Тень Элларии Джулия Фокс Лео выжил в ту ночь, когда одержимые стёрли его деревню с лица земли. Он выжил — но нёс в себе чёрную сеть, которую гвардейцы приняли за проклятие. Спустя годы юноша научился обращаться с потоками энергии, скрывать демона за рукавом и красть у богачей, чтобы не умереть с голоду. Он стал Ноа — охотником, вором и изгоем, для которого люди — лишь запятнанные ауры в серой толпе. Пока однажды в портовом Лиорене его взгляд не зацепился за Виолетту. Приёмная дочь короля, чья душа горит невозможной чистотой. Она не боится его демона, не злится на воровство, не отворачивается от тьмы в его ладонях. Ноа привык высасывать силу из слабых существ — а теперь сам рискует подсесть на свет, который ему не предназначен. Потому что гвардейцы уже ищут того, кто оставил за собой трупы в горах. И чёрная сеть под кожей Лео начинает пульсировать вновь, зовя тех, кто уничтожил его детство. ==================== Пролог Пролог Комментарий от автора: В соц. сетях делаю качественные визуализации, можно найти по хэштегу #теньэлларии и #пепелэлларии на площадках, позволяющих заливать шортсы. Приятного чтения! В ту ночь, когда тьма пришла в деревню, один мальчик всё ещё верил, что герои существуют. Дом стоял на самом краю, у леса. Сосны за забором казались чёрными великанами, а ветер выл в их ветвях так, будто деревья о чём-то предупреждали. Внутри было тепло, на столе догорала свеча. Её свет дрожал, вытягивая длинные тени по стенам. Лео сидел на полу у ног деда. Ему было семь, и он верил каждому слову старика. Дед медленно гладил его по светлым волосам костлявой, мозолистой рукой. — Запомни, Лео, — голос деда был хриплым. — Раньше всё было иначе. — Как иначе? — мальчик поднял голову. — Люди не боялись заката. Дома не запирали на засовы, дети бегали по улице до глубокой ночи. Никто не сжимал в руках топор, заслышав хруст ветки в лесу. — А демоны? Их не было? — Были. Но они прятались в тенях и не смели подходить близко. А потом земля содрогнулась. Появился Разлом. Мальчик затаил дыхание. Это слово он уже слышал, но боялся его смысла. — Земля просто лопнула, — продолжал старик. — И из этой щели полезла дрянь. Сначала думали — болезнь. Люди сходили с ума, бросались на соседей, вырывали куски мяса зубами… менялись. — Одержимые? — Лео сжал кулаки. — Да. Снаружи люди, внутри — дикие звери. — Когда я вырасту, я буду их убивать! — Лео вскочил, глядя на деда серьёзными глазами. — Я всех их перебью. Старик грустно усмехнулся. — Надеюсь, тебе никогда не придётся брать в руки меч. — Лео! — из кухни крикнула бабушка. — Хватит болтать. Спать! Живо! Мальчик вздохнул, попрощался с дедом и поднялся на чердак. Он не знал, что эта ночь — последняя, когда он слышал их голоса. Он проснулся от странного чувства. В комнате было холодно. И тогда он услышал Зов. Это не был крик или шёпот. Просто что-то внутри головы приказало ему: «Выйди». Лео, как во сне, спустился по лестнице, открыл дверь и вышел в ночь. Лес стоял чёрной стеной. Ночной воздух обжигал горло. Мальчик шёл между деревьев, пока прямо перед ним не выросла тень. Это был человек. Но его кожа была серой, покрытой сеткой вздувшихся чёрных вен. Глаза — просто два угольных провала без белков. Одержимый. Тварь прыгнула. Холодные, липкие пальцы вцепились в плечи Лео. Мальчик хотел закричать, но горло перехватило. Существо не стало его кусать или рвать на части. Оно просто впилось пальцами в его плоть на секунду, а потом исчезло в темноте. Мальчик рухнул на землю. Он посмотрел на свои руки. Под кожей, прямо на глазах, начали расползаться чёрные пятна, похожие на капли туши в воде. В панике он бросился домой. — Бабушка! — он влетел в их спальню и схватил её за руку. — Проснись! Бабушка! Она открыла глаза, увидела его почерневшие руки и побелела от ужаса. — О боги… — выдохнула она. И в тот же миг чёрные прожилки вскипели на её собственной шее. Она забилась в конвульсиях, её крик захлебнулся и превратился в утробное рычание. Глаза мгновенно затянуло чернотой. Она вскочила и с хрустом впилась в горло спящему деду. Кровь фонтаном ударила в стену, залила алыми каплями одеяло и всё вокруг. Мальчик смотрел, как бабушка превращается в монстра и рвёт своего мужа на части, чавкая и рыча. А потом она повернула к нему окровавленное лицо. Лео вылетел на улицу. Деревня тонула в криках. Всюду горели дома, люди бегали в панике, но те, кто падал, уже через секунду вскакивали и бросались на живых. Мальчик бежал через этот ад, мимо тел и оторванных конечностей, пока не скрылся в лесу. Он забился в какую-то нору под корнями и долго выл от ужаса, пока не охрип. А потом земля содрогнулась. Раз. Ещё раз. Из деревни донёсся грохот, а потом наступила мёртвая тишина. Когда взошло солнце, Лео вышел на край леса. Деревни больше не было. На её месте дымилась гигантская пустая воронка. У края стояли двое: рыжеволосая девушка с мечом и мужчина в чёрной броне с маской-черепом вместо лица. Мужчина посмотрел на мальчика. Тот стоял, шатаясь. Его кожа была покрыта уродливой чёрной сеткой. — Он тоже одержим, — бесстрастно сказал мужчина. ---------- Глава 1. Виолетта Глава 1. Виолетта — Ваше Высочество, вам уже пора! — воскликнула служанка с порога комнаты. Её голос прозвучал слишком громко в тишине моих покоев, но я не обернулась к ней. Я спешила к подоконнику, сжимая в пальцах небольшую плошку с сахарным сиропом. Солнечный свет мягко ложился на листья растений в горшках, заставляя их сиять, будто в комнате расцвёл кусочек сада. Пару дней назад, прогуливаясь среди цветущих аллей, я нашла на тропинке бабочку со сломанным крылом. Она отчаянно перебирала лапками, словно всё ещё верила, что сможет подняться в небо. Мне стало её так жаль, что в груди щемило. Я принесла её в свои покои, поселила среди комнатных растений на подоконнике и каждый день кормила сиропом, надеясь продлить её крошечную жизнь. Хотя, казалось, жизнь коротка и у людей… Совсем скоро моё совершеннолетие, мне исполнится восемнадцать, а время пролетело очень быстро. — Секунду… — прошептала я и наклонилась к окну, всматриваясь в зелень. — Нет… — выдох сорвался с губ. Бабочка лежала в одном из горшков. Неподвижная. Словно крохотный лепесток, сорвавшийся с ветки. Я осторожно взяла её на ладонь. Она была такой лёгкой, что казалась почти призраком самой себя. Жизни в ней больше не было. — Принцесса, вас ждут, — напомнила служанка, уже тише. Я сжала пальцы, пряча бабочку в ладони, будто могла защитить её даже теперь. — Сейчас, — ответила я. Я подошла к столику, отставила плошку и завернула крошечное тельце в тонкий носовой платок. И лишь потом направилась к выходу. Мы шли по длинным коридорам дворца, где эхо шагов отражалось от мраморных стен, а портреты смотрели с высоты холодными взглядами. Я держала руки перед собой, словно несла что-то бесценное. И это было правдой. Когда мы вышли в сад, свежий ветер коснулся моего лица, принося запах трав и цветов. — Подожди меня здесь, — тихо сказала я служанке. Она удивлённо посмотрела на меня, но кивнула. Я свернула с главной аллеи и остановилась у куста белых роз — там, где солнце всегда светило особенно мягко. Опустилась на колени и осторожно развернула платок. Голубые крылья были сложены, будто бабочка просто уснула. — Прости, — прошептала я. — Я правда старалась… Я уложила её в маленькую ямку и прикрыла землёй, а потом сорвала с куста один лепесток и положила сверху. Маленький знак памяти. Маленькая могила для крошечной жизни. Я поднялась, стряхивая землю с платья. Сердце было тяжёлым, но странным образом спокойным. Уходя из сада, я не могла отделаться от мысли: даже бабочке нужен был кто-то, кто проводит её в последний путь… — Виолетта, почему так долго?! — у экипажа меня встретил недовольный голос матери. Я невольно сжала пальцы. И правда, я задержалась. Мне нужно было попрощаться с подругами и служанками, накормить Тая — нашего старого сторожевого пса у конюшни. Ну и, конечно, проведать бабочку. Пусть я уезжала ненадолго, я не могла просто исчезнуть, ничего не оставив после себя. — Прости, матушка… — тихо сказала я и, прежде чем сесть в карету, обернулась. Дворец возвышался за моей спиной — величественный, холодный, почти сказочный. Высокие башни тянулись к небу, колоннады сияли на солнце, а идеально подстриженные кусты выстраивались вдоль дорожек, словно солдаты на параде. Он был прекрасен. Но по-настоящему моим домом никогда не был. Ведь королевской крови во мне не было. Моя мать, овдовев слишком рано, вышла замуж за правителя этого королевства. Как ей удалось завоевать его сердце, имея на руках ребёнка, я до сих пор не понимала. Но с тех пор я носила титул принцессы. Чужой титул. Король не вышел нас провожать, как и его единственный сын от прошлого брака — Корнелиус. Впрочем, я и не ждала. Они в последнее время были скупы на внимание, и я научилась не принимать это близко к сердцу. Я глубоко вдохнула, собираясь с мыслями перед дорогой, и тут же закашлялась. Резко. Сухо. До боли в груди. — Садись скорее! — сразу же сказала мать. — У моря тебе будет легче. Я кивнула и осторожно забралась внутрь. Этой зимой я тяжело заболела. Так тяжело, что порой казалось — лёгкие вот-вот откажутся служить мне. С тех пор дыхание часто подводит меня, а кашель не проходит, сколько бы микстур я не пила. Один из лекарей сказал прямо: мне нужен морской воздух, тепло и отдых. И матушка, не раздумывая, собрала вещи и решила отвезти нас в свой родовой особняк в маленьком портовом городке на юге — Лиорене, где пахнет солью, ветром и свободой. Я смотрела в окно, пока мы медленно выезжали с территории дворца, и почему-то чувствовала… Это лето изменит всё. ---------- Глава 2. Виолетта Глава 2. Виолетта Мы прибыли в родовое поместье матери лишь через четверо суток. Кучер довез нас до берега Остелии — самой протяжённой реки Элларии, важной для торговли и транспорта. Остальной путь мы проделали на пароходе. Конечно, можно было поехать и на поезде, но матери показалось романтичнее провести время на воде, слушая плеск волн и крики чаек. Я рассматривала города и поселения Элларии, мелькающие за окнами: дымящиеся трубы мельниц, причалы с судами, кареты, медленно везущие грузы, а иногда — маленькие деревушки, где по улицам всё ещё расставляли керосиновые фонари. Эллария была крупнейшим государством на континенте и одним из самых технологически развитых: здесь уже использовались паровые поезда и суда, а дворцы и богатые особняки освещались электричеством, хотя за пределами столицы и крупных городов оно пока встречалось редко. Столица, Элларон, была шумной, многолюдной, полной торговых рядов, фонтанов и спешащих людей. Паровые трамваи и кареты пересекали улицы, а электрические лампы уже светили в витринах магазинов и в окнах дворцов. Я чувствовала, что слава и мощь столицы не дают передышки: её суета никогда не прекращалась. Может, к лучшему что мы уезжаем на юг — тишина и свежий морской воздух помогут мне восстановиться. — Боги, как я устала… — с выдохом я упала на большую мягкую постель в своей комнате. Я бывала в этом особняке в детстве, но в последние годы мы перестали ездить с матерью на море, хотя мне это очень нравилось. В городе у меня когда-то были друзья, смех и игры, теперь же воспоминания казались далёкими. Особняк, конечно, не сравнится с дворцом: здесь всего пять спален, конюшня и небольшой сад с выходом на пляж. Прислуги было немного, поэтому не было ни шума, ни лишних лиц. Моя комната была небольшой, но вместительной: кровать, шкаф для вещей, туалетный столик, стеллаж с книгами и письменный стол. Полежав несколько минут, я поднялась, чтобы расчесать волосы, переодеться и лечь спать. Подойдя к столу, я отвлеклась на аккуратно сложенную стопку бумаг. — Ого, их никто не выбросил… — сказала я себе и присела за столик. Включив настольную лампу накаливания, я невольно взглянула в отражение. В мягком жёлтом свете моя бледная кожа казалась золотистой, голубые глаза — глубокими, а светлые волосы — медными. Я была точной копией покойного отца. Он родом с севера, где бледность считалась нормой, а в Эллароне я выглядела почти белой вороной. Не то чтобы это когда-либо меня беспокоило: я понимала, что выгляжу весьма симпатично — банально, как любая другая принцесса. Я подобрала бумаги и начала перебирать их. Это были детские рисунки — мои и друзей. Мы обожали краски, устраивали соревнования, кто лучше нарисует, и даже пытались продавать свои работы горожанам. Рисунки вызвали у меня печальную улыбку ностальгии. Детство казалось таким далёким, хотя матушка часто напоминает, что я всё ещё ребёнок — наивная и светлая. Вскоре я отложила рисунки и подобрала расчёску. Расплела волосы, причесала и собрала в низкий хвост на затылке. На юге было жарко, и у меня мелькнула мысль о короткой стрижке. Сейчас волосы были длиной до лопаток, каждый день их придётся собирать… Но матушка, скорее всего, не позволит менять привычную причёску. Из мыслей меня вырвал стук в дверь. Я обернулась — в комнату заглянула здешняя служанка. Женщина средних лет, работавшая в особняке всю жизнь, поддерживающая порядок и заботящаяся о гостях. Я знала её с юных лет и ласково звала Лу. — Ваше Высочество, стол накрыт. Присоединяйтесь к ужину. Я хотела было ответить, что не голодна и готовлюсь ко сну, но живот предательски заурчал. — Да, конечно, спасибо, — тихо сказала я, откладывая расчёску и выключая лампу. Коридоры особняка пахли деревом и морским воздухом, что проникал сквозь слегка приоткрытые окна. Половицы под ногами скрипели мягко, а настенные лампы излучали тёплый свет. Я шагала медленно, будто стараясь задержать момент. Каждый угол дома хранил воспоминания детства: смех, лай собак у конюшни, запах хлеба и специй из кухни. Столовая была удивительно уютной. Низкий потолок с тёмными деревянными балками создавал ощущение защищённости. По стенам стояли стеллажи с книгами и редкими сувенирами, привезёнными матушкой из поездок. На столе лежала льняная скатерть, аккуратно расставленная посуда и два стеклянных бокала с водой. Окно открывало вид на сад, где закат окрашивал цветы в золотой и розовый цвета. Всё вокруг дышало спокойствием и домашним теплом, контрастируя с шумной столицей и её паровыми улицами. Я заняла место за столом. Трапеза была рассчитана на двоих — меня и матушку, что уже медленно ужинала, лениво листая книгу прямо за столом одной рукой. Она выглядела сосредоточенной, будто каждая мысль была важна и ничто вокруг не могло её отвлечь. Шатенка с тёплым каштановым оттенком волос, которые были собраны в простой узел на затылке. Лёгкая чёлка падала на лоб, подчёркивая строгие аристократические черты лица. Глаза, тёмные и внимательные, не упускали ни одного движения — взгляд матери умел одновременно оценивать, контролировать и оберегать. Её движения были спокойными, уверенными: она деликатно кусала хлеб и клала еду в свою тарелку, но в каждом жесте читалась привычка к порядку и дисциплине. Казалось, что даже ленивое перелистывание страниц книги — не просто развлечение, а способ сосредоточиться и одновременно наблюдать за происходящим вокруг. Даже сидя так тихо и почти неприметно, она излучала присутствие и силу. — Наконец-то мы здесь, — сказала она, не отрываясь от страниц. — Но собиралась ты слишком долго. — Прости, матушка, — тихо ответила я. — Я… хотела попрощаться с друзьями, прислугой и… заглянуть к бабочке. — Бабочка? — подняв глаза, она посмотрела на меня холодно. — Ты уже достаточно взрослая, чтобы не терять время на такие пустяки. — Да, конечно. — И помни, — продолжила она, возвращаясь к книге, — сейчас главное — дисциплина и порядок. Здесь ты должна больше отдыхать и беречь себя. Я опустила взгляд на тарелку. Матушкин голос был строг, но заботлив. Она умела держать всё под контролем, даже когда казалось, что слишком жёстко. Я съела первый кусочек хлеба с маслом и мысленно вздохнула. Несмотря на серьёзность, атмосфера столовой была уютной: закатный свет, тихий шум ветра за окном и аромат свежей выпечки делали вечер тёплым. Здесь можно было передохнуть от столичной суеты и подумать о себе. — Морской воздух поможет, но берегись переутомления, — сказала матушка после паузы. — Я постараюсь, — кивнула я, улыбнувшись краем губ. Её взгляд смягчился, но строгий тон всё ещё ощущался: у матушки было мало терпения к слабостям, но она заботилась о здоровье и будущем дочери. Я едва приступила к ужину и наконец набралась смелости заговорить: — Матушка… — начала я тихо, — можно мне гулять в городе? Просто ходить по улицам, смотреть на лавки, как раньше… Её глаза мгновенно поднялись от книги. Хмурое выражение лица заставило меня замолчать на мгновение. — Ты ещё слаба, — сказала она ровным, холодным тоном. — Ветер и долгие прогулки могут усилить кашель. — Я обещаю быть осторожной, — сказала я, стараясь не показывать нетерпение. — Не буду задерживаться, просто немного походить по городу, посмотреть на знакомые места. Матушка вздохнула, закрывая книгу. — Сегодня уже вечер, — отметила она. — На улицах скоро стемнеет, это небезопасно. — Я знаю, — кивнула я, — но я прошу разрешения не на сегодня… В течение всего отпуска. Я буду гулять днём, как в детстве. Её взгляд смягчился, но строгий тон всё ещё оставался. — Хорошо. Но только при одном условии: никогда не уходишь без предупреждения и домой возвращаешься до заката. — Да, матушка, — тихо ответила я, сердце забилось быстрее. Возможность снова свободно гулять по городу, видеть знакомые места и людей — настоящее счастье. — И помни, — добавила она, снова листая книгу, — дисциплина и порядок важнее всего. Даже на отдыхе. За тобой присмотрят, как в столице. — Обязательно, матушка, — ответила я, не сумев подавить улыбку, и продолжила трапезу. Я вернулась в комнату, когда стемнело, лишь продолжая улыбаться в предвкушении завтрашнего дня. Я смогу гулять! Настоящая свобода! В столице я тоже изредка выбиралась в город. Конечно, матушка немного тревожилась, как бы титулованную принцессу не украли и не обокрали, но… Все города в Элларии всегда казались безопасными. На улицах почти на каждом углу можно было заметить гвардейцев в блестящих доспехах, что неспешно патрулировали улицы, проверяли прохожих и следили за порядком. Иногда их было так много, что это убеждало: весь город под надёжной защитой. Они не спешили, их шаги были уверенными и спокойными, но один взгляд или тихий сигнал заставляли прохожих соблюдать порядок. Я знала: даже если бы кто-то задумал шалость или мелкую кражу, гвардейцы быстро бы вмешались. Это была особая безопасность, которую жители принимали как должное. Я всю жизнь прожила под этой защитой и не боялась ни народа, ни улиц. Даже самые шумные рынки, самые переполненные площади столицы не пугали меня. Гвардейцы всегда были рядом, словно невидимая стража. Их присутствие делало город привычным, знакомым и надёжным: можно было спокойно идти куда угодно, наблюдать за жизнью людей, общаться с торговцами и детьми, не опасаясь, что что-то пойдёт не так. С мыслями о завтрашнем дне я легла в постель. Тёплый морской ветер тихо шевелил занавески, а в комнате царила приятная тишина. Я улыбалась, предвкушая свободу, которой так долго ждала, и уютно устроилась под одеялом, чувствуя, как усталость после долгой дороги постепенно уходит. Завтра будет новый день — день, когда я смогу снова бродить по улицам Лиорена, наслаждаясь безопасностью и привычной жизнью, и это ощущение дарило необыкновенный трепет. ---------- Глава 3. Ноа Глава 3. Ноа Кап. Кап. Кап. Сначала я пытался вычерпать воду, потом думал уйти куда-нибудь ещё, но в итоге просто поднял старый матрац на какие-то коробки и уснул. Ночевать в подвале оказалось сомнительным удовольствием, но мне не привыкать. Я свесил ноги вниз и спустился на пол, не сразу ощутив, что там вода до щиколоток. Холодная. В темноте и не разглядеть толком ничего. — Да твою мать… Я поспешил найти сумку и вместе с ней направился к выходу. Придётся искать другой ночлег. У двери, ведущей к лестнице, пришлось притормозить: в холле кто-то болтал, а я не хотел привлекать к себе лишнее внимание. Здание было трёхэтажным, заселённым большими семьями, и по утрам в холле было слишком людно. Но ждать дня в холодном подвале — не вариант. Наверху, на улице, должно быть хоть чуточку теплее. Я считал минуты, пропуская разговор двух назойливых дам, перескакивающих с одной темы на другую. Их голоса были манерными, едкими и самодовольными — этого было достаточно, чтобы не вникать в суть. Когда всё стихло, удалось прошмыгнуть в холл, а затем — на улицу. Портовый городок просыпался быстро: люди спешили по своим делам, торговцы раскладывали товары, где-то слышался стук тележек. Но меня тут, на юге, удерживал ландшафт: леса, горы и системы пещер, куда люди редко забредают. Именно там водится нужная мне дичь. Стараясь держаться в стороне от людей, я направился к рынку за завтраком. Толпа сливалась в единую серую массу. Я видел их ауры. Каждая была запятнана мелкими и крупными поступками, ошибками, привычками. На торговых рядах ещё не все лавки были выставлены, но торговцы уже зазывали прохожих за товарами. Первым делом я купил свежую булку, а после направился прогуляться и посмотреть, какие новые торговцы приехали сегодня и какую выгоду можно извлечь. В Лиорене я находился два месяца — длительный срок для человека вроде меня. Жизнь у народа слишком спокойная, территории безопасные. Чёртовы гвардейцы-истребители слишком быстро уничтожают добычу, на которую я выхожу. Поэтому приходится бегать с места на место. Если я хочу больше сил, мне нужно как можно больше де… — Молодой человек! Подходите! У меня есть кое-что для вас! Голос прервал ход моих мыслей. Торговка — медноволосая, молодая, с полностью готовой лавкой. Значит, есть шанс найти вещи, которые могут быть полезны. Мне пришлось подойти ближе, чтобы оглядеть самодельные амулеты, книги, не несущие в себе ни грамма правды, и драгоценные камни, в которых энергетический фон был не выше фона окружающей среды. Ничего серьёзного. Вещи, наделённые хоть клочком «магии», как это называли люди, были большой редкостью. «Магию» всегда приписывали к чему-то фантастическому, мистическому, неподвластному разуму, даже божественному. Но я знал, что это не так. Для меня это природа — сила, которую можно изучать и контролировать. — Кажется, вы человек знающий! — воскликнула торговка с наигранным воодушевлением. — У меня огромный выбор! Я окинул взглядом девушку перед собой, сосредоточив всё своё внимание, и увидел тусклое искажение пространства вокруг, энергетический сгусток где-то в её груди. Навряд ли она даже гадалка. Медноволосая девица не имела заметной ауры, её душа обычна, без сильных выбросов энергии. Всё её мастерство в навыке продаж и притягательности товара, не более. На мне же — руны, браслеты, кольца, амулет — инструменты для взаимодействия с потоками. Она зазвала меня из-за них. — Если вы человек знающий, — продолжила она, подходя чуть ближе, — то должны понять, что у меня есть вещи необычные… только для тех, кто умеет их использовать. Я кивнул, продолжая осматривать лавку. Большинство вещей было пустым шумом. — Покажите то, что действительно имеет ауру, — сказал я ровно, — остальное мне бесполезно. Торговка на мгновение отошла, глядя на меня и будто проверяя, насколько я серьёзен. — Э-э… вот, — протянула она маленькую коробочку с кристаллом, внутри которого едва угадывалась слабая энергия. — Он… может усиливать концентрацию, говорят. Я наклонился, рассматривая предмет. Кристалл реагировал на мою энергию, едва, но достаточно, чтобы я смог работать с ним. Сама торговка, стоя напротив, казалась почти невинной фигурой: рост небольшой, худощавая, волосы цвета меди блестели под утренним светом. Я оценил её точные, сдержанные движения — привычка держать руки твёрдо, чтобы ничего не упало. — Почему вы носите всё это? — неожиданно спросила она, указывая на руны на моей одежде, браслеты на руках, амулет на шее. — Это… для магии? — Инструменты, проводники, — ответил я. — Не магия, а контроль над энергией. Всё на своём месте, чтобы не мешало. Она внимательно посмотрела на меня, словно пытаясь угадать, кто я. Мой холодный взгляд зелёных глаз, точные движения, сдержанная осанка — всё это диссонировало с образом обывателя. Её эмоции — интерес и лёгкая настороженность — подтверждали мои выводы. — Я вижу… — сказала она тихо. — Не каждый понимает, о чём вы говорите. — Большинство людей видят только то, что хотят видеть, — произнёс я спокойно. — Энергия повсюду, но лишь немногие умеют её распознавать и направлять. Торговка кивнула, пытаясь скрыть восхищение, и я вернулся к осмотру лавки. Вскоре я вернул взгляд к кристаллу, выставленному передо мной. Ничего полезного больше тут нет. — Беру его. Расплатившись, я продолжил прогулку по рынку, но вскоре его покинул, так и не найдя ничего стоящего. Следующей задачей стал поиск нового ночлега — места, где можно оставить вещи и не проснуться в воде. Я направился вглубь городка, подальше от моря. Лиорен стоял на холмистой территории у подножия гор, а значит, стоило искать жильё на возвышенности: в случае продолжительных ливней подвал там не затопит. — Ноа! Проходя мимо главной площади, я услышал знакомый девичий голос. Где бы я ни находился, я старался поддерживать хоть какие-то связи с людьми, чтобы не терять человечности. Общество было погрязшим в пороках, эгоизме и мелочности, но даже в нём встречались редкие проявления альтруизма, доброты и самопожертвования. О таких вещах не стоило забывать. Совсем не хотелось становиться тварью и вредителем. Я обернулся к фонтану, возле которого собралась молодёжь здешнего городка: Мелисса — дочь пекаря, та самая, что окликнула меня. Филипп — часовщик, недавно унаследовавший лавку от своего престарелого деда. Августина — тихая и незаметная девушка, о которой я почти ничего не знал. Томас — сын торговцев, мечтавший вступить в гвардию. А вот ещё одну, белокурую девицу, я ещё не встречал. В отличие от меня, они умели наслаждаться жизнью: встречались, гуляли, шутили, мечтали. И по какой-то причине решили, что я должен быть частью их компании. Только вот отчего вокруг так много гвардейцев? Я осмотрелся по сторонам и увидел, что площадь патрулировал целый отряд. Они держались в стороне, но их присутствие нельзя было не заметить. Новое лицо — аристократка? — Ноа! Где ты пропадал две недели?! — Мелисса подбежала ближе и сразу повисла у меня на руке, словно я могу сбежать. — На охоте. У меня сейчас были другие заботы. Не особо интересовало, почему ребята собрались так рано утром или какие планы у них на сегодняшний день. — А почему не предупредил? — девушка по-детски надула губы, в упор глядя на меня своими тёмными глазами, похожими на щенячьи. Возможно, для кого-то она была мила, но я не мог понять её навязчивость и показушную доброту. Хотя, это ведь юность… Мне самому только стукнуло двадцать в этом году. Вроде бы. — А разве должен? — спокойно ответил я. — И у меня сейчас есть дела. Я аккуратно освободил руку. — Ну всегда ты так! — Мелисса снова надулась. — А когда ты освободишься? — Не знаю. Возможно, к вечеру. — Правда?! — почему-то мой ответ вызвал у девицы яркую радость. — Вечером мы пойдём встречать закат на пляже! Пойдёшь с нами? — Ну, я… — Тогда в шесть здесь! — она не дала мне опомниться и умчалась обратно к компании ребят. Я лишь вздохнул и ещё раз окинул своих знакомых взглядом. Неужели я никогда не смогу существовать так же, как они? Глаза метнулись в сторону нового лица. Девушка, что сейчас наблюдала за мной с любопытством, казалась среди главной площади светлым пятном. Я не сразу осознал, что дело не только во внешности. Её аура… слишком яркая, слишком сильная. Я впервые видел человека с подобной энергией. Выясню позже, возможность никуда не денется. С этими мыслями я двинулся дальше в сторону гор. ---------- Глава 4. Виолетта Глава 4. Виолетта — Вечером на пляж, — заявила Мелисса, как только вернулась к нам. — Ноа обещал прийти. — Ноа? — переспросила я. — А кто это? Того юношу я видела впервые. В городке я жила уже две недели. Как оказалось, мои старые друзья детства всё ещё были здесь. Единственное — к нашей компании прибавился Томас. Его родители переехали в Лиорен около пяти лет назад и купили участок земли, на котором теперь располагалась часть рынка. У моря мне и вправду стало гораздо легче. Я реже кашляла, почти не чувствовала слабости, а вместо этого появилось желание двигаться, гулять, смеяться. При дворе я никогда не ощущала такой лёгкости. Там всегда приходилось держать лицо, чтобы не опозорить ни матушку, ни отчима. — Ноа — наш мрачный талисман, — с усмешкой сказал Филипп и покосился на Мелиссу. Я почти сразу, в первые дни пребывания тут, заметила, как он смотрит на неё — слишком внимательно, слишком бережно. Было понятно, что он испытывает к ней нечто большее, чем дружбу. И неудивительно, ведь Мелисса выросла настоящей красавицей. Густые тёмные волосы и брови, округлое миловидное лицо, длинные ноги и пышная грудь. Она была ярче большинства придворных дам, которых я знала; рядом с ней словно становилось теплее. — И давно он здесь живёт? — поинтересовалась я. Присев на бортик фонтана, я опустила руку в прохладную воду. — Он тут ненадолго, как и ты, — спокойно ответил Томас, подключаясь к разговору. — Путешествует с отцом. Они охотятся на редкое зверьё, потом продают шкуры и кожу. Я нахмурилась. — Охотятся?.. В смысле… сами? — уточнила я. — Разве сейчас всё это не производят на фермах? Мысли об охоте почему-то сразу вызвали во мне неприятное чувство. Отчим иногда ездил на охоту, но для него это было скорее развлечением, чем необходимостью. А тут — способ заработка. — Не всё можно вырастить, — пожала плечами Августина. — Богачам подавай кошель из крокодила или шубу из лесного волка. Она фыркнула, словно сама была недовольна тем, о чём говорит. Мне стало не по себе. — Но ведь… это же живые существа, — тихо сказала я. — Ради красивой вещи… Убивать кого-то ради прихоти казалось жестоким. — Ну, спрос рождает предложение, — неуверенно заметил Томас. — Пока есть покупатели… — Всё равно неприятно, — пробормотала я, опустив взгляд на воду. Филипп, заметив напряжение, тут же махнул рукой. — Всё, хватит мрачных тем! — воскликнул он. — Пошли лучше на рынок, а то я умираю с голоду! — Вот это поддерживаю, — засмеялась Мелисса. И компания сразу оживилась, словно тяжёлая тема растворилась в тёплом морском воздухе. Мы все вместе направились к рынку, который к полудню уже был наполнен шумом, голосами и запахами свежей выпечки, рыбы и пряностей. Узкие улочки вокруг площади оживились: торговцы выкрикивали цены, дети бегали между лавками, а над всем этим витал солёный морской воздух. Иногда я замечала на себе взгляды гвардейцев, которые встречались на пути. Мелисса почти сразу утащила меня к прилавку с украшениями из ракушек и цветных камешков. — Смотри, какие милые! — восхищённо сказала она, перебирая браслеты. — Тебе такой подойдёт. — Думаешь? — я улыбнулась, разглядывая тонкую цепочку с маленькой жемчужиной. — Конечно. С твоими волосами — идеально. Я поддалась её уговорам и купила браслет, а Мелисса выбрала серьги в форме морских звёзд, которые я решила ей подарить. Филипп тем временем уже стоял у булочной, выбирая себе что-нибудь посытнее, а Томас спорил с торговцем о цене на сушёную рыбу. Августина молча шла рядом со мной, иногда останавливаясь у книжных лавок и старых карт. После рынка мы отправились к набережной. Солнце уже стояло высоко, отражаясь в воде тысячами бликов. Волны мягко накатывали на берег, а вдоль причалов покачивались лодки и небольшие торговые суда. Мы купили холодный лимонад и устроились на деревянных ступенях у воды. Филипп рассказывал какие-то истории про своего деда, Мелисса смеялась громче всех, а Томас время от времени пытался выглядеть серьёзнее, чем был на самом деле. Я слушала их вполуха, наслаждаясь теплом и свежим морским воздухом. В груди было легко, дыхание не сбивалось, и я впервые за долгое время поймала себя на мысли, что чувствую себя по-настоящему хорошо. Днём мы ещё долго бродили по улочкам: заходили в маленькие лавочки, пробовали сладости, смотрели, как рыбаки чинят сети, и просто разговаривали ни о чём важном. Иногда я ловила себя на том, что улыбаюсь без всякой причины. К вечеру солнце стало клониться к горизонту, окрашивая дома и крыши в тёплые золотистые оттенки. — Нам пора, — заметила Мелисса, глянув на небо. — Уже почти шесть. Мы неспешно вернулись на главную площадь. Фонтан тихо журчал, вокруг собирались люди, кто-то сидел на бортиках, кто-то стоял группками, ожидая заката. Я остановилась рядом с Мелиссой и невольно огляделась по сторонам. Интересно, придёт ли он? — Уже четверть седьмого, — Филипп прервал молчаливое ожидание, взглянув на наручные часы. — Подождём ещё немного, — со вздохом сказала Мелисса, вглядываясь в толпу. С ней спорить никто не стал. Все решили повременить, разговор вскоре завязался сам собой. — Слышали, что прошлой ночью пьяные разгромили магазин тканей на Старой Мельнице? — тихо сказал Томас, переглядываясь с Филиппом. — Прилавок полностью вывалили на улицу. — И никто их не поймал? — удивлённо спросила Августина. — Поймать? — фыркнул Филипп. — Гвардейцы были слишком заняты патрулированием «важных кварталов». Они пришли только утром. А магазин выглядел так, будто по нему прошёлся ураган. — Жалко же владельца, — тихо заметила я. — Представляю, как он утром стоял и всё разбирал… — Разрушили имущество и оставили беспорядок, — спокойно сказала Мелисса. — Всё как есть. Пьяные не учли последствия своих действий. Страдания владельца — результат их ошибок, не больше. — Ну, это Лиорен, — Томас пожал плечами. — Тут такое случается. Главное, чтобы никто не пострадал. Я невольно посмотрела на отряд гвардейцев, стоявших неподалёку. Их было здесь не меньше десятка — все ради того, чтобы я могла спокойно ждать друзей. А в это время где-то на окраине могли грабить ещё один магазин, и защитить его было некому. И вдруг их голоса стихли. Ноа пришёл с опозданием. — Привет. — Он улыбнулся, но я словно не ощутила от него тепла. Наоборот, какую-то пугающую пустоту. Это было… странно. Я невольно его оглядела, ведь смогла теперь рассмотреть получше. Юноша был выше знакомых мне ребят и, в отличие от темнокожего Филиппа и смуглого Томаса, непривычно «блёклым» для южного городка. Это сразу выдавало, что он приезжий, как и я. Тёмные вороньи волосы и холодные зеленые глаза мне отчего-то казались знакомыми, чем-то напоминая моего сводного брата. Он был непритязателен в одежде: светлая льняная рубаха без вышивки или красивого воротника, обычные потрёпанные брюки, изношенные броги. Меня сразу заинтересовали символы, нарисованные на рукавах его рубашки, кажется, обычной краской или чернилами, звенящие браслеты и амулет на шее. Мы с девочками часто надевали украшения, но у юношей, особенно вне дворца, такое встречалось редко. Ноа тихо усмехнулся из-за моего пристального взгляда, а я сразу почувствовала, как к лицу приливает жар. Он протянул мне руку для приветствия. — Ноа. Я пожала ему руку и мило улыбнулась. Прикосновение показалось странно холодным, пустым. — Виолетта. От его ответной улыбки прошла дрожь по телу. Он смотрел на меня слишком пристально, словно заглядывая в самую душу. — Ну всё, хватит глазеть, — Мелисса хлопнула в ладоши, — идём на пляж! Солнце не ждёт. — Время встретить закат! — согласился Филипп. Августина тихо вздохнула, поднимаясь с бортика фонтана. Все двинулись прочь с главной площади. Мы прошли через рынок, мимо лавок и шумной толпы, смеялись, спорили, кто первым доберётся до пляжа. Даже Августина улыбнулась, когда Филипп с Томасом устроили маленькую гонку, толкая друг друга плечами. Вскоре мы вышли на берег. Море блестело под вечерним солнцем, ветер трепал волосы, воздух был полон соли и свежести. — Вот это лето! — воскликнула Мелисса, расправляя плечи. Я вдохнула солёный морской воздух и почувствовала лёгкость. Но взгляд мой снова сам собой метнулся к Ноа. Казалось, для него весь шум и веселье — лишь фон. Филипп рванул к воде первым, а за ним — Томас, Августина и Мелисса. Я шагнула следом, но немного замедлила шаг, наблюдая за юношей. Он остановился. — Ну что, — произнесла Мелисса, — кто первым в воду? Ноа только кивнул мне, словно подтверждая, что наблюдает, но не участвует. И всё же его присутствие не отпускало меня, создавая странное напряжение даже среди веселья и смеха. Он не последовал за ребятами, а присел на песок. Я тоже не стала идти к воде, глядя на парней. Они стянули с себя одежду и нырнули в волны. Августина и Мелисса же остались у самого берега, задрав платья и заступив в море по колено. Я присела на песок рядом, чувствуя, как прохладные крупинки под пальцами мягко проседают. Он не обернулся, лишь повернул голову, чтобы бросить на меня взгляд. Его зелёные глаза были холодны, пусты, и в них не отражалась ни радость, ни любопытство — лишь внимание, точное и изучающее. — Не любишь купаться? — тихо спросила я, чтобы разрядить тишину. Голос осип, и меня сковал короткий приступ кашля. Ноа молча кивнул. Ни улыбки, ни раздражения — ничего, кроме странного спокойствия, которое одновременно настораживало и притягивало. К нам вскоре прибежали девушки и плюхнулись на песок рядом. — Чего сидим? Так тепло! — Мелисса пыталась отдышаться после ребячества в воде. — Ну, мы ведь на закат пришли смотреть? Я в любом случае не полезла бы в воду. Кажется, я иду на поправку, не хотелось бы простыть. — Закат, закат, на нас бы кто посмотрел! — ответил Филипп, который прибежал за подругами, оставив позади Томаса. Он взъерошил волосы близ нас; я, как и девчонки, возмущённо взвизгнула из-за капель воды, попавших на меня. — Было бы на что посмотреть, — рассмеялась Мелисса, смахивая мокрые пряди с лица. — Виолетта, так сколько ты ещё пробудешь с нами? — спросил вдруг Филипп, плюхаясь на песок рядом со мной. — До конца лета, — я улыбнулась от мысли, что у меня ещё полно времени повеселиться. — Ну всё, хватит сидеть, — Мелисса хлопнула в ладоши, — тянем Ноа в воду! — Он что, согласится? — тихо поинтересовалась Августина. — Давай, один раз ради нас! — Мелисса потянула Ноа за руку. Он встал без возмущений, словно его и не надо было заставлять, и стянул с себя рубаху. — Если я утону, это будет ваша вина. — Ну и шуточки у тебя! — рассмеялся Филипп и обнял Ноа за плечи, потянув к воде. Томас поступил так же, лишь торопя ребят. Девчонки бросились следом, смеясь и пытаясь не отстать. Сначала в воду ушли Ноа, Филипп и Томас. Они шли вглубь, ныряли и брызгались, создавая шум и движение. Августина и Мелисса вскоре последовали за ребятами, раздевшись до купальников. Я осталась сидеть на песке, наблюдая за ними, тихо улыбаясь их забавам, ощущая ветер и запах соли. Море тихо блестело под вечерним солнцем, а шум компании смешивался с лёгким плеском волн. Когда солнце стало касаться горизонта, в воздухе появилось мягкое золотое свечение, и Ноа вернулся к берегу. Он снова сел рядом со мной на песок, тихо, без лишней суеты. — Настолько не любишь воду? — Там не удастся нормально наблюдать за закатом, — он ответил с лёгкой усмешкой, которая едва заметно смягчила холодность. — Да и не хочется участвовать в их… любовных треугольниках. — Треугольниках? Ответа я не получила. Ноа лишь угукнул, взглянув на меня, а затем снова перевёл взгляд к ребятам, которые плескались в воде. — Откуда ты? — Из столицы, — я пожала плечами, словно ответ был очевиден. Я привыкла, что все вокруг меня знали о моей семье и моем титуле. — А ты? — Не помню уже откуда. Вечно в разъездах, — он говорил так, словно этот разговор ему вовсе не интересен. — Столица... Как там сейчас? — Хорошо, как и раньше. Его Величество заботится о горожанах. — Это лишь мишура. — Почему ты так думаешь? — Внутри меня вспыхнул короткий испуг. Никогда раньше я не слышала, чтобы кто-то критиковал моего отчима, даже за спиной. Его род Ланкастеров правил уже несколько столетий, и уважение к нему было почти религиозным. — Много бедности. А крайние законы сдирают с народа последнее. — Он снова взглянул на меня. Его тон был ровным. Если бы нечто подобное сказал Филипп, то это было бы очень эмоционально. — Но ведь это делается на благо всего государства. Налоги собирают, чтобы поддержать тех, кому это требуется… — Эти деньги не возвращаются в народ. Король, кажется, строит очередной замок на севере, расширяет армию и, должно быть, жирный, как боров. Я как-то судорожно вздохнула и обняла колени, подтянув их к груди. В чём-то он был прав… Я, конечно, замечала, насколько отчим высокомерен, груб, жесток. Но никогда не смела об этом говорить. Всё же он — правитель. — Не знаю. К тому же… Давно его не видела, — тихо призналась я. Действительно, я пропустила последние приёмы и почти не встречала Короля во дворце. — Ты придворная? — Ему никто ничего не сказал? Может, оно и к лучшему. — Угу. Солнце начало скрываться за горизонтом, окрасив небо в оранжевые, розовые и пурпурные цвета. Я отвлеклась на вид и замолкла, наслаждаясь яркими красками и легким ветерком. — Как… Красиво… — выдохнул вдруг Ноа рядом, из-за чего я взглянула на него и улыбнулась. Он не сводил взгляд с горизонта, и в его глазах я впервые за сегодняшний день увидела что-то. Это было восхищение. — Очень. ---------- Глава 5. Ноа Глава 5. Ноа Я не мог выкинуть эту девицу из головы. Несколько дней я не пересекался с ребятами, хоть и не покидал город для охоты. Её аура была такой обжигающей… спокойной и сильной. Никогда в жизни я не встречал такой силы, только у детей. Да, бывали те, кто не обременён терзаниями совести, вправду добрые и не алчные люди, но это… это нечто иное. Пришлось снова перечитать все свои заметки и продолжить переводить старый дневник той, кого когда-то называли ведьмой. Я выкупил его на восточной границе где-то полгода назад. Текст был написан на арканском, древней его форме, причём грамматически и лексически он сильно отличался от современного языка, поэтому разобраться в нём было непросто. — Так… Сила души непостоянна… Разум сам выстраивает структуру и контролирует потоки… — пробормотал я вслух, чтобы лучше вникнуть в смысл. — Выходит, собственная голова контролирует твою энергию. Я сразу начал перебирать в памяти примеры, когда наблюдал нечто подобное. Верен ли перевод? Верно ли я всё понял? Взгляд метнулся к небольшому окну под потолком, откуда пробивались тусклые лучи дневного света. Очередной подвал стал моим временным убежищем: я выходил отсюда лишь за едой, всё остальное время проводя за дневником. Мне повезло: было сухо, я ещё ни разу не видел крыс, а ещё тут было нагромождение старой мебели. Пыльно, зато имелся стол для работы и достаточно мягкая софа для сна. Душа и поступки… Я вспомнил женщину, потерявшую ребёнка из-за болезни крови, от которой отмахнулись все врачи и целители. Тогда я жил на севере и изучал целебные минералы. Полученные знания хотелось применить на практике, и я решил попробовать помочь той семье. Энергии, которой я обладал и которую вложил в минералы, оказалось недостаточно. Мальчик всё равно умер. А его мать… Я до сих пор помнил, как её душа начала тускнеть и колебаться прямо на моих глазах, когда она узнала о смерти сына. Она винила себя: не доглядела, не настаивала, не обратилась за помощью раньше. Говорила, что могла всё изменить. Но, говоря откровенно, её вины не было. Это была лишь природа. Случай. Болезнь. Она не могла сделать абсолютно ничего. — Выходит, она либо не человек, либо слишком невинна… — тихо пробормотал я и придвинул к себе блокнот, делая заметки. Может, девица считает себя чистейшей и совестливой? Но если бы это было ложью или самообманом, её аура изменилась бы. Она бы исказилась. Значит, всё это искренне. Но такого быть не может, ведь все люди допускают ошибки. Интересно, кто она и как же она живёт? Я изучал энергию, потоки и души всего сущего с раннего детства. Но никогда не задумывался, что можно контролировать своё нутро. Это может стать ответом… ответом моего существования. Весь мир пронизывает энергия. Она циркулирует повсюду. Люди сталкиваются с этим каждый день. Любые эмоции — это реакция души на столкновение с потоками. Судьбоносные встречи — переплетённые нити. Рождение новой жизни — искра, создающая новую душу, питающуюся энергией матери в утробе. Но о сути мало кто задумывается. Экзорцисты, колдуны, ведьмы, целители — люди списывают всё это на неведомую «магию». Как бы далеко ни зашёл технический прогресс, в изучении этих, на мой взгляд, элементарных природных процессов человечество отчего-то застряло. Впрочем, они не видят того, что вижу я. А как охотно народ скупает пустые амулеты, верит гадалкам, предсказаниям, знакам… Это всё большой театр без понимания процессов. Я посмотрел на старые часы с разбитым стеклом, стоявшие на столике. Совсем скоро закат. Возможно, ребята снова гуляют. Я смогу понаблюдать за… Виолеттой. Почему-то она предпочла недоговаривать о себе, но я узнал, что она — приёмная дочь Гидеона Ланкастера, а значит, принцесса. Но не сказать, что эта информация сейчас была бы мне на руку или на что-то влияла. Её душа интересовала меня куда больше титулов. Спрятав все вещи в сумку, а сумку — за забытым кем-то барахлом, я вышел на улицу и направился в сторону главной площади Лиорена. Вскоре я и вправду заметил знакомую компанию, идущую по узким улочкам и громко переговаривающуюся между собой. Похоже, они старались проводить как можно больше времени с новым лицом. — Ноа! — первой меня заметила, очевидно, Мелисса. Она тут же отделилась от остальных и поспешила ко мне, бросив разговор и друзей. — Надеюсь, нас ищешь? — Удивительно, но да, — я изобразил усмешку, а девушка сразу просияла. — Отлично! Мы идём в таверну, присоединяйся. — М-м, значит, планируете весёлый вечер? — я двинулся к остальным, коротко махнув им рукой в знак приветствия. — У Виолетты скоро день рождения, — пояснила Мелисса. — Нужно выбрать место для празднования, а она тут ни одного заведения толком не знает. — Сомневаюсь, что праздник будет в этой компании, — пробормотал я себе под нос. По дороге ребята быстро втянули меня в свою привычную, бессмысленную болтовню: кто кого видел, кто что купил, где вкуснее кормят и почему Томас снова опоздал. Но я от разговоров был отвлечён. Всё моё внимание было приковано к Виолетте. Я снова и снова пытался уловить в её ауре хотя бы тень искажения, хоть малейшее тёмное пятно — то, что было присуще любому человеку. Но ничего подобного не находил. А энергию, от неё исходящую, казалось, ощущал физически, а не просто восприятием. Под моим взглядом она почему-то начинала смущаться, замолкала, краснела и старалась держаться ближе к Августине. Иногда делала вид, что внимательно слушает Филиппа или разглядывает улочки. Казалось… я её пугаю. Вскоре впереди показалась вывеска таверны. Она располагалась в старом каменном здании с покосившейся крышей и потемневшими от времени стенами. Над входом висела деревянная вывеска с выцветшим изображением чайки и надписью «Солёный Ветер». Изнутри доносились голоса, смех и звон посуды. Стоило открыть дверь, как нас накрыла волна тёплого воздуха, смешанного с запахами жареного мяса, пряностей, алкоголя и морской соли, въевшейся в доски за долгие годы. За дальним углом кто-то играл на расстроенной лютне, пытаясь перекричать общий гул. — Я очень люблю это место! — радостно заявила Мелисса, обращаясь в большей степени к Виолетте. — Тут всегда шумно и вкусно. — И дёшево, — добавил Филипп. Мы заняли свободный столик у окна, откуда было видно темнеющее небо и узкую полоску моря вдали. Я сел рядом с Виолеттой, заняв место у стены. Так было удобнее наблюдать за всей компанией и не привлекать к себе лишнего внимания. Она слегка напряглась, когда я опустился рядом, но ничего не сказала, а лишь коротко улыбнулась и снова посмотрела на ребят. К нам почти сразу подошла официантка — уставшая девушка с тёмными кругами под глазами и быстрым, цепким взглядом. — Что будете? — спросила она, уже готовая записывать. Филипп и Томас заказали по кружке пива, Мелисса — сладкое вино, Августина — сидр. Я взял что-то крепкое, без особых раздумий. — А я… сок, пожалуйста, — тихо сказала Виолетта после небольшой паузы. — Как будто мы тут собрались не веселиться, а на приём к герцогу, — усмехнулся Филипп. — Зато завтра голова болеть не будет, — спокойно ответила Виолетта. Вскоре на столе появились кружки, стаканы и тарелки с закусками: жареные ломтики рыбы, хлеб, сыр, орехи и солёное мясо. Шум вокруг усилился, будто таверна с каждой минутой наполнялась всё больше. Томас, не теряя времени, вытащил из-за пояса потёртую колоду карт. — Ну что, господа и дамы, — заявил он с важным видом, — кто сегодня останется без ужина? — Только не опять на желания, — простонала Августина. — А мне понравилось, — хмыкнула Мелисса. Мы расселись плотнее, сдвинув тарелки к центру. Томас быстро раздал карты, и разговор постепенно перешёл в шумную, беспорядочную смесь шуток, споров и поддразниваний. — Эй, ты жульничаешь! — возмутился Филипп. — Я просто талантлив, — парировал Томас. — Да-да, талантлив терять карты под столом, — фыркнула Мелисса. Я сначала участвовал рассеянно, отвечая коротко и без особого энтузиазма, но постепенно втянулся. Разговоры были пустыми, не несущими смысла, но в этом и заключалась их ценность — не нужно было думать, анализировать, искать скрытые мотивы. Можно было просто быть частью компании. — Ноа, твой ход! — напомнила Мелисса. — Ну вот и всё, — я спокойно выложил карту. — Ты проиграла. — Что?! Как?! Филипп рассмеялся, чуть не пролив пиво. — Он всё время так. Сидит, молчит, а потом внезапно всех обыгрывает. — Несправедливо, — надулась Мелисса. — Это называется хитрость, — заметил я. Разговоры продолжались: о смешных случаях на рынке, о странных покупателях, о том, кто из местных снова напортачил. Я начал отвечать чаще, иногда даже вставлял сухие, но точные шутки, из-за которых Филипп смеялся громче всех. Со стороны, наверное, казалось, что я полностью вовлечён. Но я всё равно чувствовал на себе её взгляды. Виолетта время от времени украдкой смотрела на меня — быстро, словно боясь быть замеченной. Я делал то же самое. Сегодня она была одета совсем иначе, чем в прошлый раз: дорогое шёлковое платье, тонкая цепочка с подвеской из светлого металла, кольца, золотой браслет… Слишком нарядно для такой компании. И слишком дорого. А у меня как раз заканчивались деньги. Пожалуй, стоит провести эксперимент. — Почему ты тут? — я задал вопрос резко, из-за чего девушка вздрогнула, словно не ожидая, что я могу с ней заговорить, и, кажется, поперхнулась соком, сразу закашлявшись. — В смысле?.. — Сидишь тут с простыми смертными, — пояснил я с полуулыбкой, посмотрев на неё. — Это… намного веселее, чем могло быть при дворе. — Мило, — я откинулся назад и сделал глоток из стакана, небрежно положив руку на спинку её стула. Виолетта тут же замолчала и покраснела, глядя на меня растерянно. — Засмущал? — тихо спросил я, краем глаза наблюдая за компанией, увлечённой разговором. И, будто случайно, коснулся её плеча. — Немного. — Извини, — усмехнулся я. — Тяжело устоять перед такой красотой. От откровенного флирта она совсем растерялась — именно на это я и рассчитывал. Я провёл пальцами по её шее, сосредотачиваясь, собирая энергию… …и в следующий миг цепочка с подвеской уже была у меня. — Я… я хочу прогуляться, — пробормотала Виолетта и резко поднялась. Её аура задрожала от волнения. Она обогнула стол и направилась к выходу. Я слегка толкнул Филиппа в плечо и кивнул в её сторону. — Присмотри. — Мы не закончили партию! — возмутился он. — Идите, выйдем попозже. Я лишь вздохнул и тоже поднялся из-за стола. Нагнал Виолетту уже на улице. Она стояла у входа в таверну и смотрела на темнеющее небо, где начинали загораться первые звёзды. — Порядок? — Д… Да, — она обернулась ко мне. — Просто захотелось подышать. Я замолк, не зная, как поддержать разговор, и невольно огляделся. Улица была узкой и вытянутой, вымощенной неровным камнем, отполированным сотнями шагов. По обе стороны тянулись старые дома с деревянными балконами и ставнями, местами облупившимися от соли и ветра. В окнах горел тёплый свет ламп, за занавесками мелькали силуэты людей. Где-то вдалеке слышался гул моря и крики чаек, смешанные с музыкой и смехом из соседних таверн. Фонари уже зажглись, отбрасывая на стены мягкие жёлтые пятна. Влажный вечерний воздух пах рыбой, дымом и свежим хлебом из ещё открытых пекарен. Город медленно переходил в ночной ритм — ленивый, чуть сонный. — Пойдём на площадь? — вдруг сказала Виолетта. — Ребята говорили, что с наступлением темноты у фонтана загорается подсветка. Я хотела бы взглянуть. — Ладно, — ответил я спокойно. Она неожиданно поймала мою ладонь и потянула в сторону главной площади. Я на мгновение замер, не сразу понимая, почему это простое прикосновение кажется мне странным. Обычно подобные вещи не вызывали никакой реакции. Я позволил ей вести меня вперёд, шагая рядом, слушая её лёгкое дыхание и мерный стук наших шагов по камням улицы. Пальцы невольно нащупали кольца на её руке. От неё не убудет, если я заберу одно. Тем более гвардейцы от нас отстали в полумраке. Но нужно её отвлечь. — Тебе тут нравится? — Теперь точно да, — Виолетта рассмеялась от чего-то, взглянув на меня. — Так вот, значит? — я изогнул бровь и улыбнулся, подыгрывая. Снова сосредоточился, собрал энергию… Вдруг стало как-то не по себе. Внутри будто образовался неприятный ком вместо привычной пустоты и штиля. Что это? Девушка резко опустила взгляд на наши сцепленные руки и остановилась, замерев, как и я. Она… Почувствовала? — Что это такое?! — Виолетта отпрянула на несколько шагов и уставилась на свою руку, на которой не хватало кольца. Да уж… Неприятный казус. — Упс. — «Упс»?! Как ты это сделал?! — Извини, — я выдохнул и протянул ей кольцо. Другой рукой. Она уставилась на меня с откровенным удивлением. Страха в её глазах не было, только растерянность и любопытство. Виолетта резко выхватила украшение и тут же надела обратно. Пространство вокруг неё изменилось лишь на миг… — Ловкость рук. От тебя не убудет. — Так нельзя, — выдохнула девушка и коснулась ключиц, тут же вздрогнув от понимания, что на ней нет цепочки. — Это тоже ты?.. — Ну и что теперь, сдашь меня гвардейцам? — Нет. Но хочу знать, как ты это сделал. И что это была за дымка. — Она протянула ко мне руку, ожидая получить подвеску. Ну вот… не удалось разжиться. — Слишком любопытный нос, — со вздохом я залез в карман брюк и отдал и это украшение. — Но мне правда интересно. — В её тоне не было ни капли злости на меня. А её аура лишь ярче засияла от заинтересованности. Виолетту совсем не волновало, что перед ней стоит вор. Она хотела... понять. Сдержанность? Спокойствие? — Хорошо. Дай руку. — Я протянул ей ладонь. Она недоверчиво вложила пальцы в мою ладонь, а я слегка сжал их. Сосредоточился. Из рукава рубашки выскользнула бордовая змея, что мгновенно опоясала запястье Виолетты и пастью ухватила один из браслетов. А потом, вместе с ним, за секунду растворилась в тёмную дымку, что быстро втянулась обратно в рукав. Это был мелкий демон, приручённый мной давным-давно. — Что это… — растерянно сказала девушка, огромными глазами наблюдая за всем этим действом. — Вот вы где! — раздался позади голос Филиппа. — Куда идёте?! — Августина, подвыпив, стала громче и активнее. Виолетта вздрогнула и отпрянула от меня, оборачиваясь к друзьям. В тот же миг я понял, что пора исчезать, иначе придётся вернуть ещё и браслет. Когда она снова повернулась ко мне, меня уже не было. ---------- Глава 6. Виолетта Глава 6. Виолетта Ноа украл мой браслет! Я почувствовала прилив возмущения и одновременно странную тревогу. Как он мог так нагло взять чужое? Но, с другой стороны, мне было его жалко. Он ведь явно не стал бы делать это просто ради шалости. Говорят, что он охотник на редкую дичь, а значит, прибыль у него должна быть приличная, как и у его отца. Зачем же тогда так поступил? И откуда у него демон, почему он таскает его с собой? Всё это время я думала, что смогу погрузиться в свободную юность с головой, а внимание Ноа — признак лёгкой симпатии. Конечно, далеко бы это не зашло… Но реальность оказалась проще и жёстче: он просто хотел обобрать меня. Я решила пока никому не рассказывать о случившемся. С ребятами у таверны после инцидента я пробыла недолго, ведь уже стемнело, и я нарушила правило матушки. Они все вместе решили меня проводить. По пути я расспрашивала о Ноа, пытаясь собрать хоть какую-то информацию. — Хоть бы попрощался, так быстро исчез… — бормотал недовольный Филипп. — А как вы с ним познакомились? — тихо спросила я. — О, это было случайно, — рассмеялась Мелисса. — Я раздавала отцовские булочки, которые не удалось продать за день. Он стоял чуть в стороне, казался странно отстранённым, и я подумала: «Вот новый персонаж для компании!» — и буквально затащила его к нам. — Видел кто-нибудь его отца? — спросила я у Томаса, стараясь быть как можно более невозмутимой, хотя сердце колотилось. — Или, может, замечали что-то странное? — Отца? — переспросил он. — Нет, я никогда не встречал. И на рынке его тоже не замечал, — пожал плечами Томас. — Да и вообще ничего странного он вроде не делал. Ведёт себя тихо, но умеет быть резким, если нужно. — Я тоже не замечала ничего необычного, — тихо добавила Августина. — Он просто… немного другой. Не такой, как все мы. Я кивнула, поглаживая рукой оставшийся на запястье браслет. Для меня это безделушка, а для кого-то — пропитание. От меня вправду не убудет. Я только сейчас задумалась, в каких условиях жила всю жизнь: я не беспокоилась ни о еде, ни о воде, ни о крове. Это было само собой разумеющееся, и я спокойно жила, а у других-то вне дворца всё иначе. И матушка всегда мне говорила, что я должна быть сдержана, я ведь титулованная принцесса, мне это под стать. Почему-то меня совсем не испугало то, что Ноа использовал демона. В детстве я много читала о таких существах в энциклопедиях и сказках, пыталась понять, чем они отличаются от обычных животных. Да, сильнее, некоторые обладают магией, но всё равно… Никто ведь не боится предсказателей, целителей или создателей амулетов. Король, насколько я знала, всегда был обеспокоен демонами. Именно поэтому у нас есть гарнизон, специальные учебные заведения, а в каждом городе дежурят гвардейцы, следящие за порядком. Их главная задача — уничтожать демонов, если те вдруг появятся рядом с людьми. — А вы… видели когда-нибудь демонов? — Нет, — ответил Филипп, похоже, не сразу понимая серьёзность вопроса. — Мне повезло, кажется. Или просто не попадались. — Я… видела только записи и рисунки, — сказала Августина, нагоняя нас. — Но это совсем не то, как если бы встретить их вживую. — Я слышал о случаях на севере, — вмешался Томас. — Там, вроде, одна деревня едва не была разорена. Но такие случаи редки. Я на мгновение вскинула взгляд на ребят, и моё сердце сжалось от внутреннего противоречия. С одной стороны, они весёлые и беззаботные, и это здорово. С другой стороны, мои мысли всё равно возвращались к Ноа. — А вы думаете, — тихо добавила я, почти не осмеливаясь поднять на них глаза, — что они могут быть рядом, даже если мы этого не видим? — Ну… если встретишь демона, — сказал Томас, сжав кулаки и оглядев ночных дозорных, мимо которых мы проходили, — лучше уметь защищаться. Я бы не стал бояться, я бы действовал. — А Ноа… — пробормотала я, но тут же замолчала. Наверное, не стоит раскрывать чужую тайну. — Что? — Мелисса наклонилась ближе, видя, что я задумалась. — Ничего. Беседа постепенно смягчилась, ребята начали обсуждать что-то менее напряжённое, смеялись и шутили. Я молча наблюдала за ними, стараясь держать мысли при себе, но сердце всё равно ёкало при каждом упоминании о Ноа. Вскоре я распрощалась со всеми, передала деньги за посиделки в таверне и пробралась на территорию фамильного особняка. Вечерний ветерок заставил покрыться мурашками, воздух был прохладным и влажным. Я прошла через арку ворот, бесшумно открыла дверь и, не встречая никого на лестнице, поднялась к себе. В комнате было тихо, только лёгкий сквозняк шуршал занавеской, и мягкий свет луны ложился на пол серебристой полосой. Я подошла к комоду, медленно развязала ленты на платье и осторожно сняла его, повесив на спинку стула. Ткань всё ещё хранила тепло прошедшего дня и запах моря. Я распустила волосы, провела по ним пальцами, чтобы расправить, затем переоделась в тонкую ночную рубашку. Она была лёгкой, почти невесомой, мягко касалась кожи и приносила долгожданное ощущение покоя. Сняв украшения, я аккуратно разложила их на столике, будто боялась нарушить тишину. Подойдя к кровати, я откинула покрывало и легла, подтянув под себя подушки. Простыни были прохладными и свежими, они приятно контрастировали с теплом тела. Я устроилась поудобнее, свернулась на боку и обняла подушку, чувствуя, как постепенно расслабляются плечи и спина. Взгляд скользнул по потолку, задержался на колышущейся тени от занавески, и только тогда я позволила себе закрыть глаза, снова возвращаясь мыслями к прошедшему вечеру… к Ноа. Я всё ещё не могла выкинуть его из головы. Его взгляд, спокойный и такой глубокий, словно пытался прочесть меня насквозь. Его улыбка, едва заметная, холодная и одновременно вызывающая доверие. И тот демон, что выскользнул из его рукава… Всё это казалось таким необычным, почти нереальным. Я пыталась понять его. Кто он на самом деле? Почему он так легко обращается с силами, которые для нас — невероятная магия? И почему, несмотря на всю эту странность, он не пугает меня, а наоборот — притягивает? Погружаясь в небытие, я надеялась, что завтра смогу снова встретиться с ним и узнать ответы. Поутру за завтраком меня ждал серьёзный разговор с матушкой. Мимо неё не прошло, что я явилась домой слишком поздно. Она сидела за столом, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Рядом стояла чашка с нетронутым чаем, что само по себе было тревожным знаком. — Доброе утро, Виолетта, — произнесла она ровным голосом. — Доброе… — тихо ответила я, присаживаясь напротив. Несколько секунд мы молчали. Я взяла ложку, попыталась сделать вид, что меня интересует каша в тарелке, но руки слегка дрожали. — Ты вернулась вчера почти в полночь, — наконец сказала матушка. — И это не первый донос от гвардии за последнее время. — Мы просто гуляли с друзьями… — осторожно начала я. — Я была не одна. Всё было прилично. — Я не сомневаюсь в твоей воспитанности, — перебила она мягко. — Я сомневаюсь в окружении, которое на тебя влияет. Я подняла глаза. — Они хорошие люди, правда, — поспешно сказала я. — Добрые, искренние… Они приняли меня, да и знаю я их с детства. Матушка внимательно посмотрела на меня, будто стараясь разглядеть не только мои слова, но и чувства за ними. Повисло молчание, в котором у меня вдруг засвербило в горле, и пришлось закашляться. — Ты в последнее время стала сильно уставать, — наконец произнесла она, чуть смягчив тон. — Кажешься бледной, синяки под глазами. Ты ведь понимаешь, что я волнуюсь? — Мне уже лучше, правда. Море и воздух помогают. Я почти не чувствую слабости, и кашель очень редко. — «Почти» — не то слово, которое меня успокаивает, — вздохнула матушка. — Ты слишком стараешься делать вид, будто всё в порядке. — Я просто не хочу снова лежать целыми днями в комнате, — призналась я. — Там… тяжело. Кажется, будто жизнь проходит мимо. Матушка слегка нахмурилась, но в её взгляде мелькнула жалость. — Я понимаю, — сказала она мягче. — Но здоровье важнее любых развлечений. И ты для меня дороже всего на свете. От этих слов в груди стало тепло и немного стыдно. — Я стараюсь быть осторожной, — прошептала я. — Честно. Она протянула руку и легко коснулась моей ладони. — Тогда пообещай мне, что не будешь переутомляться. — Обещаю. Матушка ненадолго замолчала, внимательно глядя на меня. — А эти твои друзья… — начала она осторожно. — Они хорошо к тебе относятся? — Да. Они заботливые. Иногда даже слишком, — я тихо усмехнулась. — Мелисса постоянно следит, чтобы я не простыла, Филипп приносит сладости, Томас всё время напоминает быть в тени. — Вот и хорошо, — чуть заметно улыбнулась она. — Мне важно знать, что ты не одна. Я почувствовала, как напряжение понемногу отпускает. — Ты ведь счастлива сейчас? — вдруг спросила она. Вопрос застал меня врасплох. Я задумалась на мгновение, вспоминая смех на пляже, шум рынка, разговоры до заката… и зелёные глаза, в которых скрывалось что-то непонятное. — Думаю… да, — ответила я честно. — Мне давно не было так легко дышать. Матушка внимательно всмотрелась в моё лицо, а потом тихо сказала: — Тогда я не буду тебе мешать. Только помни: дом всегда рядом. И я тоже. Я сжала её руку в ответ. — Спасибо, мама. При дворе матушка всегда была строгой, сдержанной и почти неприступной. Я привыкла её побаиваться, взвешивать каждое слово, следить за каждым жестом, чтобы не разочаровать и не вызвать недовольства. Я была обязана подавлять и усмирять свои эмоции, быть уравновешенной и не позорить её. Там, в столице, она прежде всего была королевой, и лишь потом просто матерью. Но здесь, в Лиорене, рядом с морем и простыми людьми, в ней словно проснулась другая сторона: тёплая, заботливая и внимательная. Та самая, которой мне так не хватало долгие годы. Без холодной дистанции, без придворных масок — только искреннее беспокойство и желание защитить. И, пожалуй, именно сейчас я наконец почувствовала: рядом со мной не высокородная дама, а просто мама, которая боится за свою дочь. Хотелось, чтобы так было всегда. ---------- Глава 7. Ноа Глава 7. Ноа Угрызения совести были мне чужды. Я прекрасно понимал, что воровство считается чем-то недопустимым в человеческом обществе, но, если рассуждать рационально, не видел ничего противоречивого в том, чтобы забирать лишнее у тех, у кого и так всего в избытке. Особенно если эти средства потом идут на выживание. К тому же мне было любопытно, как поведёт себя девица с такой странной и спокойной аурой. Испугается? Сдаст? Попытается разобраться? Всё это можно было рассматривать как маленький эксперимент, жестокий, возможно, но полезный. В ломбарде украшение приняли без лишних вопросов. Старик за прилавком лишь мельком взглянул на браслет, провёл по нему лупой, проверяя пробу, и молча отсчитал мне нужную сумму. Деньги приятно оттянули карман — этой выручки мне должно было хватить ещё на пару недель. Я уже собирался уходить, когда до моего слуха донёсся разговор у входа. — Слыхал? — вполголоса сказал какой-то мужчина в дорожном плаще, снимая капюшон. — К горам опять гвардейцы стянулись. — Опять? — фыркнул хозяин ломбарда, убирая украшение в ящик. — Да что там на этот раз? — Говорят, из пещер что-то вылезло. Нескольких пастухов напугало до полусмерти. — Демон, что ли? — недоверчиво протянул старик. — А кто его знает. Но отряд уже ушёл. До рассвета ещё. — Хм, — пробормотал хозяин, — неспокойно становится. Раньше тут тихо было. — Времена меняются, — пожал плечами мужчина, — лучше держаться подальше от гор. Я замер на мгновение, делая вид, что пересчитываю монеты. Демон… Причём достаточно близко, чтобы заинтересовать гарнизон. Любопытно. Очень любопытно. Эти существа были частью мира, частью природы. Можно сказать, животные, обладающие более развитым восприятием и умеющие управлять потоками так же, как и я, правда, по рождению. Точно так же, как ведьмы, целители имели прирожденный «талант». Но звери — на то и звери… Они руководствуются инстинктами, а избыток энергии доводил их до предела: голод, отстаивание территории, наслаждение от охоты. Оттого демоны были крайне опасны и неподконтрольны, настоящие монстры, толком не боящиеся ничего, сильные. Встречались исключения, конечно, но я пока не мог уложить это в голове. Мир явно не делился лишь на добро и зло. Я вышел на улицу, вдохнул прохладный утренний воздух. В голове уже выстраивались возможные маршруты и варианты. Похоже, ближайшие дни обещали быть куда интереснее, чем я планировал. Возвращаться в городскую суету мне не хотелось, но и бродить без цели — тоже. Я свернул с главной улицы и направился к старому жилому дому на окраине, в подвале которого обосновался. С виду здание выглядело вполне прилично: четыре этажа, побелённые стены, аккуратные ставни. Никто из жильцов даже не подозревал, что под ними обитает человек с демоном в рукаве и ножами под подушкой. Я обошёл дом сзади и спустился по узкой каменной лестнице вниз. Тяжёлая дверь подвала открылась с привычным скрипом. Внутри было прохладно и полутемно. Узкое оконце под потолком пропускало немного утреннего света. Запах сырости, пыли и старого дерева давно стал для меня почти родным. Я вытащил свою сумку из-под нагромождения чужих забытых вещей. Внутри всё лежало на своих местах: два клинка в кожаных ножнах, метательные иглы, крюк с тонкой верёвкой, несколько амулетов — дешёвых, но надёжных, фляга, свёрток с травами, стеклянные колбы с порошками. Я методично проверил содержимое. Переодевшись в плотную тёмную рубашку и куртку, я закинул сумку на спину и затянул ремни. Один клинок спрятал на поясе под рубашкой, другой — в тяжёлый и плотный сапог. На побережье, конечно, жарко, но в горах всё будет иначе. Я запер подвал, поднялся наружу и растворился в утренних улицах. Город только просыпался: торговцы раскладывали товар, пекари выносили свежий хлеб, по мостовой стучали первые повозки. Но мне было не до этого. Я держался окраин. За воротами Лиорена дорога быстро превратилась в узкую каменистую тропу. Слева тянулся лес, справа поднимались холмы, за которыми начинались горы. Чем дальше я уходил, тем тише становилось: исчезли голоса, лай собак, пропал ветер, даже насекомые будто затаились. Путь к горам и системе пещер, которую я отчасти уже изучил, был тяжёлым. Несколько часов пришлось подниматься, прежде чем впереди выросли серые склоны среди зелени, изрезанные расщелинами и чёрными провалами пещер. Никого из гвардейцев я по пути не встретил. Возможно, они уже где-то внутри. Вытащил компас из кармана, что должен вывести меня на след. Его пришлось долго заряжать энергией, чтобы перебороть магнитное поле и заставить стрелку реагировать именно на демонов. Я присел на ближайший камень, чтобы передохнуть, положил прибор на ладонь и закрыл глаза. Медленно втянул носом воздух. Собрал энергию в груди, позволив ей растечься по венам, начал чувствовать знакомое покалывание, лёгкое жжение под кожей, будто внутри просыпался кто-то ещё. Из-под рукава показалась бордовая змейка, которая обвилась вокруг запястья, скользнула к компасу и коснулась его раздвоенным языком. Металл дрогнул, стрелка дернулась. Раз. Второй. Третий. Потом резко повернулась и застыла, указывая в сторону узкого ущелья между двумя склонами. — Ну вот… Нашёлся, — тихо выдохнул я. — Спасибо, Уро. Я убрал компас и поднялся. Тропа в ущелье была едва заметной: осыпавшиеся камни, редкие следы сапог, сломанные ветки. Гвардейцы уже проходили здесь. Плохой знак. Пришлось стараться ступать осторожно, не сдвигая камни. В горах любой звук разносится слишком далеко. Чем глубже я заходил в ущелье, тем сильнее менялось ощущение пространства: возвышающиеся вокруг горы пропускали внутрь мало солнечного света, воздух становился тяжелее, суше, с примесью чего-то кислого и горького. Запах страха. Крови. Демона. Я поморщился. — Значит, ты уже поел… Я двигался вперёд, пока меня не заставил замереть глухой металлический звон, а потом — приглушенный крик. А после тишина снова сомкнулась вокруг. Компас в кармане дрожал. Стрелка билась о стекло, будто хотела вырваться наружу. Очень близко. Змея скользнула по предплечью и застыла, приподняв голову — тоже почувствовала. — Не высовывайся, — прошептал я ей, — пока. Я шёл дальше, осторожно заглядывая в ходы ущелья и поглядывая на следы сапог под ногами. Нельзя, чтобы гвардейцы меня увидели, но демона упускать не хотелось. Внизу, в узкой каменной чаше, зиял вход в пещеру. Около него лежало два свежих истерзанных людских трупа. Кажется, отряд не справился. Я медленно спустился ниже, цепляясь за выступы и корни, стараясь не сдвинуть ни одного лишнего камня. Под ногами хрустел мелкий щебень, но звук тонул в глухом эхе ущелья. Чем ближе я подходил к пещере, тем сильнее становилось давление в груди — энергия вокруг была искажённой, словно пространство само сопротивлялось моему присутствию. Тела лежали беспорядочно, как брошенные куклы. У одного был проломан шлем, у другого грудь разорвана так, будто по ней прошлись когтями. Кровь ещё не успела окончательно засохнуть, тянулась тёмными полосами по камням и уходила внутрь пещеры. Я присел рядом с ближайшим гвардейцем и осторожно коснулся его шеи, проверяя пульс, хотя и без того понимал, что это бессмысленно. Холодная кожа подтвердила мои догадки. — Плохо… — пробормотал я. Отряд был немаленький. Судя по следам, здесь работали не меньше десятка бойцов. Хорошо вооружённых, обученных, привыкших к подобным заданиям. Остался ли кто живой? Чей вскрик я слышал? С учётом того, что я вижу, демон был либо слишком силён, либо слишком умен. Я выпрямился и огляделся. Следы боя тянулись по всей каменной чаше: обломанные мечи, погнутые ружья, сорванные с плеч плащи. В нескольких местах камни были оплавлены, будто их обжигали. Значит, существо не просто рвало и крушило, а ещё и владело потоками. Змея на моём запястье беспокойно шевельнулась, сжимаясь плотнее. — Мы справимся, — тихо сказал я. Я осторожно приблизился ко входу в пещеру. Оттуда тянуло сыростью, гнилью и тяжёлой, вязкой энергией, от которой начинала болеть голова. Внутри было темно, но не абсолютно — где-то в глубине мерцал тусклый красноватый свет, словно под землёй тлели угли. Компас в кармане уже не дрожал — он словно сошёл с ума. Стрелка крутилась без остановки. Я поправил ремни сумки, проверил крепление оружия и медленно выдохнул, чтобы сосредоточиться. Перед самым входом я остановился и ещё раз оглянулся назад, на залитые кровью камни и безмолвные тела гвардейцев. Надеюсь, демон не сильнее тех, что я встречал на своём пути, иначе я могу оказаться среди этих людей. Почему-то в этот момент в голове неожиданно мелькнул образ Виолетты — её растерянный взгляд, дрожащие пальцы, когда она надевала обратно кольцо. Совершенно неуместное воспоминание, но оно упрямо не хотело исчезать. — Не вовремя ты лезешь в голову… — пробормотал я. Я схватил с пояса клинок, позволил энергии плотнее обвить тело и шагнул в темноту пещеры, понимая, что назад дороги уже не будет. Внутри пещеры воздух оказался ещё тяжелее, чем снаружи. Он словно давил на грудь, мешая дышать полной грудью, пропитывал лёгкие сыростью и металлическим привкусом крови. Каждый шаг отдавался глухим эхом, расползавшимся по каменным коридорам, будто предупреждая кого-то о моём присутствии. Свет снаружи быстро исчез за спиной. Пришлось зажечь слабый энергетический огонёк на ладони, тусклый, почти прозрачный, чтобы не выдать себя раньше времени. Его хватало лишь на несколько шагов вперёд, выхватывая из темноты влажные стены, свисающие сталактиты и неровный, изрезанный трещинами пол. Запах усиливался. К гнили и сырости прибавился отчётливый дух смерти. Первое тело я заметил почти сразу. Пёс. Один из служебных. Крупный, с короткой тёмной шерстью, в кожаном ошейнике с гербом гарнизона. Он лежал у стены, вытянув лапы, словно пытался бежать даже после смерти. Грудь была разорвана, рёбра торчали наружу, а глаза потускнели, застыв в пустом взгляде. Я невольно стиснул зубы. Дальше трупов было больше — у стен, в проходах, у обвалившихся участков потолка. Кто-то был разорван, кого-то словно отбросило ударной волной о камень, ломая кости. На нескольких я заметил следы ожогов — тёмные, обугленные пятна на броне и коже. Коридор постепенно расширялся, переходя в нечто вроде подземного зала. Потолок уходил вверх, теряясь во тьме, а стены были испещрены трещинами и древними символами, наполовину стертыми временем. Где-то капала вода, отбивая медленный, гнетущий ритм. И тогда я услышал звук, слабый и почти неразличимый. Сначала мне показалось, что это просто эхо или игра воображения. Но я остановился и прислушался. — …Помогите… Я резко повернул голову: голос доносился из-за каменного выступа слева. Медленно, стараясь не шуметь, я обошёл его — и увидел его… Гвардеец. Совсем ещё молодой. Лицо бледное, почти серое, губы посинели. Он сидел, привалившись к стене, и оставлял за собой кровавый след. Его доспех был разорван, под ним виднелась глубокая рана в боку, из которой медленно сочилась тёмная кровь, а одна нога была неестественно вывернута. Парень едва держался в сознании, его глаза с трудом сфокусировались на мне, когда я подошёл ближе. — Ты… — прошептал он. — Ты… не демон?.. — Пока нет, — тихо ответил я, присаживаясь рядом. — Дыши. Не трать силы. Он судорожно сглотнул. — Он… там… Уходи… — парень дрожащей рукой указал вглубь зала. — Мы… все… не смогли… Оно… слишком быстрое… Я быстро осмотрел рану. Плохо. Очень плохо. Сильное кровотечение, повреждены рёбра, его аура уже начала угасать. Без помощи целителя он не протянет и часа. — Помоги… — прошептал он, вцепившись пальцами в мой рукав. — Пожалуйста… Я не хочу… так… В его глазах не было героизма. Только страх и отчаянная надежда. Я замер на мгновение. В голове вспыхнул образ ребят, Виолетты, слова из дневника ведьмы. Всё переплелось в один узел. Жизнь, существование… Даже для меня это было ценностью. А что испытывают обычные люди? — Чёрт… — выдохнул я. Я положил ладонь ему на грудь, собирая энергию. — Слушай меня, — тихо сказал я. — Я попробую. Но ты должен держаться. Понял? Он слабо кивнул. — П… понял… Я закрыл глаза и начал направлять потоки в его тело, понимая, что сейчас мне придётся сделать выбор: спасти его… или сохранить силы для встречи с демоном. Я уже начал чувствовать, как энергия откликается на мой зов. Тёплый поток медленно стекался в ладонь, просачивался сквозь кожу гвардейца, пытаясь закрыть разорванные сосуды, связать повреждённые ткани. Он наконец смог сделать нормальный вздох. — Держись. Кровотечение замедлилось. Еще несколько минут, и можно будет вывести его отсюда. Ещё несколько минут… Воздух изменился. Это было похоже скорее на внезапное ощущение, будто само пространство стало плотным и вязким. Всё вокруг исказилось, словно кто-то грубо перекрутил потоки. В груди болезненно сжалось, сердце на мгновение сбилось с ритма. Я почувствовал, как Уро сильно обвил мое запястье. Гвардеец широко раскрыл глаза. — Он… Он здесь… Из глубины пещеры донёсся глухой скрежет, будто огромные когти медленно царапали камень. Затем послышался влажный, чавкающий звук, словно кто-то жевал сырое мясо, не утруждая себя закрывать пасть. Шаг. Ещё. Ближе. Я обернулся, стараясь не терять сосредоточенности на исцелении паренька. Из темноты выползло существо. Сначала появились глаза — четыре алых огонька, расположенные парами, на разной высоте, будто у твари было два лица, наложенных друг на друга. Они мерцали, пульсировали, словно внутри них текла расплавленная лава. Потом из мрака показалась голова. Широкая, вытянутая вперёд, покрытая тёмной, растрескавшейся кожей, похожей на старую кору. Пасть была неестественно широкой, с несколькими рядами неровных, загнутых внутрь зубов. Между ними свисали клочья мяса — остатки прошлой добычи. Я заметил язык. Длинный, раздвоенный, покрытый мелкими шипами. Он медленно скользнул по клыкам, собирая слюну. Дальше появилось тело. Огромное, горбатое, массивное, словно сложенное из чужих частей. Грудная клетка выпирала наружу, между рёбрами пульсировали тёмные прожилки. Спина была усеяна костяными наростами и изломанными шипами, будто кто-то пытался вырастить на ней доспехи из кости. Передвигался демон на четырёх конечностях, но неестественно: передние лапы были слишком длинными, с суставами, выгнутыми под неправильным углом. Когти чёрные, полупрозрачные, похожие на застывшую смолу, они оставляли глубокие борозды в камне. Задние лапы были мощнее, короче, будто предназначены для прыжков. Хвост длинный, хлыстообразный, с костяным жалом на конце, он медленно раскачивался из стороны в сторону. От него исходила волна искажённой энергии. Воздух рядом дрожал, словно от жара. В горле першило, в висках пульсировала боль. Это был не просто демон. Это матёрый хищник, переживший не один десяток боев, обожравшийся и не чувствующий страха. Он заметил нас сразу, четыре глаза синхронно сфокусировались. Раздался резкий визг, высокий, пронзительный, пробирающий до костей. От него в голове будто что-то лопнуло. Гвардеец вскрикнул и попытался отползти, цепляясь пальцами за камни и прервав исцеление. — Нет… нет… — зашептал он. Я резко встал на ноги и выставил перед демоном клинок. — Назад! Но существо лишь рванулось вперёд. Оно словно провалилось сквозь пространство и в следующее мгновение оказалось рядом. Удар был молниеносным — когти вспороли воздух и грудь гвардейца, кровь брызнула мне в лицо. Парень даже не успел вскрикнуть. Его тело дернулось, а потом безвольно обмякло в лапе чудовища. Раздался хруст. Демон сомкнул пасть, заглотив голову, и не обращал на меня никакого внимания… Оставил на десерт? Я замер лишь на долю секунды, а потом сжал оружие. — Теперь ты мой. Демон жевал медленно, с влажным хрустом, будто смакуя добычу. Кровь стекала по его подбородку, капала на камень, оставляя тёмные пятна. Алые глаза на мгновение прикрылись — он наслаждался. Я сделал шаг в сторону, стараясь не привлекать внимание звуком. Второй. Третий. Под ногами скрипнул камешек. Четыре глаза распахнулись одновременно. Он повернул голову слишком резко, неестественно, словно у шеи не было костей. В следующую секунду пространство взорвалось жаром. Из пасти демона вырвался густой, тягучий, почти жидкий поток пламени. Он не просто жёг, он выжигал саму энергию, оставляя после себя пустоту. Камни под моими ногами зашипели, пошли трещинами. Я отскочил в сторону, перекатился, чувствуя, как жар лижет спину, и где-то в темноте потерял нож. — Вот значит как… — выдохнул я, поднимаясь и подхватывая валяющийся гвардейский меч. Уро сорвался с запястья, скользнул по воздуху и, оставляя за собой багровый след, покинул меня. Демон взревел и рванулся ко мне. Я едва успел поднять клинок, когда когти ударили сверху. Металл застонал. Удар отбросил меня к стене, воздух выбило из лёгких, в глазах потемнело. — Сильный… — прошипел я. Слишком мощный удар для обычной твари. Демон вдохнул, и я почувствовал, как потоки вокруг собираются в одной точке, в его пасти, превращаясь в огненный сгусток. — Не сейчас. Я вскинул руку. Собственная энергия рванула наружу через кольцо, сплетаясь в щит. Полупрозрачная пленка вспыхнула передо мной в тот же миг, когда пламя ударило. Огненная волна накрыла меня, щит затрещал. Боль пронзила руку, будто её сунули в раскалённый металл. Я стиснул зубы, удерживая структуру, но камень в кольце начал трескаться. Пару секунд. Больше нельзя. Я бросился в сторону, позволив щиту рассыпаться. Пламя ударило в стену, выбив куски камня. Пещера содрогнулась. — Хорошо… — выдохнул я, — тогда по-другому. Я закрыл глаза. Мир вокруг поблёк, звуки отступили, остались только потоки. Сила демона была чудовищной: спутанной, грубой, переполненной яростью и жаждой. Но внутри нее, глубоко, пульсировала сердцевина — ядро души, я его почувствовал. Вот ты где. — Уро, вперёд! Змея появилась из воздуха, обвив шею демона, и вцепилась в него клыками. Тварь взвыла, из её пасти вырвалось пламя, беспорядочно ударяя в потолок. Я рванулся вперед. Каждый шаг отдавался болью, лёгкие горели, кожа чувствовала жар, будто я бежал сквозь костёр. Демон ударил лапой, но я проскользнул под ней, полоснув мечом по сухожилию. Черная кровь брызнула, испаряясь в воздухе, существо склонилось передо мной. И тогда я увидел её — душу. Сгусток света, искривлённый, тёмно-красный, с прожилками чёрного. Она билась внутри грудной клетки, словно пленённая звезда. — Попался… — прошептал я. Я вонзил руку в его грудь, выплёскивая весь остаток сил. Адская боль полоснула по нервам — тысячи раскаленных игл впились под кожу. Чужая ярость хлынула в сознание: образы охоты, крови, пожаров, криков, я едва не потерял контроль. Мне пришлось собрать всю волю, всю энергию, чтобы выдернуть душу на себя. Демон заревел, отчего заложило уши. Его тело начало корчиться, трескаться, словно оболочка не выдерживала давления. В отличие от людей и животных, демоны не могли существовать без души, их тела настолько изранены лишней энергией, что без её поддержки рассыпаются. Свет в груди твари вспыхнул, я дёрнул руку сильнее, и нутро вырвалось наружу. Существо рухнуло на камни, чудом не навалившись на меня, а в моей руке осталась пылающая жемчужина размером, как крупная черешня, обжигающая кожу. — Вот и конец, — прошептал я сквозь сбитое дыхание. Уро сразу покинул тело демона и вернулся в мой рукав, растворяясь в моей энергии. Я чувствовал, как он ослаб, спать и восстанавливаться будет долго. — Теперь самое неприятное. — я оглядел жемчужину в руке — душу демона, которая продолжала жечь кожу. А после, не медля, закинул её в рот и проглотил. Та сразу обожгла мне язык и горло, чуть не застряв комом, что заставило закашляться и припасть к ближайшей стене. Голова закружилась. — Пора уходить... — я откинул гвардейский меч и огляделся вокруг в поиске своего кинжала. Взгляд быстро зацепился за знакомое лезвие, слегка поблескивающее в мраке пещеры. Собравшись с силами, я отстранился от камня, подобрал свой нож и двинулся на выход. ---------- Глава 8. Виолетта Глава 8. Виолетта У меня накопилось очень много вопросов. Я надеялась увидеть Ноа на следующей нашей прогулке, но он пропал. Целую неделю ни я, ни ребята о нём ничего не слышали. Мы даже заглянули в гостиницу, где он должен был жить со своим отцом, но владелец отмахнулся, сказав, что о своих жильцах говорить не будет. Я не стала никого тревожить своими мыслями, но последние дни спала плохо. Отчего-то за юношу болело сердце; в голове я прокручивала самые мрачные сценарии его жизни. Он явно что-то скрывал и лгал, но почему? С ребятами я продолжала гулять каждый день и, стараясь не беспокоить матушку, возвращалась домой до заката. Вечера скрашивала рисованием, но оно плохо отвлекало меня от мыслей. Часто мы сидели на главной площади у фонтана, просто болтали, шутили и смеялись. Так могли пролетать часы, и время совсем не замечалось. — Привет. — Чужой голос совсем рядом неожиданно заставил всех замолкнуть. Сердце ёкнуло: Ноа… Я боялась, что он мог уехать, а я так и останусь со своими вопросами и переживаниями. — Ты где пропадал?! — Филипп первым поймал его и приобнял за плечи. У ребят, в отличие от меня, тревожных мыслей на его счёт не было. — Был на охоте. — Ноа улыбнулся, и его взгляд скользнул ко мне. Я невольно напряглась, почувствовав, как мурашки пробежали по телу под влиянием его зелёных глаз. Они были такими спокойными, будто пытались прочесть меня насквозь, и вместе с тем необычно тёплыми, словно могли коснуться самой души. Я опустила взгляд на руки, стараясь спрятать дрожь, но он тихо усмехнулся, словно заметив моё волнение. — И как оно, кого поймали? — с открытым интересом спросила Мелисса. — В этот раз неудачно вышло. Пара фазанов, пара кролей… ничего такого. — я уловила в его тоне заминку и снова на него взглянула. Ноа почему-то выглядел болезненно… — Пойдёмте поужинаем. Засиделись уже, — прервала разговор Августина. Кажется, она ждала удобного момента, чтобы увести компанию от общих тем. — А мне уже пора, — отозвался Ноа. — Что!? Куда? — Мелисса вскинула брови и вскочила с бортика фонтана, хватая его за предплечье. — Устал. Хочу спать. — Ну побудь с нами ещё немного… Повисло молчание. Ноа буквально уставился на меня, и я почувствовала, как к лицу приливает кровь. Сердце забилось быстрее. Может, я выдумываю, но вдруг он подошёл к нам только ради меня? Иначе зачем так смотреть и так быстро уходить? Может, ему стыдно за браслет… Он словно ждал, что я скажу что-то… Но я молчала. — Нет, пожалуй, пойду, — со вздохом сказал он, отшагнул от Мелиссы и махнул рукой на прощание, а затем двинулся прочь. — Что это с ним? — спросил Томас. Так я не получу ответы на свои тревоги. Я оглядела ребят и поднялась на ноги, поспешив следом за юношей. — Ноа! Он притормозил и обернулся не сразу. Не задавал вопросов, а лишь изогнул бровь, когда я подбежала ближе и остановилась перед ним, тяжело дыша. — Ты ведь не был ни на какой охоте, да?.. — Почему это? — тон был спокойным, даже холодным. — Ну… Было видно, что ты врёшь. От такой прямолинейности повисло недолгое молчание. Я старалась смотреть на Ноа с полной решимостью и пыталась уловить малейшую эмоцию. Весь остальной мир в этот миг словно притих. — Но я вправду был на охоте, — он покачал головой. — На животных? — я изогнула бровь. — Или на чужие украшения? Вместо вины или грусти я увидела, как Ноа повеселел, а потом вдруг рассмеялся. Я… Впервые услышала его смех. Отчего-то это заставило меня растеряться. — Возвращайся к остальным, лапушонок. Меня должна была возмутить такая фамильярность, но почему-то от него это не звучало оскорбительно. — Это будет глупо. Я сказала, что мне нужно домой, — я нагло соврала. Ребята наблюдали за нами, так и не сдвинувшись с места. — Так иди домой. — он усмехнулся. — Не стоит тебе интересоваться чудаками. — Вообще-то ты украл мой браслет! — меня возмутило, что он говорил со мной так пренебрежительно. — Не помню такого. — Я проигнорировала это. — Ты странный. Но… почему-то я не могу о тебе не думать. Смысл моих же слов, точнее их двусмысленность, до меня дошёл не сразу. Я невольно шлёпнула себя по щеке, пытаясь понять, как оправдаться. Меня интересовали тайны, а не… а точно ли только тайны? — Ты милая, правда, — сказал Ноа после паузы, так и глядя на меня. — Но все тут не твоего поля ягоды. — Я знаю. — Я вздохнула, беря себя в руки. Нужно сделать вид, что никакой двусмысленности тут не было. — Но так ведь интереснее? — Душа потом болеть не будет за брошенных тут друзей? — Кажется, он понял меня как надо. — Мне ведь ничего не мешает общаться с ними после. Я могу приезжать сюда каждое лето. — Это пока не съест политика и не придётся выйти замуж. — Я напряглась. Он узнал мой титул? Меня и вправду наверняка выдадут замуж, исходя из выгоды… И не факт, что мой супруг позволит мне такую свободу, какую Король дает матушке. — возвращайся к ребятам. Я глубоко вздохнула и оглянулась на компанию друзей. Меня выдадут замуж… Я совсем забыла, кто я. Отчего-то в груди встал ком, глаза защипало. Стало тошно от мысли, что то, что происходит сейчас, — лишь короткий миг, а потом, когда я вернусь в столицу, подобной свободы у меня уже не будет. Матушка… Мне стоит поблагодарить любимую матушку за то, что дала возможность пожить вольной птицей перед совершеннолетием. Вместо возвращения к ребятам я обогнула Ноа и направилась к улочке, ведущей к побережью. Он был прав: у меня будет болеть душа… Я не хотела, чтобы кто-то сейчас видел мои слёзы от внезапного осознания. Извинюсь за это потом. Вскоре я поняла, что слышу шаги прямо у себя за спиной, и обернулась. — Зачем ты идёшь за мной? Ноа тоже взглянул на меня. — Провожаю. Я тебя обидел? — Это необязательно. — Я качнула головой и огляделась. Гвардейцев сегодня в городе было подозрительно мало. — Мне всё равно. Я глубоко вздохнула, опуская взгляд под ноги. — Ты ведь мне ничего не расскажешь? — А что я должен рассказать? — Зачем ты украл мой браслет? — Ты же понимаешь. — Нет. — Я снова обернулась на него. — Не понимаю. Ноа снова отрешённо смотрел на улицу, словно я разговаривала не с ним. Он почти не выражает эмоций… Странный. Ответа я не услышала. Юноша зацепился взглядом за особняк в отдалении. — Каково там жить? — Я сначала не поняла, о чем он говорит. — Не знаю… Привычно. А ты?.. Где ты сейчас живёшь? В той гостинице? — Нет. — Он пожал плечами. — В одном доме, ближе к окраине, у гор. — У кого-то в гостях? — Я чувствовала, как неохотно Ноа отвечает. Но не могла не задавать вопросы. — Можно и так сказать. — А твой отец? — тихо спросила я. — Он там с тобой живёт? — Живёт. — После короткой паузы добавил: — Когда вообще бывает дома. — Вы близки? — Не особо. — Он тоже владеет магией? — Да. — А твоя… мама? — Перестань, — он сказал это так резко, что я поджала губы и непонимающе уставилась на него. — Слишком много вопросов. — Я просто хочу тебя понять… — Вот это и есть проблема, Виолетта, — тихо сказал он. — Меня не стоит понимать. — А если я всё равно попытаюсь? Ноа усмехнулся и остановился около калитки территории особняка. — Тогда готовься узнать вещи, которые тебе совсем не понравятся. Я тоже остановилась и обернулась к нему, заглянув в глаза. — Спасибо, что проводил. Юноша кивнул, чуть улыбнувшись, и просто развернулся, двинувшись назад в сторону городка. — Хорошего вечера, лапушонок. — Хорошего вечера… — тихо и со вздохом отозвалась я и поспешила к особняку, миновав калитку. Сердце от этой встречи стало лишь беспокойнее. ---------- Глава 9. Ноа Глава 9. Ноа Холодно. Сырой камень под спиной, тяжёлый воздух в лёгких, горло саднит, будто я долго кричал. Я пытаюсь пошевелиться — и не могу. Тело не слушается, будто меня привязали к самому воздуху. Я дёргаюсь, инстинктивно тянусь руками вниз, но пальцы хватают лишь холодный мрак. Меня сковал ужас. — Мама… — вырывается у меня тихо. — Мамочка! Голос звучит тонко, слабо и чуждо. Вокруг — тусклый свет и три фигуры. Они неподвижны, закутаны в длинные тёмные мантии. Держатся за руки, морщинистые и костлявые. Лица закрыты гладкими масками без рта, без эмоций — только узкие прорези для глаз, в которых мерцает мутный красноватый блеск. Пытаюсь вдохнуть глубже — не получается. Грудь словно сжали железным обручем. — Отпустите… — шепчу я. — Помогите… Они не отвечают. Начинают петь. Голоса звучат одновременно, сливаясь в вязкий, липкий шёпот. Слова чужие, острые, режущие слух, будто их специально придумали, чтобы было больно слушать. — Ка’риэль… нок’тар… саэлин… — тянется из-под масок. Звук проникает в голову, в кости, в сердце. Внутри что-то сжимается и взрывается болью. Я вскрикиваю. Кажется, будто меня разрывают изнутри. Живот скручивает, в груди жжёт, позвоночник ломит так, будто его вывернули. В глазах темнеет, слёзы текут сами собой. — Больно! — кричу я. — Мама! Мама! — Нет! — Голос… Родной. Я поворачиваю голову, пытаясь вглядеться в темноту сквозь пелену слез. Она там. Связанная, бледная, с растрёпанными волосами, в порванном платье. Лицо мокрое, губы дрожат, глаза… В глазах холодный ужас. — Мама! — Я продолжаю кричать сквозь боль, в ушах пульсирует кровь. Зажмуриваюсь, мечтая, чтобы пытка закончилась. — Нет! Хватит! — Её голос срывается, отражаясь от стен гулким эхом. Выстрел. Он заставляет меня открыть глаза. Я вижу тело матери. Алое пятно медленно расползается по полу. Мой крик тонет в мантре. Боль внутри становится невыносимой. Жар. Свет. Тишина. Потом всё обрывается. В голове звон. Я лежу на земле, холодной и влажной. Под щекой мох, пахнет сыростью и гнилью. Вокруг — лес. Угрюмые деревья, чёрные тени, сквозь ветви просачивается бледная луна. Медленно поднимаю голову и вижу перед собой морду. Огромную, чёрную морду со светящимися глазами и острыми клыками, с которых слюна капает прямо на меня. Демонический волк. Он наклонился ниже, нюхает меня, горячее дыхание обжигает кожу. Я нащупываю ветку рукой и сжимаю её в ладони. Волк скалится и начинает рычать перед нападением, но… Я бросаюсь на него первым и всаживаю ветку ему в глаз. А внутри... ни страха, ни боли, ни сожалений. *** Я проснулся в холодном поту со сбившимся дыханием. Резко сел, озираясь по сторонам. Всё оставалось на месте: низкий каменный потолок, узкое оконце под самым сводом, сквозь которое пробивались тонкие полосы солнечного света, старая софа с потёртой обивкой, грубый стол у стены. Я сжал ладонь на груди, пытаясь унять бешеный стук сердца. Нутро почти сразу стихло, возвращаясь к привычной пустоте, но это было очень странно… — Что за… — Я сразу потянулся к Уро, спавшему где-то внутри меня, но тот не отозвался. Значит, дело не в нём. Я решил не пропускать такое событие, и сразу направился к столу, где открыл блокнот и начал записывать очередную заметку. Такой сон… Почему вдруг прошлое решило мне присниться? Это было так давно… Не думал, что моя память хранит такие подробности минувших дней. Впрочем, я ощущал себя странно и тогда… Двое суток назад, когда Виолетта начала меня расспрашивать обо всём. Она понимала, что я что-то скрывал, и отчаянно хотела выяснить правду. Хотя правда или ложь с моей стороны никак не влияли на короткие встречи и моё наблюдение за людьми. И всё же она удивительна… Наверное, её спокойная аура — следствие возраста и того, что всю жизнь она провела в тепличных условиях, не зная реального мира и не чувствуя боли. Но всё равно это уникально. Она не зазналась, не избаловалась властью, она просто… Хотела жить. Каково это? Закончив запись, я закрыл блокнот и отодвинул его к краю стола. Вчера я пересёкся с Томасом, и тот сообщил, что все ребята собрались пойти в горы, к местным водопадам. Возможно, и мне стоит подышать свежим воздухом, ведь с момента последнего поглощения души демона я почти не выходил на улицу. К полудню я добрался до опушки леса. Солнце пробивалось сквозь листву, воздух пах хвоей и прогретой землёй. Компания уже была в полном составе: Томас что-то увлечённо рассказывал, Филипп подшучивал, Мелисса смеялась, Августина проверяла рюкзак, Виолетта сидела на бревне и слушала улыбаясь. Я остановился на секунду, наблюдая со стороны, потом поправил ремень сумки и направился к ним. — Ого, ты всё же пришёл! — первым заметил меня Томас. — Мы уже думали, ты снова исчезнешь. — Почти исчез, — лениво отозвался я. — Однако передумал. — Сам? — прищурилась Мелисса. — Или тебя кто-то уговорил? — Меня сложно уговорить. Виолетта подняла на меня взгляд. На мгновение будто растерялась, а потом улыбнулась. — Я рада, что ты пришёл, — сказала она тихо. От этих слов внутри что-то снова дрогнуло, и мне это совсем не понравилось. — Ну что, — хлопнул в ладони Томас, — идём? Если не тормозить, окажемся у водопадов через час. — А если тормозить? — уточнил я. — Тогда через два. — Значит, не будем, — подвела итог Августина. Мы двинулись вглубь леса. По дороге я старался поддерживать разговоры, подхватывал обрывки бесед, шутил, помогал ребятам преодолевать каменистые склоны и обходить густые заросли. Тропа, ведущая к водопадам, казалась давно забытым маршрутом: местами её почти полностью поглотила трава, корни деревьев выпирали наружу, а камни под ногами были скользкими от мха. Вскоре мне начало казаться, что эта затея не закончится ничем хорошим. Девушки постоянно запинались, чудом не раздирая ноги о ветки и острые камни, а парни лишь подначивали их и шутили, вместо того чтобы проявить внимательность. Виолетта держалась лучше остальных, старалась идти уверенно, но и она иногда оступалась. В такие моменты я невольно подхватывал её за локоть, не давая упасть. Как она вообще согласилась на это? Кроме нас тут никого не было, но в том и дело. Никто из гвардейцев не шёл за нами. Они упустили свой объект. Мы вскоре вышли к ручью. Узкая лента прозрачной воды пробиралась между камней, тихо журчала, отражая солнечные блики. Дно было усыпано гладкой галькой, кое-где русло расширялось в небольшие заводи, где колыхались водоросли и мелькали серебристые тени мелкой рыбы. По берегам росли папоротники и дикие цветы, а над самой поверхностью воды порхали стрекозы с прозрачными крыльями. Перейдя поток по крупным камням, мы начали подниматься выше. Подъём оказался долгим и утомительным: тропа вилась между валунами, иногда резко уходила вверх, заставляя цепляться за корни и выступы. Ноги быстро наливались тяжестью, дыхание сбивалось, но никто не жаловался. Азарт и хорошее настроение гнали вперёд. Наконец впереди послышался глухой шум воды. Водопад оказался не таким мощным, как можно было ожидать. Жара и засуха в последние дни сделали своё дело. Поток был узким, но всё равно красиво спадал с каменного уступа, рассыпаясь на брызги и собираясь в небольшом озерце внизу. Вода в нём была прозрачной, с лёгким голубоватым оттенком, а весь берег вокруг густо зарос белыми колокольчиками, покачивающимися от малейшего дуновения ветра. Место выглядело почти сказочным. Девушки сразу засуетились. Они расстелили пледы на траве, начали доставать свёртки и узелки с едой. Появились фрукты, хлеб, пироги, сыр, сладости. Они всё аккуратно разложили, будто готовились не к обычному пикнику, а к маленькому празднику. Мелисса хлопотала больше всех, отдавая указания и смеясь, Виолетта помогала ей, а Августина тихо расставляла кружки, стараясь никому не мешать. Парни тем временем достали бутылки с алкоголем и начали их вскрывать, споря, с чего лучше начать и кто первый нальёт. Я бросил сумку рядом с пледами, выудил из неё спички и, не теряя времени, отправился собирать хворост. Вечером станет прохладнее, да и дым поможет отпугнуть мошкару и дикое зверьё. В поисках сухих веток я обошёл окрестности, заглядывая за камни, в заросли, к склонам, прислушиваясь к каждому шороху. Мне важно было убедиться, что поблизости нет ничего опасного. Ни зверей. Ни чужой энергии. Ни следов, которые означали бы, что мы здесь не одни. Когда я вернулся, Мелисса сразу всунула мне в руку стакан с алкоголем. Я машинально поблагодарил её и попытался вникнуть в разговор. Ребята обсуждали какие-то городские сплетни: кто с кем поссорился, кто прогорел на рынке, у кого снова проблемы с долгами. Слова проходили мимо ушей, потому что взгляд сам собой зацепился за Виолетту. Она сидела чуть в стороне, молчала, но задорно смеялась над чужими шутками, иногда делая глотки из стакана. Кажется, я ещё ни разу не видел, как она пьёт… Судя по яркому оранжевому цвету, у неё в руках был сок. — Говорю тебе, он опять продал тухлую рыбу и клялся, что она свежая, — возмущённо рассказывал Филипп. — Да ладно, он так каждый сезон делает, — фыркнула Мелисса. — И каждый раз находятся те, кто верит. — А потом жалуются, что их обманули, — добавил Томас, вызывая общий смех. Я лишь слабо улыбнулся, не особо вникая в суть беседы, и, воспользовавшись моментом, отошёл ближе к озерцу. Игнорировать то, что со мной происходит, я уже не мог. Внутри что-то изменилось. Нужно было разобраться в себе, пока это не вызвало проблем. Я присел у воды на корточки и коснулся поверхности пальцами, ощущая прохладу. Почти сразу потянулся к Уро, как и утром. Тот любил чистую, холодную воду… и в этот раз отозвался. По руке пробежал знакомый холодок, и вскоре из рукава выползла бордовая змейка, сразу скользнув в озерцо. — Зачем следишь? — спокойно спросил я, даже не оборачиваясь. Я почувствовал её присутствие ещё минуту назад. — Интересно, — ответила Виолетта и присела рядом, внимательно наблюдая за Уро. — Почему ты вообще взаимодействуешь… с демонами? — Я его случайно спас, можно сказать, — пожал плечами я. — Сам ко мне привязался. Уро в это время извернулся в воде и ловко схватил какого-то тритона, сразу начав его заглатывать. — Ты всех демонов спасаешь? — в голосе прозвучало напряжение, и я почти физически почувствовал её взгляд. — Нет, вообще наоборот, — я изобразил усмешку и откинулся назад, усаживаясь на траву. Виолетта сразу устроилась рядом. — В смысле? — Я… охочусь на них. Она уставилась на меня с откровенным удивлением. — На них? Объяснять я не стал. Лишь коротко угукнул, протянул руку к воде, и змея тут же подплыла ближе. Вскоре Уро выбрался на моё запястье и снова исчез в рукаве рубашки. — Боишься? — Нет. Да. Ну… Немного. — Я взглянул на неё и почувствовал странную, но приятную тяжесть в груди от её ответа. Забавно. — Он безобиден. И совсем ручной. — Совсем ручной? — Да. Как котёнок. — На котёнка он, конечно, мало похож, — улыбнулась Виолетта. — А имя у него есть? — Не суди по внешности. Уроборос. Она замолчала, перевела взгляд на водопад, будто провалилась в собственные мысли. Я наблюдал за тем, как солнечные блики играют в её волосах, и сделал глоток из стакана. — Почему ты не пьёшь алкоголь? — вдруг спросил я. — М? — Что не так с алкоголем? — А… это. — Она немного смутилась. — Я болею. И боюсь, что от него может стать хуже. — Болеешь? — Зимой мне было очень плохо. До сих пор иногда тяжело дышать. Я кивнул, задумавшись. Теперь многое становилось понятнее: и её кашель, и то, как часто она присаживается отдохнуть. И надо же было ей сегодня лезть в горы… Мы помолчали несколько минут. Возвращаться к ребятам не хотелось. Ей, похоже, тоже. — Почему ты за мной увязалась? — всё же спросил я. — Не знаю, — ответила она и замолчала, а потом тихо добавила: — Как я уже говорила… почему-то не могу выкинуть тебя из головы. — Любишь притягивать неприятности, — усмехнулся я. — Зато весело живётся. — Не сказала бы. На её лице мелькнула грусть. Она опустила взгляд, срывая травинку. — А тебе что-то не нравится в жизни? — В целом, всё нравится. Но… При дворе хотелось бы больше… Свободы. — Не будет свободы, когда все твои потребности закрывают другие, — спокойно сказал я. — При свободе всегда чего-то не хватает. — Возможно, — она пожала плечами. — Но некоторыми вещами можно пожертвовать. — Например? — Я бы предпочла жить не при дворе, но выйти замуж за любимого, а не по расчёту, — призналась она. — Хотя понимаю, что родители найдут мне «достойного» мужа. Кажется, я действительно задел её тогда этой темой. Она явно думала об этом все эти дни. — Говорят, любовь — дело наживное. — Возможно. Но хотелось бы от начала и до конца… — Думаешь, твою волю никто слушать не будет? — Не знаю, — тихо ответила она. — И не знаю, в каком статусе приеду в следующем году… и приеду ли вообще. Я промолчал, позволяя разговору угаснуть. — Ты когда-нибудь влюблялся? — вдруг спросила она. — Нет. — Понятно. Я тоже. Я посмотрел на неё и хотел что-то сказать, но в этот момент сзади раздался громкий оклик ребят, прервавший нас обоих. Виолетта сразу поднялась на ноги и направилась к компании, а вскоре опустилась на плед среди девчонок. Я тоже вернулся, разместившись рядом со всеми. Мелисса сразу придвинулась ко мне и положила голову мне на плечо. — Ну и зачем вы туда уходили? — Я ощутил нотки неприязни в её голосе. — Поболтать. — Лучше бы с нами поболтал. — Она надула губы, а я невольно взглянул на Виолетту, что сразу отвела взгляд. — С вами было неинтересно. Вы о своём. Мелисса показательно хмыкнула и отвернулась. Но её голова продолжала лежать у меня на плече. Я не противился, наблюдая за болтовней и Виолеттой, которая отчего-то стала вдруг отрешённой. — Мне пора домой, — заявила та где-то через полчаса. — Что? Почему вдруг? — с задором переспросил уже заметно подвыпивший Филипп. — Уже поздно, — мягко ответила Виолетта, поднимаясь с пледа. — И мне завтра рано вставать. — Да ладно тебе, солнце ещё даже не село! — рассмеялась Мелисса. — Посиди ещё немного. — Правда, мне нужно, — она улыбнулась, но в этой улыбке чувствовалась усталость. — Было очень здорово, спасибо вам. Августина тоже поднялась и обняла её на прощание. Виолетта быстро собрала свои вещи, поправила волосы и на секунду задержала взгляд на мне. В нём мелькнуло что-то неуверенное, будто она хотела сказать ещё что-то, но не решилась. Потом она отвернулась и направилась по тропинке вниз. И ведь никто даже не двинулся, чтобы проводить её. А мы еле сюда поднялись. — Всем пока. — Я не стал утруждать ребят объяснениями и поднялся на ноги, подхватив сумку. — Эй, ты куда? — удивилась Мелисса, тут же приподнимаясь. — Мы же только начали нормально отдыхать. Я смолчал, двинувшись следом за девушкой. — Ноа! — раздражённо окликнула она мне вслед. — Ты серьёзно сейчас? Я снова ничего не ответил. Шёл быстро, почти догоняя Виолетту. Тропа была узкой, местами скользкой, и она старалась ступать осторожно, придерживая подол платья. Услышав шаги за спиной, она обернулась. — Ты чего? — удивлённо спросила она. — Разве тебе не хорошо с остальными? — Не в этом дело, — ответил я, поравнявшись с ней. — Ты ушла какая-то… не такая. И тут небезопасно. — Просто задумалась. — Она слабо улыбнулась. — И поэтому решила идти одна через лес? — Что со мной будет? — выдохнула она, и вдруг споткнулась, чуть не полетев вниз со склона. Я мгновенно схватил её за предплечье и подтянул к себе. — Много чего. Она промолчала, нахмурившись, будто я сделал что-то неправильное, но не отошла, наоборот — слегка обвила мою руку и зашагала дальше, стараясь идти осторожнее. — Ты сегодня другой, — тихо сказала она. — Может быть, — ответил я, почти шёпотом. Я чувствовал, как она прижимается ко мне ближе, когда тропа становилась слишком скользкой, слышал, как она напряжённо вздыхает, обходя колючие ветки, ощущал, как учащается её пульс каждый раз, когда она запиналась. Мы шли молча, не спеша, ни о чём не говоря. Я не сразу осознал, что смотрю на нее, не пытаясь что-то понять или проанализировать, просто… наблюдал. Как тогда, на пляже, за закатом. Красиво. Она отпустила мою руку, лишь когда мы вышли на опушку леса, и с улыбкой на меня обернулась. Мы стояли несколько секунд, глядя друг на друга, словно продлевая этот момент. — Нужно домой, — повторила снова. Виолетта шагнула в сторону города, я шёл немного позади. Когда показался особняк, она обернулась ещё раз, улыбнулась и кивнула. — Увидимся. — Увидимся, — отозвался я. Я задержался на месте, глубоко вдохнул воздух и медленно повернулся обратно к городу, снова ощущая внутри пустоту. ---------- Глава 10. Виолетта Глава 10. Виолетта Его не было две недели. Срок, казалось бы, пустяковый, ведь ребята и раньше пропадали с радаров: Филипп зарывался в работу, Августина исчезала в своих таинственных делах, а Мелисса с Томасом порой просто не доходили до места встречи. На их фоне я казалась самой свободной — «тепличной» девушкой, которой не нужно было гнуть спину на заработках или хлопотать по хозяйству. Меня радовало, что друзья никогда не попрекали меня этим благополучием, принимая в свой круг как равную. Я часто выходила на прогулки в одиночестве, чтобы запечатлеть пейзажи пляжа, просто полюбоваться видами или подышать воздухом. В один из таких дней я заглянула к Мелиссе в пекарню — так можно было чем-то занять свободное время. Её родители оказались удивительно добрыми и улыбчивыми людьми: угощали меня ещё горячей выпечкой прямо из печи, рассказывали истории о городе и о своей молодости. Мне нравилось здесь бывать. Я сидела за крошечным столиком у окна, наблюдала за суетящейся Мелиссой, которая принимала заказы и раскладывала хлеб, пока её семья работала на кухне. Когда посетителей не было, мы переговаривались через всё помещение. И днём зашёл именно тот, о ком я думала всё это время. Тот, кто начал мне сниться. — Привет, — негромко произнёс Ноа, останавливаясь у прилавка. Я сразу заметила, как выражение лица Мелиссы сменилось с удивления на возмущение. — Ты где пропадал?! — выпалила она, уперев руки в бока. — Домашние дела, — спокойно ответил он, скользя взглядом по полкам. Домашние дела… Я знала, что за этой маской скрывается нечто иное. Он охотится на демонов. Он не гвардеец. Он не ходит на такие задания в составе отрядов. Только он и его отец… или, может быть, ещё пара таких же безумцев. И всё же меня это восхищало. Его смелость. Его спокойствие. То, как он всегда держался, словно точно знал, что делает. Рядом с ним я чувствовала странную, невидимую опору. Я никогда прежде не испытывала ничего подобного рядом с человеком. Но то, что было в лесу… Возможно, ему нравится Мелисса? Он пошёл провожать меня, да. Но он явно не отвергает её внимание. И Мелиссе он, очевидно, небезразличен. Мне стоило бы отступить. Мой титул, моё положение — всё это делало подобные связи невозможными. Но от этой мысли становится так грустно… Матушка пришла бы в ужас от одной мысли о таком мезальянсе. — Я переживала, — надулась Мелисса, разглаживая складки на фартуке. — Ты мог бы хотя бы предупреждать, если уходишь работать. — Сообщу, когда буду свободен, — отрезал Ноа и кивнул на полку. — Один ржаной. — Мы, кажется, отвлекаем Ноа от очень важных дел, — слова прозвучали резче, чем я хотела, почти с сарказмом. Мне самой стало не по себе. Видимо, меня задело то, как Мелисса с ним общается. От собственной дерзости я даже зашлась в коротком приступе кашля. Юноша обернулся ко мне, и я покрылась мурашками под его взглядом. Казалось, до этой секунды он меня просто не замечал. — Сегодня вечером будет время, — проговорил он. — Можно собраться. — Чудесно! — Мелисса тут же оживилась. — Мы как раз собирались в таверну. О её планах я слышала впервые. Я промолчала. — Снова? — хмыкнул Ноа. — Ну а что? Это весело! Поедим, поиграем в карты, потом прогуляемся. — Она протянула ему хлеб, завёрнутый в бумагу. — И платить за всё опять будет Виолетта? — добавил он небрежно. Я поёжилась от его тона. Опять? Да, иногда я угощала ребят: покупала лимонад, сладости, дарила безделушки с рынка. Но я никогда не думала, что это выглядит так… будто я их содержу. — Что значит «платить»? — переспросила я, чувствуя, как краснеют кончики ушей. — Твой сок не стоил двухсот крон, — спокойно ответил он. Я растерянно перевела взгляд на Мелиссу. Та вдруг развила бурную деятельность, пересчитывая монеты, и старательно отводила глаза. — Ну… — пробормотала я. — Мне не жалко. У меня ведь есть возможность... — Дело твоё, — Ноа равнодушно пожал плечами и направился к выходу. — В семь буду в «Солёном ветре», — бросил он через плечо. — Если захотите — приходите. Дверь за ним закрылась, оставив в пекарне вязкую, неуютную тишину. Я не стала поднимать тему, которую затронул Ноа, ни с Мелиссой, ни позже, вечером, когда мы встретились с ребятами. Даже если меня обманывали, я верила, что это не со зла. Я жила совсем иначе и ни в чём не нуждалась, в отличие от них, и если могла хоть немного облегчить им жизнь, порадовать, сделать наши встречи приятнее — разве это плохо? В таверну мы ввалились шумной гурьбой, припозднившись из-за Томаса. Внутри было шумно и душно, пахло жареным мясом, пряностями и алкоголем. За дальним столиком нас уже ждал Ноа. Мелисса, завидев его, первой рванула к столу, по-хозяйски занимая место рядом. Вскоре мы все расселись: кто на скамьях, кто на стульях, кто вполоборота к соседнему столику. Почти сразу к нам подошла официантка. — Что будете заказывать? — спросила она, доставая блокнот. Заказ превратился в суету. Филипп требовал мясо, Томас — что-нибудь покрепче, Мелисса долго колебалась между вином и сидром. Я выбрала сок и лёгкий ужин, а Ноа ограничился кружкой тёмного пива. Когда официантка ушла, разговоры снова переплелись, каждый говорил о своём, смех то и дело перекрывал музыку. Я невольно прислушалась к диалогу Ноа и Мелиссы, которые сидели напротив меня. — Как твои дела? — она подалась к нему ближе. — В порядке, — ответил он коротко, с натянутой улыбкой. Почему-то мне показалось, что он лжёт. Я вдруг поймала себя на мысли, что совсем перестала его понимать. — Не исчезай больше так, — Мелисса снова состроила свою «коронную» гримасу. — Без тебя здесь тоска. — У меня есть свои дела, — вздохнул Ноа. — Да и компания из меня так себе. — Как по мне, очень даже! Я старалась не смотреть в их сторону и делала вид, что внимательно слушаю Филиппа и Томаса, обсуждавших какую-то историю с рынка. Но слова проходили мимо, будто сквозь туман. Внезапно я почувствовала на плечах чужую руку. Я вздрогнула и повернула голову. Филипп… Он сидел слишком близко и улыбался так, будто был ужасно доволен собой. — Эй, ты чего такая задумчивая? — сказал он. — Сидишь, будто не с нами. — Я… просто слушаю, — я попыталась осторожно отстраниться. — Расслабься, — он чуть сильнее притянул меня к себе. — Лучше поболтай со мной. Я, между прочим, сегодня в отличном настроении. Щёки вспыхнули от негодования и неловкости. Он никогда раньше не вёл себя со мной так. Это было слишком… неожиданно. И слишком показательно. Рядом с ним ощущалась тревога. — Фил, не надо… — тихо попросила я, пытаясь осторожно высвободиться. — Да ладно тебе, — усмехнулся он, косясь на Мелиссу. — Ты сегодня особенно красивая. Тебе кто-нибудь уже говорил? В этот момент к нашему столику вернулась официантка с подносом, уставленным кружками и стаканами. Она начала расставлять напитки, прерывая неловкую сцену. — Ваш заказ, — сказала она, по очереди подавая нам кружки. Я схватилась за стакан с соком, как за спасательный круг. — Спасибо, — тихо сказала я. Филипп, как ни в чём не бывало, приложился к своей кружке. — Ну вот, — довольно заметил он. — Теперь совсем другое дело. Я наконец смогла немного отодвинуться. — Филипп, пожалуйста, — прошептала я, посмотрев на него серьёзно. — Мне некомфортно. Он на секунду растерялся, но тут же снова улыбнулся. — Ой, да брось. Я же просто шучу. Руку он всё-таки убрал, но остался рядом. Я облегчённо выдохнула, машинально подняла взгляд и тут же встретилась глазами с Ноа. Он наблюдал. Не открыто — скорее украдкой, словно не хотел, чтобы я заметила. Но я заметила. В его взгляде было что-то напряжённое, тяжёлое, совсем не похожее на прежнюю спокойную отстранённость. Он тут же отвёл глаза и сделал глоток из кружки, будто ему вдруг стало важнее всего на свете именно это. Сердце странно сжалось. Я снова опустила взгляд на стакан, чувствуя, как внутри поднимается смущение, тревога и какое-то странное волнение, которому я пока не могла дать названия. Я снова невольно прислушалась к разговору Ноа и Мелиссы. Их голоса стали тише, будто они не хотели, чтобы их слышали остальные. — Ты меня совсем не знаешь. — У нас ещё целая вечность, чтобы узнать друг друга… — поспешно заверила Мелисса. — И не чувствуешь, — продолжил он, качнув головой. — Я уеду в конце лета. Переключи внимание на ваших ребят. — До конца лета ещё месяц! — возразила она с упрямой ноткой. — Я не намерен с кем-то сближаться, — ответил Ноа жёстче, чем прежде. Я украдкой взглянула на Филиппа. Он сидел рядом, уставившись в кружку, и выглядел подавленным. Теперь я понимала: каждое слово Ноа, обращенное к Мелиссе, било по нему не меньше, чем по ней самой. Его прежняя игривость исчезла без следа, а мне вдруг стало неловко. Я не знала, как его поддержать, что сказать, чтобы не сделать хуже. Да и имела ли я на это право? — Смотрите, какую партию табака мы сегодня раздобыли! — воскликнул Томас, вырывая меня из мыслей. Он покрутил в руке крупную и плотную сигару, привлекая всеобщее внимание. — Гадость какая, — Августина сразу сморщилась и чуть отодвинулась от него. — Зато нервы успокаивает! — Филипп наконец оставил меня в покое и потянулся к другу, забирая у него сигару. Он повертел её в пальцах, принюхался, будто знаток, а затем вытащил спички из кармана и, не раздумывая, закурил прямо за столом. — Филипп… — начала было Августина, но не успела договорить. — Эй! — раздался раздражённый голос со стороны стойки. Владелец таверны уже спешил к нам. — Я сколько раз говорил: курить внутри запрещено! Он окинул нас строгим взглядом, задержавшись на дымящейся сигаре. — Или тушите немедленно, или выметайтесь на улицу. Филипп вздохнул, закатив глаза, будто его несправедливо наказали. — Ладно-ладно, не кипятись, — пробормотал он и поднялся со стула. — Пойдём, — Томас хлопнул его по плечу. — Подышим свежим воздухом. Ноа молча встал следом. Он мельком взглянул на Мелиссу, потом — на меня. — Мы скоро, — бросил Филипп. Дверь за ними захлопнулась, и в таверне стало заметно тише. Будто вместе с ними ушёл шум, движение, привычная суета. Остались только мы: я, Мелисса и Августина. Запах табака всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с ароматом еды и пролитого пива, и от этого мутило. Мелисса нервно покрутила в пальцах соломинку, уставившись в свой стакан. А я поймала себя на мысли, что больше всего мне хочется узнать, о чём сейчас думает Ноа. Когда юноши вернулись, Филипп демонстративно уселся рядом с Мелиссой, а Ноа, к моему изумлению, занял место подле меня. Я украдкой взглянула на Мелиссу. Её лицо перекосилось от недовольства, губы сжались в тонкую линию, и мне вдруг стало не по себе. Я снова оказалась где-то посередине чужих чувств, не понимая, как из этого выбраться. — Ну, привет. Я подняла взгляд на Ноа. От него не пахло дымом — видимо, он просто стоял в стороне. — При… вет? — мой голос прозвучал глупо и неуверенно, и я тут же мысленно отругала себя. — Ты что, смутилась? — Не ожидала внимания к своей персоне, — пробормотала я и только сейчас до конца поняла, о каких любовных треугольниках он тогда говорил. — Может, я тебя обворовать хочу, будь начеку, — усмехнулся Ноа и подтянул к себе стакан. — Не смешно. Как я могу тебе доверять? — Каждый выживает, как может, лапушонок. От этого нелепого прозвища внутри всё перевернулось. Тепло, колючее и нежное одновременно, разлилось по венам. Сердце начало биться быстрее, дыхание сделалось чуть неровным. — Так зачем ты теперь… здесь? — Ты интересная, — он произнёс это с какой-то неожиданной мягкостью, нежностью. — Редко встречаешь людей с по-настоящему сильным нутром. Я опустила голову, боясь, что он увидит, как пылают мои щёки. Что меня так тянуло к нему? Эта холодная отстранённость или то, что только рядом с ним я переставала чувствовать себя хрупким экспонатом в музее? — Не хочешь болтать? Жаль. — Хочу. Ты буквально только что говорил, что сближаться ни с кем не планируешь. — Я разве это тебе сказал? Его вопрос застал меня врасплох. А Ноа очень уж довольно улыбнулся. Мне вдруг стало душно, будто стены таверны сдвинулись. Меня быстро накрыл приступ кашля. — Хочешь выйти на воздух? — Да, — ответила я слишком быстро и тут же встала, стараясь придать голосу решительности. Снаружи я глубоко вдохнула прохладный вечерний воздух, словно вынырнула из воды. Я не должна так себя вести. Не должна привязываться. Не должна надеяться. Я уеду. Он уедет. Мы живём в разных мирах, это тупик. — Почему все так всполошились из-за моего отсутствия? — спросил Ноа за спиной. Его голос был тихим, и от этого ещё сильнее стучало сердце. — Мелиссе ты нравишься, как мог уже заметить… — я заставила себя обернуться. — А остальные… Не знаю, чисто по-человечески. — Не уверен, что понимаю, что это значит, — ответил Ноа и кивнул в сторону улочек. — Куда? Зачем? — Мне не особо нравятся зрители. Я огляделась вокруг, сразу натыкаясь взглядом на гвардейцев. Они были для меня привычными прохожими. Ноа вдруг поймал мою ладонь, подтягивая меня ближе к себе, и двинулся вперёд, в тени переулков. — Я всегда жил обособленно. А тут прям… все так привязались. — Это дружба, Ноа. — Наверное, это должно быть грустно. Я тут не задержусь. Не задержусь… Как и я. Я высвободила руку из его ладони и отшагнула в сторону, ощущая, как щёки снова загораются. — Я не хочу к тебе привязываться. — А обязательно привязываться? — Это от меня не зависит. Ноа остановился. Мы оба замолкли, не сводя друг с друга глаз. Внутри всё переворачивалось, а я сомневалась в словах, которые только что произнесла. — Это будет тяжело… — выдохнул он, делая несколько шагов ближе, и мягко коснулся моей щеки. Я вздрогнула, но не отошла, от его прикосновения по всему телу прошла дрожь. Вторая рука Ноа легла на мою талию, и он резко наклонился ко мне. Его губы коснулись моих, и всё вокруг исчезло: шум города, запахи, свет. Был только он, его дыхание, тепло, сердце, стук которого совпадал с моим. Я замерла на мгновение, сначала не понимая, как реагировать. Потом подалась вперёд, сливаясь с ним в поцелуе. Внутри всё запульсировало, словно яркая вспышка огня, пронизывая грудь, живот и спину. Я чувствовала, как каждый нерв напрягся и одновременно расслабился, как будто всё моё тело перестало быть моим и принадлежало этому мгновению. Ноа держал меня крепко, уверенно, и это ощущение безопасности смешивалось с волнением и лёгким страхом. Я чувствовала его дыхание на губах, оно казалось одновременно горячим и успокаивающим. Внезапно он мягко, но решительно отстранился, разорвав поцелуй. В груди осталась странная пустота, болезненная и сладкая. Я открыла глаза, встречая его взгляд — затуманенный, полный тихой тоски, словно он не хотел прерывать этот момент. Я чувствовала, как внутри меня всё ещё трепещет, будто оттого, что поцелуй оставил след, который не исчезнет так просто. — Нам… не стоит больше этого повторять, — я нашла в себе силы отступить. Сердце колотилось где-то в горле. Ноа неспешно выпустил меня из рук, он казался неожиданно встревоженным. — Извини… Нет, нельзя так… Нужно уйти, спрятаться, я принцесса, мне не позволено вести себя так. На глазах навернулись непрошенные слезы. — Я пойду, — я развернулась и почти бегом бросилась прочь из переулка. Услышав за спиной его шаги, я сорвалась на крик: — Не смей идти за мной! ---------- Глава 11. Ноа Глава 11. Ноа Я стоял неподвижно, глядя вслед удаляющемуся силуэту Виолетты, и отчаянно пытался совладать с собой. В груди бушевал пожар, горло сдавливало невидимой петлёй, а пальцы мелко дрожали, будто я только что избежал смертельной опасности. Это не было физической болью, и осознание этого пугало сильнее всего. Я привык распознавать угрозу, привык к ранам, измождению и холоду, но это чувство не имело названия в моём мире. Я не думал, что когда-нибудь смогу ощутить нечто подобное. Мне казалось, что всё моё существо вдруг распахнулось настежь, словно я слишком долго томился в тёмном подвале и внезапно оказался под палящим солнцем. Или, быть может, дело было не в мире, а во мне самом. Её взгляд, её улыбка, тёплые ладони, хрупкое тело, дыхание — всё это будто вскрывало во мне слои, о существовании которых я даже не подозревал. Достаточно было просто видеть её, чтобы реальность вокруг становилась плотной, насыщенной и пугающе живой. Я поддался этому искушению, позволил волне захлестнуть себя, на мгновение забыв, кто я такой и почему не имею права на подобные слабости. В итоге она ушла. Сбежала. Наверняка почувствовала, что со мной что-то не так. Так же, как чувствуют некоторые люди — особенно восприимчивые ко всему сущему. Вряд ли будет лучшим решением оставаться наедине с этим хаосом внутри. Мне требовалось отвлечься, вернуть контроль над разумом, пока я окончательно не потерял почву под ногами. Я развернулся и зашагал обратно в таверну. — Ну и где вы пропадали? — первым подал голос Томас, едва я приблизился к столу. — Мы решили, что вы дезертировали. — Ага, — подхватила Августина. — Виолетта испарилась, ты тоже. Что стряслось? — Поругались? — Филипп прищурился. — Или это было маленькое свидание? — усмехнулась Мелисса, но в её тоне прорезалась напряженная нотка. Я не ответил ни на один вопрос. Просто молча взял со стола стакан, покрутил его в пальцах и сделал большой глоток. Алкоголь привычно обжёг горло, разлился теплом по телу, расслабляя мышцы и притупляя усталость. Обычно этого хватало, чтобы приглушить всё лишнее. Значит, должно было сработать и сейчас. Заглушить это странное, рвущее состояние и вернуть мне привычную пустоту. Ко мне подсела Мелисса, оторвавшись от болтовни с Филиппом. Окинула меня недовольным, колючим взглядом, будто бы я был в чём-то виноват перед ней. Почти таким же взглядом на меня смотрел и Филипп, будто я нарушил какие-то негласные правила, о которых даже не знал. — Чем она лучше меня? — выпалила Мелисса резко, с плохо скрываемой злостью. — Тем, что носит эти цацки? Чем она отличается от других?.. Я сам не мог ответить на этот вопрос. Столько лет я не чувствовал вообще ничего, и даже крохотная искра эмоций казалась мне чудом. А рядом с ней всё становилось слишком настоящим. Она не была самой громкой, самой дерзкой, самой яркой. В ней не было напускной силы или показной независимости. Но её душа… Она казалась светлой, глубокой и цельной. И этого, похоже, было достаточно. — Она чиста, — произнёс я после долгой паузы, не сводя глаз с мутной жидкости в стакане. Я отчаянно пытался заглушить бурю чувств и вернуть своё безопасное ничто. — А мы тут, значит, грязь? — фыркнула Мелисса, выпрямившись. Я посмотрел на неё внимательнее, чем когда-либо прежде. Миловидная, ухоженная, всегда знающая, кому и как улыбнуться. Но за этой внешней оболочкой скрывалась цепочка масок, которые она меняла в зависимости от ситуации: манипуляции, мелкая ложь, попытки возвыситься за счёт других, жажда внимания. Филипп был для неё удобным подтверждением собственной значимости, а моё равнодушие злило и задевало. Я видел её ауру. Её энергия была яркой, но изорванной тёмными прожилками и багровыми пятнами, как треснувшее стекло. Такое нутро всегда оставляет след на судьбе. — Твоя душа — шлак, — бросил я. — Как и у большинства здесь. — Ты... ты хоть понимаешь, что несёшь? — прошептала она, бледнея. — Ноа, ты в своём уме? — осторожно вставил Томас. Я обвёл их взглядом. Филипп нахмурился, его кулаки сжались на столешнице. Августина замерла. Они смотрели на меня как на бешеного зверя, который внезапно оскалился на хозяев. Только сейчас я осознал, насколько беспощадно прозвучал мой голос. — Ты спятил?! — взвизгнула Мелисса. — Кто ты вообще такой, чтобы так говорить?! — Да, Ноа, это уже перебор, — Филипп поднялся, закрывая Мелиссу плечом. — Ты не имеешь права её унижать. — Я просто сказал правду, — устало ответил я. — Правду?! — Мелисса вскочила, её трясло от ярости. — Хватит, — отрезал Филипп. — Извинись перед ней. Сейчас же. Я поднялся вслед за ним. В груди снова закипало раздражение, вытесняя остатки хмеля. — Мне не за что просить прощения, — тихо, но твёрдо произнёс я. — И мне здесь больше нечего делать. — Скатертью дорожка, — бросила Мелисса. — Убирайся. Я не стал отвечать. Прохладный ночной воздух ударил в лицо, и лишь тогда напряжение начало постепенно спадать. Возвращалось привычное хладнокровие, пустота, равнодушие — знакомое, отточенное годами состояние, в котором было безопасно существовать. В нем не было места сомнениям и той рвущей неразберихе, что случилась в переулке. И это лишь подтверждало: всё моё безумие, вся эта внезапная уязвимость были связаны исключительно с Виолеттой. Феноменально… Следующие дни я провёл за переводом дневника ведьмы, почти не выходя из подвала. Страницы шуршали под пальцами, строки складывались в схемы и предостережения. Я нашёл немало полезного: описания способов контроля над демонами, тонкости работы с источниками энергии, упоминания скрытых библиотек и хранилищ, координаты давно забытых мест силы. Всё это могло пригодиться в будущем. Но среди сотен заметок не нашлось ни строчки о том, как разобраться в себе. С компанией, очевидно, было покончено. Я мог бы изобразить раскаяние и вернуть нейтралитет, но в этом не было смысла. Мой срок в Лиорене истекал через четыре недели. Территория вокруг с моим присутствием стала куда спокойнее, и я всерьёз сомневался, что в местных пещерах вообще остались активные твари. Работа была почти закончена. Внутренних колебаний больше не было. Совсем. Я жил как отлаженный механизм: сон, еда, работа, рынок. Всё по кругу, без эмоций, без всплесков, без случайных мыслей. Иногда мне казалось, что я наблюдаю за собственной жизнью со стороны, будто кто-то другой управляет моими движениями, а я лишь следую заранее прописанному сценарию. Очередной ночью я долго лежал, уставившись в потолок, и прокручивал в голове обрывки мыслей и воспоминаний. Внутри был всё тот же штиль, ровный и холодный, но сон не приходил. — Да к чёрту… — пробормотал я, скинув с себя старый плед. Быстро обулся, проверил кинжалы, накинул куртку. Мне до боли, до зуда в костях хотелось снова ощутить то пугающее, живое состояние, которое она пробуждала в моих жилах. Город тонул в сумраке. Редкие фонари отбрасывали жёлтые пятна света на мокрую брусчатку. По пути к дому Виолетты я встречал лишь редких гвардейцев на постах и старался держаться подальше, растворяясь в переулках и узких проходах. Подобраться к особняку оказалось сложнее, чем я рассчитывал. Помимо охраны, его окружала магическая завеса, которую я почувствовал, приблизившись вплотную. Тонкое давление на восприятие, лёгкое покалывание в висках — верный признак защитного контура. Такая завеса почти всегда была связана с сигнализацией: колокольчиками, световыми вспышками, резонансными кристаллами. Малейшее вмешательство — и хозяева узнают о вторжении. — Уро… — прошептал я. Ответ пришёл почти сразу: слабый отклик, прохладная волна энергии, скользнувшая по руке. Змей проснулся и не возражал поделиться своей силой Пустоты. Его присутствие сделало пространство вокруг чуть мягче, словно реальность сама позволила мне проскользнуть между слоями защиты. Завеса дрогнула, пропуская нас, и не подняла тревоги. Территория особняка поражала своими размерами: длинные аллеи, ухоженные газоны, мраморные дорожки, фонтаны, едва различимые в темноте. Само здание возвышалось светлым массивом, украшенным резьбой и колоннами, с высокими окнами и балконами, будто вырезанное из лунного света. Вскоре я блуждал по бесконечным коридорам. Высокие потолки, гобелены с изображениями старых битв, портреты предков в тяжёлых рамах, мягкие ковры, заглушающие шаги. В воздухе витал запах свечей, полированного дерева и дорогих благовоний. Здесь всё дышало богатством, историей и властью — мир, в котором она выросла и к которому я не имел отношения. Найти комнату Виолетты не составило труда. Её аура вилась повсюду тонкой, светлой нитью, но вела в одно конкретное место и сама прокладывала мне путь. Я замер у двери, прислушался и бесшумно проскользнул внутрь. Комната была погружена в мягкий полумрак. Сквозь полупрозрачные занавески проникал лунный свет, ложась серебристыми полосами на пол, стены и край широкой кровати. Воздух здесь был другим — тёплым, спокойным, наполненным едва уловимым ароматом цветов и сладких масел. Он напоминал о ней даже сильнее, чем её аура, словно всё пространство впитало её присутствие. Виолетта спала. Она лежала на боку, поджав ноги, и обнимала край подушки. Светлые волосы рассыпались по шелку мягкой волной, отдельные пряди падали на лицо, щекоча ресницы и щёку. Её дыхание было едва слышным, безмятежным. На лице не было ни тревоги, ни напряжения — только спокойствие и безмятежность, невозможные в этом мире. Я застыл у порога, боялся разрушить эту хрупкую тишину неверным движением. В груди что-то дрогнуло. Это чувство снова накрыло меня внезапно. Оно разливалось внутри, вытесняя привычную пустоту, заполняя её чем-то новым и пугающим. Рядом с ней я будто становился другим. Не охотником. Не тенью. Не пустой оболочкой. Просто… человеком. Я медленно подошёл ближе и опустился на край кровати, стараясь не издать ни звука. Она не пошевелилась. Я долго изучал её черты: линию губ, тонкий изгиб бровей, светлую кожу, на которой лунный свет оставлял мягкие блики. Даже во сне в ней не было ни капли фальши, ни тени притворства. Она была такой же настоящей, как днём, такой же открытой миру, будто не умела иначе. И от этого становилось больно. Как я вообще оказался рядом с ней? Как позволил себе коснуться её жизни? Как позволил себе почувствовать? Моя рука невольно приподнялась, но я тут же остановил себя, замерев в нескольких сантиметрах от её щеки. Мне отчаянно хотелось прикоснуться, убедиться, что это не иллюзия, не игра сознания, не очередная ловушка разума. Но я не имел на это права. Я и так зашёл слишком далеко. Я медленно опустил руку. В голове крутились одни и те же мысли, сталкивались, путались, не находя выхода. Я не могу остаться. Не могу позволить себе быть рядом. Не могу втянуть её в свою жизнь, в свои тайны, в свои войны с тем, что скрывается в тени. Она слишком светлая для этого мира, чтобы рядом с ней существовало что-то подобное мне. И всё же мысль о том, чтобы просто исчезнуть, резала изнутри. Её день рождения приближался. Я знал это. Случайно услышал, обрывком разговора, между делом, будто нечто незначительное. Но мне эта дата почему-то врезалась в память. Мой взгляд упал на прикроватную тумбу. Там, на тёмной деревянной поверхности, аккуратно лежал её кулон — тонкая цепочка с небольшим светлым камнем, похожим на каплю застывшего света. Я видел его на ней почти каждый день. Я долго смотрел на украшение, колеблясь. Это было неправильно. Глупо. Опасно. Но мысль уже пустила корни. Я поднялся, бесшумно подошёл к тумбе и осторожно взял кулон в пальцы. Металл был тёплым, словно хранил её прикосновения. Камень мягко засветился в лунном свете, отражая его, как живая искра. Сделаю ей другой. Лучше. Защищённый. Такой, который сможет оберегать её. Такой, который будет не просто красивой безделушкой, а настоящим щитом. Я в последний раз взглянул на неё, запоминая это мгновение тишины. — Прости… — едва слышно прошептал я, сам не зная, за что именно извиняюсь. Она не шелохнулась. Я тихо отступил к двери, растворяясь в тенях, и так же бесшумно покинул комнату, унося с собой её кулон и странное, опасное чувство, которое уже невозможно было просто стереть. ---------- Глава 12. Виолетта Глава 12. Виолетта Прошла уже неделя с того вечера в таверне, а Ноа так и не появился. Ни на площади, ни у фонтана, ни на рынке. Он исчез, точно растворился в морском тумане. Поначалу я ловила себя на том, что лихорадочно ищу его в каждой толпе, всматриваюсь в лица прохожих и вздрагиваю, завидев похожий силуэт. Но день за днём надежда таяла, уступая место глупому, упрямому разочарованию. С ребятами мы виделись почти ежедневно. Мы бродили по набережной, ели горячие лепёшки у уличных торговцев, иногда заходили в пекарню к Мелиссе, где всегда пахло ванилью и свежим хлебом. Всё было почти так же, как раньше, и всё же — не так. В компании будто образовалась незримая дыра, о которой никто не решался говорить, но каждый ощущал. Мы сидели на лавке у старой часовни, когда Томас вдруг заговорил о том вечере. Сначала он мялся, подбирая слова, но вскоре начал рассказывать взахлёб, возмущённо размахивая руками. Он пересказывал, как Ноа вспылил, как наговорил Мелиссе резких слов, как Филипп встал на её защиту, как между ними едва не дошло до драки, если бы не вмешались остальные. По словам Томаса, Ноа ушёл тогда холодным и чужим, будто окончательно вычеркнул нас из своей жизни. Мелисса слушала его, низко опустив голову. Лишь изредка она поджимала губы, будто сдерживала слёзы, и я понимала, что ей куда больнее, чем она пытается показать. Мне было неловко. Часть меня чувствовала смутную вину, хотя рассудок твердил: я не сделала ничего дурного. Но мысль, что он исчез именно после нашего поцелуя, жгла изнутри. Вечером, накануне моего восемнадцатилетия, матушка вызвала меня к себе. Она сидела у окна в гостиной, перебирая деловые бумаги. В её осанке сквозила та особенная, ледяная сосредоточенность, которая всегда предшествовала большим событиям. — Завтра мы будем праздновать в особняке, — сказала она, даже не поднимая взгляда. — Приедут представители нескольких знатных домов, старые друзья семьи, послы и советники. Всё должно быть безупречно. Я молча кивнула, уже догадываясь, к чему она ведёт. — Поэтому… — матушка наконец посмотрела на меня, — твоих городских друзей приглашать не стоит. Это неуместно. Они будут чувствовать себя не в своей тарелке, да и окружающие — тоже. — Я понимаю, — ответила я тихо, хотя на самом деле не понимала. Или, скорее, не хотела понимать. Матушка улыбнулась и ласково коснулась моей руки. — Это важный рубеж для твоего будущего, Виолетта. Потерпи немного. Я кивнула снова и вышла, чувствуя, как внутри медленно нарастает странная тоска. Завтра мне исполнится восемнадцать. Меня будут осыпать комплиментами и дорогими подарками, обсуждать мою «партию» и пользу для королевской крови. Но тех, с кем я чувствовала себя живой, рядом не будет. На следующее утро я проснулась задолго до рассвета. В комнате царила тишина, лишь птицы лениво перекликались в саду. Некоторое время я лежала, глядя в потолок, и прислушивалась к собственному дыханию, будто надеясь, что вместе с новым днём во мне проснутся и новые силы, но ощущала лишь нарастающую тревогу. Едва я поднялась с постели, в комнату одна за другой начали входить служанки, неся платья, ленты, коробочки с украшениями, флаконы с ароматными маслами. Меня усадили перед зеркалом, расправили волосы, начали расчёсывать и укладывать их, словно я была не живым человеком, а дорогой куклой, которую нужно подготовить к показу. — Сегодня вы должны затмить всех, Ваше Высочество, — тихо сказала одна из девушек, закрепляя заколку с жемчугом. — Все будут в восторге. Я слабо улыбнулась своему отражению. Из зеркала на меня смотрела красивая, нарядная девушка в светлом платье с тончайшей вышивкой, с аккуратной причёской и пустым взглядом. Только я знала, что внутри этой оболочки прячется растерянность. К полудню особняк наполнился голосами. Во дворе заскрипели кареты, у ворот выстроились гвардейцы, в холле зазвучали приветствия, смех, шелест дорогих тканей. Матушка встретила меня в большой гостиной. Она была воплощением аристократизма: тёмное платье, фамильная брошь, безупречная маска спокойствия на лице. — Держись рядом со мной, — тихо сказала она, поправляя складку на моём рукаве. — Сегодня ты — лицо нашего дома. И мы вышли к гостям. Поздравления лились бесконечным потоком. — Восемнадцать лет — золотая пора, — вещал грузный мужчина с серебряным набалдашником трости. От него пахло дорогим табаком и какой-то застарелой, недоброй злостью. — Самое время подумать о серьёзных союзах. — Такая утончённость, — вторила ему дама в перьях, оценивающе оглядывая меня с головы до ног. Она ощущалась как кислое киви — резкая, едкая и неприятная. — Ваша дочь — истинное сокровище. — Мы возлагаем на вас большие надежды, Виолетта, — улыбался один из советников, решивших погостить в Лиорене. Глядя на него, я видела лишь пустоту, точно передо мной стоял манекен. Я благодарила, улыбалась, склоняла голову, повторяла заученные фразы, чувствуя, как они сами срываются с губ. Матушка всё время была рядом. Она ловко направляла разговоры, вовремя вмешивалась, мягко переводила темы, представляла меня «нужным» людям. — Виолетта прекрасно разбирается в языках, — говорила она. — Мы пригласили для неё лучших наставников. — У неё тонкий ум и редкая выдержка, — добавляла в другом разговоре. — Не каждая девушка в её возрасте так серьёзно относится к обязанностям. Я слушала и понимала: обо мне говорят так, будто я уже не принадлежу себе. Будто я — удачная инвестиция, ценный ресурс. В какой-то момент рядом с нами оказался высокий мужчина в тёмном камзоле. — Рад знакомству, — произнёс он, чуть склонив голову. — Мой сын много слышал о вас. Думаю, вам было бы интересно пообщаться поближе. Матушка просияла. — Мы как раз планировали это знакомство, — легко отозвалась она. Её пальцы незаметно, но больно сжали моё запястье: «Улыбайся». — Буду рада, — послушно проронила я, хотя сердце сжалось. Праздник тянулся вечность. Тосты, фальшивый смех, танцы, бесконечные разговоры о выгоде и политике. К вечеру я чувствовала себя выпотрошенной. Когда последние гости отбыли, матушка повернулась ко мне с чувством выполненного долга. — Ты была великолепна, — сказала она с удовлетворением. — Сегодня ты сделала очень важный шаг. — Куда? — тихо спросила я. Она удивленно приподняла бровь. — Во взрослую жизнь, разумеется. В своё будущее. Ты должна понимать, Виолетта, у тебя особая роль. От твоих решений зависит очень многое. Я опустила взгляд. — А если я захочу чего-то другого? — Захочешь со временем того же, что и все разумные люди: стабильности, уважения, положения. Ты ещё поймёшь. Поздно вечером я наконец осталась одна в своей комнате. Сбросив тяжёлые украшения и распустив волосы, я села на кровать, глядя в темноту за окном. Мне исполнилось восемнадцать. Я — чья-то будущая жена, чей-то выгодный союз, чья-то надежда и расчёт. Только вот никого не интересовало, чего хочу я сама. И почему-то больше всего в этот момент мне хотелось, чтобы рядом оказался тот, кто однажды посмотрел на меня не как на ценность и возможность, а просто как на живого человека. Внезапно занавеска у окна шелохнулась. Я замерла, перестав дышать. Окно было плотно закрыто, ни малейшего сквозняка, ни шороха с улицы. В груди всё сжалось, по спине пробежал холодок, а в голове одна за другой закружились тревожные, мрачные мысли. Матушка не раз повторяла, что сюда невозможно пробраться незаметно, что охрана надёжна, что я в полной безопасности… и всё же кто-то был здесь. Я уже открыла рот, чтобы позвать на помощь, когда из густой тени за тканью медленно выступила фигура. — Ноа?.. — выдохнула я, не сразу поверив собственным глазам. — Что ты тут делаешь? Он выглядел уставшим и каким-то непривычно напряжённым, словно всё это время нёс на плечах тяжёлый груз и только сейчас позволил себе остановиться. — Пришёл поздравить тебя, — тихо ответил он и осторожно сделал шаг вперёд, будто боялся меня спугнуть. Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать. — Ты… ты с ума сошёл? — прошептала я, наконец обретая дар речи, и резко поднялась. — Тебя могут увидеть. Если тебя поймают… Я оглянулась на дверь, словно ожидая, что она вот-вот распахнётся. — Тебе нельзя здесь быть. Уходи. Немедленно! — Я знаю, — спокойно сказал он. — Я всё просчитал. Меня никто не заметил. — Это безумие, — прошептала я, чувствуя, как дрожат пальцы. Да кто он такой? — Ты подвергаешь себя опасности… и меня тоже. — Мне было важно увидеть тебя, — ответил он после короткой паузы, глядя прямо мне в глаза. — Хотя бы на минуту. От этих слов в груди что-то болезненно ёкнуло, но страх был сильнее. — Уходи, Ноа, пожалуйста, — умоляюще сказала я. — Если матушка узнает… — Она не узнает, — перебил он мягко. — Я не задержусь. Он чуть наклонил голову, будто принимая решение, и добавил тише: — Пойдём со мной. — Куда? — я окончательно растерялась. — К морю. Пляж примыкает к саду за западным крылом. Туда не ходят гвардейцы, дорожки скрыты деревьями, с окон ничего не видно. Нас там никто не увидит. Я покачала головой. — Ты сошёл с ума… Это опасно. — Немного, — его губы тронула едва заметная усмешка. — Но безопаснее, чем если я останусь здесь. Он протянул мне руку. — Потом я уйду. Обещаю. Я смотрела на его ладонь, чувствуя, как внутри борются страх, здравый смысл и то странное чувство, которое я так и не смогла в себе заглушить последнюю неделю. Я глубоко вдохнула, пытаясь привести мысли в порядок. — Ты хоть понимаешь, как это глупо? — прошептала я, всё ещё медля. — Понимаю, — так же тихо отозвался он. — Но всё равно прошу. Колебания длились секунды, а потом я осторожно вложила ладонь в его пальцы. Они были горячими и сухими, и от этого прикосновения по телу прошлась волна спокойствия. — Только ненадолго, — предупредила я. — И если кто-то появится — мы сразу возвращаемся. — Договорились. Он слегка сжал мою руку и потянул за собой к окну. Мы бесшумно отодвинули створку, и в комнату ворвался прохладный ночной воздух, пахнущий морем и цветущим садом. Внизу, под балконом, густо росли кусты и раскидистые деревья, скрывающие землю в тени. Юноша ловко спрыгнул первым и сразу протянул мне руки. Я, зажмурившись, сползла вниз, ощущая, как сердце уходит в пятки, и в следующий миг оказалась в его объятиях. Он удержал меня, не дав пошатнуться, и отпустил, когда убедился, что я стою уверенно. Мы пересекли сад почти бегом, лавируя между живыми изгородями, пока впереди не блеснула узкая кромка песка и мерцающая в лунном свете вода. Море дышало прохладой, лениво перекатывая лунное серебро в волнах. Вокруг не было ни души — только мы и рокот прибоя. Мы остановились только у самой кромки пляжа. Я опустилась на песок, поджав ноги и обняв колени руками. Ноа сел рядом, глядя на море так, будто искал в нём ответы на свои вопросы. Некоторое время мы молчали, слушая плеск волн и далёкий крик ночных птиц, и это молчание казалось удивительно правильным. — С днём рождения, Виолетта, — наконец тихо произнес он. Я повернулась к нему, чувствуя, как на губах сама собой расцветает улыбка. — Спасибо, что рискнул прийти. Он замялся, опустил взгляд, а потом полез в карман брюк и вынул тонкую цепочку. — Я… хотел вернуть тебе это. Я мгновенно узнала кулон. — Это же… мой… — растерянно прошептала я, принимая украшение в руки. — Он пропал… — Я взял его, — признался он без тени вины. — Чтобы немного улучшить. Я нахмурилась и поднесла подвеску ближе к глазам, только теперь замечая, что внутри вместо привычного прозрачного камня переливается мягким голубым светом другой, незнакомый кристалл. Он казался живым, будто внутри него медленно двигалась вода или свет. — Ноа… что это? — шепнула я. — Редкий камень, — ответил он, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Я напитал его своей силой. Он будет хранить тебя: помогать восстанавливать здоровье, притуплять слабость и усталость. Со временем ты почувствуешь. Я пораженно посмотрела на него. — Ты… сделал это для меня? — Да, — просто ответил он. Он осторожно взял цепочку из моих рук и, не спрашивая, наклонился ближе, застёгивая её у меня на шее. Его пальцы случайно коснулись кожи, и я невольно вздрогнула. — Он поможет мне… выздороветь? Совсем? — тихо спросила я. — Поможет, — уверенно сказал он. — Я не стал бы лгать тебе в этом. Я провела пальцами по камню, чувствуя, как от него исходит едва уловимое тепло. — Ты вложил в него часть себя? — осторожно уточнила я. Он усмехнулся. — Если хочешь — да. Можно и так сказать. — Спасибо, — прошептала я. — Это… самый важный подарок, который я сегодня получила. Ноа улыбнулся, и от этой улыбки по коже побежали мурашки. Я поспешно отвернулась, чувствуя, как предательски сжимается сердце. Он, конечно, это заметил — наклонился ближе, пытаясь разглядеть моё лицо в полумраке. — Я так… боялась этой встречи, — призналась я наконец. — Сама не знаю, почему. — Ты боишься меня, — сказал он утвердительно. — Это неудивительно. — Что? Нет, я не боюсь тебя! — поспешно возразила я. — Я… боюсь того, что меня к тебе тянет. Боюсь, что это закончится пепелищем. — Мне нет смысла тебя обжигать. Ты первая, кто воспринимает меня не как пустоту. — Пустоту? Почему? — Я бездушная тварь, — произнёс он равнодушно. — Люди это чувствуют. — Вовсе ты не тварь, — возразила я. — Но если это продолжится… мы оба пострадаем. Разве это стоит того? Я посмотрела на него и увидела в его глазах такую глубокую, беспросветную тоску, что мне захотелось коснуться его лица. Лунный свет заострил его черты, ветер растрепал волосы, и в этот миг Ноа казался одновременно несокрушимым и бесконечно уязвимым. «Нельзя. Это слишком сложно, слишком неправильно», — билось в голове. Я уже собралась отстраниться, подняться и уйти обратно в свою «золотую клетку», как вдруг Ноа перехватил моё запястье. Он словно почувствовал моё намерение сбежать прежде, чем я успела пошевелиться. — Останься со мной, — тихо выдохнул он, и в этих словах было куда больше, чем простая просьба. — В смысле? — растерянно переспросила я, хотя прекрасно понимала, что он имеет в виду. — Не уходи сейчас. Я поджала губы, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел, и неуверенно кивнула, опуская взгляд на наши руки. Он мягко перехватил мою ладонь, переплёл пальцы, словно боялся, что если отпустит — я исчезну. — Почему… почему я? — сорвалось с моих губ почти шёпотом. Мне было страшно услышать дежурный комплимент, фальшивый и пустой. — Не знаю, — признался он после долгой паузы. — Когда ты рядом, жизнь будто другая. — Другая? — Ярче, — он кивнул и накрыл мою руку своей, медленно погладив тыльную сторону ладони. От этого простого жеста по телу разлилась томительная дрожь. Мы долго сидели в тишине, заворожённые мерным рокотом прибоя. В этот момент мысли, которые ещё час назад казались неподъемными, вдруг стали лёгкими. Пока Ноа был рядом, будущее не казалось таким пугающим. — Пора возвращаться, — наконец произнёс он, вдруг заметно напрягшись. Я невольно проследила за его взглядом: на дальнем пирсе застыл тёмный силуэт гвардейца. Если я вижу его, значит, и он может заметить нас. Мы поднялись и медленно двинулись в сторону сада. — Иди, — шепнула я, когда мы подошли к границе деревьев. — Я зайду через боковую дверь. Не нужно так рисковать. — Не хочу. — Что за глупости? — я попыталась придать голосу строгость. — Уже поздно, тебя наверняка и самого ждут дома. — Да нет у меня никого. Его слова прозвучали так обыденно, что меня они будто ударили. Я остановилась как вкопанная и обернулась. — А как же семья? Отец? — Совсем никого. Я поджала губы, не зная, что сказать. Не ожидала такой откровенности. Я сама не заметила, как подошла ближе и осторожно коснулась ладонью его щеки. — Мне так жаль… — Упускаю что-то важное, верно? — Ноа посмотрел на меня с искренним удивлением, словно не понимал, почему факт отсутствия родных вызывает у меня такую реакцию. — Семья... это то, на чем всё держится, — тихо ответила я, и сама удивилась, насколько уверенно это прозвучало. Я была поражена его вопросом. Что же у него на душе? Он задумался, а затем вдруг улыбнулся. То была не та привычная, колючая усмешка, а нечто мягкое, согревающее. Ноа вдруг обхватил меня за талию, притягивая к себе. У меня перехватило дыхание, я не успела ни испугаться, ни возразить. Его губы коснулись моих. Сначала робко, словно он проверял, можно ли ему быть так близко. Поцелуй был глубоким и по-настоящему живым. В нём не было спешки, лишь отчаянное желание запомнить этот миг. Я ответила ему, прижимаясь всем телом и забывая обо всём на свете: о правилах, страхах, будущем, матери, долге, мире за пределами этой ночи. Был только он, шум моря и моё сердце, сходящее с ума. Когда мы наконец отстранились, я судорожно вдохнула, будто только что вынырнула из-под воды, и посмотрела на него, всё ещё не до конца веря в реальность происходящего. — Хорошо… иди домой, лапушонок, — тихо проговорил он, касаясь моего лба своим. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Медленно побрела в сторону сада, то и дело оглядываясь через плечо, пока его силуэт не растворился в темноте. Возвращаясь в комнату, я чувствовала, как переплетаются радость и тревога, надежда и страх, будто я сделала шаг туда, откуда уже невозможно вернуться назад. Я прижимала ладонь к груди, чувствуя под пальцами холодный камень кулона, и думала только об одном: что бы ни приготовила мне судьба, этот вечер навсегда останется моим самым сокровенным сокровищем. ---------- Глава 13. Ноа Глава 13. Ноа Всю ночь после встречи с Виолеттой я не мог сомкнуть глаз, наслаждаясь странным трепетом. Я бесцельно бродил по ночному городу, любовался редкими фонарями, звёздами на тёмном небе, вдыхал прохладу, пропитанную солью и цветами — теми вещами, на которые прежде не обращал внимания. Нет, я, конечно, их замечал, но не так… не так остро, не так жадно, будто видел всё это впервые. К утру я был выжат, словно провёл ночь в лесу под дождём. От усталости ломило мышцы, голова казалась тяжёлой и чужой, а самым отвратительным было другое — пустота вернулась. Та самая, холодная, привычная, будто кто-то снова стёр все краски из мира, оставив лишь разум и плоть — без чувств, без света, без проблеска смысла. Днём я всё же заставил себя выйти в город. Тайная надежда, которую я не хотел признавать даже перед самим собой, гнала меня туда, где могла появиться Виолетта. После праздника, на который не пустили её «простых» друзей, она наверняка захочет их увидеть. Я не ошибся. Обойдя привычные места их встреч, я нашёл компанию на пристани, в ажурной беседке у самой воды. Подходить я не стал. Остановился в стороне, растворившись в толпе, и просто наблюдал, как Виолетта улыбается, смеется, оживлённо что-то рассказывает, а ребята слушают её, потягивая холодный лимонад под жарким солнцем. Никто не обращал на меня внимания, и я даже не знал, рад ли этому. Я замер у перил, делая вид, что изучаю морской горизонт. Вокруг сновали люди, болтали о пустяках и наслаждались штилем. В какой-то момент Виолетта осеклась, словно почувствовала прикосновение чужого взгляда, и обернулась. Наши глаза встретились. Она засуетилась, поднялась со скамьи, что-то быстро сказала ребятам и, не дожидаясь ответов, вышла из беседки. Я невольно выпрямился, наблюдая, как она лавирует между прохожими. Она ведь не… ко мне? Да. Именно ко мне она и шла. — Привет! Ты чего тут? — улыбнулась она, остановившись рядом. Красивое светлое платье, венок из искусственных цветов аккуратно лежал на волосах, а на шее поблёскивал тот самый кулон, который я ей подарил. От этого вида внутри всё перевернулось. Я не сразу понял, что просто стою и смотрю на неё как истукан. — Просто гулял, — выдавил я наконец. Она негромко рассмеялась и покачала головой. — Не верю. Ты слишком серьёзный для «просто гулял». Очаровательно… — Не хочешь присоединиться? — предложила она, кивнув в сторону беседки. — Ребята наверняка соскучились. — Нет. Ни к чему мне это. — Почему? — Виолетта нахмурилась, и в её взгляде мелькнуло разочарование. — Это из-за ссоры? — Они меня всё равно больше никогда не увидят, — пожал я плечами. — Пусть я останусь тёмным пятном, о котором не жалко забыть. — Ты ужасно пессимистичен, — возмутилась она, и в этот момент мне отчаянно захотелось прикоснуться к ней, убедиться, что она рядом и настоящая. — Иди, наслаждайся. Лето подходит к концу. Она замялась, задумчиво глядя то на меня, то в сторону беседки, а я продолжал наблюдать за каждым её движением и каждой эмоцией, будто боялся что-то упустить. — Лучше я наслажусь с тобой, — тихо сказала она, сложив руки перед собой. Я невольно посмотрел на компанию в беседке. Ребята наблюдали за нами, и в их взглядах не было особой доброжелательности. — Тогда давай прогуляемся наедине, — предложил я. — Да. — Виолетта снова улыбнулась и вдруг шагнула ближе, осторожно взяв меня за предплечье. Её пальцы обожгли кожу даже сквозь ткань, по телу прошла колючая волна мурашек, и я напрягся. Чёрт возьми… как же мне быть рядом с ней? Я повёл её по пристани, прочь от толпы, от любопытных взглядов знакомых и патрулей гвардии. Она послушно шла рядом и не задавала лишних вопросов, полностью доверяя мне. Виолетту, кажется, совсем не беспокоило, что я намеренно уводил её туда, где нас будет меньше видно, где не будет лишних глаз и никому не нужных свидетелей. — Почему ты всегда такая… спокойная? — М? — Она удивлённо вскинула голову. — Ты не проводишь ни минуты без чужого контроля, — продолжил я. — За тобой следят, тебя сопровождают… и ты будто привыкла к этому. — Ну… да, — она пожала плечами. — С детства так. Я уже не представляю, как может быть иначе. Мне это не мешает. — Не мешает? — Я скептически усмехнулся. — Уверен, за любой проступок тебя ждёт наказание. — Ну, не прям-таки наказание… — задумчиво протянула она. — Да и проступков у меня почти не бывает. Всё же статус не позволяет, я об этом знаю. — И какие у тебя границы? — спросил я, намеренно чуть приподняв её руку на своём предплечье. Она рассмеялась. — Это мелочи. Матушка знает, что у меня есть друзья в городе, и считает, что я глубоко воспитанная, строгая девочка, которая будет нелюдимым затворником до конца своих дней. От неожиданности я расхохотался. Смех вырвался легко и искренне, выметая из груди часть той свинцовой тяжести, что скопилась за утро. — А что, это не так? — поддел я её. — Ну… — она смутилась. — Хоть я и… ты сам знаешь кто, я не считаю, что это справедливо. Люди живут свободно, как хотят. Делают выбор сами. А мне будто заранее всё расписали. Мне не нравится, что меня лишают права решать. И что я должна отказываться от чувств только потому, что «так нужно». Она говорила неуверенно. Она явно впервые позволяла себе произнести эти мысли вслух или сама только сейчас начала их осознавать. — Знаешь, — я замедлил шаг, задумавшись, — справедливость всегда приходится отвоёвывать. Её редко дарят просто так. Мне кажется, несмотря ни на что, важно не потерять себя. — Да… наверное, — она кивнула. — Расскажешь о своей жизни? — О чём именно? — насторожился я. — Ты один. Охотишься на демонов. Постоянно исчезаешь. Зачем тебе всё это? Я промолчал. — Я краду их жизненную силу. — Что? Зачем? — Чтобы научиться колдовать. — Колдовать? — Её глаза загорелись любопытством. — Серьёзно? Ты умеешь? — Немного, — усмехнулся я. — Но не здесь. Я оглядел редких прохожих. — Пока что… только мелкие фокусы. — А зачем тебе это? — не отставала она. Я отвёл взгляд. — Я не готов рассказать. Это была слишком тяжёлая правда. Слишком опасная для нее. — Ну вот, опять секреты, — вздохнула Виолетта с притворной обидой. Мне стало неловко. Я снова что-то скрывал и возводил между нами стену. Но если она узнает всё… она может отвернуться. Испугаться. Уйти. Я совсем не хотел этого. — Я обязательно расскажу, — тихо сказал я. — Просто… не сейчас. Она посмотрела на меня внимательно, будто пыталась прочесть то, что я скрыл, а затем мягко улыбнулась: — Хорошо. Я умею ждать. Мы бродили по набережной, сворачивали в узкие улочки у старых складов, проходили мимо рынка, где торговцы уже сворачивали свои лавки. Разговор тёк сам собой. Между нами строился хрупкий, невидимый мост. Виолетта рассказывала о детстве в поместье, о строгих гувернантках, о бесконечных уроках этикета, танцев и истории родов, о том, как втайне сбегала в сад, чтобы читать романы и мечтать о путешествиях, о том, как представляла себе мир за высокими воротами, будто сказочную страну, полную приключений и свободы. Я слушал её и ловил каждое слово, каждый вздох, каждый блеск в глазах, понимая, насколько она сильнее, чем кажется на первый взгляд, насколько в ней много света и упрямства, спрятанных под вежливой улыбкой и спокойным тоном. Я же рассказал ей о скитаниях, о городах, где никто не спрашивал имени, о ночёвках под открытым небом, о дорогах, что тянулись бесконечной лентой, о встречах, которые заканчивались так же быстро, как начинались, и о том, как привыкаешь не держаться ни за что. Не рассказал лишь самого главного — о пустоте, о том, кем я был на самом деле, но даже в этих обрывках правды она слышала больше, чем я хотел сказать. Мы смеялись над мелочами, спорили о пустяках: какой хлеб вкуснее, где лучше смотреть на закаты, кто из уличных музыкантов играет приятнее остальных, вспоминали глупые случаи из прошлого, делились смешными историями, и время словно перестало существовать. Иногда мы просто шли молча, держась за руки, и этого было достаточно, чтобы чувствовать себя живым. Иногда я ловил её взгляд на себе, и каждый раз внутри что-то отзывалось, будто невидимая струна натягивалась до предела. Я чувствовал, как эмоции накатывают волнами, как становится трудно держать привычную дистанцию, как всё сильнее хочется просто быть рядом и не думать ни о последствиях, ни о будущем. Мы сидели на ступенях у старого маяка, делили сладкую булочку, купленную у торговца, наблюдали за чайками, спорили, кто из нас больше похож на них. Она утверждала, что я, потому что всегда в пути. Я отвечал, что она, потому что слишком любит небо и свободу, даже если пока не может к ним прикоснуться. Она смеялась, запрокидывая голову, и в такие моменты мне казалось, что жизнь становится легче. Когда солнце коснулось горизонта, окрасив небо в золото и пурпур, я понял, что мы пробродили несколько часов. Но вместо усталости я ощущал лишь глухое сожаление от того, что этот день неизбежно подходит к концу. — Уже поздно, — сказала она неуверенно, глядя на небо. — Если я задержусь дольше, матушка начнёт задавать вопросы. — Я провожу тебя, — отозвался я сразу, даже не раздумывая. Мы двинулись в сторону особняка, намеренно выбирая самые длинные, петляющие маршруты. Мы сворачивали в переулки, делали лишние круги по набережной, точно стараясь обмануть время и растянуть эти мгновения. Виолетта прижималась ко мне плечом, иногда слегка сжимала мою руку, будто проверяя, рядом ли я всё ещё. У высоких кованых ворот она остановилась и повернулась ко мне. Свет фонарей мягко ложился на её лицо, золотя выбившиеся пряди волос. — Спасибо тебе за сегодня, — тихо сказала она. — Мне давно не было так… спокойно. — Мне тоже, — признался я, не отводя взгляда. Мы замерли на несколько секунд, не решаясь ни попрощаться, ни уйти, и в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре. Я осторожно коснулся её пальцев, склонился ближе и легко поцеловал в висок, почти невесомо, боясь спугнуть это хрупкое оцепенение. — Спокойной ночи, Виолетта. — Спокойной, Ноа, — она улыбнулась мне в последний раз и, оглянувшись у самого входа, скрылась за воротами. Я ещё долго стоял на месте, глядя на тёмные силуэты деревьев за оградой. Стоило засову за её спиной щелкнуть, мир вокруг будто мгновенно выцвел. Воздух, который ещё минуту назад казался пропитанным сладостью её духов, вдруг стал разреженным и сухим. Я попытался вдохнуть поглубже, но нутро отозвалось привычным холодом. Пока она была рядом, пока я держал её за руку, я дышал полной грудью, сам того не замечая. Она была для меня как глоток воздуха для утопающего — единственным способом не захлебнуться в собственной серости. Теперь, когда этот источник исчез за стенами особняка, я снова начал тонуть. Я медленно побрёл прочь, чувствуя, как с каждым шагом пустота внутри разрастается. Это было почти физическое страдание — знать, что завтра утром я проснусь в мире, где нет её смеха, и мне снова придётся имитировать жизнь. ---------- Глава 14. Виолетта Глава 14. Виолетта Какую же лёгкость я начала испытывать в последние дни… Словно кто-то осторожно снял с меня невидимые оковы, к которым я привыкла за долгие годы. Исчезла постоянная слабость, ушла тянущая усталость, перестали кружиться мысли от малейшего перенапряжения и дыхание стало ровным и свободным. Я могла подниматься по лестнице, не останавливаясь каждые несколько пролётов, гулять часами и не чувствовать, как тело предательски сдаётся, смеяться и не бояться, что после этого закружится голова. И я знала, почему. Кулон. Тот самый, с голубым камнем, который Ноа подарил мне. Я почти не снимала его, разве что перед купанием. Камень всегда оставался словно чуть тёплым, в нём действительно жила чужая, тихая энергия. Иногда мне казалось, что вместе с ним рядом всегда был и сам Ноа. Будто он незримо идёт где-то поблизости, наблюдает, оберегает, не позволяя мне снова стать слабой и хрупкой. И от этой мысли становилось одновременно спокойно и тревожно. Потому что сам Ноа снова исчез. Мы сидели с ребятами в тени беседки у набережной, спасаясь от полуденной жары. Томас лениво покачивал ногой, Филипп крутил в руках пустой стакан, Августина задумчиво глядела на воду, а Мелисса, как обычно, делала вид, что ей всё равно. — Он опять пропал, да? — вдруг сказала Августина, покосившись на меня. Я вздрогнула. — Кто? — попыталась изобразить равнодушие. — Ну кто, — фыркнула Мелисса. — Твой таинственный охотник. Я опустила взгляд. — Уже неделю… — Ты его искала? — неожиданно мягко спросила Мелисса. — Да, — призналась я. Я действительно искала. Бродила по знакомым улицам, заходила в места, где он бывал, спрашивала у торговцев, у рыбаков, у случайных знакомых. Никто его не видел. Никто ничего не знал. Он будто снова растворился в мире, как в тот раз после ссоры. Только теперь мне было гораздо страшнее. Филипп нахмурился. — Слушайте, вы вообще слышали, что сейчас в горах творится? — Опять новости? — Томас оживился. — Говорят, там какая-то жуть, — Филипп понизил голос. — Караваны пропадают, охотники не возвращаются, пастухи видели странные тени. Поговаривают, демоны снова активизировались. У меня внутри всё похолодело. — Демоны?.. — переспросила я тихо. — Ага, — кивнул он. — И не мелкие. Что-то серьёзное. Из-за этого гвардии в городе стало в два раза больше. Я невольно огляделась. И правда — патрули в начищенных кирасах теперь мелькали на каждом углу. — Это из-за тебя, — добавил Томас без тени злобы. — Ну… из-за твоего статуса. Боятся, что что-то долетит до города. — Они пытаются контролировать даже далёкую угрозу, — вздохнула Августина. — Чтобы, не дай бог, ничего не случилось. Я молчала. Если в горах действительно что-то происходит… если там демоны… То где сейчас Ноа? Вечером, после ужина, я вернулась в свои покои уставшая и рассеянная. День вымотал меня больше морально, чем физически. Мысли путались, тревога не отпускала, а кулон на груди словно стал тяжелее обычного. Я открыла дверь и уже собиралась пройти внутрь, когда заметила движение. На моей кровати кто-то сидел. Я вскрикнула и отступила назад, прижимая руку к груди. — Кто здесь?! Фигура в полумраке шевельнулась. — Тише, — раздался знакомый голос. Я замерла. — Ноа?.. Он сидел на краю кровати, тяжело опершись локтями о колени. Даже в сумерках было видно, какой он осунувшийся. Глубокие тени залегли под глазами, плечи поникли, словно он не спал несколько суток подряд. — Прости, — тихо сказал он. — Я не хотел тебя напугать. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен на всю комнату. — Ты… ты с ума сошёл?! — выдохнула я, поспешно захлопнув дверь. — Я думала, тут кто-то… — Я знаю. — он медленно поднялся. — Прости. Я смотрела на него, не в силах до конца осознать, что он действительно здесь. Живой. Настоящий. Стоит в паре шагов от меня в моей собственной спальне. — Где ты был?.. — прошептала я, и только сейчас поняла, что голос дрожит. Я машинально заперла дверь, будто этим могла отгородить нас от всего мира, и почти сразу бросилась к нему, поддавшись внезапному, неконтролируемому порыву. Я обняла его так крепко, как только могла, уткнувшись лицом в плечо, словно боялась, что если отпущу — он снова исчезнет. Ноа шумно выдохнул, его тело на мгновение расслабилось, и он обхватил меня в ответ, прижимая к себе с какой-то новой, жадной силой. — На охоте, — тихий голос вибрировал у самого моего уха. Я отстранилась лишь на несколько сантиметров и обхватила его лицо ладонями, внимательно вглядываясь в каждую черту, каждую тень, каждый след усталости. Он выглядел так, будто прошёл через что-то тяжёлое и опасное, но молчал. — Что такое? — негромко спросил он, наблюдая за моими суетливыми движениями. — Соскучилась, — выдохнула я, не находя других слов для всего того, что накопилось за эту неделю тревоги, догадок и бессонных вечеров. Он улыбнулся и подался ближе. Я сама потянулась к его губам, словно искала в этом поцелуе подтверждение: он здесь, он жив, он рядом. Ноа ответил мгновенно. Его ладонь легла мне на спину, заставляя вжаться в него еще теснее. Поцелуй стал глубоким, горячим и нетерпеливым. В нем было слишком много накопленного напряжения, чтобы оставаться осторожным. Только спустя мгновение я осознала, что сижу у него на коленях, мои ноги обвивают его бёдра, расстояние между нами исчезло полностью, а поцелуй стал слишком откровенным, насыщенным чувствами, которые я не успевала осмыслить. Я вцепилась пальцами в ворот его рубашки и, не справившись с бурей эмоций, прикусила его губу. Металлический привкус мгновенно коснулся языка. Ноа резко отстранился, судорожно вдохнув, и посмотрел на меня так, будто сам не ожидал от себя подобной реакции. Он провёл языком по нижней губе, стирая каплю крови. — Прости… — прошептала я, чувствуя, как лицо заливает жар. — Не кусайся, — негромко усмехнулся он. Я не отстранилась, но и возвращаться к поцелую не решилась. В голове вдруг закружились сомнения: куда это ведёт, что мы делаем, готовы ли мы к этому, не слишком ли далеко заходим. Вместо этого я обвила руками его шею и просто прижалась щекой к его плечу, чувствуя горячее дыхание у уха, от которого по телу прокатилась волна мурашек. — Как ты тут? — тихо спросил он. — Я… хорошо, — ответила я, пытаясь собрать мысли в одно целое. — Что с тобой было? — Ничего особенного. Всё прошло гладко. — Звучит жутко. Мы ненадолго замолчали. Я прижалась к нему крепче, пытаясь утихомирить тревогу. А что, если бы он не вернулся? Что, если бы что-то случилось в тех горах, и я так бы и не узнала, никто не узнал? — Так зачем ты делаешь это? — тихо спросила я. — Зачем рискуешь собой? Ноа долго молчал, глядя куда-то в сторону, словно собирался с мыслями. — Я… — начал он и запнулся. — У меня есть цель. И чтобы её достичь, мне нужно быть сильным. Очень сильным. — Цель? — я подалась вперед, ловя каждый отблеск его взгляда. Зачем он томит меня, почему вечно прячется за загадками? — Я должен кое-кому отомстить, — отрезал он, посмотрев мне прямо в глаза. От этого признания по спине пробежал холодок. — Ноа… Я хочу знать больше, — прошептала я умоляюще. Мне отчаянно хотелось как-то ему помочь, но я даже не представляла, как. Он тут же отвёл взгляд. — Ты ведь хотела увидеть колдовство? — вместо ответа спросил он и мягко пересадил меня с колен на постель. Я удивленно моргнула, сбитая с толку такой резкой сменой темы, но любопытство тут же взяло верх. Магия. Настоящая, не из сказок гувернанток. Я устроилась на матрасе, опершись ладонями о покрывало, и замерла, не сводя с него глаз. Ноа отошёл на пару шагов и поднял руку. Ничего не произошло. — Секунду… — пробормотал он, нахмурившись и напряжённо шевеля пальцами. Я металась взглядом между его рукой и лицом. Он явно был удивлен заминкой, и в уголках его губ промелькнула тень досады. — Ну, если не получается… — начала я, но осеклась. На его ладони вдруг вспыхнул маленький голубоватый огонёк. Слабый, дрожащий, похожий на пламя свечи, но без фитиля и воска — он просто танцевал в воздухе без источника. Я ахнула. Дыхание сбилось, а глаза, кажется, стали вдвое больше. — Это… это… — я не находила слов. — Ноа… Это же настоящая магия! Он улыбнулся, явно довольный моей реакцией. — Похоже на то. Но я не называю это магией. — Это невероятно… — прошептала я, пододвигаясь ближе. — А что ты ещё умеешь? Он оглядел комнату, остановил взгляд на моем письменном столе и едва заметно кивнул, словно отдавая беззвучный приказ. Листок бумаги, на котором я рисовала вчерашним вечером, вдруг дрогнул, приподнялся над столешницей и плавно, словно гонимый сквозняком, прилетел прямо ему в руку. — Это потрясающе! Ноа рассмеялся, но я заметила, как он побледнел ещё сильнее. — Думаю, это пока всё, на что у меня сейчас хватит сил. — сказал он, падая спиной на кровать рядом и откладывая листок на тумбу. — К тому же… мне с тобой сложно. — Со мной? Сложно? — Контролировать себя, — он улыбнулся, поманив меня к себе рукой. Я послушно опустилась рядом, придвинувшись вплотную, и обняла его. — Ты удивительный… — выдохнула я в изгиб его шеи. Я знала, что он скрывает многое, не готов открываться полностью, но видела перед собой человека, ищущего себя, ищущего своё место в мире, как и я сама. В этот момент мне казалось, что мы куда ближе друг к другу, чем может показаться со стороны. Я посмотрела на него, не в силах перестать улыбаться, и поймала себя на мысли, что отчаянно хочу, чтобы этот миг длился как можно дольше, чтобы всё это волнение и нежность не исчезли ни завтра, ни через месяц, ни когда-либо ещё. Ноа коснулся моей щеки, и я наклонилась к его ладони, стремясь впитать в себя каждое прикосновение. Он потянул меня ближе, и я поддалась без колебаний. Его губы коснулись моего виска, затем скулы, уголка губ, и я почти растаяла, зарывшись пальцами в его волосы на затылке. Поцелуй, последовавший за этим, был совсем другим: глубоким, горячим, наполненным эмоциями, которые невозможно было скрыть. Он мягко уложил меня на постель, нависнув сверху, и я положила ладонь на его напряжённое предплечье, невольно восхищаясь той силой, что ощущалась даже в этом осторожном движении. В его руках я чувствовала себя хрупкой, но защищённой, словно ничто в мире не могло причинить мне вред. Ноа оторвался от моих губ и скользнул поцелуями к шее. С моих губ сорвался тихий, непроизвольный выдох. По телу пробежала волна мурашек, оставляя после себя тёплое, тянущее ощущение внизу живота, от которого кружилась голова. Что я творю… Но я не знаю, что будет дальше в моей жизни, не знаю, смогу ли я когда-то ещё ощутить нечто подобное. Он вернулся к моему лицу и заглянул мне в глаза. На его щеках был румянец, наверняка, точно так же, как у меня. Взгляд затуманен эмоциями, губы покраснели от поцелуев. Я потянула его к себе, не желая отпускать, но он замер. — Не нужно… — тихо выдохнул он с ноткой грусти, не сводя с меня взгляда. — Но я хочу… — так же негромко ответила я, проводя пальчиками по задней части его шеи. Он на секунду закрыл глаза, борясь с собой, вздрогнул от моего прикосновения, а потом всё же наклонился и снова поцеловал меня, крепко прижимая к себе. Его ладонь скользнула по моей ноге, задержалась на бедре, и я не смогла сдержать тихого стона, от которого внутри всё перевернулось. Сердце билось слишком быстро, а мысли окончательно теряли ясность, растворяясь в этом жарком ощущении близости. Его дыхание смешивалось с моим, горячее и неровное, ладони скользили по моей спине, по плечам, задерживались, будто он запоминал каждую линию моего тела, каждую мою реакцию и каждый вздох. Пальцы сами нашли пуговицы на его рубашке, и я торопливо начала их расстёгивать, путаясь в движениях и смущаясь собственной поспешности. Вскоре ткань была откинута в сторону, и я смогла прикоснуться к его оголённой, разгорячённой коже, ощущая под ладонями напряжённые мышцы и живое тепло, от которого внутри всё сжималось и таяло. Ноа запустил руку мне за спину и нашёл завязки платья. Осторожно потянул за шнурок, и я почувствовала, как ткань ослабевает, как бретели соскальзывают с плеч, а платье медленно опускается вниз. Я инстинктивно вцепилась в юношу, лишь углубляя поцелуй, но он намеренно отстранился, чтобы взглянуть на меня, и от этого взгляда к щекам тут же прилила жаркая краска. Он провел рукой по моей талии, ребрам и обнаженной груди, коснулся губами скулы, ключицы, а я лишь крепче сжала в руке его волосы, позволяя ему изучить меня. — Как красиво… — тихо выдохнул он, прежде чем вернулся к моим губам. Я почти забыла, как дышать. Комната будто перестала существовать. Остались только приглушённый свет, шелест постельного белья, наши тихие вздохи, срывающиеся на полушёпот, и учащённое сердцебиение, которое, казалось, звучало в унисон. В его прикосновениях было столько нежности и сдержанной страсти, что у меня всё дрожало от переполняющих чувств. Одежда осталась где-то вне реальности, словно ненужная деталь прежней жизни. Ноа вжал меня в постель, и мне казалось, будто я чувствую его каждой клеточкой тела, каждым нервом и каждой мыслью. А потом меня накрыла волна эмоций от проникновения, которое так жаждало тело. Он старался быть осторожным, будто боясь причинить мне боль или переступить какую-то невидимую грань. Я обняла его крепче, прижалась к нему всем телом, шепнула что-то бессвязное, почти не осознавая собственных слов, и он ответил тихим, хриплым выдохом, в котором было столько эмоций, что от слез защипало глаза. Мы растворялись друг в друге. Медленно, боясь разрушить этот момент резким движением. В каждом прикосновении, в каждом поцелуе было доверие, нежность и то странное, новое чувство, которое пугало и манило одновременно заставляя забывать обо всём на свете. Мне казалось, что я никогда ещё не была такой живой, такой настоящей, как сейчас. Время потеряло смысл. Всё слилось в единый, лихорадочный ритм, что завершилось сладким блаженством и дрожью по телу. Когда он прижал меня к себе, уткнувшись лбом в моё плечо, я почувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается, как напряжение уходит, уступая место спокойствию и умиротворённой радости. Мы ещё долго лежали рядом, не торопясь отстраняться. Его рука лениво поглаживала мои волосы, я рисовала пальцем невидимые узоры на его плече и думала лишь об одном — о том, что в этот момент мне не нужно ничего больше. — Я люблю тебя… — тихо, еле слышно произнесла я. Эти слова дались легко, без тревоги и сомнений, будто я произносила что-то давно знакомое, жившее во мне задолго до того, как я осмелилась сказать это вслух. — Любишь? — так же негромко переспросил он, взглянув на меня. Я лишь кивнула, тихо угукнула и улыбнулась, увидев в его глазах тот самый огонёк, который чувствовала сейчас внутри себя. — Я хочу быть рядом. — сказал он и поймал мою ладошку, коснулся губами пальчиков. Для меня этот ответ был больше, чем признание. Это обещание, которое может быть неисполнимо, но от этого не становится менее желанным. Впрочем, думать об этом сейчас совсем не хотелось. Я не заметила, как уснула в его объятиях, уткнувшись лицом ему в плечо, слушая ровное дыхание. Ночь прошла быстро, словно один короткий миг. Кажется, мне не снилось абсолютно ничего, кроме отголосков той нежности, что переполняла меня накануне. Поутру в дверь обыденно начала стучать служанка. Я вздрогнула, открыла глаза и сразу наткнулась взглядом на мирно спящего Ноа, с растрёпанными волосами и таким спокойным лицом, что мне невольно захотелось улыбнуться. — Встаю! — поспешно откликнулась я, стараясь, чтобы голос звучал как можно бодрее. Тревога пришла вместе с тем, как окончательно рассеялся сон. Мысли закружились вихрем: как он выберется отсюда при свете дня? Что будет, если стража заметит тень на стене? Если матушка узнает… От моего голоса Ноа приоткрыл глаза. — Как громко… — сипло пробормотал он, щурясь и сонно морщась. Я уже сидела на постели, взвинченная и напуганная возможными последствиями. Какой ужас… — Быстрее вставай! — зашипела я на него полушёпотом, наклоняясь ближе. — Мне нельзя опаздывать на завтрак! Как тебя вообще вывести отсюда?! — Не беспокойся за это… — Ноа тихо рассмеялся, и его смех, лёгкий и уверенный, действительно немного меня успокоил. Он сел рядом, погладил меня по спине, передавая частицу своего ледяного спокойствия, и невесомо коснулся губами моей щеки. Я невольно улыбнулась в ответ, чувствуя, как удушливое напряжение постепенно отступает, сменяясь чем-то иным. Мы принялись поспешно одеваться, иногда украдкой переглядываясь и обмениваясь смущёнными улыбками. В нас обоих будто проснулся какой-то странный задор, азарт, ощущение маленького, почти запретного приключения, которое пока не требовало слов. Застегнув пуговицы, Ноа подошёл к окну. Он осторожно выглянул наружу, сканируя взглядом пустую улочку и сад, а затем распахнул створки, из-за чего холодный утренний воздух ворвался в комнату. Ноа обернулся ко мне с лукавой, мальчишеской усмешкой. — А может, мне стоит спуститься и составить компанию твоей матери за завтраком? — Ты с ума сошёл? Не шути так! — возмутилась я, подошла вплотную и обвила руками его шею, приподнявшись на носочках. Он негромко рассмеялся и чмокнул меня в губы, на мгновение притянув к себе. — Не пропадай, прошу тебя, — прошептала я, глядя ему в глаза. До конца лета осталось совсем немного, и мысль об этом вдруг больно кольнула внутри. — Хорошо, лапушонок, — кивнул он с усмешкой и снова легко поцеловал меня. — Скоро увидимся. — Да, — уверенно отозвалась я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул. Ноа еще раз внимательно проверил периметр, затем ловко, с какой-то звериной грацией перемахнул через подоконник и спрыгнул вниз. Я замерла у окна, до боли сжимая пальцы на деревянной раме. Я смотрела ему вслед, пока его силуэт не скрылся за поворотом. Вот бы наша следующая встреча состоялась как можно скорее... ---------- Глава 15. Ноа Глава 15. Ноа Мы с Виолеттой проводили время почти каждый день, иногда совсем немного: короткие прогулки у самой кромки города, буквально под носом у гвардии, с бессмысленной, но удивительно приятной болтовнёй. А иногда я пробирался к ней в особняк; мы запирались в комнате и позволяли себе забыть обо всём остальном, наслаждаясь друг другом так, будто времени больше не существовало. Меня уже не так волновали слухи о демонах, которые я слышал, проходя мимо рынка или пристани. Я отстранился от прежней жизни, от того пути, по которому шёл годами. И всё же, глядя на Виолетту, на её нежность и искреннюю доброту, я понимал: она стала ещё одной причиной довести дело до конца, реализовать цель, к которой я шёл с самого детства — избавиться от мрака, что въелся в этот мир, от искажённых сил и существ, паразитирующих на страхе и боли. Конечно, сама человеческая природа далека от идеала, но без тьмы не было бы и света, без ошибок — роста. А вот демоны… они не несли в себе ничего, кроме разрушения. И мысль, что я способен очистить мир хотя бы от этого наваждения, всегда жила во мне, пропитывала каждую клетку моего тела. Что бы я не чувствовал сейчас, какими бы яркими и манящими не были эмоции, как бы не хотелось просто жить... Я не мог всё бросить. Не имел права. К тому же у Виолетты была совсем иная судьба. Ей предстояло провести жизнь в тепличных условиях, среди роскоши и заботы, не зная ни голода, ни холода, наслаждаясь созиданием, знаниями и теми интересами, что не обременены выживанием. Разве это не счастье? Что мог дать ей я — человек, идущий по краю, привыкший к крови и грязи? Последний день перед отъездом Виолетта провела с друзьями. Я намеренно не объявлялся и не мешал ей, давая возможность проститься, насладиться последними мгновениями летнего покоя и беззаботности. Я знал, что на пристани для неё и её матери уже готовят паром, знал и то, что среди всех лиц она ищет моё. И всё же мысль о встрече пугала: мне предстояло отпустить её, позволить уйти туда, где ей будет спокойно и безопасно, без меня. Я пришёл на пристань почти впритык к отъезду. Конечно, вчера мы долго говорили, прощались, вспоминали смешные и яркие моменты, но я понимал, что нельзя просто исчезнуть, сбежать, оставив всё недосказанным. Виолетта заметила меня почти сразу, как только появилась у причала в сопровождении прислуги. Я стоял в стороне, близ торговых лавочек. Её матери ещё не было. Я видел, как она замерла, а на лице сменились растерянность, злость и, наконец, тихая грусть. Она что-то быстро сказала слугам и почти бегом направилась ко мне. Я ожидал упрёков, что она будет сердиться за моё отсутствие, но вместо этого она буквально налетела на меня, обвила руками и задрожала, всхлипнув и уткнувшись лицом мне в плечо. Я обнял её в ответ. — Почему только сейчас… — Прости. Я не мог. Она подняла на меня взгляд, еле сдерживая слёзы. Глаза блестели, нос покраснел, и от этого зрелища у меня всё болезненно сжалось. — Вот и всё… — тихо произнесла она. Я ободряюще ей улыбнулся, коснулся пальцами её щеки, убирая выбившуюся из косы прядь и стараясь передать ей хоть каплю уверенности. — Это совсем не конец. Тебя ждёт прекрасное будущее. — А тебя? — ещё тише спросила она, внимательно глядя мне в глаза. — Ещё не знаю, — ответил я честно и снова улыбнулся. Виолетта судорожно вздохнула и потянула меня за лавки, подальше от лишних глаз. Мы оба понимали, что гвардия и прислуга вряд ли упустят это из виду, но сейчас ей было всё равно. Она поймала моё лицо в ладони и поцеловала. Жадно, пылко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не успела сказать. Я ответил, прижав её ближе, и старался запомнить каждое ощущение, каждое мгновение, зная, что судьба разводит нас слишком далеко. — Я люблю тебя… — выдохнула она, как только оторвалась от моих губ. — Пожалуйста, скажи, что мы ещё увидимся… — Я обязательно навещу тебя, — прошептал я и прижался губами к её виску. — Обещай. — Обещаю. Сказать что-то ещё она не успела. Мы услышали тяжёлые шаги, приближающиеся к нашему укрытию, и Виолетта резко отступила. Через секунду в закуток заглянули двое гвардейцев. Вряд ли их волновали чувства молодёжи, но упустить принцессу из виду в момент отъезда было бы непростительной ошибкой. — До встречи, Ноа, — сказала она, прежде чем развернуться и уйти к парому. Я остался на месте, сжимая кулаки и заставляя себя сохранить хладнокровие, даже когда внутри всё рвалось следом за ней. В городе я провёл ещё пару дней. Нужно было решить, куда двигаться дальше, привести мысли в порядок, собрать снаряжение и хоть как-то утихомирить бурю, что не желала стихать в сознании. Я перебрал оружие, проверил ремни, клинки, амулеты, пересчитал запасы и довольно быстро понял, что на дальний путь еды не хватит. Пришлось выйти на рынок. Я уже приценивался к вяленому мясу, когда уловил обрывки разговора за соседним прилавком. По выговору и одежде сразу было ясно, что не местные. Торговцы, усталые, загорелые, с дорожной пылью в складках плащей, оживлённо переговаривались и не особенно заботясь о том, кто их слышит. — …я тебе говорю, там всё к чертям пошло, — раздражённо бросил один, понижая голос, но всё равно слишком громко. — На западе, у газовых месторождений пробили новую скважину, глубже обычного, хотели увеличить добычу. — И? — спросил второй, хмурясь. — А «и» такое, что из неё полезло. Полчище. Сначала думали — пожар или выброс, а потом… — Он махнул рукой. — Много. Такие, что раньше только в байках слышали. Я замер, покосившись на них. — Говорят, землю будто разорвало изнутри, — продолжал первый, уже тише, с явным напряжением в голосе. — Людей посекло сразу. Шахтёров, охрану… Кто успел — бежал. — Потому и гвардии сейчас по дорогам столько? — догадался второй. — Ага. Сняли отряды со всех ближайших городов, даже из столицы кого-то перебросили. Там сейчас настоящий ад, брат. И это ещё неизвестно, что под землёй осталось. Они замолчали, переглянувшись, будто только сейчас осознали, что говорят слишком много. Я молча купил всё необходимое, убрал покупки в сумку и ушёл, уже зная, куда поведёт меня дорога. Осталось немного собраться и… — Ноа! Я узнал этот голос сразу и едва заметно поморщился, но не остановился. Шаги за спиной ускорились, и через мгновение Мелисса поравнялась со мной, преградив путь у самого поворота к жилым улицам. — Значит, вот так, — начала она без приветствия, окидывая меня быстрым, колючим взглядом. — Даже не появился на прощании. Красиво, ничего не скажешь. В твоем стиле. — Я не обязан был там присутствовать. — Конечно, — Мелисса ядовито фыркнула. — Ты вообще никому ничего не должен. Очень удобно. Только знаешь, ты зря выбрал её. Я спокойно обошёл её и продолжил идти, но она шагнула следом, не отставая ни на шаг. — Неужели ты всерьёз думал, что у тебя с ней что-то получится? — продолжила она резче. — Она уехала. А ты остался здесь — ни с чем. Ни с ней, ни со мной. Хотя мог бы выбрать по-другому. Неужели всё это ради того, чтобы я выслушал эти капризы, словно она маленький ребёнок? — Я ничего не выбирал, — сказал я ровно. — И не собираюсь это обсуждать. — Я решила дать шанс Филиппу, — вдруг выпалила она, забегая вперед и заглядывая мне в глаза, словно надеялась увидеть там хоть тень ревности. — Он хотя бы рядом. И не исчезает, когда становится «неудобно». Я кивнул, будто услышал нечто совершенно незначительное. — Твоё право. Мелисса явно ожидала другой реакции. Вспышки, злости, хоть чего-то. Не дождавшись, она поджала губы, остановившись. И что это было? Я прошёл мимо, не замедлив шаг и не оглянувшись. Разговор был закончен так же, как и всё остальное в этом городе. ---------- Глава 16. Виолетта Глава 16. Виолетта Возвращение в столицу оказалось тише, чем я ожидала. Лишь мерный стук колёс по камню, запах дождя на мостовых и знакомые очертания дворца, от которых прежде я чувствовала себя в безопасности, а теперь — в странном отчуждении. Я сидела у окна кареты и ловила себя на том, что ищу в отражении стекла не собственное лицо, а чужие зелёные глаза. Глупо. Но мысли всё равно упрямо возвращались к Ноа: пересечёмся ли мы ещё хоть раз? Увижу ли я его вновь не как воспоминание или сон, а живого, настоящего? Или всё, что было, останется там, у моря, растворившись в соленом ветре. Первым делом, едва переодевшись, я поспешила во внутренний двор, к конюшням, где меня встретил радостный лай. Тай сорвался с места, стоило мне показаться в дверях, и в этот миг напряжение в груди наконец расслабилось. Я присела, обняла его за шею, уткнулась лицом в тёплую шерсть и позволила себе несколько секунд искренней радости без мыслей о долге, титуле и будущем. Затем достала из кармана привезённую из Лиорена игрушку — самую обычную резиновую косточку, и вручила её как сокровище. Тай принял подарок с восторгом, а я поймала себя на том, что улыбаюсь совсем иначе: мягче, умиротвореннее, без привычной светской маски. По дороге обратно я заглянула на кухню и отдала небольшой свёрток своей личной служанке — тонкий платок с вышивкой, купленный на рынке у старушки. Та растерялась, покраснела от неожиданности, а мне вдруг стало неловко от того, что прежде подобные жесты казались мне чем-то необязательным, почти формальностью. Вечером меня пригласили на чай в Малую голубую гостиную. Туда обычно собирались те, с кем я росла при дворе. Комната была залита мягким светом лампад, пахло бергамотом и свежей выпечкой. За окнами, выходящими в сад, начинали стрекотать цикады. Всё выглядело привычно, уютно, но ощущалось по-другому, словно я смотрела на это место сквозь тонкое стекло. — Виолетта, наконец-то, — первой поднялась мне навстречу Леония де Брас, высокая, безупречно собранная, в платье цвета слоновой кости. — Мы уже думали, ты совсем нас забыла после поездки. — Или привезла с собой какие-нибудь… провинциальные привычки, — с улыбкой добавила Марселла Ренуа, лениво помешивая чай. В её голосе, как всегда, сквозила приторная насмешка. Я села между ними, принимая чашку из рук прислуги, и поймала на себе внимательный взгляд Иветты Вальдек — самой младшей из нас. — Лиорен, должно быть, был очарователен, — продолжила Леония, аккуратно складывая салфетку. — Но я хотела бы побывать в лесах на западе. Хотя, говорят, там сейчас неспокойно. Какие-то слухи… демоны, горы, гвардия. — Ах да, — подхватила Марселла оживлённо. — Мой кузен служит при западном гарнизоне. Говорит, там настоящий переполох. Представляешь, какая дикость? Будто мы снова живём в сказках для простолюдинов. Она рассмеялась, и остальные подхватили её веселье. Раньше я бы сделала то же самое. — Люди там погибают, — неожиданно для самой себя произнесла я, опуская чашку на блюдце. — Это не сказки. В гостиной повисла гнетущая пауза. — Ну разумеется, — мягко ответила Леония, чуть склонив голову. — Но это ведь не наша забота. Гвардия разберется. Король знает, что делает. — К тому же, — Марселла равнодушно пожала плечами, — если бы демоны были такой уж проблемой, их бы давно истребили полностью. Значит, всё не так страшно. Я посмотрела на них и вдруг ясно увидела: не злость и не жестокость — безразличие. Удобное, ухоженное, потомственное хладнокровие. — А если бы это случилось здесь? — спросила я тише. — Если бы горы были не где-то далеко, а за стенами столицы? — Виолетта… — осторожно начала Иветта. — Ты сегодня какая-то… незнакомая. — Да, — согласилась Марселла, прищурившись. — Обычно ты не портишь встречи такими разговорами. — Простите, — сказала я, вставая. — Мне, кажется, стоит побыть одной. — Ты уверена? — Леония тоже поднялась, сохраняя безупречную вежливость. — Мы можем поговорить о чём-нибудь более… приятном. Например, о предстоящем сезоне балов. Тебе ведь уже подыскивают варианты? Это слово… «подыскивают»... резануло сильнее, чем любые слухи о демонах. — В другой раз, — ответила я и направилась к выходу, чувствуя на спине их недоуменные взгляды. Уже в коридоре я замедлила шаг и глубоко вдохнула. Кулон на шее был тёплым, почти живым, и это ощущение удерживало меня от желания развернуться и снова надеть привычную маску. Мир не ограничивался фарфором, чаем и удачным браком. Старые подруги не ошиблись. Уже через неделю был устроен первый бал, объявленный как запоздалое празднование моего дня рождения. Весь двор загудел, точно встревоженный улей. Слуги сновали по коридорам, музыканты репетировали до изнеможения, а в залах меняли драпировки и цветы. Я наблюдала за этой суетой со стороны, не до конца понимая, что всё это — ради меня и одновременно совсем не для меня. С самого утра в мои покои стекались служанки. Меня усадили перед зеркалом, расчесывая волосы долгими, выверенными движениями, и принялись примерять один наряд за другим. Шёлк, бархат, вышивка, драгоценности. Всё было безупречно, дорого, предсказуемо. Я послушно позволяла крутить себя, поднимать руки и затягивать корсеты, пока одна из девушек, негромко вздохнув, не потянулась к кулону на моей шее. — Это нужно снять, Ваше Высочество, — проговорила она осторожно. — Украшение не из придворного набора. Королева Розмари велела… Я перехватила её руку прежде, чем та успела коснуться цепочки, и качнула головой. В отражении зеркала я увидела собственный взгляд: непоколебимый и упрямый. — Нет, — сказала я негромко, но твердо. — Он остаётся. Служанка замялась, растерянно оглянувшись на старшую. В комнате повисло натянутое молчание, непривычное для суетных приготовлений. — Это… важно для вас? — наконец решилась спросить она. Я опустила ладонь на камень, ощутив его поддерживающий жар, и на мгновение перед глазами всплыло лицо Ноа: его взгляд, его голос, обещание, сказанное шёпотом у моря. Сердце сжалось, но вместе с этим пришла странная уверенность. — Очень, — ответила я. Больше возражений не последовало. Кулон остался на месте, скрытый в вырезе платья, словно маленькая тайна, которую я уносила с собой в этот зал, полный чужих ожиданий. Когда приготовления завершились, двери распахнулись, и в покои вошла матушка. Она окинула меня внимательным взором, задержавшись на лице, на осанке, на деталях образа. На секунду мне почудилось, что она заметила цепочку, но если и так — она ничего не сказала, лишь едва заметно кивнула. — Пойдём, — произнесла она спокойно. — Тебя ждут. Мы вошли в главный зал вместе. Гул голосов мгновенно стих, и десятки взглядов устремились в нашу сторону. Свет массивных люстр отражался в золоте, стекле и камнях, воздух был наполнен ароматами духов и свежих цветов. Люди улыбались, кланялись, перешёптывались, оценивая каждый мой шаг, каждое движение, будто я была не живым человеком, а частью тщательно продуманного представления. Матушка держала меня под руку уверенно, словно вела не дочь, а символ будущего. Я шла рядом, сохраняя ровное дыхание и заученную улыбку, чувствуя, как кулон согревает кожу и не даёт мне раствориться в этом фальшивом блеске окончательно. Где-то глубоко, под звуками оркестра и приветственными речами, жила осознанная мысль: этот зал — лишь одна из дорог, и что есть другая, гораздо более опасная и живая, по которой я уже сделала первый шаг. Матушка не дала мне ни минуты передышки. Стоило музыке смениться, а гости окончательно освоились в зале, как она мягко, но настойчиво повела меня вперёд, останавливаясь у знатных семей. Я ещё не успела осмотреться, как передо мной уже стоял первый юноша. Высокий, ухоженный, с идеально выверенной улыбкой и взглядом, в котором читалась уверенность человека, привыкшего к вниманию. — Виолетта, — произнесла матушка ровным, светским тоном, — позволь представить тебе лорда Эдмара Вальденского. Его семья владеет землями на юге, а его отец — член Королевского совета. — Честь для меня, — Эдмар слегка поклонился и взял мою руку, коснувшись её губами чуть дольше дозволенного. — О вас при дворе ходят самые лестные слухи. — Надеюсь, не все, — улыбнулась я в ответ, стараясь говорить легко. Он рассмеялся, явно приняв это за кокетство, и принялся увлечённо рассказывать о предстоящей охоте, о новых поставках вина, о том, как быстро меняется жизнь в столице. Я слушала, кивала, отвечала коротко и вежливо, но душу наполняла странная пустота, словно всё это происходит не со мной. Его смех, лёгкий, уверенный и чересчур отрепетированный, вдруг болезненно напомнил мне того, кто сейчас очень далеко. Мы не задержались. Уже через пару минут матушка тактично вмешалась: — Прошу простить нас, лорд Эдмар. Виолетта сегодня нарасхват. Следующим оказался молодой виконт с мягкими манерами и преувеличенно серьёзным выражением лица. Но его глаза… Зелёные… — Виолетта, — он говорил тихо и аккуратно, точно боялся сказать лишнее. — Я слышал, вы покровительствуете искусствам? — Я люблю рисовать, — ответила я честно. — Прекрасно! — оживился он. — В моём доме есть небольшая галерея, возможно, вам было бы любопытно… Матушка снова улыбалась, кивала, поддерживала разговор, а я вдруг поймала себя на том, что сравниваю их всех с Ноа. Его неловкую прямоту — с этими отточенными фразами. Его тяжелое молчание — с их бесконечными, безопасными речами. От этих мыслей стало только тревожнее. Юноши сменяли друг друга: один рассуждал о политике и выгодных союзах, другой о путешествиях и заморских землях, третий делал комплименты моему платью и осанке. Все они были достойными, правильными, подходящими… и одинаково чужими. К середине вечера воздух в зале стал невыносимым. Музыка била по нервам, свет казался избыточным, а улыбка на лице — нарисованной. — Матушка, — я осторожно потянула её за руку, когда мы на миг остались в стороне, — можно спросить? Она повернулась ко мне тотчас, будто ждала этого вопроса. — Зачем всё это? — тихо спросила я, стараясь скрыть волнение. — Все эти знакомства… именно сегодня. Матушка внимательно посмотрела на меня, сбросив светскую маску. В её глазах промелькнула усталость, смешанная с непоколебимой решимостью. — Потому что тебе пора, Виолетта, — сказала она спокойно. — Пора задумываться о будущем. — О будущем… — эхом отозвалась я. — О партии, — уточнила она мягко. — Ты взрослая, образованная девушка. Я хочу, чтобы у тебя был выбор, пока он ещё существует. — А если… — я запнулась, подбирая слова, — если я не хочу выбирать так? Матушка чуть нахмурилась, но голос её остался бесстрастным: — Как «так»? — переспросила она, слегка приподняв бровь. — Это жизнь при дворе. Она требует своих жертв. Я уже собиралась ответить, но разговор оборвался сам собой. Матушка выпрямилась, её взгляд скользнул мне за плечо, и на лице мгновенно застыла та самая безупречная, отточенная улыбка, которую я знала с колыбели. — Ваше Высочество, — произнесла она, слегка склонив голову в знак почтения. Я обернулась. К нам шёл Корнелиус. Он выглядел безукоризненно: тёмный камзол с серебряной вышивкой выгодно подчеркивал его выправку. Иссиня-чёрные волосы на фоне мертвенно-бледной кожи лишь сильнее выделяли его аристократичность, придавая облику ту самую холодную суровость, которой так гордилась королевская династия. — Виолетта, — он улыбнулся мне привычной, лениво-обаятельной улыбкой. — Позволишь украсть тебя у матушки хотя бы на один танец? Матушка посмотрела на меня с одобрением, будто этот выбор был единственно верным и самым безопасным из всех возможных. — Разумеется, — ответила я, вкладывая пальцы в его ладонь. Мы вышли на середину зала, и музыка плавно подхватила нас. Корнелиус вёл уверенно, легко, почти не глядя под ноги. Казалось, он мог бы танцевать и с закрытыми глазами. Я поймала себя на мысли о том, как когда-то, много лет назад, мы кружились так же, смеясь и сбиваясь с ритма. Мне было всего пять, я только появилась при дворе, и он подшучивал над моей неловкостью, таскал за косы и ворчал, что я наступаю ему на ноги нарочно. Теперь между нами пролегла дистанция, выверенная и ледяная. Рядом с ним дышалось тяжело, словно на грудь осела невидимая пыль веков. — Ты давно держишься отстранённо, — заметила я негромко, когда музыка позволила. — С чего вдруг решил подойти сейчас? — Прости, — отозвался он без тени раскаяния. — Королевские дела съедают всё свободное время. Отец решил, что пора ковать из меня не просто наследника, а правителя. Уроки, советы, бесконечные аудиенции… Иногда я забываю, какой сегодня день. — Звучит утомительно, — обронила я. — Зато полезно, — пожал он плечами. — В отличие от балов и улыбок. Я чуть сильнее сжала его плечо, чувствуя, как внутри поднимается знакомое раздражение. — Меня сегодня пытаются сосватать, — призналась я, понизив голос. — Одного за другим. Чувствую себя… товаром на витрине. Он коротко рассмеялся. — Тебе ещё повезло, — сказал Корнелиус, наконец взглянув на меня прямо. — С тобой хотя бы ведут диалог. — Тебя ведь не пытаются женить, — вырвалось у меня. — Ты наследник, принц… тебе дают время. В его взгляде мелькнуло что-то острое и насмешливое. — Какая ты всё-таки наивная, Виолетта, — произнёс он тихо. — Меня не женят не потому, что берегут мои чувства. Меня берегут для сделки. Для чего-то куда более важного. — А как же… чувства? Любовь?.. Он наклонился чуть ближе, будто делился опасной тайной. — Любовь при дворе не имеет цены. Она — балласт. Роскошь, которую позволено иметь лишь тем, кто уже всё потерял или, наоборот, всё контролирует. Музыка смолкла, и танец подошёл к концу. Он отпустил мою руку так же легко, как взял, и снова надел привычную маску беззаботного принца. — Но не переживай, — добавил он уже громче. — Ты справишься. Ты всегда была сильнее, чем кажешься. Я улыбнулась в ответ, потому что так диктовал этикет. Но сердце тронул иней. ---------- Глава 17. Ноа Глава 17. Ноа Дорога на запад оказалась долгой. Сначала был поезд — старый, шумный, пропахший углём. Я сидел у окна, наблюдая, как за стеклом постепенно меняется пейзаж: мягкие холмы уступали место каменистым склонам, леса редели, воздух становился суше и холоднее. Люди в вагоне говорили мало, но даже обрывков разговоров хватало, чтобы понять: на западе неспокойно. Слово «демоны» звучало шёпотом, точно его боялись произносить вслух. Слухи разнеслись пугающе быстро Дальше были попутки и кареты. Купцы, гнавшие пустые повозки обратно вглубь королевства; крестьяне, бросившие дома; старик с двумя козами, который упрямо твердил, что горы ещё всех переживут. Я ехал молча, платил, когда требовалось, и выходил там, где путь заканчивался или становился слишком опасным. К концу странствия обувь покрылась серой пылью, куртка пропиталась запахом лошадей, а тело ныло от привычной усталости. Где-то между последней каретой и первым каменистым подъёмом внутри вдруг стало тихо. То, что ещё недавно отзывалось нежностью, тревогой или воспоминаниями, словно осыпалось и исчезло. Пустота вернулась. Ровная, холодная, знакомая, как застарелая рана. Образы прошлого поблекли, исчезли сомнения и желание оглядываться назад. Я видел только тропу перед собой и цель, к которой шёл. Всё остальное — люди, разговоры, чужие страхи — превратилось в фон. И стало проще. Город встретил меня серым камнем и гнетущей тишиной. Кардхельм — врезанный в склон гор, словно вырубленный из самой породы, на границе с Мириданом. Узкие улицы, ступени, уходящие вверх и вниз, массивные дома с низкими окнами, укреплённые подпорными стенами. Когда-то здесь, должно быть, кипела жизнь, но сейчас всё выглядело вымершим: двери заколочены, лавки пусты, вывески тоскливо скрипят на ветру. На главной площади — гвардия. Много гвардии. Патрули, оцепления, обозы с припасами, палатки. Жителей я не увидел вовсе. Эвакуация прошла основательно. — Дальше не проходи, — окликнул меня гвардеец у въезда, крепкий мужчина с изможденным лицом и чужим для этих мест акцентом. — Город закрыт. — Я по приказу, — ответил я ровно, кивнув на сумку. — Отправили на усиление. Он смерил меня взглядом, задержался на походной куртке, на заляпанных грязью сапогах, хмыкнул. — Документы? — В дороге потерял, — сказал я без тени смущения. — Если хочешь — можешь отправить меня обратно, я только рад буду. Только объясняй потом капитану, почему людей не хватает. Он помолчал, явно взвешивая, стоит ли связываться, потом махнул рукой. — Иди к штабу. Только не мешайся под ногами. Я прошёл дальше, делая вид, что мне здесь место. Но долго так продолжаться не могло. Моя одежда, очевидно, бросалась в глаза. Чужак без знаков различия был заметен мгновенно. Решение пришло само собой, холодное и практичное. Ночью, в одном из боковых переулков, я наткнулся на двоих гвардейцев, куривших у стены. Разговор у них был никчемный и злой. О холоде, о глупом командовании, о том, что лучше бы эти скважины вообще не трогали. — Слышал, — говорил один, — они не по плану полезли так глубоко. — А нам потом разгребать, — буркнул второй. — Если бы не платили… Они даже не успели понять, что происходит. Уро сработал быстро, без крови и лишнего шума. Я не убивал, а лишь усыпил, аккуратно уложив за ящики. Форма подошла почти идеально: плотная кофта, пояс, легкий нагрудник, наколенники и наручи. Я спрятал свои вещи, надел чужие и, глядя на отражение в тёмном стекле ближайшего дома, отметил, как легко снова раствориться в толпе. У штаба меня окликнули почти сразу. — Эй, ты! Новенький? — Да, — ответил я. — Прибыл сегодня. — Вовремя, — усмехнулся офицер со знаками отличия на плечах. — Завтра выдвигаемся к шахтам. Если повезёт — отделаемся зачисткой… — он не договорил и лишь махнул рукой. Я кивнул, принимая правила игры. Где-то под этим камнем уже шевелилось то, за чем я пришёл. Ночь я провёл в одной из палаток на окраине лагеря, среди чужих храпящих тел и запаха сырой ткани, кожи и дешёвого табака. Сон был поверхностным и рваным. И под утро я просто открыл глаза, будто и не спал вовсе. Снаружи уже слышались шаги, металлический звон и приглушённые команды. Я вышел вместе со всеми, подстраиваясь под общий ритм. Построение показалось хаотичным, но в этом была своя система: старшие выкрикивали имена, новобранцев ставили ближе к центру, другие держались по краям, ближе к офицерам. Я встал так, чтобы не выделяться: спина ровно, взгляд прямо. Привычка наблюдать и копировать сработала безотказно. Нас разбили на отряды и коротко обозначили задачу: разведка подступов к шахтам, проверка тоннелей, сопровождение инженеров, зачистка. Слово «демоны» звучало сухо, почти буднично, но я чувствовал, как напряжение скользит между людьми, как оно скапливается в жестах, в слишком резких поворотах головы и вымученных шутках. За завтраком давали жидкую кашу и чёрствый хлеб. Я только сел, когда рядом опустился парень лет двадцати с лишним. Широкоплечий, светловолосый, с цепким взглядом, который он старательно делал уверенным. Он кивнул мне, отламывая край хлеба. — Ты новенький, да? — спросил он как бы между делом. — Но выглядишь… не как остальные. — Это как? — отозвался я спокойно. — Ну, — он усмехнулся, — как бывалый. Собранный. Не дёргаешься. — Привычка, — коротко ответил я. Он оживился и наклонился ближе, понизив голос. — Ты демонов раньше видел? Настоящих, не на картинках. — Видел, — сказал я, не вдаваясь в подробности. Парень на секунду замер, потом хмыкнул и выпрямился, явно стараясь сохранить браваду. — А я вот нет, — признался он и тут же добавил поспешнее: — Но и не боюсь. Чего их бояться? Железо, огонь — и всё. Я заметил, как он сжимает ложку до белых костяшек, как на миг у него сбивается дыхание. — Конечно, — кивнул я. — Бояться смысла нет. Он улыбнулся, довольный поддержкой, и принялся за кашу, болтая уже о пустяках: о доме, о том, как обещал матери вернуться с деньгами, о том, что если всё быстро закончится, может, и не задержатся тут надолго. Я слушал вполуха, запоминая имена и интонации. Эти люди ещё не знали, что их ждёт под землёй. А я знал. Когда нас подняли и повели к выходу из лагеря, я поправил ремень, проверил меч, клинки в рукавах, браслеты с амулетами на запястьях, и снова растворился в строю. Огнестрельное оружие никому не выдавали. К полудню мы вышли за пределы города и углубились в горы. Каменистая местность быстро сменила последние следы дорог: тропы стали узкими, обрывистыми, а воздух — сухим и тяжёлым. Склоны нависали над нами, сдавливая пространство, и каждый звук разносился глухим эхом, заставляя людей невольно говорить тише. Когда впереди показалось ущелье, строй замедлился. Там, внизу, темнели входы в шахты. Они выглядели как рваные пасти в камне, грубо обрамленные человеческой рукой и старыми подпорками. Я мгновенно почувствовал это место: воздух был неправильным, плотным, насыщенным чем-то. — Стой! — рявкнул офицер впереди, вскидывая руку. Отряд замер. — С этого момента никаких огней. Здесь один чих — и рванёт так, что костей не соберём. Газ. Всё долой. По рядам прокатился ропот. Кто-то нехотя вытаскивал из карманов спички и бросал их в каменную расщелину, кто-то ругался вполголоса, кто-то нервно смеялся, стараясь скрыть дрожь. Парень с завтрака, тот самый, что кичился храбростью, побледнел и торопливо высыпал содержимое подсумка, избегая смотреть вниз, в ущелье. — Дышим ровно, — продолжал офицер уже тише. — Не идти вперёд без приказа. Если услышите шипение или почувствуете посторонний запах — тотчас докладывать. И главное: не геройствовать. Я молча кивнул вместе со всеми и шагнул вперёд, когда строй снова двинулся. Спуск был крутым, ноги скользили по осыпи, мелкие камни летели вниз, срываясь в темноту. Когда мы подошли к зеву шахты, холодный воздух ударил в лицо, смешанный с сыростью и тем самым газом, от которого першило в горле. Люди переглядывались, крепче перехватывали оружие. В их глазах постепенно проступал первобытный страх. Мы заходили цепочкой. Света не было, лишь редкие тусклые кристаллы в стенах, оставшиеся со времён добычи, давали призрачное голубоватое сияние. Его едва хватало, чтобы различать силуэты впереди. Воздух здесь был ещё тяжелее, он давил на рёбра, и каждый вдох отзывался жжением в горле. Камень под ногами был влажным, скользким; пахло плесенью, газом и чем-то живым и звериным. Мы не успели пройти и пары десятков шагов, как раздалось шуршание. Сначала тихое, почти неразличимое, будто по камню провели когтями, затем — множество звуков сразу, словно вся тьма зашевелилась. Кто-то из гвардейцев выругался вполголоса, кто-то резко остановился, сжимая копьё. Офицер поднял руку, но было уже поздно. Из темноты выползли они. Ящероподобные, приземистые, с вытянутыми мордами и узкими, отражающими свет глазами. Их кожа была чешуйчатой, серо-бурой, словно сама скала породила этих тварей. Они не рычали и не управляли потоками, а просто двигались резко, дёргано, бросаясь вперёд стаей. Когти скрежетали о камень, пасти щёлкали, и в этом было что-то особенно мерзкое. Никакой осмысленной ярости, лишь тупой инстинкт. — Контакт! — заорал кто-то, и строй рассыпался. Гвардейцы ударили первыми. Сталь вошла в плоть, раздались крики. Я двинулся вместе с ними, но иначе. Для меня всё происходящее было до смешного простым. Я уклонялся от когтей, хватал тварей за головы, за грудные клетки. В тот миг, когда они бились в моих руках, я ощущал их нутро — крошечные, жалкие души, мутные, как грязная вода. Одно движение, короткое усилие — и они вырывались наружу, с тихим, почти неслышным треском, оставляя тело обмякшим. Я прятал добычу автоматически, рассовывая сгустки в карманы формы и подсумки. Никто не замечал. В суматохе боя все были слишком заняты, чтобы следить за чужими руками. Для них я просто быстро, точно и слишком эффективно бился, чтобы вызывать вопросы. Один из ящеров прыгнул на меня сбоку, сбил с ног гвардейца рядом. Я шагнул навстречу, перехватив его в воздухе. Тварь дёрнулась, царапая мне нагрудник, но через мгновение её глаза потускнели, а тело тяжело рухнуло к моим ногам. Ещё один, ещё. Их было много, но не настолько, чтобы это стало проблемой. Они брали числом, а не умением, и отряд постепенно теснил их назад, вглубь тоннеля. Я слышал тяжёлое дыхание людей, крики раненых, но всё это проходило фоном. Цель становилась всё ближе, и каждая вырванная душа лишь усилит меня. Когда последний из мелких демонов затих на камнях, шахта наполнилась тишиной, прерываемой лишь мерным падением капель воды и сдавленными стонами гвардейцев. — Зачистили… — выдохнул кто-то сзади, не веря собственным словам. Я выпрямился, оглядывая проход впереди. Это было только начало. Я чувствовал, что глубже добыча куда ценнее. Не думаю, что хоть один из отрядов добирался туда прежде. Офицер не дал долгой передышки. Осмотрел раненых, выслушал доклады, выругался сквозь зубы и махнул рукой следовать за ним, будто всё происходящее было лишь досадной задержкой. Спорить никто не стал. Ходы сузились, потолок местами уходил вверх так резко, что свет кристаллов терялся во тьме, а под ногами начинались провалы. Здесь уже не было ровного камня: вместо него тянулись узкие тропы, вырубленные прямо в стенах, навесные мостки из старых балок и цепей, раскачивающиеся от каждого шага. Под нами зияли расщелины, уходящие в неизвестную глубину, откуда тянуло холодом и влажным, затхлым дыханием. Камни иногда осыпались вниз с тихим, бесконечно долгим эхом, и никто не решался проверять, есть ли там дно. Гвардейцы двигались осторожнее, плотнее друг к другу; страх начинал проступать даже у самых самоуверенных. Офицер постоянно напоминал смотреть под ноги, не сходить с троп и не шуметь. Я шёл спокойно, будто подобные места были для меня привычны, и это, кажется, лишь укрепляло мою маску опытного бойца. Ящероподобные твари попадались и здесь, выползая из боковых ходов и трещин, но теперь они были поодиночке или мелкими группами. Гвардейцы уже не паниковали: действовали слаженно и быстро. Клинки вспарывали чешуйчатые тела, копья пригвождали тварей к стенам, и вскоре всё снова замирало. Я не вмешивался без нужды, позволяя людям делать свою работу, забирая души лишь тогда, когда никто не смотрел. Карманы становились тяжелее от «жемчужин», но движения оставались лёгкими. Внезапно раздался грохот. Сначала я почувствовал телом короткую, резкую вибрацию в камне под ногами, будто сама гора вздрогнула в попытке выдохнуть. Затем звук догнал ощущение: глухой, тяжёлый удар, прокатившийся по шахтам волной. Задребезжали балки, натянулись цепи мостов и с потолка посыпалась каменная крошка. Где-то в стороне явно рванул газ — чья-то ошибка, роковое «авось». Эхо катилось долго, множилось, ломалось о стены, и вместе с ним пришло движение. Ящеры полезли отовсюду. Картина сложилась ясная и неприятная: мы влезли в муравейник, и кто-то потревожил его ядро. Крики людей, команды офицеров, звон металла — всё смешалось в один плотный шум, на фоне которого твари двигались слишком быстро, слишком слаженно для безмозглых созданий. Их стало больше, и они уже не бросались вслепую, а пытались отрезать нам пути отступления, прижимая к краям троп. — Держать строй! — рявкнул офицер, перекрывая хаос. — Не отступать! И тогда вышла она. Сначала показалась, что это лишь огромная, неровная тень. Потом камень затрещал, балки застонали, и из бокового зала, где раньше никого не было, выползло нечто настолько массивное, что шахта показалась тесной. Громадная ящерица, покрытая толстой, бугристой чешуёй, с раздутым брюхом и множеством уродливых наростов вдоль позвоночника, из которых сочилась вязкая, тёмная слизь. Матка. Её тяжёлое, как работа кузнечных мехов, дыхание было слышно даже с расстояния. Вокруг неё ящеры метались иначе, возбуждённо, словно повинуясь немому приказу. — По крупной! — крикнул офицер, и один из гвардейцев, охваченный пылом или ужасом, рванул вперёд первым. Он не рассчитал. Удар был быстрым и страшно простым: матка дёрнула головой, и массивный хвост описал дугу, сметая всё на своём пути. Гвардейца швырнуло, как куклу. Он ударился о стену и исчез из виду в пропасти, а вместе с этим что-то в отряде надломилось. В этот миг пол под ногами снова содрогнулся, старый навесной мост дёрнулся, и я понял, что стою слишком близко к краю. Следующий толчок оказался сильнее. Настил ушёл из-под ног, и я полетел вниз, успев лишь инстинктивно ухватиться за цепь. Мир перевернулся, воздух вышибло из лёгких, ладони обожгло острой болью, а подо мной разверзлось ущелье — тёмное, бездонное, с эхом, в котором тонули крики и рёв твари. Я повис на мосту, цепляясь пальцами за холодный металл, и чувствовал, как он раскачивается, а каждая секунда вытягивает из рук силу. Я попытался подтянуться, вжать локоть в край настила, найти хоть какую-то опору, но пальцы скользили, а мышцы уже начинали дрожать от перенапряжения. Мост раскачивался всё сильнее, цепи звенели, будто насмехаясь, и именно в этот момент из тьмы полезли мелкие ящеры. Они цеплялись за балки, за верёвки, за мои сапоги. Шипели, клацали зубами, тянули вниз, добавляя лишний вес и хаос. Один ухватился за рукав, другой полоснул когтями по предплечью. Я едва не разжал пальцы, когда резкая боль прошла через руку. Я зло и упрямо потянулся снова, но вместо привычной пустоты внутри вдруг что-то сдвинулось. Перед глазами вспыхнуло не каменное ущелье, а совсем другое: залитое солнцем побережье, светлая комната, прикосновения тёплых ладоней, кулон на тонкой шее. Виолетта. Её голос, её смех, её «обещай». От этой мысли по телу разлилось неприятное, вязкое ощущение, словно кто-то сжал сердце и резко дёрнул. Я не имел права здесь висеть. Не имел права сорваться. Не имел права бесследно исчезнуть. И вот тогда накрыла настоящая, животная паника. Дыхание сбилось, грудь сдавило, пальцы начали неметь. Каждая попытка подняться наверх стала отчаянной, неровной и слишком резкой. Я дёргался, тратил силы впустую, слышал собственное хриплое дыхание громче всего остального. Страх, густой и липкий, лез в голову: если сейчас, если здесь — то всё. Никакой цели, никакой мести, никакой дороги назад. — Эй! Держись! — крик прорезал шум, резкий и живой. Я поднял голову и сквозь пелену увидел его — того самого парня, с которым мы сидели утром. Лицо грязное, в крови, глаза расширены от ужаса, но решимость в них была подлинной. Он не раздумывал. Подполз к краю, отбил ударом сапога ящера, что тянул меня за руку, и, рыча от напряжения, ухватил меня за воротник. — Давай! Сейчас! — крикнул он, и в этот момент я зацепился за его голос, как за последнюю опору. Я рванулся вверх, вложив в движение всё, что осталось, и даже больше. Цепь болезненно врезалась в ладонь, но потом настил оказался под грудью, и чужие руки вытянули меня на мост. Я перекатился, судорожно втянул воздух и несколько секунд просто лежал, уставившись в камень, пока мир переставал вращаться. А вокруг продолжался хаос. — Я… я же говорил, — выдохнул он, нервно усмехнувшись, — что страха нет… но, кажется, врал. Я ничего не ответил. Лишь сжал пальцы, чувствуя, как дрожь постепенно отступает. Где-то в мыслях всё ещё жгло имя Виолетты, и теперь я знал точно: пока оно со мной, я не имею права так глупо подохнуть. — Пора заканчивать, — выдохнул я, собираясь с силами и поднимаясь на ноги. Картина вокруг была хуже моих ожиданий. Половины отряда уже не было. Кто-то сорвался в расщелины, кого-то утащили демоны, чьи-то тела лежали на камнях неподвижно. Офицера я увидел почти сразу: он лежал у обрыва, шея неестественно вывернута, шлем расколот, взгляд пуст. Командовать было больше некому. Матка ревела, сотрясая шахту. Огромная, уродливая, она ворочалась среди камней, прикрытая мелкими созданиями, как щитом. Настоящий муравейник. Разрушь сердце — и всё остальное рассыплется. — Кто ещё жив? — рявкнул я, не узнав собственного голоса. Несколько гвардейцев обернулись. Пятеро. Измождённые, в крови, своей и чужой, с расширенными зрачками и дрожащими губами. Тот самый парень, что меня спас, стоял рядом, прижимая ладонь к боку. — Офицер… — начал кто-то. — Мёртв, — отрезал я. — Если хотите выбраться отсюда живыми — слушайте меня. Они переглянулись. Времени на сомнения не было: матка ударила хвостом о камень, и пол под ногами дрогнул. — Она слишком быстрая, — продолжил я. — В лоб её не взять. Окружайте. Бьёте по лапам. Сухожилия. Не геройствуйте: режьте и отходите. Нужно замедлить её. — А ты? — хрипло спросил кто-то. Я посмотрел в сторону ревущей твари, чувствуя, как поднимается холодная, привычная сосредоточенность. — А я вскрою ей глотку. Слова повисли в воздухе, но возражений не последовало. — Пошли! — крикнул я и первым сорвался с места. Мы разошлись полукольцом. Матка заметила движение тотчас же, взревела и рванулась вперёд, но первый удар пришёлся ей в заднюю лапу: клинок вошёл глубоко, тварь взвизгнула и припала на бок. Второй удар — по другой ноге, затем третий. Гвардейцы работали грязно, без изящества, но эффективно, отскакивая в последний момент, когда когти и хвост с грохотом обрушивались на камень. Я отвлекал её, принимая основной гнев на себя. — Левую! — крикнул я. — Ещё раз, по левой! Матка замедлялась, движения становились рваными, яростными, но уже не такими точными. Я дождался момента, когда она подалась на меня, раскрывая пасть. Прыжок, скольжение по окровавленному камню, удар всем телом. Я вцепился в выступы на её шее, почти повис, чувствуя, как она бьётся, пытаясь стряхнуть меня. — Сейчас! — заорал я, не зная, слышит ли кто-то. Клинок глубоко вошёл под челюсть, с влажным хрустом. Я потянул его на себя, распарывая глотку. Горячая кровь залила руки и грудь. Матка захрипела, дёрнулась в последней конвульсии и обмякла, обрушившись на камни с глухим, окончательным звуком. Я спрыгнул, отступая назад и тяжело дыша. Мелкие ящеры на мгновение замерли, а потом, словно потеряв нить, начали метаться, разбегаться и падать в расщелины. Внезапно после всего пережитого шахту накрыла оглушающая тишина. — Живы?.. — спросил я хрипло. — Пока да, — ответил знакомый парень, вытирая кровь с лица и нервно усмехаясь. — Чёрт… ты и правда бывалый. Я кивнул, но не стал отвечать. Пока остальные приходили в себя, проверяли раненых и собирали оружие, я шагнул ближе к телу матки. Огромная туша уже начинала остывать, но внутри неё всё ещё пульсировало нутро. Я опустился на одно колено, прикрывая движение спиной, будто просто осматривал, и позволил энергии скользнуть вперёд. Душа матки была отвратительной: массивной, липкой, переполненной чужим голодом и яростью. Она сопротивлялась, не желала покидать плоть. Я резко вырвал её, и сгусток тёмного, дрожащего света вырвался наружу. Я сжал кулак, ощущая, как чужая жизнь гаснет, и спрятал добычу во внутренний карман. — Всё, — сказал я вслух, поднимаясь. — Здесь больше делать нечего. Если не хотите, чтобы шахта обрушилась нам на головы, уходим наверх. Спорить никто не стал. Мы шли молча, осторожно помогая раненым и обходя провалы. Мелкие твари действительно больше не нападали. Без матки они были дезориентированы, жалки; многие просто лежали неподвижно, словно их кто-то выключил. Когда мы выбрались наружу, холодный горный воздух показался сладким. В лагере нас встретили так, будто мы вернулись с того света. Гвардейцы сбивались в группы и перешёптывались, оглядывались на горы. — Они… они просто передохли, — говорил кто-то возбуждённо. — Сами! Мы шли зачищать, а там тишина! — Матка, — коротко сказал один из наших, перебивая. — Их контролировала матка. Огромная. Если бы не… — он осёкся и посмотрел на меня. Взгляды тут же повернулись в мою сторону. Кто-то хлопнул меня по плечу, кто-то уже начал верещать слишком громко и восторженно. — Вот он, — раздалось из толпы. — Это он командовал! Без него бы мы… — Не я, — перебил я спокойно, делая шаг в сторону и указывая светловолосого юношу, что так и держался поближе ко мне. Он спас мне жизнь. Я должен отплатить. — Он первым полез под удар. Если бы не он, мы бы не справились. Парень растерянно моргнул. — Я?.. Да я просто… — Не скромничай, — отрезал я. — Ты держал позицию, когда остальные дрогнули. Гвардейцы загудели с новым энтузиазмом, переключаясь на другую цель для благодарностей и рассказов. Мне этого хватило. Пока внимание было не на мне, я шаг за шагом отступил к краю лагеря, растворяясь среди палаток, повозок и людей. Свою сумку я забрал быстро. Спустя несколько минут я уже шёл прочь от лагеря. За спиной оставались шум, победные крики и суета победы. ---------- Глава 18. Виолетта Глава 18. Виолетта Каждый день начинался с усталости. Я засыпала с ней и просыпалась тоже с ней, словно за ночь она не уходила, а просто меняла форму: из глухой тоски превращалась в тихое раздражение. Двор жил своей привычной шумной жизнью. Гости сменяли друг друга, залы почти не пустели, разговоры текли бесконечным потоком, в котором повторялись одни и те же слова: выгодно, уместно, перспективно, достойная партия. Старые подруги, с которыми я когда-то делила детские тайны и смех, теперь отчего-то смотрели на меня иначе — с любопытством, недовольством или завистью. — Ты слишком сурова, Виолетта, — с улыбкой говорила Марселла, поправляя кружевной рукав. — Мужчины любят, когда на них смотрят теплее. — Или когда на них вообще смотрят, — подхватывала Леония, и за этим следовал тихий смешок. — Вас это не касается. — ответила я и сама испугалась резкости в своём голосе. — Вы много на себя берете. Марселла приподняла брови, на мгновение растеряв свою безупречную улыбку, но тут же взяла себя в руки и тихо рассмеялась, будто всё это было лишь невинной шуткой. — Мы всего лишь желаем тебе счастья, — сказала она мягче, чуть наклоняя голову. — Ты стала невыносимо строгой, Виолетта. — Мы просто переживаем, чтобы ты не упустила хороший шанс, — отозвалась Иветта. Я сжала пальцы, удерживая улыбку, которую от меня ждали. — Если я что-то и упущу, — произнесла я уже спокойнее, но всё так же твёрдо, — то это будет моё решение. Повисла короткая, неловкая пауза. Разговор был исчерпан, пусть и не так, как им хотелось. Раньше я смирялась со своей ролью: молчала, улыбалась и не шла наперекор. Я не знаю, почему я безропотно соглашалась с подобным к себе отношением, мои давние «подруги» явно перешли черту… Позже меня пригласили на прогулку в сад. Юноша представился учтиво. Он обладал правильной осанкой и безупречным костюмом, его звали лорд Ремиан, и он был из тех, кого при дворе считали идеальным вариантом. Он предложил мне руку, и я приняла её скорее по привычке, чем по желанию. Мы шли по гравийной дорожке между аккуратно подстриженными кустами. Над нами шумели кроны, в воздухе пахло цветами и нагретым камнем, но всё это казалось каким-то ненастоящим. Я ощущала от него смутную, необъяснимую угрозу. — Признаюсь, — начал он с лёгкой улыбкой, — я давно хотел с вами поговорить без лишних ушей. При дворе так редко удаётся остаться наедине. — Здесь всё равно слишком много глаз, — спокойно ответила я, глядя вперёд. Он рассмеялся, приняв это за кокетство, и шагнул чуть ближе, позволив себе фамильярный тон. — Возможно, — сказал он, — но это лишь добавляет остроты. Вы производите впечатление женщины, которой быстро становится скучно. — Вы проницательны, — ответила я холодно. — Или просто говорите то, что привыкли говорить всем. Он на секунду замялся, но быстро нашёлся. — Я говорю то, что чувствую. А чувствую я интерес. Искренний. — Интерес — не редкость, — заметила я, остановившись и повернувшись к нему. — Особенно здесь. Между нами повисла тишина. Он смотрел на меня внимательно, оценивающе, словно прикидывал, с какой стороны подступиться. — Вам, должно быть, тяжело, — сказал он мягче. — Такое внимание, столько ожиданий. Но поверьте, рядом с правильным человеком всё это становится проще. Я отвела взгляд, чувствуя, как поднимается знакомая глухая усталость. Рука невольно потянулась к кулону на шее, который вдруг начал мне мешать, словно стал тяжелее. — Правильность — не то, что я ищу, — ответила я наконец. — И не то, что мне сейчас предлагают. Он хотел что-то сказать ещё, но я уже сделала шаг в сторону, давая понять: прогулка окончена. Вежливо, без резкости и скандала — ровно так, как от меня ждали. Только внутри всё холодело лишь сильнее. Я возвращалась к дворцу с ощущением, что меня медленно, но настойчиво подталкивают в сторону жизни, в которой для меня уже всё решено. От этого хотелось кричать или исчезнуть, хотя бы на время, хотя бы мысленно, туда, где не нужно было никого выбирать и где меня не рассматривали, как удачное вложение. Я дошла до своих покоев, не замечая ни служанок, ни тихих поклонов, ни перешёптываний за спиной. Дверь закрылась за мной чересчур громко, эхом отозвавшись в груди. Только тогда терпение, которое я держала весь день, лопнуло. Я сделала несколько шагов вперёд и остановилась, все силы внезапно закончились... Комната встретила меня привычной тишиной: аккуратно заправленная постель, стопка бумаг с рисунками на столе, распахнутое окно и запах цветов, который я ещё утром находила приятным. Сейчас всё это показалось невыносимо правильным и чужим. Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. — Прочь! — выкрикнула я. — Я не хочу никого видеть! Видимо, кого-то из прислуги взволновала моя спешка. Я опустилась на край кровати и закрыла лицо руками, стараясь дышать ровно, но это не помогло. Слёзы подступили резко, и через мгновение я всхлипнула, позволив им течь свободно. Это был не аккуратный, сдержанный плач, к которому меня приучили с детства, а рваная истерика. За это время накопилось много: обида, усталость, злость, тревога и тоска по чему-то настоящему. Перед глазами раз за разом вставал Ноа. Его ехидная усмешка, прямой взгляд, руки, в которых было столько уверенности и тепла. Лето с ним казалось теперь каким-то другим временем, почти сном: смех у воды, разговоры ни о чём, прогулки, где никто не взвешивал мои слова и жесты на невидимых весах выгоды. С ним я была просто Виолеттой, а не титулом. Я прижала ладонь к груди, нащупав под тканью платья кулон, и от этого стало только больнее. Я представила, как могла бы выглядеть моя жизнь, если бы всё сложилось иначе. Если бы у меня не было этого имени и этих обязанностей. Маленький дом где-нибудь у моря или в горах, простые дни, наполненные делами, а не приёмами. Свобода выбирать, с кем говорить и куда идти. Я вообразила, как иду рядом с Ноа по пыльной дороге, смеюсь, ругаюсь, живу, по-настоящему. Или как однажды просто сбегаю со двора, оставляя за спиной всё это золото и мрамор, чтобы наконец вздохнуть полной грудью. Но фантазия рассыпалась так же быстро, как и возникла. Реальность была здесь: за толстыми стенами, под охраной и гнетом чужих ожиданий. Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони, чувствуя, как в теле оседает тяжёлая, вязкая боль. Хотелось верить, что где-то там, за пределами двора, Ноа тоже думает обо мне, что лето не было ошибкой. Я так и сидела, сжавшись на краю постели, когда в дверь снова постучали, на этот раз увереннее. — Виолетта, — раздался за дверью голос Корнелиуса. — Открой. Или я войду сам. Я невольно всхлипнула и вытерла лицо, но ответить не успела: дверь приоткрылась, и он действительно зашёл, аккуратно прикрыв её за собой. Корнелиус всегда таким был: не грубым, но и не тем, кто будет долго ждать разрешения. С самого детства он существовал где-то рядом, точно тень: то незаметный, то внезапно оказывающийся между мной и опасностью. С какой-то стороны, я была рада, что он находит на меня время. Он остановился у двери, оглядел комнату, задержал взгляд на моём лице и сразу всё понял. — Значит, всё-таки довели, — произнёс он спокойно, но в голосе мелькнуло раздражение, адресованное явно не мне. Корнелиус был двадцатитрёхлетним наследником короны. Высокий, уверенный, с детства окруженный вниманием, он давно перестал быть мальчишкой, с которым мы бегали по галереям и прятались от учителей. Сейчас передо мной стоял будущий король: изысканный в манерах, но удивительно хладнокровный. — Матушка попросила меня поговорить с тобой, — сказал он, подходя ближе. — Сказала, что ты заперлась и не хочешь никого видеть. — Как мило, — глухо ответила я. — Теперь мои слёзы будут обсуждать на семейном совете? Он усмехнулся и без спроса сел рядом со мной. Почти так же, как делал это много лет назад, когда я плакала из-за первых придворных интриг или жестоких детских насмешек. — Когда-то ты ревела громче, — заметил он. — И не пряталась. Я не выдержала и отвела взгляд, чувствуя, как глаза снова наполняются влагой. Корнелиус вздохнул и, после короткой паузы, обнял меня за плечи. Неловко, но искренне. Этот жест застал меня врасплох: он редко позволял себе подобную близость. — Тише, — сказал он негромко. — Я здесь не для нотаций. Хотя… — он чуть скривил губы, — без них, боюсь, не обойдётся. Я невольно усмехнулась сквозь слёзы. — Ты всегда был на стороне двора. — Я всегда был на твоей стороне, — поправил он. — Просто иногда ты ошибаешься. Я подняла на него взгляд. Его лицо было серьёзным. — Виолетта, — начал он, — тебе пора перестать делать вид, что всё это происходит против твоей воли. Ты давно не та девочка, которую привезли во дворец и учили кланяться правильно. Ты — фигура. Политическая, социальная, очень ценная. — Я не просила об этом, — прошептала я. — Никто из нас не просил, — пожал он плечами. — Я не просил быть единственным сыном короля. Не просил, чтобы на меня с детства смотрели как на будущую корону, а не как на человека. Но это не отменяет реальности. Я сжала кулон в пальцах. — Они хотят, чтобы я выбрала мужа, — сказала я глухо. — Я как вещь. Как выгодное вложение. — Нет, — он покачал головой. — Они хотят, чтобы ты выбрала правильно. Любой из этих юношей укрепит положение королевской семьи. Твой союз — это стабильность, влияние, новые договорённости. И неважно, что в тебе нет королевской крови. Титул и имя давно сделали своё дело. Я молчала, лишь шмыгнула носом, пропуская часть его слов мимо ушей. — Именно поэтому ты должна перестать убиваться, — сказал он жёстче. — Потому что ты здесь ключевая. Ты думаешь, что они выбирают тебя, оценивают и взвешивают? Если захочешь, сможешь управлять этим браком так, как тебе нужно. — Ты говоришь так, будто это игра, — прошептала я. — Это и есть игра, — спокойно ответил он. — Просто с высокими ставками. Ты обладаешь властью, Виолетта. Сейчас — мягкой, завуалированной. Позже — прямой. Ты можешь заставить плясать под свою дудку не только жениха, но и весь его род, если будешь достаточно умна. Я молчала, чувствуя, как его слова давят, но в то же время странно отрезвляют. — Тебе не нужно страдать, — продолжил он мягче, — не нужно цепляться за иллюзии и делать из этого трагедию, — он криво усмехнулся. — А ты? — тихо спросила я. — Ты никогда… не хотел иначе? Корнелиус замер на мгновение, а затем отвёл взгляд. — Хотел, — честно сказал он. — Но быстро понял, что двор не про «хочу». Он знает только «надо». Он встал, расправил камзол и посмотрел на меня сверху вниз. Уже не как старший друг, а как принц. — Ты сильнее, чем думаешь, — сказал он напоследок. — И тебе пора это принять. Перестань ждать, что кто-то спасёт тебя из этой жизни. Здесь спасаются сами. Он направился к выходу, но на пороге остановился и добавил уже тише: — И если вдруг станет совсем тяжело… ты знаешь, где меня найти. Дверь закрылась. Холодные, логичные и безжалостно правильные слова Корнелиуса эхом отдавались в голове. Возможно, он прав. Возможно, у меня действительно есть власть. Вечером мне пришлось присоединиться к общему ужину. Нужно было вести себя как ни в чем не бывало, будто день не состоял из неловких разговоров, натянутых улыбок и надломов. Я переоделась, выбрав платье спокойных тонов, собрала волосы и долго вглядывалась в своё отражение, пытаясь понять: кого именно сегодня ждут увидеть за королевским столом? Юную леди с безупречными манерами или новую фигуру в игре? В итоге я просто выпрямила спину и вышла из покоев. Большой зал был залит мягким светом люстр, длинный стол уже ломился от блюд, а слуги двигались почти бесшумно. Я заняла своё место, как делала это сотни раз, и лишь тогда позволила себе поднять взгляд на короля. Король Ланкастер сидел во главе стола, как всегда строгий, уверенный, с тяжёлым взором человека, привыкшего держать в руках судьбы людей. Его тёмные волосы уже тронула седина, а лицо было изрезано морщинами не столько возраста, сколько вечного напряжения. Он редко говорил за ужином больше необходимого, предпочитая слушать и наблюдать, и потому каждое его слово имело вес. После моего возвращения ко двору я видела его почти каждый вечер. Но он почти никогда не обращался ко мне напрямую. — Виолетта, — произнёс он, и разговоры за столом смолкли сами собой. Я вздрогнула и повернулась к нему, отложив столовые приборы и сложив руки на коленях. — Да, Ваше Величество? Он смотрел на меня пристально, оценивающе. — Сегодня ты гуляла в саду, — сказал он спокойно. — Лорд Ремиан составил тебе компанию. Скажи, каково твоё впечатление? Матушка сидела рядом, сохраняя безупречное выражение лица, но я кожей чувствовала её внимание. Остальные за столом тоже слушали, пусть и делали вид, что заняты ужином. — Лорд Ремиан учтив и внимателен, — ответила я после паузы, тщательно подбирая слова. — Он умеет вести беседу. Король слегка приподнял бровь. — Но? Я на мгновение сжала пальцы под столом, чувствуя холод металла колец. — Но беседа — не всегда то, что говорит о человеке больше всего, — произнесла я ровно. — Иногда важнее то, что остаётся между словами. Мне показалось, он может быть жесток и спонтанен. В зале воцарилась тишина. Король смотрел на меня ещё несколько секунд, словно взвешивая мой ответ, затем медленно кивнул. — Разумно, — заключил он наконец. — Ты стала лучше разбираться в людях. Это хорошо. Он сделал глоток вина и добавил, уже небрежно: — Время идёт. Я хотел бы, чтобы ты отнеслась к этим знакомствам серьёзно. Не как к развлечению. — Я понимаю… — Надеюсь, — отрезал он и отвёл взгляд, возвращаясь к разговору с советником. — Ваше Величество… — обратилась я осторожно. — Скажите, выгодный брак — это единственная роль, которую вы мне приготовили? Король Ланкастер медленно повернул голову ко мне. Он не выглядел удивлённым — скорее задумчивым, словно этот вопрос был лишь делом времени. Советник рядом с ним тут же умолк и опустил взгляд, а по столу прокатилась ощутимая волна напряжения. — Смелый вопрос, — произнёс король спокойно, но в его голосе прорезалась сталь. — Особенно за ужином. — Я не спрашиваю из дерзости, — продолжила я, стараясь говорить твёрдо. — Я хочу понимать своё место. В будущем. Король откинулся на спинку стула и некоторое время молчал, разглядывая меня так, словно видел не девушку, выросшую при дворе, а взрослого человека, который впервые осмелился говорить с ним на равных. Накал, который я ощутила минуту назад, медленно сошел на нет. Матушка рядом заметно напряглась, но не вмешалась. Я чувствовала её присутствие всем телом, однако взгляд не отвела. — Ты не королевской крови, — сказал он без жестокости, но и без попытки смягчить правду. — Но ты носишь титул, признанный домами, уважаемый и полезный. Ты выросла здесь, понимаешь устройство двора, умеешь держать лицо и слышать больше, чем говорят вслух. Это уже делает тебя фигурой, а не пешкой. Я сжала губы, чувствуя, как внутри поднимается знакомая смесь горечи и злости. — Фигура, которую нужно выгодно разменять? — тихо уточнила я. — Фигура, — повторил он, чуть наклонив голову, — которая может выбрать, на какой стороне доски стоять. Он посмотрел на меня пристально, испытующе. — Я не готовил тебя к роли жены, которая будет молчать и улыбаться, — продолжил король. — Я готовил тебя к роли союзника. Для своего дома. Для короны. Для самой себя, если ты окажешься достаточно умной, чтобы это понять. Я опустила взгляд в тарелку, чувствуя, как слова Корнелиуса перекликаются с речью короля. Власть. Ответственность. Выбор, но в заданных рамках. Матушка коснулась моего бедра, и я взглянула на неё. В её глазах застыл тихий ужас. Когда ужин был закончен, она тут же потянула меня к выходу. Она не проронила ни слова, пока мы шли по коридорам. Её шаг был быстрым, пальцы крепко сжимали моё запястье, будто она боялась, что я сбегу. Лишь когда двери моих покоев закрылись, она обернулась. — Никогда, — сказала она тихо, но так отчётливо, что у меня внутри всё сжалось, — никогда больше не говори с Королём в таком тоне. Я растерялась. Не от её слов, а от того, как они были сказаны. Матушка редко повышала голос, но сейчас он дрожал, и это пугало сильнее любого крика. — В каком «таком»? — осторожно спросила я. — Я всего лишь задала вопрос. — Ты поставила его в положение, где он был вынужден отвечать, — резко перебила она, а затем осеклась, сделала вдох и продолжила уже сдержаннее: — За ужином. При советниках. При людях, которые ловят каждую интонацию. — Но он ответил спокойно, — возразила я, всё ещё не понимая причин её паники. — Он не выглядел рассерженным. Напротив… — Виолетта, — матушка подошла ближе и взяла меня за плечи, заглядывая в глаза, — ты не понимаешь, о чём говоришь. Я нахмурилась, чувствуя, как нарастает раздражение. — Тогда объясни мне. Ты выглядишь так, будто я совершила нечто ужасное. Почему ты так испугалась? Она на мгновение отвела взгляд, словно подбирая слова, а затем покачала головой. — Это не твоё дело. Эти слова резанули сильнее любого упрёка. — Как это — не моё? — тихо, но упрямо переспросила я. — Речь шла обо мне. О моей жизни. О моём будущем. — Именно поэтому… — ответила она жёстче, чем хотела, и тут же смягчилась: — Именно поэтому тебе не стоит в это лезть глубже, чем позволено. Я выдернула руку из её пальцев и отступила на шаг. — Ты всегда так говоришь, — выдохнула я. — «Не лезь», «не задавай», «так принято». А потом удивляешься, что я ничего не понимаю и чувствую себя вещью, которую передвигают с места на место. Матушка устало прикрыла глаза, словно эти слова попали в цель. — Я не удивляюсь, — сказала она едва слышно. — Я боюсь. — Чего? — спросила я почти шёпотом. Она посмотрела на меня долго и внимательно, и в этом взгляде было столько сдерживаемых эмоций, что мне стало не по себе. — Того, что ты начнешь думать, что можешь вести себя подобным образом, — наконец ответила она. — И того, что за эту иллюзию тебе придётся дорого заплатить. — Король сказал, что у меня есть влияние, — возразила я. — Что я не пешка. — Он сказал правду, — кивнула матушка. — Но это сложнее. Она подошла к окну, оперлась ладонями о подоконник и продолжила, не оборачиваясь: — Влияние — это не свобода, Виолетта. Это ответственность перед теми, кто сильнее тебя. И чем ближе ты подходишь к центру власти, тем меньше тебе прощают. Я молчала, чувствуя, как по телу разливается холод. Казалось, меня бросили в центр озера, не научив плавать. — Король Ланкастер не жесток, — добавила она тише. — Но он прагматичен. И он никогда не забывает тех, кто однажды заставил его объясняться. Я сглотнула. — Значит… мне нужно улыбаться и соглашаться? Матушка повернулась ко мне, и в её глазах мелькнула боль. — Значит, — сказала она мягко, — тебе нужно научиться выбирать, когда говорить, а когда молчать. Ради себя самой. Она подошла ближе и осторожно коснулась моей щеки. — Пожалуйста, — добавила она почти шёпотом, — не делай так больше. Я не переживу, если ты привлечёшь к себе ненужное внимание. Я кивнула, хотя в душе всё протестовало. Матушка выглядела напуганной всерьёз, и это передалось мне. Но вместе с тем крепло ощущение, что мне снова не договорили самого важного. И что правда куда опаснее, чем я могу себе представить. ---------- Глава 19. Ноа Глава 19. Ноа С тех пор как я покинул Кардхельм, дорога перестала быть чем-то конкретным. Я не считал дни и не запоминал названия городов… Они сливались в одно полотно из камня, пыли, крыш и лиц. Я появлялся, делал то, зачем пришёл, и уходил дальше. Демоны попадались часто: мелкие, наглые, иногда опасные, иногда жалкие. Я научился чувствовать их заранее, ещё до того, как они показывались на глаза; научился ощущать искажение пространства, дрожь воздуха и тот самый неприятный гул в груди. Души завоевывались легко, чересчур легко, и с каждой новой во мне накапливалось всё больше силы. Я чувствовал это телом. Силы больше не рвали меня изнутри, не вызывали прежнего сопротивления. Наоборот — подчинялись охотно, будто всегда было частью естества. Я мог долго удерживать потоки, менять их форму, экспериментировать, пробовать то, что раньше казалось невозможным. Огонь слушался без усилия, движение предметов стало почти рефлексом, а энергия текла ровно. Иногда я ловил себя на том, что улыбаюсь, когда получается что-то новое, и тут же одёргивал себя, возвращая привычную сосредоточенность. Влияние Виолетты теперь всегда было со мной, как якорь. Чем дальше на север я уходил, тем суровее становилась земля. Дороги редели, а леса менялись: они становились тёмными, глухими и нетронутыми. Здесь кроны сплетались так тесно, что днём свет едва пробивался к корням, а ночью мрак становился плотным и вязким. Воздух, пропитанный сыростью и запахом древнего мха, казался не совсем живым. Именно здесь, если верить дневнику ведьмы, находилось одно из хранилищ. Я ночевал прямо в чаще. Больше для тепла, чем для света, разводил слабый огонь, укрывался плащом и прислушивался к звукам вокруг. Лес не был пустым, но сквозь треск веток я улавливал иное: слабое эхо, словно в почве кто-то оставил след, который не до конца стёрло время. Оно манило, заставляя забывать о холоде. Очередное утро. Я вновь перелистал страницы дневника, выученные почти наизусть. Ведьма писала путано, но картина складывалась ясная. Хранилище было не просто тайником, а узлом, где энергия консервировалась десятилетиями. Такие места не создавались случайно. Их выбирали долго, выверяя линии силы, особенности земли, дыхание мира. И если я прав, то я уже был близко. Холод пробирал до костей, но в мыслях царило спокойствие. Пустота, привычная и надёжная, занимала своё место. Мысли о Виолетте всплывали всё реже, будто я запирал их глубже с каждым днём, оставляя лишь отдалённый след, который не мешал идти. Я затушил огонь, поднялся и направился дальше, вглубь леса. Каждый шаг отдавался глухим хрустом старой листвы. Я шёл медленно, настороженно оглядываясь: в этих землях люди бывали крайне редко. Я размышлял о том, что могу найти. И именно тогда я почувствовал чужое присутствие: тяжёлое, хищное, скользящее между деревьями параллельно моему пути. Существо не спешило. Это ощущалось мгновенно. Оно не бросалось в атаку, а выжидало и оценивало. Лес будто затаил дыхание. Я остановился, медленно повернул голову, и между стволами вспыхнули глаза. Янтарные, слишком умные для обычного зверя. Высокий и жилистый демонический волк вышел на свет без страха. У него были вытянутая морда и тень, что двигалась не совсем синхронно с телом, словно жила своей жизнью. И в этот момент что-то во мне дрогнуло. Не рефлекс, а память. Я уже видел такое. Давным-давно, когда был чересчур мал, чтобы понимать, что происходит. Лес тогда был другим или, может, таким же — просто я был другим. Маленьким, худым, в рваной одежде, с постоянным голодом, который не был обычным. Я помнил холодные ночи и этих же самых созданий, выходящих ко мне из тьмы. Они приходили сами. Один за другим. Будто мир подсовывал мне пищу, проверяя, сколько ещё я протяну. Я не искал демонов тогда. Я просто жил. А они нападали. И каждый раз, когда клыки и когти летели ко мне, происходило нечто странное… Видимо, инстинкты, которые у обычных людей притуплены, вырывались наружу. Еда буквально шла ко мне в руки. Я выживал не потому, что был умным или сильным, а потому, что мир почему-то решил меня не отпускать. Волк низко и предупреждающе зарычал и сделал шаг вперёд, возвращая меня в настоящее. Я выпрямился, ощущая, как по венам течет привычное спокойствие. Никаких эмоций. Только ясность. Я даже не вытащил оружие. Не было нужды. Я отошел назад и двинулся дальше. Мелкий демон не стоил моего внимания и времени. Сумерки опустились быстро, будто лес устал терпеть свет и погасил его. Между стволами сгустился мрак, земля словно растворилась в темноте, и идти дальше стало бессмысленно. Я замедлился, оглядываясь, когда среди деревьев проступил силуэт старой хижины. Она была перекошенной, вросшей в землю, словно лес давно считал её своей. Потемневшие брёвна, крыша, просевшая под мхом, крошечные окна без стекла, затянутые паутиной. Человеческая работа, забытая и пережившая своих хозяев. Лучшего укрытия на ночь и не придумать. Внутри пахло сыростью, хвоей и застарелым дымом. Пол проваливался под ногами, в углу валялись остатки какой-то мебели, давно превратившейся в труху. Я расчистил место у стены, проверил потолок, убедившись, что крыша не рухнет мне на голову, и развёл слабый огонь в остатках очага. Пламя было маленьким, скупым, но хватало, чтобы дать немного тепла. Я сел, прислонившись спиной к бревну, и позволил себе на время отключиться. Проснулся я резко, словно кто-то дёрнул за невидимую нить. Сон оборвался без перехода, и первое, что я услышал — это глухой, рваный, с хрипом и влажным сопением звук, от которого по коже прошёл холод. Снаружи двигалось нечто массивное, из-за чего земля под хижиной едва заметно подрагивала. Затем последовал удар. Не случайный, не проверочный, а целенаправленный и злой. Стены скрипнули, с потолка посыпалась крошка. Я бесшумно поднялся, погасил огонь движением руки и замер прислушиваясь. Снаружи раздался низкий, тянущийся, пропитанный яростью и голодом рёв. Это был не крик обычного зверя. В нём чувствовалась искажённая суть. Хижину снова тряхнуло, брёвна застонали, дверь затрещала, едва удерживаясь на сгнивших петлях. Я подошёл к окну и осторожно выглянул. Лес за пределами хижины тонул в полумраке, но даже этого света хватило, чтобы разглядеть его... Демонический медведь стоял в нескольких шагах от входа, огромный, выше лошади, с перекошенным крупным телом и шерстью, будто пропитанной сажей. Глаза горели мутным белым светом, пасть была слишком широкой, с неровными клыками, а дыхание выходило облаками пара. Он бился о дверь снова и снова, не спеша, зная, что время на его стороне. Не зверь, а осадная машина, ведомая лишь яростью. Хижина не выдержит долго. Это было очевидно. Я отступил от окна и бросился к сумке, выуживая из неё револьвер, что прикупил недавно. Кинжалом такую тварь не взять. Я сорвал задвижку с двери и выскользнул наружу, едва успев отскочить в сторону, когда медведь с рёвом проломил стену, будто она была сложена из гнилых веток, а не брёвен. Я выстрелил почти в упор. Грохот разорвал тишину леса, вспышка осветила перекошенную морду. Пуля вошла точно в голову, но ничего не произошло. Демон лишь дёрнул шеей, будто его укусило насекомое, и заревел так, что у меня заложило уши. В следующий миг он рванулся вперёд, и я понял: это не охота, это погоня. Я отскочил, выстрелил ещё раз, потом ещё, целясь в грудь, в суставы, в глаза, но каждое попадание лишь подстёгивало его ярость. Он шёл напролом, сметая кусты и валежник, ломая деревья, будто лес был декорацией, а не препятствием. Это не рядовой демон. Я отбросил револьвер и призвал кинжалы, позволив энергии поднять их в воздух. Лезвия полетели вперёд, вонзаясь в шею, бока, лапы, оставляя чёрные, дымящиеся раны, но тварь будто не чувствовала боли. Я добавил жара: пламя вспыхнуло, обвило его тело, выжгло шерсть и наполнило воздух смрадом горелой плоти, но медведь лишь взревел и ударил лапой, отбрасывая меня в сторону. Я перекатился, едва избежав клыков, и почувствовал, как по венам впервые за долгое время ползёт не холодная ясность, а что-то липкое и неприятное. Страх. — Уро! — выдохнул я. Змей сорвался с моей руки багровой тенью, вцепился в загривок демона, впрыскивая яд и свою долю силы. Медведь взбесился окончательно: он заметался, врезался в остатки хижины, превращая её в груду щепок и пыли. Удар за ударом, рёв за рёвом, и вдруг когти настигли меня. Они прошли по руке, точно раскалённое железо, разорвали ткань и плоть. Вспыхнула ослепляющая боль, выбивая дыхание. Я отшатнулся. Кровь тёплой струёй залила ладонь. Хижина рухнула, погребя под собой всё, что ещё секунду назад служило укрытием. Я отступал, сжимая раненую руку. Впервые за долгие месяцы ситуация выходит из-под контроля. Демон не умирал, не замедлялся и не слабел. Он был живым воплощением тупой, неостановимой силы, и в его пылающих глазах был только, как мне казалось, голод. Его плоть затягивалась: рваные раны смыкались, обугленные участки темнели и исчезали, будто время для него текло иначе. Как же он силён… Я споткнулся и рухнул на землю, ударившись спиной о дерево, и не сводил взгляда с существа, которое медленно приближалось. Это было нечто новое, подтверждающее уникальность этих земель. Царь зверей. И душа его… Она была тёмной, густой, как беззвёздная ночь, но не металась и не искрила скверной. В ней не было тех болезненных разломов, которые я привык видеть. Я столкнулся с чем-то, о существовании чего даже не подозревал. Зверь остановился прямо передо мной. Я вытянул руку — скорее инстинктивно, надеясь поднять щит, выиграть хотя бы миг. Из рукава снова показался Уро, шипя и готовясь защищаться. Но медведь не атаковал. Он склонил массивную голову и начал вдумчиво обнюхивать мою ладонь и змею. Горячее дыхание обжигало кожу. Я замер, сердце глухо стучало где-то в горле, а потом, сам не до конца понимая почему, подался вперёд и осторожно коснулся его морды. — Он не видит угрозы… — тихо проговорил я, скорее для себя. И в этот момент в памяти всплыла запись из дневника ведьмы — та самая, которую я раньше не до конца понимал, считал отвлечённой философией. Ведьма писала, что свет и тьма не равны добру и злу. Добро и зло — это штиль и хаос, выбор и его отсутствие. А демоны, одержимые скверной, лишь живут в другой тональности мира. Значит, их души могут поддаться болезни… или нет. Это проклятие, но не приговор. «Уроборос был моим другом, несмотря на то, что его душа черна, как смоль». — пролетело в мыслях. Друг. Мне не помешал бы ещё один спутник с такой силой и с такой мощной регенерацией. Я смогу его питать, делиться энергией, дать ему цель. Ему будет комфортно и легко рядом со мной, а мне — безопаснее и в этих диких землях, и позже. Пока моя ладонь всё ещё лежала на грубой тёплой шкуре, я прикрыл глаза и сосредоточился, отсекая боль. Мне нужно было повторить то, что я когда-то сделал с Уро: проникнуть в чужой поток, не ломая, не подчиняя, а предлагая. Слиться на грани, показать выбор, стать чем-то большим, чем просто охотник и добыча. Я позволил своей энергии вытечь наружу и почувствовал тяжёлый, древний, но не враждебный ответ. Связь начала формироваться — хрупкая и опасная. Поток углубился. Я слушал, не давя, и в ответ ощутил, как чужая мощь медленно разворачивается навстречу, словно массивная дверь, которую не открывали веками. Это было не подчинением, а скорее молчаливым согласием, тяжёлым кивком древнего существа, привыкшего выживать в одиночку. Связь сомкнулась внезапно, без вспышек и грома, но так глубоко, что у меня перехватило дыхание. Мир на мгновение качнулся. Я резко схватился за раненую руку, пальцы скользнули по липкой от крови коже, но боли почти не было — её смыло волной чужого присутствия, густого и тёплого, как земля под корнями деревьев. Я поднял взгляд и встретился с ним глазами. В белизне больше не было ярости, было только внимательное спокойствие, в котором сквозило признание. В груди резко сдавило, а затем я ощутил, как чужая энергия обвивает меня. Словно меня обняли. Я не удержался и хрипло, почти безумно рассмеялся, запрокинув голову к тёмным кронам. Сердце билось так, будто хотело вырваться на волю. Это был восторг. Связь пульсировала, выравнивалась, и я ощущал, как сила зверя бережно касается моей раны, стягивая края. Всё ещё смеясь, я тихо выдохнул, глядя на существо передо мной. Друзья, семья… Виолетта говорила, что это важно. И этот гигант, кажется, посчитал меня своей семьей. Ему было одиноко. — Вот, значит, как… — прошептал я уже спокойнее, но с тем же огнём внутри. — Значит, будем вместе. ---------- Глава 20. Виолетта Глава 20. Виолетта Я сидела у окна, набрасывая в блокноте пейзаж и наблюдая, как сад медленно наполняется дневным светом. За последнее время я сказала «нет» чаще, чем за всю свою жизнь до этого, и каждое последующее давалось легче предыдущего. Не потому, что мне стало всё равно, а потому, что я перестала сомневаться в себе. Придворные дамы появились, как всегда, без предупреждения. Лёгкий шорох платьев, сдержанные поклоны, улыбки, в которых таилось слишком много смысла. Марселла была первой, как обычно, за ней — Леония и юная Иветта, ещё не научившаяся прятать любопытство за маской светской учтивости. Они расселись так, будто эти покои принадлежали не мне, а дворцу целиком. — Виолетта, — начала Марселла ласково, — мы все так переживали. Ты отвергла лорда Ремиана, виконта Феррона… и, если верить слухам, даже предложение семьи Кальдеров не удостоилось второго разговора. — Слухи преувеличивают, — ответила я спокойно, не оборачиваясь. — Второго разговора не было потому, что первого было достаточно. Леония тихо ахнула, будто я сказала что-то неприличное, а Иветта с трудом сдержала улыбку. — Ты понимаешь, — продолжила Марселла уже строже, — как это выглядит со стороны? Ты отказываешься от блестящих возможностей. Многие бы отдали всё за такой выбор. Я медленно повернулась к ним, положила блокнот на подоконник и посмотрела прямо, не повышая голоса, но и не смягчая его. — Именно. У меня есть выбор. И я им воспользовалась. Я уже устала от того, что вся моя жизнь крутится вокруг «выгодности». — Ты стала резкой, — заметила Леония, поджав губы. — Раньше ты была… податливее. — Раньше я была моложе, — парировала я. — И гораздо меньше понимала, чего от меня хотят и чего хочу я сама. Марселла наклонила голову, изучая меня, словно новую картину, повешенную не на том месте. — Ты рискуешь, — сказала она наконец. — Двор не любит, когда нарушают негласные правила. Я улыбнулась. Не вежливо, а по-настоящему. — Да, Марселла, не любит. Но скажи мне честно, — я чуть прищурилась, — разве рискую сейчас я? Иветта неловко кашлянула, явно не зная, куда девать глаза. — Мы желаем тебе добра, — попыталась сгладить Леония. — Вы ошибаетесь в том, что решили, будто можете мне что-то желать, — отрезала я. Дополнять чужие сплетни не хотелось. Я не стала говорить вслух о том, что уже знала: о шёпоте за спиной, о взглядах, в которых меня оценивали как нечто сомнительное; о слухах, в которых я вдруг становилась глупой, неотёсанной девчонкой, недостойной внимания серьёзных домов. Эти сплетни не возникали сами по себе. И я слишком хорошо понимала, кому выгодно выставить меня именно такой. Пресекать это было необходимо, даже если выбить устоявшееся мнение из людей, помнящих меня прежней, — задача не из лёгких. Марселла поднялась на ноги, явно оскорблённая, уже собиралась уйти, будто этот разговор был ниже её достоинства. За ней подтянулись и остальные. — Раз уж вы пришли, — спокойно произнесла я, не дав ей сделать и шага, — стоит заняться чем-то более… содержательным. Она замерла. А я почувствовала, как напряжение со стороны дам оседает под моим взглядом, становясь управляемым. — Присядьте, — произнесла я мягко, но так, что это прозвучало не просьбой. — Расскажите, какие последние новости ходят при дворе. Давайте обсудим. Леония переглянулась с Иветтой, и в этом взгляде мелькнуло сомнение. Они вернулись на свои места, пусть и не так уверенно, как входили. — Говорят, — начала Леония осторожно, — что король недоволен восточными поставками. И в целом сотрудничеством с Кайрэном. — А ещё, — Иветта заметно оживилась, наклоняясь ближе и понижая голос, — поговаривают, что у лорда Бранвика появилась новая фаворитка. Совсем юная, из обедневшего дома, и королева этим крайне недовольна. Марселла усмехнулась, качнув головой. — Если это правда, скандал выйдет громкий. Он ведь едва успел уладить историю с предыдущей. Я кивнула, оглядев их всех. — Вот видите, — сказала я спокойно. — Сколько тем, достойных обсуждения, помимо того, за кого и когда меня выгоднее выдать. — И это ещё не всё! — продолжила Иветта, явно входя во вкус. — Говорят, на прошлой неделе видели, как леди Селин выходила из покоев герцога Армона на рассвете. Слишком рано для дружеского визита, не находите? Леония тихо хмыкнула. — Если об этом узнает её муж, последствия будут… неприятными. Поставки с востока, Кайрэн… Сейчас всей этой бюрократией и контролем торговли занимался принц. — А что насчет Корнелиуса? Я давно его не видела, — произнесла я, не сильно интересуясь именами, что называли девушки. Реакция была мгновенной. Марселла фыркнула, не скрывая усмешки, Иветта придвинулась ближе, а Леония слегка закатила глаза, словно имя Корнелиуса давно стало синонимом головной боли. — О, принц живёт на полную, — протянула последняя. — Вчера — леди из южного крыла, позавчера — певичка, привезённая для частного выступления. И ведь каждая уверена, что именно она — особенная. — А он умеет это внушать, — добавила Иветта с тихим смешком. — Говорят, он может быть невероятно внимательным, пока ему это интересно. Цветы, подарки, обещания… а потом ничего. Марселла пожала плечами, но в её взгляде скользнуло неодобрение. — Король закрывает на это глаза, пока Корнелиус не выносит свой характер за пределы дворца. Но на прошлой неделе он перешёл черту. Я чуть приподняла бровь. — Каким образом? — Совет, — ответила Марселла. — Очередное заседание. Король обсуждал вопросы казны и поставок, а Корнелиус… — она сделала паузу, — сорвался. Леония оживилась, явно наслаждаясь рассказом. — Он кричал. Не просто повышал голос, а орал так, что слышно было в коридоре. Обвинил советников в тупости, в том, что они «цепляются за цифры, не понимая реальности». Один из старших лордов попытался его осадить, и зря. — Корнелиус назвал его бесполезным пережитком прошлого, — тихо добавила Иветта. — И сказал, что таких, как он, давно пора отправить доживать свой век подальше от власти. В комнате повисла тяжёлая пауза. Я медленно вдохнула, скрывая выражение лица. — А король? — спросила я. — Король промолчал, — ответила Марселла. — Это и пугает. Я кивнула, принимая информацию, как шахматист принимает новый расклад фигур. — Значит, он уже не просто играет, — произнесла я задумчиво. — Он начинает давить. Марселла внимательно посмотрела на меня, словно только сейчас уловила сдвиг в моём тоне. — Ты говоришь так, будто это тебя касается, — заметила она осторожно. — Потому что касается, — ответила я спокойно. — Корнелиус ведёт переговоры, контролирует поставки, участвует в советах. Если он теряет самообладание при лордах — это не просто вспышка гнева. Леония закатила глаза, явно разочарованная тем, что разговор уходит в сторону скучных, по её мнению, тем. — Виолетта, ты слишком серьёзно всё воспринимаешь. Он принц. Ему многое дозволено. — До тех пор, пока это не начинает расшатывать положение, — отрезала я. — Восточные поставки, недовольство казны, молчание короля… это не придворный спектакль. Иветта нахмурилась, вертя в пальцах край платка. В комнате повисло молчание, совсем иное, чем прежде. Уже не неловкое, а настороженное. Я ясно чувствовала: мы смотрим на один и тот же двор, но видим его совершенно по-разному. Для них он был местом интриг, для меня — сложной, хрупкой конструкцией. Была причина, по которой Корнелиус вспылил. Сложилось ощущение, что он, возможно, хотел разорвать сотрудничество с Кайрэном, но его не поддержали. Я поднялась, поправляя складки платья. — Благодарю вас за разговор, — сказала я спокойно. — Вы были… полезны. Марселла приподнялась, желая что-то добавить, но я уже направилась к двери. Не дожидаясь реакции, я вышла на поиски Корнелиуса. Мне нужно было узнать, что случилось на самом деле. Я почти дошла до западного крыла, когда заметила, что дверь королевского кабинета приоткрыта. Совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы из щели вытекали голоса. Я узнала их мгновенно и замерла. Ровный, голос матушки. И усталый, низкий бас короля. Я не собиралась подслушивать. Но в тот момент ноги отказались слушаться. — Кайрэн играет всё грубее, — говорил король. — Они тянут с поставками, задерживают партии и пересматривают условия. Металлы идут с перебоями, и они это знают. — На нашей территории таких месторождений нет. Мы зависимы, и Кайрэн этим пользуется. — спокойно ответила матушка. — Пользуется и давит! — раздражённо продолжил король. — Союз домов... Объединение кровей... Как будто мы обязаны принять их условия только потому, что они держат нас за горло. Я сглотнула, вцепившись пальцами в складки юбки. Плохи дела. — Они хотят, чтобы мы сделали следующий шаг, — сказала матушка после короткой паузы. — У них нет сыновей. Только дочь. Я не отдам Корнелиуса, — резко бросил король. — Не Кайрэну. Это не союз, это медленный захват. Даже мой сын сразу это понял, но не смог донести Совету. — Я согласна, — так же ровно ответила матушка. — Но у нас не так много ходов, как вам хотелось бы думать. В комнате послышались шаги, скрип кресла. Я представила, как король опускается за стол, проводит рукой по лицу. Это жест, который я видела десятки раз за ужином. — Если мы просто откажем в союзе, — продолжил он тише, — это будет выглядеть как оскорбление. Аристократия задаст вопросы. Народ тоже. Война после такого отказа будет выглядеть нашей инициативой. — А она всё равно кажется неизбежной, — заметила матушка. — Да, — выдохнул он. — И нам нужны эти месторождения! Но я не могу начать её без повода. Мне нужен предлог. Красивый. Понятный. Я почувствовала, как внутри всё сжалось. — Тогда нам нужно создать историю, — сказала матушка, и в её голосе прозвучало что-то холодное и деловое. — Историю, которую будет легко рассказать. — Историю… Несчастную любовь, — выдохнул король. — Что?.. — голос матушки стал тише. — Ту, что длится годами. С детства. Виолетта и Корнелиус росли вместе при дворе. Все это знают. У меня потемнело в глазах. — Ты предлагаешь… — Я предлагаю объявить их помолвку, — продолжил король так же спокойно. — Не союз с домом, не сделку, а чувство. Народ это примет. И тогда отказ Кайрэну будет выглядеть не политическим шагом, а вынужденной мерой. Они хотят разрушить красивую историю, навязать свою принцессу. — Гидеон, нет… — Это укрепит династию, — медленно произнёс король. — И развяжет нам руки. Пусть Кайрэн выглядит агрессором. А мы — стороной, защищающей своё. Я отступила на шаг, потом ещё на один, прижимаясь спиной к холодной стене. В груди стало тесно, будто воздух внезапно стал слишком тяжёлым. — Виолетта же справится? — наконец спросил король. — Она справится. Ответ ударил больнее всего. Я закрыла глаза, пытаясь удержать подступающую дрожь. Война… Я должна стать аргументом для народа, чтобы развязать войну… Я сделала шаг прочь, стараясь не выдать себя ни звуком, ни движением. Сердце билось в ушах, а в душе медленно, но неумолимо поднималась смесь ярости и ледяного понимания. Вот кто я теперь. И Корнелиус тоже. История, которую удобно рассказать. ---------- Глава 21. Ноа Глава 21. Ноа Дни сливались. Солнце вставало и гасло, туман стелился по низинам, ночи были холодными и долгими. Я ел мало, почти не спал, но усталость не брала. Я всё отчётливее чувствовал направление, будто сама земля подталкивала меня вперёд — вглубь, туда, где энергия сгущалась, становилась плотной и вязкой. Это ощущение нельзя было спутать ни с чем: не демоническое искажение, не отголоски чужого присутствия, а нечто старше, чище и первозданнее. На четвёртый или пятый день лес начал меняться. Деревья расступались, стволы становились толще, а корни массивнее. Они переплетались, словно нарочно преграждая путь. А потом я увидел цветы. Сначала один — белый, светящийся, с лепестками, похожими на тонкий воск. Потом ещё и ещё — целые поляны, покрывающие землю там, где, по всем законам, не должно было расти ничего. Запах был прохладным, свежим, и от него хотелось вдохнуть глубже, остановиться и расправить плечи. Я замер. Это было оно. Храм. Огромный, древний, вытесанный из тёмного камня, поросший мхом и лианами, с обвалившимися местами сводами и колоннами, на которых ещё угадывались резные символы. Не религиозные в привычном смысле, а линии силы, узоры, повторяющие движение потоков и дыхание мира. Цветы окружали его кольцом, и я понял, что ни зверь, ни случайный человек сюда не зайдёт. Энергия здесь была повсюду. Она не давила, не пугала и не тянула силой — она принимала. Я почувствовал, как в груди что-то отзывается. Такого я ещё не ощущал. Двери храма оказались полуразрушенными, но всё ещё стояли. Я толкнул одну. Дерево скрипнуло, осыпалась пыль, и внутрь ворвался холодный воздух. Пол был усыпан опавшими листьями, но пространство сохраняло форму. Высокие потолки, остатки потускневших фресок на стенах, словно краски впитались в сам камень. Я шёл медленно, прислушиваясь. Ни ловушек, ни охраны, ни следов недавнего присутствия. Сначала взору открылся пустой зал с алтарём. Потом — боковой коридор, и за ним стеллажи. Много. Бесконечно много. Книги, свитки, фолианты, уложенные аккуратно, с заботой, несмотря на века. Некоторые были запечатаны, другие покрыты пылью, но ни одна книга не рассыпалась. Древняя энергия здесь сохраняла знание так же бережно, как цветы хранили храм снаружи. Я провёл пальцами по корешку одной из книг. Здесь хранилось не просто знание, а опыт: ошибки, открытия и попытки понять мир. Дальше было хранилище. Я понял это ещё до того, как увидел содержимое: каменные ниши, ящики и витрины из стекла, которое не мутнело со временем; минералы, насыщенные энергией и пульсирующие тихим светом; артефакты, кольца, амулеты, клинки, предметы без формы, чьё назначение можно было лишь угадать. И проклятые вещи тоже — тяжёлые, тёмные, изолированные, но не уничтоженные. Я опустился прямо на каменный пол, позволяя себе выдохнуть. Я никогда не смогу впитать в себя все знания, что тут находятся, но явно проведу здесь много времени. Позже я стал целенаправленно искать книги на языках, которые знал. Их оказалось удручающе мало… Столько знаний вокруг, и почти всё пока недоступно. Я поймал себя на том, что надеюсь вернуться сюда однажды уже другим, более… подготовленным. Более умным. Первой мне попалась энциклопедия, посвящённая видам энергии и связям между ними. Разумеется, всё называлось иначе: магия, нити судьбы, колдовство, проклятия, благословения — старые слова для явлений, которые я знал слишком хорошо, пусть и не под этими именами. Я читал, забывая о времени. Многое из описанного было мне знакомо на уровне практики: о поглощении энергии, о том, что при смерти существа его душа растворяется в мире, возвращаясь в общий поток, о том, что именно душа восстанавливает израненное тело, а тело и разум, в свою очередь, способны залечить трещины самой души. Следующей книгой был самый настоящий учебник. Учебник для ведьм. Он ощущался так, словно я держу в руках слиток золота. О ведьмах сейчас было известно крайне мало — их всех погубила инквизиция, вся информация была стерта. Возможно, остались дальние потомки, способные проявлять силы, но о таких никто не слышал. — Так они души не видели… — пробормотал я, бегая взглядом по строчкам. Ведьмы могли влиять на души других существ. Не просто коснуться и вырвать, как я, а изменять… Если целители пропускали энергию через тело и плоть, исцеляя материю, то ведьмы работали глубже — с самим нутром существа. Даже на расстоянии. Те самые проклятия и благословения, от которых люди сходили с ума от страха. Теперь я понимал почему. Это была сила, от которой не спрячешься за бронёй или стенами. Чем дальше я читал, тем яснее осознавал уникальность этих женщин. Неизвестно, откуда возник их дар, но путь, которым они шли, поражал. Ведьмы черпали силу не из себя. Они впитывали энергию природы, считая использование собственной души прямой дорогой к гибели. Благословения, очищение… На этой главе я застрял надолго. Ведьмы могли очищать и укреплять чужие души, чтобы тело крепло и продолжало жить, словно никакая болезнь никогда и не существовала. Смертельно больные поднимались на ноги не потому, что их плоть латали, а потому, что изнутри исчезали гниль и надлом, не дающие миру удерживать их здесь. Я поджал губы и невольно отвёл взгляд от книги к узкому окну, за которым колыхались цветы, впитывая дневной свет. Виолетта… Неужели… При дворе действительно может быть ведьма? Настоящая. Придворный лекарь, советница, кто-то, кто годами остаётся в тени. Вот почему её душа была такой сильной? А может, ведьма способна поддерживать саму себя, очищая собственную суть снова и снова? Я тут же отмёл эту мысль. Нет. Вряд ли. Виолетта искренне удивлялась даже самому примитивному колдовству, которое я показывал. Благословения же — это проявления сложные, выверенные, требующие вытягивания жизненной силы извне, из мира, из природы, иногда из других существ. То же самое и с проклятиями. Это не то, что можно скрывать годами, не выдав себя ни разу. Я перебрал десятки книг. Страницы шуршали под пальцами, чернила местами были выцветшими, а местами — свежими, будто кто-то касался этих знаний совсем недавно. За долгие дни в храме я пытался повторить хоть что-нибудь из описанного. Мне даже удалось впитать энергию из цветка. Правда, лишь с сотой попытки. Лепестки дрогнули, цвет стал тусклым, и растение иссохло у меня на глазах, превратившись в сухой ломкий остов. Внутри меня что-то неприятно сжалось, словно я сделал шаг туда, куда идти не следовало. — Вот и цена, — пробормотал я сам себе, отдёргивая руку. — Ничего не даётся просто так. Я попытался иначе. Не тянуть, а слушать. Не забирать, а позволять течь. Сел на холодный каменный пол, закрыл глаза, положил ладони на старые плиты, пропитанные вековой силой. Дышал медленно, размеренно, стараясь не думать о результате. Иногда казалось, что я улавливаю что-то… Едва заметную пульсацию, как сердцебиение под кожей мира. А иногда — ничего. Тогда я открывал глаза и вставал, снова хватаясь за книги. — Ты слишком привык брать, — говорил я вслух, потому что тишина здесь казалась чересчур плотной. — А если попробовать иначе? Я экспериментировал с мелочами. Заставлял пыль в луче света кружиться не силой, а направлением. Пробовал согреть камень, не создавая огня, а лишь ускоряя движение энергии внутри него. Иногда выходило, иногда нет. Несколько раз меня накрывало истощение — такое, что приходилось лежать на полу, глядя в потолок, пока дыхание не выравнивалось. Чем дольше я оставался здесь, в одиночестве и тишине, тем чаще на меня накатывали эмоции. Это было остаточное, зудящее влияние Виолетты, которое я так и не смог вытравить. Отвлечься было не на что. Не было чужих голосов, дорог, боёв и постоянного движения. Только я, книги и мысли, от которых раньше я бежал. Я всё яснее понимал: я не хочу губить что-то невинное ради силы. Я знаю, как это делается. Теперь знаю точно. Но знание не равно выбору. Если внутри меня ещё осталось хоть что-то живое, я не хочу это осквернять. Иногда я ловил себя на том, что разговариваю с Уро, хотя тот молчал, свернувшись где-то поблизости или слившись с моими потоками. — Если бы ты была здесь, — тихо сказал я однажды, не открывая глаз, — ты бы сказала, что я делаю глупости. Ответа, разумеется, не последовало. Но где-то в самой глубине я почувствовал странное, болезненное согласие с собственными словами. ---------- Глава 22. Виолетта Глава 22. Виолетта Я никому не сказала о том, что услышала у дверей королевского кабинета. Ни матушке, ни Корнелиусу, ни тем более придворным дамам, которые и без того ждали любого повода, чтобы разобрать мои слова и выражение лица по косточкам. Тайна легла тяжёлым грузом где-то под рёбрами, и с каждым днём я всё отчётливее чувствовала, как она влияет на меня: движения становились резче, сон — поверхностным, мысли чересчур быстрыми и цепкими. Я была на взводе, но старалась не позволять этому прорваться наружу. При дворе слабость чуют мгновенно. Вместо этого я сделала то, что умела лучше всего в последние месяцы: взяла себя в руки и продолжила укреплять позиции. Если уж меня собираются использовать как фигуру в чужой партии, я, по крайней мере, должна понимать правила игры. Я начала чаще бывать в библиотеке, задерживалась там дольше обычного, разбирая хроники, торговые договоры, старые решения совета и отчёты по поставкам и налогам. Имена, которые раньше скользили мимо сознания, теперь обретали вес и смысл. Я узнавала, кто из лордов склонен к осторожности, кто — к резким шагам, кто слишком зависим от внешней торговли, а кто, наоборот, мечтает о военных решениях, но боится сказать это вслух. Я стала чаще появляться на приёмах не как украшение зала, а как внимательный слушатель. Подмечала интонации, задерживалась рядом с теми, кто обычно говорил с советниками короля, аккуратно, без напора, будто из праздного любопытства задавала вопросы. Особенно важно для меня было заручиться расположением самих советников. Не всех сразу… Это было бы невозможно и выглядело бы подозрительно, но тех, кто привык мыслить холодно и далеко вперёд. Я не спорила с ними, не пыталась демонстрировать осведомлённость, которой ещё не обладала, а сосредоточенно слушала и запоминала. Иногда задавала уточняющий вопрос, иногда соглашалась, позволяя им говорить больше. Людям нравится, когда их считают умными. И я училась этим пользоваться, пусть в душе всё ещё было непривычно от собственной собранности и расчётливости. При этом я старалась держаться так, будто всё происходящее — естественный этап моего взросления, а не паническая попытка подготовиться к удару, который я уже видела в тени. Каждая улыбка короля за ужином, каждый взгляд Корнелиуса, каждый разговор о восточных поставках отзывались напряжением, словно я всё время балансировала на тонкой грани. Иногда хотелось сбежать в сад, спрятаться среди деревьев и позволить себе хотя бы несколько минут быть той самой девочкой, которая верила, что жизнь может сложиться иначе. Но я должна научиться жить в этом мире. Вызов к королю пришёл внезапно, без предварительных намёков и обходных разговоров. Слуга появился у дверей моих покоев ровно и почтительно, но его тон не оставил пространства для отказа или отсрочки. Король желал видеть меня немедленно. И не одну. У входа в кабинет меня ждал Корнелиус. Он стоял, небрежно опираясь плечом о колонну и скрестив руки на груди. Заметив меня, он лениво улыбнулся, чуть склонил голову в приветствии. Я мгновенно поняла, о чём будет разговор… Я слабо улыбнулась в ответ. Присутствие принца действовало странно успокаивающе, словно рядом был кто-то, кто по умолчанию не позволит этому миру раздавить меня окончательно. Кабинет короля встретил нас привычной строгостью: тёмное дерево, тяжёлые гобелены, стол, заваленный бумагами. Король Ланкастер выглядел собранным и отстранённым. Всё, что он собирался сказать, уже давно решено и теперь лишь ожидает правильной формулировки. — Садитесь, — произнёс он, не тратя времени на любезности. Мы подчинились. Я выпрямилась в кресле, сложив руки на коленях. Корнелиус же уселся чуть развалясь, закинув ногу на ногу, будто нарочно подчёркивая контраст между нашим положением и его отношением к происходящему. А знает ли он о происходящем? Он ведь был не глуп, мог догадаться… Король некоторое время молчал, перебирая бумаги, словно давая нам возможность собраться с мыслями. Затем поднял взгляд. — Я не стану ходить вокруг да около, — сказал он ровно. — Ситуация требует прямоты. Я кивнула. Горло сжалось, но я не позволила себе ни одного лишнего движения. — Речь идёт о Кайрэне, — продолжил он. — Их требования становятся всё более… настойчивыми. Они настаивают на укреплении союза через объединение домов. Металлы, которые они поставляют, критически важны. И они это знают. — Манипулируют, — лениво вставил Корнелиус. — Мы это уже обсуждали. И что? Король бросил на сына короткий предупреждающий взгляд, но не стал его одёргивать. — Именно. Отказ в их условиях будет воспринят как оскорбление. А открытая конфронтация сейчас — слишком рискованный шаг. Я почувствовала, как сжалось всё тело. Каждое его слово подтверждало то, что я уже слышала, но теперь это звучало не из-за двери, а прямо в лицо. — Поэтому, — король сделал короткую паузу, — нам необходимо иное решение. Такое, которое позволит отказать Кайрэну, не выглядя слабыми или неблагодарными. Корнелиус усмехнулся и слегка наклонился вперёд. — Мы что, не можем отнять территории? — Нет, — отрезал король. — Это не примет наш народ. И не примет знать. Поэтому… Я затаила дыхание. — Вы поженитесь, — произнёс король спокойно, глядя прямо на нас. — Ты, Корнелиус, и ты, Виолетта. Комната словно опустела от звуков. Я почувствовала, как сердце пропустило удар, как по спине прошёл холод, но прежде чем я успела сказать хоть слово, Корнелиус легко, искренне и весело рассмеялся. — Вот это поворот, — протянул он. — Ты просто хочешь, чтобы я перестал таскать в покои всех подряд? Я невольно посмотрела на него, ошарашенная, и он тут же подмигнул мне. Король вздохнул, явно не разделяя его юмора. — Это не шутка, Корнелиус. — Я знаю. И план понимаю. — ответил тот неожиданно серьёзно, но всё ещё с тенью улыбки. — Пытаюсь сделать момент менее… гнетущим. Я наконец обрела голос. — Ваше Величество… — начала я осторожно. — Разве нет другого выхода? Король не ответил. Лишь многозначительно посмотрел на меня. И я поняла, что даже нет смысла предлагать свои додумки, что приходили мне в голову после подслушанного разговора. Я взглянула на Корнелиуса, поджав губы. Он склонил голову набок, изучая меня. — Думаю, вам нужно это обсудить. — сказал король спокойно, буднично, словно не происходило ничего особенного. Корнелиус поднялся первым, я — вслед за ним. Лишь когда за нами закрылась дверь кабинета, он повернулся ко мне. — Скажи честно, Ви, — тихо сказал он. — Ты сейчас думаешь, что это конец света? — А у меня на лице написано? — язвительно спросила я. Деваться некуда… — Ты знал? — Да, — без колебаний ответил он. — И, судя по твоему удивительному спокойствию, ты тоже. — Да… — я с глубоким вздохом двинулась подальше от кабинета короля, невольно коснувшись рукой кулона на шее. Мне казалось, он стал холоднее… Корнелиус последовал за мной. — Если смотреть с практической стороны, это лучший вариант, — продолжил он уже мягче. — Мы неплохо ладим. И давай честно: после всех твоих отказов тебя могли выдать за какого-нибудь старого лорда с подагрой и отвратительным характером. Я невольно фыркнула, и сама удивилась этому. Напряжение чуть ослабло, словно стало больше воздуха. — Кроме того, — продолжил Корнелиус уже тише, — это союз. Формальный. Мы оба знаем правила двора. И думаю, что не собираемся делать жизнь друг друга адом. — Да, ты прав. — я улыбнулась. Мы вышли в сад. Воздух здесь был прохладнее, пах листвой и цветами. После тяжёлых стен дворца он казался почти спасением. Мы остановились у аллеи, где нас никто не мог услышать. — Нам нужно обсудить правила, — произнёс Корнелиус, скрестив руки. — Первое, от меня: никакого контроля. Ни ты, ни я не лезем в личную жизнь друг друга. От подхода Корнелиуса я расслабилась, не могла прекратить улыбаться. Начало казаться, что эта возможность стала спасательным кругом. — Согласна, — кивнула я. — Второе: на людях мы единое целое. Без намёков на разлад. — я не хотела быть тенью. — Разумеется. Народу нужна красивая история, — усмехнулся он. — Третье: честность между нами. Если что-то выходит из-под контроля — мы говорим об этом сразу. — Что ты имеешь в виду? — Среди женщин в нашем кругу сплетни распространяются быстрее. А информация — вещь нужная. Я задумалась на мгновение и добавила: — Тогда ещё одно. Мы союзники. Не марионетки друг для друга. Корнелиус внимательно посмотрел на меня, а потом протянул руку. — Тогда договор. Я пожала её, чувствуя странное спокойствие. Это не было счастьем. Но от былой безысходности ничего не осталось. Вечером, после ужина, я устроилась в гостиной рядом с матушкой, взяв с собой блокнот и карандаш. Мы почти не разговаривали, каждая была погружена в свои мысли, но это молчание не тяготило. Я поймала себя на том, что впервые за долгое время мне действительно хочется рисовать. Линии ложились на бумагу сами собой, складываясь в знакомый силуэт. Я не стремилась к точности, не выверяла пропорции, но образ выходил слишком узнаваемым, чтобы притворяться, будто это случайность. Я скучала. Не отчаянно, а глубоко и тихо — так, как скучают по тому, кто стал частью внутреннего мира. Где он сейчас? Жив ли, цел ли? Прошло больше года с нашей последней встречи, и это время изменило меня сильнее, чем все предыдущие годы при дворе. Я больше не цеплялась за воспоминания как за спасение, но и не отказывалась от них. Они были как опора, как напоминание, что я способна чувствовать иначе. Он обещал меня навестить. И, быть может, вот-вот появится, и эта встреча снова сдвинет что-то. — Ты всё молчишь… — произнесла матушка, и её голос настойчиво вырвал меня из мыслей. — Как вы с Корнелиусом восприняли новость? — Спокойно, — ответила я не сразу. — По крайней мере внешне. Мы оба знали, что рано или поздно всё к этому придёт. — Это хорошо, — сказала она. — Паника сейчас была бы худшим из возможных вариантов. Речь идёт не просто о союзе или красивой истории для народа. Ты станешь будущей королевой. Я знала это и раньше, но, произнесённые вслух, эти слова будто прибавили вес реальности, от которого невозможно было отмахнуться. — И именно поэтому, — продолжила матушка уже строже, — тебе нельзя относиться к этому как к удобной формальности. Фиктивность хороша на бумаге, но не в жизни при дворе. Люди чувствуют фальшь быстрее, чем ты думаешь. Если ты позволишь всему идти на самотёк, это рано или поздно сыграет против тебя. Я подняла на неё взгляд. — Корнелиус не станет мне врагом, — сказала я спокойно. — Мы договоримся. — Договоры рушатся, — возразила она мягко, но уверенно. — Тебе нужно сблизиться с ним. По-настоящему. Не как с союзником, а как с мужчиной, с которым ты будешь делить жизнь, власть и решения. Он привык брать, Виолетта. Привык, что мир вращается вокруг него. Если ты не займёшь в этом союзе своё место, он сделает это за тебя. — Я не собираюсь позволять ему вести меня за собой, — ответила я после короткой паузы. — И не собираюсь играть роль, в которой мне будет тесно. Матушка вздохнула и на мгновение прикрыла глаза. — Я не прошу тебя ломать себя, — сказала она тише. — Я прошу тебя быть умной. Использовать то, что у тебя есть. Корнелиус может стать твоей опорой… или твоей самой большой проблемой. Я выпрямилась, убирая блокнот в сторону. — Я разберусь сама, — произнесла я ровно. — Я уже не ребёнок, матушка. И если этот брак неизбежен, я сделаю всё, чтобы он не лишил меня ни голоса, ни воли. Она долго смотрела на меня, словно заново оценивая, и наконец кивнула. — Надеюсь, ты поймешь, во что Гидеон тебя ввязал… — Пойму, — ответила я. Через неделю Король объявил о помолвке и скором браке своего сына и своей падчерицы. Но это значило и то, что скоро разразится война, что куда страшнее. ---------- Глава 23. Ноа Глава 23. Ноа Город Эрнос встретил меня шумом. После недель, проведённых среди ветра, хвои и глухого эха собственных шагов по камням, это ощущалось как пощёчина. Голоса накатывали волнами, смех звучал резко и грубо, где-то спорили, где-то ругались. Приграничная территория, выжженная солнцем и ветрами. Каменные дома здесь строили низкими и приземистыми, будто врастая в землю, улицы были узкими, неровными, с выбоинами и следами старых ремонтов. Такие города всегда жили громче других, словно шум был их способом убедиться, что они ещё живы. Над крышами висела пыль, а в переулках пахло потом, лошадьми и металлом. Я вошёл в таверну, придерживая бок, и замер на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. Свет в зале был желтоватым, неровным, будто его нарочно делали мягче, чтобы скрыть усталые лица. Люди сидели плотно, плечом к плечу, за длинными столами, и никто не обратил на меня внимания. Ещё один израненный путник — таких здесь видели часто. Тело отзывалось болью на каждое движение. Сломанные рёбра тянули при каждом вдохе, будто внутри кто-то медленно проворачивал нож. Рука была туго перемотана, ткань уже пропиталась кровью и засохла, но пульсация под бинтами не стихала, отдаваясь в плечо. Ссадины жгли под одеждой, особенно там, где ткань тёрлась о кожу. Я выглядел паршиво и чувствовал себя не лучше. Последняя битва всё ещё стояла перед глазами, словно въелась под веки. Это были не мелкие твари и не одиночные демоны, к которым я давно привык. Стая. Изуродованные, сросшиеся между собой существа, будто кто-то нарочно свёл в одно целое несколько искажённых форм. Я сжёг слишком много сил, удерживая огонь и металл одновременно, и когда один из них всё-таки прорвался, удар пришёлся почти в упор. Не смертельный, но не без последствий. Рёбра треснули от удара, руку распороло когтями, а дальше были только рефлекс, ярость и желание выжить любой ценой. Впервые за долгое время вокруг были настоящие, живые, со своими заботами и историями люди. И это ощущалось странно. Неправильно. Как будто я снова оказался не на своём месте. Я сел за дальний стол, заказал еду и воду и старался не привлекать к себе внимания. В таком состоянии лучше быть тенью. Пока ждал, прислушивался, сам того не желая. Разговоры в таверне шли слоями, накладывались друг на друга, но один голос вдруг вырвался вперёд, громкий, пропитанный хмелем и раздражением. — Нет, ты только вдумайся, — говорил плотный мужчина с седой щетиной, стукнув кружкой по столу. — Принц. И принцесса. И объявляют брак! — Да брось, — отмахнулся другой, по виду торговец, — при дворе всегда всё странно. — Странно — это одно, — вмешался третий, поношенная куртка выдавала в нём бывшего гвардейца. — А это... Брат с сестрой! Слова ударили сильнее, чем любой коготь. Я замер, сжав край стола так, что побелели пальцы руки. — Формально, — продолжил тот же голос, — крови общей нет. Но попробуй объясни это народу. Сегодня уже полгорода шепчется. — А мне вот интересно, — хмыкнул первый, — что за спешка такая. Девчонка ещё толком жить не начала, а её уже под венец. — Дак говорят любовь у них. Я перестал слышать остальное. Шум таверны будто отдалился, стал глухим и потерял важность. В груди что-то резко и болезненно сжалось, и на мгновение я даже подумал, что это снова сломанные рёбра дают о себе знать. Но нет. Это было другое. В голове вспыхивали обрывки образов, чересчур яркие и чересчур живые, чтобы их игнорировать. Смех. Тепло её рук. То, как она смотрела. Я медленно выдохнул, ощущая, как внутри поднимается что-то опасное, тяжёлое, не похожее на привычное ничто. Мне принесли еду. Я машинально поблагодарил коротким кивком и только тогда понял, что руки дрожат. Не от усталости. От злости? От страха? От чего-то ещё, куда более неприятного. Я уставился в тарелку, не видя её. Значит, вот так. Всё это время, пока я блуждал по лесам, ломал кости и вытаскивал души из тварей, мир не ждал. Он шёл дальше. Виолетта шла дальше. Я не притронулся к еде, а поднялся с места и, подобрав тарелку, просто подсел к мужчинам, вклинившись на скамью между ними. — А в политике всплесков нет? — спросил я. Мужчины сначала растерялись от моей наглости. Но алкоголь в крови их быстро расслабил. Беседа с незнакомцем, тем более с молодым парнем, не была чем-то страшным. — На фиктивность намекаешь? Да какой там. Тихо всё, полный штиль, — хмыкнул тот, что сидел слева, широкоплечий, с поседевшей бородой и покрасневшим от выпивки лицом. — Объявили — и всё. Как будто, так и надо было. — Ага, — подхватил второй, помоложе, но уже с потяжелевшим взглядом человека, который слишком много видел. — Выросли вместе, говорят. С детства рядом. Красивая история, если не копать. Я молчал, слушая, чувствуя, как слова ложатся тяжёлым грузом, поверх уже существующей боли. — Да и выглядит она довольной, — добавил бородач, отпив из кружки. — Видел её издали, когда объявляли. Улыбка до ушей. — Вы были в столице? — спросил я, оглядев мужчину. Лжет или нет было легко понять по дрожанию души. — Ага. Шума было… — он не лгал. — Умная девка, — сказал второй. — Понимает, что к чему. Станет королевой и получит власть и влияние. Не каждая так может. Да и принц… — он усмехнулся. — не дурак. С таким рядом не пропадёшь. Я кивнул. Это звучало как что-то правильное, логично и удачное… — Да и пускай. Правители счастливы — народ счастлив. — мужчина поднял свой бокал, а после жадно начал пить. — Значит счастлива… — тихо произнес я и оглянулся на официантку, проходившую мимо. Не раздумывая, преградил ей путь. — Выпить, — сказал я глухо. — Что-нибудь крепкое. И побольше. Она бросила на меня быстрый оценивающий взгляд, но ничего не сказала, лишь молча записала и ушла. Мужчины рядом уже потеряли ко мне интерес, разговор снова поплыл куда-то в сторону службы, дорог и старых историй. «Значит, счастлива». Слова снова всплыли в голове, будто я нарочно прокручивал их, проверяя на вкус. Счастлива. Улыбка до ушей. Спокойная. Уверенная. Такая, какой она становилась, когда принимала решение и больше не сомневалась. Официантка вернулась, поставила передо мной две кружки, запах алкоголя резко ударил в нос. Я не стал тянуть, а взял первую и сделал большой глоток, не давая себе ни секунды на раздумья. Горло обожгло и сжало, но боль была знакомой, простой. Не такая, как та, что сидела внутри и не имела формы. — За здоровье, — буркнул кто-то рядом, поднимая кружку. Я машинально приподнял свою в ответ, но не стал смотреть на них. Алкоголь начал разливаться по телу, притупляя края ощущений, сглаживая острые углы мыслей. Обычно этого хватало. Обычно. Но не сегодня. Я допил первую кружку почти сразу и взялся за вторую. Мир вокруг стал глуше, а лица менее чёткими. Хорошо. Нужно было именно это. Хоть что-то, что заглушит внутренний шум. «Я хотел быть рядом». Эта мысль вынырнула внезапно, без разрешения. Простая, почти детская. Хотел. Не «мог бы», не «следовало», а именно хотел. Видеть её утром. Слышать, как она смеется над чем-то пустяковым. Замечать, как она хмурится, когда думает. Быть тем, к кому она тянется просто потому, что так легче дышать. Я сжал пальцы вокруг кружки так сильно, что костяшки побелели. «Хотел и не имел права». Потому что всё, что было между нами, случилось не в мире, где есть место таким, как я. Это был неправильный и украденный кусок времени. Я позволил себе забыть, кем являюсь. И лето всегда заканчивается. А она… она не осталась на обочине жизни, цепляясь за воспоминания. Она пошла дальше. Взяла то, что ей предназначено, и сделала это, судя по всему, достойно. Я усмехнулся и сделал ещё один глоток. «Конечно, она справилась. Она сильная». Где-то глубоко внутри теплилось облегчение. Я думал заглянуть в столицу. Эта мысль жила во мне последние дни почти незаметно. Посмотреть. Издалека. Убедиться, что она в порядке. Может быть, даже не показываться. Просто увидеть и уйти. Теперь эта идея казалась опасной глупостью. Зачем? Чтобы напомнить о себе? Чтобы всколыхнуть то, что она, возможно, уже аккуратно сложила и убрала подальше? Чтобы внести трещину в жизнь, которая, наконец, обрела устойчивость? Я закрыл глаза и медленно выдохнул. Нет. Если я действительно хочу для неё добра, то должен держаться подальше. Даже если это больно. Даже если меня продолжит так штормить. Я сделал ещё глоток, но алкоголь больше не помогал. Он лишь размазывал мысли, делал их вязкими, но не убирал. Всё равно было неспокойно. Нутро будто металось, не находя выхода, не желая принимать ни один из вариантов полностью. Мне до сих пор было трудно контролировать себя в такие моменты. — Успокойся, — пробормотал я себе под нос, не заботясь о том, слышит ли кто-то. — Всё правильно. Так и должно быть. Я пытался зацепиться за логику, за холодные рассуждения, за ту часть себя, которая всегда принимала решения без лишних эмоций. Она говорила: «Ты сделал, что должен. Ты ушёл. Ты не разрушил. Ты дал ей шанс». И это было правдой. Но была и другая часть. Та, что не поддавалась расчётам. Её не удавалось заткнуть ни алкоголем, ни рассуждениями, ни привычной отстраненностью. Она билась внутри, как запертый зверь, и от этого становилось только хуже. Я допил кружку и поставил её на стол резче, чем хотел. «Позже», — подумал я. — «Может быть, позже». Не сейчас. Не тогда, когда всё только выстроилось. Если я и появлюсь снова в её жизни, то не как ошибка прошлого, не как тень лета, а как кто-то, кто не разрушит её мир одним своим присутствием. Или не появлюсь вовсе. Эта мысль была одновременно утешением и приговором. Я поднялся, пошатнувшись, бросил на стол монеты, даже не проверяя, хватит ли, и направился к выходу. Где-то на самом дне уже начинало выстраиваться знакомое, холодное равновесие. Если она счастлива — значит, я сделал всё правильно. Даже если самому от этого невыносимо. ---------- Глава 24. Виолетта Глава 24. Виолетта Я никогда не буду счастливой. С этой мыслью я разглядывала своё отражение в зеркале, пока вокруг меня, словно по отработанному ритуалу, кружила прислуга, поправляя ткань, закалывая волосы, проверяя каждую складку и каждую деталь. В зеркале была не я. Точнее, не та, к которой я привыкла. Белоснежное платье с тонкой вышивкой, жемчуг на шее, аккуратно уложенные волосы, в которые вплетали живые цветы, и взгляд… спокойный и собранный. Такой, каким он обязан быть сегодня. Двор с самого утра гудел как улей. Слуги сновали по коридорам, отовсюду доносились приглушённые голоса. Ароматы лилий и благовоний смешивались с запахом свежей выпечки, предназначенной для пира. Где-то внизу настраивали инструменты и расставляли столы. Весь этот шум жизни словно существовал отдельно от меня. — Ваше Высочество, — мягко окликнула одна из служанок, расправляя рукав моего платья, — если вы немного приподнимете плечо… Я подчинилась, взглянув на неё, а потом снова уставилась в собственные глаза. Где-то глубоко в душе воцарилась тишина: ни паники, ни истерики, ни слёз. Наверное, именно этого от меня и ждали. Сдержанности. Достоинства. Покорности. В дверь постучали. — Войдите, — отозвалась я. И в комнату впорхнули придворные дамы. Марселла, как всегда, безупречная, с одобрительным взглядом, Элеонор, чуть взволнованная, будто это её собственная свадьба, и Иветта, чьё любопытство невозможно было скрыть даже в такой день. Они замерли у порога, и на мгновение в спальне воцарилось безмолвие. — Виолетта… — протянула Марселла, подходя ближе. — Ты выглядишь великолепно. По-настоящему по-королевски. — Настоящая невеста, — добавила Элеонор с робкой улыбкой. — Все будут в восторге. Я кивнула, принимая комплименты без тени протеста, но и без искреннего отклика. Иветта подошла ближе, склонилась ко мне и шепнула, почти заговорщически: — Ты такая спокойная. Я бы на твоём месте уже не могла дышать от волнения. Я посмотрела на неё в отражении и едва заметно улыбнулась. — Я просто устала волноваться заранее. Это была почти правда. Придворные дамы ещё покрутились вокруг, обмениваясь новостями о прибывших гостях и убранстве залов, а затем, словно осознав свою ненужность, одна за другой исчезли, оставив после себя лишь густой шлейф дорогих духов. Сразу после этого в комнату вошла матушка Она остановилась у двери и какое-то время молча изучала меня. В её глазах читалось всё: гордость, напряжение, затаённая печаль и нечто более тёмное, чего я не желала касаться. Розмари приблизилась, положила ладони мне на плечи и слегка сжала их, словно убеждаясь в моей реальности. — Ты прекрасна, — произнесла она вполголоса. — Я знаю, — ответила я так же тихо. Она поправила выбившуюся прядь у моего виска, затем её взор скользнул ниже, к кулону на шее. Я заметила, как на миг она оцепенела, но промолчала. И я была бесконечно благодарна ей за это молчание. Казалось, что лишь этот холодный камень способен придать мне сил пережить этот день. — Пора. Гости уже собираются. Слуги отступили, позволяя мне подняться. Платье оказалось тяжелее, чем я ожидала, и я на мгновение пошатнулась, но тут же обрела равновесие. Я — будущая королева, к роли которой мне ещё предстоит приготовиться. Всегда играть свою партию, не распыляться на эмоции, делать всё, чтобы власть оставалась в руках. Пожалуй, к этому мне стоит стремиться: заручиться поддержкой сторонников, чтобы удержаться на плаву, помогать Корнелиусу и не пропускать интриги, способные стоить жизни… Я ещё раз взглянула на жемчуг, на белизну ткани и собственное бесстрастное лицо. В голове вновь прозвучала та самая мысль, но уже без боли, как сухая констатация факта: я никогда не буду счастливой. Сад встретил меня ослепительным светом. Он был залит солнцем, таким ясным и чистым, будто само небо решило благословить происходящее. Белые дорожки, устланные лепестками, тянулись к арке, увитой живыми цветами и тонкими лентами, что едва заметно колыхались от ветра. Музыка зазвучала мягко и торжественно, и все разговоры стихли, словно мир задержал дыхание. Я вышла. Шаг за шагом, чувствуя, как подол платья скользит по камню, как десятки одобрительных, любопытных и оценивающих взглядов касаются кожи. Я шла рядом с матушкой, держа спину прямо, голову — высоко. Только внутри всё сжималось, будто каждый дюйм приближал меня не к началу, а к окончательному приговору, вынесенному за меня. Впереди, в светлом парадном костюме, безупречный и уверенный, стоял Корнелиус. Он выглядел так, словно это была очередная сцена, где он безукоризненно знал свою роль. Когда я подошла ближе, он наклонился ко мне и тихо прошептал: — Дыши. Всё идёт как надо. Я кивнула и тем самым позволила церемониймейстеру начать. Слова звучали безупречно. Слишком складно. О долге, о союзе, о будущем, о силе дома и благополучии королевства. О том, как этот брак станет символом единства и стабильности. Я слушала, но смысл скользил мимо, не задерживаясь. Мысли уносились туда, где было лето, свобода, смех без свидетелей и ощущение, что мир может быть иным. Когда настало время клятв, я почувствовала, как дрогнули пальцы. Корнелиус заговорил первым. Его голос был ровным и уверенным, он произносил слова так, словно действительно верил в них. Или, по крайней мере, умел заставить поверить других. Он обещал поддержку и уважение, и люди вокруг внимали ему с одобрением, а некоторые даже с умилением. А потом настала моя очередь. Я открыла рот и вдруг не смогла вымолвить ни звука. Горло сжалось, дыхание сбилось, а в глазах защипало. Слёзы подступили стремительно, и я ощутила, как они катятся по щекам, оставляя горячие следы. Где-то в толпе ахнули, кто-то прошептал что-то вроде «как трогательно». Я почти видела, как на глазах рождается легенда: невеста плачет от избытка чувств и важности момента. Но я знала правду. Я плакала потому, что сердце кричало: «Так быть не должно!». Потому что казалось, будто я стою на краю обрыва, не имея возможности сделать шаг в сторону. Потому что где-то глубоко жила глупая, отчаянная надежда, что сейчас, именно сейчас, случится что-то невозможное. Что в сад ворвётся кто-то запыхавшийся, нарушит чинный порядок, сорвёт церемонию и скажет те самые слова. Ноа… или хотя бы кто-то, кто напомнит, что у меня когда-то был выбор. Ничего не произошло. Музыка продолжала играть, солнце светило всё так же ярко, Корнелиус стоял рядом, сжимая мою руку чуть крепче. И я всё-таки произнесла слова клятвы. Тихо, но чётко. До конца. Когда церемония завершилась, сад взорвался аплодисментами. Нас поздравляли, улыбались, бросали цветы, и я снова надела на себя нужную маску. Мы миновали ликующую толпу и вскоре переместились в главный зал, где уже всё подготовили для празднества. Там царили шум и свет. Длинные столы ломились от угощений, бокалы звенели, музыка стала живее. Гости оживлённо переговаривались, обсуждая церемонию, будущее, политику и грядущие перемены. Король восседал во главе стола, довольный и собранный, а матушка рядом с ним сохраняла безупречное спокойствие. Корнелиус время от времени наклонялся ко мне, говорил что-то шутливое, будто стараясь разрядить атмосферу, и я отвечала ему улыбкой, почти искренней. Со стороны всё выглядело идеально. Праздник тянулся бесконечно. Музыка сменилась уже несколько раз. Гости, разогретые вином и беседами, смеялись громче, их движения становились развязнее. Мне чудилось, что воздух в зале густеет с каждой минутой. Я же чувствовала усталость — не физическую, а внутреннюю, давящую. Корнелиус склонился к моему уху, его голос прозвучал приглушённо: — Хочешь исчезнуть? Я повернула к нему голову, не сразу осознав смысл слов. — Что? — Сбежать, — он чуть приподнял бровь. — Сейчас. Пока они заняты собой. Всё равно по традициям мы должны ночевать вместе, так что никто не удивится, если мы уйдём первыми. Я оглядела зал. Король увлёкся спором с советниками, матушку окружили дамы, гости полностью погрузились в веселье. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — он усмехнулся. — Я утомился. А ты… — он посмотрел на меня внимательнее, — выглядишь так, будто ещё немного и просто уснешь прямо здесь. Я колебалась всего секунду. — Да, — выдохнула я. — Пойдём. Мы поднялись почти незаметно. Корнелиус уверенно повёл меня через боковой проход, известный лишь тем, кто вырос во дворце. Гул зала быстро остался позади, сменившись безмолвием коридоров, мягким эхом шагов и приглушённым светом ламп. В его покоях было тепло и спокойно. Дверь закрылась, и тишина стала почти осязаемой. Я выдохнула и словно только сейчас позволила себе расслабиться. — Я сейчас… — я потянулась к шнуровке на корсете. — Это невозможно носить так долго. Корнелиус кивнул. Он прислонился к столу, наблюдая за мной без привычной насмешки. — Хочешь, помогу? — Да, — ответила я, не задумываясь. Он подошёл ближе, встал за моей спиной. Его пальцы коснулись шнуровки, и я почувствовала, как корсет начинает ослабевать, позволяя наконец сделать глубокий вдох. Я закрыла глаза, наслаждаясь этим облегчением. — Вот так, — пробормотал он. — Скажи, если будет неудобно. — Пока всё… — я замялась, — нормально. Но его руки задержались дольше, чем требовалось. Они уже не просто работали со шнуровкой. Ладони легли на талию, скользнули ниже положенного. Прикосновение не было грубым, но в нём появилась уверенность. Я напряглась. — Корнелиус, — произнесла я спокойно, но чётко. Он не убрал рук, лишь на миг затаил дыхание. Я повернулась к нему лицом, всё ещё придерживая платье. — Мы договаривались, — напомнила я. — Это союз. Не больше. Он смотрел на меня несколько секунд, словно взвешивая что-то. — Мы теперь супруги, — сказал он наконец. — И рано или поздно это перестанет быть просто договорённостью. Он заговорил тише, и в его голосе прорезались властные нотки: — Я стану королём. И у меня должен быть наследник. Законный. Меня словно окатили холодной водой. — Корнелиус… Ты… Ты не можешь со мной так обращаться. Он поднял руку и осторожно коснулся моей щеки, будто проверяя границу. — Я не собираюсь брать тебя силой, — сказал он негромко. — Мне это не нужно. Я невольно выдохнула, чувствуя, как напряжение слегка отпускает. Попыталась выпутаться из его объятий, но он не отпустил. — Я хочу, чтобы ты полюбила меня. Так же, как я полюбил тебя. Эти слова застали меня врасплох. — Ты? Полюбил меня? — я произнесла это шёпотом, всё ещё не до конца веря услышанному. Он ухаживал за мной, был внимателен, слухи о его похождениях стихли… но всё равно это признание оказалось неожиданным. Корнелиус заметно поник и поджал губы. Казалось, он и представить не мог, что я могла воспринимать его внимание как нечто несерьёзное. — Прости… — поспешно сказала я и сделала шаг ближе. Мысли путались. Он любит меня? Теперь он мой муж… Моё будущее. Мой дом. — Я просто… сегодня слишком много всего сразу. Я перенервничала. — Так давай расслабимся, — он усмехнулся и потянул меня к постели. Я поддалась, наблюдая за ним и пытаясь увидеть его иным. Не другом детства или союзником, а мужчиной. Он заботился обо мне, проявлял терпение. Если быть честной с собой — он вовсе не был плохим человеком. А хранить дистанцию вечно означало рано или поздно прийти к разладу и нестабильности, о чём матушка предупреждала не раз. Корнелиус уложил меня на постель, и я судорожно вздохнула, чувствуя, как смешиваются тревога и попытка принять происходящее. — Хорошо… — тихо сказала я, глядя ему в глаза. — Я обязательно полюблю тебя. ---------- Глава 25 Ноа Глава 25 Ноа Я уже слишком долго скитаюсь. Накопил в себе столько силы, что, казалось, тело может не выдержать. У всего есть предел. Самое время разведать обстановку и решить, что делать дальше. Столица встретила меня хаосом. Элларон гудел: улицы были забиты людьми, на площадях спорили, кричали, читали вслух свежие указы. В воздухе витала не паническая, но вязкая, липкая и въедающаяся под кожу тревога. Война с Кайрэном перестала быть слухом. Её объявили открыто. Причина виделась очевидной и болезненно знакомой. Кайрэн годами давил, манипулировал, выдвигал условия, за которыми скрывалось одно — подчинение. Глубокий союз, в котором Элларии отводилась вторичная роль, зависимое положение, красивое слово вместо цепи. Когда корона отказалась, Кайрэн ответил предсказуемо: перекрыл торговые пути. Металлы перестали поступать. А без них королевство начинало задыхаться. Рельсы, поезда, трамваи, электрические линии, суда — вся эта выстраданная цивилизация держалась на ресурсах, которых в самой земле Элларии почти не было. Я видел, как это отражается на городах: за полгода появились простаивающие мастерские, ржавеющие механизмы, напряжённые лица инженеров, понимающих, что время работает против них. Ночевал я в дешёвой гостинице на окраине. Не потому, что не мог позволить себе лучше, а из желания избежать лишних вопросов. Скрипучая кровать, тонкое одеяло, запах пыли и чужих снов. Я почти не спал. Сила внутри не давала расслабиться, требовала движения, действия. На рассвете я вышел. Дворец… Он встретил меня тишиной, натянутой как струна. Гвардия стояла на постах плотнее обычного, патрули были усилены, но это не имело значения. Я просто шагнул вперёд и позволил миру забыть о моём существовании. Я шёл мимо гвардейцев, и их взгляды проходили сквозь меня, цепляясь за ничто. Моя воля не была грубой. Я не прятался, не становился тенью. Я просто… не был важен для их восприятия. Потоки энергии мягко огибали меня, внушая одно простое ощущение: здесь никого нет. Во внутреннем дворе я миновал придворных. Шелест платьев, приглушённые голоса, запахи духов и холодного камня. Я слышал обрывки разговоров о фронтах, о поставках, о короле, который всё чаще закрывался в советах. Имя ударило неожиданно. Виолетта. Я остановился на веранде второго этажа и выглянул в сад, прислушиваясь к женским голосам где-то в стороне. В беседке за чаепитием сидели придворные дамы. Они болтали, смеялись, обменивались пустяками. Для них что война, что мир — жизнь почти не менялась, всё оставалось на своих местах. А потом взгляд зацепился за нее. Она сидела чуть в стороне от остальных — с идеальной осанкой, собранная, строгая, будто отделённая от общего шума невидимой границей. Она участвовала в разговоре, кивала, что-то отвечала, но эмоции на лице были выверены. Здесь она была хозяйкой. — Уро, давай поздороваемся… — тихо произнёс я. Змейка выскользнула из моего рукава и, коснувшись земли, тут же рассыпалась дымкой, скользя по каменным плитам сада. Я остался ждать. Как же она была красива. Нежное платье, расшитое бисером и лентами, мягко подчёркивало фигуру, волосы были собраны в сложную, изящную причёску, открывая шею. Виолетта вздрогнула и опустила взгляд, почувствовав чужое присутствие. Начала поправлять подол платья. Внешне она оставалась спокойной, собранной — ни одного лишнего жеста. Но я знал: Уро до неё добрался. — Ваше Высочество, всё в порядке? — спросила одна из дам, помогая служанке поставить на стол новый поднос с горячим чайником. — Да, всё в порядке. Показалось, — ответила Виолетта и выпрямилась. Она даже не оглянулась по сторонам, продолжая беседу. Что? Почему? Она не поняла? Или… не желала видеть? — Ну же, выходи, лапушонок… — пробормотал я и едва заметно махнул рукой, дотягиваясь энергией до стола. Через секунду одна из дам поперхнулась, отставив чашку. — Он ледяной! — возмущённо воскликнула она. Виолетта наконец огляделась. Я заметил, как напряглись её плечи. Я шагнул чуть ближе к свету, выходя из тени, и наши взгляды сразу пересеклись. В груди разлилось тепло. Я замер, как и она, и улыбнулся. — Виолетта, что-то не так? — Вы так побледнели… — Это из-за чая? — Что-то мне нехорошо, — тихо сказала она, поднимаясь из-за стола. — Я пойду прилягу. А вы продолжайте. Я усмехнулся своим мыслям. Интересно, как она живёт, чем дышит теперь… Я вернулся в холл и направился вниз. Коридор показался слишком длинным. Я свернул за поворот к лестнице и сразу столкнулся с ней. Виолетта тяжело дышала, будто спешила. Она крепко сжимала подол платья в руках. И всё же она осталась прежней… Хрупкой, нежной, с огоньком в глазах, который я узнал бы где угодно. — Привет, — выдавил я после повисшей тишины и поймал себя на том, что любуюсь ею. — Что ты здесь делаешь? — спросила она с напором, но почти шёпотом. С тем напором, которого я раньше от неё не слышал. Она злилась. — Видимо, пришёл навестить, — ответил я, хотя знал, что это не было моей первоначальной целью. Сейчас я поддался нутру. — Ты не изменилась. Она окинула меня оценивающим взглядом. Я даже не предполагал, как сейчас выгляжу в её глазах. Конечно, я возмужал, тело стало крепче, но в целом внешний вид меня не заботил. Я носил лёгкий плащ, скрывавший оружие и амулеты. Волосы остригал, лишь когда они начинали лезть в глаза. Для многих я казался чудаком. Помню, как один ребёнок на рынке расспрашивал, не пират ли я. — Зато ты — очень даже. — выдохнула она и осмотрелась вокруг. Внимательная, сообразила. Я знал, что поблизости нет ни души, поэтому и болтал сейчас. — Я ведь ждала тебя. Слова ударили, как обух по голове. — И я здесь. — Спустя два года, — она покачала головой, и в её взгляде мелькнуло разочарование. Она ждала. Почему? Она ведь… счастлива? Выглядела сильной, живой, нетронутой тревогами. — Пойдём, — сухо бросила она. — Нас могут увидеть. Если, конечно, тебя уже не заметили и не подняли тревогу. — Вряд ли, — ответил я и последовал за ней. Не так я представлял эту встречу… — Так как твоя жизнь? — Не жалуюсь. — Ты… Холодна. Я понял: для неё я — напоминание об ином времени. О чём-то, что больше не имеет места здесь. Я знал, что так может быть. Знал и всё равно привлек внимание. Вскоре Виолетта остановилась у одной из дверей и приоткрыла её, пропуская меня внутрь. Её покои. Пространство было светлым: высокие окна, тяжёлые шторы, изящная мебель и густой аромат цветов и бумаги. Всё говорило о порядке, вкусе и власти. Я обернулся и не успел произнести ни слова. Виолетта поймала моё лицо в ладони и накрыла мои губы своими. Я растерялся, не сразу сообразив, что происходит. Слишком резко, слишком близко, слишком живо... Я отвык от такого. От чужого тепла, от того, что к тебе прикасаются не с целью ранить, а потому что хотят. Но в следующее мгновение её близость заставила всё внутри вспыхнуть. Будто кто-то сорвал замок и выпустил наружу то, что я держал под контролем. В глазах потемнело, дыхание сбилось, а тело отозвалось так остро, что на миг я потерял равновесие. Те редкие всплески эмоций, что случались со мной раньше, показались детским лепетом по сравнению с тем, что накрыло сейчас. Это было не просто желание — это было возвращение к жизни. И я поддался. Ответил на поцелуй и потянул её ближе — возможно, резче, чем следовало. Окутал страх: если отпущу, если остановлюсь, всё исчезнет, растворится, как всё хорошее в моей жизни. Она прикусила мою губу и запустила пальцы мне в волосы. От этого прикосновения по телу прошла новая волна — горячая, пульсирующая, оседающая где-то глубоко. В голове крутилась куча вопросов: почему сейчас, как, зачем, что будет дальше? Но я не мог их задать. Виолетта не позволяла отстраниться и спешно начала снимать с меня плащ. Ткань соскользнула с плеч и через секунду упала на пол, окончательно отсекая внешний мир. Затем она потянула меня к постели, и я позволил. Впервые за долгое время позволил себе не контролировать ситуацию, не просчитывать последствия и не держать себя в руках. Я перенял инициативу этого безумия. Хотел развязать её платье, но пальцы дрогнули, и ленты порвались с характерным, громким звуком. Виолетта упала спиной на постель, увлекая меня за собой. Я навис сверху, ощущая, как её руки скользят по моей груди и животу под рубашкой. От этих прикосновений тело отзывалось мгновенно: каждая нервная клетка пробуждалась от долгого сна. Дыхание окончательно сбилось. Виолетта оторвалась от моих губ, сразу подставляя шею. Я прильнул к её горячей коже, жадно покрывая поцелуями, обводя языком, словно хотел запомнить её на вкус. Казалось, я воспринимаю её не только кожей, но и всем своим существом. Я начал стягивать с неё платье, и вскоре ткань была отброшена в сторону, как что-то лишнее. Следом полетела моя рубаха. Прохлада воздуха лишь усилила контраст с её теплом. Виолетта вдруг опрокинула меня на матрас рядом и уселась сверху. Я успел лишь взглянуть на нее, поражённый её решимостью, этим нетерпением — этой новой, незнакомой мне Виолеттой, — прежде чем она вовлекла меня в новый поцелуй. В этот момент я окончательно осознал, насколько сильно мне её не хватало. Не физической близости, а её самой. Прикосновения её пальцев внизу живота, пока она расстёгивала мои брюки, заставили вздрогнуть. Я сжал в руках её бёдра, притягивая ближе. Я не мог насытиться ни поцелуем, ни её сбивчивым дыханием, ни тем, как каждая моя клетка наполнялась, отзывалась и тянулась к ней. И мы слились в блаженстве. Без мыслей, без будущего и прошлого. С губ Виолетты сорвался сладкий стон, затем ещё один, и каждый из них отзывался во мне вспышкой. Я чувствовал её всю: как она дышит, как напрягается, как доверяет мне. Это доверие било сильнее любого воздействия силы. Казалось, я потерял связь с реальностью. Не существовало войны, скитаний, боли или выбора. Была только она, её жар, удовольствие и нежность. Она прижалась ко мне вплотную, до предела, словно между нашими телами не должно было остаться ни клочка воздуха. Я почувствовал, как задрожали её пальцы, запутавшиеся в моих волосах, как напряглись колени. Пик страсти накрыл меня следом, с губ сорвался низкий, гортанный стон, который я не сумел сдержать. Виолетта взглянула на меня мутным, потемневшим от чувств взглядом и мягко опустилась щекой на моё плечо, тяжело и сбивчиво дыша. Я погладил её по обнажённой спине, удивляясь бархатистости её кожи, и прикрыл глаза. Пытался привести в порядок мысли, которые упрямо рассыпались. — Ты ведь… замуж вышла. — Да. За принца, — ответила она негромко, ровным и отстранённым тоном. В груди что-то неприятно сжалось. — А где ты был всё это время? — Учился, охотился, странствовал, — задумчиво ответил я, всматриваясь в её лицо. Кажется, я окончательно запутался. — Где был? Что видел? — она подняла на меня взгляд, и в нём было искреннее любопытство. Это сбивало с толку. — Почти везде… — медленно произнёс я. — На западе, в горах. На севере, в лесах. На болотах. Видел разных людей. И тварей — тоже. Виолетта кивнула и отвела взор, проводя пальцем по моей груди и задерживаясь на одной из тёмных меток, появившихся за эти годы. — Ты… счастлива? — спросил я и только потом понял, насколько нелеп этот вопрос после всего произошедшего. Она не стала бы тянуть меня в свою постель, будь всё действительно в порядке. — Я… — она запнулась на мгновение. — Корнелиус неплохой человек. Жаловаться не на что. Как я и говорила. — И как… Складывается жизнь? — Вполне сносно. От её сухих ответов прошла дрожь по коже. Повисло молчание. — Я очень по тебе скучала, — выдохнула она и прижалась ближе. — Могу похитить тебя, — усмехнулся я. — Будешь кочевать со мной. В этом была и шутка, и желание. Слишком честное, чтобы отрицать. Виолетта посмотрела на меня с проблеском надежды, но быстро сникла. Только сейчас я заметил, сколько усталости скрывалось за её выдержкой. — Нельзя… — Почему же? — непонимающе спросил я. Чувства начали метаться, будто это шутливое предложение наверняка должно стать реальностью. Хотя реальность может быть сложнее. — Потому что я замужем, Ноа. — Это не помешало тебе прыгать на мне минуту назад, — я снова усмехнулся, надеясь хоть немного развеять странную, гнетущую атмосферу. Виолетта засмущалась и ударила меня кулаком в грудь, не больно, скорее обвиняюще. — Так что мешает уйти? — Это неправильно. — она вздохнула, отводя взгляд. — грешно. Я понимал, что нельзя навязывать ей свои порывы. Я слишком долго жил в пустоте, и эта вспышка выбивала меня из равновесия. — Хорошо, лапушонок. — По-хорошему, того, что произошло, не должно было случиться, — сказала она, словно упрекая саму себя. — И уж точно не должно повторяться. — Этого я обещать не могу, — вздохнул я. — Я собирался задержаться здесь. У меня есть дела, которые я не смогу обойти стороной. Что бы ни было с Виолетой, я не уйду. А значит держаться в стороне не смогу. — Что ты будешь делать в Эллароне? — спросила она, мягко погладив меня по щеке. — Ловить демонов? — Здесь другие демоны, — ответил я. — Демоны прошлого и будущего. Если эта встреча может быть последним мигом, который связывает нас, если она решит, что на этом всё, я явно должен рассказать ей. Всё, от начала до конца. — Прошлого и будущего? — она нахмурилась. — В каком смысле? — Когда-нибудь я вернусь сюда с возмездием. Есть грехи пострашнее любовных интриг. Всё происходящее в этой комнате казалось мелким на фоне того, что зрело во внешнем мире. — С возмездием? О чём ты? — она смотрела на меня пристально, чувствуя, что тайна куда глубже, чем кажется. — Позже, Виолетта. — я не готов был отравлять момент прямо сейчас. — Расскажи мне. — Я боюсь, — признался я. — Что ты испугаешься. Что отвернёшься. Позволь сохранить эту связь хотя бы ненадолго. Она поникла, но не стала спорить. Понимающе кивнула и снова прижалась ко мне. — Я так надеялась, что ты приедешь… — И я здесь, — тихо сказал я. — Но, похоже, опоздал? — Иногда мне снилось, что ты являешься и срываешь свадьбу. Что мне не придётся выходить замуж за нелюбимого, — в её голосе звучала тихая тоска. — Но я… я ведь ничего не мог тебе дать. — Мне ничего и не нужно, Ноа, — ответила она так же тихо, разглядывая меня. И от этого взгляда в голове вспыхнула шальная мысль: а ведь я хотел бы. И, возможно, смог бы. Отдать ей весь этот мир. ---------- Глава 26. Виолетта Глава 26. Виолетта Я отчаянно пыталась научиться жить в этом мире — при дворе, среди интриг, правил и чужих ожиданий. И как бы ни хвалила меня матушка, как бы ни уважали люди, со мной постоянно жило ощущение, будто я делаю что-то не так. Недостаточно правильно. Недостаточно хорошо. Словно я исполняю роль, которую выучила наизусть, но так и не смогла сделать своей. Это чувство не отпускало, тянуло вниз, как постоянный груз. Иногда казалось, что я живу чужой жизнью. И вот в его объятиях я будто снова могла позволить себе слабость. Снова чувствовала жизнь, свободу и право выбора. Я изменила? Сорвалась в один момент? Это неправильно, я знала это. Но… я так долго мечтала об этом мгновении. К тому же Корнелиуса, если быть честной, никогда по-настоящему не волновало, что праведно, а что нет. Почти сразу после свадьбы он вернулся к своим романам. Он твердил о любви, проявлял внешнюю заботу, но при этом отталкивал меня. Каждый раз, когда он приходил за близостью, я старалась уклониться, списывая всё на дурное самочувствие, и не всегда это удавалось. А по утрам я пила настойку, после которой несколько дней мучилась от слабости — лишь бы не вынашивать его ребёнка. Это окончательно сломало бы меня. Мы часто ссорились. Оказалось, что у нас совершенно разные взгляды и на политику, и на людей. Последний скандал разразился из-за того, что Корнелиус разорвал отношения с одним из «друзей», которому слепо доверял. Я видела, как тот использует полученные сведения против него, и прямо говорила об этом. Но муж был уверен, что это я всё испортила. Ноа… Он был здесь. Смотрел на меня. Совсем иной. Возмужавший, крепкий, его тело испещряли странные знаки, будто въевшиеся в кожу, но в этом крылось что-то пугающе красивое. От него по-прежнему исходила та самая уверенность, которой мне так не хватало. Я взглянула на него и хотела что-то сказать, но не успела. Послышался стук. Я вздрогнула, обернувшись на дверь и вдруг осознав, что замок не заперт. Она приоткрылась, и я вскочила с постели, наспех подхватывая шёлковый халат и дрожащими руками запахивая его. Хоть бы это была служанка… Она хранила немало моих тайн и, возможно, смогла бы сохранить ещё одну. Я подбежала к порогу в тот момент, когда дверь распахнулась шире, и заслонила собой обзор. Передо мной стоял Корнелиус. Он внимательно меня оглядел, очевидно, догадываясь по моему внешнему виду, что здесь происходит. — Что с тобой? Почему ты средь бела дня заперлась в покоях? — спросил он с усмешкой. Такой, что по телу пробежали тревожные мурашки. Всякое бывало, и я не уверена, что он закроет глаза на любовника, когда мог срывать на меня голос из-за более мелких вещей, идущих вразрез с нашими старыми договоренностями. — Мне нездоровится. — попыталась оправдаться я, крепко сжимая ручку двери. — Чаю даже не попила в саду. — Пропустишь? — изогнул бровь он. — Или ты что-то скрываешь? Не дожидаясь ответа, он грубо толкнул дверь. Она больно ударила меня, заставив отступить. Колени затряслись от ужаса. Решит ли Корнелиус отыграться за прошлые обиды? Что будет? Как, черт возьми, до этого дошло? Я перевела взгляд на Ноа и почувствовала, как пропадает дар речи. Он лежал на постели, облокотившись на изголовье, одну руку закинул за голову, прикрыв одеялом лишь пах, словно так и было задумано. Корнелиус с грохотом захлопнул дверь, нахмурился и презрительно оглядел сначала меня, потом моего… гостя. — Ну привет, братец, — лениво произнёс Ноа с усмешкой. — Братец?.. — я вцепилась руками в край стола, чувствуя, как сердце делает кульбит. Конечно… Я посмотрела на Корнелиуса, и многое встало на свои места. Почему рядом с ним мне было не так тоскливо. Почему каждый раз, глядя на него, я вспоминала Ноа. Он был ниже ростом, с голубыми глазами, но родство ощущалось без слов. Моя тревога будто бы распространилась на принца, с которого я не сводила взгляда. Ноа подобрал брюки и неспешно натянул их, после поднимаясь на ноги. — Какого чёрта? Ты кто такой?! — рявкнул Корнелиус, окидывая взглядом чужую, явно не придворную одежду. Его злость была ощутима физически. Да, он отыграется за последнюю ссору. — Сейчас моё имя — Ноа, — спокойно ответил тот и сделал шаг навстречу. Они остановились друг напротив друга, и сходство стало разительным. — И я очень хотел с тобой поговорить. — Как ты смеешь нести этот бред, чернь?! Ноа замолк. Его взгляд на секунду метнулся на меня. — Ладно, в другой раз, — вздохнул он. — Момент неподходящий. Он махнул рукой перед лицом Корнелиуса, и губы того словно растворились в дымке. Исчезли, оставив лишь ровную кожу. — Губы… — вырвался у меня писк. Я закрыла рот руками, не в силах поверить увиденному. — Не волнуйся, — спокойно произнес Ноа. — Он забудет последние пять минут своей жизни и пойдёт дальше. Он щёлкнул Корнелиуса по лбу, развернул его и вывел за дверь, после закрыв её. В комнате повисла гнетущая, тяжёлая тишина. Я не могла сдвинуться с места, наблюдая, как Ноа негромко рассмеялся, устало провёл рукой по волосам. Будто всё произошедшее было лишь неловкой неурядицей, а не чем-то, способным перевернуть мою жизнь. — Что ты имел в виду, когда назвал его братцем? — спросила я и не узнала собственный голос. Он прозвучал сипло, глухо, словно принадлежал не мне. — Тебе не нужно об этом думать, — отозвался он, качнув головой, и сделал шаг ко мне. Я отступила и неожиданно для себя сорвалась на крик: — Я имею право знать! Мне надоели тайны. Надоело, что он исчезает и возвращается, не объясняя ничего. Надоело самой всё время убегать, делая вид, что так и должно быть. Ноа остановился. На мгновение задумался, глядя на меня тем же внимательным, спокойным взглядом, который всегда выбивал почву из-под ног. — Ты права, — наконец произнес он. Он поймал мои ладони. Я вздрогнула от его прикосновений. Внутри всё сжалось: я не понимала, в опасности ли я сейчас, на что он способен и где проходит грань между тем Ноа, которого я знала, и тем, кем он оказался на самом деле. — Моё имя при рождении — Киллиан, — тихо произнёс он. — Киллиан Ланкастер. Я забыла, как дышать. — И мой отец… считай, убил меня в раннем детстве. Мир качнулся. Когда-то, очень давно, ещё ребёнком, я спрашивала у матушки о первой жене короля. О том, почему у Корнелиуса нет матери. Она ответила тогда, что это была необходимость. Что во время гражданской войны были жертвы, без которых нельзя было обойтись. Но о втором сыне… о ещё одном ребёнке… никто никогда не говорил. — Но… как?.. — слова давались с трудом. — Почему ты… жив? От королевы ведь… не осталось и следа… — Ты что-то знаешь? — удивлённо спросил Ноа, вскинув на меня взгляд. — Мама… рассказывала, — выдавила я. — Про войну. Про необходимость. — Необходимость… — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что мне стало зябко. — Он скормил мою душу. Выбросил меня в дикие леса. А мою мать застрелил у меня на глазах. Я крепче сжала его ладони. — Я уничтожу этот мрак, — продолжил он спокойно. — И заберу то, что по праву моё. — Ты… о троне? — прошептала я. — Обо всём, — коротко отрезал Ноа и шагнул ближе, подхватив меня за талию, словно я могла упасть. Я судорожно выдохнула, цепляясь за него. В голове вихрем закрутились мысли. Король — строгий, холодный, пугающий… неужели он чудовище? Способен на такое? Продать душу собственного сына? Что он получил взамен? И что на самом деле происходит за стенами дворца, который я привыкла считать домом? — Не стоит тебе помнить об этом разговоре… — произнес Ноа с грустью и потянул к моему лицу руку. — Нет! — я перехватила его запястье. — Я никому не скажу. — Я не хочу, чтобы это обернулось против тебя. Секреты — всегда риск. — Ноа, я знаю, — выдохнула я. — Знаю лучше любого другого. Я отпустила его руку, но тут же обхватила ладонями его лицо, вглядываясь в знакомые черты, которые вдруг обрели новый, пугающий смысл. Мне было страшно. За него. За себя. За ту бездну, что открылась передо мной. Но сильнее страха было иное — осознание, что я не могу оставить его с этим грузом в одиночестве. Мне нечего терять. У меня уже отняли выбор, право на жизнь и даже на любовь. Если я и способна на что-то сейчас, так это быть рядом. — Только не сбегай, — прошептала я. — Приходи ещё. Прошу тебя. Я подалась вперёд и коротко поцеловала его в губы, не как любовника, а как якорь, за который отчаянно цепляются, чтобы не утонуть. Он смотрел на меня долго, будто взвешивая решение. — Хорошо, лапушонок, — сказал он неожиданно мягко. Ноа усадил меня на постель и принялся одеваться. Он был спокоен и собран, словно всё происходящее уже уложилось у него в голове. Я наблюдала, как он натягивает рубашку, застёгивает её, подбирает плащ. — Мне нужно уйти, — сказал он, не глядя. — Я пришёл сюда осмотреться. Понять, что происходит при дворе. Я кивнула, чувствуя, как начинает нарастать тревога. Он подошёл и невесомо коснулся моей щеки кончиками пальцев. — Мы ещё увидимся. А потом исчез так же тихо, как и появился. Я осталась одна с тишиной, с правдой и с пониманием, что назад дороги больше нет. ---------- Глава 27. Ноа Глава 27. Ноа Дворец не был просто зданием. Он был системой. Я ощущал это тем самым чутьём, которое появляется, когда слишком долго живёшь среди опасностей. Здесь всё было выверено: маршруты, взгляды, паузы в разговорах, даже то, как слуги ставили подносы и отступали на шаг назад. Дворец жил по своим правилам, и любое отклонение в этом узоре бросалось в глаза тем, кто привык смотреть. Я двигался осторожно, позволяя себе растворяться среди людей. Иногда я шёл следом за группой придворных, иногда за слугой с бельём или документами, иногда просто замирал в нише, чтобы миновать толпу. Силу я держал на минимуме, едва касаясь мира, чтобы не оставлять рябь. Здесь было много старых чар, вплетённых в стены, полы, потолки. Они не били напрямую, но чувствовали присутствие чужого, если тот был настойчив. Я запоминал. Где стража стоит формально, а где — по-настоящему. Кто из гвардейцев расслаблен, а кто напряжён до скрипа зубов. Какие коридоры пустуют чаще всего, а какие никогда не бывают без людей. Постепенно дворец начал раскрываться, как карта, сложенная много раз. Я уже знал, по какой лестнице лучше спускаться, если нужно исчезнуть, где можно переждать смену караула, где шаги отдаются эхом, а где звук глохнет, словно его проглатывают стены. Хранилища я нашёл не сразу. Очевидные места оказались пустышками — сокровищницы для глаз, для приёмов, для демонстрации могущества. Реальные хранилища были глубже, ниже уровня привычной жизни дворца — там, где воздух становился холоднее, а энергия плотнее. Некоторые предметы были лишь артефактами: усилители, накопители, старые защитные вещи. Другие же были прокляты, несли в себе следы чужой воли. Не демонической в привычном смысле, а… иного рода. Того, что не рвёт душу, не искажает тело, а проникает глубже: в решения, намерения, страхи. Эти вещи были изолированы, запечатаны, но не уничтожены. Их берегли. Значит, они оставались нужными. Кабинет короля я оставил напоследок. Если где-то и должны были остаться следы сделки, то именно здесь. Не в тайных архивах и не у советников. Король был из тех людей, кто предпочитает держать самое важное рядом, под рукой, в пространстве, которое считает полностью своим. Я бесшумно закрыл за собой дверь, позволив замку защёлкнуться без щелчка. Комната встретила меня тишиной. Свет падал ровно, без резких теней. Шторы были отдёрнуты на одинаковую ширину, бумаги на столе разложены строго по краю — ни один предмет не выбивался из общей линии. Я медленно прошёл вдоль стеллажей, не касаясь их, лишь скользя вниманием. Книги… Законы, хроники, военные отчёты, экономические сводки. Всё нужное, всё полезное, всё ожидаемое. Никаких личных томов, ни единого следа того, что здесь вообще живёт человек, а не функция. Я остановился у стола. Пальцы легли на поверхность, и я позволил себе прикрыть глаза, пропуская через себя тонкий, почти незаметный поток энергии. Не тянул, не давил, а слушал. Дерево отозвалось глухо, без памяти. Этот стол меняли, возможно, не раз. Хитро. Я медленно выдвинул ящик, готовый в любой момент отдёрнуть руку. В нём были печати, перья, чистые листы бумаги, пара личных знаков. Ничего. Следующий ящик — то же самое. Ни тайников, ни двойного дна. Даже проверять было оскорбительно. — Значит, не здесь… — пробормотал я, скорее для себя. Но странное ощущение не уходило. Оно висело в помещении, как слабое давление на виски. Не заклинание и не ловушка. Присутствие. Я развернулся, окидывая взглядом стены, потолок, углы. И тогда понял: я ищу не там. Сделка не обязана оставлять предметные следы. Она оставляет след в пространстве. Я опустился на одно колено, прижав ладонь к полу. Камень был холодным, старым, впитавшим десятки лет чужих шагов, решений, криков и приказов. Я позволил своей энергии слой за слоем пройти дальше. И почти сразу почувствовал это. Нить. Не одна, а несколько. Тонкие, как паутина, вплетённые в саму структуру комнаты. Они не тянулись к конкретному предмету, не вели к тайнику. Они связывали всё вокруг. Это следы присутствия. Присутствия. Присутствия чего-то иного. Я резко отдёрнул руку, чувствуя, как по коже пробежал неприятный холод. Вот оно. Не артефакт. Не демон, запертый в круге. Какая-то сущность… Она была привязана. К месту. К трону. К самому королю. Он не держал её в клетке. Он позволил ей поселиться. И она оставляла следы жизнедеятельности. И именно в этот момент я услышал шаги. Я замер на долю секунды, проклиная себя за задержку, а затем тело среагировало раньше мысли. Я шагнул в тень между стеллажами, позволив маскировке сомкнуться плотнее, почти до боли. Втянул дыхание и заставил энергию осесть, стать фоном, шумом, ничем. Дверь открылась. Гидеон вошёл без спешки. Он знал, что здесь его никто не ждёт. Прошёлся к столу, даже не оглядываясь. Я видел его вблизи впервые за всё это время: не как фигуру издалека, а как живого человека. И одновременно — не человека. Его душа была… странной. Не чёрной, не изломанной, не больной. Она была приглушённой. Словно поверх неё лежал тонкий, вязкий слой чего-то чужеродного. Не подавляющего, а направляющего. Король был не марионеткой. Он был партнёром. И я увидел и её. Сущность не имела формы в привычном смысле, она не была демоном. Она не стояла рядом и не пряталась в углу. Она была везде. Тени подрагивали не синхронно со светом, воздух вокруг короля сгущался, и из этого сгущения тянулись тонкие, прозрачные нити — те самые, что я чувствовал в полу. Она смотрела. Не глазами, вниманием. И это внимание скользнуло по комнате. На миг мне показалось: всё, конец. Что маскировка лопнет, что меня выдернут из тени и раздавят как насекомое. Я ощутил, как Уро внутри меня напрягся, как энергия сама собирается в узел, готовая рвануть. Остаётся надеяться, что его умений хватит. Ничего не произошло. Король сел за стол, открыл папку с бумагами, взял перо. Его душа не дрогнула. Его взгляд не изменился. Он меня не видел. И она тоже. Король что-то пробормотал себе под нос, раздражённо отложил перо, и сущность отозвалась. Я почувствовал, как одна из нитей дрогнула, как королевское раздражение сгладилось, сменившись холодной уверенностью. Это был не приказ. Разговор. — Скоро, — сказал Гидеон вслух, обращаясь не к комнате. — Осталось недолго. Он поднялся, забрал папку и направился к выходу. Проходя мимо моего укрытия, он был так близко, что я видел морщины у глаз, чувствовал запах кожи и металла. Его душа была прямо передо мной, но я понял, что вырвать её будет не так просто. Наверное, даже невозможно. Дверь закрылась за ним, и тогда только я позволил себе выдохнуть. Маскировка ещё держалась, но напряжение отзывалось ломотой в висках, будто я чересчур долго стоял под водой. Я медленно выпрямился, прислушиваясь: шаги короля удалялись, и вместе с ними ослабевало то гнетущее давление, что заполняло кабинет. Корнелиус. Мысль о нём всплыла сама собой, как единственный логичный следующий шаг. Принц был частью этой системы, но не до конца вплетённой. Если кто и мог стать слабым звеном, трещиной в этой идеально выстроенной конструкции, то именно он. Я покинул кабинет так же тихо, как вошёл, растворяясь в коридорах. Дворец жил своей жизнью: где-то переговаривались слуги, звякала посуда, шуршали платья. Для всех них это был обычный день, но для меня каждый поворот таил риск. Я держался ближе к стенам, позволяя энергии растекаться тонким слоем и сглаживать моё присутствие. Я миновал зал с гобеленами, где на тканях были вышиты сцены старых побед, прошёл мимо галереи портретов, где лица предков Ланкастеров смотрели на меня пустыми глазами, и в каждом из них я пытался угадать, когда именно началась эта гниль. С какого короля? С какой сделки? У лестницы я замер, уловив знакомую вибрацию души. Корнелиус был где-то рядом. Я спустился этажом ниже и вышел в боковое крыло, где располагались кабинеты для приёма. Двери здесь были богаче украшены, но охраны меньше. Видимо, принц не любил, когда за ним следят слишком явно. Это многое о нём говорило. Из-за одной из дверей доносились голоса. Я остановился, прислонившись к колонне. — …я сказал, что решение принято, — резкий, знакомый тембр. — Мне не нужны ваши сомнения. Ответ был тише, осторожнее: — Ваше Высочество, мы лишь предупреждаем… — Хватит, — оборвал Корнелиус. — Идите. Шаги, скрип двери, и через мгновение коридор снова опустел. Я сразу двинулся к двери, снимая маскировку. С братом стоило попробовать говорить прямо, без теней и уловок. Если мой приём с памятью сработал, он не вспомнит встречи в покоях Виолетты. Я постучал. — Войдите, — бросил Корнелиус. Я толкнул дверь и шагнул внутрь. Он стоял у стола, склонившись над бумагами — в расстёгнутом камзоле, с закатанными рукавами. Выглядел уставшим, злым и одновременно сосредоточенным. Человеком, на которого слишком рано навалили слишком много власти. Когда он поднял голову и увидел меня, в его взгляде мелькнуло недоумение, а затем — холодная настороженность. — Кто ты такой? — спросил он резко. — Как ты сюда вошёл? Я закрыл за собой дверь и не стал подходить ближе, оставшись у порога, чтобы не выглядеть угрозой. — Меня зовут Ноа, — сказал я спокойно. — Хотя при рождении у меня было другое имя. И фамилия такая же, как у тебя, брат. Он прищурился, оценивая меня, как оценивают странного зверя: не сразу решая, опасен тот или лишь неуместен. Имя Ноа явно колыхнуло в нем что-то. То самое, почему так назывался я сам. — Если это шутка, — произнёс он, — то крайне неудачная. У меня нет времени на безумцев. Стража! Он шагнул к звонку на столе, но я заговорил раньше: — Как умерла твоя мать, Корнелиус? Он замер. Рука зависла в воздухе. — Что? — медленно переспросил он, разворачиваясь ко мне. — Ты вообще понимаешь, о чём спрашиваешь? — Понимаю, — кивнул я. — Именно поэтому спрашиваю тебя. Несколько секунд он молчал, явно борясь между желанием вышвырнуть меня за дверь и странной потребностью ответить. В итоге победило второе. — От болезни, — сказал он глухо. — Долгой. Изнуряющей. Она угасала месяцами. Я был ребёнком, но… — он замолчал на миг, затем продолжил уже тише, — я сидел у её кровати до самого конца. В груди что-то болезненно дёрнулось. — Ты уверен? — спросил я негромко. Он шагнул ко мне, глядя угрожающе. — У меня не было никакого брата, — отчеканил он. — Никогда. Ни живого, ни мёртвого. Моя мать родила одного сына. Меня. Всё остальное — бред. Он не врал. Его аура была спокойной. Я медленно выдохнул, отводя взгляд в сторону. Понятно… Вот оно что… Я уверен, всему виной та сущность и король… Вот что она делает. Гидеону нужно было как-то стереть следы своих деяний. Подобной силы я не встречал. Никогда. Можно было выжечь память, оставить пустоты, сломать разум, но создать новую, цельную правду… нет. Это было за гранью человеческого. — Прости, Корнелиус, но помочь я не могу. А значит, союзниками нам не быть. Ответить он не успел, я коснулся его лба раньше, дотягиваясь энергией до лобной доли мозга. И пока снова стирал ему последние мгновения — наш разговор, его гнев — подумал, что не так уж и далек я от своего отца, раз начал так легко промышлять подобным… Нужно быть осторожнее и не ступать на эту дорожку. ---------- Глава 28. Виолетта Глава 28. Виолетта Я уже несколько суток не находила себе места. Держала лицо перед придворными, улыбалась в нужные моменты, отвечала спокойно и размеренно, но каждое движение стоило колоссальных усилий. Я постоянно нервничала, ожидая удара. Корнелиуса я избегала изо всех сил — не вызывающе, а тихо и осторожно, сводя всё общение к минимуму. Каждый разговор с нелюбимым мужем высасывал силы и напоминал о навязанной роли, которая с каждым днём душила всё сильнее. Ноа где-то здесь. Эта мысль одновременно облегчала дыхание и заставляла всё сжиматься. Он сказал, что мы ещё увидимся. И я ждала. Ждала чересчур явно и остро. Часы тянулись бесконечно, а ночами было невозможно спать. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху за окном, к каждому далёкому звуку, пытаясь отличить его шаги от сотен других. Я металась между страхом перед его намерениями и неистовым желанием помочь ему. Кто он теперь? В его жилах течёт кровь Ланкастеров, он — часть той самой системы, которую я ненавижу, и одновременно её главная жертва. Мне хотелось защитить его, узнать правду о том, что с ним случилось, и в то же время я опасалась того мрака, который он принёс с собой. В очередной раз я закуталась в одеяло, обложившись подушками в мрачной, безжизненной комнате, и попыталась заставить себя отдохнуть. Но навязчивые мысли не отпускали. Тихий стук заставил меня резко вынырнуть из-под одеяла. Я замерла, дыхание перехватило. Лунный свет в окне перекрывал силуэт, и мне не нужно было гадать, чей он. Я вскочила с постели и поспешила к окну, распахивая его настежь. Ноа улыбнулся мне. Его внимательный взгляд зелёных глаз задержался на мне, и я поймала себя на том, что дышу чаще. Он был здесь. Настоящий. Не сон и не воспоминание. Вместе с этим пришло странное, пугающее облегчение. Всё это время, не только эти дни, я держалась на одном лишь ожидании. — Собирайся, — сказал он тихо. — Хочу прогуляться с тобой. По коже пробежали мурашки от одного его голоса. Я не сразу заметила странность: он не опирается на оконную раму, а его поза слишком расслабленная для третьего этажа. Я перегнулась через подоконник, чтобы посмотреть вниз. Под его ногами не было ни выступов, ни камня — лишь слабая, едва заметная дымка. Воздух сгустился и удерживал его. — Как?.. — вырвалось у меня шёпотом. Ноа негромко рассмеялся и легко сел на подоконник рядом со мной. Магия тут же рассеялась, будто её никогда и не существовало. — Давай, — поторопил он. — Не стой. Я кивнула и поспешила к шкафу, чувствуя, как меня окутывает давно забытая радость. В платье будет холодно и неудобно, поэтому я быстро натянула брюки и простую блузку. Всё это время я чувствовала его спокойный, тёплый взгляд. Он не торопил, не комментировал, просто ждал. Когда я вернулась, Ноа протянул мне руку. Я приняла её без колебаний. — Только не смотри вниз, — сказал он с усмешкой и обхватил меня за талию, одним движением перекидывая через подоконник. Я успела лишь пискнуть и вцепиться в него, но вместо падения ощутила под ногами странную мягкость, будто ступила на плотную вату. — Только не урони… — выдохнула я, хихикая от нервов. — Не волнуйся. Он повёл меня вниз по невидимым ступеням, и вскоре я уже стояла на земле за пределами дворцовой ограды. Мир сразу стал другим: более живым, без давящего сумбура. Рядом с ним, несмотря на все его секреты, я впервые за годы чувствовала себя в безопасности. — Как ты? — спросил Ноа, внимательно глядя на меня. Я посмотрела на него и, не сдержавшись, шагнула ближе, крепко обняв. Стало легче, я наконец смогла выдохнуть. — Я-то в порядке, — ответила я тихо, отстраняясь. И только тогда заметила, что он выглядит усталым и болезненно бледным. — А ты? — Некоторые фокусы жрут много сил, — усмехнулся он. — Зато эффектно. Он потянул меня за руку в сторону города, и я бездумно подчинилась. — Ноа… — я замялась, вдруг осознав происходящее. — Меня же узнают. Он остановился и посмотрел на меня с лёгким удивлением. — Ты так уверена? Я оглядела себя и только тогда заметила, что мои светлые волосы, падавшие на плечи, стали чёрными как ночь. Вопросов больше не возникло. Я просто кивнула, принимая это как данность. Мы направились вглубь города. — Я хочу знать о твоей жизни, — сказал он. — Чем ты занималась всё это время? И до того? — Моя жизнь скучна, — ответила я после паузы. — Чаепития, сплетни, иногда крокет или карты. — А образование? — уточнил он. — Чем ты живёшь сейчас? — Его мне дали давно, — пожала я плечами. — Музыка, искусство, манеры. Я ведь не мужчина, чтобы учиться политике всерьёз. Да и роль мне изначально готовили… попроще. Сказав это, я вдруг почувствовала раздражение. Не на него, а на саму мысль, долго казавшуюся мне нормальной. Глядя на Ноа, я понимала, как много у меня отняли, заперев в золотой клетке. Он задумался, ведя меня узкими улочками. Я поймала себя на том, что мне важно, как он слушает: не перебивая, не оценивая, а действительно слыша. Вскоре он открыл передо мной дверь паба. Я знала это место — одно из тех, что располагались недалеко от дворца. Но сейчас меня удивляло другое: на меня никто не обращал внимания. Моя маскировка работала безупречно. В зале было шумно и тесно. Запах хмеля, дыма и горячей еды смешивался с громким смехом. За столами сидели рабочие, отставные солдаты, молодёжь; кто-то спорил, кто-то пел, кто-то уже едва держался на ногах. На этом фоне моя дворцовая реальность вдруг показалась искусственной и хрупкой. Ноа сразу направился к единственному свободному столику в углу и отодвинул для меня стул. Я села, он устроился рядом. К нам тут же подошла кельнерша. — Тёмный эль и что-нибудь горячее, — сказал Ноа, даже не заглядывая в меню. — Мне то же самое. — Сейчас будет, — улыбнулась девушка и ушла. — Тут так кипит жизнь… — негромко произнёс Ноа, осматриваясь вокруг. Я улыбнулась, наблюдая за ним. Мне было непривычно из-за того, что я ненадолго выпала из собственной роли. Он снова взглянул на меня, поймал мою руку под столом и сжал. — С тобой всё вокруг снова становится красочным, — сказал он. — Как раньше. От этих слов по коже разлилась мягкая волна. Это было опасное ощущение — такое, от которого хочется сделать шаг вперёд, зная, что под ногами может не оказаться почвы. Я прекрасно понимала, что именно он во мне пробуждает, и это пугало. Я уже научилась жить иначе: сдержанно и осторожно, считая каждый лишний вдох возможным оружием против меня. И разучилась жить чувствами. — Ноа… — я вздохнула, чувствуя, как пальцы под столом непроизвольно сжимаются. Нужно было сказать это сейчас, иначе я окончательно потеряю связь с реальностью. — Нам всё же стоит поговорить. — О чём? — он заглянул мне прямо в глаза. В этом взгляде не было ни нетерпения, ни раздражения. Только настоящее и редкое внимание. — У меня есть обязательства, — сказала я медленно. — Как у принцессы. Как у жены. Слова прозвучали тяжелее, чем я ожидала. Я почувствовала, как они ложатся между нами холодной плитой. Это была правда, от которой я устала, но она всё равно оставалась частью меня. — Ну и? — отозвался он, без давления и попытки упростить сказанное. Именно это сбило меня с толку сильнее всего. — Тебя это не смущает? — выдохнула я. — Быть… временным? Ужасное слово. Оно было унизительным, несправедливым, но именно так всё выглядело со стороны. Так меня учили думать. — Смущает. — ответил он сразу, без колебаний. — Но твой выбор важнее моего желания. Я замерла. Потому что я так редко слышала подобное. Обычно мой «выбор» всегда был иллюзией, красиво оформленной обязанностью. — Боюсь, выбора у меня почти нет, — призналась я тише. — Как бы ни переплетались интриги при дворе. И как бы я ни была связана с тобой и твоими тайнами. Я говорила это не как оправдание, а как констатацию. Как человек, который слишком долго учился выживать в заданных рамках. — Я могу убить Корнелиуса, — сказал он вдруг. — Станешь вдовой. Я резко подняла голову. — Что?! — ошарашенно вырвалось у меня. Сердце пропустило удар, а затем забилось в горле от внезапного, дикого ужаса. Он усмехнулся. — Шучу. — Затем его голос стал серьёзнее. — Лучше я увезу тебя отсюда. — И куда? — растерялась я. — Меня будут искать. Ноа как-то переменился на глазах: занервничал, заметался. Я не видела его таким прежде. Он не справляется с собственными эмоциями? — Куда угодно, — сказал он, и в этом «куда угодно» было больше отчаяния, чем уверенности. — Я смогу нас скрыть. — И… когда? — осторожно спросила я. — Когда скажешь. Он действительно был готов бросить всё ради меня? А я… я колебалась, разрываясь между ужасом перед неизвестностью и тошнотой от дворцовых стен. — Ноа… Это слишком поспешно… — прошептала я, чувствуя, как мир вокруг будто наклоняется, теряя привычное равновесие. — Послушай… — возразил он серьёзно, даже резко. — Я не знал раньше, но при дворе может быть опаснее, чем где-либо. Это вовсе не поспешное решение. Я смотрела на него, и мысли сталкивались друг с другом, не давая ни одной оформиться до конца. Обязанности. Корона. Корнелиус. Матушка. Советники. Всё это тянуло ко дну чугунными гирями. Но взгляд Ноа… в нём была жизнь, которой я была лишена два долгих года. — Я люблю тебя, — вырвалось у меня прежде, чем я успела испугаться собственных слов. Сказав это, я переступила черту. Назад пути уже не было. Он поднёс мою руку к лицу, коснулся губами пальцев, и от этого простого жеста по коже побежали мурашки. — Тогда будь со мной. Я кивнула, чувствуя, как наконец оформляется решение. Не импульсивное и не истеричное, а выстраданное. То, к которому я шла дольше, чем сама осознавала. — Тогда я соберусь и мы уедем, — кивнула я уже увереннее. — Я больше не хочу быть пешкой. Он улыбнулся — впервые за этот вечер по-настоящему, свободно, будто тяжесть, которую он нёс, пусть ненадолго, но отступила. — Договорились. Но эту ночь проведём спокойно. Кельнерша принесла напитки, и шум паба вернулся, напомнив, что мир всё ещё существует вокруг нас. Мы подняли бокалы. — За нас? — улыбнулась я. — За нас. Мы чокнулись, негромко на фоне общего гула, и несколько секунд просто сидели, глядя друг на друга поверх бокалов. Я ощущала, как принятое решение медленно оседает всё ниже, переставая быть острым. Это было не облегчение и не эйфория, а странная ясность. Утро всё равно наступит, что бы я не чувствовала. Я смотрела на Ноа и пыталась примирить в голове всё сразу: дворец, корону, ложь, бегство, дорогу и его — живого, настоящего, сидящего рядом. Мы дождались еды. Запах горячего хлеба, мяса и специй неожиданно приземлил. Я поймала себя на том, что голодна, а это признак того, что я наконец-то перестала жить исключительно в голове. Ноа придвинулся ближе, легко приобнял меня за плечи, и этот жест был таким простым... Не демонстративная страсть, а что-то гораздо более интимное, молчаливое «я рядом». — Куда бы ты хотела поехать в первую очередь? К морю? — спросил он негромко, словно не хотел спугнуть это хрупкое состояние. — Да. Было бы здорово. Я не видела его два лета. Я вдруг ясно представила солёный воздух, шум волн, горизонт без стен и решёток. Представила себя без корсета, без титула, без обязанности быть «правильной». — Хорошо, — кивнул он просто, будто это решение не требовало долгих обсуждений. Мы принялись за трапезу, не отстраняясь друг от друга. Это странное умиротворение расслабляло. И именно в этой тишине Ноа вдруг заговорил снова. — Как думаешь, что-то выйдет из этого? — спросил он, не глядя на меня, рассматривая еду в тарелке так, будто искал там ответ. — О чем именно ты говоришь? — уточнила я. — О нас. О будущем, — ответил он после короткой паузы. — Не забывай, что я… бездушен. Я знаю только, что хочу быть рядом. — Если бы ты был бездушен, — сказала я медленно, подбирая слова, — ты бы не хотел быть рядом. Тебе было бы всё равно. И правда, сама идея отсутствия души до сих пор не укладывалась у меня в голове. Это прошло мимо моих ушей. Она звучала дико и кощунственно. Душа — это ведь и есть человек: его боль, его привязанности, его страхи и радости. Я смотрела на Ноа, на то, как он хмурится, как живо реагирует, как заботливо держит мою руку, и не могла совместить это с его словами. Да и рядом с ним я ощущала жизнь. Да, он колдовал. Да, он делал невозможное. Я никогда не видела подобного ни при дворе, ни за его пределами. И всё же… разве магия отменяет человечность? Или, наоборот, подчёркивает её? — Я ведь говорю буквально. Ты мне не веришь? — он поднял брови, глядя на меня с искренним недоумением. — Не могу поверить, — честно ответила я, вздохнув. — Люди без души… если душа — это и есть человек… не могут быть такими. — Какими? — тихо спросил он. — Тёплыми. Он усмехнулся. — А ты так много бездушных встречала? Я невольно улыбнулась в ответ и покачала головой. — Думаю, мне нужно… увидеть мир твоими глазами, — призналась я. — Иногда твоя реальность кажется фантазией. Хотя я и понимаю, что ты не обманываешь меня. Он задумался, проваливаясь в собственные мысли. Его взгляд стал расфокусированным, плечи чуть напряглись. Я даже побоялась его беспокоить, настолько он выглядел потерянным — будто искал слова, которых сам никогда раньше не произносил. — Я думаю… — наконец неуверенно проговорил он, — я «тёплый», потому что твоей души хватает и на меня. К горлу подступил ком. Мне хотелось закричать, доказать ему, что это не так. Но вместо слов я лишь мягко улыбнулась и потянулась ближе, касаясь губами его щеки. — Ты ошибаешься, Ноа. Я чувствую тебя. Мы вышли из паба поздно, когда ночь окончательно вступила в свои права. Город жил своей жизнью: кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то пел. В этом хаосе я впервые за долгое время чувствовала себя не наблюдателем, а частью потока. Мы гуляли почти до рассвета, без цели, по знакомым и незнакомым улочкам, иногда останавливаясь, иногда просто идя молча и держась за руки. Я рассказывала ему о мелочах, о которых никогда никому не говорила, а он слушал. В какой-то момент мне показалось, что именно так и должна выглядеть нормальная жизнь. Когда он вернул меня к дворцу, небо уже начинало светлеть. Мы остановились у знакомого окна, и на мгновение мне стало невыносимо жаль, что ночь закончилась. — Я зайду позже, — тихо сказал он, словно это было само собой разумеющимся. И только когдя я оказалась в своих покоях, я поняла, что улыбаюсь. И впервые за долгое время эта улыбка не была маской. ---------- Глава 29. Ноа Глава 29. Ноа Я не спал. Город подо мной глухо и тяжело дышал, с редкими всплесками ночных голосов и шагов, но всё это проходило мимо. Я сидел в тени на крыше, прислонившись спиной к холодному камню, и прокручивал в голове одно и то же по кругу, веря, что найду ответ, которого у меня не было. Побег. На самом деле это не романтический жест и не красивая сцена из баллад, а грязная, опасная, выматывающая операция. Одна ошибка — и Виолетта станет рычагом давления. Или хуже. Я слишком поздно начал думать об этом всерьёз. В моменте всё выглядело проще: она со мной, я справлюсь. Я умею скрываться, стирать следы, уходить так, что ищейки теряют след. Я выживал в лесах, в горах, среди тварей, которые разрывали людей пополам за лишний вздох. Но всё это — про меня. Про одиночку. Про того, кого не ищут всерьёз, потому что считают мёртвым. А Виолетта — другое. Принцесса. Жена наследника. Символ. Лицо, к которому привыкли. Потеря, которую нельзя списать на случайность. Я стиснул зубы и провёл рукой по лицу, чувствуя, как медленно поднимается раздражение. Не злость, а тяжёлое, вязкое осознание собственной самоуверенности, вызванной порывом эмоций. Король… Я до сих пор не имел понятия, на что он способен. И это пугало куда сильнее, чем открытая жестокость. Он осторожен. Холоден. Он не бьёт сразу, он ждёт, выбирая идеальный момент. И именно поэтому я не верил, что он ничего не сделает. Не Виолетте, конечно. Он может быть ласковым, терпеливым, даже заботливым, до тех пор, пока это выгодно, я знаю это на собственной шкуре. Но если она исчезнет… если уйдёт не по его сценарию… Я выдохнул сквозь зубы. Я недооценивал его. Думал, что вижу всю картину, потому что заглянул под поверхность. Но я не имел понятия о сущности, о силе вмешательства. Я не предполагал, насколько далеко он зашёл в своих играх с иным миром. Всё, что он творит в Элларии, кажется теперь мелочами. Я опустил взгляд на свои ладони. Мощь во мне была. Я чувствовал её постоянно… Плотную, горячую, переполняющую, как река после ливней. Иногда казалось, что её слишком много, что тело — лишь временная оболочка, которая может не выдержать. Я приручал демонов, связывался с тем, что другие боялись даже называть. Я мог стирать память, ломать связи, рвать души, управлять потоками. Но хватит ли этого, чтобы убить короля? Того, кем он стал? Этого я тоже не знал. И впервые за долгое время неопределённость не злила, она пугала. Потому что раньше, когда я шёл на риск, я ставил на кон только себя. Я закрыл глаза и на мгновение позволил себе слабость. Представил, как всё могло бы быть иначе: мы уходим тихо, без следов и без погони. Море. Дороги. Простая жизнь, где не нужно оглядываться каждые пять шагов. Где я не думаю о мести, о долгах крови, о тронах. Усмехнулся. Глупо. Поздно для «иначе», даже если она будет рядом. И, кажется, вопрос был не в том, стоит ли откладывать месть. Вопрос был в том, смогу ли я позволить себе её сейчас. Пока никто не знает, что я жив. Пока король уверен, что прошлое похоронено. Пока у меня есть преимущество тени. Или мне стоит отложить всё и просто быть рядом с ней, сколько смогу, как и обещал? Я знал ответ. И от этого становилось только тяжелее. Я поднялся, и посмотрел в сторону дворца. Где-то там, за камнем и светом, спала она. Или пыталась уснуть. Побег нужно планировать сейчас. Маршруты, отвлекающие манёвры, ложные следы, точки, где можно будет исчезнуть окончательно. И параллельно готовиться к худшему. К тому дню, когда мне всё-таки придётся посмотреть отцу в глаза и понять, достаточно ли во мне силы, чтобы закончить начатое им. На следующий день я оставил ей записку, снова обследовал дворец и сделал себе пометки, чтобы позже ничего не забыть. Короткая, неровная строчка: «Будь готова послезавтра около 20:00». Я явился вовремя. Как и в прошлую встречу, тихо постучал в окно. Виолетта открыла сразу же. — Ну привет, — я улыбнулся, опустившись на подоконник и окинув её взглядом. Она была одета просто… Очень просто для дворца и удивительно продуманно для бегства. Тёмная юбка, плотная блузка, плащ без гербов и украшений. Волосы туго собраны на затылке, ни одной выбившейся пряди. Взгляд — тревожный, но уверенный. Она не колебалась. — Привет, — она подошла ближе и кратко чмокнула меня в губы. Я ощутил, как всё естество отзывается, будто душа, если она у меня всё-таки была, на секунду встрепенулась. — Готова? Виолетта развернулась, подхватила с постели небольшую сумку и вернулась ко мне. Скромную. Слишком скромную для принцессы. Молодец. — Готова. Я забрал у неё вещи, машинально проверив вес, и поймал за талию, перетаскивая через подоконник. Она рефлекторно вцепилась в мой плащ. Мы спустились за территорию дворца тихо как тень. В кустах, где я оставил всё заранее, я быстро накинул свою сумку через плечо, проверил амулеты, и мы двинулись прочь, не оглядываясь. Вскоре я замедлил шаг и крепче сжал её ладонь, одновременно растекаясь энергией по её телу. Это стоило мне резкой вспышки боли в висках, но её кожа стала смуглее, волосы и брови потемнели до чёрного, черты лица чуть смягчились, стёрлись знакомые линии. И только когда дворцовые огни остались позади, я почувствовал, как тело отзывается болью. Сначала лёгкое головокружение. Потом знакомое давление под рёбрами, будто кто-то сжимает легкие. Держать себя в воздухе — одно. Держать двоих, да ещё и маскировать, переписывать внешность, гасить след — совсем другое. Я долго шёл на чистой силе, не давая себе отдыха. — Ты как? — спросил я, оглянувшись. — Порядок, — коротко ответила она, и я понял, что вопрос был скорее для меня, чем для неё. — Не боишься? Она посмотрела на меня, внимательно, подбирая слова. — С тобой мне ничего не страшно. Я усмехнулся, но что-то укололо. — Ну, с какой-то стороны неизвестность — это весело, — пробормотал я. — Никогда не знаешь, что увидишь за поворотом. Вокзал встретил нас шумом и светом. А для неё он был почти чудом. Я видел, как Виолетта замедлилась, восторженно оглядываясь: железные конструкции, пар, люди, фонари, отражающиеся в отполированном металле. Всё это было новым, живым, не дворцовым. Она явно здесь не бывала. Я быстро отдал жетоны проводнику, не задерживаясь ни на секунду, и потянул её за собой на платформу, где уже тяжело дышал поезд. Машина была грубая, массивная, ещё не доведённая до изящества, но в этом была своя сила — мир только начинал двигаться быстрее. Мы зашли в вагон. В нём пахло углём, маслом и свежей древесиной. Сиденья простые, жёсткие, окна большие, чуть мутные. Люди — рабочие, торговцы, несколько семей. Никакой гвардии. Никто не смотрел на неё так, как смотрели во дворце. — Ищи свободные места, — негромко сказал я, скользя взглядом по вагону. Она нашла их первой. Мы сели, я убрал сумки под кресла, откинулся на спинку и только тогда позволил себе выдохнуть. Виолетта сразу прижалась ко мне, обвила мою руку, будто боялась, что я исчезну, если отпустит. Я не возражал. Только теперь я заметил украшения. Вызывающе яркие для беглецов. Я молча начал снимать с неё браслеты, лишнюю заколку, перстни и убирать в карман плаща. — Ты опять крадёшь у меня украшения? — рассмеялась она тихо. Я провёл пальцем по её обручальному кольцу. Вспыхнула незваная ярость. — Нет, — ответил я спокойно. — Прячу. Иначе украдёт кто-нибудь другой. Я снял кольцо с её пальца и, не давая себе передумать, потянулся к окну и выбросил его в открытую форточку. Металл звякнул и исчез в темноте. — Зачем?! — Она ахнула. — Его можно было продать! — Не обеднеем, — отрезал я. Поезд дёрнулся, медленно тронулся с места. Колёса заскрипели, затем ритм выровнялся. Я смотрел, как огни столицы остаются позади, и наконец за долгое время не чувствовал, что за мной тянется цепь. Путь был положен к западному побережью. Оно было ближе, чем Лиорен, где мы когда-то с Виолеттой встретились впервые, и, что важнее, дальше от Кайрэна. Если уж бежать, то бежать туда, где не слышно грохота войны. Судьба Кайрэна оставалась туманной. Я не догадывался, на что король пойдёт дальше, и предпочитал, чтобы между нами и его амбициями было как можно больше миль. — Приехали, лапушонок, — негромко сказал я, осторожно потрепав Виолетту за плечо. Путь занял часов пятнадцать. К моему удивлению, почти всё это время она проспала, лишь иногда неловко меняя позу на жёстком сиденье. Я же проваливался в небытие лишь урывками: тело отдыхало, но разум отказывался отпускать контроль. Виолетта нехотя приоткрыла глаза, а потом резко выпрямилась, прижимаясь к окну. В её взгляде мелькнуло детское восхищение. Я поймал себя на мысли, что скоро смогу снять с неё иллюзию. Здесь её не узнают. Не сейчас. А когда в столице поднимется шум, мы уже будем по другую сторону границы. Мы сошли на перрон, и влажный воздух тут же ударил в лицо. Он был плотным, солёным, насыщенным запахом водорослей, рыбы и камня. Море было близко. Его не видно, но оно было ощутимо, будто дышало где-то за кварталами. Я подхватил вещи, и мы вышли на улицу. Виолетта молчала, но улыбка не сходила с её лица. Она смотрела по сторонам, жадно и внимательно впитывая всё разом: незнакомые вывески, чужие лица, узкие улицы, шум портовых кварталов. — Нужно найти гостиницу. — Угу, — отозвалась она легко. Город Марвель оказался гораздо больше и шумнее Лиорена. Порт было слышно даже с вокзала: скрипели краны, перекликались грузчики, чайки орали так, будто делили между собой весь мир. Каменные дома тянулись вверх, а между ними струилась настоящая, грубая жизнь. Я остановился в переулке, вдохнул глубже и осторожно снял колдовство. Иллюзия стекла с Виолетты, как тёплая вода: волосы вновь стали светлыми, кожа — привычно бледной, черты теми самыми, которые я помнил и долго видел лишь в воспоминаниях. Меня накрыла волна усталости. — Всё, — пробормотал я. — Здесь можно. Она коснулась пряди волос, словно проверяя реальность, и тихо рассмеялась. Этот звук стоил мне половины сил, потраченных за последние дни. Гостиницу мы нашли быстро. Не роскошную, но чистую, с потёртыми ступенями и запахом свежего хлеба из кухни. Хозяин не задавал лишних вопросов, лишь бросил на нас беглый взгляд, назвал цену и выдал ключ. Комната оказалась небольшой, с одним окном, выходящим на внутренний двор, и широкой кроватью, видавшей лучшие времена. — Что будем делать? — спросила Виолетта, едва дверь за нами закрылась. Она шагнула к постели и упала на неё спиной, раскинув руки. Я последовал за ней, скинул сумки на пол и по-настоящему расслабился. Напряжение, державшее меня за горло с момента побега, ослабло, и я даже позволил себе улыбнуться. — На ближайшие сутки занятие у нас есть, — ответил я, опускаясь рядом. ---------- Глава 30. Виолетта Глава 30. Виолетта Несколько дней пролетели так странно и нереально, что я ловила себя на опасении: если закрыть глаза, всё это может рассыпаться как сон. Мы гуляли по городу, терялись в узких улочках, подолгу сидели у воды, слушая крики чаек и шум волн, ели простую еду, смеялись над мелочами. Я не думала о том, как выгляжу со стороны, не взвешивала каждое слово, не оглядывалась в поисках чужих взглядов. Я жила не как принцесса и не как чья-то жена, а как женщина, которой позволено выбирать, куда идти и с кем быть. Иногда меня накрывало чувство вины, резкое и болезненное, но оно быстро отступало, стоило Ноа взять меня за руку или просто посмотреть так, будто весь мир сейчас сосредоточен во мне одной. Я убеждала себя, что имею право хотя бы на несколько дней без дворцовой тяжести на плечах. Во время одной из прогулок, в полупьяной болтовне местных, я краем уха услышала разговор о демоне. Заброшенный дом на окраине, странные тени по ночам, пропавшие домашние животные. Никто не говорил об этом всерьёз — обычные байки, которыми пугают друг друга за кружкой дешёвого пойла. Гвардии, как говорили, ещё не докладывали. Я тогда лишь поморщилась, отмахнулась от неприятного ощущения, но заметила, как Ноа стал задумчивее. Его взгляд задержался где-то в стороне, словно он уже принял решение. Утром я проснулась от тихой возни совсем рядом. Сначала даже не поняла, где нахожусь, а потом увидела его, сидящего на полу, склонившегося над раскрытой сумкой. В комнате было прохладно, серый рассвет пробирался сквозь занавески. — Куда ты? — я приоткрыла глаза, голос прозвучал хрипло от сна. — Доброе утро, лапушонок, — он обернулся с улыбкой, и я невольно улыбнулась в ответ, несмотря на тревогу, которая уже начала подниматься. Он перебирал вещи быстро и привычно, словно делал это не в первый раз. Я приподнялась на локтях и только сейчас заметила в сумке оружие: кинжалы и револьвер. Сердце сжалось. — На охоту, — сказал он спокойно. — Тот заброшенный дом не даёт мне покоя. Надо бы проверить. — Это обязательно? — спросила я тише, чувствуя, как беспокойство давит. Он пожал плечами. — Может, повезёт. Если там сильный демон — будет много жизненных сил. Эта будничность пугала. Для меня это угроза, которую я не могла до конца осмыслить. — Это надолго? — Думаю, до ночи. Днём они прячутся, ночью выходят. Нужно осмотреться заранее. Я молчала, глядя, как он застёгивает ремни, проверяет снаряжение. В голове крутилась одна фраза: зачем сейчас? Мы только начали дышать свободно. — А как я выйду без тебя… — вырвалось у меня. — Спокойно, — отозвался он и подошёл ближе, садясь на край постели. — Не думаю, что тебя кто-то узнает. Я придвинулась к нему, будто физическая близость могла удержать его здесь. В этот момент из рукава его рубашки с лёгкой дымкой выползла змейка, и я вздрогнула, хотя уже видела Уро раньше. Ноа положил руку мне на бедро, и змея тут же переползла на меня. — Зачем это? — я окончательно проснулась, садясь ровнее и наблюдая за происходящим с настороженным удивлением. — Он за тобой присмотрит, — усмехнулся Ноа. Я замерла, глядя, как демон скользит вниз по моей ноге до самой лодыжки. Внезапно снова появилась дымка, а ступню начало жечь. Я резко подтянула ногу. На коже проступил символ… Знакомый. Точно такие же я раньше обводила пальцами на теле Ноа, не придавая этому значения. Это не просто рисунки… — Отметиной старайся не светить, — бросил он, уже поднимаясь, и легко шлёпнул меня по бедру. — А что значат твои? — я выпрямилась и подняла на него взгляд, ощущая, как любопытство борется со страхом. Он замер, словно удивлённый. — Правда хочешь услышать? — Конечно, — кивнула я. — Мне важно понимать. Ноа снова сел рядом и стянул рубашку. Я невольно задержала дыхание, разглядывая узоры на его коже: линии, символы, формы, в которых угадывались звери, слова. — Вот это, — он указал на символы у шеи, — оберег. Демоны меня не чуют. А это… — провёл ладонью по плечу, рёбрам. — Подчинённые. Вроде Уро. Остальное… — он криво усмехнулся, — хочется верить, когда-нибудь спасёт мне жизнь. — У тебя не один подчинённый? — я вскинула брови, поражённая. — Уро самый спокойный. Остальных держу в тени. Я молчала, придвигаясь ближе и осторожно касаясь его предплечья, словно могла через кожу почувствовать ту силу, о которой он говорил. Он был куда опаснее, чем я хотела признавать, и куда ближе, чем я могла себе позволить. — Ещё вопросы? — тихо усмехнулся он, наклоняя голову. Я посмотрела на него и вдруг поняла, что неясностей действительно больше, чем я готова обсудить вслух. Не потому, что он не ответил бы, а потому, что некоторые ответы могли оказаться дико тяжёлыми. И ещё потому, что страх за него стал чем-то опасно личным, таким, от которого уже не отмахнёшься ни логикой, ни доводами рассудка. — Больше вопросов нет, — мотнула головой я, заставляя себя выдохнуть. Если он решил идти на охоту, то пусть идёт. У него должен быть выбор. Я прекрасно знала, каково это, когда тебя загоняют в рамки, когда любое «нельзя» звучит как приговор. Я не имела права делать с ним то же самое, даже если металась от тревоги. Ноа снова вернулся к сумке и продолжил привычными движениями складывать вещи. Я тихо наблюдала за ним, почти не мигая. В нём было это странное, пугающее сочетание — цельность и разрушение. Он знал, куда идёт, знал, зачем, и в этом была сила. И одновременно — глупость, упрямое самоуничтожение, будто он считал себя расходным материалом в собственной жизни. Мне хотелось встряхнуть его, сказать, что он уже не один и теперь за каждым его шагом тянется не только его тень. Но я молчала. Потому что понимала: если начать сейчас, я либо попытаюсь удержать, либо сорвусь в упрёк. Ни то, ни другое не было честным. — Скучать не будешь? — Ноа вырвал меня из мыслей, и я снова сфокусировала на нём взгляд. — Конечно буду, — улыбнулась я так искренне, как только могла. Он подошёл ближе, поставил руки на постель по обе стороны от меня, навис сверху, закрывая собой утренний свет, и кратко поцеловал в губы. — Дождись меня, — сказал он тише. — Обязательно… Днём я вышла в город одна. Это было странное, непривычное ощущение… Идти без сопровождения. Здесь никто не знал, кто я такая. Никому не было дела до того, как я держу спину, достаточно ли вежливо киваю, соответствую ли ожиданиям. Я просто шла по улице, смешиваясь с людьми, слушая обрывки разговоров, шум лавок, скрип телег и далёкий крик чаек со стороны порта. Но покоя это не приносило. Мысли снова и снова возвращались к Ноа. К тому, как легко я отпустила его утром. Как сказала себе, что не имею права ограничивать, что он взрослый, сильный, знает, что делает. Это звучало разумно. Даже как-то благородно. Но чем дольше я шла, тем отчётливее понимала: за этой «разумностью» я спрятала страх задать лишние вопросы. Я не спросила, с кем именно он собирается иметь дело. Не спросила, насколько это опасно. Не спросила, что он чувствует на самом деле, когда уходит вот так, будто это обычная прогулка, а не охота на нечто, способное его убить. И не спросила, какие у него цели. Я позволила себе поверить в его уверенность, потому что так проще. Потому что если начать спрашивать — придётся слушать ответы. А ответы могут оказаться такими, с которыми уже нельзя будет просто жить дальше. Меня поразило другое. Я чувствовала его. Словно знала каждый его шаг, каждый поворот и каждую паузу. Он был чем-то родным, настолько близким, что не требовалось слов. И в этом была ложь. Потому что на деле я знала о нём пугающе мало. Его сила, его метки, его прошлое, его цель — всё это существовало где-то рядом со мной, но не во мне. Я любила образ, присутствие. Но понимала ли я человека? Нет. И от этого поднималось вязкое, настойчивое беспокойство. Мне нужно было знать больше. Не из праздного любопытства и не из желания контролировать. А потому что если я действительно хочу быть рядом, то я должна понимать, с чем он живёт. Чем дышит. Что толкает его вперёд. Может быть, ему нужна не месть? Может быть, ему вообще не нужна эта бесконечная война с прошлым? Может быть, ему никто никогда не предложил другого пути? Я остановилась у витрины с простыми украшениями: стекло, металл — ничего общего с дворцовым блеском. И поймала своё отражение. Я выглядела… иначе. Ни как аристократка с горделиво задранным подбородком, а как обеспокоенная, простая женщина. Женщина, у которой есть страх потерять. И тогда меня накрыло осознание, от которого стало по-настоящему не по себе. Как бы сильно я ни говорила себе, что у него есть выбор, что я не имею права вмешиваться... Этот выбор опасен. Он может стоить ему жизни. А я… я не готова к этому. Не готова отпустить и ждать, гадая, вернётся ли он вообще. Я не хотела быть для него цепью. Но и быть молчаливым зрителем тоже не могла. Если он собирается идти по краю, я должна идти рядом. Не для того, чтобы удерживать, а чтобы видеть. Понимать. Возможно, вовремя остановить. Или хотя бы предложить ему что-то, кроме разрушения. Жизнь. Дом. Будущее, в котором не нужно каждый раз рисковать всем. К вечеру я вернулась в гостиницу вымотанной так, будто прошла не несколько улиц, а целую жизнь. Все мысли крутились вокруг одного и того же, замыкались в кольцо, не давая ни облегчения, ни ответов. Любой шорох отзывался тупым уколом в груди — и приносил лишь разочарование. Он ещё не вернулся. Я попыталась занять себя чем угодно: несколько раз переложила вещи с места на место, почитала, занялась рисованием, открыла окно, впуская солёный вечерний воздух. Потом закрыла. Потом снова открыла. Мысли не отпускали. Я ругала себя за то, что отпустила так легко, притворившись, что это ничего не значило. А ведь значило. Слишком много. Усталость навалилась внезапно. Не телесная, а нервная, глухая, такая, от которой начинают дрожать пальцы. Я легла, даже не переодевшись, укрылась одеялом и какое-то время просто смотрела в потолок, пытаясь считать вдохи. В какой-то момент образы наконец начали путаться, терять чёткость, и я уснула. Это был не отдых, а тяжелое, беспокойное падение в забытье. Я не знаю, сколько прошло времени, когда меня выдернуло из сна движение рядом. Матрас тихо скрипнул, воздух изменился, сгустился, в комнате стало тесно. Я вздрогнула и резко села. Ноа. Он опустился на край постели неуклюже, каждое движение стоило ему видимых усилий. Я потянулась к нему, не думая, коснулась его щеки и тут же отдёрнула руку. У него был сильный жар. Лицо было бледным, а кожа обжигающей. — Ноа… — мой голос сорвался на шёпот, мгновенно лишённый сна. — Что с тобой? — Пройдет через пару часов… — пробормотал он и попытался улыбнуться, но это вышло плохо. Его плечи дрогнули, и он наклонился вперёд, готовый лечь прямо так, не раздеваясь и не объясняясь. Меня резко накрыла паника. Я подалась к нему, обхватила за плечи, заставляя лечь ровнее, уложила на подушки, чувствуя, как от него буквально исходило ненормальное, тревожное свечение жара. Сердце колотилось где-то в горле, мысли путались. Это не просто усталость. Я вспомнила его слова о «фокусах», о силе, которую они забирают. Вспомнила, как он выглядел утром: сосредоточенным, собранным, но каким-то запредельно отстранённым. И теперь всё это сложилось в одно пугающее целое. — Ты же говорил, что до ночи… — прошептала я, сжимая край одеяла. — Ты же говорил… Он не ответил. Я наклонилась ближе, прислушиваясь к его к редким, неровным вдохам. Страх не отпускал. ---------- Глава 31. Ноа Глава 31. Ноа Я открыл глаза. Солнечные лучи пробивались сквозь плотные занавески и били по вискам, усиливая глухой звон в ушах. Первое ощущение напоминало резкий подъем из ледяной глубины. Тело ломило. Не снаружи, а изнутри — кости за ночь стали тяжелее, а мышцы налились свинцом. В груди застряла тупая тяжесть, дыхание шло рывками. В голове расползалась неприятная пустота — верный признак лихорадки или изматывающего боя. Я не сразу понял, где нахожусь. Потолок. Неровный, выкрашенный в светлый цвет. Комната гостиницы. Запах соли и сырости, едва уловимый, но узнаваемый — море где-то рядом, за стенами, за улицами и крышами. И тепло под боком. Я повернул голову. Виолетта спала, свернувшись калачиком и прижавшись ко мне всем телом. Её ладонь лежала на моей груди, пальцы слегка сжаты, удерживая меня даже во сне. Лицо было бледным, под глазами залегли тонкие тени, губы чуть приоткрыты. Она выглядела изнурённой. Не просто сонной, а слишком вымотанной для человека, который, по сути, просто ждал моего возвращения. Я нахмурился. Рядом с кроватью на табурете стоял таз с водой, в котором плавала серая тряпка. Пол вокруг потемнел от брызг. Я был без рубашки, и кожа до сих пор хранила ощущение влажного холода. Я ведь даже не помню, как вернулся. В памяти вспыхнули обрывки. Дом. Скрип половиц. Пыль в воздухе. Тьма, густая и вязкая. И демон. Он был неправильным. Человекоподобным в движениях, в голосе, в том, как наклонял голову, когда говорил. Он разговаривал. Спрашивал. А потом невидимые нити дёргали его нутро, и его разрывало яростью. Без перехода. Без логики. В одну секунду — разум, в следующую — голод и агрессия. Он был словно одержим чем-то большим, чем он сам. И душа… Совсем не плотная, она почти рассыпалась на части. Когда я поглотил её, энергия растеклась во мне не потоком, а ударом. Мир качнулся, проваливаясь в обморочную темноту. Потоки внутри взбунтовались, отторгая чужую суть, а потом схлопнулись в тугой, болезненный узел. Меня выбило. Вопрос только: из-за этого демона или из-за того, сколько грязи уже во мне накопилось? — Доброе утро… — тихо пробормотала Виолетта, приподнимаясь на локте. Её взгляд был испытывающим. — Как ты? Я провёл ладонью по её спине, чувствуя под пальцами тепло кожи. — В порядке, — коротко ответил я. Голос прозвучал хрипло. — Прогуляемся сегодня? Она не улыбнулась. Долго разглядывала моё лицо, выискивая трещины. И от этого взгляда во мне шевельнулось беспокойство. — Ты точно сможешь? — спросила она мягко. — Я в порядке, — повторил я, хотя внутри было совсем не так ровно. Я наклонился, коснулся губами её виска. — Зайдём на рынок за завтраком. Потом на пляж. М? Она медленно выдохнула, принимая решение. — Хорошо. Но сначала мне нужно было проверить себя. Не на словах, а на деле. Сколько энергии дал вчерашний демон? Насколько сдвинулся предел? Я отстранился, сел на край постели и достал из тумбы секундомер. Старый, механический, но надёжный. Вытянул руку вперёд, сосредоточился. Потоки отзывались тяжело, но слушались. На ладони вспыхнул чистый, светло-оранжевый огонь, почти без дыма. Жар мгновенно обжёг кожу, воздух над пламенем задрожал. Я нажал кнопку. — Что ты делаешь? — тихо спросила Виолетта. — У меня есть предел, после которого требуется восстановление. С каждым демоном я его сдвигаю. — ответил я монотонно, стараясь не терять концентрации. Я вливал больше, чем обычно. Проверка должна быть честной. Огонь стал гуще. В комнате спёрло воздух. Виолетта инстинктивно отодвинулась. — Ты уверен, что это безопасно? — Нет, — честно ответил я. Секунды тянулись вязко. В груди нарастало давление, я будто сжимал кулаком раскалённый слиток. Потоки вибрировали, едва удерживаемые. Пламя дрогнуло. Я сжал зубы. Погасло. Я остановил секундомер. — Три минуты двадцать четыре секунды… — пробормотал я. Сдвиг всего на три секунды. Три. После такой души. Я ожидал больше. Я выдохнул и опустил руку, борясь с лёгким головокружением. — Это хорошо? — осторожно спросила Виолетта. — Это… терпимо. Я не стал объяснять, что рассчитывал на иной прирост. Что внутри ворочается нестабильность. Что становится тяжело. Мы собрались и вышли из гостиницы. Утренний город только просыпался. На рынке мы купили фрукты, тёплый хлеб и немного сыра. Я ел машинально, не чувствуя вкуса. Виолетта шла рядом молча, отвечала односложно, но её пальцы то и дело касались моей руки. На пляже было пустынно. Рыбаки вдали разбирали сети, волны катились ровно и спокойно. — Так что было вчера? — Демон, что еще. И, что удивительно, болтающий. — спокойно ответил я, взглянув на нее. — Да? И что он тебе сказал? — Что хочет сожрать мои глаза. Я усмехнулся, опускаясь на песок. Она поёжилась и села рядом, уставившись на горизонт. — Ноа… — тихо произнесла она. — Может, не будешь мстить? От такого невинного и наивного вопроса я вскинул брови. Не мстить? Всё во мне годами было выстроено вокруг этой цели. Даже без чувств у меня была логика, задача, направление. — Почему ты вдруг сейчас решила это обсудить? — Потому что я вижу, что с тобой происходит, — сказала она тихо. — Ты становишься сильнее. Но и… дальше. — Дальше от чего? — От себя. Я хмыкнул, но звук вышел глухим. От себя? Я всегда знал, куда иду. У меня был расчёт. Я не блуждал в тумане. Всё во мне было выстроено вокруг одной оси — выжить, окрепнуть, вернуться. Разве это и есть «терять себя»? Или она видит то, что я предпочитаю не замечать? — У меня счёты с одним человеком, — произнёс я ровно. — И с тем, что стоит за ним. Я чувствовал, как медленно поднимается знакомая жёсткость. Это было проще — сузить мир до одного врага, до одной точки. Тогда всё понятно. Тогда не нужно разбираться в тонкостях собственного распада. — Это не значит, что нужно убивать, — сказала она твёрже, чем прежде. — Или погибать самому. От её слов по коже пошли неприятные мурашки. Не из-за страха, а из-за того, что она произнесла это слишком спокойно. Без обвинения. Просто факт. Виолетта повернулась ко мне всем корпусом, её взгляд стал внимательным и цепким. И я вдруг ощутил себя не охотником, а добычей под микроскопом. — Так со мной и собирались поступить, — напомнил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Со мной. С моей матерью. И с другими. Он натравляет на собственный народ демонов, чтобы питать свою силу. Разве это не повод? В памяти всплыли тёмные, тяжёлые образы: коридоры дворца, холодные взгляды, шёпот за спиной. Лес. Одиночество. Кровь на ладонях, слишком маленьких для такого. — Это ужасно, — сказала она тихо. — Но это не повод становиться таким же. — Я не такой же! Я произнёс это резко. Слишком быстро. Словно защищался. — Ты уверен? Вопрос повис между нами свинцовым грузом, как влажный морской воздух перед штормом. Я замолчал. Уверен ли я? Я не убиваю ради наслаждения. Не упиваюсь болью. Не ломаю ради забавы. Я не держу людей на нитях и не торгую чужими душами. Я не такой. Но я поглощаю сущности. Я тренируюсь на пламени, которое способно сжечь плоть до кости. Я одержим свержением и смертью. Если разница только в мотивах — достаточно ли этого? Ветер с моря был прохладным, он трепал её волосы и охлаждал кожу, но внутри становилось жарче. — Я хочу вернуть свою жизнь, — неожиданно для себя сказал я и отвёл взгляд к горизонту. Слова вырвались сами. Раньше я формулировал всё иначе: вернуть своё место, своё имя, своё право. Сейчас же смысл изменился. Жизнь. Не трон. Не власть. Не титул. Жизнь. Возможность существовать открыто: не скрываться, не прятать род, не строить маски. — Но разве… устроив бойню и уничтожив отца, ты станешь счастливее? — тихо спросила она. — Вернёшь душу? Душу. Слово кольнуло. Я замер, будто кто-то коснулся открытой раны. Если месть станет последним моим деянием… если я погружусь в хаос и ярость… что останется потом? Я всё чаще чувствовал в себе тяжёлую чужую энергию. Она подчинялась, но не была моей. А есть ли во мне что-то собственное? Или я действительно лишь сосуд, переполненный чужими останками и паразитирующий на Виолетте? И если душа во мне вправду зародилась — не станет ли она осквернённой, если я утоплю её в крови? — Если месть превратит тебя в хаос… — продолжила она мягче, — ты станешь тем, с чем борешься. — У меня есть цель, — сказал я упрямо. Это звучало слабее, чем раньше. Цель — да. Но достаточно ли этого? — А у тебя есть жизнь сейчас, в настоящем? — спросила она мягко. Я посмотрел на нее. И впервые допустил мысль, что эти два понятия могут не совпадать. Можно иметь цель и не иметь жизни. Можно идти к вершине и никогда не почувствовать, что живёшь. — И у остальных будет выбор, — произнёс я, возвращая себе твёрдость. — Быть на его стороне или нет. Это было важно. Я не собирался уничтожать всех. Только тех, кто встанет против. — Они даже не знают, что ты был, — заметила она. — Для них ты — самозванец. Если придёшь с огнём, тебя будут бояться, а не поддерживать. Я хмыкнул, чувствуя, как злость медленно разливается по телу, согревая и одновременно отравляя. — Пусть боятся. Я не позволю этому существу сидеть на троне. Слово «существу» вырвалось само. Человеком его назвать было трудно. Виолетта поймала мою ладонь и сжала её крепче, придвинувшись ближе. Это контрастировало с холодом моих мыслей. — А если он окажется сильнее? — спросила она. — Я не хочу потерять тебя… Это был страх, который я предпочитал не формулировать. Сильнее ли я? Или я всего лишь самоуверенный охотник, который однажды нарвётся на хищника крупнее себя? — Поэтому я жру чёртовых демонов, чтобы одолеть его! — вырвалось у меня. Я сжал её ладонь сильнее, чем собирался. Злость прорвалась наружу, голос прозвучал грубо. — Ты… что? Она отпрянула, глаза расширились, в них отразилось не отвращение — шок. Осознание. Чёрт. Я ведь не говорил ей. Не объяснял до конца. В её воображении охота, вероятно, выглядела иначе: бой, пламя, изгнание. Не это. Я подтянул её за руку ближе, не желая отпускать. Расстояние между нами не должно было увеличиться ни на дюйм. — Чтобы забрать их силу, нужно поглотить душу, — произнёс я спокойнее. — Другого способа я не нашёл. Слова прозвучали сухо, констатацией факта. Виолетта поджала губы. В её глазах промелькнуло многое: сожаление, испуг, попытка осознать услышанное. Она не вырвала руку. Не вскочила. Но в её взгляде появилось новое знание обо мне. — Это не так мерзко, как звучит… — начал я, сам понимая никчёмность этого оправдания. — Не продолжай, — прошептала она. Её голос был не резким и не обвиняющим, а просто хрупким. Казалось, ещё одно слово способно было расколоть что-то внутри нее. Я замолчал. Фразы застряли в горле. В этой внезапной тишине я впервые ясно услышал шум моря, крики чаек где-то вдали и собственное неровное, слишком тяжёлое дыхание. Повисла пауза. Я смотрел на её профиль, на напряжённую линию губ, и понимал: сейчас она не видит во мне чудовище. Она заставляла себя его не видеть. Пыталась вместить в одного человека и того, кто обнимает её по ночам, и того, кто вырывает души. — Когда я был маленьким… — начал я тише, чем собирался. — Когда остался один, вдали от цивилизации… я не знал, где в лесу раздобыть пищу. Я не умел ставить силки, не умел выслеживать зверя. А зверь выслеживал меня. Я говорил спокойно, но внутри поднимались воспоминания: холод, сырость, запах гниющих листьев, темнота. — Демоны шли ко мне сами, — продолжил я. — Их тянуло. Я был для них приманкой. И их плоть… — я усмехнулся безрадостно, — их плоть куда хуже душ. Я не смотрел на нее, но чувствовал её тёплую и живую ладонь на своей руке. Она долго молчала, затем тихо спросила: — И как же ты, будучи ребенком, справлялся с ними? Я на секунду закрыл глаза. В памяти вспыхнули образы: крошечные пальцы, сжимающие острый камень; первый удар, нанесённый наугад; липкая кровь на коже; тишина после того, как существо перестаёт двигаться. — Я не чувствовал страха, — ответил я медленно. — Не было времени. Я бил, пока они не переставали двигаться. Я вздохнул, ощущая в груди знакомую смесь холода и жара. Воспоминания всегда приходили именно так. — И ты после этого предлагаешь мне не мстить? Фраза вышла резче, чем я хотел. В ней не было прямого упрёка, но что-то болезненное всё же проскользнуло. Я сам услышал, как в голосе звенит напряжение, и невольно стиснул зубы. Виолетта только сильнее сжала мои пальцы. — Я предлагаю тебе жить, — тихо сказала она. Я отвёл взгляд к морю. Волны накатывали ровно, методично, словно в этом мире не существовало ни королей, ни сделок, ни крови. Всё было просто: вода приходит — вода уходит. — Жить я и так живу, — бросил я. — Нет, — покачала она головой. — Ты выживаешь. Это не одно и то же. Я усмехнулся, но без веселья. — Красивые слова. — Не красивые. Простые, — она повернулась ко мне, и её взгляд стал серьёзным. — Ты говоришь, что хочешь вернуть свою жизнь. Но если ты ворвёшься во дворец с огнём и демонами за спиной… что ты вернёшь? Имя? Трон? Или новую войну? Я молчал. Вопросы были не глупыми. Именно поэтому они раздражали. — Ты думаешь, я хочу резни? — спросил я наконец. — Я думаю, ты слишком привык к ней. Я резко повернулся к ней. — Я не убиваю ради удовольствия. — Я знаю, — мягко ответила она и коснулась моей щеки. — Но ты всё равно убиваешь. Не важно кого. От этого прикосновения внутри что-то сжалось. Я провёл ладонью по песку, оставляя глубокую борозду. Песок был горячим, это ощущение заземляло. — Разве это не нужно остановить? То, что происходит при дворе? Ты не представляешь, что он творит в народе… — Нужно, — кивнула она. — Но сделай это иначе. — Например? Она замялась. Я видел, как мысли в её глазах бегут быстрее, чем она успевает облекать их в слова. — Узнай больше. Найди доказательства. Людей, которым можно доверять. Если правда всплывёт… если станет ясно, что он сделал и делает… — она запнулась, — Возможно, его можно будет сместить без бойни. Я тихо выдохнул. — Ты правда веришь, что народ поднимется из-за того, что когда-то пропал второй принц? — Я верю, что правда имеет силу. — Правда без силы — это просто слух. Виолетта поджала губы, но не отвела взгляда. — А ты уверен, что вообще способен получить достаточно силы? Вот он. Вопрос, который я сам себе задавал, но никогда не произносил вслух. Я вспомнил, как вчерашний демон, почти человек, смеялся, прежде чем я вырвал его нутро. Вспомнил, как мир качнулся, как меня выбило из тела, как я едва дошёл до гостиницы. Если бы таких было двое? Трое? Если сущность у короля мощнее? А она точно мощнее. — Я становлюсь сильнее… — И ценой чего? Я не ответил. Потому что сам не знал, сколько ещё во мне осталось «моего». Она продолжила: — А если, поглощая демонов, ты сам теряешь человечность? Эта мысль уже приходила ко мне. И я ненавидел её всей своей рациональной частью. Потому что если это правда, значит, я иду не к возвращению, а к окончательной утрате. — Я не чувствую, чтобы становился чудовищем. — Ты не всегда чувствуешь то, чем становишься, — прошептала она. Я посмотрел на нее. В её глазах был только страх. За меня. — Я не хочу, чтобы ты превратился в то, с чем борешься, — добавила она. Раньше я бы отмахнулся. Сказал бы, что это сентиментальность. Что цель важнее. Но сейчас… Сейчас я ощущал больше. И это «больше» делало всё сложнее. — Если я не остановлю его, — тихо сказал я, — он рано или поздно доберётся и до тебя. — Он уже добрался, — спокойно ответила Виолетта. — Я выросла при этом дворе. Я замер. Она продолжила: — Но если ты пойдёшь на него напрямую, ты сыграешь по его правилам. — А если я подожду, он укрепится ещё сильнее. — Тогда стань умнее. Не сильнее, а умнее. Я тихо усмехнулся. — Ты хочешь сделать из меня политика? — Я хочу, чтобы ты был жив. Снова тишина. Волны шуршали о берег, солнце медленно поднималось выше. — Ты боишься, что я погибну… — Я боюсь, что ты погибнешь, — ответила она без паузы. — И боюсь, что выживешь, но потеряешь себя. Я закрыл глаза, прислушиваясь к себе. К потокам внутри. К тяжёлой, ещё не улёгшейся энергии после вчерашнего. Она гудела, словно перегретый механизм, требующий передышки. — Если я откажусь, — медленно произнёс я, — ради чего тогда были леса? Демоны? Годы? — Ради того, чтобы у тебя был выбор, — сказала она. Выбор. Я чуть не рассмеялся. Когда у меня в последний раз был выбор? В лесу? Во дворце? В ту ночь, когда меня фактически стёрли? Но сейчас я сидел на берегу моря рядом с женщиной, которая знала мою самую тёмную правду и всё равно держала меня за руку. — Допустим, — сказал я наконец, — я не иду во дворец завтра с огнём. Допустим, не устраиваю бойню. Что ты предлагаешь? Она заметно выдохнула, явно позволив себе надеяться. — Узнать больше. Найти способ разорвать сделку. И вывести Гидеона на чистую воду. Я долго смотрел на горизонт. Месть всегда казалась прямой дорогой. Чёткой. Почти математической. Причина — следствие. Она же предлагала путь сложнее. Длиннее. Требующий терпения, которого во мне всегда было мало. — Ты понимаешь, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от линии горизонта, — что если появится шанс покончить с ним быстро, я не отступлю. Мне нужно было произнести это. Не как угрозу. Как условие. Как якорь, за который я всё ещё держался. Потому что если убрать и его — останется пустота. — Я понимаю, что ты не станешь бездействовать. Я лишь прошу, чтобы это было последним шагом, а не первым. Последним, а не первым. Эти слова осели странно тяжело. Не запрет. Не отказ от цели. А порядок. Последовательность. Я вдруг поймал себя на том, что никогда не думал о своей мести как о чём-то, что можно отложить в структуре. Она всегда была отправной точкой. Я кивнул. — Я подумаю. Слова вытолкнули ком из груди… Она предлагала не капитуляцию, а паузу. А я не делал пауз. Я шёл. Всегда шёл вперёд, даже если впереди была стена, даже если приходилось разбивать её лбом. Виолетта едва заметно улыбнулась и придвинулась ближе, положив голову мне на плечо. Её волосы щекотали шею, дыхание касалось кожи, и в этом простом прикосновении было больше силы, чем в любом из поглощённых мной демонов. — Мне этого достаточно, — прошептала она. Я смотрел на море, но видел совсем другое. Внутри по-прежнему гудело. Энергия после вчерашнего демона не улеглась; она не осела, во мне стало больше мощи, чем тело готово выдержать. В висках пульсировало, под рёбрами неприятно сжимало — там билось нечто чужое, пытаясь расширить границы. Это было не истощение. Это было переполнение. Опасное состояние. Я знал его. И знал, что в такие моменты лучше не лезть в бой. Потоки становятся резче, вспышки неконтролируемее. Малейшая ошибка, и энергия рванёт не туда или, хуже, выжжет меня изнутри. Но ей я этого не скажу. Не сейчас. Не когда она только что выдохнула впервые за несколько дней. — В таком случае, — произнёс я после долгой паузы, — нам стоит не торопиться. Она подняла голову, вопросительно глядя на меня. В её глазах мелькнул страх, что я сейчас всё перечеркну. — Что ты имеешь в виду? Я отвёл взгляд к линии горизонта, собирая мысли. — Мы и так сорвались слишком резко, — хмыкнул я. — Возможно, нам стоит немного пожить спокойно. — Спокойно? — Да. Как обычные люди. Без дворца. Без планов по свержению, — усмехнулся я. — По крайней мере до тех пор, пока мы не окрепнем. Я почувствовал, как что-то сопротивляется этой мысли, обвиняя меня в предательстве собственной цели. Но вместе с этим было и другое ощущение — едва уловимое облегчение. Если я не рвусь в бой сейчас, ничего не рухнет. Мир не рухнет. Король не исчезнет, но и я не исчезну. Если я наберу силы, выровняю потоки, разберусь в том, что происходит внутри — это будет не отступление. Это будет подготовка. Рационально. — Мы ведь уедем дальше? Посмотрим мир? — Да. Пересечём границу. Там будет проще затеряться. И… — я на секунду замолчал, — и проще думать. Не о мести. О стратегии. О сделке. О том, как разорвать её так, чтобы не превратить всё в пепел. О том, как вернуть себе жизнь, а не просто забрать чужую. — И мы правда можем… просто пожить? В этом «просто» было столько недоверия… Я повернулся к ней. — Раз ты захотела, чтобы я не бросался в огонь первым шагом — я не брошусь. Но мне нужно время. И силы. И понять, не разорвёт ли меня собственная мощь раньше, чем я дойду до трона. — Тогда… — её голос дрогнул, и на лице медленно появилась улыбка, — тогда давай поживём. Она тихо, облегчённо рассмеялась и обняла меня крепче. — Я согласна, — сказала она. — На скитания. На рынки. На глупые повозки. На всё. Я невольно улыбнулся в ответ. — На всё? — На всё, кроме демонов в заброшенных домах, — добавила она строже. Я усмехнулся, но ничего не пообещал. Некоторые привычки не отпускают так легко. Ветер усилился, с моря потянуло прохладой. И в груди снова вспыхнул короткий, резкий импульс. Я медленно выдохнул, удерживая потоки, заставляя их осесть, раствориться, стать тише. Спокойно. Мне действительно нужно восстановление. И не только физическое. Мне нужно научиться жить с тем, что я в себя впускаю. Я обнял её в ответ, крепче, чем собирался. — Тогда договорились, — сказал я тихо. — Немного тишины. Немного жизни. Пусть пока весь мир подождет. ---------- Глава 32. Виолетта Глава 32. Виолетта Асадаль встретил нас иначе, чем я ожидала. Не пафосными воротами, не тяжёлыми цепями на створках границы, не подозрительными взглядами стражи и не криками торговцев, перехватывающих путников, а простором. Когда мы пересекли границу, воздух переменился. Он стал суше, прозрачнее, наполненным запахом хвои и степных трав, прогретых солнцем. В нём не было солёной влаги моря и тревожной пыли столицы. Он не давил. Не душил. Я вдохнула полной грудью и остро ощутила, что не оглядываюсь через плечо. За спиной осталась Эллария со своими башнями, шёпотом коридоров и опасными улыбками. Впереди было нечто иное. Не обязательно безопасное, но честное. Мы не задержались в первом приграничном городе. Он казался временным, самодостаточным в своём безразличии к тем, кто проходит мимо. Каменные дома с крутыми крышами, чтобы снег зимой не задерживался; торговые ряды под тяжёлыми навесами; запах копчёного мяса и свежей муки. Люди здесь говорили громче, чем у нас, смеялись открыто. Ноа настоял, чтобы мы ехали дальше, вглубь страны, подальше от возможных слухов. — Чем ближе к рубежу, тем быстрее дойдут вести, — сказал он спокойно, хотя я чувствовала, что он просчитывает десятки вариантов. — Нам нужно раствориться. Я не спорила. Всё моё существо жило в состоянии странной лёгкости и тревоги. Мир стал шире, но вместе с тем исчезли стены, к которым я привыкла. Раньше они меня защищали. Теперь их не было. И это пугало так же сильно, как и освобождало. Дорога уводила нас от прибрежных ветров к хвойным лесам. Асадаль оказался огромным, я и представить не могла, насколько. Поезда здесь были редкими и медленнее, чем в Элларии, но надёжнее: тяжёлые, с толстыми металлическими пластинами, рассчитанные на долгие расстояния и суровые зимы. Вагоны скрипели, но двигались ровно. Иногда мы ехали в третьем классе, среди торговцев, крестьян и солдат, возвращающихся домой. Иногда пересаживались на тряские, пахнущие сеном и лошадьми повозки. Пару раз и вовсе шли пешком, если расстояние между селениями было небольшим. И в этих переходах было что-то успокаивающее. Я привыкала к тому, что дорога — это и есть наш дом. Я начала носить простые платья, закрывать волосы платком. Сначала мне казалось, что каждый взгляд задерживается на мне слишком долго. Что кто-то обязательно узнает, раскроет, спросит. Но дни шли, и никто не всматривался пристально. Люди были заняты своей жизнью. И всё равно в памяти и привычках прежняя я не исчезла. Я по прежнему держала спину слишком прямо. Слишком уверенно смотрела в глаза. Иногда ловила себя на том, что хочу отдавать распоряжения — и тихо смеялась над собой. Принцесса, сбежавшая в неизвестность. Вскоре я впервые увидела степи. Они тянулись бесконечно. Золотые, колышущиеся под ветром. Небо над ними было огромным, тяжёлым, нависало низко-низко, и при этом оставалось бескрайним. В Элларии горизонт всегда был чем-то закрыт: башней, холмом, дымом фабрик. Здесь он был чистым. Мы сошли с повозки чуть раньше, чем планировали, и пошли пешком вдоль дороги. Трава доходила до колен, мягко шуршала о подол платья. Ветер путался в волосах, выбиваясь из-под платка. Я остановилась. Просто потому, что не могла идти дальше. — Что? — спросил Ноа, оборачиваясь. Я не ответила. Лишь достала из сумки альбом, тот самый, который купила ещё в первом городе, и села прямо в траву. Карандаш лёг в пальцы привычно. Я провела первую линию — неровную, чуть дрожащую. Горизонт. Потом — волны травы. Тень облака. — Опять? — усмехнулся Ноа, присев рядом. В его голосе не было насмешки. Только лёгкое удивление. — Мне нужно запомнить это, — ответила я тихо, не отрывая взгляда от бумаги. — Иначе я решу, что всё было сном. Я рисовала быстро, боясь, что свет изменится, что облака уйдут, что ощущение исчезнет. Это был мой способ удержать реальность. Я чувствовала мягкий взгляд Ноа, наблюдающего, как я веду линии. В первые дни после побега он был напряжённым и настороженным, он прислушивался к каждому шороху, словно ожидал погони. Теперь в нём появилось что-то иное. Созидание. Он учился жить медленно, учился ждать и не бросаться вперёд. — Ты изменилась, — вдруг сказал он. Я подняла глаза. Ветер растрепал его волосы, солнце подчёркивало резкие линии лица. — В лучшую сторону? — В прекрасную и живую, — ответил он после паузы. Я улыбнулась, но дыхание перехватило от внезапного, щемящего тепла. Его слова тронули меня сильнее, чем любые комплименты, которые я слышала при дворе. Там меня хвалили за осанку, за умение говорить, за благородство. Здесь — за жизнь. Я опустила взгляд обратно на альбом, чтобы он не увидел, как дрогнули ресницы. Когда он говорил что-то подобное, я забывала, что рядом со мной человек, который поглощает души демонов. Что внутри него бушует сила, способная разрушать. Я видела мужчину, который сидит в траве и смотрит, как ветер играет с моими волосами. Который не торопит меня, не тянет дальше по дороге. Который позволяет остановиться просто потому, что мне нужно нарисовать небо. — А ты? — спросила я, не поднимая головы. — Ты изменился? Он усмехнулся. — Я пытаюсь. — В какую сторону? Я услышала, как он выдохнул, как травы зашуршали под его ладонью. — В сторону, где не всё решается огнём, — наконец произнёс он. Я закончила набросок и отложила карандаш. Повернулась к нему. — Мне нравится эта сторона, — сказала я тихо. Он смотрел на меня так, будто впечатывал в память каждую черту. Ветер усилился, степь зашумела громче, и я вдруг подумала: мы действительно далеко от дома. Настолько далеко, что прошлое не дотягивается до нас рукой. Через три недели драгоценности начали заканчиваться. Сначала мы почти не замечали этого. Продали одно кольцо с тонкой гравировкой по ободу, которое я когда-то носила по настоянию придворной моды, потом пару серёжек с бледно-голубыми камнями. Я спокойно относилась к этому, ведь украшения были частью прежней жизни, символами статуса, принадлежности, ожиданий. Они не имели веса здесь, среди чужих земель, кроме как материального. Каждый раз, когда очередная безделушка исчезала с моей ладони, я ощущала только облегчение. Вместе с золотом уходили невидимые нити, тянущиеся к жизни до. Но в небольшом горном городе Эль-Вато, где дома цеплялись за склон, а улицы были узкими и неровными, нам пришлось пересчитывать последние монеты, и тогда тревога вернулась. Город был холодным даже днём. Ветер спускался с перевалов и скользил по каменным стенам, проникая в щели. Люди здесь говорили сдержанно, берегли дыхание. Мы сняли комнату на втором этаже старой гостиницы с деревянной лестницей, которая скрипела под каждым шагом. Я сидела у маленького стола, наблюдая, как Ноа высыпает монеты из кошеля. Они звонко ударялись о поверхность, перекатывались и тускло блестели. — Нам хватит ещё на несколько дней, — сказал он, не поднимая взгляда. Его голос был спокойным, но я слишком хорошо знала его, чтобы не услышать напряжения под этой ровностью. — А потом? Он пожал плечами. Жест вышел слишком непоколебимым. Но я увидела в нём то, что он пытался скрыть. Не страх бедности — нет. Бедность для него была знакома, почти естественна, он боялся другого. Зависеть от чужой милости, от случайности или обстоятельств. Его гордость не имела ничего общего с титулами. Она была глубже. Она родилась в лесу, в одиночестве и выживании. Для него просить — значило признать поражение перед миром. Я медленно провела пальцем по щербатому столу, собирая пыль в тонкую линию. — Мы что-нибудь придумаем, — тихо сказала я. Он кивнул, но не ответил. Как часто бывает, решение пришло случаем. В тот вечер гостиница была полна — в город приехали торговцы с юга, их грубый хохот и запах дорожной пыли заполняли здание до самых стропил. Общий зал внизу гудел, посуда звякала о дерево. Мы уже собирались лечь спать, когда поднялась суматоха. Глухой удар, от которого вздрогнули половицы. Резкий, захлебывающийся крик заставил меня подскочить на месте. — Что это? Я сразу бросилась к двери, выглядывая в темный коридор. Мимо пробежала хозяйка — плотная женщина с красным лицом. — Упал! С лестницы! — крикнул кто-то издалека. — Крови-то сколько… Я обернулась и увидела, как Ноа замер. Он не двигался, но в нём что-то переключилось. Его взгляд стал сосредоточенным и внимательным, он прислушивался не к крикам, а к чему-то глубже. — Ты пойдёшь? — тихо спросила я. — Да. Мы спустились вместе, пахло кровью. На пролёте этажом ниже столпились люди: постояльцы в ночных сорочках, заспанные слуги, шепчущиеся и вытягивающие шеи. На полу лежал мужчина лет сорока, крупный, с короткой бородой. Его нога была неестественно, жутко вывернута, а по штанине расползалось красное влажное пятно. Он стонал сквозь зубы, вцепляясь пальцами в половицы. — Не трогайте его! — воскликнул кто-то. — Я помогу, — сказал Ноа. Толпа затихла, неохотно давая ему дорогу. Он опустился на колени рядом с раненым. Я видела, как его пальцы на мгновение зависли над телом мужчины, не касаясь кожи, но считывая каждое повреждение. Я стояла в шаге от них, прижавшись к стене. Его ладони засветились мягким теплом. Не яростным пламенем, а глубоким, ровным светом, напоминающим раскаленный янтарь. Воздух в коридоре стал плотнее, будто наэлектризованным перед грозой. Тишина загустела. Даже стоны мужчины постепенно стихли, он замер, широко открыв глаза. — Тихо, — произнёс Ноа негромко. — Смотри на меня. Голос был низким, в нем вибрировала сила, которая не приказывала, а буквально удерживала сознание раненого от обморока. Я видела, как кость под кожей медленно, со страшным сухим хрустом выравнивается под его пальцами. Как опухоль на глазах начинает спадать, а тёмное пятно на ткани перестаёт расти. Это было не похоже на то, что я видела раньше. Он отдавал. Я чувствовала, как из него вытекала магия, как свет в его ладонях пульсирует, перетекая в чужое тело. Мужчина сначала вскрикнул от боли, потом от удивления, а затем его лицо разгладилось. — Что вы… сделали?.. — прохрипел он, пытаясь приподняться. — Вы… целитель? Ноа медленно убрал руки. Его лицо оставалось маской, но я заметила, как побледнели его губы и как мелко дрогнули кончики пальцев. — Ничего необычного, — сухо ответил он. Необычного? Я смотрела на него и понимала, что это больше, чем просто магия. Это была тончайшая, ювелирная работа. Он не просто залечил кость. Он восстановил всё его существо, остановил кровь, выжег саму возможность воспаления, я ощущала это. И он не рожден целителем, что и без этого были крайне редки. Толпа начала восторженно гудеть, Ноа поднялся чуть медленнее обычного, слегка качнувшись, а я подошла ближе, коснулась его руки. Она была холодной, как лёд на перевалах. — Ты в порядке? — прошептала я. — Да, — коротко ответил он, но его дыхание стало глубже и тяжелее. Его тело требовало покоя после такой отдачи. На следующее утро мужчина спустился в зал на завтрак сам, он шёл осторожно, но без костылей. Люди смотрели на него с изумлением, провожая каждый шаг тихим шёпотом. Он подошёл к нашему столу и положил на него тяжелый кожаный мешочек. Монеты в нём глухо звякнули. — Вы спасли меня. — Это не обязательно… — начал Ноа. — Обязательно, — перебил мужчина. — За такую работу берут втрое больше. Я увидела, как Ноа на секунду задумался. Его гордость боролась с реальностью. В итоге он взял мешочек, и я заметила, как расслабились его плечи. — Благодарю. Когда мужчина ушёл, я улыбнулась. — Похоже, у тебя новая профессия. Он хмыкнул, убирая деньги. — Я не планировал становиться целителем. — Но у тебя получается. — Лечить проще, чем разрушать, — произнёс он задумчиво, оглядев свои ладони. — Энергия течёт иначе. — Как? Он помолчал, подбирая слова. — Когда я беру, я чувствую сопротивление, душа цепляется. Когда отдаю — тело само принимает. Это… чище. Я слушала его, и по телу разливалась радость, ведь он наконец понял, что его сила может быть чем-то иным. Не оружием и не инструментом мести. На следующий день к нам в комнату постучали. Потом ещё раз. Через неделю у нас уже не оставалось времени на тревогу о монетах. Люди приходили с переломами, воспалениями, жаром. Ноа работал молча, с пугающей сосредоточенностью, и принимал лишь ту плату, которую предлагали сами просители. Я наблюдала за ним часами, видя, как его магия, годами отточенная для боя, послушно учится врачевать плоть. Слухи распространялись быстрее, чем мы успевали покидать города. В Асадале люди не кричали о чудесах, они передавали их шёпотом от лавки к лавке, от трактира к трактиру, от повозки к повозке на дороге. В каждом новом городе нас уже ждали. Одной из первых привели женщину с воспалением лёгких. Она дышала сипло и натужно, каждый вдох давался ей ценой видимой муки. Её сопровождал муж — широкоплечий кузнец с обожженными до черноты руками. Он вцепился взглядом в Ноа, как в последнюю надежду, когда всё остальное уже было проиграно. — Сможешь? — спросил он без лишних предисловий. Ноа молчал, замерев в привычной для него неподвижности. Его сосредоточенность проникала сквозь одежду и кожу, концентрируясь на самой сути болезни. Я знала этот момент по характерному напряжению в его плечах и по тому, как он переставал замечать окружающий мир. — Смогу, — сказал он тихо. Я отошла к окну, давая им место. Ладони Ноа окутал мягкий янтарный свет, в котором не осталось и следа от той агрессивной мощи, что он демонстрировал раньше. Это было ровное, плотное давление, направленное в очаг недуга. Женщина содрогнулась в приступе кашля, но затем резко вдохнула — глубоко и чисто. Напряжение покинуло её тело, плечи опустились, и она беззвучно заплакала, прикрывая лицо ладонью. Кузнец положил на стол увесистый кошель, значительно превышающий нашу обычную плату. — Берите, — прохрипел он. — Это меньшее, что я могу отдать за её жизнь. Ноа не стал спорить. Следом принесли мальчика в лихорадке. Мать прижимала его к себе крепко, боясь выпустить остатки жизни. Кожа ребенка пылала… Я едва коснулась его лба и тут же отдёрнула руку. В этот раз Ноа работал дольше. Свет в его ладонях становился всё плотнее и прозрачнее, растворяясь в теле мальчика. После этого он долго молчал. Вечером он сидел у окна гостиницы, неподвижно глядя на степь за чертой города. Небо над Асадалем окрасилось в багровый, и ветер гнал сухую траву бесконечными волнами, принося запах пыли и остывающего камня. — Ты тратишь слишком много, — сказала я тихо, подходя к нему со спины. Он не обернулся, продолжая изучать горизонт. — Это неприятно, но безопаснее, чем брать. Я понимала его без лишних объяснений. Поглощать чужое было для него естественным процессом, который давал прирост мощи и укреплял его. Отдавать же значило истончаться, слой за слоем лишаясь накопленного. — Тебе стоит отдохнуть. Ноа наконец повернулся, и я увидела в его глазах глубокую, въевшуюся усталость, перемешанную с холодным упрямством. — Я обязан быть достаточно сильным. В этих словах исчез прежний вызов, остался лишь сухой и безжалостный расчёт. Он не мог позволить себе слабость ни перед своим прошлым, ни перед планами, которые строил в тишине. Я замечала, как после каждого дня работы его лицо бледнеет, а в глазах залегает тяжелая тень, пожирающая живой блеск. Иногда ночью он просыпался от резкого толчка, замирая и прислушиваясь к темноте. *** Однажды мы добрались до большого степного города Самар-Хана с широкими площадями, выжженными солнцем, низкими домами из светлой глины и шумным рынком. Город жил: он дышал, перекатывался голосами, вспыхивал смехом и спорами, звенел монетами и скрипел телегами. Пыль поднималась лёгкими облаками и оседала на коже тонкой золотистой вуалью. Здесь пахло острыми, терпкими специями, сушёным мясом и горячим маслом. Люди говорили громче, чем в горах, смеялись чаще, жестикулировали свободно, не подозревая о существовании придворной сдержанности. Никто не шептался. Никто не прятал взгляд. Это поражало меня сильнее, чем архитектура или одежда. Здесь жизнь текла открыто, на поверхности, без вуали. Я остановилась у прилавка с тканями. Они свисали с перекладины длинными волнами: алые, лазурные, песочные, густо-зелёные, с вышивкой золотой нитью. Узоры напоминали переплетения ветра и травы, линии дорог, которые мы уже проехали, изгибы рек, над которыми я склонялась с альбомом. Я перебирала ткань пальцами, ощущая её прохладу и мягкость, и вдруг почувствовала, как внутри поднимается вопрос… Давний, упрямый, не дающий покоя. Я больше не могла молчать. — Почему ты другой? — спросила я, всё ещё глядя на узор. Ноа стоял рядом, но его внимание было не на товаре. Он наблюдал за толпой — не рассеянно, а сосредоточенно, вычленяя в этом хаосе невидимый порядок. — В каком смысле? — спросил он спокойно. Я повернулась к нему. — Ты видишь больше. Чувствуешь больше. Даже когда молчишь, ты как будто слушаешь что-то, чего нет для остальных. Ты не просто смотришь на людей — ты… читаешь их. И иногда мне кажется, что ты наполовину здесь, а наполовину — в ином месте. Взгляд Ноа скользил по лицам: по торговцу, спорящему с покупателем; по мальчику, который прятал украденный финик в карман. Я видела, как он отмечает не движения, а напряжение, скрытое за ними. — Потому что я видел свою душу, — сказал он наконец. Я замерла. Рынок продолжал гудеть, но для меня всё будто стало приглушённым. — Что значит «видел»? Он перевёл взгляд на меня. В его глазах не было ни драматизма, ни желания впечатлить. — В буквальном смысле. Когда меня пытались убить… я оказался на границе. Между жизнью и чем-то иным. И там я понял, что душа — не образное слово. Это структура, узел энергии. Она не просто «есть». Она движется, меняется, реагирует. И если понять её — можно понять гораздо больше, чем принято думать. — И ты понял? Он задумался. — Я понял, что мир — это не только предметы и тела. Это слои. Поверхность — то, что видят все. Под ней — энергия. Под ней — намерение. Ещё глубже — страхи, желания, пустоты. Люди носят их в себе, даже если молчат. Иногда они сами не знают, что с ними происходит. А я… иногда вижу трещины раньше, чем они появляются на лице. Я смотрела на него и отчётливо ощутила масштаб его одиночества. Видеть мир так — значит постоянно находиться на шаг в стороне от остальных. Никогда не быть частью толпы. — Ты поэтому стал таким? — спросила я тихо. — Каким? — Сдержанным. Оценивающим каждое слово и последствие. Он усмехнулся. — Когда ты видишь, как легко ломается поток внутри человека… начинаешь осторожнее относиться к своим действиям. И к чужим. В его голосе не было гордости. Только ответственность и тяжелая, осевшая в плечах усталость. — Но за это приходится платить, — добавил он после паузы. Я не стала спрашивать, чем именно. Я и так видела. Иногда его взгляд становился пустым — не холодным и не жестоким, а именно лишенным всего. Мир на секунду распадался, и Ноа слышал нечто за пределами звуков. В такие моменты он замирал на границе: всё ещё здесь, но уже наполовину в другом слое реальности. — Ты жалеешь? — спросила я. — О чём? — О том, что увидел. Он смотрел на меня долго. Слишком долго для простого вопроса. — Нет, — ответил он наконец. — Это знание спасло мне жизнь. И даёт силу. Но иногда… я скучаю по простоте. По тому, чтобы видеть только лица, а не то, что за ними. — Тогда давай иногда будем жить в простом слое, — сказала я мягко. — Спорить о тканях. Выбирать хлеб посвежее. Рисовать степь и не думать о скрытом. Он посмотрел на меня внимательнее, и в его взгляде мелькнуло что-то светлое. — С тобой это легче, — тихо сказал он. Я почувствовала, как его пальцы коснулись моей руки. И вдруг весь шум рынка перестал быть фоном для чужих тревог. Он стал просто шумом. Люди — просто людьми. А мы — не беглецами и не участниками чужой игры, а двумя путниками, стоящими посреди пыльной площади степного города. — Почему «Ноа»? — спросила я неожиданно даже для себя. Он моргнул, будто вопрос выдернул его из размышлений. — Что? — Твоё имя. — Я чуть наклонила голову, разглядывая его. — Ты ведь не родился с ним. Я понимала, почему он назвался иначе: старое имя было связано с дворцом, с родом, с троном, от которого он бежал и одновременно всё ещё тянулся. — Нет, — ответил он спокойно. — Не родился. Мы отошли от прилавка, чтобы не мешать другим покупателям, и остановились в тени навеса. Ветер колыхал пёстрые ткани над нашими головами, и узоры двигались как живые. — Тогда почему именно это? — не отступала я. — В детстве мать читала мне сказку… — Его голос стал мягче и глубже. Я никогда не слышала, чтобы он говорил о ней так спокойно. — О добром волшебнике по имени Ноа. Он путешествовал по миру не ради власти и не ради славы. Просто чтобы понять, как он устроен. И рядом с ним всегда была его воспитанница… Даниэлла. Я улыбнулась, не сдержавшись. — Даниэлла? — Да. — В его глазах мелькнула тень улыбки. — Она задавала много вопросов, спорила с ним. А иногда понимала людей лучше, чем он. *** Мы ехали дальше: через хвойные леса, где воздух был густым от смолы и влажной земли; через равнины, по которым ветер бежал свободно, лишенный границ и прошлого; через небольшие города с деревянными мостами, скрипящими под колёсами повозок, и узкими улочками, где по вечерам зажигались жёлтые фонари. Асадаль раскрывался перед нами постепенно. Не как страна, а как дыхание, меняющее ритм. В горах он был резким и холодным, в степях — широким и ленивым, в лесах — тихим и внимательным. Я наслаждалась этим путешествием и рисовала почти каждый день. Иногда это были быстрые зарисовки: линия горизонта, силуэт церкви или изгиб реки. Иногда — подробные страницы с тенями, штрихами, попыткой удержать свет на бумаге. Я боялась, что если не зафиксирую это, мир снова станет клеткой. Ноа часто сидел рядом. Иногда смотрел на пейзаж, чаще — на меня. Я чувствовала его взгляд, но в нём не было прежней настороженности. Он стал спокойнее в моём присутствии. Мы останавливались в скромных гостиницах с деревянными кроватями и тонкими занавесками. Постепенно у нас появилось нечто похожее на ритм: дорога — работа — прогулки — вечер вдвоём. И с каждым новым городом мы становились ближе от доверия. Я знала, как меняется его дыхание при усталости. Он знал, что я молчу дольше обычного, когда думаю о доме. Я научилась различать оттенки его силы: когда он отдаёт, когда сдерживает, когда в его существе что-то бурлит. Он научился спрашивать, не отводя взгляда. Но и страсть никуда не исчезала. В один из вечеров дождь бил по крыше маленькой гостиницы в лесном городке. Окна запотели, в комнате пахло сыростью и озоном. Свеча на столе дрожала от сквозняка. Я стояла у окна, наблюдая, как капли стекают по стеклу. Ноа тихо подошёл сзади, его руки легли мне на талию. Я обернулась и заметила, как он изменился. Тело стало крепче — не массивнее, а собраннее. В плечах появилась твёрдость. Движения стали точнее. Взгляд — глубже, лишенный нужды прятаться даже от самого себя. — Ты смотришь на меня так, будто я загадка, — усмехнулся он, заметив мой взгляд. — А ты и есть загадка, — ответила я, проводя пальцами по линии его ключицы. Под кожей ощущалась сила. Не агрессивная, а сдержанная, как натянутая струна. Он коснулся моей щеки, пальцы были горячими. Его магия всегда отзывалась на прикосновения, как будто между нами существовал дополнительный слой связи, невидимый, но осязаемый. — Я боюсь, что однажды перестану чувствовать, — тихо сказал он. Я не ожидала, что услышу нечто подобное. Это было не признание в слабости, а тревога, которую он давно носил в себе. — Тогда я буду чувствовать за нас обоих, — ответила я, не отводя взгляда, а Ноа улыбнулся. Я первой коснулась его губ, без спешки. Он ответил сразу, но так же нежно и осторожно. Его руки скользнули по моей спине, вдоль позвоночника, и задержались на талии, притягивая меня вплотную. Я чувствовала, как он сдерживается — не в страсти, а в силе, постоянно контролируя глубину каждого прикосновения. — Не бойся, — прошептала я, когда его губы опустились к моей шее. — Я не хрупкая. Он выдохнул мне в кожу, и это дыхание было горячим и вибрирующим. Его ладони опустились ниже. Я ощущала его напряжение: не только мышц, но и нутра. Ту самую магию, которую он привык держать под замком, сейчас едва сдерживал тонкий барьер его воли. Я провела ладонями по его груди, улавливая ровный, сильный ритм. Его тело отзывалось на мои пальцы быстрее, чем он позволял себе показать. Он поднял меня на руки легко, лишая веса, и перенёс к кровати. Опустил осторожно, как драгоценность, но в его глазах уже горело нечто иное. Желание. Одежда оказалась где-то в стороне, брошенная на скрипучие половицы. Его губы скользили по ключицам, по плечам, по изгибам талии. Я потянула его к своему лицу, не желая этой затянувшейся осторожности. Ей не было места здесь, под шум дождя. — Ты всегда так держишься, — прошептала я, проводя пальцами по его затылку. — Даже сейчас. — Если я отпущу… — начал он. — Отпускай. И я почувствовала, как в его осанке и хватке что-то ослабевает. Движения стали глубже, увереннее. Поцелуи — требовательнее. Я ощущала его не только кожей: магия касалась меня, отзываясь в самом моем естестве. Наши дыхания сбились, переплелись в одно. В этом не было спешки беглецов или страха быть услышанными. Только выбор, сделанный в тишине комнаты. Я чувствовала, как он дрожит от напряжения, которое наконец позволил себе выпустить. Его руки больше не осторожничали, они стали властными. Моё тело отвечало ему, открываясь навстречу этой силе. Дождь усилился за окном, отсекая нас от остального мира. Мы двигались в одном ритме, согласованном и честном. Он не терял контроля полностью — он учился доверять мне его часть. Когда всё стихло, он долго лежал рядом, тяжело дыша. Его ладонь покоилась на моей спине. Я слышала, как его сердце постепенно выравнивается, возвращаясь к привычному темпу. — Если я всё-таки пойду до конца… — тихо сказал он. — Ты будешь рядом? Я приподнялась на локте и посмотрела на него. В полумраке его лицо казалось юнее и уязвимее. — Я уже рядом, — ответила я. Он повернулся ко мне, и в его взгляде смешались благодарность и страх. Страх потерять. Страх разрушить то единственное, что стало для него по-настоящему важным. Я провела пальцами по его щеке. — Но я хочу, чтобы ты выбирал жизнь не только ради меня, — произнесла я, глядя прямо в его глаза, где магия еще пульсировала затихающим янтарным блеском. Он едва заметно кивнул. Полтора месяца спустя Асадаль перестал быть чужим. Мы знали его дороги, его запахи, его людей. Знали, где в степных городах лучшее мясо, где в лесных — тёплые бани, а где на бескрайних равнинах можно ночевать под открытым небом, не опасаясь ночного холода. Страна приняла нас, растворила в своем шуме, дала имена, которые не вызывали подозрений. Но под спокойной гладью его взгляда я всё равно видела тень прошлого. Она никуда не исчезла, лишь притаилась, выжидая своего часа. Я понимала — покой для нас лишь временный. Пока он учится жить, а не выживать. ---------- Глава 33. Ноа Глава 33. Ноа Я проснулся не от света и не от прикосновения, а от звука. Он ворвался в сознание резко, как трещина в стекле. Глухой, чужеродный, слишком тяжёлый для обычной ночи. Это был не скрип старых досок и не шаги постояльца. Не ветер и не хлопок ставни. Звук отдавал металлом — протяжный, сдирающий крошку с камня. Сон исчез мгновенно. Я не выныривал из него, я просто оказался в реальности: собранный и напряжённый, уже понимающий, что что-то не так. Темнота в комнате стояла густая и осязаемая. Лишь узкая полоска лунного света просачивалась сквозь щель в занавеске и ложилась бледным лезвием на пол. Но даже в этой тьме я почувствовал чужое присутствие. Не глазами — кожей. Я повернул голову. Виолетта не лежала рядом. Её тело резко и неестественно дёрнулось в воздухе. Босая, в одной ночной сорочке, она висела, едва касаясь пальцами пола. Нечто держало её за предплечье, поднимая вверх без усилия. Высокое и массивное существо стояло у постели, неотвратимое, как сама смерть. Оно напоминало человека, но слишком правильного, выверенного. Ни одного лишнего движения. Под два метра ростом, в тёмной броне, выкованной из ночного мрака. Металл не отражал свет, он его поглощал. Вместо лица — голый череп, маска, натянутая поверх чего-то чужого. Глаза светлые, без зрачков, холодные, как выжженные луной камни. Я уже видел таких. В том доме. Искажённых. Но этот был другим. Не диким. Не голодным. В нём не было хаоса — только дисциплина и цель. Он не просто явился, он пришёл за ней. Король. Мысль вспыхнула и тут же уступила место действию. Виолетта взлетела выше, её ноги беспомощно заболтались в воздухе. Пальцы другой руки вцепились в запястье демона, но тот даже не дрогнул. Её сопротивление ничего не значило. — Ноа! — её крик разорвал ночь. В ту же секунду вторая тень навалилась на меня. Я не успел повернуть голову — тяжёлое тело обрушилось сверху, придавив к матрасу так, что из лёгких вышибло воздух. Холодная ладонь сжала моё горло, вдавливая в подушку. Вторая рука демона подняла меч. Близнец. Та же броня, та же маска. Та же выжженная пустота в глазах. Два лезвия одной воли. Время сжалось и растянулось одновременно. Я видел, как меч опускается, как воздух перед ним рассекается. Видел слишком отчётливо. Я не думал. Моя рука метнулась вверх и перехватила его запястье в момент удара. Сила столкновения была такой, что сустав хрустнул под моими пальцами, но демон не издал ни звука. Второй рукой я поймал само лезвие. Остриё вошло в кожу, прорезая ладонь. Горячая боль вспыхнула мгновенно, но я уже вливал силу. Потоки внутри рванулись резко, болезненно, словно я выдёргивал их из самого сердца. Они не были полностью восстановлены после последних дней целительства, я чувствовал это. Но выбора не было. Энергия хлынула в металл. Сначала раздался тонкий звон, затем лезвие дрогнуло. Трещины побежали по нему паутиной, и в следующую секунду оно рассыпалось в моей ладони, будто было сделано не из стали, а из хрупкого стекла. Осколки осыпались на постель и пол, звонко ударяясь. Демон не отшатнулся. Он не удивился. Он просто резко наклонился и ударил меня лбом в лицо. Взрыв боли вспыхнул в черепе, перед глазами потемнело, мир качнулся, и я ощутил во рту вкус густой крови. Я извернулся, стиснув зубы от боли в рёбрах, подтянул колени к груди и со всей силы ударил его обеими ногами в корпус. Удар вышел не изящным и отчаянным, я вложил в него всё до последней искры энергии. Тело демона отлетело назад, будто его отбросило тараном, и с глухим треском врезалось в стену. Деревянная панель разлетелась щепками, воздух наполнился пылью и запахом старой древесины. Я уже был на ногах, прежде чем услышал собственное дыхание. — Ноа! Её голос стал выше, тоньше, на грани срыва. Демон держал её одной рукой, как тряпичную куклу. Вторая ладонь, тяжёлая, закованная в тёмную броню, медленно тянулась к её горлу, и в этом движении не было ярости, только точность. Холодная ясность прорезала сознание: если он сомкнёт пальцы — всё. Я схватил первое, что попалось под руку. Пальцы наткнулись на тяжёлую металлическую лампу, холодную и массивную. Не думая, я размахнулся и метнул её в голову существа. Удар вышел глухим, металлическим, отдавшимся в ладонях вибрацией. Маска на виске демона дала трещину, по ней пробежала тёмная паутина разломов. Он пошатнулся. Этого хватило. Я врезался в него всем телом, чувствуя, как боль в боку отзывается вспышкой, но игнорируя её. Вцепился в его запястье, впился пальцами в сустав, нашёл слабое место под пластинами брони и потянул вниз, одновременно вливая энергию. Раздался глухой хруст, как ломаемый камень. Броня треснула шире, хватка ослабла. Виолетта рухнула мне на грудь, её тело было тёплым, дрожащим и лёгким… Слишком лёгким для ужаса происходящего. Я поймал её рефлекторно, прижал к себе на долю секунды, и эта доля секунды едва не стала роковой. — Беги! Я оттолкнул её за спину, вкладывая в голос всё, что могло заставить её подчиниться. Она не спорила. Развернулась к двери, и в этом движении было доверие, от которого внутри на мгновение стало больнее. Второй демон уже поднимался из обломков стены. Я почувствовал его движение, как порыв холодного ветра, и едва успел уклониться. Тяжёлый клинок рассёк воздух там, где секунду назад была моя голова. Они адаптировались. Учились. Я шагнул назад, заслоняя Виолетту собой. Пол под ногами был усыпан щепками и осколками. В груди гудело, в висках стучало слишком громко. — Ноа! — её крик сорвался в панике. Я протянул руку к двери, даже не касаясь её. Поток под пальцами был рваным, нестабильным, но послушным. Древесина взорвалась, замок разлетелся, створки распахнулись с грохотом, выбитые тараном моей воли. Виолетта взвизгнула от неожиданности, инстинктивно отшатнулась и врезалась спиной в меня. Удар выбил остатки воздуха, но я устоял, стиснув зубы. Второй демон уже был в прыжке. Я толкнул Виолетту в коридор, разворачиваясь к атаке, и энергия внутри меня взревела, напоминая пламя, которому не хватает кислорода. Она выходила из-под контроля, рвалась наружу без формы. В этот раз я не стал ждать. Я закрыл глаза всего на долю секунды, не спрятаться, а чтобы собрать потоки. Комната исчезла. Остались только узлы, линии и переплетения. Мои метки, выжженные на нутре. Привязки. Контракты. Те, кого я подчинил, и те, кто подчинился добровольно. Энергия в существе была тяжёлой, перегретой, как металл, который слишком долго держали в огне. Я чувствовал усталость, знал, что запасы не восстановились полностью, что это решение будет стоить дорого. У меня не было роскоши считать. Эти двое пришли не случайно. Они знали, где мы. Они действовали слаженно. За ними стояла чужая и сильная воля. Я нырнул глубже, туда, где пульсировала связь. Там, в темноте внутреннего пространства, билось нечто древнее и звериное. — Иди ко мне, — прошептал я почти беззвучно, позволяя зову пройти по нитям и трещинам самой ткани мира. Ответ пришёл мгновенно, резонируя хищным, глухим эхом. Воздух в комнате втянуло, выкачивая кислород слишком резко. Стены дрогнули, лунный свет исказился и расплылся пятном. Тьма передо мной сгустилась, стала вязкой и закрутилась в спираль. Из этого клубящегося провала шагнула массивная фигура. Он был огромен. Больше, чем в прошлый раз — я чувствовал каждую нить, связывающую нас. Чёрная густая шерсть казалась не мехом, а дымом, спрессованным в плоть. Она переливалась движением теней. Тяжёлые лапы с когтями длиной в мои пальцы выгибались серпами. Морда медведя — массивная, звериная, но глаза были разумными. Янтарные, светящиеся, они несли в себе не ярость, а понимание. Виолетта ахнула. Я услышал, как её дыхание сбилось, как она инстинктивно отступила и прижалась спиной к стене. В её взгляде не было отвращения, только страх перед масштабом, перед силой, заполнившей комнату. Зверь не ждал приказа. Ему не нужно было слов. Он чувствовал угрозу так же ясно, как и я. С рыком, от которого задрожали стены и осыпалась штукатурка, он бросился на ближайшего демона. Удар лапы смял закованное в броню существо, отбросив его к стене беспомощной куклой. Доски разлетелись, балки треснули, в соседнюю комнату вырвалось облако пыли. Второй демон не отступил. Он обрушил клинок на шею зверя, целясь точно, хладнокровно. Металл встретился не с плотью, а с чем-то иным. Раздался скрежет, высокий, режущий слух, напоминая удар стали о гранит. Искры брызнули в темноте. Медведь взревел. Этот звук был первобытным, и от него в моих жилах всё сжалось. Стол перевернулся, посуда разлетелась осколками. Кровать с треском опрокинулась, ножки сломались. Стекло в окне посыпалось на пол дождём, смешиваясь с пылью и щепками. Я стоял, чувствуя, как связь между нами натягивается, уподобляясь толстому канату. Каждое движение зверя отзывалось во мне судорогой. Это был не просто призыв. Это было удержание формы, подпитка, постоянная подача энергии в существо, которое по своей природе превосходило возможности человеческого тела. И энергии было мало. Слишком мало. Но надеялся, что хватит. Что хватит хотя бы на несколько минут. Голова закружилась. В висках застучало, сотрясая череп. Мир на мгновение стал расплывчатым, края предметов задрожали. Один из демонов попытался обойти медведя и рванул к нам, двигаясь молниеносно, почти исчезая в воздухе. Но зверь перехватил его в прыжке, сшиб в пол и прижал лапой. Когти с хрустом вонзились в грудную пластину. Металл треснул, и из трещины шипящим облаком вырвалась тёмная энергия. Потолочные балки заскрипели, угрожающе прогибаясь. Здание не выдерживало его размеров. Если мы задержимся — гостиница рухнет вместе с нами. Я обернулся к Виолетте. Она смотрела на происходящее широко раскрытыми глазами. — Вперёд, лапушонок, — выдохнул я, заставляя голос звучать твёрдо, хотя всё дрожало. — Нужно убираться отсюда. Я схватил её за руку. Её пальцы были ледяными, но хватка — крепкой. Она не сопротивлялась. Ни вопроса, ни сомнения. Мы вылетели в коридор. За спиной раздался новый грохот — зверь впечатал демона в стену, и здание содрогнулось, как от землетрясения. Где-то внизу закричали люди. Винтовая лестница уходила вниз узкой спиралью. Слишком медленно. Слишком предсказуемо. Если демоны прорвутся — они нагонят нас за секунды. Я даже не стал думать. Просто действовал. Подтащил Виолетту к перилам. — Ноа, что ты…?! Я перекинул её через ограждение прежде, чем она успела закончить. Она коротко, испуганно вскрикнула и полетела вниз. На долю секунды я увидел, как её волосы взметнулись, как ночная рубашка вспыхнула белым пятном в темноте пролёта. Я шагнул следом. Падение длилось меньше двух секунд, но для меня растянулось. Сила внутри вырвалась болезненно, будто её вывернули. Я схватил пространство, сжал его, заставляя воздух стать плотнее. Приземление ударило в ноги тяжело, но смягчённо. Пол под нами треснул, доски прогнулись, но выдержали. Вибрация прошла по костям, по позвоночнику. Я качнулся. В груди резануло так, что на мгновение потемнело в глазах, и я едва не рухнул на колени. Фойе гостиницы застыло, застигнутое происходящим врасплох. Хозяин в помятой ночной рубахе, с фонарём, дрожащим в руке, стоял у стойки, уставившись на нас, приняв за дурное знамение. Свет его фонаря метался по стенам, выхватывая из темноты пыль, щепки и перекошенные лица постояльцев. Несколько дверей распахнулись одновременно, кто-то выбежал босиком, кто-то вцепился в перила. В воздухе повис тонкий, беспомощный визг. С потолка посыпалась известка. Глухой и ритмичный грохот наверху усиливался. Рёв зверя перекрывал крики, проходил сквозь балки и стены, заставляя стекла дрожать в рамах. — Вы… вы что творите?! — выкрикнул хозяин, но голос его потонул в новом ударе. Я даже не взглянул на него. Сейчас существовали только выход и угроза. Связь с медведем натянулась до предела. Я чувствовал, как всё утекает из меня быстрее, чем рассчитывал, как нити дрожат и рвутся одна за другой. Ещё немного, и я потеряю контроль. И тогда зверь либо исчезнет, либо начнёт крушить всё без разбора. — Бежим, — сказал я глухо, экономя дыхание. Дверь гостиницы я распахнул не рукой, а импульсом. Поток бросился вперёд, древесина с треском распахнулась настежь и с грохотом врезалась в стену. В лицо ударил холодный ночной воздух, пахнущий камнем и недавним дождём. Мы вылетели на улицу, и на долю секунды мне показалось, что темнота — спасение. Я успел сделать лишь несколько шагов, когда сверху раздался звук, от которого внутри всё сжалось. Камень. Я задрал голову. Стена второго этажа разлетелась наружу, словно её выбили изнутри кулаком великана. Камни, доски, пыль посыпалась вниз, и в этом облаке — тёмная фигура. Один из демонов. Он не падал. Он спрыгнул. Контролируемо, плавно, будто вес в два метра брони для него ничего не значил. Приземлился прямо перед нами, и мостовая под его ногами треснула. Путь вперёд был закрыт. Я уже знал, что увижу, когда развернулся. Второй демон пробил остатки стены и спрыгнул следом, приземлившись позади нас. Его доспех глухо звякнул о камень. Он выпрямился с уверенностью охотника, знающего, что добыча в капкане. Мы оказались между ними. Я прижал Виолетту к себе. Её пульс был таким частым, что я ощущал удары через ткань её платья. Она не кричала и не рвалась вперёд — только вцепилась пальцами в мою рубашку, избрав её единственным якорем в этом хаосе. Наверху медведь зарычал снова, но связь уже истончилась. Я чувствовал, как форма зверя становится зыбкой, как его силуэт распадается на клочья тени. Чёрт. Я быстро просчитывал векторы. Вперёд и назад — невозможно. Слева — узкий переулок, но до него нужно успеть добежать. Справа — арка, выход к другой улице, но там слишком открыто. Энергии почти не осталось. — Слушай внимательно, — тихо, но чётко сказал я, наклоняясь к уху Виолетты. — Ты их цель. Она вскинула на меня взгляд. — Я отвлекаю, — продолжил я, — а ты должна уйти как можно дальше отсюда. Не оглядывайся. И не жди. — А как же ты? — выдохнула она. Голос дрогнул. Едва заметно, но я услышал. — Догоню. Уро тебя прикроет. Ложь наполовину. Я собирался выжить, но не знал, хватит ли на это ресурсов. Демоны молчали. Они не торопились. Один шагнул вперёд, и броня тихо заскрежетала. Второй сместился, перекрывая боковой проход. И тогда я почувствовал это. Не звук и не движение. Её страх. Он не был громким. Это было острое дрожание в потоке рядом со мной. Чужая душа, вибрирующая на грани разрыва. Я невольно повернул голову к ней. Глупо. Я хотел убедиться, что она готова бежать. Что не застынет. Что не останется. Её пальцы сильнее вцепились в ткань моей рубашки. Я увидел, как она через силу кивает, заставляя себя подчиниться моему плану. И этого мгновения хватило. Раздался сухой звук, как удар хлыста по воздуху. Я успел уловить лишь искажение: пространство передо мной провалилось. Один из демонов исчез и возник в ту же секунду слишком близко, почти вплотную. Поздно. Я попытался вскинуть руку, собрать импульс, но потоки были расфокусированы. Внимание всё ещё держалось на ней, на её страхе, на её дыхании. Удар пришёлся в живот. Словно не кулаком, а чем-то плотным, тяжёлым как таран. Воздух выбило из лёгких мгновенно. Боль вспыхнула ослепляюще, словно меня разорвали изнутри. В рёбрах что-то хрустнуло… Я выпустил Виолетту. Тело отлетело назад беспомощной куклой. Спина ударилась о каменную кладку, и мир на секунду стал белым и беззвучным. Я рухнул на мостовую, не чувствуя ног, а где-то рядом вскрикнула Виолетта. Я попытался вдохнуть, но лёгкие не слушались, только сухой, рваный хрип вырвался из горла. Демон уже разворачивался к ней. Медленно. Уверенно. И хуже всего было осознание: я пропустил удар не потому, что не успел. А потому что смотрел на нее. — Нет! Её крик прорезал ночь так, будто разорвал саму ткань тишины. Это был не просто испуг, это было отчаяние, голое, надломленное и беззащитное. В этом звуке не осталось ни выдержки, ни королевской осанки, ни привычной силы. Только страх потери. Я видел, как демон снова схватил её. Огромная ладонь сомкнулась на её предплечье, металлические пальцы сжались с безразличной точностью механизма. Он поднял её с земли небрежно, словно вес её тела ничего для него не значил. Ноги Виолетты беспомощно дернулись в воздухе, пальцы ног скользнули по камню, не находя опоры. Она билась, выгибалась, пыталась вывернуться, ногтями царапала броню, оставляя на ней лишь короткие, бессильные скрипы. Демон даже не реагировал. Он не ломал её руку. Не душил. Пока. — Ноа! Во мне что-то щёлкнуло. Не мысль и не решение. Щелчок — как разрыв нити. Я поднялся через боль, с глухим рычанием, сдавленным сквозь зубы. Воздух всё ещё не полностью возвращался в лёгкие, рёбра отзывались тупой, пульсирующей болью при каждом движении, но это перестало иметь значение. Потоки внутри меня рвались, нестабильные, вспыхивающие всплесками, как перегретая сталь в горне. Я шагнул к ней. И в тот же миг — снова этот звук. Резкий, сухой, рассекающий воздух. Я успел только повернуть голову. Второй демон возник рядом мгновенно — не прыгнул, а просто оказался здесь. Я почувствовал его присутствие за долю секунды до удара, как провал в потоке, как разрыв в ткани пространства. Слишком поздно. Он врезался в меня с нечеловеческой силой. Мир перевернулся. Я не просто упал, меня вбили в землю. Камень под животом треснул с хрустом, трещины разошлись во все стороны. Удар прошёл через позвоночник, как молот, и на мгновение всё внутри стало белым и пустым. Воздух снова вышибло, из груди вырвался сдавленный хрип, перед глазами вспыхнули искры. Я попытался перекатиться, но тяжёлые ноги демона вдавили меня в мостовую. Он прижал меня так, что грудь будто расплющилась о камень. Вес чудовищный, давящий как обвал. Я чувствовал, как кости сопротивляются, как мышцы дрожат под нагрузкой. Я дёрнулся, собирая энергию, но она не слушалась. Она расплескалась после первого удара, распалась на рваные струи. Я тянулся к ним, пытался выстроить, собрать в узел, но они ускользали как вода сквозь пальцы. Всё стало медленным. Невыносимо медленным. Я видел, как Виолетта извивается в руках другого демона. Слёзы блестят на её щеках, отражая тусклый свет фонарей. Волосы растрепались, прилипли к лицу. Она кричала моё имя, снова и снова, будто этим могла удержать меня в мире живых. — Ноа! Ноа! Пожалуйста! Я никогда не слышал её голос таким. В нём не было силы. Не было попытки быть храброй. Только страх. Чистый, не прикрытый гордостью. Отчаяние без маски. В моих жилах поднялось нечто тёмное и горячее. Ярость. Она вспыхнула и разлилась по венам, вытесняя боль. От неё хотелось рвать, ломать, крушить. Хотелось разорвать этих существ голыми руками, раздавить их, стереть из существования. Хотелось, чтобы мир треснул пополам, если только это спасёт её. Я дёрнулся сильнее. Мышцы напряглись до предела, сухожилия затрещали. Я попытался продавить демона импульсом, собрать остатки энергии, вырвать её из глубины, из боли, из самой ткани собственной души. Сила отозвалась резким, болезненным всплеском. Она вспыхнула, но не выстроилась. Я чувствовал, как что-то во мне перегибается, как граница между контролем и хаосом становится тоньше. Я не позволю. Не позволю им её забрать. Потоки начали сходиться, рвано, агрессивно, стягиваясь в один узел. Я чувствовал, как что-то натягивается до предела, как энергия поднимается дикой, неконтролируемой волной, готовой смести всё, включая меня самого. Это было уже не управление. Это был срыв. Я смотрел на нее. И в её глазах увидел не только страх. Любовь. Чистую. Открытую. Беззащитную. И это оказалось хуже всего. Потому что в этот миг я понял: если я сейчас не встану — это будет не просто поражение. Это будет конец её веры. Её выбора. Нас. Я собрался всем существом. Не мышцами — глубже, в той точке, где когда-то видел свою душу. Я потянулся к ядру, к самому центру, где пульсирует свет и тьма, где сходятся страх и воля. И в этот момент пришла боль. Сначала тонкая. Холодная. Как игла, осторожно коснувшаяся кожи. Потом ослепительная. Что-то вонзилось в меня. Резко. Глубоко. Я не сразу понял, что произошло. Только почувствовал, как сквозь меня проходит нечто чужое, безжалостное. Лезвие прошло в районе шеи, чуть ниже основания черепа. Я ощутил, как оно разрезает мышцы, как скользит между позвонками, прошивая меня, принимая моё тело за податливую ткань. Мир дрогнул. Звук исчез, будто его выдернули. Тело внезапно стало чужим, тяжёлым и непослушным. Я хотел вдохнуть — не смог. Грудь не слушалась. Воздух остановился где-то на границе. Хотел пошевелиться — не смог. Энергия, которую я собирал, рассыпалась в одно мгновение, как стекло, разбитое о камень. Потоки оборвались, связь с ядром стала тонкой, как паутина, и тут же лопнула. Я лежал, прижатый к земле, и чувствовал, как тепло медленно и неотвратимо уходит из тела. Как если бы меня изнутри наполняли холодной водой. Пальцы перестали слушаться. Боль стала далёкой, отстранённой. Меч вышел так же резко, как вошёл. Тело дёрнулось. Где-то далеко, будто сквозь толщу воды, я услышал крик. Её крик. — Ноа! — Голос рвался, ломался, захлёбывался. В нём было всё: страх, отчаяние, неверие. Я попытался повернуть голову. Не смог. Глаза всё ещё видели, но картинка расплывалась. Демоны. Камень. Небо над крышами, тёмное, с редкими звёздами. Мир начал тускнеть по краям, будто кто-то медленно закрывал занавес, стягивая его к центру. Свет сужался в узкий круг. Последнее, что я слышал — это она. Как она зовёт меня. Снова. И снова. И снова. А потом стало тихо. ---------- Глава 34 Глава 34 — Ну как? Ты в порядке? Гидеон стоял передо мной и придерживал за плечи, удерживая, чтобы я не осела на пол. Его ладони были уверенными, твёрдыми и тёплыми, в них не было ни суеты, ни раздражения. Только монументальное спокойствие. Я действительно едва держалась на ногах. Всё тело ломило, напоминая о долгой болезни или изнурительной дороге. В висках стучало, мысли двигались вязко, продираясь сквозь густой туман. Я пришла к нему в кабинет босиком, в одной ночной сорочке, не заботясь о приличиях. Не как к королю. Мне требовалось убедиться в собственной безопасности. В том, что всё закончилось. — Да, отец… — я кивнула, но голос прозвучал слабее, чем хотелось. — Просто немного… непривычно. Прошёл всего день с момента моего возвращения во дворец. С того мига, как людей Кайрэна разоблачили и схватили, а меня освободили. Война с Кайрэном шла полным ходом, напряжение на границах росло, и я знала об их попытках действовать исподтишка. Но всё равно мысль о похищении казалась чужой, принадлежащей не мне. Я почти ничего не помнила. Лишь смутное чувство тревоги. Ни лиц, ни слов. — Это нормально, — сказал Гидеон. — Тебя держали в напряжении. Разум ещё не пришёл в себя. Он говорил ровно. Его голос всегда умел выстраивать мои мысли в стройные ряды. Я смотрела на него и ощущала, как тревога оседает на дно. — Они… хотели использовать меня? — спросила я, не до конца понимая, зачем задаю этот вопрос. — Конечно, — ответил он без колебаний. — Кайрэн ищет любые способы давления. Война — это не только поле боя. Это ещё и страх. И попытки посеять раздор. Раздор. Слово прозвучало странно. Я не чувствовала внутри никакого разлада. Только усталость. — Я ничего не помню, — призналась я тихо. — Только… темноту. — И хорошо. Значит, они не успели причинить тебе настоящего вреда. Иногда память — лишняя ноша. Я смотрела на него, и мне хотелось верить каждому слову. Его присутствие ощущалось прочной, непоколебимой стеной. Рядом с ним мир становился упорядоченным. Понятным. — Ты дома, Виолетта, — сказал он, мягче обычного. — Во дворце тебе ничего не грозит. Я не позволю Кайрэну приблизиться к тебе снова. В груди стало теплее. Я всегда знала, что он силён, но сейчас это чувствовалось особенно ясно. Его энергия — плотная, собранная, уверенная — удерживала реальность на месте. Именно это давало мне покой. Не объяснения, а он сам. — Я верю, — сказала я тихо. Он слегка сжал мои плечи, несильно, но достаточно, чтобы я почувствовала опору. — И правильно делаешь. Я кивнула. В голове было пусто. Всё лишнее словно растворилось. Осталась только ясная мысль: я дома. Меня пытались использовать враги. Отец меня спас. И этого было достаточно. Когда я вышла из кабинета, коридоры дворца показались особенно светлыми. Камень под ногами — холодным и надёжным. Стража на постах — внимательной. Всё было на своих местах. Никаких тревожных образов. Только лёгкая усталость и странное ощущение, наводящее на мысль, что я долго отсутствовала и теперь должна заново привыкнуть к собственной комнате, к знакомым стенам, к самой себе. Но это пройдёт. Главное — я в безопасности. Я почти не заметила, как вышла в главный коридор западного крыла. Свет ламп отражался в мраморном полу, шаги глухо отдавались по стенам. Всё казалось знакомым, и в то же время каким-то отдалённым, будто я смотрела на собственную жизнь через тонкое стекло. Но я так хотела увидеть его… — Виолетта?! Корнелиус налетел на меня в коридоре. Его шаг был быстрым, напряжённым, он явно шёл не просто проверить, а разыскать. И когда увидел меня босую, в одной тонкой ночной сорочке, с растрёпанными волосами, выражение его лица изменилось. Сначала — настоящая и живая тревога. Потом — удивление. — Ты что здесь делаешь? — он схватил меня за плечи, крепко и резко. — Тебе нельзя выходить. Лекари сказали — покой. Я велел никому тебя не беспокоить. Я посмотрела на него, и тело дрогнуло. Я шагнула к нему сама и прижалась лицом к его груди, к тёплой ткани камзола и знакомому запаху. Я не думала о приличиях, о коридорах или стражниках. Я просто тянулась к нему, признавая его единственным устойчивым ориентиром в этом мире. — Я хотела тебя увидеть… — голос предательски дрогнул. — Я боялась. Его руки замерли на секунду, а потом сжались вокруг меня. — Тише, — пробормотал он, проводя ладонью по моим волосам. — Всё хорошо. Ты дома. Я рядом. Он отстранил меня чуть-чуть, чтобы видеть лицо. Его взгляд стал внимательным и пристальным. Он словно изучал меня. Наверное, пытался убедиться, что всё в порядке. — Ты в ночной сорочке… — тихо заметил он. — Босиком. Виолетта, ты даже не понимаешь, как выглядишь сейчас? В его голосе не было упрёка. Только странная смесь тревоги и… какой-то задор? Я покачала головой. — Мне было всё равно. Я просто хотела к тебе. И это было правдой. Чистой, ясной, лишённой сомнений. Я тянулась к нему, стирая любое расстояние. Только его присутствие имело значение. — Я думала, что могу не вернуться, — прошептала я. — Что тебя не увижу. Его пальцы сжались на моих плечах. — Ты вернулась, — сказал он низко. — Потому что я этого хотел. От этих слов я почувствовала себя за каменной стеной. Под защитой. Меня не дадут в обиду. — Я скучала, — призналась я тихо. Он замер. — Скучала? — повторил он медленно. Я кивнула. — Всё время. Мне было… пусто. Он выдохнул, почти незаметно. Его ладонь уверенно скользнула ниже, с плеч к талии. — Виолетта… — его голос стал мягче. — Ты всё ещё не оправилась. Тебя напугали. Конечно, ты тянешься ко мне. Он наклонился ближе, его лоб коснулся моего. — И правильно делаешь. Я закрыла глаза на мгновение, ощущая тепло его дыхания. Боже, как я скучала… — Ты ведь не отдашь меня больше? — спросила я шёпотом, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Он улыбнулся. — Отдать тебя? — в его голосе прозвучала насмешливая нежность. — Ты моя жена. Моя королева. Никто тебя не заберёт. Его пальцы сильнее сжали мою талию, подчеркивая право собственности. И мне стало спокойно. Стражники в конце коридора поспешно отвели взгляды. Корнелиус заметил это и, не убирая руки с моей спины, слегка повернул меня, закрывая собой. — Пойдём, — сказал он уже тише. — Я провожу тебя. — Я так боялась... Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. — Этого больше не будет, — произнёс он спокойно. — Ты теперь всегда будешь рядом со мной. Он довёл меня до покоев, и весь путь его ладонь не покидала моей талии, словно он проверял, не исчезну ли я, если ослабит хватку. В этом прикосновении было и облегчение, и собственническое упрямство, и что-то ещё — едва уловимое напряжение человека, который слишком долго держал себя в руках. Двери закрылись за нами, и тишина комнаты накрыла нас плотным куполом. Всё здесь было знакомым: тяжёлые портьеры, низкий свет ламп, запах лаванды. И всё же я чувствовала себя вошедшей в воспоминание, а не в реальность. Корнелиус повернулся ко мне. Его взгляд скользнул по моим распущенным волосам, по тонкой ткани сорочки, по босым ногам, и в нём смешались тревога, облегчение и мужское желание, которое он не считал нужным скрывать. Он поцеловал меня. Поцелуй не был робким и осторожным. В нём отсутствовала мягкость, с которой касаются раненого. Он был живым, жадным и отчаянным. Корнелиус возвращал себе утраченное. Его губы были настойчивыми, и я закрыла глаза, позволяя ему углубить поцелуй. Я знала, что должна почувствовать: дрожь, волнение, радость от того, что снова в его руках. Я ведь действительно скучала. Мне казалось, что без него во мне зияла пустота. Но вместо этого было странно спокойно. Не холодно. Не неприятно. Просто ровно, будто чувства лежали под тонкой пеленой, и я смотрела на них со стороны. Он прижал меня крепче, его дыхание стало глубже, ладонь задержалась на талии, затем спустилась ниже. Его губы коснулись моей щеки, затем шеи, и я услышала, как он хрипло выдохнул: «Я думал, что потерял тебя». Это должно было согреть меня, должно было пробудить во мне ответное пламя, но вместо этого я ощутила лишь тихую волну усталости. Тело не успевало догнать разум. Я мягко положила ладонь ему на грудь. Не оттолкнуть — остановить. Он замер, и в этой остановке было больше силы, чем в любом его движении. Он посмотрел на меня, что-то выискивая в моём лице. — Подожди, — прошептала я. Собственный голос показался мне чужим и слабым. Его пальцы на секунду сжались, затем расслабились. — Они тебя тронули? — спросил он тихо, но в этом «они» звучала скрытая угроза. Я покачала головой. Мне не пришлось лгать: я не чувствовала в себе следов чужих рук, только странную тяжесть, перестроенный порядок в мыслях, причину которого не могла осознать. — Нет. Мне просто нужно время. Всё как во сне. Я устала. Он смотрел ещё несколько мгновений, затем отступил, проводя рукой по волосам. Желание не исчезло, оно ушло глубже, скрывшись под слоем контроля. — Ты напугана. Я подожду. Он приблизился снова, но уже иначе, не как мужчина, который хочет, а как тот, кто утверждает своё право быть опорой. — Я люблю тебя, — сказала я тихо. Это было правдой. Чувство казалось устойчивым, как колонны этого дворца. — Я знаю, — ответил Корнелиус низко. Но когда он снова наклонился к моим губам, я не почувствовала ничего, кроме мягкого давления. Ни жара, ни трепета. Только осознание, что так должно быть. — Останься сегодня со мной, — попросила я, глядя на него. — Мне будет спокойнее. Я искренне хотела, чтобы он остался. Не ради тела. Ради ощущения защищённости. — У меня дела, — произнёс он, ласково улыбнувшись. — Совет ждёт. После того, что произошло, я не могу позволить себе слабость. Он сказал это так, что я поняла: отказ был проявлением заботы. Его пальцы коснулись моей щеки, затем мягко сжали подбородок. — Ты в безопасности. Это главное. Я кивнула, принимая его слова. Ведь он всегда знал, что делать. Всегда держал всё под контролем. Разве не поэтому я его любила? Когда дверь за ним закрылась, тишина словно опустилась на комнату мягким покрывалом. Я ещё какое-то время стояла посреди покоев, прислушиваясь к собственному дыханию и к далёким шагам в коридоре. Всё было на своих местах. Всё, как прежде. И всё же внутри оставалось ощущение, будто я только что вернулась из очень долгого пути, который не могла вспомнить. Я подошла к окну и коснулась холодного стекла. Вечер за ним был бархатным, с редкими огнями фонарей во дворе. Я должна была чувствовать больше. Боль от пережитого. Облегчение. Гнев. Благодарность. Что-то яркое, ощутимое. Но вместо этого во мне царила странная ровность. Как будто эмоции не исчезли, а аккуратно сложились где-то в глубине, ожидая подходящего часа. «Это просто усталость», — убеждала я себя. Просто пережитый шок. Просто день, который ещё не успел осесть в мыслях. Тихий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. — Войдите, — отозвалась я, и голос прозвучал мягче, чем я ожидала. Мать вошла без привычной для королевы свиты. На ней было тёмное домашнее платье, волосы распущены, как в те редкие вечера, когда она позволяла себе быть не правительницей, а просто женщиной. — Девочка моя… — произнесла она тихо и подошла ко мне быстрыми шагами. Я не успела ничего сказать, как она уже обняла меня. Я вдохнула знакомый запах её духов, тонкий, с ноткой мирры и чего-то сладкого, и вдруг поняла, как сильно мне хотелось именно этого прикосновения. — Ты дрожишь, — прошептала она, хотя я не чувствовала дрожи. Она усадила меня на край постели, сама села рядом и провела ладонью по моим волосам. Это движение было таким знакомым, что я на секунду почувствовала себя совсем маленькой. — Всё позади, — сказала она. — Ты дома. Мы рядом. Никто больше не посмеет причинить тебе вред. Я кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Я помню только страх, — призналась я тихо. — А остальное будто в тумане. Мать заметно напряглась, но её рука не перестала гладить мои волосы. Я мягко опустилась лечь, подложив подушку под щеку. — И не нужно помнить больше, — сказала она спокойно. — Тебе незачем нести это с собой. Её пальцы скользнули от волос к виску, затем к затылку. Прикосновение стало чуть медленнее, сосредоточеннее. Кажется, там должна быть ранка или шишка… В какой-то момент мне показалось, будто воздух вокруг стал вязким. Лампа на столике едва заметно дрогнула, её свет потускнел. Мать наклонилась ближе, её губы почти коснулись моего лба. — Спи спокойно, — прошептала она. Я почувствовала лёгкое тепло, тонкую волну, прошедшую по коже. Словно кто-то попытался осторожно коснуться чего-то глубже, чем тело. Это ощущение было странным, но не пугающим. Скорее, неожиданным. Внутри меня что-то отозвалось. Не сопротивлением и не болью. Просто плотностью. Как будто под поверхностью гладкой воды скрывалась глубина, о которой я сама не знала. Я оглянулась на матушку. Она спокойно продолжала поглаживать меня по голове. Её пальцы чуть сильнее сжались на моих волосах, потом расслабились. Она провела ладонью по моему лбу, по щеке, как если бы просто проверяла, нет ли жара. — Ты стала сильнее, — пробормотала она почти неслышно, но тут же улыбнулась. — Видишь? Даже страх не сломал тебя. Я не поняла, что она имела в виду. Конечно, я стала сильнее — я пережила похищение и вернулась. Это естественно. Мать ещё раз коснулась моего лба, выискивая что-то невидимое, но затем отстранилась. В её глазах мелькнула тень сомнения или тревоги, которую она тут же спрятала за привычной мягкостью. Но я это заметила. — Тебе нужно отдыхать, — сказала она уверенно. — Я велю слугам, чтобы тебя не беспокоили. Она поцеловала меня в макушку, как много лет назад. В этом жесте было столько тепла, что я убедила себя: всё хорошо. Всё правильно. Когда она вышла, комната снова погрузилась в тишину. Я легла на постель и уставилась в потолок. Тень от балдахина колыхалась на стене, повторяя моё дыхание. Глубоко в сознании я чувствовала странную устойчивость — невидимый стержень, на который можно опереться. Это ощущение не имело имени, но было настоящим. Я закрыла глаза, ожидая, что сон накроет быстро, после такого дня тело должно было требовать отдыха. Но он не приходил. Мысли не кружились, не тревожили, а наоборот, всё было слишком гладким. Тишина в голове казалась искусственной. Я перевернулась на бок, подтянула одеяло к плечам. Ткань была тёплой и привычной. За окном прошёл дозор, глухо звякнули доспехи, шаги затихли вдали. Дворец спал. А я — нет. Минуты тянулись вязко. Я чувствовала собственное размеренное сердцебиение. И вдруг что-то едва ощутимо шевельнулось у ног. Настолько слабо, что я сначала решила: показалось. Ткань просто осела, складка изменилась. Я замерла. Снова. Моё дыхание оборвалось. Я резко села, и одеяло соскользнуло вниз. В полумраке, в слабом свете ночной лампы, на простыне извивалось тонкое тело. Красное. Не алое — тёмно-багровое, с глянцевым блеском, покрытое лаком. Змея была небольшой, изящной, в её движениях не было суеты. Она скользила уверенно, принимая на себя право хозяйки пространства. Я не закричала. Странно, но не закричала. Мир вдруг стал слишком чётким. Я видела каждую чешуйку, каждый изгиб. Она подняла голову, и в её глазах мелькнуло нечто разумное. — Стража… — произнесла я, но голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Змея метнулась. Я почувствовала короткую, острую боль у лодыжки, будто меня укололи раскалённой иглой. Это был точный укус, без лишнего движения. Я вскрикнула, отдёрнула ногу, но было поздно. Жжение разлилось мгновенно. Не по коже, а глубже. По венам. По памяти. В голове что-то треснуло, словно оборвалась тонкая нить, державшая плотную завесу. И хлынуло. Не образы — лавина. Ночь в гостинице. Шум металла. Крик. Броня, вспышка магии. Огромная тень медведя. Ноа. Ноа. Его голос. Его руки. Его взгляд, когда он говорил: «Беги». Его кровь на камне. Его имя, которое я кричала так, что сорвала голос. Я захлебнулась воздухом. Это не было похищение. Не было шпионов Кайрэна. Не было спасения из чужих лап. Был побег. Был Асадаль. Степи. Хвойные леса. Поезда. Гостиницы с тонкими стенами. Его ладони, светящиеся тёплым светом при целительстве. Его смех. Ночь под дождём, когда он признался, что боится перестать чувствовать. Я вспомнила, как он умирал. Как его тело обмякло. Как я кричала. Слёзы хлынули сами. Я согнулась пополам, обхватив себя руками, удерживая распадающееся сознание. Это было не просто воспоминание. Это было возвращение себя. Я вспомнила, как стояла в кабинете Гидеона. Не слабая и не растерянная, а в отчаянии. Я знала правду. Помнила, что он смотрел на меня иначе. Я ворвалась в кабинет сразу, как только очнулась. Двери распахнулись с глухим ударом о стену. — Это всё вы! Те демоны каким-то образом заставили меня потерять сознание. Я открыла глаза уже в своих покоях, под присмотром лекарей и встревоженных служанок. Но стоило мне осознать свое местонахождение, вспомнить каменную мостовую, кровь и его неподвижное тело, как я вырвалась из рук прислуги. Не слушая уговоров, я побежала сюда. Король поднял на меня спокойный взгляд, сидя в своём кресле за массивным столом из тёмного дерева. На нём не было ни следа тревоги, только холодное, сосредоточенное внимание. За его спиной в высоких окнах отражался закат. Свет падал так, что лицо Гидеона казалось вырезанным из камня. — Виолетта, ты должна лежать. Лекари сказали, что твоё состояние нестабильно. — Не смейте говорить со мной так! — голос сорвался, но я не остановилась. — Это вы послали их! Он чуть приподнял бровь. — Кого именно? — Демонов! — слово прозвучало хрипло, с ненавистью. — Тех существ, что напали на нас! Вы знали, где мы. Вы нашли меня. Вы… Я запнулась, потому что в груди снова поднялась боль, жгущая изнутри. Он не перебивал, лишь наблюдал. — Ты сбежала из дворца, — сказал он наконец. — С мужчиной. Ты исчезла на территории чужого государства. Ты понимаешь, что это значило? — Я не ваша собственность! — выдохнула я. — И не трофей, который можно возвращать силой! Его взгляд стал холоднее. — Ты будущая королева. Моя дочь. Жена наследника престола. Любое твоё движение — политический акт. — Мне плевать на политику! — я шагнула вперёд. — Он погиб! Гидеон медленно откинулся на спинку кресла. — Погиб? — переспросил он без эмоций. — Твой… любовник? В этом слове не было гнева. Только презрительная отстранённость. Я стиснула зубы. В голове вспыхнуло лицо Ноа… Бледное, искажённое болью, его кровь на камне. — Вы послали их… — повторила я тише, захлебываясь слезами. Я стояла перед спокойным королем, желая его уничтожить. — Раз погиб — не будет больше подобного. — произнёс он. — Я послал вернуть тебя. Думаешь, я не узнаю, что моя дочь пересекла границу под чужим именем? Что не найду того, кто сопровождал её? Сердце болезненно сжалось. — Кто он? — спросил король. Вопрос прозвучал буднично. Я посмотрела на Гидеона внимательнее. В его глазах не было ни намёка на узнавание. Ни тени догадки. Он не знал. Не знал, что этот «любовник» — его сын. Мысль вспыхнула и сразу стала ледяной. Если он узнает… если узнает, что Ноа жив, что он вернулся, что он претендует… Был жив… — Это не имеет значения, — сказала я тихо. — Напротив, имеет. Он использовал тебя. Увёл. Подставил под удар, и из-за него ты едва не погибла. — Он защищал меня! — сорвалось у меня. — И где он теперь? Я задохнулась. Гидеон встал, медленно обошёл стол и приблизился ко мне. Его шаги были негромкими, но каждый отдавался во мне напряжением. — Ты страдаешь, — сказал он. — Это естественно. Ты привязалась. Перепутала страсть с любовью. Такое бывает. — Что вы… — я отступила на шаг. Он остановился совсем близко. И тогда я почувствовала это. Что-то под поверхностью. Какая-то сила. Она не была похожа на магию Ноа. Не текла, не пульсировала. Она давило, принимая облик глубинного течения, способного утянуть на дно. Меня сковал холодный ужас. Я смотрела на него и впервые видела не только отца или короля. За его глазами пульсировало нечто иное. Глубокое. Чужое. — Я чувствую твою боль, — продолжил он. — И могу её облегчить. Его рука поднялась и коснулась моего лица. Пальцы были тёплыми, но за прикосновением следовала магия. Она входила в сознание ледяной водой. Я попыталась отшатнуться, но тело налилось свинцом. — Ты устала, — произнёс он. Голос стал объемным, заполняя все мои мысли. — Тебя похитили. Использовали. Напугали. Тебя спасли. — Нет… — прошептала я. — Ты не сбегала, — продолжал он. — Ты была жертвой. Шпионы Кайрэна вывезли тебя. Мы нашли их и вернули тебя домой. Образы начали колебаться. Степь. Асадаль. Поезда. Ноа. Всё покрывалось плотным туманом. — Корнелиус любит тебя. Он искал тебя. Он страдал. Он — твой муж. Твоя опора. Твоя любовь. — Нет… — я попыталась собрать мысли, удержать лицо Ноа, его голос. Но магия усилилась. И я увидела это. Гидеон был не один, его обвило что-то… Сущность. Она была огромной. Разросшейся. Как тёмное древо с корнями, уходящими вглубь мира. Она опутывала пространство, проникала в щели, в сознание. Он не просто владел силой. Он жил в ней. Или с ней. — Ты больше жизни любишь Корнелиуса, — произнёс он тихо, и каждое слово ложилось внутрь как печать. — Ты всегда любила его. Всегда принадлежала ему. Всё остальное — ошибка. Заблуждение. Сон. Из моих глаз перестали литься слезы. — Ну как? Ты в порядке? ---------- Глава 35 Глава 35 Зеркало в моих покоях не лгало, оно просто не считало нужным говорить всё. В затейливой серебряной раме отражалась девушка в платье цвета рассветного тумана. Локоны лежали идеально, словно их укладывали не руки горничных, а сама дисциплина дворца; кожа казалась фарфоровой, румянец — благородным. Ни следа бессонницы, ни тени безумия, ни намёка на то, что эта девушка недавно умирала. Работа была выполнена безупречно. Я выглядела как спасённая принцесса. Как чудо, возвращённое в лоно семьи после «ужасного похищения», о котором теперь шептались в коридорах с одинаковой смесью ужаса и сладостного любопытства. Но под этим безукоризненным фасадом, глубоко под кожей, там, куда однажды проникла чужая воля, пульсировала чёрная, густая пустота. Она не кричала и не рвалась наружу, она существовала спокойно, как тёмное озеро без отражений. Там, в этой тишине, не было ни благородного спасения, ни шпионов Кайрэна, ни благодарных слёз. Там была правда. И я помнила её целиком. Я помнила всё. И в этом заключалась моя главная пытка. Король был уверен, что вырвал Ноа из моего сердца так же легко, как вырывают страницу из книги, заменив её выбеленной историей о доблести, о долге и о верности дому. Он не учёл одного: он сам научил меня носить маску. Научил улыбаться, когда хочется кричать. Склонять голову, когда хочется плевать в лицо. Сдерживать дрожь в голосе, когда внутри рушится мир. Я улыбалась за ужином, слушая тосты в честь моего возвращения. Я позволяла Корнелиусу касаться моей руки и каждый раз гасила в себе желание вонзить в его горло столовый нож, лежащий рядом с тарелкой. Прошёл месяц. Во дворце время тянулось, как сладкий сироп. Каждый день был расписан, отмерен, выстроен в аккуратную цепочку ритуалов. Прогулка в саду. Приём лекаря. Лёгкий обед. Музыкальный вечер. Всё выглядело так, будто я возвращалась к привычной жизни. И в каком-то смысле так и было. Просто эта жизнь теперь ощущалась чужой кожей, которую я натянула поверх собственной. — Ваше Высочество, чай подан в малом саду, — пролепетала Элиза, одна из новых горничных, появившись у двери. Она боялась меня. Они все боялись. Смотрели с осторожностью, словно я — хрупкая ваза, которую только что склеили после падения, и любой громкий звук может снова пустить по ней трещину. — Благодарю, Элиза. Я сейчас выйду, — ответила я ровно, позволяя голосу звучать мягко и благодарно. Это был голос той Виолетты, которую они хотели видеть: немного бледной, немного ранимой, но послушной, благодарной судьбе за спасение. Я медленно натянула шёлковые перчатки. Тонкая ткань скрыла дрожь в пальцах. Не от страха, нет. Страх давно стал привычным фоном. Эта дрожь рождалась от едва сдерживаемого желания разрушить всё вокруг: опрокинуть столик с зеркалом, сорвать занавески, закричать так, чтобы стекла осыпались на мрамор. Вместо этого я поправила локон у виска и направилась в сад. Малый сад встретил меня выверенной красотой. Навес, увитый искусственными розами, цвёл круглый год благодаря магическим кристаллам, спрятанным в стеблях. Лепестки были совершенны: без пятен, без увядания, без запаха настоящей жизни. Под этим навесом сидела матушка. Прямая спина, безупречный силуэт, тонкая сигара в длинном держателе. В воздухе витал аромат дорогого табака и лаванды — смесь спокойствия и власти. — Виолетта, дорогая, ты сегодня выглядишь… окрепшей. — В её глазах читалось облегчение, смешанное с искренним непониманием. Для неё всё было просто и логично: злые шпионы Кайрэна украли её дочь, доблестная гвардия вернула её домой. Мир восстановлен. Порядок соблюдён. — Эти дикари… я до сих пор содрогаюсь, представляя, через что тебе пришлось пройти. Я опустилась напротив неё и взяла в руки чайник. Янтарная жидкость тонкой струёй наполнила фарфоровую чашку, и я сосредоточилась на этом движении. Чай лился ровно, не дрогнув ни на секунду. Как и я. — Они пытались напугать меня, — произнесла я тихо, позволяя голосу звучать немного хрипло, словно воспоминание всё ещё причиняет боль. — Но… я держалась. Матушка удовлетворённо кивнула, коснувшись моей руки поверх перчатки. — Ты всегда была сильной, — сказала она с нежностью. Я лгала так легко, что временами самой становилось не по себе. Слова о «диких похитителях», о грубых руках и пустошах Кайрэна сходили с моих губ почти естественно, будто я пересказывала старую сказку, услышанную в детстве. Каждая фраза была тонким, выверенным движением — ножом, который я аккуратно вонзала в собственную память, не уничтожить её, а чтобы спрятать глубже, под кожу, под кости, туда, где до неё не дотянется ни одна чужая сущность. Я должна была заставить их поверить, что магия короля сработала безупречно. — Главное, что ты дома. Гидеон лично распорядился усилить охрану твоих покоев, — матушка наклонилась ближе, и её голос стал ниже, доверительнее. — И Корнелиус… Ты должна быть к нему добрее, Виолетта. Он лично возглавлял поисковые отряды. «Поисковые отряды. Конечно», — подумала я, позволяя уголкам губ чуть приподняться в благодарной улыбке. Я представила его в пыли и крови, с мечом в руке, и картина показалась настолько театральной, что я едва не рассмеялась. Корнелиус любил эффектные жесты. Любил выглядеть героем. Но сострадание? Я не была уверена, что он вообще способен на это чувство в той форме, в какой его представляли придворные поэты. В этот момент он сам появился в саду, будто вызванный нашими мыслями. Парадная форма, расшитая золотом, идеально сидела на его плечах; ткань мерцала в солнечном свете, подчеркивая каждое движение. Он действительно выглядел, как герой из дешёвых романов: безупречный профиль, уверенный шаг, взгляд, в котором читалась не тревога, а право. Право владеть, право распоряжаться, право возвращать потерянное. Он приблизился и взял мою руку, склонившись к ней. Его губы коснулись перчатки, сухо, холодно, формально, хотя жест и был обёрнут в показную нежность. — Виолетта. Розмари, — он коротко кивнул матушке. — Надеюсь, я не прерываю ваш отдых? Я хотел пригласить свою жену на прогулку к прудам. Свежий воздух полезен для восстановления. «Свою жену». Он произнёс это без нажима, но в словах всё равно прозвучала собственность. Матушка одобрительно улыбнулась, и я поднялась, позволив ему подать мне руку. Мы шли по гравийным дорожкам размеренно, как и подобало паре, пережившей трагедию и вновь обретшей друг друга. Гравий тихо хрустел под ногами, птицы в кронах деревьев беззаботно пели. Этот сад не знал ни лжи, ни смерти. Корнелиус держал меня под локоть, и каждый его жест был аккуратен, но твёрд. Его пальцы сжимались чуть сильнее, чем нужно, напоминал себе, мне, миру, что я здесь благодаря ему. — Ты сегодня молчалива, — заметил он, когда мы остановились у воды. В пруду лениво плавали рыбы, их чешуя вспыхивала золотом на солнце, словно крошечные осколки зеркала. — О чём ты думаешь? Я посмотрела на его отражение в воде. Оно было идеальным, лишённым мелких несовершенств живого лица. И на мгновение мне подумалось, что, возможно, именно так он видит себя — героем, спасителем, центром правильного мира. Я всё ещё не знала, знает ли он правду. Настоящую правду. О побеге. О Ноа. О том, что я ушла не по принуждению, а по выбору. Может ли он быть настолько лицемерным, чтобы играть роль обманутого мужа, зная всё? Или он действительно поверил в удобную версию, которую вложил в меня король? Или Гидеон воздействует и на него? Но это не меняло сути Корнелиуса. — О том, как быстро всё вернулось на круги своя, — ответила я, позволяя голосу звучать тихо. — Словно тех месяцев… в плену… никогда не было. Скажи, Корнелиус, шпионы Кайрэна… их всех казнили? Я произнесла это осторожно, проверяя тонкую нить. Его реакция была почти незаметной: лёгкое сужение глаз, едва уловимая пауза перед ответом. — Смутьяны получили по заслугам, Виолетта, — сказал он ровно. — Не стоит омрачать свой день мыслями о мусоре. Король позаботился о том, чтобы угроза была ликвидирована окончательно. «Окончательно». Слово прозвучало тяжело, как крышка, опущенная на гроб. Я кивнула и опустила взгляд на свои руки, сложенные на ткани платья. Он был так уверен… В своей победе. Ноа погиб, защищая меня. Эта мысль не звучала в голове, она жила во мне, тяжёлая, как камень, и острая как стекло. И эта смерть оставила во мне дыру размером с небесный свод, бездонную, тянущую вниз, туда, где не было ни воздуха, ни света. Иногда мне казалось, что если я позволю себе остановиться хоть на мгновение, я провалюсь в неё целиком и больше не вернусь на поверхность. — Ты ведь любишь меня? — вдруг спросил Корнелиус, резко разворачивая меня к себе. Его пальцы легли на мои плечи крепко и болезненно, и в голосе прозвучала странная, почти детская жажда обладания, словно он требовал не чувства, а печати на документе. «Воспоминания должны говорить, что да», — едва не сорвалось у меня с языка. Я почувствовала, как поднимается к горлу горький смешок, и вовремя прикусила губу, спрятав его за ровным дыханием. Я должна была быть осторожной. Я больше не имела права на искренность. — Ты мой муж, Корнелиус, — ответила я тихо, выдерживая его взгляд. — Разве может быть иначе? Он удовлетворённо кивнул, ведь получил именно тот ответ, которого ожидал. Он не искал любви. Он искал подтверждения своей власти, отражение самого себя в чужих словах. Вечером был официальный ужин, один из тех бесконечных, вязких ритуалов, которыми дворец поддерживал иллюзию порядка. Серебро и хрусталь отражали свет, слуги двигались бесшумно, как тени. Король сидел во главе стола, неподвижный и безупречный, с тем самым выражением лица, которое внушало подданным уверенность и страх одновременно. Его аура спокойствия теперь пахла для меня иначе — озоном перед грозой и жжёной плотью, тонким привкусом силы, которая не просит, а подчиняет. Я смотрела на него через длинный стол, уставленный блюдами, и чувствовала, как внутри поднимается ярость, медленная и горячая, как расплавленный металл. Как он может сидеть так спокойно? Как может обсуждать поставки угля и новые железнодорожные ветки, когда он — чудовище, питающееся чужими судьбами? — Виолетта, дорогая, — его голос прозвучал мягко, ласково, и от этой мягкости по спине пробежал холодок. — Я слышал, ты начала интересоваться историей нашей династии? Библиотекарь упомянул, что ты запрашивала архивы за последние пятьдесят лет. Я замерла, сжимая в руке тяжёлую серебряную вилку так сильно, что костяшки побелели под тонкой кожей. Он следил. Конечно, он следил. В этом дворце не существовало невинных вопросов. — Да, Ваше Величество, — ответила я спокойно, опуская взгляд, будто смущённая собственным рвением. — Пребывание в руках врагов заставило меня осознать, как мало я знаю о корнях нашей силы. Я хотела понять, почему они так боятся нас. Он чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на интерес. — Они боятся нас, потому что мы — порядок, а они — хаос, — произнёс он твёрдо, будто высекая слова из камня. — Но история — опасная вещь для неокрепшего ума. Не стоит уходить слишком глубоко в пыльные свитки. Иногда знание приносит больше смятения, чем пользы. Чего он боялся? Этот вопрос не давал мне покоя. Не может быть всё так просто. Если бы им нужна была просто послушная невестка, они бы нашли другую, более покорную, менее любопытную, не прошедшую через побег и возвращение. Я чувствовала это каждой клеткой: за моим возвращением стоит нечто большее. Какая-то тёмная, древняя необходимость, связанная не только с браком, но с силой, с равновесием, с механизмом, который Король не мог позволить себе сломать. Я была не просто женой для его сына — я была частью конструкции, винтиком в системе, которую он собирал годами. И если этот винтик выпадет, что-то рухнет. Я улыбнулась ему через стол, как улыбаются послушные дочери и благодарные королевы, и в этой улыбке не было ничего, кроме холодного расчёта. Ночью дворец погрузился в тревожный сон. Стражники у моих дверей зевали, опираясь на копья, факелы чадили, отбрасывая длинные, искажённые тени на стены. Тишина была плотной, как бархат, но под ней пульсировало напряжение. Я сидела на краю постели, не раздеваясь, и смотрела в темноту, прислушиваясь к собственному дыханию. Я не могла доверять никому из живых. Поэтому я позвала того, кто остался моим единственным связным с прошлым. — Уро… Тень в углу комнаты дрогнула, словно её коснулся невидимый ветер. Из густой темноты бесшумно выскользнула длинная гибкая фигура, и по ковру, почти не тревожа ворс, потянулся узкий след. Демон-змея двигался так, будто был не плотью, а самой ночью, вытянутой в живую форму. Он не умел говорить — в его горле не было ничего, что могло бы родить звук. И всё же я чувствовала его присутствие острее, чем любое слово. Уроборос выглядел истощённым. Его чешуя, прежде отливавшая густым тёмным блеском, теперь потускнела, стала матовой, как старый свинец. Он угасал без подпитки, без того узла силы, к которому был привязан. Его жизненная энергия утекала постоянной, мучительной каплей, и я видела это в каждом его движении. Он подполз ближе и осторожно положил плоскую голову мне на колени, как зверь, ищущий тепла. Вертикальные зрачки расширились, в них дрожало отражение единственной лампы, и этот слабый свет делал его взгляд почти человеческим. — Ты тоже чувствуешь это, правда? — прошептала я, проводя пальцами по прохладной коже у основания его шеи. Он ответил тихой вибрацией, похожей на шелест сухих листьев в осеннем саду. Его раздвоенный язык коснулся моей ладони. Уро тосковал. Я ощущала эту тоску, как собственную. Он был частью Ноа, его продолжением, его тенью, и теперь эта тень металась, не находя опоры. Мы оба были обрубленными ветвями одного и того же дерева. — Мне нужно попасть в хранилище Четвёртого Сектора, — сказала я, опуская взгляд к его глазам. — Там книги. Старые. Запечатанные. Там артефакты, которые он собирал десятилетиями. Если я не пойму, что он делает, я не смогу это остановить. Слова прозвучали твёрже, чем я ожидала. Внутри меня больше не было дрожи. Я замолчала, рассматривая отражение пламени в его зрачках, и вдруг осознала, что больше не могу оставаться сторонним наблюдателем собственной судьбы. — Как тебя… приручить? — произнесла я почти неслышно. Уро замер. Его тело на мгновение стало совершенно неподвижным, словно он взвешивал решение, а затем плотность его формы начала расплываться. Чешуя потемнела, линии размылись, и змея стала превращаться в густой, вязкий чёрный туман. Я ощутила резкий холод, когда этот туман коснулся моей ступни. Он не обжигал, но и не был просто прохладой — это было чувство, будто я наступила на угли, давно остывшие снаружи, но всё ещё хранящие жар в глубине. Туман поднимался по коже, проникая сквозь поры, словно находя заранее открытые двери. Я не отшатнулась. Я позволила. В этот раз я не закрыла глаза, не отвернулась от происходящего, а смотрела внутрь, туда, где тьма касалась моего существа. Уро не вторгался — он сливался. Его присутствие стало плотным, обволакивающим, как второй слой кожи. Я судорожно выдохнула, когда внутри меня будто раскрылась бездонная пропасть, и я добровольно шагнула в нее. Это было не похоже на боль. Это было ощущение жадного голода, направленного не наружу, а внутрь. Демон пил мою энергию настойчиво, и я чувствовала, как его магия укрепляется, расправляется, набирает очертания в моём собственном теле. Его импульсы стали частью моих. Его холод — частью моего дыхания. Это было странно и пугающе, но в то же время — удивительно естественно, словно мы всегда были связаны, просто не осознавали этого до конца. Я встала, чувствуя, как равновесие во мне меняется. Мир стал чуть резче, чуть чётче. Звуки за стенами покоев, шаги стражи, далёкий скрип двери, потрескивание факела, проступили яснее, как если бы кто-то повернул невидимый регулятор. Я переоделась в простое платье, без пышной юбки и тугого корсета. В зеркале на меня смотрела не спасённая принцесса и не послушная королева, а кто-то другой, тише, собраннее, опаснее. Дворец был пронизан наблюдателями. Медные «глаза» вмонтированы в стены, решётки вентиляции, арки переходов. Они реагировали на тепло и на магические колебания. Ноа рассказывал мне о них после побега. Я чувствовала сеть дворца изнутри: магия, пульсирующая в камне, едва заметные разрывы в охранных печатях, слабые точки, где колдовство короля не доходила полностью. Уро шептал во мне без слов, направляя, подсказывая, указывая на провалы, которые человеческий глаз никогда бы не увидел. И впервые с момента возвращения я ощутила не только боль и ярость, но и нечто иное — контроль. Уро, растворённый в моей энергии, начал разворачивать свою магию осторожно. Я шла по ярко освещённым коридорам старого крыла, мимо постов стражи, мимо лакеев, несущих подносы, и ни один взгляд не задерживался на мне. Пространство вокруг меня текло, едва заметно искажаясь, линии силуэта смягчались, будто я шла не по камню, а сквозь воду. Уро обволакивал меня тонкой пеленой, в которой зрение путалось, а магическая защита скользила мимо, не находя зацепки. Я чувствовала, как его сила держит меня на границе видимого, не полностью вне мира, но и не в нём. Словно он владел самой пустотой. Хранилище Четвёртого Сектора находилось глубоко под землёй, в той части дворца, куда не спускались даже любопытные придворные. Массивная дверь из чёрного металла вырастала из каменной стены без единой щели, без ручек и замков. Только гладкая панель, предназначенная для ладони Короля. Я подошла ближе, и холод металла отозвался в моей крови. Метка демона на стопе вспыхнула болезненным жаром, словно напоминая, чьё это место и чья власть здесь царит. Я прижала руку к панели. — Сделай это, Уро. Как делал для Ноа. Я не произнесла его имени вслух, оно отозвалось во мне само, глубоко и тихо. Уро отделился тонкой магией. Из кончиков моих пальцев потёк чёрный дым, густой, вязкий, и просочился в микроскопические щели панели. Я слышала, как внутри оживает механизм, скрежет шестерёнок, приглушённое шипение пара, глухие щелчки контактов, которые замыкались один за другим. Уро, подпитываемый моей силой, встраивался в систему, как тень, знающая все слабые места. Тяжёлый, утробный щелчок прокатился по подземелью, и плита медленно отъехала в сторону, открывая тёмный зев хранилища. Внутри пахло озоном, старой бумагой и чем-то ещё, металлическим, терпким, как запах грозы. Я бросилась к стеллажам, забыв на мгновение о времени. Мои пальцы скользили по корешкам книг, по коже переплётов, по клеймам и печатям, за которые раньше сжигали на кострах. «Связь элементов и сознания», «Поглощение эфира через ментальные узлы», «Переплетение родовых линий и стабилизация магического ядра», названия резали глаз и одновременно притягивали. Здесь хранилась не история, а инструменты власти. Я вытащила старую книгу в переплёте из грубой тёмной кожи, и пыль, поднявшаяся в воздух, защекотала горло. Дневник первого Короля-Основателя. Его почерк был резким, строки испещрены схемами, символами, расчётами. Я листала страницы, и сердце сжималось всё сильнее, пока взгляд не наткнулся на знакомую структуру. Схема «Великого Древа». Того самого, которое я видела, когда он ломал мою волю, когда его сущность обвилась вокруг моей, как корни, пробирающиеся в плоть. Это была не просто магия. Внезапный холод, пронзивший грудь, заставил меня обернуться. Уро внутри меня вздрогнул, его аура завибрировала от ужаса и узнавания. Это чувство не было моим, оно пришло извне эхом. Я ощутила, как он буквально направляет мой взгляд к дальнему концу комнаты, где стоял тяжёлый кованый ящик. Крышка его была откинута, словно кто-то недавно проверял содержимое. Я подошла ближе и замерла. Внутри, в аккуратных ячейках, лежали сотни жемчужин. Красные, синие, серые, почти чёрные — каждая светилась изнутри тусклым, неровным светом, пульсировала в своём ритме, как крошечное сердце. Некоторые горели ярче, другие едва тлели. Это были не украшения. Это были остатки. — Трофеи… — прошептала я, чувствуя, как голос становится хриплым. — Это души? Конечно. Король не просто убивал врагов. Он не позволял им рассеяться. Он собирал их, как монеты в сундук, на крайний случай, на новую войну, на усиление собственной сущности. Метка на моей ноге запульсировала так сильно, что мир на мгновение качнулся. Уро вырвался из меня, приняв форму змеи на каменном полу. Его движения стали резкими, лихорадочными. Он залез в ящик, отбрасывал крупные, ярко светящиеся жемчужины в сторону, словно искал что-то конкретное, что-то знакомое. Наконец он замер, обвившись кольцами вокруг одной из самых маленьких, почти прозрачных жемчужин. Она светилась слабым, янтарным светом — цветом неба над Асадалем, когда мы впервые пересекли границу и вдохнули воздух свободы. — Что это, Уро? — прошептала я, уже зная ответ. Я протянула руку и коснулась жемчужины. Удар прошёл через меня молнией. Запах хвои, резкий и свежий. Вкус горького чая, сваренного на костре в горах. И голос, тихий, хрипловатый, шепчущий мне в темноте, когда мы позволяли себе быть не беглецами, а просто людьми. Ноа. Не весь. Не целиком. Лишь крошечный осколок, тень его души, вырванная и запечатанная, как образец для коллекции. Король не просто убил его. Он оставил часть, как сувенир, как запасную силу, как напоминание о собственной победе. Он украл его снова. Я прижала жемчужину к губам, и слёзы хлынули сами. Тяжёлые, как расплавленный свинец. Они обжигали щёки, но я не вытирала их. — Он здесь, Уро… — прошептала я, чувствуя, как голос ломается. — Всё это время он был здесь. В этой коробке. Под ногами тех, кто его убил. Свет внутри жемчужины дрогнул, едва заметно, но я почувствовала отклик — тонкий резонанс с моим сердцебиением. Не пустота. Не окончательное исчезновение. Ярость, которая до этого жила во мне фоном, как постоянный гул, превратилась в ослепительное белое пламя. Оно выжигало страх, сомнения, даже боль, оставляя только ясность. Я медленно поднялась, сжимая жемчужину в кулаке так сильно, что ногти впились в ладонь. Всё внутри выгорело до основания. — Мы уходим, Уро. Забирай книгу. Демон поглотил дневник, скользнул обратно под мою кожу, и я почувствовала его тяжесть, его решимость. Теперь он не просто подпитывался мной, он давал мне доступ к магии, о которой я раньше не смела даже думать. Я вышла из хранилища бесшумной тенью, растворяясь в подземных коридорах. До рассвета оставалось два часа. Дворец дышал спокойно, уверенный в своей неприкосновенности. Король думал, что закрыл все арки, что усмирил девчонку, вернул её в золотую клетку и может дальше спокойно пить вино, пока души его врагов пылятся в ящике. Он думал, что приручил свою «бабочку», пришпилив её к бархату. Он ошибался. Бабочка умерла. Я больше не была добычей и не была спасённой принцессой. Я была той, кто знает, где лежат их сокровища, и насколько хрупка их власть, если вырвать из неё честность и память. Я спрятала жемчужину в потайной карман у самого сердца. Я не позволю ему погаснуть. Я найду способ вернуть его. Когда я вернулась в покои, первый луч солнца только коснулся шпилей столицы. Начинался новый день моей идеальной, фальшивой жизни. ---------- Глава 36 Глава 36 Сон стал моим врагом. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела либо демонов в масках-черепах, либо лицо Ноа, застывшее в тумане моих искалеченных воспоминаний. Поэтому я перестала спать. Ночи превратились в бесконечный марафон по страницам украденного дневника Основателя. При свете единственной свечи, пока Уро дремал внутри моей тени, я впитывала запретные знания. Книга была пропитана горечью и холодом; она шептала, что власть — это всегда заемная сила. Что нельзя создать что-то из ничего, можно только отнять у другого. Днем я была идеальной куклой. Ночью — одержимой мстительницей. Мои глаза запали, кожа стала почти прозрачной, а пальцы постоянно были испачканы в чернилах. Я подкладывала под глаза больше белил, чтобы скрыть следы бессонницы, и продолжала свой спектакль. Первым делом я занялась кулоном. Тем самым, простым, на кожаном шнурке, который Ноа подарил мне в Лиорене. Никто не считал его ценным, а просто дешевой безделушкой. Они не знали, что для меня в нем было больше смысла, чем во всей сокровищнице Элларона. Я достала жемчужину. Она была крошечной, пульсирующей янтарным светом. — Уро, — позвала я. Черная лента тени скользнула по моей руке. — Скрой её. Сделай так, чтобы ни один маг, ни один «глаз» во дворце не почувствовал. Сможешь? Уро прикоснулся к жемчужине своим раздвоенным языком. Я почувствовала, как по комнате пронеслась волна магии. Демон окутал артефакт своей силой, вплетая его в структуру кулона. Теперь, даже если Король посмотрит на меня в упор, он увидит лишь кусок полированного камня. Я надела кулон на шею. Жемчужина коснулась кожи, и на мгновение мне показалось, что я слышу тихий вздох. Ноа был здесь. Запертый, безмолвный, но он был со мной. Моя месть Корнелиусу была тихой и ядовитой. Я знала, что он — такая же пешка, как и я. Его память была отшлифована отцом до блеска: он искренне верил в свою правоту, в свою великую любовь ко мне и в то, что он — центр вселенной. Но это не мешало ему быть мерзавцем. Лишенный магических сил, Корнелиус компенсировал это надменностью и пороками. Он был самовлюбленным павлином, который считал, что весь мир обязан ему по праву рождения. — Виолетта, ты снова выглядишь так, будто собралась в гроб, — бросил он за завтраком, не отрываясь от газеты. — Эти твои книги... Библиотекарь жалуется, что ты берешь самые мрачные тома. Тебе стоит больше уделять внимания своим обязанностям. Мы должны появиться на приеме у графа Морана завтра. — Прости, дорогой муж, — я склонила голову, пряча за ресницами ледяную ярость. — Я просто пытаюсь найти ответы. Моя память всё еще... обрывочна. — Забудь о памяти! — он резко отложил газету. — Есть только «сейчас». И сейчас ты — жена будущего короля. Постарайся соответствовать. Я знала, что после этого завтрака он отправится к своей новой фаворитке — баронессе Лили. Он даже не скрывался, считая, что я слишком сломлена, чтобы заметить. Я начала действовать через слуг. Пара слов, оброненных Элизе. Письмо, якобы случайно оставленное на столе. Слухи расползались по дворцу, как плесень. О том, что принц тратит казну на любовниц, пока в стране дефицит металлов. О том, что он груб с гвардейцами. О том, что за его надменностью скрываются комплексы. Я подставляла его мелко, но методично. Спутанные бумаги в его кабинете, из-за которых он выглядел идиотом на совете. Сплетни о его ночных похождениях, дошедшие до самых консервативных советников Короля. Я хотела, чтобы его начали презирать. Чтобы его самодовольство стало его петлей. Но неделю назад что-то изменилось. Сначала это была просто усталость. Я списывала её на ночные бдения над книгами. Затем пришла тошнота. Очередным утром я едва успела добежать до фарфоровой чаши, прежде чем мой желудок вывернуло наизнанку. Тело дрожало, во рту стоял кислый привкус желчи. — Ваше Высочество? — голос Элизы за дверью заставил меня вздрогнуть. Я вытерла губы холодным полотенцем. — Всё в порядке, Элиза. Просто... голова кружится. Но в порядке не было ничего. Я посмотрела на себя в зеркало. Бледная, с лихорадочным блеском в глазах. «Это просто истощение», — уговаривала я себя. — «Я слишком много отдаю Уро. Он выпивает меня». Но Элиза, эта тихая гадюка, уже донесла. Она была глазами и ушами Корнелиуса в моих покоях. Через час двери моей спальни распахнулись. Корнелиус стремительно переступил порог, за ним следовали двое: старый лекарь в тяжёлых очках и целитель в белых одеждах, от которого исходил едва уловимый аромат лечебных трав и магии. — Виолетта, мне сказали, тебе плохо, — Корнелиус остановился у изножья кровати. В его голосе не было сочувствия, только раздражение. Еще бы, я ломала его планы на день. — Осмотрите её. Я не хочу, чтобы она упала в обморок на глазах у министров. Лекарь проверил пульс, осмотрел зрачки. А затем вперёд вышел целитель. Он не касался меня руками. Он просто закрыл глаза и протянул ладонь ко мне. Воздух в комнате словно сгустился. Я почувствовала, как Уро внутри меня замер, свернувшись в тугой узел. Целитель открыл глаза. Его лицо, до этого бесстрастное, вытянулось от удивления. Он перевел взгляд с меня на Корнелиуса, затем снова на меня. — Ну? — нетерпеливо бросил принц. — Что с ней? Обычное малокровие? — Ваше Высочество... — целитель запнулся, подбирая слова. — Это не болезнь. Это... жизнь. Принцесса Виолетта беременна. Комната поплыла у меня перед глазами. Я почувствовала, как ледяная волна накрывает меня с головой, вышибая воздух из легких. Этого не может быть. Прошло столько времени... Корнелиус застыл. Его лицо исказилось. Он медленно подошел к целителю, его голос стал опасно тихим, звуалированным, но в нем слышался скрежет металла. — Беременна? Ты уверен в своих чувствах, старик? Как это возможно... учитывая, что с момента возвращения моей жены... мы соблюдали дистанцию, необходимую для её «восстановления»? Целитель поклонился, его голос дрожал. — Магия не лжет, мой принц. Я чувствую искру. И... — он сглотнул, бросив испуганный взгляд на дверь. — Я чувствую в этом плоде королевскую кровь. Чистую. Мощную. Такую же, как у вашего отца. Или у вас. Корнелиус побледнел. В его глазах отразилось полное непонимание. Он знал, что не прикасался ко мне. Но слова целителя о «королевской крови» сбивали его с толку. Король? Нет, это было бы слишком даже для его отца. Или... его память снова подводила его? Он посмотрел на меня с такой ненавистью и подозрением, что мне захотелось сжаться в комок. — Оставьте нас, — приказал Корнелиус. Когда дверь закрылась, я не выдержала. Меня накрыла истерика. Я смеялась и плакала одновременно, вцепляясь пальцами в простыни, пока в горле не встал горький ком. Ноа. Это был ребенок Ноа. Я помнила каждое его прикосновение, каждый шёпот. И слова целителя о «королевской крови»… Они стали моим спасательным кругом. Для дворца это означало только одно: наследник. И мне это было на руку. — Чей это ребенок? — Корнелиус резко шагнул к кровати и схватил меня за плечо, встряхивая так, что голова мотнулась. — Отвечай! Какой шпион Кайрэна успел оставить в тебе это семя? Ты была там больше месяца! Я посмотрела на него сквозь пелену слез, и внутри меня, за выжженной пустыней отчаяния, внезапно проклюнулась холодная, расчетливая решимость. Раньше я была готова умереть, чтобы забрать их всех с собой в могилу. Я шла на риск, лазила в хранилища, подставляла шею под удар, мечтая лишь о мести. Но теперь всё изменилось. Внутри меня была часть Ноа. Живая. Настоящая. Не та тень, запертая в кулоне, а человек, который должен был родиться. Я больше не могла бездумно рисковать собой. Моя жизнь теперь принадлежала не мне, а ему. И чтобы защитить его, я должна была стать самой искусной лгуньей в этом проклятом замке. — Это твой ребенок, Корнелиус, — выдохнула я, заставляя свой голос звучать надломленно, но уверенно. Я прижала ладонь к его руке на моем плече. — Опомнись... Я видела, как в его глазах вспыхнуло сомнение. Корнелиус замер. Его хватка ослабла. Моя решимость словно передалась ему. — Целитель сказал — кровь королевская, — продолжала я, вкрадчиво, почти шепотом. Корнелиус медленно отступил на шаг. Его лицо, до этого искаженное яростью, начало разглаживаться. Самодовольство, его вечный спутник, возвращалось на своё место. Его ребенок. Конечно. Как могло быть иначе? Он — будущий Король, его семя крепкое. Его эго с радостью заполнило лакуны в памяти, услужливо подставленные моей ложью. — Нашлась бы раньше — не было бы таких сомнений, — проворчал он, поправляя рукава камзола, но в его голосе уже не было яда. Он расслабился. — Отдыхай. Я сам сообщу отцу. Это меняет дело. Наследник... это укрепит мои позиции для совета. Он вышел, даже не оглядываясь и уже планируя, как обернет эту новость в свою пользу. А я осталась сидеть на кровати, обхватив себя руками. Меня трясло. Я врала ради жизни того, кто ещё не родился. Я в ловушке. В самой страшной и сложной ловушке из всех возможных. Я медленно опустила руку на живот и коснулась ткани сорочки. «Я спасу тебя», — пообещала я той крошечной искре внутри. — «Я сохраню твою тайну. Ты вырастешь в этом дворце, ты будешь носить их фамилию. И когда придет время, мы вместе выжжем эту гниль до самого фундамента. Я не позволю тебе погаснуть. Ради твоего отца. Ради нас». Дворцовая тишина больше не казалась мне спокойной. Она была натянутой, готовящейся лопнуть и полоснуть по горлу. После ухода Корнелиуса я долго не могла пошевелиться, просто сидела, глядя на то место, где он только что стоял, самодовольно присваивая себе жизнь моего ребенка. Мне нужно было сменить обстановку. Я чувствовала, как стены спальни начинают сжиматься, а запах благовоний и лекарств, оставленный целителем, душит меня. Накинув на плечи шаль, я направилась в малую голубую гостиную. Окна здесь выходили на северную сторону, и свет всегда был мягким, холодным, идеально подходящим для того, чтобы спрятаться от мира. Я устроилась в глубоком кресле у окна, положила на колени альбом и взяла уголь. Мои пальцы двигались сами собой, вычерчивая на бумаге неровные, рваные линии. Я пыталась рисовать цветы, но из-под угля выходили то ли колючие заросли Асадаля, то ли те самые корни сущности Короля. «Беременна». Это слово пульсировало в висках. Я знала, что должна радоваться. Внутри меня — продолжение Ноа. Его плоть, его кровь, его душа. Но здесь, в этом каменном склепе, жизнь была лишь новым поводом для шантажа. Я посмотрела на свой кулон, скрытый под платьем. Уро внутри меня спал, сытый и тяжёлый, но я чувствовала его холодную поддержку. Дверь тихо скрипнула. Я не обернулась, по легкому аромату лаванды и табака я поняла, что это матушка. Она вошла бесшумно, её шелковое платье едва шуршало по паркету. Матушка подошла к моему креслу и, не говоря ни слова, села на широкий подлокотник. Её рука, прохладная и пахнущая кремом, мягко легла мне на голову. Она начала гладить меня по волосам. — Ты совсем исхудала, Виолетта, — тихо произнесла она. Её голос был полон печали, которая казалась мне искренней. — Эти книги тебя погубят. Ты ищешь в прошлом то, что давно должно быть забыто. Я продолжала водить углем по бумаге, не поднимая глаз. — Я просто хочу знать правду, мама. В этом доме слишком много лжи. Рука матушки на мгновение замерла, а затем снова продолжила свой мерный ритм. — Правда не всегда приносит облегчение. Иногда она — это груз, который ломает спину. Зачем ты это делаешь, дочка? Зачем ты пытаешься разрушить то немногое, что у тебя осталось? Я остановила руку и посмотрела на незаконченный рисунок. — О чем ты? — О Корнелиусе, — она вздохнула. — Слухи уже ползут по кухне, по конюшням, по бальным залам. О его тратах, о его поведении, о том, что он не справляется с делами совета. Ты думаешь, я не вижу, чья это рука? Ты подставляешь его, Виолетта. Зачем? Я отложила альбом и наконец подняла на неё взгляд. Мои глаза были сухими и колючими. Мне нужна красивая ложь. — Он мне изменяет, мама. Он груб, он надменен, он относится ко мне, как к мебели, которую вернули из ремонта. Ты хочешь, чтобы я любила его за это? Я ревную. И я хочу, чтобы он чувствовал хотя бы тень той боли, которую причиняет мне. Матушка печально покачала головой. — Ревность — плохой советчик. Особенно сейчас. Весть о твоём дитя уже разлетелась по двору. Ты теперь не просто принцесса, ты — мать наследника. Тебе нужно смириться, Виолетта. Ради будущего. Корнелиус такой, какой он есть, но он — твоя единственная защита. Она снова коснулась моих волос, и в этот момент что-то внутри меня протестующе вскрикнуло. Раньше эти прикосновения успокаивали меня, но теперь, когда мои чувства были обострены магией Уро и близостью души Ноа, я почувствовала… другое. От её ладони исходил не просто холод. Это была пульсация. Тонкая, едва уловимая вибрация, которая словно пыталась проникнуть внутрь моей головы, усыпить бдительность, сделать меня податливой и безвольной. Я резко вскинула руку и перехватила её запястье. Моя хватка была грубой и болезненной. Матушка вскрикнула от неожиданности, её глаза расширились. — Что ты делаешь? — выцедила я сквозь зубы. — Что это было, мама? Она попыталась высвободить руку, но я держала крепко. Теперь я видела — вокруг её пальцев вился едва заметный серый дымок, который тут же растаял под моим прямым взглядом. — Объясни мне. Сейчас же. Я больше не играла роль благодарной дочери. Матушка побледнела. Она оглянулась на дверь, проверяя, плотно ли она закрыта, а затем её плечи поникли. Вся её величественная осанка рассыпалась, обнажая усталую, загнанную женщину. — Ты видишь это… — прошептала она, и в её голосе не было страха, только обреченность. — Значит, дар всё-таки проснулся. Я так надеялась, что этого не произойдет… — Какой дар? О чем ты говоришь? Я отпустила её руку, но продолжала смотреть в упор. Матушка села в соседнее кресло, нервно сплетая пальцы. — Мы ведьмы, Виолетта. Это передаётся от матери к дочери. Всегда так было. Я замерла. Это слово — «ведьма» — когда-то было синонимом смертного приговора или вечного рабства. — От матери к дочери… — эхом повторила я. Матушка на мгновение закрыла глаза. — Именно поэтому Король выбрал меня, — продолжала она, глядя в окно, будто за стеклом было её прошлое. — Он пришел в наш фамильный особняк, когда я была немногим старше тебя. Не просил моей руки. Он просто поставил ультиматум: или я выхожу замуж за него и служу короне, или он сжигает поместье вместе со всей моей семьей. Он знал, на что способны женщины нашей крови. — На что? — спросила я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Благословлять и проклинать. Укреплять. Ослаблять. Я поддерживаю его здоровье, — она усмехнулась горько. — Помогаю выдерживать ту магическую нагрузку, которую он несёт. И я же медленно вытягиваю жизнь из тех, кто ему мешает. Я отшатнулась, будто между нами внезапно пролегла пропасть. Женщина, которую я любила больше всего на свете, говорила о чужих смертях, как о вынужденной работе. — Я не хотела этого для тебя, — её голос вдруг сорвался, и в глазах блеснули слёзы. — Когда ты родилась, я поклялась, что ты будешь свободна. Я солгала Гидеону. Сказала, что дар на тебе прервался. Но он не поверил до конца. Чтобы он не почувствовал твою силу, мне пришлось… скрывать её. — Как?.. — я едва не задохнулась. — Я проклинала тебя, — тихо сказала она. — Не смертельно, но заставляла твоё тело тратить силы на борьбу с недугом. Постоянная слабость, бледность, обмороки… всё это было завесой. Пока ты была хрупкой и болезненной, твоя магия не могла раскрыться. Он терял к тебе интерес. Воспоминания хлынули волной: бесконечные лекарственные настои, тяжесть в конечностях, слабость, которую я принимала за свою природу. Это была не болезнь. Это была защита. — Значит, то, что я чувствую сейчас… — я провела рукой по воздуху, где магия вибрировала, как тонкая струна, — это и есть дар? — Видимо, — матушка кивнула. — Твоя сила окрепла за время твоего отсутствия. Обычные люди не видят того, что видишь ты. И это — твой приговор. Я закрыла лицо ладонями. Мир, который и без того трещал по швам, окончательно раскололся. Я была не жертвой и не случайной фигурой. Я была элементом системы. — Король выдал тебя за Корнелиуса не только ради обоснования войны с Кайрэном, — матушка подошла к окну, повернувшись спиной ко мне. — У него есть расчет. Он надеется, что ты родишь дочь. И эта девочка будет покорным служителем. Я почувствовала, как внутри меня поднимается ледяная волна ярости. Не только я — мой ребенок, ещё не родившийся, уже распределен в их планах. Его судьба расписана: или быть магической подпиткой, или инструментом пыток. — Но почему… Почему ты говоришь мне это? Знаешь это? Он же… — Я способна защититься от его влияния, как и ты. — И что мне делать? — спросила я, и мой голос прозвучал чуждо и холодно. Матушка обернулась. Её лицо было серым. — У тебя два пути, Виолетта. Либо ты позволишь мне снова проклясть тебя, чтобы никто ничего не заподозрил. Либо ты должна научиться скрывать её сама. Но помни: если он узнает, что ты ведьма и скрывала — это… будет трагедией. Я прижала ладонь к животу. — Нет. Больше никаких проклятий, мама. Я поднялась, чувствуя, как кулон с осколком души Ноа тяжелеет на груди, будто подтверждая мой выбор. Если во мне течёт сила, способная благословлять и проклинать, значит, она не создана для того, чтобы гнить под чужой волей. Я не буду скрываться. Я буду охотиться. ---------- Глава 37 Глава 37 Живот стал тяжёлым, и вместе с ним свинцовой тяжестью налилась моя душа. Это было не только физическое ощущение, а сама реальность уплотнилась, обрела вес и форму. Дворец больше не казался мне привычным пространством из мрамора и золота. Он превратился в живой лабиринт из шёпотов, теней и невидимых магических нитей, сплетённых так густо, что я видела их так же отчётливо, как трещины на лепном потолке своей спальни. Раньше эти стены были просто декорацией, теперь они дышали. Камень хранил память. Коридоры гудели от отголосков чужих намерений. Каждый шаг отзывался не только эхом, но и колебанием колдовства. Благодаря присутствию Уро и пробуждённому дару мир перестал быть плоским. Он расслоился. Точнее… Я начала понимать, что чувствую и вижу. Люди больше не были просто телами в дорогих мундирах или шелках, они стали пульсирующими сгустками света и тьмы, живыми спектрами. Корнелиус полыхал мутным, грязновато-оранжевым сиянием — цветом раздутого эго, уязвлённой гордости и амбиций, не подкреплённых настоящей внутренней опорой. Его аура трещала, но не светилась, в ней было больше шума, чем силы. Служанки излучали ровный сероватый страх, тихий, привычный и смиренный. Придворные советники мерцали оттенками осторожности и алчности, их ауры постоянно колебались, как пламя на ветру. Но страшнее всего был Король. Его присутствие ощущалось даже тогда, когда он находился в другом крыле. Его аура не светилась, она поглощала. Чёрный провал, абсолютная воронка, в которую втягивался любой луч. Рядом с ним цвета блекли, как будто сам воздух терял насыщенность. Я научилась не просто видеть эти искры, но и касаться их. Сначала робко, как ребёнок, который впервые осознаёт, что может влиять на мир. Потом увереннее. Магия стала для меня не вспышкой, а инструментом. Когда Корнелиус приходил в мои покои, разъярённый очередным провалом на совете, я больше не ограничивалась молчанием и покорной позой. Я мягко «поглаживала» его ауру пальцами, посылая волны искусственного, вязкого спокойствия. Это было неприятно и омерзительно, словно касаться влажной, скользкой чешуи, но эффект был безупречен. Его дыхание выравнивалось, плечи опускались, взгляд терял резкость. Под этим гипнотическим покровом он становился разговорчивым, принимая моё присутствие за спасение. И я понимала, что так делала и раньше, пускай и не в такой степени. Он рассказывал больше, чем следовало. Графики перемещения почтовых карет, задержки в снабжении, имена новых фаворитов Короля, намёки на перестановки в охране архивов и перемещения ценных документов. Он видел во мне «тихую гавань», место, где можно отдохнуть от напряжения, и не замечал, что я методично вынимаю камни из фундамента его положения. Его доверие росло, как сорняк, не подозревая, что питается ядом. Однажды ночью, когда он уснул под моим убаюкивающим воздействием, я позволила себе шаг дальше. В его письменном столе лежало распоряжение о поставках провианта для восточного фронта — документ, казавшийся безупречным. Я провела пальцами по бумаге, вплетая тонкую нить силы в чернила, едва заметно изменив подпись и дату. Этого достаточно, чтобы один обоз с зерном свернул не туда, а второй задержался на разбитых дорогах. Солдаты остались голодными, и на совете Корнелиусу пришлось оправдываться, пока придворные перешёптывались о «технической ошибке». С придворными я действовала ещё осторожнее. Я поняла, что мне не нужно разоблачать Короля напрямую. Достаточно изменить атмосферу вокруг него, заставить страх обрести форму. Каждый раз, когда в моём присутствии заводили разговор о Его Величестве, я незаметно выпускала тонкий импульс магии, вызывая у собеседников беспричинную тревогу. Лёгкий холод, металлический привкус во рту, ощущение, будто за спиной кто-то стоит слишком близко. Когда Король проходил по залу, я сгущала страх в аурах стоящих рядом дворян, усиливала их сомнения, подталкивала к недоверию. Люди сами не понимали, почему рядом с ним их ладони становятся влажными, а сердце начинает биться быстрее. И «чёрная магия»… Я «случайно» оставляла открытыми страницы старых книг с описаниями запретных ритуалов в присутствии любопытных фрейлин. Дело это было долгое и кропотливое, но семена дадут всходы. В конце концов поползут слухи. Король — чернокнижник. Ночами, когда дворец погружался в сон, а шаги часовых за дверью становились мерными и редкими, я приступала к своей истинной работе. Я доставала дневник Основателя из тайника — узкой щели между стеной и массивным дубовым шкафом, которую Уро заботливо прикрывал своей магией. Чем глубже я погружалась в написанное, тем отчётливее понимала: «Великое Древо» — не метафора, не красивая аллегория для устрашения подданных. Это имя. Имя сущности. Она не была демоном в привычном понимании. В записях её называли «спутником», «опорой», «корнем власти», но между строк читалось другое — зависимость. Основатель писал о первом контакте как об «озарении», как о прикосновении к изначальному порядку мира. Он описывал её не как создание, а как структуру, способную оседать на человеке, обволакивать пространство вокруг него невидимой системой корней. Эти корни тянулись к окружающим, касались их сознания, и если нужно — врастали глубже, переписывая намерения, приглушая сомнения, направляя мысли. Я замерла, читая строки, написанные выцветшими чернилами. Это Гидеон получил в обмен на душу Ноа? Я закрыла глаза и вспомнила, как чувствовала её в кабинете Короля — не как вспышку колдовства, а как плотную, органичную сеть, пронизывающую воздух. Она не висела над ним. Она была вокруг. Сущность обладала собственной волей. Это становилось очевидно из старых записей. Основатель не командовал ею — он договаривался. Их союз был не подчинением, а симбиозом. Он давал ей доступ к миру людей, к живой магии, а она — укрепляла его власть, удерживала империю в состоянии управляемого страха. В одной из заметок я нашла фразу, от которой по спине прошёл холод: «Древо не любит слабых. Оно питается теми, кто способен быть опорой. Король — лишь ствол. Оно — корни». Я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. Теперь я понимала, почему Королю так отчаянно нужна была ведьма. Мы, женщины моего рода, были единственными, кто мог поддерживать его. Мы были кормилицами для этого чудовища, способными усмирять его аппетиты и перенаправлять его мощь. — Он хочет сделать нашего ребенка частью этого ужаса, — прошептала я в пустоту комнаты, и мой голос дрогнул. Я машинально погладила кулон на шее, под которым в янтарном сиянии, скрытом магией Уро, дремал осколок души Ноа. Мысль, что чистое, дикое наследие Ноа, которое сейчас росло во мне, собираются использовать, заставила мои зубы стиснуться до боли. Король видел в моем ребенке не внука, а, если это девочка, идеальный инструмент. Я продолжила изучать записи. После заключения сделки сущность оставалась рядом с человеком до самой его смерти. Она не покидала, не исчезала и не ослабевала — она росла вместе с носителем, вплетаясь в его решения, его страхи и амбиции. И когда тело умирало, она не погибала. Она уходила в спячку, сворачивалась в нечто похожее на зерно, ожидая нового «садовника». Пробуждали её не люди. В дневнике встречались упоминания о хранителях — высших демонах, которые не одичали и не растворились в хаосе. Они были разумны, дисциплинированы, древни. Именно они сопровождали все сделки. Именно они выбирали момент пробуждения. Я перечитала эти строки несколько раз, пытаясь уловить намёк, подсказку, объяснение их природы. Но текст был скуп. Хранители описывались как «посредники между слоями», как те, кто «сохраняет равновесие обмена». Обмена чего? Власти на души? Исключительно детские души. Я сжала край страницы так сильно, что бумага заскрипела. В этих записях не было прямого признания в жертвоприношениях, но намёки были слишком явными, чтобы их игнорировать. «Чистая магия», «неразделённое ядро», «нутро без трещин» — так они называли детские души. В них, по словам Основателя, содержалось больше всего силы, потому что они ещё не были расколоты страхом, виной или выбором. Зачем хранителям детские души? Зачем сущности, питающейся через короля, нужна именно такая энергия? Для поддержания цикла? Для продления собственного существования? Для чего-то ещё, о чём даже Основатель не решился написать? А что за демоны забрали меня? Я листала страницы дальше, ища объяснение, хоть что-то… Описание ритуала, намёк на происхождение хранителей, на их цели. Но текст внезапно становился расплывчатым. Там, где ожидалась конкретика, появлялись общие формулировки: «таков порядок», «такова цена», «иначе Древо отвернётся». Откуда эта сущность взялась? Ни одной строки. Ни легенды, ни теории. Словно её существование было изначальной данностью, частью самой ткани мира. Я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как Уро внутри меня напряжённо вибрирует. Он не был хранителем. Он был приручённым, одичавшим когда-то демоном, связавшимся с Ноа. Между ним и теми, о ком писал Основатель, пролегала пропасть. Хранители не одичали. Значит, они сохранили разум. Значит, у них есть цель. Всё это было гораздо, гораздо запутаннее и сложнее, чем я предполагала. И как мне с этим справиться?... Как защитить себя и ребёнка? Я не могу полезть в эти «высшие дела». Наверняка смог бы Ноа… Но я? Мне просто не хватит сил. Другое дело сам Король. Его планы на власть, людей вокруг и дитё, что даже ещё не родилось. Он хочет лишь укрепляться на троне? — Мы не дадим ему этого сделать, — сказала я, обращаясь одновременно к Уро и к той крошечной жизни, что толкнулась внутри. Я не смогу противостоять сущностям, демонам, во мне не столько силы, чтобы идти в бой. Но я точно могу расшатать трон, следовать своему плану. Расшатать династию. Вряд ли магия короля способна окутать весь народ, иначе он уже бы сделал всех своими послушными марионетками. А народ — страшная сила. Беременность шла своим чередом, медленно и неумолимо, и это было время самого изнурительного притворства. Мой живот рос, округлялся, становился центром внимания всего дворца, и вместе с ним росло количество глаз, устремлённых на меня. За последние месяцы через мои покои прошла целая процессия целителей… Старых, молодых, осторожных, самоуверенных. Они появлялись под разными предлогами: проведать, принести укрепляющий отвар, измерить давление, «просто убедиться, что всё идёт благополучно». Их слова были заботливыми, но ауры выдавали их с головой. Я видела их настоящие намерения. Видела, как за маской учтивости тянутся к моему животу тонкие магические щупальца, холодные и цепкие, как корни под землёй. Они не интересовались моим самочувствием, их волновала искра плода. Её цвет. Её плотность. Её природа. — Расслабьтесь, Ваше Высочество, — произносил один из них, высокий мужчина с узкими пальцами и запахом лекарственных трав, — это всего лишь проверка. Его ладонь зависала в нескольких дюймах от моего живота, и я чувствовала, как по коже пробегает неприятная дрожь. — Проверка чего? — спрашивала я спокойно, глядя ему прямо в глаза. Он улыбался, но его аура вспыхивала тревожным оттенком. — Стабильности. Королевская кровь должна быть… устойчивой. Королевская кровь. Не моя. Не ребёнка. Кровь династии. Каждый раз они уходили с одинаковым заключением: — Кровь чиста, Ваше Высочество. Развитие соответствует сроку. Никаких… отклонений. Слово «отклонений» всегда произносилось с едва заметной паузой. И каждый раз я чувствовала, как в коридоре за дверью сгущается чёрная воронка. Король получал доклад. Однажды, когда целитель задержался дольше обычного, я поймала его запястье прежде, чем он успел отдёрнуть руку. — Что вы ищете? — спросила я тихо. Он замер. Его зрачки расширились. — Я… исполняю приказ. — Какой? Он не ответил. Но мне и не нужно было. Вечером, когда служанки уносили подносы с едой, опуская взгляды, будто боялись встретиться со мной глазами, я оставалась одна. И тогда маска осыпалась. Я садилась на край кровати, обхватывая руками тяжёлый живот, и позволяла себе дышать без контроля. Слёзы, которые я копила весь день, прорывались потоком. Я прижималась лицом к подушке, чтобы заглушить звук, чтобы стражники за дверью не услышали, что принцесса воет, как раненое животное. Я скучала по нему до физической боли. В груди было пусто и одновременно слишком тесно. Воспоминания приходили не картинками, а ощущениями. Его ладони, осторожные и тёплые. Его взгляд, в котором не было расчёта. Его голос, низкий, иногда насмешливый, иногда серьёзный до пугающей глубины. — Ты смотришь так, будто видишь меня насквозь, — сказала я ему однажды в Асадале. — Я и вижу, — ответил он тогда. — Но не то, что видят они. — Посмотри на меня, — шептала я теперь в пустоту, сжимая кулон на груди. — Посмотри, что они со мной сделали. Посмотри, как я снова играю их роль. Жемчужина внутри кулона пульсировала холодным янтарным светом. Она отзывалась на моё дыхание, на биение сердца, на каждую волну боли. Иногда мне казалось, что я слышу отголосок его присутствия. — Ты бы смеялся надо мной, — шептала я, касаясь пальцами кулона. — Сказал бы, что я драматизирую. Внутри меня шевельнулось маленькое существо. Я замерла, положив ладонь на живот. — Я знаю, — тихо сказала я уже не ему, а ребёнку. — Я знаю, что ты ни в чём не виноват. Эта двойственность сводила меня с ума. Я любила этого ребёнка так, как, наверное, не любила никого. Он был живым доказательством того, что во мне ещё есть свет, что меня не сломали до конца. И в то же время я боялась. Боялась того, что он для них значит. Боялась, что его маленькое сердце уже вписано в их расчёты. Я видела это в глазах Короля, когда он приходил проведать меня. — Ты выглядишь уставшей, Виолетта, — говорил он, останавливаясь у окна, будто случайно, будто без намерения. — Но это естественно. Ты несёшь будущее Элларии. — Я несу ребёнка, — отвечала я ровно. Его губы изгибались в едва заметной улыбке. — Это одно и то же. Однажды он подошёл ближе, положил ладонь мне на плечо. И я почувствовала, как его магия шевельнулась, она коснулась не только меня, они коснулись плода. Лёгкий импульс. Очередная проверка. Я сжала зубы, удерживая щит, который училась держать днём и ночью. — Всё идёт так, как должно, — произнёс он, убирая руку. — Не разочаруй меня. Когда он уходил, я долго стояла неподвижно, слушая, как затихают его шаги. Затем опускалась на кровать и прижимала ладони к животу. — Ты не их, — шептала я. — Слышишь? Ты не их. Внутри отзывалось мягкое движение. Я любила этого ребёнка всем сердцем. И именно поэтому понимала: он — моя самая страшная уязвимость. Через него меня можно было держать на цепи. Через него можно было заставить меня подчиниться. Через него можно было сломать меня окончательно. Даже сейчас я не могла в той же мере активно искать информацию и выстраивать саботаж. Но он же был и моим спасением. Потому что каждый раз, когда я чувствовала его толчок, я вспоминала, зачем всё это делаю. Не ради мести. Не ради трона. Ради того, чтобы однажды он родился в мире, где никто не будет тянуть к нему магические щупальца. — Я вытащу нас отсюда, — сказала я вслух, глядя в тёмный потолок. — Обоих. Даже если для этого мне придётся сжечь всё. *** Боль пришла ночью глубокой, нарастающей волной, словно сама земля под дворцом решила разверзнуться и напомнить мне, что жизнь требует платы. Она не была похожа на ту изощрённую магическую пытку, которой подверг меня Король, когда стирал мою память. Эта боль была иной, живой и первобытной. Она не вторгалась извне, она поднималась изнутри, раздвигая границы моего тела, требуя выхода с властной, неоспоримой силой. Сначала я стиснула зубы, надеясь, что это очередной ложный приступ, что можно переждать, пережить и заставить себя дышать ровнее. Но следующая волна скрутила меня пополам, и я поняла: время пришло. Дворец, обычно погружённый в липкую тишину ночи, мгновенно ожил. Шаги в коридоре, приглушённые команды, шорохи ткани, звон металлических инструментов — всё слилось в напряжённый ритм. Король Гидеон лично распорядился, чтобы к моим покоям не допустили никого лишнего. Только три целителя, принесшие клятву верности лично ему, повитуха и моя матушка, чьё лицо казалось высеченным из камня. Я видела его тень за дверью. Он не входил, но был рядом. Его присутствие ощущалось так же ясно, как боль в моих костях. Меня уложили на широкую кровать, балдахин откинули, тяжёлые занавеси раздвинули. Свечи горели ярче обычного, отбрасывая пляшущие отблески на стены. Воздух пах кровью, травами и озоном — магия целителей уже была в работе. — Дыши, Виолетта. Просто дыши, — шептала матушка, стоя у изголовья и сжимая мою руку так сильно, что костяшки её пальцев побелели. Я смотрела на неё сквозь пелену боли. Её губы двигались, произнося едва слышные слова, не только успокаивающие, но и защитные. Тонкие нити её магии сплетались вокруг меня, создавая щит. Она знала, что сейчас решается не только моя судьба. Если ребёнок проявит дар — Король почувствует это мгновенно. — Всё хорошо, — пробормотал один из целителей, проводя ладонью в воздухе над моим животом. — Но… аура необычайно плотная. — Молчите, — резко оборвала его матушка. — Делайте свою работу. В углу комнаты, в густой тени, затаился Уро. Он был напряжён до предела, способный в любой момент рвануться вперёд. Было нельзя, чтобы кто-то увидел метку. Было нельзя, чтобы хоть один из этих людей почувствовал его присутствие. Пришлось расстаться на время. Но я ощущала его так же ясно, как собственное сердцебиение. Он не вмешивался, но был рядом, готовый защищать. Новая волна боли накрыла меня, и я вскрикнула, уже не сдерживаясь. Мир сузился до ритма: вдох — напряжение — крик — тишина — снова вдох. Всё остальное исчезло. Ни дворец, ни Король, ни заговоры — только я и это существо, которое пробивало себе путь в мир. — Почти всё, Ваше Высочество, — пробормотала повитуха, её руки были уверенными, быстрыми. — Ещё немного. Сосредоточьтесь. Сосредоточиться. Слово казалось насмешкой. Но я попыталась. Я ухватилась за мысль о Ноа, как за якорь. О его спокойствии, о том, как он говорил: «Боль — это просто сигнал. Она не ты». Я сжала кулон на груди, чувствуя, как холодная жемчужина пульсирует вместе со мной. И тогда всё случилось одновременно. Резкая, ослепительная вспышка боли и освобождение. Комнату огласил первый крик. Пронзительный, чистый, требующий внимания всего мира. Этот звук разрезал пространство, пробил даже плотную завесу страха, под которой жил дворец. У меня на глазах навернулись слёзы от облегчения и неверия. Повитуха подняла маленькое, ещё влажное тело, и на мгновение свечи вспыхнули ярче, словно воздух откликнулся. — Девочка, — провозгласила она, и в её голосе проскользнуло нечто большее, чем профессиональная радость. Благоговение. — Здоровая. Целители переглянулись. — Покажите мне её, — выдохнула я. Когда мне положили её на грудь, крошечное тёплое тело, я ощутила нечто, чего не испытывала никогда. Это не была просто любовь. Это было узнавание. Связь, которая уходила глубже крови, глубже династии, глубже проклятий. Она открыла глаза, тёмные, ясные, слишком внимательные для новорождённой. И в этот миг я почувствовала, как внутри меня что-то выравнивается. Как будто разорванные нити нашли друг друга. — Даниэлла… — тихо выдохнула я. Имя родилось само из шёпота прошлого. Теперь оно стало клятвой. Я прижимала к себе дочь, и весь дворец, со всеми его корнями и тенями, отступил на шаг. Потому что теперь я была не только принцессой. Не только ведьмой. Не только пешкой в чужой игре. Я стала матерью. ---------- Глава 38 Глава 38 Два года пролетели затяжным сном, пронизанным плачем ребенка и шелестом запретных страниц. Дворец за это время стал ещё холоднее, словно из самого камня вымыли остатки тепла. Позолота на лепнине потускнела, а тяжёлые бархатные шторы, казалось, впитали в себя пыль и безнадежность. Война с Кайрэном, которая вначале преподносилась как блестящая кампания, превратилась в бездонную пасть, пожирающую людей, ресурсы и веру подданных. Народ голодал. Столица, некогда сиявшая огнями, теперь по вечерам тонула во мраке. Хлебные бунты вспыхивали то в одном районе, то в другом, и, хотя гвардия подавляла их с механической жестокостью, отчаяние людей становилось сильнее страха перед мечом. В кулуарах, среди прачек и конюхов, а затем и в богатых гостиных, всё чаще шептались о том, что Король Гидеон проклят. Что Сущность, о которой я так старательно сеяла слухи через «случайно» оброненные фразы и оставленные книги, высасывает жизнь не только из врагов, но и из самой земли Элларии. Я же за эти два года превратилась в призрак. Моя беременность была идеальным юридическим и физическим щитом: целители строго запретили Корнелиусу приближаться ко мне, опасаясь за «драгоценное королевское семя». После родов я превратила этот запрет в неприступную крепость. Я ссылалась на тяжелое восстановление, на внезапные приступы слабости, на священную связь матери и дитя, которую нельзя осквернять. Корнелиус, чей интерес к женщинам всегда подпитывался лишь их доступностью и блеском, быстро остыл. Ему было проще искать утешения в объятиях сговорчивых фрейлин, чем биться в вечно запертую дверь моей спальни, за которой пахло не духами, а лекарственными травами и детской присыпкой. Его равнодушие было моим самым большим союзником. Всё мое время поглотила Даниэлла. Я почти не выпускала её из рук, вызывая недовольство у штата нянек и кормилиц, присланных Королем. Я знала: каждая из этих женщин — глаза Гидеона. Каждое их прикосновение к моей дочери могло быть скрытым магическим тестом. Поэтому я сама купала её, сама баюкала, сама часами сидела у её колыбели, наблюдая за тем, как она дышит. — Моя Даниэлла, — шептала я, когда мы оставались одни. Она росла удивительно спокойной и внимательной. В её два года в ней уже чувствовалась та самая «взрослая» сосредоточенность, которая была присуща Ноа. Она редко плакала, предпочитая изучать мир своими глубокими голубыми глазами, в которых иногда, на самой грани видимости, вспыхивал холодный синий огонек. Уро, который за эти годы стал её безмолвной тенью, часто сворачивался кольцом вокруг её кроватки, и я видела, как ребенок гладит его демоническую чешую, не испытывая ни капли страха. Я продолжала учиться. Ночами, когда Даниэлла засыпала и её дыхание становилось ровным, я садилась у камина с дневником Основателя и другими трактатами, которые успела вынести из хранилища. Я училась не вспышкам магии, а управлению. Ведьмовство оказалось не хаосом, а дисциплиной. Проклятие — это не просто пожелание зла. Это вмешательство в ритм чужой души. Я поняла, что любое проклятие — это искусственное раскачивание ауры человека, заставляющее его вибрировать хаотично. Магия начинает биться о собственные границы, изнашивая тело и разум. Человек чувствует усталость, тревогу, неудачи следуют одна за другой, и никто не понимает, почему. Благословение — противоположность. Это усмирение. Выравнивание. Я училась входить в резонанс с чужой аурой, приглушать её всплески, сглаживать острые края. Но благословение не рождается из пустоты. Оно требует подпитки извне. Чужая душа — самый мощный источник, но я не собиралась повторять путь Короля. Я искала силу в природе, в корнях старых деревьев, в воде, в ветре над шпилями дворца. Иногда, сидя у кроватки Даниэллы, я тихо проводила ладонью над её грудью, укрепляя её внутренний ритм, создавая защитный слой, который маскировал её истинную глубину. Я сплетала заговоры так тонко, что они становились неотличимы от сквозняков или шелеста листвы. Стены детской были пронизаны защитными узорами, невидимыми для обычного взгляда. Ни Гидеон, ни его Сущность не могли прощупать истинную природу ребёнка, я следила за этим с одержимостью. Я была парализована страхом за нее, и этот страх замедлил темп моей мести. Раньше я действовала смелее, позволяла себе рисковать. Теперь каждый шаг я взвешивала. Один неверный импульс, и корни Великого Древа потянутся к моей дочери. Но Корнелиус... он не забывал напоминать о своём «праве собственности». Тот день был особенно удушливым. Даниэлла сидела на ковре, сосредоточенно перебирая деревянные фигурки, которые я приказала сделать для нее. Дверь распахнулась без стука, ударившись о стену. В комнату ввалился Корнелиус. От него пахло дорогим вином и резким мускусом — верный признак того, что он провел утро в сомнительной компании и теперь пришел «проведать семью», чтобы оправдаться перед отцом. — Где моя маленькая принцесса? — громко, излишне весело провозгласил Корнелиус, покачиваясь на каблуках. Даниэлла вздрогнула, её фигурки рассыпались по ковру. Она не заплакала, но я увидела, как она замерла, глядя на вошедшего с тем самым бездонным, оценивающим безразличием, которое иногда проскальзывало у её деда. — Корнелиус, она только что поела, ей нужен покой, — я встала между ними, стараясь сохранять голос ровным. — Оставь свои материнские бредни, Виолетта. Она королевской крови, ей не нужны нежности, — он бесцеремонно отодвинул меня плечом и опустился на корточки перед дочерью. — Ну что, Дани, узнаешь отца? Он протянул свои холеные руки к ней, грубо подхватывая её под мышки и поднимая вверх. Даниэлла замерла в его хватке. Её маленькое личико оставалось серьёзным, но когда Корнелиус широко и фальшиво улыбнулся ей, она вдруг склонила голову набок. — Папочка, — тихо и четко произнесла она. Меня передернуло, словно по спине провели ржавым лезвием. Это слово, сказанное ему, прозвучало как издевательство над памятью Ноа. Я почувствовала, как к горлу подступила тошнота, но я не двинулась с места, лишь сильнее сжала пальцы, скрытые в складках юбки. — Слышала? — Корнелиус обернулся ко мне, сияя от самодовольства. Его грязновато-оранжевая аура раздулась от гордости. — Она знает, кто здесь власть. Иди сюда, моя красавица! Он прижал её к своему мундиру, расшитому золотыми нитями. Даниэлла уткнулась лицом в жесткую ткань, и я увидела, как её крошечная ручка сжалась на его плече. — Знаешь, Виолетта, отец прав, — Корнелиус усадил дочь на детский стол, продолжая удерживать её. — Пора начинать её обучение. Я уже сказал гувернанткам: хватит этих дурацких сказок. Пусть учит родословную, этикет и как правильно держать спину перед подданными. Она должна стать идеальным украшением трона, когда я на него взойду. Для него она была лишь аксессуаром. Предметом, который подтверждал его значимость. Он не видел её силы, не чувствовал той искры, что видела я. Для него Даниэлла была просто красивым ребенком, который должен вовремя кланяться и красиво молчать. — Ей всего два года, Корнелиус, — мой голос был сухим. — О каком этикете ты говоришь? Дай ей просто поиграть. — Поиграть? — он фыркнул, отпуская её и выпрямляясь. — Игры — для детей простолюдинов. Она — лицо Элларии. А лицо должно быть безупречным. Впрочем, — он поморщился, — у неё твой взгляд. Вечно смотрит так, будто знает, сколько я выпил за завтраком. Жуткая девчонка. Он попытался потрепать её по голове, но Даниэлла ловко соскользнула со стола и подошла ко мне, спрятавшись за моими юбками. Корнелиус не стал её ловить, его кратковременный приступ «отцовства» уже прошел. Он поправил перчатки, любуясь своим отражением в зеркале. — Завтра будет большой смотр войск перед отправкой на фронт, — бросил он, направляясь к выходу. — Король требует, чтобы ты и Даниэлла были на балконе. Народ должен видеть, что у нас есть преемственность, пока их сыновья дохнут в грязи Кайрэна. Надень на неё то белое платье с золотым шитьем. Она должна сиять. Дверь захлопнулась. Я опустилась на колено и прижала Даниэллу к себе. — Никогда больше не называй его так, — прошептала я ей на ухо, чувствуя, как меня всё ещё колотит от его присутствия. Даниэлла промолчала, но её ладонь легла на мой кулон. Я чувствовала, как под моей кожей ворочается Уро, разделяя мою ненависть. Народ голодает, война затягивается, а они хотят устроить парад. Они хотят выставить нас символом надежды, не понимая, что мы — их приговор. Я посмотрела на Даниэллу. Она была единственным чистым местом в этом проклятом дворце. И я знала: завтра, стоя на этом балконе перед тысячами голодных глаз, я сделаю так, чтобы народ увидел не «надежду», а ту пустоту, которой на самом деле является их власть. Утро перед смотром войск было пронизано суетой, от которой у меня ныли виски. Служанки носились по покоям, подготавливая платье для Даниэллы — то самое, белое с золотым шитьем, на котором настоял Корнелиус. Тяжелая парча, колючие кружева; они одевали двухлетнего ребенка так, словно она была не живой девочкой, а фарфоровой статуэткой, предназначенной для украшения парадного входа. Даниэлла стояла на низком пуфе неподвижно, пока горничные затягивали ленты. Она не капризничала, не пыталась убежать, что пугало служанок больше, чем если бы она закатила истерику. Она просто смотрела в окно, туда, где за высокими стенами дворца собиралась армия. — Мама, — тихо позвала она, когда нас наконец оставили одних. — Там много дядей. Я подошла и обняла её за плечи. Снаружи, на площади перед дворцом, выстраивались полки. Отсюда они казались бесконечными рядами оловянных солдатиков. Но я видела больше. Сквозь марево зимнего воздуха я чувствовала их общую ауру — густой, тяжёлый дух усталости. Это не была ярость бунта, нет. Это была покорная, свинцовая обреченность людей, которые знают, что уходят навсегда. — Это солдаты, Дани. Они уходят на войну. На балкон мы вышли ровно в полдень. Король Гидеон уже стоял там, возвышаясь над площадью подобно гранитному истукану. Его присутствие давило на толпу: я видела, как люди в первых рядах непроизвольно опускали головы, когда его взгляд проходил по ним. Корнелиус стоял по правую руку от отца, выпячивая грудь и сияя свежеполированными орденами. Он упивался моментом. Для него этот смотр был шансом почувствовать себя великим полководцем, хотя он не провел в седле на фронте и дня. — Смотрите! — пророкотал голос Короля. — Ваша надежда. Ваше будущее. Династия Элларии незыблема, пока у нас есть те, ради кого мы сражаемся! Он указал рукой на Даниэллу. Я сделала шаг вперёд, крепко держа дочь на руках. Внизу, на площади, стояли тысячи мужчин. Те, кто уже прошел через горнило Кайрэна, и совсем молодые рекруты, чьи мундиры ещё пахли складом. Я смотрела на них и видела правду, которую Король пытался скрыть за пафосными речами. Война затягивалась. Это было видно по обтрепанным краям знамен, по худобе лошадей, по тому, как медленно и неохотно солдаты вскидывали ружья для приветственного залпа. Эллария истощалась. Золото из казны уходило на закупку оружия, в то время как рынки пустели. В толпе горожан, собравшихся за оцеплением, уже не было слышно восторженных криков. Люди стояли молча, кутаясь в поношенные плащи. В их глазах читалось не обожание, а немой вопрос: «Когда это закончится?». — Дяди грустят? — прошептала Даниэлла, и её голос, хоть и тихий, показался мне оглушительным в наступившей минуте молчания. Корнелиус наклонился к нам, продолжая фальшиво улыбаться толпе. — Они не грустят, Дани. Они гордятся своим долгом, — процедил он сквозь зубы. — Маши рукой, как я учил. Даниэлла послушно подняла ладошку и качнула ею. Маленькое белое пятнышко на фоне серого камня дворца. Я почувствовала, как по рядам солдат прошла странная волна. Они смотрели на этого ребенка, на эту хрупкую «надежду», и в их аурах вспыхивала горькая тоска. Они понимали, что многие из них не вернутся, чтобы увидеть, как вырастут их собственные дети. Король продолжал говорить о славе, о долге, о том, что победа близка. Но я от солдат чувствовала только холод. Гидеон лгал. Он знал, что война будет идти годами, потому что даже с Сущностью, присосавшейся к его душе, ему не хватало сил остановить её. Я посмотрела на Короля. Его аура была неподвижной и мертвой, в то время как вокруг него всё вибрировало от скрытого напряжения. — Ваше Величество, — обратился к нему один из генералов, поднявшийся на балкон с донесением. Его лицо было серым от пыли и усталости. — Обозы из южных провинций задерживаются. Люди... они начинают роптать. Провианта едва хватит на месяц осады. Гидеон даже не повернул головы. — Значит, они будут есть меньше. Победа требует жертв, генерал. Идите. Генерал поклонился и отошел, его аура вспыхнула багровым цветом бессильного гнева. Смотр продолжался ещё час. Мимо нас шли и шли полки. Металл оружия тускло блестел под облачным небом. Это была торжественная сцена, величественная и пугающая одновременно. Показательная мощь, за которой скрывалась глубокая, неизлечимая рана королевства. Когда мы наконец вернулись, Корнелиус с облегчением сорвал с себя тугой воротник. — Отлично прошло! Видела, как они смотрели на Дани? Это придаст им сил в окопах. Я ничего не ответила. Я раздела Даниэллу, снимая с неё колючую парчу, и увидела на её нежной коже красные следы от жестких швов. Я поцеловала её в лоб, чувствуя, как внутри меня крепнет решимость. Война будет долгой, Гидеон был прав в этом. Но он ошибался в другом: он думал, что народ будет бесконечно приносить жертвы на алтарь его Сущности. Он не понимал, что когда человеку нечего есть, а его дети замерзают в неотапливаемых домах, никакая магия не удержит его от того, чтобы взглянуть на дворец не с надеждой, а с топором в руках. Я подошла к окну и посмотрела вслед уходящим колоннам. Эллария медленно истекала кровью. И пока Король пил эту кровь, я собиралась стать тем ядом, который отравит его изнутри. ---------- Глава 39 Глава 39 Прошло ещё два с половиной года — срок, за который даже самые прочные стены начинают давать трещины. Эллария больше не сияла. Она тлела. Камень оставался тем же, шпили по-прежнему резали небо, но под этой мраморной оболочкой королевство медленно превращалось в пепелище, у обломков которого грелись лишь вороны. Даниэлле почти исполнилось пять. Она вытянулась, стала тоньше, собраннее. В её походке появилась та самая бесшумность, которой я когда-то завидовала в Ноа. Она научилась ходить по дворцу так тихо, что даже стража не замечала её появления. Для всех она оставалась «хрупкой принцесской» — бледной, воспитанной, немного отстранённой. Но я видела больше. Я видела, как она внезапно замирает посреди коридора, склоняя голову, будто слушает музыку, которую не слышит больше никто. Я знала, что она прислушивается к вибрациям в стенах, к магии, витающей вокруг. — Мам, — сказала она однажды тихо, не отрывая взгляда от каменной колонны, — он сегодня злой. — Кто? — спросила я, хотя знала ответ. — Тот, что под полом, — она едва заметно пожала плечами. — Он шуршит. Я опустилась перед ней на колени и провела ладонью по её тёмным волосам, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Тебе не нужно его слушать. Это не для тебя. Она кивнула, но я видела: она всё равно слышит. Королевство разваливалось быстрее, чем я рассчитывала. Война в Кайрэне затянулась настолько, что люди перестали помнить её причину. Когда-то это было громкое слово — честь, граница, провокация. Теперь — просто фон. С фронта больше не приходили победные реляции. Только телеги с ранеными, скрипящие по булыжникам столицы, и дезертиры, которые шёпотом рассказывали о земле, пропитанной кровью так глубоко, что она перестала рожать хлеб. Поля чернели, как выжженные шрамы. Урожаи гнили. Голод стал полноправным хозяином столицы. Золото обесценилось. За горсть монет теперь нельзя было купить даже мешок овса. На рынках вспыхивали драки из-за хлебных корок. Люди смотрели на дворец не с благоговением, а с ненавистью. Но самым страшным предзнаменованием стали демоны. Сначала это были слухи. Пастух, видевший тень в тумане. Ребёнок, исчезнувший у лесной кромки. Потом — тела. Искажённые, обескровленные, словно из них выжали не только жизнь. Народ, доведённый до отчаяния, нашёл виноватого быстро. Короля Гидеона открыто прозвали Чернокнижником. На стенах начали появляться угольные знаки, карикатуры, шёпот стал громче. — Он открыл двери, — говорили на рынках. — Он пустил их сюда, чтобы пугать народ. Я слушала эти разговоры сквозь сеть собственных слухов, аккуратно направленных и усиленных. Мне не нужно было выдумывать ложь. Достаточно было позволить правде дышать. Король был в агонии. Последние недели он почти не появлялся на общих ужинах. Его страх и агрессия стали неуправляемыми. Когда он всё-таки выходил к совету, его голос уже не звучал человеческим — в нём прорывался странный, глухой рокот, будто за его словами стояло не одно горло. Придворные бледнели. Некоторые начали избегать его взгляда, а другие пытались выслужиться, но в их аурах дрожал животный ужас. Двор рассыпался на глазах. Родовые дома срочно отзывали своих представителей «по состоянию здоровья». Слуги исчезали в ночи, прихватывая серебро и документы. Архивы пустели. Стража менялась слишком часто — дезертирство стало нормой. И всё это было моей работой. Моей и войны, которая стала моим самым надёжным союзником. Но вместе с разрушением я наблюдала и другое. Король начал истощаться. Сначала это было мало заметно: чуть более глубокие тени под глазами, короткие приступы слабости, а потом вспышки ярости без причины. Он стал чаще вызывать матушку к себе. Слишком часто. Однажды я увидела её, возвращающуюся из его покоев. Она шла медленно, почти шатаясь, и её аура казалась истончённой, словно из неё выкачали цвет. — Мама, — тихо позвала я, закрывая за нами дверь моей комнаты. — Что он делает? Она села в кресло, провела ладонью по лицу, будто стирая маску. — Он требует благословений, — произнесла она наконец. — Слишком часто и жадно. — Благословения не бесконечны, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается холод. — Нет, — горько усмехнулась она. — Природа, чужие души… магии вокруг становится всё меньше. Я опустилась напротив нее. — Куда он сливает силы? Матушка подняла на меня взгляд, и в её глазах был страх. — Пытается контролировать демонов, что начали дичать, дезертиров и… Её. Я замолчала, переваривая услышанное. — Он усиливает связь, — продолжила она тихо. — Я должна подпитывать его, чтобы он не… распался. — Распался? — Его источник не любит слабых, Виолетта. В комнате стало холодно. — И ты продолжаешь благословлять его? Она закрыла глаза. — Если я перестану, он сорвётся быстрее. А когда он срывается, он убивает. Я сжала кулаки. — Ты истощаешься. — Я ведьма, — тихо ответила она. — Я знала, чем это закончится. Я подошла к окну и посмотрела на дворцовый двор, где солдаты тренировались под вялыми криками командиров. Король сливал силы, пытаясь удержать Сущность и власть. Сущность требовала больше. Народ бунтовал. Демоны появлялись всё чаще. Цикл подходил к пределу. — Он не удержит её, — сказала я медленно. — Даже с твоими благословениями. Матушка посмотрела на меня внимательно. — Ты что-то задумала. Я встретила её взгляд. — Я больше не хочу, чтобы мы только выживали. Я хочу, чтобы это закончилось. В этот момент в коридоре послышался низкий, глухой звук. Даниэлла замерла в соседней комнате, и я почувствовала, как её аура напряглась. — Мам, — донёсся её тихий голос, — он опять шуршит. Сильнее. Мы с матушкой переглянулись. «Великое Древо» начинало терять равновесие. Настало время лишить его ещё одной опоры. Глубоко под северным крылом, за стеной, маскируемой тяжёлым гобеленом с вышитой картой, находилась потайная дверь. За ней святилище, о котором не знал даже Корнелиус. Я была уверена в этом. Гидеон не доверял никому, даже собственному сыну. Там, в хрустальных фиалах, выстроенных по стеллажам, он хранил большой «запас» — души тех, кого принёс в жертву за десятилетия своего правления. Это была его страховка. Чистая, концентрированная энергия, которую он мог поглотить, если Сущность начнёт истощать его самого быстрее, чем матушкины благословения успеют латать прорехи. Я узнала о святилище случайно, из обрывков его разговора с матерью. — Я не буду зависеть только от тебя, — произнёс он тогда глухо. — У меня есть резерв. — Это не резерв, Гидеон, — устало ответила матушка. — Это отложенная расплата. Он усмехнулся. — Расплата приходит к слабым. Теперь я шла к его «резерву». Дворец содрогался от далёких криков, на площади перед воротами снова начался митинг. Толпа требовала хлеба. Требовала ответов. Требовала крови. Стража пыталась удержать людей, но напряжение было ощутимо даже под землёй. И в этом хаосе было проще двигаться. Уро окутал меня коконом пустоты, делая невидимой для магических ловушек. Я чувствовала, как его энергия скользит по полу и стенам. Вход открылся бесшумно, когда я коснулась скрытого механизма и позволила демону вмешаться в структуру запора. В хранилище было мертвенно тихо. Воздух пах пылью, холодным хрусталём и застоявшейся силой. Сотни сосудов, светились слабым, мучительным светом. Красные, серые, тускло-золотистые, каждый фиал содержал жемчужину, фрагмент чьей-то жизни. Чьи-то страхи. Чьи-то мечты. Раньше я бы ужаснулась. Раньше я бы колебалась, думая о цене вмешательства. Но сейчас во мне жила только холодная, выверенная ярость ведьмы. Я встала в центре комнаты и закрыла глаза. Моя магия, окрепшая за годы тайных практик, развернулась внутри меня, как тёмный цветок. Это было не созидание. Не защита. Это было чистое, концентрированное проклятие. Проклятие — это хаос в структуре. Я не разрушала души, я заставляя их вибрировать быстрее, чем они могли выдержать. — Вы не принадлежите ему, — тихо произнесла я, позволяя голосу стать проводником. — Ваш путь — не его голод. Хрусталь задрожал. Сначала один фиал дал трещину. Затем второй. Третий. Внутри сосудов магия начала метаться, как птица, впервые почувствовавшая открытое окно. — Свободны… — прошептала я. И хранилище взорвалось звоном. Один за другим сосуды лопались, рассыпаясь в пыль. Свет внутри них вспыхивал и гас, не уносясь вверх, не собираясь в новый узел, а распадаясь на частицы. Души не улетали. Они возвращались в мир. В землю. В воздух. На следующее утро за завтраком Корнелиус выглядел как покойник, которого забыли похоронить. Его отстранили от совета неделю назад, формально «временно», но все понимали, что это отстранение пахнет изгнанием. Слухи о его некомпетентности, о проваленных поставках, о трусости на военных советах достигли апогея и уже не шептались, их произносили вслух. Он сидел за длинным столом, вцепившись в кубок с вином, хотя утро едва вступило в свои права. Его пальцы побелели от напряжения, а взгляд был направлен в никуда, словно он пытался разглядеть в воздухе объяснение происходящему. Я сидела напротив, наливая чай в тонкий фарфор. Даниэлла рядом со мной аккуратно намазывала варенье на кусочек хлеба. Она не поднимала глаз, но я чувствовала, как её внимание приковано к каждому слову отца. — Это конец, Виолетта, — прохрипел он наконец, не глядя на меня. — Отец обезумел. Народ у ворот. Демоны в предместьях. Совет требует, чтобы я передал им ключи от арсенала. Я сделала вид, что удивлена. — Совет требует? — мягко переспросила я. — Они сомневаются в его решениях? Он резко усмехнулся, и этот звук был лишён всякого веселья. — Они сомневаются во всём. В нём. Во мне. В самой короне. Лорды говорят о временном регентстве. Представляешь? Временном. Он наконец поднял на меня глаза. В них была не ярость, а усталость. И страх. — Они считают, что я не справляюсь. — А ты справляешься? — тихо спросила я, словно заботливая жена, а не судья. Он отвёл взгляд. — Я… — его губы дрогнули. — Я делал всё, что мог. Я протянула руку и коснулась его запястья. Моя магия приглушила вспышку отчаяния, сглаживая колебания. Я усмиряла его хаос, чтобы он говорил. — Тебе нужно отдохнуть, Корнелиус, — сказала я мягко. — Ты измотан. Всё это… слишком. Он закрыл глаза на мгновение, позволяя моему воздействию проникнуть глубже. — Отец заперся у себя. Он никого не принимает. Только твою мать, — добавил он с горечью. — Он орёт по ночам. Слуги говорят, что из его покоев слышны… другие голоса. Я опустила взгляд, скрывая холодную усмешку. — Может, ему стоит прислушаться к совету, — произнесла я тихо. — Иногда уступка — это не слабость. — Ты не понимаешь, — резко отозвался он, но без прежней уверенности. — Он не может уступить. Он… словно что-то держит его за горло. Я знала, что держит. Даниэлла подняла глаза. — Папа боится, — сказала она просто. Корнелиус моргнул, растерянный. — Я не боюсь, — огрызнулся он автоматически, но его аура дрогнула, вспыхнув мутно-оранжевым. Я погладила дочь по голове, позволяя её энергии остаться нейтральной, скрытой. — Он устал, — поправила я. — А усталость иногда похожа на страх. Он тяжело выдохнул. — Если они заставят меня отдать ключи, я перестану быть наследником. Отец… он этого не переживёт. «Он уже не переживает», — подумала я. — Тогда не отдавай, — сказала я, глядя ему в глаза. — Борись. Он вскинул голову. — Ты правда так думаешь? — Ты — Ланкастер, — ответила я, позволяя голосу стать твёрже. — Покажи им это. Я усилила импульс, направляя в его поток неуверенную решимость. Это не было чистым благословением, скорее, аккуратная коррекция, чтобы его гордость вспыхнула вновь. Я знала, что чем ярче он будет сопротивляться совету, тем глубже будет раскол. Он кивнул, будто принял решение. — Ты всегда поддерживаешь меня, — произнёс он глухо. Я улыбнулась, ровно настолько, чтобы это выглядело искренне. Он даже не подозревал. В его глазах я всё ещё была той самой послушной женой, которая просто «выживала» рядом с ним, смирялась, терпела и принимала. Он списывал всё на проклятие отца, на неудачную войну, на предательство лордов, на судьбу. Ему и в голову не могло прийти, что женщина, сидящая напротив и разливающая чай – это та самая рука, которая методично вытаскивает камни из основания их власти. Он не видел, как я подталкиваю совет к сомнениям. Не замечал, как его собственные слова, сказанные в приступе слабости, через пару дней обрастают слухами. Не понимал, что его внезапные вспышки решимости — это всего лишь корректировка его колеблющейся энергии. Он смотрел на меня с благодарностью. А я смотрела на него, и видела уже не наследника, а последнюю подпорку падающей династии. За окнами раздался гул. Толпа у ворот снова требовала аудиенции. Я сделала глоток чая и подумала: ещё немного. Ещё один толчок, и всё рухнет само. ---------- Глава 40 Глава 40 Я стоял посреди разрушенной улицы Элларона и смотрел на дворец. Когда-то он казался мне недосягаемым — золотая клетка, таящая в себе опасности и чужие страхи, место, где каждый камень был пропитан властью, а воздух чужой волей. Теперь он выглядел как гниющий зуб во рту умирающего великана. Камень потемнел, флаги выцвели и обвисли, будто ткань устала держаться за древко, на площади перед воротами толпились люди, кричащие так, словно их голоса могли пробить стены, если только будут достаточно отчаянными. Запах гари, крови и гниющей еды смешивался с пылью, оседая на языке сухой горечью. Эллария больше не блистала, она трещала по швам, и треск этот был слышен не ушами, а потоками, которые я ощущал глубже, чем когда-либо прежде. Я уже давно не чувствовал ничего. Ни ненависти, ни тоски, ни предвкушения. Внутри меня не поднималась ни одна волна, потому что не было того, что могло бы её породить. У меня не было души, чтобы чувствовать. Меня её лишили. Снова. И если в первый раз это было похоже на падение в пропасть, на растянутую до бесконечности секунду ужаса, то во второй — это стало фактом, сухим и окончательным, как приговор, который не требует обсуждения. Я очнулся не в свете и не во тьме, а в разорванной пустоте, где не существовало ни страха, ни боли, только голод. И я позволил ему стать моим стержнем, позволил этому голоду вытеснить всё, что когда-то называлось человеческим. Меня восстановило то, что я накапливал годами ранее: энергия, обереги, демоны, связанные метками ещё в прошлой жизни. Я не вернулся прежним. Я пересобрал себя из обломков. Путь обратно был долгим, даже по меркам того, кем я стал. Я не возвращался к людям, потому что среди них мне было нечего искать. Я уходил глубже, туда, где мир тоньше, где ткань реальности расширяется под давлением забытой энергии, где демоны дремлют в слоях земли, как застывшие в янтаре насекомые: заброшенные шахты, провалившиеся штольни, выжженные поля, над которыми не растёт даже сорняк, леса, куда не ступала нога крестьянина и где воздух густ от древнего присутствия. Я будил демонов, провоцируя, вытаскивая из спячки, чтобы они обнажили клыки и бросились на меня. Я находил тех, кто одичал, кто утратил разум, кто существовал лишь как сгусток инстинкта и разрушения, и я поглощал их. Сначала это было похоже на борьбу. Их крики рвали воздух, их когти впивались в тело, и каждый поединок оставлял на мне след. Потом это стало нескончаемой рутиной. Я научился ломать их структуру изнутри, перекраивать их ядро под себя. Их души растворялись во мне. Но я не только пожирал. Я приручал сильнейших, тех, в ком оставалась искра разума, пусть и извращённая веками одиночества. Я ломал их волю и переписывал её, не уничтожая, а встраивая. Чёрные метки расползались по коже, как корни, впитывая энергию, закрепляя связь, делая меня узлом, в котором сходились десятки подчинённых воль. С каждым обузданным демоном моя плоть менялась: кожа темнела, становилась плотнее, как если бы под ней застывала смола, плотность потоков вокруг меня сгущалась. Почти вся левая сторона моего тела теперь была покрыта печатями приручённых сущностей — узоры тянулись от шеи к плечу, спускались по руке, уходили под рёбра, и каждый знак был напоминанием о победе и подчинении. Внутри меня шептались десятки голосов, но они не спорили, выстроенные в иерархию, где вершиной был я, лишённый центра, но обладающий направлением. Я пришёл сюда не ради мести. Месть предполагает память о боли, желание вернуть её источнику, насладиться разрушением в ответ. У меня не было ни боли, ни наслаждения. Я пришёл сюда ради цели, холодной и рациональной, как математическое уравнение. Король был лишь симптомом. Его Сущность — инструментом. Магия — болезнью, проникшей в ткань мира так глубоко, что её уже принимали за норму. Я видел это слишком ясно. Мир был заражён не тьмой и не злом, а самой возможностью вмешательства, возможностью изменить поток, заключить сделку и назвать её судьбой. Я расшатывал трон извне годами, терпеливо и методично. Война в Кайрэне не затянулась бы сама по себе, она не была капризом судьбы или ошибкой полководцев. Я подталкивал её, помогал тем, кто мог продлить конфликт, снабжал тех, кто был готов принять помощь, не задавая лишних вопросов. Я не служил им, я использовал их, как использовал демонов, как использовал слухи, как использовал страх. Я направлял энергию в нужные точки, разрушал склады в нужный момент, усиливал подозрения между лордами, подпитывал народный гнев, когда он был близок к угасанию. Я шептал в уши тем, кто был готов слушать, и делал это так тонко, что они принимали мои мысли за свои собственные. Им казалось, что они прозревают. Я не мог прийти ко двору, как раньше. Тогда я был человеком, пусть и одарённым, но всё же уязвимым, с привязанностями, с нутром, которое можно было задеть и сломать. Меня можно было поймать, запереть, лишить сил или убить. Тогда моя сила зависела от равновесия, от концентрации, от целостности. Теперь меня поймать было сложнее, потому что во мне не осталось ничего, что можно было бы назвать целым. Виолетта… Имя не вызывало во мне боли, не отзывалось спазмом в груди, не будило воспоминаний, которые хотелось бы удержать или изгнать. Она находилась где-то за этими стенами, возможно, жива, возможно, нет. Это не имело значения для задачи. Я знал, что когда-то её существование влияло на мои решения, и именно поэтому теперь я исключил этот фактор. Любая привязанность — уязвимость. Уязвимость — риск. Я нашёл писания в руинах, где когда-то стояли храмы, посвящённые не богам, а первичным потокам, в местах, о которых не упоминали хроники королевства. Эти тексты были старше династий, старше самого понятия трона. В них говорилось о ритуале, который мог пробудить энергию самого хаоса, не демоническую, не оформленную в сущность, не заключённую в договор, а первичную, сырую силу, существовавшую до структур, до узлов, до корней. Хаос не имел лица, не имел имени, не имел воли в человеческом понимании. Его можно было только направить, создавая каналы, по которым он потечёт, уничтожая всё на своём пути. Я не собирался уничтожить только короля. Его смерть была бы символической, но недостаточной. Я собирался поработить саму Сущность, вынудить её выйти из симбиоза, лишить опоры в человеческом теле, заставить проявиться в полном объёме. Моя цель была выше и холоднее, чем личная вендетта. Я хотел уничтожить всё, что связано с демонами и магией, не оставив ни артефактов, ни ритуалов, ни знаний. Не просто выжечь их из мира, а стереть саму возможность их существования. Закрыть трещины, через которые энергия порождает демонов, и запечатать их так, чтобы даже память о них стала невозможной. И затем — переписать память. Если мир забудет о магии, если история будет очищена от упоминаний о магии, сделках, силе – цикл закончится. Не будет тех, кто ищет силы за пределами человеческого, не будет детей, чьи души станут валютой. Мир станет плоским, ограниченным, но устойчивым. Я перевёл взгляд на дворец. Где-то внутри Сущность уже чувствовала неладное, её голод усиливался, каналы питания ослабевали, король слабел, теряя способность удерживать баланс. Идеальный момент приближался, как сходятся линии на карте, если правильно рассчитать угол. Я опустил ладонь на камень мостовой, чувствуя под ней холод и глубину. Под поверхностью шевельнулась энергия, отозвалась на моё присутствие, на метки, на пустоту, которая делала меня подходящим сосудом. Глубже спала та сила, которую я собирался разбудить, не полностью, а ровно настолько, чтобы она стала инструментом. — Время, — произнёс я вслух, и мой голос прозвучал чужим даже для меня. Я не повысил голос, в этом не было необходимости. Слова ритуала не требовали крика, они требовали точности. Я произнёс их так, как они были записаны в древних текстах. Звуки ложились на пространство, разрезая его, входя в резонанс с глубинными слоями, и под моей ладонью дрогнул камень, будто под ним проснулся гигант, переворачивающийся во сне. Я чувствовал, как энергия поднимается снизу, как если бы сама земля вдруг решила вспомнить своё первородное состояние. Я добавил в этот поток свою силу, ту, что копил годами, ту, что была собрана из подчинённых демонов и из поглощённых. Хаос и моя энергия сплелись, образуя спираль, и в тот момент, когда их частоты совпали, реальность содрогнулась. Сначала это был звук — низкий, гулкий, не похожий ни на взрыв, ни на землетрясение. Он заставил людей на площади замирать и оглядываться. Затем камень подо мной разошёлся, и из трещин хлынул свет, красноватый, как раскалённое железо под слоем золы. Земля начала проседать, образуя Разлом, который с каждой секундой становился шире, глубже, и из его нутра потянуло сырой, тяжёлой энергией. Воздух загустел, стал вязким, словно его можно было раздвигать руками. Вокруг меня поднималась броня, я готовился к затяжному бою. Она вырастала из меток, расползшихся по коже. Чёрные линии вспыхнули, потянулись друг к другу, образуя плотный каркас, который обволакивал моё тело. Плечи утяжелились, спина распрямилась, вокруг предплечий закрутились тёмные кольца, напоминающие застывший дым, и я ощутил, как подчинённые выстраиваются, образуя внешний слой защиты. Толпа на улице сначала замерла, а потом взорвалась криками. Кто-то бросился бежать, расталкивая других, кто-то упал, споткнувшись о неровный камень, кто-то застыл, не в силах осознать происходящее. Паника распространилась быстрее огня по сухой траве. Лошади ржали и вырывались, переворачивая телеги, дети кричали, теряясь в хаосе. Но не все смогли бежать. Когда поток энергии, вырвавшийся из Разлома, прокатился по площади, некоторые люди словно налетели на невидимую стену. Они схватились за головы, их тела выгнулись, как если бы через них пропустили разряд молнии. Они упали на колени, их крики перешли в хрип и животный вой, который резал слух. Разлом раскрылся шире, и из его тьмы начали выбираться те, кто спал под землёй. Демоны, веками скованные давлением камня и забвения, вытягивали конечности, ломали когтями кромку разрыва, вылезали наружу, моргая слепыми глазами, словно не верили, что их призвали. Их было больше, чем я предполагал, и каждый из них чувствовал вызов. Некоторые сразу бросились в сторону дворца, словно их тянула к нему ненависть к порядку, другие кружили вокруг, скалясь и принюхиваясь к человеческому страху. Я высвободил и своих подчинённых. Печати на коже вспыхнули, и из моего контура один за другим вырвались те, чьи воли я переписал. Они не были похожи на одичалых тварей из Разлома, их движения были точными и направленными. Они ринулись к ограде дворца, и массивные металлические ворота, которые выдерживали штурмы, не выдержали их натиска. Столбы забора треснули, как сухие ветки, решётка выгнулась и рухнула, поднимая облако пыли. Стража пыталась построиться, но их строй разлетелся под первой же волной. Небо над столицей изменило цвет. Оно стало алым, как если бы закат наступил мгновенно и навсегда. Облака закрутились спиралями, отражая хаос, поднимающийся снизу. Потоки энергии сталкивались, переплетались, создавая вихри, которые тянули к себе всё живое. Люди, не сумевшие убежать, продолжали корчиться на камнях. Я наблюдал, как их души, если они были достаточно осквернены, если в них было достаточно накопленной злобы, страха и жадности, начинали впитывать хаос вместо того, чтобы быть разорванными им или нетронутыми. Их ауры темнели, вспухали, и в какой-то момент их крики обрывались. Тела выпрямлялись рывком, движения становились резкими и неестественными. Глаза теряли человеческий блеск, в них появлялся тот самый холодный огонь, который я видел прежде. Я узнал их. Такие же, как в той хижине. Такие же, как те, кто убил меня. Одержимые, чьи души были поглощены хаосом настолько, что граница стерлась. Они не были демонами в чистом виде, но и людьми уже не были. Они становились проводниками, узлами искажённой энергии, существами, для которых разрушение — естественное состояние. В этот момент мозаика сложилась окончательно. Я понял то, что раньше оставалось недосказанным. Люди могут стать демонами, если их полностью поглотит хаос. Их душа не исчезает мгновенно, она переформатируется, теряя прежнюю структуру. Животные в этом смысле уязвимее — их сознание проще, их структура менее устойчива к искажению, поэтому природа так разнообразна. Люди же обладают более сложным сознанием. Поэтому это редкость. Поэтому такие существа появляются лишь там, где хаос достигает критической концентрации. Я стоял в центре этого действа и наблюдал, как Эллария начала окончательно рушиться. ---------- Глава 41 Глава 41 — Мама… — Голос Даниэллы прозвучал тихо, но в нём было то напряжение, которое я научилась различать мгновенно. В её интонации дрожала настороженность — взрослая, холодная, не сулящая ничего доброго. Я подняла голову от стола, где раскладывала очередные старые записи о магии, и в ту же секунду дворец содрогнулся. Это не был просто грохот или далекий обвал. Гул прошел сквозь толщу камня, прошил мою грудную клетку и отозвался в костях. Пол под ногами завибрировал, словно зажатый в гигантских ладонях. Люстры качнулись, тонкий фарфор на полке заголосил, а в воздухе сама реальность пошла трещинами. Я замерла, вслушиваясь в тишину, которая последовала за ударом. Это была магия. Вязкое, густое, неуправляемое месиво, в котором ядовито смешались демонская воля, человеческий ужас и мощь сорванных печатей. Меня ощутимо качнуло. — Мама, — повторила Даниэлла, застыв у окна. Я подбежала к ней прежде, чем мысль успела оформиться. Её фигурка казалась крошечной на фоне высокого проема. Я схватила её за плечи, резко оттянула назад и сама выглянула наружу. Мир, открывшийся мне, перестал быть тем, к которому я привыкла. Небо над столицей стало кровавым. Не закатным и не багровым от дыма, а насыщенно-красным, будто само пространство над городом раскрыло рану. Облака закручивались спиралями, затянутые в невидимую воронку. У стен дворца происходило нечто, что язык отказывался называть боем. Это была бойня. Ограда северного двора лежала переломанной, как детская игрушка. Демоны — десятки, сотни — вырывались из разлома в земле, зиявшего на площади перед воротами. Одни были высокими и угловатыми, будто высеченными из обсидиана, другие — бесформенными сгустками из плоти и множества конечностей. Они кидались на стражу, рвали металл и кожу, ломали щиты. Кровь на камнях смешивалась с густой чернильной жижей, образуя скользкую, мерцающую массу. Но хуже всего были люди. Некоторые бежали, расталкивая друг друга в животном порыве, падали и больше не поднимались. Другие стояли на коленях, выгнувшись дугой, словно под весом невидимых цепей. Я видела, как их внутренний свет раздувается, колеблется и лопается с тихим хлопком, чтобы тут же стабилизироваться в новой, извращенной форме. Они поднимались медленно, слишком медленно, и в их глазах вместо души вспыхивал холодный серый огонь. — Мамочка… — прошептала Даниэлла. Я чувствовала, как её маленькое тело напряглось в моих руках. Она видела больше обычного ребёнка. Она чувствовала происходящее. И я тоже. Это не просто атака. Это не просто мятеж. Это катастрофа. Магия вокруг дворца спуталась в мертвый узел. Сама Сущность, окутавшая город, дрожала от отвращения. Я ощущала это физически — огромная сеть, тянущаяся сквозь камень и плоть, вдруг столкнулась с чем-то, что не вписывалось в её систему. С первобытным Хаосом. Меня пронзило ледяное понимание. — Мама, это больно, — тихо сказала Даниэлла, прижимаясь ко мне. Кокон, который я годами плела из заговоров и благословений, вибрировал, сопротивляясь чужой силе. Дочь была слишком чувствительна, слишком открыта для этого безумия. Если я не уведу её сейчас... Я резко задернула тяжелые занавески, отсекая багровое небо, и прижала Даниэллу к груди так крепко, как только могла. — Не смотри, — прошептала я в её волосы. — Просто держись за меня. Дворец снова тряхнуло. В коридоре послышались крики и звон падающего металла. Стража больше не удерживала периметр — бой шел внутри стен. Я бросилась к двери, не заботясь о распущенных волосах и домашнем платье. Дверь распахнулась от моего импульса прежде, чем я коснулась ручки. Холл было не узнать. Служанки бежали, прижимая к себе узлы с вещами, кто-то рыдал, кто-то молился. Один из стражников пронёсся мимо с окровавленным лицом и пустым взглядом. Я усилила благословение вокруг Даниэллы, вплетая в него собственную силу. Её аура выровнялась, но на неё продолжало давить извне. Где-то глубоко, под камнем, Древо металось в паническом голоде, пытаясь удержать контроль. И одновременно я чувствовала нечто иное — холодное, выстроенное и направленное. Кто-то сотворил это сознательно. Кто-то окутал мир этой силой, как саваном. Я не знала, кто именно, но в самой глубине сознания вспыхнула мысль, которую я запретила себе додумывать. Сейчас важна только дочь. — Куда мы бежим? — спросила она удивительно спокойно. — Подальше от окон и подальше от людей, — я повернула к западному крылу, к подземным переходам. Пол снова содрогнулся. Вдали раздался треск, будто что-то огромное проломило внутренние ворота. Крики стали ближе. Я перешла на бег. Мир рушился, и вместе с ним рушилась привычная структура страха. Во мне поднималась не паника, а холодная сосредоточенность. Я мысленно потянулась к Уроборосу, но тот не отозвался, возможно, зажатый натиском бушующей магии вокруг. Если это пришла война — я переживу её. Если это конец династии — я разберусь. Но сначала я спасу своего ребёнка. Я побежала вглубь дворца, прочь от красного неба и бойни у стен, туда, где камень был старше королей. Коридоры дворца больше не были безопасными переходами между покоями и залами, они превратились в живой организм, содрогающийся от боли. Камень под ногами вибрировал, а воздух был насыщен настолько плотной магией, что казался влажным и липким. Я чувствовала, как маленькие пальцы Даниэллы вцепились в ткань моего платья, как ровно она дышит, стараясь не поддаться панике. Она не плакала. Это пугало меня больше всего. Нужно выбраться наружу. Через западную галерею — к старым воротам для слуг. Оттуда — к конюшням, прочь от дворца, прочь от разлома, прочь от столицы. А дальше… Дальше я что-нибудь придумаю. И мама. Мысль о ней ударила внезапно. Она в северном крыле, ближе к королевским покоям. Ближе к нему. Если Сущность сейчас мечется, если король в агонии — он вытянет из неё всё до последней капли. Я знала, как он умеет выжимать благословения, превращая их в грубую подпитку для своих корней. Я не могу оставить её. Коридор впереди уходил к залу гобеленов. Я ускорила шаг, и в этот момент из-за поворота вынырнули три фигуры. Я узнала их прежде, чем разум успел принять увиденное. Марселла. Леония. Иветта. Те самые, что годами шептались за спиной, склонялись в реверансах, обсуждали фасон моих платьев и цвет моих глаз. Их лица были изуродованы. Кожа натянулась, обнажая движение чего-то чужого под ней. Зрачки исчезли в темноте расширенных глаз. Вокруг их тел клубилась грязная, рваная аура. В воздухе повис запах — металлический, сладковатый, сплав крови и пепла. Они словно были одержимы. — Ваше Высочество… — прохрипела одна из них. Голос двоился, извергаясь из её горла чужеродным рокотом. Я отступила на шаг, ставя дочь на ноги и заслоняя собой. — Назад, — приказала я ей. — За меня. Но они уже бросились. Это не было изящным движением придворных дам, это был рывок хищников. Марселла первой достигла меня, её пальцы, вытянувшиеся и потемневшие, потянулись к моему лицу. Я не думала, я действовала. Проклятие. Слова сорвались с губ шёпотом, но магия внутри меня взревела. Я направила её точно в её центр, заставляя её ауру хаотично колебаться, разрушая всё внутри. Её тело выгнулось, из горла вырвался нечеловеческий звук, и в следующую секунду она рухнула на пол, содрогаясь, как марионетка с перерезанными нитями. Её аура вспыхнула и рассыпалась. Но двое других уже были на мне. Они сбили меня с ног, и я рухнула на камень, успев лишь оттолкнуть Даниэллу. Удар выбил воздух из лёгких. Я перекатилась, преграждая путь к дочери, и в тот же миг резкая боль прошила бедро. Когти — это были уже не ногти — впились в плоть, разрывая ткань и кожу. Я закричала от ярости. — Беги! — выкрикнула я Даниэлле. Она упала, но не издала ни звука. В её широко раскрытых глазах сверкнул холодный синий огонёк. Леония навалилась на меня, её лицо было в нескольких дюймах от моего, и я видела, как под кожей пульсирует магия. Я ударила её ладонью в грудь, вливая импульс чистого разрушения, но боль в бедре мешала сосредоточиться. В коридоре раздался звон металла. — За принцессу! — крикнул кто-то. Гвардейцы. Двое, трое… Мечи сверкнули в тусклом свете, и одна из одержимых со стоном отшатнулась, получив сталь в спину. Но за ними уже надвигалась новая волна — из пролома в стене врывались демоны, их тени скользили по полу, а когти скребли по камню, высекая искры. — Уводите ребёнка! — рявкнул один из воинов. Я повернула голову и увидела, как молодой гвардеец с окровавленным рукавом подхватывает Даниэллу. Она не сопротивлялась, только смотрела на меня. — Мама! — впервые в её голосе прорезался страх. — Нет! — выдохнула я, пытаясь подняться. Бедро вспыхнуло болью, нога подогнулась, и я снова упала на колено. Кровь пропитывала платье, делая ткань тяжёлой. — Я с ней! — крикнула я, но гвардеец уже лавировал между обломками, прижимая девочку к груди. Я заставила себя встать через «не могу». Вторая одержимая снова бросилась ко мне, но верный клинок воина преградил ей путь. За их спинами демоны уже заполняли коридор, их присутствие давило на сознание, как многотонная толща воды. Я побежала. Каждый шаг отдавался огнём в бедре, но я не чувствовала усталости, только страх, который прорвался сквозь холодную сосредоточенность. — Даниэлла! — выкрикнула я, протягивая руку вперёд, словно могла дотянуться сквозь расстояние. Коридор впереди залил красный свет, отражённый от неба. Гвардеец исчез за поворотом. Я ускорилась, цепляясь за стены. Коридор впереди залил ядовитый красный свет, отраженный от неба. Гвардеец свернул за угол и исчез. Я ускорилась, цепляясь за стены, оставляя на них кровавые отпечатки ладоней. Я не позволю им унести её. Не позволю забрать мою жизнь. Даже если мне придётся сжечь весь этот проклятый дворец до основания! Я почти догнала их. Слышала топот, слышала крики гвардейца и этот тонкий, рвущий сердце голос дочери, отдаляющийся с каждым моим шагом. И в тот миг, когда я вылетела за поворот, на меня снова обрушилось чужое тело. Удар пришёл сбоку. Меня снесло. Платье затрещало, ткань порвалась от плеча до талии, и холодный воздух хлестнул по разодранной коже. Я успела только закрыть голову руками, когда когти впились в предплечье, оставляя горячие, жгучие полосы. Это была одна из моих фрейлин, но от прежней женщины в ней не осталось ничего человеческого. Челюсть неестественно вытянулась, губы потрескались в оскале, а в глазах кипела мутная чернь. Её дыхание несло гнилью и раскаленным металлом. Она не говорила — она утробно рычала. Я врезала ей локтем в грудь, вложив в удар магию. Она вспыхнула между нами, отбросив её на стену, но в ту же секунду что-то схватило меня за волосы и резко дёрнуло назад. Вторая тварь — возможно, слуга, возможно, стражник — я не успела рассмотреть. Их лица были размыты хаосом. Меня снова швырнуло на пол. Раненое бедро ударилось о камень, и боль прошла молнией до самого позвоночника. Я задыхалась, чувствуя вкус крови во рту. Платье цеплялось за выступы пола, ткань рвалась окончательно, обнажая ноги, покрытые ссадинами и пылью. — Прочь! — выдохнула я сквозь зубы. Проклятие вышло не аккуратным и не точечным, как я привыкла. Оно было сырым и яростным. Я влила магию сразу в двоих, не заботясь о точности ради чистого разрушения. Их тела выгнулись, ритм в их естестве сорвался с орбит, превращаясь в безумный вихрь. На мгновение они застыли. Этого хватило. Я поднялась на одно колено и ударила снова — прицельно, в центр груди ближайшей фрейлины. Её аура лопнула, как переполненный сосуд. Женщина осела, тяжело и неестественно, превращаясь в груду безжизненной плоти. Вторая взвыла и кинулась на меня с нечеловеческой скоростью. Я не успела уклониться. Острые когти скользнули по плечу, с мерзким хрустом вскрывая кожу. Тёплая, густая кровь моментально потекла по руке, пропитывая разодранный шелк. — Я не твоя! — выдохнула я сквозь сжатые зубы, вплетая в яростный шепот последнее, отчаянное благословение самой себе. Я перехватила её руку, игнорируя боль, и мертвой хваткой вцепилась в шею твари. Я не просто ударила магией — я начала выпивать остатки её оскверненной жизни. Это было похоже на глоток раскаленного металла и гнили. Края ран на моём теле начали медленно, со скрипом стягиваться, но этого было мало. Её внутренний свет погас, захлебнувшись в моем голоде, раньше, чем я успела полностью восстановиться. Я впервые пробовала на вкус чужое существование, и оно было горьким, как пепел. На секунду коридор опустел. Я стояла, со свистом дыша, и чувствовала, как кровь стекает по ноге, как ткань платья висит лоскутами, как по коже бегут мурашки от перегретой магии. Руки дрожали, но не от слабости, а от чудовищного перенапряжения. — Даниэлла… — прошептала я в пустоту, и имя дочери обожгло губы. Где-то впереди раздался новый крик, грохот и звон стали. Демоны заполнили внутренние переходы. Их присутствие прокатывалось по дворцу, сдавливая виски. Я сделала шаг. Нога подогнулась, но я удержалась, вцепившись пальцами в холодный, щербатый камень стены. Боль в бедре стала тупой и монотонной, словно в меня вогнали раскалённый прут. Я пошла дальше. Каждый шаг оставлял на светлом мраморе алую отметину. Волосы прилипли к лицу, смешавшись с потом и грязью. Руки были испачканы кровью — моей и чужой. Я больше не была принцессой Элларии. Я была ведьмой, выбравшейся из пламени. В коридорах царило абсолютное безумие. Стражники падали, разорванные ударами когтей, слуги метались в панике, превращаясь в легкую добычу для теней. Повсюду, куда ни кинь взгляд, лежали тела. — Даниэлла! — крикнула я снова. Ответа не было. Только красный свет из окон, только гул, только ощущение, что дворец рушится. ---------- Глава 42 Глава 42 Король не стал ждать, пока хаос окончательно разорвёт его стены. Он ответил тем, чем владел лучше всего — контролем. Энергия, идущая от дворца, изменилась. Если прежде она была дрожащей и расшатанной, теперь в ней проступила жёсткая структура. И изнутри показалась масса тварей. Они не походили на тех одичалых демонов, что вылезли из разлома. Эти были выстроены. Собраны. Переписаны. Их движения были синхронны, их естество прошито нитями, тянущимися к камню стен, как поводки. Я видел, как из ворот выбегают фигуры в тёмной броне, но под металлом не было привычной человеческой плотности. Это были демоны, насильно встроенные в плоть, или люди, чья воля уже стала опорой для чужого разума. Король выпускал свою гвардию. Она столкнулась с моими подчинёнными на площади. Пространство завибрировало от удара. Металл гнулся, кости ломались, когти скребли по камню, и всё это сопровождалось не криками, а низким, как рокот приближающейся бури, гулом. Я шагнул вперёд. Первые двое напали без предупреждения. Их движения были быстрыми и точными. Один из них — высокий, в разорванном мундире гвардейца — ударил меня мечом. Я не стал уклоняться полностью, броня приняла удар. Металл раскололся, не выдержав давления моей оболочки, но импульс прошёл внутрь, заставив метки вспыхнуть. Второй удар пришёлся в бок. Я перехватил руку противника и сжал. Под пальцами хрустнуло — не кость, а нечто плотнее, будто я ломал чужую печать. Его аура дёрнулась, нити, тянущиеся к дворцу, натянулись, как струны, и я почувствовал сопротивление. Не его, Сущности. — Интересно, — произнёс я тихо. Сосредоточение энергии разорвало душу. Его глаза вспыхнули белым, затем потухли. Тело осело пустой оболочкой. Ответ последовал мгновенно. Из дворца ударила волна давления, и ещё десяток фигур высыпало на площадь. Среди них были живые, с человеческими лицами гвардейцы, но их движения были слишком плавными и синхронными. Их разум был одурманен, подавлен, встроен в общий ритм. Словно единый организм. Я уже видел такое. Король выпускал не только демонов, но подчинял и людей. Я шагнул навстречу. Мечи столкнулись с моей бронёй, когти царапнули плечо, чёрные печати вспыхнули. Я не уклонялся — я продавливал. Один из моих демонов вырвался вперёд, смёл троих ударом, но тут же получил ответный импульс — энергия от дворца окутала его, пытаясь перехватить волю. Я рявкнул — не словами, а силой — и контур вокруг меня сжался. Мои твари выстроились плотнее, создавая вокруг меня пространство, отталкивающее чужеродное влияние. Это было похоже на столкновение двух систем — одна основана на жёсткой иерархии, другая — на переработанном хаосе. Гвардеец с окровавленным лицом бросился ко мне, и в его глазах я увидел остатки человеческого страха, зажатого глубоко внутри. Он ударил, и я поймал клинок голой рукой. Металл зашипел, раскалился и расплавился в моих пальцах. Я шагнул ближе и коснулся его лба. — Освободись, — произнёс я. Это не было милосердием. Это было устранением узла. Я выжег нить, связывавшую его с дворцом. Его тело рухнуло, как у предыдущего, но на этот раз я почувствовал слабый отклик — Сущность отозвалась яростью. Она не ожидала, что я способен на подобное. Пробиться внутрь было непросто. Король сосредоточил защиту у главных ворот. Каменные львы по обе стороны лестницы ожили, их глаза вспыхнули красным, и они ринулись на меня с нечеловеческой скоростью. Я едва успел выставить щит. Один удар отбросил меня на несколько шагов назад, камень под ногами треснул. Я позволил хаосу внутри меня подняться выше. Броня уплотнилась, из плеч вырвались тёмные отростки, похожие на изогнутые лезвия. Я бросился дальше, перерубая одного льва пополам, второй вцепился в моё предплечье, но его каменная пасть рассыпалась пылью. Демоны вокруг нас ревели, сталкиваясь, рвали друг друга, и в этом месиве не было уже чёткой линии фронта. Люди бежали прочь, но некоторые поднимались снова — те, кого хаос уже коснулся. Я прорвался через ворота, оставив за спиной поле из тел и расплавленного металла. Лестница передо мной была залита кровью. Двери дворца распахнулись, не из гостеприимства, а от удара моих подчинённых. Осталось найти Короля. Дворец больше не сопротивлялся так яростно. Я шёл по длинным коридорам, и под моими шагами гулко отдавался камень. Демоны расчищали путь впереди, сметая остатки сопротивления, но всё чаще я чувствовал не бой, а пустоту. Энергия, которая раньше давила из стен, постепенно гасла. Король и его Сущность слабели. Я ощущал это отчётливо: его подпитка словно оборвалась. Он выжимал из себя остатки, из Сущности — последние крохи. Это было похоже на затухающую звезду, которая всё ещё ослепляет, но уже обречена. Коридоры пустели. Тела гвардейцев лежали у стен, некоторые ещё дышали, но их естество было выжжено. Двери покоев распахнуты, занавеси сорваны, зеркала разбиты. В этом безумии царила странная тишина — не звуковая, а энергетическая. Как будто сам дворец затаил дыхание. Я шёл медленно. Мне не нужно было спешить. Он никуда не уйдёт. И тогда в эту вымершую тишину ворвался звук лёгких шагов. Я остановился. Из бокового коридора выбежал ребёнок. Маленькая фигура в светлом платье, покрытом пятнами крови, с растрёпанными волосами, ловившими красноватый отблеск неба. Девочка замерла в нескольких шагах от меня. Она должна была закричать. Должна была побежать обратно. Должна была увидеть во мне чудовище. Она не испугалась. Её глаза — слишком внимательные для её возраста — разглядывали меня так, словно я был редкой находкой, а не воплощением ночного кошмара. В них не было паники. Только интерес. Безумный интерес. Я почувствовал в ней что-то знакомое. Не внешне, глубже. Поток внутри неё был плотным, собранным, необычайно чистым для этого места. Он не дрожал и не метался. — Ты кто? — спросила она с искренним любопытством. Голос был спокойным. Чистым. Я сделал шаг назад. Это уловка? — Прячься, глупая, — произнёс я, и мой голос прозвучал глухо. Она не отступила. — Я тебя раньше тут не видела, — сказала она и сделала шаг ближе. — Ты такой сильный… Я смотрел на нее, пытаясь понять, откуда это ощущение узнавания. Черты лица… взгляд… энергия, собранная в центре, как крошечное солнце, спрятанное под рёбрами. — Меня звали Ноа, — вырвалось у меня. Звали. Я не использовал это имя вслух уже давно. Девочка улыбнулась. — А я Даниэлла. Мир на мгновение замер. — Дани…элла? — медленно повторил я. Имя пронзило меня, как тонкая игла, входящая в плоть не тела, а памяти. Она подошла совсем близко. Теперь между нами оставалось меньше шага. Мои подчинённые демоны замерли, не решаясь приблизиться. Даже хаос отступил, образовав вокруг нас тихую воронку. — У тебя красивые узоры, — сказала она, глядя на чёрные метки, покрывающие мою кожу. — Они живые? Она протянула руку. Я мог отступить. Мог оттолкнуть её. Мог разорвать пространство, чтобы никто не приблизился. Я не сделал ничего. Её маленькие пальцы коснулись моей ладони. И в тот же миг внутри меня что-то вспыхнуло. Не огонь. Не боль. Чувство. Секундный проблеск, как если бы в абсолютной тьме кто-то зажёг спичку. Поток внутри меня, который я считал полностью переписанным, дрогнул. В пустоте раздалось эхо далёкого голоса. Я увидел вспышкой: снег под ногами, запах хвои, её смех, её взгляд. Не образ полностью. Осколок. Моё тело дёрнулось. Моя броня зашипела, метки вспыхнули болезненным светом. Я почувствовал, как хаос пытается подавить этот импульс, как подчинённые твари напряглись, реагируя на нестабильность. Колени подогнулись. Я упал. Камень ударил в колени, но боли не было. Потоки внутри меня колебались, нарушая выстроенную структуру. Это было опасно. Недопустимо. — Тебе больно? — тихо спросила Даниэлла, наклоняясь ко мне. Я поднял на неё взгляд. Внутри всё взревело, пытаясь затушить тот огонек. И вышло. Но на долю секунды я почувствовал то, чего не должен был чувствовать. Связь. — Даниэлла! Её крик разорвал пространство, и я поднял голову ровно в тот момент, когда она выбежала из пролёта — задыхающаяся, раненая, с разорванным платьем и кровью на ноге. Виолетта остановилась, увидев меня, и в её взгляде не было только ужаса, там было узнавание. Глубокое, болезненное узнавание. — Ноа… — выдохнула она, и имя прозвучало так, будто она вытаскивала его из глубины собственного сердца. Я поднялся с колен, медленно выпрямляясь. Потоки внутри уже стабилизировались, вспышка исчезла, пустота вернулась на своё место. Она бросилась к дочери, схватила её, прижала к себе, словно могла спрятать от меня, и только потом сквозь слёзы, сквозь боль и неверие посмотрела на меня. — Ты жив… — её голос дрожал. — Ты жив… — Тебе нельзя здесь находиться, — сказал я ровно. — Уходи. Она шагнула ближе, будто не слышала. — Остановись, — прошептала она. — Пожалуйста, остановись. Всё рушится. Люди гибнут. Это ты… ты это сделал? Я не испытывал ничего в ответ на её слёзы. Ни радости, ни облегчения. Только понимание, что это осложняет расчёт. — Да. — Я не видел смысла отрицать. Её плечи дрогнули, пальцы сильнее сжали ребёнка. — Зачем? — голос стал хриплым. — Зачем, Ноа? — Потому что иначе это никогда не закончится, — ответил я спокойно. Она смотрела на меня так, словно пыталась найти трещину в моей оболочке. — Ты хочешь уничтожить всё, — прошептала она. — Я чувствую эту… силу… — Да. Молчание повисло между нами, тяжёлое, как камень. — И нас? — её голос стал едва слышным. — Я не собираюсь причинять вам вред, — сказал я. — Именно поэтому вы должны уйти. — Ты просто… отпускаешь нас? — в её глазах мелькнула боль другого рода. — Вот так? — Я не трону тебя, — произнёс я. — И не позволю, чтобы тебя тронули мои демоны. Это всё. — Это всё… — её губы дрогнули. Это было правдой. Я не хотел их смерти. Они не были целью. Они были побочным элементом прошлого. — А если я не уйду? — тихо спросила она. Я посмотрел на нее. В её ауре пульсировала сила. Она стала другой. Чем-то иным. — Тогда ты окажешься между мной и тем, что я собираюсь разрушить, — сказал я без угрозы. — И я не смогу гарантировать, что тебя не заденет. Её глаза наполнились слезами. — Ты не чувствуешь ничего, да? — прошептала она. Я не ответил. Потому что это было верно. Где-то в глубине дворца Сущность вздрогнула, собирая последние силы. Король приближался к пределу. — Уходи, — сказал я твёрже. — Сейчас. Возьми ребёнка и уходи. Это было единственное, что оставалось от прежней истории — не желание быть рядом, а нежелание причинять боль. Я сделал шаг, чтобы обойти её. Во дворце сжималась энергия, время вытягивалось в тонкую, напряжённую нить. Я больше не смотрел на Виолетту, задача была впереди. Она встала на пути. Просто шагнула и оказалась передо мной. Между нами не было слов. Только дыхание — её прерывистое, моё ровное. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её взгляде больше не было мольбы. Её рука поднялась к шее. Тонкая цепочка блеснула в алом свете из разбитых окон. Пальцы вцепились в металл. Рывок… Тихий, резкий звук рвущейся нити. Цепочка оборвалась. В её ладони осталась подвеска с тусклой, почти прозрачной жемчужиной, с холодным янтарным отблеском внутри. Она не объясняла и не оправдывалась. Просто взяла мою ладонь и вложила её туда. Сфера коснулась кожи. Мир на мгновение исказился. Я сжал пальцы. Подвеска впилась в плоть, как если бы искала дорогу внутрь. Душа… Виолетта не ждала реакции. Она склонилась к дочери, судорожно прижала её к себе. Даниэлла ещё раз посмотрела на меня — спокойно и внимательно. Виолетта выпрямилась. Ни слов, ни прощания. Она отступила на шаг, развернулась и побежала по коридору. Её силуэт быстро растворился в дыму и красном свете, в гуле рушащегося дворца. Где-то впереди Король собирал последние силы. Я повернулся и пошёл дальше. ---------- Глава 43 Глава 43 Я бежала, почти не чувствуя под собой пола. Даниэлла цеплялась за мои плечи, ее вес казался непосильным для раненого бедра, которое отзывалось на каждый шаг тупой, вязкой болью. Но страх за нее был выше изнеможения. Дворец гудел, как расколотый улей: трещали балки, звенело битое стекло, по коридорам метались демоны. Над всем этим стоял низкий, почти животный рокот магии, сорванной с цепи, в которой переплелись хаос, демоническая ярость и умирающий порядок. Позади раздался знакомый голос. Я невольно замедлилась и обернулась через плечо. В дальнем конце коридора, среди дыма и мелькающих теней, я увидела Корнелиуса. Его мундир был расстёгнут, волосы растрёпаны, на лице смесь ярости и отчаяния. Он заметил меня, сделал шаг вперёд, и в его взгляде было не только желание спастись, но и что-то ещё… Упрямое, болезненное стремление удержать то, что он считал своим. Я остановилась на долю секунды. Этой секунды хватило, чтобы заметить иное движение. Ноа. Он не бежал и не метался. Он просто шёл, и пространство перед ним будто само расступалось. Черная броня на его теле переливалась, метки на коже мерцали глухим светом, вокруг него плотным кольцом двигались подчиненные демоны. Он свернул в боковой переход, наперерез Корнелиусу. Тот тоже увидел его. Его лицо исказилось страхом, ненавистью и осознанием. Он потянулся к клинку, но жест был бессмысленным. Между ними не могло быть боя — только приговор. Я не видела самого удара. Только ощутила тишину, которая вдруг провалилась в один-единственный звук. Крик Корнелиуса был коротким, оборванным, перерезанным так же быстро, как и его дыхание. Он отозвался в стенах и тут же утонул в общем гуле. Я стояла, заслоняя собой дочь, и понимала: всё кончено. Не только для него. Слезы будто выжгло той волной, что прошла через меня при виде Ноа. Он излучал страшную, неестественную мощь. Это была не просто магия — это была воля, сжатая в стальной стержень. В нем больше не осталось трещин, через которые можно было достучаться словами. Он превратил себя в оружие. Я видела, как сила обволакивает его, как демонические печати впиваются в плоть, как чужие души вплетены в его ауру. Я чувствовала их шёпот, их жажду, их подчинение. Он держал всё это в себе, не потому что не мог иначе, а потому что выбрал так. Чудовище. И в то же время — тот, кого я когда-то любила. Сердце болезненно сжалось. На одно безумное мгновение мне захотелось развернуться, броситься в тот коридор, схватить его за руку, встряхнуть, закричать, напомнить ему о времени, когда мы были просто людьми. Мне хотелось сказать ему, что мир не исцеляется выжиганием, что хаос нельзя приручить, что он идёт по пути, с которого не возвращаются. Даниэлла прижалась щекой к моему плечу и тихо выдохнула, будто чувствуя мое колебание. Её маленькие пальцы до белизны сжали ткань моего изодранного платья. Я опустила на нее взгляд. Её лицо было слишком спокойным для этого ада. В глазах отражался красный свет пожара, но глубоко внутри я видела холодное синее мерцание — искру, которую мы с Ноа создали, сами того не зная. Будь я одна, я бы пошла к нему. Я бы приняла на себя удар его силы, его ярости, его пустоты, пытаясь достучаться, даже ценой жизни. Но я не одна. На моих руках — будущее. И оно не имеет права быть принесенным в жертву чужой идее, даже если та родилась из великой боли. Я отвернулась от того коридора. От крика, который уже никогда не повторится. От человека, который превратил себя в карающий клинок. И побежала дальше через рушащиеся залы, пыль и крошево камня, не позволяя себе оглянуться. Мама. Она должна быть жива. Она слишком долго выживала рядом с ним, чтобы погибнуть сейчас. Я почти молилась, хотя давно перестала верить в богов: «Пожалуйста, пусть она дышит, пусть её руки всё ещё будут тёплыми…» Даниэлла молчала, только крепче обнимала меня за шею. Её присутствие было моим якорем. Я чувствовала её пульс, и это давало мне силу двигаться дальше. Я свернула в западное крыло, туда, где находились покои королевы, но не успела сделать и десятка шагов, как воздух впереди изменился. Он стал плотным, словно кто-то натянул невидимую сеть. Я остановилась слишком поздно. Из-за колонн вышли гвардейцы. Их было пятеро. Форма была прежней: гербы Элларии на груди, знакомые лица, но глаза… Глаза были пустыми, как затянутые дымом зеркала. Их ауры не принадлежали им. — Отойдите, — произнесла я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. Они не ответили. Один шагнул вперёд. Я медленно опустила Даниэллу на пол позади себя. — Закрой глаза, — прошептала я ей, не оборачиваясь. Я вскинула руки, и проклятие сорвалось с пальцев прежде, чем я успела выдохнуть. Я ударила наотмашь по их самой сути, пытаясь расшатать структуру их изуродованных душ, заставить нутро внутри них вибрировать в безумном, разрушительном хаосе. Двое пошатнулись, их внутренний свет болезненно вспыхнул грязно-серым огнем, но не погас. Остальные ринулись ко мне единой волной. Один мертвой хваткой вцепился в плечо, сминая ткань и плоть, второй рванул за запястье. Я вывернулась всем телом, ударила кого-то коленом в пах, почувствовала, как в руках колеблется магия, но их было слишком много, и они не чувствовали боли так, как чувствует человек. Кто-то резко, с ненавистью дернул меня за волосы. Голова мотнулась назад, перед глазами полыхнули ослепительные искры. Я потеряла равновесие, рухнула на жесткие камни, и в тот же миг чья-то холодная, костлявая рука сомкнулась на моем горле, перекрывая воздух. Я выплеснула благословение на Даниэллу, создавая вокруг неё плотный слой, чтобы ничто не коснулось её сознания. Магия отозвалась коротким, чистым звоном, но в это мгновение тяжелый сапог врезался мне в живот. Дыхание с хрипом вырвалось из легких, мир вокруг потемнел. — Мама! — услышала я её голос, и это было хуже любой боли. Я забилась в их руках с яростью раненого зверя, и на секунду мне удалось вырваться. Перекатившись, я ударила ближайшего гвардейца кулаком прямо в грудь, вливая в него импульс чистого разрушения. Его жизненный ритм лопнул, как хрупкий стеклянный сосуд, и он рухнул навзничь, не издав ни звука. Но кольцо уже сомкнулось. Кто-то рывком подхватил Даниэллу. Я закричала. Бросилась к нему, пытаясь вцепиться в лицо, в глаза, в горло, но меня перехватили. Руки скрутили за спиной с такой чудовищной силой, что в плечах что-то отчетливо и страшно хрустнуло. — Отпустите её! — выдохнула я. Но они не слышали. Они были не здесь. Они были марионетками. Меня потащили. Камень скользил под ногами, я спотыкалась, срывая ногти о выступы стен, пыталась вырваться, но хватка на моих запястьях была железной и мертвой. Даниэлла не плакала. Я видела её лицо сквозь пелену слёз и едкий дым, заполнивший коридоры. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и в этом молчании было больше ужаса, чем в любом крике. Мы спускались всё глубже. Лестницы становились уже, воздух холоднее. Магия вокруг сгущалась, приобретая металлический привкус. Я знала это место. Подвалы. Те самые глубины, где Король хранил чужие жизни, где заключал свои проклятые сделки, где Сущность пустила самые толстые, уродливые корни. «Убежище» Гидеона. Тяжелые двери открывались одна за другой, пропуская нас и тут же захлопываясь с лязгом челюстей хищника. С каждым шагом вниз я всё отчетливее понимала простую, ледяную истину: я не справлюсь. Пространство вокруг застывало тяжелой смолой, оно не просто вело нас, оно замыкалось, отсекая путь назад. Когда массивная каменная плита за нашей спиной встала в пазы с глухим, окончательным звуком, я поняла: бег окончен. Меня толкнули вперёд. Я удержалась на ногах только потому, что должна была защитить дочь. Здесь всё подавляло, глушило мою магию, словно меня медленно опускали в глубокую воду. Ни окон. Ни щелей. Только массивная каменная дверь и стены, исписанные рунами от пола до потолка. Узоры сплетались в сеть удержания, и я чувствовала их так же ясно, как чувствуют кандалы. Они выравнивали мой дар, не давали ему вспыхнуть, заставляя подчиняться ритму этого места. Я медленно поднялась, подхватывая Даниэллу, и только теперь позволила себе осмотреться. Король стоял в центре комнаты, опираясь на край тяжёлого стола. Его спина больше не была прямой. Плечи опали, лицо, некогда полное холодного достоинства, стало серым, почти прозрачным, под глазами залегли тени, губы побледнели. Его аура — та самая бездонная воронка, которую я когда-то боялась даже разглядывать, — теперь дрожала, как пламя на ветру. Сущность всё ещё держалась за него, как хищник, вынужденный цепляться за ослабевшую добычу. Я перевела взгляд в угол. Мама. Она сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и казалась меньше, чем когда-либо в жизни. Её волосы рассыпались по плечам, лицо было белым, как мел, губы потрескались. Руки безвольно лежали на коленях, пальцы едва заметно подрагивали. Её внутреннее пламя почти исчезло. Оно не просто потухло, а было выжжено до основания, будто она вычерпала себя до последней капли, оставив лишь пустую оболочку. Бежать некуда. И именно поэтому я пошла к ней. — Мама… — выдохнула я, и мой голос сорвался. Она медленно подняла голову. В её глазах не было паники, была только бесконечная усталость. И вспышка тревоги, когда она увидела нас. — Ты жива, — прошептала она едва слышно. Я подбежала к ней, опустилась рядом и коснулась её лица. Кожа была холодной. — Что ты сделала? — спросила я, уже зная ответ. Она слабо улыбнулась, уголки губ едва дрогнули. — То, что должна была сделать много лет назад. Я посмотрела на Гидеона. Он не вмешивался. Только наблюдал, и в этом взгляде больше не было прежней уверенности. Он держался из последних сил. — Ты прокляла его, — сказала я тихо. Мама закрыла глаза и кивнула. — Не его, — прошептала она. — То, что кормится им. Я снова посмотрела на Короля. Теперь я видела это ясно. Его естество не просто истончилось, оно колебалось хаотично. Проклятие ведьмы — не разрушение, а раскачивание. Мама заставила его магию выйти из устойчивого ритма, нарушила симбиоз, сделала так, чтобы Сущность больше не могла питаться им ровно и стабильно. Она ударила в самое основание. — Ты понимаешь, что сделала? — наконец произнёс Гидеон, и его голос был странно хриплым, словно слова давались ему через физическую боль. — Ты разрушила десятилетия равновесия. Ты обрекаешь нас всех. — Нет, — прошептала она. — Я лишь перестала тебя держать. Я почувствовала, как внутри меня поднимается холод. — Ты отдала всё, — сказала я, и это прозвучало не как вопрос. — Я устала быть корнем его власти, — ответила она тихо. — Пусть теперь держится сам. Гидеон сделал шаг. — Вы думаете, это конец? — произнёс он. — Даже ослабленный, я всё ещё связан с ней. Она не позволит мне упасть так просто. Король вдруг резко выпрямился, будто в нём щёлкнул невидимый механизм. Не сказав ни слова, он метнулся к столу. Его движения были рваными и неточными, он схватил мел и опустился на колени прямо посреди комнаты. Камень под ним уже был исписан рунами, но он начал грубо и неровно чертить поверх них новые линии, так быстро, что мел крошился в его пальцах. Скрежет по камню разрезал воздух как скрип зубов. Я медленно выдохнула. Вдох — сквозь вязкую, давящую магию. Выдох — чтобы не позволить страху захлестнуть меня раньше времени. Я прижала Даниэллу к себе крепче. — Мама… — прошептала я, не отрывая взгляда от Короля. — Ты можешь идти? Она попыталась пошевелиться, и её лицо исказилось от усилия. — Немного… — ответила она еле слышно. — Не сейчас. Вам нужно бежать. Не сейчас. Я оглядела стены. Руны переплетались плотной сетью, глушили всплески магии в помещении. Значит, нужно иначе. Найти слабое место. Разрыв. Перекос. Без искры мы не выберемся. Глубоко внутри шевельнулась мысль, за которую я отчаянно уцепилась. Ноа. Он придёт. Он не остановится на полпути. И если где-то в этом дворце ещё есть сила, способная вызволить нас — это он. Мысль была почти безумной, ведь он стал другим. Я видела его и чувствовала. Он не тот, кого я любила. И всё же… он всегда шёл до конца. Но... Если он придёт — нужно выиграть время. Если нет — я буду бороться сама. Король продолжал чертить. Линии складывались в сложный, перекрещенный узор, вплетаясь в старые руны паразитирующим рисунком поверх больной кожи. Я узнала часть схемы — призыв. Не защита и не якорение. Он звал тех, кто стоял за его сделкой. Паника ударила, как ледяная вода. Сердце забилось слишком быстро, а мой внутренний ритм потерял устойчивость. Нет. Только не это. Если он зовёт Хранителей, значит, он готов платить. Значит, он готов отдать что-то взамен. Или кого-то. — Ты не посмеешь… — выдохнула я, но голос прозвучал тише, чем шелест сухих листьев. Он не ответил. Его лицо было сосредоточенным и безумным. Последняя линия замкнулась, и в тот же миг узор вспыхнул изнутри тусклым, гнилым светом. Камень под ним втянулся, будто под тонкой коркой скрывалась живая бездна. Я отступила и лихорадочно пыталась просчитать хоть что-то. Разорвать круг? Руны подавят меня. Ударить напрямую? Сущность ответит раньше, чем я закончу движение. Маму я не утащу — она едва держится. Бежать? Некуда. Воздух начал ленденеть. В углах комнаты потемнело не от отсутствия света, а от сгущения. Тени вытянулись, стали вертикальными, обрели очертания, будто само пространство натянули на невидимый каркас. Гидеон медленно выпрямился. Он вытащил узкий, с потемневшим лезвием нож и, не колеблясь, полоснул ладонь. Кровь упала в центр круга тяжёлыми каплями. Линии на полу загорелись ярче, впитывая её с жадностью. Комната содрогнулась. Я почувствовала их. Не тех демонов, к которым привыкла. Это было иное присутствие — упорядоченное и древнее. Их магия не пульсировала, она стояла ровно, как каменный столб. Сдержанная. Осмысленная. — Я призываю вас, — прохрипел Гидеон. В его голосе отчаяние боролось с гордостью. — Сделка должна быть исполнена. Тени отделились от стен. Высокие, вытянутые фигуры проступили в углах комнаты, вытолкнутые из иного слоя реальности. Постепенно они начали обретать очертания: тяжёлые тёмные мантии, костяные лица без рта, лишь с прорезями для пустых глаз… Гидеон обернулся на меня. — Отдай её, — сказал он тихо. Слова прозвучали буднично, и от этого стало тошно. — Нет, — выдохнула я, отступая на шаг. Одна из теней медленно повернулась в нашу сторону. Я не видела глаз, но чувствовала, как её внимание скользит по мне и задерживается на Даниэлле. Аура дочери задрожала, откликаясь на зов. — Ты не понимаешь, — Гидеон шагнул вперед. Кровь всё еще бежала по его кисти. — Это война. — Она ребёнок, — прошептала я, вжимаясь спиной в холодный камень. Руны за мной вспыхнули, усиливая давление на мои чувства. — Именно поэтому, — отрезал он. — Чистая душа. Мама тихо застонала в углу, пытаясь подняться. — Не смей… — её голос был почти не слышен. Я попыталась вырвать из себя хотя бы искру, направить её на Короля, но магия глушилась стенами, рассыпаясь пеплом. Гидеон бросился вперёд. Я вскинула руку, инстинктивно заслоняя Даниэллу, но он перехватил моё запястье. Его пальцы были ледяными, но хватка отчаянно сильной. — Это единственный способ, — прошипел он. — Ты думаешь, я хочу этого? — Я убью тебя, старый безумец! — мой крик сорвался на хриплый вой. Гидеон не дрогнул. Он двигался быстро для своего состояния. Его пальцы впились в плечо Даниэллы, и он резко дёрнул её к себе, разрывая мою хватку. Я почувствовала, как её маленькие пальцы соскальзывают с ткани моего платья, как она тянется ко мне. Время остановилось. — Мама! — закричала она. Живой, надломленный крик. Я вцепилась в руку Гидеона, пытаясь оторвать его, ударить, сделать хоть что-то, но магия отозвалась лишь глухим ударом в висках. — Отпусти её! — я била его по плечам, по груди, рвала ткань его одежд. Даниэлла вырывалась, колотила его кулачками, царапала лицо. Она кричала так, что звук резал слух. Гидеон пытался удержать её одной рукой, другой — оттолкнуть меня. Его лицо перекосилось от предельного усилия. Он больше не был королём. Он был стариком, цепляющимся за последний шанс выжить. Нечеловечески сильным стариком. Я ударила его по лицу. Раз. Второй. Я не чувствовала боли в пальцах, не чувствовала, как ногти ломаются. Я тянулась к дочери, хватала её за руку, и она висела между мной и ним. В какой-то момент я почти вырвала её. Его хватка ослабла на долю секунды, ведь проклятие матери всё ещё работало, и я это чувствовала. Я ударила сильнее. И тогда он сделал единственное, что мог. Нож всё ещё был в его руке — тонкий, с потемневшим лезвием, влажным от собственной крови. Я не увидела самого движения, лишь ощутила, как между нами что-то коротко и резко изменилось, как его плечо подалось вперёд, и в следующую секунду в мой живот вошёл холод. Не боль — именно холод, чистый, безжалостный, будто в меня вогнали узкий кусок льда. Лезвие скользнуло под рёбра, чуть ниже, чем я ожидала удара, и я отчётливо почувствовала, как металл раздвигает плоть, как внутри что-то отзывается тупым, оглушённым шоком. Мир на мгновение споткнулся. Воздух выбило из лёгких, горло сжалось, и всё сузилось до крошечной точки — до его лица и руки, сжимающей мою дочь. Я разжала пальцы. Не потому, что захотела, тело просто отказало. Сила покинула кисти, и Даниэллу вырвали у меня одним резким рывком. Я пошатнулась, глядя вниз, не веря в то, что вижу: ладонь сама легла на живот, и тёплая, густая кровь тут же скользнула по коже, пропитала ткань платья. Запах металла ударил в нос так резко, что меня едва не стошнило. Глубокая боль пришла следом, расползающаясь под кожей, как медленно разгорающийся огонь. Она заполняла меня изнутри, поднималась к груди, к горлу, к вискам. Я согнулась, но не упала, потому что не имела права падать, пока вижу её. — Мама! — крик Даниэллы разрезал комнату, теперь уже надорванный, захлёбывающийся. Я подняла голову. Гидеон держал её крепко... Его аура рвалась и трещала, Сущность колебалась, а тени Хранителей приблизились, их внимание стало сосредоточенным. Они не вмешивались, но наблюдали, оценивая, как если бы перед ними решался не вопрос жизни ребёнка. Я шагнула вперёд, чувствуя, как кровь стекает, как слабость подтачивает колени. Каждый шаг был усилием, каждая секунда — преодолением. — Я тебя уничтожу… — прошипела я. Голос уже не был криком, он стал тихим, ровным, смертельно спокойным обещанием. Магия внутри меня рвалась, как зверь в клетке, руны на стенах глушили её. Я видела, как мама в углу пытается подняться, как её губы едва заметно шевелятся, будто она шепчет последние слова проклятия, вкладывая в них остатки себя. Я видела, как Хранители склоняются ближе, проверяя, достаточно ли жертвы, достаточно ли крови пролито, чтобы сделка продолжилась. И я знала одно: если я сейчас упаду, всё закончится. Для нее. Для меня. Для нас. Я сделала ещё шаг. Кровь капала на камень, впитывалась в линии круга, смешивалась с его кровью, и узор под ногами вспыхивал неровным светом. Где-то в глубине дворца, за стенами, я почувствовала резкий, мощный всплеск узнаваемой и страшной магии. Ноа. Имя не сорвалось с губ, но отозвалось в груди последним ударом. Мир качнулся, пол под ногами поплыл, и я всё-таки рухнула на колени. Холод расползался по телу быстрее, чем кровь успевала вытекать. Ткань платья тяжелела, липла к коже, а дыхание становилось коротким и рваным, как если бы мне не хватало самого воздуха. Я видела, как Гидеон передаёт Даниэллу дальше. Черные, жилистые руки потянулись к ней. Я хотела вскочить, разорвать их, но тело отказалось слушаться. Агония сковала конечности, каждое движение отзывалось ослепляющей болью. — Он убьёт тебя… — прошептала я, не зная, слышит ли он. — Он всё равно убьёт тебя. Сознание мутнело, звуки отдалялись. Я качнула головой, пытаясь удержать ясность. — Это не война… — слова давались с трудом, но я продолжала. — Это не Кайрэн. Не мятеж. Я перевела взгляд на мать, и сердце на мгновение остановилось. Она больше не пыталась подняться. Её глаза были открыты, но в них не было фокуса — только пустота. Грудь не вздымалась, губы побледнели окончательно. Она отдала всё. До конца. И теперь её не было. Во мне что-то оборвалось окончательно. — Это отголосок твоего прошлого… — выдохнула я, снова посмотрев на Гидеона, который всё ещё цеплялся за остатки своей власти. — Твой грех. Твоя сделка. Твой сын. А это его дочь. Слова повисли в воздухе тяжёлым приговором. — И он убьёт тебя. ---------- Глава 44 Глава 44 Подземные ходы под дворцом были старше самой династии. Камень там помнил другие голоса и шаги. Я спускался без спешки, чувствуя, как над головой дрожит пространство: хаос, который я поднял, продолжал разрывать столицу, но здесь, под слоями камня и рун, энергия сгущалась иначе. Не беспорядочно, а сосредоточенно. Сущность была здесь. Первый энергетический заслон я почувствовал за три поворота до главной галереи. Но он был не способен меня остановить. Из темноты вышли двое. Высокие, человекоподобные, с вытянутыми конечностями, броня на их телах была не металлической, а спрессованной из уплотнённой энергии. В глазницах тусклое, серое свечение. Они не говорили. Им не нужно было. Первый бросился вперёд, клинок из чёрной материи сформировался у него в руке за долю секунды. Я позволил удару почти коснуться себя и перехватил лезвие. Печати на коже вспыхнули, и один из подчинённых демонов вышел вперёд, не обретая формы полностью, а проявляясь поверх моей руки, как дополнительная кость. Клинок встретился с уплотнённой тьмой, раздался сухой треск. Я шагнул ближе, вонзил руку ему в грудную пластину и раздавил душу. Его тело дёрнулось, броня рассыпалась пеплом, энергия вспыхнула и втянулась в меня. Второй оказался быстрее. Он не атаковал напрямую, он попытался обойти, скользя по стене. Я дал ему пространство, позволил приблизиться, а затем выпустил сразу троих. Из-под кожи вырвались тёмные щупальца. Они схватили его за конечности и вбили в камень. Я вскрыл его нутро. Он осыпался, как высохшая оболочка насекомого. Дальше коридоры сузились. Руны на стенах стали плотнее, давили, пытались замедлить меня. Я чувствовал, как Сущность реагирует. Она знала. Противники встречались и дальше. Гвардейцы стояли в арке — около двух десятков. Их глаза были пустыми, движения синхронны. Их души были оплетены чужой энергией, не уничтожены, но подчинены. Они не колебались. Бросились вперёд с мечами, ружьями и копьями. Я не хотел тратить ресурсы впустую. Я ударил не по телам, по нутру. Поток, направленный точно, как лезвие, рассёк нескольких. Они мгновенно рухнули. Выстрел ударил меня в плечо. Я не уклонился. Металл прошёл сквозь плоть, но застрял в защите под кожей. Я выдернул пулю и шагнул вперёд, сокращая дистанцию. Бой был долгим, но не ослабил меня. Чем глубже, тем плотнее становилась энергия. Воздух вибрировал, как перед грозой. Я почувствовал их присутствие ещё до того, как дошел… Знакомая, тёмная аура, спокойная, как стоялая вода. Древняя. Король снова хочет совершить сделку? Но ему нужно чем-то платить… Последний коридор перед убежищем был заполнен демонами, связанными напрямую с Сущностью. Их было больше десятка. Они двигались как единая система, формируя плотный фронт. Я выпустил всех, кто был мне доступен. Печати на коже вспыхнули разом, тьма вокруг меня уплотнилась, мой внутренний ритм стал густым, как расплавленный металл. Я ударил первым. Камень под ногами треснул. Двое демонов отлетели к стене, но остальные сомкнулись, пытаясь прижать меня к полу. Один сумел прорваться к шее, его когти прошли сквозь кожу, оставляя чёрный след. Я не чувствовал усталости. Они пытались координироваться, но я бил и бил. Один за другим они теряли структуру. Когда последний рассыпался, коридор был завален пеплом и обломками камня. Впереди была каменная дверь. За ней — Сущность. Я положил ладонь на холодную поверхность, сосредотачивая волю. Камень осыпался, превращаясь в песок у моих ног. Я шагнул вперёд. Это была обычная комната: голые стены, исписанные рунами, тяжёлая каменная плита вместо двери, холодный пол, на котором уже темнели пятна крови. Никаких куполов. Никакой величественной архитектуры. Только замкнутое пространство, созданное для одного — удержать и защитить. Высшие демоны стояли полукругом в центре. Они не были бесформенными тенями, их очертания были чёткими, высокими, вытянутыми, с гладкими каменными лицами без выражения. Глухая, низкая мантра наполняла комнату, отзываясь в костях. Между ними, в воздухе, прямо над полом, висела девочка. Даниэлла. Её тело было приподнято на метр над камнем, волосы свисали вниз, руки беспомощно опущены. Глаза открыты. Она не кричала. Король стоял в стороне, опираясь на край стола. Его лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели. Он выглядел как человек, который делает ставку последним ресурсом. И у самой границы нарисованного круга лежала Виолетта. Платье пропитано кровью, ткань разодрана, ладонь прижата к животу под лезвием клинка, что был в ней. Она была бледной до прозрачности, но не лежала безвольно. Она пыталась подняться, опираясь на локоть, снова и снова. Она отказывалась принимать положение жертвы. Я вошёл внутрь. Мантра не прекратилась. Высшие демоны лишь чуть повернули головы в мою сторону, их голоса не сбились. Они не спешили. Я оценил расстояние. Пятнадцать шагов до центра. Трое между мной и ребёнком. Король слева. Виолетта справа. Виолетта заметила меня. Её взгляд зацепился за чёрные метки на моей коже, за уплотнившуюся фигуру — за то, чем я стал. Она открыла рот, и голос вышел тихим, сорванным, но ясным: — Пожалуйста… спаси её. Я перевёл взгляд на девочку. На Короля. На Высших демонов. Они не прервали мантру, когда я сделал первый шаг, но в их голосах появилась едва заметная пауза — крошечный сдвиг ритма. Этого было достаточно, чтобы я понял: они корректируют расчёт. Обряд был точным, выверенным. Они не вырывали жизнь грубо. Они извлекали её через формулу, чтобы она не осквернилась от соприкосновения с окружающей энергией. Любая суть, вырванная силой, теряет устойчивость. Обряд существовал именно для этого — сохранить структуру. Я не остановился. Первый из них двинулся ко мне, не прерывая речитатива. Его ладонь поднялась, и воздух передо мной сжался, превратившись в плотную стену. Я не стал её обходить. Я ударил прямо. Печати на коже вспыхнули, тьма вокруг меня превратилась в непроницаемую оболочку, и я пробил сопротивление плечом. Раздался хруст давления, будто треснул камень под толщей воды. Я схватил его за горло. Внутри него не было хаоса, была только дисциплина. Я сжал сильнее. Мантра оборвалась, и вместе с ней дрогнула вся конструкция обряда. Я вбил его в пол, кожа на его высушенном теле пошла трещинами. Он попытался восстановить равновесие, но я разорвал его связь с этим миром целиком. Его оболочка рассыпалась сухим панцирем. Двое оставшихся одновременно сделали шаг вперёд. Их движения были синхронными и точными. Они не метались, они перекрывали пространство. Один попытался ударить меня сбоку, формируя плотный клин из энергии, второй усилил мантру, пытаясь удержать девочку в центре. Я ускорился. Удар в грудь первого был прямым и тяжёлым, без расчёта на изящество. Вся накопленная во мне сила сошлась в одном движении, и его отбросило к стене так. Пыль взметнулась в воздух, а его форма дрогнула, на мгновение погас внутренний каркас. Второй оказался быстрее, его ладонь почти коснулась моего лица, пальцы уже начали сжиматься, чтобы вцепиться в горло, но я перехватил запястье на лету и вывернул с хрустом, который прозвучал как разрыв самой структуры бытия. Он попытался стабилизироваться, подтянуть остатки контроля, но я не дал ему ни мгновения. Моя рука ушла вперёд, в самую сердцевину, где держалась его форма. Я разорвал её изнутри, чувствуя, как сопротивление сначала пружинит, а затем беспомощно распадается. Мантра оборвалась окончательно. Звук исчез так резко, что в ушах зазвенело. Даниэлла рухнула вниз. Я оказался под ней раньше, чем её тело коснулось пола. Подхватил и перехватил за плечи и спину, не дав удариться о камень. Она была лёгкой. Глаза закрыты. Ресницы неподвижны. Я приблизил лицо к её губам. Дыхание… я не слышал его. Тело было горячим, но обмякшим, словно силы покинули его разом. Обряд не успел завершиться. Они не извлекли душу, я видел это ясно, чувствовал остаточную целостность. Но давление, которое они создали, было рассчитано на выверенную последовательность. Прерванный на середине, он стал ударом. Чистая структура не означает прочную плоть. Детское тело не рассчитано на такие нагрузки. Я перенёс её к Виолетте и опустился на одно колено. Положил рядом. Её рука скользнула по камню и остановилась у плеча матери. Девочка не двигалась. Виолетта потянулась к ней, дрожащими пальцами коснулась её щеки, и в этом жесте было столько отчаянной нежности, что пространство вокруг будто на секунду стало тише. И тогда Король закричал. Это был не крик власти. Это был звук человека, который в одну секунду понял, что проиграл всё. Он метнулся в сторону, спотыкаясь, цепляясь за стол, за край каменной плиты, словно само пространство вдруг стало для него враждебным и скользким. Его глаза метались: на мне, на тело ребёнка, на рассыпающиеся останки Хранителей. — Нет… нет… — бормотал он, голос ломался, теряя остатки уверенности. — Это было необходимо… ты не понимаешь… это был единственный способ… Он бросился к стене, к руне, которую знал только он, провёл окровавленной ладонью по вырезанному символу, пытаясь активировать защиту. Пальцы дрожали. Ничего не произошло. Камень остался мёртвым. Поддержка исчезла, и в этой тишине стало ясно: больше за его спиной никто не стоит. Сущности не хватает сил. Я медленно поднялся. Он увидел это, и в его лице что-то окончательно рухнуло. Он не пытался говорить или убеждать. Он просто побежал, но не к выходу, а вдоль стены, ища скрытый проход, тот самый старый коридор, о котором знали только он, я и, возможно, пара давно умерших мастеров. Его движения были хаотичными, лишёнными прежнего расчёта. Великая Сущность больше не держала его в устойчивом равновесии, её присутствие за его спиной колебалось, раздражённое и нестабильное, словно она сама не понимала, куда теперь направлять волю. Я не спешил. Расстояние между нами сокращалось не потому, что я ускорялся, а потому, что ему больше некуда было идти. Позади меня Виолетта склонилась над ребёнком, её губы шептали что-то — возможно, имя, возможно, молитву, возможно, проклятие. Я не оборачивался, но слышал этот тихий, надломленный голос, который впивался в пространство сильнее любого заклинания. Король ударился спиной о стену, понял, что дальше только камень, и наконец посмотрел на меня прямо. В его взгляде больше не было безумной веры в собственную исключительность. Не было уверенности в сделке. Не было даже гордости. Только страх. Чистый. Животный. Тот самый страх, которым он десятилетиями кормил других. Он попытался собрать остатки силы. Я видел, как напряглось его тело, как под тонкой кожей на шее вздулись жилы, как он втянул воздух, будто собирался вдохнуть не кислород, а саму власть. Руны на стенах отозвались слабой вибрацией, похожей на предсмертный спазм. Сущность за его спиной колыхнулась, вытянулась, её контур стал отчётливее — она пыталась отделиться от него, выскользнуть и удержаться самостоятельно, если носитель падёт. Он бросился первым, в отчаянной попытке оттолкнуть меня, словно физическое движение могло изменить неизбежность. Его рука метнулась вперёд, но я перехватил запястье и сжал. Кость хрустнула сухо и коротко. Он вскрикнул, но не отступил. Упрямство или страх — разницы уже не было. Я положил вторую ладонь ему на грудь. Сопротивление было. Не его — Сущности. Она не была демоном в привычном смысле. Не зверем и не хаосом. Она была древним паразитом, сплетенным с человеком десятилетиями, въевшимся в его структуру так глубоко, что граница между ними почти стерлась. Она пыталась спрятаться глубже в его остатках, как хищник, загнанный в щель. — Закономерный финал, отец, — произнёс я ровно. Я вдавил руку глубже, в ту точку, где человек и Сущность срослись окончательно. Король закричал. Душа, которую я извлёк, не была похожа на другие. Она не сияла. Она была склизкой, словно окутанной живыми, мерзкими водорослями, которые проросли внутрь, переплелись, оплели её до неузнаваемости. Это было не чистое ядро, а нечто искалеченное, изъеденное симбиозом. Король дёрнулся в моих руках, его глаза расширились до невозможного, а затем в них погасло всё. Он осел, выскользнув из моих пальцев и рухнув на камень без веса. Его тело ещё дрожало несколько секунд мелкой, бессмысленной дрожью, а затем затихло окончательно. Поглотить это оказалось сложнее, чем я ожидал. Внутри сразу стало тесно. Сущность билась, пыталась расправиться, занять место, вернуть контроль. Она привыкла управлять, не умела существовать без носителя, не умела быть подавленной напрямую. Но я давил. Не яростью, а превосходством. Я ломал её ритм, навязывал свой, сжимал, пока её воля не стала лишь отражением моей. Она ещё пыталась дернуться, но её движения стали короткими и бесполезными. Я подчинил её. Она больше не выбирала. И не влияла. Послушная зверюшка, лишённая клыков. Я выпрямился. Позволил своей энергии разойтись. Она растеклась по стенам, по рунам, по коридорам, по подземельям, вышла за пределы святилища и хлынула вверх — сквозь камень, сквозь разлом, сквозь улицы. Я чувствовал, как хаос откликается. Как демоны замирают, ощутив новый центр власти. Как одержимые на улицах теряют ориентацию, их крики обрываются, а движения становятся рваными. Я не отдавал приказов. Я просто занял вершину. Не только в Элларии. В комнате давление постепенно выровнялось. Руны на стенах потухли одна за другой. Тишина стала плотной и материальной. Я повернул голову к Виолетте и ребёнку. Они лежали на холодном камне неподвижно — слишком спокойно для живых, слишком цело для мёртвых. Кровь тёмным пятном расползлась по платью Виолетты. Даниэлла лежала рядом, её маленькая ладонь всё ещё касалась ткани, будто даже в бессознательности искала мать. Я подошёл ближе. Виолетта была бледной, дыхания не было видно, грудная клетка не поднималась. Даниэлла казалась почти невесомой, её ресницы не дрожали. Их тела казались пустыми. Но пустыми они не были. Их души оставались внутри. Не вытянуты. Не повреждены. Я видел целостность. Они зависли на границе — в том хрупком промежутке, где плоть ещё не умерла окончательно, а сознание уже не держится за нее. Моя цель была реализуема. Сущность подавлена. Центр контроля смещён. Хаос собран, подчинённый мне. Я мог довести план до конца. Чтобы закрыть цикл, нужно было одно. Я должен был умереть. Всё, что я накопил — души, печати, подчинённые сущности — держалось на моей оболочке, на этом теле, ставшем вместилищем и узлом. Пока я существую, существует связка. Пока я удерживаю центр, энергия не распадается. Если я разомкну её, если позволю себе исчезнуть, всё это рассеется. Не перетечёт в одного нового носителя. Не выберет преемника. Разольётся в мир, растворится, станет фоном. Без центра. Без памяти. Я просчитал последствия так же холодно, как просчитывают войну. Демоны потеряют привязку, их структура начнёт распадаться без оси. Связь между слоями ослабнет, станет тонкой и нестабильной. Магия не исчезнет мгновенно, ведь она не умеет исчезать сразу, но начнёт угасать, как сон, который забывают после пробуждения. Люди будут помнить её ещё какое-то время, будут пытаться повторять жесты, читать формулы, чертить символы, но эффект будет слабеть. Поколение — и останутся только легенды. Чтобы это стало возможным, я не должен оставить после себя ничего. Я коснулся цепочки, намотанной на запястье. От соприкосновения с моей энергией металл истончился, потемнел, словно его выжгли изнутри. Я потянул, звенья рассыпались в ладони серым порошком, как пепел давно сгоревшего костра. Осталась только жемчужина. Моя душа. Та самая, которую она хранила, не зная, что однажды я вернусь за ней. Маленький, чистый фрагмент, не вовлечённый в то, чем я стал, не запятнанный поглощёнными тварями, не переписанный хаосом. Она казалась слишком простой для той тяжести, которую несла. Если умирать, то так, как полагается природой. Без страховки. Без резервов. Я поднёс жемчужину к губам. Она была холодной и плотной, как камень, лежавший долгое время в воде. На мгновение её поверхность отразила тусклый свет комнаты, и я увидел в ней искажённое отражение собственного лица — чёрные метки, потемневшую кожу, чужие черты. Я закинул её в рот и проглотил. Она прошла по горлу медленно и тяжело, словно я глотал не крошечную сферу, а обломок мира. Внутри стало тише на долю секунды. И в тот момент, когда она достигла центра, произошло смещение. Не энергетический всплеск. Оно разорвалось внутри меня так, будто кто-то вскрыл грудную клетку и впустил туда солнце. Не мягкий свет, а ослепляющий и нестерпимый. Жемчужина не растворилась в хаосе, не исчезла среди печатей. Она врезалась в то, чем я стал, как чистый клин, и всё, что я годами выстраивал, треснуло. По-настоящему. Меня накрыло. Не вспышкой силы, вспышкой памяти. Я захлебнулся в ней, словно долгое время дышал через узкую трубку, а теперь воздух ворвался слишком резко. В одно мгновение в меня вернулся весь вес прожитого, не образами и не сухими фактами, а ощущениями: тёплая кожа под моими пальцами; её дыхание у моей шеи; смех, который она пыталась сдержать, чтобы не выдать нас в ночи; запах мокрой степной травы после дождя; пальцы, вплетённые в мои волосы; тихое «Ноа…» в темноте, когда казалось, что мир нас не догонит. И затем — смерть. Моя смерть. Камень под спиной. Лезвие, вошедшее в плоть. Резкий обрыв. И её крик. Этот крик вернулся целиком. Он разорвал меня изнутри. Я согнулся, хватаясь за голову, словно мог удержать всё это руками, будто воспоминания были материальными и им можно было не дать рассыпаться. Годами я существовал как функция. Как механизм. Я видел людей как переменные, города как инструмент. Я называл это ясностью, рациональностью, высшей целью. Это была ампутация. Я отрезал от себя всё, что делало меня человеком, и называл это необходимостью. Теперь я чувствовал. И первое, что я ощутил, был ужас. Не перед смертью. Не перед хаосом. Перед собой. Я поднял взгляд. Виолетта. Кровь на камне казалась теперь не просто жидкостью, а невыносимо ярким, живым багрянцем. Её лицо было слишком бледным и неподвижным. Я видел каждую ресницу, слипшуюся от влаги, каждую трещинку на губах, которые еще недавно шептали мне «пожалуйста». Её рука, замершая в сантиметре от дочери, выглядела воплощением мольбы. Грудная клетка сжалась, как в тисках. В горле стало сухо и больно, будто я проглотил не жемчужину, а раскаленный металл. Это я. Не абстрактная судьба. Не война. Не древняя Сущность. Это я привел сюда хаос. Я разорвал землю. Я раскачал мир до такой степени, что он пошел трещинами, и в этих трещинах её можно было вот так… Ножом… На холодный камень. Я годами убеждал себя, что действую выше личного, выше боли. Что цель оправдывает всё. Я оправдал её кровь. Я перевел взгляд на девочку. Маленькое тело рядом с матерью. Тонкая шея, беззащитная и хрупкая. Закрытые глаза. Рука, застывшая в полусжатом жесте. Тёмные волосы разметались по камню, несколько прядей прилипли к влажной щеке. И тогда это прорезало меня окончательно. Даниэлла. Моя. Слово не просто оформилось — оно вонзилось под ребра, как лезвие, прошило насквозь, оставив после себя пустоту и ослепляющую боль. Я вспомнил её легкое, детское, без тени сомнения прикосновение в коридоре. Тот короткий проблеск, от которого я рухнул на колени, не понимая, что со мной. Вспомнил, как она смотрела на меня — не как на чудовище и не как на врага. С любопытством. С доверием. Вспомнил её голос, тонкий и серьезный: «Ты такой сильный…» Моя дочь. Меня затрясло. Не от силы. От понимания. От того, что всё это время я существовал рядом с ней — и не знал. От того, что я пришёл сюда, готовый стереть мир, в котором она живёт. Я сделал шаг к ним и рухнул на колени. Ноги вдруг перестали быть послушным рычагом, стали тяжелыми, настоящими. Колени с глухим стуком ударились о камень, но я этого не почувствовал. Я коснулся щеки Даниэллы, и рука дрогнула. Я боялся. Я — боялся. Не поражения. Не смерти. Потери. — Даниэлла… — имя сорвалось отчаянной попыткой вернуть её одним только упоминанием. Она не двигалась. Я перевёл ладонь на грудь Виолетты. Тёплая. Под пальцами — слабый, почти неощутимый отклик, будто сердце билось где-то очень далеко, в другой реальности. Такой хрупкий, что от одного неверного движения мог исчезнуть. Горло сжало так, что стало больно дышать. Я убил их. Не враг. Не король. Не сущность. Я. Я, со своим великим планом стереть мир, переписать память, освободить всех от магии, как будто имею право решать за всех, что им помнить, во что верить, чем жить. Меня разрывало. Внутри, где раньше была выстроенная, чёткая структура, теперь было живое, болезненное месиво чувств. Любовь не была нежной. Она не была светлой. Она была жгучей и агрессивной. Она сжимала грудь, делала вдох невозможным, заставляла видеть каждую мелочь с невыносимой ясностью: её лицо, её руки, кровь, медленно впитывающуюся в ткань платья. Я наклонился к Виолетте, почти касаясь лбом её виска, впитывая запах её кожи и горький аромат страха. — Я здесь… — прошептал я, и голос дрогнул, ломаясь на середине. Я никогда не просил прощения. Не видел в нём смысла. Но сейчас во мне было столько вины, что она давила физически, как тяжёлый камень на груди. Я видел все дороги, которые привели сюда. Свои решения. Свои расчеты. Холодные выводы. Каждый шаг казался логичным тогда. Каждый — оправданным. И впервые в жизни они не казались правильными. Я поднял голову и посмотрел на свои руки — черные, изрезанные печатями, покрытые костяной броней, которая теперь казалась не защитой, а клеймом. Чудовище. Я сам сделал себя им. Выбор за выбором. И теперь я стоял на коленях перед двумя телами, которые не имел права терять. — Нет… нет, нет… — бессмысленные слова срывались сами. Я подхватил их с пола — сначала девочку, затем Виолетту, прижал к себе, словно мог удержать их в этом мире одной только силой рук. Их тела были пугающе неподвижными. Я вжимал их в себя, чувствуя, как внутри всё стягивается в одну раскаленную точку боли. Взгляд замылился. Дышать стало невыносимо тяжело; воздух будто превратился в густую, горячую жидкость, застревающую в горле. Я ощущал, как их присутствие становится тоньше, как эта граница между «ещё здесь» и «уже нет» истончается с каждым моим вдохом. По щекам текли горячие слёзы, и я не пытался их остановить. Я не чувствовал их — я чувствовал только пустоту, которая подбиралась к моим рукам. — Нет! — голос сорвался на крик, дикий и чужой, в котором я не узнал себя. Я попытался влить в них свою энергию, направить внутрь всё, что накопил, всё, что подчинил. Сжать их расползающееся естество, удержать, наполнить до краев своей силой. Но души не отзывались. Они не отталкивали мой дар — они просто были слишком слабы, слишком тонки, чтобы принять этот сокрушительный поток. Моя энергия проходила сквозь них, не задерживаясь, как вода сквозь пальцы. Я не умел благословлять. Это особый дар. Дар созидания. Укрепления. Успокоения. Я годами только разрушал. Подчинял. Поглощал. Я умел выжигать хаос, но не умел зажигать свет. Сколько бы ни пытался понять, сколько бы ни искал формулы в древних свитках — этого не было во мне. Я был оружием, а оружие не исцеляет. — Нет… — выдох сорвался, разбиваясь о тишину комнаты. — Нет… — голос стал тише, теряя вибрацию власти. — Нет… — почти беззвучно, одними губами. Я продолжал шептать, словно само повторение могло изменить реальность, словно слова способны удержать их на границе. — Это не может быть концом… ---------- Благодарности Благодарности Книга завершена, и я хочу сказать вам огромное спасибо за то, что прошли этот путь вместе с Ноа, Виолеттой и маленькой Даниэллой. Ваше внимание — это то самое «благословение», которое заставляет мир Элларии жить и дышать. История не заканчивается на этой болезненной ноте! Как вы можете помочь книге прямо сейчас? Оставьте отзыв. Для автора нет ничего ценнее ваших мыслей. Понравился ли вам финал? Чей путь зацепил больше всего? Ваши комментарии и оценки помогают новым читателям найти эту историю, а мне — двигаться дальше. Заглядывайте в соцсети. Если вы хотите увидеть героев вживую, я делаю качественные визуализации ключевых сцен и персонажей для каждой главы. Ищите ролики по хэштегу #теньэлларии на всех площадках, поддерживающих формат Shorts и Reels. Эллария еще не открыла все свои тайны. Встретимся на страницах «Пепла» или «Рассвета»! ----------