Глава 1

Внутри башня звездочёта меня огорошила.

Я готовился к берлоге безумца, к паутине и склянкам с заспиртованными гадами, а вошёл в разорившийся дворец. Чёрный и белый мрамор лежал под ногами шахматной доской, а по стенам вились резные вензеля в духе обветшалого барокко. Вот только сквозь эту старую роскошь всюду проступали пыль по углам, мутные от копоти зеркала и та особая тишина, какая бывает в доме, где живут в одиночку.

Ни слуг, ни помощников, ни единой живой души кроме нас двоих. Богатый склеп с хозяйкой внутри.

У дальней стены стоял стеллаж с клетками и рядами склянок. В ближней клетке лежал зверёк, каких я прежде не встречал: круглый пушистый комок с огромными тёмными глазами, больше всего похожий на раскормленного до безобразия хомячка.

По его тусклой шёрстке едва тлели остатки узора, россыпь звёздных точек, стёртая почти до основания. Мех вылез клочьями, и на меня этот комок отреагировал вяло, только повёл в мою сторону носом.

Речные монстры, орлиный птенец, вся живность от деревни до Диких Земель — ничего похожего я не видел. Кто же ты такой, приятель?

И дело было не только в любопытстве. Угасающие созвездия на боках говорили сами за себя: зверёк был болен или вымотан до придела. Неужто хозяйка сама довела бедолагу до такого своими опытами, а теперь держит на полке как расходник?

— Что это за зверь? — спросил я, кивнув на клетку. — И чем он у тебя болеет?

— Звёздная Соня, — обронила она.

Вот только про её хворь она ни слова не сказала. Вместо ответа она подошла к стеллажу, сдёрнула откуда-то плотный кусок ткани и набросила его на клетку, отрезав зверька от моих глаз.

— Соня относится к моей работе, — добавила она, поправляя ткань. — А в свои дела я посторонних пускать не привыкла.

А ловко она ушла от ответа. Ладно, запомним. Давить пока не буду. Но если она вдруг окажется живодёром, то я ей не завидую. Не люблю тех, кто издевается над животными.

Мастер указала мне на стол и сняла с полки чайник. Настой полился в единственную целую чашку, которую она пододвинула мне, а себе плеснула в лабораторную мензурку с делениями на боку.

Я пригубил. Травяной сбор оказался хорош, вязкий, с горчинкой, а следом по каналам прокатилась приятная тёплая волна, из тех, что убирают усталость. Всё же она алхимик, и знала толк в растворах, что ни говори.

— Раз уж я вломился без приглашения, начну с себя, — сказал я, поставив чашку. — Ив Винтерскай. Держу в городе ресторан, торговый дом и пару дел помельче.

Она секунду оценивала меня, потом кивнула.

— Мастер Каталина Астрелл, — представилась она. — Ну так и что у тебя за дело ко мне, Ив Винтерскай?

— Мне нужен алхимик в команду, — я не стал ходить вокруг да около. — На постоянную работу, у меня. Варить духовные концентраты для моего бизнеса, много и регулярно.

Каталина сузила глаза.

— А кто шепнул тебе, где меня искать? Мой адрес знают человек пять, и все они мне не друзья.

— Слухи в трактирах, — не моргнув, отозвался я. — В городе про тебя болтают охотнее, чем про погоду. Особенно если заплатить рассказчику пару монет.

Она усмехнулась одним углом рта, явно не поверив, но пытать не стала.

Каталина качнула мензуркой.

— Ты вообще слушал, что обо мне болтают? Меня вышвырнули из Гильдии и лишили ранга. Любая склянка, что выйдет из-под моей руки, вне закона. А ты заявляешь, будто тебе на запреты Гильдии плевать. Значит, одно из двух: либо ты не представляешь, что такое Гильдия, либо чего-то мне не договариваешь.

— Ни то, ни другое, — я откинулся на спинку стула. — Про Гильдию я знаю достаточно. Они уже приходили закрывать мои заведения, с городской стражей и предписанием. Ушли ни с чем. Так что запреты Гильдии для меня и правда пустой звук. А платить я буду щедро, куда больше, чем тебе когда-либо капало в этой самой Гильдии.

— Деньги, — она поморщилась. — Деньги меня трогают слабо, безопасность ещё меньше. Ты не сказал ничего, что заставило бы меня оторваться от работы.

Крепкий орешек. Ладно, пора выкладывать козырь, ради которого я сюда и тащился всю ночь.

— Я не уточнил одну деталь, — сказал я. — Под концентратами я имею в виду не пилюли. Еду. Обычную с виду еду, только по силе духовного насыщения она не уступает вашим алхимическим пилюлям. А кое в чём их и обходит.

Каталина застыла с мензуркой у губ.

— Еда, что тягается с пилюлями, — повторила она, растягивая слова. — Знаешь, я много бреда слышала за свою жизнь, но такого, пожалуй, ещё нет.

— Для среднего повара это и правда бред, — согласился я. — Но не тогда, когда берёшь алхимическую технику грандмастерского уровня и перекладываешь её на блюда. А насчёт грандмастерского уровня можешь не верить мне на слово. При желании тебе это подтвердит сама Гильдия Алхимиков, они с моей стряпнёй уже познакомились вплотную.

И вот тут её маска треснула.

Тёмные глаза загорелись, и Каталина подалась ко мне через стол, забыв про мензурку.

— Грандмастерская техника, использованная для готовки, — выдохнула она. — Стабилизация энергии в органической среде без кристаллической решётки… это же звучит совершенно фантастически. И до одури интересно. Как ты удерживаешь структуру, она ведь должна распадаться при…

Она осеклась на полуслове.

Каталина будто поймала себя за руку и силой вернула на место прежний холод. Плечи расправились, огонь в глазах притух, и передо мной снова сидела отстранённая хозяйка склепа.

— Как бы заманчиво ни звучало твоё предложение, — произнесла она, — я не могу его принять. Увы.

Приехали. Только что человек едва не перелез ко мне через стол от любопытства, и вдруг такой поворот.

— И почему? — спросил я в лоб.

Она не ответила. Вместо этого поднялась, отставила мензурку и кивнула в сторону задней двери.

— Идём. Покажу тебе кое-что, и тогда сам всё поймёшь.

Отставив недопитую чашку, я поднялся следом. Что ж, посмотрим, какой скелет ты прячешь.

— Так что мы всё-таки идём смотреть? — спросил я в спину Каталине.

— Сам увидишь, — обронила она, не оборачиваясь.

Ну конечно. Показывать будем, объяснять не будем. Формат, впрочем, мне близкий, потому что наговорить можно чего угодно.

Коридор вывел нас в овальный зал, где под потолком закручивалась винтовая лестница и уходила куда-то в верхнюю башенку.

Наверх, значит. Человеку с обсерваторией над головой сам бог велел водить гостей на крышу.

Вот только Каталина свернула к боковой двери и толкнула её плечом.

За дверью открылся квадратный внутренний дворик, и на сад это было похоже меньше всего.

Земля тут просела ямами и оплавленными проплешинами, а по стенам от низа до второго этажа легли подпалины, поверх них новые, и так слой за слоем, будто кто-то годами вёл здесь счёт своим неудачам. Единственное, что росло в этом саду, это копоть.

По центру стояла мраморная столешница, единственная целая вещь во дворе, и по её краю тускло светились линии защитных формаций.

А на столешнице возвышался он. Куб из тёмного духовного металла мне по пояс высотой, весь в рунах, с кристаллическими узлами по углам и с системой медных трубок, которые выходили из крышки и уползали к отдельной колбе на подставке.

Дед у меня на даче гнал в такой же бандуре, только без рун и с ведром воды вместо кристаллов. Бак, крышка на прижимах, змеевик, приёмная банка. Перегонный куб, он и в мире культивации перегонный куб.

Своеобразнее «сада» я, пожалуй, ещё не встречал.

— Смотри, — сказала Каталина и положила ладонь на крышку.

Руны по граням налились светом, под кубом развернулся бледный лепесток алхимического пламени, и металл начал прогреваться.

Работала она быстро, вводя в боковые колбы одну настойку за другой, следом отправились сушёные травы, а под конец в горловину ушла горсть корешков, порезанных крупно.

Крышку Каталина посадила на место, повела пальцами по шву, запечатывая его, и вложила искру энергии в управляющий кристалл, отчего рунический контур замкнулся в кольцо.

Пламя вытянулось, руны погнали энергию через ингредиенты по кругу, и первый пар пошёл по трубкам к кристаллическому конденсатору, который сразу затянуло белёсой пеленой. Давление внутри корпуса полезло вверх.

Куб загудел, и гул этот с каждой секундой набирал тон.

А вот ритм был неправильный. Хороший аппарат часами гудит на одной ноте и отдаёт продукт тонкой струйкой, а этот разгонялся всё быстрее.

Я отсчитывал паузы между вспышками рун, и они становились всё короче.

Пожалуй, отсюда стоит отойти. Я отошёл к стене.

ГРО-О-ОХ!

Куб разорвало изнутри, металл вывернуло лепестками, и раскалённые осколки ударили во все стороны.

Защитная формация над столом вспыхнула, поймала весь фейерверк в воздухе, подержала секунды три, а потом сбросила железо на землю, к остальному хламу.

Вот теперь всё сходится.

Воронки под ногами, минное поле от подножия холма до самой калитки и городские байки про безумца, который взрывает всё, что подходит ближе положенного. Одна история вместо трёх разных.

— И что ты пытаешься сделать? — спросил я.

Сняв с крючка тряпку, Каталина вытерла руки, хотя вытирать там было нечего.

— Лекарство, — сказала она. — От одной болезни, которая убивает наверняка. Одиннадцатый год бьюсь.

— И каждый раз вот так?

— Каждый. Иногда куб доживает до середины синтеза, иногда нет. — Она кивнула на воронки. — Пилюли, на которых ты чуть не оставил ноги, это то же лекарство, вынутое до срока. Когда становится ясно, что сейчас рванёт, я успеваю вытащить состав и спасти установку. Готовым он от этого не становится, зато отлично отваживает тех, кому объяснили словами, а они не поняли.

Надо же, как легко я купился на общую версию.

Весь город рассказывает про сумасшедшую взрывницу, которая от злобы на людей заминировала подходы к своей норе. А человек одиннадцать лет варит лекарство и раскладывает брак по периметру, лишь бы к нему не лезли.

И зверёк в клетке из этой же истории. Она его лечит, а тряпку набросила сверху потому, что показывать чужому свою неудачу желающих мало.

Проверяется это, кстати, проще некуда. Появится рабочее лекарство, и думаю Звёздная Соня тут же встанет на четыре лапы.

Каталина повернула кольцо на пальце, и на столешницу лёг новый куб, брат-близнец покойного, с нетронутыми рунами и блестящими трубками.

— Теперь понимаешь, почему я не пойду с тобой? — Она придвинула аппарат к центру формации. — Твоя еда, что тягается с пилюлями, может, и переворот в ремесле. Только это твоё дело, а у меня своё. Я не хочу, чтобы люди и дальше умирали, и пока лекарство не готово, я отсюда никуда не сдвинусь.

— Понимаю, — сказал я, и это была правда.

Человека с такой целью не перекупишь. Такого берут вместе с его целью, целиком, вместе с двором, кубом и минным полем в придачу.

— Только прежде чем я уйду, дай мне посмотреть твой аппарат.

Каталина повела бровью, однако промолчала и отступила от стола.

Присев у обломков, я начал разбирать завал.

В духовной механике я не смыслю совсем ничего. Все эти рунические каналы для меня орнамент, а кристаллические узлы просто красивые камешки. Зато железо есть железо, и трубка остаётся трубкой хоть в Империи, хоть на подмосковной даче.

Я проследил, как шёл пар от корпуса к конденсатору, нашёл, где оборвало шов, прикинул толщину стенок и посчитал выходы из крышки.

Выход был один.

Потом я перешёл к целому кубу и прогнал тот же маршрут пальцем, надеясь, что хоть тут найдётся запасная дорога.

Не нашлось.

Корпус был глухой. Пар и духовная энергия, которую руны гоняют по кругу, заперты внутри, и деться им некуда, кроме как в единственную трубку. А трубка приводит в единственный конденсатор с горлышком в палец толщиной, который отводит избыток медленнее, чем пламя его нагоняет.

Дальше шла простая арифметика. Приход больше, чем расхода, разница копится, и в какой-то момент металл сообщает, что с него хватит.

— Твою установку надо переделывать, — сказал я, поднимаясь.

Каталина хмыкнула.

— Мальчик, это алхимический куб Гильдии. Золотой стандарт, по которому работает весь континент. В нём собраны лучшие чары и лучшие материалы, которые ремесло накопило за тысячу лет, а схему выверяли мастера, рядом с которыми я подмастерье.

— Охотно верю. С их чарами я и не спорю, у меня спор с чертежом.

Я постучал ногтем по крышке, там, где из неё выходила одинокая трубка.

— Тысячу лет они улучшали руны, металл и кристаллы, и аппарат от этого стал мощнее. А отвод как был один, так один и остался. Ты каждый раз запечатываешь силу в железном ящике и смотришь, кто первый сдастся, ящик или сила. И если посмотреть на результаты и окружающие стены, то ответ, кто побеждает, становится очевидным.

Она долго молчала и разглядывала куб, постукивая пальцем по краю стола.

— У меня осталось две установки, эта и последняя в кольце, — наконец сказала Каталина, и голос её стал суше. — Каждая стоит целое состояние, а новую я не куплю, потому что Гильдия мне их не продаст ни за какие деньги. Ты предлагаешь отдать половину запаса в руки юнца, который полезет ключом в артефакт, где ничего не смыслит. Испортишь, будешь возмещать полную цену. Всю.

Хороший ход.

Я запустил руку в перстень и высыпал на край столешницы горсть духовных кристаллов, а следом ещё одну, и камни раскатились по мрамору.

— Считай это залогом. Если вдруг сломаю, то скажешь цену, и я добавлю сколько назовёшь.

Каталина подняла один кристалл, покатала его в пальцах и положила обратно.

— Ты либо очень богат, либо очень глуп.

— Одно другому не мешает, — согласился с ней.

Она помолчала, взвешивая что-то своё, а потом махнула рукой в сторону сарайчика у стены.

— Инструмент там. Испортишь мне куб, сдеру двойную цену и лично выпровожу через поле, не показывая тропу.

Сарай её оказался богат до неприличия. Кузнечные ключи, резак, припой, мотки медной трубки и целый ящик кристаллических узлов, снятых с прошлых покойников.

Скинув куртку и закатав рукава, я помянул деда и ту самую мать, которую он поминал над каждым прикипевшим соединением своего бравого дистиллятора.

План был нехитрый, зато проверенный поколениями самогонщиков: дать силе выход раньше, чем она возьмёт его сама.

На крышку пошёл клапан из короткого патрубка с пружиной, настроенный так, чтобы стравить излишек до того, как корпус начнёт решать вопрос самостоятельно. Следом я вывел параллельный контур, разведя от крышки ещё две трубки в стороны, и посадил на новую линию дополнительный конденсатор, собранный на узлах от разбитой установки. Трубки я обмотал рубашкой и заложил в неё ледяные кристаллы, чтобы пар отдавал жар по дороге, а не в приёмнике. Между кубом и конденсаторами встал буфер, обычная расширительная банка, где давление успевает спасть.

Гильдейский металл резаку не поддался вовсе, только зубья посадил, так что резьбу я не нарезал, а брал готовую: выкручивал из ящика штуцеры и фланцы с прошлых покойников и подгонял под них медь, благо та была мягкой и покладистой. Пружину я перебирал трижды, а на второй трубке меня укусило разрядом так, что рука онемела до локтя.

Каталина сидела на каменной скамье, подперев подбородок, и не сказала ни слова, только один раз подала упавший ключ.

Возился я долго. Дважды перебирал уже собранное, один раз распаивал целый узел заново, и когда наконец разогнулся и, вытирая лоб рукавом, обошёл конструкцию кругом, солнце успело перевалить за башню.

Красотой мой аппарат больше не блистал. Из благородного гильдейского куба он превратился в осьминога, обвешанного трубками и банками, зато теперь у силы внутри было куда деваться.

— Готово, — сказал я. — Рвануть не должен. Можешь работать.

Каталина обошла стол с другой стороны, потрогала пружину, проследила пальцем обе новые трубки и заглянула в буфер.

— Уродство, — вынесла она вердикт и хмыкнула. — Ладно, давай проверим.

Она достала из кольца новую партию ингредиентов, и вот тут дело наконец дошло до рецепта.

Работала она размашисто: разом отправила в горловину и нежные листья, и жёсткие корни, залила всё настойкой, добавила сверху порошок и сразу дала полный огонь.

Я промолчал, хотя рука сама дёрнулась её остановить.

Для алхимика всё это реагенты, которые надо свести в одном сосуде, и в этом была своия логика. Только у меня перед глазами лежали продукты, а у каждого продукта своё время и своя температура. Корень отдаёт энергию долго и на сильном жаре, лист сгорает за минуту, и если бросить их вместе под полный огонь, то к моменту, когда раскроется корень, от листа останется горькая труха.

Вдобавок в закладке не нашлось ничего, что связало бы разные силы в одно целое.

Впрочем, чинил я железо, а не рецепт, поэтому свои соображения оставил при себе.

Каталина влила энергию в управляющий кристалл, и рунический контур замкнулся.

Пламя вытянулось, металл потемнел, потом пошёл красным, и руны вспыхнули на полную от нагрузки.

Гул пошёл вверх тем же порядком, что и в прошлый раз, а на знакомой ноте клапан наконец сработал.

ПШ-Ш-Ш-Ш!

Белая струя ударила вверх, давление ушло в параллельный контур, буфер принял на себя первый скачок, ледяная рубашка отработала своё, и в новом конденсаторе застучали первые капли.

Куб стоял и гудел на одной ноте, продолжая работать.

Каталина застыла над столом, и рука её так и осталась висеть над кристаллом.

— Он должен был взорваться на четвёртой минуте, — сказала она куда-то в пространство.

Потом, развернувшись ко мне, она заговорила вдвое быстрее.

— Куда у тебя уходит избыток? Он же несёт часть силы состава, ты это понимаешь? Ты сбрасываешь давление, а вместе с ним половину эффекта, или нет? И почему тогда контур не рвёт при обратном ходе, там же должна пойти отдача, если только твой буфер не работает как…

— Наружу не уходит ничего, — сказал я. — Излишек идёт не в воздух, а по второй линии. Остывает в ледяной рубашке и капает в тот же приёмник. Ты ничего не теряешь, ты просто пускаешь лишнюю силу длинной дорогой, чтобы она успела остыть, а не рвала стенки.

Каталина открыла рот, закрыла, проследила глазами буфер, потом второй конденсатор, и оборвала себя сама, коротко хлопнув ладонью по краю стола.

— Потом. Синтез идёт.

Шёл он около получаса, и всё это время Каталина не отходила от стола, только один раз поправила пламя.

Когда последняя капля упала в приёмник, она сняла колбу, набрала состав в тонкую пробирку и почти бегом ушла к стене, где под навесом стояли клетки.

Оттуда, с нижней полки она достала какую-то мышь. Тощая, с проплешинами на боках, зверушка лежала у неё на ладони и почти не шевелилась.

Не Соня. Значит, на комке со звёздами она пробовать своё варево не рискует: тот у неё один, а этих мышей на полке целый ряд.

Одна капля с кончика пробирки упала мыши на язык.

Секунд десять ничего не происходило, а потом зверёк дёрнул лапами, перевернулся на живот и сел. Проплешины подёрнулись пушком, мышь повела носом и попыталась встать на задние.

— Работает, — выдохнула Каталина. — Оно идёт, ты видишь? Одиннадцать лет, и оно наконец работает!

Мышь распирало силой, она заметалась по ладони, и тут её повело вбок.

Зверька затрясло мелкой дрожью. Пушок, который только что поднялся, потускнел и слипся, лапы разъехались, и мышь завалилась набок, вытянувшись в оцепенении.

Каталина накрыла её второй ладонью и постояла так, не двигаясь.

— Живая, — сказала она наконец. — К утру придёт в себя. Как всегда, когда я пою их незрелым составом.

Она отнесла мышь в клетку, укрыла тряпицей и вернулась к столу.

— Работу твою я оплачу. Назови сумму, спорить не стану.

Деньги? Не за ними я сюда ехал. Мне нужна она, безумный алхимик и я кажется знаю, как именно приготовить её отвар, а вместе с ним получить и её.

— Оплату оставь себе, — я кивнул на аппарат, который спокойно остывал и никого пока убивать не собирался. — Железо я тебе починил, а теперь про твою главную беду. Она у тебя в составе.

— В составе, — повторила она.

— Ты видела то же, что и я. Мышь сначала вылечило, а потом случился откат. Значит, сила до неё дошла, но не смогла закрепиться. Диссонанс энергии внутри твоего раствора не позволил ему работать.

Каталина слушала меня, сцепив пальцы, и от прежней светской вежливости у неё не осталось следа.

— Дай мне свои ингредиенты. Полный комплект, тот же, с которым ты работала, и я, скорее всего, сделаю тебе то, что ты хочешь.

— Скорее всего, — процедила она.

— Лекарство обещать не берусь, а вот состав, который станет единым целым, — сделаю.

Она отошла к столу, оперлась на него ладонями и заговорила, глядя на обугленную стену.

— Юность полна скрытых талантов, я знаю. Но эликсиры не осваивают за пару дней, и дело даже не в мастерстве. Половина того, что лежит у меня в кольце, убивает от неверного касания, причём сразу, на месте. Корень Хладной Зарницы выжигает каналы, если взять его голыми руками сразу после огня. — Она обернулась. — Ты молод и не опытен, а мне не нужен твой труп. Ты вообще осознаёшь, что берёшься за то, от чего люди умирают? И сколько стоит эта горсть, представляешь?

— Сколько стоит, я уже показал на мраморе, там ещё осталось, — я подтянул рукава повыше. — А насчёт умирают, так меня в этом году травили и резали, и старались куда усерднее твоих корешков. Справлюсь. Давай ингредиенты.

Каталина помолчала секунды три, а потом одним движением высыпала на столешницу всё.

Набор был царский.

Скрюченные бурые корни Хладной Зарницы, от которых по мрамору пополз иней. Стручки звёздного кардамона, лопнувшие по шву и полные чёрных зёрен. Пучок серебристого пажитника, связанный ниткой, горка ярко-жёлтого порошка из корня, который тут звали солнечной курмой, комья смолы асафора и мелкий перец-горошек, чёрный до синевы.

Я активировал «Духовного кулинара» и посмотрел на всё это ещё раз.

Каждый корень засветился изнутри собственной сетью.

Вот здесь сила стоит плотно, а вот тут её практически нет вовсе.

У Зарницы вся мощь располагалась тонким слоем под кожурой, а сердцевина была пустой, значит, чистить её надо было тонко, снимая только верхний слой. У кардамона работали зёрна, створки годились разве что на отдушку. Пажитник держал силу в стебле, и резать его следовало поперёк волокна, чтобы не рвать каналы.

Я взял нож и начал.

К Зарнице сперва поднёс раскрытую ладонь и глянул на неё через «Духовного кулинара». Под кожурой ещё ворочался тусклый багровый жар, и лезть туда пальцами означало проверить на себе рассказ про выжженные каналы.

Я дождался, пока свечение осядет и корень возьмётся инеем по всей длине, и только тогда снял стружку тоньше папиросной бумаги и разложил веером, чтобы холод выходил из неё медленно.

Кардамон растёр в ступке до крупной крошки, потому что в пыль его гнать нельзя, вся летучая часть уйдёт впустую. Пажитник нарубил поперёк, курму просеял, а смолу асафора раскрошил ножом и отложил в сторону, потому что такие вещи заходят последними и в мизерной доле.

Навык подсказывал не только силу, он подсказывал родство.

Стружка Зарницы легла к перцу спокойно, обе энергии пошли навстречу друг другу, и курма с кардамоном тоже сошлись без спора. А вот пажитник рядом с курмой начал искрить, и я развёл их по углам доски, поставив между ними асафор. Своей силы у смолы почти не было, зато она не спорила ни с кем и гасила чужую резкость, как делала это на кухне, где её кладут вместо лука и чеснока.

Незаметно прошло несколько часов, и вот на мраморе лежала паста, в которой каждая сила знала своё место.

И вот тут я упёрся.

Всё, что у меня получилось, было готовым рецептом наполовину. Силы стояли рядом и больше не мешали друг другу, но каждая оставалась сама по себе. Требовалась основа, которая свяжет их в одно целое и внесёт внутрь одним потоком.

Соус без жира не соус.

Тут и подсказывать было нечего. Курма отдаёт силу только жиру, в воде она пустая, и любой повар знает это с первой в жизни сковороды.

Я запустил руку в перстень и вытащил кусок концентрированного жира мега-крокодила, того самого мега-стража из-под поселения. Плотный, до отказа набитый энергией, он единственный во всём моём хозяйстве годился на такое дело.

Жир я растопил на краю алхимического пламени, снял, добавил масла и начал вводить пасту частями, растирая до полного соединения.

Смесь схватилась и загустела, разноцветные жилки внутри неё погасли и слились в один спокойный тон.

Полученное я переложил в куб через горловину, посадил крышку и убрал пламя почти в ноль, оставив от лепестка голубую ниточку.

— Ты положил в алхимический куб жир, — сказала Каталина за моей спиной.

— Я положил в него связующее. — Я подкрутил подачу, добиваясь микроогня, при котором поверхность даже не дрожит. — Дальше его надо томить. Медленно, без единого бурления, минимум двенадцать часов, а лучше больше, и трогать его нельзя.

— Двенадцать часов? Синтез идёт полчаса.

— Синтез идёт полчаса, а холодец варят сутки. Всё, что должно связаться намертво, связывается только временем. — Я кивнул на куб. — И да, я обещал тебе алхимию круче твоей. Считай, урок первый. Остальное покажу, когда снимем крышку.

Я отступил от стола, размял поясницу и наконец огляделся.

Двор заливал жёлтый свет. По стенам горели светильники, над столешницей висел отдельный фонарь, а небо над башней было чёрным и всё в звёздах.

В животе у меня заурчало так, что глухой бы услышал.

Приехал я сюда на рассвете, а сейчас глубокая ночь. Целый день ушёл на железо и коренья. Ни обеда, ни заката, ни того, как хозяйка зажигала лампы.

И тут я вспомнил про кучера.

Мужик, надо полагать, так и торчал за гребнем холма, куда я усадил его на рассвете. И честно отрабатывает обещанную доплату за простой единственным доступным ему способом.

Придётся его обрадовать. Простой затянется ещё часов на двенадцать, не меньше.

Вот тебе и заглянул на полчаса поговорить о найме…

Глава 2

— Ты сегодня ел хоть раз, мастер на все руки? — спросила Каталина, пока я разминал поясницу.

Стоп. Мне послышалось, или в голосе хозяйки минного поля появилась забота? Утром эта женщина держала меня на прицеле трёх десятков багровых пилюль и обещала выгнать через минное поле без тропы, а вечером её вдруг заинтересовал мой желудок. Быстро мы поладили. Ещё пара таких визитов, и она начнёт вязать мне носки.

— Твой живот ревёт так, что мыши в клетках вздрагивают, — Каталина кивнула на дверь в башню. — Идём, поужинаем. И раз уж ты наворотил у меня столько работы, покажу тебе одно место. Особенное.

Особенное место в доме алхимика. По моему опыту, именно такими словами обычно описывают пыточную. Впрочем, после целого дня с ключами и кореньями я согласился бы и на пыточную, лишь бы там кормили.

Перед уходом я ещё раз проверил куб. Голубая ниточка пламени не дрожала, рунический контур держал температуру сам, а обе отводные линии оставались холодными. Теперь аппарат можно было оставить без присмотра: ближайшие двенадцать часов от нас требовалось одно — не лезть к нему с умными руками.

Оставался кучер.

До гребня и обратно ушло минут двадцать. Мужик выслушал новость, что обещанный простой растянется до утра, тяжело посмотрел на башню и потребовал ещё две серебряные монеты «за работу в зоне боевых действий». Я дал три. Последнюю — за то, чтобы он не рассказывал в городе, как приличные рестораторы заставляют людей ночевать в телеге.

Когда я вернулся, Каталина ждала у двери в башню и нетерпеливо постукивала носком по камню.

— Теперь всё? — спросила она.

— Если по дороге к столу не найдётся ещё одного забытого человека, то да.

Мы прошли через холл в овальный зал, и Каталина свернула к винтовой лестнице, той самой, что уходила в верхнюю башенку.

Лестница оказалась старше всего, что я видел в этом доме. Ступени были выбиты прямо в камне, и за века подошвы продавили в них гладкие лунки, по две на каждую ступень. Сотни ног ходили тут изо дня в день, поколение за поколением, а теперь на всю лестницу осталась одна хозяйка, и та поднималась молча. В стенных нишах вместо факелов теплились магические светильники, и добрая половина уже выгорела до тусклой точки.

Я ставил ноги точно в чужие отпечатки, и размер, к слову, совпадал. Видимо, у звездочётов и поваров похожая судьба: и те и другие всю жизнь бегают вверх-вниз по лестницам.

Подъём закончился люком. Каталина упёрлась ладонями и толкнула створку.

СКРРРЫ-БАМ!

Старые петли провернулись с визгом, дерево хлопнуло о камень, и в лицо ударил ночной ветер. Пропустив меня вперёд, она вышла на площадку вслед за мной.

Я огляделся и присвистнул.

Посреди площадки, под остатками разбитого купола, стоял телескоп. Труба в два моих обхвата и длиной с рыбацкую лодку целилась в небо. По бронзовому корпусу вились руны, между кольцами крепежа мерцали кристаллы, а вся эта махина сидела на поворотном механизме из шестерней, каждая размером с тележное колесо. Где в нём кончалась механика и начиналась магия, разобрал бы разве что сам покойный звездочёт.

И при этом телескоп словно жил. Кристаллы на корпусе мерцали в своём ритме, шестерни блестели свежей смазкой. Купол над ним рассыпался, перила крошились, а трубу продолжали чистить день за днём.

Каталина прошла мимо телескопа не глядя, для неё эта громадина давно стала привычной мебелью. Обогнув шестерни, она направилась к одному из зубцов площадки. Там, где не задувал ветер, стоял столик с парой кресел, на подлокотнике лежал сложенный плед. Она повела рукой над столешницей, и, послушно выныривая из пространственного хранилища, на дерево один за другим опустились горшочек, миска и пара ложек.

Я же подошёл к краю площадки и встал между зубцами.

Внизу лежала темнота холмов, за ней темнота степи, а на самом горизонте рыжим светом горели огни города Звезды Полуночного Раскола. Над всем этим стояло небо, забитое звёздами от края до края.

— Теперь понимаю, почему ты здесь поселилась, — сказал я. — За такой вид можно простить этой башне и лестницу, и минное поле в придачу.

— Садись ужинать, — отозвалась Каталина. — Вид красивый, спорить глупо. Только дело вовсе не в нём.

А в чём тогда? Ладно, зайдём с другой стороны, тем более что живот уже проголосовал за стол всеми внутренностями.

Я подошёл и оглядел сервировку.

Каша с мясом в горшочке и миска солёных огурцов. Всё. Скромнее ужинают разве что монахи в пост.

— Я в город за припасами давно не выбиралась, — Каталина вдруг отвела взгляд и поправила косынку. Кажется, впервые за день ей стало неловко. — Живу тут просто. Ем что есть.

Одиннадцать лет наедине с котлом кого угодно посадят на кашу. Так, хватит. Это мы сейчас исправим.

— Кашу оставь на завтрак, — сказал я. — Сейчас я тебя угощу. Из своих запасов.

— Кухня внизу, — она подняла бровь. — Пока спустишься, пока растопишь плиту, пока приготовишь. Час, если ты быстрый.

— Всё нужное у меня с собой, и почти всё уже готово. Мне нужно пять минут и край твоего стола.

Каталина смерила меня долгим взглядом и опустилась в кресло.

— Удивляй. У тебя это, признаю, выходит.

Я запустил руку в перстень.

На стол легли круглый хлеб в твёрдой корке, пара помидоров, пучок салатных листьев и увесистая колбаска, перетянутая бечёвкой. Мясо мега-крокодила, копчёное и выдержанное, моя походная гордость. Следом я поставил две походные чашки. Пару солёных огурцов позаимствовал из миски хозяйки, пообещав себе вернуть их ей же, но в лучшем виде.

Дальше руки всё сделали сами. Тысячи вечеров у разделочного стола дают о себе знать.

Нож прошёлся по хлебу, и ломти легли стопкой, роняя крошки. Бечёвка треснула, и от первого же лепестка колбасы по площадке поплыл запах дыма и копчёного мяса, густой и тяжёлый, от такого просыпаются соседи. Помидоры пошли кружками, брызгая соком на доску, огурцы легли вдоль, пластинами. На кончике пальца вспыхнул фиолетовый язычок Пламени Бездны, укрощённый до свечного огонька, и я повёл им вдоль ломтей. Хлеб зашипел, по краям выступила золотая корочка, и к дыму колбасы добавился запах гренок, тот самый, на который в любом доме сползается на кухню вся семья.

Собрать сэндвичи было делом недолгим: тёплый хлеб, лист салата, лепестки колбасы внахлёст, кружок помидора, пластина огурца, снова хлеб. Придавить ладонью, чтобы держалось.

В кастрюльку я налил воды и высыпал горсть ягод, местную родню облепихи. Фиолетовый огонёк обнял дно, вода тронулась паром, ягоды всплыли и заблестели. Я положил ладонь на бортик и запустил «Концентрацию»: энергия сжалась, рассыпалась мелкой пылью и ушла в отвар вместе с ягодной кислинкой. Семь тактов дыхания на закрепление, и под поверхностью заиграло тёплое золото.

Я разлил отвар по чашкам, убрал лишнее обратно в кольцо и отступил на шаг.

— Прошу к столу.

Мы устроились в креслах. Каталина взяла сэндвич двумя руками и, поднеся его к глазам, осмотрела со всех сторон. Понюхала. Заглянула под верхний ломоть хлеба. Полный протокол проверки незнакомого реагента.

— Отравить мастера алхимии в её собственном доме, — заключила она. — Затея настолько глупая, что на неё способен разве что гений.

И укусила.

ХРУСТ.

Корочка треснула под зубами, как первый лёд. Следом раскрылось остальное: лепестки копчёного мяса отдали дымный жир, помидор брызнул сладким соком, огурец ответил солью и вторым хрустом, а тёплый хлеб собрал всё это в один долгий вкус. По запястью Каталины сбежала капля томатного сока, и она слизнула её на чистом рефлексе, забыв про манеры.

Каталина замерла с набитым ртом.

Прожевала, медленно, с закрытыми глазами. Строгое лицо, которое она держала весь день, смягчилось, на скулах проступил румянец. Второй укус вышел уже по-человечески жадным, крупным, с хрустом на всю площадку, и на пару минут хозяйка башни выпала из разговора целиком. Красивая смуглая женщина сидела под звёздами, ела сэндвич и жмурилась от удовольствия.

— Это восхитительно, — сказала она наконец, ещё раз оглядев надкушенный край. Видимо, искала там формулу. — Я за свою жизнь перепробовала всякое, от гильдейских банкетов до походной сухомятки. Но такое ем впервые.

Она потянулась к чашке и отпила.

Сейчас кислинка, следом мёд, а потом тёплая волна раскатится по каналам от горла до кончиков пальцев. Проверено на себе. Брови Каталины поползли вверх, и чашку она опустила куда медленнее, чем поднимала.

— Глубина какая, — она покрутила чашку, глядя сквозь пар. — Ты снова умудрился меня удивить. Насыщение такого класса дают ученикам в старших сектах. В Гильдии подобные техники большая редкость, их запирают в архивах для верхних рангов.

— Так я и есть ученик, — я пожал плечами. — Личный ученик грандмастера алхимии Игниса. Просто именем учителя я предпочитаю не размахивать. Чужое имя — не мастерство. А вкусно кормить людей вообще моё призвание.

Я взял свой сэндвич и наконец поужинал сам.

А что, недурно. Копчение легло ровно, жирок распределился как надо. Разве что остроты бы сюда. Горчицы. Обычной ядрёной горчицы, от которой прошибает до затылка. Здешний мир прекрасно освоил перец, а вот горчицу проспал. Ставим зарубку: найти подходящее зерно и исправить это упущение. Озолочусь на одних сосисках.

Мы доели, и я разлил остатки отвара по чашкам.

Сытость расползлась по телу тёплой волной, кресло держало спину, плед перекочевал на колени хозяйки. Внизу тлели огни города, над головой висели звёзды, и молчать под ними было легко и просто.

— Так почему всё-таки башня? — спросил я, когда чашки опустели наполовину. — Ты сказала, дело в другом. Если вид ни при чём, тогда что тебя здесь держит?

Каталина долго молчала. Потом коротко кивнула, и кивок этот предназначался ей самой. Кажется, одного дня, исправленного куба и сэндвича хватило, чтобы я перебрался из посторонних в какую-то другую, пока безымянную категорию.

— Мой прапрапра-очень далёкий дед построил эту башню, — сказала она. — Основатель рода. В хрониках его звали Небесным Звездочётом.

Дальше она говорила долго, глядя поверх зубцов в темноту, и я слушал, стараясь пореже звякать чашкой.

Основатель наблюдал звёзды и создавал из их узоров техники. Каждая рождалась из рисунка неба конкретной ночи и потому выходила единственной в своём роде. Он поднялся до пятой ступени, а когда пришло время покидать этот мир, оставил роду башню с телескопом. Ученики разошлись по свету и унесли техники с собой. Род начал слабеть: каждое поколение рождалось с меньшим талантом, чем предыдущее.

Каталину растили наследницей. Каталоги созвездий и карты восхождений от зари до зари. А её тянуло к алхимии: звёзды далеко, а человек, которому плохо, всегда рядом, и ему можно помочь прямо сейчас, было бы зелье. Семья запретила ей даже думать об этом ремесле: для рода Астрелл алхимия была торгашеским делом и позором. Тогда она собрала вещи и сбежала в город, в Гильдию.

В Гильдии дела пошли хорошо. Она училась днями и ночами, мечтала создавать эликсиры, которые спасают безнадёжных больных, получала ранг за рангом, и мастера обещали ей место преподавателя. Там же она встретила мужа, целителя из соседнего цеха. Они спорили обо всём подряд, от дозировок до устройства мироздания, и несколько лет её жизнь была ровно такой, какой она хотела.

На этом месте голос Каталины впервые дрогнул. Дальше будет плохо. Такие истории почти всегда заканчиваются одинаково.

Потом заболел муж — той самой болезнью, лекарство от которой сейчас томилось во дворе. Целители развели руками, архивы Гильдии оказались бесполезны. Каталина поклялась, что сделает лекарство сама. Муж отговаривал, просил провести отпущенный ему год рядом, а она жила в лаборатории, потому что ей всё казалось: ещё один синтез, ещё одна попытка, и она успеет. Она варила. Ему становилось хуже. В конце она всё же сидела у его постели, с последней версией состава в руках, и он умер, держа её ладонь. Состав она вылила.

Дальше было просто. Так она и сказала, «дальше было просто», ровным сухим голосом. Она перестала брать заказы, продала дом, скупала редчайшие ингредиенты и выпрашивала доступ в закрытые архивы. Коллеги считали её сумасшедшей. Потом один из её синтезов разнёс цех Гильдии. Стены выдержали, люди уцелели, но этого хватило: её лишили ранга и изгнали. Единственным местом, где она могла работать дальше, осталась родовая башня, из которой она когда-то сбежала. Родители к тому времени умерли от старости, и дом стоял пустым. С тех пор пошёл одиннадцатый год.

Каталина подняла глаза к небу, и последние слова достались уже звёздам.

— Мужа уже вернуть нельзя. Но лекарство будет создано. Чтобы следующая, которая сядет у чужой постели с пробиркой в руках, успела.

Она замолчала и осталась сидеть так, запрокинув голову к звёздам.

Вот теперь всё на своих местах.

Одержимость, минное поле, мыши на полках, каша с огурцами на ужин. Одиннадцать лет человек платит по счёту, который выставил себе сам. Клятва умирающему мужу весит побольше любой клятвы Небу: Небо хотя бы отпускает, когда долг закрыт, а такая держит до последнего вздоха.

Оставив её наедине с этой тишиной, я откинулся в кресле и стал смотреть на небо.

Звёзды висели густо, слоями, от крупных и ярких до серебряной пыли. Взгляд сам собой сполз с них на трубу телескопа, задранную в ту же высь, и обратно на звёзды. Потом снова на трубу.

И тут мне захотелось в него посмотреть. Так в детстве тянет к запертой двери, за которой взрослые прячут интересное. Подойди и загляни. Хоть одним глазом.

— Можно? — я кивнул на телескоп. — Любопытно взглянуть на звёзды через такую махину. Как им пользоваться?

Каталина повернула голову, оторвавшись от неба.

— Приложи ладонь к кольцу у окуляра и влей энергию. Труба сама наведётся и раскроет фокус, так её строил основатель. — Она помолчала. — Только предупреждаю сразу. Последнюю сотню лет телескоп молчит. Силы рода иссякли, дед вливал в него всё, что имел, а труба оставалась холодной. Чужаков же она отвергала всегда, с самого первого дня. Так что попробуй свою удачу, если хочешь.

Проверим, насколько хороша моя удача.

Я подошёл к телескопу и, встав на приступку у окуляра, приложил ладонь к бронзовому кольцу. Металл обжёг ладонь холодом. Я потянул из Звёздного Моря ровную нить силы и повёл её в трубу.

Труба забирала энергию молча.

В окуляре стояла темнота. Глухая, сплошная.

Ну вот и ответ. Отвергла труба гостя, сто лет молчала и ещё сто промолчит. Жаль, я уже настроился…

По краю темноты вспыхнула звезда.

За ней вторая, третья, десятая, и вот уже весь периметр окуляра горел кольцом огней. Кольцо дрогнуло и поплыло по кругу, медленно набирая ход. А в центре из звёздной пыли начали собираться рисунки: фигуры зверей, весы, колесницы, серпы и короны. Символы сменялись слишком быстро… стоп, а перевёрнутый смерч мне знаком.

Узоры мелькали всё быстрее, чистая перемотка.

Точно. Подводный грот. Седьмая фреска, чёрная плита с девяноста девятью точками, водоворот из звёзд над бесконечной степью. Даэгон и его шестеро товарищей, чьё наследие перестроило моё море души.

Выходит, основатель рода Астрелл черпал из того же колодца, что и Основатели поселения? Небесный Звездочёт, который снимал техники прямо с неба, и Даэгон, вырезавший звёздные моря в базальте. Между ними либо знакомство, либо общий учитель, либо звёзды в этом мире вообще раздают техники всем, кто умеет смотреть. И как в эту компанию вписалась женщина, которая варит лекарство в перегонном кубе?

Круговерть в окуляре встала.

Разом. Перемотка оборвалась, и звёздная пыль стянулась к центру, складываясь в один образ.

Два огромных человеческих глаза, сотканных из звёзд. Закрытых. Веки из серебряных нитей, ресницы из искр, и от края до края каждого глаза уместилась бы вся площадка этой башни.

Спят, значит. Ну да, логично. Сто лет труба молчала, тут кто угодно выспится. Только вот жёлтый глаз с крестами зрачков в моём Звёздном Море уже есть, теперь ещё пара новых, звёздных. Коллекция чужих глаз растёт с каждым месяцем, скоро можно открывать кунсткамеру.

А потом глаза открылись.

Мгновенно, без предупреждения. Зрачки из звёздной черноты нашли меня. Сквозь линзы и бронзу, сквозь бездну, от одной мысли о которой стыла спина. Взгляд подцепил меня, как крючок рыбу, и потянул.

Площадка под ногами растворилась. Холод бронзы под ладонью исчез, звуки ночи стихли, и моё сознание сорвало с места и понесло туда, в звёздную космическую даль, навстречу распахнутым глазам.

Полёт оборвался без удара: меня просто поставили, как фигурку на игровую доску.

Так, без паники. Сердце молчало, дыхание пропало, веса не было. Знакомый комплект из погружений в Звёздное Море: тело так и стоит у телескопа с ладонью на бронзовом кольце, а сюда уехала только моя светлая голова. Проходили. Вопрос лишь в том, прилагается ли к поездке обратный билет.

На воспоминание происходящее походило мало. Воспоминания крутятся сами, как заезженная пластинка, а здесь всё висело и ждало. Ждало, подозреваю, меня.

Я огляделся.

Подо мной лежала круглая каменная площадка, и висела она прямо в открытом космосе. Чёрная бездна во все стороны, звёзды лежали слоями, и от этой глубины подташнивало. Вокруг площадки вращались кольца, штук пять, одно в другом, и по каждому ползли звёздные карты созвездий. Линии и точки сплетений выглядели как карты энергетических узлов из отцовских свитков, только вычерченные по небу.

Край площадки, сразу за краем бездна. Гостей сюда, судя по всему, доставляли исправно, а обратную дорогу каждый искал сам. Прекрасная планировка, архитектору моё почтение.

А потом в центре чёрного неба разгорелись они. Те самые глаза из окуляра, каждый размером с хорошее озеро.

— Ну и что на этот раз? — поинтересовался я у космоса.

И космос мне ответил.

Взгляд упал на меня, и следом ударил луч, белый и плотный. Он прошёлся по мне сверху вниз, как просвечивают рыбу, выискивая кости. Кольца обсерватории начали останавливаться, одно за другим.

БОМ-М. БОМ-М.

А среди звёзд проступило лицо. Огромное лицо старика: брови из туманностей, борода из серебряной пыли. Холодный интерес продержался в его чертах секунды три. Потом лицо перекосило яростью.

— КРОВЬ ВИНТЕРСКАЙ! — от голоса зазвенели кольца и задрожала площадка. — Род клятвопреступников, предавших Небо и павших! Ваши имена будут стёрты из-под звёзд, а кровь выкипит до последней капли. Само небо забудет, что вы были!

Что ещё за хрень? Вот так подарочек от фамилии. Мало мне клана с его отрядами зачистки, теперь ещё и лицо в небе с личным счётом к моей крови. Но ответить ему я ничего не успел.

Звёзды раскалились добела, свечение сжалось и хлынуло на меня со всех сторон разом. Давление обрушилось такое, что мысли захрустели, как ледок под сапогом. Проекцию начало продавливать и стирать: по краям сознания поползли трещины, и в них утекало что-то моё, важное, без чего я перестану быть собой.

— Вот чёрт!..

Глава 3

И в тот же миг под ногами шевельнулся камень.

Сквозь пол проступила серая плита. Моя плита, из Звёздного Моря, защитный тотем, выращенный на спаррингах с демонами. Она наложилась на центр площадки и легла так ровно, словно здесь для неё заранее вырезали паз. Недостающая деталь чужой конструкции. Об этом стоило подумать, но сначала предстояло выжить.

Давление нарастало.

Я рванул из системного слота Пятизубую Острогу. Перехватив древко обеими руками, вбил зубцы в плиту и опёрся, как на посох. Спина выпрямилась. Трещины перестали расползаться, хотя свет продолжал давить, будто на плечи лили расплавленное серебро.

— Я по чужим счетам платить отказываюсь, — выдавил я сквозь гул. — Есть претензии к Винтерскаям, которые умерли тысячи лет назад? Предъявляй им. А того, кто стоит перед тобой, суди по его собственным поступкам.

Красиво сказал. Только расклад был очевиден обоим: ещё один такой удар в полную силу, и от моей проекции останется пустота.

И тут всё замерло.

Свет застыл, как остановленная киноплёнка. Гул смолк. А Острога дёрнулась в руке, вырвалась из плиты и пошла вверх, к звёздному лицу: старик тянул её одним взглядом. Пальцы я разжал в последний момент, чтобы меня попросту не уволокло следом.

Острога зависла перед глазами-озёрами. Под этим взглядом на её древке начал проступать знак: багор, волна и звезда над ними, сплетённые в одну печать. На своей Остроге я помнил каждую царапину. А это клеймо вылезло на древке впервые.

— Невозможно, — произнёс старик, и ярость в его голосе впервые ослабла. — Кровь клана, чьё предательство погубило моего друга… и избранный продолжатель его Пути. В одном сосуде.

Он хмурился долго. Кольца стояли мёртво, застывший свет держал меня за горло, и где-то там, наверху, шёл спор обо мне, на который меня пригласить забыли.

— Путь моего друга не мог сделать случайный выбор, — сказал наконец Звездочёт. — Да будет так.

Острога скользнула вниз и вернулась в ладонь, послушная, как всегда. Давление исчезло разом, будто с плеч сняли гору. Проекция снова слушалась меня от макушки до пяток.

Прятать Острогу в слот я поостерёгся.

Вместо этого расправил плечи, перехватил древко поудобнее и несколько секунд смотрел вверх, проверяя, что старик действительно закончил. Закончил: свет держался ровно, кольца стояли, лицо среди созвездий ждало.

— У вас тут со всеми гостями так, — я кивнул на застывшие кольца, — сначала распыляют, потом знакомятся? Или для меня подготовили особую программу?

Извинений от лица в небе я не ждал: существа такого масштаба извиняются примерно никогда, я это ещё по черепахе усвоил. Зато откуда взялась эта вражда, мне требовалось выяснить позарез. Чтобы защищаться от чужой истории, её надо хотя бы знать.

— Откуда ты знал Небесного Рыболова? — спросил я уже без усмешки. — И почему в его гибели виноваты Винтерскаи?

Звездочёт нахмурился. Между звёзд полыхнула вспышка, белая до рези, и мир сложился, как карточный домик, чтобы тут же собраться заново.

Космос исчез. Я стоял на мраморном полу, среди колоннады, уходившей вверх на добрых полсотни метров. Обсерватория, только внутренняя: купольный потолок с живыми созвездиями и телескоп в центре зала. Рядом с этой махиной труба Каталины сошла бы за детскую подзорную трубу.

А у телескопа стоял старик. Уже в человеческий рост, из плоти, во всяком случае с виду. Халат до пят, из тех одеяний, в которых удобно только левитировать, белая борода до пояса, волосы стянуты нефритовой заколкой. Образцовый мудрый старец, хоть сейчас на гравюру «наставник встречает ученика». Вот только пять минут назад этот наставник обещал выкипятить мою кровь, и о таких мелочах я предпочитаю помнить даже в мраморных декорациях.

— Слова лгут даже тогда, когда говорящий честен, — произнёс он. Голос стал человеческим, только внутри него по-прежнему гудело что-то огромное. — Я покажу тебе свою память. Смотри сам и суди сам.

Поведя рукой, он погасил купол. Созвездия стекли к краям, а в центре развернулась проекция, широкая, как небо над степью.

Рана. По-другому это назвать язык отказывался: в самой границе неба, там, где мир должен заканчиваться ровным куполом, зияла рваная прореха с лохмотьями света по краям. Из прорехи лился поток. Живой, чёрно-багровый, из тысяч крылатых, рогатых, чешуйчатых и многоруких тел.

Легионы шли волнами, и навстречу им поднимались армии: секты на летающих мечах и имперские колонны, а над всеми возвышались одиночные фигуры такой мощи, что от их ударов гнулся горизонт. Сверху же, из повреждённой небесной сети, сыпались осколки. Они падали в разные земли, как звёзды, и там, куда били, вспухали новые проломы поменьше. Из каждого тоже лезло.

Мировая Рана. Теперь понятно, почему местные летописи поминают демонов так буднично. Было время, когда эта дрянь сыпалась людям на головы в прямом смысле.

Картина сменилась.

Тот же старик, только моложе лицом, стоял над звёздной картой размером с площадь и двигал по ней светящиеся фигуры. Расчёт читался без пояснений, я такие схемы рисовал на кухонной доске перед каждым большим банкетом: кто какой участок держит и кто наносит главный удар. Главный удар здесь был один. Фигура рыбака с исполинским багром должна была зацепить края Раны и стянуть их, как стягивают расползшийся мешок.

Пока он тянет, он беззащитен, поэтому вокруг союзные армии держали опорные узлы, закрывая его от демонических владык. Так, а кто держит узлы? Один из них, ближний к Рыболову и самый жирный на схеме, был отмечен знаменем: переплетённые змеи, кусающие друг друга за хвосты.

Герб с перстня на моём пальце. Клан Винтерскай поклялся привести на этот участок свежую армию.

Третья картина ударила под дых.

Назначенный час настал, а участок под знаменем змей стоял пустой. Просто пустой: голый кусок поля между камнями. Соседние рубежи держались из последних сил. Построения сект таяли, старейшины закрывали собой бреши, обещанные чужой клятвой. Потом оборона лопнула.

В прорыв хлынули демонические владыки, туши размером с холм, и покатились туда, где висел в воздухе Рыболов, уже связанный собственной техникой, с багром, вросшим в края Раны. Отпустить он мог в любой момент. Отпустить, уйти, и никто бы его не упрекнул. Но он остался.

Удары владык падали на него один за другим, а он висел и тянул, и Рана закрывалась метр за метром, пока приток новых легионов вовсе не иссяк. Война переломилась в этот час.

Тело оседало, свет вокруг фигуры с багром гас. Такие раны уже никто не лечит.

Четвёртая картина оказалась самой мерзкой.

Демоны, отрезанные от подкреплений, выдыхались и пятились. И вот тогда, именно тогда, на поле вышла свежая армия под знаменем змей. Отдохнувшая, сытая, в полном составе. Винтерскаи ударили по измотанному противнику и покатили его, как тесто скалкой.

Следом шла вторая волна, и от неё меня передёрнуло. Над каждым поверженным демоном воины клана вставали в круг, вспыхивала родовая техника, и из тела вырывали накопленную силу и ядра. Досуха. Конвейер. Знакомая картинка: другой зал, другой круг и младенец в центре. Тысячи лет клан применял этот подход к врагам, а потом привычным движением применил его к собственной неугодной крови. Ко мне. Только в отличие от демонов забрал вместо ядер звёзды.

Проекция показала ещё немного. Запоздалый удар объявили решающей победой Винтерскай, знамя со змеями чествовали по всем землям, а остатки вторжения дочищали ещё долгие годы. Один из вторичных проломов, тот, что зиял на месте упавшей звезды, запечатывал практик в белых одеждах. Сине-серебряная дымка, Звёздный Провал… Этим запечатывающим практиком был Небесный ключник.

Уцелевших там владык и военачальников его печать превратила в то, что город теперь вежливо называет Непокорёнными Демонами и использует как тренажёрный зал.

Купол погас. Созвездия вернулись на свои места.

Я стоял и складывал мозаику, и она, зараза, складывалась без зазоров. Багрот называл себя командиром элитного отряда легиона, и вот он, его легион, тот самый поток из Раны. «Багряный Разлом» с его десятью тысячами жизней родом из войны, где убитых считали сотнями тысяч. Да и Звёздный Провал под боком у города оказался шрамом всё того же сражения. Я месяцами ходил по следам одной древней войны и до этой ночи шёл по ним вслепую.

И родословная. Огонь Винтерскаев, который гасит демоническое пламя и перемалывает его в укрепление тела. Удобное свойство для клана, веками вырывавшего силу из демонических туш, правда? Такое либо даруется свыше, либо выращивается практикой, поколение за поколением, трофей за трофеем. Гипотеза, всего лишь гипотеза. Вслух я её выкладывать погожу.

Но был в этой мозаике один зазор, и я в него упёрся.

Клятва нарушена, это факт, пустой участок я видел своими глазами. Рыболов погиб из-за прорыва именно там, тоже факт.

А вот почему армия опоздала, проекция промолчала. Задержали намеренно, выжидая, пока обе стороны истекут кровью? Или их самих перехватили и разбили по дороге? Между подлостью и бедой лежит пропасть, и приговор целому роду зависит ровно от того, на каком её краю стоит правда.

— Я видел пустой участок и видел, чем это закончилось, — сказал я. — Клятву нарушили, тут спорить глупо. Но покажи мне доказательство умысла. Чем подтверждено, что Винтерскаи опоздали нарочно?

Звездочёт молчал долго. Созвездия на стенах успели проползти пару делений, прежде чем он ответил.

— Ничем, — сказал он ровно. — Истинная причина задержки скрыта даже от звёзд. Прямых доказательств умысла у меня нет.

Надо же. Признал. Существо, способное стирать сознания взглядом, признало пробел в собственном обвинении. За одно это я готов был накинуть ему пару баллов уважения.

— Но клятва была нарушена, — продолжил он, и голос снова налился тяжестью. — Мой друг принял на себя удары, предназначенные для чужих щитов, и раны его оказались смертельными. А Винтерскаи явились к дележу победы, свежие и жадные. Для меня они предатели, и такими останутся, пока звёзды помнят ту войну. Тебя же… — он смерил меня взглядом, — тебя выбрал Путь моего друга. Этот выбор я оспаривать права не имею. Жить будешь.

Внутри отпустило. Всё-таки тысячелетия в одиночестве пощадили дедов рассудок: гнев гневом, а факты от вымысла он отделял. С такими можно иметь дело.

— Но запомни, наследник Рыбака, — Звездочёт поднял ладонь раньше, чем я успел выдохнуть. — Выбора Пути достаточно, чтобы сохранить тебе жизнь. Для того чтобы я признал тебя достойным продолжателем, его мало. Достоинство подтверждают поступком. Ты покинешь эту обсерваторию, лишь приняв поручение наследия. Моему другу осталось на этой земле незавершённое дело. Заверши его, и право развивать наследие Рыболова станет твоим по заслугам, а благословение павшего перестанет быть авансом.

— Что за дело?

— Тебе рано это знать, — отрезал старик. — Ты слаб. Настолько слаб, что само знание раздавит тебя раньше срока. Путь к Мировой Ране и повреждённому звёздному узлу откроется тебе на четвёртой ступени совершенствования, и тогда же ты узнаешь суть поручения. До того часа от тебя требуется одно: принять обязательство.

Четвёртая ступень. Я на второй, и то без году неделя. Щедрый рассрочный план, ничего не скажешь.

Взвесим. С одной стороны, это билет на выход отсюда, единственный в кассе. С другой… а с другой и взвешивать оказалось нечего. Система Рыболова вытащила меня из умирающего избитого тела на острове. Кормила, когда я подыхал с голоду, вооружала, когда меня шли убивать, и подняла от ловца раков до главы возрождающегося дома. Я обязан Рыбаку жизнью, причём дважды: той, что забрала Москва, и той, что началась на острове. По счетам надо платить. Это правило я держу с первой своей кухни, и ломать его на самом крупном счёте в жизни было бы паршивой идеей.

— Принимаю, — сказал я. — Незавершённое дело твоего друга будет завершено. Как только дорасту до четвёртой ступени, приду за подробностями сам.

Кивнув, Звездочёт повернулся и коснулся пальцем одного из созвездий, горевших на стене обсерватории. Узор вспыхнул, сорвался с камня и ушёл сквозь меня.

Перед глазами развернулся интерфейс Системы. Сам, без вызова. А в нём, ниже привычных разделов, проступила новая строка.

ПОРУЧЕНИЕ НАСЛЕДИЯ

Название: Незавершённое дело

Статус: Запечатано

Условие раскрытия: Четвёртая ступень культивации

Инициатор: Небесный Звездочёт

Награда: Скрыто

Значок раздела обвивали цепи, нарисованные с таким старанием, будто Система опасалась, что я полезу туда ломиком. Я, разумеется, тут же полез. Ткнулся мысленно раз, другой: в ответ всплывало только условие про четвёртую ступень, содержание оставалось глухо запечатанным. Зато строчка «Награда: Скрыто» грела душу. Скрыто, но существует. За выполнение мне, выходит, ещё и заплатят, а это уже разговор в знакомых терминах.

И тут меня стукнула мысль поинтереснее награды.

Старик только что дотянулся до моей Системы. Снаружи. Открыл в ней новый раздел одним касанием созвездия, походя, как хозяин дописывает строку в собственном меню. В интерфейс, который до сих пор видел один я. Стоп. Либо у Звездочёта есть ключи от чужих Систем, либо он сам прикладывал руку к её постройке. Расчёты для закрытия Мировой Раны делал он. Схемы узлов на его кольцах оказались знакомыми с первого взгляда. Так кто ты такой, дедушка, архитектор?

Я открыл рот, чтобы спросить.

И мир выключили.

Обратно меня втолкнуло рывком, как пробку в горлышко бутылки.

Ладонь обожгло холодом бронзы. В уши хлынули звуки: ветер в зубцах да скрип шестерней где-то в механизме. Колени просели, поясница отозвалась тупой болью, и я едва успел ухватиться за приступку.

За зубцами башни стояло позднее утро, солнце забралось высоко и грело камень площадки. А в кресле у столика, укутавшись в плед, дремала Каталина, и тёмные круги под глазами она заработала явно этой ночью.

Я отлепил ладонь от кольца. Пальцы разгибались со скрипом.

Каталина подскочила на первый же шорох. Скинув плед на пол, она оказалась рядом и профессионально, двумя пальцами, взяла меня за запястье.

— Живой, — выдохнула она. — Ты простоял у телескопа почти двенадцать часов. Слышишь? Двенадцать. Пульс держался, дыхание держалось, а на голос и на прикосновения ты был как камень. Я хотела оторвать тебя силой и… побоялась. Разорвёшь связь неправильно, и сознание останется там, в трубе. Пришлось дежурить рядом, к утру сморило. — Она сжала моё запястье чуть сильнее положенного и тут же отпустила, будто спохватившись. — Последние сто лет эта труба молчала для всей моей семьи. Дед умер, так и держась за кольцо. А тут чужак, с первого раза… Я уже решила, что твоё сознание сгорело в лучах и ты останешься стоять тут вторым телескопом. То, что ты очнулся, честное слово, чудо.

— Всё в порядке, — я размял шею и выдал ей самую беспечную из своих улыбок. — Звёзды у твоего прапрапрадеда и вправду запоминающиеся. Такие, что двенадцать часов пролетают как одна минута.

Запоминающиеся, ага. Старый звёздный параноик чуть не развеял меня по небу за одну фамилию, а на прощание вручил задание на дом. Ладно, дед. Счёт я запомнил, и твой, и свой.

Я на пробу заглянул в Систему. Раздел «Поручение наследия» висел на своём месте, обвитый цепями, со скрытой наградой и условием четвёртой ступени. Остальное стояло нетронутым: слоты как слоты, навыки как навыки. Хоть на этом спасибо, ночной ты редактор чужих интерфейсов.

Затем я нырнул вниманием глубже, в Звёздное Море.

Серебристая гладь встретила привычным покоем: звёзды ползли по орбите, дорожки света тянулись по воде. А над гладью, заняв свою половину, лежала серая плита. Зависнув над ней, я впервые всмотрелся по-настоящему.

И хмыкнул.

Форма. Линии на поверхности. Плита один в один повторяла центральную часть круглой площадки из космической обсерватории, той самой, где меня давило звёздным светом. А если мысленно дорисовать вокруг кольца, они ложились в продолжение её граней без единого зазора: чертёж один и тот же, просто мой экземпляр пока вырезан наполовину. Вот, значит, как. Я растил себе щит от демонов, а вырастал, оказывается, фундамент. Основание под что-то, чему только предстоит встать на этом месте. Обсерватория? Дом? Поди угадай: чертёж у архитектора, а архитектор ушёл со связи на самом интересном вопросе.

— Ив! — голос Каталины выдернул меня на поверхность.

Она стояла у люка, придерживая крышку, и глаза у неё горели так, что хоть прикуривай. От ночных страхов в этой женщине остался разве что помятый плед.

— Положенные двенадцать часов вышли совсем недавно, мастер на все руки! — она нетерпеливо стукнула ладонью по створке. — Идём проверять лабораторию. Я хочу знать, что у нас получилось.

Каталина нырнула в люк первой, не дожидаясь ответа. Я подобрал с пола её плед, бросил в кресло и полез следом.

Изнутри разговор со Звездочётом занял минут пятнадцать. Снаружи прошла почти половина суток.

А хозяйку башни моё небесное наследство волновало ровно настолько, насколько повара в разгар банкета волнует чужая свадьба. У алхимиков свои приоритеты.

Мы спускались по винтовой лестнице, попадая ногами в те же выбитые лунки, что и ночью, когда я лез сюда поглазеть на звёзды через дедову трубу. Теперь я точно знал хотя бы одно: Небесный Звездочёт воевал рядом с Рыболовом. Но какое место среди них занимали Даэгон и остальные Основатели, вырезавшие звёздные моря в базальте под водой, по-прежнему оставалось загадкой.

— Огонь под кубом я погасила около часа назад, когда вышли положенные двенадцать часов, — бросила Каталина через плечо. — Состав всё это время стоит и остывает.

Она перепрыгивала через ступеньку. Заикнись я сейчас про Основателей — спустила бы меня с лестницы вперёд головой.

Во дворе пахло остывшим металлом и травами. Куб, обвешанный моими вчерашними переделками, стоял на мраморной столешнице и ещё тихо гудел, остывая. Кристаллические узлы дополнительного конденсатора мерцали синим, ледяная рубашка на трубках подтаяла, но ещё холодила, буферная банка была цела. За двенадцать часов ни одного скачка. Мой самодельный уродец отработал полный цикл, хотя рунический контур всё ещё держал внутри остаточное давление.

Каталина шагнула к аппарату и взялась за прижимы крышки.

— Стоять, — я перехватил её запястье. — Под крышкой ещё давление. Сорвёшь прижимы, получишь его в лицо и взорвёшь остаток закладки. Сначала клапан.

— Я знаю, как обращаться с собственным оборудованием, — она выдернула руку.

— С прежним да. А это собрано из запчастей от трёх разбитых установок, и как оно стравливает, пока знаю только я. Дай аппарату минуту, дай составу осесть, и только потом открывай крышку.

Она поджала губы, но отступила.

Я повернул клапан сброса.

Пш-ш-ш-ш-ш!

Патрубок с пружиной дёрнулся, и наружу пошёл пар: тонкая струйка с горьковатым запахом звёздного кардамона. Обеднённый остаток. Через отводные линии за ночь ушли только пар и лишняя влага, а рабочий состав остался в кубе. Давление падало плавно, без рывков.

Когда пар иссяк, мы выждали ещё минуту. Только после этого я откинул прижимы и осторожно приподнял крышку.

На дне куба лежал густой золотистый состав. Его оказалось так мало, что он едва закрывал середину сосуда.

Каталина молча собрала эликсир стеклянной лопаткой и переложила в узкую колбу. Жидкость поднялась в ней всего на два пальца.

— Одна порция, — сказала она.

Я запустил «Духовного кулинара». Вчерашняя версия расслаивалась, как соус, который сняли с огня раньше времени: Зарница тянула в холод, курма в жар, между ними искрило, и держалась вся конструкция на честном слове. Теперь силы шли одним руслом. Жир мега-крокодила связал их намертво, и каждая знала своё место.

— Держит, — сказал я. — Ровно, без расслоения. Состав получился цельным.

Вот только моя уверенность заканчивалась там, где эликсир должен был попасть в живое тело. «Духовный кулинар» показывал, что силы внутри больше не конфликтуют между собой. А вылечат ли они болезнь, какая понадобится доза и не придёт ли следом откат, навык подсказать не мог. Без испытания всё это оставалось красивой теорией.

Каталина подняла колбу к свету. Золотистые капли медленно скользнули по стеклу и вернулась на дно.

— Погоди, — сказал я. — Дай составу отлежаться. В идеале надо прогнать его на мыши, посмотреть дозировку и дождаться отката. Мы пока не знаем, что он сделает с живым телом.

— На мышь не уйдёт ни капли, — отрезала Каталина. — Я не знаю, сколько понадобится Соне, а до следующего синтеза она не доживёт.

Не возражение. Решение.

Каталина сжала колбу в пальцах.

— Ты уверена? — спросил я.

— Нет, — сказала она и посмотрела мне в глаза. — Но это лучший состав, который я держала в руках за одиннадцать лет. Пан или пропал, мастер на все руки. Сейчас всё решится.

А потом развернулась и рванула к дому…

Я догнал её в две секунды. Каталина неслась через овальный зал, прижимая колбу к груди, и остановилась только у стеллажа с клетками. Перед той самой, накрытой тканью.

Она сдёрнула ткань.

Звёздная Соня лежала на боку, свернувшись пушистым шаром. Узор на шёрстке почти угас, мех вылез клочьями, бока едва вздымались. Поилка над ней была полной.

— Она не пила со вчерашнего вечера, — сказала Каталина сухо и ровно, тем самым голосом, каким вчера рассказывала о муже. — У неё та же болезнь, которая съела его. Единственный естественный носитель, какой у меня остался. На мышах я воспроизвожу только её подобие. Ему болезнь отмерила год, ей звёздная кровь растянула срок на одиннадцать лет, и весь этот срок Соня лежит в оцепенении, а каналы у неё сыплются. Родовая сила только придерживает края.

Она подняла на меня глаза.

Я потянулся восприятием к клетке. Мало. Совсем мало, ниже той черты, за которой ждать опаснее, чем действовать. Спорить было не о чем: она выбирала между риском и верной смертью.

— Тогда давай, — сказал я и отошёл на шаг, чтобы не мешать руками. — Я буду смотреть.

Навык у меня заточен под еду, а не под лечение, и разложить чужую болезнь по полочкам он мне не даст. Зато приготовленный мной состав я видел насквозь и мог проследить его путь. Саму болезнь — нет, только лекарство и след, который оно оставит в чужих каналах.

Каталина опустилась на колени перед клеткой и, открыв дверцу, потянулась к зверьку. Пальцы её замерли, не коснувшись шёрстки. Соня на прикосновение не отозвалась никак.

— Держись, маленькая.

Первая капля упала на нос и впиталась без остатка.

Серебристая нить состава разошлась по каналам и, добравшись до разрывов, легла на них, как повязка на порез. Утечка встала. Сила, которая одиннадцать лет утекала из зверька в пустоту, осталась внутри. Потом капля кончилась. Израсходовалась целиком, и дальше не двинулась, а узлы в местах сплетений как были оплавленными комками, так и остались.

— Вторую, — сказал я.

Следующая капля ушла глубже и вся осела в узлах. Оплавленные края начали расправляться, медленно, будто их отпускало изнутри. А потом и эта порция иссякла. Ну вот, ровно то, чего я боялся: два скопления силы порознь, а между ними участки, до которых ни одна не достала.

— Работают, но этого недостаточно. Ещё!

Третья капля связала между собой предыдущие. Порции нашли друг друга и пошли одним потоком, от головы до кончика хвоста, сращивая разрывы и выправляя узлы. Соня вздрогнула всем телом. Где-то в глубине этой сети шевельнулась её собственная сила, впервые за одиннадцать лет никем не придавленная.

Каталина занесла палочку для четвёртой дозы.

— Стоп, — я положил руку ей на плечо. — Хватит. Поток замкнулся, лекарство больше не расходуется. Четвёртая ляжет сверху и порвёт то, что мы только что срастили.

Она замерла. Палочка ходила в её пальцах, и по стеклу колбы плескался состав.

Мы ждали.

Свечение под шёрсткой сначала сжалось, стянулось к центру и почти погасло, и на этом месте у меня самого похолодело под ложечкой. Может, я поспешил. Может, наоборот, четвёртая была нужна.

Потом оно вернулось.

Зверёк засветился изнутри мягким серебром, просвечивая шёрстку насквозь. Узор на боках вспыхнул и разгорелся, каждая точка отдельно. Соня открыла глаза, огромные и чёрные. На лбу у неё, закручиваясь спиралью, прорезался рог, а вокруг лапок зажглись и поплыли по воздуху крошечные звёзды.

Каталина подалась вперёд.

— Мутации нет, — сказала она, и голос у неё сел. — Это её ступень. Она встала на порог одиннадцать лет назад, за неделю до того, как слегла. Родовая сила набрала своё, а болезнь оборвала перестройку на середине и держала её там. Состав снял болезнь, и Соня просто дошла до конца. Без спячки, без кокона. Ей и не нужен новый, старый она так и не отработала.

— Сходится, — подтвердил я. — Вся сила, что сейчас идёт, идёт из неё самой. Лекарство только разобрало завал.

Соня вскочила на лапки и пробежала круг по клетке, оставляя за собой короткий шлейф искр.

Осев с колен на пол, Каталина поставила колбу рядом обеими руками, бережно, будто та могла разбиться от одного взгляда. Потом закрыла лицо ладонями и замерла.

Отвернувшись к стеллажу, я дал ей минуту.

— Он просил меня посидеть с ним, — сказала она наконец, глухо, из-под ладоней. — А я отвечала: ещё одна попытка, ещё один синтез, и я успею. Одиннадцать лет я твердила эту фразу пустой комнате. — Она отняла руки. Глаза были сухими и красными. — Сегодня она наконец кончилась.

И замолчала, глядя на клетку. Знакомое лицо. Так смотрит повар в зал, когда последний гость ушёл, а ты стоишь с полотенцем на плече и не понимаешь, куда девать руки.

Соня остановилась и, подняв мордочку, чихнула. Над её носом лопнула искра.

— Будь здорова, — машинально сказала Каталина.

Мы рассмеялись коротко и нервно.

Она поднялась и, отряхнув платье, повернулась ко мне. Тон вернулся деловой, только ладонь так и осталась лежать на прутьях клетки.

— Ты обещал научить меня лучшей алхимии. — Пальцы её ходили по прутьям туда-сюда. — Я хочу узнать принципы. Тот порядок, в котором ты обработал мои ингредиенты. Раздельная подготовка, посредники, жировая основа, длительное томление. Всё целиком…

Каталина помолчала, всё ещё глядя на выздоровевшую Соню. Потом кивнула, словно окончательно решила что-то для себя.

— Научи меня, и я соглашусь на твоё предложение, — сказала она. — Получишь своего алхимика, Ив Винтерскай. Буду работать на тебя, варить твои концентраты и всё остальное, что потребуется.

Ещё вчера она обещала взорвать меня за пустой трёп, а сейчас я всё-таки заполучил мастера, ради которого сюда и приехал. Осталось согласовать пару мелочей и возвращаться в город…

Глава 4

— Условия, — сказал я.

— Какие?

— Мне нужен мастер, который освоит принципы работы и готовки и сам запустит и будет поддерживать производство, без меня постоянно стоящего за плечом. Месяц я буду стоять рядом и показывать, а дальше ты работаешь одна. — Я посмотрел ей в глаза. — Для начала придётся найти дешёвую замену жиру мега-крокодила и другим ингредиентам, а потом опустить цену настолько, чтобы твоё лекарство мог купить даже докер из нижнего яруса, а не только патриархи с горы. Иначе смысла в нём будет практического очень мало. Лекарство есть, но купить его невозможно.

Каталина выдержала взгляд.

— Тогда и у меня есть условия. Сначала контрольная серия, три десятка животных на моей мышиной модели, пройдем все стадии, какие я сумею воссоздать. Пока я не знаю дозировок и побочек, за ворота моей мастерской к людям не уйдёт ни одной склянки. И запомни сразу: состав снимает эту болезнь и лечит только то, что она разъела. Старые травмы каналов, врождённые дефекты и последствия других техник он не исправит. Обещать людям чудо я не позволю.

— Принято.

— Исследования продолжаются, — она чуть сжала прутья. — Работу над составом я не бросаю. И Соня едет со мной.

— Само собой.

— Тогда идёт. Твои рыбные концентраты я освою, как и прочие составы для ресторана и торгового дома. Лаборатория при этом остаётся моей: оборудование, реактивы с архивом, всё переезжает целиком.

— Само собой, — повторил я.

Каталина нахмурилась, будто вспомнила ещё одну занозу.

— Есть Гильдия. Моего ранга больше нет, и любая склянка с моим именем для них вне закона.

— Значит, склянок с твоим именем не будет. Лабораторию оформим как ремесленное производство дома Винтерскай, тебя — как исследователя и главу. Пищевые концентраты пойдут под моей Фамилией. Гильдия уже выяснила, сколько стоит лезть к этой печати без спроса.

— Удобно, — Каталина прищурилась. — Что ещё ты решил спрятать в мелком шрифте?

— Через месяц пойдёшь со мной на Битву алхимиков. Вторым помощником, первым идёт Леон, повар с моей кухни. Ранг по правилам нужен тому, кто принимает вызов, а не тем, кто стоит у его стола.

— И сообщаешь ты об этом после того, как я согласилась?

— До согласия это звучало бы как попытка торговаться.

Она секунду смотрела на меня, потом фыркнула.

— Сопляк.

— Считаю, договор заключён.

— И животные, — добавила она. — Все подопытные.

Я перевёл взгляд на стеллаж. Клетки с мышами, две с ящерицами, что грелись под светильниками, аквариум с жабами, и ещё одна, откуда на меня смотрела пара настороженных глаз, принадлежавших не то белке, не то помеси белки с уткой. И Соня, которая уже сидела на задних лапках и деловито умывалась.

— Мышей забираем, ящериц забираем. Жаб тоже? — уточнил я.

— Всех. И вон ту, беличью, вместе с клеткой. Плюс четыре вида грызунов из дальнего ряда.

— Целый зверинец, — сказал я, оглядываясь по сторонам и прикидывая количество живности.

— Ты хотел алхимика. — Каталина усмехнулась одним углом рта. — Алхимик без подопытных всё равно что повар без продуктов.

Против такого не попрёшь.

Мы взялись за сборы. Каталина укладывала склянки в ящики с соломой, я разбирал куб под перевозку: отсоединил клапан, параллельный контур, дополнительный конденсатор и ледяную рубашку, обвязал каждый узел ветошью, подписав углём, чтобы на новом месте собрать всё обратно за час. Книги и записи хозяйка ссыпала в пространственное кольцо, ворча, что живое туда к сожалению не сунешь, а активные реактивы под давлением тем более. Клетки и ящики мы вынесли к воротам, составив на садовую тележку.

Через два часа лаборатория опустела. Каталина задержалась у голой столешницы, провела ладонью по мраморному краю, в который за одиннадцать лет въелась копоть, и вышла, не оглянувшись.

Мы вышли за ограду. За гребнем холма, где утром осталась карета, дорога стояла пустая, и колея от колёс успела подсохнуть.

— А где твой возница? — Каталина повела бровью. — Ты вроде добрался сюда не пешком.

— Уехал, — сказал я. — И правильно сделал. Я привёз человека к заминированной башне, велел ждать за гребнем, пообещал вернуться к утру, а появился только сейчас. Мой промах.

— Надо же, — Каталина приподняла бровь. — Ты умеешь признавать промахи.

— Умею. Хотя счёт за простой я бы на его месте всё-таки выставил.

— Вот поэтому ты торговец, а он кучер.

Крыть было нечем.

— Транспорт у меня есть, — сказала она. — Муж собирал повозку для перевозки готовых лекарств. Говорил, что довезти состав целым сложнее, чем сварить.

Подойдя ко второму сараю, тому, что стоял за инструментальным, она распахнула ворота.

Внутри стояла машина, помесь кареты с паровым котлом: широкие ободья, медные трубки вдоль бортов, кристаллический накопитель на месте козел. Под днищем поблёскивали катушки магических амортизаторов, а сзади крепилась грузовая платформа, ровно под наши ящики. Каталина достала из складок платья гранёный ключ с тлеющей внутри искрой и вставила его в гнездо накопителя.

Чух. Чух. Чух-чух-чух!

Машина ожила: загудела, выпустила струйку пара и присела на рессорах. Потом выкатилась из сарая сама, покачиваясь на амортизаторах мягко, как лодка на волне. Смазку на осях хозяйка обновляла исправно.

Каталина подогнала повозку к воротам, где ждала тележка с грузом.

— Загружай, — сказала она. — А я пока сниму мины. Не хватало, чтобы какой-нибудь грибник подорвался на пилюле у моей ограды. Всё равно в башню ему будет не попасть, защитная формация внутрь не пустит.

Она пошла по периметру, касаясь земли ладонью, и уцелевшие багровые пилюли одна за другой выходили из почвы и исчезали в её пальцах. Над последним постояла чуть дольше остальных.

Мы погрузили клетки, ящики, куб и связки трубок. Соню Каталина посадила в отдельную корзину рядом с собой. Зверёк высунул мордочку, повёл носом на ветер и деловито устроился на подстилке, будто всю жизнь ездил в повозках.

Я забрался на пассажирское место. Каталина взялась за рычаги, и повозка дрогнула, покатила прочь от Чёрных Камней, выпуская облако пара.

Башня уходила назад вместе с трубой, которая этой ночью ответила мне и на прощание чуть не выпила меня целиком. Впереди лежала дорога к городу Звезды Полуночного Раскола, а у моих ног в корзине возился пушистый комок со спиральным рогом…

Интересно, кто сдастся первым: я от недосыпа или жабы от тряски?

Ответ был известен заранее, и счёт складывался увы не в мою пользу, да ещё и с позорным отрывом. Двое суток без сна расставляют приоритеты сами, а двенадцать часов в дедовой трубе Астреллов тело сном засчитывать напрочь отказывалось.

Судя по звукам с грузовой платформы, жабы держались молодцом: сонно булькали в аквариуме под гул котла. Повозка шестой час выбиралась просёлком к городскому тракту, степь по сторонам давно слилась в черноту, и только фонарь на носу выхватывал полосу колеи. На стыках шипел пар, из клеток попискивали мыши.

Каталина вела, глядя в темноту поверх рычагов. Между нами стояла корзина, из которой торчал спиральный рог: Соня спала, свернувшись вокруг собственного хвоста.

На ровной дороге наконец нашёлся свободный час. Я полез в перстень за флягой, и пальцы наткнулись на плотную бумагу с оттиском семьи Флоренс. Точно. Письмо Амелии, которое вручила Серена, так и провалялось нераспечатанным вторые сутки: сначала закладка в куб, потом Звездочёт, сборы. Сломав печать, я развернул лист и поднёс его поближе к фонарю.

«Ив. Пишу из павильона внутреннего двора. Здесь полагают, что рисовая каша на воде воспитывает стойкость духа. Серена это мнение разделяет. Я в ответ воспитала смирение и вывод: каша воспитывает только ненависть к каше. Если ты в эту минуту ешь что-нибудь достойное, будь благоразумен и никогда мне об этом не рассказывай».

Я хмыкнул. Подчерк у Амелии был выверен и чёток, буквы одна к одной стояли строем, с одинаковым наклоном, будто их выстроили на смотр. Уверен, когда она писала эти строки её веер щёлкал после каждой строчки.

«Первое место среди первогодок внутреннего двора оказалось утомительно предсказуемым, соседки по павильону уже научились поздравлять меня, почти не стискивая зубы. Серена гоняет меня по ледяным формам с рассвета и на днях обронила, что для шестого уровня мой лёд слишком послушен. Из её уст это похвала, я справлялась. Ах да. Молли пишет мне исправно, и от неё я узнала, что где-то далеко ты открыл новый ресторан. Ей проболтался Густо, а тебе, разумеется, было недосуг. Продолжай в том же духе, и о твоей свадьбе мне сообщит имперский вестник».

Не думал, что она умеет парой фраз так элегантно вписать упрёк…

А потом тон письма изменился. Строчки легли плотнее, буквы стали мельче, будто она долго решала, стоит ли вообще это писать.

«Теперь важное. За последний месяц в секту дважды приходили чужаки. Сильные, четвёртая ступень, манеры столичные, имена слишком простые, чтобы быть настоящими. Просили у старейшин архив приёмных испытаний: кто из проходивших отбор в нашем округе показал родословную Огня и какой силы. Огненный двор у нас самый малый из семи, старейшина в нём один и тот вечно в отъезде, зато записи о каждом, кого хоть раз измеряли на воротах, лежат в секте с основания. За ними и приходили. Я спросила Серену прямо, она ответила, что дела старейшин меня не касаются, и переспросить не дала. Может статься, ищут вообще никого конкретного. Но ты понимаешь, о ком я подумала первым делом. Прошу: береги себя и без крайней нужды родовую силу никому не показывай. Твоя А.»

Я перечитал последний абзац дважды и сложил лист. Палец сам задержался на подписи. Шестнадцатилетняя первогодка пошла с расспросами к наставнице третьей ступени, заранее зная, чем это кончится. Смелая до безрассудства. Внутри неприятно похолодело: за неё и за всех, кто ходит рядом со мной.

Четвёртая ступень и архив приёмных испытаний. Умный ход, кто бы его не придумал: чужие записи обходятся дешевле, чем прочёсывание городов. В прошлой жизни такое называлось разведкой рынка перед крупной сделкой.

Огонь. Догадаться, кто и кого ищет, нетрудно. Главная ветвь Винтерскай. Дядя Виктор, которого я сам отправил к предкам, перед смертью обещал: клан вернётся, едва учует пробуждённую кровь. Если по сектам уже ходят вежливые люди четвёртой ступени, значит, кто-то взял след и сужает круги.

А моя собственная кровь тем временем подходила, как тесто: крышку уже приподнимало. Дважды я задавливал вспышку волей. В третий раз против меня выйдет полное пробуждение, а его волей удержишь разве что на пару вдохов. Дальше вспышку поймает Око Предков, родовой артефакт Главной ветви, что видит пробуждённую кровь через полконтинента. И здравствуйте, дорогие родственники с отрядом зачистки. Времени, выходит, меньше, чем я закладывал в планы. А ещё и Эмма, надеюсь у неё всё в порядке…

Бам-м!

Повозка ухнула на стыке, ящики лязгнули, Соня фыркнула сквозь сон. Я вернул письмо в перстень, а конверт зачем-то сунул во внутренний карман, поближе к сердцу.

Поиск средств сокрытия становился первым пунктом списка. Техника, артефакт, состав, хоть амулет из жабы, лишь бы признаки пробуждения гасли раньше, чем их заметят со стороны. Расспросы начну с Селесты и клуба «Звёздный Дракон»: аукцион редкостей подвернулся как по заказу. Вторым пунктом шла Битва алхимиков, к которой я так и не начал готовиться всерьёз. И в тот же день ответ Амелии, пока она там придумывает мне казнь за молчание.

Повозку снова качнуло, теперь без всякой кояки. Каталина запаздывала с рычагами. Раз, другой. Голова её клевала в такт ходу.

— Смена рулевого, — предложил я. — Ты уже спишь, просто ещё глаза закрыть забыла.

— Ещё чего. Машину моего мужа я постороннему… — договорить ей помешал зевок, от которого хрустнула челюсть.

Через пару минут переднее колесо ухнуло к краю промоины. Повозку повело, Каталина выдернула рычаг в последний момент, и жабы возмущённо булькнули.

Пару секунд мы молчали. Спорить дальше было незачем.

— Пересаживайся, — сказала она таким тоном, будто идея с самого начала была её.

Перебравшись за рычаги, я минуту изучал приборы. Котёл, давление, отвод пара. Регулятор подачи сидел там же, где я видел его на перегонном кубе во дворе Каталины. Выходит, тот же куб, только его поставили на колёса и научили возить хозяйку. Стравить избыток, держать ровный нагрев, остальное машина сделает сама. Знакомая песня.

Уже через пять минут повозка пошла мягче. На следующем повороте я стравил давление заранее, и дугу мы прошли без единого рывка. Каталина машинально потянулась поправить рычаг, но, глянув на ровную стрелку котла, убрала руку.

— Ладно, — буркнула она. — Вези.

Хватило её ненадолго. Веки опустились, и, обняв корзину с Соней, она уснула у борта.

Остаток ночи достался мне: рычаги, гул котла и тёмная степь до самого горизонта. Ближе к утру горизонт впереди подсветился. Зарево города Звезды Полуночного Раскола проступало сквозь дымку, как угли под золой.

На рассвете мы встали в очередь у городских ворот, между возом капусты и фургоном шорника. Очередь ползла бодро, пока речь шла о телегах. Возле нашей машины движение встало.

Обойдя повозку по кругу, стражник вернулся к началу и прошёлся ещё раз, уже медленнее. Затем позвал второго.

— Лошадей нет, — сообщил он напарнику таким тоном, будто нашёл дыру в мироздании.

— Сам вижу. А пошлину с чего брать? С кареты?

— Карета без лошадей это уже артефакт. Артефакты идут через ювелирную управу.

— А труба тебе на что? Вон, дымит. Значит, паровой котёл, берём как со склада на колёсах.

— Так она же едет. Склады у нас пока стоят на месте.

Спор затягивался. Позади заволновался воз с капустой, а Каталина проснулась и наблюдала за стражей с интересом исследователя, нашедшего новый вид.

— Господа, — вмешался я, пока дело шло к созыву учёного совета, — запишите просто: грузовая ремесленная повозка с собственным тяговым механизмом. Груз ремесленный, вон клетки и трубки. Механизм при ней и дымит на весь тракт. Пошлина как с грузовой.

Стражники переглянулись.

— А конский сбор?

— Покажите мне коня, и я его оплачу.

Писарь у ворот поскрёб пером затылок и, выведя в журнале новую графу, взял с нас как с обычной телеги. Готовая формулировка, поданная вовремя, сработала и здесь.

Гостиницу я выбрал в среднем ярусе, «Медный циркуль», заведение для мастеров и купцов. Хозяин за стойкой как раз тряс счётом за побитую посуду перед унылым постояльцем, но услышав фамилию Винтерскай, сложился в поклоне так быстро, что счёт спланировал на пол. Комната с окнами на восток и горячая вода, всё что нужно для комфортной жизни, а завтрак я велел сложить с собой: чуяло сердце, что до стола мы сегодня доберёмся нескоро. Так хоть на бегу получится что-то перекусить.

Личный сундук Каталины уехал наверх. А куб в ветоши, ящики с реактивами, клетки и аквариум остались на платформе: этому добру место в доках, подальше от жилых комнат. Жаб под окнами постояльцы «Циркуля» оценили бы хуже побитой посуды.

Отдыхать Каталина отказалась наотрез.

— Сначала посмотрю, куда ты меня везёшь. Вдруг там сарай с дырявой крышей, а ты мне тут медные ручки показываешь.

Спорить с этим было нечем, и мы покатили вниз, к реке.

Доки с утра гудели: у весов спорили о сортировке улова, мальчишки таскали корзины со льдом, и над всем этим стоял дым коптилен Магды. Ещё недавно здесь было кладбище причалов с ржавой цепью, теперь же тут крутились деньги.

Гудела, впрочем, только ближняя половина двора. Дальние причалы стояли пустые, будто их выкосило.

Повозка вкатилась внутрь, и десятки голов повернулись к нам разом. Ну да. Пыхтящий паром экипаж с пустой упряжью здесь видели впервые. Цирк приехал, дрессировщик за рычагами.

Я поднял голову. Высоко над рекой кружила птица с размахом крыльев метров в двадцать. Визирь. Как раз вовремя, надеюсь он не ждут тут обещанную рыбу вторые сутки. Всё же жёсткого графика мы и не устанавливали. Первая туша, забранная из гнезда, всё ещё лежала в моём перстне и ждала разделки, теперь у меня их будет две. А дело то налаживается…

Орёл кружил широкими петлями, выбирая, стоит ли садиться в чужую суету.

Пш-ш-ш-ш!

Едва я сбросил пар, у борта появился Морган: сюртук застёгнут на все пуговицы, под мышкой папка толщиной со стейк.

— Господин Ив. Доклады за время вашего отсутствия. Пивоварня запущена, первая варка готова и, по расчётам, даст девятьсот кристаллов чистыми, лавки…

Девятьсот чистыми с одной варки, и это прекрасно. Нужно будет позаботиться о новых поставках зерна, а может быть поискать другие источники. Всё же пенное и напитки можно готовить не только из зерна.

— Подробности чуть позже, Морган. — Я кивнул на небо. — Птицу давно заметили?

— С рассвета кружит. Полдока попряталось, к дальним причалам никто не подходит. Гарольд говорит, будто она прямо ждёт кого-то.

— Меня и ждёт, это наш новый поставщик. Теперь знакомься: мастер Каталина Астрелл. Алхимик, исследователь дома Винтерскай и отныне глава нашей ремесленной лаборатории.

Морган на мгновение замер, укладывая в голове новую информацию, затем поклонился Каталине как равной. Та при словах «дома Винтерскай» коротко глянула на меня, но смолчала. Одно дело согласиться у клетки с мышами, другое — услышать своё новое имя вслух и при чужих.

— Распоряжения. Мастеру Астрелл выделить третий ангар, тот, что пустует у дальнего причала. Перенести туда всё с платформы, клетки в тепло, ящики со склянками нести как родных детей. И немедленно подготовить корзину рыбы, отборной, из утреннего улова.

— Корзину какой величины?

— Чтобы ты в ней поместился. Вместе с папкой.

Морган смерил взглядом кружащего орла и, сопоставив размеры, молча черкнул в папке.

Двор ожил: четверо грузчиков понесли куб, мальчишки потащили клетки. Каталина уже стояла посреди третьего ангара и вертела головой, прикидывая, куда встанет установка.

— Сносно. Стены каменные, это хорошо. Мне нужны вода со сливом и вытяжка над рабочей зоной. Шкафы для активных реактивов запираемые, ключи только у меня. И пусть твои люди запомнят: без стука сюда никому нельзя.

— Защитный контур поставим до распаковки реактивов, — Морган уже писал. — Ангар примыкает к леднику. Мастер Астрелл, ваши реактивы могут рвануть?

— Могут.

— Тогда людей из ледника на сегодня уберу.

Каталина посмотрела на него с первым проблеском уважения.

Тень орла в очередной раз скользнула по двору, заставив грузчиков прибавить шагу. На свободный причал выставили корзину, куда вошло бы полсотни отборных рыбин, и она была полна с горкой. Выйдя на настил, я поднял руку. Товар на витрине, обмен готов.

Тень накрыла доки.

Визирь пошёл вниз ровной спиралью, и двор пустел с каждым его витком. Из коптильни выглянула Магда, да так и застыла с шестом в руках.

— Спокойно! — крикнул я через двор. — Это поставщик.

— Поставщик… — выдавил кто-то из грузчиков за штабелем. — Видала, Магда? Господину теперь сами небеса товар возят.

Выровнявшись над самым настилом, орёл разжал лапы, и на доски легла туша Туманного Горного Василиска.

БУХ!

Двенадцать метров сизой чешуи. Сваи просели, доски затрещали, но выдержали.

Я подвинул корзину вперёд.

Склонив голову, Визирь перебрал клювом верхние связки, взвесил одну и другую. Рыба крупная, как договаривались. В мою сторону пришла цепочка образов: рыба исчезает в клюве птенца, на причал ложится новый василиск, корзина наполняется снова, и так по кругу, ровно и сыто. Договор работал, и работал надолго.

Подхватив корзину, орёл ударил крыльями, и по причалу прошёл ветер, сорвавший чью-то шляпу в реку. Через десяток вдохов от партнёра осталась точка над горами.

— Это… — Каталина стояла у туши и на этот раз даже не сразу нашла слова. — Туманный Горный Василиск.

— Он самый. Свежий.

Про ангар она забыла мгновенно. Обойдя тушу по кругу, присела у головы. Пальцы прошлись по чешуе, потом она заглянула в пасть с загнутыми клыками, бормоча под нос про двойную стихию и плотность каналов. К третьему витку туши она уже говорила быстрее, чем думала.

— Сердце, — она обернулась ко мне. — У тварей водно-земляной пары сердце работает чистым энергетическим узлом. Кроветворные составы и восстановление каналов после истощения. А если повезёт с плотностью, то и стабилизаторы для тяжёлых больных. Я про такой орган читала только в гильдейских трактатах, и его туда вписали с чужих слов. Ив. Отдай мне сердце.

— Забирай, — я пожал плечами. — При разделке выну его тебе целым, по каналам. И если оно тебе нужно, то все сердца с василисков, что принесёт орёл — твои. Поставки сырья будут постоянными.

Каталина выпрямилась медленно, будто проверяла, надёжно ли держит её пол.

— Ангар с охраной. Василиски каждые несколько дней, — она загибала пальцы. — Ив, я ехала варить тебе рыбный суп. Ты хоть понимаешь, сколько кафедр Гильдии я разозлю одним этим сердцем?

— Привыкай. У нас тут дела делают только так.

И она улыбнулась так, как ещё ни разу при мне: широко и открыто.

А мой расчёт был куда проще. С такой мастерицей и с таким сырьём на аукционе редкостей мне будет чем платить. Лишь бы успеть раньше, чем вежливые люди четвёртой ступени доберутся до этого города. И перевернут всё верх дном…

Из корзины у повозки высунулся спиральный рог, и над ним коротко вспыхнуло. Официальная печать на договоре.

Каталина ушла обратно к ангару, на ходу пересчитывая ящики. Морган дождался, пока она отойдёт, и раскрыл папку.

— Господин Ив, осталось ночное дело. При вашей сделке с орлом говорить не стал, мало ли как зверь отреагирует.

— Говори.

— Ночью охрана поймала шестеро вандалов. Пробрались к причалам затемно и порезали снасти на двух лодках. Охрана взяла всех на месте. Они сейчас сидят в старом ангаре у ворот под замком, ждут вашего решения.

Шестеро сразу, в одну ночь, на два судна. Не пьяная выходка и не мальчишеская дурь — для такого нужна слаженность, а слаженность за спасибо не работает. И совпадение по срокам царапало сильнее самого ущерба: первая же ночь, что я провёл вне города.

Совпадений я не люблю. На кухне за такими совпадениями обычно прячется не растяпа, а вор с ключом от чёрного хода.

— Успели сказать, кто их надоумил? — спросил я.

— Молчат, все до единого, — Морган захлопнул папку. — Похоже, дожидаются именно вас, господин Ив.

Дожидаются меня. Любопытно, кому в этом городе моя удача вдруг встала поперёк горла — и достанет ли у него смелости назвать себя, когда я спрошу лично.

— Веди, — сказал я и зашагал к воротам.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Системный рыбак – 14