Измена. Лишняя жена дракона
Лиссбет  Котцова

Арина умирает в своём мире — и просыпается в теле Тамары Орбелиани, жены князя-дракона, которую публично разводят ради беременной любовницы. Вместо подписи под унизительным документом она требует отступное по древнему праву: проклятую крепость Шавцихе, откуда не возвращаются. Тамара оставила ей письмо — и троих детей, спрятанных от Совета, который называет их «дефектными» и хочет «исправить». Арина не знает магии, не понимает законов этого мира, но умеет одно: когда ребёнок плачет за стеной, она не ложится спать. Даже если защищать придётся от самого Совета, от бывшего мужа, который защищает лишь своё — и от чёрного дракона Тариэля, который появляется в Шавцихе слишком вовремя и смотрит на её руку так, будто узнал приговор.

====================

Глава 1 Лишняя жена князя-дракона

Глава 1 Лишняя жена князя-дракона
— Ты подпишешь развод, Тамара. Тихо. Без позора.
Голос ударил меня не по ушам — по сердцу.
Я не сразу поняла, где нахожусь. Перед глазами плыло золото, чёрный камень, огонь в высоких чашах, лица незнакомых людей, вытянутые, холодные, будто вырезанные из старых икон. Воздух пах дымом, вином и чем-то металлическим — кровью или страхом.
Моим страхом.
Я моргнула, пытаясь вдохнуть, но корсет сдавил рёбра так, что вместо воздуха в грудь вошла боль. Тонкая ткань платья шуршала на коленях. Руки лежали на подлокотниках высокого кресла — чужие руки. Узкие запястья. Бледные пальцы. На безымянном — тёмное кольцо с красным камнем, внутри которого будто дремала искра.
Я не носила такого кольца.
У меня вообще не было украшений после развода. Я продала всё — серьги, браслет, даже обручальное кольцо. За смешные деньги, унизительно маленькие, но тогда мне было всё равно. Хотелось только вынести из квартиры последние вещи и больше не видеть диван, на котором мой муж однажды сидел напротив меня и говорил:
«Арин, ну ты пойми… чувства прошли».
А потом пришла она. Молодая, пахнущая дорогими духами и победой.
Я резко вдохнула.
Нет.
Не снова.
— Тамара, — повторил мужчина передо мной.
И мир наконец собрался в резкую, невозможную картину.
Он стоял в нескольких шагах. Высокий, широкоплечий, в тёмном длинном кафтане, расшитом серебром у воротника. Чёрные волосы были убраны назад, лицо — красивое так, что от этой красоты становилось холодно. Не мягкое, не живое, не человеческое почти. Скулы, как выточенные ножом. Губы сжаты. Глаза — серые, ледяные, но где-то глубоко в них мерцало золото, будто подо льдом горело пламя.
И за его плечами — тень.
Нет. Не тень.
Крылья.
Я зажмурилась. Открыла глаза снова.
Крыльев уже не было. Только дрожание воздуха за его спиной, горячее, хищное, будто что-то огромное внутри мужчины развернулось и снова спряталось под кожу.
Кто ты?..
Ответ пришёл не мыслью — чужой памятью. Короткой, болезненной вспышкой.
Леван Арагвели.
Князь-дракон.
Мой муж.
Нет. Не мой.
Тамары.
— Я понимаю, тебе неприятно, — сказал он ровно. — Но затягивать бессмысленно. Совет уже собрался. Родовые печати готовы.
Я обвела взглядом зал.
Совет.
Десятки людей сидели полукругом на каменных скамьях. Мужчины в тёмных одеждах, женщины в жемчугах, старики с серебряными посохами. У многих на шее блестели подвески в виде драконьих голов. Внизу, у ступеней, стояли стражники. Их копья были не стальные, а чёрные, словно выкованные из ночи.
Никто не смотрел на меня с сочувствием.
Некоторые — с любопытством.
Некоторые — с усталостью.
Некоторые — с плохо скрываемым удовольствием.
Я знала эти взгляды. Их не нужно было понимать разумом. Такие же были у соседок, когда они шептались у подъезда после моего развода. У коллег, которые вдруг начали говорить со мной мягче, чем обычно, будто я стала больной. У родственников мужа, которые считали, что если мужчина ушёл, значит, женщина где-то недостаралась.
Я сглотнула.
— Я… — голос оказался не моим.
Тише. Выше. Ломкий, как тонкое стекло.
Я вздрогнула от собственного звука.
— Не надо сцен, — устало сказал Леван.
Сцен?
Я подняла на него глаза.
Он произнёс это так, будто я уже много раз падала перед ним на колени. Будто умоляла. Будто цеплялась за рукав, плакала в подушку, ждала под дверью, пыталась заслужить хотя бы один взгляд.
И тело — чужое, слабое, измученное — ответило памятью.
Коридор. Его спина. Я — нет, Тамара — иду следом, почти бегу, стараясь не заплакать.
«Леван, поговори со мной. Прошу».
Он не оборачивается.
«Мне некогда».
Дверь закрывается.
Темнота.
Я зажала пальцы в кулак.
Нет.
Хватит.
Перед Леваном стояла женщина.
Беременная.
Я заметила её не сразу, потому что сначала весь мир занял он. Но теперь взгляд сам скользнул в сторону — и я увидела её.
Кетеван Мтиулури.
Имя вспыхнуло в голове с такой горечью, что меня едва не затошнило.
Она была красива мягкой, опасной красотой. Золотистые волосы убраны в низкую причёску, тонкая шея, платье цвета спелого граната, руки сложены на округлившемся животе. Она смотрела на меня с выражением почти печальным, почти сострадательным.
Почти.
В её глазах — янтарных, светлых — пряталась улыбка.
Такая же была у женщины, к которой ушёл мой муж. Не на губах. Внутри. В глубине взгляда.
«Я победила».
— Тамара, — тихо произнесла Кетеван. — Я не хотела, чтобы всё случилось так.
Я засмеялась.
Неловко, хрипло, почти беззвучно.
В зале кто-то возмущённо выдохнул.
Леван нахмурился.
— Что смешного?
Я посмотрела на Кетеван.
— Эта фраза, — сказала я. — Её, кажется, выдают всем женщинам, которые приходят за чужими мужьями. Вместе с платьем, слезами и животом.
По залу прошёл шорох.
Кетеван побледнела. Совсем немного. Только пальцы на животе сжались крепче.
Леван шагнул вперёд.
— Следи за словами.
И вот тут внутри меня что-то оборвалось.
Не страх. Он был. Тяжёлый, вязкий, ледяной. Я не знала этого мира, не знала законов, не знала, что за люди сидят вокруг и почему у моего бывшего — нет, у её мужа — иногда дрожит воздух за спиной, как от крыльев.
Но страх больше не был главным.
Главной стала злость.
Та самая, которую я не позволила себе тогда, в прошлой жизни. Когда молчала. Когда подписывала бумаги. Когда он забирал машину, потому что «она оформлена на меня». Когда я оставляла ему квартиру, потому что не хотела судиться. Когда улыбалась в ответ на жалость и говорила: «Я справлюсь».
Я справилась.
Но какой ценой?
— А вы следили? — спросила я.
Леван замер.
— Что?
— За словами. За поступками. За клятвами.
Я поднялась.
Ноги едва удержали меня. Тело Тамары было слабым, слишком лёгким, будто его долго кормили не едой, а обещаниями. В висках стучало. Перед глазами на миг потемнело, но я удержалась за подлокотник и не села обратно.
Не при них.
Ни за что.
— Тамара, сядь, — приказал Леван.
Я улыбнулась.
— Вот как. Даже разводясь, вы всё ещё отдаёте приказы.
Кто-то из старейшин ударил посохом о камень.
— Княгиня Орбелиани, вы забываетесь.
Орбелиани.
Значит, так меня зовут здесь. Тамара Орбелиани.
Я повернулась к старику.
— Простите. Я только что узнала, что мой муж привёл беременную любовницу на Совет родов, требует развода и ожидает, что я буду вести себя удобно. Видимо, память от потрясения действительно меня подводит.
Теперь шорох стал громче. Кто-то ахнул. Кто-то тихо рассмеялся — зло, заинтересованно.
Леван смотрел на меня так, будто видел впервые.
Хорошо.
Пусть смотрит.
Кетеван опустила глаза. На её ресницах заблестели слёзы. Настоящие ли? Не знаю. Но зрителям понравилось.
— Я не любовница, — прошептала она. — Я истинная пара Левана. Это не мой выбор. Это зов крови.
Зов крови.
Как удобно.
В моём мире это называли проще: «Так получилось».
— Конечно, — сказала я мягко. — Когда женщина входит в чужой дом через постель мужа, ей очень важно придумать для этого красивое название.
Лицо Левана стало опасно спокойным.
— Довольно.
Одного этого слова хватило, чтобы зал притих.
Внутри меня что-то дрогнуло — не моё. Память Тамары знала этот тон. После него она замолкала. Всегда. Сжимала губы, опускала глаза, прятала боль в ладонях.
Я почувствовала, как тело хочет подчиниться. Как плечи сами тянутся вниз. Как губы почти складываются в привычное: «Прости».
Нет.
Нет, Тамара.
Не в этот раз.
Я выпрямилась.
— Да, довольно, — сказала я. — Давайте закончим.
Леван протянул руку, и один из писцов поднёс свиток. Пергамент был плотным, жёлтым, с красными печатями. На нём горели строки — не чернилами, а слабым золотым светом.
Я не знала языка.
И всё равно понимала.
Магия?
Или память тела?
«Расторжение брачного союза между Леваном из рода Арагвели и Тамарой из рода Орбелиани…»
Дальше — причины.
Бесплодие супруги.
Магическая неполноценность.
Неспособность поддерживать родовой источник.
Недостойное поведение.
Я читала, и с каждым словом внутри становилось всё тише. Не спокойнее — тише. Как перед бурей.
Они не просто разводили её.
Они уничтожали.
Слова были подобраны так, чтобы после этого свитка Тамара уже нигде не могла поднять голову. Ни в одном доме. Ни при одном дворе. Её не оставляли женщиной, которую разлюбили. Её делали бракованной вещью, которую вернули прежнему владельцу.
— Нет, — сказала я.
Леван едва заметно прищурился.
— Что значит «нет»?
— Значит, я не подпишу это.
Старейшина с посохом поднялся.
— Княгиня Орбелиани, решение Совета принято.
— Решение Совета может отправиться туда же, куда и уважение моего мужа.
На этот раз тишина стала абсолютной.
Где-то в чаше громко треснул огонь.
Я сама не верила, что сказала это. Но странное дело — чем больше они бледнели, тем ровнее становилось моё дыхание.
Леван сделал ещё шаг.
— Тамара, ты не понимаешь последствий.
— Уверена, вы сейчас объясните. Вы ведь, кажется, очень любите объяснять женщинам, что с ними будет после ваших решений.
На его скулах дрогнули жилки.
Кетеван тихо всхлипнула.
— Леван, прошу… не надо. Она больна.
Я повернула к ней голову.
— Милая, не тратьте слёзы заранее. Они вам ещё пригодятся.
Она подняла на меня глаза — и на миг вся нежность исчезла. Под ней мелькнуло что-то острое. Холодное. Ненавидящее.
Вот ты какая.
— Что вы хотите? — спросил старейшина, явно пытаясь вернуть происходящее в рамки закона.
Я посмотрела на свиток.
Магические строки продолжали светиться, ожидая моей крови, подписи или какого-то местного аналога согласия.
— Если Леван Арагвели желает разорвать брачный союз, — медленно сказала я, — я требую отступное по древнему праву Орбелиани.
Несколько женщин в зале переглянулись.
Леван застыл.
— Ты не имеешь права.
Но он сказал это слишком быстро.
Значит, имею.
Я почувствовала, как внутри, где-то под рёбрами, шевельнулась чужая память. Тамара знала. Тамара боялась использовать это право. Почему? Потому что её убедили, что она ничто. Потому что ей годами говорили: будь тихой, будь благодарной, будь удобной.
Я провела пальцами по краю свитка.
— Имею. Если муж публично признаёт жену непригодной для рода, жена вправе потребовать не милость, а имущество, связанное с её кровью.
Слова сами приходили на язык. Сухие. Законные. Чужие.
Старейшина медленно сел обратно.
Леван смотрел уже не холодно.
Впервые — настороженно.
— Тебе дадут золото, — сказал он. — Дом в нижнем городе. Слуг. Содержание на пять лет.
Я почти рассмеялась.
Как щедро. Купить молчание. Купить исчезновение. Купить удобную вдову при живом муже.
— Нет.
— Тамара.
В его голосе прозвучало предупреждение.
А в моём сердце — память.
«Арин, давай без скандалов. Я помогу тебе первое время».
Первое время.
Пока ему удобно чувствовать себя не подлецом.
Я подняла взгляд на Левана Арагвели — князя, дракона, мужчину, который привык, что мир склоняется перед его волей.
— Мне не нужны ваши подачки.
Он побледнел от ярости.
— Тогда что?
Я не знала.
Секунду назад — правда не знала.
И вдруг в памяти Тамары вспыхнуло название. Чёрные башни на горе. Высохший источник. Женский голос в темноте: «Никогда не проси Шавцихе. Они позволят тебе умереть там и назовут это милостью».
Шавцихе.
Чёрная крепость.
Я медленно вдохнула.
В зале будто стало холоднее.
— Я выбираю Шавцихе, — сказала я.
Никто не шелохнулся.
Даже огонь в чашах словно застыл.
Старейшина с посохом поднял голову. Женщина в жемчугах прикрыла рот рукой. Один из стражников отступил на полшага, будто я произнесла не название крепости, а имя мёртвого бога.
Кетеван перестала плакать.
Леван смотрел на меня так, будто я внезапно ударила его ножом.
— Нет, — сказал он.
Теперь улыбнулась я.
— Вы же хотели развода, князь Арагвели. Тихо. Без позора.
Я взяла свиток.
Пальцы больше не дрожали.
— Так дайте мне моё отступное.
— Ты не знаешь, что просишь.
— Возможно.
Я наклонилась над пергаментом. На столе лежал маленький серебряный кинжал. Я не стала спрашивать, для чего он. Просто взяла его и уколола палец.
Боль была острой, настоящей.
Капля крови упала на свиток.
Золотые строки вспыхнули алым.
— Но я точно знаю, чего больше не прошу.
Леван молчал.
В его глазах впервые появилось что-то, похожее не на гнев.
На страх.
Я расправила плечи, чувствуя, как чужое кольцо на пальце нагревается, будто внутри него проснулась живая искра.
— Вашей любви.

----------

Глава 2 Отступное, от которого не возвращаются

Глава 2 Отступное, от которого не возвращаются
— Ты не поедешь в Шавцихе.
Леван произнёс это не громко. Даже почти спокойно.
Но зал услышал.
В таких голосах не было необходимости повышать тон. Они привыкли, что после одного тихого приказа открываются ворота, склоняются головы, подписываются приговоры, женщины перестают плакать и начинают благодарить за то, что их уничтожили не слишком грубо.
Я всё ещё держала руку над свитком. Кровь с пальца уже впиталась в пергамент, и алые строки ползли по документу, переписывая условия развода. Магия шипела, будто недовольная змея.
Шавцихе.
Слово стояло теперь между мной и всеми ими — чёрное, тяжёлое, пахнущее пеплом.
Я не знала этого места. Не видела его своими глазами. Но тело Тамары помнило, как вздрагивали люди, когда это название произносили шёпотом. Чёрная крепость рода Орбелиани. Высохший источник. Башни, куда не долетали птицы. Стены, которые по ночам плакали женскими голосами.
И ещё память — чужая, острая, как заноза под ногтем.
«Никогда не проси Шавцихе, Тамара. Они отдадут тебе эту крепость с радостью. Потому что оттуда не возвращаются».
Кто сказал это? Женщина? Старуха? Мать?
Воспоминание рассыпалось раньше, чем я успела ухватить его.
— Странно, — сказала я, глядя на Левана. — Несколько минут назад вы так хотели, чтобы я ушла. А теперь вдруг передумали?
Его лицо не изменилось, но глаза стали темнее. В них больше не было прежней холодной усталости. Там появилось раздражение. И что-то ещё, от чего у меня по спине прошёл ледяной сквозняк.
Не страх за меня.
Страх потерять контроль.
— Шавцихе не пригодна для жизни, — сказал он. — Там нет слуг, нет защиты, нет воды в источнике. После заката туда не ходят даже пастухи.
— Великолепно. Значит, никто не будет беспокоить меня визитами.
Кто-то из молодых лордов коротко усмехнулся, но тут же замолчал под взглядом старейшин.
Кетеван медленно подняла голову. Слёзы на её ресницах уже высохли. Теперь она смотрела осторожно, почти внимательно. Как человек, который внезапно понял: вещь, которую он считал сломанной, может порезать руку.
— Тамара, — мягко сказала она, — не надо так. Я понимаю твою боль. Правда. Но Шавцихе… это не гордость. Это самоубийство.
Я повернулась к ней.
Беременная красавица. Истинная пара. Женщина, которой сегодня позволили стоять рядом с чужим мужем и изображать жалость к жене, которую вытесняли из жизни.
— Как трогательно, — сказала я. — Вы уже забрали мужа. Теперь переживаете, чтобы мне досталось место получше?
Кетеван опустила ладонь на живот. Жест был красивым, выученным, почти священным. В зале сразу потеплели взгляды. Женщина с ребёнком всегда удобна для чужого сочувствия. Особенно если рядом стоит жена без ребёнка.
— Я не хотела причинить тебе зло.
— Нет, конечно. Вы просто оказались в его постели, потом возле него на Совете, потом рядом с документом о моём разводе. Зло само как-то пришло и село рядом.
По лицу Кетеван скользнула тень.
Быстрая.
Настоящая.
И от этого мне стало легче. Не потому, что я хотела её злить. А потому, что маски всегда страшнее лиц. Когда человек показывает хоть кусочек правды, с ним становится проще воевать.
— Довольно, — вмешался старейшина с серебряным посохом. — Право Орбелиани действительно существует. Если княгиня требует родовое имущество в качестве отступного, Совет обязан рассмотреть требование.
— Рассмотреть, — резко сказал Леван. — Но не одобрить.
— Князь Арагвели, — старейшина чуть склонил голову, и в этом движении было больше угрозы, чем уважения, — кровь уже принята свитком.
Леван перевёл взгляд на пергамент.
И впервые я увидела на его лице настоящую злость.
Не на меня даже. На закон. На свиток. На магию, которая посмела послушаться не его.
Пламя в чашах дрогнуло. Воздух за его спиной снова искривился. На миг мне показалось, что за плечами князя раскрывается огромная тень — крылья, рога, чёрная чешуя, горящие глаза. Моё сердце забилось так сильно, что в ушах стало больно.
Дракон.
Это не было метафорой.
Мужчина передо мной действительно был чудовищем под человеческой кожей.
И прежняя Тамара любила его.
От этой мысли мне стало холоднее, чем от всех шёпотов Совета.
— Тамара, — Леван сделал шаг ближе.
Тело захотело отступить. Снова не моё желание — его память. Мышцы сами вспомнили: когда он подходит так близко, нужно опустить взгляд, иначе будет хуже. Не удар. Нет. Он, возможно, никогда не бил её. Бывают мужчины, которым не нужно поднимать руку. Они ломают иначе: молчанием, холодом, отсутствием, сравнением с другой женщиной.
Я не отступила.
— Подумай, — сказал он тише. — Ты злишься. Ты хочешь наказать меня.
Я чуть не рассмеялась.
Наказать его?
Мужчины удивительно часто считают женскую боль спектаклем, устроенным специально для них.
— Уверяю вас, князь, — произнесла я, — когда женщина выбирает, где ей жить после предательства, она не всегда думает о мужчине.
Он будто не услышал.
— В Шавцихе нет жизни.
— Значит, мы подойдём друг другу.
Его пальцы сжались.
На мгновение мне показалось, что он скажет что-то человеческое. Не приказ. Не угрозу. Не очередное «ты не понимаешь». Может быть: «Мне жаль». Может быть: «Я не хотел, чтобы так вышло». Какая глупость — даже сейчас, внутри чужого тела, после чужого унижения, какая-то измученная часть души всё ещё ждала от мужчины простого человеческого слова.
Но Леван Арагвели сказал:
— Ты не выживешь там одна.
И всё.
Не «я боюсь за тебя».
Не «прости».
Только оценка моей беспомощности.
Я медленно выдохнула.
— Тогда Совет скоро получит удобную вдову вместо неудобной бывшей жены.
В зале кто-то резко втянул воздух.
Кетеван побледнела по-настоящему.
Леван смотрел на меня так, будто я только что открыла дверь туда, куда ему самому было страшно заглянуть.
Старейшина ударил посохом.
— Требование принято. Крепость Шавцихе, земли вокруг неё, высохший источник и всё имущество, связанное с родом Орбелиани, переходят княгине Тамаре Орбелиани в качестве отступного после расторжения брака.
Свиток вспыхнул.
И боль прошила моё запястье.
Я охнула, не удержавшись. Кольцо на пальце стало горячим. Брачный камень, ещё недавно красный, потемнел, налился чернотой и треснул тонкой линией.
Леван резко протянул руку, словно хотел схватить меня.
Я отступила.
Поздно.
На коже под кольцом проступил след — тонкий, тёмный, похожий на ожог в форме замкнутого крыла.
— Что это? — спросила я.
Мой голос прозвучал хрипло.
Старейшина отвёл глаза.
Кетеван прижала ладонь к губам.
А Леван слишком долго молчал.
— Остаток брачной метки, — сказал он наконец.
— Остаток?
Я стянула кольцо. Оно не хотело сниматься, будто вросло в кожу. Пришлось дёрнуть сильнее. Боль ударила до плеча. Кольцо упало на каменный пол с таким звоном, словно разбилась чашка в пустой квартире.
Я вспомнила, как снимала своё прежнее обручальное. В ванной, под шум воды, чтобы не слышать собственного дыхания. Тогда палец тоже долго оставался светлым, голым, почти неприличным.
Здесь вместо светлой полосы был ожог.
— Ваши браки даже после смерти держат женщину за горло? — спросила я.
— Метка исчезнет, — сказал Леван. — Со временем.
— Как удобно. Всё плохое у мужчин всегда исчезает со временем. А женщина должна просто подождать.
Он ничего не ответил.
Совет начал расходиться.
Вот так.
Мою жизнь только что вырвали с корнем, пересадили в чужое тело, развели с драконом, отправили в проклятую крепость — и для них это было заседание. Пункт повестки. Расторжение союза. Передача имущества. Следующий вопрос.
Люди поднимались, перешёптывались, поправляли складки одежд. Кто-то бросал на меня взгляды: насмешливые, жадные, испуганные. Я стояла посреди зала и вдруг почувствовала страшную усталость.
Не героическую.
Не красивую.
Такую, от которой хочется лечь прямо на холодный камень и сказать: всё, хватит, я больше не могу быть сильной.
Но рядом прошла Кетеван.
Она задержалась на миг. Достаточно близко, чтобы я почувствовала запах её духов — сладкий, густой, с ноткой граната.
— Ты пожалеешь, — прошептала она так тихо, что услышала только я.
Вот теперь голос был настоящий.
Без слёз.
Без нежности.
Я повернула голову.
— О Шавцихе?
Она улыбнулась уголком губ.
— О том, что не умерла тихо.
И ушла.
Я смотрела ей вслед, пока красное платье не исчезло за колоннами.
Внутри меня стало очень тихо.
Леван тоже услышал? Не знаю. Его лицо оставалось каменным. Но он смотрел не на Кетеван. На меня.
— Что она сказала? — спросил он.
Я усмехнулась.
— Забавно. Когда я была вашей женой, вас не особенно интересовало, что мне говорят.
Он поморщился, будто я ударила по больному месту. Или по гордости. У таких мужчин это часто одно и то же.
— Тамара…
— Не называйте меня так.
Слова сорвались сами.
Он застыл.
И я тоже.
Потому что на мгновение забыла: я не Арина. Не здесь. Не теперь. Для него я — Тамара. Для всех я — Тамара. Женщина, которой больше нет. Или которая, может быть, ещё где-то внутри этого тела, в темноте, смотрит моими глазами и молчит.
Мне стало страшно.
По-настоящему.
Кто я теперь?
Украла ли я чужую жизнь — или меня бросили в неё, как в горящий дом?
— Вам нужно собрать вещи, — сказал Леван после паузы. — До заката вас проводят в южные покои. Утром отправитесь.
— Как щедро. Целая ночь в доме, из которого меня сегодня выгнали.
Его челюсть напряглась.
— Это всё ещё твой дом.
Я посмотрела на него.
На этого красивого, страшного мужчину, который, кажется, даже сейчас не понимал, что именно сделал.
— Нет, князь. Дом — это место, где тебя ждут. А не где тебе зачитывают развод при беременной любовнице.
Я развернулась и пошла к выходу.
Ноги дрожали. Спина горела от десятков взглядов. Я не знала, куда идти, но тело знало. Память Тамары вела меня коридорами: мимо фресок с драконами, мимо окон, за которыми багровело вечернее небо, мимо слуг, отводящих глаза.
Никто не поклонился.
Ещё утром, наверное, кланялись.
Статус женщины в этом мире оказался тонкой нитью, привязанной к мужской милости. Дёрнул мужчина — и всё, ты уже никто.
Я вошла в покои Тамары и закрыла дверь.
Только тогда позволила себе согнуться.
Не заплакать. Нет.
Слёз не было.
Была дрожь. Мелкая, злая, унизительная. Меня трясло так, что зубы стучали. Я прижала ладони к лицу и впервые за всё это время попыталась вспомнить последнее, что было до пробуждения.
Дождь.
Фары.
Телефон на пассажирском сиденье.
Сообщение от бывшего мужа: «Арин, не драматизируй. Мы взрослые люди».
Потом резкий свет.
Удар.
И этот зал.
Я медленно опустилась на ковёр.
— Я умерла? — прошептала я.
Комната не ответила.
Она была красивой и мёртвой. Серебристые занавеси. Низкий столик. Зеркала в тёмных рамах. Шкафы, полные платьев, в которых Тамара, наверное, пыталась быть достойной женой. На туалетном столике — гребень с жемчугом, флаконы духов, засохшая веточка белых цветов.
И ни одной живой вещи.
Ни письма от подруги. Ни книги с загнутым уголком. Ни смешной безделушки. Ничего, что говорило бы: здесь жила женщина, а не обязанность.
Я поднялась и подошла к зеркалу.
На меня смотрела незнакомка.
Бледное лицо. Тёмные волосы, заплетённые слишком туго. Большие глаза — серые с зелёным оттенком. Красивые. Усталые. Под ними тени. Губы искусаны.
Тамара Орбелиани.
— Прости, — сказала я ей.
Зеркало дрогнуло.
Я отшатнулась.
На миг в отражении появилась не я. Другая женщина — та же внешность, но взгляд мягче, испуганнее. Она стояла будто за стеклом, прижимая ладонь к груди.
И прошептала без звука:
«Найди».
— Что найти?
Отражение снова стало обычным.
Я замерла, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.
Может, я схожу с ума. Может, всё это — последняя вспышка умирающего мозга. Может, я всё ещё в машине, зажатая между сиденьем и металлом, а Леван, Кетеван, Совет и Шавцихе — просто бред.
Но ожог на запястье болел слишком реально.
Я обернулась к комнате.
Найди.
Что?
Я начала искать.
Сначала неумело, почти стыдясь, будто рылась в чужой жизни. Потом быстрее. Открывала ящики, перебирала ленты, бумаги, украшения. В одном ларце нашла письма от Левана — старые, официальные, холодные. Не любовные. Приглашение на приём. Уведомление о поездке. Короткое: «Я не вернусь к ужину».
Вот и весь брак.
В нижнем ящике туалетного столика лежала шкатулка из тёмного дерева. Без замка. Пустая.
Я уже хотела закрыть её, когда заметила царапину на дне.
Нет. Не царапину.
Щель.
Сердце снова забилось быстрее. Я поддела ногтем тонкую пластинку. Не вышло. Тогда взяла шпильку из волос и просунула в щель.
Дно шкатулки щёлкнуло.
Под ним лежал сложенный лист.
Старый. Затёртый. Испачканный чем-то бурым.
Я достала его осторожно, как достают из огня последнюю фотографию.
На внешней стороне было написано:
«Той, кто проснётся после меня».
Пальцы похолодели.
Я развернула письмо.
Почерк был неровным, торопливым. В нескольких местах чернила расплылись, будто на бумагу падали слёзы.
Первая строка заставила меня перестать дышать.
«Если ты читаешь это, значит, я не выдержала. Или они всё-таки убили меня».

----------

Глава 3 Письмо Тамары Орбелиани

Глава 3 Письмо Тамары Орбелиани
«Если ты читаешь это, значит, я не выдержала. Или они всё-таки убили меня».
Я перечитала строку трижды.
Не потому что не поняла.
Потому что слишком хорошо поняла.
Бумага дрожала в пальцах. В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как где-то за стеной потрескивает огонь в камине. Или это не камин? Может, весь этот дом дышал? Может, дворец Арагвели был живым существом, огромным, каменным, равнодушным — и сейчас просто наблюдал, как одна женщина читает послание другой женщины, мёртвой или почти мёртвой.
Я опустилась на край кровати.
Тамара Орбелиани писала неровно. Некоторые буквы срывались вниз, словно рука у неё слабела. На бумаге были тёмные пятна. Не чернила. Я не хотела думать, что это кровь.
«Я не знаю, кто ты. Не знаю, откуда придёшь и почему сможешь открыть шкатулку. Но если источник пустил тебя в моё тело, значит, он выбрал не смерть. Значит, у нас ещё есть шанс».
У нас.
Я прижала письмо к груди и закрыла глаза.
— Тамара, — прошептала я. — Что с тобой сделали?
Ответа не было.
Только зеркало напротив дрогнуло, будто по его поверхности прошёл ветер. Но отражение осталось моим — её лицом, моими глазами, чужой бледностью.
Я снова посмотрела в письмо.
«Не верь Левану».
Пальцы сами сжались.
«Не потому, что он чудовище. Это было бы проще. Чудовищ легко ненавидеть. Леван хуже — он человек, который умеет быть честным там, где это не ранит его гордость. Он не лжёт сам, если может позволить другим солгать за него. Он не убивает руками, если можно отвернуться и не видеть, как тебя убивают».
Я медленно выдохнула.
Больно.
Странно, но мне было больно не только за себя. За неё. За женщину, которая, видимо, до последнего пыталась оправдать мужчину, разрушившего её.
Я знала это.
Я тоже когда-то говорила: «Он не плохой. Просто запутался». Потом: «Он устал». Потом: «Ему сложно». Потом: «Я, наверное, сама виновата, что он перестал хотеть домой».
Женщина может годами строить для мужчины оправдательный дом. Кирпичик за кирпичиком. А потом однажды проснуться под его обломками.
«Не верь Совету. Они называют себя хранителями равновесия, но равновесием здесь называют молчание женщин, послушание детей и страх младших родов перед старшими».
Я сглотнула.
За окнами сгущался вечер. Небо стало тёмно-бордовым, будто кто-то разлил по горизонту вино. Внизу, во дворе, слышались голоса. Стража. Слуги. Кареты. Жизнь дворца продолжалась, как будто сегодня никто никого не приговорил к изгнанию.
Как будто я просто перестала быть женой.
Как будто женщина после развода исчезает не сразу — сначала её выносят из дома вещами, бумагами, взглядами, а потом удивляются, почему она больше не отвечает на своё прежнее имя.
«И главное — не верь женщине с золотыми глазами».
Кетеван.
Я почувствовала, как по коже пробежал холод.
«Она улыбается так, будто просит прощения. Но её жалость пахнет ядом. Если она рядом с Леваном, значит, они уже начали. Если она носит ребёнка, значит, времени почти не осталось».
Письмо едва не выпало у меня из рук.
Ребёнок.
Значит, Тамара знала? Или подозревала?
Я прочла дальше.
«Ребёнок Кетеван — не то, чем его назовут перед Советом. Не наследник. Не дар крови. Не новая надежда рода Арагвели. Я не успела узнать всё. Но знаю: им нужен не младенец. Им нужен сосуд».
Сосуд.
Слово было мерзким. Холодным. Неживым. Так не говорят о ребёнке. Так говорят о чаше, о банке, о вещи, которую можно наполнить чем угодно.
Я вспомнила руку Кетеван на животе. Красивый жест. Тёплая улыбка. Слёзы.
И то, как она прошептала мне: «Ты пожалеешь, что не умерла тихо».
Пальцы онемели.
«В Шавцихе дети».
Я замерла.
Вот оно.
То, ради чего мёртвая женщина писала сквозь страх, слабость и, возможно, боль.
«Трое. Темур, Мариам и Лука. Если они ещё живы. Если Марта смогла удержать защитный круг. Если стены крепости не предали нас, как люди».
Марта.
Имя отозвалось в памяти тела слабым теплом. Старая женщина с шершавыми ладонями. Запах трав. Голос: «Не плачь, княгиня. Слёзы здесь слышат не только живые».
«Темур будет кусаться. Не ругай его. Он уже видел, как взрослых просят о милости, а потом бросают в клетку. Мариам будет молчать. Она видит больше, чем должна видеть девочка. Если она скажет, что в комнате кто-то есть, — верь ей. Даже если комната пуста».
Я читала и всё сильнее чувствовала, как внутри меня что-то меняется.
Ещё час назад Шавцихе было просто названием. Проклятой крепостью. Безумным выбором, сделанным из злости, гордости и отчаянного желания не взять подачку у мужчины, который растоптал жену.
Теперь там были дети.
Трое детей, которых я не знала.
И женщина, которой уже не было, просила меня о них.
«Лука маленький. Он не виноват в том, что в нём течёт опасная кровь. Если Совет узнает, что он жив, они придут первыми за ним. Не отдавай его. Что бы тебе ни сказали. Кто бы ни просил. Даже Леван».
Леван.
Имя будто обожгло.
Я подняла глаза на дверь, словно он мог стоять за ней.
«Я хотела рассказать ему. Больше раз, чем могу признать без стыда. Стояла у его дверей. Писала письма. Сжигала их. Думала: если он узнает про детей, он защитит. Потом поняла — Леван защищает только то, что считает своим. А меня он своей уже не считал».
У меня защипало глаза.
Не от жалости. От злости.
Потому что это было слишком знакомо. Страшно знакомо. Мужчина может годами жить рядом с женщиной и не видеть, как она исчезает. Может думать, что знает её, потому что знает, где она сидит за столом, как подписывает письма, какое платье надевает на приём. Но не знать, чем она дышит ночью. Чего боится. Что прячет. За что готова умереть.
«Если ты другая — прости меня».
Я задержала дыхание.
«Я чувствую, что кто-то может прийти. Не дух. Не призрак. Живая душа. Чужая. Сильнее моей. Если это случится, не думай, что украла мою жизнь. Моей жизни почти не осталось. Возьми то, что сможешь. Моё имя. Мою кровь. Мой дом. Только не бери мою привычку молчать».
Письмо расплылось.
Я всё-таки заплакала.
Тихо. Без всхлипов. Слёзы просто покатились по лицу, горячие и злые.
— Я не знаю, как, — прошептала я. — Слышишь? Я ничего не знаю. Я не умею в вашу магию. Не знаю законов. Не знаю, кто враг, кто нет. Я даже в этом платье дышать не могу.
Бумага молчала.
Я сжала её осторожнее.
— Но молчать я правда больше не умею.
За дверью раздался стук.
Я вскочила так резко, что письмо едва не выпало. Сердце ударило в горло.
— Княгиня? — послышался голос служанки. — Князь Леван просит принять его.
Просит.
Интересно, сколько власти нужно мужчине, чтобы его приказы звучали как просьбы?
Я быстро сложила письмо и спрятала его за корсаж платья. Бумага легла к коже холодным прямоугольником.
— Пусть войдёт.
Дверь открылась.
Леван вошёл без сопровождения.
И комната сразу стала меньше.
Он переоделся после Совета. Теперь на нём был тёмный дорожный кафтан без парадного серебра, но от этого он не выглядел менее властным. Скорее наоборот. Меньше князя — больше мужчины. Опасного. Усталого. Живого.
Я ненавидела, что часть меня — не моя, Тамарина — всё ещё отозвалась на его появление больным, преданным теплом.
Вот оно. Самое страшное в любви к тем, кто тебя ломает: тело помнит нежность даже тогда, когда разум уже собрал доказательства преступления.
— Завтра на рассвете тебя отвезут в Шавцихе, — сказал он.
Ни приветствия. Ни вопроса, как я. Конечно.
— Вы пришли сообщить расписание моей ссылки?
Он задержал взгляд на моём лице.
— Ты плакала.
Я почти рассмеялась.
— Удивительно, правда? Женщина после публичного развода иногда плачет. Запишите это в законы Совета.
Леван помолчал.
— Я не хотел, чтобы всё вышло так.
Эта фраза была почти такой же мерзкой, как слёзы Кетеван.
Я медленно подошла к столику, взяла бокал с водой. Рука дрожала, и я поставила его обратно, так и не выпив.
— А как вы хотели? Чтобы я улыбнулась? Поблагодарила за пять лет содержания? Пожелала здоровья вашей истинной паре и её ребёнку?
При слове «ребёнок» что-то мелькнуло в его глазах.
Гордость?
Тревога?
Или вина?
— Кетеван не виновата, — сказал он.
Вот теперь боль пришла настоящая.
Острая. Чужая и моя одновременно.
Сколько раз женщины слышали это? Она не виновата. Так получилось. Чувства не выбирают. Сердцу не прикажешь. Будь выше. Не унижайся. Прими достойно.
Я посмотрела на Левана и впервые позволила себе не прятать презрение.
— Конечно. Виновата, видимо, я. За то, что мешала вашему счастью, будучи вашей женой.
Он шагнул ближе.
— Тамара…
— Не надо.
— Ты изменилась.
Я улыбнулась.
— А вы заметили? Как неожиданно. Жаль, что для этого понадобилось развестись со мной перед всем Советом.
Он сжал челюсть.
— Ты говоришь не как раньше.
«Раньше», наверное, она молчала. Раньше она ждала. Раньше она подбирала слова так, чтобы не задеть его усталость, не разозлить его род, не показаться навязчивой, жалкой, неудобной.
Раньше она умирала.
— Люди меняются, князь Арагвели, когда их ставят на колени. Иногда они встают другими.
Леван отвёл взгляд первым.
Маленькая победа. Жалкая, ненужная, но я удержалась за неё, как за перила над пропастью.
— Шавцихе опасна, — сказал он после паузы. — Я назначу охрану.
— Нет.
— Это не обсуждается.
— Тогда зачем вы пришли? Сообщить, что даже после развода будете решать, кто стоит у моих дверей?
— Я не позволю тебе умереть из упрямства.
Я медленно вдохнула.
Внутри шевельнулось письмо. Холодной бумагой у сердца.
«Леван защищает только то, что считает своим».
— Я больше не ваша, — сказала я.
Он замер.
Эти слова, кажется, попали туда, куда не смогли попасть ни мои насмешки, ни требования, ни кровь на свитке.
Впервые он выглядел не разгневанным.
Растерянным.
Будто эта простая мысль раньше не приходила ему в голову. Он мог отказаться от жены, привести другую, подписать развод, но где-то внутри всё ещё считал, что Тамара останется частью его мира. Больной, лишней, неудобной — но его.
Я подняла руку к запястью, чтобы поправить рукав, и вдруг почувствовала тяжесть.
Под кружевом, выше ожога от кольца, темнел браслет.
Я не замечала его раньше.
Тонкий, чёрный, будто сплетённый из остывшего пламени. Он плотно обхватывал руку. В центре — маленький камень, такой же красный, как тот, что треснул в брачном кольце.
Леван проследил за моим взглядом.
Его лицо изменилось.
— Не трогай.
Конечно.
После этих слов я сразу коснулась браслета.
Камень обжёг пальцы.
— Что это?
— Родовая брачная связь, — ответил он глухо. — Её нельзя снять сразу.
— Нельзя?
Я подцепила край браслета ногтем.
Леван резко шагнул ко мне.
— Тамара, не смей.
Не смей.
Эти слова окончательно решили всё.
Я дёрнула.
Боль была такой, будто с меня содрали кожу.
Перед глазами вспыхнуло белым. Я вскрикнула, но не отпустила. Браслет ожил в руке, сжался, впился в запястье, словно хотел удержаться. В воздухе запахло палёными травами и кровью.
Леван схватил меня за руку.
— Отпусти!
Не знаю, себе он говорил или мне.
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Я уже отпустила.
И рванула браслет вниз.
Он лопнул с сухим, страшным звуком.
Чёрное пламя взметнулось между нами. Леван отшатнулся, будто огонь ударил и его тоже. Я упала на колено, прижимая руку к груди.
На запястье, там, где был браслет, проступала новая метка.
Не круг. Не цепь.
Крыло.
Чёрное драконье крыло, раскрытое над тонкой линией, похожей на детскую ладонь.
Леван смотрел на знак так, будто увидел не ожог.
Приговор.
— Этого не может быть, — прошептал он.
Я подняла голову.
— Что это?
Он молчал.
И это молчание было страшнее любого ответа.
За окном вдруг ударил гром, хотя небо минуту назад было чистым. Пламя в камине потянулось ко мне, вытянулось тонкими языками, будто хотело коснуться метки.
Леван наконец произнёс:
— Шавцихе признала тебя раньше, чем ты вошла в её ворота.
А в груди, под тканью платья, письмо Тамары стало тёплым.
Словно мёртвая женщина впервые за всё это время вздохнула с облегчением.

----------

Глава 4 Шавцихе

Глава 4 Шавцихе
На рассвете за мной пришли молча.
Ни торжественного прощания, ни последнего разговора, ни хотя бы той жалкой вежливости, которой обычно прикрывают чужую жестокость. Просто дверь открылась, и на пороге появился седой управляющий в тёмном камзоле.
— Княгиня Орбелиани, карета готова.
Княгиня.
Ещё вчера это слово, наверное, было частью чужой власти. Сегодня звучало как насмешка.
Я стояла посреди комнаты в дорожном платье Тамары — тёмно-синем, почти чёрном, с высоким воротником и тугими рукавами. Служанки собирали мои вещи быстро, старательно не глядя в глаза. Платья, гребни, несколько книг, шкатулка с двойным дном, где теперь лежало письмо прежней Тамары.
Я не позволила им забрать письмо.
Оно было у меня под корсажем, у самого сердца.
«В Шавцихе дети».
Эта строка жила внутри меня всю ночь. Не давала уснуть. Не давала испугаться до конца. Потому что страх за себя — липкий, холодный, унизительный. А страх за детей, которых ты даже не видела, странным образом заставляет держать спину ровнее.
У выхода из дворца стояла карета с гербом Арагвели — чёрный дракон, сомкнувший крылья вокруг алого камня. Я остановилась перед дверцей и посмотрела на этот знак.
Ещё одна клетка, украшенная гербом.
Во дворе было сыро. Туман полз по камням, цеплялся за копыта лошадей. Слуги стояли у ступеней, стража — у ворот. Все знали, что происходит. Все видели, как из дома вывозят ненужную жену.
Левана не было.
Я сказала себе, что мне всё равно.
И почти поверила.
Но где-то глубоко, там, где ещё болела не моя память, что-то дрогнуло. Тамара, наверное, ждала бы его. Хотя бы издали. Хотя бы у окна. Хотя бы один последний взгляд — не холодный, не княжеский, человеческий.
Я подняла подбородок.
— Поехали.
Управляющий помог мне сесть. Дверца закрылась. Колёса скрипнули.
Дворец Арагвели начал отдаляться.
Высокие стены. Серебряные крыши. Башни, на которых в утреннем свете дремали каменные драконы. Там осталась чужая жизнь, чужой брак, чужая боль. И всё же, когда ворота закрылись за каретой, внутри меня что-то оборвалось так резко, будто на самом деле меня не вывезли — отрезали.
Я прижала руку к запястью.
Метка под рукавом была горячей.
Чёрное крыло и тонкая линия, похожая на детскую ладонь.
«Шавцихе признала тебя раньше, чем ты вошла в её ворота».
Слова Левана возвращались снова и снова.
А что, если это не признание?
Что, если это ловушка?
Дорога сначала шла через город. Узкие улицы просыпались: торговцы открывали лавки, женщины выливали воду на каменные ступени, дети гнались за собаками. Кто-то узнавал герб на карете и кланялся. Кто-то замечал меня за стеклом — и отворачивался слишком быстро.
Новости летят быстрее лошадей.
К полудню город остался позади.
Начались холмы, потом виноградники. Чёрные лозы тянулись по склонам, как старые пальцы. Между ними стояли каменные башенки, маленькие часовни, высохшие колодцы. Ветер пах землёй, дымом и терпким виноградным листом.
Красиво.
Так красиво, что становилось ещё больнее.
В моём мире после развода я ехала в старой маршрутке с двумя сумками у ног. За окном были серые дома, мокрый асфальт и реклама доставки пиццы. Я тогда тоже смотрела в стекло и думала: как странно, мир не рухнул. Люди идут, машины едут, кто-то покупает хлеб. А внутри тебя уже нет прежней жизни.
Теперь за окном были горы и драконьи земли.
Но чувство было тем же.
Меня выгнали.
Только теперь — в сказку, которая слишком сильно пахла смертью.
К вечеру карета начала подниматься в горы. Дорога стала хуже. Колёса проваливались в ямы, лошади фыркали, кучер всё чаще крестился странным жестом — двумя пальцами касался лба, губ и груди. Сопровождающие стражники, которых Леван всё-таки навязал мне, переговаривались тише.
Я откинула занавеску.
Впереди, за серым туманом, на уступе горы стояла крепость.
Шавцихе.
Чёрные башни поднимались из скалы, как обгоревшие кости. Стены были высокими, неровными, будто их строили не люди, а сама гора вытолкнула из себя камень и приказала ему стать домом. Над воротами висел старый герб Орбелиани — не дракон, а раскрытая женская ладонь, над которой горела звезда.
И от этой звезды у меня внезапно защипало глаза.
Не мои воспоминания.
Тамара когда-то стояла здесь ребёнком. Маленькая девочка с косой, в светлом платье, рядом женщина с тёплыми руками. Смех. Запах свежего хлеба. Солнечные пятна на камнях.
Потом воспоминание изменилось.
Та же крепость. Только ворота заколочены. Чёрные ленты на башнях. Женщина с тёплыми руками лежит на белой ткани. Кто-то шепчет: «Источник высох. Род наказан».
Я вздрогнула.
— Княгиня? — спросил управляющий напротив.
Я только сейчас вспомнила, что он ехал со мной.
— Что с источником? — спросила я.
Он побледнел.
— С каким источником?
— С тем, который высох.
Управляющий отвёл глаза.
— В Шавцихе много старых сказок.
— Я спросила не о сказках.
Он поджал губы.
— Источник Орбелиани молчит больше двадцати лет. После смерти вашей матери, княгиня.
Моей матери.
Тамариной.
Я отвернулась к окну, чтобы он не увидел моего лица.
Значит, Тамара потеряла мать. Потеряла дом. Потом мужа. Потом, возможно, саму себя.
Сколько раз можно оставаться без всего и всё ещё продолжать дышать?
Карета остановилась у ворот.
Никто не вышел навстречу.
Только ветер.
Он выл в щелях башен, будто крепость дышала сквозь сломанные зубы. Стражники переглянулись. Один из них спрыгнул с коня, подошёл к воротам и ударил кулаком по чёрному дереву.
— Открывайте именем князя Арагвели!
Ничего.
Он ударил снова.
— Открывайте!
Ворота скрипнули сами.
Медленно. Тяжело. Без человеческой руки.
Стражник отшатнулся.
Кучер выругался шёпотом.
А я почувствовала, как метка на запястье нагрелась почти до боли.
Не приглашение.
Проверка.
Я вышла из кареты сама, не дожидаясь поданной руки. Ноги затекли после долгой дороги, подол цеплялся за камни. Но я пошла вперёд.
— Княгиня, — управляющий схватил меня за рукав. — Позвольте сначала осмотреть…
Я посмотрела на его пальцы.
Он тут же отпустил.
Вот так. Хорошо. Учимся.
Я переступила порог ворот.
И крепость вздохнула.
Я клянусь — вздохнула.
Где-то глубоко под землёй прошёл низкий гул. Пыль посыпалась с арки. В окнах без стёкол мелькнул синий огонёк и исчез. Стены, чёрные и мёртвые снаружи, внутри оказались испещрены тонкими прожилками, похожими на высохшие вены.
Шавцихе смотрела на меня.
Не глазами.
Камнем. Воздухом. Тишиной.
Я остановилась посреди двора.
— Я пришла, — сказала я тихо.
Стражники за спиной нервно зашевелились. Управляющий пробормотал что-то о сумасшествии.
А крепость ответила.
Двери главного дома распахнулись.
Одна створка сорвалась с нижней петли и ударилась о стену. Изнутри вырвался запах пыли, сырости, старого дерева и трав. Не мёртвый запах. Заброшенный, да. Но под ним было что-то живое. Тёплое. Как дыхание человека, который слишком долго притворялся трупом.
На пороге стояла старуха.
Маленькая, сухая, в тёмном платье и сером платке. Лицо — в глубоких морщинах, глаза — чёрные, острые. В руках она держала тяжёлую связку ключей, хотя двери, кажется, открывались без неё.
— Долго же ты добиралась, девочка, — сказала она.
Управляющий возмутился:
— Перед вами княгиня Орбелиани!
Старуха даже не посмотрела на него.
— Передо мной та, кого дом впустил. Остальные могут постоять снаружи.
Я вдруг поняла.
— Марта?
Её лицо дрогнуло.
— Значит, письмо нашла.
Я кивнула.
И в этот момент всё стало слишком настоящим.
Не бред. Не сон. Не последняя вспышка умирающего сознания.
Марта. Шавцихе. Письмо. Дети.
Я сжала руки.
— Они живы?
Старуха бросила быстрый взгляд на стражников и управляющего.
— Стены здесь тонкие только для тех, кого дом любит, княгиня. Для остальных они слишком хорошо слышат.
Я поняла.
— Мои вещи занести в дом, — приказала я, не оборачиваясь. — Стража может возвращаться.
Управляющий побагровел.
— Князь Леван велел оставить охрану.
— А я велю возвращаться.
— Но…
Я повернулась к нему.
Не знаю, что было в моём лице. Наверное, усталость. Злость. Страх, затвердевший до камня. Но он замолчал.
— Передайте князю Арагвели, — сказала я, — что в доме, который он отдал бывшей жене, его приказы больше не живут.
Марта хмыкнула.
Стражники переглянулись. Им очень хотелось спорить, но ещё сильнее — уехать до темноты. Это было видно по глазам. Шавцихе пугала их больше, чем гнев Левана.
Через полчаса двор опустел.
Карета уехала. Стражники исчезли за воротами. Управляющий последним сел в седло, бросив на меня взгляд, в котором было и осуждение, и облегчение.
Когда ворота закрылись за ними сами, громко, окончательно, у меня внутри что-то сжалось.
Я осталась.
В проклятой крепости.
С сумками, письмом мёртвой женщины, меткой на руке и старухой, которую все считали сумасшедшей.
— Ну что, — сказала Марта. — Добро пожаловать домой.
Я хотела ответить, что это не мой дом.
Но стены тихо зашептали.
Сначала я решила, что это ветер. Потом различила слова. Чужой язык — резкий, древний, полный шороха камней и треска огня. Я не знала его. И всё равно понимала.
«Вернулась».
У меня пересохло во рту.
— Что они говорят?
Марта посмотрела на стены.
— Если слышишь — сама знаешь.
— Я не Тамара.
Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить.
Старуха долго смотрела на меня. Очень долго.
Потом подошла ближе и неожиданно взяла моё лицо в ладони. Её пальцы были сухими, тёплыми, пахли полынью.
— Тамара умерла бы молча, — сказала она тихо. — А ты приехала с огнём в крови. Дом редко ошибается, девочка. Люди — да. Драконы — постоянно. Дом — почти никогда.
У меня задрожали губы.
— Я не знаю, что делать.
— Знаешь. Просто пока боишься.
— Я даже не понимаю, где я.
— В месте, где тебя не выбросили, а ждали.
Эти слова ударили больнее, чем все оскорбления Совета.
Потому что я не была готова к доброте.
К грубости — да. К предательству — да. К опасности — уже почти да.
Но не к тому, что старая незнакомая женщина в проклятой крепости посмотрит на меня так, будто я не ошибка, не чужая душа, не лишняя жена, а кто-то, кому можно открыть дверь.
Я отвернулась.
— Покажи мне дом.
Марта не стала делать вид, что не заметила моих слёз.
И за это я была ей благодарна.
Шавцихе внутри была огромной. Слишком огромной для двух женщин. Широкие коридоры, потрескавшиеся фрески, лестницы, уходящие туда, где не должно было быть этажей. В некоторых комнатах мебель была накрыта белыми полотнами. В других стояли пустые детские кровати. Я задержалась возле одной из них, но Марта мягко коснулась моего локтя.
— Не сейчас.
— Там были дети?
— Здесь много чего было.
— Марта.
Старуха вздохнула.
— Здесь был род. Шумный, гордый, дурной до безобразия. Женщины Орбелиани рожали не только детей, но и клятвы. Мужчины чаще всего их нарушали.
Я почти улыбнулась.
— Звучит знакомо.
— Все родовые истории похожи, если снять с них гербы.
Мы прошли мимо зала с высохшим фонтаном. В центре чаши лежали серые листья, хотя деревьев рядом не было. На стене над фонтаном была высечена та же ладонь со звездой.
Метка на запястье снова кольнула.
— Это источник?
Марта помрачнела.
— То, что от него осталось.
Я подошла ближе. Каменная чаша была холодной. Пустой. Но когда я наклонилась, на самом дне мелькнуло отражение.
Не моё.
Детские глаза.
Я резко отшатнулась.
— Там кто-то есть.
— Не смотри долго, — сказала Марта. — Дом показывает не только то, что есть. Иногда то, чего боится.
— Дети в безопасности?
Марта молчала слишком долго.
— Насколько возможно в доме, который ищет Совет.
— То есть нет.
— То есть они живы.
Вечер окончательно опустился на Шавцихе. Марта отвела меня в комнату на втором этаже. Не роскошную — простую, с камином, тяжёлой кроватью, старым сундуком и окном на горы. На столе уже стоял ужин: хлеб, сыр, миска горячей похлёбки.
— Ешь.
— Я не голодна.
— Все, кто говорит так после дороги, потом падают в обморок в самый неподходящий момент. Ешь.
Я послушалась.
И только когда первая ложка горячей похлёбки обожгла язык, поняла, что не ела почти сутки.
Марта сидела напротив и вязала что-то серое, похожее на детский шарф.
— Леван знает? — спросила я.
— О чём?
— О детях.
Спицы замерли.
— Если бы знал, здесь уже стояли бы его люди. Или люди Совета. Иногда разница только в гербе на плаще.
— Тамара хотела ему сказать.
— Тамара много чего хотела. Хотеть — не значит успеть.
— Она боялась его?
Марта подняла глаза.
— Она боялась, что он не поверит.
Почему-то это оказалось ещё хуже.
Я отодвинула миску.
За стеной что-то скрипнуло.
— Это дом? — спросила я.
— Дом.
Скрип повторился.
Потом — тихий звук.
Всхлип.
Я застыла.
Марта тоже.
Её лицо стало каменным.
— Тебе нужно спать.
— Это ребёнок.
— Тебе показалось.
За стеной снова заплакали.
Тихо, сдавленно, так плачут дети, которые уже знают: если плакать громко, придут плохие взрослые.
Я поднялась.
— Где они?
Марта встала передо мной.
— Не сейчас.
— Где они?
— Они не готовы.
— К чему? Ко мне?
— К любой взрослой женщине, которая может привести за собой смерть.
Слова были жестокими. Но честными.
Я посмотрела на закрытую дверь. Плач стал тише, будто ребёнок зажал рот ладонью.
И во мне что-то оборвалось.
Я больше не была женщиной из маршрутки, которая везёт две сумки после развода. Не была Тамарой, молча умирающей в золотой клетке. Не была княгиней, изгнанной в проклятую крепость.
Я была просто взрослым человеком, который слышит, как за стеной плачет ребёнок.
— Марта, — сказала я. — Я не знаю, как быть хозяйкой крепости. Не знаю, как быть княгиней. Не знаю, как управлять магией. Но я знаю одно: если ребёнок плачет за стеной, я не лягу спать.
Старуха закрыла глаза.
На её лице отразилась такая усталость, будто она держала этот дом на плечах много лет.
Потом Марта вытащила из кармана ключ.
— Дом уже решил, — прошептала она. — Я просто надеялась, что у нас будет ещё одна ночь.
— Для чего?
— Чтобы подготовить их к тебе. И тебя — к ним.
Она подошла к книжному шкафу, стоявшему у дальней стены. Провела пальцами по корешкам старых книг, нажала на один — с пустой обложкой, без названия.
Шкаф дрогнул.
Каменная стена за ним разошлась узкой тёмной щелью.
Изнутри пахнуло холодом, пеплом и детским страхом.
Плач оборвался.
Я взяла свечу.
Марта коснулась моей руки.
— Не делай резких движений. Не повышай голос. И что бы ни случилось — не смотри Темуру прямо в глаза, если он начнёт шипеть.
— Шипеть?
Ответ пришёл раньше, чем она успела сказать.
Из темноты вспыхнули два жёлтых глаза.
Потом ещё одни — серые, огромные.
И ниже, у самого пола, что-то маленькое, покрытое тёмной чешуёй, судорожно втянуло воздух.
Я сделала шаг внутрь.
Комната была круглой, низкой, освещённой синими линиями защитного круга на полу. Внутри круга сидели трое детей.
Мальчик лет двенадцати поднялся первым. Худой, с растрёпанными тёмными волосами, босой, в старой рубашке. Его пальцы были сжаты, ногти чуть удлинились, стали похожи на когти. На скулах проступила чешуя.
— Уходи, — сказал он.
Голос был хриплым. Злым. Испуганным.
За его спиной девочка лет девяти прижимала к груди тряпичную куклу. Она смотрела на меня так, будто видела не лицо, а всё, что под ним.
А у её ног дрожал маленький драконёнок.
Не игрушечный. Не сказочный.
Настоящий.
С тонкими крыльями, прижатыми к бокам, с мокрыми от слёз глазами.
Лука.
Я поняла это сразу.
Сердце болезненно сжалось.
— Я не причиню вам вреда, — сказала я тихо.
Мальчик оскалился.
— Все так говорят.
— Темур, — прошептала Марта.
— Молчи! — он не обернулся. — Ты привела её!
Я опустилась на корточки, хотя Марта резко втянула воздух. Хотела быть ниже. Не нависать. Не быть ещё одной взрослой тенью над их головами.
— Меня зовут…
Я замолчала.
Арина? Тамара?
Кто я для них?
Девочка с куклой вдруг сказала:
— Ты не она.
Марта побледнела.
Темур замер.
Я медленно повернула голову к девочке.
— Что?
Она смотрела прямо в меня. Спокойно. Страшно спокойно.
— Ты не та, которая плакала у двери. Но дом тебя пустил.
У меня похолодели руки.
Темур сделал шаг вперёд.
— Не подходи.
— Я и не подхожу.
— Ты отдашь нас Совету?
— Нет.
— Лжёшь.
— Нет.
— Все взрослые лгут!
Он поднял руку.
Пламя родилось у него на ладони мгновенно — синее, злое, живое. Не как огонь в камине. Это было нечто другое. Магия, страх и ярость, сжатые в детской руке.
Марта вскрикнула:
— Темур, не надо!
Но он уже ударил.
Огонь сорвался с его ладони и полетел прямо мне в лицо.

----------

Глава 5 Дети, которых спрятала Тамара

Глава 5 Дети, которых спрятала Тамара
Огонь летел мне в лицо.
Синий, злой, живой.
Я успела увидеть, как он отразился в глазах Марты. Успела услышать, как маленький драконёнок под столом тонко пискнул. Успела подумать — странно спокойно, почти устало: вот и всё. Пережила развод, Совет, чужое тело, проклятую крепость, чтобы погибнуть от руки испуганного мальчишки.
Но тело не отступило.
Не знаю, почему.
Может, потому что я слишком устала убегать. Может, потому что в глазах Темура было не желание убить — страх. Обычный, детский, загнанный в угол страх, которому кто-то дал огонь и сказал: защищайся, иначе тебя заберут.
Я подняла руку.
Не как маг. Не как княгиня. Не как женщина, знающая, что делает.
Просто закрылась ладонью.
Метка на запястье вспыхнула.
Боль прорезала руку до самого плеча. Чёрное крыло на коже будто раскрылось, ожило, и синие языки пламени не ударили в лицо — остановились в ладони, завертелись, зашипели, как зверь, наткнувшийся на клетку.
Я ахнула.
Огонь был горячим и ледяным одновременно. Он не жёг кожу, но забирался под неё, в кости, в память, туда, где жили все мои прежние страхи. Я почувствовала боль Темура. Не мысли — именно боль. Тесная клетка. Мужские голоса. Запах железа. Чья-то рука на затылке, прижимающая лицо к камню. Слова: «Дефектный. Опасный. Исправить или уничтожить».
Я вскрикнула и сжала пальцы.
Пламя погасло.
В комнате стало темно.
Только защитный круг на полу ещё светился синими линиями, дрожащими, как вены под тонкой кожей.
Темур смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Он сам, кажется, не ожидал, что огонь остановится. Его рука всё ещё была вытянута, пальцы дрожали, на скулах серебрилась чешуя.
— Ты… — выдохнул он. — Ты не сгорела.
Я медленно опустила руку.
Ладонь была цела. Но метка горела так, будто под кожу положили раскалённый уголь.
— Не в этот раз, — сказала я хрипло.
Марта шагнула ко мне.
— Княгиня…
— Не подходи, — резко бросил Темур.
Старуха замерла.
Я подняла вторую руку, останавливая её.
— Всё хорошо.
— Ничего не хорошо, — прошипел мальчик.
И в этом шипении было больше отчаяния, чем злости.
Он стоял перед Мариам и Лукой, как маленький солдат перед разрушенной крепостью. Худой, босой, с обожжёнными рукавами, с глазами ребёнка, которому слишком рано объяснили, что мир взрослых не защищает — он забирает.
— Ты пришла за нами, — сказал он. — Как они.
— Нет.
— Все говорят «нет».
— Я знаю.
Он моргнул.
Я опустилась ниже, почти на пол, чтобы быть с ним на одном уровне. Колени заболели от камня, но я не пошевелилась.
— Я тоже слышала это слово от людей, которые потом делали больно.
Темур недоверчиво сузил глаза.
— Ты княгиня.
— Сегодня утром меня вывезли из дома, потому что мой муж решил, что другая женщина нужнее его роду.
Марта тихо втянула воздух, будто я сказала лишнее.
Но дети замерли.
Мариам, до этого молчавшая за спиной Темура, чуть наклонила голову. Её глаза были серыми, огромными, слишком взрослыми. В таких глазах у детей обычно живёт не мудрость, а пережитое горе.
— Он выбросил тебя? — спросила она.
Вопрос был простым.
И от этой простоты внутри что-то треснуло.
Я могла бы поправить: развёлся, расторг союз, отправил в родовую крепость. Можно было подобрать красивое слово, как взрослые всегда подбирают красивые слова для некрасивых поступков.
Но я сказала правду:
— Да.
Мариам посмотрела на Темура.
— Дом говорил.
— Дом много говорит, — огрызнулся он. — Не всему надо верить.
— Он сказал: придёт выброшенная.
У меня похолодело в груди.
Марта перекрестилась своим странным жестом.
— Мариам…
Девочка не отвела взгляда.
— Ты не Тамара.
В комнате стало так тихо, что я услышала, как маленький Лука под столом втянул носом воздух.
Темур резко повернулся к ней:
— Молчи!
— Она не Тамара, — повторила Мариам. — У Тамары душа была как свечка за мокрым стеклом. А у неё… как дверь, которую выбили ногой.
Я не знала, плакать или смеяться.
Наверное, это было самое точное описание меня за всю мою жизнь.
— Мариам видит то, что другие не видят, — сказала Марта тихо. — Иногда лучше, чем надо.
Темур снова посмотрел на меня. Теперь в его взгляде было не только недоверие. Там появился вопрос. Опасный, хрупкий.
— Если ты не она, тогда кто?
Я открыла рот.
И не смогла ответить.
Кто я?
Арина, умершая под дождём в другом мире? Тамара Орбелиани, чьё тело теперь дышит моими лёгкими? Чужая женщина, которой мёртвая княгиня оставила детей и проклятую крепость? Ошибка источника? Или его последняя попытка?
— Я не знаю, — сказала честно.
Темур фыркнул.
— Удобно.
— Зато правда.
Он не нашёлся, что ответить.
Маленький драконёнок под столом шевельнулся. Чешуя у него была тёмная, почти чёрная, но на кончиках крыльев мерцали серебристые пятнышки. Он был размером с крупную собаку, только слишком худой, с тонкой шеей, большими глазами и дрожащими лапами.
— Лука? — тихо позвала я.
Драконёнок вздрогнул так, будто имя ударило его.
Темур сразу шагнул боком, закрывая его собой.
— Не смей.
— Я просто позвала.
— Не смей говорить его имя так, будто имеешь право.
Я кивнула.
— Хорошо. Не буду.
Он снова растерялся.
Кажется, взрослые редко соглашались с ним сразу.
Марта осторожно подошла к стене и зажгла маленький светильник. Тёплый жёлтый свет разлился по комнате, и она стала меньше походить на темницу. Хотя, если честно, темницей и была.
Круг на полу. Три тонких матраса. Сундук с детской одеждой. Полка с деревянными фигурками. Миска с недоеденной кашей. Кувшин воды.
Я посмотрела на Марту.
— Они живут здесь?
Старуха отвела глаза.
— Здесь их не слышит внешний двор.
— Они живут здесь? — повторила я.
Марта сжала губы.
— Пока это было безопаснее всего.
Внутри меня поднялась злость.
Не на неё. Не совсем.
На мир, где безопасность для детей выглядела как круг на каменном полу и тайная комната за шкафом.
— Что с ними сделал Совет?
Темур оскалился.
— Ничего. Мы сбежали раньше.
— Темур, — прошептала Мариам.
Он резко обернулся.
— Что? Она всё равно узнает. Все хотят знать, что с нами не так.
Я не стала говорить, что с ними всё так. Такие фразы иногда ранят сильнее. Потому что ребёнок, которому много раз объяснили его неправильность, не поверит красивому утешению с первого раза.
— Я хочу знать, от кого вас защищала Тамара, — сказала я. — Это другое.
Темур долго смотрел на меня.
Потом медленно опустил руку. Чешуя на его скулах стала бледнее.
— Они называли это исправлением, — сказал он. — Если дракон не обращается правильно, его нужно исправить. Если видит мёртвых — очистить. Если огонь не слушается — подавить. Если кровь не та — проверить.
Последнее слово он произнёс почти шёпотом.
Марта закрыла глаза.
Я почувствовала, как у меня холодеют пальцы.
— Проверить как?
Темур усмехнулся. Криво, зло, не по-детски.
— Ножами. Камнями. Песнями, от которых кровь идёт из носа. Вопросами. Всегда одними и теми же: кто твой отец? кто твоя мать? что ты слышишь во сне? почему источник реагирует на тебя?
Мариам обняла куклу крепче.
— Они спрашивали у Луки, — сказала она. — А он не умеет говорить.
Маленький драконёнок тихо заскулил.
И вдруг я уже не могла сидеть на месте.
Я поднялась. Темур тут же напрягся, но я не пошла к ним. Подошла к стене. Уперлась ладонью в холодный камень.
— Слышишь? — спросила я крепость.
Марта резко подняла голову.
Я не знала, к кому обращаюсь. К дому? К источнику? К мёртвой Тамаре? К самой себе?
— Если ты правда меня впустила, — сказала я тихо, — значит, теперь слушай. Эти дети больше не будут жить за стеной, как преступники.
Шавцихе ответила не сразу.
Сначала где-то далеко скрипнула балка. Потом в коридоре глухо ударила дверь. Потом защитный круг на полу дрогнул.
Марта побледнела.
— Княгиня, осторожнее.
— Я сказала, — повторила я, чувствуя, как метка на руке снова нагревается, — не будут.
Синие линии круга вспыхнули.
Темур вскрикнул:
— Не трогай!
Он бросился к Луке, Мариам зажмурилась.
Я тоже испугалась. Господи, я понятия не имела, что делаю. Не знала ни одного заклинания, ни одного правила. В моём мире я умела оплачивать счета, искать скидки в супермаркете и молчать, когда больно. Всё. Этого явно было мало, чтобы спорить с магической крепостью.
Но круг не сжался.
Он раскрылся.
Одна линия за другой погасли, будто кто-то снимал с пола невидимые замки. В воздухе запахло дождём и пылью. Стена за моей спиной стала тёплой.
Марта прошептала:
— Дом принял приказ.
Темур смотрел на пол так, словно не понимал, почему небо не рухнуло.
— Мы… можем выйти?
Голос у него сорвался.
Вот теперь мне захотелось плакать.
Я вспомнила себя в день, когда наконец вынесла последний пакет из квартиры бывшего мужа. Как стояла в подъезде и не могла поверить, что могу пойти куда угодно. Что никто не спросит, почему я задержалась. Никто не скажет, что я мешаю. Свобода иногда сначала похожа не на радость, а на пустоту под ногами.
— Можете, — сказала я. — Но если пока страшно, можно не сразу.
Темур сглотнул.
Мариам поднялась первой. Сделала один маленький шаг за линию круга. Потом второй.
Ничего не случилось.
Она повернулась к Луке.
— Видишь? Дом не сердится.
Драконёнок дрожал. Он смотрел то на меня, то на погасший круг, то на Темура.
Темур сел рядом с ним на корточки.
— Не надо, если не хочешь.
Лука сделал шаг.
Потом ещё один.
Его коготки тихо цокнули по камню за пределами круга.
И вдруг он рванулся не к Марте. Не к Темуру. Не к Мариам.
Ко мне.
Я не успела даже вдохнуть, как маленькое горячее тело врезалось в мои колени. Лука ткнулся мордой мне в ладонь и замер, будто сам испугался того, что сделал.
Я не двигалась.
Только очень осторожно опустила руку ему на голову.
Чешуя оказалась не холодной, как я думала, а тёплой, бархатистой у основания маленьких рожек.
Лука зажмурился.
Из его груди вырвался тихий звук — не рычание, не плач. Что-то похожее на сломанное мурлыканье.
И всё.
Я пропала.
Можно было сколько угодно убеждать себя, что это не моя жизнь. Не мой мир. Не мои дети. Не моя война.
Но маленький драконёнок стоял у моих колен, дрожал от страха и доверял мне больше, чем я заслужила.
Как после этого уйти?
Темур смотрел на нас так, будто я совершила нечто невозможное. В его глазах была злость, ревность, облегчение и ещё что-то — почти мольба.
— Если ты его обидишь, — сказал он глухо, — я тебя убью.
Я кивнула.
— Справедливо.
Марта отвернулась к стене, но я всё равно увидела, как она вытерла глаза краем платка.
Позже мы вывели детей в кухню.
Это заняло почти час. Мариам шла тихо, касаясь пальцами стен, будто здоровалась с ними. Темур держался позади, проверяя каждый угол. Лука сначала пытался идти на лапах, потом устал, и мне пришлось сесть прямо на ступеньку, чтобы он положил голову мне на колени.
— Он не всегда такой маленький, — сказал Темур, будто оправдываясь. — Просто сил мало.
— Я не считаю его маленьким, — ответила я.
— Все считают.
— Я не все.
Он фыркнул, но уже без прежней ненависти.
На кухне Марта поставила на стол хлеб, сыр, мёд, горячее молоко и тушёное мясо. Дети ели сначала настороженно, потом жадно. Лука не мог держать ложку, и Мариам кормила его кусочками хлеба, макая их в подливку. Темур делал вид, что не голоден, но съел больше всех.
Я смотрела на них и чувствовала, как во мне растёт что-то незнакомое.
Не любовь ещё. Нет.
Ответственность.
Тяжёлая, страшная, почти невыносимая.
Я могла умереть здесь. Могла не справиться. Могла оказаться слабее Совета, Левана, Кетеван, всей этой драконьей системы, которая перемалывала женщин и детей так же спокойно, как мельница зерно.
Но теперь я хотя бы знала, за что стою.
Марта села рядом, когда дети начали клевать носом.
— Тамара привезла их по одному, — сказала она тихо. — Темура ночью, в телеге с капустой. Мариам — под видом больной племянницы служанки. Луку… Луку принесла сама. В плаще. Весь плащ был в крови.
Я медленно повернула к ней голову.
— В чьей крови?
Марта долго молчала.
— Не сегодня, девочка.
Я хотела возразить, но в этот момент Шавцихе содрогнулась.
Не сильно.
Но все почувствовали.
Темур вскочил. Лука проснулся и заскулил. Мариам уронила куклу.
— Что это? — спросила я.
Марта уже шла к двери.
— Ворота.
Мы выбежали во двор.
Ночь была чёрной, безлунной. Ветер бил в лицо ледяной ладонью. Башни Шавцихе стояли неподвижно, но мне казалось, что вся крепость напряглась, как зверь, почуявший охотников.
На воротах светилась надпись.
Не краской.
Кровью.
Свежей, тёмной, медленно стекающей по чёрному дереву.
«ВЕРНИТЕ ДРАКОНЯТ СОВЕТУ».
Темур издал короткий звериный звук.
Мариам прижала ладони к ушам.
Лука спрятался за мою юбку.
А я смотрела на кровавые буквы и чувствовала, как страх внутри меня превращается в нечто другое.
Холодное.
Твёрдое.
Острое.
Я шагнула вперёд, закрывая собой детей.
— Поздно, — сказала я в темноту за воротами. — Они уже дома.

----------

Глава 6 Черный дракон над горами

Глава 6 Черный дракон над горами
Кровь на воротах не стекала.
Она жила.
Медленно, вязко, тёмно блестела в свете факела и складывалась в буквы так ровно, будто их выводила не рука, а сама ненависть.
«ВЕРНИТЕ ДРАКОНЯТ СОВЕТУ».
Я стояла перед воротами Шавцихе и чувствовала, как маленькие коготки Луки цепляются за мою юбку. За спиной тяжело дышал Темур. Мариам молчала — и это пугало сильнее всего. Дети, которые видят слишком много, редко кричат первыми.
Марта держала факел. Огонь дрожал, хотя ветра почти не было.
— Они близко, — сказала она.
— Кто?
Старуха посмотрела на чёрные створки ворот.
— Те, кто не любит ждать ответа.
Я медленно повернулась к детям.
— В дом.
Темур вскинул подбородок.
— Я останусь.
— Нет.
— Я умею драться.
— Ты ребёнок.
Это слово ударило его больнее пощёчины. Он побледнел, потом оскалился.
— Я не ребёнок.
Я сделала шаг к нему и опустилась на корточки, чтобы смотреть не сверху.
— Ты ребёнок, Темур. И это не оскорбление. Это то, что у тебя украли. Но пока я стою здесь, я не позволю тебе платить взрослую цену за чужую мерзость.
Он открыл рот — и не нашёлся, что сказать.
В его глазах мелькнуло нечто такое, от чего у меня сжалось горло. Недоверие. Желание поверить. Страх, что если поверит — потом будет больнее.
Мариам подошла тихо, положила ладонь ему на локоть.
— Дом сердится, — прошептала она.
Как будто подтверждая её слова, Шавцихе низко загудела. Где-то в глубине крепости хлопнула дверь. Потом ещё одна. Потом десятки замков одновременно щёлкнули в стенах, будто старый дом просыпался и проверял зубы.
Я поднялась.
— Марта, уведи их.
— А ты?
— Я должна понять, что происходит.
Марта хотела возразить, но лишь сжала губы. Старая женщина уже слишком давно жила рядом с опасностью, чтобы тратить время на пустые споры.
— В западную кухню, — сказала она детям. — Через нижний ход.
— Нет! — Темур рванулся вперёд. — Я не спрячусь опять в стенах!
— Спрячешься, — отрезала Марта. — Потому что мёртвый храбрец не защитит ни Мариам, ни Луку.
Он вздрогнул.
Лука тихо заскулил у моей юбки.
Я присела и осторожно коснулась его головы. Маленькая чешуя была горячей.
— Иди с Мартой. Пожалуйста.
Не приказ. Просьба.
Лука поднял на меня мокрые глаза. Потом, дрожа, отступил к Мариам.
Темур задержался последним.
— Если ты нас отдашь…
— Я уже сказала: нет.
— Все говорят.
— А я повторю столько раз, сколько понадобится, пока ты не начнёшь верить.
Он отвернулся первым.
Марта увела детей в темноту коридора. Я слышала их шаги ещё несколько секунд, потом дом будто проглотил звуки.
Во дворе остались только я и ворота с кровавой надписью.
И Шавцихе.
— Ну что, — прошептала я, чувствуя себя полной идиоткой, потому что разговаривала с камнями. — Ты ведь не просто так открыла мне двери. Поможешь?
Стены молчали.
— Прекрасно. Значит, как обычно: сначала вы все признаёте женщину хозяйкой, а потом оставляете разбираться самой.
Где-то над головой посыпалась пыль.
Мне показалось, дом фыркнул.
Я почти улыбнулась.
И в этот момент за воротами раздался первый удар.
Тяжёлый.
Глухой.
Так стучат не кулаком. Тараном.
Дерево вздрогнуло. Кровавые буквы засияли ярче.
Сердце подскочило к горлу.
Второй удар.
На этот раз где-то в верхней части ворот треснула старая балка.
Я бросилась к дому.
— Марта!
Но крепость уже отвечала.
Ставни захлопнулись сами. Окна, где ещё недавно горели слабые огоньки, потемнели. По двору пробежал синий свет — тонкими линиями, как сеть трещин под каменной кожей. Ворота окутались дымной тенью.
Третий удар.
Тень дрогнула, но удержалась.
Я влетела в главный зал. Факелы на стенах зажглись без руки. Лестница впереди вдруг сместилась — я видела это собственными глазами: каменные ступени, ведущие на второй этаж, бесшумно повернулись, закрывая один проход и открывая другой.
— Что ты делаешь? — выдохнула я.
Дом зашептал.
Слова накладывались друг на друга, как голоса в толпе.
«Прячь. Запирай. Не отдавай. Кровь пришла за кровью».
— Где дети?
Ответ пришёл не звуком. Ощущением.
Западное крыло. Внизу. За кухней. Сердце дома.
Я не знала, откуда это поняла. Просто ноги сами понесли туда.
За спиной снова грохнуло.
Потом — треск.
Ворота не выдержали.
Шавцихе вскрикнула.
Не по-человечески. Камнем. Железом. Сотней старых дверей. Факелы вспыхнули синим, и по коридору покатился ветер, пахнущий пеплом.
Я остановилась у поворота.
В главный двор вошли люди.
Их было не меньше десяти. Может, больше. Тёмные плащи. Маски без лиц — гладкие, костяные, с узкими прорезями для глаз. В руках — короткие клинки, на которых горели серые руны.
Один из них поднял ладонь.
— Дом признал новую хозяйку, — сказал он. Голос был приглушён маской. — Значит, дети здесь.
Меня заметили.
Все сразу.
Тишина между нами стала такой плотной, что её можно было резать.
— Княгиня Орбелиани, — сказал тот, что стоял впереди. — Совет требует вернуть принадлежащее ему имущество.
Имущество.
Я вдруг перестала бояться.
Не совсем. Страх никуда не ушёл. Он просто стал ниже, под ногами, как холодная вода в подвале. А сверху поднялось другое.
Ярость.
— Дети не имущество.
Человек в маске чуть наклонил голову.
— Драконята с повреждённой кровью находятся под юрисдикцией Совета.
— А женщины с повреждённой жизнью под чьей юрисдикцией? Или нас тоже удобно списывать в имущество?
Он сделал шаг.
— Нам нужны дети. И дневники Тамары Орбелиани.
Дневники.
Значит, они знали.
Значит, письмо было только частью. Где-то в Шавцихе оставались записи прежней Тамары, доказательства, тайны. И эти люди пришли не просто за детьми. Они пришли стереть всё, что мёртвая женщина успела спрятать.
— Уходите, — сказала я.
Один из нападавших рассмеялся.
Коротко. Без радости.
— Она правда думает, что стала хозяйкой.
Главный поднял руку, останавливая его.
— Последний раз. Дети и бумаги. Добровольно. Тогда вы останетесь живы.
Я посмотрела на его маску.
И вспомнила Левана. Совет. Кетеван. Слова «тебе дадут золото». «Ты не выживешь там одна». «Княгини обычно не спорят». Сколько раз мне уже предлагали остаться живой в обмен на то, чтобы я отдала себя по частям?
Сначала голос.
Потом дом.
Теперь детей.
— Нет.
Он вздохнул.
— Жаль.
И дом взорвался движением.
Первый нападавший бросился ко мне. Я отшатнулась, но пол под его ногами внезапно ушёл вниз. Не рухнул — открылся, как пасть. Мужчина провалился по пояс, вскрикнул, и каменные плиты сомкнулись вокруг него, удерживая.
Второго ударила дверь. Тяжёлая дубовая створка сорвалась с петель и с такой силой впечатала его в стену, что маска треснула.
Третий попытался проскочить по лестнице — но ступени повернулись, сбросили его обратно во двор.
Шавцихе защищалась.
Живо.
Я стояла посреди хаоса и чувствовала каждое движение дома так, будто это мои собственные мышцы. Вот коридор сужается. Вот ставни закрывают окна в детской кухне. Вот старая кладовая прячет ход. Вот в подвале просыпается холодный источник, сухой, но всё ещё помнящий воду.
Метка на запястье горела.
— Госпожа! — крикнула Марта откуда-то из глубины дома.
Я бросилась на голос.
Не успела.
Один из людей в маске оказался быстрее остальных. Он не стал бороться с дверями и лестницами. Он достал из-за пазухи маленький серый камень, сжал в ладони — и стены вокруг него замолчали.
Дом ослеп.
Коридор впереди распахнулся.
Тот самый, который вёл к западной кухне.
— Нет!
Я побежала.
Платье путалось в ногах. Воздух резал горло. Где-то рядом кричали. Шавцихе снова пыталась закрыть проход, но серый камень в руке нападавшего гасил её магию, как мокрая тряпка гасит огонь.
Я почти догнала его у кухонной двери.
Почти.
Он обернулся и ударил меня руной.
Никакого клинка. Просто знак в воздухе — резкий, серый, как трещина. Меня отбросило к стене. Спина ударилась о камень, из лёгких выбило воздух.
Я сползла на пол.
Перед глазами поплыли искры.
В кухне закричала Мариам.
Этот крик вытащил меня обратно в тело.
Я поднялась на четвереньки. Потом на ноги. Мир качнулся, но устоял.
Внутри кухни Марта стояла с тяжёлым ножом в руках перед детьми. Темур держал ладони поднятыми, на пальцах плясал синий огонь, но он дрожал. Лука забился под лавку. Мариам прижимала к себе куклу и смотрела не на нападавшего — куда-то за его плечо.
— Не надо, — сказала она тихо. — За вами стоит мёртвый.
Человек в маске замер на долю секунды.
Темур ударил огнём.
Пламя попало ему в плечо, но не остановило. Плащ вспыхнул и тут же погас — руны на ткани впитали огонь.
— Дефектный, — сказал нападавший почти с брезгливостью. — Но сильный.
Он двинулся к Темуру.
Я влетела в кухню и встала между ними.
Не красиво. Не героически. Просто бросилась, едва не упав, и закрыла мальчика собой.
— Отойди, женщина.
— Нет.
— Ты даже не знаешь, кого защищаешь.
Я усмехнулась, хотя губа, кажется, была разбита.
— Обычно это говорят те, кто хочет забрать ребёнка в мешке.
Он поднял руку с серым камнем.
Марта крикнула:
— Княгиня!
Я не знала, что делать.
Совсем.
Ни заклинания. Ни оружия. Ни плана. Только дети за спиной. Только дом, который задыхался под чужой магией. Только письмо Тамары у сердца и метка на руке, пульсирующая болью.
«Не отдавай его. Что бы тебе ни сказали. Кто бы ни просил».
Я протянула руку к серому камню.
Нападавший рассмеялся.
— Глупая.
Наверное.
Но я уже столько раз была разумной. Удобной. Осторожной. В прошлой жизни я выбирала безопасные слова, безопасные решения, безопасную боль. И всё равно потеряла всё.
Так зачем теперь осторожность?
Я схватила камень голой рукой.
Боль была чудовищной.
Камень закричал.
И я тоже.
Он впился в ладонь холодом, вывернул магию дома наизнанку, показал мне сотни дверей, запертых изнутри, детские руки на камне, голос Тамары: «Ещё немного, Марта, я успею». Потом другой голос — Кетеван? Нет. Мужской. Старый. «Дети должны вернуться в источник».
Я стиснула зубы.
— Шавцихе, — прошептала я. — Дыши.
Метка вспыхнула чёрным.
Серый камень треснул.
Дом взревел.
Плиты под ногами нападавшего поднялись, стены кухни словно шагнули внутрь, лавки с грохотом полетели в воздух. Мужчину в маске швырнуло назад так, что он пробил дверь и исчез в коридоре.
Я упала на колени.
Ладонь была чёрной от ожога. Но серый камень рассыпался пеплом между пальцами.
Темур смотрел на меня так, будто впервые видел взрослого, который не только обещал защитить, но и заплатил за это кожей.
— Ты идиотка, — сказал он дрожащим голосом.
— Возможно.
— Ты могла умереть.
Я повернула голову. На него. На Мариам. На Луку, который выполз из-под лавки и теперь тихо скулил.
— Но не умерла.
Дальше всё случилось слишком быстро.
Снаружи раздался новый грохот. Не от дома. От неба.
Шавцихе содрогнулась.
Окна в кухне вспыхнули белым светом. Мариам вскрикнула и закрыла уши.
— Он пришёл, — прошептала она.
— Кто?
Ответом стал рёв.
Такой, что мир раскололся.
Не звериный. Не человеческий. Древний. Огромный. Полный ярости, от которой кровь в венах на мгновение стала горячей.
Я выбежала во двор, хотя Марта пыталась удержать меня за плечо.
Над Шавцихе кружил дракон.
Чёрный.
Нет — не просто чёрный. Он был как ночь, в которую бросили раскалённые угли. По краям крыльев пробегали багровые всполохи, чешуя отливала металлом, глаза горели янтарём. Он закрыл собой половину неба, и все люди в масках, оставшиеся во дворе, одновременно замерли.
Потом дракон упал.
Не приземлился.
Именно упал — как буря, как кара, как обвалившаяся гора.
Когти ударили в камень. Двор треснул. Одного нападавшего отбросило к воротам. Второй попытался бежать — чёрный хвост сбил его с ног. Третий поднял клинок с рунами, но дракон выдохнул пламя — не синее, как у Темура, не красное, как в чашах Совета, а тёмно-золотое, почти белое в сердцевине.
Маска расплавилась раньше, чем человек успел закричать.
Я вцепилась в косяк двери.
Страшно?
Да.
Невероятно.
Но вместе со страхом пришло странное, безумное облегчение.
Не потому что он был безопасен. Нет. В этом существе не было ничего безопасного.
Просто впервые за всё время опасность пришла не только за мной.
Она пришла за теми, кто пришёл за детьми.
Через несколько минут всё закончилось.
Двор был разворочен. Ворота висели на одной петле. По камням стелился дым. Люди в масках лежали кто где — кто без сознания, кто стонал, кто не двигался вовсе.
Чёрный дракон поднял голову и посмотрел на меня.
Я забыла, как дышать.
Его глаза были слишком разумными.
И слишком злыми.
Потом тело дракона окутал дым. Чешуя пошла рябью, крылья сложились, кости изменили форму с влажным, тяжёлым звуком. Через несколько вдохов передо мной стоял мужчина.
Высокий. Широкоплечий. В тёмной одежде, местами порванной после превращения. Чёрные волосы падали на лицо, на скуле тянулся старый шрам. Глаза — те же янтарные, хищные, с насмешкой на дне.
Он оглядел меня с головы до ног.
Моё порванное платье. Разбитую губу. Чёрную ладонь. Дрожащие колени. Детей, которые выглядывали из-за моей спины.
— Княгини, — сказал он низким голосом, — обычно кричат громче, когда их пытаются убить.
Я смотрела на него и пыталась собрать остатки достоинства.
Получилось плохо, но я старалась.
— А изгои обычно хамят женщинам, которых только что спасли?
На его губах мелькнула улыбка.
Не добрая.
Опасная.
— Значит, слухи врут. Тамара Орбелиани всё-таки умеет показывать зубы.
Я вздрогнула.
— Вы знаете меня?
— Я знал прежнюю тебя.
Слова ударили неожиданно.
Марта вышла во двор и остановилась, увидев мужчину.
— Тариэл, — сказала она глухо.
Тариэл Месхи.
Имя пронеслось по двору, как ещё один порыв ветра. Темур за моей спиной резко втянул воздух. Даже Лука перестал скулить.
Я поняла: его боятся.
Все.
Кроме, может быть, самой Шавцихе. Крепость вокруг нас гудела низко, настороженно, но не враждебно.
Тариэл сделал шаг ко мне.
Я хотела отступить, но за спиной были дети.
И я осталась на месте.
Он заметил.
Конечно, заметил.
Его взгляд скользнул к моей руке.
К метке на запястье, которую порванный рукав больше не закрывал.
Улыбка исчезла.
Тариэл резко схватил меня за запястье.
Не больно. Но так внезапно, что я ахнула.
— Эй!
Его пальцы были горячими. Очень. Будто в человеческом теле всё ещё жил драконий огонь.
Он смотрел на знак — чёрное крыло над тонкой линией детской ладони.
И лицо у него менялось.
Насмешка ушла. Злость тоже.
Осталось что-то тяжёлое. Недоверчивое. Почти испуганное.
— Откуда, — медленно спросил он, — у тебя знак Матери гнезда?
Я попыталась выдернуть руку.
Он не отпустил.
— Откуда, Тамара?
Я подняла подбородок, хотя сердце колотилось так, будто хотело разбить рёбра.
— Сначала отпустите мою руку, дракон.
Он посмотрел мне в глаза.
Между нами повисла тишина — горячая, опасная, полная дыма и крови.
Потом Тариэл медленно разжал пальцы.
Я прижала руку к груди.
— А теперь, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — объясните мне, почему все в этом проклятом мире знают о моей жизни больше, чем я сама.

----------

Глава 7 Метка Матери гнезда

Глава 7 Метка Матери гнезда
— Объясните мне, почему все в этом проклятом мире знают о моей жизни больше, чем я сама.
Я сказала это ровнее, чем чувствовала.
На самом деле у меня дрожали колени.
Двор Шавцихе был разворочен, как после землетрясения. Каменные плиты вздыбились, ворота висели на одной петле, на стенах ещё дымились следы чужой магии. Люди в масках лежали без сознания там, куда их бросил чёрный дракон. Один стонал у колодца, прижимая руку к расплавленной маске. Другой не шевелился вовсе.
И среди всего этого стоял Тариэл Месхи.
Человек, который несколько минут назад был огромным чёрным драконом.
Я знала, что должна бояться его. Любой здравый человек боялся бы. Но после Совета, развода, письма мёртвой Тамары, крови на воротах и нападения на детей мой внутренний здравый человек, кажется, сидел где-то в углу и тихо смеялся.
Тариэл смотрел на меня так, будто решал: я опасность, загадка или особенно раздражающая ошибка.
— Тебе правда никто не сказал? — спросил он наконец.
— Мне сегодня успели сказать, что я бесплодна, неполноценна, лишняя, не выживу в Шавцихе и не имею права спорить с Советом. Про эту метку как-то забыли.
Марта за моей спиной тихо кашлянула. Не то чтобы смех, но близко.
Уголок губ Тариэла дрогнул.
— Ты всегда была колючей?
— Нет, — ответила за меня Мариам.
Все повернулись к девочке.
Она стояла в дверях кухни, босая, в старом платьице, прижимая к груди куклу. Темур держался рядом, напряжённый, как натянутая струна. Лука выглядывал из-за его ноги, маленький, тёмный, с дрожащими крыльями.
— Раньше она плакала внутри, — сказала Мариам. — Теперь злится наружу.
Тариэл медленно перевёл взгляд с девочки на меня.
— Интересно.
— Не очень, — буркнула я.
— Очень, — возразил он. — Особенно если учесть, что прежняя Тамара Орбелиани ни за что не смогла бы сломать подавляющий камень голой рукой.
Я посмотрела на свою ладонь.
Ожог почернел, кожа саднила, пальцы плохо сгибались. Если бы всё происходило в моём мире, я бы уже сидела в травмпункте, ругалась на очередь и пыталась не расплакаться от боли. Здесь же Марта просто обмотала бы руку травами, дом зашептал бы в стенах, а дракон-изгой сделал бы вид, что удивлён, почему я не умерла эффектнее.
— Подавляющий камень? — спросила я.
Тариэл наклонился, поднял с пола серый осколок и покрутил между пальцами.
— Камень, который глушит волю живого дома. Редкая мерзость. Совет не даёт такие игрушки случайным людям.
— Значит, это были люди Совета?
— Или те, кто хочет, чтобы ты так думала.
— Очень утешительно.
Он бросил осколок на землю и наступил на него каблуком. Камень рассыпался в пыль.
— Утешать я не нанимался.
— А хамить?
— Это бесплатно.
Темур вдруг фыркнул.
Я обернулась. Мальчик тут же сделал вид, что не улыбался.
Странное дело: после нападения, крови и огня этот короткий звук оказался почти чудом. Не радость. Нет. Просто маленькая трещина в страхе.
Тариэл тоже услышал. Его взгляд смягчился на мгновение, когда он посмотрел на детей. Не полностью. У таких мужчин мягкость, наверное, вообще долго не живёт на лице. Но она была. Быстрая. Спрятанная.
— Их надо увести внутрь, — сказал он. — Пока те, кто лежит во дворе, не очнулись.
— А с ними что делать?
— Допросить.
— Вы умеете?
Он посмотрел на меня.
— Я похож на человека, который разговаривает с врагами ласково?
— Вы вообще не очень похожи на человека.
На этот раз он почти улыбнулся.
— Уже лучше, княгиня.
— Не называйте меня так.
— Тамара?
Я замолчала.
Имя легло между нами тяжело. Как чужой плащ на плечи. Я не хотела, чтобы он называл меня Тамарой. И не могла сказать: зовите меня Ариной. Не сейчас. Не при детях. Не при Марте. Не при мужчине, который знал прежнюю хозяйку этого тела и уже смотрел так, будто что-то заподозрил.
Мариам тихо сказала:
— Она пока не знает, как её зовут.
У меня перехватило дыхание.
Девочка говорила просто. Без жестокости. Но попала в самое сердце.
Тариэл больше не улыбался.
— Тогда сначала метка, — сказал он. — Потом имена.
Мы вошли в зал Шавцихе.
Дом после битвы гудел низко, устало. Я почему-то чувствовала это не ушами — кожей. Будто сама крепость была огромным зверем, который прикрыл детей своим телом, получил удары, но всё ещё стоял.
Марта усадила детей у очага. Темур сначала сопротивлялся, потом всё-таки сел, когда Лука, не удержавшись, привалился к его боку. Мариам устроилась рядом и начала гладить куклу по лысой тряпичной голове.
Тариэл остановился у высохшего фонтана в центре зала.
— Руку.
— Что, простите?
— Руку покажи.
— А попросить нормально в вашем воспитании не предусматривалось?
— После того как женщина голыми руками ломает подавляющий камень, я обычно экономлю время на любезностях.
— Как жаль.
Но руку я всё-таки протянула.
Не потому что подчинилась.
Потому что хотела знать.
Тариэл не схватил на этот раз. Взял осторожно. Неожиданно осторожно для человека, который недавно плавил маски врагам. Его пальцы были тёплыми, шершавыми, на костяшках — старые шрамы. Он повернул моё запястье к огню.
Чёрная метка выглядела почти живой. Крыло, тонкая линия детской ладони и едва заметная звезда в центре, которой раньше не было.
Тариэл замер.
Марта подошла ближе и побледнела.
— Звезда появилась?
— Когда она сломала камень, — сказал Тариэл.
— Что это значит? — спросила я.
Он отпустил мою руку не сразу.
— В старых летописях таких женщин называли Матерями гнезда.
— Звучит так, будто я должна начать откладывать яйца.
Темур прыснул уже открыто.
Марта шикнула на него, но сама странно отвела лицо.
Тариэл посмотрел на меня долгим взглядом.
— Ты всегда закрываешь страх шутками?
— Только когда рядом драконы, которые забывают объяснять главное.
Он кивнул, будто принял удар.
— Мать гнезда — не мать по крови. Это женщина, чей дар способен слышать детей разных драконьих родов, удерживать их силу от распада и пробуждать источники, которые обычные драконы давно считают мёртвыми.
Я медленно опустилась на край фонтана.
— Я не умею ничего пробуждать.
— Уже умеешь. Шавцихе открыла ворота. Защитный круг отпустил детей. Дом подчинился тебе во время нападения. Подавляющий камень сломался в твоей руке, хотя должен был выжечь тебе сердце.
Очень приятный список.
— А почему все ведут себя так, будто это плохо?
Тариэл усмехнулся, но без веселья.
— Потому что драконьи роды строят власть на крови. Кто чей сын. Кто чья дочь. Кто имеет право на источник, на крылья, на наследство. А Мать гнезда ломает эту систему одним своим существованием. Она может признать ребёнка не по фамилии, а по силе. Может соединить тех, кого Совет объявил дефектными. Может пробудить дом, который не подчиняется князьям.
Я посмотрела на детей.
Темур слушал, делая вид, что не слушает. Мариам смотрела в огонь. Лука прижался к её коленям, глаза у него слипались от усталости.
— Поэтому Тамару хотели убрать, — сказала я.
Марта закрыла глаза.
Тариэл не стал жалеть меня красивой ложью.
— Да.
Одно слово.
И вся прежняя история вдруг развернулась иначе.
Не слабая жена. Не бесплодная, не бесполезная, не жалкая женщина, которую мужу пришлось заменить ради рода.
А опасная.
Настолько опасная, что её нужно было довести до смерти, вытравить из памяти, опозорить перед Советом, отправить в проклятую крепость и прийти ночью за детьми.
Я почувствовала, как во мне поднимается холод.
— Леван знал?
Тариэл посмотрел на Марту.
Марта — на огонь.
— Отвечайте, — сказала я.
— Леван Арагвели умеет не знать то, что ему неудобно знать, — произнёс Тариэл.
Я усмехнулась.
— Почти как в письме.
Он резко поднял глаза.
— В каком письме?
Я замолчала.
Слишком быстро.
Тариэл заметил.
Конечно, заметил.
— Тамара оставила тебе письмо?
— Возможно.
— Где?
— Там, где вы его не найдёте.
Его взгляд стал жёстче.
— В этих письмах могут быть имена тех, кто придёт снова.
— И поэтому я должна отдать их первому дракону, который эффектно свалился во двор?
— Я спас твою крепость.
— Дом спас мою крепость. Вы просто добавили драматичный вход.
Темур снова фыркнул.
Тариэл скосил на него взгляд.
— Тебе смешно, щенок?
Темур мгновенно ощетинился.
— Я не щенок.
— Пока огонь бросаешь от страха, щенок.
Мальчик вскочил. На его руках вспыхнуло синее пламя.
— Тариэл, — резко сказала Марта.
Я поднялась между ними.
— Не смейте.
Тариэл посмотрел на меня с раздражением.
— Его страх однажды убьёт кого-то.
— Его страх уже пытались превратить в оружие взрослые, которые должны были его защищать.
— И поэтому ты будешь гладить его по голове?
— Нет. Я буду говорить с ним как с ребёнком, которому больно. Для вас, я понимаю, это дикая военная стратегия.
Тишина.
Темур стоял с поднятыми руками. Огонь дрожал, становясь слабее.
Тариэл смотрел на меня. Долго. Тяжело. С непонятным выражением.
Потом вдруг сказал:
— Вот теперь я верю, что дом мог тебя выбрать.
И это почему-то смутило сильнее, чем его насмешки.
Я отвернулась первой.
— Что нам делать с людьми в масках?
— Я заберу двоих. Остальных свяжите и заприте в винном подвале. Камни подвала старые, Совет их не любит.
— Почему вы помогаете?
— Я не помогаю тебе.
— Конечно. Вы просто пролетали мимо и решили растопить пару человек от скуки.
— Я помогаю детям.
— Почему?
На этот раз он не ответил сразу.
В его лице что-то закрылось. Будто я подошла слишком близко к двери, на которой висел знак: не входить.
— Потому что когда-то не помог другим, — сказал он наконец.
Марта тихо опустила голову.
Я поняла, что за этой фразой стоит история. Большая. Болезненная. И пока не моя.
Но она уже коснулась меня.
Опасные мужчины становятся по-настоящему опасными не тогда, когда у них есть клыки, крылья и огонь. А когда в их прошлом есть вина, которую они не могут простить себе. Такие спасают не потому, что добрые. Они спасают, чтобы каждый раз опаздывать чуть меньше.
В столице Леван Арагвели узнал о нападении через час после рассвета.
Посыльный рухнул на одно колено прямо посреди восточной галереи, где князь принимал отчёт управляющего. На сапогах у посыльного была пыль. На плаще — следы сажи.
— Шавцихе, милорд.
Леван медленно поднял голову.
— Что с Шавцихе?
— Ночью было нападение. Ворота повреждены. Несколько человек в масках взяты. Дом… сопротивлялся.
Управляющий замолчал.
В галерее стало так тихо, что слышно было, как за окнами бьётся о стекло утренний дождь.
— Тамара? — спросил Леван.
Одно слово.
Слишком быстро сказанное.
Посыльный опустил глаза.
— Жива.
Леван понял, что выдохнул, только когда воздух вышел из груди.
Злость пришла следом. На себя — за этот выдох. На Тамару — за то, что она выбрала проклятую крепость. На Совет — за то, что не предупредил. На весь мир, который вдруг перестал подчиняться привычным линиям.
— Кто напал?
— Неизвестно. Но… — посыльный замялся.
— Говори.
— Там видели чёрного дракона, милорд.
Леван застыл.
— Месхи?
— Полагают, что да.
За спиной раздался тихий звон браслетов.
Кетеван стояла у арки, держа ладонь на животе. Она была бледна, но как всегда безупречна: гранатовое платье, золотая сетка в волосах, глаза — мягкие, тревожные.
— Тариэл Месхи в Шавцихе? — спросила она.
Леван медленно повернулся к ней.
— Ты его знаешь?
— Все знают проклятого дракона. — Она подошла ближе. — Леван, это опасно. Если Тамара связалась с ним…
— Связалась? — он прищурился.
Кетеван чуть опустила ресницы.
— Я не это имела в виду.
Но именно это и имела.
Леван вдруг увидел — слишком ясно — как она подбирает слова. Мягко. Осторожно. Так, чтобы мысль будто родилась у него самого.
Раньше он не замечал?
Или не хотел?
Кетеван коснулась его рукава.
— Тамара всегда умела делать из себя жертву. Возможно, она сама привлекла нападение, чтобы ты почувствовал вину.
Леван посмотрел на её пальцы на своём рукаве.
Красивые пальцы. Тонкие. Ухоженные.
Почему же ему вдруг вспомнились руки Тамары на Совете? Бледные. Дрожащие. В крови, когда она подписала требование Шавцихе.
«Когда женщина выбирает, где ей жить после предательства, она не всегда думает о мужчине».
Он сжал челюсть.
— Её пытались убить.
— Мы не знаем этого.
— На воротах была кровь.
Кетеван замолчала.
Мгновение. Всего одно мгновение.
Но Леван увидел.
Не испуг.
Раздражение.
Оно мелькнуло и исчезло под привычной нежностью.
— Я просто боюсь за тебя, — сказала она. — Ты можешь снова позволить ей втянуть тебя в свои несчастья. А у нас теперь есть ребёнок. Твой наследник.
Она положила его руку себе на живот.
Раньше этот жест вызывал у него чувство правильности. Долга. Будущего. Рода, который наконец получит продолжение.
Теперь под ладонью он почувствовал только холодную тревогу.
— Оставь меня, — сказал Леван.
Кетеван вздрогнула.
— Но…
— Сейчас.
Она медленно убрала его руку.
Поклонилась.
Ушла.
Леван стоял у окна, глядя на дождь, и впервые за долгое время не понимал, где правда.
Тамара в Шавцихе.
Тариэл Месхи рядом с ней.
Нападение людей в масках.
И странное, почти забытое чувство в груди: если он сейчас не поедет сам, может оказаться поздно.
Но он не поехал.
Пока.
Он только приказал:
— Узнать, кто выдал нападавшим путь к Шавцихе. И подготовить отряд.
К полудню Шавцихе пахла дымом, травами и злостью.
Марта перевязала мне ладонь. Темур молча таскал воду, хотя никто не просил. Мариам сидела возле Луки и рассказывала ему сказку о маленьком драконе, который боялся не огня, а одиночества. Лука слушал, положив голову ей на колени.
Тариэл допрашивал пленников в подвале.
Я не спрашивала как.
Иногда снизу доносились глухие удары, иногда — тишина. Тишина пугала сильнее.
Когда он вернулся, лицо у него было мрачным.
— Они не знают заказчика.
— Или не сказали?
— Не знают. Им дали приказ через мёртвую печать.
— Что это?
— Магический приказ без имени отправителя. Дорогой способ. Не для мелких врагов.
— Совет?
— Возможно.
— Вы часто отвечаете так, будто одновременно знаете всё и ничего?
— Когда хочу, чтобы собеседник дожил до завтра, да.
Я устало закрыла глаза.
— Прекрасно.
В этот момент Шавцихе вздрогнула.
Не от удара.
От чужой магии.
Все окна в зале одновременно потемнели. Фонтан в центре, сухой много лет, издал глухой звук, будто на его дно упала капля.
Марта побледнела.
— Печать Совета.
На пороге главного зала возник огонь.
Не обычный. Белый. Холодный. Он развернулся в воздухе плоским кругом, и из него выпал свиток с серебряными краями.
Тариэл успел перехватить меня за локоть, когда я шагнула вперёд.
— Не трогай голыми руками.
— Почему?
— Потому что Совет редко присылает подарки без яда.
Он взял свиток сам, двумя пальцами, и пробежал глазами строки.
С каждым мгновением его лицо становилось жёстче.
— Что там? — спросила Марта.
Тариэл молчал.
Я выдернула свиток у него из рук.
Он не успел остановить.
Слова вспыхнули перед глазами, и я вдруг поняла их так же легко, как понимала брачный договор.
'По решению Совета родов княгиня Тамара Орбелиани обязана в течение трёх дней представить находящихся в её владении драконят для проверки крови, источника и степени опасности.
В случае отказа дети будут изъяты силой.
Опекунские права княгини Орбелиани не признаются до подтверждения её магической полноценности'.
Я дочитала до конца.
И медленно подняла голову.
Темур стоял у стены белый как мел.
Мариам крепко зажала Луке уши, хотя он всё равно всё понял. Маленький драконёнок смотрел на меня огромными глазами, в которых уже жил старый ужас: за мной пришли.
Я сжала свиток так, что серебряные края впились в кожу.
Три дня.
Всего три дня.
Тариэл тихо сказал:
— Теперь они придут официально.
Я посмотрела на детей.
Потом на сухой фонтан. На чёрные стены Шавцихе. На свою перевязанную ладонь. На метку, которая снова начала гореть под рукавом.
— Значит, — сказала я, — за три дня мы сделаем так, чтобы им было страшно войти.

----------

Глава 8 Уроки от проклятого дракона

Глава 8 Уроки от проклятого дракона
— Я остаюсь.
Тариэл сказал это так, будто объявил не решение, а приговор.
Мы стояли в главном зале Шавцихе. За узкими окнами серел рассвет, похожий на грязную воду. После ночного нападения крепость казалась старше на сотню лет: в углах пахло дымом, на каменных плитах ещё темнели пятна крови, а сухой фонтан в центре зала едва слышно гудел, будто дом ворчал во сне.
Я подняла на Тариэла глаза.
— Как неожиданно. Я думала, вы сейчас красиво расправите крылья, скажете что-нибудь обидное и исчезнете в горах.
— Обидное могу сказать и стоя здесь.
— Не сомневаюсь.
Он скользнул взглядом по залу, по заколоченным после боя ставням, по детям, которые сидели у очага. Темур делал вид, что чистит нож, хотя нож был кухонный и тупой. Мариам молча расчесывала пальцами спутанные волосы Луки. Маленький драконёнок дремал у неё на коленях, подёргивая крылом во сне.
— У тебя три дня, — сказал Тариэл. — Совет придёт не просить. Заберут детей, тебя объявят опасной, Шавцихе запечатают. Если повезёт, тебя оставят живой.
— Какая щедрая судьба.
— Если не повезёт, сделают из тебя пример.
Я усмехнулась.
— Вы всегда так вдохновляете перед завтраком?
— Я не нянька.
— Это я уже поняла. Няньки обычно реже плавят людей во дворе.
Темур кашлянул, скрывая смешок. Тариэл даже не повернулся, но мальчик тут же замолчал.
— Я остаюсь не ради тебя, княгиня.
Почему-то это кольнуло сильнее, чем должно было.
Глупо.
Совершенно глупо.
Я знала его меньше суток. Он был грубым, опасным, подозрительным и, вероятно, мог одним движением сломать мне шею. И всё же часть меня, уставшая от того, что мужчины всегда выбирают не меня, вдруг среагировала на это «не ради тебя».
Я заставила себя улыбнуться.
— Ради детей. Да, вы уже говорили. Можете не повторять, чтобы я случайно не решила, будто вы человек с сердцем.
В янтарных глазах мелькнул огонь.
— Сердце у меня есть. Просто я не раздаю его женщинам, которые вчера ещё носили брачный знак Арагвели.
Тишина ударила резко.
Марта у стола замерла с кувшином в руках. Темур поднял голову. Даже Мариам посмотрела на нас поверх волос Луки.
Я почувствовала, как лицо заливает жаром.
Не от стыда.
От ярости.
— Осторожнее, Месхи.
— Или что?
Он шагнул ближе.
В нём не было дворцовой холёности Левана. Леван давил холодом, титулом, привычкой к власти. Тариэл был другим. Как скала после пожара. Как меч, который слишком долго не убирали в ножны. Рядом с ним воздух становился горячее.
— Или я решу, что вы не защитник детей, а очередной мужчина, которому проще укусить женщину за прошлое, чем признать собственную боль.
Он замер.
Попала.
Я сама не знала куда, но попала.
Его лицо стало пустым. Не спокойным — именно пустым. Так закрывают двери в домах, где кто-то умер.
— Через час во дворе, — сказал он. — Будем учиться не умирать.
— Мы ещё не закончили.
— Закончили.
Он развернулся и вышел.
Дверь за ним захлопнулась сама. Или это Шавцихе решила поддержать драму.
Я стояла посреди зала, сжимая пальцы.
Марта тихо поставила кувшин.
— Он не любит, когда задевают старые раны.
— А я не люблю, когда по моим новым ходят сапогами.
— Тогда вы прекрасно поладите, — пробормотала она.
Я резко посмотрела на неё.
Старуха невинно занялась хлебом.
Через час я поняла: «учиться не умирать» у Тариэла означало «несколько раз почти умереть и выслушать, что виновата сама».
Во дворе было холодно. Камни ещё хранили следы ночной битвы. Сломанные ворота временно подпёрли балками, но мне казалось, что они держатся только на упрямстве Шавцихе.
Тариэл бросил мне деревянный посох.
Я поймала его неловко. Почти уронила.
— Уже плохо, — сказал он.
— Как приятно начать занятие с похвалы.
— Посох не украшение. Его держат так, чтобы рука не дрожала.
— У меня рука обожжена, если вы забыли.
— Враг не подождёт, пока тебе станет удобно.
Он ударил.
Без предупреждения.
Я едва успела поднять посох. Удар прошёлся по дереву, отдача больно ударила в плечо. Я отступила, споткнулась о край плиты и чуть не упала.
— Месхи!
— Мертва.
— Что?
— Ты мертва. Если бы это был клинок, он вошёл бы под рёбра.
— Вы хотя бы слово «начали» знаете?
— Враги ночью тоже предупреждали?
Я стиснула зубы.
Он ударил снова.
На этот раз я не успела. Посох выбило из рук. Конец его тренировочного оружия остановился у моего горла.
— Мертва.
— Если вы скажете это ещё раз, я вас укушу.
— Зубы — последнее оружие тех, кто не умеет держать первое.
— Вы невыносимы.
— А ты не готова.
Я подняла посох.
— Ещё раз.
Он посмотрел на меня внимательнее.
— Упрямство не равно сила.
— Зато иногда это всё, что есть.
И он ударил снова.
Час превратился в мучение. Потом в два. Я падала, вставала, задыхалась, ругалась, иногда почти попадала по нему — и каждый раз он оказывался быстрее. Не грубо. Не жестоко ради удовольствия. Хуже. Точно. Он показывал все мои слабые места: открытое плечо, неверный шаг, привычку закрывать лицо вместо корпуса, злость, из-за которой я теряла равновесие.
В какой-то момент я не выдержала.
После очередного падения осталась сидеть на камнях. Ладони горели, колено саднило, волосы выбились из косы и прилипли к мокрому лбу.
— Довольно.
Тариэл стоял надо мной.
— Совет не скажет «довольно».
— Я не солдат.
— Вот именно.
— Я вчера не знала, что драконы вообще существуют!
Он замолчал.
Я сама удивилась, что сказала это вслух.
Слишком близко к правде.
Между нами повисла тишина. Ветер трепал край его тёмного плаща. Он смотрел на меня пристально, слишком пристально.
— Что ты сейчас сказала?
Я медленно поднялась. Нога дрожала.
— Что вы ведёте себя так, будто я всю жизнь готовилась воевать с Советом. А я… я просто пытаюсь не развалиться.
Последние слова сорвались.
Не надо было.
Но они уже прозвучали.
Я отвернулась, ненавидя влагу в глазах. Ненавидя усталость. Ненавидя то, что мне снова приходится доказывать право дышать. Там, в прошлой жизни, я доказывала, что не стала хуже только потому, что муж выбрал другую. Здесь — что не отдам детей, хотя не умею даже держать посох.
— Я не понимаю вашу магию, — сказала я глухо. — Не понимаю законы. Не понимаю, почему дом разговаривает со мной. Почему дети смотрят так, будто я должна знать, как их спасти. Почему мёртвая женщина оставила мне своё тело и свою войну. Я не просила этого.
Тариэл молчал.
Я ждала насмешки.
«Княгини любят жаловаться».
«Слёзы не помогут».
Что угодно.
Но он сказал иначе:
— Никто не просит войну.
Я обернулась.
Его лицо было всё таким же жёстким, но голос изменился. Стал ниже. Тише.
— Она просто приходит. Обычно ночью. Обычно за теми, кто не готов.
Что-то в этих словах было слишком личным.
— К вам тоже пришла?
Он отвёл взгляд.
— Бери посох.
— Тариэл…
— Бери посох, Тамара.
Имя прозвучало не как насмешка. Не как напоминание о чужом теле. Почти осторожно.
Я подняла посох.
Он подошёл ближе. Слишком близко. Встал за моей спиной. Его рука легла поверх моей, поправляя хватку.
Я замерла.
Не потому что испугалась.
Потому что тело отозвалось мгновенно. Горячая ладонь на моих пальцах. Тёплое дыхание у виска. Запах дыма, кожи и горного ветра. После холодной власти Левана эта близость была другой — не клетка, а опасность, в которую почему-то хотелось сделать шаг.
— Не зажимай плечи, — сказал Тариэл. — Страх поднимает их вверх. Так ты теряешь скорость.
— Я не боюсь.
— Лжёшь.
Его голос коснулся уха.
Я резко вдохнула.
— Вы всем ученицам так близко объясняете?
— Только тем, кто собирается умереть из-за неправильного хвата.
Я толкнула его локтем назад.
Он отступил, но в глазах мелькнула улыбка.
— Уже лучше.
— Вы специально меня злите.
— Злость держит тебя на ногах.
— А потом вы говорите, что из-за неё я теряю равновесие.
— Я сложный наставник.
— Вы невозможный наставник.
— Но пока живой.
— Это поправимо.
Темур, наблюдавший с крыльца, впервые рассмеялся вслух.
Настояще.
Коротко, хрипло, будто смех давно не использовали и он заржавел. Мариам рядом с ним улыбнулась. Лука высунул морду из-за колонны и тихо фыркнул дымком.
Я посмотрела на них.
И вдруг поняла: этот двор, поломанные ворота, проклятый дом, дракон-изгой, дети с искалеченной магией — всё это уже меньше походило на ссылку.
Больше — на начало чего-то.
Не безопасного. Не счастливого.
Но живого.
К вечеру я едва стояла.
Марта намазала мои синяки какой-то пахучей мазью и ворчала на Тариэла так, будто он был мальчишкой, которого она застала за кражей пирогов.
— Если завтра она не сможет поднять руку, защищать детей будет твоя гордыня?
— Завтра она уже будет поднимать руку правильно.
— Завтра я подниму на вас сковороду, — сказала я, сидя у очага.
Тариэл усмехнулся.
— Неплохое оружие.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Темур сидел у стола и рассматривал мой тренировочный посох. Лука, устав после дневных волнений, спал на старом одеяле возле очага, свернувшись клубком. Мариам весь вечер была тише обычного. Она смотрела то на меня, то на стены, будто слушала разговор, который никто больше не слышал.
Когда Марта ушла на кухню, а Тариэл отправился проверять ворота, девочка подошла ко мне и тихо сказала:
— Она зовёт.
Я устало повернула голову.
— Кто?
— Та, которая плакала раньше.
У меня похолодело внутри.
— Тамара?
Мариам кивнула.
— Не вся. Только то, что осталось в комнатах.
Я медленно поднялась, хотя тело протестовало.
— Покажешь?
Девочка протянула руку.
Её пальцы были маленькими, холодными. Я взяла их осторожно, и она повела меня через коридоры Шавцихе.
Дом вечером казался другим. Днём — угрюмым и воинственным. Ночью — полным памяти. Факелы загорались перед нами сами, бросая на стены длинные тени. Где-то в глубине скрипела лестница. За закрытыми дверями шептались голоса, но стоило остановиться — смолкали.
— Ты не боишься? — спросила я.
Мариам пожала плечом.
— Мёртвые тише живых.
Девятилетний ребёнок не должен говорить такие вещи так спокойно.
Мы поднялись по узкой винтовой лестнице в восточную башню. Дверь наверху была заколочена крест-накрест досками. На дереве виднелись следы когтей.
— Это комната Тамары, — сказала Мариам. — Настоящая. Не та, где она спала, когда стала женой Левана. Та, где она прятала себя.
— Почему закрыта?
— Чтобы она не возвращалась сюда плакать.
Я сглотнула.
— Кто закрыл?
Мариам посмотрела на меня.
— Она сама.
Я коснулась досок. Метка на запястье отозвалась глухой болью.
Шавцихе зашептала.
«Открыть?»
Я не произнесла ни слова. Только подумала: да.
Доски одна за другой осыпались пеплом.
Дверь приоткрылась.
Изнутри пахнуло пылью, сухими травами и чернилами.
Комната была маленькая. Круглое окно выходило на горы. На полу — выцветший ковёр. У стены — письменный стол. На нём стояла лампа, давно погасшая, и лежали тетради, перевязанные тёмной лентой.
Дневники.
Я подошла к столу так, будто он мог исчезнуть.
На первой тетради было написано:
«Если мне не поверят — пусть хотя бы прочтут».
Пальцы дрожали, когда я развязала ленту.
Мариам встала у двери.
— Я подожду.
— Почему?
— Там больно.
Она сказала это просто и вышла.
Я осталась одна.
С дневниками женщины, чьё тело теперь было моим.
Я открыла первую тетрадь.
Почерк Тамары здесь был ровнее, чем в письме. Видимо, она начала писать задолго до смерти. До отчаяния. До того, как рука стала слабой.
«Сегодня Леван снова не пришёл к ужину. Кетеван Мтиулури была на приёме. Она смотрела на меня так ласково, что мне захотелось вымыть лицо».
Я перевернула страницу.
«Совет подтвердил: мой источник молчит. Они говорят — моя кровь повреждена. Но ночью Шавцихе звала меня по имени».
Ещё страница.
«Первого ребёнка привезли под видом мёртвого. Он укусил лекаря и поджёг простыню. Я назвала его Темуром. Он сказал, что ненавидит меня. Кажется, это первое честное слово, которое я услышала за месяц».
Я закрыла глаза.
Темур.
Мальчик, который смеялся сегодня с крыльца.
Тамара спасла его.
Не из слабости. Не из бесплодной тоски по ребёнку, как наверняка сказали бы во дворце. А потому что не смогла отвернуться.
Я читала дальше.
О Мариам, которую нашли в доме, где все взрослые умерли от магического сна, а девочка три дня разговаривала с их тенями. О Луке, которого принесли в плаще, пропитанном кровью, и который не мог принять человеческий облик, потому что любое превращение причиняло ему боль.
Потом записи стали короче.
Резче.
«Кетеван беременна. Леван ещё не знает, но Совет уже знает».
Следующая строка была перечёркнута так сильно, что бумага порвалась.
Я перевернула страницу.
И застыла.
«Сегодня я видела отчёт лекаря Мтиулури. Ребёнок Кетеван не от Левана».
Кровь отхлынула от лица.
Я перечитала.
Медленно.
Ещё раз.
Буквы не изменились.
«Ребёнок Кетеван не от Левана».
За спиной тихо скрипнула дверь.
Я резко обернулась.
В проёме стоял Тариэл.
Он смотрел не на меня.
На открытую страницу.
И по его лицу я поняла: он успел прочитать.
— Вот теперь, — сказал он тихо, — Совет придёт не через три дня.
Я сжала дневник.
— Почему?
Тариэл поднял на меня глаза.
В них больше не было насмешки.
— Потому что если ты нашла это, Тамара, значит, они уже опоздали.

----------

Глава 9 Беременность-ловушка

Глава 9 Беременность-ловушка
— Ребёнок Кетеван не от Левана.
Я произнесла это вслух — и слова будто стали тяжелее воздуха.
Они повисли между мной и Тариэлом в маленькой комнате восточной башни. За окном чернели горы, мокрые после ночного дождя. На столе дрожала лампа, выхватывая из темноты дневники Тамары, пыльные стены и лицо дракона-изгоя, на котором исчезла вся привычная насмешка.
Он молчал слишком долго.
— Скажите что-нибудь, — не выдержала я.
— Если скажу первое, что думаю, ты снова назовёшь меня хамом.
— Это никогда вас не останавливало.
Тариэл медленно подошёл к столу и наклонился над страницей. Не касался дневника — только смотрел, словно боялся, что чернила могут оказаться ловушкой.
— Где она это взяла?
— Не знаю. Здесь только запись. Дальше страницы вырваны.
Я провела пальцами по неровному краю. Бумага была оторвана резко, почти с яростью. Тамара что-то нашла. Что-то поняла. И кто-то не позволил ей оставить доказательства полностью.
Тариэл выпрямился.
— Тогда это пока не доказательство.
— Но это правда?
Он посмотрел на меня.
— В этом мире правда без печати, крови или свидетеля стоит меньше, чем слух на кухне.
Я сжала дневник.
— Удобный мир.
— Для Совета — очень.
Я опустилась на стул. Ноги снова предательски дрожали после дневных тренировок, ожог на ладони тянул, синяки ныли. Но хуже всего болело не тело. Хуже было ощущение, что я стою перед огромной дверью и знаю: за ней чудовище. Только ключа нет.
— Если ребёнок не от Левана, зачем Кетеван всё это? — спросила я. — Зачем Совет поддержал развод? Зачем им нужно, чтобы Леван признал этого ребёнка наследником?
Тариэл подошёл к окну.
— Потому что наследник Арагвели получает не только фамилию. Он получает право на родовой источник.
— Источник… как Шавцихе?
— Сильнее. Гораздо сильнее. Источник Арагвели — один из древнейших. Через него род держит власть над южными перевалами, армией, огненными клятвами. Если ребёнок Кетеван будет признан сыном Левана, род Мтиулури получит доступ к этой силе.
— Через неё?
— Через ребёнка.
Слово снова ударило мерзостью.
Ребёнок.
Сосуд.
Наследник.
Ключ.
Взрослые так ловко придумывали названия, чтобы не видеть живого.
Я закрыла глаза и вдруг вспомнила Кетеван в зале Совета: ладони на животе, ресницы влажные, голос мягкий.
«Я не хотела, чтобы всё случилось так».
Хотела.
Конечно, хотела.
Или её заставили хотеть.
— Она сама часть заговора? — спросила я.
— Да.
— Вы слишком уверены.
— Женщины вроде Кетеван редко оказываются рядом с троном случайно.
— А женщины вроде меня?
Тариэл повернулся.
— Женщин вроде тебя обычно недооценивают. До первой крови.
Я усмехнулась, но получилось устало.
— Не делайте мне комплименты. Я ещё не привыкла.
— Это не комплимент. Это предупреждение. Если Кетеван поймёт, что ты нашла дневники, она перестанет играть в беременную голубку.
— Она уже перестала. На воротах была кровь.
— Это могли быть не её люди.
— Но она знала, что я пожалею, если не умру тихо.
Тариэл замер.
— Она сказала это?
Я кивнула.
Его лицо стало жёстким.
— И ты молчала?
— Простите, в момент, когда меня разводили с драконом, отправляли в проклятую крепость и объясняли, что я не выживу, я немного растерялась.
— В следующий раз говори сразу.
— В следующий раз постараюсь вести протокол собственного убийства аккуратнее.
Он выдохнул через нос.
— Ты невозможна.
— Учусь у лучших.
Несколько секунд мы смотрели друг на друга.
В комнате было тесно от недосказанного. Он стоял слишком близко, но не приближался. Я сидела с дневником Тамары на коленях и понимала: если сейчас позволю себе опереться на него — не физически, не руками даже, а внутренне, — будет опасно.
После предательства страшно не любить.
Страшно снова поверить, что кто-то может быть рядом.
— Нам нужны доказательства, — сказала я, отводя взгляд.
— Нам нужно дожить до проверки Совета.
— Одно другому мешает?
— В твоём исполнении — почти наверняка.
Я хотела ответить, но внизу раздался глухой удар.
Не сильный. Не как нападение.
Скорее дверь.
Потом крик Марты:
— Темур!
Я вскочила так резко, что дневник упал на пол.
Тариэл уже был у двери.
— Где дети?
— Внизу были.
— Были — плохое слово.
Мы бросились вниз.
Шавцихе тревожно шептала в стенах. Факелы вспыхивали перед нами, лестницы разворачивались, сокращая путь. В главном зале Марта стояла у распахнутой боковой двери, держа в руках плащ Темура.
Лицо у неё было серым.
— Он ушёл.
— Куда? — спросила я.
Мариам сидела у очага, прижимая к себе Луку. Девочка не плакала. Она смотрела в огонь так, будто там видела дорогу.
— К северной тропе, — сказала она. — Где камни падают вниз.
— Обрыв, — выдохнула Марта.
Я уже бежала.
— Тамара! — крикнул Тариэл.
— Не стойте!
Он догнал меня у ворот, схватил за локоть.
— Ты не знаешь дороги.
— Тогда покажите!
— Ты едва держишься на ногах.
— А он ребёнок, который решил, что лучше уйти самому, чем ждать, пока его отдадут!
Тариэл замолчал.
Потом коротко выругался и пошёл первым.
Ночь была холодной, колючей. Горы вокруг Шавцихе казались огромными спящими зверями. Северная тропа уходила вверх, между мокрых камней и низких, искривлённых деревьев. Под ногами скользила глина. Платье цеплялось за ветки. Каждый вдох резал лёгкие.
— Темур! — крикнула я.
Ветер унёс имя.
Тариэл шёл впереди, высматривая следы.
— Он быстрый.
— Он напуганный.
— Поэтому и быстрый.
Мы поднялись выше. Шавцихе осталась внизу чёрной громадой. В одном окне горел свет — наверное, Марта стояла там с Мариам и Лукой.
Метка на запястье вдруг кольнула.
Я остановилась.
— Туда.
Тариэл обернулся.
— Что?
— Он там.
— Откуда знаешь?
— Не знаю. Просто знаю.
Он посмотрел на мою руку. Не стал спорить.
Мы свернули с тропы к каменной россыпи. Ветер здесь бил сильнее. И через несколько шагов я увидела его.
Темур стоял у самого края обрыва.
Худой силуэт на фоне серого неба. Босой. В одной рубашке. Волосы трепал ветер. В правой руке он держал маленький узелок, будто и правда собирался уйти далеко, в мир, где его никто не найдёт.
— Темур, — сказала я тихо.
Он резко обернулся.
На скулах проступила чешуя. В пальцах вспыхнул синий огонь.
— Не подходи!
Тариэл остановился рядом со мной, но я подняла руку.
— Останьтесь здесь.
— Он может сорваться.
— Если мы пойдём вдвоём, сорвётся точно.
Тариэл сжал челюсть. Но остался.
Я сделала шаг.
— Темур, я не подойду ближе, если ты не хочешь.
— Тогда уходи!
— Нет.
— Ты сказала, что не подойдёшь!
— А уйти не обещала.
Он почти зарычал.
— Все взрослые одинаковые.
Вот она. Настоящая причина. Не злость. Не упрямство. Страшная детская усталость от взрослых, которые улыбаются, обещают, гладят по голове, а потом подписывают бумаги, открывают клетки и говорят: так надо.
— Возможно, — сказала я.
Он моргнул.
Наверное, ждал возражений. Красивых слов. «Нет, я не такая». «Мне можно верить». «Я добрая».
Я сама когда-то слышала такие слова.
Они ничего не стоят, пока человек не докажет их делом.
— Возможно, мы все одинаковые, — повторила я. — Потому что вырастаем и начинаем бояться. Потерять дом. Имя. Мужчину. Деньги. Покой. Чужое мнение. И иногда отдаём за этот страх тех, кто слабее.
— Тогда ты тоже отдашь.
— Я боюсь, что могу не справиться.
Он застыл.
Огонь в его пальцах дрогнул.
— Что?
— Я боюсь. Каждый день. Каждую минуту. Я проснулась в чужом теле. Меня развели с мужчиной, которого я не помню, но чью боль чувствует это тело. Мне оставили крепость, которая разговаривает со стенами, детей, за которыми охотятся, и врагов, имён которых я не знаю. Я не героиня, Темур. Я даже посох нормально держать не умею.
Он смотрел на меня, и ветер трепал его рубашку.
— Тогда зачем ты стоишь перед нами?
Вопрос был почти злым.
Почти отчаянным.
Я сглотнула.
— Потому что однажды меня тоже выбросили.
Тариэл за спиной не шевелился.
А я вдруг перестала видеть горы.
Перед глазами снова была другая ночь. Мокрый асфальт. Подъезд. Две сумки. Ключи, которые больше не подходят ни к одной двери. Сообщение: «Арин, не драматизируй».
Я говорила с Темуром, но слова шли из той женщины, которой я была до смерти.
— У меня был дом. Муж. Жизнь, которую я считала своей. А потом он выбрал другую. Не потому что я умерла. Не потому что я предала. Просто однажды я стала лишней в месте, которое строила своими руками. И знаешь, что самое страшное? Не то, что он ушёл. А то, что я сама почти поверила: если меня не выбрали, значит, я правда меньше стою.
Темур молчал.
Огонь на его ладони погас.
— Я не хочу, чтобы ты в это поверил, — сказала я. — Ни ты. Ни Мариам. Ни Лука. Если Совет называет вас дефектными — это не значит, что вы сломаны. Это значит, что им удобнее бояться вас, чем понять.
Он отвернулся к обрыву.
— Они всё равно придут.
— Да.
— Ты не сможешь остановить всех.
— Возможно.
— Тогда зачем обещаешь?
Я подошла ещё на шаг.
Он не запретил.
— Я не обещаю победить всех. Я обещаю не отдать тебя добровольно.
Его плечи дрогнули.
Так тихо, едва заметно.
Но я увидела.
— Тамара тоже обещала, — сказал он глухо.
Я замерла.
— И не отдала?
— Она умерла.
Ветер ударил в лицо.
Темур сжал узелок.
— Вы все уходите. Марта старая. Тамара умерла. Ты… ты вообще не она. Тариэл улетит. А Совет останется. Они всегда остаются.
Я не знала, что ответить.
Потому что это была правда.
Самое жестокое в детском страхе — он часто прав.
Я медленно опустилась на колени прямо на мокрые камни.
Темур резко посмотрел на меня.
— Что ты делаешь?
— Не знаю. Наверное, пытаюсь не выглядеть как взрослый, который сейчас схватит тебя и потащит обратно.
— Глупо.
— У меня сегодня богатый день на глупости.
Он вдруг всхлипнул.
Коротко. Зло. Тут же сжал зубы, словно ненавидел себя за этот звук.
— Я не хочу обратно в круг, — прошептал он. — Не хочу в подвал. Не хочу, чтобы меня проверяли. Они говорили, что огонь надо вырезать. Что если вырезать правильно, я стану нормальным.
Меня затрясло.
Не от холода.
— Кто говорил?
Темур поднял на меня глаза.
И в них было столько ночей, что я едва выдержала.
— Маги Совета. И женщина.
Сердце ударило.
— Какая женщина?
Он молчал.
— Темур, посмотри на меня. Какая женщина?
Он облизнул пересохшие губы.
— Золотые глаза. Красное платье. Она пахла сладко. Как гранатовый сироп.
Кетеван.
Я медленно поднялась.
Тариэл за спиной тихо выругался.
— Когда? — спросила я.
Темур смотрел уже не на меня. Куда-то в прошлое, которое жгло сильнее его огня.
— В ночь перед смертью Тамары. Я не спал. Она пришла в Шавцихе. Марта тогда заболела, Мариам не проснулась, Лука плакал. Тамара открыла ей дверь сама.
— Что Кетеван делала?
Темур сглотнул.
— Сначала говорила тихо. Потом Тамара закричала. Я хотел выйти, но дверь не открывалась. А потом… потом всё стало пахнуть горьким дымом. Тамара упала. Кетеван сказала кому-то: «Быстрее. Пока душа ещё держится».
У меня похолодело всё тело.
— Кому-то?
Темур кивнул.
— Она была не одна.
— Ты видел второго?
Он закрыл глаза.
— Нет. Только голос.
— Мужчина? Женщина?
— Мужчина.
Тариэл подошёл ближе.
— Ты помнишь голос?
Темур посмотрел на него.
— Да.
— Сможешь узнать?
Мальчик долго молчал.
Потом кивнул.
Очень медленно.
Я протянула ему руку.
Не схватила. Просто протянула.
— Пойдём домой.
Он посмотрел на мою ладонь. На ожоги. На ссадины от тренировок. На пальцы, которые тоже дрожали.
— Ты боишься, — сказал он.
— Очень.
— А если они придут?
— Тогда будем бояться вместе. Но дома.
Темур смотрел на меня ещё несколько секунд.
Потом вложил свою холодную, худую ладонь в мою.
И я поняла: это не победа.
Это только первый шаг.
Но иногда первый шаг ребёнка от обрыва — уже чудо.
Мы возвращались в Шавцихе молча. Тариэл шёл чуть позади, прикрывая нас от ветра. Темур не выпускал мою руку до самых ворот.
А когда чёрная крепость распахнула перед нами двери, в её стенах тихо-тихо прошелестело:
«Вернулся».
Марта ждала в зале. Мариам бросилась к Темуру первой. Лука, спотыкаясь на лапах, ткнулся ему в колени. Темур замер, потом неуклюже обнял обоих.
Я отвернулась.
Потому что иногда на чужую нежность нельзя смотреть прямо — она слишком сильно показывает, чего тебе самой не хватало.
Тариэл остановился рядом.
— Теперь у нас есть свидетель.
— Ребёнок, которого Совет назовёт дефектным.
— И дневник женщины, которую они объявили неполноценной.
Я усмехнулась без радости.
— Великолепная защита.
— Зато правда.
Я посмотрела на него.
— В этом мире, как вы сказали, правда без печати ничего не стоит.
Тариэл перевёл взгляд на детей.
— Тогда найдём печать. Или заставим их бояться лжи больше, чем правды.
В этот момент Шавцихе снова дрогнула.
Но не от страха.
Где-то глубоко под сухим фонтаном глухо ударила первая капля воды.
Одна.
И тишина после неё стала похожа на обещание.

----------

Глава 10 Женщина с золотыми глазами

Глава 10 Женщина с золотыми глазами
После возвращения Темура Шавцихе не спала.
Дом шептал всю ночь.
То скрипела лестница в восточной башне, хотя никто по ней не поднимался. То в сухом фонтане глухо падала капля — одна, вторая, третья, будто где-то глубоко под камнем просыпалась память воды. То в коридорах вспыхивали синие огоньки и сразу гасли, стоило мне повернуть голову.
Марта сказала, что это хороший знак.
— Дом сердится, — объяснила она, заваривая горькие травы. — Значит, ещё жив.
Я сидела у очага с кружкой в руках и смотрела на детей.
Темур устроился на полу у стены. Он делал вид, что не спит, но глаза у него закрывались, голова то и дело падала на грудь. Мариам сидела рядом и держала его за рукав — не крепко, просто касалась, как будто боялась, что если отпустит, он снова исчезнет в горах. Лука лежал у моих ног маленьким тёмным комком и во сне тихо подрагивал крыльями.
Тариэл стоял у окна.
Снаружи темнел двор. На воротах уже не было кровавой надписи — Шавцихе сама слизала её каменным дождём, оставив на дереве только бурые разводы. Но я всё равно видела эти слова, стоило закрыть глаза.
«Верните драконят Совету».
Верните.
Как будто они когда-то принадлежали Совету.
Как будто ребёнок вообще может кому-то принадлежать, кроме самого себя и тех, кто любит его достаточно, чтобы не продать страху.
— Надо поговорить с Темуром, — сказала я тихо.
Тариэл не обернулся.
— Завтра.
— Завтра могут прийти маги Совета.
— Тем более завтра.
— Он видел Кетеван.
— Он ребёнок, который только что чуть не ушёл в пропасть. Его память сейчас — огонь на ветру. Дунь неправильно, и всё погаснет.
Я подняла на него глаза.
Иногда он говорил такие вещи, что я почти забывала, каким невыносимым может быть.
— Вы не только хамите, значит.
— Не привыкай.
Я почти улыбнулась.
Но улыбка исчезла, когда Темур открыл глаза.
— Я не сплю.
Мариам крепче сжала его рукав.
— Темур…
— Всё равно расскажу, — хрипло сказал он. — Пусть уже все знают. Может, тогда она перестанет приходить во сне.
Я поставила кружку на пол.
— Кетеван?
Он кивнул.
Лука проснулся и поднял голову. Я погладила его по тёплой чешуе, но он всё равно смотрел на Темура огромными испуганными глазами.
— Это было за три ночи до того, как Тамара перестала вставать, — начал Темур.
Голос у него был сухой, будто каждое слово царапало горло изнутри.
— Марта тогда заболела. Сильно. Дом не открывал ей некоторые двери, а Тамара сама носила нам еду. Она уже была странная. Иногда забывала, зачем пришла. Иногда смотрела на Луку и плакала. Иногда называла меня другим именем.
— Каким? — спросил Тариэл.
Темур нахмурился.
— Не помню. Что-то старое. Не моё.
Марта у стола побледнела, но промолчала.
— В ту ночь я проснулся, потому что Лука плакал. Тихо. Как тогда. — Темур кивнул на маленького драконёнка. — Я хотел найти воду. Дверь из комнаты была закрыта, но дом иногда слушался меня, если я очень злился.
— Поэтому ты вышел? — спросила я.
— Я не боялся.
Он сказал это слишком быстро.
Я не стала спорить.
— Я дошёл до галереи. Там горел свет. Внизу, у сухого фонтана, стояла Тамара. В одной рубашке. Босая. А напротив неё — Кетеван.
При имени Кетеван воздух возле очага стал холоднее.
Мариам опустила голову.
— Она пахла сладко, — продолжил Темур. — Как гранат. И дым. На ней было золотое платье. Не красное, как на Совете. Золотое. Оно светилось, когда она двигалась. Я подумал, что она красивая.
Он сжал губы.
— А потом она улыбнулась, и я понял, что красивые тоже бывают гнилыми.
Тариэл отвёл взгляд к окну.
Я почувствовала, как письмо Тамары будто снова лежит у сердца.
«Не верь женщине с золотыми глазами».
— Она что-то сказала Тамаре? — спросила я.
Темур кивнул.
— Сначала тихо. Я плохо слышал. Тамара говорила: «Леван должен узнать». А Кетеван засмеялась. Не громко. Так… будто Тамара сказала глупость.
Он поднял глаза на меня.
— Она сказала: «Леван узнаёт только то, что не мешает ему быть великим».
Я вздрогнула.
Потому что это было слишком похоже на правду.
— Потом? — тихо спросил Тариэл.
— Потом Тамара сказала про ребёнка. Что он не от Левана. Что есть отчёт. Что она покажет его Совету.
Темур замолчал.
Марта резко поставила чашку на стол.
— Значит, отчёт был у неё.
— Был, — сказал Темур. — В руках. Лист с синей печатью.
— Синей? — переспросил Тариэл.
Мальчик кивнул.
— Кетеван попросила отдать. Тамара не отдала. Тогда из тени вышел мужчина.
Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы.
— Ты видел лицо?
— Нет. На нём был капюшон. Но голос… — Темур сглотнул. — Голос я помню.
— Что он сказал?
Темур зажмурился.
И произнёс другим тоном — низко, глухо, стараясь повторить:
— «Она уже открылась дому. Дальше ждать нельзя».
Марта схватилась за край стола.
— Пресветлая Мать…
Тариэл медленно повернулся к ней.
— Ты знаешь этот голос?
— Нет, — слишком быстро сказала старуха.
Тариэл прищурился.
— Марта.
— Я сказала — нет.
Но теперь я видела: она лгала.
Не из предательства. Из страха.
— Что было дальше? — спросила я Темура.
Он смотрел на огонь.
— Тамара закричала. Не сразу. Сначала Кетеван коснулась её лица. Как будто ласково. А потом у неё из пальцев пошёл золотой свет. Он вошёл Тамаре в глаза. Она начала задыхаться. Мужчина держал её за плечи. Кетеван сказала: «Не сопротивляйся, княгиня. Ты всё равно не умеешь жить своей жизнью».
Меня затрясло.
Перед глазами возникла прежняя Тамара из зеркала. Бледная, испуганная, прижимающая ладонь к груди.
«Найди».
Они не просто убили её.
Они вытаскивали её из самой себя.
— А отчёт? — спросил Тариэл.
— Мужчина забрал. Но Тамара успела что-то спрятать. Я видел, как она бросила маленькую вещь в фонтан. Потом… потом она перестала кричать. Просто смотрела в стену. Кетеван сказала: «Почти пустая». А мужчина ответил: «Дом ещё не поверил. Нужно время».
Почти пустая.
Я резко поднялась.
Комната качнулась.
Тариэл шагнул ко мне, но не коснулся.
— Тамара…
— Не называй меня так сейчас.
Голос сорвался.
Не от злости на него.
От ужаса.
Потому что вдруг я поняла: моё появление могло быть не случайным чудом. Не милостью судьбы. Не вторым шансом, подаренным красивой магией.
Место внутри этого тела освободили.
Насильно.
Тамару вырвали, выжгли, вытеснили — и в пустоту провалилась я.
Я не спаслась.
Я заняла чью-то рану.
Мариам подошла тихо и взяла меня за руку.
— Ты не виновата.
Я посмотрела на неё.
— Откуда ты знаешь?
— Виноватые пахнут иначе.
И вдруг эта детская странная фраза удержала меня от падения лучше любой взрослой логики.
Я присела рядом с Темуром.
Он сразу напрягся, но не отодвинулся.
— Спасибо, — сказала я.
Он нахмурился.
— За что?
— За то, что рассказал.
— Я не ради тебя.
— Знаю.
— Ради Луки. И Мариам.
— Знаю.
Он помолчал.
— И немного ради неё. Настоящей Тамары.
У меня сжалось горло.
— Она бы услышала.
Темур отвернулся.
— Мёртвые не слышат.
Мариам тихо сказала:
— Слышат. Просто не всегда могут ответить.
И в тот же миг в сухом фонтане снова упала капля.
Громко.
Все обернулись.
На дне каменной чаши блеснула вода. Совсем немного — тёмная, почти чёрная, но настоящая.
Тариэл подошёл к фонтану первым, наклонился.
— Ты сказал, Тамара бросила туда маленькую вещь?
Темур кивнул.
— Да.
Я подошла к фонтану. Метка на запястье нагрелась. Вода в чаше дрогнула и медленно разошлась кругами.
На самом дне что-то блеснуло синим.
— Печать, — выдохнула Марта.
Я потянулась рукой, но Тариэл перехватил запястье.
— Осторожно.
— Мне уже надоело это слово.
— А мне надоело, что ты хватаешь всё, что может тебя убить.
— Отпустите.
— Нет.
Мы смотрели друг на друга над сухим фонтаном, где впервые за много лет появилась вода и, возможно, доказательство, ради которого умерла Тамара.
Но прежде чем я успела ответить, Шавцихе ударила тревогой.
Не звуком.
Болью.
Будто весь дом резко сжался.
Двери главного зала распахнулись сами.
Во двор въезжали всадники.
Не ночью. Не тайно. Не в масках.
Официально.
На чёрных конях, в серо-серебряных плащах, с белыми знаками Совета на груди. Впереди ехал высокий мужчина с гладко зачёсанными седыми волосами и лицом человека, который давно разучился сомневаться в своём праве ломать чужие жизни.
За ним — трое магов в одинаковых масках без рта.
Марта прошептала:
— Архимаг Сурен.
Тариэл выругался так тихо, что дети не услышали.
Но я услышала.
Темур вскочил. Лука с писком забился под стол. Мариам побледнела, но не заплакала.
Я смотрела на всадников и чувствовала, как внутри поднимается холодная, почти спокойная ярость.
Они пришли.
Не через три дня.
Сейчас.
Архимаг Сурен спешился перед крыльцом, даже не взглянув на разрушенные ворота и следы ночного боя. Один из его людей развернул свиток.
— По решению Совета родов, — громко произнёс он, — княгиня Тамара Орбелиани обязана немедленно представить находящихся в её владении драконят для первичной проверки крови, магической пригодности и степени опасности.
Я вышла на крыльцо.
Тариэл встал чуть позади. Не впереди меня. Рядом, но на полшага сзади. И почему-то это придало сил больше, чем если бы он закрыл меня собой.
Архимаг Сурен поднял глаза.
— Княгиня Орбелиани.
— Архимаг.
— Вы выглядите лучше, чем ожидалось.
— А вы — хуже, чем хотелось бы.
За спиной кто-то из магов резко втянул воздух.
Сурен не изменился в лице.
— Совет обеспокоен ночным нападением.
— Так обеспокоен, что приехал проверить детей, а не преступников?
— Дети являются причиной опасности.
— Нет. Причиной опасности являются взрослые, которые называют детей причиной опасности.
Его глаза стали холоднее.
— Вы устали, княгиня. Ваше состояние после расторжения брака понятно, но не даёт вам права препятствовать закону.
Расторжение брака.
Как красиво.
Не предательство. Не унижение. Не попытка стереть Тамару как женщину и как наследницу рода.
Расторжение брака.
Я спустилась на одну ступеньку.
— Закон дал мне Шавцихе. Дом признал меня хозяйкой. Дети находятся в моём доме.
— У вас нет подтверждённых опекунских прав.
— А у Совета есть подтверждённое право пугать детей до полусмерти?
Сурен улыбнулся.
Впервые.
И эта улыбка была хуже гнева.
— Приведите младшего.
Лука под столом тихо заскулил.
Я не обернулась.
Не могла.
Если увижу его глаза — сорвусь.
— Нет.
— Княгиня, вы не поняли.
— Это вы не поняли. Я сказала нет.
Сурен сделал едва заметный жест.
Двое магов пошли к двери.
Тариэл шагнул.
И воздух изменился.
Все всадники одновременно потянулись к оружию. Маги замерли.
Сурен посмотрел на него.
— Месхи. Я надеялся, слухи преувеличены.
— А я надеялся, ты уже умер от собственной важности.
— Ваше присутствие здесь незаконно.
— Внеси в список моих грехов. Там ещё есть место внизу.
— Вы не имеете права вмешиваться в работу Совета.
Тариэл улыбнулся.
— А ты попробуй работать аккуратнее.
Сурен перевёл взгляд на меня.
— Княгиня Орбелиани, вы понимаете, что связь с изгнанником только ухудшает ваше положение?
Я почувствовала, как Шавцихе за моей спиной затаила дыхание.
Дети молчали.
Марта молчала.
Тариэл молчал.
Все ждали, что я отступлю. Смягчу. Скажу, что Тариэл здесь случайно. Что я не связана. Что я всё ещё удобная женщина, просто немного потрясённая разводом.
Я устала быть удобной.
— Моё положение, архимаг, ухудшилось в тот момент, когда Совет позволил публично назвать меня неполноценной, не задав ни одного вопроса. Теперь я хотя бы сама выбираю, кто стоит у моих дверей.
Сурен медленно поднял брови.
— Вы делаете ошибку.
— Нет. Я впервые делаю выбор.
Его лицо стало каменным.
— Тогда слушайте официальное заключение Совета. До подтверждения вашей магической полноценности вы не имеете права быть опекуном драконят, принимать решения об их содержании и препятствовать проверке крови.
Он сделал шаг ближе.
— По закону вы, княгиня Орбелиани, сами являетесь лицом с неподтверждённой магической пригодностью. Проще говоря — неполноценной.
Слово ударило по двору, как плеть.
За моей спиной Темур зарычал.
Лука заплакал.
А я вдруг улыбнулась.
Тихо. Почти спокойно.
Потому что слишком много мужчин уже пытались заставить меня поверить, что если они нашли для моей боли правильное слово, значит, получили надо мной власть.
— Хорошо, — сказала я.
Сурен прищурился.
— Что хорошо?
Я подняла руку, открывая метку Матери гнезда.
Чёрное крыло вспыхнуло, и где-то в глубине Шавцихе громко ударила вода.
— Тогда проверять начнём с меня.

----------

Глава 11 Женщина без права

Глава 11 Женщина без права
— Тогда проверять начнём с меня.
Я сказала это и сама услышала, как изменился воздух.
До этой секунды архимаг Сурен смотрел на меня как на ошибку в документе: неприятную, но исправимую. Женщина после развода, изгнанная жена, нервная княгиня с обострившейся гордостью. Таких в их мире, наверное, умели ломать быстро. Бумагой. Печатью. Словом «неполноценна», произнесённым достаточно громко, чтобы женщина сама начала искать в себе трещины.
Но теперь на моём запястье горела метка.
Чёрное крыло. Детская ладонь. Едва заметная звезда.
И где-то под Шавцихе, в глубине мёртвого источника, снова ударила вода.
Один раз.
Второй.
Третий.
Каждая капля падала так громко, будто каменное сердце дома вспоминало, как биться.
Сурен медленно перевёл взгляд с метки на моё лицо.
— Спрячьте руку, княгиня.
Я улыбнулась.
— Почему? Она портит ваш протокол?
— Вы не понимаете, с чем играете.
— Это все мужчины мне сегодня говорят. Удивительно, как много в этом мире тех, кто знает мою жизнь лучше меня.
За моей спиной Тариэл тихо хмыкнул.
Архимаг даже не посмотрел на него. Вся его холодная, отточенная годами власть была направлена на меня. Не на детей. Не на Шавцихе. Не на дракона-изгоя, которого боялись маги у ворот.
На меня.
И это само по себе было ответом.
Они боялись не моей слабости.
Они боялись, что я могу оказаться сильной.
— Княгиня Орбелиани, — произнёс Сурен, — метки, возникшие после расторжения брака, не признаются Советом без освидетельствования. Вы находитесь в нестабильном состоянии. Ваш брак разрушен, источник рода молчал более двадцати лет, ваше магическое ядро ранее было признано повреждённым.
— Кем?
Он чуть прищурился.
— Что?
— Кем признано?
На миг он замолчал.
Маленький миг.
Но я уже научилась замечать такие трещины.
— Заключение было составлено при участии лекарей Совета и рода Арагвели, — ответил он.
— То есть людей моего мужа.
— Бывшего мужа, — поправил Сурен.
Я усмехнулась.
— Как удобно вы вспоминаете об этом, когда нужно лишить меня прав.
Его лицо осталось неподвижным.
— Закон не зависит от вашего настроения.
— Зато, кажется, прекрасно зависит от мужских печатей.
У одного из магов за спиной архимага дрогнула рука. Он хотел шагнуть вперёд, но Тариэл едва заметно повернул голову — и маг остался на месте.
Я чувствовала детей за спиной, хотя не видела их.
Темур стоял у двери, злой и бледный. Мариам держала Луку, прижимая его мордочку к себе, чтобы он не видел людей в масках без рта. Лука дрожал так сильно, что его коготки царапали пол.
Не отдам.
Мысль была простой.
Почти животной.
Не отдам.
— Вы требуете проверку детей, — сказала я. — Но ночью на мой дом напали люди с подавляющим камнем. Они искали детей и дневники Тамары Орбелиани. Почему Совет прибыл за детьми, а не за преступниками?
— Нападение будет расследовано.
— Кем? Теми, кто прислал нападавших?
Всадники у ворот зашевелились. Сурен поднял руку, останавливая их.
— Осторожнее, княгиня. Обвинение Совета без доказательств — серьёзное преступление.
Я шагнула вниз ещё на одну ступеньку.
Теперь между нами оставалось всего несколько шагов.
— А попытка забрать испуганного ребёнка под видом проверки — это как называется?
Сурен улыбнулся.
Едва заметно.
— Забота о безопасности драконьих земель.
Я поняла тогда: он не злится.
Ему даже не особенно неприятен этот разговор.
Для него всё это было работой. Страшной, грязной, но привычной. Он не видел перед собой детей. Не видел женщину, которую вытеснили из собственной жизни. Не видел дом, который просыпался от боли.
Он видел порядок.
А порядок всегда охотно ест тех, кто не помещается в его форму.
— Приведите младшего, — повторил Сурен.
Тариэл шагнул вперёд.
— Нет.
Сурен медленно повернулся к нему.
— Ваше слово здесь не имеет веса, Месхи.
— Зато клыки имеют.
Один из всадников схватился за меч.
— Угроза представителю Совета…
— Это не угроза, — перебил Тариэл. — Это краткое изложение вероятных последствий.
Я резко посмотрела на него.
— Не надо.
— Они не уйдут от разговора.
— Тогда я заставлю их уйти законом.
Тариэл наклонился ко мне, не отводя глаз от магов.
— Тамара, закон написан ими.
— Тогда найдём тот, который они забыли сжечь.
Сурен услышал.
И это было видно.
Он чуть поднял подбородок.
— Вы хотите говорить о древнем праве?
— Да.
— У вас нет подтверждённого статуса.
— Проверяйте.
— Вы не имеете права требовать проверки самостоятельно.
— Почему?
Он произнёс без тени смущения:
— Потому что после признания магической неполноценности женщина рода может быть представлена на повторное освидетельствование только мужем, отцом или главой рода.
На дворе стало тихо.
Даже Шавцихе перестала шептать.
Слова Сурена не были криком. Не были оскорблением в привычном смысле. Он просто зачитал правило.
И от этого стало страшнее.
Меня не ударили. Не связали. Не заперли. Меня просто вынули из списка людей, которые могут говорить от своего имени.
Женщина без права.
Без мужа — значит, без голоса.
Без отца — значит, без щита.
Без признанной магии — значит, без себя.
Я почувствовала, как внутри поднялась старая, знакомая слабость.
В моём мире тоже были другие слова. Не такие красивые и не такие древние. «Квартира оформлена не на тебя». «Тебе будет сложно доказать». «Не порть отношения». «Будь разумной». «Ты же женщина, зачем тебе война?»
Разные миры.
Одна клетка.
Я медленно вдохнула.
— Значит, я не имею права говорить о своей магии, потому что вы уже решили, что её нет?
— Именно.
— Не имею права быть опекуном, потому что вы решили, что я опасна?
— До подтверждения обратного.
— Не имею права защищать детей, потому что вы решили, что они принадлежат вам?
— Они принадлежат порядку драконьих земель.
За моей спиной Темур тихо зарычал.
Я подняла руку, останавливая его, не оборачиваясь.
— Нет, архимаг. Они принадлежат себе.
Сурен вздохнул.
Так вздыхают взрослые, когда ребёнок слишком долго спорит о невозможном.
— Уведите младшего.
Двое магов двинулись к крыльцу.
Шавцихе взревела.
Двери дома захлопнулись перед детьми. Каменные плиты во дворе поднялись, преграждая путь. Ставни ударили по стенам. Из сухого фонтана раздался гул, и на миг в воздухе запахло грозой.
Маги остановились.
Сурен посмотрел на крепость с интересом.
— Дом нестабилен.
— Дом защищает детей.
— Дом заражён вашей нестабильной меткой.
— Или вашей ложью.
Он поднял посох.
Тариэл мгновенно оказался рядом со мной.
— Не заставляй меня, Сурен.
— Вы уже изгнанник, Месхи. Хотите стать врагом Совета официально?
— Я люблю ясность.
В воздухе запахло огнём.
Я поняла: ещё миг — и всё сорвётся.
Будет бой.
Маги, дракон, дети, Шавцихе, кровь на камнях. И даже если Тариэл победит, Совет вернётся с армией. Если я сейчас позволю мужчинам решить всё силой, дети опять станут причиной войны, а не теми, кого нужно спасти.
— Стойте.
Мой голос прозвучал негромко, но дом услышал.
Плиты замерли.
Тариэл резко повернул ко мне голову.
— Что ты делаешь?
— То, что должна.
— Не смей соглашаться.
— Я не соглашаюсь.
Я спустилась с последней ступени и вышла на середину двора.
Марта у двери прошептала моё имя, но не остановила.
Сурен смотрел внимательно.
Теперь, кажется, ему стало интересно по-настоящему.
— Вы говорите, я не имею права на повторное освидетельствование, — сказала я. — Но есть древнее право, которое стоит выше решений Совета.
Его лицо впервые изменилось.
Не сильно.
Но достаточно.
— Не продолжайте.
Я продолжила.
— Право источника.
Тариэл выругался.
Марта ахнула.
Темур из-за двери крикнул:
— Что это значит?
Я не знала.
Не до конца.
Но Шавцихе знала.
Метка на запястье горела так ярко, что чёрное крыло проступило сквозь рукав. Вода в фонтане снова ударила о камень.
Сурен стал совсем бледным.
— Это право не применялось сто лет.
— Значит, самое время вспомнить.
— Для него требуется основание.
— Дом признал меня. Дети вышли из защитного круга по моему слову. Подавляющий камень сломан моей рукой. Источник Шавцихе дал воду впервые за двадцать лет.
Я смотрела ему прямо в глаза.
— Я требую испытания Матери гнезда.
Слова прошли по двору, как огонь по сухой траве.
Маги отступили.
Один из всадников перекрестился.
Марта закрыла лицо руками.
Тариэл подошёл ко мне так быстро, что плащ взметнулся за его плечами.
— Ты не понимаешь.
— Тогда объясни.
— Испытание не проверяет. Оно выбирает.
— Отлично. Пусть выберет.
— Или убивает.
Я замолчала.
Совсем ненадолго.
Внутри, конечно, всё сжалось. Я не хотела умирать. Не после того, как только начала дышать. Не после того, как Лука впервые уснул у моих ног. Не после того, как Темур взял меня за руку у обрыва. Не после того, как Шавцихе прошептала «вернулась».
Но иногда выбор между жизнью и смертью — ложный.
Иногда настоящий выбор между тем, чтобы умереть стоя, и тем, чтобы жить, наблюдая, как у тебя забирают тех, кого ты могла защитить.
Я посмотрела на Тариэла.
— Если я откажусь, они заберут детей.
— Мы можем уйти.
— Куда?
— В горы. Есть места, куда Совет не сунется.
— На сколько? День? Месяц? Год? Дети будут снова прятаться в пещерах, потому что взрослые с печатями решили, что они неправильные?
— Живые дети в пещере лучше мёртвой героини в легенде.
— А если я устала выбирать только меньшее зло?
Тариэл сжал зубы.
— Гордость тебя погубит.
— Это не гордость.
— А что?
Я посмотрела на дом. На двери, за которыми стояли дети. На Марту. На высохший фонтан, где наконец появилась вода. На свою обожжённую ладонь.
— Я всю прошлую жизнь соглашалась на меньшее, чтобы только не потерять всё. В итоге потеряла себя. Здесь я так не буду.
Он замолчал.
И в его глазах мелькнуло что-то болезненное. Узнавание. Страх. Злость — не на меня, а на то, что он не смог убедить.
Сурен медленно произнёс:
— Если вы требуете испытания, Совет не может отказать.
— Вот и прекрасно.
— Но должен предупредить: за последние сто лет ни одна женщина не вышла из него живой.
Марта всхлипнула.
Лука за дверью жалобно пискнул.
У меня внутри всё оборвалось, но лицо осталось спокойным.
Кажется, я научилась этому у Тамары. Или у боли.
— Значит, у нас будет первая.
Сурен смотрел на меня долго.
Потом повернулся к магам.
— Подготовить зал источника. Испытание будет проведено на закате.
— Сегодня? — резко спросил Тариэл.
— Княгиня сама потребовала.
— Ей нужно время.
Сурен почти улыбнулся.
— Закон не зависит от её настроения.
Он вернул мне мою же фразу, перекрутив её в петлю.
Тариэл шагнул к нему, и я схватила дракона за рукав.
— Не надо.
— Тамара…
— Не надо, — повторила я тише.
Он посмотрел на мою руку на своём рукаве.
Я убрала пальцы.
Странно, но мне вдруг стало страшнее не испытания, а того, как он произнёс моё имя.
Почти так, будто ему не всё равно.
А к этому я была не готова.
Сурен уже отдавал распоряжения. Маги доставали из седельных сумок белые ленты, серебряные чаши, длинные иглы, тонкие, как зимний лёд. Всё выглядело слишком подготовленным.
Будто они ждали, что я потребую именно это.
Или хотели подтолкнуть.
Я повернулась к Марте.
— Что мне нужно знать?
Старуха медленно подошла. Лицо у неё было мокрым от слёз.
— Девочка…
— Марта.
Она взяла мои руки в свои.
— Испытание Матери гнезда ведёт под дом. К корню источника. Он покажет тебе всё, что держит эта земля. Всю боль. Всю кровь. Всех детей, которых не смогли защитить. Если сердце откажется — ты не вернёшься. Если соврёшь себе — источник выпьет тебя.
— Чудесно.
Голос получился почти нормальным.
Марта сжала мои пальцы.
— Тамара однажды хотела пройти его. Я не пустила.
Я вздрогнула.
— Почему?
— Потому что она шла туда, чтобы умереть с пользой. А ты… — Марта всмотрелась в моё лицо. — Ты идёшь, потому что злишься на смерть. Это лучше.
Я хотела ответить, но не успела.
Над горами раздался рёв.
Все во дворе подняли головы.
Сначала я подумала — Тариэл. Но он стоял рядом.
В небе, над южными башнями, появился другой дракон.
Крупнее. Серебристо-чёрный, с острыми крыльями, рассекающими облака. Он снижался быстро, почти яростно. Всадники Совета заволновались. Маги подняли посохи.
Тариэл тихо сказал:
— Арагвели.
Сердце ударило в грудь.
Дракон опустился за воротами, и через несколько мгновений во двор вошёл Леван.
В дорожном чёрном плаще, с лицом холодным, как гроза над горами. Он окинул взглядом разрушенный двор, магов Совета, Сурена, Тариэла рядом со мной.
И меня.
На моём запястье всё ещё горела метка.
На земле передо мной лежали белые ленты испытания.
Леван понял не сразу.
А когда понял, его лицо изменилось так резко, что даже Сурен не успел скрыть удовлетворение.
— Что здесь происходит? — спросил Леван.
Никто не ответил.
Тогда он посмотрел прямо на меня.
— Тамара?
Я подняла подбородок.
— Я требую испытания Матери гнезда.
Пламя в его глазах вспыхнуло.
Он сделал шаг вперёд.
— Нет.
Одно слово.
Старое. Привычное. Властное.
И прежняя Тамара внутри моего тела, наверное, снова вздрогнула бы.
Но я уже была не только ею.
Леван повернулся к Сурену.
— Я запрещаю.
Архимаг медленно поднял брови.
— На каком основании, князь Арагвели? Ваш брак расторгнут.
Леван посмотрел на моё запястье.
На метку, которую не смогли снять ни развод, ни кровь, ни его отказ.
И произнёс глухо:
— Она всё ещё носит след моей брачной связи.
Тариэл тихо, опасно рассмеялся.
А я смотрела на бывшего мужа Тамары и чувствовала, как внутри поднимается уже не страх.
Усталость.
Бесконечная усталость от мужчин, которые вспоминают о праве на женщину только тогда, когда она пытается спасти себя без них.

----------

Глава 12 Ты сам отказался от меня

Глава 12 Ты сам отказался от меня
— Я запрещаю.
Одно слово Левана упало во двор Шавцихе тяжело, как камень в колодец.
И все замолчали.
Даже Совет.
Даже Тариэл.
Даже дом, который до этого гудел в стенах, будто старый зверь перед броском, вдруг притих. Вода в сухом фонтане перестала капать. Белые ленты испытания лежали у моих ног, похожие на бинты, приготовленные заранее для тела, которое ещё не успело умереть.
Леван стоял напротив меня.
В чёрном дорожном плаще, с влажными от тумана волосами, с глазами, в которых горел не просто гнев. Там было что-то хуже. Уверенность. Та самая, с которой мужчины протягивают руку к женщине, когда им кажется, что она всё ещё принадлежит им — хотя они сами только что выбросили её за дверь.
— Ты запрещаешь? — спросила я тихо.
Он шагнул ближе.
— Да.
Сурен, архимаг Совета, наблюдал за нами с плохо скрываемым удовольствием. Ему нравилось это. Конечно, нравилось. Муж, даже бывший, пришёл остановить непокорную женщину. Закон снова мог спрятаться за мужским голосом.
Кетеван здесь не было, но её тень стояла между нами: золотые глаза, сладкий запах граната, рука на животе, улыбка победительницы.
А за моей спиной были дети.
Темур молчал, но я слышала его дыхание — прерывистое, злое. Мариам держала Луку. Маленький драконёнок тихо скулил, и каждый этот звук впивался мне под рёбра.
Если я отступлю сейчас, они запомнят.
Не мои слова. Не обещания у обрыва. Не то, как я говорила: «Я не отдам вас добровольно».
Они запомнят, что пришёл мужчина и сказал «запрещаю».
И я послушалась.
Нет.
Больше нет.
— Интересно, — сказала я. — Когда вы запрещали Кетеван входить в вашу жизнь?
Леван побледнел.
— Не начинай.
— Когда вы запрещали Совету называть меня неполноценной?
— Тамара…
— Когда запрещали своим людям вывезти меня из вашего дома, как ненужную мебель?
Его лицо стало жёстче.
— Я приехал, чтобы защитить тебя.
Это прозвучало почти искренне.
И от этого стало больнее.
Потому что искренность, пришедшая слишком поздно, не лечит. Она только показывает, что человек всё-таки мог быть другим. Просто не захотел тогда, когда это ещё имело значение.
Я посмотрела на его руки.
Сильные. Красивые. Руки князя. Руки дракона. Руки мужчины, который мог бы удержать прежнюю Тамару, если бы однажды протянул их не для приказа, а для помощи.
— Вы приехали защитить меня? — повторила я. — От кого, Леван? От Совета, который сам же слушали, когда он объявлял вашу жену пустой? От испытания, которое я выбрала сама? Или от меня самой, потому что женщина без вашего разрешения вдруг стала неудобной?
Он сжал челюсть.
— Ты не понимаешь, что такое испытание Матери гнезда.
— Зато я прекрасно понимаю, что такое жить в клетке, которую называют защитой.
Тариэл стоял сбоку. Молчал. Но я чувствовала его взгляд. Не насмешливый, не колкий. Впервые — почти бережный. Будто он мог вмешаться, мог спалить половину двора, мог вырвать меня из этой ловушки силой, но понял: сейчас это не его бой.
Это мой.
Леван сделал ещё шаг.
— Ты умрёшь.
— Возможно.
— И ради кого? Ради трёх дефектных драконят, которых ты знаешь несколько дней?
Темур резко зарычал.
Я обернулась только взглядом.
— Тихо.
Мальчик замолчал, но в его глазах вспыхнул огонь.
Я снова посмотрела на Левана.
— Не смейте называть их так.
Он будто не услышал.
— Тамара, это не твоя война.
Вот оно.
Самое страшное.
Не оскорбление. Не холодность. Не даже измена.
А то, что он до сих пор решал за неё, что является её жизнью, её болью, её войной.
— А что было моим? — спросила я.
Он замер.
— Что в этом браке было моим, Леван? Комната, где я плакала так тихо, чтобы вам не мешать? Место за столом, где я ждала вас с ужина, на который вы не приходили? Брачная метка, которую вы вспомнили только сейчас, когда она стала вам удобна?
Его глаза потемнели.
— Я не знал…
— Не знали? — я усмехнулась. — Как удобно. Мужчины вашего рода, кажется, сделали из незнания наследственное право. Вы не знали, что ваша жена угасает. Не знали, что в Шавцихе прячут детей. Не знали, что Кетеван приходила сюда ночью. Не знали, что Совет лжёт. Не знали, что ваша жена была живым человеком, а не приложением к вашему имени.
На последней фразе голос сорвался.
И это разозлило меня ещё сильнее.
Я не хотела, чтобы он слышал боль. Не он. Не сейчас. Не после всего.
Леван смотрел так, будто каждое слово не просто попадало в него — запаздывало. Как стрела, выпущенная годы назад и только теперь нашедшая цель.
— Кетеван была в Шавцихе? — спросил он глухо.
Сурен резко повернул голову.
Тариэл чуть прищурился.
Я поняла: сказала лишнее.
Но отступать было поздно.
— Спросите у своей истинной, — произнесла я. — Она, кажется, лучше меня знает дорогу в этот дом.
Леван шагнул ближе.
— Что она делала здесь?
— А теперь вам интересно?
— Тамара.
— Нет.
Слово вышло тихим.
Но оно остановило его лучше стены.
Я подняла руку, показывая метку. Чёрное крыло полыхнуло, и вода в фонтане снова ударила о камень.
— Вы отказались от меня перед Советом, князь Арагвели. Не смейте вспоминать о правах, когда речь зашла о моей жизни.
Он побледнел.
Не от злости.
От понимания.
Позднего, бесполезного, но настоящего.
— Я не хочу твоей смерти, — сказал он.
И впервые я поверила.
Он правда не хотел.
Но в этом и была вся жестокость: иногда человек не хочет твоей смерти, просто равнодушно создаёт все условия, чтобы ты исчезла.
— Тогда не стойте у меня на пути.
Сурен ударил посохом о камень.
— Довольно семейных сцен. Требование испытания принято. Княгиня Орбелиани, если вы войдёте в зал источника, назад дороги не будет. Совет снимает с себя ответственность за последствия.
— Разумеется, — сказала я. — Ответственность вообще не ваша сильная сторона.
Тариэл тихо фыркнул.
Сурен сделал вид, что не услышал.
Марта подошла ко мне, держа в руках белую ленту. Лицо старухи было мокрым от слёз, но руки не дрожали. Она обвязала ленту вокруг моего запястья, ниже метки.
— Это зачем? — спросила я.
— Чтобы дом знал, что ты вошла живой.
— А если выйду?
Марта сжала мои пальцы.
— Тогда лента станет красной.
— А если не выйду?
Она не ответила.
И этого хватило.
Лука вдруг вырвался из рук Мариам и бросился ко мне. Неуклюже, царапая коготками камень. Упал у моих ног и ткнулся мордой в подол платья.
— Лука…
Он заскулил.
Я опустилась перед ним на колени, забыв о Совете, о Леване, о Тариэле, обо всех.
— Я постараюсь вернуться, слышишь?
Он смотрел на меня огромными глазами.
Нельзя обещать детям невозможное.
Темур это уже говорил.
Поэтому я сказала честно:
— Я очень постараюсь.
Мариам подошла следом. Вложила мне в ладонь свою тряпичную куклу.
— Возьми. Она не боится темноты.
У меня защипало глаза.
— А ты?
Девочка пожала плечом.
— Я привыкла.
Вот это и было самым невыносимым.
Я прижала куклу к груди.
Темур стоял последним. Упрямый, бледный, с сомкнутыми губами. Я думала, он ничего не скажет. Но он вдруг подошёл и сунул мне в руку маленький нож — тот самый кухонный, тупой, который чистил весь день.
— Он бесполезный, — сказал он.
— Спасибо.
— Но с ним не так страшно.
Я посмотрела на него и поняла: если сейчас обниму, он оттолкнёт. Поэтому просто кивнула.
— Я верну.
— Себя верни, — буркнул он и отвернулся.
Тариэл ждал у входа в дом.
Когда я подошла, он тихо сказал:
— Последний шанс передумать.
— Вы опять?
— Я обязан попробовать.
— Кому обязаны?
Он посмотрел на детей.
— Тем, кого однажды не смог удержать от смерти.
Ответ был слишком честным.
Я хотела спросить. Очень. Но не стала.
— Если я не выйду…
— Выйдешь.
— Месхи.
— Выйдешь, — повторил он жёстче. — Потому что я ещё не закончил учить тебя держать посох. А я ненавижу незавершённые дела.
Я неожиданно улыбнулась.
— Как романтично.
— Не привыкай.
Он протянул руку и поправил край белой ленты на моём запястье. Короткое касание. Почти случайное. Но от него стало теплее, чем от всех факелов во дворе.
Леван видел.
Я почувствовала это спиной.
Но не обернулась.
Больше нет.
Маги Совета открыли путь в подземелье.
В центре главного зала Шавцихе сухой фонтан раскололся. Каменная чаша разошлась на четыре части, и вниз открылась лестница. Из глубины пахнуло холодной водой, землёй и чем-то древним — таким старым, что рядом с ним человеческая боль казалась каплей, но почему-то именно из капель и состояло это море.
Сурен встал у края.
— Вниз вы пойдёте одна.
— Как неожиданно. Я уже начала привыкать к вашей заботе.
Он не улыбнулся.
— Там нет ни Совета, ни изгнанника, ни бывшего мужа. Только источник. И то, что вы принесёте с собой.
Я посмотрела вниз.
Ступени уходили во мрак. На стенах тускло мерцали символы Орбелиани — ладонь, звезда, крыло, детская ладонь, круг воды.
Метка на запястье болела всё сильнее.
Я сделала первый шаг.
И вдруг Леван сказал:
— Тамара.
Я остановилась.
Не потому, что он имел право.
Потому что голос изменился.
В нём не было приказа. Впервые.
Я обернулась.
Он стоял у края круга, не смея приблизиться. Такой же красивый, сильный, страшный. И почему-то сейчас — потерянный.
— Если ты выйдешь, — сказал он, — мы поговорим.
Я долго смотрела на него.
В прошлой жизни за такую фразу я бы ухватилась. Потом. Когда-нибудь. Мы поговорим. Мы всё объясним. Я не хотел. Ты не так поняла. Дай мне шанс.
Сколько женщин живёт на этих будущих разговорах, которые никогда не спасают настоящее?
— Нет, Леван, — сказала я.
Он вздрогнул.
— Мы не поговорим, если я выйду. Вы будете слушать.
И пошла вниз.
Ступени были холодными. Тьма сгущалась с каждым шагом. Звуки двора исчезли быстро: голоса, шорох плащей, дыхание детей, даже тяжёлое молчание Тариэла. Осталось только моё сердце и капли воды где-то внизу.
Чем глубже я спускалась, тем сильнее казалось, что иду не под дом, а внутрь чужой памяти.
На стенах вспыхивали образы.
Женщина с младенцем на руках стоит перед закрытыми воротами. Девочка прячет в подоле хлеб для мальчика с обожжёнными пальцами. Молодая Тамара бежит по коридору, прижимая к груди свёрток. Марта плачет над пустой колыбелью. Кетеван улыбается в золотом свете.
Я зажмурилась.
— Нет. Не сейчас.
Тьма ответила шёпотом.
«Сейчас».
Последняя ступень исчезла под ногой, и я вышла в подземный зал.
Он был огромным.
Невозможным.
Под всей крепостью лежала пещера, стены которой были из чёрного камня с серебряными прожилками. В центре находился источник — круглая чаша, вырубленная прямо в скале. Воды в ней было совсем немного, тонкий слой, как зеркало после дождя.
Но в этом зеркале отражалась не я.
Тамара.
Прежняя.
Бледная, измученная, с глазами, полными такой боли, что я едва не отступила.
Она смотрела на меня снизу, из воды, будто из другого мира.
Я прижала к груди куклу Мариам.
— Тамара?
Вода дрогнула.
И голос прозвучал не в ушах.
Внутри.
Тихий. Усталый. Женский.
«Ты заняла моё тело».
Я не могла вдохнуть.
— Я не хотела.
«Знаю».
— Прости.
Отражение Тамары подняло руку и коснулось поверхности воды изнутри. По чаше пошли круги.
«Просить прощения легко, чужая душа».
Я закрыла глаза.
Слёзы всё-таки потекли по лицу.
— Что ты хочешь от меня?
Тишина стала тяжелее камня.
Потом голос прежней Тамары прошептал:
«Не обещания. Не жалость. Не красивую храбрость».
Я открыла глаза.
Отражение приблизилось, будто вода стала глубже.
«Сможешь ли ты вынести мою боль?»

----------

Глава 13 Память Тамары

Глава 13 Память Тамары
«Сможешь ли ты вынести мою боль?»
Голос прежней Тамары прозвучал внутри меня так тихо, что я сперва решила: это мысль. Моя собственная. Родившаяся от страха, тьмы и отражения женщины, чьё лицо теперь было моим.
Но вода в источнике дрогнула.
И отражение подняло глаза.
Не мои.
Её.
Более мягкие. Более усталые. С той глубокой, выученной покорностью, которая появляется не сразу. Её растят годами: замечаниями, молчанием, холодной постелью, закрытыми дверями, чужими взглядами за ужином. Сначала женщина спорит. Потом объясняет. Потом просит. Потом учится улыбаться, когда внутри уже нечем дышать.
— Я не знаю, — прошептала я.
Зал источника ответил эхом.
Не знаю.
Не знаю.
Не знаю.
Отражение Тамары коснулось водной глади изнутри. Круги разошлись по чаше, и каменные стены пещеры вдруг стали прозрачными. Или это я перестала видеть камень.
— Тамара?..
«Не отворачивайся».
Вода поднялась.
Не волной — памятью.
Она хлынула мне в лицо без холода и без влаги, но я захлебнулась. Мир исчез. Подземный зал, кукла Мариам в моих пальцах, белая лента на запястье, Тариэл наверху, Леван у расколотого фонтана — всё сорвалось, как ткань с раны.
И я оказалась в чужом прошлом.
Тамара Орбелиани впервые увидела Левана Арагвели в день помолвки.
Ей было девятнадцать.
Она стояла у окна в белом платье, которое казалось слишком тяжёлым для её тонких плеч. За окном цветущие сады дворца Арагвели сияли под солнцем, и весь мир пах виноградной лозой, мёдом и горячим камнем. Тамара сжимала пальцами край занавески и пыталась дышать ровно.
— Не сутулься, — сказала женщина за её спиной.
Мать Левана. Княгиня Нино Арагвели.
Высокая, сухая, с серебряными нитями в чёрных волосах и взглядом, от которого даже слуги двигались тише.
— Мужчины драконьих родов не любят женщин, похожих на просьбу.
Тамара выпрямилась.
Слишком быстро.
Княгиня Нино заметила и слегка поморщилась.
— И не так отчаянно. Ты теперь не сирота у старых стен Шавцихе. Ты будущая жена наследника Арагвели.
Сирота.
Слово вошло под кожу аккуратно, почти привычно.
Тамара не ответила.
Она уже знала: в этом доме лучше молчать. Её учили этому с первого дня. Благодарить, но не слишком часто. Улыбаться, но не широко. Смотреть на Левана с уважением, но не с просьбой. Не напоминать о том, что источник Орбелиани высох. Не говорить о матери. Не спрашивать, почему брак решили без неё.
Когда Леван вошёл, комната стала тише.
Он был молод. Моложе, чем я знала его сейчас. Красивый до боли. Не такой ледяной ещё, но уже отстранённый, уже привыкший держать между собой и миром невидимую стену. На нём был тёмный кафтан с серебряной вышивкой, волосы убраны назад, взгляд спокойный.
Тамара посмотрела на него — и сердце её совершило ту глупую, ужасную ошибку, которую сердца часто совершают раньше разума.
Она подумала: может быть, он будет добр.
Леван подошёл, поклонился.
— Княжна Орбелиани.
— Князь Арагвели.
Её голос дрогнул.
Его — нет.
Он взял её руку. Не сжал. Не задержал. Просто коснулся пальцами так, как касаются печати на договоре.
Но Тамара запомнила это прикосновение на годы.
Как начало.
Как обещание, которого на самом деле никто не давал.
Память сменилась.
Я видела их свадьбу.
Огромный зал Совета. Огонь в чашах. Белые ленты. Леван и Тамара стоят рядом, а старейшина говорит о соединении крови, источников и родов. Все смотрят на Левана — наследника, дракона, будущую силу южных земель.
На Тамару смотрят иначе.
Как на сосуд для будущего наследника.
Как на слабое звено, которое должно оправдать своё существование.
Леван надевает ей брачный браслет. Чёрное пламя обвивает её запястье. Тамара вздрагивает от боли, но не вскрикивает.
Княгиня Нино удовлетворённо кивает.
— Хорошо. Хоть выдержка есть.
В ту ночь Тамара сидит на краю огромной кровати в покоях Арагвели и ждёт мужа.
Он приходит поздно.
Пахнет дымом, дождём и вином.
Она встаёт.
— Леван…
Он устал. Это видно сразу. Слишком много церемоний, клятв, взглядов, чужих ожиданий. Тамара это понимает и, как все женщины, привыкшие оправдывать чужой холод, тут же делает его усталость важнее своей тревоги.
— Я могу попросить принести ужин, если вы не ели.
Он смотрит на неё почти удивлённо.
— Не нужно.
Пауза.
Огромная. Неловкая. Брачная.
— Ты можешь спать, — говорит он. — Я буду в соседней комнате. Сегодня много дел.
И уходит.
Тамара стоит посреди спальни в свадебном платье, которое уже кажется ей не красивым, а смешным. Белым доказательством того, что она ждала не того.
Она не плачет.
Только медленно снимает украшения и складывает их на стол.
Одно за другим.
Как маленькие надежды.
Следующее воспоминание ударило сильнее.
Обеденный зал.
Длинный стол.
Леван у дальнего конца, рядом советники. Тамара сидит справа от него. Между ними — три пустых стула и целая жизнь.
— Уже год, — говорит одна из тёток Арагвели, не понижая голоса. — А наследника нет.
Тамара смотрит в тарелку.
Леван молчит.
— Может, источник Орбелиани высох не случайно, — добавляет другая женщина. — Бывают ветви, которые природа сама обрывает.
Тамара ждёт.
Не защиты даже.
Одного слова.
Леван поднимает бокал.
— Достаточно.
Всего одно слово.
Не «не смейте говорить так о моей жене». Не «Тамара не виновата». Просто достаточно, потому что разговор стал неприличным.
И она благодарна.
Боже, как страшно — быть благодарной за крошку там, где тебе должны были дать хлеб.
Позже она идёт за ним по коридору.
— Леван, можно поговорить?
Он не останавливается.
— Завтра.
— Ты всегда говоришь завтра.
Он всё-таки поворачивается.
Взгляд у него не злой. Усталый. Это хуже.
— Что ты хочешь услышать, Тамара?
Она сжимает пальцы.
— Что ты мне веришь.
— В чём?
Она теряется.
Потому что как объяснить человеку, что просишь не о конкретной защите, а о самом простом: будь на моей стороне, когда меня режут словами?
— Я стараюсь, — говорит она.
Леван закрывает глаза на мгновение.
— Я знаю.
— Но этого мало?
Он молчит.
И этим отвечает.
Память снова сменилась.
Кетеван Мтиулури появилась не сразу как враг.
Сначала — как гостья.
Золотые глаза. Красивые руки. Смех, который заставлял мужчин поворачиваться. Голос, мягкий, как шёлк, если не знать, что под шёлком бывает лезвие.
— Княгиня Тамара, — говорит она на приёме, кланяясь чуть ниже положенного. — Я столько слышала о вашей выдержке.
О вашей выдержке.
Не красоте. Не уме. Не доброте.
О способности молчать, пока больно.
Тамара улыбается.
— Надеюсь, только хорошее.
Кетеван наклоняется ближе.
— О, конечно. В вашем положении многие женщины давно бы сломались.
Сказано тихо. Почти с сочувствием.
Тамара впервые чувствует: перед ней не просто соперница. Хуже. Женщина, которая знает, куда нажать.
Леван в тот вечер танцует с Кетеван.
Это ничего не значит.
Все танцуют на приёмах.
Тамара повторяет это себе, стоя у колонны.
Это ничего не значит.
Пока не видит, как Леван смеётся.
Не вежливо. Не устало.
Настояще.
Так он никогда не смеялся с ней.
В этот момент что-то маленькое внутри Тамары падает и разбивается без звука.
Потом были врачи.
Проверки.
Серебряные иглы. Чаши с водой. Камни, которые не загорались в её ладонях.
— Магическое ядро слабое, — говорит лекарь Совета.
— Но оно есть? — спрашивает Тамара.
Лекарь не смотрит в глаза.
— Повреждённое.
— Это можно исправить?
Пауза.
— Иногда природа милосердна, княгиня. Она сама не даёт слабой крови продолжиться.
Леван стоит у окна.
Молчит.
Тамара смотрит на его спину и впервые ненавидит не Кетеван, не Совет, не лекаря.
Его молчание.
— Леван, — говорит она после ухода лекарей. — Я не пустая.
Он поворачивается.
— Я не говорил этого.
— Но не сказал и обратного.
Он устал. Снова устал. Всегда устал именно тогда, когда ей больно.
— Тамара, мне нужно думать о роде.
— А я не род?
Он долго смотрит на неё.
— Ты моя жена.
Странно, но это не ответ.
Это должность.
Следующее воспоминание было ярче.
Ночь.
Дождь.
Шавцихе.
Тамара, в простом плаще, сама открывает потайные ворота. Марта держит фонарь, ругается шёпотом.
— Княгиня, вы сошли с ума. Если Совет узнает…
— Тем лучше, что не узнает.
В телеге под мокрой тканью лежит мальчик.
Темур.
Маленький, худой, весь в синяках, с руками, перевязанными грязными тряпками. Он приходит в себя и сразу пытается укусить Тамару за запястье.
Марта охает.
А Тамара смеётся.
Тихо. Впервые за долгое время.
— Живой, значит.
— Ненавижу вас, — шипит мальчик.
— Это можно. Только сначала поешь.
Он не верит ей.
Но ест.
Жадно, давясь, пряча хлеб за пазуху.
Позже Тамара сидит рядом, пока он спит, и смотрит на его обожжённые пальцы.
— Они называли его дефектным, — говорит Марта.
Тамара отвечает:
— Значит, теперь он наш.
— Княгиня…
— Не спорь. В этом доме слишком долго никто не был нашим.
Мариам появилась весной.
Дом, где умерли взрослые. Девочка сидит на полу среди теней и разговаривает с матерью, которой уже нет. Маги Совета говорят: «Опасный медиум. Нестабильная. Изолировать».
Тамара забирает её ночью.
Мариам идёт молча.
Только у ворот Шавцихе спрашивает:
— Здесь мёртвые добрые?
Тамара не знает, что ответить.
Марта говорит:
— Здесь мёртвые усталые, девочка. Это почти то же самое.
Мариам впервые улыбается.
Лука пришёл последним.
И память стала красной.
Плащ Тамары. Кровь на подоле. Маленькое тёмное тело, почти без дыхания. Крылышки сломаны. Чешуя содрана на боку. Он даже не плачет — только открывает рот, как рыба, выброшенная на берег.
— Где ты его взяла? — шепчет Марта.
— У них.
— У кого?
Тамара прижимает драконёнка к груди.
— У Совета.
Марта бледнеет.
— За тобой придут.
— Тогда успеем спрятать.
— Тамара, это не просто ребёнок.
— Я знаю.
— В нём кровь…
— Я знаю!
Она кричит впервые.
И Шавцихе отвечает ей гулом в стенах.
Лука открывает глаза.
Серебристо-серые.
На миг в них отражается герб Арагвели.
Я вздрогнула внутри памяти.
Что?
Но воспоминание уже несло дальше.
Тамара стоит у высохшего фонтана и шепчет дому:
— Помоги мне. Если во мне осталось хоть что-то от Орбелиани, помоги.
В фонтане падает одна капля.
Первая.
Тогда ещё никто её не слышит, кроме дома.
Потом — Леван.
Она всё-таки пытается.
Приходит к нему ночью, в дорожном плаще, с грязью на подоле после возвращения из Шавцихе.
— Мне нужно поговорить.
Он сидит за столом, перед ним карты, письма, печати. Рядом — советник. Мужчина в тени, лица не видно. Только рука с крупным перстнем.
— Завтра, — говорит Леван.
— Нет. Сейчас.
Он поднимает глаза. Удивлён.
Она никогда раньше не говорила так.
— Это важно, — продолжает Тамара. — В Шавцихе дети. Совет…
Советник в тени едва заметно поворачивает голову.
Леван резко встаёт.
— Какие дети?
Она делает шаг к нему.
И в этот момент входит слуга.
— Князь, леди Кетеван прибыла. Говорит, дело срочное.
Леван закрывает глаза.
Только на миг.
Тамара видит этот миг. Видит выбор до того, как он произнесён.
— Леван, прошу.
Он смотрит на неё.
— Подожди в своих покоях.
— Нет.
— Тамара.
Снова тон приказа.
Она замолкает.
Не потому что согласна.
Потому что внутри что-то слишком старое сжимает ей горло.
Кетеван проходит мимо, пахнет гранатом и дымом. Останавливается рядом с Тамарой.
— Вы так бледны, княгиня. Берегите себя.
Леван уходит с ней.
Советник в тени остаётся на секунду. Тамара чувствует его взгляд.
И впервые понимает: она сказала слишком много.
Последнее воспоминание пришло медленно.
Так, как приходит смерть, когда хочет, чтобы её запомнили.
Шавцихе.
Ночь.
Марта больна. Дети за защитным кругом. Темур не спит. Мариам видит тени. Лука плачет.
Тамара стоит у фонтана в одной белой рубашке. В руках у неё лист с синей печатью.
Отчёт лекаря.
«Кровь плода не совпадает с кровью Левана Арагвели».
Её трясёт.
Не от страха уже.
От ясности.
Она наконец знает.
Кетеван приходит без стука.
Золотое платье светится в темноте, будто соткано из чужого солнца.
— Ты далеко зашла, Тамара.
— Недостаточно далеко, если ты здесь.
Кетеван улыбается.
— Леван всё равно не поверит тебе.
— Тогда поверит отчёту.
— Отчёты горят.
— А дети?
Улыбка Кетеван исчезает.
Вот теперь Тамара попала.
— Дети не имеют к тебе отношения.
— Лука имеет отношение к Арагвели.
Тишина.
Кетеван смотрит на неё долго.
— Ты не должна была узнать.
— Чего именно? Что твой ребёнок не от Левана? Или что вы делаете сосуды из украденной крови?
Из тени выходит мужчина.
Капюшон скрывает лицо. Но на руке блестит перстень.
Тот самый.
Я пытаюсь разглядеть знак, но память будто смазана. Лев? Дракон? Ветка? Чёрный камень?
Мужчина говорит:
— Она уже открылась дому. Дальше ждать нельзя.
Голос низкий.
Знакомый?
Тамара отступает.
— Кто вы?
Он не отвечает.
Кетеван подходит ближе.
— Мне почти жаль тебя, — говорит она. — Правда. Ты могла бы жить тихо. Плакать по углам. Стареть в пустых покоях. Но ты решила стать нужной.
— А ты решила стать матерью чужому проклятию.
Кетеван бьёт её.
Не сильно.
Но унизительно.
Потом касается пальцами лица Тамары.
Золотой свет входит ей в глаза.
Боль.
Такая, что я кричу вместе с ней.
Не горлом. Душой.
Меня тянут из тела. Разматывают, как нить. Забирают память, имя, голос. Тамара держится за Шавцихе, за детей, за Мартины руки, за всё, что ещё делает её живой.
Она пытается бросить отчёт в фонтан.
Успевает.
Синяя печать тонет на дне сухой чаши, будто камень сам раздвинулся, чтобы спрятать её.
Кетеван шипит:
— Дура!
Мужчина хватает Тамару за плечи.
— Быстрее. Пока душа ещё держится.
Тамара падает.
Но перед тем как темнота закрывает её, она смотрит в сторону лестницы.
Там, наверху, за балясинами, прячется Темур.
Маленький. Испуганный.
Она видит его.
И улыбается.
Едва-едва.
«Молчи», — говорит она одними губами.
Не потому что не верит ему.
Потому что спасает.
Последнее, что чувствует Тамара Орбелиани, — не боль.
А страх, что дети останутся одни.
Я упала на колени у источника.
И кричала.
Не знаю, сколько.
Может, мгновение. Может, целую жизнь.
Подземный зал вернулся ко мне рывком: чёрный камень, серебряные прожилки, чаша с водой, кукла Мариам, зажатая в руках. Воздуха не хватало. В груди что-то рвалось — не физически, глубже.
Тамара стояла передо мной.
Уже не только отражением.
Полупрозрачная, бледная, в той самой белой рубашке из последней ночи. На её лице не было обвинения.
И от этого было хуже.
— Прости, — выдохнула я. — Прости меня. Я не знала. Я не знала, как больно.
«Теперь знаешь».
— Они убили тебя.
«Не до конца».
— Что это значит?
Она посмотрела на источник.
«Я держалась за дом. За детей. За то, что не успела сказать. Поэтому ты услышала письмо. Поэтому Шавцихе впустила тебя».
— Почему я?
Тамара впервые улыбнулась.
Устало.
Печально.
«Потому что ты тоже была выброшена. Дом любит выброшенных. Они лучше других знают цену двери».
Слёзы текли по моему лицу.
— Я не справлюсь.
«Справишься плохо. Но живые редко справляются красиво».
Я почти рассмеялась сквозь слёзы.
— Ты злишься, что я в твоём теле?
Тамара долго молчала.
Потом подошла ближе.
«Я злюсь, что моё тело научилось говорить только после моей смерти».
Эти слова ударили так сильно, что я опустила голову.
— Я могу вернуть его тебе?
Тишина.
Капля упала в источник.
«Нет».
Одно слово.
Спокойное.
Окончательное.
— Тогда что мне делать?
Тамара подняла руку и коснулась моей метки. Я почувствовала не пальцы — холод воды и жар огня.
«Жить. Но не так, как я. Не проси разрешения быть нужной».
Метка вспыхнула.
Боль прошла по руке, по груди, по горлу. Я задохнулась, но не отступила. Вода в источнике поднялась выше, закружилась вокруг меня, не касаясь кожи.
Голоса зазвучали со всех сторон.
Женские.
Детские.
Старые.
Голоса Шавцихе.
«Назови, кого защищаешь».
Я подняла голову.
— Темура.
Вода вспыхнула синим.
— Мариам.
В глубине источника мелькнули серые глаза.
— Луку.
Тёмная чешуя, серебристый отблеск.
— Марту.
Шёпот трав.
Я замолчала.
Голос источника стал громче:
«Назови себя».
Я открыла рот.
И не смогла.
Арина?
Тамара?
Чужая душа?
Лишняя жена?
Женщина, которая умерла в дождь?
Женщина, которая живёт в чужом теле?
Источник гудел всё сильнее. Вода поднималась. Воздух сдавил лёгкие.
Тамара смотрела на меня.
Не помогала.
Не подсказывала.
Потому что это была моя часть испытания.
— Я… — прошептала я.
Слова застряли.
Перед глазами вдруг вспыхнула не память Тамары.
Моя.
Квартира. Чемодан. Бывший муж у двери. Его голос: «Ты же понимаешь, я не могу оставить ей ничего. Она беременна». Я молчу. Киваю. Подписываю бумаги. Отдаю ключи. Ухожу с двумя сумками.
Не борюсь.
Не потому что согласна.
Потому что страшно остаться совсем одной.
Источник понял.
И отозвался.
«Цена не уплачена».
Я вздрогнула.
— Что?
Тамара побледнела ещё сильнее.
«Ты вынесла мою боль, чужая душа. Но дар не даётся тем, кто прячется только в чужой правде».
Вода коснулась моих колен.
Ледяная.
Живая.
«Признай свою».
— Какую?
Но я уже знала.
Конечно, знала.
Самое страшное всегда знаешь заранее.
Источник Шавцихе признал меня.
Но не полностью.
Он требовал цену.
Не кровь. Не смерть. Не красивую жертву.
Правду о себе.
Ту, от которой я бежала даже после смерти.

----------

Глава 14 Цена дара

Глава 14 Цена дара
«Признай свою».
Голос источника не был громким.
Но от него дрогнули стены подземного зала.
Вода уже поднялась до моих колен. Ледяная, тяжёлая, чёрная, будто не вода вовсе, а память всех женщин Орбелиани, которые когда-то стояли здесь до меня и платили за право быть услышанными. Серебряные прожилки в камне вспыхивали одна за другой, как вены под кожей огромного зверя.
Я стояла в центре чаши источника, прижимая к груди тряпичную куклу Мариам, и не могла вдохнуть.
Тамара стояла напротив.
Не живая. Не мёртвая. Тонкая, прозрачная, в белой рубашке из последней ночи, с лицом, в котором больше не было прежней покорности. Только усталость. И ожидание.
«Дар не даётся тем, кто прячется только в чужой правде».
— Я не прячусь, — прошептала я.
Вода поднялась выше.
До бёдер.
Лёд впился в тело.
«Лжёшь».
Одно слово.
Без злости.
Без осуждения.
Именно поэтому оно ударило страшнее.
Я хотела возразить. Хотела сказать, что я уже вынесла её боль. Видела Левана, который молчал. Кетеван, которая улыбалась, вытягивая душу из тела. Совет, который называл детей дефектными. Я пережила чужую свадьбу, чужой холодный брак, чужое унижение, чужую последнюю ночь.
Разве этого мало?
Вода ответила, не дожидаясь моих слов.
Передо мной вспыхнуло зеркало.
Не водное. Живое.
И в нём появилась я.
Настоящая.
Не Тамара Орбелиани с тёмными волосами, бледным лицом и меткой на запястье.
Арина.
В старой куртке. С мокрыми волосами. С двумя сумками у ног.
Подъезд.
Тот самый.
Серый вечер, грязный снег у бордюра, облупленная дверь, запах сырости и чужих сигарет. Я стою на ступеньках и держу ключи от квартиры, которые уже не имеют смысла. За дверью, наверху, мой муж — бывший, хотя слово ещё не успело стать привычным — говорит по телефону с ней.
Мягко.
Так мягко, как со мной не говорил уже давно.
«Да, любимая. Всё нормально. Она ушла».
Она ушла.
Не «Арина».
Не «моя жена».
Даже не «бывшая».
Просто она.
Женщина, которую можно вынести из жизни, как мусорный пакет, а потом сказать: всё нормально.
Я в воспоминании стою неподвижно.
Не кричу.
Не возвращаюсь.
Не поднимаюсь обратно, чтобы сказать всё, что должна была сказать.
Я просто спускаюсь по ступенькам.
Одна сумка тяжелее другой. В ней документы, пара свитеров, кружка с трещиной и фотоальбом, который я почему-то забрала, хотя позже так и не смогла открыть.
На улице идёт мокрый снег.
Телефон вибрирует.
Сообщение от него:
«Арин, не драматизируй. Мы взрослые люди».
В подземном зале я зажала рот ладонью.
— Хватит.
Источник не остановился.
Картинка сменилась.
Кухня моей подруги. Я сижу за столом, передо мной чай, к которому я не притрагиваюсь. Подруга говорит: «Надо подать на раздел имущества. Он не имеет права забрать всё». Я киваю.
Потом прихожу к юристу.
Слушаю.
Собираю бумаги.
А вечером он звонит.
Голос усталый. Тёплый. Почти прежний.
«Арин, зачем нам это? Мы же не чужие. Я помогу тебе первое время. Просто не устраивай войну. Она беременна, ей нельзя нервничать».
Она беременна.
Ей нельзя нервничать.
А мне, значит, можно было умирать тихо.
Воспоминание показывает, как я молчу в трубку.
Как сжимаю пальцы до боли.
Как потом говорю:
— Хорошо. Не буду.
Тамара смотрела на меня из-за водного зеркала.
Не с упрёком.
С больным пониманием.
— Я просто устала, — прошептала я. — Я не могла больше. Я хотела, чтобы всё закончилось.
Вода поднялась до талии.
«Нет».
Я закрыла глаза.
Но источник говорил не ушами.
«Ты хотела, чтобы тебя не бросили окончательно».
И вот это было правдой.
Такой уродливой, такой стыдной, такой маленькой, что я годами прятала её даже от себя.
Я не боролась не потому, что была благородной.
Не потому, что не хотела скандалов.
Не потому, что «выше этого».
Я боялась.
Боялась, что если начну бороться, он разозлится и окончательно станет чужим. Боялась, что он скажет: «Вот поэтому я и ушёл». Боялась, что общие друзья выберут его. Боялась, что останусь не просто без квартиры, без денег, без вещей — без последней ниточки, связывающей меня с жизнью, которую я считала своей.
Я позволила ему забрать почти всё, потому что где-то глубоко ещё надеялась: если буду удобной даже в разводе, он хотя бы вспомнит обо мне с нежностью.
Господи.
Как жалко.
Как больно.
Как по-человечески.
Я согнулась, будто меня ударили.
— Я боялась остаться одна, — сказала я.
Слова вышли хрипом.
Вода остановилась.
Тамара подняла голову.
— Я боялась, — повторила я громче. — Не слабости. Не бедности. Не суда. Я боялась, что если перестану быть удобной, меня больше никто никогда не выберет.
Зал молчал.
Я плакала. Не красиво. Не тихо. Слёзы текли по лицу, носу, губам. Я задыхалась, но продолжала говорить, потому что источник требовал не достоинства.
Правды.
— Я отдала ему квартиру. Деньги. Вещи. Свою злость. Свой голос. Всё отдала. И называла это миром, потому что не могла признать: я просто ждала, что он обернётся. Что скажет: «Арин, ты хорошая. Ты не зря всё терпела». Я ждала милости от человека, который уже выбрал другую.
Мой голос сорвался.
— А потом умерла. И даже перед смертью читала его сообщение и думала: может, я правда драматизирую.
Тьма вокруг дрогнула.
Серебряные прожилки в камне вспыхнули ярче.
Тамара подошла ко мне по воде. Её ноги не оставляли кругов.
«Я тоже ждала», — сказала она.
Теперь её голос был совсем близко.
«Слова. Взгляда. Защиты. Я думала: если стану достаточно тихой, он услышит моё молчание. Но мужчины редко слышат молчание женщин. Они называют его согласием».
Я закрыла лицо руками.
— Прости.
«За что?»
— За то, что смогла говорить только потому, что ты умерла.
Тамара коснулась моих рук.
В первый раз я почувствовала её почти физически. Холодные пальцы. Лёгкое давление.
«Тогда говори за нас обеих».
Вода вокруг стала тёплой.
Не сразу. Сначала ушёл ледяной укус. Потом тяжесть. Потом по ногам поднялось странное живое тепло — осторожное, как дыхание ребёнка, уснувшего рядом.
Источник заговорил.
Уже не одним голосом.
Многими.
«Назови себя».
Я вдохнула.
Перед глазами снова мелькнули два лица: Арина под мокрым снегом и Тамара в белой рубашке у фонтана. Две женщины, которых выбросили. Две женщины, которых не услышали. Две женщины, которым сказали: ты лишняя.
Я подняла голову.
— Я Арина.
Вода вспыхнула.
— Я Тамара Орбелиани.
Камень под ногами загудел.
— Я не знаю, где заканчивается она и начинаюсь я. Но я знаю одно.
Метка на запястье раскрылась болью, но теперь боль была другой — не наказание, а рождение.
— Я больше не буду заслуживать право быть выбранной.
Тамара улыбнулась.
Впервые — почти спокойно.
«Принято».
Вода ударила вверх.
Я не успела закричать. Источник поднялся вокруг меня столбом света и тьмы, ледяной воды и чёрного огня. Кукла Мариам выпала из рук, но не утонула — всплыла рядом, окружённая мягким серебряным сиянием.
Я слышала Шавцихе.
Не шёпот стен, как раньше.
Всю.
Ворота — боль в левом плече.
Разрушенные ступени — царапина на ладони.
Дети в главном зале — три горячих огонька у сердца.
Марта — старый, крепкий узел тревоги.
Тариэл — тёмное пламя у входа в подземелье, сдержанное, злое, испуганное больше, чем он сам готов признать.
Леван — серебряно-чёрный дракон с трещиной в груди, которую он слишком долго называл долгом.
Сурен — холодная игла, застрявшая у ворот.
И ещё — Лука.
Маленькая боль.
Не просто страх.
Поломанный круг внутри крошечного тела. Крылья, которые не должны были болеть при превращении. Кровь, запертая неправильной печатью. Душа, завязанная узлом так туго, что каждое движение причиняло муку.
Я потянулась к нему.
Не руками.
Силой.
И Шавцихе открылась.
Наверху, в главном зале, Лука закричал.
Маленький драконёнок выгнулся на руках у Мариам. Его крылья распахнулись, чешуя вспыхнула серебром, потом потемнела. Темур бросился к нему, но Тариэл перехватил мальчика.
— Не трогай!
— Ему больно!
— Я знаю.
— Отпусти!
Марта упала на колени рядом с Лукой, пытаясь удержать его голову.
— Девочка, — шептала она неизвестно кому — мне, Тамаре, дому, источнику. — Осторожно. Он маленький. Он не выдержит резкого дара.
Лука кричал.
И я слышала его из подземелья так ясно, будто держала на руках.
Не больно.
Не больно, маленький.
Сейчас.
Я видела узел в его крови. Чужую печать. Серую, грубую, поставленную не для лечения, а для запирания. Кто-то когда-то решил: если ребёнок не может обратиться, значит, его легче контролировать. Если каждое превращение будет пыткой, он перестанет пытаться.
Нет.
Метка Матери гнезда вспыхнула на моей руке.
Я коснулась узла.
Он сопротивлялся.
Серый, холодный, полный чужих приказов.
«Дефектный».
«Опасный».
«Сосуд».
Я стиснула зубы.
— Ребёнок.
Узел дрогнул.
— Не сосуд. Не ошибка. Не имущество Совета.
Сила Шавцихе прошла через меня, как огонь через сухую траву.
— Ребёнок.
Печать треснула.
Наверху Лука перестал кричать.
Тишина стала страшнее крика.
Потом Мариам тихо ахнула.
Тариэл выдохнул так, будто до этого не дышал.
На каменном полу у очага лежал мальчик.
Маленький. Худой. Голый, если не считать старого одеяла, которое Марта тут же набросила на него дрожащими руками. Лет пяти. Может, шести. Тёмные волосы спутались, на висках ещё мерцали крошечные чешуйки, а за лопатками исчезали последние тени крыльев.
Лука.
Не драконёнок.
Мальчик.
Он открыл глаза.
Серые.
Серебристые.
Слишком знакомые.
Тариэл застыл.
Темур упал рядом на колени.
— Лука?
Мальчик моргнул.
Губы дрогнули.
Он пытался вдохнуть, пытался понять, как устроено это новое человеческое тело. Пальцы сжались на одеяле. Глаза наполнились слезами — уже человеческими.
Марта плакала открыто.
Мариам улыбалась сквозь страх.
— Скажи что-нибудь, — прошептал Темур. — Ну же. Лука. Это я. Темур.
Мальчик открыл рот.
Первый звук был слабым.
Сломанным.
Почти не словом.
Но все услышали.
И в подземном зале я тоже услышала, потому что теперь Шавцихе несла мне каждый шёпот дома.
— Ле… — выдохнул Лука.
Темур замер.
Тариэл медленно поднял голову.
Марта побледнела.
Лука зажмурился, будто слово причиняло ему боль, и повторил громче:
— Леван.
Вода в источнике резко упала.
Я рухнула на каменный край чаши, задыхаясь.
Силы ушли мгновенно. Будто из меня вынули кости. Белая лента на запястье пылала алым — не кровью, а светом. Метка Матери гнезда больше не была просто ожогом. Она стала частью кожи, пульсировала вместе с сердцем.
Тамара стояла напротив, всё бледнее, прозрачнее.
— Что это значит? — прошептала я. — Почему Лука сказал его имя?
Она смотрела на меня с такой печалью, что ответ стал страшнее любого слова.
«Потому что кровь помнит раньше языка».
— Он связан с Леваном?
Тамара опустила глаза.
«Не спрашивай меня сейчас. Ты ещё не выдержишь».
— Тамара!
Но её образ уже растворялся.
— Нет. Подожди. Скажи мне!
Она подняла руку — прощально или предупреждающе.
«За дар всегда приходит новая цена».
— Какая?
Её голос стал едва слышным.
«Теперь они узнают, что Лука заговорил».
— Кто?
Тамара исчезла.
Источник стал обычной тёмной водой.
Но в последнем круге на поверхности я увидела золотые глаза Кетеван.
И её улыбку.
Я попыталась встать, но ноги не держали.
Где-то наверху раздались шаги. Быстрые. Тяжёлые. Кто-то спускался ко мне.
Не Совет.
Я уже знала его пламя.
Тариэл.
Он ворвался в подземный зал, будто сам был продолжением ночи. Увидел меня на камне, алую ленту, воду, метку, и на его лице впервые не осталось ни маски, ни насмешки.
Только страх.
— Жива? — спросил он хрипло.
Я попыталась усмехнуться.
— Вы расстроены?
Он опустился рядом и подхватил меня прежде, чем я снова сползла в воду.
— Потом будешь язвить.
Его руки были горячими. Настоящими. Слишком крепкими для моего измученного тела и слишком бережными для человека, который не раздаёт сердце женщинам с брачным прошлым.
Я закрыла глаза на одно мгновение.
Всего на одно.
— Лука… — прошептала я.
— Человек.
В его голосе звучало потрясение.
— Он сказал имя Левана.
Тариэл напрягся.
Я открыла глаза.
— Почему?
Он молчал слишком долго.
И я поняла: он догадывается.
— Месхи.
— Наверху, — сказал он. — Не здесь.
— Почему?
— Потому что если это то, о чём я думаю, Совет теперь будет охотиться за ним не как за дефектным драконёнком.
Он поднял меня на руки.
Я была слишком слаба, чтобы спорить. Только пальцами вцепилась в его плащ.
— А как?
Тариэл посмотрел на лестницу, ведущую наверх, туда, где маленький мальчик впервые произнёс имя мужчины, который даже не знал, что должен был его искать.
— Как за наследником.

----------

Глава 15 Мальчик из рода Арагвели

Глава 15 Мальчик из рода Арагвели
Тариэл вынес меня из подземелья на руках.
Я хотела сказать, что могу идти сама.
Правда хотела.
Но тело не слушалось. Внутри всё было выжжено испытанием: ноги дрожали, голова кружилась, в груди ещё звучали голоса источника, а на запястье под алой лентой пульсировала метка Матери гнезда. Шавцихе я слышала теперь слишком ясно. Не шёпотом — сердцем.
Дом болел.
Дом дышал.
Дом держал детей.
Когда мы поднялись в главный зал, все обернулись.
Советники. Маги. Марта. Темур. Мариам.
Леван.
Он стоял у фонтана, расколотого на четыре части, и смотрел не на меня. На мальчика у очага.
Лука сидел на полу, завернутый в старое одеяло. Маленький, худой, с тёмными спутанными волосами, с серебристыми глазами, которые ещё не привыкли смотреть из человеческого лица. Мариам держала его за плечи, будто боялась, что если отпустит — он снова рассыплется болью. Темур стоял перед ними, как маленький воин без меча, но с такой яростью в глазах, что даже маги Совета не решались приблизиться.
Лука дрожал.
И повторял одно слово.
— Леван…
Тихо.
Сбивчиво.
Так, как дети зовут того, чьё имя помнит не разум, а кровь.
Леван сделал шаг к нему.
Темур мгновенно вскинул руки. На пальцах вспыхнул синий огонь.
— Не подходи!
Леван остановился.
Впервые за всё время я увидела, как князь Арагвели послушался ребёнка.
Не потому что испугался огня.
Потому что не знал, имеет ли право сделать ещё один шаг.
Тариэл осторожно поставил меня на ноги, но руки не убрал сразу. Я почувствовала его ладонь на своей спине — горячую, удерживающую. Не клетка. Опора. И это было настолько непривычно, что на миг захотелось закрыть глаза.
— Жива? — спросила Марта, подбегая ко мне.
— Кажется.
— Не смешно.
— Я тоже так думаю.
Старуха обняла меня неожиданно крепко. Слишком быстро, почти украдкой, будто боялась позволить себе нежность при Совете. Но я успела почувствовать, как у неё дрожат руки.
Сурен ударил посохом о камень.
— Испытание завершено.
Его голос вернул холод.
Все снова вспомнили, что мы не одни.
Архимаг смотрел на мою алую ленту, на метку, на воду, которая тонкой струёй стекала по краю расколотого фонтана. Его лицо было неподвижным, но я слышала Шавцихе теперь слишком хорошо: дом не любил его. Камни под ногами Сурена были напряжены, как сжатые зубы.
— Источник признал княгиню Орбелиани, — произнесла Марта.
— Это предстоит подтвердить, — холодно сказал Сурен.
Тариэл усмехнулся.
— Источник встал, дом ожил, ребёнок впервые принял человеческий облик, лента стала красной. Что тебе ещё подтвердить? Лично спросить у камня разрешения дышать?
Сурен проигнорировал его.
— Мальчика необходимо передать Совету для обследования.
Темур шагнул вперёд.
— Попробуй.
Мариам тихо сказала:
— Не надо. У него за спиной мёртвые стоят.
Один из магов Совета побледнел.
Сурен же только чуть сузил глаза.
— Дети нестабильны. Это очевидно.
Я выпрямилась.
Это оказалось сложнее, чем победить источник. Тело хотело упасть обратно в руки Тариэла, в темноту, в сон. Но Лука смотрел на меня. Темур смотрел. Мариам смотрела.
И Леван тоже.
— Вы не тронете его, — сказала я.
Голос был слабым.
Но Шавцихе подхватила его. Стены глухо отозвались, усиливая каждое слово.
Сурен перевёл взгляд на меня.
— Вы только что пережили испытание. Ваше состояние не позволяет принимать решения.
Я улыбнулась.
— Как удобно. Женщина слаба — нельзя решать. Женщина сильна — тем более нельзя, вдруг опасна. Архимаг, вам самому не скучно ходить по кругу?
Тариэл тихо хмыкнул.
Леван вдруг произнёс:
— Почему он назвал моё имя?
Все замолчали.
Вопрос был не громким, но воздух стал тяжелее.
Леван смотрел на Луку так, будто перед ним стояла дверь, за которой могла оказаться правда, способная разрушить всё, что он считал своим домом.
— Тамара, — сказал он, не отрывая глаз от мальчика. — Что ты знаешь?
Я устало посмотрела на него.
— Меньше, чем должна была бы знать жена, которую не заставляли молчать.
Он вздрогнул.
Не сильно. Но я увидела.
Марта опустила голову.
— Я скажу.
Я повернулась к ней.
— Марта?
Старуха выглядела так, будто старела прямо на глазах.
— Хватит прятать. Прятали — и до чего допрятались? Они всё равно пришли.
Сурен напрягся.
— Осторожнее, женщина.
Марта посмотрела на него так, что даже я невольно порадовалась, что этот взгляд направлен не на меня.
— Я старая, архимаг. Старые женщины потому и опасны, что слишком много помнят и слишком мало боятся.
Она подошла к очагу и опустилась на колени перед Лукой.
Мальчик вцепился в одеяло.
— Не бойся, маленький, — прошептала она. — Хватит тебе чужого страха.
Потом Марта поднялась и посмотрела на Левана.
— Его мать звали Нино.
Леван побледнел.
— Нино?
— Нино Арагвели. Из боковой ветви. Дочь вашего двоюродного дяди.
У Левана изменилось лицо.
Не просто удивление.
Удар.
— Она умерла семь лет назад.
— Так сказали.
— Её нашли в ущелье после обвала.
— Её плащ нашли в ущелье. Тело — нет.
Тишина стала такой плотной, что я услышала, как Лука дышит. Тонко. Часто.
— Продолжай, — сказал Леван глухо.
Марта взглянула на меня, будто спрашивая разрешения.
Я кивнула.
— Нино пришла в Шавцихе ночью. Беременная. Одна. Она стучала в ворота так, будто за ней гнались. Тамара тогда ещё приезжала сюда редко, но в ту ночь дом открылся сам. Нино родила до рассвета.
Лука тихо всхлипнул, словно его тело помнило этот рассказ раньше слов.
— Мальчик родился в драконьем облике, — продолжила Марта. — С повреждённым обращением. Он не мог принять человеческую форму. Каждый раз, когда маги пытались заставить, он кричал до потери дыхания.
— Какие маги? — спросил Леван.
Марта посмотрела на Сурена.
Не ответила.
Но ответ и так стал ясен.
Леван медленно повернулся к архимагу.
— Совет знал?
Сурен даже не моргнул.
— Ребёнок боковой ветви с повреждённой кровью был признан непригодным к родовой линии.
Темур зарычал.
Я почувствовала, как моя метка вспыхнула болью.
— Непригодным? — переспросил Леван.
В его голосе появилось то, чего раньше не было.
Опасность.
Не холодная княжеская. Драконья.
Сурен держался спокойно.
— Ваш род был уведомлён через старшую ветвь.
— Меня не уведомили.
— На тот момент вы не являлись главой всех боковых линий.
— Вы скрыли ребёнка моей крови.
— Мы предотвратили наследственный скандал.
Леван сделал шаг к нему.
Маги Совета подняли посохи.
Тариэл тихо сказал:
— Вот сейчас стало интересно.
Я бросила на него взгляд.
— Не помогаете.
— Пока нет.
Леван остановился в двух шагах от Сурена.
— Где Нино?
Архимаг молчал.
— Где мать мальчика?
— Она отказалась от процедуры стабилизации источника, — сказал Сурен. — После родов её состояние ухудшилось. Дальнейшая судьба неизвестна.
Марта резко рассмеялась.
Сухо. Страшно.
— Неизвестна. Хорошее слово для женщины, которую увезли люди Совета.
Леван обернулся к ней.
— Почему Тамара не сказала мне?
Вопрос был тихим.
И от этого хуже.
Марта смотрела на него долго. Потом произнесла:
— Она пыталась.
Леван замер.
— Что?
— Она пришла к вам. Сказала, что в Шавцихе дети. Что Совет прячет правду. Что Лука… — Марта сглотнула. — Что Лука может быть связан с Арагвели.
Леван не дышал.
Я видела, как он вспоминал.
Может быть, ту ночь. Карты на столе. Советник в тени. Тамара в дорожном плаще. Её голос: «Это важно». Его ответ: «Завтра».
Завтра.
Страшное слово, которым удобно хоронить живых.
— Я… — начал он.
И замолчал.
Потому что что тут скажешь?
Что он не знал?
Мы уже слышали.
Что не понял?
Тоже.
Что был занят родом, долгом, наследником, беременной Кетеван?
А в это время прежняя Тамара прятала мальчика его крови в проклятой крепости. Кормила. Лечила. Защищала. Теряла память. Умирала.
Леван посмотрел на Луку.
Маленький мальчик смотрел в ответ. Испуганно. Непонимающе. Он не знал, кто этот мужчина. Только кровь узнала имя.
— Лука, — сказал Леван.
Мальчик вздрогнул и спрятался за Мариам.
И это, кажется, сломало Левана сильнее любых обвинений.
Не крик.
Не ненависть.
Страх ребёнка.
Он медленно опустился на одно колено, оставаясь на расстоянии.
— Я не причиню тебе вреда.
Темур резко сказал:
— Все так говорят.
Леван поднял глаза на него.
— Да.
Одно слово.
Согласие.
Без оправдания.
Темур растерялся, потому что ждал спора.
Леван снова посмотрел на Луку.
— Я не знал о тебе. Это не оправдание. Но это правда.
Лука молчал.
Тонкие пальцы сжали край одеяла.
Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не жалость к Левану. Нет. До жалости было далеко. Но правда, когда она наконец доходит до виновного, тоже имеет звук. Тихий. Трескающийся. Как лёд весной.
Сурен нарушил его первым.
— Именно поэтому мальчик должен быть передан Совету. Его происхождение может вызвать спор о наследовании.
Леван поднялся.
Медленно.
Очень медленно.
— Нет.
Архимаг посмотрел на него с лёгким удивлением.
— Князь Арагвели?
— Мальчик останется в Шавцихе.
В зале стало ещё тише.
Я посмотрела на Левана.
Тариэл тоже.
Сурен прищурился.
— Вы не имеете права распоряжаться ребёнком боковой ветви без решения Совета.
Леван усмехнулся.
Холодно.
И в эту секунду я увидела не мужчину, который бросил жену, а князя-дракона, которого боялись не зря.
— Минуту назад вы утверждали, что я глава рода, связанного с мальчиком через старшую ветвь. Определитесь, архимаг. Моя кровь имеет значение только тогда, когда вам удобно?
Сурен промолчал.
Леван повернулся ко мне.
И вот теперь стало трудно.
Потому что в его взгляде было всё: вина, позднее понимание, потрясение, и что-то ещё — просьба, которую он не решался произнести.
— Тамара…
Я устало закрыла глаза.
— Не надо.
— Я должен был…
— Да.
Он замолчал.
Я открыла глаза.
— Вы должны были. Много раз. Не сегодня. Не после испытания. Не после того, как Лука стал человеком. Не после того, как правда сама ударила вас по лицу. Вы должны были тогда, когда Тамара пришла к вам живая.
Леван побледнел.
— Я знаю.
— Нет. Пока не знаете. Вы только начали.
Тариэл рядом чуть повернул голову.
Кажется, он смотрел на меня иначе.
Не с насмешкой. Не с тревогой.
С уважением.
А мне вдруг стало больно оттого, что это уважение я получила от почти чужого мужчины быстрее, чем прежняя Тамара — от собственного мужа.
Лука тихо всхлипнул.
Я подошла к нему, опустилась рядом на колени. Тело тут же напомнило, что я едва стою, но я удержалась. Протянула руку — не к лицу, не к волосам, просто ладонью вверх.
— Лука.
Он посмотрел на меня.
— Ты мальчик, — сказала я мягко. — Не наследство. Не спор. Не ветвь рода. Мальчик.
Губы его дрогнули.
— Та… — он запнулся, испугался собственного голоса. — Та-ма…
Сердце сжалось.
— Да. Я здесь.
Он вложил маленькие пальцы в мою ладонь.
И источник Шавцихе где-то под нами ответил тихим звоном воды.
В столице в это же время Кетеван Мтиулури разбила зеркало.
Не от слабости.
От ярости.
Серебряная поверхность рассыпалась осколками у её ног. В каждом осколке ещё дрожало изображение Шавцихе: расколотый фонтан, ожившая вода, мальчик с серебристыми глазами и Леван, стоящий перед ним на колене.
На колене.
Перед ребёнком Тамары.
Кетеван дышала часто. Рука лежала на животе, но не ласково — почти вцепившись.
Рядом, в тени, стоял мужчина в сером плаще. Лица не было видно. Только перстень на пальце — чёрный камень, в глубине которого тлела красная искра.
— Мальчик принял форму, — сказал он.
— Я видела.
— Он произнёс имя Левана.
— Я слышала.
— Значит, печать повреждена.
Кетеван медленно подняла глаза.
В них больше не было мягкости. Ни капли. Только золото — жёсткое, холодное, бездонное.
— Тамара должна была умереть пустой.
— Источник вмешался.
— Нет, — прошипела она. — Не источник. Эта чужая душа.
Мужчина молчал.
Кетеван подошла к окну. Внизу сияли огни столицы. Там всё ещё считали её будущей княгиней, матерью наследника, женщиной, ради которой Леван отказался от бесполезной жены.
Они не знали, как быстро рушатся красивые лжи, если где-то в проклятой крепости начинает говорить ребёнок.
— Совет заберёт его? — спросила она.
— После сегодняшнего — сложнее. Леван вмешался. Тариэл Месхи рядом. Шавцихе проснулась.
— Значит, Совет опоздал.
— Не обязательно.
Кетеван повернулась.
— Нет. Вы всё ещё думаете бумагами, печатями, решениями. А Тамара уже играет кровью. Домом. Детьми. Болью. Это опаснее закона.
Она подошла к разбитому зеркалу и наступила на осколок. Тот хрустнул под туфлей.
— Если мальчик останется жив, Леван начнёт копать. Если Леван начнёт копать, он найдёт Нино. Если он найдёт Нино…
Мужчина в сером плаще тихо сказал:
— Нино давно не говорит.
Кетеван улыбнулась.
— Мёртвые в Шавцихе тоже должны были молчать. Не заметили, как это хорошо сработало?
Он склонил голову.
— Что прикажете?
Кетеван погладила живот.
Теперь её движение снова стало нежным.
Слишком нежным.
— Передайте нашим людям у крепости: следующей ночью они не трогают Тамару первой.
— А кого?
Она посмотрела в один из осколков зеркала.
Там дрожал образ Луки — маленького мальчика, всё ещё держащего мою руку.
Кетеван произнесла тихо:
— Если мальчик заговорил, убейте его первым.

----------

Глава 16 Ночь огня в Шавцихе

Глава 16 Ночь огня в Шавцихе
Ночь пришла в Шавцихе слишком тихо.
После всего, что случилось днём, тишина казалась не покоем, а задержанным дыханием. Будто крепость стояла на краю обрыва и слушала, как далеко внизу ворочается тьма.
Совет уехал перед закатом.
Не побеждённый — нет.
Сурен не был похож на человека, который признаёт поражения. Он забрал магов, белые ленты, серебряные чаши, свои холодные слова и обещание «доложить Совету о нестабильности ситуации». Про Луку он больше не сказал ничего, но я видела, как его взгляд задержался на мальчике.
Так смотрят не на ребёнка.
Так смотрят на вещь, которую временно не удалось забрать.
Леван остался.
Это было неприятнее, чем я хотела признать.
Он не требовал, не приказывал, не пытался снова объявить своё право. Просто стоял в стороне, говорил с Мартой, отдавал распоряжения своим людям укрепить ворота и смотрел на Луку так, будто каждый вдох маленького мальчика был обвинением.
Тариэл злился.
Молча.
А это, как оказалось, было хуже его насмешек.
Он проверял стены, ходил по двору, разговаривал с домом через камень и огонь, потом снова поднимался на башни. Дважды я ловила его взгляд на себе — и оба раза он отворачивался первым.
После подземелья между нами что-то изменилось.
Не стало мягче.
Стало опаснее.
В его руках я помнила своё бессилие. Его голос — «жива?» — до сих пор звучал под кожей. И эта память раздражала меня почти так же сильно, как грела.
Я не хотела нуждаться.
Ни в ком.
Но тело, только что прошедшее испытание источника, предательски помнило: кто-то всё-таки спустился за мной в темноту.
— Ты должна лечь, — сказала Марта.
Я сидела у очага, завернувшись в плед. Лука спал рядом, в человеческом облике, маленький и худой, как недокормленный котёнок. Он всё ещё пугался собственных пальцев: то сжимал их, то рассматривал, то касался лица, будто проверял, не исчезла ли мордочка. Мариам устроилась рядом, не выпуская его руку. Темур сидел напротив с ножом на коленях.
— Если я лягу, кто будет смотреть на них?
— Я.
— Ты сама не спала двое суток.
Марта фыркнула.
— Я старая. Старые женщины спят заранее.
Я почти улыбнулась.
Шавцихе тихо гудела в стенах. Теперь я слышала её постоянно: скрип ворот, боль трещин, тревогу в башнях, холодные пятна там, где чужая магия коснулась камня. Иногда это было слишком. Будто мне в голову поселили целый дом, и он не умел говорить шёпотом.
Но сейчас я была благодарна.
Дом бодрствовал.
Значит, мы не одни.
Темур вдруг поднял голову.
— Почему он здесь?
Я проследила его взгляд.
Леван стоял у дальнего окна. В полутени, неподвижный, с лицом, на котором усталость воевала с виной.
— Потому что Лука связан с его родом, — ответила я.
— Раньше это его не волновало.
Слова ударили точно.
Леван услышал.
Конечно, услышал.
Он повернулся к мальчику.
— Раньше я не знал.
Темур оскалился.
— Очень удобно быть взрослым. Всё плохое можно объяснить тем, что ты не знал.
Леван побледнел.
Я ждала, что он ответит холодно. Прикажет. Поставит на место. Скажет что-нибудь о почтении к князю.
Но он произнёс:
— Да.
Темур замолчал.
Леван медленно подошёл ближе, но остановился на расстоянии — не от меня, от детей. Словно наконец понял: доверие не берут, как крепость. Его не завоёвывают огнём.
— Это удобно, — сказал он. — И трусливо.
В зале стало тихо.
Даже Тариэл у двери перестал двигаться.
— Я не знал о Луке, — продолжил Леван. — Но мог узнать. Если бы слушал. Если бы однажды поверил не Совету, а женщине, которая пыталась мне сказать правду.
Его взгляд коснулся меня.
Нет.
Не меня.
Тамары.
— Я не прошу верить мне, — сказал он детям. — Не имею права. Но этой ночью мои люди будут стоять у ворот. Если придут за вами, им придётся пройти через нас.
Темур смотрел с подозрением.
— А потом?
Леван не понял.
— Что потом?
— Потом ты заберёшь Луку себе? Потому что он кровь твоего рода?
Лука во сне дёрнулся.
Леван посмотрел на него.
Долго.
— Нет.
Слово прозвучало тихо, но твёрдо.
— Почему мы должны верить?
Леван опустил глаза.
— Не должны.
Темур нахмурился.
Он явно не знал, что делать со взрослым, который не спорил и не давил.
А я вдруг ощутила в груди странную боль.
Не прощение.
Нет.
Но что-то рядом с невозможностью ненавидеть человека просто и удобно, когда он наконец начинает видеть.
Тариэл резко открыл дверь.
— На башню.
Я подняла голову.
— Что?
Он смотрел на меня.
— Сейчас.
Шавцихе тоже услышала.
Восточная стена заболела. Не сильно — тонким уколом, как игла под ноготь. Потом второй. Третий. Виноградные склоны под крепостью будто покрылись холодными точками.
Чужие.
Много.
Я встала так резко, что плед упал на пол.
— Марта, детей в нижний зал.
— Нет! — Темур вскочил. — Я не спрячусь!
— Ты поведёшь Мариам и Луку, — сказала я.
Он замер.
— Что?
— Это не прятаться. Это защищать тех, кто младше. Лука едва стоит на ногах. Мариам видит больше нас, но она ребёнок. Ты старший. Я доверяю тебе их.
Слова попали туда, куда нужно.
Темур побледнел, но выпрямился.
— Я поведу.
— Если дом скажет бежать — бежишь. Если Марта скажет лечь на пол — ложишься. Не споришь.
Он хотел возразить.
Я добавила:
— Пожалуйста.
И это его добило.
— Ладно, — буркнул он.
Мариам подняла сонного Луку. Мальчик проснулся, испуганно огляделся и потянулся ко мне.
— Та…
Я села перед ним на корточки.
— Я рядом. Дом тебя слышит. Я тебя слышу. И Темур с тобой.
Лука посмотрел на Темура.
Тот раздражённо отвернулся, но протянул руку.
— Пойдём, мелкий.
Лука вложил в неё пальцы.
И я чуть не сломалась от этого простого жеста.
Но времени не было.
Тариэл уже шёл к лестнице башни. Леван — за ним.
Два дракона.
Один — бывший муж, который опоздал к женщине на целую жизнь.
Другой — изгой, который не обещал нежности, но пришёл в темноту, когда я упала.
И я между ними.
Как всегда, не вовремя для слабости.
С восточной башни было видно всё ущелье.
Туман стелился по склонам, но теперь я видела не только глазами. Шавцихе показывала мне холодные пятна внизу. Люди двигались между виноградниками: тени без факелов, в плащах, с подавляющими камнями. Не Совет официально. Не всадники с печатями.
Убийцы.
— Сколько? — спросила я.
Тариэл смотрел в темноту.
— Двадцать. Может, больше.
Леван сжал рукоять меча.
— Они идут не штурмовать крепость.
— Нет, — сказал Тариэл. — Они идут за одним.
Лука.
Я почувствовала, как внутри поднимается не страх.
Хуже.
Ярость.
Чёрная, холодная, материнская — хотя я не была матерью ни одному из этих детей по крови. Но, наверное, источник был прав: кровь — не единственный способ узнать своих.
— Мы должны вывести детей в подземелье, — сказал Леван.
— Там их и запрут, если враги войдут, — отрезал Тариэл.
— У тебя есть план лучше?
— Убить всех до ворот.
— Очень изящно.
— Работает чаще, чем княжеские переговоры.
Леван резко повернулся к нему.
— Сейчас не время.
— Удивительно, мы согласны.
Я подняла руку.
— Хватит.
Оба замолчали.
И от этого стало почти смешно. Почти. В другой жизни я бы, наверное, удивилась, что два дракона могут остановиться из-за моего голоса. В этой — просто не было времени.
— Дом удержит ворота, — сказала я. — Но у них подавляющие камни. В прошлый раз один почти ослепил Шавцихе.
— Тогда я сожгу тех, кто подойдёт близко, — сказал Тариэл.
— Нет.
Он посмотрел на меня.
— Нет?
— Они ждут этого. В прошлый раз ты пришёл как буря. Теперь они готовились к дракону.
Леван кивнул.
— Верно. У них будут цепи с холодными рунами. Против крыльев.
Тариэл скривился.
— Рад, что твой род поделился мерзкими привычками с половиной мира.
Леван не ответил.
Я закрыла глаза и коснулась стены ладонью.
Шавцихе.
Дом отозвался сразу.
Боль. Тревога. Гнев. Дети внизу — три огонька. Марта — у западного хода. Слуги Левана — у ворот. Суровые, напуганные, но верные приказу своего князя. Враги — уже на склоне.
И ещё…
Я резко открыла глаза.
— Они не пойдут через ворота.
— Что? — Леван обернулся.
— Западный ход.
Тариэл выругался.
— Старый винный тоннель?
— Марта там.
Я уже бежала.
Крепость взорвалась движением.
Шавцихе хлопала дверьми, перестраивала лестницы, гасила факелы в ложных коридорах. Но враги знали, куда идти. Слишком хорошо знали. Значит, кто-то когда-то выдал им карту. Или был в доме раньше.
Кетеван?
Мужчина в сером плаще?
Совет?
Все сразу.
В западном коридоре запахло горелым металлом.
Я влетела туда в тот момент, когда стена винного погреба треснула.
Из пролома полезли люди в тёмных масках. Не тех, что были у Совета. Эти маски были кожаными, с узкими серебряными полосами у глаз. В руках — короткие арбалеты, клинки, цепи.
Марта стояла перед проходом с кухонным топором.
Маленькая старая женщина против шести убийц.
— Марта!
Она даже не обернулась.
— Я же говорила, старые женщины опасны!
И ударила первого топором по руке.
Он закричал.
Но второй уже поднял арбалет.
Я не успела бы.
Леван успел.
Он появился сбоку, серебряно-чёрной тенью. Клинок сверкнул, арбалет упал вместе с рукой. Я отвернулась на миг — не из жалости к убийце, а потому что тело всё ещё не привыкло к такой близкой смерти.
Тариэл ударил с другой стороны. Не мечом — огнём. Тёмное пламя ударило по пролому, но вдруг рассыпалось о невидимую стену.
— Руны! — крикнул Леван.
Из тоннеля вылетела цепь.
Чёрная, с холодными синими знаками.
Она обвилась вокруг руки Тариэла.
Он зарычал.
Не по-человечески.
Цепь зашипела, впиваясь в кожу. Пламя на его ладони погасло.
— Месхи!
Я бросилась к нему, но Шавцихе ударила тревогой в грудь.
Дети.
Не здесь.
Ниже.
Они уже в доме.
— Лука! — выдохнула я.
Тариэл резко поднял голову.
— Иди!
— Но ты…
— Иди!
Леван разрубил цепь одним ударом. Тариэл пошатнулся, но остался на ногах.
Я побежала.
Сердце колотилось в горле. Дом вёл меня сам: налево, вниз, через кухню, за потайную дверь. Но воздух становился всё горячее.
Слишком горячим.
Потом я увидела дым.
Чёрный, густой, ползущий из нижнего зала.
И услышала крик Темура.
— Не подходите!
Синий огонь вырвался из-под двери.
Я ударилась о стену, закрывая лицо рукой. Жар облизал кожу. Метка на запястье вспыхнула в ответ.
— Темур!
За дверью что-то рухнуло.
— Уходи! — крикнул он. — Я не могу!
Я распахнула дверь.
Нижний зал горел.
Не весь — пока. Но синий огонь полз по балкам, по старым тканям, по полу, как живое существо. В центре стоял Темур. Руки вытянуты, глаза полыхают, лицо в слезах и копоти. Перед ним лежали двое убийц — один не двигался, второй пытался отползти.
У стены, за упавшей балкой, оказалась Мариам.
Она держала Луку, закрывая его собой.
Между ними и дверью — огонь.
— Я не хотел! — кричал Темур. — Я не хотел! Они пришли за ним, я только хотел остановить!
— Смотри на меня! — крикнула я.
Он повернул голову.
И я увидела, что он снова у обрыва.
Только теперь обрыв был внутри.
— Я всех сожгу, — прошептал он. — Я же говорил. Они были правы. Я дефектный.
— Нет.
— Уходи!
— Нет.
Я шагнула в зал.
Огонь взметнулся.
Жар ударил в лицо, но не обжёг. Метка Матери гнезда раскрылась, и Шавцихе застонала вокруг нас. Дом боялся огня Темура. Не потому что ненавидел — потому что помнил пожары, смерти, детские крики.
— Темур, это твой огонь, — сказала я, делая ещё шаг. — Не их слово.
— Я не могу!
— Можешь.
— Я убью их!
— Тогда смотри на меня. Не на них. На меня.
Синее пламя лизало подол платья. Где-то слева треснула балка. Мариам прижимала Луку к себе и шептала ему что-то тихое, странное, наверное, говорила с мёртвыми, чтобы те не подпускали живых убийц ближе.
Темур плакал.
Он был не воином.
Не дефектным.
Не опасным существом.
Ребёнком.
Ребёнком, которого годами учили бояться собственной силы, а потом удивлялись, что страх делает её страшнее.
Я подошла почти вплотную.
— Дай мне руку.
— Нет!
— Дай.
— Я сожгу тебя!
— Не сожжёшь.
— Ты не знаешь!
— Знаю.
И я взяла его ладонь.
Боль была мгновенной.
Синее пламя впилось в кожу, метка вспыхнула чёрным светом. Я едва не закричала, но стиснула зубы. Через огонь я почувствовала его страх — огромный, рваный, острый. «Не трогайте Луку». «Не забирайте». «Я плохой». «Я опасный». «Лучше бы меня не было».
— Нет, — прошептала я. — Даже не думай так.
Темур смотрел на меня с ужасом.
— Ты слышишь?
— Да.
Я сжала его руку крепче.
— И я говорю: нет.
Огонь дрогнул.
— Ты не ошибка, Темур.
Пламя стало ниже.
— Ты не оружие.
Ещё ниже.
— Ты ребёнок. Злой, упрямый, невозможный, но ребёнок. И твой огонь не должен доказывать им, что они правы.
Он всхлипнул.
И вдруг рухнул мне в грудь.
Я обняла его одной рукой, другой всё ещё удерживая его пылающую ладонь. Огонь вокруг начал отступать. Синий цвет сменился мягким серебристым отсветом — Шавцихе забирала жар в камни, гасила, терпела, шипела, но держала.
— Мариам! — крикнула я.
— Мы здесь!
Я увидела её сквозь дым. Балка преграждала путь. Лука, бледный, в человеческом облике, цеплялся за её платье.
Я бросилась к ним, не выпуская Темура.
Но в этот миг за спиной поднялся один из убийц.
Тот, что отползал.
В руке у него был узкий клинок.
Не к Темурy.
Не к Луке.
Ко мне.
Я не успела повернуться.
Только почувствовала, как Шавцихе вскрикнула.
А потом между мной и клинком возник Тариэл.
Он появился из дыма, как тень, вырванная из ночи.
Удар пришёлся ему под рёбра.
Клинок вошёл почти без звука.
Тариэл схватил убийцу за горло и швырнул в стену. Камень треснул. Человек больше не поднялся.
Я стояла неподвижно.
Не понимая.
Не сразу.
Потом увидела рукоять клинка в боку Тариэла.
И тёмную кровь на его пальцах.
— Нет, — сказала я.
Он посмотрел на меня и попытался улыбнуться.
Вот идиот.
Даже сейчас.
— Княгини обычно… — начал он хрипло.
— Замолчи.
Он пошатнулся.
Я бросилась к нему, успела подхватить, хотя он был вдвое тяжелее меня. Или мне показалось, что успела. На самом деле он сам опустился на колени, а я упала рядом.
— Марта! — закричала я. — Леван!
Тариэл сжал мою руку.
Слишком сильно.
— Дети.
— Живы.
— Лука?
— Жив.
— Хорошо.
Его пальцы ослабли.
Я увидела на клинке зелёный отблеск.
Яд.
Холодный ужас вошёл в меня так глубоко, что даже огонь вокруг перестал казаться страшным.
Леван влетел в зал в драконьем полушаге — глаза горели, на лице кровь, в руках меч. За ним Марта.
Она увидела Тариэла и побелела.
— Отравленный клинок, — сказала она.
Я прижала ладони к ране, пытаясь остановить кровь.
— Лечи.
— Девочка…
— Лечи!
— Это не простой яд.
Тариэл дышал всё тяжелее. Его кожа серела, под венами расходились тёмные линии.
Леван опустился рядом.
— Месхи.
Тариэл открыл глаза.
— Не… командуй… мной, Арагвели.
— Идиот, — выдохнул Леван. — Ты закрыл её собой.
— Наблюдательный… князь.
Я склонилась к нему.
— Зачем?
Тариэл перевёл взгляд на меня.
В его глазах уже мутнело.
— Ты… стояла… спиной.
— Я не просила тебя умирать.
Он едва заметно усмехнулся.
— А я… редко… спрашиваю разрешения.
Потом его глаза закрылись.
— Тариэл.
Он не ответил.
— Тариэл!
Шавцихе застонала вокруг нас. Вода в источнике ударила под полом. Где-то далеко, на дворе, ревел дракон — может быть, это Леван, а может, сам дом.
Я держала Тариэла за руку и впервые за всё время по-настоящему испугалась не за детей.
За него.
За мужчину, который говорил, что не спасает меня.
И снова оказался между мной и смертью.
— Нет, — прошептала я, чувствуя, как метка вспыхивает на запястье. — Не смей.
Марта уже резала ткань вокруг раны. Леван отдавал приказы. Темур, весь в саже, держал Мариам и Луку у стены, закрывая их собой. Огонь гас. Шавцихе дышала дымом.
А Тариэл лежал у меня на коленях.
Слишком тихий.
Слишком бледный.
И на его губах вдруг сорвалось чужое имя:
— Нана…
Марта замерла.
Леван поднял голову.
А я поняла: следующая боль пришла раньше, чем мы успели пережить эту.

----------

Глава 17 Я не просила тебя умирать

Глава 17 Я не просила тебя умирать
— Нана…
Имя сорвалось с губ Тариэла тихо.
Почти нежно.
И от этого стало больнее, чем если бы он закричал.
Я сидела на каменном полу нижнего зала, вся в копоти, с обожжёнными пальцами и чужой кровью на руках. Синий огонь Темура уже почти погас, оставив на стенах чёрные пятна, похожие на следы огромных ладоней. Мариам прижимала к себе Луку у дальней стены, Темур стоял перед ними, белый от ужаса, с дрожащими руками.
А Тариэл лежал у меня на коленях.
Слишком тяжёлый.
Слишком тихий.
Слишком живой, чтобы я могла позволить ему умереть.
— Не смей, — прошептала я, прижимая ладони к ране. — Слышишь? Не смей делать это сейчас.
Он не ответил.
Тёмные линии яда расползались под его кожей, поднимались от раны к груди, к шее. Клинок уже вытащили — Леван сделал это резко и точно, пока Марта зажимала рану пропитанной травами тканью. Но яд вошёл глубже металла. Он жил в крови, шевелился, как чёрный дым под кожей.
— Марта, — сказала я. — Что делать?
Старуха молчала.
И это было страшнее любого ответа.
— Марта!
Она подняла на меня глаза. В них не было паники. Только старая, выученная беспомощность человека, который уже однажды видел, как умирают те, кого нельзя спасти.
— Это яд мёртвого корня, девочка.
— И?
— Его делают не для боли. Для остановки драконьего сердца.
Леван резко выругался.
— У Мтиулури есть такие клинки?
— У Совета есть всё, что они запрещают другим, — глухо ответил Тариэл.
Я вздрогнула.
Он открыл глаза.
Мутные. Янтарь потемнел почти до чёрного. Но он всё ещё пытался усмехнуться, идиот невозможный.
— Не хороните… при мне.
— Тогда перестань вести себя как умирающий герой.
— Я… не герой.
— Вот именно. Герои умирают красиво, а ты мне нужен злой, язвительный и живой.
Его губы дрогнули.
Потом лицо исказилось болью.
Я почувствовала, как он сжал мою руку. Сильно. До хруста. И даже обрадовалась этой боли — значит, он ещё здесь.
Марта развязала мешочек у пояса. Достала сухие травы, чёрную соль, тонкую серебряную иглу.
— Нужен источник.
— Бери, — сказала я сразу.
Она посмотрела на меня.
— Не воду. Тебя.
Леван поднял голову.
— Нет.
Я даже не повернулась к нему.
— Вас кто-то спрашивал?
— Ты только что прошла испытание. Ты едва стоишь.
— Тогда хорошо, что для этого надо сидеть.
— Тамара.
Я наконец посмотрела на него.
— Он закрыл меня собой. Клинок предназначался мне.
Леван сжал челюсть.
В его глазах мелькнуло что-то тяжёлое. Ревность? Вина? Понимание, пришедшее слишком поздно? Сейчас мне было всё равно.
— Если отдашь слишком много силы, — сказала Марта тихо, — источник снова потянет из тебя память. Боль. Может взять то, что ты сама ещё не удержала.
— Как всегда прекрасно объясняешь риски.
— Девочка.
— Делай.
Темур вдруг шагнул вперёд.
— Возьми мой огонь.
Марта резко обернулась.
— Нет.
— Я могу!
— Твой огонь сейчас рваный. Он убьёт его быстрее.
Мальчик побледнел так, будто его снова назвали дефектным.
Я протянула к нему свободную руку.
— Темур. Посмотри на меня.
Он не хотел.
Но посмотрел.
— Ты уже помог. Ты защитил Мариам и Луку. Сейчас твоя задача — быть рядом с ними.
— Я всё испортил.
— Нет. Люди, которые пришли убить ребёнка, всё испортили. Ты пытался остановить их тем, что у тебя есть.
Он сглотнул.
— Я поджёг дом.
И тут Шавцихе тихо, глухо заворчала в стенах.
Я услышала смысл.
Усталый. Сердитый. Почти материнский.
— Дом говорит, что переживёт, — сказала я. — Но в следующий раз просит не целиться в несущие балки.
Темур моргнул.
Мариам вдруг тихо рассмеялась.
Один короткий звук — и зал, где пахло кровью и дымом, на мгновение перестал быть могилой.
Тариэл снова застонал.
Марта не стала ждать.
Она полоснула серебряной иглой по моей ладони.
Кровь выступила сразу — тёмная, слишком горячая. Марта смешала её с чёрной солью и водой из фляги, где, как я поняла, была вода источника Шавцихе. Потом прижала смесь к ране Тариэла.
Он выгнулся.
Рёв вырвался у него из груди не человеческий — драконий, низкий, страшный. Леван удержал его за плечи. Я — за руку.
— Держи его! — крикнула Марта.
— Держу!
Метка Матери гнезда вспыхнула.
И яд увидел меня.
Не глазами — жадностью.
Он потянулся к моей силе, как тьма тянется к свету, чтобы задушить его. Я почувствовала холод в собственной груди. Сначала под рёбрами, потом выше, к горлу. Перед глазами поплыли серые пятна.
Тариэл снова прошептал:
— Нана…
Я застыла.
Глупо.
Смертельно глупо.
Сидеть над умирающим мужчиной и чувствовать, как в сердце впивается ревность к мёртвой женщине, чьего имени я даже не знала.
Но ревность пришла.
Горячая. Стыдная. Живая.
Я ненавидела себя за неё.
Он умирал. А я думала: кого ты зовёшь, когда тебе страшно?
Не меня.
Конечно, не меня.
Я появилась в его жизни несколько дней назад. Чужая душа в чужом теле, женщина с брачной меткой другого мужчины, княгиня, которой он не доверял. А Нана… Нана была кем-то из прошлого. Кем-то настоящим.
— Не уходи к ней, — выдохнула я.
Сама не поняла, сказала ли вслух.
Марта услышала.
Её лицо дрогнуло.
— Он не к ней уходит, девочка. Он из-за неё всё ещё не умеет жить.
Я подняла глаза.
— Кто она?
Марта долго молчала.
Тариэл бился в руках Левана, яд расползался, Шавцихе гудела, дети плакали беззвучно у стены — а старуха всё равно молчала, будто каждое слово было ножом, который придётся вытащить из старой раны.
— Его невеста, — сказала она наконец.
Я закрыла глаза.
Конечно.
— Совет признал её опасной, — продолжила Марта. — Девочка видела трещины источников. Слышала, где у родов гнилая кровь. Её дар мог раскрыть то, что прятали князья. Сначала её называли благословением. Потом — угрозой.
Леван поднял голову.
— Нана Гвелеси?
Марта кивнула.
На лице Левана появилось узнавание. И стыд.
— Я слышал, её казнили за нападение на магов Совета.
— Её казнили за то, что она отказалась молчать, — сказала Марта. — Тариэл пытался добраться до неё. Ему передали ложный приказ. Увели от столицы. Когда он вернулся, площадь уже вымыли.
Тишина стала ледяной.
Даже яд будто замер в крови Тариэла.
— После этого он сжёг архив Совета, — сказала Марта. — И половину тех, кто подписывал приговор. С тех пор его называют проклятым.
Я посмотрела на лицо Тариэла.
На шрам на скуле.
На сжатые ресницы.
На мужчину, который хамил, язвил, не верил княгиням, ненавидел родовые законы и каждый раз вставал между детьми и смертью.
Теперь я понимала почему.
Он опоздал однажды.
И с тех пор пытался не опаздывать снова.
— Я не Нана, — прошептала я.
Марта осторожно накрыла мою руку своей.
— Он знает.
— Тогда почему зовёт её?
— Потому что умирающие зовут не тех, кого любят сейчас. Они зовут тех, кому не успели сказать «прости».
Я опустила голову.
И снова отдала силу.
На этот раз без стыда.
Без ревности.
Просто — отдала.
Метка раскрылась болью. Шавцихе подхватила меня, вода источника загудела под полом. Я вошла в яд, как входила в огонь к детям. Он был холодным, липким, полным чужого приказа: остановить сердце, закрыть крылья, погасить пламя.
— Нет, — сказала я.
Я уже говорила это Темуру.
Луке.
Совету.
Себе.
Теперь сказала яду.
— Он не ваш.
Тариэл резко вдохнул.
Тёмные линии под его кожей дрогнули. Отступили на палец. На два.
Марта всыпала травы в рану.
Леван удерживал плечи Тариэла, и на его лице была странная, жёсткая сосредоточенность. Никакой ревности. Никакой гордости. Только мужчина, который спасает того, кого мог бы ненавидеть.
И это тоже было частью его позднего изменения.
Когда яд наконец отступил от сердца, я почти упала.
Леван успел подхватить меня за плечо.
— Осторожно.
Я отстранилась не сразу — просто не хватило сил.
Тариэл дышал.
Хрипло. Тяжело. Но дышал.
Марта вытерла лоб рукавом.
— Жить будет. Если не решит доказать, что сильнее смерти, раньше чем встанет.
— Это на него похоже, — пробормотала я.
Голос дрожал.
Мариам подошла и положила куклу рядом с Тариэлом.
— Она не боится темноты, — сказала девочка. — Пусть пока будет с ним.
Темур отвернулся, но я видела, как он вытер лицо грязным рукавом.
Лука, шатаясь, подошёл ко мне и обнял за шею тонкими ручками.
Я прижала его к себе.
И впервые за ночь позволила себе закрыть глаза.
До рассвета мы перенесли Тариэла в комнату рядом с залом источника.
Марта сказала, что так яд не вернётся к сердцу. Шавцихе подтвердила — тихим тёплым гулом в полу. Дом был измучен пожаром и битвой, но держался. Как и все мы.
Тариэл метался в бреду.
Иногда звал Нану.
Иногда ругался с невидимым Советом.
Один раз схватил меня за запястье и хрипло сказал:
— Не веди её на площадь.
Я долго сидела рядом и не могла отнять руку.
— Не поведу, — отвечала я, хотя он не слышал. — Никого не поведу.
На рассвете пришёл Леван.
Тихо постучал, хотя раньше, наверное, просто вошёл бы.
Я сидела у постели Тариэла, спина ныла, голова гудела, платье было испорчено окончательно. Лука спал в кресле, свернувшись под пледом. Мариам и Темур уснули у стены, прижавшись плечами. Марта ушла за новой порцией трав.
— Можно? — спросил Леван.
Я кивнула.
Он вошёл и остановился у окна. Свет делал его лицо старше. Не возрастом — пониманием.
— Мои люди нашли ещё троих нападавших в виноградниках. Двое мертвы. Один говорил.
— Кто послал?
— Печать Мтиулури.
Я не удивилась.
Удивление закончилось где-то между золотыми глазами Кетеван и клинком в боку Тариэла.
— Значит, она знает о Луке.
— Да.
Леван посмотрел на спящего мальчика.
— И пока он здесь, она не остановится.
Я медленно подняла голову.
— Пока он жив, вы хотели сказать?
Леван закрыл глаза.
— Да.
Тишина легла между нами.
В ней слышалось дыхание Тариэла.
Хриплое, но живое.
— Я могу забрать вас в столицу, — сказал Леван.
Я усмехнулась.
— Нас?
— Тебя. Детей. Марту. Даже Месхи, если он согласится не убивать моих стражников по дороге.
— Щедро.
— Там крепче стены. Больше людей. Лекари. Архивы. Я смогу защитить Луку официально как ребёнка рода Арагвели.
— А меня?
Он посмотрел на меня.
— Тебя тоже.
Вот оно.
Старое слово в новой одежде.
Защита.
Когда-то я бы ухватилась. После нападения, пожара, крови, яда — разве не разумно? Уехать туда, где стены крепче. Где Леван, наконец прозревший, готов поставить свой род между нами и Кетеван.
Но я уже знала цену стенам, построенным чужой властью.
— Нет.
Леван будто ожидал, но всё равно вздрогнул.
— Тамара…
— Шавцихе признала меня. Дети начали верить дому. Лука только получил тело. Темур только начал не ненавидеть себя. Мариам впервые спит без страха, что за ней придут из стены. И вы предлагаете мне забрать их во дворец, где каждый коридор будет напоминать: мы зависим от милости Арагвели?
— Это не милость.
— А что?
Он не ответил сразу.
Я посмотрела прямо на него.
— Вы хотите исправить прошлое. Понимаю. Но нельзя исправить то, что вы не защитили Тамару, заперев меня под своей защитой сейчас.
— Я не собираюсь тебя запирать.
— А если я откажусь от ваших решений в столице? Если Совет потребует Луку? Если Кетеван заплачет при всех, положив руку на живот? Вы снова будете выбирать между мной и родом.
Леван побледнел.
— На этот раз я выберу правильно.
— На этот раз я не хочу стоять и ждать, выберет ли меня мужчина правильно.
Он отступил на полшага.
Слова попали.
Не как удар — как приговор.
Я устало провела ладонью по лицу.
— Шавцихе — не безопасна. Я знаю. Но это наш дом. Здесь я хозяйка не потому, что бывший муж разрешил. Здесь дети не гости вашего рода. Здесь даже Тариэл…
Я замолчала.
Слишком поздно.
Леван посмотрел на меня внимательнее.
— Даже Тариэл?
Я резко подняла глаза.
— Он ранен. Не вплетайте его в разговор.
— Я и не вплетаю.
Но в его голосе не было злобы.
Только боль. Поздняя, взрослая, почти тихая.
— Ты смотришь на него иначе, — сказал Леван.
Я сжала пальцы.
— Вы потеряли право говорить о том, как я на кого смотрю.
— Знаю.
Он сказал это без защиты.
И почему-то от этого стало труднее злиться.
— Я не прошу тебя вернуться ко мне, — произнёс он. — Не сейчас. Может быть, уже никогда. Я прошу позволить мне защитить вас, пока я ещё могу быть полезен.
Я долго молчала.
Потом сказала:
— Будьте полезны здесь.
Он поднял глаза.
— Что?
— Хотите защитить Луку? Укрепите Шавцихе. Хотите исправить хоть что-то? Найдите, кто поставил печать на клинок. Кто забрал Нино. Кто помог Кетеван войти в дом той ночью. Но не просите меня вернуться в клетку только потому, что вы теперь называете её убежищем.
Леван медленно кивнул.
— Хорошо.
Я не ожидала.
— Хорошо?
— Я останусь снаружи крепости со своими людьми. Не войду без твоего разрешения. Не буду отдавать приказов в твоём доме. Но если придут снова…
— Тогда будем драться.
— Да.
За моей спиной раздался хриплый голос:
— Трогательно.
Я обернулась.
Тариэл лежал с открытыми глазами.
Бледный до серости, с тёмными кругами под глазами, но живой. И смотрел на нас так холодно, что у меня внутри всё оборвалось.
Он явно слышал не весь разговор.
Только конец.
Леван у окна.
Я рядом.
Слова «вернуться», «защитить», «хорошо».
Тариэл медленно попытался приподняться, поморщился от боли, но всё равно усмехнулся.
Не своей обычной усмешкой.
Злой.
Раненой.
— Так ты всё-таки возвращаешься к нему, княгиня?

----------

Глава 18 Не путай защиту с клеткой

Глава 18 Не путай защиту с клеткой
— Так ты всё-таки возвращаешься к нему, княгиня?
Тариэл сказал это хрипло, с трудом, но каждое слово попало точно.
В комнате пахло травами, кровью и горьким дымом яда. За окном занимался рассвет, серый и холодный. Лука спал в кресле, свернувшись под пледом, Мариам и Темур — у стены, уставшие после ночи огня. На подоконнике стояла чашка с остывшим отваром. Шавцихе тихо гудела под полом, словно дом тоже не знал, как пережить ещё один день.
Леван стоял у окна.
Я — возле постели Тариэла.
И, наверное, со стороны всё выглядело именно так, как он услышал: бывший муж предлагает защиту, бывшая жена не прогоняет его, рядом дети, раненый изгой просыпается не вовремя и видит то, во что ему легче всего поверить.
В предательство.
Я слишком устала, чтобы сразу ответить мягко.
— Ты бредишь.
Тариэл усмехнулся.
Бледный, с тёмными тенями под глазами, с повязкой на боку, он всё равно умудрялся выглядеть так, будто готов встать и начать войну только из упрямства.
— Удобное объяснение.
Леван повернулся к нему.
— Месхи, ты ранен. Лежи.
— Не командуй мной, Арагвели. Я и здоровым тебя плохо переносил.
— Ты потерял много крови.
— А ты — жену. Но почему-то тоже продолжаешь раздавать советы.
В комнате стало так тихо, что я услышала, как Лука всхлипнул во сне.
Леван побледнел.
Не от оскорбления.
От правды.
— Довольно, — сказала я.
Тариэл перевёл взгляд на меня.
— А что? Нельзя? Теперь его нужно беречь? Он ведь наконец решил быть полезным.
— Ты не имеешь права…
— Я? — он резко попытался приподняться, тут же поморщился, но всё равно продолжил: — Это я не имею права? Ты стояла здесь с ним и обсуждала, как он будет защищать тебя. Его стены. Его люди. Его род. Его решения.
— Ты услышал конец разговора.
— Мне хватило.
— Конечно, хватило. Тебе всегда хватает половины правды, если она подтверждает худшее.
Леван сделал шаг.
— Я выйду.
— Останься, — сказала я резко.
Он замер.
Тариэл тихо рассмеялся.
— Вот как.
Я повернулась к нему.
— Я сказала ему остаться не потому, что выбираю его. А потому что устала от мужчин, которые выясняют между собой, кому можно стоять рядом со мной, будто я снова предмет в брачном договоре.
Леван опустил глаза.
Тариэл же смотрел прямо. Зло. Больно. Так, будто каждое моё слово только глубже вгоняло нож, который он сам себе держал у рёбер.
— Я не вещь Левана, — сказала я. — И не твоя причина снова ненавидеть весь мир.
Его лицо стало неподвижным.
— Не говори о том, чего не понимаешь.
— Тогда объясни.
— Не обязан.
— А я обязана оправдываться перед тобой за то, что не умерла рядом с твоей постелью? За то, что говорила с Леваном? За то, что не выгнала единственного человека, чьи люди сейчас держат внешние ворота, потому что тебе больно видеть его рядом?
— Мне не больно.
— Врёшь.
Тариэл дёрнулся так, будто я ударила его по ране.
Я знала, что поступаю жестоко.
И всё равно не остановилась.
Потому что он бил туда же. В мою усталость. В мой старый страх снова оказаться женщиной, которую судят по мужчине рядом. В мою злость на Левана, на Тариэла, на себя, на весь этот мир, где даже спасение превращалось в право собственности.
— Ты думаешь, я возвращаюсь к нему? — спросила я тише. — Правда?
Он молчал.
— Скажи.
— Я думаю, — произнёс он медленно, — что князья всегда получают обратно то, что считают своим. Рано или поздно. Красиво. Через покаяние, защиту, долг, детей, род. Ты можешь сколько угодно говорить, что не вернёшься, но он уже нашёл дверь. Лука. Шавцихе. Вина. Ты позволишь ему остаться, потом позволишь защищать, потом…
— Потом что?
Тариэл отвернулся.
— Потом поймёшь, что изгой рядом с твоим домом — это слишком неудобно.
Леван тихо сказал:
— Я не стану…
— Молчи, — бросил Тариэл. — Я не с тобой говорю.
— А со мной? — я шагнула ближе к постели. — Нет, Тариэл. Ты говоришь не со мной. Ты говоришь с площадью, на которой казнили Нану. С Советом. С мёртвой невестой. С собой, который опоздал. Я тут просто удобная женщина, на которую можно переложить старый страх.
В его глазах вспыхнул огонь.
— Не произноси её имя.
— Почему? Потому что мёртвых легче любить? Они не спорят. Не выбирают. Не злятся. Не требуют поверить им сейчас, когда это страшно.
Он побледнел сильнее, чем от яда.
Леван резко посмотрел на меня, но я уже не могла остановиться.
— Ты обвиняешь меня в том, что я могу вернуться к человеку, который однажды не услышал Тамару. А сам? Ты сам где живёшь, Месхи? Здесь? В Шавцихе? С детьми? Или всё ещё там, где не успел спасти женщину и теперь спасение всех остальных называешь ненавистью к Совету?
Тариэл поднялся.
Слишком резко.
Повязка на боку сразу пропиталась кровью.
— Ляг! — крикнула я.
Он покачнулся, но удержался, вцепившись рукой в спинку кровати.
— Не смей делать вид, что видишь меня насквозь.
— А ты не смей делать вид, что тебе всё равно.
Мы стояли друг напротив друга.
Он — полумёртвый от яда, злой, гордый, упрямый до безумия.
Я — едва живая после источника, с обожжёнными руками, с домом в крови, с детьми за спиной и сердцем, которое почему-то болело именно там, куда он смотрел.
— Мне не всё равно, — сказал он наконец.
Тихо.
И эти четыре слова оказались опаснее любой ссоры.
Леван медленно опустил взгляд.
Я забыла вдохнуть.
Тариэл сам, кажется, понял, что сказал. Его лицо закрылось мгновенно, как дверь перед пожаром.
— Именно поэтому я не позволю тебе снова стать частью его клетки.
— Не путай защиту с клеткой, — сказала я.
— Я-то как раз умею отличать.
— Нет. Ты видишь клетку везде, где можешь потерять.
Он замолчал.
Я подошла ближе. Совсем близко. Так близко, что увидела капли пота у него на виске и тёмную боль в зрачках.
— Леван предлагал мне вернуться в столицу. Я отказалась.
В его лице что-то дрогнуло.
— Что?
— Я сказала, что Шавцихе — наш дом. Что дети не будут жить под милостью Арагвели. Что если он хочет быть полезным — пусть будет полезным здесь. Снаружи. Без приказов в моём доме.
Тариэл смотрел на меня так, будто не сразу понимал слова.
Потом перевёл взгляд на Левана.
Тот кивнул.
— Она отказалась.
Тишина стала другой.
Не легче.
Честнее.
Я ждала, что Тариэл скажет «прости». Не потому что он должен был. А потому что какая-то глупая часть меня хотела услышать это от него. Хотела, чтобы мужчина, который только что ранил меня недоверием, признал: да, я был неправ.
Но он не сказал.
Он только сел обратно на край кровати, белый как пепел, и тихо произнёс:
— Значит, ты просто решила держать двух драконов у своих ворот.
Вот и всё.
Маленькая надежда внутри меня глухо упала.
— Да, — сказала я. — Видимо, у меня слабость к неудобным решениям.
Я повернулась к двери.
— Тамара, — позвал Тариэл.
Не насмешливо.
Не зло.
Почти испуганно.
Я остановилась, но не обернулась.
— Что?
Пауза.
Слишком длинная.
Слишком полная того, что он не умел говорить.
— Тебе нужно отдохнуть.
Я закрыла глаза.
Как же больно иногда звучит забота, если человек не умеет назвать её своим именем.
— Тебе тоже.
И вышла.
Леван догнал меня в коридоре.
— Тамара.
— Если вы сейчас скажете, что он ревнует, я ударю вас чем-нибудь тяжёлым.
Он остановился.
— Я хотел сказать, что уеду.
Я повернулась.
За узким окном светлело. На стенах ещё виднелась копоть после ночного пожара. Шавцихе тихо тянула к нам слух, любопытная старая крепость, не умеющая не вмешиваться.
— Куда?
— К лекарю, который составлял заключения о твоём состоянии до развода.
Моё сердце пропустило удар.
— Вы знаете, где он?
— Теперь да. Его звали Иосеб Мгеладзе. После развода он исчез из столицы. Мои люди нашли следы в монастырской слободе у южной дороги.
— Почему вы не искали его раньше?
Я сама пожалела, как только спросила.
Но Леван не стал защищаться.
— Потому что раньше мне было удобно верить заключениям.
Честный ответ.
Поздний.
Тяжёлый.
— Поезжайте, — сказала я. — Но если это ловушка…
— Я возьму отряд.
— Не большой. Кетеван узнает.
— Уже знает слишком многое.
Он хотел добавить что-то ещё, но не стал.
И за это я была ему благодарна.
Перед уходом он посмотрел на дверь комнаты, где лежал Тариэл.
— Он прав в одном.
Я устало усмехнулась.
— Неожиданное начало.
— Я не должен решать, где тебе безопасно. Но если Кетеван действительно охотится за Лукой и знает о твоём даре, Шавцихе станет центром войны.
— Она уже стала.
— Тогда я найду, кто начал её раньше нас.
Он ушёл через западный выход, не заходя к детям.
Не потому что не хотел.
Потому что впервые понял: желание подойти не даёт права подходить.
Я смотрела ему вслед и думала о прежней Тамаре.
О том, сколько боли можно было избежать, если бы он научился этому раньше.
Иосеба Мгеладзе нашли к вечеру.
Не в монастыре.
В старой лечебнице при слободе, где пахло плесенью, полынью и дешёвым вином. Он жил в комнате под крышей, лечил крестьян от лихорадки, заговаривал вывихи, принимал роды и каждый раз вздрагивал, когда за окном слышал копыта.
Леван вошёл без плаща.
Не князем на приёме.
Драконом, который слишком долго не знал, где искать правду.
Лекарь поднял глаза от стола — и уронил чашку.
Она разбилась о пол.
— Милорд…
Леван посмотрел на него.
Старик выглядел хуже своих лет. Худой, с жёлтой кожей, седыми волосами и руками, которые дрожали не от возраста — от памяти.
— Иосеб Мгеладзе?
— Я больше не служу Совету.
— Я не Совет.
Лекарь горько улыбнулся.
— Все князья так говорят, когда приходят ночью.
Леван сделал шаг.
— Вы лечили мою жену.
Иосеб закрыл глаза.
— Нет.
— Ложь.
— Я не лечил. Я подписывал бумаги.
Тишина.
За дверью ждали двое людей Левана. Внизу мычала корова, кто-то ругался у колодца, обычная жизнь шла рядом с правдой так спокойно, будто не знала, что сейчас чей-то мир расколется.
— Какие бумаги? — спросил Леван.
Лекарь сел. Или просто рухнул на стул.
— О слабости источника. О повреждённом ядре. О невозможности выносить наследника. О нестабильности психики после магических срывов.
Леван медленно сжал кулак.
— Это было ложью?
Иосеб не сразу ответил.
Потом прошептал:
— Не всё.
— Объясните.
— Княгиня Тамара действительно слабела. Но не от бесплодия. Не от пустой крови. Её магию вытягивали. Медленно. Дозами. Так, чтобы выглядело естественным угасанием.
Леван перестал дышать.
— Кто?
— Я не знаю.
— Не лгите мне.
Лекарь резко поднял глаза.
— Я не знаю лица. Знаю печати. Совет. Мтиулури. И ещё одна — чёрная, без герба. Я никогда такой не видел. Мне приносили образцы крови, велели сверять и молчать.
Леван шагнул ближе.
— Крови кого?
Иосеб побледнел.
— Вашей. Княгини. Леди Кетеван. Детей.
— Каких детей?
— Тех, кого потом не стало.
В комнате стало холодно.
— Что значит — не стало?
Лекарь сжал дрожащие руки.
— Милорд, я подписал много мерзости. Но я не убивал детей. Клянусь.
Леван наклонился к нему.
— Мне не нужны ваши клятвы. Мне нужна правда.
Иосеб заплакал.
Тихо, беззвучно, как люди, которые давно поняли: слёзы ничего не исправляют, но тело всё равно пытается.
— Вашу жену объявили бесплодной после первого выкидыша.
Леван застыл.
— Какого выкидыша?
Лекарь поднял на него испуганные глаза.
— Вам не сказали?
Леван не ответил.
Потому что ответ уже стоял между ними.
Нет.
Ему не сказали.
Или сказали так, что он не услышал.
Иосеб закрыл лицо руками.
— Пресветлая Мать…
— Говорите.
— Это был не выкидыш, милорд.
Леван почувствовал, как внутри него что-то проваливается.
— Что?
Лекарь смотрел на него так, будто уже видел перед собой не князя, а человека, которому собирался вырвать сердце голыми руками.
— Ваша жена была беременна, князь.
Леван не шевельнулся.
— Нет.
— Да.
— Тамара не могла…
— Могла. И была.
Каждое слово падало, как удар.
— Но ребёнка… — Иосеб сглотнул. — Ребёнка у неё забрали.

----------

Глава 19 Ребенок Тамары

Глава 19 Ребенок Тамары
— Ребёнка у неё забрали.
Леван услышал эти слова.
Услышал — и сначала ничего не понял.
Комната лекаря Иосеба Мгеладзе вдруг стала слишком маленькой. Низкий потолок, запах полыни, плесени и дешёвого вина, разбитая чашка на полу, дрожащие пальцы старика на краю стола — всё это существовало отдельно. Где-то далеко. Как будто мир сдвинулся на шаг в сторону, а Леван остался стоять там, где под ногами больше не было земли.
— Повтори, — сказал он.
Голос оказался чужим.
Лекарь поднял на него глаза. В них было не раскаяние даже — усталость человека, которого давно раздавило собственное молчание.
— Ваша жена была беременна, князь.
Леван медленно вдохнул.
Нет.
Тамара не могла быть беременна.
Ему говорили: её кровь пуста. Источник слаб. Тело не удержит наследника. Совет подтверждал. Лекари подписывали. Кетеван плакала у него на груди, говоря, что не хотела становиться причиной чужой боли, но судьба драконьих родов сильнее женских обид.
Тамара молчала.
И он счёл её молчание согласием.
Как удобно.
Как чудовищно удобно.
— Когда? — спросил он.
Иосеб закрыл лицо руками.
— Почти два года назад.
Два года.
Леван вспомнил тот год.
Тамара тогда стала тише обычного. Бледнела по утрам. Меньше выходила к ужинам. Однажды в зале приёма чуть не упала, и его мать сказала: «Орбелиани всегда умели делать из слабости представление». Он велел лекарям смотреть за ней.
Велел.
И ушёл на Совет.
— Мне сказали, у неё был магический срыв, — произнёс он. — Что она сама повредила источник, пытаясь призвать силу Шавцихе.
Иосеб болезненно усмехнулся.
— Так было написано в заключении.
— Которое ты подписал.
— Да.
Леван шагнул к нему.
Старик даже не отпрянул.
— Почему она не сказала мне?
Иосеб посмотрел на него с таким выражением, что Леван почти пожалел о вопросе.
— Князь, вы правда хотите, чтобы я ответил?
Тишина.
За окном лечебницы кричала птица. Внизу кто-то хлопнул дверью. Обычная жизнь продолжалась — наглая, спокойная, не знающая, что здесь, под низкой крышей, мужчина впервые по-настоящему понимает, сколько раз его жена могла умереть рядом с ним, пока он называл это усталостью.
— Да, — сказал Леван.
— Она пыталась.
Слова вошли медленно.
Не ножом.
Нож хотя бы резал сразу.
Это было хуже: как яд, который наконец дошёл до сердца.
— Она приходила ко мне после, — продолжил Иосеб. — Уже слабая. С лихорадкой. Она спрашивала, жив ли ребёнок. Я сказал, что не знаю.
— А ты знал?
— Нет.
Леван схватил его за ворот.
Стул упал.
— Не лги.
— Не знаю! — закричал старик. — Клянусь всеми источниками, не знаю! Я видел только кровь. Видел, что ребёнок родился не мёртвым. Слишком рано, слишком слабым, но живым. Потом меня вывели. Когда вернули, комнаты уже вымыли.
Леван отпустил его так резко, что лекарь ударился о стену.
— Кто вывел?
Иосеб закашлялся.
— Люди Совета. Один был с печатью Мтиулури. Второй… второй с чёрным перстнем.
Леван застыл.
— Какой перстень?
— Чёрный камень. Внутри будто красная искра.
Кровь в жилах стала льдом.
Он уже слышал о таком.
Не от Тамары. Нет. От Марты. От Темура. От воспоминаний, которые никто не произносил до конца. Мужчина в тени. Голос. Перстень.
— Имя.
— Я не знаю имени.
— Думай.
— Я не видел лица!
Леван развернулся и ударил кулаком в стену.
Дерево треснуло.
Иосеб всхлипнул.
Леван стоял, упираясь рукой в расколотую балку, и впервые за много лет не мог собрать себя обратно в князя. В главу рода. В дракона. В мужчину, привыкшего приказывать боли замолчать.
Потому что боль не молчала.
Она говорила голосом Тамары.
«Ты всегда говоришь завтра».
Он закрыл глаза.
Завтра.
Когда она просила поговорить.
Завтра.
Когда стояла в коридоре бледная, с руками, прижатыми к животу.
Завтра.
Когда, возможно, уже знала, что носит его ребёнка.
А он выбирал Совет, род, долг, Кетеван, удобные заключения, красивую ложь. И теперь где-то в этом мире мог жить ребёнок Тамары. Его ребёнок. Или мог умереть, не получив даже имени.
— Где искать? — спросил он.
Иосеб сглотнул.
— Она сама могла оставить след. Княгиня Тамара была умнее, чем думали. После… после случившегося она несколько дней не помнила многое, но одну фразу повторяла постоянно.
— Какую?
Лекарь прошептал:
— «Вода не отдаёт то, что дом спрятал».
В Шавцихе дождь начался после полудня.
Не сильный. Тонкий, холодный, настойчивый. Он стекал по чёрным стенам крепости, смывал копоть после пожара, собирался в трещинах двора и тихо звенел в пробудившемся фонтане. Дом слушал дождь с таким вниманием, словно каждая капля приносила новость из прошлого.
Я сидела в комнате Тамары над дневниками.
После ссоры с Тариэлом хотелось спрятаться.
Глупо, конечно. В Шавцихе не спрячешься по-настоящему: стены слышат, пол помнит, двери скрипят с таким видом, будто осуждают. Но восточная башня хотя бы не задавала вопросов вслух.
Передо мной лежали тетради Тамары. Часть я уже читала. Часть нашла только утром — за тайной панелью в ножке письменного стола. Шавцихе сама подсказала: долгим, нетерпеливым стуком в дереве, пока я не сообразила провести пальцами по резному узору.
Теперь на столе было семь тонких дневников.
И один — перевязанный синей лентой.
Я не сразу решилась открыть его.
Не потому что боялась тайн. После Совета, источника, яда, пожара и ссоры с умирающим драконом страх перед чернилами казался роскошью.
Но синий цвет…
Слишком похож на ту печать, о которой говорил Темур. На отчёт лекаря. На то, что Тамара успела бросить в фонтан перед тем, как Кетеван выжгла её из собственной жизни.
Я коснулась ленты.
Шавцихе тихо вздохнула.
— Это важно? — спросила я.
Дом ответил каплей воды внизу.
Да.
Я развязала ленту.
На первой странице не было даты.
Только одна строчка:
«Если я забуду — пусть дом помнит».
У меня похолодели пальцы.
Я начала читать.
«Сегодня я поняла, почему женщины в нашем мире так часто молчат. Не потому что им нечего сказать. Потому что правду нужно не только произнести — её должен кто-то принять. А если рядом нет никого, кто готов принять, правда возвращается внутрь и начинает гнить».
Я закрыла глаза.
Тамара.
Тихая, покорная, удобная Тамара, которую все считали слабой.
Как же много в ней было невысказанного огня.
Я читала дальше.
Записи шли неровно. Где-то — сухие факты: даты, имена лекарей, странные изменения в источнике. Где-то — обрывки боли.
«Я не сказала Левану сегодня. Он был уставший. Рядом сидел его дядя. Они говорили о северной границе. Я вошла, и оба замолчали. Почему я каждый раз чувствую себя просьбой, которая мешает важным делам?»
Дядя.
Я задержалась на слове.
В прошлом воспоминании у Левана был советник в тени. Мужчина с перстнем. Но лицо скрывалось. Дядя? Глава старшей ветви? Или Тамара просто писала о ком-то другом?
Я перелистнула.
«Кетеван снова была во дворце. Она положила руку на мой живот и сказала: „Вы бледны, княгиня. Надеюсь, это не дурной знак“. Я не говорила ей. Никто не знал. Никто, кроме лекаря. Откуда она смотрела именно туда?»
Сердце начало биться чаще.
Нет.
Не может быть.
Я перевернула ещё страницу.
Чернила здесь были размазаны, будто Тамара писала мокрыми пальцами.
«Я беременна».
Всего два слова.
И между ними — целая жизнь, которую у неё украли.
Я сидела неподвижно.
Ни слёз. Ни крика.
Только пустота, такая глубокая, что в ней было слышно, как дождь бьётся о стекло.
Тамара была беременна.
Не «могла быть». Не «лекарь ошибся». Не очередная ложь Совета.
Она сама знала.
Она писала это своей рукой.
Я провела пальцем по строке, осторожно, будто могла причинить боль бумаге.
— Бедная ты, — прошептала я. — Бедная, сильная, одинокая ты.
Дальше записи стали короче.
«Я хотела сказать Левану. Он не пришёл».
«Я хотела сказать утром. Кетеван была у него».
«Я хотела сказать после Совета. Его мать сказала, что слабые женщины часто выдумывают болезни, чтобы удержать мужа дома».
«Я хотела сказать. Я хотела. Я хотела».
На этой странице бумага была испещрена одной фразой.
Десятки раз.
Я хотела.
И ни разу — я смогла.
Меня начало трясти.
Не от того, что Тамара молчала.
А от того, что я понимала её слишком хорошо.
Сколько раз женщина собирается сказать правду, а потом видит усталое лицо мужчины, его занятость, чужую женщину рядом, холод семьи — и откладывает себя на потом?
Потом.
Завтра.
Когда будет удобнее.
Когда не будет гостей.
Когда он будет добрее.
Когда я стану смелее.
А потом кто-то приходит ночью и забирает уже не только голос.
Ребёнка.
Я раскрыла следующую страницу.
«Сегодня кровь пошла до рассвета. Лекарь сказал — угроза. Левану не сообщили. Я просила. Иосеб опустил глаза. Я поняла: он боится не за меня».
Ещё страница.
«Я слышала плач. Все говорят, ребёнок умер. Но мёртвые дети не плачут за стеной».
Я резко встала.
Стул упал.
Шавцихе вздрогнула.
— Что значит за стеной?
Дом не ответил.
Только дождь усилился.
Я снова наклонилась к дневнику.
«Мне дали отвар. Я спала. Когда проснулась, живота больше не было. В комнате пахло мокрым камнем и гранатом. На столе лежало заключение: выкидыш. Тело не найдено. Как можно не найти тело ребёнка, если он умер в моей комнате?»
Я зажала рот рукой.
Нет.
Нет.
Нет.
«Я не верю. Дом тоже не верит. Вода в чаше дрожит каждую ночь. Я слышу его иногда. Маленький. Далёкий. Будто плачет под водой».
Под водой.
Я схватила дневник и бросилась к двери.
В коридоре едва не столкнулась с Тариэлом.
Он стоял, опираясь плечом о стену, бледный, злой и явно не должен был ходить. Повязка под тёмной рубашкой проступала неровным пятном, губы были сжаты.
— Ты с ума сошёл? — выдохнула я. — Тебе нельзя вставать.
— Я тоже рад тебя видеть.
— Тариэл.
Он посмотрел на дневник в моих руках.
Ссора повисла между нами. Не ушла. Не исцелилась. Просто отступила в тень, потому что новая боль оказалась больше.
— Что ты нашла?
Я не хотела плакать.
Правда.
Но голос всё равно сорвался.
— У Тамары был ребёнок.
Его лицо изменилось.
— Ты уверена?
Я протянула дневник.
Он взял его осторожно. Читал быстро. С каждым словом мрачнел. Потом закрыл тетрадь и очень тихо сказал:
— Прости.
Одно слово.
Не за себя.
Не вместо Левана.
Просто потому что кто-то должен был сказать это женщине, чью боль снова вытащили из мёртвой тишины.
И именно поэтому у меня защипало глаза.
— Не надо сейчас быть добрым, — сказала я. — Я не выдержу.
Тариэл отвёл взгляд.
— Я редко бываю добрым. Можешь не привыкать.
— Спасибо.
— Не за что.
Мы помолчали.
Слишком много было между нами невысказанного: его обвинение, моя жестокость, Нана, Леван, защита и клетка. Но сейчас я вдруг поняла: близость не всегда начинается с красивого признания. Иногда — с того, что человек стоит рядом с твоей болью и не пытается сделать её меньше словами.
— Тамара слышала ребёнка под водой, — сказала я.
Тариэл резко поднял глаза.
— Под водой?
— Да.
— В дневнике есть место?
— Пока нет. Но дом знает.
Шавцихе ответила глухим стоном.
Не здесь.
Не в башне.
Внизу.
В зале очага.
Мы спустились вместе. Медленно, потому что Тариэл упрямился и делал вид, что ему не больно, а я делала вид, что верю, чтобы не толкнуть его обратно в постель.
У очага сидела Мариам.
Одна.
Перед ней на полу лежал кусок угля. Девочка рисовала прямо на каменной плите. Лицо у неё было белым, глаза — широко раскрытыми, будто она смотрела не на рисунок, а сквозь него.
— Мариам? — позвала я.
Она не ответила.
Рука двигалась сама.
Уголь скрипел по камню.
Сначала я увидела круги воды. Потом — башню. Узкую, старую, с обломанной крышей. Вокруг неё расходились волны. Из воды торчал крест или шпиль, искривлённый, как сломанный палец. Рядом девочка нарисовала маленькое окно. В окне — точка света.
Тариэл застыл.
— Нет, — сказал он.
Я повернулась к нему.
— Ты знаешь это место?
Он не ответил.
Мариам провела углём ещё одну линию — мост, уходящий под воду.
Потом подняла голову.
Глаза у неё были не её.
Слишком старые.
Слишком мокрые.
— Там холодно, — сказала она. — Но ребёнок не плачет больше. Его убаюкали камни.
У меня сердце сжалось.
— Какой ребёнок?
Мариам посмотрела на меня.
— Твой.
Это слово ударило так, что я отступила.
Мой?
Нет.
Не мой.
Тамары.
Левана.
Украденный.
Но тело, сердце, метка — всё во мне отозвалось так, будто это слово было правдой.
Мой.
Я опустилась рядом с ней на колени.
— Он жив?
Мариам моргнула.
Её глаза снова стали детскими. Испуганными.
— Я не знаю. Там много воды. Много мёртвых. Они все шепчут одновременно.
Тариэл подошёл ближе, тяжело опираясь на стену.
— Это Утонувший монастырь.
Я подняла голову.
— Что?
— Старый монастырь у Чёрного озера. Когда-то там прятали детей смешанных драконьих родов. Потом Совет объявил место заражённым, плотину открыли, монастырь ушёл под воду. Осталась только верхняя башня.
— Почему ты сказал «нет», когда увидел рисунок?
Он не сразу ответил.
— Потому что Нана искала это место.
Имя снова вошло между нами.
Но на этот раз я не почувствовала ревности.
Только страх.
— Она тоже расследовала детей?
— Да.
Тариэл смотрел на рисунок, и в его лице было такое выражение, будто старая могила вдруг открылась у него под ногами.
— Она говорила, что под водой спрятаны имена тех, кого Совет стёр. Я не поверил до конца.
— А теперь?
Он посмотрел на дневник в моей руке.
— Теперь думаю, что она умерла не только из-за того, что видела трещины источников.
В главном зале раздались шаги.
Леван вошёл мокрый от дождя, с дорожной грязью на сапогах, с лицом, которое я не сразу узнала. Он выглядел так, будто за несколько часов постарел на десять лет.
В руке у него был сложенный лист.
За ним стояли двое его людей.
Он увидел меня. Дневник. Рисунок на полу. Тариэла у стены.
— Ты уже знаешь, — сказал он.
Я поднялась.
— Да.
Леван закрыл глаза.
На одно мгновение.
Когда открыл, в них не осталось прежней княжеской холодности. Только ужас.
— Тамара…
— Не надо.
— Я не знал.
Слова прозвучали почти беззвучно.
И я вдруг устала.
Так сильно, что не осталось даже злости.
— Я знаю.
Он вздрогнул.
Наверное, ожидал удара.
А я просто больше не могла бить человека тем, что он уже начал понимать сам. Это не было прощением. Прощение — светлее. Это было что-то другое: признание, что его боль тоже существует, но я не обязана становиться для неё лекарством.
— Лекарь сказал, что ребёнка забрали, — произнёс Леван. — Что Тамара повторяла: вода не отдаёт то, что дом спрятал.
Мариам тихо коснулась рисунка.
— Дом, который утонул.
Леван посмотрел вниз.
На башню.
На воду.
На маленькое окно со светом.
Его лицо стало мёртвенно-бледным.
— Утонувший монастырь.
Тариэл кивнул.
— Значит, знаешь.
— Все знают легенду.
— Не все знают, что туда всё ещё ходят те, кто не хочет быть найден.
Я посмотрела на обоих.
— Мы поедем туда.
Леван сразу сказал:
— Да.
Тариэл одновременно:
— Нет.
Они посмотрели друг на друга.
Я почти рассмеялась, но звук застрял где-то в груди.
— Замечательно. Два дракона, два противоположных приказа, и оба почему-то забыли, что я не спрашивала разрешения.
Тариэл сжал челюсть.
— Ты едва держишься после источника.
— Ты едва держишься после яда.
— Поэтому я знаю, о чём говорю.
— Нет, ты снова пытаешься решить, где мне опасно.
Леван тихо произнёс:
— Тамара, там может быть ловушка.
Я повернулась к нему.
— Там может быть ребёнок.
И всё.
После этих слов спор закончился.
Потому что ни один из них — ни бывший муж, ни дракон-изгой — не смог сказать, что это недостаточная причина.
Мариам снова взяла уголь.
Рука у неё дрожала.
Она нарисовала под башней маленький круг.
А внутри круга — имя.
Не полностью.
Только первые буквы.
«Лу…»
Лука?
Лука сидел в дверях, сонный, в одеяле, и смотрел на рисунок огромными серебристыми глазами.
Он вдруг заплакал.
Тихо.
Беззвучно.
Как будто узнал место, в котором никогда не был.
Я присела перед ним.
— Лука?
Он поднял дрожащую руку и коснулся рисунка.
— Во… да, — прошептал он.
Первое новое слово после имени Левана.
Вода.
Шавцихе вздрогнула.
Мариам посмотрела на меня и сказала уже своим голосом, но очень тихо:
— Ребёнок Тамары там. В доме, который утонул.

----------

Глава 20 Утонувший монастырь

Глава 20 Утонувший монастырь
К Чёрному озеру мы выехали до рассвета.
Шавцихе провожала нас дождём.
Он не лил — висел в воздухе тонкой ледяной пылью, оседал на волосах, на плащах, на чёрных камнях двора. Дом молчал, но я чувствовала его тревогу. Она шла по стенам, как боль по старым костям: не уходи. опасно. вода помнит. вода не отдаёт.
Я стояла у ворот и не могла заставить себя сделать последний шаг.
За спиной, в тёплом зале, остались дети.
Темур не простился нормально. Просто сунул мне в руку тот самый тупой нож и буркнул:
— Вернёшь.
— Нож?
— Себя.
И убежал, будто сказал слишком много.
Мариам обняла меня молча. У неё были холодные пальцы и слишком взрослые глаза.
— Там много голосов, — прошептала она. — Не слушай всех. Слушай того, кто не просит, а ждёт.
Я не поняла.
Но кивнула.
Лука не плакал. Это было хуже. Он стоял у Марты, закутанный в одеяло, маленький, хрупкий, всё ещё не привыкший к человеческому телу. Серебристые глаза смотрели на меня так, будто я уходила не к озеру, а за край мира.
— Во… да, — сказал он тихо.
Я опустилась перед ним на колени.
— Да. Мы найдём, что там спрятали.
Он коснулся моей щеки. Неловко, осторожно — детскими пальцами, которые ещё вчера были коготками.
— Та-ма.
Сердце дрогнуло.
— Я вернусь.
Лука посмотрел так серьёзно, будто хотел поверить, но уже знал: взрослые часто обещают то, что не зависит от них.
Поэтому я добавила:
— Я постараюсь. Очень.
Он кивнул.
И только тогда отпустил.
У ворот нас ждали трое.
Я.
Тариэл.
Леван.
Очень плохая компания для дороги, где нужна тишина.
Тариэл был бледен после яда, но упрямо стоял прямо. Под тёмным плащом скрывалась свежая повязка, и каждый его вдох отдавался болью — я слышала это теперь, потому что Шавцихе всё ещё держала нас невидимой нитью. Он делал вид, что не замечает моего взгляда.
Леван держался по другую сторону двора. В чёрном дорожном плаще, с мечом у пояса и лицом мужчины, который едет не искать доказательства, а собственный приговор.
— Едем, — сказал Тариэл.
— Не командуй, — ответила я.
— Тогда падай в седло сама.
Леван шагнул было ко мне, но остановился.
И это «остановился» оказалось важнее любой помощи.
Я забралась на лошадь сама. Неловко, с болью в мышцах, но сама.
Тариэл заметил.
Ничего не сказал.
Только отвернулся — слишком быстро.
Дорога к Чёрному озеру шла через северные виноградники, потом уходила в лес.
Сначала мы молчали.
Лес становился гуще. Ветки цепляли плащи, мокрые листья били по лицу, земля под копытами чавкала от дождя. Где-то вдали кричали птицы — коротко, резко, будто предупреждали.
Леван ехал впереди.
Тариэл — чуть позади меня.
Не потому что слабел. Нет. Он выбрал место так, чтобы видеть и меня, и спину Левана.
— Вы так и будете сверлить друг друга взглядами? — спросила я через час. — Или начнёте рычать сразу, чтобы лесные звери знали, кто здесь главнее?
Леван не обернулся.
— Я не рычу.
Тариэл усмехнулся.
— Потому что у тебя люди для этого есть.
Леван сжал поводья.
— Месхи.
— Арагвели.
— Очень содержательно, — сказала я. — Можем считать, что мужской разговор состоялся?
Тариэл бросил на меня взгляд.
— У тебя необычный талант раздражать сразу двоих драконов.
— Наконец-то дар, который мне не пришлось проходить через источник.
Леван неожиданно коротко выдохнул. Почти смех. Почти.
Тариэл посмотрел на него так, будто тот совершил преступление.
И почему-то от этого мне стало легче.
Не радостно. Нет. Но дорога перестала казаться похоронной процессией.
К полудню мы добрались до каменного моста. За ним лес обрывался, и открывалась низина.
Чёрное озеро лежало между холмами, как рана, наполненная тёмным стеклом.
Вода не блестела.
Она поглощала свет.
Ни ряби. Ни птиц. Ни камыша у берега. Только гладкая чёрная поверхность и в центре — верхушка башни, торчащая из воды. Старая, с обломанной крышей, с узким окном, в котором не должно было быть света.
Но свет был.
Слабый.
Жёлтый.
Живой.
Я остановила лошадь.
— Это оно.
Тариэл спешился первым. Слегка пошатнулся, но тут же сделал вид, что просто проверяет землю.
— Утонувший монастырь, — сказал он. — Место, где Совет прятал тех, кого не мог объяснить.
Леван подошёл к берегу.
— Я думал, это легенда.
— Удобно думать легендами о чужих могилах.
Леван резко повернулся.
— Думаешь, мне легко это слышать?
Тариэл посмотрел на него без жалости.
— Я думаю, тебе давно пора слышать трудное.
Воздух между ними снова накалился.
Я слезла с лошади и шагнула к воде.
— Потом.
Оба посмотрели на меня.
— Ненавидьте друг друга потом, — сказала я. — Там мог быть ребёнок.
И спор умер.
Вода у берега была чёрной и неподвижной. Когда я подошла ближе, метка на запястье начала гореть. Не больно — тревожно. Как рука, которая тянет назад.
— Как попасть внутрь? — спросила я.
Тариэл указал на каменные выступы, едва видимые под водой.
— Там был мост. Сейчас он под водой. Если идти точно по нему, можно дойти до башни. Но шаг в сторону — и глубина.
— Прекрасно.
— Ещё там защитные печати.
— Ещё прекраснее.
Леван снял перчатки.
— Я пойду первым.
— Нет, — сказал Тариэл.
— Это моя кровь могла быть там.
— А мои знания точно есть здесь.
— Ваши знания не делают вас неуязвимым после яда.
Тариэл улыбнулся.
— Забота? Я тронут.
— Не обольщайтесь.
— Хватит, — сказала я.
Они снова замолчали.
Я посмотрела на башню.
Мариам сказала: слушай того, кто не просит, а ждёт.
Я закрыла глаза.
Сначала слышала только озеро. Тёмное, тяжёлое, полное мёртвых шёпотов. Голоса тянулись ко мне со дна:
сюда.
вспомни.
забери.
оставь.
мать.
воровка.
чужая.
Я едва не отшатнулась, но вдруг среди всех этих голосов услышала один.
Очень тихий.
Не плач.
Не зов.
Ожидание.
Как дыхание младенца за закрытой дверью.
Я открыла глаза.
— Я знаю путь.
Тариэл нахмурился.
— Ты не можешь знать.
— Но знаю.
— Эта фраза редко заканчивается хорошо.
— Зато у нас стиль сохраняется.
Я шагнула в воду.
Холод ударил по ногам так резко, что перехватило дыхание. Под подошвой оказался камень. Скользкий, но твёрдый. Я сделала второй шаг.
— Тамара, — сказал Леван.
— Не отвлекайте.
Тариэл вошёл следом.
— Я рядом.
Я не обернулась.
— Знаю.
И это слово почему-то прозвучало слишком мягко.
Он тоже услышал. Я почувствовала, как между нами дрогнула та недосказанность, которую мы оба старательно делали вид, что не замечаем.
Леван шёл позади.
Не между нами.
Не впереди.
Позади.
И в этом тоже была новая правда.
Мост под водой был узким. Озеро доходило до колен, потом до бёдер. Вода тянула вниз, будто пыталась снять с костей усталость вместе с жизнью. Иногда под поверхностью мелькали тени. Детские ладони? Рыбы? Обрывки памяти?
Я не хотела знать.
На середине пути печати проснулись.
Сначала вода вокруг Тариэла вспыхнула серым. Потом из глубины поднялись тонкие цепи — прозрачные, как лёд. Они потянулись к его рукам, к ране, к сердцу.
Он выругался.
Леван рванулся вперёд, но я подняла руку.
— Стоять!
— Они его схватят!
— Они реагируют на драконью силу.
Цепи тянулись и к Левану тоже, но медленнее. Княжеская кровь, родовые печати, старые права — озеро узнавало их и ненавидело.
А ко мне цепи не шли.
Они ждали.
Я шагнула между Тариэлом и водой.
— Нет.
Цепи замерли.
— Он со мной.
Озеро ответило шёпотом:
«Драконы забирали».
— Эти не заберут.
«Драконы лгали».
Я посмотрела на Левана.
Он стоял неподвижно, вода тёмная до пояса, лицо белое.
— Да, — сказала я озеру. — Лгали. Молчали. Опаздывали. Но я не прошу простить их. Я прошу пропустить нас к ребёнку.
Тишина.
Потом цепи медленно ушли под воду.
Тариэл посмотрел на меня.
— Ты только что уговорила озеро не утопить нас?
— Не привыкай.
— Слишком поздно.
Он сказал это тихо.
Почти себе.
Леван услышал.
Я тоже.
Но никто не произнёс ни слова.
Башня оказалась входом.
Внутри пахло сыростью, камнем и старыми травами. Вода доходила до нижних ступеней, но выше было сухо — ненормально сухо для места, которое десятилетиями стояло в озере. На стенах виднелись детские рисунки: крылья, ладони, круги воды, маленькие фигурки у больших дверей.
Монастырь не утонул полностью.
Он спрятался.
Винтовая лестница вела вниз, под озеро.
Я шла первой, потому что метка светилась, указывая путь. Тариэл недовольно сопел за спиной, но спорить больше не пытался. Леван молчал так тяжело, что его молчание можно было нести в руках.
Внизу открывался длинный коридор.
По обеим сторонам — комнаты.
В первой стояли пустые кровати.
Маленькие.
Слишком маленькие.
Во второй — ржавые чаши, сломанные куклы, деревянные фигурки драконов с отломанными крыльями.
В третьей — стена с именами.
Не вырезанными.
Выцарапанными.
Детскими руками.
Тариэл подошёл ближе.
Провёл пальцами по одному имени.
Нана.
Нет.
Не имя его невесты.
Другое. Детское. Но всё равно он побледнел.
— Их было больше, чем она думала, — сказал он.
— Кто?
— Нана. Она искала двадцать три имени.
Леван смотрел на стену.
— Здесь больше сотни.
Я не могла говорить.
Каждое имя будто цеплялось за метку на моём запястье. Дети, которых назвали опасными. Дети, которых спрятали. Дети, которых потом, возможно, больше никто не искал.
В конце коридора была дверь.
Белая.
Не сгнившая.
На ней — знак ладони, крыла и воды.
Мой знак.
Метка Матери гнезда.
— Там, — прошептала я.
Дверь открылась сама.
Комната за ней была детской.
Самой страшной детской комнатой, какую я видела.
Чистая. Сухая. Аккуратная.
Маленькая кроватка у стены. Столик. Полка с деревянной лошадкой. На потолке — выцветшая роспись: дракон закрывает крылом младенца. В углу стояла колыбель.
И в этой чистоте было больше ужаса, чем в любой крови.
Потому что кто-то ухаживал за комнатой.
Ждал.
Или делал вид, что ждёт.
Леван прошёл к колыбели первым.
Не как князь.
Как человек, который боится увидеть то, что искал.
В колыбели лежало одеяло.
Маленькое. Белое когда-то, теперь пожелтевшее от времени. По краю шла синяя вышивка. Я подошла ближе, и ноги едва не подкосились.
На ткани было имя.
Не полностью сначала — петли нитей скрывала складка.
Леван протянул руку, но остановился.
Не смог.
Я взяла одеяло сама.
Ткань была холодной.
Как вода.
Я развернула край.
И прочитала вышивку вслух, потому что если бы промолчала, сердце разорвалось бы от тишины:
— Лука Орбелиани-Арагвели.
Леван закрыл глаза.
Тариэл тихо выругался.
А я стояла с детским одеялом в руках и понимала, что вся наша правда только что стала ещё страшнее.
Лука.
Наш Лука.
Мальчик, который боялся собственных пальцев.
Мальчик, который сказал «вода».
Мальчик, которого Тамара слышала под водой.
Он был не просто ребёнком боковой ветви.
Не просто спрятанным драконёнком.
На одеяле стояли два имени.
Орбелиани.
Арагвели.
Кровь Тамары.
Кровь Левана.
Я прижала одеяло к груди, и метка вспыхнула так ярко, что стены комнаты ответили серебряным светом.
Из угла донёсся шёпот.
Не детский.
Старый.
Водяной.
— Наконец-то, — сказал кто-то из темноты. — Мать украденного наследника пришла.

----------

Глава 21 Украденная кровь

Глава 21 Украденная кровь
— Наконец-то, — сказал кто-то из темноты. — Мать украденного наследника пришла.
Голос был не старческий и не молодой.
Он шёл отовсюду сразу: из стен, из воды за камнем, из маленькой колыбели, где лежало одеяло с вышитым именем Луки. В нём было столько сырости, тишины и ожидания, что мне показалось — говорит сам утонувший монастырь.
Я прижала одеяло к груди.
Лука Орбелиани-Арагвели.
Два имени.
Два рода.
Две крови, которые кто-то соединил, разорвал и спрятал под водой, будто ребёнок был не живым существом, а уликой.
Леван стоял рядом и смотрел на вышивку так, будто эти синие нити обвились вокруг его горла.
— Это невозможно, — сказал он.
Слова прозвучали глухо.
Не как отрицание.
Как мольба.
Тариэл медленно повернулся к тёмному углу комнаты, откуда тянуло холодом.
— Покажись.
— Всё ещё приказываешь мёртвым, Месхи? — ответил голос.
Тариэл вздрогнул.
Я увидела это.
Короткое, почти незаметное движение. Но для него — слишком явное.
— Ты знаешь его? — спросила я.
Он не ответил.
Из угла выступил свет.
Сначала тонкий, как лунная полоска на воде. Потом шире. Он собрался в человеческую фигуру — прозрачную, смазанную, словно её лепили из отражения. Женщина в монашеском одеянии. Лицо не старое, но уставшее так, как устают не годы, а чужие тайны. На груди — знак ладони и крыла, почти такой же, как моя метка, только выцветший.
— Хранительница? — прошептал Леван.
— Последняя, — ответила женщина. — И первая могила этого дома.
Монастырь вздохнул вокруг нас.
За стенами тихо колыхнулась вода.
Я заставила себя поднять подбородок.
— Кто вы?
— Меня звали Саломе. Когда-то я принимала здесь детей, которых роды не хотели признавать, а Совет — показывать миру. Смешанная кровь. Незаконные ветви. Слабые источники. Слишком сильные источники. Те, кто не вписывался в чистые родословные драконов.
Она посмотрела на одеяло.
— А потом дети стали не теми, кого прятали. Они стали теми, из кого делали ключи.
Леван резко вдохнул.
— Что значит «ключи»?
Саломе повернула к нему лицо.
— Ты действительно не знаешь, князь Арагвели? Или всё ещё надеешься, что незнание снимет с тебя кровь?
Он побледнел.
Я хотела сказать, что сейчас не время. Но не сказала.
Потому что иногда правда должна звучать жестоко. Иначе люди вроде Левана снова назовут её недоразумением.
— Я не знал о ребёнке, — сказал он.
— Не знать удобно тем, за кого знают другие.
Тариэл тихо произнёс:
— Хватит.
Саломе посмотрела на него.
— Ты стал старше, мальчик с огнём в руках.
У Тариэла напряглась челюсть.
— Нана была здесь?
Моё сердце дрогнуло.
Имя снова вошло в комнату — но теперь не как призрак между мной и ним, а как ключ к чужой правде.
Саломе закрыла глаза.
— Была.
Тариэл сделал шаг.
И поморщился от раны, но не остановился.
— Когда?
— Незадолго до смерти.
Он застыл.
Вода за стенами стала шуметь громче, будто монастырь тоже помнил этот день.
— Она нашла список, — сказала Саломе. — Двадцать три имени детей-сосудов. Думала, что это всё. Не знала, что список был только верхним слоем.
— Что она искала? — спросил Тариэл.
Голос его был хриплым.
— Правду о трещинах источников. Она слышала, что родовая магия не исчезает сама. Её вытягивали. Переливали. Сшивали с кровью детей, у которых ещё не было собственной защиты.
Я сжала одеяло сильнее.
— С Лукой сделали то же самое?
Саломе долго смотрела на меня.
— С Лукой сделали больше.
Леван шагнул вперёд.
— Говори.
Впервые я не услышала в его голосе приказа.
Только страх.
Саломе подняла руку, и стена у колыбели дрогнула. Камень стал прозрачным, как мутное стекло. За ним показалась другая комната.
Не детская.
Лаборатория.
У меня похолодели пальцы.
Там стояли столы из белого камня, чаши с высохшей кровью, цепочки с детскими браслетами, стеклянные сосуды, внутри которых ещё мерцали тусклые искры магии. На стенах висели карты родов: Орбелиани, Арагвели, Мтиулури, Месхи, Гвелеси и десятки других. Линии между именами были проведены красным, синим и чёрным.
Не родословные.
Схемы.
Как будто кто-то раскладывал живых людей на удобные части.
— Нет, — прошептал Леван.
Саломе не пожалела его.
— Кровь Тамары Орбелиани была нужна, потому что её род слышал дома и источники. Кровь Левана Арагвели — потому что его род мог удерживать огонь древней земли. Их ребёнок должен был стать мостом.
Я не могла дышать.
— Но Тамара была беременна. Ребёнка забрали. Это Лука?
Саломе посмотрела на одеяло.
— И да. И нет.
От этих слов стало страшнее.
Тариэл тихо выругался.
— Разделение души.
Саломе кивнула.
Леван повернулся к нему.
— Что это?
Тариэл не сразу ответил. Он смотрел на стеклянные сосуды за прозрачной стеной так, будто снова видел площадь, Нану, приговор, всё то, из чего выросла его ненависть.
— Запрещённая техника, — сказал он наконец. — Душу ребёнка повреждают до того, как она успела закрепиться в теле. Часть оставляют в живом сосуде. Часть используют как якорь для источника или другого тела. Так можно сделать ребёнка послушным каналу силы. Он будет жить, но не целиком.
Леван отступил на шаг.
— Нет.
— Да, — сказал Тариэл жёстко. — Именно это твой Совет называл стабилизацией крови.
Леван посмотрел на меня.
Не на Тариэла.
На меня.
Будто я могла сказать другое. Смягчить. Оправдать. Найти в этом хоть какой-то человеческий смысл.
Но я сама стояла с детским одеялом в руках и чувствовала, как внутри поднимается такая ненависть, что даже вода за стенами будто стала теплее.
— Лука не мог обращаться в человека, — сказала я. — Потому что его душа была повреждена?
— Потому что его человеческую часть держали под печатью, — ответила Саломе. — А драконью заставили выживать отдельно. Он стал удобным: живой, но не способный рассказать. Сильный, но сломанный. Наследник, которого можно объявить дефектным и спрятать до нужного часа.
Я вспомнила маленького тёмного драконёнка под столом в Шавцихе.
Дрожащие крылышки.
Коготки на моей юбке.
Первое слово: Леван.
Потом: вода.
Не детский каприз. Не страх.
Память разорванной души.
Леван подошёл к прозрачной стене и приложил к ней ладонь.
За стеклом вспыхнули символы.
Арагвели.
Орбелиани.
И ниже — имя.
Лука.
Не просто вышивка.
Запись.
Леван прочитал молча, но я видела, как каждое слово ломает его.
'Материал крови: Тамара Орбелиани. Леван Арагвели.
Стабилизация: неполная.
Драконья форма закреплена.
Человеческая форма подавлена.
Душевный фрагмент разделён.
Назначение: сосуд первичного источника'.
— Материал, — прошептала я.
Голос сорвался.
— Они называли ребёнка материалом.
Саломе закрыла глаза.
— Так легче резать.
Тариэл подошёл к одному из столов в лаборатории. Стена пропустила его, как вода пропускает камень, и мы оказались внутри.
Воздух там был сухой.
Мёртвый.
На столе лежали свитки, покрытые плесенью по краям. Тариэл взял один, развернул. Потом второй. Третий.
— Здесь подписи, — сказал он.
Леван резко поднял голову.
— Чьи?
Тариэл посмотрел на свиток.
— Сурен.
Я сжала зубы.
Архимаг.
Конечно.
— Мтиулури, — продолжил Тариэл.
Леван закрыл глаза.
Кетеван.
Или её род.
— И ещё одна печать, — сказал Тариэл.
Он показал свиток.
Чёрный знак без герба. В центре — камень, похожий на глаз с красной искрой.
Я узнала его по рассказам.
Мужчина в тени.
— Кто это? — спросила я.
Леван смотрел на печать.
Слишком долго.
— Я не знаю.
Тариэл усмехнулся.
— Ты часто не знаешь важного, князь.
Леван резко повернулся к нему.
— Думаешь, мне сейчас нужна твоя ненависть?
— А мне когда-то нужна была твоя система, которая казнила Нану?
— Я не казнил её!
— Нет. Ты просто жил в мире, где таких женщин казнят, а потом удивлялся, почему он рушится.
— Хватит! — сказала я.
Оба замолчали.
Я стояла между ними с одеялом в руках и чувствовала, как снова повторяется одно и то же: мужская вина, мужская ярость, мужское прошлое. А в центре — ребёнок, которого называли материалом.
— Мы не здесь для того, чтобы решить, кто из вас больше виноват перед мёртвыми, — сказала я. — Мы здесь из-за Луки. Живого. Испуганного. Разделённого. И если вы двое собираетесь рычать, делайте это потом, когда я не держу в руках доказательство того, что его пытали младенцем.
Тариэл отвёл взгляд первым.
Леван — вторым.
Хорошо.
Саломе подошла к дальней стене. Там был шкаф, покрытый чёрной плесенью. Он открылся без прикосновения. Внутри лежали тонкие металлические пластины, исписанные мелкими знаками.
— Нана Гвелеси забрала часть списков, — сказала она. — Остальное я спрятала. Не могла вынести. Не могла утопить. Слишком много имён ждало того, кто назовёт их детьми.
Тариэл медленно взял одну пластину.
Его пальцы дрожали.
— Здесь её почерк.
Слова прозвучали почти беззвучно.
Я подошла ближе.
На краю пластины действительно были приписки другим почерком — более живым, быстрым, решительным.
'Не все умерли. Часть переведена в столицу.
Ищите сосуды при родах высоких домов.
Беременность Мтиулури — не наследник. Повторение ритуала'.
Я подняла глаза.
— Кетеван.
Леван побелел.
— Её ребёнок…
— Должен стать следующим сосудом, — сказал Тариэл.
— Или уже стал, — тихо добавила Саломе.
Вода за стенами ударила сильнее.
Монастырь содрогнулся.
С потолка посыпалась пыль.
— Нам нужно забрать документы, — сказал Леван.
— Не все можно вынести, — ответила Саломе. — Часть связана с домом.
— Тогда копии.
Тариэл уже собирал пластины, свитки, записи. Бледный, раненый, упрямый. На его лице было столько боли, что мне хотелось сказать что-то о Нане, но я не нашла слов.
Он сам произнёс:
— Она умерла за это.
Саломе кивнула.
— Она умерла, потому что почти дошла до главного.
— До чего?
Саломе посмотрела на Левана.
— До того, что заговор родился не в Совете. Совет только дал ему печати.
Леван замер.
— Где?
Дух молчал.
— Где? — повторил он жёстче.
— В крови тех, кто больше всего боялся потерять власть.
Тариэл посмотрел на него.
— В старшей ветви Арагвели?
Леван ничего не сказал.
Но его лицо ответило раньше слов.
Дядя.
Человек в тени.
Советник, у которого он много лет учился не слышать Тамару.
Мужчина с перстнем?
Я вспомнила воспоминание: Леван за столом, Тамара просит поговорить, рядом советник в тени. Потом Кетеван. Потом «завтра».
— Нам нужно уходить, — сказала я.
Саломе вдруг подняла голову.
— Поздно.
Вода за стенами пошла волнами.
Не тихими.
Сильными.
Словно озеро решило наконец вспомнить, что монастырь принадлежит ему.
— Что происходит? — спросил Леван.
— Дом проснулся полностью, — ответила Саломе. — Он чувствует кровь матери.
Я не поняла сразу.
Потом пол под ногами дрогнул.
Из центра лаборатории поднялся круглый камень, покрытый теми же знаками, что и моя метка. Ладонь. Крыло. Вода. Звезда.
Камень раскололся.
Изнутри поднялась фигура.
Не человек.
Не дух.
Огромное существо из чёрного камня, воды и детских браслетов, вплавленных в грудь. У него не было лица, только гладкая поверхность, в которой отражались наши испуганные глаза. На плечах — следы крыльев, но крылья были сломаны. В руках — длинные каменные пальцы, слишком похожие на корни Шавцихе.
Тариэл мгновенно встал передо мной.
Леван — с другой стороны.
Я устала от этого жеста, но сейчас не спорила.
Существо шагнуло к нам.
Монастырь задрожал.
Саломе опустилась на колени.
— Защитник детей, — прошептала она.
Леван поднял меч.
— Он нападёт?
— Он проверит, — сказала Саломе. — Дом под водой не отдаёт украденное тем, кто пришёл красть снова.
Каменный защитник повернул голову к Левану.
Вода вспыхнула вокруг его ног.
Леван побледнел, но не отступил.
— Я пришёл за правдой.
Существо молчало.
Потом повернулось к Тариэлу.
Тот сжал кулаки.
— Я пришёл за тем, что не успела Нана.
Существо снова молчало.
И наконец повернулось ко мне.
Я стояла с одеялом Луки в руках.
С меткой Матери гнезда на запястье.
С чужим телом, чужой болью, собственной правдой и страхом, который уже давно стал частью меня, но больше не управлял мной полностью.
— Я пришла за ребёнком, — сказала я.
Голос дрогнул.
Я не стала прятать.
— Не за наследником. Не за сосудом. Не за доказательством против Совета. За ребёнком. За Лукой.
Каменный защитник наклонился.
Так низко, что я увидела своё отражение в его гладком лице.
Не Арину.
Не Тамару.
Обеих сразу.
Одеяло в моих руках вспыхнуло серебряным светом.
Метка на запястье раскрылась болью — и рядом с ней появилась новая линия. Тонкая, ещё не оформленная, но живая.
Защитник медленно опустился на одно колено.
Тариэл резко вдохнул.
Леван прошептал что-то неразборчивое.
А существо из камня и воды произнесло голосами всех детей, чьи имена были выцарапаны в монастыре:
— Признана.
Я не могла пошевелиться.
— Кто? — спросила я.
Защитник поднял каменную руку и коснулся края одеяла.
— Мать украденного наследника.
Вода ударила в стены.
Монастырь застонал.
И где-то далеко, в Шавцихе, как мне показалось, Лука закричал.

----------

Глава 22 Мать гнезда

Глава 22 Мать гнезда
Лука закричал далеко.
В Шавцихе.
Под землёй, под водой, под толщей Чёрного озера я всё равно услышала его так ясно, будто мальчик стоял рядом и тянул ко мне маленькие руки.
Крик был не просто болью.
Зовом.
Метка на моём запястье вспыхнула так резко, что я вскрикнула и едва не выпустила одеяло. Ткань с вышитым именем Луки загорелась серебром, вода за стенами монастыря ударила в камень, а защитник детей — огромное существо из чёрного камня, воды и вплавленных детских браслетов — всё ещё стоял передо мной на одном колене.
— Признана, — повторил он голосами сотен детей. — Мать украденного наследника.
— Нет, — выдохнул Леван.
Это слово вырвалось у него не как спор.
Как боль.
Он смотрел на меня, на одеяло, на новую тонкую линию, проступающую рядом с меткой Матери гнезда, и в его глазах было то, чего я ещё никогда не видела у князя Арагвели.
Беспомощность.
Не властную ярость. Не позднее раскаяние. Не попытку приказать миру стать прежним.
А ужас мужчины, который понял: его ребёнок зовёт другую женщину матерью не потому, что она украла это право, а потому, что он сам однажды не пришёл.
Я хотела пожалеть его.
И не смогла.
Слишком много было между этим криком Луки и его «завтра».
Тариэл стоял ближе ко мне, чем позволяла простая осторожность. Раненый бок явно снова кровил, но он даже не смотрел вниз. Его глаза были прикованы к защитнику.
— Что значит «Мать украденного наследника»? — спросил он.
Защитник медленно поднялся.
Когда он двигался, по стенам проходил гул, будто весь монастырь ворочался во сне. Браслеты в его груди звенели — тонко, детскими голосами.
— Кровь родила. Боль признала. Дом сохранил. Мать гнезда нашла.
— Загадками потом, — сказал Тариэл. — Мальчик кричит сейчас.
Саломе, дух-хранительница, стояла у стены лаборатории, прозрачная и печальная. Она посмотрела на меня.
— Лука почувствовал признание.
— Ему больно?
— Ему страшно. Разделённая душа всегда боится соединения. Даже если тянется к нему.
Я прижала одеяло к груди.
Где-то внутри меня появилась новая нить.
Не такая, как связь с Шавцихе. Не стена, не источник, не дом.
Тонкая.
Тёплая.
Детская.
Она тянулась сквозь воду, горы и дождь — к мальчику, который сейчас, наверное, лежал на руках у Марты, плакал и не понимал, почему его сердце вдруг услышало подземный монастырь.
Я закрыла глаза.
— Лука.
Имя ушло по нити.
Я почувствовала его ответ — не словом. Маленьким толчком страха.
«Здесь».
Я едва не упала.
Тариэл подхватил меня под локоть.
— Тамара.
— Я слышу его.
Леван резко шагнул ближе.
— Что с ним?
Я открыла глаза.
— Он жив. Напуган. Но жив.
Леван выдохнул так, будто до этого держал в груди весь воздух мира.
И это снова было больно.
Потому что он правда боялся за Луку.
Но страх, пришедший после истины, не отменял тех лет, когда мальчик плакал без имени.
— Мы должны вернуться, — сказал Леван. — Немедленно.
— Да, — ответила я.
Тариэл резко повернул голову.
— Сначала документы.
— Лука кричит.
— И если мы уйдём без доказательств, он будет кричать снова. Только уже в руках Совета.
Я замерла.
Он был прав.
Ненавистно, жестоко, но прав.
Тариэл увидел моё лицо и смягчил голос. Совсем немного. Почти незаметно.
— Я знаю, что ты хочешь броситься к нему. Я тоже хочу вывести тебя отсюда. Но эта лаборатория — первая могила, которая заговорила. Нельзя оставить её пустой.
Леван сжал кулаки.
— Я сам предъявлю это Совету.
Тариэл рассмеялся.
Коротко. Зло.
— Ты всё ещё думаешь, что Совет — судья?
— У нас есть печати, списки, подписи Сурена, связь Мтиулури…
— У тебя есть доказательства против преступников, часть которых сидит в зале Совета и сама решает, что считать доказательством.
Леван резко повернулся к нему.
— И что ты предлагаешь? Прятаться?
— Нет. Готовиться.
— Пока Кетеван родит сосуд?
Вода за стенами ударила сильнее.
Саломе подняла голову.
— Она уже близко.
Мы все замолчали.
— Что? — спросила я.
Дух-хранительница смотрела куда-то сквозь нас. Её лицо стало ещё прозрачнее, будто силы монастыря уходили вместе с пробуждением защитника.
— Беременность Мтиулури не должна была идти естественно. Её ребёнок — не ребёнок в обычном смысле. Это оболочка, выращенная вокруг украденной силы. Когда метка Матери гнезда пробудилась, все сосуды почувствовали зов.
— Все? — тихо спросил Леван.
Саломе повернулась к нему.
— Те, кто жив. Те, кто наполовину жив. И те, кого готовят к рождению.
Мне стало холодно.
— Значит, Кетеван тоже почувствует?
— Не только почувствует. Её тело начнёт отдавать то, что держало.
Тариэл выругался.
— Преждевременные роды.
Леван побледнел.
Я посмотрела на него.
Вот она, новая жестокость.
Кетеван была врагом. Она пришла к Тамаре ночью. Участвовала в ритуале. Приказала убить Луку. Украла чужую жизнь, чужого мужа, чужой дом.
Но сейчас где-то в столице в её теле шевелилось нечто, что, возможно, тоже было сделано из украденной крови.
И я не знала, где заканчивается вина женщины и начинается клетка, в которой её вырастили.
Это бесило.
Хотелось простого мира: злодейка — значит, пусть горит. Но простые миры существуют только в сказках, которые рассказывают детям, чтобы они не спрашивали, почему взрослые так часто становятся чудовищами из страха.
— Нам нужны все списки, — сказала я.
Тариэл кивнул.
— Заберём пластины и свитки. Саломе, что можно вынести?
Дух подняла руку.
Шкафы вдоль стены раскрылись один за другим. Металлические пластины выдвигались, складывались в аккуратные стопки. Документы, свитки, детские браслеты с выгравированными именами, печати, маленькие деревянные таблички.
Слишком много.
Слишком много детей.
Метка на моей руке болела от каждого имени.
Я подошла к одной полке.
На ней лежали браслеты.
Крошечные.
Для младенцев.
Я взяла один.
«Саломе. Две недели. Род неизвестен».
Другой.
«Мате. Смешанная кровь. Не закреплён».
Третий.
«Нана. Видящая трещины».
Я застыла.
Тариэл резко обернулся, будто почувствовал.
— Что?
Я протянула ему браслет.
Он взял его медленно.
Очень медленно.
Лицо его не изменилось сразу. Только пальцы побелели.
— Это не она, — сказал он.
Саломе тихо произнесла:
— Она.
— Нет.
В голосе Тариэла впервые не было силы.
Только отрицание.
— Она не была здесь ребёнком. Она бы сказала.
— Ей стёрли раннюю память, — ответила Саломе. — Как многим. Нана Гвелеси была одним из первых успешных детей, чья душа не сломалась после вмешательства.
Тариэл смотрел на браслет.
На имя.
На возраст.
На слово «видящая».
Я видела, как новая правда ломает уже старую рану. Он всю жизнь думал, что потерял любимую из-за её дара. А теперь выяснялось: её дар был не случайностью. Её с самого начала сделали частью этой системы.
— Она расследовала собственное происхождение, — прошептал он.
Саломе кивнула.
— И почти узнала.
Тариэл закрыл глаза.
Я подошла ближе.
Не коснулась.
После нашей ссоры, после его ревности, после Наны между нами всё ещё было хрупко. Но сейчас я поняла: иногда не нужно спрашивать разрешения на сочувствие. Нужно просто стоять рядом и не отводить взгляд.
— Тариэл…
— Не надо.
Но голос не был злым.
Он прижал браслет к ладони так, будто тот мог исчезнуть.
— Я думал, не успел её спасти в конце. А я не знал, что она нуждалась в спасении с самого начала.
Эти слова были такими тихими, что, возможно, услышала только я.
И вода.
— Ты не мог знать.
Он открыл глаза.
— Это не утешает.
— Знаю.
На этот раз он посмотрел на меня иначе.
Не как на княгиню. Не как на чужую душу в чужом теле. Не как на женщину, которая может вернуться к бывшему.
Как на человека, который тоже знает, что утешения иногда ничего не исправляют.
Леван стоял у стола с печатями. Он держал один свиток и смотрел на подпись.
— Это мой дядя.
Тариэл медленно повернулся.
— Чёрная печать?
— Да.
Леван показал нам нижнюю часть документа.
Чёрный знак с красной искрой.
Рядом — сухая, аккуратная подпись.
«Гиорги Арагвели».
Леван произнёс имя так, будто оно было костью, застрявшей в горле.
— Он воспитывал меня после смерти родителей.
— Учил тебя долгу? — спросил Тариэл.
Леван не ответил.
Но лицо его стало каменным.
— Учил меня, что род выше личной боли.
Я горько усмехнулась.
— Удобная фраза для тех, кто собирается причинять личную боль другим.
Леван посмотрел на меня.
— Да.
Одно слово.
Без защиты.
Без спора.
И от этого стало ясно: он уже не тот мужчина, который стоял в зале Совета рядом с беременной Кетеван.
Но и прежняя Тамара не вернётся, чтобы увидеть это.
Цена позднего прозрения всегда страшнее, чем кажется.
Саломе подошла ко мне.
— Мать гнезда.
Я вздрогнула от этого обращения.
— Не называйте меня так.
— Привыкай, — тихо сказал Тариэл.
Я бросила на него взгляд.
Он почти улыбнулся.
Почти.
И в этом почти было больше тепла, чем в красивых обещаниях.
Саломе продолжила:
— Статус Матери гнезда старше Совета. Старше княжеских браков. Старше законов о чистоте крови. Такая женщина может объединять детей разных родов, возвращать им силу, которую у них забрали, и свидетельствовать перед источниками.
— Перед источниками? — переспросила я.
— Не перед Советом. Перед землёй. Перед домами. Перед родовой памятью. Если ты предъявишь правду только людям, они будут спорить. Если предъявишь её источникам, роды почувствуют ложь в собственной крови.
Леван резко поднял голову.
— Это может разрушить Совет.
— Да, — сказала Саломе.
Тариэл посмотрел на меня.
— Теперь понимаешь, почему они будут убивать тебя не за документы?
Я коснулась новой метки.
Она уже оформилась: рядом с крылом появилась тонкая детская ладонь, но теперь вокруг неё было не одно кольцо, а несколько — как гнездо из линий. Каждая линия отзывалась новым именем.
Темур.
Мариам.
Лука.
И десятки других.
Те, кто были живы.
Те, кто умерли.
Те, кого ещё можно было найти.
Я вдруг поняла страшное: если я соглашусь быть Матерью гнезда, моя жизнь больше никогда не будет моей одной.
В прошлой жизни я боялась, что меня никто не выберет.
Теперь меня выбирали мёртвые дети.
Живые дети.
Дома.
Источники.
И это было не счастье.
Это была ответственность, от которой хотелось упасть на колени и сказать: найдите кого-то сильнее.
Но сильнее рядом не было.
Только я.
Тамара.
Арина.
Обе.
— Я не понесу это Совету как просьбу, — сказала я.
Голос сначала дрогнул, но потом окреп.
Леван посмотрел на меня.
— Что ты хочешь сделать?
— Вернуться в столицу.
— Это я и предлагал.
— Нет, Леван. Вы хотели предъявить доказательства, чтобы Совет решил, что с ними делать. Я еду не просить справедливости.
Тариэл чуть склонил голову.
— А что?
Я посмотрела на документы, на браслеты, на одеяло Луки.
— Предъявить правду так, чтобы они не смогли закрыть глаза.
Леван медленно произнёс:
— Для этого нужно попасть в зал признания наследника.
— Кетеван родит там?
— Если роды начались, её приведут туда. Совет заставит меня признать ребёнка немедленно.
— Тогда мы войдём до признания.
Тариэл усмехнулся.
— С детьми? Духами? Документами? Очень тихий визит.
— Я не собираюсь быть тихой.
Он посмотрел на меня — и в его глазах впервые за долгое время не было страха за меня, замаскированного злостью.
Там было что-то опаснее.
Вера.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда я буду рядом, когда ты решишь сделать глупость исторического масштаба.
Леван поднял взгляд.
— И я.
Тариэл резко посмотрел на него.
— Ты будешь перед ней, если Совет ударит.
Леван ответил спокойно:
— Буду.
— Не ради искупления.
— Ради правды.
Тариэл хотел сказать что-то язвительное, но промолчал.
Я смотрела на них обоих и вдруг поняла: впервые они не спорили о том, кто имеет право на меня.
Они говорили о том, кто примет удар.
Это было уже не победой.
Но началом.
Саломе подняла руки.
Вся лаборатория вспыхнула водяным светом. Документы сложились в водонепроницаемый кожаный тубус, пластины — в чёрный футляр, браслеты — в маленький ларец с символом ладони.
— Заберите имена, — сказала она.
— А вы? — спросила я.
Она улыбнулась.
— Я давно жду, когда смогу остаться мёртвой.
У меня сжалось горло.
— Спасибо.
— Не мне. Тем, кто не перестал звать.
Вода начала подниматься.
Сначала по полу. Потом выше.
Монастырь отпускал нас.
Или выталкивал.
Мы пошли назад быстро. Леван нёс документы. Тариэл — ларец с браслетами Наны и других детей. Я — одеяло Луки и новую метку, которая горела всё сильнее.
На выходе из башни озеро взревело.
Вода поднялась стеной, но не обрушилась. Она расступалась перед нами, открывая подводный мост. С обеих сторон в глубине мелькали тени — маленькие, большие, с крыльями и без. Я не знала, были ли это души детей или память воды.
Они смотрели.
Ждали.
Когда мы вышли на берег, небо над Чёрным озером вдруг раскололось серебряной линией.
Далеко.
Со стороны столицы.
Леван побледнел.
— Источник Арагвели.
— Что это значит? — спросила я.
Он посмотрел на горизонт.
В этот момент к нам из леса вылетел всадник. Лошадь была в пене, сам он едва держался в седле. На плаще — герб Арагвели.
— Князь! — крикнул он, спрыгивая на землю.
Леван шагнул к нему.
— Говори.
Посыльный упал на одно колено.
— Столица требует вас немедленно. Леди Кетеван…
Он запнулся.
Я уже знала.
По тому, как новая метка на руке отозвалась резкой болью.
По тому, как где-то далеко снова закричал Лука.
По тому, как Чёрное озеро за нашей спиной пошло кругами.
— Что Кетеван? — спросил Леван.
Посыльный поднял бледное лицо.
— У неё начались роды, милорд. Но лекари говорят… ребёнок не плачет. А над дворцом треснуло небо.

----------

Глава 23 Наследник Кетеван

Глава 23 Наследник Кетеван
Столица встретила нас треснувшим небом.
Сначала я решила, что это молния.
Тонкая серебряная линия прорезала облака над дворцом Арагвели, дрожала, расходилась мелкими ветвями, как разбитое стекло. Но грома не было. Был только низкий гул — такой, от которого лошади пятились, люди на улицах падали на колени, а драконьи статуи на крышах поворачивали каменные головы к небу.
Источник Арагвели гудел.
Не пел, как Шавцихе, не шептал, как Утонувший монастырь.
Он стонал.
Я почувствовала этот стон в новой метке: тонкая линия гнезда обожгла кожу, и одеяло Луки под моим плащом вспыхнуло слабым серебром.
— Поздно, — сказал Тариэл.
Он ехал рядом, бледный после дороги, с лицом упрямого смертника. Я три раза говорила ему остаться в Шавцихе. Он три раза отвечал, что если я собираюсь войти в Совет с доказательствами, детьми и духами подводного монастыря, то рядом нужен хотя бы один человек, достаточно грубый, чтобы не дать мне умереть из вежливости.
— Она уже рожает? — спросила я.
Леван не ответил.
Он смотрел на дворец.
За последние сутки его лицо стало другим. Жёстче. Старше. Тише. Будто всё прежнее — гордость, уверенность, власть — выгорело, и под ними осталась только голая кость долга. Не того, которому его учили. Другого. Позднего. Болезненного.
— В зале признания, — сказал он наконец. — Если Совет торопится, её перенесли туда.
— Женщину в родах? — я резко повернулась.
— Наследника признают у источника.
— Она рожает!
— Для Совета ребёнок важнее женщины, которая его рожает, — сказал Тариэл. — Ты уже должна была привыкнуть.
Я не хотела привыкать.
Ни к этому.
Ни к тому, как легко мужчины с печатями превращали женское тело в коридор для чужой власти.
За нами ехала повозка.
В ней — Марта, дети и ларец с браслетами из Утонувшего монастыря. Мы долго спорили, брать ли их. Я хотела оставить Темура, Мариам и Луку в Шавцихе. Но Лука закричал, едва одеяло вынесли за ворота. Мариам сказала: «Его душа пойдёт туда, даже если тело останется». Темур просто встал у двери с ножом и сказал: «Если вы едете за правдой о нас, мы тоже едем».
Как спорить с ребёнком, который уже слишком много раз был предметом чужих решений?
Теперь они ехали с нами.
Под защитой Шавцихе.
Дом не мог прийти в столицу камнями, но пришёл иначе: тени за повозкой иногда становились слишком густыми, в колёсах шептала вода, а над детьми мерцали прозрачные силуэты — духи крепости, Утонувшего монастыря, забытых коридоров и детских комнат.
Столица видела.
И отступала.
Люди на улицах прижимались к стенам. Кто-то крестился. Кто-то шептал имя Тамары так, будто я была мёртвой, вернувшейся за долгом.
Наверное, так и было.
У ворот дворца стража попыталась преградить путь.
Леван спешился первым.
— Открыть.
Командир стражи побледнел.
— Милорд, Совет приказал никого не впускать. В зале родовое признание…
— Я глава рода Арагвели.
— Но архимаг Сурен сказал…
Леван шагнул ближе.
Не повысил голос.
— Я сказал: открыть.
В этот миг за его плечами Тариэл лениво положил руку на рукоять меча.
— Я бы открыл. У князя сегодня плохое настроение, а у меня — ещё хуже.
Ворота открылись.
Дворец Арагвели пах страхом.
Не благовониями, не вином, не воском, как в день развода. Страхом. Он прятался в складках занавесей, в глазах слуг, в торопливых шагах лекарей. По стенам бежали огненные жилы родового источника — обычно золотые, теперь серебряно-белые, больные, как вены под слишком тонкой кожей.
Где-то в глубине дворца кричала женщина.
Кетеван.
Я остановилась.
Нет.
Не жалость.
Не прощение.
Но этот крик был слишком человеческим.
Он разрезал всё: её ложь, яд, золотые глаза, приказ убить Луку. На мгновение осталась только женщина, которую тоже использовали как дверь для чего-то страшного.
— Тамара? — тихо сказал Леван.
Я моргнула.
— Идём.
Мы шли быстро.
Мариам держала Луку за руку. Лука был бледен до прозрачности, но не плакал. Он смотрел в сторону зала признания и шептал:
— Там… холодно.
Темур шёл рядом с ним, напряжённый, с ладонями, готовыми вспыхнуть.
— Если кто-то подойдёт…
— Ты сначала смотришь на меня, — сказала я.
Он скосил глаза.
— Я помню.
— Повтори.
— Не сжигать дворец без разрешения.
Тариэл фыркнул.
— Хорошее правило. Жаль, мне его в детстве никто не объяснил.
Леван странно посмотрел на него.
— Это многое объясняет.
— Не начинайте, — сказала я.
И вдруг поняла, что говорю это почти автоматически. Как будто два дракона, готовые перегрызть друг другу горло, стали частью дороги. Не лёгкой. Не мирной. Но уже знакомой.
Зал признания распахнулся перед нами сам.
И мы вошли в кошмар.
В центре огромного круглого зала стояла каменная чаша источника Арагвели. Над ней висело пламя — обычно, наверное, золотое. Теперь оно было белым, с серебряными прожилками, и трещало, словно в огонь бросали кости.
Вокруг — Совет.
Старшие роды. Маги. Женщины в драгоценностях. Мужчины с печатями. Сурен стоял у чаши, бледный, но торжественный. Рядом с ним — мужчина в сером плаще.
Я увидела перстень.
Чёрный камень с красной искрой.
Гиорги Арагвели.
Дядя Левана.
Он повернул голову и посмотрел на нас.
Не удивился.
Значит, ждал.
На низком ложе у источника лежала Кетеван.
Она была прекрасна даже сейчас — и страшна. Волосы прилипли к вискам, губы побелели, золотые глаза стали почти прозрачными. Ладонь лежала на животе, другая сжимала край простыни. Возле неё суетились лекарки, но по их лицам было ясно: они ничего не контролируют.
Кетеван увидела Левана.
— Ты пришёл, — прошептала она.
Потом увидела меня.
И её лицо исказилось.
Не страхом.
Ненавистью.
— Нет…
Сурен резко повернулся.
— Князь Арагвели, вы должны быть у источника.
Леван не двинулся.
— Что здесь происходит?
Гиорги Арагвели шагнул вперёд. Высокий, седой, с лицом благородного старика, которого легко было бы принять за мудрого защитника рода, если не видеть его печати под документами Утонувшего монастыря.
— Рождается твой наследник, племянник. Вопросы потом.
Леван смотрел на него так, будто перед ним стоял не дядя, а незнакомец в коже родного человека.
— Мой?
Гиорги замер на долю секунды.
Сурен вмешался:
— Сейчас не время для сомнений. Источник нестабилен. Если ребёнок не будет признан сразу после рождения, может случиться разрыв родовой линии.
— Или правда, — сказал Тариэл.
Шёпот прошёл по залу.
— Месхи, — прошипел кто-то из магов.
— Собственной персоной. Рад, что скучали.
Сурен увидел детей.
Его лицо изменилось сильнее, чем когда он увидел меня.
— Вы привели их сюда?
— Нет, — сказала я. — Они пришли.
Мариам подняла голову.
За её спиной проступили тени Шавцихе: детские силуэты, женщины с пустыми глазами, старые хранительницы, вода, стекающая по невидимым стенам. Совет отшатнулся.
Темур положил руку на плечо Луки.
Лука смотрел на Кетеван.
И дрожал.
Кетеван тоже смотрела на него.
— Уберите его, — выдохнула она. — Уберите этого мальчика…
— Почему? — спросил Леван.
Она зажмурилась.
— Он мешает.
— Чему?
Кетеван закричала.
Не ответом.
Болью.
Источник вспыхнул так ярко, что все закрыли лица. Я почувствовала, как новая метка на руке рванулась к её животу. Не к Кетеван. К тому, что было внутри.
Не ребёнок.
И всё же — что-то живое.
Или когда-то бывшее живым.
Лекарка вскрикнула:
— Головка!
Зал замер.
Сколько бы лжи ни стояло вокруг родов, само рождение всё равно заставляет людей затаить дыхание. Даже тех, кто пришёл не ради жизни, а ради власти.
Кетеван выгнулась.
Сурен начал читать заклинание признания.
— По крови рода, по огню источника, по праву наследования…
— Молчать, — сказал Леван.
Сурен не остановился.
— … новорождённый будет признан…
Леван выхватил меч.
Пламя источника ударило вверх.
— Я сказал: молчать.
Вот теперь зал услышал князя.
Сурен медленно опустил свиток.
Гиорги посмотрел на племянника с холодным разочарованием.
— Ты не понимаешь, что делаешь.
— Начинаю понимать.
— Поздно для раскаяния.
— Возможно.
Леван шагнул к источнику.
— Но не поздно для отказа.
Кетеван вскрикнула снова.
И ребёнок родился.
Зал не услышал плача.
Это было самое страшное.
После женского крика, после треска источника, после шёпота Совета — наступила тишина. Лекарка держала маленькое тело в окровавленных тканях и смотрела на него так, будто в руках у неё не младенец, а сосуд с ядом.
— Дайте, — прошептала Кетеван.
Голос у неё был сломанным.
Не играющим.
Настоящим.
Лекарка колебалась.
Сурен резко сказал:
— К источнику.
— Нет, — произнесла я.
Все повернулись.
Я сама не поняла, когда сделала шаг вперёд.
Тариэл тихо сказал за спиной:
— Тамара…
Но не остановил.
Леван тоже не остановил.
Я подошла к лекарке. Та отступила, испуганная, но я не взяла ребёнка. Только посмотрела.
Младенец был маленький.
Слишком тихий.
Кожа — почти прозрачная, с серебристым отблеском под веками. Губы не синели, грудь едва заметно поднималась. Он был жив. Но будто не до конца здесь. Как лампа, в которой есть огонь, но нет тепла.
Кетеван потянулась.
— Мой…
И в этом слове было столько отчаянного собственничества и боли, что я вдруг увидела её не победительницей у Совета, а девочкой, которую кто-то давно научил: если не станешь нужной, тебя сотрут.
Она стала нужной.
Через чужую смерть.
Через чужого ребёнка.
Через этот маленький сосуд.
— Не трогай его, — прошептала она мне. — Ты всё забрала. Левана, дом, Луку, даже боль. Не трогай моего сына.
— Я ничего у тебя не забирала, Кетеван.
Она засмеялась.
Сухо, с кровью на губах.
— Ты всегда так говорила. Даже раньше. Такая тихая. Такая мёртвая. А теперь смотришь моими кошмарами.
— Ты пришла в Шавцихе той ночью.
Её глаза вспыхнули.
Сурен резко шагнул:
— Княгиня Орбелиани, отойдите от роженицы.
— Ты держала Тамару за лицо, пока из неё вытягивали душу.
Кетеван отвернулась.
Гиорги сказал тихо:
— Довольно.
Голос.
Темур за моей спиной резко втянул воздух.
— Это он.
Я повернулась.
Мальчик смотрел на Гиорги так, будто снова стоял наверху той ночной галереи.
— Это его голос был с ней.
Зал зашевелился.
Сурен ударил посохом.
— Слова дефектного ребёнка не являются свидетельством.
— А слова Матери гнезда? — спросила я.
Метка вспыхнула.
Духи за моей спиной поднялись выше. Вода Шавцихе прошла по полу серебряной линией. Ларец с браслетами открылся сам, и маленькие металлические кольца зазвенели голосами забытых имён.
Совет отступил.
Впервые.
Я развернула одеяло Луки.
— Лука Орбелиани-Арагвели, — сказала я. — Ребёнок Тамары и Левана. Украденный. Повреждённый. Объявленный дефектным, потому что так было удобнее скрыть преступление.
Леван стоял рядом.
Не впереди меня.
Рядом.
— Это правда, — сказал он.
Зал ахнул.
Гиорги посмотрел на него.
— Ты предаёшь род.
Леван ответил:
— Нет. Я впервые перестаю предавать его детей.
Кетеван тихо застонала.
Младенец в руках лекарки вдруг шевельнулся.
Сурен сделал шаг к нему.
— Признание должно быть завершено.
— Нет, — сказал Леван.
— Если вы откажетесь, источник может рухнуть.
— Пусть лучше рухнет ложь.
Тариэл усмехнулся.
— Почти сказал что-то умное, Арагвели.
— Не сейчас, Месхи.
— Согласен.
Я посмотрела на младенца.
Метка тянулась к нему с болью. В нём было нечто знакомое. Холод Утонувшего монастыря. Серебро Луки. Сломанная песня источника. Но ещё — что-то другое. Чужое. Пустое.
— Он не плачет, — сказала я.
Кетеван всхлипнула.
— Он жив.
— Да.
Я не стала лгать.
— Но он не целый.
Она ударила ладонью по ложу.
— Замолчи!
— Ты знаешь, что с ним сделали.
— Замолчи!
— Кетеван.
Её золотые глаза наполнились слезами.
— Я должна была родить наследника.
— Кому?
Она посмотрела не на Левана.
На Гиорги.
И этого хватило.
Тишина стала смертельной.
Гиорги улыбнулся.
— Женщины в боли часто смотрят куда попало.
Тариэл тихо сказал:
— А дети в страхе часто говорят правду.
Гиорги поднял руку.
Маги Совета двинулись.
И в этот момент Мариам вышла вперёд.
Маленькая девочка в дорожном платье, с растрёпанными волосами и глазами, в которых стояли мёртвые Шавцихе.
— Не трогайте его, — сказала она.
— Кого? — спросил Сурен.
Мариам посмотрела на младенца.
— Там внутри темно. Но не пусто.
Лука вдруг заплакал.
Не громко.
Тихо, почти беззвучно — так, как плакал раньше в драконьем теле.
Младенец в руках лекарки открыл глаза.
Все увидели.
Даже те, кто не хотел.
Глаза были не золотые, как у Кетеван.
Не тёмные, как у Левана.
Не драконьи.
Пустые.
Серебряно-белые.
Такие же, как отражение воды в Утонувшем монастыре, когда в ней не осталось неба.
Кетеван зажала рот рукой.
Гиорги впервые перестал улыбаться.
А я услышала внутри младенца не плач.
Шёпот.
Один голос.
Очень слабый.
Детский.
Знакомый.
«Ма…»
Метка на руке вспыхнула болью.
Лука закричал уже громко.
И я поняла: в младенце Кетеван была часть того, что украли у моего мальчика.

----------

Глава 24 Суд над лишней женой

Глава 24 Суд над лишней женой
— В младенце Кетеван часть того, что украли у Луки.
Я сказала это негромко.
Но зал признания услышал.
Иногда правда не нуждается в крике. Она входит тихо — и всё равно заставляет людей отступить, потому что в ней больше силы, чем в сотне приказов.
Кетеван лежала на низком ложе у источника, бледная, с влажными волосами и лицом женщины, у которой только что отняли последнюю красивую ложь. На её груди дрожал новорождённый — маленький, прозрачный, почти беззвучный. Его серебряно-белые глаза были открыты, но в них не было младенческого взгляда. Только отражение воды, из которой вынули нечто и не сумели вернуть обратно.
Лука плакал.
Тихо, страшно, почти без голоса.
Мариам держала его за руку, но сама смотрела на младенца так, будто видела внутри него не тело, а комнату без окон.
Темур стоял перед ними, сжав кулаки. Синий огонь плясал между его пальцами, но он держался. Смотрел на меня, как я велела. Не на Совет. Не на магов. На меня.
Тариэл был рядом.
Бледный, раненый, с лицом человека, которому боль стала привычной одеждой. Его рука лежала на рукояти меча. Он ничего не говорил, но я чувствовала: если кто-то шагнёт ко мне — он ударит первым, даже если после этого снова откроется рана.
Леван стоял с другой стороны.
Не впереди. Не загораживая меня.
Рядом.
И от этого зал, кажется, нервничал сильнее всего.
Сурен ударил посохом о камень.
— Довольно.
Белое пламя источника дрогнуло.
— Княгиня Тамара Орбелиани, — произнёс архимаг, и каждое слово стало холоднее предыдущего, — вы обвиняетесь в незаконном вмешательстве в родовое признание наследника, использовании запрещённой магии, похищении детей, принадлежащих опеке Совета, сговоре с изгнанником Тариэлом Месхи и попытке сорвать рождение законного наследника рода Арагвели.
Я смотрела на него и почти удивлялась спокойствию внутри себя.
Может быть, после источника, Утонувшего монастыря и детских браслетов обвинения Совета звучали уже не как приговор, а как плохо написанная пьеса.
— Как много всего, — сказала я. — Вы готовили речь заранее или сочиняли по дороге, пока Кетеван рожала на каменном полу ради вашего обряда?
По залу прошёл шёпот.
Сурен не изменился в лице.
— Вы смеёте насмехаться над Советом?
— Нет. Насмехаться я буду позже. Сейчас я спрашиваю: кто из вас решил, что женщина в родах — удобная часть церемонии?
Кетеван резко вдохнула.
Её глаза вспыхнули злостью.
— Не смей жалеть меня.
Я повернулась к ней.
— Не путаешь? Я не жалею. Я называю то, что вижу.
— Ты видишь только то, что выгодно тебе.
— Если бы это было так, я бы дала Совету забрать твоего ребёнка. Он же мешает вам всем, правда? Не плачет. Не подтверждает красивую легенду. Не выглядит наследником, которого можно показать роду.
Она побелела.
— Замолчи.
— Почему? Потому что ты знаешь, что он не был зачат как ребёнок?
Гиорги Арагвели шагнул вперёд.
Он не повышал голоса. Такие люди редко повышают. Они привыкли, что мир наклоняется к ним сам.
— Княгиня Орбелиани, ваше состояние после испытаний явно нестабильно. Вы ворвались в зал признания с опасными детьми, изгнанником и призрачными проявлениями. Вы угрожаете роженице и новорождённому. Совет имеет право немедленно изолировать вас.
Леван повернул голову.
— Нет.
Одно слово.
Но теперь оно звучало иначе, чем в Шавцихе.
Там он говорил «нет», запрещая мне идти на испытание.
Теперь — запрещал им закрыть мне рот.
Гиорги медленно посмотрел на племянника.
— Леван.
— Она не будет изолирована.
— Ты не понимаешь масштаба угрозы.
— Начинаю понимать.
— Тогда отойди от неё.
Зал замер.
Потому что это уже был не спор Совета с отвергнутой женой.
Это был разлом внутри рода Арагвели.
Леван не отошёл.
— Развод с Тамарой был построен на лжи, — сказал он.
Кто-то ахнул.
Сурен резко поднял посох.
— Князь Арагвели, осторожнее.
— Нет, архимаг. Осторожным я был слишком долго.
Он обвёл взглядом зал.
— Мне предъявляли заключения о бесплодии моей жены. О её повреждённом источнике. О магической непригодности. Я поверил. Не проверил. Не услышал её. И на основании этой лжи потребовал развод.
Слова падали тяжело.
Каждое — как камень в стену, которую строили годами.
Кетеван смотрела на него так, будто он предал именно её.
А может, в её мире так и было.
— Тамара была оклеветана, — продолжил Леван. — Её магию вытягивали. Её ребёнка забрали. Луку Орбелиани-Арагвели скрыли, повредили его душу и объявили дефектным. И сейчас Совет пытается заставить меня признать наследником младенца, созданного из украденной силы.
— Ложь! — закричал Сурен.
— Тогда опровергните документы, — сказал Тариэл.
Он бросил на пол перед чашей источника чёрный футляр.
Металлические пластины Утонувшего монастыря рассыпались по камню со звоном, похожим на детский плач.
Я достала из-под плаща одеяло Луки.
— Лука Орбелиани-Арагвели, — произнесла я. — Имя было вышито в Утонувшем монастыре. Там же мы нашли списки детей-сосудов, печати Совета, подписи Сурена, Мтиулури и Гиорги Арагвели.
Гиорги улыбнулся.
— Ткань и старые железки. Трогательно.
Я тоже улыбнулась.
— Вы очень спешите назвать доказательства мусором, князь. Обычно так говорят люди, которые знают, что на них написано.
Его глаза похолодели.
Сурен шагнул ко мне.
— Дневники мёртвой женщины, слова детей и предметы, принесённые из места, где магия искажена, не имеют силы перед Советом.
— Перед Советом — возможно.
Метка Матери гнезда на моём запястье вспыхнула.
Вторая линия — метка украденного наследника — раскрылась серебром.
Источник Арагвели застонал.
Не я заставила его.
Я только больше не мешала.
— Но я пришла не просить Совет поверить мне.
Вода Шавцихе проступила по камню тонкими ручейками. Духи за моей спиной поднялись: женщины с мокрыми волосами, дети с браслетами на тонких запястьях, тени Утонувшего монастыря, Мартина крепкая старческая сила, даже голос прежней Тамары, тихий, но не исчезнувший.
Совет отступил.
Только Гиорги не двинулся.
— Я пришла предъявить правду источнику, — сказала я.
Леван резко вдохнул.
Тариэл посмотрел на меня так, будто одновременно хотел сказать: «безумная» — и гордился этим.
Сурен побледнел.
— Вы не имеете права.
— Опять? — я почти рассмеялась. — Женщина без права. Лишняя жена. Неполноценная княгиня. Опасная хранительница. Сколько имён вы мне ещё дадите, чтобы не произнести главное?
— Какое же?
Я подняла руку.
— Свидетель.
Пламя источника ударило вверх.
Зал исчез в белом свете.
Не полностью. Люди остались, стены остались, но между ними проступило другое: память. Не моя. Не Тамары. Родовая.
Камень начал показывать.
Вот Тамара стоит у дверей кабинета Левана, бледная, с рукой на животе. За спиной у Левана — Гиорги в тени.
Вот Кетеван в золотом платье входит в Шавцихе ночью.
Вот Темур прячется за балясинами и видит, как мужчина с чёрным перстнем держит Тамару за плечи.
Вот Сурен ставит печать на документ: «магически неполноценна».
Вот младенца уносят из комнаты, где женщина ещё не успела проснуться после отвара.
Вот маленький драконёнок Лука кричит на белом каменном столе Утонувшего монастыря.
В зале кто-то вскрикнул.
Кетеван закрыла лицо руками.
— Нет…
Но память не спрашивает разрешения.
Она показала и её.
Кетеван моложе. Испуганная. Стоит перед Гиорги. Он говорит ей:
— Род Мтиулури получит место рядом с источником, если ты родишь нужного наследника.
— А если не смогу?
— Тогда найдём женщину, которая сможет. А тебя забудут.
Она плачет.
Потом поднимает голову.
И выбирает.
Не любовь.
Не Левана.
Выживание любой ценой.
Я смотрела на неё и чувствовала не прощение — нет.
Но страшное понимание: чудовища редко рождаются с клыками. Иногда им сначала объясняют, что иначе их самих съедят.
Память сменилась.
Синий отчёт лекаря. Иосеб Мгеладзе. Его дрожащая рука. Подписи. Кровь Тамары. Кровь Левана. Кровь Луки.
— Достаточно! — выкрикнул Сурен.
Он поднял посох.
Тариэл шагнул ко мне.
Но источник ударил сам.
Белое пламя сбило посох из рук архимага. Он отшатнулся, впервые выглядя не судьёй, а старым человеком, которого собственная ложь поймала за горло.
— Нет, — сказала я. — Теперь вы досмотрите.
Мариам вышла вперёд.
За ней тянулись тени детей из монастыря. Девочка была бледна, но голос её звучал ясно.
— Они все здесь.
Совет смотрел на неё с ужасом.
— Кто? — спросил кто-то.
Мариам подняла ларец с браслетами.
— Те, кого вы называли материалом.
Браслеты зазвенели.
Один за другим имена вспыхивали в воздухе.
Саломе.
Мате.
Нана.
Сотни.
Люди в зале плакали, пятились, отрицали, шептали молитвы. Но имена продолжали появляться. Слишком много имён. Слишком много маленьких жизней для того, чтобы их можно было назвать ошибкой в протоколе.
Темур шагнул рядом с сестрой.
Его синий огонь вспыхнул не бурей, не пожаром — ровным кольцом. Он окружил детей, не обжигая. Защитил.
— Мы не дефектные, — сказал он.
Голос дрожал, но не ломался.
— Вы просто боялись, что мы выживем.
Лука поднял голову.
Маленький, худой, всё ещё слабый, он смотрел на младенца Кетеван. Потом отпустил руку Мариам и сделал шаг.
— Там… — прошептал он.
Я опустилась рядом.
— Что, Лука?
Он показал на младенца.
— Там… я.
Зал замер.
Кетеван всхлипнула так, будто её ударили.
— Нет. Он мой.
Лука задрожал.
— Больно.
Метка на моей руке вспыхнула.
Я почувствовала: да.
В младенце была часть его. Не всё. Не душа целиком. Фрагмент. Осколок. Украденный, вплетённый в оболочку, которую хотели выдать за наследника.
Я поднялась.
— Это не суд надо мной, — сказала я. — Это суд над теми, кто воровал детей, ломал души и называл это порядком.
Гиорги медленно захлопал.
Один раз.
Второй.
Третий.
Звук был таким чужим в этом зале, что все обернулись.
— Блестяще, — сказал он. — Очень красиво. Мёртвые дети, плачущие женщины, пробуждённые источники. Ты умеешь устраивать зрелища, Тамара. Жаль, что раньше молчала.
Леван сделал шаг к нему.
— Не смей говорить с ней так.
Гиорги посмотрел на него почти ласково.
— А ты всё-таки мальчик. Сколько бы огня ни было в твоей крови.
Леван побледнел.
— Ты подписывал документы.
— Я защищал род.
— От младенцев?
— От слабости. От распада. От того, что такие, как она, — он указал на меня, — получат власть над источниками, не имея ни трона, ни армии, ни понимания цены правления.
Тариэл тихо сказал:
— Вот теперь заговорил настоящий голос.
Сурен вдруг пришёл в себя.
— Совет не признаёт обвинений, построенных на искажённой памяти источника. Для подтверждения требуется живой свидетель.
Я улыбнулась.
— Он есть.
Сурен замер.
Леван повернулся к двери.
Двое его людей ввели лекаря Иосеба Мгеладзе.
Старик шёл плохо. Лицо серое, руки дрожат, но он держался прямо. Наверное, впервые за много лет.
Увидев зал, он едва не упал. Увидев меня — опустил глаза.
— Княгиня…
Я не стала говорить, что прощаю.
Прощение — слишком дорогое слово, чтобы раздавать его в зале, полном украденных детей.
— Говорите правду, лекарь.
Он кивнул.
Сурен побелел.
Гиорги перестал улыбаться.
Иосеб вышел к источнику.
— Я, Иосеб Мгеладзе, бывший лекарь Совета, подтверждаю: заключение о бесплодии княгини Тамары Орбелиани было ложным. Она была беременна от князя Левана Арагвели. Ребёнок родился живым и был изъят по приказу…
Он замолчал.
В зале стояла такая тишина, что слышно было, как младенец Кетеван тихо, едва заметно дышит.
— По чьему приказу? — спросил Леван.
Иосеб поднял глаза.
Посмотрел не на Сурена.
На Гиорги.
— По приказу главы старшей ветви рода Арагвели, князя…
Он не договорил.
Что-то свистнуло в воздухе.
Тонко.
Почти нежно.
Иосеб вздрогнул.
На его губах появилась кровь.
Я не сразу поняла.
Потом увидела серебряную иглу, торчащую у него из горла.
— Нет!
Лекарь упал на камень у источника.
Зал взорвался криками.
Тариэл рывком закрыл меня собой.
Леван бросился к Иосебу, но было поздно. Кровь расползалась по белому камню, смешивалась с водой Шавцихе и огнём Арагвели.
Иосеб смотрел на меня.
Глаза широко открыты.
Губы шевелились.
Я упала рядом, схватила его за руку.
— Кто? Скажите!
Он пытался.
Не мог.
Из горла шла кровь.
Мариам вдруг закричала:
— За колонной!
Темуров огонь ударил туда первым.
Тень метнулась.
Леван поднялся.
Медленно.
Очень медленно.
И в его лице не осталось ничего человечески мягкого.
Только дракон.
— Закрыть двери, — сказал он.
Голос прокатился по залу, как гром.
Гиорги стоял среди Совета неподвижно.
Но на его губах всё ещё была тонкая улыбка.
А у дальней колонны кто-то в серой маске вытащил второй клинок.

----------

Глава 25 Предатель в крови

Глава 25 Предатель в крови
— Закрыть двери, — сказал Леван.
И зал признания подчинился.
Не ему одному.
Источнику.
Шавцихе.
Детям.
Моей метке, которая горела на запястье так ярко, будто под кожей проснулась вторая кровь.
Двери ударили в камень одна за другой. Тяжёлые створки сомкнулись с таким грохотом, что кто-то из Совета вскрикнул. Белое пламя источника Арагвели взметнулось под купол, серебряные трещины в небе за окнами дрогнули, и весь зал на мгновение стал похож на огромную клетку.
Только теперь в клетке оказались не дети.
А те, кто привык держать ключи.
У дальней колонны человек в серой маске вытащил второй клинок.
Тонкий. Серебряный. С зелёным отблеском у лезвия.
Я уже видела такой свет.
Яд мёртвого корня.
Мир сузился до этого клинка.
До руки убийцы.
До тела Иосеба Мгеладзе на белом камне, где кровь смешивалась с водой Шавцихе и огнём Арагвели.
До Тариэла, который рванулся вперёд раньше, чем я успела вдохнуть.
— Вниз! — крикнул он.
Он ударил меня плечом, закрывая собой, и клинок прошёл там, где мгновение назад была моя грудь. Лезвие чиркнуло по его рукаву, вспыхнуло зеленью, и Тариэл зарычал — не от боли, от ярости.
— Ты опять? — выдохнула я, падая на колено.
— Привычка, — бросил он, отбивая второй удар.
— Ужасная привычка!
— Потом обсудим семейную терапию.
Убийца двигался быстро.
Слишком быстро для человека.
Он словно распадался на серые пятна, скользил между магами, столбами и перепуганными старейшинами. Тариэл рубанул огнём, но пламя рассыпалось о тонкую невидимую стену. Руна защиты. Та же школа, что подавляющие камни. Та же рука, что прятала детей под водой.
Сурен, бледный как мертвец, попытался поднять посох.
Темур ударил первым.
Синий огонь сорвался с его ладоней — не дикий, не рваный, не тот, что пожирал Шавцихе в ночи. Теперь огонь шёл ровной дугой, мягко огибая Мариам, Луку, Кетеван с младенцем, даже дрожащих лекарок. Он ударил в пол перед магами Совета и поднялся стеной.
— Не подходить! — крикнул Темур.
Голос у него сорвался.
Но огонь не сорвался.
Я увидела это — и сердце сжалось.
Он управлял.
Наш мальчик управлял.
Мариам вышла рядом с ним.
Маленькая, босая, бледная, с глазами, в которых двигались тени.
— Они лгут, — сказала она.
Её голос был тихим, но зал услышал.
За её спиной поднялись духи.
Не страшные призраки из сказок. Не белые саваны. Дети. Женщины. Старые хранительницы. Те, кого утонувший монастырь хранил десятилетиями. У кого отняли имена, но не память.
Они встали кругом вокруг нас.
И Совет отступил.
Один из старейшин упал на колени.
— Это морок…
— Нет, — сказала Мариам. — Это вы просто привыкли, что мёртвые молчат.
Лука стоял между ней и Темуром.
Маленький. Худой. В дорожном плаще, слишком большом для него. Его пальцы дрожали, но он поднял руки.
— Лу… — прошептала я. — Не надо, если больно.
Он повернул ко мне лицо.
В серебристых глазах стояли слёзы.
— Там… я.
Он показал на младенца Кетеван.
Потом на себя.
Потом снова на младенца.
— Больно… ему.
И вокруг его ладоней вспыхнул свет.
Не огонь.
Не вода.
Круг.
Тонкий, серебристый, дрожащий. Он поднялся вокруг детей и младенца Кетеван, замкнулся над ними куполом, как крыло прозрачного дракона. Внутри купола стало тихо. Даже крики Совета будто отступили.
Лука зашатался.
Темур подхватил его за плечи.
— Держись, мелкий.
— Я… держу.
Кетеван, лежавшая у источника с новорождённым на груди, смотрела на Луку так, будто видела чудо и проклятие одновременно.
— Не трогай его силу, — прошептала она. — Он мой…
— Он ребёнок, — сказала я. — Не сосуд.
Она зажмурилась, но младенца прижала крепче.
Убийца тем временем прорвался через тени.
Он шёл ко мне.
Не к Левану.
Не к детям.
Ко мне.
Тариэл ударил его мечом, тот ушёл в сторону, слишком легко. Серый плащ разлетелся, маска блеснула. Второй клинок мелькнул у горла Тариэла.
Леван оказался там раньше.
Его меч встретил клинок с таким звоном, что источник вспыхнул. Леван и убийца сцепились у колонны. Драконья сила Левана поднялась вокруг него серебряно-чёрным пламенем. Он больше не был холодным князем, который выбирает долг вместо сердца.
Он был человеком, у которого на глазах пытались добить последнего свидетеля, его бывшую жену, детей и правду.
— Кто ты? — прорычал он.
Убийца молчал.
Леван ударил снова. Маска треснула, но не упала.
Тариэл, тяжело дыша, встал рядом со мной.
— Цела?
— Ты ранен?
— Не начинай.
— Это был вопрос.
— Тогда ответ: ещё нет.
— Отвратительный ответ.
Он почти улыбнулся.
Почти.
Потом толкнул меня за спину, потому что из толпы магов вылетела серебряная цепь. Она метила в мою руку — в метку. Темуров огонь ударил по цепи, но руна выдержала. Мариам вскрикнула. Духи бросились вперёд, но цепь прошла сквозь них.
И тогда Лука повернулся.
Маленький мальчик, который ещё вчера боялся собственных пальцев, поднял ладони выше.
Серебряный купол дрогнул, вытянул из себя тонкую нить и обвил цепь.
— Мо… ё, — прошептал Лука.
Цепь остановилась.
— Не… бери.
Она рассыпалась светом.
Темур посмотрел на него с открытым ртом.
— Ты это видел?
Лука испуганно кивнул.
— Я… видел.
— Круто, — выдохнул Темур.
И в этой страшной, кровавой минуте я едва не расплакалась от того, как по-детски прозвучало это слово.
Леван прижал убийцу к колонне.
Меч выбил второй клинок. Тот упал на камень и зашипел зелёным ядом.
— Маску, — сказал Тариэл.
Леван схватил убийцу за горло.
Серый человек попытался раствориться в тени, но Шавцихе ударила водой по полу. Вода поднялась вокруг его ног, удержала, связала, как живая верёвка.
Мариам сказала:
— Теперь он не убежит. Мёртвые держат крепко.
Леван сорвал маску.
Зал замер.
Я сначала не поняла.
Потому что Гиорги Арагвели всё ещё стоял среди Совета.
Спокойный.
С лёгкой улыбкой.
А у колонны Леван держал за горло… Гиорги Арагвели.
Такое же лицо.
Та же седина.
Тот же разрез глаз.
Тот же чёрный перстень с красной искрой.
Но фигура среди Совета дрогнула.
Пошла рябью.
Рассыпалась серым пеплом.
И исчезла.
Иллюзия.
Настоящий Гиорги стоял у колонны, без маски, с губами, скривлёнными не болью, а презрением.
— Дядя, — произнёс Леван.
Это слово было страшнее крика.
В нём умерло детство.
Умерли уроки верховой езды, первые превращения, рука на плече после смерти родителей, голос, который говорил: «Род выше боли, мальчик. Род выше всего».
Леван смотрел на человека, который его вырастил.
И наконец видел, что именно вырастил тот в нём.
Гиорги улыбнулся.
— Наконец-то ты смотришь внимательно.
Леван ударил его о колонну.
— Ты забрал моего ребёнка.
— Я спас твой род.
— Ты ломал детей.
— Я создавал будущее.
— Ты убил Тамару.
Гиорги перевёл взгляд на меня.
— Нет. Тамара умерла от слабости. Эта вот… — он усмехнулся, — научилась пользоваться её телом лучше.
Тариэл шагнул вперёд.
Я схватила его за рукав.
— Нет.
Он посмотрел на мою руку.
Потом на Гиорги.
И остановился.
Не потому что простил.
Потому что понял: это должен сделать не он.
Леван держал дядю у колонны, и серебряно-чёрное пламя вокруг них становилось всё ярче.
— Зачем? — спросил Леван.
Голос у него был низким.
Сломанным.
— Ты был мне семьёй.
Гиорги перестал улыбаться.
Впервые.
— Именно поэтому я имел право.
— На что?
— Сделать тебя князем, способным удержать трон.
Леван застыл.
— Ты был мягким ребёнком, Леван. Слишком мягким для Арагвели. Плакал по матери, просил не казнить предателей, кормил раненных лошадей. Твой отец был таким же. Благородным. Удобным. Мёртвым.
Зал молчал.
Даже Сурен, прижатый Темуровым огнём к стороне Совета, не пытался вмешаться.
— Я дал тебе железо, — продолжил Гиорги. — Долг. Холод. Умение не слушать женские слёзы, когда решается судьба рода.
Леван побледнел.
Я почувствовала, как эти слова ударили не только по нему.
По мне тоже.
По Тамаре.
По каждой женщине, чей голос назвали помехой.
— Тамара была угрозой, — сказал Гиорги. — Орбелиани всегда были угрозой. Их женщины слышали дома, источники, детей, боль земли. Они могли разрушить всё, что мы строили веками. А её ребёнок…
Он посмотрел на Луку.
Лука вздрогнул, но не спрятался.
Темур шагнул перед ним.
— Не смотри на него.
Гиорги усмехнулся.
— Вот оно. Новое гнездо. Дефектный огонь, девочка с мёртвыми в глазах, разорванный наследник и женщина из чужого мира.
Я почувствовала, как земля ушла из-под ног.
Он знает.
Тариэл резко повернул голову ко мне.
Леван тоже.
Слишком поздно.
Гиорги увидел.
— Да, Тамара. Мы знали, что в тело можно позвать пустоту. Но не ожидали, что пустота придёт с зубами.
В зале снова поднялся шёпот.
Чужая душа.
Не Тамара.
Попаданка.
Сурен ухватился за это, как утопающий за нож.
— Она самозванка! — выкрикнул он. — Источник обманут! Тело княгини захвачено!
Совет загудел.
Леван медленно повернул голову ко мне.
Я ждала ужаса.
Отвращения.
Подтверждения, что теперь всё рухнуло.
Но в его глазах была боль — и странное, позднее понимание.
— Арина, — произнёс он тихо.
Имя ударило по залу сильнее обвинений.
Тариэл смотрел на меня.
Не отступил.
Не спросил.
Просто стоял рядом.
И именно это удержало меня от падения.
— Да, — сказала я.
Голос дрогнул, но не сломался.
— Я Арина. И Тамара. И женщина, которую вы все пытались назвать чем угодно, лишь бы не слушать.
Шавцихе ответила гулом.
Дух прежней Тамары поднялся за моей спиной — бледный, тонкий, но спокойный.
Она положила прозрачную ладонь мне на плечо.
И сказала так, что услышал весь зал:
— Я впустила её.
Сурен попятился.
Гиорги впервые побледнел.
Леван закрыл глаза.
Тариэл выдохнул.
А дети — мои дети, наше странное гнездо — встали ближе ко мне.
Темур с огнём.
Мариам с мёртвыми.
Лука с серебряным кругом.
Гиорги рассмеялся.
— Трогательно. Мёртвая жена благословляет чужачку, живой муж изображает раскаяние, изгой снова нашёл женщину, за которую хочет умереть. Но всё это не меняет главного.
Он посмотрел на Левана.
— Я сделал это ради твоего трона.
Леван не ответил.
Гиорги поднял окровавленную руку и указал на источник.
— Сейчас выбирай. Род — или женщина, которую ты сам выбросил. Сохрани меня, сохрани Совет, признай младенца Кетеван — и источник Арагвели останется твоим. Пойдёшь за ней — потеряешь всё.
Пламя источника дрогнуло.
Будто тоже ждало.
Леван медленно повернулся ко мне.
Потом к Луке.
К младенцу на груди Кетеван.
К телу лекаря у камня.
К духу Тамары за моей спиной.
К детям, которых называли дефектными.
И я увидела: выбор, от которого он бежал всю жизнь, наконец догнал его.
Не завтра.
Не потом.
Сейчас.

----------

Глава 26 Род или правда

Глава 26 Род или правда
— Сейчас выбирай, — сказал Гиорги Арагвели. — Род или женщина, которую ты сам выбросил.
Зал признания замер.
Даже источник будто перестал дышать.
Белое пламя над чашей стояло неподвижно, как застывшая молния. На каменном полу лежал мёртвый лекарь Иосеб, так и не договоривший имя убийцы. Кровь медленно впитывалась в белый камень, смешиваясь с водой Шавцихе, и от этого казалось, будто сам дворец плачет красным.
Гиорги стоял перед Леваном без маски.
И это было страшнее любой маски.
Потому что предательство, когда оно носит лицо врага, можно ненавидеть легко. А когда у него голос человека, который учил тебя держать меч, сажал на первого дракона, закрывал собой после смерти родителей, — ненависть сначала ломает изнутри того, кто должен её почувствовать.
Леван смотрел на дядю.
Я видела: сейчас перед ним стоял не только Гиорги.
Перед ним стояли годы.
Мальчик, которому сказали, что слёзы делают род слабее.
Юноша, которого учили выбирать долг вместо сердца.
Мужчина, который поверил, что молчание жены — это согласие, а её боль — неудобство.
Князь, который однажды привёл беременную любовницу на Совет и сказал женщине, державшей на себе его тайны:
«Ты подпишешь развод».
И теперь весь этот путь привёл его сюда.
К мёртвому лекарю.
К украденному ребёнку.
К младенцу-сосуду.
К детям, которых называли дефектными.
Ко мне.
Нет.
К Тамаре.
К Арине.
К нам обеим.
Гиорги поднял подбородок.
— Если ты сейчас поддержишь её, источник отвернётся от тебя. Совет признает тебя недостойным главы рода. Старшие ветви потребуют отречения. Всё, что я строил для тебя, рухнет.
Леван молчал.
Кетеван лежала у чаши источника, бледная, с новорождённым на груди. Она смотрела то на Гиорги, то на Левана. В её золотых глазах была уже не победа. Страх. Дикий, загнанный, почти детский.
Она тоже ждала его выбора.
Наверное, всю жизнь её учили: мужчина у власти всегда выберет власть.
И чаще всего так и бывает.
Сурен, дрожащий, но всё ещё цепляющийся за остатки своего величия, поднялся с пола.
— Князь Арагвели, — произнёс он, — Совет готов учесть ваше потрясение. Передайте женщину и детей под нашу опеку, завершите признание наследника, и родовая линия будет сохранена.
Тариэл тихо рассмеялся.
— Великодушно. Сначала украсть ребёнка, потом предложить сохранить линию.
Сурен резко повернулся к нему.
— Изгнанник не имеет права голоса.
— Зато имею привычку выживать после ваших приговоров.
Темур фыркнул за моей спиной, но тут же снова напрягся. Его синий огонь всё ещё держал круг вокруг детей.
Мариам стояла рядом, бледная, с духами за плечами.
Лука смотрел на младенца.
Смотрел так, будто внутри него продолжало болеть то, что украли.
Я хотела подойти к Левану.
Не поддержать. Не утешить. Просто сказать: выбор не исправит прошлое. Но он может остановить будущую ложь.
Но я не двинулась.
Это должен был быть его шаг.
Не мой.
Слишком долго женщины в этой истории тащили на себе мужскую совесть.
Леван медленно опустил меч.
Гиорги едва заметно улыбнулся.
Он решил, что победил.
— Вот так, мальчик, — мягко сказал он. — Иногда род требует крови. Но потом ты поймёшь…
Леван поднял глаза.
— Я уже понял.
Улыбка Гиорги замерла.
— Что?
Леван повернулся к источнику.
Белое пламя отразилось в его глазах. На миг он снова стал тем самым князем-драконом, перед которым склонялись роды. Но теперь в этой силе не было прежней холодной слепоты.
Была боль.
И решение.
— Я, Леван Арагвели, глава рода южного огня, отказываюсь признать младенца Кетеван Мтиулури наследником до очищения его крови, души и источника.
Зал взорвался голосами.
— Нельзя!
— Он безумен!
— Источник рухнет!
— Это предательство рода!
Гиорги шагнул к нему.
— Остановись.
Леван даже не посмотрел.
— Я признаю Луку Орбелиани-Арагвели ребёнком украденной крови моего рода и ребёнком Тамары Орбелиани, которого у неё отняли преступлением.
Кетеван издала тихий, сломанный звук.
Лука задрожал.
Я почувствовала, как его маленькая рука нашла мою. Холодная. Тонкая.
Я сжала её.
Леван продолжил:
— Я признаю, что развод с Тамарой Орбелиани был основан на ложных заключениях, подделанных печатях и моём собственном малодушии.
Вот теперь зал замолчал.
Не потому что ему поверили.
Потому что князья редко называют себя малодушными вслух.
Леван повернулся ко мне.
И на этот раз в его взгляде не было требования. Не было «вернись». Не было «пойми». Только правда, наконец оставшаяся без щита.
— Тамара была оклеветана, — сказал он. — Я не защитил её. Не услышал. Не поверил. И этим помог тем, кто убивал её медленно.
Слова ударили не меня одну.
За моей спиной дух прежней Тамары стал ярче.
Её прозрачная ладонь лежала на моём плече. Я не видела её лица, но чувствовала: она слушает.
Леван опустился на одно колено.
Перед источником.
Перед залом.
Перед детьми.
Перед мёртвой женой и женщиной, которая теперь жила в её теле.
— Я отказываюсь от любого решения Совета, построенного на этой лжи.
Гиорги побелел.
— Ты не понимаешь, что делаешь.
Леван поднял голову.
— Понимаю. Впервые.
Источник Арагвели взревел.
Пламя взметнулось вверх, и вокруг Левана вспыхнула родовая печать: серебряно-чёрный дракон, обвитый ветвями старшей линии. Печать дрогнула, словно живая, потом треснула.
Леван согнулся.
Я шагнула вперёд, но Тариэл удержал меня за локоть.
— Не надо.
— Ему больно.
— Это его цена.
Леван упёрся рукой в камень.
Печать на его груди вспыхнула под одеждой. Я видела, как родовая сила пытается удержать его, как невидимые когти впиваются в сердце: назад, подчинись, выбери нас, выбери кровь, выбери власть.
Гиорги смотрел жадно.
Не как дядя.
Как человек, ожидающий, что инструмент всё-таки сработает.
— Встань, — приказал он. — Признай ребёнка Кетеван. Отдай женщину Совету. И источник простит тебя.
Леван поднялся.
Медленно.
С трудом.
Но поднялся.
— Мне больше не нужно его прощение за правду.
Печать на его груди раскололась.
Зал наполнился криком дракона.
Не внешним.
Внутренним.
Серебряно-чёрное пламя сорвалось с тела Левана и ударило в чашу источника. Тот принял силу — и тут же отступил от него. Я почувствовала это всем телом: невидимая нить между князем и родовым источником оборвалась.
Леван пошатнулся.
Тариэл успел сделать шаг, но остановился.
А Леван удержался сам.
На ногах.
Без источника.
Без трона, который держали ложью.
Гиорги смотрел на него с ненавистью.
— Ты уничтожил себя.
Леван выпрямился.
Бледный, ослабленный, но странно спокойный.
— Нет. Ты просто больше не можешь мной пользоваться.
Я не ожидала, что заплачу.
Не после всего.
Но слёзы подступили внезапно.
Не из любви к нему.
Не из желания вернуться.
Из-за прежней Тамары, которая так долго ждала хотя бы одного такого слова. Из-за Арины, которая в прошлой жизни тоже ждала, что мужчина однажды скажет правду без выгоды. Из-за всех женщин, которым поздняя честность уже не возвращает потерянного — но всё равно становится маленьким огнём в холодной комнате прошлого.
Леван повернулся ко мне.
— Я знаю, что поздно.
Я молчала.
Он сделал шаг, но остановился сам. Не приблизился без разрешения. Научился, наконец, хотя бы этому.
— Я не прошу тебя вернуться, — сказал он тихо. — Не прошу простить сейчас. Не прошу дать мне право быть рядом. Я только… хотел, чтобы она услышала.
Дух Тамары за моей спиной дрогнул.
Я почувствовала её боль.
И её усталость.
Я подняла глаза на Левана.
— Она услышала.
Он закрыл глаза.
На мгновение.
Когда открыл, в них было столько разбитого света, что я почти не узнала того мужчину, который когда-то стоял в зале Совета рядом с Кетеван.
— Спасибо, — сказал он.
Я медленно кивнула.
— Я благодарна вам за правду, Леван.
Он вздрогнул.
Потому что услышал главное.
Не «люблю».
Не «вернусь».
Не «начнём сначала».
Благодарна.
И всё.
— Но я не ваша награда за раскаяние, — сказала я.
Тишина стала мягче и страшнее.
Леван побледнел, но не отвёл взгляда.
— Знаю.
— Я не вернусь к вам, потому что вы наконец выбрали правильно. Я не вещь, которую можно потерять по ошибке и получить обратно за исправленную ошибку.
Он медленно кивнул.
— Знаю.
И в этом «знаю» не было защиты.
Только принятие.
Тариэл стоял рядом, молчаливый и напряжённый. Я не смотрела на него, но чувствовала его дыхание. Горячее. Неровное. Живое.
Гиорги вдруг рассмеялся.
— Как трогательно. Разрушить источник рода ради женской благодарности. Ты всё-таки слаб, Леван.
Леван повернулся к нему.
— Возможно.
Потом сделал шаг к дяде.
— Но теперь ты ответишь не передо мной. Перед всеми.
Духи Утонувшего монастыря поднялись выше.
Детские браслеты зазвенели.
Сурен попытался отступить к боковой двери, но дверь не открылась.
Мариам тихо сказала:
— Мёртвые не выпускают тех, кто не дослушал.
Совет начал паниковать.
И именно в эту секунду Кетеван исчезла из поля моего зрения.
Сначала я не поняла.
Всё произошло слишком быстро: крики старейшин, пламя источника, Гиорги, которого Леван прижимал к камню, Сурен, пытающийся сорвать печать с двери, дети, духи, кровь на полу.
Потом Лука вскрикнул.
— Нет!
Я обернулась.
Ложе у источника было пустым.
Нет.
Не пустым.
На окровавленной ткани осталась только смятая простыня.
Кетеван исчезла.
И младенец-сосуд вместе с ней.
— Где она? — выдохнула я.
Мариам побледнела.
— Внизу.
— Где внизу?
Девочка посмотрела под ноги.
— Под столицей.
Источник Арагвели вдруг ударил вниз, а не вверх. Белое пламя провалилось в чашу, словно его втянула невидимая пасть. Каменный пол в центре зала треснул.
Гиорги резко засмеялся.
Леван ударил его о колонну.
— Что она сделала?
Гиорги, окровавленный, всё ещё улыбался.
— То, что должна была. Если ты отказался признать наследника у источника рода, она отнесёт его туда, где признание не спрашивает твоего согласия.
Тариэл выругался.
— Первый источник.
Леван побледнел.
— Он под столицей?
— Под всеми вашими тронами, — сказал Гиорги. — Под всеми вашими законами. Под всем, что вы называли властью.
Метка на моей руке вспыхнула такой болью, что я вскрикнула.
Лука упал на колени.
— Там… холодно… — прошептал он.
Младенец-сосуд где-то под землёй не плакал.
Но я слышала его.
Не голос.
Пустоту.
Кетеван бежала к древнему источнику, держа на руках ребёнка, внутри которого была часть души Луки, часть украденной крови Тамары и, возможно, осколки сотен детей из Утонувшего монастыря.
Леван бросился к трещине в полу.
Тариэл уже был рядом.
— Не лезь вслепую.
— Она убьёт его.
— Или источник убьёт всех нас, если войдём неправильно.
Я шагнула между ними.
— Тогда войдём правильно.
Оба повернулись ко мне.
Я подняла руку.
Метка Матери гнезда горела.
Вторая метка — украденного наследника — раскрывалась серебряными линиями всё шире, будто под кожей распускалось гнездо из боли, крови и имён.
За моей спиной дети встали вместе.
Темур.
Мариам.
Лука.
Дух Тамары коснулся моего плеча.
Шавцихе глухо ответила издалека.
И под нашими ногами древний источник драконьей земли впервые за сотни лет произнёс одно слово.
Не голосом.
Толчком.
Зовом.
«Мать».
Пол раскололся окончательно.
Вниз открылась лестница, которой не было ни на одной карте.
Каменные ступени уходили под столицу, в темноту, где уже исчезала Кетеван с младенцем на руках.

----------

Глава 27 Сердце драконьей земли

Глава 27 Сердце драконьей земли
Лестница под столицу дышала холодом.
Она уходила вниз из расколотого пола зала признания — туда, где не было ни света, ни законов Совета, ни привычных родовых печатей. Каменные ступени были узкими, влажными, старыми настолько, что рядом с ними дворец Арагвели казался новой игрушкой ребёнка.
Внизу шевелилась тьма.
Не пустая.
Живая.
Я стояла у края пролома, чувствуя, как метка Матери гнезда жжёт запястье. Вторая метка — украденного наследника — пульсировала тонкими серебряными линиями, будто под кожей кто-то пытался расплести узел.
Лука держал меня за руку.
Его пальцы были ледяными.
— Там… — прошептал он. — Там холодно.
— Я знаю.
— Там я.
Эти два слова заставили Левана побледнеть.
Он стоял рядом, уже не князь, не хозяин источника, не глава рода. Человек, у которого только что вырвали из рук власть, ложь и удобное прошлое. Но сейчас он смотрел не на потерянный трон.
На мальчика.
На Луку.
На ребёнка, которого не услышал, не нашёл, не спас.
— Я пойду первым, — сказал Леван.
Тариэл сразу усмехнулся:
— Ты сегодня уже потерял источник. Не торопись потерять голову.
— Месхи.
— Арагвели.
— Хватит, — сказала я.
Оба замолчали.
Иногда мне казалось, что эти двое будут спорить даже перед открытой пастью смерти. Возможно, именно это и удерживало нас от окончательного ужаса: мир ещё не рухнул, пока мужчины успевают раздражать друг друга.
Я посмотрела вниз.
Лестница ждала.
За спиной оставался зал, полный испуганного Совета, мёртвого лекаря, связанного Гиорги, плачущих духов, Кетеван, исчезнувшей с младенцем, и пустого ложа, на котором ещё темнела кровь родов.
— Дети остаются здесь, — сказал Леван.
— Нет, — ответил Темур.
Я даже не успела открыть рот.
Он стоял рядом с Мариам и Лукой, бледный, с синим огнём в пальцах. Его голос дрожал, но взгляд был взрослым настолько, что у меня кольнуло в груди.
— Вы всегда так делаете, — сказал он. — Оставляете детей наверху, а внизу решаете, что с нами будет.
— Темур, там опасно.
— Здесь тоже опасно. Всегда было.
Мариам кивнула.
— Если Лука останется наверху, его душа всё равно пойдёт вниз. Я вижу нитку. Она уже тянется.
Лука сильнее сжал мою руку.
Тариэл тихо выругался.
— Прекрасно. Спускаемся в сердце древней земли с тремя детьми, бывшим князем, раненым изгнанником и женщиной, которая разговаривает с домами. Что может пойти не так?
— Почти всё, — сказала я.
— Обнадёживает.
Я опустилась перед детьми на колени.
— Слушайте меня. Там внизу никто не геройствует. Темур — ты держишь огонь только вокруг нас, не дальше. Мариам — если мёртвые начнут говорить все сразу, выбираешь мой голос. Лука…
Мальчик смотрел на меня.
Серебристые глаза были слишком большими для его лица.
— Лука, если станет больно, ты не молчишь. Сразу говоришь мне. Понял?
Он кивнул.
Потом вдруг обнял меня за шею.
Крепко.
Тихо.
И я поняла, что ещё чуть-чуть — и не смогу отпустить.
Тариэл отвернулся первым.
Леван закрыл глаза.
Темур пробормотал:
— Мелкий, ты её задушишь.
Лука отпустил.
Мы пошли вниз.
Ступени не кончались.
Над головой быстро исчезли голоса зала. Остался только звук шагов, дыхание детей и далёкий гул источника. Он был ниже любого звука. Скорее не слышался — чувствовался костями.
Чем глубже мы спускались, тем теплее становился воздух.
Сначала он был холодным, подземным, сырым.
Потом — влажным.
Потом — горячим, как дыхание зверя.
На стенах проступали древние знаки. Не родовые гербы. Что-то старше. Драконьи силуэты, обвивающие чаши воды. Женские ладони. Детские следы. Крылья, раскрытые над гнёздами.
— Это не источник Арагвели, — сказал Тариэл тихо.
Леван провёл рукой по камню.
— Нет.
— Тогда почему ваш дворец построен над ним?
Леван не ответил сразу.
— Потому что тот, кто владеет верхним камнем, всегда считает, что владеет и тем, что под ним.
Я усмехнулась без радости.
— Очень по-драконьи.
Он не стал спорить.
И это тоже было новым.
Лестница вывела нас в огромную пещеру.
Я остановилась.
Даже Тариэл замолчал.
Под столицей было сердце.
Не метафора.
Настоящее.
В центре пещеры лежал первый драконий источник — не чаша, не фонтан, не озеро. Огромная круглая впадина, наполненная живым светом. Вода в ней была чёрной у краёв и золотой в середине, а под поверхностью двигалось что-то похожее на пламя. Над источником висели каменные корни — уходили вверх, в город, во дворец, во все родовые дома, как жилы огромного тела.
Каждый корень светился своим цветом.
Серебро Арагвели.
Тёмно-синий Орбелиани.
Красное пламя Месхи.
Золото Мтиулури.
И множество других.
Все драконьи роды.
Все были связаны здесь.
И у самого края источника стояла Кетеван.
Босая, в окровавленном родовом платье, с распущенными волосами и младенцем на руках. Она выглядела почти призраком. Только золотые глаза горели слишком живо.
Рядом с ней стояли двое магов Мтиулури. Один держал чашу с чёрной водой, второй — нож.
— Не подходите, — сказала Кетеван.
Голос её был хриплым.
Но твёрдым.
Леван сделал шаг.
— Кетеван.
Она засмеялась.
— Теперь ты говоришь моё имя так, будто я болезнь.
— Отдай ребёнка.
— Моего ребёнка?
Она прижала младенца к груди.
Тот не плакал.
Вообще.
Это было страшнее любого крика.
— Ты ведь отказался от него, Леван. Перед всем Советом. Перед источником. Передо мной.
Леван остановился.
— Я отказался от лжи.
— Нет. Ты отказался от меня.
На мгновение в её голосе прорвалось что-то настоящее. Не яд. Не игра. Боль.
И от этого вся сцена стала ещё страшнее.
— Тебя использовали, — сказал Леван.
Кетеван оскалилась.
— А Тамару не использовали? А тебя? А этих детей? В этом мире все используют всех, князь. Просто одни плачут и умирают, а другие учатся брать власть первыми.
Я шагнула вперёд.
— Это не власть, Кетеван.
Она резко повернулась ко мне.
— Не учи меня.
— Ты держишь на руках не власть. Ребёнка.
— Он не ребёнок! — закричала она.
Пещера отозвалась эхом.
Младенец не вздрогнул.
Кетеван сама испугалась своего крика. Посмотрела на маленькое лицо, на прозрачные веки, на пустые серебряные глаза. Её губы дрогнули.
— Он должен был быть ребёнком, — прошептала она. — Моим. Настоящим. Они обещали.
Тариэл тихо сказал:
— Кто?
Кетеван не посмотрела на него.
— Гиорги сказал, что если я выдержу, источник признает его. Что он станет первым наследником новой крови. Что Мтиулури больше не будут стоять в тени Арагвели. Что я не буду… — она сглотнула. — Не буду той, кого можно заменить.
Я услышала в этих словах себя.
Старую Арину.
Прежнюю Тамару.
Всех женщин, которым однажды внушили: либо стань нужной любой ценой, либо исчезнешь.
И всё же Кетеван выбрала путь через чужую кровь.
Через детей.
Через смерть.
— Тебя обманули, — сказала я.
— Нет.
— Посмотри на него.
— Молчи.
— Он не плачет, потому что в нём не хватает души.
— Замолчи!
Лука за моей спиной вскрикнул и схватился за грудь.
Младенец в руках Кетеван открыл глаза.
Серебряные.
Пустые.
Но теперь в глубине этой пустоты что-то шевельнулось.
Я услышала шёпот.
«Ма…»
Лука застонал.
— Там… больно.
Я обернулась.
Мариам держала его за плечи, Темур раскрыл вокруг них синий огненный круг. Но лицо Луки было искажено болью.
— В нём часть Луки, — сказал Тариэл.
— Не только, — прошептала Мариам.
Я почувствовала это сама.
Метка гнезда раскрылась.
И во мне зазвучали голоса.
Не один.
Много.
Маленькие, слабые, разорванные.
Части детей.
Осколки магии.
И среди них — что-то тёплое, родное телу Тамары. То, что откликалось не на моё имя, а на её кровь.
Я посмотрела на младенца.
— Кетеван, дай мне его.
Она отступила к источнику.
— Чтобы уничтожить?
Я не смогла ответить сразу.
И это было хуже.
Потому что часть меня понимала: если сосуд оставить, его используют. Если уничтожить, возможно, прекратится ритуал. Спасутся многие.
Но в этом маленьком теле было что-то живое.
Не полноценная душа.
Не цельный ребёнок.
Но остатки.
Осколки.
И кто я такая, чтобы решить, что осколок не стоит спасения?
Тариэл подошёл ко мне ближе.
— Тамара.
— Не говори.
— Ты думаешь о том, чтобы спасти его.
— Да.
— Источник может не позволить.
— Значит, попрошу невежливо.
Он слабо усмехнулся, но глаза были тревожными.
Леван смотрел на младенца, и на лице его было такое страдание, что я поняла: он тоже слышит. Может быть, не голоса, но кровь. Свою. Тамары. Луки.
— Если в нём часть моего ребёнка… — начал он.
Я повернулась к нему.
— Не решай за меня.
Он замолчал.
Сразу.
И это стало важнее, чем вся его прежняя власть.
— Я не решаю, — сказал он тихо. — Я прошу позволить мне стоять рядом, когда решишь ты.
Кетеван засмеялась.
— Как благородно. Поздно ставшие благородными мужчины всегда так красивы.
Леван вздрогнул.
Она попала.
Но не победила.
Тариэл поднял меч.
— Хватит разговоров. Отдай младенца и отойди от источника.
— А если нет?
Один из магов Мтиулури поднял нож.
Темуров огонь вспыхнул выше.
— Только попробуй!
Маг ударил ножом по чаше с чёрной водой.
Источник взревел.
Каменные корни над нами засветились так ярко, что пещера стала белой. Кетеван шагнула к самому краю и подняла младенца над водой.
— Признай его! — крикнула она источнику. — Признай кровь нового гнезда! Признай Мтиулури!
Вода поднялась.
Не волной.
Руками.
Чёрно-золотые потоки потянулись к младенцу, к его пустым серебряным глазам, к осколкам душ внутри него.
Лука закричал.
Я бросилась вперёд.
Маги попытались преградить путь. Тариэл ударил первого, Леван — второго. Пламя и сталь вспыхнули по обе стороны от меня, но я почти не видела.
Только младенца.
Кетеван.
Воду.
И руку источника, уже касающуюся маленькой груди.
— Нет!
Метка вспыхнула.
Шавцихе ответила издалека.
Утонувший монастырь — тоже.
Детские браслеты, которые Мариам несла в ларце, раскрылись и поднялись в воздух. Имена вспыхнули вокруг нас звёздами.
Саломе.
Мате.
Нана.
Сотни имён.
Источник замер.
Я встала между ним и Кетеван.
— Ты не возьмёшь их снова.
Голос был мой.
И не мой.
За моей спиной поднялся призрак Тамары.
Не бледная тень теперь.
Светлая.
Яростная.
— Не возьмёшь, — повторила она.
Кетеван попятилась.
— Ты умерла.
Тамара посмотрела на неё.
— Не настолько, чтобы молчать.
Источник ударил в нас силой.
Я закричала.
Не от боли — от количества голосов. Все дети, все источники, все украденные осколки рванулись ко мне, как птицы в открытое окно. Я едва удержалась на ногах. Тариэл оказался рядом, но не коснулся — боялся сбить.
Леван встал с другой стороны.
Темур держал огонь.
Мариам держала мёртвых.
Лука — держал нить к сосуду, весь дрожа, но не отпуская.
— Там, — плакал он. — Там я… и не я…
Я протянула руки к младенцу.
— Кетеван. Последний раз. Отдай.
Она смотрела на меня.
На Тамару за моей спиной.
На Левана.
На источник.
На младенца, который так и не заплакал.
И вдруг я увидела, как на её лице ломается что-то последнее.
— Если отдам, — прошептала она, — у меня ничего не останется.
Вот она.
Вся правда.
Не власть. Не любовь. Не наследник.
Пустота, которой она боялась сильнее смерти.
Я сделала шаг ближе.
— Останешься ты.
Кетеван улыбнулась сквозь слёзы.
— Ты правда думаешь, этого достаточно?
Я не ответила.
Потому что сама когда-то думала, что нет.
И заплатила за это целой жизнью.
Она посмотрела на младенца.
Поцеловала его в лоб.
Очень тихо.
Почти как мать.
А потом резко шагнула назад.
К самому краю источника.
— Тогда пусть он выберет.
— Нет!
Но было поздно.
Кетеван выпустила младенца в воду.
Я бросилась за ним.
И мир исчез.
Источник не был водой.
Он был памятью земли.
Огнём под корнями.
Кровью родов.
Криком первых драконов, которые когда-то спустились к этой чаше не за властью, а за домом.
Меня потянуло вниз.
Я не тонула — проваливалась сквозь чужие жизни. Видела древних женщин у источника. Мужчин с крыльями, склонивших головы. Детей, которых приносили не как жертву, а как обещание продолжения. А потом — позже — печати, законы, Советы, списки, лаборатории, чаши с кровью.
Дар превратили в власть.
Гнездо — в клетку.
Ребёнка — в сосуд.
Я попыталась дотянуться до младенца.
Он плыл в темноте передо мной, маленький, белый, прозрачный. Внутри него мерцали осколки света.
Один — серебряный, тянущийся к Луке.
Другой — тёмно-синий, похожий на кровь Орбелиани.
Третий — почти золотой, чужой, слабый, возможно, собственная жизнь младенца, которую никто не успел спросить, хочет ли она быть.
Я протянула руку.
— Я здесь.
Младенец открыл глаза.
И вдруг источник заговорил.
Не громом.
Не шёпотом.
Голосом, который я знала.
Голосом женщины в белой рубашке, умершей у фонтана Шавцихе.
Голосом прежней Тамары.
«Не уничтожай его».
Я застыла.
— Тамара?
Темнота вокруг стала светлее.
Передо мной появилась она.
Не тень за спиной.
Не отражение.
Она стояла в воде источника так, будто всегда ждала меня здесь.
Бледная.
Усталая.
Но спокойная.
На руках у неё лежал свет — маленький, дрожащий, похожий на сердце.
«В нём часть моего ребёнка», — сказала Тамара.
Я не могла дышать.
— В сосуде?
Она кивнула.
«И часть Луки. И часть тех, кого они разорвали до нас».
— Что мне делать?
Тамара посмотрела на младенца.
Потом на меня.
И в её глазах была просьба, от которой страшнее любого приказа.
«Спасти то, что осталось».

----------

Глава 28 Та, чье тело я заняла

Глава 28 Та, чье тело я заняла
«Спасти то, что осталось».
Голос Тамары прозвучал тихо.
Но первый источник услышал.
Вода вокруг нас перестала быть водой. Она стала чёрным небом, в котором плавали осколки чужих жизней: детские ладони, оборванные браслеты, капли крови, женские волосы, маленькие деревянные игрушки, забытые имена. Всё это вращалось вокруг младенца-сосуда — крошечного, почти прозрачного тела, внутри которого мерцали украденные куски душ.
Один тянулся ко мне серебром.
Лука.
Я чувствовала его боль так ясно, будто кто-то держал его сердце в моей ладони и сжимал каждый раз, когда источник пытался забрать сосуд глубже.
— Как? — спросила я. — Как его спасти?
Тамара стояла напротив меня в воде по щиколотку. Белая рубашка из последней ночи больше не была окровавленной. Теперь она светилась изнутри — тускло, как луна за облаками. Лицо у неё было моё.
И не моё.
Смотреть на неё было всё равно что смотреть в зеркало, которое наконец перестало лгать.
— Скажи мне, — попросила я. — Я не понимаю.
Тамара посмотрела на младенца.
— Они разделили не тело. Душу. То, что родилось от моей крови и крови Левана, должно было стать ключом. Но ребёнок сопротивлялся.
— Младенец?
— Душа знает, когда её крадут, даже если ещё не умеет плакать.
В груди стало тесно.
Я вспомнила Луку — драконёнка под столом, дрожащие крылья, страх перед человеческими пальцами, первое слово: «Леван». Потом: «вода».
Он всё это время помнил.
Не разумом.
Разорванной душой.
— Часть оставили в нём, — прошептала я.
Тамара кивнула.
— Чтобы он жил. Чтобы кровь Арагвели и Орбелиани не исчезла окончательно. Дом спрятал его так, как мог. В драконьем теле. В боли. В страхе. Но живым.
— А другая часть?
Она посмотрела на сосуд.
Младенец не шевелился. Только серебристые глаза были открыты, и в них отражалась пустая глубина источника.
— Другую часть забрали. Её сшивали с осколками других детей. Делали оболочку, которую можно было предъявить источнику как нового наследника.
Я сжала кулаки.
— Кетеван знала?
Тамара долго молчала.
— Не всё.
— Но достаточно.
— Да.
Это «да» не оставило места жалости.
Не убило её полностью, но поставило границу.
Кетеван была не только жертвой. И не только чудовищем. Она была женщиной, которая испугалась пустоты и согласилась заполнить её чужими детьми.
И это нельзя было простить красивой болью.
— Если я вытащу часть Луки из сосуда, младенец умрёт? — спросила я.
Тамара закрыла глаза.
— Он не живёт так, как живут дети. Но в нём есть искра.
— Его собственная?
— Да. Маленькая. Задавленная чужой силой. Если ты просто разорвёшь сосуд, украденное вернётся, а искра погаснет.
Я почувствовала, как внутри поднимается ужас.
— Значит, нужно спасти и её.
Тамара посмотрела на меня.
— Ты всегда выбираешь самую тяжёлую правду.
Я почти рассмеялась.
— Неправда. В прошлой жизни я годами выбирала самую лёгкую ложь.
— Поэтому теперь узнаёшь её на вкус.
Источник под нами дрогнул.
Вдалеке, сквозь толщу воды и памяти, я услышала голоса.
Тариэл звал меня.
Не словами даже. Огнём. Его тревога билась у края источника, злая, горячая, живая.
Леван стоял рядом — я чувствовала его иначе: как сломанное серебро, как вину, которая наконец перестала искать оправдания.
Дети держали круг.
Темур — огонь.
Мариам — мёртвых.
Лука — нить ко мне.
А где-то на краю источника Кетеван кричала. Не проклинала. Кричала, как человек, который слишком поздно понял: власть не обнимает в ответ.
— Они ждут, — сказала я.
— Да.
— А ты?
Тамара подняла глаза.
В них было столько усталости, что мне вдруг захотелось обнять её.
Странное желание.
Обнять женщину, чьё тело я заняла. Женщину, чьей болью говорила, чьим лицом смотрела на мир, чьё имя носила как сначала чужой плащ, потом броню, а теперь — почти кожу.
— Я тоже ждала, — сказала Тамара. — Долго. Сначала Левана. Потом смерти. Потом того, кто сможет договорить за меня.
— Я не хотела забирать твою жизнь.
— Я знаю.
— Правда?
— Если бы хотела, дом не впустил бы тебя.
Я опустила голову.
— Иногда мне кажется, что я украла у тебя даже право на месть.
Тамара улыбнулась.
Печально.
— Месть? Я слишком устала для мести, Арина.
Своё имя я услышала здесь впервые.
Не от Левана, не от Гиорги, не как обвинение.
От неё.
И оно вдруг перестало быть тайной.
— Тогда чего ты хочешь?
Тамара подошла ближе. Вода под её ногами не расходилась кругами, будто она была не гостьей источника, а его памятью.
— Чтобы детей больше не называли материалом.
Я закрыла глаза.
— Да.
— Чтобы Лука не жил половиной души.
— Да.
— Чтобы младенца Кетеван не уничтожили только потому, что взрослые сделали из него сосуд.
Я сглотнула.
— Постараюсь.
— Чтобы Леван не решал за меня снова. Даже из раскаяния.
Я открыла глаза.
Тамара смотрела прямо.
— Он изменился, — сказала я тихо.
— Знаю.
— Он выбрал правду.
— Слышала.
— Он потерял источник.
— Видела.
— Но?..
— Но поздняя боль мужчины не должна становиться новым законом для женщины.
Эти слова вошли в меня глубоко.
Почти спокойно.
Потому что я сама знала их. Просто, возможно, боялась сказать так ясно.
— Я не вернусь к нему, — произнесла я.
— Я знаю.
— Не из ненависти.
— Поэтому ты свободнее меня.
На этот раз я всё-таки протянула руку.
И Тамара позволила мне коснуться её.
Пальцы прошли сквозь свет, но я почувствовала холод. Тонкий, родниковый. Не мёртвый — очищенный.
— Ты хочешь исчезнуть? — спросила я.
Она посмотрела на сосуд.
— Я хочу закончиться правильно.
От этих слов меня словно ударило.
— Нет.
— Арина…
— Нет. Не говори так.
— Я уже умерла.
— Но ты здесь.
— Здесь боль. Память. Последняя нить. Не жизнь.
Я сжала её призрачную руку, хотя удержать было невозможно.
— А если я спасу Луку?
— Тогда то, что осталось от моего ребёнка, вернётся туда, где должно быть.
— В Луку.
— Да.
— А ты?
Тамара улыбнулась.
В этой улыбке впервые не было усталости. Только грусть.
— Я услышу, как он дышит целым. Этого достаточно.
Нет.
Не достаточно.
Никогда не достаточно.
Но я уже знала: иногда мёртвые просят не вернуть им всё, а дать смысл тому, что у них забрали.
Источник загудел.
Младенец-сосуд дрогнул. Осколки внутри него начали расходиться, и я поняла: времени почти нет. Если источник признает оболочку сам, он поглотит всё — Луку, искру младенца, украденную магию детей, остатки Тамары.
— Что мне делать? — спросила я.
Тамара стала серьёзной.
— Ты должна открыть путь.
— Как?
— Между мирами.
Я не сразу поняла.
Потом вода вокруг нас начала светлеть.
Вдали появилась дверь.
Обычная.
До ужаса обычная.
Не каменная арка. Не магический портал. Не древние врата.
Дверь подъезда.
Серая, облупленная, с потёртой ручкой.
За ней пахло мокрым асфальтом, пылью батарей, дешёвым кофе из автомата и дождём моего мира.
Я перестала дышать.
— Нет…
Дверь приоткрылась.
Я увидела улицу.
Мою.
Фонарь у дома. Лужу у бордюра. Окно квартиры, в которой я когда-то жила. Телефонную будку у остановки. Женщину с зонтом, похожую на мою соседку. Мир, где не было драконов, источников, Совета и детских душ, разорванных ради власти.
Мир, где я была Ариной.
Только Ариной.
— Это невозможно, — прошептала я.
Тамара стояла рядом.
— Источник открыл то, что осталось от твоей дороги.
За дверью раздался голос.
— Арина?
Я вздрогнула.
Мама.
Не настоящая? Память? Возможность? Я не знала.
Но голос был её.
Такой, каким она звала меня в детстве, когда я задерживалась во дворе. С тревогой и раздражением, под которым всегда пряталась любовь.
— Арина, ты где?
Я закрыла рот рукой.
Слёзы хлынули сразу.
Я не думала о ней.
Нет, думала, конечно. Иногда. Обрывками. Но не позволяла себе по-настоящему. Потому что если вспомнить мать, маленькую кухню, её руки в муке, старый чайник, наши редкие ссоры, её усталое «главное, чтобы ты была счастлива», — можно было сломаться.
А теперь дверь была открыта.
И за ней был шанс.
Не к бывшему мужу. Не к квартире, где меня предали.
К себе прежней.
К миру, где меня, возможно, ещё можно было похоронить, оплакать, вернуть. К людям, которые так и не узнали, куда я исчезла. К жизни без чужого тела.
Я сделала шаг.
Неосознанно.
Тамара не остановила.
И это было страшнее всего.
— Я могу вернуться? — спросила я.
— Да.
Голос её был мягким.
— Если уйдёшь сейчас, источник закроет разрыв. Ты вернёшься туда, где оборвалась. Не такой, как была. Но живой.
— А здесь?
Тамара посмотрела на младенца-сосуд.
Ответ был уже в её молчании.
— Лука останется разделённым.
— Да.
— Сосуд поглотит источник.
— Возможно.
— Дети…
— Будут бороться. Тариэл будет драться. Леван отдаст всё, что осталось. Шавцихе не сдастся.
— Но без Матери гнезда они не смогут расплести души.
— Нет.
Я закрыла глаза.
За дверью снова голос:
— Арина!
Теперь не только мама.
Подруга. Смех из прошлого. Чужие шаги в подъезде. Шум машин. Дождь. Всё, что когда-то казалось серым, обычным, тесным, вдруг стало невыносимо родным.
Мой мир.
Моя жизнь.
Не вся плохая.
Не вся сломанная.
Там тоже были руки, которые могли обнять. Люди, которым я не сказала последнее «прости». Могила, которой у меня, возможно, не было. Окно, где кто-то ещё ждал звонка.
Я повернулась к Тамаре.
— Почему цена такая?
— Потому что путь между мирами — это то, чем тебя удерживает источник. Пока он открыт, часть твоей души всё ещё может уйти. Чтобы собрать Луку, нужна целая Мать гнезда. Не та, что стоит одной ногой у двери.
Я засмеялась сквозь слёзы.
— Звучит жестоко.
— Источники редко бывают добрыми. Они только честные.
Я посмотрела на дверь.
На свет.
На мокрый асфальт.
На мир, где мне больше не нужно было бы просыпаться с чужим именем.
А потом услышала Луку.
Не крик.
Шёпот.
— Та-ма…
И Темура:
— Она вернётся. Она обещала постараться.
И Мариам:
— Не уходи туда, где тебя снова не услышат.
И Тариэла — не словами, но огнём. Он не звал. Не тянул. Не приказывал. Просто стоял у края источника и держал место для меня в мире, который горел.
Вот это было самым страшным.
Он не просил.
Он ждал.
Как сказала Мариам.
Слушай того, кто не просит, а ждёт.
Я сделала шаг к двери.
Почти вплотную.
Протянула руку.
Холодная металлическая ручка легла в ладонь.
За дверью пахло домом.
Я заплакала уже беззвучно.
— Мам, — прошептала я.
Голос за дверью замер.
— Арина?
Я закрыла глаза.
— Прости.
Тамара рядом молчала.
— Прости, что я не попрощалась. Прости, что не смогла вернуться той, какой ты меня ждала. Прости, что выбираю жизнь, где меня зовут чужим именем.
Ручка дрогнула под пальцами.
— Но там дети.
Слова сначала были тихими.
Потом стали крепче.
— Там мальчик, которому нужна целая душа. Там девочка, которая разговаривает с мёртвыми, потому что живые слишком часто лгут. Там Темур, который впервые поверил, что его огонь не проклятие. Там дом. Там женщина, чьё тело я заняла. Там мужчина, который ждёт и не просит. Там я… тоже я.
Я отпустила ручку.
Дверь не закрылась сразу.
Будто давала последний шанс.
Тамара подошла ко мне.
— Ты уверена?
Я засмеялась сквозь слёзы.
— Нет.
Она улыбнулась.
— Это честнее, чем уверенность.
Я повернулась спиной к двери.
Каждый шаг от неё был болью.
Не красивой.
Не героической.
Такой, как будто из груди вытягивали корни.
За спиной мама снова позвала меня.
Тише.
Дальше.
— Арина…
Я не обернулась.
Если бы обернулась — не смогла бы уйти.
Дверь закрылась сама.
Без стука.
Просто исчезла.
И вместе с ней исчезла последняя возможность вернуться в прежний мир.
Я упала на колени в воду источника.
Кричать не было сил.
Тамара опустилась рядом и обняла меня.
На этот раз я почувствовала её полностью.
Как сестру.
Как боль.
Как себя.
— Теперь ты здесь, — сказала она.
— Да.
— Не вместо меня.
Я подняла голову.
Она коснулась моего лица.
— После меня.
Источник вспыхнул.
Младенец-сосуд наконец заплакал.
Тихо.
По-настоящему.
А Лука где-то наверху закричал — но в этом крике впервые была не только боль.
В нём было возвращение.

----------

Глава 29 Выбор Тамары

Глава 29 Выбор Тамары
Младенец-сосуд заплакал.
Тихо.
Надрывно.
По-настоящему.
И от этого крика первый источник содрогнулся так, будто под столицей проснулось древнее сердце и впервые за века вспомнило, что создано не для власти.
Для жизни.
Я стояла в чёрно-золотой воде по пояс, уже не видя двери в прежний мир. Там, где ещё мгновение назад был мокрый асфальт, мамин голос и жизнь, в которой меня звали только Ариной, теперь снова клубилась тьма источника. Дорога назад закрылась без грома, без сияния, без красивого прощания.
Просто исчезла.
Как исчезают возможности, когда ты наконец выбираешь.
Внутри было пусто.
Нет — не пусто.
Больно.
Так больно, будто я собственными руками похоронила ту часть себя, которая всё ещё надеялась однажды проснуться в своём мире, на своей подушке, под шум дождя за обычным окном. Там остались мама, подруга, моя старая фамилия, моя смерть, мои недосказанные слова.
А здесь — источник, чужое тело, дети, Тариэл, Шавцихе, кровь, война.
И мальчик, который кричал наверху, потому что его душа возвращалась домой.
— Арина, — сказала Тамара.
Она стояла рядом. Светлая, почти прозрачная. На руках у неё дрожал маленький сгусток света — тот самый осколок, который был её ребёнком, Лукой, болью и надеждой одновременно.
— Я здесь, — прошептала я.
Она посмотрела на меня.
— Нет. Теперь ты не здесь.
Я не поняла.
Тамара улыбнулась.
— Теперь ты дома.
Источник ударил светом.
Я вскрикнула.
Не от боли — от того, что сквозь меня прошли сотни нитей. Темуров синий огонь. Мариамины мёртвые голоса. Лука — разорванный, испуганный, тянущийся ко мне. Младенец Кетеван — слабая искра, запутавшаяся в чужих душах. Дети Утонувшего монастыря. Шавцихе. Первый источник. Даже дрожащие родовые корни над нами, уходящие к дворцам драконьих родов.
Все они были не моими.
И всё же теперь проходили через меня.
— Я не удержу, — выдохнула я.
Тамара подошла ближе и положила прозрачную ладонь мне на грудь.
— Одна — нет.
— А с тобой?
Она покачала головой.
— Не со мной. После меня.
Её свет начал входить в меня.
Медленно.
Бережно.
Не захватывая. Не вытесняя. Не требуя уступить место.
Как память входит в сердце и перестаёт быть чужой.
Я увидела всё сразу: Тамара в белом платье у окна. Тамара, молча снимающая свадебные украшения. Тамара с Темуром в телеге. Тамара, несущая Мариам через дождь. Тамара, прижимающая маленького драконёнка Луку к груди. Тамара, падающая у фонтана, но успевающая бросить отчёт в воду.
И среди этого — я.
Арина на мокром асфальте.
Арина с двумя сумками.
Арина, которая боялась быть никем, если её не выбрали.
Две боли столкнулись.
И не уничтожили друг друга.
Соединились.
Я подняла голову.
— Я выбираю остаться.
Источник замер.
— Не потому, что мне некуда возвращаться, — сказала я громче. — Есть куда. Было куда. Там были люди, которых я любила. Там была я. Но здесь тоже я. Здесь дети, которых я не отдам. Дом, который меня узнал. Имя, которое я больше не ношу как чужую одежду.
Метка на руке раскрылась.
Крыло.
Ладонь.
Гнездо.
Серебряная линия украденного наследника.
Все знаки вспыхнули сразу.
— Я выбираю остаться не вместо прежней жизни, а после неё.
Тамара улыбнулась.
И исчезла.
Не умерла.
Не растворилась в тьме.
Просто стала частью света, который прошёл через меня к младенцу-сосуду.
Я протянула руки.
— Лука!
Наверху мальчик закричал.
Но теперь я слышала не только его крик. Я видела его душу: маленький огонёк, разорванный на две части, столько лет живший в боли, что уже считал боль своим телом.
— Иди домой, — прошептала я.
Осколок из младенца дрогнул.
Потянулся.
К Лука.
К жизни.
К маленькому худому мальчику, который стоял у края источника, держась за Мариам и Темура.
Я почувствовала, как часть души выходит из сосуда.
Младенец выгнулся.
Кетеван закричала наверху.
— Нет! Не трогай его!
Её голос прорвался сквозь воду, сквозь камень, сквозь источник.
Я видела её: босую, окровавленную, обезумевшую, стоящую на коленях у края чаши. Руки протянуты к младенцу, но Тариэл держит её за плечо, не позволяя броситься в воду. Леван стоит рядом с Лукой, белый как мрамор, и впервые не знает, кого спасать первым.
— Он не умрёт, — сказала я, хотя не знала, услышит ли она. — Если отпустишь украденное, останется его собственное.
Кетеван рыдала.
— У него ничего собственного нет! Они сказали, что без силы он пустой!
— Они лгали.
— Все лгут!
— Нет.
Я посмотрела на крошечную золотую искру внутри младенца.
Она была слабой. Едва живой. Почти задавленной чужими осколками. Но она была.
Его.
Не Кетеван. Не Гиорги. Не Совета. Не источника.
Его собственная.
— Не все.
Я обняла эту искру силой Матери гнезда и потянула прочь чужие нити.
Источник взревел.
Вода поднялась вокруг меня стеной. Я слышала, как наверху кричат дети, как Тариэл зовёт моё имя, как Леван пытается удержать Луку, как Кетеван бьётся, требуя вернуть ей сына таким, каким ей обещали его показать миру.
Но сын не был обещанием.
Он был ребёнком.
И потому имел право не быть полезным.
Сосуд начал рассыпаться.
Не телом — тем, что в нём было ложным.
Серебряные осколки выходили из него один за другим. Часть ушла к Луке. Я почувствовала, как мальчик наверху рухнул на колени, как Темур подхватил его, как Мариам заплакала впервые по-настоящему — не за мёртвых, а за живого.
— Лука! — крикнул Темур. — Дыши, мелкий! Дыши!
Лука вдохнул.
Целиком.
В первый раз за всю свою маленькую, изломанную жизнь.
Я почувствовала это как рассвет.
Его душа сомкнулась — неровно, со шрамами, но стала одной. Драконья часть перестала рвать человеческую. Человеческая перестала бояться крыльев.
Лука открыл глаза.
И сказал не «Леван».
Не «вода».
А просто:
— Мама.
Я не знала, кому он сказал.
Тамаре.
Мне.
Миру.
Может быть, всем сразу.
Я заплакала.
А вокруг младенца Кетеван продолжал рассыпаться чужой свет. Осколки других детей поднимались из него, как светляки из тёмной травы. Одни уходили вверх, к живым. Другие — в воду, где их ждали имена. Третьи растворялись в корнях родов, возвращая украденную магию туда, откуда её вырвали.
Первый источник перестал реветь.
Он начал петь.
Низко.
Древне.
Больно.
Но уже не как рана.
Как земля после дождя.
Когда всё закончилось, на воде остался младенец.
Маленький.
Живой.
Без серебряной пустоты в глазах.
Он заплакал громко, обиженно, по-младенчески.
И Кетеван, услышав этот плач, вдруг перестала вырываться.
— Он… — прошептала она. — Он плачет.
Тариэл отпустил её не сразу.
Но она уже не бросалась в источник.
Она смотрела на ребёнка так, будто видела его впервые.
Не наследника.
Не сосуд.
Сына.
Я подняла младенца из воды.
Тело не слушалось. Сил почти не осталось. Но источник держал меня, пока я шла к краю. Там, наверху, Тариэл протянул руки.
— Дай мне.
— Осторожно, — прошептала я.
— Я умею держать детей, Тамара.
— Ты выглядишь так, будто умеешь держать только меч и плохое настроение.
Он почти улыбнулся.
И в этой улыбке было такое облегчение, что я едва не расплакалась снова.
Он взял младенца бережно, как что-то невозможное.
Леван помог мне выйти.
На мгновение его рука коснулась моей.
Без права.
Без требования.
Просто поддержала.
Я не отстранилась сразу, потому что ноги не держали. Но когда встала, он сам отпустил.
— Лука? — спросила я.
Мальчик сидел на полу между Темуром и Мариам. Бледный, потрясённый, но глаза у него были уже не серебряно-пустыми.
Живыми.
Он посмотрел на меня.
И улыбнулся.
Маленькой, неуверенной улыбкой ребёнка, который впервые не чувствует боль в каждом вдохе.
Я сделала шаг к нему.
И тогда Кетеван ударила.
Никто не ожидал.
Даже Тариэл.
Она была рядом с ним, смотрела на младенца, плакала, шептала что-то бессвязное. А потом её лицо вдруг стало пустым. Золотые глаза вспыхнули — не её светом, чужим, оставшимся в крови Мтиулури проклятием Гиорги.
В руке появился тонкий осколок ритуального ножа.
Она бросилась не к младенцу.
Ко мне.
— Если я не стала матерью наследника, — прошипела она, — ты тоже не станешь матерью гнезда!
Я увидела лезвие.
Увидела её лицо.
Увидела, как Тариэл резко разворачивается, но у него на руках младенец.
Увидела, как Темур вскидывает огонь, но между нами слишком мало места.
Увидела Левана.
Он не думал.
Не выбирал.
Не взвешивал род, власть, долг, прошлое, меня, Тамару, свою вину.
Впервые в жизни он просто успел.
Леван закрыл меня собой.
Нож вошёл ему в грудь.
Не глубоко, как казалось сначала.
Но прямо в место, где ещё тлела оборванная связь с источником Арагвели.
Серебряно-чёрный огонь вспыхнул вокруг него — и тут же начал гаснуть.
— Леван! — закричала я.
Он пошатнулся.
Я подхватила его, но он был слишком тяжёлым. Мы оба опустились на камень. Кетеван отлетела назад — Тариэл ударил её силой плеча, всё ещё держа младенца так, чтобы не причинить ему вреда. Темуров огонь сомкнулся вокруг неё кольцом.
— Не двигайся, — сказал мальчик.
Кетеван рухнула на колени.
И наконец заплакала.
Не красиво.
Не гордо.
Сломанно.
— Я хотела, чтобы меня выбрали, — шептала она. — Хоть кто-нибудь. Хоть источник. Хоть он. Хоть ребёнок…
Мариам тихо сказала:
— Теперь он плачет. Значит, живёт сам.
Кетеван закрыла лицо руками.
А я держала Левана.
На его груди гасла последняя драконья искра.
— Нет, — сказала я. — Нет, только не это.
Он открыл глаза.
Странно спокойные.
— Ты жива?
Я всхлипнула.
— Вы идиот.
Губы его дрогнули.
— Кажется… я многому научился у Месхи.
Тариэл, стоявший рядом, мрачно сказал:
— Не приписывай мне свои худшие решения, Арагвели.
Леван тихо рассмеялся — и закашлялся.
Я прижала руку к ране.
Метка вспыхнула, но источник не отозвался так, как раньше. Я пыталась потянуть силу, закрыть повреждение, вернуть огонь.
Ничего.
Только тишина.
Леван положил ладонь поверх моей.
— Не надо.
— Молчите.
— Тамара…
— Я сказала: молчите.
— Это не смерть.
Я застыла.
Он смотрел на меня прямо.
— Только сила. Драконья. Она уходит.
Я почувствовала это.
Да.
Не жизнь.
Дракон.
То, чем он был. То, что делало его князем, наследником, оружием рода. Серебряно-чёрный огонь вытекал из него в первый источник, как долг, наконец возвращённый земле.
— Почему? — прошептала я.
— Потому что удар был предназначен тебе. А метка гнезда не принимает чужую смерть вместо своей без цены.
Он говорил тихо.
Слабо.
Но без страха.
— Я всю жизнь имел силу и не защитил тех, кого должен был. Пусть хоть раз она уйдёт туда, где будет полезнее.
Вода источника поднялась и коснулась его руки.
Не забрала жизнь.
Забрала крылья.
Леван выгнулся, но не закричал. Только сжал зубы так, что на губах выступила кровь.
А потом всё кончилось.
Источник успокоился.
Драконья тень за его спиной исчезла.
Леван Арагвели остался жив.
Но больше не был драконом.
Тишина после этого была страшной.
Даже Тариэл молчал.
Лука подполз ближе. Осторожно. Сел рядом со мной и посмотрел на Левана.
— Больно? — спросил он.
Леван повернул голову.
В его глазах блеснули слёзы.
— Да.
Лука подумал.
Потом протянул маленькую руку и коснулся его пальцев.
— Я тоже… раньше.
Леван закрыл глаза.
Одна слеза всё-таки скатилась по его виску.
— Прости, — прошептал он.
Лука не ответил.
Но руку не убрал.
И это было больше, чем Леван заслуживал.
Но дети иногда милосерднее взрослых. Не потому что должны. Потому что ещё не разучились.
Тариэл подошёл ко мне, всё ещё держа младенца Кетеван.
— Тамара.
Я подняла глаза.
— Что?
Он посмотрел на источник, на детей, на потерявшего драконью силу Левана, на Кетеван в кольце синего огня, на родовые корни, которые теперь светились иначе — не подчиняясь одному Совету, а отвечая множеству голосов.
— Ты понимаешь, что произошло?
— Я очень надеялась отложить понимание до завтра.
— Не получится.
Он передал младенца одной из лекарок, которая дрожащими руками приняла ребёнка и прижала к груди.
Потом Тариэл опустился рядом со мной.
Не слишком близко.
Но так, чтобы я слышала его голос.
— Первый источник признал тебя Матерью гнезда. Не Шавцихе. Не один дом. Все родовые корни услышали. Совет этого не простит. Старшие роды тоже.
Я устало закрыла глаза.
— Они могут встать в очередь.
— Это не смешно.
— Я знаю.
— Тебе нужен союз.
Я открыла глаза.
Он смотрел серьёзно.
Слишком серьёзно.
— Дом, род, защита. Не от меня. Не клетка. Опора.
Сердце почему-то ударило сильнее.
— Тариэл…
Он сжал челюсть, будто каждое слово давалось ему труднее, чем бой.
— Тебе нужен брак.
Я замерла.
Всё вокруг — источник, дети, Кетеван, Леван, боль, кровь — будто отступило на шаг.
— Что?
Тариэл смотрел прямо.
Без усмешки.
Без привычной защиты.
— Со мной.

----------

Глава 30 Больше не лишняя

Глава 30 Больше не лишняя
Шавцихе встретила нас не воротами.
Она встретила нас светом.
Чёрные башни, когда-то мрачные и острые, как зубы старого зверя, стояли под утренним небом, и по их камню текли тонкие серебряные жилы. Не проклятие. Не трещины. Пульс. Дом дышал, смотрел, ждал — и когда повозка с детьми въехала во двор, каменные створки сами раскрылись так широко, будто крепость впервые за долгие годы не впускала беглецов, а принимала домой своих.
Лука спал у меня на руках.
Не драконёнком.
Мальчиком.
Целым.
Его ресницы дрожали, дыхание было тёплым и ровным, пальцы цеплялись за край моего плаща. Иногда он морщился во сне, будто боль ещё пыталась найти старую дорогу обратно, но больше не находила.
Темур шёл рядом, упрямо делая вид, что не устал. Синий огонь больше не плясал на его ладонях без спроса. Он спал под кожей — послушный, сильный, его собственный.
Мариам молчала. У неё под глазами лежали тени, но взгляд стал мягче. Впервые мёртвые шли за ней не тяжёлой свитой, а тихими провожатыми, которые знали: их услышали.
Марта стояла на верхней ступени.
Она не плакала.
Разумеется, нет.
Просто вытирала руки о фартук так часто, что ткань давно стала мокрой.
— Долго же вы, — сказала она хрипло.
Я попыталась улыбнуться.
— Были небольшие трудности.
Тариэл, шедший позади, усмехнулся:
— Небольшие. Всего-то первый источник, переворот Совета, младенец-сосуд и бывший князь без дракона.
Марта посмотрела на него.
— А вы, господин Месхи, всё ещё хамите, значит, жить будете.
— Утешительно.
Леван, бледный, ослабленный, с повязкой под дорожным плащом, остановился у ворот.
Он не вошёл.
И я заметила это не сразу.
Раньше он входил в любой дом так, будто мир обязан был расступиться. Теперь стоял на пороге Шавцихе и ждал. Без приказа. Без права. Без уверенности, что его пустят.
Дом молчал.
Я тоже.
Лука проснулся у меня на руках и повернул голову. Серебристые глаза — уже живые, ясные — нашли Левана.
— Он может, — сказал мальчик тихо.
Шавцихе вздохнула.
Ворота за спиной Левана не закрылись.
Он опустил глаза.
— Спасибо.
Не мне.
Не дому.
Ребёнку.
И от этого простого слова во мне что-то болезненно сжалось.
Через три дня Шавцихе объявили свободной крепостью.
Не Совет.
Совета больше не было в прежнем виде. После пробуждения первого источника родовые дома не смогли притвориться, что ничего не произошло. Документы Утонувшего монастыря разошлись по источникам, как огонь по сухой траве. Имена детей звучали в камнях, в чашах, в родовых залах. Гиорги Арагвели был связан печатью первого источника. Сурена увезли под стражей тех самых родов, которым он годами продавал ложь.
Кетеван осталась жива.
Я не знала, правильно ли это.
Её забрали женщины Мтиулури — не с почестями, не с торжеством, а с молчанием, в котором было больше наказания, чем в крике. Младенец, теперь обычный ребёнок с громким плачем и слабой золотой искрой, остался под присмотром лекарок Шавцихе до решения источников. Кетеван просила увидеть его один раз.
Я позволила.
Она держала сына так, будто боялась, что он рассыплется, если дышать слишком громко. Не просила прощения. Не оправдывалась. Только прошептала ему:
— Живи не для меня.
Возможно, это было первое честное материнское слово, которое она произнесла.
А может быть, мне просто хотелось верить, что даже в ней осталось что-то, кроме яда.
Свободной Шавцихе объявила сама земля.
В день признания дети выстроились во дворе. Не только наши трое. Из ближайших родов уже начали привозить тех, кого раньше прятали: девочку с чешуёй на висках, мальчика, который говорил с дождём, близнецов с разными крыльями, младенца, у которого вместо плача изо рта вылетали искры.
Все испуганные.
Все настороженные.
Все живые.
Я стояла на ступенях перед ними, в простом тёмном платье, с меткой на открытом запястье. Ветер трепал волосы, Шавцихе гудела за спиной, а в груди было так тихо, будто я наконец перестала ждать, что кто-то назовёт меня правильно.
Я сама могла.
— Я, Тамара Орбелиани, — сказала я.
Имя прозвучало над двором.
Не чужое.
Не украденное.
Не временное.
Моё — потому что я выбрала не тело, а путь.
— Принимаю Шавцихе как свободную крепость для драконят, отверженных родами, Советом, страхом и ложью. Ни один ребёнок не будет назван материалом. Ни один дар — дефектом. Ни один дом не будет иметь права забрать того, кто ищет здесь защиты, без согласия самого ребёнка и Матери гнезда.
Темур выпрямился.
Мариам впервые улыбнулась.
Лука, стоявший между ними, поднял руку и помахал мне — совсем по-детски, неловко, счастливо.
И Шавцихе поклонилась.
Не мне одной.
Им.
Каменные башни дрогнули, двор залило серебряным светом, и все дети разом ахнули.
Я подумала: вот он, настоящий финал мести.
Не бывший муж на коленях.
Не поверженный Совет.
А дети, которые больше не ждут, когда их придут уничтожать.
Леван пришёл вечером.
Один.
Без плаща князя. Без меча. Без драконьей силы, которая раньше шла впереди него, как невидимый шторм. Теперь он казался почти обычным человеком — высоким, бледным, слишком усталым для своего возраста.
Я встретила его в саду, у восстановленного фонтана.
Вода больше не была мёртвой. В ней отражалось небо, а на дне лежал синий обломок старой печати — не спрятанный, а оставленный как память.
Леван остановился в нескольких шагах.
— Можно?
Раньше он не спрашивал.
— Можно.
Он подошёл, но не слишком близко.
Между нами была вода.
Хорошо.
Иногда воде легче держать границы, чем людям.
— Я уезжаю, — сказал он.
Я подняла глаза.
— Куда?
— В земли Арагвели. То, что осталось без источника, нужно удержать от распада. Не властью. Работой.
Я кивнула.
— Это правильно.
Он посмотрел на фонтан.
— Я долго думал, что если однажды скажу правду, она что-то исправит.
— Правда не исправляет прошлое.
— Да.
Он сжал руки.
Без перчаток. На пальцах больше не было родового кольца.
— Тамара…
Я не поправила.
Он имел право произнести это имя только потому, что теперь знал: оно не принадлежит ему.
— Я пришёл не просить вернуться. Не просить начать сначала. Не просить оставить мне место рядом.
Голос у него дрогнул.
— Я пришёл сказать: прости.
Ветер шевельнул воду.
Я молчала.
Он не торопил.
— Прости, что не услышал. Что поверил удобной лжи. Что позволил твоей боли стать фоном моей жизни. Что вспомнил о правах только тогда, когда потерял. Прости за ребёнка. За Луку. За все «завтра», которые стали твоей смертью.
У меня защипало глаза.
Не потому что я хотела назад.
Нет.
Этого больше не было.
Но прежняя Тамара внутри меня тихо плакала. Не горько. Не безнадёжно. Так плачут у закрытой могилы, когда наконец произнесли имя умершего правильно.
— Я прощаю вас, Леван.
Он закрыл глаза.
— Не потому, что вы заслужили, — сказала я.
Он кивнул.
— Знаю.
— А потому что я больше не хочу носить вас в своей боли.
Он открыл глаза.
В них была благодарность, от которой мне стало грустно.
— Вы не лишняя, — сказал он.
Я улыбнулась.
Очень тихо.
— Я знаю.
И это было главным.
Не то, что он наконец сказал.
А то, что мне больше не нужно было слышать это от него, чтобы поверить.
Леван поклонился.
Не как бывшей жене.
Не как княгине.
Как Матери гнезда.
Потом ушёл.
И я не пошла следом.
Тариэл нашёл меня на стене.
Разумеется, не спросив, можно ли подойти.
— Ты опять стоишь на ветру, как трагическая легенда, — сказал он.
Я не обернулась.
— А ты опять начинаешь разговор так, будто тебя в детстве воспитывали волки.
— Волки были бы ласковее.
Он встал рядом. Плечом почти коснулся моего плеча, но не коснулся.
После первого источника между нами изменилось всё — и ничего. Он всё ещё смотрел так, будто хотел заслонить меня от мира. Но теперь чаще останавливал себя. Учился стоять рядом, а не впереди.
— Ты не ответила мне, — сказал он.
Я посмотрела на горы.
— На предложение брака?
— На предложение союза.
— Ты сказал «брак».
— Я хотел, чтобы ты испугалась и начала спорить. Так проще понять, что ты живая.
Я повернулась к нему.
— Ужасная стратегия.
— Зато сработала.
Я хотела рассмеяться, но вместо этого вдруг стало страшно.
Не перед ним.
Перед тем, что если я сейчас возьму его руку, это будет уже не бегство от Левана. Не благодарность за спасение. Не попытка доказать бывшему, что меня выбрали.
Это будет мой выбор.
А выбирать после боли труднее, чем просто выживать.
Тариэл будто понял.
Лицо его стало серьёзным.
— Я не прошу тебя стать моей женой завтра, Тамара. Не прошу закрыться моим именем, как щитом. Не прошу забыть, что ты сама держишь этот дом.
— Тогда чего просишь?
Он долго молчал.
Внизу во дворе дети смеялись. Темур учил одного мальчика держать искру на ладони. Мариам сидела у фонтана с Лукой и младенцем Кетеван, которому кто-то уже дал имя — Сандро. Шавцихе светилась в сумерках, как чёрная крепость, впервые полная жизни.
— Права стоять рядом, — сказал Тариэл наконец. — Когда ты снова решишь спасать всех и делать вид, что тебе не страшно.
Я посмотрела на него.
— Я не стану твоей женой из благодарности.
— А я не прошу благодарности.
— И не стану заменой Нане.
Его лицо дрогнуло.
Не от боли — от честности.
— Нет, — сказал он. — Нана была моей первой потерей. Ты не потеря. Ты… — он запнулся, зло выдохнул. — Проклятие, Тамара. С тобой невозможно красиво говорить.
— Попробуй некрасиво.
Он посмотрел прямо.
— Я хочу домой туда, где ты.
У меня перехватило дыхание.
Вот так.
Без клятв.
Без «моя».
Без «я заберу».
Просто — домой.
Я протянула руку первой.
Тариэл посмотрел на неё так, будто не сразу поверил.
— Это не согласие на клетку, — сказала я.
— Я сожгу любую клетку, даже если сам её случайно построю.
— Это не обещание быть удобной.
— Я видел тебя в источнике, княгиня. Удобной ты не будешь даже мёртвой.
Я улыбнулась сквозь слёзы.
И взяла его за руку.
Его пальцы сомкнулись вокруг моих осторожно. Почти бережно. Словно он держал не женщину, которую хотел, а выбор, который боялся спугнуть.
Шавцихе под нами вздохнула.
Вдалеке над горами поднялась первая звезда.
И впервые за долгое время я не чувствовала себя чужой.
Не лишней женой.
Не попаданкой, случайно занявшей чужое место.
Не тенью Тамары.
Я была Тамара Орбелиани.
Арина, которая осталась.
Мать гнезда.
Хозяйка дома, где детям больше не нужно прятать крылья.
И женщина, которая наконец выбрала не того, кто выбрал её, а того, рядом с кем могла не терять себя.
Ночью Мариам проснулась от холода.
Она не кричала.
Просто села в постели, широко открыв глаза.
Лука спал рядом, свернувшись клубком. Темур храпел на ковре у двери, потому что заявил, что «охраняет», и уснул через десять минут.
Мариам смотрела в темноту.
Не на стены.
Дальше.
За Шавцихе.
За горы.
За снежные перевалы, куда не ходили даже старые драконы.
Там, в ледяной расщелине, под тысячелетним снегом, шевельнулось огромное тело.
Чешуя, белая как луна.
Крылья, укрытые инеем.
Глаза, закрытые сотни лет.
Под ней спали источники.
Не родовые.
Первые.
Древнее первого камня столицы. Древнее Совета. Древнее всех браков, клятв и предательств.
Мариам задрожала.
Снежная драконица открыла один глаз.
В нём было целое небо.
И голос, от которого проснулись все мёртвые дети в стенах Шавцихе, произнёс:
— Тамара Орбелиани.
Дом вздрогнул.
Далеко в башне я открыла глаза.
И поняла: первая книга закончилась не миром.
А зовом.

----------