Нико Райнер — олимпийский серебряный призёр, чья жизнь — это лёд, скорость и ожидания толпы. Он привык хотеть победу, но не привык хотеть кого-то, кто каждый раз исчезает. Элиза Моро — дочь французской империи, выросшая в VIP-ложах, где чувства — роскошь, которую не афишируют. Она пришла в олимпийскую деревню, чтобы стать невидимой, а оказалась в постели мужчины, который катится на лыжах со смертельной скоростью и улыбается при этом. Теперь она вынуждена следить за ним от имени семьи — держать поводок за активом, который сама не может отпустить. А он ловит каждую её трещину в ледяной броне и требует, чтобы она наконец осталась. Между ними — контракты, горы и привычка обоих бежать. Но на этот раз бежать некуда: она уже в его тренировочном центре, а он уже знает, что одной ночи было мало.
Прежде Чем вы Нырнете
Некоторые люди смотрят спортивные состязания ради медалей. Вы здесь из-за бедер, синяков и идиотов, которые продолжают бросаться под лед со скоростью 120 километров в час и называют это забавой. Их тела настроены на насилие, их улыбки созданы для камер, и где-то под всей этой скоростью всегда есть сердце, принимающее ужасные решения.
На этот раз вы не просто встретитесь с богами на лыжах — вы увидите, что происходит, когда один из них перестает гоняться за славой и начинает гоняться за собственным будущим. И когда девушка, выросшая в VIP-ложе, наконец-то сходит с балкона на лед своей собственной жизни.
Вам не нужно ничего знать о лыжных гонках, чтобы следовать дальше. Если мальчики употребляют термин, который вам незнаком, сначала доверьтесь эмоциям, и жаргон приобретет смысл по ходу дела.
Пролог
Списоквоспроизведения:
Барнс Кортни: Чемпион
Розовый: Как Огонь
Валь-Гардена, Италия, Олимпийская деревня в Ортизеи, 8 февраля
НИКО
Она посмотрела на меня как на паразита, и по какой-то извращенной причине это только раззадорило меня. Вот так мы впервые встретились, на той дикой вечеринке во Франции, задолго до сегодняшнего вечера.
Ее сладкий аромат, эта наклоненная голова и то, как она изучала меня — как ребенок, разглядывающий странную букашку. Когда она улыбнулась, я почувствовал, что готов к тому, что она разорвет меня на части, сначала крыльями, если захочет.
Потом ее бычий бойфренд приказал мне отвалить и отмахнулся от меня, как от наглого щенка.
Теперь она здесь, притворяясь, что мы никогда не встречались. Она совсем не похожа на то сверкающее, шикарное создание из той ночи, просто женщина в простых джинсах и застегнутой рубашке. Но я знаю, что это она. Я узнаю этот круглый, дерзкий подбородок и то, как изгибаются ее губы, когда она собирается солгать.
- Ты заблудился?
Не лучшая моя реплика, но я слишком пьян, чтобы придумать что-нибудь умное.
Она оглядывает холл, не уверенная, в какую дверь вошла и не отправят ли ее обратно.
Место спокойное. Пара норвежцев склонилась над столом для настольного футбола. Телевизор в углу с приглушенным звуком транслирует завтрашние события, в заголовки обещают впечатляющие снежные условия, которым никто не верит.
Теплый свет мягко разливается по комнате.
Слышится ровное и ожидаемое гудение пивного холодильника.
И она.
Стоит там так, словно случайно приземлилась не на той планете. Она крепче сжимает ремешок сумочки, обводя взглядом комнату, столы, спортсменов, значки персонала, олимпийские знаки, пытаясь выглядеть непринужденно, но у нее это эффектно не получается.
“ О, ” говорит она на безупречном английском с едва заметным французским акцентом. - Я думала, это ... кафе?
“В некотором роде так и есть”, - говорю я. “A café. Бар. Место, где принимают сомнительные решения”.
Она слегка прищуривает глаза, лишь намек на тот холодный, высокомерный взгляд, который я помню и который до сих пор преследует меня. Но это длится всего долю секунды, прежде чем она одаривает меня очаровательной улыбкой, способной растопить ледник. Я тоже чувствую, что таю.
- Так вот как ты сюда попал. - я моргаю.
- Кудадобрался?
“ Сюда. В так называемое кафе, в котором тебе не положено находиться.
“ Я репортер. Она пожимает плечами и похлопывает по значку журналиста, висящему у нее на шее.
Я наклоняюсь вперед, протягиваю руку, чтобы взять значок и рассмотреть многослойный пластик между пальцами.
“ Это… ты? Я поднимаю брови, показывая ей фотографию на бейдже. На ней изображена темноволосая гарпия с носом, как у Северуса Снейпа.
- Старая фотография, - огрызается она, выхватывая ее обратно.
Я делаю глоток пива, наблюдая за ней поверх ободка.
Она нервничает.
Не испуганный, скорее беспокойный.
Как будто она несколько дней задерживала дыхание и не понимала, что снова может дышать.
- Мы встречались, - ровным голосом говорю я.
Она выдыхает через нос. Тихо. Под контролем.
Совершенное аристократическое отсутствие реакции. Да, это та девушка, которую я помню.
“Ты ошибаешься”, - говорит она с приятной улыбкой, ее глаза метают острые ножи.
“О, банальность, миледи, бросьте притворяться”.
- Какой поступок?
“ Что я не встретил тебя в Валь д'Изере. Что ты не смотрела на меня так, словно я оскорбил всю твою родословную. Я предполагаю, что это, должно быть, была какая-то другая женщина с точно таким же выражением лица, когда ее парень пытался сломать мне ноги ”.
“ Ты пьян, ” наконец говорит она. - И только потому, что я француженка, ты принимаешь меня за какую-то женщину, с которой познакомился во Франции.
“Я навеселе”, - поправляю я. “А с чего ты взял, что ты француженка?”
“Мой акцент”.
Ее глаза холодны и смертоносны. Тем не менее, есть что-то, что будоражит мою кровь, искра, которую я заметил на вечеринке — проблеск любопытства. Она разглядывает меня, как ребенок разглядывает загадочную конфету. Тот факт, что я и есть конфета, почти сводит меня с ума.
Затем она моргает, и момент упущен.
- Мне кажется, ты принимаешь меня за кого-то другого.
Вот она: ложь.
Аккуратная, точная, поданная так, словно ее этому обучали. И, возможно, так оно и было. Что бы она ни делала здесь сейчас, она не журналистка; ей здесь не место. Ее место на этой шикарной вечеринке с блестящими французами, потягивающими шампанское и несущими дипломатическую чушь с людьми, которых они презирают.
“ Ладно, ” говорю я. — Должно быть, это была какая-то другая француженка с таким же лицом, таким же голосом и такой же...
Я останавливаю себя, но мой взгляд задерживается на ее груди. Она быстро застегивает рубашку, пальцы слегка теребят ее, как будто чувствуя мой взгляд. Ткань мягко облегает тело, не в силах скрыть сокровище под ней.
Она выгибает бровь. Я ступила на опасную территорию. Хорошо.
“Ты очень уверен в себе”, - говорит она.
“Я лыжный гонщик. Мы построены на иллюзиях”.
Ее рот дергается, и с этими словами фасад трескается.
Она отворачивается, как будто ей нужна секунда, чтобы собраться с мыслями, затем смотрит на стеклянные двери, ведущие на заснеженный балкон — единственное место в комнате, на которое никто не обращает внимания.
“ Мне уйти? ” спрашивает она низким голосом. Не робко. Осторожно.
Я пожимаю плечами. “ Зависит от обстоятельств. Ты действительно заблудился?
Она колеблется и поднимает на меня взгляд. Ее глаза широко распахнуты. Я поражен тем, как много выражений у этой женщины. Минуту назад она была похожа на снежного барса, оценивающего свою добычу, а теперь напоминает мне потерявшегося котенка, умоляющего, чтобы его накормили и приласкали.
Она отвечает слишком тихо, чтобы кто-нибудь другой услышал:
“Можетбыть”.
И вот тогда до меня доходит — вся картина целиком.
Украденный значок.
Штатское.
То, как она постоянно оглядывается через плечо.
Она пришла сюда не для того, чтобы кого-то искать.
Она пришла сюда, чтобы исчезнуть.
Снежинки кружатся за стеклом, ловя свет, как искры.
Я поставил бутылку на стол, наклоняясь ближе, но не прикасаясь к ней.
“Что ж”, - говорю я. “Если ты хочешь исчезнуть, у тебя это ужасно получается”.
Она поджимает губы и одаривает меня полуулыбкой.
- Ты же не выдашь меня, правда?
“Нет, потому что, если ты хочешь избегать меня, - мягко добавляю я, - ты поступаешь еще хуже”.
А затем, без предупреждения, ее рука пересекает расстояние между нами, и ее ладонь оказывается на моем торсе. От этого прикосновения у меня по спине пробегают мурашки, и когда она смотрит мне в глаза, я тону.
- А ты? - я сглатываю. - Не хочешь выпить пива?
- Наконец говорю я.
- Я бы выпила вина, - медленно отвечает она, все еще бросая на меня этот напряженный, любопытный взгляд, как будто провоцируя меня схватить ее за руку, за задницу, за что угодно, проверяя мою реакцию и абсолютно уверенная в том, какой эффект она на меня производит.
“ Не рекомендовал бы это, - заикаясь, произношу я. - Вино, которое у них здесь есть, не для такой леди, как вы.
- Тогда пиво, - пожимает она плечами, направляется к ближайшему свободному дивану и садится.
Когда я стою перед холодильником, я перевожу дыхание.
Возьми себя в руки, Нико. Это всего лишь женщина.
Еще один вдох, теперь уже менее прерывистый.
Ты только что выиграл серебряную олимпийскую медаль. Ты здесь герой. Она обычная фанатка.
Еще один вдох, ровный. Улыбка растягивает мои губы.
Вот и все. Я знаю этот сценарий. Все мое гребаное тело знает этот сценарий. Я был там бесчисленное количество раз.
Я беру бутылку Paulaner, открываю ее и выбрасываю пробку в мусорное ведро, промахнувшись на милю. Затем сажусь рядом с ней и протягиваю бутылку, намеренно касаясь ее пальцев. Она не вздрагивает и не отстраняется, но берет пиво.
Я смотрю на нее, как загипнотизированный. Она берет бутылку, колеблется, затем подносит к губам.
“ Ты никогда не пила пиво из бутылки, верно? - Спрашиваю я, когда пена стекает по ее рубашке.
“Конечно, видела”, - огрызается она в ответ. “Просто это было так давно”.
И тут до меня доходит. На самом деле у нее не так уж много лиц, потому что ни одно из них не ее. Она очаровывает, чтобы завоевать меня, и злобствует, чтобы сбить меня с толку. Я встречу настоящую девушку только тогда, когда любопытство победит, и утонченная леди сбросит с себя каждый поступок — возможно, и каждый слой одежды тоже.
“ Знаешь, - предлагаю я, небрежно облокачиваясь на диван и наслаждаясь теплом ее спины, соприкасающейся с моей. “ Я мог бы заказать в баре немного пузырьков. У них действительно есть кое-что получше”.
“ Пузырьки, ” говорит она, ощущая странный запах пива. “ Почему? Ты что-то празднуешь?
“Ну...” Я хихикаю.
Ее выступление становится немного чересчур.
Я обнимаю ее за плечи и легонько глажу по руке, но на мгновение не могу придумать, что сказать умного.
Она не отталкивает меня; она просто смотрит на руку, поглаживающую ее, затем снова на меня.
“Я серьезно, я не знаю”, - говорит она. “И ты, очевидно, думаешь, что я должна. Ты выиграл золотую медаль или что-то в этом роде?
- Сильвер, - заикаюсь я и убираю руку.
Черт, она не притворяется. Она даже не впечатлена.
“ О, ” добавляет она, облизывая губы. “ Думаю, это тоже неплохо. Катание на лыжах, верно? Горные лыжи. Мы в олимпийской альпийской деревне”.
“ Кто ты? - Спрашиваю я, качая головой.
“ Никто, ” пожимает она плечами. - Хотя у меня такое чувство, что я оскорбила тебя. Завоевать олимпийскую медаль - это большое дело”.
“Как самое важное событие в моей жизни”, - честно отвечаю я.
“ И все же. Она слегка касается моей руки, и в ее глазах появляется любопытный, изучающий взгляд. - Ты решила провести со мной свой самый важный вечер.
“Я ... несколько парней легли спать, готовясь к завтрашнему совместному выступлению, а мой сосед по комнате, парень с золотом, где-то празднует со своей девушкой”.
“ Понятно, ” говорит она, и ее глаза путешествуют по моему телу, впитывая каждую линию. Этот взгляд опьяняет, и, к сожалению, мой член отвечает ей. Я прочищаю горло, чтобы отвести ее взгляд, и скрещиваю ноги.
- Зачем ты пришел сюда? - спросил я.
- Катание на лыжах требует усилий?
“ Ты не ответил. Зачем ты пришел сюда?
“Я не знаю. Лыжи - сложный вид спорта?”
“ Я спросил... Слова кажутся мелочными, поэтому я сдаюсь. “ Да. Очень. Представьте, что вы три минуты сидите на корточках, когда перегрузки и удары выбивают вас из равновесия, а порывы ветра съедают вас заживо ”.
“Хм”.
- Что это за разговор? - спросил я.
“ Я не знаю, ” повторяет она, как будто это был ответ на все вопросы. “Честно говоря, я понятия не имею, что я делаю и почему я здесь”.
Ее глаза встречаются с моими, и от того, что я вижу в глубине этих радужек цвета холодного озера, у меня кружится голова. Там есть желание, страх, печаль, трепет, удовольствие, негодование - все это втиснуто туда одновременно, как будто они борются за пространство. Невозможно чувствовать так сильно и оставаться в вертикальном положении, но она стоит, сжав челюсти, расправив плечи, как будто готовится к удару. Это пожирает ее заживо, а она по-прежнему отказывается вздрагивать.
Ее пальцы выбивают неровный ритм по бедру, затем сжимаются в кулак. Ее грудь вздымается слишком быстро. Она примостилась на краю дивана, как будто это выступ, а не подушка, костяшки пальцев побелели на ремешке сумки, прежде чем она заставила их расслабиться. Маска хорошей маленькой принцессы все еще на мне, но под ней все дребезжит.
То, что вспыхивает во мне тогда, выходит за рамки желания; это благоговейный трепет. Желание перевернуть ее на спину и трахнуть до бесчувствия натыкается на что-то более мягкое и тупое - инстинктивное желание обхватить ее руками и удерживать, крепко, пока дрожь не прекратится.
- Просто прекрати это, - шепчу я, наклоняясь достаточно близко, чтобы почувствовать ее дыхание на своих губах.
“ Прошу прощения? Ее голос становится ровным, но рука цепляется за мою рубашку и остается там.
“ Отключись от всего этого, ” бормочу я. - Просто будь...
“ С тобой? Быстрый, недоверчивый вздох вырывается у нее, когда слова проскальзывают сквозь ее защиту.
“...свободен”.
Уголки ее рта подергиваются, напряженная линия разглаживается. Ее ресницы опускаются; комната, холл, вся чертова олимпийская деревня исчезают с ее лица. Она закрывает глаза, прежде чем наши губы соприкасаются, прежде чем я могу попробовать ее на вкус, как будто ей приходится отгородиться от мира, чтобы войти в это. Ее ладонь находит мой затылок, пальцы запускают пальцы в мои волосы и притягивают меня ближе, и что—то в ее хватке меняется - из сжатой становится требовательной.
Она не спокойна. Она вибрирует. Ее ногти впиваются в мою кожу головы, ее рот уже приоткрывается для поцелуя, который еще не совсем состоялся, ее тело высоко и горячо прижимается к моему. И все же она тащит меня внутрь, предпочитая это тому, что ждет за этой дверью.
Она будет настолько свободной, насколько это возможно. Сегодня я просто идиот, которого она использует, чтобы сорвать поводок.
Шампанское, которое я заказал в баре, не произвело на нее впечатления, но это было лучшее, что я когда-либо пробовал. Не потому, что мой мозг навсегда свяжет эти пузырьки со вкусом ее киски, а потому, что это было так дорого.
Но она только ухмыльнулась, когда золотистая жидкость коснулась ее губ, как будто это были детские штучки по сравнению с тем, к чему она привыкла. Тем не менее, это сделало свое дело. С пивом и двумя бокалами сладких пузырьков в ее крови мелкая дрожь в пальцах, наконец, ослабла, когда ее руки прошлись по линиям моих мышц.
Я лежу на кровати, опершись на локоть, и смотрю, чертовски загипнотизированный, как она гладит мою грудь и пресс, словно пытается запечатлеть каждую черточку в своей памяти. В этом нет ничего ленивого или натренированного; она слишком сосредоточена, как будто изучает что-то, в чем не уверена, что ей позволено это оставить.
Я все еще в спортивных штанах, мой стояк уже делает все возможное, чтобы я разделся, когда она начинает целовать и лизать мою кожу, жадно и почти неистово.
На ней осталось только нижнее белье. Она сорвала с себя всю одежду, как только мы вошли внутрь, бормоча, что у нее горит кожа, как будто сама ткань душит ее. На мгновение ее движения стали неровными, пальцы теребили пуговицы, дыхание слишком быстрым, глаза немного дикими, как будто она либо разденется, либо взорвется.
Она вся дрожала, каждое прикосновение вызывало смесь голода и едва сдерживаемой паники, поэтому я предложил сначала выпить, чтобы успокоить ее и дать рукам время перестать гудеть, как проводам под напряжением.
Она проглотила это, как лекарство, самая сильная дрожь прошла, эта дикая энергия в ней обострилась, а не угасла. Теперь мы на кровати, ее горячий рот на моей груди, ее пальцы, наконец, твердо держатся на моем теле, и я всерьез начинаю сожалеть о том, что был джентльменом, который продлил пытку. Я уже видел, как женщины раздевались для меня раньше. Я никогда не видел, чтобы кто-то снимал свою одежду.
“ Ты будешь дразнить меня вечно? - Выдавливаю я.
Улыбка, которой она одаривает меня, злая, игривая, такая чертовски сексуальная, что причиняет боль.
- Столько, сколько ты сможешь вынести, - говорит она и стягивает с меня брюки и боксеры.
Сегодня это она рвет поводок. Я просто слишком пьян и слишком увлечен ею, чтобы заметить, как она затягивает поводок на моем горле.
Глава 1
Черт Возьми, Это Ты
Списоквоспроизведения:
Безголосый: Правила Мне не подходят
Билли Джоэл: Девушка из Верхнего города
Sölden, Austria, October 5
НИКО
“ Кто ты? - Спрашиваю я, смахивая с ее лица капризные струйки расплавленного золота. “ Кто-то знаменитый? Кто-то важный? Какая-нибудь супербогатая герцогиня?
- Почему ты так думаешь? - мурлычет она в моих объятиях.
“ Ты ухмыляешься, глядя на шампанское, которое я заказал. Ты привык к лучшему.
“ Я француженка. Она усмехается. - Конечно, я привыкла к лучшему.
“Однако...” Ее рука находит мой член под простыней. “Я никогда не пробовал ничего вкуснее этого...”
Я просыпаюсь от толчка.
Моя грудь скользкая от пота. Мой член твердый.
На полсекунды я не понимаю, где нахожусь.
Затем в фокусе появляется потолок. Гостиничный номер. Шторы плотно задернуты.
На другом конце комнаты Мартин храпит в своей постели, ничего не замечая.
Я натягиваю на себя одеяло и спускаю ноги с матраса, с тихим вздохом провожу рукой по волосам.
Это был не просто сон.
В ту ночь я был пьян. Проснулся позже, наполовину уверенный, что таинственной француженки никогда не существовало. Но она существовала. Не толькоона . Все, что произошло между нами, осталось таким же острым, как края моих лыж.
Ночь не закончилась одним раундом. Мы трахались как кролики, пока я не потерял счет времени.
От этого воспоминания мои губы растягиваются в озадаченной улыбке, прежде чем я успеваю сдержаться.
Я не знаю ее имени. Она просто продолжает появляться в моей жизни, снова и снова, преследует меня во сне. Ледяная королева, которая теряет всякую сдержанность, как только я прижимаю ее к кровати. У меня никогда не было такой дикой женщины. Она вцепилась в меня так, словно это было последнее, что она когда-либо сделает, как будто мой член был ее спасательным кругом.
А потом она исчезла.
Я потерял сознание — от алкоголя, гонок и слишком большого количества секса, — а когда проснулся, ее уже не было. Никаких кружевных трусиков с загадочной запиской. В моем телефоне нет номера. Черт, даже следов губной помады на бокале нет.
Как будто она собиралась исчезнуть.
На полгода мне удалось забыть ту олимпийскую ночь. Никому не рассказывал. Похоронил это поглубже, чтобы это не мешало мне сосредоточиться.
Так почему же сейчас?
Почему она снова проникает в мои сны здесь, в Зельдене, когда сезон вот-вот начнется? С грузом нации на плечах и Томасом дома, раненым?
Томас был парнем, за тенью которого я гонялся в прошлом сезоне, примером для подражания в юношеские годы. Теперь я тот, кто заполняет пустоту, которую он оставил.
В этом году все предрешено: открытие circus в Зельдене, затем недели скорости в Северной Америке, Венген и Китц для legends, а весной, если я не облажаюсь, финал Кубка мира. Четыре месяца льда, самолетов и людей, ожидающих увидеть, стану ли я следующим Томасом или просто милым маленьким надувательским пузырем.
Я принимаю холодный душ. Это заводит меня, как всегда, и вытесняет все воспоминания из моего организма. Моя кожа приобретает красноватый оттенок, который придает холод, и я прикрываю его своей уютной мягкой толстовкой с капюшоном.
К тому времени, как я вхожу в столовую отеля, я полностью просыпаюсь.
Завтрак пахнет идеальным кофе, безупречной выпечкой и амбициями, которые никто не осмеливается назвать до 9 утра, Головы опущены, челюсти работают, спортсмены едят, как топливные баки ногами. Я кладу на поднос яйца, хлеб, фрукты, которые есть не буду, и кофе, такой крепкий, что мертвого разбудит, затем сажусь на свое обычное место рядом с Лукасом.
- Ты дерьмово выглядишь, - любезно говорит он, уже доедая половину третьего круассана.
“Спасибо. Я стараюсь оставаться общительным”.
Он фыркает в свою кружку. - Сезонные волнения?
“Экзистенциальный ужас. Или, может быть, мне просто нужен кофе”.
Приходит Мартин, опрокидывает свою гранолу, как будто она причинила ему вред, и плюхается на стул. Мы едим в обычной тишине. Телевизор в углу кричит о снежных бурях; я едва слышу это. Погода - просто еще одна переменная. Ты приспосабливаешься. Ты всегда приспосабливаешься.
К тому времени, как мы направляемся в спортзал, мой разум почти проясняется.
В спортзале сплошное стекло и зеркала, резиновый пол, металлический привкус пота и дезинфицирующих средств. Несколько выносливых парней гоняют на велосипедах, лица у них такие, словно они не улыбались с 2008 года. Гремит тихая музыка, что-то агрессивное, пытающееся напугать тяжелоатлетов. Я разминаюсь, потягиваюсь и беру штангу. Мое тело помнит, что нужно делать, не спрашивая моего разрешения, и это приносит облегчение, потому что мой мозг все еще занят воспроизведением французской девушки, которая может существовать, а может и не существовать вне моих снов.
“ Осторожнее, суперзвезда, ” говорит Мартин. - Завтра день прессы.
Я ухмыляюсь, подходя к стойке. - Уже раздаешь автографы?
“Ожидания”, - говорит он, как будто называет погоду. “Они быстро множатся”.
Вот оно. Я отшучиваюсь, потому что это то, чем я занимаюсь.
“Расслабься. Я только начинаю. Пик Нико все еще загружается”.
В другом конце комнаты Лукас расставляет тарелки на своей стойке. Его лицо остается нейтральным, но его глаза скользят по мне на мгновение дольше, чем нужно, прежде чем он отводит взгляд. Я делаю вид, что проверяю хватку; движение слишком быстрое, чтобы быть естественным. Что угодно. Я прибавил в весе больше, чем планировал. Просто чтобы доказать свою точку зрения. К кому я не обращаюсь.
Мартин присвистывает. - Компенсируете что-нибудь?
“Твоя индивидуальность”, - парирую я. “Кто-то должен”.
Смех. Хорошо. Шум - это хорошо. Я проталкиваюсь сквозь сет, мышцы горят, дыхание ровное. Боль чистая. Честная. Она не задает вопросов. Я чувствую, как мое тело входит в знакомый ритм: нагрузка, толчок, жжение, повторение. Нет места ни королевам льда, ни серебряным медалям, ни слову “победитель”. Только вес и воля.
Входит тренер Ляйтнер с планшетом под мышкой, осматривая зал, как генерал, пересчитывающий солдат. Он останавливается рядом с Лукасом, что-то бормочет. Лукас кивает. Секунду спустя взгляд Лейтнера останавливается на мне. Не враждебный. Просто оценивающий.
Я тяну штангу сильнее, чем необходимо, и хлопаю в ладоши, в воздухе расцветает меловая пыль.
“ Ладно, ” объявляю я громче, чем нужно. - Кто готов сегодня стать неоправданно сильным?
Мартин смеется. Лукас натянуто улыбается. Лейтнер - нет. Он подходит ближе, ровно настолько, чтобы я мог слышать его сквозь музыку.
“Сосредоточься”, - говорит он. Не грубо, не громко. Просто достаточно резко, чтобы попасть.
“ Всегда, ” отвечаю я, вытирая пот со лба, хватая полотенце и бутылку с водой, как броню. Ясный ум, говорю я себе. Обучение. Это все, что мне нужно. Если я продолжу двигаться, продолжу поднимать тяжести, продолжу улыбаться, никто не заметит, что под всем этим шумом и мускулами что-то во мне уже готовится к удару.
Спонсорский вечер проводится в сверкающем конференц-зале отеля, отделанном полированным деревом, окнами от пола до потолка и витринами с трофеями, в которых отражается свет. Пространство наполнено ароматом дорогих духов, свежевыпавшего снега на ботинках и легкой сладостью коктейлей апре-ски. Официанты в фирменных жилетах пробираются сквозь группы спортсменов и руководителей, балансируя бокалами с шампанским.
Мне нравится это дерьмо.
Томас всегда ворчал по поводу подобных мероприятий, но я поправляю манжеты и оглядываю комнату. Женщина в синем Eiswerk подталкивает локтем свою коллегу, что-то шепчет, прикрывшись рукой. Трое руководителей Fischer замолкают посреди разговора, бокалы застывают на полпути к их губам. Министр туризма Австрии оставляет поднос с канапе и шагает ко мне, уже протягивая руку.
Мое имя разносится по толпе приглушенными голосами, и я чувствую, как моя спина вытягивается, а улыбка становится шире. Я тянусь за бокалом шампанского.
Мартин рядом со мной, уже присматривается к канапе. - Думаешь, они снова спросят нас о пропавшем Томасе? - бормочет он.
“ Готов поспорить, - ухмыляюсь я. - Если кто-то заплачет, твоя очередь обнять его.
Он фыркает, поправляя галстук.
Катарина, наш пиар-менеджер и по совместительству командный терапевт, нравится ей это или нет, подходит бочком. Она сама деловитость, подталкивает нас к группе журналистов своей классической улыбкой “не облажайтесь”.
“Ребята, помните темы для обсуждения. Давление - это привилегия. Команда готова. Вам не хватает Томаса, но вы здесь, чтобы побеждать ”.
- Полегче, - говорю я, обнажая ряд зубов.
Она покидает нас, и мгновенно вокруг смыкается рой. Камеры, вопросы, те же три тревоги, облеченные в дюжину умных формулировок.
Как вы справляетесь с ожиданиями? Команда распалась без своего лидера? Готов ли я занять место, слишком большое для одного самоуверенного парня? Я отвечаю отработанными шутками и пожимаю плечами. Дай им то, что они хотят. Может быть, немного больше.
И тут я вижу ее.
Она в другом конце комнаты. Ее волосы стянуты так туго, что, должно быть, больно, каждая прядь - оружие. Это черное платье обтягивает силуэт, от которого у меня пересыхает во рту, высокий вырез словно бросает вызов. Она разговаривает с каким-то спонсором в костюме, потягивает эспрессо губами, которые когда-то шептали гадости мне на шею, и, Господи, я все еще чувствую скрежет ее зубов. Мой пульс колотится в горле, на запястьях, между ног. Она похожа на гребаную Ледяную королеву, и я помню другую ее.
Мой олимпийский секрет всплывает в памяти: ее страстные губы, этот дикий смех в тихом коридоре, вкус ее кожи. В ту ночь она была загадкой. Но сегодня она подстрижена под какой-то идеальный, далекий трофей.
Я смотрю, как она потягивает эспрессо, словно это религиозный обряд, ее глаза обводят комнату с отрешенностью, которая должна заставить меня почувствовать себя ничтожеством. Но это не так. Потому что я помню ту ночь, когда я дал ей именно то, в чем она нуждалась.
Я пробираюсь сквозь толпу, ступая легко, широко улыбаясь.
“ Доброго времени суток, ” говорю я, наклоняя голову, и переключаюсь на английский. “ Ну, если это не "ледяная королева". Все еще притворяешься, что мы никогда не встречались?
Она не вздрагивает, просто приподнимает бровь и отвечает на безупречном немецком. “Я встречаюсь со многими людьми, мистер Райнер. Вам придется быть более конкретным”.
Ухмылка скользит по моим губам. “ Верно. Виноват. Я был тем парнем, на которого ты взбиралась, как на лыжню, в Гардене. Тебе что-нибудь напоминает?
Она отхлебывает кофе, не сбиваясь с ритма. - Ты, должно быть, путаешь меня с кем-то менее разборчивым.
“ Резко. Я наклоняюсь, понижая голос, мое тело реагирует на ее духи почти мгновенно.
От нее пахнет дорого, чем-то цветочным, экзотическим, ароматом, который принадлежит залу заседаний, а не спальне. И все же я помню его на своих простынях.
“Зачем ты притворяешься?” Я спрашиваю прямо.
“ Потому что, ” она взмахивает ресницами и одаривает меня полуулыбкой, “ тогда я могла бы просто насладиться своим кофе. Не смотри на меня так.
“Например?”
Она ставит чашку, ее глаза вспыхивают. “ Как будто от меня одни неприятности. И десерт. И плохая идея.
“ Так и есть, - говорю я, позволяя ему приземлиться. - Худшая идея на свете.
Тишина. Ее щеки порозовели, дыхание участилось, взгляд выдавал, что она помнит каждую деталь нашей ночи. И ненавидит это.
Я придвигаюсь на дюйм ближе. - Вот почему я не могу перестать думать о тебе.
Она отстраняется от меня, в глазах ужас, прежде чем она берет себя в руки и отводит взгляд. - Ты даже не знаешь моего имени.
- Мне не нужно этого, чтобы запомнить твой вкус.
У нее отвисает челюсть, она моргает и подавляет усмешку. - У тебя большой рот.
“ И язык еще лучше. Я ухмыляюсь, понижая голос. - Хочешь, я докажу это снова?
Она смеется, низко и опасно, ее ледяная маска возвращается на место. “Осторожно, золотой мальчик. Я кусаюсь”.
- Именно на это я и рассчитываю.
Она берет свою сумочку, сама элегантность и ледяная грация, и поворачивается, чтобы уйти. Кажется, что она почти скользит, но я вижу трещину, торопливость в ее походке. Она отчаянно хочет вырваться, убежать от того, на что она могла бы согласиться.
В нескольких шагах от меня она останавливается и оглядывается через плечо.
“ Если ты хочешь действовать, Райнер,… тебе придется придумать что-нибудь получше слов.
Я не могу сдержать ухмылки. “Вызов принят”.
Она подходит к бару, поворачиваясь ко мне спиной, изображая безразличие.
Я оглядываюсь на всякий случай и поднимаю полупустую чашку кофе, которую она оставила. На краю след губной помады, ее цвета. Я делаю глоток ее кофе, зная, что ее губы коснулись чашки, и улыбаюсь про себя. Когда я поднимаю голову, то вижу, что она сидит на табурете и смотрит на меня широко раскрытыми от недоверия глазами.
Черт, она явно никогда не встречала мужчину, который хотел бы ее так сильно.
Я хочу подмигнуть ей, но в следующую секунду она исчезает.
Она исчезает в толпе, а я остаюсь гореть, ухмыляясь как идиот, зная, что игра только началась.
Тренировочный склон в Зельдене - это голубое небо и пуленепробиваемый лед. Мои ноги горят, лыжи кусаются, каждый поворот обдает меня градом ледяных кристаллов. С колотящимся сердцем я вырезаю последнюю калитку и останавливаюсь у ограды. Снег скрипит под моими ботинками, когда я выхожу из машины и перекидываю лыжи через плечо.
Мартин скользит позади меня, опережая финиш и размахивая кулаками, как будто он только что выиграл Олимпийские игры. - Пытаешься выставить нас в плохом свете?
Лукас смеется, отстегивая шлем. “Он всегда так делает. Выпендривается”.
Я пожимаю плечами, ухмыляясь. “Это моя работа. Если ты не можешь победить меня, по крайней мере, позволь мне вдохновлять тебя”.
Мартин бросает снежок, который промахивается на метр. “Вдохновение. Верно”.
Мы упаковываем вещи в цехе для вощения, воздух пропитан запахом горячего железа и сосновой смолы. Я снимаю ботинки, когда Катарина прислоняется к скамейке, скрестив руки на груди и приподняв одну бровь.
Она пронзает меня взглядом. - Видела, как ты вчера вечером разговаривал с Элизой Моро.
“ Какая Элиза? - Спрашиваю я, сама невинность, но мой рот кривится в дурацкой усмешке. Наконец-то я знаю ее имя.
Она закатывает глаза. - Ты понятия не имеешь, кто эта женщина, верно?
Я пожимаю плечами. “Нет. Просто предположил, что она злодейка из Бонда или, может быть, генеральный директор ”Выглядеть дорого".
Кэт качает головой, удивленная, но раздраженная. “ Она единственная дочь и наследница империи Моро. Они владеют многими вещами, в том числе лыжным брендом, который взял вас под свое крыло ”.
Я моргаю. - Почему я никогда о них не слышал?
Она наклоняется, чуть понизив голос. “ Им пришлось уехать из Франции из-за скандала. Купил Eiswerk, чтобы спасти его; большое дело, француз покупает национальную жемчужину Австрии. Но ходят слухи, что Лоран Моро искренне любит лыжи. Сохранил весь персонал, никого не заменил. Остается в тени”.
- Значит, ее семья принадлежит к какому-то сверхбогатому кругу?
Кэт смеется. “Боже, Нико. Там, во Франции, они были в основном членами королевской семьи”.
Я тихо присвистнул. - Ты пытаешься сказать мне, что я переспал с принцессой и должен прекратить увиваться за ней?
Она поднимает руки. “ Я не пытаюсь тебе ничего сказать. Просто подумала, что ты, возможно, оценишь эту информацию.
- В этом не было необходимости. Я знал, что она высококлассная, шикарная и невозможная.… что?
У Кэт отвисает челюсть. “ Подожди, что ты сделала? Как тебе это вообще удалось, прошлой ночью...
Я прервал ее с усмешкой. “ Долгая история. И у меня нет ни малейшего намерения делать ее короткой.
Кэт пристально смотрит на меня, затем просто смеется, качая головой. “Это просто так ... ты, Нико”.
Собирая свои вещи, я не могу перестать думать об Элизе; о ее хладнокровии, об этом убийственном платье, о том, как она смотрела на меня, словно я был одновременно проблемой и десертом.
Значит, она в некотором роде принцесса? Я провожу большим пальцем по своей нижней губе, вспоминая вкус шампанского на ее губах. Мое сердце колотится о ребра, как будто я смотрю вниз с самой крутой части Стрейфа.
Мои пальцы подрагивают при воспоминании о шелке и теплой коже. Момент, когда я снял с нее маску принцессы и заставил ее стонать в моей постели, податливую, желающую, почти кроткую.
Я застегиваю сумку со снаряжением резким, яростным рывком. Я уже планирую следующую гонку, следующие ворота, следующий подиум. Она считает себя неприкасаемой, но она такая же, как Ханенкамм или Супергигантский глобус. Тебе просто нужно быть достаточно быстрым, чтобы поймать его. Ты просто должна хотеть этого больше, чем парень рядом с тобой. Я всю свою жизнь гонялся за блестящими вещами; я не собираюсь позволять самому яркому оставаться на полке.
Глава 2
Золотой мальчик и Ледяная королева
Списоквоспроизведения:
Отпрыск: Ты далеко пойдешь, Малыш
Руби Темная Роза: Сегодня Моя
Зельден, Австрия, 25 октября, Открытие сезона
ÉLISE
Во французских тюрьмах больше удобств, чем в VIP-ложе Чемпионата мира на леднике в Зельдене. Я стою, дрожа в своей шубе, пальцы ног уже затекли, несмотря на теплые стельки и лучшее, что может сделать Hermès cashmere. Воздух синий от сигарет, наполненный низким гулом папаш-спонсоров с лицами восторженных клоунов.
Над нами поблескивает на солнце горное кольцо. Ледник величественно смотрит вниз, заставляя людей чувствовать себя ничтожествами. По крайней мере, люди, которым небезразличны подобные вещи. Как будто холодному монстру вообще было дело до людей.
Вот тебе и "эксклюзив”. Единственная роскошь - вид: море фанатов внизу, половина из них без рубашек, раскрашенных в красное и белое, бьющих в барабаны и поющих. Это хаос.
Добро пожаловать в цирк, Элиза.
Я ненавижу холод. Я ненавижу все это. И все же, вот я здесь воскресным утром, притворяясь, что наслаждаюсь зрелищем с застывшей улыбкой. Мой отец радовался бы до хрипоты. Что касается меня, то я дрожу и стараюсь не встречаться взглядом ни с кем из знакомых, отслеживая красно-синюю трассу, зигзагообразно спускающуюся по леднику, задаваясь вопросом, сколько еще мне придется изображать послушную дочь, прежде чем я смогу сбежать в спа. Я пообещал занять его место, представлять семью, хотя предпочел бы стереть эту самодовольную улыбку с его лица.
Я хочу жизни, в которой мой мозг будет полезен, а моя фамилия - второстепенна; сегодня я все еще реквизит, который он присылает, вместо того чтобы появиться самому.
Ну, пап, я здесь не для того, чтобы играть в твою игру. Я здесь для того, чтобы обжечься о что-то гораздо более опасное.
Мужчина в куртке Eiswerk, лет пятидесяти пяти, румяный от многолетнего пребывания на альпийском воздухе, наклоняется ко мне с натренированной спонсорской улыбкой. “Мадемуазель Моро, я рад, что вы добрались. Впервые участвуете в гонках? Атмосфера потрясающая, не так ли?”
“ Это… громко, ” говорю я, правда ускользает прежде, чем я успеваю ее уловить. - И холодно.
Он смеется, кивая в сторону толпы. “ А, к этому привыкаешь. Особенно когда есть за что поболеть. Он проверяет свой планшет. “Второй заезд. Только тридцать лучших снова участвуют в гонке, и порядок меняется на противоположный. Это драматично ”.
Я стараюсь выглядеть заинтересованной. - Итак, кто у нас лучший?
Он ухмыляется. “Reiner. Он начнет последним. Не спускайте с него глаз.
Reiner. Конечно, он лучший. Как будто я соглашусь на второе место.
Райнер не знает, что та ночь в Валь д'Изере была первым случаем, когда я нарушил сценарий, или что я последовал за ним в олимпийскую деревню, когда увидел его во второй раз. Что я не могла не последовать за ним.
Он также не знает, что я проделал весь этот путь до ледника, чтобы посмотреть на его гонку. Чтобы встретиться с ним снова.
“Мне не нужно этого, чтобы запомнить твой вкус...”
“Reiner… у него серебряная медаль Олимпийских игр, верно? Мой голос звучит слишком мягко, слишком уверенно.
Отличное начало, Элиза, как будто ты не знала. Ты трахалась с ним, пока серебро висело у него на шее.
Менеджер кивает. “В этой самой дисциплине”.
Я делаю осторожный глоток кофе из бумажной кружки. - И это...?
Гигантский слалом. Всего четыре соревнования. Скоростной спуск - самый быстрый, чистый адреналин. Супергигант, тоже быстрый, но с более техничными поворотами. Гигантский слалом, который вы сейчас смотрите. И слалом; очень крутые, быстрые повороты вокруг шестов”.
Он говорит это так, словно все взрослеют, понимая разницу; я подаю это как “быстрое, но еще не самоубийственное” и притворяюсь, что это помогает.
-И Райнер участвует во всех гонках?
“Все, кроме последнего. Он скоростной парень; скоростной спуск, супергигант, гигантский слалом. За ним будущее”.
Я киваю, притворяясь, что делаю заметки, но мое внимание рассеяно. Трасса представляет собой ленту синих линий на белом льду. Они объявляют его имя. Толпа взрывается. Стена шума и флагов, энергии достаточно горячей, чтобы пробиться сквозь весь этот альпийский мороз.
Нико вылетает из стартовых ворот так, словно в него выстрелили из пушки. На секунду он становится просто полосой синего и красного на белом, и я действительно забываю дышать. В первом повороте он падает так низко, что это выглядит неправильно, тело согнуто пополам, колени похожи на шарниры, которые должны хрустнуть, но не хрустят.
Он двигается не так, как другие, которых я смотрела на YouTube прошлой ночью, плавно и элегантно, как какой-нибудь вежливый маленький балет на льду. Он - насилие. Резкий, отрывистый, живой. Он бросается вниз с холма, словно взбешенный этим, вырезая эти жестокие линии, из-за которых вся гора кажется ему слишком маленькой. Каждый раз, когда он попадает в один из этих красных или синих столбов, он взрывается облаком снега, как будто кто-то выстрелил из пистолета.
Он продолжает выбирать безумный вариант. Путь ближе к полюсу, выжидание до последней секунды - то, чего избегал бы любой здравомыслящий человек, если бы ему нравилось, чтобы все его кости были там, где они есть. Его лыжи стучат так сильно, что я уверен, они слетят, верхняя часть его тела каким-то образом спокойна, в то время как все под ним - хаос.
“ Он сейчас упадет, ” выпаливаю я, привставая, сжимая свой кофе так сильно, что чашка прогибается. Его бедро соприкасается со снегом так близко, что кажется, будто он лежит, на одном дыхании от того, чтобы стать еще одной сломанной куклой у подножия холма. Мое сердце пытается вырваться через горло.
Он перелетает через кочку, которую я даже не заметил вместе с другими гонщиками, просто отрывается на мгновение, под ним ничего, кроме воздуха и скорости, затем приземляется, как будто снег взметнулся именно там, где он хотел. Конечно, он хотел это сделать. Кто специально так катается на лыжах?
К тому времени, как он пересекает финишную черту, все мое тело гудит. Толпа снаружи взрывается, и на экране высвечиваются цифры — время, ранг, что угодно. Я ничего не могу понять из этого. Мой пульс бьется громче, чем у диктора.
“ Он победил, верно? Я справляюсь, стараясь быть скучающей и точной, как будто просто проверяю строчку в отчете.
Менеджер даже не слышит меня; он слишком занят аплодисментами. Но то, как другие лыжники окружают Нико внизу, то, как его имя гремит из динамиков, то, как он срывает шлем и откидывает голову назад со своей дикой мальчишеской ухмылкой — на самом деле мне не нужен ответ.
Конечно, он победил. Ни одна вселенная не позволила бы кому-то кататься на таких лыжах и не победить.
Он все еще тяжело дышит, адреналин хлещет из него рекой, когда команда выкатывает импровизированный подиум и объявляет тройку лучших.
“ О, ” говорю я с игривой ноткой в голосе, которую я даже не узнаю. “Я должен быть там на церемонии, не так ли?”
“Пока нет, мисс Моро”, - отвечает парень из Айсверка отеческим тоном, который мне сразу же не нравится. “Это только для публики. Они проведут собеседование, и только после этого начнется официальная церемония. Я позабочусь о том, чтобы вы были в нужном месте в нужное время ”.
Встретиться лицом к лицу с Нико Райнером - определенно неподходящее место и время.
Но ведь я пришел именно за этим, не так ли?
Шум толпы на финише - живое существо, оно давит на меня, когда я выхожу из-за барьера с трофеем в руках в перчатках. Воздух здесь более свежий, насыщенный запахами снега, пота и предвкушения. Половина болельщиков уже уехала, чтобы насладиться лыжным отдыхом, выпить пива и пообедать. Два часа назад мне ничего так не хотелось, как тоже уйти, но вот я здесь, стою на замерзших пальцах ног, ухмыляясь в предвкушении.
Но я скрываю острые ощущения, я девушка Моро; я должна вести себя прилично.
Нико стоит у подножия пьедестала почета, шлем у него подмышкой, волосы растрепаны после пробежки, щеки раскраснелись от холода. Его пристальный взгляд останавливается на мне, глаза широко распахиваются, прежде чем эта дерзкая улыбка заостряется, устремляясь на меня, как будто здесь больше никого нет.
Они объявляют третье место, затем второе и, наконец, имя победителя. Толпа ревет, волна шума обрушивается на нас, и кто-то подталкивает меня к шагу вперед.
Я поднимаюсь на подиум, осознавая каждый шаг, каждый резкий стук каблука по ледяному ковру. Каждое движение кажется отточенным, незащищенным. Я чувствую, как камеры, спонсоры, персонал команды наблюдают, взвешивая каждое движение и вздох.
Я держу тяжелый серебристый трофей перед собой, как щит.
“ Поздравляю, мистер Райнер, - говорю я ровно, мой голос идеально модулирован; годы тренировок направлены на то, чтобы контролировать пульс, который полностью вышел из-под контроля. Только мои глаза выдают меня.
Я протягиваю ему трофей. Его рука накрывает мою, теплая и уверенная, тепло просачивается сквозь кожу и холод. Прикосновение отдается толчком прямо по моей руке. Он наклоняется, ровно настолько, чтобы его дыхание коснулось моего уха.
- Тебе понравилось шоу?
Я не осмеливаюсь взглянуть на него. Если посмотрю, то забуду, что здесь есть зрители. “ Ты не такой безрассудный, каким притворяешься, ” бормочу я, улыбаясь толпе, губы едва шевелятся. - Но тебе действительно нравится устраивать сцены.
Он ухмыляется, и я скорее чувствую, чем вижу это, вспышку мальчишеского высокомерия и чистого адреналина. “Ты придешь с трофеем?”
Я рискую встретиться с ним взглядом, и это ошибка, потому что весь мир сужается до этой мальчишеской ухмылки, этой безрассудной радости, дикой энергии и огня, которые затащили меня в его постель и с тех пор по-настоящему не отпускают. Мое тщательно собранное самообладание пошатывается, и улыбка, которая выскальзывает, не для камер.
“ Увидимся вечером? - спросил я. Я слышу, как я говорю, слова слетают с моих губ прежде, чем мой мозг успевает наложить на них вето, как будто какая-то скрытая, предательская часть меня уже сделала выбор.
С этими словами я качаю головой и отступаю назад, аккуратно входя в роль идеальной дочери спонсора, хотя мое сердце подскакивает к горлу.
Он склоняет голову, поднимает трофей, затем смотрит на меня чуть дольше, чем нужно, его губы изгибаются в улыбке, предназначенной только мне. Одними губами он произносит: “Не могу дождаться”.
Я выгибаю бровь, холодную, как стекло, но мои щеки горят от ветра. Я поворачиваюсь и ухожу, каждый мускул напряжен, зная, что он наблюдает за мной, чувствуя его притяжение как магнита, которое не ослабевает, даже когда между нами тысяча человек.
Пока пресса окружает его, я позволяю себе раствориться в толпе, пульс учащается, каждый нерв оживает от незаконченного разговора, который мы только начали.
ДА. Вот почему я пришел. Из-за опасности. Из-за искры, которая отказывается умирать.
Послеполуденное солнце ласкает мои щеки, когда я сижу у окна в своей квартире, пульс трепещет у горла. Я ненавижу себя за нервы. Не нервы. Предвкушение. Я не чувствовала таких бабочек с детства.
Не то чтобы я сомневался, что он придет. Я не получил ответа на простое сообщение, которое отправил, но я знаю, что он придет.
Раздобыть его номер было несложно; может, он и рок-звезда, но я Моро. Мы склонны получать то, что хотим, как любит напоминать мне мой отец.
Выяснение того, что написать, было другой историей. Я хотел, чтобы это звучало небрежно, без нетерпения, без отчаяния. Все мое образование в области дипломатии, бизнеса и PR оказалось бесполезным для такого сообщения, как это. В конце концов, я просто отправил название отеля и номер комнаты. Ни приветствия, ни подписи, ни обещания. Если он хочет того же, чего хочу я, он поймет.
Он прочтет сообщение и побежит в отель с телефоном в руке. Без сомнения.
Но минуты тянутся, и я ловлю себя на том, что поглядываю на дверь в ожидании. Смешно. Мореоус не ждет; мир ждет нас.
Я видел его на афтепати, купающимся в обожании толпы, позволяющим девушкам посылать ему воздушные поцелуи, пьющим из нелепой огромной бутылки шампанского, пуская пену по своему костюму, как школьник. На мгновение мысль о том, что он может предпочесть толпу мне, кровать, над которой у меня есть власть, заставляет меня сжать кулаки с чувством, близким к ревности.
Тук-тук.
“ Обслуживание в номер, - доносится из-за двери веселый голос Нико. - Я принес прохладительные напитки, ваше высочество.
Я открываю дверь. Он в великолепном беспорядке, в волосах все еще полно снега, этот невероятно тесный гоночный костюм облегает бедра, куртка наполовину застегнута, в одной руке нелепая бутылка шампанского, в другой телефон.
“Пришлось воспользоваться Картами Google, чтобы найти отель”, - говорит он, убирая телефон в карман.
“ Это освежающее? Я указываю на липкую бутылку.
“ Неа, ” говорит он, заходя внутрь. - Это. - Он засовывает руку под капюшон и с мальчишеской ухмылкой бросает пригоршню снега мне на шею.
Я задыхаюсь, открывая рот, когда ледяная вода стекает по моим ребрам, по груди и животу. - Ты идиот! - кричу я.
Он смеется, ставит бутылку на шкафчик, стряхивает снег с куртки и шлепает ботинками по ковру.
- Извини, не смог удержаться от шутки.
- Сними ботинки, - приказываю я, глядя на растущую лужу на ковре.
” На нем. - Он опускается на колени, снимая их. - Хотя, если ты в настроении командовать мной, я бы предпочел, чтобы это была моя одежда.
Я молчу. В кои-то веки я не знаю, что сказать. Вместо этого тепло скручивается у меня в животе.
Он внезапно встает босиком лицом ко мне. - Итак, на чем мы остановились?
Я подхожу к мини-бару, достаю два бокала для вина и открываю холодильник. - Что будешь пить? - спрашиваю я.
Он поднимает огромную бутылку. “ Принес свою. Он делает глоток, ухмыляясь.
“ Разве эта жидкость еще не выдохлась? Держу пари, там не осталось ничего, кроме сахарной воды.
“Это многоразово. В том-то и дело, - пожимает он плечами. “На вкус как победа. Хочешь попробовать?”
Я вздыхаю, беру бутылку и поднимаю ее обеими руками. Шампанское сладкое и жидкое, почти сиропообразное, почти не осталось пузырьков.
“ Видишь? Не так уж и плохо, - поддразнивает он.
“Это было плохо”, - говорю я.
“ О да, я помню, ” говорит он ровным и спокойным голосом, накручивая прядь моих волос на палец, прежде чем позволить своей руке легко скользнуть к моей шее, затем за ухо. “Вот где мы были”.
“ Когда ты соблазняешь меня? Я бросаю вызов, но закрываю глаза и прислоняюсь к его ладони.
- Когда ты притворяешься холодной и совершенной, а потом таешь в ту же секунду, как я прикасаюсь к тебе.
“ Я не таю, ” говорю я, отстраняясь, но его низкий смех будоражит что-то горячее внутри меня. - И не смей принижать меня.
“ Я здесь не для того, чтобы принижать тебя, ” бормочет он мрачнеющим голосом. - Я здесь, чтобы заявить на тебя права.
“ Как трофей? От этих слов по мне пробегает дрожь, тепло разливается внизу живота.
Он не отвечает. Вместо этого он целует меня, быстро и грубо, притягивая к себе.
Я не таю!
Я пытаюсь сопротивляться, сохранить самообладание, но его рот, его руки, жар его тела — я забываю, как притворяться. Я чувствую его пальцы на своей талии, забыв о бутылке шампанского.
- В прошлый раз ты меня опьянил, - говорю я и прерываю поцелуй.
- На этот раз я хочу, чтобы ты была трезвой, - говорит он, сверкая глазами.
-Почему? -спросиля.
“ Я сказал тебе, что хочу заявить на тебя права. Я хочу видеть, как ты сопротивляешься искушению, сопротивляешься показывать мне, как сильно тебе это нравится, сопротивляешься потребности, которую испытываешь, когда видишь меня. Смотреть, как ты сопротивляешься, смотреть, как ты терпишь неудачу”.
- Я пригласил тебя в свою комнату, не так ли?
Я отхожу, снимаю кардиган, затем рубашку. Я распускаю волосы и смотрю на него через плечо. “Разве тебе этого недостаточно?”
Он не двигается. - Продолжай.
Я опускаю лифчик и позволяю ему упасть, по-прежнему отвернувшись. Когда я оглядываюсь, игривая ухмылка исчезает, сменившись голодом.
- Мы вернулись к игре в поддразнивания, не так ли?
Он сокращает расстояние в два шага и притягивает меня к себе. Атака яростная: его ладонь накрывает обе мои груди, сжимает, его промежность крепко прижимается к моей заднице, его эрекция настойчиво толкается. На этот раз у меня вырывается стон, когда его руки блуждают по моему обнаженному телу — ничего нежного, просто потребность.
Его горячее, прерывистое дыхание обдает мою шею. Его язык скользит в мое ухо, зубы задевают мочку, когда он рычит: “Сегодня больше никаких поддразниваний. Сегодня я трахну тебя по-настоящему, и ты будешь мурлыкать, как самый милый котенок.
- Я говорил тебе, Райнер, что ты должен делать больше, чем просто слова.
- И я принял этот вызов.
Я откидываю голову назад, приглашая его губы к своему горлу. Он целует мою шею, пока его рука скользит между моих ног, обхватывая мою киску.
“ Держу пари, ты под этим мокрая. Сними это.
Его рука скользит под кружево, стягивая его вниз. - Или я должен?
Мое дыхание прерывистое, и я кусаю губы, чтобы удержаться от мольбы о большем.
Его тихий смешок звучит прямо у моего уха: “Скажи это, Элиза. Скажи мне, чего ты хочешь. Тебе это нравится?”
Он слегка обводит мой клитор. “ Или это? Он стягивает с меня джинсы, поглаживая мою задницу, а другим пальцем дразнит мой вход.
“Или мне следует нырнуть внутрь? С этими словами он скользит пальцем внутрь, обводя, растягивая внутреннюю поверхность моих губ, и я чувствую, как из меня вытекает влага.
- Я не буду трахать тебя, пока ты не попросишь вежливо, принцесса, - он прикусывает мочку моего уха.
“ Ты хочешь сказать” что уйдешь отсюда с затвердевшим членом и ноющими яйцами? Я насмехаюсь в ответ. “Я сомневаюсь в этом”.
С этими словами я сбрасываю джинсы с лодыжек и резко поворачиваюсь к нему лицом.
Теперь моя очередь. Я заявляю права на его рот, крепко целую, руки запутались в его мягких волосах, моя киска прижимается к его отвердевшему члену. Я расстегиваю молнию на его спортивном костюме и спускаю его с мускулистых плеч, наслаждаясь каждой линией. Я дергаю за его майку, и он поднимает руки, чтобы я могла снять ее. Я хочу стереть эту веселую улыбку с его лица — он знает, что я нуждаюсь в нем, знает, что я наслаждаюсь его телом, — но я не позволю просто взять себя в руки. Я беру то, что хочу.
Я снимаю каждый слой, сжимая его твердые бедра, наконец, обхватываю обеими руками его член, поглаживая его, заявляя на него права. Он притворяется, что контролирует ситуацию, но я чувствую пульсацию на его члене, бархатистую головку, скользкую от желания.
“ Не возражаешь, если я сначала попробую тебя? Я злобно ухмыляюсь, начиная опускаться на колени.
- Вообще-то, хочу, - говорит он, поднимая меня обратно и толкая, твердо, но нежно, на кровать.
Он снимает с себя остатки одежды и подминает меня под себя.
- Я сказал, что собираюсь заявить на тебя права, и именно это я и сделаю, принцесса.
- Я не какой-то гребаный приз, - шиплю я.
Почему бы тебе просто не сдаться, Элиза?
- Мне связать тебя или ты останешься на месте, пока я поищу презерватив? - спрашивает он, прижимаясь еще ближе и целуя меня в шею.
Я хочу выплюнуть что—нибудь в ответ, но моему предательскому телу нравится это - его слова, его доминирование, быть придавленной и беспомощной под ним.
Поэтому я закрываю глаза и громко стону.
“ Хорошая девочка. Он встает, достает из кармана джинсов презерватив.
Я не двигаюсь, только смотрю, как он надевает его, моя киска сжимается от предвкушения.
“ Разлейте для меня, пожалуйста, ваше высочество? Он облизывает губы, и я повинуюсь. Я устал бороться. Все мое тело горит, и я дрожу на грани.
“ Это, ” он сглатывает, любуясь видом, - самая красивая вещь, которую я когда-либо видел. Ты вся блестишь.
Теперь нет мальчишеской ухмылки, когда он проводит пальцем по моей ноющей киске, посылая толчок по всему моему телу. Я стону и приподнимаю бедра ему навстречу.
“ Трахни меня, Нико. Пожалуйста, - хнычу я, извиваясь под ним.
Он не отвечает, просто располагается надо мной, дразня при моем входе, ожидая, когда я приглашающе приподниму бедра. Запрокинув голову, он стонет, обхватывает ладонями мои бедра и приподнимает меня, наполняя меня всю сразу. Угол неловкий, но он крепко держит меня, и я счастлива, наполнена, востребована.
Он удерживает меня там на мгновение, наслаждаясь изгибом моих бедер, трением, которого жаждет моя киска.
С волчьей ухмылкой он наклоняется надо мной и снова сильно толкается — выходит, входит. Он трахает меня жестко, достаточно грубо, чтобы причинить боль, и это то, что мне нужно — его толчки, его удовольствие, то, как он теряет контроль и двигается быстрее. Я тянусь к нему, но он прижимает мои запястья к кровати, властный и дикий.
“ Не порти мне вид, - ворчит он. - Я хочу видеть твое лицо, когда ты кончаешь на мой член.
Я обездвижена, верхняя часть тела прижата, нижняя изранена его безжалостными толчками.
- Я кончаю, - шепчу я.
“ Пока нет, Элиза, ” рычит он, сжимая мои руки. - Я с тобой еще не закончил.
Как будто мое тело повинуется его голосу, а не разуму. Я хочу кончить, но не могу; это сводит с ума, весь этот жар и напряжение, потребность в освобождении подавляет все.
“ Пожалуйста, ” умоляю я, обвивая ногами его талию. - Пожалуйста, позволь мне кончить.
- Еще немного, - выдавливает он сквозь зубы.
Он отпускает мои руки, переворачивает меня на живот. Я бы раздвинула ноги, но он делает это для меня первым, погружаясь глубже. Его руки находят мою грудь, когда он с животным ворчанием скачет верхом на моей мокрой киске.
- Пожалуйста, Нико, - снова выдыхаю я.
Два яростных толчка, и он говорит: “Сейчас. Давай, Элиза, съешь мой член своей королевской киской”.
И я это делаю; волны оргазма захлестывают меня, моя киска сжимается в ритме его последних ударов, мой крик совпадает с его криком, когда он кончает, падая мне на спину.
Мое дыхание прерывистое, я дрожу, слезы текут по моим щекам. Я яростно вытираю их тыльной стороной ладони.
- Отстань от меня, - рявкаю я.
Он откатывается в сторону, с любопытством наблюдая, как я беру себя в руки, вытирая лицо.
- Элиза, - говорит он, протягивая ко мне руку.
Я отбрасываю его руку. Не знаю, почему я ненавижу его прямо сейчас, но это так.
Только наше прерывистое дыхание и гудение радиатора нарушают установившуюся идеальную тишину.
- Раньше я работал в приюте для диких животных, - резко говорит он, заставая меня врасплох.
“ Что? Я стреляю в ответ, пошатываясь.
“Я научился вызывать доверие диких животных ...” - улыбается он. “И отпускать их на свободу, когда они будут готовы”.
Я смотрю на него. Слова даются труднее, чем он осознает.
- Но что я знаю?… ты не лиса и не сова. Так что, может быть, я снова несу чушь.
- Ты всегда что-то болтаешь, - отвечаю я, но медленная улыбка смягчает мои губы.
- Я не хочу, чтобы ты плакала, - просто говорит он, качая головой.
Его забота сводит меня с ума. Я подползаю к нему, сворачиваюсь калачиком в его объятиях и безудержно рыдаю.
- Ага, похоже, и в этой части я что-то напутал, да?
“ Перестань быть смешной! - Перестань! - выдыхаю я сквозь слезы. - Ты делаешь только хуже.
Он гладит меня по спине. - От того, что я забавный, обычно становится лучше.
“ Ты милый. Ты милый. А минуту назад ты...
“Дал тебе то, в чем ты нуждался”.
- Откуда ты вообще можешь знать, что мне нужно?
Он приподнимает мой подбородок, заглядывая в глаза. “ Понятия не имею. А ты?
Он вытирает последние мои слезы, и когда я смотрю в эти безумные глаза, мое дыхание выравнивается.
“ И что тебе нужно, Нико? - Спрашиваю я. - От меня... от кого угодно?
“ Выигрывать гонки. Быть лучшим. Трофеи, глобусы... Он пожимает плечами.
“ Тогда почему я? - Настаиваю я, желая понять.
— Ты... - Он замолкает, отводя взгляд.
“ Трофей? Я выгибаю бровь.
“Когда я говорил это раньше, это звучало правильно. Это было сексуально ...”
- И это правда.
“Я думаю, это несправедливо по отношению к тебе...”
- По крайней мере, ты честен, - говорю я.
- Как будто это помогает.
“ Нико, ” говорю я, встречая его взгляд. - В моем мире честность - самая редкая вещь.
Он удерживает мой взгляд, сжимая челюсть, большой палец медленно двигается кругами по моему бедру. “ В этом проблема, не так ли? ” тихо говорит он. “Я заставляю тебя чувствовать слишком много”.
Я качаю головой. “ Ты такой милый. Ты приводишь в бешенство. Я не знаю, как с этим справиться.
“ А ты— ” Он проводит кончиком пальца по моим волосам. - Ты самое дикое, на что я когда-либо претендовал.
Я поднимаю голову, встречаясь с ним взглядом. “ И что теперь, Нико? Приручи меня или освободи?
Он удерживает мой взгляд, губы изгибаются в голодной усмешке, от которой мой пульс учащается. “ Ни то, ни другое. И все равно я тебя задерживаю.
Я могла бы воспротивиться, сказать ему, насколько невозможны его притязания. Вместо этого я улыбаюсь.
Я нежно целую его, наслаждаясь его губами, стойким вкусом дешевого вина, все еще блестящим от пота на его коже. Я ненавижу, что он владел мной тогда, ненавижу, что он заставил меня умолять.
Но ясно одно: он - самое настоящее, непорочное, что когда-либо случалось со мной. И он неправ. Он здесь самый дикий. Настоящий вопрос в том, хочу ли я приручить его… или отпустить.
Глава 3
Холодное Пятно
Списоквоспроизведения:
Линдси Стирлинг: Песня птицы в клетке
Наоми Скотт: Потеряла дар речи
Зальцбург, Австрия, 10 ноября
ÉLISE
Тихий звон столового серебра, приглушенное шарканье нашего дворецкого в перчатках, слабый аромат трюфельного масла, витающий над блюдами, которые никто не хочет есть; вот что в нашем доме считается семьей.
Отец выглядит особенно довольным собой сегодня вечером. Его поза прямая, губы сжаты в подобие улыбки, которая никогда не достигает его глаз. Мой отец не мужчина. Он похож на ледник: медленный, неумолимый, постоянно расширяющийся, даже когда вы думаете, что изменение климата окончательно убило его.
Он сидит во главе мраморного обеденного стола, охлаждая воздух во всей комнате, каждая поверхность такая же холодная, как неулыбчивый дворецкий, который скользит за нами, как хорошо обученный призрак. Руки отца покоятся на стопке картонных папок, и мне не нужно ни грамма икры, дрожащей на моей тарелке, чтобы понять, что я - сегодняшнее меню.
”Élise.” Отец произносит мое имя без теплоты. Мне так больше нравится; альтернатива еще хуже.
Помещение похоже на зал заседаний, а не на дом. То же самое касается и тем.
”Мне сказали, что ваше появление в Зельдене было не только замечено, но и очень хорошо принято”, - говорит он ровным, как полированная сталь, голосом. “Похоже, ты наконец-то научился нести ответственность”.
Я взбалтываю вино, наблюдая, как темно-красный цвет поднимается по стенкам бокала, вместо того чтобы смотреть на него. “ Конечно, отец. Ответственность - это семейный спорт ”.
“ Хорошо. Он стучит по папкам один раз, демонстрируя свое владение. “ Потому что я решил назначить тебя глобальным менеджером по спортивной стратегии и бренд-стратегии в Eiswerk. Вы будете следить за нашими инвестициями ”. Он произносит это как коронацию.
Я поднимаю бровь, позволяя тишине затянуться. “ Инвестиции в спортсменов? С каких это пор мы инвестируем в хаос?
“Хаоса больше не будет”. Его рот разжимается, образуя лед. “Спортсмены Айсверка слишком долго наслаждались свободой. Отныне семья будет присутствовать на виду”.
“Я думал, Eiswerk - это твоя игрушка, а не вложение средств”. Я позволяю ленивой улыбке тронуть мои губы, как будто мне это наскучило.
“Мне не нравится направление, в котором развивается бренд”, - говорит он, отмахиваясь от моего выпада, как будто его и не было.
“ А что именно означает это громкое название? Я наклоняю голову. “Я сомневаюсь, что вы доверили бы мне руководство какими-либо вашими инвестициями”.
Он и это игнорирует. “Ты будешь посещать большинство крупных мероприятий и совещаний отдела по связям с общественностью. Улыбайся. Слушай. Дай им знать, что Морео наблюдают за нами”.
- Вот и вся ответственность, - бормочу я, и мой голос становится острым, как хрусталь.
“ Да, ответственность, Элиза. Его кулак ударяет по столу, отчего столовые приборы подпрыгивают.
Я даже не моргаю, наблюдая за демонстрацией его силы. Я просто выдерживаю его взгляд своим скучающим.
- Откуда такая ответственность, - мягко спрашиваю я, - когда все, что мне нужно делать, это улыбаться, отец?
- Пришло время тебе сделать нечто большее, чем просто улыбнуться и помахать рукой. - Мускул дергается на его челюсти; ледник сдвигается.
Я прищуриваюсь. Ловушка есть всегда. Возможно, на этот раз я ее просто еще не заметил.
“Почему Айсверк?” Я спрашиваю. “Разве для меня нет более важных вложений, чтобы сыграть эту роль?”
“Как ты и сказала”, - он натянуто улыбается. “Eiswerk - моя игрушка, а не крупное вложение. Я хочу, чтобы ими руководили. Если ты потерпишь неудачу, наша семья все еще будет жить”.
“ Спасибо за твое доверие, отец. Я добавила в это слово достаточно яда.
“Мне нужно убедиться, что спортсмены под нашим брендом ведут себя прилично”, - продолжает он. “Так поступают все крупные бренды, у всех спортсменов есть правила, которым они должны следовать. Eiswerk игнорирует это и позволяет национальным пиар-менеджерам делать все, что им заблагорассудится. Это хаос, и я хочу, чтобы все наши бизнес-активы вышли из-под контроля ”.
- Активы бизнеса... Я постукиваю вилкой по тарелке. “ Ты имеешь в виду людей. Спортсменов. Верно?
“ Именно. Его глаза блестят. “Eiswerk - мой единственный бренд, активы которого живы. Это хаос”.
Я медленно провожу вилкой по фарфору, наслаждаясь крошечным царапаньем. - А если кто-то из твоих подопечных начнет плохо себя вести?
Он пронзает меня ледяным взглядом. “ Докладывай мне. Не пиарщику. Не отделу кадров. Мне напрямую.
“ Значит, нянчишься. Я позволяю слову повиснуть между нами, сладкому, как яд.
Он не моргает. “ Если ты хочешь это так назвать. Видимый поводок все равно остается поводком.
“ А что насчет нашего звездного гонщика, Райнера? - Небрежно спрашиваю я, взбалтывая вино и притворяясь, что совершенно не испытываю безразличия. - Судя по тому, что я слышал, с ним несладко.
Его глаза чуть прищуриваются. “Особенно Райнер. Он слишком ценен, чтобы его терять, и слишком безрассуден, чтобы доверять. Его контракт - самый крупный из всех, которые мы когда-либо подписывали. Если он сделает что-то не так, я хочу знать об этом до того, как это сделает пресса ”.
“ Бедный мальчик, ” говорю я, кривя губы. - Я бы пожалела, если бы держала его на поводке.
Он не дрогнул. “ Ты защитишь то, что принадлежит нам. У тебя отличное чутье на ПИАР. Я доверяю вам держать активы в узде”.
Больше всего на свете мне хотелось бы прогнать его к чертовой матери с этим предложением. Отказаться быть украшением его любимой игрушки, сторожевого пса на бархатной подушечке. Но именно эти активы мне нравятся.
Я встречаюсь с ним взглядом, улыбаясь без теплоты. “ Конечно, отец. Я буду держать твоих питомцев в узде.
Он изучает меня, приподняв кустистые брови, вынюхивая подвох. Когда я была моложе, из-за этого взгляда я чувствовала себя обнаженной. Больше нет. Я выдерживаю его взгляд, улыбка не сходит с моего лица. Наконец, он удовлетворенно кивает.
Он вытаскивает свой телефон из стопки папок, уже набирая номер. “Замечательно. Я сейчас позвоню в правление. Они получат документы к понедельнику, и вы сможете приступить немедленно.
“Я бы поехал на скачки?” Спрашиваю я, как будто это запоздало. Мои мысли уже заняты снегом и финишными линиями.
“Конечно”, - фыркает он. “Но тебе нет необходимости быть везде. Я не ожидаю, что ты полетишь в Америку”.
“ О, в Америке проходят гонки? Я наклоняю голову, изображая неведение, потому что знаю, что это его раздражает.
Отец смотрит на меня со своим обычным презрением. “Возможно, тебе стоит провести кое-какие исследования, дорогая. Чтобы ты не ставил меня в неловкое положение.
Тишина оседает, как иней, прежде чем вмешивается мама, теплая и болтливая, как всегда. “Мы так гордимся тобой, дорогая”. Ее рука опускается на мою, легкая и дрожащая.
Ее замечание настолько не соответствует нашему разговору, что на секунду мне хочется стряхнуть ее. Затем я вижу беспокойство в ее глазах и вместо этого изображаю улыбку.
- Я знаю, мама.
Были времена, когда я злилась на нее за то, что она не защитила меня от него — от его злобных замечаний, его жестокости, его амбиций. Но те времена прошли. Теперь я знаю, что я сильнее ее. Это она нуждается в защите.
Я сжимаю руку матери и снова смотрю на отца.
“ Не волнуйся, отец, ” ухмыляюсь я. - Я не рассчитываю, что ты будешь мной гордиться, но я защищу твое имущество.
Я могу даже защитить ваши активы от вас.
В столовой холоднее, чем когда-либо. Я делаю еще глоток вина, позволяя ему полностью остыть.
Позже, в тишине моей комнаты, шелк пижамы ласкает мои икры, когда я устраиваюсь поудобнее. На прикроватной тумбочке стоит бокал темно-красного шираза, а мой ноутбук открыт и живет своей собственной жизнью.
Голубой свет экрана - холодный клинический контраст с теплотой вина. Я обнаруживаю, что смотрю повтор курса "Хищные птицы" в Бивер-Крик, Колорадо. Лыжники даже не катаются на лыжах; они падают со стилем, их тела изгибаются, как пружины, когда они несутся к краю пропасти.
Я открываю вкладку Gemini. Мои пальцы кажутся неуклюжими, моим движениям не хватает обычной точности Моро.
Я:как далеко они на самом деле улетают во время прыжка "беркута" в бивер-Крик? выглядит как большой
Искусственный интеллект не колеблется. Его текст прокручивается с тошнотворной ритмичной пульсацией.
AI:На трамплине Golden Eagle в Бивер-Крик гонщики могут пролететь по воздуху от 40 до 60 метров (примерно от 130 до 200 футов). Дистанция зависит от трассы гонщика и скорости на выходе из предыдущего поворота.
Шестьдесят метров. Я представляю длину бассейна, затем наклоняю его вертикально. Это падение с высоты пяти этажей. Я с трудом сглатываю, шираз внезапно становится медным на моем языке.
Я:а скорость? насколько она высока?
AI:В момент взлета профессиональные даунхиллеры обычно развивают скорость от 80 до 85 миль в час. Это требует огромной прочности сердечника для поддержания стабильности.
"К черту майлза?" Я шиплю на экран.
Я француженка; мой мозг не обрабатывает пройденные мили, когда я паникую. Я подсчитываю — это почти 140 километров в час. Моя машина чувствует себя быстрой на такой скорости по шоссе; он делает это с помощью двух полосок вощеного дерева и молитвы.
Я:насколько вероятно, что кто-то пострадает или погибнет в лыжных гонках? каков реальный риск?
Курсор мерцает, ровно и безразлично. Затем ИИ начинает генерировать свой очищенный корпоративный бред:
AI:Катание на лыжах - строго регламентированный вид спорта с передовыми стандартами безопасности. Международная федерация лыжного спорта (FIS) применяет строгие протоколы, включая сетки и подушки безопасности, для минимизации риска. Несмотря на то, что инциденты на высоких скоростях происходят, несчастные случаи со смертельным исходом статистически редки. Большинство травм связаны с нижними конечностями, такими как...
Фраза “статистически редкий случай” заставляет мою кровь закипеть. Я не хочу лекций о защитных сетках и подушках безопасности. Я хочу, чтобы кто-нибудь признал явное, ужасающее безумие того, что он делает. Я печатаю следующую строку дрожащей рукой, знаки препинания сами по себе кричат.
Я:Скажи мне, сколько костей он собирается сломать на такой скорости!!!!!
Курсор мигает. Долгую, мучительную секунду искусственный интеллект сидит, что-то вычисляя. Затем он начинает прокручивать свой сухой научный вердикт:
AI:Количество переломов, полученных при ударе с высокой скоростью, зависит от множества кинетических переменных, включая угол торможения, эффективность защитного снаряжения спортсмена и плотность поверхности удара. Невозможно точно подсчитать возможные травмы, поскольку структура человеческого скелета по-разному реагирует на многоосевые нагрузки...
- Ты кусок бесполезного дерьма! Я огрызаюсь, слова эхом отдаются в тишине моей спальни.
Я захлопываю ноутбук. Вот и все, что касается технологий, решающих проблемы человечества. Голубое свечение исчезает, оставляя меня в темноте, и я внезапно отчетливо осознаю, что тяжело дышу.
Я смотрю в окно. Зальцбургскую крепость освещает искусственное освещение, дающее мне самый дорогой вид в городе, но оно не предлагает комфорта. Я откидываюсь назад, беру бокал с вином и взбалтываю кроваво-красную жидкость. Смотрю, как она поднимается по хрустальным стенкам и неохотно льется вниз. Я делаю глоток и пытаюсь собраться с мыслями.
Мой телефон вибрирует на шелковом пуховом одеяле. Мое сердце совершает предательский кульбит еще до того, как я смотрю на экран. Это фото от Нико.
Он без рубашки в раздевалке, его волосы взъерошены от пота. Но именно из-за его плеч воздух покидает мои легкие. Это карта насилия — темно-фиолетовые и сердитые красные рубцы.
НИКО:Врата кусаются сильнее, чем ты, принцесса. Думаю о тебе. 😉
Это третье сообщение, которое он отправляет с момента нашей встречи. Он пытается быть очаровательным, “прекрасная катастрофа”, которую любят СМИ.
Просто видеть его тело - все равно что выпускать стаю бабочек, которые неделями ждали возможности улететь на свободу. Дело не только в его мускулах; дело в синяках, физических свидетельствах опасности. И тот факт, что он ухмыляется по этому поводу — как будто боль была частью игры, высшим удовольствием.
Я смотрю на чек с надписью “Прочитать”. Я хочу ответить. Я хочу сказать ему, как сексуально он выглядит. Но я этого не делаю. Я закрываю телефон.
Тишина, которая следует за этим, тяжелая, из тех тишин, которые имеют вес и границы. Окружающие ароматы свечей Diptyque и воска для пола смешиваются с дорогим, удушающим ароматом жизни, прожитой в стеклянной банке, и душат меня.
Я опускаю взгляд на свои руки. Они с идеальным маникюром, бледные и дрожащие. Двадцать четыре года эти руки делали именно то, что им говорили. Они держали в руках хрустальные флейты на гала-концертах и подписывали документы, на которые мне было наплевать. Я шла по жизни, как кошка на поводке. Я терпеть не мог поводок, но на самом деле никогда не осмеливался перерезать его.
Когда это произошло? Когда со вкусом подобранная роскошь вокруг меня начала казаться мне позолоченной клеткой?
Кого я обманываю? Я знаю когда.
Мой взгляд возвращается к телефону. Образ плеча Нико выжжен в глубине моих век. Эти фиолетовые рубцы - не просто травмы; это карта мира, где все действительно имеет значение. Где ошибка стоит вам кожи и костей, а не десятичной точки в электронной таблице.
Внезапно шелк моей пижамы становится похож на саван. Эта комната с шитыми вручную занавесками и видом на крепость, простоявшую столетия, не является святилищем. Это прекрасно обставленная камера. Каждый предмет здесь - антикварный туалетный столик, тяжелая серебряная щетка, Шираз - напоминает о стиле Моро. Спокойный. Расчетливый. Неприкасаемый.
Я чувствую себя оскорбленной человеком, который находится всего в часе езды отсюда.
Забота, которую я чувствовала ранее, острый, рваный ужас в моем горле перерастают во что-то более требовательное. Это голод. Если я останусь здесь, я продолжу быть призраком в доме реликвий. Если я уйду, я встану на путь человека, который путешествует со смертельной скоростью и ухмыляется по этому поводу. Я буду идиотом и рискую попасть в заголовки газет. Я буду именно тем беспорядком, который ненавидит мой отец.
Холодная дрожь ужаса пробегает по моему позвоночнику, но впервые в жизни это не страх перед Лораном. Это страх пропустить обломки. Мне нужно почувствовать укус ветра. Мне нужно знать, такие ли горячие на ощупь эти синяки, какими кажутся. Мне нужно знать, способна ли я все еще ломаться.
Я не принимаю сознательного решения переехать; мое тело просто бунтует. Я оказываюсь у шкафа, вытаскивая чемодан, прежде чем мой мозг успевает крикнуть мне остановиться. Мое сердце колотится о ребра, это дикий, ритмичный стук, который заглушает тихое тиканье напольных часов в холле.
Я пожалею об этом. Я уже чувствую сожаление, как горькое послевкусие. Но если я не уйду прямо сейчас, я думаю, что на самом деле могу перестать дышать. Я делал нечто подобное раньше: в Италии, во время Игр, когда я выскользнул из сверкающего отеля, которому принадлежал, заплатил журналистке за ее значок, надел ее штатское и вошел в олимпийскую деревню, в которой не имел права находиться.
Я спускаюсь по парадной лестнице. Моя мать в библиотеке, читает у окна, выглядя как привидение в собственном доме.
“ Я хочу покататься на лыжах, мама, ” говорю я с порога. “ Я хочу посмотреть тренировочный центр в Райтеральме. Пришло время мне серьезно отнестись к роли Айсверка ”.
Вспышка неподдельной радости пробегает по ее лицу, быстрая и хрупкая. “Oh, Élise. Твой отец будет в полном восторге. Он всегда говорил, что ты умеешь вести дела.
От словавзволнован у меня скручивает живот.
“ Я немедленно забронирую номер в отеле в Пихле, ” продолжает она, уже доставая телефон. “ И я позвоню Жаку. Он подготовит машину. У тебя должен быть приличный номер.
Я не жду, пока она закончит обустраивать мою клетку с видом на горы. Я удаляюсь в свою комнату и начинаю запихивать одежду в чемодан: плотный трикотаж, утеплители, практичные слои, которые мне никогда не приходилось выбирать для себя.
К тому времени, когда мой отец поймет, что его принцесса пропала, я буду в горах, охотясь на единственное, что заставляет меня чувствовать, что я все еще жив.
Трасса А10 - это туннель белого хаоса. Сейчас 8:00 вечера, и метель такая сильная, что дальний свет моей Ауди отражается от снежинок, ослепляя меня моим собственным светом. Я не сбавляю скорость. Я разгоняю машину до 140, костяшки моих пальцев на кожаном руле такие белые, что кажутся вырезанными из слоновой кости.
Каждый раз, когда шины попадают в слякоть, машина дергается. Мне это нравится. Мне нравится ощущение, что в любую секунду физика мира может вернуть меня обратно.
- Снегу все равно, кто твой отец, Элиза.
Голос Жака - низкий, ровный рокот, едва слышный за гудением обогревателя и бешеным хлопаньем дворников на ветровом стекле. У него не дрогнул ни один мускул с тех пор, как мы покинули Зальцбург. Он сидит на пассажирском сиденье, как каменный памятник, его глаза устремлены в белую мглу.
- Я в порядке, Жак, - огрызаюсь я, сильнее нажимая ногой на газ.
“ Ты ведешь машину так, словно хочешь во что-нибудь врезаться, - спокойно говорит он. - Учитывая, где я сижу, я бы предпочел, чтобы ты этого не делала.
Я хочу поспорить. Я хочу сказать ему, что спешу связаться с человеком, который, я даже не уверена, хочет меня видеть. Но тон Оби-Вана в его голосе - это единственное, что когда-либо было способно пробить мою броню. Я выбираю ближайший съезд, щелкаю указателем и въезжаю в зону отдыха.
"Ауди" останавливается, двигатель тикает, остывая. Снаружи завывает ветер, бросая снежные хлопья в стекло, изолируя нас в маленьком, пахнущем кожей пузыре. Я кладу голову на руль и просто дышу. Мое сердце все еще колотится на 140, даже если машина этого не делает.
Жак терпеливо сидит, ожидая, когда я приду в себя.
- Возможно, тебе стоит сесть за руль, - наконец говорю я, не глядя на него.
Сдача кажется провалом, но размазать нас обоих по ограждению было бы худшим пиаром, чем все, что мог организовать мой отец.
“Хорошо”, - говорит он, кивая.
Я выхожу в метель. Холод - это физический удар, за считанные секунды лишающий мою кожу тепла. Я смотрю на темный зубчатый силуэт Альп. Они выглядят чудовищно, безразличные к девушке, дрожащей у их ног. Я не уверен, почему я так спешил. Гора никуда не денется.
В вестибюле отеля в Пихле пахнет дорогим кедром и древесным дымом. Здесь царит особая горная атмосфера, которая напоминает театральную декорацию. Я стою у стойки регистрации, в то время как мои ботинки оставляют маленькие тающие лужицы слякоти на полированном полу. Тепло ревущего камина покалывает мою кожу, но не достигает холодного узла в груди.
Продавец лучезарно улыбается мне. Его взгляд останавливается на моей кашемировой накидке и на том, как я стою. Он ясно распознает позу человека, который ожидает, что мир сдвинется с места ради него.
Добро пожаловать, мадемуазель Моро. Для меня это честь. Ваша мать позвонила заранее, чтобы убедиться, что все прошло идеально. Мы разместили вас в номере "Панорама". В ваш пакет услуг по оздоровлению на лыжах входят услуги частного инструктора и посещение спа-салона”.
Лыжное оздоровление. Слова на вкус как пепел. Моя мама думает, что я здесь для ухода за лицом и нескольких плавных поворотов на голубом склоне.
“ Превосходно, ” говорю я. Мой голос остается невозмутимой маской.
“А ваше оборудование, мадемуазель?” спрашивает он, держа ручку в воздухе.
Я опускаю взгляд на свои кожаные ботинки и маленький элегантный чемодан. В спешке покинуть квартиру я забыла о самом главном требовании пребывания здесь. Волна жара ползет вверх по моей шее.
Тяжелые стеклянные двери раздвигаются, впуская порыв морозного воздуха. Входит Жак, стиснув зубы, толкая тележку для багажа, нагруженную двумя тяжелыми черными футлярами и парой лыж. Он останавливается рядом со мной. Его лицо представляет собой идеальную, непроницаемую маску профессионального безразличия.
“ Я предполагал, что вы забудете реквизит для своей пьесы, мадемуазель. Поэтому я упаковал его перед нашим отъездом из Зальцбурга.
Брови продавца взлетают вверх. Это не оздоровительные лыжи. Они жесткие и агрессивные, созданы для скорости, а не для расслабления. Мне было бы трудно с ними обращаться, но они подойдут для моей игры.
Жак вручает нам удостоверения личности и берет две карточки-ключа, отпуская клерка резким кивком.
Он наклоняется, когда тащит тележку к лифту. Его голос становится таким тихим, что только для меня. “ Иди наверх. Съешь что-нибудь. И ради бога, Элиза, постарайся заснуть.
Он останавливается у дверей лифта, и его взгляд на мгновение смягчается. “Не выключай телефон завтра и позвони мне позже. Я твой сообщник, но я все еще твой опекун. Не делай ничего такого, из-за чего мне придется звонить твоему отцу.
Я смотрю, как он уходит в свою комнату, его силуэт широк и тверд на фоне мерцающего света камина.
Апартаменты наверху массивные, заполнены стеклом и меховыми набивками. Ощущение, что это клетка другого цвета. Я стою у окна и смотрю на горы. Ухоженные склоны превращаются в белые ленты под лунным светом. Они выглядят безмолвными и хищными.
Завтра. Так или иначе, я собираюсь выяснить, актриса я или, наконец, я настоящая.
Глава 4
Король холма
Списоквоспроизведения:
Deep Purple: Король грез
Velvet Desire: Моя Сегодня
Райтеральм, Австрия, подножие тренировочного склона, 11 ноября
НИКО
Я освобождаюсь от своих пут. Снег хрустит под моими ботинками, как битое стекло. Мои легкие горят. Холодный горный воздух на вкус как озон и триумф. Это была хорошая пробежка. Мои голени все еще вибрируют от льда. Адреналин гудит в моей крови, как провод под напряжением.
Это единственный раз, когда мир обретает смысл. Здесь нет ни контрактов, ни сотрудников прессы, ни ожиданий. Есть только падение и выживание.
“ Нико! Нико, сюда!
Группа детей сгрудилась у забора. Их глаза широко раскрыты, а очки запотели от волнения. Я вытираю пот и растаявший снег с лица и натягиваю улыбку, которую австрийская пресса называет "Улыбкой золотого мальчика". Видеть мальчиков становится проще простого. Я помню себя в том возрасте, когда бежал просто для того, чтобы взглянуть на своих героев.
“Привет, ребята. Вы видели последний ролик? Я чуть не оказался на деревьях”, - шучу я.
Я перегибаюсь через забор, чтобы сделать с ними селфи, корча глупое лицо, которое, я знаю, появится в их историях через несколько минут. Я даю пять мальчику в красном спортивном костюме и подмигиваю лифтеру.
- Быстро ищешь, Райнер, - ворчит Зепп из своей хижины.
“ Всегда, Зепп. Голодание - единственный способ жить.
В тот момент, когда я опускаю планку безопасности кресельного подъемника, маска соскальзывает. Тишина горы давит, становится еще тяжелее. Я достаю телефон из кармана. Мой большой палец зависает над экраном.
По-прежнему ничего. Вчера она оставила меня на Read.
Я открываю Instagram. Я знаю, что не должна смотреть, но я все равно это делаю. Ее старая история из какой-то прошлой ночи все еще наверху, размытый снимок с какого-то гала-концерта в Зальцбурге. Она похожа на мраморную статую в платье, которое, вероятно, стоило больше, чем моя первая машина. Идеальный. Неприкосновенный.
И она не одна.
Высокий мужчина в темном костюме стоит всего в нескольких футах позади нее. Тот самый осел из Валь д'Изера, из той ночи, от которой, кажется, прошло сто лет. Он лощеный и спокойный. Он выглядит так, словно принадлежит миру хрустальных люстр и тихих бесед. Как будто у него никогда не было жира под ногтями или синяков на ребрах.
Ревность пронзает меня, горячая и острая. Я смотрю на Костюм, затем опускаю взгляд на свои руки. Костяшки пальцев ободраны от холода. У меня болят плечи в том месте, где я вчера подрезал калитку.
Она вернулась в свое королевство мраморных полов и утонченных мужчин. С чего бы принцессе Зальцбургской беспокоиться о парне, который относится к гравитации как к предложению? Для нее я, вероятно, просто волнующий момент — временный бунт перед тем, как она соскользнет обратно к мраморным полам и изысканным мужчинам.
Мне хочется выбросить телефон в сугроб.
По крайней мере, здесь я король. Если она думает, что может просто оставить меня читать и вернуться к своим костюмам, то она понятия не имеет, с кем имеет дело. Я не хочу, чтобы она просто смотрела на меня. Я хочу, чтобы она знала, что я — единственное, что в ее жизни по-настоящему реально, и я с ней еще не закончил.
Джонас кричит с ограждения. “Лейтнер говорит, на сегодня хватит, это был последний заход”.
Я киваю.
Мое сердце все еще колотится в ритме девяноста миль в час. Я возбужден и вибрирую. Я натягиваю очки, и именно тогда я вижу ее.
Она стоит у края оцепленной тренировочной дорожки. В своем безупречно белом халате она похожа на инопланетянку стоимостью в миллион долларов, выброшенную посреди строительной площадки. Она безупречно ухожена, волосы убраны, на лице маска аристократической скуки. Ей здесь не место. Ее место в галерее или в высотном офисе в Париже.
Я не двигаюсь к ней.
Я снимаю шлем, и морозный воздух обдувает мою вспотевшую кожу головы. Волосы спутанные и влажные. От меня, наверное, пахнет смесью горелой резины, дорогого воска и чистой скорости. Я прислоняюсь спиной к деревянному забору финишной хижины и просто наблюдаю за ней. Я заставляю ее подойти ко мне. Я хочу увидеть, как она преодолевает неровную, прогнившую на солнце слякоть в своих лыжных ботинках. Я хочу увидеть, как принцесса Зальцбурга борется на моей местности.
Когда она подходит ближе, я вижу это. Ее руки спрятаны в карманах пальто, но ткань на костяшках пальцев дрожит, мелкую дрожь, которую она не может полностью скрыть. В ее глазах та же широкая, слишком яркая сосредоточенность, которую я помню по Олимпиаде, когда она притворилась, что просто забрела в тот бар. Она проделала весь этот путь не ради пейзажа. Что бы ни затащило ее на эту гору, оно бурлит в ее венах так же, как скорость бурлит в моих.
Она останавливается в нескольких футах от меня, ее нос слегка морщится от запаха моего влажного спортивного костюма.
“Tu es très belle aujourd’hui,” I say. Мой французский неуклюж и невнятен, с австрийским акцентом. Я делаю это нарочно, просто чтобы посмотреть на ее реакцию.
“Твой французский ужасен”, - говорит она. Ее немецкий безупречен, четкий, клинический.
Я ухмыляюсь. Она так старается выглядеть скучающей, что это почти очаровательно. “ А твой немецкий до неловкости безупречен. Как и ты. Hoch.”
Она наклоняет голову, ее глаза изучают мое лицо, словно в поисках изъяна. “Да, меня учили хохдойчскому. Мне потребовались месяцы, чтобы привыкнуть к странному немецкому, на котором вы говорите в Зальцбурге. Это даже хуже, чем смесь французского и немецкого в Рейнланде ”.
Я замираю. Дразнящая улыбка немного гаснет. - Вы живете в Зальцбурге?
Тут мне приходит в голову, что я почти ничего не знаю об этой женщине. Я знаю ее чувствительные места. Я знаю, как у нее перехватывает дыхание, когда я касаюсь ее поясницы. Я знаю каждый изгиб ее тела. И все же я не знаю, где она пьет кофе и на какой улице живет.
Тем не менее, я чувствую, что знаю ее душу. Она снова убегает. Она убегает от этого гала-концерта и того мужчины в костюме. Я - ее исправление. Я - единственное, что достаточно быстро, чтобы помочь ей убежать от самой себя.
“ С каких это пор?.. Я начинаю спрашивать, но не дожидаюсь ее ответа. На самом деле меня не волнует ни логистика, ни сроки.
Ревность, которая сжимала мне горло в кресельном подъемнике, — изображение того Костюма в ее Instagram—сториз - все это сгорает, сменяясь жаром, который гораздо опаснее. Я не знаю, как она сюда попала и сколько времени у нее на это ушло. Все, что я знаю, это то, что она стоит посреди моего мира и вибрирует на частоте, которую слышу только я.
Я прислоняюсь спиной к отделочной хижине, заставляя дерево скрипеть под моим весом. Я все еще не двинулся ей навстречу. Я смотрю, как ее ботинки погружаются в гнилую серую жижу финишной площадки.
- Ты проделала весь этот путь не для того, Элиза, чтобы обсуждать диалекты Рейнланда.
Я протягиваю руку, все еще облаченную в жесткую, испачканную солью гоночную перчатку, и зацепляю пальцами за лацкан ее белого пальто. Я притягиваю ее еще на дюйм ближе. Я хочу, чтобы она почувствовала исходящий от меня запах скорости. Я хочу, чтобы она буквально почувствовала жар, исходящий от моей кожи через лайкру.
Она поднимает на меня взгляд, и в ее глазах больше нет скуки, они широкие, темные и голодные. Ее руки остаются спрятанными в карманах, но ткань выдает ее, она дрожит от усилий сохранять неподвижность. Это крошечное нервное пожатие само по себе является признанием.
“ Ты выглядишь так, словно вот-вот сломаешься, ” шепчу я хриплым голосом. “ Ты этого хочешь? Чтобы посмотреть, смогу ли я справиться с этим лучше, чем твои утонченные друзья в Зальцбурге?
“Я хотела посмотреть учебный центр, у меня здесь новая работа”, - говорит она. Это жалкая ложь. Ее голос тверд, но дыхание сбивается в холодном воздухе, превращаясь в маленьких призраков между нами.
“Лжец”.
Я бросаю шлем в снег и, сняв перчатку, отбрасываю ее в сторону. Я хочу прикоснуться к ней голой рукой. Я хочу почувствовать контраст. Я хватаю ее за запястье, вытаскивая руку из кармана. Ее кожа холодна как лед, и она дрожит так сильно, что я чувствую это своей рукой.
“ Ты пришла за этим, ” говорю я, прижимая ее ладонь к центру своей груди, прямо над сердцем. Оно колотится так, словно забыло, как быть незаметным. “ Ты поднялся сюда не ради вида. Тебе наскучили все эти идеальные люди, и ты пришел поваляться в грязи со своим городским идиотом, просто чтобы вспомнить, что ты все еще из плоти и крови ”.
Она не отстраняется. Вместо этого она прижимается ко мне, ее лоб почти касается моего подбородка. Я чувствую прикосновение дорогой шерсти ее пальто к своему влажному спортивному костюму. “Ледяная королева” не просто тает; она испаряется.
“ Скажи мне, что я ошибаюсь, ” бросаю я вызов, мой большой палец касается мягкой кожи с голубыми прожилками на внутренней стороне ее запястья. - Скажи мне, что ты не хочешь забыть свое имя на час.
Она поднимает взгляд, ее губы приоткрыты, и я вижу, как именно в этот момент ее самообладание лопается. Желание в ее глазах такое необузданное, что почти неистовое. Ей не нужна вторая половинка. Ей нужна авария. И я более чем счастлива оказать влияние.
Мне наплевать, кто она в городе. Мне наплевать на Костюм. Прямо сейчас она на моей горе, и я - единственное, что в ее жизни действительно реально.
“ С меня хватит горы, ” рычу я, скользя рукой от ее запястья к затылку, запуская пальцы в ее золотистые волосы. Я прижимаю ее к себе, позволяя ей почувствовать исходящее от моего тела напряжение после тренировки.
- А теперь я дам тебе именно то, за чем ты пришел. Бери свои лыжи.
Она не сопротивляется, когда я веду ее к самолету Preunegg. Гондола ждет, ее серебристый корпус поблескивает на фоне голубого неба, каждый вагон - маленькая стеклянная капсула, качающаяся над долиной. Семь минут в коробке, когда некуда бежать. Идеальный.
Внутри воздух теплее, окна запотели от солнца и дыхания туристов. Я отпускаю ее руку; для любого, кто смотрит, мы просто два лыжника, которым случилось ехать на одном подъемнике. Служащий машет нам понимающим взглядом. Возможно, он узнает меня. Хорошо. Наш маленький номер удался.
Мы садимся друг напротив друга, колени почти соприкасаются. Она молчит, уставившись на склон. Ее руки беспокойно сжимаются и разжимаются на коленях. Я наблюдаю, как она наблюдает за миром, занося в каталог последний чистый взгляд, который у нее будет, прежде чем я снова разрушу ее.
“ О чем ты сейчас думаешь? - Спрашиваю я, понизив голос.
Она оставляет вопрос висеть в воздухе, затем поворачивается, ее глаза встречаются с моими — темные, немигающие. “Я думаю, что отсюда все выглядит таким… чистым. Незамысловатым”. Она указывает на долину, широкую белую трассу, далекие кубики отелей, похожие на дома "Монополии". “Но внутри этой коробки? Там хаос”.
“В том-то и дело”, - говорю я. “Снаружи - это показуха. Здесь ты можешь быть настолько облажавшимся, насколько захочешь”.
Она смеется, но это звучит так, будто она глотает стекло. “Ты говоришь так, словно это исповедальня”.
Я наклоняюсь вперед, упираясь локтями в колени. - В чем ты хочешь признаться?
Она открывает рот, затем закрывает его. Качает головой. - Ничего такого, что могло бы тебя удивить.
- Попробуй меня, - говорю я.
Она опускает взгляд, ее голос едва громче шепота. “ Я хотела ответить. Когда я не ответила. Легкое пожатие плечами. “Но я хотел посмотреть, догонишь ли ты меня”.
“ Так вот что это такое? - Спрашиваю я. - Проверка?
Она поднимает глаза. “ Может быть. Но в основном мне просто ... нужно было увидеть тебя. Узнать, был ли последний раз несчастным случаем. Или если бы это было реально.
Я улыбаюсь, медленно и резко. “Это было по-настоящему. И скоро станет намного реальнее”.
Она качает головой, но теперь улыбается; тонко и опасно. - Не думаю, что ты понимаешь, как сильно это меня пугает.
“ Хорошо. Я придвигаюсь, сокращая расстояние. Моя рука опускается на ее колено, пальцы растопырены. - Тебе должно быть страшно.
Гондола дергается и набирает высоту, земля уходит из-под ног, верхушки деревьев превращаются в игрушки. Свет освещает ее лицо, превращая волосы в искусственный маленький ореол, в то время как пульс колотится у нее в горле, словно хочет вырваться наружу.
Я провожу большим пальцем по шву ее брюк, просто чтобы посмотреть, вздрогнет ли она. Она не вздрагивает. Она пристально смотрит на меня, как будто бросает мне вызов доказать, что я не только болтун. Мой пульс - провод под напряжением на запястье, когда я медленно и обдуманно скольжу выше, по внутренней стороне ее бедра. Ее дыхание сбивается. Она переводит взгляд на окна, затем снова на меня, губы ее дрожат.
Кабина качается над башней, и она хватает меня за предплечье, чтобы не упасть, но на самом деле притягивает меня ближе.
В том, как мы сталкиваемся, нет ничего элегантного. Это все голод и зубы. Я придвигаюсь к ней, и ее руки уже в моих волосах, тянут меня вниз, ее рот врезается в мой. Гондола раскачивается, тросы скрипят, и она смеется мне в рот, дико и задыхаясь.
Моя рука скользит под ее пальто, прижимая ладонь к ее ребрам. Сейчас она задыхается, и я люблю ее за это — за то, как она либо сдерживает все, либо выкладывается полностью, без средней скорости. Я зажимаю зубами ее нижнюю губу, ровно настолько, чтобы вырвать из нее тихий звук, и она выгибается навстречу мне, ее бедра врезаются в мои с такой силой, что пластиковое сиденье хрустит.
Она стягивает с моих плеч спортивный костюм, неловкими и ледяными пальцами расстегивая молнию. Я позволяю ей поднять мои руки, затем ловлю ее запястья и поднимаю их над ее головой, просто чтобы увидеть эту идеальную вспышку страха, смешанного с желанием в ее глазах.
“ Моргни дважды, если это слишком сильно, ” шепчу я ей в губы. “Я все еще могу совершить несколько безопасных поворотов, даже на спуске по прямой”.
Она тянет меня обратно вниз, в ответ царапая зубами мою челюсть.
Гондолы проезжают каждые тридцать секунд. Если кто-нибудь присмотрится повнимательнее, то может увидеть, как мы прижаты друг к другу, как запотевают наши окна, когда у них они чистые. Риск вдвое ниже.
Моя ладонь скользит вверх по ее бедру, все выше и выше, пока я не нахожу молнию и обнажаю ее кожу, обнаженную и уже покрывающуюся мурашками под моими прикосновениями. Она дрожит, но не от холода. Она вырывается из моей хватки и впивается ногтями в мои плечи, притягивая меня ближе, глубже.
Маленькая каюта превращается в печь, стекла запотевают так сильно, что мир снаружи превращается в белый шум. Она глушит звуки, а я этого не хочу. Я хочу услышать точный момент, когда она сломается. Я хочу быть причиной, по которой она издает этот разбитый, беспомощный звук между небом и землей.
Когда она наконец отпускает меня, ее голова откидывается назад, звук, который вырывается из нее, - что-то среднее между всхлипом и молитвой. Вот тогда-то я и понимаю, что попал в самую точку.
Мы оба затаили дыхание, сердца колотятся, мы запутались в Лайкре, шерсти и поту. Гондола проскальзывает сквозь пелену облаков, внешний мир на мгновение стирается. Я прижимаюсь лбом к ее лбу, чувствую, как бьется ее пульс у моей челюсти.
“ Я ненавижу тебя, ” шепчет она. Но она улыбается, и это разрушает ложь.
“ Конечно, ” бормочу я, касаясь губами ее виска. - Вот почему ты дрожишь.
К тому времени, как мы въезжаем на верхнюю станцию, мы почти взяли себя в руки. Почти. Туман на наших окнах еще не успел рассеяться. Я натягиваю костюм обратно на плечи; она приглаживает волосы и поправляет пальто, ее щеки раскраснелись так, что никакой макияж не смог бы подделать.
Мы выходим на солнце, как обычная пара туристов, которые поднялись на лифте, чтобы полюбоваться видом.
- Следуй за мной, - повторяю я, на этот раз мягче.
Она встает рядом со мной, не говоря ни слова, высоко подняв подбородок, глаза блестят, как будто она точно знает, на что только что подписалась, и хочет большего.
Я ставлю лыжи на снег, надеваю их, и от знакомого щелчка у меня по спине пробегает дрожь. Она стоит рядом со мной в этом нелепом белом костюме, ботинки на размер тесноваты, лыжи длиннее, чем она умеет держать. Мне хочется смеяться, но я хочу ее еще больше.
Мы вместе отталкиваемся, скользя по мягкой, болтливой поверхности. Мои ноги настроены на насилие; ее ноги все еще учатся различать страх и острые ощущения. Я замедляюсь ровно настолько, чтобы она не отставала, но не настолько, чтобы это было легко. Я хочу посмотреть, что она делает, когда за дело берется гравитация.
Поначалу она осторожна, но есть безрассудство в том, как она берет на себя обязательства, как она направляет кончики пальцев вниз по склону и отпускает их, доверяя склону больше, чем самой себе. Я сворачиваю налево, к заснеженным елям. Трасса здесь пуста, единственные свидетели призраков вчерашних следов. Она следует за ним, затаив дыхание, изображая уверенность, пока ее бедра не начинают дрожать.
- Что ты ищешь? - задыхается она, голос приглушен шарфом.
“ Выход, ” говорю я. - Или вход.
Она издает резкий, нервный смешок. - Это та часть, где ты убиваешь меня в уединенном лесу?
“ Нет, если ты вежливо не попросишь, принцесса. Я сбавляю скорость, вглядываясь в деревья.
Там есть провал, ложбинка, где снег все еще припорошен, еще не тронутый солнцем. Я резко останавливаюсь, обдавая ее холодной пылью. Она визжит, наполовину протестуя, наполовину восхищаясь. Ее щеки красные, линия волос влажная от пота, глаза дикие и блестящие. Это настоящая она, лишенная всего мрамора и шелка.
“Я не чувствую пальцев ног”, - говорит она дрожащим голосом. “Подожди минутку”.
Я освобождаюсь от ремней, оставляю лыжи валяться на снегу. Она спотыкается, чуть не падает, и я ловлю ее за локоть. Ее смех грубый, беспомощный. Пороша по колено; каждый шаг - словно замедленная борьба в белизне. Я беру ее за руку и тащу за собой, сапоги проваливаются. Она тяжело дышит, вполголоса ругается по-французски, но не останавливается.
Под деревьями полумрак, иголки отбрасывают блики. Полузасыпанный пень ждет там, покосившийся трон в пустыне. Я роняю шлем, притягиваю ее ближе, сажаю и сажаю к себе на колени.
Ее пальто лопается под моими руками, тепло просачивается сквозь замерзшие перчатки. Теперь она сидит на мне верхом, раздвинув бедра, наши ботинки стучат друг о друга. Она тяжело дышит, когда я отстегиваю ее шлем и откладываю его в сторону. Волосы падают ей на лицо, в воздухе чувствуется резкий привкус ее пота. Я прижимаюсь губами к ее уху, скользя руками по ее спине.
“ Ты хочешь тепла? - Шепчу я. - Я отдам тебе все, что у меня есть.
Ответ кроется в том, как она расстегивает мою молнию, как ее губы находят мои — голодные, безрассудные. Она рвет на мне спортивный костюм, распахивая его, отчаянно желая прикоснуться к коже. Ее руки такие холодные, что обжигают; Я хочу еще этого укуса, хочу увидеть, сколько она выдержит, прежде чем начнет умолять. Она дрожит, но дело больше не в холоде.
Я расстегиваю молнию на ее пальто, сбрасываю его с ее плеч. Ее свитер задирается, и я зарываюсь лицом в ее шею, слизывая соль с ее кожи. Она стонет, высоко и отчаянно, прижимаясь к моим коленям так сильно, что, клянусь, она разорвет меня пополам.
- Давай посмотрим, так ли ты сильна в лесу, как в горах, - насмехается она, но бедра уже предают ее.
Она хочет этого. Она хочет разбиться здесь, где никто не увидит. Я хватаю ее за талию, держу неподвижно, просто чтобы услышать этот тихий разочарованный звук, затем позволяю своей руке скользнуть под ее рубашку, к обнаженной коже. Я хочу ее обнаженной, но даже у меня есть пределы. Я довольствуюсь тем, что запускаю пальцы ей под лифчик, сжимая до тех пор, пока она не начинает задыхаться. Ее руки скользят по моим плечам, пальцы летают по костюму, и я смеюсь, когда она опережает меня. Я спускаю штаны ровно настолько, освобождаясь. Мой член дергается в воздухе, злясь на холод, а она смотрит, облизывая губы.
“ Ты сумасшедший, ” шепчет она. - Холодно.
- Ты согреешься, - обещаю я.
Она извивается, борясь со своими штанами, ботинки делают это невозможным. Мы оба смеемся, беспомощные, запутавшиеся друг в друге и глупой механике секса на снегу. В конце концов, я хватаю ее за бедра, приподнимаю и стягиваю леггинсы вниз ровно настолько, чтобы обнажить ее. Она уже влажная, скользкая и горячая, и контраст с воздухом вырывает у нее стон.
“ Черт, ” стону я, скользя рукой между ее ног. Она промокла. Я дразню ее, медленно описывая круги, пока она не начинает извиваться у меня на коленях.
Ее спина царапает грубую кору позади нас, щеки раскраснелись, дыхание вырывается короткими облачками. Я не могу перестать ухмыляться — дико, немного безумно, — когда встаю, осторожно ставлю ее на ноги, затем опускаюсь на колени, чтобы атаковать ее ботинки. Мои пальцы онемели от холода, но мне нужно снять эти тяжелые вещи. Они связывают ее.
Она смеется, наполовину шокированная, наполовину взволнованная, пока я вытаскиваю их одну за другой.
— Не смей их терять, — предупреждает она, угроза растворяется во вздохе, когда мои руки скользят обратно вверх - по ее голеням, изгибу икр, - удерживая ее здесь, рядом со мной.
К тому времени, как я встаю, она уже достает презерватив из кармана куртки — она всегда думает наперед. Мы оба смеемся, затаив дыхание, лед между нами трескается.
“ Ты носишь это только на лыжные гонки? Поддразниваю я, надевая его трясущимися руками.
Она ухмыляется, прикусывая губу. “ Кто-то должен нести ответственность. Ты бы просто попытался трахнуть меня в снегу без него.
- Не искушай меня, - шепчу я, касаясь губами ее уха.
Я осторожно поворачиваю ее, широко расставив руки на ее бедрах, прижимая к дереву. Моя грудь прижимается к ее спине, ее волосы щекочут мне подбородок. Снег стекает с ветвей на ее обнаженные плечи, пальцы впиваются в кору, пока не белеют костяшки. Она - воплощение разрухи в белом, красном и дыхании.
Первый толчок медленный, осторожный, я смакую то, как ее тело выгибается мне навстречу. Холод покусывает мою кожу; внутри нее сплошное тепло и безумное желание. Я раскачиваюсь в ней, пальцы впиваются в ее бедра, чувствую дрожь, когда вхожу глубоко. Мой голос срывается, срывается. - Боже, Элиза, ты понятия не имеешь, что ты со мной делаешь.
Она прижимается лбом к стволу, но ее бедра отодвигаются назад, голодные, подстраиваясь под мой ритм, наконец позволяя себе быть громкой. Деревья заглушают звук, делая безопасным быть таким безрассудным. На мгновение от нас остались только движущиеся тела, неистовые и некрасивые, именно то, ради чего мы оба пришли сюда.
Но этого недостаточно. Мне нужно ее лицо, ее рот, ее глаза, когда она распадется на части. Я замедляюсь, целую ее позвоночник, затем хватаю за плечи и притягиваю ее назад, поворачивая так, чтобы она смотрела на меня — затаившая дыхание, дикая, с широко раскрытыми глазами. Я заявляю права на ее рот, и она отвечает на поцелуй так, словно это вызов.
“ Иди сюда, ” бормочу я, закидывая ее ногу себе на бедро и отрывая ее от земли. Она прижимается ко мне, запустив пальцы в мои волосы, держась так, словно боится упасть.
Я снова вхожу в нее, на этот раз глубже, резче. Она ахает, кланяясь в ответ, и я теряю остатки самообладания — каждый толчок - признание, для которого у меня не хватает языка. Я нежно прижимаю ее к грубой коре своим телом, добиваясь трения, желая, чтобы она точно почувствовала, как далеко я зашел.
“ Ты чувствуешь это? - Шепчу я, наблюдая, как напрягается каждый мускул на ее шее. “ Это не просто трах. Ты заставляешь меня забыть обо всем — о давлении, о фанатах, обо всем остальном. Здесь только ты. Только мы.”
Ее рот открывается, но она не издает ни звука. Она пытается спрятать лицо, но я хватаю ее за подбородок и крепко целую.
“ Посмотри на меня, Элиза, ” хриплю я. “ Не убегай. Я хочу видеть тебя, когда ты развалишься на части.
Ее нога сжимается вокруг моей талии. Я чувствую, как она начинает дрожать, как напрягается все ее тело. Я замедляюсь, идя с ней по краю, наслаждаясь тем, как она теряет контроль только тогда, когда у нее нет выбора.
Она выдыхает мое имя, затем изливает мне в ухо грязь по-французски, и все; Я огрызаюсь, вгоняясь в нее сильнее, мы оба уже не произносим ни слова, цепляемся, скрежещем зубами, в морозном воздухе выступают капли пота. Я убираю волосы с ее лица, потому что мне нужна эта последняя связь, нужно, чтобы она знала, что я рядом с ней.
Она приходит первой, сжимаясь вокруг меня, ее крик приглушен моим плечом. Я удерживаю ее на протяжении всего этого, толкаясь, пока давление во мне тоже не ослабевает, раскаленное добела, сокрушительное. Я опорожняюсь в презерватив со стоном, который звучит как чей-то другой голос.
Мы оседаем вместе, все еще соединенные, ее пальцы ног утопают в снегу, мои руки сжимаются вокруг нее так крепко, что я чувствую, как ее сердце бьется у меня в груди.
Я прижимаюсь лбом к ее лбу, мы оба дрожим.
- Почему здесь? - шепчет она прерывающимся голосом.
Я откидываю ее волосы назад, большим пальцем касаясь ее скулы. “ Потому что здесь больше никто не имеет права голоса. Ни наши имена. Ни камеры. Только это. Только ты, именно такой.
Она смеется, сломленная и великолепная, и я снова целую ее, медленно и почти благоговейно. На мгновение мир - это только холодный воздух, горячая кожа и глупая боль от желания видеть ее здесь, сейчас, возможно, дольше, чем следовало бы.
Мороз, наконец, начинает пробирать мою голую задницу, но она продолжает держаться, вцепившись пальцами в мои плечи, как будто я единственное, что у меня осталось. Может, так оно и есть. Я зарываюсь лицом в ее шею, целую наполовину замерзший пот там, глажу ее волосы с нежностью, которая не подходит к этой маленькой дикой поляне. Она шепчет что-то по-французски, слишком тихо, чтобы разобрать. Я не прошу ее повторять.
Когда она наконец отпускает его, то пытается поставить ногу, но снег проваливается, и она спотыкается. Я обхватываю ее за талию, удерживая нас обоих на взбитом порошке. Мои ботинки наполовину зарыты в землю, ее босые ноги исчезают в белизне, наша одежда искорежена, дерево позади нас покрыто шрамами.
“ Осторожнее, ” говорю я мягко, поддразнивая. “ Не потяни мышцу. У меня есть планы на эту ногу.
Она не улыбается, но и не плачет. Для нее это улучшение.
Мы падаем обратно на наполовину зарытое в землю бревно, конечности переплетены, мой костюм все еще распахнут. Некоторое время мы просто сидим, позволяя холоду грызть нас, дыхание парит в воздухе.
Она дрожит, прижимаясь ко мне, и я застегиваю молнию, осторожно касаясь ее волос. Я хочу спросить, от чего она убегает, но я уже знаю. Она бежит от всего. От самой себя. И на этот раз я не пытаюсь это исправить. Я просто обнимаю ее.
Тишина плотная, но не неловкая. Мы просто существуем — два диких существа на одной поляне, разделяющие последствия.
В конце концов, я разгрызаю его. - Умираю с голоду, - говорю я.
Она смотрит, моргая. - Ты серьезно?
“ Совершенно серьезно. Я потягиваюсь, хрустя костями. “ Давай. Germknödel.”
Ее лоб слегка хмурится. - Что, черт возьми, это такое?
Я изображаю ужас. - Ты так долго живешь в Австрии, и тебя никто не предупредил?
Она собирает волосы в хвост, дыхание все еще неровное. “ Я француженка. Мы не едим то, что вы, люди, называете едой.
“ Это огромные клецки, начиненные сливовым джемом и политые маком и ванильным соусом, ” говорю я. “ Это отвратительно. Тебе это понравится”.
Она корчит гримасу, но в ней мелькает любопытство. - Звучит ужасно.
“ Так и есть. А с пивом еще хуже, поэтому мы будем пить и то, и другое.
Она плотнее запахивает пальто, стряхивая снег с колен. - Ты не поведешь меня в лыжную хижину в таком виде.
Я оглядываю ее с ног до головы, от растрепанных волос до босых ног в снегу. “ Ты прекрасна. Здесь всем наплевать.
Она фыркает. - Ты так говоришь, как будто это хорошо.
Я хватаю ее ботинки, помогаю ей снова влезть в них, надеваю шлем и, взяв ее за руку, веду обратно через сугробы к нашим лыжам. Местами снег глубокий; один раз она спотыкается, затем расправляет плечи и продолжает идти, я не могу насытиться этой упрямой линией на ее подбородке.
Внутри хижины шумно и душно, воздух густой от дрожжей, вареного картофеля и слишком большого количества мокрых мундиров. Я заказываю два "Гермкнеделя" и по кружке "Вайцен", и мы втискиваемся в угол у окна.
Она наблюдает за толпами, семьями, детьми, стариками в шерстяных шляпах, ее взгляд изучает всю сцену. Я наблюдаю за ней, очарованный тем, что она по-прежнему выглядит совершенно неуместно, хотя румянец на ее щеках делает ее почти человеком.
Она морщится, запивая кусочек "Вайценом". “У меня в желудке что-то не так. Сахар, дрожжи, пиво… неудивительно, что вы, люди, бросаетесь с гор.
Я ухмыляюсь. “Это ерунда. Гонки еще более дикие”.
Она с минуту молчит, перекатывая ложку между пальцами. - Ты не боишься?
-От чего?
“ О падении. О боли. О... потере.
“ Я выполнил все три. Я снова пожимаю плечами. - Все еще здесь.
Она смотрит в окно, в ее глазах отражаются горы. - Жаль, что я не могу этого сделать.
Я хочу сказать ей, что она может, но не делаю этого, и прячу лицо за пивным стаканом.
Она доедает последний пропитанный сиропом комочек и тыльной стороной ладони вытирает ваниль с уголка рта - жест настолько не по-королевски, что мне хочется затащить ее под стол. Солнечный свет льется через большие окна, играя золотом на ее ресницах.
Я поднимаю свое пиво. “ Итак. Ты собираешься рассказать мне, что ты на самом деле здесь делаешь? Потому что я не верю, что ты полез в ледник за клецками.
Она закатывает глаза, но не отводит взгляд. “ Я же говорила тебе, что у меня новая работа. Предполагается, что я буду следить за инвестициями. Проследи, чтобы звездный гонщик не бросился со скалы и не опозорил компанию. Она помешивает ложкой в беспорядке на своей тарелке. “Я - поводок”.
Я фыркаю. - Да, ты, похоже, настоящий любитель поводка.
Она отрывисто смеется. “ Ты прав. Если бы я заботился о поводке, я бы вернулся в Зальцбург и распускал волосы, пока мой отец управляет моей жизнью по электронной почте ”.
Упоминание об отце ожесточает ее. Маленький мускул на ее челюсти начинает подрагивать. На секунду я пытаюсь представить, как росла с таким весом. Кажется, я понимаю. Наверное, я этого не делаю.
“ Итак, парень в костюме, ” говорю я небрежно. - Твой парень?
Она моргает, раз, другой, как будто я влепил ей пощечину. - Что?
“ Тот, что был на гала-концерте. Большие, широко раскрытые, красивые глаза. Посмотрел на меня так, будто я помочился на его ботинки там, в Валь д'Изере. Вы ведь были вместе, верно?
Она прикрывает рот, сдерживая смех. “ Ты имеешь в виду Жака? Он мой водитель. Мой телохранитель. Она наклоняется ко мне с заговорщическим видом. “Он также гей. У моего отца есть правило, согласно которому у моей службы безопасности не должно быть… скрытых мотивов ”. Сахар и яд.
Я пристально смотрю, пытаясь сориентироваться. - Ты шутишь.
“ Нет. У меня никогда не было настоящего телохранителя. Очевидно, это семейная традиция.
- Может быть, твой отец умнее, чем ты думаешь, - говорю я, в основном для того, чтобы выиграть время для размышлений.
Она отпивает пиво, приподняв бровь. - Ты разочарован?
“ Ни капельки. Я ухмыляюсь. - Я просто подумал, что мне придется драться с ним за тебя.
Она бросает на меня взгляд. “Это самая неандертальская фраза, которую я когда-либо слышала”.
Я пожимаю плечами. “Что я могу сказать. Ограниченная эволюция”.
Она снова замолкает, теребя большим пальцем край салфетки. “ Знаешь, - тихо говорит она, - раньше я ненавидела все это. Все это. Шум, еда, пот, синяки. Но сейчас? Кажется, я понял.
Я наклоняю голову и жду.
“Ты делаешь это, чтобы не слышать остального”, - говорит она. “Наследие, деньги, правила. Когда ты летаешь, в твоей голове для этого нет места, не так ли?
Я отвечаю не сразу. Ее руки слегка дрожат, когда она рвет салфетку на аккуратные полоски.
“ Да, ” в конце концов отвечаю я. - Что-то вроде того.
Она удовлетворенно кивает, как будто решила уравнение.
Она - нет. Она понятия не имеет, зачем я на самом деле это делаю. На самом деле, я тоже. Но если эта история поможет ей дышать, я позволю ей оставить ее себе.
Мы позволяем шуму хижины заполнить пробелы на некоторое время. Это удивительно просто.
Когда заканчивается вторая порция пива, я наклоняюсь, опершись локтями о липкий стол. - Так от чего ты на самом деле убегаешь?
Она допила свой бокал, а это значит, что, может быть, я возьму что-нибудь настоящее.
Она на мгновение закрывает глаза. - Ты бы мне не поверил.
- Попробуй меня. - Я позволяю своему большому пальцу коснуться ее запястья.
“Я бегу от жизни, которую не выбирала”. Ее голос тверд, а пальцы - нет. “От отца, который хочет превратить меня в трофей”. Она поднимает взгляд, и в ее глазах может застыть вода. - В основном, от меня самого.
Я сжимаю ее руку, удивленный тем, как сильно это действует. - Ты когда-нибудь просто ... прекращала убегать?
“ Никогда. Ее улыбка искривляется. - Это генетическое.
Мы оба смеемся. Это немного больно.
За соседним столиком парень откашливается. “Entschuldigung… Herr Reiner? Могу я получить быстрый автограф?” Он протягивает мне скомканную салфетку и ручку.
Я автоматически улыбаюсь. “Конечно”. Я подписываю, передаю обратно, добавляю короткое “Удачной пробежки”, потому что это то, что вы делаете.
Мужчина благодарит меня и отступает, ухмыляясь. В ту же секунду Элиза замирает. Не мягкая, тающая тишина леса — другая. Ее позвоночник удлиняется, плечи отводятся на градус назад. Режим принцессы. Ее пальцы выскальзывают из-под моих, как будто их ничто никогда не касалось.
Сейчас она наблюдает за комнатой, а не за мной — за телефонами, за взглядами, за тем, как внимание распространяется, словно пролитое пиво. Пульс подскакивает к горлу.
“Это когда-нибудь надоедает?” - спрашивает она легким тоном, не поднимая глаз.
“Внимание?” Я думаю об этом. “Нет. Ожидания, да. Предполагается, что я буду следующей легендой. У меня никогда не получалось быть чьей-то надеждой ”.
Она смотрит на меня так, словно может понять. На этот раз, я думаю, она действительно понимает.
За другим столиком шепчут мое имя. Женщина наполовину поднимает телефон, затем притворяется, что снимает вид. Атмосфера меняется; из уютной мы превращаемся в наблюдаемые.
“ Слишком поздно? - Что? - бормочу я.
Ее челюсть сжимается. Затем она вдыхает, приглаживает волосы, и в мгновение ока грубая девушка из леса исчезает. На ее месте: Элиза Моро, дипломатическое оружие.
Она наклоняет свое тело ко мне, ровно настолько, чтобы все присутствующие могли видеть, и повышает голос, чтобы его было слышно. “Герр Райнер, я не могу поверить, что наконец-то познакомилась с вами лично”, - говорит она с подчеркнутой теплотой. “Мой отец будет так ревновать”.
Я чуть не давлюсь пивом. — Ты...что?
- Для фотографий, - говорит она себе под нос, едва шевеля губами.
Она достает телефон, поворачивает его к нам. Ее улыбка безупречна, профессиональна, из тех, что никогда не бросаются в глаза, но прекрасно фотографируют. Я чувствую, что ухмыляюсь, как идиот, рядом с ней, и она делает один быстрый снимок: двое людей за столом в хижине, ничего больше.
Она нажимает, печатает. Подпись - чистый пиар: “Неожиданная компания за ланчем в горах. Благодарна страстным спортсменам, которые доверяют снаряжению #Eiswerk. #великанслалом #конец недели скачек.” Еще одно фото — только остатки моих гермкнеделей, тонущих в ванильном соусе, с пометкой “Хат” и аккуратной надписью "Настоящее австрийское топливо, настоятельно рекомендуется". Никакого хихиканья, никаких фильтров, никаких милых сердечек. Просто идеальный, правдоподобный брендовый момент, который объясняет, почему наследница и звездный гонщик сидят за одним столом.
Энергия вокруг нас смягчается. Люди все еще смотрят, но история теперь именно такая, как она говорит: дочь спонсора, золотой мальчик команды, делящая обед на публике. Ничего секретного. Ничего грязного.
Мой телефон жужжит. Катарина: “Скажи Моро, что она может занять мою работу. И еще, застегни свой костюм, ты выглядишь так, словно только что вылез из ее постели.
Я фыркаю, убираю телефон в карман и смотрю на Элизу. Вблизи видно, что улыбка уже исчезает из ее глаз, даже если она все еще остается на губах.
“Ты только что стала предметом сплетен в течение месяца стажировки”, - говорю я.
Она приподнимает одно плечо. “ Они все равно собирались поговорить. Таким образом, они обсуждают правильную историю.
- Не беспокоишься за своего отца?
В уголке ее рта появляется едва заметная трещинка. “ Ему это не понравится, ” спокойно говорит она. “Он выживет”.
Мы допиваем пиво, но на самом деле никто из нас больше не пьет. Она оглядывает комнату, как будто держит щит.
Когда мы возвращаемся на холод, солнце уже садится, и по долине тянутся синие тени. К двери хижины подбегает парень в огромном шлеме, сжимая его и маркер.
“Нико, ты можешь это подписать?” - спрашивает он высоким от благоговения голосом.
Я ухмыляюсь, подписываю шлем и киваю младшей сестре парня, которая выглядывает из-за его куртки. “Кто в семье настоящий лыжник?” Спрашиваю я.
Девочка краснеет, переводя взгляд с Элизы на меня.
“Твоя… твоя подруга действительно хорошенькая”, - выпаливает она. “Красивее, чем девушки по телевизору”.
Я чувствую, как она замирает рядом со мной. Затем она медленно улыбается — маленькой, настоящей, испуганной.
“ Данке, ” говорит она и тянется за детской перчаткой. - Можно? - Он кивает, широко раскрыв глаза, и она подписывает свое имя крошечными буквами поперек манжеты.
“ Она права, ” говорю я мальчику, указывая подбородком на Элизу. - От нее одни неприятности.
Они хихикают и убегают, подписанный шлем подпрыгивает.
Небо цвета оружейной стали, снег в последних лучах солнца стал золотым. Я не осмеливаюсь снова взять ее за руку — только не после того, как она только что спасла нас от пиар-скандала. Я не собираюсь портить ее работу на пороге хижины.
Мы медленно спускаемся на лыжах. На этот раз я не выпендриваюсь. Я просто ценю, что она не отстает.
Мы идем сквозь тусклый свет к обледеневшей парковке, ее походка быстрая и деловая, моя плетется, как у ребенка в конце школьной экскурсии, пока я несу ее лыжи к машине.
В воздухе пахнет сосной и древесным дымом, а где-то на другом конце долины по склону с рычанием взбирается снежный кот. Даже гора, кажется, затаила дыхание.
Она останавливается у обочины, изо рта вырываются белые клубы пара. Черная Ауди работает на холостом ходу, из выхлопных газов струится жар, за рулем виден силуэт водителя. Она не садится. Просто стоит, скрестив руки на груди, как будто решает, уйти или сказать что-то важное.
Есть дюжина вещей, о которых я хочу попросить — поднимись наверх, останься на ночь, расскажи мне что-нибудь настоящее только для меня, а не для камер, — но мои ноги не двигаются. Я просто смотрю на нее.
“ Могу я спросить тебя кое о чем? - спрашивает она, уставившись на мою грудь.
-Ага.
Она поднимает голову. - Спуск действительно настолько опасен?
Я улыбаюсь, но она не шутит. В резком гостиничном освещении ее глаза широко раскрыты, кожа бледная. Она обеспокоена. Обо мне. Что-то сжимает мои ребра.
- Все не так уж плохо, - начинаю я, но у лжи неприятный вкус.
“Я смотрела видео”, - говорит она. “Хищные птицы. Большой прыжок. Золотой орел?” Ее руки сжаты в кулаки в карманах. “Это было похоже на... смерть”.
Я хочу сказать что-нибудь дерзкое, но не могу. Я просто стою там, криво улыбаясь, позволяя тишине сказать то, что я не хочу признавать. Она пошла домой и осмотрела поле. Она увидела опасность. Она представила меня на нем.
“ Мне нравится устраивать шоу, ” говорю я наконец. “ Да, это глупо. Но такова работа. Ты летишь немного выше, чем тебе положено.
- Вот этого я и боюсь, - бормочет она.
Стекло Ауди опускается на несколько сантиметров. Водитель наблюдает за нами в зеркало, фиксируя мое лицо для какого-то отчета. В этой машине ее ждет целая жизнь — нагретая кожа, запах ее духов, телефон, уже гудящий от ярости ее отца.
Но она не входит. Она позволяет ветру овевать ее щеки и просто смотрит на меня, как будто есть еще что-то, что она хочет сказать, но не может.
Вокруг больше никого. Только мы и мужчина на водительском сиденье.
- Элиза, - говорю я.
Она поднимает голову.
Я подхожу и целую ее. Не быстро, украдкой, а медленно и полно, нежно прижимая ее к холодной дверце машины. На мгновение она уступает, обмякнув, ее рот приоткрывается под моим, на вкус как пиво, страх и что-то, что может быть надеждой.
Затем она отталкивает меня, упираясь обеими руками мне в грудь, глаза стеклянные, губы ярко-красные.
“ Хватит, ” говорит она дрожащим голосом. - Не усложняй ситуацию.
У меня нет возможности ответить. Дверца Ауди открывается, она проскальзывает внутрь, и окно плавно закрывается, запирая ее в этом мире с климат-контролем. Машина отъезжает, задние фары окрашивают снег в розовый цвет, а я остаюсь в своем гоночном костюме и влажных базовых слоях, мне холоднее, чем было весь день.
Мой телефон жужжит. Директор по связям с общественностью Eiswerk: “Сегодня отличный контент с мадемуазель Моро. Вы двое в тренде. Не сбавляйте обороты ”. Вот ссылка на репост ее истории — мы в хижине, выглядим как какой-то блестящий новый энергетический дуэт, она собранна, я ухмыляюсь так, словно гора уже моя.
На этот раз я не хочу попадать в кадр. Я хочу человека, который сидел напротив меня и сказал, что она бежит от самой себя.
Я смотрю, как красные точки ее машины исчезают в долине, поглощаемые иссиня-черной ночью. Затем я поворачиваюсь и бегу трусцой обратно к отелю, ботинки хрустят по покрытому коркой снегу, пытаясь убежать от призрака ее рта и от того, как дрожал ее голос, когда она говорила, что боится.
Глава 5
Замужем за Орлом
Список воспроизведения:
AC / DC: Снова в черном цвете
Abba: Орел
Бивер-Крик, Колорадо, 27 ноября
НИКО
Только в Америке вам дают "маленький" апельсиновый сок размером с тренировочный шейкер. Неудивительно, что их даунхиллеры сложены как снегоуборочные машины.
Я все равно делаю еще глоток, потому что головная боль от высоты требует сахара. Зал для завтраков - это катастрофа: уставшие от смены часовых поясов австрийские спидеры навалились на подносы, как будто они уже разбились. Лукас уткнулся лицом в яичницу. Наверное, мне стоит проверить, дышит ли он.
Буфет - это место преступления. Блинчики, утопающие в сиропе, бекон, который выглядит так, будто прожарился дважды, что-то под названием "картофельные оладьи", которые жалеют, что их не растерли, но сдаются на полпути. Я все равно накладываю все это себе на тарелку, потому что Хищным птицам все равно, был ли мой завтрак стандартным, главное, чтобы он подпитывал мой организм на весь гоночный уик-энд.
“Вкус американского кофе такой, словно кто-то прошепталэспрессо над горячей водой, а потом пристыженно убежал”, - объявляю я, ни к кому конкретно не обращаясь, поднимая кувшин.
- Заткнись и выпей это, - говорит Катарина из-за углового столика, даже не отрываясь от ноутбука. - Мы слишком далеко от Вены, чтобы быть разборчивыми.
Я ухмыляюсь и опускаюсь на стул напротив нее, ставя свой поднос на стол с таким грохотом, что Лукас вздрагивает. Катарина уже работает — медиа-планы, спонсорские обязательства, возможно, таблица со всеми способами, которыми я могу облажаться в эти выходные. Она хороша в своей работе. Ужасающе хороша.
А это значит, что она также единственный человек здесь, который знает, что я связан с Элизой Моро.
Я запихиваю в рот вилку с фальшивым Рести и пытаюсь говорить непринужденно. - Ты знаешь эту девчонку Моро? Élise."
Пальцы Катарины замирают на клавиатуре. Одна идеально изогнутая бровь приподнимается. Она по-прежнему не смотрит на меня.
- У тебя есть шанс узнать, что она на самом деледелает для Eiswerk? Я откидываюсь на спинку стула, излучая непринужденную уверенность. "Она сказала, что заставит меня соблюдать линию. Звучит как описание работы, не так ли?"
Теперь она поднимает взгляд. Выражение ее лица - чистый, вооруженный сарказм.
"Судя по тому, что я видел в Reiteralm, она уже заставила тебя перейти черту". Она пропускает это мимо ушей, наблюдая, как я корчусь. "Просто... наоборот".
Жар ползет вверх по моей шее. Я скрываю это смехом, который выходит слишком громким и слишком ярким. "Что? Нет. Это просто перепихон. Я неТомас . Здесь нет эпической истории запретной любви ".
Катарина наполовину закрывает свой ноутбук. Черт. Это значит, что теперь она полностью завладела моим вниманием, а это никогда не бывает хорошо.
"О", - говорит она ровным голосом. "Просто перепихон. Этосерьезно ".
Я машу рукой, улыбаясь шире, потому что, если я перестану ухмыляться, она поймет, что я лгу. - Да. Вы с Томасом не единственные, кто наслаждается запретным романом в цирке. Расслабься".
Она не расслабляется. Она наклоняется вперед, и внезапно она перестает быть Катариной-пиар-менеджером. Она - Катарина-которая-знает-как-это-влюбляться-не-в-того-человека-в-этом-мире.
"Мы с Томасом были достаточно глупы, когда начинали", - тихо говорит она. "И мы взрослые люди. По сути, ты все еще ребенок с ракетой, привязанной к ногам". Ее взгляд пригвождает меня к месту. - Она избалованная принцесса, чей отец владееттвоими лыжами . Это не романтично, Нико. Это опасно".
Узел в моем животе затягивается. Я запихиваю в рот побольше еды, чтобы не отвечать сразу.
"Ты же понимаешь, - продолжает Катарина, теперь мягче, - что ребята всегда готовы помочь тебе, если тебе нужен совет, верно? Не только по поводу веревок и лыж".
Я сглатываю. Заставляю ухмылку вернуться на лицо. - Совет вроде "держись от нее подальше"? Слишком поздно.
"Нет". Она качает головой. "Совет типа "как не облажаться". Серьезно. Позвони Томасу. Он точно знает, что происходит, когда ты смешиваешь гонки, спонсоров и секс ".
На секунду — всего на секунду — я почти принимаю ее всерьез. Почти достаю телефон прямо здесь и пишу Томасу:Помогите. Я по уши в дерьме.
Но затем вес хищных птиц возвращается. Проверка через два часа. Мой первый настоящий выстрел на подиумной скорости по американскому снегу. Ребята наблюдают, смогу ли я возглавить команду теперь, когда Томаса нет.
Я не могу позволить себе испытывать чувства прямо сейчас.
Я встаю, хлопаю Катарину по плечу, улыбаюсь ей сверху вниз, как будто все это совсем не тяжело. "Если я позвоню Томасу перед Super-G, он будет целый час говорить о чувствах, и я пропущу свой старт".
Я хватаю свой поднос и залпом выплескиваю остатки своего ужасного кофе обратно. - В любом случае. Сегодня я женат на Хищных птицах. Я одариваю ее своей лучшей улыбкой золотого мальчика. - Хозяйка позвонит позже.
Катарина смотрит мне вслед. Я спиной чувствую ее взгляд, тяжесть ее беспокойства, уверенность в том, что она не верит ни единому моему слову.
Я тоже себе не верю.
Но я действительно хорошо умею притворяться.
Уровень притворства на чемпионате мира.
Снег здесь на удивление идеален, как будто чиновница FIS вышла замуж за снегоката, и у них родился очень аккуратный ребенок. В Австрии на холме всегда чувствуешь себя немного дико, немного пьяно. Этот человек чувствует… Американки. Преуспевающий.
Даже деревня Бивер-Крик под нами выглядит так, будто кто-то погуглил "альпийское очарование" и построил ее по стоковым фотографиям. Все мило и чисто, и почему-то все равно кажется торговым центром. Я почти ожидаю увидеть "Старбакс" у стартовых ворот.
Подъем на кресельном подъемнике жесток и тих. Мы втроем втиснулись в экспресс Birds of Prey, лыжи болтаются, ветер пронизывает открытое сиденье. Ни стен, ни укрытия, только холодный горный воздух и чистое, жестокое голубое небо, из-за которого все выглядит резче, чем должно быть.
Я надел наушники, но ничего не играет. Мне просто нужна иллюзия дистанции на некоторое время, нервная энергия Лукаса, исходящая от него рядом со мной, тяжесть того, что я парень, который должен нести это теперь, когда Томаса нет, тянет меня вниз.
Я смотрю на гору, возвышающуюся вокруг нас, на другие кресельные подъемники, ползущие вверх по параллельным линиям, с другими командами, свисающими с них, как добыча. Трасса прорезается среди деревьев внизу, крутая и неумолимая даже отсюда.
Режим гонки накрывает меня, как броня.
Мы выходим на вершине в такой разреженный воздух, что он кусается. Более 3400 метров. Каждый вдох наполняет мои легкие белым, острым и холодным облаком. Стартовые ворота находятся прямо над пропастью, тем первым крутым спуском, который отделяет храбрых от сломленных. Тренеры и военнослужащие притопывают ногами, чтобы согреться. Потрескивают радиоприемники.
Я опускаю лыжи на снег, пристегиваюсь, и мир сужается до меня и трассы, которую я собираюсь осмотреть.
Красные ворота. Синие ворота. Названия местности, которые звучат как "хищники": The Brink, Talon, Pete's Arena, Golden Eagle, Harrier, Red Tail.
- Бормочет Лукас рядом со мной, поправляя очки. "Только здесь вы получаете трех отдельных добровольцев, спрашивающих, "отлично ли у вас прошел день", пока вы пытаетесь не блевать от нервов".
Я ухмыляюсь, но мои глаза уже отслеживают первую подачу. "Это жестоко. Я чувствую скорость, просто стоя здесь".
"Это сделано в стиле Беллини", - говорит Лукас. "Итальянские тренеры хотели, чтобы это было агрессивно, быстро, круто и прямолинейно. "Беркут" в деле, и прыжки закончены".
Тренер Роланд подъезжает к нам на коньках, его лицо под очками непроницаемо. "Ты здесь не для того, чтобы покончить с собой, Нико. Но мы верим, что у тебя есть сила, навыки и мужество для этого. Он один раз сильно хлопает меня по плечу. "Доверяй своим инстинктам, ориентируйся на местности и атакуй на каждом шагу. Этот курс проверит тебя, но ты готов ".
Я киваю. Ничего не говори. Слова отвлекли бы внимание, начиная гудеть в моих венах.
Мы выезжаем на встречную полосу, один за другим, делая медленные S-образные развороты, сбивая монстра.
На краю я останавливаюсь и смотрю через край.
Крутой. Ледяной. Слепой.
Совершай или умри. Никакого флирта.
Я отступаю назад, чтобы еще раз проверить степень сжатия в Talon, и мои мысли без разрешения возвращаются к Элизе.
Как будто я снова малолетняя идиотка.
Пятнадцать лет. Каждые выходные "влюблялся" в другую девушку из лыжного клуба. Пропустил инспекцию, потому что целовался с кем-то за будкой подъемника. Появляюсь на старте с головой, занятой ею, а не трассой. Оказаться на скамейке запасных разъяренного тренера и слушать, как мой отец говорит ровным и разочарованным голосом:"Девочки после финиша, Нико. Перед пробежкой ты любишь горы".
Я научилась запихивать девушек в бокс и запирать его до окончания забега.
Элиза ничем не отличается. Прямо сейчас я влюблен в горы.
Девушки после финиша, Нико.
В start house пахнет воском и адреналином.
Ветер треплет палатку. Радиоприемники потрескивают с перерывами. Тренеры и военнослужащие ходят вокруг меня по отработанным схемам, проверяя лыжи, поправляя палки, разговаривая тихими голосами, которые я больше не слышу.
Начните с двенадцатого.
Две минуты.
Я подпрыгиваю на месте, чтобы согреть ноги, хлопаю себя по бедрам через костюм, проверяю ремни с резким щелчком. Мое дыхание сбивается от холода. Сердце спокойное, но свернутое, как туго натянутая пружина, готовая лопнуть.
На телевизионном мониторе, прикрученном к столбу палатки, Беллини атакует "Бриндж". "Тэлон" побеждает чисто. Затем сильно проносится над Беркутом, приземляясь глубоко, но удерживая его, каким-то образом оставаясь на звере под ним. Время от времени вспыхивает зеленым и красным.
Мой мозг записывает это как данные, а не как драму. Где он рисковал. Где курс немного изменился.
Я выхожу на линию ворот, в тень стартового туннеля.
Парни один за другим исчезают со склона, поглощаемые пропастью. Пока мои колени не касаются стартовых ворот.
Начинается последовательность звуковых сигналов.
Три.
Два.
Один.
Зеленый.
Я вылетаю за ворота.
Немедленно набирайте скорость, плечи опущены, подбородок над лыжами. Не защищаясь. Атакуя.
Край вздымается, а затем уходит подо мной, как будто мир только что открыл люк. Мои лыжи стучат по льду в течение одного жестокого удара сердца. Я еду вперед, вместо того чтобы откинуться назад, вжимаюсь в линию досмотра, и сила тяжести хватает меня за ребра.
Правый затвор. Левый. Сжатие.
Мои бедра кричат. Мне нравится этот крик.
Тэлон бросается на меня, стена местности, которая хочет прижать меня к защитной сетке. Я катаю лыжи чисто, без колебаний, и перегрузка проходит через мой торс, как будто кто-то сидит у меня на груди. Края врезаются. Удерживайте. Отпустите.
С меня хватит.
Арена Пита открывается, широкая и обманчиво гладкая, приглашая меня совершить какую-нибудь глупость.
Я остаюсь поблизости. Терпение. Змея, прежде чем нанести удар.
Здесь другие ребята действовали слишком прямолинейно. Я видел это на мониторе. Они поплатились за это в нижней части поля, широко разбегаясь, теряя время, которое уже не могли вернуть.
Только не я.
Я нарезаю ровно, придерживая нож до тех пор, пока он мне не понадобится.
Через насосную скорость увеличивается.
С каждым чистым поворотом металлический страх этого утра растворяется. Лыжи перестают шипеть и начинают петь, на высокой, дикой ноте, которую слышу только я.
Я не выживаю после нападения Хищных птиц.
Явладею этим.
Я прекращаю кататься, как кто—то, заменивший Томаса, и начинаю кататься, как Нико - чуть более прямолинейный здесь, жадный прессинг в начале там, расчетливое касание опасности на линии следующих глухих ворот.
Края глубоко врезаются. Воздух ревет в моем шлеме. Где-то слева от меня звенят коровьи колокольчики, голоса американцев кричат отрывисто, которые нарастают и затихают, как искаженный саундтрек, за два поворота от меня, всегда вне досягаемости.
Мир сжимается до размеров ворот, скорости и жара в моих квадрицепсах, который на вкус как победа.
Прыжок Золотого орла.
Подъездная дорожка проносится подо мной быстрее, чем я помню по осмотру. Выступ устремляется вверх.
Один шанс выбрать, кто я есть.
Я придерживаюсь более жесткой и прямой линии, чем у safe guys. Если я буду придерживаться ее, то попаду в нижнюю секцию. Если я этого не сделаю...
Я в воздухе.
Время становится тонким и невесомым. Гора исчезает. Есть только небо, скорость, рев ветра и мое сердце, бьющееся о ребра, словно пытаясь вырваться наружу.
Затем Бездна снова обрушивается на меня.
Приземление прижимает меня почти к ботинкам, суставы визжат, но лыжи впиваются именно туда, куда я хочу. Я вырываюсь из этого сжатия, один дикий прилив радости разрывает мою грудь.
ДА. Мой.
Благодаря Харриеру и Красному Хвосту я перестаю мыслить словами.
Я стремительно пересекаю финишную черту и бросаюсь в занос.
Ноги подкашиваются. Легкие горят.
Толпа увеличивается еще до того, как я замечаю время.
Я поднимаю взгляд на доску.
Зеленый.
Не на сотые доли. Достаточно, чтобы стадион взревел сильнее.
Первое место.
Пока.
Мой мозг все еще находится на последних воротах, в то время как мир уже празднует.
Затем это происходит.
Я кричу, бью кулаком по воздуху, бью себя кулаком в грудь. Звук, который вырывается из меня, — это не слова, это чистый животный триумф.
У меня только что были Хищные птицы.
Красное кресло кажется троном, на котором я не должен сидеть.
Место лидера. Горячее место. Как бы это ни называли американцы, я участвую в этом, наблюдаю за доской, за трассой, смотрю, как парни спускаются и занимают места подо мной.
Седьмой. Двенадцатый. Пятый.
Мое имя остается на первом месте.
Я не могу перестать ухмыляться. Не могу перестать дрыгать коленом. Не могу перестать прокручивать в голове "Золотого орла", тот идеальный, ужасающий момент воздуха и целеустремленности, который каким-тообразом сработал.
Лучшие парни уже ушли. Клаессен. Риз. Еще несколько человек, которые могли бы справиться с этим.
Они этого не сделали.
Я так и сделал.
Но время еще есть. Все еще гонщики. Я не позволю себе поверить в это, пока не пересечет последний парень и мое имя по-прежнему будет грин.
Затем Маттео Беллини, второй по значимости игрок и живая легенда, подходит пожать мне руку.
Без шлема, мокрый от пота, тяжело дышащий. Он ухмыляется — не фальшивой подиумной ухмылкой, а чем-то настоящим и немного печальным.
Он протягивает руку в перчатке.
"Это была адская пробежка, Райнер", - говорит он по-немецки с сильным итальянским акцентом, глаза блестят. "Золотой орел" — ты пошел на это. Уважение".
Я моргаю. Беру его за руку. Пожимаю ее.
- Спасибо, - говорю я, застигнутый врасплох. - Ты катался чисто. Трасса через Тэлон была идеальной.
Он пожимает плечами, все еще ухмыляясь. "Совершенство сегодня дает тебе второе место". Он хлопает меня по плечу, достаточно сильно, я чувствую это через обивку. "Наслаждайся этим, пока можешь. Следующий - мой".
Я улыбаюсь в ответ, ничего не могу с собой поделать. - Ты можешь позаимствовать мой вид отсюда в любое время.
Он смеется, качает головой и уходит в сторону медиа-зоны.
Я удивленно смотрю ему вслед.
У Томаса и Маттео Беллини была вся этаистория — какая-то глупая ссора, какое-то соперничество, которого я никогда по-настоящему не понимал. Томас всегда говорил об этом как о чем-то личном.
Но итальянский гонщик звучит ... достойно.
Возможно, соперничество было просто из-за того, что Томас был Томасом. Слишком сосредоточенный, слишком серьезный.
В любом случае, в этом есть что-то почти утешительное. Этой странной связью товарища и выжившего могут поделиться только люди, которые только что атаковали Хищных птиц и выжили, чтобы рассказать об этом.
Мы только что вступили в войну с одной и той же горой.
Я победил.
Он проиграл десятые доли.
Но мы оба преодолели холм.
Впервые в жизни я стою на верхней ступеньке пьедестала почета в гонках на скорость, гимн Австрии отзвучал, букет в одной руке, фуражка - в другой, когда они выводят орла.
Не трофей в форме чучела. Не чучело.Настоящий ,живой белоголовый орлан.
"Держи руку ровно", - говорит куратор. Энн как-там ее, из Фонда образования хищников. Она спокойна, как будто это совершенно нормально. "Она привыкла к толпе, но не делай резких движений".
Орел садится мне на предплечье, цепляясь когтями за толстую кожаную перчатку, которой они меня надели. Она тяжелее, чем я ожидал. Крепкая. Ее голова поворачивается, желтые глаза сканируют толпу с той сосредоточенностью, которую я узнаю. Сосредоточенность хищницы.
Камеры сходят с ума.
Вспышка. Вспышка. Вспышка.
Я держу национальный символ Соединенных Штатов, как будто я только что выиграл документальный фильм о природе, а не Супер-Джи
Это самое американское, что я когда-либо испытывал.
Орел расправляет крылья один раз, как будто его специально обучали делать это для фотографий. Возможно, так оно и было. Массивный, около двух метров в поперечнике. Толпа ахает. Я чувствую силу в ее движении, мышцы напрягаются, и на полсекунды мне кажется, что она вот-вот сбросит мою руку и утащит меня с собой.
Но она снова успокаивается. Спокойная. Царственная.
"Улыбнись, Нико!" - кричит кто-то по-немецки.
Я ухмыляюсь. Ничего не могу с собой поделать. Это безумие. Это идеально.
Я смотрю на орлицу, и она смотрит на меня в ответ своими холодными, проницательными глазами.
- Ты и я, - бормочу я слишком тихо, чтобы микрофоны могли уловить. - Мы оба охотились сегодня.
Она моргает один раз, медленно и равнодушно, как будто увидела добычу покрупнее лыжной трассы.
Вполне справедливо.
Она может улететь, как только они закончат с ней. Я все еще придумываю, как это сделать.
Энн осторожно снимает ее с моей руки, и момент прерывается. Толпа аплодирует. Я машу рукой, все еще ухмыляясь, как идиотка, все еще переполненная адреналином и неверием.
Я только что выиграл "Хищных птиц".
И я держал белоголового орлана.
Я просто надеюсь, что Элиза смотрела.
Как победитель Super-G, я без усилий привлекаю внимание на афтепати.
Пиарщики направляют спонсоров ко мне за фотографиями. Несколько молодых женщин; представители бренда, VIP-гости, подруги чьей-то подруги, держатся в стороне от разговоров, затем подходят ближе.
Мое имя неправильно произносят в американском английском. Я в шутку поправляю его один раз, потом сдаюсь и все равно улыбаюсь.
Одна женщина в идеально подобранном костюме для апре-ски просит сделать селфи. Она наклоняется ко мне слишком близко, ее рука остается на моей руке дольше, чем необходимо.
Позже другая смеется над всеми моими словами и небрежно роняет, что она "остановилась прямо напротив" в моем отеле. Пока мы разговариваем, она проводит пальцами по моему стартовому нагруднику с большой цифрой 12, все еще приколотой к моей груди.
"Я никогда раньше не была так близка к тому, чтобы стать номером один", - говорит она низким и дразнящим голосом. "Это вызывает привыкание".
В моей голове:Победителям не нужно охотиться. Они просто стоят на месте, и мир выстраивается в линию.
Все это не ново. За последние два сезона на Чемпионате мира я понял, что хороший результат обычно достигается, когда по крайней мере одно теплое тело заинтересовано присоединиться ко мне под одеялом отеля. Наличие выбора обычно ощущается как власть.
Привычка говорит: выбери что-нибудь одно. Позволь победе закончиться так, как и положено заканчиваться победам. Секс и сон, а потом спуск.
Только на этот раз мне кажется, что это неправильно.
Невиновен в каком-то моральном смысле. Скорее ... не совсем то, чего я на самом деле хочу прямо сейчас.
- Заманчиво, “ говорю я наконец. “ Но завтра спуск. Если я сделаю какую-нибудь глупость, тренер убьет меня до начала курса".
Она смеется, принимая это оправдание.
Я знаю, что фраза "завтра под гору" - это полуправда.
Я совершал глупости перед большими гонками и все равно отлично катался на лыжах.
Настоящая причина, по которой я позволил ей уйти, - это слова кого-то другого. Чьи-то глаза, застывшие в панике, смотрят видео ночных аварий.
Élise.
Я ловлю себя на мысли,что после нее это будет выглядеть дешево, и эта мысль почти заставляет меня смеяться.
Не потому, что я внезапно поверил в настоящую любовь, а потому, что все остальное было бы похоже на размытую победу.
После одного леса и одной гондолы моя принцесса стала эталоном, с которым сравнивают все остальное.
Я не сержусь из-за этого. Я искренне удивлен. Почти забавляюсь сам над собой.
Поздравляю, Райнер. Ты отказываешься от легкого секса, потому что твой мозг зациклен на одной женщине, которая даже не может признать, что ты ей нравишься.
Возвращаясь к отелю через ухоженную деревню Бивер-Крик, все еще с букетом в руке, я испытываю двойное чувство.
Внешне я сияю. Победа на первой скорости. Уважение соперников. Женщины явно доступны, если я захочу.
Под этим ощущается тонкая, настойчивая боль там, где вечеринка не смогла тронуть меня.
Единственный человек, с которым я действительно хочу отпраздновать, находится на другом континенте, возможно, сидит в мраморной комнате, притворяясь, что мне все равно.
Я проверяю свой телефон впервые после гонки.
От нее нет сообщений.
Кайф спадает на мгновение.
Я убираю телефон в карман и говорю себе,прекрасно. Мне не нужна она, чтобы сделать эту победу реальной.
Вернувшись в свой гостиничный номер, я бросаю букет на стол и смотрю на него.
Красные и белые цветы. Американки. Слишком большой, как и все здесь.
Я достаю свой телефон.
Я прислоняю букет к окну, вставляю его в рамку с огнями деревни Бивер-Крик внизу и темной горой, возвышающейся позади, и делаю снимок.
Я : Первая победа на скорости. Подумал, тебе захочется знать.
Я нажимаю отправить, прежде чем успеваю обдумать это.
Двадцать минут спустя, выйдя из душа, я проверяю.
ЭЛИЗА : Поздравляю.
Я смотрю на экран.
Поздравления?
Я : И это все?
ЭЛИЗА : Что ты хочешь, чтобы я сказала?
Я : Что вы были впечатлены.
Пауза.
ЭЛИЗА : Я наблюдала. Золотой орел был...агрессивен.
Что-то горячее и удовлетворенное сжимается в моей груди. Она наблюдала. Она заметила именно тот момент, который имел значение.
Я : Агрессивный победил.
ЭЛИЗА : Агрессивность могла отправить тебя в сетку.
Я : Но этого не произошло.
Еще одна пауза.
ÉLISE : No. Этого не произошло.
Я ухмыляюсь в свой телефон.
Я : Так вы были впечатлены или просто волновались?
На этот раз пауза дольше.
ЭЛИЗА : И то, и другое.
Я уставилась на это слово.И то, и другое.
Это что-то. Но это обрезано. Осторожно. Как будто она держит меня на расстоянии вытянутой руки даже через экран.
Моя челюсть сжимается.
Я : Ты говоришь так, словно пишешь благодарственную записку, а не разговариваешь с парнем, который только что стал владельцем Birds of Prey.
Пауза. На этот раз дольше.
ЭЛИЗА : Чего ты хочешь от меня, Нико?
Хороший вопрос.
Я хочу ее здесь. Я хочу, чтобы она была подо мной, впивалась ногтями мне в спину, произносила мое имя так, как она это делала в том лесу. Я хочу, чтобы она перестала притворяться, что это случайно, когда она только что призналась, что следила за каждой секундой моей пробежки и боялась, что я разобьюсь.
Но я довольствуюсь тем, что подталкиваю.
Я : Я хочу, чтобы ты перестал вести себя так, будто тебе скучно. Я только что выиграл Birds of Prey. Ты могла бы, по крайней мере, притвориться, что рада за меня.
ЭЛИЗА : Я рада за тебя.
Я : Продолжай.
ÉLISE : Nico.
Я : Я серьезно. Что еще?
Очень долгая пауза.
ЭЛИЗА : Я хотела быть там. На финише. Жду тебя.
Мое сердце колотится о ребра.
Я : Что бы ты сделал, если бы был таким?
ЭЛИЗА : Завтра у тебя скоростной спуск. Иди спать.
Я : Отвечай на вопрос.
ЭЛИЗА : Спокойной ночи, Нико.
Я смотрю на экран, расстроенный, туго и глупо взвинченный, мучительно желая ее.
Она дала мне кое-что. Но недостаточно.
Никогда не бывает достаточно.
Я бросаю телефон на тумбочку и смотрю в потолок.
Завтра я участвую в гонке под гору.
Сегодня ночью я засыпаю с тоской по женщине, которая даже не заканчивает предложение.
Глава 6
Дистанционное управление
Списоквоспроизведения:
Убийцы: мистер Брайтсайд
Мула Джоанс: Секс по телефону
Salzburg, November 28
ÉLISE
В нерабочее время гостиная напоминает музей.
Со вкусом. Тихо. Дорого в том смысле, что шепчет, а не кричит. Мраморные полы, кремовые диваны, расставленные с математической точностью, занавески наполовину задернуты, защищая от зальцбургского вечера. Телевизор включен, настроен на передачу "Бивер-Крик-даунхилл", и мой отец расставил закуски на кофейном столике, как будто мы обычная семья, проводящая обычный вечер.
Оливки. Сыр. Крекеры.
Без дворецкого. Он подчеркнул это. "Только мы", - сказал он. "Приятно проведем время".
Я сижу на краю дивана, поджав под себя ноги, и смотрю репортаж перед гонкой с тем, что, я надеюсь, выглядит как вежливый интерес.
Мой отец сидит на другом конце провода с бокалом вина в руке, расслабленный настолько, что это никогда не доходит до его глаз.
"Я подумал, что было бы неплохо, - сказал он сегодня днем, - посмотреть гонку вместе. Теперь ты увлечен лыжными гонками. Мы должны поделиться этим".
Я отказался.
Вежливо. С улыбкой и оправданием, что нужно просмотреть электронную почту.
Его улыбка не дрогнула. "Élise. Когда я предлагаю провести время с семьей, семья принимает в этом участие".
И вот я здесь.
Приятно провести время.
На экране дикторы рассказывают об условиях прохождения трассы. Ледяная. Быстрая. Неумолимая. Показывают повторы вчерашнего Super-G, и вот он. Нико. Золотой, безрассудный и живой, летящий над Golden Eagle, как будто сила тяжести необязательна.
У меня сжимается в груди.
Мой телефон лежит лицевой стороной вниз на подушке рядом со мной. Пришло сообщение от него, на которое я еще не ответила. Фотография трофея Super-G с какой-то дерзкой подписью, на которую я не могу заставить себя отреагировать, потому что если я начну печатать, то не смогу остановиться, и мой отец заметит.
"Они говорят, что у Райнера сегодня есть реальный шанс", - говорит отец непринужденным тоном. "После вчерашней победы на него будет оказываться давление".
Я сохраняю нейтральное выражение лица. - Мм.
"Он очень талантлив. Агрессивный стиль. Возможно, немного безрассудный, но это то, что нравится публике".
Он делает глоток вина, не отрывая глаз от экрана.
Я не отвечаю.
По телевизору показывали стартовый дом. Гонщики разминаются, тренеры парят в воздухе, камера выхватывает лица, которые я начинаю узнавать.
И вот он здесь.
Нико. Начни с тринадцатого. Ухмыляющийся кому-то за кадром, весь такой уверенный, энергичный и с тем глупым, прекрасным безрассудством, которое притягивает как магнит.
У меня скручивает живот.
Я тянусь за оливкой, которую не хочу, и заставляю себя жевать.
"Ты познакомился с ним, не так ли?" - спрашивает мой отец. "На Рейтеральме. Во время тестовых соревнований".
У меня екает сердце.
Я сглатываю. Стараюсь говорить непринужденно. - Ненадолго. Он был ... очарователен.
- Очаровательный. Отец улыбается, как будто это слово забавляет его. - Да. Я полагаю, что так оно и есть.
Он не настаивает. Больше ничего не спрашивает.
На экране начинается обратный отсчет.
И я не могу дышать.
Порядок старта высвечивается на экране, и мой отец бросает взгляд на список.
"Райнер вытащил тринадцатую", - говорит он. "Неплохо. Середина стаи, избегает темных часов, но все равно проходит чистый курс ".
- Сейчас второй в общем зачете, - говорю я, сохраняя небрежный тон. - Первый в рейтинге Super-G после вчерашнего.
Отец кивает.
- Команда по связям с общественностью Eiswerk, - продолжает он, снова переводя взгляд на экран. - Я слышал, у вас была встреча с ними на прошлой неделе. Как они реагируют на тебя?"
"Они эффективны. Готовы угодить. Они знают свое место".
- Хорошо, - снова говорит он и делает глоток вина. - Это важно. Уважение должно быть установлено как можно раньше.
На экране они переходят к началу игры.
А вот и Нико.
Точный снимок. Очки с зеркальными стеклами. Рот сжат в линию абсолютной сосредоточенности. Он подпрыгивает на лыжах, размахивает руками, с трудом сдерживая ту бурлящую энергию, которую я узнаю по Рейтеральму.
Мое сердце колотится о ребра.
Начинается последовательность звуковых сигналов.
Три.
Два.
Один.
Зеленый.
Он вылетает из ворот.
Отец наклоняется вперед, забыв о бокале. - Посмотри на эту агрессию. Красиво.
Нико ныряет за край. Из-за ракурса камеры это кажется круче, чем есть на самом деле, отвесный обрыв в никуда, но он совершает прыжок без колебаний. Его лыжи стучат по льду, кромки впиваются, и он идет вперед на первое сжатие.
Мои руки потеют над собственным стаканом.
Благодаря Талону он чист. Точен. Комментаторы кричат по-немецки о его линии, о его скорости, а мой отец бормочет: "Да, да, продолжай в том же духе".
Как будто он смотрит на скаковую лошадь, на которую поставил. Его скаковая лошадь. Его инвестиции.
Арена Пита. Местность меняется. Нико прорезает его, набирая скорость, и я чувствую ритм этого движения в своем собственном теле, мышцы напрягаются с каждым ударом.
Приближается Беркут.
Я перестаю дышать.
Он запускает.
Камера ловит его в воздухе, тело компактное, лыжи выровнены, и на один ужасающий, прекрасный момент он летит.
Затем он приземляется.
Сильно. Глубоко. Сжатие должно сломить его, но он справляется с этим, срывается с места и продолжает движение.
"Отлично", - говорит мой отец, почти смеясь. "Он выдержал. Вот в чем суть".
Мои легкие помнят, как работать.
На среднем участке он охотится. Жадный. Рискует на каждом повороте, отчего у меня болит в груди. Дикторы говорят о десятых долях, о темпе подиума, а мой отец кивает, как будто дирижирует оркестром.
Тогда.
Секция "Харриер". Резкий поворот налево.
Нико заходит туго. Слишком туго. Давит на внутреннюю часть лыжи, и край не держится.
Это происходит так быстро.
Только что он занимался карвингом. В следующее мгновение его лыжи скользят вбок, уходят из-под него, и он падает.
Он падает на снег. Кувыркается. Одна лыжа отрывается и подпрыгивает в воздухе. Вторая все еще прикреплена, угрожая вывернуть его ногу в неудобном направлении. Красная сетка взлетает вверх, и он врезается в нее всем телом, и мир останавливается.
"Черт", - категорично говорит мой отец.
Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Камера приближается. Нико лежит на боку в сетке, одна лыжа оторвана, другая все еще прикреплена. Его подушка безопасности сработала, и громоздкий материал обвился вокруг туловища.
- Что этот идиот там делал? Голос отца резкий. Раздраженный. - Он был на внутренних лыжах. Этого можно полностью избежать".
На экране Нико двигается. Заставляет себя сесть.
Мое сердце учащенно бьется.
- Это может испортить нам сезон, - продолжает отец холодным, расчетливым голосом. — Если он травмирован, если выбыл на несколько недель...
- Ради Бога, он жечеловек .
Слова вырываются из меня прежде, чем я успеваю их остановить.
В комнате воцаряется тишина.
Отец поворачивается. Медленно. Впервые с начала гонки его глаза отрываются от экрана и полностью сосредотачиваются на мне.
Телевизор продолжает болтать. Дикторы говорят о катастрофе, о мужестве Нико, о том, не травмирован ли он. Но теперь шум кажется далеким. Не имеет значения.
Из комнаты вышел весь воздух.
Отец аккуратно ставит свой бокал на стол.
- Элиза, - тихо произносит он. - Это была потрясающая реакция.
Его взгляд обостряется.
- Я слышал, вы познакомились с ним в Рейтеральме, - тихо говорит он.
У меня перехватывает горло, когда я отвечаю, вкладывая в голос свой обычный сарказм: “Ты уже говорил это сегодня”.
Несколько долгих секунд тишины.
- Осторожнее, Элиза. Его голос мягкий. Почти добрый. Вот почему я знаю, что это опасно. "Я бы знал, почему такой парень может быть привлекательным для молодой женщины. Я не глупый".
Жар ползет вверх по моей шее.
- Но будь осторожна, - продолжает он, все еще наблюдая за мной. - Надеюсь, ты не наделаешь глупостей.
На экране движение.
Нико поднимается на ноги. Одна лыжа надета, другой нет. Он смотрит на холм, потом вниз и, прежде чем кто-либо успевает его остановить, отталкивается.
Катание на лыжах. На одной лыже. До финиша на одной ноге под рев толпы.
Внимание моего отца возвращается к телевизору, и его лицо светлеет.
"Это пиар-жемчужина, Элиза. Ты слышишь толпу? Онилюбят его".
Облегчение захлестывает меня так быстро, что у меня кружится голова. С ним все в порядке. Он стоит. Он катается на лыжах.
На экране Нико пересекает финишную черту, весь в снегу, на одной лыже, ухмыляясь в камеру как идиот. Дикторы сходят с ума.
"Видишь?" Говорит отец, почти смеясь. "Горные лыжи. Крепче гвоздей и тупее кирпичей".
Он делает еще глоток вина, не отрывая глаз от экрана. Затем, почти про себя, как будто мысль только что пришла ему в голову:
- Кое-кто в Бивер-Крик будет очень рад заняться его синяками сегодня вечером.
У меня сводит желудок.
Он небрежно покачивает бокал. - Вот что такое знаменитые спортсмены, Элиза. Ходячие скандалы.
Затем он смотрит на меня. Прямо.
"Часть вашей работы - следить за тем, чтобы они не попали на первую полосу".
Я сглатываю. Заставляю свое лицо оставаться нейтральным. - Конечно.
Он улыбается. Удовлетворен.
И возвращается к просмотру телевизора.
Сейчас я одна в своей комнате, дверь закрыта, в доме тихо.
На моем ноутбуке зацикливается воспроизведение гонки. Падение Нико в замедленной съемке. Сетка. Финиш с одной лыжней. Комментаторы смеются над его "фан-клубом" и "голливудским финалом".
Эхом отдается голос моего отца:"Кое-кто в Бивер-Крик будет счастлив заняться его синяками сегодня вечером".
Я беру свой телефон.
Я должен оставить это. Должен позволить расстоянию сделать свое дело. Должна быть контролируемой, стратегической принцессой, которая не пишет смс безрассудным лыжникам в 10 часов вечера.
Вместо этого я печатаю.
Я : Ты цел?
Я удаляю это. Слишком клинически.
Я : На это было страшно смотреть.
Удалить. Слишком уязвим.
Я : Ты хорошо выглядела, когда падала. Очень драматично.
Я нажимаю отправить, прежде чем успеваю обдумать это.
Три точки появляются почти сразу.
НИКО : Ты смотришь, как я падаю на повторе? Это немного извращенно.
Я : Я смотрел, как ты катаешься на лыжах. Авария была ... случайной.
НИКО : Случайно. Для этого есть одно слово.
Пауза. Я почтивижу его довольную улыбку, то, как он знает, что держит меня на грани и вот-вот получит удовольствие.
НИКО : Тебе понравилось то, что ты увидел? Я имею в виду до аварии.
Жар заливает меня.
Я : Ты был безрассуден.
НИКО : Это не ответ.
Я : Ты тоже был... впечатляющим.
НИКО : Лучше. Продолжай.
Я : Я хотел быть там. На финише. Ожидание.
НИКО : Что бы ты сделал, если бы был таким?
Мои пальцы зависают. Это тот момент, когда я должен сказать что-то честное. Вместо этого я выбираю то, что позволяет мне чувствовать, а нечувства .
Я : Проверил на наличие синяков.
НИКО : Только что проверил?
Я : Основательно.
Более долгая пауза. Я представляю, как он лежит в своей гостиничной кровати, широко улыбаясь, наслаждаясь тем, как далеко я готова зайти, чтобы избежать ответа на простой вопрос.
НИКО : У меня есть. На ребрах. Слева. Хочешь посмотреть?
Я : Да.
Появляется фотография. Без рубашки, в гостиничном зеркале, одной рукой приподнимает ткань, чтобы показать темный синяк, расцветающий на ребрах. Упругие мышцы, золотистая кожа, четкая линия бедра, исчезающая за поясом.
Я хочу провести языком по этому синяку, пока он не забудет, что это больно.
Я : Это выглядит болезненно.
НИКО : Да. Ты должен прийти и починить это.
Я : Как бы я это сделал?
НИКО : У меня есть идеи.
Я : Скажи мне.
НИКО : Я бы лучше показал тебе.
У меня сдавливает грудь. Мое тело гудит. Чувствующая часть моего мозга слаба и далеко.
Я : Жаль, что меня там не было.
НИКО : Тогда приезжай. Валь д'Изер через две недели. Я буду участвовать в гонках, ты посмотришь, а после...
Он не заканчивает предложение. В этом нет необходимости.
Я : Я не могу.
НИКО : Почему бы и нет?
Я : Моя семья не занимается Францией.
НИКО : Это не причина.
Я мог бы объяснить, попытаться сказать правду, сказать, как я напуган. Но уклониться, кажется, проще.
Я : Я не могу.
НИКО : Затем Зальцбург. Через две недели.
У меня сводит живот.
Я : У тебя есть гонки.
НИКО : Я найду время. Для тебя? Всегда.
Он думает, что это романтично. Для меня это звучит как требование. Я ненавижу требования.
Я : Прекрати.
НИКО : Почему? Боишься, что будешь умолять по-настоящему, а не по телефону?
Я : Нет.
НИКО : Тогда что?
Я : Сложно.
НИКО : Сделай это проще.
Я смотрю на слова, пальцы застыли.
Он превращает это во что-то, чего я не могу себе позволить.
Появляются и исчезают три точки. Я жду, потому что для меня в этом деле нет ничего простого.
НИКО : Знаешь, что я думаю? Тебе просто нужны запчасти, которые тебе ничего не стоят.
Я смотрю на слова, пульс бешено колотится.
Он не ошибается.
Я : Тебе легко говорить.
НИКО : Нет. Это не так. Но я все равно это говорю.
НИКО : Я не прячусь. Я... справляюсь.
НИКО : Ты прячешься. За своим мрамором, своей работой и своей фамилией.
Я : И ты прячешься за своими авариями и своим фан-клубом.
Вот. Я тоже умею резать.
Долгая пауза.
НИКО : Я сегодня отключился и все равно пошел спать один. Я не прячусь, Элиза. Я просто прошу тебя прийти.
Чувство вины пронзает остро.
Я : Я не могу просто “появиться”. Моя жизнь устроена не так.
Точки появляются. Исчезают. Затем:
НИКО : Сосредоточься на своей мраморной клетке, если это то, чего ты хочешь. Я сосредоточусь на спуске.
Я печатаю.
Удалить.
Наберите еще раз.
Я : Спокойной ночи, Нико.
Перед нами длинный пустой участок пустоты.
Наконец:
НИКО : Спокойной ночи, принцесса.
В этом слове больше, чем когда-либо было прежде. Восхищение. Негодование. Желание. Дистанция.
Я кладу телефон лицевой стороной вниз и смотрю в потолок.
Если это просто бунт, просто игра, просто способ почувствовать что-то другое, кроме ловушки ...
Тогда почему мне кажется, что я тону?
Глава 7
Итальянский Оттенок
Списоквоспроизведения:
Представьте себе драконов: Радиоактивных
Чарли и Церковь: Боец
Валь-Гардена, Италия, 18 декабря
НИКО
Доломитовые Альпы выглядят ненастоящими.
Розовый свет на скалах, голубое небо слишком чистое, Саслонг оставляет белый шрам на склоне горы, как будто кто-то провел ножом по лесу. Из нашего отеля в Сент-Кристине вы можете увидеть склон прямо из окна завтрака, телевизионная версия и реальная картина накладываются друг на друга в моей голове.
Я повыше закидываю лыжи на плечо, сумка для ботинок стучит по спине, пока мы идем по крутой улице к подъемнику. Лукас жалуется на крепость кофе. Мартин пытается решить, понравится ли итальянским дамам его шляпа.
Я молчу.
Бивер-Крик кажется мне одновременно и далеким, и прямо под кожей. Хищные птицы, орел, авария, финиш на одной лыжне, драка в моем телефоне после.
Я толкаю ее в затылок.
Новый холм. Новые выходные. Используй это.
Super-G - вот мой шанс доказать, что Бивер-Крик не был одноразовым чудом с американской птицей и удачной посадкой. Это начинает ощущаться как моя дисциплина. Мое дело.
“ Она симпатичная, да? - Говорит Мартин, кивая подбородком в сторону холма. - Не так драматично, как твоя американская подружка в Бивер-Крике, но все же.
Я фыркаю. - Ты говоришь о склоне или о женщинах?
- И то, и другое, - ухмыляется он.
Лукас толкает меня локтем. - Ты готов вступить в итальянский фан-клуб или все еще занят с американским?
На полсекунды что-то сжимается у меня в груди.
“Пока кто-то аплодирует, когда я нахожусь на подиуме”, - говорю я легко и непринужденно. - Вы двое можете забрать всех, кто останется.
Они смеются. Я позволяю им.
Элиза была ... здесь, но на самом деле ее там не было со времен Бивер-Крик. Два вежливых сообщения о брендинге.Может ли Eiswerk рассчитывать на то, что вы наденете новый шлем в Альта Бадиа для итальянского покрытия? Пожалуйста, сделайте репост выигрыша Super-G с правильными тегами; это полезно для бренда.
Ничего о нас. Ничего реального.
Прекрасно.
Она не сможет последовать за мной к стартовым воротам.
Воздух становится холоднее по мере того, как мы поднимаемся, сначала на гондоле, а затем на кресельном подъемнике. На верхней станции мы выгружаемся в зоне для спортсменов. Военнослужащие уже разложили лыжи с блестящими краями. Саслонг уходит под нами, тихий и выжидающий.
Я расправляю плечи. Свободное катание, осмотр, разминка. Это все, что мне нужно.
Остальное остается внизу.
Проверка уже закончена к тому времени, когда по-настоящему сдают нервы.
Линия у меня в голове. Повороты, глухие участки, где снег отзывается. Теперь осталось только включить кузов.
В зоне разминки я обвязываю ленту сопротивления вокруг столба забора и натягиваю ее. Шаги в стороны, походка монстра, удары ягодицами, пока мои бедра не начинают гореть, а ноги не начинают чувствовать, что они снова принадлежат мне. Затем я сбрасываю ленту, делаю короткую петлю в своем спортивном костюме и куртке, колени высоко подняты, руки свободны. Несколько подпрыгиваний на месте, ощущая снег под подошвами. Два-три коротких спринта по ровной местности заставляют мое сердце учащенно биться.
Сердце колотится. Дыхание теплое в холодном воздухе. Мышцы гудят.
Это та часть, которая никогда не лжет. Вы либо выполнили работу, либо нет.
По привычке моя рука тянется к карману. Мои пальцы сжимают телефон, гладкие и тяжелые, полные вещей, о которых я не могу позволить себе думать.
Я не включаю его. Секунду я просто смотрю на черный экран.
Я подхожу к одному из военнослужащих и протягиваю его. “ Вот. Если я попрошу об этом до того, как лягу, скажи мне, чтобы я отвалил”.
Он смеется. - С удовольствием.
Он прячет его в карман своей куртки. Такое чувство, что отдаешь конечность и отвлекаешься одновременно.
Это все равно что отдавать вену: ни французской принцессы, ни секстов, ни маленькой зеленой точки, за которой можно спрятаться. Если я хочу получить кайф сегодня, я должен заработать его с помощью часов.
Пока есть только холм.
В начале мир сужается.
Нагрудник третий.
Я проскальзываю в зону выхода, лыжи скрипят по пандусу, свет здесь немного более ровный, чем казался снизу. Команда на дистанции движется вокруг нас, как призраки, скользя по дорожке, задевая стартовую палочку.
Голос Лейтнера потрескивает у меня в ушах по радио.
“Нико”.
-Вот.
“Бивер-Крик доказал, что ты можешь выигрывать по-крупному”, - говорит он. “Теперь докажи, что ты можешь сделать это снова, не прибегая к драматизму”.
Само словодрама ранит. Как будто я спланировал сетку, цирк на одной лыжне, заголовки газет.
Моя челюсть сжимается, затем я отпускаю ее.
“ Понял, - говорю я. “ Чисто. Быстро.
Я устанавливаю палки, чувствую канавки на стартовой рампе под лыжами.
Туннельное зрение встает на свои места.
Зеленый.
Я вылетаю за ворота.
Saslong отличается от Beaver Creek. Снег - это не ледяное стекло; он тверже, цепче, из тех, что вознаграждают точность. Я аккуратно откусываю края, и первый рулет открывается подо мной, как люк. Я совершаю прыжок, наклоняясь вперед, низко опустив тело, и гора придает мне скорость, вместо того чтобы наказать за просьбу.
Участки скольжения проходят быстро. Длинные участки, где лыжи просто скользят, местность течет подо мной, как вода. Я остаюсь подтянутым, плотным, аэродинамичным, чувствуя, как ветер рвет мой костюм. Никакой болтовни. Никаких колебаний. Просто наращивание скорости, компаундирование, товарный поезд, которым я управляю бедрами и лодыжками.
Горбы верблюда попадают ко мне в определенной последовательности: удар, воздух, приземление; удар, воздух, приземление. Я их не пережариваю. Я делаю размеренный вдох, ничего броского, приземляюсь именно там, где планировал при осмотре. Сжатие ударяет по моим квадрицепсам, как молот, но я остаюсь над лыжами, впитываю его, взрываюсь. Никакой драмы. Просто выполняю свою работу.
В Чиаслате рельефный рельеф, и я рассекаю его так, словно делал это сотни раз. Раннее нажатие, позднее отпускание. Линия чистая, почти элегантная. Мое тело помнит, что нужно делать, не спрашивая разрешения.
Это не выживание.
Это принадлежность.
Я отбиваю последнюю подачу, выполняю финишный прыжок и пересекаю линию в брызгах снега, который на вкус как металл и победа.
Я поднимаю глаза.
Зеленый. Уютно зеленый.
Первый.
Сначала приходит облегчение, затем радость, более чистая, чем Бивер-Крик, менее шокированная, более естественная.
Я вскидываю руки, складываю кончики лыж вместе, издаю звук, похожий наполовину на крик, наполовину на смех. Мои ноги горят, но я чувствую, что могу сделать это снова прямо сейчас.
Когда я подхожу к красному креслу, Катарина уже стоит у забора, ухмыляясь и протягивая мне рацию. Я беру ее, тяжело дыша, с колотящимся сердцем.
“Райнер на вершине”, - говорю я в помехи. “Снег идет быстро, равномерно. Освещение хорошее. Чиаслат кусается, если опаздываешь. Горбы верблюдов чистые. Отправь это”.
В ответ раздается хриплый голос Лукаса. “ Понял. Хорошая работа.
Я возвращаю рацию и сажусь в красное кресло.
Кресло лидера.
Это не случайность.
Это два супермена, спина к спине. Два на двоих в этом сезоне.
Я откидываюсь на спинку стула, дыхание замедляется, ухмылка все еще не сошла с моего лица.
Ладно, Райнер. Ты не просто парень, которому повезло с орлом. У тебя действительно хорошо получается.
Эта мысль сидит там, твердая и реальная, пока следующий гонщик пересекает трассу и занимает третье место.
Все еще зеленый. Конечно, это так. Я даже не нервничаю, потому что знаю, что потребуется чудо, чтобы опередить мое время.
Подиум в Гардене меньше, чем в Бивер-Крик, но почему-то громче. Итальянские колокольчики звенят, как церковный хаос, флаги хлопают на холодном ветру, красный, белый и зеленый цвета смешиваются с австрийским красным и белым. Толпа плотно набита, прижата прямо к барьерам, достаточно близко, чтобы я мог видеть отдельные лица, ухмыляющиеся мне. Это кажется более интимным, менее стадионным и более праздничным.
Я стою на верхней ступеньке, играет гимн, и позволяю себе почувствовать это. Победа на второй скорости. Спина к спине. Лидер в супергиганте. Кайф присутствует, резкий, мальчишеский и настоящий, но он не выбивает меня из колеи, как Бивер-Крик. На этот раз я ожидал этого. На этот раз я заработал это без нездорового риска и чудом приземлился. На этот раз это похоже на мое.
Трофей тяжелый и холодный в моих руках. Я улыбаюсь в камеры, обнимаю швейцарского парня на втором кадре и машу толпе. Я открываю шампанское как профессионал, как будто делал это тысячу раз, и мы обрызгиваем друг друга, как идиоты, сладкая жидкость прилипает к моему горлышку, когда мы чокаемся бутылками и делаем глоток. Толпа ревет от нашего маленького шоу, и я поднимаю к ним свою бутылку.
Впервые я чувствую, что мое место здесь, на вершине пьедестала почета.
Вернувшись в столовую нашего отеля, я, наконец, беру свой телефон обратно.
Экран загорается, как игровой автомат. Групповой чат команды взрывается огненными смайликами и гифками с шампанским. Голосовая записка от моей мамы, которая, вероятно, снова плачет счастливыми слезами. Сообщение моего отца короткое: твердое. Чистое. Так держать. Три сообщения от представителя Eiswerk, одно от моего фан-клуба и одно от какого-то энергетического напитка, на который я даже не помню, подписан.
Я прокручиваю все это, полуулыбаясь, на самом деле не читая.
Я ищу одно имя и ненавижу себя за это.
Ничего.
Моя челюсть сжимается.
Она смотрела "Бивер Крик". Она написала мне после. И что сейчас? Две победы на скорости подряд, и женщина, которая заставила меня отказаться от секса в коридоре отеля, не может сказать ни слова. Даже ленивого "Поздравляю" не было.
Я засовываю телефон в карман, затем вытаскиваю его обратно тридцать секунд спустя, как идиотка.
Раздражение обжигает мне ребра.
Я почти чувствую ее руки на себе, то, как она шепчет что-то непристойное по-французски мне в шею, то, как она превращает победу в прелюдию.
Мой телефон жужжит.
Я проверяю его слишком быстро.
Это Мартин.
Не будь странным.
Я поднимаю глаза и вижу, что он наблюдает за мной с насмешливым выражением лица.
“Кого бы ты ни проверял, трахни ее”, - говорит Мартин, прислоняясь к дверному косяку со скрещенными руками и ухмылкой на лице. “Тебе нужно потрахаться, приятель. Там полно фанатов, которые готовы стать добровольцами ”.
Я выдавливаю из себя улыбку, легкую и непринужденную. “ Не могу. Завтра спуск.
Он поднимает бровь. - С каких это пор тебя волнуют правила?
- В какой-то момент мне пришлось повзрослеть, - говорю я, протискиваясь мимо него в коридор.
Он смеется, но я спиной чувствую его взгляд.
Когда мы спускаемся по лестнице к бару, у меня в кармане вибрирует телефон.
Привычка побеждает. Я проверяю его.
Одно новое сообщение.
ЭЛИЗА:Приятно покататься на лыжах, мистер Райнер. Я внизу.
Первым приходит тепло, слабое и мгновенное, такое, которое не имеет ничего общего с подиумами или трофеями.
Я вижу это как на разделенном экране в своей голове: я захожу в бар отеля, она уже там в чем-то, от чего у меня в мозгу происходит короткое замыкание, ноги скрещены, рот изогнут в понимающей улыбке. Затем мы вдвоем исчезаем в коридоре, лифте, комнате. Она на коленях. Она подо мной. Она превратила двойную победу в супер-Джи в самый грязный вид празднования.
Мои пальцы сжимают телефон сильнее.
Сразу за жаром приходит раздражение.
Потому что, конечно, она здесь, когда ей удобно. Конечно, она появляется сейчас, как дополнительный приз после того, как я уже выполнил самую сложную часть. Никаких извинений за то, что замерз после Бивер-Крик. Никаких объяснений. Я просто сижу внизу, как будто мне положено встать в очередь и прибежать.
Часть меня хочет сделать именно это, затащить ее куда-нибудь наедине и трахать до тех пор, пока она не перестанет говорить своим классным голосом бренд-менеджера в течение недели.
Другая часть меня — та, которая помнит, как я лежал без сна после Бивер—Крик с бешено колотящимся сердцем по совершенно неправильным причинам, - не хочет так легко облегчать ей задачу.
Я убираю телефон обратно в карман, пульс все еще колотится у меня в горле.
Будь она здесь на моих условиях, это была бы одна из таких ночей.
Но это не так. Она здесь по своим делам.
Бар отеля гудит от звона коровьих колокольчиков, альпийской шипучки, звона столовых приборов, но в коридоре, ведущем к черной лестнице, тихо, ковер заглушает мои шаги.
Я нахожу ее там, конечно, на плюшевом ковре.
Прислоняется к стене, как будто она здесь хозяйка, ноги скрещены в лодыжках, пальто распахнуто поверх платья, отчего мой мозг на полсекунды замирает. Ее волосы гладкие и блестящие, макияж безупречен.
“ Мистер Райнер, - говорит она, увидев меня, и губы ее кривятся. - Итак, три победы.
Моя грудь вытворяет какую-то глупость.
“ Ты смотрел? - Спрашиваю я.
Она отталкивается от стены, мягко ступая каблуками по ковру, подходит ближе. “ Конечно. Ее глаза блестят, почти лихорадочно. “На этот раз ты был… менее склонен к самоубийству. Мне понравилась твоя реплика в "Часлате". Очень дисциплинированный. Почти взрослый.
Я фыркаю, но похвала все равно проникает мне под кожу. “Высокий комплимент. И я ценю, что ты разбираешься в лыжных гонках ”.
Она останавливается прямо передо мной, достаточно близко, чтобы я мог почувствовать запах ее духов, жасмина и чего-то более темного, тех же, которыми она пользовалась в Рейтеральме. Это дергает меня обратно к гондоле, к ее коленям в лыжных штанах.
Ее рука находит мою грудь, пальцы скользят по моей грудине, тепло просачивается сквозь мой костюм. Она смотрит на меня из-под ресниц, вся в отработанном самообладании и чем-то более острым под ним.
“ Ты снова выиграл, ” мягко говорит она. - Тебе не кажется, что на этот раз ты заслуживаешь настоящего празднования?
У меня пересыхает во рту.
Она приподнимается на цыпочки, прежде чем я успеваю ответить, ее губы касаются моих в поцелуе, в котором больше обещания, чем контакта. Затем она углубляет его, дразня языком уголок моего рта, рука скользит вверх к моей шее, чтобы закрепить меня там.
Я позволил ей.
На секунду я ощущаю только это: вкус шампанского на ее языке, прижатие ее тела к моему, ее аромат наполняет мою голову. Мои руки инстинктивно находят ее бедра, пальцы впиваются в мягкую ткань ее платья. Она издает тихий довольный звук и подходит ближе, так что мое бедро оказывается между ее.
Ее пальцы скользят под край моего теплого топа, ногти скользят по коже. Моему телу хочется прижать ее к стене, закинуть ее ногу себе на бедро, забыть, что за пределами этого коридора есть мир.
Мой мозг помнит.
Скоростной спуск. Завтра. И она, замолчавшая в ту секунду, когда я захотел чего-то, кроме физической близости.
Я прерываю поцелуй, тяжело дыша, ненадолго прижимаюсь лбом к ее лбу.
“Нет”.
Она медленно моргает, как будто неправильно меня расслышала. - Нет?
Я отступаю немного назад, достаточно, чтобы набрать воздуха, но недостаточно, чтобы на самом делезахотеть увеличить дистанцию. “Завтра скоростной спуск. Тренер убьет меня, если я появлюсь разбитым”.
Это выходит резче, чем я хотел, защитно и хрупко.
Румянец поднимается вверх по ее шее. “ Понятно, ” говорит она холодным голосом. - Ты не слишком беспокоился о том, что тебя “разобьют” после Бивер-Крика.
“Это было по-другому”, - огрызаюсь я.
“ Правда? Ее глаза вспыхивают. - Тогда у тебя было время для твоих американских фанатов.
Что-то неприятное скручивается у меня в груди. “ Я ничего из этого не брала, - выпаливаю я. - Ты это знаешь.
Она на секунду отводит взгляд, стиснув зубы.
“ А ты, ” добавляю я, слова вырываются быстрее, теперь, когда они свободны, “ не будь ревнивой и отстраненной одновременно. Ты не можешь исчезнуть, когда я прошу о встрече, а потом появиться здесь и ожидать моего члена по первому требованию ”.
Тишина между нами звенит.
Ее горло сжимается, когда она сглатывает. Когда она снова смотрит на меня, самообладание в основном вернулось, но уголки ее глаз воспалены.
“ Моя ошибка, ” тихо говорит она. - Я думала, это было ... весело. Для нас обоих.
“ Так и было, ” говорю я мягче, затем ловлю себя на мысли. “ Так и есть. Я просто— - Я качаю головой. “Не сегодня”.
В кои-то веки я не позволю ей появиться в качестве приза. Если мы делаем это, это должно быть частью моей жизни, а не просто ее причудливым побочным занятием.
Она полностью отступает назад, разглаживая руками платье, словно может стереть последние две минуты. Ее духи остаются на моей коже.
“ Тогда удачи тебе завтра, ” говорит она уже бодро. “ Постарайся не быть слишком взрослой. Это скучно.
— Элиза... - начинаю я, но она уже отворачивается, щелкая каблуками, прежде чем ковер заглушает звук.
Я смотрю, как она исчезает за углом, мой пульс все еще колотится, член наполовину затвердел, гнев бурлит под кожей, как плохой энергетический напиток.
На нее. На меня. На все это.
Прекрасно.
Сначала спуск. Чувства позже.
Или не будет вообще.
Глава 8
Итальянская жара
Списоквоспроизведения:
Коди Марроу: Умоляй Так, Как Будто Ты Это Серьезно
Убийцы: Мисс Атомная бомба
Валь-Гардена, Италия, 19 декабря
ÉLISE
Финишная зона находится в полной тени, северная сторона Саслонга лишает всякой надежды на солнце в это раннее время дня. Я стою в VIP-зоне, обхватив себя руками, мое дорогое пальто никак не защищает от холода, который проникает сквозь мои ботинки. Воздух обжигает мне лицо, острый и безжалостный, а вокруг меня руководители спонсоров и персонал команды смотрят, как на большом экране в третий раз воспроизводят пробежку Нико, дыхание затуманивается, когда они препарируют фрагменты, как хирурги над телом.
“Точка-ноль-три при втором разделении”.
“Проиграл на верблюжьих кочках”.
“Все равно второе место. Отличный результат”.
На экране его лыжи описывают идеальные дуги на участке Чиаслат, тело наклонено так низко, что кажется частью горы. Затем крошечный рывок на Верблюжьих кочках — едва заметный, небольшая заминка — и часы тикают чуть медленнее, чем нужно.
Я переношу вес с одной замерзшей ноги на другую и наблюдаю, как люди вокруг меня удовлетворенно кивают. Очки. Подиумы. Узнаваемость бренда обеспечена.
Внизу, на финишной прямой, мимо ограждений и съемочных групп, Нико стоит на второй ступени пьедестала почета в промокшем гоночном костюме, шампанское стекает с его волос, он ухмыляется так, словно гора принадлежит ему, хотя кто-то другой стоит выше.
К тому времени, как он спускается вниз, кто-то вручает ему командную куртку и кепку. Он застегивает молнию, когда входит журналист с блокнотом и отводит его в сторону прежде, чем он успевает полностью отдышаться. Нико прислоняется к барьеру, смеясь над чем-то, что говорит мужчина, вытирая остатки шампанского с подбородка тыльной стороной перчатки.
Вчера я появилась в его гостиничном номере после Super-G в платье, которое выбрала специально, потому что в нем моя ключица выглядела так, будто ее стоило поцеловать. Я поцеловала его первой, почувствовала, как его удивление переросло в жар, почувствовала, как его руки притянули меня ближе, его тело ответило мне… а под этим - тонкая линия сопротивления.
Поэтому я наклонилась сильнее, бесстыдно, чего я себе не позволяю, пытаясь подтолкнуть его к краю.
Это он остановился. Руки сжимаются вокруг моих запястий, дыхание прерывистое, глаза темные. Нет.
Не потому, что он не хотел меня — мое тело чувствовало все доводы в пользу обратного, — а потому, что ему “нужно было сосредоточиться” перед спуском.
Сосредоточься на мне. На нас.
Я пошла за ним, рискуя быть пойманной, преодолев все свои страхи, просто чтобы быть с ним. И он сказал "нет".
Теперь он там, внизу, купается во вспышках фотокамер, а я здесь, наверху, с мужчинами в куртках Eiswerk, которые ни разу не взглянули на меня.
Его интервью заканчивается. Группа фанатов прижимается к барьеру, размахивая флагами и телефонами. Молодая женщина в австрийском шарфе зовет его по имени.
Он тут же поворачивается к ней.
Она просит сделать селфи. Он наклоняется ближе, обнимает ее за плечи, говорит что-то, от чего она запрокидывает голову и смеется. Она не вздрагивает. Не вычисляет. Просто наклоняет телефон, ухмыляется и щелкает.
Три секунды. Легко.
Мои ногти впиваются в ладони сквозь шелковую подкладку перчаток.
На секунду я представляю, как делаю это — подхожу к барьеру, прошу сфотографироваться, улыбаюсь, не взвешивая каждый ракурс с учетом риска попасть в заголовки.
Голос отца у меня над ухом: Надеюсь, ты не совершаешь глупостей, Элиза.
Девушка в шарфе уходит, все еще улыбаясь, и проверяет фотографию на своем экране.
Я стою совершенно неподвижно и ненавижу то, как легко у нее это выглядело.
Нико заканчивает с фанатами и осматривает толпу. Его глаза находят меня на краю запретной зоны. Что—то меняется в выражении его лица - возможно, ожидание. Он преодолевает барьер и направляется ко мне, все еще наполовину освещенный сиянием ПРЕССЫ, с легкой улыбкой на лице.
Он ждет, что я что-нибудь скажу. Поздравь его. Подразни его. Поиграй в игру.
“ Второе место, ” говорю я. Мой голос звучит ровно, под контролем. - Неплохо для бедного мальчика из Зальцбурга.
Улыбка исчезает.
Я хотела подразнить, а не обидеть, но трудно заметить разницу, когда моя гордость все еще уязвлена вчерашним "нет".
Его челюсть сжимается. Свет в его глазах гаснет.
Я чувствую лед в своих собственных словах слишком поздно.
- Извини, - одними губами произношу я.
Рев толпы поднимается, когда на табло высвечивается еще одно время. Его взгляд уже скользнул мимо меня в сторону зоны команды, челюсть все еще сжата. Если он и услышал извинения, то никак этого не показал.
Его руки сжимают барьер между нами. Они все еще дрожат — костяшки ободраны и покраснели, кончики пальцев побелели от холода. Вблизи я вижу мелкую дрожь в его плечах, то, как учащенно и неровно он дышит. Его зрачки все еще расширены, черное поглощает коричневое.
Он выглядит напряженным. Хрупким.
Сырой.
“Приходи выпить в лодж”, - говорит он. Его голос напряжен, лишен очарования, которое он придавал камерам. - Или подожди меня в отеле.
Это не приглашение. Это вызов.
Я наклоняю голову, и легкая, резкая улыбка изгибает мои губы. - Если ты не слишком занят, развлекая свой фан-клуб.
Он тяжело выдыхает через нос - наполовину смеется, наполовину чертыхается - и отступает от барьера. Его пристальный взгляд скользит по мне, медленно и обдуманно, что-то темное мерцает за раздражением.
Затем он поворачивается и уходит, снова исчезая в толпе товарищей по команде и камер.
Я остаюсь на месте. Крепко обхватив себя руками. Ноги в дизайнерских ботинках немеют. Руководители рядом со мной уже обсуждают следующую гонку, их голоса сливаются с фоновым гулом финишной зоны.
Никто не замечает, когда я выскальзываю из загона.
Никто никогда этого не делает.
Я вытаскиваю телефон из кармана, направляясь к парковке, пальцы у меня затекли от холода, и я набираю сообщение, прежде чем успеваю передумать.
Гостиница. Дай мне двадцать минут.
Я нажимаю отправить.
Затем я стою там, в тени горы, вдыхая туман в морозном воздухе, и жду, ответит ли он.
Я жду в фойе отеля, пока шум не начинает приближаться ко мне.
Это место - воронка тепла и звуков, мокрые ботинки скрипят по кафелю, лыжные куртки шуршат, кто-то слишком громко смеется возле бара. Чуть ниже по склону настоящие апре-ски вовсю гремят, басы слабо доносятся сквозь стеклянные двери каждый раз, когда они открываются. Здесь, возле лифтов, тише, но не затишье. Люди все еще смотрят. Люди всегда смотрят.
Последние десять минут я потратил на то, чтобы притвориться обычным гостем, проверяющим ее телефон.
Затем я замечаю, как двое мужчин в командных куртках переводят взгляды с меня на вход и перешептываются, и я паникую.
Я встаю с кресла, в котором притворялась, что сижу, пересекаю затененный участок коридора рядом с вестибюлем и достаю телефон.
Гостиница. Коридор за лифтом. Первый этаж.
Я нажимаю "Отправить", прежде чем успеваю добавить что-нибудь помягче, и сажусь между огнетушителем и со вкусом сделанным рисунком Доломитовых Альп.
Не с командой. Не с важными персонами наверху. Просто парю в пространстве "нигде" со сладкой иллюзией безопасности, шепчущей мне на ухо; что если никто не увидит нас вместе, это почему-то не считается.
На это уходит двенадцать минут.
Когда Нико, наконец, сворачивает за угол, его волосы влажные и потемневшие после душа, вьющиеся на концах. Он сменил гоночный костюм на командные спортивные штаны и толстовку с капюшоном. В его плечах чувствуется скованность, которая не соответствует ленивой походке, такая скованность, которая говорит о том, что он все еще прокручивает в голове все возможные варианты.
Он видит меня. Его рот кривится.
“Принцесса”. Свет на поверхности, что-то острое под ней. “Понравилось шоу?”
Я медленно опускаю взгляд от влажных волос к логотипу на его груди и к потертым кроссовкам. Потом снова круто.
“Мне особенно понравилась та часть, где ты флиртовал с каждой девушкой, которая выкрикивала твое имя”.
Улыбка сходит на нет.
Он фыркает. “Делать селфи - это часть работы. По крайней мере, я действительно нравлюсь этим девушкам, в отличие от тех, кто притворяется, что мы никогда не встречались.
Мой желудок делает небольшой, глупый скручивание. Я прижимаюсь спиной к стене, задрав подбородок.
“ О, прости меня. Я забыл, что чувства золотого мальчика распространяются на фан-клуб ”.
Он подходит ближе, настолько близко, что я чувствую запах мыла и гостиничного шампуня со следами шампанского.
“Это у тебя есть оговорки”, - говорит он. - Ты исчезаешь, когда я прошу о встрече, затем появляешься, когда это соответствует твоему расписанию, и ведешь себя так, будто я должен все бросить по команде.
“ Мне так жаль, что я отвлекла тебя от размышлений, ” говорю я стеклянным голосом. “Глупый я был, думая, что мне позволено хотеть тебя, не согласовав это с твоим тренером”.
Его челюсть сжимается. “Мне нужно было сосредоточиться. Тот спуск мог закончиться в любом случае, и ты это знаешь”.
- Что я знаю, - говорю я, взвешивая каждое слово, - так это то, что прошлой ночью ты оттолкнул меня, потому что хотел быть хорошим парнем для своей команды, а сегодня у тебя не было проблем с преодолением барьера ради каждой девушки в австрийском шарфе.
Он издает короткий, недоверчивый смешок.
“ Ты думаешь, это одно и то же? Он качает головой. “ Эти девушки получат фотографию и историю. Вот и все. Ты...
“ Я что? Вмешался я. “Мне читают лекции о дисциплине, в то время как я крадусь за каждым репортером, который с диким удовольствием упомянул бы имя моей семьи в таблоидах?”
Тогда он смотрит на меня, по-настоящему смотрит, прищурив глаза.
“ Ты думаешь, ты единственный, кто рискует? - спрашивает он низким голосом. “ Ты появляешься, бросаешь гранату и исчезаешь. Все на твоих условиях. Меня это достало.
“ Так вот в чем дело, ” говорю я. “ Контроль. Ты расстроен из-за того, что не ты держишь поводок.
“ Контроль? Он издает невеселый смешок. “ Ты действительно думаешь, что я здесь все контролирую? Ты просто принцесса, ищущая острых ощущений, Элиза.
Это слово звучит как пощечина.
“ Волнующий, - повторяю я. “ Конечно. Это все, что ты об этом думаешь”.
“Если обувь подойдет”, - говорит он. “Тебе становится скучно в твоем стеклянном замке, ты живешь в трущобах с парнем из даунхилла, а потом снова начинаешь притворяться, что не знаешь моего имени, когда папа в комнате”.
Смех, вырывающийся из моего горла, резкий и уродливый.
“ Не притворяйся обиженным, - говорю я. “ Ты должен быть польщен. Для тебя я просто еще один трофей, который можно положить на твою воображаемую полку, доказательство того, что ты можешь проложить себе путь в мир, которому тебе не место ”.
Его глаза вспыхивают.
- Для тебя это просто секс, - спрашивает он, подходя ближе, - или тебе действительно есть дело не только до адреналина?
Коридор кажется уже. Мой пульс громко отдается в ушах. Честный ответ застревает где-то за ребрами и отказывается двигаться.
Так что вместо этого я выбираю самое жестокое.
“ У тебя очень милое хобби, Нико, - говорю я. - Вот и все.
В тот момент, когда это произносится, я ощущаю вкус сожаления. Горечь на языке.
Что-то в его лице дрогнуло.
“Ты не знаешь, как заботиться обо всем, что не является позолоченным или опасным”, - говорит он. “А ты?”
“ Как будто ты заботился бы обо мне, если бы я не была и тем, и другим. - Мой голос дрожит, всего один раз. Я преодолеваю это. “Я просто твоя блестящая игрушка”.
Его рот кривится, но я продолжаю давить.
- Ты просто немного острых ощущений, за которыми я хотела погнаться, - шиплю я, потому что, если мы собираемся это сделать, то с таким же успехом можем все это сжечь.
“А ты - пустой трофей, на который я хотел претендовать”, - огрызается он в ответ.
Мы слишком близко. Его дыхание касается моего рта, когда он говорит, горячее и прерывистое.
Спор становится тише, но становится все более напряженным, заполняя узкое пространство между нами. Я чувствую жар, исходящий от его кожи, то, как слишком быстро поднимается и опускается его грудь. Моя спина прижимается к прохладной стене. Остальное заполняет его тело.
- Но я устала гоняться за острыми ощущениями, - говорю я низким голосом, провоцируя его подтолкнуть меня дальше.
Его взгляд опускается к моему рту, затем снова поднимается. “ Слишком поздно, ” бормочет он, приближаясь, пока его грудь не касается моей. - Я уже забрал свой трофей.
Эти слова подействовали, как бензин на огонь.
Моя рука ударяет его по щеке, прежде чем я успеваю подумать, достаточно сильно, чтобы откинуть его голову набок, оставляя красный след на его челюсти. Звук эхом отражается от плитки.
Он не вздрагивает. Он смеется. Низко, опасно.
- Сделай это еще раз, - говорит он, придвигаясь ближе, - и я подумаю, что ты серьезно.
Я должен уйти.
Вместо этого я хватаю его за толстовку и дергаю вниз, прижимаясь губами к его рту.
Это насилие, одетое как поцелуи, скрежет зубов, борьба языков за доминирование, его руки сжимают мои бедра так сильно, что остаются синяки. Я толкаюсь ему в грудь. Он отталкивает меня, прижимая к стене. Мое пальто распахивается. Его пальцы расстегивают пуговицы на моей рубашке. Дверь кладовки позади меня дребезжит.
Мы, спотыкаясь, проходим через полуоткрытую дверь в темноту, пахнущую отбеливателем и мокрыми полотенцами. Металлические полки лязгают, когда я ударяюсь плечом об одну. Униформа колышется над нами, пластик шуршит. Он пинком захлопывает дверь. Над головой с жужжанием оживает люминесцентная лампа.
Я рву молнию на его толстовке, царапая ногтями его ключицу. Он рычит что-то грязное мне в горло и стягивает мои леггинсы до колен, грубо касаясь пальцами моих бедер. Ни терпения, ни поддразниваний. Просто обнаружил, что я мокрая, и выругался себе под нос.
“ Уже? ” самодовольно спрашивает он, грубо просовывая два пальца внутрь, сжимая их ровно настолько, чтобы у меня подогнулись колени. - Я знал, что ты придешь умолять об этом, принцесса. Так чертовски благодарен за помощь”.
“ Пошел ты, ” выдыхаю я, стискивая его руку, бедра дрожат, я ненавижу то, как мое тело предает меня, как сильно я нуждаюсь в его пальцах, в его гребаном самодовольном голосе, в нем самом. Мои руки опускают его штаны ниже, поглаживая его член через хлопок, толстый, твердый, подергивающийся под моей хваткой. “Тебе это нравится. Бедный зальцбургский мальчик, наконец-то заполучивший в свои руки что-то дорогое”.
Он смеется, низко и мерзко, разрывая кружева в стороны. Его свободная рука шарит по карману, обертка от презерватива шуршит, зубы разрывают фольгу, латекс скатывается по всей длине с отработанным щелчком, от которого у меня текут слюнки. Прерывание должно было убить его. Этого не происходит. Это заставляет мои бедра нетерпеливо дергаться вперед.
“ Дорого и легко, ” бормочет он, хватая меня за бедро и поднимая его высоко вокруг своего. Его глаза останавливаются на моих, темные, собственнические, торжествующие, когда его толстая голова касается моего входа. “Давай посмотрим, как эта хорошенькая пизда примет член чемпиона”.
Он делает выпад, внезапный и жестокий. Моя голова откидывается на полку, раздается лязг, бутылки дребезжат, мой крик заглушается шорохом униформы. Он растягивает меня, заполняя каждый ноющий дюйм, пока мои ногти не впиваются в его плечи сквозь ткань толстовки.
“ Черт, - шиплю я. “ думаешь, это впечатляет?
Его бедра сжимаются снова, глубже, прижимаясь к тому месту, которое застилает мне зрение. - Продолжай нести чушь, - выдыхает он, дыхание обжигает мне челюсть, - пока я трахаю тебя до бесчувствия на этих полках.
Я сильнее обхватываю свою ногу, притягивая его невозможно ближе, ударяясь тазовой костью о его. Наши рты соприкасаются, беспорядочно, кусаясь, языки скользкие и воюющие. Я впиваюсь зубами в его нижнюю губу, достаточно крепко, чтобы ощутить медный привкус. Он сокрушенно стонет и в ответ гладит ладонью мою грудь, большим пальцем яростно перекатывая мой сосок через шелк.
“ Жадная маленькая принцесса, ” рычит он мне в горло, одной рукой обхватывая мою голову, другой шлепая по заднице. “Всегда ведешь себя слишком хорошо для этого, но твоя киска жаждет большего”.
“ Заткнись и трахни меня как следует, ” огрызаюсь я в ответ, двигая бедрами, чтобы принять его глубже, намеренно сжимаясь вокруг него. “Или ты снова приберегаешь себя для подиума?”
Его ритм сбивается, становится мучительным.
“Не можешь трахаться и участвовать в гонках одновременно, да?”
Он рычит, бедра подаются вперед с такой силой, что у меня щелкают зубы. - Ты так думаешь, трофейная девочка?
“ Да, ” лгу я сквозь стиснутые зубы, проводя ногтями по его позвоночнику достаточно сильно, чтобы оставить красные следы, чувствуя, как дрожь пробегает по его телу. “Докажи мне, блядь, что я неправ”.
Он издает животный звук, наполовину рычание, наполовину проклятие, и разворачивает меня так быстро, что мои ладони ударяются о холодные металлические полки, по рукам пробегает жжение. Униформа колышется перед моим лицом, пластик шуршит, как насмешливый шепот. Его грудь ударяется о мою спину, скользкая от пота кожа просвечивает сквозь тонкую ткань, одна рука сжимает мои волосы у корней и откидывает мою голову назад. Другой раздвигает мои бедра, грубые пальцы впиваются в мягкую плоть.
Без предупреждения. Он снова входит в меня, грубо, по самые яйца, под диким углом. Мои колени подгибаются. Полка удерживает мой вес. От каждого толчка сотрясается все устройство, бутылки лязгают, металл стонет, кувшины с моющим средством раскачиваются, как будто могут обрушиться на нас. Его бедра шлепают по моим так сильно, что обжигает, лобковая кость трется о мою задницу, влажный шлепок непристойен в тесном пространстве.
Я не принадлежу ему, чтобы меня забирать. Я отталкиваюсь, щелкая бедрами, прижимаясь задницей к его тазу, забирая контроль. Мой позвоночник выгибается. Я двигаю бедрами непристойно-медленно, втягивая его глубже, чувствуя, как каждый толстый дюйм раскрывает меня. Он заикается, хватка на моей талии ослабевает, вместо этого руки хватаются за полки по обе стороны от меня, ободряя, уступая. Позволяя мне трахнуть его.
“ Черт, ” хрипит он, разбитый, прижимаясь лбом к моей лопатке. “Идеально. Оседлать эту идеальную задницу, пока ты трахаешь меня в ответ, как будто она твоя собственность”.
Это чистое животное, края полки оставляют полумесяцы на моих ладонях, пары моющего средства обжигают мои носовые пазухи, его дыхание обжигает мою шею, как клеймо. Пот стекает у меня между лопаток. Его язык следует за каждой каплей на моей шее. Мои бедра дрожат, по внутренней стороне колена стекает жидкость. Спираль в моем естестве лопается. Я кончаю, выкрикивая его имя, порочная и разбитая, стены сжимают его член, как кулак, хлещут вокруг него.
“Вот так”, - торжествующе рычит он, чувствуя, как я дою его, покачивая бедрами, когда он добивается этого. “Знал, что эта жадная пизда сломается первой. Возьми это”.
Еще два яростных толчка, бедра ударяются так сильно, что у меня стучат зубы, затем он сдается, простонав мое имя, как молитву и проклятие, член горячо пульсирует внутри латекса. Но когда он преодолевает последние жестокие волны, погружаясь все глубже, его рот находит мою шею, не кусая, а целуя. Рот приоткрыт, благоговейный. Дыхание сбивается.
“ Так чертовски хорошо, ” сокрушенно шепчет он, нежно касаясь губами моего пульса. - Не отгораживайся от меня снова.
Я поворачиваюсь ровно настолько, чтобы коснуться губами его уха, голос против моей воли становится хриплым и нежным. - Не заставляй меня.
Три судорожных удара сердца, все еще сцепленных вместе, капли пота, грудь вздымается, химическая вонь густая, как послесвечение. Его лоб касается моего плеча. Мои пальцы сжимаются в судорогах от разорванного металла.
На мгновение мы просто зависаем, сцепившись друг с другом, сердца пытаются вырваться из наших грудей.
Затем его вес уменьшается. Он выскальзывает из меня, отступает назад, одна рука опирается на полку, другая все еще на моем бедре, как будто он не хочет отпускать меня.
Я отталкиваю его руку и подтягиваю леггинсы обратно пальцами, которые, как мне кажется, мне не принадлежат. Резинка впивается в талию. Моя юбка криво ниспадает на бедра. Когда я разглаживаю пальто, на рукаве остается серая полоса пыли, а к волосам прилипает острый химический запах моющего средства.
Это похоже на улику. Доказательство того, что этому не место ни в одной из тех жизней, которыми я должен жить.
Он стаскивает презерватив, завязывает его, выбрасывает в корзину, затем стягивает с себя тренировочные штаны, все еще неровно дыша. На секунду кажется, что он может прислониться к двери и съехать по ней вниз. Вместо этого он выпрямляется, проводит рукой по лицу и смотрит на меня.
— Элиза...
- Нет. ” Я не оборачиваюсь. Я кладу ладони на холодный металл полки, расправляю плечи. - Мы не... разговариваем после, помнишь?
Он невесело вздыхает. “ Мы тоже никогда раньше не разговаривали. Ты просто появляешься, поджигаешь все и исчезаешь”.
Затем я медленно поворачиваюсь. Его волосы растрепаны, толстовка перекошена, подбородок уже потемнел в том месте, куда угодила моя рука. Он выглядит разбитым и незаслуженно красивым.
“ Ты не можешь просто продолжать исчезать, когда я... — Он замолкает, двигая челюстью, отводя глаза, как будто слов слишком много. “Когда я действительно попытаюсь с тобой”.
Пустота в моей груди пульсирует. Я целюсь в нее.
“Это все, что есть, Нико”. Мой голос звучит резче, чем я намеревалась. - Ты знал это.
Это должно звучать жестоко и чисто. Это не так. Последнее слово трескается, совсем чуть-чуть, как тонкий лед под тяжестью.
Его взгляд возвращается к моему.
- Трусиха, - тихо говорит он.
К моим щекам приливает жар. - Что, простите?
“ Ты слышал меня. ” Он подходит ближе, но не настолько, чтобы коснуться, достаточно, чтобы мне пришлось вздернуть подбородок. “ Ты скорее ударишь меня словами, чем признаешь, что напуган. Ты трахаешь меня в чулане для метел, но Боже упаси, если ты действительно чего-то хочешь.
“Не подвергай меня психоанализу”, - выплевываю я. “У тебя нет ничего, кроме нервов, эго и пары быстрых ног. Тебе нужна принцесса, с которой ты сможешь дефилировать, когда тебе это будет удобно”.
Он хрипло смеется. “Если бы все, что мне было нужно, - это тело, у меня уже была бы дюжина тех, кто не приходит с охраной”.
“Тогда, во что бы то ни стало, - говорю я, разводя руками, - иди и найди его. Я не буду тебя останавливать”.
“ В этом весь смысл, не так ли? он стреляет в ответ. “ Ты никогда никого не останавливаешь. Ты никогда не остаешься. Ты просто беги”.
Слова попадают в цель, потому что они правдивы. Потому что они звучат как у моего отца, когда он устает притворяться, что я его не разочаровываю.
На секунду я чуть не делаю то, что делаю всегда: поворачиваюсь, выхожу, хлопаю дверью в столовой.
Моя рука даже находит ручку.
Но мои пальцы не сжимаются вокруг нее.
Что-то во мне смертельно устало от этого цикла. Притворяться, что такого секса достаточно. Притворяться, что он мне безразличен.
Тишина затягивается, звеня. Он все еще наблюдает за мной, грудь поднимается и опускается, ожидая обычного выхода.
- Забери меня отсюда, - говорю я.
Это звучит тише, чем я ожидал. Это не требование. Не совсем мольба.
Его брови приподнимаются, совсем чуть-чуть. - Что, ты уже хочешь второй раунд? -
Я закатываю глаза, движение слабое. “Я хочу дышать чем-то, что не пахнет отбеливателем и неверными решениями. Вот и все”.
Секунду он изучает меня, как будто пытается решить, не очередная ли это игра.
Затем он резко кивает. “ Хорошо. Давай же.
Он открывает дверь, осматривает коридор, затем отходит в сторону, пропуская меня первой. Впервые с тех пор, как я написала ему из фойе, решение не в большем количестве секса или драмы.
Он выводит меня на улицу.
НИКО
Солнце садится, когда мы выбираемся из отеля, этот слабый зимний свет уже сочится с неба над горным хребтом. Я натягиваю толстовку через голову, засовываю руки в карманы и сохраняю между нами достаточное расстояние, чтобы никто не мог сказать, что мы идем вместе.
Мы переходим улицу. Воздух здесь резче, чем в зоне финиша, и к тому же чище. Ни выхлопных газов, ни жареной пищи, только снег и древесный дым. Уклон деревенской дороги быстро поднимается. Мои ноги не возражают; ее возражают. Я слышу, как ее дыхание становится прерывистым, пока мы взбираемся.
- Куда ты меня ведешь? - спрашивает она осторожно, как будто не уверена, что это все еще ссора.
“ У меня есть идея, ” говорю я, доставая телефон. Мой большой палец уже находит имя Клауса.
- Опять в лес? - спрашивает она, приподнимая бровь и кривя рот ровно настолько, чтобы превратить это в шутку и предупреждение.
“ Кое-что получше. Я фыркаю и нажимаю вызов.
“ Привет, чемпион, ” говорит Клаус, как только берет трубку, фоновый шум, полный лязга и радио. “Поздравляю!”
“ Спасибо, ” отвечаю я. “ Я прямо за углом. Не возражаешь, если я зайду с другом?
По-моему, это идеально: простая альпийская семья, кофе на теплой кухне, моя территория, а не ее, место, которое не принадлежит спонсорам или ее отцу.
“ Ну... ” протягивает он. - Вообще-то я работаю в сарае.
Я искоса бросаю взгляд на безупречное верблюжье пальто Элизы и сверкающие серьги. Снег скрипит под ее дизайнерскими ботинками. Улыбка растягивает мои губы, прежде чем я успеваю ее сдержать.
“ Отлично, ” ухмыляюсь я. “ Даже лучше. Увидимся.
Я вешаю трубку, когда мы переходим небольшой мост, утрамбованный снег скрипит у нас под ногами. На другой стороне дорога сужается, и дома уступают место полям, покрытым белой пылью.
Я беру ее за руку, не задумываясь об этом.
Ее пальцы напрягаются от удивления, затем обвиваются вокруг моих, прохладных, маленьких и до нелепости мягких.
“Тебе это понравится”, - говорю я. “Кое-что, чего ты никогда раньше не видел”.
Она бросает на меня косой взгляд, говорящий о том, что она в этом сильно сомневается, но не отпускает.
Сарай - низкое, длинное здание прямо рядом с главной улицей, из открытых дверей в холодный воздух вырывается пар. Сначала поражает запах: сена, навоза, животных, металла, чего-то теплого и живого и абсолютно ничего похожего на полированные мраморные полы.
Элиза останавливается в полушаге позади меня на пороге.
“Это… деревенский, - осторожно произносит она.
“Не волнуйся, принцесса”, - говорю я. “Ты в безопасности от больших плохих коров”.
Внутри свет желтый и мягкий. В воздухе плавает пыль от сена. Коровы шаркают в своих стойлах, поворачивая массивные головы, чтобы осмотреть нас. В углу бормочет радио. Клаус выходит из-за спины одного из животных, вытирая руки о рабочие брюки.
“ Нико, ” говорит он, ухмыляясь и протягивая руку. - У тебя получилось.
Мы хлопаем друг друга по плечу, быстро, инстинктивно. Я киваю в сторону Элизы.
“Это Элиза”, - представляюсь я. “Моя подруга”.
Клаус снова вытирает руку, затем протягивает ее ей без намека на узнавание, выходящее за рамки элементарной вежливости. Никакого двусмысленного упоминания имени, никакого намека на узнаваемость. Просто парень, приветствующий женщину, которую привел домой его приятель.
- Приятно познакомиться, - говорит он.
Она колеблется полсекунды, инстинкты Моро ищут подсказки, затем берет его за руку. “ Ты тоже, ” говорит она. Ее голос звучит чуть мягче, чем обычно.
“ Пойдем, ” говорю я, мягко подталкивая ее глубже. “ Ты видела коров по телевизору, верно? Пришло время для настоящего опыта”.
Она издает тихий, недоверчивый звук, но следует за мной.
Мы останавливаемся у одного из киосков. Большая коричнево-белая голова поворачивается к нам, глаза темные и спокойные, дыхание вырывается короткими вздохами.
“ Продолжай, ” бормочу я. - Поздоровайся.
Я хватаю ее за запястье и веду ее руку вперед, пока ее ладонь не соприкасается с жесткими волосами и теплой, влажной кожей. Корова фыркает один раз и прижимается к ней, как к когтеточке.
Ее пальцы подергиваются, затем начинают поглаживать, поначалу неловко.
“Ты никогда не будешь смотреть на свой стейк по-прежнему”, - говорю я. “Впервые видишь настоящих животных вне зоопарка?”
Она прищуривает глаза. “ Не будь идиоткой. Я езжу верхом. И у нас есть овцы рядом с виноградником моего дедушки.
“ Дорогие отполированные лошади и овцы с безупречно подстриженным мехом, ” парирую я. - Дай угадаю, они опрыскивают их духами, когда принцесса приезжает в гости?
Ее губы невольно кривятся. - Только по особым случаям.
Клаус хихикает, качая головой, и кивает в сторону дальнего прилавка. “Если ты думаешь, что коровы милые, подожди, пока не увидишь нашего осла”.
Мы подходим. Ослик высовывает голову из приоткрытой двери, шевеля ушами, морда с любопытством поворачивается к серьгам Элизы.
- Он симпатичный, - удивленно говорит она.
“Осторожно”, - предупреждает Клаус. “Он кусается”.
- Она тоже, - говорю я.
Она легонько тычет меня локтем в ребра, но в этом нет настоящей силы.
“ Это Сеппи, ” говорю я ей, почесывая осла между ушами. “ Местная знаменитость. Волосы лучше, чем у меня.
Сеппи фыркает, его губы щекочут ладонь Элизы, когда она протягивает ее. Она действительно смеется, коротко и искренне, когда его усы касаются ее кожи. Этот звук производит что-то дезориентирующее в моей груди.
В сарае по-тихому шумно: цокают копыта, поскрипывает металл, по радио напевает какую-то шлягерную песню. Отец отзывает Клауса и он исчезает в глубине сарая с вилами через плечо.
Пространство между нами заполняется звуками жующих животных, скрипом дерева и нашим дыханием.
Мне не терпится сказать что-нибудь глупое, отклониться, превратить это обратно в шутку. На этот раз я этого не делаю. Вместо этого я прислоняюсь к двери кабинки и наблюдаю за ней.
Она стоит между двумя стойлами и, улыбаясь, как маленькая девочка, протягивает охапку сена жадному ослу. Обрывки сена зацепились за ее подол. Один запутался в волосах у нее на плече, блестя в свете фонаря. Она не замечает.
Она поднимает руку, чтобы снова погладить Сеппи по носу. Ослик прислоняется к нему с полузакрытыми глазами, как будто быть обласканным шикарной принцессой - самая нормальная вещь в мире.
Что-то в ее плечах расслабляется.
Весь день я наблюдал, как напрягаются ее плечи, когда она смотрит поверх них. Здесь никто не знает ее имени. Здесь она просто женщина в модном пальто, пытающаяся не испачкать обувь грязью. Она расслабляется, когда она никто.
“ У них у всех есть имена? - спрашивает она более мягким голосом, не сводя глаз с осла.
“ Большинство из них, ” отвечаю я. - Моя мама убьет Клауса, если узнает, что он забыл хоть одно.
На это она слабо улыбается. Улыбка гаснет. Что-то мелькает на ее лице, возможно, сомнение или воспоминание.
“Но вы же из Зальцбурга, откуда вы знаете Клауса?” - спрашивает она.
“ Понятия не имею, - отвечаю я, пожимая плечами. “ Его семья знает мою семью. У нас давние корни.
Она кивает один раз. Ее рука убирается с носа Сеппи.
Воцаряется тишина, на этот раз более плотная. Добрая и опасная одновременно.
У нее перехватывает горло. Когда она говорит, то не отрывает взгляда от соломы у своих ног.
- Я никогда не рассказывала тебе, почему сбежала в тот день, когда мы встретились в прошлом году.
Я молчу.
“Олимпийские игры”, - добавляет она, как будто я мог забыть эту деталь. “Мы были на вечеринке. Отец отчаянно пытался наладить контакты. Он сказал, что наша семья, возможно, скоро перерастет Австрию. Нам нужны друзья в Италии”.
Она переминается с ноги на ногу, каблук ботинка хрустит соломой. Слова доносятся сначала сбивчиво, потом быстрее.
В ту ночь моей матери стало плохо. Она сказала, что хочет уйти на пенсию. Он схватил ее за запястье. Я увидел, как она поморщилась от боли и натянула на лицо улыбку. Я сказал ей идти, сказал отцу, что дочь подойдет для развлечения его знакомых ”.
Ее пальцы сжимаются по бокам.
“У отца были большие планы, ты знаешь. Мы должны были встретиться с президентом Италии. Большие возможности. Я хорошая дочь; я сыграла свою роль. Смеялась шуткам старика, как школьница, поворачивала голову так, чтобы звенели мои серьги, наклонялась ближе, чтобы он мог любоваться моей грудью в тот самый момент, когда отец хотел соблазнить его каким-то туманным обещанием ”.
Ее рука рассеянно гладит голову Сеппи, как будто его гладкий лоб может стереть воспоминания.
“Когда президент ушел, отец просто посмотрел на меня, довольный”. Она дрожит. “Он сказал: ‘Элиза, однажды ты будешь владеть всем, что у меня есть. Помните, что в мире бизнеса быть женщиной может быть вашим преимуществом. Если вы умны ”.
Она смотрит на меня немного пустыми глазами.
“У меня скрутило живот, и я не мог дышать. Я вышел из гостиничного холла, полного министров и спонсоров. Познакомился с журналисткой и заплатил ей пятьсот долларов за одежду и значок. Прогулялся по Ортизеи, понаблюдал за болельщиками и оказался в олимпийской деревне. Я даже не знаю, как”.
Она, наконец, поднимает на меня взгляд. Ее глаза яркие и безжизненные одновременно.
“Он, конечно, нашел меня”, - говорит она. “Он всегда так делает”.
“Он...” Начинаю я, затем останавливаюсь. На самом деле я не хочу представлять Лорана Моро с его руками на ней.
Она все равно понимает и качает головой.
“Он не кричит”, - говорит она. “Ему это и не нужно. Он просто убирает вещи. Доступ. Деньги. Люди. Части твоей жизни погружаются во тьму до тех пор, пока не остается только то, что он позволяет ”.
Мои пальцы сжимаются на дверце кабинки.
“Он забрал мои карточки. Мой телефон. Мою работу. Моих друзей. В течение двух месяцев моим миром был наш дом и все мероприятия, на которые, по его мнению, я была достаточно "презентабельна", чтобы их посещать. Никаких криков. Просто ничего. Маленькая вежливая тюрьма.
Она снова смеется, дрожащим звуком.
“Итак, когда я говорю, что подвергаю себя большому риску, находясь здесь, - заканчивает она, - я не драматизирую”.
Она говорит это так, как будто пытается напугать меня, как будто это та часть, где я вспоминаю, кому она принадлежит, насколько опасна ее жизнь. Как будто это предупреждение должно заставить меня отступить.
Я этого не делаю.
Я хмурюсь, но не из-за нее, а из-за истории, которая криво засела у меня в голове.
- И все же, - медленно произношу я, - ты здесь.
Она моргает. “ Да, Нико. Очень проницательный.
“ Ты сбежал, ” говорю я, игнорируя это. “ Он пытался остановить тебя. Ты все еще здесь. Для него это не совсем история успеха, не так ли?”
Ее челюсть сжимается. “ Он получил то, что хотел. Я вернулась.
“ На ногах, ” говорю я. - Не по частям.
Она закатывает глаза. “Это не фильм. Не обязательно проливать кровь, чтобы что-то было разрушительным”.
“ Я знаю это, ” говорю я. “ Но послушай себя. Ты сделала то, чего он не планировал. Ты ушла. Ты заставила его преследовать тебя. Он наказал тебя, да, но ты не исчез. Ты не сломался. Ты все еще говоришь ему ”нет", стоя сейчас в сарае моего друга вместо того, чтобы улыбаться на торжественном приеме ".
Ее рот открывается, затем закрывается.
“ Мне кажется, что самое страшное - это не твой отец, ” говорю я. “Это то, что ты можешь сделать, если он не будет дергать тебя за ниточки”.
Она замирает.
“ Дело не в этом, ” наконец говорит она. “ Я боюсь скандала. Я боюсь разрушить твою карьеру. О том, что я был причиной того, что все это закончилось тем, что ты получил по заднице”.
“ Это тоже не то, ” тихо говорю я. “ Ты его не боишься. Чего ты боишься?
Она судорожно втягивает воздух. Ослик фыркает, ерзая в своем стойле.
- Элиза, чего ты боишься?
-Нико, не надо...
“Élise…”
“Я боюсь, что ты узнаешь, что я фальшивка”. Она отвечает, прежде чем успевает остановиться, повышая голос. Испуганный осел действительно хватается за ее руку.
В стойле становится тихо. Животные поднимают головы, затем возобновляют жевание, и в наступившей тишине она продолжает.
“ Ты хотел заполучить меня в качестве трофея, и это было безопасно. Теперь ты, кажется, думаешь, что для меня есть нечто большее, чем блеск и драгоценности. Что произойдет, если вы обнаружите, что позолоченная поверхность - это все, что там есть?”
У меня нет ответа на это. Она смотрит на меня пристально, в глазах блестят слезы.
“Мне нравится, как ты смотришь на меня, как будто я настоящая. Я не смог выдержать твоих глаз, когда ты понял, что я всего лишь пустой трофей, который нужно положить на полку ”.
- Но Элиза, - говорю я, протягивая руку к ее лицу и вытирая слезу, - ты намного больше, чем это.
- Я не уверена, что это так, - говорит она, качая головой и сжимая мою руку.
“ Знаешь, мне тоже страшно, - говорю я, пожимая плечами. “ Я золотой мальчик. Новая надежда Австрии. Ходячий плакат выдержки, таланта и прочей ерунды, которую они изображают на графике. Половину времени я в ужасе от того, что мне осталось провести всего один неудачный сезон, и все поймут, что я всего лишь ребенок из ниоткуда, которому повезло с хорошим снегом. Что я мошенник ”.
Я пожимаю одним плечом и стараюсь, чтобы это прозвучало легче, чем на самом деле.
“Но, Нико, ” говорит она, качая головой, - ты самый смелый, необузданный, обворожительный человек, которого я когда-либо встречала. Просто быть рядом с тобой опьяняет. И не потому, что у тебя есть медали и трофеи. Из-за того, кто ты есть”.
На секунду я забываю, как дышать. Ни один тренер, ни один комментатор никогда не говорил ничего подобного.
“Видишь, принцесса?” Говорю я. “Я не вижу фальши, когда смотрю на тебя. Я видел тебя храброй. Я видел тебя дикой”.
У нее перехватывает горло.
“Ты сказал мне просто быть свободной”, - добавляет она. “Я учусь. Медленно. Но, может быть, ты и этого не знаешь, как это сделать ”.
На секунду кажется, что она вот-вот заплачет. Но это не так. Конечно, нет. Просто ее глаза слишком ярко блестят в устойчивом освещении.
“ Чего ты хочешь от меня, Нико? - наконец спрашивает она хриплым голосом.
Я выдыхаю, долго и медленно, и прислоняюсь спиной к кабинке, ощущая позвоночником шероховатое дерево.
“ Я не хочу чувствовать, что схожу с ума, ” просто говорю я. “ Я могу жить с ‘просто сексом’, если это все, что ты можешь дать мне прямо сейчас. Клянусь, я могу. Но я не могу сделать этого, когда ты затаскиваешь меня в чулан для метел, а потом притворяешься, что не знаешь меня, когда есть зрители ”.
Это ложь. Я знаю это, когда говорю. Есть маленькая, упрямая часть меня, которая хочет всего: ярлыка, рукопожатия, права говоритьмое мнение, не беспокоясь о заседании правления. И голос шепчет в моей голове, что настоящая она тоже этого хочет.
Но я буду жить во лжи, если это удержит ее здесь.
“Больше никаких исчезновений”, - добавляю я. “Больше никаких игр, в которых я должен угадывать, будете ли вы относиться ко мне как к личности или как к пиар-риску. Если ты хочешь, чтобы это был просто секс, прекрасно. Скажи это. Но говори, не убегая каждый раз, когда тебе начинает казаться, что это нечто большее ”.
Она смотрит на меня, прерывисто дыша. Сено мягко шуршит под ее туфлями, когда она переступает с ноги на ногу.
“Я не умею делать ничего другого”, - признается она. “Игры. Маски. Представление. Это все, что я когда-либо делал”.
“Тогда попробуем что-нибудь еще”, - говорю я. “Начнем с честности. Крошечные дозы. Больше не притворяйся, что тебе все равно, даже если это и так. Больше не притворяйся, что ты это делаешь, если ты этого не делаешь”.
Ее губы кривятся. - В твоих устах это звучит очень просто.
Я издаю смешок. “ Это не так. Это ужасно. Я уже жалею, что сказал все это вслух.
Это вызывает подобие улыбки.
“ Ладно, ” говорит она наконец. “ Больше никаких игр. Честно.
Слово кажется слишком большим для амбара, слишком хрупким. Я все равно киваю.
- Хорошо, - эхом отзываюсь я.
На обратном пути деревня освещена, между балконами развешаны волшебные гирлянды, сугробы светятся голубым в сумерках. Наше дыхание застывает перед нами маленькими облачками. Мы подходим к дереву на углу с тяжелыми от снега ветвями и гирляндой кривых фонарей, которые кто-то без особого энтузиазма обернул вокруг него.
Мы останавливаемся, не сговариваясь.
Мы стоим рядом, но не соприкасаемся, наблюдая, как группа детей, смеясь, тащит санки мимо нас. Где-то лает собака. Церковный колокол отбивает час.
- Жуайе Ноэль, - тихо произносит она, не сводя глаз с огней.
- Счастливого Рождества, - отвечаю я.
Она поднимает на меня взгляд. На этот раз в нем нет вызова, нет маски. Только она.
Я наклоняюсь. Она идет мне навстречу.
Поцелуй короткий. Осторожный. Без зубов, без отчаяния, без попыток победить. Только мягкое прикосновение ее губ к моим, слабый запах сена в ее волосах и, возможно, начало чего-то, чему ни один из нас пока не знает названия.
Я отступаю первым, потому что если я этого не сделаю, то и не буду.
“ Спи, ” говорю я. - Мне нужно, чтобы ты хотя бы притворялась отдохнувшей, когда придешь посмотреть, как я буду пугать тебя в январе.
Ее губы изгибаются. “Властная”.
“Сосредоточенный”, - поправляю я.
Она закатывает глаза, но теперь в них звучит нежность.
- Увидимся, Нико, - говорит она.
- Увидимся, Элиза.
Мы расступаемся, каждый поворачивается к своему отелю, между нами елка с ее кривыми огнями. Моя грудь кажется слишком тесной и в то же время слишком легкой.
О чем бы мы только что ни договорились, это уже не ничто.
Бордо, Франция, 27 декабря
ÉLISE
Снег здесь неправильный.
Он чистый, мягкий и фотогеничный, обвитый рядами спящих лоз, как будто кто-то нарисовал его для почтовой открытки. Воздух пахнет древесным дымом, старым камнем и добрым бордо моего дедушки. Где-то церковный колокол отбивает час; где-то еще собака гавкает один раз и снова замолкает.
Я сижу за кухонным столом с чашкой остывающего кофе в руках и держу телефон лицевой стороной вверх перед собой, ожидая обновления приложения FIS.
Bormio. Скоростной спуск среди мужчин. Список результатов.
Райнер, Нико–4.
Четвертый.
Я медленно выдыхаю. Никаких орущих комментаторов, никаких кадров с камер, никакого замедленного воспроизведения едва не произошедшей аварии, на которую я мог бы смотреть сквозь пальцы. Просто имя, флаг, номер на грифельно-сером экране. Я не хотел смотреть гонки с отцом; я хотел найти тихое место, где можно было бы запаниковать, зная, что он бросается с самого крутого холма из всех.
Четвертый по-прежнему ужасающе быстрый. Маленькое колесико загрузки все еще крутится в режиме реального времени. Я убираю его большим пальцем и вместо этого открываю наши сообщения.
Какое-то мгновение я просто смотрю на пустое текстовое поле, наведя большой палец. Элиза, которой я всегда была, утонченная, осторожная, хочет создать что-то совершенное и далекое.Поздравляю, мистер Райнер, с отличным выступлением. С нетерпением жду ваших дальнейших успехов.
Девушка, которая кормила осла в сарае в Валь-Гардене и произнесла вслух словоподделка , хочет чего-то другого.
Мои пальцы шевелятся прежде, чем я успеваю обдумать это.
Элиза:Хорошая гонка. Четвертое место по-прежнему ужасающе быстрое. Постарайся не сломать ничего важного до января. ⛷🔥
Я смотрю на маленькие эмодзи с лыжами и языками пламени и чуть не удаляю их. Они смешные. Юный. Это не то, что Моро когда-либо должен был излагать в письменной форме.
Я все равно нажимаю отправить.
Сообщение со свистом исчезает. Экран гаснет. Кухня остается кухней: старые деревянные шкафы, медная кастрюля на плите, мой дедушка, напевая себе под нос, переставляет винный шкаф в соседней комнате.
Потому что именно этим занимаются Морео, когда выходят на пенсию, ухаживают за виноградниками и овцами, переезжают в деревню, чтобы присматривать за своими семьями, как некоторые французские крестные отцы.
Я снова обхватываю кружку руками и позволяю теплу просачиваться в пальцы. Ничто в моем теле не ощущается так, как паника прошлой недели. Мое сердце бьется в нормальном темпе. Мое дыхание остается поверхностным, не резким.
Экран почти сразу же загорается снова.
Нико:Спасибо, принцесса. Ничего важного не сломано. Пока.
Я вижу это, не видя: он откинулся на сиденье автобуса, наушники висят у него на шее, телефон подсвечивает его ладонь. Эта глупая ухмылка, которую, как он думает, никто не замечает, дергает уголок его рта, когда он читает мое сообщение. Один из его товарищей по команде бросает в него чем-то из прохода.Кто заставил тебя так улыбаться, Райнер?
Мои губы кривятся, прежде чем я успеваю их остановить.
Я думаю, именно так, должно быть, поступают нормальные люди. Они смотрят имена на экране, отправляют маленькие глупые сообщения, воображают улыбки за две страны от себя и не подавляются тем фактом, что им не все равно.
Телефон снова отключается. Я кладу его на место, свечение маленького пузырька чата все еще отражается в моих глазах.
Это не декларация. Это не обещание.
Но это лежит между нами, как тонкая яркая нить, протянувшаяся от Бормио до заснеженного виноградника во Франции.
Вена, Новогодняя вечеринка, 31 декабря
ÉLISE
Бальный зал выглядит так, словно к деньгам приложили слишком много усилий.
Хрустальные люстры ниспадают с потолка, отбрасывая свет на башни шампанского и сияющие улыбки. В углу играет джаз живая группа, и куда бы я ни посмотрела, везде блестки, запонки и люди, которые точно знают, сколько стоит каждый в зале.
Я точно знаю, какое место я занимаю в этой экосистеме. Я вхожу в нее, как в перчатку.
“Элиза, дорогая, вы сияете”.
“Я обожаю ваше платье, мадам”.
"Да, Австрия была ... приспособлена. Мы справляемся”.
Вежливые улыбки, отработанные комплименты, идеальная осанка. Я позволяю мужчинам в черных галстуках целовать мне руку, женщинам - воздушные поцелуи в щеки, наклоняю голову именно так, когда смеюсь. Мой бокал никогда не бывает пустым. Я слежу за этим.
Шампанское выпивается слишком быстро. Мой смех становится чуть громче. Я флиртую с важными мужчинами, потому что могу наклониться немного ближе, коснуться их руки на секунду дольше положенного, наблюдать, как их глаза опускаются туда, где все делает мое платье. Мне это ничего не стоит, но моего отца это выводит из себя.
Я чувствую его пристальный взгляд с другого конца комнаты, острый, как проволока. Лоран Моро, восстановленный король в изгнании, стоит в своем безупречном смокинге, держа бокал с шампанским, как скипетр. Его маска не сползает, но пальцы на ножке побелели.
Он не произносит ни слова.
Хорошо. Пусть смотрит.
Я разговариваю с мелкой опальной итальянской аристократкой, чье имя я уже забыл, когда рядом со мной появляется журналистка, женщина в блестящем платье и со значком прессы, искусно заправленным под волосы.
“ Мисс Моро? ” спрашивает она сладким голоском. “ Я веду колонку в журнале о стиле жизни. Могу я украсть тридцать секунд?”
Отец ненавидит таблоиды. Вот почему я улыбаюсь.
“ Конечно, ” говорю я. - У меня есть по крайней мере тридцать секунд.
Она задает обычные вопросы. Как тебе жизнь в Зальцбурге? Ты скучаешь по Парижу? Какие у тебя планы на новый год?
Я мог бы дать обычные ответы. В безопасности, лощеный, мертвый.
“Жизнь в Зальцбурге?” Я наклоняю голову, улыбаюсь. “Мы приспосабливаемся. Обстановка не меняется. Очаровательный фасад, аккуратные манеры. Старые деньги - это просто гниль, которая научилась носить жемчуг, независимо от того, где они находятся: в Париже или в Альпах ”.
Ее ручка замирает на мгновение, затем взлетает. Она восхищенно смеется. “Это... ярко”.
“Это правда”, - сладко говорю я. “Мы закрашиваем форму и называем это наследием”.
Краем глаза я вижу, как у отца сжимается челюсть, когда он услышал мои последние слова. Его пальцы сжимают стакан. Он не смеется.
Журналист спрашивает о нашем “прекрасном семейном поместье” во Франции.
“ У нас есть виноградники, ” говорю я. “ И овцы. Это очень живописно. Похоже на дом престарелых для крестных отцов.
Она фыркает, пытаясь скрыть это кашлем. “Могу я процитировать вас по этому поводу?”
- Пожалуйста, сделай это.
Когда она, наконец, благодарит меня и уходит, отец делает три шага в мою сторону, затем останавливается. Его улыбка застыла. Его глаза - нет.
Я поднимаю свой бокал за него с другого конца комнаты, небольшой тост за наше взаимопонимание.
Незадолго до полуночи вечеринка выплескивается на террасу с видом на Ринг. Меховые шубы и черная шерсть, голые плечи и нелепые каблуки, все сжимают в руках новые очки, как будто без них могут замерзнуть. Собор Святого Стефана возвышается вдалеке, темный и знакомый, в то время как фейерверки уже нетерпеливо вспыхивают над городом.
Я стою у каменной балюстрады, холод проникает сквозь атлас моего платья, и позволяю шуму омывать меня. Люди ведут обратный отсчет на разных языках. Кто-то слишком рано откупоривает бутылку и получает выговор. Группа последовала за нами, трубы дымили в ночи.
Я запрокидываю голову и наблюдаю, как первый мощный взрыв окрашивает небо в красный, затем в золотой цвет.
Мои мысли витают совсем в другом месте.
Тесная кровать в олимпийской деревне, его вес, вдавливающий меня в матрас, смех, замирающий у меня на языке, когда он заставил меня почувствовать что-то, что не было рассчитано. Гондола Рейтеральма, дергающаяся над башнями, его руки на моих бедрах, лес за ними, холодный, грязный и пугающе живой. Маленький паб, в котором пахло потом и жареным луком, пиво, которое было вкуснее, чем должно было быть, его друзья выкрикивали его имя, как будто любили его, а не как будто он был их собственностью.
Ослик по имени Сеппи прислонился к моей руке, как будто я всегда был рядом.
Люди, которые не знали моей фамилии и, во всяком случае, были добры.
Это началось как восстание. Личная война против моего отца, против клеток, которые он называет защитой. Волнующий момент. Трепетная девчонка с хорошеньким личиком и безрассудными ножками.
Но, стоя здесь, когда Вена взрывается у меня над головой, а взгляд отца давит мне на лопатки, я знаю, что переступил черту где-то посреди леса в Штирии или амбара в Валь-Гардене.
Я видел мир, где за мной не наблюдают каждую секунду.
Я не могу этого не видеть.
Фейерверк достиг своего апогея. Золотой дождь, голубые спирали, белые искры, которые кажутся такими близкими, что до них можно дотронуться. Люди вокруг меня подбадривают, чокаются бокалами, целуют всех, кто оказывается рядом с ними. Все это похоже на театральную декорацию: позолоченные балконы, поставленная хореография, каждый игрок достигает своей цели.
Я внезапно остро осознаю, что я здесь единственная актриса, которая знает, что за пределами этого театра есть другой. Театр поменьше. Холоднее. Беспорядок. Более реальный.
Телефон оказывается у меня в руке прежде, чем я осознаю, что достаю его.
Я открываю наш чат. Последнее сообщение там от него:Ничего важного не сломано. Пока.
Мой большой палец зависает. Прежняя Элиза убирала телефон, допивала свой напиток, скользила обратно в дом и делала вид, что этого года никогда не было.
Я устала быть прежней Элизой.
Когда над Ареной потрескивает последний фейерверк и небо снова становится черным, я печатаю, прежде чем успеваю обдумать это:
ЭЛИЗА :Следующая остановка Хинтерстодер. Если вы все еще хотите двухместный номер после гонки, я забронирую его.
Мое сердце замирает. Я больше ничего не добавляю. Ни подмигивания, ни шутки, которые могли бы смягчить это.
Я нажимаю отправить.
Сообщение уходит в виде маленького предательского синего пузырька.
Позади меня отец произносит мое имя один раз - предупреждение, замаскированное под беспокойство.
- Иду, папа, - бросаю я через плечо.
Но моя рука остается на телефоне на секунду дольше, большой палец лежит на экране, как будто это единственная реальная вещь, которую я держу.
Глава 9
Призраки Хинтерстодера
Списоквоспроизведения:
Аарон Пьер, Тиффани Бум: Скажи Мне, что Это Ты
Идина Менцель: Отпусти Это
Хинтерстодер, Австрия, 2 января
НИКО
Модель Hannes-Trinkl Strecke снизу выглядит безобидной.
Отсюда, сверху, это выглядит как неудачная идея, высеченная в горе.
Я передвигаю лыжи к краю стартовой площадки, куртка застегнута до подбородка.
Томас резко затормаживает над уровнем сжатия. "Этот тебя съест, если ты не будешь осторожен", - говорит он, кивая на узкий провал. "Опусти бедро слишком рано, и оно согнет тебя".
- Верно, - говорю я. - Уважай монстра. Понял.
Он смотрит на меня, уголок его рта приподнимается. - Уважаю склон. Нико совсем вырос с тех пор, как я уехал.
Слова даются труднее, чем шутка, которой они притворяются.
Я пожимаю плечами. - Пришлось. Кому-то нужно было согревать твое сиденье.
- Теплый? Томас фыркает. - Ты подожгла его и оставила мне пепел.
Странно кататься рядом с ним на лыжах.
Большую часть этого сезона он выбыл из строя из-за разрыва ACL. Теперь он вернулся, готовый взять на себя руководство, как будто никогда и не уходил.
Целый год он был призраком в моей голове — парень, с которым меня постоянно сравнивали, его ужасная авария прокручивалась в голове всякий раз, когда я закрывал глаза. Теперь он из плоти и дыхания рядом со мной, стучит ботинками, низким голосом говорит о репликах, как будто это обычный рабочий день.
Восхищение теплом разливается в моей груди. Он вернулся на свой холм.
Прямо рядом с этим шепчет более мелкая и злобная мысль: ты стал королем только потому, что он ушел.
Я пинаю его в сетку и сосредотачиваюсь на снегу.
Позже, возле стартовой хижины, атмосфера меняется.
Зона спортсменов теперь гудит от другого шума: меньше шуток, больше откашливаний, лязга ремней и скрипа ботинок на холоде.
Я снимаю теплые слои одежды, воздух обжигает тонкую лайкру на моей коже. Костюм расстегивается, когда я расстегиваю молнию, красно-белый, с логотипами. Кто-то протягивает мне мой нагрудник. Семь, накрахмаленный и пристально смотрящий.
Семь - это хорошо. Не слишком рано, но и не слишком поздно. Первые ребята прорежут линию, покажут, где ловушки. Когда я доберусь туда, колеи еще не будут по колено.
Если я буду быстр, мое время будет висеть на доске достаточно долго, чтобы иметь значение.
Сначала левый ботинок, затем правый. Всегда. Два щелчка на каждой пряжке, сверху вниз, никогда наоборот. Я натягиваю костюм на голени.
В наушниках. Те же песни. Постукивайте шестами друг о друга — раз, два, три, — пока жжение в ладонях не заглушит дрожь в животе.
Рядом со мной Мартин спорит с Лукасом о воске, кто-то ругается по-итальянски, а американец слишком громко смеется. Все это кажется немного далеким, как звук под водой.
“Седьмой нагрудник к стартовой палатке”, - зовет волонтер.
Я ныряю в стартовый туннель, подальше от ветра. Пахнет резиновым ковриком, ментолом и нервами. Часы на стене мигают, показывая, что пора уходить.
Я вытягиваю шею, раскидываю руки и дважды подпрыгиваю на ногах. Я выполняю упражнение в уме — бросок, гребень вслепую, траверс, сжатие, нижний шаг — до тех пор, пока почти не начинаю ощущать каждый поворот бедрами.
Когда стартер просовывает голову и говорит: “Семь, к жезлу”, мои руки не дрожат.
Я ставлю лыжи на стартовую рампу, шесты по обе стороны от палки. Внизу раскинулась долина, шумная и далекая, полная колокольчиков коров и красно-белых флагов.
Опустите очки. Мир сужается до линии падения и часов.
Даунхилл - это место, где слагаются легенды.
Не облажайся.
Палочка снова ударяет меня по голеням, и холм уходит у меня из-под лыж.
Первая подача Ханнеса Тринкля всегда круче, чем я ее помню. Снег цепляется за ребра, бедра горят, ветер хлещет по лицу. Я сгибаюсь в кобуре, прижимая грудь к коленям, холм надвигается на меня, как при ускоренной перемотке.
Первый бросок. У меня сводит желудок, когда земля на мгновение исчезает из виду, а затем возвращается к ногам. Лыжи кусаются, дребезжат, находят канавку, вырезанную другими. Я чувствую каждую выбоину голенями.
Слепой герб.
На секунду все, что я вижу, - это голубое небо. Я доверяю осмотру, мышечной памяти, полученной благодаря визуализации, тому, как гудит трасса под моими ногами. Не ищи ворота. Они будут там. Держись. Не вставай. Пусть бегут лыжи.
Голубой флаг появляется в поле зрения именно там, где ему и положено, и я наваливаюсь на него всем телом, смахивая снег внутренней стороной ладони. Сетка вспыхивает в моем боковом зрении, оранжевая и голодная.
Средняя секция. Поле открывается и кричит мне, чтобы я подтянулся и молился.
Ранее в этом сезоне я бы так и сделал. Направляю их прямо, закрываю глаза, надеюсь, что мои ноги не подорвутся.
Я перевожу дыхание, на которое у меня нет времени, и выбираю линию чуть округлее, о которой мы говорили, еще одна крошечная корректировка, прежде чем я вернусь к линии падения. Это стоило мне пары дюймов снега. Сэкономило мне пару месяцев на реабилитации.
Следующее сжатие происходит как сжатие в кулак. Я становлюсь на волосок выше, ровно настолько, чтобы это не складывало меня. Перегрузка ударяет мне в бедра, желудок пытается вырваться из позвоночника, затем я выплевываю ее, лыжи свободны, финиш на расстоянии.
Последние врата. Ноги горят, легкие в огне. Последний небольшой удар, который всегда кажется слишком маленьким и слишком большим одновременно. Я позволяю ему подбросить меня, держу лыжи ровно, когда приземляюсь.
Затем мои лыжи пересекают синюю линию на финише, и все кончено.
Я жму на тормоза, брызги разлетаются вокруг меня, сердце колотится о ребра, как будто пытается разорвать костюм. Секунду я не слышу ничего, кроме собственного дыхания в шлеме.
Затем из динамиков доносится звук.
Я не улавливаю номера, только тон, рев толпы.
Первый.
Я все равно смотрю на него, просто чтобы убедиться. Мое имя. Мой флаг. Нагрудник номер семь. Первое место. Опережаю на 1,2 секунды.
Срань господня.
Из меня вырывается смех, отчасти победный, отчасти неверующий. Я проскальзываю мимо очереди, сбрасываю скорость, затем расстегиваю ремни и выхожу. Загон - это просто шум и флажки, когда я ставлю лыжи на контроль и иду к командной зоне.
К тому времени, как я опускаюсь в красное кресло, мои ноги все еще гудят, а сердце еще не поняло, что между нами все кончено.
Кресло руководителя ярко-красного цвета в форме роскошного автомобильного сиденья обвивает меня, пока камеры приближаются. Я плюхаюсь в нее, как будто мне все равно, раскинув ноги, сцепив руки за головой, притворяясь, что мое сердце больше не колотится в груди.
Приближаются камеры, объективы в нескольких дюймах от моего лица. Я демонстрирую улыбку, которую они все ожидают, пожимаю плечами, как будто это нормально.
Внутри я все еще нахожусь на холме.
Я знаю, кто приедет. Беллини из Италии, живая легенда, Райан Коул из США, он скользит так, словно у него где-то спрятан мотор. Швейцарский дуэт, Майер и Фрей, один плавный, другой чистый хаос на лыжах.
Десятый номер. Немец. Быстрый вверху, сокращает время в середине. Я наблюдаю за разделением экрана, цифры становятся зелеными, потом красными, потом еще краснее. Он садится позади меня.
Беллини всего двенадцать.
Он вылетает со старта, как будто у него горит задница. Первый сплит, зеленый. Второй сплит, еще зеленее.
- Черт, - выдыхаю я слишком тихо для телевизионных микрофонов.
Он преодолевает глухой гребень, оборванный, но держится, погружается в сжатие ниже, чем я осмелился. На секунду это выглядит гениально.
Затем трасса выбрасывает его далеко вперед. Он борется, восстанавливается, но вы можете видеть, как скорость вытекает из него, как воздух из шины. К тому времени, как он добирается до финиша, на часах горит красный. Четвертый.
Я выдыхаю так сильно, что мое зрение на мгновение затуманивается.
Райан Коул подходит ближе. Лыжи Meier чистые, но безопасные, этого недостаточно. Фрей чуть не выдыхается, но каким-то чудом остается в вертикальном положении, финиширует где-то шестым, ударив себя кулаком в бедро на финише.
Мартин и Лукас появляются в стартовом списке, и я вскакиваю на ноги, прежде чем осознаю это, крича “Вперед, вперед, вперед!” на экран, как будто они могут услышать меня через гору. Мартин уверенно бежит, финишировав в пятнадцати лучших. Лукас совершает крупную ошибку, но спасает ее, катится на лыжах к финишу, качая головой и все еще ухмыляясь.
Посреди всего этого моя куртка гудит.
Я достаю свой телефон, наполовину скрытый от камер, большим пальцем провожу по экрану.
ЭЛИЗА:Ты полетела. Горжусь тобой. Постарайся на этот раз не сорваться с пьедестала почета.
Никаких смайликов. Только это. Они все еще ощущаются, как теплая рука на затылке.
Я сдерживаю улыбку, ничего не набираю и снова убираю телефон.
Позже. Сначала поле.
Затем: Томас.
При виде его имени в стартовом списке у меня что-то странно сжимается в груди. То же самое происходит и с толпой, которая начинает скандировать его имя.
Он выезжает за ворота, и камера фиксирует его первые повороты, компактные, точные, ничего дикого. Он катается на лыжах как человек, который уже встречался с вертолетом и не намерен видеть его снова.
Я смотрю каждый кадр, глаза прикованы к его реплике. Восхищение и страх на одном дыхании.
Он уважает крен, держит гребень вслепую, как будто у него рентгеновское зрение, сидит при сжатии чуть выше, чем раньше. Шпагат приличный. Не победа, но есть.
“ Давай, ” бормочу я. - Просто опусти это.
Он это делает. Пересекает черту, появляется время: десятка лучших. Толпа в любом случае сходит с ума, потому что это Томас, потому что он здесь, потому что он вернулся целым и невредимым. Потому что это то, на чем он может опираться.
Я откидываюсь на спинку красного стула, когда последний серьезный претендент пересекает черту, и цифра рядом с моим именем не меняется.
Вокруг меня снова нарастает шум — собираются тренеры, техники, представители СМИ. Я едва слышу их.
Она оседает медленно, как снег после горки.
Вот оно.
Не почти. Не “хороший опыт”. Ни секунды спустя.
Первый. В скоростном спуске.
О Ханнесе Тринкле Штреке.
Мои пальцы сжимают подлокотники мягкого кресла. На мгновение я вообще перестаю улыбаться. Я просто смотрю на свое имя на доске и позволяю ему опуститься до самого низа.
Этот мой.
Вкус шампанского напоминает победу и плохие идеи.
Он повсюду. В моих волосах, на ресницах, на внутренней стороне воротника, где уже становится холодно. Маттео только что вылил мне на голову полбутылки, смеясь так, словно мы на свадьбе, а не на пьедестале почета чемпионата мира с камерами повсюду.
Мне все равно. Я тоже смеюсь, вытряхиваю шампанское из глаз, хватаю ближайшую бутылку и иду за ним. Подиум скользкий от пены и растаявшего льда, и я гоняюсь за Маттео, пока он не поскользнулся и чуть не сбил Пако, швейцарца, финишировавшего третьим, который стоит там и ухмыляется, как будто это лучшая часть его дня.
"Райнер!" - кричит он. "Только не глаза!"
Слишком поздно. Я уже брызнул Пако прямо в лицо, и он закашлялся шампанским и выругался на швейцарском немецком, придумав новые оскорбления, за которые, вероятно, нас всех оштрафуют, если их поймает не тот микрофон.
Остальное приходит в виде вспышек после того, как я сойду с подиума. Начинается настоящий медиа-ад. Представитель спонсора хлопает меня по плечу так сильно, что остается синяк, журналисты выкрикивают мое имя, как будто я ответ на молитву, которую они забыли произнести, камеры так близко, что я вижу свою собственную ухмылку, отражающуюся в объективах. Австрийский флаг развевается где-то в поле моего периферийного зрения, половина страны пытается обнять меня через забор.
Потом я вижу ее.
Не за стеклом в VIP-зоне. Прямо здесь, в центре моего мира.
Элиза стоит в нескольких метрах от меня, волосы влажные и растрепанные, пальто забрызгано чем-то похожим на пиво, которым кто-то плеснул на нее в толпе. Она держит обычную пивную бутылку, обхватив пальцами горлышко, как будто заявила на нее свои права, как будто решила, что тоже заслуживает быть частью этого бардака.
Мой мозг делает ту глупость, которую он всегда делает с ней. Он путешествует во времени. Пивная бутылка. Ее рот. Та олимпийская ночь, которая превратилась в миф в моей голове, шампанское, кожа и ее трясущиеся руки на моей груди, как будто она пыталась выбраться из своей собственной жизни.
Я проталкиваюсь сквозь тела, шум и мокрый снег, пока не оказываюсь перед ней.
Она поднимает взгляд. Глаза блестят, щеки порозовели от холода и хаоса, губы приоткрыты, как будто она собирается сказать что-то резкое. На секунду зона финиша исчезает, и остаемся только она, я и то, что мое сердце все еще не поняло, что мы прекратили гонку.
- Это твое? - Спрашиваю я, кивая на бутылку.
"Сейчас", - говорит она сухим, как всегда, голосом, даже с пивом в волосах.
Я протягиваю руку и беру его за горлышко поверх ее руки. Наши пальцы пересекаются, скользкие и холодные. Ее кожа теплее моей, что кажется оскорбительным, учитывая, что это я только что бросился с горы со скоростью девяносто миль в час.
Она приподнимает бутылку и делает глоток прямо из нее. Капля пены стекает по уголку ее рта, застревает на нижней губе, и мое тело реагирует так, словно только что снова услышало стартовый сигнал.
Она замечает. Она всегда замечает.
- Итак, - говорит она, чуть приподнимая подбородок, достаточно низким голосом, чтобы слышал только я, - король скоростного спуска. Как ты планируешь отпраздновать?"
Мой смех выходит грубее, чем я того хочу. "Яростно".
Ее взгляд скользит вниз, к моему рту, и обратно вверх. - Это похоже на брэнда.
Я провожу влажной рукой по ее талии, пальцы нащупывают впадинку у нее под пальто. Это даже не хватка, скорее давление, но все равно она ведет себя тихо, как всегда, когда пытается не показывать, что чего-то хочет.
Я убираю прядь влажных волос с ее щеки, костяшками пальцев задевая ее кожу.
Она резко вдыхает, как будто я прикоснулся к чему-то нежному.
Какое-то мгновение мы просто смотрим друг на друга, думая об одном и том же. Гостиничный номер, замок, кровать, никаких камер. Я мог бы это сделать. Я мог бы прямо сейчас взять ее за руку и раствориться в этом хаосе, и пусть весь цирк захлебнется в нем.
Вместо этого я ухмыляюсь, потому что я идиот и потому что кайф в моих венах сейчас сильнее секса.
- Сначала, - говорю я, наклоняясь так, чтобы слышала только она, - я собираюсь спеть фальшиво и утонуть в пиве. Тогда посмотрим, хочешь ли ты все еще короля.
Она моргает, глядя на меня, как будто я заговорил на языке, которого она не знает.
- В VIP-пабе будет вечеринка, - осторожно говорит она, уже представляя это. Бархатные канаты, бокалы с шампанским и лощеные мужчины в дорогих пальто. Ее мир.
- Только не это, - говорю я.
Ее брови сошлись на переносице. — Тогда что...
- Настоящий, - вмешиваюсь я, и моя улыбка становится резкой. - Апре-ски. Фанаты. Плохая музыка. Крепкий шнапс.
На ее лице отражается нечто среднее между ужасом и восхищением.
Я практически вижу, как мечутся мысли. Опознан. Сфотографирован. Отец. Скандал. Кейдж.
"Здесь полно народу", - говорит она, что является ее способом сказать "абсолютно нет".
- Вот именно, - говорю я ей. - На твоих вечеринках тебя все узнают. Я поворачиваю голову в сторону моря пьяных австрийцев в шляпах с коровьим рисунком и красно-белыми флагами. "Эти парни? Они понятия не имеют, кто ты".
Она смотрит мимо меня, осматривая хаос, как будто ищет опасность. Ищет знакомое лицо. Ловушка, которая, она уверена, поджидает.
Затем ее взгляд возвращается к моему, острый и немного дикий под всем этим лоском.
- И ты, - тихо говорит она. - Ты узнаешь меня?
Я сжимаю ее талию один раз, быстро, как знак препинания. - Всегда.
Слово приземляется между нами, достаточно тяжелое, чтобы быть опасным.
Я заставляю себя отступить назад, прежде чем совершу что-нибудь глупое и совершенное перед сотней камер.
- Пошли, - говорю я, кивая подбородком в сторону выхода, как будто это ничего не значит. Как будто я больше не вибрирую. -Сначала вечеринка.
Ее пальцы сжимают бутылку сильнее. Она колеблется еще на один удар сердца.
Затем она следует за мной.
"Три егербомбы и все, что пожелает чемпион!"
Крик доносится откуда-то из-за стойки, и я даже не знаю, кто это сказал, но все заведение ревет в ответ.
Я толкаю дверь, и шум обрушивается на меня как нечто физическое. Звенят коровьи колокольчики, кто-то уже исполняет песню Schlager, голоса накладываются друг на друга, пока не образуется одна большая стена звука.
“Raaaadler ist kein alcohol, Raaadler ist kein alcohol…” Я пою вместе с ними, как только вхожу. Мой голос утонул в шуме толпы, так что я обернулась, даже услышав, насколько он фальшивый.
Пол под моими ботинками липкий, а воздух насыщен запахом пролитого пива, пота и древесного дыма от слишком усердно работающего камина.
Красно-бело-красные флаги свисают со стропил рядом со старыми гоночными нагрудниками, на некоторых из которых написаны названия, на которых я вырос. Стены действительно потеют, по деревянным панелям стекает конденсат, потому что здесь слишком много людей, а стекло защищает фанаток топлесс от холода.
Я улыбаюсь так широко, что у меня болит лицо.
"Нико!" Парень в шляпе с рисунком коровы машет мне из-за углового столика, пена выплескивается через край.
Лукас и Мартин уже здесь, развалились за длинным деревянным столом в глубине зала, закинув ноги на стулья, пиво недопито. В ту же секунду, как они замечают меня, Лукас барабанит ладонью по столу.
- НИ-КО! НИ-КО! НИ-КО!
Кто-то сует мне в руку пиво еще до того, как я подхожу к стойке.
"За счет заведения", - говорит бармен, подергивая усами в усмешке.
- Следующий за мной, - говорю я ему.
"Это чертовски верно".
Я поворачиваюсь и чуть не врезаюсь в Элизу.
Она стоит сразу за дверью, пальто все еще застегнуто на все пуговицы, руки крепко скрещены на груди. Ее глаза быстро осматривают комнату, перебегая с лица на лицо, как будто она ищет кого-то, кто мог бы ее узнать.
Она вздрагивает, когда мимо нее, спотыкаясь, проходит парень с подносом шотов.
Я пробираюсь обратно сквозь толпу и протягиваю ей пиво.
- Пей, - говорю я.
Она берет его, но не делает этого.
— Нико, я не думаю, что...
- Никто здесь не знает, кто ты, - вмешался я. - Поверь мне.
Она не выглядит убежденной, но следует за мной, когда я направляюсь к столу.
Лукас захватывает меня за голову, как только я оказываюсь достаточно близко, костяшки пальцев врезаются мне в череп.
"Ты прекрасный ублюдок!" - кричит он.
— Отвали...
Мартин сует мне в свободную руку рюмку. - За короля Хинтерстодера!
Я опрокидываю его обратно, все еще наполовину придушенный Лукасом, и шнапс подгорает до конца. Маленькая груша в крошечном стаканчике почти падает вниз, прежде чем я успеваю ее прожевать.
Дверь снова открывается, и входит Томас.
Он двигается осторожно, вес слегка перенесен с левой ноги, но лицо у него открытое и расслабленное, чего я не видел за весь прошлый сезон. Он сияет, горд, как будто только что вспомнил, каково это - побеждать.
Я высвобождаюсь из объятий Лукаса и иду ему навстречу.
Мы обнимаемся, быстро и крепко, затем он слегка ударяет меня головой и ухмыляется.
"Ты каталась на лыжах так, словно была в огне", - говорит он.
"Научился у тебя".
- Чушь собачья. Ты катаешься на лыжах так, словно пытаешься сразиться с горой.
"Может быть, так оно и есть".
Он смеется и хлопает меня по плечу, и на секунду остаемся только мы, шум растворяется в помехах.
Затем Катарина садится рядом с ним, и от того, как она смотрит на него, у меня сжимается грудь.
Она смотрит на него так, словно он единственный в комнате. Ее рука находит его руку, пальцы обвиваются вокруг локтя.
Она даже не смотрит на меня. На этот раз она управляет не мной, и это странным образом освобождает.
Я поворачиваюсь обратно к столу и ловлю взгляд Элизы.
Она все еще стоит у стены, держа кружку с пивом обеими руками, напряженно расправив плечи, оглядывая комнату, словно ждет, что кто-нибудь выкрикнет ее фамилию.
Она похожа на женщину, которая проверяет свой телефон на наличие угроз, а не на наличие мемов. Если она переживет здесь одну ночь, не вздрагивая при каждом уведомлении, возможно, у нее есть шанс выжить с парнем, который живет в одном шаге от сетки.
Я допиваю остатки своего напитка и подхожу.
- Пойдем со мной, - говорю я, беря ее за руку.
-Где? - спросиля.
- Вот увидишь.
Я тащу ее сквозь толпу к парню в шляпе с рисунком коровы. Он слегка покачивается, подпевает музыке и улыбается в никуда.
- Привет, - говорю я достаточно громко, чтобы меня услышали. - Это Элиза.
Парень моргает, прищурившись, смотрит на нее, как будто пытается сосредоточиться.
- Элиза, - повторяет он, пробуя это на вкус. Затем пожимает плечами и поднимает бокал с пивом. - Приятно познакомиться, друг Нико. Прост!"
Он чокается своим бокалом с ее и, не сказав больше ни слова, возвращается к своей песне.
Я смотрю на нее.
Ее рот открыт, глаза широко раскрыты, и я наблюдаю именно тот момент, когда это доходит до нее.
Он не спросил ее фамилию. Он не узнал ее. Ему было все равно.
Она выдыхает, протяжно и прерывисто, и ее плечи опускаются.
"Видишь?" Говорю я.
Она смотрит на спину парня, потом на меня и улыбается.
Не та изысканная улыбка, которую она носит в VIP-ложах. Настоящая.
- Хорошо, - тихо говорит она.
Я беру у нее пальто. Она позволяет мне.
К тому времени, как мы возвращаемся за стол, она уже смотрит по-другому. Не ищет угроз. Просто смотрит.
Лукас сует ей в руку еще одно пиво, и на этот раз она выпивает его.
Мартин отпускает какую-то шутку насчет швейцарцев, и она смеется, по-настоящему смеется, ярко и беззаботно.
Музыка переходит на что-то тяжелое, и я наблюдаю, как она начинает постукивать ногой под столом. Она напевает, еле слышно, как будто даже не осознает, что делает. Ее плечи расслабляются, слегка покачиваясь в такт.
Начинается песня, что-то нелепое и старое, и Мартин хватает ее за запястье и тянет на скамейку.
"Пой со мной!" - кричит он.
Она колеблется, наверное, с полсекунды, затем поднимается, смеясь, положив одну руку ему на плечо для равновесия, и произносит слова, которых явно не знает.
Она выглядит более живой, чем я когда-либо видел ее.
Я прислоняюсь спиной к стене с пивом в руке и просто наблюдаю.
На секунду мелькает воспоминание о том, как я впервые затащил ее куда-то подобным образом. То, как напрягся ее позвоночник, то, как она держала свой бокал с шампанским, словно щит, отделяющий ее от шума. Как ее глаза продолжали метаться к выходу, в то время как я ухмылялся, зная, что вытащил ее из ее идеального мраморного мира и бросил в свой.
Раньше мне нравилось это выражение ее лица.
Но сейчас она его не носит.
Ее пальто висело на чьем-то стуле. Ее волосы выбились из заколок, свободные пряди прилипли к шее. Она покачивается в такт музыке, напевая себе под нос, постукивая пальцами по краю бокала.
И я не могу перестать наблюдать за ней.
Томас опускается на сиденье рядом со мной, Катарина у него под мышкой, ее пальцы переплетены с его. Они оба наблюдают за мной.
- Не надо, - говорю я.
"Ничего не сказал", - говорит Томас.
- Ты так думаешь.
Я смотрю на него, потом на нее и вижу беспокойство за их улыбками. Но я также вижу, как большой палец Томаса медленно водит круги по плечу Катарины, как она прижимается к нему, как будто он - единственная твердая вещь в комнате.
- Ты собираешься читать мне лекцию? - Спрашиваю я.
Томас бросает взгляд на Катарину. Она с улыбкой качает головой.
- Не сегодня, - говорит Томас.
Катарина сжимает его руку. - Но, может быть, завтра.
Я фыркаю и снова смотрю на Элизу.
Теперь она встает со скамейки и подталкивает одного из младших техников к стулу, потому что он покачивается на ногах. Она смеется над чем-то, что сказал Лукас, запрокинув голову, совершенно беззащитная.
Она не похожа на девушку в VIP-ложе. Она не похожа на наследницу, которая осматривала зал в поисках угроз.
Она выглядит свободной.
И я знаю, наблюдая за ней, что она не опьянела от пива.
Она пьяна оттого, что ее никто не видит. Оттого, что она не Моро. Оттого, что она просто Элиза.
Меня волнует, что я привел ее сюда. То, что она часть этого. Что она смеется с моими товарищами по команде, поет дурацкие песни и держит чью-то куртку, даже не думая об этом.
Но это также пугает меня до чертиков.
Потому что такой кайф длится недолго.
В конце концов, мы уезжаем. В конце концов, она возвращается в Зальцбург, к своему отцу и клетке, в которой живет.
Она замечает мой пристальный взгляд и улыбается, поднимая свое пиво.
Я поднимаю свой обратно.
Похоже, ей наконец удалось сбежать.
И я понятия не имею, как сохранить ее свободу.
Гостиничный номер принадлежит ей, и я могу сказать это в ту же секунду, как переступаю порог.
Не потому, что это модно. Это не так. Это маленькое и обычное заведение, которое большинство людей бронируют, не задумываясь дважды. Чистые белые стены, двуспальная кровать с простым пуховым одеялом, письменный стол у окна, в углу тихо тикает радиатор отопления.
Но ее пальто повешено на спинку стула. Ее сумка лежит на столе, идеально уложенная. В воздухе витает слабый аромат ее духов, теплый и дорогой, пробивающийся сквозь обычный гостиничный запах стирального порошка и средства для чистки ковров.
Она наблюдает за мной с порога, небрежно скрестив руки на груди, словно ждет, что я скажу.
Я оглядываюсь, оценивая обстановку. Неубранная кровать, на которой она, должно быть, сидела раньше. Полуоткрытая занавеска. Тот факт, что она выбрала это место, эту комнату и пригласила меня сюда.
- Это... - начинаю я, затем останавливаюсь, потому что не знаю, что она хочет услышать.
Она слегка переступает с ноги на ногу. "Я не знала, какую комнату выбрать. Я не хотел, чтобы это было слишком вычурно, но...
- Это идеально, - вмешалась я.
Она моргает.
-Неужели?
- Да. Я захожу дальше и закрываю за собой дверь. - Здесь тихо. Это твое. Это кажется реальным".
Ее плечи слегка опускаются, как будто она готовилась к чему-то еще. Возможно, к шутке. Или осуждению.
- Я не была уверена, - тихо говорит она. - Было ли это... правильно.
- Что вы имеете в виду?
Она оглядывает комнату, затем снова смотрит на меня. - Я привыкла, что все идет определенным образом. Отели с идеальными ванными комнатами и персоналом, который помнит твое имя. Это просто... нормально".
- И это тебя беспокоит?
- Нет. - Она быстро качает головой. - В том-то и дело. Это не так. Я просто не была уверена, что ты... — Она замолкает, поджимая губы.
"Если бы я что?"
- Если ты все еще хочешь видеть меня в таком месте, как это.
Я сокращаю расстояние между нами, кладя руки на ее талию.
- Я думаю, - медленно произношу я, - что твой выбор означает больше, чем ты думаешь.
Ее глаза ищут мои, и я вижу в них неуверенность, то, как она все еще не уверена, правильно ли поступает.
Тут я замечаю шампанское.
Он стоит на столе, покрытый капельками конденсата, рядом с маленькой тарелкой клубники. Должно быть, его прислал кто-то из команды. Вероятно, Катарина.
Элиза замечает мой взгляд и смеется, мягко и немного смущенно.
"Они были здесь, когда я вернулась", - говорит она. "Я думаю, кто-то из вашей команды может быть романтиком".
- Снова шампанское, - говорю я, уже потянувшись за ним.
"Очевидно, у нас есть тема".
“Определенно недостаточно хорош для тебя...” Я ухмыляюсь.
- Возможно, - отвечает она, но в ее глазах появляется озорная улыбка.
Я откручиваю пробку, и она выскакивает с приятным звуком, который наполняет маленькую комнату.
"В прошлый раз, когда мы пили шампанское вместе, - говорит она, беря клубнику, - ты показал мне, на что может быть похоже "больше никаких игр"".
Я наливаю в два бокала, в тишине громко шипят пузырьки.
- Правда? - Спрашиваю я, протягивая ей одну.
- Ты сделал. Она делает глоток, глядя на меня поверх края. - Сначала я тебе не поверила.
-А теперь?
Она отвечает не сразу. Просто держит стакан с клубникой в другой руке и смотрит на меня так, словно пытается на что-то решиться.
"Сейчас, - говорит она наконец, - я все еще пытаюсь это понять".
Я чокаюсь своим бокалом с ее. - Вполне справедливо.
Какое-то время мы пьем в тишине, передавая клубнику взад и вперед. Все происходит тише, чем я ожидал. Почти застенчиво. Как будто мы оба ждем, когда другой человек сделает первый шаг, и ни один из нас не знает, каким этот шаг должен быть.
Она ставит свой бокал и смотрит на меня, и настроение меняется, мрачнеет.
Я подхожу ближе, и она не отступает.
Мои руки находят ее талию, пальцы скользят под подол ее рубашки, и я двигаюсь медленнее, чем обычно. Проверяю. Наблюдаю за ее лицом.
Она поднимает руки, и я стягиваю рубашку через ее голову, осторожно, чтобы не задеть волосы.
Мои пальцы возятся с застежкой ее лифчика, и она смеется, затаив дыхание.
- Ты нервничаешь, - говорит она.
-Можетбыть.
- Ты никогда не нервничаешь.
- Может быть, сегодня так и будет.
Лифчик снимается, и я бросаю его где-то позади себя. Мои руки скользят вверх по ее бокам, большие пальцы касаются нижней части ее груди, и она резко вдыхает.
Я наклоняюсь, губы находят изгиб ее шеи, и я почти произношу это. Почти соскальзываю со старого сценария.
Скажи это, принцесса. Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я трахнул тебя грубо.
Но я останавливаю себя на полпути, слова замирают у меня на языке.
- Скажи мне, если хочешь, чтобы я притормозил, - говорю я вместо этого грубым голосом.
Она отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, ее глаза блестят и немного ошеломлены.
- Я не хочу, чтобы ты замедлялся, - шепчет она. - Я просто хочу, чтобы ты был здесь.
- Я здесь.
- Тогда докажи это.
Мы, спотыкаясь, направляемся к кровати, ударяясь о тумбочку с такой силой, что одна из бутылок с водой опрокидывается и со стуком катится по полу. Она смеется, затаив дыхание и удивленная, и я смеюсь вместе с ней, звук отдается низким рокотом в моей груди. Мы все еще смеемся, когда я опускаю ее на матрас, ее руки сжимают мою рубашку, когда она тянет меня за собой.
Она намеренно прижимается своими бедрами к моим, и трение заставляет меня застонать ей в рот. Ее руки скользят в мои волосы, слегка дергая, ногти царапают кожу головы достаточно сильно, чтобы по моему позвоночнику пробежали искры. Я целую ее медленно, глубоко, ощущая вкус шампанского, клубники и чуть солоноватый привкус ее кожи, что-то более сладкое под ней, от чего мне хочется утонуть в ней.
Я отстраняюсь, прерывая поцелуй, и она издает тихий звук протеста. Ее глаза темные, зрачки расширены, губы припухли и приоткрыты. Я стягиваю рубашку через голову одним резким движением и отбрасываю ее в сторону. Она наблюдает за мной, ее взгляд медленно и обдуманно скользит по моей груди, задерживаясь на выпуклостях живота, опускаясь ниже, туда, где мои брюки уже слишком тесны.
Ее язык высовывается, облизывая губы, и взгляд, которым она одаривает меня, полон чистого голода.
- Черт, - бормочу я, протягивая руки к молнии.
- Ты очень гордишься своим... - начинает она, поддразнивая, но затем ее голос смягчается. "Ты знаешь, что ты с этим делаешь".
- А я верю?
- Ты всегда так делал.
Я не чувствую, что хочу. Не сегодня.
Сегодня все по-другому. Как будто, если я потороплюсь или скажу не то слово, весь этот хрупкий баланс между нами разрушится.
Я расстегиваю ее джинсы и спускаю их вниз по ногам, и она приподнимает бедра, чтобы помочь. За ней следует ее нижнее белье, кружево растекается по полу, а потом она оказывается обнаженной подо мной, и на секунду я не могу дышать.
Я нежно целую ее, обводя руками ее тело, словно пытаюсь запомнить его. Изгиб ее бедра. Изгиб талии. Нежная кожа внутренней стороны ее бедра, уже скользкая от возбуждения, дрожит под моими прикосновениями.
Она тянется к моему бумажнику на тумбочке и с дрожащим смешком достает презерватив. - Не для того, чтобы разрушить чары, - бормочет она, открывая его. Ее пальцы обвиваются вокруг меня, поглаживая раз, другой, настойчиво, дразня, прежде чем медленно продолжить, ее глаза прикованы к моим, между нами нарастает жар.
Когда я толкаюсь в нее, я двигаюсь медленно, дюйм за дюймом, наслаждаясь ее крепким, влажным прикосновением. Все это время наблюдаю за ее лицом, приоткрытыми губами, прерывистым дыханием, пока она приспосабливается к моей толщине, полностью заполняя ее.
Ее глаза закрываются, рот приоткрывается в тихом стоне, и я замираю, всего на секунду, погружаясь глубоко, чувствуя ее пульсацию вокруг меня. Просто посмотреть на нее, раскрасневшуюся и растрепанную.
Ее рука находит мое лицо, теплая ладонь касается моего подбородка, и она притягивает меня к себе в поцелуе, который кажется ответом на вопрос, который я не знал, что задаю, языки сплетаются медленно и глубоко, ее бедра покачиваются, чтобы принять меня глубже.
Мы находим ритм, знакомый, но другой. Не безумный. Ничего не доказывающий. Только мы, долгие, нежные толчки, которые касаются ее самых чувствительных местечек, ее гладкие стенки сжимаются с каждым скольжением, создавая это сладкое, ноющее давление.
Ее пальцы впиваются в мои плечи, ногти впиваются в кожу, и я зарываюсь лицом в ее шею, вдыхая ее запах, мускус и соль, чувствуя, как бьется ее пульс у моих губ, когда я прикусываю нежную кожу там, вызывая стон.
Я меняю угол наклона, ударяя глубже, моя рука проскальзывает между нами, чтобы обводить большим пальцем ее клитор, влажные, скользкие круги, которые заставляют ее ахать и выгибаться, стремясь к краю.
Когда она кончает, это тихо, но напряженно, почти удивленно, ее тело сжимается вокруг меня, как в тисках, трепещет и пульсирует, волна свежей влаги покрывает нас, когда она выдыхает мое имя, дрожа при этом.
Я делаю несколько толчков позже, со стоном утыкаясь в ее волосы, сильно изливаясь внутрь презерватива под толчки того, как она выдаивает из меня все до последней капли. Потом мы оба замираем, прижавшись друг к другу, тяжело дыша, кожа скользкая от пота.
Я перекатываюсь на бок, увлекая ее за собой, и она прижимается к моей груди, как будто это самая естественная вещь в мире, ее сердцебиение синхронизируется с моим, тихие вздохи вырываются, когда она прижимается ближе.
Ее волосы в беспорядке. Ее глаза блестят. Она все еще возбуждена, я чувствую это, тот же кайф, что был у нее в пабе, но теперь глубже, усиленнее, ее бедро прижато к моему, тело гудит ленивым послевкусием.
Это та версия ее, которую я люблю больше всего.
И тот, который я не уверен, что смогу сохранить.
Она легко выводит кончиками пальцев ленивые узоры на моей груди, и я наблюдаю за ней в тусклом свете, проникающем сквозь занавески.
Я могу выиграть скоростной спуск. Я доказал это.
Но я не знаю, как удержать девушку, которая чувствует себя настоящей, только когда убегает.
- О чем ты думаешь? спрашивает она сонным голосом.
-Ничего.
"Лжец".
Я целую ее в макушку вместо ответа, и она не давит.
Мы лежим в тишине, ближе, чем когда-либо, и впервые в сексе кажется, что мы остаемся, а не убегаем.
Я просто не знаю, знает ли кто-нибудь из нас, как остаться.
Ее дыхание выравнивается, и я думаю, что она заснула, когда она бормочет: "Это похоже на пузырь".
-Что? -спросиля
- Сегодня вечером, - тихо говорит она. - Красивая и стройная.
Я крепче обнимаю ее, как будто могу удержать пузырь на месте, если просто не отпущу.
- Да, - шепчу я. - Так и есть.
Цирк приедет за нами утром.
Но сегодня мы здесь. И этого должно быть достаточно.
Завтра хилл снова предъявит на меня первые права. Сегодня это сделает она.
Глава 10
Пожар в Китцбюэле
Списоквоспроизведения:
Обезьяны с гуано: В Японии их много
Скарлетт Йоханссон: Освободи Все Это
Kitzbühel, Austria, January 22
НИКО
В гоночный уик-энд Китцбюэль невероятно шикарен и почему-то полон пьяной грубости одновременно.
Вы все еще можете найти настоящие виды спорта на холмах, но не в городе. Город превращается в подиум для людей, которые никогда в жизни не катались на лыжах, весь в меховой оторочке и бокалах для шампанского, притворяющихся, что они здесь для гонок, а не для фотографий. Они пробираются сквозь толпу, завернувшись во флаги, так, чтобы пролитое пиво не испортило их дизайнерскую обувь. Это хаос.
Когда я был ребенком, мне это нравилось.
Наш национальный праздник. Вы идете по улицам на рассвете, а фанаты уже на улице, завернутые во флаги, в дурацких париках и коровьих костюмах, с лицами, раскрашенными в красно-бело-красный цвет, с пластиковыми рожками и ящиками пива в руках. Кто-то всегда слишком громко ругает Андреаса Габалье с балкона. Пахнет несвежим алкоголем, холодным металлом и жиром для фритюрницы.
Когда я, наконец, стал достаточно взрослым, чтобы пить, я напился перед обедом в зоне финиша. Дважды.
Жаль только, что это все, что у меня есть. С двадцати лет я был одним из тех идиотов, которые трезво стоят на вершине холма.
Этим утром я снова один из трезвых идиотов. Разница лишь в том, что на этот раз Китц чувствует, что наблюдает за мной.
Наверху город исчезает. Ни мехов, ни шампанского. Только техники топают ногами, тренеры разговаривают по рации и табло с номерами стартов и временем. Стартовый дом расположен, как деревянная горловина, на вершине Super-G, готовая выплюнуть нас вниз, в месиво.
Роланд ждет у забора, руки в карманах куртки, глаза на поле. Когда я останавливаюсь рядом с ним, он не утруждает себя ободряющей речью. Просто указывает подбородком в сторону холма.
“В этом году у тебя есть все, что нужно”, - говорит он. “Сделай это своим”.
Мои бедра гудят от разминочных пробежек. Я похлопываю по ним через костюм, чувствую, как отзываются мышцы. Проверка крепления, пряжек на ботинках и подбородочного ремня.
Гудки стартера для парня передо мной прорезают разреженный воздух. Я проскальзываю в маленький загон для старта, устанавливаю шесты поверх палки. Мир сужается до первого броска, слепого обрыва, линии, которую я провел при осмотре.
Китц отличается от хищных птиц. Бивер-Крик был широким и хирургически чистым. Здесь холм уже, злее, ближе. Дома, сетки, болельщики — кажется, что от того, чтобы врезаться прямо в чей-то обеденный стол, отделяет одна ошибка.
Даже здесь, наверху, их слышно. Низкий животный рык, ожидающий решения, герой ты или идиот.
Начинаются звуковые сигналы.
Четыре. Руки наготове.
Три. Бедра вперед.
Два. Нагрузка на переднюю часть ботинок.
Один.
Зеленый.
Я ныряю за ворота, как будто атакую человека, а не склон. Кромки врезаются, затем дребезжат, когда лыжи набирают скорость, снижаются на первой подаче. В животе становится легко, воздух проносится мимо шлема, трасса приближается ко мне по белому туннелю.
Есть только я, очередь и холм, который поднял меня на телеэкране.
Первые ворота выбрасывают меня прямо в прыжок Сейдлалм.
Зайдлальмшпрунг невелик по стандартам скоростного спуска, но даже сверхзвуковой скорости достаточно, чтобы оторвать вас от снега и опустить живот. Я подтягиваю кончики лыж, пускаю их в ход, и приземление происходит быстро. Мои колени испытывают сжатие, квадрицепсы сильно сгибаются, и я уже вхожу в первый технический поворот, прежде чем шок покидает мои ноги.
Трасса опускает меня на нижнюю часть Штрайф—Лэрхеншусс, лиственницы размываются за сетками, скорость увеличивается с каждым матчем. Снег идеален, хирургический лед, и мои края обгрызены начисто. На повороте я немного раздвигаю лыжи, затем фиксирую их обратно на линии падения, бедра двигаются вперед, плечи расправлены.
Шум толпы теперь слышен повсюду. Коровьи колокольчики, крики, кто-то выкрикивает мое имя срывающимся голосом. Это не имеет значения. Единственный звук, который имеет значение, - это скрип моих ребер и свист ветра в ушах.
Я врываюсь в секцию Оберхаузберга, еще один крутой бросок, который пытается прижать мои колени к груди. Мои квадрицепсы уже горят, это хороший огонь, который означает, что я превышаю контроль. Трасса сворачивает влево, затем вправо, ворота мелькают мимо так быстро, что я читаю их инстинктивно, а не мысленно.
Затем впереди открывается холм.
Hausbergkante.
Край горы. Уклон шестьдесят девять процентов, и вы едете вслепую, если только не запомнили обрыв при осмотре.
Я так и сделал.
Я точно знаю, где снег уходит в никуда, точно знаю, когда надеть наружную лыжу, и доверяю физике, которая меня удержит. Я отталкиваюсь от края, грудь на кончиках пальцев, лыжи свободно скользят под моими ботинками на один невесомый удар сердца.
Приземление - это удар молотом. Мои ноги подгибаются, впитывают влагу, а затем взрываются обратно, когда трасса резко сворачивает влево, на траверс Хаусберга. Это поворот, который ломает людей; резко налево на скорости более ста километров в час, лед под ребрами, толпа так близко, что через забор чувствуется запах пива и жареных сосисок.
Если вы будете действовать осторожно, вы потеряете связь. Если ты будешь агрессивен и промахнешься на сантиметр, ты попадешь в сетку "Б" со сломанной ключицей.
Я не предполагаю.
Я наклоняюсь к внутреннему краю и вырезаю его, как будто гора принадлежит мне, как будто Китц был рожден, чтобы наблюдать, как я это делаю. Лыжи держатся. Поворот выводит меня на финальную подачу; Зильшусс, финишная прямая, где ты просто сворачиваешь и позволяешь силе тяжести завершить то, что ты начал.
Сто сорок километров в час. Может, и больше. Я не контролирую скорость, я чувствую это костями, по тому, как мир расплывается в красно-белые полосы, по тому, как мой костюм врезается в ребра.
Красная линия устремляется вверх.
Я пересекаю его в белом взрыве адреналина и шума.
Зеленый.
Взрывается весь стадион. Коровьи колокольчики, воздушные рожки, стена звука, которая бьет сильнее, чем любое сжатие на холме. Я бросаю лыжи боком в ледяные брызги, срываю шлем и кричу в небо.
На доске высвечивается мое имя. Пробел, достаточно большой, чтобы причинить боль.
Я бью себя кулаком в грудь раз, другой, чувствуя, как мое сердце пытается пробиться сквозь костюм.
На протяжении всего этого отрезка, с того момента, как я переступил черту, и до последней ноты, затихающей в альпийском воздухе, нет ни Элизы, ни надвигающегося скандала, ни французского крестного отца, которые могли бы напугать меня.
Только Китцбюэль, я и холм, который наконец позволил мне победить.
Они втиснули нас за длинный стол под стеной с логотипами спонсоров для пресс-конференции. Мы с Томасом и тренер Лейтнер, сидящий в сторонке с таким видом, словно предпочел бы быть где-нибудь в другом месте. Свет слишком яркий, микрофоны слишком близко, и каждый журналист в комнате нацелил на нас свой телефон, как будто мы показываем "морских котиков".
У меня все еще гудит в ушах. Кажется, что мои ноги вибрируют под столом, и я ловлю себя на том, что ухмыляюсь ничему. Прошло несколько часов с тех пор, как я пересек красную черту, но энергия победы в Китце все еще бурлит в моих венах. И после того, как эта неприятность с прессой закончится, мы отправимся на церемонию и жеребьевку нагрудников на завтра, на арену, окруженную десятками тысяч кричащих болельщиков. Я должен был бы быть сделан из камня, чтобы не вибрировать, помня обо всем этом.
Первый вопрос от ORF предсказуем: "Нико, каково это - выиграть Супер-Джи в Китцбюэле?"
Я наклоняюсь к микрофону. "Как будто на Рождество и в мой день рождения на улице появился ребенок".
Несколько смешков. Катарина, стоящая в дальнем углу, скрестив руки на груди, даже не улыбается. Она кажется немного напряженной, сказала мне быть осторожной, прежде чем мы отправимся сюда. Но в моем приподнятом состоянии ее предупреждение не дошло до меня.
Следующий вопрос от немецкого издания: "Вы так долго были вне конкуренции с Томасом. Чувствуете ли вы тяжесть ожиданий Австрии?"
Я смотрю на Томаса. Веселый блеск в его глазах заставил меня ответить честно.
- Ботинки Томасу слишком велики, - говорю я. - Я просто пытаюсь не споткнуться о них завтра на спуске.
Снова вежливый смех. Томас никак не реагирует, но я улавливаю едва заметное подергивание уголка его рта.
Женщина из Kurier наклоняется вперед. "Нико, мы видели, как ты довольно часто поглядывал на трибуны в этом сезоне. Здесь есть кто-то особенный, кто подбадривает тебя сегодня?"
Мой желудок сжимается, но я сохраняю непринужденную улыбку. "Семья, друзья, фанаты — Китц сегодня полон любви. Трудно не чувствовать поддержки в этой толпе".
Я не смотрю на Катарину. Я чувствую ее взгляд с другого конца комнаты.
Репортер таблоида не ждет, пока ведущий обратится к ней. Она просто вскакивает, достаточно громко, чтобы перекрыть шелест тетрадей.
"Нико, это правда, что ты состоишь в отношениях с Элизой Моро, семья которой владеет Eiswerk? Здесь циркулируют фотографии с сегодняшнего утра...
Голос Катарины прорывается прежде, чем я успеваю открыть рот.
- На этом сеансе мы не рассматриваем вопросы личной жизни. В ее тоне - полированная сталь. "Если вы хотите узнать о стиле жизни, пожалуйста, свяжитесь с офисом федерации, и мы найдем отдельное место. Сейчас мы придерживаемся performance, а завтра - downhill. Спасибо вам".
Она удерживает взгляд репортера ровно столько, чтобы реплика стала предельно ясной, затем кивает ведущему, чтобы тот продолжал.
Я сохраняю нейтральное выражение лица, может быть, позволяю легкой пиар-улыбке тронуть мои губы. Внутри я чувствую себя одновременно защищенной и загнанной в угол; благодарной, что она заблокировала это здесь, взбешенной тем, что имя Элизы вообще попало в эту комнату.
Следующий вопрос касается чего-то технического, связанного с моим выбором линии через Hausberg. Я отвечаю на автопилоте, рассказывая об углах наклона и примечаниях к осмотру, но мой мозг витает где-то совсем в другом месте.
Сеанс заканчивается через пятнадцать минут. Катарина ловит меня за локоть в коридоре, прежде чем я успеваю скрыться в раздевалке.
- Нам нужно поговорить об этом. Ее голос низкий, отрывистый. "Вы не можете показывать победы Стрейфа и мыльную оперу в одном цикле новостей".
Я высвобождаю руку, не сильно, просто достаточно, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. -Элиза справится. Мы напишем историю сами. Может быть, нам всем следует сесть и поговорить об этом, но я не прячусь".
Челюсть Катарины сжимается. - Ты не понимаешь, да? Твои лыжи, твоя зарплата и твой... Она замолкает, давясь словом, как будто оно невкусное. "... принцесса? Тот же человек выписывает чеки на все это".
Это слово висит между нами. Принцесса. Не подруга. Не партнер. Принцесса. Как будто я всего лишь еще один рыцарь на жалованье у ее отца.
Жар поднимается по моей шее. — Ну и что, я должен просто...
- Я говорю, будь умнее, - перебивает она. - Тебе двадцать два, и ты думаешь, что ты непобедим, потому что выиграл Китц. Прекрасно. Но когда спонсоры решат, что ты скорее обуза, чем актив, не приходи ко мне плакаться по поводу контрактов ".
Она не ждет ответа. Просто поворачивается и идет обратно к медиацентру, цокая каблуками по линолеуму.
Я стою там, в коридоре, сжав кулаки, адреналин от гонки превращается во что-то еще более уродливое.
Все говорят мненет . Никакого беспорядка. Никаких чувств. Никакой Элизы. В тот самый день я доказал, что мое место на самом опасном холме в мире.
Я отдал горе все.
Завтра вечером она будет у меня.
Я могу справиться и с тем, и с другим.
По крайней мере, я так думал. Я не смог выиграть скоростной спуск в субботу. Потому что Томас вернулся, чтобы заявить права на свой трон, на свой холм, в свой родной город.
Все становится диким, когда он пересекает черту и забирает у меня инициативу. Их герой возвращается. Вообще-то, мой герой. Вкус все еще горький, когда я улыбаюсь, хлопаю в ладоши и подбадриваю сидящих в красном кресле, зная, что камеры направлены в мою сторону.
Затем он подходит к красному креслу, хватает меня за плечо и заключает в объятия, которые наполовину поздравляют, наполовину предупреждают.
- Полегче, Нико, ” говорит он мне на ухо достаточно громко, чтобы перекрыть шум. “Дыши мне в затылок еще сильнее, и, возможно, мне придется стать еще лучше, чтобы продолжать побеждать".
Я смеюсь, но смех получается резким. Внутри у меня клубок противоречий; неподдельная радость от того, что его возвращение увенчалосьздесь , на этом холме, и острая, детская ярость от того, что это должно было быть моим. Их обоих. Сверхдорога и скоростной спуск. Весь уик-энд.
Это должно было бытьмоим .
"Серебряных ламп" достаточно, чтобы привлечь мое внимание в самый блестящий вечер сезона. Вечеринка Kitz Race Club - кульминация сезона, на ней собираются все важные люди со всей Европы, знаменитости, политики и богатые интриганы.
И я буду там со своей принцессой, она сказала, что именно мы должны держать ручку. Ни пресса, ни случайные потенциальные авторитеты, делающие фотографии и публикующие их с ехидными замечаниями. Она говорит, что знает, что делает.
К тому времени, когда машина команды высаживает меня у гоночного клуба Kitz, солнце уже зашло, и город приобрел вторую индивидуальность.
Меховые шубы сейчас в продаже в полном разгаре. Как и бриллианты. Пьяные фанаты с финиша либо отключились, либо перешли в бары подешевле, и остался только другой Китцбюэль — тот, что пахнет дорогим одеколоном, старыми деньгами и шампанским, которое стоит дороже, чем моя первая машина.
Там, наверху, холм пытается убить тебя, если ты поскользнешься. Здесь, внизу, тебя просто продают.
Я выхожу на красную дорожку в смокинге, который сидит слишком хорошо, чтобы быть удобным. Галстук-бабочка меня уже раздражает. Мои плечи ноют под курткой, квадрицепсы все еще напряжены после двух дней гонок, и я чувствую себя так, словно на мне надет костюм.
Лукас вылезает следом за мной, поправляя манжеты. - Улыбнись, золотой мальчик. Это та часть, где они решают, стоит ли тебя спонсировать или просто стоит посмотреть "крэш" ".
- Спасибо за ободряющую речь.
Томас и Катарина уже внутри — я видел, как они вошли десять минут назад, когда наша машина застряла позади кортежа какого-то олигарха. Томас в идеальном смокинге, Катарина в чем-то простом и элегантном, что придает ей сияющий вид. Она одета не для этого номера. Она одета для него, и это заметно.
Я поправляю галстук-бабочку и направляюсь ко входу.
Именно тогда я вижу Жака.
Он стоит недалеко от красной ковровой дорожки, сложив руки перед собой, одетый в темный костюм, который каким-то образом делает его одновременно невидимым и неповторимым. Рядом с ним Элиза.
Она выглядит так, словно родилась в этой комнате. Ее волосы зачесаны назад таким образом, что подчеркивают линию шеи, а платье, возможно, шелковое, что-то такое, что ловит свет, когда она движется, скользит по ее телу, как вода. Темно-зеленый, цвета глубоких озер зимой. Оно вырезано достаточно низко, чтобы у меня пересохло во рту, и достаточно высоко на ноге, чтобы, когда она переносит вес, я замечаю изгиб бедра, который не должен быть разрешен на публике.
Все остальные женщины здесь выглядят так, словно слишком стараются. Элиза выглядит так, словно вообще не старается, и именно это делает происходящее опустошающим.
Когда она видит меня, ее губы изгибаются в нечто, не совсем похожее на улыбку. Больше похоже на вызов.
Жак делает шаг вперед, прежде чем я успеваю пошевелиться, его голос низкий и вежливый. "Monsieur Reiner. Минутку, пожалуйста.
Он указывает на официальную фотозону: фон, логотипы, фотограф в жилете FIS уже машет нам рукой.
Я бросаю взгляд на Элизу. Она уже идет к ковру, и я понимаю, что это не было случайностью. Это было срежиссировано.
Жак едва заметно кивает мне, затем отходит назад, растворяясь на заднем плане, как будто его там никогда и не было.
Я следую за ней.
Фотограф приветствует нас так, словно мы именно те, кого он ждал. "Золотой мальчик Айсверка и мадемуазель Моро, идеально. Прямо сюда, пожалуйста.
Элиза кладет руку мне на плечо, прежде чем я успеваю подумать, поворачивает нас обоих лицом к камере и улыбается так, словно так всегда и было задумано.
Она наклоняется так близко, что я чувствую запах ее духов, и шепчет мне на ухо. "Улыбнись. Если мы позируем для них, это не скандал. Это стратегия".
Щелкают лампочки-вспышки.
Я улыбаюсь. Я не знаю, что еще делать.
Когда фотограф машет нам проходите, я смотрю на нее сверху вниз. - Ты могла бы сначала спросить.
"Не за что", - беспечно говорит она. “Это фото стоит больше, чем твой призовой фонд”.
Прежде чем я успеваю ответить, она уже движется, все еще держа меня за руку, направляя ко входу, как будто я выставочная лошадь, и она ведет меня в загон.
Элиза не колеблется. Она проходит прямо мимо VIP-секции, столиков с персоналом министерства, руководителями Red Bull и семей со старыми деньгами, которые приходят сюда с пятидесятых годов, и направляется в дальний угол, где спряталась австрийская команда.
Томас и Катарина уже сидят, тихо разговаривая. Лукас снял пиджак, ослабил галстук, в руке бокал шампанского. Пара парней помоложе напряженно сидят в своих смокингах, как будто ждут разрешения вздохнуть.
Когда Элиза садится рядом со мной, весь стол сдвигается.
Это незаметно. То, как все немного выпрямляются. То, как Стефан, один из техников из Инсбрука, краснеет и теребит вилку. То, как даже Лукас делает паузу на середине глотка, как будто перестраивает калибровку.
Она не замечает. Или замечает, и она привыкла к этому.
Лукас приходит в себя первым, ухмыляясь. - Так, так. Посмотри на это. ПИАР-обновление завершено. Нас сейчас обслужат по-королевски, или мы должны сначала поклониться?
Элиза смеется легко и непринужденно. - Только если ты вежливо попросишь.
Я чувствую, как что-то тугое и сложное сжимается у меня в груди. Гордость, потому что она здесь, сидит с нами, а не со спонсорами и олигархами. Дискомфорт, потому что даже здесь, в окружении моих товарищей по команде, моих людей, она не совсемподходит . Она слишком утонченна, слишком сдержанна, как королева, посещающая провинцию.
Она закидывает ногу на ногу, шелк ее платья переливается на свету, и достает телефон.
- Не двигайся, - говорит она мне.
Я замираю, стакан на полпути ко рту. — Что ты...
Она уже наклоняет камеру вниз. Я прослеживаю за ее взглядом и понимаю, что она изображает: мои ноги вытянуты под столом, брюки от смокинга задрались ровно настолько, чтобы был виден край кинезиологической ленты, обернутой вокруг моей икры, на голени расцвел слабый фиолетовый синяк, ступни поставлены на низкий столик, как будто я здесь хозяйка.
Щелкает затвор.
Она что-то быстро печатает, затем показывает мне экран.
Фотография уже опубликована. Подпись под ней:Мои золотые ягодицы.
Жар поднимается по моей шее, возбуждение и паника в равной степени. Она сказала:мой . Как будто я принадлежу ей. Как будто это реально, а не просто стратегия.
Но это такжеможно отследить . Постоянный. Там, чтобы ее увидел отец, чтобы пресса сделала скриншот, чтобы весь цирк разобрался.
- Ты только что сделал это снова, - тихо говорю я. - Без спроса.
Она смотрит на меня холодным и веселым взглядом. "Не за что. Теперь ты не просто гонщик. Ты - целая история".
Через стол Катарина переводит взгляд на телефон Элизы, затем на меня. Она ничего не говорит, но я вижу расчет в выражении ее лица.
Лукас снова поднимает бокал. "За Нико. Самые быстрые ноги в Австрии, теперь с фотографическим подтверждением".
Все смеются. Я заставляю себя улыбнуться.
Но под столом моя рука находит руку Элизы, и ее пальцы переплетаются с моими, как будто это нормально. Как будто мы выступаем не для публики, которую никто из нас не приглашал.
Мои ноги горят, когда мы входим в комнату. Как будто мы прошли много миль в этих черных начищенных туфлях, не предназначенных для ходьбы. Элиза представила меня всем, мы прошлись по ковровой дорожке, чтобы все репортеры могли сфотографировать золотую пару. Она называла это стратегией, но это была ее территория, а не моя. Сколько бы я ни улыбался невеселым шуткам, ни делал комплименты некрасивым женщинам, я все равно не чувствовал себя своим.
Но я пытался, ради нас обоих.
Мы ни с кем не прощались. Мы просто выскальзываем через боковую дверь на холодный ночной воздух, ее рука в моей, шум вечеринки затихает позади нас.
Мой отель находится в десяти минутах ходьбы, но мы поднимаемся на служебном лифте на верхний этаж, где она останавливается. Дверь номера со щелчком закрывается за нами, и я выдыхаю в первый раз за всю ночь.
Наконец-то.
Я срываю галстук-бабочку и бросаю его на мраморный комод. Следующими на пол падают мои туфли. "Я не создан для костюмов пингвинов".
Элиза тихо смеется, сбрасывая туфли на каблуках. Они с мягким стуком приземляются на ковер.
Я плюхаюсь на край кровати, все еще в смокинге, и тру лицо. "Я чуть не споткнулся об этого священника. Тот, с усами.
- Министр Бергер, - автоматически поправляет она, расстегивая молнию на платье. - Он курирует финансирование спорта.
Конечно, она это знает.
Я смотрю, как шелк скользит по ее плечам, собираясь лужицей у ног. Под ним на ней ничего нет, кроме черных кружев, от которых у меня пересыхает во рту. - Но ты справилась с этим. Сегодня вечером никто не осмеливался меня ни о чем спрашивать.
Она пожимает плечами, снимая платье и аккуратно вешая его на стул. - В том-то и дело. Когда комната принадлежит тебе, скандала не бывает. Просто успех".
Я встаю, пересекаю комнату в два шага и целую ее достаточно крепко, чтобы пресечь все, что она собиралась сказать дальше.
Больше никаких разговоров. Больше никакой стратегии. Больше никаких парадов.
Ее рот приоткрывается под моим, горячий и требовательный, язык скользит по моему, словно бросая вызов. Ее руки сжимают мою рубашку, притягивая меня ближе, и я прижимаю ее к стене, шелковые обои холодят ее обнаженные плечи.
- К черту вечеринку, - рычу я ей в горло, прикусывая зубами бьющуюся там пульсацию. Соль, духи и она. "К черту владение комнатой".
Ее смех прерывистый, порочный. - Тогда владеймной .
Я расстегиваю рубашку — пуговицы падают на мраморный пол. Ее лифчик присоединяется к куче следующим, кружево рвется под моими пальцами. Я раздвигаю ее бедра коленом, обхватываю ее через трусики, и она уже промокла насквозь, бедра покачиваются под моей рукой.
- Посмотри на себя, - бормочу я, медленно и настойчиво оглаживая ее клитор, пока она не начинает хныкать. - Ты просто безупречная принцесса. А теперь приготовь для меня маленькое месиво".
— Нико... - Ее голос срывается, руки хватаются за мой пояс.
Я зажимаю ее запястья над головой одной рукой, другая скользит внутрь ее трусиков, два пальца проникают глубоко. Она напряжена, сжимается вокруг меня, капли стекают по моей руке. "Пока нет. Ты не сможешь кончить, пока не попросишь об этом".
Она стонет, откидывая голову к стене, бесстыдно прижимаясь бедрами к моим пальцам. "Пожалуйста. Нико,пожалуйста ...
Я сжимаю пальцы, ударяю по тому месту внутри нее, которое заставляет ее дрожать, и замедляю ритм, пока она не начинает задыхаться от отчаяния. "Громче".
-Трахни меня, - выдыхает она, глаза остекленели, тело дрожит.
И я верю. Но когда все заканчивается, она не сворачивается калачиком у меня на груди, шепча нежные слова о пузыре. Нежность, близость Хинтерстодера исчезли. Как будто изысканная вечеринка со всеми ее министрами и спонсорами отняла это у нас.
Нет, я забрал это у нас.
И все, что осталось, - это вожделение и страсть. Интересно, позволил бы ее бездушный, сверкающий мир когда-нибудь нам быть кем-то другим.
Глава 11
Обвал Шладминга
Списоквоспроизведения:
Убийцы: Беглецы
Королева: Я Хочу Вырваться На Свободу
Зальцбург, Австрия, 27 января
ÉLISE
Поездка обратно из Китцбюэля должна казаться триумфальной. Это не так. Я украл историю на той вечеринке, попытался перепечатать ее в таблоидах со своим собственным сюжетом, но такое чувство, что я появился в двух заголовках слишком поздно.
Мои социальные сети по-прежнему гудят, каждый пост переполнен комментариями, которые я не решаюсь открыть. От нескольких, которые я прочитала за завтраком, даже глазированный круассан стал горьким. Мне могут сойти с рук фотографии влиятельной пары на красной дорожке. Не в дешевых пабах с фальшивым пением, прижатым к пьяным фанатам.
Вечеринка удалась. Это самое худшее.
Позже, когда мы наконец остались одни, его руки были повсюду, а моей головы нигде не было. Он трахал меня так, словно мы все еще были в том чулане для метел в Италии, сплошные зубы, синяки и контроль, и впервые я могла почувствовать каждый сантиметр расстояния между нами. Он был громким там, где мне нужна была тишина, грубым там, где мне нужно было, чтобы кто-нибудь заметил, что я дрожу, целовал ту версию меня, которая существует только тогда, когда музыка слишком громкая, а свет слишком мягкий.
В конце концов, я кончила, потому что мое тело всегда повинуется ему, потому что моему телу это нравится. Но в тот момент, когда все закончилось, я уже снова была в своей голове, смотрела на шелковый потолок и задавалась вопросом, когда мы разучились прикасаться друг к другу, не исполняя.
Жак не отрывает глаз от дороги, стрелки на десяти и двух остаются неподвижными, как он всегда водит машину, когда притворяется, что ничего не замечает. Перед нами разворачивается трасса А10, движение в понедельник утром редкое, альпийское солнце слишком ярко освещает снег, который в своем совершенстве выглядит ненастоящим.
Я должна чувствовать себя в безопасности после того, через что я заставила Нико пройти на вечеринке, мой идеальный план был выполнен с точностью. Вместо этого я чувствую, что веду обратный отсчет до взрыва.
Сегодня утром молчание Жака совсем другое. Не та комфортная, которую мы создавали за пять лет, не та, где он знает, что мне нужна тишина, и дает ее мне без вопросов. Эта гудит от осознанности. Он видел фотографии. Все видели фотографии. Красная дорожка, Гоночный клуб, моя рука на руке Нико, как будто он мой, его губы на моей щеке на том селфи, которое я выложила из номера.
У меня на коленях жужжит телефон. Я не смотрю.
На полпути к Зальцбургу я ломаюсь.
- Мне нужно заехать в банк, - говорю я.
Его взгляд скользит к зеркалу заднего вида, на полсекунды находит мой. - Который?
"Sparkasse. Это должно быть в Альтштадте.
Он кивает один раз. Вот и все. Никаких вопросов, никаких поднятых бровей, никаких небрежных комментариев о том, может ли это подождать, пока мы не вернемся домой. Жак всегда спорит, когда что-то не так пахнет. Тот факт, что он хранит молчание, означает, что он уже знает, что это ненормальная ситуация.
Он выезжает на съезд в сторону центра города, лавируя в утреннем потоке машин с легкостью человека, который ездил по этим улицам тысячу раз. Мы проезжаем Сады Мирабель, крепость, возвышающуюся над нами на холме, туристы уже столпились возле Дома, несмотря на холод. Он паркуется возле Гетрайдегассе, двигатель все еще работает.
- Я подожду здесь, - говорит он.
Я хватаю свою сумочку и выхожу на воздух, который обжигает мне лицо.
The bank расположен между шоколадной лавкой и бутиком, где продаются дирндлы для людей, которые никогда не наденут их дважды, со старомодным фасадом и неброскими золотыми надписями. Внутри пахнет кожей и старыми деньгами. Женщина за стойкой приветствует меня такой улыбкой, которая говорит, что она точно знает, кто я такой, и профессионально настроена наплевать. Хорошо.
Я протягиваю ей свое удостоверение личности.
“Мне нужно создать новую учетную запись под своим именем. Только мое имя. Никакого дополнительного доступа”, - говорю я.
Она печатает. Кивает. “Of course, Fräulein Moreau. Что-нибудь еще?
- Я хочу снять двадцать тысяч евро наличными, а остальное перевести на новый личный счет.
Ее пальцы застывают над клавиатурой, но затем она кивает.
Я вижу, как ты хмуришься, и понимаю, что это не сработает.
“ Простите, мадам, ” говорит она извиняющимся, но твердым голосом. “Я могу создать вашу учетную запись, но вы никак не сможете получить доступ к сберегательному счету”.
“Хорошо, тогда на мой личный счет”, - повторяю я. “Переведи деньги на новый счет”.
Она смотрит на экран, снова хмурится.
- В чем проблема? - Спрашиваю я, уже зная ответ.
Она поднимает глаза. - На этом конкретном сберегательном счете ежедневный лимит для переводов и платежей по картам составляет пять тысяч евро.
- А как насчет наличных? - спросил я.
“Наш ежедневный лимит на снятие наличных без предварительной договоренности составляет две тысячи евро”.
Жар поднимается по моей шее. Конечно, есть пределы. Как будто мне когда-нибудь разрешат получить доступ к моим деньгам. Они не мои. Этого никогда не было.
“Отлично”, - говорю я. “Сделай это”.
“ Который? На этот раз ее бровь выгибается.
-Ито,идругое.
Она снова печатает, лицо спокойное и профессиональное. “Мне понадобятся две формы удостоверения личности и разрешение на подпись”.
Я кладу свое удостоверение личности и водительские права через стол.
Это занимает пятнадцать минут. Она отсчитывает двадцать банкнот по сто евро, кладет их в конверт, который кажется мне одновременно слишком тонким и невероятно тяжелым в моих руках, и распечатывает реквизиты нового счета на хрустящей белой бумаге. Вверху мое имя. Только мой.
“Ваша карта прибудет по почте в течение трех рабочих дней”, - говорит она. “Вы можете получить доступ к учетной записи онлайн немедленно с помощью этих учетных данных”.
“ Могу я забрать это вместо тебя? Слова вылетают слишком быстро. - На ветке?
Она моргает, вежливое замешательство появляется на ее лице. “ Ты имеешь в виду… этот филиал?
“ Нет. ” Я смотрю на экран, на маленький значок карты в углу ее браузера. “Есть ли филиал недалеко от Шладминга?”
Она печатает, щелкает. “У нас есть партнер в Хаус-им-Эннстале, примерно в пятнадцати километрах от Шладминга. Они могут выдать карточку в среду, если вы позвоните заранее, чтобы договориться об этом ”.
“ Отлично. Я так и сделаю.
Она записывает адрес и номер телефона на листке бумаги и перекладывает его через стол вместе с реквизитами счета.
- Благодарю вас.
Я возвращаюсь к машине с двумя тысячами евро в кошельке и пятью тысячами на счете, который мой отец не контролирует. Трудно понять, достаточно ли этого, особенно когда я даже не знаю, зачем именно я это сделал — только смутное, тошнотворное чувство, что это может пригодиться.
Жак прислонился к капоту, скрестив руки на груди и подставив лицо слабым лучам зимнего солнца. Увидев меня, он выпрямляется и молча открывает водительскую дверцу.
На этот раз я сажусь на пассажирское сиденье, не глядя на него, мысли разбегаются. Еще сложнее считать, когда я понятия не имею, сколько все стоит. Такие вещи, как арендная плата, еда, бензин...
Когда он заводит двигатель, я смотрю на него.
“ Бак полон? - Спрашиваю я, стараясь говорить небрежно.
Он на секунду моргает и смотрит на панель.
“Я поеду на заправку после обеда”, - говорит он. Потому что так поступают водители. Заботьтесь о наших автомобилях, чтобы наши поездки не прерывались, чтобы нашим аристократическим носам не приходилось улавливать запах на заправке.
“ Как насчет того, чтобы сделать это сейчас? Предлагаю я. - Знаешь, уделить тебе немного времени.
- Твой отец сказал ехать прямо домой, - осторожно отвечает он.
- Тем больше причин для меня не торопиться, Жак, пожалуйста.
Он кивает. Потому что понимает. Потому что он для меня большая семья, чем когда-либо будут мои родители.
"Твой отец дома", - тихо говорит он, когда на холме появляется крепость Хоэнзальцбург. "Он хочет поболтать".
У меня сводит желудок. - Конечно, любит.
- Хочешь, я скажу ему, что ты плохо себя чувствуешь?
Я почти смеюсь над его жалкой попыткой спасти меня. - Нет. Я справлюсь с этим.
В подземном гараже пахнет бензином, и моему желудку с трудом с этим справляется.
Жак берется за ручку дверцы. - Я припаркую машину и занесу ваши сумки наверх.
"Нет".
Он останавливается. Моя левая рука тянется к ключам от машины. Я вытаскиваю их.
- Я все равно скоро уезжаю в Шладминг, - медленно произношу я, ложь остра у меня на языке. "Так зачем беспокоиться?"
Он поворачивается на своем сиденье, смотрит на меня в упор, и я вижу это. Спокойное понимание. Смирение. Он знает, что я лгу. Он знает, что что-то ломается. И он предпочитает не называть это вслух, потому что, как только он это сделает, ему придется выбрать сторону.
"Ты знаешь, что я всегда буду на твоей стороне", - говорит он. Тихо. Уверенно. Правда.
От этих слов в моей груди что-то разрывается. Я крепче сжимаю ключи.
- Да, - говорю я. - Но мой отец оплачивает твои счета. Иди домой, Жак.
Секунду он просто смотрит на меня. Затем кивает, медленно и печально, и выходит из машины.
Я смотрю, как он идет к своей машине, припаркованной возле гаража, расправив плечи, подняв голову, все еще защищая меня, даже когда я отталкиваю его. Затем я хватаю свою сумочку, ту, в которой лежат наличные, и всю безрассудную надежду, которая у меня еще осталась, и выхожу через парадную дверь, чтобы встретиться лицом к лицу с отцом.
Отец ждет меня в маленькой гостиной рядом с главным входом, той, что с мраморным полом и панелями из орехового дерева, от которых каждое слово отдается эхом, как в зале суда. В камине нет огня. Нигде нет тепла. Только два кресла напротив друг друга за низким столиком с серебряным кофейным сервизом, к которому никто не притронется.
Когда я вхожу, он уже сидит, скрестив ноги, планшет лежит у него на колене. Одет, как всегда, безупречно: темно-серый костюм, белая рубашка с расстегнутым воротом, тот отработанный повседневный стиль, который требует больше усилий, чем черный галстук. Он не поднимает глаз, когда я вхожу.
- Присаживайся, Элиза.
Я сажусь. Спина прямая, руки сложены на коленях, поза, вбитая в меня с детства. Воздух между нами кажется густым, сжатым, как за мгновение до начала грозы.
Он пододвигает планшет через стол.
Экран заполняет сайт таблоидов. Кричащий заголовок, набранный броским шрифтом:Золотой мальчик Австрии выходит на публику с наследницей Моро . Ниже - карусель фотографий. Красная дорожка в Race Club. Моя рука на руке Нико. Его губы на моей щеке на фотографии из номера, которую я опубликовала. Скриншот с комментариями, сердечками и огненными смайликами, а также предположениями о обручальных кольцах.
Я смеюсь.
Я не хотел, но это все равно вырывается наружу, резкое, яркое и совершенно неуместное. У отца сжимается челюсть.
- Ты находишь это забавным?
- Я нахожу это предсказуемым, - говорю я, все еще улыбаясь. - Мы ходили на вечеринку. Люди фотографировались. Добро пожаловать в двадцать первый век, папа.
Он проводит пальцем по экрану. Его заполняет другая статья:Зальцбургский скандал наконец-то становится достоянием общественности . Главное фото - это мы на красной дорожке, отполированные и продуманные, но под ним изображения становятся более неряшливыми. Я в пабе Wengen, втиснутый за столик команды, рука Нико обнимает меня за плечи. Я целовала его на вечеринке у Адельбоденов, его рука запуталась в моих волосах.
Мой отец ничего не говорит. Просто снова проводит пальцем.
Другой аутлет. Те же фотографии. Те же затаившие дыхание предположения. Но на этом также есть селфи, которое я сделала в Reiteralm, то, которое я сочла игривым, грубым и моим. Теперь, глядя на это через призму заголовка таблоида, я вижу то, что видят они. Спортивный костюм Нико расстегнут до середины груди, волосы взъерошены, как будто мы только что выползли из леса. Что мы и сделали.
Кто-то перепостил это в Instagram с комментарием внизу:Думаю, у него под костюмом царапины от ее ногтей. Сучкам нравится ее укус. Почему мужчины попадаются на такую аферу?
Статья не щадит нас. Это спекулирует на том, как долго мы "держались", наполняет текст инсинуациями и гадостью, выдаваемыми за заботу о золотом мальчике Австрии.
"Это еще не все", - говорит отец, убирая табличку. "Но я считаю, что этого достаточно".
На меня накатывает тошнота. Я представляю, как Нико прямо сейчас, вероятно, сидит на каком-нибудь командном собрании или пресс-конференции, которая должна быть посвящена гонкам, а вместо этого задает вопросы обо мне. Напряженное, яростное выражение лица Катарины. Шутки в раздевалке, которые на самом деле шутками не являются. Мой идеальный план, отточенный плавный запуск, который я так тщательно срежиссировала, просто стали боеприпасом.
"Некоторые из этих статей старые", - говорю я ровным голосом. "Как старые новости".
"Да". Его тон непроницаем. "Твой роман в последнее время был очень популярен в Интернете".
- Ты знал. Это не вопрос.
"Все знали".
- Так почему же сейчас?
"Потому что ты сделала шаг", - просто говорит он. "Ты стала публичной. Это меняет дело".
- Разве ты не этого хотел?
- Не совсем. Он делает паузу, не сводя с меня глаз. - Но я бы сказал, что твое поведение в Китцбюэле было лучше, чем твое...
"... счастье", - слышу я свой голос.
Он смотрит на меня долгую секунду, но ничего не комментирует.
"Вопрос в том, Элиза, - говорит он, кладя планшет на стол между нами, как вещественное доказательство, - что теперь?"
Я поднимаю глаза, мое лицо старательно остается непроницаемым, потому что я понятия не имею, к чему ведет этот разговор.
- Что вы имеете в виду?
Его глаза сужаются. - Насколько это серьезно?
Вопрос попадает в ловушку. Я чувствую весомость ответа, которого он хочет, требуемую тщательную калибровку. Если я скажу, чтолюблю его , он рассмеется мне в лицо. Если я скажу, чтоон - идеальный выбор , он будет безумно счастлив и начнет планировать наше будущее, как корпоративное слияние.
Итак, я выбираю третий вариант. Тот, который предназначен для того, чтобы привести его в ярость.
"Он просто случайный перепихон".
Пощечина раздается так быстро, что я не успеваю ее заметить. Только удар его ладони по моей щеке, резкий и холодный, а затем жжение распространяется по моему лицу, как огонь.
"Лжец".
Моя рука взлетает к щеке. Из глаз текут слезы, но я не моргаю.
"Все знают, что ты влюблена в этого парня", - говорит он ровным и спокойным голосом, как будто он только что не бил меня. "Что, ты думаешь, я не следил за тобой?"
У меня сводит желудок. - Ты что?
"Райтеральм", - говорит он. "Гондола. Отель в Пихле. Я все это знаю".
Жак. Это должен быть Жак. Единственный человек, который знал, единственный человек, который мог...
- Только не Жак, - говорит отец, читая выражение моего лица. - Он слишком лоялен. Мне пришлось нанять кого-то другого.
- Тогда почему бы не заменить Жака? Мой голос звучит хрипло, дрожит. - Если ты не можешь ему доверять, зачем его держать?
- Потому чтоты доверяешь ему. - Он откидывается на спинку стула, изучая меня, как бухгалтерский отчет. - Что означает, что он может обеспечить твою безопасность. Ты доверяешь ему свои глупые идеи. Я могу спать, когда знаю, что он рядом с тобой ".
Слова должны звучать как забота. Это не так. Они звучат как управление запасами.
Между нами повисает тишина. Моя щека пульсирует. Я чувствую тяжесть наличных в моей сумочке на полу рядом со мной, секретного счета, плана, которого у меня еще даже нет.
- И что теперь? - Тихо спрашиваю я. - Ты хочешь, чтобы я его бросил?
Он почти улыбается. "Почему я должен хотеть, чтобы ты его бросил? Он чистое золото. Чемпион. Идеальная пара для моей дочери".
Словосовпадение камнем ложится мне на грудь. Звучит холодно, он намеренно употребил это слово.
"Я подумал, - продолжает он, - что мне стоит просто поболтать с тобой. Похвалю тебя за то, что ты наконец-то стал Моро. Позволить тебе поехать в Шладминг и справиться с этим так, как ты справлялся в Китцбюэле ". Он берет свою чашку с эспрессо, делает глоток и ставит ее на стол с нарочитой аккуратностью. "Но твои слова только что показали, что ты не взрослый. Ты все еще незрелый, избалованный ребенок, который рискует стать причиной смущения и скандала, которые разрушат нашу репутацию".
Я впиваюсь ногтями в ладони.
"В Шладминге, - говорит он, - не будет разгульной вечеринки. Ты приведешь его в шале Tauernblick. Я встречусь с ним должным образом. Вы оба будете вести себя как взрослая пара".
Я понимаю это мгновенно. Единственный способ "заполучить" Нико при таком раскладе - затащить его в мою клетку. Я мысленно возвращаюсь в Китцбюэль. Его лицо, когда он пересек финишную черту, живой, дикий и свободный, окруженный фанатами, выкрикивающими его имя. Шум, коровьи колокольчики, дикость всего этого. Это его мир. Не мраморные салоны, не серебряные кофейные сервизы и не мужчины вроде моего отца, превращающие людей в экспонаты для портфолио.
Я помню ту ночь в номере. Жар, то, как ему нужно было владеть мной, то, как я позволила ему, потому что это было единственное честное, что у нас было. Если мы будем вместе в клетке, это все, чем мы когда-либо будем. Только тела и тепло, и не останется души.
Я не могу позволить своему отцу превратить его в фирменное домашнее животное.
Я должна защитить его. От Морео. От себя. Даже если для этого придется совершить какую-нибудь глупость.
- Хорошо, - говорю я. Теперь мой голос тверд и холоден. - Я приведу его. Но сначала мне нужно предупредить его. И не перед гонкой. После".
"Нет".
—Папа...
"Либо ты соглашаешься на сделку в точности так, как я ее изложил, - говорит он, откидываясь на спинку стула, - либо ты остаешься здесь, и мы приглашаем его на контролируемый ужин позже на этой неделе. Твой выбор".
Я позволяю тишине затянуться, как будто взвешиваю свои варианты. Как будто у меня есть хоть какое-то намерение сделать то, что он хочет.
- Ладно, - наконец говорю я, стараясь, чтобы голос звучал неохотно. - Я останусь. Мы займемся ужином. Потому что я не могу просто появиться в Шладминге и приволочь его к вашим ногам, как приз. Сначала я должен поговорить с ним. Я позвоню ему после гонки ".
-Хорошо.
- Пригласи его сюда. На ужин.
"Прекрасно".
Я делаю паузу, как будто эта мысль только что пришла мне в голову. - Но сначала мне нужно встретиться с ним за чашечкой кофе. наедине. Чтобы объяснить это.
Он приподнимает бровь. - Один.
- Он не согласится, если я выложу это ему перед тобой, папа. Пожалуйста.
Он изучает меня долгим взглядом, прикидывая, является ли это вызовом или стратегией. Я выдерживаю его взгляд, опускаю плечи ровно настолько, чтобы выглядеть как человек, признающий поражение.
- Отлично, - говорит он наконец. - Кофе. Потом ужин. Вот.
Я киваю, медленно и послушно, как дочь, которая наконец-то поняла свое место.
В сумочке жужжит телефон. Я опускаю взгляд. На экране высвечивается имя Лины.
Идеальный.
"Élise? Я только что добрался до Шладминга. Я читал статьи — "
- Ты справишься с этим? Я прервал ее срывающимся голосом.
Пауза. "Élise… Мне нужно, чтобы ты кое-что объяснил. Нам нужна стратегия..." Она пытается подстроиться под мой профессиональный тон, сбитая с толку переменой.
- Хорошо. Я буду в офисе через двадцать минут, - говорю я твердо и холодно, все еще глядя отцу в глаза.
Пауза на другом конце провода. - Я не в офисе. I'm in Schladming."
"Эта сделка должна остаться такой, какая она есть", - говорю я, вкладывая в свой голос достаточно властности Моро, чтобы выражение лица моего отца сменилось с подозрительности на мягкое одобрение.
- О какой сделке? О чем ты говоришь?
- Просто скажи ему, чтобы подождал меня, ладно?
-Кто?-спросиля.
- Тереза, делай, как я говорю, и заставь его ждать.
- Кто такая Тереза? Элиза, что...
Я заканчиваю разговор и смотрю на отца, раздраженно приподнимая бровь.
"Идиоты из Thomahawk partnership чуть не сорвали всю спонсорскую сделку. Это фирменное сотрудничество длится у нас уже много лет. Мне нужно пойти и разобраться с этим, пока они не потопили его окончательно.
Мгновение он изучает меня, сжав челюсти. Я вижу расчет в его глазах, взвешивающих, настоящее это или театральное.
- Мы договорились, Элиза, - наконец произносит он низким и размеренным голосом. - Выпьем с ним кофе. Потом поужинаем здесь. На этой неделе".
- Конечно. Я встаю, разглаживая пальто. - Я вернусь после того, как разберусь с этим беспорядком. Мы можем пообедать. В любом случае, вы захотите услышать о гонках. И о том, как продвигается позиционирование Eiswerk после ... Я неопределенно указываю на планшет, все еще лежащий на столе. "Все это".
Выражение его лица лишь немного смягчается. Гонки. Бизнес. Язык, который он понимает.
- Тогда обед, - говорит он. - Не заставляй меня ждать.
-Я не буду, папа.
Я выхожу, стуча каблуками по мрамору, с прямой спиной, каждый шаг размеренный и контролируемый, пока не оказываюсь за дверью и вне поля его зрения.
Тогда я бегу.
В ту же секунду, как я сажусь в машину, двигатель под моими руками оживает, я поворачиваю на А10 и веду машину.
Не в офис.
В Шладминг.
Я расхаживаю по этому конференц-залу уже двадцать минут.
Длинный стол. Слишком много стульев. Белая доска, покрытая чьими-то забытыми схемами. Окно выходит на парковку, где я вижу, как подъезжает фургон команды Нико, фары прорезают темноту. Уже поздно. Ночная гонка закончена.
Он все еще одет в куртку своей команды, когда прибывает, гоночный костюм застегнут на молнию, волосы влажные после душа. Четвертое место. Он сообщил мне по смс, что доволен результатом, что трасса была техничной и жестокой, и он катался чисто. Но когда он видит, что я стою у окна, обхватив себя руками, его улыбка гаснет.
- Что случилось? - спросил я.
Я поворачиваюсь к нему лицом. - Нам нужно поговорить.
- Да, я понял это, когда ты попросил меня встретиться с тобой в конференц-зале. Он закрывает за собой дверь и прислоняется к ней. "Ты не смог прийти к финишу? Или встретиться со мной в баре отеля, как нормальный человек?"
- Мне нужно было уединиться.
- Это частное? Он указывает на бездушные бежевые стены. - Это место, куда люди идут, чтобы их уволили.
Сравнение ранит сильнее, чем следовало бы.
- Мой отец знает, - говорю я. - О нас. Обо всем.
Нико замирает. - Сколько все это стоит?
"Reiteralm. Гондола. Гардена. Все. Я наблюдаю, как замешательство на его лице сменяется гневом, а затем чем-то более холодным. - Он велел следить за мной.
"Jesus Christ, Élise."
- Он также видел таблоиды. Фотографии из Китцбюэля, Венгена, Адельбодена. Там есть статьи. Плохие. Я не могу закончить. Комментарий в Instagram горит у меня в голове.Сучкам нравится, когда она кусается.
Челюсть Нико сжимается. - Я знаю. Катарина показала мне это сегодня утром. Прямо перед пресс-конференцией, где половина вопросов была о тебе, а не о моей расе".
Чувство вины резко сжимается в моей груди. - Прости.
- Правда? Его голос ровный. "Это был твой план. Обнародуй его, контролируй повествование, сделай его отшлифованным. Как у тебя с этим обстоят дела?
"Нико..."
- Что сказал твой отец? - спросил я.
Я перевожу дыхание. - Он хочет встретиться с тобой. В шале "Тауэрнблик". Хочет, чтобы мы вели себя как взрослая пара. Позволь ему управлять нами".
"Управляйте нами".
"Как активы".
Между нами воцаряется тишина, густая и удушающая.
"Итак, мы делаем это", - наконец говорит Нико. "Мы встречаемся с ним. Мы ведем себя хорошо".
Я пристально смотрю на него. - Ты думаешь, это так просто?
- Да. - Он толкает дверь. - Ты сказала, что он знает. Прекрасно. Теперь нам не нужно прятаться. Мы приготовим ужин, покажем ему, что мы серьезны. Может быть, он отступит ".
- Он этого не сделает.
"Или, может быть, просто так это работает". Его голос повышается. "Ты знакомишь парня, сидишь за ужином, а потом начинаешь жить своей жизнью".
- С ним все по-другому.
- Ты этого не знаешь наверняка.
- Да. - У меня дрожат руки. - Он улыбнется, поздравит нас, а потом всю оставшуюся жизнь будет напоминать нам, что мы в долгу перед ним. Твой контракт, твои лыжи, твоя карьера, твоя женщина. Все это связано с ним".
- Ну и что? Глаза Нико вспыхивают. - Ты думаешь, я не справлюсь с одним ужином? Ты думаешь, я недостаточно хорош для твоего отца?
- Это не то, что я сказал.
- Это то, что ты имел в виду. Сейчас он прямо передо мной, краска заливает его шею. "Я выжил в Китцбюэле. Я пережил камеры и Гоночный клуб. Я смогу пережить это".
— Дело не в том, чтобы выжить...
- Тогда в чем дело? Его голос срывается. - Потому что, похоже, ты стыдишься меня. Как только он захочет встретиться со мной должным образом, ты запаникуешь.
- Я не стыжусь тебя.
- Тогда почему ты не даешь мне попробовать? Теперь в его голосе слышится что-то грубое. - Может, я возьму не ту вилку. Может, я скажу какую-нибудь глупость. Но, может быть, он поймет, что я серьезен. Что я могу быть... — Он замолкает, сжав челюсти.
- Кем быть?
- Тот, кто принадлежит твоему миру, - тихо заканчивает он.
Слова ранят остро и незамедлительно. Я всегда знал, что это было частью всего. То, как он так старался в Гоночном клубе, как метался глазами по нужным людям, как слишком громко смеялся, как ребенок, прижавшийся лицом к витрине булочной. То, как он иногда трахает меня, эта резкость в его голосе, когда он называет меняпринцессой , когда он заставляет меня умолять, как будто он претендует на что-то, что выиграл, просто подмяв меня под себя.
Может быть, это все, чем я когда-либо был. Трофей с фамилией.
Потом я вспоминаю. То, как я использую его тоже. Бунт, который я испытываю, когда он разрушает меня, стаскивает с моего пьедестала в снег, пот и нечто реальное. Волнение от того, что мир моего отца рушится каждый раз, когда Нико прикасается ко мне.
Он не единственный, кто несправедлив.
Гнев застревает у меня в горле.
- Тебе не нужен мой мир, Нико, - говорю я наконец, уже тише. - Тебе только кажется, что нужен.
- Ты не можешь указывать мне, чего я хочу.
- И ты не можешь тащить меня обратно в клетку только потому, что тебе любопытно.
Его лицо меняется. - Это нечестно.
- Все это несправедливо. У меня дрожат руки. - Если ты пойдешь на тот ужин, на этом все не закончится. Ты будешь принадлежать ему. Твой контракт, твоя карьера, каждое решение. Все это связано с тем, чтобы быть идеальным: "Я не могу закончить.
"Идеальный кто?"
"Зять. Посол бренда. Актив Moreau". Слова горькие на вкус. "Это та же клетка, в которой я был всю свою жизнь, и я не могу смотреть, как ты входишь в нее".
— Ты не знаешь...
- Да. Я отворачиваюсь, смотрю на уродливую бежевую стену. - Я не могу этого сделать. Я не буду.
- Но ты хотела этого. Он отворачивается, проводит рукой по волосам. - Ты опубликовала фотографии, ты затащила меня на ту вечеринку, ты сделала нас достоянием общественности. А теперь ты отказываешься?
- Я отказываюсь, потому что не хочу смотреть, как он превращает тебя в то, кем ты не являешься.
Я подхожу к нему, обхватываю ладонями его лицо, заставляю посмотреть на меня. В его глазах злость, замешательство, и я не понимаю почему. Я тот, кто рискует всем здесь. Но я не могу сражаться с ним и остальным миром одновременно.
- Твое место на холме, Нико. С колокольчиками, веерами и дикостью. А не в мраморных комнатах с мужчинами, которые считают тебя ценным приобретением. Если я приведу тебя туда, ты возненавидишь меня за это. И я возненавижу себя.
Тишина.
Гнев на его лице меняется. Не исчез, но что-то еще скользнуло под ним. Что-то более тяжелое.
- Так что ты ему сказала? Его голос теперь тише, осторожнее.
- Что я приготовлю ужин. Я сглатываю. - Но я не вернусь. Я ушла. У меня есть кое-какие сбережения. Семь тысяч евро. Я найду квартиру, я справлюсь".
- На какой срок?
- Месяц или два, может быть, три, если я буду осторожен.
Он просто смотрит на меня. Его челюсть двигается, как будто он проглатывает слова.
- И что потом?
"Я не знаю". Признание обжигает. "Моя работа в Eiswerk завершена. Я получу больше контрактов с влиятельными людьми, возможно, внештатным пиарщиком. Мне просто нужно время...
"Élise." Он произносит мое имя так, словно это причиняет боль. - Ты хоть представляешь, сколько это стоит?
Жар ползет вверх по моей шее. - Я не дура.
- Я этого и не говорил. Его руки опускаются. - Но семи тысяч надолго не хватит. Аренда, еда, счета, бензин. Все происходит быстро".
- Я это знаю.
- Правда? В этом нет жестокости, просто истощение. "Ты только что подожгла всю свою жизнь ради меня, и я не думаю, что ты подсчитала цену".
Я хочу поспорить. Но то, как он смотрит на меня, как будто он уже делает математику, которую я не умею делать, заставляет слова умолкнуть.
- Я разберусь с этим, - говорю я тише.
- Да. - Он тяжело выдыхает. - Так и сделаем. Переезжай ко мне.
Я останавливаюсь. - Что?
- У меня есть квартира. В Райтеральме. Она маленькая, но мы были бы вместе.
- У тебя есть квартира?
- Я купил его в прошлом году. На свой выигрыш и ссуду. Теперь он говорит быстро. - Моя мать говорила, что глупо урезать тысячу восемьсот долларов в месяц из моего заработка, но квартира - хорошее вложение денег, верно?
"Каждый месяц?" Число кажется невозможным. "Как долго?"
-Двадцать лет.
Я пристально смотрю на него. - Ты все еще будешь платить, когда тебе будет почти сорок?
Он испускает вздох, нечто среднее между смехом и разочарованием. - Вот как работают ипотечные кредиты, Элиза.
Жар поднимается у меня по шее. Я знаю, что такое ипотека. Я просто никогда не представлял себе, каково это - платить за что-то в течение двадцати лет.
- Верно, - тихо говорю я. - Я веду себя глупо.
Тишина затягивается.
- Нико, - шепчу я. - У меня нет работы. У меня нет дохода. Я не могу просто переехать и жить за твой счет, как какой—нибудь...
- Нравится что? Нравится тот, кого я люблю?
Эти слова заставляют меня похолодеть. Он говорил это раньше, в пылу споров или кутаясь в простыни, но никогда так. Тихо. Уверенно. Как факт, на котором он решил строить свою жизнь.
Он прижимается своим лбом к моему.
"Ты сказал, что у тебя есть контракты с влиятельными людьми. Это уже кое-что. А у меня есть зарплата и призовые. У нас все получится".
"Как долго? Пока не закончится сезон? Пока ты не поймешь, что я мертвый груз?"
- Ты не мертвый груз.
"Я - обуза".
- Я не знаю, как это исправить. Его голос срывается, грубый, молодой и испуганный. "Но я не могу просто отпустить тебя".
Я хочу поспорить. Я хочу сказать ему, что это ужасная идея, что мы двое детей, играющих в дом без всякого плана. Что он предлагает мне свое единственное безопасное место, потому что думает, что должен спасти меня, и я соглашаюсь на это, потому что не знаю, как еще выжить.
Но я так устал быть умным. Так устал просчитывать каждый шаг, каждый риск, каждую цену.
- Хорошо, - шепчу я.
-Всевпорядке?
- Ладно. Я перееду. Мы что-нибудь придумаем.
Затем он целует меня, сильно и отчаянно, как будто пытается утвердить принятое решение, прежде чем кто-либо из нас сможет взять его обратно. Я целую его в ответ, ощущая вкус соли, страха и чего-то, что могло бы быть надеждой, если бы мы оба были достаточно глупы, чтобы поверить в это.
Когда мы наконец отрываемся друг от друга, мы оба тяжело дышим, прижавшись лбами друг к другу, руки все еще переплетены.
"Это безумие", - говорю я.
- Да, - соглашается он.
"Мы понятия не имеем, что делаем".
- Понятия не имею.
- Твоя квартира, наверное, размером с мой шкаф.
- Вероятно, меньше.
Я смеюсь, и смех выходит надломленным. "Мы собираемся уничтожить друг друга".
- Может быть. Его большой палец проводит по моей челюсти. - Или, может быть, мы состаримся вместе.
Глава 12
Цена за любовь к принцессе
Списоквоспроизведения:
Эсми Роуз: К черту Быть принцессой
Идина Менцель: В неизвестность
Шладминг, Австрия, 27 января
НИКО
Дверь конференц-зала отеля закрывается за мной с тихим щелчком, который звучит слишком уж окончательно. Элиза все еще внутри, вероятно, вытирает лицо, поправляет волосы, делает все, что ей нужно, прежде чем вернуться в мир, как ни в чем не бывало.
Как будто мы только что не разрушили наши жизни.
Я возвращаюсь в отель команды, засунув руки глубоко в карманы, ссутулив плечи от холода. Ночная гонка давно закончилась, но толпы все еще празднуют. Из баров, расположенных вдоль улицы, гремит музыка, болельщики высыпают на тротуары с пивом и флагами - в Шладминге всегда царит дикая энергия после ночных гонок. Кто-то узнает меня, выкрикивает мое имя, поднимает бокал. Я машу, не останавливаясь, опускаю голову, продолжаю идти.
В вестибюле слишком светло, когда я вхожу, все из полированного дерева и стекла и того поддельного альпийского очарования, которое всегда есть в таких отелях, как этот. Я слышу голоса из зала для завтраков сбоку. Разбор полетов команды, должно быть, все еще продолжается.
Я должна пойти в свою комнату. Собирай вещи. Убирайся отсюда, пока кто-нибудь не начал задавать вопросы, на которые я не знаю, как ответить.
Вместо этого я иду на голоса.
Лукас замечает меня первым. Он откидывается на спинку стула, в одной руке стакан пива, в другой телефон, на лице уже появляется ленивая улыбка. "Вот и он. Думал, ты заблудился".
- Что-то вроде этого. - Я выдвигаю стул и сажусь жестче, чем хотела.
Томас сидит во главе стола, Катарина рядом с ним, они оба смотрят на меня так, словно уже знают, что что-то не так. Мартин тоже там, листает заметки в своем телефоне, слушая вполуха.
- Ты в порядке? - Спрашивает Томас.
- Да. Прекрасно.
- Дерьмово выглядишь, - весело говорит Лукас.
-Спасибо.
Катарина ставит чай на стол. - Где Элиза? - спрашиваю я.
Вопрос звучит тяжелее, чем следовало бы. "Имею дело с чем-то".
-Это расплывчато.
- Это сложно.
- С вами двоими всегда сложно, - бормочет Лукас, но в его словах нет настоящей язвительности. Просто усталое развлечение.
Томас наклоняется вперед, опершись локтями на стол, изучая меня с той спокойной напряженностью, которая появляется у него, когда он пытается разобраться в ситуации. - Твой запретный роман уже закончился? Вы двое расстаетесь?"
Я почти смеюсь. - Нет. Мы переезжаем жить вместе.
Тишина.
Полная, удушающая тишина.
Ухмылка Лукаса застывает на полпути. Брови Катарины взлетают вверх. Томас просто смотрит на меня так, словно я объявила, что ухожу на пенсию и присоединяюсь к цирку.
- Ты кто? - Наконец произносит Катарина.
- Съезжаемся. Наше жилье— ну, мое жилье. В Рейтеральме.
- Господи Иисусе, Нико. Лукас ставит свой бокал. - Ты был на публике, сколько, неделю? И теперь ты играешь в "хаус"?
- Все совсем не так.
- Тогда на что это похоже?
У меня нет ответа. Или есть, но это слишком сумбурно объяснять. Что ее отец знает. Что он хочет владеть нами обоими. Что она сбежала, а я не мог позволить ей сбежать одной, и теперь мы делаем то, что кажется не столько выбором, сколько единственным оставшимся вариантом.
- Это сложно, - повторяю я, и мои слова отдают отговоркой.
Катарина все еще смотрит на меня, и что-то в выражении ее лица мне не нравится. Возможно, жалость. Или беспокойство. "Нико, ты вообще этого хочешь?"
- Конечно, я хочу этого.
- Это не то, о чем я спрашивал.
Я встречаюсь с ней взглядом и секунду не могу ответить. Потому что я действительно этого хочу. Я хочу Элизу. Я хочу быть парнем, который защитит ее, который даст ей пристанище, когда весь ее мир рухнет. Но хочу ли яэтого ? Тяжесть этого? Ощущение, что я несу что-то, чего не знаю, как удержать?
- Я хочу ее, - говорю я наконец. - Так что да. Я хочу это.
Катарина не выглядит убежденной, но и не настаивает.
"Помести своего спонсора в свою коробку из-под обуви", - говорит Лукас, качая головой. "Не могу дождаться, чтобы увидеть, как это сработает. Только представь, сколько у этой обуви".
Это должно было быть шуткой. Я знаю, что это должно было быть шуткой. Но это не сработало. Он просто висит в воздухе, острый и неудобный.
Я не смеюсь.
Никто не смеется.
- Мне нужно идти, - говорю я, отодвигаясь от стола. - Мне нужно помочь ей собрать вещи. Встретимся позже, ребята, в Рейтеральме".
— Нико... - начинает Томас, но я уже встаю.
Катарина поворачивается к окну, глядя на парковку внизу. - По крайней мере, они позволили ей оставить шикарную машину.
Я прослеживаю за ее взглядом. Ауди Элизы все еще там, гладкая и черная, совершенно неуместная на стоянке команды.
- Я думаю, это та самая Ауди, на которой она убежала, - говорю я категорично.
Тишина, которая следует за этим, хуже первой.
Мартин прочищает горло, явно пытаясь разрядить напряжение. Он с полуулыбкой смотрит на Томаса и Катарину. "У вас двоих не было такого уровня драмы, и ты им завидуешь?"
Томас не улыбается в ответ. "Я очнулся в реанимации. Другой жанр катастрофы".
Катарина тянется к его руке через стол. Больше они ничего не говорят.
Я поворачиваюсь и выхожу, прежде чем кто-нибудь успевает меня остановить.
Коридор кажется слишком длинным. Подъем в лифте занимает слишком много времени. В моей комнате слишком тихо, когда я наконец добираюсь туда, только моя сумка со снаряжением на полу, запах гостиничного мыла и чьей-то другой жизни.
Я сажусь на край кровати и смотрю на свой телефон.
От Элизы пока нет сообщений.
Я должен чувствовать себя хорошо. Защищенным. Как будто я поступаю правильно.
Вместо этого я просто чувствую себя в ловушке.
Аквариум с рыбками просто великолепен. Оранжево-белые полосатые рыбы-клоуны, гоняющиеся друг за другом, большой голубой клык, грызущий камень, голубой свет и свежие цвета, а также милые маленькие крабы-отшельники с их длинными ножками, пробующие стекло на вкус. Мне бы не понадобился ментальный тренер, если бы у меня было это дома. Вам пришлось бы расслабиться, просто глядя на это.
Просто в данный конкретный момент дажеПоиск Немо в прямом эфире не помогает.
Я боялся этого момента три дня.
Квартира Moreau расположена на одной из самых дорогих улиц Зальцбурга, по адресу с видом на крепость Хоэнзальцбург и соседями, которым не нужно работать. Вестибюль полностью отделан мрамором и залит холодным светом, лестница ведет на частные этажи. И этот массивный аквариум, встроенный в стену, светящийся, как какая-то подводная мечта.
Элиза написала мне сегодня утром.Он знает, что я уезжаю. Приходи, когда будешь готова. Я буду наверху собирать вещи.
Я не готов. Но я все равно здесь. Приехал поездом и тремя автобусами.
Я слышу шаги позади себя и отвожу взгляд от стаи Немос. Не Элиза. Мужчина лет пятидесяти, в идеально сшитом костюме темно-серого цвета, волосы только начинают седеть на висках. Он выглядит именно так, как я ожидала, и в то же время совсем не так, как я ожидала.
Лоран Моро не улыбается. Он просто протягивает руку.
"Мистер Райнер. Наконец—то познакомился с вами - приятно". Его рукопожатие твердое, контролируемое, рукопожатие человека, который всю жизнь оценивал людей в залах заседаний. "Или, поскольку вы похищаете мою дочь, могу я называть вас Нико?"
Я пожимаю ему руку, заставляя себя выдержать его взгляд. - С Нико все в порядке.
- Она наверху, - говорит Лоран. - Но я подумал, что мы могли бы сначала поговорить.
Это не просьба.
Он ведет меня в боковую комнату, меньшую, чем я ожидала, но не менее пугающую. Два стула, низкий столик, незажженный камин. Он садится, жестом предлагая мне сделать то же самое.
Я сажусь. Мои руки кажутся слишком большими и неудобными на коленях.
Лоран долго изучает меня, и я чувствую всю тяжесть этого. Оценка. Расчет.
- Посмотри на себя, - говорит он наконец. - Лицом к лицу со злодеем из твоей любовной истории.
Я не знаю, что на это ответить, поэтому молчу.
Он откидывается назад, закидывает ногу на ногу. - Но ты понятия не имеешь, что делаешь. Ни один из вас не понимает. - Его голос спокоен, почти непринужденный. "Она примчится обратно. У нее нет ни денег, ни работы, ни перспектив без ее имени. А ты..."
- Ты лишаешь меня спонсорства? Слова выходят резче, чем я того хочу.
Лоран делает паузу. Затем тихо: "Я не злодей в этой истории, Нико".
- Тогда кто же?
"Реальность".
Это слово останется между нами.
Он расставляет ноги, слегка наклоняется вперед. - Твой контракт в безопасности. Твое будущее с Элизой - нет. Он говорит это так, словно объясняет деловую сделку, а не мою жизнь. "Как ты думаешь, как долго она будет счастлива в маленькой квартирке в альпийской деревушке, питаясь лапшой быстрого приготовления и нося две пары обуви, пока они не развалятся? Она из рода Моро.
- Мы справимся.
- Ты мог бы. Его глаза не отрываются от моих. - Она не станет.
Жар поднимается по моей шее. - Ты не веришь, что я смогу позаботиться о ней?
“Нет”, - говорит он категорически. “Я не думаю, что ты сможешь”.
Впервые что-то меняется в выражении его лица. Не совсем улыбка. Больше похоже на узнавание.
- Но докажи, что я ошибаюсь, Нико. Он поправляет манжеты. - Я действительно наслаждаюсь сюрпризами.
Такова цена за любовь к принцессе: она прыгает, я обещаю, что сделаю парашют, пока мы будем падать.
Шаги на лестнице. В дверях появляется Элиза, рядом с ней два чемодана, лицо старательно непроницаемое.
- Готов? - спрашивает она, глядя на меня, а не на своего отца.
Я встаю. - Да. Пошли.
Лоран не двигается, чтобы помочь. Он просто смотрит, как я беру чемоданы, как Элиза проходит мимо него, не говоря ни слова. Мы почти подходим к двери, когда его голос останавливает нас.
- Позаботься о ней, Нико.
Я оборачиваюсь. Он стоит в дверях боковой комнаты, руки в карманах, выражение лица непроницаемое.
Я не могу сказать, благословение это или угроза.
- Я так и сделаю, - говорю я.
Элиза не оглядывается.
Мы молча загружаем чемоданы в ее машину. Она забирается на пассажирское сиденье, смотрит прямо перед собой, пока я завожу двигатель и трогаюсь с места.
Только когда мы выезжаем на шоссе, она заговаривает снова.
- Что он тебе сказал? - спросил я.
- Что ты прибежишь обратно.
- И что ты сказал? - спросил я.
- Что ты этого не сделаешь.
Затем она смотрит на меня, и в ее глазах мелькает что-то хрупкое. - Ты веришь в это?
Я должен сказать "да". Должен сказать ей, что я уверен, что у нас все будет хорошо, что любви достаточно.
Но я думаю о том, как Лоран смотрел на меня, словно я была ребенком, играющим в переодевания взрослого мужчины.
- Я должен, - говорю я наконец.
Она не спрашивает, что я имею в виду. Просто тянется к моей руке на рычаге переключения передач и крепко сжимает ее, пока перед нами простирается шоссе и проплывают горы.
Моя квартира выглядит по-другому, когда мы подъезжаем. Я прожил здесь год — купил его, чтобы получить немного пространства от федерации, от моей матери, от всех, кто думал, что они имеют право голоса в моей жизни. Я всегда чувствовал, что это мое. Маленький, но мой.
Теперь, когда я смотрю на это рядом с Элизой и двумя ее массивными чемоданами в багажнике, это просто кажется маленьким.
- Вот и мы, - говорю я, заглушая двигатель.
Она кивает, не двигаясь.
"Élise."
- Я знаю. Она отстегивает ремень безопасности, открывает дверь. - Поехали.
Я достаю ее чемоданы из багажника, и мы поднимаемся по лестнице на второй этаж. Ключ, как всегда, торчит в замке. Мне приходится дважды подергать ее, прежде чем дверь наконец открывается.
Одна спальня. Жилая зона, которая одновременно является кухней, если учесть плиту с двумя конфорками и столешницу, которая едва хватает ширины для разделочной доски. Ванная такая маленькая, что приходится заходить в душ, чтобы закрыть дверь. И везде —везде - мой беспорядок. Куртки перекинуты через спинку дивана, перчатки и защитные очки на стойке, в углу свалено тренировочное снаряжение. В раковине грязная посуда после завтрака трехдневной давности. Я собиралась прибраться до того, как она придет сюда, но не было времени.
Я ставлю ее чемоданы посреди комнаты. Они занимают половину пола.
- Я могу передвинуть кое-какие вещи, - говорю я, уже протягивая руку за куртками. - Освободите место.
- Все в порядке.
- Это нехорошо. Ты даже не можешь открыть свой чемодан без...
- Нико. Все в порядке.
Я останавливаюсь. Смотрю на нее. Теперь она улыбается той яркой, широкой улыбкой, которую использует во время выступлений. Я видел это достаточно много раз, чтобы понять разницу между этим и реальным.
"Это прекрасно", - говорит она.
Я ей не верю. Но я все равно киваю, потому что что еще мне оставалось делать?
Она опускается на колени, открывает первый чемодан. Оттуда вываливаются платья. Пальто. Туфли, которые выглядят так, будто стоят больше, чем мой ежемесячный платеж по ипотеке.
"Куда мне это положить?" - спрашивает она, показывая пару туфель на каблуках.
Я оглядываюсь. Шкаф забит моими спортивными костюмами и куртками. Полки заставлены протеиновыми коктейлями и старыми спортивными нагрудниками, которые я так и не выбросила.
- Я освобожу немного места, - говорю я.
Она кивает, осторожно ставит туфли на чемодан, как будто они хрупкие. Затем достает телефон.
- Что ты делаешь? - спросил я.
"Фотографирую". Она поворачивает телефон к чемодану, к окну за ним с видом на горы. Ее большой палец зависает над экраном.
"Élise."
-Что? -спросиля
- Ты снимаешь это? - спросил я.
"Я документирую это". Она касается экрана, проводит пальцем, печатает что-то, чего я не вижу. "Мои подписчики хотят знать, что происходит. И мои контракты с влиятельными людьми сейчас - мой единственный доход, поэтому мне нужно, чтобы они были довольны ".
Жар поднимается у меня по затылку. "Значит, мы просто ... выкладываем нашу жизнь в Instagram?"
Она поднимает на меня взгляд, и теперь в ее глазах мелькает что-то резкое. "Послушай, мне это тоже не нравится. Но нам нужны деньги.
Эти слова звучат как пощечина.
Нам нужны деньги.
Она монетизирует нас. Превращает квартиру, продукты и меня в сюжетную линию, которой могут воспользоваться ее подписчики. И я не знаю, позволено ли мне ненавидеть это, потому что она права — нам действительно нужны деньги.
Но слышать это вслух, стоя в этой квартире, которая внезапно кажется слишком маленькой, когда ее чемоданы загораживают дверь, а мои вещи занимают каждый дюйм пространства, делает это более реальным, чем я хочу.
Глава 13
Наше Крошечное Королевство
Списоквоспроизведения:
Основы: Построй меня, Лютик
Лиз Кэллауэй: Разве Это Не Было Бы Мило
Рейтеральм, Австрия, 30 января
НИКО
В темноте раздается вой сигнализации.
Я тянусь к нему вслепую, беззвучно шлепаю по нему и с полсекунды лежу неподвижно, пытаясь вспомнить, какой сегодня день. Январь. Reiteralm. Обучение.
Верно.
Я собираюсь скатиться с кровати, но не могу, потому что Элиза каким-то образом переместилась со своей стороны матраса на мою, заняв не только все одеяло, но и большую часть кровати. Она растянулась по диагонали, одна рука закинута мне на грудь, завеса золотистых волос закрывает мне рот. Я чувствую его вкус — цветочный шампунь и что-то слегка металлическое, возможно, остатки лака для волос.
Я осторожно беру ее за руку, пытаясь высвободиться, не разбудив ее.
Она не шевелится. Просто выдыхает, долго и медленно, зарываясь поглубже в подушку, которую я использовал.
Я перекидываю ноги через край, ступни с шипением ударяются о ледяной пол. Спальня, если ее можно так назвать, едва вместительна для кровати и стула, которые в данный момент скрыты под ее одеждой. Стены достаточно тонкие, и я слышу, как за соседней дверью с лязгом оживает радиатор отопления.
Старый холодильник гудит на кухне - низкий, настойчивый гул, к которому я привык, но не могу полностью игнорировать.
Я хватаю свою толстовку со стула, натягиваю ее через голову и выхожу в крошечную прихожую.
Мини-кухня едва функционирует: одна конфорка, на нагрев которой уходит целая вечность, раковина размером с салатницу и столешница, достаточная по ширине для кастрюли мока. Я заливаю его водой, растапливаю кофейную гущу и ставлю на плиту.
Пока он с шипением оживает, я нарезаю хлеб. Два толстых куска, масло, джем. Кладу банан и протеиновый батончик в спортивную сумку на потом. В кофейнике булькает, в холодном воздухе клубится пар. Я наливаю себе полстакана, остальное оставляю ей.
Затем я беру липкую записку из намагниченного блокнота на холодильнике, быстро нацарапываю строчку ручкой, которая была там с тех пор, как я переехала.
Спортзал → холм. Кофе готов. Разбуди меня неприличным образом, когда я вернусь.–N
Я кладу его на прилавок, где она увидит его первым делом.
Затем я перекидываю сумку через плечо, беру ключи и выскальзываю за дверь.
На лестнице холодно, у меня перехватывает дыхание, когда я преодолеваю две ступеньки за раз. Снаружи пронизывает воздух, резкий и чистый, такой холодный, что чувствуешь себя живым.
Я снова представляю ее, шелковистую ткань, едва прикрывающую ее стройную попку, ее золотистые волосы, разметавшиеся по моей подушке. В моей постели эта прекрасная женщина, моя Элиза. Вместо всей роскоши, которая была у нее дома, огромного аквариума с рыбками и мраморных залов, она предпочла спать в моей грязной постели. Возможно, мы просто слишком драматизировали вчера. Это была не такая уж плохая идея.
Я ухмыляюсь, натягиваю капюшон и направляюсь к тренировочному центру.
Мой мозг уже на взводе. На скорости. На том, чтобы стать сильнее, быстрее, сообразительнее.
И позже, когда я вернусь, измученный и вспотевший, к тому, что могло бы означать "неприлично".
ÉLISE
Я просыпаюсь в пустой постели и ощущаю призрак тепла там, где он лежал.
Одеяло сброшено с моей стороны, и когда я потягиваюсь, перекатываясь во вмятину, оставленную его телом, простыни все еще пахнут им. Мускус, сон и что-то слегка цитрусовое от любого мыла, которым он пользуется, которое ничего не стоит и почему-то работает лучше, чем все, что у меня есть.
Я зарываюсь лицом в его подушку на одну снисходительную секунду, затем сажусь, волосы растрепаны, на мне его футболка, потому что все мои в чемодане, а его повсюду.
В квартире тихо, если не считать гудения старого холодильника и приглушенного лязга радиатора по соседству.
Я бреду босиком в крошечную прихожую, прижимая пальцы к холодному полу. У двери есть полка, заваленная ключами, стопкой нераспечатанной почты, стопкой спортивных нагрудников, скрепленных резинкой, как трофеи, которые он забыл вставить в рамку. Один юниорский трофей стоит в углу; маленький, из дешевого пластика, такие получают за третье место на региональных соревнованиях в двенадцать лет. Он сохранил его.
Кухонного стола едва хватает на горшочек с мокой, масленку и банку джема. К столешнице приклеена липкая записка, написанная его разборчивым и торопливым почерком.
Спортзал → холм. Кофе готов. Разбуди меня неприличным образом, когда я вернусь.–N
Я невольно улыбаюсь, отрываю записку и держу ее так, словно это доказательство чего-то, что я не готова назвать.
Затем я замечаю, что на плите стоит наполовину полная кастрюля с мока.
Он сварил кофе. Для меня. Перед рассветом. Еще до того, как его мозг заработал.
Тепло в моей груди нелепо и незаслуженно, но я все равно позволяю ему распространиться.
Я пытаюсь налить себе чашку. Ручка обжигает. Я ругаюсь по-французски, хватаю кухонное полотенце и умудряюсь опрокинуть кастрюлю, не расплескав ее всю.
Успех.
Я делаю глоток.
Крепкий, слегка горьковатый, именно такой, каким я научилась пить его здесь. Без молока. Без сахара. Только кофе, высота и легкое самодовольство мужчины, который думает, что оставить мне записку считается романтикой.
Я прислоняюсь к стойке, держа чашку обеими руками, и оглядываюсь по сторонам.
Спортивные нагрудники. Восковые щетки. Ботинки, сваленные у двери такой кучей, что у моей матери началась бы крапивница. Единственная фотография в рамке на подоконнике: он, Томас и еще несколько парней заливаются смехом где-то в заснеженном хаотичном месте.
Это немного. Но это его.
И на данный момент это тоже мое.
Я достаю телефон и открываю Instagram, просматривая историю своих близких друзей. Сделайте снимок сгоревшей кастрюли мока, расколотой кружки, катастрофической кухни.
Подпись: Домашняя богиня. Молись за Нико.
Я публикую это, прежде чем успеваю обдумать, ухмыляясь собственной нелепости.
Душ долгий и обжигающий - роскошь, о которой я и не подозревала, пока мне негде было находиться и никто не наблюдал.
Я не тороплюсь. Увлажняющий крем. Его толстовка, огромная, мягкая, пахнущая им. Волосы влажные и распущенные, потому что нет смысла распускать их, когда единственный человек, который увидит меня сегодня, все еще полусонный где-то на склоне.
Я устраиваюсь на диване со своим телефоном, ноутбуком и второй чашкой кофе, просматривая статьи о сезоне Нико.
Восходящая звезда Австрии.
Шансы Райнера после Шладминга рушатся.
Помешает ли ему его Беспорядочная Личная жизнь?
От каждого заголовка у меня сжимается в груди так, что я не хочу разбираться.
Я перехожу к видео. Основные моменты из Бивер-Крик. То, как он стартует с "Беркута": компактное тело, выровненные лыжи, приземление такое глубокое, что кажется невозможным.
Я смотрю это три раза.
Мой пульс учащается каждый раз, когда он оказывается в воздухе.
Я все еще слежу, когда приходит сообщение по моей электронной почте.
Я провожу пальцем по экрану, и мои глаза расширяются. Это косметический бренд, который щедро платит мне за то, что я представляю их продукт, они меня увольняют. Вчера я получил такое же сообщение от Audi, но оно меня не сильно обеспокоило. К этому контракту прилагалось, что я езжу в роскошные места, конечно, они не хотели платить за посты из спокойной альпийской деревушки. Но этот косметический бренд был со мной три года, и теперь они меня увольняют. Почему?
Я вздыхаю и беру себя в руки, чтобы открыть календарь.
Никаких заданий Eiswerk. Конечно, они не расторгли контракт официально, они и не собирались. Им просто сказали обходиться без меня, пока отец не решит, что я снова достоин их внимания.
Я хмурюсь. Мог бы он также дергать за ниточки с австрийским косметическим брендом? Хотел бы он быть таким же эффективным? Узнайте, каким кремом для лица я пользуюсь, и опубликуйте об этом с соответствующими хэштегами, и делайте все, что он сделает, чтобы меня уволили? Должен ли я ожидать, что другие контракты закончатся?
Волна холодного ужаса захлестывает меня. Эти контракты - мой единственный источник дохода, он никогда не был большим, но это были единственные деньги, которые я мог взять с собой в эту крошечную квартирку. Когда все закончится, Нико останется единственным, у кого будет зарплата.
Я открываю свое приложение "Календарь".
Он пуст, за исключением дат гонок на выходные.
Его расы. Не мои.
Я смотрю на экран, кофе в моей руке остывает.
Наконец-то я вышел из расписания своего отца и каким-то образом оказался ни у кого. Даже у меня самого.
Эта мысль - не паника. Пока нет.
Просто рябь. Небольшая. Тихая. Ее легко игнорировать.
Я открываю свой ноутбук и нажимаю на LinkedIn. Листаю публикации. Менеджер по маркетингу —требуется пятилетний опыт. Координатор по связям с общественностью — начальный уровень, едва оплачивает аренду. Бренд—консультант -имя моего отца - первое, что загуглит любой интервьюер.
Я закрываю ноутбук.
Что я вообще умею делать? Улыбаться в камеры? Одобрять размещение логотипов? Быть декоративным?
Снаружи горы кажутся острыми и белыми на фоне неба. Внутри лязгает радиатор. Гудит холодильник.
И я сижу здесь, в его толстовке, в его квартире, ожидая его возвращения, чтобы почувствовать, что у меня есть причина бодрствовать.
Я делаю еще глоток кофе и говорю себе, что все в порядке.
Я счастлива. Я свободна. Я именно там, где хочу быть. С мужчиной, которого выбрала.
Мужчина, который наконец-то позволит мне дышать свежим воздухом.
Я допиваю вторую чашку ужасного кофе, когда слышу его шаги на лестничной площадке.
Тяжелый. Неровный. Глухой стук чего-то большого, упавшего у двери, затем скрежет ключа, который с первой попытки не совсем подходит к замку.
Я ставлю кружку на стол и в три шага пересекаю крошечную гостиную.
Когда я открываю дверь, Нико стоит там с двумя пакетами из супермаркета, болтающимися в одной руке, и лыжными ботинками, перекинутыми через другое плечо, лицо раскраснелось от холода и напряжения, волосы торчат во все стороны из-под шапочки.
Он улыбается, когда видит меня. Такая улыбка говорит о том, что он все еще наполовину на высоте.
- Ты еще не проголодался? - спрашивает он.
Я прислоняюсь к дверному косяку, скрестив руки на груди. "Меня бросили в австрийских Альпах на пять часов. Я практически одичал".
Он поднимает пакеты с продуктами, как трофеи. - Расслабься. Я купил углеводы со скидкой для моей принцессы.
Вопреки себе, я смеюсь.
Он протискивается мимо меня в квартиру, с удовлетворительнымстуком сбрасывает ботинки и несет пакеты прямо на кухонную стойку. Снег тает с его куртки на пол. Он не замечает.
Я следую за ним, наблюдая, как он начинает распаковывать вещи. Макароны. Яйца. Болгарский перец. Брусочек сыра, завернутый в пластик, который выглядит агрессивно-оранжевым. Дешевый шоколад с этикеткой Spar.
"Твоя империя пахнет снегом и потом", - говорю я, морща нос.
Он даже не поднимает глаз. "Закладная из-под обуви", - поправляет он, все еще ухмыляясь, когда засовывает молоко в холодильник рядом с рядом протеиновых коктейлей. "Этомоя империя".
В его голосе звучит гордость. Настоящая гордость. Не оборонительная, которую я привыкла слышать, когда мужчины говорят о деньгах, а та, которая раздувается, чтобы скрыть неуверенность. Это другое. Спокойнее. Увереннее.
Он купил этот дом, когда ему был двадцать один год. Сэкономил каждый цент из призовых и спонсорской помощи юниорам, в то время как большинство его товарищей по команде все еще жили в домах федерации или в подвалах своих родителей.
Это немного. Но это его.
Я беру плитку шоколада, верчу ее в руках. - Ты же знаешь, что они делают шоколад, который не продается оптом, верно?
"Да, и стоит в три раза дороже, а на вкус напоминает о чьих-то чувствах". Он выхватывает бутылку обратно и швыряет на стойку. "Этот человек честен".
Я сдерживаю улыбку.
Он снова открывает холодильник, переставляя продукты с эффективностью человека, который делал это тысячу раз. Протеиновые коктейли выстроились в ряд, как солдаты. Овощи в ящике. Сыр аккуратно укладывают так, чтобы он не раздавился.
- Хорошая тренировка? - Спрашиваю я, прислоняясь бедром к стойке.
"Да". Его голос теперь легче, жужжащий. "Снег держится. Следующий скоростной блок будет после Шамони — большой. Но сначала Шамони. Технический уик-энд".
Он все еще двигается, неугомонный, руки не могут успокоиться. Распаковывает вещи. Перестраивает. Говорит, не глядя на меня.
"Сегодня на участках было хорошо", - добавляет он почти про себя. "Чисто. Быстро. Что бы ни случилось в Шладминге — это поправимо. Я знаю, что это так.
Я наблюдаю за ним. То, как его плечи сидят немного выше, чем обычно. То, как его челюсть на этот раз не напряжена. То, как он постоянно оглядывает квартиру, словно проверяет, все ли по-прежнему на месте.
А потом его взгляд останавливается на мне, стоящей босиком в его толстовке с капюшоном, с влажными волосами и размазанной под глазами вчерашней тушью, и что-то в выражении его лица меняется.
Смягчает.
Как будто я - доказательство того, что сегодня был хороший день.
Он бросает сыр на прилавок с излишним энтузиазмом. Он съезжает к краю.
Я улавливаю это, приподнимая бровь. - Осторожнее с гаудой, чемпион.
"Не урони это", - говорит он с притворной серьезностью. "Это топливо премиум-класса".
Я закатываю глаза, но продолжаю улыбаться.
На мгновение квартира совсем не кажется маленькой.
На Ощупь он точно подходящего размера.
Кухни едва хватает на одного человека, не говоря уже о двоих.
Я стою у прилавка с разделочной доской и луком, от которого у меня уже слезятся глаза, пытаясь вспомнить, когда в последний раз я готовила что-то, приготовленное не на ресторанной кухне и не на подносе.
Нико наклоняется через мое плечо, наблюдая. - Ты должен срезать его, а не убивать.
- Яam режу его.
- Ты занимаешься хакингом. Есть разница.
Я тыкаю его локтем в ребра. Он смеется и обнимает меня, прижимаясь теплой грудью к моей спине, и забирает нож из моей руки.
"Смотрите", - говорит он и демонстрирует быстрые, уверенные надрезы, которые превращают лук в аккуратные маленькие кусочки примерно за десять секунд.
Я ненавижу, что это привлекательно.
- Выпендриваешься, - бормочу я.
Он ухмыляется, придвигая разделочную доску к сковороде. - Можешь помешивать.
Мы работаем в тесном пространстве, толкаясь бедрами и локтями, он добавляет чеснок и масло, а я стараюсь, чтобы лук не подгорел. Он продолжает тянуться мимо меня за вещами, солью, перцем, бутылкой вина, которую я открыла и из которой постоянно пью, и каждый раз, когда его рука касается моей, я чувствую его жар через рубашку.
Я думаю, мы, богатые девочки, пропускаем кулинарную прелюдию. Кроме того, в тесных помещениях жарко, наши просторные залы не отдают нам должного.
Я краду кусочек сыра с брусочка, который он натирает на терке.
Он ловит меня на середине жевания. - Привет. Этомой протеин.
- У тебя есть целый квартал.
"И мне это нужно. Я участвую в гонках, а не бездельничаю, воруя сыр".
Я краду еще кусочек, просто чтобы посмотреть на его лицо.
Он качает головой, ухмыляясь. - Невероятно.
Двадцать минут спустя мы сидим на диване с тарелками пасты на коленях, сплетя ноги вместе, телевизор на заднем плане выключен.
Это хорошая паста. Простая. Такого я не ела годами, потому что каждое блюдо дома покрывается кем-то из белых и имеет обязательный вкус.
Это похоже на наш вкус.
Я накручиваю на вилку еще одну порцию, наблюдая за ним краем глаза. Он уже наполовину съел свою тарелку, поглощенный едой с целеустремленностью человека, который сжигает шесть тысяч калорий в день и относится к еде как к топливу.
Затем он смотрит на меня и обнимает одной рукой за плечи.
“ Посмотри на нас, ” мягко говорит он. - Как настоящая пара, правда?
Я улыбаюсь.
“Сначала я испугался”, - признается он. “Но ты ждешь меня здесь"… как будто мне есть чего ждать с нетерпением. Есть к чему вернуться”.
“ Когда я найду работу, ” смеюсь я, легонько толкая его локтем в ребра. - Хотя это может разрушить твою фантазию.
Его рука застывает на моем плече. Улыбка исчезает. Он возвращается к еде в тишине.
Я не хотела портить вечер. Я не ожидала, что замечание о работе прозвучит так.
“Не то чтобы у меня почтовый ящик был полон предложений”, - добавляю я. “После окончания Eiswerk я просмотрел несколько списков и понял, что на самом деле я ни на что не гожусь”.
Он вздыхает и откладывает вилку. “ Тебе не нужно спешить. Я зарабатываю достаточно.
- Рано или поздно мне придется устраиваться на работу, - говорю я, хмурясь.
Он смеется, но в его смехе есть что—то защитное, хрупкое — что-то, что я чувствую еще до того, как он заговаривает снова.
“Кроме того, ” говорит он, широко улыбаясь в своей обычной уклончивой манере, - представь себе таблоиды, если бы принцессе Моро пришлось работать, потому что я не могу угостить ее ужином. Мне пришлось бы переехать в Антарктиду.
Я не смеюсь.
Его улыбка исчезает.
“ Дело не в таблоидах, ” тихо говорю я. “Зачем мне сидеть на диване весь день, ожидая, когда ты принесешь мне еду?”
“У тебя есть контракты с влиятельными людьми”, - говорит он, пожимая плечами. Как будто этого достаточно.
“ Нет. ” Мои брови приподнимаются. “ Сначала некоторые из них были обрезаны — возможно, после того, как мой отец потянул за какие-то ниточки. Во-вторых, это ненастоящая работа”.
“Найдите новые предложения. Мы теперь влиятельная пара, в тренде — вы сами так сказали. Монетизируйте это ”.
“ Мы сильная пара, Нико, ” медленно произношу я. “ Я был никем без своего отца, без своей фамилии. Если наши отношения - мой единственный источник дохода, то без тебя я ничто”.
“Тебе не нужно ничего монетизировать, Элиза”, - резко говорит он. “Не веди себя так, будто ты делаешь это потому, что я не могу тебя обеспечить”.
- Это как-то связано с тем, что сказал тебе мой отец?
Я хмурюсь. Это звучит в точности так, как сказал бы мой отец.
“ Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Он разводит руками, защищаясь. “Иди, найди работу— если хочешь, но ты не кажешься счастливым, когда говоришь об этом. Так зачем же это делать, если тебе это не нужно?”
“ Нико, ” начинаю я, останавливая себя, пока не заскрежетала зубами. “ Я не хочу сорваться с его поводка и сразу стать твоим… домашний питомец”.
Нико ставит миску на кофейный столик. - Ты не домашнее животное.
“Это то, кем ты хочешь меня видеть!”
“ Ты - это ты. В том-то и дело, - говорит он, его голос становится резче. “ Я не хочу, чтобы ты кем-то была. Мне нравится, что ты здесь. Что ты выбрала это, — он указывает на квартиру, макароны, нас, — вместо того пятизвездочного дерьма, которым ты могла бы заниматься в Зальцбурге. Но из того, что ты говоришь, кажется, что этого недостаточно ”.
Я смотрю на него. На его напряженные плечи. Вспышка чего-то грубого в его глазах, что он пытается скрыть негодованием.
Что этого недостаточно.
Этого он и боится, что его недостаточно.
Я ставлю свою миску на стол. Осторожно.
- Я не говорю, что тебя недостаточно, - говорю я уже мягче. - Я говорю, что хочу быть больше, чем украшением. Я провел годы на работах, назначенных моим отцом, притворяясь, что работаю, в то время как это был отцовский способ держать меня на виду и быть беспомощным. Айсверк был первой ответственной работой, на поводке, но я все равно работал. Я хочу этого снова, на этот раз по-настоящему ".
Он выдыхает. Отводит взгляд.
- Ты не украшение, - бормочет он.
- Тогда позволь мне стать кем-нибудь другим.
Тишина.
Он потирает затылок, сжав челюсти. - Мы можем не делать этого прямо сейчас? Через три дня у меня будет Шамони, а мои мозги все еще наполовину на холме ".
Тогда я понимаю это — то, как он сворачивает разговор и откладывает его в сторону. Не отвергает его. Просто ... откладывает. Решает, что он слишком большой, чтобы держать его, когда он уже держит вес перед следующей гонкой, следующим тренировочным блоком, следующими ожиданиями.
Я не давлю.
Вместо этого я беру свой бокал. Делаю медленный глоток.
- Отлично, - говорю я. - После Шамони.
Он удивленно смотрит на меня. Благодарный.
"Да?"
-Ага.
Он тянется ко мне. Притягивает ближе, забыв о миске, руки скользят под толстовку, которую я стащила из его ящика.
- Ты не украшение, - шепчет он мне в губы.
Я целую его в ответ, ощущая вкус вина и чеснока, и ложь, которую мы оба притворяемся, оказывается правдой.
Теперь его руки в моих волосах, он запрокидывает мою голову назад, и я позволяю ему. Позволь разговору раствориться в тепле, дыхании и прижатии его тела к моему.
Так будет проще.
Пока.
Шамони, Франция, 7 февраля
НИКО
Шамони настолько холодный, что кусается.
Не чистый, сухой холод Райтеральма или Шладминга. Это влажный альпийский холод, который проникает сквозь перчатки и оседает в костях. Из тех, от которых болит лицо еще до того, как ты наденешь лыжи.
Я стою на стартовой площадке для гигантского слалома, подпрыгивая на цыпочках, чтобы согреться, и наблюдаю, как работники трассы устанавливают страховочную сетку на место. Сет выглядит брутальным, плотным, техничным, неумолимым. Классический Шамони. Здесь не начисляют очки. Вы их зарабатываете.
Вокруг меня обычный гул перед гонкой. Потрескивают радиоприемники. Тренеры бормочут, что в последнюю минуту корректируют состав. Военнослужащие еще раз проверяют края, пальцы двигаются с той точностью, которая приходит после тысячи утренних забегов, подобных этому.
Я должен чувствовать себя готовым.
Яam готов.
Но на моих плечах лежит груз, которого не было ни в Бивер-Крике, ни в Китцбюэле. Что-то, чему я не могу дать названия. Что-то, от чего у меня сжимаются челюсти, а руки беспокойно сжимают шесты.
На полсекунды я думаю о доме, о том, как вчера утром она свернулась калачиком в моей толстовке, воровала остатки кофе и жаловалась на вкус. То, как она поцеловала меня у двери перед моим уходом, сжав руки в кулаки на моей куртке, как будто не хотела отпускать.
Это заставляет меня улыбнуться.
Затем я засовываю его в коробку, куда отправляются чувства в режиме гонки, и закрываю ее.
Сосредоточься, Райнер.
Начинается последовательность звуковых сигналов.
Три. Два. Один. Зеленый.
Я вылетаю из ворот, атакуя первую подачу со всей силы, что у меня есть. Кромки кусаются. Лыжи врезаются. Ритм должен даваться легко, так всегда бывает в GS, но сегодня мне кажется, что я отстаю от метронома на пол-удара.
Первая комбинация: я захожу слишком далеко, промахиваюсь мимо прямой, и мне приходится бороться, чтобы изменить угол для следующих ворот. Это стоит мне скорости. Немного. Но хватит.
Черт.
Я настраиваюсь. На следующем участке езжу жестче. Трасса здесь крутая, техническая, требующая идеального выбора времени на каждом повороте. Я охочусь за леской, но чувствую, как она ускользает, словно пытаешься схватиться за воду.
На полпути ребята впереди меня проделали глубокую колею. Я знаю, что она там есть. Я видел ее при осмотре. Но я немного запоздало реагирую, и лыжа зацепляется за ее край, на мгновение лишая меня равновесия.
Я прихожу в себя. С трудом.
Но теперь я сражаюсь. Преследую, а не атакую. Реагирую, а не диктую.
Я пересекаю финишную черту и сразу понимаю, что это нехорошо.
На табло высвечивается время.
Безопасные очки. Солидный середняк. Даже близко не подиум.
Это и близко не то, чего австрийская пресса ожидает от серебряного олимпийского призера.
Я резко останавливаюсь на финишной прямой, грудь тяжело вздымается, и срываю очки. Мое лицо горит, несмотря на холод. Мои руки трясутся, но не от адреналина, а от разочарования.
Томас заканчивает минуту спустя, садится на два места выше меня и бросает сочувственный взгляд, которого я не хочу.
"Крутой набор", - говорит он.
-Ага.
Я больше ничего не говорю.
Смешанная зона - сплошное пятно микрофонов и камер, а на вопросы я отвечаю на автопилоте.
- Нико, что там сегодня произошло? - спросил я.
Я сверкнула улыбкой. Легко. Отработано. "Ножки-спагетти". Шамони не прощает колебаний, и я колебалась. Это на моей совести".
"Как вы думаете, влияет ли сосредоточенность на скоростных соревнованиях на вашу технику катания на лыжах?"
"Может быть. Или, может быть, съемочная группа просто надрала мне задницу". Я пожимаю плечами, стараясь говорить непринужденно. "В любом случае, в следующий раз у меня получится лучше".
- Следующий Заальбах. Ты беспокоишься о...
"Нет. Главное - Заальбах. Это была просто тренировка".
Шутка попадает в цель. Несколько смешков. Я машу рукой, улыбаюсь и отхожу, прежде чем кто-нибудь успеет копнуть глубже.
Теперь я один, несу лыжи обратно в командную каюту, ботинки хрустят по утрамбованному снегу. Солнце садится за горы, окрашивая небо в пурпурно-золотой цвет. Обычно я бы остановился посмотреть. Обычно я бы что-нибудь почувствовал.
Сегодня я просто чувствую раздражение.
Все в порядке.
Всепрекрасно .
Шамони - это просто Шамони. Технологичная гонка на жестокой трассе в середине сезона, ориентированного на скорость. Никто не ожидает, что я поднимусь здесь на подиум. Черт возьми, большинство спидеров вообще пропускают это мимо ушей.
Так почему же у меня такое чувство, будто я только что провалил тест, о котором не знал, что сдаю?
Я качаю головой, поправляю лыжи на плече и продолжаю идти.
Главное - Заальбах. Тренируйся усерднее. Больше концентрируйся.
Я разберусь с этим.
Я всегда так делаю.
Я беру свой телефон.
Французская принцесса. Я улыбаюсь. Я спас ее под этим именем в тот момент, когда она написала мне сообщение в Зельдене.
Не менял. Не стал бы менять.
Она берет трубку после второго гудка.
- Привет, - говорю я, и от одного звука ее голоса что-то в моей груди расслабляется.
"И тебе привет". Наступает пауза. "Хорошая гонка".
Я издаю смешок. "Лгунья".
—Я не...
- Ты смотрел это.
- Конечно, я это смотрел.
- Тогда ты знаешь, что это было дерьмо.
Еще одна пауза. На этот раз мягче. - Ты настоял на своем. Ты остался стоять прямо. Это не было...дерьмом .
Но и это было не очень хорошо. Она не произносит этого вслух, но я слышу, как тщательно подбираются слова, которые онане использует. Теперь она достаточно изучила лыжные гонки, чтобы понимать, когда я преследую, а когда атакую. Сегодня я преследовал.
- Хотя комментарий французского телевидения был веселым, - говорю я, переключаясь на другую полосу, прежде чем она успевает нажать. "Они продолжали называть меня "leune Autrichien audacieux", как будто я какой-то сорвиголова, а не парень, который просто пропустил свою реплику".
Она смеется. Свет. Реальный. - Молодой дерзкий австриец. Звучит как комплимент.
- Это по-французски означает "безрассудный идиот".
"По-французски все равно звучит лучше".
Я невольно улыбаюсь. - Все бывает.
Тишина. Не то чтобы неловкая, но я чувствую тяжесть чего-то невысказанного, сидящего между нами, как третий человек по вызову.
- Что ты делал сегодня? - спросил я. - Спрашиваю я, нуждаясь услышать о ней, нуждаясь в том, чтобы ее образ в моей квартире заполнил пространство, которого не было во время гонки.
- О... - Она, кажется, удивлена. - Немного. Кофе. Немного почитал. Прогулялся.
- В снегу?
- В деревне. Здесь... тихо.
Мне кажется, слишком тихо, но я этого не говорю.
- Тебе следовало приехать, - говорю я вместо этого. - Шамони красивый. Очень французский. Тебе бы он не понравился.
Она снова смеется, и я представляю ее свернувшейся калачиком на моем диване, поджавшей под себя ноги, ту легкую улыбку, которая появляется на ее лице, когда она пытается не выглядеть довольной.
- Может быть, в следующий раз.
- Да. Может быть.
Еще одна пауза тишины.
Я чуть не спрашиваю ее —ты сегодня смотрела вакансии? — но слова застревают у меня в горле. Потому что, если она скажет "да", тогда мне придется иметь дело с тем, что это значит. И я не хочу иметь с этим дело. Не сейчас. Не тогда, когда я уже несу катастрофу с Шамони, как камень в животе.
Не будь нуждающимся. Просто катайся быстрее.
"Нико?"
"Да?"
- Ты в порядке? - спросил я
Я расправляю плечи, поправляю сумку. - Да. Просто устала. Длинный день.
- Иди отдохни немного.
- Я так и сделаю.
- А Нико? - спросил я.
"Да?"
- Я здесь. Ты ведь знаешь это, верно? Я никуда не уйду.
Что-то сжавшееся в моей груди расслабляется. Она знает, что мне нужно услышать, даже не глядя мне в лицо. И я люблю ее за это.
- Да. Я знаю.
-Хорошо.
Мы прощаемся. Я кладу телефон в карман и направляюсь к автобусу.
Томас уже на борту, в наушниках, смотрит в окно. Я сажусь на сиденье напротив него и прислоняюсь головой к окну.
Она никуда не денется.
Лоран сказала, что прибежит обратно. Но она не вернется.
Она ждетменя . В моей квартире. В моей постели.
Как только дела в Заальбахе пойдут хорошо, все уладится.
Я починю лыжи. Остальное приложится.
Так всегда бывает.
Глава 14
Удерживаю Ее
Списоквоспроизведения:
Убийцы: как это было
Imagine Dragons: Плохой Лжец
Рейтеральм, Австрия, 10 февраля
НИКО
Мы сидим за обеденным столом, когда я вижу это.
Не потому, что она мне говорит. Потому что это на экране моего телефона. Ее история в Instagram. Снимок двух кофейных чашек за полированным деревянным столом, горы на заднем плане - искусно непринужденная фотография, в которой она хороша. На бирке указано местоположение:Schnepf'n Alm.
Я поднимаю взгляд. Она сосредоточенно накручивает макароны на вилку, как будто ничего не произошло.
- Ты сегодня обедал со своей мамой?
Она не поднимает глаз. - Угу.
"В Schnepf'n Alm".
Теперь она поднимает глаза. - Да.
- Ты не упоминал об этом.
Она откладывает вилку. - Я упоминаю об этом сейчас.
"После того, как ты опубликовал это в Instagram".
Ее челюсть сжимается. - К чему ты клонишь, Нико?
Я не знаю, к чему я клоню. Только то, что она встретила свою мать, Кэтрин Моро, женщину, которая отправила ее собирать вещи с двумя чемоданами и виноватым видом, и не подумала сказать мне, пока я не увидел это в Сети вместе с остальными ее подписчиками.
- Как это было? - Спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал нейтрально.
"Отлично. Мы ходили в Schnepf'n Alm. Там было мило".
Schnepf'n Alm. Самый дорогой ресторан в Райтеральме. Белые скатерти, винные карты, требующие присутствия сомелье, заведения, где ломтик хлеба стоит дороже, чем продукты обычного человека.
Конечно.
Должно быть, что-то отразилось на моем лице, потому что она прищуривает глаза. "Я не мог бы повести Кэтрин Моро в какой-нибудь обычный паб".
- Я ничего не говорил.
- Тебе не нужно было. Она берет свой бокал, делает глоток и ставит его на стол сильнее, чем необходимо. "И прежде чем ты спросишь, нет, она не платила. Мой отец запретил ей платить за все, что я ем. Так что, мне пришлось оплачивать все самому. Мне пришлось попросить официанта разделить счет. Ее голос понижается. "Это было неловко".
Год назад, черт возьми, месяц назад, я, возможно, почувствовал бы проблеск удовлетворения от этого. Принцесса, смущенная своей заурядностью. Приходится делить счет, как и всем нам.
Больше нет, но все же есть кое-что пострашнее, чем эта опухоль в моей груди.
Я отталкиваю чудовище, протягиваю руку, глажу ее по щеке большим пальцем. Пытаюсь улыбнуться. Звук получается слабым, далеким, но я пытаюсь.
- Прости, - говорю я. - Звучит... тяжело.
Она немного смягчается, на секунду опирается на мою руку, затем отстраняется. - Все в порядке. Просто... Я не знаю. Я не хотел тебе говорить, потому что знал, что тытак .
“ Например, что? - Спрашиваю я почти шепотом.
- Как будто ты не знаешь, получать ли удовольствие, наблюдая за смущением принцессы, или чувствовать себя виноватым из-за того, что не смог отвести меня туда сам.
Эти слова повисли между нами.
Я открываю рот. Закрываю его.
Потому что она права. Я не знаю, что я чувствую. Может быть, и то, и другое. Может быть, ни то, ни другое.
Я отдергиваю руку. Беру вилку. Переворачиваю макароны, которые мне больше не хочется есть.
- Я не раздражен, - говорю я наконец.
-Хорошо.
"Но, может быть, в следующий раз просто ... расскажи мне. Пока Instagram этого не сделал".
Она не отвечает. Просто берет вилку и возвращается к еде.
Час спустя я сижу за столом с телефоном, открытым для просмотра маршрута команды. Федерация доставляет нас на автобусе в Заальбах, отель, предназначенный для гонщиков и персонала. Стандартная процедура. Простая.
Элиза сидит на диване со своим ноутбуком, что-то просматривая. Она оглядывается.
- Когда ты уезжаешь в Заальбах?
"Утро четверга. Скачки в субботу".
"Хм".
Она возвращается к прокрутке. Я наблюдаю за ней секунду, затем, не особо задумываясь, говорю: "Тебе стоит пойти".
Она поднимает удивленный взгляд. - В Заальбах?
- Да. Это недалеко. Ты можешь сесть на поезд или доехать на машине и остаться на выходные. Я был бы рад, если бы ты был там".
Ее лицо озаряется. На самом делезагорается , как это было раньше в Хинтерстодере, в Венгене, до того, как все усложнилось.
-Неужели?
"Да. Я имею в виду, я буду занят тренировками и СМИ, но ... Да. Приходи."
Она уже просматривает расписание поездов, прежде чем я заканчиваю предложение. "Хорошо. Дай мне посмотреть, что есть в наличии".
Я невольно улыбаюсь, возвращаясь к телефону. Это хорошо. Это кажется правильным. Она на моей гонке, в толпе, ждет меня на финише. Так и должно быть.
Десять минут спустя ее улыбка исчезла.
- Что случилось? - Спрашиваю я.
"Отели". Она хмуро смотрит на экран. "Все рядом с местом проведения скачек либо забронировано, либо... дорого".
-Насколько дорого?
Она наклоняет ноутбук в мою сторону. Самый дешевый вариант - 280 евро за ночь. Для комнаты размером со шкаф.
Я моргаю. - Наодну ночь?
"Это выходные Чемпионата мира. Все раздуто".
Я прикидываю в уме. Две ночи, может быть, три, если она останется до воскресенья. Это около 900 евро. Только для комнаты.
- Я могу это скрыть, - быстро говорит она, читая по моему лицу. - Все в порядке. Я хочу кончить.
"Ты не должен платить так много за то, чтобы посмотреть, как я катаюсь на лыжах в течение двух минут".
"Дело не только в гонке. Дело в том, чтобы быть там. С тобой".
Что-то теплое вспыхивает у меня в груди, но это заглушается холодным подсчетом, уже прокручивающимся в голове. 900 евро. Плюс ее билет на поезд. Плюс еда, потому что она уже три дня не ест крендельки со стадиона.
- Позволь мне хотя бы оплатить расходы на отель, - говорю я.
"Нико..."
"Я не позволю своей девушке спать в хостеле, пока я нахожусь в снобистском гоночном отеле".
Она колеблется, затем кивает. - Хорошо. Спасибо.
Я открываю свое банковское приложение. Перейдите к балансу. Все в порядке. В этом сезоне я выиграл достаточно призовых денег, чтобы забронировать отдых в отеле. Я могу рассказать об этом.
- Вообще-то, - говорит она, продолжая листать. - В соседней долине есть более дешевый вариант. Целль-ам-Зее. Примерно сорок минут езды на машине.
- Сорок минут?
- Все не так уж плохо.
"Вам пришлось бы садиться на автобус каждый раз, когда вы хотели приехать на место проведения, или ездить на машине каждый день".
- Я не возражаю.
Хотя я знаю. Я вспоминаю, как она ждала на автобусной остановке на холоде или уезжала после того, как мы попрощались, посреди ночи.
И холодный ужас сжимает мне горло при мысли о том, что СМИ узнают об этом, о холодной улыбке ее отца, когда он увидит статью.
"Просто закажи ближайший", - говорю я. "Я все оплачу".
Она смотрит на меня. - Ты уверен?
- Да. Все в порядке.
Это нехорошо. Но я не знаю, как сказать это, не признав того, в чем я не готова признаться.
Она переходит на страницу бронирования. Вводит данные своей карты. Пауза.
- Подожди. Черт.
-Что? -спросиля
"Я ошибся датами".
Я наклоняюсь. Она искала с четверга по субботу. Но гонка в субботу. Ей придется проверить утро гонки.
"Хорошо, тогда ищи субботний вечер".
Она уже листает страницу, ищет. Ее лицо бледнеет.
"В субботу вечером свободных мест нет".
- Что значит "ничего"?
- Я имею в виду, все распродано. Полностью. Все отели в радиусе двадцати километров.
Я смотрю на экран. Она листает. Каждый список показывает одно и то же:Свободных мест нет.
- Может быть, я смогу поселить тебя в отеле команды. У них иногда бывают переполненные номера ...
-Нико, не надо.
- Или я могу спросить Катарину, если...
- Нико. Ее голос срывается. - Прекрати. Все в порядке. Я просто останусь дома.
Она просто ведет себя разумно. И я ненавижу это. Она не обязана быть разумной. Не в том, что касается денег, не в том, что касается отелей и поездок. Ей никогда не приходилось. И теперь, под моим присмотром, она должна это сделать.
Она закрывает ноутбук. Встает. Подходит к раковине и начинает мыть чашку с чаем, хотя она и так чистая. Я остаюсь за столом и смотрю, как она стоит у раковины. Ее плечи напрягаются, и внезапно все это кажется мне тяжестью, которую я не могу нести.
“ Ты так легко отказываешься от времени, проведенного со мной? Многозначительно спрашиваю я.
Потому что, если я ничего не скажу, мои чувства сокрушат меня.
Она медленно поворачивается ко мне лицом, ее глаза холодны. - В чем именно ты меня обвиняешь, Нико?
Откуда мне знать, черт возьми.
“Я не знаю”, - говорю я. “Возможно, вы продолжите поиски или потребуете, чтобы я спросил федерацию о свободных комнатах или...”
- Это всего лишь выходные, Нико, у тебя и без того забот хватает, чтобы организовывать мою дорогостоящую поездку.
Вот она, истинная причина всего этого. Она думает, чтоу меня и так забот хватает.
“Позвольте мне самому судить об этом”, - хладнокровно отвечаю я.
“Нет, я не буду”, - парирует она. “Мы пара, мы в этом вместе. Вот почему я хотел устроиться на работу, чтобы быть полезным”.
“Заткнись уже нахуй насчет этой работы!”
Она делает шаг назад, широко раскрыв глаза, прежде чем прищуриться.
"Ты злой, и это не из-за отеля”, - говорит она ледяным тоном. Это более холодный голос, чем я помню по нашим первым встречам, это голос Моро.
- Тогда о чем это? - Спрашиваю я.
"Ты злишься, потому что я встретил свою мать, и моя семья увидела, что мне приходится делить счет”.
Эти слова ударили, как пощечина.
—Я не...
"Да, это так. Ты не мог пригласить меня на ланч с моей матерью. Ты не можешь отвезти меня в Заальбах. Так что теперь ты срываешься, потому что чувствуешь, что потерпел неудачу, и возлагаешь на меня вину за то, что я вообще хотел быть там ".
Я открываю рот. Закрываю его.
Она не ошибается. Меня не было здесь, чтобы помочь ей с матерью, я не смог починить Заальбах, и теперь я пытаюсь выиграть спор, а не гонку.
И я не знаю, как это исправить.
Она качает головой, поворачивается обратно к раковине. "Просто ... забудь об этом. Я останусь дома. А ты сосредоточься на своей гонке".
Я сижу, положив руки на стол, стиснув зубы, и смотрю, как она в четвертый раз моет одну и ту же чистую чашку.
Позади меня гудит холодильник. Лязгает радиатор.
Я не могу отремонтировать отель. Я не могу взять свои слова обратно. Я не могу сделать обед ее матери менее неловким или вкладку LinkedIn исчезнуть с ее экрана.
Но есть один язык, на котором мы оба говорим. Одна вещь, которая всегда срабатывала между нами.
Я встаю. Подхожу к раковине. Обвиваю руками ее талию сзади.
Она напрягается. Не оборачивается.
"Élise."
- Я не в настроении.
- Ну же. - Я прижимаюсь губами к ее шее, прямо там, где, я знаю, ей это нравится. - Не будь такой.
Она ставит чашку на стол. Резко. - Например?
"Холодно".
- Мне не холодно. Я зол.
"Тогда позволь мне это исправить".
Она поворачивается в моих руках, смотрит на меня. Ее взгляд острый, настороженный. "Ты не сможешь исправить это сексом, Нико".
- Может, я и не пытаюсь ничего исправить. Я наклоняюсь, прикасаюсь губами к ее губам. - Может, я просто хочу тебя.
Это не совсем ложь. Я действительно хочу ее. Я всегда хочу ее.
Но я также хочу ту ее версию, которая тает под моими руками. Ту, которая забывает сердиться, когда я правильно прикасаюсь к ней. Тот, чьим желанием я умею владеть, даже когда все остальное ускользает у меня сквозь пальцы.
Она не отвечает на мой поцелуй. Просто стоит и смотрит на меня, как будто пытается понять, что я делаю.
"Нико".
"Да?"
"Это не сработает".
-Ачего нет?
"Ты ведешь себя как придурок, а потом пытаешься соблазнить меня, чтобы я забыл об этом".
Я слегка отстраняюсь. - Я не вел себя как мудак.
- Да, так и было.
Тишина.
Я провожу рукой вверх по ее боку, под толстовку, которую она у меня украла. Ее кожа теплая. Она не останавливает меня, но и не наклоняется к ней.
- Иди в постель, - бормочу я.
- Я не хочу этого делать.
"Лжец".
Ее челюсть сжимается. "Не надо".
- Чего"Неделать"?
"Не делай вид, что знаешь, чего я хочу прямо сейчас".
Но я знаю. Я знаю ее тело. Я знаю, как у нее перехватывает дыхание, когда я касаюсь ее ребер, как смягчаются ее глаза, когда я поднимаю ее запястья над головой, как она забывает обо всем остальном, когда я заставляю ее кончить.
Я снова наклоняюсь, касаясь губами ее уха. - Я точно знаю, чего ты хочешь.
Она отталкивает меня в ответ. Не сильно. Ровно настолько, чтобы между нами образовалось пространство.
- Нет, - тихо говорит она. - Ты знаешь, чего яраньше хотела. Когда это было просто. Когда мы были просто двумя людьми, которые не могли оторвать друг от друга рук.
- Мы все еще такие.
- А мы что?
Она смотрит на меня. Действительно смотрит на меня. И я вижу в ее глазах то, чего не хочу видеть.
Сомнение.
"Я не твоя, Нико. Я не то, что ты можешь использовать, чтобы что-то доказать самому себе".
Эти слова обрушиваются на меня, как удар кулаком.
Я опускаю руки. Шаг назад.
Она секунду смотрит на меня, затем поворачивается и идет в спальню.
Дверь остается открытой.
И что-то во мне обрывается.
- Значит, это все, да? Мой голос звучит громче, чем я того хочу. - Раньше я вызывала трепет. Твой маленький бунтарь. Теперь, когда я больше не вызываю восторга, я не желанна ".
Она останавливается в дверях. Не оборачивается.
"Вот в чем дело на самом деле, не так ли? Ты скучаешь по той версии меня, которая была опасной. Которая была под запретом. Теперь я просто... что? Парень, который не может позволить себе отвезти тебя в Заальбах?
Тишина.
"Élise."
Ничего.
Она заходит в спальню. И на этот раз закрывает дверь.
Не хлопок. Просто мягкий, последний щелчок.
Я стою там, на кухне, руки пусты, грудь тяжело вздымается, и слова, которые я только что произнес, висят в воздухе, как яд.
Стартовые ворота в Заальбахе кажутся другими.
Неплохое отличие. Просто ... тяжелее.
Может быть, это из-за высоты. Может быть, из-за того, что офицеры антидопинговой службы вытащили меня из постели в 5 утра и потащили в свою комнату, чтобы заставить помочиться в унитаз. Я делал это раньше. Но не дважды за один месяц, они редко нацеливаются на одного спортсмена так скоро после одного контроля. Если только кто-то не скажет им об этом.
Я содрогаюсь. Стал бы? Он бы не стал подвергать опасности своего звездного спортсмена, но я чист, и он это знает. Так что допинг-контроль - это просто досадная помеха, способ показать мне, что он может испортить мне жизнь, если захочет.
Или, может быть, ВАДА просто нацелилось на меня, потому что я настолько хорош. Возможно, им позвонили из какой-то другой федерации, может быть, из Швейцарии, они ненавидят нас настолько, что опускаются так низко.
Тем не менее, мне трудно сосредоточиться, когда я думаю об этом.
Я расправляю плечи, встряхиваю ногами. Они кажутся ... прекрасными. Не наэлектризованными, не гудящими, просто прекрасными. Как будто они пришли на работу, но забыли, зачем они здесь.
Хорошее давление, а не плохое, говорю я себе. Это то, чего ты хотел. Это то, что делают чемпионы.
Стартер ведет обратный отсчет.
Я выхожу из ворот сильно, может быть, даже слишком сильно, и на первых нескольких поворотах чувствую себя так, словно катаюсь на чужих лыжах. Мои края впиваются, но нет потока, нет ритма. Только усилие.
Трасса переходит в слепое сжатие, крен, при котором вам приходится доверять рельефу, потому что вы не можете видеть, что находится с другой стороны. Я знаю этот участок. Я сто раз катался на лыжах на тренировках.
Но сегодня я выхожу на прямую линию.
Тот, который быстрее, если ты справишься. Тот, который станет катастрофой, если ты этого не сделаешь.
Я отправляю это.
На полсекунды я оказываюсь в воздухе. Шум толпы стихает. Есть только ветер, скорость и болезненный, невесомый трепет от того, что ты не привязан к чему-либо.
Затем я приземляюсь.
Неправильно.
Мои хвосты бьют первыми, мой вес откидывается назад, и внезапно я сражаюсь с горой, вместо того чтобы скакать на ней верхом. Мои руки размахивают, лыжи дребезжат, и я сажусь на заднее сиденье, откидываясь так далеко назад, что чувствую вкус собственной паники.
Ворота обрушиваются на меня, как кулак.
Я поворачиваюсь, с трудом добираюсь до ворот и каким—то образом —каким-то образом - удерживаюсь на ногах.
Толпа ахает. Я слышу это даже сквозь шум ветра.
Я возвращаюсь к линии падения, но потерял время. Много времени. Остальная часть пробега - это просто контроль повреждений, наскребаю любую скорость, какую только могу найти, пытаясь выглядеть так, как будто я собирался это сделать.
Я не знаю.
Когда я пересекаю финишную черту, часы подтверждают это: посредственно. Не последнее. Не близко к первому. Просто ... вот так.
Я резко останавливаюсь, грудь вздымается, ноги горят. Камеры уже нацелены на меня. Я натягиваю улыбку, машу рукой толпе и направляюсь к месту сбора команды.
Лукас хлопает меня по плечу, когда я выхожу из загона. "Выглядел там дико".
- Да, - говорю я, все еще переводя дыхание. -Попробовал новую линию. Не прижилось.
Один из тренеров кивает, поджав губы. "Мы поговорим об этом позже".
Перевод:О чем, черт возьми, ты думал?
У меня нет ответа.
Смешанная зона - это цирк.
Микрофоны, камеры, репортеры с их наигранно озабоченными лицами. Я опираюсь на это, потому что это то, что я делаю. Широко улыбнись, пожми плечами, рассмеши их, чтобы они не задавали настоящих вопросов.
— Ты чуть не сорвался из-за этого сжатия - что случилось?
"Честно? Я немного погорячился. Решил попробовать короткий путь. Оказывается, он короткий не просто так. Я смеюсь. Они смеются. Проблема решена.
- Вы беспокоитесь о том, что Super-G globe отправится в следующие гонки?
"Не-а. Просто разогреваюсь. Нужно держать фанатов в напряжении, верно?"
Больше смеха. Больше камер. Я хорош в этом. У меня всегда это получалось.
Но когда я наконец сбегаю, когда я остаюсь один у забора с лыжами, прислоненными к сетке, и смотрю на трассу, шутки больше не срабатывают.
Я знаю, что там произошло.
Я не катался на лыжах. Яфорсировал это.
Пытаюсь купить скорость агрессией. Пытаюсь доказать то, что доказать невозможно, сильнее бросаясь на гору.
Я хватаюсь за забор так, что костяшки пальцев побелели.
Я катаюсь на лыжах, как парень, пытающийся купить что-то, что он не может себе позволить.
Эта мысль обрушивается на меня, как удар кулаком.
Я выключаю его. Качаю головой. Хватаю лыжи.
Завтра еще одна гонка. Еще один шанс.
Тогда я все исправлю.
Рейтеральм, Австрия, 15 февраля
ÉLISE
Когда я выхожу из душа, он лежит на полу, вокруг лодыжки обмотан бандаж, к колену прикреплен пакет со льдом в неоново-зеленой обертке, которая выглядит так, будто ее привезли из детской больницы.
Он вполголоса считает повторения. Его лицо напряжено, челюсти сжаты, и каждый раз, когда он вытягивает ногу, я вижу вспышку боли, которую он пытается скрыть.
- Как колено? - Спрашиваю я, вытирая волосы полотенцем.
"Прекрасно".
"Нико".
- Всехорошо , Элиза. Просто немного побита. Случается".
Я не давлю. Я научилась не давить, когда он в таком состоянии.
Я сижу за столом со своим ноутбуком, экран светится в тусклом свете квартиры. Снаружи горы кажутся черными силуэтами на фоне темнеющего неба. Внутри лязгает радиатор, гудит холодильник, и Нико, кряхтя, доедает очередной набор.
Я открываю вкладку, на которую пялился последние два дня: страница карьеры Vektor.
Старший консультант по кризисным коммуникациям–Зальцбург.
Это идеально. Это именно та роль, к которой меня готовили. Высокие ставки, заметность - такая работа, от которой у моего отца сжалась бы челюсть, потому что он понял бы, что он мне больше не нужен.
Я читаю описание в третий раз, мой палец нависает над кнопкой "Применить сейчас".
Позади меня Нико тихо ругается и роняет ленту.
"Это оборудование - мусор", - бормочет он, садясь и снимая пакет со льдом. "Половина спортзала сломана, специалист по воскам - идиот, а федерация продолжает менять расписание поездок, как будто мы скот".
Я не оборачиваюсь. - На прошлой неделе ты сказал, что в спортзале все было в порядке.
"Да, ну, на прошлой неделе я не катался на лыжах, как будто забыл, как поворачиваться".
Я закрываю ноутбук. - Ты не забыл, как поворачиваться. Ты просто...
- Я катался на лыжах, Элиза. На скоростном спуске. Ты знаешь, как это неловко?
Я знаю. Я смотрел его вторую гонку в Заальбахе. Я сидел в этой квартире один, на заднем плане был включен телевизор, и я смотрел, как номер его нагрудника появляется на стартовых воротах. Я наблюдал, как он стартовал по трассе, преодолевая первый участок с той безрассудной уверенностью, которая раньше приводила меня в восторг.
Затем я наблюдал, как он промахнулся мимо ворот. Камера все время была прикована к нему, следя за тем, как его лыжи разошлись, как он пытался восстановиться, как слишком поздно понял и проехал прямо сквозь них. Его имя вспыхнуло красным в таблице лидеров. DNF. Не финишировал.
Комментаторы прокручивали это. Снова и снова. В тот момент, когда он промахнулся мимо ворот, лыжи застучали, его тело боролось за контроль, которого у него не было. Они назвали это "нетипичным" и "неудачным". Я назвал это ужасающим.
Я хотела позвонить ему. Но не позвонила.
- Такое случается, - тихо говорю я.
"Да, для новичков. Не для меня".
Он встает, слегка прихрамывая, и берет со стойки бутылку воды. Он выпивает половину одним глотком, затем прислоняется к раковине, уставившись в окно, как будто ждет, что Альпы извинятся.
Я снова открываю ноутбук. Смотрю на объявление о приеме на работу.
"Я подумываю о том, чтобы подать заявление на что-нибудь", - говорю я.
Он не оборачивается. - Да? Что?
"Роль консультанта по кризисным ситуациям. In Salzburg."
"Salzburg’s far."
"Нет, это не так. Это в часе езды”.
"Все еще далеко".
- Нико, мне нужно работать.
"Итак, работа". Он говорит это так, словно это ничего не значит. Как будто я прошу разрешения сходить в продуктовый магазин.
- Да. Говорю тебе, я нашел то, чем действительно хочу заниматься. И я не спрашиваю твоего разрешения.
"Хорошо. Отлично. Только ... не подавай заявку в Red Bull или любой другой итальянский бренд. Федерация потеряет свое дерьмо".
Я смотрю ему в спину. - И это твой ответ?
- Что ты хочешь, чтобы я сказал? Наконец он оборачивается, и лицо у него измученное. - Через три дня у меня Квитфьелл. У меня сейчас нет возможности просмотреть ваше резюме ".
Эти слова ударили как пощечина.
"Я не прошу тебя проверять это. Я говорю тебе, что я это делаю".
- Тогда сделай это. - Его тон ровный, пренебрежительный. - Мне все равно.
- Тебе действительно не все равно.
- Элиза, я только что сказал, что все в порядке.
- Ты сказал это так, словно этонеприятность .
Он вздыхает, проводя рукой по волосам. - Я не собираюсь делать это прямо сейчас.
- Что делаешь?
"Дерусь. Я только что вернулся с физиотерапии. Я устал. У меня разболелось колено. Мне не нужно приходить домой и заставлять тебя затевать ссору из-за того, что я неправильно отреагировал на твое объявление о приеме на работу ".
- Я не затеваю ссору. Я пытаюсь сказать тебе кое-что, что важно для меня, а ты ведешь себя так, будто я мешаю твоему восстановлению.
- Может быть, потому, что тытакой .
Тишина, которая следует за этим, достаточно резка, чтобы ее разрезать.
Он первым отводит взгляд, потирая лицо. - Прости. Я не это имел в виду.
- Да, ты это сделал.
"Élise—"
- Ты хочешь, чтобы я была здесь, - говорю я низким и уверенным голосом. - Но на самом деле ты не хочешьменя . Ты хочешь ту версию меня, которая сидит тихо и ни в чем не нуждается. Домашнее животное, которого ты можешь обнимать, когда приходишь домой, чувствуя себя дерьмово ".
Его челюсть сжимается. - Это нечестно.
- Разве это не так?
- Я никогда не просил тебя быть такой.
- Тебе не нужно было спрашивать. Ты просто предположил.
Он открывает рот. Закрывает его. Затем тихо: "Я не предполагал. Я просто... Я думал, что это сработает".
"Этоwas работало. Когда это было легко. Когда это был просто секс и бунт, и никому не нужно было думать о том, что произойдет, когда это перестанет быть забавным ".
"Все равно это весело".
- Так ли это?
Он не отвечает.
Я снова закрываю ноутбук. Встаю. Подхожу к окну и смотрю на те же черные горы, на которые он смотрел минуту назад.
- Хочешь знать, что я думаю? Говорю я, не глядя на него. - Я думаю, ты в ужасе от того, что я уйду. Но еще больше ты боишься, что я останусь и начну думать, что тебя недостаточно".
"Élise."
"И вместо того, чтобы разобраться с этим, ты просто ... отталкиваешь меня. Мало-помалу. Так что, когда я наконец уйду, ты можешь сказать себе, что это был мой выбор ".
Теперь он позади меня. Я чувствую его. Его запах. Пот, холод и слабый химический привкус пакета со льдом.
"Я не отталкиваю тебя", - говорит он.
- Тогда что же ты делаешь?
- Я не знаю.
Я оборачиваюсь. Он так близко, что я вижу усталость в его глазах, то, как его плечи поникли под тяжестью всего, что он несет.
"Я не знаю, как это сделать", - тихо говорит он. "Я не знаю, как быть парнем, который нужен тебе, и парнем, который нужен всем остальным одновременно".
"Мне не нужно, чтобы ты кем-то был. Мне просто нужно, чтобы ты позволилмне кем-то быть".
Он тянется ко мне. Я позволяю ему. Его руки обхватывают мое лицо, и на секунду я чувствую себя почти так, как раньше.
Потом он целует меня.
Это отчаяние. Грубо. Как будто он пытается что-то исправить своим ртом, до чего не доходят его слова.
Я целую его в ответ, потому что не знаю, что еще можно сделать.
Когда я просыпаюсь, он уже собирает вещи.
Не медленный, ленивый способ упаковки, когда вы складываете вещи и дважды проверяете список. Эффективный, механический способ. Расстегнутая спортивная сумка на кровати, костюм и нижнее белье туго скатаны, как будто он делал это тысячу раз. Потому что так оно и было.
Я наблюдаю за ним из дверного проема, скрестив руки на груди, все еще в его футболке с прошлой ночи.
- Во сколько автобус? - Спрашиваю я.
"Семь". Он не поднимает глаз. Просто продолжает двигаться: наколенник, пластырь, запасные носки, маленький пакетик с добавками, которые, как он притворяется, ничего особенного не значат.
-Это еще рано.
"Да".
Я захожу в комнату, сажусь на край кровати. Мое колено касается спортивной сумки. - Я могла бы пойти с тобой.
Он замолкает. Всего на секунду. Затем продолжает собирать вещи.
- В Квитфьелл?
- Да. Составить тебе компанию. Я попросил Катарину. В твоем отеле есть свободные номера.
Он наполовину застегивает молнию на рюкзаке, проверяет вес, снова расстегивает. - Для этого не самый подходящий уик-энд.
- Почему бы и нет?
"Мне просто нужно сосредоточиться. Узкое видение. Ничто не отвлекает".
Слово получается неправильным. Я чувствую это в груди, прежде чем успеваю это остановить.
"Отвлекающие факторы".
- Элиза, ты понимаешь, что я имею в виду.
- А я верю?
Он садится рядом со мной, сумка между нами как барьер. "Мне просто нужно поработать в эти выходные. Квитфьелл огромен. Двойной спуск. Если я смогу отыграть два уверенных забега, я вернусь в общий зачет. Возвращаюсь к разговору. Возвращаюсь к..."
Он не заканчивает.
- Верни себе контроль, - тихо говорю я.
-Ага.
Я хочу поспорить. Я хочу сказать ему, что не буду отвлекать, что я могла бы помочь, что он не должен делать это один.
Но я также знаю, о чем он умалчивает.
Он не может позволить себе взять меня с собой. Не эмоционально.
И он определенно не может позволить мне снова наблюдать, как он терпит неудачу.
- Хорошо, - говорю я.
Он моргает. - Все в порядке?
- Да. Иди. Делай свое дело. Я буду здесь, когда ты вернешься.
Он изучает мое лицо, словно ожидая подвоха. Когда он его не находит, он наклоняется и целует меня. Оно мягкое, краткое, почти извиняющееся.
"Я привезу трофей", - говорит он, ухмыляясь. "И лучшее настроение".
-Тебе лучше.
Он встает, застегивает молнию на сумке, перекидывает ее через плечо. Он уже на полпути к двери, когда я окликаю его по имени.
"Нико".
Он поворачивается.
- Будь осторожен.
Он улыбается. Та легкая улыбка золотого мальчика, от которой раньше у меня переворачивался живот. Теперь мне просто грустно.
"Всегда такой".
Потом он ушел.
Я еще некоторое время лежу в постели после того, как закрывается дверь. Смотрю в потолок. Слушаю, как лязгает радиатор.
На прикроватной тумбочке жужжит мой телефон. Уведомление со страницы Vektor careers.Ваша заявка находится на рассмотрении.
Я подала заявление прошлой ночью. После того, как он уснул. После секса, который был похож на представление, мы оба слишком устали, чтобы бросить.
Я не рассказал ему об этой работе.
Я не знаю, сделаю ли я это.
Я встаю, готовлю кофе, открываю ноутбук. В квартире слишком тихо без него. Так всегда бывает.
Я показываю хронометраж матча Квитфьелл в прямом эфире. Первая тренировка завтра.
Я буду наблюдать. Я всегда слежу.
Даже когда я хочу этого не делать.
НИКО
В автобусе пахнет воском и несвежим кофе. Лукас спит, прислонившись к окну. Я смотрю на свой телефон, на нашу с Элизой фотографию из Schnepf'n Alm, которую кто-то перепостил с подписьюГолы сильной пары .
Мы хорошо выглядим на фото. Счастливы. Как двое людей, у которых все в порядке.
Я блокирую экран.
Квитфьелл - это решение проблемы. Два спуска. Два шанса доказать, что я все еще быстр, все еще востребован, все еще тот парень, за которого меня все принимали.
Два шанса выиграть столько призовых, что я перестану подсчитывать в уме стоимость отеля каждый раз, когда она смотрит на расписание поездов.
Два шанса стать той версией себя, в которую она влюбилась в первую очередь.
Я откидываю голову на спинку сиденья и закрываю глаза.
Я привезу домой трофей и улучшу настроение.
Я имел в виду это как шутку.
Это звучит как обещание, которое я не уверен, что смогу сдержать.
Глава 15
Переломный момент
Списоквоспроизведения:
Представьте себе драконов: чего бы это ни стоило
Лорен Оллред: Всегда недостаточно
Квитфьелл, Норвегия, 25 февраля
НИКО
- Как колено? - спросил я.
Тренер Ляйтнер стоит рядом со мной у стартовых ворот, руки скрещены на груди, глаза изучают мое лицо, как будто он пытается прочитать отчет по курсу.
- Прекрасно, - говорю я.
"Нико".
"Все в порядке. Просто немного жестковато. Я согрелся. Это хорошо".
Он мне не верит. Я вижу это по тому, как сжимается его челюсть, по тому, как он смотрит на других тренеров, стоящих у кабины хронометриста. Но он не тянет меня. Потому что мы оба знаем, что поставлено на карту. Очки.
Мое колено чувствует тепло под лентой. Не очень приятное тепло. Неприятное тепло. Такое тепло, которое означает, что что-то воспалено, опухло, несчастно. Физиотерапевт команды обмотал его этим утром тремя слоями кинезиологической ленты по схеме, которая должна стабилизировать, не ограничивая движения. Этого не происходит. Просто на ощупь он тугой.
Заальбах был катастрофой. Шамони был посредственностью. Если я не выступлю здесь, весь мир еще больше ускользнет за пределы досягаемости, и сезон превратится в борьбу за повреждение, а не за доминирование.
Я не могу позволить себе контролировать ущерб.
Не тогда, когда Элиза сидит одна в этой квартире, притворяясь счастливой, в то время как ее вкладка в LinkedIn остается открытой, а отец ждет, когда она приползет обратно.
Она забудет обо всем этом, когда я вернусь домой героем, в которого она влюбилась.
Два спуска. Два шанса.
Сделай так, чтобы это было засчитано.
Стартер называет мое имя. Тридцать секунд.
Я расправляю плечи, встряхиваю ногами. Колено протестует, возникает тупая пульсация, которую я засовываю поглубже, чтобы не чувствовать. Я хватаюсь за шесты, наклоняюсь вперед к воротам и сосредотачиваюсь на первой секции.
Быстрый. Агрессивный. На грани, но держит себя под контролем.
Я могу это сделать.
Начинаются звуковые сигналы.
Первый раздел хорош.
Лучше, чем хорошо. Мои лыжи врезаются чисто, их края описывают крутые дуги в твердом снегу. Холодный воздух ударяет мне в лицо, и впервые за несколько недель я снова чувствую себя самим собой. Быстрый. Резкий. Живой.
Первый прыжок происходит быстро. Я отталкиваюсь от края, приземляюсь компактно в воздухе, приземляюсь глубоко и плавно. Мои квадрицепсы поглощают удар, колено выдерживает, и я уже готовлюсь к следующему повороту, прежде чем мой мозг спохватывается.
Хорошо. Это хорошо.
Трасса переходит в длинный траверс, скорость нарастает, ветер завывает в моем шлеме. Я подтягиваюсь плотнее, палки зажаты под мышками, лыжи идут прямо.
130 километров в час. Может быть, больше.
Грядет сжатие. Я знаю этот раздел. Большой бросок, шторка с другой стороны, ворота расположены сразу за гребнем, где вам нужно зафиксироваться, прежде чем вы сможете увидеть посадку.
Я дважды катался на лыжах на тренировках. Каждый раз выбирал безопасную линию, описывая широкую дугу, чтобы контролировать скорость.
Но безопасность не означает победу в гонках.
Я иду прямо.
Нацеливаюсь прямо на сжатие, ставлю лыжи ровно, позволяя силе тяжести тянуть меня вниз, в перекат. Мир сжимается, перегрузка обрушивается на мои ноги, грудь, челюсть. На полсекунды я ослеп, только скорость, давление и болезненный трепет от того, что нахожусь на краю.
Затем я добираюсь до верха рулета.
Слишком быстро.
Мои внутренние лыжные крючки. Совсем чуть-чуть. Край зацепляется за что-то, за колею, за участок льда, я не знаю. Но этого достаточно.
Мой вес смещается назад. Мои руки взмахивают, пытаясь обрести равновесие, которого нет. Ворота несутся на меня, слишком близко, слишком быстро, и я поворачиваюсь, пытаясь спасти их, пытаясь подтянуть лыжу обратно под себя.
Вот тогда у меня подкашивается колено.
Не ломается. Пока нет. Простоподдается , как веревка, лопающаяся под слишком большим весом.
Я чувствую поворот. Тошнотворный крутящий момент в неправильном направлении, которого не должно быть, который ваше тело распознает раньше, чем ваш мозг.
Тогда я падаю.
Лыжи над головой, мир вращается, снег, небо и голубое защитное ограждение сливаются воедино. Я сильно ударяюсь о землю плечом вперед, а затем скольжу, кувыркаюсь, мое тело словно тряпичная кукла катится по дорожке.
Звук отключается. Или, может быть, я просто ничего не слышу из-за рева в ушах.
Я вижу приближающуюся сетку. Оранжевая сетка, слишком близко, слишком быстро.
Я пытаюсь остановиться. Не могу.
Мое тело врезается в забор, и удар выбивает воздух из моих легких. Сеть ловит меня, удерживает, тащит вниз, в снег, как рука, сжимающаяся в кулак.
Все останавливается.
На секунду ничего не остается. Только белое. Только холодное.
Затем возникает боль.
Мое колено. О Боже, мое колено.
Он не острый. Он хуже, чем острый. Он глубокий, скрежещущий, неправильный. Та боль, которая говорит тебе, что что-то разорвалось, чего не должно было быть.
Я пытаюсь пошевелиться. Нога слушается, но еле-еле, и это движение вызывает во мне новую волну тошноты. Моя лыжа пропала, оторвалась где-то во время аварии, крепление отстегнуто, как и предполагалось. Мое колено болтается. Неустойчиво. Как будто что-то, что держало его вместе, просто отпустило.
Голоса. Далекие. Приближающиеся.
Руки на моих плечах. Кто-то произносит мое имя.
Я открываю рот, чтобы ответить, но все, что вырывается, - это звук, который я не узнаю.
Надо мной слишком голубое небо. Слишком чистое. Слишком большое.
И все, о чем я могу думать, лежа там, в снегу, с ноющим коленом и истекающим кровью сезоном на норвежском холоде, это:
Элиза посмотрит это по телевизору. Я просто надеюсь, что она не на обеде со своей матерью.
Рейтеральм, Австрия, 25 февраля
ÉLISE
На мне его толстовка, и я смотрю, как все идет наперекосяк.
В квартире холодно. Радиатор делает все возможное, лязгая и шипя в углу, но этого недостаточно. Я натянула толстовку на колени, скрутила рукава в кулаки и сижу, скрестив ноги, на диване с включенным телевизором.
Прямая трансляция. Скоростной спуск в Квитфьелле. Мужская гонка.
Кофе, который я приготовила час назад, стоит на столе нетронутым, уже остывшим, на поверхности образуется корочка.
Я наблюдаю с тех пор, как сошел первый гонщик. Считаю нагрудники. Жду.
Нико - нагрудник номер 7.
Комментаторы говорят об условиях, о курсе, о том, кому отдано предпочтение. Они упоминают его мимоходом. Нико Райнер, Австрия, хочет прийти в норму после нескольких тяжелых недель. У него есть скорость, но постоянство было проблемой ".
Последовательность была проблемой.
Я впиваюсь ногтями в ладонь.
На экране появляются стартовые ворота. Вот и он. Красный костюм, номер 7 на груди, забрало шлема опущено. Я не вижу его лица, но знаю, как оно выглядит. Челюсть сжата. Взгляд сосредоточен. Такой у него бывает, когда он пытается убедить себя, что все контролирует.
Начинаются звуковые сигналы.
Он выбегает из ворот.
Я задерживаю дыхание.
Первая секция выглядит неплохо. Быстрая. Чистая. Он прокладывает плотные линии, подправляя траверс, и на секунду я думаю, что, возможно, это будет та самая. Может быть, именно здесь все срабатывает. Когда он получает нужный ему результат и давление, наконец, ослабевает.
Затем я вижу его реплику сквозь сжатие.
Он не катается на лыжах по трассе. Он атакует ее. Как будто пытается навязать то, чего там нет.
- Он давит слишком сильно, - шепчу я пустой комнате.
Камера следует за ним, скорость нарастает, и я чувствую это в своей груди, стеснение, страх. Он за чем-то гонится. Не за победой. Не на пьедестал почета.
Что-то, чего нет на холме.
Сжатие происходит быстро. Он входит в нее ровно, без дуги, просто прямо в рулон.
- Нет, - говорю я.
Он слишком быстро завершает бросок.
Его лыжные крючки.
Я вижу, как это происходит в замедленной съемке, хотя это и в реальном времени. То, как меняется его вес. То, как размахивают его руки. То, как его тело извивается, пытаясь спастись, пытаясь отойти от края, с которого он только что бросился.
Затем он падает.
Лыжи над головой. Тело кувыркается. Снег взрывается вокруг него.
Камера теряет его на секунду, затем находит снова, скользящего, врезающегося в оранжевую сетку, изгородь прогибается под ударом, удерживая его, как рука, сжимающая что-то сломанное.
Он останавливается.
Не двигается.
Комментаторы замолкают. Затем один из них заговаривает сдавленным голосом, в котором сквозит профессиональная паника.
"Это серьезная авария. Райнер ранен. Медицинская бригада уже в пути".
Камера приближается. Он лежит на спине в снегу, одной лыжи нет, другая все еще прикреплена, но вывернута под неправильным углом. Его рука ложится на колено. Хватает его. Его лицо искажается, и даже через шлем, даже на расстоянии, я вижу боль.
У меня разрывается грудь.
Они повторяют это.
Один раз. Дважды. Три раза.
Каждый раз я вижу одно и то же: зацеп лыжи, скручивание тела, подгибание колен так, как они не должны сгибаться.
"Похоже, травма колена", - говорит комментатор. "Надеюсь, не все так плохо, как кажется, но это скручивающее движение — плохой знак".
Теперь на экране команда медиков, его окружают красные куртки, загораживая обзор. Ждут вертолет. Появляются носилки. Они грузят его на нее, осторожно, медленно, и я вижу, как он пытается сесть, пытается отмахнуться от них, но они ему не позволяют.
Камера отключается. Вернемся к следующему гонщику у стартовых ворот.
Как будто сезон Нико закончился не просто из-за снега.
Как будто мир не рухнул просто так.
Я хватаю свой телефон. Мои руки трясутся так сильно, что я чуть не роняю его.
Я отправляю сообщение.
Ты в порядке? Пожалуйста, ответь как можно скорее.
Сообщение будет переведено в раздел "Доставлено". Не прочитано.
Конечно, он не отвечает, его везут в больницу.
Но я все равно смотрю на экран, ожидая появления точек. Чего угодно.
Ничего.
Я не знаю, как долго я сижу там. Гонка продолжается. Другие гонщики спускаются. На экране высвечивается время. Пьедестал почета решается.
Я плотнее запахиваю толстовку, зарываюсь лицом в ткань, которая все еще пахнет им. Снегом, дешевым мылом и усилием.
И все, о чем я могу думать, это:
Я сделал это.
Не из-за аварии. Не из-за колена. А из-за давления, которое его туда толкнуло.
Я позволил ему нести меня. Пусть он думает, что должен что-то доказать моему отцу, всему миру, самому себе. Позволила ему превратить эту крошечную квартирку в королевство, которое он должен был защищать, в то время как я сидела здесь в его толстовке, играла в дом, притворяясь, что помогаю, хотя на самом деле всего лишь прибавляла в весе.
Он катался на лыжах не ради подиума. Он катался на лыжах, чтобы платить по ипотеке. Чтобы удержать меня здесь. Чтобы доказать, что все Морео неправы.
И я позволил ему.
Мой телефон жужжит.
Я хватаю его, сердце бешено колотится.
Это не Нико.
Это Катарина.
Его везут в больницу на сканирование. Я сообщу вам, когда узнаю больше.
Я перечитываю это три раза. Пытаюсь дышать.
Я :Могу я с ним поговорить?
Ответ приходит быстро.
КЭТ :Пока нет. Он у врачей. Я скажу ему, что ты звонил.
Я кладу трубку. Смотрю в телевизор. Сейчас они берут интервью у победителя, какого-то итальянца, которого я не знаю, брызги шампанского, рев толпы.
Квартира кажется слишком маленькой. Слишком тихой. Стены давят.
Предполагалось, что это будет наше королевство. Наш побег.
Вместо этого это просто клетка.
Дорогая. Хрупкая. И это я заперла нас обоих внутри.
Глава 16
Заземленный
Списоквоспроизведения:
Роб Стюарт: Я буду Рядом с Тобой
Oasis: Перестань Плакать Навзрыд
Мишель Уильямс: Натянутый канат
Рейтеральм, Австрия, 3 марта
НИКО
Я просыпаюсь от боли.
Не тот острый, от которого перехватывает дыхание. Тупой, скрежещущий, который был там так долго, что теперь кажется частью твоего тела. Как лишняя косточка, о которой ты не просил.
Мое колено опирается на подушку, обернутую черным бандажом, который тянется от середины бедра до середины икры. Ремешки на липучках впиваются в кожу. Я уже дважды ослабляла их, но они все еще кажутся слишком тугими.
Костыли прислонены к стене рядом с диваном. Я их ненавижу. Ненавижу звук, который они издают на полу, то, как они превращают каждый шаг в постановку, то, как они объявляют всем в радиусе десяти метров, что я сломлен.
В квартире слишком тихо.
Никакого будильника. Никакой утренней спешки в спортзал или на горку. Только лязг радиатора в углу и слабое гудение холодильника.
Я ерзаю, пытаясь сесть, не перенося вес тела на колено. Это немедленно протестует, горячая пульсация поднимается вверх по моему бедру и заставляет меня замереть на полпути.
- Черт, - бормочу я.
С кухни я слышу движение. В дверях появляется Элиза с зачесанными назад волосами, одетая в одну из моих футболок и леггинсы. В руках у нее кружка с кофе.
- Ты проснулся, - говорит она.
-Ага.
- Больно?
"Прекрасно".
Она бросает на меня взгляд. Тот, который говорит, что она знает, что я лгу, но не собирается давить.
"Я сварила кофе", - говорит она. "И еще есть хлеб, если хочешь позавтракать. Я ходила по магазинам",
- Я в порядке.
Она кивает, не спорит и исчезает обратно на кухне.
Мне наконец удается сесть, перекидывая здоровую ногу через край дивана. Больная следует за мной медленно, осторожно, как будто я обезвреживаю бомбу.
График реабилитации прикреплен скотчем к холодильнику. Я вижу его отсюда, даже при утреннем свете, заставляющем бумагу блестеть. Почерк врача команды, аккуратный и клинический.
Неделя 1: Отдых, лед, подъем. Никакой нагрузки. Работа с бандажом сопротивления.
Неделя 2-3: Приступайте к упражнениям ROM.
Неделя 3-4: Переоценка. Подумайте о возвращении к тренировкам.
Финал: 22-26 марта. Lenzerheide.
Я обвел дату финала красным маркером. Через четыре недели до Квитфьелла. Это сложно. Может быть, слишком сложно. Но это возможно.
Даже физиотерапевт назвал это “временной шкалой чуда”, тем, что парни делают раз в поколение и обычно сожалеют.
Но они называлименя чудом, когда я начал участвовать в гонках.
Итак, это должно быть возможно.
К тому времени, как я заканчиваю завтракать, съедая половину протеинового коктейля и кусок хлеба, который мне совсем не хочется, Элиза сидит за столом с открытым ноутбуком. Она сидит там каждое утро с тех пор, как я вернулся. Печатаю. Прокручиваю. Ее лицо освещено голубым сиянием экрана.
Я не спрашиваю, над чем она работает. Она мне не говорит.
Я хватаю из угла эспандер, тот самый, который мне дал физиотерапевт перед моим отъездом из Норвегии. Он зеленый, что предположительно означает "среднее сопротивление", но по ощущениям напоминает попытку растянуть стальной трос.
Я обматываю его вокруг здоровой ноги, другой конец зацепляю за скобу на больной ноге и начинаю первое упражнение. Медленно, контролируемо разгибаю колено. Десять повторений. Три комплекта.
Первое повторение в порядке. Второе причиняет боль. К пятому я скриплю зубами.
"Ты должна дышать", - говорит Элиза, не отрываясь от своего ноутбука.
"Я дышу".
- Ты задерживаешь дыхание.
Я тяжело выдыхаю, громче, чем необходимо, и продолжаю.
Шесть. Семь. Восемь.
Мой квадроцикл трясется. Скоба слегка смещается, и острый всплеск боли пронзает сустав.
Я останавливаюсь. Бросаю ленту. Откидываюсь на спинку дивана и закрываю глаза.
- Ты в порядке? - спрашивает она.
"Да. Просто делаю перерыв".
Я чувствую, что она наблюдает за мной. Я не открываю глаза.
- Тебе не обязательно выполнять все три подхода одновременно, - мягко говорит она. — В расписании сказано...
- Я знаю, что написано в расписании.
Тишина.
Я открываю глаза. Теперь она смотрит на меня, забыв о ноутбуке, сложив руки на коленях.
- Я в порядке, - говорю я, на этот раз мягче. - Просто... расстроена.
Она кивает. Ничего не говорит. Возвращается к ноутбуку.
Я беру оркестр и начинаю сначала.
Квартира с каждым днем кажется все ниже, как будто потолок медленно опускается.
Я не знаю, то ли это потому, что я не могу уйти, то ли потому, что сейчас здесь слишком много от нее.
Ее одежда развешана на стуле в спальне. Ее туалетные принадлежности громоздятся на крошечной полочке в ванной. Ее ноутбук и записные книжки занимают половину стола. На стойке стоит кружка с пятном от ее губной помады на ободке, которая стоит там уже три дня.
Не то чтобы я возражал. Я не против. Я хочу, чтобы она была здесь.
Но я чувствую, как стены давят на меня. Диван, на котором я сплю, потому что кровать слишком жесткая, чтобы забираться на нее и вставать с нее. Костыли, которые гремят каждый раз, когда я встаю. Колено, которое пульсирует независимо от того, в какой позе я сижу.
Раньше я приходил домой в эту квартиру и чувствовал, что я что-то выиграл. Как будто я вырезал кусочек мира, который был моим.
Теперь я просто чувствую себя как в коробке, из которой не могу выбраться.
Я заканчиваю третий сет растяжек и перехожу к следующему упражнению. Сгибание подколенного сухожилия. Еще десять повторений. Еще три подхода.
Элиза встает из-за стола, наливает себе кофе и прислоняется к стойке, наблюдая за мной.
"У тебя все хорошо получается", - говорит она.
- Я делаю самый минимальный шаг.
- Прошла всего неделя.
"Пять недель до финалов".
"Нико".
"Что?"
Она открывает рот. Закрывает его. Качает головой и поворачивается обратно к стойке.
Я знаю, что она хочет сказать. Что я слишком напрягаюсь. Что я должен дать себе время. Что одна гонка не стоит того, чтобы рисковать коленом.
Но она этого не говорит. И я рад. Потому что у меня нет сил спорить.
Я обвязываю ленту вокруг лодыжки и начинаю завивать локоны.
Раз. Два. Три.
Снаружи горы кажутся острыми и белыми на фоне неба. Внутри лязгает радиатор. Гудит холодильник.
И я сижу здесь, считаю повторения, стараясь не думать о том, сколько места она сейчас занимает.
Как мало мне осталось.
ÉLISE
Телевизор включен, когда я возвращаюсь с кухни со льдом и миской крендельков.
Оре Супер-Джи. На экране показан гонщик, преодолевающий крутой технический участок, ворота закрыты, шведская толпа ревет.
Нико находится именно там, где я оставила его десять минут назад. На диване, больная нога положена на кофейный столик, бандаж туго перетянут, под коленом подушка. Он не пошевелился. Даже не изменил позы.
Я положила пакет со льдом на стол рядом с ним. - Только что из морозилки.
-Спасибо.
Он не смотрит на меня. Просто тянется за ним, прижимает к колену, морщась, пытаясь скрыть.
Я сворачиваюсь калачиком на другом конце дивана, поджимая под себя ноги, и кладу крендельки между нами. Он не берет ни одного.
На экране гонщик пересекает финишную черту. Часы мигают зеленым. Пока третье место.
"Хорошая пробежка", - говорит комментатор. "Это будет трудно превзойти".
Я бросаю взгляд на Нико. Его челюсть сжата, глаза прикованы к экрану, как будто он смотрит что-то, чего не хочет видеть, но не может отвести взгляд.
- Хочешь посмотреть что-нибудь еще? Осторожно спрашиваю я. — Есть документальный фильм о...
- Нет. Все в порядке.
"Нико".
- Я сказал, что все в порядке.
Я не давлю.
Следующий гонщик - Томас.
Я чувствую, что Нико замер рядом со мной, такая тишина, которая громче, чем движение.
Томас атакует на поле, агрессивный, точный, пробивает ворота, которые кажутся невероятно плотными. Шум толпы нарастает. Комментаторы возбуждены.
- Это быстро. Это очень быстро.
Томас пересекает финиш. Мигают часы. Первое место.
Трансляция прерывается на нем в зоне финиша, без шлема, ухмыляющийся, товарищи по команде окружают его толпой. Комментаторы воспроизводят ход, разбивая его на части, восхваляя его линию, его технику, его уверенность.
"Томас Керн выходит вперед с блестящим первым забегом. Это может стать его прорывным моментом ".
Нико берет крендель. Разламывает его пополам. Жует так, словно он картонный.
- Я так рад за него, - бормочет он.
Я не отвечаю.
Комментаторы переходят к турнирной таблице. Экран заполняет графика, имена и время располагаются по порядку. Вверху Томас. Затем несколько других. Швейцарец. Норвежец. Французский.
Нет Нико.
Потому что Нико не участвует в гонках. Не участвовал в гонках. Не будет участвовать в гонках еще несколько недель.
"И, конечно же, - говорит один из комментаторов, - Нико Райнер остается вне игры после той аварии в Квитфьелле. Мы все надеемся увидеть его снова на финале в Ленцерхайде, но пока гонка Super-G globe продолжается без него ".
Рука Нико сжимает подлокотник. Не резко. Ровно настолько, чтобы я заметил. Костяшки его пальцев белеют.
На экране они переходят к графику, показывающему турнирную таблицу Super-G. Имена. Очки. Разрыв на вершине, который все еще достаточно велик, чтобы кто-то смог его преодолеть, если проведет пару идеальных гонок.
Там есть имя Нико. Второе. Холодное сердце.
"Математически это все еще возможно, — говорит комментатор, - но ему понадобится чудо в Ленцерхайде - и полная физическая подготовка, которая остается под вопросом".
Нико тянется к пульту дистанционного управления. Не отключает звук. Просто убавляет громкость на одну ступеньку. Потом еще одну.
Они показывают еще один повтор пробега Томаса. Крупным планом показаны его лыжи, то, как заостряются их края, то, как его тело плавно проходит переходы.
"Момент прорыва", - повторяет комментатор.
Нико отворачивается. Совсем чуть-чуть. Как будто проверяет свой телефон. Но его телефон лежит на столе, экран темный. Он просто смотрит куда угодно, только не в телевизор.
Я смотрю на него, а не на экран.
Он уменьшается в размерах.
Это единственное подходящее слово для этого. Вжимается в кушетку, в корсет, в себя. Наполовину человек, наполовину повязка. Золотой мальчик превратился в зрителя в своей собственной жизни.
И я сделал это.
Не столкновение. Не колено. Но давление нарастало до тех пор, пока у него не осталось выбора, кроме как броситься на слепое сжатие, двигаясь слишком быстро, преследуя то, чего никогда не было на холме.
Я хотел свободы. Хотел сбежать из мира моего отца, из его контроля, из его клетки.
Вместо этого я поместил нас обоих в коробку, где ни один из нас не может дышать.
Он все еще в автобусе и смотрит какой-то футбольный матч, а я сижу, скрестив ноги, на кровати. Двери закрыты, звук телевизора из другой комнаты едва слышен.
Экран моего ноутбука светится в тусклом послеполуденном свете. У меня открыто семнадцать вкладок. Большинство из них - сайты о вакансиях. Приложение о приеме на работу в Vektor отключилось. И с тех пор я не отвечал ни на какие другие объявления о вакансиях.
Я снова прокручиваю списки, хотя уже прочитал их все дважды.
Опыт работы в корпоративных коммуникациях. Минимум пять лет. У меня его нет.
Менеджер по связям с общественностью в логистическую фирму. Требуется свободное владение немецким языком. Я свободно владею. Но фамилия Моро стоит вверху моего резюме, и я уже представляю себе поиск в Google, поднятые брови, вежливое электронное письмо с отказом три дня спустя.
Я продолжаю прокручивать.
И тут я вижу это.
Kassier/ сеть супермаркетов. Опыт работы не требуется. Гибкий график. Немедленный старт.
Я нажимаю на нее, прежде чем успеваю остановить себя.
Описание работы простое. Просматривайте продукты. Улыбайтесь покупателям. Работайте на кассе. Минимальная заработная плата. Тринадцать евро в час.
Я подсчитываю в уме, сам того не желая. Сорок часов в неделю. Две тысячи в месяц, может, меньше после уплаты налогов. Это больше, чем ничего. Это больше, чем сидеть здесь от нечего делать, наблюдая, как Нико пытается покончить с собой, чтобы обеспечить свою принцессу.
Он также стоит за прилавком в жилете из полиэстера, разглядывая банки с супом в поисках людей, которые не посмотрят на меня дважды.
Мой палец зависает над кнопкой "Подать заявку сейчас".
Я сжимаю губы. Сильно. В горле такое ощущение, будто я проглотила стекло.
Меня зовут Элиза Моро. Я говорю на четырех языках. У меня диплом женевского университета. Я пожимал руки дипломатам и не дрогнув просиживал обеды из двенадцати блюд с подлыми олигархами. Я не должен стоять за прилавком.
Но я оставила свою семью с несколькими тысячами евро на счету и без каких-либо планов, кроме какуехать , и теперь я смотрю на список вакансий в супермаркете, потому что это может быть единственное место, где захотят изгнанную принцессу.
У меня звонит телефон.
Я дергаюсь так сильно, что ноутбук соскальзывает с моих колен. Я с трудом подхватываю его и ставлю на кровать. Мое сердце бешено колотится.
Номер на экране австрийский, но я его не узнаю.
Я провожу пальцем, чтобы принять приглашение. - Говорит Элиза Моро.
"Élise?" Голос четкий, профессиональный, слегка насмешливый. "Katharina Berger. У тебя есть минутка?
- Я— да, - выдавливаю я. - У меня есть минутка.
"Хорошо". На заднем плане слышен шелест бумаг. "Я слышал, что в настоящее время вы… заняты неполный рабочий день".
Мое лицо заливается краской. Конечно, она знает. Нико, должно быть, рассказал ей. Или Томас. Или кто-то еще. Весь чертов цирк, наверное, уже знает.
- Я ищу, - отвечаю я, стараясь говорить ровно. - Это требует времени.
"Я уверена, что это так". Ее тон нейтрален, его невозможно прочесть. "На самом деле именно поэтому я звоню. "Вектор" кое-кого ищет. ПИАР и взаимодействие со спортсменами. Минимум на трех языках, предпочтительно на четырех. Тот, кто понимает спонсоров, умеет обращаться со СМИ, не таясь, и не упадет в обморок, когда гонщик в первый раз накричит на них ".
Я моргаю. "Vektor."
- Да. Я полагаю, ты их знаешь. Они спонсируют половину сотрудников speed guys и большую часть женской технической команды. Они профессиональны, эффективны и платят вовремя. Они также являются главными соперниками Eiswerk. А это значит, что твой отец не может дергать за ниточки в их руках ”.
“Я подал туда заявление о приеме на работу, они даже не ответили”.
“Что ж”, - я почти слышу, как она хмурится. “Возможно, на этот раз они бы так и сделали, если бы это сопровождалось надлежащей рекомендацией”.
Мое сердце делает что-то странное в груди. "Зачем ты мне это рассказываешь?"
"Потому что я думаю, что у тебя бы это хорошо получилось". Она говорит это так, словно это очевидно. "Я наблюдал, как ты оправдываешь ожидания своего отца, улыбаешься на мероприятиях для прессы и сохраняешь самообладание, встречаясь с наименее утонченным спортсменом Австрии. Все это навыки, которые можно передать".
Я опускаю взгляд на свой ноутбук. Список вакансий в супермаркете все еще светится на экране.
- У меня нет опыта, - тихо говорю я.
- В газете мало, несколько месяцев с Айсверком. Она делает паузу. - Это не очень престижная работа, Элиза. По моей рекомендации они дадут тебе шанс. Вакансия открывается через две недели. Ты поедешь на некоторые гонки, не на все. В основном, на логистику и координацию контента. Возможно, какой-нибудь спортсмен присматривает за детьми, но они менее драматичны, чем твой отец, так что с этим можно справиться ".
"Katharina." Мой голос срывается. Я с трудом сглатываю, заставляя себя говорить ровно. - Зачем ты это делаешь?
Она на мгновение замолкает. Затем: "Так поступают друзья”.
Я закрываю глаза. В квартире вокруг меня тихо. За моей дверью тихо работает телевизор, щелкает радиатор.
“Спасибо, я...” как объяснить тяжесть у меня в груди. “Я просто к этому не привыкла”.
- Друзья помогают тебе?
- На самом деле у меня есть друзья, - горько смеюсь я.
Я снова смотрю на ноутбук. Одна вкладка с работой в супермаркете. Теперь другая с моим почтовым ящиком, в углу высвечивается уведомление о новом электронном письме.
Я нажимаю на нее.
Тема:Vektor Sports–Младший координатор по связям с общественностью.
Я бегло просматриваю первые несколько строк. Конкурентоспособная заработная плата. Доступен немедленный старт. Пожалуйста, свяжитесь с отделом кадров для получения подробной информации.
Я возвращаюсь на вкладку супермаркета. Наведите указатель мыши на X.
Затем я закрываю его.
Без него экран кажется легче.
Я снова подношу телефон к уху.
- Я позвоню им, - говорю я.
Катарина смеется коротко и удивленно. “ Удачи на собеседовании. А Элиза?
-Да?
- Удачи, - говорит она.
Какое-то время я сижу с телефоном в руке, уставившись в закрытый ноутбук.
Затем я встаю, подхожу к окну и прислоняюсь лбом к холодному стеклу.
Я думаю, не пойти ли мне рассказать Нико. Но то, что я получаю работу, вероятно, худшая новость, которую он мог себе представить.
И это самое странное: мое облегчение будет выглядеть точно так же, как его худшие опасения.
Глава 17
Выбор
Списоквоспроизведения:
Себастьян Ятра: Две Оругиты
Гриндей: Разбуди меня, Когда Закончится сентябрь
Зальцбург, Австрия, 21 марта
НИКО
Я сижу в медицинском центре, приготовившись к антисептикам и страху, но чувствую только запах нарциссов и зефира.
Это не государственная больница, где все бежевое и потертое. Это частная. Полы из полированного мрамора. Кожаные кресла в зале ожидания. Секретарша, которая улыбается так, словно работает в отеле, а не в медицинском центре.
Это такое место, куда приходят спортсмены, когда платит их федерация.
Зал ожидания полон людей, которые могут позволить себе находиться здесь, но все равно выглядят несчастными. Бизнесмен с наколенником. Женщина, просматривающая свой телефон с рукой на дизайнерской перевязи. Ребенок на костылях и в безупречных кроссовках.
Я чувствую, что принадлежу и не принадлежу одновременно.
Элиза сидит рядом со мной, копаясь в своем телефоне. Все утро она молчит. Тихо в машине. Тихо в приемной. Та тишина, которая кажется громче, чем разговор.
"Reiner?" В дверях появляется медсестра с блокнотом в руке, в накрахмаленной белой униформе.
Я хватаю костыли и встаю. Элиза делает движение, но я отмахиваюсь от нее. Достаточно того, что ей пришлось отвезти меня сюда. Не нужно повсюду нянчиться со мной.
Смотровая небольшая. Белые стены. Плакаты о здоровье суставов и упражнениях на растяжку. Узкий стол, покрытый стерильной бумагой, которая шуршит, когда я сажусь на нее.
Доктор Хубер входит через минуту. За пятьдесят, седеющие волосы, уравновешенное поведение, которое вам нужно от врача, но вы ненавидите, когда он собирается сказать вам что-то, чего вы не хотите слышать.
- Нико, - говорит он, пожимая мне руку. - Как мы себя чувствуем?
- Хорошо. Лучше, чем на прошлой неделе.
Он пододвигает табурет, кладет на него папку с моим именем и указывает на мое колено. - Давай взглянем.
Я вытягиваю ногу. Он медленно, методично расстегивает бандаж, его пальцы мягко надавливают на сустав. Проверка. Проверяю.
- Не было острой боли?
- Нет. Просто... болит.
-Припухлость?
- Немного. Меньше, чем на прошлой неделе.
Он кивает, слегка поворачивает мою ногу. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Это не совсем больно. Просто кажется неправильным. Нестабильный.
"Диапазон движений улучшается", - говорит он скорее себе, чем мне. "Это хорошо".
Доктор Хубер заканчивает осмотр и откидывается на спинку стула, открывая папку. Он на мгновение замолкает, просматривая записи, и я знаю, что будет дальше, еще до того, как он открывает рот.
Мы говорим об этом две недели. Каждый сеанс физиотерапии. Каждый телефонный звонок. Вопрос всегда был один и тот же:могу ли я участвовать в финалах?
Он поднимает голову. "МРТ из Квитфьелла показала частичный разрыв ACL. Вторая степень. Связки растянуты, но не разорваны полностью".
- Я знаю, - говорю я. - И опухоль спала. Диапазон движений улучшился. Я делал все, что ты сказал.
- Я знаю, что так и было. Он откидывается назад, скрестив руки на груди. - И ты добился хорошего прогресса. Лучше, чем я ожидал, честно говоря.
Моя грудь вздымается. — Итак...
- Но недостаточно хорош для того, что ты планируешь сделать.
Воздух выходит из помещения.
- Что это значит? - Спрашиваю я, хотя уже знаю.
"Это означает, что ты выздоравливаешь. Но ты не выздоровел. Консервативно, я бы сказал, за три-четыре недели до того, как ты вернешься в спортивную форму. Нормальному человеку я бы порекомендовал два месяца".
- Финалы на следующей неделе.
“ Я знаю. Что означает, что финалы проходят в опасном окне, а не после него.
Тишина.
Я наклоняюсь вперед, упираясь локтями в колени. — Ты сказал, что если я подтолкну реабилитацию, если я все сделаю правильно...
“Я сказал, если все пройдет хорошо”, - поправляет он меня. “Нико, на самом деле, насколько я помню, я сказал, если случится чудо”.
- А что, если я буду осторожен? Что, если я...
"Ты гонщик на скоростном спуске", - говорит он категорично. "Ты неосторожен".
Я опускаю взгляд на свои руки. Они стиснуты на бедрах, костяшки побелели.
“С медицинской точки зрения, - продолжает он, теперь уже более мягким голосом, - я могу освободить вас при определенных условиях… если вы согласитесь, что это исключение, а не мудрый выбор ”.
Я вскидываю голову. - Итак, вы оправдаете меня.
"Как ваш врач, - говорит он, встречаясь со мной взглядом, - я бы посоветовал думать о следующих десяти годах, а не о следующих десяти днях".
Эти слова обрушиваются на меня, как удар кулаком.
- Что это значит? - Спрашиваю я.
Это означает, что если вы мчитесь в Ленцерхайде на полной скорости, существует значительный риск перерастания этого частичного разрыва в полный. Операция. Восстановление займет от шести до девяти месяцев. И ты знаешь, как это бывает. Я видел это снова и снова. Спортсмены, которые никогда не вернутся к тому уровню, которых втягивают в цикл "операция-реабилитация-снова гонка", пока их тело не сдастся ".
Тишина.
— Но если я буду осторожен... - начинаю я.
Он перебивает меня. "Я наблюдал, как ты две недели продвигал реабилитацию. Я знаю, как сильно ты этого хочешь. Но желание этого не меняет биологию. И если ты не поднажмешь сейчас, у тебя все еще есть хороший шанс начать следующий сезон полностью здоровым, с нормальным риском для колена, а не повышенным, без необратимых повреждений ".
"Супергигантский глобус все еще возможен", - тихо говорю я. "Если я не участвую в гонках, ему конец".
"Если ты расшибешь колено, твоей карьере, возможно, конец".
- Ты этого не знаешь наверняка.
"Нет", - соглашается он. "Но я видел достаточно спортсменов, которые ставили на одну гонку и проигрывали все, чтобы понимать шансы. Как только ты попадаешь под нож, шансы оборачиваются против тебя".
Я смотрю на веселую диаграмму колена на стене, на мультяшные связки, помеченные яркими цветами, как будто все просто.
Доктор Хубер встает, закрывает папку. - Я напишу разрешение. Но у него есть свои условия. И настоятельно рекомендую вам пересидеть это время ".
- Я подумаю об этом, - говорю я.
Он кивает. Не выглядит убежденным. "Перенесите встречу на две недели. Мы проверим прогресс".
Потом он ушел.
Я сижу там с минуту, один в смотровой.
С медицинской точки зрения я могу освободить вас при определенных условиях.
Это все, что мне нужно.
Парни выступали и похуже. Кэти Гор сделала олимпийский скоростной спуск из-за разрыва связок и ушла; другие парни делали что-то подобное и больше не возвращались. Держу пари, я буду одним из счастливчиков.
Я всегда такой.
Тишина в машине удушающая.
Элиза ведет машину. Я сижу на пассажирском сиденье, неловко подперев колено, пристегнутая ремнями безопасности, смотрю в окно на горы, на которых я не могу кататься на лыжах.
Ее руки крепко сжимают руль. Слишком крепко. Костяшки ее пальцев побелели, и она пытается скрыть дрожь в пальцах.
Я замечаю. Я ничего не говорю.
- Он оправдал меня, - говорю я наконец.
Она не отвечает. Просто продолжает вести машину, не отрывая глаз от дороги.
"С условиями, да, но он оправдал меня. Это значит, что это возможно".
- Что он сказал? Ее голос ровный. Осторожно.
"Что мне нужно быть умным. Ограниченные тренировки. Готовься во время гонки. Но он подпишет это".
-Ичто?
"И что?"
- Что еще он сказал, Нико?
Я снова смотрю в окно. - Что это риск. Но риск есть во всем.
Она резко и горько выдыхает. - Конечно, это так.
"Я нужен им для Super-G. Томас хорош, но если я отсижусь, земной шар достанется кому-то другому. И тогда какой был смысл во всем этом?"
"Суть в том, - тихо говорит она дрожащим голосом, - что ты не разрушаешь свое тело ради одного забега".
- Это не просто гонка. Это финал. Это чемпионат мира. Это...
-Оно того не стоит.
- Это не тебе решать.
Ее руки крепче сжимают руль. Дрожь усилилась. Я вижу это по тому, как ее плечи наклоняются вперед, как ее дыхание становится поверхностным.
Она в отчаянии, я это вижу.
Но я не сдаюсь. Это моя жизнь, и она думает, что может мешать мне принимать решения. Это несправедливо.
"Я участвую в гонках", - говорю я. "Это мое решение".
Она заезжает на парковку у дома, глушит двигатель и, наконец, смотрит на меня. Ее глаза красные. Не плачет. Просто измучена. Опустошена.
"Он сказал, что тебе не следует участвовать в гонках", - говорит она. "Разве нет?"
- Он сказал, что это возможно. Это все, что мне нужно услышать.
- Он сказал тебе, что это может все испортить.
- Он сказал, что это риск. Это не то же самое, что гарантия.
"Нико..."
- Я слышала его, Элиза. Я была там. Я знаю, что он сказал. - Теперь мой голос повышается, сквозь него просачивается разочарование. "Но я также слышал, как он сказал, что оправдает меня. Что означает, что это мой выбор".
"Тогда сделай правильный выбор".
"Подходящий для кого?" Огрызаюсь я. "Для тебя? Для доктора? Или для меня?"
Ее челюсть дрожит. Она отводит взгляд, уставившись в лобовое стекло, как будто пытается силой взять себя в руки.
"Для тебя через десять лет", - шепчет она. "Длянас через десять лет".
Она отстегивает ремень безопасности, открывает дверцу и выходит.
Я смотрю, как она идет к зданию. Ее плечи ссутулились, шаги неровные, как будто каждое движение чего-то ей стоит.
Она дрожит.
И я за ней не слежу.
Пока нет.
Я сижу там, стиснув руки на бедрах, и смотрю на горы, нависающие над нами.
ÉLISE
Я не ложусь спать.
Я сижу за столом с открытым ноутбуком, экран светится в темной квартире. Нико на диване, закинув ногу на ногу, листает свой телефон. Мы не разговаривали с тех пор, как оказались на парковке.
Молчание хуже драки.
Мой почтовый ящик открыт. Сообщение от Vektor все еще там, отправлено два часа назад.
Тема:Добро пожаловать в команду–Дата начала подтверждена
Они хотят видеть меня в Зальцбурге с понедельника. Сведения о зарплате прилагаются. Первое гоночное задание: Финал Ленцерхайде.
Я должен чувствовать облегчение. Я действительно чувствую облегчение. В это время в понедельник я буду на шоссе из Зальцбурга, возвращаясь из дома, уже не мертвым грузом.
Но я ему не сказала.
Я закрываю ноутбук и смотрю на Нико. Он уставился в свой телефон, стиснув зубы, прокручивая что-то, чего я не вижу, но могу догадаться. Расписание гонок. Планы тренировок. Обоснования.
"Нико".
Он не поднимает глаз. - Да?
"Не участвуй в гонках".
Теперь он поднимает взгляд. Его лицо сразу становится жестче. - Мы больше так не будем.
- Я серьезно. Не делай этого.
"Élise—"
- Ты слышала, что сказал доктор. Ты не готова.
- Он оправдал меня.
"Ты упрямый идиот!"
Он кладет телефон, стиснув зубы. - Что ты хочешь, чтобы я сказал? Что я напуган? Что я не знаю, выдержит ли мое колено? Прекрасно. Мне страшно. Но я все равно ухожу.
"Почему?"
- Потому что это финал. Потому что глобус все еще возможен. Потому что...
- Из-за меня. Слова вылетают бесцветными. Уверен.
Он останавливается. Смотрит на меня.
"Ты делаешь это, потому что думаешь, что должен что-то доказать", - говорю я. "Моему отцу. Мне. Что ты можешь обеспечить. Что тебя достаточно. Что ты заслуживаешь...
"Ненадо".
"Ты рискуешь своей карьерой, потому что думаешь, что если ты не выиграешь, я уйду".
Его лицо бледнеет. - Не все зависит от тебя, принцесса.
- Хорошо, но я действительно играю в этом определенную роль. - Мой голос срывается. - И я ненавижу это. Я ненавижу, что ты делаешь это для меня, пусть даже частично. Мне ненавистно, что ты думаешь, что это то, чего я хочу".
- Тогда чеготы хочешь? Его голос становится громче, резким и отчаянным. - Ты хочешь, чтобы я отсиделся? Смотреть, как все остальные гоняются, пока я остаюсь дома со своим разбитым коленом? Ты хочешь, чтобы я был тем парнем, который бросил?"
"Я хочу, чтобы ты был парнем, который сможет заниматься любимым делом через десять лет".
- Я буду здесь через десять лет.
- Ты этого не знаешь наверняка.
- И ты не знаешь, что я не буду. Он наклоняется вперед, упирается локтями в колени, руки дрожат. - Мне нужно идти, Элиза. Если я этого не сделаю, я проведу остаток своей жизни, задаваясь вопросом, смогла бы я это сделать. Если бы я...
Он останавливается. Отводит взгляд.
Я встаю, подхожу к дивану и сажусь рядом с ним. Близко, но не касаясь.
"Тебя достаточно", - говорю я. "Даже если ты больше никогда не будешь участвовать в гонках. Даже если ты больше никогда не выиграешь ни одного глобуса. Тебя достаточно".
Он смотрит на меня. Его глаза красные, измученные, и тогда я вижу это — страх, который он носил с Квитфьелла. С Заальбаха. С того момента, как мы переехали в эту квартиру, и все начало разваливаться. И может быть, только может быть, он носил этот страх с тех пор, как начал участвовать в гонках.
- Мне этого не хочется, - шепчет он.
Я беру его за руку. Крепко сжимаю.
- Я знаю.
- Иди сюда, - тихо говорит он.
Я колеблюсь. Затем осторожно перебираюсь к нему на колени, оседлав его, поставив колени по обе стороны от его бедер.
Он тянет меня вниз, целует медленно и глубоко, его руки скользят вверх под мою рубашку. Она мягкая. Нежная. Отчаяние, которое не имеет ничего общего со страстью, а только с тем, чтобы держаться.
- Я не могу много двигаться, - шепчет он мне в губы. — Тебе придется...
- Я знаю, - говорю я и встаю, чтобы взять с тумбочки презерватив.
Я помогаю ему стянуть спортивные штаны, стягиваю их ровно настолько, чтобы хватило, натягиваю презерватив, а затем опускаюсь на него, медленно и осторожно. Он выдыхает так, словно это первый вдох за весь день.
Мы двигаемся вместе, нежно, бесшумно. Его руки на моей талии, направляя меня, и я опираюсь на его плечи, стараясь не переносить вес тела на его колено.
Это должно быть похоже на нас. Это должно быть похоже на лес, на Хинтерстодер, на все те времена, когда мы не могли оторвать друг от друга рук.
Но это не так.
Это похоже на прощание.
Его глаза закрыты. Дыхание прерывистое. И когда он кончает, это происходит тихо, почти неохотно, как будто даже его тело знает, что этого недостаточно, чтобы спасти нас.
После этого я остаюсь у него на коленях, прижимаюсь лбом к его лбу, мы оба тяжело дышим.
- Я люблю тебя, - шепчет он.
- Я тоже тебя люблю.
Но я не рассказываю ему о Векторе. Потому что, возможно, я все-таки ухожу от него.
Я слезаю с него, убираюсь в ванной и, вернувшись, нахожу его лежащим на диване с закрытыми глазами, одна рука закинута на лицо.
Я беру одеяло из спальни и накрываю им его.
Затем я возвращаюсь к столу и открываю свой ноутбук.
Электронное письмо от Vektor находится в моем почтовом ящике вместе со списками квартир. Есть сайт, где люди ищут соседей по комнате, чтобы разделить счет за аренду.
Я смотрю на Нико, спящего на диване, и смаргиваю слезы.
Я знаю, что я должен делать.
Если я останусь, я буду смотреть, как он уничтожает себя. И я позволю ему. Потому что это то, чем я занимаюсь с Квитфьелла.
Я должен уйти.
Не потому, что я его не люблю.
Потому что я знаю.
НИКО
На кофейном столике жужжит мой телефон.
Я тянусь к нему, осторожно, чтобы не разбудить Элизу. Она сидит за столом, уронив голову на сложенные руки, ноутбук все еще открыт перед ней. Она заснула там час назад.
Сообщение от тренера Ляйтнера.
ЛЯЙТНЕР :Требуется подтверждение состава на финал. Ты за Супер-Джи или нет?
Я смотрю на сообщение. Мое колено пульсирует, тупое, настойчивое напоминание обо всем, что сказал доктор Хубер. Все, что сказала Элиза.
Ты делаешь это, потому что думаешь, что должен что-то доказать.
Она права. Она всегда права.
Но я не могу остановиться.
Я печатаю ответ.
Я :Я в деле. Я буду готов.
Ответ приходит быстро.
LEITNER :Вы уверены? Не будем давить, если вам нужно больше времени.
Я :Я уверен.
Я закрываю телефон и кладу его на грудь, уставившись в потолок.
Если я уйду от этого, я никогда больше не посмотрю в зеркало, не увидев там труса.
Я должен идти. Я должен участвовать в гонке. Я должен доказать, что я не просто какой-то парень, которому повезло, а потом он развалился.
Тогда, может быть, меня будет достаточно.
Я бросаю взгляд на Элизу, все еще спящую за столом. Ее лицо кажется мягким в свете экрана ноутбука, волосы падают на глаза, плечи опущены.
Она выглядит измученной. Измученная.
Я сделал это.
Я долго наблюдаю за ней, пытаясь понять, чего я от нее еще хочу.
Раньше я хотел владеть ею. Быть парнем, который заслужил принцессу, который доказал, что он достаточно хорош, чтобы стоять рядом с ней.
Но это уже не то, что сейчас.
Я не знаю, что это.
Я закрываю глаза и пытаюсь заснуть, но мои мысли не прекращают работать.
Тебя достаточно. Даже если ты больше никогда не будешь участвовать в гонках.
Я ей не верю.
Когда я просыпаюсь на следующий день, все еще темно. Мое колено пульсирует. Одеяло соскользнуло.
Я тянусь за телефоном. Открываю календарь. Lenzerheide. Пять дней. Если я собираюсь начать тренироваться на снегу, я должен уехать сегодня.
Я встаю, хватаю боксеры, морщусь от боли и ковыляю в ванную.
- Итак, ты уходишь, - раздается ее голос позади меня. Я вижу ее усталое лицо в зеркале ванной, когда чищу зубы.
Я сплевываю пену и смотрю на ее отражение.
"Как я и сказал".
Она кивает, скрещивает руки на груди. - Когда ты вернешься, меня здесь не будет.
- Что? Я чуть не захлебываюсь водой во рту.
- Я съезжаю.
- И ты говоришь мне об этом только сейчас?
"Я не знал до этого момента. Пока не узнал, что ты собираешься покончить с собой, чтобы доказать свою точку зрения".
Жар поднимается по моей шее. "Я не убиваю себя. Я участвую в гонках".
Она игнорирует это. "Я переезжаю в Зальцбург".
- Значит, ты позволяешь ему выиграть? Потому что я не собираюсь пропускать ни одной гонки?
- Я не собираюсь домой. Я нашла квартиру, Нико. Я устроилась на работу в "Вектор". Несколько дней назад. Теперь ее голос тверд. Отрепетировано. "Я не хотел говорить тебе об этом до окончания сезона, я думал, что просто буду ездить туда-сюда и останусь здесь. Но после вчерашнего, после твоего решения, я знаю, что должен уехать.
Я поворачиваюсь к ней лицом. - У тебя есть работа. И ты съезжаешь. Потому что я участвую в финале.
- Потому что ты не позволяешь мне постоять за себя. Потому что ты ломаешь себя, чтобы спасти свою принцессу, и я больше не могу на это смотреть.
"Я не ломаю себя. Я делаю свою работу".
"Твоя работа - участвовать в гонках. А не доказывать что-то моему отцу".
—Я не...
- Да, это так. Она подходит ближе. - Ты доказываешь это с того дня, как он сказал тебе, что я прибежу обратно. Каждый платеж по ипотеке. Каждый раз, когда ты морщишься и притворяешься, что все в порядке. Ты пытаешься доказать, что заслуживаешь меня. И для меня это просто доказательство того, что ты в точности такой же, как он. "
Эти слова ударили, как пощечина.
- Я совсем на него не похож.
- А ты нет? Он контролировал мою жизнь, потому что думал, что знает лучше. Ты не позволяешь мне работать, потому что это угрожает тебе. Ты не позволишь мне постоять за себя, потому что тогда ты не сможешь быть героем ".
- Это несправедливо.
- Это правда.
Я прислоняюсь спиной к раковине. - Итак, ты бросаешь меня. Потому что я хочу участвовать в гонках.
- Я не оставлютебя . Я уезжаюотсюда . Она указывает на квартиру, на меня. "Эта ситуация, когда я завишу от тебя, а ты убиваешь себя, чтобы удержать меня. Я больше так не могу".
- Ты думаешь, переезд спасет нас?
"Я думаю, что если я не научусь стоять на своем, то так и буду позволять мужчинам решать, чего стоит моя жизнь. И если ты не прекратишь пытаться доказать, что ты достойна, ломая себя, ты возненавидишь меня за это. - Ее глаза сияют. "Когда у тебя подломится колено, когда твоя карьера закончится из—за того, что ты слишком сильно надавил - ты посмотришь на меня и подумаешь:я сделал это ради нее. Может быть, не сегодня. Но когда-нибудь.
Тишина.
"Так что да, - продолжает она, - я могла бы вернуться в Зальцбург. Одна клетка или другая, какая разница? По крайней мере, он не притворяется, что делает это, потому что любит меня.
- Это несправедливо.
- Все это несправедливо. Но мне надоело быть твоей принцессой. Мне надоело быть причиной твоего саморазрушения.
Она поворачивается и выходит.
Я стою, вцепившись в раковину, и смотрю в зеркало.
Ты в точности такой же, как он.
Нет. Я просто пытаюсь заботиться о ней. Он просто хотел обладать ею. Это другое.
Не так ли?
Я, прихрамывая, выхожу из ванной. Она сидит за столом с открытым ноутбуком, просматривая списки квартир.
"Élise."
Она не поднимает глаз.
- Я не такой, как твой отец.
- Тогда докажи это. Не гони наперегонки.
Календарь вспыхивает у меня в голове. Пять дней. Lenzerheide. Глобус Super-G. Все, ради чего я работал.
- Я не могу. И дело не только в тебе.
Она кивает. Не удивлена. Просто устала. - Тогда я съезжаю.
-Когда? -спросиля.
- Сегодня. Пока тебя не будет.
- А если я вернусь? Если я выиграю...
- Не надо. Она, наконец, поднимает взгляд, глаза красные. - Не делай это ради победы. В этом вся проблема.
Я открываю рот. Ничего не выходит.
Она закрывает ноутбук. Встает. Проходит мимо меня в спальню.
И я просто стою там, посреди квартиры, которая внезапно кажется слишком маленькой и слишком пустой одновременно.
Глава 18
В погоне за Блестящей Штуковиной
Списоквоспроизведения:
Кристина Агилере: Боец
Шер: Достаточно сильная
Ленцерхайде, Швейцария, 20 марта
НИКО
Я выхожу на свежий швейцарский воздух, колено затекло, под спортивными штанами туго натянут корсет. Высота обрушивается сразу, тоньше, холоднее, резче, чем на Рейтеральм. Мои легкие работают сильнее. Мое колено протестует.
Тренер Ляйтнер уже на площадке с планшетом в руке, осматривая площадку, словно прикидывая риск. Врач команды стоит в двух шагах позади меня, нависает надо мной, ничего не говоря, но и не уходя.
- Как самочувствие? - спрашивает он.
"Прекрасно".
"Нико".
- Все в порядке. Просто затекло после дороги.
Он не выглядит убежденным. Лейтнер тоже.
Брендинг Finals присутствует повсюду. Баннеры. Постеры. На экранах высвечиваются основные моменты и турнирная таблица. Я должен чувствовать возбуждение. Мотивирован. Готов.
Вместо этого я просто чувствую... тяжесть.
Томас выходит из автобуса позади меня, потягивается и улыбается горам. - Готов к этому?
-Ага.
- Колено в порядке?
-Ага.
Секунду он изучает меня, затем хлопает по плечу. - Тогда давай купим тебе глобус.
Я киваю. Не отвечай.
Ляйтнер указывает нам на жилые помещения команды. Я хватаю свою сумку, перекидываю ее через плечо и следую за ней.
Скоба впивается мне в кожу с каждым шагом.
ÉLISE
Я сижу в задней части шаттла с сумкой для ноутбука на коленях и смотрю в окно, откуда открывается вид на Ленцерхайде. Баннеры. Толпы людей. Палатки для гонок. Финишная зона уже гудит, хотя гонки начнутся только завтра.
"Первое задание", - говорит Марко, старший пиар-менеджер, сидящий напротив меня. "Нервничаешь?"
- Немного.
"Не стоит. У тебя все получится. Просто радуй спортсменов, подпитывай СМИ и не позволяй никому плакать на камеру. Ты здесь для того, чтобы научиться не принимать решений",
Я улыбаюсь. Киваю. Моя куртка "Вектор" на ощупь жесткая и новая, шнурок на шее все еще непривычен.
Шаттл заезжает в зону аккредитации. Я хватаю свою сумку, выхожу вслед за Марко и сразу же оглядываю толпу.
Я не хотел. Но я хочу.
Вспышка красного. Спортивный костюм австрийской команды. Кто-то высокий, двигается скованно, ставя одну ногу.
У меня сжимается в груди.
Нико.
Он на другом конце площадки, рядом с автобусами команды, в окружении тренеров и обслуживающего персонала. Отсюда я не вижу его лица. Только его очертания. То, как он двигается.
"Élise?" Марко ждет у входа в палатку.
Я отворачиваюсь. Следую за ним внутрь.
Моя первая задача - зарегистрироваться в гостиничной палатке "Вектор". Ноутбуки. Зарядные станции. Кофемашина. Стена с экранами, на которых транслируются прямые трансляции с разных ракурсов курса.
"Это домашняя база", - говорит Марко. "Спортсмены будут проходить поочередно для съемок контента и встреч со спонсорами. Твоя работа - следить за тем, чтобы они соблюдали график и не чувствовали себя несчастными ".
-Понял.
Он протягивает мне планшет с расписанием на день. Три спортсмена. Два выступления в СМИ. Активация одного спонсора.
Я прокручиваю имена.
Нет Нико. Он Айсверк, а не Вектор.
Я выдыхаю.
- Ты в порядке? - Спрашивает Марко.
- Да. Просто начинаю ориентироваться.
Он кивает, уже переходя к следующему заданию.
Я бросаю взгляд на экраны. На одном из них показана трасса Super-G. Крутая. Быстрая. Техническая. Такой курс, который наказывает за ошибки.
На такой трассе Нико не должен участвовать в гонках с наполовину зажившим коленом.
Я закрываю планшет и принимаюсь за работу.
НИКО
Лыжи под ногами кажутся мне неподходящими.
Не сами лыжи. Они идеальны. Недавно натертые воском, края острые, точность, о которой мечтают мастера по воскам. Но мое тело их больше не распознает. Как будто я надеваю на ноги кого-то другого. У меня пять дней тренировок с ногами.
Странно, но колено болит сильнее, когда я хожу пешком, чем когда катаюсь на лыжах. Но тренировки - это одно, а гонки - другое. Я пропустил тренировочные заезды по скоростному спуску, так как я достаточно глуп, чтобы участвовать в гонках на сверхгиганте и гоняться за глобусом. Не буду рисковать ни в какой другой гонке, весь земной шар все равно вне моей досягаемости.
Я поднимаюсь на вершину трассы Ленцерхайде Super-G с шестами в руках, под моим гоночным костюмом туго пристегнуты ремни безопасности. Врач команды наблюдает со стороны, скрестив руки на груди. Он ничего не говорит. В этом нет необходимости.
С медицинской точки зрения я могу оправдать вас при определенных условиях. Думайте о следующих десяти годах, а не о следующих десяти днях.
Я отбрасываю эту мысль и отправляюсь на осмотр.
Первый участок мягкий. Широкие повороты, хорошая видимость, ничего слишком агрессивного. Я медленно скольжу по нему боком, изучая линию, запоминая подачу.
Колено в покое. Пока.
Затем начинается бросок вслепую.
Я останавливаюсь на вершине, воткнув шесты, и смотрю вниз. Спуск крутой. Во время гонки вы бы упали прямо в нее, позволили гравитации сжать ваши ноги, а затем вырвались бы с другой стороны.
Я осторожно соскальзываю вниз, задевая края, ощупывая каждый угол рельефа. Мой вес смещается вперед, когда я вхожу в компрессию, давление в квадрицепсах нарастает, и колено посылает предупреждение. Не боль. Просто ... осознание. Шепот, который говорит:осторожнее.
Я сбрасываю скорость. Боковое скольжение замедляется. Выхожу из сжатия, представляя, каково это было бы на гоночной скорости.
Позади меня Томас скользит боком по тому же участку. Даже при осмотре его движения агрессивны. Уверен. Изучает местность, как будто уже планирует атаку.
Так, как я привык.
Я продолжаю идти.
Открывается средняя секция. Длинный траверс, затем серия плотных ворот на крутом наклоне. Именно здесь гонка выигрывается или проигрывается.
Я боком проскальзываю через ворота за воротами, запоминая ритм. Раз. Два. Три. Четыре. Поворот. Поворот. Поворот.
На третьих воротах я переношу вес, чтобы проверить угол, и колено посылает еще один толчок. Резкий. Электрический.
Я останавливаюсь. Секунду стою неподвижно. Дышу.
Это всего лишь проверка. Ты едва двигаешься.
Но позже сегодня я буду ехать на этом участке со скоростью 100 километров в час. Позже у меня не будет времени сбавить скорость.
Эта мысль камнем лежит у меня в груди.
Тренер Ляйтнер ждет на финише. Руки скрещены. Лицо напряжено.
- Как самочувствие? - спрашивает он.
- Хорошо. Снег твердый. Трасса чистая.
- Я спрашиваю о твоей ноге.
Я встречаюсь с ним взглядом. - Все в порядке.
Он мне не верит. Я вижу это по тому, как напрягается его челюсть, по тому, как он смотрит на доктора, стоящего в нескольких метрах от него.
- Нико. Его голос понижается. Теперь он серьезен. - Либо ты катаешься чисто, либо не катаешься. Никаких героических реплик. Не отправляй все вслепую. Ты понимаешь?
- Я понимаю.
- Я серьезно. Я не собираюсь рисковать своей карьерой, чтобы ты разбился в погоне за блестящим глобусом.
Слова даются мне труднее, чем я ожидал.
- Я ничего не доказываю, - говорю я. - Я участвую в гонках.
- А ты? Он изучает меня. "Потому что с того места, где я стою, это выглядит так, как будто ты пытаешься выиграть то, чего уже нет".
Я не отвечаю.
Он вздыхает, качает головой. - Увидимся завтра на старте. Не будь глупой.
Затем он уходит.
Я с минуту стою там, не снимая лыж, и смотрю на финишную зону.
Курс теперь выжжен в моих мышцах. Каждый поворот. Каждое сжатие. Каждое место, где я обычно позволяю ему летать.
Но и страх тоже.
Не тот, хороший. Не тот адреналин, который делает тебя быстрее. Другой. Из тех, что шепчут,что, если.
Что делать, если колено не выдержит в середине поворота?
Что, если я снова разобьюсь, на этот раз сильнее, и это будет не частичный разрыв, а что-то похуже?
Что, если я сойду с дистанции и никогда не вернусь?
Я думаю об Элизе. Выражение ее лица в ванной. То, как она сказала, что будет любить меня, даже если я больше никогда не выиграю.
Я ей не поверил.
Я все еще не понимаю.
Потому что, если я не быстр, если я не побеждаю, если я не золотой мальчик, которого все ожидают, — тогда кто я?
Просто какой-то парень со сломанным коленом и ипотекой, которую он не может себе позволить.
Я отталкиваюсь в сторону командной площадки, лыжи стучат по твердому снегу.
Блюдо готово.
Я не уверен, что это так.
На стартовой площадке царит хаос.
Крики тренеров доносятся из раций. Техники в последнюю минуту возятся с настройкой воска. Гонщики в ярких костюмах проводят тренировочные старты, взрывные залпы стряхивают снег с ограждения.
Я сижу на скамейке в двадцати метрах от стартовой площадки, разминаюсь. Или пытаюсь.
Мое колено туго затянуто бандажом, стянуто так крепко, что я едва могу его согнуть. Физиотерапевт заклеил его этим утром тремя слоями кинезиологической ленты по схеме, предназначенной для стабилизации без ограничения.
Это ограничивает.
Каждое приседание отдается тупой пульсацией в моей ноге. При каждом начале тренировки сустав чувствует себя разболтанным, неустойчивым, как нечто, что раньше держалось, но больше не держится.
Я наблюдаю за другими гонщиками. Их колени сгибаются плавно, взрывно и уверенно. Мои скрипят.
На большом экране, установленном у стартовой площадки, показывают прямую трансляцию. Швейцарский гонщик только что закончил свою гонку. Чисто. Быстро. Пока что тройка лучших.
Комментаторы обсуждают трассу. Сжатие в средней части. "Неумолимый", - говорит один из них. "Мы уже видели, как двух гонщиков чуть не сбросили со своей трассы".
Я думаю о толчке, который почувствовал во время осмотра. Электрическое предупреждение с надписьюосторожно.
На гоночной скорости времени на осторожность не будет.
"Reiner! Начинайте прокладывать туннель! Поехали!"
Голос стартера прорывается сквозь шум.
Я встаю, беру лыжи и направляюсь ко входу в стартовый туннель.
Мое сердце бешено колотится. Не тот, хороший. Не адреналин. Другой. Из тех, кто говорит, чтоэто неправильно.
Подходит Томас, останавливается рядом со мной. - Ты в порядке?
-Ага.
- Колено держится?
-Ага.
Секунду он изучает меня, затем кивает. - Принеси это.
Я не отвечаю.
Стартовый туннель узкий. Ограждение с обеих сторон. Крытая дорожка, ведущая прямо к месту старта. Двое гонщиков уже внутри, ждут своей очереди. Я вижу их впереди — они потягиваются, встряхивают ногами, подбадривают себя.
Я пристегиваю лыжи у входа. Крепления встают на место со знакомым щелчком.
Я должен пройти вперед. Присоединяйтесь к очереди. Дождитесь моей очереди.
Я не знаю.
Я стою там с лыжами и палками в руках, глядя в туннель на стартовую площадку за ним.
Я слышу гудки отсюда. Обратный отсчет для гонщика, который в данный момент находится у ворот. Пять. Четыре. Три.
Затем скрежет краев. Взрыв движения. Пропал.
Следующий гонщик скользит вперед.
Приближается моя очередь.
Я думаю о Super-G globe. Четвертое место. Все еще возможно. Один идеальный забег, и я снова в нем.
Я думаю о Квитфьелле. О том, как зацепилась лыжа. Как изогнулось мое тело. То, как боль пронзает после, глубокая, режущая инеправильная.
Я думаю о лице Элизы в ванной.Ты в точности такой же, как он.
Я думаю о ее голосе.Я буду любить тебя, даже если ты больше никогда не выиграешь.
Я ей не поверил.
Но что, если она права?
Что, если я участвую в гонке, расшибу колено и проведу следующий год в реабилитационном центре, задаваясь вопросом, стоило ли оно того?
Что, если я участвую в гонке, выигрываю и все равно теряю ее?
Что, если речь идет вовсе не о земном шаре? Что, если это просто доказательство того, что я не трус?
Снова раздаются звуковые сигналы. Следующий гонщик у ворот.
Пять. Четыре. Три. Два. Один.
Ушел.
Один гонщик опередил меня.
Тогда моя очередь.
Я хочу кататься на лыжах через десять лет.
Я наклоняюсь. Отстегиваю одну лыжу. Затем другую. Крепления отстегиваются с мягким щелчком.
"Reiner! Что ты делаешь?"
Стартер смотрит на меня от входа в туннель. Позади него появляется тренер Ляйтнер с напряженным лицом.
"Нико?"
Я беру лыжи, перекидываю их через плечо.
-Я не участвую в гонках.
- Что? Голос Лейтнера звучит резко. - О чем ты говоришь?
- Я не участвую в гонках. Мой голос тверд. Надломлен. Но тверд. - Я хочу кататься на лыжах через десять лет. Я не собираюсь губить свою ногу ради статьи ".
Он смотрит на меня. Стартер смотрит на меня. Гонщик, ожидающий впереди меня в туннеле, в замешательстве оборачивается.
Ляйтнер подходит ближе, понижает голос. - Вы уверены насчет этого?
-Ага.
Он тяжело выдыхает. Изучает мое лицо. Затем кивает, один раз, резко. "Хорошо. Давай вытащим тебя отсюда.
Рядом с ним появляется доктор, кладет руку мне на плечо. - Ты принял правильное решение, Нико.
Я киваю. Не решаюсь заговорить.
Я поворачиваюсь и выхожу из туннеля, лыжи тяжело ложатся на плечо, сердце колотится так сильно, что я чувствую, как оно подступает к горлу.
Позади себя я слышу реакцию комментаторов.
"Номер 10, Нико Райнер на старте… О, это не Нико Райнер, должно быть, произошли какие-то изменения в последнюю минуту...”
Я не оглядываюсь назад.
Я просто продолжаю идти.
Подальше от туннеля. Подальше от врат. Подальше от земного шара. Подальше от той версии себя, которую я пытался спасти.
И впервые за несколько недель мое колено - не единственное, что чувствует себя легче.
ÉLISE
Шатер гостеприимства "Вектор". Экраны на каждой стене показывают прямую трансляцию гонки. Предполагается, что я координирую встречу спонсоров с планшетом в руке, вычеркивая спортсменов из списка по мере их прохождения.
Но я не смотрю на список.
Я смотрю на экран.
Вот-вот появится номер нагрудника Нико. Номер 10. Они только что показали его имя на графике порядка старта. Четвертый в зачете Super-G. Если он победит или даже финиширует вторым, он все равно может получить глобус.
Мой желудок скручивается в узел.
Голос комментатора прорывается сквозь шум в палатке.
"Номер 10, Нико Райнер на старте... О. Это не Нико Райнер. Должно быть, произошли какие-то изменения в последнюю минуту..."
Я замираю.
На экране обновляется графика. Рядом с его именем мигает DNS. Не запустился.
На секунду в палатке становится тихо. Затем начинается шепот.
- Райнер поцарапался?
- Должно быть, из-за колена.
"Черт возьми. Значит, Россье получает глобус в супер-Джи".
Я смотрю на экран, сердце бешено колотится.
DNS.
Не заводился.
Что случилось?
Моя первая мысль - паника. Ударился ли колено на разминке? Он упал? Он ушибся?
Я хватаю телефон, открываю приложение "Хронометраж в прямом эфире". Его имя там зачеркнуто, время не указано. Просто напишите холодными, клиническими буквами.
Рядом со мной появляется Марко с планшетом в руке. - Ты видишь это? Райнер вышел.
- Да. - Мой голос звучит отстраненно. Не мой.
- Разумный поступок, наверное. Парень хромал на досмотре. Нет смысла рисковать.
Я киваю. Не решаюсь заговорить.
На экране следующий гонщик уже у ворот. Гонка продолжается. Мир движется дальше.
Позже я делаю перерыв.
Я выхожу из палатки, подальше от шума, и прислоняюсь к забору.
У меня дрожат руки.
Я снова беру телефон, листаю социальные сети. Сообщения уже хлынули потоком.
Нико Райнер проиграл в финале. Травма колена слишком серьезная?
Золотой мальчик уходит. Его сезон закончен?
Райнер царапается в последнюю минуту. Потерял самообладание?
От последнего слова у меня сжимается в груди.
Потерял самообладание.
Нет.
Он не потерял самообладания.
Он нашел это.
Теперь я вижу это так ясно. Он в стартовом туннеле. Лыжи надеты. Колено забинтовано. Сердце колотится. Впереди раздался отсчет звуковых сигналов.
И он отступил назад.
Он решил не участвовать в гонках.
Он предпочел долгий рассказ.
У меня щиплет в глазах. Я усиленно моргаю, вытираю лицо тыльной стороной ладони.
Это самый смелый поступок, который он когда-либо совершал.
И половина мира назовет его трусом.
Час спустя я сижу за столом в медиа-зоне, обновляя социальные сети Vektor. Пост, который я пишу, нейтрален. Профессиональный.
Здоровье и долголетие превыше всего. Желаю всем спортсменам безопасных финальных выходных. 💙
Я попал в штангу.
Затем я открываю новую ветку сообщений. Набираю его имя.
Нико.
Мой большой палец зависает над клавиатурой.
Что мне сказать?
Я горжусь тобой?
Вы сделали правильный выбор?
Я люблю тебя?
Я удаляю черновик. Закройте приложение.
Пока нет.
Не здесь.
Но сегодня вечером, когда гонка закончится и камеры исчезнут, я найду его.
И я скажу ему то, что ему нужно услышать.
Что выбрать себя - это не значит сдаться.
Это был единственный путь вперед.
Спонсорское мероприятие проходит в шале, которое выглядит шикарно, несмотря на то, что полностью отделано деревом и обладает альпийским шармом.
На одной стороне - баннеры Eiswerk. На другой - Vektor. Повсюду между ними - логотипы Федерации. Вечер спонсоров финала - это именно то, чего я ожидал: слишком много костюмов, слишком много шампанского и спортсмены в командных куртках, выглядящие так, словно предпочли бы оказаться в другом месте.
Но я работаю сегодня вечером.
Планшет в руке, наушник в ухе, координирует вращение фотостены Vektor. Три спортсмена. Каждому по пятнадцать минут. Выступления в СМИ. Рукопожатия спонсоров. Улыбка. Двигаться. Повторить.
- Элиза, Хоффман нужен нам у стены через две минуты, - говорит Марко в наушник.
- Скопируйте. На нем.
Я замечаю Хоффмана в другом конце зала, разговаривающего с журналистом. Я пробираюсь сквозь толпу с профессиональной улыбкой на лице.
Это то, чего я хотел. Работа, на которой я буду занят, а не украшать. Там, где у меня есть задачи, крайние сроки и причина быть здесь, это не моя фамилия.
У меня это хорошо получается.
И мне это нравится.
"Élise."
Голос останавливает меня на полушаге.
Я поворачиваюсь лицом к отцу.
Он стоит у витрины Eiswerk с бокалом шампанского в руке, костюм безупречен. Древесный уголь. Идеально сшитый. Эта ледяная улыбка, которая никогда не достигает его глаз.
"Отец".
Я склоняю голову, это должен был быть мой перерыв. Но, конечно, я могу провести его, общаясь с отцом, почему бы и нет?
- Ты хорошо выглядишь. Он подходит ближе, изучая меня, как картину, которую он собирается купить. - Занят. Профессиональный. Я слышал много хорошего о вашей работе с "Вектором".
- А ты слышал?
- Конечно. Мир альпийских гонок тесен. Люди болтают. - Он отпивает шампанское. - Я впечатлен.
- А ты? - спросил я.
- Да. - Он ставит свой бокал на ближайший столик. - Именно поэтому я и хотел поговорить с вами. Eiswerk расширяет свое подразделение по связям с общественностью. Я хочу, чтобы ты вернулся туда.
Мой желудок сжимается.
"Мы бы создали для вас подходящую должность", - продолжает он. "Старший координатор по коммуникациям. Реальная власть. Реальная автономия. Вы бы подчинялись непосредственно руководителю отдела маркетинга, а не мне. У вас была бы своя команда ".
Он говорит это так, словно это великодушно. Как будто предлагает мне свободу.
Но в каждом слове я слышу, как закрывается дверца клетки.
- Мне обязательно возвращаться в квартиру Моро? Спрашиваю я.
“Нет, Элиза, ты можешь продолжать свою прекрасную историю любви, где захочешь”, - ухмыляется он. “Мне не хотелось бы разлучать тебя с Нико”.
Я сохраняю нейтральное выражение лица. Профессиональный. "Что именно повлечет за собой эта роль?"
"Медиа-стратегия. Взаимодействие со спортсменами. Антикризисное управление. Все, что вы сейчас делаете с Vektor, но с лучшими ресурсами. Платят лучше".
-А порядок отчетности?
- Глава отдела маркетинга, как я уже сказал. Katrin Müller. Ты бы встретился с ней напрямую.
"А если возникнет конфликт? Между тем, что я считаю правильным, и тем, чего хочет Айсверк?"
- Тогда ситуация обострилась бы. Как это происходит в любой организации.
- Для тебя.
Он делает паузу. - Со временем. Если потребуется.
Вот оно.
Я точно знаю, какой была бы эта роль. Более красивая клетка. Более длинный поводок. Но все же клетка.
- Насколько самостоятельным я мог бы быть? - Спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. - Повседневные решения. Путешествия. Какие гонки я посещаю".
"Мы бы решили это исходя из потребностей бизнеса".
- Значит, немного.
"Élise." Его тон становится резче, совсем чуть-чуть. "У тебя было бы больше автономии, чем у большинства людей в твоем положении. Но да, была бы структура. Ожидания. Именно так функционируют организации".
- Организации, - повторяю я. - Не семьи.
Он изучает меня. - Так вот в чем дело? Ты думаешь, я пытаюсь контролировать тебя?
- А ты нет? - удивился я.
"Я пытаюсь дать тебе будущее. Настоящее. Не это, — он неопределенно указывает на дисплей "Вектора", — пробный запуск.
- Это не пробный запуск. Это моя работа.
- Пока. Он слегка наклоняется. - Ты Моро; ты унаследуешь империю. Пришло время тебе занять в нем свое место".
- Или ты просто хочешь, чтобы я вернулась туда, где ты можешь меня видеть.
Его челюсть сжимается. На секунду ледяная улыбка исчезает. "Я хочу, чтобы ты перестал растрачивать свой потенциал на то, в чем ты уже убедился".
- И какой в этом смысл?
- Что ты сможешь выжить без меня. - Он снова поднимает бокал с шампанским и делает медленный глоток. - Ты доказала это. А теперь возвращайся домой".
Я должен сказать "нет".
Мне следует сказать ему все, что я думаю о его "щедром" предложении, и уйти.
Но часть меня — та, что помнит мраморные залы, бесконечные деньги и отсутствие необходимости беспокоиться об арендной плате, — колеблется.
Так было бы проще.
Больше никаких тесных квартир. Больше никаких таблиц бюджета. Больше не нужно задаваться вопросом, могу ли я позволить себе жизнь, которую раньше считала само собой разумеющейся.
Просто утешение. Безопасность. Клетка, которую я всегда знал.
- Я подумаю об этом, - говорю я наконец.
Его улыбка возвращается. Победоносная. - Хорошо. Не торопись. Предложение остается в силе.
НИКО
Костюм сидит неправильно.
Не потому, что у него неправильный размер. Потому что наколенник под ним натягивает левую штанину, и каждый шаг напоминает мне, что я вхожу в шале, полное спонсоров и журналистов, которые наблюдали за мной сегодня утром.
Мне должно быть стыдно.
Я - нет.
Я уже провел три пресс-тура. Те же вопросы. Те же ответы.
"Колено не было готово".
"Долгосрочное здоровье превыше всего".
"Это было правильное решение".
Некоторые мне поверили. Некоторые нет. Я видел это по их лицам. Те, кто кивал и говорил "зрелое решение", и те, кто смотрел на меня так, словно я уволился.
Мне больше все равно. После сезона некоторые цифры в контрактах могут быть меньше. Но мы будем вести переговоры, как делаем всегда.
Я захожу в шале. На одной стороне вывески Eiswerk, на другой - Vektor. А между ними еще несколько брендов. Обычный цирк.
И тут я вижу их.
Элиза и ее отец.
Они стоят у витрины Eiswerk. Он держит бокал с шампанским. У нее в руках планшет. Они разговаривают, и по тому, как напряжены ее плечи, как она сжимает планшет, словно это щит, я понимаю, что это не случайно.
Прежний Нико пришел бы в ярость. Территориальный. Защищающий. Готовый напомнить Лорану, чья она девушка.
Этот Нико делает вдох. Расправляет плечи. И подходит медленно, осторожно, как будто проверяет курс.
Лоран замечает меня первым. На его лице появляется ледяная улыбка.
"Nico Reiner. Человек часа".
"Лоран".
- Интересное решение сегодня. Он отпивает шампанское. - Потребовалось мужество. Или осторожность. Я все еще решаю, что именно.
"И то, и другое", - отвечаю я. "Я бы хотел участвовать в гонках еще десять лет. Не просто еще один Super-G. Сегодня я впервые сделал такой выбор".
Он изучает меня. - А глобус?
- Пропал. Он пропал в Квитфьелле. Я просто был слишком упрям, чтобы признать это.
- Хм. - Он ставит бокал. - Прагматично. Я это уважаю.
Я не отвечаю. Я здесь не из-за его уважения.
Я поворачиваюсь к Элизе. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, как будто пытается понять, что я здесь делаю.
- Я сегодня не участвовал в гонках, - говорю я.
- Я знаю.
- Я хотел. Я хотел глобус. Я хотел доказать, что могу это сделать. Я перевожу дыхание. "Но я больше хочу рабочие колени и нормальную жизнь".
Она ничего не говорит. Просто ждет.
"Мне надоело убивать себя, чтобы чувствовать себя достойным", - продолжаю я. "Достойным лыж, которые у меня уже есть. Достойна людей, которые либо любят меня, либо нет".
Лоран все еще стоит там, наблюдая. Мне все равно.
- Я не хочу владеть тобой, - говорю я, глядя на Элизу. - Или спасать тебя. Я хочу идти рядом с тобой, пока ты делаешь свою работу, а я - свою, и мы в любом случае выбираем друг друга.
Теперь ее глаза сияют. Не плачут. Просто... наполнены.
- Я не прошу тебя уходить из "Вектора", - говорю я. - Я не прошу тебя возвращаться в квартиру. Я просто говорю тебе, что наконец-то до меня дошло. Ты был прав. Насчет всего этого.
Она тяжело сглатывает. — Нико...
- Тебе не нужно ничего говорить. Мне просто нужно было, чтобы ты знал.
Лоран прочищает горло. "Ну. Это ... трогательно".
Я поворачиваюсь к нему. - Я тоже не прошу твоего одобрения.
Он поднимает бровь. - Хорошо. Потому что ты этого не поймешь.
- Я знаю. Я встречаюсь с ним взглядом. - Но я также больше не пытаюсь тебе ничего доказывать. Итак, мы закончили".
Он долго изучает меня. Затем, к моему удивлению, кивает. - Возможно, ты повзрослел. И то, и другое.
-Можетбыть.
- Как насчет того, чтобы вы двое присоединились к нам за ужином на следующей неделе? Твоя мама хотела бы тебя видеть, - говорит он, приподнимая брови.
Я смотрю на Элизу, которая даже не вздрагивает. “ Конечно, папа, небольшой семейный ужин. Я просто договорюсь о времени с вашей помощницей, хорошо?
“ Верно. Он прищуривает глаза, но в них есть что-то большее. Возможно, веселье и уважение. Или, возможно, мне это кажется.
Он берет свой бокал с шампанским, кивает нам и уходит.
ÉLISE
Я пристально смотрю на Нико.
Он стоит передо мной в костюме, который не совсем сидит, из-под ткани виден наколенник, и выглядит так, словно только что спустился с горы в бальный зал, которому не место.
Но он здесь.
И он просто сказал все, что мне нужно было услышать.
- Ты не участвовал в гонках, - тихо говорю я.
"Нет".
-Почему? -спросиля
Как я и сказал. Потому что я хочу кататься на лыжах через десять лет. И потому что я наконец понял, что глобуса мне недостаточно. Ничто не могло сделать меня достаточным, кроме решения, что я уже им являюсь ".
У меня сжимается горло. — Нико...
- Прости, - говорит он. - За то, что превратил твою жизнь в клетку. За то, что сделал тебя причиной, по которой я должен был что-то доказать. За то, что не позволил тебе постоять за себя, потому что я был слишком занят, пытаясь быть героем.
—Ты не...
- Да. Я был. Он делает шаг ближе. - Но я стараюсь больше не быть таким.
Я не знаю, что сказать.
Поэтому я просто тянусь к его руке.
Он берет ее. Крепко сжимает.
- Мой отец только что предложил мне работу, - говорю я.
Его челюсть сжимается. - В Айсверке?
-Ага.
- Ты собираешься это принять? - спросил я.
Я смотрю на него. На то, как он держит мою руку. На то, как он просит, а не требует. Не паникую. Не пытаюсь контролировать ответ.
- Нет, - говорю я.
Он выдыхает. - Хорошо.
- Но не потому, что ты этого не хочешь. Потому что я этого не хочу.
- Я знаю.
Мы стоим там мгновение, взявшись за руки, посреди спонсорского шале, полного людей, которые ничего не значат.
- У меня квартира в Зальцбурге, - говорю я. - Маленькая. Дешевая. Одна спальня моя, остальные общие.
-Хорошо.
- И я сохраняю за собой работу в "Векторе".
- Тебе следовало бы.
"И я больше не знаю, кто мы такие. То ли мы вместе, то ли расстались, то ли что-то среднее".
Он улыбается. Совсем чуть-чуть. - Мы можем разобраться с этим по ходу дела?
Я сжимаю его руку. - Да. Мы можем это сделать.
“ И возможно, ” говорю я, глядя в его карие глаза. “Возможно, мы сможем сделать ту часть, которую пропустили, - свидания, кино, ужины и украденные поцелуи”.
“Я полностью согласен на свидание”, - говорит он, кладя руку мне на талию. “До тех пор, пока мы не переусердствуем со взрослыми свиданиями”.
“ Я тоже так не думала, ” смеюсь я и целую его. Возможно, люди фотографируют все это, меня и отца, меня и Нико, возможно, уже написана статья в таблоидах. Но мне на самом деле все равно.
О чем бы они ни писали, это то, что я выбрал.
Эпилог
Списоквоспроизведения:
Кила Сеттл: Это Я
Брайан Адамс: Мое Место Здесь
Sölden, Austria, October 7
НИКО
Я вижу ее прежде, чем она произносит хоть слово.
Белое пальто. Волосы распущены. Стоит на краю тренировочного склона, как будто только что вышла из снега.
Моя грудь сжимается. Не паника. Узнавание.
Она выглядит почти так же, как в тот первый день в Рейтеральме. То же пальто. Та же манера стоять —руки в карманах, подбородок вздернут, смотрит на меня так, словно я бегун, которого она собирается осмотреть.
Только теперь я понимаю, чего она ждет.
Я.
Я упираю лыжи в снег и смотрю в ответ. Роланд говорит что-то о моей реплике; я не слышу. Томас прослеживает за моим взглядом, замечает ее и небрежно съезжает с холма, освобождая нам пространство.
Она не машет рукой. Просто начинает идти.
Ее ботинки хрустят по снегу уверенно и неторопливо. Она останавливается в нескольких футах от меня, достаточно близко, чтобы я мог видеть румянец на ее щеках, спокойный взгляд, легкое биение пульса на горле.
- Привет, - говорит она.
- Привет. - Мой голос звучит грубее, чем я того хочу.
Она улыбается, легко и непринужденно. "Ты хорошо выглядел на последней пробежке".
- Да? Я выгибаю бровь. - Профессиональная оценка Vektor или безнадежно предвзятое мнение подружки?
"И то, и другое", - говорит она.
Это слово— девушка — теплом скользит у меня под ребрами. Не как трофей. Как данность.
- Итак, - говорю я. - Как тебе гламурная жизнь королевы пиара?
Она фыркает. "Электронные письма. Изменения в расписании. Спортсмены, которые думают, что "медиа-слот’ необязателен. Ноль гламура ".
"Все еще звучит как королева".
"Тогда мое царство - электронные таблицы".
Ее губы дергаются. У меня тоже.
- Как колено? - спрашивает она.
Я сгибаю его один раз, просто чтобы покрасоваться. Без скрепки. Без ленты. Просто это слабое ощущение холода, которое, вероятно, будет ощущаться всегда.
"Хорошо", - говорю я. "Физиотерапевт глейшер и один очень надоедливый доктор сделали свою работу".
- И то, что ты не пытался доказать свою мужественность при каждом сжатии, тоже помогло.
Я издаю смешок. - Ага. Это.
Она поднимает взгляд на ледник, затем снова на меня, взгляд ее становится мягче.
"Ты понимаешь, - говорит она, - что это первая предсезонная подготовка, на которой я здесь со значком и зарплатой, а не только с фамилией?"
Она похлопывает по своему шнурку. Vektor logo. Ее имя. Just Élise.
- Тебе идет, - говорю я.
- Стоять на ногах самостоятельно?
- Это. И куртка.
- Твой тебе тоже подходит.
Я бросаю взгляд на свою австрийскую форму. Цвета те же, что и всегда. Другие ощущения.
- Стою на ногах? Эхом отзываюсь я.
Она кивает. - Это. И тот факт, что ты не пытался умереть за кусочек хрусталя в прошлом сезоне.
У меня сжимается горло, совсем немного. "Оказывается, мне больше нравится кататься на лыжах, когда я не задаюсь вопросом, не закончится ли эта гонка моей карьерой".
"Радикальная концепция", - говорит она. "Я горжусь тобой".
Я должен сказать тебе спасибо. Я этого не делаю. Я просто беру ее за руку.
Она позволяет мне взять его, холодея пальцами сквозь перчатки, вторгаясь в мое пространство, как будто ей там самое место.
Что, наконец, она и делает.
- Тренировочный блок на утро закончен, - говорю я. - Роланд хочет видео позже, но у меня есть ... может быть, час.
- Целый час? Ее тон притворно серьезен. - Что взрослая пара будет делать с такой роскошью?
"Взрослые пары пьют кофе, обсуждают бюджеты, говорят о своих чувствах".
Она морщит нос. - Звучит ужасно.
-Ага.
- Итак, что взрослый Нико делает со своей девушкой? - спрашивает она, сверкая глазами.
Я наклоняюсь ближе, понижаю голос. - Ты действительно хочешь знать?
-Да.
"Взрослый Нико, - говорю я, - катает свою девушку для безответственного секса в гондоле, а потом угощает ее кофе".
Она смеется, и звук разливается в холодном воздухе. - Это звучит более точно.
Двери гондолы с тихим шипением закрываются, запирая нас в нашем собственном мире — совершенно одних среди стеклянных стен, которые не обрамляют ничего, кроме бесконечных белых вершин и бескрайних воздушных просторов внизу. Поездка до ледника займет двенадцать минут, возможно, пятнадцать, если поднимется ветер и мягко подбросит нас в своих объятиях.
Элиза все еще держит меня за руку, ее пальцы холодны даже сквозь толстую ткань перчаток, в то время как румянец заливает ее щеки, а глаза смотрят на меня с такой тихой настойчивостью, как будто она ждет, что я нарушу тишину, которая повисла между нами, как свежий снег. Но я ничего не говорю; вместо этого я притягиваю ее ближе, обхватываю ладонями ее лицо и наклоняюсь, чтобы поцеловать.
Она издает удивленный звук у моих губ, мягкий и мимолетный, прежде чем стягивает перчатки и зарывается руками в мои волосы, отвечая на поцелуй с жадностью, которая отражает мою собственную — мы обе изголодались по этому после двух недель разлуки, и эта разлука оставляет во мне пустую боль. Мои руки инстинктивно тянутся к ее брюкам, возясь с пуговицей и молнией, и она помогает нетерпеливыми, дрожащими пальцами, ее дыхание учащается на свежем воздухе.
Проскальзывая под ее пальто и свитер, мои ладони находят приветливое тепло ее кожи, и она выгибается навстречу моему прикосновению, из нее вырывается тихий шепот, от которого меня пробирает дрожь.
- Нико, - выдыхает она, в ее голосе слышится желание.
Я нежно прикусываю ее нижнюю губу, отстраняясь ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. - У нас есть шестнадцать минут.
"Тогда не трать их впустую", - шепчет она, и ее слова - искра, которая зажигает нас обоих.
Я веду ее назад, пока ее спина не упирается в прохладное стекло, заглушая ее вздох еще одним глубоким поцелуем, наши губы движутся в ритме, одновременно отчаянном и нежном.
Ее руки прижимаются к моей груди, создавая как раз достаточное пространство, и она просовывает одну между своих бедер; я завороженно смотрю, как она убирает ее, ее пальцы блестят, и предлагает их мне с глазами, которые сверкают, как солнце на льду, — дразнящие, опьяняющие.
- Ты забыл, какая я на вкус? - спрашивает она игривым, но в то же время многообещающим голосом.
Я хватаю ее за запястье и беру в рот ее пальцы, смакуя солоноватый мускус, смешанный со слабыми нотками шампанского; низкий стон вырывается из моей груди.
- Нет, принцесса, - бормочу я, дочиста облизывая их. — На вкус ты как шампанское - и как я мог это забыть?
Ее смех звучит низко и тепло, вибрируя рядом со мной, когда она расстегивает молнию моего спортивного костюма, ее прохладные руки блуждают под моей термофутболкой, ногти царапают мою кожу так, что возбуждается каждый нерв.
Она наклоняется ближе, покусывая мочку моего уха, прежде чем провести языком по его краю, ее дыхание обжигает мое ухо. - И я никогда не смогу забыть ощущение твоего тела рядом со своим.
Когда ее брюки наконец расстегнуты, я просовываю руку внутрь, обнаруживая, что она теплая и готовая; я тихо стону, уткнувшись в изгиб ее шеи. "Боже, Элиза".
- Не разговаривай, - вздыхает она хрипло и настойчиво. — Просто...
Я не даю ей закончить. Мои пальцы ищут ее самое чувствительное местечко, целеустремленно кружа — нет времени на затяжное поддразнивание, но достаточно осторожно, чтобы ее голова откинулась к стеклу, руки вцепились в мои плечи, ногти впились, когда ее бедра приподнялись мне навстречу.
Ее дыхание становится резким, неровным, ее тело движется с моим в идеальной синхронизации.
- Нико, - выдыхает она срывающимся голосом. — Я...
-Кончай ради меня, Элиза, - шепчу я, крепко прижимая ее к себе.
Затем она разбивается вдребезги, сильно прижимаясь ко мне, мое имя срывается с ее губ обрывками отчаяния, которые эхом отдаются в замкнутом пространстве.
Когда ее дыхание выравнивается, в глазах вспыхивает дикий огонь; она стягивает мой спортивный костюм до бедер, затем компрессионные шорты, показывая, какой я до боли твердый, кончик скользкий от предвкушения.
Из кармана пальто она достает презерватив, и я смотрю на нее, на моих губах появляется усмешка. - Ты это спланировал.
"Да", — признается она, разрывая его зубами, прежде чем продолжить умелыми, дразнящими движениями - ее холодные пальцы заставляют меня зашипеть.
Затем она достаточно приспускает штаны, поворачивается лицом к стеклу и слегка раздвигает ноги, упираясь руками в сиденье впереди.
- Ради этого вида я мог бы жить, - стону я, поглаживая мягкий изгиб ее бедер, поначалу медленно входя в нее, и мы оба испускаем двойные вздохи облегчения и тоски.
Затем я двигаюсь вместе с ней, быстро, но контролируемо, гондола слегка покачивается при каждом толчке, мое тело горит от холода снаружи, в то время как она крепко сжимает сиденье, прижимаясь лбом к стеклу. - Да, - выдыхает она, отодвигаясь мне навстречу. - Нико, да.
Я покрываю поцелуями ее шею, прикусываю зубами мочку уха и наклоняюсь ближе, чтобы просунуть руки под ее свитер, нежно обхватывая ее груди; она тихо вскрикивает, когда я дразню ее соски, и этот звук затягивает меня глубже в нее. - Боже, Нико, - выдыхает она дрожащим голосом. - Я собираюсь кончить снова.
- Да, принцесса, - шепчу я ей на ухо, слегка сжимая большим и указательным пальцами. "Отпусти меня — дои меня так, как умеешь только ты".
Она делает, волнами сжимаясь вокруг меня, ее голова запрокинута, когда она еще раз выдыхает мое имя. Я следую сразу за ним, проникая глубоко и позволяя всему излиться в порыве ослепляющего освобождения.
После этого мы остаемся там, прижавшись друг к другу, тяжело дыша, пока пот остывает на нашей коже, а гондола продолжает свой неуклонный подъем к леднику наверху.
Я опускаю ее на землю. Ее ноги дрожат. Она сжимает мои руки.
"У нас только что был секс в гондоле", - говорит она, затаив дыхание.
-Ага.
Она смеется. Поправляет брюки. Я застегиваю костюм, привыкаю.
В поле зрения появляется верхняя станция.
Мы выглядим ужасно, а запотевшие окна - безмолвные свидетели того, что только что произошло. Мои ноги дрожат, и мне становится по-настоящему не по себе.
Потому что, когда я выхожу на улицу и острый ледниковый воздух обжигает мою разгоряченную кожу, я чувствую, что могу делать все, что угодно. Быть кем угодно. Потому что мы вместе.
Мы разобрались с этим.