Глава 1

В кабинете несколько секунд было очень тихо. Я спокойно потягивал кофе, не глядя на главу рода Лопухиных. Он не требовал от меня доказательств, не упорствовал. Он давал моим словам осесть достаточно глубоко, чтобы я не ринулся в атаку сразу.

Кофе, кстати, оказался неплохим. Крепким, в меру сладким, с нужной ноткой жареных зёрен, но без гари — ровно то, что по душе мне лично. Лопухины действительно подготовились к моему визиту. По крайней мере, изучили мои вкусы.

Глава рода приготовился говорить, и я специально зажёг глаза целительским пламенем. Чтобы он понимал, что я увижу, если он решил соврать.

— К сожалению, исполнитель мёртв, ваше сиятельство, — проговорил Алексей Максимович. — И уже довольно давно. Савелий Сергеевич был нашим лучшим специалистом по тонким воздействиям. Но возраст убивает всех, даже самых лучших. Ваша матушка была последней, с кем он работал.

Я внимательно следил за ним и сейчас видел, что Лопухин говорит правду. Или свято в неё верит, настолько, что принимает за истину. Реакции организма можно подделать внешне, но не когда тебе просвечивает мозг человек, который его и собирал из обломков.

— Удобно, Алексей Максимович, — поставив чашку на блюдце, заметил я. — С трупами легко спорить — мёртвые не могут возражать против ваших слов.

— Понимаю, как это выглядит, ваше сиятельство, — склонил голову Лопухин. — И понимаю, почему вы нам не доверяете. Но я могу предоставить оригиналы документов, где представитель Шереметевых обсуждал с Савелием Сергеевичем тонкости этого заказа. К своему стыду также признаюсь, что изначально хотел назвать одного из тех, кто предал меня, мёртвую паршивую овцу, на которую можно повесить почти всё. Но потом поднял архив Савелия Сергеевича и нашёл документы, подтверждающие правду. После этого скрывать её стало бессмысленно.

Что ж, я видел, что он ответил честно. И от этого становилось только тяжелее.

Одно дело, когда тебе выдают виновника, которому ты можешь со спокойной душой отомстить. И совсем другое, когда мстить уже некому. Да, Лопухины по-прежнему виновны, но это уже не та вина. Впрочем, это не значило, что я закончил с Алексеем Максимовичем.

— Вы уже были главой рода? — после короткой паузы спросил я.

Он мог бы попытаться оправдаться тем, что ещё не знал всех тонкостей, что не вошёл в силу, как первый в роду. Но Алексей Максимович прекрасно понимал, что я увижу ложь, а потому, даже если бы хотел, не смог бы соврать. Просто чтобы сохранить свою жизнь.

— Был, — подтвердил тот. — И предвосхищая ваш следующий вопрос, я знал об этом заказе, и что его приняли. Но исполнение шло через другую ветвь Лопухиных, и тогда мне было выгоднее не спрашивать, чьими руками он работает. Поэтому я и говорю с вами, ваше сиятельство, вы спасли мне жизнь. И я буду предельно честен — в то время в семье Лопухиных был сложный период, когда мне приходилось бороться за место главы. Не так, как в момент, от которого вы меня спасли, но политически…

Он замолчал, давая мне осознать окончание фразы за него. В другой жизни я бы не понял, что именно Алексей Максимович сделал, чтобы преодолеть этот момент слабости. Но я уже восемнадцать лет живу в мире аристократов и дворян, так что прекрасно представляю, что хотел сказать глава Лопухиных.

— Вам нужны были Шереметевы, чтобы удержаться на плаву?

— Именно, — кивнул Алексей Максимович. — Юрий Петрович дал мне достаточно веса в роду Лопухиных, чтобы я встал у руля так крепко, как только возможно. Понимаю, что это не снимает с нас вины, но так и было.

Я погладил край чашки пальцем.

— Почему воздействие не спало со смертью Савелия Сергеевича? — уточнил я.

— Потому что ментальная магия не похожа на другие, ваше сиятельство. Она самоподдерживающаяся. Если менталист вложил в голову цели нужные мысли или эмоции — дальше они воспринимаются человеком, как собственные. Другой менталист может снять воздействие, но результаты влияния всё равно останутся. Конечно, многое зависит ещё и от предрасположенности цели к определённым воздействиям.

— То есть?

— Убедить алкоголика, что он может выпить ещё стаканчик, не сложно. А вот заставить человека сделать то, что ему изначально не свойственно — тут нужна очень тонкая работа. Нельзя сказать храбрецу, что теперь он трус. Его организм работает иначе. И там, где трус застывает в силу химической работы органов, нервной системы и прочих факторов, храбрец всё равно рвётся навстречу угрозе.

Я кивнул, давая понять, что услышал. За время разговора я так ни разу и не моргнул, продолжая освещать кабинет зелёным пламенем целительского дара.

— С матушкой было так же?

— Да, Савелий Сергеевич потратил на работу несколько суток, — подтвердил Алексей Максимович. — Ему потребовалось посетить больше семи приёмов, где присутствовала Анастасия Александровна, чтобы закончить систему, которую он потом активировал и больше не оказывался рядом с вашей матушкой. Отложенный запуск произошёл позднее, поэтому никто не связал происшествие с нами. Искали не в том временном окне.

Он говорил всё это не спокойно, хотя голос не дрожал. Я улавливал его страх не только взором, но и по запаху. Тело главы рода Лопухиных держалось на одной только воле. Алексей Максимович прекрасно понимал, что стоит мне только пожелать, и он не просто умрёт. Нет, хозяин этого кабинета доподлинно знал, что я оставляю людей калеками, которые неспособны управлять собственными телами.

И это его пугало.

— Ваш дар так и не вернулся? — спросил я.

— Нет, — совершенно спокойно ответил глава рода менталистов. — Мы уже подтвердили сами. Участки мозга, которые вы восстановили мне, как простецу, отвечали за дар к менталистике. Однако там уже ничего нельзя было сделать — яд был направлен именно на них, специальная отрава против менталистов. Теперь я обычный человек и ничем не могу вам навредить. В каком-то смысле это даже похоже на месть, хоть вы и не желали тогда со мной расправиться.

И я почувствовал лёгкое облегчение. Он всё ещё был виноват в том, что позволил члену семьи взять заказ на мою мать. Но он уже получил часть своего наказания. Часть, но не значит, что всё. Не значит, что я прощу двадцать лет мучений собственной матери просто потому, что Алексею Максимовичу стало чуточку неудобнее управлять кланом Лопухиных.

— Я жду от вас документы, Алексей Максимович, — допив кофе, объявил я. — Потом мы вернёмся к разговору.

Он кивнул, и когда я уже начал подниматься, глава рода Лопухиных бросил мне фразу, как гранату под ноги:

— Я не могу снять воздействие на вашу матушку, ваше сиятельство. Но Василий может.

Я остановился на середине движения и снова опустился в кресло.

— Что это изменит?

Он сложил руки на столешнице.

— В случае Анастасии Александровны исчезнут установки на отсутствие амбиций к власти и влиянию. Исчезнет блокировка желаний сблизиться с людьми, с которыми ей ранее казалось невозможным поддерживать отношения. Личность останется нетронутой, но постоянное давление будет убрано. И Анастасия Александровна сможет жить дальше.

Я прекрасно понял, ради чего он это предлагает и почему выбрал именно этот момент. Потому что если я соглашусь… Нет, если матушка согласится, долг Лопухиных перед Корсаковыми станет намного меньше. А значит, вероятно, я не стану убивать всех, и род менталистов выживет.

— Это будет решать матушка, Алексей Максимович.

— Разумеется, ведь вы не глава рода Корсаковых, — легко согласился тот. — А речь идёт о том, чтобы сознательно подпустить к себе менталиста из семьи, которая однажды уже повлияла на вашу матушку. Такие вопросы не решаются за пять секунд. Но предложение остаётся на столе.

Он поднялся со своего кресла, всё ещё опираясь на трость. Я не стал комментировать это представление. Мне его показная травма не мешала. А Лопухин, похоже, просто привык ходить с тростью.

Глава рода открыл один из шкафов у стены и вытащил оттуда пухлую папку. Старую, но хорошо сохранившуюся. Внутри было настолько много листов, исписанных от руки, что Алексей Максимович с трудом удерживал её пальцами.

— Это первая часть архива Савелия Сергеевича, ваше сиятельство, — объявил он, кладя передо мной документы. — Остальное будет доставлено из его личного родового имения через трое суток. Как вы понимаете, я не храню все личные записи каждого родственника, тем более умершего почти полтора десятилетия назад.

Я кивнул, всё ещё не глядя на папку, а Лопухин вытащил ещё одну из ящика стола.

— А здесь информация по вашему отцу, ваше сиятельство, — пояснил Алексей Максимович. — Василий хотел отдать вам именно её в качестве платы за моё спасение. Я же считаю, что вы имеете право знать в любом случае. Тем более что Владимир был не просто так выбран в качестве супруга для вашей матушки.

Это известие зацепило меня ровно так, как он рассчитывал. Намёк был услышан, и несмотря на всю мою ненависть к донору спермы, который дважды оплодотворил нашу матушку, пока она была одурманена, я прекрасно понял, что Лопухин имеет в виду.

Раньше я считал, что он просто мудак, который воспользовался шансом, чтобы оплачивать свои долги. А теперь выходит, что он такая же жертва, как и наша мать. И по крайней мере взглянуть на него сейчас может быть не такой уж плохой идеей.

— Его специально сделали таким?

— Как и у многих больших кланов, у Лопухиных было много людей, которых держали под контролем, чтобы использовать в нужный момент именно тот тип человека, который будет нужен для работы. Просто мы использовали для контроля другие методы.

Я кивнул, не показывая своего отношения.

— В таком случае поговорим через три дня, Алексей Максимович.

Дамский салон «Пастила» .

Екатерина Владимировна прибыла первой. Это она узнала совершенно неожиданно, но ничуть не обиделась. Маргарита Ивановна встретила её лично и тут же увела по завешанным кисейными полотнами коридорам в отдельную кабинку.

— Как же я рада тебя видеть, Катя! — сообщила Ростова, обнимая Корсакову. — Сто лет никуда не выбирались. Пока посидим вдвоём, ещё должны девочки приехать, к нам присоединиться.

Екатерина Владимировна кивнула, не скрывая улыбки.

— Я и сама рада выбраться, — поделилась она. — А то у меня дома то бесконечные уроки, то бесконечная бытовая суета. Устала уже, если честно, становиться хорошей девицей из благородной семьи. Так теперь ещё и графский титул прибавился, а это новый слой этикета, совсем другой гардероб…

Она махнула рукой, одновременно жалуясь на сложности жизни и в тот же момент напоминая, что Корсаковы получили титул. Маргарита Ивановна уловила этот намёк и улыбнулась чуть ярче.

Удивительно, но жизнерадостная младшая Корсакова действительно была её подругой. Да, младше, да, немного инфантильной. Но какой благородной девице когда мешала инфантильность? Тем более что в каждой женщине, даже ещё маленькой, должна быть своя изюминка.

— Как я тебя понимаю, Катя, — кивнула Ростова. — Меня вот дедушка взялся учить политике. И, честно тебе признаюсь, лучше бы я ещё раз окончила гимназию. Столько всякой информации в голове нужно держать, что я порой думаю, не бросить ли всё и не выскочить замуж за первого встречного.

Они негромко посмеялись. Потому что обе прекрасно понимали — ни одна, ни вторая не собирается бросать то, чем занялись. А немного кокетства никому не повредит.

— Кого ты ещё пригласила? — уточнила Екатерина Владимировна.

— Никитину, Стародубцеву, Строганову, — легко перечислила Маргарита Ивановна. — Не хочу набирать лишних людей, от них нужно постоянно прятаться и ждать удара в спину в самый неудачный момент. Ты вот слышала, что Козловская недавно была сфотографирована в момент, когда открывает рот, чтобы кусочек шоколадного торта съесть?

— Так она там торт ест⁈ — прыснула от смеха Корсакова. — А выглядит так отвратительно, я её даже не сразу узнала.

— Конечно, торт-то обрезали, — подтвердила Ростова. — И главное, что выложила это фото её дорогая подружка, Танечка.

На секунду Екатерина Владимировна застыла.

— Серьёзно? За что?

— Козловская у Пеньковской мальчика увела на балу, — отмахнулась Маргарита Ивановна. — Один танец всего, и они вроде как помирились между собой. А потом Пеньковская тайком сделала снимок, и это фото теперь летает по всей сети, и его не вырвешь оттуда уже никаким образом. Так что никаких посторонних сегодня, только хорошая компания девиц, которым я доверяю лично.

Корсакова кивнула чуть медленнее. Она прекрасно осознавала, что ей необходимо выходить в люди после похищения. Что она не может всю жизнь просидеть дома, прячась от мира. Но пока что в толпы на приёмах и балах её не тянуло. А вот такая камерная встреча вполне годилась для возвращения в социум.

Да и действительно усталость от постоянных тренировок и обучения магии накапливалась. А универсальный маг не то же самое, что целитель, который может сутками бегать свежим без отдыха и сна, на одном даре.

Они заказали себе по клубничному коктейлю, к нему воздушные пирожные, сладкие ровно настолько, чтобы хотелось запить вкусненьким, но при этом не терпким. И пока ждали заказ, успели обсудить практически всех знакомых.

Екатерина Владимировна ощутила себя уже вполне отдохнувшей. И в этот момент подъехала Инна Витальевна Никитина.

— Ваше сиятельство, — обратилась она первой к равной по титулу. — Рада видеть.

Младшая Корсакова поднялась из-за стола и коротко обняла её.

— Просто Катя, как раньше, — ответила гимназистка.

— Инна, как раньше, — с улыбкой отозвалась Никитина.

Обе поцеловали воздух у щеки, и только после этого Инна Витальевна повернулась к Ростовой.

— Маргарита Ивановна, благодарю за приглашение.

— Мне приятно, что вы сочли возможным его посетить, ваше сиятельство, — отозвалась та. — Садись, Инна, мы уже заказали на всех.

Графиня обвела взглядом стол, как будто только сейчас его заметила. И села со стороны Ростовой. Специально, чтобы не превращать половину стола в аристократическую. А так остальным будет комфортно, и никто не почувствует себя отделённым титулом. Иначе получилось бы дворянки против аристократок, а так была видимость равенства благородных девиц.

— Простите, что опоздала, — ничуть не извиняющимся тоном произнесла она. — Всё никак не могла выбрать, в чём прийти. Впрочем, в последнее время это становится проблемой для всех благородных дам. Сезон заканчивается, новинок нет, а всё, что уже отгремело, будет выглядеть повторением, и кто-нибудь обязательно решит, что Никитины обеднели. Такая морока.

Ещё одна колкость за столом к тем двум, которые ранее выложили друг другу Корсакова и Ростова. Чтобы перебрать даже только достойные коллекции, нужно потратить огромные деньги, и раз Инна всё уже переносила, значит, у Никитиных действительно нет проблем со средствами, и к тому же графиня настолько популярна, что успела за лето надеть каждое из платьев.

— И не говори, — поддержала её Екатерина Владимировна. — Но я уже видела каталоги на осень. Там будет несколько интересных идей.

— Откуда?

— У моего преподавателя универсальной магии дочь работает в модном доме, — махнула вилкой над пирожным Корсакова. — Так что я уже кое-что присмотрела. Так, исключительно для себя.

Глаза второй графини за столом загорелись настоящим азартом.

— Ты же поможешь подруге?

Ростова беззвучно улыбнулась уголком губ, который был незаметен со стороны Никитиной. Она прекрасно понимала, что их короткий союз мог распасться после того, как Анастасия Александровна отказала Виталию Владиславовичу. И сейчас Инна делает то же, что и сама Маргарита Ивановна — входит в круг сестры будущего императора.

— У меня есть несколько эскизов, которые можно показать, — легко кивнула Екатерина Владимировна, с таким видом, как будто не понимала подоплёку разговора.

Но Ростова не обманывалась. Катя уже была не той девчонкой, которую Миронов мог похитить. Теперь перед ней сидела молодая, но очень талантливая волшебница. И пока никто не знал, насколько сильна Екатерина Владимировна, все вокруг будут думать о ней в неправильном ключе.

Потому что универсальная магия не только дар, но и определённый тип мышления, позволяющий с ней работать. Прежде младшая Корсакова пренебрегала своим врождённым талантом, но теперь, когда начала его применять, это была совсем иная девица.

— Я с радостью посмотрю, — с благодарностью склонила голову графиня Никитина.

И вечер продолжился.

Глава 2

Кремль, личные покои её императорского высочества .

Екатерина Юрьевна вошла к дочери в простом домашнем платье. Естественно, таковым оно было только для членов правящего рода. Потому что на нём хватало и драгоценных камней, и золота, не всякая аристократическая семья позволяла себе такие наряды, а для государыни это был наряд для передвижения по крылу рода.

Дарья Михайловна сидела в кресле, поджав одну ногу под себя, и разбирала служебные документы. Волосы наследницы престола были влажными после душа и лежали на плечах, придавая ей совершенно неделовой вид. Простая блузка и муслиновая юбка дополняли образ.

Её императорское величество машинально отметила, как её дочь выросла. Сейчас перед Екатериной Юрьевной была не её маленькая девочка, какой она видела Дарью до последнего момента. Нет, даже с мокрыми волосами, в простой одежде, в этой легкомысленной юбке — это была наследница престола.

То, чего Железная Екатерина так боялась, стараясь оградить единственного ребёнка от слишком раннего взросления, случилось именно потому, что императрица пыталась от этого уйти.

Её императорское высочество отложила ручку, которую до этого вертела в пальцах, и впервые взглянула на мать.

— Я слушаю.

И всё. Никаких «здравствуй, мама», никакого «добрый вечер». Только холодное, ледяное «я слушаю», в котором слишком явно звучали нотки самой Екатерины. Те самые, благодаря которым она после гибели мужа стала Железной. И теперь перед ней, поджав под себя ногу, сидела её молодая копия.

Только в отличие от самой государыни её дочь не была трусихой.

— Я пришла поговорить, — объявила Екатерина Юрьевна.

— Говори.

— Не нужно общаться со мной так, будто я прокажённая, Дарья Михайловна. Я всё ещё твоя мать и государыня.

Наследница престола улыбнулась.

— Конечно, ваше императорское величество. Чего изволите приказать, ваше императорское величество? — абсолютно ледяным тоном спросила она. — Выберете мне нового жениха, потому что этот вам уже не нравится? Постойте, ваше императорское величество, но вы ведь с самого начала хотели, чтобы Иван Корсаков лишь изображал моего фаворита. Но не стал супругом, верно?

— Ты слишком молода, чтобы понимать всё, что происходит на самом деле.

Дарья Михайловна кивнула, отчего её влажные волосы уронили несколько капель воды на блузку.

— Именно поэтому я научилась читать документы, ваше императорское величество, — проговорила наследница престола. — В них написаны факты. Вы же сами определили меня служить в прокуратуру. Удивительно, что в ней нашлись достойные преподаватели, которые решили, что раз наследницу престола прислали к ним, значит, нужно учить на совесть.

Каждое слово, которое она говорила, каждое подчёркнутое «вы» царапало императрице сердце. Но она не подавала вида. Слишком много лет Екатерина Юрьевна провела в Кремле, чтобы показывать кому-либо свои истинные чувства.

Дарья Михайловна взяла паузу — ровно столько, сколько было нужно для одного вдоха.

— И вот что открыли мне факты, — продолжила наследница престола. — Все победы Железной Екатерины, вся эта замечательная легенда о том, как вы остановили развал страны… Всё это оказалось результатом действий других людей, который вы просто приняли, потому что вам так было удобно.

— Это и есть власть.

— Это трусость и присвоение, — возразила Дарья Михайловна. — Вы, ваше императорское величество, не отдавали приказов, люди сами делали то, что были обязаны. А вы просто приходили на расчищенную другими дорогу и делали вид, будто добилась результата сами. Корсакову околдовали? Ой, это папочка постарался, а я ни при чём. Долгоруковы борются за будущее Российской империи, устраняя сепаратистов? Хорошо, я постою рядом, побуду знаменем.

— В тебе говорит злость, Даша.

— Да, чёрт возьми! — Дарья Михайловна вскочила на ноги, и её голос сорвался на крик. — Да, я злюсь, мама! Потому что всю свою жизнь я считала тебя настоящей героиней, а ты оказалась трусихой. Думаешь, я хотела власти⁈ Думаешь, мне была нужна корона и титул императрицы⁈ Да в гробу я всё это видела, я бы с радостью осталась украшением у твоего престола. Но ты как начала свою карьеру с предательства и трусости, так и продолжала всё это время. И теперь я должна взять всё в свои руки, потому что все остальные варианты ещё хуже!

Её императорское величество не сделала попытки оправдаться. Потому что поняла, что дочь нашла больше, чем дело Корсаковой. И теперь все грехи Железной Екатерины летели ей в лицо из уст собственного ребёнка. Повзрослевшего, но всё ещё ребёнка.

— Скажи, мама, — уже без крика, но с полным яда голосом заговорила наследница престола, — когда твой отец застрелился, что ты на самом деле почувствовала: боль от смерти близкого или облегчение, что теперь тебе не придётся брать ответственность за его ошибки?

Этого государыня уже не выдержала.

— Он был моим отцом, Даша.

— А я — твоей дочерью. И это ничего не меняло, ты всё равно выбирала собственное удобство.

Дарья Михайловна упёрлась руками в столешницу и свесила голову. Влажные волосы упали, скрывая её лицо. И наследница престола произнесла уже совсем лишённым эмоций голосом:

— Уйди, пожалуйста, мам. Иначе я наговорю того, от чего нам обеим станет ещё хуже. Мы поговорим с тобой обязательно. Просто…

— Не сейчас, — договорила за будущую государыню Екатерина Юрьевна.

— Да.

Её императорское величество направилась к выходу и только в дверях обернулась.

— Я хочу, чтобы ты помнила. Я всё равно буду тебя любить, Даша, — произнесла она. — Даже если ты больше не позволишь мне быть твоей матерью.

Не дожидаясь ответа, Екатерина Юрьевна покинула покои дочери. И только поэтому не увидела, как на стол и документы падают первые слёзы наследницы престола.

Иван Владимирович Корсаков .

— Я приму его предложение, — озвучила своё решение матушка вчера вечером.

Я не стал переспрашивать, уверена ли она. Мы не в дешёвой мелодраме, здесь глава рода приказала, остальные исполняют. Пусть я и люблю матушку, это не значит, что я стану оспаривать её авторитет. Не после того, как она объявила, что не позволит обходить себя, как с ней поступали вот уже двадцать лет.

Да и потом, Василий мне должен, он не станет нам вредить сейчас. Не потому что я такой наивный доверчивый идиот, нет, всё гораздо прозаичнее и приземлённей. Потому что Василий Алексеевич Лопухин прекрасно понимает, какое наказание ждёт его клан, если наследник главы решит как-то повлиять на нас с матушкой.

Опять же, это в восемнадцать Анастасия Александровна могла быть лёгкой целью для чужой магии. Но теперь, когда её дар развился, он будет защищать её просто по факту своего существования и мощи. А это значит, что у меня будет время оборвать жизнь Василия Алексеевича при малейшем сигнале от матушки, что что-то пошло не так.

Оставлять процесс без контроля — глупость. Лопухиным доверять нельзя, и мы оба это понимали. Если что-то пойдёт не так, я вырежу их всех до единого, а потом просто найду других менталистов. Если тут целый клан народиться успел, в других местах тоже могут быть, надо только поскрести чуть более усердно.

Но это будет не сегодня, естественно. А потому на сегодня я воспользовался кое-какими старыми навыками, чтобы организовать вечер. И для кое-кого это станет приятным сюрпризом.

Семён остановил автомобиль перед проходной в корпус целителей, и я выбрался наружу. Утреннее солнце было спрятано за густыми облаками, по прогнозу обещали сильные ливни с грозой, но настроение у меня было хорошим.

Все тревоги и переживания отступили на второй план, потому что у меня сейчас было дело, которое спасёт жизни людей. А значит, я на своём месте.

Метёлкин встретил меня уже у стойки администраторов. Коротко кивнув, он сразу пошёл навстречу с двумя планшетами в руках.

— Доброе утро, Иван Владимирович, сегодня у нас Чумаковка, — объявил мой куратор. — И начнём мы с приятного. Лептоспироз в тяжёлой форме. Почки в кашу, печень на последнем издыхании, сосуды дырявые. Всё как положено.

— И вам утро доброе, Всеволод Серафимович, — принимая свой планшет, ответил я.

— Весь день там будем. До последнего клиента, как в хорошем ночном клубе, — усмехнулся Метёлкин. — Машина уже ждёт.

Императорский госпиталь особо опасных инфекций имени графа Михаила Петровича Чумакова был, как ясно из названия, местом только для инфекционных заболеваний. Для простецов подобные места всегда были клоакой, из которой можно вытащить целую кипу диагнозов, просто постояв рядом с открытым окном. Для целителей — всего лишь не самая приятная картина.

Машина корпуса тронулась, стоило нам с Метёлкиным только пристегнуться. Дежурный водитель рулил уверенно, плавно и не заставляя автомобиль раскачиваться, как корабль в шторм. Так что мы с Всеволодом Серафимовичем могли воспользоваться возможностью, чтобы распределить пациентов в порядке очерёдности.

После Коралловой это стало некой традицией.

— Итак, с лептоспирозом ясно, — проговорил Метёлкин. — Выбирайте второго, Иван Владимирович.

Я кивнул и прошёлся взглядом по списку. Госпиталь обладал внушительным размером, а потому спокойно вмещал сотни пациентов на регулярной основе. Однако нам отдавали только один корпус, и я видел рабочую заметку от матушки — в других корпусах будут работать другие целители.

То есть нам не нужно спасать абсолютно весь госпиталь, только маленькую часть. Сорок шесть пациентов. Раньше это бы показалось огромным числом, а сейчас просто полезная нагрузка и тренировка контроля.

— Менингококковая инфекция, — озвучил я.

Всеволод Серафимович кивнул одобрительно.

— Хороший выбор. Некроз пальцев, отёк мозга. Вы самую мякотку хотите за утро отработать?

— Люди страдают, — пожал плечами я. — Молниеносное течение опасно.

Куратор принял мой комментарий без эмоций.

— Что ж, следующего выбираю я.

Так наш день и начался.

Корпус целителей .

Кортеж Долгоруковых подъехал к месту службы графа Корсакова без помпы. Со стороны должно было казаться, что наследница престола просто приказала остановиться именно здесь по своим причинам. Не было ни торжественной встречи администрации целителей, ни ковровой дорожки с ограждением. Автомобиль, везущий будущую государыню, просто встал напротив проходной.

Дарья Михайловна выглянула наружу сквозь капли воды на бронированном стекле. Сквозь мутноватые следы сперва проступила мужская фигура в униформе целителя, затем она приобрела черты Вани. И сутки, которые вчера завершились разговором с её императорским величеством, сразу же стали легче.

Дверцу граф открыл легко, охрана ему не препятствовала. Дарья Михайловна посмотрела на своего будущего жениха и не смогла удержаться от улыбки.

— Ваня, — первой выдохнула она.

Он выглядел немного осунувшимся после тяжёлого дня, но это не делало его слабым. Наоборот, придавало мужественности. Чуть заострившиеся черты лица, аккуратная линия подбородка и те самые спокойствие и уверенность во взгляде зелёных глаз, что так покорила её на первой встрече.

— Даша, — улыбнулся в ответ он, прежде чем в одно движение оказаться рядом на сидении.

Его пальцы мгновенно оплели её руку, в одно касание отодвигая всё плохое, что преследовало наследницу престола целые сутки. Тепло его ладони было таким приятным, таким уютным, что на секунду её императорское высочество ощутила желание прижаться к нему крепче, чем можно было бы позволить.

И не отпускать больше никогда.

— Как прошёл твой день? — спросила она лишь только для того, чтобы не подчиниться этому желанию.

— Много пациентов, — чуть наклонив голову, но не сводя с неё своего взгляда, ответил Иван.

А потом поднял её руку к губам и поцеловал каждый палец по очереди. Автомобиль успел за это время тронуться с места, но Дарья Михайловна даже не обратила на это внимания. Она знала, что Ваня не стал бы просто так просить её о личной встрече, а потому готовилась к неприятному разговору и впитывала их близость всем телом, всей душой. Чтобы запомнить эти моменты надолго.

— Но ты всех спас? — зачарованно глядя в его глаза, тихо уточнила она. — Конечно, ты всех спас.

— Исцелил, — с самым серьёзным лицом, на какое только оказался сейчас способен, поправил он и тут же улыбнулся. — Я скучал. Смотрел на мир и думал о тебе.

От его слов по позвоночнику к голове промчалась волна горячих мурашек. Наследница престола ощутила, как чуть-чуть краснеют щёки. Но не стала прятать свою реакцию, у них было слишком мало моментов вместе, чтобы притворяться.

— Я тоже много о тебе думала, — произнесла она.

— Надеюсь, в твоих мыслях я был так же блистателен, как и во всём остальном? — уточнил он и сразу же добавил: — Впрочем, даже если нет, сейчас я это исправлю.

И не спрашивая разрешения ни словом, ни взглядом, он положил руку ей на затылок, притянул к себе. И поцеловал. Так горячо и нежно, что Дарья сразу же ощутила, как рушится вся наследница престола внутри неё, вся власть и проблемы — всё ушло куда-то далеко, перестало существовать. Осталась только Даша, которую целовал властно и невероятно приятно её Ваня.

Жар поднялся у неё под рёбрами, раскрылся цветком, согревая замёрзшее от неприятных разговоров и мыслей тело. Пробуждая жизнь в той, кто ещё несколько минут назад мрачно смотрел в окно автомобиля.

Как её руки оказались у него в волосах, она и сам не заметила. Просто в какой-то момент ладони чуть сжали их, прошли по скулам, опустились на плечи. Дыхания становилось всё меньше, но она не хотела разрывать поцелуй. И он сам, как и всегда, дал ей вдохнуть, прижавшись лбом к её лбу.

Грудь поднималась резко и глубоко, возвращая Дарью на землю. Она не спешила открывать глаза, чтобы это чудесное время не закончилось. И он, будто читал её мысли, взял её за талию, прижал к себе и вновь поцеловал, разжигая пламя, которое уже медленно тлело внутри неё.

Горячие мужские ладони, жгущие даже сквозь одежду, жар его дыхания, костёр, в котором она таяла, как кусок льда. Это был головокружительный коктейль, который не хотелось прекращать пить. Ей казалось, он вдыхал в неё жизнь. И с каждым ударом бешено колотящегося сердца ей хотелось большего.

— Даша.

Она подняла веки, услышав его шёпот, и с удивлением заметила, что его китель уже расстёгнут, а её ладони у него под рубашкой, выпущенной из-под ремня. Мысль о том, что это сделала она и даже не заметила, не ударила, а принесла лишь удовлетворение. И жажду шагнуть дальше.

Именно сейчас, когда она чувствовала под своими ладонями, как колотится его сердце. Как горит его кожа. От взгляда зелёных глаз, в которых безо всякой магии пылало пламя желания. Это было почти смешно, целитель, который мог управлять собственным телом настолько идеально, что способен спорить со смертью, сейчас пылал от её ладоней и поцелуев.

Но смеяться не хотелось совершенно.

— Прости, — ни капли не извиняясь, прошептала она, прежде чем прижаться к его плечу головой.

Именно в этот момент она заметила, что автомобиль движется незнакомым маршрутом. За окном проносились какие-то улицы, которых она не узнавала, вывески, встреченные впервые в жизни.

— А куда мы едем? — шёпотом спросила она.

Ваня обнял её крепче, прижимая к себе, и так же тихо ответил ей на ухо:

— Я подумал, что после всех этих масштабных событий нам с тобой просто необходимо провести время вместе, — сообщил её невозможный мужчина.

Она моментально подумала о том, что организовать такую поездку для человека, который не входит в круг Долгоруковых, должно быть невероятно сложно. Он даже сделала всё, чтобы ей не сообщили о цели поездки!

Имперская канцелярия, гвардия Долгоруковых. Куда бы они ни ехали, он должен был всё подготовить, согласовать время, место, дать время гвардии проверить безопасность площадки. И вот теперь оказывается, что собственная охрана держит интригу. От неё, наследницы престола, скрывают, куда она едет!

Это было настолько невозможно, что хотелось рассмеяться.

— Ты невероятен, — признала она, поднимая глаза на него.

Ваня улыбнулся так, что её сердце вновь затрепетало в груди.

— Да, тебе со мной очень повезло, — ничуть не стесняясь, ответил он. — Пришлось подёргать за ниточки, чтобы всё получилось так, как надо. Полагаю, у тебя нет времени следить за новинками?

— О чём ты?

— Ты моя девушка, Даша. В ресторане мы уже были, в ночном клубе танцевали. Самое время посмотреть кино.

— Ты организовал нам ложу? — уточнила она.

Ваня улыбнулся и поцеловал её в кончик носа с видом победителя.

— Лучше, Даша. Я арендовал кинотеатр.

Глава 3

Исторический дворец купцов Сыромятниковых .

Екатерина Владимировна вышла из автомобиля, когда водитель открыл ей дверь. Лёгкое вечернее платье окутывало её фигуру. Каблуки не делали её слишком высокой, но подчёркивали осанку. Матушка смотрела без особого одобрения, потому что, по её словам, слишком подсвечивали зад, но младшей Корсаковой нравилось.

Анастасия Александровна встала рядом с дочерью и взяла её под руку. Слуга с поклоном поприветствовал их обеих:

— Ваши сиятельства, прошу вас следовать за мной.

Екатерина Владимировна разглядывала невысокий белый дворец, отреставрированный совсем недавно, но в полном соответствии с эпохой. Не было видно ни современных фонарей, ни камер наблюдения. Всё это, конечно же, присутствовало, иначе бы никто не отправил свою молодёжь сюда, но в глаза не бросалось.

И с каждым шагом, который приближал Корсаковых к дворцу, казалось, будто они идут не просто к старому зданию, а перемещаются назад во времени. Любопытный эффект, который производил приятное впечатление и не давил, как обычно происходит со старыми постройками.

— Я не буду с тобой весь вечер, — напомнила глава рода. — Проведёшь время со своими подругами, повеселишься, и поедем домой.

Екатерина Владимировна улыбнулась в ответ.

— Да, матушка.

Вечер, на который они приехали, официально значился как благотворительный. На деле же он был одним из тех мероприятий, где благородная молодёжь смотрела друг на друга внимательнее, знакомилась и общалась. А в это время старшие дамы, сидящие в стороне, делали вид, будто не замечают, как именно складываются новые знакомства.

Екатерина Владимировна знала, что на неё будут смотреть. И это не вызывало у неё страха, как ещё совсем недавно после похищения. Теперь на её лице была улыбка, и её сиятельству не приходилось прилагать для неё усилий. Младшая Корсакова не собиралась становиться удобнее для окружающих.

Она собиралась жить.

Остановившись у высокого стола с вазой тонких печений, она провела пальцами по гладкой ножке бокала и позволила себе улыбнуться. Лимонад был вишнёвый, холодный, с крошечными пузырьками, которые щекотали язык. Платье сидело идеально. Рыжие волосы уложили так, что несколько прядей будто случайно выбивались у висков, хотя над этой случайностью горничная трудилась почти полчаса. В ушах мерцали небольшие серьги с зелёными камнями — не слишком взрослые, но уже и не детские.

Екатерина Владимировна очень хорошо понимала, что выглядит красиво. Раньше ей это просто нравилось, теперь она была почти счастлива.

После коллектора многое стало резче. Музыка громче, свет теплее, сладкое вкуснее, а смех подруг — важнее. Красивые платья, мужские взгляды, возможность выйти в зал и самой выбрать, с кем танцевать, больше не казались естественной частью жизни, которую можно отложить на потом.

Потому что она теперь прекрасно ощутила то, что другие только знают: потом могло не быть.

И именно поэтому Катя хотела жить сейчас. Не бездумно, не глупо, не как идиоты с жаждой взять от жизни всё, а потом подохнуть от запретных удовольствий. Не так, чтобы снова оказаться слабой и беспомощной.

Она слишком хорошо помнила, как пахнет страх. Слишком хорошо помнила, как подгибаются ноги, когда понимаешь: никто не успевает, а сама ты не умеешь ничего.

Теперь она училась магии, аристократическому этикету, защите, внимательности. Тому, где заканчивается улыбка и начинается угроза. Но учиться жить она тоже собиралась.

— Ты улыбаешься так, будто уже придумала какую-то глупость, — вставая рядом, заметила Маргарита Ивановна Ростова.

Подруга сегодня была в тёмно-вишнёвом платье. Не слишком броском, но настолько идеально подобранным, что ему и не требовалось быть вычурным, чтобы привлекать внимание окружающих.

— Почему сразу глупость? — возмутилась Корсакова.

— Потому что умные решения ты обычно так не встречаешь, — подходя к ним, мягко сказала Инна Витальевна Никитина.

Графиня Никитина стояла вполоборота к залу, держа бокал двумя пальцами, будто он был не напитком, а частью композиции. В светло-сером платье с серебряной вышивкой она выглядела старше своих лет, спокойнее и недосягаемее. Инна могла одним взглядом заставить собеседницу вспомнить, что титул — это не украшение, а оружие, если его правильно держать.

С другой стороны стола уже подходила Александра Борисовна Строганова.

Екатерина Владимировна пока ещё не до конца понимала, как правильно относиться к Строгановой — слишком мало они друг друга знали. Александра Борисовна была вежлива, внимательна, даже дружелюбна, если это слово вообще подходило к этой девице, будто закованной в самую тяжёлую броню на свете.

Строганова принадлежала к тем, кого называли в шутку ультраправыми, а всерьёз охранителями. Александра Борисовна была из тех семей, где девочкам с детства объясняли, что честь рода не обсуждают, а врагов не переубеждают, если рядом в руках достаточно крупный калибр.

Сегодня Строганова была просто гостьей, как и остальные, и это нравилось Корсаковой, потому что здесь никто из них не мог сказать: «В моём доме». Сегодня в особняке купцов Сыромятниковых все стояли на одной земле, под одним светом и под надзором одних и тех же старших.

— Я ничего не придумала, — ответила Екатерина Владимировна, прежде чем сделать глоток лимонада. — Пока.

Ростова фыркнула.

— Вот это «пока» меня и тревожит.

Корсакова уже собиралась ответить, но в этот момент музыка сменилась. Не резко, без объявления, просто скрипки взяли новый ритм, и зал чуть оживился. Молодые люди, до того стоявшие группами, начали расходиться, приглашая девиц.

И тогда в поле зрения Екатерины Владимировны попался Андрей Васильевич Смирнов.

Он стоял у колонны с искренней улыбкой на лице, слушая Павла Сергеевича Оболенского. И выглядел так, будто этот вечер был устроен лично для его удовольствия. Высокий, широкоплечий, светлый, с той самой нахальной уверенностью, которая у одних мужчин превращалась в хамство, а у других — в обаяние.

Катя помнила Смирнова ещё по гимназии. Андрей Васильевич тогда смотрел на неё открыто, с удовольствием, не притворяясь слепым, как подавляющее большинство старших гимназистов. Он мог отпустить шутку, говорил комплимент так, чтобы окружающие услышали и улыбнулись. Мог любоваться настолько ярко, что Корсакова чувствовала себя красивой не потому, что дома её нарядили, а потому что кто-то смотрит и видит.

Но он ни разу не позволил себе лишнего.

Ни разу.

В этом была разница, которую раньше младшая Корсакова понимала умом, а теперь чувствовала кожей. Мужчина мог хотеть понравиться, восхищаться, быть шумным, дерзким, даже немного нахальным. Но между «видеть красивую девушку» и «считать, что она тебе что-то должна», лежала граница.

Смирнов эту границу видел, Миронов даже не подозревал о её существовании, пока Иван Владимирович Корсаков не унизил его перед всей гимназией. И после всего случившегося это делало Андрея Васильевича не просто красивым молодым человеком. Это делало его безопасным.

Тем, рядом с кем можно было выйти на паркет и не думать каждое мгновение, где его руки, что он позволит себе после танца и не придётся ли потом улыбаться сквозь отвращение, потому что зал смотрит.

Смирнов тем временем поклонился Малюковой.

Варвара Григорьевна была высокой, темноволосой, с гладкой причёской и лицом, на котором мягкость появлялась только тогда, когда могла кого-нибудь унизить без прямого нарушения приличий. Даже не вращаясь в одних кругах, Екатерина Владимировна оказалась информирована о Малюковой настолько, что стоять рядом с ней не хотелось.

— И эта здесь, — едва не сквозь зубы выдала Строганова. — Принесли же черти.

Всё это было сказано настолько искренне, что могло бы показаться, будто у Александры Борисовны имеются личные счёты к сопернице. Но на деле всё было куда глубже.

Потому что Малюковы были противоположностью Строгановых. Либеральные семьи любили говорить о свободе, особенно когда были уверены, что свобода закончится ровно там, где начинаются их собственные желания. Ратовали за то, чтобы дворяне и аристократы становились ближе к простонародью. Но сами почему-то так никогда не поступали.

Варвара Григорьевна тем временем приняла приглашение Смирнова с улыбкой, и они вышли на паркет.

Екатерина Владимировна смотрела за тем, как они двигаются. В ней не было ни капли ревности, просто не к чему было ревновать. Андрей Васильевич не принадлежал Малюковой, как и кому бы то ни было в этом зале. Но танцевал он хорошо, не идеально, зато делал это с таким удовольствием, что вокруг становилось веселее.

Корсакова допила лимонад.

— Не смотри так, — тихо, почти на ухо произнесла Ростова.

Екатерина Владимировна обернулась к подруге и уточнила с интересом:

— Как?

— Слишком честно, — пояснила Никитина, стоя рядом. — Смотри так, будто тебе всё равно.

Корсакова не удержалась от улыбки.

— Но мне не всё равно, — возразила она.

Инна Витальевна чуть подняла бровь.

— Екатерина Владимировна, вы намерены принять приглашение Андрея Васильевича, если он подойдёт? — уточнила графиня.

Кривить душой не было смысла. А потому младшая Корсакова ответила быстро и максимально честно:

— Да.

— Разумно, — неожиданно поддержала Строганова. — Смирнов не трус, не болтун и не подлец. Для первого возвращения в танцевальный зал выбор грамотный.

Сказано это было так сухо, что Катя не сразу поняла, что её только что подбодрили. А когда осознала, то почувствовала к Александре Борисовне внезапную благодарность.

Танец закончился. Смирнов проводил Варвару Григорьевну к её кругу, поклонился и что-то сказал. Малюкова улыбнулась, пока её подруги в количестве трёх совершенно одинаковых на первый взгляд девиц весело хихикали, гадко изображая кокетство.

Екатерина Владимировна отметила это машинально и тут же отвлеклась, потому что Смирнов повернулся, и на мгновение их взгляды встретились.

Андрей Васильевич улыбнулся так широко, будто только что нашёл в зале именно то, что искал. Он сказал что-то стоящему рядом Оболенскому, отмахнулся от него и направился прямо к столу, где стояли Корсакова и её подруги.

Сердце у неё ударило чуть быстрее, и к щекам прилила кровь. В этот момент Екатерина Владимировна позавидовала брату и матушке. Целители могли в совершенстве владеть собственным организмом, а у неё так не выходило.

Смирнов остановился перед ней и поклонился ровно настолько низко, насколько следовало перед молодой графиней.

— Ваше сиятельство, — произнёс он, и в глазах у него смех искрился ярче хрусталя. — Позвольте пригласить вас на танец?

Ростова молчала, давая подруге принять решение самой. Графиня Никитина смотрела спокойно. И только Строганова чуть заметно кивнула, будто подтверждая: да, можно.

Корсакова поставила бокал на стол.

— С удовольствием, Андрей Васильевич.

Его ладонь была тёплой, сильной и очень аккуратной. Смирнов не пытался изображать воздушное создание, которое боится коснуться девицы. Он вёл уверенно. Но пальцы лежали именно там, где должны были лежать, не ниже, не крепче, не дольше, чем позволял танец. И когда музыка подхватила их, Катя вдруг поняла, что улыбается уже без всякого контроля.

Жить было хорошо.

Паркет скользил под туфлями, свет кружился вместе с залом, рядом смеялся Андрей Васильевич, рассказывая что-то о том, как Оболенский пытался спорить с музыкантом о темпе и был разбит в пух и прах одним взглядом первой скрипки.

— Вы опасно веселы сегодня, Андрей Васильевич, — заметила младшая Корсакова.

— А вы опасно прекрасны, Екатерина Владимировна, — ответил на это Смирнов.

— Это официальный комплимент? — приподняв бровь, уточнила она.

— Что вы, ваше сиятельство? — возразил он с видом оскорблённой невинности. — От чистого сердца сестре моего одноклассника.

Екатерина Владимировна рассмеялась, и Смирнов улыбнулся в ответ, после чего чуть изменил шаг, уводя её от другой пары. Сделал это легко, без суеты, не притягивая её к себе сильнее нужного. Корсакова заметила и это, ещё раз подтверждая, что с ним действительно было безопасно.

— Иван Владимирович знает, что вы здесь? — спросил Андрей Васильевич.

— Разумеется, — ответила та.

— И не приказал окружить зал артиллерией?

— Только лёгкими орудиями, — посмеялась Екатерина Владимировна. — Тяжёлые оставили дома. Матушка сочла, что для благотворительного вечера это чрезмерно.

— Рад слышать, что глава рода Корсаковых умеет проявлять милосердие, — дипломатично ответил он.

— Иногда.

Танец закончился слишком быстро.

Смирнов проводил её обратно, поклонился, сказал, что был счастлив, и почти сразу оказался перехвачен Оболенским и ещё двумя молодыми людьми. Через несколько секунд Андрей Васильевич уже смеялся у другой колонны. Его жизнерадостность как будто передалась младшей Корсаковой, и это радовало больше, чем просто танец.

Она успела только взять новый бокал лимонада, когда Малюкова с подружками подошла к их компании.

Не одна Варвара Григорьевна, разумеется. Сначала Малюкова, рядом с ней Софья Кирилловна Бестужева, чуть позади — Елена Матвеевна Руднева и Полина Аркадьевна Каверина. Четыре девицы остановились напротив четырёх девиц у стола, и младшая Корсакова внезапно ясно увидела расстановку, будто кто-то начертил её на полу.

Слева — они. Справа — Корсакова, Ростова, Никитина и Строганова.

Весь зал уже смотрел в их сторону, отмечая конструкцию начинающегося противостояния между правыми и левыми прямо посреди благотворительного вечера.

Варвара Григорьевна улыбалась.

— Екатерина Владимировна, — с преувеличенной заботой в голосе произнесла Малюкова, — надеюсь, вы не сочтёте моё замечание неуместным. Всё-таки вы только входите в серьёзный свет, и некоторые вещи лучше понимать до того, как они начнут вредить вашей репутации.

Та всё ещё пребывала в хорошем настроении, но поставила бокал обратно на стол уже в полной готовности бороться. Если придётся — даже с магией. Она слишком хорошо знала настоящий страх, чтобы путать его с девичьей ядовитостью.

— Говорите, Варвара Григорьевна, — фирменным тоном Анастасии Александровны, от которого дрожали подчинённые и вытягивались по струнке сильные мужчины, произнесла младшая Корсакова.

Малюкова чуть склонила голову.

— В вашем возрасте непосредственность может быть очаровательной, правда. Но только до тех пор, пока не начинает выглядеть поспешностью. Особенно в отношении молодых людей, которые уже уделили внимание другой даме.

Ростова медленно повернула голову, как будто рядом с ней внезапно заговорило дерево. Инна Витальевна не изменилась в лице. Строганова посмотрела на Малюкову так, будто мысленно уже взводила винтовку.

Корсакова же вдруг ощутила удивительную ясность. Прежде она могла бы растеряться, начать объяснять, что ничего такого не имела в виду и Смирнов сам к ней подошёл. Что это был всего лишь танец, что она не хотела никого обидеть.

Но сейчас у неё даже мысли такой не возникло.

— То есть, — совершенно спокойно произнесла Екатерина Владимировна, — вы сейчас пытаетесь сказать, что Андрей Васильевич ваш жених?

Улыбка Малюковой на мгновение застыла, а сопровождающая её Софья Кирилловна чуть прищурилась.

— Екатерина Владимировна, — мягко произнесла Варвара Григорьевна, — вы хотите начать наше общение с конфликта.

— Вы сами подошли ко мне и моим подругам, — она обвела девиц рядом с собой рукой, — с видом, как будто идёте не говорить с девицей, а на войну.

Она услышала тихий выдох Маргариты Ивановны, и этот звук заставил Екатерину Владимировну улыбнуться. А вот Малюкова уже не выглядела ласковой.

— Какой резкий вывод, — приподняв подбородок, вставила Руднева.

— Зато точный, — усмехнулась Инна Витальевна.

— Я всего лишь напомнила, что в обществе существуют правила, — сказала Варвара Григорьевна. — Молодая девица не должна бросаться в каждый танец только потому, что кавалер красив и достаточно любезен, чтобы не отказать.

Вот теперь удар стал почти прямым. Формально всё ещё было достаточно прилично. Но Корсакова услышала всё: мелкая, глупая, доступная. Из тех, кто радуется любому взгляду и потому сама виновата, если о ней подумают плохо.

Внутри Екатерины Владимировны поднялось пламя. Малюкова наверняка рассчитывала на слёзы, но пробудила лишь злость.

— Андрей Васильевич пригласил меня на танец сразу после вас, Варвара Григорьевна, — произнесла Корсакова. — Видимо, ему настолько понравился танец с вами, что он поспешил ко мне, чтобы смыть из памяти вас как партнёршу.

Полина Аркадьевна Каверина тихо ахнула. Не искренне, а ровно так, чтобы это услышали окружающие, продолжавшие следить за происходящим. И, разумеется, старательно слушающие, что говорят, как и с какими лицами.

— Как смело, — проговорила Руднева. — Впрочем, новые графские семьи часто принимают смелость за отсутствие меры.

Инна Витальевна наконец поставила свой бокал на стол. Стекло звякнуло едва слышно, но почему-то именно этот звук заставил нескольких стоявших поблизости гостей обернуться.

— Елена Матвеевна, — произнесла Никитина, — если вы желаете обсудить графские семьи, выбирайте выражения точнее. Здесь их больше одной.

Варвара Григорьевна улыбнулась.

— Она говорила не о вас, ваше сиятельство, — попыталась ответить Малюкова.

— Тогда тем более выбирайте выражения точнее.

Ростова сместилась на полшага вперёд — так, чтобы встать рядом с Корсаковой, а не вполоборота к ней.

— Варвара Григорьевна, — мягко, с тщательно отмеренной ленцой в голосе проговорила Маргарита Ивановна, — вы так уверенно рассуждаете о девицах, которые борются за мужское внимание, что невольно хочется уступить вам слово как специалисту.

У Малюковой дрогнули ресницы.

— Маргарита Ивановна, как всегда, предпочитает грубость остроумию.

— Нет, — с вежливой улыбкой произнесла Ростова. — Просто я называю вещи своими именами. Для семей с деньгами, — она особенно выделила это слово голосом, — это такая же привычка, как для вас искать спонсоров на очередное платье прошлого сезона.

Малюкова сверкнула глазами от ярости, но возразить ничего не успела. Откуда ни возьмись вдруг появился Смирнов в компании ещё семи молодых людей. Диалог был окончен так быстро, что для тех, кто не знал, могло бы показаться, что его и вовсе не было.

— Я что-то пропустил? — остановившись рядом с Екатериной Владимировной, спросил Андрей Васильевич.

Ростова отвернулась, пряча улыбку и принимая приглашение от одного из компаньонов Смирнова. Инна Витальевна посмотрела на музыкантов и вложила ладонь в руку другого. Оболенский склонился перед Строгановой, и Александра Борисовна оценила его взглядом, как будто рассматривала через прицел, но всё же смилостивилась.

Корсакова же смотрела на Андрея Васильевича. Красивого, живого, безопасного и совершенно ни в чём не виноватого.

— Ничего важного, Андрей Васильевич, — ответила она. — Просто вечер оказался интереснее, чем ожидалось.

— Это хорошо или плохо? — не сводя с неё взгляда, уточнил он.

— Это жизнь, — улыбнулась Екатерина Владимировна.

Смирнов на секунду замер, будто не ожидал такого ответа. А затем на его губах появилась живая и смелая улыбка.

— Тогда позвольте надеяться, что следующий танец тоже станет её частью.

Корсакова протянула ему руку.

— Позволяю.

Когда они снова вышли на паркет, особняк уже смотрел на неё иначе.

Екатерина Владимировна чувствовала это спиной. Взгляды правых, левых, умеренных, любопытных, завистливых, сочувствующих и тех, кто просто рад был увидеть чужое столкновение. Ещё недавно ей могло бы стать неловко.

Сейчас её это вообще не волновало. Потому что музыка зазвучала, Смирнов уверенно повёл её в первый шаг, и младшая Корсакова мгновенно почувствовала, что всё случившееся не испортило вечер.

Это сделало его настоящим.

Здесь были свет, музыка, паркет, подруги за спиной, противницы впереди.

И собственная рука в ладони мужчины, которому она доверила ещё один танец, а не свою судьбу.

Глава 4

Москва. Иван Владимирович Корсаков .

О том, что случилось на благотворительном молодёжном приёме, я узнал раньше, чем приехал домой со свидания с Дашей. На телефоне загорелось имя Смирнова, и я взял трубку.

— Добрый вечер, Андрей Васильевич, — первым поздоровался я.

Понятно, что звонил бывший одноклассник не просто так.

Нельзя было сказать, что мы поддерживали тесное общение, чтобы он просто мне позвонил без причины почти в половину одиннадцатого вечера. Да и я помнил, что видел его имя в списке приглашённых на благотворительный молодёжный приём, куда матушка должна была отвезти Катю.

Так что сложить два и два было нетрудно. А потому я внутренне приготовился к новому витку вероятных проблем. Это меня могли побояться тронуть, особенно после покушения прямо после встречи с её императорским высочеством. Но Катя-то другое дело…

— Вечер добрый, Иван Владимирович, — ответил он и тут же добавил, оправдывая моё настроение: — Сегодня на приёме кое-что случилось, я решил, что тебе следует знать.

Манера порой соскакивать с общепринятой формы общения Андрея Васильевича на более близкую меня совершенно не удивляла. Уже то, что он меня не просто по имени назвал, можно сказать, символ, что звонок действительно важен.

— Я слушаю, — сохраняя спокойствие, отозвался я.

И вместо того, чтобы начать с существенного, Смирнов, как и всегда, решил устроить небольшую разминку.

— На приёме я танцевал с твоей сестрой…

— Любишь ты опасность, Андрей, — посмеялся я.

Понятно, что он поступил так специально, чтобы разрядить обстановку после объявления темы. Смирнов прекрасно меня знал, как для постороннего человека, а потому мог без проблем предугадать, что тема сестры будет в любом случае напряжённой. Отсюда и его грубые, местами совершенно неуместные шутки.

— Не будь она твоей сестрой, ты бы сам с ней на каждом мероприятии танцевал столько раз, сколько получится, — ничуть не испугавшись, выдал Смирнов. — Но проблема в том, что перед этим я танцевал с Малюковой. А ты знаешь Варвару Григорьевну, какой она человек. Не пригласить я её не мог — у наших семей сейчас современный проект по указу Кремля. Так что я отплясал положенное приличиями и пошёл к Екатерине.

— Владимировне, Андрей, — даже не подумав скрывать недовольства старшего брата, которому рассказывают о достоинствах его младшей сестры, поправил я. — Екатерине Владимировне.

— Да-да, я так и сказал, — тут же подхватил мой бывший одноклассник. — В общем, после танца с графиней Корсаковой я отошёл пообщаться с другими гостями, а Малюкова со своей группировкой решила словесно напасть на твою сестру. Екатерина Владимировна была не одна, с ней Ростова, графиня Никитина и Строганова отражали атаку. И должен признать, когда мне доложили, как держалась Екатерина Владимировна, я понял, что был прав, когда говорил, что рыжие девицы самые…

— Андрей, — с лёгким рыком в голосе прервал его я.

Он не смутился ни на грамм. Но это уже было совершенно привычно.

Нельзя сказать, что, пока мы учились, он не давал Кате прохода, но каждый раз, когда она оказывалась рядом, он неизменно был учтив, красноречив и вёл себя, как кот вокруг закрытой крынки сметаны. Собственно, только это его спасало от моего гнева — Кате нравилось, что мой одноклассник её замечает, как девушку, и при этом не переходит границ дозволенного.

А теперь он с ней пляшет на приёмах, Дон Жуан московского разлива.

— В общем, понятно, что я был только поводом, и там всё пошло уже почти всерьёз, — продолжил Смирнов. — Крови, конечно, не было. Но ты не хуже меня знаешь, Иван, как девушки любят свои драки в грязи, чтобы от соперницы не осталось ни мокрого места, ни репутации. Мне пришлось срочно собирать молодых людей и растаскивать всю восьмёрку на танцы. Но всё же имей в виду, пожалуйста, что это не Екатерину Владимировну хотели прилюдно унизить, а младшую Корсакову, которая приближена через тебя к наследнице престола и при этом открыто входит в правый круг.

Мне потребовалась пара секунд, чтобы собраться с мыслями. Всё-таки свидание с Дашей в пустом кинотеатре, где пара молодых и желающих друг друга людей уделяли больше внимания поцелуям, чем кино, накладывало свой отпечаток, да и Смирнов умел расшатать мне нервы как раз потому, что знал меня достаточно долго.

— Спасибо, Андрей Васильевич, я не забуду, что ты помог, — совершенно серьёзно проговорил я. — Дальше всё прилично было?

— Я пригласил на второй танец её сиятельство, и всё было отлично, — заверил меня бывший одноклассник. — Дальше я уж наглеть не стал, хотя очень хотелось. Но без разговора с родителями после третьего танца не обошлось бы. Но я тебе честно скажу, Иван, если бы я знал, что у меня есть шанс…

— У тебя его нет, — мгновенно отозвался я.

— Что ж, стоило попытаться, — посмеялся в ответ Андрей Васильевич. — Хорошо, о главном я тебе сказал. Приятного вечера, Иван Владимирович.

Он первым положил трубку, и я откинулся на спинку сидения.

Матушка не стала мне об этом рассказывать в срочном порядке, а значит, всё оставалось в рамках. И переживать больше, чем нормально для старшего брата, не стоило. И, если честно, меня не столько волновала история с Малюковой, сколько тот факт, что Смирнов сказал о шансах.

Они уже были дома, когда я приехал. Заходить к матушке я сразу не стал, если бы она хотела со мной поговорить прежде, чем мы с сестрой встретимся, слуги бы передали. А так я поднялся на жилой этаж и остановился у дверей Катиных покоев.

Ударив пару раз костяшками пальцев по косяку, я дождался ответа:

— Заходи!

Толкнув створку, я прошёл внутрь и сразу же нашёл сестру взглядом. Взгляд моментально вычленил важные моменты: как закрыто окно, как висит вечернее платье, брошенное на небольшой диван. Даже валяющиеся в художественном беспорядке каблуки.

Катя сидела в кресле свободно, раскинув руки на подлокотники, уже в домашних бриджах и розовой майке. На её лице ещё оставалась аккуратная косметика, но всё равно становилось ясно с первого взгляда, что из вечернего образа Екатерина Владимировна уже вышла. И сейчас передо мной тот же рыжий огонёк, который совсем недавно мог прибегать ко мне ночью, чтобы не спать в одиночестве после очередного кошмара.

— Дай угадаю, тебе Смирнов звонил? — сразу же спросила Катя.

Я усмехнулся и сел в кресло напротив.

— Звонил, — подтвердил я. — Но если честно, я думал начать этот разговор намного мягче.

— Поздно, — отмахнулась сестра. — Я уже не маленькая, чтобы меня надо было готовить к фамилии Андрея Васильевича отдельным вступлением. Ты всё никак не простишь ему, что рыжие женщины в постели самый огонь, да? Ну, знаешь, Ваня, не все же такие сухари, как ты. Твой одноклассник просто пошутил, а ты с тех пор его не любишь. Что в тебе только Дарья Михайловна нашла?

Я улыбнулся и не стал отказываться от удовольствия рассказать сестре новую информацию.

— Я арендовал для нас двоих кинотеатр, договорился с Долгоруковыми, чтобы это осталось тайной от наследницы престола, и при этом гвардейцы всё проверили на несколько раз, — пояснил я. — Так что могу тебя заверить, дорогая сестрица, Дарья Михайловна прекрасно знает, насколько романтичным я могу быть.

Катя посмотрела в сторону окна, с расслабленной улыбкой переживая воспоминания о приёме. Не нужно было быть менталистом, чтобы прочесть это в её голове. Первый выход в свет после долгого перерыва, и сразу и кавалер подходящий, известный и безопасный, и конфликт с новыми знакомыми. Замечательная, в чём-то даже романтичная история, если бы не одно но.

Это была моя сестра.

— Андрей Васильевич рассказал тебе о том, что на приёме был маленький конфликт двух политических групп? — спросила Катя. — Четыре на четыре, практически по старой русской традиции стенка на стенку.

— Он использовал более выразительные слова, — усмехнулся я. — И очень хвалил тебя за стойкость и характер. Я в целом не одобряю его подхода, но в одном он был совершенно прав — тобой можно гордиться.

Сестра усмехнулась и покачала ногой в воздухе. Её взгляд практически незаметно изменился, становясь собраннее и злее.

— Он сказал, что остановил вас, — продолжил я. — Пока разговор ещё не перестал быть светским, и вы не вцепились друг другу в волосы из-за политики. Хотя я и уверен, что следующие несколько ночей Андрей Васильевич только об этом и будет думать перед сном.

Катя коротко посмеялась.

— Значит, Смирнов понял, что он был только поводом?

— Понял, — подтвердил я. — Дурак бы не понял, а он, увы, не дурак.

— Хорошо, — вздохнула младшая Корсакова. — Я и сама надеялась, что он догадается. Но всё-таки Андрей Васильевич иногда так убедительно изображает человека, которому в мире интересны только танцы, шутки и собственное отражение в женских глазах, что хочется проверить.

— Собственное отражение в женских глазах? — переспросил я.

Катя склонила голову набок, внимательно разглядывая меня.

— Не делай такое лицо, Ваня, — цокнув языком, проговорила она. — Ты учился с ним и прекрасно знаешь, что Андрей Васильевич неприлично красив, знает об этом и активно пользуется.

— К сожалению, знаю, — со вздохом подтвердил я.

— И что девицам он нравится, — с какой-то садистской улыбочкой продолжила сестра.

— Увы, и это мне известно, — пришлось кивнуть мне. — Хотя я бы предпочёл прожить без этой информации.

Катя рассмеялась, не удержавшись.

— В твоём «к сожалению» слишком много старшего брата, Вань, — заметила она. — Как после этого вести с тобой серьёзные разговоры?

Я пожал плечами, прежде чем ответить.

— Ну давай вернёмся к серьёзным темам. Мы все знаем Малюкову, — произнёс я. — Так что меня удивляет не то, что у тебя с подругами вышел конфликт. Меня удивляет, почему её до сих пор не убили. Варвара Григорьевна всегда была крайне неприятной особой. Она тебя обидела?

Катя мотнула головой.

— У неё бы не получилось, — заявила сестра. — Для девицы из высшего общества она слишком легко читается. В чём мы, кстати, её и убедили всего парой метко брошенных фраз. Подружки у неё тоже оказались не слишком умными, раз полезли к нам без подготовки.

Я улыбнулся, наблюдая за ней, слушая, как она рассуждает.

Выросла девочка, чёрт возьми.

— Я поблагодарил его, — заметил я.

Катя чуть склонила голову, на её лице появилась лёгкая улыбка. И вот это заставило меня напрячься всерьёз. Ещё не хватало, чтобы Андрей Васильевич действительно стал любовным интересом моей сестры. Он же через постель половины столицы протащился, там клейма ставить негде!

— Правильно, — выдала сестра. — Он поступил умно и аккуратно. Если бы вмешалась распорядительница вечера или кто-нибудь из старших дам, это стало бы происшествием. Если бы подошли мужчины и начали выяснять, кто кого обидел, стало бы ещё хуже. А танцы… — повела плечом младшая Корсакова. — Танцы всё делают приличным. Даже отступление.

— Ты говоришь так, будто сама собиралась сделать то же самое, — усмехнулся я.

— Я собиралась закончить разговор словами, после которых Малюкова вынуждена была бы уйти первой, — пожав плечами, с самым невинным видом сообщила она.

— И получилось бы?

Катя посмотрела на меня с лёгким оскорблением.

— Ваня, — с осуждением в голосе произнесла она.

— Глупый вопрос, — кивнул я. — Ладно, раз ты всё прекрасно понимаешь, тогда должна понимать и другое.

— На самом деле она пришла проверить, можно ли меня поставить ниже, — легко кивнула сестра. — Новая графиня Корсакова, пережившая похищение. Сестра Ивана Владимировича, который слишком быстро стал заметен. Дочь Анастасии Александровны, которую после титула уже нельзя удобно не замечать. Девица, стоящая рядом с Ростовой, Никитиной и Строгановой. Ещё и связанная с кругом Дарьи Михайловны. Для Малюковой это был вообще не танец, а раздражение на ножках.

— И ты решила ударить первой, — усмехнулся я.

— Нет, — отрезала Катя. — Я решила не позволить ей выбрать, в чём меня обвиняют, а это разные вещи. Малюкова хотела, чтобы я начала оправдываться. Никогда Малюкава не будет решать за меня ничего. Кто она такая?

Я прекрасно знал этот тон. Именно им Анастасия Александровна Корсакова говорила со своими подчинёнными перед тем, чтобы ломать их об колено.

— Вижу матушкину школу, — заметил я. — У вас одинаковый голос, когда вы общаетесь вот так, как ты сейчас.

— Я была в хорошем настроении.

— После двух танцев со Смирновым? — уточнил я.

Я прекрасно понимал, что Малюкова и весь этот политический гадюшник важны. На самом деле важны для нас. Но под всем этим сидело другое — совершенно братское, нелепое, живое. Я просто не мог не представлять Смирнова, обнимающего мою сестру.

И, естественно, Катя всё прекрасно поняла.

— Ты боишься, что я влюблюсь в Андрея Васильевича, — констатировала она.

— Не боюсь, — выставив ладони, ответил я. — Опасаюсь.

Катя откинулась на спинку кресла и впервые за вечер рассмеялась уже совсем свободно. Не светски, не красиво, не так, как смеются в зале под музыку, чтобы не нарушить образ. А по-настоящему, до тёплого щекотания в груди.

— Господи, Ваня! — воскликнула она. — Ты бы видел лицо Смирнова, когда я сказала ему про лёгкие орудия. Он едва не расхохотался посреди танца. Как можно не получить удовольствие от такого вечера?

Я улыбнулся в ответ и, дотянувшись до её запястья, сжал её руку.

— Я рад, что ты получила удовольствие, Кать. Правда, очень рад. Но Андрей… Не тот человек, с которым следует связывать свою судьбу только потому, что его знает твой брат. И меня беспокоит, что он тебе понравился.

Катя не стала отрицать сразу. Она могла бы пошутить, отмахнуться, сказать, что я всё придумал.

— Да, — признала сестра. — Понравился.

Я закрыл глаза на секунду, пережидая бурю внутри. Хотя хотелось сорваться с места и оторвать Смирнову несколько лишних частей тела.

— Катя…

— Не таким голосом, — поспешила возразить младшая Корсакова. — Я не сообщила тебе, что завтра сбегаю с ним венчаться в придворной часовне. Это были просто танцы и необременительное общение. Да, он спас ситуацию, вмешавшись со своими друзьями, но это не значит, что это достаточно. К тому же он красивый.

— Это не достоинство, — ответил я.

— Это ты говоришь потому, что сам красивый и привык не считать это достижением, — обвинительно указав на меня пальцем, заявила Катя. — Ладно, шутки в сторону. Я совершенно серьёзно говорю: Андрей Васильевич мне нравится. Но я не дура, Ваня. Я отличаю удовольствие от решения. Танец от обещания. Безопасность от любви. И восхищение от судьбы.

Я промолчал, позволяя ей говорить дальше.

— Мне понравилось, как он смотрел на меня, — продолжила она. — Понравилось, что он хотел со мной танцевать. Понравилось, что Малюкова едва не треснула от злости. Понравилось, что я ответила ей и не стала прятаться за спины Риты, Инны и Александры. Понравилось, что потом Смирнов вернулся, и я снова пошла танцевать, а не стояла у стола, переживая, кто что подумал. Мне всё это понравилось. И я не собираюсь делать вид, что нет.

Глава 5

Московский особняк графов Строгановых .

Михаил Всеволодович вошёл в покои Александры Борисовны как раз, когда она уже переоделась в домашнее платье. Естественно, не наугад — ему слуги доложили, что уже можно. Выросла племянница из того нежного возраста, когда было прилично входить к ней просто так.

Сейчас красивая девица девятнадцати лет стояла перед зеркалом и яростно чесала волосы щёткой, как будто пыталась выдрать их с корнями и облысеть раньше срока.

Подобное состояние своей младшей родственницы граф Строганов прекрасно выучил. Александра Борисовна поступала так только тогда, когда была настолько раздражена, что могла вспылить слишком сильно. Настолько, что потом всему роду придётся расчехлять пулемёты, чтобы объяснить, как были не правы те, кто обидел юную девицу.

— Я так понимаю, приём прошёл не слишком хорошо? — не став откладывать в долгий ящик, уточнил наследник главы рода. — Чего ты так свои волосы не бережёшь? Что мне потом твоему отцу говорить? «Извини, Боря, не уследил, как Сашка лысеет у меня в доме»?

Племянница фыркнула, но щётку всё же отложила. Несколько выдранных и блестящих в свете лампы русых волосков остались среди щетины. Облокотившись на спинку стула, за которым полагалось как раз сидеть, чтобы служанки помогли привести волосы в порядок, Строганова вздохнула.

— Всё было почти идеально, дядя, — произнесла она. — Мы встретились с остальными, поговорили, и тут явилась Малюкова. Не одна, с подружками своими.

Михаил Всеволодович кивнул, присаживаясь в кресло и складывая руки на подлокотники.

— Так, Бестужева, Руднева, Каверина? — уточнил он.

— Они самые, — подтвердила Александра Борисовна. — Малюкова решила посмотреть, нельзя ли продавить Корсакову.

При упоминании фамилии будущего императора граф Строганов заметно напрягся. Не та сейчас ситуация, чтобы позволять идиотам либеральной фракции раскачивать лодку. Со дня на день Железная Екатерина сложит с себя полномочия. Подобные вещи нужно проводить в максимально благоприятной обстановке.

Очень жаль, что мозгов у некоторых не хватает, чтобы это осознавать. Или же им кто-то приплачивает опять, чтобы раскачать лодку под шумок? Мало Российской империи было Безумного Ивана и резни Железной Екатерины?

— Ты, надеюсь, заступилась за юную графиню? — уточнил Михаил Всеволодович.

Александра Борисовна жёстко усмехнулась.

— Мы все подключились, дядя. Но ты знаешь, — Строганова взяла короткую паузу, заново переживая момент, о котором говорила, — мне кажется, даже если бы нас там не было вообще, Екатерина Владимировна справилась бы сама. Девица настоящий огонь, нечета тем дурам, которых вокруг себя Малюкова собрала.

Граф вздохнул чуть свободнее.

— Ладно, поговорю-ка я с некоторыми людьми. Напомнят Малюковым о приличиях и том, как важно правильно воспитывать своих избалованных девок. А ты молодец, Саша, я тобой горжусь. Правильно Ростова решила вас с Корсаковой свести. Я бы и сам попытался, но ты и без того знаешь, что я деньги Ивану Владимировичу предложил. Он, кстати, за ними так и не обратился.

Александра Борисовна вскинула бровь.

— Гордый?

— Нет, — отмахнулся Михаил Всеволодович. — Он просто не дурак, чтобы хватать всё, что ему предлагают. Когда граф Корсаков возьмёт в руки какой-то реальный проект, которому требуется поддержка, он сразу же вспомнит о нашем предложении. А просто так в долги влезать… Он всё же не настолько сын своего отца.

Александра Борисовна кивнула, не став комментировать. Всё-таки воспитание в роду Строгановых было совсем не таким, как у столичных девиц, с которых сдували пылинки и уверяли, что солнце светит миру из-под их юбок.

Александра Борисовна была умна, образована и умела не только выводить две одинаковые стрелки перед зеркалом, но и пользоваться головой, просчитывая события и людей. А потому слова дяди восприняла серьёзно.

Мало кто не знал историю Анастасии Александровны Корсаковой, которая, отказавшись от борьбы за место императрицы, сделала какой-то сумасшедший выбор. Её супруг, не способный отказаться от игры, спускал деньги с такой скоростью, с какой не каждый аристократ себе может позволить. И долгов в наследство оставил детям и вдове столько, что не всякий бы выдержал.

А Корсакова вытянула. То, что не смогла сама, теперь делал её сын, сближаясь с Дарьей Михайловной Долгоруковой. А его сестра, которая внешне пошла в отца, оказалась настоящей акулой. Стоило Екатерине Владимировне почуять кровь, она бросилась в атаку на Малюкову. Не ища поддержки старших подруг, не боясь говорить так, как и полагается графине с дворянками.

И Александра Борисовна именно сейчас поняла то, что почувствовала на приёме, но не смогла сформулировать.

— Они дети Анастасии Александровны, а не Владимира Елисеевича, — произнесла племянница, глядя на дядю. — Это она научила их выгрызать себе место в жизни. Иван Владимирович возвысил род, сделал Долгоруковых настолько обязанными себе, что теперь у них нет иного выбора, кроме как поженить его с наследницей престола. А Екатерина Владимировна, пережив похищение, стряхнула с себя последнюю невинность. Ей шестнадцать, дядя. И я с удовольствием посмотрю, какой она станет, когда достигнет совершеннолетия. По сравнению с ней что Никитина, что Ростова выглядят бледновато. А вот мы… Этот рыжий огонёк станет прекрасной подругой.

Михаил Всеволодович спокойно кивнул в ответ.

— Значит, не потеряй её, Саша. Анастасию Александровну бросили все, включая других Корсаковых. Не позволь истории повториться.

Александра Борисовна совершенно серьёзно склонила голову перед наследником главы рода.

— Не позволю.

Особняк графского рода Корсаковых. Иван Владимирович Корсаков.

Утро началось совершенно обыденно. Я открыл глаза за несколько минут до будильника, стянул с себя одеяло, которое, к счастью, никто не зачаровывал, и направился в ванную. Это уже было маленькой победой, хотя, разумеется, дело было в том, что сегодня матушка не отправляла Катю меня будить. Иначе универсальная магия опять показывала бы своё превосходство в издевательствах над наивным и добрым братом.

Пока смывал остатки сна, думал не о вчерашнем свидании и не о приёме в особняке Сыромятниковых. Хотя, конечно, пальцы сами собой сжимались, стоило вспомнить, как мы пропустили весь фильм с Дашей, занятые исключительно друг другом. Такие моменты помнишь всегда ярче и дольше, чем любые другие проблемы и бытовые тревоги.

Мысли крутились вокруг Лопухиных и той папки, которую мы с матушкой оба прочли. Анастасия Александровна была главой рода, и решение принимала сама. Хотелось как-то её защитить, но я целитель, а не путешественник во времени, чтобы исправить прошлое. Иначе показал бы всем, насколько глубоко они ошибаются.

Но сейчас оставалось лишь ждать, когда матушка решит пригласить Василия Алексеевича, и быть рядом, чтобы помочь пережить это тяжёлое событие. Только в сказках кажется — брызни мёртвой и живой водой, и всё можно исправить как будто. В реальности, увы, травмирующий опыт никуда не денется. Нельзя просто взять и вычеркнуть двадцать лет жизни.

Закончив с бритьём, я смыл остатки пены и вышел в собственную гостиную. Накинув форму, спустился в столовую и сразу же увидел главу рода за столом. Сейчас она была не матерью двух детей, не вдовой, а женщиной, которая управляет корпусом целителей Российской империи.

Мне даже не требовалось заглядывать в её телефон, чтобы понять: прямо сейчас она за завтраком читает отчёты и доклады подчинённых. И судя по её лицу, ничего хорошего там написано не было.

— Доброе утро, матушка, — первым поприветствовал её я.

— Утро доброе, Ваня, — отозвалась она и отложила телефон, чтобы взглянуть на меня. — Как спалось?

— Прекрасно, — чувствуя некий подвох в вопросе, ответил я, прежде чем сесть на своё место. — Обычно ты не спрашиваешь. Что-то ещё случилось, о чём я не знаю?

Она пожала плечами.

— Не каждое утро мне звонит великий князь, чтобы рассказать о том, как наследница престола бегает по Кремлю, взбодрённая настолько, что её уже даже гвардейцы пугаются, — с улыбкой ответила матушка. — Но шутки в сторону, вы оба взрослые люди, и идея для свидания отличная была. И что ты сумел всё оформить, сохранив для будущей императрицы сюрприз, — достойно уважения.

Такой поток комплиментов явно вёл не к тому, что она закончит словом «Молодец». Впрочем, это нисколько не помешало мне придвинуть овсяную кашу с клубничным вареньем и кусочками дроблёных орехов.

— Почему мне кажется, что сейчас я услышу что-то менее приятное? — напрямую спросил я.

На лице матушки появилась лёгкая улыбка.

— Потому что ты у меня умный, — ответила она и отломила хлеб. — Свидание было замечательным, но в ближайшее время оно вряд ли повторится.

— Великий князь изменил планы наследницы престола? — предположил разумное объяснение я.

— Большой съезд клана Долгоруковых. Тебя уже сегодня выведут на первые полосы, — пояснила матушка. — Как всегда, когда решаются важные государственные вопросы, новостям нужен красивый и простой для народа повод, которым можно переключить внимание населения. Ваше свидание в кинотеатре подходит идеально. Прежде у тебя был образ верного трону героя, теперь из тебя будут делать молодого человека, влюблённого в прекрасную девицу. Настолько, что он без счёта спускает деньги, лишь бы оказаться на пару часов ближе к своему предмету интереса.

Я усмехнулся.

— Аренда была недорогой.

— Для графов Корсаковых? Возможно, — намазывая масло на хлеб, хмыкнула она. — Для большинства дворянских родов — это уже шик. А для простонародья и вовсе не достижимый ход. Ухаживать за своей девушкой так красиво, широко и наглядно, могут себе позволить очень немногие, Ваня. Но это и хорошо, Долгоруковы будут давить на то, что ты даришь Дарье Михайловне то, чего никто не догадался подарить прежде.

— Нормальные личные отношения? — хмыкнул я.

— Я же говорю, ты у меня умный, — улыбнулась матушка. — Дарья Михайловна сейчас будет занята на клановом сборе. Её императорское величество попытается, как и всегда, упрочить свои позиции. А Катю, думаешь, просто так именно вчера решили проверить на прочность?

Я кивнул, понимая, к чему клонит глава рода Корсаковых.

— Пока Долгоруковы заняты внутренними делами, многие решат, что это шанс провернуть свои делишки, — озвучил я.

— И у многих получится, — подтвердила матушка. — Не первый раз подобное происходит. Власть редко может оказаться в двух местах сразу. А сбор клана Долгоруковых проходит чуть ли не раз в десятилетие. Конечно, предпринимаются попытки держать руку на пульсе, но в большинстве случаев что-то кому-то везёт протащить. Ты же понимаешь, если в забеге участвуют сотни человек одновременно, кто-то да проскочит ненаказанным и даже незамеченным.

Склонив голову, я сунул ложку в уже чуть остывшую кашу. Горячую еду я не особенно любил, ещё с прошлой жизни предпочитал в спокойной домашней обстановке комфортную температуру, а не кипяток в глотку запихивать. Это женщины моются при такой температуре, что у мужчин слазит кожа. Мы как-то проще устроены.

— Что ж, я это переживу, — подвёл итог я.

— Мы переживём, — кивнула матушка. — Но вчерашнее событие показывает, что нас уже готовы пробовать на зуб, Ваня. Так что просто будь осторожен. Целителей нельзя вызвать на дуэль, к тому же ты прославился как человек, который может пережить то, что другого бы убило с гарантией. Но прямое насилие — оружие, к которому прибегают слабые. Сильные действуют иначе.

— Ты думаешь, меня будут пытаться подставить?

— Не исключаю, — подтвердила меня она, после чего совершенно буднично добавила: — На сегодняшний вечер я пригласила Василия Алексеевича, на половину девятого. А потому у тебя с Метёлкиным будет не такой напряжённый день, как обычно.

Я не стал мусолить тему. И так всё понятно.

— Буду дома вовремя. И подстрахую.

Как глава корпуса целителей и обещала, день с Всеволодом Серафимовичем у нас был короче. Не сказать, что намного легче, так как мне пришлось дважды исчерпать силы до дна, но в восемь вечера я уже подъезжал к нашему особняку.

Машины Лопухиных пока что не было, но впереди было ещё полчаса, прежде чем наступит назначенный срок. В то, что Василий Алексеевич не явится, я не верил. Слишком высокие риски для этого семейства нанести удар по Корсаковым снова. Теперь у нас на руках были доказательства не только от Дарьи Михайловны, добытые из архивов Долгоруковых, но и записи Савелия Сергеевича, прямо указывающие на вину Лопухиных.

Удивительно на самом деле, как никто не догадался, что они менталисты. Понятно, что все, кому положено, знают. Но сохранить такую тайну в секрете — достойно уважения. Они либо недавно получили такие способности, либо прятали правду от всех дольше, чем я на свете живу.

Это не значило, что я всё простил, или что матушка простила. Но сейчас было важнее снять установленное воздействие, чем перебить всех Лопухиных до единого. И только потом, когда матушка достаточно придёт в себя, можно будет обсуждать, какую именно плату с них потребовать.

Потому что исправления того, что было сделано ими самими, недостаточно. Не когда речь идёт о двадцати годах воздействия, в течение которых жизнь матушки ломалась по чужой воле.

Анастасия Александровна тоже была дома и сама встретила меня. Глаза главы Корсаковых выдавали напряжение, которое она не показывала снаружи. Физически она была совершенно здорова, резерв оставался полным. Так что я сделал единственное, что мог для успокоения матушки.

Обнял её.

— Я буду рядом, мам, — напомнил я. — Как бы ни обернулось, мы с Катей никуда не денемся и в обиду тебя не дадим. Если Лопухины попробуют снова тебе навредить, они кончатся. Это я тебе обещаю.

Матушка промолчала, прижимая меня к себе.

Мы простояли так около минуты, прежде чем она отстранилась и вновь надела на себя маску Анастасии Александровны, главы корпуса целителей и рода Корсаковых. Любящая мать никуда не пропала, она никогда не исчезала до конца. Но сейчас броня, которую большинство людей и воспринимало, как настоящую Анастасию Александровну, скрыла личные переживания от посторонних.

Вряд ли, конечно, это защитит от чтения мыслей со стороны Василия Алексеевича. Я пока всё ещё слишком мало знал о местной магии, чтобы всерьёз рассуждать о том, как одной только моей воли и желания не подчиниться может хватить, чтобы противостоять менталисту. Никакой магии дружбы здесь не было, чтобы плевать на чужие силы. Но и всерьёз драться с Лопухиными пока что не было смысла.

Мы устроились в гостиной и молча пили чай, дожидаясь нужного времени. Матушка прекрасно держала себя в руках, сказывались годы практики. Сперва делать вид, будто стать матерью-одиночкой с огромными долгами не страшно. Затем строить карьеру в возрасте, когда все остальные уже давно отслужили положенный срок и уже либо имеют достаточно высокую должность, либо строят счастливую семью. А потом бой за каждый день, чтобы обустроить меня и Катю в лучших из возможных для нас условий.

Наконец, охрана доложила о прибытии автомобиля Лопухиных. Матушка не дёрнулась, не стала нервничать. Она спокойно допила чашку чая, поставила её на блюдце и поднялась, чтобы поприветствовать гостя. Лопухин он или нет, она была главой рода, к которому прибыл представитель другой благородной семьи.

Двери в гостиную раскрылись, впуская Василия Алексеевича. Он сильно изменился с нашей последней встречи. Вместо мальчика, который вот-вот потеряет отца, сейчас порог комнаты переступал молодой мужчина, повидавший кое-что и осознавший, как устроен мир на самом деле.

Тот волшебный ореол будущего государя, которому хотелось доверять, едва не обманувший меня в нашу первую встречу, исчез без следа. И это само по себе вызывало вопрос, было ли впечатление навязанным или Василий Алексеевич просто повзрослел.

— Ваши сиятельства, — поклонившись, как полагается этикетом, проговорил наследник рода Лопухиных. — Добрый вечер.

Матушка чуть кивнула в ответ.

— Приступайте, Василий Алексеевич. Я готова.

Глава 6

Процесс начали не в гостиной, разумеется. Хотя формально и она подходила, но гостевая комната была уже приготовлена людьми рода по приказу матушки.

— Итак, — заговорил Василий Алексеевич, когда мы остались втроём, — ваши сиятельства, я буду вскрывать очень старые установки. Вам, Анастасия Александровна, придётся пережить много неприятных моментов.

— Я уже пережила как-то двадцать лет с этим, один вечер потерплю, — кивнула глава рода Корсаковых.

Однако менталист не стал давать ей возможности оставить последнее слово за собой.

— Для вас будет казаться, что все решения, которые стали результатом работы ментальной магии, ожили заново, — продолжил пояснения Василий Алексеевич. — Не воспоминание, неприятное, но всё-таки пережитое, отболевшее и далёкое. Вы будете возвращаться именно в тот момент, когда установки Савелия Сергеевича Лопухина срабатывали. Это будет больно, жёстко. И, вероятно, вы захотите прервать процесс, но этого делать нельзя, пока мы не доберёмся до самой первой закладки.

Матушка кивнула, а я всё же задал вопрос, который был, на мой взгляд, логичен.

— Почему не отменить сразу сами закладки?

Василий Алексеевич вздохнул.

— Потому что каждая сработавшая закладка самовоспроизводится. Изначальная связка обладает изначально заложенной ещё самим менталистом устойчивостью. Но когда она срабатывает, появляется… — он взял короткую паузу, чтобы объяснить для постороннего, как действует его магия.

В этот момент я прекрасно его понимал. С целителями ровно та же история, понять коллегам друг друга можно легко, а вот рассказать не целителю, да ещё так, чтобы тот действительно осознал — практически невозможно. А учитывая закрытость менталистов, опыта у Василия Алексеевича в таких объяснениях и вовсе кот наплакал.

— … маленький узелок, который остаётся действующим, подпитанным от изначальной связки. И потенциально способный сам стать связкой со временем, если убрать стартовые блоки, — продолжил пояснения бывший будущий император. — Вам лучше прилечь, ваше сиятельство.

Анастасия Александровна спокойно кивнула и стала забираться на кровать. Естественно, ничего с себя снимать она не собиралась, просто ложилась поверх покрывала. В этот момент постель показалась мне слишком мягкой для того, что сейчас будет происходить в комнате.

— Я буду следить за состоянием главы рода, — напомнил я.

Лопухин кивнул, как будто другого и не ожидал.

— Вы же понимаете, Иван Владимирович, что не увидите ничего, кроме результата? — спросил он.

— Это не помешает мне отрезать вам дар и превратить в калеку, если что-то пойдёт не так, — совершенно спокойно ответил я. — Но я надеюсь на благоразумие вашего отца, Василий Алексеевич. Потому что, если сейчас что-то пойдёт не так, род Лопухиных получит не виру. Мёртвые вообще ничего не получают.

Он несколько секунд осознавал мои слова, на губах наследника рода менталистов появилась горькая усмешка.

— Совсем не такими я видел наши отношения, Иван Владимирович, когда мы только познакомились лично.

— Я готова, — уже с кровати произнесла матушка. — Поплакать о несбывшихся ожиданиях сможете позже, Василий Алексеевич.

Он кивнул и встал у её головы. Руки Лопухина замерли у висков Анастасии Александровны, и он решил внести ещё одно уточнение:

— У меня пока не так много опыта работы, как у вашего сына, ваше сиятельство, — проговорил Василий Алексеевич. — Поэтому я буду физически рядом. И, возможно, мне придётся вас касаться, когда мы зайдём глубже.

Ответ был холоден и скуп.

— Приступайте.

Василий Алексеевич бросил на меня последний взгляд, в котором было много всего намешано. И сожаление о том, что всё так вышло, и извинения за то, что его семья сделала с моей. Но ни капли злорадства, ни готовности совершить глупость.

Он, конечно, менталист, но мой взор видел его, как под сканером, и эмоции, готовность сделать всё правильно, волнение перед серьёзной задачей — всё это я читал, как открытую книгу. Ровно так же, как и состояние матушки, собранной, боящейся, но не подающей вида. Она жила с этим двадцать лет. И была готова прожить всё заново, чтобы избавиться, наконец, от оков чужой воли.

— Я начинаю, — объявил Василий Алексеевич, и я увидел холодные голубые щупальца, которые коснулись мозга матушки.

Не магия в чистом виде, я не понимал, что Лопухин конкретно делает, но я чувствовал чужую силу так же, как те заклинания, которые мы с Всеволодом Серафимовичем находили у пациентов. Целителю невозможно было определить воздействие менталиста, но в процессе непосредственной работы всё оказалось доступно.

Матушка на кровати тяжело вздохнула, из-под опущенных век хлынули слёзы. Её сознание верило, что она вернулась в прошлое, и заставляло тело реагировать так, будто всё происходило прямо сейчас.

Обрывки прошлого .

— Анастасия Александровна, с вашей силой, с вашим опытом вы бы стали куда лучшим главой корпуса целителей. Почему вы продолжаете прозябать в моём госпитале? Это ваш шанс, вы же возглавите всю отрасль, сможете навести порядок в Российской империи! Подумайте, Анастасия Александровна, это же как специально для вас созданное место.

Боль. Страх. Не смей просить. Не смей рваться наверх .

Приглашение, подписанное лично великим князем Виктором Павловичем Долгоруковым, выпадало из пальцев на столешницу заведующего госпиталем.

— Нет, я на своём месте.

— Мам, смотри, я получил итоги за год, и это пришло вместе с поздравительной грамотой.

Иван в свои одиннадцать лет протягивал ей два документа — табель за год и гербовую бумагу. Перед глазами расплывался мир от осознания, что в руках её сына — личное послание великого князя с предложением прибыть на бал лучших гимназистов в Кремле.

Боль. Страх. Не приближайся к Долгоруковым .

— Прости, сынок, но без сопровождения взрослого туда не возьмут. А я буду занята в корпусе.

— Конечно, матушка, — привычно кивнул Иван.

Привычно. Он уже знал, что так будет, когда подал бумагу матери. Знал, что нельзя от неё это скрывать. И знал, что она откажет.

Боль, уже её собственная, не созданная Лопухиными, нахлынула такой волной, что Анастасия Александровна завыла на кровати, сжимая простыни с силой, от которой ткань порвалась в клочья.

Ещё достаточно молодой великий князь Виктор Павлович пришёл в её кабинет в госпитале. В его глазах тревога, в руках — дело из жандармерии.

— Настя, мне нужно, чтобы ты лично вытянула человека, — сказал он. — Он участвовал в слишком важном деле, мне нужно, чтобы он выжил. Или если не сможешь спасти, дай ему время рассказать…

— Я всё сделаю, ваше императорское высочество, — холодно отозвалась Анастасия Александровна.

Он кивнул с благодарностью, после чего спросил:

— Как ты?

Боль. Страх. Не приближайся к Долгоруковым .

— В полном, ваше императорское высочество, — не покраснев, соврала она.

Для целителя вообще несложно врать, глядя в глаза собеседника.

'Примите мои поздравления, Анастасия Александровна, с рождением дочери!

Уверен, она вырастет достойной женщиной, ведь она ваша дочь.

С искренним уважением,

Его императорское высочество, великий князь Виктор Павлович.

Постскриптум. Если вам понадобится любая помощь, вы можете обратиться ко мне '

Рука сжала предмет гордости любого семейства — личную записку от члена правящего рода.

Боль. Страх. Не стремись наверх.

Маленькая девочка, которую муж уже зарегистрировал под именем Катя, улыбнулась в люльке. И Анастасия Александровна почувствовала очередную волну боли. Ей больно от одного только имени её императорского величества.

Но она научится с ним жить. Потому что это её дочь.

Боль настоящая ударила снова, сжигая главу рода Корсаковых на кровати. И из пепла восстало не спокойствие, не равнодушие. Они отняли у неё любовь к ребёнку. Они заставили Анастасию Александровну чувствовать боль каждый раз при упоминании имени собственной дочери.

Ненависть вспыхнула, застилая собой весь мир.

— Настя, он такой! Такой!

Молодая Екатерина Юрьевна мечтательно смотрела в потолок, как будто там проступил лик будущего императора. Анастасия Александровна же ничего не почувствовала. Впервые за то время, что они вместе с Шереметевой боролись за место под солнцем.

Потому что, стоило подумать о его императорском высочестве, как внутри становилось тревожно. Так тревожно, что помогает лишь присутствие рядом молодого красавчика Владимира Елисеевича.

Боль. Страх. Не смей приближаться к Михаилу Константиновичу .

Удивительно, как правильный человек рядом меняет твои приоритеты.

Твои ли?

— Ваша милость, Екатерину Владимировну похитили!

Анастасия Александровна сорвалась с места в одно мгновение. Не рассуждая, не спрашивая. Охрана уже установила, где находился автомобиль, в котором ехала её дочь. По пути она вспомнила обещание великого князя о помощи и тут же отбросила.

Боль. Страх. Не смей приближаться к Долгоруковым .

Даже сейчас, когда дочь похитили, она не могла принять помощь великого князя. У неё отняли право защищать собственного ребёнка!

Ненависть превратилась в ярость, от которой в гостевой комнате особняка графов Корсаковых полыхнуло фиолетовое пламя.

Иван Владимирович Корсаков .

Мне едва удалось отшвырнуть Василия Алексеевича от матушки. Задержись я на мгновение, и фиолетовое пламя уничтожения сожрало бы менталиста так, что осталась бы только пустая одежда. А так Лопухин просто рухнул на пол, в его глазах плескались слёзы и ужас.

Он видел, как за моей спиной разворачивается магическое пламя поглощения. И понимал, что только что разминулся со смертью. Но страх погнал его дальше, и потому бывший будущий император принялся отползать спиной вперёд, не отрывая взгляда от растущей за моими плечами фиолетовой бездны.

Удар матушки лёг на меня, коснулся плеч. И прошёл насквозь, не причинив вреда, но не опав. Какой бы сильной и яростной глава рода Корсаковых ни была, своих детей она защищала всегда.

Я зачерпнул собственной силы, выстраивая барьер на пути матушкиной мощи. У нас в особняке полно людей, которых убьёт мгновенно, стоит пламени главы рода коснуться их. И в тот же миг, как окутал её магию своей, я понял, насколько между нами чудовищная разница. Тонкая плёнка моего дара была лишь микроном на поверхности кипящего мирового океана.

— Мама! — выкрикнул я, прежде чем она смела мою защиту.

Всё прекратилось мгновенно. Свечение погасло, и я увидел не Анастасию Александровну Корсакову, главу рода и корпуса целителей, а ту самую маму, которую встретил в этом мире, переродившись. Молодую женщину со сложной судьбой, но не сломавшуюся ради собственных детей.

И сейчас она, сжавшись в комок на кровати, плакала от пережитой заново боли, зажмурив глаза.

Я обернулся к Василию Алексеевичу, уже вставшему на ноги и прижавшемуся к стене так, будто планировал через неё просочиться насквозь.

— Ты закончил?

Он не сразу услышал мой вопрос, пришлось повторить.

— Василий, ты закончил?

Вот теперь он заметил моё присутствие и быстро закивал. Кажется, у него седины в волосах прибавилось от пережитого испуга.

— Я почти добрался до связки, — сказал он. — Нужно продолжить.

Я посмотрел на мать. Оставлять её в таком состоянии было не просто плохо, это было чертовски опасно. Куда там Безумному Ивану, ярость Анастасии Александровны Корсаковой могла спалить полстолицы, если дать ей выйти наружу.

— Работай, Лопухин, — сквозь зубы велел я. — И не думай, что ты уйдёшь отсюда живым, если что-то будет не так.

Василий Алексеевич приблизился к кровати осторожно. А я взял матушку за руку и погладил пальцы.

— Всё будет хорошо, мама. Я здесь, с тобой.

Услышав мой голос, она не открыла глаза, но я увидел безо всякой магии, что Анастасия Александровна чуть расслабилась. Как будто нашла опору, за которую можно держаться. Я почувствовал, как она сжимает мои пальцы сильнее, и оглянулся в сторону Лопухина.

— Продолжай. Сейчас же.

Он кивнул и протянул руки к голове матушки. Стоило холодным синим пальцам коснуться её сознания, как её тело вздрогнуло. Василий был абсолютно прав: ей было очень больно. Но и мне не легче смотреть, как она страдает. Было невыносимо.

Я повернул голову к Лопухину, ощущая непреодолимое желание свернуть ему шею. А потом добраться до каждого имени в папке. И сделать так, чтобы эти люди пожалели не просто о том, что сделали с матушкой, а о том, что вообще родились на свет.

Но Василий Алексеевич был напуган, вспотел, поседел от страха. Однако работал. И потому ещё жил. А как долго у него получится сохранять свою полезность, мы оценим потом.

Потому что снятие воздействия не отменяет совершённого. И я всё равно возьму с Лопухиных полной мерой. Даже если для этого придётся ждать ещё двадцать лет, я заставлю их пожалеть, что они взялись за этот заказ.

Василий Алексеевич уехал только под утро. Ни я, ни матушка не стали с ним прощаться, так что Лопухину, истратившему весь свой резерв за эти вечер и ночь, пришлось уходить самому. Впрочем, он был так рад, что уходит живым, что подобные мелочи его явно не волновали.

А мы с матушкой всё ещё оставались в гостевой комнате. Она лежала на кровати, с высохшими дорожками слёз на лице, пережитой болью в глазах. И фиолетовым пламенем ненависти, пылающем в радужке. Я сидел на постели, держал её за руку и гладил пальцы.

— Это было не совсем так, как он рассказывал, — произнесла она, когда молчание затянулось. — Я не просто проживала все моменты, когда чувствовала эффект воздействия. Я могла их оценить без ментального вмешательства. Так, будто смотрела на каждое событие уже избавленной от влияния. Я думала, переживу всё и будет несложно. Но потом поняла, что, когда ваш отец назвал мою дочь Катей, на её имени тоже появилась связь. Каждый раз оно вызывало у меня боль, Ваня.

Я слушал молча. Не потому, что не мог ничего сказать для поддержки, а потому, что сейчас ей это не требовалось. Нельзя было сказать, что всё теперь будет хорошо, потому что хорошо не будет. Двадцать лет влияния никуда не делись, решения остались, последствия — тоже.

И теперь со всем этим предстояло как-то жить.

— Не знаю, — продолжила матушка, — помнишь ли ты, что с одиннадцати лет каждый год получал личные приглашение на бал лучших гимназистов от великого князя.

— Помню, мам, — подтвердил я.

— И я каждый раз врала тебе, потому что было слишком больно сближаться с ним. Со всеми ими, Долгоруковыми, Шереметевыми. Мне предлагали должность главы корпуса много лет назад, Ваня. А я… Отказалась. Потому что установка Лопухиных требовала отказываться от власти, от влияния, от любой попытки взобраться выше.

Она не заплакала в этот раз, лишь сильнее сжала мои пальцы.

— И когда Катю похитили, я могла попросить у Виктора помощи, — признала она. — Могла бороться. Я обязана была бороться, я мать, я должна была защищать своего ребёнка. Но эти твари… Боль была такой сильной, что я даже не подумала о том, чтобы попросить у него помощи. А он… Он все эти годы пытался помочь мне, Ваня. Он приходил лично, поздравлял с вашим рождением и каждый раз предлагал помощь. Он пытался всё исправить, как мог. Понимаешь?

Я кивнул, примерно догадываясь, как мыслил Виктор Павлович, и как теперь для матушки это стало откровением. Раньше ей мешало трезво оценивать из-за влияния Лопухиных. Но теперь, когда она смогла заново переосмыслить всю свою жизнь, очевидное становилось фактом.

Виктор Павлович не просто вернул матушке бывшее имущество Корсаковых. Он сделал всё, чтобы она не смогла от этого отказаться. Великий князь уже наверняка знал, что, если речь будет идти о самой Анастасии Александровне, она откажется. А если вопрос будет поставлен так, что это награда за мои действия, то Корсаковым придётся принять всё.

Он не мог помочь ей тогда, двадцать лет назад. Он же даже женился не по своей воле, а по воле главы рода. Но теперь великий князь сам был старшим Долгоруковым, сам двигал политику, решал вопросы и, по сути, был настоящим императором России.

И его предложение руки и сердца появилось не на пустом месте.

— Я не знаю, как теперь смотреть вам в глаза, — призналась матушка. — После всего, что я сделала.

— Ты ни в чём не виновата, — возразил я. — Это сделали Шереметевы и Лопухины вместе. И только они ответят за то, что случилось с нами. Я позабочусь об этом.

Глава 7

Утро было крайне тихим. Словно даже напольные часы оценили перемены в доме и потому тикали не так громко, как обычно.

Несколько секунд я потратил, разглядывая потолок своей комнаты. Это был первый день, когда я не потянулся к будильнику, чтобы отключить его раньше срока. Матушка вчера ушла к себе досыпать, и я пока не знал, какие решения она примет после этой ночи, но достаточно понимал, чтобы уверенно заявить: от службы меня никто не освободит, а значит, после завтрака я поеду в корпус целителей и буду работать, как положено.

Скинув одеяло, я дотянулся до будильника и накрыл его рукой прежде, чем трель разлетелась по спальне. Механизм отключился, успев только тихонько звякнуть. Я вздохнул и, потерев лицо руками, направился в ванную.

Дар делал меня значительно устойчивее, чем простецы. Но это не значило, что я могу не спать вовсе. Просто для здорового сна требовалось меньше времени. И мне его сегодня не хватило — слишком поздно мы разошлись по комнатам.

Водя бритвой по лицу, я обратил внимание на собственные глаза. Потемневшие немного от усталости, чуть глубже залёгшие. Ничего смертельного или даже вызывающего у постороннего человека ассоциации с тревогой. Но я видел, что ночь не далась легко.

Одевшись сразу в форму, я спустился на завтрак. В столовой уже всё было накрыто, матушка сидела во главе стола, и с первого взгляда могло показаться, что ничего не изменилось. Она всё так же листала отчёты корпуса, всё так же хмурила брови при этом.

— Доброе утро, матушка, — первым поздоровался я, проходя к своему месту.

Анастасия Александровна оторвалась от телефона, положила устройство экраном вниз на столешницу… И улыбнулась. Возможно, впервые за двадцать лет по-настоящему. Эта улыбка словно сошла с фотографий её молодости, когда матушка ещё была просто девицей Корсаковой и не возглавляла собственную семью.

И глядя на неё, я вдруг осознал, почему она вообще стала претенденткой на трон.

Матушка и без того была красива, я это всегда признавал. Не только потому, что был её сыном, но и как мужчина, проживший целую жизнь, прежде чем явиться на свет во второй раз. Но эта улыбка, такая живая и обжигающая своей внутренней силой, могла разить мужчин наповал штабелями.

— Утра доброго, Ванечка, — произнесла она куда мягче, чем я привык слышать. — Как спалось?

— Теперь уже прекрасно, — ответил я. — Как ты себя чувствуешь?

Она пожала плечами, и я вновь отметил, что жестов матушка стала показывать значительно больше. Раньше глава рода Корсаковых не была зажатой, скорее, собранной и всегда готовой ответить на любой удар. А теперь она распустила напряжённую пружину. Не исчезли ни двадцать прожитых под воздействием лет, ни характер, просто она позволила себе больше, чем прежде.

— Странно, — призналась матушка. — Как будто я двадцать лет прожила, глядя на собственную жизнь из-за толстого грязного стекла. А теперь его не просто протёрли, а убрали.

Я молчал, позволяя ей продолжить, и она так и сделала:

— Мне понадобится время, чтобы всё переосмыслить заново, — чуть тише проговорила Анастасия Александровна, вновь становясь не просто женщиной, а главой рода Корсаковых. — И до тех пор никому не следует знать, что воздействие было убрано. Шереметевы сейчас всё ещё на коне, и в отсутствие Долгоруковых обязательно попытаются укрепиться. Лопухины пока что будут вне игры, и главное от них мы получили — они вернули мне меня.

— Ты не хочешь мстить, — кивнул я.

— Ваня, я не дурочка, чтобы с шашкой наголо кидаться на врагов, — холодно усмехнулась она. — Высший свет так вообще не работает. Как только начинается насилие, ты уже проиграл. Потому что расплата всё равно наступит. Ни одна кровная месть не может пройти бесследно для Российской империи, а значит, мы подставим себя, если начнём глупо резать всех, кто двадцать лет держал меня под замком.

Я хмыкнул в ответ, но спорить не стал. В этот самый момент в столовую вошла Катя. Сестра уже была причёсана, накрашена и одета не в домашнее платье, а в наряд для прогулки. Ничего вызывающего, но с первого взгляда становилось ясно: сестра намерена поражать своей красотой.

— Доброе утро! — бодро поздоровалась она.

На миг лицо матушки дрогнуло, но она удержала голос. И всё же сейчас он прозвучал гораздо мягче, чем прежде. Потому что имя дочери больше не причиняло ей боль.

— Утро, Катенька, — произнесла она, и наш маленький рыжий огонёк сбилась с шага.

— Мама?

В этом вопросе было столько удивления, надежды и отчаяния маленькой девочки, которую собственная мать никогда не подпускала достаточно близко. Да, матушка никогда не показывала, что ей больно от одного имени дочери. Окружала её заботой, но между ними двумя всегда оставалась незримая преграда.

И теперь она исчезла.

— Ваня снял влияние Лопухиных? — воскликнула Катя, мгновенно уловив суть изменений.

— Да, — не стала поправлять её матушка. — И теперь вы оба будете видеть не совсем ту женщину, к которой привыкли. Нам придётся знакомиться заново…

Договорить она не успела. Катя бросилась к стулу главы рода и заключила её в объятия. Крепкие, такие, каких никогда бы не позволила до снятия воздействия. И Анастасия Александровна отступила, оставив после себя просто мать, которая впервые в жизни обнимает собственную дочь без боли.

— Мама! Мама! Мамочка! — повторяла Катя, продолжая сжимать её в объятиях.

По лицу сестры покатились слёзы, и если прежде матушка непременно бы заставила дочь их вытереть, теперь просто позволяла ей плакать. Руки главы рода Корсаковых гладили её по волосам и спине, медленно отогревая шестнадцатилетнюю девицу, которая впервые встретилась с собственной матерью по-настоящему.

Мне-то всегда было проще. Память прошлой жизни позволяла иначе реагировать на всё, что происходит вокруг. В том числе и отстранённость матери, человека, который впустил меня в этот мир. Я был «особенным» ребёнком, к которому не каждый сможет найти не только подход, но и понимание.

Кате было гораздо сложнее.

— Ну всё, маленькая, — произнесла Анастасия Александровна. — Давайте завтракать, заодно и поговорим.

— Ты теперь такой и останешься? — спросила Катя. — Пожалуйста, скажи, что да.

Матушка улыбнулась ей открыто и тепло.

— Останусь, доченька. И мы с тобой непременно наверстаем все годы, которые у нас отняли враги рода Корсаковых. Но это будет чуть позднее, — добавила она.

Катя мгновенно собралась и, вытирая слёзы салфеткой, сама договорила за неё:

— Потому что никто не должен знать, что ты изменилась. И чтобы мы могли сами решить, когда и как реагировать. Потому что Корсаковы уже участвуют в политике.

— Мне одновременно больно от того, что ты это понимаешь, — проговорила матушка, указывая рукой ей на стул. — И в то же время я горжусь, что у меня выросли такие замечательные дети. Пожалуйста, давайте позавтракаем и всё, наконец, обсудим.

Первое время мы ели молча.

Если бы я не знал собственную мать, я бы мог заподозрить, что пауза, о которой она говорит, вызвана новой установкой Лопухиных. Но глава рода была собой больше, чем прежде. И как раз потому, что я знал, как она мыслит по-настоящему, её желание не рубить сплеча не вызывало у меня сомнений.

Я могу себе позволить говорить о мести и планировать её. Но глава рода — это не пустая формальность, за все мои действия отвечать будут все Корсаковы, и Анастасия Александровна в первую очередь.

Когда мы перешли к десерту, матушка отложила ложечку и начала:

— Итак, дети, теперь поговорим серьёзно. Моё возвращение что-то изменит, это неизбежно. Нам придётся действительно учиться заново узнавать друг друга. Потому что всю вашу жизнь вы видели не ту, кем я была. И я очень прошу вас дать мне маленькую поблажку: я сегодня впервые открыла глаза свободной.

Её голос чуть дрогнул.

— Но я хочу, чтобы вы знали: я по-прежнему ваша мать, я всё так же люблю вас. И в этом мире не будет никого, кто будет вам так же верен, как я. Катя, ты собиралась на прогулку со Строгановой и Ростовой?

— Да, меня пригласили после приёма, — подтвердила сестра.

— Хорошо, нам понадобятся союзники, — кивнула матушка.

— Мы выходим в политику? — уточнил я.

Анастасия Александровна серьёзно взглянула на меня.

— Да, Ваня. Отступать уже некуда. А когда закончится съезд Долгоруковых, я бы хотела заново познакомиться с Дарьей Михайловной. Теперь, без навязанных преград, это будет правильно. Должна же я узнать, какова не только будущая императрица, но и избранница моего любимого сына.

Москва, родовая резиденция Шереметевых.

Большой зал родового совета строили ещё в те времена, когда Шереметевы не нуждались в объяснениях, почему именно им положено сидеть ближе к государю, чем большинству остальных фамилий Российской империи. Высокие окна, тяжёлые портьеры, тёмное дерево стен, портреты предков, глядящие сверху с таким выражением лиц, будто все живые вокруг — временная ошибка истории. В центре зала стоял длинный прямоугольный стол. Шереметевы никогда не притворялись равными между собой. Во главе, в высоком кресле с резными подлокотниками, сидел Николай Юрьевич.

Глава рода, получивший кресло сразу после того, как его отец, глава Тайной канцелярии, застрелился в собственном кабинете.

Слева от Николая Юрьевича расположилась старшая линия, справа — главы младших ветвей. Дальше от главы рода — управляющие родовыми предприятиями, финансисты, юристы, силовой блок, представители фондов, прессы, торговли, логистики, охранных компаний и старых активов.

Николай Юрьевич курил, поглядывая на часы. Не дело, конечно, что ему, главе рода Шереметевых, приходится ждать собственную сестру, вся заслуга которой в том, что она вовремя раздвинула ноги перед будущим императором. Но Екатерина Юрьевна всё ещё оставалась императрицей. Ненадолго, правда.

А значит, временно следовало проявить капельку уважения. Многолетняя вражда между детьми старшего рода Шереметевых не должна были сеять раздор внутри клана. Особенно теперь, когда оба ребёнка не просто выросли, а оказались в ситуации, когда Долгоруковы выбивают аристократии зубы.

Екатерина Юрьевна вошла без объявления. И тем самым подчеркнула — здесь и сейчас она не её императорское величество, государыня Российской империи, а женщина, знающая этот дом с детства.

За ней не было придворной свиты. Только двое личных охранников из рода Шереметевых застыли у двери, не проходя дальше. В самом зале Екатерине Юрьевне охрана не требовалась, и это тоже было заявление. Потому что за плечами Николая Юрьевича стояла пара сильных универсальных магов, способных не просто защитить главу рода, а перебить всех присутствующих, если Николай Юрьевич подаст сигнал.

Императрица прошла вдоль стола, и несколько человек поднялись. Потом ещё несколько. Через пару секунд встал почти весь зал.

Николай Юрьевич остался сидеть единственным из присутствующих.

— Катя, — произнёс глава рода, едва-едва наклонив голову.

— Коля, — с тем же нескрываемым презрением, что и брат, ответила Екатерина Юрьевна.

Николай Юрьевич кивнул на свободное кресло по правую руку от себя.

— Садись, — разрешил он. — Раз уж сочла возможным явиться на совет рода без предварительного согласования с главой.

— Я сочла возможным не тратить время на твоё согласие, — спокойно ответила Екатерина Юрьевна. — Оно всё равно ничего не меняет.

Кто-то из младших Шереметевых не удержался и тихо втянул воздух. Николай Юрьевич постучал пальцами по подлокотнику.

— Ты всё ещё в моём доме.

— Я в родовом доме Шереметевых, — поправила она. — А ты всё ещё в кресле. Не путай мебель с правом собственности. Этот дом принадлежит мне так же, как и тебе. Или ты забыл, что я тоже его дочь?

Фёдор Викторович, сидящий ближе к середине стола, медленно опустил взгляд к лежащей перед ним папке. Лицо его оставалось совершенно спокойным, но уголок рта едва заметно дрогнул. И те, кто знал достаточно, сразу же поняли: придворный такого уровня, как Фёдор Викторович, даёт знак, за кем из детей Юрия Петровича следует идти.

— Пока ты опять не утопил всё в слезливых историях о былом могуществе древних родов, поговорим о поправках, — занимая место, объявила Екатерина Юрьевна. — Тем более что после кремлёвской встречи все остальные уже начали считать, кто и сколько потеряет. А Шереметевы, судя по твоему лицу, Коля, опять собрались изображать оскорблённое благородное сословие.

— Нас действительно оскорбили, — заметил Борис Семёнович, представитель младшей ветви. — Долгоруковы руками Дарьи Михайловны протаскивают механизм контроля над родовыми арсеналами. Сегодня тяжёлое оружие, завтра автоматические системы, послезавтра личная охрана будет согласовывать каждый магазин с жандармерией.

— Боря, — мягко сказала Екатерина Юрьевна, повернув к нему голову. — Если хочешь пугать женщин на благотворительном завтраке, говори именно так. Здесь собрались люди, которые должны понимать разницу между лозунгом и механизмом.

Борис Семёнович вспыхнул.

— Я понимаю механизм.

— Тогда назови его.

В зале стало очень тихо.

Екатерина Юрьевна отвернулась от крикуна, потеряв интерес.

— Итак, теперь, когда мы все поняли, кто в этой комнате действительно понимает, что происходит, перейдём к сути. Механизм предлагается очень простой: классификация по ущербу, хранение на объектах, прошедших проверку, а перевозка по заявленным маршрутам.

Она говорила ровно, без нажима, не заглядывая в бумаги. Николай Юрьевич смотрел на сестру с выражением человека, который уже понял, что разговор пойдёт не туда, куда он собирался его вести.

— Ты пересказываешь то, что все слышали на встрече, — заметил он.

— Нет, Коля, — с достоинством качнула головой государыня. — Я объясняю, почему половина присутствующих там ничего не поняла.

Кресло под Борисом Семёновичем скрипнуло.

— Продолжай, Катя, — сказал Николай Юрьевич. — Раз уж ты пришла учить род Шереметевых считать деньги.

— Я пришла напомнить роду Шереметевых, что деньги считать нужно до того, как их потеряли, — привычно огрызнулась та.

Фёдор Викторович поднял руку.

— Говори, Федя, — разрешил Николай Юрьевич.

— По нашим оценкам, в текущем виде поправки закрывают четыре старых канала, — произнёс он. — Первый: учебные центры при охранных предприятиях. Всё, что числилось как закупленное «для подготовки», но по факту могло быть выдано в течение часа боевой группе, придётся переводить в отдельный реестр. Второй: утилизационные площадки. Потери при списании больше не переложишь на брак, если серийные номера исчезнут до переплавки. Третий: перевозка под видом промышленного оборудования. Особенно буровые установки, насосные блоки, тяжёлые генераторы. Четвёртый: музейные и родовые артефакты.

— Пятый канал ты пропустил, Федя, — заметила Екатерина Юрьевна.

Фёдор Викторович склонил голову.

— Через благотворительные фонды?

— Именно.

На другом конце стола пожилая женщина с жёстким лицом и идеально уложенными седыми волосами чуть заметно поморщилась. Анна Олеговна Шереметева отвечала за семейные фонды так давно, что половина московских приютов, больниц и училищ существовала как будто бы сама по себе, хотя на самом деле кормилась из шереметевской руки.

— Благотворительность не занимается оружием, Катя, — сказала она.

— Благотворительность занимается помещениями, транспортом, гуманитарными складами, учебными программами, охранными договорами и международными поставками оборудования, тётя Аня, — ответила её императорское величество. — Если в одной из машин под видом генератора едет разобранный станковый комплекс, это не оружие фонда. Это ошибка подрядчика. Во всяком случае, раньше это было бы ошибкой подрядчика. Когда поправки начнут действовать, а они начнут, подобная перевозка превратится в уголовное дело с конфискацией всего маршрута.

Анна Олеговна поджала губы.

— Ты предлагаешь закрыть гуманитарные коридоры?

— Я предлагаю перестать считать жандармов идиотами, — хмыкнула Екатерина Юрьевна. — Особенно после того, как им дали политическое разрешение не быть идиотами.

Николай Юрьевич холодно усмехнулся.

— Как удобно. Сначала Долгоруковы через свою девочку навязывают всем правила. Потом ты приходишь сюда и объясняешь, что сопротивление бесполезно.

— Сопротивление не бесполезно, Коля, — повернулась к нему императрица. — Оно дорого. А я не вижу смысла платить за красивое право проиграть.

Несколько глав младших ветвей переглянулись, и Екатерина Юрьевна это заметила. Не стала давить сразу, дала им самим ощутить, что Николай Юрьевич вцепился в старую модель, а она говорит о деньгах, сроках, людях и новых правилах.

Первым не выдержал Лев Аркадьевич, отвечавший за внешние поставки. Худой, с длинными пальцами пианиста и лицом человека, который спит только в самолётах.

— Если промышленное оборудование закрывается, у нас зависнут две балтийские линии и казахский транзит, — сказал он. — Не насмерть, но на три-четыре месяца точно. Там всё завязано на универсальные контейнеры. Проверки по новому стандарту убьют сам смысл маршрута.

— Не убьют, — ответила Екатерина Юрьевна. — Разделят. Чистое оборудование пойдёт через прежние компании. Всё, что может быть истолковано как комплектующие к тяжёлым системам, выводится на отдельного оператора с публичным договором страхования и сопровождения.

Лев Аркадьевич нахмурился.

— Публичным?

— Да.

— Ваше императорское величество, вы понимаете, что слово «публичный» рядом с такими грузами обычно означает «мёртвый»?

— Обычно — да, — не стала спорить та. — Поэтому оператор будет не просто оружейным. Он будет оператором сертифицированной перевозки опасного имущества. Химия, медицинские изотопы, артефакты, тяжёлые энергетические узлы, элементы промышленной защиты. Оружие попадёт туда не как оружие, а как один из классов риска. И тот, кто захочет перевезти что-то спорное, придёт не к контрабандисту с левой печатью, а к нам. Потому что наша печать будет дешевле, чем пытаться объяснить прокурору, почему под видом компрессора ехал блок наведения.

— Это не серая схема, — заметил Николай Юрьевич.

— Умница, Коля. Ты почти понял.

Он медленно повернулся к ней.

— Осторожнее.

— А то что? — спросила Екатерина Юрьевна. — Выгонишь меня из дома, в котором половина людей уже считает, сколько заработает на моём плане?

Борис Семёнович подался вперёд.

— Пока что мы слышим только красивые слова.

— Тогда слушай некрасивые, Боря. Старые склады надо закрывать не после принятия поправок, а сейчас. В течение трёх недель. Всё, что лежит как «резерв охраны», делится на три части. Первое — законное стрелковое и защитное имущество, его можно спокойно оставить на местах. Второе — тяжёлое, но чистое по происхождению, переводится на загородные объекты с подготовкой к регистрации. Третье — грязное, без документов, с иностранными следами или через утилизацию, исчезает из родовых активов.

— Исчезает? — переспросила Мария Андреевна Шереметева, глава юридического блока. — В каком смысле исчезает?

— В юридическом, Маша, — кивнула Екатерина Юрьевна. — Не в физическом. Мы не дети, чтобы топить ящики в реке. Грязное имущество выводится через амнистию технического раскрытия.

— Такой нормы нет, — заметила та.

— Будет.

— В поправках её нет, — снова возразила Мария Андреевна.

— В поправках будет окно добровольного декларирования для тех, кто сам заявит спорное имущество до первой проверки, — пояснила императрица. — Без права дальнейшего владения, но с возможностью сдать через лицензированного оператора без конфискации смежных активов.

— Это кто предложил? — спросил Лев Аркадьевич.

— Я предложу.

Николай Юрьевич коротко рассмеялся.

— Конечно. Императрица предложит, а государство примет, — с издёвкой проговорил он. — Как удобно быть тобой, Катя. Вот только ты забываешь о том, что тебя уже отодвигают от трона, и вес твоего слова всё меньше с каждым днём. Сейчас вернутся с собрания Долгоруковы, и у тебя станет ещё меньше власти.

— Поэтому моё предложение разумно, логично и не потребует от государства расходов бюджета, — кивнула Екатерина Юрьевна. — Не принять такое Долгоруковы не смогут, их задушит собственная жаба.

Мария Андреевна не сводила с неё взгляда.

— Если окно примут, все серые владельцы побегут искать оператора, которому можно сдать спорное имущество и не потерять склады, охранные компании, лицензии и лицо.

— Да, — сказала Екатерина Юрьевна.

— И ты хочешь, чтобы этим оператором стали мы.

— Нет, Маша, — покачала головой её императорское величество. — Я хочу, чтобы их было три. Один государственный. Один нейтральный. Один наш. Государственный будет медленным и страшным. Нейтральный — дорогим и чужим. Наш — быстрым, понятным и с возможностью получить консультацию до того, как человек сам себя закопает.

Фёдор Викторович тихо постучал пальцем по папке.

— Под это нужен банк.

— Под это нужен страховой продукт, — поправила Екатерина Юрьевна. — Банк даст кредит на переоборудование склада. Страховая даст покрытие риска перевозки. Юристы дадут заключение по классу. Оператор даст маршрут. Аудиторы дадут бумагу, что род сделал всё добровольно до первой проверки.

Павел Игоревич Шереметев, отвечавший за охранные предприятия, наклонился над столом. Широкоплечий, лысоватый, с руками человека, который хоть и давно подписывает бумаги, но когда-то сам умел работать ими не только с ручкой.

— А что с дружинами? — спросил он. — У нас только в центральном округе семь крупных договоров с родами, где по факту охрана держит больше, чем записано. Если мы придём к ним с аудитом, они нас пошлют. Если не придём, потом пошлют уже проверяющие.

— Поэтому ты к ним не придёшь с аудитом, Паша, — с улыбкой пояснила Екатерина Юрьевна. — Ты придёшь с предложением сохранить боеспособность.

— Без тяжёлого оружия?

— С законным тяжёлым, — поправила императрица. — Разница принципиальная. Мы предлагаем им не убрать оружие, а перевести его в новый режим. Постоянное хранение — на сертифицированном объекте. На территории рода остаётся стрелковое, магическая защита, пассивная броня, противодроновые системы, средства эвакуации и тревожный доступ к тяжёлому резерву. Если угроза подтверждается жандармерией или губернаторским управлением, резерв выдаётся по ускоренной процедуре.

Павел Игоревич поморщился.

— В бою ускоренная процедура — это похороны.

— Не в Москве, Паша. Мы говорим не о фронте. В Москве тяжёлое оружие чаще нужно не для защиты, а чтобы убедить соседей не начинать. Так вот, теперь убеждать будут не стволы в подвале, а договор с тем, кто имеет право эти стволы выдать.

— То есть с нами.

Императрица улыбнулась, оглядывая зал.

Вот теперь они все понимали, кто просто сидит в кресле главы рода, а кто им будет, когда придёт время покинуть престол.

Глава 8

Съезд клана Долгоруковых .

Закрытое имение Долгоруковых стояло не там, где его ожидал бы искать человек, привыкший к громкой роскоши старых родов. Не было ни главной дороги, ни золочёных ворот, ни показных аллей, где каждая липа должна была сообщать гостю, насколько он мал перед фамильной историей.

Всё это, разумеется, имелось в иных местах. Но съезд клана всегда проходил в удалённом месте, которое не было отмечено на официальных картах, и при этом вот уже несколько веков оставалось настоящим сердцем Российской империи. Местом, где на самом деле решалась судьба самой большой страны мира.

Дарья Михайловна смотрела в окно автомобиля и старалась не улыбаться собственным воспоминаниям.

На прошлом съезде её глубоко не пустили. Ей тогда было, кажется, восемь, может быть, девять. Тот самый возраст, когда ребёнок уже прекрасно понимает, что от него что-то скрывают, но ещё недостаточно взрослый, чтобы понимать, почему это не оскорбление, а разумная мера.

Будущая императрица помнила высокий коридор старого дома, тяжёлые двери, за которыми гудели взрослые голоса, запах кофе и бумаги, быстрые шаги секретарей, тётушку Аню, которая поймала её за плечи и с притворной строгостью сказала:

— Дашенька, если ты сейчас попробуешь пролезть за занавеску, чтобы подслушивать, я лично отдам тебя няне с приказом тебя высечь как следует.

Тогда Дарья обиделась до слёз.

Не потому, что ей так уж хотелось слушать разговоры о налогах, губернаторах, родовых обязательствах и очередной ссоре с Шереметевыми. Она вообще не знала, о чём там говорили. Просто за теми дверями было настоящее, а её оставили снаружи.

Теперь она приехала не по приглашению, не потому, что она должна присутствовать вместе с остальными детьми Долгоруковых, которых никто не бросал на время съезда. Дарья Михайловна приехала по праву войти в зал с теми членами клана, которые действительно принимали решения.

И от этого почему-то не становилось легче.

Автомобиль остановился у бокового крыла. Парадный вход в такие дни был почти оскорблением — будто Долгоруковы собирались не работать, а производить впечатление друг на друга.

У дверей стояли двое охранников. Они поклонились достаточно уважительно, чтобы не забыть, кто перед ними, и достаточно сдержанно, чтобы не превратить приезд её императорского высочества в маленькую церемонию.

Внутри пахло деревом, горячим чаем и старой бумагой.

Дом был родовой, но не превращался в музей. Безусловно, и такая недвижимость у правящего рода имелись. Но именно этот дом не заморозили в прошлом веке ради экскурсионного восторга. На стенах висели старые картины, но рядом с ними были новые панели связи. В боковой нише — бронзовая скульптура одного из предков, а под ней аккуратная зарядная станция для закрытых терминалов. На паркете лежали кабельные мостки, которые никто даже не пытался спрятать коврами.

Дарья Михайловна прошла по коридору и остановилась перед теми самыми дверями.

В детстве они казались ей выше, а теперь — будто бы тяжелее.

— Дашенька, — раздался сбоку голос великой княгини. — Только не говори, что опять собираешься подслушивать.

Наследница престола с улыбкой повернулась.

Анна Павловна шла к ней из соседнего коридора. Не в придворном наряде, а в домашнем платье, подобранном под погоду. В руках у неё была папка с закладками, на лице — то самое выражение, с которым тётушка могла одновременно пожалеть, одобрить и пригрозить.

— Тётушка, — чуть наклонила голову Дарья Михайловна, — в этот раз меня вроде бы пустили официально.

— Пустили, — согласилась Анна Павловна. — Но я всё равно не исключаю, что в душе ты сейчас та же маленькая рыжая вредина, которая пыталась пролезть за портьеру.

— Я не рыжая, — совсем не по-взрослому фыркнула наследница престола.

— Это самое слабое возражение из возможных, Дашенька.

Дарья не выдержала и коротко посмеялась, и ей сразу стало легче.

Конечно, она понимала, что тётушка сделала так, чтобы племянница немного расслабилась. Не до конца, всё же это не аттракцион, а съезд правящего рода. Но перестала нервничать настолько заметно уж точно.

А ещё этот короткий диалог был начат, чтобы дать будущей императрице почувствовать: здесь она была своей. Младшей, разумеется, но своей.

— Идём, — сказала Анна Павловна. — А то Витя будет злиться.

Двери открылись, и Дарья Михайловна вошла.

Большой зал съезда не был похож на зал торжественного собрания. Три длинных стола стояли буквой «П», с Виктором Павловичем на центральном месте, с вечной папкой и простым карандашом в руке. По обеим сторонам от него разместились другие члены рода, общим числом больше пятнадцати.

На стенах висели карты. Не парадные, с красивыми границами и гербами, а рабочие: грузовые направления, финансовые потоки губерний, университетские узлы, внешние рынки, технологический экспорт, восточные маршруты, добыча Аляски.

На отдельной доске горело расписание съезда — не на день, а на шесть. И это не считая банкета на седьмой день встречи. На котором, разумеется, тоже будет сказано немало важного, что позднее выльется в новые распоряжения и указы для Долгоруковых.

Её императорское высочество увидела это и ничуть не удивилась. Она прекрасно знала и прежде, что Долгоруковы соберутся не только сегодня, чтобы подвести итоги правления Екатерины Юрьевны, раздать поручения и к вечеру разъехаться.

Десять лет не разбирают за один день, тем более десять лет Российской империи.

— А вот и Даша, — произнёс сидящий с правой стороны Роман Кириллович. — Теперь можно начинать.

— Дядя Рома, — проходя к своему месту, ответила Дарья Михайловна, — рада вас видеть.

Будущая государыня опустилась в эргономическое кресло и мгновенно почувствовала, как тело ей благодарно после долгой поездки. Перед её императорским высочеством лежала папка: «Первый день. Общая постановка вопросов». Ниже были прописаны несколько блоков: «Финансы», «Регионы», «Технологии», «Образование», «Общество», «Переход власти», «Закрытые вопросы». Дарья Михайловна провела пальцем по последней строке, но открывать пока не стала.

Виктор Павлович дождался, пока разговоры затихнут.

Никто в зале не называл его великим князем. Для Долгоруковых он был Витя, для Дарьи — дядюшка. И всё же от этого его власть не становилась меньше, скорее, наоборот — титулы требовались там, где человеку нужно было напоминать о своём праве говорить первым. А великому князю и двоюродному брату почившего императора указывать было уже некому.

— Начинаем, — сухо произнёс он.

Шёпот окончательно стих. Родственники, прибывшие на закрытый съезд, приготовились внимать.

— Сразу договоримся, — продолжил великий князь. — Сегодня никто не закрывает десятилетие одним докладом.

Кто-то с дальнего края стола тихо сказал:

— Жестоко, Витя.

— Сегодня первый день, — кивнул Виктор Павлович. — Нам нужна не победная песня и не похоронная речь. Нам нужна карта проблем. Что Екатерина Юрьевна усилила, где страна просела. Где мы получили настоящую опору, а где только красивую вывеску. Подробно пойдём по дням. Завтра — финансы, долги, родовой капитал и зависимость регионов. Послезавтра — технологии, Франция, образование, стандарты. Потом Восток, Аляска, Китай и транспортные тарифы. Отдельно — общество, городские слои, медиа и будущий образ власти. Также выделим день, в который рассмотрим закрытые вопросы.

Он сделал паузу.

— Екатерина не враг, — произнёс великий князь. — Не ошибка, не случайность. После смерти Михаила она удержала трон, пережила мятеж, не дала старым родам разорвать страну и оставила Россию живой. За это ей будет отдано должное. Но живая страна и развивающаяся страна — не одно и то же. Нам предстоит передать Даше не легенду об эпохе, а страну, в которой придётся работать.

Несколько секунд в помещении сохранялась тишина. Возражений не последовало, и великий князь продолжил вести собрание.

— Рома, — сказал Виктор Павлович. — Дай верхний слой, без героизма.

Роман Кириллович не стал вставать. В этом зале никто не тратил силы на лишнюю церемонию, если она не помогала делу.

— Финансы на первый взгляд выглядят вполне прилично, — сказал он. — Даже слишком прилично, если вас интересует моё мнение. Государственный долг снижен с сорока шести до тридцати одного процента ВВП. Резерв вырос на тридцать семь процентов. Доля рублёвых расчётов внутри евразийской зоны поднялась с пятидесяти двух до шестидесяти девяти процентов. Три года подряд бюджет закрывали без аварийного заимствования. Если бы я был придворным льстецом, сказал бы, что Екатерина оставляет нам крепкую казну.

— А поскольку ты не льстец? — спросила Анна Павловна.

— Скажу, что казна крепкая, но привязана к чужим рукам, — ответил Роман Кириллович. — Доля родового капитала в инфраструктурных облигациях выросла с двадцати одного до тридцати восьми процентов. В восточных губерниях — выше половины. Это уже не просто вложения. Это повод для губернатора перед каждым крупным решением думать не только о государстве, но и о том, какая фамилия держит его дороги, склады и займы.

Дарья Михайловна подняла глаза.

— Дядюшка, правильно ли я понимаю: формально Екатерина усилила финансовую устойчивость, но часть этой устойчивости стоит на долгах перед родами? — спросила она.

— Правильно, Даша, — кивнул тот. — И самое неприятное здесь в том, что она не ошиблась в моменте. Тогда это было быстрее, чем строить государственный механизм с нуля. Вопрос в другом: временное решение стало привычкой.

— Завтра разберём, где именно привычка стала зависимостью, — объявил Виктор Павлович. — Сегодня только фиксируем. Андрей.

Андрей Николаевич отвечал за логистику по всей Российской империи. Он выглядел человеком, который мог одинаково спокойно говорить с министром, губернатором и начальником пристани, у которого в кабинете вместо стула стоит ящик.

— Дороги, порты, перевозки, — начал он. — Запад Российской империи за эти годы стал заметно плотнее. Волго-Балтийский торговый пакет дал плюс сорок шесть процентов по внутреннему грузообороту. Северный портовый пояс поднял арктические перевозки на шестьдесят один процент. Выборгская водозащита и новые терминалы дважды спасли сезон от провала.

Он щёлкнул переключателем, и на карте западная часть России светилась плотной сетью линий. Восток выглядел иначе: яркие точки, сильные узлы, но при этом слишком много пустоты между ними.

— А вот здесь начинается взрослая жизнь, — объявил Андрей Николаевич. — Аляска выросла по валовому продукту на шестьдесят четыре процента. Сибирские экспортные дома — плюс пятьдесят семь. Можно сказать, что это — красиво. Если забыть о том, что только прямой налоговый сбор центра на Аляске упал с тридцати одного до двадцати четырёх процентов. По трём сибирским направлениям тарифы фактически ставят консорциумы родов, которые построили быстрее государства.

— Якутский спор? — спросила Дарья Михайловна, делая пометки в своём блокноте.

— Он самый, Дашенька, — подтвердил докладчик. — Три рода построили узел за два года там, где государство планировало успеть за семь. Потом пять лет эти рода судились не о собственности, а о праве назначать тариф. Формально, казалось бы, всё равно победила Российская империя, но практически тарифы остались родовыми, только теперь с красивой печатью.

— Земля наша, дорога наша, деньги считают другие, — сказала Анна Павловна.

— Очень короткая версия моего доклада, Аня, — согласился Андрей Николаевич. — На Дальнем Востоке всё ещё хуже. Китайцы контролируют сорок один процент контейнерного транзита через тихоокеанский пояс. В то время как наши только двадцать шесть. Владивосток вырос, но Харбин и Далянь развиваются быстрее. Семь приграничных промышленных зон сидят на китайском кредите. Мы не теряем землю. Мы теряем привычку земли спрашивать разрешения у столицы.

Дарья почувствовала, как неприятно кольнуло под рёбрами. В учебниках Российская империя была цельной. Огромной, уверенной, раскрашенной одним цветом. На рабочих картах Долгоруковых она была сшитой грубой нитью, которая уже расползалась на волокна. И всё это держалось не на законе, а на том, что никто не потянул слишком сильно. Пока что.

— Подробно в четвёртый день, — кивнул Виктор Павлович, также делая для себя пометки. — Андрей, подготовь не только тарифы. Мне нужны фамилии, которые держат узлы, и список тех, кто уже пошёл к китайцам за деньгами.

— Будет.

— Марк.

Марк Львович был из тех людей, которых легко не заметить на приёме и очень трудно забыть после разговора. Он говорил тихо, почти без жестов. Дарья знала: три губернатора в разные годы ушли в отставку после его визитов, причём каждый потом публично благодарил Марка Львовича Долгорукова за возможность отдохнуть.

— Регионы и городской слой, — произнёс он. — Центр стал богаче, это правда. Средние доходы городского класса выросли на тридцать три процента. Частных предпринимателей стало больше на пятьдесят восемь процентов. Ипотечный рынок вырос в два и четыре раза. В двадцати двух крупных городах появились новые административно-деловые районы. Екатерина дала людям спокойствие, доход и ощущение, что завтра будет не хуже вчера.

— Звучит слишком хорошо, Марк, — отметила Анна Павловна.

— Потому что я не закончил, Аня, — кивнул тот. — Доверие городских специалистов к родовой системе упало с шестидесяти одного до сорока трёх процентов. Не к монархии вообще, а именно к родовой системе. Инженеры, финансисты, частные юристы, цифровые предприниматели пользуются стабильностью, но всё чаще считают старые фамилии тормозом собственного развития.

Дарья вспомнила Выборгские налоговые протесты. Тогда в официальных сводках всё называлось «дискуссией предпринимательских союзов». На деле впервые лояльный городской бизнес вышел не против ставки налога, а против неравных правил.

— «Одинаковая Империя — одинаковые льготы», — произнесла она.

Марк Львович кивнул.

— Именно, племяшка, — подтвердил он. — Пока что предприниматели ещё хотят справедливости внутри системы. Если им не ответить, через несколько лет они захотят уже систему без нас. Потому что сейчас мы стоим на распутье, господа и дамы. Либо империя становится единственным партнёром, либо народные массы сами сметут лишние звенья. И не факт, что мы не полетим вслед за теми дворянами и аристократами, которые падут под натиском простонародья.

В зале стало тихо, не от тревоги, Долгоруковы просто обдумывали его слова. Долгоруковы не пугались таких фраз. Они записывали их, чтобы потом решить, кого отправить, сколько выделить, где нажать и какой закон изменить.

После того, как Англия финансировала попытку революции во Франции, во всех монархиях вопрос революции прорабатывался неоднократно. Каждое поколение правителей снижало накал между благородными и не очень подданными. И теперь наступало время очередного витка этого исторического противостояния.

— Валя, образование, — сказал Виктор Павлович.

Валентина Сергеевна сидела прямо, с короткими тёмными волосами, строгим лицом и тонкой папкой, из которой торчали разноцветные закладки. Дарья всегда немного побаивалась её в детстве: тётушка Валя умела задавать вопросы так, чтобы ребёнок сам понимал, где именно не прав.

— По образованию картина двуслойная, — начала Валентина Сергеевна. — Широкая база стала лучше. Технических студентов больше на сорок четыре процента. Университетов с имперским статусом теперь девятнадцать вместо двенадцати. Региональные инженерные школы поднялись, и провинция больше не кадровая пустыня. Это сильная часть эпохи Екатерины.

Она перевернула страницу.

— А теперь неприятное. Верхние пять процентов выпускников уезжают чаще, — объявила она. — Отток вырос на тридцать шесть процентов. Вычислительные системы, биоинженерия, промышленные технологичные модели. Здесь французские, швейцарские и североамериканские фонды покупают наших людей ещё до того, как те успевают понять собственную цену.

— Парижский набор, — тихо озвучила наследница престола.

Валентина Сергеевна посмотрела на неё с одобрением.

— Да, Дашенька. За один год французы забрали почти всю молодую группу по самообучающимся промышленным системам. Гранты, лаборатории, гражданство, статус, жильё. Ничего незаконного. Просто мы дали им образование, а Париж дал им будущее.

Анна Павловна поморщилась.

— Какая мерзкая формулировка.

— Мы научились готовить умных детей, — пожала плечами Валентина Сергеевна. — Французы научились делать так, чтобы умные дети хотели состариться у них.

Дарья Михайловна записала и это. Не для того, чтобы вынести на свет за пределами съезда, а для того, чтобы лучше структурировать проблемы страны в голове. Потому что, какие бы решения клан ни принял, именно ей возглавлять Российскую империю уже в ближайшие годы. Не когда-нибудь потом, после смерти матушки, а в перспективе трёх-пяти лет.

— Пётр, — перешёл к следующему родственнику Виктор Павлович. — Франция. Только без попытки уложить всё в один удар. Третий день твой, сегодня — причина, почему он нам вообще нужен.

Пётр Владиславович был самым молодым из профильных докладчиков и самым раздражающим для старой школы. Он говорил быстро, думал ещё быстрее и смотрел на мир так, будто половина собеседников уже морально опоздала к повестке.

— Причина простая, — сказал он. — Франция не выпустила нейросеть. То есть да, выпустила, журналисты радуются, дети задают ей вопросы, министры делают вид, что понимают, о чём говорят. Но это не главное. Нейросеть всего лишь витрина, публичная дверь, в которую будут долбиться все дегенераты, которым хочется внимания. За нейросетью стоит нечто куда более опасное. Из донесений Тайной канцелярии нам стало известно о существовании программы «Минерва»: вычисления, стандарты, образование, промышленность, правовые экспертные системы, военные модели, проектирование заводов, внешние рынки. Пять лет назад мы предполагали, что такое существует. Сегодня мы знаем точно — «Минерва» объективно работает.

Он вывел на экран таблицу.

— За восемь лет французский технологический экспорт вырос на восемьдесят два процента. Доля Франции на мировом рынке вычислителей поднялась с восемнадцати до тридцати четырёх процентов. В то же время наша упала с двадцати семи до шестнадцати. Французские стандарты приняли двадцать три внешних рынка. Наши только семь, и то только те, кто был обязан по ранее заключённому договору. И самое скверное: мы часто продаём оборудование, которое потом работает по французским правилам.

— То есть железо наше, язык их, — сказал Роман Кириллович.

— Именно, Рома. Мы продаём машины. Они продают язык, на котором эти машины думают.

Дарья Михайловна почувствовала, как пальцы сами сильнее сжали ручку.

Франция всегда была где-то рядом в её жизни. В докладах, в разговорах, в осторожности дипломатических записок. И, как оказалось недавно, чужих деньгах, которые поддерживали удобную для Парижа власть Екатерины Юрьевны.

Но сейчас Франция становилась для наследницы престола не страной на карте, а будущим, которое пытается разговаривать со всем миром на своём языке. Дарья Михайловна вспомнила глумливое поздравление от посла на её дне рождения.

И унизительный подарок ядра.

Всё это предстояло решать. Со всем нужно было бороться. И будущей императрице придётся быть на острие клинка.

Съезд продолжался, и её императорское высочество слушала родственников, делала пометки в блокноте. И осознавала масштаб того, насколько власть и влияние Долгоруковых на самом деле пронзает самую крупную и проблемную страну на свете.

Первый день съезда клана Долгоруковых продолжался.

Глава 9

Корсаков Иван Владимирович .

Автомобиль тронулся от особняка, и я открыл новостную ленту, чтобы убить время. И тут же усмехнулся.

Со всех новостных каналов на меня смотрел я сам. Не в одиночку, конечно, а стоя под руку с её императорским высочеством на пороге кинотеатра. Кадры были разными, ленты не тиражировали одно удачное фото. Пожалуй, если потратить немного времени, можно было бы по снимкам восстановить весь наш путь от автомобиля до входа в кинотеатр.

В одном кадре я подавал наследнице престола руку, чтобы она выбралась наружу. Ракурс был идеален — Дарью Михайловну уже прекрасно видно, не спишешь, что это некая благородная дама. Я тоже во всей красе, с улыбкой счастливого идиота на лице.

— Семён, я правда так выгляжу со стороны? — уточнил я у водителя и показал ему фотографию.

Тот бросил только один короткий взгляд, не отрываясь от управления машиной. На его лице появилась краткая усмешка.

— Когда смотрите на её императорское высочество? — уточнил он, после чего безжалостно припечатал: — Всегда.

— Вот чёрт, — выдохнул я.

Меня это, конечно, не расстраивало. Но всё равно не думал, что, несмотря на весь мой опыт двух жизней, при взгляде на Дарью становлюсь совершенно обыкновенным влюблённым пацаном. Впрочем, так было даже лучше — когда мужчина так смотрит, никто не станет всерьёз думать о том, что он охотится за титулом и положением.

Мало кто мог из благородных честно сказать, что любит своего супруга. Выгодные договорные браки на первом месте. И хотя пары постепенно притираются, но в период ухаживаний процесс зачастую похож скорее на деловые переговоры, чем на нормальные отношения.

Собственно, именно этот факт подчёркивали три крупнейших новостных канала.

«Её императорское высочество, наследница престола, будущая государыня и возлюбленная графа Корсакова ».«Взгляд, по которому всё ясно: её императорское высочество и его светлость» . «Больше не слухи: Дарья Михайловна Долгорукова нашла своего избранника» .

Понятно, что моё имя было не на первом месте. Я-то всего лишь граф, а рядом будущая императрица. Попробовали бы журналисты поставить её после меня, редакторы бы уже прыгали с крыш издательств, чтобы избежать позора.

Настроение и так было хорошим после того, как с матушки снялось воздействие. Так теперь оно стало ещё выше. Что ни говори, а фотографии были хорошие. И ещё приятнее был документально подтверждённый факт — я, может быть, и выглядел, как влюблённый мальчишка, но и Даша смотрела на меня, как влюблённая девчонка.

Я сохранил на телефон несколько наиболее удачных кадров — буду потом внукам рассказывать, как закадрил будущую императрицу.

Посмеявшись от этой мысли, я убрал аппарат и до самого корпуса дремал на сидении. Сознание выключилось так легко и быстро, что мне показалось, будто я просто моргнул, прежде чем Семён обернулся ко мне со своего места.

— Иван Владимирович, мы приехали, — сообщил водитель.

Кивнув, я выбрался наружу сам и, поправив форменный китель, двинулся к месту службы. Охранник на проходной, увидев меня, улыбнулся шире прежнего. В отражении стекла я заметил экран его монитора — там как раз была моя фотография, под руку с наследницей престола, на этот раз после просмотра фильма.

Я вспомнил вкус губ Даши, её немного поплывший от полутора часов поцелуев взгляд, и то горячее дыхание, которым она касалась моего лица. На лице вновь появилась довольная улыбка, и я кивнул охраннику. Пусть человек радуется, что лично знаком с таким красавчиком, как я.

У стойки регистрации меня уже ждал Метёлкин.

— Доброе утро, Всеволод Серафимович, — первым поприветствовал его я, и тот сразу же протянул мне ладонь.

— Утро доброе, Иван Владимирович, — ответил куратор, пожимая мне руку. — Вижу, вы в прекрасном настроении? Это хорошо. Сегодня у нас будет госпиталь Склифосовского. Не у одних, естественно, будет ещё несколько пар целителей. Но объём будет неплохой, и все случаи, как на подбор, крайне интересные.

Мы уже направились вместе к лифту, пока он говорил. Я включил свой планшет и сверился со списком. Пациенты были уже подобраны и расставлены по местам. Как и всегда, Всеволод Серафимович оставил мне возможность поменять очерёдность, но я пока в этом не видел смысла.

— Надеюсь, у нас разные пациенты, и путаницы не возникнет, — ответил я, когда двери кабины закрылись за нами.

— Об этом не переживайте, Иван Владимирович, — кивнул куратор. — С тех пор как Ларионов покинул наши бравые ряды, такие ошибки исчезли как класс. Поэтому день у нас будет насыщенный, но спокойный. Бороться за пациентов точно не придётся.

Я кивнул, и мы двинулись к дежурному автомобилю, который посветил нам фарами на парковке. Всеволод Серафимович загрузился в машину первым, затем сел я. Времени, которое я проспал в дороге, не хватило, чтобы отдохнуть полноценно, но и совсем уж уставшим я уже не был. На день плотной работы меня хватит, да и после обеда можно будет вздремнуть, если пациенты не начнут умирать прямо у нас на руках.

Императорский московский госпиталь экстренной хирургии имени князя Склифосовского представлял собой огромный комплекс, по территории которого бесперебойно катались кареты скорой помощи, бродили люди — в халатах и без. Звуки моторов и голосов сливались в гул, напоминающий рабочий трансформатор.

Водитель остановился у нужного здания, и я заметил ещё четыре машины корпуса целителей, чьи шофёры уже ждали на парковке. Через Склиф проходили сотни пациентов ежедневно, никакой пары целителей бы не хватило, чтобы поднять на ноги всех.

— Ну что, Иван Владимирович, по кофе и за работу, — объявил Метёлкин, прежде чем покинуть машину.

Я выбрался следом, и мы вдвоём вошли в здание, где сразу же увидели пару женщин в кителях корпуса целителей. Дама постарше лет сорока что-то нашёптывала негромко стоящей рядом фигуристой красотке. Та слушала своего куратора со всем положенным вниманием.

Метёлкин решительно направился к ним, и я пошёл следом. А стоило нам оказаться в поле зрения дам, как Всеволод Серафимович поспешил нас представить.

— Иван Владимирович, позвольте представить вам, старший врач Рогожина Нина Фёдоровна, — озвучил он, и старшая из женщин чуть склонила голову, — и её протеже младший целитель Лада Сергеевна Тальникова.

Молодая профессионально обстреляла меня глазами.

— Иван Владимирович? — уточнила она. — Неужели тот самый Корсаков?

Куратор сразу взглянула на подопечную с плохо скрываемым осуждением во взгляде. И поспешила сгладить впечатление.

— Ваше сиятельство, прошу простить, Лада Сергеевна у нас недавно, — произнесла Рогожина. — Но смею вас заверить, что, несмотря на отсутствие манер, как целитель она очень хороша, и потенциал у неё большой.

Я улыбнулся в ответ, прекрасно понимая, почему куратор извиняется.

Мало того что они обе простолюдинки, попавшие на очень престижную службу. Так ещё и моя матушка — глава корпуса целителей, где Рогожина и Тальникова служат. А значит, я в любой момент могу испортить им карьеру, стоит мне, как традиционно воспринимают простолюдины аристократов, углядеть в словах Лады Сергеевны оскорбление чести. Ну и, разумеется, моя близость к наследнице престола, о которой с сегодняшнего дня будет знать вся Российская империя, тоже имеет место.

Формально мы все в одном корпусе, но я аристократ, Метёлкин благородный, а они обе нет. В любом конфликте мы с куратором будем правы.

— Поверьте, Нина Фёдоровна, я совсем не против общения с коллегами, — заверил я. — Всеволод Серафимович, наши пациенты в правом крыле, если вы не возражаете, я пока возьму кофе для нас двоих, пока вы с Ниной Фёдоровной обсуждаете рабочие моменты.

— Конечно, Иван Владимирович, — кивнул тот.

Лада Сергеевна тут же нашла повод подать голос вновь.

— Давайте я вам помогу, ваше сиятельство, — воркующим тоном предложила она. — Нина Фёдоровна, не пристало графу носить кофе самому, как какому-то простолюдину. А мой статус вполне позволяет его обслужить.

И она чуть заметно облизнула губы самым кончиком языка. Намёк был кристально ясен. Рабочий день, похоже, будет сложным.

Рогожина не ответила, она смотрела на меня, передавая мне право самому решать, нужна ли мне такая компания. Но ссориться на ровном месте, изображая заносчивого графа, к которому на кривой козе не подъехать, я не собирался.

— Конечно, Лада Сергеевна, — кивнул я и первым направился в сторону установленных неподалёку кофе-машин.

Она шла за мной, отставая на шаг. И молчала, что было понятно — атака начнётся, когда мы окажемся достаточно далеко от кураторов, когда никто не сможет Тальникову остановить. Однако я успел запустить приготовление первой чашки, прежде чем моя коллега заговорила.

— А вы в жизни намного симпатичнее, чем на фотографиях, — заявила она.

— Спасибо, — просто ответил я, забирая первый стаканчик с напитком и устанавливая второй.

— Скажите, ваше сиятельство, вы всем девушкам организовываете персональный просмотр? — продолжила Тальникова.

— Вы сейчас сравнили каких-то девушек с наследницей престола, Лада Сергеевна? — хмыкнул я, не глядя на собеседницу.

С ней мне всё уже было понятно. Мы уже не первый день вместе служим в корпусе целителей, и если бы она действительно хотела со мной сблизиться, сделала бы это раньше. А теперь передо мной была типичная охотница за списком побед.

Замуж выйти за меня ей не светило. Граф, который женится на простолюдинке, это анекдот, а не реальная жизнь. А вот красивые ухаживания, дорогие подарки, и слава женщины, которая затащила в постель молодого человека будущей императрицы — вполне. В голове Лады Сергеевны, по крайней мере. Я-то себя не на помойке нашёл, чтобы бросаться на первую попавшуюся юбку.

— Нет, ваше сиятельство, как бы я могла? — тут же пошла на попятный Тальникова. — Просто мне стало любопытно.

— Вам нужно меньше читать новостей, Лада Сергеевна, — совершенно спокойно проговорил я. — И тогда симпатичные графы останутся всего лишь симпатичными коллегами, с которыми приятно поговорить, как с равными специалистами. А не аристократами, которые уже всё попробовали, выставили оценку и пошли дальше, не обращая внимания.

Она опустила лицо и ответила чуть тише, как будто застеснялась:

— Мне не так уж и нужно внимание, Иван Владимирович, — проговорила она чётко рассчитанным голосом, чтобы услышал только я. — Мне бы хватило и дивана в ординаторской.

И тут я уже не выдержал и рассмеялся в голос. На её лице появилась улыбка, но Тальникова не была совсем уж дурочкой и не стала записывать мой смех как свою победу. У неё имелись мозги, а значит, можно было не опасаться, что моя коллега устроит скандал или попробует перейти черту. Всё-таки между нами сословная пропасть. Я уже не просто дворянин, которому многое бы простили, а аристократ, для которых всё намного жёстче и сложнее.

— Увы, Лада Сергеевна, моё сердце занято, — успокоившись, ответил я и забрал стаканчик с кофе для себя. — Но за предложение благодарю, всегда приятно знать, что красивая девушка находит тебя достаточно симпатичным, чтобы задрать форменную юбку посреди рабочего дня.

Она кивнула, совершенно не обидевшись. И это ещё раз подчеркнуло, что предложение было сделано из спортивного интереса.

— Значит, я красивая?

— Нужно быть слепым, чтобы этого не заметить, — пожал плечами я. — Идёмте к кураторам, а то они, кажется, сейчас подерутся.

И действительно, Нина Фёдоровна и Всеволод Серафимович всё это время, похоже, вели спор, который уже начал выходить за пределы разумного. Слов мы не слышали, но по голосу Метёлкина я прекрасно понимал, что он в своей классической манере язвит, а вот Рогожина смотрела на него сверкающими от гнева глазами.

— Ты не прав, Сева, и сегодня я тебе это докажу после Склифа! — заявила Нина Фёдоровна, когда мы уже оказались рядом.

Метёлкин не растерялся и протянул ей руку.

— Договор, Нина, — предложил он. — В нашем корпусе после отчётов, решим раз и навсегда. Корсаков, окажите честь, разбейте.

Я обозначил удар по их рукам, закрепляя спор. Вдаваться в подробности, о чём там говорили кураторы, я не собирался. Если бы это было важно для целительства, Всеволод Серафимович рассказал бы. А личная жизнь куратора — его личная жизнь, границы нужно уважать. Тем более когда речь идёт о человеке, который может по праву загрузить тебя так, что ты проклянёшь день, когда родился.

— Ваш кофе, Всеволод Серафимович, — сообщил я, вручая нужный стаканчик Метёлкину.

Куратор кивнул.

— Отлично, Иван Владимирович, — приняв напиток, сказал он. — Идёмте, нас ждёт травматическая ампутация правой кисти на уровне запястья, размозжение мягких тканей предплечья, открытые многооскольчатые переломы лучевой и локтевой костей. А вишенкой на торте — ожоги шеи и груди. Отличное начало дня!

Я усмехнулся и последовал за ним. Разговоры закончились, пришла пора работать.

Сидя в машине рода, я откинул голову на сидение. Одиннадцать пациентов в госпитале князя Склифосовского вылились в череду сложных случаев сами по себе. Так ещё и Всеволод Серафимович строго следил, чтобы я всё делал по инструкции и не тратил больше, чем требовалось.

С Рогожиной и Тальниковой мы больше не сталкивались — работали в разных крыльях, да мне и не хотелось их видеть, откровенно говоря. Хватало собственных забот.

Семён вёл автомобиль по московским дорогам неспешно. Мы никуда не торопились, и я пользовался возможностью отдохнуть. После практически бессонной ночи, когда я не дал матушке спалить нахрен Василия Алексеевича, а потом держал её за руку, испытания Всеволода Серафимовича вымотали меня, и даже сон по пути на службу не помог.

Так что сейчас я не спал, хотя глаза были закрыты. Израсходованный резерв восстанавливался крайне медленно. Противостояние силе Анастасии Александровны не прошло даром — там я выложился до самого дна и теперь просто устал, дойдя до предела.

В салоне играла негромкая, спокойная музыка, которая не могла меня усыпить, но создавала впечатление растянутого времени. Как будто в затяжных звуках минуты складывались в часы, медитативные и длинные. Я почувствовал себя пьяным в стельку от такого музыкального сопровождения.

— Семён, переключи, — негромко велел я.

Водитель тут же щёлкнул кнопкой на панели, и в салон ворвался голос молодой дикторши радионовостей. И ожидаемо выпуск касался наследницы престола и моей скромной персоны.

— Напомним, — проговорила ведущая, — наследница престола и молодой граф посетили закрытый вечерний показ в одном из столичных кинотеатров. Несмотря на отсутствие официальных комментариев со стороны Кремля и дома Долгоруковых, сам выход уже называют самым тёплым светским событием недели.

На моём лице сама по себе появилась улыбка. Нет, я знал, что великие князья не оставят подобное без внимания, но настолько широкой пиар-компании не ожидал. Сколько времени-то прошло, а они уже целый день мне посвятили. Был бы я менее опытным, решил бы, что стал важной персоной в Российской империи.

— Биография самого графа Корсакова, — продолжила ведущая, — за последние недели стала предметом особого интереса. Напомним, Иван Владимирович — представитель старого целительского рода, недавно одарённого графским титулом после событий, связанных с защитой её императорского высочества. Кроме того, именно граф Корсаков оказался среди ключевых фигур сразу нескольких громких происшествий последних месяцев, включая нападение иностранных наёмников, вооружённых тяжёлым оружием, где он, по данным источников, получил тяжёлые ранения.

Я вздохнул, прекрасно понимая, зачем это было сказано. Хотел бы я быть не прав, но полагаю, очень скоро от меня попросят комментарий по поправкам в закон о тяжёлом вооружении. Тема, которую Дарья подняла как раз перед нападением в «Мидине» и которая стала основным лейтмотивом в благородных кругах последних дней.

И в которую лезть мне было просто нельзя. Как сказал один умный артист, когда его спросили о политике: «Я актёр, я говорю то, что пишут другие люди». Вот и я целитель, который спасает жизни и ни черта не понимает в местной армейской и законодательной системе.

— Отдельно политические наблюдатели обращают внимание на то, что интерес к графу Корсакову возник на фоне широкой дискуссии о безопасности в столице и будущем регулировании тяжёлого оружия в городской черте. Впрочем, сам Иван Владимирович Корсаков никаких политических заявлений по этому поводу не делал.

Вот и всё, можно сказать. Долгоруковы уже скрестили меня с вопросом внутренней политики. Теперь, как жертва нападения, я буду практически обязан что-нибудь сказать. И нужно будет утрясти этот вопрос с Дарьей. Раз уж она моя будущая невеста, я буду поддерживать её решения, а не свои предлагать.

— Выключи, — сказал я, и Семён моментально погасил радио.

Автомобиль въехал на территорию нашего особняка, и я выбрался наружу. Матушка стояла на крыльце в форме — тоже недавно вернулась со службы. В руках у неё была толстая папка.

— Добрый вечер, матушка, — первым поприветствовал её я. — Как ты?

Анастасия Александровна улыбнулась, обняла меня и только после этого ответила:

— Всё замечательно, сынок.

Я кивнул на документы в её руках.

— Снова работа на дом?

— Нет, Ваня. Лопухин прислал те части архива, которые обещал для тебя. Будем читать вместе?

Глава 10

Воскресенье началось с тишины. После почти бессонной ночи, затем работы и вечера за чтением архива Савелия Сергеевича Лопухина, выспаться было просто необходимо. И вот я смотрел на будильник, на котором оставалась минута. Проснулся сам, по привычке, успевшей выработаться и не давшей продрыхнуть весь день.

Вздохнув, я отключил будильник и пошёл приводить себя в порядок. Из отражения на меня смотрел молодой мужчина, уже ни капли не уставший, хотя зелёные глаза всё ещё не блестели так, как после полноценного отдыха.

Матушка и сестра всё ещё спали, так что позавтракал я в одиночестве. Заодно полистал новости на телефоне, пока не было необходимости следовать строгим правилам. Информационное поле уже пережевало наш с Дашей поход в кино, и теперь общество кормили новыми сводками по нашим отношениям — мою дуэль с генерал-губернатором Выборга преподносили как «Иван Владимирович заступился за честь своей возлюбленной, которую Филиппов оскорбил». О том, что за всем этим стоял какой-то политический и экономический подтекст, новостные каналы как будто забыли.

Однако, судя по комментариям, народу нравилось. Людям вообще не нравится думать, оценивать, считать, что на самом деле происходит. Хлеба и зрелищ, и больше ничего не нужно. Ну и налоги с ценами пониже, конечно. А новость о том, что очередного казнокрада наказали — и вовсе бальзам на душу населения.

Допив кофе, я сел в машину, и Семён молча повёз меня в Ясенево. Прошло достаточно времени с моего прошлого визита, теперь предстояло посмотреть, как исполнили мои распоряжения Марк Миронович и Назар Иванович. Так-то я знал, что мы перебросили часть своих людей для охраны лечебницы, но в подробности не вдавался.

Москва за окном давно проснулась и теперь уже суетливо занималась своими делами. Пылали вывески с рекламой, сверкали отмытые перед утренней сменой такси. Какой-то лихач врезался в ограждение на МКАДе так, что от дорогого автомобиля осталась лишь гармошка, забрызганная кровью. Рядом с местом аварии уже стояли машины дорожной полиции, готовился забрать металлолом эвакуатор.

Семён вёл машину молча, радио тихо перебирало песни — достаточно бодрые, чтобы не усыплять слушателей с утра, и при этом не слишком заводные. Какая-то певичка ртом под безликий бит подвывала, изображая то ли постельную сцену, то ли боль от похмелья. Ничего необычного.

Наконец, показалось наше имение. Изменения бросились в глаза сразу — появились дополнительные посты на территории. И хотя никто не стал обносить забор колючей проволокой, но камер прибавилось, и охрана увеличилась. Некоторых я узнал — люди Корсаковых оказались вплетены в общую систему.

Семён остановил автомобиль у административного корпуса, и я выбрался наружу. Назар Иванович и Марк Миронович уже встречали меня на крыльце.

— Ваше сиятельство, — хором поприветствовали они меня. — Доброе утро.

— Утро доброе, господа, — наклонив голову, ответил я. — Сначала пациенты, потом будем говорить. Марк Миронович, проводите.

— Конечно, ваше сиятельство, — отозвался заведующий. — Прошу вас следовать за мной.

Мы перешли к первому корпусу, и я сразу же включился в работу. Пациентов было много, но особенных случаев среди них не имелось. Меня нужно было ждать неделю, а до того времени — дожить. Потому люди поступали в порядке очерёдности, получали помощь на месте, и некоторые уже выписались, уходя с назначениями на руках и планом полного лечения.

Корсаковым была не нужна личная лечебница, где принимают только целители рода. А потому персонал никуда не делся, продолжая работать, как обычно. Но это не значило, что каждый, кто обращался в нашу лечебницу, не хотел попасть сразу к целителю, который поставит на ноги за считаные минуты.

У пятого пациента я задержался дольше впервые. Глиобластома IV степени, две операции в анамнезе. И повреждённый измученный мозг в черепной коробке. Мужчина за пятьдесят уже походил на живой труп, и я присел рядом с ним.

— Сергей Павлович, я буду исправлять то, что другие не могут, — предупредил я. — Сейчас я вас усыплю, затем сделаю всё, что возможно, и когда вы проснётесь, это не будет значить, что вы абсолютно здоровы. Судя по вашей медицинской карте, у вас генетическая предрасположенность. Поэтому не советую считать, что всё закончилось и вам можно жить, как прежде. В гены я не полезу, и просто не смогу убрать то, что вы унаследовали.

Он посмотрел на меня с тенью усмешки.

— Ваше сиятельство, в моём положении даже лишний год с внучкой — уже подарок, — ответил мужчина.

— Тогда постараемся сделать так, чтобы он не стал для вас последним.

Наложив на него целительский сон, я принялся за работу. Вмешательства хирургов были аккуратными, но всё же оставили свой след. А я уже не впервые работаю с мозгом. Левин не был одарённым, а потому я мог работать без опасений стереть его дар, как было с Лопухиным.

Раковые клетки распадались под моей рукой, и я использовал их энергию для того, чтобы восстановить здоровые ткани. Процесс шёл медленно, я не спешил, чтобы не натворить дел. Рисковать, заливая голову пациента силой, чтобы всё шло само собой, я не собирался.

Мозг не рука, которую можно восстановить механически. Повреждённые участки уже потеряны, и без них процесс может вырастить нечто совершенно не похожее на настоящие мозги. А значит — контроль и ещё раз контроль.

Полчаса я работал с головой пациента, убрав заодно следы хирургического вмешательства. А потом принялся исправлять сопутствующие повреждения. Рак IV степени — это не просто проблема в определённой точке, а смертный приговор, когда процесс настолько далеко зашёл, что во всём организме накопилось слишком много проблем. Тем более после того, как нарушена работа органа, отвечающего за функционирование всего тела.

Спустя ещё полчаса я наконец откинулся на спинку стула. Резерв был ещё полон сил — убитые клетки Левина помогли не растратить себя до предела.

— Иван Владимирович? — подал голос Марк Миронович.

— Идёмте дальше, — уже поднимаясь со стула, ответил я.

Следующей серьёзной пациенткой стала одиннадцатилетняя девочка с тяжёлой врождённой недостаточностью. С ней было намного проще, кардиология давалась мне значительно легче. Как будто у моего дара имелись внутренние бонусы на работу с сердечно-сосудистой системой. По ощущениям — на четверть меньше расхода сил и на столько же лучше отзывчивость тканей.

Когда я закончил, будить пациентку не стал, просто кивнул её матери, сидящей в палате и ждущей приговора. Она попыталась поблагодарить, но слова не вышли из сдавленного от нервов горла, а я не стал задерживаться.

— Удачи вам с дочерью, — с вежливой улыбкой произнёс я, прежде чем покинуть палату.

Ещё два часа пролетели за исцелением пациентов с куда меньшими проблемами. И несмотря на то что всё же приходилось работать всерьёз, я чувствовал себя практически в отпуске. После всех тех, через кого меня тащил Метёлкин, после восстановления мозгов, обычные болезни и травмы давались настолько легко, что я поймал себя на том, что улыбаюсь.

— Последний пациент, ваше сиятельство, — проговорил заведующий, когда мы приблизились к дальней палате. — Валентин Олегович Трубецкой, сорок три года, системная красная волчанка.

Я кивнул, не став спрашивать, из тех ли самых этот Трубецкой. А просто вошёл в палату, и сразу же стало очевидно — из тех самых. Дорогие вещи в гардеробе, личный слуга. Трость с инкрустацией бриллиантами. Часы с личным вензелем прошлого императора.

— Ваше сиятельство, — первым поприветствовал меня он. — Рад, что успел вас увидеть. Дотянуть было сложно.

Слуга не пошевелился, когда я прошёл к постели.

— Это взаимно, Валентин Олегович. Вы готовы?

— Давно, — подтвердил Трубецкой, после чего добавил: — К любому исходу.

Я приподнял бровь, и тот пояснил:

— При дворе болтают, что вы не самый лучший выбор наследницы престола, — озвучил он. — Я, конечно, так не считаю, иначе бы меня здесь не было. Но слухи не на пустых местах возникают.

— И вы не боитесь говорить это мне до того, как я начну вас исцелять? — усмехнулся я.

— Именно поэтому я говорю это до того, как всё произойдёт, — кивнул он. — Трубецкие не вчера стали благородным родом, Иван Владимирович, честь для нас не пустой звук. Теперь можете приступать.

Я кивнул и занялся делом.

И на этот раз пришлось выложиться на полную. Потому что уничтожать в теле Трубецкого было нечего, только править системы организма. А это требовало куда большего контроля и сил, чем могло бы показаться со стороны.

Я не был медиком, не знал, какие именно сейчас в этом мире существуют лекарства. Я работал напрямую с телом. И видел сложность процесса исцеления. И если обычная медицина вот такое лечит, уважать врачей следовало больше. Потому что-то, что я делал, было магией, а обычные люди, способные повторить это с помощью науки, настоящие чудотворцы.

Наконец, я закончил. Руки отваливались, в голове звенело, перед глазами расплывались круги. Но передо мной лежал здоровый человек, который больше не будет страдать. По крайней мере, в ближайшее время.

Слуга Трубецкого помог мне подняться, вручил кружку со сладким чаем, который я выпил едва ли не залпом. Стало полегче, но не настолько, чтобы я мог бегать и прыгать полным сил. Не падать уже было достижением.

— Спасибо, — кивнул я, возвращая ёмкость.

— С его сиятельством теперь всё будет в порядке? — уточнил он.

— От волчанки я его исцелил, общее здоровье подтянул, — ответил я. — Как будет дальше, ничего гарантировать не могу, все мы смертны. Он проспит ещё около часа, после этого можно выписываться. Можно разбудить и раньше, но организму нужен отдых, а мне что-то подсказывает, что граф Трубецкой не из тех, кто праздно лежит на диване.

Слуга чуть улыбнулся и поклонился уже глубже.

— Спасибо, ваше сиятельство.

Я выбрался на свежий воздух, где меня ждал Марк Миронович. Заведующий заметил мой бледный вид, но изображать испуг и тревогу не стал. Целитель, который выглядит, как восставший труп — явление рядовое, если целитель действительно работает.

— Пройдёмте в мой кабинет, ваше сиятельство? — по-деловому уточнил он.

— В кабинет, — кивнул я. — И распорядитесь подать чай. Есть я сейчас не готов, но попить сладкого смогу.

На столе заведующего лежали три папки.

— Первый объект, — придвигая ближайшую ко мне, объявил Марк Миронович. — Бывший реабилитационный центр в Одинцово. Самый быстрый вариант, через четыре месяца можно принимать первых пациентов. Но это именно восстановительный комплекс, а не полноценный госпиталь. А потому под ваши требования потребуется полноценное перепрофилирование. Стоимость самого комплекса — миллиард восемьсот тысяч рублей. Если исходить из цен сейчас, то перестройка обойдётся ещё в девятьсот миллионов рублей.

Я кивнул и открыл обложку.

Окончательное решение будет за главой рода, но это не мешало мне ознакомиться с объектом самому. В конце концов, у главы корпуса целителей не так много свободного времени, да и мне тоже нужно понимать, где мы, возможно, станем работать, когда Ясенево станет чисто родовой лечебницей.

— Дальше, — проговорил заведующий, и ко мне направилась вторая папка. — Недостроенный частный медицинский центр на Новой Риге. Цена покупки — три миллиарда и четыреста миллионов рублей. Стройка не была завершена, у владельца кончились средства, на доведение центра до ума потребуются десять месяцев подготовки и ещё два и шесть миллиардов рублей. Но этот центр планировался как элитное заведение, есть места для хирургии, реанимации, полноценной диагностики. Идеальный вариант, если вы хотите превратить нашу лечебницу в действительно хороший госпиталь.

Я просмотрел и эти документы.

Что можно было сказать? Инвестиции, которые не успели окупиться. Но не потому, что деньги кончились. Их просто стало некому платить — бывший владелец скоропостижно скончался в застенках жандармерии. Потому что его фамилию я видел среди списка казнокрадов, связанных с «Сибирскими кедрами».

Но проект и фотографии с места действительно выглядели многообещающе.

— Третий вариант.

Я поднял голову на последнюю папку. Марк Миронович открыл её сразу, демонстрируя мне план и фотографии места.

— Санаторный комплекс у Истринского водохранилища, — озвучил заведующий. — Стоимость покупки и перепрофилирования — три и шесть миллиарда рублей. Много корпусов, идеален для длительного пребывания пациентов, закрытая территория и возможность быстро разгрузить нашу лечебницу в Ясенево. Но туда сложнее будет возить срочных пациентов, комплекс располагается за пределами Москвы, и быстро туда не попадёшь. К тому же там потребуется не просто несколько машин, привязанных к госпиталю, а полноценный парк с полным циклом обслуживания. Заправок в районе мало, и нужно будет заключать договор на поставку топлива напрямую. А значит, его тоже потребуется правильно хранить и использовать.

— Самый сложный вариант, — уже листая бумаги, подтвердил я. — И я честно скажу, что нам он не подходит. Чтобы до него добраться, нужно тратить по два часа в одну сторону. Не наездимся ни мы, ни наши пациенты. Хотя как базу отдыха для людей рода Корсаковых, конечно, можно рассмотреть. Например, элитный санаторий по модели «всё включено».

Марк Миронович кивнул, ничуть не обидевшись. Он провёл работу, предоставил три реальных варианта и прекрасно понимал, что Истра нам не подойдёт. Потому и подал этот комплекс последним. Но честно сказал при этом, что и такой объект имеется.

— Рад, что оказался полезен, ваше сиятельство, — проговорил он.

В этот момент ожил коммутатор на его рабочем столе. Заведующий ткнул кнопку.

— Ваше сиятельство, прибыл его сиятельство Строганов, — раздался в кабинете голос Назара Ивановича. — Просит принять его, если вам удобно.

Я вскинул бровь, не скрывая удивления.

Сама форма визита намекала, что разговор будет неприятным. Потому что было очевидно, что Михаил Всеволодович торопится, раз не позвонил хотя бы предварительно. А раз наследник одного из богатейших родов Российской империи торопится, вопрос действительно серьёзный.

— Проводите его в кабинет заведующего, — распорядился я.

Марк Миронович тут же поднялся, чтобы освободить помещение. Я не стал его останавливать. Разговор предстоит не связанный с лечебницей, и не в компетенции заведующего слушать, о чём будут говорить два графа-наследника.

Когда Строганов вошёл, я встретил его стоя.

— Добрый день, ваше сиятельство, — первым поприветствовал его я.

— День добрый, ваше сиятельство, — ответил тот лёгким наклоном головы. — Спасибо, что приняли меня так быстро, несмотря на некоторые нарушения этикета.

Я улыбнулся и указал ему на свободное кресло. Сам садиться за стол заведующего, занимая место главного в разговоре между двумя графами, я не стал. Михаил Всеволодович опустился на сидение, я разместился напротив.

— Так понимаю, вы не из простого любопытства решили переговорить со мной, — произнёс я.

Строганов кивнул и сложил руки на подлокотниках.

— Увы, новости у меня не самые приятные, — начал он. — Пока Долгоруковы пытаются создавать ваш положительный образ среди населения, кое-кто при дворе уже начал работать в обратную сторону.

Я вскинул бровь, и он продолжил:

— Ваш отец, — объявил Михаил Всеволодович. — Я не буду пересказывать, что говорят люди, но общий смысл таков: ваш отец был известным лудоманом, и придворные сомневаются, стоит ли вам доверять наше благословенное отечество.

— Не проиграю ли я страну в карты, — хмыкнул я.

— Именно, — подтвердил его сиятельство. — Ваша матушка тоже стала поводом очернить образ Корсаковых. Потому что собственный клан бросил её, а значит, было за что.

Я не отреагировал на эти слова. Что нас будут пытаться укусить, было очевидно с самого начала. Мне даже не нужно было связываться с Дарьей, чтобы по матушке наносили удары. Достаточно было и того, что она возглавила корпус целителей, благородное общество не то место, где прощают чужой успех.

— И это не конец, полагаю? — предположил я.

Строганов кивнул.

— Ваша сестра и её похищение, Иван Владимирович.

— Дайте угадаю. Подозревают, что Мироновых уничтожили потому, что Катя беременна?

— Вы догадливы.

Я кивнул.

— Почему вы решили мне рассказать, ваше сиятельство?

— Потому что Долгоруковы сейчас на съезде, и будет некому вовремя вас остановить, если вы решите разобраться со сплетниками, как с Мироновыми, — пояснил он. — На вас сейчас возложены большие надежды правой фракции. И если вы дадите реальный повод очернить вас… К моменту, когда съезд правящего рода закончится, вас выставят чудовищем не хуже, чем был Безумный Иван.

Что ж, это была прекрасная мотивация. Выгода фракции, которая уже приняла Корсаковых в свою орбиту. У нас неплохие отношения, они верны престолу, при этом их собственный интерес совпадает с интересами Российской империи. И я как будущий император их полностью устраиваю. А кто придёт на моё место?

— А раз я могу вспылить, значит, узнать имя виновника несложно, — проговорил я.

— Невский Игорь Иванович, — кивнул Строганов. — Он старше Дарьи на десять лет, уже зарекомендовал себя не только как сын древнего аристократического рода, но и как государственный деятель. Соединение Невских с Долгоруковыми даст неплохой взлёт для Невских и совершенно безопасен для правящего рода. Две старых семьи, крепких, богатых, знатных. Объединение кланов будет выгодно очень многим. Потому что за Невскими стоит политический центр, а он самый многочисленный в стране.

Я кивнул, откидываясь на спинку кресла.

— Что ж, значит, это будет интересная борьба.

Глава 11

Москва, особняк князей Шаховских .

Воскресный приём у Ярослава Андреевича Шаховского никогда не считался политическим мероприятием. Здесь собирались представители любых фракций, партий и союзов. Нейтральная территория, где каждый мог быть уверен в том, что посещение приёма будет приятным. И, возможно, если соблюдать правила дома, даже выгодным.

Здесь играли в карты, слушали музыку, говорили о пожертвованиях, новых постановках, погоде, здоровье родственников и том, как резко подорожало содержание подмосковных имений после последних налоговых уточнений. А потом, между вторым бокалом коньяка и первой сигарой, спокойно решали вопросы, из-за которых в других домах могли бы кричать до хрипоты.

Князь Ярослав Андреевич гордился тем, как ему с женой удалось создать подобное место. Ведь всем известно — в драке крокодила и леопарда побеждает обезьяна. Открыто он о своей гордости не заявлял, разумеется. Мужчине его положения вообще не пристало вслух гордиться чем-либо, кроме службы предков и благополучия потомков. Но вся Москва знала: если в доме Шаховских за вечер прозвучала неприятная мысль, к утру она уже начнёт жить во всём благородном обществе. Именно потому, что политических ограничений среди гостей не было, вброшенная вовремя идея могла осесть в головах сразу всех гостей, а оттуда разойтись кругами по аристократическим кружкам и дворянским собраниям.

Евдокия Павловна, княгиня Шаховская, развлекала дамскую половину приёма в большой гостиной. Сегодня главной темой были её императорское высочество и её избранник. Взрослые женщины, которым самим не досталось такой красивой истории, обсуждали каждую встречу Дарьи Михайловны с Иваном Владимировичем, обсасывая каждую деталь, каждый вздох, каждый взгляд. Музыка там звучала негромко, совершенно не мешая разговорам. Княгиня была довольна и тему поддерживала живо, с огоньком.

— Ах, если бы на меня так смотрели в возрасте её императорского высочества, — вздохнула она, — быть может, я бы и не Шаховской стала.

— Будет вам, Евдокия Павловна. К вам было не подступиться.

— Разумеется, Ольга Александровна. Мой батюшка, да упокой господь его душу, заключил помолвку с отцом моего ненаглядного супруга, когда нам ещё шести лет не было, — тут же легко признала хозяйка вечера. — У нас четверо детей, и каждый — отдельный повод для радости. Но всё равно завидую нашей будущей государыне. Ярослав Андреевич на меня так никогда не смотрел.

— Как я вас понимаю, моя дорогая. Не хватило нам с вами вот этого пыла юности. Всё-таки браки по расчёту расхолаживают мужчин. Они начинают считать нас своей законной добычей, думают, что мы никуда от них не денемся, потому что отцы уже всё решили за нас. Помните ведь историю о графе Островском?

— Такой букет супруге в первую брачную ночь подарить после всех борделей столицы? — хмыкнула Евдокия Павловна. — Как будто кто-то ожидал иного.

Смех стал ей ответом, и княгиня Шаховская пригубила шампанского из бокала, бросив короткий взгляд в сторону курительной комнаты.

Там за стеклянными дверьми мужчины, как и положено после ужина, пили коньяк и курили сигары. Среди них была лишь одна женщина, баронесса Полозова Лидия Романовна. Она хоронила второго мужа и уже подбирала себе третьего мужа, а пока курила тонкие сигареты через мундштук и пускала колечки дыма, общаясь с мужчинами на серьёзные темы.

Баронесса возглавляла три благотворительных комитета, финансировала два приюта и умела лавировать между любыми партнёрами так ловко, что никто не уходил обиженным, даже если по другую сторону был его непримиримый враг. И если кто и подходил из нейтралов для разговора в курительной комнате, это была именно баронесса Полозова.

— Долгоруковы выбрали крайне приятный период, чтобы закрыться на очередном съезде, — покачивая бокал так, что янтарная жидкость лениво скатывалась со стекла, произнёс граф Мятлев. — Второй день съезда, а в столице уже бурлят страсти. Со всех сторон на меня смотрит граф Корсаков, а в уши шепчут о новых поправках, которые Долгоруковы дали обществу и умыли руки.

— Согласен, Павел Фёдорович, нас ставят перед фактом, — поддержал его Кирилл Николаевич Бестужев. — Сейчас решается судьба всего силового корпуса благородных фамилий, а Долгоруковы вне доступа. Ни с вопросом к ним не подойти, ни с подарком…

— Екатерина Юрьевна ещё в столице, — напомнил князь Шаховский.

— Я вас умоляю, Ярослав Андреевич, — вставил граф Головин. — Железная Екатерина уже ничего не решает. Нам это наглядно показали на том же самом совете, где Долгоруковы ставили нас в известность о правках к закону.

— При всём уважении, господа, — отточенным аккуратным движением стряхнув пепел с сигареты, выдохнула дым баронесса, — о том, что всё пойдёт именно так, было известно задолго до правок. Просто тогда Дарья Михайловна должна была стать невестой Василия Алексеевича Лопухина.

— Проблема в том, Лидия Романовна, — ответил Павел Фёдорович, — что все схемы по Лопухиным стали бесполезны. Алексей Максимович был силой, весом, который одним своим словом мог поменять политику половины родов. А теперь он собирает выбитые зубы поломанными руками, потому что проглядел предательство в собственной семье. Лопухины больше не фактор, они просто ещё один благородный род Российской империи, который высоко поднялся и ещё быстрее упал.

Григорий Платонович Малюков хмыкнул.

— Теперь у нас новый будущий жених и новые расклады, — поддержал он графа Мятлева. — И, как мне кажется, в его личности больше проблем, чем допустимо по отношению к будущему супругу императрицы.

Баронесса Полозова вскинула брови с интересом.

— Так-так-так, Григорий Платонович, — с удовольствием произнесла она. — Вы узнали какие-то грязные тайны Корсаковых и готовы поделиться ими с обществом?

Однако ответил вместо Малюкова Бестужев.

— Никаких тайн, Лидия Романовна, — он поставил пустой бокал на столик, где его тут же заменил слуга дома Шаховских. — Как многие знают, у меня с молодости осталось развлечение. Психологические портреты собирать.

— Полезное увлечение, — с независимым видом кивнул Ярослав Андреевич. — И что же?

Бестужев не стал играть в интригу, быстро оглядел собравшихся.

— Для начала я, как и всегда, привлёк нескольких специалистов, — объявил Кирилл Николаевич. — Чтобы не быть субъективным, а собрать пул мнений. Так вот, специалисты подтвердили мои же выводы. Высокоинтеллектуальный аутист.

— Погодите, Кирилл Николаевич, — вставила Лидия Романовна. — Как это?

Бестужев уже успел взять сигару и теперь сидел, откинувшись на спинку кресла. В другой руке он держал бокал коньяка и пояснил баронессе только после того, как выпустил дым изо рта.

— Я не давал, разумеется, ни имени, ни фамилии. Просто передал факты, — объяснил он. — И любой из вас легко их подтвердит, а то, может быть, и найдёт нечто большее, чем удалось собрать мне. Итак, поехали по порядку: раннее развитие, слабая социализация со сверстниками, странная взрослая речь в детстве, отсутствие нормальной юношеской вовлечённости в группу, трудности с неформальным общением. Всё это вы можете подтвердить легко, всего лишь спросив его преподавателей и тех учеников гимназии, которую его сиятельство закончил. Едем дальше? Узкая профессиональная фиксация, чрезмерный контроль поведения, способность принимать крайне жёсткие решения без той эмоциональной задержки, которая свойственна обычному восемнадцатилетнему юноше.

На несколько секунд в курительной комнате стало слишком тихо.

— И теперь встаёт вопрос, — впервые с начала разговора взял слово князь Владимир Сергеевич Невский, — не в том, достоин ли он места рядом с будущей императрицей. На троне Руси было много разных правителей, вы и сами это знаете. Но сейчас важнее подумать о том, какими станут дети Долгоруковых, которые унаследуют право на престол.

— Хотите сказать, Иван Владимирович плохой вариант? — уточнил князь Шаховский.

— Плохой? — переспросил князь Невский. — Нет. Он достойный дворянин, любящий сын и брат. Замечательный аристократ, практически образец для подражания. Но Российская империя не может себе позволить государя, а он именно таковым и станет после брака, с психическими отклонениями. Мы не Европа, чтобы корону надевать на подобных людей. Граф Корсаков прекрасный целитель, и я уверен, он станет замечательным отцом, как и главой рода Корсаковых в своё время. Но Российской империи нужен здоровый мужчина, который даст Дарье Михайловне здоровое потомство. Потому что вы сами знаете, какие риски возникают, если один из родителей — с психическими отклонениями. Далеко ходить не надо, вся Европа — демонстрация последствий.

— Это очень… — князь Шаховский замолчал, подбирая слова. — Освежающие сведения.

Князь Невский опустился обратно в кресло с новой сигарой. Слуга тут же поднёс щепу, чтобы Владимир Сергеевич смог подкурить. Только после этого заговорила единственная женщина в комнате.

— Не верю, что Долгоруковы об этом не знают, — заявила баронесса Полозова.

— А они знают, — кивнул Малюков. — И поддерживают Корсаковых. Недавно моя дочурка встретилась с Екатериной Владимировной. И я должен сказать, младшая Корсакова тоже та ещё нежная фиалка. Как росянка.

— Она пережила покушение, — вступилась из женской солидарности Лидия Романовна.

— Всё так, — подтвердил Руднев. — И давайте посмотрим, как всё это в действительности выглядит? Корсакову похитили. Это преступление, совершенно согласен с данным заявлением. Но вот Иван Владимирович совершает кровную месть без объявления войны и одобрения правящего рода. Хорошо, спишем на молодость и горячность. Но почему Корсаковы даже формального наказания не получили?

— Потому что сам Корсаков убил только бывшего одноклассника, остальных зачистили Долгоруковы, — ответил граф Головин.

— Да, — кивнул ему Руднев. — Без суда, без обвинения. Просто пришла гвардия Долгоруковых и уничтожила род. По какому праву, мы не знаем. И остаётся делать только один вывод: Мироновы что-то знали такое, что нельзя было оставлять.

— Беременность, например, — пожал плечами Григорий Платонович Малюков. — Или кто-то здесь верит, что младший Миронов сохранил жертву целой? Корсаковы целители, им избавиться от ребёнка и залатать все повреждения — раз плюнуть. А чтобы скрыть тот факт, что девица уже не такая свежая, как прежде, всех Мироновых устранили без суда и следствия.

И вновь повисла короткая тишина. Князь Невский нарушил её, поставив пустой бокал на столик, с которого взял новый, уже налитый слугой дома Шаховских. Но Владимир Сергеевич ничего не сказал, просто звук смены бокалов прозвучал слишком громко в молчании.

— И что же вы хотите сказать, Григорий Платонович? — уточнила баронесса Полозова.

— Я ничего не хочу сказать, Лидия Романовна, — с самой невинной улыбкой ответил тот. — Долгоруковы уже достаточно сказали всему благородному обществу. Время, когда наши голоса что-либо значили, прошло. Теперь нас ставят перед фактом, каким будет закон о тяжёлом оружии, кто станет следующим императором. Или кто-то здесь действительно считает, будто его сиятельство Корсаков, уже неоднократно замешанный в политике своими окровавленными руками, не полезет в управление страной? Его матушка, на секундочку, заняла место главы корпуса целителей прежде, чем был издан указ о задержании Ильи Григорьевича Ларионова.

— Вы сгущаете краски, — попытался улыбнуться Ярослав Андреевич. — Насколько мне известно, Анастасия Александровна неоднократно получала предложение занять эту должность. И снятие Ларионова, уж простите, следствие его собственных ошибок. В ту пору много кто пошёл под нож, потому что запустил свои, как вы сказали, окровавленные руки, не в политику, а в казну государства Российского.

— Ещё скажите, что казнь генерал-губернатора Выборга руками Корсакова — тоже следствие всего лишь коррупции, — улыбнулся граф Мятлев. — Вот именно Филиппов, инспектировать которого приехала её императорское высочество, наворовал больше всех. Или кто-то верит в формулировку об оскорблении наследницы престола?

Князь Шаховский улыбнулся.

— Так и что же, — проговорил он, — вы нам предлагаете?

— Корсаковы сами по себе не так важны, — произнёс граф Головин. — Они всего лишь инструмент. Не было бы Ивана Владимировича, нашёлся бы кто-то другой, ещё менее известный, менее популярный и богатый. Корсаковы хотя бы древняя фамилия, со многими присутствующими может поспорить. Проблема в том, что Долгоруковы отрезают другие семьи от власти. Мы движемся обратно к абсолютизму, когда власть монарха — единственная истина в государстве. А вы не хуже меня знаете, как это отразится на Российской империи. У нас скоро границы защищать некому будет, области и губернии со дня на день отвалятся. И что делать в таком случае истинным патриотам отечества?

Князь Невский вскинул голову и посмотрел на Николая Семёновича крайне внимательно.

— Осторожнее, граф, вы стоите на очень тонком льду, — проговорил Владимир Сергеевич. — Одно дело обсуждать фигуру возможного будущего жениха наследницы престола. И совсем иное — подбивать благородные семьи на мятеж. Ярослав Андреевич правильно заметил, государыня никуда не делась, хотите, чтобы она подтвердила своё прозвище Железная, перебив наши семьи?

Его сиятельство Головин тут же стушевался.

— Я не имел в виду ничего такого.

Князь Шаховский кивнул, мгновенно встав на защиту гостя. Пусть и был согласен с князем Невским, но открыто признавать этого ему не позволяло гостеприимство.

— Верно, Владимир Сергеевич, мы же просто говорим, — заявил Ярослав Андреевич. — Умозрительно. И, кстати, раз уж мы обсуждаем гипотетическую возможность сменить будущего жениха Дарьи Михайловны, почему вы не скажете ничего в пользу своего племянника, Игоря Ивановича?

Князь Невский усмехнулся и допил залпом бокал.

— Потому что Невские не просят, — ответил он. — Если общество хочет поддержать Игоря Ивановича, так пусть общество само об этом скажет. А ходить по гостиным и просить за своего родственника в таком вопросе… Это уже как-то не по-мужски даже. Игорь и сам за себя сказать способен, взрослый мужчина.

Князь Шаховский улыбнулся уже более свободно.

— В таком случае, Владимир Сергеевич, почему бы вам не передать ему приглашение на мой приём в следующее воскресенье? — предложил хозяин дома. — А я уверен, что после сегодняшнего дня у нас будет достаточно гостей, чтобы говорить всерьёз с мужчиной, который не уступает Долгоруковым по знатности и способен выступить действительно достойной альтернативой человеку с возможными психическими отклонениями.

Князь кивнул ему в ответ легко, как будто действительно только сейчас принимал решение. Понимал ли Шаховский, что его разыграли, чтобы превратить его следующий приём в политическую площадку, Владимир Сергеевич не думал. Ему было всё равно.

Главное было сделано.

Игорь Иванович получит политический старт не среди правых и левых, а там, где общество само призвало его. Как повелось издревле, как пришёл Рюрик, как приходили все князья Древней Руси, как выбирали первых царей, как выбрали Романовых, как выбрали Долгоруковых.

Теперь пришла пора благородным мужам выкрикнуть новую фамилию.

Невский.

Глава 12

Иван Владимирович Корсаков .

— Сегодня понедельник, 25 августа, дорогие слушатели, — объявил ведущий. — Синоптики обещают ясную погоду и температуру не ниже 28 градусов. Готовьтесь, жители столицы, будет очень жарко. Но есть и приятные новости: аномально тёплое лето подходит к концу, уже на следующей неделе снова появятся проливные дожди, и можно будет дышать свободнее. А теперь музыка.

Семён остановил автомобиль у пропускного пункта в корпус целителей, и я выбрался наружу под удары кислотной драм-машины. Автомобиль тут же освободил проезд, а я прошёл мимо охранника и уже через минуту оказался внутри корпуса целителей.

На первом этаже было достаточно людно — новая смена ещё только должна была начаться, так что вокруг хватало целителей. Ученики, молодые специалисты, наставники и старшие целители. Никто не хранил молчания, все общались между собой, кто-то уже спешил в гараж, другие только покупали кофе.

Стоило мне направиться к стойке, как рядом появилась Тальникова. В руках она держала два стаканчика кофе.

— Доброе утро, Иван Владимирович, — с улыбкой поздоровалась она, протягивая мне один из напитков. — Это вам, я запомнила, какой вы пили в госпитале, взяла на себя смелость приготовить такой же. Не стесняйтесь, со мной вообще не нужно стесняться.

Я посмотрел на неё с лёгким укором, но прекрасно видел, что коллега просто кокетничает, и ничего дальше слов за этим не стоит. Взяв стаканчик, я кивнул:

— Утро доброе, Лада Сергеевна. Вижу, вы всё так же бодры и веселы.

— Люблю понедельники, — пожала плечами Тальникова, прежде чем сделать глоток. — Это первый день, когда мы по-настоящему становимся собой, Иван Владимирович. Целитель не может не пользоваться своим даром, а мне ещё и нравится. Вы вот тоже не выглядите недовольным.

— Я выспался, — с усмешкой ответил я.

В этот момент нас прервал громкий голос справа от идущих рядом двух целителей лет двадцати пяти. Уже не младшие целители, но и пока ещё не дослужившие до старших. Та самая должность, на которой ученики перестают нуждаться в кураторах и могут действовать самостоятельно.

— А я говорю тебе, Егор, нельзя просто взять и сделать сверхчеловека из солдата! — рубанув рукой воздух, заявила девушка.

Двигающийся рядом с ней парень кивнул.

— Я и не предлагаю делать сверхчеловека, Лена, — возразил он. — Но мы целители, мы можем людям конечности отращивать. И сами себя усиливать. По всему миру уже вовсю пытаются создать допинг, который превратит солдата в более сильного, ловкого и выносливого бойца. Но для этого используют химию, которая разрушает организм. А мы можем сделать это собственной магией.

— Ты собираешься лезть в биологию, Егор, — покачала головой та. — И не представляешь себе, какими будут последствия. Как это отразится на здоровье самого человека, как повлияет на его будущее. Насколько ты увеличишь его способности, и как быстро его организм пойдёт в разброс из-за этого.

— Можно откатывать изменения.

— Ага, а солдат во время службы настрогал детишек, и из-за твоего вмешательства они все с отклонениями, — с сарказмом ответила Елена. — Тут, чёрт возьми, чуть-чуть атмосфера в городе изменилась, и все вокруг с аллергиями рождаются. А ты не про сезон амброзии рассуждаешь, здесь вмешательство куда глубже!

— Да с чего он должен строгать детишек?

— А что ему ещё делать остаётся? Ты, Егор, ни сам в армии не служил, ни с другими сапогами не общался, — возмутилась она. — Как ты можешь рассуждать о воздействии на человека, если ничего не понимаешь в том, как он устроен на самом деле?

Весь этот диалог напомнил мне о биохакинге в моей прошлой жизни. Там тоже хватало идеологов напичкать человека всякой дрянью. Кто-то принимал бурду, сваренную в гараже, другие жрали препараты для инвалидов, чтобы повысить свои возможности. Конец в большинстве случаев был одинаков. Очередного энтузиаста увозили в морг, а остальные ещё какое-то время спорили в сети, что он просто неправильно рассчитал дозировку.

— Я получше тебя понимаю, вообще-то, у меня классическое образование хирурга, — обиженным тоном заявил тот. — А вот мы сейчас спросим его сиятельство, он ведь и сам себя усиливал, и изменения откатывал. Что скажете, Иван Владимирович?

Я сделал глоток, прежде чем ответить.

— Ну, для начала ваша коллега права. Каждый генерал захочет своё подразделение усилить. В армии не принято спрашивать, а значит, неизбежно появятся перегибы. Кто-то умрёт от осложнений просто потому, что процесс совсем не такой, какой должен был быть. Потому что проводить процедуру усиления должен не деревенский целитель, а настоящий профессионал. У нас таких сколько свободно бродит без дела?

Егор нахмурился, а Елена, наоборот, довольно улыбнулась.

— Вот видишь, его сиятельство на моей стороне, — подбоченившись, произнесла она.

Тальникова рядом со мной усмехнулась.

— Но вы тоже не правы, — обратилась она к коллеге. — Помимо высокоуровневого целителя для усиления, потребуются отработанные процедуры, чтобы откатить изменения. Иначе мы получим армию сверхлюдей, которые после службы превращаются в силу, которую разобрали по своим родам благородные. Служат в армии у нас не пожизненно, а значит, лет за десять такой боец превратится в политический актив.

Я кивнул, подхватывая тему.

— Мы только начали обсуждать ограничение тяжёлого оружия, а здесь появится живое оружие. Не менее опасное, чем пулемёты. И что печально, ваш коллега прав, Елена, такие работы уже ведутся в других странах, — проговорил я. — Так что мы не простовозможно столкнёмся с противником, который уже не является обычным человеком, мынепременно с ним столкнёмся. Это неизбежно, джина выпустили из бутылки. И мой личный опыт усиления здесь не подойдёт совершенно — как раз потому, что я свой организм знаю досконально, а при работе с чужим организмом такой информированности ни у одного целителя не будет.

Я прервался, чтобы сделать новый глоток. Лада Сергеевна не обманула — я такой и брал в Склифе. Не самый мой любимый, но из кофемашины другого и не получишь.

— Я смотрю, — раздался за моей спиной голос Метёлкина, — тут сразу четверым целителям нечем заняться?

Я обернулся с вежливой улыбкой. Чуть наклонив голову, я заметил краем глаза, как вокруг меня становится пусто. Всеволод Серафимович, похоже, умел пугать подчинённых корпуса одним взглядом. Иначе с чего бы они срочно разбежались по своим делам?

— Доброе утро, — поздоровался я.

— Ещё какое, Иван Владимирович, — кивнул он и тут же направился к лифтам в гараж. — У нас сегодня будет один случай, зато какой. Вам понравится. Едемте, нас ждёт гора трупов.

Я едва с шага не сбился.

— Трупы? Мы будем их воскрешать? А то я шаманский бубен дома оставил.

Метёлкин коротко посмеялся.

— Хорошая шутка, — нажимая на кнопку, отозвался он. — У жандармерии в Чертаново куча трупов, вроде как связанные, но пока их специалисты ничего не понимают. Будем изучать тела, смотреть, что пропустили простецкие приборы и криминалисты.

Мы вошли в лифт, и я задал новый вопрос:

— И часто целителей вот так вызывают работать с телами?

Всеволод Серафимович пожал плечами.

— От случая к случаю, — ответил он. — Обычно у жандармерии хватает штатных специалистов, но бывает, что доступных нет, тогда уже дёргают нас. Или если политика требует участия независимого эксперта. Последнее чаще случается, кстати, чем хотелось бы.

Машина уже ждала нас, и на этот раз ради разнообразия оказалась рядом с лифтом. Обычно приходилось топать через весь гараж, пока доберёмся до нужного автомобиля. Сергей Кочетков, тот самый водитель, который уже неоднократно работал с нами, приветственно кивнул нам обоим.

— Господа целители, — произнёс он. — Едем?

Отделение жандармерии нас действительно ждало, но не центральное. Чертаново встретило нас жарой и раскалёнными на солнце корпусами автомобилей на ведомственной парковке. Здесь бросали свои личные автомобили сотрудники отделения, и судя по тому, какие это были машины, проблем с жалованьем в Чертаново у жандармов не было никаких.

От курилки, стоило нам выйти из машины, отделился жандармский офицер. На ходу он выдохнул последнее облако дыма и, прежде чем приблизиться, успел брызнуть в рот освежителя дыхания. Интересно, их здесь гоняют за курение, что ли?

— Господа целители, — заговорил он, — жандармский офицер Басов Арсений Евгеньевич, мне поручено сопроводить вас. Разрешите ваши документы?

— Какой у вас здесь образцовый порядок, офицер, — усмехнулся мой куратор, вынимая из внутреннего кармана удостоверение. — Я за всю свою службу по пальцам могу пересчитать, сколько раз у меня спрашивали бумаги.

Я тоже вручил свою корочку, когда Басов вернул Метёлкину его удостоверение.

— Порядок такой, господа целители, — никак не отреагировав на слова Всеволода Серафимовича, пояснил жандармский офицер. — Наш начальник отделения не терпит нарушений. Ну и мы стараемся соответствовать. Видел, как вы, ваше сиятельство, смотрели на наши машины, а они у нас есть именно потому, что начальство у нас правильное.

Я кивнул, ничуть не удивляясь, что Басов из курилки разглядел, как я смотрю на парковку. Жандармский офицер — это капитан, и судя по возрасту, карьеру Арсений Евгеньевич делал с самых низов, не благородный, а потому нужно было стать либо хорошим специалистом, либо получить должность.

— Идёмте за мной, господа, — позвал Басов. — Морг у нас в подвале, есть вход через центральные коридоры, но и снаружи спуск есть. Так короче будет.

Солнце давило на плечи, обдавая жаром, но идти оказалось совсем недалеко. Двойные двери встретили нас и тут же раскрылись, пропуская в приятную прохладу и раздражающий запах химии. Морг был не тем местом, где можно было плевать на чистоту, и в Чертановском отделении об этом явно помнили прекрасно.

Нас встретил дежурный унтер-офицер, который снова проверил наши документы, нашёл подтверждение вызова во внутренней системе отделения и лишь после этого открыл внутреннюю дверь. Тяжёлую, бронированную, как будто жандармы опасались, что клиенты морга решат выйти подышать на жаре.

— Сюда, господа, — указал на нужную дверь Басов.

Внутри оказался довольно большой зал с множеством холодильных камер. Всё цифровое, никаких механических заклинивающих запоров. Здесь же обитал сотрудник морга. Высокий и худой патологоанатом смотрел на нас равнодушным взглядом, потягивая из стаканчика холодный кофе, в котором плавали куски льда.

При виде его напитка мне с трудом удалось удержаться от того, чтобы передёрнуть плечами. Как можно добровольно пить такую бурду? Ни в той, ни в этой жизни этого извращения не понимал.

— Лев Даниилович, господа целители прибыли, — кивнул медику Басов. — Доставай наших таинственных девушек.

Патологоанатом спокойно отставил кофе на компьютерный стол, а потом принялся открывать с кнопки на пульте нужные ящики. Одиннадцать тел выдвинулись наружу, накрытые белыми простынями. Сам Лев Даниилович не проронил ни слова, когда мы придвинулись к телам ближе.

— Первое тело, — объявил жандармский офицер, стягивая покрывало. — Брагина Надежда Васильевна, двадцать четыре года, официантка.

Я уже смотрел на труп с помощью целительского взора. Видимых повреждений не было видно. Но стоило заглянуть чуть глубже, как стало ясно, почему нас вызвали.

— Наши специалисты сейчас заняты, — проговорил Басов. — Вас вызвали, чтобы вы смогли расшифровать, на что мы смотрим. Потому что остальные тела, которые вы тоже осмотрите, похожи, но каждое по-своему индивидуально. Наши обследования показали такие странности, которых в реальной жизни не бывает.

Метёлкин кивнул, закончив изучение трупа первым.

— Кто вторая?

Мы осматривали тела ещё минут двадцать, и каждый раз я видел неприятное подтверждение того, о чём было сказано на первом этаже корпуса целителей. Кто-то посторонний мог бы решить, что видит некую фантастическую разработку. Учёные, которых представлял здесь Лев Даниилович, просто развели бы руками, а потом приступили бы к разбору трупов по клеточкам.

Но что я, что Всеволод Серафимович видели больше, чем было доступно другим людям. И чем больше трупов оказывалось под целительским взором, тем яснее становилось, что это не просто серия убийств некоего безумного маньяка.

— Итак, можно убирать, — объявил Метёлкин, и Лев Даниилович тут же с пульта отправил мёртвых девушек обратно в холодильник. — Покажите-ка нам результаты исследований, которые вы проводили.

Басов встрепенулся первым.

— Что-то нашли, господа? — уточнил он.

Всеволод Серафимович взглянул на меня, давая мне говорить самому. Это тоже было частью обучения — мой куратор собирался проверить, что именно я увидел и не перепутал ли один труп с другим, когда мы проверили одиннадцать подряд.

Пока я перечислял все модификации, которые провели над жертвами, Басов записывал в блокнот подробности, а Метёлкин кивал каждый раз, когда понимал, что я всё прекрасно запомнил. Но сложно забыть, когда видишь наглядное подтверждение тому, от чего предостерегают с самого начала любого целителя.

Потому что девушки не просто были замучены. Нет, тот, кто работал над их телами, сначала наносил повреждения, а потом пытался их исправить самостоятельно. Неправильно, не понимая, как нужно действовать… И в итоге доводил девушек до смерти тем, что залечил их до такого состояния, когда организм уже не может сопротивляться изменениям.

Тромбоз, кровоизлияния, аномальные разрастания тканей — и это только начало списка причин, по которым одиннадцать молодых женщин простились с жизнью.

— Значит, мы ищем начинающего целителя, — подвёл итог Басов, ткнув в блокнот ручкой.

Метёлкин снова переглянулся со мной.

— Или того, кто отрабатывал навыки контроля, — вставил Всеволод Серафимович. — Или того, кто выполнял некий заказ.

— Между жертвами нет никакой связи, — со вздохом признал Арсений Евгеньевич. — По крайней мере, сейчас мы не можем её обнаружить. Единственное, что у девушек общего — это метод убийства.

Куратор развёл руками.

— Это не наша задача, — произнёс он. — Заключение мы сейчас вам запишем по всем правилам по каждой жертве, но кроме того, что это было сделано намеренно и целителем весьма слабого уровня — ничего нового я вам не скажу.

Однако не было заметно, чтобы жандармский офицер об этом сильно переживал. И так было ясно, на чудо здесь никто не рассчитывал. Даже по тому, что могло уловить медицинское оборудование, через которое прогнали трупы жертв, было ясно примерно то же, что сейчас подтвердили мы с куратором.

— Идёмте, Иван Владимирович, — позвал Всеволод Серафимович, — здесь мы закончили. Теперь нас ждут живые пациенты.

Мы попрощались с сотрудниками чертановского отделения жандармерии и сели в машину. Сергей завёл двигатель, и автомобиль выкатился с парковки. В салоне некоторое время сохранялось молчание, пока Метёлкин не решил обсудить со мной увиденное.

— Я не стал этого говорить при жандармах, — начал он, — доказательств у меня нет, и они не меньше нас информированы. Но когда ваша матушка, Иван Владимирович, заняла место главы корпуса целителей, многие из тех, кто кормился из рук Ларионова, оказались на улице.

Я кивнул, уже догадываясь, к чему он ведёт.

— Среди уволенных были не только сокращённые бумагомаратели, но и целители.

Всеволод Серафимович кивнул.

— На десятое сентября ваша матушка назначила переаттестацию для тех, кто захочет вернуться, — пояснил он. — И если после этого убийства прекратятся, значит, убийца был среди тех, кто пытался восстановиться на службе.

Я промолчал, не став высказывать того, о чём подумал ещё в морге.

Мы целители, мы должны лечить людей. А какой-то ублюдок решил на живых людях опыта набираться. И эта тварь не остановится. А если у него есть униформа корпуса, ни одна жертва до последнего не заподозрит в нём опасность.

Глава 13

После посещения морга долго скучать нам не пришлось, так что остаток дня мы работали в очередном госпитале, номер которого я даже не запомнил. Лица пациентов стали сливаться в одно бесполое существо разного возраста, но уже понятно, что скоро я и это различать перестану. В памяти откладывались только диагнозы, которые мне пришлось исцелять.

И сидя в корпусе целителей с чашкой кофе в руке, я внезапно понял, что практически не устал за день. Даже ни разу не пришлось ждать восстановления. То ли контроль настолько вырос, то ли просто случаи лёгкие как на подбор, хотя в моменте мне точно так не казалось.

Всеволод Серафимович уже ушёл, сдав наши отчёты, но вокруг хватало целителей. Ночная смена готовилась приступить к дежурству, их было заметно с первого взгляда. Свежие, довольные жизнью лица, чистая и выглаженная форма. Сразу видно, что люди только что пришли на службу.

— Трудный день, ваше сиятельство? — бодрым голосом уточнила Тальникова, без спроса садясь рядом.

Я заметил капли крови на манжете её форменной блузки, выступающей из рукава кителя. На лице тоже проступили следы усталости, но не настолько, чтобы коллега выглядела серьёзно выложившейся.

— Нет, Лада Сергеевна, — покачал головой я. — А у вас, смотрю, были интересные пациенты.

Она проследила за моим взглядом и, заметив капли крови, хмыкнула.

— Инфекционная больница, детское отделение, — даже не попытавшись оттереть уже въевшиеся пятна, равнодушно ответила она. — Хорошо хоть без младенцев обошлось.

— Не любите с ними работать? — так и не сделав глотка, уточнил я.

Тальникова махнула рукой.

— С ними просто морально сложнее, — призналась Лада Сергеевна. — Всё время думаю, что сейчас напортачу, и придётся потом Рогожиной исправлять. Да и опасно, чуть что не так — там же никакой защиты нет. Не хочется стать убийцей по неосторожности.

Я кивнул и сразу вспомнил одиннадцать тел в морге чертановского отделения жандармерии. Тот, кто это сделал, такого страха не имел. А показавшаяся в первую встречу легкомысленной Тальниковой переживает всерьёз.

— Полезное качество для целителя, — озвучил свою мысль я. — Было бы намного хуже, если бы вы ничего не чувствовали.

Лада Сергеевна несколько секунд смотрела на меня внимательнее. Без кокетства и игры её внешность становилась ещё приятнее. Удивительное свойство красивых женщин — как ни посмотри, а им всё хорошо.

— А у вас как день прошёл? — меняя тему, спросила Тальникова.

Я повертел стаканчик кофе в руках и бросил его в урну, так и не притронувшись к напитку.

— Да неплохой день, даже ни разу не устал по-настоящему, — признал я.

— И это вас гнетёт? — уточнила Лада Сергеевна. — Возникло ощущение, что не доработали нормально? У меня такое бывало, казалось, что могла бы сделать больше, а как будто обманула саму себя.

Удивительным образом её слова легли приятнее, чем могли бы. Утренний визит в Чертаново однозначно повлиял на меня не лучшим образом. Впрочем, нужно быть совершенно чёрствой мразью, чтобы не почувствовать ничего, когда какой-то упырь позорит твою профессию, которой ты гордишься и считаешь собственным призванием.

— Да, есть что-то подобное, — кивнул я. — Впрочем, завтра будет новый день, и, зная методы Всеволода Серафимовича, я ещё буду вспоминать сегодняшнюю хандру с тоской.

Лада Сергеевна улыбнулась в ответ искренне, а потом легко поднялась на ноги и поправила юбку.

— Что ж, Иван Владимирович, рада была повидаться, — произнесла она. — Приятного вечера, ваше сиятельство.

— До свидания, Лада Сергеевна, — встав, ответил я.

Тальникова бодрой походкой от бедра направилась к выходу. Оборачиваться коллега не стала, хотя наверняка была уверена, что я смотрю вслед. Я же направился к кафетерию, чтобы взять себе уже не кофе, а просто чёрный чай.

День получился мутным и противным, но это не значило, что стоит грузить себя переживаниями. Трупы в морге уже есть, и никуда не денутся, если у меня испортится настроение.

Вибрация телефона в кармане потребовала внимания, когда я уже выходил на улицу с горячим чаем в руке. Вытащив аппарат, я не глядя принял вызов.

— Корсаков слушает, — проговорил я, прежде чем сделать глоток напитка.

— Привет, Вань, — услышал смешливый голос сестры я. — Ты уже закончил со службой на сегодня?

— Да, что-то случилось? — не скрывая своей подозрительности, уточнил я. — Обычно ты не звонишь мне просто так.

— Ничего, я всего лишь подумала, что если ты закончишь пораньше, сможешь меня забрать по дороге домой, — самым невинным тоном ответила младшая Корсакова.

— А ты где?

Последовала короткая пауза, которая заставила меня напрячься больше, чем при осознании сканирования одиннадцати тел. Подсознательно я ждал, что сейчас Катя скажет, что влипла в какую-то историю, и уже заранее мобилизовал все внутренние ресурсы, чтобы размазать её обидчиков по стенке тонким ровным слоем.

— Я в «Маргарите», — ответила сестра, после чего поспешно добавила: — И я не одна, со мной девочки.

Я тем временем дошёл до машины рода и, кивнув водителю, занял своё место внутри салона.

— Почему мне уже страшно спрашивать, с какими? — немного расслабившись, пошутил я.

— Саша позвала нас попить кофе, — ответила Катя, и я услышал, что кто-то рядом с ней в это время начинает шушукаться.

Воображение тут же нарисовало картинку, как стая хищно улыбающихся девиц смотрит на Катю, которая завлекает меня в эту самую «Маргариту». Кафешка там типично дамская, оформленная в лучших традициях розово-сиропных представлений о том, как должны жить куклы. Бывал я там однажды в детстве, до сих пор помню впечатления.

— Хорошо, сейчас заеду, — припоминая адрес, сказал я. — Минут через двадцать буду на месте.

— Спасибо, Ваня! — радостно воскликнула Катя, прежде чем повесить трубку.

Семён взглянул на меня через зеркало заднего вида.

— В «Маргариту», ваше сиятельство?

— Да, туда. В ад из рюшек и розового цвета.

Водитель коротко посмеялся, и машина тронулась с места. А я уже ощущал на языке приторную патоку, о которой вспоминаешь, стоит только увидеть внутреннее обустройство этого кафетерия. Пришлось даже чаем горьким запивать, чтобы смыть этот вкус.

Выбрала же Строганова место для встречи, чёрт возьми.

Я ещё только подходил к дверям, которые открывал для меня улыбающийся швейцар, а уже почувствовал, как стонет моя поджелудочная железа. От одного приближения к этому девчачьему раю с ароматом сахарной ваты у меня диабет разовьётся.

— Ваше сиятельство, просим, проходите, — проговорил швейцар, не разгибая спины.

Я переступил порог, и меня тут же подхватила сотрудница ресторана. В розовом платье с множеством слоёв, делающих её стройную и подтянутую фигуру похожей на тающее клубничное мороженое.

— Ваше сиятельство, прошу вас следовать за мной, её сиятельство распорядилась встретить вас и проводить, — мягким голосом проговорила девушка.

— Ведите, — с самым обречённым видом кивнул я.

Пока мы шли через общий зал, практически забитый до отказа парочками и стайками девушек разных возрастов, я уже успел надышаться сладким ароматом выпечки, каких-то джемов и почувствовать, что ближайшую неделю я обойдусь без сахара.

Наконец, сотрудница привела меня к отдельному кабинету. Коротко постучав, девушка сначала заглянула внутрь, прикрыв дверь за собой. Не иначе проверяла, в каком виде посетительницы и можно ли запускать мужчину, не уронив чести присутствующих девиц. Полезное дело, мало ли кто и что увидит в чисто женской компании? И девчонкам может плохо стать, и тому, кто лишнее увидел.

— Ваше сиятельство, вас готовы принять, — вернувшись в коридор, сообщила сотрудница. — Прошу вас, проходите.

Конечно, я прекрасно понимал, что просто так забрать сестру, ни с кем не поговорив как следует, мне не дадут. А потому настраивался на долгий разговор.

— Хорошо, принесите мне, пожалуйста, самый крепкий и самый горький чай, какой только найдётся, — проговорил я.

Сотрудница улыбнулась и закрыла за мной дверь, лишь стоило мне переступить порог.

На мне сразу же скрестились взгляды нескольких девиц. Я коротко наклонил голову.

— Добрый вечер, мадемуазели, — проговорил я. — Благодарю за приглашение.

Первой отреагировала Строганова. Узнать её было довольно легко — несмотря на то, что Михаилу Всеволодовичу она не была дочерью, но фамильное сходство было налицо. Она улыбнулась мне, приподняв бокал с игристым напитком. Глаза у Александры Борисовны оставались кристально чистыми, и я без всякого дара видел, что она абсолютно трезва.

Инна Витальевна Никитина улыбнулась мне вежливо, но без особого интереса. И хотя взгляд её оценивал меня по-новому, однако она умела держать его за семью замками, не давая увидеть больше, чем она позволяла. Перед ней стояла пустая вазочка с растаявшим клубничным мороженым на дне.

Маргарита Ивановна Ростова смотрела теплее остальных, обнимая пальцами кружку с чаем. Чёрный густой напиток практически наяву распространял аромат, отпугивающий местную патоку. Ещё один плюс моей бывшей однокласснице.

А вот сестрёнка, окружённая несколькими блюдцами с разными пирожными, взглянула на меня, чуточку смущаясь.

— Иван, — обратилась ко мне Катя. — Устраивайся, мы скоро закончим и поедем домой. Я же не оторвала тебя от дел?

Я улыбнулся в ответ, подходя ближе к младшей Корсаковой, и заговорил, только устроившись на мягком пуфике по другую сторону от баррикады из пирожных.

— Для любимой сестры у меня всегда найдётся время, — произнёс я. — И я всё равно уже заказал себе чай.

— Правильный выбор, — легко кивнула Ростова. — В таком месте именно с него и нужно начинать.

— Шампанское тут тоже недурное, — пожала плечами Строганова. — Вы вот, Иван Владимирович, какое предпочитаете?

Никитина приподняла бровь, ожидая ответа. Она-то прекрасно знала, что я не любитель выпить. Александра Борисовна же кидала мне подачу, позволяя войти в беседу непринуждённо. Здесь, в этом царстве рюшек и патоки, говорить о крепком алкоголе вроде коньяка, рома или водки — самое то для мужчины. Эдакий спасательный круг, за который можно вцепиться, чтобы ни в коем случае тебя не сочли сладкоежкой.

— Предпочитаю не тормозить мозг, а разгонять его, Александра Борисовна, — ответил я. — Так что вместо алкоголя — кофеин. Я головой работаю, мой дар на неё завязан. И лишняя капля алкоголя может стоить кому-то жизни, а мне выгорания. Так что я, как и всякий разумный одарённый, не люблю выпивку. Но если говорить именно про выбор горячительных напитков, то предпочитаю глинтвейн. Особенно зимним холодным вечером.

Строганова с самым серьёзным видом кивнула.

— Какой неожиданный выбор для человека, которого все считают примером мужественности, — как бы между делом отметила она. — Вы во всём такой необычный, или только в том, что касается вкуса к алкоголю?

Весьма тонкий заход на то, что в моём вкусе не абы кто, а будущая государыня. Самое время распушить хвост перед собравшимися. Но какой в этом смысл, если трое из них меня прекрасно знают?

— Обычно я предпочитаю классику, — ответил я. — Она не стареет каждые полгода и не выходит из моды. Именно поэтому она становится классикой.

Никитина улыбнулась уже теплее.

— Какой хороший ответ, Иван Владимирович, — произнесла она. — Я будто снова в гимназии оказалась. Там вы тоже всегда давали преподавателям хорошие ответы.

Мне оставалось только руками развести.

— Виновен, Инна Витальевна.

В этот момент в дверь аккуратно постучали, и по разрешению Строгановой официантка в пастельном переднике внесла пузатый фарфоровый чайник и блюдце с чашкой для меня. Сразу было заметно, что это — мужская посуда. Слишком топорно грубая работа, как будто мастер, который её ваял, стремился добиться гротескной мужественности.

— Ваш чай, ваше сиятельство, — произнесла девушка и наполнила для меня чашку. — Ещё что-нибудь?

Я оглядел женское общество, взглядом предлагая заказать что-то ещё, но все уже взяли себе то, что хотели. Так что официантку мы отпустили. И я даже успел сделать первый осторожный глоток, подозревая в чашке наличие килограммов мёда или сахара, прежде чем разговор начался всерьёз.

— Ваша сестра похвасталась, что вы изрядный романтик, ваше сиятельство, — произнесла Строганова. — Не расскажете, как прошло ваше свидание с её императорским высочеством?

Я приподнял бровь, и Александра Борисовна тут же уточнила, чтобы не выглядело так, будто она лезет в мою личную жизнь:

— Как вам пришла в голову эта идея? — спросила она. — Мне просто интересно, о чём нужно заставить думать своего молодого человека, чтобы он совершил поступок, подобный вашему.

— Да, — вставила Ростова, мечтательно глядя в потолок. — Нам крайне любопытно, Иван Владимирович.

— Девочки, — посмотрев по очереди на обеих с осуждением во взгляде, обратилась к ним Никитина. — Дайте его сиятельству хотя бы чая попить.

Я коротко посмеялся. Инна Витальевна не давала мне соскочить с темы и просто проявляла вежливость, как положено потомственной аристократке. Что ж, раз им нужны такие подробности, почему бы и не рассказать о технической стороне вопроса.

— Для начала, — не выпуская чашку из рук, произнёс я, — я выяснил расписание её императорского высочества. Затем запросил у её охраны, как вписать в него свидание. Разумеется, всё это было сделано не по щелчку пальцев, и пришлось готовиться заранее. А уже получив одобрение гвардии Долгоруковых, которая и несёт службу по охране её императорского высочества, я сделал пару звонков и арендовал кинотеатр.

Девицы переглянулись с улыбками.

— Да уж, подняли вы планку, Иван Владимирович, — признала Никитина. — Теперь столичным молодым людям придётся не только тратить родовые деньги — это большинство умеет с рождения, а делать это грамотно и по-мужски красиво.

— Вот такой у меня брат, — с самым довольным видом прокомментировала Катя и потянулась к одному из пирожных, стоящих вокруг неё.

Я улыбнулся, взглянув на сестру.

— А как на это отреагировала её императорское высочество? — спросила Строганова. — Вы ведь её не предупреждали. Наверное, ей было очень приятно?

Улыбка на моём лице сама собой изменилась. Потому что я вспомнил, как на самом деле восприняла наш визит в кинотеатр Дарья. И сразу же почувствовал вкус её губ, который изучал почти два часа, что мы провели в пустом зале.

— Она была искренне благодарна, — деликатно ответил я. — А подробности, уж простите, останутся между нами… И охраной правящего рода, которая не сводила с нас глаз всё это время.

Съезд клана Долгоруковых .

Виктор Павлович устало откинулся на спинку кресла, держа в руках отчёт. Съезд ещё даже до середины не дошёл, а перед глазами уже буквы расплываются. Требовалось отдохнуть, перевести дух. Управлять правящим кланом, де-факто являясь его главой — та ещё морока. Даже у самых преданных и ответственных людей бывают недопонимания и перегибы, которые нужно разбирать именно великому князю.

Отложив документы, он открыл служебную записку жандармерии и быстро проглядел короткое сообщение. Этот текст дался очень легко, потому как был краток и максимально сух. Невские окрутили Шаховских, чтобы получить приглашение для Игоря Ивановича. Князья решили побороться с Долгоруковыми?

Холодно усмехнувшись, Виктор Павлович переслал записку племяннице. Пусть будущая императрица тоже посмотрит, какие интриги крутят ради того, чтобы оказаться в её тёплой постельке. Глядишь, посмеётся. Ну или поймёт, насколько ей важно держать Корсакова при себе.

В конце концов, Ивану никто не врал — остальные претенденты гораздо хуже.

Посидев ещё несколько секунд в полной тишине, Виктор Павлович взялся за телефон и набрал нужный номер.

— Добрый вечер, Михаил Всеволодович, — проговорил великий князь. — Окажешь правящему роду небольшую услугу? Говорят, в следующее воскресенье Невские будут у Шаховских агитацию проводить. У тебя ведь наверняка есть подходящий человечек на примете, который сможет туда попасть? Хотелось бы переговорить с ним перед тем, как он соберётся на приём. Дать правильные инструкции и развеять возможные иллюзии, раз общество так на них ведётся.

Уже позднее, положив трубку, Виктор Павлович ещё раз взглянул на служебную записку. Отдых был закончен, какое-никакое развлечение получено. Теперь нужно было возвращаться к работе.

Российская империя сама собой править не может.

Глава 14

«Маргарита». Иван Владимирович Корсаков .

— Красиво, — вздохнула Маргарита Ивановна, продолжая сжимать чашку чая.

— Особенно в части гвардии, — с лёгкой усмешкой поддержала её Строганова.

— Именно потому и красиво, — прокомментировала Никитина. — Если бы Иван Владимирович не сумел договориться с охраной, никакого свидания вообще бы не было. По-моему, это самая впечатляющая часть истории.

Сестрёнка посмотрела на меня с гордостью. Ей откровенно нравилось, что брата нахваливают те, кого она уже считает своими подругами. Впрочем, в отношении Маргариты Ивановны, пожалуй, уже можно было назвать их действительно таковыми. Насчёт остальных были у меня сомнения.

— Инна, — с укором произнесла Ростова, — ты только что свела романтический поступок к правильно оформленному допуску.

— Я свела его к способности мужчины понимать обстоятельства, — приподняв бровь, парировала та. — Это полезнее цветов. Если бы Иван Владимирович не понимал, с какой девицей встречается, он был бы либо наглецом, либо глупцом. А так он одновременно и обеспечил безопасность её императорского высочества, и при этом организовал ей полноценное свидание. Настоящий мужчина.

— Благодарю, Инна Витальевна, — кивнул я. — Приятно знать, что дамы способны оценить подвиг, когда он совершён.

Александра Борисовна улыбнулась уже открыто. В отличие от Ростовой и Никитиной Строганова меня не знала настолько близко. В её взгляде становилось всё больше интереса. Графиня сопоставляла образ, который был знаком ей с чужих слов, с тем, каким я был в реальной жизни.

А потому я совсем не удивился последовавшему вопросу от племянницы Михаила Всеволодовича.

— Полагаете, он важнее, чем спасение во время покушения? — спросила она.

Мне оставалось только с улыбкой развести руками.

— Спасали её императорское высочество множество людей, а в кинотеатр её сводил только я, — пояснил я. — Эксклюзивность важна, Александра Борисовна. То, что происходит в первый раз, запоминается лучше, чем обыденность. Дарья Михайловна, как и все Долгоруковы, родилась в правящем роду, для них защита от покушений — такая же данность, как для Строгановых мысль, что заводы принадлежат им.

Никитина хмыкнула одобрительно. Инна Витальевна не была наивной девочкой и прекрасно понимала то, что было сказано между строк. Любой, кто повторит за мной, всего лишь повторит. Лишь только первой собирает лавры победителя.

— Теперь я понимаю, почему Михаил Всеволодович относится к вам настолько серьёзно, — произнесла Александра Борисовна.

— А раньше не понимали? — уточнил я.

— Я вас раньше не знала, Иван Владимирович, — чуть наклонив голову, ответила Строганова. — А чужие рассказы всегда что-то искажают. Одни делают вас чудовищем, другие — героем без страха и сомнений. Катя считает вас лучшим братом на свете, но она заинтересованная сторона.

— Неправда, — тут же возмутилась сестра. — Я совершенно объективна.

— Именно поэтому ты всё время говоришь, что твой брат красивый, умный и может убить любого, кто тебя обидит? — спросила Ростова.

Катя даже не задумалась, продолжая ковырять вилкой пирожное:

— Такова объективная реальность, — с самым спокойным видом сообщила сестра, и все присутствующие рассмеялись. — Спорят с объективной реальностью только безумцы.

— Вот видите, о чём я говорю, ваше сиятельство? — указала на неё ладонью Строганова.

— Убедили, Александра Борисовна, — сделав глоток чая, усмехнулся я. — В действительности я идеален.

В ответ на мои слова последовала ещё одна вспышка лёгкого смеха. После тяжёлого дня я даже смог получить немного удовольствия от общения с этими девицами. Так что уже не зря согласился забрать сестру из кафетерия. Даже навязчивая приторность обстановки и витающих в воздухе ароматов перестала так уж раздражать.

Катя вернулась к своим пирожным, и я посмотрел на сладкую баррикаду перед ней, но комментировать не стал. Матушка сама разберётся, почему дочь вечером не захочет ужинать.

На несколько секунд разговор задержался на этом приятном моменте. Маргарита Ивановна потягивала чай, поглядывая на остальных, как будто пыталась прочесть мысли присутствующих. Графиня Никитина лениво ковыряла ложкой новую порцию мороженого, на этот раз шоколадного. Строганова сделала микроскопический глоток шампанского, а потом выпила его разом.

И решительно поставила бокал на стол.

— Что ж, Иван Владимирович, раз о приятном мы поговорили, и все приличия соблюли, — не сводя с меня внимательного взгляда, произнесла Александра Борисовна, — как насчёт того, чтобы поговорить на серьёзную тему?

Вот и подошли мы к тому, ради чего благородные девицы попросили Катю пригласить меня. Что ж, настроение они мне подняли, почему бы и не пообщаться о действительно важном?

— Я вас внимательно слушаю, ваше сиятельство, — отодвигая чашку чая, проговорил я.

Катя посмотрела на Строганову крайне подозрительным взглядом. Но остальные девицы приободрились, собрались, давая понять, что тема действительно будет важна для них.

— Что? — элегантно приподняв бровь, спросила мою сестру Александра Борисовна. — Я не собираюсь спрашивать, как подобраться к Дарье Михайловне. Это было бы глупо. Ты и без нас прекрасно знаешь, как с ней говорить, а если захочешь нас представить — сама решишь, когда и зачем.

Младшая Корсакова выдохнула с облегчением, как будто опасалась, что будет поднят иной вопрос. Любопытно, нужно будет потом уточнить, считала ли сестра, что к наследнице престола попробуют подобраться через Катю?

— Тогда чего вы хотите, ваше сиятельство? — спросил я.

— Понять, каких людей Дарья Михайловна не захочет получить вместе с престолом.

Маргарита Ивановна тихо выдохнула:

— Я же говорила, она начнёт с артиллерии, — откинувшись на спинку стула, сказала она.

— Зато теперь никто не станет притворяться, будто мы обсуждаем только платья, — чуть наклонив голову набок, ответила Строганова.

— Почему вы решили спрашивать меня? — сразу же уточнил я. — Дарья Михайловна сама способна ответить за себя.

— Способна, — легко кивнув, согласилась Александра Борисовна. — Но если прийти к ней с таким вопросом напрямую, мы уже поставим себя в положение просительниц. А просить пока не о чем. Хоть и не хочется этого признавать, но Долгоруковы ловко сделали так, что ни у кого в обществе нет ни ключа к будущей государыне, ни даже возможности просто перекинуть с ней парой фраз на официальном мероприятии.

— Кроме того, — добавила Инна Витальевна, — вы видели Дарью Михайловну не только в обществе и не только как наследницу престола. Вы знаете, что она терпит из необходимости, а чего не переносит в принципе.

— Инна, — оторвавшись от своих пирожных, предупредила Катя.

В голосе сестры мелькнула нотка недовольства и жёсткости, которой прежде не было. И меня порадовало, что младшая Корсакова научилась передовать одним обращением столько эмоций, что больше слов не требуется. Матушка умеет так же.

— Я не прошу рассказывать личное, — спокойно отозвалась графиня Никитина. — Я спрашиваю о характере будущей государыни. Не думаю, что Иван Владимирович примет это за попытку залезть к ним в спальню.

Я приподнял бровь, выражая своё удивление, и Маргарита Ивановна тут же вставила:

— Не то чтобы я не хотела прочувствовать все детали, — чуть посмеиваясь, сообщила она.

— Рита! — с искренним возмущением воскликнула уже Никитина.

— Ой, уже и пошутить нельзя, — с наигранной обидой ответила Ростова, после чего повернулась ко мне. — Не переживайте, Иван Владимирович, я помню наши разговоры. И не собираюсь отказываться от собственного слова. К тому же вы заняты. И пока вы не станете свободны, так и будет оставаться. Кроме того, дедушка уже подобрал мне жениха. Было бы неловко сейчас всё испортить.

Я кивнул совершенно спокойно.

— Давайте вернёмся к конструктивному диалогу, — предложила Строганова. — Рита, давай пока без комментариев. Что подумает Иван Владимирович о нашей компании, куда вхожа его сестра?

Никитина тяжело вздохнула.

— Это ещё один недостаток долгого знакомства, — признала она. — Нас по-настоящему это уже не удивляет. Видела бы ты, Саша, что Рита творила в гимназии.

Ростова холодно усмехнулась и взглянула на подруг из-за края чашки.

— Чтоб вы, аристократки, понимали, это была война, — произнесла она. — В то время Иван Владимирович был простым дворянином, и за него шли такие бои, о которых вам и слышать не доводилось. Знаете, сколько хороших молодых людей заканчивает гимназию, не имея помолвки за спиной?

— Ну, много таких, — не слишком уверенно произнесла Никитина.

— Я сказала «хороших», Инна, — чуть твёрже напомнила Маргарита Ивановна.

Строганова кашлянула, глядя на девиц с неодобрением, но с улыбкой. Разговор ей, очевидно, нравился. И что-то мне подсказывало, что её не только политическая необходимость объединяет с остальной группой.

— Давайте всё-таки поговорим о деле, — предложила она. — Не забывайте, что у его сиятельства действительно тяжёлая служба. Не будем отнимать у него больше времени, чем на самом деле требуется. А если вам так хочется обсудить брачные перспективы, это можно сделать и после его ухода.

Никитина с Ростовой тут же активно закивали.

— Итак, ваше сиятельство, расскажите нам, какая же она на самом деле наша будущая государыня, — глядя на меня со всем возможным вниманием, попросила Александра Борисовна.

Я сделал глоток чая, допивая чашку, и отставил её в сторону. Ростова с совершенно спокойным лицом тут же подлила мне новую порцию напитка из чайника. Я кивнул, забрал посуду обратно, но ничего по этому поводу говорить не стал.

Зато Катя усмехнулась, быстро посмотрев на нас обоих.

— Для начала, — заговорил я, — прежде чем тревожить Дарью Михайловну, вам необходимо определиться, для чего вам нужно это общение. В чём выгода для ваших семей, это понятно с первого взгляда — ближе к наследнице престола, значит, ближе к самому престолу. Но её императорскому высочеству это должно быть интересно почему? Зачем ей именно вы трое, а не любые другие благородные девицы?

На несколько секунд в комнате повисла тишина, и стало понятно, что не всё у девиц продумано. И они прямо сейчас обдумывают ответ. Торопить их смысла не было, Даша всё равно ещё на съезде и не скоро вернётся. Но у подруг сестры хотя бы будет время подумать как следует, что они реально могут предложить её императорскому высочеству.

— А пока вы думаете, мадемуазели, я всё-таки заберу сестру, — за раз допив чай, объявил я. — Её сиятельство правильно заметила, у меня тяжёлая служба. Да и Екатерине Владимировне давно пора домой. Катя, прощайся. Инна Витальевна, Маргарита Ивановна, был счастлив повидаться. Александра Борисовна, рад нашему знакомству, надеюсь, оно продолжится в такой же положительной атмосфере.

Девицы, естественно, подниматься не стали. Расцеловались с поднявшейся Катей, и я вывел её в коридор. Сотрудница кафетерия встретила нас с улыбкой.

— Ваши сиятельства, всем ли вы довольны от посещения нашего заведения? — с уважительным поклоном уточнила она.

— Очень, — ответила за нас обоих младшая Корсакова. — Особенно прекрасен был лимонный пирог. Так что я обязательно ещё загляну.

Сотрудница улыбнулась чуть шире. Отлично понимала, что регулярные визиты сестры самого известного молодого человека Российской империи поднимут престиж заведения. Так что я ничуть не удивился, когда она дала знак кому-то из коллег, и тот принёс нам коробку.

— Возьмите один с собой, ваше сиятельство, — довольно промурлыкала сотрудница. — Пусть он согревает вас своим вкусом, а вас, ваше сиятельство, — обернувшись ко мне, продолжила она, — порадует с крепким чаем.

Я вежливо кивнул, принимая подарок, и молодой человек, принёсший пирог, пошёл с нами на улицу, где уже ждал Семён. Увидев ношу, мой водитель щёлкнул пультом, открывая багажник автомобиля. Пирог отправился туда.

— Домой, ваши сиятельства? — уточнил Семён, когда мы оба оказались в салоне.

— Домой, — кивнул я, приобнимая сестру за плечи.

Некоторое время мы ехали молча, пока Катя не собралась с духом.

— Ты злишься, что я тебя позвала? — спросила младшая Корсакова.

— Ничуть, — ответил я. — На самом деле я неплохо провёл время. И посмеялись, и пообщались.

Она кивнула, признавая мой ответ. Но всё же долго молчать не смогла.

— То, что они заговорят о Дарье Михайловне, не было для меня сюрпризом, — призналась Катя. — Но я удивлена, что они не подумали, что ответить на твой вопрос. Он же очевиден.

Я усмехнулся, приобнимая её чуть сильнее.

— Эх, Катя-Катя, они прекрасно знают, что могут дать будущей государыне, — проговорил я. — Такие разговоры не затеваются, если глава рода не дал команду начать обсуждение. Просто сегодня это была проверка, можно ли со мной вообще говорить.

Младшая Корсакова вздохнула.

— Мне всё ещё нужно учиться.

— Со временем начнёшь видеть такие вещи на автомате, — поддержал я сестру. — Лучше подумай о том, как объяснишь матушке, почему ты не хочешь ужинать. Это продуктивнее. А насчёт своих подруг не переживай: на самом деле они уже доказали, что на них можно положиться. Просто они в первую очередь представляют свои семьи, затем себя лично, и только на третьем месте у них окружающие.

Она помолчала, глядя в окно, за которым проносилась вечерняя Москва.

— У тебя всё так же, — наконец, заметила Катя. — Сначала мы с матушкой, потом собственные интересы, и только после этого все остальные.

Я спокойно кивнул.

— Не род для человека, а человек для рода, — напомнил я. — Старая формула. Но она правильная, хотя и не полная. Потому что каждый род состоит из конкретных людей. И если интересы членов рода не учитываются совсем, если человек не получает понятной выгоды от принадлежности к обществу, он это общество либо покидает, либо — если это невозможно — сначала разрушает его.

Сестра кивнула, никак не прокомментировав мои слова. А уже перед самым домом младшая Корсакова вспомнила нечто приятное. Я увидел её улыбку и решил уточнить:

— Что?

— Рита правда атаковала тебя в гимназии?

Я запрокинул голову и рассмеялся.

— Было дело.

— Расскажешь?

— Ты ещё слишком маленькая, — ответил я и легонько щёлкнул по носу. — Спроси меня через два года. Тогда расскажу без всяких тайн и умалчиваний.

Катя взглянула на меня, прищурив глаза.

— Я запомню, Ваня.

Семейный завтрак был прекрасен. Не только тем, что Олег Петрович вновь приготовил для меня яйца в корзине, но и потому, что мне нравилось наблюдать за взаимодействием матушки и Кати. Разительная разница между поведением обеих радовала глаз.

Сестрёнка ещё не до конца привыкла к тому, что холодная глава рода может действительно быть мягкой и искренне любящей матерью. И для самой матушки это тоже всё ещё было в новинку. Уверен, в корпусе никто бы даже не заподозрил, что Анастасия Александровна изменилась, всё-таки с подчинёнными повода вести себя иначе у старшей Корсаковой не было.

Телефон матушки завибрировал на столе, и она, приподняв бровь, перевернула его экраном вверх. Мазнув пальцем по аппарату, она перестала быть нежной матерью, вновь превратившись в главу рода Корсаковых.

— Доброе утро, Марк Миронович, — поздоровалась она.

Мы с Катей переглянулись. Подобные звонки редко сулят что-то хорошее. Хотя бы потому, что для общения с заведующим нашей лечебницы имеется система деловой переписки. А раз он набрал главу рода в такую рань, новости должны быть не самые приятные.

— Нет, Марк Миронович, торговаться не надо, — озвучила своё решение Анастасия Александровна. — Раз уж продавец принял предложение, и задаток внесён, вопрос закрыт. Продолжайте работать по остальным вариантам. Да, до свидания.

Положив телефон экраном вниз на столешницу, матушка ещё несколько секунд смотрела на него, прежде чем озвучить то, ради чего Марк Миронович позвонил.

— Центр в Новой Риге мы теперь не купим, — произнесла она, переводя взгляд на меня. — Малюковы сделали продавцу более щедрое предложение.

В этот момент Катя не сдержалась, выдав то, что вскипело у неё на душе.

— Вот сучка!

— Екатерина Владимировна! — строго взглянув на дочь, произнесла матушка. — Выбирайте выражения за столом.

Но сестра ничуть не успокоилась. Всё она прекрасно понимала: и конфликт на приёме, и выкуп объекта сейчас — всё это звенья одной цепочки, где Корсаковых не просто проверяют на прочность. Нам вставляют палки в колёса совершенно сознательно. Ведь уже имелся прецедент, когда Анастасия Александровна отступила. Почему бы нашим соперникам не попробовать повторить?

Единственное, что они не учли — Корсаковы изменились. И мы не будем отступать.

Глава 15

— А разве я не права, мам? — с возмущением спросила Катя.

— Права, но не стоит об этом сообщать, — заметила Анастасия Александровна. — Ты уже даже не дворянка, а аристократка, веди себя соответственно. Или мне попросить Инну Витальевну, чтобы она дала тебе несколько уроков этикета, раз наши преподаватели не справляются?

— Не надо, — мгновенно потупилась сестра.

Я послушал бы их разговор ещё немного. Но мне нужно было собираться на службу. Кто бы и что там у нас не перехватил, пациенты ждать не станут.

— Всем спасибо за завтрак, — понимаясь из-за стола, проговорил я. — Но если я задержусь, его высокоблагородие Всеволод Серафимович меня живьём съест.

— Езжай, конечно, — поддержала меня матушка. — Мне тоже скоро пора будет собираться.

Я поцеловал их в макушки поочерёдно, и покинул столовую. Погода всё ещё стояла по-летнему жаркая, и обещанного облегчения с проливными дождями пока что не случилось. Но Москва большая, может быть, где-то осадки и выпали, а мы здесь изнываем от палящего солнца.

Уже сев в автомобиль, я достал телефон и набрал заведующего нашей лечебницей в Ясенево.

— Утро доброе, ваше сиятельство, — взяв трубку, проговорил он.

— Доброе утро, Марк Миронович, — ответил я. — Скажите, есть ли какие-то другие подходящие объекты, которые мы могли бы взять под себя, но вы не стали включать их в первую тройку?

Заведующий не стал даже брать паузу.

— Иван Владимирович, да там больше сотни, — подтвердил он мои мысли. — Но все сложнее, чем те три были. Поэтому я и не стал их предлагать.

— Отлично, вы сумели меня порадовать, — с улыбкой произнёс я. — Я помню, что была какая-то история с госпиталем на северо-востоке Москвы, который должны были реконструировать.

— Он есть в списке, ваше сиятельство, — поддержал меня Марк Миронович. — Но я не стал его включать, потому что там всё пошло слишком далеко. Его с мая выставили на торги, но желающих на покупку немного.

— Вот как? — хмыкнул я. — А почему?

— Реконструкция не завершилась, два корпуса встали насмерть, что-то там с подрядчиком случилось, была некая история, которой я не стал интересоваться, — пояснил заведующий. — По памяти сейчас могу назвать, что там два миллиарда долга накопилось, и госпиталь никак расплатиться не может. Государство хочет сохранить госпиталь действующим, ни останавливать его, ни перестраивать нельзя без отдельного распоряжения. Собственно, сам госпиталь прекрасное место, но у него огромные обременения.

Я кивнул сам себе, отмечая, что всё запомнил правильно. А ведь я тогда ещё только в гимназии учился. Господи, а ведь прошло-то всего-ничего, меньше трёх месяцев, а уже столько всего произошло.

— Марк Миронович, — обратился к заведующему я, — узнайте все подробности по этому аукциону. Как будет готово, сразу же перешлите мне и Анастасии Александровне. Будем смотреть внимательно, насколько реально его приобрести.

Он не стал спорить, в своём ли я уме. С обладателем графского титула не спорят простолюдины, когда речь идёт о кошельке аристократа. Хотим мы потратить деньги, заведующий лечебницей в это не лезет.

— Будет готово через час, ваше сиятельство.

— Благодарю, буду ждать вестей. Хорошего дня, Марк Миронович, — попрощался я.

— До свидания, Иван Владимирович.

Положив телефон, я отбил сообщение матушке. Пусть тоже будет в курсе, что я задумал.

Малюковы могли перекупить у нас Новую Ригу, и в этом не было ничего необычного — тайну из нашего интереса никто бы гарантировать не смог. Тут и со стороны продавца могли сообщить, и когда Марк Миронович официальные справки наводил, в государственном аппарате могли передать всем интересующимся сторонам сведения.

Нам вернули очень много активов и денег за последнее время, но это не значит, что мы можем соревноваться с Малюковыми, кто готов отдать больше за недостроенный объект. Именно этого они и добивались, вкладывая деньги в Новую Ригу. А нам нужно не бодаться с дебилами, а получить расширение для лечебницы.

И если в Новой Риге они могут перепрофилировать стройку во всё, что угодно. То условие с госпиталем — сохранить его рабочим, не позволит Малюковым вцепиться в него, чтобы помешать нам. Риски слишком велики. Мы ведь можем выйти из аукциона, и тогда Варваре Григорьевне и её родне придётся гасить долги госпиталя, а потом ещё и содержать заведение на свои средства.

У них, конечно, найдётся достаточно сторонников, чтобы разделить ответственность, но больших денег медицина не приносит. А значит, отбиваться инвестиция будет годами. Что-то, разумеется, можно выгадать на налоговых послаблениях, если проводить всё как благотворительность, но это — для других родов. Потому как Малюковы станут собственниками, им никаких льгот положено не будет.

Взяв телефон в руку, я набрал сестру.

— Что случилось, Вань? — тяжело дыша, как после пробежки, спросила Катя.

— Скажи своим подружкам, что я организовываю попечительский благотворительный совет, — произнёс я. — Ростовы, Строгановы и Никитины приглашены. Это будет соглашение по новому объекту, их главы всё поймут.

Несколько секунд младшая Корсакова ещё переводила дыхание — не иначе я её прямо посреди тренировки прервал. За собой сестрёнка следила после покушения старательно, и ещё ни разу не пропустила занятие. И это вызывало уважение, раньше её было не заставить собой заняться.

— Ты хочешь, чтобы они сильнее привязались ко мне, — выдохнула Катя. — Потому что получат через меня ценные сведения для своих семей.

— Вот видишь, какая ты у меня умничка, — со смешком проговорил я. — Справишься?

— Спрашиваешь! Считай, уже сделано.

— Спасибо, сестрёнка, — хмыкнул я, прежде чем положить трубку, и тут же набрать нашему юристу. — Василий Ерофеевич, доброе утро.

Ответил мне скрипучий голос.

— Утро доброе, ваше сиятельство. Чем могу быть полезен?

— Нужен проект соглашения о попечительском благотворительном совете, — объяснил я. — Четверо участников: Корсаковы во главе, Никитины, Ростовы, Строгановы под нами.

Василий Ерофеевич тихонько хмыкнул, и я услышал, как он чёркает карандашом по бумаге.

— Я так понимаю, это будет курирование какого-то конкретного заведения, а не широкого профиля?

— Да, я собираюсь купить убыточный госпиталь, и передать его под наблюдение попечительского совета, — подтвердил я.

— Это огромные деньги, — уловил суть юрист. — Все эти семьи получат возможность серьёзно оптимизировать налоги.

— Именно поэтому они согласятся, — ответил я. — Но пока что мы не прописываем конкретные цифры, всего лишь обозначаем намерение. Когда сможете предоставить черновик, который можно будет передать главам родов для обсуждения?

Василий Ерофеевич не стал обещать, что будет готово быстро.

— Мне понадобится узнать, что за госпиталь мы берём, Иван Владимирович, — предупредил он.

— Через час я перешлю вам информацию, как только её передаст мне Марк Миронович.

— В таком случае к обеду всё будет оформлено по всем правилам и законам Российской империи, — отозвался Василий Ерофеевич. — Ещё что-нибудь?

— Пока нет, свяжусь с вами через час, — пообещал я, и, дождавшись, когда юрист попрощается, положил трубку.

Улыбка появилась на моём лице сама собой.

Наблюдательный совет не будет управлять нашим госпиталем, но сможет вносить средства на благотворительность, закрывая потребности заведения Корсаковых. Там не закончена реконструкция? Вот туда деньги от совета и пойдут.

Строганов обещал мне инвестиции, самое время с него их получить. Ростовым тоже будет крайне выгодно получить возможность освободить от налогов серьёзные суммы. А Никитины, наконец, получат подтверждение, что наш союз не на словах держится.

Появление нового объекта под благотворительность открывает не бесконечные, но довольно крупные возможности. И пускай Малюков делает с Новой Ригой всё, что хочет, Корсаковы всё равно добьются своего.

А потом, если пиарщики Долгоруковых не догадаются сами, я готов проспонсировать анонимно небольшой набор заметок в разные новостные каналы. И там будет отмечено, что Малюковы выкупили почти готовый медицинский комплекс, чтобы снести его, а Корсаковы купили убыточный госпиталь и вывели его в прибыль. И чья репутация пострадает в таком случае?

Малюковы утверждают, что заботятся о простолюдинах, а сами вместо госпиталя построят торговый центр. Корсаковы лечат людей, и сохраняют госпиталь. Красивое сравнение.

— Держись, Григорий Платонович, — произнёс я. — Мы только начали.

Дворянский особняк рода Ростовых .

Когда внучка попросила поговорить, глава рода сразу же её принял, отложив все дела. Маргарита не стала бы беспокоить деда по пустякам, и в последнее время исключительно радовала его, так что и сейчас Кирилл Дмитриевич был в приподнятом настроении.

Дела Ростовых складывались прекрасно, благосостояние росло, несколько новых проектов получили старт, обзаведясь поддержкой Никитиных с одной стороны и Строгановых с другой. С такими партнёрами вести дела было крайне легко и просто. Это не Лопухины, которых боялись. Что Строгановы, что Никитины славились своим постоянством и стабильностью, и само по себе это смазывало шестерёнки куда эффективнее любых денег, которыми раньше Кирилл Дмитриевич пробивал бы себе дорогу.

Конечно, ни одной официальной бумаги подписано между родами ещё не было. Однако после демонстративного сплочения на приёме во дворце Сыромятниковых общество уже знало — через Маргариту Ростовы связались с Никитиными, Строгановыми и родом будущего императора. Здесь даже тот факт, что прежде Кирилл Дмитриевич поддерживал кандидата Лопухиных, сработал в плюс.

Ростовы — это деньги. И если они переметнулись к Корсаковым, да ещё и вернули им имущество, значит, видят в этом больше выгоды, чем мог предложить Василий Алексеевич. Ростовых могли презирать в обществе, называть ростовщиками, разорителями и даже рейдерами, но их умение делать деньги из воздуха уважали все, кто хоть что-то понимал в устройстве мира.

Наконец, дверь в кабинет открылась, и Маргарита вошла. По одному её лицу стало понятно, что внучка действительно принесла важные сведения. Глава рода не стал садиться в кресло, вместо этого опустился на диван и похлопал по месту рядом с собой.

Маргарита Ивановна улыбнулась и, поправив юбку, присела.

— Дедушка, у меня важные новости, — объявила она.

Он положил руку ей на колено и чуть сжал пальцы. И Маргарита Ивановна, уже взрослая девица, вновь почувствовала себя маленькой внучкой, которая прибежала к дедушке, чтобы пожаловаться на разбитую коленку.

— Я слушаю очень внимательно, — проговорил Кирилл Дмитриевич.

— Мне только что позвонила Катя Корсакова, — начала объяснять та. — Иван готовит соглашение о создании попечительского благотворительного совета для наблюдения над госпиталем, который Корсаковы намерены купить.

В глазах главы рода мелькнуло довольство и то самое хищное свечение, которое Маргарита Ивановна замечала всякий раз, когда её дед чуял прибыльное дело.

— Так, — кивнул он. — Продолжай.

— В совет по проекту Корсаковых войдут они, Строгановы, Никитины, — пояснила внучка, и выждав короткую паузу, добавила: — И Ростовы.

Глава рода снова кивнул и поднялся на ноги. Пройдясь до окна и обратно, он заложил руки за спину. Лицо Кирилла Дмитриевича оставалось спокойным, но взгляд выдавал в нём жажду деятельности. Несмотря на свой возраст, он всё ещё оставался человеком дела.

— Понимаешь, что это значит? — задал проверочный вопрос он.

— Вчера мы пытались узнать, как подобраться к будущей императрице, — заговорила Маргарита Ивановна. — Сегодня Иван предлагает нам собрать союз не только на словах. Наблюдательный совет при госпитале — это огромные возможности для благотворительности. А значит, мы получим повышенные налоговые льготы, которые нам как дворянам недоступны. В связке с аристократами мы получим условия, равные аристократическим.

Кирилл Дмитриевич кивнул с улыбкой. На его лице мелькнула гордость, которую он никогда не прятал от внучки, если действительно её чувствовал. Вот и сейчас её ответ порадовал главу рода.

— Что ещё? — уточнил он.

— Я знаю, что Михаил Всеволодович уже обещал поддержку Корсакову. А значит, Строгановы обязательно войдут в совет. Никитины тоже не удержатся, им просто необходимы подобные социально ориентированные проекты, — проговорила Маргарита Ивановна. — К тому же, Никитины до сих пор должны Корсаковым за спасение Инны. И включиться в совет — для них отличный способ сблизиться.

Кирилл Дмитриевич кивнул.

— Всё верно. Ещё что-нибудь?

Внучка помолчала несколько секунд, прежде чем ответить.

— Катя не просто так сказала мне об этом сама, — произнесла она. — Она действительно воспринимает меня своей подругой. А значит, мы уже связаны сильнее, чем просто знакомые девицы из благородных семей.

Глава рода Ростовых усмехнулся.

— Звучит так, будто ты не считаешь её своей подругой.

Маргарита Ивановна улыбнулась.

— Я всего лишь пытаюсь звучать объективно.

— Объективно, Рита, Корсаковы протянули нам руку, полную золота. И твоя дружба с их младшей дочерью — крепкая связь. Наши семьи становятся ближе к общей выгоде. Именно так и рождаются самые долгоживущие союзы. Так что постарайся не испортить отношений с Екатериной Владимировной. Раньше это были ваши личные дела, но после того, как она принесла тебе сведения прежде, чем о них узнали все остальные, прежде чем мне поступило обращение Анастасии Александровны, это знак доверия. Не вздумай это доверие обмануть, Рита. Иначе когда достигнешь возраста твоего отца, вокруг тебя не окажется ни одного достойного человека.

— Я не поэтому с ней дружу.

— Конечно, — легко согласился глава рода. — Но не стоит забывать и о том, что пока вы молоды, вы строите собственные компании, которые унаследуют у стариков Российскую империю. И от того, как вы будете общаться сейчас, зависит, каким ваше будущее сложится.

Московский особняк графов Строгановых .

Александра Борисовна вошла в кабинет наследника рода решительно, как будто собиралась прорываться с боем. Но Михаил Всеволодович, сидящий за столом, лишь взгляд поднял от документов.

— Чего ты так врываешься? — спросил он.

Племянница села в кресло напротив него и, тряхнув волосами, заговорила:

— Ты знал, что Корсаковы искали объект под расширение лечебницы?

— Знал, конечно, — легко подтвердил тот, откладывая бумаги в сторону, так как понял, что разговор коротким не будет. — Я же приезжал к нему в лечебницу позавчера. А что?

— Мне сейчас позвонила Катя Корсакова, — пояснила Александра Борисовна. — Оказывается, они выбрали подходящий объект в Новой Риге, почти достроенный медицинский центр, но Малюковы узнали об этом и перехватили его, перебив цену. Представляешь?

Михаил Всеволодович совершенно спокойно кивнул.

— Ну, обычное дело, — прокомментировал он. — Грязновато, конечно, но типично для Гришки.

Племянница постучала ноготками по подлокотникам кресла, а затем её лицо озарилось практически счастливой улыбкой.

— Знаешь, как Корсаковы ответили? — задала риторический вопрос она. — Они намерены выкупить убыточный госпиталь у короны. Покроют долги, сами всё оплатят.

Граф Строганов чуть склонил голову набок.

— Так, и?

— Иван создаёт наблюдательный совет при госпитале, — пояснила Александра Борисовна. — И предлагает нам в него войти.

Михаил Всеволодович откинулся на спинку кресла и усмехнулся.

— Ну, наконец-то, — произнёс он. — Я уж думал, он никогда не воспользуется моим предложением. А нет, смотри-ка, пришёл с реальным делом. Молодец, твоё сиятельство, правильно делаешь. Вот что, Сашенька, — уже куда более ласковым тоном произнёс наследник главы рода, — перезвони Корсаковой, сообщи, что принципиальное согласие наше у них есть. А детально будем обсуждать, когда получим бумаги и проверим этот госпиталь сами. Иван Владимирович мне дорог, но это не значит, что мы готовы лезть в любую бессмысленную авантюру.

Александра Борисовна кивнула, и резко поднялась на ноги.

— Ты сообщишь Долгоруковым, дядя? — спросила она.

— Думаешь, они сами не узнают? — хмыкнул Михаил Всеволодович. — Малюков перехватил у рода целителей подходящий объект. И я уверен, уже заявил, что организует там либо торговый центр, как обычно, либо ещё какую-то чушь. А Корсаковы вытаскивают со дна убыточный госпиталь. Как только официальные бумаги будут подписаны для старта, великий князь плясать начнёт на своём столе. Такой яркой параллели даже придумать специально сложно. А теперь один из левых получит такой репутационный щелчок по носу, что долго не отмоется.

— Ну, они ведь заявляют, что заботятся о простых людях, — с улыбкой пожала племянница.

— Вот-вот. Теперь все посмотрят, как у него слова расходятся с делом. И сделают выводы, чего стоят Малюковы на самом деле.

Глава 16

Иван Владимирович Корсаков .

Нормальный рабочий день оказался прерван, едва мы только подъехали к назначенному нам госпиталю. Рация, прикреплённая к водительской панели ожила, и Сергей первым делом включил аварийный сигнал.

— Метёлкин, — раздался голос из динамика. — Разворачивайтесь. Срочный вызов. Пожар в высотке. Нужны все.

Кочетков не стал уточнять, что делать, навигатор в его машине уже перестроил маршрут, и Сергей вдавил педаль газа в пол, разгоняя автомобиль. Всеволод Серафимович хмыкнул, достав телефон. Я же получил уведомление на служебный планшет — сообщение для всех целителей корпуса, оказавшихся на юго-востоке Москвы.

Огромный жилой комплекс, где каждый корпус достигал тридцатого этажа — из тех, которые в обоих мирах предприимчивое население называло человейниками. И сейчас на экране шла трансляция с вертолёта новостного канала. Посреди одного из корпусов полыхало пламя, отрезав часть верхних, пока что целых этажей.

— Слушайте, Иван Владимирович, — заговорил Всеволод Серафимович, и я убрал планшет. — На таких делах обычно не берут младших целителей в дело. Но судя по тому, что мы видим на экране, сейчас там разверзнется ад, и целители пойдут с группами пожарных и спасателей. Потому что иначе найти кого-то в этому дыму можно только чудом.

Я кивнул, принимая информацию, а Метёлкин продолжил:

— Я отпущу вас одного, — предупредил он. — Ваша задача будет простая: сканировать этажи, находить живых. Живых, Иван Владимирович. С вами будут двигаться либо спасатели, либо пожарные — там уж как повезёт. Вы стабилизируете пострадавших. Не исцеляете, только стабилизируете. Это очень важно сейчас. Каждая капля вашей силы будет стоить кому-то жизни. Я надеюсь на ваше благоразумие.

— Я вас не подведу, Всеволод Серафимович.

— Главное — не подведите людей, которые окажутся в огне, — ответил куратор, и замолчал до самого приезда к нужному корпусу жилого комплекса.

Высотку мы увидели задолго до того, как добрались до жилого комплекса. Над крышами соседних домов поднимался столб чёрного дыма, настолько плотный, что казался продолжением здания. Ветер медленно растягивал его над городом, превращая ясный летний день в грязные сумерки, сквозь которые просвечивало солнцем тусклым красным пятном.

Чем ближе мы подъезжали, тем хуже становилась картина. В нескольких местах фасад уже почернел до самого бетона. Облицовка плавилась, отслаивалась целыми пластами и падала вниз, оставляя за собой огненные хвосты. Один раз что-то внутри взорвалось.

Звук пришёл к нам с запозданием — сперва за окнами вспыхивало оранжевое зарево, наружу вылетали стёкла и куски рам, и только после этого до нас докатывался глухой удар. Каждый раз над двором поднималась новая волна криков.

— Да что там у них хранится? — пробормотал Сергей, резко выкручивая руль.

Ответа ни у кого не было.

Снизу уже работали десятки пожарных расчётов: машины заполнили весь двор и прилегающие улицы. Красные корпуса стояли в несколько рядов, между ними тянулись толстые рукава. Струи воды били по фасаду, разбивались о стены и превращались в облака пара, которые тут же смешивались с дымом.

Высотные подъёмники вытянули стрелы к нижней границе пожара, но дальше добраться не могли — до верхних этажей им не хватало десятков метров.

Большая часть спасателей уходила внутрь. Они исчезали в подъездах расчётами, и через некоторое время оттуда выводили людей. Одни шли сами, придерживаясь за стены и плечи пожарных. Других несли на руках или волокушах. Нескольких вынесли уже без всякой спешки, накрыв плотной тканью с головой.

Двор превратился в огромный полевой госпиталь.

На уцелевшем газоне растянули цветные полотнища сортировочных зон. Возле красной уже лежали десятки пострадавших. Медики и целители переходили от одного тела к другому, почти не останавливаясь. Тех, кому удавалось помочь быстро, сразу переносили дальше, освобождая место новым.

Кареты скорой помощи подходили непрерывно, как конвейер. Одни ещё только открывали двери, другие уже срывались с места, увозя пациентов. Между ними метались полицейские, раздвигая толпу и пытаясь освободить проезд.

Жильцов соседних корпусов вывели на улицу. Сотни людей стояли за оцеплением, снимали происходящее на телефоны, плакали, кричали спасателям номера квартир и имена родственников. Полиция с трудом удерживала тех, кто пытался прорваться обратно к дому.

Всеволод Серафимович смотрел на высотку, и сейчас на его лице не осталось даже намёка на привычную насмешку. Он оценивал огонь, потоки людей, расположение машин и развёрнутые зоны так же, как изучал карту сложной операции.

— Верхние отрезаны, — произнёс он. — Нижние сейчас дочищают. Основная работа будет внутри огненного пояса.

Я кивнул, не отрывая взгляда от катастрофы.

Пожар не мог идти только по фасаду. Скорее всего, горели коридоры, вентиляционные шахты и лестничные площадки. Даже если одна из лестниц ещё оставалась проходимой, дым превращал её в трубу, вытягивающую продукты горения наверх.

Лифты, разумеется, уже не работали, а это значило, что каждому спасённому предстояло пройти через десятки этажей пешком или быть вынесенным на руках. И чем выше находилась квартира, тем меньше оставалось времени.

Машина затормозила перед внешним кольцом оцепления.

Жар ударил в лицо, едва Сергей открыл дверь. До здания оставалось больше сотни метров, но воздух уже пах расплавленным пластиком, мокрой гарью и чем-то острым, химическим. От одного вдоха запершило в горле.

Над нами со звоном рассыпалось очередное окно.

Осколки посыпались во двор сверкающим дождём, но оцепление выставили достаточно далеко. Несколько мелких кусочков долетели до машин и застучали по крышам.

Метёлкин выбрался первым.

— Корсаков, за мной. Не потеряйтесь здесь раньше, чем я вас кому-нибудь передам.

Я последовал за ним.

Навстречу уже бежал сотрудник штаба ликвидации. На его защитном костюме не осталось чистого места, маска висела на груди, а лицо было покрыто копотью. Он увидел форму корпуса целителей и сразу указал в сторону нескольких готовящихся к входу расчётов.

— Целители? Вовремя! — сорванным голосом воскликнул он. — Нам нужны люди внутрь. Пятый и шестой расчёты выходят без поиска, их целители выработались.

Метёлкин даже шага не замедлил.

— Старший целитель Метёлкин. Корсаков со мной.

Сотрудник штаба взглянул на меня, задержался глазами на младших знаках различия и нахмурился.

— Он младший.

— Он справится, — отрезал Всеволод Серафимович.

На высоте двадцать второго этажа снова рвануло. На этот раз огонь вылетел сразу из трёх соседних окон. Фасад содрогнулся, и вниз полетели горящие обломки балкона.

Двадцать второй этаж .

Дым превращал коридор в длинную чёрную кишку, прорезанную слишком редкими белыми лучами фонарей. Вода хлестала по стенам, стекала по защитному костюму и мгновенно испарялась там, где жар становился слишком сильным.

Тальникова шла третьей, впереди двигались двое пожарных. Первый прикрывался щитом, второй держал ствол, поливая тлеющие стены короткими очередями воды. Ещё трое следовали позади, готовые вытаскивать найденных людей.

Сама Лада перестала что-либо нормально видеть практически сразу, как вошла в зону огня. Стёкла маски запотевали, дым забивал свет, а стены многоэтажки уже не угадывались даже в нескольких метрах.

Но целителю и не требовались глаза.

Дар разливался вокруг, проникая через бетон, мебель, двери и клубящийся дым. В восприятии Лады человеческие тела вспыхивали тёплыми силуэтами. Сердца сокращались, лёгкие пытались втянуть отравленный воздух, мышцы дёргались в судорогах.

Или не вспыхивали.

— Слева пусто! — крикнула целительница, держа руку на плече впередиидущего.

Командир расчёта тут же прошёл мимо двери, не тратя времени на вскрытие.

— Справа? — спросил он.

Тальниковой даже не пришлось поворачивать голову, чтобы проверить целительским взором другое направление. Рогожина не зря возлагала большие надежды на свою ученицу — Лада умела работать с собственным даром лучше, чем большинство в корпусе целителей. Среди младших целителей уж точно.

— Никого, — ответила она. — Дальше!

Расчёт двинулся вперёд.

Именно для этого Нина Фёдоровна отправила подопечную внутрь. Не для того, чтобы Лада красиво позировала на фоне пламени и потом рассказывала коллегам, какая она героиня. В высотке почти четыреста квартир. Пока пожарные проверят каждую, тратя время на пустые жилища, половина пострадавших, оказавшихся в огненной ловушке, успеет задохнуться.

Целитель превращал поиски в точную работу: есть живые — вскрываем, нет — идём дальше.

Нина Фёдоровна объяснила это перед входом всего один раз:

— Тальникова, работаете глазами расчёта. Не отвлекаетесь на полное лечение. Нашли, стабилизировали, передали пожарным. Внутри слушаете командира. Мне нужна живая подчинённая, а не красивая покойница.

— Поняла, Нина Фёдоровна , — ответила тогда Лада.

И сейчас Лада делала именно то, что ей приказали.

— Никого! Дальше.

Где-то за стеной рвануло.

Пол качнулся под ногами, сверху посыпалась горячая крошка. Пожарные пригнулись, один поднял щит над головами группы. Свет фонарей задрожал на стенах. Взрывы не прекращались, и Тальникова уже начала подозревать, что кто-то устроил из одной из квартир хранилище взрывчатки. Иначе что так долго до сих пор взрывается?

— Все целы⁈ — крикнул командир.

Ответы прозвучали один за другим.

— Цел!

— Норма!

— Работаем!

Лада быстро проверила всех даром. У одного пожарного подскочил пульс, но ничего опасного. Другой успел вдохнуть дыма в момент, когда от удара сместилась маска. Тальникова коснулась его плеча.

Зелёное пламя скользнуло сквозь защитный костюм. Спазм дыхательных путей исчез, кровь избавилась от угарного газа, лёгкие вытолкнули наружу часть накопившейся сажи. Мужчина закашлялся, но сразу поднял большой палец.

— Спасибо, Лада.

— Потом, — ответила она, держа глаза закрытыми. — Дальше!

Командир коротко посмотрел на неё, но спорить не стал.

Ориентироваться в пространстве было бесполезно, а так их хотя бы не жгло. Запасной баллон чистого воздуха целителю, разумеется, не требовался настолько сильно, как любому другому человеку, но он всё равно был. Как минимум для того, чтобы передать его пострадавшему. Так что Тальникова двигалась, экономя запас, как могла.

Собственный баллон уже кончился, и дышать приходилось переработанной химией, которую не до конца останавливали фильтры маски. Смесь резала глаза, раздражала слизистую, поражала лёгкие какой-то ядовитой химией. И проще было самостоятельно фильтровать отраву, чем тратить драгоценные для другого запасы.

Они дошли до следующего коридорного поворота. Здесь огонь уже прошёлся по этажу всерьёз. Пластиковые панели стекли по стенам чёрными потёками, часть подвесного потолка обрушилась. За окнами полыхал фасад соседнего крыла.

Лада замерла, будто наткнувшись на стену. До этого размеренно работавший дар взвыл, сквозь веки полыхнул зелёный огонь, требующий спешить на помощь.

Среди жара, дыма и грохота целительница почувствовала едва различимое сердцебиение.

Нет, два.

Один организм взрослый, уже почти сломленный отравлением. Второй — совсем крохотный, прижатый к первому так близко, что сперва их можно было принять за единое целое.

— Живые! — выкрикнула она. — Двое за правой дверью. Взрослая женщина и ребёнок. Ребёнок маленький, возможно, младенец.

Командир мгновенно указал на дверь.

— Вскрываем!

Один пожарный поднял инструмент, второй направил ствол на проём. Первый пришёлся рядом с замком. Створка дрогнула, но не поддалась — металл перекосило от жара. Второй удар вырвал замок вместе с частью косяка. Дверь распахнулась, и наружу выдохнуло огнём.

Вода ударила в пламя, и пар мгновенно заполнил собой весь коридор, полностью скрыл квартиру за дверью. Пожарные вошли первыми, прижимаясь к полу, где температура оставалась чуть ниже.

Лада, держа руку на плече напарника, двинулась за ними.

Квартира полыхала сразу в нескольких местах. Огонь лизал потолок гостиной, мебель уже почти прогорела, но дальше по коридору виднелась закрытая дверь ванной.

— Там! — указала Тальникова. — Ванная, у дальней стены!

Расчёт прошёл вперёд. Один из пожарных остался снаружи комнаты, удерживая огонь водой, остальные приблизились к двери.

Ожидаемо та оказалась заперта изнутри.

— Сейчас вскроем!

— Осторожнее! — предупредила Лада. — Женщина лежит сразу за дверью!

Командир изменил положение инструмента и ударил выше так, что дерево мгновенно треснуло. Трещина перечеркнула полотно, разрывая препятствие на две неравных половины. Второй пожарный подхватил створку и осторожно оттянул на себя.

Женщина действительно лежала на полу.

Она забилась в ванную, закрыла вентиляцию мокрым полотенцем и завалила щель под дверью одеждой. В ванну была набрана вода, рядом валялось несколько мокрых простыней. До спасения не хватило совсем немного.

Мать лежала на боку, прижимая к груди завёрнутого в мокрое полотенце младенца. Даже потеряв сознание, женщина продолжала удерживать ребёнка обеими руками.

— Доступ есть! — объявил пожарный.

Тальникова положила ладонь женщине на шею, и мир вокруг исчез окончательно. Отступили прочь стены, пол под ногами, треск пламени и шипение пара. Фигуры пожарных растворились в общем фоне, перестав оттягивать на себя внимание целительницы.

Остались два нуждающихся в её даре человека.

Мать жила, хотя дыхание давно стало редким и поверхностным. Кровь была отравлена угарным газом, стремительный отёк слизистой перекрывал дыхательные пути, сердце уже сбивалось с ритма. Ещё несколько минут — и спасать было бы уже некого.

Но ребёнок находился в куда худшем состоянии.

Крохотное сердце ещё сокращалось, однако лёгкие уже практически не работали. Организм начал отключать всё, без чего мог обойтись, сохраняя последние силы для мозга.

— Сначала мать, — приказала Лада, накрывая грудь матери ладонью. — Волокушу!

— А ребёнок? — раздался безликий голос где-то рядом, но где она даже не определила, занятая маленькой жизнью под пальцами.

— Заберу. Быстрее!

Зелёное пламя вспыхнуло вокруг её пальцев.

Тальникова не пыталась полностью исцелить женщину. Убрала отёк дыхательных путей, заставила лёгкие сделать полноценный вдох, одним отмеренным ударом очистила кровь от угарного газа. Выровняла сердечный ритм и поддержала давление на уровне, достаточном, чтобы пациентка пережила эвакуацию.

Всё остальное сделают снаружи.

— Можно выносить!

Один пожарный осторожно разжал руки матери. Женщина даже без сознания не хотела выпускать младенца, и ему пришлось помогать себе силой. Лада подхватила маленькое тело.

Девочка была совсем крохотной. Ей было не место посреди пылающей квартиры. Казалось, от прикосновения она может растаять. Завёрнутая в мокрое полотенце, она почти ничего не весила. Голова безвольно откинулась на локоть целительницы.

Пожарные переложили мать на волокушу.

— Уходим! — приказал командир.

— Несите, — ответила Тальникова, не поднимая головы. — Я следом.

Он на мгновение задержался.

— Лада, потолок долго не выдержит.

— Вперёд, — вместо пререканий скомандовала целительница.

Спорить командир не стал. Один из пожарных взялся за передние ремни волокуши, другой — за задние. Ещё двое прикрыли их водой, прокладывая путь через горящую квартиру, и женщину потащили к выходу. Лада осталась на коленях посреди ванной, прижимая младенца к груди.

Дар показывал, как медленно угасает маленький организм. Сердце билось всё реже, лёгкие не раскрывались. Самостоятельного дыхания уже не было совсем.

Тальникова сорвала с себя перчатку и положила ладонь девочке на грудь, и ядовитое пламя, облизывающее разрушенную квартиру, отхлынуло, уступая зелёному огню исцеления.

Можно было действовать грубо со взрослым пациентом. Залить тело силой, заставить его исправлять повреждения, а после разобраться с последствиями. Влить столько, чтобы человек дожил до помощи внизу. Здесь так было нельзя.

Слишком маленькое сердце, которое может не выдержать нагрузку. Слишком нежные лёгкие, которые могут порваться от чрезмерного усилия. Слишком тонкие сосуды, которые могли разорваться от одного неосторожного движения.

Лада осторожно очистила кровь, заставляя гемоглобин освобождаться от угарного газа. Затем крайне аккуратно убрала спазм дыхательных путей, позволяя им вернуться к норме. Совсем чуть-чуть касаясь даром, поддержала сердце, не разгоняя его слишком сильно.

Но девочка всё равно не дышала.

— Давай, — прошептала Тальникова. — Ну же.

Она направила силу в диафрагму.

Крохотная грудь едва заметно приподнялась и снова опала.

Ничего.

За дверью грохотал пожар. Вода била по стенам, раскалённый воздух превращал её в пар. Потолок потрескивал, с него осыпались куски штукатурки.

В наушнике раздался голос командира:

— Лада, мать в коридоре. Немедленно выходи!

Она не ответила, всё её внимание заняла крохотная жизнь, утекающая сквозь пальцы прямо под её лечением. Магия вопила, дар рвался из груди. И всё равно это не помогало.

Тальникова ощущала слабое сердце под ладонью. Оно всё ещё билось. Значит, девочка не умерла. Значит, целитель не имел права отступить.

Лада добавила силы, и лёгкие девочки наконец-то раскрылись. Младенец судорожно вдохнула, но тут же снова замерла. Воздух не пошёл дальше, организм словно не понял, что должен продолжать жить.

— Ещё раз, маленькая.

Лада склонилась ниже, полностью закрывая ребёнка собой. Зелёное пламя охватило обе её руки, проникло в грудь младенца, заставило диафрагму сократиться ещё раз. Девочка вдохнула, на этот раз глубоко. Тут же захлебнувшись воздухом, девочка закашлялась и закричала.

Тонко, отчаянно, надрывно.

Лада рассмеялась от облегчения и прижала ожившего ребёнка к груди.

В этот момент за стеной рвануло.

Ударная волна выбила остатки двери и швырнула внутрь ванной облако пламени, осколков и раскалённого воздуха.

Лада успела только развернуться спиной к взрыву и накрыть младенца собственным телом.

Огонь накрыл их обеих.

Глава 17

Юго-восточное отделение жандармерии Москвы .

Телевизор в кабинете начальника отделения работал без звука, демонстрируя одну и ту же высотку, горящую сразу на нескольких этажах. Камера новостного вертолёта медленно обходила здание, показывая чёрный дым, пламя на фасаде и маленькие фигурки людей на верхних балконах. С высоты полёта они казались бумажными человечками, которые вот-вот должны вспыхнуть и обратиться в пепел. В нижней части изображения двигалась красная строка срочного выпуска.

Его высокоблагородие Матвей Савельевич Дубровин стоял у окна спиной к собравшимся подчинённым.

На руководителя отделения смотрели дежурный офицер, начальник окружного розыска, руководитель отдела надзора за опасными производствами и офицер связи с городскими службами. Остальным начальник отделения приказал ждать в коридоре, и там уже собрались люди, чьи подписи обнаружились на старых заявлениях жильцов высотки.

В кабинете никто не садился. Сам начальник жандармского отделения несколько секунд смотрел на экран, наблюдая за тем, как исчезают практически незаметные с высоты фигурки пожарных. Огромный палаточный лагерь, развёрнутый целителями и медиками, казался игрушечным, а мельтешащие кареты скорой помощи — маленькими машинками, которые, как по детской автоматической дороге, катает бесконечная лента.

Только это была не игрушка.

В красной бегущей строке уже значилось больше пятидесяти погибших человек. И это те, кого нашли за первый час. Какой окажется финальная цифра, его высокоблагородие даже думать не хотел.

И это в момент, когда куратор жандармерии оставил столицу на подчинённых! Что будет, когда великому князю доложат, Матвей Савельевич предпочитал не думать. Во вверенном ему округе полетят головы, и сейчас было важно разобраться, что на самом деле произошло, чтобы хотя бы опередить доклады доброжелателей, которые уже считают Дубровина вылетевшим с должности.

Сейчас голову его высокоблагородия занимали совершенно иные мысли. И первой среди них, разумеется, была «Кто виноват». Исходя из того, что Матвей Савельевич уже прочёл, виновных — полное отделение, хоть через одного расстреливай, и не прогадаешь.

А ведь только заступил на должность, только чин получил после увольнения с позором предшественника. Но тот хотя бы в карман бюджетные деньги клал, а здесь люди погибли, и не один, не десять… Судя по тому, сколько уже сложено мешков у горящей высотки, счёт перескочит за сотню.

И это хорошо ещё, что будний день и рабочее время. Иначе пострадавших стало бы в разы больше. А так только те, кто работал удалённо, у кого выходной да безработные вроде матерей с маленькими детьми. Тоже немало, но с новостройками такое обыденность, это в старых зданиях живут по большей части старшие поколения, а в новенькое жильё заезжают в основном молодые родители, держащие руку на пульсе эпохи.

Сейчас эта эпоха стала причиной смертей как минимум пятнадцати человек, которые не поехали на работу, потому что могли работать из дома.

На столе лежали первые рабочие распечатки, естественно, пока ещё неполные, с ошибками и пометками, написанные ручкой от руки поверх чёрных печатных букв. Однако даже этих нескольких листов хватало, чтобы понять: пожар не возник на пустом месте.

Его высокоблагородие повернулся. Серое лицо оставалось спокойным, ничем не выдавая истинных эмоций Дубровина. Он медленно сжимал пальцами дужку снятых очков.

— Первое сообщение о взрыве поступило пятьдесят восемь минут назад, — произнёс он. — Через семь минут на место прибыл первый пожарный расчёт. Ещё через четыре минуты прогремело сразу несколько взрывов. В девять двадцать шесть командир пожарных сообщил о неизвестных химических веществах, горящих внутри квартиры и на балконе. В девять тридцать одну городской штаб потребовал специалистов химической защиты.

Матвей Савельевич наконец положил очки на стол.

Движение было аккуратным — настолько, что каждый присутствующий ощутил всем позвоночником — его высокоблагородие с трудом удержался, чтобы не швырнуть их и не заорать. Но Дубровин был дворянином и прекрасно понимал, как себя вести перед подчинённым. От последствий это никого не спасёт, разумеется, но достоинства его высокоблагородие терять не собирался.

Не сейчас, не перед теми, кто фактически сделал всё возможное, чтобы этот пожар и эти взрывы вообще состоялись.

— Почему во вверенном мне округе целый час взрывается какая-то химическая лаборатория, а я об этом узнаю из новостей? — задал первый вопрос он. — Когда великий князь начнёт задавать вопросы, я на дно не пойду. Я утоплю того, кто это допустил. Итак, я жду ответов.

Дежурный офицер Кирилл Ефимович Круглов сглотнул.

— Ваше высокородие, — заговорил он, — первый вызов был передан как обычный бытовой пожар. Сведений о преступлении не поступало. Дежурная смена городской полиции выехала на оцепление, пожарные начали работу. Мы получили сообщение только после того, как штаб запросил химическую защиту.

— Получили, — подтвердил Дубровин. — Двадцать семь минут назад. Где ваш доклад?

Круглов опустил взгляд.

— Информация не была подтверждена, ваше высокородие, — уже тише произнёс он. — В сообщении говорилось о предположении командира расчёта. Он не мог установить, что именно взрывалось. Дежурная смена решила дождаться сведений от специалистов.

Несколько секунд начальник отделения просто смотрел на него.

— Специалисты уже были на месте, Кирилл Ефимович, — заговорил Матвей Савельевич. — Они называются пожарными. Если профессионал, стоящий внутри горящего здания, сообщает о химических веществах и просит защиту, вам не требуется ждать, пока он принесёт пробирку и поставит её на ваш стол.

— Виноват, ваше высокоблагородие.

— Виноват, — спокойно подтвердил Дубровин. — Но если вам тогда показалось, что нужно дождаться специалистов, а сейчас кажется, будто всё кончится выговором в кабинете, вам пора в церковь, Кирилл Ефимович. Масштаб того, что вы сделали, до вас дойдёт позднее — после разговора с внутренней безопасностью. До окончания проверки вы отстранены от дежурств.

Круглов побледнел, но спорить не решился.

Матвей Савельевич перевёл взгляд на офицера связи.

— Пётр Максимович, почему сообщение городского штаба вообще шло до нас семь минут? — последовал новый вопрос Дубровина.

— Каналы перегружены, ваше высокоблагородие, — ответил Синицын. — Сначала информация поступила в городское полицейское управление. Они передали её нам по обычной линии взаимодействия.

— Почему по обычной?

— Первичная квалификация — пожар без установленного преступного умысла, — пояснил тот.

Дубровин взял со стола один из листов и стал читать рублеными фразами. Так, что всем присутствующим становилось ясно — буря не закончилась, она только набирала силу.

— Три повторных взрыва, — прочёл Матвей Савельевич. — Неизвестные реактивы. Эвакуация нескольких сотен человек. Огонь отрезал верхние этажи тридцатиэтажного здания. Какая часть этой картины показалась вашим коллегам обычной?

Синицын открыл рот, но ответа не нашёл.

— Не могу знать, ваше высокоблагородие.

— Узнаете. Лично. Возьмёте всех сотрудников, через которых прошло сообщение, и восстановите путь до минуты: кто получил, кто прочёл, кто изменил категорию срочности, кто решил передавать по общей линии, — отдал распоряжение Дубровин. — К концу дня у меня на столе лежит либо схема, либо ваше удостоверение.

— Будет исполнено, — отозвался Пётр Максимович.

Его высокоблагородие перевёл взгляд на документы, дав понять, что с Синицыным он закончил.

— Теперь самое интересное, — начальник отделения развернул следующую страницу, — квартира принадлежит Николаю Романовичу Зыбину, химику-технологу тридцати четырёх лет от роду. До прошлого декабря Николай Романович работал на предприятии «Московские специальные реактивы», откуда был уволен после внутреннего расследования. Официальная причина — нарушение техники безопасности. После увольнения зарегистрировал малое предприятие по производству чистящих составов.

Руководитель отдела надзора, старший офицер Сазонов, заметно напрягся. Именно на него и поднял взгляд Дубровин.

— Узнаёте фамилию, Александр Гаврилович? — спросил Матвей Савельевич.

— Теперь узнаю, ваше высокоблагородие, — ответил тот.

— А четыре месяца назад не узнавали?

Сазонов молчал, поедая глазами начальство.

Начальник отделения швырнул лист на стол, и бумага проскользнула по полированной поверхности, остановившись лишь у самого края.

— Первое заявление жильцов: резкий химический запах по ночам. Второе — постоянная доставка канистр и баллонов через грузовой подъезд. Третье — цветной дым с балкона. Четвёртое — мелкие хлопки, после которых у соседей дрожали стёкла. Пятое — неизвестные люди в защитной одежде, выносившие металлические ёмкости, — Матвей Савельевич взял ещё один лист. — Два заявления поступили городской полиции. Одно — пожарному надзору. Два — нам. Оба оказались в вашем отделе.

— Проверку проводил участковый инспектор, ваше высокородие, — осторожно ответил Сазонов. — Зыбин предоставил регистрационные документы предприятия и лицензию на работу с химическими веществами.

— Где зарегистрировано предприятие? — кивнул начальник отделения.

— В промышленной зоне Люберец, — ответил Александр Гаврилович.

— А лаборатория где? — уточнил Дубровин.

Сазонов сжал челюсти.

— Как выяснилось, в квартире.

— Это выяснилось сейчас, когда балкон разнесло на половину фасада, — ровно произнёс Матвей Савельевич. — А что выяснил ваш инспектор?

Начальник надзора опустил взгляд на разложенные бумаги.

— Он установил, что по указанному адресу ведётся только административная деятельность. Зыбин утверждал, что канистры содержат готовую бытовую продукцию, которую он хранит перед отправкой заказчикам.

— Он вошёл в квартиру?

— Нет, — закрыв глаза, признал Александр Гаврилович.

— Почему?

— Владелец отсутствовал, — проговорил тот. — Инспектор связался с Зыбиным по телефону, получил копии документов и закрыл материал за отсутствием оснований для дальнейшей проверки.

Дубровин надел очки и медленно поправил их на переносице.

— То есть жители сообщают о химическом запахе, баллонах, дыме и взрывах. Ваш человек приходит, не заходит внутрь, разговаривает с подозреваемым по телефону, получает бумагу на предприятие в другом округе и решает, что этого достаточно.

— Выглядит именно так, ваше высокородие, — кивнул Александр Гаврилович.

— Не выглядит, — не сводя с него взгляда, отрезал его высокоблагородие. — Так и произошло.

Сазонов ничего не ответил.

— Где инспектор? — задал новый вопрос Матвей Савельевич.

— Ждёт в коридоре.

— Заберите у него удостоверение и оружие. До окончания проверки он не сотрудник надзора, а подозреваемый в причастности к теракту, повлёкшему массовые жертвы. Если выяснится, что получал от Зыбина деньги или подарки, пойдёт на плаху.

— Будет исполнено, ваше высокоблагородие.

Начальник окружного розыска, до этого молчавший, положил на край стола новую папку.

— Ваше высокородие, мы уже проверили закупки Зыбина, — сообщил он. — За последние пять месяцев его предприятие приобрело значительный объём растворителей, сильных кислот, окислителей и лабораторного стекла. Всё официально, через нескольких поставщиков.

Дубровин повернулся к нему.

— Почему система не отметила объём?

— Отметила, — признался тот. — Но юридический адрес предприятия находится в промышленной зоне. Поставки оформлялись на склад там же. По документам всё выглядело допустимо.

— А доставляли куда?

— Часть груза курьеры привозили к жилому комплексу. В накладных адрес менялся после передачи заказа перевозчику, — пояснил подчинённый. — Поставщики видели промышленный склад, курьерская служба — квартиру. Ни у одной стороны не было всей картины.

— А у нас должна была быть.

— Да, ваше высокоблагородие.

— Кто-нибудь сопоставлял жалобы жильцов с закупками? — спросил Дубровин.

— Нет.

— Конечно, — коротко усмехнулся Матвей Савельевич. — Зачем сопоставлять химический запах с тоннами химии? Совершенно не связанные вещи.

Начальник розыска выдержал насмешку молча.

— Что производил Зыбин? — спросил Дубровин.

— Пока не установлено, — качнул головой подчинённый. — На предприятии в Люберцах практически пусто. Там один кабинет, маленький склад готовой продукции и двое работников. Они утверждают, что основное производство владелец вёл самостоятельно и технологию никому не раскрывал.

— Сам Зыбин где? — задал очередной вопрос его высокоблагородие.

— Предположительно в здании. Его телефон зарегистрирован в сети рядом с домом и не покидал район после начала пожара. Среди доставленных в госпитали его пока нет. В списках эвакуированных тоже.

— Значит, либо сгорел в своей лаборатории, либо лежит где-то без сознания, — негромко произнёс Матвей Савельевич. — В любом случае найдите. Живым он мне полезнее.

На экране телевизора беззвучно произошёл очередной взрыв, и из трёх окон одновременно вырвалось пламя. Камера вертолёта дёрнулась, воздушный транспорт уходил в сторону.

Все присутствующие невольно повернули головы. Дубровин дождался, когда изображение стабилизируется.

— В доме сейчас работают десятки пожарных расчётов и целителей, — проговорил его высокоблагородие. — Внутрь отправили даже младших. Среди них граф Корсаков, сын главы корпуса целителей, и вы сами знаете, чей протеже. Если он, не приведи господи, погибнет, объяснение «мы не стали проверять квартиру, потому что хозяина не было дома» великого князя не устроит.

Никто не возразил.

— Открываем дело по факту незаконного производства, хранения опасных веществ и причинения массового вреда, — продолжил начальник отделения. — Квалификацию уточним после подсчёта погибших. Розыск — две группы на зарегистрированный склад и бывшее место работы Зыбина. Изъять документы, записи камер, переписку и сведения обо всех заказчиках.

Начальник розыска кивнул.

— Надзор проверяет каждого поставщика, — продолжил отдавать распоряжения Дубровин. — Кто продавал, что продавал, видел ли объёмы, задавал ли вопросы. Отдельно поднимаете все старые жалобы жильцов и фамилии людей, которые их закрывали.

— Будет исполнено, — отозвался подчинённый.

— Синицын, отправляйтесь в штаб ликвидации лично. С этой минуты любое упоминание реактивов, новых взрывов, необычного цвета пламени или пострадавших с химическими ожогами поступает непосредственно мне, — проговорил Матвей Савельевич. — Не через городскую полицию, не через дежурного, а мне.

— Понял.

— Круглов, сдаёте смену и ждёте внутреннюю безопасность. Из здания не выходить, ни с кем не связываться.

Дежурный офицер коротко поклонился.

— Есть, ваше высокоблагородие.

Матвей Савельевич обвёл подчинённых взглядом.

— И ещё одно, — объявил он. — Никто не пытается найти одного удобного виновного и повесить на него всё. Мне нужен каждый, кто видел кусок этой картины и решил, что можно не смотреть дальше. Закрывший проверку инспектор, не доложивший о взрывах дежурный, пропустивший закупки сотрудник. Управляющий домом, позволивший таскать баллоны через жилой подъезд. Курьерская служба, менявшая адрес в последний момент. Все.

Он указал на экран телевизора.

— Вот итог их общей работы.

Начальник отделения снова повернулся к окну.

— Через двадцать минут я докладываю в центральное управление, — ровным тоном проговорил его высокоблагородие. — К этому моменту мне нужны не оправдания. Мне нужны факты, фамилии и первые задержанные. И молитесь, чтобы пожарные и целители сегодня оказались компетентнее нас.

На экране продолжала гореть высотка.

Глава 18

Двадцатый этаж. Иван Владимирович Корсаков .

Внутри пожар выглядел совсем иначе, чем с земли.

Снаружи было пламя, дым и разбитые окна, здесь же мир сузился до тёмного коридора, разрываемого лишь светом дрожащих фонарей. Вода стекала по полу, смешиваясь с золой, осколками и размокшей штукатуркой. Под ногами непрерывно хрустело и хлюпало. Грязь налипала на ботинки, защитную форму, чавкала с каждым шагом. И всё это сопровождалось бешеным жаром, удушливым воздухом, переполненным гарью и химией.

Я двигался третьим, положив руку на плечо спасателя перед собой. За спиной шагали ещё четверо членов команды.

Командовал расчётом капитан Алексей Тимофеевич Киселёв — коренастый мужчина сорока лет. Сейчас на его маске было столько копоти, что через прозрачный щиток едва угадывались глаза. Киселёв шёл первым, выбирая путь и постоянно переговариваясь со штабом.

Рядом с ним двигался единственный одарённый в расчёте — младший пожарный Роман Данилович Лобанов. Не слишком сильный, но выученный и приспособленный к работе. Именно такие маги огня и служили в пожарных частях.

Действительно сильный одарённый мог одним движением вырвать пламя из целого этажа или заставить пожар погаснуть за несколько секунд. Но подобные люди редко держали рукав и лазили по жилым домам. Их ещё в гимназиях разбирали между собой армия, спецслужбы и дружины благородных родов. Государство слишком хорошо знало цену настоящей боевой магии, чтобы позволять сильным огневикам тушить кухни и склады. Пожарным доставались те, чей дар считался недостаточно мощным для войны.

Но здесь, в горящей высотке, слабым Роман Данилович не выглядел.

Коридор впереди полыхал от стены до стены. Пламя гуляло по потолку, стекало по дверным косякам и перекрывало путь плотной оранжевой завесой. Вода ударила в огонь, но лишь подняла облако раскалённого пара.

— Лобанов! — крикнул капитан.

Роман Данилович выступил вперёд.

Даже сквозь защитный костюм было видно, как напряглось его тело. Он выставил обе ладони, и огонь дрогнул. Не погас — для этого у Лобанова не хватило бы сил, — но разошёлся в стороны, будто через пламя провели невидимым клином.

Образовался узкий проход, в который пламя уже не могло вернуться. Теперь можно было пройти.

Я видел, как меняется дыхание огневика, как подскакивает пульс и напрягаются мышцы. Его магия не создавала чудес. Роман Данилович физически вырывал у пожара коридор шириной меньше метра и удерживал пламя по сторонам.

— Пошли! — рявкнул Киселёв.

Расчёт двинулся вперёд.

Жар давил даже через защитный костюм. Пламя тянулось к нам с двух сторон, будто пыталось сомкнуться за спиной первого прошедшего человека. Лобанов шагал последним, удерживая проход до тех пор, пока все не оказались в следующем коридоре.

Стоило ему опустить руки, огонь мгновенно захлопнулся, а сам Роман Данилович прислонился к стене и несколько глубоких вдохов. Я коснулся его плеча, проверяя состояние.

— Не надо, — выдохнул он. — Береги силы для жильцов.

— Я ещё ничего не сделал, — ответил я.

Сердце у него билось слишком быстро, но организм справлялся. Магический резерв просел примерно на четверть. На обратный проход через такое же пламя его уже могло не хватить.

— Сколько раз сможешь повторить? — спросил я.

— Два. Может, три, если узко.

— Два, — решил капитан. — На третий не рассчитываем.

Лобанов кивнул. Никакого оскорбления на его лице не возникло. Люди здесь слишком хорошо понимали цену попыток выглядеть сильнее, чем ты есть на самом деле.

Я закрыл глаза и отпустил дар дальше по этажу.

Стены перестали что-либо значить. Сквозь бетон проступили тела пожарных, работавших в соседнем секторе. Ниже по лестнице двигалась группа эвакуации. В квартирах вокруг было пусто.

Не совсем пусто.

— Впереди справа один живой, — сообщил я. — Лежит у входной двери. Без сознания. Ещё двое дальше по квартире, оба двигаются.

Киселёв сразу указал на нужную створку.

— Вскрываем.

Один спасатель поднял ручной таран. Удар пришёлся рядом с замком. Дверь прогнулась, но удержалась. Второй удар вырвал запор, часть косяка и изогнул полотно, через образовавшуюся щель моментально хлынул дым. Пожарные направили воду под потолок, охлаждая пространство. Я вошёл следом за ними, не убирая ладони с плеча человека, идущего впереди.

Первый пострадавший обнаружился там, где я и сказал.

Мужчина лет пятидесяти лежал у порога, прижимая к груди небольшую собаку. Животное уже не дышало. Сам хозяин ещё держался за жизнь, хотя отравление дымом дошло до опасной стадии.

Опустившись рядом, я положил ладонь ему на грудь.

— Жив, — сообщил остальным я. — Сейчас подниму.

Пламя дара проникло внутрь организма. Я принудительно очистил кровь от угарного газа, убрал спазм дыхательных путей и заставил лёгкие вытолкнуть накопившуюся сажу. На всё ушла пара мгновений, и вот мужчина уже закашлялся.

Его грудь выгнуло, изо рта вырвалась вязкая чёрная мокрота. Пожарный поддержал пострадавшего за плечи, не позволяя удариться затылком об пол. Я выровнял сердечный ритм и влил ровно столько силы, чтобы вернуть мышцам способность работать, не больше.

Метёлкин предупреждал в машине совершенно справедливо: каждое полноценное исцеление здесь могло означать, что следующего человека мне уже будет нечем спасать.

Пострадавший открыл глаза.

— Где?..

— Ваша квартира горит, — отрезал я. — Сможете идти?

Он опустил взгляд на собаку.

— Грета…

Я проверил животное ещё раз, хотя и так видел результат.

— Она погибла.

Мужчина попытался прижать собаку к себе сильнее, но спасатель уже подхватил его под руку.

— Надо выходить.

— Я её не брошу! — заявил пострадавший.

— Тогда несите, — разрешил Киселёв. — Только быстро.

Спор мог отнять больше времени, чем лишний груз, так что мужчину поставили на ноги. Его качнуло, но я удержал работу сосудов и мышц. До лестничной клетки он дойдёт, а там его уже подхватит группа эвакуации.

— Ещё двое в дальней комнате, — напомнил я.

Расчёт двинулся внутрь.

Квартира не горела открытым пламенем, но дым заполнил её целиком. Разглядеть здесь что-либо уже не представлялось возможным. Клубы чёрного, густого дыма не пропускали даже солнечный свет из разбитых окон. Дышать становилось всё труднее, закопчённые поверхности складывались в единую тьму.

В коридоре лежала женщина. Было ясно, что она пыталась ползти к выходу, но потеряла сознание, не преодолев и половины пути. За ней обнаружился подросток, лет четырнадцати. Он сидел у стены, прижимая к лицу мокрую майку, уже почти высохшую и превратившуюся в грязную тряпку. Судя по сломанным пальцам, ранее он пытался открыть заклинившее окно. Теперь в этом не было смысла — проём был свободен от стекла, которое выбило то ли жаром, то ли очередным взрывом.

— Мама! — прохрипел он, увидев нас.

— Жива, — ответил я. — Сиди на месте.

Женщине требовалось больше внимания — её сердце ещё работало, но лёгкие начали заполняться жидкостью, а мозг страдал от нехватки кислорода.

В другое время мне незачем было касаться её, чтобы достать даром — я бы сделал всё на расстоянии. Но магию приходилось экономить, а значит — только контакт.

Три секунды на очищение крови, возвращение дыхания и снятие отёка. Сокращение диафрагмы вернулось к норме само. Женщина судорожно вдохнула и тут же закашлялась.

— Носилки, — распорядился Киселёв.

— Не нужны, — возразил я. — Через десять секунд пойдёт сама.

Капитан посмотрел на меня, но спорить не стал.

Я заставил организм пострадавшей выбросить в кровь необходимые вещества, убрал слабость и поддержал работу мышц. Это было не исцеление, всего лишь заём у собственного тела. Через полчаса пострадавшую накроет такая усталость, что она не встанет без помощи. Но через эти полчаса она будет уже снаружи.

— Поднимайте, — разрешил я.

Двое спасателей поставили её на ноги.

— Витя… — выдохнула она.

— Рядом, — кивнул один из них в сторону мальчишки.

Подростка я обработал одним касанием. Переломы не угрожали жизни, так что их я даже трогать не стал, убрал только отравление и придал сил. До улицы хватит, а там уже целый госпиталь развернули, парню помогут те, у кого будет достаточно сил и времени.

— Руку держи у груди, — предупредил я. — Следи за матерью, идёте вместе.

Парень быстро кивнул.

Обратно к входу квартиры мы двигались быстрее. Мужчина с собакой уже исчез в коридоре — его к этому моменту передали группе эвакуации, теперь там ждали женщину и подростка.

— Трое живых, — отчитался перед начальством по связи Киселёв. — Двое ходячих, один условно ходячий. Передаём вниз.

Я снова раскинул дар.

— На этом участке больше никого, — сообщил я.

Пожарный расчёт эвакуации принял мать и сына, проверил крепления масок и повёл их к лестнице. А мы двинулись дальше, даже не оглядываясь — каждая секунда промедления могла стоить кому-то жизни. Махать платочками на прощание можно будет, когда всё закончится.

Следующие три квартиры оказались пустыми, а вот четвёртая была охвачена огнём так сильно, что дверь раскалилась докрасна. О том, чтобы войти в неё обычным способом, и речи уже не шло. Ещё чуть-чуть, и металл начнёт течь на пол.

Но за этой раскалённой дверью я чувствовал живого человека.

— Один внутри, — сказал я. — Дальняя часть квартиры. Лежит в ванной или рядом с ней. Сердце слабое.

Киселёв изучил створку, затем посмотрел на Лобанова.

— Сможешь?

Огневик молча приблизился к двери и приложил ладонь к стене. Его глаза полыхнули оранжевым.

— За дверью горит коридор, — озвучил, что подсказал ему дар, Роман Данилович. — Сильно. Справа кухня, там ещё хуже. До ванной метров двенадцать.

— Пройти можно?

— Воду на полную, — кивнул Лобанов. — Я разведу огонь в стороны, но секунд на двадцать. Потом резерв просядет.

Капитан принял решение сразу.

— Заходим вчетвером, — скомандовал Киселёв. — Я, Лобанов, Корсаков и Филин. Остальные держат проход и воду.

Спасатель по фамилии Филин приготовил волокушу.

— После вскрытия сразу струю внутрь, — продолжил Алексей Тимофеевич. — Лобанов открывает проход, Корсаков ведёт. Забираем человека — и сразу же назад. Ничего другого не ищем.

— В квартире больше никого, — подтвердил я.

— Тем более.

Дверь вскрыли с третьего удара. Огонь ударил наружу так, что пожарным пришлось отступить на шаг. Вода врезалась в пламя, но коридор за дверью остался непроходимым.

Лобанов выступил вперёд. Он сжал пальцы, будто хватал пламя руками, и резко развёл их в стороны. Огонь послушался с огромным трудом. Я почти физически чувствовал сопротивление, которое Роман Данилович продавливал собственной магией.

Неохотно, с рывками, но пламя отступило к стенам, открывая проход между двумя огненными валами. Обои, мебель и потолочные панели продолжали гореть, однако жар больше не бил прямо в лицо.

— Пошли!

Мы ворвались внутрь. Лобанов двигался первым, и пламя вокруг сложилось в пылающий купол, за пределами которого разверзся ад. Роман Данилович держал защиту вокруг нас, и с каждым мгновением она становилась всё меньше.

— Прямо, — скомандовал я. — Через пять метров налево.

Перед нами возникли пылающие обломки, которые никто из нас предусмотреть не мог — магическое зрение позволяло видеть человека впереди, но не показывало мебель и рухнувшие части потолка. Под ногами лопалась плитка, со всех сторон давил чудовищный жар. Защитный костюм спасал от прямого ожога, но кожа всё равно начинала болеть.

— Ванная здесь!

Киселёв выбил дверь плечом.

На полу лежала пожилая женщина. Она забилась между ванной и стеной, накрылась мокрым одеялом и всё же потеряла сознание.

Филин сразу расстелил волокушу, я опустился рядом.

Состояние плохое, но ещё обратимое. Остановившееся дыхание, слабый пульс, тяжёлое отравление. Лёгкие обожжены раскалённым воздухом.

Здесь уже было посложнее, чем с предыдущей парой. Филин затащил женщину на волокушу, пока я стабилизировал её состояние прямо на ходу — силы Лобанова таяли с каждой секундой, и остаться внутри огненной ловушки никто не хотел.

Мы рванули в коридор, Лобанов держал всё быстрее сужающийся купол, руки у него дрожали, ноги подкашивались. Оранжевый свет в глазах мерцал, вот-вот готовый погаснуть. Киселёв и Филин тащили волокушу.

Лобанов упал на колено, и я подхватил его под руку. Осознание пришло мгновенно: у него уже началось магическое истощение. Сердце работало на пределе, сосуды расширились, мышцы переставали слушаться.

Я влил в него каплю целительской магии — ровно столько, чтобы хватило добраться до коридора. Мы с Романом Даниловичем двигались за волокушей. Пламя смыкалось у нас за спинами. Сначала медленно, затем всё быстрее. Последние несколько метров пришлось почти бежать.

Стоило выскочить из квартиры, как Лобанов рухнул на колени, и огонь мгновенно захлопнул проход, отрезая любую возможность попасть внутрь. Пожарные немедленно направили воду на дверь, сдерживая пламя внутри, но погасить его быстро у них не получалось.

Я тем временем проверил огневика.

— Жить будешь, — озвучил свой вердикт я.

— Обнадёжил, — выдохнул он.

— Второй такой проход не удержишь, — проигнорировав его, сообщил я. — Либо выгоришь, либо сердце откажет.

Капитан услышал и кивнул.

— Лобанов уходит вниз с пострадавшей.

Одарённый попытался возразить:

— Алексей Тимофеевич…

— Приказ.

Роман Данилович замолчал.

Двое из группы эвакуации приняли волокушу. Лобанов поднялся, держась за стену, и пошёл вместе с ними к лестнице. Киселёв проводил его взглядом, а затем повернулся к оставшимся.

— Работаем дальше, — сообщил он по рации.

Пожарного с даром огня заменять было некем, так что теперь путь прокладывали только водой, инструментом и здравым смыслом. Впрочем, это нам вообще повезло, что был свой одарённый в команде, другие без магии всё это время работали.

Дар разливался по этажу, уходя в стены и перекрытия. Большинство квартир вокруг были пусты, где-то внизу двигались спасатели, выше работали сразу несколько расчётов. А впереди, за двумя стенами, я почувствовал новую группу живых — несколько человек находились очень близко друг к другу. Часть лежала, один слабел прямо сейчас.

— Есть люди, — сообщил я. — Впереди и левее. Не меньше семерых.

Киселёв посмотрел на схему этажа, закреплённую на предплечье.

— Там переход в соседнее крыло, — сказал он.

— Значит, они в переходе, — кивнул я.

Капитан связался со штабом, ответ пришёл почти сразу.

— В переходе работал девятый расчёт, — сообщила рация. — Связь пропала после обрушения.

Киселёв убрал руку от гарнитуры.

— Идём за своими.

Мы двинулись вперёд.

После ухода Лобанова группа заметно ослабла. Пожарный с даром огня давал расчёту возможность проходить там, где обычным людям оставалось либо отступать, либо ждать, пока проложат рукав и собьют пламя водой. Теперь каждое препятствие приходилось преодолевать так, как это делали до появления магии — медленнее, шумнее, опаснее.

Киселёв шёл первым, двое пожарных тянули за нами рукав, ещё один нёс инструмент, остальные прикрывали тыл и следили, чтобы огонь не отрезал путь обратно. Я держал ладонь на плече капитана и смотрел сквозь стены.

Семь живых силуэтов оставались впереди. Пять взрослых мужчин, женщина и ребёнок. Четверо мужчин были одеты в тяжёлое снаряжение — по дыханию, распределению массы и положению тел я без труда определил пожарных.

Один из них лежал отдельно от остальных, его ноги оказались зажаты чем-то тяжёлым, грудная клетка двигалась неровно. С каждым вдохом повреждённое ребро всё глубже царапало лёгкое, и кровь постепенно заполняла плевральную полость. Ещё несколько минут он выдержит.

Но только несколько.

— Один тяжёлый, — отчитался я. — Пожарный. Зажаты ноги, повреждено лёгкое. Остальные живы. Женщина без сознания, ребёнок пока держится.

— Расстояние? — спросил Киселёв.

Я постарался сопоставить воспринимаемые даром тела с планом этажа на его руке.

— Метров тридцать, — ответил я. — Возможно, меньше. Между нами несколько стен и завал.

— Девятый расчёт, это седьмой! — вызвал капитан по связи. — Ответьте!

В наушниках раздался только треск помех.

— Девятый, ответьте!

Тишина.

Один из пожарных постучал по собственной гарнитуре, проверяя оборудование.

— После обрушения могла накрыться связь, — прокомментировал он.

— Или их засыпало так, что сигнал не проходит, — ответил Киселёв. — Граф их чувствует, значит, идём.

Мы прошли ещё один коридор.

Огонь здесь почти не показывался, зато дым стал плотнее. Вентиляция вытягивала его из горящих квартир и гнала в переход между крыльями здания. Фонари выхватывали из черноты не больше пары шагов, дышать становилось труднее даже через маску.

— Впереди направо, — сориентировал команду я. — Потом прямо до перехода.

Киселёв поднял кулак, останавливая группу.

Из темноты доносился треск пламени. Не сильного, но достаточно близкого, чтобы капитан сперва выставил вперёд ствол.

— Вода!

Струя ударила в дым, и на мгновение впереди проступила горящая дверная коробка и обломки мебели, сваленные посреди коридора. Огонь полыхал по стенам, но проход не перекрывал. Пожарные залили пламя и растащили препятствие инструментами.

За ним обнаружилась лестничная площадка. Часть ступеней была покрыта обломками, но сама лестница уцелела.

Киселёв связался со штабом:

— Седьмой расчёт. Дошли до западной лестницы двадцатого этажа, — отчитался он. — Спускаемся к переходу, семь живых подтверждены целителем.

Ответ прозвучал практически сразу:

— Принято. Девятый расчёт пропал на переходе девятнадцатого. По схеме с ними трое гражданских. Возможны повреждения конструкции.

— Понял.

Мы начали спуск, наступая на ступени, заваленные крупными осколками. Вода стекала под ногами, перила обгорели и искривились. В нескольких местах тлели какие-то тряпки — не иначе выбросило очередным взрывом. Часть лестницы несколькими этажами выше была обрушена, открывая доступ свежему воздуху через громадную дыру в фасаде.

На площадке девятнадцатого этажа нас встретил завал.

Переход между крыльями высотки просматривался всего на несколько метров. Дальше поперёк коридора лежали куски стен, металлические направляющие, обрушившаяся отделка и часть внутренней перегородки. Один край потолка провис, но основная плита перекрытия оставалась на месте.

Киселёв поднял фонарь, изучая разрушения.

— Девятый! — крикнул он. — Слышите меня⁈

Несколько секунд ничего не происходило, затем из-за завала донёсся слабый металлический стук.

Три удара.

Пауза.

Ещё три.

— Работаем быстро, — приказал Киселёв.

Один из спасателей передал ствол назад и начал осматривать завал. Второй достал складной щуп и просунул его в щель между обломками.

— Корсаков, показывайте людей.

Я подошёл ближе, и в этот момент сверху раздался треск. Не тихий хруст бетона, к которому мы уже привыкли. Громкий, сухой удар, будто над головой выстрелили из тяжёлого орудия.

Все разом подняли головы и увидели, как по потолку пробежала трещина.

— Назад! — рявкнул Киселёв.

Плита перекрытия сорвалась с опоры и рухнула прямо на нас.

Глава 19

Я выбросил руки вверх, когда дар ещё только ударял внутрь моего тела. Сила наполнила кости, укрепила связки, напитала заёмной мощью мышцы рук, плеч и спины. Мир вокруг поглотила тьма контраста от горящего во мне зелёного огня.

Плита перекрытия сорвалась с опоры, наклонилась и рухнула вниз, увлекая за собой куски бетона, арматуру и остатки потолочной отделки. Край плиты обрушился на ладони. Удар вбил меня в пол так, что ноги подогнулись, и левое колено с грохотом опустилось на бетон. Я зашипел сквозь зубы, чувствуя, как выворачивает плечи, а по предплечьям прокатилась волна разрывов. И будто этого было мало, несколько рёбер хрустнули под давлением собственного тела.

Мышцы тут же начали рваться, из прокушенной губы потекла струйка крови. Мир залило алым, боль затопила тело. Но край я удержал.

Дар восстанавливал повреждения быстрее, чем они успевали стать необратимыми. Волокна разрушались, срастались и снова принимали вес. Трещины в костях затягивались прямо под растущим давлением. Но против боли это ни черта не помогало.

Я выпустил дар от собственного тела ровно настолько, чтобы проверить людей вокруг.

Шестеро живых, в относительном порядке, хотя каждый рванулся в сторону, когда потолок решил упасть на нас. У Филина вывихнуло плечо и порвало мышцы, но кость осталась цела. Киселёв отделался ушибами.

За завалом по-прежнему находились семеро, и один из пожарных по-прежнему слабел.

— За стеной живы, — с трудом выталкивая слова из горла, прошипел я. — Тяжёлый ещё держится.

Киселёв поднялся из-под осыпавшихся обломков и посветил фонарём вверх. Край плиты лежал у меня на руках и плече, оставляя над капитаном пространство меньше метра. Ещё немного — и перекрытие окончательно опустится на пол.

— Держишь?

— Пока, — выдохнул я.

— Как долго?

Я попытался оценить резерв. Вопрос был не в запасе магии, а в том, выдержит ли пол под ногами и не сорвётся ли дальний край плиты.

— Работайте быстро, — ответил я. — Плечо у Филина.

Киселёв не стал требовать точного времени. Капитан подошёл к подчинённому, проверил положение руки и вправил Филину плечо. Щелчок сустава я услышал даже сквозь треск огня и вой воды в трубах. Мужчина выругался, прижал руку к груди и несколько раз осторожно пошевелил пальцами.

— Годится.

— Тогда инструмент. Сафрон, связь со штабом. Голова, ищи проход к девятому расчёту. Мороз — проверяй основание под графом, — раздал указания Алексей Тимофеевич. — Если пол начнёт уходить, кричи.

Пожарные разошлись выполнять приказ, а Киселёв нажал кнопку гарнитуры.

— Штаб, седьмой расчёт, — начал доклад он. — Вторичное обрушение на переходе девятнадцатого. Мы живы. Перекрытие держит граф. За завалом девятый расчёт и трое гражданских, семь человек подтверждены. Нужны аварийные стойки, домкраты и усиление. Быстро.

— Направляем ближайшую группу, — зашипела рация. — Инженерная группа отправлена, несут стойки с пятнадцатого этажа.

Я закрыл глаза, и сквозь бетон снова проступили тела.

Ребёнок сидел ближе остальных, рядом по-прежнему была женщина, которой поддерживал голову мужчина. Двое пожарных разбирали обломки со своей стороны. Третий находился рядом с тяжело раненым командиром — повреждённое лёгкое продолжало наполняться кровью. Времени у него оставалось меньше, чем у меня.

— Тяжёлый хуже, — отчитался я. — Кровь в грудной клетке, давление падает. Минуты.

Киселёв посмотрел на завал.

— Достанешь?

— Могу, но силы уйдёт больше, — честно признал я.

И если случится перерасход, нас всех здесь похоронит под плитой. Потому что выдернуть я никого уже не успею, как бы себя ни усиливал. А значит, риск обменять возможность подлатать одного, погубив толпу тех, кто пришёл его спасать, становится не иллюзорной реальностью.

— Лечи, — принял решение Киселёв.

Я отпустил часть дара от собственных плеч и протянулся сквозь бетон. Расстояние было небольшим, но между нами лежали стены, арматура и обломки. И чем дальше приходилось тянуться, тем выше росли паразитные потери. А мне ведь ещё и потолок держать было нужно.

Наконец, я нащупал пожарного. Командир девятого расчёта дёрнулся за завалом, и его товарищ сразу наклонился над ним.

— Живее стал, — отчитался я. — Вытаскивайте быстро.

— Слышали графа! — крикнул Киселёв в сторону завала. — Идём к вам!

Подчинённые работали инструментами. Я чувствовал, как бетон под правой ногой медленно крошится. Нельзя было переносить вес, только держать, сохраняя положение. На этой задаче я и сконцентрировался, сращивая рвущиеся под весом ткани и тут же латая их в другом месте. Это походило на гонку — кто быстрее устанет — я или плита, готовая стать для нас могильной.

Проход в завале постепенно расширялся. Наконец, первой появилась рука пожарного с той стороны.

— Сначала ребёнок, — услышал я голос Алексея Тимофеевича. — Потом гражданские.

— Принимайте.

Отверстие оставалось слишком узким для взрослого, но ребёнка протащить уже было можно. Так что через несколько секунд из-за завала показались маленькие ботинки. Затем Голова просунул руки в проём и осторожно вытянул мальчика лет семи. Тот не сопротивлялся, только кашлял и пытался закрыть лицо рукавом.

— Ко мне, — сказал я.

— Ты плиту держишь, — напомнил Филин.

— Спасибо, а то я и не заметил, — ответил я. — Пацана сюда, живо.

Пожарный подвёл ребёнка ближе.

Я перенёс основную нагрузку на левое плечо и ладонь. Тело захрустело сильнее, на подбородок хлынула кровь из носа, по ушам потекло. Однако правую руку я оторвал от плиты, и Киселёв тут же поднял голову.

— Осторожнее!

Я молча коснулся груди мальчика, и одним чётким ударом очистил пациенту кровь, снял спазм и заставил лёгкие вытолкнуть чёрную мокроту. Мальчишка закашлялся так сильно, что согнулся пополам. Филин сразу же подхватил его и повёл к лестнице, где уже поднималась группа усиления. Я видел их целительским взором, и вздохнул чуть легче. Помощь была почти на месте.

Пока с той стороны завала нам передавали женщину без сознания, инженерная группа уже добралась до нас. Они как раз встретились с пожарным, который оттаскивал спасённую. Инженеры принесли складные стойки, гидравлические упоры и тяжёлый домкрат. Старший расчёта быстро оценил положение плиты. Для нормальной опоры требовалось расчистить участок пола и распределить нагрузку. Если начать торопиться, стойка могла продавить перекрытие или соскользнуть.

Один домкрат перекинули на ту сторону, чтобы достать зажатого куском плиты командира девятого отряда. Всё это время в нашей части перехода работа не прекращалась, и наружу успели вытащить мужчину, который раньше держал женщину.

Капитана девятого извлекли полностью, и я положил ладонь ему на грудь. Небольшое усилие, толчок дара, чтобы удержать организм от смерти на полчаса, и всё на этом.

— Жить будет, — объявил я. — Срочно вниз.

Его приняли на носилки, и последним через проход выбрался пожарный, который вытаскивал своего командира. А едва он оказался на нашей стороне, как над головой раздался новый хруст — плита сдвинулась. Дальний край ещё удерживался, но арматура вытягивалась из бетона одна за другой.

— Подпорки!

Группа усиления уже расчистила пол.

Под ближний край плиты подвели первую стальную стойку. Поставили широкую распределительную площадку, чтобы нагрузка не пришлась в одну точку. Гидравлика начала медленно раздвигать опору, пока металл не коснулся бетона.

— Первая приняла часть веса, — доложил старший группы. — Вторую левее.

Вторую стойку установили рядом. Затем третью — под уже трескающийся участок плиты. Вес на моих руках уменьшался постепенно, и я с каждым мгновением всё ярче понимал, что на сегодня моё геройство закончилось.

— Не отпускай, — предупредил старший, — пока не выровняем.

Спасатели забили клинья, проверили основание, подтянули гидравлику. Старший расчёта обошёл опоры, ударил по каждой инструментом, проверяя звук.

— Граф, медленно отдавай вес.

Я начал разгибать пальцы, и плита просела на стойки. Металл заскрипел, принимая тяжесть с моих плеч. Сверху посыпалась бетонная крошка, но спасатели следили за каждой опорой, готовые сразу вернуть нагрузку на гидравлику.

Плита осталась на месте. Несколько секунд я ещё продолжал стоять под ней, не до конца осознавая, что больше ничего не держу. Потом колени подогнулись, и Киселёв с Филином подхватили меня с двух сторон.

— Осторожнее, — сказал капитан.

Я проверил себя, и понял, что всё совсем не так уж и плохо. Так что запустил восстановление на остатках дара, и боль начала отступать, мышцы медленно возвращали форму, кости срастались. Резерв заметно опустел, но пока я дойду до следующего, кто нуждается в моей помощи, у меня найдётся, чем её оказать.

Киселёв наблюдал за мной несколько секунд.

— Сможете спуститься сами? — перейдя на «вы», уточнил Алексей Тимофеевич.

— Да, — кивнул я.

— Тогда наружу.

Я поднял голову.

— Приказываю покинуть объект, — повторил он. — Внутрь без разрешения штаба не возвращаться.

Я мог спорить, но он был прав. Внутри здания командовал не граф Корсаков и даже не младший целитель корпуса, которого по регламенту в здании и быть-то не могло. Здесь решения принимал капитан пожарной службы.

— Принял.

Киселёв коротко кивнул.

— Филин, проводи.

Мы пошли к лестнице. На девятнадцатом этаже уже стало тесно от прибывших расчётов. Пожарные укрепляли переход, тянули новые рукава и принимали спасённых. Командира девятого расчёта несли вниз впереди нас.

По пути я касался тех, кому требовалась помощь. Но даже несмотря на то, что я ни на кого времени не тратил, до первого этажа мы добрались медленно. А когда мы вышли из здания, дневной свет ударил по глазам.

Повсюду мигали огни машин, кричали люди, работали насосы. Над высоткой продолжал подниматься чёрный столб дыма. На носилках лежали десятки людей. Одни кашляли, другие кричали от ожогов, третьи не двигались вовсе. Медики и целители переходили от одного пострадавшего к другому, не задерживаясь ни на секунду.

Кто-то, заметив мой знак целителя, тут же указал на мужчину с обожжённым лицом и почти остановившимся дыханием. Я опустился с пострадавшим рядом, положил ладони ему на грудь и снова выпустил дар.

Работа внутри для меня, может быть, и закончилась, но снаружи только начиналась.

Двадцать второй этаж .

Первым вернулся звук.

Не треск огня и не грохот рушащейся квартиры — высокий, надрывный крик прямо у самого лица. Девочка под курткой Лады Сергеевны Тальниковой плакала. Целительница попыталась вдохнуть и сразу поняла, что с ней что-то не так.

Воздух вошёл только в левое лёгкое. Правая половина груди не раскрылась, вместо этого внутри что-то влажно забулькало. Горло заполнил металлический вкус, изо рта выплеснулась кровь.

И только после этого пришла боль. Разрывающая, обжигающая, слепящая. Она уже была там, но только сейчас, когда Лада сделала первый вдох, боль показала, что всё это время ждала момента. Не ударила — развернулась внутри тела, занимая всё пространство от правого плеча до живота. Тальникова дёрнулась рефлекторно, и боль стала такой, что перед глазами снова потемнело.

Лада заставила себя не отключаться. Девочка кричала, значит, жива.

Целительница лежала на боку, всё ещё накрывая младенца собой. Она попыталась подняться на локте, но тело не послушалось — что-то удерживало целительницу у пола. Тальникова опустила взгляд и увидела металлический штырь, торчащий из правой стороны груди. Толстый, с рваными краями, покрытый копотью и кровью. Взрыв вырвал его то ли из стены, то ли из перекрытия и вогнал под ключицу, насквозь пробив грудную клетку. Дальний конец застрял среди обломков позади неё.

При движении металл смещался внутри, и Лада чувствовала, как рваный край снова царапнул лёгкое. Изо рта потекла новая струйка крови, боль от малейшего изменения положения тела вспыхивала, занимая собой всё сознание Тальниковой, смывая прочь мысли, чувства и страх.

На несколько секунд Ладе захотелось просто лечь обратно, не двигаться, не дышать. Закрыть глаза и позволить боли исчезнуть.

Девочка закричала громче, и целительница повернула голову.

Младенец лежал под её рукой, завёрнутый в грязную мокрую ткань. Одна маленькая ладонь выбралась наружу, пальцы судорожно сжимались и разжимались. На сморщенном личике осела копоть, но грудь поднималась.

Жива.

Лада протянула дар к ребёнку. Сердце младенца билось быстро, но ровно, лёгкие работали. Ожогов почти не было благодаря тому, что тело Тальниковой и защитная форма целительницы приняли на себя основную часть взрыва. Даже штырь прошёл мимо, не задев девочку. Кроха надышалась дымом, однако прямо сейчас не умирала.

Только убедившись в состоянии пациентки, Лада посмотрела внутрь себя. Правое лёгкое было пробито насквозь, несколько сосудов разорваны в клочья. Внутри быстро собиралась кровь, сдавливая остаток лёгкого. Один край штыря прошёл опасно близко от крупной артерии, но не задел её. И только благодаря этому Лада до сих пор не умерла от кровопотери.

Пока металл оставался внутри, он частично пережимал повреждённые сосуды. Вытащить его сейчас означало истечь кровью за несколько секунд. А если оставить, она уже не сможет подняться.

Лада закрыла самые мелкие разрывы, насколько позволял штырь. Магию нужно было экономить.

На младенца уже ушло слишком много сил. Взрыв, ожоги, повреждённые мышцы, кровь. Дар поддерживал в целительнице жизнь, и, вероятно, она и в сознание-то пришла только потому, что силы кончались, и дальше Ладу ждала лишь смерть. Магии оставалось совсем мало — недостаточно, чтобы вылечиться полностью, но хватит, чтобы не умереть прямо сейчас.

Лада прижала девочку к себе левой рукой и попыталась повернуться. Штырь не позволил, его дальний конец всё ещё цеплялся за бетон. Она стиснула зубы, обхватила горячий и грязный металл правой рукой и потянула в сторону.

Боль взорвалась в груди, стерев весь мир из ощущений. Не осталось ни маленькой девочки в руках, ни самого тела, только горячая, ослепляющая боль, от которой хотелось избавиться прямо сейчас. Лечь, не двигаться, замереть, всё, что угодно, лишь бы это прекратилось.

Лада закричала, но собственного голоса почти не услышала — вместо звуков изо рта снова хлынула кровь. Штырь сдвинулся вместе с куском разбитой стены, и Лада вновь погрузилась во мрак беспамятства. А когда открыла глаза, увидела, что ничего ещё не кончилось — штырь не вышел до конца.

Страх и ужас перед новой вспышкой боли и смертью, которая наступит неизбежно, если она ещё раз пошевелится, сковал тело на мгновение. Но девочка в руках опять закричала, и Лада, стиснув окровавленные зубы, упёрлась ногой в пол.

— Ненавижу младенцев!

Вместо слов на подбородок натекло ещё крови. Откуда столько в её теле?

Лада рванула второй раз, и бетонный обломок перевернулся. Свободный конец металла выскользнул из щели и с грохотом упал рядом. Теперь штырь оставался в её теле, но больше не прибивал к полу — можно было двигаться.

Целительница перевернулась на живот, внутренне готовая к очередной отключке.

Металл проходил сквозь грудь и выступал со спины, поэтому лечь ровно не получилось. Пришлось опереться на левый бок и локоть. Каждое движение заставляло штырь раскачиваться внутри, заново раздирая ткани.

Она подтянула младенца к груди.

— Тихо, — прохрипела Лада.

Получился влажный шёпот, вместе со словом на пол упала алая капля. Девочка не замолчала, и это было хорошо. Пусть кричит, ведь пока кричит — дышит.

Выход находился всего в нескольких метрах. Где-то там должны были быть пожарные, которые обещали вернуться. Но Лада не знала, успеют ли, да и выжили ли они сами? Она вытянула левую руку, вцепилась пальцами в мокрый пол и потянула себя вперёд. Тело сдвинулось на несколько сантиметров. Штырь провернулся.

Правое лёгкое окончательно спалось.

Лада захлебнулась кашлем. Кровь плеснула на пол перед лицом, смешалась с водой и золой. Боль вновь разорвала её на части. Резкой ослепляющей вспышкой, стершей всё вокруг. Целительница остановилась, не в силах сдвинуться ни на миллиметр.

Её же не бросят, её сейчас найдут. Им обоим с малышкой помогут.

Тальникова зажмурила глаза, по щекам потекли горячие слёзы, которые мгновенно испарились от жара, оставив после себя солёные дорожки. Пальцы медленно продвинулись вперёд, нащупали упор в обжигающем полу.

И она снова потянула себя вперёд. Штырь, торчащий из спины, вновь за что-то зацепился, но Лада не позволила себе потерять сознание. Слёзы мешали смотреть, треснувшая маска ничуть не помогала.

Её найдут. Обязательно. Нужно только ещё чуть-чуть!

Сначала рука, теперь колено. Держись, Ладушка. Тащи себя. Теперь ребёнка. Удерживай сосуды, твою мать. Не отключайся!

Всё остальное перестало существовать.

Когда огонь перекинулся на её ногу, она даже не почувствовала. Костюм прогорел, кожа обуглилась почти мгновенно. Лада закрыла повреждение даром лишь настолько, чтобы боль не лишила её сознания. Лечить ожог сейчас было бессмысленно — они появлялись слишком быстро.

Она проползла ещё полметра.

Ей казалось, что прошёл уже час в этом бесконечном аду. Лада больше не чувствовала правую руку. Пальцы левой скользили по мокрой плитке, ломая ногти, впиваясь израненными ладонями в осколки, лежащие на полу сплошным ковром. Она цеплялась за всё, что находила: дверной косяк, кусок трубы, край перевёрнутого шкафа.

Один раз девочка выскользнула из ослабевшей руки, и младенец оказался всего в ладони от пламени. Лада дёрнулась следом, забыв о штыре, и металл мгновенно вспорол ещё один сосуд. Внутри груди стало горячо, сердце зачастило, и давление рухнуло. Перед глазами поплыли чёрные круги, но целительница схватила девочку за ткань и прижала обратно к себе.

— Нет, — выдохнула Лада.

Уже сама не знала, кому это говорит.

Ребёнку, который даже не понимал, что происходит? Смерти, чьё дыхание становилось всё ближе, а шёпот настойчиво предлагал остановиться и принять свою судьбу? Собственному телу, которое пыталось сдаться каждый раз, когда молодая целительница просто думала о движении?

Она зажала сосуд магией, силы почти не отозвались.

Лада вытянула из резерва всё, что ещё оставалось, и удержала разрыв. Не закрыла — на это уже не хватало. Просто сжала стенки сосуда, заменив остатками магии отсутствующую ткань. И поняла, что это — всё.

Если она сейчас потеряет сознание, давление дара исчезнет, кровь хлынет внутрь, и Лада Сергеевна Тальникова уже больше никогда не откроет глаза.

Коридор был рядом — всего два движения. Лада потянулась к дверному косяку, и ей удалось зацепиться двумя пальцами. Тальникова подтянулась, и штырь ударился об обломок, глубже входя в грудь.

Она закричала. Звука не получилось вовсе, только кровь. Но её плечо оказалось за порогом ванной. Потом голова. Потом младенец.

Огонь окружил их с трёх сторон. Жар стал таким, что треснувший щиток маски начал мутнеть. Волосы под шлемом нагрелись, кожу лица жгло даже без прямого пламени. Она больше не могла различить выход — дым закрыл коридор. Оставалось только ползти по памяти, где она помнила дверь квартиры.

Лада сделала ещё одно движение, и левая рука перестала держать вес. Она упала лицом в горячую воду. Девочка снова выскользнула, но осталась под плечом целительницы. Тальникова лежала несколько секунд. Слух терзал плач младенца. Того самого младенца, с которыми она так ненавидела работать. И теперь сгорит здесь, потому что спасала того, с кем больше всего терпеть не могла работать.

Целительница чувствовала, как кровь поднимается по горлу — дар удерживал сосуды всё слабее.

Может быть, она уже достаточно далеко вытащила ребёнка. Может быть, пожарные найдут её. Может быть, можно остановиться.

Где-то впереди раздался крик.

— Лада!

Тальникова с трудом открыла глаза. Сквозь дым двигался свет фонарей.

— Здесь, — попыталась ответить она.

Вместо голоса вырвался хрип, но пожарные всё равно услышали девочку. Два силуэта вынырнули из дыма. Первый сразу упал на колени рядом с младенцем. Второй направил воду над Ладой, сбивая пламя с её спины и ног.

Пожарный поднял девочку, и Лада не смогла сразу разжать пальцы грязной ткани. Её рука продолжала держать мокрый край, хотя младенец уже был у спасателя.

— Лада, отпусти!

Она заставила пальцы разжаться, девочку прижали к защитному костюму и понесли к выходу. Только после этого Лада позволила себе посмотреть на пожарного, оставшегося рядом. Он увидел металл.

— Не трогаем. Вынесем вместе.

Лада положила лицо обратно в воду.

Штырь выступал из спины слишком далеко. С ним её нельзя было нормально поднять, нельзя протащить через завал и узкие проходы. Любое случайное движение продолжало рвать лёгкое.

Собрав силы, она сплюнула вязкую кровь, чтобы освободить горло для одного слова.

— Вытащи.

— Ты истечёшь кровью.

Она и без того истекала. Лада схватила пожарного за рукав. Он задержался всего на секунду, и тут же позвал ещё одного. Вместе они осторожно перевернули её на бок. Один пожарный зафиксировал плечи и таз, другой обхватил торчащий металл обеими руками.

— Готова?

Лада почувствовала, как металл проходит обратно через грудь, цепляясь за рёбра и разрывая всё, что ещё оставалось целым. Правую половину груди мгновенно заполнило горячей жидкостью. Она вдохнула и захлебнулась, кровь пошла через рот и нос. Пожарные что-то кричали, удерживали её, но Лада уже не слышала слов.

Она вошла в собственное тело, с некоторым удивлением понимая, что всё ещё жива, хотя неодарённый на её месте, как и любой другой маг, давно бы погиб. Лада выгнулась, из горла вырвался булькающий звук. Она вытолкнула кровь из бронхов, заставила левое лёгкое работать быстрее, удержала сердце, уже пропускающее удары. Тальникова пошла против всех инструкций и потянула силу из собственных мышц, печени, крови, тепла. Организм холодел, зато сосуды закрывались. Воздух перестал уходить через рану. Правое лёгкое медленно расправилось.

Воздух вошёл в обе стороны груди, и Лада открыла глаза.

Пожарный держал её за плечи. За его щитком было видно испуганное лицо.

И в этот момент огонь исчез. Просто погас разом — в дверях, на потолке, по стенам, во всём коридоре. Там, где секунду назад ревело пламя, остались только дым, раскалённые обломки и красное свечение углей.

Тальникова смотрела на потухший коридор и не понимала, что произошло.

— Девочка? — спросила она едва слышно.

— Жива, — ответил пожарный. — Уже несут вниз.

Лада закрыла глаза, и в этот раз просто позволила себе их больше не открывать.

Глава 20

Иван Владимирович Корсаков .

Работа продолжалась, пациенты сменяли один другого. Я успел полностью прийти в себя, когда на территорию жилого комплекса вкатились машины с гербами спецслужб Российской империи. Первыми двигался броневик с номерами военного министерства, за ним шли жандармы и криминалисты. Целая колонна из пяти грузовиков и эмблемой химической опасности завершала процессию.

Военный броневик остановился рядом со штабом, из него выскочили трое: молодой человек лет двадцати пяти со знаками поручика и две похожие на него девицы помладше. Судя по перстням, все благородные, а исходя из внешности — ещё и родственники.

— Поручик, подпоручик и прапорщик Кленогорские прибыли, — представившись, отчитался за всех молодой человек. — Какова задача?

Я отвернулся, переводя внимание на следующего пациента. Маленькая девочка сжимала обугленную мягкую игрушку, и определить, чем она была до пожара, было невозможно. Некогда длинные волосы свисали клочьями, доходя до середины спины.

Я молча коснулся её плеча, восстанавливая силы — большего и не требовалось для здоровья. А потом оценил мобильный госпиталь и влил ещё немного сверху. Волосы девочки сверкнули на мгновение и отрасли ровной копной. Капля магии, которая восстановится раньше, чем я дойду до следующего пациента, а девочке не придётся ходить лысой несколько месяцев.

Только почувствовав, как ветер сдул новые пряди, она очнулась и с неверием потрогала собственную причёску, а я уже пошёл дальше. Мужчина с раздавленной рукой, перетянутой жгутом, ждал своей очереди, но кругом все были заняты.

Небольшое воздействие, чтобы расчистить последствия ранения, и пациента можно было увозить совершенно спокойно — до операции он доживёт, а потом корпус целителей сможет восстановить ему потерянную конечность. Пусть и придётся подождать очереди, но матушка точно не бросит пациентов, как это было при Ларионове.

Неожиданный мощный толчок магии оторвал меня от третьей пациентки — старушки, которая судорожно сжимала документы и шептала что-то, шевеля губами, но не произнося ни звука.

Оглянувшись в сторону чужого колдовства, я чуть прищурил глаза. Кленогорские стояли треугольником у самого входа в здание, держась за руки. Магия вокруг них пульсировала, повторяя поведение языков пламени на ветру. С каждым мгновением объединённая сила военных магов набирала мощь, пока не превратилась в призрачный огненный шторм, который поднялся на высоту горящих этажей.

Ещё секунда, и заклинание Кленогорских в один миг высосало пламя из горящего здания. Дым остался, внутри наверняка всё ещё было жарко, но сам огонь подчинился одарённым, исчезнув так быстро, что никто даже не успел осознать, что именно они сделали.

Да, Роман Данилович так не мог. Но Лобанов не был от этого хуже. Потому что Кленогорских явно прислали по приказу армии, а Роман Данилович входил в огонь каждый день своей службы.

Отвернувшись, я вернулся к старушке и коснулся плеча, расчищая остатки отравления и восстанавливая организм настолько, насколько мог. Госпитализация ей не требовалась, но жить в здании можно будет ещё не скоро. А так у неё будет чуть больше сил, чтобы пережить это время.

В какой момент передо мной оказалась Лада Сергеевна, я так и не понял. Просто ходил от одного пострадавшего к другому. Узнать Тальникову мне даже не сразу удалось — от красивой девушки осталась изуродованное жаром тело с разорванной на груди защитой, а общее истощение говорило о том, что она высасывала силы из организма, чтобы продержаться дольше.

Я коснулся её даром и тут же получил мгновенный ответ. Её собственный дар едва теплился крохотной искрой. От перспективной целительницы сейчас осталось лишь полуживое тело, которое могло потерять не только магию, но и жизнь. Потому что зачерпнула Лада Сергеевна куда больше, чем было допустимо для выживания.

— Я вам ещё должен кофе, — произнёс я и приложил ладонь к открытой шее коллеги.

Зелёное пламя полыхнуло, раздувая её собственный дар. Я выправил основные повреждения, подпитал организм, а дальше её магия подхватила мою и высосала всё, что я влил, самостоятельно распределяя по телу. Теперь она очнётся — пусть и не самым счастливым человеком, но уж точно живым.

Убедившись, что с Ладой Сергеевной всё в порядке, я двинулся дальше. Работы было ещё много.

Кремль, малый зал заседаний .

Кабинет был полон.

На большом экране за креслом её императорского величества показывали высотку. Открытого огня больше не было, но из разбитых окон продолжал валить дым. Перед зданием стояли десятки машин, а через оцепление входили группы химической защиты.

Екатерина Юрьевна просмотрела последнюю страницу сводки и подняла глаза.

— Сначала те, к кому у престола нет претензий, — объявила она. — Пожарная охрана и корпус спасателей.

Начальники двух служб одновременно поднялись, и слово взял руководитель пожарной охраны.

— Ваше императорское величество, в операции были задействованы двадцать полных пожарных и спасательных расчётов, — начал он. — Первые подразделения прибыли через пять минут после вызова. После установления химической природы пожара объявлен высший уровень опасности. Начата эвакуация соседних зданий, вызваны дополнительные силы, целительский корпус и специализированные службы.

— Потери?

— Шесть человек погибло, семнадцать получили тяжёлые травмы, — ответил тот. — Остальное исправляли на месте целители корпуса.

Екатерина Юрьевна не отвела взгляда, продолжая смотреть в лицо начальника пожарной службы.

— Обстоятельства гибели установлены? — уточнила она.

— Предварительно, ваше императорское величество, — склонил голову мужчина. — Люди погибли во время повторных взрывов и обрушений, прикрывая эвакуацию гражданских и товарищей. Полные материалы готовятся.

Государыня посмотрела на начальника спасательного корпуса.

— Дополнения?

Тот ответил без запинки, не глядя в записи, чем вызвал у государыни дополнительную каплю уважения. Начальник, который знает информацию сам, а не озвучивает её с листа — это тот человек, которому можно поручить настоящее дело.

— Расчёты разбирали завалы, укрепляли переходы, выводили людей и обеспечивали доставку тяжёлого оборудования на верхние этажи, — проговорил начальник спасательного корпуса. — Даже после подавления открытого пламени внутри всё ещё сохраняются опасные химические реакции и угроза обрушений. Работа продолжается, планируемое завершение разбора обрушения — шестнадцать часов. Точное время снятия химической и токсической угрозы пока что остаётся неизвестным. Для пострадавших силами спасателей развёрнут пункт временного размещения.

Екатерина Юрьевна повернулась к секретарю имперской канцелярии.

— Семьям каждого пожарного и спасателя, погибшего при исполнении, назначить государственную пенсию, — отдала указание её императорское величество. — Не единовременную выплату, а пожизненное содержание супругам и содержание детей до окончания обучения.

— Будет исполнено, — поклонился тот.

— Всем раненым обеспечить полное лечение и восстановление за счёт казны, — продолжила диктовать государыня. — Назначить в очередь получения целительской помощи по особому списку. Анастасия Александровна проследит, чтобы они были возвращены в строй в кратчайшие сроки. Сохранить денежное содержание до возвращения на службу. Каждому сотруднику двадцати расчётов, работавшему на пожаре, внести в личное дело благодарность государыни.

Секретарь сделал запись, и начальники пожарной охраны и корпуса спасателей склонили головы.

— Списки представить сегодня в канцелярию, — обернувшись к ним, распорядилась государыня.

— Будет исполнено, ваше императорское величество.

— Садитесь, — разрешила Екатерина Юрьевна.

Они заняли места, а государыня перевела взгляд на Анастасию Александровну. Корсакова молча поднялась, ожидая своей очереди совершенно спокойно. Зелёный китель сидел на ней безупречно. Ни выражением лица, ни голосом она не показывала, что одним из целителей, вошедших в высотку, был её сын.

— В здание вошли восемь целителей, ваше императорское величество, — объявила глава корпуса. — Каждый был закреплён за пожарным или поисково-спасательным расчётом. Ещё тридцать два целителя работали на внешних медицинских площадках, принимали пострадавших, проводили первичную стабилизацию и готовили людей к отправке в госпитали.

— Все восемь вышли? — кивнув, уточнила императрица.

— Все, — подтвердила графиня Корсакова. — Среди них были раненые. Погибших в корпусе нет. Снаружи применялось распределение пациентов по тяжести состояния, чтобы не расходовать магию на полное восстановление тех, кому достаточно было стабилизации. Целители выполняли приказы командиров расчётов и руководителей медицинских площадок.

Екатерина Юрьевна кивнула.

— Каждому из сорока целителей внести в личное дело благодарность государыни, — распорядилась она.

— Благодарю, ваше императорское величество, — ответила за своих подчинённых Анастасия Александровна, после чего села обратно на место по жесту государыни.

— Армия, — повернув голову в сторону силовиков, сидящих группой с одной стороны стола, произнесла Екатерина Юрьевна.

Министр обороны поднялся.

— Срочный запрос на специализированных огненных магов поступил от московского штаба, — проговорил он. — Ближайшее подходящее подразделение находилось на плановых занятиях. Командир части немедленно направил троих военнослужащих рода Кленогорских.

— Сколько времени прошло между получением запроса и выходом группы?

— Три минуты.

— Прибытие?

— Через двадцать одну минуту.

— Действия на месте?

— Получили от пожарного штаба сведения о расположении расчётов и опасных секторах. Заняли позиции. Совместным воздействием подавили открытое горение во всём здании, — отчитался министр. — После этого прошли обязательный осмотр, доложили о выполнении задачи и вернулись в часть.

Екатерина Юрьевна обвела кабинет взглядом, постукивая пальцем по подлокотнику кресла.

— Запрос получили. Специалистов нашли. Отправили. Задачу решили. Вернулись к службе.

Никто не попытался добавить ни слова, было слышно, как кто-то сглотнул, прежде чем её императорское величество продолжила вести заседание.

— Командира части представить к государственной награде за организацию службы и образцовую готовность подразделения. Непосредственным исполнителям внести благодарность государыни в личные дела.

— Будет исполнено, — отозвался министр обороны.

— Армия в этом деле сработала так, как должны были сработать все присутствующие ведомства, — объявила свой вывод её императорское величество.

Военный министр склонил голову и сел. По нему было видно, что своими подчинёнными он крайне доволен. А Екатерина Юрьевна закрыла наградную часть сводки, лежавшей перед ней на столе.

— Теперь перейдём к тем, благодаря кому двадцати расчётам, сорока целителям и армейским магам вообще пришлось туда ехать, — объявила она.

Никто не поднялся сам, и Екатерина Юрьевна жёстко усмехнулась.

— В жилом доме восемь месяцев работала химическая лаборатория, — начала её императорское величество. — За это время к зданию прибыло не менее двадцати семи крупных партий промышленных реагентов. Жильцы сообщали о запахе растворителей, химическом дыме, баллонах, ночных хлопках и разгрузке ящиков.

Она подняла глаза на московского губернатора.

— Кто отвечал за управляющую организацию?

— Городское управление жилищного надзора, — ответил тот.

— Руководитель здесь?

Мужчина в сером мундире поднялся.

— Здесь, ваше императорское величество.

— Управляющий домом регулярно получал деньги за пропуск грузчиков и использование служебного входа, — глядя ему в глаза, произнесла государыня. — Сколько плановых проверок провело ваше управление?

— Две, — склонил голову он.

— Кто подписал отчёты?

Мужчина назвал две фамилии.

— Задержать обоих. Вы освобождены от должности немедленно, — кивнула государыня, после чего повернулась обратно к губернатору. — Все московские управляющие организации проверить на незаконное использование технических помещений и служебных входов. Лицензию общества, обслуживавшего высотку, отозвать. Его руководство передать прокуратуре.

Государственный прокурор молча сделал запись.

— Будет исполнено, ваше императорское величество, — склонил голову губернатор.

Государыня посмотрела на руководителя санитарного надзора.

— Лицензия Зыбина позволяла производить бытовую химию на промышленном складе. Почему никто не проверил производство? — она дождалась, пока тот начнёт открывать рот, и припечатала: — Вы тоже освобождаетесь от должности. Ваш заместитель по Москве отправляется под следствие. До назначения нового руководства все лицензии на производство опасных веществ в пределах жилой застройки проверить внепланово.

Министр здравоохранения опустил глаза в бумаги, и Екатерина Юрьевна тут же нашла его взглядом.

— Министр, контроль за исполнением на вас, — объявила она. — Через неделю я хочу видеть первый отчёт. Если вы принесёте мне перечень созданных комиссий вместо проверенных адресов, следующим освободится ваше кресло.

— Понял.

Екатерина Юрьевна повернулась к министру финансов.

— Система финансового контроля отметила необычные закупки Зыбина. Начальника подразделения, закрывшего уведомление, отстранить, — распорядилась государыня. — Все закупки веществ двойного назначения и промышленных реагентов должны автоматически сопоставляться с лицензией, производственными площадями и фактическим адресом доставки. Проект нового порядка представить через три дня.

— Будет исполнено, — с явным облегчением поклонился он.

— Три дня, а не три месяца, — надавив голосом, повторила её императорское величество.

Прошли годы, и все уже привыкли воспринимать её как бывшую героиню минувшей войны. Но сегодня каждый присутствующий чувствовал — годы не сделали Железную Екатерину мягче. Время не сделало её добрее и терпимее, как могло показаться с первого взгляда.

Екатерина Юрьевна посмотрела на начальника московской полиции.

— Встаньте.

Он поднялся.

— Вы получили пять жалоб. В квартиру кто-нибудь вошёл? Баллоны с химикатами в жилом доме, ночные хлопки и дым не являются признаками преступления для полиции? Что ж, можете передать всем причастным: ваш инспектор решил не утруждаться, я решила, что он задержан, как и дежурный, задержавший сигнал от пожарной команды. Его начальник — освобождён от должности. Вместе с вами. Материалы о задержке сигнала передать прокуратуре. Министр внутренних дел лично проведёт переаттестацию руководителей всех московских отделений полиции.

Названный министр тут же поднялся.

— Будет исполнено, ваше императорское величество.

— И вы получите выговор с занесением в личное дело, — глядя на него, объявила государыня. — Второй подобный провал закончится вашей отставкой.

— Понял, ваше императорское величество.

Государыня закрыла первую папку.

— Шеф жандармерии, — объявила она. — Теперь ваша очередь.

Тот поднялся, готовый слушать всё, что она скажет.

— Начальник юго-восточного отделения квалифицировал случившееся как системный провал управления, — продолжила Екатерина Юрьевна. — Вы согласны?

— Согласен с его высокоблагородием, — не стал спорить его высокопревосходительство.

Государыня продолжила без паузы:

— Ваш предшественник стоял передо мной после нападения у гимназии, дела Кривошеева, покушений на Корсакова и проникновения иностранной боевой группы. Я сняла его с должности и отправила в отставку с позором, — напомнила присутствующим её императорское величество. — После него службу приняли вы. Вы сменили нескольких начальников, написали новые инструкции и доложили мне, что выводы сделаны.

— Усилен контроль территориальных управлений, изменён порядок сопровождения благородных лиц, расширена внутренняя безопасность, — отчитался шеф жандармерии.

— То есть снова занялись благородными.

— Это основная задача жандармерии.

Екатерина Юрьевна открыла следующую папку.

— Что ж, давайте посмотрим, как жандармерия справляется со своими задачами, — предложила она. — Нападение у гимназии. Государственная служба обнаружила связь с Шепелевыми после того, как её установила частная безопасность Ростовых. Повторное покушение на Смирнова. После первой атаки убийца подготовил вторую, а семья вновь была вынуждена защищаться своими силами. Дальше — Кривошеев. Жандарм получил приказ задержать подозреваемого после дуэли. Подозреваемый погиб под ментальным воздействием, потому что сотрудник вашей службы счёл приказ достаточным основанием не думать. «Северные кедры». Шесть лет воровали на армейских медицинских закупках. Жандармерия увидела преступление, когда начали убивать свидетелей. Следующая папка, — она показала на документ, — Корсакова сопровождали ваши люди. Наёмники всё равно чудесным образом устроили засаду. Гвардия Лопухиных прибыла раньше государственной службы. «Хэйше Лянь» ввела людей и оружие в империю и подготовила нападение. Одно управление знало об иностранных связях, второе — об оружии, третье — про угрозу благородному роду. Нападение целиком не увидел никто.

— Часть этих решений принималась до моего назначения, — напомнил шеф жандармерии.

— Но что изменилось с вашего назначения на деле, а не на бумаге? — задала вопрос её императорское величество.

Его высокопревосходительство не нашёл ответа.

— Жандармерия использовала преступления благородных как предмет торга, — объявила государыня. — Вот в чём этой службе точно нет равных. Ваша служба умеет следить за браками, наследниками, любовницами и родовыми секретами. Она хранит доказательства преступлений до тех пор, пока ими не станет выгодно торговать. Но она не видит террористов, финансовые схемы, преступные союзы и химические лаборатории!

Шеф жандармерии молчал.

— Это началось не сегодня, — продолжила государыня уже тише. — Ярославский вокзал. Таможня нашла компоненты взрывного устройства, полиция задержала курьера, жандармерия наблюдала за финансистом радикалов, а железнодорожная охрана сообщала о проникновениях. Никто не сопоставил сведения. После взрыва исполнителей нашли и назвали это успешным расследованием. Волжско-Каспийский земельный банк, — озвучила её императорское величество. — Финансовый надзор видел убытки. Налоговая — фиктивные сделки. Полиция — тысячи заявлений вкладчиков. Жандармерия ждала доказательств участия благородных. Банк рухнул, деньги ушли за границу, ущерб покрыла казна. «Казанская артель». Полиция считала преступную сеть слишком крупной. Жандармерия ждала благородного следа. Благородный покровитель сидел в губернском жандармском совете и блокировал материалы. После убийства прокурора короне пришлось вводить армию. Сокольнические склады. Таможня знала о грузах. Пожарные — о нарушении хранения. Санитарная служба — о жалобах. Жандармерия — о владельцах. После пожара комиссия написала: отсутствует единая система анализа.

Екатерина Юрьевна положила ладонь на свежий доклад по высотке.

— Сегодня произошло то, о чём вас предупреждали много лет назад.

Никто не возразил, тишина в кабинете стояла такая, что было слышно сдерживаемое дыхание людей.

— Один раз я решила, что жандармерии нужен новый руководитель, — медленно чеканя слова, произнесла государыня. — Теперь вижу: ей не нужен третий.

Его высокопревосходительство едва заметно напрягся.

— Ей вообще больше не нужен шеф, — встав, продолжила Екатерина Юрьевна. — Самостоятельная жандармская служба упраздняется. На её основе создаётся Служба имперской безопасности, непосредственно подчинённая престолу.

Начальник имперской канцелярии поднял ручку.

— Первое управление — жандармерия, — начала диктовать государыня. — Оно занимается преступлениями благородных родов, нарушениями родового законодательства, частными армиями, запрещёнными исследованиями и применением даров против подданных. Второе возьмёт на себя борьбу с терроризмом. Внутренние и иностранные организации, вербовка, финансирование, незаконный оборот боевых артефактов и проникновение через границу. Третье займётся экономической безопасностью: госзакупки, банковские преступления, коррупция, вывод средств и крупные финансовые схемы. Четвёртое — организованная преступность. Межрегиональные сети, контрабанда, оружие, рынки и связи преступников с местной властью.

Она сделала паузу.

— Отдельное аналитическое управление собирает сведения всех подразделений и государственных ведомств. Жалоба жильца, закупка реактива, смена адреса доставки и прежнее увольнение нарушителя больше не будут лежать в четырёх архивах, пока люди горят заживо.

Председатель Совета министров поднялся.

— Потребуется новый закон о полномочиях службы, — не споря, а просто констатируя факт, проговорил он.

— Подготовить, — кивнула её императорское величество. — Все действующие сотрудники жандармерии проходят переаттестацию. Знания, результаты службы, имущество, закрытые дела, связи с благородными семьями и исполненные распоряжения. Все благородные освобождаются от службы в СИБ.

По кабинету прошёл едва слышный шум.

— Без исключений? — уточнил министр юстиции.

— Без исключений.

— Мы потеряем значительную часть руководящего состава, — попытался возразить его высокопревосходительство.

— Вы потеряете представителей родов в службе, которая должна следить за законностью действий этих родов, — тряхнула головой государыня, и её серёжки зазвенели. — Я не обвиняю каждого из них в преступлении. Они сохранят чины, награды и право перейти в армию, гвардию, прокуратуру или гражданские ведомства. Но в Службе имперской безопасности благородных не будет. Архивы жандармерии немедленно блокируются: любое уничтожение, перемещение или изменение документа после этой минуты будет рассматриваться как государственное преступление. Центральный архив взять под контроль до того, как присутствующие покинут этот кабинет.

Шеф жандармерии поднял глаза. Он вошёл сюда руководителем самостоятельной государственной службы. Теперь ему поручали передать её архивы ликвидационной комиссии.

— Что будет с должностью шефа жандармерии? — спросил он.

— Упраздняется вместе со службой, — ответила Екатерина Юрьевна. — Вы обеспечите передачу дел. После этого ваша служба государству завершится на текущей должности, и по результатам переаттестации вам будет предложено другое место службы. Либо отставка — всё зависит от переаттестации.

Он склонил голову.

— Будет исполнено, ваше императорское величество.

Министр внутренних дел осторожно произнёс:

— Ваше императорское величество, как на это отреагирует великий князь?

Екатерина Юрьевна медленно повернула к нему голову.

— Я пропустила коронацию, на которой Виктор Павлович стал императором, чтобы законная императрица спрашивала его мнения?

Министр побледнел.

— Нет, ваше императорское величество.

— Тогда больше не задавайте мне вопросов, которые ставят под сомнение устройство Российской империи. Виктора Павловича уведомят после того, как архивы окажутся под охраной. Пусть великий князь закончит объяснять родне, как Долгоруковы будут управлять Востоком, Аляской и Китаем.

Она подняла свежий доклад по высотке.

— А вечером объяснит мне, как управлял Москвой.

Глава 21

Иван Владимирович Корсаков .

Удивительно, но до конца рабочей недели не произошло ровным счётом ничего примечательного. Закончился сам собой съезд Долгоруковых, о чём сообщили в новостях, обозначив, что правящий род вернулся в свои резиденции и приступил к исполнению обязанностей.

На службе мы с Метёлкиным катались по госпиталям, продолжая ставить на ноги пациентов. И Всеволод Серафимович продолжал выжимать меня до капли, с истинным наслаждением садиста заставляя выкладываться каждый раз ровно настолько, насколько было необходимо, не выдавая ни грамма силы больше, чем требовалось.

Снова сказать, что я отработал не на всю мощь дара, язык не поворачивался. После пожара у меня вечерами вообще язык не поворачивался — такая усталость накапливалась за день на службе.

Но я не жаловался, учил Метёлкин на совесть, давая мне столько практики, сколько было доступно. И я сам видел, насколько эффективен его подход. Так что стенать и плакать я не собирался.

А сегодня мне предстояло приехать на телестудию центрального государственного канала, чтобы пройти интервью. Кто бы там ни отвечал у Долгоруковых за продвижение будущего жениха наследницы престола, делал он это с достойным уважения профессионализмом. И отказываться от предоставленной возможности я не собирался.

Умные люди понимают, как важен транслируемый в общество образ. Меня знают как удачно сводившего будущую государыню на свидание, как героя, спасшего Дарью Михайловну во время нападения на поезд, как целителя. И сегодня нужно было воспользоваться многомиллионной аудиторией, чтобы объявить об участии Корсаковых в торгах.

Поцеловав матушку и сестру, я сел в машину. Семён снял машину с парковки, и мы покатились по Москве. Сегодня уже было 30 августа, и до конца торгов оставалось совсем немного времени. Лето выдалось насыщенное событиями настолько, что мне уже казалось, будто с выпуска из гимназии я прожил как минимум год, а не всего лишь три месяца.

— Ваше сиятельство, — привлёк моё внимание водитель, и я посмотрел в указанную им сторону.

На большом экране крутилась реклама предстоящего эфира. Поверх моей фотографии, сделанной кем-то на фоне горящей высотки, красовалась многообещающая надпись.

«Сегодня, 30 августа, только на первом канале в 19−00 первое и единственное интервью графа Корсакова Ивана Владимировича»

Я усмехнулся, прочитав сообщение. Оно моментально сменилось другой рекламой, однако сам факт стоил того, чтобы его заметить. Долгоруковы не полагались только на уже прикормленную аудиторию. Таких щитов только по Москве тысячи, а уж сколько их всего по Российской империи? И правящий род включил их в продвижение моей персоны.

Вот уж точно, политический капитал, который сам падает в руки.

— Пусть смотрят, — кивнул я.

— Мы тоже посмотрим, ваше сиятельство, — улыбнулся Семён. — Первый раз будете выступать перед такой большой аудиторией.

Я махнул рукой.

— Там будет столько дублей отснято, что никаких проблем не возникнет, — ответил я. — Передачу же заранее пишут, хотя и будет сказано про якобы прямой эфир. Обычно там даже звонки какие-то есть вроде бы. Ты же не думаешь, что дозваниваются случайные люди?

Он улыбнулся, продолжая следить за дорогой, а я достал телефон и набил сообщение.

Корсаков И. В.: Еду на запись передачи.

Ответ пришёл практически мгновенно, заставив меня улыбнуться.

Долгорукова Д. М.: Удачи, Ваня.

Я убрал аппарат и до самой студии ехал, чувствуя, как тепло на душе. В голове уже складывалась идея следующего свидания.

— Добрый вечер, Иван Владимирович, — поздоровалась со мной на камеру ведущая.

— Добрый вечер, Марина Евгеньевна, — чуть склонив голову, поприветствовал я.

Мы сидели в мягких креслах посреди студии, изображающей уютную гостиную эпохи декаданса. Прекрасно подобранное оформление, от которого создавалось впечатление, что мы не посреди современной высотки сидим, а в каком-то историческом особняке расположились. Того и гляди сейчас раздастся стук в двери, и дворецкий внесёт подогретое вино.

— Вы согласились на прямой эфир сразу, — произнесла Марина Евгеньевна, подступая к интервью. — Не потребовали заранее предоставить полный список вопросов и не поставили редакции никаких политических ограничений. На вашем месте немногие начали бы так свои выступления на телевидении.

— У меня нет никаких ожиданий от этого интервью, — пожал плечами я. — На фоне того, какая кампания развёрнута в средствах массовой информации в отношении меня, рано или поздно я всё равно бы оказался перед камерами.

Она кивнула, не став поднимать глупый вопрос, за чей счёт идёт эта кампания. Мы всё-таки на государственном канале, а значит, она точно знает, кто платит ей жалованье. Впрочем, некую волю журналистам оставляют, так что совсем уж без провокационных вопросов точно не обойдётся.

— Да, уверена, рейтинги побьют рекорды, — с улыбкой ответила Марина Евгеньевна. — Не возражаете, если я перейду к первому вопросу?

Я чуть кивнул, позволяя начать. И на экране за нами появился кадр из горящей высотки. Никаких людей на изображении — их тактично удалили с картинки, оставив только здание, объятое огнём.

— Начнём с пожара, — объявила она. — После него ваше имя стало известно даже тем, кто раньше не интересовался ни Корсаковыми, ни отношениями при дворе. Вас называют человеком, удержавшим на себе обрушившуюся плиту и спасшим семерых. Насколько этот образ соответствует действительности?

Я усмехнулся и, закинув ногу на ногу, откинулся на спинку.

— Ну что ж, как говорится, истина где-то рядом, — проговорил я. — Плита действительно падала, и я действительно её удерживал. Были и семеро людей под завалом. Но утверждать, что их спас один только я — это глупость, пригодная только для тиражирования печатными изданиями.

Марина Евгеньевна улыбнулась и чуть придвинулась в мою сторону, её глаза запылали интересом. Она явно не собиралась отказываться от удовольствия ужалить коллег по перу.

— Расскажете, как было на самом деле?

— Во-первых, я был прикомандирован к уже сложившейся команде. Во-вторых, пока я держал плиту, именно они разбирали завал, вытаскивали жителей высотки и застрявшую с ними группу пожарных. В-третьих, инженеры бежали к нам с подпорками. Я делал то, что обязан делать целитель — заботился о том, чтобы никто не умер в мою смену. А после, когда мы вытащили всех, я подчинился приказу уйти наружу, чтобы помогать там. Так что формально — да, я держал плиту, и там было семь попавших под завал человек. Но отвергать тот факт, что всё остальное делали профессионалы… Это недостойно. Шесть человек отдали жизни, чтобы целителям было кого спасать. Принижать их подвиг, их христианское самопожертвование — низко и подло.

Марина Евгеньевна кивнула, чуть поджав губы.

— Вы упомянули христианство, — не глядя на экран с подсказками, заметила она. — Но при этом известны случаи, когда вы убивали.

— Православие не означает, что верующий человек не может убить врага. Солдат защищает свою страну, совершая грех убийства, но это самопожертвование в чистом виде. Потому что он жертвует чистоту собственной души ради того, чтобы мирные жители оставались невинными и чистыми. А уж как они распорядятся этой жертвой — другой вопрос.

Несколько секунд она позволила тишине повиснуть между нами, прислушиваясь к наушнику, в который ей кто-то диктовал.

— Вы считаете себя солдатом?

— Каждый благородный из старого рода — потомок военного сословия, — пожал плечами я. — Кроме того, мы обязаны служить государству. Каждый на своём посту, но все без исключения. А по приказу императора, или императрицы в нашем случае, дворяне и аристократы обязаны первыми встать в строй, чтобы защищать родное отечество. Мы не сидим по частям, не обучаемся современным армейским порядкам, но что такое дисциплина, знает каждый благородный.

На губах Марины Евгеньевны появилась улыбка.

— Вероятно, из-за таких взглядов Корсаковых и стали принимать за своих в правой фракции?

— Нет, — качнул головой я.

— Нет?

— Слово «стали» звучит так, будто Корсаковы когда-то не поддерживали государство и власть, — пояснил я. — Долгие годы Корсаковы были исключены из внутренней политики страны, это правда. Но мы не меняли своих взглядов на устройство Российской империи, не участвовали в заговорах и не брали денег у наших врагов, чтобы устраивать пышные балы, демонстрируя богатство, которого у нас не было. Теперь единственный мужчина Корсаковых вырос и может участвовать в светской и политической жизни страны. Корсаковых не стали принимать за своих, мы всегда были правыми.

Я сделал паузу, чтобы взять бокал с водой и, выпив крохотный глоток, добавил:

— Иногда даже ультраправыми, если вы понимаете, о чём я.

Ей не потребовалось время, чтобы понять, о чём я говорю.

— Ваш прапрадед, — кивнула она. — В одиночку удержавший перевал на Кавказе.

— Да, — склонил голову я. — Целитель, который перебил несколько сотен мятежников, направлявшихся к особняку императора, когда тот отдыхал в своей кавказской резиденции. Награждён за это золотой саблей — оружием князька, который вёл мятежников, чтобы свергнуть императора.

— Вы храните её до сих пор?

— Конечно, — подтвердил я. — В нашем особняке есть особая комната, где собраны все реликвии нашей ветви рода Корсаковых. Как и каждая действительно благородная семья, мы помним и чтим своих предков.

Марина Евгеньевна улыбнулась вновь, и тут же перешла к следующему вопросу.

— Говоря о наследии, ваше сиятельство, — как бы издалека начала она, — до вас уже дошли слухи о том, что некоторые называют вас высокоинтеллектуальным аутистом? И на основании этого мнения уверены, что вам нечего делать рядом с наследницей престола.

Я развёл руками.

— Меня могут называть как угодно, — ответил я. — Противников нет только у того, кто ничего не делает. Но даже тогда от советчиков избавиться не получится.

Ведущая негромко посмеялась, в её глазах появился огонёк удовольствия. Я мог по-разному отреагировать на подобный вопрос. И мой вариант её полностью устроил, потому что подогревал интерес аудитории.

— То есть вас подобная характеристика не задевает? — уточнила она.

— Как сказал один философ, если кто-то кидает в вас экскрементами, он в первую очередь пачкает свои руки, а не вас, — улыбнулся я. — Меня больше удивляют люди, которые распространяют подобные слухи, даже не удосужившись воспользоваться собственными мозгами. Правящий род не может быть глупее них.

— Поясните.

— Меня допустили к цесаревне Дарье Михайловне, — напомнил я. — Не на один официальный приём и не для общей фотографии. Мы проводим время вместе, выезжаем за пределы столицы и остаёмся без присутствия публики. До этого Долгоруковы проверили моё прошлое, состояние рода, окружение, привычки и поведение значительно тщательнее любого журналиста или неизвестного автора слухов. Если правящий род допускает меня к наследнице престола, значит, в моём психическом здоровье он не сомневается.

— Но Долгоруковы тоже способны ошибаться, — крайне осторожно заметила она.

— Разумеется, — не стал отвергать я. — Любой человек способен ошибаться. Однако тот, кто утверждает, будто правящий род не заметил опасное психическое нарушение у мужчины, допущенного к будущей императрице, должен располагать чем-то более убедительным, чем пересказом из закрытой гостиной.

— А если кто-то всё равно считает иначе?

Я не отвёл взгляда и ответил без паузы:

— Если кто-то настолько смел, пусть скажет об этом мне в лицо.

— Но целителя нельзя вызвать на дуэль, — напомнила она.

— Генерал-губернатору Выборга это не особо помогло, — улыбнулся я.

— Вы так легко говорите об убийстве, не боитесь, что кто-то решит, что пропагандируемый в вашем отношении диагноз начнут воспринимать всерьёз? — уточнила она.

— Я с рождения не люблю две вещи, Марина Евгеньевна, — проговорил я. — Трусость и глупость. Если человек считает себя вправе высказывать свои претензии публично, но не передо мной, он трус. А если он при этом ещё и верит в них, то он глупец. Ни те ни другие Российской империи не приносят пользы, а только вредят, так что, как целитель, я просто обязан исцелить от них наше общество.

Она качнула головой.

— Звучит кровожадно.

— У меня был некоторый опыт, — ответил я, прежде чем сделать ещё один глоток воды.

Ведущая тут же подхватила новую тему.

— Кстати, об этом, — проговорила Марина Евгеньевна. — Для человека вашего возраста вы пережили уже достаточно нападений. Часто саму возможность атаковать вас озвучивают в обществе как доказательство провала жандармерии, а сейчас её и вовсе сделали не самостоятельной службой, а подразделением службы имперской безопасности. Что вы можете сказать об этом?

Я улыбнулся, выпив из стакана.

На экране за нами появилась эмблема нового ведомства. Прошло всего несколько дней, а уже был готов герб новой службы. Умеют государственные специалисты работать, когда получают мотивирующего пинка от её императорского величества. Наверняка ведь до её объявления у них и мысли не было, что потребуется рисовать новую символику.

— Государыня вправе менять любые службы Российской империи, — ответил я. — Более того, это её прямая обязанность как монарха — выстраивать систему так, чтобы она действительно работала эффективно. И вы же не думаете, что её императорское величество делает исключительно то, что ей вздумается? Нет, каждая служба ведёт свои дела, отчитывается о них, а уже её императорское величество оценивает итоговую эффективность. И принимает решение о том, как реформировать службу, если это требуется. Так что я отношусь к этому вопросу совершенно спокойно.

— Как и к поправкам закона о тяжёлом оружии? — спросила ведущая.

Я отставил бокал с водой в сторону.

— Не так давно я держал в руках первый судебник династии Долгоруковых, — проговорил я. — Он датируется началом семнадцатого века. Вы же не думаете, что за четыреста двенадцать лет у нас не менялись законы? Нет, Марина Евгеньевна, законотворчество не имеет конечной точки, его задача исправлять то, что происходит сейчас, отделять то, что устарело, вносить новые уточнения. И здесь не может быть идеального результата — каждый день люди сами придумывают новые пути обхода закона. Набирается судебная практика, которая становится статистикой, эту статистику передают в высшие инстанции, и только потом она попадает в виде резюме на стол правящей династии. И поправка вносится в уже действующий закон. Так что сам факт того, что изначальный закон меняется, означает лишь одно — пришло время его изменить. Это не значит, что в прошлом Долгоруковы ошиблись. Это значит, что наступил момент для перемен.

— То есть вы поддерживаете новые поправки?

— Я поддерживаю законную власть, Марина Евгеньевна, — улыбнулся я. — Это называется верность. К сожалению, в наше время случается так, что не всем она знакома, но Корсаковы были и будут верными слугами престола. Независимо от того, кто на нём сидит, если правитель соответствует всем законам государства Российского.

— Многие связывают создание службы имперской безопасности с конфликтом силовых структур. Что вы скажете по этому поводу?

— Что я целитель и ничего не понимаю в работе силовых структур, чтобы судить о том, как их правильно устроить, — кивнул я. — Если бы вопрос касался корпуса, я бы что-то смог ответить. Но и то, исключительно на уровне младшего целителя. Я ещё только учусь, у меня есть замечательный опытный куратор, который каждый день делает меня лучше, делится опытом и при этом объясняет всё настолько доходчиво, насколько это возможно. Пройдут годы, прежде чем я стану старым и опытным целителем, который может указать главе корпуса на ошибки или недоработки. В моём возрасте положено слушать старших и впитывать знания, а не указывать профессионалам, как правильно им вести дела.

— Вы скромничаете.

— Я трезво оцениваю свои возможности.

Марина Евгеньевна коротко посмеялась над формулировкой.

— Что ж, перейдём к последнему вопросу, ваше сиятельство.

На экране за нами появилась фотография Дарьи Михайловны в официальном платье цесаревны. Никаких намёков на свидание в кинотеатре, которое уже будто бы забыли. Только портрет будущей государыни.

— Что вы можете сказать нам о ваших отношениях с её императорским высочеством? — сделав голос мягче и заинтересованнее, спросила ведущая.

Я усмехнулся.

— Ничего, — ответил я. — Обсуждать наследницу престола — последнее дело любого благородного человека. Я её люблю, и этого достаточно.

Глава 22

Моторная яхта «Северная звезда». Иван Владимирович Корсаков .

Закрытая верхняя палуба прогулочного судна была отделена от остального корабля тяжёлой дверью. За створкой остались гвардейцы Долгоруковых, экипаж и вся Российская империя, которой постоянно что-то требовалось. Здесь находились только мы.

За панорамными окнами, непрозрачными снаружи, медленно проплывала вечерняя Москва. Огни набережных растягивались по тёмной воде, ломались под корпусом судна и снова собирались позади. Но ни я, ни Дарья не смотрели на виды, ради которых официально и арендовалось судно изначально.

На столе остывал сервированный экипажем ужин. От лёгкой качки по стенкам бокалов стекали капли, белая скатерть оставалась безукоризненной, приборы лежали ровно. Но и накрытый ужин нашего внимания не получил.

Даша в лёгком летнем сарафане с переплетёнными в косу волосами осмотрела палубу, скромно названную компанией-владельцем судна «Царская каюта». Помпезная роскошь, золото, дорогие породы дерева. И отдельная комната с широкой кроватью, которую невозможно было внести целиком в помещение.

— Какой у тебя интересный выбор места для свидания, Ваня, — усмехнулась наследница престола, когда открыла дверь в эту спальню.

Я обнял её сзади и поцеловал в шею. Жадно, не видя повода сдерживать свои желания. Даша не вздрогнула, а приподняла голову и, закусив губу, тихонько простонала от удовольствия. Мои руки скользнули с её талии вперёд и выше, пока ладони не ощутили приятный вес девичьей груди.

— Я соскучился, дорогая, — прошептал я, сжимая пальцы.

Она прижалась спиной ко мне плотнее, закинула руки мне за шею и потянула к себе.

Первый поцелуй не был мягким и проверочным. Мы всё уже проверили в кинотеатре. Но там между нами были сиденья, огромный зал, совсем не подходящий для нормальной близости. Тогда это была всего лишь проверка, почти юношеская смелость целовать партнёра.

Теперь мы оба знали — мы хотим друг друга.

И мы оба изголодались, скучали не как пишут восторженные поэты. Нет, мы хотели друг друга, нас физически манило, как магнитом. Ей не нужно было прятаться за титулом, положением или родом. А мне не требовалось стесняться и играть в холодного и отстранённого графа.

Сейчас мы были просто мужчиной и женщиной, которые слишком долго ждали новой встречи.

А потому, когда я почувствовал движения её бёдер, только прикрыл глаза и зарычал ей прямо в губы. Даша тихонько посмеялась, но движений не прекратила, чуть наклонилась вперёд, усиливая давление и одновременно подставляя грудь под мои ладони.

— Ты сказал, что любишь меня, — выдохнула она и ловко вывернулась из моих объятий.

Но отступила она при этом не к столу, а глубже в спальню. Её рука осталась на моём запястье, распалённый взгляд не сходил с моего лица, на лице появилась улыбка, а губа осталась прикушенной.

— Люблю, — улыбаясь, ответил я и тут же позволил Даше потянуть себя к ней.

Она вновь оказалась в моих руках, но на этот раз сжала мою рубашку за воротник. Тёмные ногти мелькнули у меня перед лицом, прежде чем её пальцы поднялись мне в волосы, растрёпывая причёску.

— Я тоже, — хрипло выдохнула она, прервав поцелуй.

Мои ладони переместились с её спины ниже, и пальцы жадно схватили наследницу престола. Даша судорожно вздохнула, прижавшись всем телом. Её глаза расширились от восторга, нижнюю губу она прикусила.

— Не слышу, — проведя языком по её шее, проговорил я.

Вот теперь она задрожала в моих руках. С громким стоном она выгнулась назад и закинула ногу на меня, удерживаясь бедром в стоячем положении. Её веки были опущены, губы приоткрыты.

— Ваня…

— Даша.

Я подбросил её в воздух, заставив коротко воскликнуть от удивления и восторга. И поддерживая под бёдра, упёр в стену спиной. Её ноги обхватили меня за торс, пальцы девушки вцепились в плечи костюма.

— Я будущая государыня! — приподняв бровь, чуть возмущённым тоном заявила она.

Я улыбнулся и снова провёл языком по её шее, заставив дрожать от удовольствия, а затем прихватил мочку уха зубами. И снова тяжёлый низкий стон стал мне наградой. Даша скользнула руками под мой пиджак, ногти заскребли по моим плечам. Её бёдра начали движение навстречу мне, подчиняясь однозначному желанию.

— Здесь ты моя Даша, — шёпотом ответил я.

— Твоя, — выдохнула она, ускоряя движения бёдрами.

Я поцеловал её губы и опустил на кровать спиной. Даша смотрела на меня снизу, тяжело дыша. Лицо раскраснелось, грудь поднималась так часто и сильно, что оторвать от неё взгляд стало почти невозможно.

Наследница престола отползла дальше по кровати и замерла на середине, не сводя с меня голодного взгляда. Одна её нога осталась согнутой в колене, и край сарафана позволял мне увидеть край чулочной резинки.

— Иди ко мне, — низко и хрипло потребовала она.

Вместо ответа я схватил её за лодыжку и рывком подтянул к себе, лёгкое усилие, и вот она уже сидит на моих коленях, обхватив мои ноги своими. Между нами оказалось ещё меньше одежды, и Даша сразу почувствовала, насколько она мне нравится.

— Боже, Ваня, — выдохнула она, глядя на меня расширившимися глазами.

Мои руки скользнули по девичьим бёдрам, пробрались под юбку. Пальцы нашли её спину, поднялись до застёжек лифчика под сарафаном и устремились ниже, чтобы задать ритм её движениям. Даша застонала, уже не сдерживаясь.

Она вцепилась в мою рубашку так сильно, что пальцы побелели. Протяжный стон сорвался с припухших от поцелуев губ, она выгнулась, откидываясь назад, но не прекращая танца бёдрами. Я поддерживал её на своих коленях, пока Даша не вскрикнула громче. Её руки на моей рубашке смяли ткань до треска.

Несколько секунд ей понадобилось, чтобы восстановить дыхание. Но когда Даша посмотрела на меня, в её глазах пылала такая жажда и голод, что сомневаться не приходилось — прелюдия только распалила пожар и не смогла его потушить.

— Ваня, — прошептала Даша, прижавшись к моему лбу своим.

— Я здесь, родная, — я приподнял её лицо за подбородок и нежно поцеловал в губы.

— Если я сейчас отпущу твою рубашку…

Она замолчала, вновь кусая губу, я не торопил, прекрасно понимая, что мы дошли до точки, после которой остановиться уже будет невозможно. Слишком сильно притяжение, слишком горячо обоюдное желание.

— Я начну раздевать тебя, — призналась Даша. — И не остановлюсь.

Я улыбнулся мягко и нежно взял её руки в свои. Взгляд наследницы престола сказал мне больше, чем любые слова. Она боялась, что я сейчас остановлюсь, и боялась, что я позволю продолжить. Это не был вопрос, который она могла решить в одиночку, и несмотря на то, что все физические последствия я могу исправить магией, после пересечения черты наши отношения изменятся.

Но я не собирался бегать от прекрасной горячей девушки, которую хотел каждой клеткой своего тела. Я уже принял решение, я уже назвал Дашу своей. И отступать — это не по-мужски.

А потому я сказал только одно слово:

— Отпускай.

Там же .

Она разжала пальцы, и страх перестал существовать, окончательно смытый горячим желанием. Вместе с тремя короткими слогами Ваня будто выбил последнюю подпорку, на которой ещё сохранялась её выдержка.

Дарья расстегнула первую пуговицу, за ней — вторую. Пальцы дрожали, и она старалась не смотреть в лицо своего возлюблённого, который прекрасно понимал всё. Она только что испытала невероятное удовольствие, просто сидя на нём, и распалённое страстью тело уже рисовало в воображении, что будет дальше.

Третья пуговица не поддалась, и пальцы соскользнули. Она вспомнила строчки, которые подсовывала тётушка о том, каково это — быть женщиной в руках Ивана Корсакова. От волнения стало сухо во рту, дыхания перестало хватать, а внизу живота вновь разгорелся пожар.

Она дёрнула края рубашки в разные стороны. Пуговицы выдержали, но Ваня даже не усмехнулся, перехватил её руки и сам быстро расстегнул оставшиеся. Дарья стянула ткань с его плеч. И замерла прежде, чем рубашка упала на пол.

Дарья не была наивной и видела мужчин — что вживую среди спортсменов, выступающих на соревнованиях, что среди гвардейцев, что в сети. Но там всё было другое, чужое, не имеющее к ней отношения. Просто картинка, которую не хочется трогать руками.

Ваня был совсем другим. Его идеально сложенное тело впервые оказалось настолько близко к ней, настолько открытым. Настолько… вызывающим дрожь и желание прикасаться, гладить чётко очерченные мышцы рук и пресса.

Как заворожённая, Дарья осторожно опустила ладонь на его грудь и провела ниже, пока пальцы не упёрлись в пряжку ремня. Прежде она думала, что воздуха не хватает? Теперь он просто закончился.

Вторая ладонь опустилась рядом с первой, и обе прошли по напряжённым мышцам живота, снова вверх — к плечам и шее. Ваня не торопил, позволяя касаться, и смотрел так, что от одного взгляда внутри становилось ещё жарче.

— Это всё моё, — выдохнула она, прежде чем поцеловать его в шею, а затем пойти губами ниже.

Ваня запустил пальцы ей в волосы и мягко, но настойчиво поднял лицо, их губы встретились снова. Теперь уже его руки скользнули к застёжке её сарафана, и Дарья сначала напряглась, осознавая, что он сделает дальше, её глаза закрылись против воли.

Но ладони её мужчины были нежны, осторожны, они гладили спину, заставляя напряжение отступить. А потом звук расстёгивающейся молнии прозвучал почти оглушительно. Дарья рефлекторно потянулась, чтобы удержать спадающую одежду, но руки Вани оказались на её запястьях, возвращая её ладони к его обнажённому торсу.

— Не прячься, — не сводя с неё взгляда, прошептал он ей в губы.

Сарафан повис на её талии, не оставляя ни шанса для наследницы престола прикрыться. Она почувствовала злость на саму себя. Только что обещала любимому, что не сможет остановиться, а сама?

Откинувшись назад, она выгнула спину, позволяя ему увидеть всё, и сначала не смогла смотреть в лицо Вани, но он снова повернул её к себе. Их взгляды встретились, а затем он мягко произнёс:

— Закрой глаза.

Сделать это оказалось куда проще, чем она думала. И в темноте она почувствовала его нежные прикосновения. Настолько приятные, настолько обжигающие, что Дарья не смогла сдержать новый стон. С опущенными веками все чувства обострились, но исчезло стеснение, и она смогла позволить ему делать всё, что он мог пожелать. Из-за этих ощущений Дарья не сразу поняла, что начала вновь двигаться на его коленях, а осознав, открыла глаза.

— Ваня, — выдохнула она.

— Ты прекрасна, — ответил он и наклонился вперёд.

Прикосновение губ вызвало в ней целую бурю ощущений, в которой Дарья потерялась мгновенно, чувствуя, как тает под его ласками. Ваня не ошибался, не давил, не требовал, он делал ровно столько и так, как было нужно ей. И уже через несколько секунд её императорское высочество, наследница престола, будущая государыня и прочая и прочая стала просто девушкой Дашей, которая хотела провести свой первый раз с избранным ей мужчиной.

Как она оказалась на спине, Дарья не смогла бы вспомнить ни под какими пытками. Просто мир перевернулся, и над ней возникло лицо Вани. Он не задавал глупых вопросов, не позволял спрятаться в мыслях. Он был рядом и каждую секунду давал ей знать — он любит её, он здесь, он с ней.

Она обхватила его ногами, и всё превратилось в один бесконечный экстаз.

Никаких границ между ними больше не осталось, и Дарья уже не сдерживала ни голоса, ни собственных желаний.

Иван Владимирович Корсаков .

Обнажённая Даша лежала рядом со мной, не стесняясь собственной наготы. На её губах застыла довольная улыбка, глаза были закрыты. Я положил руку на её живот и погладил ладонью — медленно, уже без жара, просто лаская девушку, которая стала моей.

Некоторое время мы просто лежали так, наслаждаясь моментом. За окнами «Царской каюты» плескались речные волны, на столе нас ждал давно и безнадёжно застывший ужин. А мы просто переживали вместе наш первый опыт.

— Какая же я дура, — выдохнула Даша, открывая глаза.

Я приподнял бровь, поднимаясь на локте, чтобы смотреть в её лицо.

— Почему?

Она усмехнулась в ответ.

— Мы могли сделать это ещё в Выборге, — прижавшись ко мне, заявила она. — Знаешь, сколько раз мне говорили, что ты просто божественный любовник?

— Приятно, что отзывы положительные, — совершенно искренне посмеялся я. — Надеюсь, ваше императорское высочество тоже поставит нашему сервису пять звёзд?

Даша ударила меня кулачком в плечо и тихонько посмеялась. Затем попыталась изменить положение и скривилась от резкой вспышки боли. В самый болезненный момент первого раза я воспользовался магией, чтобы ничего не мешало ей получать удовольствие, но после двух часов страсти любая выносливость начинает сдавать.

— Сейчас, — произнёс я, поднимая ладонь, но Даша перехватила моё запястье.

— Не надо, Вань, — серьёзно сказала она. — Потом. Пока я просто хочу чувствовать, что всё было по-настоящему.

Я усмехнулся и, наклонившись, поцеловал её подбородок, затем перешёл на шею. Даша откинула голову, позволяя мне двигаться свободнее, но почти тут же остановила.

— Погоди, время.

Я вздохнул и, порывшись в своих вещах, совсем не благородно валяющихся у кровати, выудил телефон. Показав телефон наследнице престола, я сообщил:

— У нас есть ещё час, прежде чем зарезервированное у твоей гвардии время закончится. Так что пойдём в душ и ещё успеем поесть.

Она немного подумала над моими словами, прежде чем ответить.

— Хорошо, ваше сиятельство, несите меня в душ, — подчёркнуто переигрывая, произнесла Даша. — Моё императорское высочество хочет, чтобы вы меня вымыли. После всего, что между нами было, вы обязаны позаботиться обо мне.

Я с улыбкой наклонился к её губам.

— Поэтому мы скоро поженимся, любимая.

Москва. Екатерина Владимировна Корсакова .

Охранница выбрала дорогу в объезд центра, и Екатерина Владимировна не возражала — младшая Корсакова терпеть не могла пробки, особенно в центре столицы. Необходимость двигаться по узким улицам в потоке в час по чайной ложке выматывала деятельную дочь Анастасии Александровны больше, чем любое другое занятие.

Именно поэтому смену маршрута она согласовала с облегчением.

Екатерина Владимировна сидела на заднем сиденье родового седана, положив телефон рядом с собой, и смотрела на вечерний город. Москва за затемнёнными окнами постепенно успокаивалась — субботняя суета ещё не закончилась, дневная столица сменялась самой горячей ночью недели. Наступил ровно тот момент, когда город затихал перед новым оживлением. Поток уже поредел, витрины зажигались одна за другой, а редкие прохожие торопились домой.

До особняка Корсаковых оставалось меньше двадцати минут.

Диана вела машину спокойно, обеими руками удерживая руль. Она работала у Корсаковых достаточно давно, а после нападения Миронова всюду сопровождала младшую дочь рода. Екатерина Владимировна привыкла к её присутствию быстро, и ей даже нравилось.

Графиня Корсакова переписывалась с Маргаритой Ивановной, которая прислала сразу несколько сообщений о выступлении Вани. Ростова возмущалась, что он снова сумел спокойно произнести на всю империю нечто настолько громкое, а потом сделать вид, будто ничего особенного не произошло.

Екатерина Владимировна улыбнулась, гордясь своим братом. Он действительно был таким: мог признаться наследнице престола в любви перед миллионами зрителей, а после наверняка спросить, что в этом странного, ведь он всего лишь сказал правду.

Корсакова уже почти набрала ответ подруге, когда машина чуть дёрнулась — едва заметно, любой пассажир списал бы на неровность дороги. Но Катя подняла взгляд всего на мгновение и сразу увидела то, что моментально пробудило самые дурные воспоминания.

Правая рука охранницы соскользнула с руля, голова медленно наклонилась к плечу. Автомобиль при этом продолжал двигаться, уже лишённый управления.

— Диана? — позвала Екатерина Владимировна.

Водитель не ответила, её нога осталась на педали, и машина продолжила набирать скорость, одновременно уходя вправо. Впереди приближалось ограждение, за которым начинался глубокий котлован будущей развязки.

Времени испугаться не осталось, и Корсакова подняла руку. Подчиняясь её чарам, сразу четыре силовых поля сомкнулись вокруг машины: два подхватили кузов по бокам, не позволяя ему опрокинуться, третье удержало переднюю часть, гася скорость постепенно, чтобы резкая остановка не переломала Диане шею, а последнее легло между водителем и рулём, фиксируя её тело в кресле.

Колёса завизжали по асфальту, поднимая чёрный дым от стирающейся резины, седан развернуло поперёк дороги, затем ещё раз и ещё. Магия тормозила машину, но останавливать её сразу было опасно для пассажиров внутри. Наконец, передний бампер остановился в ладони от бетонного блока, но двигатель продолжал работать. Ещё несколько секунд машина бессмысленно крутила колёсами, пока Катя отдельным импульсом не перевела рычаг коробки в нейтральное положение.

Наступила тишина, в которой Екатерина Владимировна не сразу опустила руку. Силовые поля продолжали удерживать машину, Диану и двери. Младшая Корсакова слушала собственное дыхание и наблюдала за водителем. Грудь охранницы поднималась равномерно, пульс на шее был виден — она не умерла, просто уснула. Слишком быстро и слишком глубоко, но совершенно безвредно. И этот сон младшая Корсакова знала лучше многих в Российской империи.

Екатерина Владимировна выросла среди целителей. Она видела, как мать усыпляла пациентов перед тяжёлыми процедурами, как Ваня одним прикосновением отключал боль, сознание или отдельные нервные реакции. Такое состояние нельзя было перепутать с обычным обмороком — Диану погрузили в лечебный сон магией.

Младшая Корсакова медленно перевела взгляд на боковое окно — дорога казалась пустой. Слева тянулось ограждение стройки, справа стояло несколько закрытых складских зданий. Фонари горели через один, оставляя между кругами света широкие полосы темноты.

Место как будто выбрали заранее, прекрасно зная, что стоять в пробках центра дочь главы корпуса целителей терпеть не может.

Екатерина Владимировна не стала сразу же убирать телефон, сначала открыла приложение и отправила сигнал тревоги. В то, что Диану случайно зацепило чужим воздействием, она не верила на ни йоту, а значит, требовалась помощь.

Отстегнув ремень безопасности, младшая Корсакова ещё раз осмотрела улицу. Страх, напомнивший о прошлом похищении, уже пришёл — холодный, липкий, поднимающийся от живота к груди. Она помнила другую машину, чужую руку, распахнувшую дверь, голос Матвея Миронова.

Катя медленно вдохнула, на мгновение прикрыв глаза. Страх существовал, но усилием воли она отогнала его. В прошлый раз она была слабой дурочкой, которая отвергала развитие собственного дара из-за того, что он достался от отца. Теперь она всё ещё была не самым сильным магом, но уж точно не осталась беззащитной.

Из темноты вышел мужчина в кителе целителя. И, разумеется, Екатерина Владимировна поняла, что именно он и усыпил Диану. Но по какой причине не тронул саму младшую Корсакову, она не знала и узнавать не желала.

Мужчина приближался медленно, не спеша. Его глаза не сияли целительским даром, как у Вани и матушки, лишь искры мелькали. И младшая Корсакова прекрасно поняла, почему сама не была усыплена. У целителя, напавшего на неё, просто не хватило бы на это сил. Он и так почти вычерпал дар до дна.

Екатерина Владимировна не открывала дверь. Машина была бронированной, её не так-то просто разбить. Да и вскрыть снаружи — тоже. Так что, пока младшая Корсакова будет внутри, ей угрожает только испуг. Но поля, удерживавшие кузов, она опустила — магия могла потребоваться в любой момент.

Мужчина остановился возле задней двери, и их взгляды встретились через бронированное стекло. Екатерина Владимировна видела, как на его лице медленно появляется довольная улыбка. Он, похоже, всё ещё считал её жалкой шестнадцатилетней девчонкой, которая боится собственного дара.

Полей её магии он видеть не мог и, очевидно, решил, что машину остановила сама Корсакова. Он шёл за жертвой, но сейчас Екатерина Владимировна спокойно сидела на заднем сиденье и смотрела ему в глаза.

Он схватился за ручку двери, но та, само собой, не поддалась. Замок крепко держал створку на месте. Целитель дёрнул сильнее, его глаза полыхнули в последний раз, и пламя дара погасло окончательно.

Металл завизжал, брызнули искры, и мужчина отбросил створку усиленными руками.

— Твоя мать… — начал он, но Корсакова не стала дожидаться его реплики целиком.

Чары универсального мага сработали моментально, полыхнув прямо посреди человеческого тела. Екатерина Владимировна прекрасно знала — пока мозг целителя цел, убить его невозможно. А потому стоящий перед ней мужчина был гарантированно убит.

Его тело стало медленно расползаться на две равных части. Брызнула кровь, вывалились наружу перерубленные магией внутренности, и обрубки рухнули на землю, испачкав порог проёма, в котором больше не было двери.

Екатерина Владимировна только теперь осознала, как тяжело дышит. То, что раньше ею ощущалось, будто она спокойна, теперь оказалось ложью. Страх не ушёл, но теперь младшая Корсакова испытала и иное чувство.

Она смогла защитить себя сама. Не дала снова себя похитить, не стала жертвой очередной твари, возомнившей, что может силой сломать её.

Дрожащей рукой она достала телефон и ткнула пальцем в номер. Матушка подняла трубку моментально — после сигнала о помощи прошло меньше минуты, а глава рода уже явно готовилась звонить ей сама.

— Катя! — не скрывая тревоги, воскликнула Анастасия Александровна.

— Мам, — чувствуя, как страх начинает выходить вместе со слезами, проговорила младшая Корсакова, — я убила целителя.

Глава 23

Личные покои великого князя в Кремле .

Полковница Алла Евгеньевна вошла в кабинет великого князя сразу после девяти утра. Она командовала частью личной гвардии, охраняющей Дарью Михайловну достаточно давно, чтобы Виктор Павлович не тратил время на объяснения и не ждал приукрашенного доклада. Если во время вчерашнего свидания возникла хотя бы малейшая проблема, Алла Евгеньевна сообщила о ней прямо и сразу, а не стала дожидаться утреннего доклада.

— Доброе утро, ваше высочество, — первой поздоровалась Алла Евгеньевна.

— Доброе, полковник, — кивнул Виктор Павлович. — Присаживайтесь.

Подчинённая заняла кресло напротив стола, положила на колени тонкую служебную папку и стала дожидаться первого вопроса. Великий князь же не торопился — медленно поставил чашку на блюдце, посмотрел на женщину и только после этого спросил:

— С Дарьей всё в порядке?

— Да, ваше высочество, — подтвердила полковник.

— Нарушения охранного режима?

— Не было, — ответила Алла Евгеньевна, и тут же продолжила: — Яхту проверили до прибытия гостей. Экипаж находился только в разрешённых помещениях. После сервировки ужина верхнюю палубу покинули все, кроме её императорского высочества и графа Корсакова. Оба входа контролировала гвардия. Камеры имелись только в общих коридорах, на внешних палубах и в технических помещениях. Внутри «Царской каюты» записывающих устройств не обнаружено. Личные средства связи у членов экипажа изъяли перед выходом судна. Сейчас накопители и устройства проверяет наша техническая служба.

Виктор Павлович кивнул.

Запись из спальни наследницы престола могла стоить дороже самой яхты. В том, что попытка купить её последовала бы ещё до утра, великий князь не сомневался. Разведки зарубежных «друзей» начали бы драку, как только узнали, что такая запись вообще существует. Именно поэтому всё должно было пройти без сучка без задоринки.

Конечно, в двадцать первом веке мало кого удивишь тем, что цесаревна переспала со своим женихом до свадьбы. Однако одно дело — слухи, и совсем иное — материальные доказательства. Ронять престиж будущей государыни — отличный способ создать проблемы доверия на ровном месте.

Алла Евгеньевна, не дождавшись новых вопросов, продолжила доклад:

— Экипаж получил приказ не беспокоить гостей без прямого вызова, — сказала она. — Гвардейцы всё время находились снаружи.

— Сколько Дарья с Иваном оставались одни?

— Все три часа, о которых его сиятельство просил изначально, — сообщила Анна Евгеньевна. — Граф проявил пунктуальность, так что в момент, когда её императорское высочество села в машину, три часа как раз истекли.

Что ж, трёх часов, даже с учётом прощания, было достаточно, чтобы никаких сомнений в результате свидания у Виктора Павловича почти не осталось. Впрочем, предположения его не интересовали.

— Близость состоялась? — прямо спросил он.

Полковница не стала ни краснеть, ни изображать оскорблённую нравственность.

— Никто из моих людей внутри не присутствовал, ваше высочество, — осторожно произнесла она. — Поэтому утверждать наверняка я не могу.

— Но?

— По совокупности наблюдаемых признаков, — подтвердила Алла Евгеньевна.

— Как всё прошло?

Подчинённая на мгновение замолчала, подбирая формулировку, которая одновременно соответствовала бы служебному докладу и действительности.

— Её императорское высочество выглядела очень довольной, — тактично проговорила полковник.

Великий князь легко кивнул, хотя на его лице появился намёк на улыбку, которую он тут же убрал.

— А Корсаков?

— Не менее довольным.

Виктор Павлович откинулся на спинку кресла, обдумывая доклад.

Вот это уже имело значение. Сам факт того, что Иван Корсаков соблазнил цесаревну, проблемой не являлся. Дарья была совершеннолетней женщиной. Граф — мужчиной, за которого она собиралась выйти замуж.

Физическая девственность оставалась не святыней, а легко восстанавливаемым состоянием тканей. Скорее всего, Иван уже привёл всё в первоначальное состояние. А если не привёл — это мог сделать любой надёжный целитель рода.

Виктора Павловича интересовало другое.

— Принуждение исключено?

Лицо полковницы сразу стало серьёзнее.

— Насколько это можно установить без прямого присутствия, — подтвердила Алла Евгеньевна. — Её высочество сама отдала приказ никого не впускать. Тревожный браслет всё время находился при ней и оставался исправен. После выхода она не просила остаться с охраной наедине, не сообщала о нарушении своих границ и не проявляла желания увеличить расстояние между собой и графом. Стандартная проверка не обнаружила ничего, что могло бы подавить её волю. Следы обычной целительской магии были, но рядом с Корсаковым это ожидаемо.

— Ну, конечно, они ожидаемы, — коротко посмеялся великий князь.

Иван мог снять боль, убрать усталость, исправить последствия первого опыта. Всё это не удивляло и не тревожило Виктора Павловича. Напротив — если Корсаков использовал свой дар, чтобы Дарья не запомнила первую близость как боль и страх, значит, поступил именно так, как от него ожидалось.

— После они воспользовались душевой, — продолжила Алла Евгеньевна. — Точно сказать по времени нельзя, но бак пресной воды, выделенный для «Царской каюты», оказался почти полностью осушен.

Виктор Павлович поднял бровь.

— Они там под душем, что ли?

Полковница на мгновение отвела взгляд. Её не смущал вопрос, скорее вспомнилось нечто другое. И через секунду подчинённая дала ответ, что именно.

— Судя по словам её императорского высочества, — произнесла Алла Евгеньевна, — граф её вымыл и долго за ней ухаживал.

Великий князь улыбнулся, закинув руки за голову.

— Ваня-Ваня, — произнёс он, — всё сделал наш граф, чтобы Дашенька в него влюбилась окончательно и запомнила первый раз на всю жизнь.

Алла Евгеньевна попыталась сохранить бесстрастное выражение лица, но уголки губ всё-таки дрогнули.

— Судя по тому, что её императорское высочество при расставании льнула к нему, как кошка к валериане, у его сиятельства получилось, — прокомментировала она.

Виктор Павлович с усмешкой погрозил ей пальцем.

— Завидовать нехорошо, Алла Евгеньевна.

— Я лишь докладываю наблюдаемые факты, ваше высочество, — поспешно склонила голову та.

— Разумеется. Исключительно факты.

Теперь полковница уже откровенно улыбнулась, хотя почти сразу вернула лицу служебное выражение. А Виктор Павлович взял чашку, чтобы сделать глоток, и ненадолго задумался.

Он никогда не сомневался, что Дарья любит Ивана.

Это было видно задолго до публичного признания. По тому, как племянница произносила его имя. В чувствах Ивана великий князь тоже больше не сомневался. Корсаков не умел правильно притворяться в важных вещах. Он мог промолчать, не раскрыть чужую тайну, увести разговор в сторону — но произнести перед всей империей слова о любви ради одной только политической игры не смог бы.

Однако любовь и удачный брак не являлись одним и тем же. Особенно когда речь шла о наследнице престола. Мужчина и женщина могли уважать друг друга, иметь одинаковые цели, искренне любить — и оказаться полностью несовместимыми в постели. В обычной семье это приводило к несчастью двоих, в императорской — к любовникам, обидам, борьбе приближённых, сомнительным наследникам и угрозам государству.

Достаточно вспомнить Михаила, чтоб ему в аду черти в зад вилами жалили.

Проверить такую совместимость документами было невозможно, именно поэтому Виктор Павлович не препятствовал свиданию в закрытой каюте. Не устанавливал внутри наблюдение, не приказывал гвардии ломиться в спальню при первом громком звуке.

Они должны были разобраться сами. И, судя по докладу Аллы Евгеньевны, разобрались превосходно.

— Она что-нибудь говорила о следующей встрече? — спросил великий князь.

— Ещё до возвращения в резиденцию распорядилась подобрать время, — подтвердила полковница.

— И когда же? — с усмешкой уточнил Виктор Павлович.

— Чем раньше, тем лучше.

Что ж, это было просто прекрасно. Разочарованная женщина не требовала бы немедленно найти время для повторения.

— А Корсаков? — снова став серьёзным, задал следующий вопрос великий князь.

— При расставании явно не торопился отпускать её императорское высочество, — поделилась Алла Евгеньевна. — Но после сообщения о нападении на Екатерину Владимировну уехал к семье. Граф попросил её императорское высочество вернуться в резиденцию и не появляться на месте продолжающихся следственных действий. Дарья Михайловна не спорила, но было заметно, что её это не радует. После приказала предоставить Корсаковым любую необходимую помощь.

Виктор Павлович одобрительно кивнул.

Иван не стал использовать положение Дарьи, чтобы ворваться в расследование вместе с наследницей престола. Дарья не устроила сцену из-за того, что он выбрал семью в момент опасности. Вместе это было ещё одним подтверждением, что их отношения держались не только на страсти.

— Само нападение оставим следствию, — распорядился великий князь. — Сейчас меня интересует итог свидания.

— Цесаревна довольна. Граф Корсаков доволен. После близости они стали заметно свободнее друг с другом. Признаков разочарования, страха или конфликта нет, — резюмировала полковница

— То есть риска, что первая совместная ночь разрушит всё, что мы строили, больше нет, — негромко подытожил Виктор Павлович.

— Судя по поведению её императорского высочества, — уже не скрывая улыбку, произнесла подчинённая, — первая ночь скорее разрушила последние препятствия.

Виктор Павлович снова посмотрел на полковницу.

— На этом всё, Алла Евгеньевна. Благодарю.

Полковница поднялась, затем последовал поклон, и она оставила его в кабинете одного. Несколько минут великий князь потратил на то, чтобы ещё раз полистать отчёт на столе, где всё было расписано так же, как докладывала полковник гвардии Долгоруковых, но подробнее и в присущей любому отчёту бюрократизмом.

Иван прошёл уже слишком много проверок: происхождение, характер, дар, отношение к власти, способность сохранить собственное достоинство рядом с наследницей престола. Было оценено его отношение к простолюдинам и благородным. Совершенно случайно, но очень удачно удалось проверить готовность Ивана защищать Дарью и одновременно не становиться её придатком.

Теперь исчезло последнее неизвестное.

Продолжать изображать роман цесаревны с удобным фаворитом становилось бессмысленно. Первоначальная политическая задача теперь может считаться выполненной до конца. Страна приняла Ивана рядом с Дарьей — тут Любовь Сергеевна постаралась. Даже сама племянница сделала окончательный выбор.

Виктор Павлович нажал кнопку внутренней связи.

— Свяжитесь с её императорским величеством, — отдал распоряжение он. — Передайте, что мне необходима личная встреча с государыней. Передайте, что разговор касается решений последних дней и не терпит отлагательства.

Чертановское отделение жандармерии .

На стеклянной двери по-прежнему серебрилась надпись «Чертановское отделение жандармерии». Новый указ уже вступил в силу, самостоятельной жандармерии больше не существовало, отделение переходило в Первое управление Службы имперской безопасности, сотрудники готовились к переаттестации, а начальство требовало во всех новых документах указывать принадлежность к СИБ.

Только вывеску поменять ещё не успели.

Арсений Евгеньевич Басов не спал всю ночь. Сначала пришлось ехать на место нападения на Екатерину Владимировну Корсакову. Затем жандармский офицер принимал доклады группы, разговаривал с охранницей Дианой, согласовывал неотложный обыск и ждал, пока эксперты снимут копии со всей найденной техники.

Теперь он сидел в комнате совещаний, пил уже третью чашку кофе и смотрел на две доски. На первой оставались фотографии одиннадцати погибших женщин, на второй висела схема нападения на младшую Корсакову. Между двумя делами пока проходила красная линия, поставленная карандашом. Пока что это не было утверждением, лишь рабочей связью — превращать подозрение в доказанный факт только потому, что убитый нападавший оказался целителем, никто не собирался.

Уж точно не теперь, когда за каждым шагом жандармов следят едва ли не с лупой все, кому хочется плюнуть в некогда сильную и страшную службу, сейчас превратившуюся в беззубое ведомство.

Дверь открылась.

Жандармский унтер-офицер внёс ещё одну коробку с опечатанными пакетами. За ним вошли Лев Даниилович из морга и Всеволод Серафимович Метёлкин. Ивана Владимировича Корсакова вызывать в пару к старшему целителю не стали.

Граф участвовал в первоначальном осмотре одиннадцати тел, но теперь являлся братом потерпевшей. Даже если бы граф Корсаков сохранил полную объективность, следствию незачем было создавать сомнения там, где можно обойтись без них. А в прошлый раз, когда Екатерину Владимировну похитили, граф вывернул внутренности виновника наружу. Так что верить в его рассудочность никто не собирался.

— Господа, — поднялся Басов.

Всеволод Серафимович кивнул и занял место у стола. Лев Даниилович сел рядом, поставив перед собой планшет. Последним вошёл начальник чертановского отделения. Он не стал произносить вступительных речей и сразу спросил:

— Личность установлена окончательно?

Басов кивнул, открывая перед своим начальником первую папку. Всеволод Серафимович взглянул на фотографию, скопированную из удостоверения личности, и на его лице заиграли желваки. Впрочем, говорить он ни о чём пока не стал — вопросов к нему, как представителю корпуса ещё не было.

— Левшин Сергей Андреевич, — озвучил жандармский офицер. — Тридцать восемь лет. При Ларионове числился на должности целителя. Дар у Левшина был слабый, контроль ниже допуска к самостоятельной работе — но это по стандартам новой главы корпуса Анастасии Александровны Корсаковой. Личность подтверждена по отпечаткам, зубной карте и реестру корпуса. Документы при нём тоже были, но одного удостоверения для окончательного опознания мы не использовали. Последнее официальное место службы — целитель корпуса. Отстранён от работы после внутренней проверки корпуса, инициированной её сиятельством. В результате был лишён права самостоятельной практики. Решение подписано лично Анастасией Александровной Корсаковой.

Начальник отделения посмотрел на вторую доску.

— Мотив для нападения на дочь появился.

— Возможный мотив, — поправил Басов. — Документально установлена неприязнь к главе корпуса. Цель нападения и её изменение мы сейчас разбираем.

Начальник отделения не возразил.

— Что вообще произошло, уже разобрались? Пока на своих словах, Арсений Евгеньевич, красивый отчёт напишите после всех процедур.

Басов кивнул, раскрывая очередную папку.

— Изначально он собирался подстроить аварию, спасти якобы попавшую в беду Екатерину Владимировну, и доказать тем самым главе корпуса целителей, что ему можно вернуться на службу, — озвучил жандармский офицер. — На квартире Левшина обнаружены расчёты траектории автомобиля с уснувшим водителем. Он готовился исцелять именно те повреждения, которые могли возникнуть у её сиятельства.

Начальник отделения кивнул, а Метёлкин нахмурился больше. Всеволод Серафимович уже сложил дважды два. А потому прекрасно понимал, что это значило, и почему два дела были соединены красной линией.

— Потом, судя по отчётам провайдера, — продолжил рассказа Басов, — Левшин увидел интервью Ивана Владимировича. И вместо того, чтобы спасти Екатерину Владимировну, решил убить её, отомстив Анастасии Александровне. Имеются следы в облаке, которое синхронизировалось автоматически, где Левшин записывал старые планы, и новый, исправленный и рассчитанный так, чтобы у её сиятельства не было шансов избежать смерти.

— Уже установлено, есть ли новые тела? — уточнил Лев Даниилович.

Одиннадцать жертв в морге уже вернули родственникам и закопали. Отчёты задокументированы, и проводить эксгумацию не потребуется. Однако все присутствующие прекрасно осознавали — если Левшин и был тем самым целителем-убийцей, останавливаться он бы не пожелал до самого интервью.

Арсений Евгеньевич кивнул и положил перед патологоанатомом фотографии холодного склада.

— Три тела, — подтвердил он. — Все примерно той же комплекции и возраста, что и её сиятельство. И судя по первичному осмотру, их травмы выглядят так, будто женщины попали в автомобильную аварию. Они полностью совпадают с расчётами самого Левшина.

Всеволод Серафимович заговорил впервые с момента, как оказался в кабинете.

— Он тренировался исцелять её, — произнёс Метёлкин. — Но всё равно пациентки погибали. Екатерина Владимировна умерла бы что с его помощью, что без неё. Если Левшин был в своём уме, то он осознавал свой уровень контроля, а значит и вывод был обязан сделать однозначный: его вмешательство это убийство.

Никто не возразил старшему целителю. Лев Даниилович закончил осмотр папок, и молча поднялся к доске, где была нарисована цифра «11». Взяв тряпку, он стёр и переписал на «14».

— Радует в этой истории только одно, господа, — произнёс он, отряхивая руки после тряпки. — Больше новых жертв у него не будет.

Кремль .

Строгое платье подчёркивало фигуру её императорского величества, каблуки стучали по паркету, как выстрелы. Екатерина Юрьевна шла по кремлёвскому коридору, готовясь к войне, потому что иного объяснения она не видела.

Гадать о том, что именно подразумевал под этим Виктор Павлович, не приходилось. Прежняя жандармерия фактически уничтожена, вместо неё уже появилась, хоть и не оформившись до конца, служба имперской безопасности, а благородные лишились права служить законности. Решение ударило по десяткам родов, привыкшим считать места в ведомстве частью своего наследства.

Великий князь и фактический глава клана Долгоруковых вполне мог не возражать против самой реформы, но потребовать исключений — для самих Долгоруковых, для нескольких проверенных семей. В конце концов, для старших чинов, без которых новая служба якобы не сможет работать.

Но государыня уже приняла решение — она не позволит.

Екатерина Юрьевна уже решила, где может уступить в сроках и порядке перехода, а где спор закончится немедленно. Благородные в службу имперской безопасности не пройдут. Ни под видом советников с полномочиями, ни как особые представители родов, ни через временные назначения. Государыня слишком хорошо знала великого князя, чтобы давать ему хоть малейшую лазейку.

Он будет спокоен, признает её правоту в главном, а затем предложит незначительную поправку, после неё ещё одну — и через час окажется, что от первоначального решения осталась красивая вывеска.

Не сегодня.

У дверей кабинета великого князя Екатерина Юрьевна остановилась.

— Останьтесь здесь.

Сопровождавшие её гвардейцы склонили головы, и слуга открыл дверь. Государыня переступила порог, и за её спиной створка мгновенно закрылась.

Виктор Павлович ждал её один. На столе лежала тонкая папка, совершенно не похожая на подготовленный проект изменения государственной реформы. Великий князь не сидел в кресле, а стоял у окна, любуясь видом снаружи.

— Катя, — слегка кивнул он, когда обернулся к её императорскому величеству.

— Витя, — холодно отозвалась та.

Не дожидаясь разрешения, Екатерина Юрьевна села в кресло напротив него.

— Сразу предупреждаю, — проговорила государыня, — служба имперской безопасности останется в утверждённом виде. Никаких исключений для благородных не будет. Если ты намерен требовать особых условий для своих людей…

Виктор Павлович отмахнулся.

— Ты императрица, менять ведомства твоё законное право.

Екатерина Юрьевна оборвала фразу.

— И всё? — не скрывая удивления, уточнила она.

— А что ещё ты хочешь услышать? — с усмешкой спросил великий князь.

— Например, почему глава Долгоруковых внезапно не собирается защищать интересы благородных, — чуть наклонив голову, и глядя на собеседника совершенно серьёзно, произнесла её императорское величество.

Виктор Павлович сел в своё кресло и демонстративно развёл руками.

— Мне здесь совершенно нечего исправлять, Катя, — озвучил он. — Решение жёсткое, но разумное. Если же новая служба провалится, я с удовольствием напомню, что идея принадлежала тебе.

— Непременно, — усмехнулась государыня.

— Но мешать не стану, — кивнул тот.

Она несколько секунд смотрела на него.

Они знали друг друга достаточно давно, чтобы Екатерина Юрьевна понимала: великий князь говорил искренне. И именно поэтому её императорское величество почувствовала не облегчение, а раздражение.

Она потратила всю дорогу на подготовку к битве, которой он даже не собирался начинать.

— Тогда зачем эта таинственность? — спросила она.

Виктор Павлович положил ладонь на папку.

— Вчера Даша встречалась с Иваном, — озвучил он.

— Я знаю.

— Они переспали, — припечатал великий князь.

Екатерина Юрьевна медленно откинулась на спинку кресла.

Она не возмутилась, не с её историей было возмущаться по такому поводу. Было кое-что пострашнее факта, что наследница престола не дотерпела до свадьбы.

Она не рассказала об этом собственной матери.

Великий князь же, не обращая внимания на её реакцию, продолжил говорить.

— Так что теперь перейдём к действительно важному вопросу, ваше императорское величество, — сказал он. — Пора объявлять о помолвке.

Конец четвёртого тома .

Следующий том — #628364