Помреж. Страсти за кулисами Аня Саврасова Илга — помреж, девочка на побегушках в провинциальном театре, где каждый спектакль — битва за выживание. Когда режиссер задумывает рок-версию «Бременских музыкантов», ей поручают невыполнимое: за три дня найти живых музыкантов, которых театр не может позволить, а зритель — не оценит. Поиски превращаются в хаос: ушлый Зам жмёт на бюджет, прима Акулина курит в туалете перед выходом, а единственный кандидат-гитарист сбивает Илгу с велосипеда и исчезает. Но Василий Степанович верит, что театр — место, где чудеса случаются регулярно. Илга тоже хочет верить, пока не понимает, что в этой суете главное — не спасти спектакль, а не потерять себя среди чужих амбиций и собственных иллюзий. ==================== 1. Помреж, где кишки⁈ 1. Помреж, где кишки⁈ — Помреж, где кишки⁈ Голос режиссера Василия Степановича гремел по всему закулисью и только чудом не доносился до зрителей. Я осторожно выглянула на сцену. Труп лежал, как полагается, но кишков при нем не было! — Я умру, я точно умру! — отчаянно восклицал несчастный режиссер. В панике я кинулась в реквизиторскую, потом в гримерку и даже в туалет заглянула на всякий случай. Ничего! Взмокнув от ужаса, вытерла пот со лба… И тут же отпрянула, едва не заорав. Прямо перед глазами промелькнули кишки, которые я все это время держала в руке. Точнее, муляж, подозрительно напоминающий говяжьи сосиски. Сунула драгоценную внутренность дворецкому, который уже нервно топтался у двери на сцену. По моей милости, его выход задержался на несколько секунд, и я, вжав голову в плечи, смиренно ожидала заслуженной кары. К счастью, режиссеру было не до меня. Точнее, не до воспитательных мер. Премьера шла наперекосяк, и в этом была не только моя вина. Актеры коверкали текст, рабочие сцены вынесли не те стулья, осветитель зажег не тот прожектор, но больше всех оплошал звукорежиссер: жертва безжалостного убийцы уже дергалась в конвульсиях, а он только включил выстрелы! Только представьте, каково было несчастному Творцу (с большой буквы «Т») наблюдать за бесславным провалом его детища? Немудрено, что сегодня он без остановки грозился умереть. Обычно Василий Степанович прогнозирует свою смерть только в самые тяжелые моменты, но сегодняшний спектакль — один бесконечный тяжелый момент. — Инга, где графиня? Боже мой, я точно, точно умру! Вообще-то меня зовут Илга, но режиссер постоянно путает и называет меня разными именами. Не заслужила еще чести иметь одно, постоянное имя. Я потыкала рацию, но противная техника опять не хотела работать. Придется по старинке — носиться ножками по всему закулисью. Так, ладно, сосредоточимся. Дворецкий уже нашел труп и прочитал напряженный монолог над хладным телом, сотрясая воздух кишками. Уж не знаю, зачем режиссер добавил эту ужасающую деталь, но Творцу (с большой буквы «Т») виднее. Осталось всего несколько фраз и эффектных жестов, и должна выйти хозяйка усадьбы, она же графиня, она же наша прима Акулина Ивановна. Но ее за кулисами нет, а значит, что? Либо что-то невероятное, о чем и подумать страшно, либо курит в туалете. Я снова кинулась к туалету — закрыто. Заколотила в дверь: — Акулина Ивановна, ваш выход!!! Где-то на краю сознания пронеслось указание режиссера ни в коем случае не называть нашу приму по имени-отчеству, поскольку этой пятидесятилетней нимфе навечно девятнадцать. Но сейчас ситуация критическая и не до церемоний. К моему ужасу, невидимый обитатель туалета проигнорировал мой призыв. Может, там не она? А где тогда Хозяйка усадьбы??? Выждав несколько томительных секунд, я снова затарабанила в дверь. Наконец, створка распахнулась, и блистательная Акулина обдала меня ароматом сладких духов и крепкого табака. — Деточка, не беспокойся, всё под контролем. Сцена с дворецким длится четыре минуты и пятьдесят семь секунд. Прошло ровно четыре минуты и сорок секунд. Я иду служить Мельпомене! И дородная артистка в роскошном бордовом платье из синтетической парчи величественно проплыла мимо менякак каравелла по зеленым волнам, элегантно покачивая кормой. Вновь вытирая проступивший пот, сквозь стук беспокойного сердца, я слушала ее глубокий грудной голос, озаривший сцену: — Питер, что за гадость вы держите в руках? Вы дворецкий или мясник? О господи! Джордж, мой дорогой муж, кто сотворил с тобой такое⁈ Вдох раз-два-три-четыре, выдох раз-два-три-четыре… Дыхание на четыре счета всегда помогало мне успокоиться. Так что, сделав пару «затяжек», я немного пришла в себя и поплелась к Василию Степановичу, ожидая новых указания и взбучек за старые косяки. К счастью, дальше спектакль пошел в штатном режиме, и я даже урвала несколько минут, чтобы попить чаю в женской гримерной. Итак, меня зовут Илга, и я помреж. Помощница режиссера, девочка на побегушках. Низшее звено пищевой театральной цепи. Но без этого звена цепь развалится на кусочки и разнесет все вокруг. Актер Пряников почему-то произносит мою должность через «Ё». — Тыпомрёж ? — спросил он меня при первой встрече. Прозвучало как «ты помрёшь». Зловещее предсказание или констатация очевидного, как посмотреть. Но вообще-то мне нравится эта работа. Правда, работаю я всего три месяца, и это мой первый спектакль, который я «вела» полностью, от первой читки и до сегодняшней премьеры. Но кроме него, в репертуаре театра есть еще десять спектаклей, и я должна их знать наизусть! Знать каждую реплику, каждую деталь реквизита, знать всех актеров и работников сцены, знать их дни рождения, больные места, вредные привычки и ситуацию на личном фронте. И если вы хотите спросить, как я со всем этим справляюсь, то вот вам ответ: Я НЕ СПРАВЛЯЮСЬ! И если меня до сих пор не уволили с позором, так это лишь потому, что мало желающих носиться в мыле днем и ночью с одним выходным в неделю за очень скромную зарплату. И я согласилась на эту работу не потому, что презираю деньги и спокойную жизнь. Просто я очень люблю театр. Я полюбила его с самого рождения, когда мама, раздобыв дефицитные билеты в Большой театр и приехав в Москву со мной — грудной малюткой, протащила меня контрабандой в ложу, замаскировав кашемировым шарфом. И конечно же, во время представления я нарушила священную тишину. Но я не орала и даже не плакала, о нет! Я подпевала Кармен… Увы, нас выгнали из театра. Но ту арию я позже выучила наизусть и до сих пор испытываю дрожь при божественных звуках вступления: пам! тарам-пам-пам, тарам-пам-пам… Конечно, наш театр не Большой. Я бы даже сказала, что оннебольшой . Всеволодский областной драматический театр имени Григория Горина. Причастные зовут его уменьшительно-ласкательно:ВОблаДРАТ . Другое наименование «для своих»:ДраНик . То есть драмтеатр Никопольского — так зовут нашего директора, легендарную личность, которая, впрочем, почти не бывает во Всеволоде, предпочитая наслаждаться богемной жизнью столицы в ста километрах от нашего тихого городка. Поэтому всеми делами ведает Зам. Имя-отчество Зама настолько сложно запоминаемые, что представляется он обычно на манер Джеймса Бонда: — Зам. Первый Зам. Вообще наш Драник — это гремучая смесь удивительных личностей, каждый из которых, между нами говоря, немного с чудинкой. И при этом каждый, разумеется, считает себя единственным нормальным человеком в этом безумном балагане. Хотя единственный нормальный человек тут — это я. Но и это уже неточно. Вошла Наташа — женщина средних лет, которая благодаря низкому росту, играет детишек или зверушек, при чем обоего пола. Ее амплуа называется «инженю», поэтому режиссер с ласковой саркастичностью называет ееинженюша . В сегодняшней взрослой постановке ей досталась роль почтальона. Вообще по сценарию почтальон был мужчиной, но режиссер решил, что женщина-почтальон добавит нашему кровавому детективу комические нотки. Ну что ж, Творцу (с большой буквы «Т») виднее. — Там детектив травмировался. Аптечку просят. Вскочив на ноги и достав из холодильника коробку с аптечкой, я помчалась на место происшествия — в мужскую гримерку. Актер Пряников, играющий одну из главных ролей (брутального детектива с мрачными остротами и ранимым, как выясняется позже, сердцем) увлеченно сосал указательный палец. Оказывается, он поранил его при открывании рыбной консервы и, чтобы не истечь кровью, останавливал кровотечение посредством слюны. — Пряников, тебя что, дома не кормят⁈ Еще два выхода у тебя, не мог подождать⁈ И приспичило же тебе эту консерву открывать! — лютовал Василий Степанович. —И рыбки захотелось съесть, и … Ирма, тебя где черти носят??? — Да я на минуточку, чаю отошла выпить, — пролепетала я. — Еще одна! Не кормлена, не поена, бедная-несчастная коза-дереза… Вы сюда пожрать приходите или служить⁉ В театре не работают, в театре служат, эту истину я уже усвоила. А служить театру суть отказаться от всего мирского, включая сон и еду, это понятно. Под ругательный аккомпанемент режиссера я помазала ранку йодом и заклеила пластырем. Хорошо, что рана пустяковая, а то Наташа так меня напугала! «Детектив травмировался». Любят же эти драматические актерыдраматизировать. Пряников надел кожаные перчатки и пошел готовиться к выходу на сцену. Проходя мимо стола, он стремительным движением зачерпнул ложечкой кусок консервы и отправил в рот. Брови режиссера вскинулись вверх, но гром не прогремел. Усиленно работая челюстями, детектив Стивенсон вспоминал свою следующую реплику. Никопольский, Зам и Василий Степанович — три кита, на которых держался наш театр. Хотя скорее они напоминали лебедя, рака и щуку, тащивших нас в разные стороны. Дело в том, что Никопольский любил современное искусство, Василий Степанович любил украшать это искусство своими новаторскими находками (например, кишками), а Зам любил деньги. И последнее — огромное счастье. Если в театре все любят искусство, он обречен на банкротство. Хотя бы кто-то один должен любить деньги. Только Зам спасал Драник, всеми силами приближая наше модернистское искусство к широким всеволодским массам, а массы — к искусству. Разумеется, все трое терпеть не могли друг друга, хотя на людях любезничали так, словно они лучшие друзья (а то и чего похуже). Но это был лишь искусно поставленный спектакль. Мне удалось убедиться в этом в одну из первых рабочих смен. Была репетиция «Аленького цветочка». Василий Степанович бесился. Приглашенная артистка из Театра Комедии, игравшая Настеньку, жутко переигрывала. По мнению режиссера, все артисты Театра Комедии жутко переигрывают и в то же время — совершенно деревянные. Как объяснить это противоречие? Да очень просто. Всеволодский театр комедии — наш главный конкурент, и зрители любят его больше, но это лишь потому, что у них нет вкуса. В общем, режиссер психанул и куда-то убежал. Актеры разбрелись по гримеркам. Я сидела на сцене, на волшебном холме, покрытом жесткой искусственной травой. Аленький цветочек валялся рядом. Вошел Зам: — Где это тётин хрен? — спросил он. — Чего? — опешила я. В моем понимании, сочетание «тётин хрен» — совершенный оксюморон или, говоря по-русски, полная ерунда. — Ну хрен этот тётин куда подевался? В алкомаркет за углом⁈ Время вообще-то рабочее у всех идет. Оп-ла-чи-ва-е-мо-е! — Вы про Василия Степановича? — догадалась я. — Ой, а вы кто⁈ — вздрогнул Зам. — Кажется, я обознался. Вы не знаете, где наш уважаемый и горячо любимый Тётин Василий Степанович? Так я узнала фамилию своего босса. Просто удивительно, как такой утонченной новаторской душе могли достаться столь приземленные имя, фамилия и отчество? Насмешка создателя, ухмылка судьбы. Вошел режиссер. Пакет, который он нес, подозрительно позвякивал. — Ой, здравствуйте! А я-то вас ищу везде, красавицу вот вашу пытаю! — приторно залебезил Зам, косясь на меня. — Добрый, добрый вечер Тырыбыр Тырыбырович! — примерно так звучат непроизносимые имя-отчество Зама, которые я пока не в силах запомнить. — А мы вот все репетируем, детишек готовимся радовать. — Детишки — это святое! — с блаженной улыбкой закивал Зам. — Цветочки жизни нашей! Аленькие! А когда заканчиваете? — Да вот сейчас с Настенькой нашей прогоним две-три сценочки и по домам побежим. — Вот молодцы какие! А больше не будете до показа репетировать? — Да как же не будем! И завтра будем, и послезавтра! Надо, чтобы текст от зубочков отскакивал! Каникулы начнутся у детишек, каждый день будем «Цветочек» показывать Актеры же у нас как: то болеют, то похмелье, то, извиняюсь, в депрЭссии! А текст все равно должен отскакивать, от зубочков-то. Они с ненавистью смотрели друг на друга. В глазах Зама легко читалось: «Ты актеров загонял уже, столько репетиций для какой-то детской сказочки, а платить мне потом чем⁈» Ну а в глазах режиссера сверкал ответ: «Я художник, я халтуру гнать не буду! Жалуйся Никопольскому, если только сможешь его разыскать!». Но улыбки были натянуты плотно, как восковые маски. И, не снимая с лиц этих зловещих улыбок, заклятые коллеги раскланялись, и Зам побрел восвояси. — Что у тебя тут все валяется⁈ — сразу накинулся на меня раздраженный режиссер, пиная аленький цветочек. Я подскочила и воткнула цветок на место — в центр волшебного холма. — Где Настенька, коза эта драная⁈ Взял пришлую на свою голову… Я помчалась разыскивать актеров и звать обратно на репетицию. Вообще-то у нас есть штатная «юная красавица» — тридцатипятилетняя Марго, прима №2, но она в ту пору чем-то обидела режиссера, и он поставил ее второй сестрой. — Даже не первой, а второй! — возмущалась Марго в гримерке, закапывая в глаза какие-то капли «для блеска». Вторая сестра отличалась от первой только тем, что просила у папеньки не золотой венец, а волшебное зеркало, но сам факт! Первая красавица — и вдруг Вторая Сестра. Смертельная обида. Через два дня начинались школьные каникулы, а это, как объяснил мне актер Баранов, для театрасамый чес. Два спектакля в день, без выходных! Утром «Цветочек», днем — «Кошкин дом». Оба спектакля старые, но дети, в отличие от взрослых, имеют одну приятную особенность. Они растут! И постоянно появляются новые. Новые зрители наших старых постановок. Так прошел мой первый месяц службы в Дранике. Сейчас я вспоминаю это время с улыбкой, а тогда просто с ума сходила от обилия новой информации и сыпавшихся со всех сторон задач. От воспоминаний меня отвлек Василий Степанович: — Чего ворон считаешь? Сейчас кланяться пойдем! На поклон я, конечно, не выхожу, но должна собрать всех актеров для красивого выхода на сцену. А актеры, как я поняла за свою недолгую службу — это что-то вроде тараканов, цель которых — расползаться во все стороны. И чтобы собрать их в кучу и заставить работать, как раз и нужны мы — Реж и Помреж. Премьера, как ни странно, завершилась успехом. Зрители долго хлопали, многие стоя, и даже подарили актерам несколько букетов. Был, правда, у этого успеха один неприятный секретик. Почти треть мест остались нераспроданы, и всей труппе пришлось в срочном порядке раздавать их бесплатно друзьям-знакомым. Теперь эти бесплатные зрители благодарно аплодировали, кто-то даже пискнул «браво», но мы все понимали, что успех липовый. Часть зрителей ушли в антракте, и их пустые кресла мозолили актерам глаза. Теперь надо ждать, что напишут местные журналисты и блогеры, от этого зависит, будет ли наш новаторский викторианский детектив с расчлененкой жить дальше или загнется после нескольких показов. И все наши усилия пойдут насмарку… — Поздравляю! Поздравляю вас! Публика в восторге! — Зам накинулся на режиссера, желая, наверное, придушить того в своих нежных объятиях. — Спасибо, — угрюмо потупился Василий Степанович, прекрасно распознав потаённый упрек. — Спектакль не для всех, безусловно. — Конечно, не для всех! А разве всем угодишь? Надо работать на разную аудиторию. Кому арбуз, кому свиной хрящик, а кому и кобыла невеста! Следующий спектакль — классика, да? «Чайка» Антона нашего Палыча, как и договаривались, верно? — Верно, — прошептал режиссер таким тоном, будто давал зарок взойти на плаху. — Я поставлю вам Чехова. Я дам этой публике классику. Тон режиссера не предвещал ничего хорошего, однако Зам предпочел не вникать в перипетии его противоречивых чувств. Неуклюже хлопнув меня по плечу, он пробормотал «молодцы, молодцы» и ушел в свою берлогу — грустить над дебетом и кредитом. Режиссер молча проводил его взглядом, зажмурил глаза и страдальчески простонал: — Я умру! Я точно когда-нибудь умру! ---------- 2. Я ищу осла 2. Я ищу осла Наш псевдовикторианский детектив «Кошмар под Вязами» собрал сдержанно-положительные рецензии и занял свое место на афише Драника. Под нажимом Зама режиссер после пары показов убрал сцену с кишками, и спектакль получил плашку «12+». Как говорил Никопольский, «Дети наше будущее! Задача театра — не искать новых зрителей, а воспитывать их с колыбели». И мы воспитывали — уж как могли. Говорил это наш директор не нам, а в многочисленных интервью, которые без устали давал столичным журналистам. Как я уже рассказывала, Сергей Сергеевич Никопольский — личность легендарная. Начинал как актер, потом много лет проработал худруком известного московского театра, но был уволен из-за какого-то скандала — то ли с женой директора, то ли с любовницей чиновника из министерства культуры, а скорее — и с той, и с другой (и в одном лице). Должность директора ВОблаДраТа была чем-то вроде почетной ссылки, которую Сергей Сергеевич переносил со стоическим мужеством. Свою основную задачу он видел в пропаганде театрального искусства и рекламе нашего скромного заведения, для чего посещал бесконечные симпозиумы, пресс-конференции, банкеты и фуршеты, а также давал интервью всем, кто был готов слушать его пространные рассуждения. Всё это мне рассказал актер Лев Львович Баранов, он же Дворецкий в новой пьесе. Баранов служил в Дранике дольше, чем я живу на свете, и знал все сплетни, которые только существовали в театральном мире, а также множество выдуманных ипотенциально возможных историй. Грузный седовласый мужчина с успехом играл обманутых мужей, отставных генералов и прочих мужчин, «поживших своё». Он утверждал, что был лучшем Скалозубом в истории русского театра, в чем я, конечно, сомневалась, но спорить не решалась. Лев Львович был очень словоохотлив, и я с интересом его слушала, когда выдавалась свободная минутка. Возможно, я единственная в театре слушала его с постоянным вниманием, и он меня за это особо привечал. — Наш театр не такой, как другие, — вещал он, шумно отхлебывая чаёк в ожидании очередной репетиции. — Во всех театрах есть худрук, а у нас нет. Почему? Потому что мы должны отличаться, выделяться из серой массы, бросать вызов традициям! — Но как же работать без художественного руководителя? — удивлялась я, хотя минуту назад и не задумывалась, что он нам нужен. — По сути худруком является Никопольский, но по документам он директор. А Зам по сути — директор, но по документам — Зам. А Василий Степанович и по документам и по сути — главный режиссер, но считает себя худруком, потому что худрука у нас нет. Вот из-за этой чехарды они и собачатся всю дорогу. Театру нужен порядок! Субординация. А у нас балаган. Хуже, чем при Шекспире. Я не стала расспрашивать, как было при Шекспире, хотя не удивилась бы, если бы оказалось, что Баранов служил еще в те времена. — Главный режиссер? А что, у нас разве есть другие? — Могут быть. Теоретически. Да только кто их пустит! В общем, «Кошмар под вязами» шел ни шатко, ни валко, перемежаясь со старыми проверенными спектаклями, а мы уже готовили новую постановку! И нет, это всё еще был не Чехов и не «Чайка». Близились новые школьные каникулы, и не какие-нибудь там осенние, которые длятся всего неделю, а зимние! Новогодние. Самый важный период в жизни театра. Это даже режиссер понимал. Какой бы он ни был бессеребренник, а зарплату получать очень любил. И знал, что дети — это не только наше будущее, но и очень даже настоящее. Нам требовался новый новогодний спектакль, а лучше два. От «Аленького цветочка» и «Кошкиного дома», идущих в театре много лет, всех уже тошнило. Да и Настенька, истерзанная придирками режиссера, была на грани истерики и разрыва контракта. А инженюша Наташа жаловалась, что уже вконец задолбалась играть бездомного котенка и завывать на пару с другой артисткой: «Нет у нас подуууууушки, нет и одеяяяяяла…». — Когда-нибудь я не выдержу и спою то, что на самом деле думаю, — ворчала она. —Нет у нас подушки, нету одеяла, дайте мне чекушку, всё меня достало! В общем, режиссер поломал голову и придумал ПЛАН. Будем делать две постановки! Первая — для малышей. Короткое представление про бобров, решивших съесть ёлку, но встретивших Деда Мороза и осознавших свою ошибку. Сценарий Василий Степанович написал сам. Главное в этом спектакле было то, что он был короткий и включал в себя всё необходимое: Деда Мороза со Снегурочкой, Ёлку, загадки и конкурсы для малышей, а в конце — раздачу сладких подарочков, оплаченных любящими родителями. Вторая постановка — для детей постарше, и вот с ней-то мы намучались сполна. Собственно говоря, именно с этой второй постановки и начались удивительные события, о которых я хочу рассказать. Пьеса, выбранная Василием Степановичем, была никакой не пьесой. Это были «Бременские музыканты» — знаменитый советский мультфильм по мотивам сказки братьев Гримм. С той лишь разницей, что мультик этот полностью музыкальный, и герои там не произносят ни одного слова — толькопропевают их. А в нашем театре красиво петь могла только Прима №2, да и с игрой на музыкальных инструментах не очень задалось. Поэтому режиссер во время очередного спектакля отозвал меня в сторонку и огорошил: — Ирга, надо найти музыкантов! — Каких музыкантов? — Осла, Петуха и Трубадура! — Эмм… Вообще-то я имела в виду музыкальную специализацию, а не… биологический вид. — Что эмкаешь? Мультик пересмотри. И вот! — он сунул мне распечатку сценария. — Погрузись в контекст. Но глубоко не ныряй, времени мало. Во вторник уже читка, а потом репетиции пойдут. Я тоже ищу изо всех сил, но и ты подключайся! — Там же еще были звери вроде? — я что-то смутно припоминала. — Их не надо? — Угу, собака с котом. Но наш Зам скорее удавится, чем одобрит нам пять приглашенных актеров, так что пойдем на тактический компромисс. Признаюсь, это «нам» меня согрело Я стала частью команды! — Значит, собаки с котом не будет? — уточнила я. — Будут, конечно! Ну это будут наши актеры. Дадим им какие-нибудь бубны или треугольники и пусть себе мяукают. — Лучше маракасы! — осенило меня. — Да хоть сюрикены! — отмахнулся режиссер. — Это не проблема, проблема найти трех других. — Так а все-таки, какие теххарактеристики искомых объектов? — пыталась я уточнить ТЗ. — Чего? А! Осел барабанщик, это очевидно, — очевидно это было только Василию Степановичу, но я кивнула. — А Петух и Трубадур на гитаре пусть играют. Но Трубадур еще и петь должен, желательного голосом Муслима Магомаева. И тут режиссер меня поразил. Эффектно вскинув голову, он каааак заголосил! —«Лууууч солнца золотоооого с глааааз скрыла пелена!» — Вы потрясающе поете! — искренне восхитилась я. — Лучше Магомаева, честное слово. Может, вам самому сыграть? — Спасибо, Инночка, но Трубадур из меня никудышний. Принцесса в такого вряд ли влюбится. Сложно, знаешь ли, с моим ростом смотреть принцессе в глаза. Проще на грудь. Что, конечно неплохая альтернатива, но публика не оценит. Её подавай героя-любовника. — А кто будет принцессой? — Ну как кто? Марго, разумеется! — Я кивнула. Значит, страсти улеглись, и мир между этими двумя восстановлен. — Ты слышала, как она поет? Богиня! Но такого, как я, она никогда не полюбит. Уж я пробовал столько раз! Я удивленно уставилась на него. Что это он пробовал? Подкатывать к замужней актрисе? Ну и ну! Маргарита — высокая, статная красавица с черными как ночь волосами ниже плеч и с грудью мечты (моей). А режиссер — низенький, тщедушный, с лысиной, морщинами и женой. Честно сказать, можно было бы и не «пробовать». Шансов и так не было. Хотя… Женщины ведь часто влюбляются в талант и уже не смотрят на все остальное. Да и что я, собственно, понимаю в любви? Можно сказать, ничего. Началась сумасшедшая гонка. Все только и обсуждали новую постановку, и надо сказать, что противников у нее оказалось куда больше, чем сторонников. Бедный Василий Степанович выдержал немало битв, при чем не только с Замом, но и, что удивительно, с Никопольским, которым до этого обычно его поддерживал. Никопольский неожиданно нагрянул во Всеволод и решил для разнообразия заняться делами театра. Правда, причины его недовольства кардинально отличались от причин Зама. Если Зам, как обычно, переживал из-за дополнительных расходов, то Сергей Сергеевич обожал драму и считал, что музыкальным спектаклям вообще не место в драматическом театре. Разумеется, я не присутствовала при начальственных переговорах. Все это мне поведал наш аксакал Лев Львович, который настолько хорошо изучил вышеуказанных персонажей, что знал наперед все их реплики и даже зачитывал эти реплики по ролям, до уморительного похоже изображая каждого участника. Все-таки он отличный актер. — Никопольский ему такой говорит: «У нас не кабаре! Зачем нам эти площадные песни и пляски с бубнами?». А Тётин ему в ответ: «Зритель хочет радости! Зритель приходит в театр для счастья! Мы должны его осчастливить, чего бы нам это не стоило!». А Никопольский такой: «Ну-ну! Может, этому зрителю еще и попку расцеловать? Давайте-давайте, Василий Степанович, я с удовольствием на это посмотрю!» «Не опошляйте!» «Тогда я скажу вам серьезно, Василий Степанович. Мюзикл — это не искусство, а поверхностное развлечение для невзыскательной публики. А у нас театр Драмы. Драмы! Выйдите на улицу и перечитайте табличку, если вы запамятовали!». «Сергей Сергеевич, полноте. Драма будет! Прочтите мой сценарий, там столько драмы… Не меньше, чем у бобров! А парочка песен только украсят наше представление. И не простых песен, а великих! Луууууч солнца золотооооого!» Я чуть только не по полу каталась от смеха, настолько выразительная сцена получилась у Баранова. А когда он запел, то даже икать от хохота начала. Мимо проплыла Акулина Ивановна: — Лев Львович, я вас поздравляю! Нашли-таки благодарную публику. Для артиста это самое главное! — И вам не хворать, матушка, — чинно поклонился Баранов. Чувствовалось, что между этими двумя давние и противоречивые отношения. Претензии Зама были другого рода. Зам не возражал против песен, плясок, шпагоглотания, фокусов и распила актеров пополам. Что угодно, лишь бы публика платила деньги. А вот тратить деньги — это уже было против его правил. А главное, зачем? Этот диалог я могла и сама легко вообразить, без помощи Льва Львовича. — Василий Степанович, ну зачем? Зачем в детском спектакле живая музыка, если у нас есть целый звукорежиссер в штате⁈ Зря мы его, что ли, кормим? И зачем нам приглашенные музыканты? Можно же взять наших, замечательных штатных артистов, дать им муляжи гитары, лютни, домры, укулеле и что вы там еще хотите… И пусть онитеребонькают эффектными жестами, а наш звуковик включит все, что надо. Хоть Муслима Магомаева, хоть Катю Лель! Экономно, надежно, а главное — разумно! — Тырыбыр Тырыбырович, вы, безусловно, правы, но я с вами не согласен. Мы не можемэффектно теребонькать под фонограмму, в то время как наши юные зрители ждут игру, ждут искренность, ждут подлинность. Это театр,здесь все должно быть по-настоящему ! Я понимала, что Зам прав. Что лишние расходы неоправданны, что детишки будут рады и фонограмме, а их родителям и вовсе все равно. Будут подпевать Магомаеву, вспоминать молодость и радоваться, что вырвались из бытовой круговерти и провеликультурный семейный досуг . Можно поставить галочку и считать себя хорошим родителем. Но прав был и режиссер. Он хотел сделать красиво. Хотел сделать по-настоящему. Можно было смеяться надо его наивностью, над странными сценариями про бобров, над сомнительными находками вроде сосисочных кишок, но одно было в нем достойно восхищения: он ненавидел халтуру. И боролся с ней всю жизнь — как мог. Он боролся как тигр: с экономным Замом, с ленивым персоналом, с утомленными бытом актерами, и даже с публикой, готовой аплодировать чему попало, лишь бы поярче да погромче. И я не могла не уважать его за это. Станиславский когда-то сказал: «Для детей надо играть, как для взрослых, только гораздо лучше, тоньше, культурнее и совершеннее. Они все-все видят ». Могу с уверенностью сказать, что большинство режиссеров придерживаются строго противоположного мнения. Они убеждены, что дети не искушены и попросту тупы, поэтому будут радостно хлопать любой халтуре, лишь бы в ней кто-то мяукал и плоско шутил. Утверждаю это как человек, посетивший немалое количество детских спектаклей. Я уже рассказывала, как едва родившись, нелегально приобщилась к оперному искусству в Большом театре, но это было только начало. Моя мама, будучи всю жизнь скромным всеволодским бухгалтером, обожала театр и таскала меня по всем детским (а позже и недетским) постановкам, до которых только могла дотянуться. Мы ездили в Москву (час на электричке, час на метро), чтобы сходить в Кремлевский дворец на «Щелкунчика». Потом был Малый Театр и РАМТ, театры на Бронной и на Таганке, Вахтангова и Станиславского, маленькие частные театрики в подвалах и огромные театрища, в которых падение одной люстры способно укокошить пятьдесят человек… Не говоря уж о двух с половиной театрах города Всеволода, в которых мы посещали абсолютно все постановки и знали всех актеров в лицо. Я обожала маму, поэтому не глядя соглашалась на все ее идеи, ведь в электричке можно целый час болтать, прижавшись друг к другу, или читать вместе книжку, а после спектакля всегда полагался обед в какой-нибудь забегаловке и, разумеется, мороженное. Но нравились ли мне эти спектакли? Лет до восьми я действительно оставалась непритязательной, наивной девочкой, приходившей в восторг от любого шоу, достаточно красочного, чтобы ощутить контраст с моими скромными всеволодскими буднями. Но потом случился перелом. Я прекрасно помню этот момент. Это был один из московских театров, куда мама привела не только меня, но и мою двоюродную двенадцатилетнюю сестру, живущую в столице. Давали «Кота в сапогах». Кота играл мужик в черном трико с ушами на ободке и уныло висящим хвостом. Больше ничего кошачьего в нем не было: ни грации, ни повадок, ни даже мурчащего голоса. Просто мужик, который как бы сообщал нам, что он кот, но не мог этого ничем доказать. Остальные персонажи тоже не впечатляли. Они лениво пересказывали сюжет сказки, который я и без того прекрасно знала. Я вопросительно посмотрела на маму. Они сидела с напряженным лицом, и я поняла, что она испытывает те же чувства. Скука, недоумение и что-то вроде испанского стыда за довольно именитого режиссера, поставившегоэто . Мы встретились глазами и натянуто улыбнулись друг другу. Признаваться в своем разочаровании никому не хотелось. Сестра смотрела с интересом и даже смеялась дурацким шуткам и гэгам а-ля «падение на банановой кожуре». Живя в Москве, напичканной театрами как тыква семечками, ее семья как-то обходила этот вид досуга стороной. И если бы не моя мама, иногда бравшая сестру с нами, так бы она, наверное, и прожила жизнь вдали от подмостков. Поэтому с непривычки ей было весело. А мне уже нет. И надо сказать, что этот перелом, эти прорезавшиеся во мне ростки вкуса изменили мою жизнь к худшему. Теперь поход в театр стал лотерей. Он мог привести к блаженству и катарсису, а мог — к потере времени и даже кое-чему похуже. Ведь ущерб от плохого спектакля — это не только минус время и минус деньги. Это еще и беспардонная атака на хороший вкус и чувство прекрасного. А этот минус куда плачевнее. Мама стала тщательнее выбирать репертуар. И чем дальше, тем больше мы переходили на темную сторону взрослых постановок. Просто потому, что процент хороших детских спектаклей становился все ниже. И не оттого, что театры портились, просто у меня менялось восприятие. Я становилась разборчивее. Мы начали уходить в антрактах. «Лучше потерять деньги, чем портить себе вкус», пришла к выводу мама. Но театр мы не бросили. Он оставался частью моей жизни, пока мама не умерла восемь лет назад. Мне было пятнадцать. С тех пор я не была ни на одном спектакле, пока не устроилась на эту работу. Совершенно случайно. Так мне, по крайней мере, казалось. Мама была невероятно красивой женщиной. Мужчины приставали к ней на улице, и плевать, что на пальце кольцо, на лице — равнодушие замужней дамы, а рядом — дочка, то есть я. Мне от мамы достались только пышные светлые волосы и упрямый характер. Свою небесную красоту и точеную фигуру мама передавать мне не стала, оставила себе. Зато я унаследовала от мамы любовь к литературе, красивому русскому языку и прочемудушному ретро . Так что в вузе (папочка заставил отучится на экономиста) числилась белой вороной. Наверное, так и останусь ею до конца дней. В общем, халтуру я с детства не переношу. Вот почему, когда я видела, как Василий Степанович бьется изо всех сил, чтобы поставить классный детский спектакль, я была на его стороне. Хотя, честно сказать, очень сомневалась, что у него это получится. ---------- 3. Белые кроссовки и их последствия 3. Белые кроссовки и их последствия Найти трех музыкантов за пару дней оказалось непосильной задачей. Хотя поначалу нам улыбнулась удача. Осел нашелся прямо под боком! Василий Степанович так обрадовался, что буквально кинулся мне на шею: — Игла, записывай в ведомость! Осел будет пупсиком! То есть наоборот! В наших отношениях наметился прогресс. Теперь он называл меня не каждый раз разным именем, а всё время одним — неправильным. Я не поправляла из принципа. Напоправлялась уже за свою жизнь, надоело. Теперь просто молча позволяю людям придумывать все новые и новые модификации моего несчастного имени. И делаю вид, что все окей. Однако — вот это новость! Пупсик — наш рабочий сцены, курьер и вообще универсальный солдат, оказался еще и барабанщиком! Его настоящего имени я не знала, но знала, что это сын Акулины Ивановны. Дородная детина под два метра ростом, которого мать, глядя снизу вверх, зовет Пупсиком, а вслед за ней и все остальные. Пупсик, что удивительно, не возражает и спокойно отзывается на это малоподходящее прозвище. Наверное, настоящее имя нравится ему еще меньше. Но кто бы мог подумать, что он еще и барабанить умеет? Идеальный осел. Осталось найти двух гитаристов, и вот с ними возникла загвоздка. Во-первых, никто не хотел быть петухом. Хотя эту информацию я благоразумно отодвигала в финал переговоров. Во-вторых, все как бы вроде как очень хотели, но были заняты. Ну, а чего я еще ожидала в конце года, да еще и с захватом новогодних праздников, когда предстоит основная работа? Если музыкант не имел работы, он хотел денег. Настоящих Денег, с большой буквы «Д», а не тех крох, что с тоскою в очах выделил Зам. А если музыкант не хотел денег, он был занят на работе. Настоящей Работе, с большой буквы «Р», а не… Ну, вы поняли. До вторника так никто и не нашелся, так что первую читку пришлось проводить без Петуха и Трубадура. Их реплики зачитывала я — видимо, в наказание за плохое усердие. Баранов утверждает, что все сценарии пишет жена режиссера, но тот выдает их за свои. Хотя как по мне, лучше бы он делал наоборот: писал сам, а говорил, что жена. Сценарии его были… Не скажу, что плохие, но местами странные. В случае с «Бременскими музыкантами» он, к примеру, решил использовать тексты песен из мультфильмов, но переложить их в прозе. Выглядело это примерно так: Разбойник 1: А вот говорят, мы бяки-буки. Как, мол, выносит нас земля? Разбойница: Дайте, парни, карты в руки — погадать на короля! Разбойник 2 (с французским выговором, любуясь на прелести Разбойницы): О-ля-ля! О-ля-ля! Разбойница (горделиво отталкивая его): Погадать на короля! Разбойник 2 (не унимаясь и обходя мадам сзади): О-ля-ля! О-ля-ля! Разбойник 1: Эх ма! Из новшеств, режиссер добавил сцену с гадалкой (она же замаскированная Разбойница), которую Трубадур встречает в начале пути. Она предсказывает ему брак с принцессой, а тот, конечно, не верит. Трубадур: Я нищий музыкант, мне бы найти кусок хлеба да крышу на ночь. Гадалка: Про хлеб карты ничего не говорят, только про принцессу. Трубадур: Принцессой сыт не будешь! Итд. Разумеется, сцена с гадалкой была введена, чтобы пристроить Акулину Ивановну. Негоже Приме не иметь своей отдельной сцены в пьесе (трио с разбойникамии не в счет). Во-первых, обидится, а во-вторых, у Примы имелось немало поклонников среди пожилых жителей города. За тридцать лет ее службы в ВОблаДраТе, горожане к ней привыкли и относились как к местной достопримечательности. Ее желали видеть в каждом спектакле, независимо от сюжета. Без цветов Акулина Ивановна со сцены не уходила. Актеры читали пьесу без большого энтузиазма. Они, в общем, разделяли позицию Зама и не понимали, зачем нам какие-то приглашенные музыканты (которых всё равно нет), если своим ролей не хватает? Хотя основные наши звезды без ролей не остались. Представительного Баранова назначили Королем, красивого Пряникова — сыщиком. — Найду я даже прыщик! — декламировал тот в перерыве. — На жопе у слона! Ну что за роль, а? Пять фраз и те — полная чушь. Эх, сдают нынешние драматурги. Это он, конечно, на Василия Степановича намекал, хотя текст был из мультика, и прыщик располагался на теле слона, а не на жопе (хотя одно другое не исключает). И недоволен он был не столько репликами, сколько самим фактом, что у него отняли его извечную роль героя-любовника. Этот увядающий Парис рассчитывал сыграть всех любовников мира, и при этом желательно уложиться до пенсии. Инженюша Наташа играла Кота, а точнее — Кошку. Режиссер решил, что женщина, а точнее… хм… самка сделает Бременский рок-бэнд эффектнее и ярче. – Хозяйка меня разлюбила, – жаловалась она при встрече с Трубадуром, «выгибая спинку». – Свежей рыбкой не покормила, Лоточек за мной не помыла, Фоточки в интернет не запилила… Возьми меня в свою рок-группу! Трубадур: А что ты умеешь? Кошка: На маракасах могу играть. Вот, смотри! Итп. Ближе к концу читки подошла Люда, наш художник-декоратор, и позвала режиссера принимать доставку декораций для разбойничьего домика. Василий Степанович ушел, мужчины-актеры пошли за ним помогать, а я воспользовалась паузой, чтобы попить чаю в гримерке. Марго сегодня принесла лимонный пирог домашнего приготовления, и все актрисы с удовольствием угощались, нахваливая ее кулинарные способности. — Вот, конечно, твоему мужу повезло, — говорила Акулина Ивановна. — А я никогда готовить не умела. — А чем же вы всех своих мужей кормили? — интересовалась Марго. — Любовью, милочка. Только любовью! — На одной любви долго не протянешь, — со знанием дела сообщила Наташа. — А мне долго и не надо было! — заливисто хохотала Прима. Василий Степанович вернулся чернее тучи. Отозвал меня в сторонку и сообщил: — Беда, Иголочка. Там Зам рвет и мечет. Разбойничий домик немного дороже вышел, чем думали. За крышу отдельная плата. У, крохоборы! Говорит, если еще и репетиции не в полном составе начнутся — совсем прогорим. Потом ведь лишний раз придется актеров вызывать, чтобы пьесу с новенькими прогнать. А это все расходы! — И что же делать? — расстроилась я. — Завтра репетицию отменяем. Но с четверга придется начать, а то ведь уже декабрь на носу! И если к среде музыкантов не будет, придется намтеребонькать под фонограмму. — Понятно, — мрачно вздохнула я. Опять я провалила задание. А еще Помреж, называется! — Что думаешь об этом? — спросил режиссер. — Я думаю, Василий Степанович, что если Петуха я еще, может, и найду, то найти молодого, высокого фактурного гитариста с голосом Муслима Магомаева, согласного за скромную оплату провести два месяца в нашем театре — это уже возможно только чудом. — Иголочка, а ты забыла, где находишься? Мы же в театре! А это единственное место на земле, где чудеса действительно случаются, при чем на регулярной основе. — Да? — я с сомнением посмотрела на него. — А вы сами-то в это верите, Василий Степанович? — Конечно, верю. А чем старше становлюсь, тем вера тверже. Без веры в чудеса я бы давно чокнулся в этом бедламе. Я не стала говорить, что он, по-моему, и так уже давно чокнулся. В хорошем смысле, разумеется. Следующие сутки я без устали искала музыкантов. Давала объявления везде, где только можно, вела бесконечные переписки и переговоры. Обзванивала знакомых, потом знакомых знакомых… Все люди делились на три категории. Первые очень хотели, но не могли. Вторые могли, но не хотели. А третьи и хотели, и могли, но не умели. Умели играть, но не умели петь. Умели петь, но не умели играть. Умели петь и играть, но не на гитаре. Умели на гитаре, но не электро… Голова шла кругом. Я искала музыкантов не только во Всеволоде, но и по всем окрестностям, и даже в других городах. Была готова хоть в своей квартире поселить, лишь бы только приехали! Кое-как нашла одного кандидата, который вроде согласился прийти на репетицию и обсудить детали. Но он был всего один и обещал как-то не очень уверенно, так что я продолжала нервничать и предвкушать полный провал. Но тут раздался звонок, и женский голос произнес: — Это Илга? Здравствуйте, меня зовут Светлана, я по объявлению. — Что? По какому? — Вы же искали гитариста? Я вроде как умею. Могу и ритм сбацать, и соло. Я, собственно, преподаватель по гитаре в музыкальной школе, точнее, работала там, пока не… В общем, опыт есть. И желание тоже. — А вы… Вы… Хотели сыграть… Петуха? — А почему бы и нет? И правда. Почему нет⁈ Я искала только мужчин, а может, надо было смотреть шире? — Отлично, я вам перезвоню! Набрала Василию Степановичу: — Здрасьте! Я нашла Петуха! — Отлично, Иголочка, молодец. — Только он женщина. — Что? Курица⁈ — Да нет вроде… Нормальная женщина, гитарист. — Самка Петуха — это курица. Ты предлагаешь сделать напарником Трубадура курицу? — Не будьте сексистом, Василий Степанович! Кошку же вы взяли! А курица — тоже человек. — Ох, умру я, как пить дать… Ладно, тащи ее завтра на репетицию. Но учти, если мы не найдем Трубадура, курица нам тоже не пригодится. Будем теребонькать под фотограмму. Одной курицей, сама знаешь, сыт не будешь. Я обрадовала Светлану, что мы приглашаем ее на репетицию, отправила сценарий. Оказалось, живет она не во Всеволоде, а в деревне Кудашкино, между Всеволодом и Москвой, но расстояние ее не смущало. Единственное, что я не решилась ей сказать, так это то, что одной курицей сыт не будешь и все пока что висит на волоске. Впрочем, я очень надеялась на своего второго кандидата. Не сказать, что он был очень фактурный, но… Придется нашей Принцессе не выпендриваться и любить, что дают. Красавчиков на всех принцесс не напасешься. Настала среда. Я плохо спала, но когда зазвенел будильник, подскочила как ужаленная пчелой. Или, скорее, ударенная гитарой. Схватила телефон, чтобы удостовериться, что наши новые артисты не передумали. И в ужасе прочитала два сообщение. Одно от Светланы — о том, что она уже выехала, потому что электрички ненадежны, а она любит приезжать заранее. А второе от «кандидата», который сообщил, что передумал и не приедет. Вот тебе, бабушка, и первая репетиция. Хорошенькое начало! В театр я плелась в самом мрачном расположении духа. В очередной раз задумалась о своей профнепригодности. Ведь вроде несложная задача! Найти двух человек, умеющих петь и играть на гитаре. Не на валторне какой-нибудь, не на фаготе и даже не на контрабасе. Обычная гитара! Но почему-то все складывалось против меня. Закон подлости, параграф номер пять. Если половина жителей города мужчины и каждый третий из них знает несколько гитарных аккордов, это вовсе не значит, что ты найдешь гитариста в новогодний спектакль. Просто потому, что у каждого своя жизнь, и ваш спектакль никому не сдался, кроме тебя. То же самое и с поиском пары, если подумать. Вроде много хороших людей вокруг, но каждый или занят в другой постановке, или вообще в гробу видал этот балаган. Нуууу, или ищет сцену получше. Мда. Кто про что, а я опять задумалась о пустоте в личной жизни, хотя, если размышлять здраво, то какая тебе, Илга, личная жизнь, когда выходной только по понедельникам, и тот уходит на то, чтобы прибраться, постирать одежду и почитать очередной сценарий? Я так подробно описываю свои мысли в тот момент, потому что именно из-за них в итоге и случилось то, что случилось. А из-за того, что оно случилось, я так хорошо и запомнила все эти мысли. Банальные, наивные, много раз передуманные, но уж какие есть. Будь мои мысли более глубокими и умными, я бы, наверное, не работала девочкой на побегушках, громко именуемой помрежем, а была бы… ну не знаю. Режиссером? А почему нет? Поставить с нуля какую-нибудь великую пьесу, да хотя бы мой любимый «Трамвай 'Желание», создать свое собственное чудо, сотворить магию для сотен зрителей, ведь театр — это единственное место на земле, где чудеса происходят в реальности, и при чем на ежедневной основе. Тут вы, наверное, запутались, потому что я описывала свои мысли в тот самый момент, а потом переключилась на мысли, которые возникли, когда я это всё описывала… Так, Илга, соберись. Надо вернуться в этот день и рассказать, как же все-таки случилось то, что случилось. День, над сказать, был довольно паршивый. Ну а чего еще ждать от ноябрьского дня в средней полосе России? В очень такой средненькой полосе. Промозглый ветер, накрапывавший дождик — не настолько сильный, чтобы тащить с собой зонт, но достаточно противный, чтобы заставить тебя замуровать лицо в капюшоне и беситься, что этот чертов дождь все-таки достает тебя своим нахальным кап-кап по кончику носа, ведь на его стороне не только ветер, но и вся неумолимая логика ноября. И естественно, я сдуру надела кроссовки, один из которых промок насквозь, хотя лужи были не такие уж большие, но я нашла единственную в городе глубокую лужу и шлепнула в нее своим белым (но теперь уже нет) кроссовком. Ну конечно, нет ничего удивительного, что я так сглупила с этими кроссовками и не подумала о последствиях, я ведь думала совершенно о другом. О том, что сейчас приду на репетицию и сообщу Василию Степановичу, что Трубадура у нас нет и не предвидится. И что Светлана может возвращаться в свою деревню Кудашкино. Курицей сыт не будешь! Перед ВОблаДраТом расположена большая площадь, которую в народе прозвали Площадью Двух Гриш. Я уже говорила, что наш театр носит имя великого драматурга Григория Горина, а с другой стороны площади находится церковь Святого Григория. Собственно, это наша главная площадь, самый центр города. С третьей стороны торчит Гордума, а с четвертой — торговый центр и самая дорогая в городе гостиница «Лазурь». В общем, все грани жизни на одной площади. Со всех сторон площадь обрамляет довольно широкая дорога. И чтобы попасть в театр, мне требовалось дважды ее перейти. Анализируя в дальнейшем события того утра, я прихожу к выводу, что хоть я и была немного рассеяна, но не настолько, чтобы бросаться навстречу гибели. Я, как законопослушный пешеход, дождалась зеленого сигнала светофора и пошла. Про себя при этом я зачем-то продолжала перечислять музыкальные инструменты, при чем с прибавлением к каждому «не». «Не баян! Не гобой! Не флейта!» И так далее. Никак не могла смириться, что прокололась всего лишь на какой-то несчастной гитаре. «Не терменвокс! Не диджериду!». Вот на этом диджериду меня и жахнуло. Что-то больно ткнулось сначала в ногу, потом в в бок. Я заорала от неожиданности, но в принципе, могла бы устоять на ногах, если бы мой промокший кроссовок не поскользнулся на новой луже, не оставив мне шанса. Бешено махая руками, я грохнулась на проезжую часть. Шок, боль, ужас. Дождь, словно обрадовавшись, затарабанил сильнее, заливаясь мне в нос, рот, за шиворот. Бррр! Ко мне подошли какие-то люди, помогли подняться и отвели обратно на тротуар. Держась за ушибленный бок, я осмотрелась, пытаясь понять, что произошло. И тут я увидела его. Велосипед! Велосипед в ноябре, вы можете себе это представить⁈ А при нем — долговязый парень в красной вязаной шапке, волочащий, прихрамывая, свой убийственный агрегат на тротуар. — Ездют как бешеные, людей давют! — громко возмущалась женщина, которая помогала мне подняться. — Светофоры для кого цвета показывают⁈ А⁈ — Извините, — мрачно буркнул велосипедист. — Скользко, блин. Не успел затормозить. — А другого времени не нашел на велосипеде-то разъезжать? — ехидно прищурилась женщина. — Зима на носу, еще бы не скользко! Ты б еще летом лыжи напялил. И в энтих лыжах на санки бы уселся. — На чем хочу, на том и катаюсь, — нелюбезно буркнул велолюбитель. — Вас забыл спросить. — Ах ты хамло! — заголосила женщина. — Девушку сбил, охламон! Не стыдно? Полицию надо звать! В полицию позвоните, а, мужчина? Она обратилась к другому прохожему, но у того предложение не вызвало энтузиазма. — Я на работу опаздываю. Девушка, у вас все в порядке? Скорая помощь не нужна? — Нет-нет, спасибо, — испугалась я. Только больниц мне не хватало! И так на репетицию опоздала. Мужчина поспешил на свою работу, пожелав мне «беречь себя, если что». Женщина что-то пробурчала и тоже ушла. — Ты не сильно ушиблась? — спросил велосипедист уже более приветливо, хотя и с панибратским «ты». Он болезненно морщился, потирая затылок. — Да вроде цела, — ответила я. — А вы что, тоже упали? — Да, че-то руль резко дернул, хотел тебя объехать, но не вышло. Скользко, блин, правда. Извини, честное слово. Не ожидал, что ты так шандарахнешься, вроде и несильно стукнул. — Да уж, странное вы время выбрали для велопрогулки, — ответила я, решив не комментировать грубое замечание. Я настойчиво продолжала выкать, как и должны в моем представлении общаться вежливые незнакомые люди, хоть и сближенные невольным столкновением. — А вы головой ударились? Очень больно? — Да ерунда, — криво улыбнулся он. — Меня больше вот эта хрень беспокоит. Сорок штук отслюнявил. Надеюсь, хоть не вдребезги… И тут он достает из-за спины чехол в форме гитары! Обычный черный чехол с лямками как у рюкзака. Представляете, как я на него вылупилась? Глаза у меня стали как теннисные шарики, а рот разинулся, как… Ладно, это я уже сейчас придумываю. Я-то себя не видела в тот момент со стороны, но правда обалдела. — Это… гитара? — пролепетала я, а внутренний голос уже вовсю грохочет: Это судьба! Божье провидение! Ангельское предзнаменование! — Нет, для контрабанды ношу, — ухмыльнулся парень, а я в таком ступоре была, что не сразу сообразила, что это вроде как шутка. — Гитара конечно, а что такого? — И вы на ней играете? — Нет, — опять обломал он меня. — Так, тренькаю иногда. — А петь умеете? Он расхохотался: — Только в душе, после хорошего секса! Эту бестактность я тоже пропустила мимо ушей. Плевать мне на его личную и неприличную жизнь. Пытаясь загипнотизировать парня взглядом, я уверенно заговорила: — Послушайте, у меня есть для вас предложение, от которого вы не сможете и не должны отказаться! — Интересный заход, — ухмыльнулся он. — Какое же? — Пойдемте со мной! — уверенно воскликнула я, думая лишь о том, что репетиция уже началась, и лучше будет обсудить всё по пути. Но он, конечно, всё понял иначе. — Смело, девушка! Очень смело, одобряю. Но лучше бы ближе к вечеру, а? Я сейчас несколько занят. Тут только до меня дошло, как двусмысленно выглядело со стороны мое приглашение, и я, покраснев, затараторила: — Нет, вы не поняли, я просто… И я торопливо рассказала про спектакль, про гениального режиссера, про дружный коллектив и прекрасные условия труда. Парень слушал меня пару минут, а потом перебил: — Здорово! Очень здорово. Я бы с удовольствием тебе помог, но я сейчас еду на собеседование, и уже немного опоздал. Но желаю тебе удачи. Театр — это… Ну, как бы… Круто, да! Я… Я приду к тебе на спектакль, точно! Кого ты играешь? — Я никого не играю, — пробормотала я, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам. — Я помощник режиссера. — А, ну тогда не приду! — засмеялся он. — Приду, когда сама будешь играть, лады? Чёрт, он даже не понял, что помощник режиссера — это не актер. Да и вряд ли вообще меня слушал, судя по бегающим глазам и торопливой речи. Я кивнула, стараясь не расплакаться. — Еще раз прости, что сбил тебя. Мне очень неловко, честно, но я правда спешу. Удачи тебе! И он поправил сползшую на глаза шапку, вскочил на свой заляпанный грязью велосипед и уехал. Теперь я могла не сдерживаться и разревелась во весь голос. ---------- 4. Он не сволочь? 4. Он не сволочь? До театра оставалось идти метров двести через площадь Двух Гриш, так что я успела по пути немного успокоиться. Быстро забежала в туалет, умылась и почистила одежду. Джинсы и куртка были перепачканы грязью, но хуже то, что от удара и падения болело все тело. Зато порадовалась, что не пользуюсь косметикой: не надо беспокоиться, что тушь потекла и всякое такое. Имею привилегию плакать в любой момент без последствий, ха-ха! Хотя обычно стараюсь держать себя в руках. Прямо у входа в зал Василий Степанович беседовал с высоким, загорелым мужчиной с блондинистыми волосами до плеч. Я не сразу сообразила, что это наш директор Сергей Сергеевич Никопольский. Я видела его только на фотографиях: с белозубой улыбкой кинозвезды, в стильных костюмах и продуманно-небрежных позах. Баранов говорил, что в начале карьеры Никопольский был актером, играл героев-любовников, пользовался большим успехом у дам — простых театралок и богатых покровительниц. Но постепенно выяснилось, что таланта у него нет, а красивая внешность недолговечна. К счастью, ему хватило ума это признать и остановить гонку за аплодисментами. Ушел, можно сказать, на пике. Да и ушел недалеко — по административной стезе. Стал художественным руководителем столичного театра. И тут выяснилось, что вместо актерского таланта Никопольский наделен талантом пиарщика и уникальной способностью влюблять в себя не только зрительниц, но и журналисток всех изданий мира. Сейчас он выглядел старше и потрепаннее, чем на фото, но все равно очень эффектно, особенно на фоне низенького, блеклого и одетого во что попало режиссера Тётина. Я услышала последнюю фразу директора: — Это главный герой, понимаете? Главный! Немыслимо брать человека без специального образования, с улицы… — Вы правы, вы совершенно правы, — подобострастно тряс подбородком Тётин. Я смущаясь подошла. Беседа явно не предназначалась для моих ушей, но я должна была поздороваться с начальником. — Здравствуйте, Василий Степанович. — А, привет, Игла. Опаздываешь? — Извините, я в ДТП попала… — Какое-такое ДТП? — обеспокоенно поинтересовался Никопольский. Я кратко рассказала, что произошло. — Ай, беда какая! — покачал головой режиссер. — Но ты можешь работать? Я понимала, что это единственный вопрос, который волнует его в моем рассказе, так что уверенно кивнула: — Могу. Только я это… Не нашла нам Трубадура. Все, кто был, отказались. — И хорошо, и очень хорошо! — с преувеличенной радостью воскликнул Тётин. — Сергей Сергеевич мне сейчас подсказал, что главную роль в спектакле может исполнять только профессиональный актер. Так что Трубадуром будет Пряников. У тебя есть распечатки его роли? Отдай ему скорее, пусть учит, пока репетиция не началась! Я со всех ног помчалась в офис за распечатками, а потом к актеру Пряникову. Пряников сидел на спинке кресла в зрительном зале, болтал ногой и ел банан. Вообще этот секс-символ нашего театра все время что-нибудь хомячил. Как ему удавалось при этом сохранять стройность фигуры — загадка. — А, помрЁж пришла! — воскликнул он, опять зловеще надавив на «ё». — Молочка принесла. Вот спасибо так спасибо! Он явно был в отличном настроении. Позднее я узнала, что Пряникову не только выдали главную роль в спектакле, но и оставили роль Сыщика, так что он буквально сорвал актерский джекпот. — Все на сцену! — закричал Василий Степанович. — Делаем первый прогон. Я огляделась. Все актеры, занятые в спектакле, были на месте, а вот новых лиц в зале не наблюдалось. Я имею в виду Светлану, перед которой я ощущала ужасную вину за подаренную и тут же отнятую надежду. Но ведь она уже должна была приехать! Значит, режиссер отказал ей и отправил восвояси. Эх! — Иглуша, чего ворон считаешь? Записывай всё! Кто откуда выходит, куда заходит, что делает, время отмечай. — А, да, сейчас! — я торопливо достала планшет. Совсем забыла, что моя обязанность — фиксировать все эти детали, которые, правда, еще сто раз изменятся в процессе подготовки спектакля. Мы сидели с режиссером на первом ряду, пока актеры бродили по сцене и зачитывали текст. Пока без эмоций и актерской игры, просто зачитывали реплики с распечаток, чтобы, как говорил Тётин, выстроить скелет пьесы. Потом на этот скелет будут наращивать мясо, да пожирнее: жесты, мимику, интонацию, нерв и страсть. Я пыталась сосредоточиться на происходящем на сцене, хотя мысли то и дело улетали куда-то далеко. То к Светлане, которую я нашла с таким трудом, а оказалось, что всё было зря. То к Трубадуру, которого я так и не нашла, хотя все время казалось, что цель близка, и я обязательно справлюсь. А хоть бы и нашла — что толку? Никопольский одной фразой перечеркнул все наши с Василием Степановичем усилия. — Первому разбойнику надо нож побольше, или даже сабельку. А разбойнице-гадалке — колоду карт огромную, вот как твой планшет, чтобы с последнего ряда было видно. Игла, ты записываешь? Попросить у Люды нож и карты. — Да, да, пишу. — Нож размером с сабельку, запиши! А карты размером с планшет. Да не саблю, а сабельку! Все точно пиши, как я говорю! Тётин был раздражен, но я знала, что злится он не на мою бестолковость, ну или не только на нее. Просто ему обидно, что вся его задумка пошла прахом. И вместо яркого музыкального спектакля у нас будетфонограмма . А мысли мои опять улетели. На этот раз к велосипедисту, который сначала пихнул меня в грязную лужу, а потом так снисходительно слушал мой лепет — только из чувства вины, понятное дело. И уехал, не дослушав — хамло какое-то! Ездит на велосипеде в ноябре, правил не соблюдает, в шапке этой своей идиотской, и плевать хотел на других людей. Я вдруг почувствовала такую злость на него! Захотелось догнать его чертов велосипед, толкнуть, пнуть ногой, стукнуть кулаком по башке! Еще эта гитара за спиной, а сказал, что на собеседование едет. Что там за собеседование у него? И чем оно лучше нашего прослушивания? — Перерыв двадцать минут! — крикнул режиссер, и я опять вынырнула в реальность. — Потом второй прогон без листочков. Все учат текст! — А можно полчаса хотя бы? — заканючили актеры. — Поесть хочется. — Лучше минут сорок! Еще кофе надо выпить и покурить! — Опять пожрать пришли⁈ — взвился режиссер. Его всегда почему-то раздражало, что актеры — это живые люди, у которых есть некоторые потребности, и эти потребности вечно идут в разрез с требованиями высокого искусства. Сам он никогда на репетициях не ел, не пил и даже, кажется, в туалет не ходил. Настоящий раб искусства. Только к особой фляге прикладывается периодически, но это, понятное дело, сугубо для вдохновения. Впрочем, сегодня низменные желания труппы взбесили его пуще обычного. Он даже побагровел лицом, чего раньше мне видеть не приходилось. — Двадцать пять минут и не минутой больше! Актеры тут же разбежались кто куда. Я раздумывала, не сбегать ли и мне в ближайшую пекарню за кофе с кексом. Но вдруг поняла, что встать с кресла мне будет очень больно, не говоря уж о том, чтобы куда-то бежать. Если во время ДТП я от стресса почти не почувствовала боли, а потом ощущала лишь общий дискомфорт, будто ноет все тело, то теперь боль локализовалась и стала острее. Болело сразу в трех местах: нога, бок и копчик. Я попыталась восстановить цепь событий. Наверное, в ногу въехало колесо велосипеда, а потом, когда я уже падала, в бок впился руль, ну а копчиком я о бордюр стукнулась, когда упала. Ох, как же я домой-то пойду! И какая же сволочь этот красношапочный велосипедист! Я тихо простонала, забывшись. — Ты чего это? — спросил режиссер. Я вздрогнула. Оказывается, мы все еще сидели рядом, в пустом театральном зале. Пришлось снова рассказать, что произошло, но уже с подробностями — Ну каков негодяй, а! — возмутился Тётин. — Каков подлец! Ты работать-то можешь? Я с улыбкой кивнула. Единственный важный вопрос! Потом решила воспользоваться ростками режиссерского сочувствия и задала другой, мучавший меня вопрос: — А та женщина, Светлана, приходила? Вы ее видели? — Которая? А, курносая! Приходила, видел, слушал. Очень хорошая женщина. Идеальная Курица! Молодец, что нашла ее. — Так вы ей… отказали? — Зачем? Взял в спектакль. Будет играть вместе с Пупсиком. Она, между прочим, заслуженный преподаватель по гитаре. Помешана на музыке. Я таких уважаю. Вот это была отличная новость! Оказывается, никакой фонограммы не будет. Наши Бременские музыканты в лице Светланы, Пупсика, Наташи с маракасами и еще одного актера с треугольником, будут играть музыку для всех песен, а Трубадур с Принцессой споют вживую. На прогоне я этого не поняла, потому что все песни пока что произносились речитативом. — А где же тогда Светлана? — Которая? А, Курица? Отправил домой, в Куд-Кудашкино! — он выразительно посмотрел, ожидая реакции на блистательную шутку. Я вежливо хихикнула. — Пусть песни учит. Музыкальная партия у нее самая сложная, а слов мало. Так что порепетирует сама пару дней, а в выходные к нам присоединится. Люба с нее мерки сняла, готовит костюм. Люба — это наш гример и костюмер. Не путать с Людой, которая занимается декорациями и реквизитом. Эти две Лю обеспечивают всю материальную часть наших спектаклей. — Василий Степанович, так значит, все хорошо? Живая музыка, как вы и хотели! — Ничего хорошего, — мгновенно помрачнел он. — Я хотел шоу! Настоящей рок-бэнд на сцене! Даже немножечко панк-рок. Чтоб экспрессия через край, понимаешь? Чтобы искры трещали и гитары разлетались на куски! А будет… Ну, что-то как-то будет, конечно. Посмотрим… Он уныло вздохнул. Я не особенно любила современную музыку, концерты только с мамой в детстве посещала, и то это были концерты классической музыки. Рок, а уж тем более панк-рок никогда меня не интересовали и ассоциировались с немытыми людьми без образования, шумом, оглушительной долбежкой и плохими рифмами. Так что я не очень понимала, зачем режиссеру так уж хотелось этих искр и экспрессии через край. Я представила, как Трубадур в порыве страсти ломает гитару об колено и швыряет в ошалевших детишек в зале. Картина вышла смешная, я даже захихикала вслух. — Ты чего? — поинтересовался режиссер. — Да так… — я постаралась перевести тему. — А Пряников разве умеет петь? Вы раньше говорили, что только Марго хорошо поет. — Господи, совсем забыл! Про Пряникова. Запиши! Пряников будет заниматься с преподавателем вокала три раза в неделю. Это моя хорошая подруга, Ванесса Петровна, и у нее очень напряженный график, но ради меня она согласилась. Твоя задача — напоминать ему, поняла? Перед каждым занятием — три напоминания. За день, за три часа и за час. Чего сидишь, записывай! — Эмм… А он не может напоминалку на телефоне поставить? — Не может! — Мой невинный вопрос почему-то разозлил режиссера. — Ты помреж, и ты должна контролировать исполнение актерами своих обязанностей, поняла⁈ Три звонка, обязательно. За час, за три часа и за день. Головой будешь отвечать! Это задание меня очень удивило. Мне, конечно, уже приходилось обзванивать опаздывающих актеров, или уведомлять каждого об изменении в графике репетиций, но чтобы звонить по три раза и напоминать… И зачем? Пряников всегда приходил вовремя, и на репетиции, и на спектакли. И не припомню, чтобы жаловался на плохую память. Напротив, заучивал длиннющие роли наизусть и никогда не ошибался и не забывал слова. Почему вдруг потребовалось опекать его как умственно отсталого? Вслух я не стала ничего говорить, так как видела, что Василий Степанович не в духе и не настроен обсуждать свои приказы. После второго прогона актеры заторопились домой. Василий Степанович грозился устроить «стремительный третий прогон», но до начала вечернего спектакля оставалось всего пару часов, так что пришлось ему угомониться. Я тоже кряхтя поднялась, наконец, с кресла, к которому была приклеена всю репетицию, попрощалась с боссом и заковыляла к выходу, хромая и держась за поясницу, как немощная бабка. Однако в дверях неожиданно столкнулась с великолепным Никопольским. — Здрасьте, — пробормотала я, норовя побыстрее обойти его с тыла и юркнуть в проход. — О, здравствуйте, Илга Адамовна! — внезапно оглушил меня дружелюбный бас. Я остановилась как вкопанная. Мало того, что он с первого раза верно назвал мое имя, так еще и отчество откуда-то знает! Конечно, он директор заведения, где я тружусь, однако от простых смертных далек примерно так же, как Альфа Центавра от навозных жуков средней полосы. Я глупо улыбнулась и снова пролепетала своё «Здрасьте». — Как поживаете, Илга Адамовна? — Всё хорошо, — пискнула я. — Это хорошо, когда всё хорошо! — добродушно усмехнулся он. — А я твою маму хорошо знал. Прекрасная была женщина, и театр наш очень любила. На все постановки приходила. Я смутно припомнила, что московский театр, который ранее возглавлял Никопольский, и правда был у мамы в числе любимых. Но все равно трудно было поверить, что такая звезда запомнила скромную театралку из Всеволода. — Нравится тебе у нас работать? — спросил директор. Я поспешно закивала. — Вот и славно. Василий Степанович прекрасный режиссер, прекрасный! А если что не так, сразу приходи ко мне. — Хорошо, — сказала я, не совсем понимая, что может пойти не так, если режиссер такой прекрасный. В этот момент к нам, а точнее, к Никопольскому подошел Пряников. — Спасибо вам, Сергей Сергеевич! — с чувством произнес он. — Будешь должен, — хмыкнул директор. Пряников криво осклабился и протянул руку для рукопожатия. Никопольский как будто с неохотой протянул свою. Что-то было в этих двоих странное, царапающее взгляд, но размышлять было некогда. Я воспользовалась моментом, чтобы проскользнуть мимо них и похромать по ступенькам к выходу. У дверей меня встретила вахтерша тетя Ада. — Ты, что ли, помреж? — Да, я, а что? — Да ломился к тебе там один. — Что? Кто ломился? — Сама должна знать, кто к тебе ломится! У нас тут театр, а не дом свиданий. Работает без году неделю, а уже туда же, мужиков своих водит. Стыд надо иметь! В таком-то возрасте. — Да никого я не вожу! Вы о чем вообще⁈ — разозлилась я. — А это кто! — Гавкнула противная бабка и ткнула своим мясистым пальцем в стекло на двери. Продлив воображаемую линию от этого пальца, мои глаза уперлись в долговязую фигуру в дутой синей куртке и красной вязаной шапке, развязно оседлавшую мраморные перила нашего храма искусств. — О господи! — воскликнула я. — Только этого не хватало. С трудом открыв тяжеленную дубовую дверь, я выбралась на улицу. Фигура тут же соскочила с перил и кинулась вверх по ступенькам ко мне. — Привет! — крикнул велосипедист. — Ты, конечно, решила, что я сволочь, но это не так. Кажется, он владеет даром читать мысли. — Да, решила, — не стала отпираться я. — И думаю, что это так и есть! — Не так, — замотал он головой. — И я это тебе сейчас докажу. Я спускалась по лестнице, нарочно хромая посильнее, а парень плелся за мной и увещевал: — Ну не дуйся ты, а! Я знаю, что должен был остаться, помочь тебе, компенсировать типа ущерб, но я так из-за этого дурацкого собеседования дергался! Деньги нужны позарез, просто труба! — И как? Приняли? — поинтересовалась я. — Угу. Приняли. — Поздравляю. — Спасибо, — ухмыльнулся он. — Только я там не буду работать. — Понятно. Извини, я спешу домой. — Что? Ты даже не спросишь, почему я не буду там работать? Так нечестно! И кто теперь из нас двоих сволочь? В этот момент я поняла, что домой попаду не скоро. Остановилась, натянула посильнее капюшон и обреченно спросила: — Ну и почему? ---------- 5. Все трещит по швам 5. Все трещит по швам — Ну и почему? — Я думал, там нормальная вакансия, «менеджер по рекламе», а знаешь, что оказалось? — Что? — Человек-енот! — Чего? — захихикала я. — Ну да, в натуре, человек-енот. Ходишь в костюме Крошки Енота и раздаешь листовки с рекламой забегаловки! А все в тебя пальцем тыкают или за хвост дергают. Вот такой, блин, «менеджер». — Ну, знаешь, если деньги нужны позарез, надо на любую работу соглашаться, –наставительно проговорила я, испытывая легкое злорадство. Отказался от моего предложения, не дослушав, а в итоге вот что! Так ему и надо. — Все профессии нужны, все профессии важны! Лучше работать Енотом, чем без денег сидеть. Работа непростая, но уверена, ты справишься. — Ты права, но есть еще один нюанс. Я в этой забегаловке однажды отравился, так сутки мучался, даже температура поднялась. Никому ее не посоветую, а уж людей туда зазывать не буду ни за какие бабки. Хотя бабки мне и правда нужны позарез, — добавил он со вздохом. — Мда, неприятная ситуация, — покачала я головой. — Но ты молодец, что такой принципиальный. Уважаю. — Слушай, ты так хромаешь, давай я тебе такси вызову до дома? — Спасибо, не надо, я сама себе такси могу вызвать. Тоже мне, щедрый нашелся! Тут ехать-то минут семь. — Да я и не сомневаюсь, что ты всё можешь, — улыбнулся он. — И в горящую избу влезть, и слона на скаку остановить. Сильная и независимая женщина, а как же! А обо мне ты подумала? Я удивленно посмотрела на него. Вопрос явно был с подвохом. — Почему и что именно я должна о тебе подумать? — Я совершил наезд на пешехода, мне же надо чем-то откупиться, чтобы загладить вину и спать спокойно. Ну нафига мне эти муки совести? Ты вот хромаешь, проклинаешь меня в сердцах, да? Посылаешь лучи диареи. А я так не хочу. Хочу жить в любви и гармонии, без лучей и без диареи. — Слушай, такси до моего дома стоит рублей двести, — прикинула я. — Как-то дешево твоя совесть стоит, раз ты планируешь ее парой сотен утихомирить. — Намек понят, — ответил он, и я сразу испугалась, что мои слова выглядели как жадность, хотя я ничего такого не имела в виду. Мне вообще ничего от него не нужно было. Ну разве что только искренние извинения. — Да я пошутила… — начала я, но он меня перебил: — Давай тогда поужинаем, идет? Ужин плюс два такси, до кафе и до дома — это нормально? — Хватит торговаться! — возмутилась я. — Мы не на базаре, и вообще я просто так это сказала. Не надо мне ничего! — Ты есть хочешь? Только честно. Потому что лично я помираю с голоду. — Хочу, — честно ответила я. — Тогда поехали. Я решила не возражать. Раз человеку так уж надо совесть задобрить, не настолько я бессердечная, чтобы отказать в помощи. Тем более, что есть и правда хотелось до ужаса. Пока парень вызывал такси, я наконец смогла его рассмотреть. Обычно я стесняюсь разглядывать незнакомых людей, особенно когда они на меня сами смотрят. Или сбивают на велосипедах. В принципе, парень как парень, только высокий. Лицо вытянутое, под стать фигуре. Глаза серые. Простое среднерусское лицо. Таких во Всеволоде пруд пруди. И шапка дурацкая, как огонек на конце спички. Я усмехнулась от этого дурацкого сравнения. — Готово, сейчас приедет, — он оторвал взгляд от экрана телефона. — Ты чего улыбаешься? — Да так, ничего. Куда поедем? В забегаловку, где ты отравился? — Почти. Через пару минут мы уже сидели в китайской колымаге и ехали по улочкам нашего старинного городка, среди многочисленных церквей, «пятерочек» и малорослых домиков, выкрашенных веселой желтой и розовой краской, чтобы напоминать горожанам о солнце, которое заглядывает к нам нечасто. Такси остановилось на улице Андрея Платонова, и первое, что я увидела, выйдя из машины, был пухлый Енот в желтых штанах и полосатой матроске, всучивший мне листовку одноименного заведения: «Кафе „Крошка Енот“! Вкусные цены и теплые объятия». — Ого! — воскликнул мой спутник. — Наняли уже, значит, «менеджера». Менеджер решил сразу продемонстрировать свои «теплые объятия», так что я еле вывернулась из его огромных плюшевых лап. Обниматься с незнакомыми енотами я не люблю. Зато его несостоявшийся коллега с удовольствием обхватил зверя руками и похлопал по полосатой спинке. — Работай, брат, — напутствовал он. — От улыбки станет всем светлей! Но пошли мы в итоге в другое заведение, находящее за стенкой от опасного для желудка кафе «Крошка Енот». Это оказалась средней руки пиццерия, уже уставленная искусственными елками и увешанная искусственными венками с искусственными шишками, хотя до Нового года оставалось больше месяца, и город не видел еще ни одной снежинки. Мы уселись за столик. — Кстати, я Тёма, — сообщил мой спутник, стянув наконец свою шапку. Под ней оказались растрепанные светло-русые волосы, чуть не доходящие до плеч. — Очень кстати, — согласилась я. — А я Илга. — Иволга? Как птичка? — Почти. Только Илга. — Господи, как только не коверкают мое имя! Я уже со счета сбилась от обилия вариаций. Я открыла меню и вновь испытала сомнения. — Ты уверен? Вроде говорил, что денег нет, и работу не нашел… — Это я хотел у тебя жалость вызвать! — засмеялся он. — А так-то, конечно, деньги есть. Мы заказали пиццу и чай. Я отошла в туалет помыть руки, а когда шла обратно, заметила, как он быстро пересчитывает под столом мятые сотенные купюры. Хорошо, что не стала заказывать вино, подумала я. А то останется бедняга совсем на мели. Но, с другой стороны, сам виноват. Взрослый человек, как никак. Тёма оказался веселым парнем. Мы обсуждали всё подряд и без конца хохотали. Я даже подумала, что попадание в ДТП может иметь свои плюсы. Если оно, конечно, не с летальным исходом. — А где твой велосипед? — вдруг спохватилась я. — И гитара тоже. Зачем ты вообще вез гитару на собеседование? — А, это я на репетицию вечером собирался, но она отменилась. Я вздрогнула, услышав до боли знакомое слово. — Какую еще репетицию⁈ — Да я в одной группе играю. Но раз отменилось, отвез домой. И велик дома оставил, его еще теперь чинить надо… Ладно, давай выпьем! — Он поднял чайную чашку как бы для чоканья. — За твои волосы. — Чего? — я изумилась внезапной смене темы. Волосы у меня светлые и довольно длинные, но в остальном — ничего примечательного. Я их обычно закалываю в какую-нибудь «гульку», чтоб не мешали. Ну и еще потому, что мне категорически некогда (да и лень) ухаживать за ними как следует. — Волосы у тебя красивые, вот чего. Можешь распустить? — Нет уж, не в этот раз, — испугалась я. — Помыть сначала надо. — Значит, будет и другой раз? — поймал на слове Тёма. Я смущенно улыбнулась. Это что же получается, у нас что-то вроде флирта началось? Ну кто бы мог подумать. Разговор тёк как бурная реченька, журча историями, сверкая шуточками и переливаясь с темы на тему. Я совсем расслабилась и чувствовала себя удивительно комфортно, будто болтаю с давним другом, которого не видела много лет. Казалось, мы никогда не наговоримся, так много интересного у каждого накопилось за эти годы и так многим хотелось поделиться. С его лица не сходила улыбка, которая чудесно ему шла. В уголках глаз при этом собирались еле заметные морщинки, но они его совершенно не портили, а даже наоборот, делали его лицо очень добрым и милым. Но вот я заговорила о работе, и Тёма спросил: — И когда же состоится знаменитый спектакль, о котором ты рассказывала утром? — Ну, пока не знаменитый… Это детская сказка, «Бременские музыканты», премьера будет перед Новым годом. — А вакансия, про которую ты говорила, еще актуальна? А то я ведь мог бы… На гитаре играю, временем располагаю, сама знаешь… И тут меня, как пишут в романах, пронзила ужасная догадка. Да плевать он хотел на мои волосы, на все мои истории и даже на чувство вины из-за аварии. Единственная причина, по которой он поперся в театр, ждал меня, уговаривал поужинать, выслушивал, флиртовал, пересчитывал свои бумажки мятые — это получить работу!!! Ту самую работу, от которой он торопливо отмахнулся утром, даже не дослушав меня, а теперь, после неудачного собеседования, передумал и решил попробовать. А я-то, дура, про маму ему рассказала, про самое-самое личное и сокровенное. Думала, я ему правда нравлюсь — ну хотя бы как человек, как собеседник, раз он так слушает внимательно, смотрит и улыбается. А это просто бедолага, мечтающий заработать хоть немного и готовый на всё ради этого. Как же мне захотелось послать его в этот момент! Просто сказать, что вакансия закрыта, и уйти домой. Но тут я вспомнила грустную физиономию и унылые вздохи Василия Степановича, который мечтал о постановке в панк-рок стиле. И пусть я пока не понимаю, зачем детским ушкам эта брутальная музыка от животных немецкого происхождения, но ведь я же и не Творец (с большой буквы «Т»). Я подумала, что помреж не должен быть преградой между режиссером и потенциальным артистом. Он должен бытьмостом, а не блок-постом — так я сформулировала эту рифмованную максиму. Так что пусть лучше Василий Степанович сам откажет этому наглому типу, зато я потом не буду мучаться сомнениями. Не буду переживать, что не сделала всего для успеха нашего спектакля. Ведь моя работа как раз и заключается в том, чтобы делать для театра ВСЁ. Всё, что в моих силах. Ну и зачем тогда мне эта лишняя червоточинка в душе? Тем более, что отказ-то всё равно неизбежен. Никопольский сегодня высказался четко и однозначно, а Василий Степанович и не подумал перечить. Так что судьба этого длинноногого соискателя уже предрешена, однако перстом ее буду не я.Не хочу быть перстом, буду мостом. Еще одна максима, и снова в рифму. Иммануилу Канту было бы чему у меня поучиться. Кажется, пауза затянулась. Артем напряженно вглядывался в мое лицо, пока я не спеша раздумывала, бесцельно помешивая ложечкой свой недопитый чай без сахара. — Что, поздно спохватился, да? — догадался он. — Занято уже? Я тормоз по жизни, ага. В отличие от моего велика, у него наоборот с тормозами проблемы, ага. Он неловко усмехнулся. — Да, занято, — спокойно ответила я. — Но ты можешь попытать счастья и пообщаться с нашим режиссером. Приходи завтра к одиннадцати на репетицию. А мне пора идти, пока. Я встала, накинула куртку и бросила на стол тысячную купюру. — Это за мою долю. Глаза Артема округлились, будто он увидел нечто ужасное: не мятую бумажку, а как минимум ядовитую змею. Он неуклюже вскочил, громко шаркнув стулом по плиточному полу, брезгливо двумя пальцами подцепил бумажку и попытался запихнуть сначала в один, потом в другой мой карман. Я отбивалась как могла, а он только повторял на все лады: «Ну чего ты, ну ты чего, чего ты ну» итп. Наконец, он закинул купюру в капюшон моей куртки и строго погрозил пальцем. — Ай-ай-ай, не надо так! Тут я вспомнила его пламенную речь про совесть, которую он так желал умаслить с моей помощью, и решила, что продолжать эту потасовку глупо. Переложила деньги в карман, вежливо попрощалась, заверила, что не обиделась и правда очень-очень спешу, и ушла. Уверенно направляясь у выходу, я заметила, что больше не хромаю. И не горблюсь как старушенция, и даже ушибы как будто меньше болят. Хоть и неприятная история, но я чувствую после нее прилив сил, а это значит ровно одно: я всё сделала правильно. * * * Я не соврала про спешку, когда искала предлог, чтобы побыстрее покинуть пиццерию и своего корыстолюбивого ухажера. Точнее, не сильно соврала. Если для большинства актеров рабочий день уже закончился, то для меня он был еще в разгаре. После небольшого перерыва пришлось вернуться в театр, чтобы присутствовать на вечернем спектакле. К счастью, это был короткий, полуторачасовой спектакль, в котором участвовало всего четыре актера. Спектакль шел уже лет десять, так что актеры знали свои роли даже не назубок, а… На все наружные и внутренние органы, если можно так выразиться. Поэтому я рассчитывала, что смогу мирно подремать эти пару часов за кулисами и отправиться домой. Но не тут-то было! Акулина, игравшая женщину, которая двадцать лет изменяла мужу, а потом не могла внятно сообщить сыну, кто его отец (вокруг этих непоняток и строилась вся драма), перед самым выходом на сцену порвала платье. Точнее, оно само порвалось, когда она, с ее слов, делала «дыхательную практику для углубления голоса и успокоения нервов». Вообще, одно из самых удивительных открытий, сделанных мною в Дранике — это то, что артисты, даже служа по двадцать-тридцать лет, даже играя десять лет одну роль, все равно нервничают перед выходом на сцену. Переживают, как они выглядят, переживают, примет ли публика, переживают, что забудут слова, не смогут «войти в роль», не получат ни одного букетика… Бесконечно переживают. И чем успешнее и популярнее артист, чем сильнее его любит и обожает публика, тем больше он переживает из-за всякой ерунды. Правда, после выхода на сцену все эти переживания растворяются и остается только кураж и запал. Так мне объяснял Лев Львович Баранов. — Кураж и запал! — восклицал он, прижимая руку к груди — Альфа и омега актерского успеха. Если их нет, пиши пропало. Скука, натужность, деревянная кукла вместо актера. А искусство должно быть неожиданным! Должно удивлять зрителя, даже если он в пятый раз спектакль смотрит. Если актер не умеет удивлять — занавесом его по башке и вон со сцены! В общем, наша Прима так старательно дышала, что у ее прекрасного сценического платья разъехался задний шов. Костюмера не было на месте, так что я помчалась в гримерку и нервно распахивала все ящички и полочки, набитые всякой всячиной, но только не тем, что сейчас нужно… Кое-как отыскала иголку с ниткой и зашивала канареечно-желтую атласную ткань прямо на Приме, под громкие аплодисменты публики с той стороны кулис, надеющейся этим нехитрым способом ускорить начало спектакля. — На диету, срочно на диету, — сетовала Акулина Ивановна, периодически тихо взвизгивая, так как своими неумелыми, дрожащими от волнения ручками я пару раз уколола заслуженную артистку иголкой. — Да что вы, — тяжело дыша, возражала я, — Вы очень, очень… — Жирная! — тихо стонала Акулина, оправляя изящные локоны каштанового парика. — А ведь я ничего не ем, верите? Одним воздухом питаюсь. И игристым иногда. — Верю, — сказала я. Не уточняя, что поверила только в «игристое». Наконец, прореха была зашита, нитка перевязана и перекусана, Прима еще раз взвизгнула, щекоточно подернув плечами, поскольку, не найдя в спешке ножницы, «перекусывала» я нитку в прямом смысле — зубами. На этом моя работа была на время завершена, зато для артистов все только началось. Остальные три актера, игравшие мужа, любовника и сына, не участвовали в утренней репетиции, поэтому прибыли в театр свежие, бодрые и полные сил. В ожидании начала спектакля, они наперебой флиртовали со своей многолетней партнершей, пятидесятилетней Примой. На меня их игривость не распространялась, так как для них я была не более, чем полезным предметом обихода, вроде стула. Зато мы с Акулиной Ивановной были в некотором роде наперсницами по несчастью, вымотанные безжалостными многочасовыми прогонами. Машинально отвечая на подкаты коллег, она периодически смотрела на меня и тяжко вздыхала с бесконечной усталостью на лице. Я вздыхала в ответ, давая знать, что понимаю ее как никто. Так мы и вздыхали: я — подперев рукой щеку без грамма косметики, она — лениво поправляя щедро наложенный гримм. И так до конфуза с платьем. А вот после платья наши пути разошлись. Я продолжила сидеть, подперев рукой щеку, а она выпорхнула на сцену и начала искрить и сверкать, наполняя огромный зал своей энергией и харизмой. Но вскоре Василий Степанович позвал меня в офис, и оказалось, что дела наши совсем не так радужны, как мне казалось еще минуту назад… ---------- 6. Из грязи в зайчики 6. Из грязи в зайчики Режиссер сидел за массивным дубовым столом в окружении бесконечных грамот, благодарностей и дипломов, облепивших стены, и редактировал свои пьесы. — Как там? — спросил он, имея виду спектакль. — Все хорошо, — не стала я вдаваться в детали. — Ивасян, как всегда, переигрывает, — безучастно констатировал он. — Это который муж? — уточила я. — Который сын. Но по возрасту уже догнал мужа. Я не очень поняла, как можно догнать кого-то по возрасту, ведь разница в возрасте между людьми, как правило, не меняется. Но это в обычном мире, а в театре может произойти что угодно, и даже то, что совершенно никому не угодно. Так что я просто кивнула. — По-хорошему, надо спектакль снимать, — рассуждал режиссер вслух. — Все эти герои-любовники уже на ладан дышат. Ну какая из Акулины Ивановны неверная жена? Она, конечно, великолепна, но не в смысле разврата, согласна? Я неуверенно кивнула. Оценивать актрис в смысле разврата мне еще не приходилось. — Да и надоел уже этот спектакль хуже горькой редьки! — взвился неожиданно Тетин. — Все одно да потому, люблю — не люблю, спала — не спала, и нудят, нудят полтора часа. Сколько можно? — По-моему, спектакль прекрасный, — строго возразила я. — Это безусловно! — радостно согласился Василий Степанович. — Прекрасная пьеса гениального драматурга. А какие актеры, а? Один из моих лучших спектаклей! Но надоел хуже горькой свеклы. — Редьки, — зачем-то поправила я. — И редьки тоже. А публика его любит! Ну не дура ли? — Правильно делает, что любит, — гнула я свою линию. — Конечно, правильно! Любит, ходит, делает нам сборы. Тыбыдыр Тыбыдырович очень доволен. Десять лет полные сборы, и всего четыре актера! Очень выгодно. Но нельзя же, в самом деле, переступать грань приличия. Сыну под сорок, муж с любовником еле ковыляют, роковая женщина не влезает в сценические наряды, вся драматургия трещит по швам! Я чуть не подпрыгнула от столь точной метафоры. И как он почувствовал? Трещит по швам, как желтое атласное платье. — И что же делать? — спросила я. — А вот не знаю. Менять актеров тоже, знаешь, большой риск. Публика уже полюбила этих. Да и разве молодые сейчас умеют играть? Им бы хоть бобров нормально изобразить — вот потолок… Я пожала плечами. По моему мнению, молодые актеры нашего театра играли совсем неплохо, но, конечно, куда им до мэтров. — Актер — главный вредитель в театре, — огорошивает выводом Василий Степанович. — Осветители, звукачи, декораторы, костюмеры — все работают, не покладая рук. Потом приходит актер и все портит. И что с ним делать? Я растерянно молчала. — Так, говоришь, Ивасян переигрывает опять? — Я не говорила, — вздрогнула я. — Мне кажется, он хороший актер. — Хор-о-оший? — протянул Тетин, глядя на меня с сочувствием. — Он же из Сатиры, ты чего! Два притопа, три прихлопа. Это была застарелая заноза в душе всего нашего коллектива — подспудная, болезненная конкуренция с Всеволодским Театром Сатиры, вторым театром нашего городка, который, однако, вечно толкался локтями и норовил выставить себя первым. Был в нашем городе еще маленький кукольный театрик в подвале, но его никто не принимал в расчет. А вот Сатира и Драма бились за первенство с самого основания младшенького их двух. Главное различие между театрами было не в репертуаре, не в актерах и даже не в ассортименте буфета (хотя их буфет славился недорогим шампанским, а наш — изысканными канапе с розочками из сырокопченой колбасы). Главное отличие было сущностным и, в некотором роде, векторным. Вектор ВТС был направлен вниз, то есть их искусство без колебаний опускалось до низменных вкусов публики, потчуя ее современными интерпретациям классических пьес, где взятку ревизору дают в биткоинах, Коробочка оценивает мертвые души пропорционально длине полового органа, а полуголая Бесприданница имитирует половой акт на качающемся пароходе под хриплые крики чаек. Публика ржет — значит, довольна. Публика упивается недорогим шампанским — значит, есть выручка. Публика кричит и хлопает — значит, есть успех. Вектор ВОблаДраТа, напротив, направлен вверх. Наше искусство как бы хватает ошалевших зрителей за грудки и пыхтя тащит наверх, в пучину небесных сфер, куда непритязательные Всеволожцы совершенно не собирались. Конечно, была и у нас своя ядерная аудитория. Изысканные снобы, кичившиеся высоким вкусом, безумные театралы, которые, как когда-то моя мама, ходят на все, что движется, ну и столичные туристы, приезжающие на выходные, чтоб сфотографировать все открыточные церкви Всеволода и посетить что-нибудь Никопольское… Добавим сюда влюбленные парочки, уставшие тратиться на рестораны и желающие провести досуг культурно и в тепле. Плюс поклонники отдельных актеров, режиссера, пьес, просто случайно заглянувшие люди… Посетители у нас были. Но беда состояла в том, что билетов наш театр все равно продавал меньше, даже при том, что стоили эти билеты на пятьдесят рублей дешевле, чем в Сатире. Нелегкая это работа — из болота тащить бегемота. А еще тяжелее — тащить жителей провинциального городка на современные пьесы, модерновые постановки и драматичные перипетии без ядреных шуточек, расслабляющих мозги после трудового дня. Неудивительно, что Зам при каждом удобном случае уговаривал режиссера поставить что-нибудь легкое, веселое, красочное и знакомое зрителю со школьной скамьи, а режиссер неустанно лавировал между коммерческим интересом заведения и своей страстью к высокому и сложно сочиненному искусству «не для всех». — Я в этом плохо разбираюсь, — пробормотала я, чтобы не ввязываться в заведомо проигрышный спор. — Мне кажется, у нас все актеры хорошо играют. — Это верно, — как всегда, неожиданно согласился Василий Степанович. Я раздумывала, сказать ли ему про Артема, который придет завтра с предложением своих услуг, но решила не торопиться. Знаем мы этих ветреных гитаристов! Пусть сначала придет. — А ты Пряникову позвонила? — поинтересовался Тётин. Господи, я совсем забыла! Надо же напомнить Сергею, что завтра занятие по вокалу. Извинившись, я ушла в женскую гримерку. Там было пусто, и я со вздохом набрала номер. Пряников не ответил, и я даже испытала облегчение. Написала сообщение и убрала телефон. Он взрослый человек! Не буду же я, в самом деле, названивать ему как мамочка. Сам как-нибудь справится. Я рассеянно осмотрелась. В гримуборной царил привычный беспорядок. Шкафы, увешанные и заваленные сценическими нарядами. Диванчик, пара комодов и четыре стола с зеркальными трюмо, заставленные бесконечными тюбиками, флакончиками, палетками. Суккуленты на подоконнике, парики и шляпы на фаллических подставках, фен, полузакатившийся под диван. Повсюду валяются листы с распечатками ролей, исписанные пометками, засыпанные пудрой, залитые чаем. На стенах фотографии из разных спектаклей и вновь бесконечные благодарности, грамоты, вымпелы… Зашла Акулина Ивановна. — Илга, опять разошлось, заколи булавками, что ли! Я выполнила просьбу. От Примы пахло табаком (возможно, одноименным). Значит, уже успела покурить, хоть пауза всего несколько минут. Идеальный тайм-менеджмент! — Сяду на шпинат, вот завтра проснусь и сяду! — томно бормотала звезда. — Не надо вам ни на шпинат, ни на шпагат, — протестовала я. — Просто платье нужно побольше. — Дождешься от Любки нормального платья! — прошипела Прима. — Скорее верблюд залезет ей в ушко. Спасибо Илгочка, хорошо заколола, теперь ни вздохнуть, ни пёрнуть! И побежала, шурша юбками, на сцену. * * * На другой день я проснулась с мыслью, что допустила большую ошибку. Ну зачем я позвала этого противного Артема в театр? На сегодня была назначена репетиция второго спектакля, про бобров, в котором были задействованы, в основном, молодые актеры. А вдруг Василий Степанович захочет сделать гитаристом какого-нибудь Зайца? Налить панк-рока в нежные ушки трехлетних малышей. С него станется! А мне придется помогать этому лицемеру освоить роль. Но потом я вспомнила свою максиму про мост и решила: будь, что будет. Что хорошо для театра, то и для меня… приемлемо. На репетицию я пришла за двадцать минут. Хотелось побыть в одиночестве, распечатать роли (Тётин вчера внес в пьесу какие-то изменения), попить чаю, поглазеть в окошко на голубей, любящих разгуливать по площади Двух Гриш. Но этим планам не суждено было сбыться. Еще на подходе к театру я заметила знакомую синюю фигуру с красным наконечником, оседлавшую мраморные перила нашего Храма Искусств. За спиной на лямках висел черный чехол для гитары. — Привет, красотка! — радостно замахал Тёма руками. — Доброе утро, — холодно сказала я. — Пойдем. Я отвела его в пустой репетиционный зал и оставила ждать режиссера, а сама отправилась в офис. Минут через десять вошел Василий Степанович. — Пряников на занятии? — спросил он вместо «здрасьте». О черт! Опять я забыла поработать напоминалкой для актера Пряникова. — Сейчас позвоню, — пролепетала я. — Ира, ты почему такая забывчивая стала? Может, тебе витаминок попить, для памяти? — Как бы в наказание за косяк он опять стал называть меня разными именами. — Каши мы так не сварим! Я и сама понимала, что его каша уже подгорает и скоро польется через край. Потому смиренно извинилась и набрала номер. — Аллоу? — сонным голосом ответил актер. — Сергей, здрасьте, это помреж, вы не забыли про занятие по вокалу? — запинаясь, протараторила я, хотя уже прекрасно понимала, какой будет ответ. — Забыл, — зычно зевнул артист. — А во сколько оно? — Через восемь минут, — чуть не плача ответила я. — А, ну… Режиссер выхватил у меня телефон и заорал в трубку: — А ну быстро ноги в руки и лети! Ванесса Петровна ждать не будет! И если ты еще хоть раз… Хоть на пять минут… Уволю обоих!!! Я не слышала, что отвечал Пряников, но фраза «уволю обоих» заставила меня вздрогнуть. Кто же второй? Уж не я ли?… — Я умру, я точно умру! — патетично стонал Василий Степанович, вытирая пот со лба. — Ванесса Петровна — лучший преподаватель вокала в городе. Лучший! К ней очереди, к ней звезды из Москвы приезжают! А что этот сморчок? Кем он себя возомнил, а? Думает, если Никопольский спит с его женой, так ему все можно⁈ У меня аж глаза на лоб полезли. Эта информация вряд ли предназначалась для моих ушей, но обуреваемый эмоциями, Тётин уже не держал себя в руках. А впрочем, ничего удивительного. Это театр, тут сплетни распространяются со скоростью света из прожекторов. Пока я мучительно раздумывала, должна ли я что-нибудь сказать или лучше притвориться глухонемой, тишину нарушили совершенно неожиданные звуки. Эти звуки, несомненно, представляли собой смесь так называемой гитарной музыки и так называемого пения мужским голосом. — Что это? — подпрыгнул от неожиданности режиссер. — А, это… — замялась я. — Гитарист на прослушивание пришел. Хочет роль. Я знаю, что уже занято, но мало ли… Вдруг вы рассмотрите… «Бутылка кефира, полбатона! Бутылка кефира, полбатона!» надрывался наш претендент на роль. Но тут раздались еще более непредвиденные звуки. Несколько разнополых голосов принялись громко и нескладно подпевать, или, скорее, подкрикивать: «А я сегодня дома! А я сегодня дома! А я сегодня дома один, о-о-о-о-о!» Молодые актеры решили размять голосовые связки. — Боже милостивый, я же умру! — взвыл Василий Степанович. — Изида, уберите его! Сейчас же пойдите и уберите! И дайте всем этим бездельникам по поджопнику! Полбатона у них, видите ли. В рабочее время. — Хорошо, — послушно вскочила я. — Сейчас. — Стойте! Я остановилась. — Про поджопник я пошутил. — Я поняла, — ответила я, хотя и испытала легкое разочарование. Приятно иметь власть, позволяющую безнаказанно бить людей. Хоть это и негуманно. Но тут песня закончилась, и спустя несколько секунд раздалась новая. На сей раз я различила известную зарубежную композицию — кажется, группы «Нирвана». Я уже открыла дверь, и звуки стали громче. Темин голос, неожиданно сильный и глубокий, выводил какую-то руладу. — Подожди! — тихо прохрипел режиссер. Он встал рядом, напряжено прислушиваясь. Наконец, принял решение. — Вместе пойдем. И мы пошли в репетиционный зал. Там нашим взорам предстала удивительная картина. Артем, поставив ногу на стул, самозабвенно бренчал на гитаре, то отклоняясь и запрокидывая голову назад, то нагибаясь вперед и треся растрепанными локонами. При этом голос его звучал то глубоко и объемно, то с характерной курткобейновской хрипотцой. А молодые актеры сгрудились вокруг и не отводили от него глаз. Кто-то танцевал, кто-то стоял с закрытыми глазами, будто в трансе, покачиваясь и дергая руками в такт музыке, кто-то сидел на полу, подперев подборок руками, и тихонько подпевал. Их лица были совершенно счастливыми. Спустя какое-то время Тема заметил нас и музыка оборвалась. Актеры вскочили на ноги. — Здрасьте, Василь Степаныч, — раздались нестройные голоса. — Доброе утро, орлята, — поприветствовал он их. Тёма выступил вперед: — Здравствуйте, я на прослушивание. Режиссер кивнул. Потом пристально посмотрел на меня, прищурился, схватил за локоть и прошептал на ухо: — Как тебя все-таки зовут, черт возьми? — Ил-га, — шепотом ответила я. — Как игла, только наоборот. — Точно, — вздохнул он и уже громко произнес. — Илга, раздайте актерам роли. Я внес небольшие корректировки, они помечены цветом. Читайте, учите, сейчас будем прогонять. А вы, молодой человек, пойдемте со мной, поговорим. Я принесла из офиса распечатки и стала раздавать актерам. Поскольку я не знала еще всех актеров по именам и в лицо, то выкликала их по названию роли. Выглядело это примерно так: — Главный бобер! — Я! — Бобромать! — Я! — Бобросын! — Я! — Первый и второй зайчик! — Я за обоих пока, — поднял руку ярко-рыжий парень с веснушками. Тем временем, режиссер в офисе беседовал с Тёмой, а я, понятное дело, помирала от любопытства. Наконец, раздав роли, я решилась зайти в кабинет под предлогом забытой на столе чашки с чаем. — Поймите, театр — это не только искусство, но и наука! Точная наука, как физика или астрономия. Вот скажите, можно построить самолет без образования? — Нельзя, — признал Артем. — Так и в театре без образования далеко не улетишь. Вот есть у меня, допустим, роль Второго Зайчика. И что, думаете, я отдам ее первому встречному? Люди проходят жесточайший отбор, потом учатся четыре года и только мечтают получить свою первую роль! А вы хотите вот так, с наскока? Из грязи в зайчики⁈ — Я вообще на Трубадура пришел, а не на Зайчика, — бесхитростно улыбнулся Тёма. — Трубадур! Ишь, куда замахнулся! Это вам не хухры-мухры, а главная роль! — Мне просто Илга сказала, что вы искали… — Это верно, — тут же признался режиссер. — Искал. И поверьте, вы были бы идеальным кандидатом. Фактура у вас то, что надо. Рост, смазливость, ноги длинные. — Да не такие уж длинные, — смутился от непрошенного комплимента Артем. — А вы на мои посмотрите! — вскочил со стула низкорослый Тётин. — Были бы у меня такие ноги, я бы уже был ведущим актером МХАТа! Хотя мне это и не нужно. Лучше не спорьте, молодой человек. Ноги у вас — закачаешься. Опять же голос — дай бог каждому. Играете хорошо, на сцене держитесь уверенно. Опыт выступлений есть, верно? — Да, я в одной группе играю… — Попсовой, небось? — Нет, панк-рок. У Василия Степановича заблестели глаза. — Панк-рок! Е-е-е-е! — он смешно наклонил и затряс рукой, подражая, видимо, какой-то рок-звезде. Превосходно! Очень замечательно! Когда у вас следующий концерт? Илга, запишите себе: купить мне билет. Лучше два, на всякий случай. Хотя жена, конечно, не пойдет. — Не надо покупать, я вам бесплатную проходку сделаю, — возразил гитарист. — Это лишнее, молодой человек. Не стоит приглашать бесплатно того, кто готов купить билет. Вас надо с нашим Замом познакомить, он вас обучит финансовой грамоте. — Так, значит, я подхожу на эту роль? — робко спросил Тёма. — Не совсем, — помрачнел режиссер. Его восторженный пыл как-то моментально испарился. — На эту роль уже назначен актер нашего театра. Ведущий артист! А у вас и образования театрального нет, и опыт отсутствует. Я бы с радостью, но никак не могу. — Может, тогда Зайчиком? — предложил Артем. — Мне, если честно, деньги позарез нужны, я согласен на любую работу. — Зайчик — это не работа, это роль! — проворчал режиссер, недовольный обесцениванием высокого искусства. — Если так уж хотите работать, могу попробовать выбить вам временное место рабочего сцены. У нас Пупсик временно стал Ослом, так что вакансия освободилась. Ну что, хотите? — Конечно, хочу! С радостью! А сколько за это платят? — Не знаю, — поморщился режиссер от низменности темы. — Это всё к Тыбыдыр Тыбыдыровичу. Ну, а что касается Второго Зайчика… Кажется, у него всего две реплики. Ладно, пойдемте на репетицию, дам вам этот шанс. Не упустите его, молодой человек! ---------- 7. Говорящий кошелек 7. Говорящий кошелек Итак, сбылось мое нечаянное пророчество, и Артем стал Вторым Зайчиком. С ролью он справлялся довольно неплохо. Хотя она, конечно, и не предполагала большого мастерства. Все, что от него требовалось, это внимательно слушать режиссера и старательно выполнять его указания. После репетиции я задержалась, чтобы поговорить с Василием Степановичем и записать очередные поручения. Но когда я вышла на улицу, Артем опять поджидал меня, сидя на перилах. — Проводить тебя решил. Ты же недалеко живешь? — А если далеко, то что? — поинтересовалась я. — Тогда в другой раз, — открыто улыбнулся он. — Мне еще на свою репетицию ехать. — он показал на гитару за спиной. — Скачу с репетиции на репетицию, как зайчик. — Как хоть твоя группа называется? — спросила я, вспомнив поручение Тётина купить билеты. Артем вдруг сунул два пальца в рот, свистнул и закричал: — Спасайся, кто может! — Ты что, больной? — отпрянула я. — Вот такое дебильное название! — засмеялся он. — Панк-рок группа «Спасайся кто может». — Мдаа, — протянула я. — Название, видать, говорящее. Надо спасаться. — Ну, не хуже ваших названий, — ответил он, показывая рукой на афишу. — «Кошмар под вязами»! Ха-ха! Серьезно? «Блудный сын», «Треугольник» — всё такое банальное. — Не банальное, а… — как назло, нужное слово вылетело из головы. Я разозлилась: как он может критиковать наши спектакли? Кто он такой вообще? Только что в зайчики просился, а теперь вот что! Высказывается. — Тебе не понять! Я быстро пошла в сторону дома, но он увязался за мной. — Чего мне не понять? — не унимался он. — Ты объясни, а я, может, и пойму. — Архетипическое! — вспомнила я, наконец, слово. — Архетипические названия, а не банальные. — Ну-ну, — с издевкой проговорил он. — Да здравствуют длинные слова, которыми можно оправдать любую лажу. А с нашей группой что не так? — Да всё, — зло сказала я. — Никогда не понимала эту какофонию, гордо именуемую музыкой. Умц-умц-тру-ля-ля! — Ха-ха, — заржал Тёма, хотя было видно, что он очень уязвлен. — По-твоему, лучше ходить в театр и смотреть, как разукрашенные клоуны корчат рожи? Прекрасное развлечение для глупых детей и древних бабок! — Что-о-о? — я аж задохнулась от ярости. — Ты это серьезно? — Конечно, серьезно. Разве нормальный человек пойдет сегодня в театр, когда есть кино с 3-d графикой? — И в каком же театре ты видел, — тихо и раздельно проговорила я, поджаривая его на медленном огне своих искр из глаз. — Как разукрашенные клоуны корчат рожи? Уж не в нашем ли? — Да ни в каком, — пожал он плечами. — Я не хожу по театрам. — В смысле? — опешила я. — Как это не ходишь? Совсем никогда? — Ну был пару раз в школе, — развел он руками. — Когда весь класс таскали на экскурсию. Даже не помню, в этом театре или в другом. Какая разница? Всё это скукота, кринж, зашквар и позапрошлый век. Я остановилась и смерила презрительным взглядом его тощую фигуру и нелепое лицо, подернутое пеленой непроходимой тупости. Он нахально лыбился, а ярость во мне клокотала и пенилась как море в десятибальный шторм. Я уже примеривалась к его хлипкой шее, представляя, как задушу ее голыми руками, но все же задала последний вопрос: — И зачем же ты пошел работать в это скучное и кринжово-зашкварное место? — Ради денег, конечно, — выдал он предсказуемый ответ. — А точнее, ради быстрых грошей, чтобы заткнуть кое-какие дыры в бюджете. Нормальных денег у вас там не заработаешь, как я понимаю. — Понятно, — еле слышно проговорила я. — Думаю, на этом наш разговор закончен. И все последующие разговоры тоже. Отныне я готова отвечать тебе только на вопросы по работе, и только, если больше на них некому ответить. А в остальном, пожалуйста, избавь меня от своего общества. С таким питекантропом разговаривать — ниже моего достоинства. — Ох, ничего себе! — присвистнул он. — Мадам разбушевалась. Спасайся кто может! — Иди к черту! — буркнула я и чуть не бегом кинулась в сторону. Нога еще побаливала, но в тот момент я не чувствовала боли, только злость и желание поскорее остаться в одиночестве. Вот это да! И к этому человеку я чуть было не начала испытывать симпатию! Милая улыбка, пицца, дешевый комплимент моим волосам… Как хорошо, что не зашло дальше и я его вовремя раскусила. То, что он не ходит в театр — это еще полбеды. Таких сейчас много, особенно среди особей мужского пола. Привыкли к глупым боевикам, спецэффектам, быстро мелькающим картинкам, не в состоянии оценить настоящую драму… Ладно, бывает. Не всем дано. Но говорить про театр такие гадости, да еще и помрежу… Как у него только язык повернулся! В этот момент кто-то напрыгнул на меня сзади, обхватив руками. Я с воплем вырвалась и обернулась. Артем, собственной персоной. Куртка расстегнута, шапка набекрень, а в руке мотыляется понурая рыжая хризантема. — Ты чего? — ошалела я. — Прости, пожалуйста, — пробормотал он. — Давай мириться? Это тебе! — Да мы и не ссорились, это так… — смущенно проговорила я, беря цветок. Хризантема хоть и была не первой свежести, но все равно приятно. И где он только ее раздобыл? — Спасибо большое. — Волосы распустишь? — кавалер сразу приосанился и пошел в наступление. — Ну пожалуйста! Ты и так красивая, конечно, но с волосами будет вообще огонь. Натуральная блондинка — это шик! — Да чего ты, волос, что ли не видел? — еще больше смутилась я, но все-таки потянулась руками к «крабику» на затылке. Ладно уж, распущу, раз ему так хочется, мне не жалко. Но тут к нам подскочила запыхавшаяся бабка с корзиной цветов и треснула Артема сморщенным кулачком: — Ты чего творишь, оглоед⁈ Сто пятьдесят рублей цветок стоит, а ты сотенную сунул и побежал! Я за тобой должна трусить через весь город на старости лет⁈ — Ой, извините, сейчас, — потупился Артем, торопливо шаря в карманах, но ничего в них не находя. — Ну ты и дебил! — расстроилась я. Сунула цветок в корзину продавщицы и потопала своей дорогой. — Илга, вернись, я сейчас переводом оплачу! — крикнул вслед Артем. — Иди к черту! — проорала я и ускорила шаг. Какой позор, а! Своровал цветок, выставил меня полной дурой. «Распусти волосы, ты красивая…» И опять я повелась как идиотка. Нет, больше никакого флирта, провожаний домой и прочей ерунды. Только рабочие отношения. Я, конечно, тоже хороша. Вышла из себя, наговорила лишнего. Про группу его дурацкую пошутила, хотя вряд ли моя шутка так уж далека от истины. Но все же это непрофессионально. Он теперь какой-никакой, а актер, и задача помрежа — помогать актерам, а не обзывать питекантропами. Глупо, Илга, очень глупо. Личные пристрастия не должны влиять на рабочем отношения. Надо брать пример с наших актеров. Надо, в конце концов, самой стать немного актрисой. На другой день была репетиция «Бременских музыкантов». Артем пришел, хотя его присутствие не требовалось. Сидел молча в уголочке, не отсвечивал. На меня упорно не смотрел. Я подумала, что, может, стоит подойти к нему в перерыве и как-то замять наш глупый конфликт? Но перерыве к нему подошла наша ослепительная принцесса Марго и о чем-то заговорила. Они мило щебетали, Артем лыбился во все зубы, и я не стала нарушать их идиллию. В какой-то момент он вдруг сел на корточки и стал очень смешно прыгать, махать руками и чесаться, изображая обезьяну. Я даже забыла об обиде и смотрела с улыбкой на его ужимки и прыжки, пока не услышала слово «питекантроп». Сразу отвернулась как ужаленная. Все понятно, надо мной потешается. Хочет, чтобы весь театр узнал, какая я идиотка. Да ну его в пень! Я побежала в другой конец репетиционного зала, к Василию Степановичу. Он в это время втолковывал Пупсику, как играть Осла. Так увлекся, что встал на четвереньки и показывал, как правильно вилять хвостиком. Пупсик старательно повторял за ним. Вид двух взрослых мужчин, стоящих на четвереньках и вращающих попой, был столь уморительный, что я захохотала. Не труппа, а зоопарк какой-то! — Илга, отправь Пупсику видеокурсы по изображению животных, — приказал босс, не прерывая своей ослиной демонстрации. — Пусть делает все упражнения, понял, Пупсик? — Так точно, — пробасил детина. — Игого-о-о-о! — А где эти курсы взять? — уточнила я, удивившись, что и к такой забаве возможен научный подход. Тётин поднялся на ноги. — Как где? На компьютере у меня, папка «разное», подпапка «всякое». Разобраться в многочисленных папках и подпапках Тётинского компьютера было еще сложнее, чем найти что-то-типа-венца на складе реквизита. Последним мне довелось заниматься прямо во время одного из «Аленьких цветочков». Волшебный венец не менее волшебным образом порвался в руках артиста. К счастью, это случилось в мужской гримерке, а не на сцене. Уж не знаю, что актеры делали с несчастным венцом, что он разлетелся на кусочки. Купец-папа в исполнении Баранова должен был привезти драгоценный подарок старшей дочери из заморских стран, а вместо этого несколько мужиков ползали на карачках, собирая разлетевшиеся во все стороны стеклянные самоцветы. — Инна, дуй в реквизиторскую, ищи что-то-вроде-венца! — заорал режиссер. Вот тогда мне пришлось попотеть. Мешок «разное», коробка «всякое»… Разобраться в этих завалах удивительных и невообразимых вещей могла только реквизитор Люда (не путать с костюмером Любой), но эта Люда имела такое же свойство, как и ее реквизит: в нужный момент ее никогда не оказывалось под рукой. В конце концов я откопала венок с цветочками — кажется, с постановки «Ночи перед Иваной Купалой» — и это всех устроило. Венец этот дальше третьего ряда не видно, а все же без него было никак не обойтись. В общем, остаток репетиции я провела в офисе, копаясь в компьютере шефа, а заодно делая другие накопившиеся дела. Когда вернулась в зал, там оставались только Баранов, Пупсик и еще пара актеров, репетирующие сцену привязывания короля к дереву. Если помните, по сюжету мультика бременские музыканты притворились разбойниками, чтобы похитить Короля, а Трубадур его потом эффектно спас, заполучив таким образом Принцессу и полцарства в придачу. Довольно несимметричная сделка, я бы даже сказала — кабальная. Остался еще, конечно, и Василий Степанович, но его можно и не упоминать. Тётин как часовой — всегда на посту. Не удивлюсь, если в реквизиторской, под завалами фальшивых мечей, бород и волшебных палочек притаились его раскладушка и зубная щетка. А большего Василию Степановичу, кажется, и не надо. Хотя у него вроде как имеется жена и две взрослые дочери, но я что-то сомневаюсь, что они твердо помнят, как выглядит отец семейства. Мне даже кажется, что у нашего режиссер все наоборот: живет он в Театре, а домой ходит как на службу, в установленные регламентом обязательные часы. Артисты закончили репетицию, отвязали в очередной раз короля и засобирались по домам. Ко мне подошел Баранов. Он единственный из труппы был в костюме: пластмассовой короне и «горностаевой» мантии с оторочкой из искусственного меха, накинутой поверх синих треников и тельняшки. Обычно первые репетиции проходят без костюмов, чтобы не замарать ценную одежду и не тратить время на переодевания, однако заслуженный артист РФ не смог отказать себе в удовольствии облачиться в королевское одеяние, благо в пластмассовых коронах и прочих символах власти дефицита у нас не было. — Ну что, как жизнь молодая? — похлопал меня мэтр по плечу. — Все отлично, ваше величество, — я чинно присела в реверансе. — Молодец! Жалую тебе шубу с королевского плеча, — он скинул мне в руки мантию с короной. — В гримерку вашу отнести? — уточнила я. — Да, только подожди немного, там Пёс переодевается, вспугнешь животинку. Что это за парень сегодня приходил? Муж твой али поклонник? — Да нет, он вообще не мой! –запротестовала я. — Я тоже сначала подумал, что он немой, но потом он начал издавать звуки, и надо сказать, довольно-таки звучные. Про тебя спрашивал, так что не отпирайся, деточка. «Я не я и голова не моя»! Слышали мы уже такое. Симпатичный паренек. — Ну он правда не… — я попыталась возразить, но заслуженный артист с улыбкой покачал головой. Этот статный седовласый мужчина, предмет поклонения множества зрительниц пожилого и еще более старшего возраста, почему-то питал ко мне особую симпатию. Симпатия эта больше напоминала отцовскую опеку, чем флирт, но тем была для меня ценнее. — Ты только учти, что Маргошка наша глаз на него положила. Хоть и не ее он поля ягода, но с нее станется. Коллекцию же надо пополнять! — Какую коллекцию? — Штабеля покоренных и стеллажи сраженных ее красотой! — со смешным пафосом произнес он, эффектно взмахнув рукой. — А, ну еще бы! Даже не сомневаюсь, что коллекция у нее знатная, — подхватила я его шутливый тон. — Говорят, в нее даже Василий Степанович угодил. — Тссс! — Лев Львович прижал палец к губам, тревожно поднимая брови, хотя в зале мы остались одни. — О начальстве или хорошо, или ничего! — Вы правы, Ваше Величество, больше не буду, — согласилась я. — Любви все возрасты покорны, — многозначительно произнес артист, и я поняла, что таким образом он фактически подтвердил мои слова. — Но порывы не всегда благотворны. Особенно, когда на рабочем месте. Ободренная успехом, я решилась задать следующий вопрос. Баранов — кладезь театральных сплетен и слухов, так что я попробовала воспользоваться его хорошим настроением, чтобы удовлетворить своё любопытство: — А правда, что жена Пряникова это… ну… С Сергеем Сергеевичем… Лев Львович хитро прищурился и несколько секунд молча смотрел на меня. Его доброе лицо, покрытое сетью мелких и средних морщинок, было все еще очень красиво. Оно прекрасно подходило для ролей императоров, адмиралов и всевозможных великих личностей. Черты его лица были благородны, но характер — театральный, поэтому на мой дерзкий вопрос он ответил другим вопросом: — Знаешь, как можно манипулировать другими людьми? — Как? — спросила я, понимая, что другой реакции он и не ждет. — По-разному! — многозначительно хмыкнул Баранов. Очень ценная информация! Я молча кивнула, ожидая продолжения, и оно вскоре последовало: — Допустим, ты украла у меня кошелек… — Что⁈ — возмутилась я. — Да я никогда! — Допустим! — с нажимом повторил он. — Что я могу с тобой сделать? Могу обвинить тебя в краже и пригрозить посадить в тюрьму, верно? — Да, — согласилась я. — Но я поэтому и не ворую кошельков. — Это будет манипуляция? Безусловно. Но вот беда, на допросе кошелек может заявить, что сам к тебе ушел, и тогда я сяду в лужу, верно? — Верно, — подтвердила я, хотя еще секунду назад не подозревала, что кошельки способны на такую подлянку. — Поэтому я сделаю иначе. Я продолжу не замечать. — И что это вам даст? — я догадывалась, куда он клонит, но еще не понимала, что дает актеру Пряникову такая незамечательная тактика. — Во-первых, ты будешь чувствовать вину передо мной, а значит, что? Попытаешься ее загладить и компенсировать. Ведь я не просто не замечаю, а подчеркнуто. Понимаешь? — кажется, я понимала. — А во-вторых, ты все-таки будешь бояться разоблачения, ведь эти кошельки такие ветреные! Сегодня хочу, завтра не хочу! А скандалы и подмоченная репутация никому не нужны. Тем более, репутация уже и так… влажноватая. — Вот оно что! — поразилась я. — Интересная схема. Но я все же не понимаю. Неужели одного краденого кошелька достаточно, чтобы получать главные роли во всех спектаклях? — Конечно, нет, — строго отрезал Лев Львович. — Надо еще быть хорошим актером, это даже не обсуждается! ---------- 8. Король самовлюбленности 8. Король самовлюбленности В субботу нормальные люди просыпаются ближе к полудню, едят полезный завтрак, пьют кофеёчек, смотрят кино, читают книжки, гуляют за ручку с любимым человеком (мечтать так мечтать), гладят котика или уж в крайнем случае — глазеют в окошко, завернувшись в теплый плед. Но только не помрежи! Для нас это самый обычный рабочий день. И даже хуже обычного, потому что накопилась усталость за неделю, а люди вокруг кажутся слишком праздными и беззаботными. В общем, наскоро выпив чаю и завернувшись вместо пледа в зелёный пузатый пуховик, я шлепаю по лужам на репетицию, тихо проклиная всеволодский ноябрь: дождь, слякоть, грязь, серость, морось, мрак, хмарь, тлен и ёлочки-красавицы каждые сто метров. Репетиции шли своим чередом. Спектакли постепенно обретали свой облик. Скелет бездушного текста обрастал плотью и кровью актерской игры. Артисты методом проб, ошибок и режиссерских окриков вычерчивали так называемый рисунок роли. Василий Степанович на репетициях не скупился на критику и философские замечания: — Бобёр, хватит говоритьпод себя ! Говорить надо так, чтобы каждый звук был ясен и летел стрелою до последнего ряда. Да, у тебя внутри всё бушует, ты хочешь сожрать это дерево, безумно хочешь! Но дикция должна оставаться размеренной и аккуратной. — Я ж Бобёр, мне русский язык не родной, — отшучивался Вовчик. — Вот если бы на бобрином языке, тогда да. — Пришел в театр, так учи наш театральный язык! — кипятился Тётин. — А то понаехали тут. В другой раз он наехал на Царя Баранова: — Лев, что это за грозное рычание в разговоре с дочерью? Ты же до этого идеально играл Царя — слабого, жалкого, никчемного. Пошто рисунок роли изменил? — Ну вы же, Василий Степанович, не говорили, что я идеально играю. Откуда ж мне было знать? — Хвалить буду после аншлага, — бурчал режиссер. — Пока моя задача — ругать. — Ты нам как отец, Вася, — льстиво тянула Маргарита, подчеркивая свои особые отношения с режиссером панибратским тыканьем, которого не позволяли себе и актеры постарше. — Вот и веди себя по-отечески. Разве мы плохие дети? Мы же стараемся изо всех сил. — А разве бывают отцы, которые всегда довольны детьми? — парировал Тётин. — Что-то я таких не встречал. В общем, все шло своим чередом. Одна лишь беда не давала мне жить спокойно. Актер Пряников опять саботировал занятия по вокалу. Перед вторым занятием я была полна решимости четко выполнить все инструкции Василия Степановича и дозваниваться до безалаберной звезды хоть до посинения. Но синеть мне не пришлось, Пряников сразу взял трубку. — Что? Куда? Аааа! Здравствуй, помрЁж! Молодец, что позвонила, очень рад, что не забываешь. Только я приболел что-то, башка болит и сердце плачет… А то бы я с радостью, честное актерское! И опять я осталась в дураках. Ну а что мне было сделать? Пусть Тётин сам с ним разбирается, не уволит же он меня, в самом деле, за грехи другого сотрудника? На субботней репетиции я впервые увидела Светлану, принятую на роль Курицы. Светлана оказалась взрослой женщиной лет сорока пяти, невысокой, полноватой, с приятным круглым лицом и крашенными медными волосами. Вполне подходящая курица. Также на репетицию приехала хореограф Белла, чтобы поставить танцы Бременских музыкантов, а также романтический танец Принцессы и Трубадура. Остальным актерам разрешили прийти на два часа позже. И даже режиссер, к моему удивлению, решил сегодня опоздать. Хореограф оказалась седовласой женщиной лет семидесяти с идеально ровным каре, в вязаном платье и с шелковым платочком на шее, невероятно изящная и элегантная. Она плавно махала руками, как балерина, и хрипловатым, но звучным голосом давала актерам указания: — Песик, не спи! Спинку выгнул и передней лапкой вот так вот: ать! Ать!… Синхроннее, господа животные! Музыку слушаем, или вам медведь на ухо наступил? Раз и два, раз и два… Трубадур, да не хватай ты так Принцессу! Она тебе еще не жена! Легонечко за талию придерживаешь и раз-два-три, раз-два-три! Актеры старались изо всех сил, но получалось и всех по-разному. Песик — кучерявый актер, очень юный на вид, но бывший уже, по слухам, многодетным отцом — никак не мог выгнуть спинку и сделать два простых движения. — Да отклячь ты уже хвост по-человечески! — ругалась Белла. — Что ты сгибаешься как кочерга⁈ Зато Кошка Наташа слишком усердствовала в выгибании спинки и отклячивании хвостика, что для детского спектакля смотрелось слишком вызывающе. — Киска, не тряси булочками, мы же не тверк тут пляшем! — делала Белла замечание, вызывавшее всеобщий хохот. — Интеллигентнее надо, по-кошачьему… Приличная хореографическая подготовка была только у Марго и Пряникова. Романтический танец они освоили быстро, и единственная претензия хореографа заключалась в том, что кавалер слишком уж вольно тискал свою даму, что, впрочем, не вызывало у дамы каких-либо возражений. Правда, репетиция пока шла под записанную музыку и без пения, так что я со злорадством ждала момента, когда нерадивому трубадуру придется демонстрировать вокальные способности. Вдруг я услышала сзади какой-то шум. Обернулась и увидела Артема. Я не заметила, когда он пришел. — Ты чего тут делаешь? — удивилась я. В «Бременских музыкантах» он по-прежнему не участвовал. — Я бы ответил, но ты запретила с тобой разговаривать. — А чего ты тогда сел прямо за мной? Тут вообще-то полно места! — я обвела рукой пустой зал. — Твоя роскошная шевелюра очень удачно прикрывает меня от нескромных взглядов, — осклабился он. Я невольно потрогала свою прическу. Обычный небрежный пучок с заколкой «крабиком». Вспомнила, как он уговаривал распушить волосы и решила, что теперь принципиально не буду этого делать. Из вредности еще и капюшон накинула. Фигушки ему, а не моя «роскошная шевелюра». — Спасибо, так даже лучше, — поддел он. — Так зачем ты все-таки пришел? — Знаешь, Илга, даже питекантропы иногда тянутся к свету искусства… — Прекрати! Я погорячилась, не надо мне теперь это напоминать при каждом случае. Ты сам меня спровоцировал. — Ты права. Извини. Он сказал это так просто и безыскусно, что я почувствовала, будто на полном ходу въехала в пустоту. Злость моя в миг улетучилась, и все заготовленные ехидные фразочки оказались не нужны. — Извинения приняты, — неуверенно сказала я. — Так все-таки, зачем ты пришел? — Просто хочу понять, что такое этот твой театр. Проникнуться. Я ведь совсем в этом не разбираюсь, вот и молол в тот раз ерунду. — Это ничего! — успокоила я. — Поработаешь тут немного и сам влюбишься до смерти. Так со всеми происходит. — До смерти не хотелось бы. Можно я влюблюсь хотя бы по уши? Я засмеялась. Конфликт был исчерпан. Пришел Василий Степанович. Его вид поразил меня. Он и раньше одевался небрежно: растянутые заношенные свитера, штаны фасона «Прощай, молодость» и прочие артефакты, которые давно пора свезти на свалку, или уж в крайнем случае, на дачу — извечное кладбище ненужного барахла. Но сегодня он был одет даже небрежнее, чем обычно, в свитере наизнанку и с расстегнутой шири… Я в ужасе отвела глаза и перевела взгляд на его лицо, которое оказалось раскрашено в цвета российского флага: бледное, но с красным носом и синяками под глазами. Тётин сел за три сиденья от меня. Я встала, чтобы пересесть поближе, но он замахал руками: — Не подходи! — зашипел он. — Заразишься! У меня ночью было тридцать девять. — Так чего же вы пришли⁈ — всерьез забеспокоилась я. — Вам лечиться надо! Тридцать девять — это не шуточки. — Знаю я, — ворчливо прохрипел он. — Жена все уши прожужжала на эту тему. Уже даже скорую мне собралась вызывать. Пришлось сбежать сюда. Я неодобрительно покачала головой. Преданность режиссера своей работе граничила с шизофренией. Я все же не удержала и наябедничала на Пряникова, прогулявшего урок вокала под предлогом «болезни». Но Тётин вдруг вместо возмущения выразил сочувствие и солидарность: — Сейчас все болеют. Вирус какой-то ходит. Ты сама осторожнее будь. Чеснока побольше ешь. Без чеснока нынче не выжить! Даже тот факт, что румяный Пряников прямо сейчас кружил по сцене Принцессу и выглядел здоровее всех, не умалил сочувствия Василия Степановича. Видимо, ум от температуры помутился. Надо и правда, что ли, чеснока купить. Наверно, этот вирус, как вампир — боится чеснока. — ПомрЁж, принеси из нашей гримерки шляпу, пожалуйста! — заорал Пряников. Мне не нравилось, что он дает мне указания, но я решила воспользоваться предлогом, чтобы отойти подальше от Тётина, оглушительно чихавшего и сморкавшегося в несвежий платок. К тому же шляпа потребовалась не просто так: хореограф придумала какое-то движение со шляпой Трубадура. В мужской гримерке я встретила Льва Львовича. — О, наша дочь труппы, приветствую! — чинно раскланялся он. — Здравствуйте, а чего вы один тут сидите? — А чего бы и не посидеть? Тихо, спокойно. Будешь настоящий английский чай с зефирками? — А вы умеете уговаривать! — улыбнулась я. — Сейчас приду. Я отнесла шляпу и вернулась. Чай уже был разлит по чашкам. Не уверена, насколько он был английский и уж тем более настоящий, но он был горячий, а это уже немало. Не думаю, что стоит ожидать большего от чая, выпитого украдкой в рабочее время. Если он горячий, да еще и с зефирками — это уже напиток богов. — Как дела, дочь труппы? — по-отечески заботливо спросил Лев Львович. — Когда вы так говорите, я все время слышу «дочь трупа». Как-то жутко звучит. Я пожаловалась Баранову на плохое поведение Пряникова, саботирующего уроки вокала. — Я не понимаю, ведь на репетиции и спектакли он приходит как штык! — удивлялась я. — Даже с запасом. И напоминалкой работать не надо. Сам время узнаёт и приходит. — Видишь ли, — неспеша проговорил мой седовласый собеседник, прихлебывая чай и вгрызаясь в хрусткий зефирный бок. — Он артист, и как любой хороший артист, болеет театром. — я вздрогнула от слова «болеет». Что-то прямо все вокруг разболелись. — Для него пропустить репетицию, а тем паче спектакль — это просто немыслимо. — Тогда что не так с уроками пения? — И как любой артист, — продолжал Баранов, не обращая внимания на мои реплики, — он испорчен лестью, бесконечным потоком лести от влюбленных поклонниц. И конечно же, он убежден, что наделен прекрасным голосом и превосходно поет. И уроки с занудной преподавательницей, с ее бесконечными «Ма-мэ-ми-мо-му» и прочими «прррррр», — он очень смешно завибрировала губами, прррррукая и при этом выводя какую-то мелодию. Наверное, и сам настрадался от скучных вокальных упражнений. — Всё это ниже его самовлюбленного достоинства, понимаешь? — Не понимаю, — покачала я головой. — Что плохого в том, чтобы учиться? — Учиться еще можно, но позволять себя кому-то учить — нет, это не для нас! В гримерку зашел Артем. — Ты чего от меня сбежала? — Я думала, ты хочешь насладиться театральным искусством без помех, — усмехнулась я. — Я хотел, но твоя шевелюра перестала меня загораживать, и я ушел. — Кушайте зефирку, молодой человек, — гостеприимно предложил Лев Львович. — О, я вас узнал, вы король! — воскликнул Тёма. Баранов моментально приосанился и выпятил грудь. — Это верно, но не забывайте соблюдать этикет и прибавлять «ваше величество». Я прыснула. — И вы еще обвиняли Пряникова в самовлюбленности! — Все артисты самовлюбленные, — с достоинством парировал он. — Но король самовлюбленности — это я! Хореограф ушла, и режиссер отправил музыкантов в репетиционный зал, чтобы они там пока «сыгрались». Увидев, что пришел Тема, Василий Степанович отправил его туда же. — Помоги там ребятам, подскажи чего-куда. На сцене же шли репетиции сцен, в которых были задействованы другие артисты. — Куда идет король — большой секрет! — дурным голосом орал Первый охранник. — Большой Секрет! Большой Секрет! Большой секрет! — повторяли на все лады Второй и Первый охранник, пока из-за кустов не выныривал Третий Охранник и не пищал: — Большооооой секрет! — Тоньше, тоньше! — хрипел Василий Степанович, вконец осипший и потерявший голос. — Играть тоньше? — чесали репу охранники. — Пищать тоньше! Тётин пытался показать пример, но из его горла вырывался только нечеловеческий хрип. — Илга, покажи им. — Большооооой секрет! — пищала я так тонко, как только могла. — Молодец, — шептал режиссер. Однако уже через час актеры взбунтовались. Сложно репетировать, когда из-за стены доносятся громкие и настойчивые звуки музыки… И не только музыки. Прислушавшись, все услышали голос Муслима Магомаева: — И-и-и между нами сно-о-о-ова вдру-у-уг выросла стена-а-а! Ааа! Ааа-а! — Идиоты, зачем они включили запись! — выругался Василий Степанович. Он вскочил с места и побежал в репетиционный зал. Я потащилась за ним. Однако никакой записи не было. Глубокий, чистый и звучный баритон принадлежал никому иному, как Артему, который в экстазе запрокинул голову и выводил свои рулады, при этом умудряясь еще и подыгрывать себе на гитаре. Остальные музыканты старательно играли свои партии и не замечали в происходящем ничего необычного. Василий Степанович грозно ввалился в зал, да так и застыл с открытым ртом. За ним ввалилась я и еще несколько любопытных артистов. Музыканты, заметив шефа, перестали играть, а Артем с закрытыми глазами спел еще пару фраз, но потом тоже замолк. — Что тут происходит? — угрожающе просипел Тётин. ---------- 9. Большой секрет 9. Большой секрет — Что тут происходит? — угрожающе просипел Тётин. — Помогал ребятам, вы же сами просили, — с наивной улыбкой ответил Тёма. — Нет, вы не помогаете, — помрачнел режиссер, — А мешаете! Вы не задействованы в спектакле и не должны вмешиваться в процесс. — Но вы же сами сказали… — Вон! — еле слышно шепнул Василий Степанович, но прозвучало это громче любого крика. Артем, покраснев от обиды, молча собрал свои вещи и ушел. — Теперь играйте, — велел режиссер остальным. Музыканты заиграли, но звучало это как-то неслаженно, сыро и… блекло, что ли. Хотя Светлана играла хорошо, и было видно, что она действительно тренировалась все эти дни, но одной её гитары явно не хватало. Она могла играть либо ритм (аккорды), либо соло (мелодию). Изначально режиссер велел ей играть аккорды, но теперь решил, что без мелодии песня не звучит и потребовал играть соло. Но вышло еще хуже. Пупсик барабанил старательно, Наташа изо всех сил трясла маракасами, а многодетный актер послушно бил палочкой по треугольнику в нужные моменты, но песню это не спасало. Ансамблю отчаянно не хватало второй гитары. И теперь, после ухода Артема, это стало особенно очевидно. — Позови звукорежа на следующую репетицию, — поручил мне босс. — Пусть что-нибудь придумает. Я записала в блокнотик. Вечером того же дня я опять встретила Артема, на этот раз на спектакле. Давали нашу новую детективную пьесу — «Кошмар под вязами». Как новый временный рабочий сцены, он вместе с напарником устанавливал декорации, выносил и заносил мебель. Вообще-то это работа Пупсика, но тот отпросился под предлогом очень сложной репетиции и необходимости потренироваться дома. Непонятно, как он будет тренироваться, если его барабанная установка теперь в театре, но режиссер разрешил. При первой же возможности Артем набросился на меня и стал расспрашивать, какое впечатление вызвало у режиссера его фееричное выступление. У меня начали закрадываться подозрения. — Так ты, значит, наврал мне, да? Якобы ты пришел, чтобы проникнуться театром, понять его и все такое прочее… Лапши мне на уши навешал опять. А сам просто хочешь эту роль получить, не мытьем, так катаньем! — Одно другому не мешает, — невозмутимо отвечал Тёма. — Я хотел одновременно и проникнуться театром и проникнуть_в_театр. Разве это не логично? — Нет, — отрезала я. — Нельзя одновременно и рыбку съесть, и…— Я попыталась подобрать приличное окончание. — … и курицу. Ну, это когда типа в самолёте обед раздают, там или курица, или рыба… — Прибаутка у меня явно не получилась. Я покраснела и, чтобы скрыть смущение, перешла в атаку. — Ты никогда не получишь эту роль! И никогда не станешь актером. Настоящий актер должен болеть театром! — вспомнила я слова Баранова. — А ты… — А я слишком здоров, — хмыкнул Артем. — Всё понятно. Пригвоздила так пригвоздила. Надеюсь, пророчества удаются тебе хуже, чем… чем народные поговорки. Что ты делаешь в среду? — Работаю, как всегда. — Но вечернего спектакля не будет, не так ли? — Ты уже стихами заговорил, — нервно хохотнула я. — «Спектакля» — «не так ли»! Пакля-сакля… Он молчал, и я прекратила паясничать. — Вроде не будет, а что? — Приходи на наш концерт. — Чего? — Того. Концерт группы «Спасайся кто может!». Послушаешь нашукакофонию вместо музыки. — Спасибо, конечно, но я не хожу на такие мероприятия. Не моё это. Лучше Тётину отдай билеты, он хотел. — Да? А может, это ты тогда…питекантропша ? — с обидой произнес он. — Может, это ты искусство не понимаешь? И знаешь, что? Настоящий музыкант должен болеть музыкой. А ваши «осел, козел, да косолапый мишка» как ни садятся, а в музыканты не годятся. И получится у вас не музыка, а лажа полная! Он развернулся и ушел. — Ну надо же, — крикнула я вслед. — Басню Крылова процитировал. Значит, хоть одну книжку в жизни прочитал. А по виду и не скажешь. Тёма обернулся, опустил низко подбородок, поднял локти над головой и подпрыгнул пару раз, изображая, видимо, того самого питекантропа. — У! У! — проухал он питекантропским голосом, после чего вновь превратился в человека и скрылся за поворотом. * * * На следующей репетиции разразился скандал. Надо сказать, что на третье занятие по вокалу Пряников явился чётко и без опоздания, однако дело это не спасло. Преподаватель, давняя подруга Василия Степановича, пожаловалась, что ученик плохо выполняет ее указания, несерьезно относится к процессу обучения и вообще безнадежен. Ну и отказалась с ним заниматься. Тётин рвал и метал. Он немного оклемался после болезни, однако страдал от остаточных симптомов, одно из которых — раздражение и ненависть ко всему живому. — Хорек немытый! Недоуздок недоделанный! — скрежетал он зубами, удивляя разнообразием своих неожиданных ругательств. Мы сидели вдвоем в офисе, а в зале для репетиций уже собирался народ. Кто-то приоткрыл дверь и сунул к нам нос, но тут же убежал, громко топоча по мраморному полу. — Может, найти ему другого преподавателя? — предложила я. — Я ему что, мама? — прищурился исподлобья режиссер. — Или, может, бабушка? Я и так нашел ему лучшего преподавателя в городе. Лучшего! Нет, я точно умру. Он упал на стул и молча сидел, понурив голову. Я молчала. — И зачем я трачу своё время на этих неблагодарных людей? — пустился в мрачные рассуждения режиссер. — Лучше бы потратил на семью. Я жену вижу только мельком. Уже забыл, как ее сиськи голые выглядят. Про задницу вообще молчу. Я смущенно разглядывала мыски своих кед. Внезапные Тётинские откровения всегда вгоняют меня в ступор. — Актеры — самое ничтожное племя, — продолжал разглагольствовать шеф. — Важничают, выделываются, а внутри пустышки. Книг не читают, о вечном не думают. Скачут по жизни как козлики по горам. Сам был актером, знаю. Я удивилась: не знала о таком факте его биографии. Но комментировать не решилась. Сегодня он актеров ругает на чем свет стоит, завтра — любит без памяти. Лучше не вмешиваться. В конце концов, что я могла сделать? За дверью раздавались нетерпеливые актерские голоса. Подошло время репетиции. Наконец, Василий Степанович поднял на меня усталые глаза и сумрачно произнес: — Зови своего жениха. — Он не мой жених, — запротестовала я. — Давай только не будем вмешивать твою личную жизнь в творческий процесс, хорошо? — пробурчал он. Но звать Артема не потребовалось. Он пришел сам и уже сидел в репетиционном зале, окруженный актерами и в особенности актрисами, и бренчал на своей гитаре песню Битлз. — Естэрдэй! — задумчиво прикрыв глаза, напевал многодетный актер, игравший Собаку. — Ол май траблз симс со фа-а-арэвэй! — чистым звонким голосочком вторила принцесса Марго, положив голову Тёме на плечо. Умилительная картина, турслёт на лужайке! Не хватало только костра, котелка с супом, банок из-под тушенки и завывания ветра, клонящего вершины сосен. Вместо этого все услышали завывание Василия Степановича. — За работу, за рабо-о-оту, — пропел он в тон Битлам. — О, I believe in yesterday! — закончил Тёма и отложил гитару. — Извините, это мы так. Время коротали. — «Я верю во вчера», — перевел последнюю строчку режиссер. — А вот не надо верить во вчера, молодой человек. Надо верить в завтра, в светлое будущее! Кто живет прошлым, не имеет будущего. Это не я сказал, но звучит тоже хорошо. Так, все бременские музыканты на месте? Пупсик, Наташа, Светлана и многодетный отец подняли руки. Пряников ел шаурму и не обратил внимания на эту перекличку. Наверное, думал, что не заметить его присутствие невозможно. — Ну что вы, сыгрались? — спросил режиссер. Музыканты закивали. — Готовы сегодня акомпонировать нашим певцам? — Каким певцам? — подал голос Пряников. Кажется, он немного напрягся. — Илга, позови Сергея Сергеевича и Тыбыдыр Тыбыдыровича, они должны быть на месте. Скажи, что я прошу их зайти на небольшое прослушивание. Все артисты в изумлении уставились на него. Какое еще прослушивание? Зачем звать начальство? Я сама ничего не понимала. — Я пойду, наверное, — робко сказал Тема. — Останьтесь, молодой человек. — остановил его режиссер. — Ваша помощь мне понадобится. Илга, а ты иди. Далеко ходить мне не пришлось. Зам сидел в кабинете Никопольского и что-то обсуждал. Сквозь приоткрытую дверь я услышала голос директора: — Что такое пятьдесят рублей? Для первого ряда — ничто, но для галерки… Я поняла, что речь опять идет о повышении цен на билеты. Стоимость билетов в Дранике, как и в других театрах, зависела от близости к сцене. Также имелась зависимость от сезона, времени дня (дневной или вечерний спектакль), от статуса спектакля (премьера или старая постановка). Но как-то так выходило, что почти в любое время цены в каждом ряду ровно на пятьдесят рублей отставали от соответствующих в Театре Сатиры. Это была давняя боль Зама. Он считал это отставание глобальной несправедливостью и личным оскорблением. Даже, наверное, подставой от своего и «сатирического» начальства. Вот и сейчас я услышала, как он недовольно бубнит: — Для человека, понятно, пятьдесят рублей — ничто, а для театра — очень даже что. Новые декорации, новый ремонт… — Да вы поймите, — громогласно увещевал Сергей Сергеевич. — Люди привыкают к одним цифрам, им сложно перестроиться. Если уж шокировать зрителей, то по-крупному! Мелочность отталкивает, а размах — завораживает. Если уж поднимать цены, то в два, три, десять раз! — Да господь с вами! — испугался Зам. — Никто же не придет. — Вот поэтому я против, — сухо сказал директор, и я, наконец, решилась постучать. — Входите! Я зашла и робко озвучила приглашение Василия Степановича. — Прекрасно! — обрадовался Никопольский. — Давно мы не навещали нашего Василия Степановича. Пойдемте, мой друг! Отвлечемся от золотого тельца. «Друг» что-то пробурчал под нос, но поднялся. Зам был бесцветным, лысеющим мужчиной неопределенного возраста с резко выпирающим кадыком. По его унылому лицу было видно, что он был бы рад пасти этого золотого тельца круглосуточно, если б ему не мешали всякие. Когда мы зашли в зал, музыканты уже репетировали первую песню. Это была «Песня друзей», которую бременские музыканты исполняли в начале и в конце спектакля.«Ничего на свете лучше не-ету, чем бродить друзьям по белу све-ету.» … Начальство поприветствовало актеров и особенно радушно — режиссера. Радостные крики, объятия, похлопывания по спине — ни дать ни взять, лучшие друзья после долгой разлуки. — Господа, я бы хотел продемонстрировать вам нашу живую музыку, — заявил Василий Степанович, усадив дорогих гостей на лучшие места. — Так как сам я всего лишь режиссер и в музыке смыслю мало, мне жизненно необходимо услышать мнение профессионалов, людей с тонким вкусом и высокой квалификацией. — Ну-ну-ну, — вяло засопротивлялся Никопольский, а Зам только рукой замахал: мол, ну что вы, что вы. — Маэстро, музыку! — патетично воскликнул Тётин, и музыка заиграла. ---------- 10. Свежая струя 10. Свежая струя Светлана старательно играла вступление. С гитарой она управлялась хорошо, хотя было видно, что волнуется и не сводит глаз со своих пальцев. Пупсик барабанил так самозабвенно, будто он рок-звезда перед многотысячной толпой влюбленных фанаток. Акулина Ивановна смотрела на свое детище с нескрываемой гордостью и чуть помахивала пальцами в такт его палочек. Кошка Наташа безостановочно стучала маракасами, бодро дрыгая тазом под музыку, как восьмиклассица на своей первой дискотеке. Пёс напряженно ждал момента, чтобы ударить по треугольнику, и делал это с такой важностью, будто шаман, вызывающий духов дождя. Наконец, начался первый куплет. Солировал Пряников, остальные подпевали. Голос у него оказался вовсе неплохой: звучный, бравый, уверенный. В ноты он, в основном, попадал, хотя кое-где и не дотягивал, обрывая звук раньше времени. Зато в словах, в отличие от остальных музыкантов, ни разу не ошибся. Я и раньше слышала, что одно из достоинств нашего «прима» — феноменальная память, позволяющая заучивать огромные роли чуть ли не с первого прочтения. Начальство сначала внимательно слушало, а потом тоже начало подпевать. Все-таки песни из детства зашиты на подкорке, и их почти невозможно слушать безучастно. Даже хмурый Зам заулыбался, когда наш Осел в припеве выдал свое фирменное: «Е! Е-е! Е-е!» — Прекрасно! Замечательно! — зааплодировал Никопольский, когда песня закончилась. — Нужны еще репетиции, безусловно, но задел хороший, и все актеры на своих местах. Да, кстати, Василий Степанович, а вы не думали направить нашего солиста к Ванессе Петровне? Она настоящая волшебница, после месяца занятий у нее даже табуретка запоет как Паваротти. — Ванесса Петровна уже два раза занималась с Сергеем, — мрачно ответил Тётин. — К сожалению, из-за напряженного графика она не может продолжать обучение. — Как два раза? — всколыхнулся Зам. — В ведомости вы три занятия написали. Я поняла, что занятие, которое Пряников «проболел», тоже пришлось оплатить. — Я вам потом объясню, — поморщился режиссер. — Давайте послушаем еще одну песню, самую красивую и романтичную —«Луч солнца золотого» . Поехали, друзья! И музыканты заиграли. На этот раз Пряников пел один. Никто не подпевал и не заглушал его, маракасы с треугольником молчали, и даже барабан отбивал ритм еле слышно, чтобы не мешать прекрасным звукам волшебной серенады. И в этой полутишине, без виляющей задом Кошки и ослиного «Е-е», стало особенно заметно, что Трубадур… не тянет. Он пел неуверенно, не попадал в ноты, не вытягивал высоких звуков, часто и громко вдыхал. Голос его был плоским, не заполняющим пространство, местами слишком тихим, а местами срывающимся на крик. При этом на лице его была написана такая мука, что я поняла: от своего несовешенства он страдает куда больше, чем слушатели. После первого припева он замолчал и махнул музыкантам, чтобы и они остановились. — Я сегодня не в голосе, извините. — пробормотал он. — Не распелся нормально, да и горло болит. — Конечно, нужна распевка, — поддержал его Никопольский. — Без распевки и Паваротти не споет. — Меня просто не предупредили, что будет показательное выступление, — уже увереннее и даже с каким-то вызовом оправдывался Трубадур. — Еще ни разу не репетировали эту песню, некоторых музыкантов вообще впервые вижу. Он кивнул на Светлану, которую, конечно, видел и раньше, но вряд ли обращал внимание. — Безусловно, нужны репетиции, — повторил свою мысль Никопольский. — И обязательно с педагогом по вокалу. Голос у певца есть, но каждому алмазу нужна должная огранка. От такого ювелирного комплимента Пряников сразу приосанился и победно сверкнул очами. — Я готов заниматься! — восторженно пообещал он. — Спасибо вам за поддержку, Сергей Сергеевич! И оба Сергея чуть не расцеловались взглядом. Никогда бы не подумала, что муж и любовник могут смотреть друг на друга с такой нежностью. Что же там за женщина у них, подумалось мне. И так ли она нужна этому милому любовному треугольнику? Кажется, им и без нее хорошо. Платонически, разумеется. — Вы совершенно правы! — воскликнул Василий Степанович. — Терпенье и труд все перетрут! А теперь позвольте показать вам еще одного исполнителя. Просто как вариант для дальнейшего обсуждения. Молодой человек, подойдите сюда! Он помахал Артему, безучастно сидевшему в дальнем уголке. Пока пелись песни, я пару раз оглядывалась на него и видела страдальческое выражение на его лице. Один раз он даже уши зажал, но, поймав мой взгляд, убрал руки — из вежливости, наверное. Он явно не понимал, почему должен присутствовать при этом… хмм… сомнительном исполнении. Но вот его зовет режиссер, и Тёма, опешив, встает со стула, а лицо Пряникова изумленно вытягивается. «Это еще что за новости?» , читаю в его выразительно округлившихся глазах. Артем подходит, но режиссер останавливает его: — Гитару, гитару возьмите! Тёма берет гитару, прислоненную к стене. Начальство в молчаливом недоумении наблюдает эту сцену. Зато лица актеров и музыкантов оживляются. Все предвкушают очень любопытное зрелище и даже, если очень повезет, настоящийшкандаль. А скандалы для драмтеатра — что электричество для электровелосипеда. Можно и без него, конечно, но с ним куда веселее. (Не знаю, откуда ко мне прикатила эта метафора. Наверное, вспомнилось, как этот долговязый гитарист въехал в меня на своем двухколесном жеребце). — Господа, этот мальчик уже служит в нашем театре. Пока ему дали небольшую роль, но справляется он с ней блестяще. Я чуть не прыснула. Блестящий Второй Зайчик! Это успех. А режиссер тем временем продолжал: — Зовут его Антон… — Артем, — поправил тот. — Артем Беляков. — Беляков! — радостно повторил режиссер. — Прекрасная фамилия для Зайчика, вы не находите? — актеры засмеялись. Начальство продолжало сидеть с непонимающими лицами. — Антон тоже музыкант, — вновь спутал имя Тётин. — Я прошу его исполнить песню Трубадура, чтобы, так сказать, влить свежую струю. Вы готовы, молодой человек? — Я, в общем-то, тоже не распевался, — смутился Тёма. Он явно не ожидал, что придется вливать свежую струю, да еще и перед самим директором театра. — Так готовы или нет? — с нажимом повторил Василий Степанович. — Готов! — воскликнул Артем, картинно взяв под козырек. Как-никак, это был его шанс, и было бы огромной глупостью его упустить. — Прекрасно! — обрадовался режиссер. — Маэстро, музыку! Теперь тишину огласило две гитары. К соло от Светланы добавились легкие, проникновенные аккорды ритм-гитары. Пупсик еле касался барабанов, лишь обозначая пунктиром свое присутствие. А когда Артем запел, его глубокий, нежный баритон, сначала тихий, но крепнущий с каждой нотой, сразил каждого в этом зале, даже тех, кто уже слышал его раньше. Никопольский с Замом теперь даже не думали подпевать. Они слушали молча, пристально вглядываясь в лицо этого незнакомого, непонятно откуда взявшегося мальчика. Лица их выражали напряженную работу мысли, хотя, полагаю, каждый думал о своем. Зам подсчитывал экономию от заключения контракта с никому неизвестным актером вместо маститого артиста с его максимальной ставкой за каждый выход. А вот о чем думал директор, я не знала. Может, о своей любовнице, с которой, вероятно, придется расстаться, если не угодить Пряникову? А может, о публике, которая любит все знакомое и привычное, даже если это знакомое и привычное не вытягивает высоких нот? Когда звуки музыки стихли, актеры разразились аплодисментами. Первый Разбойник даже крикнул «Браво!», но осекся, поймав злобный взгляд Пряникова. Начальство молчало, так что слово вновь взял Василий Степанович: — Господа, если вы располагаете временем, я бы хотел представить вам и вторую песню — «Песню Друзей», которую мы уже слышали, но в новом, так сказать, усиленном варианте. — Это лишнее, — Никопольский поднялся с места. — Мы все поняли и услышали. Молодой человек обладает хорошими вокальными данными, да и вторая гитара оживляет песню. Однако вопрос нуждается в детальной проработке. Необходимо учесть все факторы, чтобы, в первую очередь, не навредить театру, а во вторую — принести пользу ему же. — Верно, — поддакнул Зам, тоже вставая со стула. — Все требуется взвесить и посчитать. Свести дебет с кредитом. — Вы абсолютно правы! — радостно воскликнул Тётин. — Проработка должна быть детальной и никакой другой! Я мало смыслю в музыке, поэтому полностью полагаюсь на ваш вкус и интуицию. Спасибо, что нашли время, чтобы посетить нас. — Это вам спасибо за приглашение, дорогой Василий Степанович, — чинно поклонился Никопольский. Так они и раскланивались минут пять, призывая «приходить в любое время» и сетуя, что «редко встречаются», как будто они не работают в одном здании и не могу встретиться в любой момент, просто пройдя по коридору. Мне подумалось, что эта преувеличенная вежливость — своеобразный щит, помогающий всем троим не покидать насиженной зоны комфорта и не перебить друг друга в порыве творческих разногласий. Наконец, начальство ушло. Репетиция продолжилась своим чередом, но с одним нюансом. Пряников ушел в гримерку, а режиссер сделал вид, что не заметил этого, и прогонял исключительно сцены, где Трубадур не участвовал. Ко мне подошел Артем. Он был очень возбужден, даже раскраснелся, как ребенок. На лбу блестели капельки пота. Схватил меня за локоть и прошептал: «Пойдем выйдем на минутку». Мы вышли в коридор. — Ну как? Что скажешь? — с надеждой вопрошал он. Сложно поверить, что еще недавно он пренебрежительно отмахнулся от роли Трубадура и укатил на своем велике, даже не дослушав мое предложение. Теперь он еле дышал от мысли, что сможет получить эту роль. Впрочем, я его понимала.Театр проникает под кожу постепенно, но если уже проник — никогда не покинет тебя. — Ты шикарно поешь, — искренне признала я. — И играешь хорошо. Я заслушалась. — Как думаешь, мне дадут роль? — А вот этого не знаю, — я развела руками. — Тут свои интриги, интересы, противоборствующие лагеря, все очень запутанно… — Как в «Игре престолов»? — Пожалуй, — задумалась я. — Только там убивали физически, а здесь только морально. И с вежливыми улыбками. — А ты помнишь, что завтра среда? — Что? Ну да, — я удивилась, что он решил поработать моим календарем. — Наш концерт. Помнишь? — Ах, да! Конечно, помню! — Конечно, я забыла. — А разве твое приглашение в силе? Мне казалось, что мы… Ну… Не очень хорошо ладили. — Еще как в силе! Мы теперь коллеги и должны всегда хорошо ладить, верно? — Верно, — пробормотала я, и пока придумывала вежливый повод для отказа, он быстро проговорил: — Начало в девять, клуб «Гнездо Глухаря», скажешь фамилию при входе и вуаля! И ушел обратно в зал. Я потопталась в коридоре и тоже вернулась на рабочее место. Ну что ж, он прав. Надо налаживать связи с коллегами. Посещение панк-рок концерта — не самая большая жертва, которую я приношу Театру. Хотя и совсем немаленькая. ---------- 11. В гнезде глухаря 11. В гнезде глухаря Мне-то мне не по себе. Передо мной — кованые ворота, а за ними — обширная территория, утыканная монструозными скульптурами из ржавых железяк, напоминающих декорации из фильма про Безумного Макса. Огромный ангар, светящийся неоном. У входа — чучело лисы, оседлавшее архаичный мотоцикл, вокруг которого шумно фотографируются девушки в цветастых платьишках и бородачи в кожаных курках. «Гнездо глухаря» — самый андеграундный клуб нашего города. Название незаметно отсылает к истории Всеволода, а именно — к великому князю Всеволоду Большое Гнездо, в честь которого, собственно, и назван наш затерянный в мирах городишко. Я здесь впервые. Хоть и живу во Всеволоде всю жизнь, но, кажется, мы существуем в параллельных реальностях, я в своей, а бородатые рокеры — в своей. Но вот знакомство с Артемом открыло портал в параллельную реальность, и я, замирая от страха, тяну на себя тяжеленную входную дверь. Охранник на входе довольно мил, сразу находит меня в списках. Имя, как обычно, написано с ошибкой, но я уже давно не обращаю на такое внимания. Я пришла одна. Режиссер в последний момент передумал. Пожилой любитель панк-рока (подозреваю, что любовь эта сугубо теоретическая) сослался на семейные дела. Вспомнил, значит, что у него есть семья. А может, захотел после долгого перерыва увидеть и ощупать голые прелести жены. Говорят, творческим личностями периодически это просто необходимо. Да и остальным тоже. Поднимаюсь по металлической лестнице и сразу натыкаюсь на Тёму. — Привет! — орёт он, перекрикивая грохот и вопли, которые в этом мире именуются музыкой и пением. — Молодец, что пришла! Пиво будешь? Я мотаю головой. Голос у меня с рождения негромок, так что я даже не пытаюсь переорать этот колюще-режущий музон. Тёма ведет меня в большому столу, за которым сидит человек пятнадцать, в основном — женского пола. — Это наш фанатский стол! — кричит он мне в ухо, и даже касается его губами — наверное, чтобы информация не потерялась по пути и точно загрузилась в мой мозг. — Пролезай вон туда. Взять тебе что-нибудь? — я снова отчаянно мотаю головой. Тёма машет рукой остальным. — Ребята, это Илга! Наша поклонница! Я удивленно вскидываюсь, но не возражаю. Поклонница? Смешная шутка. «Ребята» улыбаются, хотя едва ли что-то расслышали. Они пододвигаются, чтобы освободить мне место, и я, не приходя в сознание, оказываюсь в дружной компании совершенно посторонних людей. Давно я не чувствовала себя настолько неуютно. Где я? Как меня сюда занесло? О чем я только думала, когда поперлась сюда⁈ Я и рок-клуб — возможно ли более нелепое сочетание? Артем все-таки притащил мне пива. Я, наконец, чуть успокоилась и смогла его разглядеть — Артема, а не пиво. Рваные джинсы, белая футболка, татуировки на руках с мужественно надутыми мышцами, кожаная безрукавка, обвешанная металлическими висюльками, круглая серьга в ухе, какие-то цепи на шее и запястьях. Будто другой человек, совершенно мне не знакомый. — Пей! — орет он. — Так веселее будет! Я пошел бубубу! Я не расслышала последнее слово и не поняла, куда он пошел, но кивнула на всякий случай. Парень, сидевший рядом со мной, поднял свой почти пустой бокал, как бы для чоканья. Я чокнулась с ним и выпила. А что еще оставалось? Назвалась груздем, полезай… в гнездо глухаря. Я немного расслабилась и стала изучать сцену и источники грохота, атаковавшего мои барабанные перепонки. На сцене резвились четверо мужиков, одетых примерно в том же стиле, что и Артем. Только одежда была потрепанней, волосы — патлатей, а безрукавки не сходились на пузах. Я поняла, что это следующая стадия развития панк-рок музыканта: бунтующие подростки, не заметившие, как стали старше своих родителей. Мы хотели как-нибудь Этот мир перевернуть! Эту фразу кое-как удалось разобрать среди грохота барабанов. Перед сценой прыгала разновозрастная толпа. Пьяные парни и девушки, которые, наверное, просто скидывали накопившуюся энергию и плевать хотели на переворачивание мира. Но играли эти потрепанные дяденьки в стоптанных кроссовках с таким буйным видом, будто и правда собираются перевернуть этот мир. Буквально на днях. Вот-вот. Может, я и дед, Но панк-рок not dead! Может, я и лох, Но панк-рок не сдох! Я выпила еще пива. Но вот, наконец, дяди, тяжело дыша, попрощались под одобрительное уканье толпы, собрали свои инструменты и ушли. На сцену вскарабкался администратор клуба — самый бородатый, жирный и увешанный металлом мужик из всех здесь присутствующих. Он поблагодарил «старую гвардию» и объявил «молодую поросль» — группу«Спасайся кто может» !. Наш стол принялся бешено орать, визжать, хлопать руками и топать ногами. «Артем, давай!!!», заголосили две девушки, и я почему-то почувствовала к ним неприязнь. Конечно, я сразу отогнала это чувство. Девушки молодые, красивые, любят музыку. И даже если путают любовь к музыке с любовью к музыканту, нельзя их за это винить. Я тоже захлопала, но по театральной привычке делала это молча. На сцену опять поднялись четыре парня, но на сей раз молодых, стройных и каких-то до неприличия выглаженных и опрятных. Так вот вы какие, панки двадцать первого века, хихикнула я про себя и отпила еще пива. Оно было приятно холодным и на удивление вкусным, хотя обычно я пиво не пью. Наверное, каждому напитку нужна подходящая обстановка. И сейчас я впервые в жизни оказалась в обстановке, идеально подходящей для пива. Девушки поднялись, бесцеремонно перелезли через меня, одарив милыми улыбочками, и помчались к сцене, чтобы дрыгать попками поближе к своим кумирам. Ребята пошли за ними. Стол почти опустел. Только парень, который чокался со мной, продолжал сидеть с блаженной улыбкой на лице. Мы встретились взглядом, и он без слов загробастал меня в объятие, будто это самое обычное дело между незнакомыми людьми. — Выйдешь за меня? — пролепетал он пьяным заплетающимся голосом. — Выйду, — сказала я, — Только не за тебя, а на танцпол. Чтобы вырваться из непрошеного плена, пришлось резко встать и сделать вид, что тоже хочу потанцевать. Я подошла к сцене и стала рассматривать музыкантов. Они резвились как дети: прыгали, поднимали над головой гитары, качали стойку микрофона и всячески заигрывали с толпой, приводя поклонников в экстаз. Барабанщик был особенно экстравагантен: джинсовая безрукавка на голом торсе, красный галстук, разноцветный ирокез, торчащий как петушиный гребень. Он барабанил с закрытыми глазами, покачивая головой в такт своим палочкам. Артем пел, и я ловила себя на том, что его голос слишком сильный и глубокий для такой музыки. Этот жанр предполагает вопли, а не вокал. И все-таки он был очень хорош в тот момент. Я видела, как горят его глаза и чувствовала, что сейчас парень и гитара — единое целое, общий организм, отдельный биологический вид. Слов я по большей части не могла разобрать, но некоторые фразы все же проникали в мозг и застревали там как рыболовные крючки. Мне запомнились такие строчки: Да, мы задроты, Мы играем в Доту. Забирайте все! Оставьте только ноты. Нам для этой магии Не требуются руны, Забирайте всё! Оставьте только струны. И вдруг меня накрыло нечто, что можно, пожалуй, назвать озарением. Я поняла, что Артем — такой же, как я. Мы одной крови! Только я больна театром, а он — музыкой. Каждый из нас по-своему сумасшедший и каждый верит во что-то, на что другим, возможно, наплевать. Да, мы оба маньяки. И все же именно такие люди — одержимые страстью, влюбленные в свое дело — достойны восхищения. И плевать, что это за дело, насколько никчемным и бессмысленным оно кажется кому-то постороннему. Плевать на посторонних!Пусть забирают все. Оставьте только ноты. А еще я вдруг увидела, что Артем потрясающе, невероятно красив. И даже, боже, что я несу, но да, это правда, невероятно сексуален с этими искрами в глазах и капельками пота на лице. Кажется, я перебрала с пивом. Нельзя мне столько пить, а тем более в незнакомой обстановке. Эх, Илга, Илга! Хотя что с меня взять? В рок-звезду легко влюбиться. Он яркий, сильный, талантливый. И он на сцене, в лучах софитов. А я снизу, в темном зале, среди массы фанаток, испускающих флюиды обожания. Знакомо, да. Как в театре. Музыканты закончили выступление, собрали инструменты и спустились со сцены. Я хотела подойти к Тёме, выразить свое восхищение и поблагодарить, что вытащил меня из зоны комфорта в это странное, но притягательное место, открыл мне этот портал в другой мир. Но, встав из-за стола и найдя Артема глазами, я в ужасе снова рухнула на скамейку. Вот так облом! Одна из девушек, длинноволосая брюнетка лет семнадцати на вид, подбежала к нему и заключила в такие крепкие объятия, что у меня внутри всё оборвалось. Да, это не просто поклонница! На вид еще совсем подросток, но его личные вкусы меня не касаются. Да и волосы у нее куда эффектнее моих, если на то пошло. Но дело не в волосах. У Артема есть девушка, и она моложе меня и красивей. Не буду же я лезть к нему со своим восхищением у нее на глазах? Нет уж, пусть наш Второй Зайчик наслаждается триумфом, а мне пора выбираться на свежий воздух. Алкоголь и громкие звуки искажают восприятие, вот и мерещится невесть что. Я перегнулась через столик, чтобы забрать сумку. Мой сосед так и сидел с меланхоличным видом, уставясь в одну точку. Кажется, отвергнутый жених меня не узнал. Я забрала вещи и побежала на выход, стараясь не смотреть на Артема с его брюнеткой, которые так и жамкали друг друга у всех на глазах. Город обдал меня тишиной, хотя тихим, конечно, не был. Ездили машины, разговаривали люди. Но я не сразу смогла воспринимать эти звуки. Поначалу была себя как в вату обернутая, в каком-то пришибленном и придавленном состоянии, но постепенно слух и разум вернулись. Да и дышать стало привольнее. Домой, домой! В уютную квартиру, к моим фикусам и гераням. Я уже три года живу одна. После смерти мамы папа погоревал, да и сошелся с новой женщиной. Сначала стыдливо скрывал ее от меня, потом махнул рукой и переехал к ней. Мы с ними почти не общаемся, хотя и поддерживаем вежливую видимость родственных отношений. Мне нравится жить одной. Я даже кота не хочу заводить, хотя искренне умиляюсь чужим котикам. Но — строго ограниченное время. Мне слишком важно мое личное пространство, чтобы делить его с кем-либо. Дома тихо, красиво, все вещи на своих местах. Я не педант, но порядок поддерживаю, благо это совсем не трудно, если работаешь шесть дней в неделю и домой приходишь только поспать. С такими мыслями я и добрела до серой девятиэтажки, в которую меня поместила судьба. Поздоровалась с псом Никодимом, несшим охранную службу на посту — скамейке у подъезда — и зашла в дом. Поллитра пива для почти непьющей девушки — это совсем не то, что для какого-нибудь бородатого рокера. Достаточная доза для того, чтобы с трудом стащить с себя одежду, нырнуть в постель и тут же забыться сном, не успев даже подумать о событиях вечера и о том, что ждет меня завтра. А ждали меня очень даже интересные события, но об этом, как говорится, в следующей серии. ---------- 12. Соломоново решение 12. Соломоново решение На следующий день была репетиция спектакля о бобрах. Вторая подряд. Репетиции «Бременских музыкантов» приостановили, пока в верхах решали вопрос о Трубадуре, а точнее — об актере на его роль. Артем нагнал меня еще на подходе к театру. — Ты куда вчера пропала? Лицо у него было помятое, небритое и в меру опухшее, взгляд затуманен и отенен легкой синевой век. Видно, вечер и ночь удались. — Я? Ну так… Пива перепила, наверное, — наскоро сочинила я ответ. — Голова разболелась. — Попрощалась хотя бы! — Ты был слишком занят, — холодно заметила я. — Чем? — не понял он моего испепеляющего намека. «Любезностями с юной брюнеткой», подумала я, но промолчала. Не хотелось, чтобы он узнал о моих эмоциях. — У нас после концерта еще вечеринка была, зря ушла, — продолжил он. — Да и в любом случае, надо было подойти и попрощаться. А то я тебя искал, звонил, переживал… Я извинилась, хоть и не очень-то поверила в его переживания из-за меня. Но да, уйти просто так было невежливо. Могла хотя бы написать, но из-за алкоголя что-то плохо соображала. — Я так понимаю, нашака-ка-ка-фония тебе не понравилась? — с деланным равнодушием спросил он. — Нет, почему же? Очень понравилось. — Да? Ну ок. Он явно не поверил, но разубеждать я не стала. Я так и не поняла, зачем он меня позвал. Наверное, хотел свою брюнетку показать. Дать понять, чтобы не строила на него планов. Как будто мне есть до него дело! Вся труппа нас уже поженила пять раз, вот и он вообразил о себе невесть что! А я всего лишь делала свою работу — искала актера на роль. И не сдался он мне совершенно. Мне вообще, если уж на то пошло, мужчина не нужен. С моей работой, привычками, фикусами — только мешать будет. Да и одной проще — никто мозги не канифолит. Мне этого на работе хватает выше крыши… С такими мыслями я зашла в театр, не обращая внимания на Артема, замешкавшегося снаружи, поднялась по лестнице и шла привычным маршрутом в наше Закулисье, пока не наткнулась на Василия Степановича. Точнее, это он, внезапно вынырнув из-за поворота, уткнулся носом в моё плечо. — Господи боже ты мой! — отпрянул босс в ужасе. — Ты откуда взялась⁈ Как будто я привидение или, может, его воспитательница из детского сада, и встретить меня тут — чудо из чудес. — Из дома, — сказала я. — А что не так? — Высокая ты слишком, вот что, — проворчал Тётин, потирая ушибленный нос, — Смотреть надо, куда идешь. — А вы почему не смотрели? — буркнула я, еле сдержав ехидное замечание, что это вообще-то он слишком низкий. — Потому что я думал! — воскликнул Тётин, будто это всё объясняет. — К директору иду, на разговор. Кстати! Он обвел меня взглядом, словно видел впервые. Внимательно так осмотрел, как товар на витрине. Даже цокнул. — Пойдем со мной, — наконец, выдал он. — Будешь защищать своего протеже. — Что? Артема? Он не мой протеже! Мы вообще почти не знакомы! Он на велике меня сбил и всё! — Давай только не будем впутывать личную жизнь в творческий процесс, — отрезал Василий Степанович. — Идешь со мной. Будешь придавать мне… хмм… — он снова оглядел меня. — Веса. Тут я даже обиделась. Ну вот зачем он на мой лишний вес намекает? А сам-то… хлюпик-задохлик! Но возражать я не стала. Поучаствовать в важных переговорах на самом высоком уровне было очень даже интересно. Никопольский сидел, развалясь в кожаном кресле и закинув ногу на подоконник. Когда мы зашли в кабинет, он скинул ногу, чуть не сшибив с подоконника горшок с цветами, и даже приподнял зад на пару сантиметров и плюхнулся обратно в кресло — как бы жест вежливости. — Здравствуйте, здравствуйте, Василий Степанович! — пророкотал он своим фирменным басом. На меня взглянул в недоумении, но ничего не сказал. — Доброе утро, Сергей Сергеевич, — чинно поклонился режиссер, — Помощницу привел, без нее как без рук. Мальчик ведь ее протеже. Друг детства, так сказать. Я вздрогнула. Что он несет? Ладно, обозвал Артема моим протеже, но друг детства⁈ — Понимаю! — благодушно пробасил Никопольский. — Хорошая девушка Илга, мама театралкою была. Нам бы хоть пару сотен таких театралов во Всеволоде, мы бы горя не знали! Мы-то его и так не знаем, а все же нет таких женщин больше, царствие ей небесное. Режиссер со скорбным видом вздохнул, не высказав никакого удивления. Кажется, он знает историю про маму. Одна я не знаю, получается. Зачем Никопольский все время её вспоминает? Чем ему моя мама так запомнилась? Ведь ее нет уже много лет… Никопольский велел нам сесть на диванчик и некоторое время молча смотрел. МХАТовская пауза прямо. Я почему-то вспомнила «Театр» Моэма: «Не делай паузу без веской причины, но если уж сделала — держи ее сколько сможешь». Великое произведение. И чего он так пялится на меня? Сейчас дырку просверлит, ей-богу. Наконец, директор заговорил. — Все мы люди и имеем свои слабости. Мне нравится Сергей Витальевич Пряников, что ни говорите, а он хороший актер. — Очень хороший! — быстро поддакнул Тётин. — Да, он не певец, но и голосом не обделен. — Совсем не обделен! — тут же согласился Тётин. — Ваш мальчик, безусловно, хорошо поет и играет на гитаре, но умеет ли он играть на сцене? Вопрос риторический и не требует ответа. Хотя ответ, разумеется, отрицательный. — Надо учить, учить, — покачал головой Тётин. — Конечно, я не спорю, надо давать дорогу молодым, вливать, так сказать, в театр свежую кровь. — Кровь нужна, особенно свежая, — закивал Тётин. — Да и фактурно он больше подходит: молодой, горячий. — Очень горячий! Кипяток! — заверил Тётин. — Но поймите меня правильно, я боюсь ошибиться. — Мы все очень боимся, — подтвердил Тётин. — И я не хочу делать такой ответственный выбор. Кто я такой, в конце концов? Песчинка в океане бытия. Так что пусть выбор сделают зрители! — Я вас понял! — обрадованно произнес режиссер. Я удивленно взглянула на него. Я-то не поняла ничего. — Зима, мороз, зараза ходит по городу, зачем нам рисковать? — Ужасная зараза! — Тётин даже носом шмыгнул в подтверждение. — Ну вот и договорились! — удовлетворенно произнес Никопольский, вставая и протягивая руку. Я только глазами хлопала. Договорились? О чем⁈ — Второй состав! — воскликнул Василий Степанович, вскакивая с диванчика и подпрыгивая к директорскому столу для рукопожатия. — Это гениально. Соломоново решение! — Ну-ну, — отмахнулся от грубой лести Никопольской. — Да, и вот еще что. Завтра я уезжаю в столицу, на симпозиум Ассоциации театральных деятелей. Будем обсуждать новые формы. Как скормить Шекспира зумерам, хо-хо-хо! Вопрос жизненно важный! Тик-ток или театр? Я думаю, должен появиться гибрид. Тик-ток-театр! А что? Пьесы по пятнадцать секунд… Кажется, бред, но заметьте! Телевизор мы уже победили. А сколько было криков?«Не будет ни книг, ни театра, одно сплошное телевидение!» . И кто теперь смотрит первый канал? А к нам ходят. И будут ходить, черт бы их подрал. — Кхм, — вежливо кашлянул режиссер, переминаясь с ноги на ногу. Репетиция уже задерживалась, но прервать босса он не решался. — Да, так вот, — мигом вернулся на грешную землю Никопольский. — Еду на Симпозиум. Потом бенефис моей подруги, Авроры Витольдовны. Восемьдесят лет, мама дорогая, а какая женщина! В самом соку. Затем на интервью зовут, на центральный канал. В телевизор попаду! А там уж и Новый год… В общем, вернусь, вероятно, ближе к февралю. Так что придется вам справляться без меня. — Справимся, Сергей Сергеевич, — заверил Тётин. — Мы ведь не просто театральные работники, — пустился вновь в рассуждения директор. — Мы врачеватели душ, эскулапы сердец. А главный принцип эскулапов какой? Он вопросительно уставился на меня, и я, смутившись, брякнула: — Вылечить больного. — Нет! — воскликнул он. — Главный принцип: не навреди! Запомните это, юная леди. — Мы запомним, — пообещал Тётин, решивший тоже прикинуться юной леди. — Конфликты разъедают театр. А хорошая, крепкая пьеса — кормит. Особенно в новогодние каникулы. Покончив с наставлениями, директор снова рухнул в кресло и чуть приподнял ногу, как бы желая вновь водрузить ее на подоконник, но стесняясь нашего присутствия. Мы поспешно попрощались и вышли. — Ты всё поняла? — спросил Василий Степанович. — Если честно, я не поняла ничего. Только то, что мы эскулапы. — Мы остолопы! — в сердцах воскликнул режиссер, но быстро успокоившись, объяснил мне, что к чему. Оказывается, «соломоново решение» Никопольского заключалось в том, чтобы сделать второй состав. Частая практика в других театрах, но наш, в силу нехватки кадров, редко к ней прибегал, тем более в детских постановках. Хотя, как разъяснил Тётин, это очень полезно, когда главную роль репетируют сразу два актера: — Во-первых, один может заболеть или, извиняюсь, запить. Новый год ведь никто не отменял. Я кивнул. Очень надеюсь, что Новый год никто и никогда не отменит. — А во-вторых, конкуренция в актерской среде полезна и мотивирует к усердной работе. Без здоровой конкуренции актеры портятся. Итак, Тёму взяли на роль Трубадура! Но и Пряникова не сняли с роли. Они будут репетировать вместе! — А кто же будет играть на спектаклях? — По очереди, через раз. А зрители смогут сами выбрать, какой Трубадур им нравится. И проголосовать рублем. Так вот, что имел в виду Никопольский! Оставить выбор за зрителем. И правда, мудрое решение. Зайдя в репетиционный зал, я сразу подошла к Тёме, чтобы обрадовать его. Он болтал с юными актерами, играющими Бобромать и Боброотца. Интересно, что в жизни они тоже являются семейной парой и даже имеют маленького бобрёнка… В смысле, ребёнка. Вообще театральные семьи — не редкость, хотя и считается, что двум актерам сложно ужиться: мешает конкуренция, зависть к успехам друг друга, ревность к партнерам по сцене. Но наши Бобры казались вполне гармоничной и милой парочкой. — Ну что, Второй Зайчик, танцуй! — торжественно объявила я. — Теперь ты еще и Трубадур. — Ничего себе! — присвистнул Боброотец. — Кто-то хорошо подзаработает перед Новым годом. Артем улыбнулся во весь рот и победно вскинул руки. — Деньги не главное, мелочные вы людишки! Главное — искусство! — Ну ты и балабол, — беззлобно усмехнулась я. Уж я-то хорошо помнила, что в Театр он пришел только из-за денег. Но все равно я была рада, ведь Артем, как никак, «мой протеже». А Пряников мне никогда не нравился. Так ему и надо. Подошел режиссер. — Не зазнавайтесь, молодой человек. Вам дали огромный кредит. Кредит доверия. И возвращать его придется с процентами! — Верну до копейки! — пообещал Тёма. — Напомните, как вас зовут? Антон Рысаков? — Тепло! Даже горячо. Артем Беляков. — Запомню, — пробормотал Василий Степанович. Что интересно, он действительно запомнил и больше никогда не путал его имя. Как и мое. Только позже я поняла, что для режиссера существовал определенный момент, после которого имя нового человека вообще имело смысл запоминать. Я уже преодолела этот рубеж и превратилась из безвестного помрежа в девочку_с_именем. Теперь этот рубеж преодолел и Артем. Вот так Артем всё-таки стал Трубадуром. Но приключения на этом не закончились. Я бы даже сказала, что они только начались. ---------- 13. Джунгли зовут! 13. Джунгли зовут! Наступила зима. Город побелел и стал похож на свой образ с рождественских открыток. Весёлый разноцветный городок. Белые маковки старинных церквей, зеленые елки, красные шары, золотистый свет гирлянд и вечерних фонарей. В холле нашего театра тоже появилась ёлка — большая, пушистая, приятного болотного цвета. Но на украшения Зам поскупился, предложив работникам приносить ёлочные игрушки из дома. Я решила пожертвовать на ёлку две любимые мягкие игрушки — котика и ежонка. Пришила к каждому по петельке, повесила на самое видное место, поцеловала в тряпичные носы и попрощалась. Радуйте наших зрителей, малыши! Эти игрушки спали со мной, на моей подушке с самого детства. Но детство кончилось, надо шагать во взрослую жизнь. Репетиции шли своим чередом. Декабрь — один из самых «хлебных» месяцев в театре, так что начальство решило свалить на головы зрителей все спектакли из нашего активного репертуара. К каждому спектаклю прилагалась дополнительная репетиция, так что спать я вообще почти перестала. Утром одна репетиция, после обеда другая, вечером спектакль. В понедельник, мой единственный выходной — чтение пьес, чтобы «быть в материале», что означает: знать текст наизусть и подсказывать актерам забытые реплики, если что. Пряников, конечно, был крайне недоволен, когда узнал, что его наполовину сместили с роли. — Молодец, помрёж! — злобно шипел он, отложив на газетку надкусанный бутерброд. — В театре без году неделю, а уже любовника на главную роль пропихнула. Далеко пойдёшь, девочка! Так держать! И он остервенело вгрызался в бутерброд и шумно тянул из фляги подозрительную жидкость. Оправдываться я и не пыталась. Какой смысл объяснять, что Артем — никакой мне не любовник, и что Пряников сам виноват, не надо было прогуливать уроки вокала, да и староват он уже для этой роли. Все равно никого мои оправдания не интересовали. Все верили в то, во что было удобно и выгодно верить. — Терпи, коза, а то мамой будешь! — утешал меня Баранов. — Выскочек ни в одном коллективе не любят, а вы с дружочком выскочили уж очень ретиво. Как Мюнхгаузены выпрыгнули, из пушки да сразу на Луну! — Ну хотя бы вы не называйте его моим дружочком, Лев Львович! — взмолилась я. — Почему-то все убеждены, что у нас с Артемом что-то есть, хотя ничего на деле нет. — А я вижу будущее! — нашелся он. — Имею волшебный дар предвидения. — Какой еще дар? — на секунду поверила я. — Дар под названием «возраст». — Не смешно! — огорченно отрезала я. — И нету у вас никакого дара. Потому что будущего тоже нет. Оно еще не наступило, и это я решаю, каким оно у меня будет! — Эх, молодость! — смеялся заслуженный актер. — Как там у поэта? «Как хороши, как свежи были розы!» Время сушит наши лепесточки, зато укрепляет шипы. А крепкие шипы — неплохая замена красоте и свежести. — Все философствуете, Лев Львович? — с усмешкой спросила проходящая мимо Акулина Ивановна. — Вашими молитвами, матушка, — поклонился Баранов. — Какая я вам «матушка»! — обиделась Прима. — Даже сын не решается меня так называть. — Доля Пупсика незавидна, — заключил пожилой философ. — Ему придется навечно остаться малышом, чтобы вы навечно остались молодой. — Ах, я вас умоляю, Лев Львович! — театрально воскликнула Прима, эффектно вскидывая руки. — Прекрасный жест, Акулина Ивановна, — похвалил Баранов. — Запомните его, он идеально подойдет для роли Аркадиной. Говорят, в феврале будем ставить «Чайку». — Ах, бросьте, — замахала руками Прима. — У меня уже давно все жесты вот в этой коробочке сохранены. — она постучала пальцем по лбу. — И выходят автоматически, по мере надобности. Но, возвращаясь к вашей реплике… Остаться навеки малышами — разве это не заветная мечта всего нынешнего молодого поколения? Вы согласны, голубушка? Последний вопрос относился ко мне, так что я слегка задумалась. — Наверное, вы правы, сейчас многие не хотят взрослеть. Да я бы, может, и сама не отказалась бы остаться маленькой девочкой, — я вспомнила про маму и про котика с ежонком, и еле удержалась, чтобы не всхлипнуть. — Но моя жизнь не оставляет выбора. — Да что там говорить, я сам не хочу взрослеть! — воскликнул Баранов. — Дайте мне мой игрушечный паровозик, футбольный мячик, томик Жюля Верна, да и оставьте в покое. Вот она, мечта пенсионера. — Врете, Лев Львович, ой как врете! — рассмеялась Акулина. — Это не мечта, а смерть. А жизнь — вот она, только здесь, на сцене. — Перерыв окончен! — раздался крик режиссера. — Илга, а ну собирай весь террариум! А то расползлись по всем углам. — Вот это жизнь, — усмехнулся Баранов. — Джунгли зовут! * * * Режиссер был прав, когда говорил, что «соломоново решение» создаст здоровую конкуренцию среди актеров. Пряников сам нашел преподавателя по вокалу и начал заниматься, наконец. Он даже попробовал научиться играть на гитаре, но до Тёмы ему, конечно, было далеко. Тёма рассказывал, что играет всю жизнь, с восьми лет, буквально вырос в обнимку с гитарой. Что касается драматической игры, то новый Трубадур тоже старался изо всех сил. Нашел в интернете актерские курсы, выполнял дома упражнения. Приходил раньше всех и показывал «этюды». То изображал настенные часы с кукушкой, то суриката в пустыне, то показывал пять разных чудаков, пишущих письмо. Каждый делал это по-своему, но очень смешно. Василий Степанович, который тоже обычно приходил заранее (моя версия про раскладушку в реквизиторской пока что не была опровергнута), с интересом смотрел эти этюды, делал замечания, давал задания по наблюдению на разными людьми и животными. Хоть Тёма и не был моим «протеже», я все же радовалась его успехам. Он рос на глазах, и больше не называл театр местом для детей и старушенций. Театр стал иего местом . С другими актерами Артем тоже подружился и часто в перерывах играл на гитаре популярные песни, а ребята с удовольствием подпевали. Исключением, конечно, был Пряников, который смотрел на Тёму как на склизкого червяка, который ползет по твоем телу и которого ты пока не можешь раздавить или выкинуть в окошко. А еще, как ни странно, противницей Тёмы оказалась Марго, которая была его главной партнершей в спектакле. Когда Артем только появился в театре, Маргарита, наоборот, особенно к нему благоволила. Подходила вплотную, нежно разговаривала, заливисто ржала, эффектно откидывая свою породистую голову с роскошной гривой иссиня-черных волос. (Не знаю, откуда во мне взялись все эти лошадиные метафоры. Я ведь не завидую, да? Нет, нет, нисколько). В общем, Прима № 2 нетерпеливо била копытом. Неслыханная честь для скромного рабочего сцены и третьестепенного Второго Зайчика. Баранов считал, что Маргарита хочет сделать Тёму одним из своих воздыхателей, мне же казалось, что между ними и правда существует взаимная симпатия. По крайней мере, она к нему явно была расположена, а он явно не возражал. Не скажу, конечно, что мне это нравилось, но я старалась сохранять объективность. Марго действительно красива, идеальна сложена, да еще и известная в нашем городе актриса. Правда, она старше меня в полтора раза, имеет мужа и ребенка, но кого это и когда останавливало? Особенно в нашем театральном мире, где женщины в принципе не имеют возраста. Тольковыслугу лет . Когда Артема назначили на роль Трубадура, я подумала, что теперь их роман расцветет пышным цветом. Несмотря даже на юную нежную брюнетку, обнимавшую его на концерте. Все же наша театральная нимфа имела серьезное преимущество: она была партнершей Трубадура на сцене и должна была изображать трепетную любовь и девическую страсть. Артем, в свою очередь, должен был сыграть влюбленного юношу, мечтающего об одном лишь объятии недоступной Принцессы. А когда любовь царит на сцене, трудно удержаться, чтобы не перенести ее в жизнь. Примеров тому масса. Вот ведь и наши молодые Бобры полюбили друг друга после студенческого спектакля, где играли Ромео и Джульетту. Об этом мне рассказала сама Бобромать во время очередного чаепития в женской гримерке. — Он всегда казался мне неказистым, даже каким-то, вроде как, глуповатым, — рассказывала актриса, грызя имбирный пряник. — Лошком таким, типа. Пока я не услышала, как он читает:«О милая! О жизнь моя! О радость! ». А я такая стою на балконе в белой такой тунике с рюшками и пялюсь на него во все глаза. А он такой смотрит на меня и такой типа: «Меня перенесла сюда любовь, ее не останавливают стены!» . И глазами такой зырк, зырк. Все-таки Шекспир хорошо писал, согласись? А потом мы оба отравились и умерли. Тогда-то я в него и втюрилась по уши. В общем, я без радости ждала момента, когда Артем с Маргаритой начнут репетировать первую совместную сцену. По задумке режиссера, сначала они поют лирическую песню («В клетке птичка томится, ей полет незнаком…» ), а потом Трубадур швыряет гитару за сцену! Пупсик с напарником должны ее поймать, иначе всем хана. Для верности, следует заранее постелить мат, притащенный из спортзала дружественной школы. Но звукач включит такой шум, будто гитара разлетелась на куски! Детишки в шоке, родители в недоумении. А влюбленные тем временем кружатся в вальсе, и с последним аккордом Трубадур хватает Принцессу на руки и прижимает к сердцу. Сцена! Катарсис! На первой совместной репетиции Артем мучительно пытался запомнить движения танца, ведь он не занимался с хореографом Беллой. — Пряников, покажите ему, — устало просил Василий Степанович. Пряников бодро вскакивал на сцену, хватал Марго за талию и кружил в ветреном вальсе. Делал он это легко, бойко, профессионально. Кто-то из актеров даже начал аплодировать. — Учись студент, — снисходительно бросал он Тёме, как бы дружески хватая за нос. Тема мрачно кивал и, обливаясь потом, пытался повторить танец. Режиссер старался быть снисходительным к новичку, но терпения мэтра хватало не надолго. Замечания и упреки сыпались на бедного гитариста как из рога изобилия. Уже зная Тёмин вспыльчивый характер, я только диву давалась, как он безропотно все сносит и старается изо всех сил угодить капризному Тётину. Хотя для актера это единственно правильная тактика, но даже опытным артистам не всегда удается сдерживаться. Многие рано или поздно начинают спорить, пререкаться, обижаться, проталкивать свое бесценное мнение. Ни к чему хорошему это никогда не приводит. В лучшем случае, актер получит взбучку и отправится домой репетировать в одиночестве. В худшем, потеряет роль — сразу или в следующем спектакле. Так уж заведено, что режиссер, каким бы странным порой не казался, это царь и бог, и его слово — закон. А актеров всегда имеется больше, чем нужно. Режиссеров, правда, тоже много. Но это там, во внешнем мире, а в нашем ВОблаДРАТе режиссер был один, единственный и бессменный. Но даже понимая все это, я сама иногда не выдерживаю и начинаю перечить шефу. А Тёма лишь внимательно слушал и кивал, хотя порой я прекрасно видела, что глаза его тускнеют от усталости или вспыхивают от недовольства. — Громче говори! — в очередной раз поучал новичка Василий Степанович. — И смотри на Принцессу влюбленными глазами, а не как школьник на учительницу. Да, она женщина постарше, но она королевских кровей, а это не хухры-мухры! — Марго при слове «постарше» фыркнула и пробормотала что-то нецензурное. — Ты молод, влюблен, беспечен, ты упиваешься свободой! Упиваешься, понимаешь! Ты когда-нибудь упивался, малыш? — Да я вообще почти не пью, — угрюмо пробасил «Малыш». — Сложно тебе у нас будет, — вздохнул режиссер. ---------- 14. Коллекция женщины-вамп 14. Коллекция женщины-вамп В перерыве Артем подошел ко мне: — Принеси водички, пожалуйста. — Что? — я смерила его ледяным взглядом. Когда это он успел так зазвездиться? — Я не официантка вообще-то. — Да я не в этом смысле, — обезоруживающе улыбнулся он. — У нас в кулере вода закончилась. Может, в вашей гримерке есть? Я усмехнулась его наивности. — Вода в этом кулере закончилась еще месяц назад. Зам скорее удавится, чем новую закажет. Могу тебе кипяченой водички из чайника налить, хочешь? Он кивнул. Я заглянула в женскую гримерную, там никого не было. Провела Артема внутрь и налила воды в стакан. Он с интересом разглядывал наш извечный бардак, а точнее —художественный беспорядок . Потом уперся взглядом в изысканный белый корсет с рюшами и кружавчиками, вызывающе разлегшийся на диванчике. — Это чей? — поинтересовался он. — Твоей любимой Маргошки, — ответила я, с грустью отметив, что не смогла скрыть ехидных ноток. — Да ну, брось, она не моя, — отмахнулся он. — Я вообще ее боюсь. Гляжу на нее как кролик на удава. Даже режиссер заметил. И вообще, если на то пошло, ты намного симпатичнее. — Да? — откликнулась я, невольно разволновавшись. — Не верю, но все равно приятно, спасибо. В гримерную зашла Марго. — О, Тёмочка, а что ты тут делаешь? — ласково произнесла она. — Да вот, — потупился тот. — Разглядываю ваш женский внутренний мир. Он покосился на кружевной корсет. — Да, наш внутренний мир довольно богат, — усмехнулась Марго, небрежно закидывая предмет туалета в шкаф. — А ты не слишком торопишься? Можем остаться после репы, танец еще поучить… Что скажешь? И она взмахнула пушистыми ресницами, одарив юного актера томным и многозначительным взглядом. Я слегка напряглась. Это Клеопатра меня совсем за человека не считает? Раз так спокойно, прямо при мне пристает к моему «протеже»? Ну и сучка! Я была уверена, что Артем вежливо откажется от сомнительного предложения, но он с готовностью согласился: — Да, конечно, давай, танец надо еще порепетировать! Я отвернулась, чтобы он не заметил, как взметаются ввысь мои брови и лицо наполняется холодным презрением. По крайней мере, так я сама себя представляла, но когда наткнулась взглядом на зеркало от трюмо, увидела лишь нелепо перекошенную физиономию. Я мигом вернула все детали лица на место и придала лицу равнодушное выражение. — Главное — правильная стойка, — сообщила Марго и, подойдя к Артему вплотную, положила его правую руку себе на талию, а левую обхватила своей. — Ты держишь чуть ниже, чем надо, твоя рука безвольно висит на моем бедре, а должна жестко держать меня за талию и давать импульсы… Голос ее стал низким, грудным и еле слышным. Актриса включила свой самый сексуальный тембр, сдадривая проникновенные слова томными придыханиями. Артем охотно подчинился. Я в бешенстве выскочила из комнаты и яростно пнула дверь ногой, но в последний момент поймала ее за ручку и тихо прикрыла. Никто не должна знать, что я возмущена. Много чести! Но каков хам, а? Опять он меня развел. «Ах, я ее боюсь, ты намного симпатичнее»! А сам, только ее увидел, вообще забыл о моем существовании. Рад пообжиматься с красоткой! И даже меня не постеснялся. А эта сучка с корсетом? И не стыдно ей на рабочем месте таким заниматься? А как ее только муж терпит… Хотя это его личное дело. Пусть терпит, если хочет. А я терпеть не хочу. Ну понятно, она красотка, звезда, женщина-вамп, у нееколлекция … А я что? Опять уши развесила. Меньше надо о глупостях думать и слушать льстивые комплименты всяких там… «трубадуров». Перерыв закончился, актеры собрались в зале. Артем, алый, как наш занавес, подошел ко мне и попытался что-то сказать мне на ухо, но я тут же сделала вид, что у меня срочное дело к шефу, и не глядя на этого раскасневшего от страсти Дон Жуана, подбежала к Василию Степановичу и спросила: — Кого на завтрашнюю репетицию звать? Сделаю рассылку. — Кого-кого, — пожал тут плечами. — Тех же, так же, туда же и по тому же месту. — Что «по тому же месту»? — не поняла я. — Поджопник каждому! — прикрикнул он и сразу добавил спокойнее. — Но только виртуальный. * * * Итак, после первой общей репетиции Принцесса с Трубадуром остались в зале вдвоем — якобы, чтобы дополнительно отрепетировать совместную песню и танец. Хотя с танцем у них и правда не ладилось, все сразу сделали понимающие лица: мол, и ежу понятно, что они там будут«репетировать» . От этих понимающих, ухмыляющихся вглядов мне стало еще противнее. А еще — от взглядов сочувственных, в мою сторону. Все сразу признали за Марго победу в этом несуществующем треугольнике. С каменным лицом, ни с кем не попрощавшись, я вышла из зала и потопала в офис. Актеры могли расходиться по домам, а мне пришлось задержаться по заданию шефа. Я сидела в офисе и готовила рассылку, чтобы пригласить постоянных зрителей на обе премьеры. Наши постоянные зрители были малочисленны, но очень сплочены и преданы. Не столько потому, что мы такой уж хороший театр, просто в нашем захолустном городке культурным людям больше нечем заняться. Разве что в сотый раз посетить краеведческий музей или осмотреть кусочки стершейся фрески 16 века в одной из старинных церквей. На фоне этих альтернатив наши спектакли были, кажется, более увлекательны. Нет, вы не подумайте, мне нравится наш театр, просто… просто… Просто я немного не в духе, вот и все. Когда я закончила свои дела в офисе и шла по коридору мимо зала для репетиций, случилось нечто очень странное. Из-за закрытой двери раздался негромкий, но резкий звук, похожий на удар, и крики наших «танцоров». Я остановилась, не решаясь зайти. Вскоре Артем выскочил в коридор, держась за левую щеку. Увидев меня, он сразу убрал руку, обнажив красный след на коже. — Ты чего тут делаешь? — растерянно спросил он. — Да вот, рассылку готовила, сейчас домой собираюсь. — А… Это… Ну, короче, пошли вместе. Глаза его странно бегали, а красное пятно на шеке приобрело форму ладони. Из зала выскочила Марго и, не глядя на нас, скрылась в гримерке. Я пожала плечами, и мы молча потопали по гулкому коридору. Мы вышли вдвоем на улицу. — Что у вас случилось? — наконец, спросила я. — Ничего, — процедил сквозь зубы Артем. — Маргарита слишком вошла в роль. — Не помню, чтобы в сценарии фигурировала пощечина. — Это был… этюд. Для лучшего раскрепощения. Вообще-то я прекрасно знала, что актеров в училищах учат драться так, чтобы никто не пострадал. И гневная, но безболезненная пощечина — одно из обязательных упражнений. — Скажи честно, ты к ней приставал? За что она тебя так? — Нет, ты чего! Я никогда не пристаю… без взаимности. И я же сказал, это случайность. Ничего такого не было! Артем явно не желал обсуждать этот странный инцидент, и я не стала допытываться. Одно мне было ясно: что-то у Принцессы и Трубадуром пошло не так. Значит, романа не будет. По крайней мере, пока. И этой ерунды оказалось достаточно, чтобы у меня улучшилось настроение. К тому же Тёма быстро перевел тему: — Какие планы на Новый год? — Что? О боже, Новый год же скоро! Я в этой круговерти совсем про него забыла. Я и правда, так заработалась, что совсем забыла о скором празднике. Надо хоть мандаринов в магазине купить. И подарков! И елочку нарядить, хотя бы небольшую. От этих мыслей настроение стало еще лучше. — Планы, планы… — задумалась я. — Наверное, поеду к подруге на дачу, как обычно. Она каждый год собирает у себя бывших одноклассников и еще кого попало. А у тебя? — А у меня — никаких. Буду импровизировать. Актеру это полезно. — А ты что, уже решил стать настоящим актером? — А почему нет? Это, как минимум, весело. — Да уж, сплошное веселье! — ухмыльнулась я. — Скандалы, интриги, пощечины. А кто говорил, что театр — забава для детишек и старушенций из позапрошлого века? — Мало ли что я по глупости говорил, — весело сощурился он. — Может, я просто позлить тебя хотел? — Зачем? — А ты когда злишься — такая смешная! — Да ну тебя, — нахмурилась я. Но про себя отметила, что надо постараться злиться поменьше. Чтобы не доставлять этому нахалу лишнего удовольствия. После того «этюда с пощечиной» отношения Артема и Марго резко ухудшились. Точнее, он вроде бы вел себя как обычно, а вот она стала раздражительной и без конца критиковала. То он слишком быстро играет ее песню, то слишком рано вступает, то загораживает ее от зрителей, то вообще якобы толкает во время танца. Василий Степанович при этом всегда вставал на ее сторону и требовал учитывать все «пожелания» опытной актрисы. Хотя лично мне было очевидно, что половина ее замечаний — придирки на пустом месте. Но Артем, надо отдать ему должное, реагировал спокойно, извинялся и обещал исправиться. Что же такое произошло между этими двумя, что Блистательная Марго вдруг сменила милость на гнев? Артем так и не признался. При этом к Пряникову у Маргариты не было никаких претензий, но и какой-либо химии между этой парочкой не наблюдались. Оба лениво исполняли свою роль. Профессионально, громко, с хорошей дикцией и правильными движениями, но — скучно, буднично. А вот с Артемом эмоции были. Это было видно невооруженным глазом. Только я не понимала — какие? А в середине декабря разразился скандал. И беда пришла, откуда не ждали… ---------- 15. Эпический бой 15. Эпический бой В середине декабря разразился скандал. И беда пришла, откуда не ждали. Шла очередная репетиция спектакля «Кто украл Новый год?» — так в итоге назвали драму про бобров. Пряников в этой постановке играл Деда Мороза. Вообще изначально эта роль была у Баранова, но тот сам отказался, заявив, что слишком стар, чтобы репетировать без продыху, а потом еще и играть по два спектакля в день. К тому же он оказался задействован во всех текущих спектаклях, назначенных на декабрь. Сам он объяснил это так: — Моё амплуа называется «резонер». Ни одна приличная пьеса не обходится без резонера, иначе говоря — занудного старикашки с бакенбардами. У каждого героя-любовника всегда имеется отец, старший товарищ-наперсник, начальник или пожилой сосед. А знаешь, почему? Я послушно помотала головой. — Да потому, что в каждом театре есть какой-нибудь заслуженный старикан, которому вынь да положь роль, да не проходную, а приличную, на полчаса минимум. Все соображающие драматурги это знают и учитывают. Еще с Шекспира повелось. — А молодые актеры разве не хотят ролей? — наивно спросила я. — Хотят, конечно, да кто ж их спрашивает? Вся власть и влияние испокон веков у стариков, а у молодых — только красивые мордашки. — Грустно, — сказала я. — Это кому как, — усмехнулся Баранов. Короче, Деда Мороза теперь играл Пряников. По сценарию он приходит в конце спектакля и заставляет детишек звать Снегурочку — мрачную актрису, которая ненамного младше своего «дедушки». Потом эта парочка развлекает малышей на манер классических аниматоров: загадки, конкурсы,ёлочка_гори . Так как в самом спектакле Пряников не участвовал, ему разрешалось приходить на репетицию позже всех, однако в тот день он заявился к началу репетиции и, как потом выяснилось, непроста. Звери разучивали с хореографом Беллой небольшой танец вокруг елочки. По задумке седовласой Терпсихоры, сначала Бобер танцевал с Бобрихой, Бобренок с Совой, а Зайчики друг с другом. Но потом начинался какой-то свинг, и дамы, можно сказать, шли по рукам. Сова переходила к Бобру, Бобриха ко Второму Зайчику, Бобренку доставался Первый Зайчик. Потом еще одна смена партнеров и, наконец, торжественное явление Деда Мороза. Танец был смешной, и актеры с удовольствием дурачились, внося в хореографию новые идеи и забавные движения. Все очень веселились, даже Василий Степанович хохотал от души, что с ним случалось крайне редко. Но в перерыве Пряников позвал Вову (так в миру звали Бобра) покурить. Вернулся отец бобриного семейства мрачнее тучи, вызвал на разговор супругу и о чем-то с ней шепотом ругался, стоя в коридоре и нервно вцепившись в трубу отопления. Я вышла, чтобы позвать их на репетицию, но меня даже не заметили. Бобриха, бледная, как вата под ёлкой, тихо, но отчетливо выругалась и убежала в гримерку, на ходу срывая с себя плюшевый костюм. Бобер с выражением смертельной тоски вернулся в зал, оттолкнув замешкавшегося у него на пути Бобрёнка. Режиссер, конечно, начал разбираться, куда делать актриса. Вова сначала бурчал, что не знает и его это вообще не касается, но потом заорал, что во всем виноват Артём. — Брат, ты чего? — изумился Тёма. — Не брат я тебе, мудак! — огрызнулся тот. — Так, это что за предъявы? — возмутился Артем, подойдя к обидчику вплотную. И тут Вова ударил. Ударил несценически , а по-настоящему, прямо в нос. И началась эпическая драка, прямо в звериных костюмах. Смертельная схватка Бобра и Зайчика. Сова завизжала. Бобрёнок полез расталкивать драчунов и опять огреб, на сей раз прямо в живот, отчего с криком согнулся пополам, и его плюшевые ушки грустно поникли. Я в ужасе замерла и с разинутым ртом смотрела на эту фантасмагорию. Тут подскочил Тётин и стал колотить обоих животных стулом, выкликая что-то вроде боевого клича: «А ну на! А ну на!». Первый зайчик, наконец, вышел из ступора и пришел ему на помощь, схватив в охапку своего длинноухого сородича. Кое-как противников растащили по углам. Я подбежала к Артёму: — Ты в порядке? Помощь нужна? — Все нормально, — сквозь зубы пробормотал тот. Но синяки на его лице говорили об обратном. Я кинулась в гримерку, достала из ящика аптечку, потом понеслась в буфет и вытащила из морозилки мороженое. Вернулась в репетиционный зал. Артем сидел на том же месте, закрыв лицо руками. Я осторожно отняла его руки от лица и приложила к самому синюшному месту моложенное. Он удивленно посмотрел на меня. — На, сам держи и прикладывай по очереди к каждому синяку, — велела я. — Быстрее заживет. — Клубничное? — спросил он. — Да, — сказала я. — Надо будет потом в кассу двести рублей положить. — Моё любимое мороженое, — блаженно улыбнулся он. Я положила ему на колени заживляющую мазь: — Держи холод минут пятнадцать, а потом вот этим намажь. Крови нет у тебя? Хорошо бы костюм этот дурацкий снять и осмотреть. — Клубничное мороженое, — с глупой улыбкой повторил он. — Его приятно слизывать с голого тела. Да, конечно, я сниму костюм. Всё сниму, что есть, а ты осматривай, только очень нежно… — Идиот, — буркнула я и ушла в другой конец зала. А там в это время вёлся допрос зачинщика драки — Боброотца. Начало дознания я пропустила, зато попала в самую кульминацию. — Вов, ты точно уверен? Никто ведь не видел, — устало бубнил режиссер. — Да, уверен! — кричал Вова. — Можете лишить меня роли, я переживу! И она тоже уйдет, без проблем, лишь бы не быть с этим на одной сцене! — Не горячись, — строго проговорил Тётин. — У нас здесь не рынок, чтобы приходить-уходить. У нас серьезное учреждение! —Из-за таких, как он, они думают, что мы такие, как все ! — кричал, запинаясь, Вова. — Мы так не думаем! — пискнула Сова. Она что, реально поняла эту путанную фразу? Определенно между актерами существует ментальная связь, недоступная простым смертным. В общем, выяснилось вот что. Оказывается, Вова почему-то решил, что Тёма положил глаз на его жену и лапал ее во время танца! Из-за этого он и поругался с актрисой и был готов вообще отказаться от роли. Напрасно все уверяли, что ничего крамольного не было, а дернуть хорошенькую актрису за плюшевый хвостик — это еще не измена. Отелло рвал и метал, пока режиссер не психанул и не выгнал обоих с репетиции. Еще и выговором пригрозил, с занесением в личное дело. — А может, и уволю, — пробормотал Тётин, когда разозленный Второй Зайчик с поникшими ушами выскочил из зала, хлопнув дверью, в то время как угрюмый Бобер еще мешкал, собирая вещи. — За срыв репетиции. Пойдете в Комедию паясничать, ха-ха. Если возьмут, конечно, хотя кому вы нужны. Самцы безмозглые! Рабы тестостерона! — Простите, пожалуйста, Василий Степанович, — вдруг смиренно произнес Вова. — Бог простит! — хмуро пробурчал режиссер. — Пейте бром, необузданные вы наши.Отеллы Всеволодского уезда! — Простите парня, Василий Степанович, — вдруг встрял Пряников. — За любовь ведь пострадал. Святое чувство. — Если любовь мешает творческому процессу, к черту любовь! — убежденно воскликнул Тётин. — Без любви вполне можно прожить. А без творчества — нет. Сомнительная мысль, но режиссёр явно понимал, о чем говорит. И говорил не абстрактно, а о себе. Грустный, но жизненный опыт. — Я больше не буду, клянусь, — покорно склонил голову Вова. — Он правда её лапал, я видел. Тяжело выдержать, когда жену лапают, я ведь тоже не железный. Я ее сейчас приведу, можно? Он убежал, а через пару минут явился с женой. Оба делали вид, что ничего не произошло, и к моему изумлению, репетиция продолжилась, как ни в чем не бывало. Вот только… Артёма никто звать не стал. А когда я сама предложила это сделать, режиссер сказал: — Не надо. Пусть охладится немного. — Это же не он начал драку! — Оба хороши. Мне эти страсти-мордасти на работе не нужны. Возьму другого зайца, там роль-то слов на десять. А юноше твоему будет урок. И передай ему, что лапать чужих жен в театре — моветон. Особенно на сцене. Есть гримерки для этих целей. Если уж бром не помогает. — Он не виноват, — тихо повторила я. И, глядя Тётину прямо в глаза, решительно произнесла. — Вы не правы. Первый раз я вступила в открытую конфронтацию со своим боссом, и причина была серьезная. Несправедливость. Я могу многое стерпеть, но несправедливость — никогда. Это меня сразу выбивает из колеи. Я же видела своими глазами! Ничего предосудительного актеры не делали. Ну, может, дурачились больше, чем следовало. Это Пряников науськал наивного молодожена, а тот и уши развесил. Бобриные. Наглое вранье, из-за которого Артёма не только избили, но и лишили роли! Неужели никто, кроме меня, этого не понимает⁈ — Вы не правы! Режиссер удивленно смерил меня взглядом и пожал плечами. — Я всегда прав. А если не прав, смотри пункт один. Я почувствовала, что терпение лопнуло. Еще секунда — и я закричу, скажу что-нибудь грубое или, того хуже, расплачусь на глазах всех этих равнодушных людей. Вместо всего этого я развернулась и выбежала в коридор. По коридору как раз шел Артем, который успел переодеться и быстрыми шагами направлялся к выходу. — Тёма! — позвала я. Он оглянулся: — Ты чего? — Поругалась с Тётиным из-за тебя. Он тебя с роли снял. — Да? — равнодушно переспросил он. — Ничего, переживу. Не ругайся с ним из-за меня, я не стою такой чести. — Да при чем тут ты, — насупилась я. — Дело в справедливости. Ты ведь не лапал ее? Или… да? — вдруг закралось у меня подозрение. Не слишком ли легко он сдался? — А ты что, тоже готова скорее Пряникову поверить, чем мне? — Нет. — Тогда иди на репетицию. А то Василий Степаныч будет ругаться. С этими словами он развернулся и быстро пошел. — Подожди! — крикнула я. Тёма снова обернулся. — Ты мазью помазал синяки? — Нет. Синяки мужчину украшают! — Дурак, — пробормотала я. Он улыбнулся, помахал рукой и ушел. ---------- 16. Условный рефлекс 16. Условный рефлекс Так Артем потерял роль Второго Зайчика. Остальные актеры восприняли это как должное, некоторые даже, как мне показалось, обрадовались. Еще бы, какой-то чужак, без образования, не из их тусовки — и сразу Зайчик! Еще и актрису лапал, нахал. Хоть никто этого и не заметил, даже сама актриса, а все же — нечего тут! Но больше всех торжествовал Пряников. — Эй, помрЁж! Что-то мои седины запятнались, надо бы постирать, — заявил он после репетиции, снимая и протягивая мне бородатый парик Деда Мороза. И добавил с ехидной улыбочкой: — Надеюсь, ты не слишком фрустрирована из-за неверности своего Орфея? Если честно, я его даже где-то понимаю. Бобриха-то у нас огонь! Ракета, пушка, секс-бомба. Я бы сам ее… Если б не жена. Я не удостоила его ответом. И парик швырнула обратно, пусть сам стирает. Надеюсь, искры из моих глаз прожгли на нем хотя бы небольшую дыру. На вечерний спектакль я шла в самом мрачном настроении. Не хотелось видеть ни Тётина, ни всех остальных. Думала притвориться больной, но природная ответственность не позволила. Чтоб её! Василий Степанович поймал меня в гардеробе. — Ты на меня не дуйся. Я, может, и зря вспылил, но это издержки профессии. Нервы, творческий пыл, сама всё знаешь. А так ничего страшного не произошло. Артёму твоему надо репетировать роль Трубадура. Это важнейшая роль! Он должен работать над ней денно и нощно. Роль Зайчика будет только отвлекать. Да и тяжело будет малышу два спектакля в день играть. Это и опытным актерам — перегруз. Я его и от должности рабочего сцены отстранил. Но не со зла, а из лучших побуждений. И плевать мне, кто там кого лапал! Пусть хоть облапают друг друга, мне главное — спектакль хороший сделать. Всё остальное, обидки всякие и споры — должно быть на десятом месте. А на первом — спектакль! — Аему вы всё это скажете? — спросила я. — Что зря вспылили и всё такое. Я не произнесла слово «извиниться», но оно висело в воздухе. — Скажу, — пообещал Тётин. — При случае. Итак, Артем больше не рабочий сцены. На пост вернулся Пупсик. Но я все-таки встретила на этом спектакле Артема. Только не за кулисами, а в зрительном зале. Спектакль назывался «Блудный сын». Он рассказывал о двух братьях в советские 50-е. Старший прошел всю войну и вернулся, увешанный орденами. Его играл Пряников. Ну а младший в первом же бою угодил в плен, потом из плена попал в лагерь как неблагонадежный, и лишь спустя десять лет вернулся в отчий дом. Его роль исполнял лысый актер, который в «Бременских музыкантах» играл Первого разбойника. Личная коллекция париков этого лицедея поражала воображение. Невеста младшего, ясное дело, выскочила за старшего. Типичный драматический прием. Младший узнал это, только когда вернулся. Брат и остальные считали его мертвым, а когда вернулся — называли предателем. Мать умерла, но являлась в виде привидения. Акулина Ивановна, бродившая по сцене в белом тюле, выглядела не слишком зловещим привидением, но только пока не открывала рот. Ее голос звучал настолькозамогильно , что даже у меня мурашки бегали от затылка до попы и обратно. В общем, психологическая драма с элементами триллера и обязательными в этом жанре библейскими аллюзиями. Василий Степанович объяснял задумку так: — Два брата. Соперничество, зависть, вражда! Каин должен убить Авеля, так предписано судьбой. — Я думала, у нас аллюзия на притчу о блудном сыне, — робко вставила я. — Одно другому не мешает! Один сын блудил, пока другой защищал свою землю. И что теперь? Заколоть ему барашка? Возможно, но не сразу! Два брата — это всегда конфликт, драма, вражда! Сначала один брат убивает другого, потом убивает отца, чтобы возлечь с матерью. Хотя это уже из другой истории. Замечу, что в нашем спектакле никто никого не убивал, но я уже привыкла к стилю нашего Творца (с большой буквы «Т») и знала, что понимать его рассуждения следует символически, то есть делить на десять. — А разве братья не могут жить дружно? — задавала я наивный до неприличия вопрос. — Любить друг друга, уважать и не убивать по возможности. — Конечно, могут, и даже должны, — быстро согласился Тётин. — Но только, если это детский спектакль. А для взрослого спектакля нужна драма. А для драмы нужен конфликт. А для конфликта… — Я, собственно, говорила про жизнь, а не про театр. — А при чем тут жизнь? — удивленно зыркнул на меня режиссер. — Мы с тобой в театре находимся, а не в рейсовом автобусе. Это там жизнь. — А разве искусство не отражает жизнь? — продолжала я злить босса своей младенческой наивностью. — Конечно, отражает! Как мозаичный витраж в церкви отражает солнечный свет. Отражает, но и преломляет, как без этого? В повседневной жизни конфликты и даром не нужны. Только жить мешают. Но в драме без конфликтанет жизни . Понимаешь? Кажется, я начинала понимать. На спектакль я пришла за полчаса до начала, то есть опоздала. Пупсик с напарником устанавливали декорации, а в холлах уже бродили нарядные театралы и причепуренные театралки. Сейчас зрители все меньше наряжаются в театр. Особенно молодежь — приходят в повседневной одежде, как в кино, хорошо хоть попкорном не хрустят. Хотя мне всего двадцать три года, но мама с детства приучила: собираешься в театр — надевай платье с оборками, заплетай косички с пушистыми бантиками и бери с собой сменные туфельки с серебристыми блестками. Это закон! Так что зрители в рваных джинсах и стоптанных кедах мне не очень нравятся. Но те, которые приходят за полчаса — всё еще одеваются по старинке, влучшее. — Акулина опаздывает, — сообщил расстроенный шеф. — В пробку встряла. И понесло же их на дачу среди зимы! Нет, я всё-таки умру. — Я чем-то могу помочь? — поинтересовалась я. — Можешь, конечно. Звони и ускоряй! — Ускорить пробку по телефону? — Ну ты помреж или нет⁈Делай что-нибудь! Его лицо выражало такое отчаяние, будто это первое опоздание Акулины, хотя она через раз приезжала впритык, доводя бедного режиссера до белого каления. Пока я «ускоряла» мужа Акулины, везущего ее по заснеженной трассе, пришло время первого звонка. А у меня по-прежнему сломана рация. Колонки стоят во всех гримерных, в осветительской и на станции звукорежиссера, и по правилам всё управление должно происходить дистанционно. Но аппаратуру никак не починят, так что приходится управлять спектаклемв ножном режиме . Да я и сама не очень люблю пользоваться техникой. Проще дойти ногами, куда надо, чем бороться с непокорным девайсом, который я к тому же постоянно где-то теряла. В общем, Акулина заверила по телефону, что «уже на подходе», и я крикнула звукорежиссеру, чтоб давал первый звонок. Зал открыли, и повалили зрители. Тем временем Пупсик сообщил, что в графине подозрительная жидкость. В том самом графине, который стоял на сцене, и из которого отец (Баранов) с блудным сыном пили водку. Поверхностный органолептический анализ показал, что в графине — о ужас! — и есть водка. Вопиющий, хотя и типичный случай. Актеры, разумеется, в подлоге не признались, но на Пупсика пялились враждебно. Неразумный младенец сдал их, а мог бы и сам отхлебнуть по-тихому. Старикам не понять, что моё поколение уже не пьет водку. Мы предпочитаем уходить из реальности в виртуальные миры — способ менее вредный для здоровья, хотя и столь же губительный для психики. Влетела Акулина, обдавая всех духами и туманами. — Матушка, скорей! — в отчаянии простонал режиссер. — Мой выход только в третьем действии, — спокойно заявила она. — Прекратите панику и начинайте давать пьесу. И заварите мне кто-нибудь чаю, там такой холод! Боже милостивый, зачем ты послал нам зиму? За какие грехи нас покарал⁈ Покрепче и одна ложка сахара. Без горки! Пришло время второго звонка. Я спустилась в зал и пошла к звукорежиссеру. Его станция посреди зала, утыканная кнопочками, рычажками и регуляторами, походила на рубку капитана космического корабля. Увидев меня, звукореж потряс сложенными пальцами, изображая колокольчик. Я кивнула. Он нажал кнопку, и раздался перезвон, от которого я всегда прихожу в волнение, как собака Павлова со своими условными рефлексами. Я повернулась, чтобы уйти за кулисы, но тут кто-то дернул меня за край футболки. Я скосила глаза и увидела Артема. Он сидел на приставном сидении в проходе. — Ты чего тут делаешь? — изумилась я. — Надо поговорить, — таинственным голосом произнес он. * * * Спектакль прошел на ура. Публика хлопала и хлопала, заставляя актеров снова и снова выбегать на сцену. А впрочем, почему «заставляя»? Актеры ведь только ради этого выбегания и живут. А иначе как понять, что живешь не зря? Акулина получила три букета, в том числе от одного из бывших мужей. Нынешний муж редко ходил на ее спектакли, зато бывшие захаживали регулярно, и всегда с цветами. Небось, не ценили раньше, а теперь локти кусают. Ха-ха! Хотя, может, наоборот — смотрят на неё и радуются, что свободны… Этот спектакль наш ДраНик поставил весной, к Дню Победы, но начальство решило, что в декабреможно повторить . Перед Новым годом люди становятся сентиментальнее. Подводят итоги года, тянутся к свету искусства, выгуливают праздничные платья. Расчет оправдался. После спектакля я вышла к площади Двух Гриш, села в автобус и через пару остановок оказалась у того самого кафе. Пузатый Крошка Енот с красными от мороза щеками переминался с ноги на ногу, пытаясь согреться. Увидев меня, он радостно рванул навстречу, протягивая листовку: — Заходите к нам поесть! Бургер по акции двести шесть! — Двести шесть рублей? — уточнила я. — Да! Но это без котлеты. За котлету еще сто пятьдесят рублей. Она там отдельно идет. — Гениально! Я похлопала Енота по плюшевому боку и зашла в соседнюю с Енотовым кафе пиццерию. Именно там мы ужинали с Артемом в первый раз. И теперь он вновь ждал меня за столиком, в натянутой до самых глаз красной шапке. — Что за конспирация? — поинтересовалась я. — Зачем ты приходил в театр? — На себя мне плевать, — пафосно произнес Тёма. — Но если пострадаешь ты, я себе этого не прощу! — Это ты к чему? — озадаченно уточнила я. — Надеюсь, ты не поверила в этот бред? Скажи, что нет! Не лапал я эту Бобриху, так, прикалывался только. Нужна она мне сто лет! Я улыбнулась. Ему правда так важно мое мнение? Это мило. — Тёма, я уверена, что ты не виноват. Я тебе уже говорила, что поругалась с Тётиным, потому что защищала тебя. Это Пряников науськал несчастного Бобра. Я ведь видела, как они выходили покурить перед самым скандалом. Чертов Яго! — Чего? Яга? Типа как баба Яга? — Нет, это из Шекспира, — я вспомнила слова режиссера и продекламировала. — «Яго Всеволодского уезда!» — Это что, тоже из Шекспира? — Нет, это уже из Лескова. — Он что, про нашу область писал? — Да нет, это просто аналогия. У него была «Леди Макбет Мценского уезда». — Ну и чего ты тогда его приплетаешь? Лишь бы поумничать. — он насупился. — Все вы в этом театре с приветом. Разговариваете странно, пафоса через край, Шекспира своего куда попало пихаете. Попроще нельзя выражаться? Как нормальные люди? — Никто не виноват, что ты такой необразованный, — огрызнулась я. — Шекспир — это мировая классика, а ты Яго путаешь с Бабой Ягой. Стыдился бы. — Спасибо, — мрачно буркнул он. — Что напомнила, какой я дебил. Тут, к счастью, подошла официантка, мы сделали заказ и сидели какое-то время молча, отходя от очередной перепалки. Наконец, я сказала: — В любом случае, я в твою вину не верю. Глаза-то у меня на месте, и им я доверяю больше, чем ревнивым мужьям. Это всё интриги Пряникова. Внушил Вовке полную ерунду, а тот поверил, будто своими глазами все видел. Может, и что другое рассказал про ваши закулисные отношения с Бобрихой, не знаю. Про себя я подумала, что если бы у Тёмы закрутился роман с актрисой, я бы это сразу от Баранова узнала — уж тот ни одну местную сплетню не пропустит. — Ну хоть в этом мы сходимся, — вздохнул Тема. — Пряников вышел на тропу войны. И сегодняшняя битва — только начало. Главное, чтобы он тебе не начал мстить, за компанию. Будь осторожна. — Осторожна — это как? Избегать темных переулков и оглядываться, вдруг выскочит Пряников с ножом? — Просто не косячь, — улыбнулся он. — Каждая ошибка может быть использована против тебя. — Ну, в театре не косячить невозможно, — пожала я плечами. — Так, значит, меня выгнали с позором? — помолчав, спросил Артём. — Только с роли Зайчика. — Да? — обрадовался он. — А чего сразу не сказала⁈ Я думал, меня сразу со всех ролей турнули. — Нет, ты всё еще Трубадур. Тётин считает, что тебе нужно готовиться денно и нощно, без перерывов на еду и сон. Поэтому тебя и освободили от лишней нагрузки. «Из лучших побуждений», — процитировала я режиссера. — Ну, значит, все не так плохо. Хорошо, что напиться с горя не успел. Но война только началась, так что повторяю: будь предельно осторожна. Я не отнеслась к этим предостережениям всерьез. Ситуация, конечно, вышла неприятная, но зачем Пряникову мне вредить? Да и что он, собственно, может мне сделать? Как же я ошибалась! ---------- 17. Мама учила давать второй шанс 17. Мама учила давать второй шанс Премьеру назначили на 26 декабря — последнюю субботу перед Новым годом. Надо ли говорить, что весь Драник в последние предпремьерные дни стоял на ушах? Репетиции шли в авральном режиме. Люба срочно подгоняла костюмы. Люда, громко и разнообразно матерясь, допиливала декорации. За кулисам уже стояли коробки с конфетами — подарочные наборы для детишек. А меж тем, конкуренты не дремали. Театр Комедии выкатил свою детскую премьеру: Красную шапочку. Вылез из небытия даже подвальный кукольный театр, который и ставил-то не больше двух спектаклей в год. Но тут кукольники решили пойти с козырей и выпустили самую новогоднюю сказку всех времен и народов: «Щелкунчик». И самое ужасное, что все эти премьеры были назначены на один день! Последнюю субботу уходящего года. Зам ходил с платочком, непрерывно вытирая пот с лица. Режиссер вообще, кажется, перестал спать, есть и менять одежду. Он стал еще более тощим, бледным и изможденным, чем обычно. Впадины его измученных глаз еще больше углубились, синяки посинели, а извечный серый свитер протерся до полупрозрачности. Он вновь начал путать имена, даже Льва Львовича Баранова однажды назвал «Баран Баранович». На что тот отреагировал философски: — Судьба послала мне имя и душу льва, одетые в фамилию парнокопытного. С тем и живу. Только Никопольский не ходил по коридорам и не переживал. Он давно умотал в Москву и там вел свою разгульную богемную жизнь. Наши всеволодские страсти были для него слишком мелки. Премьеру Бобриной сказки решили перенести на 30 декабря, в этот день уже многие не работали. Но «Бременских музыкантов» оставили на выходные, решив сражаться с конкурентами ни на жизнь, а на смерть. — Пусть зритель делает выбор, — бормотал Василий Степанович. — Пусть подпишет нам приговор. Я готов, даже если этот приговор окажется смертным! Значит, такова судьба. Боже мой, я всё-таки умру! Тётин хотел, чтобы на премьере сыграл опытный Пряников, а на следующий день, в воскресенье — Артём. НоПрим нас удивил: — Бога ради, Василий Степанович, поставьте меня на воскресенье. А в субботу пусть молодежь покажет себя. — Пряников, что с тобой⁈ — поразился режиссер. — Ты вообще в здравом уме и трезвой памяти или наоборот? Может, переел? Ты что же это, от премьеры отказываешься? — Да я бы с радостью, Василий Степанович! — с мукой на челе проблеял Пряников. — Но жену беременную надо в больницу отвезти. Хотел бы к вам, да не могу! — А что, такси в городе отменили? — строго спросил Тётин, никак не отреагировав на новость о грядущем пополнении в семействе Пряниковых. — Я должен САМ, — с нажимом произнес актер. — Я обещал. При этом он отчаянно зыркал и выпучивал глаза, как бы посылая нам, неразумным, сигнал, что беременная жена — беременна откого надо . И этоткто надо по головке не погладит, если что. — Ладно, — махнул рукой режиссер. — Илга, поставь Артема на субботу, а Сергея на воскресенье. Будет у нашего Зайчика боевое крещение. Артём переволновался не на шутку. — Премьера! Уже с субботу! Это ж чокнуться можно! — Мы тут все уже чокнулись, присоединяйся, — дружелюбно предложила проходящая мимо Кошка Наташа. — Киса, скажи, это ведь только в первый раз поджилки трясутся? — с надеждой спросил Тёма. — Потом ведь легче, да? — Нет, — сказала Наташа. — Потом тоже тяжело. Но уже привычно тяжело. Однако накануне премьеры случилось нечто странное. Я была на вечернем спектакле. Давали снова «Треугольник». Почему-то публика очень любит эту незатейливую любовную драму. Правда, четверть зала пустовало, но Зам считал, что даже половина зала окупает эту несложную полуторачасовую постановку с четырьмя актерами. Режиссер впервые на моей памяти не пришел на спектакль. Накануне он положил мне руку на плечо и торжественно объявил: — Помреж — это только первая ступень. Пора тебе, многоуважаемая Илга, переползать на вторую. — На какую? — спросила я, затаив дыхание. — Второй режиссер! Да-с, теперь это твоя новая высота. — Режиссер? — не веря своим ушам, пролепетала я. — Я смогу сама поставить спектакль? — Ну нет! — осадил меня Тётин. — Ишь чего захотела! Чтобы ставить спектакли, нужно режиссерское образование. Это как минимум. Как максимум — талант. И знакомый худрук в каком-нибудь театре. Он пристально посмотрел на меня, будто хотел проникнуть в мои внутренности и поискать, нет ли там этого самого таланта. — А ты что же, хочешь сама спектакли делать? — Да, очень, — тихо призналась я. — Я бы хотела поставить «Трамвай 'Желание» Уильямса Теннесси. — Неплохой выбор, — хмыкнул он. — Ну что ж, дело хорошее. Удачи. Если есть желание, будет и «Желание». Если, конечно, готова впахивать много часов, а не только «желать». Ну да не всё сразу. Пока что спектакли в этом театре ставлю только я. А второй режиссер — это значит мой заместитель. Должен же я и отдыхать иногда, как думаешь? Глядя на его осунувшееся лицо и впалые щеки, я не могла не согласиться, что отдых ему категорически необходим. — Стало быть, завтра ведешь «Треугольник» одна. Я хоть выдохну чуток. Справишься? — Справлюсь, — твердо пообещала я. — Вот и хорошо, — удовлетворенно кивнул он. — С богом. Если что, сразу звони мне. Сразу! Я, правда, буду спать скорее всего. Спектакль прошел в штатном режиме. Акулина Ивановна искрила и блистала больше обычного, ведь на этот раз к ней пришел не только один из бывших мужей, но и муж нынешний — моложавый, подтянутый мужчина лет на пятнадцать моложе нее. Оба супруга принесли ей на поклон букеты и, столкнувшись у самой сцены, чинно пожали друг другу руки. Высокие, высокие отношения. Зайдя за кулисы, счастливая Прима вручила букеты Пупсику: — Поставь вот эти розы в гримерку, в китайскую вазу на моем столе, а орхидеи домой заберем. — Розы от папы? — догадался сын. — Нет, от папы твоего орхидеи. Заберу их домой, пусть муж поревнует. Ему полезно! — И не жалко тебе бедного мужика? — поинтересовался ее партнер по спектаклю — тоже «муж», только сценический. — Он молодой, его надо в тонусе держать. Чтобы не зачах. — А то бросит? — догадался партнер. — Нет. А то я заскучаю и сама его брошу. Как и всех предыдущих. После спектакля я, на правах за заместителя режиссера, поблагодарила всех актеров и даже попробовала пошутить: мол, передам Василию Степановичу, чтобы пока не умирал. Всё, мол, хорошо. — Боюсь, Тётин нас всех переживет, — раздался у меня за спиной вкрадчивый голос незаметно подкравшегося Зама. — Ой, здрасьте, — смутилась я. — Здрасьте-здрасьте, — кивнул он. — Задание к тебе есть. — Какое задание? Он сунул мне в руку пачку разноцветных флаеров. — Надо съездить в 25-ую школу, отдать директору эти флаеры. По ним детишек бесплатно пустят. Рассадим их на невыкупленные места, и будет у нас завтра на премьере полный зал. Я кивнула. Хотя обычно курьерские обязанности выполнял Пупсик, спорить я не стала. Надо так надо. Раз надо, я сделаю. Из театра я вышла в превосходном настроении. Все получилось! Я переползла на новую ступень и полностью заменила режиссера на спектакле. А значит, не за горами и другая высота — своя постановка. Василий Степанович ведь намекнул, что это реально, что он в меня верит. Раньше я и не думала о том, чтобы поступить в театральный вуз, даже не представляла, что для меня это возможно. Но в последнее время все чаще мечтаю об этом. И сегодня я впервые почувствовала, что мечта может стать реальностью. Было бы желание, говорит Тётин. Ну что ж, желания у меня навалом. Погода стояла великолепная. Город покрылся плотным снежным покрывалом, которое празднично искрило в свете новогодних гирлянд, украсивших площадь Двух Гриш. Я с удовольствием вдохнула свежий морозный воздух. — Илга! — окликнул меня кто-то. Я обернулась и увидела Пряникова. Он был в клетчатом пальто и смешной белой шапке с помпончиком. В руках он держал кулек с конфетами. — Здравствуйте, — удивленно сказала я. Кажется, он впервые назвал меня по имени. — У меня телефон сломался, пришлось ногами к вам топать, — пояснил он. — Тут это, такое дело. Тётин ведь хотел, чтобы я завтра играл, да? — Ну да. — Так я, значит, могу! Благоверная моя решила сама в больницу поехать, так я, получается, свободен. — А… Ну хорошо, — неуверенно сказала я. — А вы Василия Степановича предупредили? — Так я же говорю, телефон сломался! Сама ему скажи. А лучше пусть завтра узнает. Он сейчас спит, небось. Лицо у него днем совсем зеленое было, пусть отдохнет, бедолага. Ты, главное, Артема своего предупреди, чтобы не приезжал зря. Его день в воскресенье будет. — Хорошо, я поняла. — Молодец, — подмигнул он. — Возьми конфетку. И он насыпал мне в варежку целую горсть разномастных шоколадных конфет. — Спасибо, — подивилась я его щедрости. Что это с ним случилось? Может, радуется будущему потомству? Вот и подобрел внезапно. Даже заговорил как нормальный человек, а не противный индюк. — А что это у тебя за бумажки? — заметил Пряников. — Флаеры наши? — Да, Зам попросил в 25-ую школу отвезти, директору отдать. — Так я туда сейчас иду! Доченьку с кружка забирать. Давай мне, я сам доставлю. Я в изумлении отдала ему флаеры. Ну и ну! Передо мной был как будто совсем другой человек. Симпатичный, даже приятный. А может, ему стыдно из-за ситуации с Артемом? Пытается загладить вину? Ну что ж, мама говорила, что надо всегда давать людям второй шанс. Беспокоить Тётина я не стала. Я теперь второй режиссер, так что вполне могу рулить процессом самостоятельно. А Творец (с большой буквы «Т») пусть набирается сил для новых творческих озарений. Позвонила я только Артему: — Привет! Радуйся, дали тебе отсрочку на один день. — Блин, да я бы лучше завтра отмучался, а то еще одни сутки мандража не переживу! — Ну, все-таки завтра премьера. Все на нервах будут. Не каждая психика выдержит. Я на своей первой премьере чуть с ума не сошла! — Я с содроганием вспомнила «Кошмар под вязами»: судорожный поиск кишков и Акулины Ивановны, косяки всех работников, истерику режиссера. Брррр! — И это я еще на сцену не выходила! — Ладно, уговорила. Придется тогда наклюкаться немного, чтоб мандраж снять. А в воскресенье буду как огурчик! Хочешь, кстати, компанию составить? Я знаю крутой бар на Лескова, там даже в шахматы можно поиграть. За каждую съеденную фигуру — пьешь шот! — Нет, спасибо. Мне сейчас не до шахмат с шотами. Надо выспаться перед завтрашним днем. Он обещает быть очень… насыщенным. Эх, знала бы я, насколько была права! ---------- 18. Тревожное предчувствие 18. Тревожное предчувствие Утром в день премьеры у меня ужасно чесался нос. Я испытывала странное беспокойство, хотя и не могла понять его причин. Хоть я и не верю в приметы, но в тот момент так сильно волновалась, что захотелось хакнуть вселенную и проникнуть в тайны будущего. А для этих целей у меня имеется подруга Вика. Мы с ней в школе за одной партой сидели, так она еще тогда увлекалась всякой эзотерической чепухой: раскладывала на переменках карты таро, проводила нумерологические изыскания по датам рождения мальчиков и тайно влюбленных в них девочек, и даже на кофейной гуще гадала. С этой целью Вика притаскивала в пакетике мамин кофе, во время обеда пересыпала его в граненый стакан и упрашивала повариху залить кипятком. Пить эту бурду никто не хотел, но иначе гадание не работало, так что приходилось девочке, страждущей познать будущее, давиться противным напитком. После этого следовало три раза крутануть стакан по часовой стрелке (непременно левой рукой, а правую держать у сердца) и быстрым движение опрокинуть на блюдце. Через пару минут можно читать узоры, и можете быть уверены: времени на обед уже не останется. Споры о фигурах, нарисованных черной жижей, затягивались надолго. Обычно заинтересованная сторона видела что-то приятное, вроде сердца на ладошке. Ее оппонентка из вредности начинала видеть какую-нибудь корову без хвоста или паука с ружьем. Но спор решала Вика, мрачно и торжественно объявляя что-то типа: — Дуры, это коляска с ребятёнком. Залетишь летом. Я к этим шабашам обычно относилась скептично. Мама приучила не верить в то, что не доказало наукой, да и мрачные Викины прогнозы сбывались, к счастью, редко. Но это — только пока все хорошо. В периоды особо острых тревог и переживаний я почему-то вдруг начинала немножко верить. Чуть-чуть. Краешком сознания. Ну а вдруг! Вот и сейчас я зачем-то набрала Вику: — Привет, а к чему нос чешется? — Это смотря в каком месте. Кончик, переносица, правое крыло или левое крыло? Я задумалась. Почесала. Потом с сомнением выдала: — Срединный хребет. — Нету такого, — отрезала Вика. — Выбирай: или кончик, или переносица, или правое крыло, или левое крыло. — Не то, не то, не то, не то. Посредине между всеми. — Тогда к дождю, — недовольно буркнула Вика. Наверное, решила, что я специально над ней издеваюсь. — У меня сегодня премьера, — сообщила я как бы в оправдание. — Волнуюсь. А еще нос этот. — А чего меня не пригласила? — Да там для детей, — отмахнулась я. Почему-то на этот спектакль я никого из знакомых не позвала, хотя всегда можно раздобыть пару «проходок». Так замоталась, что и не подумала об этом. — Только не говори, что мы с тобой уже не дети, — с легким ужасом в голосе сказала моя подруга. — Ну, в каком-то смысле нет, — огорчила я ее. — По паспорту — уже лет пять. Кстати, какие планы на Новый год? Вопрос получился совсем не «кстати», но я никогда не умела незаметно переводить тему разговора. А ответ всё же хотелось услышать. До ночи конфетти и оливье оставалось всего несколько дней, а я еще не получила ни одного приглашения. Последние «новые годы» я встречала на Викиной даче и надеялась на повторение привычного ритуала. — Вообще планировала на даче, — туманно выразилась Вика. — А у тебя? — А у меня пока никаких, — призналась я. — Ну если что, приезжай. — Хорошо. Приеду. Мне показалось, или ее приглашение прозвучало натянуто и как бы вынужденно? А может, просто не ожидала звонка? Сейчас уже не принято звонить, если нет пожара или наводнения. Ладно, потом разберусь. К дождю, значит? Что ж, не самый худший прогноз, хотя для конца декабря несколько неожиданный. Я тщательно оделась, даже футболку погладила. Беспокойство внутри меня росло, заполняя всё тело, хоть я и отгоняла его как могла. Ведь все нормально, верно? Спектакль отрепетирован, все подготовлено, что может пойти не так? Буквально всё. * * * В Драник я приехала за час. Тётин уже был на посту. — Проверь реквизит. Всё проверь. И актеров, актеров считай! Если за полчаса кого-то не будет, звони и пинай ногами. Дисциплина у нас как в кабаке! А надо как в Спартанской фаланге. Кто не в ногу, того со скалы. Мало мы их бьем, очень мало. Мы, конечно, никого не бьём, но иногда Василий Степанович начинал об этом жалеть. Не со зла, я думаю, а просто от нервов. Нервничал он сейчас, кажется, еще больше моего. Однако за полчаса до начала представления вся труппа была в сборе. Кроме одного. Трубадура. — Где он там шаландается, а? — раздраженно буркнул Тётин. — Уже давно распеваться должен! — Пробки в городе, — сказала Светлана. — Все за подарками ломанулись. Я из Кудашкино больше часа добиралась. — Но ведь добралась! — воскликнул Тётин. — И вовремя. — Так я выехала за два часа! У меня гиперответственность. Страшная штука! Никому не пожелаю. Пряников никогда не опаздывает, вспомнила я. Всегда приходит заранее. Но ведь правда, пробки перед Новым годом. Прошло еще минут семь. — Звони! — накинулся на меня Василий Степанович. — И пинай ногами! Я с нехорошим предчувствием набрала Пряникова. — Сергей, здравствуйте, а вы где? — А кто это? А, помрЁж! Привет! Делами занят, а что? — Мы вас в театре ждем, — пролепетала я, уже чувствуя, как подкашиваются ноги. Уже в эту секунду я поняла, какую чудовищную ошибку совершила, но еще отказывалась в нее верить. — Ты кому там звонишь? — нервно спросил Тётин. — Сегодня Артём твой играет. Ты что, всё забыла⁈ — Но я… Просто Сергей вчера… — Глаза Тётина смотрели с полным непониманием. — Вы же вчера сами сказали, что придете… — без всякой надежды пробормотала я в трубку. — Вы меня с кем-то путаете, — холодно и впервые на «вы» проговорил Пряников. — Я при вас говорил Василию Степановичу, что сегодня везу в больницу свою беременную жену. Мой выход в воскресенье. — Звони Белякову!!! — заорал режиссер, не желающий вникать в наш бесполезный разговор. Его лоб покрылся капельками пота. В полной прострации я отключила звонок и набрала номер Артема. Рука тряслась, в ушах гудело, ноги дрожали, и я бессильно прислонилась к стене. Артем не отвечал. Я набирала снова и снова. Режиссер в ужасе смотрел на меня, не в силах вымолвить ни слова. Подошла Наташа: — Первый звонок не пора давать? — Уйди!!! — заорал как резаный Василий Степанович. Он был в истерике. Наташа обиженно поморщилась и отступила. Вся труппа с тревожными лицами собралась вокруг нас. Наконец, Артем взял трубку: — Аллоу? Одного это слова хватило, чтобы понять всю бессмысленность моего звонка. Он был совершенно пьян. — Ты… занят? — обреченно спросила я. — Что⁈ — ошарашенно прошептал режиссер. — Он занят? Он занят в день своей премьеры⁈ Это же… предательство! — Ну так, расслабляюсь, — запинающимся голосом сообщил Тёма. — Перед самым ответственным днем в моей жизни. А у вас там как дела? — Нихера себе, Зайчик, — присвистнул Второй Разбойник, стоявший рядом и услышавший, видимо, слова из трубки. Я отключила звонок. — Я объясню! — воскликнула я. — Пряников вчера приходил и… — Илга, нам всем конец, — перебил режиссер, употребив более крепкое словцо. — Мы провалили премьеру. Выкинули в трубу всю нашу работу. Я совершенно точно умру. В ближайшее время. Его голос и лицо стали одинаково серыми. Актеры вокруг смотрели на меня как на врага народа. Все эти люди сейчас ненавидели меня, и были правы. Я всё испортила. Да, Пряников, опытный интриган, подставил меня. Подстроил феерический провал, винить в котором будут только меня. Да, он пообещал выйти сегодня на сцену, это мне не приснилось и вряд ли было галлюцинацией. Но у меня нет никаких доказательств. Нет сообщения. Нет даже звонка. Никто не видел и не слышал наш разговор. Но самое главное: я не предупредила Василия Степановича! А вот это уже был серьезный косяк. Я должна была с ним согласовать. Должна была получить от Пряникова письменное подтверждение. Но я какого-то черта вообразила себя главным. Вторым, мать его, режиссером! А то и первым. Решила «не беспокоить» начальника. Сама приняла решение, сама отменила выход Артема. Слишком много на себя взяла. И вот результат. Я просто уничтожила себя и свое будущее в этом театре. Меня выгонят с позором и будут совершенно правы. — Простите. — прошептала я. — Мне так жаль… ---------- 19. Доска позора 19. Доска позора — Простите. — прошептала я. — Мне так жаль… В этот момент телефон Василия Степановича зазвонил. Он равнодушно глянул на экран и тут же судорожно прижал аппарат к уху: — Да, Сережа! — Василий Степанович, я так понял, у вас сегодня Трубадур не вышел? — раздался громкий и слегка вальяжный голос Пряникова. Тётин случайно нажал громкую связь. — Да, у нас тут ЧП, — напряженно ответил режиссер. — Я просто жену больницу отвез и сейчас недалеко от театра сижу. Могу подскочить и сыграть, раз такое дело. — Друг, пожалуйста, выручи! — отчаянно взмолился Тётин. — Вовек не забуду! — Да ничего! — усмехнулся Пряников. — Минут пятнадцать подержите зал? А я сейчас быстренько добегу. — Конечно-конечно! — залебезил Тётин. — Спасибочки тебе, ждем! Василий Степанович положил трубку и тяжело дыша вытер пот со лба. Потом пристально посмотрел на меня, явно желая что-то сказать, но передумал. Опустив глаза, он прошел мимо, бросив на ходу: — Первый звонок через пять минут. — Хорошо, — пискнула я. Актеры, тихо обсуждая произошедшее, разошлись по гримеркам. Я, низко опустив голову, пошла в туалет. Щеки пылали, на глаза наворачивались слезы. Закрывшись в кабинке, несколько раз окатила лицо ледяной водой. Это помогло немного прийти в себя. Потом дыхание на четыре счета: вдох раз-два-три-четыре, выдох раз-два-три-четыре. Ко мне по капле возвращалось самообладание. У меня было ровно пять, даже уже четыре минуты, чтобы побыть в одиночестве и осознать произошедшее. Я уселась на закрытый стульчак, подперев голову кулаками. Итак, главная беда миновала. Спектакль не сорван. Пряников уже мчится на сцену. Разумеется, всё это он спланировал заранее. Продумал до мелочей! Ловкий интриган и манипулятор. Но и я хороша. О чем только думала? Но как ловко он поймал меня на крючок! Как легко убедил взять на себя излишнюю ответственность и дать Василию Степановичу «отдохнуть». Сквозь ненависть и жгучую обиду я невольно почувствовала восхищение. И догадалась, что это хороший знак. На одной обиде далеко не уедешь. Соперника нельзя недооценивать. Хотя и переоценивать тоже не стоит. В любом случае, что сделано, то сделано. Я залезла в карман и достала конфеты, которыми вчера угостил Пряников. Еще один прием манипуляции! Втерся в доверие, усыпил бдительность… Ладно. Шоколад сейчас для моего нокаутированного мозга будет очень кстати. Развернула обертку и сунула шоколадный батончик в рот. Мама говорила: «Не надо думать о том, что плохо. Думай о том, как сделать хорошо». Она была сильной женщиной, хоть и хрупкой на вид. Всего лишь дважды в жизни я видела, как она плачет. Первый раз из-за смерти мамы, моей бабушки. А второй раз — в электричке, когда мы ехали из Москвы. С очередного спектакля, надо думать. Да, я вспомнила, это был «Последний поцелуй» в «Тэдди» — театре экспериментальной драмы, любимом мамином театре, куда мы ездили чаще всего. Грустная, взрослая пьеса про любовь и разлуку, последний спектакль, который мы посмотрели с мамой. А через пару недель она умерла. Ну вот и вышли мои пять минут тишины. Я нажала кнопку рации. (Аппарат наконец-то починили.) — Даём первый звонок. — Принял, — ответил звукорежиссер. Я еще раз умылась и вышла из туалета. За дверью уже ждала Акулина Ивановна. — Деточка, не расстраивайся, — ласково сказала она. — В театре всякое бывает. Если бы меня увольняли всякий раз, когда я этого заслуживала, я бы уже… Сделала отличную карьеру на панели, хо-хо! Я невольно улыбнулась. Прима озорно подмигнула и скрылась в туалете. Опять будет курить и нарушать правила пожарной безопасности. Да и черт с ней. Я зашла в офис. Там сидел режиссер и что-то печатал в телефоне. — Пряников пришел? — спросил он, не поднимая головы. — Не знаю, я не видела. — Так иди и смотри! — буркнул Тётин. — И принеси мне водички заодно, а то совсем в горле пересохло. — А чаю хотите? С шоколадкой! — я достала из кармана оставшиеся конфеты и положила на стол. Он удивленно посмотрел. — Нет, спасибо. Хотя… — Тётин взял одну из конфет. — Остальное забирай. Мне сладкое вредно, я от него добрею. — Я хотела бы с вами поговорить… — робко начала я. — Потом, потом! — замахал он руками. — Работать надо! Готовность номер один. Я подошла к мужской гримерке и постучала. — Войдите! — раздался знакомый неприятный голос. Я открыла дверь и увидела голую задницу актера Пряникова. Он переодевался в костюм Трубадура. Я закрыла дверь. — Заходи, помрЁж! — весело крикнул он. — Все свои! Я глубоко вздохнула, досчитала до четырех и медленно выдохнула через приоткрытый рот. Повторила. Включила рацию. — Готовность номер один. Спектакль через десять минут. Голос звучал неуверенно. Я еще не освоилась с аппаратурой, да и чувствую себя после всего произошедшего почти самозванкой. Но это все лирика. Тётин прав, надо просто делать свою работу. Колонки стоят в обеих гримерках, в рубке осветителя и на станции звукорежа. Меня услышали, приняли к сведению. Двигаемся дальше. В женской гримерной сидели Наташа и Марго, уже одетые в сценические костюмы. Гримёр-костюмер Люба рисовала Наташе кошачье лица. При моем появлении оживленный разговор прервался, губы слегка поджались, но никто не произнес ни слова. Я хотела что-то сказать, разрядить обстановку, но ничего не придумала, слова просто улетучились из моей головы. Поэтому я молча подошла к чайнику, нажала кнопку и напряженно ждала, слушая его неторопливое бульканье. Марго уже была накрашена, с огромными накладными ресницами и с двумя тугими смоляными косами, переплетенными яркими синими лентами, для которых Принцессе не потребовался парик: хватило собственных, роскошных волос. Её пышная грудь с трудом помещалась в лиф принцессиного платья и чувственно вздымалась при каждом вдохе. Юная капризная дочка короля? Ну-ну. Девочка давно созрела. Я заварила чаю Василию Степановичу и себе заодно. Движения мои были неловкими и какими-то угловатыми. Никто на меня не смотрел, но я всё равно чувствовала пристальные, настороженные взгляды. Я пролила немного воды на стол и судорожно полезла в карман штанов в поисках салфетки. Одна из конфет упала на пол. Неловко подняла ее, отыскала мятую салфетку, вытерла лужицу. — Приятного аппетита, — сказала, наконец, Люба. — Спасибо, и вам тоже, — глупо ответила я, хотя никто в комнате не ел. — Мужиков позови, их тоже подмалюю, — попросила Люба. Это была женщина лет семидесяти, безумно опытная и, что называется, матерая. Говорила она хриплым, резким голосом и четкими отрывистыми фразами. Говорят, гримировала еще Джигарханьяна и Веру Алентову. Я вышла в коридор с двумя горячими кружками, поставила их на подоконник и, стараясь звучать уверенно, произнесла в рацию: — Актеры приглашаются в женскую гримерку. Из мужской комнаты тут же высыпали обрадованные парни. — Ну наконец-то, дождались приглашения! — хохотали они — Времени, правда, в обрез. Девчонкам прямо срочно надо или можно после премьеры? Они глумливо лыбились, и я поняла, что опять сморозила глупость. С кривой улыбкой поднесла рацию к лицу и добавила: — Любовь Борисовна ждет актеров на грим. Заходить по мере выхода на сцену. Первый идет Трубадур. Пряников вальяжно вышел из гримерки. В руке он держал бублик. — Спасибочки, помрЁж. Бублик хочешь? — Нет, — сказала я. — А дырку от бублика? Все заржали. Я молча ушла в офис. Поставила на стол две кружки с чаем. Василий Степанович жадно отхлебнул и рассеянно взглянул на меня. — Второй звонок давали? — Нет, команды не было. Хрен я чего теперь сделаю по собственной инициативе, без команды сверху. — Звони. Я передала звукорежу указание, и по театру полился второй звонок. Тётин еще раз отхлебнул чаю и вышел. Я с чашкой в руке поплелась за ним. В женской гримерке собралась целая толпа. Люба красила Пряникова. Рядом стояли и сидели Марго, Наташа, Акулина, Светлана и несколько актеров. Тётин пожал Пряникову руку. — Спасибо, что так быстро прибыл. — Да не за что, — отмахнулся Трубадур. — Ты не распевался сегодня? — Дома в душе пел, — усмехнулся тот. — Ну и по пути немного. — Ну хоть так. А ты слова повторил? — обратился режиссер к многодетному актеру. — А то путался в последний раз. — Всю ночь учил, — кивнул тот. — Главное — четче! — наставлял Василий Степанович. — Следите за дикцией! Особенно молодые. Не знаю, чему вас сейчас в театральных учат, разговариваете, будто каши в рот набрали. Громко, четко, задорно, энергично! И темповее, без провисов! Тайминг блюдем. И не волнуемся. Вы — артисты! А это звучит гордо. — Всё, накалякала, — сказала Люба. — Следующий! Пряников встал, довольно улыбаясь. Брови у него стали чернее, глаза голубее, кожа белее, а на щеках заиграл юношеский румянец. Правда, всё это будет видно только на сцене, в свете софитов, из полумрака зрительного зала. А тут, под электрическим освещением он казался зловеще раскрашенным клоуном. За стол к Любе сел Пупсик, широко улыбаясь. Это был его первый выход на сцену, и малыш изо всех сил старался казаться беспечным и невозмутимым. — Все, друзья мои, зазерняемся, — напутствовал актеров режиссер. «Зазерниться» на театральном жаргоне значит — войти в роль, то есть поймать «зерно» роли, уловить сущность своего персонажа. Про «зерно» роли еще Станиславский писал, от него всё и пошло. — Сереж, ну ты как, готов? — спросил режиссер. Пряников кивнул. — Отлично, тогда готовность номер ноль. Через пару минут даём третий звонок. Трубадур выходит на сцену первый, потом по очереди заходят животные и все остальные. Так что если он готов — можно начинать. Я пошла к выходу за кулисы. Там уже стояли или сидели на полу некоторые актеры. Я села рядом с молодым парнем, игравшим Третьего охранника. — Большооой секрет! — высоко пропищал он, поворачиваясь ко мне. — Большоооой секрет! — пропищала я еще выше. — Большоооооой секрет — пискнул он почти на ультразвуке. Я хихикнула и с удовольствием отхлебнула свой давно остывший чай. Всё будет, мать его, хорошо. Я так решила * * * Дали третий звонок, и спектакль начался. Всё шло вроде неплохо. Я по рации предупреждала актеров о выходе на сцену, хотя они и так подходили заранее и вели себя на редкость дисциплинированно. Вообще, на удивление, все работали слаженно. Не было накладок ни со светом, ни со звуком, никто не забывал слова или реквизит. Спектакль катился по своей колее. Пряников с музыкантами исполнили Песню Друзей. Из-за кулис она звучала довольно прилично: бодро, весело, энергично. Дети хлопали, родители подпевали. В нужных местах раздавался хохот. Так, в штатном режиме добрались до антракта. Я немного выдохнула. Премьера состоялась. Жизнь продолжается. Пряников хоть и подставил меня, но не так уж и фатально. Просто мелочная пакость, досадная накладка перед спектаклем. Я сделала себе новый горячий чай и устроилась на полу за кулисами, чтобы выпить его с оставшейся шоколадной конфетой. Рядом валялась рация. Небольшой театральный пикник. Почему же мама плакала в тот день, в вечерней электричке? Я так и не узнала. Но молю небеса, чтобы причиной была не я. Мне было пятнадцать. Переходный возраст со всеми вытекающими. Как и многие подростки, я начала огрызаться, делать все по-своему, носила какие-то жуткие фиолетовые дреды и даже, с Викиной подначки, сделала пирсинг на пупке. Но совсем уж трудным подростком я не была. И отношения с мамой оставались хорошие, даже дружеские. В худшем случае, она пожимала плечами и тихо бросала: «Не понимаю тебя». Это значило, что я сделала что-то плохое. Ора, воплей, драк, оскорблений и прочих семейных радостей, которыми была наполнена жизнь моих одноклассников, в нашей семье никогда не было. И тем не менее, эти тихие, недовольные слова действовали на меня куда острее самого громкого крика. Когда на меня орут, мне плевать, даже жалко человека: ну чего он так надрывается? А когда тихо обвиняют — вот тогда по-настоящему страшно. В целом, мы были тихой и благополучной семьей. Со стороны — образцовой. Отец, правда, присутствовал только номинально, он почти все время лежал на кровати, спал или пялился в телефон. Отдыхал после работы в больнице. Я не помню, чтобы в последние годы он вообще что-то говорил мне или матери. Жил молча, на своей волне. Если спросишь, как дела, всегда один ответ: «Устал». Он всегда был уставший, даже когда ничего не делал. Может, мама плакала из-за него? Почему-то в это слабо верилось. Мне казалось, мама и папа живут в своих мирах, в параллельных реальностях, и вообще не замечают друг друга. По крайней мере, она никогда на него не жаловалась и не ругала при мне. Почему же, черт возьми, она плакала? Подошел Василий Степанович. Я поспешно встала на ноги и улыбнулась, но улыбка тут же сползла с губ. Он был бледен как мертвец. — Илга, где флаеры? — Что? — тупо переспросила я, хотя прекрасно расслышала. — Зам просил тебя передать их директору двадцать пятой школы, почему ты этого не сделала? Дети не смогли попасть на спектакль. Родители возмущены, директор школы обижена, а у нас в зале пустые места. — Но я отдала! — залепетала я. — Отдала Пряникову, он сказал, что дочь пойдет забирать… Говоря всё это, я уже понимала: ничего он не отдал и не собирался. Еще одна гнусная подстава, пинок под зад от расчетливого интригана. — Опять Пряников виноват, да? — сквозь зубы проговорил Тётин. — Дело тебе поручили, а не Пряникову. Что за наплевательское отношение? Премьеру чуть не сорвала, детей оставила без праздника. — Но я… Я… Я думала, он отнесет… — бормотала я глупые и никому не нужные оправдания. В этот момент подошел охранник. Не актер, а настоящий охранник — амбал, который стоит на входе и проверяет сумки у зрителей. — Нашли, Василий Степанович, — говорит он и протягивает пачку мятых разноцветных флаеров. — В мусорке валялись, прямо у театра. У меня потемнело в глазах. Режиссер смерил меня долгим, испепеляющим взглядом. Я облокотилась на стену, чувствуя, как слабеют ноги. Глядя мимо него, я думала лишь об одном: как бы выдержать этот мучительный взгляд, не упасть, не разреветься, не превратиться в бесформенную, раздавленную кучу. Сказать в свое оправдание мне было нечего. Но самое ужасное ждало меня впереди… ---------- 20. А потом круп 20. А потом круп Но самое ужасное ждало меня впереди. Подошла реквизитор Люда. В отличие от костюмера Любы, Люда — молодая женщина, но тоже очень опытная и конкретная. — Василий Степанович, у нас ЧП, — жестко сказала она. — Господи милосердный! — в отчаянии воскликнул режиссер. — Я точно умру, при чем прямо сейчас. Ну что, что еще случилось⁈ — А вот, полюбуйтесь, — и она протянула ему фантик от конфеты. — В туалете нашем валялся, кто-то в мусорку не попал. Я выдохнула. Это был мой фантик — от конфеты, которую я съела в туалете. Ну хоть, надеюсь, за непопадание в мусорку меня не будут распинать и чехвостить. Не самое страшное прегрешение. Тётин был того же мнения. — Ну и что? — непонимающе произнес он. — Это к уборщице вопрос. Зачем вы бурю поднимаете? И так проблем выше крыши. — Это конфета из детского подарка, — ледяным тоном сказала реквизитор. — Мы закупили двести пятьдесят подарков. Я специально проверила и пересчитала, двух кульков не хватает. Кто-то вскрыл коробку и украл подарки детей! Да еще так нагло, что даже скрываться не стал. Жрёт их прямо в театре! Фу, мерзость! — с отвращением скривилась она. Режиссер задумчиво посмотрел на меня. Точно такой же конфетой я его угостила сегодня перед премьерой. А еще актрисы в гримерке видели, как конфета выпала из моего кармана — другая, но тоже, очевидно, из того же набора. А еще прямо сейчас в моей ладони зажат фантик, а зубы испачканы шоколадом. Еще одна подстава. Еще один точный и мастерский удар под дых. Контрольный удар, чтобы окончательно уничтожить меня и разрушить мою репутацию. В труху. Не знаю, какого оттенка я была в тот момент. Наверное, такого же малинового, что и наш театральный занавес. Лицо горело, словно черти поджаривали его в адском котле. С обреченностью висельника, я открыла рот и глухо, словно чужим голосом, пробормотала: — Я не брала подарки. Меня Пряников угостил. — Опять Пряников? — с тоскою простонал режиссер. — Во всем виноват Пряников! Вы заврались, Илга. Потеряли связь с реальностью. Что с вами? Зачем эти упорные попытки оболгать нашего ведущего артиста? Я в вас очень, очень, очень разочарован, Илга. — каждое следующее «очень» звучало тише предыдущего, но вонзалось в мое сердце острее. — Я думал, вы другая. А вы… Вы… Он махнул рукой, так и не найдя подходящего слова, способного окончательно и навечно пригвоздить меня к этой доске позора, развернулся и ушел. — Мерзость, — с непередаваемым отвращением сплюнула Люда и тоже ушла. Я осталась одна. Второй акт прошел как в тумане. Я сидела за кулисами на полу, обхватив коленки и уставившись в одну точку. Артисты молча обходили меня. Рация валялась рядом. Она уже не требовалась, спектакль шел своим чередом, все справлялись без моего контроля. Зачем я здесь, спрашивала я саму себя. Меня все равно уволят. Вышвырнут с позором. И ничего уже не сделать, никак не оправдаться. Будут навеки считать меня лгуньей и воровкой: все вокруг, весь наш грёбаный городишко. И нет никакого смысла тут сидеть, нет никакого смысла вообще жить дальше. Надо просто пойти домой, зарыться под одеяло и лежать так, пока не умру. И не надо, пожалуйста, объяснять, что это неправильные и глупые мысли. Сейчас я это и сама понимаю. Но это сейчас, а тогда я думала именно так, и ничего с этим уже не поделать. У каждого человека бывают моменты, когда жить не хочется, да и непонятно, зачем. И какой бы умный и разумный этот человек ни был, а мысли его в такие моменты самые что ни на есть глупые. Только не все потом в этом признаются. А я не хочу скрывать. Какая есть, такая уж я есть. Хорошая или плохая, умная или глупая — не мне судить. Но как минимум, я не вру. Даже самой себе. Подошёл Баранов. — Ты чего тут сидишь? — склонился он надо мной. — Там девчонки в гримёрке уже поляну накрывают. Будем премьеру отмечать. — Не хочу пить, — сказала я. — Это правильно, — поддержал он. — Хотя и зря. Ты не переживай. Жизнь — она как зебра. Черная полоса, потом белая… — А потом жопа? — уточнила я. — Ну зачем так грубо? Назовем это «круп». — Ясно, — вздохнула я. — Белая полоса, черная полоса, потом круп… А потом ты труп. Подошел режиссер: — Лев Львович, позовите, пожалуйста, актеров, скоро на поклоны пойдем. Вообще-то это моя работа, но Тётин делал вид, что меня тут нет. — Василий Степанович, я могу пойти домой? — спросила я, глядя на мыски своих кроссовок. — Иди, — равнодушно бросил он. Я выбралась из театра с таких ощущением, что сбегаю из стана врагов. А ведь раньше я наивно думала, что это лучшее место на земле. Ну и дура. Потом уныло брела по городу сквозь радостный гомон горожан и туристов, оккупировавших площадь двух Гриш. Одни снимались на фоне главной ёлки, другие ради эффектного фото карабкались на большое розовое сердце, украшавшее романтичную надпись: «I love Vsevolod». Девушки в костюмах Снегурочек танцевали на камеру для какого-то модного рилса. Площадь освещали черные кованые фонари и протянутые между ними гирлянды, переливающиеся яркими цветами. В честь Рождества установили пряничные теремки, торговавшие медовухой, глинтвейном, пирожками и сувенирами. А на фоне всего этого разноцветного веселья спокойно и величественно возвышались белый купол церкви Святого Григория и белая колоннада Театра. Два столпа нашего города. Один дает пищу духовную, другой — душевную. Я пробралась сквозь толпу и перешла дорогу, на которой всего месяц назад так неудачно повстречалась с колесами мчащегося велосипеда. А ведь с этого все и началось. А сегодня — закончилось. Короткий и увлекательный путь в пропасть. Чуть пройдя, свернула в тихий и темный переулок. В нашем городочке стоит на сотню метров отойти от центра — сразу попадаешь в замшелую глушь. Переулок обрамляли одноэтажные деревянные дома, некоторые — свежепокрашенные, с веселыми резными наличниками, другие — полусгнившие перекошенные лачуги, некоторые — просто заброшенные развалины. Разноголосым хором залаяли собаки. — Не трудитесь, — строго сказала я им, — Меня сегодня уже начальник облаял. Мне достаточно. Зазвонил телефон. Артём. — Ну чего там, как все прошло? — Так себе, — сказала я. — С Пряниковым какая-то непонятка вышла, да? — проявил он проницательность. — Да, — призналась я. — Ты был прав. — «Я был прав»… Как мрачно это прозвучало. Наверное, лучше бы мне ошибиться, да? Что случилось? — Пряников меня подставил по полной программе. Всё, как ты напророчил. Только намного хуже. — Вот оно чё, — Артём помолчал. — А ты где сейчас? — В переулке Грина. Слышишь собачий лай? — А, так ты недалеко ушла. Я тоже тут рядом. Пошли в нашу пиццерию, продолжим установившуюся традицию. — А ты разве не пьян в зюзю? — Нет, а что, по голосу не заметно? С ребятами после репетиции немного выпили, но я уже протрезвел. Ты не думай, я не алкаш. — Я и не думаю. Ты режиссеру вообще сказал, что не пьешь. — Ну, на фоне ваших бывалых актеров мы с тобой реально два трезвенника-зожника. У них там старая закалка, графины с водкой прямо на сцене, а мы так… Балуемся как дети в садике. Минут через двадцать мы уже сидели в нашей пиццерии. Я заказала две «Маргариты»: пиццу и коктейль, Артем — пиво и креветки в кляре. — «Маргарита» с «Маргаритой»! — хохотнул он. — Это в честь нашей принцессы Марго такой выбор? Мне не хотелось объяснять, что коктейль «Маргарита» — это единственный коктейль, который я пила вместе с мамой на ее последнем Дне Рождения, и теперь испытываю к нему особенную любовь. А пицца «Маргарита» просто самая дешевая в меню. Поэтому я перевела разговор. — Кстати, насчет Марго, — вспомнила я, — Давай откровенность за откровенность. Что у вас с ней всё-таки произошло? За что ты оплеуху отхватил? — Да ничего интересного, — поморщился Тёма. — Дама захотела любви, а я был не готов. — Она захотела, а ты нет? — уточнила я. — Не наоборот? — Нет, всё именно так, — пожал он плечами. — А с чего я должен ее хотеть? Она совершенно не в моём вкусе. — А пощечина за что? — За правду. Некоторые женщины категорически не хотят её слышать. Но подробнее рассказывать не буду, извини. Сплетни — не моя специализация. Так что у тебя произошло? — А тебе звонил Тётин? Мне вдруг стало ужасно страшно, что Артема уже сняли с роли из-за меня. Если это так, тогда плевать на все остальное. Не о чем и говорить. Ненавижу, когда из-за меня другие люди страдают. — Нет, не звонил. Написал только, чтобы завтра выходил. — Уфф! — не смогла я скрыть облегчение. — Ну тогда слушай. Я подробно рассказала обо всём случившемся. Артём слушал молча, лишь иногда возмущенно поднимая брови, качая головой и шепча разные ругательства. — Наверное, надо увольняться, — закончила я свой рассказ, снимая с бокала ломтик лайма и засовывая в рот. — На опережение. — Не надо, — возразил он. — Насчет первой ситуации я вообще проблемы не вижу. Валишь всё на меня, и всего делов. Это же я не пришел на спектакль. Ты тут при чем? Уволят меня и хрен бы с ним. Переживу. А насчет остального надо подумать. Но первым делом — тыкву этому мудаку начистить. Да посильнее, чтоб надолго запомнилось. — Так! — решительно воскликнула я, упирая руки в боки. — Послушай меня внимательно. Завтра твоя премьера. Даже не вздумай испортить ее никому не нужными признаниями и уж тем более мордобитием! Я тебе этого никогда не прощу! Ты что же, хочешь устроить скандал, подставиться и отдать Пряникову роль? На блюдечке с голубой каёмочкой? Да он же только об этом и мечтает! Одним махом от нас обоих избавится. Вот радость! Ну уж нет. Ты должен блистать на сцене! И будешь. Потому что ты в сто раз лучше этого унылого Пряникова. Ты лучше поешь, ты классно играешь на гитаре, ты красивее в мильон раз! Кажется, я слишком увлеклась и сделала признание, которого делать не собиралась. Да еще и так пылко, что сразу покраснела от смущения. Артём расплылся в довольной улыбке. — Ну хорошо, убедила. Набью ему морду после премьеры. — Не ранее конца зимних каникул, — строго сказала я. — И вообще лучше не надо. Еще в тюрьму угодишь, чего доброго, а мне потом передачки тебе носить. — А на свидания длительные будешь приезжать? — лукаво усмехнулся он. — А туда только жен пускают! — обломала его я. — Это повод задуматься, — с потешной серьезностью произнес он и захрустел своими креветками. Я отломала кусок пиццы и принялась жевать. Только сейчас осознала, насколько же я голодная! То ли от стресса, то ли от того, что не ела целый день. А не ела тоже от стресса. И нос, кстати, чесаться перестал. Надо сообщить Вике, к чему чешется срединный хребет. Пусть запишет в свой чесательный справочник. К самому ужасному событию в твоей жизни. — Ладно, давай за тебя, — Артем поднял бокал, и мы чокнулись. — За то, чтобы всякие уроды и мудаки больше никогда не портили твое настроение. А с Пряниковым мы разберемся, я тебе обещаю. Он еще пожалеет о своей подлости. — Спасибо тебе большое, — искренне сказала я. — Всего несколько слов поддержки, и я уже не чувствую себя последним чмом. Как минимум — предпоследним. — Это просто неудачный день, — пожал Тёма плечами. — Ты человек театральный, любишь всё драматизировать. Но жизнь — Она ведь разная. И за неудачным днем обязательно будет удачный. — А потом круп? — уточнила я. — Чё? — спросил Артем. — Ничё, — сказала я. — Ты прав. Как обычно. ---------- 21. Упала шляпа 21. Упала шляпа То, что случилось на следующий день, превзошло наши самые смелые надежды и самые наглые ожидания. Зал сошел с ума. Все были в восторге от «Бременских музыкантов». Артистов полчаса не выпускали со сцены, кричали и хлопали без остановки. Музыканты, устав однообразно кланяться, сыграли и спели еще один куплет. Зрители подпевали, а точнее — орали со всей мочи. Артёму подарили два букета. Марго и Акулина при этом получили всего по одному букетику, и те то ли от бывших мужей, то ли от нынешних любовников (всё время путаюсь в них). Журналисты и друзья театра проникали за сцену, чтобы высказать свое восхищение. Пожилой репортер газеты «Городское гнездо» (еще одна аллюзия на прозвище Великого князя, в честь которого назван наш город) посмотрел случайно обе постановки, вчерашнюю — вместо заболевшей коллеги, а сегодняшнюю — планово, с внуками. Он выцепил Василия Степановича, окруженного возбужденными поклонниками, и громко заявил: — Вы разыгрались! Вчера был как будто черновик, а вот сегодня — самый театральный театр. Шедевр! И музыка лучше стала. Бойчее, энергичнее. Наверное, ваш Трубадур вчера еще волновался, а уж сегодня показал себя во всей красе. Репортер даже не понял, что Трубадура играли разные актеры. Никто и не стал объяснять. Артем светился, как хрустальная звезда на вершине нашей ёлки. С блеском в глазах он лихорадочно рассказывал, как пару раз чуть не забыл текст, потом чуть не забыл аккорды, потом чуть не забыл надеть шляпу, потом чуть не забыл снять… Всё время «чуть не, но не нет!». Все эти вот милые признания, которые вроде как должны подчеркнуть скромность победителя, а по факту только еще сильнее возвышают его. Мог накосячить, но не накосячил! Справился, выкрутился в последний момент! — Ты молодец! — искренне поздравила я. — Я же говорила, что ты в сто раз лучше Пряникова. А то и в мильон. Кстати… Как думаешь, может, стоит подойти потом к Тётину и рассказать всё, как есть? На волне успеха он должен стать толерантнее и, как минимум, выслушать меня. — Не надо. Василий Степанович сейчас вымотан как клубок и выжат как лимон. Ему не до наших актерских разборок. Подожди немного, я сам с ним поговорю. — Ну нет уж, спасибо. Еще не хватало тебе с ним ругаться из-за меня! Сама заварила кашу, сама и съем. — Но ты же с ним ругалась из-за меня. Я, кстати, оценил твою поддержку, это было очень… трогательно. Не ожидал, что ты… В общем, не жадничай, делись своей кашей. Долг платежом красен. — Это другое дело! — отрезала я, хотя и не придумала внятных аргументов. — А с Василием Степановичем я сама поговорю. Но ты прав, сегодня не буду его дергать, пусть наслаждается триумфом. На другой день, в понедельник, был всеобщий вобладратовский выходной, а во вторник — генеральная репетиция бобриного спектакля. Я пришла на репетицию на сорок минут раньше, надеясь, что и режиссер, по своему обыкновению, придет заранее, и будет достаточно отдохнувшим после выходного, чтобы спокойно поговорить. Расчет оправдался. Василий Степанович сидел в офисе и что-то читал на мониторе своего допотопного компьютера. Я поздоровалась. — Привет, — спокойно сказал он. — Читала отзывы на «Афише»? — Нет. А что, про наш театр есть отзывы? — Иногда пишут. Вот, что после премьеры написали: «Хороший спектакль. Герои и песни, знакомые с детства. Много смешных моментов. Сыну понравилось». — Вроде хороший отзыв, — с сомнением произнесла я. Тон Василия Степановича таил какой-то подвох. — Хороший, — согласился он. — Даже неплохой. А вот, что после вчерашнего написали: «Потрясающий спектакль (три восклицательных знака). Красочный, музыкальный, смешной (один восклицательный знак). Замечательная игра актеров, живое и великолепное исполнение любимых песен (точка). Особенно понравился молодой талантливый артист — Трубадур. Спасибо Театру Драмы,что ставят такие потрясающие спектакли (один восклицательный знак). Дочка в восторге (три восклицательных знака)». — Кажется, чьей-то дочке понравилось больше, чем чьему-то сыну, — скромно сказала я. — Скорее, мама дочки более эмоциональна и любит восклицательные знаки, — поправил Тётин. — В любом случае, спектакль, кажется, удался? — осторожно спросила я. — Кажется, да. — И Артём, кажется, хорошо справился? — Можно и так сказать. — Вы счастливы? — Глобально нет, а так да. — Я очень рада. — Я рад не меньше. — Я бы хотела поговорить с вами, вы можете уделить мне десять минут? — добралась я до сути дела. — Внимательно тебя слушаю, — откинулся на спинку кресла режиссер. — В пятницу после репетиции я вышла из театра и встретила Пряникова… Я вновь рассказала обо всех событиях последних злополучных дней, а заодно припомнила драку Артёма с Вовой и сообщила о предполагаемом участии Пряникова в этой интриге. Василий Степанович слушал молча, чуть склонив голову набок. Когда я закончила, он сказал: — С одной стороны, никаких доказательств у тебя нет. В наше время люди не подстерегают друг друга из-за угла, а звонят или пишут сообщения, оставляя таким образом цифровой след. А у тебя никаких следов, только сказочная история о налетчике с шоколадными конфетами. — Так он это специально подстроил! — воскликнула я. — Чтобы без следов. — С другой стороны, — продолжал Тётин, не обращая внимания на мои реплики. — Пряников — тот еще гандон. Это все знают. Мерзкий вонючий кусок говна, уж прости мне этот двойной плеоназм. От него и не такого можно ожидать. С третьей стороны — это наш ведущий артист. Лучезарная звезда нашего провинциального небосклона. Он популярен, на него ходят, у него есть имя. Всеволодская элита уважает Пряникова. — А у нас есть элита? — изумилась я. — А как же! — усмехнулся моей наивности режиссер. — Какая-никакая, а элита всегда есть. Цвет нашей захолустной клумбы. С четвертой стороны, мне нравится, как ты работаешь, и я меньше всего на свете хочу искать нового помрежа. Это столько мороки! Обучать его, воспитывать, попку вытирать, косяки исправлять… Стар я уже для этих пертубаций. Я горделиво улыбнулась, услышав от шефа какую-никакую, а похвалу. Но тут же удивленно округлила глаза, так как выяснилось, что есть еще какая-то пятая сторона. — С пятой стороны, тебе еще повезло, — огорошил меня режиссер. — Повезло? — недоверчиво уточнила я. — Да, повезло, что Пряников вообще пришел на премьеру. Если бы премьера была сорвана, мне бы хочешь не хочешь, а пришлось бы тебя уволить. По статье и с занесением в трудовую. И ни один бы театр тебя больше не взял. От греха подальше. — Предлагаете спасибо ему сказать? — мрачно спросила я. — Предлагаю работать нормально! — прикрикнул Василий Степанович. — С соблюдением всех установленных правил и процедур. Правила ведь не просто так придуманы. И написаны если не кровью, то по́том многих поколений. И это… Сладкого меньше есть. — Спасибо за совет, — кивнула я. Сладкое и правда очень вредно. В этом я уже убедилась. Бобриный спектакль прогнали два раза. Новый Второй Зайчик, взятый из подвального театра кукол, играл ужасно, но я, понятное дело, не объективна. Бобёр с Бобрихой общались полюбовно, постоянно хихикали и даже пару раз украдкой поцеловались, пока режиссер давал указания другим актерам. Видимо, инцидент с воображаемой изменой исчерпан, и мир в бобриной семье восстановлен. И плевать, что в результате инцидента невинный человек лишился роли и получил несколько синяков. Дело житейское. Но страннее всего вел себя Пряников, игравший Деда Мороза. Он был какой-то непривычно тихий и серьезный, не поддевал меня, не спорил с режиссером и вообще не выделывался, как обычно. И даже ничего не жевал. При этом Василий Степанович общался с ним на удивление бережно. — Дед Мороз молодец, к Морозу вопросов нет. А вот Снегурочке надо быть активнее. Звонче, бойче! Ты же внучка как никак! Актриса, игравшая внучку, недавно родила двойню, так что к повышенной активности не была расположена. С другой стороны, сидеть дома с близнецами ей хотелось еще меньше, так что счастливая мать радостно сбежала из семьи в театр. На другой день была бобриная премьера. Все прошло гладко, не считая того, что звери уронили ёлку. Во время того самого заводного танца с обменом партнерами зверушки немного увлеклись, и, кажется, Бобрёнок слишком закружил Сову, так что бедная птица врезалась в дерево. Дерево накренилось и упало прямо на Первого Зайца, кружащего в танце Бобриху. К счастью, рыжий актер занимался тайским боксом и имел хорошую реакцию. В мгновение ока он оценил обстановку, отпустил ошалевшую Бобриху, схватил Ёлку и водрузил на место. Зрители буйно захлопали. Большинство решило, что так и задумано по сценарию. Школьники, не получившие флаеры на «Музыкантов», пришли на Бобров. И хотя спектакль предназначался для малышей, ученикам он тоже понравился, особенно сладкие подарки. Кстати говоря, два недостающих подарка я купила и молча вручила Люде. Она так же молча приняла их и сунула в коробку. Зам был очень доволен. Раскупаемость билетов превзошла все ожидания. Слухи о новых Тётинских спектаклях разлетались по Всеволоду, и билеты на январские праздники раскупались как горячие пончики на площади Двух Гриш. Директор Театра Комедии кусал локти или, как минимум, бился головой о задник сцены. По крайней мере, в воображении нашего руководство. Отзывы о «Красной шапочке» были куда сдержаннее. Тётин вообще утверждал, что «Шапочка» провалилась, хотя это, конечно, было преувеличением. — «Упала шляпа, упала на пол, и ветром шляпу, шляпу унесло!» — радостно распевал он шлягер времен Мамаева Побоища. Все артисты, включая и Артёма, получили благодарности и поощрения. Год заканчивался на позитивной ноте. Но оставался еще один день до конца года, и этот последний день принес мне множество самых неожиданных сюрпризов. ---------- 22. План-максимум 22. План-максимум На другой день, 31 декабря, был намечен утренний Бобриный спектакль — последний спектакль в году, а после него — небольшой, высокоскоростной сабантуй всех работников театра. Едва только радостные детишки, перемазанные шоколадом, шурша пакетами и роняя фантики, покинули наш Храм искусств, все помчались в буфет. Помчались, чтобы в темпе звериного вальса накрыть поляну, чокнуться с коллегами и лететь дальше: закупать шампанское, зеленый горошек, ветчину и ведро майонеза — извечные атрибуты задорного праздника. Пряников по неведомой мне причине не хотел идти в буфет, и Марго буквально силой затащила его, приговаривая, что выпить необходимо, что это дань традиции, и если он не заплатит эту дань, она лично обидится и проклянет его. Во время стремительного накрывания на стол и разлива напитков Артем попытался отозвать меня и Тётина в сторонку, обещая показать что-то интересное, но режиссер только отмахнулся: — Давайте уже в следующем году, молодой человек. Этот год и так был слишком интересным. Интересного мне хватило! В следующем предпочел бы немного поскучать. — Прекрасный тост, Василий Степанович! — воскликнул Баранов. — Да-да, просим тост! — загомонили со всех сторон. Шампанское как по волшебству оказалось уже в бокалах. — Ну что ж, — поднял бокал режиссер. — Это был тяжелый год… — Банально! — поморщилась Акулина Ивановна. — А правда всегда банальна, матушка, — парировал Тётин. — На то она и правда. — А мы хотим другую правду, — звонко откликнулась Маргарита. — Веселую! — Ну хорошо, — мрачно кивнул Тётин. — Специально ради вас внесу корректировки. Эм… Да, так вот. Это был веселый год. Мы весело трудились, преодолевая различные веселые препятствия. Поставили пять новых веселых спектаклей, сыграли их бесчисленное количество раз. — Не бесчисленное, — встрял Зам. — У меня всё посчитано. Сто двадцать шесть спектаклей, что на три процента ниже… — С наступающим! — нетерпеливо взвизгнула Марго. Все стали громко стучать бокалами и поздравлять друг друга. — А по-моему, классный год был — сказал мне Артём. — Ну конечно, для тебя классный — улыбнулась я. — Ты же стал звездой! — Не поэтому, — отмахнулся он. — Я еще кое-кого встретил. Я вспомнила юную брюнетку на концерте и сразу сникла. — Ну да, — пробормотала я. — Понятно. В этот момент Василий Степанович подошел поближе, чтобы подобраться к сочным оливкам, начиненным анчоусами. Но едва он подцепил острием вилки самую упругую оливку и радостно направил в рот, Артём ловко схватил его под локоть одной рукой, а меня — другой. Со словами «Это всего на минуточку!» он потащил нас к окошку. Режиссёр от изумления чуть анчоусом не подавился, но всё же поддался молодому напору. — Ну что у вас там, неугомонный юнец? — ворчал он. — Мне уже в семью пора, селедку тереть для шубы, а вам всё неймется. — Я вам открою секрет, Василий Степанович, но для шубы используют свёклу, а не селёдку. И эту свёклу в наше время можно купить уже натёртую. — Расскажи это моей жене, — проворчал Тётин. — Она тебя распнёт прямо на тёрке, за святотатство. — Короче, — быстро заговорил Тёма. — Напротив нашего театра расположен отель «Лазурь». Моя тётя работает там старшим администратором. И вчера по моей просьбе она любезно предоставила мне вот это. Он поднёс к нашим глазам телефон, и мы увидели видеозапись. Видео с камеры отеля! Не слишком чёткое из-за большого увеличения, но достаточно понятное. Сначала было видно, как я в своём зелёном пуховике выхожу из театра. А затем — как ко мне подходит Пряников! Клетчатое пальто, белая шапка с помпончиком — нельзя не узнать. Мы беседуем, он что-то протягивает, и я кладу в карман штанов. — Это конфеты! — восклицаю я. — Вот он мне их дал! Потом Пряников забирает у меня флаеры, машет рукой, и мы расходимся в разные стороны, но чуть позже он возвращается и кидает пачку флаеров в мусорку у театра. — Дело закрыто! — победно восклицает Артём. — Вы напрасно обвинили Илгу по всем статьям. Требую немедленного оправдания и принесения извинений. — Спасибо тебе большое! — говорю я с благодарностью, а сама чуть не плачу от радости. Правда восторжествовала! В порыве чувств я чуть обнимаю Тёма и быстро целую в щеку, но тут же смущаюсь и краснею, как свекла на селёдке. — Приношу свои извинения! — чинно поклонился Тётин. — Заблуждался, ошибался, колебался. Теперь все обвинения сняты. — А что насчет наказания виновного? — спросил Артём. — А вот это точно не сегодня. Новый год на носу, молодежь! Не о том сейчас надо думать. Праздник, веселье! Если я не порежу все салаты, жена порежет меня. А еще алкоголь надо закупать в тройном размере, родня в гости придет, чтоб ей пусто было. Семья — это святое, сами знаете. Да и ни к чему рубить с плеча. Надо всё обдумать. Театр — дело тонкое. Тут надо быть сначала политиком, а уж потом творческой единицей. С наступающим! Он бодро похлопал нас по плечам, попрощался с остальными и убежал. — Вот жук, а! — возмутился Артём. — Не хочет своего любимчика обижать. Двуличный ублюдок! — Не ругайся! — вздрогнула я. — Еще услышит кто-то. — Да и плевать. Пусть слышат. — Пряников ему не любимчик. Тётин сам его терпеть не может. Просто он ведущий артист театра. И к тому же Никопольский спит с его женой. — Что? Ты ничего не перепутала? Может, не с женой, а с самим Пряниковым? — Да нет, ты что! — зашипела я, испугавшись, что наши недозволенные речи подслушают. — Тогда ничего не понимаю. Спит его жена с директором, и что с того? Пусть директор его увольняет, а жену себе забирает. Какие проблемы? — Как у тебя всё просто! — усмехнулась я. — Не хочет Никопольский жену чужую забирать. И скандалов не хочет. У него уже был скандал с чьей-то не то женой, не то любовницей, из-за которого его с московского театра вытурили. Теперь он остепенился и действует осторожнее. А Пряников у него в любимчиках ходит, потому что он не хочет с ним ссориться. И Пряников это прекрасно знает. — Что знает? Он что, в курсе, что директор его жену чпокает? — Фу, какой у тебя грубый лексикон. Не чпокает, а любит. Периодически. — Да, я человек грубый и прямой, этих ваших высококультурных извращений не понимаю. — Да я сама их не очень понимаю, — вздохнула я. — Но таковы странные реалии местной жизни. Хитросплетения и закулисные тайны Драника. — Зато теперь я понимаю, почему театр называют Драник. Любит тут кто-то чужих жен дра… — Шшшш!!! — испуганно зашипела я. К нам подошла Наташа: — Артёмка, сыграй нам что-нибудь? — Я гитару не взял, — сказал Тёма. — Ну и что? — безмятежно спросила Наташа, и мы изумленно уставились на неё: — Как это «ну и что»? — Да вон, у Светки возьми. Све-ет! К нам подошла Светлана с бокалом. Наша новая Курица вполне освоилась в коллективе и выглядела очень довольной. Играть в театре ей понравилось. — Свет, ты принесла гитару. — Нет, а зачем? — удивилась та. — Ну вы даете! — возмутилась Наташа. — А как же наш праздник? Как мы теперь без музыки будем⁈ Похоже, наша инженюша была уверена, что обязанность любого владельца гитары — приносить ее на все празднества и развлекать гостей. Впрочем, в этом она не одинока. — Вроде песни не планировались, — сказала Светлана. — И вообще у меня электричка через полчаса. Надо еще успеть подготовиться к Новому году. — Много гостей припрется? — с сочувствием спросила Наташа. — Я знаю, если есть дача или загородный дом, гости так и норовят нагрянуть, и уверены, что ты всегда счастлив их обхаживать. — Никто не приедет, — сказала Света. — Я одна отмечаю. Точнее, с собаками. Давно уже так повелось. — А зачем тебе тогда готовиться? — удивился Артем. — Ну как, — пожала плечами та. — Убраться надо, гирлянды везде зажечь, на стол накрыть. Думаешь, если без гостей, так и отмечать не обязательно? — А не грустно будет одной? — задала Наташа довольно-таки бестактный вопрос. — Я же сказала, что не одна буду, — устало поправила Света. — Два лабрадора у меня и кот приблудный. Думаешь, этого мало? Мы растерянно молчали. Конечно, два лабрадора, да еще и кот — это совсем не мало. Это намного больше, чем никого. Но всё-таки… Фраза Наташи про несчастных владельцев загородных домов меня задела. Я сразу вспомнила Вику, чья дача как бы по умолчанию считалась местом для всех дружеских тусовок. Однако с того нашего разговора, когда я буквально напросилась к ней на Новый год, она ни разу мне не звонила, не писала инструкций, что надо закупить, привезти и тп. А ждет ли она меня вообще? Через полчаса наша буфетная мини-вечеринка закончилась, народ рассосался по своим делам и семьям. Я вышла на улицу и неуверенно набрала Викин номер. После долгих унылых гудков в трубке раздался сонный Викин голос: — Да? — Привет, — робко сказала я, — С наступающим. — Спасибо, и тебя! — как-то слишком поспешно ответила Вика. — Наши планы сегодня в силе? — Какие планы? — Ну как… — я совсем сбилась с толку. — Новый год же? — А! Я же написала. — Что написала? — Ну проверь сообщения. Голос прозвучал раздраженно, и я испугалась, что и правда пропустила какое-то сообщение от нее. Но нет. — Я ничего не получала от тебя. Точно. — Значит, интернет опять глушили. Я думала, что отправила… Теперь в голосе появилось что-то вроде вины. Чувствовалось, что разговор был ей в тягость еще больше, чем мне. И я уже понимала, что ничего хорошего в том неотправленном сообщении не было, но зачем-то решила уточнить. — Так что случилось? — С парнем познакомилась. — А, поздравляю! С ним будешь отмечать? — Да, мы тут улетели… В Турцию. Знаешь, просто гуляли по набережной, и он такой: а полетели в Анталию на Новый год? Сразу билеты купили и всё. У него две автомойки в заречном районе, при деньгах паренек. А тут и море, и бассейн с подогревом. И такие кебабы, что все пальцы оближешь! В России не умеют кебабы делать. — Да уж, без кебаба — какой Новый год? — хмыкнула я. — А ты на картах таро видела этого парня? Ну, заранее. Вместе с автомойками и кебабами. — Каких только парней я там не видела! — хохотнула Вика. — Каждый расклад — новый парень. Вообще, Илга, поменьше верь во всю эту чушь, и будет тебе счастье! Так я осталась в новогоднюю ночь одна. Совсем одна, даже без лабрадоров. Даже начала Светлане завидовать. У нее хоть кот есть! И собаки, и гирлянды по всем участку. А у меня — ничего. Даже маломальскую ёлочку не поставила. Хотела, да закрутилась и забыла. Декабрь был сумасшедший, вся жизнь состояла из театра и редких перерывов на сон. Прямо как у Шекспира, вся жизнь — театр. И что теперь? А теперь все актеры разошлись по домам, у всех свои семьи, гости, и даже Тётина, практически живущего в Дранике, ждут сегодня дома, ждут дочери, жена и ненарезанные овощи. А меня никто не ждет. Ни одна живая душа. Всем наплевать, как я проведу эту ночь. И все остальные ночи — тоже. Такой огромный мир вокруг: столько повсюду домов, городов, стран, континентов, планет, звезд во вселенной! И такая маленькая я. Микроскопическая песчинка, затерянная в бесконечной пустыни. Снег падал большими пушистыми хлопьями, норовя угодить мне за шиворот. Я подняла капюшон, но потом задрала голову и стала ловить снежинки ртом. Это было глупо, но невероятно кайфово. Улицы очень красиво запорошило снегом, и дворники еще не успели испортить эту красоту своими реагентами. Я топала по сугробам своими дутиками — розовыми тряпичными сапогами — протаптывая новые тропинки и углубляя чужие следы на скрывшихся под белым ковром тротуарах. Зашла в ближайший к дому супермаркет, купила бутылку вина, готовый салат оливье, баночку красной икры и хлопушку. На большее фантазии не хватило. Уже у кассы заметила в своей сумке синюю шапку, расшитую золотым нитями, с опушкой из белого меха — головной убор Снегурочки с сегодняшнего спектакля. Как она тут оказалась? Хотела отнести в реквизиторскую и случайно сунула в сумку? Впрочем, уже не важно. Это будет самый унылый и одинокий Новый год в мире. Но я хотя бы смогу его скрасить, хлопнув хлопушку в снегуркиной шапочке, выпив вина и глядя на снег, усыпанный блестяшками конфетти. Это мой план-максимум на сегодня. Что ж, бывает и хуже. ---------- 23. Новый год 23. Новый год До полуночи оставался час. Я сидела с бокалом вина и смотрела свои любимые новогодние фильмы. Оливье был съеден под «Чародеев», чай и бутерброд с красной икрой прикончен под «Полярный экспресс», теперь я пила вино под «Один дома». Можно сказать, этот фильм про меня. Я тоже в некотором роде ребенок, забытый дома. Хоть и взрослая, если по паспорту судить. Но все уехали в веселое путешествие, а я, значит, осталась. Впрочем, Кевин в фильме не растерялся, так что и я растериваться… растеряшиваться… Не буду теряться, в общем. Телефон я отключила еще пару часов назад. Перед этим отправила поздравление папе. Получила вежливый ответ. Поняла, что точно такие же пожелания, как под копирку, он мне и на день рождения присылал. Только название праздника поменял. Вика, тем временем, избавилась от чувства вины и бомбардировала меня фоточками из своего романтического путешествия. «Вика и парень», «Вика и пальма», «Парень и пальма», «Вика и вино», «Вино без Вики, но на фоне заката», «закат без Вики и вина»… Я покорно ставила сердечки. Ну а параллельно приходилось отвечать на бесконечные типовые картинки с поздравлениями от знакомых и знакомых знакомых… Я если уж поздравляю, то всегда сама сочиняю текст, и думаю в этот момент о человеке, которого поздравляю, и каждому адресату пишу свое, личное сообщение, а не копирую одно и то же по всем чатам… А пересылаемые картинки и сгенерированные тексты только тоску наводят. Еще и отвечать всем вроде как надо, а то обидятся. Вот одурев от этого всего, я и отключила телефон. Раз уж оставили меня одну_дома, то и оставьте окончательно в покое. Когда мама была жива, мы ездили на Новый год к её московской сестре. Вместе готовили праздничные блюда и накрывали на стол. Потом ужинали, поднимали тост за уходящий год (мы с кузиной стукались с бокалами взрослых стаканами с домашним клубничным компотом). А потом все дети шли во двор, где каждую зиму заливали каток. Обычный дворовый каток, без кассира и билетов. И там катались вместе с соседскими детьми. Чуть позже приходила и мама. Она прекрасно держалась на коньках, умела скользить «змейкой» и «цаплей», горделиво раскидывая руки, а еще делала эффектные повороты и прыжки, и весь каток расступался перед ней, потому что она была ужасно красивая, и все думали, что это настоящая фигуристка тренируется. И какой-нибудь старшеклассник обязательно подкатывал к ней — во всех смыслах, ну, понимаете. А она со смехом показывала ему кольцо на пальце, брала нас с сестрой за руки, и мы летали по кругу, и сестра всегда кричала: «Аааа!», а я открывала рот и ловила снежинки или втягивала в себя ветер, летящий в лицо, и была так безумно счастлива. Пошли финальные титры, и я захлопнула ноутбук. До Нового года осталось меньше часа, и я решила, что пришло время для моей хлопушки. Надела Снегуркину голубую шапку, зеленый пуховик, розовые дутики и в таком разноцветном виде спустилась во двор. Во дворе было тихо и темно. Никто даже не орал пьяные песни и не взрывал петарды. Всеволод будто вымер. Мне не захотелось хлопать свою единственную хлопушку в гнетущей тишине, рядом со ржавыми качелями, и я пошла куда глаза глядят и ноги ведут. А ноги, конечно же, повели меня знакомым маршрутом, на площадь Двух Гриш. Что ж, логично. Самый центр города, главное место для праздничных гуляний. На площади было многолюдно, играла музыка, носились дети, гуляли Деды Морозы со Снегурками. Одни пели, другие пили. Я взглянула на Драник и вдруг заметила что-то знакомое. Или показалось? Подошла поближе. Красно-синее пятно, поначалу показавшееся лишь смутно знакомым, постепенно обретало очертание, и вдруг замахало мне руками и пошло навстречу. Артём! — Ну наконец-то! — закричал он, сгребая меня в охапку. — Сколько можно тебя ждать⁈ Скоро куранты бабахнут, а ты всё где-то бродишь. — А ты… меня ждал? –ошеломленно спросила я. — Ну да, сто писят раз тебе написал, а ты почему не читала? Я достала телефон, включила и уставилась на экран. Пропущенные звонки и сообщения от Артёма. «Мы у Драника, приходи» и т.п. — Я не знала, — растерянно сказала я. — И вообще, почему ты решил, что я приду? Я же сказала, что буду отмечать у подруги на даче. — Глаза у тебя днем грустные были. Я сразу понял, что с дачей не вышло. Ну надо же, я еще сама этого не знала, а он уже понял! — Мало ли, у кого какие глаза, — возразила я. — Ну ты же пришла! Крыть было нечем. — Пошли! Он потащил меня к театру. На ступенях его стояли несколько парней и девушек с пластиковыми стаканчиками. Среди них я сразу заметила юную брюнетку, которую видела на концерте Артёма. Она сидела на перилах и радостно улыбалась. О, Снегурочка пришла! — загоготали все. — Ребят, знакомьтесь, это Илга, она помреж! — Чё⁈ — Не «чё», а главный человек в театре. — Крууууть! Мне сразу что-то налили. Брюнетка с приветливой улыбкой протянула свой стаканчик, чтобы чокнуться. Я вежливо улыбнулась в ответ и коснулась ее стаканчика своим. Нахлынувшая было радость от внезапной встречи с Артёмом сменилась напряженным сомнением. Не было ли его настойчивое приглашение лишь жалостью из-за моих «грустных глаз»? Я придирчиво вглядывалась в лицо его девушки. Очень юная, очень милая и очень красивая. Идеальная девушка. И зачем он притащил сюда меня? — А правда, что Тёмыч теперь главная звезда в театре? — спросил меня какой-то курносый парень. — Или врёт как обычно? (Он выразился иначе, но нецензурную лексику я заменяю. Так уж мама воспитала, извините. И нет, я не ханжа, но одно дело, когда тебе на ногу упал горячий утюг, или ты впал в отчаяние, или умираешь от счастья, и хочешь выразить свои крайние эмоции крайними выражениями, и совсем другое — обычная светская беседа. Мат тут просто мешается под ногами и обесценивает сам себя. А ведь эти слова обладают невероятной силой — но только, если употреблять их достаточно редко и не менее метко.) — Правда, — кивнула я. — Весь Всеволод покорен его талантом. — Да ну на! — выразил недоверие курносый. — Ему все говорили, что он талант! — брюнетка с обожанием посмотрела на Тёму. Я криво улыбнулась. — Да хорош, ребят! — заскромничал Тёма. — Ща перехвалите ваще. Давайте я вас лучше даме представлю. Илга, знакомься… Он по очереди представлял друзей, но у меня все имена пролетели мимо ушей. Наконец, дошел до брюнетки: — А это Ариша, сестрёнка моя. — Сестрёнка⁈ — я чуть не подпрыгнула. — Ну да, малышка наша, в десятом классе учится. — Сам ты малыш! — хихикнула Ариша. Я улыбнулась до самых ушей. Ну я и дура! Кто-то предложил пойти к ёлке, и мы отправились сквозь толпу горожан к центру площади. Артём одной рукой взял меня, а другой — Аришу, чтобы мы не потерялись. Я чувствовала сквозь варежку тепло его руки. В репродукторе играла песня нашей местной певицы: Собирайся, банда! Зажигай гирлянду! Зажигайте свечи! Обнимайтесь крепче! Начинаем сабантуй! Я хочу твой поцелуй! Поцелуй твой получу И на небо улечу! Чу-чу-чу-чу! итд. Парни громко подпевали, а точнее, орали во все глотки: «Чу-чу-чу-чу, И на небо улечу!». Я поддалась общему безудержному веселью и тоже закричала слова дурацкой песни: «Чу-чу-чу-чу, Как же я тебя хочу!». Артём вдруг обернулся и пристально посмотрел мне в глаза. Я невинно улыбалась: это просто песня такая, я-то тут при чем? Он хитро подмигнул и повел нас дальше. Вокруг ёлки уже образовался спонтанный хоровод. Дети вперемешку со взрослыми прыгали и носились по кругу. Какой-то мужик в полурасстегнутой шубе Деда Морозе громко пробасил: «А вот и Снегурка моя пришла!» и втащил меня в хоровод. Артём и Ариша встали рядом, и мы тоже пролетели пару кругов в этой безумной пляске Потом кое-как вырвались, хохоча, как ненормальные. Почему-то было ужасно весело. — Пять минут осталось! — заорал кто-то и включил на телефоне трансляцию с речью президента. Все притихли, но вскоре стали судорожно разливать напитки. Курносый зажал между ног бутылку шампанского и неумело откручивал проволоку. — А у меня хлопушка есть! — вдруг вспомнила я. Я достала хлопушку, дернула веревочку, и нас с Артёмом засыпало разноцветными блестяшками. Раздались радостные крики. Пробка от шампанского с шумом улетела в воздух и упала Арише на голову. Ариша скорчила смешную рожу, какая-то девушка принялась фотографировать. Из горлышка потекла пенистая жидкость. — Стаканы, быстрее! — заорал курносый. Мы протянули наши стаканчики. Из чьего-то телефона уже били куранты. Все чокались друг с другом и повторяли «С новым годом!». Полурасстегнутый Дед Мороз протянул мне свою флягу и крикнул: — Будь счастлива, внучка! — И ты, дедушка! — я беззаботно рассмеялась. Артём обнял меня. Я подняла глаза и посмотрела на него. Пробило двенадцатый раз, и он меня поцеловал. Я закрыла глаза и обняла его так крепко, как смогла. Дальше я помню смутно. Кажется, играл гимн. Кажется, кто-то кричал «Горько!». Гремели петарды, грохотали фейерверки. Кажется, он шепнул мне «С новым годом», а я сказала: — Если это сон, то я на тебя обижусь. — Могу ущипнуть, — сказал он. — Давай, только не больно, — согласилась я. Он чуть сдавил мне мочку уха, но я не проснулась. Это был не сон! Потом он взял меня за руку и уже не отпускал до утра. А потом мы пошли ко мне. Я сняла верхнюю одежду. Он снял свою. Мы стояли в прихожей и смотрели друг на друга. Он протянул руки, снял «крабика», и мои волосы волной упали на плечи. — Ну наконец-то, — сказал он. — Я так этого ждал. Так начался новый год. ---------- 24. Нехорошая квартира 24. Нехорошая квартира Зам очень хотел, чтобы мы начали играть спектакли прямо с первого января, но артистам удалось поднять небольшой бунт и выторговать себе один выходной. Но уж второго января пришлось выйти на работу. Это даже не обсуждалось! В двенадцать — бобры, в три — «Бременские музыканты». И так каждый день, до десятого числа. А иногда еще и взрослые спектакли по вечерам, чтоб уж совсем не скучно было. Впрочем, я не роптала. Энергии было хоть отбавляй. Весь день первого января я провела с Артёмом, и это был самый прекрасный день в моей жизни. Второго января я пришла в театр слегка помятая, но довольная как стадо слонов. Артём остался у меня дома. Хотелось поскорее провести оба спектакля и бежать обратно к нему. Но первый же рабочий день в году начался с сюрпризов. — Где Пряников? — напрыгнул на меня Василий Степанович. — Не знаю, — чуть нервно выпалила я, заподозрив, что меня опять хотят в чем-то обвинить. — Я его не видела с прошлого года. — Так и никто не видел, — мрачно сказал режиссер. — Запил, небось, обормот треклятый. Звони! Я позвонила по громкой связи, и мы молча выслушали длинные гудки. — Вот и мне не отвечает, козлоногий свинорыл, — озабоченно покачал головой Тётин. Кажется, его запас странных ругательств был неиссякаем. — Вот что, Илга. Ты знаешь высотку, где универсам? — Конечно, — кивнула я. Как не знать главный универсальный магазин в нашем захолустье? Культовое место для любителей пива по акции. — Тогда бери такси и дуй туда. Пряников в том доме и живет. Домчишь минут за десять. Даст бог, успеешь его приволочь к третьему звонку. Я, конечно, сильно сомневалась в реалистичности этого плана. Если человек запил, то привезти его в театр — дело сложное и небыстрое. Да и надо ли это нашим юным зрителям? Похмельный Дедушка Мороз еще сойдет на каком-нибудь корпоративе нефтяников, но уж точно не на детском спектакле. На подмогу мне снарядили Пупсика, что было очень кстати. Ехать одной в логово злобного алкаша было, как минимум, небезопасно. Машина приехала быстро, и минут через десять мы действительно оказались у подъезда серой многоэтажки. Я хотела позвонить в домофон, но из двери вышла какая-то женщина, и мы проскользнули в подъезд. Пока поднимались в лифте, мне стало не по себе. Пряников — мой злейший враг, а я зачем-то должна переться к нему домой и уговаривать явиться на спектакль, про который он, видать, забыл в пьяном угаре. Ну и зачем мне это надо? Не приедет — и хорошо. Роль отдадут другому, а его, может, даже уволят за прогул. Чем не месть? И разве он не заслужил такой участи? Разве не подставлял меня и Артёма самым гнусным образом? Я взглянула на Пупсика. Ему, кажется, было всё равно — тащить на спектакль Пряникова или тащить на сцену стол с табуретками. Лишь бы зарплату платили. Впрочем, адрес знаю только я. Могу сейчас постучать в соседнюю дверь, не дождаться ответа и велеть Пупсику ехать обратно. И всё! Но я этого не сделала. Потому что режиссер ждет актера. Дети ждут Деда Мороза. Театр ждет чуда. Ведь это, как известно, единственное место на земле, где чудеса происходят в реальности. И при чем на регулярной основе. Мы вышли на темную лестничную площадку. Я с трудом нашла дверь, обитую коричневым дерматином, с плохо привинченными цифрами: 237. Стало совсем жутко, но я нажала кнопку звонка. Звука не последовало — видимо, звонок отключен. Попробовала постучать, но дерматин съедал все звуки. Тогда я взяла дверную ручку и повернула. Дверь легко поддалась и раскрылась нараспашку. — Сергей! Сергей Пряников! — крикнула я, но никто не ответил. Тогда мы зашли внутрь. С гулко бьющимся сердцем я открывала одну дверь за другой и попадала в пустые, неприбранные комнаты. Пустая ванная, пустой туалет, пустая кухня, пустая спальня, еще одна пустая комната с двумя диванами и телевизором. Наверное, гостиная? Телевизор был включен, передавали какой-то спортивный матч. Под ним пылали языки пламени электрического камина. Камин тоже был включен, как и свет роскошной хрустальной люстры. Кто-то был здесь еще недавно. Но где он теперь? Я заметила еще одну дверь, ведущую из гостиной. Почему-то стало совсем страшно, и я вцепилась в локоть Пупсика. — Открой её, — шепнула срывающимся голосом. — Ща! — беззаботно пробасил тот и распахнул дверь. Я заглянула внутрь. Комната оказалась детской. Розовые шторки, кроватка с розовым покрывалом. За небольшим розовым столиком сидела девочка лет десяти и рисовала акварельными мелками в альбоме. На голове у нее были розовые пушистые наушники. Я подошла ближе и увидела, что рисует она каких-то фиолетовых чудовищ. Дрожащей рукой тронула малютку за плечо. Девочка сняла наушники и обернулась. — Привет, — сказала я. — Прости, дверь была открыта, а звонок не работал. Мы с работы твоего папы, ищем его. Только не пугайся! Я сама была жутко перепугана и ожидала, что девочка завизжит, вызовет полицию или выпрыгнет в окошко, обалдев от нашего вторжения. Но она лишь спокойно пожала плечами: — А я не знаю, где они. Сначала ушла мама, потом папа. — Куда ушли? — тупо спросила я. — Не знаю, — терпеливо повторила девочка. — И давно ты одна? — задал Пупсик более разумный вопрос. — С прошлого года, — ответила девочка. — А точнее, с 31 декабря. — Ты серьёзно? — поразилась я. — Две ночи одна⁈ И дверь открыта… Что ты ела вообще⁈ — Пельмени, — ответила девочка. — И бананы. — Ну хорошо, что хоть еда была, — вздохнула я. Хоть какая-то польза от привычки Пряникова бесконечно жрать. Но где он, черт возьми? И где его жена? Происходило что-то явно из ряда вон, но разбираться времени не было. — Вот что, — сказала я. — Поехали с нами в театр. У нас сегодня два спектакля, хочешь посмотреть? Девочка кивнула. — А потом будем твоих родителей искать. А что ты за чудищ рисуешь, если не секрет? — Это не чудища, — обиделась девочка. — Это Кэтнэп и Догдэй. — Круто, — сказал Пупсик. — Очень похоже. А у меня дома есть игрушка Кикен-Чикена, хочешь подарю? Девочка радостно закивала. Я ничего не поняла, кроме того, что Пупсик нашел себе друга по интересам. Вот и славно. Минут через пятнадцать мы втроем были в театре. Спектакль уже начался. Я попросила администратора посадить Милу (так звали дочку Пряникова) на свободное место поближе к сцене, а сама помчалась за кулисы. Режиссера я не нашла, зато обнаружила низенького и щуплого Деда Мороза, чья длинная шуба волочилась по полу, а борода перекосилась и норовила уползти с тонкой головы. — Затяни мне бороду, внучка, — прошамкал дедушка, и я смутно уловила знакомые интонации. — Потуже, шоб не свалилася. — Василий Степанович! — Я за него, — буркнул Мороз. — Пряникова не нашли? — Нет, он пропал. — Ну, значит, буду трясти стариной. Пятнадцать лет не играл. Главное, чтобы из этой старины, которой я буду трясти, песок не высыпался. Я кратко рассказала про ситуацию с Милой. — Потом разберемся. Займись спектаклем лучше. А то звери у нас квёлые, как после зимней спячки. Того и гляди, забудут и слова, и мизансцены, и что на сцену вообще надо выходить. Первый спектакль в новом году прошёл нормально. Актёры косячили, но задорно, и зрители думали, что так и надо. Осветитель не попадал по кнопкам и включал все софиты подряд, но эта светомузыка только оживляла спектакль. Звукореж лишние несколько минут не выключал музыку, и зверям пришлось импровизировать свой танец, кто во что горазд. Тётин в роли Деда Мороза был особенно уморительным. Тщедушный, на голову ниже Снегурочки, он вызвал такой гомерический хохот зрителей, что все предыдущие недочеты разом забылись. Дети выходили из зала с улыбками до ушей, прижимая к груди свои конфетные подарки. Во время спектакля я позвонила Артёму и рассказала историю с Милой. Он сразу приехал. Едва завидев его высокую фигуру, я кинулась навстречу: — Что делать будем? — Для начала — целоваться, — сказал он и потащил меня за угол. Тёма был весь какой-то свежий, благоухающий, в новом свитерочке — успел, значит, съездить домой и переодеться. Я не стала сопротивляться, просто зарылась в него, как в одеяло, и улетела в мир грёз. Но через несколько минут кое-как отлепилась и повторила вопрос: — Что делать будем, Тём? Девочка одна живёт второй день. Надо, наверно, в полицию звонить? Пусть ищут нерадивых родителей. — Надо ее сначала покормить. И расспросить. А в полицию сдать всегда успеем. Ее же в детдом сразу отправят, что в этом хорошего? Мы выбрались из-за угла и сразу наткнулись на Тётина. — О, Илга, ты растёшь прямо на глазах, — воскликнул режиссер. — Сама, без всяких указаний, второй состав вызвала. Молодец! — Чего? — вылупилась я. — А… Да! Спасибо, учусь потихоньку. Я совсем забыла, что на три часа назначен второй спектакль, про музыкантов! Василий Степанович решил, что я вызвала Артёма для замены потерявшегося Пряникова в роли Трубадура. Ну, я не стала его разочаровывать. Главное ведь результат, да? А мотивацию оставлю при себе. — Молодой человек, а где ваша гитара? — Забыл, — признался Тёма. — Ничего, сейчас сгоняю за ней. Хорошо, что велик починил. — Забывчивость в вашем возрасте непозволительна, — проворчал Тётин. — Что же с вами в старости будет? Ешьте больше тунца! Для мозгов хорошо. Я, в свою очередь, наехала на Тёму из-за велосипеда: — Зима, снег, скользко! Опять хочешь врезаться в кого-то? Еще ладно, если в растяпу вроде меня, а если в камаз? Тёма пообещал быть предельно внимательным, уверил, что такой, как я, больше нет, а значит, и врезаться в такую, как я, не получится. Затем поклялся Тётину есть очень много тунца и убежал за гитарой. После спектакля я забрала Милу. — Ну как тебе? — Дед Мороз какой-то нелепый. Мой папа лучше бы сыграл. — Это точно, — вздохнула я. Мы пошли в ближайшую столовую, взяли разной еды и уселись за столик. Вскоре подъехал Тёма. Я стала расспрашивать Милу про исчезновение ее родителей, и вот, что удалось выяснить. Мама уехала утром 31 декабря. Перед этим она подарила дочери набор для рисования и сказала, что уедет на время, а потом вернется и заберет ее. — Она намекала, куда поедет? Насколько это далеко? Мила покачала головой. — Только сказала, что мы будем жить в лесу. — В лесу? — опешила я. — Да, в лесу, на поляне. Ну, а Пряников пропал в новогоднюю ночь. Мила не дождалась полуночи и легла спать. Папа в тот момент еще был дом и пил в одиночестве. Утром она проснулась, а его уже дома не было. — Он пил вино Санта-Клауса, — сказала она. — Что? В каком смысле? — На нем было написано «ХО». — Хо-хо-хо! — смеясь, изобразил Санта-Клауса Тёма. — Это коньяк «Х. О.» Неплохое «вино». — А ты, я смотрю, специалист? — поддела я. — Только в теории. Откуда у бедного трубадура деньги на коньяк? — Мила, а родители говорили, что у тебя будет братик или сестричка? — спросила я, вспомнив откровения Пряникова о беременной жене. Девочка помотала головой. Она никогда об этом не слышала. Покончив с едой, мы вернулись в театр. До спектакля оставался час, и я надеялась еще что-нибудь выяснить про непутевых Пряниковых. Для начала отвела Милу в женскую гримерку, выдала бумагу и предложила продолжить рисовать фиолетовых монстров. К счастью, в заначке декоратора Люды нашлись и цветные карандаши, и маркеры, и мелки, и даже масляные краски, так что юной художнице было чем заняться. Вошла Акулина. — О, милочка! Как ты хорошо рисуешь! Ты, наверное, наш будущий художник-оформитель! — засюсюкала она. — А вы знаете мое имя? — удивилась девочка. — Конечно, знаю! — спохватилась Акулина. — А какое? Я усмехнулась: — Это дочка Пряникова Мила. — Да, конечно, он показывал твои фотографии. Но ты на них сосала пальчик в колыбельке. Ты очень быстро выросла! — Да, быстро, — кивнула Мила. — За десять лет. Я отправилась в офис, надеясь, что застану режиссера в более расслабленном состоянии, чем перед началом спектакля, и заставлю помочь мне с поисками Пряниковых. Так и вышло. — Позвони Никопольскому, — посоветовал он. — Если кто и знает, где там шлындает госпожа Пряникова, то только он. Да и с ее супругом он знаком ближе нас всех. — Никопольскому? Я? — растерялась я. — Но у меня нет его номера, да и он же директор, а я… Может, лучше вы позвоните? — Номер я тебе дам, — пожал плечами Тётин. — А насчет субординации не беспокойся. Он к тебе… благоволит. И я позвонила Никопольскому. И узнала от него очень многое. Намного больше, чем мне бы хотелось знать. ---------- 25. Признание Никопольского 25. Признание Никопольского Никопольский не сразу понял, кто ему звонит, но когда понял, очень обрадовался: — Илга Адамовна, день добрый! Как ваше здоровьице? Как настроеньице? Я сообщила, что здоровьице в порядке, но настроеньице моё печальненькое, потому что пропали Пряников в женой. И если он может чем-то помочь… — Надо подумать, — перебил директор. — Я как раз хотел к вам на спектакль приехать. Вот сейчас и приеду. — Из Москвы? — удивилась я. — Нет, я уже во Всеволоде. Все чудесатее и чудесатее. Никопольский планировал тусоваться в Москве до февраля, а в итоге вернулся уже ко второму января. Не связано ли это с исчезновением мадам Пряниковой? Директор действительно приехал к началу «Бременских музыкантов» и уселся в зале, наблюдая наше творение глазами зрителя. Спектакль вновь имел успех. Артём был еще в бОльшем ударе, чем в первый раз, и во время музыкальных номеров буквально разрывал зал своей экспрессией и гитарными фокусами. Когда они с Марго вышли на поклон, зрители орали как сумасшедшие, и Маргарита самодовольно улыбалась, принимая успех на свой счет. Но когда к сцене пошли зрители с букетами, первые три букета вручили Артёму, а четвертый — Ослу Пупсику, который тоже немало впечатлил зал, дурачась, е-екая и колотя свои барабаны. Последний мальчик, принесший желтую гвоздику в полиэтилене, хотел тоже вручить ее Трубадуру, но Артём, у которого уже были заняты руки, показал мальчику на Принцессу, и гвоздика досталась ей. Марго криво улыбнулась ребенку, а потом скорчила недовольную физиономию и спрятала неказистый цветочек за спину. После спектакля Никопольский пригласил меня в свой кабинет. — Великолепный спектакль! Я уже сказал Василию Степановичу и вам скажу: вы достойный премии! — А мне-то за что? — удивилась я. — Прекрасная организаторская работа. И этот мальчик… Если бы не он, мы бы пропали. Провалились с треском. Василий Степанович сказал, это ваш любо… хм… обожатель? Я поморщилась. К тому, что сплетни по театру распространяются моментально, я уже привыкла. Но в данном случае сплетня распространилась заранее, и это было особенно обидно. Но и крыть было нечем. Я кивнула, признав, что Артём действительно мой любо… Со вчерашнего дня. — И вы, и он, безусловно, достойны премии, — продолжал директор. — Щедрой премии! Но Зам, скорее всего, не даст. Однако благодарность мы вам выпишем, уж об этом я позабочусь! — Спасибо, — хмыкнула я. Благодарность вместо премии — как это… театрально. — Теперь перейдем к делу, — серьёзно произнес Никопольский. — Я не знаю, где находится Мила Пряникова. — Так это не секрет, — сказала я. — У нас в гримёрке сидит. — Как это в гримёрке⁈ — поразился он. — Ну да, сидит, чудовищ всяких рисует. — Милаша рисует чудовищ⁈ Это у нее после пластики крыша поехала. Говорил я ей: дура, не увеличивай сиськи! Мозги лучше увеличь. — Какие сиськи, вы чего⁈ — вскрикнула я. — Девочке десять лет! — Какой еще девочке? — Дочке Пряникова. — А. Так это я про мать говорил. Её тоже зовут Мила. — Понятно, — успокоилась я. — А вы… давно с ней… разговаривали? — 31 декабря она заявилась ко мне в московскую квартиру, — мрачно произнес Никопольский. — Принесла на крылышках благую весть, что решила уйти от мужа и жить со мной долго и счастливо. — Вот как, — растерянно проговорила я. — А вы что? — А что я? Сделал вид, что счастлив, дождался, пока она напьется и уснет, да и сбежал сюда, во Всеволод. — И ей ничего не сказали? Но почему⁈ Я почувствовала возмущение, но директор лишь задумчиво поджал губы: — Я хотел, но… Был не готов. Она застала меня врасплох. А когда я созрел до объяснений, она не взяла трубку. Эти женщины такие непоследовательные! Сначала атакуют звонками и сообщениями, а потом трубку не берут! Где логика? Риторический вопрос. — Но почему вы сбежали от нее? Еще и в новогоднюю ночь! Я неприязненно смотрела на Никопольского. Судьба непутёвой Пряниковой вызвала во мне сочувствие и что-то вроде женской солидарности. Ну надо же! Сбежала от мужа, а на другой день любовник сбежал. И это в Новый год, когда все люди должны быть счастливы и обнимать своих любимых (как я). А не бегать друг от друга, как в плохом водевиле. — Ну а что мне было с ней делать? — раздраженно проговорил Сергей Сергеевич. — Я никогда не собирался создавать с ней семью. Как и со всеми другими. Пока она была замужем, и мы встречались украдкой, в строго отведенные часы, а то и минуты — меня всё устраивало. Это было даже увлекательно. Я всегда любил замужних женщин за этот вот элемент интриги, тайны, шпионских страстей. Прятаться от чужого мужа намного интереснее, чем самому быть мужем. Это возбуждает! Я потому и не женился ни разу. Не хочу, чтобы мне наставили рога. Лучше буду с удовольствием наставлять их другим. Ха-ха! При том, у Милаши было особое достоинство — муж, служащий в моем же театре. Он давно подозревал. И я знал, что он подозревает. А он подозревал, что я знаю, что он подозревает. Это было весело! Интригующе! А когда эта дура во всем призналась своему дураку и свалилась мне на голову, как снег в июле — сразу стало скучно. Поэтому я и сбежал. — Дочка сказала, что будет жить с мамой в лесу. — В лесу? — изумился Никопольский. — Да, так мама ей сказала. В лесу, на полянке. — А, на Полянке! Это станция метро, где находится моя московская квартира. Дом премиум-класса, между прочим! Губа не дура у Милаши. Но жить она со мной не будет, благодарю покорно. И очень надеюсь, что у этой парочки хватит ума сойтись обратно и сделать вид, что ничего не произошло. Всё-таки у них дочь. — Пряников говорил, что его жена беременна, — тихо сказала я. — Да? — удивился директор. — Первый раз слышу. Но это маловероятно. Милаша бы мне сообщила. Такой козырь в рукаве! Нет-нет, не думаю, что это правда! Я глубоко вздохнула. Рассказ директора вызвал во мне жуткое отвращение, и я не смогла его подавить. — Вы циник, — сказала я, сверля его взглядом. — И непорядочный человек. Вы разрушаете семьи и уводите женщин, которых даже не любите. Для вас это только игра, развлечение! Вы не знаете, что такое любовь. Никопольский долго смотрел на меня, и мне показалось, что за эти секунды он постарел лет на десять. Наконец, он заговорил: — Ты ошибаешься, Илга. Я знаю, что такое любовь. Однажды я полюбил. Сильно, страстно, по-настоящему. И был готов на всё, чтобы быть вместе с любимой. Но, увы, она была не свободна и не хотела бросать семью. А когда я, наконец, убедил ее быть со мной, она умерла. Это была твоя мать. — Что? — ошарашенно переспросила я. — Да, — сказал он. — Моя мать? — Новость не укладывалась, да и не могла уложиться в моей голове. Моя мама и Никопольский? Да это просто абсурд. — Это началось много лет назад. Я работал в Москве, художественным руководителем в Театре Экспериментальной Драмы, его еще называют «Тэдди». Однажды после премьеры я устроил небольшую пресс-конференцию для зрителей. Помощник носился с микрофоном, а мы с режиссером отвечали на вопросы. Твою маму я заметил сразу. Она сидела в первом ряду и задавала такие умные и трогательные вопросы: про творчество, про вдохновение. И она была такой красивой! И говорила таким нежным голосом, словно соловушка пела. Сергей Сергеевич блаженно улыбнулся, и я увидела, насколько он уже старый и уставший от жизни человек. Весь его бравурный лоск и самовлюбленный блеск куда-то исчезли, а под ними обнаружился жалкий и несчастный старик. Но это моё минутное прозрение вместе с жалостью и сочувствием быстро испарились, потому что Никопольский снова заговорил. — Ты даже не представляешь, каким хорошим человеком была твоя мама. — Я представляю, — угрюмо возразила я. — Не представляешь, сколько ума, такта и интеллигентности было в ней. — Я представляю! — с нажимом повторила я. Этот самодовольный индюк правда считает, что знал мою маму лучше меня⁈ Вот это наглость! — Наш роман продолжался много лет. Мы то сходились, то расходились. Пару раз она решала вернуться в семью, быть честной женой и матерью, но проходило время, и всё начиналось снова, и даже сильнее, чем прежде. Она очень мучилась от своего двойственного положения. Но и я страдал не меньше. Восемь лет назад я всё же убедил ее открыться мужу, стать моей женой. Я помню, в тот день мы давали очень грустную, лиричную постановку. Она называлась «Последний поцелуй». В антракте твоя мама забежала ко мне в кабинет, поцеловала меня и сообщила, что приняла решение. Теперь мы всегда будем вместе. А через пару недель случилась та авария… Это и был нашпоследний поцелуй . Меня как током шибануло. Так вот, почему мама плакала в электричке! Тот самый спектакль — последний в ее жизни и в моем детстве. Я уже не помню, уходила ли она куда-то в антракте, да это и неважно. Важно, что в тот день она приняла решение. И была готова кардинально изменить свою жизнь. Но отчего же она плакала? Жалела папу? Меня? Свою прежнюю жизнь? Или сомневалась в своём решении? Но как она могла сомневаться — после стольких лет… — Как долго длилась ваша связь? — спросила я. — Очень долго, — вздохнул Никопольский. — Пятнадцать лет. И тут меня накрыло нехорошее предчувствие. Очень нехорошее. Тошнотворное. — Только не говорите, что вы мой отец, — мрачно произнесла я. О боже, только не это. Неужели я попала в плохой сериал? В самую глупую серию с самым банальным сценарием… — Нет, нет! — уверенно ответил Никопольский. Но тут же вздрогнул и пристально уставился на меня. — А может, и да… Нет, точно нет! — Он со всей силы замотал головой, как бы отгоняя непрошенную мысль. — А ты в каком году родилась? — В 2003-ем, — угрюмо произнесла я. Никопольский по-детски шевелил губами и загибал пальцы, пытаясь что-то посчитать, а я в ужасе вглядывалась в его лицо. Мой папа? Только этого мне не хватало! — Всё-таки мы познакомились позже, — в конце концов, заключил он. — Тогда еще театр Станиславского горел. Да, это был 2005 год. — Значит, вы встречались не пятнадцать лет, а тринадцать? — Ну значит, да, — отмахнулся директор. — Никогда с цифрами не дружил. Ну надо же, подумала я, какая у некоторых людей хорошая память на пожары в театрах. И плохая на всё остальное. — Да, точно, у нее уже была маленькая дочка! — вдруг вспомнил Никопольский. — Полагаю, это были вы. — Я тоже так полагаю, — пробурчала я. — Других дочек у моей мамы вроде не было. — Ну вот, — откинулся он на спинку кресла. — Стало быть, драматичной сцены встречи дочери и отца не случилось. Вы не огорчены? — Не очень, — призналась я. — Не то, чтобы я в таком уж восторге от своего настоящего отца, но предпочитаю стабильность в этом вопросе. И тут я задала последний вопрос, который мучал меня уже давно: — А когда меня принимали на работу, вы ведь знали, что я её дочка? — Конечно! — воскликнул он. — Мне как Тётин принес твою анкету, я только фамилию увидел и сразу говорю: «Бери! Бери не глядя». — Значит, меня приняли по блату, — расстроилась я. Мне-то казалось, я сама чего-то добилась в жизни, а оказывается, это была протекция любовника моей матери. Не очень приятное открытие. — Да нет, ты что! — замахал руками Никопольский. — Никакого блата. Василию Степановичу ты сразу понравилась. И потом, других желающих всё равно не было. На такую-то зарплату. Я вздохнула. Утешил, называется. Ну что ж, с чистосердечными признаниями было покончено, и я предложила Никопольскому вернуться к насущному вопросу, а именно: к поиску четы Пряниковых. — Про Милашу я уже сказал. Может, она еще в Москве, а может, уже приехала во Всеволод. Я обязательно ей напишу и сообщу про дочь. Надеюсь, ее это образумит и вернет в лоно семьи. А вот где же Пряников? Полагаю, вам стоит зайти в бар «Одинокий пират» на улице Саши Черного. Возможно, Сергей завис там. — Завис больше, чем на сутки? — усомнилась я. — Не исключено. Это бар его брата. ---------- 26. Последняя глава 26. Последняя глава Артем ждал в коридоре, и едва я вышла из кабинета директора, накинулся на меня: — Ну что? Он к тебе приставал? Я только хмыкнула. Приставал, да только не ко мне! — Ты знаешь бар «Одинокий пират»? Никопольский считает, что Пряников там. — Конечно, знаю. Самое злачное место в нашем городе. — Ну тогда неудивительно, что ты о нем знаешь, — поддела я. — А о чем вы так долго разговаривали? — допытывался Тёма. — Ну так… Про любовь. И родственные связи. Я не планировала скрывать правду от Артёма, но хотела сначала сама всё обдумать и переварить. И вот пока автобус вез нас на улицу писателя Саши Черного, которую в народе иронично прозвали улицейСаши Белого, я и переваривала то, что услышала от директора. Пряников, конечно, мудак, но ситуация у него — не позавидуешь. Сначала Артём отобрал у него половину роли и оказался успешнее у зрителей. Потом жена бросила перед самым Новым годом. Вот почему на нашем мини-сабантуе тридцать первого декабря он был такой угрюмый. Но это всё равно не повод оставлять дочку одну. Неужели он такой безответственный? Бар «Одинокий пират» располагался недалеко от лодочной пристани. Это был мрачный ангар из темного кирпича, который, как рассказал Артём, использовался когда-то для хранения рыбацких лодок. В просторном темном зале, освещенном лишь настолько, чтобы видеть бутылку пива на своем столе, сидело всего несколько человек, а точнее — смутно очертанных фигур. Пройдя мимо них и дойдя до самого дальнего угла, мы увидели Пряникова. Актер сидел, полуразвалившись на стуле и закинув ноги на другой стул. Он был лохмат, небрит, плохо пах и смотрел сквозь нас заплывшим отрешенным взглядом. На столе перед ним стояла гряда рюмок и переполненная пепельница. — Сергей Витальевич, — произнесла я. — Пора ехать домой. Дочка ждет. Артём молча поднял его и, оперев на своё плечо, потащил к выходу. Пряников тоже молчал и не сопротивлялся, и вскоре даже начал идти самостоятельно, шатаясь и натыкаясь на столы. Тёма поддерживал его за локоть. В такси Пряников по-прежнему молчал, пялясь в одну точку. Молчал и в лифте своего подъезда. Лишь когда мы втащили его в квартиру 237, которая до сих пор стояла открытой, он вдруг спросил: — Зачем вы меня сюда привели? — Потому что у вас есть дочь, которую вы оставили одну. — Где она? — В театре, но скоро вернется домой. Как вы могли так надолго уйти? О чем вы вообще думали? — Я думал… — пробормотал он, как-то вдруг собравшись и сфокусировав взгляд, будто придя в себя. — Я думал о том, что провалился. Да, я провалил эту чёртову роль. И эту чёртову жизнь. Всё, чем я жил… Всё пошло к хренам собачьим. А я просто мразь и бездарность! — Вы не бездарность, — строго сказала я, решив не оспаривать первое утверждение. — Просто роль Трубадура не для вас. Вы и по возрасту уже не подходите, и поёте не очень. А в других спектаклях вы прекрасно играете. И это не только моё мнение. Все считают, что вы великий актер. — Илга, ты серьёзно? — удивился Тёма. — Защищаешь этого мудака после всего, что он тебе сделал? — Я не защищаю, — возразила я. — Просто я за правду. И справедливость. Он же правда совсем не бездарность, ты сам видел! Артём приложил руку к сердцу и почтительно поклонился Пряникову: — Согласен с товарищем помрежем. В роли Деда Мороза вы были превосходны. Намного лучше Тётина. — Тётин — Дед Мороз⁈ — расхохотался Пряников. — Не смешите меня, дети! * * * Жена Пряникова вернулась в тот же день. Про их дальнейшие отношения мне неизвестно, но, полагаю, Никопольский был прав, и семья рано или поздно вернется к обычной жизни. Дочку на время зимних каникул забрала бабушка. Пряникова из театра уволили, но оформили прилично — «по собственному желанию». И спустя пару месяцев его эффектное, гладко выбритое лицо появилось на афише Театра Комедии в пьесе А. Островского с говорящим названием «Красавец мужчина». Артём все новогодние каникулы играл Трубадура, и эта пьеса с большим отрывом победила и «Красную шапочку» Театра комедии, и «Щелкунчика» Театра кукол. Зам таки добился своего и поднял цену билетов на пятьдесят рублей. А нам с Артемом выдали благодарности, которые заняли свое место на стенах гримерок среди бесчисленного множества похожих дипломов и грамот. Однажды режиссер вызвал нас обоих на беседу. — Всё у вас хорошо, молодой человек, — обратился он к Артёму. — Есть фактура, харизма, задатки. Но надо учиться! Не думайте, что гитара и смазливая мордашка заменят вам актерское образование! — Я и не думаю, — сказал Артём. — Вот и не думайте! Думать потом будете, когда выучитесь. Ну, а ты чего? — перевёл он взгляд на меня. — Что я? — вскинулась я. — «Трамвай „Желание“ хочу поставить, бубубу!», — передразнил он меня. — И что дальше? — А что дальше? — совсем запуталась я. — Тоже учиться надо! На режиссерское поступать. Или ты думала, тебя так просто в режиссеры возьмут? За красивые глаза? — Я так не думаю, — насупилась я. — Но разве туда реально поступить? Говорят, конкурс сумасшедший. — Нереально! — тут же по обыкновению согласился Василий Степанович. — Желающих — стада! И получше вашего есть! — Так что же делать? –совсем опешили мы. — В Ярославле есть училище. Это от нас недалеко, ну вы сами знаете. Там ректор мой приятель. Только не мечтайте, что я буду за вас хлопотать! Или думаете, если со мной знакомы, так вас по блату и пропихнут? — Да не думаем мы! — хором простонали мы. Мы вообще до этого разговора ни о чем таком не думали. — Просить за вас не буду, а подготовиться помогу. Выберем отрывки подходящие, басню, стихи, все разучим. Актеры наши с этюдом помогут. Всё реально! Хотя и нереально, конечно. В смысле сложности. Но учиться всё равно надо. Я ведь, знаете, уже немолод. — Неправда, — возразила я. — Может, и неправда, — охотно согласился Василий Степанович. — Говорят, скоро люди будут жить сто пятьдесят лет. А если в криокамере заморозиться, то можно и тысячу протянуть. Так что в масштабе вселенной я еще юнец. Но театру нужна свежая кровь! Свежие идеи, свежие формы. Новаторство, энергия, задор! А я что-то подустал. Да и шутка ли, столько лет в таком темпе пахать? Я жену свою вижу голой только во сне! Ну куда это годится? — Никуда! — хором поддержали мы. — Про чужих жен вообще молчу… Тётин покосился на Маргариту, которая процокала мимо на каблучках, одарив нас обворожительной улыбкой. Режиссер уныло вздохнул. — В общем, Вобладрату нужен второй режиссёр. Я не говорю, что тебя примут! Но кандидатура будет рассмотрена. После получения соответствующей корочки. Да и актёры молодые нужны, — Василий Степанович вновь обратил взор на Артёма. — Хоть у нас их и так как собак нерезаных. Актеров в стране переизбыток! Но хоть убей, никто не играет на гитаре. Да и поют неважно. В Москве еще да, а во Всеволоде не найти. А поющий актер иногда очень нужен. Мне очень нравится современная музыка, хоть я ее и не слушаю. И я выступаю за смешение жанров и направлений в искусстве: музыкальные спектакли, театральные концерты… Да и фактура у тебя хорошая. Подкормить бы только немного… Но это с возрастом само приходит, даже больше, чем надо. Ну так что молчите, молодежь? — Я бы очень хотела поступить на театральный, — взволнованно произнесла я. — Если получится, это будет просто… чудо! — Я тоже, — сказал Артём. — Чудеса в театре — дело обыденное, — кивнул Тётин. — Но учтите, вкалывать придется как лошадям на галерах. Сначала надо поступить. Потом не вылететь с первого курса. Потом диплом получить. А потом — работать, работать и еще раз работать. Посвятить театру всю жизнь. Всю, вы слышите? Не кусочек, не часы, установленные графиком, а всю! — Я, в целом, не против, — сказал Артём. — Но с одной оговоркой. Если надо пахать так, чтоб не видеть Илгу голой, то я не согласен! Категорически. — Илгу? — Режиссер задумчиво оглядел меня с ног до головы и решил пойти на компромисс. — Ладно, Илгу можно. Но о других бабах даже не мечтай! — А кто мечтает о других бабах⁈ — подкинулась я. — Никаких других баб! Все помыслы — только об искусстве. * * * После этого разговора мы шли по улице, держась за руки, и Артём пел мне серенаду Трубадура: Ночь пройдет, наступит у-у-утро ясное! Знаю, счастье нас с тобо-о-ою ждёт! Я смеялась. Прохожие оборачивались на нас и тоже улыбались. Солнце ярко светило и переливалось искрами на снежных сугробах. Вдруг Тёма остановился и замолчал. — Ты чего? — спросила я. — Знаешь, почему я тебя люблю? — Почему? — Потому что ты настоящая. Не играешь роль, как всякие там. — Я тоже тебя люблю, — сказала я. — И даже не знаю, почему. Так и закончилась эта история. И началась новая. КОНЕЦ ----------