я получил всё, что нужно. Тифа не было. Вскрытия не было. Смерть была скоропостижной, и опекун выбрал удобный диагноз.
— Благодарю вас, герр Штольц, — я взял со стола свежеподписанное справку о добром здравии и ясном рассудке. — Вы рассеяли мои сомнения. Это действительно был просто акт гуманизма. Я восхищен вашей практической хваткой.
Штольц облегченно выдохнул и даже попытался похлопать меня по плечу, но я ловко отстранился, надевая котелок.
— Не стоит благодарности. И… юноша, — добавил он, чуть прищурившись, — не ворошите прошлое. Это вредно для душевного здоровья, о котором я только что выдал вам справку.
— Непременно последую вашему совету, — усмехнулся я, выходя в коридор.
Доктора Лебедева я застал на крыльце его дома. Он только что вернулся из полицейского управления, и лицо его, обычно спокойное и ироничное, несло на себе печать усталости и облегчения одновременно. Марья впустила нас внутрь, и доктор жестом пригласил меня следовать за собой в свой кабинет.
Он швырнул на стол сюртук и потянулся к графину с водой.
— Ну что ж, Аркадий Ильич, — выдохнул он, вытирая усы платком, — кажется, ваша фортификация выдержала. Следователь бумаги принял, вопросами не мучил, больше всё о том прохвосте Жюле выспрашивал. В «Якорь» отзыв свидетельства я отправил заказным письмом с уведомлением. Теперь, бог даст, обойдется без каторги.
— Вы всё сделали верно, Николай Степанович, — начал я. — Но позвольте спросить, а что дальше? Вы засвидетельствовали свою невиновность, это прекрасно. А что же наши друзья — Сычев, что обхаживал вас, и его ручной опознаватель?
Доктор устало махнул рукой.
— Это уж, голубчик, забота полиции. Пусть господин пристав теперь чешет в затылке. Мое дело — больные, а не ловля жуликов. Я своё имя очистил.
— Очистили, — согласился я, подходя к столу и упираясь в него пальцами. — Но оставили занозу. Полиция, при всем моем уважении, может искать их месяц, другой, а то и вовсе спугнуть раньше времени. А главная улика-то где? Ваше свидетельство у них на руках. Да, оно уже аннулировано, но они-то об этом не знают! Они уверены, что бумага чиста, как слеза младенца, и что страховая контора только и ждет, чтобы им выдали куш.
Я перевел дыхание и четко проговорил:
— Николай Степанович, я предлагаю не ждать у моря погоды. Нужно взять их с поличным. Устроить засаду. И вы, именно вы, должны предложить это следователю.
Доктор поперхнулся водой и уставился на меня, как на буйнопомешанного.
— Аркадий, побойтесь бога! Какая засада? Вы предлагаете мне, лекарю, изображать полицейского агента? Бегать по крышам с револьвером? Это чистой воды авантюра!
— Ничуть, — я позволил себе улыбнуться краешком губ. — Это чистой воды юриспруденция. И называется она — «содействие следствию при производстве оперативно-розыскного мероприятия». Послушайте план. Следователь, которому вы уже передали заявление, явно заинтересован в поимке шайки. Мы предложим ему инсценировать открытие временной конторы страхового общества «Якорь». Настоящий-то офис мошенники знают, туда они не сунутся, чувствуя опасность. А тут они получат весточку — через подставное лицо, конечно, — что, дескать, в городе открылось отделение для ускорения выплат по крупным несчастным случаям. И что бумаги, поданные ранее, нужно подтвердить на месте, в новом присутствии.
Глаза доктора слегка расширились. Он отставил стакан.
Я видел, как Николай Степанович борется с собой. Врач, гуманист, человек, привыкший лечить, а не ловить. Но оскорбленное достоинство и чувство справедливости, помноженные на недавний страх, делали свое дело.
— А если они не клюнут? — спросил он глухо. — Если почуют западню?
— Клюнут, — отрезал я. — Жадность — самый сильный наркотик. Они уже потратили нервы, время, деньги на подготовку. Они видели тело, у них на руках подписанный вами акт. Они уверены, что победа близка. Им осталось только получить свое. В такой момент люди слепнут. А мы просто поставим зеркало у них перед носом, и они сами в него врежутся.
Я подошёл к доктору и, глядя ему прямо в глаза, добавил тише:
— Поймите, Николай Степанович. Пока они на свободе, над вами всегда будет висеть тень. Кто-то шепнет: «А может, доктор-то был с ними заодно, да вовремя соскочил?». Только громкий, публичный провал всей их махинации, с вами в роли свидетеля обвинения и спасителя казенного интереса, поставит точку. Это не авантюра, это ваша индульгенция. И самая надежная страховка от будущих сплетен.
Доктор долго молчал, поглаживая бородку и глядя на графин с водой. Потом резко выдохнул и взял со стола перчатки.
— Черт с вами, юный искуситель, — проворчал он, но в глазах его уже загорелся холодный, решительный огонек. — К следователю? Идемте. Но если нас там поднимут на смех, я вас лично высеку, невзирая на ваше дворянство.
Идти было недалеко: съезжий дом, где квартировал судебный следователь Герман Петрович, стоял на той же улице, что и дом доктора, только ближе к Волге. Двухэтажное казённое здание из желтого кирпича, с облупившейся штукатуркой и вечной лужей у крыльца.
Внутри съезжего дома пахло казенными чернилами, махоркой и сыростью. Дежурный городовой, узнав доктора, молча кивнул и ткнул пальцем на лестницу. Мы поднялись на второй этаж. Перед обитой потертым сукном дверью висела табличка: «Судебный следователь 1-го участка заволжского уезда Герман Петрович Завьялов. Прием отъ 10 до 2». Часы показывали половину третьего, но дверь была приоткрыта.
Я постучал. Из-за двери донеслось низкое, усталое: «Войдите».
Камера следователя представляла собой комнату, разгороженную надвое высоким барьером. Барьер отделял «присутствие» — стол для посетителей, несколько венских стульев и вешалку — от «святая святых», где за массивным дубовым столом восседал сам хозяин. Стол был завален синими папками с надписью «ДѢЛО», пухлыми томами Свода законов, огарками свечей в медных подсвечниках и непременным бронзовым орлом на чернильнице. На стене, над головой следователя, висел портрет Государя Императора Александра Александровича, а по бокам — литографии судебных деятелей эпохи реформ: Кони, Плевако, еще кто-то.
Сам Герман Петрович, знакомый мне еще по той памятной встрече у постели Александра Сергеевича, яростно скрипел пером. Перед барьером, на стуле для просителей, сидел Митяй и делал вид, что переписывает бумаги. Увидев нас, он едва заметно дернул уголком рта — обозначил улыбку, но тут же погасил ее, склонившись над столом.
— Честь имею, Герман Петрович, — доктор шагнул вперед, снимая фуражку. — Простите за неурочный визит. Я с новостями по своему делу и с… некоторым предложением.
Следователь поднял голову, отложил перо и оглядел нас. Взгляд его задержался на мне. Он меня как будто узнал, но пока не припомнил, где и при каких обстоятельствах видел.
— Доктор, рад видеть вас в добром здравии. А это кто с вами? — кивнул он на меня.
— Аркадий Ильич Голенев, — я учтиво поклонился. — Сосед и, если позволите, добровольный помощник Николая Степановича в этом деле. Изучаю право, готовлюсь к университету.
— Ах да, вспомнил, как же… Коллега… — хмыкнул Завьялов, переводя взгляд на своего помощника. — Митяй, ты бумаги-то переписал?
— Так точно, Герман Петрович, почти закончил, — пробормотал Митяй, не поднимая головы. Мы с ним старательно избегали смотреть друг на друга.
— Ну, раз почти — иди, займись чем-нибудь в архиве. У нас разговор конфиденциальный.
Митяй вскочил, сгреб бумаги и, бросив на меня мимолетный, совершенно пустой взгляд, выскользнул за дверь. Мы остались втроем. Следователь жестом пригласил нас садиться.
— Я вас слушаю, господа. Что за предложение?
Я кивнул доктору, предоставляя ему право начать. Николай Степанович, чуть нервничая, изложил суть: заявление подано, свидетельство аннулировано, мошенники на свободе, но уверены, что их план работает. И тут я вступил, четко и по пунктам обрисовав идею с подставной страховой конторой.
Завьялов слушал молча, барабаня пальцами по столу. Когда я закончил, он тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула.
— Господин Голенев, вам сколько лет, напомните?
— Семнадцать, — ответил я спокойно. — Но это не мешает мне знать статьи Уложения о подлоге и мошенничестве. И понимать, что без улик, взятых с поличным, процесс против этой шайки может затянуться на годы.
— Дерзко, — отрезал следователь. — Слишком дерзко. Ложная контора, переодетые полицейские… Это пахнет провокацией. А провокация, юноша, судом не поощряется.
Видно было, что сама идея действовать на опережение, использовать частных лиц — ему, старому служилому юристу, претит. Но что-то в его глазах уже зажглось. Профессиональный азарт? Или просто усталость от рутинной бумажной работы?
— Допустим, — проговорил он медленно, — допустим, это может сработать. У меня есть два расторопных городовых и жандармский унтер-офицер, старый знакомый. Они будут в штатском, изобразят… ну, скажем, просителей, ожидающих своей очереди. В задней комнате будут ждать понятые и еще двое полицейских. Кроме того, подставная контора не должна выглядеть как новодел. Нужна мебель, вывеска, бумаги… — он вдруг хитро прищурился. — Вы говорите, сотрудники настоящей конторы в отъезде?
— Все верно, — кивнул я.
— И они квартируют в помещении речного управления, — задумчиво проговорил Герман Петрович и посмотрел сначала на доктора, а потом на меня. — Ладно. Допустим. Допустим, вашу идею можно реализовать. Но как мошенники узнают о том, что контора открылась? Вы собираетесь просто взять и сказать им об этом? Я бы на их месте поостерегся.
— Думаю, можно поступить так, — сказал я. — Прежде всего дать объявление в «Торговые записки» о том, что «Якорь» открывается раньше срока. А во-вторых отправить уведомление с курьером. Хотя бы того же Митяя послать. Мол, оповещаем своих клиентов, что мы открылись, добро пожаловать.
Завьялов помолчал, пожевал губу. На лице его отразилась нешуточная борьба. С одной стороны, это мероприятие требовало некоторых организационных усилий и успеха вовсе не гарантировало. С другой — это была возможность быстро и громко провернуть дело, взять мошенника с поличным.
— Я думаю, что наше с доктором участие лучше не афишировать, — сказал я. — Мошенники могут что-то заподозрить. Да и вообще, у вас ведь в подобных операциях гораздо больше опыта.
Герман Петрович медленно кивнул.
— Вы разумный молодой человек, — сказал он. — Не то что…
Он бросил взгляд в ту сторону, куда ушел Митяй.
— Доктор, вы останетесь на пару слов, — сказал Герман Петрович. — А вас, господин юрист, попрошу подождать в коридоре.
Я поклонился и вышел. В коридоре, у окна, стоял Митяй и делал вид, что его чрезвычайно интересует вид за окном. Услышав мои шаги, он обернулся.
— Ловко вы его, — с кривой усмешкой сказал он. — Такая авантюра, я уж думал, что он на смех вас поднимет. Мол, ноги бить еще…
— Каждому хочется иногда быть героем, — хмыкнул я.
Но на душе было неспокойно. Возникало чувство, что я чего-то не учел, чего-то очень важного. И это может в скором времени неприятно аукнуться.
В это же время в гостиной подворья на Марьином спуске
В камине уютно потрескивали березовые поленья, но свет их тонул в резком, концентрированном круге от большой керосиновой лампы под зеленым абажуром, стоявшей на круглом столе.
Сычев вошел бесшумно. Остановился на мгновение, поправляя манжету, и уловил последний, оборванный на полуслове шепот Дарьи Павловны. «… занялся разом с двух концов, там и смоляные бочки были…» Голос ее, низкий и грудной, осекся, едва скрипнула дверная петля. Всеволод Саввич стоял к ней вполоборота, заложив большие пальцы за проймы атласного жилета. Свет лампы скользнул по его массивному, гладко выбритому черепу, оставив глубокие тени в глазницах, и хищно блеснул в черных агатах глаз Никифоровой.
— Сычев, — Морозов произнес это без вопросительной интонации, словно припечатал. — Легок на помине. У тебя вид, будто ты покойника в своем платяном шкафу обнаружил.
Сычев растянул тонкие губы в подобие улыбки, но глаза, цепкие и острые, оставались холодными. Он прошел к столу, не снимая перчаток, и брезгливо сдвинул в сторону расписную фарфоровую пепельницу, полную окурков.
— Покойники, Всеволод Саввич, имеют дурную привычку обнаруживаться в самые неподходящие моменты, — произнес он манерно, растягивая гласные. — И часто не в шкафах, а гораздо ближе, чем хотелось бы.
Дарья Павловна медленно опустилась в вольтеровское кресло, зашуршав юбками. Она молча взяла мундштук слоновой кости, вставила новую папиросу, но закуривать не стала — просто вертела его в пальцах.
Повисла тишина, тяжелая, как вода в омуте.
— Я навел справки о нашем друге из департамента, — заговорил Сычев, прохаживаясь вдоль стола. — Бумаги будут готовы в срок. Субсидия ляжет на наш карман, как перезрелая груша с ветки.
— Тогда отчего ты так мрачен, голубчик? — усмехнулся Морозов.
Сычев остановился. Он смотрел в огонь камина, и пламя отражалось в его зрачках, делая лицо похожим на застывшую маску античного трагика.
— Субсидия — дело бумажное, — сказал он тихо. — Бумага все стерпит. А вот кровь… Кровь терпит не всегда.
Морозов нахмурился. Желваки заиграли на его квадратной челюсти.
— Ты о чем?
— Я, знаете ли, Дарья Павловна, — Сычев повернулся к женщине, игнорируя вопрос Морозова, — вспомнил сейчас одну поучительную историю. Старую, как сама Сибирь, но оттого не менее полезную для нынешних ушей.
Дарья Павловна медленно выдохнула струйку дыма, которую она, оказывается, уже успела вдохнуть.
— Вы сегодня на редкость театральны, Сычев. Что за история?
— История о ватаге «Камского Змея», — Сычев присел на подлокотник дивана, достал портсигар и принялся постукивать папиросой по серебряной крышке. — Слышали, небось? Лет пятнадцать назад гремели по всей Волге и Каме. Брали всё: баржи с купеческим товаром, почтовые тройки, банковские конвои. Дерзкие были ребята, умные. Атаманом у них был некто Полозов, бывший штабс-капитан, зверь в человеческом обличье. Они подготовили дело века: золотой обоз с приисков. До медяка всё рассчитали, осели в уездном городишке, пустили слух, что они артельщики-подрядчики.
Сычев чиркнул спичкой, и на мгновение его лицо с острыми скулами и тонкими, щегольски подкрученными усиками озарилось дрожащим светом.
— Всё шло как по маслу, — продолжал он. — Но за неделю до дела Полозов тайно от ватаги купил роскошный выезд. Четверку вороных, по три тысячи за голову. Чтобы, значит, после куша сразу пересесть с телеги на рессорную коляску и укатить в Москву, бросив подельников разбираться с награбленным. И, что хуже всего, он по пьяной лавочке зарубил топором местного околоточного надзирателя, который слишком много расспрашивал. Скрыл это от своих.
Он замолчал, стряхивая пепел прямо на ковер.
Дарья Павловна подалась вперед. Глаза ее, черные и бездонные, смотрели на Сычева с холодным интересом.
— И что же стало с той ватагой?
— А то и стало, — Сычев усмехнулся, — что правую руку атамана, опытного медвежатника по кличке Шило, насторожило это дело. Сначала лошади. Откуда у «артельщика» такая роскошь? Потом пропавший полицейский чин. В городе поднялся шум. Шило напрямую спросить побоялся, Полозов был скор на расправу, зарезал бы не глядя. Но Шило был себе на уме. Он понимал, если атаман начал путать мокрые дела с чистыми, да еще и готовит себе пути отступления втайне от других, — пиши пропало.
Сычев поднял взгляд на Морозова и проговорил со вкусом, чеканя каждое слово:
— В ночь перед делом золотого обоза, когда Полозов спал без задних ног, Шило перерезал ему горло прямо в постели. Просто и без затей. Подельники его поддержали. Ватага разделилась, обоз не взяли, а через месяц их всех переловили на Казанском тракте. Полозовская кровь их выдала.
Папироса в мундштуке Дарьи Павловны хрустнула — она сломала ее пальцами.
— К чему вы клоните? — спросила она ледяным тоном.
— Я ни к чему не клоню, сударыня, — Сычев склонил голову набок, рассматривая напряженную спину Морозова. — Я просто вспомнил старый анекдот. Но, знаете, что самое смешное? Всё это дерьмо выплыло наружу именно из-за лошадей. Из-за проклятых лошадей, которые стояли в сарае и ржали на всю округу. Будь Полозов чуть умнее и чуть менее жаден, он бы не стал высовываться с тайными покупками. Сидел бы, как мышь под веником.
Морозов резко повернулся. Лицо его побагровело, глаза сузились. Он был страшен в своем гневе, но Сычев видел, что Всеволод Саввич испуган.
— Ты на что намекаешь, канцелярская твоя душа⁈ — рявкнул Морозов, ударив кулаком по столу так, что лампа покачнулась. — Думаешь, я не вижу твоих экивоков? Думаешь, я буду оправдываться перед тобой, как гимназистка перед директором⁈
— А я разве прошу оправданий? — ласково удивился Сычев. — Я просто подметил, что у тебя, Всеволод Саввич, во дворе, под свежим сеном, кажется, завелась превосходная тройка гнедых.
В гостиной повисла звенящая, готовая лопнуть тишина. Дарья Павловна встала и отошла к окну, отделившись от мужчин стеной молчания.
Морозов тяжело дышал. Он понял, что попался. Отрицать было глупо — Сычев явно видел лошадей сам или через своих ищеек. Морозов посмотрел на свои кулаки, лежащие на сукне стола, разжал их и нехотя, словно выплевывая кость, бросил:
— Допустим. Купил. Это мое личное дело. Для дела может пригодиться… для быстрого отхода, если что пойдет не так. Я не перед тобой отчитываюсь.
— Быстрого отхода? — Сычев поднял одну бровь. — То есть, в случае тревоги, ты планируешь унестись в коляске, оставив нас с Дарьей Павловной ловить извозчика?
— Хватит! — голос Дарьи Павловны хлестнул, как удар бича. — Вы оба. Сейчас не время грызться. Деньги почти у нас в кармане.
Сычев молчал. Он смотрел на багровую шею Морозова, на его жилистые руки, сжимающиеся в кулаки, и не мог заставить себя задать следующий вопрос. Самый важный.
Сычев понимал, что он, мошенник до мозга костей, человек, который может разорить дюжину семей росчерком пера и глазом не моргнуть, никогда не сможет уважать убийцу. Кровь — это грязь. Кровь оставляет следы.
Спросить прямо он не решился. Но взглянув в налитые кровью глаза Морозова, Сычев увидел там смерть. Прямой вопрос сейчас стоил бы ему пули или удара тяжелым пресс-папье в висок.
— Я понял тебя, Сычев, — тихо, почти шепотом проговорил Морозов. Он внезапно успокоился. — Ты просто трус.
— Я не трус, Всеволод Саввич, — так же тихо ответил Сычев, поднимаясь с подлокотника. — Я осторожен. И я предупреждаю: еще одна ошибка, еще одна капля крови, которая долетит до ушей полиции, — и наш куш превратится в виселицу. А я, в отличие от камского Змея Полозова, предпочитаю спать не с перерезанным горлом, а на хороших простынях, в окружении денег.
Сычев развернулся, поправил лацкан сюртука и, не прощаясь, вышел в темную анфиладу.
В гостиной остались двое.

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: АдвокатЪ – 3

----------