Глава 1

— О как! — Я чуть не схватился за голову. Ну и новости!

Нет, я, конечно, помнил по рассказам Наиля и тети Нины, что после Нового года сюда собирается приехать Диана Шарипова, операционная сестра хирургического отделения Казанской городской больницы, с которой у меня зарождались отношения до тех пор, пока она не пошла в гости к моему недоброжелателю Рамилю Зарипову… Но чтобы прям сегодня? Сейчас?

Признаться, я был в замешательстве.

Затем, слегка переварив такую новость, посмотрел на всю шеренгу дамочек, которые с проницательным видом рассматривали меня, чутко отслеживая малейшую эмоцию.

Лицо я сделал кирпичом, так, на всякий случай.

Передо мной выстроилась вся моя личная служба безопасности: тетя Нина, Алена Петровна, Тайра Терентьевна и добровольно присоединившиеся к ним, пусть и временно, Вера Андреевна, Танюха и Элен. И все они умирали от любопытства.

— И где она? — спросил я. — Вы ее на этом этаже заселили?

— Да она же только приехала, из Морков позвонила, чтобы ее встретили.

— Угу, — задумчиво сказал я. — И кого вы послали встречать?

— Прохора Евграфовича, — с готовностью доложила тетя Нина, которая считала себя здесь главной.

— Почему его? — удивился я. — Что, Наиля нельзя было отправить?

— Наиль с Япаром уехали куда-то еще часа два назад, — снова ответила тетя Нина, — и до сих пор так и не вернулись. И даже не сказали куда. Я спрашивала, но Япар отмахнулся, вы же сами знаете, какой он.

Она неодобрительно поджала губы. Да, Япар имел свое собственное мнение по каждому поводу, особенно насчет таких, как тетя Нина, Алена Петровна, Тайра Терентьевна, Вера Андреевна, Танюха и Элен. И даже Ева. Жаловал он женщин лишь до определенных пределов. Тетя Нина боролась с ним по-всякому: от прямых стычек до совсем уж партизанских методов, а когда не получалось, в ход шел подкуп в виде пирогов и булочек и даже шантаж (Япар, как оказалось, очень любил вареники с картошкой и мясом, и тетя Нина пыталась приручить его хоть так), — но все было тщетно. Поэтому я не удивился.

— А давно Прохор Евграфович за ней уехал?

— Да вот буквально минут пять назад, — пожала плечами Элен.

— Ну хорошо, время у нас еще есть.

— Что, душа трепещет? — хитро прищурилась тетя Нина, помнившая наши с Дианой отношения по казанской больнице номер девять.

— Да нет, все нормально.

Я не успел до конца ответить, как тетя Нина ехидно сказала:

— Вот сейчас начнется.

— Что начнется?

— Да как вспомню, что Дианка вытворяла и как… это… вы разошлись. Думаю, Джимми, она сюда неспроста приехала. Как там народная мудрость гласит: «все равно Диану брошу, потому что я хороший», да?

Я с демонстративно равнодушным видом пожал плечами, а потом сказал, глядя в упор на дам:

— Как бы там ни было, из санатория я скоро уеду. Причин тому три. Первая — аспирантура, Москва, дела: здесь меня ничто не держит. Вторая — что бы Диана себе ни нафантазировала, между нами все кончено, и кончено давно. И третья: какой бы у нее ни был характер, операционная сестра она первоклассная. Если уж решила променять Казань на Морки, такого специалиста надо держать обеими руками — и в санатории, и в больнице. Здесь она не пропадет. А женихов у нас хватает, взять хоть того же Япара, — улыбнулся я.

— Да нет, гусь и… гагарочка — это хреновая парочка, так что не получится, — хмыкнула тетя Нина. — Вот стала бы она Дианой Епиходовой — совсем другое дело.

— В общем, я у себя, — отрезал я, потому что от их подозрений у меня вконец испортилось настроение. — Диана приедет — накормить, напоить, разместить на проживание. Показать санаторий, развлекать. Я поработаю. Самарцев появится — пусть срочно дует ко мне. И когда Терновский вернется — передайте ему тоже. Меня не отвлекать, если ничего серьезного. Серьезное — это цунами, пожар или землетрясение. Остальное подождет. Мне нужно срочно сделать для Райки лекарство.

Дамы заахали, но я уже их не слушал и отправился к себе.

Разложив на столе справочники по аналитической химии и фармакологии, я придвинул к себе пузырек с остатками порошка — того самого, что завтра к вечеру предстояло дать Райке, — и всмотрелся в него, представив в голове Райку Богачеву.

Сработает?

Талант «Природа веществ», добравшийся до второго уровня, теперь считывал не только природу вещества, но и дозу под конкретного человека.

Над пузырьком развернулась плашка. Сработало!

«Вазорелаксин-Икс»: расчет индивидуальной дозы.

Объект: масса тела 52 кг, сниженный печеночный клиренс, биологический возраст 52 года, длительный алкогольный анамнез.

Безопасная курсовая доза: до 350 мг.

Верхний разовый предел: 120 мг; сверх него вероятны гепатотоксическая и вазомоторная реакции.

Дробление курса и график наблюдения — вне текущего уровня таланта.

Я переписал цифры на чистый лист. Предел Система обозначила, а вот как размазать его по дням, чтобы непроверенный препарат не подкосил живого человека, одной арифметикой не решить. Тут нужна была вторая голова, причем толковая; и я рассчитывал на Самарцева.

Только-только я закончил, как кто-то поскребся в дверь.

— Открыто! — сдерживая недовольство, крикнул я, потому что новые двери прилегали плотно и слышимость была плохая.

В комнату вошел Елисей. Вид у него был одновременно торжественный и таинственный. Не успел я удивиться, как он придержал дверь, и за его спиной показалась… Венера.

— Что случилось? — спросил я Елисея и приветливо кивнул девушке. — Ну, присаживайтесь, раз пришли. Только у меня времени мало, так что учитывайте это.

Я махнул рукой на кровать, потому что в комнате стоял пока один-единственный стул, занятый мной самим. Елисей и Венера сели рядышком, и, к моему удивлению, Венера взяла его за руку.

— О как! — во второй раз за последние пару минут удивленно сказал я. Нет, я, конечно, видел, что у них появилась симпатия, но что все развивается так быстро — даже не думал.

Венера смущенно улыбнулась, а вот Елисей вспыхнул до самых корней волос.

— О чем же вы хотели поговорить? — спросил я и, видя, что Елисей мнется, решил чуть помочь: — Ну как тебе тут, Елисей?

— Замечательно! — чуть заикаясь, ответил он, и глаза его пылали энтузиазмом.

— Не жалеешь, что приехал? — спросил я, зная ответ, но мне хотелось услышать это от него самого.

— Да ты что! Ты что! — воскликнул он, чуть не подпрыгивая на кровати. — Ты понимаешь, я же думал, что у меня уже все, что жизнь закончена и впереди ничего нет, — а здесь, оказывается, столько всего интересного! Один только дом престарелых чего стоит!

Глаза его подернулись поволокой, и он, мотнув головой, сказал:

— А ты видел, как они вокруг меня кружили, когда объявили елочкой? Какие у них были лица!

Он задумался, замечтался, и я понял, что та сцена произвела на бывшего аспиранта огромное впечатление.

Повисла пауза.

— Сережа, — вдруг прервал молчание Елисей, — во-первых, я хотел тебя поблагодарить. А во-вторых, ты говорил, что хочешь, чтобы я работал в райбольнице. Праздники закончатся — и мне надо будет идти устраиваться. Правильно?

— Правильно, — кивнул я. — Только не помню, чтобы говорил тебе про сроки.

Елисей и Венера переглянулись. Она кивнула, и Ротонос вздохнул:

— Ты вскользь упоминал, но подробнее мне объяснила Александра Ивановна, — сказал он.

— Ага, понятно. И что не так?

— Все так, но…

Он опять замялся, посмотрел на Венеру, которая снова ободряюще ему кивнула.

— В общем, слушай… А можно ли попросить тебя или Бориса Альбертовича… — Он опять густо покраснел. — Я знаю, что это неудобно. Знаю, что и Мария Сергеевна берет меня к себе соискателем, и я уже и так им должен, и тебе должен, но… вот, спросить только…

— Да спрашивай уже! — не выдержал я. — Что ты, как испуганная пятиклассница, ходишь вокруг да около, говори уже!

Елисей опять посмотрел на Венеру, и она тепло ему улыбнулась.

— Ну, это… — Он запнулся и окончательно умолк.

— Сергей Николаевич, — сказала Венера, решив, видимо, взять бразды правления в свои руки, раз от Елисея толку мало, — мы так подумали, что Елисей мог бы работать в доме престарелых.

Она немного помолчала и твердо, решительно добавила:

— И я тоже. Нет, амбулаторию в Чукше мы бросать не будем. К тому же сейчас заканчивает курсы Райка, через неделю у нее экзамен, и она будет там постоянно работать санитаркой. Но вот очень бы хотелось остаться работать в доме престарелых. Помогите нам, пожалуйста, туда устроиться. Мы знаем, что вы все можете!

— Ничего себе заявочки, — удивился я. — А как же Ротозеев? Вдруг он вас не возьмет?

— Может, там есть хоть какое-то место, хотя бы санитара, — вздохнул Елисей. А Венера кивнула:

— Я тоже готова идти хоть санитаркой, хоть уборщицей. Знаю, что зарплаты там маленькие, но мы все равно туда хотим…

И тут у меня в голове созрел план. Ротозеева менять надо — это давно решено. А что, если на его место поставить Елисея? Хозяйственник из него, мягко говоря, никакой — как и из всех идеалистов его склада. Зато рядом будет Венера, она в Чукше одна тянула всю амбулаторию: и закупки препаратов, и оборудование, и отчетность. С такой хозяйкой за дом престарелых можно не тревожиться. Оставалось придумать, как все это провернуть.

— А почему же ты в больницу не хочешь? — на всякий случай спросил я.

— Да я хочу и в больницу, может, даже на полставки потом устроюсь, но там же хирургов и так полно, — пояснил Елисей.

— Полно-то полно, а операцию сделать некому, — сказал я.

— Я это понимаю. — Елисей нахмурился и немного нервно потеребил руками край пиджака. — Но вот понимаешь, Серега… когда мы тогда там были… на Новый год… и такое на меня все это произвело впечатление, что я вдруг понял: раз судьба дала мне шанс, вторую жизнь, и я сюда приехал, — значит, неспроста! И теперь моя миссия — помочь этим старикам. Потому что больше им никто не поможет.

Венера согласно кивнула.

Я пораженно охнул. Что Елисей — возвышенный идеалист, понятно и ежу. Но чтобы вот так, ради стариков поставить крест на собственной карьере, на будущем, — это меня и шокировало, и порадовало разом. Значит, не все еще в этой жизни потеряно.

— Хорошо, Елисей, — решительно сказал я. — Я и сам думал, что Ротозеева пора убирать. Поговорю с Юрием Дмитриевичем, главой местной администрации, — попробуем решить этот вопрос на месте. Думаю, и Александра Ивановна будет не против, что-нибудь дельное подскажет. Да и Наиль тут, если что. Только вот, конечно, я расстроен, надеялся, что главврачом станешь ты.

— Так, а почему бы самой Александре Ивановне не вернуться? — пожал плечами Елисей и посмотрел на Венеру. — Венерочка говорила, что она была хорошим руководителем. Строгим, но хорошим.

«О как! — в третий раз за эти полчаса подумал я. — Уже и Венерочка. И когда они только успели?»

И я чуть не хлопнул себя ладонью по лбу. А ведь Елисей прав! До пенсии Сашуле еще далеко, а что уходила когда-то — так мало ли что бывает. Пусть возвращается и руководит больницей: до обеда отрабатывает там, а к вечеру или по выходным заглядывает сюда, в санаторий, — заодно и на свои процедуры. И дело в надежных руках, и человек при деле.

Я глубоко задумался, и ребята, видя это, потихоньку, бочком-бочком выбрались из комнаты, оставив меня одного.

Но тут снова постучали. Не успел я рассердиться, как в дверь заглянул Самарцев:

— Вы просили зайти, Сергей Николаевич, — сказал он. — Вот я и зашел.

— Отлично, Николай Борисович, — обрадовался я. — Очень нужна ваша помощь.

Я кивнул на раскрытые справочники и листы:

— Пытаюсь пересчитать дозу «Вазорелаксина-икс» для Райки. Препарат непроверенный, пациент живой — тут нужен ваш аналитический ум и опыт.

— Ну, тогда чего тянуть, давайте приступим, — сказал Самарцев, сразу подошел к столу и начал просматривать мои записи. — Так, первый вопрос: какой у нее вес?

Вспомнив цифру из системной таблички и ответил:

— Пятьдесят два килограмма.

— Так, дальше… Какова концентрация активного вещества «Вазорелаксина»?

Я прикинул и написал.

— Так. Значит, если прикинуть… эм-м-м… давайте рассчитаем разовую. Хотя лучше, наверное, суточную? Кстати, у нас будет разовая или суточная доза?

Я задумался и предложил:

— Смотрите, Николай Борисович. Те трое: Ерофей, Колян и Федька — сожрали большую порцию порошка разом, без всякой дозы, и получили тяжелую побочку. Райке я предлагаю иначе: давать малыми порциями в течение суток.

Самарцев задумался, потом посмотрел на меня и сказал:

— А я предлагаю так: первые сутки — четыре приема, а через сутки еще добавим. По моим расчетам, суммарно выходит примерно триста — триста пятьдесят миллиграммов, — задумчиво проговорил он, разглядывая формулу. — Доза должна быть такая.

Триста — триста пятьдесят. Ровно столько, сколько полчаса назад высветила мне Система. Я невольно проникся к Самарцеву уважением: он вышел на нее голым расчетом, без всякой подсказки, — и на душе у меня сразу стало спокойнее.

Самарцев сел на уступленный мной стул и быстро, красиво расписал учет суточного лимита:

— Причем я предлагаю сначала ввести немного, процентов тридцать, в обед сделать максимальную дозу, а вечером — оставшиеся проценты. Как вам такое, Сергей Николаевич? Мне кажется, так на почки придется самое малое давление. — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Знаете, коллега, — сказал я, заглядывая в его записи, и задумчиво почесал затылок, — я бы на вечер оставил еще меньше, процентов десять, а то и пять. Потому что, сами понимаете…

Договорить я не успел: дверь открылась без стука, и вошел Терновский, хмурый и недобрый.

— Чем это вы здесь занимаетесь⁈ — рявкнул он, увидев, как мы с Самарцевым выписываем формулы.

— Да вот рассчитываем «Вазорелаксин» для Райки, — начал объяснять я, но был бесцеремонно перебит:

— Мне уже ваша тетя Нина доложила, — поджал губы Терновский. — Епиходов! — вызверился он, глядя на меня свирепо. — Ты что творишь? Ты что себе позволяешь?

— А что? — не понял я.

— У тебя три человека чуть на тот свет не отправились, а ты решил еще и бабу следом спровадить⁈ Тебе повезло, что они алкашня и реакции у них сбиты. А если бы они умерли — что бы ты делал? Что бы мы все делали? Ты понимаешь, что на твоем будущем стоял бы крест? Про людские жизни я уже молчу.

— Погодите, Борис Альбертович, — возмущенно вскинулся я. — У этого «Вазорелаксина» обнаружилась побочка: те трое после него совсем перестали пить. А у Райки выбор простой. Либо она срывается — и за пару недель превращается в овощ: белая горячка, а дальше вы и сами знаете. Вы же видели ее состояние.

Терновский медленно кивнул. Тут ему крыть было нечем.

— Либо пробует препарат — и избавляется от тяги совсем. Вы вообще представляете, каково это — каждую ночь привязывать руку ремнем к батарее, лишь бы не пойти за бутылкой? — сказал я и, глядя в ошарашенные глаза Терновского, безжалостно добавил: — Сегодня ночью Александра Ивановна по ее же просьбе заперла Райку в холодной комнате, потому что иначе она сорвалась бы и ушла искать спиртное. Сколько она еще так продержится, как вы думаете? А ведь она хочет стать нормальной матерью, забрать ребенка, учится на курсах санитарок, хочет жить по-человечески. Она прекрасно знает, чем рискует. Но другого выхода у нее нет.

— Дозу мы с Николаем Борисовичем ставим минимальную. И потом: Ерофей, Колян и Федька, когда нажрались порошка, были пьяны в дым, да и пили до того не один день. А Райка почти месяц капли в рот не берет — здесь и эффект будет совсем другой.

И, не дав Терновскому возразить, я тут же добавил:

— И в конце концов, это же прекрасный материал для изучения! Вы сами понимаете: если удастся доказать, что «Вазорелаксин» дает побочку в виде отвращения к спиртному, — это будет мировая сенсация. Прорыв.

— Да, — проворчал Терновский, сдаваясь под напором моих аргументов, — патентовать надо. А ну-ка, покажите расчеты.

Глаза у него загорелись энтузиазмом, и он тут же отбросил вякающую совесть, нашептывавшую, что для Райки это может быть опасно.

— Знаете что, — сказал он возбужденно, — вот это вы написали правильно. Но вы что, за один день ее вылечить хотите? Нет, давайте иначе. Выделим два-три дня, лучше три, и разобьем эти дозы на еще более мелкие — чтобы отслеживать реакцию организма на «Вазорелаксин». И чтобы она не загнулась.

Самарцев обрадованно хекнул, а Терновский продолжил, горя энтузиазмом:

— Причем в первый день я предлагаю дать ей буквально десять процентов от общей дозы.

— Но он же не подействует! — возразил Самарцев. — Сколько там того действующего вещества!

— Абсолютно правильно! Не подействует, но зато запустит определенные реакции, — с важным видом пояснил Терновский, и я порадовался, что мой ученик такой толковый. — Вы будете наблюдать, точнее, ты будешь наблюдать. — Он ткнул в меня корявым пальцем и недовольно поджал губы. — И увидите, нет ли побочек, нет ли рисков, чтобы она не окочурилась. Если все пойдет нормально — на следующий день дозу увеличите, но не больше чем вдвое.

— Так это мы с ней до морковкина заговенья тут просидим, — возмутился Николай Борисович.

— Если надо — просидите. А кормить человека непроверенным препаратом, который не прошел комиссию, — это, ребятишки, понимаете, статья.

Мы понимали. И все равно Райке хотелось помочь. Стоило вспомнить ее молящие глаза и слезы, так прямо за душу брало.

— Так что давайте займемся расчетами. Вот как я предлагаю сделать. — И Терновский, согнав Самарцева со стула, как тот до этого меня, уселся за стол и принялся самолично выписывать формулы. А мы с Самарцевым, как два примерных пятиклассника, стоя у него за спиной, подсказывали, что за чем. И так увлеклись, что час пролетел незаметно.

Когда закончили, Терновский с Самарцевым, обсуждая дозировку, ушли в столовую. Я же вышел в коридор — надо было срочно найти Райку и уточнить, нет ли у нее аллергии.

Но не успел я пройти и пары шагов, как меня поймали.

— Сережа-а-а-а! — радостно закричала Диана. — А вот и я! Ты рад меня видеть?

Она была чудо как хороша: в новом костюме, с новой прической — коротким каре, которое ей необычайно шло.

— Эм-м-м… очень рад, — ответил я, и возникла пауза.

Понятия не имел, что говорить дальше. Расстались мы с ней, мягко говоря, не друзьями. Но тут, к моей радости, из бокового коридора донесся возглас:

— Сергей Николаевич! — Ко мне бежала Александра Ивановна, и вид у нее был донельзя смущенный и взволнованный. — Простите, я же совсем забыла вам передать: в актовом зале собрались пациенты из «Клуба здоровья»! Все начнется через пять минут! Давайте поторопимся, ждут только вас!

Глава 2

Я готов был расцеловать Александру Ивановну за такое спасение, потому что ни сил, ни желания выяснять отношения с Дианой у меня не было. «Клуб здоровья», перерасчет Райкиной дозы или хоть внеплановая проверка из Росздравнадзора — сгодилось бы что угодно, лишь бы не стоять посреди коридора под сияющим взглядом Дианы, натужно подбирая слова.

Я торопливо покивал: мол, иду, иду — и, извинившись и оставив за спиной Диану, торопливо зашагал за Александрой Ивановной в актовый зал санатория.

В общем, подумать о том, что еще за, черт подери, внеплановое собрание «Клуба здоровья», да еще и в актовом зале, да второго января, я не успел. А стоило. Потому что в прошлый раз это отняло у меня почти весь день, пациенты шли косяком, один за другим. А тут вдруг актовый зал.

— Александра Ивановна, погодите-ка… — осторожно проговорил я, притормозив. — А что, собственно говоря, происходит?

Она тоже остановилась и покраснела:

— Так вы же сами…

— Что я сам? — неприятно удивился я, а оттого, что за нами увязалась Диана, разозлился еще больше. — Можете конкретнее?

— После первого «Клуба здоровья» вы сказали, что в следующий раз лучше бы собрать всех скопом, а то на одни и те же вопросы отвечать приходится по сто раз.

— Это я так сказал? — упавшим голосом сказал я.

— Да, да, вы! — закивала Сашуля. — А тут еще слух прошел, что Ероха, Колян и Федька от алкоголизма излечились благодаря вам, так что все начали на меня давить, чтобы поскорее следующий «Клуб здоровья» провести. Ну, я и подумала, что на праздники самое лучшее время, как раз все свободны.

Я вспомнил, как какой-то моркинец поймал меня у забора санатория и долго расспрашивал о давлении, а какой-то незнакомый дедок прямо посреди улицы завел обстоятельный разговор о своей грыже.

— Это ты ловко придумал, Джимми, — ворчливо одобрила проходившая мимо тетя Нина, как обычно, приписавшая все заслуги только мне. — А то ходют и ходют, скоро тропу к воротам протопчут. А так один раз отстреляешься, и пусть ждут следующего заседания.

— Вот и я так говорю! — обрадовалась Сашуля, нетерпеливо притопывая. — Идемте скорее, Сергей Николаевич, там уже скоро бунтовать начнут.

И я поплелся за ней, уже не так сильно радуясь. Разговор с Дианой занял бы от силы десять минут. А тут… все, считай, день насмарку.

На входе в актовый зал я немного ошалел. Ладно, местные, про моркинское сарафанное радио я уже знал не понаслышке, но там еще и наши все собрались почти в полном составе.

В общем, зал набился так, что даже из столовой пришлось все стулья перенести сюда. Народ рассаживался основательно: распаренные с мороза моркинцы, шапки на коленях, и каждый второй, усевшись, первым делом оглядывался, изучая, кто еще пришел.

Сашуля устроилась сбоку от меня за столиком, Самарцев занял место в первом ряду, а ехидно посмеивающийся Борька Терновский пристроился в заднем ряду на Камчатке. У стены, чуть в стороне от всех, села Капитолина Леопольдовна, которой я завтра обещал дать ответ, а пока она, судя по всему, собиралась послушать вживую, чего я стою.

— Здравствуйте! — просто сказал я, выйдя не на сцену, а к первому ряду.

Мое появление вызвало бешеное оживление и крики:

— С Новым годом, Сергей Николаевич!

— … до сих пор башка раскалывается, что…

— Помогите, доктор…

— Наконец-то!

— Явился не запылился! — гоготнул какой-то забулдыга, но на него зашикали и даже дали подзатыльник.

Пока они перекрикивали друг друга и взволнованно шумели, я продумал, как буду вести это собрание, прошелся по системкам первых рядов и поднял руку.

Когда все стихли, я объявил:

— В общем так. Регламента у нас нет. Поэтому поступим просто. У кого болит, тот и спрашивает. Руку поднимать необязательно, а вот перекрикивать соседа — нежелательно. Годится?

— Годится! — нестройным хором откликнулся зал.

И тут всех перекричал Генка, водитель молоковоза и бывший зять Тайры Терентьевны.

— Николаич, вот скажи мне! — заорал он, приподнявшись и одернув свитер. — Пью я эти таблетки от давления с осени! Честно пью, каждое утро. И давление у меня теперь — хоть в космонавты записывай. Так вот я чего думаю: раз оно хорошее, может, и хватит уже? Чего химию зря жрать и печень садить?

— Гена, а хорошее оно у тебя почему? — спросил я.

— Ну… выровнялось, — моргнув, протянул он.

— Оно выровнялось, потому что таблетка каждое утро его выравнивает, — сказал я. — Бросишь, и оно, скорее всего, снова поползет вверх. А главное, некоторые таблетки резко отменять попросту опасно, так что дозу меняет врач, и не с потолка, а четко по твоим записям.

— Ой, да ладно! — махнул рукой Генка.

— Прохладно! Когда по мосту через реку идешь, ты же не рассуждаешь на середине, мол, раз уже почти перешел реку, значит, дальше можно и без моста обойтись? А?

В зале засмеялись, а Генка почесал затылок, прикидывая, и недоверчиво спросил:

— И что, всю жизнь теперь пить?

— Может, и всю жизнь, ничего страшного в этом нет, — ответил я. — А может, и меньше, потому что, как я уже не раз говорил, медицина развивается семимильными шагами. К примеру, уже ведутся испытания принципиально новых методов лечения гипертонии, и результаты очень обнадеживающие.

— Да на хрена вообще эти таблетки пить, доктор? — выкрикнул кто-то из зала. — Можно же и так понизить.

— Можно, — согласился я. — Само давление без всяких таблеток, если говорить упрощенно, можно снизить, сделав четыре самые главные вещи: сбросив вес, убрав лишнюю соль, потребляя поменьше спиртного и выходя на прогулки каждый день. Сделаешь это, и врач сам тебе дозу уменьшит. Только сделает он это, заметь, Геннадий, по цифрам тонометра, а не потому, что ему так в голову взбрело. Так что, если у тебя его нет, купи тонометр и измеряй утром и вечером, но с умом: сперва посиди спокойно минут пять, потом смеряй два раза подряд и оба числа запиши в тетрадку. С этой тетрадкой через месяц и приходи к доктору. И курить бросайте, мужики, и не ради давления даже, а чтобы вас однажды не свалил инфаркт или инсульт.

— А помнится, говорили вы, что специальным дыханием сбить можно? — крикнули из задних рядов.

— Немного можно. Показать? — Я оглядел зал. — Анатолий, иди-ка сюда.

Анатолий, сидевший рядом с женой Оксаной, заозирался было в надежде, что найдется другой Анатолий, но супруга уже подтолкнула его в проход. Сашуля затянула на нем манжету и запустила тонометр.

— Сто пятьдесят два на девяносто четыре, — объявила она.

— Ого, — пробормотал Толян. — Переволновался я.

— Не пугайся, у половины зала сейчас столько же, — сказал я. — Обстановка такая. А теперь давай-ка, Анатолий, дыши вместе со мной. Вдох на четыре счета, выдох на шесть. Выдох длиннее вдоха, это главное. Плечи опусти.

Минуты три весь зал дышал вместе с Толяном, и краем глаза я видел, что присоединился к толпе даже Борька Терновский на своей Камчатке. Потом Сашуля смерила давление Анатолия еще раз.

— Сто сорок на восемьдесят восемь, — сказала она.

Зал охнул, как будто им показали крышесносящий фокус, а я подытожил:

— Как мы все убедились, благодаря простейшему дыхательному упражнению цифры давления Анатолия пошли вниз. Только не обольщайтесь: один повторный замер ничего не доказывает. Половину результата тут дал просто покой — посидел человек, отдышался. В общем, само по себе дыхание не лечит и скорую не заменит. Это лишь способ успокоиться, сесть и по-человечески перемерить давление. Разволновался, подскочило… вот тогда и подыши. А лечит по-прежнему другое — прежде всего здоровый образ жизни и, при необходимости, таблетки.

Анатолий вернулся на место притихший и задумчивый. Оксана тут же отобрала у него шапку и зашептала что-то на ухо — судя по выражению лица, это было: «А я тебе говорила!»

— Сергей Николаевич, а у меня голова! — поднялась какая-то женщина, прижимая к груди сумочку.

Я не сразу ее узнал, но, присмотревшись, вспомнил бывшую соседку по дому Анатолия, маму интеллигентного алкоголика Игорька.

— Вот сяду перед телевизором, пару серий посмотрю… и все, полголовы отваливается, — пожаловалась она. — Прямо хоть не смотри.

— Так и есть, — подтвердил Игорек рядом с ней, и немедленно получил от матери сумочкой по колену.

— Мигрень у вас давняя, я помню, Людмила Степановна, — сказал я. — А мигрень включается чаще всего из-за конкретных триггеров, строго индивидуальных. Самые частые причины — это недосып, голод, кофе, когда воды мало пьете и экран без перерыва. Серия, вторая, третья, потом чай с печеньками вместо ужина… вот вам и причина мигрени.

— И что делать? — растерялась Людмила Степановна.

— Для начала заведите тетрадку приступов: заболело — запишите, что было за сутки до того. Спали сколько, ели что. Через месяц-два сами поймете, из-за чего мигрени, определите те самые триггеры. А потом просто старайтесь не допускать их.

— Так я же говорю, когда сериалы смотрю…

— В таком случае делайте перерывы между сериями хоть по десять минут. Встаньте, пройдитесь, в окно посмотрите…

— Корову подои! — хохотнул Генка.

— А я цитрамончик пью, — сообщила Людмила Степановна, бросив на Геннадия испепеляющий взгляд.

— Часто? — спросил я.

— Ну… — замялась она, перебирая ремешок сумочки. — Почитай, каждый день.

— Вот это бросайте, — строго сказал я. — Потому что обезболивающее в таком случае само начинает подкармливать головную боль: чем чаще пьешь, тем чаще она приходит. Получается замкнутый круг — болит, потому что пьете таблетки, а пьете, потому что болит. Выбраться из него можно, я вам распишу как.

— Да как же без цитрамончика… — совсем расстроилась Людмила Степановна и села.

А я продолжил:

— И последнее, это уже всем: если голова резко заболит так, будто вот-вот взорвется, или онемеет рука, или речь поплывет, то это уже не цитрамончик вам нужен, а скорая. Причем сразу, без раздумий и мыслей, мол, пережду, авось само пройдет. Может, и пройдет, а может, будет слишком поздно.

Народ посерьезнел, а Сашуля пристально обвела зал тяжелым взглядом, словно хотела сказать: я вас, товарищи, запомнила всех до одного, мотайте на ус, прослежу за каждым!

— А мне, Сергей Николаич, выходит, сладенькое теперь совсем нельзя? — спросила Клавдия, Генкина жена, и показала начатую конфету. — Мне соседка сказала, мол, дура ты, Клавдия, конфеты жрать, потому что после пятидесяти сахар — белая смерть.

— Соседке вашей физкульт-привет, — скептически усмехнулся я, и зал взволнованно зашумел. — Про «совсем нельзя» она, конечно, сгустила краски, но вот что я вам скажу, а вы уж сами решайте. Важно ведь вот что: сколько того сахара, и что вы едите вообще, и в каком порядке. Съешьте конфету на пустой желудок — сахар подскочит высоко. Съешьте ту же конфету после супа и котлеты — подъем будет мягче. А если после обеда прогуляться хотя бы десять минут — мышцы, как губка, втянут этот сахар из крови в себя и потратят на работу.

— Значит, можно сладкое все-таки? — с облегчением спросила Клавдия.

— Кто ж я такой, чтобы вам сладкое запрещать? — улыбнулся я. — Хотите — ешьте. Главное, чтобы сладкое было не вместо еды, а после, и уж точно не на ночь глядя. Но тут признаюсь: сам я стараюсь ничего сладкого не употреблять. Ничего хорошего сахар организму не дает, только вредит.

— А я мороженое люблю, когда тревожусь или нервничаю, — призналась соседка Клавдии.

— А вот от этой привычки лучше избавляться как можно скорее, — посерьезнел я. — Привычка заедать стресс не просто откладывается на боках. Это билет в один конец — к диабету, атеросклерозу, хроническому воспалению… Впрочем, это отдельная тема для разговора, не буду сейчас углубляться.

Следом солидно поднялся Чепайкин.

— У меня вопрос про колени, — торжественным голосом объявил всему залу он, откашлявшись и огладив пиджак. — На лестнице скрипят и стреляют. Помню, я в район ездил, там врач даже анализы не брал, просто сказал: артроз, дед, беречься надо. Я-то, конечно, берегу: лишний раз не хожу, все больше сижу.

— Ой, бестолочь, — громко сказала тетя Нина, и все рассмеялись. — Забыл, что ли, как Сергей Николаевич тебе говорил, что чем не пользуешься, то и ржавеет?

— Ничего я не забыл, только он не про это говорил, — отмахнулся Чепайкин и резко покраснел.

— И как, помогает вам, что вы больше сидите, Арсений Лукич? — спросил я.

— Хуже стало, — с достоинством признал Чепайкин.

— Потому что хрящ не мышца, — сказал я. — Права Нина Илларионовна, хрящ от покоя не отдыхает, а сохнет. У хряща своих сосудов нет, кормит его движение. Когда сустав работает, выделяется питательная смазка. А если лежать на диване, хрящ останется голодным.

— А я слышал, беречь колени нужно, — воинственно сказал Чепайкин.

— Беречь колено нужно от удара, а не от движения, — ответил я. — Это значит, не прыгать и не бегать по асфальту, не таскать тяжести. А ходить, плавать, кататься на велосипеде… — Я улыбнулся, увидев, как за задними рядами начали бегать Степка, Андрюшка и Борька Богачев, — Это все равно что подпитывать и укреплять колени. И мышцы хорошо качать теми же приседаниями, потому что чем крепче нога вокруг сустава, тем меньше ему самому достается.

— А хренопротекторы… или как там его? — Он обернулся на подсказку из зала и послушно повторил под добрые смешки односельчан: — Да, я же и говорю, хондропротекторы почему бы не пить? — старательно выговаривая мудреное слово, спросил Чепайкин. — Мне в аптеке присоветовали, второй курс уже допиваю.

— Честно? — переспросил я. — Наука их толком не подтвердила. Кому-то от них легче, спорить не буду, но за те же деньги куда больше толку, если походить к толковому инструктору по лечебной физкультуре и как следует укрепить ногу. Повторяю! Колено лечит движение и сильная мышца, а не хондропротекторы. И про вес не забываем. Вы знаете, что каждый лишний килограмм сверху давит на колено несколькими? Сбросите пять — колени почувствуют, будто вы с них все двадцать сняли.

— Как это? — удивился Чепайкин.

— А вот так, — сказал я. — Когда идете, вы же не просто ставите ногу на землю, нет. Сначала вы наваливаетесь на нее всем телом, потом мышцы вас тормозят, амортизируют… и снова отталкивают от земли. Поэтому каждый лишний килограмм веса давит на колено примерно четырьмя.

— Ох ты ж… — удивился Чепайкин и озадаченно почесал затылок. — Это сколько же я на них таскаю?

— Много, Арсений Лукич. Причем это не то что вы разок ногу подняли и поставили, а при каждом шаге. За день таких шагов тысячи набираются, вот и считайте. Пять килограммов сбросили, а коленям будто целый пуд с плеч… то есть с ног сняли.

— Так мне, значит, и ходить надо, и худеть желательно?

— Ага. Только без подвигов. Потому что, если вы завтра с дивана встанете и сразу десять километров пройдете, колени ваши, мягко говоря, охренеют. Начните понемногу. Походили, отдохнули, снова походили. И ноги укрепляйте. Тогда и вес пойдет вниз, и суставам полегче станет.

— Слыхал, Арсюнюшка? — громко спросила тетя Нина и зал грохнул. — А то расселся тут у меня. Все, с завтрева гуляем до озера, вокруг него и обратно, оба конца пешком!

— Нинюшка, так я разве против, — покладисто согласился Чепайкин, и зал аж задохнулся от смеха, припомнив небезызвестного персонажа с фильма «Любовь и голуби».

А громче всех хохотал дед Элай.

Когда смех улегся, я заметил, что Игорек ерзает и поглядывает куда-то назад. Я сначала подумал, что он из-за Венеры, севшей рядом с Елисеем, но потом понял, что дело в другом.

— Игорь, у тебя вопрос? — спросил я.

— Да не, я так… — Он покосился на мать, но все-таки решился: — Ну, короче, это. У меня же эти, как их… капли в нос. Короче, без них не дышу совсем. Уже год, наверно. Флакон в кармане, флакон у кровати. Это чего теперь, операция нужна?

— Год⁈ — ахнула Людмила Степановна. — Ты же говорил, насморк у тебя, Игоречек!

— Мам! — взмолился Игорек.

— Не нужна операция, — сказал я, сверившись с показаниями диагностического модуля. — И не насморк это давно, если уж на то пошло. Капли твои сужают сосуды в носу. Вот и прикинь сам. Год подряд ты сужаешь их химией, вот они и разучились делать это сами. Получается, ты, когда капли убираешь, сосуды разбухают, нос закладывает, и ты закапываешься снова. Замкнутый круг.

— И чего делать? — с надеждой спросил Игорек.

— Слезать с капель, что же еще, — ответил я. — Только сперва мне надо в этот нос заглянуть и понять, отчего его у тебя закладывало с самого начала, — от этого и способ зависит. Кого-то снимают разом, кого-то потихоньку, часто на время подключают лечебный спрей, чтоб не так мучиться. Зайди ко мне, посмотрю и распишу под тебя. Одно скажу заранее: недели две-три будет противно, так что готовься.

— Потерпит, — мрачно пообещала Людмила Степановна и так зыркнула на сына, что Игорек заметно приуныл.

Тут со стула у прохода поднялся сухощавый мужчина лет пятидесяти с чем-то в спортивном костюме.

— Позвольте и мне, доктор, — зычно проговорил он. — Вячеслав Тюльпанов я. Значит, бегаю я много лет и хочу подготовиться к марафону. А на снимке мне написали, что, мол, хрящ истончен. И жена возмущается, что, мол, добегаешься, Славик, до коляски. Кто из нас прав?

— Оба по-своему, — ответил я. — Само по себе истончение на снимке бега не запрещает, так что ваша жена преувеличивает. Но на самом деле решать лучше не по снимку, а по колену. Прислушайтесь, болит ли оно, проверьте, не отекает ли и как отвечает на нагрузку на следующий день. Если все нормально, то бегайте на здоровье, только с умом. Объем наращивайте плавно, без резких скачков, а не так, что обычно бегали двадцать километров, а потом начали сразу по тридцать. И дам вам тот же совет, что и Арсению Лукичу. Пару раза в неделю давайте ногам силовые нагрузки, потому что крепкие ноги поглотят импульс удара раньше, чем он дойдет до суставов. А марафон себе поставьте целью на год, не на весну, тут спешить нельзя. Иначе есть риск, что он для вас станет первым и последним.

— А говорят, бег вообще убивает колени, — скандальным голосом вставил кто-то, сидевший сбоку от Вячеслава.

— Скажу так. У сидячих колени болят чаще, чем у бегунов. Так что не бег убивает колени, а чрезмерные нагрузки на неподготовленные суставы, неудобная обувь, плохая техника бега и неудачная поверхность.

Поблагодарив за ответ, повеселевший Вячеслав сел и тут же начал что-то писать в телефоне.

Я хотел было сделать паузу, чтобы выпить воды, но тут не утерпела какая-то девушка. Поднявшись, она затрясла вскинутой над головой рукой, как в школе, и спросила:

— Сергей Николаевич, а про голодание что скажете? В интернете пишут, типа, посиди сутки без еды, и организм сам себя починит, сожжет все лишнее. Правда полезно?

— И правда, и не совсем, а главное, разговор о голодании долгий, на целую лекцию, — ответил я. — Коротко так: здоровому человеку день без еды ничего страшного не сделает, только оздоровит, но вот чудес, которые в интернете обещают… В общем, кому интересно всерьез, останьтесь после собрания, расскажу. А сейчас давайте про то, что у людей болит.

В этот момент Борька оторвался от блокнота и посмотрел на меня так, что сомнений не осталось — этот обязательно останется и послушает, а где надо и покритикует.

— Доктор, а мне про камень скажите, — попросила сухонькая старушка в белом платке из второго ряда. — На УЗИ нашли, в желчном. А он не болит. Дочка пугает: режь, мама, пока не поздно. А я боюсь.

— Молчит камень? — уточнил я. — Не болело ни разу?

— Ни разочка, — сказала она.

— Тогда и не трогайте, — сказал я, — пусть себе лежит. Раз камень нашли случайно, а желчный и протоки при этом в порядке и ни разу вас не беспокоили — обычно его не трогают, живут годами. И на УЗИ каждый год бегать не надо. Но вот когда камень даст о себе знать… К примеру, почувствуете колики, боль под правым ребром — тогда пора к хирургу. Ну а если боль сильная и не отпускает, да еще температура поднялась да желтизна пошла… Вот тогда уж точно нельзя откладывать — бегом в больницу.

— Откуда вообще эти камни берутся? — выкрикнула полная соседка старушки.

— Они появляются, когда желчь становится слишком концентрированной, — ответил я. — Тогда она кристаллизуется. Обычно такое происходит, когда в желчи, к примеру, слишком много холестерина, и его избыток выпадает в осадок в виде мелких кристаллов, которые затем слипаются и растут. Еще бывает, что желчный пузырь плохо сокращается, и тогда желчь застаивается, густеет, и кристаллы, опять же, растут. Но, как я уже сказал, сам камень может годами не беспокоить. Боль возникает, когда он перекрывает выход из пузыря или желчный проток…

В этот момент я осознал две вещи: что опять сбился на лекцию, оседлав любимого конька, и что зал слушает, затаив дыхание, как будто я рассказываю им что-то остросюжетное.

— Тут девушка спрашивала про голодание. Так вот, при быстром похудении и длительных голоданиях печень выбрасывает больше холестерина в желчь, а пузырь из-за редких приемов пищи сокращается слабее. Это тоже может стать причиной возникновения камней. Так что, если соберетесь худеть, не вздумайте морить себя резким голодом. Тогда желчь застаивается, и ваш молчавший годами камень может проснуться.

Убедившись, что я закончил, старушка закивала:

— Спасибо, милок! Вот и я дочке толкую: не болит — не трожь.

Я уже собирался закругляться, когда с заднего ряда поднялась еще одна немолодая женщина в темном платке. В Морках я ее видел, но по имени не знал. Она комкала в руках варежки.

— Доктор, а можно не про болезнь? — спросила она. — Вот вы все говорите: берегите себя, берегите. А я одна живу. Муж мой помер, дети разъехались, звонят на Новый год да на день рождения. Для кого мне беречься-то?

В зале стало тихо, потому что на такой вопрос ни у кого ответа не было. У меня, честно говоря, тоже.

— А вы к нам ходите, — ответил я. — Вот прямо сюда, в санаторий. Клуб этот мы теперь будем собирать постоянно, у тети Нины на кухне всегда есть чай, а весной нам понадобятся руки на огород, на клумбы и в сад — я как раз ищу, кому это дело доверить. Беречься для кого-то конкретного вовсе не обязательно. Приходите и увидите, сколько тут таких же, у кого дети разлетелись из гнезда. Вместе здоровье беречь легче.

— А вот и приду, — обрадовалась женщина и села. Тетя Нина тут же начала ей что-то говорить.

Потом было еще несколько вопросов, после которых Александра Ивановна встала рядом со мной и сказала:

— На сегодня все, дорогие гости. Пора и честь знать.

Спорить никто не стал, на том и закончили.

Расходились, впрочем, долго, потому что народ обступил Сашулю записываться в «Клуб здоровья», дед Элай стал агитировать за то, чтобы собирать со всех членские взносы, а кому-то Венера уже замеряла давление. Даже Диане нашлось дело: она раздавала всем заготовленные Сашулей листки со списком простых полезных привычек вроде дыхания 4−7–8 или вставания на цыпочки.

Кто-то в дверях пошутил, что после такого клуба, мол, не грех и принять для здоровья, но его застыдили бабы.

Стоило мне подумать, что наконец-то можно заняться своими делами, как я обнаружил перед собой человек двадцать во главе с той девушкой, спрашивавшей о голодании. За ними ухмылялся Борька Терновский, а рядом с ним с лицом человека, который своего не упустит, стоял Самарцев. Танюха тоже присутствовала и пожирала меня глазами. Понятно, ей тоже безумно интересно.

— Ну-с, коллега, про голодание вы обещали нам лекцию прочитать, — сказал Терновский. — Причем, как я понимаю, науке не противоречащую. Что ж, просим. Каникулы, торопиться некуда. Извольте.

И я тяжело вздохнул. Вот же зараза.

Глава 3

Я окончательно осознал, что шуточками отвертеться не выйдет, когда люди, не сговариваясь, начали подтягивать стулья и рассаживаться передо мной.

И тут кто-то из ушедших вернулся за чем-то, увидев, что еще все продолжается, и побежал за остальными. Кто-то кому-то перезвонил. И вот люди начали снова собираться, но уже спонтанно у входа в актовый зал.

Впереди устроилась та самая девушка, что и заварила всю эту кашу. Пока народ рассаживался, я перевел на нее взгляд и сфокусировался.

Елизавета Игоревна Ромашкина, 27 лет

6-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Надежда.

Биологический возраст: 36.

Присмотревшись, я ее вспомнил — видел в районной администрации. Тридцать шесть при паспортных двадцати семи, полновата, лицо усталое… Оттого, стало быть, и столь явный интерес насчет голодания.

— Ну что ж, раз такой вопрос… — начал я, всматриваясь в лица слушателей. — Только уговор. Рассказываю, как есть, но только то, что наука смогла доказать. И хорошее, и то, о чем сторонники голодания помалкивают.

— Вот и славно, — с довольным видом отозвался Терновский, но при этом съехидничал. — Жги, Епиходов.

— Тогда слушайте. О голодании во все времена говорили много, а в последнее время заинтересовались еще сильнее из-за аутофагии, за открытие механизма которой японский ученый Есинори Осуми получил Нобелевскую премию. Если говорить просто, это процесс, при котором клетки организма обновляются, причем для этого они перерабатывают и утилизируют свои поврежденные компоненты.

Терновский кивал, соглашаясь со сказанным, а Елизавета, не выдержав, подняла руку и спросила:

— И голодание включает эту аутофагию? Ведь так?

— Простите, как вас зовут?

— Лиза.

— Так вот, Лиза, — кивнул я, пока не став усложнять. — Голодание не включает, а усиливает аутофагию. Аутофагия у здорового человека идет постоянно.

— То есть голодание полезно? — продолжала давить Елизавета.

— Вы слишком спешите с выводами, — сказал я. — Сами посудите, Лиза, мы только что обсуждали бег. Бег тоже полезен. Но если деда Элая без подготовки отправить на марафон, пользы он не почувствует. Согласны?

Все закивали, а Танюха не выдержала:

— Точняк! Мы когда с Серегой бегать начинали, вообще пешком ходили поначалу! А один раз так ваще типа ползли.

— Ну вот, — улыбнулся я. — С голоданием то же самое. Важно ведь не только, какие процессы оно меняет, но и кто голодает, как долго и часто, и зачем. Да, нехватка питательных веществ может ее усилить, но точного часа, когда она якобы включается у человека, наука пока не установила. Есть только ориентиры. Так что, честно говоря, ответ такой: голодание может быть полезным, но не для всех.

— Но ведь все говорят, что оно полезно! — не сдавалась Лиза.

— Это потому, что людям свойственно искать легкие пути, — авторитетно вставил Терновский. — Ну а что, поголодал — и снова здоров как бык. Или разом сбросил двадцать кило. Так ведь, Епиходов?

Кивнув, я сменил тему:

— Давайте-ка пройдемся по тому, что вообще происходит с вашим организмом во время голодания. Прямо сразу после последнего приема пищи, чтобы было понимание процессов. По часам. Только имейте в виду, что все это примерно, сроки у каждого свои.

— Да это понятно, — закивала Лиза. — Я вон поем что, а через час опять жрать хочу. А муж может спокойно весь день без еды ходить и хоть бы хны.

— Об этом отдельно поговорим, а пока давайте возьмем здорового человека, который поел и лег спать, — начал объяснять я. — Первые четыре часа съеденное переваривается, кишечник всасывает питательные вещества, инсулин поднимается, печень и мышцы запасают глюкозу в виде гликогена, а свой жир не трогается.

— А потом? — спросила Танюха.

— А потом суп с котом, — остроумно пошутил профессор Терновский, но я с ним не согласился:

— Никакого супа на ночь глядя, ведь мы говорим о голодании. Так что идем дальше. Примерно через шесть-восемь часов ужин переварен. Инсулин снижается, и тело начинает тратить гликоген и понемногу доставать жир из запасов.

— Красота! — восхитилась Танюха. — Ты спишь, а жир сжигается! Поэтому ты говорил, что лучше ужинать часа за четыре до сна, Серега?

Какая-то бабуля на нее шикнула:

— Какой он тебе Серега, шаболда? Сергей Николаевич!

И мне пришлось вмешаться:

— Татьяна — моя лучшая подруга, поэтому ей простительно. Но вообще, Танюха, прошу не перебивать, а то лекция затянется до утра. И это касается всех. — Она кивнула, а я продолжил: — В общем, к утру инсулин уже низкий, и сахар в крови держится уже не из-за еды, а благодаря печени. Часть она выдает из запасов, а часть делает сама…

— Ты им объясни, почему ты все время на инсулин напираешь! — выкрикнул Борька.

Хмыкнув, я кивнул:

— Хорошо, сделаю небольшое отступление. Почему так важно, чтобы натощак у нас был низкий инсулин? Видите ли, из-за того, как многие из нас питаются, ткани хуже воспринимают инсулин, оттого и поджелудочная вынуждена выделять его больше, чтобы удерживать сахар нормальным. И это самый настоящий предвестник больших проблем. Ведь чем это грозит? Преддиабетом и диабетом 2-го типа, увеличением талии, повышенным давлением и холестерином, жировой болезнью печени… и все это ведет к многократно повышенному риску инфаркта и инсульта.

— И что делать? — испуганно спросила Лиза.

— Снижать инсулинорезистентность. И как раз в этом может помочь интервальное голодание. Не надо пугаться, все мы так или иначе голодаем, особенно ночью. Неслучайно breakfast, то есть, «завтрак» с английского, переводится как «прервать пост». Если не есть, как положено, часа три-четыре до сна, то как раз и получается двенадцатичасовое интервальное голодание, которое действительно помогает справиться и с лишним весом, и с повышенным инсулином. Есть более усиленные версии, когда человек питается в течение только десяти часов в день, скажем, с девяти утра до семи вечера, или шестнадцатичасовое…

— К делу переходи! — требовательно воскликнул Борька скандальным голосом. — Что ты сиськи мнешь, Епиходов⁈

В общем, вел себя как настоящий профессор, так что мне пришлось немного ускориться:

— Ладно, вернемся к тому, что происходит с телом. После двенадцати-шестнадцати часов голодания многие ощущают ясность ума, а тело переходит в режим исцеления и обновления. Спустя примерно сутки запас гликогена тает, жир идет в дело бодрее, и печень делает из него кетоны. Это тоже топливо для организма, только, в отличие от жира, кетонами хорошо питается и мозг. Начинается исцеление внутренней поверхности кишечника, который наконец может заняться с собой.

— Что значит «наконец-то»? — спросил какой-то мужик. — А так что?

— А так он у вас все время занят перевариванием и усвоением пищи, — ответил я. — Мы же все время что-то едим. Максимум часов восемь-девять ночью обходимся без еды, и то многие сейчас и по ночам любят вкусно поесть. Справедливо?

Многие угрюмо закивали, а я продолжил:

— Вот то-то и оно. А ведь миллионы лет эволюции наши предки ели не по расписанию. Сегодня славно поохотились — наелись от пуза, а завтра не повезло, и могли надолго остаться без еды. Короче говоря, никакого трехразового питания, в лучшем случае обходились насекомыми, травками да корешками. И эволюционно наши организмы научились, что заниматься восстановлением и самоисцелением лучше всего в самый большой промежуток между едой, то есть ночью. А что сейчас? Все это нарушено! Завтрак, потом полдник, потом бутылку газировки выпил и на ланч, а там и до обеда рукой подать, потом опять перекусы, а дома уже нормальный полноценный ужин, после которого под сериальчик сам бог велел пивка с чипсами или мороженого перед сном. А то и сдобную булочку с изюмом. Ну и когда тогда телу заняться собой, если сахар и инсулин все время высокие?

Толстая женщина, шумно жевавшая шоколадный батончик и бесконечно шуршащая фантиком, смутилась и торопливо спрятала его.

— Но не будем о грустном, — сказал я. — Продолжим. Через сутки голодания резко снижаются многие неприятные симптомы ЖКТ вроде вздутия или синдрома раздраженного кишечника. Одновременно бешено возрастает уровень гормона роста, призванный защитить наши мышцы. К тридцати часам голодания идет всплеск BDNF, нейротрофического фактора мозга, благодаря которому улучшаются внимание, память и даже воображение, а также создаются новые нейроны.

От моих слов Лиза становилась все счастливее, словно я открывал ей секрет вечной молодости.

— К тридцати шести часам голодания все более-менее устаканивается. В этом режиме сахар и инсулин ниже, чем после обычной ночи, а жирных кислот в крови больше. Примерно тогда же клетки активнее обновляются и снижается воспаление. Верно, Борис Альбертович?

Терновский кивнул:

— В общих чертах.

— Ты, Сереж, главное скажи: похудеть-то на этом можно? — спросила Танюха.

— Точно! — подняла руку Лиза. — А то я после каждой диеты все назад набираю!

— Похудеть можно, — ответил я. — И вот тут самое интересное. Ведь почему после любой диеты, хоть кето, хоть какой другой, спустя максимум год все возвращается назад, а то и с прибытком? Потому что у нашего тела свое понимание о нормальном весе. Если ты годами весил сто кило, то эта сотка и считается твоим организмом правильной.

— Ты им объясни проще, как это работает, Епиходов, — встрял Терновский, ехидно улыбаясь.

— Объясняю. Вот вы, Лиза, почему вес назад набираете? Не потому, что вы слабая, а потому, что диета ваша — недоедание, причем каждый день. А когда такое происходит, организм решает, что настал голод, не путайте с голоданием, и начинает на всем экономить. Снижается обмен веществ, тепла тратится меньше, при этом усиливается чувство голода. Так наши гормоны устроены. И выходит, что на диете вы воюете не с лишней котлетой, а с собственным организмом. Оттого все диеты откатом и кончаются.

— А голодание, стало быть, не воюет? — спросила Танюха.

— В том-то и дело, что нет, — ответил я. — Если, к примеру, голодать по тридцать шесть часов в неделю… это, грубо говоря, с вечера воскресенья до утра вторника, зато потом есть нормально, тело только спасибо скажет. Ведь в сытые дни обмен веществ держится на уровне, и мышцам есть из чего строиться. А в голодный день организм спокойно тратит запасы. Кроме того, поголодать денек куда проще для многих, чем каждый день недоедать и стрессовать из-за этого. От жестких диет растет кортизол, а от него жир набирается еще быстрее. Проще говоря, один трудный день перетерпел — и снова живешь по-человечески. Впрочем, там и терпеть особо не обязательно. Тело быстро привыкает, и люди, которые регулярно голодают, вообще не страдают, наоборот, ждут с нетерпением этих дней, настолько хорошо они себя чувствуют.

Покосившись на Терновского, чтоб не придрался, я добавил:

— И это не мои рассуждения. Были исследования. Много. К примеру, изучали людей, голодавших по тридцатишестичасовой схеме. Через несколько недель у них снизился вес, но самое главное — ушел висцеральный жир, тот самый, что копится вокруг органов и вреднее всего. Также улучшилось соотношение жира к мышцам, полегчало и с сахаром, и с воспалением, и по сердечной части.

— Говорят, мышцы быстро тают на голодании, — спросил кто-то из заднего ряда.

— Верно, потому что уборка идет во всех клетках подряд, и в мышцах тоже. Организм не умеет сжигать только ненужное. Что попроще и поближе достать, то и берет. Но мышц организм подъедает немного. Да, часть аминокислот тело забирает, это точно, но, во-первых, не все идет из мышц, многое из поврежденных тканей, а, во-вторых, за такой срок потеря невелика, особенно если между такими днями ешь достаточно белка и даешь мышцам достаточную силовую нагрузку. Потому я и говорю: голодать надо с умом, а не просто поголодал, а в остальное время ешь пирожные и лежишь на диване.

Терновский хмыкнул, но спорить не стал. Однако внимание привлек, все посмотрели на него, и ему пришлось что-то сказать.

— Что ж, Епиходов, — проговорил он профессорским голосом, — на удивление трезво и грамотно ты рассказал. Я все ждал, когда ты скажешь, что голодание, мол, шлаки из организма выводит, но ты молодец, не пошел на поводу у всяких там интернет-экспертов.

— За шлаками — в металлургию, — хмыкнул я. — А я вернусь к теме. Итак, польза от голодания есть. Но важно помнить, что это не какое-то там чудо или, наоборот, наказание, а рабочий инструмент. И для многих он удобнее вечной диеты хотя бы тем, что все остальное время можно есть как обычно. Но! Есть важное «но»! Прежде чем кто-то из вас с завтрашнего дня бросит есть, запомните, кому голодать без врача нельзя. Диабетикам, особенно если на инсулине или на таблетках. Беременным и кормящим мамам. Тем, кто и без того худой. При больных почках, печени, при подагре. Всем остальным еженедельный разгрузочный день будет только на пользу. Главное, если почувствуете себя плохо, например, обморок случился, помутнение, сильный упадок сил или сердце вдруг заколотится, тут же прекращайте и ешьте. Ничего страшного, через недельку попробуйте снова.

— А выходить-то как из голодания? — спросил Самарцев. — Народ ведь после суток-полутора с голодухи на еду набрасывается и жрет!

— Вот набрасываться и жрать не надо, — ответил я. — Иначе все насмарку. Сел и поел спокойно, по-человечески, как обычно. Тем этот способ и хорош, что мудрить не надо.

Елизавета что-то быстро записывала в телефон, и азарта в ней только прибавилось. А вот Танюха смотрела с сомнением.

— Мне-то, Серега, с чего начать? — спросила она. — Может, мне типа прям завтра не есть? А то ты тут столько интересного понарассказывал, я аж загорелась.

— Почему бы и нет? — улыбнулся я. — Разве что начинать я советую с шестнадцати часов. То есть поели в шесть-семь вечера и все, до девяти-десяти утра ничего, кроме воды. На этом, наверное, закончим.

Народ загалдел, задвигал стульями; кто-то уже вслух прикидывал, дотянет ли до утра если уже не поужинает.

Уже в дверях я придержал Елизавету и сказал вполголоса, чтоб не при всех:

— А вы, Лиза, загляните ко мне отдельно как-нибудь, запишитесь у Александры Ивановны. Поговорим о вашем самочувствии, как его улучшить помимо голодания.

Она насторожилась, но все же кивнула и ушла.

Распаренный после душного актового зала, я накинул куртку и пошел на улицу немного проветриться.

А там на крыльце обнаружился еще один человек, которого я за всей этой лекцией и не приметил. Очень крупный мужчина лет сорока на вид мял в руках шапку.

— Сергей Николаевич, уделите минуточку, а? — взмолился он при виде меня.

— Вы что-то хотели спросить? — спросил я.

— Хотел. Только не при всех, если можно, — смущенно ответил он.

— Хорошо, пройдемся.

Мы прошли в мой импровизированный кабинет приема «Клуба здоровья». Пока он усаживался, я сфокусировал на нем взгляд.

Ведерников Павел Андреевич, 35 лет

6-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Настороженность.

Биологический возраст: 53.

— Павел, — представился он и протянул руку.

— Сергей, — сказал я, пожав ее. — Слушаю вас, Павел.

— Я, наверно, глупость спрошу… — пробормотал он. — Вы вот рассказывали про порядок еды, про ходьбу после обеда… А если человеку это все как мертвому припарка? Если он с детства толстый и всю жизнь толстый?

— Расскажите, — сказал я.

И он рассказал. Выяснилось, что полнота у них семейная, по материнской линии: мужики тяжелеют смолоду и до старости, женщины — после родов.

В двадцать четыре года Павел весил уже за сто тридцать. Чего только не пробовал, но вес не уходил.

Дошло до того, что он записался в проект похудения, где у него был тренер, а за победу вручали кубок. Три месяца он ел гречку с кефиром и зеленые овощи, тренировался через день до темноты в глазах, его давление прыгало, а под конец у него напрочь пропал вкус, потому что еда, по его словам, стала картонной.

Из всей группы проекта он стал единственным, кто не сорвался ни разу.

— Я почти тридцать кэгэ сбросил, — сказал Ведерников без всякой гордости. — Кубок дали, он у матери в серванте стоял. А потом…

— Все вернулось? — спросил я.

— Угу. За следующие полгода я набрал тридцать три. Причем ел-то уже по-человечески, без переедания, и в зал ходил, Сергей Николаевич, но все равно набрал! Все вернулось, еще и с добавкой! И вот тогда я понял штуку, с которой до сих пор живу: похудел я тогда не от здорового образа жизни, мать его так, а от обычного истощения. Ну, как в концлагерях. Думаю, ни черта мой организм не оздоравливался, а наоборот, подыхал. Потому и вес тогда уходил.

— Очень точная формулировка, — сказал я. — Врачи вам что говорят?

— Что говорят… Резекцию желудка, говорят, нужно делать. А я почитал про осложнения и решил: да ну ее. Живу как живу.

— Живете как живете, ну-ну… А живется-то вам как?

Ответил он не сразу. Лишь глянул с удивлением, потом опустил глаза и долго размышлял.

— Да как вам сказать… — выговорил Ведерников наконец. — Уставший какой-то я все время. Уж и не помню, Сергей Николаевич, когда с утра вставал бодрым. К вечеру совсем никакой делаюсь. Сперва на вес грешил. Потом решил, что в железе дело пониженном, находили у меня раньше. Только вот кровь сдать собираюсь уже год. Год, представляете? И ведь знаю все наперед: и какой анализ нужен, и врача какого спросить… А толку-то? Сесть да сделать — хоть тресни, не могу. Будто батарейка села, и все, так и живу с севшей.

Все эти его симптомы я уже видел в диагнозе Системы, но человеку важно, чтобы его выслушали, а уже потом давали советы.

— В общем, живу по кругу, — невесело усмехнулся он, и эта усмешка была кривой, словно он лимон съел. — Работаю, чтобы семью прокормить, ем и сплю, чтобы работать, терплю, пока дети не подрастут. Как робот. А ведь я, знаете, Сергей Николаевич, книжки писать хотел. Мечтал игры придумывать для компьютера, причем, знаете, такие… настоящие, в общем, чтобы с живым миром внутри, а не какие-то пострелушки.

— Книжки… — задумчиво проговорил я. — Попробовали хоть?

— Ну да, — кивнул он. — Одну книгу почти дописал… но не закончил.

— Почему? — спросил я.

— Да просто вот такое ощущение… что вот пока не дописал и никому не показал — книжка у меня получилась вроде хорошая. А если допишу, выложу, и окажется, что она на фиг никому не нужна? Тогда все, понимаете? Прощай, мечта. А так… получается, есть еще надежда.

— Глупости, — покачал головой я. — Ну, не понравится, ничего страшного, новую напишете. Мало кто первой же книгой в маститые писатели выбивается, Павел. Напишете другую…

Сказав это, я запустил эмпатический модуль и увидел, что главного он мне пока не сказал. Так и оказалось.

— Я, собственно, не за этим остался, — чуть помолчав, тихо сказал Ведерников. — У меня мать умерла. Три месяца назад.

— Соболезную, — сказал я.

— Она тоже полная была, всю жизнь. А под конец… Под конец стала набирать вес очень быстро, прямо на глазах. При этом почти не ела. Я же видел: не ела она! А весы каждую неделю — плюс два, плюс три. Ноги отекли — во, — показал он руками. — Врачиха районная сказала: ожирение, мол, садитесь на диету. А через месяц ее не стало… И я теперь сижу и думаю: это что же, и меня так? Это у нас наследственное такое, что ли, набирать и помирать?

Вот теперь все встало на свои места, потому что про мать — это была важная информация, которая дополнила показания Системы.

— Павел, — сказал я. — Давайте по порядку, потому что вы навалили на себя сразу три вины, и ни одна из них не ваша. Во-первых, то ваше резкое похудение в проекте. Вы же понимаете, что не слабак и не сорвались? Наоборот! Вы единственный из группы дотерпели до конца. А что вес потом вернулся, да еще с лишком, я же как раз на лекции объяснял, про голодание…

— На какой лекции? — удивился он, и я понял, что он не оставался.

— Ничего страшного, что пропустили, мне несложно повторить. В общем, при урезании калорий, при жестких диетах тело включает режим выживания — начинает беречь энергию на всех процессах и активно запасает жир. Вот такой вот парадокс. Страдает обмен веществ, гормоны голода сводят все мысли только на еду… У всех людей так, хотя у каждого по-своему. Так что то, что после диеты вы снова вес набрали, — это вполне нормальная картина: тело просто вернуло то, что считало нормой.

— А что начать ни одно дело не могу — это что? — спросил Ведерников.

— Отчасти это как раз из-за того неудачного опыта с похудением. Вы один раз в жизни поднатужились по-настоящему, и это вас чуть не убило. По крайней мере, тело ваше это так запомнило, причем накрепко. С тех пор вы и не стараетесь подсознательно, потому что вбили себе в голову, что все эти страдания и усилия тщетны, ничего не получится. Но открою вам секрет, Павел, это легко исправить. Это привычка, и ее просто нужно изменить. Начните с маленьких дел, которые легко довести до конца, как с теми же анализами на железо, и постепенно настроитесь на более позитивный лад. Помните, как в школе мы полы мыли в классе, когда на дежурство оставались? Сначала мыли первый ряд, потом второй, потом третий, а потом перед доской. То есть делили на небольшие участки. И дело двигалось. Так вам нужно к любому делу относиться: боишься большого объема работы — раздели на первый-второй-третий ряд и потихоньку делай.

Он кивнул, потом тяжело вздохнул и дрожащим голосом спросил:

— А вот то, что у мамы было?

— А вот про маму слушайте отдельно и внимательно, это самое важное, — сказал я. — Когда человек почти не ест, но быстро тяжелеет, да еще ноги отекают, — это очень редко из-за жира, потому что жир так не наращивается, он физически не успевает. Куда больше это похоже на воду, на отеки. А отеки — это никакое не ожирение. Скорее, так подают голос сердце или почки, случается, что и печень.

— То есть ее можно было… — И запнулся, сглотнул ком в горле.

— Не знаю, — честно ответил я. — Заочно, спустя три месяца, по одному только рассказу я ни диагноза не поставлю, ни причину смерти не назову, а врать не буду. И вы себя этим не казните: вы поверили врачу, так и положено. А вывод для вас другой. Да, наследственная полнота у вас и правда есть, с ней придется считаться всю жизнь. А вот то, что случилось с мамой, на простую полноту не похоже совсем — похоже на невыявленную болезнь. А такое сейчас лечится. Сердце и почки смотрят обычными вещами — осмотр, давление, кровь, моча, а дальше, к примеру, УЗИ. Понимаете?

— И что делать?

— Ну, вы же умный человек, Павел, — улыбнулся я. — Писатель. Попробуйте сами ответить на свой вопрос.

— Пойти в больницу и сдать анализы?

— Верно. А с результатами можете и к нам зайти, если доверия другим врачам нет, это объяснимо в вашей ситуации. Кстати, сдавайте не только на железо. Я заметил, что вы спину бережете и плечо — правую руку не поднимаете.

— Плечо я в январе потянул, так и не прошло толком, — нервно сказал он, чуть удивившись. — И спина, да, две грыжи находили. И изжога еще: чуть понервничаю или нагружусь, в глотке печет.

— Вот и разберем все по очереди, спокойно, — сказал я. — И изжогу уймем, дело нехитрое.

— А потом? — спросил он. — Опять гречка с кефиром?

— Ни в коем случае, — возразил я. — Никаких больше жестких диет и постоянного чувства голода, свое вы уже отголодали. Еда обычная, только белка побольше, а всякого мучного и сладкого поменьше. Сон. Тренировки силовые пару раз в неделю. Мышцы у вас, кстати, хорошие, база от того проекта осталась. Вес будет снижаться медленно, по килограмму-два в месяц, и это правильно: быстро вы уже пробовали, знаете цену.

— То есть можно обойтись без резекции? — просветлел лицом Ведерников.

— Про резекцию поговорим отдельно, когда будут анализы. Но помните, что это не капитуляция, в тяжелых случаях она работает лучше всего прочего, только делать ее надо с умом и наблюдаться потом всю жизнь. Есть и новые лекарства, серьезные, вроде той же «Тирзетты» на базе тирзепатида — это более современное поколение после «Оземпика», но о них поговорим тоже отдельно после анализов. В общем, рано вы нос повесили, Павел. В чудесные времена мы живем, вы уж поверьте.

— А я ведь смирился уже, — удрученно проговорил он. — Думал, дотяну лет до пятидесяти, как отец, и то ладно.

— До пятидесяти? — переспросил я. — Нет уж, планы придется пересматривать. И книгу свою, Павел, дописать не забудьте — запишусь к вам в первые читатели.

Павел улыбнулся просто, совсем по-мальчишески, и это для меня стало, пожалуй, лучшей наградой за весь проведенный «Клуб здоровья».

Глава 4

Следующим утром, когда мы сидели за общим столом и завтракали, Элен хитро усмехнулась, задумчиво посмотрела на молочник, добавила немного сливок в чашечку с кофе и обвела притихших нас взглядом победительницы Олимпийских игр.

— Мне передали, что в доме престарелых сегодня будет Ротозеев, — сказала она. — У него дежурство. У них на эти девять дней между руководством расписаны дни дежурств, и сегодня как раз его очередь.

В этот момент Валера спрыгнул с кресла, установленного специально для него (точнее, нагло отвоеванного им), и, задрав распушенный хвост перпендикулярно поверхности планеты, вальяжно продефилировал вокруг нас и запрыгнул на колени Танюхе.

— Кто передал? — аж подскочил Наиль.

— Знакомый охранник.

— Знакомый охранник? — изумился я и пододвинул к себе поближе миску с политыми домашней сметанкой золотистыми сырниками. — Боюсь спросить, и много у вас на территории Моркинского района нынче знакомых охранников? Небось уже своя агентурная сеть?

— Ой, Сергей Николаевич! Вам бы все шуточки шутить. Какая там агентурная сеть! — скромно потупила невинный взор Элен, но уши слегка вспыхнули. — Разве вы сами не помните, когда мы подарки отвозили, там был такой славный мужичок? Он охранял. У него еще две внучки есть, Катя и Леля.

— Однако, — уважительно сказал я и добавил к сырникам немного варенья. Совсем капельку. — Надо же, как вы быстренько сумели его к себе на службу поставить. И даже семейный состав изучили.

— А то! — усмехнулась Элен и со скромным достоинством отпила кофе.

— Зато у меня минтай самый вкусный! — ревниво фыркнула тетя Нина.

Сказав это, она со свирепым видом поставила перед нами на стол огромный кассероль с запеченным по всем тетинининым правилам минтаем, сочные волокна которого белоснежно контрастировали с карамелизированной золотистой морковью. То, что сейчас вообще-то завтрак и все едят овсянку, сырники и творожок, ее совершенно не смущало. Божественный сливочно-томленый рыбный аромат моментально поплыл над столом, заставив нас прервать разговор и дезориентируя в пространстве и времени.

Оказывается, вчера Япар с Наилем ездили как раз за минтаем: юрист решил воспользоваться благодушным настроением тети Нины, окруженной кучей помощниц и получившей немного свободного времени. А Япар точно знал, где в Морках можно найти минтай. Все тотчас же побросали сырники и овсянку и принялись торопливо накладывать себе ароматные куски тушеной рыбы. Минтай тети Нины уважал не только Наиль.

Тем временем Валера, которому надоело сидеть у Танюхи на коленях, тем более что она его погладила всего-то два раза, перебрался к Еве. Та страдальчески скривилась, но замечание личному коту начальника делать, конечно же, не стала, дисциплинированно погладив Валеру по голове. Затем, посчитав свой долг выполненным, вытерла руки салфеткой и невозмутимо продолжила завтрак.

— Вот и отлично, — сказал я, прерывая дискуссию, которая еще не успела разгореться, но потенциал пожара имела ого-го. — Значит, сегодня надо наведаться в дом престарелых.

— А можно и я с вами⁈ — вскинулся Елисей.

Венера тоже подняла голову и умоляюще посмотрела на меня:

— И я…

При звуке ее голоса Валера моментально спрыгнул с колен Евы и перекочевал на руки к Венере. Та бросила овсянку и принялась гладить и тетешкать наглого суслика.

— Конечно, — разрешил я. — Заодно и посмотрим там все по ситуации. А с Ротозеевым, конечно, надо кардинально решать. Хорошо бы еще Ласкина подтянуть, но праздники, и у него законные выходные.

Глава моркинской райадминистрации, Юрий Дмитриевич Ласкин, был особой противоречивой, и отношения у нас с ним складывались неоднозначные.

— Я с вами, — тоном, не терпящим возражений, заявил Наиль и добавил: — А Ласкина я подтяну. Вы только время конкретно скажите. Он мне должен, я ему кое-какие документы помог правильно оформить. Так что, если позвоню — приедет.

— И я тогда поеду! — побарабанила пальцами по столу Ева и, не дожидаясь вопросов, добавила: — У нас же, насколько я понимаю, часть стариков выделены для каких-то ваших исследований? По науке, правильно?

Я кивнул. Терновский тоже одобрительно согласился.

— Поэтому я сразу составлю смету на дополнительное питание и витамины, — деловито сказала она, вытащила телефон и забила туда пару слов в напоминалку. — Но мне на месте нужно сориентироваться.

— Хорошо, — согласился я, порадовавшись, что у меня такая толковая помощница. Сам бы я уж точно не додумался это сделать.

— К дяде Филиппу заехать бы, сообщить, — как всегда чуть отстраненно заметил Япар, не отрываясь от куска минтая. — Так правильно будет.

— Согласен, — кивнул я, вспомнив о главе марийской общины Карасеве. — И с Новым годом мы его забыли поздравить. Нехорошо получается.

— Я тоже еду! — чуть не подпрыгнула Элен, у которой уже явно возникла какая-то идея.

— Тетя Нина, а можно я дам кусочек рыбы Валере? — воскликнул Степка, потому что как раз в это время Валера вырвался от Венеры и перекочевал к нему.

— Я тебе дам! — шикнула на него Танюха. — Ешь давай! Тетя Нина потом его сама покормит. А Валеру отпусти сейчас же. И ешь аккуратно, заляпался уже весь.

Глядя на эти женские причитания, Степка страдальчески вздохнул и спустил кота на пол, но бесподобный вкус идеально приготовленного минтая примирил его со вселенской несправедливостью.

Тем временем Валера, задумчиво рассматривая людишек, решал, кого же следующего осчастливить своим присутствием. Почетное право его погладить после мучительных раздумий досталось Вере Андреевне. Валера внимательно оглядел ее и, сочтя вариант достаточно приемлемым, отправился покорять Серегину мать. Но по дороге был перехвачен Дианой, которая все это время ревниво взирала на хождения по рукам свинского суслика.

— Ути-пути, мой малюсечька! — просюсюкала она и подхватила Валеру на руки.

Тот в первую минуту обалдел от такого вопиющего безобразия и потому прозевал момент, когда был усажен на колени. Точнее, перевернут на спину, лапами вверх.

— Ути, хорошенький, — продолжала ворковать Диана, гладя барабан живота.

Это уже выходило вообще за всякие рамки. Придя в себя, свободолюбивый Валера утробно взревел дурниной и вырвался из Дианиных рук, предварительно глубоко ее оцарапав и укусив за палец.

Тут уже охнула Диана и, не в силах удержать слез, тотчас выскочила из-за стола.

— Плачет девочка в автомате!.. — гнусавым голосом, противно растягивая слова и отчаянно перевирая мотив, заорал ей вслед Пивасик, который хоть и дремал, но все прекрасно видел и не смог не прокомментировать ситуацию.

— Вот наглая ты жопа, Валера! — Тетя Нина возмущенно замахнулась кухонным полотенцем на сидящего на полу с умильной мордочкой, словно ничего и не произошло, Валеру и заторопилась утешать Диану.

— Валера, ты наказан! — неодобрительно сообщил нахальному жулику я и указал ему на дверь. — Выйди прочь из столовой, раз так, и сиди теперь на кухне.

Валера обиделся и ушел.

— Жил да был черный кот за углом, и кота ненавидел весь дом!.. — радостно заверещал Пивасик и полетел вслед за невинно оскорбленным Валерой, обидно обзываясь и пытаясь его хоть куда-нибудь клюнуть.

Завтрак продолжался в неловкой тишине. Чтобы разрядить обстановку, Алена Петровна спросила:

— Вы сейчас прямо уезжаете, после завтрака?

Я покачал головой:

— Нет, Алена Петровна, сначала мы должны немножко позаниматься, причем все вместе, у нас же все-таки санаторий. Затем будет небольшая беседа по ЗОЖ, и только потом мы уедем: сперва заглянем к Карасеву, поздравим с Новым годом, а уж оттуда — в дом престарелых. Думаю, так будет правильно, чтобы не нарушать режим ни нам, ни старикам.

— Замечательно, — обрадовалась Алена Петровна. — Тогда мы с Ниной успеем рогаликов и ватрушек с творогом напечь.

— А кто едет? — спросила Танюха. — Я просто не могу, меня Геннадий к Полине в поселок отвезет. Обещала посмотреть, чего им там не хватает. У нас как раз мода на расхламление среди моих клиенток пошла, так они даже новые вещи с этикетками выбрасывают, если по цвету не подходит. А у нее четверо по лавкам и все растут.

— Уезжают Борис Альбертович, Маруся, Элен… — начал перечислять я.

— И Прохор Евграфович, — сразу же вставила Элен.

— Да, конечно, а еще Елисей, Венера, Ева, Наиль и Япар.

Япар согласно кивнул.

— Вот и все, — сказал я. — Ну и я тоже.

На эти слова все заулыбались.

Когда с завтраком было покончено, я вышел в холл и увидел там, на диванчике, надутую Диану, которую тщетно утешала сердобольная тетя Нина.

— Что, вы уже собираетесь уезжать? — буркнула Диана, не поднимая глаз.

— Пока нет, сначала хотим немного позаниматься физическими упражнениями, — пояснил я, — потому что праздники — это праздники, а режим — это режим. Уедем примерно часа через два.

— Ой, как хорошо! — обрадовалась тетя Нина и убежала на кухню.

Я же присел на диван рядом с Дианой, которая при виде меня отвернулась.

— Диана, ну что ты дуешься? — тихо спросил я. — Расстроилась, что тебя Валера царапнул? Так ты же сама прекрасно знаешь, что он тебя не любит. Не знаю, почему так. К одному он идет, к другим нет, и тут ничего не поделаешь и не предугадаешь. Вредный кот. На помойке детство провел.

— Да, я помню, как он в мои туфли нассал, — вздохнула она и подняла на меня покрасневшие глаза. — Сережа, вот скажи, ты ведь не рад, что я приехала? — И, не дав мне ответить, добавила: — Я вам тут всем мешаю, вижу же, что чужая.

— Нет, Диана, ты не мешаешь, — абсолютно честно ответил я. — Если хочешь, поехали сейчас с нами в дом престарелых, посмотришь на стариков.

— Да что я стариков не видела? — отмахнулась она. — Лучше останусь здесь, помогу тете Нине обед готовить, да и прогуляться захотелось.

— Ну, смотри, — вздохнул я.

Повисла пауза. Я не знал, что говорить. Просто сидели, молчали.

Затем Диана прищурилась и спросила:

— Слушай, а чем вы здесь по вечерам занимаетесь? Танцы у вас есть?

Я хотел сказать ей, что вчера после собрания «Клуба здоровья» мы до ночи просидели с Терновским над программой исследований, а перед тем рассчитывали дозу для Райки, и что так у меня одно цепляется за другое день за днем. Что нормального свободного вечера — чтобы взять и пойти на танцы или хоть кино посмотреть — я уже и не припомню.

Но, невольно вздохнув, я просто сказал:

— Не помню уже, когда нормально отдыхал.

— Ну так давай отдохнем сегодня? — Она посмотрела на меня лукавым взглядом и осторожно погладила мою руку.

— Сегодня? — задумался я. — Нет, сегодня не получится.

Я не стал ей объяснять, что как раз сегодня мы будем давать Райке первую дозу «Вазорелаксина», а потом наблюдать, как препарат подействует.

— Сегодня уж точно никак, — покачал головой я.

— А завтра?

И что ей скажешь? Что завтра второй день, дозу поднимаем в несколько раз, и от Райки мне не отойти: дежурить будем по очереди с Самарцевым — он днем, я вечером, потому что у него семья, и на ночь он уезжает в Морки. Но этого не объяснишь, не рассказав заодно про «Вазорелаксин» и «ходячих мертвецов».

— И завтра, ты знаешь, не получится, — вздохнул я.

— Вот так у тебя всегда! Только повод ищешь! — обиженно фыркнула Диана, подхватилась со своего места и убежала по коридору.

Я снова вздохнул.

— Что, не получается совладать с вредной бабой? — участливо спросил Япар, выходя из коридора, где он прекрасно все слышал.

— Да нет, — сказал я и махнул рукой. — Ерунда, она просто привыкнуть еще не может.

— У меня бы она быстро перебесилась, — сказал он.

— Раз такой умный, вот и бери ее и сам воспитывай. Девушка хорошая, профессионал высокого класса. Я сам с ней очень сложную операцию проводил и доволен ее работой.

Япар не ответил, лишь задумчиво посмотрел в ту сторону, куда ушла Диана. И по его темным глазам понять что-либо было сложно.

Следующие два часа мы прилежно занимались лечебной физкультурой в одной из самых больших комнат, выделенных под спортзал, а после пили минеральную воду из бювета.

Занимались, впрочем, не для галочки, и лечебной физкультурой дело не исчерпывалось.

Больше всего времени я потратил на короткие интенсивные нагрузки для всех, кто старше среднего возраста, потому что считал это едва ли не самым важным.

Мысль простая, и это доказано наукой: чтобы поддержать сердце и голову, вовсе не обязательно ходить постоянно в спортзал и потеть по часу. Довольно четырех-пяти минут в день по-настоящему интенсивного движения, причем не подряд, а короткими отрезками, хоть по тридцать-шестьдесят секунд. Взбежал через ступеньку по лестнице, поднялся в гору не прогулочным шагом, догнал автобус, накидал дров в охотку — вот тебе и нагрузка.

Как понять, что нагрузка та самая? Очень просто: если сбилось дыхание и на ходу уже не получается спокойно разговаривать — значит, годится.

Было исследование, когда взяли почти сто тысяч человек, нацепили на них датчики движения и несколько лет наблюдали. У тех, кто набирал за день хотя бы несколько таких коротких, но настоящих нагрузок, риск слабоумия оказался ниже примерно на шестьдесят процентов, диабета — почти на столько же, а умереть за эти годы от чего бы то ни было они рисковали чуть ли не вдвое меньше тех, кто себя не нагружал вовсе. По сердцу вышло то же самое.

В общем, обычный подъем по лестнице в собственном подъезде, если взбегать по ней чуть живее, реально прибавляет шансов дожить до правнуков и застать их в своем уме.

Отдельно пришлось разбираться с иглорефлексотерапией, которую многие считают не то шаманством, не то шарлатанством. Сашуля мне на это уже несколько раз жаловалась.

Толк от игл при болях в спине, при мигрени, при больных суставах не выдумка, его доказали десятки серьезных исследований. Вот только польза эта основывается не на «энергиях» и «чакрах», а на понятной механике.

Мышцы и органы под кожей оплетены тонкой соединительной пленкой — фасцией. Когда иглу вводят и проворачивают, она наматывает на себя волокна этой пленки. Недавно ученые выяснили, что между слоями тканей прячется целая сеть мельчайших, заполненных жидкостью полостей, которых прежде попросту не видели. Игла тянет за волокна, давит на стенки этих полостей, и в жидкость выбрасываются сигнальные вещества, которые расходятся далеко от места укола. Никакой эзотерики — обычная физиология, до которой просто долго не могли добраться. А старая восточная карта точек, как ни странно, почти совпала с этой анатомией.

Также постоянно приходилось повторять про еду, потому что редко кто относился серьезно сразу, особенно тетя Нина с ее любовью ко всяким оладушкам. Пришлось утверждать питание отдельным приказом: держим белковое меню, потому что без мяса, рыбы и творога мышцы после пятидесяти уходят быстро, а с ними и сила, и равновесие, и самостоятельность. И есть важно не на бегу, а медленно и со вкусом: так и насыщение приходит раньше, и радости от еды больше.

В общем, достал я всех своими лекциями, чего уж там, это было видно по данным эмпатического модуля, но сдаваться не собирался. Не хочу, чтобы мои близкие болели. Хочу, чтобы жили долго и счастливо.

И вот когда наступило время ехать, мы собрались в холле.

— Ну что, все готовы? — спросил я.

— Да.

— Ой, подождите, — сказала вдруг Элен и, развернувшись, ускакала куда-то, скорее всего, к себе в комнату.

— Ой, как же я не люблю ждать женщин, — проворчал Япар, и Наиль согласно кивнул.

Венера укоризненно посмотрела на них и сказала:

— Ну мало ли что, может, забыла что-то важное. Телефон, например, или еще что. Две минуты погоды не сделают.

Елисей согласно кивнул.

Я смотрел на эту нарождающуюся в коллективе иерархию и про себя улыбался: заявку на лидерство подавали сразу обе стороны и все никак не могли притереться друг к другу. Но ничего, время придет, общая работа их примирит — будут дружить как миленькие.

Элен прибежала ровно через три минуты и тащила в руках большую коробку.

— Что же вы тяжести таскаете? — сказал я, рванувшись помочь.

— Да нет, она нетяжелая, — сказала Элен.

— Что это? — спросила Ева и с удивлением посмотрела на нас.

— Так это подарок для Карасева, а то что же мы едем и ничего с собой не взяли, — сказала умничка Элен.

Я чуть не хлопнул себя по лбу: это ж надо было забыть. Точнее, не додуматься.

— И, кстати, где-то Прохор Евграфович пропадает.

Тут из коридора к нам подошел Прохор Евграфович с двумя большими пакетами. Следом за ним с загадочным видом шла Капитолина Леопольдовна.

— Я тоже поеду с вами, — сообщила вдруг она.

— А это что? — спросил я, указывая на пакеты.

— Да тетя Нина и Алена Петровна пирожки и рогалики для стариков передали, — сказал Прохор Евграфович, — чтобы мы не с пустыми руками ехали.

— Вот и отлично.

Стали рассаживаться. Причем получилось, что едем аж на трех машинах, потому что никто не хотел уступать — все пожелали ехать со мной. Но в конце концов все решилось: в мою сели Терновский и Маруся, Ева и Капитолина Леопольдовна — к Наилю, а Елисей и Венера вместе с Элен — к Прохору Евграфовичу. Таким вот образом мы уже готовы были выдвигаться.

И тут на порог санатория выскочил раздетый Борька. Он замахал мне:

— Дядя Сережа!

— Что-то, может, случилось, — извинился я перед пассажирами и, выйдя из машины, подошел к мальчику. — Что такое, Боря?

Пострел посмотрел на меня внимательными серыми глазами и тихо сказал:

— Спасибо вам, дядя Сережа, что вы решили вылечить мою маму. — Он застеснялся, смущенно ткнул мне в руку свернутую в трубочку бумажку и убежал.

Я развернул. Это был его рисунок: три фигурки и подпись — «я, мама Рая и дядя Сережа».

Глава 5

Ко двору Карасева мы подъехали минут через десять.

По своему обыкновению он неспешно вышел к нам на дорогу — в спортивном костюме и наброшенной поверх фуфайке, расстегнутой, невзирая на лютый холод. Начинался период крещенских морозов, и было так зябко, что мерзли даже щеки и нос, а он стоял в легкой одежде и, казалось, не обращал на стужу никакого внимания.

— Здравствуйте, Филипп, — сказал я. — Мы ненадолго, хотим поздравить вас с Новым годом и с рождественскими праздниками. Хотя не знаю, празднуете ли вы Рождество, но все равно — с праздником.

— Боги едины, — медленно молвил Карасев, и темные глаза его блеснули. — Помощники богов тоже одни и те же, просто называются по-разному. Если ты дружишь с одними богами, то и другие будут к тебе хорошо относиться.

Тут, пританцовывая от холода, вперед выступила Элен с нарядной коробкой в руках.

— А это вам, — с улыбкой протянула она подарок.

— Благодарствую, — степенно сказал Карасев, принимая коробку. — Рад, что вы приехали. Я уж думал, совсем забыли.

— Нет, что вы! Спасибо вам, Филипп, за поддержку и за то, что вы о нас помните, — сказал я, намекая на его вклад в разборку с ижевскими.

Он отстраненно улыбнулся и сказал:

— Пока вы выполняете все договоренности, и я буду выполнять свои. Главное — священная роща. Не забывайте об этом. Это одна из самых важных рощ для народа мари.

— Помню, — кивнул я.

— А ты? — Карасев перевел взгляд на Япара, своего племянника. — Все хорошо там? Порядок?

Тот кивнул.

— Уже совсем ихним стал, я смотрю, — покачал головой Карасев, и непонятно было, сердится он или, наоборот, одобряет.

— Да, — усмехнулся Япар. — Мне там нравится, это правильные люди, и они делают правильное дело.

— Я слышал, — снова кивнул Карасев. — «Клуб здоровья», помощь людям…

— Да, — сказала Элен и не удержалась, чтобы не похвастаться. — И это только начало.

— Мы сейчас в дом престарелых едем, — сообщил Япар.

Я даже глазом не успел моргнуть.

— Поеду с вами. Будем вместе Ротозеева выгонять, — сказал вдруг Карасев.

Вот тут я опешил. Ротозеева, конечно, надо было приструнить — но чтобы вот так сразу выгонять?.. Когда говорил с Елисеем, я прикидывал, что со временем его можно будет поставить директором дома престарелых, но не так же быстро. Он ведь и освоиться здесь толком не успел.

— Ротозеев хоть на месте? — Карасев требовательно зыркнул на Япара.

— На месте, — ответил тот.

— Подождите, я оденусь. — Карасев подхватил подаренную коробку и ушел в дом.

Мы загрузились в машины, переглядываясь, но вслух ничего не обсуждая, — уж очень стремительно все завертелось. Через несколько минут Карасев подсел в машину к Наилю, где ехал Япар, и мы тронулись.

Подкатив к дому престарелых, мы опять наткнулись на давешнего охранника — того самого, что теперь был глазами и ушами Элен. Они перемигнулись, и она сказала с глубоким удовлетворением:

— Ротозеев на месте.

— Ну? Идемте, — сказал я и первым вошел в дом престарелых.

За мной двинулись Терновский с Марусей, потом все остальные, а замыкали процессию Япар с Карасевым. Да, с такой группой поддержки, как говорится, и батьку хорошо бить.

Мы поднялись наверх. Старики при виде нас обрадовались, заулыбались, побросали свои дела и принялись засыпать нас разными вопросами. Прохор Евграфович с двумя увесистыми пакетами протянул их Трутню и строго сказал:

— Надо раздать всем ватрушки и рогалики. Смотря по тому, кто что больше любит.

— Сделаем! — пообещал тот в предвкушении, поймал какую-то юркую бабульку, и вдвоем они принялись раздавать угощение.

Старики воодушевились, начали делить между собой сладости. А одна из старушек озабоченно сказала:

— Надо бы чайник включить.

Они захлопотали, засуетились, и, пока отвлеклись от нас, мы прошли в кабинет Ротозеева.

Видимо, охранник его не предупредил о нашем появлении, поэтому директор, не подозревая, что сейчас начнется, сидел у себя, играл в какую-то компьютерную игру и пил чай. На столе стояла изящная чашка премиального костяного фарфора с хорошим черным чаем, а на блюдечке лежали два бутерброда с густо наложенной красной икрой. «А неплохо устроился Ротозеев», — неприязненно подумал я. Еще бы: сэкономил на новогоднем ужине для стариков — вот и может теперь жрать икру ложкой.

— Здравствуйте! — сказал я, открывая кабинет без стука.

Ротозеев подпрыгнул от неожиданности и разлил чай прямо на клавиатуру.

— Что же вы так, без предупреждения? — возмутился он. — У вас письмо есть, чтобы пройти? У нас режимный объект!

Он опять завел старую пластинку — видно, забыл, что его показания лежат у меня. Или, что вернее, кто-то решил его поддержать: говорить он вдруг стал совсем иначе, ловко переобувшись в прыжке.

— У меня есть кое-что похуже.

Мы набились в кабинет, и от такого количества народу сразу стало тесно.

Ротозеев поначалу еще возбухал и взбрыкивал, попробовал качать права, но при виде Борьки Терновского, а следом и Филиппа Карасева резко сдулся и побледнел.

— Как так получилось, что у стариков не было новогоднего ужина? — спросил я.

— Ужин был! — возмущенно взвизгнул Ротозеев. — Все согласно нормативам!

— Праздничный ужин, — едко уточнил я.

Ротозеев покраснел, но сдаваться не собирался:

— Это пожилые и старые люди! У них много хронических заболеваний. Многие на пороге смерти! — завопил он. — Какие им могут быть праздничные застолья⁈ Вы хотите, чтобы я им пьянки устраивал, а потом половину сразу на погост⁈

— О хронических заболеваниях мы лучше знаем, — вроде бы мягко сказал Терновский, но Ротозеев аж икнул.

А когда я выговаривал ему за то, что старики остались на Новый год без праздника, он почти не огрызался — только тяжело вздохнул и сумрачно посмотрел в окно.

— А почему ты стариков в наш Дом культуры на концерт не привез? — гневно спросил Карасев.

Смотреть на это дальше я уже не мог и сказал:

— Отойду на секундочку. — И вышел из кабинета — как раз когда Ротозеева заставили выложить все бумаги Наилю, Еве и Карасеву, внимательно вникавшему в документы.

Я вернулся в холл, к старикам. Ситуация злила меня все сильнее, хотелось хоть на минуту выдохнуть.

— Сергей Николаевич! — услышал я и поднял голову.

Ко мне подошла опрятно одетая женщина с королевской осанкой. Я сразу узнал ее — Зинаида Германовна Мейр-Сафонова по прозвищу Душечка, известная столичная актриса, в свое время блиставшая на сцене и сводившая с ума тысячи поклонников.

— Какие люди! — радушно улыбнулся я, стараясь забыть о безобразной сцене, что только что произошла в кабинете Ротозеева. — Вы здесь? Я думал, что вы уже уехали.

— Почему это вы так думали? — удивилась она.

— На Новый год я вас здесь не видел.

— Ах, на Новый год… — Она немного запнулась, вильнула взглядом, а потом все-таки пояснила: — Просто как бы вам это объяснить… Я пела.

— В каком смысле «пела»?

Она помялась, а потом смущенно сказала:

— Вы понимаете, я же актриса…

— Знаю, — сказал я. — В интернете посмотрел — вы замечательная актриса. Так что то, что вы пели, — это прекрасно. Но почему же вас не было здесь? Мы подарки привозили и хороводы водили.

— Мне рассказывали. Они до сих пор вспоминают. — Она с мягкой улыбкой чуть пожала плечами. — Понимаете, какая ситуация… Я же продала свою квартиру, и вырученной суммы мне вполне хватает на пожизненное содержание здесь. Это с учетом того, что я люблю комфорт и предпочитаю не делить комнату с другими. Понимаете?

— Ну, это вполне логично и нормально, — одобрительно сказал я. — С возрастом даже родные люди порой раздражают, особенно когда нездоровится. Что уж говорить о посторонних. И, конечно, хочется иметь свою отдушину, где тебя никто не тронет и не увидит.

— Вот и я так считаю, — согласилась она. — Но, понимаете, хоть этих денег мне и хватает, я ведь женщина, у меня есть определенные запросы и милые радости. То мне халвы захочется, то новый кружевной воротничок, то красивую фарфоровую чашку с голубыми цветочками. Люблю я все такое. Что нам уже в таком возрасте осталось? Разве что потакать вот таким своим слабостям…

— И здесь я вас вполне поддерживаю, — сказал я, вспомнив свою любимую чашку и то, с какой страстью Белла собирала милые безделушки — фарфоровые фигурки и прочую сувенирную мелочь, — расставляя все это добро по полкам и шкафам. — Это вполне нормально.

— Только это все стоит недешево, — сказала она. — Понимаете…

Я понимал.

— И поэтому вам приходится петь? — сообразил я.

— Ну да. Ротозеев часто отправляет меня как певицу на корпоративы своих знакомых или просто нужных людей. Я хорошо пою, голос вполне сохранился, и меня с удовольствием приглашают на подобные мероприятия. А я довольна. Пусть хоть десять-пятнадцать процентов попадает мне в руки — но эти полторы-две тысячи тоже ведь лишними не бывают. А на новогодние, рождественские, на Восьмое марта ставка еще вдвое поднимается. Вот за этот Новый год я заработала пять тысяч…

— То есть вы хотите сказать, что всю ночь пели и заработали пять тысяч? — еле сдерживаясь, спросил я.

— Ну да. Ведь Ротозееву тоже нужно и отвезти меня, и одеть, и самому одеться — он же, как агент, находит людей, которым это интересно. Ну и вот… А я им тогда пела романсы — старинные, народные, больше белогвардейские. Я всегда их очень хорошо исполняла, с юности…

Она еще что-то говорила, говорила, а меня словно током прошибло. И тут она сказала:

— Но не думайте, я же не одна езжу. Вон Исаак Маркович тоже со мной. — Она кивнула на сухонького старичка: тот стоял у стола с чашкой чая и с наслаждением ел рогалик.

— А он что, тоже поет?

— Нет, он сам пишет юмористические фельетоны и рассказывает их. Представляете, в таком возрасте у него замечательная память, он наизусть это все рассказывает. Людям очень нравится, они всегда смеются. Но, конечно, больше трех фельетонов он рассказать не может, поэтому и зарабатывает вполовину меньше моего. Ну, даже тысяча для него — это очень хорошо, он много курит, ему как раз хватает на сигареты.

Я чуть за сердце не схватился. Получается, Ротозеев сдает талантливых стариков на корпоративы, а деньги кладет себе в карман? Эксплуатирует пожилых людей?

— Вы говорите, десять-пятнадцать процентов? — пораженно сказал я.

— Ну, не всегда десять-пятнадцать, может, иногда и чуть меньше, смотря сколько номеров просят, — почему-то заюлила она.

— Сколько Ротозеев взял себе за этот Новый год? — напрямик спросил я.

— Ну, я думаю, тысяч сорок… — вздохнула она. — А может, и больше.

«Обалдеть», — подумал я. Ему — сорок, ей — всего пять, а она, вместо того чтобы праздновать Новый год, в таком возрасте всю ночь пела романсы.

— Простите, а чем еще промышляет Ротозеев? — вкрадчиво спросил я. — Кроме того, что возит вас петь на корпоративы?

— Ну, много чем. Вон, например, Кирилловна и Филипповна — руки золотые, вяжут платья ирландского кружева. Вы же представляете, сколько стоит одно такое изделие? Ну и вот…

— И он тоже все забирает себе?

— Да ведь сами смотрите: он предоставляет им нитки, бусины, крючки, все вот эти доски, специальные манекены, он находит клиентов, делает рекламу… — неуверенно перечисляла она и запнулась. — В общем, где-то они, конечно, имеют больше, но одно платье ирландского кружева полгода делают.

— И сколько же они конкретно имеют?

Она задумалась:

— Как-то Кирилловна говорила, в прошлый раз она восемь тысяч пятьсот получила.

Я едва не задохнулся от возмущения. Я знал, сколько стоят такие платья: у Беллы было одно, еще в те времена, несколько лет назад, и обошлось оно тысяч в сто шестьдесят, а то и больше. Сейчас они и того дороже. То есть эти милые старушки полгода вяжут тонюсенькими крючками ирландское кружево, мотив за мотивом, потом иголками собирают все в платье — а Ротозеев его продает и кладет деньги себе в карман. А старушкам сует какие-то копейки — на мармелад да на крем для рук. Это же просто ужас!

— Что еще? — отчетливо скрипнули у меня зубы.

— Нет, нет, нет! — замахала руками актриса, увидев выражение моего лица. — Я и так вам уже чересчур много рассказала. Дальше я молчок!

— Достаточно, — сказал я и решительно направился обратно в кабинет. Больше сомнений в том, правильно ли мы поступаем, у меня не было.

— Это безобразие! Вы еще пожалеете! Вы не имеете права! Меня оклеветали! — верещал, брызгая слюной, Ротозеев, когда я открыл дверь. Ему что-то пытался доказать Терновский, но директор впал в истерику и никого не слушал.

— А ну тихо! — рявкнул я, все еще под впечатлением от рассказа Зинаиды Германовны.

От неожиданности Ротозеев заткнулся на полуслове, из него словно воздух выкачали.

— «Не виноват»? Что ж, возможно, мы ошибаемся.

— Вот! — аж подпрыгнул Ротозеев. — Я всегда считал вас разумным человеком.

— Подождите, — оборвал его я. — Давайте поступим иначе. Может, действительно мы ошибаемся. — Я проигнорировал изумленный взгляд Карасева и задумчивый — Капитолины Леопольдовны. — Поэтому давайте-ка сейчас выйдем в холл и спросим у стариков. Пусть они сами скажут.

— Что⁈ Что вы такое говорите⁈ Я никуда не пойду! — возмутился Ротозеев. — Вы не имеете права!

Но Прохор Евграфович схватил его за шкирку и, легонько подталкивая к выходу, поволок в холл. Мы все устремились следом.

Когда мы появились в зале, старики как раз уже разделили рогалики и пили чай, радостно переговариваясь. Актриса задумчиво стояла у окна, барабаня пальцами по замерзшему стеклу, и о чем-то размышляла — возможно, уже жалела, что все мне рассказала.

— Уважаемые товарищи! — громко, на весь холл, сказал я.

Какой-то старичок одобрительно кивнул — советское прошлое было у всех, и такое обращение им нравилось.

— Прошу буквально минуточку внимания! Сейчас перед нами стоит ваш директор. И он утверждает, что вас не обижает и ко всем прекрасно относится. Поэтому я попрошу вас: глядя ему в лицо, пусть каждый скажет все, что о нем думает. Наша комиссия должна разобраться, действительно ли мы оклеветали человека, считая, что он не дает вам нормального питания и лишает праздников. Скажите сами!

Старики подхватились с мест и плотным кольцом окружили нас.

— Да он обманывает вас!

— А меня на мою надбавку за ветерана труда облапошил! — воскликнула старушка, гневно потрясая сухеньким кулачком.

— А меня летом на рыбалку не отпустил! — проворчал какой-то дед.

— А у меня уже два раза всю пенсию забрал! Я хотел двоюродному племяннику на рождение ребенка послать немножко — а он не дал даже трех тысяч! — пожаловалась еще одна старушка.

— А я…

— И у меня!.. — полетели со всех сторон возмущенные крики.

Я слушал это, и волосы шевелились у меня на голове. Столько прегрешений — вроде и по мелочи, но над кем? Над беззащитными стариками! У которых всей радости-то — редкий поход на рыбалку да новый носовой платок.

— И у нас в столовой нет рыбного дня! Вместо этого постная каша в четверг! — наябедничал сутулый дедок. — А я рыбу очень люблю! Но не помню, когда и ел.

— И мясо у нас очень редко бывает, — свирепо сказала низенькая старушка в платке.

Я кивнул своим мыслям — по состоянию этих людей и без анализов видно было, что белка они недополучают.

— А еще он нам видик не дает смотреть! Говорит, электричества много уходит! — закричала другая старушка. — А я из дома привезла свой любимый видик, мне покойный муж еще в двухтысячном подарил! И у меня двести кассет с индийскими фильмами! Про Зиту и Гиту и про Джимми! А он не разрешает, говорит: смотрите телевизор. А что там сейчас показывают — ерунду только!

— А нам не разрешил кошку во дворе кормить! — опять неслись обиды стариков. Они припоминали все, каждую мелочь — даже оторванную пуговицу, взамен которой не дали новой.

Одна особенно бойкая старушка настолько разохотилась, что подскочила к Ротозееву и гневно в него плюнула. Это послужило сигналом: старики начали подходить и тыкать его сухонькими кулачками, плеваться и грозить разными нехорошими словами. Если бы не Прохор Евграфович с парнями, мне кажется, они бы Ротозеева на месте разорвали.

Его затащили обратно в кабинет — бледного, перепуганного. Директор вытирал лицо платком, комкая его в трясущихся руках. Глаза у него бегали. В том, что он виноват, сомнений больше не оставалось.

— Так, — сказал Карасев, с презрением глядя на Ротозеева. — Собирайся и уходи.

Без пяти минут бывший директор ошалело уставился на него.

— Ты здесь больше работать не будешь, — тихо говоря каждое слово, сказал Карасев. — Община считает, что ты плохо относишься к нашим старикам. Мы тебе их доверили — а ты вот как! Зато сам икру жрешь, скотина. Пошел вон!

— Да вы, да вы… — забормотал Ротозеев.

— Это только начало, — со скрытой угрозой добавил Терновский; вся эта сцена его потрясла. — Мы еще перепроверим показатели здоровья у всех пациентов этого дома престарелых и подадим на вас в суд.

— Руки коротки! — вякнул Ротозеев, но прозвучало это неубедительно.

— У нас, если что, и юрист рядом, — поддержала жениха Маруся, кивнув на Наиля, потом посмотрела на Еву и добавила: — Точнее, два юриста.

Ева улыбнулась — ей это понравилось.

В общем, очень быстро Ротозеев сообразил, что сопротивляться бессмысленно.

Карасев посмотрел на него и сказал:

— Сроку тебе — неделя. Потому что праздники. Чтоб через неделю духу твоего на территории Моркинского района не было!

— Ну как же, у меня семья, дом…

— Дом у тебя до завтра купят, — сказал Карасев. — За это не беспокойся, и цену дадут нормальную. Мы не обманываем и не наживаемся. Но видеть тебя здесь не желаем — ни тебя, ни твою семью. Все.

Сказав это, он кивнул мне на прощание и молча вышел из кабинета. Ротозеев сидел за столом, обхватив голову руками, и слезы текли у него по щекам. Видимо, осознал наконец, что за серьезная сила этот Карасев. Поняли это и все наши — и прониклись.

А возвратившись в санаторий, мы обнаружили возле забора группу людей и большой фургон. Охранник стоял и виновато разводил руками, что-то пытаясь объяснить. Я подошел поближе:

— Что такое?

— Сергей Николаевич, — сказал дядя Юра. — Я вам звоню, звоню и дозвониться не могу.

Я удивился, полез в карман — и правда, телефон разрядился. За всеми переживаниями и не заметил.

— Извините, телефон сел. Так что тут у вас случилось?

— Да вот приехали, говорят, что привезли груз. А мне никто ничего не сказал. Вы мне не говорили, вот я и не знаю, что делать. Вам звоню, звоню…

— Мы из Казани, — сказал рыжеватый мужичок. — Фирма «Казань-Логистик», привезли вам сейф. Распишитесь и примите товар. Куда грузить?

— Какой еще сейф? — удивился я.

Пока я разговаривал, из остальных машин повыходили все и окружили нас.

— Что за сейф? — переспросил я.

— Ой, Сергей Николаевич! — охнула Ева. — Это я заказала.

— Зачем? — Я даже растерялся: у нас не настолько много денег, чтобы заказывать такой огромный сейф — он был размером почти с холодильник.

— Ну, для вашего порошка, — тихо пояснила она.

Я невольно восхитился: какая же она молодец, умница! «Вазорелаксин-икс» стоял у меня в запертой комнате. Но если те трое придурков сумели залезть во флигель, то, узнав об эффекте порошка, найдутся и другие желающие — взломают любую дверь. А так, в сейфе, его никто не достанет.

— Отлично, — одобрил я и велел охраннику: — Открывайте ворота! Кстати, погрузка оплачена?

— Оплачена, — с тяжким вздохом сказал один из мужиков и скривился: сейф и впрямь был неподъемный.

— Ну так выполняйте, — сказал я с улыбкой. — Несите в тридцать шестой кабинет, это на втором этаже. Япар, покажи куда…

А через двадцать минут мы все собрались в этой комнате: я, Терновский, Александра Ивановна, Самарцев и даже Маруся. Она была бледная и то сжимала, то разжимала пальцы — очевидно, ей сделалось не по себе. Райка сидела на краю кушетки, уже настроившаяся. Плечи ее были опущены, как и уголки губ. Пальцы слегка подрагивали.

— Раиса Васильевна, спрашиваю в последний раз, — мягко сказал я. — Вы точно решили? Еще не поздно передумать. Мы предупреждали: риски могут быть какие угодно.

Она вскинула на меня полные боли глаза.

— Сергей Николаевич, — хрипло сказала она. — А для меня и выхода другого нету. Или сопьюсь и стану овощем, или что-то пойдет не туда с этим порошком. Но тут хоть есть шанс, что все будет хорошо, как у тех мужиков. А там уже никакого шанса нет, теперь я это понимаю очень хорошо.

Я вздохнул. Маруся забрала у Райки подписанную расписку о том, что та предупреждена о возможных рисках. Самарцев протянул ей мерный стаканчик с разведенным порошком «Вазорелаксина», а Александра Ивановна подала стакан воды, чтобы запить. Маруся отвернулась к стенке, стараясь не смотреть, губы ее дрожали.

Раиса взяла стаканчик, выпила и прикрыла глаза.

Мы все затаили дыхание. Проходила секунда, две, три… Райка сидела, и на лице ее не двигался ни один мускул. «Господи, неужели превратилась в овощ?» — Видимо, такая мысль возникла не только у меня, а у всех наших, потому что Самарцев и Сашуля быстро переглянулись и опустили глаза. У меня сжалось сердце, и я уже прикидывал, что скажу ее сыну Борьке и как буду потом смотреть ему в глаза.

Но тут Райка выдохнула и посмотрела на нас нормальным, осмысленным взглядом.

— Ну, как ты? — озабоченно спросил Терновский, не выдержав первым.

Она пожала плечами, посмотрела удивленно и сказала:

— Да нормально, как и было.

— Ты что-то чувствуешь?

— Да нет вроде… чуть-чуть изжога мучает. Ну так это меня с утра: поела жареных беляшей. А так все нормально.

Мы просидели возле Райки еще часа три. Говорили о всяком, спорили о дальнейшей судьбе Ротозеева, возмущались его отношением к старикам, прикидывали, что делать дальше. А Райка все это время сидела, слушала нас с живым интересом — и хоть бы что.

Наконец мы разошлись. По графику первым сегодня дежурил Самарцев — полтора часа, а потом его сменял я. Я пошел к себе и лег: хоть эти полтора часа подремлю. Вымотался за день так, что сил уже не осталось.

И только-только я смежил веки, как меня разбудил крик:

— Священная роща горит!

Глава 6

Даже не помню, как накинул пуховик: перед этим я упал одетым буквально на часок, поэтому обулся не глядя и торопливо выскочил наружу, позабыв даже о шапке. На морозе меня встретил густой едкий запах дыма и взволнованные голоса вдали.

Недолго думая, я изо всех ног побежал туда, где кричали. Ледяные иглы воздуха врывались в грудь вместе с едкой гарью, мороз кристаллизовал этот дегтярный смог, царапал горло и вызывал кашель, который выворачивал наизнанку и превращал каждый вдох в пытку. Единственная мысль билась в голове: что же теперь будет?

И тут навстречу мне выскочил Сарман.

— Где горит? — крикнул я, не сбавляя бега. — Сильно?

— Да успокойтесь, уже все потушили, — с облегчением отмахнулся он. — Можно возвращаться.

Но я все равно пошел на запах гари. У незримой границы, которую мне когда-то показал Япар и которую мы по негласной договоренности никогда не пересекали, толпились люди. Собрались наши санаторские: из женщин были только Маруся, Танюха и беспрестанно причитавшая тетя Нина, вдали мелькнула серая шаль Тайры Терентьевны, а так — одни мужики. Кроме Самарцева — я вспомнил, что он сейчас возле Райки.

— Что происходит? — спросил я.

— Уже все потушили, — повторил слова Сармана Япар. — Сергей Николаевич, не беспокойтесь.

— Это же поджог? Поджигателя нашли?

— Поджог, — кивнул он, затем обвел нас всех взглядом и сказал с мрачной уверенностью: — Найдем.

Я хмуро покачал головой и с замиранием сердца задал главный вопрос:

— Много выгорело?

Япар снова вздохнул:

— Несколько деревьев обгорели, а так, в принципе, площадь небольшая. Хорошо, Томай заметил.

Я не стал уточнять, что делал Томай ночью в священной роще. Дежурил он там, что ли? Получается, кто-то из общины постоянно тут дежурит? От центрального корпуса санатория до этого места идти было неблизко — где-то около полукилометра.

— Хорошо хоть погасили, — сказал я просто для самоуспокоения.

— Да все нормально, давайте расходиться, — устало отозвался он и, глядя измученными глазами, тихо добавил: — Потому что не надо здесь быть…

«Духи», — подумал я, но вслух комментировать благоразумно не стал.

Оживленно переговариваясь, мы вернулись обратно. По дороге я спросил Япара:

— А вы следы не смотрели? Может, остались? Человек, который поджег этот участок леса, мог прийти со стороны санатория?

— Не мог, у нас все-таки закрытая территория, — ответил Япар.

Но я тут же вспомнил про блогеров, перелезших через сделанный Элен снежный заборчик: они легко попали на территорию, так что сюда мог зайти кто угодно. Черт, пусть только кончится эта зима! Как сойдет снег, первым делом протяну здоровенный забор, желательно под два-три метра высотой. Чем выше, тем лучше.

«И колючую проволоку сверху намотаю в три слоя, чтоб уж наверняка», — мстительно подумал я, понимая, что все это фантазии: тут хоть какой-нибудь забор бы поставить.

Затем мои печальные мысли перекочевали на то, что об инциденте вот-вот узнает Карасев. А ведь он только сегодня говорил о сохранности и особом статусе священной рощи, так что будет со мной то же, что случилось с Ротозеевым… В общем, шел я в расстроенных чувствах.

Блин, только-только начало тут все обустраиваться, вроде так неплохо закрутилось — еще не скажу, что на сто процентов, но уже более-менее. И тут на тебе: какая-то скотина подожгла священную рощу. Ну чем ему эти несколько деревьев мешали?

И тут меня словно обухом ударило. Поджог был направлен именно против меня! Кто-то явно знал о наших договоренностях с Карасевым, о том, что он поддерживает меня и санаторий за сохранность священного места. А если рощу сжечь, то и договоренности наши превратятся в пепел. Я чуть не остановился, но в последний миг пошел дальше.

— Вот же скоты, весь санаторий ведь мог загореться! — причитала тетя Нина, все никак не приходившая в себя. — Это же надо: ночью, перед самыми рождественскими праздниками поджечь! Ну как так можно? Что за люди такие⁈

— Надо полицию вызвать, — мрачно сказала Маруся.

Я подумал, что только полиции здесь и не хватало, да и что они в праздничные дни тут сделают.

— Сами разберемся, — буркнул Япар и пояснил мне: — Мы, когда увидели огонь, бросились тушить, на следы особо не смотрели, хотя надо было. Но, сами понимаете, первая мысль была спасти главный священный дуб, вокруг которого вся эта суета. Хорошо, успели…

Остаток ночи, пока я дежурил около мирно спящей Райки, мы с Япаром шепотом обсуждали, что делать и где ловить поджигателя. Ведь он не успокоится, это стопроцентно.

А утром, после завтрака, решив выделить полдня на решение зависшего с прошлого года вопроса, я поймал Венеру и спросил:

— Ну что, едем в Йошкар-Олу?

Ее брат Тимофей, бывший «лежачий инвалид», который пропал было, но в итоге обнаружился в Йошкар-Оле, сошелся с женщиной значительно старше него, у которой есть трое детей. Венера хотела съездить и убедиться, что брат в порядке, а не в рабство попал.

Однако сейчас от этого вполне простого вопроса она вся как-то съежилась.

— Что не так? — спросил я.

— Вы же говорили, после праздников поедем, — сказала она и отвела взгляд.

Причина ее нерешительности была понятна: за брата она переживала страшно, но, узнав, что он устроился в какой-то семье, внутренне примирилась и успокоилась. А сейчас банально боялась встретиться с ним лицом к лицу, натолкнуться на скандал, получить новую душевную рану и жизнь, перевернутую с ног на голову.

Она вздохнула и посмотрела на меня полными мольбы глазами.

— А может, все-таки после праздников, Сергей Николаевич?

— Венера Эдуардовна, — строго сказал я. — После праздников мне надо ехать в Москву. Поэтому вопрос ваш пора решать, и ехать надо именно сейчас.

— Ну а если он…

— А что он?

— Вдруг он уехал?

— Он наверняка дома, с детьми. Может, на какой-нибудь каток пошел или еще куда-то. Праздники люди обычно проводят дома, если, конечно, не уезжают к родственникам или за границу, например на море. Думаю, денег на заграничное море у него нет, да и паспорта заграничного тоже. Поэтому, скорее всего, он у этой женщины дома. Или же поехал к ее родственникам. Но узнать об этом мы сможем только на месте. Все равно Наилю нужно порешать кое-какие вопросы в Йошкар-Оле, и Еве тоже, так что мы туда сейчас поедем в любом случае. Советую присоединиться.

— Но я… — Она замялась, видно было, что ей и хочется, и колется.

— Я поеду с тобой, — вдруг решительно сказал Елисей, который стоял неподалеку и все прекрасно слышал.

— Не надо! — вскинулась она.

— Надо! — внезапно проявил твердость Елисей. — Познакомлюсь с твоим братом. Все-таки будущие родственники.

Я ошалело помотал головой. Ну ничего себе, как быстро у них развиваются отношения! Но, с другой стороны, почему бы и нет? Оба уже не дети, перенесли достаточно тяжелые судьбоносные удары, и подставить друг другу плечо в таком случае было бы только правильно.

Решив, что это нормально, я кивнул ребятам и сказал:

— Хорошо, едем вместе.

При этом я видел, что Наиль относится к этому новому союзу ревниво… Как бы не наломал дров. Да и Ева — но не в том смысле, что ревновала к одному или другому, а в том, что у нее с Сашкой ладилось не так быстро. Оба все еще держали дистанцию и изображали ледяную холодность, не переходя дальше деловых отношений. Хотя я периодически замечал их то там, то тут, и каждый раз они обсуждали какие-то бумаги: то поставку оборудования, то смету на замену насоса, то еще какую-то ерунду. Ни о чем таком, о чем говорят ровесники, у них и речи не было: ни смешков, ни обсуждений музыки или фильмов.

«Ну ладно, пусть все идет, как идет», — подумал я в который раз.

— Так что собирайтесь, Венера Эдуардовна, выезжаем прямо сейчас, чтобы успеть по своим делам.

— Хорошо, — со вздохом кивнула она.

Элен тоже порывалась поехать с нами, но я без обиняков напомнил ей про жесткий санаторный режим и велел не рисковать.

После недолгих сборов мы уселись в машину и отправились в Йошкар-Олу. За рулем был Наиль — решили ехать его машиной, — а рядом сидела Ева. Наиль приглашал меня вперед, но я нарочно выбрал заднее сиденье, чтобы дать им побыть главными: сам же ехал просто пассажиром. Рядом со мной устроился Елисей, а у дверцы — Венера.

Тетя Нина перед отъездом сунула мне в руки огромный список необходимых вещей, которых, по ее мнению, больше нигде на планете не купишь, только в Йошкар-Оле. Поэтому после всех дел нам предстоял длительный и тягомотный променад по магазинам. В багажнике лежала еще и сумка с подарками для детей — конфеты, пряники, всякие шоколадки. Это хитрая Элен сунула в последний момент и сказала:

— К детям с пустыми руками приходить негоже. Да и Венера едет к будущей невестке, может, они уже и поженились, а если просто сожительствуют — тоже надо хоть что-то подарить. Тем более в первый раз в дом. Так что вам нужно еще заехать в магазин и купить что-то. Так положено.

На том и порешили, а по дороге Ева сказала, что знает хороший магазин, где можно взять красивый комплект посуды: и не с пустыми руками, и не сильно потратиться. Венера с радостью согласилась, а потом всю дорогу молчала, переживая про себя эту ситуацию.

У частного сектора, возле нужного дома, Наиль оставил нас с двумя коробками: с гостинцами для детей и посудой — и, прежде чем уехать, смущенно спросил:

— Вам помочь?

При этом он незаметно бросил быстрый взгляд на часы. Но я заметил и покачал головой.

— Да нет, зачем? Сами справимся. Не думаю я, что он нас сразу всех тут убивать будет.

— Ладно, если что, звоните, — кивнул Наиль, а Ева неодобрительно зыркнула на него и покачала головой. Ей явно не хотелось бросать нас одних, но и встречу пропускать было нельзя.

— Вы же скажете, когда за вами приехать? — спросил он.

Я махнул рукой, показав список тети Нины.

— После этого мы возьмем такси и поедем закупаться, а уж когда все найдем, созвонимся, и ты нас заберешь по дороге домой, если задержитесь, — сказал я. — Не забудьте где-нибудь пообедать, потому что мы в том же торговом центре и поедим, я надеюсь.

На том и порешили. О том, что новая семья Тимофея будет кормить нас разносолами, я даже не думал.

Когда они уехали, мы втроем: я, Венера и Елисей — остались на дороге.

— Ну что ж, идемте, — сказал я и первым зашагал к нужному дому.

Калитка и передняя часть забора были собраны из плотно подогнанных досок, а вот чуть дальше шли ажурные секции, и через них было видно все, что происходит во дворе.

— Ничего себе! — услышал я сзади восклицание Венеры, обернулся и увидел, что она остановилась и в ошеломлении рассматривает двор.

Я тоже взглянул в том направлении и обнаружил во дворе Тимофея: он огромной лопатой чистил дорожки от снега. Рядом крутился невысокий пацан, тоже ковырял снег лопаткой, больше мешая, чем помогая. Тимофей ему что-то сказал, пацан радостно рассмеялся, что-то выкрикнул в ответ, подпрыгнул, скатал снежок и попал Тимофею в руку. А тот засмеялся, тоже слепил маленький снежок и метнул в ловко увернувшегося пацана. Так они и дурачились, весело перекликаясь и бросаясь снежками.

Тот Тимофей, которого я помнил по Чукше, и мужчина, представший перед моими глазами сейчас, были двумя совершенно разными людьми. Так что я сперва даже подумал, что, возможно, ошибся. Точнее, Наиль ошибся.

Но Венера сразу опознала в нем своего брата и направилась к воротам. Она уже не сомневалась.

Открыв ворота, она остановилась в проеме и воскликнула:

— Тимофей!

Несколько секунд стояла такая тишина, что я даже испугался, а потом услышал совершенно счастливый крик:

— Венерка, сеструха приехала!

И, к моему изумлению, он бросился к ней, подхватил на руки и закружил в объятиях.

— Вот это да, — пробормотал я себе под нос. — Если бы не видел его раньше… Даже не знаю, как это все комментировать.

Но Елисей услышал.

— Я тоже от Венеры слышал много такого, — смущенно сказал он, намекая на недостойное поведение ее братца.

— Ну так идем, — кивнул я на ворота, и мы тоже вошли во двор.

— Здравствуй, Тимофей, — громко сказал я.

Он зыркнул на меня, но, что удивительно, взгляд враждебным не был.

— Не помешаем? — спросил я. — Хотел убедиться, что у вас все нормально с Венерой Эдуардовной.

— Да что вы, какое помешаем! — широко улыбаясь, он отпустил Венеру, которая счастливо прижималась к его груди. — Сто лет сеструху не видал.

— Ой! Да месяц всего прошел, — хмыкнула она. — Совсем потерялся и не звонишь даже.

— Да я это… — густо покраснел он, — я же тогда со злости телефон выбросил, и у меня ни номера не осталось, ничего, позвонить все как-то не выходило…

Он опять смутился, помолчал, а потом честно сказал:

— Да и неудобно мне было. Я как подумаю, что вел себя как последняя сволочь. Хорошо, Маришка попалась — в руки меня взяла. Ты ж, Венерка, хоть и заботливая, но такая тютя-матютя, что я у тебя на шее сколько ездил: и тебе жизнь портил, и себе. А вот Маришка меня быстро в чувство привела.

Он мечтательно улыбнулся и радушно сказал:

— Да вы заходите в дом, чаю попьем, холодно нынче. А ты, Ефимка, чайник для дорогих гостей поставь и беги давай к мамке, скажи, что у нас гости: сеструха моя приехала и доктор Епиходов, и еще он… — Тимофей посмотрел на Елисея, тот смутился, а Венера вдруг твердо сказала:

— А это Елисей…

Сделав паузу, добавила:

— Мой жених.

— Ого! — заржал Тимофей и, протянув руку Елисею, крепко, по-мужски ее пожал. — Ну, тогда привет, будущий родич. Как это ты Венерку так охмурил? Сколько к ней мужиков и парней из Морков и Чукши подкатывало, а она ни в какую!

Елисей не успел ничего сказать: Тимофей, даже не дожидаясь ответа, радостно потащил нас в дом.

К моему удивлению, внутри было, как говорится, бедненько, но чистенько. Везде царил полный порядок. Посреди комнаты, совмещавшей столовую и кухню, стоял длинный стол, покрытый чистой, хоть и не новой клеенкой в цветочек. На ней уже ждали выставленные Ефимом чайные чашки, глубокая суповая миска с печеньем и сахарница.

— Чайник поставил, — довольным голосом сказал парнишка.

— Кстати, мы тоже не с пустыми руками, — сказал я, видя, что Венера пребывает словно в кататоническом ступоре. — Сколько тут детишек у вас?

— Трое, — широко улыбнулся Тимофей, а потом чуть смущенно добавил: — Ну и четвертого хотим. Работаем над этим, в общем.

— Да ты что! — всплеснула руками Венера, и слезы радости выступили у нее на глазах. — Так я, может, скоро стану тетей?

— А то! — гордо сказал Тимофей.

— Ну, пока трое, вот и подарков мы взяли на трех, — сказал я и кивнул Елисею: — Доставай.

Тот вытащил пестрые пакеты со сладостями, заботливо приготовленные Элен, и вручил их Ефиму.

— Я не знаю, где все остальные, но ты потом разберешься, — сказал он.

Мальчишка просиял, смущенно буркнул «спасибо» и ускакал к себе в комнату — видимо, проверять, что же там за подарки такие.

— Ну, садитесь, — пригласил нас к столу Тимофей.

— А это вам в дом, — смущенно сказала Венера и протянула коробку с посудой.

— О, Маришка обрадуется, у нее эти тарелки только так бьются, — засмеялся Тимофей, принимая подарок и пристраивая его рядом на столе. — Она как посуду моет, так тарелку обязательно какую-нибудь разобьет. Вот такая вроде и хорошая жена, а в этом плане рукожопая ужас, поэтому посуду я сам мою, я хозяйственный.

Минут через пятнадцать прибежала и вышеупомянутая Маришка. Это оказалась полненькая низенькая женщина с таким мощным командным голосом, что невольно хотелось встать по стойке смирно. Сразу понятно было, как она умудрилась взять Тимофея в руки. Они познакомились с Венерой и моментально друг другу понравились.

Когда мы допили чай, я не удержался и спросил:

— Как это вам удалось Тимофея так к рукам прибрать?

— А что, — пожала плечами она. — Я, знаете, сколько помыкалась? У меня-то своих трое пацанов. Два мужа было. Один погиб, на рыбалке утонул, а второй бросил меня, к бабе помоложе ушел. И как тяжко поднимать их троих самой! А тут такой мужик, и бесхозный… да, немного такой он… эм-м… — Она посмотрела на навострившего уши Тимофея и дипломатично закончила: — Но в целом незлой. А мне где трое, там и четверо. Вот так и живем. А Тимоха хороший мужик. Просто несчастный. Сейчас все мне помогает, на работу пока не устроился. Но мы ему уже подыскали место, правда, будет оно недели через три. Ждем, пока Петрович уйдет на пенсию, вот сразу Тимоху туда и возьмут. Он уже и медосмотр прошел.

— А что за профессия, что за работа? — заинтересовался я.

— Да у нас на продуктовой базе помощником завскладом, — с гордостью сказала Маришка. — Работа сытная, хорошая, и всегда в тепле, плюс копейка неплохая в дом, да еще с продуктовым прибытком. Правильно, Тимофей, я говорю?

Он приосанился и важно кивнул — ему нравилась новая роль главы семьи.

Потом Венера с Маришкой ушли в другую комнату якобы помыть чашки, а на самом деле потрещать о своем, о девичьем, мы же с Елисеем и Тимофеем остались втроем. Перебрались в зал на диван и стали ждать, пока девчонки закончат разговаривать. Наиль написал сообщение, что будет через двадцать минут, и это время мы решили употребить на разговор.

— Ну что, доволен жизнью? — спросил я Тимофея.

Он посмотрел на меня и кивнул:

— Очень. Вы знаете, я же тогда из Чукши с таким злом уходил. Вы же мне всю жизнь переломали. И я решил переломать вашу. Добрался до Йошкар-Олы и понял, что дальше не знаю, что делать. Запал злости ушел, жрать хочу — капец прямо. Телефон потерял, денег нету. И че дальше делать, не знаю. Хорошо, ломанулся в первый попавшийся ларек. А там как раз Маришка была. Она знакомую подменяла и дала мне выпить горячего чая в пластиковом стаканчике, так и разговорились. Слово за слово, взяла меня к себе. Сначала я у нее в пристройке жил, помогал, чем мог. А потом так постепенно и слюбились. Я и остался. Очень доволен, что мне судьба Маришку подарила, и дети у нее хорошие, а скоро и наш общий будет. Да они все теперь мои дети. И так здорово, что я тогда ушел из Чукши. Ведь я и себе жизнь сломал, вы правы были, потому что это не жизнь, когда ты сутками лежишь на диване. Как тот Емеля из сказки. Да и Венерка что, кроме меня, видела? А так хоть, вишь, кавалера себе завела.

Он глянул на Елисея и кивнул:

— А ты, парень, смотри мне, Венерку не обижай. Я хоть и пропащий, но сестру в обиду не дам.

Потом повернулся ко мне и заржал:

— Только я один имею право ее обижать!

Елисей тоже улыбнулся, оценив шутку. Мы перекинулись еще парой фраз, а когда уже уходили, Тимофей, провожая меня к машине, тихо сказал:

— Простите меня, пожалуйста, Сергей Николаевич, за мое поведение.

— Прощаю, — кивнул я.

И мы распрощались. Усадили зареванную Венеру в машину и, игнорируя вопросительные взгляды Евы и Наиля, отправились по магазинам, а потом обратно в Морки.

До Морков мы добрались уже в темноте, а на последнем повороте, где дорога к санаторию уходила в лес, Наиль сбросил скорость и негромко спросил, вглядываясь в лобовое стекло:

— Сергей Николаевич, а это у нас что впереди?

Поперек колеи, уткнувшись капотом в сугроб, стояла старая «Нива» без номеров, и в свете наших фар от нее уже шли люди. Пятеро.

Наиль потянулся за телефоном, но тут же дверь с его стороны рванул здоровый парень в распахнутой куртке, с ходу врезал юристу по лицу, и телефон улетел в снег. Меня молча выдернули с заднего сиденья за воротник, следом выволокли дезориентированного Наиля.

Елисей вышел сам и встал перед Венерой. И только Ева успела захлопнуться в машине изнутри — я слышал, как щелкнули замки.

Впереди всех, покачиваясь на широко расставленных ногах, стоял… Витек. Тот самый бывший Райкин уголовник, который, по идее, должен был уже мотать срок. Но, видимо, что-то не срослось.

За то время, что мы не виделись, он высох, и в свете фар лицо его отдавало нездоровой желтизной.

— Здорово, доктор, — хрипло сказал он. — Ты, тварь такая, у меня Райку забрал. И сына забрал. Думаешь, тебе все можно? А вот хрена с два!

Стоявший рядом с ним низенький мужичок с синими перстнями на пальцах не сводил глаз с Венеры и, ухмыляясь, шагнул к ней.

— А бабу твою мы себе оставим, — сказал он и кивнул на Еву в машине. — И ту кралю тоже. Мы, понимаешь, с долгой дороги, соскучились. Не обидим, не бойся, так отласкаем, что еще попросят, гы-гы-гы!

Венера ахнула, вцепившись Елисею в рукав, а тот загородил ее плечом, хотя весил вдвое меньше любого из противников.

— Только рыпнитесь! — рявкнул матерый зэчара с ножом в руке.

Глумясь и насмехаясь, все пятеро поперли на нас…

Глава 7

Бежать было некуда, потому что до санатория оставалось два километра, а Ева в своих сапожках на каблуках не сделала бы по таким сугробам и сотни шагов.

Бросив взгляд на Наиля с Елисеем, я понял, что они мне не помощники, как бы ни хорохорились. Оба едва держались на трясущихся ногах, и только присутствие Евы и Венеры заставляло их как-то собраться.

— Виктор… — сказал я и, оценив его реакцию на свое имя, сменил тон: — Послушай, Витек, это разговор только между нами, зачем вплетать остальных? Отпустите ребят, я останусь.

— Никуда мы не пойдем! — фальцетом выкрикнул Елисей и дал петуха.

Венера вцепилась мне в плечо.

— Никуда они не пойдут, — сплюнул старший. — Девки будут твою вину отрабатывать, а этих, — он кивнул на Наиля с Елисеем, — порежем.

— Витька нам брат! — рыкнул здоровый парень в распахнутой куртке. — Если ты его бабу отбил, тебе и отвечать!

— Да не отбивал я… — раздраженно начал отвечать я, как вдруг осознал, что не слышу сам себя.

Не только себя. Матерый что-то говорил, но я лишь видел, как кривится его рот, выплевывая грязные оскорбления. Пропал и скрип снега под их сапогами.

Будто весь лес разом замолчал.

Мороз стал крепче, у меня сразу заломило зубы, а дыхание пошло изо рта такими густыми клубами, что я на секунду перестал видеть Витька и его корешей.

И тут звук вернулся.

— Э, мужики… — выдохнул здоровяк, обернувшись. — Гля…

За их спинами между стволами стояли высокие темные люди… нет, не люди, скорее, кто-то, кто пытался быть похожим на людей. У них не было лиц. Да и посчитать их я не мог: то выходило трое, то весь лес до самой рощи оказывался ими заполнен. Они не шли к нам. Просто делались ближе, и снег под ними не скрипел. От них тянуло темным паром, который шел ровными полосами и не поднимался, а стелился по сугробам и заходил в свет фар.

Венера тихо застонала, а Елисей вцепился в ее плечо, оттеснил ее себе за спину и застучал зубами.

Я же, как ни силился, как ни фокусировался, не мог заставить Систему их распознать.

— Хозяева… — просипел кто-то из пятерых. — Мужики, это же хозяева рощи!

Низенький с синими перстнями попятился, зацепился за сугроб и сел в снег. Здоровый в куртке заорал матом, путая слова, а матерый зэчара стал часто крестить себя левой рукой, не выпуская ножа из правой.

— Духи… — выдохнула Венера.

Наиль же прошептал что-то во славу Аллаха.

Я пытался найти объяснение происходящему. Что это? Гипоксия, коллективное внушение или отравление угарным газом? Ничего не подходило, потому что мы были в лесу на свежем воздухе, я видел отчетливо темные фигуры, и Наиль, Венера и Елисей тоже.

Одна из фигур подняла руку. Просто подняла, ничего больше, но вершины сосен качнулись все разом, и на нас тяжелыми лепешками и мелкой пылью сверху пошел снег. Хотя ветра не было вовсе. Где-то хрипло каркнул ворон, заставив всех вздрогнуть.

— Пресвятая Богородица, смилуйся… — забормотал тот, что сидел в сугробе.

Дольше всех держался Витек. Он не крестился и в снег не садился, а только смотрел на лес, приоткрыв рот, и я успел решить, что вот сейчас они развернутся и побегут к своей машине.

Не побежали.

— А-а-а, вот оно чего! — заорал Витек, и его аж перекосило. — Это он, гад! Это он нам глаза отводит, доктор хренов! Он же колдун, вы что, не слыхали⁈ Райку мою приворожил, Борьку… Гипнотизер! Все Морки знают!

— Витек, ты че, какой колдун… — неуверенно возразил здоровый.

— Такой! — заорал распаливший себя праведным гневом Витек, после чего шагнул ко мне и ткнул пальцем в лицо. — Ты, доктор, кончай нам тут кино показывать! Хорек, вставай, хватит зад морозить!

Хорек поднялся и, отряхивая штаны, посмотрел на лес. Темные фигуры стояли между стволами и не двигались… а потом и вовсе начали растворяться в воздухе.

— Точно! — возликовал Витек. — Говорил же, морок на нас навел, урод!

И тут их первый испуг обернулся умноженной злостью, потому что бояться доктора-колдуна им было как-то западло и теперь его следовало наказать.

— Харэ базлать! — распорядился матерый уже спокойно. — Делаем дело. Девка в машине заперлась, небось уже звонит кому-нибудь.

— Не берет тут связь, — гоготнул Витек. — Пусть обломится сучка!

— Елисей! — сказал я, не оборачиваясь. — Тоже звони Япару и участковому. Короче, кому успеешь.

— Уже пробовал… — мрачно отозвался Елисей.

— Куда он звонить будет, дурилка, — засмеялся Хорек. — Тут связи нет, га-га-га!

У двоих щелкнули выкидные ножи, а пятый вытащил короткую монтировку и перехватил ее поудобнее.

Откуда-то изнутри я точно знал, что из этой передряги мне целым не выйти, уж больно уверенно нападавшие двигались и держали оружие. Самбо против пятерых, да еще с ножами и монтировкой, не пляшет, особенно на открытом пространстве. А эти, похоже, пришли убивать.

Мое сердце пропустило удар, и у меня перед глазами развернулась плашка.

Внимание! Зафиксирована прямая угроза жизни носителя.

Противников: 5. Вооруженных: 3. Готовность к применению насилия: 99,44%.

Вероятность тяжкого вреда здоровью носителя при пассивном поведении: 99,12%.

Вероятность смертельного исхода: 96,62%.

Прогноз продолжительности жизни: 1–4 минуты.

Сердце ускорилось и понеслось в галоп.

— Щас я тебя порежу, жиртрест, — сказал мне Хорек.

С этими словами он, посмеиваясь, начал сближение. Витек, матерый зэчара и остальные занялись Елисеем и Наилем.

Я не успел ни удивиться, ни испугаться.

Мир мигнул, и воздух стал тягучим, сердце замерло, а дыхание остановилось.

Аварийная расконсервация резерва!

Функциональность Системы повышена до 15%.

Разблокирован боевой модуль контактного противодействия 1-го уровня!

Доступно:

— форсаж скорости и мышечной силы носителя на 50%;

— приоритизация угроз в поле зрения;

— доступ к закрепленным двигательным паттернам носителя;

— анатомическая разметка противника;

— подавление болевой реакции.

Ограничение 1-го уровня: собственные двигательные паттерны не формируются.

Расчетное время работы модуля: 68 секунд.

Хорек шел ко мне очень медленно, и я видел, что вес у него на правой ноге, а нож он держит обратным хватом, низко, но слишком далеко отвел локоть и открыл кисть.

Над ним развернулась разметка с подсвеченными ключицей, локтевым суставом и малоберцовым нервом под коленом. Тело мое при этом стало легким, но в то же время чужим, словно модуль забрал управление им на себя. От меня требовалось только выбрать противника.

«Хорек», — подумал я и в то же мгновение перехватил его кисть с ножом, вывернул наружу и дожал. В запястье ощутимо хрустнуло. Хорек вскрикнул и невольно присел, выворачиваясь вслед за рукой. Пальцы его разжались, и нож остался у меня. Я бросил его в сугроб.

Здоровый парень в куртке, который бил Наиля, успел развернуться, оценить обстановку и прийти Хорьку на выручку. Он резко ударил, но я спокойно ушел с линии, и его кулак прошел мимо моего уха. Потом я перехватил его руку и резко дожал локоть против сгиба. Сустав глухо щелкнул, и здоровяк очень тонко завизжал, совсем не по-мужски.

Матерый зэчара оказался опытнее. Он не бросился, а стал медленно обходить меня по кругу, выставив нож вперед и держа дистанцию. Разметка легла и на него, только теперь красным вспыхнула отдельная строка.

Зона запрета. Риск летального исхода: высокий.

Рука сама шла ему в горло, и я ее увел. Не потому, что пожалел, а потому, что видел под кожей все, что там лежит, и знал, чем это кончится для нас обоих. Нож он все же успел пустить в дело: лезвие прошло по моему предплечью и с сухим треском распороло рукав пуховика, из которого сразу полез пух.

Вместо горла я взял его за плечо, развернул и коротко ударил носком ботинка снаружи под колено, по подсвеченной точке у головки малоберцовой кости. Нога у него подломилась. Падая, он выпустил нож и ткнулся лицом в снег.

— Витек, он же не человек! — заорал сидящий Хорек, придерживая руку. — Беги!

Но тот не побежал. Он тяжело и уверенно пошел на меня, растопырив руки, и я его встретил.

От Витька разило спиртным, и реакция у него плыла. Я убрал его руку, шагнул в сторону и уложил его на живот, зажав кисть. Витек дернулся, и я услышал, как в плече у него щелкнуло. Он завыл.

Пятого я потерял из виду.

— Сзади! — крикнул Елисей, который валялся в сугробе. Наиль тоже барахтался где-то там в темноте, вне света фар.

Вскрикнула Венера, а я не успел обернуться. Пятый, тот самый, с монтировкой, зашел мне за спину. Удар пришелся плашмя и вскользь, по верхней части спины. Дыхание у меня перехватило, в глазах потемнело, я мотнул головой и до крови прикусил нижнюю губу. Но модуль работал, и боль пришла не сразу, а с запозданием, глухая и далекая.

Развернувшись, я увидел, что он замахнулся второй раз…

…и промазал, потому что я оказался быстрее, чем он рассчитывал. Монтировка ушла в сугроб, а я взял его за руку и уложил рядом с Витьком.

Тут все и кончилось.

Угроза устранена. Боевой модуль контактного противодействия деактивирован.

Аномальное энергопотребление боевого модуля.

Глюкоза крови: 3,2 ммоль/л. Адренергический тремор.

Рекомендуется принять 15 г быстрых углеводов.

Повреждения носителя: ушиб мягких тканей спины, рассечение нижней губы, растяжение связок правой кисти. Угрозы жизни нет.

Мир вернулся в свою обычную скорость, и меня сразу повело. Ноги перестали держать, ладони затряслись, и я тяжело опустился в снег около воющего Витька.

— Сергей Николаевич! — Елисей подскочил ко мне, встал на колени и полез в карман. — Вам плохо?

— Я норм… — пробормотал я. — Есть сладкое что?

— А? Что?

— Сладкое! — опомнилась Венера. — Сережа, у меня только это!

Она сунула мне в руку три карамельки, которые, видимо, взяла со стола у Тимофея. Я развернул их трясущимися пальцами, отправил в рот все сразу и стал ждать. Через несколько минут стало намного легче и в голове прояснилось.

Тогда я оглянулся на лес. Между стволами никого не было, только пар еще стоял полосами над сугробами и медленно уходил в темноту. Я подошел рассмотреть поближе. Снег в двух местах у самой границы был притоптан широкими плоскими вмятинами, но никаких следов от обуви в них я не разглядел, хотя присел и посветил телефоном.

Ева все-таки дозвонилась.

Первыми, минут через семь, приехали свои. Три машины встали на дороге, не разворачиваясь и не гася фар, и из них полезли марийцы: сам Япар, Сарман, Томай Батыгин и еще человек шесть с топорами и лопатами. Ножи в снегу они собрали в одну кучу, а лежащих связали, подняли и посадили в ряд у их же «Нивы».

— Живой, Николаич? — спросил меня Япар, присев на корточки.

— Живой, — отозвался я. — Наиля посмотрите, ему первому досталось.

Наиль сидел на подножке, зажимая нос платком, и Ева уже стояла над ним и что-то говорила.

Я коротко рассказал Япару, что случилось. Про темные фигуры между стволами он выслушал молча и без всякого удивления, только кивнул и оглянулся на своих. Сарман сказал ему что-то по-марийски, Томай ответил, и все трое разом посмотрели в сторону рощи. Ни один из них не спросил меня, не померещилось ли.

— Значит, вышли, — проговорил наконец Япар. — Ну, теперь понятно.

— Что вам понятно?

— Потом скажу, — ответил он и поднялся.

Через четверть часа подъехал участковый Гаврилов, а следом, на второй машине, Стас из Чукши, которого Япар выдернул из дома по своим каналам. Стас посмотрел на сидящих у «Нивы» и сплюнул.

— Здорово, Колесников, — протянул он Витьку. — Просил же тебя: сиди дома, не отсвечивай. Ну раз с рук сошло, другой. И чего тебе неймется?

— Как это сиди дома? — не понял я. — Стас, он же недавно с ножом на меня набрасывался, там же уголовное дело было!

Стас снял шапку, потер ладонью лоб и надел ее снова, прежде чем нехотя ответить:

— Было, да кончилось ничем. Постановление о прекращении за отсутствием состава: Богачева заявление отозвала во второй раз, свидетели наши моркинские вдруг ничего не вспомнили, а сверху позвонили и попросили не раздувать. У него в Йошкар-Оле кто-то есть, Сергей Николаевич. Точнее, у одного мужика из компании его крестный такой, что мне до него как до Москвы пешком.

Витек, сидя на снегу и держась за плечо, засмеялся сквозь зубы.

— Слыхал, доктор? — прохрипел он. — Меня и завтра выпустят. И послезавтра. Я тебя кончу.

— Мечтай, — пробормотал Наиль.

Но участковый Гаврилов, все это время писавший протокол, кашлянул и неохотно подтвердил:

— Он прав. Праздники, дежурный следователь один на весь район. Могут до вторника подержать, а могут и раньше отпустить, если опять сверху позвонят.

Внутри начало закипать, но я не спешил что-то говорить. Выходило, что закон ничего не стоит, а решает чей-то крестный генерал из Йошкар-Олы?

Тут подъехала третья машина, и из нее вышли Прохор Евграфович, Сашка и Элен, которая, не сказав ни слова, обошла всех: посмотрела на разбитое лицо Наиля, плачущую Венеру, на мой распоротый рукав и сидящих у «Нивы» мужиков. Потом попросила Гаврилова повторить то, что он говорил про звонки сверху, и молча выслушала.

— Понятно, — уронила она и отошла на три шага в сторону, достав телефон.

Говорила она недолго. Я слышал только начало: «Добрый вечер. Это Элен. Да, я. Простите, что в праздники и так поздно, но мне нужна ваша помощь». Дальше она понизила голос и назвала кого-то по имени-отчеству, а я не разобрал.

Перед тем как задержанных увезли, я осмотрел всех пятерых. Как бы их ни ненавидел, я был прежде всего врачом.

У Хорька обнаружился перелом ключицы, и я зафиксировал ему руку косынкой из чьего-то шарфа. У здорового в куртке локоть распухал на глазах, и я велел ему держать руку поднятой и не разгибать. У матерого зэчары нога работала, но плохо, а сам он смотрел на меня с ужасом, решив, что ходить больше никогда не сможет. Успокаивать его тем, что нерв целый и через неделю пройдет, я не стал. Пятого с монтировкой осмотрел последним, он был почти в порядке.

Витьку я решил ничего не вправлять. У него был вывих плеча, а без снимка я формально не мог исключить перелом, поэтому вправлять следовало в больнице, после рентгена и обезболивания.

— Виктор Романович, — обратился я к нему, — слушай меня внимательно, потом повторить будет некому. У тебя вывих плечевого сустава, а возможно, и перелом, тут без снимка не разберешь. Терпи до города и не давай никому дергать за руку, иначе останешься таким на всю жизнь. И еще. Скажу прямо, печень у тебя в таком состоянии, что до пятидесяти ты не дотянешь, если продолжишь в том же духе.

— Ты меня еще лечить будешь, с-сука, — гнусаво просипел он.

— Уже лечу, — сказал я и обратился к Гаврилову. — Николай, запишите для протокола, что Колесников осмотрен на месте, ему оказана первая помощь, от предложенной госпитализации не отказывался.

Витек промолчал.

— И последнее, — медленно проговорил я, глядя на него. — Рощу вы жгли?

Он посмотрел на меня и не понял. Не сделал вид, а именно не понял: эмпатический модуль показал недоумение, ничем не прикрытое, и раздражение человека, которого спрашивают о ерунде.

— Какую рощу? — спросил он. — Ты вообще о чем, мужик?

Вскоре на дороге стало людно. Приехали две машины, но не из моркинского отдела, а из республиканского управления, и вышедшие из них люди Гаврилову и Стасу не представлялись, а сразу забрали протоколы. Ножи, монтировку и «Ниву» без номеров описали при свидетелях, задержанных погрузили.

Когда Витек начал возмущаться, один из приехавших коротко посоветовал не рыпаться, чтобы случайно не выпасть на трассе из машины прямо под колеса встречной фуры. Тот же серьезный седовласый мужчина галантно поцеловал Элен руку и о чем-то с ней куртуазно поворковал.

Так этих бандитов всех и увезли, причем оказалось, что матерый зэчара был в розыске, так что мне еще и благодарность полагалась.

— Элен, — спросил я, когда все разъехались, — а кто это был?

— Хороший человек, — с таинственным видом улыбнулась она, поправляя шарф. — Я же говорила вам, Сергей Николаевич, что у меня в Марий Эл много знакомых.

Наиль, не отнимая платка от носа, пробубнил:

— Генерал это был сто пудов. Эмвэдэшный, скорее всего.

Элен на это ничего не ответила.

В санаторий мы вернулись в одиннадцатом часу. К Райке я пошел не сразу. Сперва ополоснул руки, смыл с лица кровь, переоделся в чистое и только после этого спустился в тридцать шестой кабинет. Вечернее дежурство по графику было мое, а Самарцев сидел с ней с обеда и вторую дозу «Вазорелаксина» давал уже один.

Николай Борисович встретил меня в коридоре, посмотрел на губу и разорванный рукав пуховика, но ничего спрашивать не стал, все и так были в курсе. Просто убедился, что все в порядке.

— Как там Раиса? — спросил я.

— Нормально, — ответил он. — Дозу подняли, как договаривались. Давление держится, пульс восемьдесят два, тошноты нет, спала два часа днем. Один раз воды просила.

— Синдром отмены?

— Был, часов в шесть. Сорок минут ее колотило, но отпустило. Потом Райка вязала, а Александра Ивановна с ней беседовала.

Райка сидела на кушетке под настольной лампой с вязанием на коленях и с клубком под боком и подняла на меня глаза, когда я вошел.

По тому, как смотрела, я понял, что она знает. Сложив спицы, Райка встала.

— Это он, да? — спросила она. — Витька?

— Он, — подтвердил я. — Сядьте, Раиса Васильевна.

— Из-за меня это все, — выговорила она и села, губы ее тряслись. — Я же знала, что он вышел. Мне тетка Тамара говорила. А я вам не сказала, потому что испугалась, что он за мной придет, а я… а я пойду за ним.

Взяв стул, я поставил его напротив Райки и сел.

— Он вас искал?

— Приходил вчера ночью, — призналась она. — Стоял и звал, но я не вышла. Я, Сергей Николаевич, к батарее себя привязала и не вышла.

Тут она заплакала, но потом вытерла лицо ладонью и спросила про самое главное:

— Его посадят?

— Не знаю, — ответил я честно. — Сегодня его увезли по-настоящему, не как раньше. Дальше решает следствие. Но вот что я вам скажу твердо. Сегодня ночью он под окнами стоять не будет, потому что им теперь занялись другие люди. Да и дело посерьезнее, чем в прошлый раз.

— Он же там про меня чего-то говорил, наверное, — сказала она, глядя в пол. — Что я такая-сякая.

— Он говорил, что я у него вас забрал, — пересказал я. — И Борьку. Но это ерунда. Это он забрал вас у Борьки. А теперь вы вернулись к сыну, Раиса Васильевна.

— Ну да… я тут третий носок вяжу, — сообщила она. — Борьке. У него теплых носков всего одна пара, а тетя Нина говорит, что если пятку вот так довязать, то до весны хватит.

На столе, прислоненный к стакану, стоял тот самый рисунок: три фигурки и подпись. Я его тут и оставил, когда уходил утром на завтрак.

Потом я пошел к своим.

Родители сидели в холле у телевизора. Вера Андреевна гладила Валеру, сидевшего у нее на коленях. Они ждали меня, потому что тетя Нина уже успела всем все рассказать в таких красках, в каких умеет только она. Там фигурировали духи леса, дикие волки, два десятка зэков с ножами и пистолетами и храбрый Сережа Епиходов. Только инопланетян не хватало.

Мать Сереги, увидев мою губу, охнула так, что Валера спрыгнул с кресла и убежал.

— Сереженька! — вскочила она и схватила меня за лицо обеими руками. — Господи, кровь! Тебя убить хотели, да? Убить хотели, я знаю! Коля, ты это видишь⁈

— Мам, ничего страшного, — успокоил я ее. — Губа рассечена, пустяки. Да там забулдыги какие-то были, они сами еле на ногах стояли.

— Пустяки! — еще больше расстроилась Вера Андреевна. — Он мне говорит пустяки, Коля! Сиди, Сережа, не дергайся!

Она усадила меня на диван, принесла откуда-то пузырек с зеленкой и вату и стала мазать мне губу. Я не сопротивлялся, потому что зеленка на рассеченной губе — вещь, конечно, бесполезная, но Серегиной матери в этот момент она была нужна больше, чем мне лечение.

Отец сел рядом.

— Ты, Сережа, не думай, что я не понимаю, — начал он. — Вижу, какое ты дело поднимаешь… Но… Переживаем мы с матерью, понимаешь?

— Из-за чего?

— Не надорвешься? Взвалил столько на себя…

— Батя, о чем ты? — искренне не понял я. — Про санаторий, что ли? Так я тут не один, вы же видите, сколько людей мне помогают.

— Помогают-то помогают, вот только… — Николай Семенович замялся, глянул на мать, и та поддержала, затараторила:

— Ну что ты, Сережа, все сам да сам? Елисей, золотко, нам уже рассказал, что ты один там дрался за всех! И ты во всем сейчас так, обо всех думаешь, переживаешь, не бережешься ради них, а как же ты? А случись сегодня что, это что же, как нам жить дальше? — запричитала она.

— Угомонись, Вера! — одернул ее отец Сереги. — Радуйся, что в конце концов мужика воспитали. Но ты, Сергей, тоже должен думать! Вот скажи мне, как рука твоя?

Пожав плечами, я ответил:

— Кисть потянул, — ответил я. — К утру пройдет.

— Вот! Кисть! А хирург, Сережа, — это руки. Ты понимаешь, что такое руки? Помню, в больнице у нас Гурий Львович был, хирург, царствие небесное… Вот у него были руки. И я тогда думал, что жаль, мне бог такого не дал. А потом ты вырос, и мне бог дал такие руки через тебя. Понимаешь, Сережа? А ты драться… Так ты этими руками не дерись, ты ими работай, а драться пускай другие идут.

— Я и не дрался, — возразил я. — Защищался.

— Защищался… Ты, Сережа, гляди, чтобы у тебя не вышло, как у Гурия Львовича, потому что он всех спасал, сутками на ногах, по первому зову срывался в больницу, а сам умер в пятьдесят четыре в пустой квартире, и хоронили его только мы с завхозом.

— Коля! — ахнула мать.

— А что Коля? Я по делу говорю. Это правда! Пора, Сережа, и о себе подумать, и о семье. А то вокруг тебя столько девушек замечательных, а ты их все отпугиваешь…

И тут они на пару с матерью начали перебирать варианты от Дианы с Танюхой до Евы с Венерой, и все у них были и умницы, и красавицы, и замечательные, в чем я не сомневался, потому что перед ними девчонки наверняка на цыпочках ходили, как же, родители самого Епиходова! Но я не перечил, поддакивал, и в общем мы очень тепло пообщались, а потом продолжили, когда пошли пить чай.

Так что спать я ушел только ближе к полуночи.

А в половине первого ко мне постучал Япар.

— Мужики просили передать, Сергей Николаевич… — начал он, сняв шапку. — Ты вечером спрашивал, чего мне понятно. Так вот. Духи не к тебе выходили.

— А к кому?

— К тем, кто рощу жег. Дядя Филипп сказал, что пока обидчика не найдут, будут выходить. Хоть к кому… Витек рощу не жег. Мы проверили, где он в ту ночь был, с корешами в Йошкар-Оле.

— Знаю, — кивнул я. — Спрашивал его.

— Значит, жег другой, — заключил Япар. — И он тут, рядом где-то ходит. Среди нас. Так что ты дверь-то запирай теперь. И в лес один не ходи.

От авторов. Друзья, вопрос касаемо Клуба здоровья и лекций Сереги. Переборщили мы? Сократить медицинскую тематику? Напишите в комментариях, что вы обо всем это думаете, а мы постараемся найти баланс.

Глава 8

После бессонной ночи у горевшей рощи и вчерашнего дня, насыщенного событиями и драками, я вырубился и проспал как убитый до позднего утра, потому что никто не осмелился меня разбудить.

Утром сходил проведать Райку, но она спала, а Система никаких тревожных табличек не выдавала. В общем, день обещал быть хорошим.

После я пробежался вокруг санатория до священной рощи и самой ее границы. Заходить на территорию, ясное дело, не стал. Гарью оттуда больше не тянуло, а вот вдали слышался глухой стук топора.

Сначала я решил было, что рубят деревья, но вышедший навстречу Сарман объяснил, что одно дерево покосилось и они делают ему подпорку. Ну что ж, хорошо, пусть трудятся. Я кивнул и вернулся обратно в санаторий, где ждал вкусный завтрак, приготовленный тетей Ниной и Аленой Петровной, а потом снова заглянул к Раисе проверить, как она себя чувствует.

На мой вопрос о самочувствии Райка улыбнулась и ответила, что все хорошо. И действительно, завтрак она съела с отменным аппетитом и даже робко спросила, нельзя ли ей немного добавки. Добавку мы, посовещавшись с Самарцевым и Александрой Ивановной, решили дать, но ограничились на всякий случай легеньким творожком. Однако Райка и этому была рада, лопала только так, аж за ушами трещало.

Затем она попросила позвонить Полине Фроловой: когда Геннадий повезет сюда Тайру Терентьевну, пусть заодно передадут ее конспекты по санитарному делу. Она же ходила на учебу, и скоро у нее зачет.

— Чем просто сидеть, пялиться на стенку, трястись и думать о том, чем все закончится, лучше буду готовиться к зачету, — решительно сказала она и этим очень меня порадовала. Потому что мозг ее не перешел в пограничное состояние, как случилось с нашими тремя вазорелаксиновыми «братьями-акробатами».

Мы пообещали это сделать, и я тут же, при Райке, чтобы не забыть, отправил сообщение Фроловой. Пришел ответ, что с Тайрой Терентьевной все будет передано. Полина спросила, не нужно ли чего еще, но, в принципе, у Райки все было. Я пожелал ей хорошего дня и понаблюдал, как сменившая Самарцева Александра Ивановна, которую мы уже не боялись оставлять с Райкой, объясняет ей правила перевязки при повреждении ключицы. Ну что ж, им было чем заняться: Александре Ивановне явно нравилось выступать в роли учителя, а Райка сидела и старательно все запоминала. Так что я с чувством выполненного долга вышел из комнаты.

И тут надо было такому случиться, что наткнулся на небезызвестную троицу: Коляна, Ерофея и Федьку. По нашему всеобщему вердикту, они уже излечились и могли бы идти домой, но мы решили оставить мужиков еще на пару дней, чтобы понаблюдать, а то мало ли что. И вот сегодня этот срок подошел к концу, так что, в принципе, можно было отправлять их на выход.

Колян и Федька подошли и рассыпались в благодарностях за то, что мы не дали им загнуться и не стали открывать на них дело. Мы обменялись номерами телефонов.

— Если будет плохо — звоните, — сказал напоследок я и вздохнул с облегчением.

Они ушли. Ерофей же стоял в стороне и ждал, когда закончится наш разговор. Видимо, перед этим он с мужиками поговорил, потому что те не стали его дожидаться.

— Слушаю, Ерофей Васильевич, — сказал я. — Что-то случилось? У тебя какие-то проблемы? Может, чувствуешь себя плохо?

Я запустил диагностику, но Система ничего подозрительного не обнаружила. Однако бывший сосед замялся и нерешительно поднял на меня умоляющий взгляд.

— Сергей Николаевич, — всплеснул он руками, чуть не плача. — Дорогой ты мой, родненький, спаси меня, пожалуйста, умоляю! Знаю, что я, скотина такая, влез, порошок твой украл, еще и сожрал его вдобавок! И ты из-за меня мог и в тюрьму сесть, и все что угодно… Но я-то знаю, что ты добрый и что всегда всем помогаешь, всех прощаешь…

О как! Такая репутация меня изрядно позабавила, неужели обо мне даже подобные люди так думают? «Всех прощаешь…» Нет, с такой формулировкой я бы не согласился.

Но, с другой стороны, было чертовски приятно, что даже такие, как Ерофей, так считают.

— Что случилось? — повторил я. — Объясни по-человечески.

— Да ты понимаешь, я тут, после того как пришел в себя, человеком себя почувствовал, — смущенно сказал Ерофей и уши его запылали. — Япар меня с Федькой и с Коляном на работу периодически берет. Мы помогаем ему дрова колоть и дорожки от снега чистить, в кочегарке насос ремонтировали. Я ведь хороший механик. Но ты понимаешь… сейчас я что, обратно туда вернусь?

— Так это же хорошо, — сказал я. — Когда человек себя так ощущает — это очень хорошо.

— Но ты понимаешь, я сейчас домой приду, а там моя эта зараза!

— Это ты о жене, что ли?

— Ну да, Любка, зараза! Она же сейчас бухать как начнет, и я с ней тоже, а меня от водки совсем воротит. Вообще от всего, даже от пива. Мы попробовали, нам Япар дал понюхать пиво, так мы чуть не блеванули, особенно Колян с Федькой. И я не знаю, что делать. Прошу тебя, Николаич! Или накорми мою бабищу этим порошком, или же оставь меня жить в санатории. Я здесь тебе пригожусь, все буду делать, ремонтировать могу и так, на подхвате, мне и зарплату платить не надо, только корми хотя бы раз в день. Я только домой не хочу, к жабе этой!

Ничего себе, вот это мужика прижало, подумал я, а вслух сказал:

— Слушай, Ерофей. Я могу сделать и то и другое. Но чтобы накормить твою супругу порошком, мне необходимо получить лицензию, то есть сначала этот препарат, в смысле «порошок», нужно запатентовать. А это процесс небыстрый, займет минимум год, если не больше. И только после того, как комиссия его одобрит, я смогу поставить лечение от алкоголизма на поток. До этого времени у меня руки связаны. Просто не имею права.

— Ну да, связаны! — возмутился Ерофей. — Райку-то вон лечишь.

О как, подумал я, слухи уже обошли весь санаторий.

— Понимаешь, Райка — это другое дело, как бы это сказать… У нее ситуация…

— У меня тоже ситуация! — возмущенно перебил он. — У меня сейчас супруга бухает, и как я буду жить с алкашкой этой? Мне или разводиться, или уходить. И я не знаю, что делать.

— Понимаешь, Райка мне уже как родная, потому что я работал в Чукше, и Борька… — начал было объяснять я, но Ерофей гневно воскликнул:

— Да знаю я все! И про спасение Борьки, и все остальное.

— Но…

— Но если Райка твоя почти родственница, то я тебе тоже не чужой! Даже еще больше! Ведь мы же соседи по дому Анатолия, где ты жил. А бывших соседей не бывает, — яростно сказал Ерофей. — Поэтому я тебя прошу как родного! Помоги!

— В общем, так, — принял мгновенное решение, как всегда умел в критических ситуациях. — Сделаем таким образом. Сейчас возвращайся домой, поздравь супругу с праздниками, поменяй одежду, постирайся, побрейся, сходи в парикмахерскую, ну, все дела. Пить-то тебя кто заставляет?

— Да вроде никто… — почесал он голову.

— Ну вот. А жене говори, что еще не очень хорошо себя чувствуешь. Не пей. И ей не давай, даже если она захочет. Если не можешь удержаться — уйди в другую комнату. А потом с ней поговори. Только нормально, на трезвую голову. Если она готова будет приступить к лечению, то ей нужно поступить как Райка. Ведь Райка, чтобы лечение прошло нормально и не получилось как у вас — вы же порошка бухими нажрались, — больше месяца вообще ничего не пила, понимаешь? А я риск с пьющим человеком, тем более с женщиной, на себя не возьму. Вы вон мужики, и то, сам видел, что с вами было. Еле-еле получилось вытащить за уши. Что будет с женщиной, которая столько лет пьет, даже боюсь предположить. Поэтому еще раз: добьешься от супруги согласия хотя бы месяц не пить — ладно, по-соседски приводи. Я как раз вернусь из Москвы, и посмотрим, что можно сделать.

— Если же нет? — тревожно спросил Ерофей.

— Ну, тогда приходи в санаторий, прямо к Япару, пусть берет тебя в свою бригаду. Он говорил, что места у него есть, так что, думаю, с этим вопросов тоже не возникнет.

— Спасибо! Спасибо тебе, добрый ты человек, Николаич! Наш доктор! — Ерофей обеими лапами пожал мне руку и заторопился прочь, пока я не передумал. А я в задумчивости пошел обсудить все это с Терновским.

Но на полдороги у меня зазвонил телефон. Глянув на имя на экране, я выругался, это был Лысоткин.

— Сергей, ты где ходишь⁈ — заорал он сразу мне в ухо. — Я тебя что, по всей Москве должен разыскивать?

Немного ошалев от такого напора, я отодвинул телефон подальше от уха и осторожно сказал:

— И вас с Новым годом, Казимир Сигизмундович! Что-то случилось? Вы же говорили, чтобы я приехал после праздников, числа десятого-одиннадцатого?

— Ты с ума сошел? Какие праздники! — взревел он, и я отодвинул трубку еще дальше. — Ты где там ошиваешься? Ты диссертацию писать думаешь или только праздники празднуешь? Ничего не знаю, чтобы завтра же с утра был у меня! Слышал меня, Епиходов? Жду!

И бросил трубку.

Озадаченно почесав затылок, я пошел искать Терновского, но уже не из-за Ерофея.

Борька, когда я пересказал наш разговор с Лысоткиным, нахмурился и хмыкнул:

— Ну, куда деваться, надо ехать. В бутылку лучше не лезть, что-то у них с Михайленко, видимо, ускорилось, раз Лысоткин так рано вернулся из отпуска. Встречайся, будем выяснять, что именно.

Из-за этих резко сменившихся планов день прошел в суете, хотелось все дела переделать. Я пытался быть в двух-трех местах одновременно, но все равно не успевал.

— Да угомонись уже ты! — не выдержав, одернул меня Терновский. — Взрослые все люди, сами разберутся. А не разберутся — то грош всему этому цена. Ты же не можешь везде быть как в бочке затычка. Лучше собирайся, нам скоро выезжать.

Я вздохнул, но спорить не стал: так-то Борька был прав, пора нам выдвигаться на Москву. Праздники еще не закончились, но Лысоткин по какой-то причине уже вернулся раньше времени с Мальдив.

А самому Терновскому скоро нужно ехать в Сербию.

Но оставалось еще одна вещь, которая нельзя было откладывать. Капитолина Леопольдовна ждала моего ответа на свое предложение работать с ней. Но при всех соблазнах, согласиться я не мог. Пока не мог. Поэтому так ей и сказал, сославшись на то, что не могу бросить санаторий, да и аспирантура ждет.

— Тогда жду, когда вы разгрузитесь, Сергей Николаевич, — сказала она. — Позвоните мне.

На том и порешили.

И вот все собрались в холле санатория.

Мы уже были готовы к выходу, сумки погружены в машины, осталось лишь попрощаться. Уезжали большой группой, несколькими машинами, но в разные стороны.

Мы с Терновским и Марусей — в Москву. Наиль вез Серегиных родителей, Николая Семеновича и Веру Андреевну, а также Танюху со Степкой в Казань.

Все остальные оставались. Элен тоже решила задержаться, Алиса и вся компания инвесторов уехали еще пару дней назад, так что, по сути, здесь оставались лишь свои. Что интересно, Альберт Каримович, с моего позволения, тоже решил задержаться, причем явно надолго. А поскольку нужных для долгой жизни вещей с собой он не взял, библиофил отдал Танюхе ключ со списком и наказом: зайти к нему на квартиру, найти все по перечню и передать через Наиля.

Юрист же через пару дней должен был вернуться. А в Казани его ждал нотариус для оформления документов.

И вот мы все собрались. Вера Андреевна по своему обыкновению даже чуточку всплакнула, все обнимались, прощались. Здесь же была Полина Фролова со всеми своими четырьмя детьми, они о чем-то шептались с Танюхой. Степка стоял рядышком с Андрюшкой и слегка зареванным Борькой, и они втроем солидно, по-мужски молчали, правда, периодически шмыгали носами. Но даже среди самых суровых мужиков случается всякое. Пришли Генка с Клавдией и Анатолий с Оксаной. Тайра Терентьевна стояла в уголке и только печально вздыхала.

Тетя Нина с Аленой Петровной торопливо совали отъезжавшим пакеты с пирожками в дорогу — ибо нечего там, в придорожных забегаловках, всякую ерунду покупать, как они сказали, — и термосы с чаем.

И вот когда все уже по третьему кругу наобнимались, я вышел в середину холла.

— Ну что ж, дорогие мои! — сказал я, дождавшись тишины. — Спасибо вам за то, что приехали! За то, что здесь собрались. Тем, кто хочет остаться работать, спасибо, что откликнулись на мой призыв. Думаю, что мы с вами хорошо провели время, новогодние праздники всем понравились и вы немного оздоровились, подышали целебным воздухом, попили минеральной водички. И что еще сюда не раз приедете. Санаторий находится рядом с Казанью, да и от Москвы не так далеко, поэтому в любое время добро пожаловать. И так как вы все мои друзья, не надо звонить заранее и предупреждать. Приезжайте в любое время, уж что-что, а место мы вам всегда найдем. В крайнем случае поселим во флигеле.

При этих словах все тихо заулыбались.

— Я уезжаю в Москву. Так сложилась ситуация, что есть еще одна большая проблема, которая касается, как вы все, наверное, слышали, наследия покойного академика Сергея Николаевича Епиходова, моего тезки, в чью научную школу мне посчастливилось попасть. И с чьей семьей я сроднился.

Я посмотрел на Марусю с Терновским, потом на Сашку, возле которого стояла Ева — хоть и на дистанции, но тем не менее. И мое сердце окутало тепло. Как хорошо, что все мои в сборе. Жаль, конечно, Беллы нет. Ну что же тут поделаешь, меня ведь, по сути, тоже нет.

Я улыбнулся и продолжил:

— Сколько пробуду в Москве, не знаю. Возможно, за неделю управлюсь, хотя сомневаюсь. Но недели две, а может, и месяц. То есть я очень рассчитываю, что вы здесь начнете сами потихоньку наводить порядки. Основа заложена, ресурсная база есть, есть команда и ответственные по всем организационным вопросам. Что касается медицинской части — к Александре Ивановне и к Николаю Борисовичу. — Я кивнул, и они заулыбались и кивнули в ответ. Видно было, что Самарцев расстроен, а у Сашули глаза красные. — Если появятся вопросы юридического характера — есть Наиль. — При этих словах наш законник гордо кивнул и приосанился. — И самое главное — Ева. Мы решили, что она на этот месяц останется в санатории, потому что идет плотная поточная работа. Они с Наилем будут часто работать онлайн: он больше в Казани, а Ева здесь. Поэтому имейте в виду: все, что надо, они порешают. Александр, я рад, что ты присоединился к нашей команде и начал помогать с оборудованием. Надеюсь, что все хотелки нашей неугомонной Александры Ивановны ты выполнишь.

Все засмеялись, и Сашуля тоже смущенно улыбнулась. А я повернулся к соседу:

— Спасибо и вам, Альберт Каримович, за то, что приехали. Теперь я уезжаю со спокойным сердцем, ведь библиотека в надежных руках.

Все опять улыбнулись.

— А вы, Венера Эдуардовна, и ты, Елисей… Хорошо, что вы занялись домом престарелых. Знайте: если будут какие-то проблемы, кроме Наиля и Евы, вы всегда можете обратиться к Япару и его дяде. Ну, через Япара, понятно. Но я думаю, что препятствий вам больше никто чинить не будет. Жаль, конечно, что Ласкин уехал так внезапно, не получилось вытянуть его в дом престарелых. Но он вернется через неделю — так сказали, — и я думаю, что вопросы с ним будут решены.

— Будут, — кивнул Наиль, мол, не переживай, все под контролем, главу районной администрации подключу.

Я благодарно улыбнулся и повернулся к коллеге:

— Венера Эдуардовна, очень надеюсь, что вы не оставите амбулаторию в Чукше. Райка уже вполне хорошо себя чувствует, еще пару дней за ней понаблюдают, и пора переводить ее в Чукшу. Она может часто туда-сюда ездить, и вы будете с ней меняться. Вы уже решили с Елисеем, где будете жить?

— Решили, — сказала Венера. — Дело в том, что дом в Чукше тоже бросать нельзя, его же надо протапливать, сами понимаете. Поэтому какие-то дни мы будем жить там, а какие-то здесь, в санатории.

— Замечательно, — обрадовался я. — То есть вы, по сути, теперь на три фронта: дом престарелых, санаторий и амбулатория. Правильно?

Ребята согласно закивали.

— Да, большую ношу вы на себя взвалили, но уверен, что вы справитесь, — похвалил их я и повернулся к Сашуле. — Александра Ивановна, вы обдумали идею вернуться главврачом в моркинскую райбольницу? Нам там свой человек ох как нужен.

Сашуля застенчиво улыбнулась и сказала:

— Сергей Николаевич, я еще думаю. Предложение очень хорошее, но мне в санатории так хорошо и так нравится, что я бы здесь и осталась. Тем более, если вы уедете, кому-то нужно будет руководить лечебным процессом.

— Ну, время у вас еще есть, — сказал я. — Поэтому думайте. Вы же, Полина Илларионовна, продолжайте поддерживать Райку с Борькой. Спасибо, что уже и так помогли, но пока сына ей не отдадут: сами понимаете, еще и шести месяцев не прошло, она полностью не восстановилась. А вот когда она начнет работать в амбулатории… Наиль, ты поможешь оформить все документы, чтобы потом вернуть ей Бориса? Но только при условии, что она не сорвется.

Райка меня провожать не вышла, потому что еще находилась под наблюдением, но чувствовала она себя хорошо. Когда час назад я к ней заглянул, она пожелала мне хорошей дороги и попросила разрешения написать мне письмо — рассказать о своих успехах или неудачах. Я разрешил и оставил ей свою электронную почту. Так что, надеюсь, у нее все тоже будет хорошо и вскоре она меня порадует.

— И еще. Тетя Нина, я надеюсь, на свадьбу с Чепайкиным меня пригласить не забудете?

Все засмеялись, а тетя Нина очень серьезно сказала:

— Хотели пожениться зимой, но как же я в такую холодину в фате буду? Уши замерзнут!

Все грохнули от смеха, а она, усмехнувшись, добавила:

— Да нет, на весну мы решили, Джимми. У Арсюнечки родичи как раз приедут сюда на Пасху, вот мы все это дело заодно и замутим, а то как же оно без семьи?

Здесь я был согласен. Затем с благодарностью кивнул Япару и его парням и повернулся к своей старинной подруге еще по той, прошлой, жизни:

— Спасибо вам, Алена Петровна, что дали ключи от своей квартиры и мне будет где переночевать, хотя я мог и в гостинице.

— Да что ты, что ты, Сережа! — заполошно замахала руками она. — Даже разговора быть не может. Живи сколько надо. Эти гостиницы такие дорогие, а у меня квартира пустая стоит. И давай, чтобы у тебя все получилось, я на тебя рассчитываю. И не забудь съездить ко мне на дачу, адрес не потеряй, и забрать шахматы.

— Хорошо, — пообещал я. — Постараюсь вырваться.

— Я помню, где эта дача, — задумчиво сказала Маруся. — Мы в детстве туда часто с отцом и дядей Вадимом ездили. Если хочешь, можем съездить вдвоем.

— Чего это вдвоем? — фыркнул Терновский. — Все вместе и съездим, мне тоже интересно посмотреть.

— Хорошо, — улыбнулась Алена Петровна. — Хоть все приезжайте.

Я распрощался со всеми, кивнул каждому, обнял и сказал:

— Ну все, по коням!

И мы пошли к выходу.

А те, кто оставался, дружно зааплодировали нам вслед.

Кажется, что эти новогодние праздники мне запомнятся на всю жизнь. Давно я не ощущал себя таким… живым.

Интерлюдия 1 Сергей Ачиков

Сергей Кузьмич Ачиков скалывал наледь с крыльца, когда со стороны трассы загудели машины. Гудели долго, вразнобой да с веселыми переливами.

Ачиков воткнул скребок в сугроб и чутко прислушался.

— Епиходов в Москву уехал! — крикнула через забор соседка в накинутом на плечи пуховике. — Надолго, говорят! Только что колонной мимо прошли, сигналили друг другу на развилке: кто на Казань, кто на Москву. Всем санаторием, говорят, провожали, с пирожками в дорогу!

Сергей Кузьмич степенно кивнул ей и ушел в дом. А уже в сенях, где никто не видел, позволил себе улыбнуться во весь рот.

Наконец-то уехал! Сбежал, сволочь! Не выдержал, стало быть, потянуло обратно в столицу, к профессорам и телекамерам. Ну и скатертью дорожка. Морки ведь не Москва, тут жить надо, корни пускать, а не гастролировать.

Ачиков поставил чайник, выставил на клеенку вазочку с малиновым вареньем и, прихлебывая душистый чай, стал прикидывать.

Кресло главного врача сейчас пустовало. Спрашивается, и кто теперь в районе его потянет? Бастраков — исполнитель, ему скажи «подпиши», он подпишет, а скажи «отчитайся» — сядет и заплачет. Казанцев только-только вернулся, у него после травмы все мысли только о том, как бы побыстрее часы отсидеть и домой на диванчик свалить. Тетка его, Александра Ивановна Чемышева, понятно, на пенсии, ей до шестидесяти всего ничего, куда ей больница. Да и, как он слышал, в санатории она прижилась и в больницу возвращаться желанием отнюдь не горит.

Выходит, звать больше некого. Выждут для приличия недельку-другую, помурыжат, а потом, конечно, позовут его, Ачикова. Не оставит же район больницу без хозяина.

Праздники кончатся, и все наконец встанет на место. Глава районной администрации, Юрий Дмитриевич Ласкин, говорят, куда-то укатил, но после праздников вернется, а уж он-то понимает, чья это земля и по каким правилам она живет. Иван Константинович в министерстве тоже, пожалуй, отойдет от новогодних салатов. Ничего, что расстались нехорошо. Сколько он ему перевозил за эти годы… Такое небось не забывается.

Чайник засвистел. Ачиков заварил покрепче и додумал самое приятное.

Жизнь у него, если по совести, была трудовая. В родительской семье в поселке под Ижевском было семеро по лавкам, мать с утра до ночи на колхозном поле. Отец… Про отца тетка при каждой ссоре шипела одно и то же — «порода гнилая».

Отца Ачиков, в сущности, и не видел. Тетка забрала его в Морки мальчишкой, и с тех пор он всю жизнь слушал, чем ей обязан. Куском обязан, углом обязан, институтом тоже. А в институте, между прочим, учился он, а не она. Да, брал академические, так ведь по здоровью. Да, возила она в Ижевск сумки с продуктами да подарками для преподов, так ведь тогда все возили, и решали в конце концов не сумки, а усидчивость самого Ачикова. Диплом-то в рамке висит с его фамилией, не с ее.

И до всего остального он, конечно, дошел сам. Ведь кто переподготовку прошел? Он прошел. Кто в кресло сел? Он сел. Все сам.

Месяц он просидел в этом кресле, и какой месяц! Кабинет отремонтировали, повесили новую табличку: «Главный врач Ачиков С. К.». Красавица Виолетта, его секретарша, подобострастно приносила чай с сушками.

Из Йошкар-Олы приезжало телевидение, и он до сих пор помнил слово в слово, что сказал тогда в камеру: «Сложнейшая операция, проведенная нашим коллективом под моим непосредственным руководством». Про эту операцию потом писали в «Марийской правде» в рубрике «Медицина и здоровье», он потом сто газет в Йошкар-Оле выкупил на память и раздал всем знакомым.

И все вполне ладилось.

А как славно вышло тогда с водой! Коммуникации у больницы и санатория общие, еще со времен единого учредителя, и помнили об этом в районе, наверное, полтора человека. Одно движение руки, один краник, и весь епиходовский санаторий — ха-ха! — остался с пустыми трубами.

Возили потом воду бочками, придурки, позорились. Он представил, как Епиходов и тетка пытались умываться снегом и ходили в грязном исподнем, и развеселился. Здорово он тогда все придумал!

И ведь не подкопаешься, потому что по документам все чики-пуки — авария и изношенные сети. Юрий Дмитрич Ласкин тогда все правильно понял. Ведь кто такой Епиходов? Чужак. Пришлый варяг. А они тут все свои. Жаль только, что Ротозеев дурака свалял. Впрочем, с ним уже покончено, а вот сам Ачиков еще поборется!

Взяв блокнот, он обстоятельно расписал все по пунктам.

Первое, что нужно сделать, — это дождаться Ивана Константиновича и восстановиться исполняющим обязанности.

Ведь кто такой Иван Константинович Темкин? Он сам начальник управления организации медицинской помощи Минздрава Республики Марий Эл, вот кто! Именно Темкин курирует районные больницы, и согласование главврачей без него не происходит вообще! Не дорос Епиходов до такого уровня!

Ну и что, что Ачиков написал заявление по собственному? Так на то оно и по собственному, чтобы отозвать, когда вздумается. Никто его не увольнял, он ушел сам, гордо. Стало быть, сам и вернется. И тоже гордо.

Потом нужно возобновить с Ласкиным понимание насчет санатория. Раз хозяин укатил в Москву, самое время проверить тамошнюю лицензию и пожарную безопасность. И воду, кстати, тоже. Антисанитария там ого-го! Ведь кто там на кухне работает? Какие-то две бабки без специального образования! То-то! Еще и медосмотр небось не прошли. А это уже статья.

Третье, и тоже очень важное, то, что с теткой нужно побыстрее поговорить по-родственному. Дом ей одной, в сущности, и не нужен, а завещание, спрашивается, на кого написано? То-то же. Так зачем тянуть?

Подумав, он крякнул и дописал еще кое-что. Обязательно нужно того рыжего санитара, который кричал тогда в коридоре про свободу от Ачикова, уволить в связи с сокращением штатов. Первым же приказом.

А, и самое вкусное чуть не забыл. Интервью. Когда Ачиков вернется, непременно нужно дать развернутое интервью. Он даже заголовок уже придумал: «Я возвращаюсь, потому что районному здравоохранению нужен настоящий хозяин». Он подчеркнул «хозяин» двумя линиями и полюбовался страницей. Красивый все-таки у него почерк, не то что у бездаря Епиходова.

Ближе к вечеру он не утерпел и набрал министерство — не приемную, конечно, а заветный номер. «Абонент временно недоступен». Второй звонок сбросили. На третий Иван Константинович ответил сам.

— Значит так, Ачиков, — сухо сказал он, не поздоровавшись. — Вы мне больше не звоните. После вашего фокуса с туда-сюда комиссией меня самого на ковер вызывали. Мой номер забудьте.

Ошеломленный Ачиков посидел с телефоном в руке, успокаивая себя и пытаясь унять бьющееся сердце. Ну, ничего страшного, перепугался человек, бывает. Начальство рядом, вот и жмется. Ничего, отойдет. Отходил же раньше.

Лихорадочно поразмышляв, он позвонил в больницу, напрямую Виолетте, фигуристой и такой манящей секретарше. Если бы не чертов Епиходов, она бы уже давно стала его!

— Виолетточка, здравствуй, — проворковал он. — Как у вас там?

— Ой, Сергей Кузьмич… — прошептала она и затараторила: — Вы только сюда не приходите, ладно? Александру Ивановну, говорят, обратно зовут. Главным врачом. Всерьез зовут, и это не слухи.

В трубке рядом с ней кто-то засмеялся, и она заспешила еще сильнее.

— А про меня что говорят? — успел спросить он.

— Про вас-то?.. — замялась Виолетта. — Да ничего не говорят, Сергей Кузьмич. Не вспоминают даже.

Слышать такое было обиднее любой ругани. Он-то помнил, как провожали его тридцать первого. Аплодисментами, всем коллективом, так, сволочи, радовались. Подобное за неделю не забывают. Так что врет деваха. Боятся его, значит, помнят.

На этом он успокоился. Одевшись, пошел к Ротозееву.

Пятидесятисемилетний Валентин Захарович обнаружился во дворе собственного дома, среди узлов и коробок. У калитки стояла «газель» с открытым бортом, водитель курил в сторонке. Багровый от натуги Ротозеев сам таскал коробки к воротам.

— Валентин Захарыч! — Сергей Кузьмич раскинул руки еще от калитки. — Ты что же это, всерьез собрался? Да кто они такие, чтобы тебя из собственного дома, где ты родился, выселять? Где, спрашивается, такой закон?

Ротозеев поставил коробку на снег и разогнулся, зыркнул на Ачикова с такой ненавистью, что тот вздрогнул.

— Про закон ты мне не рассказывай, Кузьмич, — проговорил он, вытирая лоб рукавом. — Мне про закон уже все объяснили. Бумаги мои лежат у ихнего юриста, и там, Кузьмич, твоя фамилия на каждой странице, понял? Я тебя покрывать не стал! Не ссы, ничего не прибавил, но и убавлять не собираюсь, понял? Что было, то и написал.

— Ты… — Внезапно у Ачикова взмокли ладони. — Ты же друг мне, Валентин Захарович!

— Друг, — согласился Ротозеев и поднял коробку. — Был, пока ты, падла, меня под монастырь не подвел. Потому и говорю по-дружески: и ты вали отсюда, пока тихо. Не с теми людьми ты бодаться решил, дурачок. Тебя Епиходов раздавит — не заметит! Ты для него комар, понял? Он тут за два месяца уже со всеми чуть ли не в десны лобзается, его казанские олигархи поддерживают и ижевская братва, ты против них не потянешь, дурилка картонная.

Задвинув коробку в кузов, он хлопнул бортом и больше даже не обернулся.

Совсем отчаявшись, Ачиков решился идти на поклон к тетке. Другого выхода он не видел.

К санаторию подъехал уже затемно, на попутке. По дороге готовил примирительную речь. Тетя Саша, свои же люди, кровь не водица… Ну, погорячились, ну, наговорили лишнего. Кто старое помянет… А замолвить словечко ей теперь, конечно, ничего не стоит, ее вон слушают.

У ворот его остановил сторож и долго выяснял по телефону, ждут ли такого. Такого не ждали, но Александра Ивановна вышла сама. Стояла она прямо и смотрела на него без всякого страха, а такого он не видел у нее уже лет десять.

— Ну? — сухо спросила она.

— Теть Саша… — Ачиков изобразил самую теплую улыбку. — Я же с миром. Свои ведь люди, чего нам делить? Ты теперь в почете, тебя слушают… Замолви за меня словечко, а? Мне бы только вернуться, а дальше я сам. Ты же знаешь, я умею.

— Умеешь, — неприязненно сказала она. — Что ты умеешь, я уже насмотрелась! Прикрывала тебя, дура старая, и людям в глаза врала. Все, Сережа. Никому я про тебя ничего не скажу, ни плохого, ни хорошего. Заслужи сам, если сумеешь.

— Я же… Да если бы не я!.. — задохнулся он, не находя слов, потому что Сашуля была его последней надеждой.

— И вот еще что, — перебила она. — Дом освободи к весне. Я к нотариусу записана, завещание перепишу. Поживи до тепла, зимой гнать не стану, а к весне съезжай, пожалуйста.

— На кого⁈ — крикнул он. — На кого перепишешь? У тебя же нет никого!

— Уже есть, — ответила она и, повернувшись, пошла к корпусу.

Обратной дороги он не запомнил. Опомнился уже на своем, то есть, выходит, на теткином, крыльце. Ладони были мокрые, лицо горело пятнами, и он чувствовал их даже на морозе.

В доме он свет зажигать не стал. Посидел в темной кухне, сжимая и разжимая кулаки. Кричать хотелось так, что сводило челюсть, а кричать было не на кого. Раньше стоило ему повысить голос, и тетка замирала, а подчиненные опускали взгляд. Теперь хоть оборись, в доме пусто. Даже тараканам было на него плевать.

И ведь он никого не трогал. Сидел на месте, честно тянул лямку. Если что и брал, то положенное. Так нет же, явился этот казанский хлыщ на все готовое и в месяц-два оттягал у него и больницу, и коллектив, и воспитавшую его родную тетку, а теперь, выходит, и дом.

Ужинать совсем не хотелось. Он зажег лампу над столом и вытащил из ящика пачку бумаги. Первый лист пришлось выбросить, потому что рука еще дрожала и «т» в слове «территориальный» вышло криво.

Он размял пальцы, подышал на них и начал заново, четкими печатными буквами.

'В Территориальный орган Росздравнадзора по Республике Марий Эл.

От Ачикова Сергея Кузьмича, врача, бывшего главного врача Моркинской ЦРБ.

Заявление

Довожу до вашего сведения, что на территории Моркинского района, в так называемом санатории «Лесная сказка», осуществляется незаконная медицинская деятельность…'

Дальше дело пошло. Он припомнил и отсутствие лицензии, и опыты с непроверенными порошками на стариках и спившихся гражданах, и еще много чего. Отчеты за него всю жизнь сочиняли другие, а вот подобные бумаги он всегда писал сам — и делал это с превеликим удовольствием.

Закончив, Ачиков перечитал все от начала до конца и подписался. Листы он сложил втрое и заклеил конверт. Потом разгладил его ладонью, упиваясь мечтой о том, как накажет их всех. Всех поголовно!

Тем временем Епиходов катил себе где-нибудь под Чебоксарами и знать не знал ни про какой конверт с заявлением Ачикова Сергея Кузьмича. Ну и пусть катит. Москва большая, а почта в Морках открывается в восемь утра.

Сергей Кузьмич допил остывший чай и масляно улыбнулся.

От авторов

Друзья, это первая интерлюдия в этой серии, но вообще, Данияр любит использовать этот прием в других своих циклах, чтобы показать ситуацию немного со стороны.

Скажем так, это эксперимент, и эти интерлюдии мы будем писать, если вам понравится, не вместо глав, а как бонус к ним. Настоящий бонус.

В общем, ждем ваших отзывов на этот эксперимент, а мы поехали в Москву!

Читайте следующую главу, она тоже выложена.

Глава 9

До Москвы мы добирались всю ночь под аккомпанемент назойливой поземки. А к утру Терновский, въезжая в город, хмуро спросил, едва сдерживая зевок:

— Куда тебя отвезти, Сергей?

Я уныло подумал о звонке Лысоткина, о его категорическом требовании явиться срочно, сегодня же, и понял, что делать крюк до квартиры Алены Петровны, чтобы оставить там вещи, глупо. Так я потеряю кучу времени.

Поэтому, подавив вздох, сказал:

— Мы же будем сейчас проезжать недалеко от института нейрохирургии, правильно?

— Да, — сказала Маруся и, как в детстве, кулачками потерла красные от недосыпа глаза: она тоже не смогла толком отдохнуть.

— Тогда меня там и высадите, пожалуйста, — попросил я.

— С корабля на бал? — неприятно хмыкнул Терновский. Всю ночь он рулил, не выспался и был еще более язвителен, чем обычно. — Ты что, Епиходов, сразу решил взять быка за рога и победить мерзавца Лысоткина?

Когда Терновский начинал сыпать пословицами и поговорками, это был верный признак того, что он уже внутренне кипит. Поэтому я спорить не стал, лишь примирительно заметил:

— Лысоткин велел мне быть у него. Если ехать на Таганку к Алене Петровне, чтобы оставить вещи, я просто-напросто не успею вовремя. И кто его знает, как он на это посмотрит.

— Сережа, ну ты же помнишь?.. — с тревогой вскинулась Маруся, намекая на научное наследие своего отца.

— Конечно, Маруся, не беспокойся, — заверил ее я и больше для успокоения Терновского добавил: — Узнаю, что им надо, а потом мы сразу же разоблачим этих лжецов. Никуда я от вас, Борис Альбертович, уходить не собираюсь. Клянусь!

Не знаю, произвели ли мои слова на Терновского хоть какое-то впечатление: он буркнул что-то нечленораздельное себе под нос, подрулил к институту и предусмотрительно остановился за поворотом. Видимо, чтобы из окон не видели, кто именно меня привез: машина у Терновского была нежно-терракотовая, пафосная, и ее тут все прекрасно знали. Я попрощался с Марусей, коротко кивнул ему, забрал из багажника свой рюкзак с нехитрыми пожитками и отправился в институт.

Как буду с барахлом идти к Лысоткину, я не подумал. Но, к моему счастью, на вахте сидела суровая и монументальная Барабашина — давешняя вахтерша, отчитавшая меня за то, что назвал Терновского просто по имени, без отчества. При виде посетителя в неурочное время Наталья Сергеевна вскинулась, но меня узнала и ворчливо сказала, проигнорировав поздравление с Новым годом и наступающими рождественскими праздниками:

— Багаж можно оставить в гардеробе. Как и куртку. — Она неодобрительно покосилась на большой пакет у меня в руках.

Ну а что я сделаю? В пакете были пирожки, блинчики и всякая прочая вкусная еда, которую сердобольные тетя Нина, Алена Петровна и Вера Андреевна наготовили мне впрок, мотивируя тем, что бедный Сереженька будет сидеть на рождественские праздники один-одинешенек в квартире и у него даже не найдется ничего вкусненького. Непорядок!

Я отправился в гардеробную, пристроил там свои вещи, а из пакета достал один из многочисленных судочков с замечательными творожно-ванильными блинчиками, приготовленными лично тетей Ниной. Затем вернулся к вахтерше и протянул ей «взятку».

— А это вам, — сказал я.

Она отшатнулась и посмотрела на меня так, словно ей совали бомбу, которая сейчас рванет:

— Что? Что это⁈

— Блинчики с творогом из Марий Эл, — добродушно пояснил я. — Вечером только сделали, так что они абсолютно свежие, всю ночь ехали в багажнике, ничего с ними не случилось, только надо в микроволновке погреть. Попробуйте, очень вкусно. Тем более это делала тетя Нина по спецрецепту, а она известная на всю республику кулинарная мастерица.

Я говорил чистую правду. Ну, почти. Думаю, что кулинарные таланты тети Нины держат первенство не только в Республике Марий Эл, но и, наверное, на всей планете Земля, а может, и в галактике. Более вкусной еды я не едал ни в этой жизни, ни в прошлой. Не знаю, в чем тут секрет: может, рука у нее такая легкая, — только за что бы тетя Нина ни взялась, получалось объедение.

Убежденность в моем голосе, похоже, подействовала: вахтерша растерянно кивнула, видать нечасто ей такие подарки дарят, и приняла судочек довольно благосклонно. Во всяком случае, не запустила им в меня, что уже многое значило.

Я отправился к Лысоткину, и она запоздало крикнула мне вслед, и голос ее был чуть мягче, чем обычно:

— Вы к кому, Епиходов? В какой кабинет?

— К Лысоткину, он меня ждет, — ответил я.

— Кабинет двести одиннадцать, — сообщила она в спину, когда я уже топал по лестнице.

Поднявшись на нужный этаж, я вошел в коридор и повернул пару раз. Праздники в институте были отмечены только тем, что в коридорах почти не встречалось людей. Правда, из углового кабинета вышли трое хмурых аспирантов в белых халатах, и у одного из них на руках я заметил свежие ожоги — мелкие такие ранки, но много, очевидно, от брызг азотной кислоты. Похоже, парни решили не тратить каникулы на развлечения, а поставить какие-то лабораторные опыты, скорее всего, по биохимии.

Я кивнул, они в ответ невесело поздоровались, увидев во мне такого же бедолагу. Еще издали я заметил библиотекаршу Галину Александровну: она неторопливо перебирала что-то в картотеке. Человек одинокий, дома ей сидеть было незачем, потому что такие деятельные люди не знают, чем себя занять в четырех стенах, вот она и проводила праздники в своей библиотеке. А может, и потому, что именно в эти дни никто ей не мешал.

К моему удивлению, дверь кабинета, где сидела заведующая аспирантурой, была приоткрыта, и оттуда слышались звон бокалов, веселые женские голоса и смех. Что ж, дело понятное: несколько преподавательниц собрались выпить шампанского и потрещать о своем, о девичьем. Когда же этим заниматься, если не сейчас, ведь в будни времени нет вовсе.

И вот я отыскал двести одиннадцатый кабинет, постучал и заглянул внутрь:

— Здравствуйте, Казимир Сигизмундович, — сказал я вальяжно раскинувшемуся за дубовым столом Лысоткину. — Разрешите?

— Проходи давай быстрее, — буркнул Лысоткин, даже не отрывая взгляда от компьютера.

Был он свеж, загорел, в новом светло-лиловом свитере, а не, как обычно, в пиджаке, и выглядел лет на десять моложе. Правда, невзирая на цветущий вид, настроение у него явно было сумрачным.

— Давай! — отрывисто велел он и хлопнул ладонью по столу.

«Не понял?» — мысленно переспросил я. Неужели он ждал, что я привезу ему какие-то рождественские подарки, коньяк или еще что-нибудь? Я как-то даже не подумал об этом: не те у нас отношения, да и не собирался я своему врагу носить никакие презенты, даже понарошку. Я всегда был искренне убежден, что подарки нужно дарить от души — или не дарить вовсе. Поэтому просто посмотрел на него вопросительно.

Лысоткин недобро зыркнул на меня исподлобья и раздраженно повторил:

— Данные давай сюда!

— Какие данные? — не понял я.

— Которые у тебя есть, — пояснил Лысоткин и посмотрел на меня как на дурачка.

А раз так, то и я решил прикинуться дурачком и сказал:

— Ага, теперь понял. В общем, мы уже начали работу над диссертацией с Борисом Альбертовичем, выделили фокус-группу, потом добавили еще одну, начали снимать первые показания — давление, частоту пульса…

— Да сдались мне твои эти сраные показания! — злобно фыркнул Лысоткин. — Мне до задницы все эти фантазии твоего придурка Терновского! Ты мне данные давай, те, что от покойного Епиходова остались!

Я аж икнул: ничего себе, с места в карьер. Но не успел я ничего сказать, как он продолжил, сверля меня рентгеновским взглядом:

— Или ты думал, что я тут с тобой вальсы буду выплясывать? Делать мне нечего! И у меня вообще времени мало, так что надо начинать работать. Мы с тобой когда об этом говорили? Месяц почти прошел. Я тебе сказал, что после праздников соберемся и начнем работать. Вот праздники прошли, — выходные на самом деле еще только были в разгаре, но Лысоткин изволил не обратить на это внимания, — так что давай начинать. Я смотрю, ты вообще не готов!

Я благоразумно решил не лезть в бутылку и несправедливых обвинений не заметить. Мне ведь надо было сначала все выяснить, поэтому я примирительно сказал:

— Понимаете, когда вы мне позвонили, я же там, в деревне, в глуши был. Сами знаете, праздники, билетов нет, всю ночь ехал сюда на машине. Прямо с дороги к вам, поэтому у меня с собой ничего и нет.

— А где же тогда данные? — даже растерялся Лысоткин, и я уловил в его вопросе предательскую поспешность. Видно было, что время у него катастрофически поджимает.

— Они на квартире, где я живу. Надо поехать забрать.

— Ладно. — Он мгновенно успокоился и даже слегка подобрел. — Значит, завтра к девяти утра чтоб как штык был здесь и все данные принес, понял?

Я кивнул, еле сдерживая ругательства, а Лысоткин тем временем продолжил:

— Ну, коли уж приперся, давай сейчас спланируем следующее. — Он сделал паузу, не предложив мне при этом сесть, и сказал: — Значит, так. Первое: все данные Епиходова принесешь завтра, а за вечер составь картотеку, что там есть, чего нет, и до утра чтоб отправил мне по электронной почте. Вот мой адрес.

Он протянул визитку, я взял, хотя и так прекрасно знал его электронную почту.

— Затем такой еще момент, — продолжил Лысоткин, — ты же с дочкой Епиходова близко общаешься?

Я ответил неопределенно, не вдаваясь в конкретику:

— Да, знаком, периодически общаемся.

— При необходимости постарайся с этой дурой сдружиться поближе, у нее тоже что-то могло от отца остаться, хотя она такая бестолочь, что вряд ли он ей хоть что-то оставил. Слышал от Носик Марины, что ты ходок? Девки на тебя сами вешаются? — Он посмотрел на меня неодобрительно, хмыкнул. — В общем, если нужно будет для дела, так ты эту стерву Епиходову в постель уложи, в общем, делай с ней что хочешь, но чтобы информацию из нее вытащил!

Вот сейчас я действительно еле сдержался, чтобы не сломать ему нос, а потом долго пинать до сломанных ребер. Сохранить спокойствие стоило такого напряжения, что даже Система обеспокоенно взвыла о приливе адреналина и о том, что мне нужно продышаться. Титаническим усилием силы воли я снова воздержался от комментариев, хотя внутри все вскипело.

— Так и еще, — тем временем задумался Лысоткин, полистал блокнот, вспомнил и поднял на меня потемневший тяжелый взгляд. — Ты ведь с Носик тоже в контакте? В смысле, я и так знаю, что общаешься, ведь так?

— Но вы же сказали, чтобы я от нее держался подальше.

— Да, я так сказал, — нахмурился Лысоткин, — но, насколько знаю, ты нихрена подальше не держался: и развлекаться с ней ходил, и на аспирантской пьянке вы танцевали.

Он замолчал и уставился на меня исподлобья.

Я пожал плечами:

— Развлекаться? Если вы имеете в виду аэродинамическую трубу, то мы ходили туда группой, с нами была еще одна девушка.

— Девушка! — презрительно передразнил меня Лысоткин. — Да на ней клейма ставить негде, на Ирине этой! Прошмандовка та еще! Девушка, тоже мне, нашел девушку, — проворчал он. — Короче, слушай, — не дал он мне ничего сказать, — когда встретишь Носик, объясни ей преимущества прохождения аспирантуры у меня. Она только у меня сможет быстро и нормально защититься. А если все-таки упрется в свою долбаную гнойную хирургию, так и останется вечным ассистентом. Ты меня понял? Объясни это ей по-человечески, на доступном для бабы уровне. Ты вот сразу понял все перспективы и сделал правильный выбор, а она, идиотка, что-то тянет. Скажи ей, что у меня терпение тоже не резиновое.

Мне стало жаль Марину, но я на всякий случай кивнул: мне бы выиграть день-два, а там дальше разберемся. Лысоткин между тем не унимался:

— И теперь главное: доставай ручку и листочек, записывай.

У меня, к сожалению, ничего этого с собой не было, поэтому Лысоткин страдальчески скривился, вытащил из принтера листок А4 и подал мне. А карандаш швырнул как кость собаке. Я все равно взял и то и другое, сел без приглашения за стол напротив него и приготовился записывать.

— Сейчас начат набор в журнал «Нейрохирургия», он входит в первый квартиль, между прочим, — сказал он, задумчиво глядя куда-то мимо меня, — и нам надо быстро подать туда статью, чтобы опередить этих идиотов…

Я не выдержал и уточнил:

— Каких идиотов?

— Да там Терновский и Петров-Чхве решили замутить статейку под общий доклад в Сербии, — раздраженно фыркнул Лысоткин. — Но мест в журнале осталось всего два на этот квартал. А следующий номер выйдет аж через полгода. Так долго ждать нам нельзя, сам понимаешь. Я звонил, у меня там свой человек в редколлегии, и он мне шепнул точно: на одно место возьмут статью нашего директора. И свободным остается только второе. Поэтому нужно, чтобы туда попала наша с тобой статья, а не Терновского и Петрова-Чхве. — Это он подчеркнул особо, причем с отвращением. — Значит, делай так. Даю тебе сроку неделю, ты должен написать статью в раздел «Оригинальная работа», на тематику биомаркеров старения. В общем, бери то, что на конференции рассказывал, только там надо расширить. И добавь туда последние исследования про старость и про все факторы, которые на это влияют. Посмотри в библиотеке, какие работы уже вышли в мире. Сделай патентный поиск. А в статью, значит, данные для сравнения возьмешь с сайта Росстата и с Национальных докладов. Остальное, чего не хватит, завтра скажу, где брать. Проведи статистический анализ, сделай сравнение и проанализируй это все, понял?

Я ошарашенно кивнул. А Лысоткин продолжил:

— Объем посмотри на сайте журнала, там правила для авторов есть. Но пиши статью примерно на пятнадцать-двадцать страниц.

Я опешил: написать научную статью на пятнадцать-двадцать страниц, да еще по такой сложной и важной теме, и всего за неделю⁈ Даже Золушке было легче перебирать крупы. Но спорить, конечно же, не стал: так быстро и халтурно я эту статью писать и не собирался.

Лысоткин, не замечая моего задумчивого взгляда, рассуждал дальше:

— Теперь что касается названия, давай рабочее пока такое закрепим: «Интервенции старения и ключевые биомаркеры: новые возможности их коррекции в контексте теории К. С. Лысоткина».

Я еле сдержался, чтобы мое лицо не вытянулось: тема была моя, а он уже себя в авторы концепции прилепил, причем столь нагло! Это была моя теория! Но вслух я ничего не сказал. И один Николай Угодник свидетель, чего мне это стоило.

Лысоткин продиктовал мне название и перешел дальше:

— Теперь давай список авторов. — Он побарабанил пальцами по столу, достал из ящика узенький блокнотик, открыл его, полистал и сказал: — Итак, записывай. Первым ставишь меня, как автора теории, затем нашего замдиректора, потом еще Михайленко, Федорова и Цветкову, дальше…

Он перечислял и перечислял фамилии, а у меня глаза лезли на лоб. Наконец я не выдержал и сказал:

— Позвольте, а себя мне ставить?

— Ну да, — раздраженно пожал плечами он. — В конце где-нибудь и припиши.

Я-то знал, что обычно в конце свою фамилию ставят руководители проекта, а вперед пускают аспирантов: так негласно принято в научной среде, чтобы дать им возможность проявить себя. Но Лысоткину, казалось, на это было плевать, его ЧСВ аж зашкаливало и пузырилось, и себя он всегда велел ставить только первым. Я вспомнил, как Борька Терновский рассказывал про какого-то Вадима — этого парня я, кстати, из прошлой жизни не помнил или не знал вовсе, — которому пришлось бросить аспирантуру, потому что Лысоткин задавил его вот такими же скотскими заданиями.

Я скользнул взглядом по списку фамилий. Капец, кто все эти люди? Ну ладно, я еще как-то могу понять, когда в соавторы включают руководство с расчетом на будущие плюшки, как вот сейчас замдиректора. Могу понять и то, что он ставит своего соратника Михайленко. Но Лилия Цветкова? Насколько я помнил, поговаривали, что это его любовница, теперешняя или бывшая: женщина недалекая и особо в науке себя не проявившая. И тем не менее он велел ее включать в перечень. А еще там были люди, которых я не знал вовсе, по-моему, кое-кто из них в нашем институте и не работал. Поэтому я спросил:

— А кто это?

— Да какая тебе разница⁈ — вспылил Лысоткин. — Не твое дело! Тебе сказали работать, значит, работай, а за продвижение и все остальное отвечаю я. Кстати, какой у тебя индекс Хирша?

Индекс Хирша у меня был маленький. Точнее, у меня — академика Епиходова он составлял аж семьдесят два, а вот у Сереги Епиходова хорошо, если был хотя бы в единицу. Надо, кстати, посмотреть в Елайбрери, а то я это даже не отслеживал. По-моему, и статей-то у Сереги нормальных не было. Поэтому я коротко ответил:

— Маленький.

— Удаленький! — передразнил меня Лысоткин. — Будешь готовиться, посмотри, какой у тебя индекс Хирша. Я предпочитаю, чтобы цитируемость была высокая. А ты чего нос кривишь? Или ты считаешь, что ты с такими наукометрическими показателями должен на первое место в перечне соавторов идти?

Я пожал плечами и не ответил. Да, именно так я и считал: кто пишет, тот и должен идти на первое место. Это раз. А два — зачем мне весь этот паровозик нужных людей? Кажется, последнее я произнес вслух, потому что Лысоткин прям вызверился:

— Не твое собачье дело, каких людей я ставлю в свои статьи!

«О как!» — подумал я. То есть писать буду я, обсчитывать я, данные мои, все мое, а Лысоткин ставит чужих людей и считает еще даже не написанную статью своей?

Да уж, бедный Елисей. Точнее, парню крупно повезло, что Лысоткин его вовремя бортанул и он попадет сейчас к Марусе. Уж лучше вообще не быть ни в какой аспирантуре, чем получить такого научного руководителя: как вампир начнет высасывать из тебя все соки и данные, а потом под зад ногой, как того Вадима.

Понятно, что вслух я ничего не сказал. А в это время скрипнула дверь, и в кабинет с гаденькой улыбочкой вошел Михайленко. Он поздоровался с Лысоткиным, равнодушно и делано кивнул мне и пристроился сбоку за столом.

«Ну что же, концерт начался», — подумал я и приготовился к интересному разговору.

Глава 10

— А чем это вы тут занимаетесь? — как бы между прочим спросил Михайленко. — Праздники идут, а вы по кабинетам заседаете.

— Да вот, прикидывали план работы, — неопределенно сказал Лысоткин и попытался перевести тему. — Ты представляешь, Рома, он не взял вообще никаких данных! Приперся тут, как звезда пленительного счастья, и вот о чем с ним можно говорить⁈ — делано вздохнул он. — Если такое отношение к науке изначально, то даже не знаю, как оно дальше будет. Вот в наше время аспиранты себя совсем по-другому вели…

Михайленко согласно кивал, но смотрел при этом с насмешкой и на меня, и на самого Лысоткина. А тот настолько увлекся, что этого совершенно не замечал, поэтому я решил подкинуть дровишек и сказал с восторженной наивностью деревенского простачка:

— Да, мы тут о статье разговариваем, Роман Александрович. Статья же совместная у нас к публикации готовится. В журнал «Нейрохирургия», между прочим, пойдет!

Выражение крысиного личика Михайленко было для меня настолько омерзительным, что я не выдержал и решил его чуток потроллить. Хотелось получить хоть небольшое моральное удовольствие.

Нужно, конечно, было продолжить играть дурачка и придерживаться запланированной линии, но его пренебрежительный взгляд и моя уверенность в том, что смертельный исход операции по интракраниальной аневризме, именно его рук дело… А тут еще и все то, что Лысоткин наговорил… В общем, я отбросил все свои первоначальные планы. Признаю, на меня в этот момент, как говорится, детский сад напал.

И я торжественно зачитал название будущей статьи:

— «Интервенции старения и ключевые биомаркеры: новые возможности их коррекции в контексте теории К. С. Лысоткина». Красиво звучит, правда же?

Лысоткин вспыхнул. А вот лицо у Михайленко, наоборот, вытянулось. Я же, радуясь про себя, словно та пятиклассница перед ларьком с мороженым — сделал гадость, на сердце радость, — добавил еще и контрольный, чтобы уж наверняка:

— И вот перечень соавторов: Лысоткин, Тер-Закарян, Федоров, Цветкова, Перепелятник, Романовский, Миркин, Кац, Ибрагимов, Семенова, Михайленко, Епиходов. — И добросовестно перечислил их всех, добавив фамилию Михайленко перед своей.

— Не по-о-о-онял… — не выдержал Михайленко, побагровел и чуть не подпрыгнул на стуле от возмущения. И так сжал карандаш в руке, что тот переломился.

Лицо Лысоткина стало такого цвета, что от него можно было прикуривать. Он злобно зыркнул на меня и сказал, явно изо всех сил пытаясь сдерживаться:

— Сергей, ну что же ты все перепутал? Я же сказал тебе поставить Романа Александровича сразу после меня.

Но я, наслаждаясь в душе этой ситуацией и притворяясь дурачком, ответил голосом лихим и придурковатым, все как по заветам Петра Первого:

— Нет, Казимир Сигизмундович, у меня все четко записано. После вас вы сказали поставить замдиректора Тер-Закаряна, потом Федорова и Цветкову, потом… — И принялся это все перечислять заново.

Михайленко начал закипать, и взгляд его не сулил Лысоткину ничего хорошего. Я же смотрел этот концерт с полным удовольствием и ждал, что будет дальше. Лысоткин тщетно пытался выкрутиться, а потом, вздохнув, пожаловался Михайленко:

— Вот такие пошли нынче аспиранты, ничего не слушают, что им говорят.

На что Михайленко мстительно и обиженно сказал:

— Но теория-то Лысоткина?

— Да ну! Какая там теория Лысоткина! — сделал ручкой «фу уйди, противный» Лысоткин. — Теория Лысоткина-Михайленко. Все так, как мы и договаривались.

Михайленко посмотрел на него так, что стало понятно: не поверил ни капельки. Затем он перевел тяжелый взгляд на мои записи и, дождавшись, пока я допишу в название, что это теория Лысоткина-Михайленко, наконец удовлетворенно вздохнул.

А потом все-таки не удержался и добавил:

— Когда статью напишешь, и Казимир Сигизмундович ее прочитает, покажешь мне перед отправлением.

Причем это был не вопрос, а приказ.

Я же снова сделал вид лихой и придурковатый и кивнул, а потом невинно поинтересовался:

— А вот этим остальным соавторам: Тер-Закаряну, Федорову, Цветковой, Перепелятнику, Романовскому, Миркину, Кацу, Ибрагимову, Семеновой, — им тоже статью надо показывать?

Лысоткин скривился и нехотя процедил:

— Перебьются.

— Но ведь они же тоже соавторы, — наивно хлопая глазами, ответил я. — Вдруг у них правки или замечания будут?

— Я же сказал тебе, перебьются! Покажешь мне и Роману Александровичу, и хватит! — рявкнул Лысоткин.

— Хорошо, — пожал плечами я и решил пока прекратить драконить деда. А то еще квакнется тут, а я не выясню, зачем им нужно было меня убивать.

— Ну, тогда мы с тобой на сегодня закончили, — подытожил Лысоткин. — Будь добр завтра утром принести мне все данные и электронный каталог. И не опаздывай.

Он махнул мне рукой, показывая, что дело закончено.

Но я не стал уходить.

— Что-то еще? — недовольно посмотрел он на меня.

— Так вы же обещали сказать, когда меня переведут к вам аспирантом, — ответил я. — Хотелось бы уже официально узаконить отношения.

— Ты что, мне не доверяешь? — вспылил Лысоткин.

— Нет, Казимир Сигизмундович, как раз вам-то я и доверяю, но вот Борис Альбертович меня тоже на завтра к себе вызывает. И я не знаю, как поступить. Официально ведь я числюсь у Терновского.

— Идешь ко мне! — фыркнул Лысоткин.

— Но так-то Епиходов прав, — отстраненно заметил Михайленко, который явно не простил Лысоткину попытки присвоить мою теорию, — он же числится у Терновского, и, если тот его вызывает, он не может это проигнорировать.

Лысоткин запыхтел, пожевал губами, но крыть было нечем — Михайленко прав.

— Так, когда у нас там ближайший ученый совет? — отрывисто спросил он.

Михайленко достал свой блокнотик и принялся листать:

— Так, Стефания говорила, что или четырнадцатое, или девятнадцатое. Но она еще уточнит у нашего директора, когда у него не будет заседания в министерстве.

— Так обычно за десять дней повестку сообщают, — удивился Лысоткин.

— А в этот раз вот так будет. Весь месяц наш директор на разрыв, а он председатель ученого совета. Поэтому ученый совет нагрянет внезапно, — развел руками Михайленко.

— Ты все хорошо слышал? — перевел тяжелый взгляд на меня Лысоткин. — Четырнадцатого или девятнадцатого мы тебя официально ко мне переведем.

— Это хорошо, — сказал я. — А до этого времени все-таки как мне с Терновским быть?

Лысоткин и Михайленко переглянулись.

И тут Лысоткину позвонили на мобильный. Он, прикрывая телефон рукой, отрывисто сказал: «Да, все нормально, завтра все будет у меня». И покосился на меня. А я сейчас был более чем уверен, что речь шла именно о данных академика Епиходова. Ну, в смысле, о моих данных, которые я за жизнь собрал. Значит, подтверждается: какое-то третье лицо кровно заинтересовано в этом архиве. Вот только вопрос: кто же это? А в том, что Лысоткин и Михайленко просто марионетки, я теперь уже больше не сомневался.

Тем временем разговор возобновился:

— Ну, заходи к нему, когда вызовет. Ты не имеешь права отказать, — попытался дипломатично сформулировать Лысоткин. — Но старайся ничего ему не рассказывать и надолго не задерживаться, а потом приходи и рассказывай мне, что он у тебя спрашивал.

— Понял, — кивнул я и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв дверь.

И едва я это сделал, за дверью послышалась ругань. Сообщники явно скандалили. Стопроцентно из-за теории Лысоткина — Михайленко ругаются. На моем лице расцвела широкая довольная улыбка. А вот на душе было гаденько. Я немного постоял в коридоре, прислушался, но за плотной дверью их крики уже стихли.

Я спустился вниз, к гардеробной, и, повинуясь какому-то наитию, вытащил из пакета, который собрали мне тетя Нина с Аленой Петровной, еще один судочек, по-моему, с варениками, и отправился в библиотеку.

Галина Александровна продолжала там копошиться, только уже не с картотекой, а с архивными материалами: складывала их в папку, сверяясь с каталогом. Она так заработалась, что даже не услышала моих шагов, тем более что их приглушал толстый ковер на полу.

— Здравствуйте, Галина Александровна, — радушно сказал я. — С Рождеством и новогодними праздниками!

И улыбнулся ей.

— О, Сережа! — обрадовалась она.

— Обычно на новогодние праздники принято дарить подарочки, а я вот как раз приехал из деревни, и у меня такая вкуснятина, прям ням-ням. Хочу, чтобы вы это попробовали. — И поставил перед ней судочек.

— Что это?

— Вареники с творогом. Их приготовила знаменитая на всю Марий Эл тетя Нина. — Опять я принялся расхваливать кулинарные способности тети Нины. — Только их надо в микроволновке подогреть.

Галина Александровна растерянно кивнула.

— Вы попробуйте, вам понравится, у тети Нины золотые руки. — Я еще что-то там рассказывал про Пивасика и Валеру, а потом неожиданно даже сам для себя добавил: — А вообще, вы же знаете, что у меня свой санаторий в Марий Эл?

Она недоуменно кивнула, а я сказал:

— Так, может, вы найдете время, приедете туда хотя бы на сколько сможете?

— Да я… да я занята, — растерянно сказала она и посмотрела на меня обиженным детским взглядом.

— Вижу, что заняты, но, в принципе, вы в любое время приезжайте, места есть, и это бесплатно. Для вас бесплатно. Просто погуляете там среди елового леса, попьете минеральной водички, получите оздоравливающие процедуры.

— Просто так? — недоверчиво прищурилась Галина Александровна и невесело усмехнулась. — Ничего в этой жизни не бывает просто так.

— Считайте, что это как раз тот случай, — улыбнулся я, а потом, опять же, неожиданно для себя добавил: — Профессор Петров-Чхве уже скоро собирается поехать в санаторий. Он хочет посмотреть на буддийскую ступу, которая есть в Морках. Так что вы можете с ним скооперироваться и тоже приехать. Или же Маруся часто приезжает туда машиной, так что можете с ней, если сами в первый раз боитесь.

— Я подумаю, — серьезно посмотрела на меня Галина Александровна, а потом не выдержала и спросила: — Сережа, зачем вы это делаете?

— Скажем так, когда Сергей Николаевич Епиходов говорил мне о вас, он сказал, что вы из тех немногих людей, кому стоит доверять. Более того, просил меня по возможности вам помогать. Ну а я пока ничего лучше не придумал.

От моих слов она радостно вспыхнула, и глаза ее подозрительно заблестели. Несколько секунд длилось смущенное молчание, потом она взяла себя в руки и вдруг тихо сказала:

— Ой, Сережа, подождите секунду.

Она хлопнула себя по лбу, словно вспомнив что-то, подхватилась и убежала в подсобку. Через пару минут прибежала обратно, держа в руке потрепанную брошюрку.

— Вот еще одна статья Арсения Потапова о циркадных ритмах, препринт 1960 года, — сказала она и протянула мне, а потом строго добавила: — Но с собой я забирать не разрешаю, у нас не положено, это единственный экземпляр.

Затем отвела глаза и сказала, внимательно глядя на портрет Ильи Буяльского:

— Хотя, если кто-то случайно и незаметно сфотографирует все страницы, я думаю, на это никто внимания не обратит…

Я просиял и искренне ее поблагодарил. Буквально через десять-пятнадцать минут я уже был обладателем электронного варианта этой уникальной статьи и уходил из библиотеки с чувством глубокого удовлетворения и научного восторга.

После всех этих институтских дел я с облегчением забрал свои вещи — от рюкзака за месяцы в санатории, признаться, отвык — и, попрощавшись с теперь уже любезной вахтершей, отправился на квартиру к Алене Петровне.

Дорога пролетела быстро: людей в метро было мало, так что я уже через каких-то сорок минут выходил у знакомого подъезда.

Поднявшись, открыл ключом квартиру и вошел — сразу же пахнуло спертым воздухом. Я разулся, снял куртку, торопливо распахнул форточки, чтобы проветрить, затем зажег во всех комнатах свет.

Холодильник Алена Петровна не отключала, так что я сразу переложил туда все, чем нагрузили меня в дорогу тетя Нина с Аленой Петровной. Теперь у меня было все, кроме кофе, но где-то в ящике, как она говорила, лежал чай, поэтому я решил в магазин не идти. Мне этих домашних заготовок еще дня на два точно хватит, а завтра или послезавтра куплю свеженького.

Я разделся, с удовольствием принял душ и решил лечь спать пораньше. Да, помню, что надо было Лысоткину отправить электронный каталог, но ничего этого делать я не собирался, потому что решил преподнести ему сюрприз.

Растянувшись на кровати, сытый и умиротворенный, я прикрыл глаза, прокручивая в голове разговор с Лысоткиным и Михайленко, как вдруг в дверь позвонили. Изрядно недоумевая, кто же это и что от меня нужно, я натянул спортивные штаны и футболку и пошел открывать.

На пороге стояла полная пожилая женщина в бордовом велюровом халате в крупные оранжевые подсолнухи и смотрела она на меня крайне подозрительно. В руке она держала телефон — видимо, с включенной видеокамерой.

— Вы кто такой? — требовательно и скандально спросила она. — Имейте в виду, я вас снимаю на камеру, сразу предупреждаю.

— О как! — удивился я. — Позвольте полюбопытствовать, а вы кто такая? И почему задаете мне подобные вопросы? И зачем снимаете?

— Я соседка Алены Петровны.

— А! Соседка, — улыбнулся я. — Тогда вы молодец, что бдительность проявляете. А я друг Алены Петровны. Она сейчас находится у меня в гостях в Марий Эл, а мне дала ключи от своей квартиры. Я здесь в институте нейрохирургии в аспирантуре учусь. Вот меня вызвали пораньше подготовиться к научной конференции, поэтому несколько дней поживу у нее в квартире, а потом вернусь обратно в санаторий. Алена Петровна побудет там где-то до весны, пока не наступит на даче сезон всяких этих рассад, — как мог, объяснил я. — Решила подзаработать немного к пенсии, к тому же там есть чем заняться и заодно немножко пролечиться.

— Ой, молодец какая Аленка, — с довольным видом протянула женщина и улыбнулась мне. — А я Клавдия.

Голос у нее был густой и глубокий.

— А меня зовут Сергей, — представился я.

— Вот и хорошо, но я ей все равно позвоню, имейте в виду. И если она не подтвердит, вызову полицию.

— Все правильно, — похвалил соседку я. — Конечно, позвоните и все уточните. Заодно и от меня привет передавайте, скажите, что все хорошо, доехал нормально, и у нее в квартире везде порядок. Герань я полил, пусть не переживает, не засохла.

Клавдия заулыбалась, махнула мне рукой, поздравила с наступающим Рождеством и ушла. Я закрыл дверь и вспомнил, что так и не позвонил Терновскому. Набрав его номер, я услышал сварливое:

— Ну что тебе, Епиходов? Ты можешь меня хотя бы на один день оставить в покое⁈

— Здравствуйте еще раз, Борис Альбертович, — радушно сказал я. — Вас интересует, чем закончился мой разговор с Лысоткиным? Или лучше оставить вас в покое? И позвонить через один день?

— Да, давай! — тут же закричал в трубку тот. — Сразу бы так и сказал!

Я усмехнулся и начал пересказывать разговор, а когда дошел до звонка, который Лысоткин принял при мне, Терновский сердито сказал:

— Так, подожди! Давай это все не по телефону.

— А как?

— Знаешь, как мы с тобой поступим? Мы с Марусей прямо сейчас приедем к тебе, и ты нам все нормально расскажешь. Называй давай адрес Алены Петровны. Это же на Таганке? Мы тебя где-то оттуда, помню, забирали, но сам подъезд и номер дома я не запомнил, конечно.

«Еще бы, — подумал я. — Ведь я тебе его и не говорил».

Я продиктовал адрес.

— А может, Маруся поспать хочет, — задумчиво сказал я. — Все-таки такая дорога тяжелая, она не спала всю ночь.

— Да она в машине нормально дрыхла, — фыркнул Терновский, — и сейчас вот только проснулась, так что мы спать не хотим. А поговорить серьезно надо.

Я согласился и с нетерпением стал ждать Терновского и Марусю.

Глава 11

— А давайте прямо сейчас рванем к Алене Петровне на дачу, — задумчиво сказала вдруг Маруся.

Они с Терновским приехали ко мне, и сейчас мы сидели на кухне у вышеупомянутой Алены Петровны и пили чай.

— Зачем? — удивился Борька. — Ты мало накаталась за эту ночь, что ли?

— Нет, нам надо на дачу к Алене Петровне, — упрямо повторила Маруся, посмотрела на меня прожигающим взглядом и тихо спросила: — Сережа, вспомни, пожалуйста, что именно она сказала, когда ты уезжал из санатория?

Я задумался, пытаясь собрать мысли в кучку. Мне по дороге сюда казалось, что за мной слежка, во всяком случае, эта серая машина под окном изрядно нервировала. Показалось или нет, но, кажется, я ее видел у крыльца института, когда выходил. Черт, это же Москва, мало ли тут серых машин? Нервы совсем ни к черту!

Отмахнувшись от глупых мыслей, я сказал:

— Алена Петровна сказала… Ну, во-первых, что пирожки надо съесть. И чтобы я не забыл блинчики разогреть… — дисциплинированно начал перечислять я. — Герань полить, причем из синей лейки, а еще обязательно взять теплые носки, когда буду ходить по полу, или же войлочные тапочки…

— Нет, все не то! Не то! — возмутилась Маруся. — Давай не паясничай, а лучше вспомни, что она тебе сказала самое важное!

— Да что ж важное? Что она еще задержится в санатории? — спросил я, озадаченно почесав затылок, и опять посмотрел на Марусю. — А, вот, вспомнил! Еще она сказала, но это, как я понимаю, по большому секрету, что Альберт Каримович очень интересный мужчина…

— Вот как? — заинтересовалась Маруся, но потом отмахнулась сама от себя. — Нет, вспоминай, давай дальше.

И тут я вдруг вспомнил:

— Во-о-от! Еще она сказала, чтобы мы поехали на дачу и забрали малахитовые шахматы.

— Точно! — обрадовалась Маруся. — И мы должны это сделать! Причем прямо сейчас.

— Но почему именно сейчас? — удивился я. — Маруська, ты погоду на улице видела? Охота тебе тащиться в такую даль, а потом еще в сугробах барахтаться? Если тебе такой экзотики мало, надо было в Морках оставаться.

— Да потому что! — возмутилась она. — Во-первых, Боря сейчас уедет в свою Сербию, во-вторых, он постоянно занят, да и ты тоже, да и я. И кататься туда в будни у нас совершенно нет времени. И на выходных тоже, потому что и отоспаться хочется, и работы дома вечно невпроворот. Тем более мы с тобой еще патентом даже нормально не занимались. А сейчас куча свободного времени.

— Боюсь напомнить, но так-то я прямо завтра с утра якобы должен попасть к господину Лысоткину, — закинул удочку я, потому что переть по холоду черт знает куда мне совершенно не хотелось.

— Ой, Сережа, не выкручивайся! — отмахнулась Маруся и применила запрещенный прием, возмущенно посмотрев на Терновского. — Борь, ну скажи ты ему!

— Ты же ему говорил, что пока тебя официально не перевели, не имеешь права отказываться от моих задач, Епиходов, — сказал Борька, коварно улыбаясь и желая подлизаться к Маруське.

А я пожалел, что нынче не в своей старой шкуре и не могу дать ему воспитательного подзатыльника, потому что аспирантам давать подзатыльники научным руководителям не положено. Даже в воспитательных целях. А вот наоборот — увы, да.

Поэтому я лишь тяжко вздохнул, а Борька тем временем продолжил, как змий-искуситель:

— И вот подумай, Епиходов, как вытянется лицо твоего будущего руководителя великого Лысоткина, — не смог не поддеть он меня, — когда, вместо того чтобы утром прискакать к нему и принести в клювике данные покойного академика, ты поедешь со мной в деревню?

— А что я ему скажу? — растерянно спросил я.

— Скажешь, что Терновский велел чистить снег у него на даче.

Маруся весело засмеялась, я не выдержал и расхохотался тоже:

— Да, я представляю выражение лица Лысоткина!

— А куда ты денешься? Вот так я эксплуатирую своих аспирантов, — демонстративно развел руками Терновский, стараясь не заржать. — Только вместо своей дачи я приобщу тебя к крестьянскому труду на даче у Алены Петровны. Я уверен, что там снегом занесло обильно, будет, что чистить.

Я рассмеялся и поднял руки:

— Ладно, раз так — сдаюсь!

Мы быстренько собрались. Сгрузили из холодильника обратно в пакеты то, что дали мне тетя Нина и Алена Петровна. На всякий случай я прихватил еще пачку чая, найденную в ящике стола, и мы отправились на дачу. Я совершенно не представлял, что там есть и где мы там все будем ночевать, но очень надеялся, что уж как-нибудь да устроимся. И что странной серой машины хоть там не будет.

Вечерело, тихо падал мягкий снег, нарядная Москва сверкала праздничными огнями, во всех храмах шли торжественные богослужения, мир готовился встретить рождение сына божьего, люди отдыхали и праздновали Святвечер, а мы, как придурки, тащились куда-то на дачу за шахматами. Пусть даже малахитовыми.

Когда мы, поплутав немного, выехали на деревенскую дорогу, навигатор пиликнул и сдох.

— Ну все, связи нет, — мстительно сказал Терновский и недовольно посмотрел на меня.

— Да ладно вам! Здесь МТС нормально ловит, — возразила Маруся, взглянув на свой телефон.

— Зато есть официальная причина, по которой ты электронную версию каталога отправить ему не сможешь, — радостно хихикнул Борька.

— Послушайте, мы же еще не договорились, как именно я ему откажу, чтобы это все выглядело достоверно, — сказал я. — Конечно, я могу на один день в селе задержаться, на два, на три, но рано или поздно вернусь в Москву, и это все придется как-то разрулить.

— Разберемся! — легкомысленно ответил Борька, и мы поехали по направлению к дому Алены Петровны.

На трассе мне показалось, что нас преследует все та же серая машина, но после очередной развилки она исчезла, и я окончательно выкинул ее из головы.

Маруся, которая сидела впереди на пассажирском сиденье, уверенно показывала дорогу, и я искренне удивлялся тому, что ее память сохранила все до мельчайших подробностей. Ведь она же была здесь еще совсем маленькой, когда мы ездили к Алене и Вадиму на дачу.

Зато буквально через каких-то двадцать минут мы добрались до нужного места.

К моему удивлению, дорога в деревне была аккуратно расчищена, причем явно недавно, трактором. И, что интересно, подход к калитке Алены Петровны был расчищен тоже. Но дальше, за калиткой, уже шла монолитная толща снега примерно в метр высотой.

— Блин! — неоптимистично сказал я. — Нам придется туда плыть.

— Ну так что же! Это судьба! Быть тебе ледоколом! — по-отечески махнул рукой в сторону дома Терновский. — Пробивай дорогу, Сусанин.

И он вручил мне маленькую дорожную лопатку, которая валялась у него в багажнике, а сам, подхватив пакеты и сумку, пошел за мной. Маруся топталась сзади.

Кое-как ковыряясь в снегу маленькой лопаткой и проваливаясь почти по пояс, я с трудом доплелся-таки до самой двери. Большой замок заржавел и никак не хотел открываться. Я ковырялся в нем, пока пальцы окончательно не окоченели и не примерзли к железу. Когда я возмутился, Борька отобрал у меня ключ и очень ловко замок открыл.

— Ну, вы, Борис Альбертович, прям матерый взломщик! — не смог не одарить его сомнительным комплиментом я.

Борька сердито рыкнул на меня, но, как говорится, шила в мешке не утаишь. Маруся похихикала сзади, и мы вошли в холодную промерзшую прихожую. Точнее, это были сени, если говорить по-деревенски. Домик у Алены Петровны был довольно маленький, зато с русской печью, большой жилой комнатой, кухней и двумя сенями, холодными и теплыми. Мы, как смогли, обстучали снег и, не разуваясь, прошли внутрь, потому что дом не отапливался, он полностью выстудился, и ходить по ледяным полам было не комильфо. Дверь закрыли, и Борька пощелкал немного выключателем, но света не было.

— Блин, что же делать? — растерялся он.

— Кажется, я знаю, — задумчиво сказала Маруся и подсветила фонариком от мобильного телефона. — Надо вот этот проводок вон туда накинуть.

— А ты откуда знаешь? — удивился я.

— Помню, как тетя Алена так делала, еще когда я маленькая была, — ответила Маруся. — Они специально снимали, чтобы, когда уезжают, не закоротило и ничего не случилось. А еще правую пробку подкрутить надо. Они ее выкручивают.

— Ну, ничего себе! — изумленно сказал я, торопливо прикручивая пробку и вешая на место проводок.

Тут Борька опять щелкнул выключателем, и в комнате загорелся свет.

— Вот видишь, как хорошо, мы уже со светом, — обрадовалась Маруся.

— Блин, да мы тут сейчас околеем, — проворчал Борька и неодобрительно посмотрел на Марусю. — Что-то мне твоя идея теперь уже не сильно нравится.

— Ой, сейчас понравится! — засмеялась она и скомандовала: — Там, за печкой, должны быть дрова. Алена Петровна всегда оставляет их в доме, чтобы были сухими, а то мало ли что. Так что печь мы сейчас сможем растопить, причем быстро.

— О, печь я топить люблю, — радостно сказал Борька. — Я когда на севере жил, мы в бараке сами топили, я разжечь могу что угодно и как угодно. Единственное, что мне кажется, дрова слегка отсырели, и нужна какая-то бумажка.

Он ловко соорудил в печи домик из полешек и, порывшись у себя в портфеле, обнаружил там какие-то клочки бумаги и квитанции, бросил их и поджег. Через несколько мгновений язычки пламени весело лизали бумагу, и потянуло дымком. Я надеялся только, что сверху труба не завалена снегом и мы здесь не задохнемся, но, видимо, все было в порядке, потому что огонь разгорелся хорошо и запах дыма вскоре полностью исчез.

Маруся ловко прикрыла заслонкой устье печи. Прошла буквально пара минут, и мы уже начали потихоньку раздеваться. Сперва сняли верхнюю одежду и шапки, затем наступила очередь стягивать свитеры, а обувь пока еще не снимали, потому что полы нагреваются, как правило, дольше всего. Да и обувь у нас была чистая, потому что шли по снегу.

— Ну что ж, — сказала Маруся, споро вытаскивая из пакета захваченную с собой снедь, — пока накрываю на стол, я бы все-таки посоветовала вам, мальчики, прочистить дорожку до калитки.

— Да зачем? — отмахнулся Борька. — Мы сюда пробились нормально, назад завтра утром тоже пробьемся, и все, уедем.

— А спорим, ты мне еще спасибо за это скажешь, — сказала Маруся, загадочно ухмыльнувшись, но почему, объяснять не стала.

Мы мудро решили с женщиной не спорить, оделись и, прихватив лопаты, которые стояли в сенях, пошли чистить дорожку во дворе. Работая, разговорились. Деревня была тихая, лишь кое-где мелькали люди, и даже между собой они почти не разговаривали.

— Почему они так тихо ведут себя, праздник же? — спросил Борька, который никогда не разбирался во всех этих народных гуляниях.

— Святой вечер, — объяснил я. — В это время собираются только самые близкие родичи. И сегодня несут вечерю, а уже основные праздники начнутся завтра, когда звезда взойдет.

— Ага, понятно, — глубокомысленно сказал Борька, хотя по нему было видно, что ни черта ему не понятно, и откинул еще пару лопат снега.

Когда с Марусиным заданием было покончено и дорожка, ровненькая и аккуратная, пролегла от входа в дом аж до самой калитки, мы вернулись обратно. Но неугомонная Маруся погнала нас еще прочистить за домом — к туалету. Я надеялся, что хотя бы Марусе туда бегать не придется, ей мы ведро в сенях поставили, но нам-то с Терновским надо было, поэтому, повинуясь команде, мы еще некоторое время позанимались снегоуборочным спортом. Затем, уставшие и довольные, ввалились в дом, где было уже так жарко от растопленной печи, что захотелось раздеться сразу.

Пахло полевыми травами, яблочной и грибной сушкой, а еще тушеным с чесноком мясом.

Стол ломился от домашней снеди, а посередине свирепо пыхтел старинный пузатый самовар, обдавая воздух ароматными парами душицы и мяты. Я помнил по той жизни и его, и то, как моя Белла всегда завидовала, что у Алены такая красота, доставшаяся ей от прабабушки.

Мы уселись за столом и начали отмечать Святвечер. Разговор тек неспешно. Я подумал, как же символично, что именно сегодня должна собраться семья. А ведь, получается, у нас и собралась семья: моя дочь Маруся, практически будущий зять Борька и я — мы все родственники. Конечно, они об этом не знают, но, видимо, подспудно это чувство у них возникало, иначе они бы не вырвались сюда именно в этот вечер, чтобы провести его со мной.

Жалко, что Сашка не здесь. Но, насколько я понял, сын активно пытается выстроить новую жизнь, и дай Бог, чтобы у них с Евой что-то получилось. Хорошая она девочка, умная и порядочная. Хотя, конечно, родичи у нее, мягко говоря, так себе. Не очень бы я хотел Сашке такого тестя, как Михалыч, и тем более такой тещи, как Фарида, но тут уж ничего не поделаешь. Главное, что у Маруси хорошие свекор и свекровь будут. Насколько я помню, у Борьки родители толковые.

Мы сидели, уютно болтали о всяких разных пустяках, шутили, немножко вспомнили академика, то есть меня. Маруся очень тепло делилась воспоминаниями из детства. Борька рассказал, как академик Епиходов его гонял, и как он лишь со второй попытки сдал у него, то есть у меня, кандидатский минимум по специальности, а какую-то статью я его заставлял раз пятнадцать переписывать, зато с тех пор он пишет статьи так, что те с первого раза залетают в любой самый лучший журнал. Посмеялись немного. У меня при этих воспоминаниях счастливо замирало сердце.

Эх, было же времечко!

Мы, когда живем в хорошие времена, обычно не замечаем этого счастья и не обращаем на него особого внимания. Думаем, что так будет всегда. Зато потом, когда эти счастливые дни проходят, когда уходят те люди, с которыми нам было весело и хорошо, начинаем вспоминать и грустить о былом, но вернуть уже ничего нельзя.

Я сидел и смотрел на родных и близких мне людей, на Борьку и Маруську, и думал о том, как же мне все-таки повезло вернуться в это человеческое тело и мало того — подружиться со своими детьми, вернуться практически в ту среду, где был. Да, сделаны только первые шаги, но я не остановлюсь, пока не дойду до конечной цели, ради которой меня вернули в этот мир.

И так мы разговаривали, а когда уже хорошо наелись и перешли к чаю, Борька не выдержал и сказал:

— А я все думаю, думаю по поводу Лысоткина, как с ним лучше поступить — ума не приложу…

И тут Маруся выпалила, не заметив даже, что перебила Терновского:

— Послушайте, а ведь Алена Петровна не просто так велела сюда приехать. И мы очень правильно сделали, что послушались ее…

Борька возражать не стал, потому что, как человек мудрый, понимал, что спорить с женщиной себе дороже.

Но Маруся не успокоилась и продолжила нагнетать:

— Нам нужно достать те малахитовые шахматы! Ради них мы приехали! И Алене Петровне обещали.

— А где они? — спросил я, не желая обижать дочь своим скепсисом.

— В шкафу, на верхней полке. Они там всегда у нее хранились, — ответила Маруся. — Надо достать.

Так как был самым высоким, я взял стул, залез на него и достал шахматы. Борька быстренько освободил край стола от тарелок с остатками еды, и мы положили находку туда. Маруся аккуратно протерла доску от пыли. И мы принялись рассматривать.

Ну что сказать? Шахматы как шахматы. Правда, доска была инкрустирована малахитом с латунью и перламутром, и выглядело это все, конечно, очень красиво и богато.

— Я представляю, сколько такие шахматы нынче стоят у антикваров, — задумчиво пробормотал Борька. — Зря Алена Петровна держит их здесь.

— Подождите! — сказала Маруся, продолжая пристально разглядывать доску.

Смотрела она так, что мы с Борькой, собравшиеся было сыграть одну партейку, к фигурам даже не притронулись. А Маруся тем временем протянула руки и повернула доску сначала так, потом эдак. Потом нажала на какую-то загогулинку, и доска вдруг раскрылась! А внутри обнаружилась небольшая выемка размером примерно с колпачок ручки.

Маруся сказала:

— Дайте ручку! Быстро!

Терновский похлопал себя по карманам и торопливо вытащил тоненький «Паркер» — он всегда был пафосным, этот Борька, — и протянул Марусе. Она ловко поддела стержнем то, что лежало в выемке. И уже буквально через секунду на стол выпала свернутая в трубочку пожелтевшая бумажка.

— Что это? — удивился Борька.

— Да, оно! — уверенно сказала Маруся и добавила тише: — Я прекрасно помню, хоть и маленькая была, как дядя Вадим ее туда положил и показал мне, как механизм открывается и как достать эту бумажку. Я уже забыла об этом, а вот сейчас только вспомнила.

Трясущимися руками я раскрыл листочек, уже точно понимая, что там находится, и мы все дружно ахнули. Потому что там была структурная формула соединения, усиливающего экспрессию генов клеточной защиты. То есть, говоря простым языком, вещества, заставляющего клетки вырабатывать больше белков, участвующих в восстановлении повреждений, утилизации клеточного мусора и поддержании нормальной работы.

И я вспомнил, что, когда с Вадимом писали работу по маркерам старения, мы практически вывели эту формулу, но доделать все никак не получалось. И тогда Вадим сказал, что после сам разберется с этим вопросом. Получается, он таки разобрался и спрятал формулу в шахматную коробку, на случай если с ним что-то случится. А вскоре после этого он как-то уж очень скоропостижно умер. И вот теперь мне стало интересно. Он умер сам по себе или же это было подстроено, как и со мной? Я крепко задумался об этом, решив свои подозрения пока не озвучивать.

И ведь благодаря этой формуле все становится на свои места!

Видимо, я сказал это вслух, потому что и Борька, и Маруся вскинули на меня удивленные взгляды. Деваться было некуда, и я пояснил, пытаясь хоть как-то придать словам подобие достоверности:

— Я помню, когда Сергей Николаевич об этом рассказывал, он оставил у меня записи… там немного, но вот именно этой формулы и не хватает. И если все свести в кучу, это же будет…

Я не успел договорить, как Борька ошеломленно воскликнул:

— Теория запрограммированной остановки старения?

— Да ты что! — ахнула Маруся, всплеснув руками, и посмотрела на нас. — И что же делать? Ведь это дядя Вадим придумал, но он умер, и мой отец тоже… Но мы не можем, не имеем морального права не опубликовать это, потому что для человечества это важно! А с другой стороны, не можем опубликовать и от себя, потому что это ведь не наше изобретение.

— Мы все можем, — сказал я.

Борька посмотрел на меня чуть скептически, мол, ох, ни фига себе аспиранты сейчас наглые пошли, но я продолжил, не обращая внимания на его скепсис:

— Можем, и я поясню как. Мы сделаем на пятерых большую статью и подадим ее в журнал «Нейрохирургия», а также в несколько главных заграничных журналов. И поставим соавторов так: первым — академика Епиходова, вторым — Вадима, обведем их фамилии черной рамочкой, а потом и нас поставим. И так будет нормально.

— Сереженька, ты гений! — обрадовалась Маруся и от избытка чувств поцеловала меня в щечку.

Что интересно, Терновский, который обычно ревновал меня к Марусе со страшной силой, теперь взглянул на это вполне благодушно — он находился в очень приподнятом настроении. Еще бы! Это ж, считай, прорыв и Нобелевская премия в кармане.

Всю ночь мы не спали, пили чай и обсуждали головокружительные перспективы.

А утром, с первыми лучами солнышка, к нам заявились колядники:

— Сеем, веем, посеваем, с Рождеством вас поздравляем! Вы Христа прославляйте, угощения нам давайте! — пели у калитки ряженые соседские ребятишки, а смеющаяся Маруся раздавала им конфеты и мелкие денежки.

— Колядуем, колядуем, на добро вам наколдуем! Все уйдут напасти, будет в доме счастье! — скороговоркой воскликнул карапуз, который держал посох с бумажной золотой рождественской звездой, получил от Маруси большой мятный пряник и радостно засмеялся, показав улыбку со щербинкой.

— Хорошее получилось Рождество, — улыбнулся Терновский, и я был с ним полностью солидарен.

Интерлюдия 2 Капитолина Бах-Келлер

А в это время Капитолина Леопольдовна Бах-Келлер, будучи в санатории близ Морков, писала крупным старушечьим почерком:

'Дорогая Элеонора!

Вот ты всегда во мне сомневаешься, а я тебе говорю: если сказала, что будет так, значит, именно так и случится! И никак не иначе!

Да, сейчас он уехал в Москву, но надолго там не задержится. А мне будет полезно еще немного побыть в этом санатории. Здесь удивительно целебный воздух, замечательная минеральная вода, прекрасные люди и красивая природа. Поверь мне, я здесь не скучаю. Наоборот, очень полезно посмотреть, как они используют его наработки, какие методы. Свою методику он еще полноценно внедрять не начал, я отметила лишь несколько предварительных моментов. Но уже и этого вполне достаточно, чтобы вся картина была у меня перед глазами.

Ты же знаешь, дорогая Элеонора, что мои аналитические способности таковы, что я могу по мельчайшим крупицам реконструировать целостную картину. И я тебе скажу, то, что он придумал, как избавлять людей от алкоголизма, — это прорыв для всего мира. Так вот, я абсолютно уверена, что это даже не первый шаг, а так, малюсенький шажочек перед большим будущим. И моя главная цель, чтобы это его большое будущее было рядом со мной, а уж я своего не упущу.

Поверь, моя интуиция никогда не ошибается.

Если ты мне, Элеонора, не веришь — давай пари. Я готова поставить лучшие сорта эльблинга, которые выращивают в моих угодьях в долине Мозеля, на тот твой виноградник в Луаре. Давай делать ставки. Я уверена, что выиграю, и моя коллекция скоро пополнится.

Ты помнишь, как мы с тобой облизывались на тот остров в Ионическом архипелаге? Онассисы заломили за него зубодробильную даже для нас цену. Но поверь, как только я приручу этого мальчика, остров будет мой. Я назову его Ятрос, по-гречески это «доктор». Я великодушна — мой мальчик заслуживает, чтобы я назвала свой остров в его честь.

Так что да, скоро уже, совсем скоро этот мальчик будет мой! '

Капитолина Леопольдовна дописала, перечитала и довольно усмехнулась. Затем аккуратно сунула лист в самый обычный конверт, наклеила на него марку и повернулась к Тайре Терентьевне, вязавшей в это время у окна:

— Тайрочка, дорогая, ты можешь попросить своего зятя, пусть заедет в Морках на почту и отправит письмо? Не доверяю я всем этим интернетам. Мы больше по старинке привыкли…

Глава 12

После окончания праздника мы с Марусей и Борькой вкусно позавтракали остатками пиршества и стали активно собираться обратно в Москву.

У Терновского было много работы по подготовке к конференции в Сербии, а Маруся хотела поднять документы, чтобы посмотреть информацию о переводе Елисея и понять, как все сделать грамотно, так, чтобы Лысоткин потом ни ему, ни ей не мстил.

Я же планировал сформировать электронную базу для Лысоткина, потому что тяни не тяни, а завтра однозначно нужно ехать в институт, иначе он с меня не слезет. Ну, конечно же, предоставлять настоящие данные, которые кропотливо собирал на протяжении всей своей прошлой жизни, этому аферисту и убийце я не собирался. Но если вообще ничего не дать, это будет выглядеть более чем странно и поломает всю нашу логичную теорию по поимке преступника. Так рисковать мы не можем.

Поэтому, немножко пораскинув мозгами и посоветовавшись с Борькой и Марусей, я решил эти данные слегка «подшаманить» и дать их таким образом, чтобы при обработке результат получился совершенно неожиданным и кардинально противоположным. Но тут главное было соблюсти пропорции, чтобы Лысоткин ничего не заметил. Ведь как бы там ни было и Лысоткин, и Михайленко много лет проработали в этой отрасли и считались крепкими профессионалами и спецами. Да, звезд с неба не хватали, но отличить подделку от оригинала могли легко. Так что задача передо мной поэтому стояла непростая.

Пока мы собирались, к нам еще дважды приходили деревенские ребятишки, и мы отдали им все оставшиеся пряники и даже блинчики. Затем, забрав пустые лоточки и тщательно убравшись после себя на даче, загрузились в машину.

— Ну что, тронулись? — сказал Борька, и мы плавно выехали из деревни.

На место прибыли, к моему удивлению, довольно быстро. Даже невзирая на то, что начал падать снег и видимость слегка ухудшилась.

На Таганке мы заехали во двор, и меня высадили у подъезда Алены Петровны.

— Сережа, может, все-таки заскочить в супермаркет и набрать продуктов? — в который раз озабоченно спросила Маруся. — А то мы все твои припасы подъели.

— Не беспокойся, — махнул рукой я. — Закажу доставку, если что. Или сварю гречневую кашу. С голода не помру, не волнуйся. К тому же я все равно вечером планировал сходить в магазин, нужно купить на завтра кофе.

— Ну, хорошо, — сдалась она. — Но, если что, мы на телефоне.

— Ладно, ладно, не беспокойся, — отмахнулся я, отметив, что в баню с друзьями они так и не пошли, а вместо этого поехали со мной к Алене Петровне.

Кстати, здесь следует отметить еще и то, что, посовещавшись, мы сделали такой маленький, но хитрый расклад, чтобы нигде не потерять бумажку с секретной формулой Вадима. А то кто его знает, как оно дальше обернется. В общем, вернули мы листочек на место в шахматную доску и спрятали все в шкафу, как делала Алена Петровна, а формулу катализатора сфотографировали каждый на свой телефон и сохранили у себя в облаке. Теперь, если вдруг что-то с кем-то из нас не дай бог случится и мы не сможем заниматься этим вопросом, остальные доступ к формуле сохранят.

Договорившись о том, что начнем писать статью прямо завтра, мы тепло распрощались. Я поднялся по лестнице к квартире Алены Петровны, кивнул соседке Клавдии, которая при звуках моих шагов тотчас высунулась из двери, поздравил ее с Рождеством и вошел в квартиру, раздумывая, как поступить лучше: пойти в магазин сейчас или же заняться своими делами и сходить ближе к вечеру. Решил отложить.

После ночевки на даче, хоть там у Алены Петровны все и было образцово-показательно чисто, жутко хотелось принять душ, переодеться и попить чаю с дороги. Так я и сделал. Включил ноутбук, пока там все загружалось, быстренько принял душ, а в это время вскипал чайник. Запарил несколько щепоток брусничных листьев, добавил кусочек имбиря, веточку мяты и чуть-чуть корицы для вкуса. А пока чай настаивался, подумал: позвонить, может, в санаторий, узнать, как там наши? Хотя уехал только вчера, я уже скучал по всем, особенно по Валере и Пивасику, но порыв подавил. Прошло еще меньше суток, зачем дергать людей? Пусть занимаются своими делами, тем более Рождество, у них есть чем заняться.

И тут, когда я уже собирался пить чай, в квартире вдруг раздался звонок.

Решив, что это соседка Клавдия, которая пришла поздравить меня с рождественскими праздниками, я открыл дверь и удивился, увидев парня примерно моего возраста, даже чуть помоложе. Он удивленно вылупился на меня и вдруг сказал, набычившись:

— Не понял… А ты кто такой⁈

Я как-то не очень люблю, когда незнакомые люди вот так с порога называют меня на ты, да еще какие-то непонятные претензии высказывают, поэтому прищурился и ответил в тон:

— А ты кто?

Он не удостоил меня ответом, фыркнул и сказал:

— Так! Где моя тетя?

Я пожал плечами и совершенно честно ответил:

— Не знаю.

— Куда ты, сука, дел Алену Петровну⁈ — рыкнул он, все больше ярясь.

Видимо, какой-то знакомый моей старой подруги, решил я, хотя раньше его тут никогда не видел. Но на всякий случай ответил:

— Алена Петровна сейчас находится в Республике Марий Эл, в санатории. Приедет где-то через месяц. А ты кто такой?

— Я ее единственный родич! — с гонором молодого верблюда, который вот-вот собирается плюнуть, заявил парень.

Но я-то точно знал, что у Алены Петровны вообще никаких родственников нет. Ни у нее, ни у Вадима никого не осталось. Ну вот так сложилось. Поэтому засомневался, причем сделал это вслух. На мои слова парень вспыхнул и зло процедил:

— Наши семьи дружили всю жизнь, я знаю ее с детства. Меня зовут Александр Епиходов.

Не будучи отцом Сашки, я бы, может, и поверил. Но принять человека, который стоял передо мной, за сына… надо быть полным шизоидом. Или же съесть мешок «Вазорелаксина-Икс», да и то, наверное, не помогло бы. Поэтому я посмотрел на него и озадаченно сказал:

— О как!

Большего в этой ситуации придумать не получилось. Парень же еще сильнее набычился и нагло попер на меня.

— Я единственный родственник Алены Петровны, и она просила меня присматривать за квартирой.

— А покажи паспорт, — предложил я.

— Не ношу я при себе паспорт, — процедил мой новоявленный «сын».

— Угу, понятно, — сказал я и улыбнулся самой своей поганенькой улыбочкой. — Ну, тогда давай я тоже представлюсь: Сергей Епиходов. И свой паспорт я показать могу.

Видимо, улыбка моя получилась не очень обаятельной, потому что парень дернулся, но быстро взял себя в руки и сказал:

— Ты аферист.

Правда, прозвучало это неубедительно.

— А может, это ты аферист? — прищурился я.

— Я могу тебе привести все ее биографические данные, — заявил парень и попытался войти в квартиру. — Алена Петровна переписала эту квартиру на меня, и после того как ее похороню, я тут все получу! Так что ничего у тебя не выйдет.

Я хотел взять его за шкирку и вышвырнуть с лестницы из-за такой наглости, но мощным усилием воли задавил этот порыв и сказал:

— Слушай, а давай я сейчас позвоню Алене Петровне, и мы ее спросим?

Хотя, конечно, пугать старушку не хотелось, а то мало ли что. При моих словах парень вспыхнул до корней волос, дернулся и остался топтаться на лестничной клетке, а я спросил:

— Кстати, откуда ты знал, что я тут, в квартире?

Парень ничего не ответил, но по тому, как скрипнула и быстренько захлопнулась дверь у соседки, стало ясно, что это ее работа.

— Угу, — громко сказал я, чтобы Клавдия слышала. — Я прекрасно знаю семью Епиходовых, в том числе и Александра. К твоему сведению, он сейчас, в эту минуту, находится рядом с Аленой Петровной. Не ты, а настоящий Александр Епиходов!

— Мы через суд еще проверим, кто из нас настоящий! — театрально фыркнул парень и, гордо вздернув подбородок, торопливо потопал по лестнице вниз.

А я пожал плечами и закрыл дверь. Да с ума сойти, совсем оборзели аферисты. Но, с другой стороны, откуда этот парень знает о существовании Сашки? О том, что наши семьи дружили, и обо всем прочем? Происходящее казалось мне все более и более странным. Я решил, что сейчас закончу свои дела, и надо будет потолковать с соседкой, пусть она немножко успокоится.

Механически я подошел к окну, хотел закрыть форточку. И, взглянув вниз, увидел, как «Сашка Епиходов» садится в серую машину, которую я уже пару раз видел.

Показалось? Или все-таки инсценировка? Но зачем?

И тут зазвонил телефон. Я посмотрел на номер — там высветилось имя Полины Фроловой. Немало удивившись и даже чуть-чуть напрягшись — вдруг что-то с детьми, — я ответил на вызов.

— Здравствуйте, Сергей Николаевич, — поздоровалась она. — С праздничками вас!

— И вас тоже, — ответил на приветствие я.

В то, что она будет звонить так просто, только ради того, чтобы поздравить, я не верил. Фролова была не из тех людей, которые готовы отнимать чужое время, она всегда казалась мне очень деликатной.

— Что случилось?

— Да вот хотела новости вам рассказать, — сказала она. — Последние…

— О как, — удивился я. — Я же уехал только вчера и уже столько новостей?

— Да, представьте себе, — вздохнула Полина.

— Ну, тогда рассказывайте.

— В общем, знаете, ходила я сегодня в магазин и встретила там случайно Лиду Небогатикову. И она мне сказала по секрету…

Я мысленно хмыкнул: ох уж эти женские секреты.

— Так вот она сказала по секрету, — между тем продолжала Фролова, — и просила вам передать, но только это как бы тайна. В общем, Ачиков ходил к Изотовой!

— И что? — не понял я.

— А то, что он пошел к ней в дом, и они там где-то часа полтора были!

— Ну… хм… — дипломатично протянул я, — это, в принципе, ну как бы бывает между мужчиной и женщиной… а то, что полтора часа. Ну, молодец, значит. Хорошо это, наверное… в его возрасте…

Я не знал, как это еще комментировать.

— Ой, Сергей Николаевич! Да прекратите! — возмущенно сказала Фролова. — Это же Ачиков! А у Изотовой муж, между прочим, дальнобойщик, красивый и здоровый. Он в армии в ВДВ был.

— И что?

— И на пять лет моложе ее!

— И что? — опять не понял я.

— Да не будет она своего красивого мужа на какого-то сморчка Ачикова менять!

Я хотел ей сказать, что для многих женщин внешность мужчины вообще не имеет никакого значения и особой роли не играет. Особенно если женщина умная. Зато статус сразу увеличивает его ценность, если он облечен властью. И именно ореол этой власти дает мужчине в глазах женщины некий притягательный флер, и ее к нему тянет. И даже самые лучшие самцы, красивые и здоровые, если они в социальной иерархии занимают низкие должности, на женщин не производят впечатления. Все-таки эволюция, мать ее так, за прошедшие века роль вожака в стаде поставила на первое место.

Но Фролова сказала:

— Нет, нет, Лида считает, что они что-то замышляют, потому что Изотова… она же вас ненавидит.

— О как, — удивился я. — А с чего это?

— Ну как же? Изотова ведь работала до вас в хирургии, и люди начали ей высказывать, что после вас они поняли, каким должен быть врач-хирург. Так что будьте осторожны. Если они сговорились, все может закончиться плохо. Вот Лида и просила предупредить.

У меня аж глаза на лоб полезли.

— Но это еще не все, — сказала она, и я внутренне скривился: слушать эти бабские сплетни, при всем моем уважении к Фроловой, совершенно не хотелось. Но она, не зная о моих мыслях, продолжила:

— Тут еще Любовь Павловна бучу подняла.

Она сделала паузу и, не дождавшись от меня никакой реакции, добавила:

— Сказала, что напишет на вас заявление в полицию.

— Подождите, — не понял я. — Кто такая Любовь Павловна и с какой стати она должна на меня писать заявление?

— Да соседка эта ваша бывшая, когда вы у Анатолия дома жили, — начала объяснять Фролова, и я сообразил, что речь идет о супруге Ерофея Смирнова. Видимо, изменения в муже показались ей недостаточно весомыми, и она решила обвинить во всем меня.

— Так, а у нее в чем ко мне претензии?

— Ну, она говорила, что вы ее мужа выкрали и удерживали.

— Ах вот оно как, — сказал я. — То есть, по ее версии, это не он влез ко мне во флигель и выкрал мои вещи, а я его выкрал? Ну, хорошо. Что еще?

— Утверждает, что вы его накормили всякой ядовитой дрянью, чем-то опоили, зашаманили, и он теперь стал совсем другим, — сказала Фролова и мстительно хихикнула. — Он же ее теперь как бабу и не воспринимает. Ну конечно, он-то не пьет, чистый, выбритый, а она так и бухает: и запах от нее, и неопрятная, неухоженная. Конечно, он себе такую женщину не хочет.

Вот оно как обернулось, подумал я и озадаченно почесал затылок. Если у Ерофея с женой начались такие проблемы, думаю, следующими будут жены Федьки и Коляна — с такими же претензиями. Но понятно, что ничего мне инкриминировать они не смогут. Пусть бабы ходят опрятными, моются и расчесывают волосы — вот и все, и мужья тогда не будут от них шарахаться.

Проблема была в том, что сейчас разговоры пойдут по всему селу, и стопроцентно это привлечет ко мне еще больше ненужного внимания. Ведь кто-то же и тех блогеров с журналистами на меня навел. Проблема, хоть и небольшая, обещала рано или поздно разрастись до вселенского масштаба, и нужно было срочно придумать, как купировать ее в самом зародыше.

— В общем, так, — сказал я, приняв решение. — Полина Илларионовна, можно вас попросить небольшое одолжение мне сделать?

— Да, конечно.

— Вы не могли бы пустить один небольшой слушок по селу… ну, среди женщин, но с таким расчетом, чтобы оно дошло до вышеупомянутой Любови Павловны? Скажите, что я услышал о ее претензиях и, с кем-то разговаривая, заметил, что, если Любовь Павловна хоть что-то там предпримет, с ней будет еще хуже, чем с ее мужем. Она облысеет и покроется чешуей, как ящерица. У меня такой порошок тоже есть. А главное, она после такого может водяру хоть цистернами пить, а не опьянеет.

Фролова сначала озадаченно охнула, а потом, видимо, поняла, что я шучу, и заржала. А я сказал совершенно серьезно:

— Пожалуйста, Полина, пустите такую утку и скажите, что я готов воевать полноценно, если надо.

— Хорошо, — усмехнулась Фролова. — А вы когда к нам обратно?

— Да я же только уехал.

— Ну, уехали, но вас уже сутки нету, все вас ждут обратно, — засмеялась она.

— Ладно, когда надумаю возвращаться, сообщу, — улыбнулся я и разъединил связь.

Да, Морки меня не отпускают, и мечта о том, что там все будет работать само, как часы, пока еще осуществляться не хочет. Но ничего, привыкнут. Думаю, пройдет какое-то время, и все будет управляться автономно.

Поэтому я с подвыванием потянулся и сел работать с данными для Лысоткина. Заняло это времени прилично, хотя и не так, как раньше. Все-таки современный искусственный интеллект в работе с данными может творить чудеса!

Результаты «академика Епиходова» получились очень достоверными… и ни черта не значащими для науки и долголетия. Ну вот ни коим образом. Просто, для того чтобы до этого докопаться, уйдет не один день въедливой аналитики.

Закончив, я еще раз попил чай, сходил в магазин за продуктами, следя за тем, нет ли вдалеке лже-Александра Епиходова. Вернулся и засел за подготовку скелета для нашей будущей статьи по антистарению.

И в это время позвонили в дверь. Я открыл. На пороге стояла Клавдия, державшая в руках тарелку с румяными пирожками.

— Здравствуйте, соседушка! — заулыбалась она так, что от этой улыбки можно было зажигать звезды. — Так хорошо, что вы приехали. А я же недоверчивая такая и позвонила Алене Петровне. Она сказала, что да, у нее некоторое время будет жить Сережа. А вас же Сергей зовут. А еще она сказала, что вы доктор! И что к вам можно во всем обращаться. Но я как-то растерялась и не спросила у нее, какой вы доктор, кардиолог или терапевт. Так что, извините, вы мне не скажете, какой именно вы доктор, Сережа? А то у меня давление уже два дня так прыгает. Я вот хотела бы посоветоваться…

— Почему же не скажу? Скажу, — добродушно улыбнулся я. — Я патологоанатом.

Соседка побледнела, ойкнула, и тарелка с пирожками упала на пол.

Глава 13

Остановившись перед знакомой дверью кабинета Лысоткина, я на мгновение замер. Мстительная улыбка появилась у меня на лице, и потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки, согнать ее и изобразить зеленого, наивного аспиранта.

Аспиранта, который капитально накосячил с заданием научного руководителя, теперь не знает, что делать, и жутко боится. Но проклятая улыбка никак не хотела уходить. Да уж, не актер я, отнюдь не актер.

Не успел я сосредоточиться, как дверь передо мной резко распахнулась, и появился Лысоткин собственной персоной, вылупившийся на меня ошалелым, медленно наливающимся яростью взглядом.

— А, явился! — свирепо закричал он при виде меня, переходя на визг. — Тебе когда было сказано прийти⁈

Я пожал плечами и честно ответил примирительным тоном:

— Вчера.

— А сегодня какой день?

— Восьмое число, — дисциплинированно подсказал я.

— Да как ты посмел не выполнить мое задание⁈ — гневно рявкнул Лысоткин. — И почему?

— Потому что Терновский забрал меня к себе и дал свое задание, — ответил я и посмотрел на него честными-пречестными и крайне печальными от такой вселенской несправедливости глазами.

— Какое еще задание? — снова возмутился Лысоткин.

Дверь соседнего кабинета открылась, и оттуда выглянула Лада Георгиевна Горобец — дама, которая на прошлой научной конференции села на мое место. При виде меня она недовольно поджала узкие губы, густо навазюканные бордовой помадой, и неодобрительно покачала головой:

— Ох уж эти аспиранты, — ехидно выдавила из себя она. — Зря вы, Казимир Сигизмундович, забрали Епиходова к себе. Совершенно невоспитанный молодой человек, мне кажется, из него толку не будет. Только намаетесь.

При этих словах она демонстративно скривила нос и вернулась к себе в кабинет, громко захлопнув дверь. Лысоткин страдальчески поморщился и сказал:

— Заходи давай!

Пропустив меня в кабинет, он закрыл дверь и тут уже дал волю своему гневу. Он орал минут десять, а я, выслушивая поток отборной брани, грубых оскорблений, подозрений и прочей словесной ерунды — жесткий абьюз, после которого такой аспирант, как Елисей, точно пошел бы еще раз вешаться, — отстраненно смотрел на него и размышлял: боже, вот как люди меняются. Одних меняет власть, других — деньги. А вот что повлияло на самого Лысоткина, который, по сути, должен был посвятить свою жизнь спасению людей, лечению и науке? Вместо этого он стоит сейчас передо мной и изрыгает потоки отвратительной брани.

Если бы не прожил жизнь академика Епиходова и не был на несколько лет старше Лысоткина, я бы, наверное, вполне проникся всем этим. Испугался. И не знаю, вполне возможно, даже получил бы нервный срыв. Но опыта мне было не занимать, поэтому я, прищурившись, смотрел на «своего будущего научного руководителя» и терпеливо ждал, когда это все закончится.

Наконец он иссяк и воззрился на меня с немым изумлением, видя, что его вопли не произвели особого впечатления.

— Ты совсем тупой, Епиходов? — ошарашенно спросил он.

Я пожал плечами и ответил:

— Не знаю. Институт закончил с красным дипломом, школу — с золотой медалью, в аспирантуру тоже честно поступил. Не знаю, почему вы так решили.

— Я же тебе сказал принести данные! Прийти ко мне вчера! Ты почему не пришел? Какое задание мог тебе дать Терновский, что ты не выполнил мое? Ведь ты планируешь перейти ко мне.

Удивленно посмотрев на него, я сказал:

— Понимаете, я ведь еще к вам не перешел, официальной бумаги не было, поэтому на данный момент моим руководителем числится Борис Альбертович. И он не знает о том, что я планирую перейти к вам. Я ему не говорил. Ведь мы же так договаривались?

Лысоткин нехотя кивнул.

— Поэтому, когда он мне позвонил, велел приехать и делать то, что он скажет, у меня других вариантов не было.

— Что за задание он тебе дал? — зло прищурился Лысоткин.

— Сказал приехать к нему на дачу и чистить снег. Вот я и чистил.

— Охренеть! — охнул Лысоткин и от ошеломления плюхнулся на ближайший стул. — Да как же так?

— Да вот так. И что я сделаю?

— Ну, ничего себе Терновский дает, — покачал он головой. — Даже я себе такого не позволяю.

Я пожал плечами, ну, мол, типа каждый выбирает для себя.

— Хорошо, поехал ты к нему чистить снег. А почему мне не позвонил? — снова прищурился Лысоткин. — Почему ничего не сказал? Ведь я же людям обещал…

В этом месте он осекся, дернулся и поправил сам себя:

— Я ведь ожидал этих данных. Мне они нужны были, для того чтобы дальше работу проводить.

А я ответил:

— Понимаете, его дача находится в такой дыре, что там никакой связи нет, я просто не мог ни с телефона, ни через интернет никак об этом сообщить.

— А почему сразу, когда только выехал из дома, мне ничего не сказал?

— Да потому что думал, что он, как обычно, даст мне какую-то бумажку писать или что-то подобное, и на это уйдет полчаса или час, — развел руками я. — И зачем мне вас по ерунде дергать? Откуда я мог знать, что приеду в эту дыру, а он мне даст лопату и заставит махать ей почти сутки?

— Ты что, там всю деревню у него перекопал? — удивился он.

Я развел руками и немного даже закручинился.

— Ладно, а почему мне не прислал в электронном виде базу данных? — поджал губы Лысоткин, но говорил он уже менее сварливо.

— Ну, потому что не успел, — сказал я.

— Так база данных что, не готова? — насторожился Лысоткин.

— Ну почему же не готова? Я все приготовил, но только отправлять уже смысла не было. Я ее всю ночь до утра делал, только вернулся вот вчера вечером и за ночь успел.

— А, ну ладно тогда, — кивнул Лысоткин, даже не обратив внимания на мои слова, что я всю ночь не спал, и требовательно протянул руку. — Давай сюда.

Я дал ему флешку с поддельными данными, и он вставил ее в компьютер. Начал просматривать массивы и заговорил, бормоча себе под нос:

— О, отлично. О, и это неплохо. Да, да…

И так увлекся, что совершенно забыл о моем присутствии. А когда дошел до данных по маркерам старения, аж подпрыгнул от восторга:

— О, да это же то что надо! — закричал он, а потом осекся, увидев, что я сижу и слушаю, и сказал, для того чтобы отвести подозрение: — При нормальной обработке как раз пойдет в небольшие тезисы. Там есть одна второсортная конференция, будет проходить в марте в Саранске. И вот мы туда просто для количества тезисы и тиснем. Будем с тобой вдвоем соавторами. Зато как потом в отчете красиво все получится.

Судя по тому, как взгляд его стал маслянисто-бегающим, я понял, что Лысоткин сидит и нагло мне врет. Но я сделал придурковатый вид, кивнул и с восторгом сказал:

— Здорово, еще одни тезисы будут!

Лысоткин успокоился, видимо, понял, что я дурачок еще в этих вопросах и не понимаю ценности тех данных, которые сейчас на флешке, и сказал:

— Так, давай-ка сходи сейчас в библиотеку и возьми вот эти книги по маркерам старения. А потом придешь, и я тебе скажу, что дальше делать.

Деваться было некуда, потому что он явно меня отсылал из кабинета. Поэтому я вышел, как и в прошлый раз, обошел этот кабинет с другой стороны, где была небольшая каморка для айтишников, и принялся слушать, что же происходит внутри.

А происходило вот что. Лысоткин, как только я вышел из кабинета, сразу принялся звонить. Из разговора я ничего не понял, потому что говорил он негромко, но все-таки различил, как он сказал:

— Все у меня, завтра передам!

И еще что-то добавил, но я уже не разобрал.

Затем он, видимо, закончил разговор, потому что в кабинет вошла Горобец, и они принялись громко обсуждать Стефанию, ученого секретаря, которая в нарушение всех правил запланировала ученый совет на десятое января. Но они этого не позволят и добьются, чтобы совет собрался как положено, девятнадцатого. Они так увлеклись, громко обсуждая ее, директора и всех остальных, что я понял: больше мне здесь подслушивать нечего, и отправился, как и было велено, в библиотеку.

Пробыл я там совсем недолго, взял две книжки и сразу же вернулся обратно. К моему удивлению, в кабинете у Лысоткина сидел злой как черт Михайленко, и они активно что-то обсуждали. Насколько я понимаю, дело касалось так называемых моих данных, их явно делили, потому что при моем появлении замолчали и моментально перевели разговор на другую тему.

Я решил в очередной раз потроллить Михайленко. Изучив за это время Лысоткина, я прекрасно понимал, что он все данные партнеру стопроцентно никогда не покажет. Поэтому, когда Михайленко тоже попер было насчет того, что я вчера весь день прогулял и данных не принес, я пожал плечами и сказал простецким голосом:

— Почему же, Роман Александрович, принес я данные. Это распечатка электронного файла, что я отдал Казимиру Сигизмундовичу. Можете сами посмотреть.

И выложил перед Михайленко распечатку всех фейковых данных, которые на флешке дал Лысоткину. Пачка получилась толстая и внушительная. Лысоткин дернулся было, но Михайленко сразу же зарылся в листы. Наткнувшись на переделанные результаты по маркерам старения, он подпрыгнул, а затем гневно посмотрел на Лысоткина и, не выдержав, язвительно сказал:

— А вы что же, Казимир Сигизмундович, мне все данные не показали, а только некоторые и… не эти?

Лысоткин побагровел, его лицо пошло пятнами. Он бросил на меня злобный, многообещающий взгляд и процедил:

— Мы просто еще не успели дойти до тех данных, я собирался вам их показать.

— Ага, не успели, — не поверил ему Михайленко, а потом взорвался: — Это что же такое, а? Почему вы так себя ведете, а, Казимир Сигизмундович? Все основные дела делаю я, а вы себе только сливки забираете?

— Да какие там сливки? — начал было юлить Лысоткин, но толстяк Михайленко, как более молодой и сильный, толкнул его в грудь, и тот рухнул в кресло.

— Теорию сам хотел под своим именем выпустить! Данные забрать хотел! На конференции тоже без меня в соавторстве собрался выступать! — гнал на него и гнал Михайленко, вспоминая мнимые и настоящие обиды и косяки Лысоткина.

Тот поначалу пытался хоть как-то оправдаться, а потом под этим потоком, буквально лавиной обвинений съежился, заткнулся и только зло моргал глазками. Причем часть гневных взглядов были направлены не на Михайленко, а на меня.

Конечно, я понимал, кто настоящий виновник этого скандала и чего я добивался. Но, с другой стороны, ведь мог же Лысоткин вести себя по отношению хотя бы к своему подельнику честно? Однако я стоял и делал лучезарный вид, словно совершенно не понимаю, о чем идет речь.

Тем временем Михайленко так завелся, что совершенно перестал контролировать себя, и в потоке его гневных наездов промелькнуло «убрать старика Епиходова».

Блин, как же я в этот момент пожалел о том, что не додумался включить диктофон! Но кто бы мог подумать, что так случится. Я сделал вид, что не понял, а сам решил как-то раскрутить Михайленко в разговоре. Вопрос стоял только в том как. Ведь он практически признался в своей причастности к моей смерти, и одни боги знают, чего мне стоило сдержаться и не броситься на него, вырывая жидкие волосенки из плешивой головы.

В кабак его сводить, что ли?

Но как?

Пока они ссорились, я потихоньку выскользнул из кабинета. В задумчивости ходил по коридору, меряя его шагами, и размышлял, как бы мне пригласить Михайленко в кабак. Там его напоить и вытянуть информацию про то, как он убил меня в прошлой жизни. В то, что он добровольно пойдет со мной в бар и даст себя напоить, я не верил ни грамма. Как и в то, что дело можно как-то провернуть через Ирину. Прошлый раз показал, что у них тоже отношения не столь кристально чистые.

Так что же делать?

Раздумывая над этой ситуацией, я не нашел ничего лучшего, как опять пойти в библиотеку. Там сидела Галина Александровна. Когда я заходил за книгами двадцать минут назад, ее не было, а ее помощница, лопоухая Надежда, выдала мне искомое и записала все в картотеку. Я с ней даже двумя словами не перекинулся, кроме «здравствуйте», «спасибо» и «до свидания».

Сейчас же, к моему счастью, Галина Александровна обнаружилась на месте. Надюха глянула на меня и удивленно спросила:

— Вы еще хотели книги?

— Нет, — сказал я и пристально посмотрел на Галину Александровну. — Я хотел поговорить с вами, если можно, наедине.

Надюха покраснела и надулась, явно собираясь ответить что-то не сильно приятное. Галина Александровна, взглянув на меня, быстро сказала:

— Надежда, мы из архива не забрали еще четыре папки по статистике вакцинопрофилактики менингитов за последние двадцать лет. Вот тебе список. Будь добра, спустись в подвал и забери все эти папки, потому что завтра начнется суета, и нам уже будет не до этого.

Надюха поджала губы, посмотрела на меня недоброжелательно, сцапала список и пошла, куда ее послали, обиженно позвякивая связкой ключей. Мы же с Галиной Александровной остались наедине.

— Что случилось, Сережа? — озабоченно спросила она, заглядывая мне в глаза.

И я заговорил, понизив голос так, чтобы еле было слышно:

— Галина Александровна, понимаете, тут такое дело…

И рассказал ей о том, как меня Лысоткин пытается переманить, думая, что я храню данные академика Епиходова.

— И вот, послушайте, когда они ругались из-за этих данных, Михайленко ляпнул про то, что они «убрали старика Епиходова». Правда, вякнул он это очень невнятно. И теперь я окончательно уверен, что это они его убили.

Галина Александровна охнула и прижала ладони к губам. Да, женщинам обычно такое лучше не говорить, но я прекрасно знал эту старую кошелку еще с прошлой жизни. Знал, что это железная баба и ей можно, и даже нужно, говорить все. Лучше ей было сразу сказать, чем потом огрести. Поэтому я смотрел на нее и ждал, пока она придет в себя. Буквально через миг библиотекарша отмерла и спросила:

— Это точно?

— Точно, я это лично слышал. Но диктофон не мог при них включать.

— Так и что же делать? — Она посмотрела на меня, нимало не сомневаясь в том, что я говорю правду.

— Галина Александровна, — сказал я, — вы женщина мудрая и опытная, а я все-таки моложе вас. Ну, извините, я не в том плане, вы поняли. В общем, дайте мне совет. Я не знаю, как затащить Михайленко в кабак, чтобы напоить и поговорить с ним при включенном диктофоне. Он меня не любит, сами понимаете. Думаю, если хорошо его накачать, он все расскажет. А уже имея такие доказательства, можно его брать за горло.

— Да, Сережа, ты прав, — задумалась Галина Александровна, нервно побарабанив пальцами по столу.

Она вскочила, прошлась вокруг картотеки, почесала затылок, посмотрела в окно невидящим взглядом и вдруг, чуть ли не подпрыгнув, глянула на меня лучезарными глазами.

— Придумала! — обрадованно сказала она. — Я точно знаю, как это сделать.

— Как?

— Михайленко встречается… Точнее, я бы не сказала, что это он «встречается». В общем, у него связь с одной девочкой. Наверное, я не должна тебе об этом рассказывать.

Она прикусила губу, но затем решительно продолжила:

— Но здесь есть возможность одним ударом двух зайцев убить. Эта девочка — аспирантка, и она с ним встречаться не хочет. Но у нее выхода нет, он ее подловил на одной нехорошей ситуации, и теперь она с ним вынуждена… уже несколько раз хотела уходить из аспирантуры, но у нее тоже вариантов нет, потому что специализация такая, что работу найти потом будет сложно. А когда защитится, сможет преподавать нормально и выстроить свою жизнь. Да и девочка умная. Михайленко этим пользуется, но она его яро ненавидит.

Я, конечно, слушал Галину Александровну, хотя и не совсем понимал. С моей точки зрения, если тебе отвратителен человек, разворачивайся и уходи, пиши заявление в полицию. Но вот так переступать через себя, через свою жизнь… Однако не мне судить девочку и ее поступки. Поэтому я молча слушал, что дальше расскажет Галина Александровна.

А та продолжала:

— И эта девочка давно ищет способ отомстить Михайленко. Она с удовольствием это сделает, вытащит его в кабак и напоит.

— Вот только как ей его развести на разговор, не знаю, — задумался я и предложил: — А если я, например, с другой девочкой подсяду к ним за стол? Вроде как мы тоже были в кабаке и случайно увидели коллег? Мы еще выпьем, а потом эти девочки отпросятся попудрить носики и уйдут с концами, а я уже Михайленко дожму.

— Прекрасный вариант, — одобрила Галина Александровна. — Мне кажется, вполне может подойти.

Я облегченно улыбнулся и сказал:

— Осталось только уговорить девочку.

— Я возьму это на себя, — заверила она. — Сегодня вряд ли, она еще не приехала, а вот где-то завтра-послезавтра можно будет этот вопрос решить.

— Галина Александровна, я вам буду более чем признателен, — от чистого сердца сказал я. — Если получится вытянуть из Михайленко признание, это очень поможет наказать мерзавца.

— Сережа, — сказала мне Галина Александровна, — ты знаешь, ради того Сережи, моего друга, я готова на все. Мне очень жаль, что он так скоропостижно и несправедливо умер. И если получится вывести его убийц на чистую воду, я обязательно хочу в этом принять участие.

— Договорились, — обрадованно сказал я, и мы скрепили уговор крепким рукопожатием.

Глава 14

Сегодня с утра институт нейрохирургии прямо оглушил меня радостной послепраздничной суетой и многоголосым шумом.

По коридорам, ставшим в последние дни по случаю праздников практически безлюдными, туда-сюда сновали оживленные люди в белых халатах. Повсюду слышались разговоры и смех, в каждом углу что-то обсуждали. Отдельные группки коллег стояли то там, то тут, перекрывая движение, и поток людей рассекался об эти группки, а затем, обогнув их, сливался вновь и тек дальше.

Новогодние каникулы в этом году были не такими уж длинными, но десять дней — это, знаете ли, целая вечность. Теперь коллеги вновь встретились и живо обменивались новостями, хвастались, кто как отдохнул, делились свежими сплетнями и совершенно не обращали внимания на то, что рабочий день давно уже начался.

Вот седоусый профессор Петров-Чхве вышел из украшенного елочной гирляндой кабинета с развернутым журналом и что-то возмущенно выговаривал своим ассистентам, эмоционально кивая на страницы. А две лаборантки шушукались у окна, щедро заклеенного бумажными снежинками, обсуждая что-то свое, девичье.

Я шел среди этого человеческого научного потока наверх, намереваясь прежде всего заглянуть к аспирантам. Вчера, вернувшись из института, я сразу же позвонил Терновскому и в двух словах описал разговор с Лысоткиным. А также не удержался и посмеялся над тем, как я троллил Михайленко. На моего научрука этот рассказ произвел неизгладимое впечатление: он несколько минут совершенно непедагогично ржал, охая и аж захлебываясь от смеха.

Так что сегодня идти к нему я не планировал, а вот к аспирантам заглянуть было надо. И не столько потому, что я по ним соскучился или хотел пообсуждать какие-то вопросы, сколько для того, чтобы узнать, приехала ли Марина Носик. Я собирался поговорить с ней насчет похода в бар.

С недавних пор, когда в правом крыле начали делать ремонт, аспиранток с кафедры гнойной хирургии перевели в нашу комнату. Временно, конечно же. Но, как известно, нет ничего более постоянного, чем временное. И четыре девочки из этого отдела сидели теперь у нас. Свободных мест было всего два, мое и еще одно, так что ютились они в тесноте. Мое внезапное появление их отнюдь не обрадовало, и девочки, вдвоем занимавшие мой стол, явно напряглись.

Я вошел, приветственно кивнул всем и, обнаружив Носик за соседним столом, сказал:

— Отлично выглядишь, Марина.

Она с довольным видом зарделась, а я продолжил:

— Слушай, нам надо поговорить. Давай сходим кофе попьем? Угощу тебя капучино. Я помню, что ты его любишь.

Марина обрадовалась, вздернула нос и окинула всех триумфальным взглядом победительницы. Лиза Перепечкина отчетливо скрипнула зубами и, не удержавшись, сердито сказала:

— Я, между прочим, тоже хочу кофе.

— Пусть тебя вон Миша кофе угощает, — совершенно невоспитанно фыркнула Марина, торопливо подхватила меня под локоть и буквально уволокла в коридор.

— Ну, как дела? — спросила она, плотно закрыв дверь, и сразу пошла в наезд: — А почему ты меня не пригласил на новогодние праздники в санаторий?

Смотрела она на меня обиженно и требовательно. Я аж опешил от такого поворота.

— Марина, — как можно дипломатичнее сказал я, стараясь сдерживаться, — все, кто хотели приехать, приехали. Было довольно много народу. Я ведь, в принципе, никому не запрещаю, но специально никого не приглашал. Кроме своих родителей и Маруси Епиходовой с Терновским. Но они, сама понимаешь, в особой категории.

— Да? — уперла она руки в боки и посмотрела на меня пронзительным негодующим взглядом. — Говоришь, не приглашал? А Елисея не ты разве пригласил? Вот только давай честно!

— Ну, Марина, ты же сама понимаешь, что у Елисея были определенные обстоятельства, — развел руками я и, видя, что она не смягчается, все-таки не сдержался и добавил: — Думаю, что, если ты начнешь вешаться или пить горстями таблетки, я тебя тоже приглашу лично. Так что ты за это не переживай.

— Вот еще! — фыркнула Марина Носик и, как говорится, внезапно вытащила из рукава козырный туз. — А Диану ты что, разве не пригласил?

«О как, — подумал я. — Она уже и про Диану знает».

Но вслух сказал вежливо:

— Диана приехала сама.

— То есть ты ее никогда не приглашал, это она сама вдруг взяла и приехала без приглашения? Вот такая наглая и невоспитанная барышня, да? — снова прищурилась Носик.

— Марина, я действительно когда-то говорил, что она может приехать и место в санатории мы ей всегда найдем. Вот она и приехала. Насколько я понял, у них там то ли сокращение какое-то в больнице было, то ли еще что-то…

— Не сокращение! С нового года нашу девятую больницу закрыли, расформировали, — сердито фыркнула Носик. — А ты что, не в курсе?

Я ошеломленно покачал головой.

— Нет.

— И я теперь, между прочим, тоже безработная! — воскликнула Носик. — И кроме этой аспирантуры, у меня больше ничего и нет. А искать сейчас другую работу — ты сам понимаешь, сколько народа вышвырнули на улицу. И более опытные специалисты, чем я, сейчас мечутся, ищут хоть какие-то вакансии по всей Казани.

Она скорбно поджала губы, а я удивился. Что-то она переигрывает. Уж кто-кто, а врачи сейчас без работы не сидят. Но спорить не стал.

— Мог бы и меня в санаторий пригласить, на работу устроить, — заявила Марина. — Тем более, говорят, ты этого Елисея директором там поставил?

— Каким еще директором? — удивился я. — Елисей хочет работать в доме престарелых. Но поверь, там не такая уж большая зарплата или какая-то великая карьера. Просто ему хотелось помогать одиноким и обездоленным старикам. Я даже не думал, что тебе интересно такое. И еще он подрабатывать будет по плавающему графику в амбулатории, в деревне Чукша. Ты знаешь, как выглядит деревенская амбулатория? Это вагончик такой с парой кабинетиков. И все. А в деревне десятка полтора домиков и людей человек двадцать пять. Ты в такое место хочешь? Так я могу тебя туда устроить. Без проблем.

— Нет, мне такое точно не интересно, — скривилась она и тут же чуть не подпрыгнула. — А ведь у тебя место заместителя в санатории вакантно?

— Там уже работает Александра Ивановна, — пояснил я. — Это бывший главврач моркинской районной больницы, человек с большим опытом и хороший иглорефлексотерапевт. Она перешла в санаторий, потому что на пенсию выходит. И сейчас полностью всю медицинскую часть тянет на себе. Сама все курирует. Она для меня находка, потому что взяла на себя еще и всю отчетность.

— А у нее заместитель есть?

— Есть, — вздохнул я. — Самарцев Николай Борисович, опытный анестезиолог с многолетним стажем. Он тоже вышел на пенсию и сейчас работает в санатории.

— Я смотрю, ты всех пенсионеров вокруг себя собрал, — недовольно хмыкнула она. — Молодежи места нет!

Лицо ее покраснело и скривилось, казалось, она вот-вот расплачется.

После такого разговора и нелепых наездов мне совершенно перехотелось приглашать ее в бар. Я посмотрел на Марину и тихо сказал:

— Ладно.

Затем развернулся, подошел к кофемашине, взял стаканчик капучино, вернулся и протянул ей:

— Держи!

— Подожди, — оторопело сказала Марина, машинально принимая стаканчик. — А ты что же, кофе со мной пить не будешь?

— Что-то я перехотел, — буркнул я и вернулся обратно в аспирантскую.

Марина осталась в коридоре со стаканчиком в руках, возмущенно бормоча что-то себе под нос, но я ее уже не слушал.

Да уж, сильно она изменилась, и вот этих изменений я никак не мог понять. Что с ней произошло? И почему она себя так со мной ведет? Или она теперь со всеми так?

Но я не стал загружаться этим вопросом, просто пожал плечами и подумал, что лишь бы не проболталась, как тырила для меня из кабинета Борьки Терновского тот самый доклад. Хотя, с другой стороны, что она может сказать? Ну, тырила, так ведь не докажет, что это я ее отправил. Теоретически я могу заявить, что вообще не в курсе. Но это на крайний случай, если вдруг она захочет меня шантажировать и что-то вымогать. Очень надеюсь, что до этого не дойдет.

В коридоре я практически нос к носу столкнулся с Михайленко. У меня даже такое впечатление почему-то создалось, что он меня ждал. Сразу заулыбался, и эта улыбка мне совершенно не понравилась.

— А, Сергей! — радушно воскликнул он. — Как дела? Как настроение?

Не знаю почему, но от этого вопроса я поежился. Какое-то интуитивное ощущение, что ли.

— Хорошо, — ответил я. — А у вас как дела?

Он, продолжая широко и радостно улыбаться, отмахнулся и ушел по коридору, что-то насвистывая себе под нос. А я, недоумевая, вернулся к аспирантам. Они как раз обсуждали новую статью одного из наших сокурсников, который занимался последствиями менингитов, — публикация вышла в высокорейтинговом журнале, и теперь все ему завидовали. Парни так заспорили, что даже не обратили внимания, как я зашел.

Зато Лиза Перепечкина обернулась сразу.

Я посмотрел на нее. После праздников она выглядела еще более непритязательно, чем обычно. Старый растянутый свитер тускло-сероватой расцветки совершенно ей не шел. Прическа некрасивая и немодная, никакой косметики на лице, и тусклый свет кабинета делал его еще более бледным, даже каким-то желтоватым. И без того тонкие черты заострились еще сильнее. Когда она встала поднять упавший со стола карандаш, длинная балахонистая юбка черного цвета дополнительного очарования ей тоже не придала.

Ну и как я возьму такую с собой в бар? Это все будет выглядеть отнюдь не але в глазах Михайленко. Поверит ли мне он, что у меня свидание с Перепечкиной?

С другой стороны, Марина — вариант тоже так себе. Тем более Лысоткин имеет к ней свой сердечный интерес. И если я с Мариной появлюсь в баре, то тот же Михайленко об этом растреплет, и непонятно, как Лысоткин отреагирует. А мне еще надо хотя бы недели полторы продержаться, изображая готовность стать его аспирантом, и за это время все дело грамотно разрулить.

Поэтому, окончательно отмахнувшись от кандидатуры Марины Носик, я решительно сказал Перепечкиной:

— Лиза, нам с тобой надо поговорить.

— Ну, ты даешь, Епиходов! — заржал Артур. — Не успел с утра появиться, а уже всех баб куда-то водишь, и со всеми тебе надо срочно и наедине поговорить. Ты бы женился уже, что ли!

Его немудреную шутку поддержали все, и комнату накрыл громкий ржач аспирантов. Я посмотрел на Артура и ответил ему в тон, шутливо:

— Так для того и выбираю.

— Пошли, Сережа, — решительно прервала обмен шутками Лиза, явно обрадованная моей просьбой и вниманием.

Мы вышли в коридор, и я ей сказал:

— Слушай, Лиза, у меня к тебе такой личный вопрос. Не хочешь сходить со мной в бар, пива попить?

Глаза у Перепечкиной стали по пять копеек. Она явно обалдела.

— Ну, я не пью пиво, — расстроенно сказала она, но потом сразу взяла себя в руки. — В смысле, я не очень люблю пиво. Оно невкусное.

— Это не имеет никакого значения, — попытался успокоить и уговорить ее я. — Значит, будешь пить не пиво, а, к примеру, вино, или возьмем тебе ром с колой, или еще какой-то коктейль. Так что, пошли?

— Пошли, — сказала Лиза и тут же, спохватившись, растерянно добавила: — Но сегодня я, наверное, не смогу.

— Не сегодня. На днях. Я скажу когда. Просто будь готова, когда я тебе маякну. Это может быть быстро.

— А почему так срочно? — удивилась она.

— Пока это большой-большой секрет, но я тебе потом обязательно все расскажу. Только никому не говори, — напустил я на себя загадочный вид.

— А какая там форма одежды? — растерянно спросила она, переваривая информацию. — Сережа, ты пойми, я вовсе не завсегдатай подобных заведений, и понятия не имею, как туда люди одеваются.

— Да боже мой, Лиза, это же бар! — воскликнул я. — Туда кто что хочет, то и надевает! — Глянув с сомнением на ее мешковатый прикид, я все же посоветовал: — Ну надень что-то… более современное… джинсы, например.

— Хорошо, — вздохнула Лиза.

Удовлетворившись ее согласием, я вернулся обратно в аспирантскую комнату. И там мы с Мишей начали обсуждать кандидатский минимум и решать, где брать правильные тексты для английского языка согласно последним требованиям.

И в этот момент зашел Петр Кондратов. Он тоже был аспирантом Терновского, но уже заканчивал аспирантуру и собирался выходить на предзащиту весной. Прямо с порога, не здороваясь ни с кем, он смерил меня презрительным взглядом и хмуро процедил:

— Ага, Епиходов. А ну-ка, ну-ка, расскажи-ка нам, как это ты подставил Ротоноса? Как довел его почти до самоубийства? И как это ты теперь, когда его вышибли из аспирантуры, сам идешь на его место к Лысоткину?

В комнате моментально воцарилась мертвая тишина. Все смотрели на меня квадратными от удивления глазами.

— Пётр, а тебе это кто рассказал? — поинтересовался я.

— Да весь институт знает! — пафосно заявил он.

— Ну-ну… — хмыкнул я.

Кто мог слить эту информацию, да еще так перекрутить ее?

А Петр тем временем продолжил нагнетать:

— Вот скажи, Епиходов, что тебе Ротонос сделал? Он же ходил за тобой как собачонка, восхищался, всем говорил: «Ах, посмотрите, какой этот Епиходов супер-пупер». А ты, оказывается, сука еще та. И Бориса нашего подставить решил. Он ведь тебя без экзаменов в аспирантуру взял, это я теперь точно знаю! А ты его так кинул и с его наработками уходишь к Лысоткину!

В комнате мгновенно все зашумели, загалдели, в меня посыпались обвинения:

— Ну ты козел!

— Да ты вообще додумался, Епиходов!

— Да как ты мог?

— Это просто не мужской поступок!

Кричали, впрочем, не все. Миша, с которым мы только что мирно выясняли, где брать тексты по английскому, в общий хор не полез, а сидел у своего окна за геранью и не поднимал глаз от раскрытой тетради.

Как ни крути, все предъявленные Петром обвинения были абсолютной правдой. И Елисей пострадал из-за меня. И на его место я иду. И меняю Терновского на Лысоткина.

А отвечать мне было нечего — во всяком случае, ничего такого, что можно произнести вслух в этой комнате. Начни я оправдываться, и Лысоткину тут же доложат, что аспирант Епиходов оправдывался и путался в показаниях. Так что я молчал.

Время все расставит по своим местам.

Все орали и шумели, а Лиза Перепечкина смотрела на меня полными слез глазами. А потом сказала:

— Ты знаешь, Сережа, я, наверное, не смогу с тобой пойти…

Она вспыхнула и пробормотала:

— Мне надо готовиться к кандидатскому минимуму… Извини…

И торопливо отвела взгляд.

«О как», — подумал я.

Оставаться в комнате аспирантов стало невыносимо. Я прямо кожей ощущал возникшее напряжение, а потому, не дожидаясь, пока они меня бить начнут, я развернулся и вышел.

Уже там обернулся: Миша поймал мой взгляд и чуть заметно пожал плечами, а потом опять уткнулся в свою тетрадь. Ни слова он так и не сказал, но и в общий хор обвинителей не полез. Значит, хотя бы один человек в этой комнате умеет думать своей головой. Пригодится.

Потом я блуждал по коридорам института, и вся эта милая суета не казалась мне такой уж милой. То тут, то там я ловил на себе взгляды, весьма далекие от приветливости и дружелюбия.

Свернув за угол, я столкнулся с одним из аспирантов, с которым мы, в принципе, всегда нормально общались. Я ему кивнул, улыбнулся и поздоровался, а он отвернулся и не ответил ни слова.

«Ну, блин, — подумал я. — Найду, кто пустил эту утку, — урою».

Находиться в институте стало отчаянно некомфортно. Лысоткина не было, а к Терновскому идти сейчас палевно. Поэтому я развернулся и потопал вниз, решив, что займусь пока своими делами. Надо было еще навестить Ивана, помощника Караянниса, да и позвонить Ирине, выяснить, чего она там затихла.

Ну, в общем, дел хватало.

Я спустился вниз, в гардеробную, оделся и вышел в вестибюль. Там сидела давешняя вахтерша, которую я на днях угощал тети-Ниниными блинчиками.

— Здравствуйте! — улыбнулся я ей, хотя на душе скребли кошки. — С прошедшими праздниками вас. Хотя Старый Новый год еще будет.

Однако при виде меня она закаменела лицом и сказала, чеканя каждое слово:

— Слушай, Епиходов. Спасибо тебе, конечно, за блинчики. — И вернула мне судочек. — Но ты больше так не делай. Я от тебя теперь больше ничего не приму. Елисей был хороший парень, хоть и дурак.

И отвернулась.

Улыбка медленно стекла с моего лица. Я забрал судочек и с тяжелой душой покинул институт нейрохирургии.

А на крыльце снова увидел серую машину. Я не большой знаток современных марок, но эта уже настолько примелькалась, что запомнилась. Китайский кроссовер «Хавал».

Я нахмурился и направился прямо к машине, намереваясь с помощью Системы выяснить, кто там за мной следит.

Но не успел. Как только в машине поняли, что я иду к ним, водитель газанул и рванул прочь.

Так, с меня хватит этого дерьма. Пора звонить Владимиру.

Глава 15

Владимиру Николаевичу Безрукову я позвонил прямо с институтского крыльца, объяснил, что нахожусь в Москве и который день вижу за собой слежку. Подумав, он назначил время встречи на семь вечера, сказав, что за мной заедет машина, а до тех пор мне лучше не высовываться из дома.

Так что до вечера я просидел в пустой квартире Алены Петровны в самом поганом настроении и все это время ловил себя на том, что вся эта возня вокруг моего «наследия» изрядно напрягает.

Ровно в назначенное время во двор вкатилась черная бэха с тонировкой.

Водитель с неприметным лицом вышел, открыл мне заднюю дверь, а потом отошел к решетке ограды и закурил там, встав так, чтобы видеть и нас, и двор. В подлокотнике, как и в прошлый раз, стоял термос, в котором, по всей вероятности, был заваренный женой пустырник. Его настой хорошо успокаивает нервную систему и сердце, а Владимиру после инфаркта сам бог велел лишний раз не тревожиться.

— Здравствуй, Сергей, — поприветствовал он, когда я сел рядом. — Долгий разговор, как думаешь? Если так, давай покатаемся?

— Думаю, долгий, — сказал я. — Давайте покатаемся.

— Понял.

Он позвал водителя, и тот, аккуратно выехав со двора, повез нас кругами по вечерней Москве.

Владимир с нашей последней встречи никак не изменился, разве что оделся теплее да седую стрижку укоротил. Я проверил его здоровье и ничего критичного не обнаружил. Потом по привычке попробовал считать его эмпатическим модулем и получил то же, что в прошлый раз. Ровный фон и ни одной эмоции, потому что человек просто работал. Где-то на заднем плане в нем были отголоски признательности за спасение. Ну да, такие люди добро не забывают.

— Ну так что у тебя? — спросил он без предисловий.

— Много чего на самом деле, Владимир Николаевич. Я вас не беспокоил, потому что думал, что сам разберусь. Но вот уже который день за мной следит какая-то серая машина марки «Хавал», — начал я, стараясь говорить максимально лаконично. — Пасла меня у института и дежурила под окнами на Таганке. А сегодня тот же самый «Хавал» стоял у институтского крыльца. Я пошел к нему разобраться, и он резко сорвался с места.

— Номер помнишь? — жестом остановив мою речь, спросил он.

— Конечно, — кивнул я и продиктовал.

Владимир записал его и убрал блокнот в карман.

— С машиной разберемся. Не думаю, что это кто-то серьезный, дилетанты. Что-то еще?

— Да. Позавчера приходил какой-то самозванец, назвался Александром Епиходовым, сыном академика, причем приплел еще и то, что он единственный родственник хозяйки. Может, аферист какой-то квартирный, черный риэлтор? Хозяйка квартиры — старая женщина, вдова. Семьи нет.

— А кто она? — спросил он. — Какое отношение имеет к тебе, Сергей?

Я рассказал об Алене Петровне, ее муже Вадиме и их отношениях со мной-академиком, умолчав о формуле в малахитовых шахматах.

— Вот это уже интересно, но, как и с той машиной, выглядит по-дилетантски. Они даже не выяснили, что в квартире кто-то есть? Так, ладно, опиши самозванца, — потребовал он и, выслушав, заметил ровно: — Нет, Сергей, это не квартирный аферист. Квартирный аферист не знал бы, как зовут сына академика, да и не стал бы его приплетать, связь совсем не очевидная. Зато очевидно то, что к легенде люди готовились и в квартиру этой твоей Алены Петровны пытались проникнуть не просто так. Давай дальше.

— Дальше Лысоткин. Казимир Сигизмундович выдернул меня из Морков, с каникул, велел срочно привезти архив академика к девяти утра. Когда я приехал, при мне ему позвонили. Он прикрыл трубку рукой и сказал что-то вроде: «Да, все нормально, завтра все будет у меня». А потом покосился на меня, чтобы я не слушал. Думаю, речь шла об архиве и данных Сергея Николаевича.

— Торопили, понятно, — обронил Владимир. — Они там сейчас все торопятся, потому что первый скоро вызовет для доклада.

— Видимо. Вчера утром я отнес ему архив. Какой именно, расскажу отдельно, там своя история…

— Отдал пустышку? — спросил он.

— Именно, — улыбнулся я, — но очень правдоподобную. Он при мне полез в файлы, дошел до биомаркеров старения, чуть не подпрыгнул, а потом начал врать мне про тезисы для второсортной конференции в Саранске. И проболтался второй раз. Начал выговаривать, почему я не позвонил и не предупредил, и ляпнул, что он, мол, каким-то людям обещал… Осекся, понятно, и поправился, мол, ожидал данных для работы.

— Каким-то людям, — понятливо хмыкнул Владимир. — Ну-ну.

— А как только я вышел из кабинета, он сразу же позвонил кому-то и доложил, что все у него и завтра он все передаст. Это было вчера. Значит, сегодня, пока мы с вами тут сидим, архив, скорее всего, уже у того, кто его торопил.

— Значит, уже передал, — буднично согласился он. — Дальше.

— Теперь про Михайленко. Вчера они с Лысоткиным сцепились между собой. Я намеренно отдал Роману Александровичу распечатку того же архива. Тот увидел, что партнер показал ему не все, и полез на Лысоткина. Ну, потолкались они, да. Михайленко пихнул Лысоткина в грудь, перечислил все обиды. И вот что важно…

Я запнулся, потом что в этот момент эмпатический модуль показал, что интерес Владимира к разговору резко вырос.

— Что?

— В этом потоке у него проскочило «убрать старика Епиходова». Сказано было невнятно, в пылу ссоры, но я стоял рядом и все слышал.

— Диктофон не догадался включить? — спросил Владимир.

— Не догадался, — признался я. — Кто же знал, что они при мне передерутся.

— Запомни на будущее: с этими людьми, да и вообще в этом институте, у тебя диктофон должен быть включен всегда, — велел он. — Что еще?

— А еще сегодня с утра по институту пошел слух, будто я подставил бывшего аспиранта Лысоткина, Елисея Ротоноса, довел его до петли, а теперь занимаю освободившееся место. И заодно кидаю Терновского, ухожу от него с его наработками. При том что Елисей сейчас работает со мной в Морках, а Терновский в курсе ситуации с Лысоткиным и помогает мне разоблачить гада.

— Кто пустил слух, выяснил? — спросил Владимир.

— Не знаю, — развел руками я. — Мне это высказал в лицо один из аспирантов Терновского при всей группе, после чего со мной перестали здороваться. Даже вахтерша дала понять, что больше меня знать не хочет. Судя по поведению Михайленко, скорее всего, он. Намеренно, чтобы отрезать мне пути отступления.

— Я тебя верно понял, по существу слух врет? — уточнил он.

Тут я, признаться, замялся.

— По существу все правда, — ответил я. — Кроме того, ради чего я это делаю. А ради чего, я там объяснить никому не могу, потому что иначе Лысоткин все поймет.

— Вот потому слух и запустили, — сказал Владимир. — Такие вещи сами не заводятся, Сергей, у них всегда есть чьи-то уши. Сплетни всегда кто-то пускает — и делает это не просто так. Ты подумай, к какому дню слух должен дойти до всех.

— Э… к совету, может? — предположил я и рассказал о задуманном Лысоткином ученом совете по «консолидации наследия академика».

— Похоже на то, — согласился Владимир. — Думаю, они собираются легитимизировать своего Кабановича, того лженаследника Епиходова, что уже появлялся на сцене. Данные смешаются, а там поди разбери, что он принес, а что ты. Тогда-то под шумок от тебя и избавятся.

Я напрягся при этих словах и спросил:

— В каком смысле?

Владимир посмотрел мне в глаза и сказал:

— Сергей, ты человек умный и взрослый, поэтому я буду говорить без обиняков. Если не докажешь свою ценность тем, кто сидит на этой теме, тебя уберут. С высокой вероятностью с летальным исходом. Если думаешь, что это нереалистично, вспомни, как ушел академик. Тихо, мирно, без всякого шума. А то, что вдову именно заставили быстренько избавиться от тела в крематории, очевидно. Ирина Епиходова человек тщеславный. Будь ее воля, она б устроила из похорон целое шоу, где блистала бы примой, потом носила бы траурные одежды, красиво подносила бы к печальным глазам батистовый платочек и принимала соболезнования. Поверь, даже первый обязательно бы их выразил. Но… ничего этого не случилось. А теперь подумай, станут ли беречь тебя, если покажешь себя строптивым или бесполезным?

Я вздохнул, окончательно осознавая, в какую игру влез. Троллинг Лысоткина и «коварный заговор» с Терновским сейчас выглядели в моих глазах детским садом.

— Ладно, не кисни, — сказал Владимир. — Сейчас, Сергей, все в наших руках. Вспоминай, было еще что-то важное?

Важное у меня, конечно, было, но я его пока придержал, чтобы выложить мелочи, которые могли дать Владимиру что-то полезное.

— Не уверен, что это важно… — начал я. — Касаемо того слуха, что сегодня пошел. Пока это по институту расходилось, меня в коридоре поджидал Михайленко. Ни о чем не спросил, ничего не сказал, только заулыбался и осведомился, как у меня настроение.

— Значит, вышел посмотреть на свою работу, — заключил Владимир. — Возможно, он и не сам пускал этот слух, для этого ему хватит любой доброй души в институте. А вот прийти и полюбоваться… Свойственно его мелочному характеру. А теперь подумай, Сергей, нет ли у тебя врагов и недоброжелателей среди тех, кого ты считаешь другом?

Я пожал плечами.

— Не-а. До сегодняшнего дня не было таких, если не считать Ладу Горобец, но там просто зависть.

— Уверен? Может, у кого-то есть затаенные обиды, пусть даже мелочные? Вспоминай все!

Подумав, я рассказал ему и про Носик. Про то, что девятую больницу в Казани расформировали и Марина осталась без работы, что, кроме аспирантуры, у нее теперь ничего нет, а на меня она смотрит с обидой и требует то места в санатории, то должности в Морках. И про то, чего мне вслух говорить не хотелось, пришлось все-таки рассказать — что она таскала для меня бумаги из кабинета Терновского перед конференцией и прекрасно про это помнит.

— Фамилия, имя, отчество, — потребовал Владимир, снова доставая блокнот.

— Носик Марина Владиславовна, тридцать лет, гнойная хирургия, — продиктовал я. — Она мне не враг.

— Человек без работы и с обидой врагом сразу не станет, — заметил он, дописывая. — И все знают, что вы дружите. К таким приходят первыми, причем не с угрозой, а с предложением. Тысяч на сто пятьдесят, а то и дешевле. Ты ее не приближай и не отталкивай, и никаких больше просьб, о которых потом станет стыдно рассказывать. Ты уж поверь опытному человеку. А про то, как ей помочь, ты все-таки подумай всерьез, потому что обязанный человек часто обходится дешевле чем тот, кого ты обидел.

— Понял. Тогда вот еще что, по Лысоткину… — вспомнил я. — Он велел мне сблизиться с Марией Сергеевной Епиходовой, дочерью академика. Слово в слово звучало это так: если понадобится для дела, уложи ее в постель и вытащи все, что она знает. Лысоткин считает, что часть архива академика могла остаться у нее.

Владимир никак на это не отозвался, только кивнул.

— И самое главное, — сказал я. — Вы уж простите, Владимир Николаевич, что сразу не дал знать, просто…

— Понимаю, не доверял, это нормально, — кивнул он и велел: — Рассказывай.

И я и рассказал ему о том, как на журфиксе меня попросили посмотреть парализованного человека, восемь лет лежащего без диагноза. Как я поставил ему диагноз, потому что случай оказался редкий, но, к счастью, не безнадежный. Как сын этого человека, нотариус Лещенко, повел меня в паб ужинать, чтобы разобраться, кто я такой. И как я его в этом пабе напоил, а сам включил диктофон.

— Он у тебя на записи что говорит? — спросил Владимир.

— Говорит, во-первых, что академик приходил к нему лично заверять завещание, — начал перечислять я. — Что Ирина Павловна ему одноклассница и динамит со школы, а потому за услугу нехило заплатила. Хотя, может, и не деньгами. Еще Лещенко сказал, что «того ряженого» привела она, а он только подписал и заверил. Что ряженый — какой-то спившийся бывший актер из провинции. Еще Лещенко сказал, что Михайленко пообещал, что его обратно в провинцию отвезут и он мешать не будет.

— Стоп, — резко остановил меня Владимир. — Кто кому что пообещал?

— Михайленко пообещал нотариусу, что актера увезут обратно и тот мешать не будет.

— Ты уверен, что он сказал именно так?

— Он бормотал, конечно, потому что уже накидался, но по-другому тут не выходит, — ответил я. — Нотариусу пообещали, что актера уберут подальше и он мешать не станет. И пообещал ему это Михайленко.

Владимир повернулся ко мне всем корпусом и спросил:

— Сергей, ты понимаешь, что у тебя в телефоне лежит? Получается, говорил он все про Иришку да про Иришку, потому что для него заказчица она. Но под конец возьми и скажи, что актера увозил не он и не она. Видишь? Проболтался Лещенко твой про Михайленко и сам не заметил. А тот после этого побежал патент оформлять на радостях.

— Я это, честно говоря, понял сразу, — согласился я. — Потому и не говорил про запись никому, хотелось самому разобраться до конца.

— Тому своему адвокату… Караяннису запись, надеюсь, тоже не показывал? — уточнил он.

— Вы же сами объяснили, что адвокат пляшет там, где больше платят. Я после этого перестал доверять всем. Включая, извините, вас.

— Правильно, что перестал, — кивнул Владимир. — Но копию скинь мне сейчас. Можно по Bluetooth, чтобы по сети не гонять. Оригинал не удаляй и сохрани еще куда-то копию, где не бывает никто, кроме тебя. И запомни, что как доказательство эта запись не годится, потому что добыта у пьяного человека без его согласия, и в суде ее не примут. Она нужна не для суда, а чтобы мы знали, кого прижимать первым в деле убийства академика. — Он поиграл желваками и добавил: — Это уже сомнению точно не подлежит.

Пока файл переливался на его телефон, он добавил, глядя в окно, где проплывала Тверская:

— И вот еще что получается, Сергей. Нотариус теперь по-человечески должен тебе за отца, а такой долг в нужный момент весит больше любого признания на диктофоне. Только к нему не подходи и про завещание разговоров больше не заводи. Испугается, побежит к вдове Епиходовой, та поднимет шум среди своих, и мы потеряем и его, и остальное.

— Он мне, кстати, путевку в Дубай обещал, — вспомнил я.

— Раз обещал, пусть покупает, — сказал Владимир и наконец свинтил крышку термоса.

Отхлебнув, он поморщился и заговорил медленнее:

— Теперь сложи все, что ты мне принес. Хвост за тобой топорный, самозванец твой еще топорнее, а сплетню про Ротоноса пустил человек мелочный и обиженный. Работа суетливая и дешевая, и делают ее те двое, которых ты дразнишь у себя в институте.

— Лысоткин и Михайленко… — сказал я.

— Они, — согласился он. — Значит, серьезные люди тебя пока не трогали. Радости в этом мало, но время еще пока есть. Кончится оно в тот день, когда этим двоим велят отойти в сторону.

Он завинтил крышку и убрал термос в подлокотник.

— Вот теперь мы с тобой поговорим серьезно, Сергей. Но сначала я задам тебе один вопрос как врачу, и ответь мне только честно.

— Задавайте, — согласился я.

— Ты много оперировал. Скажи мне, можно ли убить человека на плановой операции так, чтобы бригада ничего не заподозрила и все бумаги остались чистыми?

Я ответил не сразу. Подумал, прикинул варианты.

— Можно, Владимир Николаевич, — сказал я. — Если, конечно, оперирующий хирург в бригаде главный, а осложнение относится к тем, которые в статистике есть у всех. Тогда никто ничего не докажет, потому что каждый в операционной, знаете ли, видит только свой участок работы, а решение принимает один человек. Анестезиолог смотрит на монитор. Ассистент держит и подает инструменты. Сестра считает салфетки.

— А что будет по бумагам? — спросил он.

— По бумагам будет написано «интраоперационный разрыв», — ответил я. — Вопрос только в том, разорвалось само или ему помогли, а ответа в протоколе нет и быть не может.

— Понятно, — задумчиво протянул Владимир. — Мне это нужно было услышать от хирурга, а не от юриста. А теперь, Сергей, слушай, как убивали академика Епиходова…

Глава 16

Говорил Владимир долго, минут тридцать, ровно и без выражения. А я слушал, следил за тем, чтобы лицо меня не выдало, и никак не мог отделаться от ощущения, что мне пересказывают собственную смерть. И в таком виде, отстраненном и строго по фактам, звучало это жутковато.

Начал он с того, что подтвердилось документами:

— Домашний тонометр академика сгружал каждое измерение в облако, в его личный аккаунт. За два с лишним года набралось около тысячи записей. До прошлого августа давление было в пределах возрастной нормы. Потом каждое измерение начало показывать давление выше обычного. Сначала на пять-десять единиц, потом на двадцать-тридцать и так далее по нарастающей до последнего дня перед кончиной Епиходова.

Вспомнилось, что тонометр «Гармин» этот я покупал сам и сам же когда-то настроил синхронизацию с облаком. И как откладывал прием таблеток, списывая ухудшившиеся показатели на стресс и недосып. И досписывался до того, что Михайленко уговорил меня на операцию, потому что якобы дальше тянуть было страшно. А всего-то нужно было перестать принимать те «японские БАДы».

Да, началось все это в августе. Тогда на столе у солонки появилась белая японская баночка, и Ирина начала давать мне капсулы к завтраку. Сама, каждое утро, с ласковым напоминанием, а если я забывал выпить, приносила их в кабинет. Я, старый дурак, считал это заботой.

— Выгрузку мы заверили и подшили к делу, — закончил Владимир.

Что это за дело, кем заведено и в какой структуре, он не уточнил, а я и спрашивать не стал: все равно не сказал бы.

— А сами капсулы нашли, Владимир Николаевич? — спросил я без особой надежды.

Заполучить бы их хоть на час: теперешний мой дар разобрал бы содержимое до последней молекулы. Скорее всего, в составе были какие-то стимуляторы, хотя могли подойти и тоньше. Та жа солодка тоже повышает давление.

— Дом незаметно обыскали, в отсутствие вдовы, — ответил Владимир. — Капсул нет. Очевидно, избавилась от улики сразу. Ну а дальше ты знаешь сам. Вскрытия не было, потому что вдова отказалась от патологоанатомического исследования, кремацию заказала на следующее же утро, а прах развеяла в Серебряном бору.

— Погодите-ка, Владимир Николаевич, — перебил я, садясь ровнее. — Я…

Чуть было не сказал «я умер», но вовремя осекся, после чего продолжил:

— Я хочу сказать, что человек умер на операционном столе от осложнения. При таком исходе вскрытие обязательно по закону, отказ родственников тут ничего не решает.

— Вот и мы так подумали, — согласился он. — Отказ ей подмахнули в клинике за один день, причем не по правилам. Это единственное место, где они заторопились и наследили. Кто подписал и почему, сейчас выясняем. Только тела все равно нет, а без тела нет и токсикологии…

Дальше Владимир рассказал, что мой рабочий компьютер в клинике обнулили через несколько дней после операции, и по журналу входов делал это не системный администратор, а Роман Михайленко лично. Пропали все носители информации и дома.

Что касается черной машины, на которой к нотариусу Лещенко возили актера, изображавшего академика, то ее продали через серую конторку, потом дважды перепродали, и стоит она теперь где-то в Дагестане.

— Осматривать в машине нечего, — заключил Владимир. — Зато обнаружилась пара вещей, которые сами по себе ничего не доказывают, но вкупе с остальным подтверждают нашу версию. Первая — напротив нотариальной конторы стоит пивной магазин, и он тоже под камерами. Запись за тот день стерта, но не целиком, а точечно, ровно по нужному интервалу. Очевидно, что настолько случайных точечных стираний не бывает.

— А вторая, Владимир Николаевич? — спросил я. — Вы сказали, вещи две.

— Вторая — деньги. Не очень большие по меркам определенных товарищей, но мы и не олигархов ловим. Наоборот, это показывает мелочность преступников.

— Вы про деньги Сергея Николаевича? Его дети жаловались, что вдова все присвоила.

— Не совсем вдова, Сергей. В день кремации с холодного кошелька академика ушли десять миллионов в криптовалюте. Их разбросали по кошелькам и прогнали через миксер, впрямую цепочку не покажешь. Но суммы и время совпадают. Пять миллионов осели у вдовы на карте, а пять ушли двумя равными частями, и обе, судя по совпадениям, дошли до Михайленко и Лысоткина.

— То есть эти трое в одной лодке, — подытожил я.

— Суммы совпали, а доказать нечего, — поправил меня Владимир. — Любой адвокат скажет: вдова распорядилась семейными деньгами, а двое коллег покойного приняли подарок за помощь в тяжелые дни. И ты посмотри, как у них все продумано. Завещание на ней. Счета на ней. Кремацию заказывала она, деньги у нее. Начнется дело — сядет она, причем одна.

— А те двое останутся коллегами покойного, которые горевали и помогали, — договорил я.

— Вот именно. Ее заранее подставили, чтобы тот, кто начнет копать, вышел на нее. А нам она не нужна. Нам нужны те, кто ее туда посадил.

Я кивнул, и Владимир перешел к Ирине.

Вот тут началось самое тяжелое. Он излагал по справкам и датам то, что я прожил сам, а мне полагалось слышать все это впервые. Я и слушал впервые: кивал, хмурился, переспрашивал в правильных местах, — а Владимир чеканил слова, давая характеристику моей бывшей супруге.

Тридцать один год на момент встречи со мной. Короткий первый брак, детей нет. Познакомились с академиком на научной конференции, одной из первых послековидных. Ирина подошла к нему первой, а через два месяца расписались.

Про перерыв между докладами, про оброненную программку, которую я тогда поднял, про вспышку страсти в том же отеле после фуршета в моем номере… в его справках, слава богу, не было ни слова. А я в тот вечер как будто ожил, полностью омертвевший, после того как Белла ушла и я остался совсем один в черной пустоте.

— Криминала в начале никакого, — сказал Владимир. — Тут даже искать нечего. Дальше интереснее. Круг академика ее не принял с первого дня. Одна пожилая женщина из старых его друзей пришла через две недели после помолвки и прямо сказала: не женись. Сын Александр спросил у отца, понимает ли тот, как это выглядит со стороны. Дочь Мария, как говорят общие знакомые, не сказала ничего, просто стала приезжать реже. Через год вокруг него из прежних друзей не осталось никого.

По бумагам оно выглядело именно так, и спорить было в общем-то не с чем. Как оно выглядело из моего кресла, я рассказывать не стал. Постыдился. Думал, что все просто завидуют моему вновь обретенному счастью… Идиот.

Я смотрел на стены Кремля, мимо которых мы проезжали, и, до боли сжав кулаки, слушал пересказ собственной жизни в виде сухого досье. Все, что я тогда принимал за женское тепло, было описано верно, и от этого становилось только хуже.

— Теперь Михайленко, — сказал Владимир. — Тут у нас точка, из которой все выросло. Зима двадцать второго года, новогодний корпоратив клиники. Академик Епиходов сам подводит к своей жене Ирине доцента и знакомит их.

Внутри у меня оборвалось. Тот корпоратив я, конечно, помнил: осетрину, дурацкий конкурс с шарами и собственный голос: «Ириша, это Роман Александрович, мой друг, нейрохирург с золотыми руками».

— Михайленко в тот же вечер подошел к ней с шампанским, — продолжал Владимир. — Не к академику, а к ней. Остальные поглядывали на молодую жену Епиходова снисходительно, вроде как подарок вдовцу достался, а этот смотрел иначе…

У меня похолодело на сердце, когда я понял, к чему он клонит.

— Весной двадцать третьего он уже снимал квартиру на Кутузовском, там они и встречались.

— А это откуда известно, Владимир Николаевич? — спросил я. — Про такое не рассказывают даже друзьям.

— От хозяйки той квартиры и из переписки. Люди, видишь ли, пишут друг другу глупости и годами их не удаляют, особенно если держат для этих целей отдельный телефон, а вдова еще и подруге рассказывала. Так вот, осенью двадцать третьего, когда пошли разговоры о том, что под антиэйдж дадут целый институт, в их переписке впервые появился муж. И первой о нем написала она. Дословно так: «У Сережи аневризма, она может лопнуть в любой день — и что тогда будет со всеми нами? Нужно с ним что-то решать». Заметь, Сергей, она не написала что-то типа «я боюсь за него», нет. «Что будет с нами». А Михайленко ответил ей одной фразой, цитирую: «Это не я предложил, Ириша». Хотя никто ему ничего не предлагал, в ее сообщении нет ни одного опасного слова. Он ответил на то, что они, очевидно, давно проговаривали, и она не переспросила, о чем это он. Оба все поняли. Два года он подводил ее к этой мысли и дождался, пока первой ее выскажет она. Письменно. Если когда-нибудь дойдет до дела, получится, что избавиться от мужа предложила она, а он еще и возражал.

— И правда, чисто сработал Михайленко, — сказал я, и во рту у меня мгновенно стало кисло, в ушах зашумело. — Он ведь ей ни разу даже не соврал. Предложил действительно не он.

— Потому, Сергей, в этой истории страшен только один человек, — сказал Владимир. — И это не вдова и не болтун Лысоткин. А милый добрый толстяк Михайленко.

Дальше он выложил остальное. В январе двадцать пятого, пока Епиходов блистал на конференции в Осаке, в схему вошел нотариус Лещенко. Летом прошлого года академику подсунули на подпись пачку бытовых бумаг, и среди них лежал чистый лист. Он подписал не глядя. Лист лежал у нотариуса в сейфе, а текст завещания напечатали сверху уже после.

Тут я некстати вспомнил, как Ирина иногда заходила ко мне в кабинет со стопкой бумаг, а я подписывал, не отрываясь от монитора, потому что доверял ей как себе. Который из тех подписанных листов был чистым, я не вспомнил бы теперь и под пыткой.

— Тогда зачем актер? — спросил я. — Если подпись подлинная, к чему было ряженого возить к нотариусу Лещенко?

— Затем, что подпись у них была, а человека не было, — объяснил Владимир. — Нотариус обязан своими глазами увидеть завещателя и записать, что тот пришел сам и был в здравом уме. Вот им и понадобился кто-то, кто придет в контору и посидит на стуле.

Он говорил, а я думал о том, что все это творилось при мне и вокруг меня, пока я дописывал статью про циркадные ритмы.

Про статью в британском журнале и про патент я знал и сам — с октября, когда впервые в теле Сереги пришел в клинику Ройтберга. Владимир добавил к известному одно, зато главное: заявку на патент в августе при живом авторе Михайленко подавал сам и один. Отговориться он сумеет одной фразой — работали, мол, вместе, тема общая, — но эта глупость целиком его.

— Он, стало быть, рассчитывал, что автор до рассмотрения заявки не доживет, — сказал я.

— Именно так он и полагал, — подтвердил Владимир. — И теперь про то, как автора уложили на стол, потому что ответ про операционную я от тебя уже получил.

— Слушаю вас, Владимир Николаевич, — отозвался я и приготовился услышать то, что давно сложил сам.

— Аневризма у академика была настоящая, лет двадцать. Маленькая, стабильная, под наблюдением, и он сам все эти годы предпочитал ее не трогать. Ни страхом, ни женскими слезами человека с сорока годами практики на стол не затащишь. Поэтому его взяли не страхом, а собственной компетенцией. Осенью Михайленко сделал ему расширенную диагностику и показал изменение формы: дочерний купол, неровный контур, все признаки нестабильной стенки. В общем, убедил.

Я даже помнил, какими словами Михайленко это сделал: «Сергей Николаевич, вы бы сами такому пациенту объяснили, что продолжать наблюдать и бездействовать — преступная самоуверенность». А дальше врач внутри меня сделал все сам. Я тогда посмотрел на снимки, поставил себе показания и лег под нож, уверенный, что решение это мое собственное. Так все и было.

Мы стояли на светофоре, и в тишине было слышно, как за окном скребет лопатой дворник.

Черт… Я ведь, когда смотрел на эти снимки своими глазами, сказал ровно то же, что и любому пациенту с такой картиной: дочерний купол на стабильной аневризме означает, что стенка пошла и тянуть нельзя. А теперь выходило, что все было ловко подстроено.

— Ты чего замолчал, Сергей? — спросил Владимир.

— Считаю, — ответил я. — Плановое клипирование неразорвавшейся аневризмы в хороших руках дает от двух до пяти процентов летальности. После разрыва на столе счет идет на тридцать, а то и на пятьдесят, даже если бригада работает идеально. А если разрыв нужен самому хирургу, то и все сто.

— Вот и я про это, — кивнул он. — Ладно. Теперь скажи мне сам, зачем им такая спешка. Ты ведь наверняка сообразил.

— Сообразил, — ответил я. — Институт и деньги от них никуда не денутся, а они спешат, как на пожар. Значит, есть кто-то еще, и подгоняет их именно он.

— Есть, — подтвердил Владимир. — И нужно ему все это не для науки. Фамилию я тебе не назову, так что и не спрашивай.

— Не назовете или не знаете?

— Не назову, — отрезал он. — Ответ на этот вопрос тебе жизни не удлинит, а укоротить может вполне.

Что ж, по крайней мере, стало окончательно ясно, что я ничего не выдумываю.

— Тогда объясните мне другое, Владимир Николаевич, — попросил я. — Что мы делаем с ученым советом? Меня там собираются съесть публично, при всей школе, чтобы никто потом не сомневался, кто наследник. Так?

— Так. Причем они сами все это инициировали, что хорошо, — ответил Владимир, коротко улыбнувшись одними губами. — Только запомни, чего мы там добиваемся, а то ты, я вижу, настроился посадить их в лужу прямо там. Или даже вообще посадить, да?

— А разве мы не посадить их хотим?

— Посадить мы их всегда успеем, — сказал Владимир. — Сначала надо, чтобы им перестали давать то, ради чего все это затевалось: институт, финансирование и покровительство сверху. Пока тема наверху в фаворе, они под прикрытием, и никакое дело против них не выстоит. А вот если вокруг темы поднимется скандал, покровители тихо отступят и переключатся на других, потому что таких кандидатов в очереди человек двадцать. Тогда прикрытие с них слезет и мы их возьмем. По-другому, Сергей, не получится.

Выходит, совет нужен нам не для оправдания, а для шума. Такой расклад мне, пожалуй, даже нравился. Уж мы с Терновским сможем пошуметь.

— И к вопросу о совете, — добавил Владимир. — Кабановича они уже расчехлили, судя по тому, что мне докладывают. Его видели в институте на праздниках, ему готовят выступление.

Тут у меня всерьез испортилось настроение. Услышав сегодня о нем в первый раз, я отмахнулся, но сейчас осознал. Лысоткин о нем молчит не просто так, они готовят его на замену мне. Достанут лженаследника Кабановича с полки и поставят к трибуне рассказывать, как аспирант из Казани присвоил тетради академика Епиходова.

— С Кабановичем я уже сталкивался, — сказал я. — Месяц назад он на комиссии предъявлял полевые дневники академика, которые сам же и подделал, и фальсификацию тогда установили при свидетелях.

— Вот это уже полезно, — оживился Владимир, снова доставая блокнот. — Кто устанавливал подделку и осталась ли бумага?

Я назвал фамилии Терновского, Петрова-Чхве, Галины Александровны и добавил, что протокол той комиссии наверняка до сих пор хранится в институте.

— И последнее по Михайленко, — сказал я. — У меня появилась идея вытащить из него признание. Галина Александровна, библиотекарь института, знает аспирантку, которую он держит на крючке и которая его тихо ненавидит. Она выведет его в кабак и напоит, а я подсяду со стороны и включу диктофон.

Владимир выслушал, не меняясь в лице, но потом все же поморщился.

— Запись пьяного — опять не доказательство, это я тебе уже объяснял.

— Знаю, Владимир Николаевич. Мне не для суда. Мне нужно услышать своими ушами.

— Тогда три условия. Первое: сам не наливаешь и не платишь, чтобы потом никто не сказал, что ты его спаивал. Второе: как узнаешь имя этой аспирантки, сообщаешь мне до кабака, а не после. Если Михайленко держит ее на крючке, не факт, что крючок один и что дергает за него именно он. Третье: один за столом не сидишь. Мужик, который пьет минералку в одиночестве и косится в чужую сторону… Ну, ты понял.

— Про это я и сам подумал, — сказал я. — Собирался взять с собой девушку из наших аспиранток, чтобы все выглядело как свидание. Утром она согласилась, а к обеду, после всей этой истории со слухами про Ротоноса, отказалась.

— Значит, слух работает уже и здесь, — заметил Владимир. — Найдешь другую. И такую, которой потом не придется ничего объяснять.

— Теперь про архив академика, который я отнес Лысоткину, Владимир Николаевич, — продолжил я. — Я обещал рассказать, что за история с той пустышкой. Так вот, она не просто липовая, она меченая. В двух таблицах цифры переставлены так, что расчет по виду правильный, а по сути неверный. Плюс ссылка на препринт, которого не существует, и опечатка в одной фамилии. Если эти цифры или эта ссылка вылезут в чужой заявке, статье или докладе на совете, это уже не мое слово против их. Они этим подпишутся, что использовали мои данные.

Он смотрел на меня секунды три, и я успел приготовиться к выговору.

— Пустышка — бог с ней, понимаю, почему ты не захотел отдавать им настоящие данные, — резко сказал Владимир. — А вот метки в ней — это уже самодеятельность. Я же тебе говорил не лезть в это дерьмо самому?

— Говорили, — согласился я.

— А теперь слушай, что ты сделал не так. Метки годятся при одном условии: у тебя должно быть доказательство, что придумал ты их раньше, чем отдал. Иначе на совете тебе объяснят, что ты подсунул людям ошибку, а потом задним числом объявил ее меткой. Ты это чем-нибудь закрепил до того утра?

Вот тут мне, признаться, стало жарко. Аж руки задрожали. Про первичность я не подумал.

— Черновики на ноутбуке, — начал перечислять я. — Файлы с датами создания. И Борис Терновский, если что, может подтвердить, да и Маруся Епиходова тоже.

— Файлы твои переписываются одной командой, а свидетели твои — заинтересованные лица, научный руководитель и дочь покойного, — отрезал Владимир. — Слушай, что сделаешь завтра с самого утра, до института. Распечатку с метками несешь к нотариусу. К любому, только не к школьному товарищу вдовы Лещенко, — он насмешливо хмыкнул, — и лучше в другом округе. Протокол осмотра документов, дата, печать. Это будет уже не до передачи данных, но хотя бы раньше их первой публикации. И заказное письмо себе отправь сверх того, только всерьез на него не рассчитывай: конверт можно отправить и пустой, а вложить в него потом что угодно. Успеешь раньше, чем его бумаги уйдут выше, — считай, что повезло.

— Понял, — ответил я, чувствуя себя двоечником.

— И радуйся, что они жадные, — нравоучительно добавил он. — Пока твоя фальшивка идет наверх, проверять ее никто не станет, потому что каждый в этой цепочке торопится доложить первым.

Вот за это, собственно, я его и уважал. Человек не написал в жизни ни одной научной статьи, а в вопросах первичности разбирается почище, чем половина знакомых мне профессоров.

— И статью поскорее пиши, — сказал Владимир. — Настоящую, со своей фамилией в перечне авторов, а не в том хвосте, куда тебя приписали. Черновик с метками уйдет Лысоткину, а нормальная работа никуда не денется. Она понадобится в тот день, когда придется показать, кто из вас двоих способен написать что-то по существу. Такие вещи решаются за три минуты, ведь пока человек говорит, всем видно, знает он тему или пересказывает чужое.

— Кстати, Михайленко распорядился показать статью лично ему перед отправкой, — вспомнил я. — Выходит, они уже друг другу не доверяют.

— Они друг другу никогда и не доверяли, — возразил Владимир. — Раньше им это было незаметно, а теперь ты все проявил, когда поставил Михайленко в хвост списка соавторов.

Тем временем машина свернула с набережной, и за окнами потянулись тихие переулки.

— Еще кое-что не рассказал, — вспомнил я.

— Говори.

— Про Стефанию. Сначала Михайленко при мне сослался на нее по дате совета, а вчера выяснилось, что она этот совет и назначает, потому что она ученый секретарь института. Что важно, я слышал это имя раньше. При мне Ирина Епиходова говорила по телефону и назвала собеседницу Стефанией. Может, просто совпадение, но вы сами сказали, что не верите в совпадения.

— Ученый секретарь не назначает совет, а лишь ведет протокол, — сказал Владимир. — Но хороший ученый секретарь легко может убедить председателя ученого совета, почему именно в эту дату нужно проводить заседание. Если она человек вдовы, то вдова знает про ваш совет больше Лысоткина. Проверим. И запомни на будущее… Сейчас тебе может показаться странным то, что я скажу, но мотай на ус.

— Мотаю, — кивнул я.

— В общем так, Сергей. Если вокруг тебя начнут появляться женщины, которых раньше не было, докладываешь мне сразу, не рассуждая о том, красивая она или нет.

— Хорошо, — пообещал я.

— И раз уж мы про женщин заговорили. Мне сказали, что у вдовы к тебе большой интерес. Романтический или алчный, дело десятое, главное, ты ее пока не отталкивай.

Такого я, честно говоря, не ждал.

— Простите?

— Не отталкивай и не пугай, — повторил Владимир. — Своего человека к ней подводить поздно: она пуганая и на новых людей смотрит косо, а тебя она однажды уже пустила в дом. Любовник отставил ее в первые же дни после кончины академика и обставил это как осторожность. С тех пор она одна и считает, что вся эта история создана ею. Когда круг сожмется, у нее будет две дороги: либо сесть самой, либо слить подельников. И к этому дню рядом с ней должен быть кто-то, с кем она привыкла разговаривать.

— То есть я, — сказал я.

— То есть ты, — подтвердил он. — И не морщись, в постель я тебя к ней не отправляю, не надо этого, если такой щепетильный. Просто спокойно отвечай на ее звонки и слушай, что она говорит. Подставь плечо вдове. Ты понял, что я имею в виду.

— И еще про Марию Сергеевну, Владимир Николаевич, — сказал я, сделав отметку в памяти насчет Ирины. — Лысоткин велел мне к ней подбираться — значит, могут подобраться и другие, без ухаживаний. Она дочь убитого, и все считают, что у нее остались бумаги отца. Ее кто-нибудь прикрывает?

— Дочь, само собой, прикроем, — пообещал он. — Скажи только, где она бывает и на какой машине ездит.

Я назвал марку и район, после чего сказал:

— И еще одно. Насчет красивых женщин. Перед праздниками мне звонила Таисия Милославская с Первого канала, та ведущая, у которой я был в «Люди говорят». Она предлагает записать со мной авторскую программу, сорок пять минут разговора один на один, и хочет успеть со съемкой в январе. Я пока не ответил ни да, ни нет.

— Соглашайся, — ответил он не раздумывая. — Риск есть, но это тебе полезнее охраны, ведь человека, у которого только что вышел разговор на сорок пять минут, топить публично неудобно, а тихо убирать глупо. Только в эфире ни слова про институт, про наследство и про фамилии. Говори про стариков, про санаторий и про то, как ты кому-то давление снизил.

— А риск в чем? — спросил я.

— Риск в том, что после эфира они еще больше заторопятся, — спокойно сказал Владимир. — Так нам и надо, потому что торопливые ошибаются. Только тебе с этого дня придется жить громко и на людях. А тот хвост у подъезда пусть стоит и пишет, где ты был и с кем обедал.

— Хорошо.

— Сергей, я тебе велел сидеть в Морках и не высовываться, а теперь тебя выдернули сюда сами. Раз так, отныне ты ходишь на все встречи и соглашаешься со всем, что тебе говорят, а в поведении не меняешь ничего. Про меня и про моих ребят молчишь. Никому, даже адвокату Караяннису, Терновскому и дочери академика, уяснил? Расскажешь хоть одному из них — подпишешь смертный приговор и себе, и ему. Помнишь, что я тебе объяснял еще осенью? Никто не удивится, если докторишка-алкоголик из Татарстана однажды по пьяни утонет зимой в марийском озере. Так что следи за языком. Очень внимательно следи.

— Такое, Владимир Николаевич, не забывается, — заверил я.

— Вот и хорошо. Тогда последнее, про Кабановича, — сказал Владимир. — Когда он полезет на трибуну топить тебя и хаять, нос ему не ломай.

— Я и не собирался, — сказал я.

— Собирался, — возразил он, кивнув на мои руки. — Сломаешь нос — получишь дело и характеристику алкоголика, и на совете тебя станет топить уже не Кабанович, а прокуратура. Сам Александр Кабанович — человечишка дрянной, мелкий, и никуда он от тебя не денется.

Разжав кулаки, я убрал руки в карманы.

— И последнее, — добавил Владимир, когда машина свернула к Таганке. — Жена у меня с осени ходит плохо, а к врачам не идет, упрямая. К вам туда, в лес этот твой марийский, ее можно?

— Можно, конечно, — обрадовался я. — Пусть приезжает хоть на полгода!

— Спасибо, — явно обрадованно сказал он и пожал мне руку. — Приехали, Сергей. Вылезай. И шапку, я смотрю, ты все-таки купил. Молодец.

Я вылез на мороз у самого подъезда, и черная бэха тут же скрылась в арке. Двор был пуст, серого «Хавала» в нем не оказалось, но легче от этого почему-то не становилось.

Итог, если по-честному, выходил невеселый. Тела нет, японских БАДов нет, черной машины нет, флешки с деньгами тоже нет. Есть выгрузка из тонометра, точечно стертая запись пивного магазина, совпавшие суммы в крипте, подмахнутый не по правилам отказ от вскрытия и пьяный нотариус в моем диктофоне.

Короче говоря, они заранее подставили под удар Ирину, которую сами же и выбросили за ненадобностью.

Дома у Алены Петровны я первым делом поставил чайник и только потом посмотрел на часы.

Шел одиннадцатый час. Тоскливее этого дня у меня в Москве, кажется, еще не было, и я очень надеялся дожить его остаток без плохих новостей.

Глава 17

Поздно вечером, когда на часах было уже хорошо за одиннадцать, мне позвонила Маруся Епиходова. Немало удивленный, я ответил на вызов, а она заговорила встревоженно и торопливо:

— Сережа, ты знаешь, что весь институт уже на ушах стоит?

Решив не прикидываться, я ответил честно:

— Я правильно понимаю, ты имеешь в виду скандал из-за Елисея?

— Да. То есть нет. Из-за тебя! Сережа! Ты представляешь, кто-то перекрутил все, пустил утку, и тебя сейчас обвиняют все, кому не лень. Сделали из тебя морального урода! Скоты!

Она еле слышно всхлипнула.

— Сережа, я не знаю, что делать, но так продолжаться не может. Наверное, надо как-то дать объяснение? Или что?

Ответить я не успел, потому что она торопливо продолжила:

— Я думаю, что надо позвонить этому Елисею, пусть он сделает видеозапись и выложит у себя в сетях. Пусть расскажет как есть, и всем, кто там на тебя бочку катит, можно будет закрыть рот.

Я сомневался в этом и, кроме того, не хотелось спугнуть Лысоткина раньше времени, поэтому ответил как можно спокойнее:

— Слушай, Маруся. Спасибо тебе за беспокойство. Но ты же сама знаешь, что у Елисея сейчас не самые лучшие времена. Кроме того, у него хоть чуть-чуть начало налаживаться с Венерой. У нее тоже, кстати, сейчас тоже жизнь не сахар. Ребята хоть немножко расслабились. Может, давай не будем их сейчас трогать? Пусть себе сидят там в Морках и Чукше и нормально строят свою жизнь. А то если мы начнем их дергать — они опять впадут в панику, начнут делать какие-то ошибки, накосячат. Ты же знаешь Елисея, его лишний раз лучше не тревожить…

— Да, знаю, — пробормотала Маруся и тут же возмущенно сказала: — Но ведь это неправильно, что тебя сделали во всем виноватым и таким прям монстром!

— А я и не говорю, что это правильно, — ответил я. — Но это же не навсегда, буквально на пару-тройку дней. Сколько там еще до ученого совета осталось? Вот пусть будет как будет, а я уж как-нибудь переживу. Мне не впервой, поверь. Главное, я знаю правду. Ты знаешь правду. Борис Альбертович знает правду. А все остальное значения не имеет. Абсолютно. Поэтому я предлагаю сделать вид, что мы ничего не знаем и ни о чем не догадываемся. А если начнут в глаза высказывать обвинения — отмахиваться и ничего не объяснять. В конце концов, закон никто из нас не нарушил, и ничего противоправного мы не сделали. А то, что мораль, репутация… Ну так что ты сделаешь? Для нас сейчас приоритет — это восстановить доброе имя твоего отца, вырвать из лап аферистов его научное наследие и сделать достоянием народа. Ты с этим, я надеюсь, согласна?

— Согласна, — тихо пробормотала Маруся и тяжко вздохнула. — Но я не согласна с тем, что из тебя сделали такого подонка.

— Ничего, ничего. Знаешь, как говорится, от ненависти до любви один шаг. Поэтому все будет хорошо, просто верь мне.

— Я верю, — тихо сказала Маруся и снова вздохнула.

— Вот и ладненько. А теперь иди-ка ты, дорогая, выпей теплого молока с ложечкой меда на ночь и ложись спать. Хорошо?

— Хорошо, — сказала она дрожащим и глубоко несчастным голосом.

Я отключился и задумался. Эх, как же мне не хватало сейчас мурчащего Валеры под боком — такого вредного антистрессового коврика, которого можно потискать и погладить, и все проблемы сразу отойдут на задний план. Или ехидного Пивасика, который непременно спел бы какую-нибудь похабную частушку и все это дело обесценил. Но чего нет, того нет.

Поэтому я потянулся и принялся завершать свои ежевечерние процедуры.

А на следующий день, посетив нотариуса, я поехал в институт.

Все, что происходило вчера, повторилось.

Люди отворачивались, на приветствия либо не отвечали вовсе, либо цедили что-то сквозь зубы, а кое-кто демонстративно игнорировал меня в упор. Ну что ж, как говорится, такова се ля ви. Я даже зауважал этих людей, надо же, как здорово устроили бойкот подлецу и подонку. Жаль только, никто не делал такого для настоящих подлецов. Гнобить провинциального аспиранта безопаснее.

Так что, пожав плечами, я отправился к Лысоткину. Бегать за каждым, дергать за рукав и объяснять, что я тут ни при чем и на самом деле белый и пушистый, не входило в мои планы. У меня была цель, которой нужно добиться: обелить имя академика Епиходова, то есть мое собственное, вернуть научное наследие и наследство Марусе, Саше и себе заодно, а Лысоткину с Михайленко не дать ни завладеть этим наследием, ни продвинуться за мой счет. А потом посадить.

Вот и все.

Остальное было вторично, и я даже не придавал этому значения. Начни я сейчас рассказывать, как обстоит дело, и вся продуманная операция, на которую мы поставили, полетела бы под откос. А сиюминутное пестование моего ЧСВ таких денег не стоило. Поэтому я неторопливо шел, смотрел на все отстраненно и никак не реагировал. Может, со стороны это выглядело трусостью и малодушием, но я-то знал, на что иду и чем жертвую.

Подошел к кабинету Лысоткина, постучал. Хозяин был у себя и пребывал в явно приподнятом настроении.

— А, Сергей! — довольно и радостно воскликнул он. — Ну заходи, заходи. Что-то ты вчера после обеда и не появлялся даже. Ты знаешь, я посмотрел твои данные, мы их уже загнали в программу и сделали статистический перерасчет. Представляешь, ведь получаются интереснейшие результаты!

Лысоткин так увлекся перспективами, которые перед ним вырисовывались, что совершенно забыл, кто перед ним стоит, и принялся взахлеб рассказывать, как можно интерпретировать эти данные, что в результате получится и как вся научная общественность будет в шоке после того, как он, Казимир Лысоткин, доложит все это дело на конференции.

Он до того разошелся, что перестал следить, что и кому говорит. Но потом наконец сообразил, что данные-то дал ему я, осекся и слегка отстраненно добавил:

— Да, и ты тоже, конечно, будешь в статье, Сергей. И тебе вообще эта работа проложит путь в настоящую науку, я думаю, что диссертацию ты и за год легко защитишь…

И чем дольше он врал, тем яснее я понимал, что это полная туфта и что в планах Лысоткина глупому аспиранту Сереге Епиходову с его защитой места нет. И я даже не удивлюсь, если там нет места и живому Сереге Епиходову, потому что все, что он вещал, выглядело слишком уж фантастично. Но тем не менее я сделал вид, что верю и что сам весь такой счастливый и окрыленный, и все кивал, кивал.

А когда пыл Лысоткина чуть-чуть иссяк, он посмотрел на меня и сказал:

— Ну вот, по этому направлению нам нужны еще дополнительные данные. Есть ли у тебя возможность до них добраться или ты про бумаги академика ничего не знаешь?

Я, памятуя разговор с Владимиром, закивал и сказал:

— Ну почему же, я знаю, где весь архив находится, и Сергей Николаевич рассказывал мне когда-то, как достать эти документы.

— Ну так надо достать! Если что, машина у меня на ходу, поехали.

— Нет-нет, это за городом, у других людей. Я им позвоню, договорюсь и съезжу, сам заберу, — принялся выкручиваться я.

— Ну так, пожалуйста, сделай это. Сколько тебе времени надо? Хочешь, я такси оплачу? Или же я могу сказать нашему замдиректора, чтобы дал тебе служебную машину, и ты съездишь, чтоб не тратить деньги. Так даже лучше будет!

— Нет-нет, ничего страшного, — сказал я. — Я на электричке поеду, это быстрее, без пробок. Думаю, до завтра я вам весь остальной архив притащу.

— Ой, как замечательно! — Лысоткин разулыбался и прям еще больше подобрел. — Ой, и ты знаешь, Сережа, я думаю, что мы с тобой уже скоро поедем в Китай. И там выступим на конференции. Причем вместе. Представляешь, это будет научный прорыв — теория Лысоткина-Епиходова. Звучит же? Звучит! Да она же произведет на всех колоссальное впечатление! Порвем их всех, как Тузик грелку!

Опять он заливался соловьем, а я стоял и злорадно думал: «Эх, слышал бы тебя сейчас Михайленко». А ведь он услышит, только позже, не зря я включил диктофон, перед тем как зайти сюда — помнил обещание, данное Владимиру.

Поэтому я сказал как можно более наивным тоном:

— А как же Роман Александрович?

— Да что там тот Роман Александрович! — презрительно фыркнул Лысоткин, а я в душе порадовался: как познавательно будет Михайленко услышать, что о нем думает партнер.

Хотя я и не сомневался, что он это прекрасно знает. Но лишний раз подтвердить не помешает. Заодно и я ему настроение подниму, а то с утра он один старается.

— Михайленко — это ремесленник, он звезд с неба не хватает. Да, такие, как Михайленко, тоже должны быть. Статисты, на фоне которых мы, научные звезды, будем выдвигать настоящие теории и двигать науку и прогресс человечества.

Лысоткин разошелся не на шутку и загремел:

— Ламарк, Линней, Чарльз Дарвин, Пирогов, Менделеев — и мы с тобой, Сережа. Я думаю, что в такой компании не стыдно быть. А кто такой этот Михайленко? Что он для науки сделал? Ну вот сам посмотри, ты можешь вспомнить хоть одну мощную теорию или какое-то практическое внедрение, что сделал Михайленко? Сколько лет он уже протирает штаны в науке?

Здесь я был с ним полностью солидарен, потому что за все годы, что проработал в этом институте, так особо и не понял, чем Михайленко занимался. Да, писал какие-то статьи, да, участвовал в проектах, и даже в хороших. Но по существу Лысоткин был абсолютно прав.

Хотя, с другой стороны, если посмотреть, то что именно сделал сам Лысоткин? Да ничего. И в науке это нормально. Девяносто девять и девять десятых процента ученых и должны быть статистами, потому что кому-то приходится накапливать те массивы данных, на которых потом какой-нибудь Ломоносов или Менделеев сделает великое открытие. Если бы все ученые были как Ломоносов, человечество просто не успевало бы за собственными открытиями и очень быстро сошло бы с ума. Нас и без того лихорадит от катаклизмов.

Поэтому все правильно, так и должно быть, и зря Лысоткин так уничижительно говорит про Михайленко. Я имею в виду в плане науки. Но, конечно же, вслух я этого не сказал, зато чуток подкинул дровишек:

— Ну, вы же хотели в статье оставить теорию Лысоткина — Михайленко.

— Ой, да какая там теория⁈ — хмыкнул Лысоткин. — Роман очень честолюбивый молодой человек и прям лезет во все дыры. Теория Лысоткина — это только моя теория, и я ее заслуженно создал.

— А как же академик Епиходов? — осторожно поинтересовался я.

— Да что мне этот академик⁈ Тоже статист, такой же, как и дурачок Михайленко.

И на меня полились потоки брани. Лысоткина аж корежило от зависти, а я смотрел и думал: господи, сколько же на свете таких второсортных людишек. Сами по жизни ничего великого добиться не могут, но зато готовы растерзать того, кто может, — лишь бы примазаться к чужой славе или присвоить ее целиком. И ведь дерьма этого везде хватает. Сальери и Моцарт.

Но Лысоткину я не сказал ничего подобного, не время. Мы еще перекинулись парой фраз, договорились, что завтра я принесу архив, и расстались. Я постоял немного в коридоре, размышляя, ухмыльнулся и отправился в аспирантскую.

По дороге снова прикидывал, кого брать с собой в бар, и выходило скверно. Марина отпала окончательно, Лиза после вчерашнего тоже. Оставался вариант договориться с Мишей. И в принципе, почему бы и нет? Ситуация вполне достоверная: два пацана сидели, бухали в баре, увидели своих, подошли, вместе в одной компании посидели.

Вот только как устроить нужное мне продолжение? Если бы две девушки вышли попудрить носик и оставили нас с Михайленко — это нормально. Но ведь Миша вряд ли пойдет пудрить носик вместе с той девушкой. Разве что потанцевать пригласит. Тогда нужно просить Галину Александровну, чтобы она подкинула этой девушке идею назначить встречу в таком баре, где танцуют, в пабе, наверное, каком-то. Но и это мне не сильно нравилось, потому что непонятно, как Михайленко отнесется к тому, что какой-то левый молодой парень будет приглашать его девушку на танцы. Может сорваться.

А кроме Миши, вариантов у меня и не было. Рыжий Леха с каникул еще не вернулся. Разве что позвонить Кире, с которой мы познакомились в караоке. Она вроде ничего — и неглупая. Но, по моему не очень приятному опыту, журналисты по большей части — такой народ, от которого надо держаться подальше, потому что за хайпом и скандалом они не посмотрят ни на что и, мне кажется, даже мать родную готовы продать. А хайпа вокруг меня скоро будет очень много.

У приоткрытой двери аспирантской я услышал разговор на повышенных тонах. Спорили Артур, Миша, Оксана и Марина Носик, причем, насколько я понял, все обвиняли меня в том, что я испортил жизнь Елисею ради продвижения карьеры.

И больше всех старался Артур:

— Если посмотреть, — возмущенно повторял он слова Петра, — то почти вся карьера Епиходова и вся его профессиональная деятельность выстроены на трупах таких вот Елисеев. И надо узнать, куда делся Елисей и что с ним случилось. На телефонные звонки он не отвечает. Леха ему уже трижды набирал. И вообще, надо поднять вопрос о том, целесообразно ли Епиходову находиться в аспирантуре. Даже то, что он к Лысоткину перейдет, ничего не меняет! Надо такого человека убирать из науки! Сами подумайте, если он уже сейчас такие аферы проворачивает, то что будет дальше?

Все зашумели, соглашаясь.

— Да хватит вам! — заверещала Марина Носик. — Зачем вы говорите то, чего не знаете? С Елисеем все в порядке, я утром специально позвонила в санаторий Диане. Это медсестра, она раньше работала со мной в казанской больнице, а теперь работает у Сережи, потому что нашу больницу расформировали. И Диана говорит, что у Елисея все хорошо, он сейчас работает в санатории. А скоро перейдет в дом престарелых, кроме того, он будет все это совмещать с работой в больнице и в амбулатории. А еще он девушку себе нашел. И у них все серьезно, она его даже с семьей своей познакомила. Это Сережа попросил Марусю Епиходову, и она взяла Елисея к себе соискателем. И никакую он карьеру не прервал, и это все благодаря Сереже! А вы бы, мальчики, вместо того чтобы наезжать на человека, не проверив информацию, брали бы с него пример и делали так же, может, и толк бы был. А так слушаю вас, и вы мне напоминаете диванных воинов, которые сидят в интернете и люто обсуждают всякую чепуху. А если еще хоть одно слово от вас про Сережу услышу, я за себя не отвечаю! И в суд подать могу!

Она так яростно завозмущалась, так вспылила, что любо-дорого было слушать.

Я вошел в кабинет, и разговоры моментально стихли. Все на меня уставились, только прежней неприязни в глазах уже не было, а читались в них скорее смущение и задумчивость.

А Марина вдруг улыбнулась и громко сказала:

— Сережа, пошли, я хочу угостить тебя кофе. Помню, ты любишь эспрессо.

Народ окончательно выпал в осадок, а я улыбнулся — ну не прелесть ли?

Глава 18

Мы с Носик вышли в коридор. Взглянув на довольную девушку, я сказал:

— Спасибо тебе, Марина. Честно говоря, совершенно не ожидал.

Она с деланым равнодушием пожала плечами и шмыгнула:

— А почему не ожидал?

— Ну, просто в последнее время… — начал я и осекся, не зная, стоит ли продолжать.

— Что в последнее время? — насмешливо прищурилась она. — Хочешь сказать, что я такая вредная и ругаю тебя? Считаю, что мне можно. А вот другим не позволю. Не люблю, когда они на тебя наезжают, и впредь не допущу, — улыбнулась она, хохотнула над собственной шуткой и сказала: — Ладно, пошли кофе пить. Мы так с тобой в прошлый раз и не попили нормально.

Я кивнул, и мы отправились к кофемашине. К счастью, там сейчас никого не было. Марина взяла два кофе и протянула мне стаканчик:

— Твой эспрессо. Я же помню, ты такой любишь.

Я поблагодарил. Помолчали. Она неторопливо пила капучино. Нечасто девушки угощают меня кофе, точнее почти никогда, но портить эффект я не стал.

— Так о чем ты тогда хотел со мной поговорить? — поинтересовалась она.

Я сделал удивленный вид:

— Я? Поговорить?

— Ой, не притворяйся, Сережа! Я тебя уже хорошо изучила. И понимаю, что ты что-то хотел, но когда я наехала, рассердился и сдал назад.

Я усмехнулся, подумал: «Эх, была не была» — и сказал:

— Слушай, Марин, а как ты смотришь на то, чтобы сходить со мной в бар и немного выпить?

— Ого! — обрадованно засмеялась она и чуть кокетливо добавила: — С удовольствием, Сережа. В любой бар, в любое место, лишь бы с тобой.

Я покачал головой:

— Нет, Марина, не в том плане. По-дружески. Ты меня уже один раз выручила с тем докладом…

Марина кивнула и внимательно взглянула на меня:

— Тебе еще такая же помощь нужна, правильно?

— Да, очень нужна, даже не представляешь как. И, кроме тебя, мне не к кому обратиться.

Она легонько коснулась моей руки — ладонь у нее была холодной как лед — и сказала совершенно серьезно:

— Сережа, знаю, я не самый лучший человек, у меня мерзкий занудный характер, куча комплексов, пониженное давление, мигрени, да и вообще мне, чтобы до тебя дотянуться, надо как минимум принцессой стать. — Она глубоко вздохнула и продолжила: — Но тем не менее ты всегда можешь на меня положиться. Уж как там получится, не знаю, но друзьями, я думаю, мы с тобой останемся. Правда?

Я кивнул, потому что тоже на это надеялся, и радовало, что, судя по показаниям Системы, она была со мной вполне искренна.

— Так что, если тебе надо — пойдем в бар. Если еще куда надо — и туда пойдем. Когда скажешь. Единственное, что я прошу: предупреди заранее. Потому что я живу от института очень далеко, практически в деревне: мне ехать надо на электричке и приходится несколько пересадок делать. А в бар хотелось бы одеться красиво, а не как в институт, понимаешь, Сережа?

Согласившись с ее доводами, я пообещал сказать заранее. Настроение скакнуло вверх.

А потом мы просто пили кофе и дружески болтали о всяких пустяках. Марина расспрашивала меня о жизни в санатории. Я ее спросил, как там мама и Муля, давно ли она была в Казани.

— Да ты знаешь, — усмехнулась Марина и сделала глоток капучино, — я, после того как больницу закрыли, совершила, наверное, большую глупость: забрала все свои вещи из той съемной квартиры, оставила на время у подруги. А сама с одной сумкой приехала сюда. Пока снимаю угол, точнее, койко-место, у одной знакомой моей знакомой. Скажем так, практически за пределами Москвы — добираться капец как далеко, но мне койка в общаге не светит. Что там дальше будет — не знаю. Знаю только, что в Казань я пока возвращаться не хочу, не вижу смысла.

— А как же твоя мама?

— О, мама страдала. Что-что, а страдать она умеет. Громко и красиво. Закатила огромный скандал, — усмехнулась Марина. — Ну, ты знаешь, мы с тобой тогда поговорили, я что-то приняла из твоих советов, что-то не приняла, а потом долгими зимними ночами часто думала о твоих словах и уже начала их по-другому оценивать. И поняла, что во многом ты был прав. Я считаю, что это моя мама, и она меня примет любой. Тем более я ничего такого ужасного не делаю. Вот и решила строить жизнь так, как хочу, а она пусть принимает. Не хочу отшвыривать ее от себя, но менять свою жизнь в угоду ей тоже не буду. Тем более она сейчас там с Мулей на квартире, они вдвоем, вот пусть, как хотят, так и живут…

Она улыбнулась и посмотрела на меня, чуть прищурившись:

— Вот скажи, Сережа, а если бы я приехала, как Диана, ну… нагрянула к тебе в санаторий — как бы ты отреагировал?

— Ну как? Обрадовался бы, — развел руками я, и тут у меня в голове возникла практически гениальная идея. — Послушай, Марина, — начал объяснять я, — тут такое дело. Я надеялся, что Елисей станет главврачом моркинской райбольницы. А он, гад такой, свинтил в дом престарелых со своей Венерой, и еще у них работа в амбулатории в Чукше. Это деревенька небольшая. И плюс я его все-таки заставляю, чтобы он хоть немножко поработал в санатории, потому что там хорошие перспективы плюс его научная работа. Вот и тут такое дело…

Марина смущенно засмеялась и посмотрела на меня, чуть склонив голову:

— Продолжай.

— Так вот, место главврача моркинской райбольницы так и осталось свободным, — сказал я. — И я смотрю сейчас на тебя, слушаю твой рассказ и думаю: а как насчет того, чтобы поехать и поработать на периферии, на благо нашей медицины?

— С удовольствием, — обрадованно сказала она и торопливо добавила: — Я готова хоть сейчас. Ну, в смысле после того, как мы сходим в бар.

Она чокнулась со мной стаканчиком кофе и сказала:

— За новую жизнь!

— За новую жизнь.

Вернувшись домой, я занялся ужином. Сильно захотелось горячего, и я решил сделать тыквенный крем-суп согласно всем заветам великого ЗОЖа.

Я как раз возился на кухне, уже заканчивая, когда раздался звонок. Взглянул на телефон — тетя Нина. Поставил почти готовый суп на совсем маленький огонь, чтобы только потомился, и ответил на вызов.

— Привет, Джимми! — радостно закричала тетя Нина в трубку.

Я облегченно выдохнул — значит, все хорошо, раз такой бодрый голос.

— Здравствуйте, тетя Нина. Как у вас там дела?

— Да вот решила узнать, что там у тебя и как? Ты же хорошо кушаешь, я надеюсь?

— Отлично, — бодро ответил я. — Спасибо за ваши блинчики и за все остальное. Мы с Борисом Альбертовичем и Марусей замечательно так попраздновали в Рождество у Алены Петровны на даче вашими вкусняшками.

— О, вот видишь, пригодилось же! А ты брать не хотел, все носом крутил, — возликовала тетя Нина. — Вот я ей скажу, она обрадуется.

— Как там у вас дела?

— Да дела хорошо, все нормально. Райка поправляется. Сейчас уже начала помогать Александре Ивановне по работе. Пока занимается всякими мелкими делами. Но как санитарка очень даже старается. Думаю, толк из нее будет.

— Вот молодец, — порадовался я.

— Ага. Правда, просилась уже на следующую неделю поехать в Чукшу. Мечтает хотя бы раз в неделю туда ездить, но мы пока боимся ее отпускать. Кто его знает, как этот порошок себя дальше проявит. Правильно ж? Но Самарцев говорит, что, может, тоже поедет с ней туда. Она сделает уборку в амбулатории, отдраит кабинеты, а он посмотрит, все ли там в порядке или нет. Потому что Елисей сейчас занят, он уже прошел конкурс и ждет результата. Ну, это где-то ему еще примерно полмесяца ждать. Звонил в Йошкар-Олу, и ему так сказали. Но Наиль считает, что все будет хорошо и его стопроцентно утвердят. За него же твой руководитель, Борька Альбертович, просил. Только это секрет, и ты ему не говори, что я его сдала. Это мне Элен случайно проболталась.

Тетя Нина трещала без умолку, а я слушал ее — и аж сердце сладко ныло от радости.

— Пока Елисей только у нас в санатории работает, но мы договорились, то есть Александра Ивановна договорилась, чтобы он ходил ассистировал при операциях у нас в больнице. Он, кстати, очень неплохо делает операции. Они уже раз с Самарцевым там оперировали, и Николай Борисович его хвалил. Так что вот.

— Молодец Елисей, — опять похвалил его я.

— Я в нем и не сомневалась! — воскликнула тетя Нина. — Да, парень он хороший. Венера прям расцвела. И мы с Тайрой Терентьевной так думаем, что они скоро уже поженятся, — хитро и многозначительно хихикнула она.

— Прям так скоро? — удивился я, догадываясь, в чем дело.

— Да тут у них все так быстро закрутилось, так что, думаю, свадьба не за горами. — Тетя Нина снова заговорщицки захихикала. — Это не то что наш Чепайкин — все никак родственников не соберет. Ну, ты же на мою свадьбу точно приедешь?

— Тетя Нина, сказал же, что приеду, — засмеялся я. — А еще какие там у вас новости?

— Да вроде все по-старому. Вот только Борька вчера подрался с каким-то мальчишкой, и Васька ходил за него заступаться, — наябедничала тетя Нина. — Он такой маленький, а что интересно — всеми ее ребятами крутит, а они его слушаются. Даже Васька.

— Лидер, — усмехнулся я.

— Да как минимум министром будет, когда вырастет! — с гордостью подтвердила тетя Нина.

— Ну, все теперь только от нас зависит, — сказал я. — Если подставим плечо и поможем его вытянуть, будет хоть министром, хоть даже президентом — я не удивлюсь. А если нет, пойдет по той кривой дорожке, что и Витька.

— Ничего, мы все вместе как соберемся, как подставим ему плечо — так что он еще и выше министра будет! — хвастливо сказала тетя Нина.

Я улыбнулся:

— А как там Валера с Пивасиком?

— Ой, ты представляешь, Валера внезапно подружился с Сашкой Епиходовым. И вот прям ночует у него в комнате и все! Уж такие друзья. Пивасик Сашку из-за этого недолюбливает и сочинил про него частушку. Дай бог памяти… Может, вспомню. — Тетя Нина сделала паузу, потом сказала: — Нет, что-то я совсем на память слаба стала, не могу. Ну, если вспомню, я тебе сообщение пришлю.

— Договорились, — засмеялся я. — Вы там кормите их хорошо, мне их здесь очень не хватает.

— Ну так не задерживайся давай! Хватит уже там сидеть! Показался в этой своей Москве, а теперь возвращайся назад, работы тебе тут хватит, — хихикнула она и заговорщицким шепотом добавила: — Слушай, я такой новый обалденный рецепт оладушек нашла. Точнее, мне одна марийская женщина по большому секрету рассказала, как они делают. Так что приедешь — я тебе обязательно испеку, тебе понравится. Вот все, как ты любишь.

— О, тогда я уж точно постараюсь побыстрее приехать! — расхохотался я. — А что еще?

— Элен продолжает процедуры, — начала перечислять тетя Нина, — и ты знаешь… слушай, Джимми, скажу тебе по великому секрету, я тут заметила, что наша Алена Петровна бегает помогать Альберту Каримовичу в библиотеку! Ты это себе представляешь?

Я представлял. Было у меня подозрение, что оно так и обернется, но не удержался от небольшой подколки:

— Тетя Нина, но ведь она и вам помогает на кухне. Алена Петровна такой человек, что помогает всем.

— Ой, Джимми, не делай умный вид — тебе вообще не идет, — возмутилась тетя Нина.

— Не буду, — засмеялся я.

— А еще я так думаю, что наша Ева капитально закрутила с Сашкой, — доверительным голосом сообщила мне тетя Нина.

И я возликовал в душе.

— Почему вы так решили? — осторожно начал расспрашивать я.

— Да все просто: они ходили в кино, представляешь?

— Подождите, а что, в Морках разве есть кинотеатр? — удивился я.

— Вроде есть, но они в Йошкар-Олу ездили, — усмехнулась тетя Нина, судя по голосу, — но вернулись очень поздно, почти под утро.

«О как! — подумал я. — Видимо, неплохо у них роман закрутился».

— А что еще? — Я надеялся, что она подробнее расскажет про Еву с Сашкой, но тетя Нина перевела разговор на более важную, с ее точки зрения, тему.

— Представляешь, а Диана ходит вся мрачная, без настроения. Все надеется, что ты вернешься и у вас что-то получится, — начала взахлеб рассказывать она. — Уже пару раз выспрашивала меня, кто за тобой бегает. Сначала она думала, что у тебя что-то с Венерой, но когда уже всем стало понятно насчет ее свадьбы с Елисеем, она с Венерой даже подружилась и теперь все про тебя расспрашивает. Так-то Диана молодец, сильно старается, у нее все хорошо получается. Ее и Александра Ивановна хвалила, и Николай Борисович. Но вот какая-то она, как бы это сказать…

Я усмехнулся, но помогать тете Нине не стал.

— Скажу так: не пара она тебе, Сережа, — сварливо проворчала тетя Нина, — не пара! Вот был бы умным, ты бы нашу Еву не упустил, да и та же Венера — и то получше.

— Спасибо, тетя Нина, — хмыкнул я. — Я пока жениться не собираюсь.

— Так кто ж тебе говорит про женитьбу? — возмутилась она. — Так просто, для души повстречаться.

— Ну, вы знаете, тетя Нина, что встречаться со своими подчиненными «для души» или даже «для здоровья» — это не вариант.

— Да, согласна, — нехотя признала мою правоту тетя Нина, — хотя сейчас в жизни все так перепуталось, что уже никакие законы не действуют.

Я решил перевести разговор с опасной темы.

— А что еще там у нас? Как там Капитолина Леопольдовна?

— Ой, слушай, такая она странная, эта Капитолина Леопольдовна. Вроде и нормально, и вроде мы с ней хорошо общаемся, и довольно душевная женщина. Пару раз мы сидели в столовой, вечером приходил Чепайкин с гармошкой, и мы с Тайрой Терентьевной и Аленой очень хорошо попели, она тоже с Элен приходила. Элен петь не умеет, но слушает и плачет. А вот Капитолина — такое впечатление, что она как будто замышляет что-то, как шпионка, Штирлиц в юбке. Ты бы был с ней поосторожней, Сережа. Жопой чую какую-то пакость, только не пойму в чем.

Я удивился:

— Вот еще, какие-то подозрения на ровном месте.

— А я бы вообще ее из санатория выперла. Вот зачем она здесь?

— Ну, она ведь внесла плату за проживание, насколько я знаю, мне Александра Ивановна говорила, — сказал я.

— Да какая там плата — за две-три процедуры и по минимуму за еду, — отмахнулась тетя Нина. — Но то, что она ходит и все вынюхивает… Вот послушай, мне Япар говорил, что уже раза три его парни видели ее возле священной рощи. И непонятно, что она там делает, ведь всем же было ясно сказано туда не ходить. Но она все ходит и ходит.

— А как она объяснила?

— В первый раз сказала, что заблудилась, второй раз — что услышала голоса и решила, что опять горит, просто шла посмотреть. Вот только какая польза от старухи, если бы там действительно что-то горело? А в третий раз она просто сделала вид, что не поняла, и ушла, потому что там был Сарман, а не Япар, а с ним что там говорить — все понятно.

— Да, может, просто любопытная старушка и все, — сказал я, — но вы все равно продолжайте за ней наблюдение.

— Конечно, мы уже тут все: и Тайра Терентьевна, и я, и Алена — за ней присматриваем, но она прямо как шпион какой-то. Вот поверь мне, Джимми, тут что-то не то.

Почему-то я тете Нине верил. Но объяснять, что Капитолина Леопольдовна просто изучает результаты моей работы, так как хочет переманить меня к себе в рехабы, не стал. Мы еще немного поговорили и распрощались.

Все еще улыбаясь, я выключил суп и, пока он настаивался, решил просмотреть электронную почту. Когда заглянул туда, я неожиданно обнаружил письмо от Нины Шишкиной.

Я удивился и одновременно обрадовался.

'Здравствуйте, уважаемый Сергей Николаевич!

Ваша заявка на грант прошла последний этап. Заключительный.

Инвестор крайне заинтересовался вашими исследованиями, в связи с чем вашу заявку приняли вне конкурса. Грант вам выделен в полном объеме, но инвестор поставил условие встретиться с вами лично и поговорить о перспективах дальнейших исследований.

Поэтому будьте добры, до завтрашнего вечера напишите, пожалуйста, дату с 16 по 23 января, когда вы сможете встретиться с ними. А я согласую и сведу вас.

И еще имейте в виду, что для того, чтобы получить деньги вовремя, вам нужно оформить всю необходимую документацию и провести торги до середины февраля — это обязательное условие.

С уважением, Нина Шишкина '.

Дочитав письмо, я широко улыбнулся и азартно потер руки.

Интерлюдия Валера

Хождение на двух лапах и отсутствие хвоста отвратительно влияют на мозг. Во всяком случае, у людей так. Не у всех, само собой, но у большинства. И чем больше Валера думал об этом, тем больше убеждался в своей правоте.

Но, конечно же, Хозяина это не касалось. Хозяин умный. И добрый. И хороший.

Вот только его опять не было. И приходилось общаться с остальными.

Валера негодующе фыркнул и пошел к миске. Тетя Нина всегда его подкармливала вкусными угощениями, обязательно с мясом. Валера мясо очень даже уважал. Но сейчас она на весь день ушла к этому громкому человеку по имени Чепайкин, который мало того, что оглушительно играет на гармошке, так еще и привел эту вонючую козу Афродиту. Хотя молоко Афродита дает хорошее, тут уж не отнять.

Поэтому Валеру сегодня опять кормила Алена Петровна. А это уже ни в какие ворота не лезет. Валера снова свирепо фыркнул. Алена Петровна, конечно, старушонка по-своему неплохая, но капец глупая: она почему-то уверена, что Валера должен любить творог. Валера же считал, что это просто ерундовая еда, и есть такое совершенно не хотел. Но Алена Петровна все равно кормила его этой якобы правильной едой, хотя каждый кот знает, что творог лучше обходить стороной. А ведь Валера — мужик и при желании может сожрать всю эту козу Афродиту, даже если ее запекут вместе с рогами и копытами.

Валера посмотрел на миску скучающим взглядом и принялся через силу вот это все есть. Чисто из вежливости. И как-то так случайно получилось, что незаметно увлекся и очнулся только тогда, когда в миске уже ничего не осталось. С трудом передвигая сытое тело, он отправился немножко вздремнуть. Но тут скотина Пивасик снова начал дразниться и обзываться. И так никакого настроения нету, Хозяин давно уже уехал и не давал о себе знать, а этот пернатый гад еще и куражится.

Валера вздохнул: он очень надеялся, что Хозяин опять поехал по своим делам и скоро вернется. Зато у Валеры была его футболка, которая пахла Хозяином. Валера спал с ней в обнимку. Но, к сожалению, чем больше проходило времени, тем меньше эта футболка пахла Хозяином и тем больше — Валерой.

Гадский Пивасик тоже пару раз пытался претендовать на эту прекрасную футболку, но Валера с боем отстоял свою личную собственность. И вообще, это Валера — главный любимчик Хозяина, потому что первым его завел, а уже потом прилетел вот этот облезлый крикун, который постоянно чирикает свои частушки. Обидно, конечно, что Хозяину они нравятся и он всегда над ними смеется. Иногда Валере хотелось спросить у Пивасика: «Что за хрень ты несешь, братан?» Но Валера прекрасно знал: если прыгнуть Хозяину на руки и замурчать, тот сразу становится добрым. И даже если сначала он был сердитый, расстроенный и так далее, Валера умел его быстро-быстро сделать добрым, потому что кот — это волшебник.

А то, что Пивасик говорит, будто Валера — суслик, совершенно не соответствует действительности.

Ну вот какой из Валеры суслик?

Он внимательно посмотрел на одну свою лапу, на вторую, оглянулся на мощный хвост и еще раз убедился, что нет, никакой он не суслик. Ну так, может, слегка только. Наоборот, он самый настоящий боевой кот. Вон как вчера замечательно навалял соседскому Барсику, который отважился подойти прямо к самому санаторию. А это территория Валеры, и делить ее он ни с кем не собирается, а если это каким-то барсикам непонятно, легко докажет им ошибочность таких суждений.

Валера сладко вытянулся на коврике, который специально для него связала неплохая старушонка Тайра Терентьевна, и принялся думать о Хозяине. Вот хорошо было бы, если бы тот приехал, остался навсегда и больше никогда-никогда не уезжал. Ведь так они хорошо жили на той квартире. Правда, комната была маленькая, и для Валеры не хватало места. Сейчас же жилье стало совершенно огромным: несколько этажей, корпусов, целый парк, и все это — личные Валерины владения. Он такое вполне одобрял, но все равно, если здесь нет Хозяина, то зачем они нужны? Лучше бы вернуться обратно туда, на квартиру и быть всегда рядом с Хозяином. Можно даже, чтобы и Пивасик был, он не мешает. А когда надо, даже за Валеру заступается.

Да в принципе, неплохо было бы в ту квартиру взять и Афродиту. Молоко она дает хорошее. И тетю Нину обязательно. Потому что тетя Нина хорошая, она правильно кормит Валеру вкусной едой и всегда заботится о Хозяине.

Да, точно, их бы Валера в свою квартиру тоже взял.

Правда, ни Афродита, ни гадский Пивасик никак не хотели считать, что главный в их стае — это он, Валера. Даже Хозяин признавал его главенство, а вот Пивасик и Афродита — никак. Ну ничего, время пройдет — и Валера им еще покажет.

Кот потянулся, зевнул и уснул на мягком коврике. И снился ему Хозяин, который вернулся и больше никуда не уезжал…

Глава 19

— Ты уверен, что все получится? — в очередной раз спросила Марина Носик и в нерешительности остановилась у входа в бар.

— Более чем, — как можно тверже сказал я, пропуская ее вперед. — Не беспокойся, если ничего не получится, мы просто выпьем пива и разбежимся. Если тебе, конечно, не жалко провести этот чудесный вечер в моей компании.

— Ну что ты такое говоришь, Сережа! — возмутилась Марина. — Я в твоей компании с удовольствием проведу хоть все время.

— Ну, значит, прекращай паниковать, — ответил я.

— Я все равно буду паниковать, — заявила Носик и со свирепым видом показала мне язык.

Раздевшись в гардеробе, мы вошли в зал. Заведение это было вполне даже неплохое, довольно камерное и больше напоминало одно из тех арт-кафе, которые, словно грибы после дождя, появились во всех городах, в том числе и в Москве.

Мы спросили свободный столик — они здесь всегда были в наличии. Так что и бронировать не требовалось, потому что это кафе чуть дороже среднего сегмента и обычно не переполнено.

Устроившись так, чтобы нас было не видно от входа, а нам при этом открывался обзор на весь зал, мы заказали по бокалу пива, соленого арахиса, жареного в кляре сыра и гренок, и принялись болтать обо всяких пустяках. Разговор порхал с одной темы на другую, касался в основном казанских новостей.

Честно говоря, я не налегал ни на пиво, ни на закуски, памятуя о состоянии организма и не собираясь его усугублять, а вот Марина, человек без подобных Серегиным болячек, с аппетитом ела все, что принесли, и с удовольствием запивала пивом. Или наоборот.

Затем мы немножко поспорили о написании диссертации, как это все лучше сделать, обсудили коллег — в общем, весь стандартный набор, который обычно перебирают аспиранты в свободное время.

Через некоторое время Марина вдруг напряглась и невольно сжала мою руку.

— Пришли, — сказала она, пристально вглядываясь в глубь зала.

Получилось так, что я сидел ко входу вполоборота, а вот Марина видела все. Я не стал оборачиваться и сказал ей:

— Когда устроятся, скажи.

Она молчала, периодически поглядывая в зал и тщательно скрывая лицо за бокалом пива. Через несколько минут кивнула и одними губами, еле слышно, прошептала:

— Сели.

Я осторожно обернулся и увидел, что да, действительно, Роман Михайленко и смуглая девушка с шикарной копной каштановых волос расположились примерно через четыре столика от нас и просматривали меню.

Вот и замечательно.

План мой был прост. Ранее я переговорил с Галиной Александровной, и она сказала, какой конкретно бар выбрала девушка. Потому что Михайленко не ходил во все заведения подряд: во-первых, статус преподавателя обязывает не светиться в злачных местах, во-вторых, у него были какие-то свои принципиальные закидоны.

Девушку эту я не знал. Звали ее Олеся. Она была, видимо, из новеньких, даже не аспирантка, а, насколько я понял, лаборант, который претендует на соискательство. Что-то она там не добрала по баллам, и ее в аспирантуру не взяли. Вот Михайленко и пользовался этим, как только мог, поэтому девушка находилась в довольно зависимом положении.

И конечно, она была очень эффектная и яркая. Неудивительно, что Михайленко на нее так запал. Ее данные, полученные от Галины Александровны, я, кстати, отправил Владимиру, как он и просил. Возможно, возьмут и ее в разработку.

— Ты так на нее смотришь, — немножко обиженно надула губки Носик, — что я прям уж даже не знаю, ревновать мне или как.

Я хотел было ей ответить, что между нами ничего нет, кроме дружбы, но промолчал, не хотелось ее обижать, хотя разговор такой рано или поздно потребуется, чтобы не давать ложных надежд. Вместо этого я повернулся и покачал головой:

— Марин, я никогда ее раньше не видел, мне нужно просто понять и оценить ситуацию. Успокойся.

Мы дружески чокнулись бокалами и отпили пива.

— И долго нам так сидеть? — спросила Носик, ерзая от нетерпения.

— Нужно дождаться, чтобы они немного выпили и расслабились, — сказал я. — Потому что, если мы нагрянем прямо сейчас, они вполне могут встать и уйти. Нет, нужно, чтобы они хорошо уже так посидели. Пустили, так сказать, корни в это место.

— Ой, а мы что будем потом делать?

— Пожалуйста, успокойся, Марина. — Я не ожидал, что мне придется весь вечер уговаривать ее не нервничать. — Давай-ка еще раз повторим все, как должно быть. Смотри, сначала мы сделаем так: я как ни в чем не бывало иду к бару. Внезапно вижу их, обрадованно подхожу, здороваюсь, затем зову тебя. Ты подходишь, и мы пересаживаемся к ним за столик, — сказал я и добавил: — Вот это самое сложное место моего плана, потому что нужно найти повод пересесть к ним за столик. Честно говоря, до сих я ничего толкового не придумал.

— А как же ты тогда планировал? — удивилась Марина.

— Ну вот есть такое слабое место в моем плане. Я надеялся, что уже на месте быстренько что-то сымпровизирую.

Марина поджала губы и удрученно покачала головой, явно не веря в мои стратегические возможности.

— Вот, значит, нам надо как-то это дело ловко провернуть, — подытожил я. — Затем, когда мы попадем к ним за столик, нужно сделать так, чтобы они пили. Чем больше, тем лучше. А я, наоборот, не должен опьянеть, понимаешь? А ты, — повернулся я к Носик, — тоже можешь пить, но, опять же, в меру. Я ж не знаю, насколько ты себя контролируешь, когда выпьешь. Лучше, конечно, оставаться в адеквате. Затем я дам знак.

— Помню, — сказала Носик, — ты скажешь кодовое слово «скорпион».

— Правильно. И вы с этой Олесей скажете, что идете попудрить носики, заберете с собой сумочки и сразу же уходите. Главное, чтобы он вас больше не увидел.

— А ты уверен, что она согласна уйти?

— Да, мы с ней договорились. Вы уходите домой. Ты же сможешь вызвать такси и уехать?

Марина замялась. Я понял, в чем дело, и сказал:

— Так, я сейчас переведу тебе на карту пару тысяч. Хватит?

— Это много.

— Да пусть, мало ли, сейчас ночное время, чтобы все было спокойно, — сказал я, отправляя перевод через онлайн-банк. — Вызовешь «Яндекс.Такси» повыше классом и уедешь. И Олеся тоже. А дальше уже я сам.

— А ты точно уверен, что сам справишься?

— Более чем, — сказал я.

— А он не начнет бегать ее искать?

— Мы договорились, что Олеся напишет ему, что тебе стало плохо, и она решила отвезти тебя домой, — пояснил я и, видя, как скривилась Марина, заверил: — Понимаю, что притянуто за уши, но докопаться он не сможет.

— Нелогичная причина, — надувшись, возразила Марина, — если бы мне стало плохо, я бы попросила отвезти домой тебя.

— А может, ты стеснительная, — пожал плечами я и предложил другие версии: — Или мы немного рассорились перед этим, а ты подвыпила и так мне отомстить решила.

Марина хихикнула.

Ну, так уже лучше. А то тревожится и переживает, и даже пиво ее не расслабляет.

В баре играла легкая ненавязчивая музыка. За соседним столиком несколько парней громко смеялись над каким-то анекдотом или шуткой. Чуть дальше сидела компания из трех молодых людей и девушек примерно лет по тридцать, которые сердито обсуждали какого-то Павла Ивановича, постоянно возмущаясь его придирками, — видимо, корпоративная вечеринка. Народу хватало, но при этом много столиков пустовало.

Когда счел, что времени прошло достаточно и наши «друзья» уже неплохо так приняли на грудь, я поднялся и отошел от стола, громко сказав Марине через весь зал:

— Хорошо, и гренок я тоже закажу.

И подошел к бармену. Обычно официанты здесь сами принимали заказы у посетителей, но народу прибавлялось, они бегали и не всегда успевали вовремя, поэтому мое появление у стойки никого не удивило. Я заказал еще два бокала пива и гренки и, возвращаясь, прошел мимо стола Михайленко и Олеси.

А там, изобразив радость и изумление при виде знакомых лиц, воскликнул:

— О, какие люди! Роман Александрович, здравствуйте! И ты, Олеся, тут!

Она посмотрела, улыбнулась и сказала:

— О, Сергей, здорово! Как хорошо, что мы встретились. Слушай, я тебя давно хотела спросить, — и быстро-быстро затараторила: — Вот ты когда писал статью в наш институтский журнал, там большая очередь была или нет?

— Ага, статью, — сказал я. — Слушай…

Затем присел за их столик и начал подробно рассказывать. А Михайленко улыбался и с интересом слушал, благосклонно кивая. Было заметно, что он в благодушном настроении, уж я-то повадки этого толстяка знал досконально.

Тут к нам подошла Марина Носик и, поздоровавшись, сказала:

— Сережа! А я думаю, куда ты пропал, а ты с нашими тут уже вовсю отдыхаешь?

Официант, увидев, что мы перебрались сюда, принес нам бокалы с пивом и гренки, и разговор зашел о трудностях публикации в этом журнале.

Михайленко подключился, включил «старшего товарища и наставника» и благодушно нас поучал, красуясь перед Олесей, и уже буквально через пару секунд мы дружно обсуждали эти проблемы. Ну а о чем еще разговаривать нам, если мы, коллеги, встретились за одним столом? Как-то так получилось, что слово за слово — заговорили про предстоящий ученый совет, возмущаясь, что его назначили слишком рано. Потом про субботник по генеральной уборке института, который хотят провести раньше времени, хотя никому не охота идти. Ну и так далее: отмена полевых, снижение финансирования командировок и прочая чепуха.

Примерно в таком духе прошло минут двадцать. Все это время я подливал и подливал Михайленко пиво, потом мы еще заказали. А потом еще. К моему сожалению, этот гад, в отличие от нотариуса Лещенко, с которым я провернул похожую комбинацию, так быстро не накачивался и, как я ни старался, все равно выглядел довольно трезвым.

— А я стараюсь не лезть во все эти разборки, — рассказывал я о недавнем скандале с Горобец. — У нас в институте народ — словно скорпионы в банке. — Я выделил интонацией слово «скорпионы» и посмотрел на Марину.

Она еле заметно кивнула и перевела взгляд на подругу Михайленко.

— Олеся, — с наивной улыбочкой сказала она, — а ты знаешь, где здесь дамская комната?

— Знаю, — улыбнулась ей Олеся, — я тогда тоже с тобой схожу.

Обернувшись к нам, она сказала:

— Мы с Мариной ненадолго отлучимся. Не скучайте.

— Куда это вы? — нахмурился Михайленко и мазнул по Олесе плотоядным взглядом.

— Носики попудрим, — намекнула Марина.

— Носик попудрит носик! — заржал Михайленко, и девушки, прихватив сумочки, ушли, оставив нас наедине.

Я незаметно выдохнул. Первая часть плана удалась.

Как только они скрылись, Михайленко спросил:

— Не боишься, что Казимир тебя по стенке размажет?

— С чего бы это? — удивился я.

— А ты с его любовницей по барам шастаешь, — хмыкнул он. — Ох, зря ты это делаешь, Серега, очень зря. Поверь, Лысоткин козел еще тот. И своего никогда не упустит.

— Марина разве его любовница? — переспросил я.

— Будущая, — слегка пьяненько хохотнул Михайленко, — правда, она еще этого не знает. Но, думаю, долго сей бастион не продержится.

— Да мы с ней просто друзья, — пожал плечами я, — она председателем профсоюза в казанской больнице была. Так что мы еще с тех времен пересекаемся. А тут случайно в коридоре встретились. Я собирался в бар, из вежливости спросил, не хочет ли составить компанию. Ей тоже было скучно…

— Ой, да знаю я эти ваши «скучно»! — чуть качнувшись, фыркнул Михайленко. — Сначала просто скучно, а потом дети родятся.

Я дипломатично похихикал над его тупой шуткой. А Михайленко тем временем выпятил грудь и принялся хвастаться:

— Ты знаешь, Серега, — сказал он, сделав внушительный глоток пива, — я вот смотрю на тебя и думаю: зря ты все-таки к Лысоткину решил перейти.

«О как, — подумал я. — Лысоткин гонит на Михайленко, Михайленко теперь начал гнать на Лысоткина. Ну что ж, интересно послушать».

А вслух спросил:

— Почему?

— Да вот ты ж сам знаешь: у него никто нормально не защищается. Он никому не дает. Ты же сам видел, как он из теории, которую я лично писал, мою фамилию старается выбросить и только себя вперед продвигает. Так мы с ним в одной упряжке сколько лет уже пашем… — Он сердито засопел и опять надолго припал к бокалу с пивом.

Я поймал взгляд официанта и глазами показал повторить. Тот мгновенно бросился выполнять заказ. А Михайленко продолжил:

— И так оно всегда. Если считаешь, что он сейчас тебе мягко стелет, то глубоко ошибаешься. Надо было ко мне в аспирантуру проситься. Я к своим хорошо и внимательно отношусь. И даже сам помогаю диссертации писать. Мне же еще профессора получать надо, так что я стараюсь. А вот Лысоткин…

И Михайленко стал в красках живописать, какой же гад и мерзавец этот Лысоткин. Я незаметно включил диктофон, положив телефон экраном вниз возле себя, и теперь с интересом слушал. Телефон этот, кстати, был вторым, я специально его приобрел. Он и писал сейчас наш разговор.

Когда Михайленко чуть-чуть иссяк, я сказал:

— А вы знаете, Роман Александрович, а ведь он про вас еще хуже говорит.

— Да ты что? — заинтересованно прищурился Михайленко. — Ну, в принципе, то, что он ко мне относится не столь миролюбиво и доброжелательно, как делает вид, — это я и так знаю. И что же он обо мне за спиной говорит?

— Он много всего говорил, — стал пересказывать подробности я, — что вы звезд с неба не хватаете, что невзрачный ученый с уровнем ниже плинтуса и что он вас ни в какие исследования принимать не будет. Ну и остальное в том же роде.

Глаза у Михайленко полезли на лоб.

— Не может этого быть. — Он зло посмотрел на меня. — Ты уже явно перегибаешь палку.

— Спорим, — сказал я и вытащил свой основной телефон, после чего включил запись, которую сделал вчера в кабинете Лысоткина.

Михайленко слушал и все больше и больше багровел, а затем не выдержал и жахнул рукой по столу так, что тяжеленные пивные бокалы аж подпрыгнули, зазвенев и расплескав мутные лужицы пива по деревянной столешнице.

— Слушай, скинь мне эту запись! — рявкнул он, изо всех сил сдерживая себя.

— Пока не могу, — сказал я.

— Почему это?

— Сами посудите: с этой записью вы прямо сейчас побежите к Лысоткину разбираться.

— Ну да, — признал он.

— А мне это невыгодно, потому что нужно сперва дожить до ученого совета, чтобы меня утвердили, как аспиранта Лысоткина. А потом уже, когда приказ будет, я спокойно вам отдам все эти записи. Не вопрос.

— Так мне сейчас надо! — прорычал Михайленко, но, видя, что я не ведусь, презрительно сказал: — Ты что, думаешь, что на ученом совете тебя действительно перекинут к Лысоткину? Да дважды тогда дурак, ведь ты ему уже все данные отдал.

— Не все, — сказал я. — Я еще архив обещал отдать, остатки.

— Ну вот отдашь эти остатки архива, и на этом все, пипец котенку будет.

— Почему это? — спросил я.

— Да потому что Лысоткин тебя и не собирался к себе забирать. Вместо этого на место Ротоноса пойдет Кабанович. Вот он Лысоткину какой-то там родич, и поэтому именно он будет пожинать все плоды, которые ты, дурачок, принес ему в желторотом клювике.

Михайленко настолько расстроился, что схватил бокал, который принес официант, и присосался к нему. Допив, он сыто рыгнул и покосился на нетронутый бокал, который принесли мне. Свое пиво я выпил только на четверть, поэтому Михайленко показал пальцем на новый и спросил:

— Будешь?

— Чуть позже, — сказал я.

— А чего ты так медленно пьешь?

— Да горло болит, пиво же холодное. Я всегда поначалу пью медленно, а потом догоняю и даже перегоняю.

— А, ну это правильно, — кивнул Михайленко, в задумчивости взял второй бокал и опять начал дуть пиво.

Я сидел и ждал, пока он окончательно опьянеет, но Михайленко был здоровый бугай, и, чтобы довести его до кондиции, требовалось, наверное, поить его не бокалами, а целыми бочками. Вспомнив, как раскручивал нотариуса Лещенко, я начал прикидывать, как бы попросить чего покрепче, чтобы напоить и расспросить Михайленко.

Но не понадобилось. Прикончив еще один бокал, Михайленко наконец осоловел достаточно.

Я уже вознамерился задать ему вопрос про операцию с аневризмой у академика Епиходова, то бишь у меня, как вдруг прямо надо мной раздался знакомый голос:

— А! Вот вы где!

Я поднял голову и обнаружил лучезарно улыбающуюся… Лизу Перепечкину.

Глава 20

Выглядела Лиза Перепечкина, мягко говоря, слегка странновато, и это я еще слишком снисходительно и толерантно выразился.

Сейчас она напоминала Жанну Агузарову в ее самые крышесносные молодые годы: легкомысленная ярко-оранжевая футболка с криво пришитым красным бантом по вороту, темно-лиловые вельветовые штаны, щедро усыпанные стразами, и изумрудно-зеленый жилет. От такого пестро-лубочного великолепия аж зарябило в глазах. Но, очевидно, Лиза чувствовала себя в этом наряде вполне нормально. Прическа у нее была, как обычно, в стиле «я упала с самосвала, тормозила головой».

— А что вы здесь делаете? — радостно улыбаясь от уха до уха, спросила она.

— Ну, как видишь, отдыхаем, — не дав упасть от удивления челюсти, ответил я и кивнул на пивные бокалы. — Культурно проводим время с коллегами. А вот ты что здесь делаешь?

— Так ты же тогда сказал: пошли выпьем пива. Вот я и решила пойти, — как между прочим сообщила Лиза и, нимало не церемонясь, тотчас же уселась за стол рядом со мной и цепко схватила мой бокал с пивом.

Я аж глазами захлопал от такой непосредственности:

— А как ты узнала, в каком я баре и когда пойду?

— Да все просто. Шла за тобой и увидела, — пожала плечами Лиза и сделала здоровенный глоток.

— Офонареть! — ошеломленно пробормотал Михайленко, во все глаза рассматривая это чудо в перьях.

Я впервые за все время, что знал его в новой жизни, был с ним абсолютно солидарен. А Лиза, не обращая никакого внимания на повисшее за столом недоуменное молчание, продолжала оживленно болтать о всякой ерунде, не забывая время от времени прикладываться к моему пиву.

— А я такая зашла сюда сначала, походила, посмотрела. Цены тут, конечно, кусаются. Я не знаю, зачем вы сюда пошли. Там у нас возле общаги рядом тоже есть бар пивной, кстати, и там все дешево. Правда, конечно, нет таких суперских гренок, как вот эти… — Она схватила гренку, щедро зачерпнув чесночного соуса, и сунула ее себе практически полностью в рот. Затем, пытаясь пережевывать, продолжала болтать: — Фо фо фо фо…

— Что? — не понял я.

Могучим усилием Лиза проглотила остатки гренки, запила щедрым глотком пива и продолжила:

— Там только чипсы и кальмарные кольца. И сушеная рыба еще. Они не очень вкусные, но зато пиво дешевое. Зря вы сюда пошли.

Я не стал комментировать ее слова, а Михайленко фыркнул и тоже присосался к пиву — ну хоть что-то хорошее. Зато теперь я внимательно следил за ним, беспокоясь только о том, чтобы он не перебрал. А еще судорожно размышлял, как бы услать Лизу подальше, чтобы все-таки переговорить с Михайленко.

Как же не вовремя эта дурочка появилась! Прямо досада, досада.

А «дурочка» Лиза тем временем продолжала уминать гренки, да еще с таким аппетитом, что мне невольно и самому захотелось пожевать эту пакость. Но я отбросил недостойное желание, потому что считаю, что все эти жареные, истекающие десятки раз пережаренным жиром острые гренки для организма совершенно не полезны. А пить я больше не собирался.

И уже раздумывал, как бы правильнее поступить в этой ситуации, как вдруг Лиза, отхлебнув еще пива, выдала томным голосом (еще и мизинчик той руки, в которой держала бокал, отставила):

— И вот что я тебе скажу, Сережа. Я понимаю, что ты на меня после этого обижаешься…

Тут заинтересовался Михайленко, он тоже полез гренкой в чесночный соус и вдруг громко икнул:

— Чего это он на тебя обижается?

— Да вот представляете, — с готовностью начала рассказывать ему Лиза. — У нас аспиранты напали на Сережу…

— Зачем? — удивленно икнул Михайленко.

— За то, что он подставил Елисея, довел его до самоубийства и теперь сам переходит на его место к Лысоткину, в аспирантуру. И так ведь оно в принципе и получается. Вот я и рассердилась на Сережу и отказалась идти с ним в бар. Но это же было на эмоциях! Что, я не имею права эмоции проявить⁈ Можно же было войти в положение! Так он знаете, что сделал? Пошел в бар с этой Носик! Нашел еще, с кем ходить! У нас что, в институте нормальных девчонок не хватает? — Лиза сердито фыркнула и негодующе отпила пива.

Видимо, в категорию «нормальные девчонки» она относила только себя.

Допив, Лиза продолжила:

— Но я это все дело потом передумала и тоже сюда прибежала…

— Я тебе уже говорил про Лысоткина, — совершенно невежливо перебил ее на полуслове Михайленко и укоризненно посмотрел на меня. — Зря ты так делаешь, Сергей. Ох и зря.

Лиза мгновенно навела локаторы и принялась внимательно слушать, что же такое говорит Михайленко, чуть ли не подпрыгивая от любопытства. Я уже не знал, как от нее избавиться, и сказал:

— Слушай, Лиза, ты не могла бы принести нам с Романом Александровичем еще немножко орешков? Лучше арахиса. А то эти уже закончились.

— Легко, — с готовностью кивнула Лиза и помахала официанту.

Тот подошел, и орешки пришлось заказывать у него. Лиза продолжала сидеть и греть уши, а меня эта ситуация выбешивала все больше и больше. Наконец я не выдержал и сказал Лизе, наклонившись к ней и понизив голос до шепота:

— Послушай, у тебя тушь на глазах размазалась, и ты сейчас похожа на панду.

— Да ты что⁈ — охнула Перепечкина, схватила себя за нос, а затем сказала, торопливо подскакивая и хватая сумочку: — Я на секундочку. Сбегаю поищу зеркало и сейчас вернусь. Не рассказывайте только ничего интересного без меня. Ладно?

Я клятвенно пообещал, что не будем, и Лиза унеслась.

А мы с Михайленко наконец-то остались вдвоем.

— Так что именно вам не нравится в наших делах с Казимиром Сигизмундовичем? — подкинул дровишек я.

— Зря ты поверил Лысоткину, — упрямо проворчал Михайленко, барабаня пальцами по столу.

А в меня в этот момент словно какой-то бесенок вселился. То ли это меня Лиза так спровоцировала, то ли я за целый день так устал, но сам не знаю почему, вдруг начал толсто троллить Михайленко:

— Да зря вы так считаете, Роман Александрович. Казимир Сигизмундович очень толковый ученый. Да, может, как вы говорите, звезд с неба и не хватает, я же всего лишь аспирант и судить не могу. Но зато он умеет продвигать, а это самое главное. Насколько я знаю, в наше время ты можешь быть супер-пупер специалистом, но если ты не умеешь себя правильно позиционировать и продвигать, то грош тебе цена. Все лучшие плюшки по жизни получают именно те, кто умеет громко о себе заявить, а суперспециалисты прозябают где-то на обочине. И Казимир Сигизмундович умеет заявить, причем очень громко, — цветасто и многословно принялся я восхвалять своего недруга.

И с каждым моим словом Михайленко мрачнел все больше и больше, наливаясь нездоровой краснотой. Наконец, когда я уже совсем уж начал петь дифирамбы Лысоткину, он не выдержал и жахнул кулаком по столу:

— Да что ты такое говоришь? — рявкнул он, а потом, испуганно оглянувшись на ближайшие столики, начал говорить более тихим голосом: — Ты знаешь, Лысоткин ведь такой человек, что, если надо, он и убить может. Так что ты зря обольщаешься и думаешь, что хоть немного ему нужен.

— Я ему нужен, — опять с готовностью молодого дурачка упрямо повторил я.

— Да послушай, он ни на что не посмотрит, чтобы завладеть теми данными. Он даже старика Епиходова — не тебя, а того академика-дурачка — и то не пожалел… — Михайленко осекся, поняв, что сболтнул лишнего.

При этих словах на меня словно ушат холодной воды вылили. Я вздрогнул, но, не знаю каким образом, смог взять себя в руки, посмотрел на Михайленко безмятежным взглядом и сказал:

— Да ну, ерунду вы говорите. Какое вообще отношение он имел к Сергею Николаевичу?

— А такое, — зло сказал Михайленко. — У академика Епиходова были уникальные результаты, которыми давно уже мечтал завладеть Лысоткин. Причем настолько, что постоянно лез к нему и в соавторы, и в гранты, и в рабочую поисковую группу и ничего не мог добиться. Епиходов его на дух не переносил и держал на расстоянии вытянутой руки, — начал рассказывать Михайленко, а я сидел и молился лишь о том, чтобы мой диктофон раньше времени не разрядился. — И вот когда Епиходов сделал открытие по биомаркерам старения и понял, как можно влиять на организм так, чтобы замедлить или обратить старение вспять, Лысоткин его сразу и убрал.

— В каком смысле — убрал? — сделал я глупенький вид.

— Да в таком! — взбеленился Михайленко и злобно прошептал: — Ты совсем тупой, Сергей? Убил.

Последние слова были сказаны одними губами так тихо, что я испугался: диктофон такой шепот на расстоянии мог и не уловить.

— Да как он его мог убить? — более четко и громко повторил я, чтобы слова точно записались.

— А вот послушай, — доверительно сказал Михайленко. — Он спланировал все, причем так, что старик Епиходов поверил, будто он смертельно болен, и дал согласие на операцию. Аневризма сосудов мозга, мать ее так!

— Подождите, разве операцию не вы проводили? — опять прикинулся дурачком я.

— Послушай, Сергей… — косноязычно пробубнил Михайленко. Он пьянел все больше и больше. — Если человека бьют палкой, разве он должен ненавидеть палку, а не ту руку, которая ее держит?

Иносказание было уж слишком иносказательным, но суть я понял.

— То есть вы хотите сказать…

— Да, — с готовностью закивал Михайленко. — Именно это я и хочу сказать. И больше всего меня бесит, что он моими руками загребает жар, пользуется результатами практически единолично. А кошмары снятся мне.

От этих слов я даже получил некоторое моральное удовлетворение: мой убийца хотя бы не спит спокойно.

— И часто они вам снятся? — осторожно спросил я.

— Да, почитай, каждую ночь, — печально вздохнул Михайленко и совсем уж закручинился. — Только глаза закрою — и тут этот гад Епиходов. Смотрит на меня и грозит скрюченным пальцем. Я и выпивать из-за этого начал. Вон бабу решил завести, думал хоть немножко отвлечься. Ниче, мать твою, не помогает. Я уже не знаю, что и делать. В церковь сходить, что ли?

— Да, — делано участливо сказал я.

— Но боюсь, что дойду до самого храма, а там или стена на меня обвалится, или молния ударит. Грехи не пускают, — печально сказал Михайленко и, присосавшись к бокалу и уничтожив добрую его четверть, опять начал изливать душу: — И ты же понимаешь, что если он охотился за документами академика и ради этого его убрал, то после того, как ты отдашь архив… в смысле остатки… от тебя ему больше толку не будет. И молись тогда всем своим богам, я не знаю, в кого ты там веришь, чтобы он просто дал тебе поджопник и бортанул под зад ногой, как сделал с Ротоносом. Хуже, если ты повторишь судьбу академика Епиходова.

Михайленко опять пьяненько хохотнул:

— Епиходов повторил судьбу Епиходова.

При этих словах я вздрогнул. А Михайленко опять надолго присосался к пиву, и тут вернулась Лиза.

— О чем шепчетесь? — как дурочка опять начала она.

И я усилием воли сдержался, чтобы не убить ее на месте. Блин, еще чуть-чуть — и я бы стал обладателем полной картины того, что произошло. Но надо же, какое у нее умение возвращаться совершенно не вовремя. Но, с другой стороны, ничего не поделаешь. Может, и хорошо, что она пришла.

Я посмотрел на Михайленко — тот продолжал пить. А Перепечкина тем временем плюхнулась возле меня на сиденье и позвала официанта, заказав еще три пива.

«Да уж, — подумал я, — какая же Лиза бестолковая и безалаберная». Ну, ничего не поделаешь.

Тем временем Михайленко пьянел все больше. Когда официант принес еще три бокала, он схватил ближайший, и я попытался вразумить:

— Может, уже хватит?

— Ты мне еще поговори, — заплетающимся языком сказал Михайленко. — Ты вообще покойник, считай.

Он опять начал пить пиво.

— Что это с ним? — спросила Лиза.

— Перебрал, — сказал я ей на ухо.

Когда Михайленко допил свой бокал и начал смотреть на мой, потому что Лиза вцепилась в свой и не отпускала, я не выдержал и сказал:

— Роман Александрович, а давайте я вызову вам такси, и вы поедете домой.

— Почему это домой? Я не хочу домой, — возмутился Михайленко. — Я к Олесе! Где она, кстати?

— Олесе стало плохо, она уехала домой. И вам надо домой. К себе. А то скоро бар закрывается, и мы все расходимся.

— А ты что, не идешь домой?

Я посмотрел на Лизу и на Михайленко и, не зная, как его выпроводить, сказал:

— Ну, потому что остаюсь с девушкой. Поэтому я вам сейчас вызову такси. Вы уезжаете домой, а мы с Лизой продолжим общение.

На этих словах ошеломленная Лиза радостно разулыбалась, и вид у нее стал такой счастливый-счастливый, что я на миг даже устыдился собственной выдумки. Но Михайленко тем временем серьезно кивнул и сказал:

— Ладно, вызывай такси, раз ты с девушкой. Это я понимаю.

А потом посмотрел на меня и сурово погрозил пальцем:

— Но за сегодняшний вечер заплатишь ты.

— Хорошо, хорошо, — торопливо сказал я, опасаясь только одного: как бы он по пьяни не передумал уходить.

Вызвав такси и велев Лизе оставаться за столиком, я провел Михайленко к выходу и усадил в машину. Водитель возмущенно сказал, глядя на нас:

— Послушайте, он такой пьяный! Я не буду чистить машину, если заблюет. Отменяйте заказ. Я не повезу.

— Вот, возьмите, пожалуйста. — Я протянул ему тысячу рублей наличкой. Хорошо, что у меня с собой были деньги. — Это сверху, если вдруг что, за чистку салона. Ну, я надеюсь, что ничего такого не будет. Он выпил совсем немного, просто очень устал. Потому что это оперирующий хирург и профессор медицины, он очень тяжело работает, сложные операции, сами понимаете. А сейчас немножко подвыпил, и вот такой результат.

— А-а-а, доктор — это, конечно, уважительно, — сказал таксист, и машина тронулась.

Я немножко постоял под освежающими порывами ветерка и с тяжким вздохом вернулся в бар. Сейчас следовало расплатиться за съеденное и выпитое и как-то отвадить Лизу — пусть едет к себе в общагу. В том, что сделать это будет нелегко, я не сомневался.

Когда я подошел к столику, Лиза сидела и пила пиво, причем свой бокал уже прикончила и принялась за мой.

«Ничего себе», — изумленно подумал я и сказал:

— Лиза, может, тебе уже хватит?

— Может быть, — усмехнулась она и подсела ко мне поближе, обдав запахом чесночных гренок.

В баре тем временем заиграла музыка: какое-то джаз-трио яростно наяривало на народных инструментах и саксофоне.

— Сережа, давай потанцуем, — сказала Лиза и, видимо, для дополнительной аргументации положила голову мне на плечо.

И в этот момент позади меня раздался злой окрик:

— Вот чем ты тут занимаешься, пока я твои дела решаю?

Я обернулся и обнаружил… Марину Носик. Лицо у нее было отнюдь не умиротворенное, более того, глаза метали молнии. Она ткнула пальцем в Перепечкину и возмущенно воскликнула:

— Стоило мне на полчаса отъехать, как ты уже непонятно с кем обжимаешься?

— Это ты непонятно кто, — возмутилась Лиза. — Я учусь в аспирантуре с Сережей и могу обжиматься с ним, сколько посчитаю нужным, у тебя не спросила!

— Ах ты ж дрянь такая! — закричала Марина. — Ты посмотри на себя: напялила какую-то ерунду, как попугай, и еще к Сереге клеишься. Сначала приведи себя в порядок, а потом на нормальных парней вешайся.

— Да кто бы говорил, коза драная! — заверещала Лиза.

Перепалка грозила разрастись в небольшую ядерную войну, но тут у меня зазвонил телефон.

Звонила Ирина.

Глава 21

— Слушаю, — сказал я, решив принять вызов, чтобы не слышать, как девчонки будут сейчас убивать друг друга.

— Сережа, наконец-то! — сказала Ирина и капризно добавила: — Я тебе весь вечер звоню!

— Здравствуй, — сказал я. — Прости, был с Романом Александровичем в баре, а там связь едва ловит.

— Ну что же ты так, Сережа-а-а, — протянула она капризно. — Приехал в Москву, а сам то с Михайленко встречаешься, то с Лысоткиным, а про меня совсем забыл.

Вспомнив обещание Владимиру не отталкивать эту женщину, я сделал вид, что искренне сожалею о своем проступке, так что вскоре обида Ирины закончилась, и она торжественно заговорила, каждой интонацией сообщая мне, что дело нешуточное.

— Сережа, у меня к тебе очень важное дело. Очень. Я приняла решение! Все, окончательно: я делаю музей Сергея Николаевича. Кабинет-музей, понимаешь? Наследие, бумаги, фотографии, все как положено. Мне все говорят, что это мой долг. Ты его аспирант и просто обязан мне помочь. Это не телефонный разговор, приезжай прямо сейчас и не говори мне, что время позднее, не приму никаких оправданий. Посидим по-домашнему, чтоб без ресторанов. Кстати, нас будет трое, но ты не пугайся, дорогой.

Я не то чтобы напугался, но напрягся, особенно после разговора с Владимиром. Что еще за третий?

— Видишь ли, Сережа, моя подруга умирает от желания познакомиться со знаменитым доктором. Она как раз в таких делах понимает.

Про музей я от нее уже слышал, когда под разговоры о «музее» она выманивала у меня документы академика. Теперь, очевидно, старый предлог достали и перелицевали в важное дело. Интересно только, для кого важное.

— С каким еще знаменитым доктором? — спросил я вместо этого самым наивным голосом, который смог изобразить.

— Ой, вот давай только не скромничай, — сказала Ирина со смехом. — С доктором Епиходовым, который был героем 'Люди говорят. И потом… — Она перестала смеяться и сказала уже более серьезно. — Тебя ведь спасать надо, Сережа. Мне рассказали, что у вас в институте творится. Тебя же топчут всем коллективом. Ученый совет еще даже не назначили, а тебя уже приговорили.

А вот это было уже интересно, даже несмотря на то что данные слегка устаревшие. Совет еще не назначен, а моя бывшая уже в курсе институтской кухни. Похоже, дружит с той самой Стефанией. Вслух я ничего этого, понятно, не сказал и просто пообещал:

— Ладно, жди. Выезжаю.

Затем я посмотрел на Марину и Лизу:

— Девочки, спасибо вам за все, за помощь, извините, но у меня ЧП. Я сейчас срочно должен уехать.

С этими словами я расплатился за пиво и быстренько ретировался вызывать такси.

Чем закончилось противостояние девушек, я не знаю, потому что в этот момент уже ехал к Ирине. А в кармане моей куртки лежал диктофон.

Задача у меня была в сущности простая: не отпугнуть Ирину, подставить ей плечо и слушать все, что она говорит, — особенно если речь зайдет про Михайленко. Ну и кивать в нужных местах. Но было у меня в этом вечере и свое дело. Квартира, куда я ехал, была когда-то и моей, и мне хотелось найти там хоть что-нибудь от Беллы, настоящей хозяйки этого дома.

Дверь открыла Ирина и выглядела она, чего не отнять, великолепно даже в домашней одежде. Впрочем, этот наряд она, скорее всего, тщательно подбирала перед зеркалом.

— Сережа! Ах, как ты похудел!

Она подставила щеку, я с отвращением чмокнул ее фарфоровую кожу.

— Раздевайся скорее. Мы пока одни, подруга скоро придет.

Я разделся и осмотрелся. В прихожей все было чужое.

Прошел в гостиную, и там тоже многое изменилось. Мебель, само собой, переставили, диван стоял теперь поперек комнаты, а того кресла, в котором я прочел половину своей библиотеки, не было вовсе. Я поискал глазами хоть что-нибудь прежнее и нашел только люстру. Она пережила и Беллу, и меня, и, судя по всему, собиралась пережить всех остальных.

Стол был накрыт на троих, с салатами и нарезкой. Красное вино Ирина заботливо открыла заранее.

Я сел за стол и следующие десять минут с омерзением наблюдал, как искусно Ирина отрабатывала роль безутешной вдовы: говорила скорбным голосом, разглаживала скатерть, красиво и печально подносила к глазам платочек. Который, к слову, оставался сухим, но ее это не смущало. Я кивал, сочувствовал и ел салат.

Подруга ее задержалась, но наконец в прихожей зазвенел домофон, и Ирина ушла открывать.

— Ирочка, прости, такси час стояло на Садовом! — донеслось из прихожей вместе со звуком двойного поцелуя.

Пока гостья раздевалась и охорашивалась перед бронзовым зеркалом, я успел доесть салат. Наконец в гостиную вошла яркая блондинка лет под тридцать, в облегающем трикотаже, еще румяная с мороза.

Первым делом она спросила у Ирины, где тут можно вымыть руки. Хороша подруга, которая не знает, где в этом доме ванная. Я отметил это для себя.

— Эльза, — представилась она, вернувшись, и подала мне узкую прохладную ладонь.

— Сергей, — сказал я.

— Да знаю я, кто вы, — отозвалась Эльза со смехом. — То есть ты. Мы же по-домашнему, да, Ирочка?

Была она невероятна обаятельна. Охотно заливисто смеялась над моими шутками, за несколько минут успела похвалить, как я держался в ток-шоу, и ужаснуться марийским лесным духам. Разок, правда, чуть не прокололась, сказав Ирине «вы», но тут же поправилась. Если бы не данные Системы, я бы легко мог пасть перед ее очарованием.

С Ириной выходило то же самое, только она играла другую роль. Лицо ее старательно горевало по мужу, но под маской жило что-то еще, что к горю отношения не имело.

И вот когда я размышлял над тем, что же действительно они задумали, как Система вдруг проявила себя неожиданным окошком:

Улучшен системный навык «Познание сути».

Текущий уровень навыка — 6.

Получено очков социальной значимости за улучшение системного навыка: 3000.

Познание сути 6-го уровня

Считывание сокрытого: при расхождении демонстрируемого и действительного состояния объекта дополнительно отображается скрываемая доминирующая категория.

Момент Система выбрала идеально. Ну а где еще учиться читать двойное дно, если не за этим столом. Я перевел дух, глотнул воды и снова посмотрел на Ирину.

Епиходова Ирина Павловна, 36 лет

4-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Симпатия.

Сокрытое: Страх.

Биологический возраст: 41 год.

Стоило перевести взгляд на Эльзу, развернулось второе окошко.

Сычева Тамара Игоревна, 29 лет

3-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Заинтересованность.

Сокрытое: Расчет.

Биологический возраст: 27 лет.

Вот, значит, как. Никакая она, выходит, не Эльза. Тамара. Подобные псевдонимы носят артистки, люди под легендой… и эскортницы.

На артистку Тамара отнюдь не тянула. Оставались два других варианта, и я пока не был уверен, какой из них рабочий. Однако любой из них объяснял, почему биологический возраст у Тамары на два года меньше паспортного — спортзал и режим, служба (или работа) обязывает быть в форме.

Что касается Ирины… Ее тело было, наоборот, на пять лет старше паспорта, и я в общем-то представлял почему. Стрессы, одиночество и бутылка винишка каждый вечер. Оставалось только понять, чего она так боится. Неужели «Эльзу»?

Но, как бы там ни было на самом деле, играли они слаженно.

Сначала Ирина пересадила нас с Эльзой, сказав:

— Сережа, вам же неудобно через стол разговаривать…

После чего ушла на кухню якобы за горячим и пробыла там дольше, чем обычно требуется. Потом вернулась не вовремя, извинилась и стала хвалить меня в третьем лице, глядя на «подругу».

— У Сережи золотые руки, — с легкой полуулыбкой сообщила она. — Знаешь, как он массаж делает? Он мне спину однажды поправил, так я неделю летала! Сережа настоящий врач, от бога. Не то что эти аферисты с сертификатами.

— Ну что вы, Ирина Павловна, это было всего-то один раз и то, по показаниям, — скромно сказал я. — А вы уже такие глобальные выводы делаете.

— Вот! И скромный к тому же, — сказала Ирина, многозначительно подняв палец. — Таких больше не делают, Эльзочка.

После горячего у Эльзы зазвонил телефон, и она, извинившись, ушла с ним на кухню — судя по воркующему тону, отшивать поклонника. Ирина проводила ее взглядом, переставила свой бокал ближе ко мне и тихо, без прежних кружев, заговорила проникновенным голосом.

— Я ведь все знаю, Сережа, — сказала она. — Про институт ваш, про совет, про то, что они с тобой делают. Тебя выставили чудовищем, а ты молчишь и терпишь. Благородно, конечно. Но глупо.

— Ничего, Ирина, переживу как-нибудь, — сказал я демонстративно мужественным и немножко печальным голосом. — Мне к таким вещам не привыкать.

— А не надо переживать в одиночку. — Ирина покровительственно накрыла мою руку своей. — Меня вся эта ваша ученая свора, между прочим, ненавидит точно так же, как тебя. Молодая вдова престарелого академика при наследстве, сам понимаешь, что обо мне говорят. Мы с тобой похожи куда больше, чем ты думаешь: нас обоих объявили виноватыми чужие люди. Держись меня, Сережа. Вдвоем против всех — это уже совсем другое дело. А мешающие люди… — проговорила она едко и повела плечом. — Мешающих людей жизнь обычно убирает сама. Я в этом много раз убеждалась.

Я вспомнил, кого именно жизнь «убрала сама» в этой семье, и потянулся за тарталеткой с черной икрой, освобождая руку. Просто чтобы занять ее чем-то и не касаться Ирины.

— А что же Роман Александрович? — осторожно спросил я, прожевав тарталетку и не чувствуя вкуса. — Он ведь, помнится, взялся тебе помогать. Коллега мужа, человек со связями. Чем не союзник?

Ох, как же ее перекосило! В ее разумении, я же понятия не имел о том, что они были любовниками, а потому отвечать ей пришлось, как можно аккуратнее подбирая слова.

— Роман Александрович сейчас очень занят, — глухо ответила она и разгладила на скатерти несуществующую складку. — У него сложный период, ему не до меня.

— Да что ты говоришь? — сделал вид, что удивился, я и подлил масла в огонь: — А мне сегодня при встрече с ним так не показалось. Он прекрасно себя чувствовал в компании красивой аспиранточки Олеси.

— Да пусть развлекается, с кем хочет! — зло отмахнулась она и вспыхнула до корней волос. — Он, видишь ли, считает, что незаменимых людей нет… Что ж, посмотрим.

Ох, как же мне в этот момент стало одновременно и гадко на душе, и радостно. Гадко, потому что этой оговоркой Ирина доказала, что с Михайленко у нее было. Какая-то часть моей души надеялась, что Владимир просто сделал неверные выводы. Но теперь все встало на свои места, и это было хорошо. Давно считал, что оговорки такого сорта стоят дороже прямых признаний. Ради такого я сюда, собственно, и приехал.

Тут вернулась Эльза, которая с ходу начала жаловаться на назойливых мужчин, не дающих спокойно поужинать с друзьями, и разговор снова пошел по прежней колее.

Эльза томно смеялась, подливала мне вина и работала. Под легкомысленную болтовню о сериалах, горных лыжах и моей работе в Марий Эл ровной ниточкой шли и другие, очень серьезные, вопросы.

Где я живу. Один ли. Съемная ли квартира. Надолго ли в Москве. Правда ли, что от академика, который, говорят, был моим наставником, остался целый архив…

— А это вообще как выглядит — тетради, флешки? Всегда было интересно, как ученые хранят данные…

— Ой, а где такое хранят, неужели дома?..

— Сережа, ты просто обязан мне показать, мне же интересно, я в жизни настоящего научного архива не видела…

И вот тут я окончательно насторожился, тем более что про музей, ради которого меня якобы и звали, за весь вечер вспомнили один раз — когда Эльза обронила, что обожает возиться со старыми бумагами. На этом музей и кончился.

Подливали мне, между прочим, активно, и за этим тоже следили обе. Я поднимал бокал, пригубливал, хвалил вино и ссылался на горло. Говорил, что простыл, мол, на дачных сквозняках, куда меня скотина Терновский отправлял снег убирать.

А на вопросы Эльзы отвечал общими словами. Что живу, мол, у знакомых, архив принадлежит институту, я в нем человек маленький, ученый совет разберется.

Про себя же я отметил главное. Эльза ни одного вопроса не задала дважды. Так собирают анамнез — от общего к частному, не пугая пациента, и каждый следующий вопрос строится на ответе на предыдущий. Меня расспрашивали профессионально. Но выучить подругу вести перекрестный опрос такой вот воронкой Ирина точно бы не смогла, я ее знаю.

— Запиши мой номер, — широко улыбаясь, велела Эльза, дотянувшись до своего телефона. — Или диктуй свой, я тебе сама наберу. Москву тебе покажу настоящую, а то ты, я смотрю, кроме своего института вообще ничего не видел.

Я продиктовал, и через секунду в моем кармане звякнуло. Отказываться было не с руки, да и номер ее мне самому был нужен, потому что имелось, кому его переслать.

Потом я отлучился в уборную и оттуда скинул Владимиру данные этой Тамары-Эльзы и те вопросы, что ее интересовали.

«Коси под дурачка, сливай пустышку, сошлись на дела и вали оттуда» , — ответил он.

Стало быть, отнесся серьезно.

Вернувшись, я потянулся, зевнул и заявил, что горло совсем разболелось, я себя плохо чувствую и мне пора.

Что тут началось!

Эльза издала разочарованный стон, одновременно пнув под столом Ирину так, что та ойкнула и чуть не свалилась со стула.

— Сережа, ну куда же вы? Останьтесь, а мы вас вылечим, — многообещающе пообещала Эльза, принимая соблазнительную позу и якобы невзначай обнажая плечико. — Честно-честно.

— Сережа, — жалобно сказала Ирина, — а у меня опять шея болит. Посмотри, а? Ну что тебе стоит.

Отказывать было нельзя, нарушило бы легенду простачка-аспиранта, которому повезло попасть в общество двух прекрасных дам, да еще и в дом наставника.

Я вздохнул, отодвинул стул Ирины от стола и велел освободить ворот.

Дальше я работал. Трапеция у нее оказалась каменная, справа хуже, чем слева, надплечья тянуло к ушам… В общем, обычная картина человека, который живет с телефоном в руке и в постоянном стрессе.

Ирина сначала ойкала, потом задышала глубже, начала постанывать, причем громче и ниже, чем стонут от боли.

— Эля, ты не представляешь, какие у него руки, — с наслаждением простонала она. — Я тебе говорила, а ты не верила…

— Уже представляю, — отозвалась Эльза без обычного своего смешка.

И после этого меня начали соблазнять в открытую сразу обе женщины.

Ирина, не открывая глаз, поймала мою ладонь и прижала к своей щеке. Эльза поднялась, обошла нас и встала вплотную, чуть ли не прижимаясь ко мне.

— А теперь меня полечи, Сережа, — томно попросила она и сама положила мою свободную руку себе на шею. — У меня вот здесь болит. И чуть ниже тоже.

— И вообще, куда ты поедешь на ночь глядя, — промурлыкала Ирина, не выпуская моей ладони. — Оставайся, Сереженька. Посидим по-человечески.

По правде говоря, тело мое реагировало на все это безобразие однозначно и с полным пренебрежением к обстановке. Хорошо, что решения у нас принимает не оно.

Я мягко высвободил обе руки, довел разминание до конца, как положено, и снял ладони с плеч Ирины.

— Сеанс окончен, — сказал я. — У тебя, Ирина, обычный гипертонус от телефона и неправильной подушки, пройдет. А у Эльзы не болит вообще ничего, у нее осанка гимнастки, ей можно только позавидовать. Спину, девочки, лечат днем, трезвыми и в одежде. Приедете в мой санаторий, запишетесь на массаж — приму. А сейчас мне и правда пора.

Эльза рассмеялась первой, а Ирина следом. Эльзе было все равно, но вот Ирина… Да, очередной мой отказ от «комиссарского тела» она проглотила, но эмпатический модуль прямо-таки орал, как в ней кипит ярость отвергнутой женщины.

И отыграться ей хотелось красиво. Она ушла на минуту в ванную, вернулась свежая и собранная, взялась за чайник, разлила чай и вошла в свою лучшую роль.

— Эля, ты не представляешь, какой это был человек, — с придыханием начала она, и глаза у нее заблестели. — Сереженька мой. Академик, светило, ему на всех континентах аплодировали на конференциях. А дома он был сущий ребенок… Такой мягкий, наивный…

Рассказывала она гладко и почти искренне, потому что эту роль репетировала дольше всех остальных. Как жили. Как он (я) работал по ночам, и она носила ему плед. И как он весь последний год мучился с давлением, а она, глупая, каждое утро напоминала ему про таблетки и витамины, выставляла их к завтраку, уговаривала лечь наконец на операцию, а он все тянул, великий человек, все ему было некогда, ему надо было спасать человечество, и вот дотянул, и никого теперь у нее нет.

Я сидел напротив и держал лицо, а женщина, которая все это устроила, разливала чай и с сочувствием пересказывала мне мое собственное убийство.

Сначала я тихо и очень аккуратно положил на блюдце ложечку.

Потом заговорил, потому что молчать дальше уже не мог.

— Хватит, — сказал я негромко.

Ирина моргнула и остановилась на полуслове, с платочком на весу.

— Что хватит, Сереженька? — не поняла она.

— Хватит, я говорю. — Я отодвинул чашку и поднялся. — Ты позвала меня сегодня как знаменитого доктора. Хорошо. Тогда помолчи минуту и послушай, что тебе скажет доктор.

— И что же нам скажет доктор? — улыбнулась Ирина, но ее улыбка померкла, когда я продолжил.

— Я врач. И вдов видел столько, что вам лучше не знать, а потому знаю, что горе делает с человеком. Думаю, настоящее горе не рассказывается гостям под десерт трагическим голосом с выверенными паузами и сухим платочком. Горюющая вдова все больше молчит, а по ночам перекладывает его рубашки. А не скачет с одного… на другой.

Ирина открыла рот, но я еще не закончил.

— В этом доме жил большой человек, — зло продолжил я. — Мой учитель. Я в этой квартире гость, но даже мне видно, что здесь было и чего больше нет. За весь вечер мне на глаза не попалось ни одной его книги, ни одной фотографии. Ни его, ни его первой супруги Беллы, с которой он прожил жизнь, ни его детей. Вижу, что со стен ты сняла фотографии всех, кто его любил, Ирина. И это говорит куда больше, чем все твои крокодильи слезы.

— Сережа… — охнула она.

— Я не закончил. Всем известно, что моего наставника никто не хоронил, Ирина. Ты быстро сожгла его тело, не дав проститься с ним ни детям, ни ученикам. Могилы нет, прах развеян. Его дочери некуда прийти. Мне, его аспиранту, некуда прийти. Ты хоть понимаешь, что ты у живых людей забрала? И вот после этого ты сидишь передо мной, наливаешь чай и старательно льешь слезы, рассказывая, как ты его любила и как уговаривала полечиться. Кто это видел, кроме тебя? В пустом доме, из которого ты выжила всех его настоящих друзей и близких?

Я взял стул за спинку, аккуратно задвинул его к столу и пошел к выходу из гостиной. У двери я остановился и договорил:

— Ты спрашивала, что «хватит». Отвечаю: всего, Ирина. Я шел в дом своего учителя, а пришел туда, где его стерли. Спасибо за ужин. Меня в этом доме больше не будет.

Ирина сидела очень прямо, и лицо у нее пылало.

— Да как ты смеешь⁈ — закричала она и вдруг согнулась над столом и заревела. Некрасиво, взахлеб, размазывая тушь кулаком. Как-то по-бабьи, как ревут от ужаса.

Утешать ее никто не бросился. Подруга «Эльза» так и сидела над нетронутым чаем, не шелохнувшись, и спокойно, почти не мигая, смотрела на меня. Поймав мой взгляд, развела руками и изобразила жестом у уха, мол, созвонимся.

Когда я уходил, Ирина в гостиной ревела в голос. Наверное, это был первый честный звук из ее поганого рта за весь этот говенный вечер.

Дверью я хлопнул так, что аж зеркало в прихожей задребезжало.

Конец тринадцатой книги

Если вам понравилась эта книга, пожалуйста, поставьте ей лайк.

А продолжение уже выкладывается: https://author.today/work/635234

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Двадцать два несчастья – 13