Князь Андер Арес. Книга 12
Тимофей Грехов

В залах дворцов доносится шёпот,

Там чертят границы, не глядя на боль.

И на Земле, рассыпаются страны,

И доллар играет смертельную роль.

Там люди лишь цифры… холодные споры,

Не видят политики людского горя,

Им чужд этот мир, этот горький простор.

На кладбищах лица с безмолвным укором.

Они не услышат ни стона, ни крика,

За толстыми стенами глух их покой.

НАДОЕЛО!

И в час, когда свет растворился во мраке,

Явился Архангел над бурей и злом.

И я ощутил, как струится ТА сила,

Древней, чем века, не похожей ни на что.

ТА сила, что боги владели давно…

Теперь она в сердце моём… ГРЕЯ я иду.

====================

Глава 1

Глава 1
Вернувшись домой, я тут же устроил проверку.
—Сканер , — активировал я конструкт.
Прослушка стояла на месте. Ничего нового не добавилось, ничего не убавилось.
Честно говоря, я надеялся, что после смотрин генерал даст команду и хотя бы камеру уберут. Не дал, ну и хрен с ней.
Я разулся, снял джемпер, повесил новую рубашку на спинку стула, чтобы не мялась, и прошёл на кухню. Заварил чай в кружке, сел на подоконник и стал думать.
Разговор за столом не выходил у меня из головы.
Правители переживают за свою судьбу и за судьбу своих близких, конечно же, если близкие у них есть. На остальных им плевать. Их выбирают для того, чтобы они заботились о народе, а на деле забота начинается и заканчивается на них самих и на тех, кто их туда поставил.
И тут я поймал себя на мысли, от которой стало неуютно.
На Грее было точно так же.
Валадимир Ирвент заботился о своём роде, когда подставлял меня подЗов . Меньриэль Селани с его превосходством расы. Даже Наран, вождь драконов, который признал долг и тут же отказался воевать, потому что своих жалко, а людей не очень.
Так что говорить, будто на Земле всё хуже, я не мог. Это было бы враньём.
Единственное, что я мог сказать, глядя себе в глаза, что пока я жил на Грее, я старался улучшить жизнь простолюдинов. Школа имени Лилии, очистка воды в Виндаре, газета, дороги, големы, дворянство гвардейцам за службу. Но будем смотреть правде в глаза: делал я это без всякой великой доброты. Просто я понимал, что сильный народ — это сильный род. Всё взаимосвязано.
Встал вопрос!
КАК ЗАСТАВИТЬ ПОЛИТИКОВ СЕСТЬ ЗА СТОЛ?
Чтобы ответить, следовало задать себе другой вопрос, попроще. Чего правители боятся больше всего?
Я перебрал варианты. Потеря денег? Позор? Тюрьма? Всё это было не то.
Хотя ответ напрашивался простой и старый как мир: смерти.
Я старался идти по пути мира, исцеляя людей, давая им надежду в завтрашний день. Но, как оказалось, это было не той мотивацией.
Ни один из них не боится, что умрёт солдат. Каждый из них боится, что умрёт он.
Я сидел на подоконнике с остывшим чаем и крутил эту мысль. Несмотря на это, убивать я никого не собирался. Нужно было найти другой путь.
Я слез с подоконника и включил телевизор.
Ведущий вечерних новостей стоял на фоне карты и говорил, что завтра в Пекине состоится закрытая встреча мировых лидеров. Формулировки в анонсе были такие, что я заслушался. «Обмен видением по вопросам глобальной стабильности». «Консультации без заранее согласованной повестки и без итогового документа». Корреспондент честно признался, что состав участников подтверждён частично, что журналистов на площадку не допустят вовсе и что источники объясняют встречу «необходимостью снять взаимные озабоченности в связи с обстоятельствами последних дней».
Обстоятельства последних дней, значит.
Ведущий добавил, что в кулуарах встречу уже называют самой представительной за последние десять лет.
Я стоял посреди комнаты, смотрел в экран и почувствовал, как у меня медленно расползается по лицу улыбка.
— «Это будет самое безумное, что я делал за свою жизнь!» — пронеслась у меня мысль.
СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ
Утро я начал с обеспечения себе алиби, и получилось это на удивление буднично.
Я встал в семь, погремел посудой, сварил себе кофе. Потом сел за ноутбук и полчаса честно листал форум для стажёров адвокатских образований.
А в восемь я в ванной комнате создал двойника. Мой второй Я устроился в кресле у окна с ноутбуком на коленях, время от времени менял позу, тянулся за кружкой, разминал шею и раз в двадцать минут вставал похромать до кухни. Я закольцевал конструкт на самоподпитку из пространства, дал ему простую программу поведения на четыре часа и остался доволен.
Сам я накинул невидимость, вышел через балкон и телепортировался сначала на Камчатку.
Искра после Будапешта едва заметно просела, но идти на такое дело с неполным запасом мне не хотелось. Я вышел на застывшую корку у жерла Шивелуча, сел в медитацию и за несколько минут подзарядился энергией. После чего я снова телепортировался — в Пекин.
Подо мной лежала громадная площадь, вымощенная плитой, с широченными проспектами и с потоками машин.
Здание, которое мне было нужно, я узнал сразу, потому что видел его в новостях. Это был «Дом народных собраний». Он стоял на западной стороне площади и выглядел так, как в середине прошлого века представляли себе величие. Длинный фасад в две сотни метров, ряды светлых колонн под самую крышу, зелёный фриз по верху и широкая лестница у главного входа.
К подъездам с северной стороны один за другим подтягивались кортежи. Я снизился, повис в воздухе над карнизом и стал смотреть.
Работали китайцы красиво. Ни одной лишней машины, ни одного человека, стоящего без дела. Отдельно, метрах в двухстах, за оцеплением, топталась пресса. Над площадью не летало ни одного дрона. Небо в радиусе нескольких километров закрыли, я это чувствовал по тому, как далеко в стороне разворачивались самолёты, заходящие на посадку.
Вскоре я телепортировался внутрь. Под чарами невидимости меня никто не замечал.
Зал я нашёл на втором этаже, в западном крыле. Огромный, с колоннами по периметру и без флагов, что говорило о статусе встречи лучше любого анонса. Флаги ставят, когда потом будет коммюнике. Здесь коммюнике не планировалось.
В центре зала собрали круглый стол метров пятьдесят в поперечнике, с вырезом посередине, куда поставили низкие цветы в плоских вазах. Табличек с именами не было, только вода, блокноты, карандаши и наушники синхронного перевода на каждом месте.
Я устроился под потолком, меж двух люстр, поставил на себя скрыт и стал ждать.
Заходили они долго, минут сорок.
Первым появился правитель этой страны.
Дальше пошли остальные, и рассадка сложилась сама, если так можно сказать — по интересам. И вышло это настолько наглядно, что я хмыкнул.
Слева от хозяина устроился мой президент. Он приехал одним из последних, вошёл быстрым шагом, поздоровался с хозяином за руку, что-то сказал ему на ухо, и хозяин коротко улыбнулся. Рядом с ним сел его сосед и союзник, президент Беларуси.
Чуть дальше по дуге премьер Индии. За их спинами, во втором ряду, сидели переводчики и по два помощника с папками.
А напротив, через цветы, расположилась другая половина.
Заокеанский президент занял место точно по оси, лицом к хозяину, и сел, откинувшись, широко положив руки на подлокотники. Он что-то говорил соседу справа, не поворачивая головы, и сосед… глава крупнейшей европейской комиссии, женщина в тёмно-синем, как болванчик кивала после каждой фразы, не поднимая глаз от блокнота. Рядом расселись остальные европейцы. Француз поправлял очки, видимо снова получил фингал от жены. Британец листал бумаги, которые ему явно подсунули в машине. Дальше сидели поляк, скандинавка и ещё несколько человек, чьи страны я честно не опознал по лицам, но опознал по манере держаться, потому что все они смотрели не на хозяина зала, а на заокеанского гостя, ловя его настроение.
И почти на самом краю их дуги, меж двух пустых стульев, сидел человек в тёмной рубашке без галстука. Он приехал в том же полувоенном виде, в котором ходил последние годы, и было видно, что за этот стол его посадили из вежливости. Он бросал взгляды на президентов Америки и России, которые делали вид, что не замечают его.
Напряжение в зале стояло такое, что его можно было щупать руками.
Я снял поверхностные мысли по кругу.
Большинство хотело надавить на президента России, чтобы он допустил их больных в больницы. Чтобы их комиссии были допущены до анализов исцелённых. Чтобы он вернул войска в границы 1991 года, ведь именно его страна, ПО ИХ АВТОРИТЕТНОМУ И, БЕЗУСЛОВНО, ЕДИНСВТЕННО ВЕРНОМУ МНЕНИЮ, была агрессором. А то, что конфликт начался не с 22 года, и даже не с 2014, а раньше… когда НАТО начало расширение на восток, что и послужило главной причиной конфликта.
Честно, я не понимал, почему наш президент до сих пор не разместил военные базы и ядерные боеголовки на Кубе. Чтобы американцы на себе прочувствовали какого это… когда тебе отвечают той же монетой.
Вскоре заседание открыл хозяин. Он говорил недолго и очень аккуратно. Про важность прямого разговора, отсутствие протокола, закрытые для прессы двери и просьба высказываться откровенно. Ему вежливо похлопали.
Потом слово взял заокеанский гость, и я послушал ровно две минуты. Про «беспрецедентный вызов, стоящий перед всем человечеством», про «необходимость прозрачности в вопросах, затрагивающих глобальную безопасность», и про то, что односторонний доступ одной страны к «феномену неустановленной природы» создаёт «дисбаланс, который мировое сообщество принять не может».
— «Дисбаланс — хорошее слово, — мысленно усмехнулся я. — Как всегда, умение вертеть словами и обещаниями у американцев — на высоте».
Мой президент слушал, глядя в стол, и на скулах у него ходили желваки. Женщина в синем кивала. Человек в тёмной рубашке торопливо записывал.
Я досчитал до трёх и решил, что достаточно.
Оставалось одно. Показать им, что я не феномен, не голограмма, не предмет для консультаций и не строчка в их повестке.
Я тронул метаморфизм и изменил лицо. Поверх легла иллюзия серебряного доспеха, затем отрастил крылья и активировал чары перевода.
Заокеанский гость как раз произносил слово «ответственность».
Я снял скрыт и появился в центре круглого стола, над цветами, зависнув в двух метрах от пола.
Первую секунду не происходило ничего. Вообще ничего. Самым влиятельным людям планеты потребовалось время, чтобы поверить в то, что они видят.
Потом зал взорвался.
Охрана сработала быстро, надо отдать ей должное. Ближайшие телохранители рванули к столу, и я услышал одновременно щелчки расстёгиваемых кобур, чей-то короткий выкрик по-китайски и топот от двух дверей сразу. Двое американцев из личной охраны прыгнули к своему президенту, третий вскинул руку с пистолетом, но выстрелить не решился, потому что за мной, по прямой линии, сидела половина Европы. Китайцы не доставали оружия. Они просто выросли между столом и своим руководителем плотной стеной и застыли, глядя на меня снизу вверх.
А потом я увидел то, ради чего, наверное, стоило прожить две жизни.
Европейская сторона стола пропала.
Отступать и заслоняться помощниками она не стала. Она нырнула под стол, вся, сплошняком, за две секунды. Первым, как ни странно, ушёл вниз француз, за ним женщина в синем, у которой при этом с колен посыпались бумаги, за ней британец, скандинавка, поляк и все остальные. Заокеанский президент, тот, что минуту назад говорил про ответственность, потерял стул, потому что вцепился в столешницу и завалился под неё вместе с ним, и я слышал, как под столом он повторяет: «Get it away, get it away»*.(Убери это, убери это прочь.)
К слову, президент в тёмной рубашке оказался под столом раньше него. Он вообще, по-моему, сориентировался быстрее всех в зале, и рефлексы у него сработали правильные, что для человека, который несколько лет живёт под ракетными тревогами, вполне объяснимо.
И вот тут произошло то, чего я не мог придумать даже в самом злом настроении. Он полез не куда-нибудь, а к своему главному покровителю. Под стол, поближе, под защиту, как ребёнок в грозу лезет к отцу под одеяло.
А покровитель начал отпихивать его ногой.
Я видел это сверху, между цветочными вазами, отчётливо, как в кино. Дорогой чёрный туфель упирался в плечо человека в тёмной рубашке и толкал его от себя, толкал настойчиво, коротко, и в мыслях у толкающего билось совершенно ясное: «Он пришёл за ним, не за мной, пусть отползёт».
Я держал лицо, потому что архангелам не положено ржать. Но, откровенно говоря, далось мне это тяжело.
Я развернулся в воздухе на другую сторону.
И там всё было иначе.
Хозяин зала стоял. Он поднялся, когда я появился и остался на месте, у своего стула, опустив ладони вдоль тела. В глазах у него плескался страх, обычный человеческий страх, и он его не прятал, но и не показывал, а просто позволял ему быть. Смотрел он мне прямо в лицо.
Мой президент тоже стоял. Он не сказал ни слова и стоял, слегка развернувшись к столу боком, будто прикидывая, откуда пойдёт следующее движение. Президент Беларуси поднялся вместе с ним, набычился и упёр кулаки в столешницу.
Южный премьер сидел, сложив руки перед собой, и беззвучно шевелил губами. Как я понял, молился.
— Вы собрались здесь не для того, чтобы говорить о мире, — сказал я. Каждый в этом зале услышал меня на своём языке. — Два дня над больницей висит слово Божье. Видимо, вы не осознали, что я реален…
И выпустил силу.
Все, кто стоял, оказались на полу. Телохранители повалились там, где стояли, и оружие поехало по мрамору. Помощники сложились на своих стульях. Люди под столом уже лежали, и им, надо сказать, повезло больше остальных.
Когда я оглядел помещение, на ногах остались трое.
Хозяин зала, президент России и Беларуси.
— Подойдите, — прогрохотал мой голос, но показал я только на двоих.
И надо отдать этим двоим должное — они подошли.
Генеральный секретарь КНР отпустил спинку стула, обошёл стол по дуге. Второй пришёл с другой стороны, тяжело ступая, и остановился рядом с ним, плечом к плечу.
Выбор мой на них пал не просто так, и я хочу это объяснить, чтобы не выглядело капризом.
Первый за годы у власти вытащил страну из нищеты в первую экономику мира. Он накормил миллиард с лишним человек. Как он это делал, мне нравилось не всё, но результат того стоил.
Второго я уважал по другой причине. За всё время, что я жил на Земле, я не услышал о нём ни одного плохого слова от обычных людей. Ни от мужиков в курилке, ни от таксистов, ни от соседей по палате… ругали всех. Его — нет.
— Высшее исцеление — регенерация , — беззвучно создал я два конструкта.
Зелёное свечение накрыло обоих сразу и держалось секунд восемь.
Когда свечение погасло, я увидел двух мужчин, которым нельзя было дать больше тридцати пяти. Кожа разгладилась, спины выпрямились, волосы у обоих потемнели, и оба стояли, ошалело ощупывая собственные лица. Второй расстегнул ворот, потрогал шею и вдруг присел два раза, будто проверяя колени, а потом коротко и совершенно по-мальчишески засмеялся. В этот момент его усы выглядели совершенно несуразно.
Из-под стола на это уже смотрели. Я видел бледные лица в темноте под столешницей, видел, как кто-то тянется за телефоном, и не мешал.
— НЕ ЗЛИТЕ НЕБЕСА! — сказал я так, что задрожали витражи в дальнем конце зала.
После этого я повернулся к своему президенту.
— Не разочаруй, — сказал я, и пусть думает сам, что я имел в виду.
Больше добавлять было нечего. Всё, что нужно, я написал пять дней назад крупными буквами, а объяснять текст дважды, значит признать, что он был слабым.
Я собрался прыгать.
— Стой, — позвал меня президент Беларуси.
Я обернулся.
— Я благодарен тебе, — сказал он. — Но моя жена…
И вот тут я зауважал этого человека уже по-настоящему.
Ему только что вернули четыре десятка лет жизни. Ему в этот момент можно было просить что угодно, и он это понимал, потому что человек, доросший до его должности, соображает быстро. Семья для него и есть родина. Ради неё он столько сил и времени тратил. И омолодив только его… я нарушал это вИденье.
Я посмотрел на ген.секретаря. Тот молчал, но взгляд у него дёрнулся в сторону, и в мыслях у него тоже стояло женское лицо.
— Да будет так, — сказал я.
Я легко узнал по их мыслям, где сейчас находятся их жёны, и телепортировался.
Первая была в концертном зале.
Пустой партер, зашторенные окна, на сцене ряды стульев для оркестра, а сама она стояла у рояля с папкой в руках и слушала, как молодая девушка поёт под аккомпаниатора.
Я появился у неё за спиной, и первым меня увидел аккомпаниатор. Он перестал играть, и в тишине женщина обернулась.
Кричать она не стала. Она посмотрела на крылья, на венец, на серебро, и медленно опустила папку на крышку рояля.
— Высшее исцеление — регенерация, — произнёс я.
Зелёный свет окутал её, и девушка на сцене закрыла рот обеими руками и осела на пол.
— Он о тебе просил, — сказал я по-китайски. — Помни об этом.
И прыгнул дальше.
Второй дом стоял за городом, в стороне от трассы, среди сосен. Обычный дом, добротный, с широким крыльцом и с огородом сбоку, каких по нашей полосе стоят миллионы. Женщина в тёмном платке возилась у грядки, подвязывая помидоры к колышкам, и рядом с ней стояло ведро, накрытое тряпкой.
Она разогнулась и увидела меня.
И, честное слово, из всех реакций, что я собрал за это утро, эта мне понравилась больше всех.
Она перекрестилась.
Отшатываться и кричать она не стала. Перекрестилась, отставила лейку, вытерла руку о фартук и сказала негромко.
— Господи.
— Муж попросил за тебя, — сказал я.
Женщина смотрела на меня, и глаза у неё наполнились слезами. А потом она спросила совсем не о том, о чём я ожидал.
— Он живой? Он просил оттуда? — посмотрела она наверх.
И только теперь я понял, как это выглядело.
— Живой, — тут же ответил я. — И теперь будет жить долго.
Зелёное свечение накрыло её вместе с грядкой. К слову, у неё в теле нашлось много всего, что накопили годы, и я вычистил всё до последнего, включая то, о чём она сама, скорее всего, не знала. Регенерация вернула ей лет сорок, и в конце передо мной стояла симпатичная молодая женщина в старушечьем платке и в галошах на босу ногу.
Она подняла руки к лицу, потрогала щёки и заплакала, а я телепортировался домой.
Послал двойника в ванную, развеял там иллюзию и вернулся в кресло.Откинулся на спинку, положил ногу на ногу и стал ждать.
По моим прикидкам, тем людям требовалось минут двадцать, чтобы вылезти оттуда, отдышаться и вспомнить, кто они такие.
— «Надеюсь, теперь-то мне удалось их заинтересовать?» — пронеслась у меня мысль.

----------

Глава 2

Глава 2
Сутки после Пекина мир молчал.
Экстренного выпуска, срочной строки внизу экрана, взъерошенного корреспондента у чужого посольства… ничего этого не было.
О встрече говорили, куда там без этого.
Пресс-служба хозяев встречи сообщила, что «консультации прошли в конструктивной атмосфере взаимного уважения». Наш МИД добавил, что «состоялся обмен мнениями по широкому кругу вопросов международной повестки», и отдельно уточнил, что итоговых документов не предусматривалось изначально. Заокеанский Белый дом выдал формулировку, от которой я даже присвистнул: «Президент провёл ряд двусторонних и многосторонних контактов; о деталях закрытых консультаций мы не сообщаем». Европейская комиссия ограничилась двумя абзацами про «важность прямых каналов коммуникации».
Журналисты, надо отдать им должное, землю рыли.
На брифинге в Брюсселе какая-то девушка из итальянского агентства встала и спросила прямо: правда ли, что заседание было прервано? Пресс-атташе ответил, что не располагает информацией о ходе заседания. Она переспросила, был ли инцидент, связанный с безопасностью. Он сказал, что вопросы безопасности не входят в его компетенцию, и предложил обратиться в соответствующие службы. Тогда она спросила, почему из зала не вышли шестнадцать человек разом, а выходили по одному с интервалом в двадцать минут. Пресс-атташе поблагодарил за вопрос и перешёл к следующему.
В Вашингтоне пошли дальше. Там на прямой вопрос про «сообщения о появлении неопознанного объекта в зале» представитель администрации ответил, что «не будет комментировать спекуляции, основанные на анонимных источниках». А потом добавил, что президент «находится в отличной форме и продолжает работу по графику».
Немного поразмыслив, я пришёл к выводу, что у участников встречи была какая-то договорённость. Все, включая тех, кто друг друга терпеть не может, решили, что о произошедшем молчат. И я даже понимал, почему.
Признать публично, что в зал влетел архангел и уложил всех на мрамор одним движением, значило признать, что твоя охрана, твоя разведка, твои радары и твои триллионы не стоят ничего. Что тебя, властелина полумира, можно взять за шкирку в любой момент. А хуже всего… что половина зала это увидела из-под стола.
Особенно тот эпизод с туфлёй. Я до сих пор его помнил в деталях и меня разбирало каждый раз, как вспоминал.
Честно, я даже немного поругал себя за то, что не остался и не послушал, что происходило после моей телепортации. Но не сильно… ведь я понимал, что шило в мешке не утаишь. В зале находилось много человек, не только главы стран, также переводчики, помощники и охрана. Плюс камеры, которые в таких залах есть всегда, как бы их ни отключали для протокола.
Кто-то уже вечером рассказал жене. Кто-то любовнице. Кто-то за третьей рюмкой другу, который «умеет держать язык за зубами».
— «Дня три, — прикинул я, — максимум четыре. Потом это вылезет, и вылезет так, что мало кому понравится».
Меня, к слову, это устраивало. Я своё сказал, а дальше пусть главы государств работают. Так сказать, отрабатывают свой заработанный хлеб.
А пока же следовало жить как обычно.
Соня, как и обещала, позвонила в начале второго и объявила, что забирает меня на весь день, потому что «в агентствах дурдом» и ей крайне необходимо отдохнуть и привести мысли в порядок.
Возражений с моей стороны не последовало.
И когда она подъехала за мной, мы начали выбирать в какой кинотеатр пойдём и на какой фильм. Выбор пал на какую-то отечественную комедию, потому что на постере у неё было честное обещание, что думать не придётся. Обещание оказалось правдой. Полтора часа герои путали чемоданы, роняли торты и бегали друг за другом по коридорам санатория, а зал старательно смеялся.
Я сидел с попкорном на коленях и наслаждался этим временем.
— Ты чего улыбаешься? — шепнула Соня. — Смешного же ничего не было.
— Да так, вспомнилось.
— Расскажешь.
— Как-нибудь в другой раз, — ответил я.
Ужинать поехали в ресторан на Весенней. Соня заказала рыбу и белое вино, я взял стейк и кружку пива.
Когда с едой было покончено, Соня отставила бокал, положила локти на стол и посмотрела на меня.
— Соколов, — сказала она, — скажи честно: у тебя на вечер планы есть?
Тот момент, что уже был вечер, она, видимо, пропустила.
— Планы у меня грандиозные, — не растерялся я. — Дома лежит распечатка перечня вопросов к квалификационному экзамену. Двести восемьдесят пунктов. Собирался начать с этики.
— С этики, — повторила она. И медленно, глядя мне в глаза, провела носком босоножки по моей ноге под столом, снизу вверх. — А если я скажу, что у меня к тебе есть вопросы по этике поинтереснее?
Я хмыкнул.
— Например?
— Например, — она понизила голос, — этично ли отпускать девушку домой в десять вечера, если она весь фильм думала совсем не про кино.
Вот тут я и задумался.
Потому что первым делом в голове у меня всплыли не Сонины слова и не её нога под столом, а картинка моей квартиры.
Я прекрасно понимал на что она мне чуть ли не прямым текстом намекает. Я представил себе оперативника в наушниках, который ЭТО слушает и делает пометки в журнале. Потом представил, как эту запись, чисто по служебной необходимости, слушает начальник смены. А потом, теоретически, отец.
Нет уж. Такого удовольствия я им не доставлю.
— Этично, — сказал я, — но глупо. Только у меня проблема. Меня вчера соседка сверху затопила.
Соня подняла брови.
— Сильно?
— Прихожая и половина комнаты, — с чувством я вздохнул. — Она стиральную машину поставила и ушла в магазин. Пришла, а у неё шланг слетел. Ламинат вздулся, обои снизу отходят. Сегодня утром я сушилку у Артёма забрал, она там гудит и воняет мокрой пылью. Спать в этом можно, но приятного мало.
— Бедный ты, — Соня даже не расстроилась. Она просто достала телефон. — Значит, поступим иначе.
— Иначе, это как? — спросил я, думая, что она пригласит к себе домой. Она тоже жила отдельно от родителей, и у неё я ни разу не был.
— Иначе, это «Кристалл-люкс», — сказала она. — Пять минут отсюда. Я туда клиентов селю, там нормально. И у них в люксах джакузи.
— Джакузи, — повторил я.
— Джакузи, Соколов. — Она подняла глаза. — Ты против?
Против я, разумеется, не был.
Номер оказался на шестом этаже, с окном во всю стену и видом на подсвеченный мост. Обстановка стандартная для такого места: светлые стены, огромная кровать, два халата на плечиках и дверь в ванную, за которой стояла купель на изогнутых ножках.
Я аккуратно прислонил трость к креслу, снял джемпер и заказал в номер вино и закуски. Мне принесли бутылку белого в ведре со льдом, тарелку с сыром, виноград, оливки и креветки на шпажках.
Дальнейшее я, пожалуй, оставлю при себе.
Скажу только, что джакузи мы испробовали честно, по всем режимам, включая тот, где струи бьют снизу. Вино почти не тронули, бутылка так и осталась в подтаявшем льду, зато креветки ушли все.
Проснулся я утром от того, что меня разбудили. Причём разбудили таким способом, что я не сразу понял, сплю ещё или уже нет.
Одеяло было откинуто, в комнате стоял серый рассвет, а Соня, судя по всему, встала раньше, успела умыться и решила, что уходить на работу просто так, это невежливо.
— Доброе… — начал я и осёкся.
— Молчи, — произнесла она, оторвавшись от процесса. — Это благодарность.
— За что?
Она подняла на меня глаза, и в них плескалась чистая, ничем не разбавленная вредность.
— За ночь, Соколов. Ты вчера очень хорошо себя вёл.
Что я мог на это ответить? Я откинулся на подушку и решил, что спорить с женщиной, которая делает тебе приятно, глупо.
Ушла она через двадцать минут, взъерошенная и довольная собой. Схватила сумку, поцеловала меня в плечо и уже от двери сказала, что позвонит вечером.
Вскоре я встал, оделся, оставил ключ на стойке и вызвал такси.
Дорога до дома заняла минут пятнадцать, и первую половину этих минут я потратил на наблюдение.
Серой легковушки у выезда с гостиничной парковки не было.
Я не поверил и активировал сканирующие чары.
— «Хм… пусто», — поймал я себя на мысли.
У моего подъезда я вышел, расплатился, постоял, изображая человека, который ищет в кармане ключи, и прогнал сканирующие чары ещё раз. Двор был чистый.
В квартире я повторил проверку. И с радостью отметил, что технику они тоже сняли.
Я сел на диван с мыслью, что, скорее всего, у конторских появилась настоящая работа, а не следить за парнем дочери начальника.
И это значило, что я мог продолжать помогать людям и заодно раскачивать общество.
Этой же ночью я и начал.
Кемерово, свой родной онкоцентр, я взял первым. Прошло почти две недели с моего первого визита, и корпуса за это время не опустели. Наоборот, койки заполнились новыми пациентами, теми, кто ждал очереди месяцами и вдруг рванул в город, где случилось чудо. В приёмном я насчитал в два раза больше раскладушек в коридоре, чем в прошлый раз.
— Сканер, — чтобы убедиться, что никто не лежит под скальпелем. Площадныйсомнум на дежурную смену. Дальше реанимация, взрослые отделения, детский корпус в конце.
— Высшее исцеление — сканер — регенерация…
К половине третьего я закончил с Кемерово и прыгнул в Новокузнецк. Оттуда, в Новосибирск, и напоследок заглянул в Томск.
И в каждом городе я, уходя, оставлял в небе над больницей одну вещь:
иллюзорные чары в форме крыльев. Решил, что пора оставлять свою визитную карточку.
Пусть люди смотрят, снимают на телефоны и разгоняют новости по СМИ. К слову, этой ночью я обнаружил иностранцев. Шесть человек в четырёх городах. Немец в Новосибирске, двое англичан — один в Кемерово, второй в Томске, араб в Новокузнецке и двое китайцев — женщина в Томске и парень в Новосибирске.
Я помог только последним. Остальные… остальные пусть требуют от своих правителей изменить политический курс.
И пока их правители не сядут за стол, не будет ни исцелений, ни знамений, ни заступничества.
Закончил я в начале шестого утра по томскому времени. Искра просела процентов на восемь, что для четырёх городов было смешной ценой, но я всё равно прыгнул на Шивелуч и посидел несколько минут у жерла, заполняя резерв.
Домой вернулся к семи, прогнал по квартире сканирующие чары, убедился, что мне снова не повесили прослушку и завалился спать.
(ОТ АВТОРА: напоминаю, это альтернативная реальность. Прошу не проводить параллелей с нашим миром.)
Российская Федерация,
г. Москва, Кремль,
Ситуационный центр.
За овальным столом собрали двадцать два человека, среди которых находился генерал-лейтенант Лебедев Александр Николаевич.
Свет в помещении держали приглушённым, потому что на двух больших экранах по левой стене крутили материалы. На одном застыл кадр из Будапешта, золотой пергамент над больничным корпусом. На втором стояла на паузе картинка из пекинского зала, снятая китайской камерой с потолка, где над цветочными вазами висела фигура с развёрнутыми крыльями.
Лебедев говорил стоя, положив папку на стол и почти в неё не заглядывая.
— Товарищ президент, разрешите по существу. Сводка подготовлена сводной группой. Привлекались специалисты Института религиоведения, историки, лингвисты-текстологи, психологи и наши аналитики. Работали по двум эпизодам. Будапештское обращение и пекинский эпизод.
Он перевернул страницу.
— По тексту обращения. Лингвисты дают однозначное заключение. Текст написан на современном русском языке. Калек с английского нет, переводных конструкций нет, порядок слов естественный. Архаический слой в тексте есть, но он наносной, стилизация. Автор владеет юридической и военной лексикой. Слова «обет», «клятвопреступление», «заступничество» употреблены терминологически верно, в церковном значении, а не в бытовом. При этом рядом идут вполне современные обороты. — Он сделал паузу. — Вывод группы: автор либо носитель русского языка, либо владеет им на уровне носителя.
— Дальше, — коротко сказал президент.
— По содержанию. Религиоведы отмечают, что автор укладывается в канон. Архангел Михаил, и в православной, и в католической традиции, являлся архистратигом, воином небесного воинства, и он же взвешивает души на весах. В обращении дважды упомянуты весы, причём как требование к политическому устройству. Печать в виде круга с мечом соответствует иконографии. Ошибок канона группа не нашла ни одной.
Лебедев выдержал секунду.
— И отмечают ещё одно. Автор ни разу не назвал имени Христа в тех местах, где христианский проповедник назвал бы его обязательно. Он говорит «Небеса», «Господь», «Творец». Богословы затрудняются трактовать.
— А историки? — спросил кто-то с дальнего конца.
— Историки указывают, что все исторические отсылки в тексте точны и все они относятся к спорным точкам современной политики. Расширение блока на восток и данные при этом обещания. Применение атомного оружия по японским городам. Поведение наших солдат в сорок пятом году в отношении гражданского населения противника. — Лебедев поднял глаза. — То есть автор в курсе современной политической повестки на уровне человека, который читает новости. Он не вневременная сущность, которая проснулась после тысячелетнего сна. Он живёт с нами в одном информационном поле. И он выбирает сторону сознательно.
По столу прошло движение.
— И последнее, товарищ президент, психологи отработали пекинскую запись покадрово. Их вывод — это демонстрация и она выстроена как спектакль. Объект не причинил вреда ни одному человеку. Он не уничтожил ни одного предмета. Он положил на пол всех неугодных и поощрил тех, кого он считает достойным.
— Спасибо, Александр Николаевич. Садитесь. — Президент повернул голову. — Валерий Игнатьевич, вы у нас с чем вернулись?
Поднялся сухой человек в очках, с папкой потолще генеральской.
— Товарищ президент, я вчера вернулся из Минска. Работали три дня, группа семь человек, плюс белорусские коллеги. Обследовали двоих. — Он открыл папку. — Заключение согласовано с обеих сторон и подписано.
Он говорил быстро, глотая слова.
— Биологический возраст обоих обследуемых — тридцать три и тридцать шесть лет. Паспортный Вам известен. Сердечно-сосудистая система в состоянии, характерном для тренированного человека этого возраста. Хронических заболеваний нет ни одного. Все ранее задокументированные диагнозы отсутствуют. У супруги обследуемого в анамнезе была операция двадцатилетней давности, послеоперационных спаек нет, рубец на коже отсутствует. Костная мозоль на старом переломе левого предплечья не обнаружена, кость однородна. Зубы… — Он поднял глаза. — Зубы восстановлены, полностью. Коронки и пломбы просто вытолкнуты из ткани.
В центре стало очень тихо.
— Следов вмешательства нет, — продолжил специалист. — Кровь чистая, ни одного неизвестного соединения, никаких инородных частиц, никакой остаточной радиоактивности, гормональный фон в норме. Онкомаркеры нулевые. Теломеры… — Он замялся. — Товарищ президент, теломеры длинные. Как у молодого человека. Я не могу это объяснить, я могу это только зафиксировать.
Он перевернул страницу.
— И второе. Я связался с китайскими коллегами по закрытому каналу, они пошли на обмен данными. Их показания идентичны нашим до деталей. Генеральный секретарь и его супруга имеют идеальное здоровье. Формулировка их протокола буквально такая: «состояние организма соответствует норме здорового человека без отклонений». Они тоже искали следы вмешательства и тоже ничего не нашли.
Специалист сел, снял очки и стал их протирать, и было видно, что руки у него подрагивают.
— И что мы имеем? — задумчиво спросил президент.
— Кхм, — подал голос Лебедев. — Если позволите?
— Да, конечно, Александр Николаевич. — Президент сделал паузу и обвёл стол взглядом. — Это всех касается. Если есть хоть какие-нибудь мысли, даже безумные, не стесняйтесь и говорите. Потому как, — он усмехнулся, — то, что творится, иначе, как безумием назвать нельзя.
Лебедев дождался, когда президент замолчит.
— Ангел явно хочет нашей победы и завершения войны. Товарищ президент, он работает на нас. Он лечит только в России, он написал текст по-русски над европейским городом, он вылечил двух руководителей, которые нам союзники или партнёры, и он на глазах у всего мира унизил тех, кто нам противостоит. Он буквально подталкивает других лидеров отступить.
— Тогда почему, — министр обороны положил ладонь на стол, — он не решит дело силовым путём? Извините, но человек, который валит на пол глав государств одним усилием, может закрыть вопрос за одну ночь. И второй вопрос, — он сделал паузу. — Вы, Александр Николаевич, говорите, что он на нашей стороне. Но тогда почему архангел омолодил только генсека КНР и президента Беларуси?
Все перевели взгляд с министра на Лебедева. Даже президент.
Генерал ответил не сразу.
— Я думаю, что это проверка. Достойны ли мы сами разобраться в том, что натворили. — Он поднял палец. — И последние слова, сказанные Вам, товарищ президент:«Не разочаруй» , об этом и говорят. Он не собирается воевать за нас. Он смотрит, как мы поступим… и от Ваших поступков зависит достойны Вы омоложения или нет.

----------

Глава 3

Глава 3
— Хм, — произнёс президент. — Интересная мысль.
Он помолчал, глядя в стол. Потом сказал совсем другим тоном, намного тише.
— Хотя я эти слова понял по-другому.
— Как именно? — спросил министр обороны, и стало видно, что интересно это стало всем.
— Знаете, в тот момент я словно почувствовал, что он мне лично не простит, если кровь, пролитая в эту войну, будет предана. — Президент положил обе ладони на столешницу. — Что получится, будто наши солдаты… люди, — поправился он, — погибали напрасно. Ради красивых жестов перед главами других стран, в надежде, что мы сможем вынести нынешние ошибки и жить в мире. Мне кажется, — он обвёл всех взглядом, — архангел словно предупредил меня, что они снова попытаются нас обмануть. Вы все знаете, что они сначала говорят одно, потом не держат обещаний, даже закрепленных на бумаге.
— И что нам тогда делать? — спросил министр обороны.
Президент тяжело вздохнул.
— Сложный вопрос. Думаю… — ненадолго замолчал президент. — После того, что мы услышали из доклада генерала Лебедева, можно предположить, что ангел и впрямь хорошо разбирается в существующих реалиях. И если так, то он поможет нам создать систему весов, о которой говорил, или как-то закрепить хотя бы общие принципы, сделав их нерушимыми.
— А такое вообще возможно? — спросил кто-то за столом.
— Будем исходить из таких вводных.
Несколько минут в помещении царила тишина.
— Поэтому готовьте полный пакет мирных переговоров, — вдруг произнёс президент. — И готовьте его так, чтобы мы говорили с позиции силы, потому что сила у нас есть, и не только та, что с крыльями.
Помощники синхронно взяли ручки.
— Первое. Юридическое признание Крыма, Севастополя и всех новых регионов в составе Российской Федерации, с фиксацией границ. Не «принятие к сведению», не «отложенный статус», а полное признание.
Второе. Полная и безусловная отмена санкционных режимов, всех пакетов, с обязательством не вводить новые по тому же основанию. Здесь мне нужна юридическая конструкция, при которой откат назад для них будет дороже соблюдения. Продумайте с Минюстом.
Третье. Возврат замороженных государственных активов и активов частных лиц в полном объёме, с процентами за пользование. Отдельным пунктом — компенсация по тем средствам, которые уже успели передать третьей стороне. Они это называли конфискацией, мы это будем называть по-русски — воровством.
Четвёртое. Внеблоковый нейтральный статус Украины, закреплённый в её конституции и подтверждённый гарантами. Никаких иностранных контингентов, баз, инфраструктуры двойного назначения и «инструкторов» на её территории.
Пятое. Ограничение вооружённых сил по численности и по номенклатуре вооружений. Списки готовит Генштаб, я хочу их видеть в четверг.
Шестое. Государственный статус русского языка, наряду с украинским. Возврат языка в школы, в вузы, в суды и в документооборот. И полное восстановление в правах канонической церкви, с возвратом изъятых храмов и снятием всех запретов.
Седьмое. Законодательный запрет героизации нацизма и коллаборационизма. Ликвидация всех форм государственного и муниципального увековечивания их памяти. Роспуск структур с соответствующей идеологией и персональная ответственность их руководителей.
Восьмое. Обмен всех удерживаемых лиц по формуле «всех на всех», без изъятий, и раскрытие мест захоронений.
Президент помолчал.
— Дальше по списку идёт технический блок. Энергетика, транспорт, черноморская логистика, водоснабжение, отвод сил, порядок верификации. Всего должно получиться двадцать три пункта. Ни одного пункта, который мы не готовы выполнить сами со своей стороны. Ни одного, который мы вставили для торга. Это принципиально, и я объясню почему. — Он поднял глаза. — Потому что документ будет опубликован. И его будут читать не министры, а люди. В Париже, в Берлине, в Варшаве и в Огайо. И каждый пункт должен читаться так, чтобы обычный человек сказал: а что тут несправедливого?
По столу прошёл шорох, и Лебедев поймал себя на том, что кивает.
Когда президент закончил, поднялся пресс-секретарь.
— Товарищ президент, разрешите. Я считаю, что Вам надо первым обратиться к народу и рассказать, что произошло в Пекине.
— Зачем? — спросил президент.
— Затем, что европейцы постараются исказить события. У них сейчас идёт двое суток внутренних консультаций, и я вам гарантирую, чем это закончится. Выйдет версия, в которой была применена «российская психотронная технология», а их лидеры «сохранили выдержку и не поддались на провокацию». — Пресс-секретарь развёл руками. — Через неделю в это поверит половина их избирателей. Через месяц — все остальные, потому что других версий им не покажут.
— Так какая тогда разница, кто будет первым? — спросил министр энергетики.
— Мы будем первыми! К слову, я уже дал указание и в течение часа всё, что происходило за закрытыми дверями в Пекине, будет переведено на большинство языков мира, включая арабский, хинди и испанский, с субтитрами и без монтажа. Эти файлы ждут только Вашего приказа. Мы зальём их одновременно на все платформы, с зеркалами, с торрентами и через тысячу аккаунтов. Удалить это будет физически невозможно.
Президент задумался. Потом посмотрел вдоль стола.
— Кто-нибудь видит причину так не поступать?
Все были согласны с пресс-секретарём. Поэтому все молчали.
Президент вздохнул.
— Готовьте СМИ. Вместе с началом выступления запускайте видео в интернет. — Он сделал паузу. — И предупредите наших китайских и белорусских коллег о том, что мы планируем сделать. По-человечески предупредите, за несколько часов, а не за пять минут. Мы их в это втягиваем, они имеют право знать первыми.
Прошло три дня.
Две ночи из трёх я нёс людям добро. Взял Красноярск с Иркутском в одну ночную смену, потом Урал, Челябинск с Казанью, потом, на третью ночь, ушёл в Поволжье и закрыл Самару с Нижним. Крылья над корпусами я продолжил оставлять.
И к началу третьего дня никто не сомневался, что ангел потворствует русским. Спорили только о причинах.
Так ещё вчера выступил президент.
Обращение поставили в семь вечера по Москве, и я смотрел его в прямом эфире, сидя на диване с тарелкой макарон на коленях.
Говорил он минут двадцать. Начал с того, что считает себя обязанным рассказать гражданам страны о событиях, которые касаются каждого, и рассказать до того, как об этих событиях расскажет кто-то другой. Сказал, что четвёртого числа в Пекине состоялась закрытая встреча, что участники условились не разглашать её содержание, и что он это условие нарушает сознательно, потому что молчание в данном случае выгодно только одной стороне.
Дальше он описал, что произошло. Что в зал явилось существо, назвавшее себя тем же именем, что стояло над Будапештом. Что оно уложило почти всех на пол, при этом не причинило никому вреда. Что оно исцелило двоих, и что медицинские заключения по этим двоим уже переданы и будут опубликованы. Что лично ему было сказано два слова.
—«Не разочаруй», — произнёс президент, глядя в камеру. — Я эти два слова понимаю так. Мир, купленный ценой предательства тех, кто за него погиб, нам не нужен и нам его не позволят.
И следом пошло видео.
Кремль слил его в ту же секунду. Двадцать шесть минут пекинской записи с четырёх камер, без монтажа и с субтитрами. Как влетает в зал фигура с крыльями. Как европейская сторона стола исчезает под столешницей за две секунды. Как заокеанский президент валится вместе со стулом и как его ботинок отпихивает человека в тёмной рубашке. Здесь видео прокрутили с разных ракурсов. Такой троллинг мне, честно говоря, понравился. Также на видео показали, что стоять остались лишь трое. Был сделан стоп кадр, как они стояли в одну линию, и я даже усмехнулся про себя — им только нимбов над головами не хватало. Наверное, только тут я заметил небольшой монтаж, в котором свет сходился именно на них.
Потом показали, как к ангелу подходят двое и как прошло их омоложение.
Дальше президент сообщил, что через посольства всем заинтересованным сторонам передан документ из двадцати трёх пунктов, который может лечь в основу мира. Что документ опубликован целиком и любой желающий может его прочитать. Что Россия готова разговаривать конкретно по этим пунктам и разговаривать сегодня же.
Но только с лидером Украины.
— Что касается европейских руководителей, — сказал президент, и я отставил тарелку, — которые за три года не сделали ни одного шага к миру, зато сделали сотню шагов в противоположном направлении… Всякий желающий запихнуть свой длинный нос в чужие дела будет послан в далёкое эротическое путешествие.
Я поставил тарелку на пол и захлопал. Нравились мне Его такие выражения.
Закончил президент тем, что ангел, судя по всему, видит всё. И что он до сих пор помогает больным в российских больницах, а над двадцатью с лишним городами висят его крылья, и это лишний раз подтверждает, что мы поступаем правильно.
Сколько воя поднялось в Европе вообразить сложно.
Их пресс-службы сработали быстро и предсказуемо. К полуночи вышло заявление о «беспрецедентной информационной провокации» и о «сфабрикованных с использованием искусственного интеллекта материалах». К утру платформы начали снимать видео «нарушение правил о синтетическом контенте».
Вот только чем плох интернет. Если новость в него просочилась, её уже не удалить. Файл на двадцать шесть минут весит немного, а желающих его перезалить оказалось несколько миллионов. Наши службы, я уверен, следили за удалениями и по каждому факту вываливали ролик на трёх новых ресурсах. Через сутки он лежал везде, включая площадки, о существовании которых я до этого не знал.
А потом начались демонстрации.
Париж вышел первым. Площадь Республики к вечеру забили так, что дроны СМИ показывали сплошное поле скандирующих людей. Берлин вышел через два часа, и там несли распечатки двадцати трёх пунктов на немецком, с изображением ангельских крыльев над ними. Брюссель встал у здания комиссии. В Вашингтоне пошли к Капитолию, в Нью-Йорке заняли всё вокруг здания ООН, и там уже мешались лозунги про мир с лозунгами про медицину, потому что американцы очень быстро сложили два и два и поняли, за что именно их страну лишили заступничества.
Правители попытались это остановить.
Они вышли к народу, один за другим, и все сказали примерно одно и то же. Что Россия должна уступить. Что справедливый мир возможен только на условиях, которые обеспечат безопасность Европы. Что нельзя вести переговоры под давлением, тем более под давлением «неустановленного явления».
То есть уступать должны были мы. Опять…
Я смотрел на это и думал, что человек, у которого есть только власть и договор с теми, кто его туда поставил, действительно не способен произнести другие слова. Просто не умеет. Генерал Лебедев мне это за столом объяснил, а теперь я видел подтверждение в прямом эфире.
А потом выступил президент Украины.
Он говорил недолго и на этот раз без бумажки. И он назвал людей, которые вышли на площади европейских и американских городов с требованием мира, трусами и предателями.
Я выключил телевизор.
Сидел в темноте и понимал, что мне придётся сделать ещё один ход. Какой именно, я пока не знал. Стена оказалась толще, чем я рассчитывал.
И вот в этот момент у меня зазвонил телефон.
Я глянул на экран и увидел «Кудесник».
— Здоров, брат! — обрадовался я.
В трубке грохнуло.
Не в динамике фонило, а именно грохнуло. Дальний разрыв, потом ещё один, ближе, потом сухой стрёкот и осыпающийся шорох, который я знал слишком хорошо. Так шуршит бетонная крошка, когда сыпется со стены после попадания.
— Кудесник, ты как? — я поднялся с дивана.
— Херово, Белый, — голос у него был странный. — Нас обложили и… — он замолчал на секунду. — Я до своих не дозвонился, а подыхать одному… Прости, что позвонил.
— Ты где? Что с отрядом? — закричал я в телефон.
— Меня отрезали от них. Синие элиту на нас бросили, с той стороны работают грамотно. Голову поднять не могу. Птички висят.
— ТЫ ГДЕ!
— Какая нахер разница, Белый, — он мокро кашлянул, словно ему что-то мешало. — Я… я, у меня остался один рожок и граната. Ты, Белый, чёткий пацан, поэтому прошу, скажи моим, когда меня привезут, что я умер за родину. Матери скажи, что последние слова, что я люблю её… жену…
— ТВОЮ МАТЬ АНДРЕЙ, ТЫ ГДЕ!
Он назвал населенный пункт. Название я повторять не стану, оно ничего не добавит.
И следом рвануло так, что связь на секунду умерла.
Миг, и я телепортировался.
Вышел я в километре над небольшим городом, на ночной высоте, где меня никто не разглядит. Внизу находились коробки многоэтажек…
Времени думать не было.
— Aristide СОМНУМ , — произнёс я и вывернул конструкт на весь город.
Меня продавило изнутри. Площадные чары сна на пятнадцать квадратных километров жрут неприлично много, и я почувствовал, как из искры вынесло седьмую часть резерва.
Зато город уснул весь. И их элита, которая грамотно работала, тоже уснула. И операторы, сидящие с пультами в подвалах, уснули вместе со своими птичками, и я даже увидел, как один дрон, потеряв команду, повалился с трёхсот метров и разбился о дорогу.
— Сканер — диагнозис.
Дальше я изменил лицо метаморфизмом, накинул поверх иллюзию серебряного доспеха, отрастил крылья и пошёл вниз.
Телефон я держал в руке. Линия не оборвалась, и это было главное. Я сложил крылья, спикировал к тёмному массиву девятиэтажек и заорал в трубку одно слово.
— АНДРЕЙ!
Свой собственный голос я услышал через две секунды. Я развернулся на звук и заорал снова, и снова услышал себя, уже ближе, уже точно понимая, какой подъезд и какая высота.
Пятый этаж. Окно с выбитой рамой и чёрным потёком копоти по внешней стене.
Я влетел в него.
Кудесник лежал у дальней стены, вполоборота, и то, что я увидел, я не хотел бы видеть никогда.
Птичка достала его и попала в бронник. Он не был рассчитан под кумулятивную струю и разлетелся на куски вместе с тем, что было под ней. Грудная клетка у него была вскрыта. Я видел рёбра, обломанные внутрь и наружу, белые на изломе и красные по краям. Видел, как под ними что-то шевелится, потому что легкое ещё пыталось работать. Кровь расплывалась под ним лужей, и в этой луже лежала его правая рука с зажатой в ней гранатой без кольца.
Кольцо он выдернул. И держал прижатым рычаг предохранителя.
Понятно. Он не планировал, чтобы его взяли.
—Стазис, — рявкнул я.
Время вокруг него почти остановилось. Кровь замерла на середине толчка, шевеление под рёбрами прекратилось, и лужа перестала расползаться по бетону.
Я упал на колени, аккуратно вынул гранату из намертво стиснутых пальцев, нашёл кольцо в двух шагах, у ножки перевёрнутого стула, и загнал усики обратно.
— Высшее исцеление — регенерация.
Изумрудное свечение накрыло его целиком, от сапог до сожжённого затылка.
Дальше я работал минут пять. Сердце было надорвано по стенке, и я собирал его первым. Потом лёгкое, потом крупные сосуды, потом рёбра, которые срастались с тихим щелчком, один за другим, будто кто-то складывал сухие ветки. Мышцы наросли поверх, кожа сошлась и закрылась без шва…
Заодно я прошёлся по всему остальному. По старому осколку в бедре, который сидел в нём с двадцать третьего года. По контузионным следам в голове. По убитой печени, по зубам, по слуху, выбитому на левое ухо давним разрывом, и по спине, которую он таскал в бронежилете три года.
Когда я снял стазис, Кудесник вдохнул.
На миг он пришёл в себя. Видимо, сработавшая дезактивация чарстазиса , сняла конструкт сонных чар. По идее, у них общие производные, но раньше такого не происходило.
Я быстро погрузил его в сон, тем не менее, он успел сказать с усмешкой.
— А я думал, меня в ад заберут…
Я стоял над ним и понимал, что вот тут-то и начинается самое интересное.
Потому что дальше вариантов было ровно два, и оба мне не нравились.
Прыгнуть отсюда домой и оставить его одного. Или закинуть его к своим. Тоже так себе идея.
Сегодня ему просто повезло, что он успел позвонить мне. А что будет завтра? Штурмы ведь никуда не денутся…
— Блядь, — сказал я вслух. — И что мне теперь делать?
Я посмотрел в разбитое окно… и решил задержаться.
Раз Небо уже вмешалось, пусть вмешается как следует. Пусть весь мир увидит, на чьей стороне ОНО стоит, и увидит так, чтобы у площадей Парижа и Берлина появился новый повод не расходиться.

----------

Глава 4

Глава 4
Рация у Кудесника висела на разгрузке слева. За время, что мы служили вместе, я уже успел привыкнуть к чёрной «баофенга» с обмотанной синей изолентой антенной.
Я взял её и встал у разбитого окна, посмотрел на улицу, где догорал «козлик» с распахнутыми дверями.
Потом вышел через окно, оттолкнулся и взлетел.
Город внизу буквально уснул.
В трёхстах метрах от земли я остановился, повисел, привыкая к высоте.
—Иллюзия , — активировал я конструкт. И рядом со мной в небе раскинулась многокилометровая иллюзия архангела Михаила
Я растянул образ так, чтобы его видели на много километров от этого населенного пункта.
После чего я поднёс рацию к губам и, изменив голос, произнёс.
— Этот населённый пункт спит, — ничего лучше не придумал я.
Эфир молчал секунд восемь. Потом в динамике появился голос.
— Э-э… это «Ясень», начштаба второго. Кто на канале? Представьтесь по форме.
Кнопку он не отпустил, поэтому я услышал следующие слова.
— Тарасов. Тарасов! Глянь на север… да не в монитор, глазами глянь, я тебе говорю, на север глянь! Мать твою… Пресвятая Богородица…
Командный ПВД наверняка был далеко, но, судя по всему, не настолько чтобы не увидеть мою иллюзию.
— Кто это? Кто это, товарищ майор?
— Я знаю⁈ Я знаю, кто это⁈
— Оно шевелится…
— Я вижу, что оно шевелится!
Ещё секунд двадцать они шумели. Потом командир видимо вспомнил про кнопку.
— «Ясень» в канале, — сказал он на полтона выше прежнего. — Наблюдаем… наблюдаем объект. Крупный. Севернее нас. Это вы?
— Я. Позови старшего.
— Понял. Понял, работаю. Оставайтесь… оставайтесь на связи, пожалуйста.
Он сказал «пожалуйста». Мне это даже понравилось.
Ждать пришлось минуты две с половиной.
Благодаря скандирующим чарам я знал, что подо мной находятся почти пять с лишним тысяч человек. И, к сожалению, у меня не был чар с помощью, которых смог бы разобрать, где наши и где чужие. Поэтому работу с ними я собирался скинуть на чужие плечи.
— «Дунай» на связи, — послышался новый голос. — Командир полка. Слушаю тебя, кто бы ты ни был. И, прежде чем мы начнём разговор, скажи, почему мои подчинённые не могут выйти на связь со своими людьми?
— Город подо мной спит.
— Повтори, что они делают?
— Спят.
Он отключился на минуту, потом в его голосе появилось раздражение.
— Мы ведь говорим не про вечный сон?
Я аж усмехнулся от полёта мысли этого офицера. Хотя чего я хотел. Он на войне, и мыслит совершенно другими критериями.
— Нет, — коротко ответил я.
— Ага, — сказал Дунай. — Ага… ясно.
Судя по тону, ясно ему не было ни черта.
В эфире зашумело сильнее, кто-то воткнул ретранслятор, фон изменился, стал шире, и я понял, что канал вывели наверх. Прошла секунда, вторая, и услышал голос нового действующего лица.
— Моя фамилия Верещагин. Командующий группировкой войск. Кто со мной разговаривает?
— Ты уже знаешь ответ, генерал, — мне приходилось слышать эту фамилию, поэтому его звание мне было известно. — Иначе не вышел бы на связь лично.
— Допустим, — сказал он и некоторое время он молчал. — Зачем ты усыпил солдат?
— А как сам думаешь? — спросил я.
Скажу честно, я примерно понимал, что хочу, но как организовать это своими силами — нет. Хотя бы потому, что у меня не было подчинённых. Поэтому тянул ответ с генерала.
— Ты предлагаешь мне ввести войска в спящий город? — предположил он.
— Я не предлагаю. Я говорю, что у тебя есть время.
— Мы говорим о непростом походе.
— Я дам тебе сутки.
— Мало… так быстро войска не вводят, — продолжил Верещагин. — Мне нужно перебросить сюда два батальона с усилением, инженерную роту, медицину, транспорт под пленных, элементарно транспорт под пленных! Тем более, как только колонны пойдут по трассе, противник увидит движение и ударит всем, что есть у них на этом направлении. Реактивные системы и дроны накроют нас на марше в первые же минуты.
— Хорошо, у вас три дня, — перебил я.
И… тишина.
— Повтори, — сказал Верещагин.
И я немного добавил пафоса в голос.
— Да, три дня. Семьдесят два часа. Всё это время ни одна стрела нечестивых не долетит до города. Ни одна железная саранча не сядет вам на броню. Небо я беру на себя целиком.
— Стрела нечестивых, — повторил он медленно, будто пробовал на зуб. — Ты имеешь в виду ракеты.
— Я имею в виду всё, что летит.
Дунай на своём канале хмыкнул. Слышно было отлично.
— Дальше, — продолжил я. — Над каждым зданием, подвалом и окопом, где лежат люди, я подниму знак. Красный меч. Ваши, чужие, гражданские… все без разбора. Заходите и выносите. Считать не придётся, знак горит ровно до тех пор, пока внутри есть хоть одна душа.
Кто-то в эфире, всё тот же нервный майор, выдохнул в открытый микрофон, забыв, где он находится:
— Как в игре, бл… как в игре, товарищ генерал, честное слово, я такое в танках видел…
Верещагин его проигнорировал.
— Условия, — сказал он. — Ты чего-то хочешь взамен? Все чего-то хотят, я за сорок лет службы не встречал исключений.
— Одно условие, генерал. Никто не должен умереть, ни один человек. Ни твой солдат, ни чужой, ни гражданский, ни пленный, ни раненый, если он, конечно, не тяжелый. — Я сделал паузу, поняв, что употребил несвойственную для ангела лексику, но делать было нечего. В своё оправдание напомню, что этот «поход» был спонтанным. Вскоре я продолжил. — И я не приму оправданий, что спящий шевельнулся и потянулся к автомату.
— Ты понимаешь, что просишь?
— Понимаю.
— В городе тысячи вооружённых людей противника, — сказал Верещагин. — У каждого второго граната. А если часть из них проснётся раньше, чем ты обещаешь.
— Не проснётся.
Генерал замолчал, видимо, взяв время на подумать. Но даже он понимал, что упускать такой возможности нельзя. И если он сейчас спасует, наверху ему этого не простят. Потому как от командиров ждут решительных действий… а тут сами Небеса протянули руку.
— Хорошо, работаем, — сказал он наконец. И тут же обратился к командиру полка. — Дунай, ты на связи?
— Так точно.
— Ты слышал весь разговор, — говорил, а не спрашивал генерал. — Довести до каждого командира взвода всё, что ты сейчас слышал. Кто нарушит, пойдёт под трибунал впереди своей роты, и я лично прослежу, чтобы там не было ни одного смягчающего.
— Понял, — хрипнул Дунай.
На этом я отключил рацию и убрал её за пазуху, после чего приземлился на крышу двенадцатиэтажки, активировалсканирующийконструкт, раскинув его в пространстве на десятки километров.
Вскоре по трём дорогам с востока поползли колонны. Тягачи с погашенными фарами, «Уралы» с тентами, санитарки, а следом автобусы. Откуда-то пригнали два десятка старых «пазиков» с выбитыми стёклами и заклеенными скотчем боками. Я видел, как водители курят в кулак у обочины и задирают головы вверх, смотря на раскинувшуюся иллюзию, и видел, как многие из них крестятся.
Не боясь, но остерегаясь атаки с воздуха, инженерная рота довольно быстро разминировала въезд.
Над каждым домом, где спали люди, я поднял красный меч в полтора человеческих роста. Клинок вниз, рукоять вверх, лёгкое свечение по кромке. Простенькая иллюзорная привязка к скоплению живых аур.
В темноте город стал похож на карту с открытыми маркерами. Красные точки в окнах, красные точки в лесополосе на юге, где сидели в окопах две густые грозди на позициях у элеватора, россыпь в частном секторе.
Ракеты я заметил в четыре двадцать утра.
Чары на Земле не умели глушить и через долю секунды я уже знал, что к городу приближается шесть ракет.
Я телепортировался и раскинул руки.
—
Okt
о кровавые иглы, — и тысячи игл полетели наперерез ракетам.
Первая ракета вспыхнула в трёх километрах от меня. Вторая и третья взорвались почти одновременно. Четвёртая попыталась дёрнуться, у неё сработала какая-то маневренная схема.
—Молния, — и нет ракеты. После чего ещё прыжок. —Oktо кровавые иглы, — Пятая и шестая тоже были обезврежены.
Обломки посыпались вниз, где не было ни души.
Я вернулся к городу и видел, что люди попрятались, услышав взрывы. Но когда поняли, что они гремят далеко от них, вернулись к работе.
Дроны пошли с рассветом.
Их было много, разведывательные «птички» на большой высоте, сбросники с гроздьями ВОГов под брюхом, камикадзе на оптоволокне.
Зато с ними было проще. Я активировалчарыпомех , и ни один дрон не мог пресечь невидимую для них линию. К слову, чары работали в обе стороны, и наши БПЛА тоже рухнули. Но мне, честно говоря, некогда было разбираться наш это дрон или нет.
Враг хотел понять, что здесь творится, но я ему этого не давал.
Второй день пошёл веселее.
Зачистка раскрутилась в полную силу. Штурмовики заходили в подъезды, поднимались по этажам, ориентируясь на красное свечение над крышей, вязали спящих пластиковыми хомутами и выносили вниз на плащ-палатках. Работали быстро, зло и с матом, потому что таскать взрослого мужика по лестнице с седьмого этажа работа для грузчиков, а не для штурмовиков.
Я слышал их разговоры, когда снижался. Разумеется, они меня не видели.
— Серый, бери за ноги.
— Да чтоб он треснул, он же сто двадцать весит, не меньше! Что он, сука, жрал так много-то?
Из подвала бывшей школы вытащили одиннадцать гражданских. Честно, я никогда не понимал, почему люди остаются в подвалах или домах, если знают, что к ним идёт война.
Тем не менее, когда я смотрел на это сверху, подумал, что ради одного этого стоило задержаться.
А потом противник понял, что происходит, и начал работать всерьёз.
Пакеты пошли один за другим, с трёх направлений, вперемешку с дронами. Дроны, как всегда, повалились за городом.
А вот ракеты так легко не глушились. Восемь ракет с юго-запада. Через двенадцать минут ещё четыре с запада. Ещё через семь — сразу двадцать с лишним.
И в какой-то момент я поймал себя на очень неприятной мысли, что не успеваю.
Я телепортировался из места в место. И каким бы сильным я не был, но всесильным не являлся.
С ними что-то надо было делать.
Поэтому я, прежде чем уничтожить ракеты, сканировал их, и благодаря этому смог взять след.
И когда я отбил очередную волну, телепортировался.
Пусковая стояла в восемнадцати километрах, в глубине лесопосадки, накрытая сетью с нашитыми лохмами. Расчёт из четырёх человек как раз перезаряжался, двое на кране, один с планшетом.
—Сомнум , — и бойцы уснули там, где стояли.
После чего я приземлился, подошёл к пакету транспортно-пусковых контейнеров, подхватил расчёт телекинезом и погрузил их в ста метрах от установки, защитив их магическим щитом. И забрал себе планшет, который, к слову, чуть позже мне пригодился.
— Рёв огненного дракона, — произнёс я, и установка через секунду взорвалась.
К вечеру второго дня я сжёг четыре установки. Одну вместе с грузовиком перезарядки, аккуратно, предварительно оттащив спящих водителей в посадку и уложив рядком.
Видимо, противник, почуяв, что дело пахнет керосином, подтянул аж три «Пэтриота», с которыми я поступил иначе.
Причём что-то мне подсказывало, что целью был Я! Как они узнали обо мне…
Ёб@нные спутники Маска…! Не сосчитать сколько крови они пролили в этой войне.
Три пусковые установки, развёрнутые на подготовленной позиции у трассы, с расчётами, с кабельным хозяйством, с генераторами, я обнаружил с помощью планшета, реквизированного в самом начале. А было там очень много интересного.
В общем, я телепортировался, осмотрелся, прикинул массу и остался очень доволен.
Отцепил телекинезом одну от кабелей. Обхватил, зафиксировал, стянул с грунта и телепортировался.
Прыжок с грузом такого веса отнял многоманы , но запас ещё был. Была мысль наведаться к жерлу вулкана, но решил, что не стану рисковать жизнями людей, тем более что оставалось подождать всего один день.
Также я не забывал поддерживать связь с домом, но при этом не забывал о методах конспирации. Для этого я открывал мини портал в Кемерово, просовывал в него телефон и отвечал на сообщения и звонки родителей и Сони.
Новости я тоже читал, но урывками.
В новостях СМИ обсуждали мирный план из двадцати трёх пунктов. Европа продолжала стоять на площадях.
А потом пошли ролики из этого города.
Километровый архангел, красные мечи над домами. Автобусы со спящими пленными. Ролик, где сапёр снимает меня и его матерят за кадром, собрал восемьдесят миллионов за сутки.
В последний день на горизонте показались три вертолёта.
— «И не побоялись же…» — подумал я.
Город к этому времени был почти чист. Оставалось вывести пленных из южного квартала, там их скопилось человек четыреста, и колонна автобусов стояла на выезде с работающими двигателями. Красных мечей осталось десятка полтора.
«Ми-восьмые» сели на площадь перед разбитым домом культуры, подняв тучу серой пыли. Винты крутились ещё минуту, потом стихли.
Из машин вышли пятнадцать человек.
Первый нёс белый флаг на короткой палке. Второй держал российский триколор. Третий шёл со знаменем Спаса Нерукотворного и нёс его с большим уважением.
За ними охрана, пятеро в лёгких броневиках без нашивок, стволами вниз. Двое связистов с чемоданами. Мужик в штатской куртке поверх формы, с планшетом в сумке через плечо. Невысокий полковник с седым ёжиком, лет пятидесяти пяти, который вышел из вертолёта последним и сразу оглядел площадь, крыши, окна.
Плечистый полковник в тельняшке под распахнутым бушлатом и в красном берете. В какой-то момент он обогнал знаменосцев и пошёл впереди.
А потом я разглядел среди этой делегации Лебедева.
Они ждали минут двадцать.
Лебедев стоял неподвижно, заложив руки за спину, и смотрел на разбитый фасад дома культуры, где на уцелевшем куске стены болталась афиша концерта, назначенного на позапрошлый год.
Потом полковник в красном берете сплюнул под ноги и сказал громко, на всю площадь.
— Он не придёт. Видишь же, он даже с места не сдвинулся.
Тогда я снял невидимость и появился в метре от него. Разумеется, в образе ангела с изменённой внешностью и голосом.
Пять стволов взлетели одним движением.
— ОТСТАВИТЬ! — рявкнул Лебедев. Стволы тут же опустили в пол.
Лебедев обошёл своего десантника, встал напротив меня и опустил руки по швам.
— Генерал-лейтенант Лебедев, Александр Николаевич. Уполномочен вести переговоры.
Я молча кивнул.
— Ты хотел поговорить со мной, человек. Говори, слушаю.
— Кто ты? — спросил Лебедев.
— А разве ты не видишь?
— Я вижу образ, — сказал он, внимательно разглядывая меня. — Образ можно нарисовать. У нас в двадцатом веке нарисовали столько образов, что хватило на две мировые войны.
Мне это понравилось. Он не трусил.
— Если ты не веришь в Небеса, это ещё не значит, что Небеса не верят в тебя, — сказал я.
Он свёл брови. Думал три секунды, затем спросил.
— Почему ты говоришь «Небеса», но не говоришь «Бог»?
Я тоже помолчал.
— Потому что он мёртв.
Стоявшие за спиной Лебедева переглянулись.
— Но… как? — выдавил Лебедев.
— Какая разница, — я обвёл их взглядом. — Вас должна волновать ваша судьба, а не сущности, о которых у вас нет ни малейшего понятия. Вы не знаете, что они такое. Вы не сумеете этого узнать, потому что у вас нет ни органов чувств для этого, ни языка, чтобы это описать. И вам от такого знания не станет легче ни на грамм.
— Тогда почему ты нам помогаешь? — спросил Лебедев.
— Я уже оставил ответ на этот вопрос. Над больницей, в другой стране.
И снова тишина. Лебедев усиленно старался построить разговор так, чтобы узнать от меня как можно больше.
— Что дальше? — Лебедев шагнул ближе. — Ты поможешь нам взять так каждый город? Или это была разовая… акция?
— Передай своему правителю, — сказал я, — что я жду от него завершения этой войны. Он её начал… он должен положить ей конец. Я уже сделал очень много для того, чтобы она закончилась.
Полковник в красном берете вышел вперёд, оттеснив плечом охрану.
— Погодите. Погодите-ка. — встав передо мной, он поклонился, чем сильно удивил. Но благодаря иллюзии на лице он этого не мог заметить. Он продолжил. — Если мы правильно поняли, ты хотел, чтобы Россия вышла из этой войны победителем. Так? Так! Нам нужно время, чтобы дожать. Чтобы выйти на рубежи, чтобы закрепиться, чтобы…
Я покачал головой и посмотрел вверх.
— Вы не понимаете, — сказал я. — Вы просто не представляете, какие опасности вам оттуда грозят. Для них ваша возня — игра в муравейнике. За один бой они теряют больше, чем вы потеряли за всю свою Великую Отечественную войну.
Тут десантника проняло.
— Матерь Божья… Да что же за чудовища там живут?
— Не ты, так твои дети или внуки могут об этом узнать, — ответил я.
Вот это добило их окончательно.
— У вас есть десять часов, — закончил я. — После этого я перестану защищать этот город.
— Десять часов, — повторил Лебедев.
— Десять, — повторил я и исчез.
Но, скрывшись от их глаз, я не ушел совсем, а лишь отошёл в сторону, потому что мне было интересно послушать, что будет дальше.
Лебедев постоял ещё секунд двадцать, глядя в пустоту на том месте, где я был. Потом повернулся к молчаливому с планшетом.
— Гончаров, ты всё записал?
— Так точно, товарищ генерал. Оба канала, звук и видео. Второй носитель тоже пишет.
— Не выпускай из рук. Первый обязательно захочет посмотреть.
— Принял.
Грузились они молча, и только у самой рампы прорвало.
— Саш, — обратился Гончаров, и я понял, что они хорошо знакомы. — Ту часть, где он про «Бог мёртв», в открытую выкладывать нельзя. Ни в каком виде, ни в каком монтаже.
— Почему? — спросил Лебедев, устраиваясь на боковой скамье и пристёгивая ремень.
— Потому что я представляю, что начнётся. У нас сейчас вся страна в церквях стоит, очереди с улицы. Половина Европы туда же. Ты им это дай послушать и получишь такое, по сравнению с чем митинги в Париже покажутся утренником в детском саду.
— Представляю, — покачал головой Лебедев. — И всё равно ты неправ.
— В чём?
— Бог жив, — сказал Лебедев и добавил: — Михаил и есть он. Ты сам подумай. Он города усыпляет. Он останавливает ракеты… больных исцеляет тысячами. Разве на такое способен просто ангел?
Десантник в красном берете, сидевший напротив, кивнул, соглашаясь с ним.
— Саша, — с ухмылкой произнёс Гончаров. — Ты же, вроде, атеист.
— Ты тоже был атеистом, — Лебедев посмотрел на него в упор. — Но я своими глазами видел, как ты крестился. — Гончаров открыл рот и закрыл. — И думаю, — добавил Лебедев, — после сегодняшнего и вообще всего, что Михаил сделал за это время, особенно в этом городе, никто уже не станет сомневаться в существовании высших сил. Ни ты, ни я, ни те, кому мы это привезём.

----------

Глава 5

Глава 5
Домой я вернулся заполночь, и на всякий случай не снял чары невидимости.
—Сканер , — активировал я конструкт прямо с порога. Прослушки за трое суток заново не появилось. Похоже, у конторских теперь хватало дел и без парня генеральской дочки.
Я разулся, стянул куртку и прошёл на кухню. Щёлкнул чайником, заварил чай покрепче и устроился на подоконнике.
Спать не хотелось совершенно.
— «Раз не спится, можно немного поработать», — пронеслась у меня мысль.
Города на эту ночь я выбрал ещё позавчера, по карте, и выбрал с умыслом. Владивосток и Калининград, восточный край страны и западный. Пусть утром люди проснутся и увидят, что крылья висят от Тихого океана до Балтики.
Я допил чай, накинул невидимость, вышел через балкон и телепортировался на восток.
Во Владивостоке шёл четвёртый час ночи.
— Сканер — сомнум, — накрыл я дежурную смену.
Дальше по отработанной схеме, и иначе чем рутиной я назвать не мог.
К слову, я не мог не обратить внимание, что у ворот диспансера вырос палаточный лагерь. Три десятка туристических палаток, и в них спали люди, приехавшие из других регионов. Слух о том, что ангел ходит по онкоцентрам, давно разлетелся по стране, и теперь у каждой крупной больницы жили своим табором те, кому не хватило коек. Я прошёлся исцелением и по палаткам. Раз уж пришёл.
Над корпусом я развернул световые крылья, полюбовался секунду и прыгнул на другой конец страны.
В Калининграде ещё был вечер. Между двумя этими городами лежала вся страна, десять тысяч километров, а у меня дорога заняла одно мгновение. В областной онкологии шла вечерняя жизнь. Посетители, ужин по палатам, обход. Пришлось повисеть над крышей минут десять, пока в операционной заканчивали с последним пациентом. Усыплять хирурга, когда у него в руках зажим, идея так себе.
Потомсомнум на всё здание, и я пошёл по этажам.
На стоянке у ворот я насчитал машины с номерами доброй половины регионов страны и даже пару с польскими табличками. Народ ехал за чудом через границы, невзирая на политиков и новостные страшилки.
Закончив, я поднял над больницей крылья и ушёл на Камчатку.
Я сел на застывшую корку у кромки, открыл искру потоку и приготовился к обычным пяти минутам медитации.
Резерв заполнился через полторы минуты.
Я открыл глаза и прислушался к себе. Искра потребляла энергию в разы быстрее прежнего, и энергоканалы будто увеличились.
—Диагнозис , — произнёс я и тут же получил полный отчёт.
Тело в норме. Энергоканалы целые. Искра… искра стала чуть больше, только рост шёл на тысячные доли процента, на грани погрешности измерения. Ничего подозрительного я так и не нашёл, сколько ни вглядывался в строки.
— «Прокачался», — решил я.
Я пообещал себе понаблюдать за этим пару дней и отложил вопрос. Посидел ещё немного, глядя, как по склону ползёт пар и как внизу под облаками спит полуостров, а потом телепортировался домой.
Уснул я, стоило мне упасть на подушку.
POV
Королевство Бельгия,
г. Брюссель, бульвар Леопольда III,
штаб-квартира НАТО.
Второй день с момента появления Архангела Михаила в зоне боевых действий.
Зал для закрытых заседаний готовили с ночи. Аппаратуру проверили дважды, телефоны собрали в свинцовые боксы на входе, переводчиков оставили по одному на делегацию. У дверей встала охрана с приказом не пускать никого, включая министров.
За овальным столом собрались первые лица альянса.
Во главе сидел массивный немецкий канцлер. Британский премьер раскладывал перед собой документы. Седой польский премьер вполголоса выговаривал что-то помощнику. Президент Франции занял место подальше от окна, и жёлтый след под его левым глазом уже почти растворился под тональным кремом. Подтянутый загорелый президент Финляндии крутил в пальцах карандаш. Небритый венгерский премьер сложил руки на груди и разглядывал столешницу перед собой. Были главы государств других стран участниц НАТО, но именно эти имели вес больше всего.
Заокеанского президента в этот раз не было. После Пекина он на общие площадки не выезжал. Вместо него прилетел молодой вице-президент с густой тёмной бородой и жевал жвачку. Мнение об этом собрании у него, судя по позе, сложилось ещё в самолёте.
Президента Украины ждали к середине заседания и, к слову, начали специально по раньше… без него.
Двери закрыли.
— Итак, что мы имеем, — произнёс канцлер.
— Мы проигрываем эту войну, — сказал британец.
— Полностью с вами согласен, — отозвался поляк.
Слово взял генеральный секретарь. Рютте поднялся, застегнул пиджак и включил экран за спиной. Улыбку, с которой он обычно выходил к прессе, сейчас нельзя было рассмотреть и под микроскопом.
— Господа, начну с внутренней обстановки, — заговорил он. —Париж. Площадь Республики занята седьмой день, полиция получила приказ не разгонять. После первой попытки разгона численность митингующих удвоилась. Берлин. Профсоюзы провели предупредительную забастовку, к ним присоединились железнодорожники, учителя, врачи и энергетики. Гаага, Рим, Мадрид, Вена… там палаточные лагеря у парламентов. В Лиссабоне и Афинах проходят шествия каждый вечер. Лозунги везде совпадают до запятой — мир и допуск к исцелениям.
Он перелистнул слайд. На экране выстроились графики, и все они смотрели вниз.
— Теперь политические последствия. Правящие партии теряют от четырёх до девяти пунктов в неделю. Избиратель уходит к любому, кто произносит слово «переговоры». Если бы выборы в Европе прошли в это воскресенье, треть кабинетов, представленных за этим столом, сменилась бы.
Молчание за столом стало плотнее. Про свои рейтинги каждый знал и без генсека, но общий список падающих на большом экране действовал сильнее любых сводок от помощников.
— Что с блокировкой роликов? — спросил канцлер.
— Бесполезно, — Рютте развёл руками. — Мы удаляем, их перезаливают. На каждый снятый файл к вечеру появляются три новых зеркала. Хуже другое, что после пекинской записи любое наше опровержение читается как признание. Комментарии под удалёнными роликами вы, полагаю, видели сами.
Канцлер видел. Под каждым висело одно и то же: «Что вы там прятали под столом?» — и миллионы отметок согласия.
— И последнее, — Рютте щёлкнул пультом. — Зона боевых действий.
Пошла запись. Снимали военные с наблюдательного пункта, если верить служебной метке… с пятидесяти двух километров. Картинка дрожала, оператор за кадром сбивался с английского на ругань. Над серой полосой горизонта, над дымами, висел лик с распахнутыми крыльями. Даже с такого расстояния он читался целиком, и красные искры мечей над городом угадывались без всякой оптики.
— Объект удерживал этот населённый пункт трое суток, — сказал Рютте. — За семьдесят два часа до города не долетело ничего. Подавлены или уничтожены сто процентов применённых средств поражения, включая три батареи «Пэтриот». Гарнизон вывезен в плен в полном составе. С момента появления ангела, ни с той стороны, ни с другой потерь нет. — Он положил пульт на стол. — Прошу понять меня правильно, господа. Мы имеем дело с фактором, который обнуляет всё, что мы вкладывали в этот конфликт три года.
— Мы всё это знаем, — перебил британец, постучав пальцем по своей папке. — Тем более, что именно наша разведка предоставила союзникам эти кадры. — Напоминание повисло над столом… а именно: кто в этом зале информацию добывает, а кто потребляет её за чужой счёт. — Лучше скажите мне, Рютте, у вас есть план, как снова вернуть чашу весов на нашу сторону?
— Да, — ответил генсек.
— Снова хотите эскалировать ситуацию? — подал голос американец, продолжая жевать.
— Да, — во второй раз ответил Рютте и опёрся ладонями на стол. — Люди должны увидеть, что русские это ЗЛО ВО ПЛОТИ. Что серебряные крылья их ангела всего лишь маскарад, под которым прячется дьявол. И что долг любого человека на Земле, уничтожить русских, сломить их и показать, где их место.
— Эй, — американец перестал жевать и подался вперёд. — Мне показалось или в твоих словах я слышу нацистские призывы? Скажи, тебе мало было тысяча девятьсот сорок пятого года?
— Но… — Рютте опустил взгляд. — Я думал, мы союзники.
— Так и есть. Мы союзники, — согласился американец. — Но возрождение нацистской Германии или другого нацистского государства в наши планы не входит и, думаю, дураков в этой комнате думать иначе нет. — Он выдержал паузу, дав каждому время примерить последнюю фразу на себя. — Мы готовы продолжить продавать вам оружие. Мы готовы гарантировать защиту согласно пятой статье, а именно нападение на одного члена альянса считается нападением на всех и, если Россия решит применить по вам ядерное оружие, Соединённые Штаты ответят. Но не больше. А когда мы разберёмся с этим вопросом, вся эта героизация нацистов на Украине подойдёт к концу. И всем следует помнить об этом.
В помещении наступила тишина. Затем поляк повернулся к Рютте.
— Скажите, как именно вы хотели выставить русских поборниками зла?
Рютте посмотрел на американца. Смотрел долго, будто прикидывал, говорить ли при нём или дождаться, пока за океаном сменится настроение.
— Провокацией. — Он выпрямился. — Русские должны ударить ядерным оружием по Украине.
— ВЫ С УМА СОШЛИ⁈ — американец рявкнул так, что у переводчиков дёрнулись наушники.
— Нет! — впервые за утро Рютте повысил голос. — Я предлагаю разумный ход, который навсегда отвратит людей со всего мира от поддержки России. Один гриб над украинским городом, и на площадях Парижа и Берлина не останется никого. Никакие чудеса ангела больше не помогут России. И если у кого-то есть другое предложение, как нанести России поражение, я весь внимание!
Желающих предложить не нашлось.
— В этом цирке мы участвовать не будем! — американец поднялся, и стул с визгом проехал по паркету. — Предупреждаю вас всех, если вы это сделаете, Америка покинет НАТО!
— Я согласен с Соединёнными Штатами, — венгерский премьер встал следом.
Оба вышли, и двери за ними хлопнули так, что качнулись флажки на столе.
Несколько минут в зале снова стояла тишина.
— Он прав, — произнёс наконец президент Финляндии и положил карандаш. — Это уже перебор. Тем более, ваш карманный президент вряд ли на такое пойдёт.
— Он сделает то, что ему скажут, — французский президент проговорил это будничным тоном. — И насчёт Америки переживать не стоит. Если мы пойдём на этот шаг и покажем результат, если демонстрации прекратятся у нас, они прекратятся и у них. И американцы снова вернутся к нам за стол. Они уже не в первый раз за последние годы хлопают дверью. Но всё равно возвращаются за него. Осталось, — сделал он паузу, — подумать, как выставить всё-так, будто именно Россия ударила по Украине.
— Я думаю, у меня уже есть предложение по этому поводу, — сказал британский премьер, и он уже открыл рот, но договорить не успел.
Двери зала открылись, и вошёл президент Украины в полувоенной тёмной рубашке. Он замер на пороге, обводя глазами полупустые кресла, и все взгляды скрестились на нём. Он привык к другим встречам, к аплодисментам стоя, к объятиям на камеру, к первым рядам. Здесь ему никто даже не кивнул.
— Проходите, — канцлер указал на свободное кресло между собой и поляком. — Мы вас заждались. У нас есть к вам разговор, и разговор этот потребует от вас… мужества.
Британец при слове «мужество» аккуратно закрыл свою папку. Француз налил гостю воды. Со стороны это выглядело почти заботой.
Роль, которую ему здесь отвели, президент Украины ещё только начинал понимать.
* * *
Через два дня после заседания НАТО.
(Один день как Гг вернулся с зоны боевых действий)
Проснулся я в одиннадцатом часу и, пока на сковородке шкворчала яичница, включил телевизор.
По всем каналам крутили одно и то же.
Президент Украины стоял за трибуной на фоне плаката размером с двухэтажный дом. С плаката на зрителей смотрел ангел. Художник изобразил его в серебряном доспехе, с перепончатыми, как у летучей мыши, крыльями и с вампирскими клыками в палец длиной. В когтях нарисованный ангел держал младенца, кровь стекала с его подбородка вниз, на разрушенный город, а под руинами белели тысячи черепов.
Врать не буду, сделано было талантливо. Композиция, свет… клыки особенно удались.
Наши каналы гоняли запись его вчерашнего эфира с переводом и стоп-кадрами, а бегущей строкой внизу шли ночные новости.Крылья над Владивостоком, крылья над Калининградом, сотни выписанных из областной онкологии.
Ведущий у президента был свой, глядел на него снизу вверх, и листы с вопросами лежали перед ним в открытую.
— Господин президент, вчера вы обратились к нации с призывом, которого страна ещё не слышала за всю войну. Вы просите людей покинуть крупные города.
— Я требую, чтобы люди покинули крупные города! — президент говорил, наклонившись к микрофону всем корпусом. — Киев, Харьков, Одессу, Днепр. Каждый областной центр! Мне известно… известно на сто процентов, из источников, которым я верю, как самому себе… Россия готовит ядерный удар по нашей стране. Решение у них принято, носители развёрнуты. Открытым остаётся один вопрос — КОГДА⁈
— Но русские заявляют о готовности к переговорам. И их… их ангел…
— Какой ангел⁈ — президент хлопнул ладонью по трибуне. — Вы видели, что он сделал с нашим городом? Он усыпил его! Целый город, десятки тысяч наших защитников, и всех их сонными, связанными вывезли в лагеря! Скажите мне, ангелы так поступают? Так поступает или прислужник сатаны, или секретное оружие москалей. Психотронное, лучевое — какое угодно. НО ЭТО ОРУЖИЕ!
— Вы допускаете и третью версию…
— И я обязан её озвучить, потому что отвечаю за СВОЮ страну! — президент выпрямился и обвёл студию взглядом. — Россия могла выйти на контакт с внеземной цивилизацией. Могла продать пришельцам нашу планету, как продаёт всё, до чего дотянется. И тогда все эти так называемые исцеления всего лишь подготовка. Сначала мирная экспансия! Чудеса, крылышки над больницами, исцеления, слёзы благодарности. А потом начнётся завоевание, и молиться станет некому!
— Господин президент, скептики возразят. Ангел же лечит. Тысячи людей…
— А вы читали его послание? — президент выдернул из папки распечатку и потряс ею над трибуной. — Я перечитал его двадцать раз. Двадцать! Он пишет о весах. Дважды пишет о весах, на которые лягут народы. Вдумайтесь! Существо с неба уже разделило нас по сортам и прикидывает, кто сколько весит! В прошлом веке это называлось селекцией, и все мы помним, чем закончилось! — он перевернул страницу. — Дальше, он сам, открытым текстом, объявил: исцелений не будет, пока правительства не примут его условия. Разве так говорит спаситель? Так говорит рэкетир — плати, или твои больные умрут! И наконец, его знаменитое «НЕ ЗЛИТЕ НЕБЕСА». Это угроза! Прямая угроза каждому свободному человеку планеты!
— Однако он исцелял и за пределами России. Будапешт…
— Будапешт! — президент скривился, будто раскусил лимон. — Спросите себя, почему из всей Европы он выбрал столицу единственной страны, что три года блокирует помощь нам. Совпадение? Я в такие совпадения не верю с детского сада!
— И последний вопрос, господин президент. Куда людям ехать? Страна не готова принять миллионы переселенцев за считаные дни.
— Куда угодно! — президент рубанул ладонью воздух. — В сёла, к родственникам, в малые города, на запад, в горы! Лучше месяц пожить в тесноте, чем остаться в миллионнике под прицелом московских ракет. Правительство продолжит работу из защищённого пункта, армия останется на позициях, и я лично… лично! — никуда из страны не уеду. Мы переживём и это. Слава Украине!
Я отставил тарелку. Есть расхотелось.
Скроено было умно, вот что следовало признать. Каждая цитата хорошо продуманная и ни к одной не придерёшься. А главное, как перевернул-то всё? Говорить о селекции, которой занималась нацистская Германия, которых Украина сама же в настоящее время героизирует.
— Блядь… — выругался я, выключая звук. — По-хорошему соседи, значит, не понимают.
Самое поганое, что сработать это могло. Обычный человек в Полтаве или во Львове не видел моих больниц изнутри. Он видел плакат с клыками, слышал про усыплённый город и про вывезенных в плен земляков, а теперь ему с трибуны обещали ядерный гриб над головой. Попробуй тут разберись, где правда, когда страшно за детей. Страх вообще удобная штука…
В этот момент зазвонил телефон. На экране высветилось «Соня».
— Привет, ты как? — спросила она.
— Нормально. Выспался, и жар пропал, — отчитался я.
Про простуду с температурой я сообщил три дня назад, когда решил помогать нашей армии.
— Костя… — она замялась, и мне это сразу не понравилось. — Мне папа звонил. В общем, он скинул мне координаты одного места и просит, чтобы я с мамой ехала туда. — Она сделала паузу. — Ты и твои родители тоже можете поехать с нами.
— Что происходит? — тут же спросил я.
В трубке пискнула вторая линия. Я отвёл телефон от уха и глянул на экран. «Тёма».
— Боюсь, европейцы сошли с ума, — ответила тем временем Соня. — И они готовы развязать третью мировую войну. Подробностей мне не известно, но вроде как они готовят провокацию, и последствия возложить на Россию.
— Сколько у меня времени есть?
— Завтра утром выезжаем. Так ты поедешь?
— Не знаю, — честно ответил я. — Но буду благодарен, если возьмёшь с собой моих родителей.
— Меня не устраивает такой ответ, — отчеканила Соня. — Костя, ты понимаешь, что я не шучу? Папа за всю жизнь ни разу не звонил мне с такими просьбами. А тут он продиктовал координаты и потребовал повторить их вслух, представляешь?
Я представлял. И даже лучше, чем ей хотелось бы.
Вторая линия запиликала снова.
— Сонь, у меня телефон разрывается. Я перезвоню, — сказал я и, не дожидаясь возражений, переключился. — Алло.
— Здоровей видали, — бросил Тёма и с ходу перешёл к делу. — Костя, дело дрянь. Все мои связи в минобороны говорят, что всё очень плохо. В общем, я беру Ксюху и уже движусь за твоими родителями. У тебя есть двадцать минут.
— Погоди-погоди, ты о чём вообще? — спросил я, хотя уже догадывался, что услышу.
— Я говорю, что договорился вывезти тебя и всю твою семью вместе с моей в бомбоубежище.
— Всё настолько плохо?
— Да.
Немного подумав, я сказал.
— Соня предлагала мне то же самое. И про моих родителей она тоже договорилась.
— Да? — с облегчением воскликнул Тёма. — Так, подожди, дай подумать. — В трубке зашуршало. — Смотри, в общем, так. Я родителей беру на себя, а ты тогда с Соней. Как раз смогу на твоё место взять троюродного брата.
Про этого брата я знал немного. Плотных отношений Артём с ним не поддерживал. Насколько помню, братец был спесив, и когда-то, в начале карьеры, Тёма попытался пристроить его к себе в фирму, но ничем хорошим та история не закончилась. Раз вспомнил о нём сейчас, значит, прижало по-настоящему. И было приятно, что между мной и ним он выбрал меня.
— Хорошо, — сказал я. — Так и поступим.
— Всё, отбой, я подъезжаю к твоим, — сказал Тёма. — Матери своей сам позвони, ладно? А то она решит, что я тебя бросаю. И, Костян… — он запнулся. — Береги себя.
— И ты, — ответил я.
Я положил телефон экраном вниз, и Соне, разумеется, перезванивать не спешил.
Вместо этого я подошёл к окну и стал усиленно думать.
Ехать в бункер мне было… смешно. Человек, который на днях в одиночку глушил «Пэтриоты», прячется под землю от ядерной войны в компании генеральской семьи. С другой стороны, отказаться наотрез я тоже не мог. У Кости Соколова, не имелось ни одной внятной причины оставаться на поверхности, и любая отговорка сейчас смотрелась как попытка закончить жизнь суицидом.
С близкими вопрос решался, и за них я буду спокоен настолько, насколько вообще можно быть спокойным, когда континент играет с ядерной кнопкой.
Главный вопрос стоял иначе. Как остановить ЭТИХ СУМАСШЕДШИХ?
Вариантов у меня набиралось несколько. Можно было наведаться в Киев и послушать поверхностные мысли в правительственном квартале. Можно было навестить Брюссель (судя по хору европейских заявлений, дирижёр сидел где-то там). Можно было объявиться в Москве и прощупать, что известно там.
Смущал меня только масштаб вранья. Одно дело подставить соседа на рынке и совсем другое сжечь собственный город ради телекартинки. Мне очень хотелось верить, что где-то в этой цепочке найдётся человек, у которого дрогнет рука.
И ещё меня не отпускал плакат. Клыки, младенец, черепа, кровища. Меня старательно превращали в дьявола, причём превращали до удара. Публику готовили заранее, чтобы в час икс никто не удивился, на кого укажет палец.
— ЧТО за чертовщина… — подумал я. Меня накрыло энергией без предупреждения.
Прилив сил был такой, что я ухватился за подоконник и услышал, как хрустнула под пальцами пластиковая панель. Магия оказалась повсюду. И было её столько, сколько я не встречал никогда… ни у жерла вулкана, ни даже на Грее в лучшие мои дни.
— Сканер — диагнозис, – активировал я чары, чтобы понять, что со мной происходит.
И каково же было моё удивление, когда я разобрал отчёт.
Я поглощал духовную энергию.
Диагностические чары показывали, что искра переполнена, каналы раскрыты на предел, энергетическая оболочка растёт.
— «Главная силафинаров — ВЕРА! — всплыли в памяти слова Арес. — НО У МЕНЯ НЕ БЫЛО БОЖЕСТВЕННОГО МЕХАНИЗМА!» — пронеслась у меня мысль.
Когда прародительница рассказывала мне об этом, я пропустил её слова мимо. И сейчас у меня не было ответа, объясняющего происходящее.
В этот момент по телевизору показали церкви. По всему миру молились, ставили свечки архангелу Михаилу! То есть мне! Люди просили не допустить войны. Просили спасти их и не дать свершиться злодеянию.
Простые люди были напуганы. Потому что понимали, что только единицам найдут места в подземных бункерах.
Память дёрнула за ниточку и вытащила день, о котором я не вспоминал, наверное, целую вечность.
Виндар. Вильям Грасс в зелёной мантии гонял Лилию по теории.
— Потому что наше тело имеет как физическую оболочку, так и энергетическую, астральную, теневую… и ментальную, которая хранит все наши мысли и воспоминания, — отвечала Лилия, загибая пальцы. — Каждая из этих оболочек тесно взаимосвязана с остальными и выполняет свою уникальную функцию в общей структуре человеческого организма.
— Подробнее… что, почему и как? — строгим тоном произнёс Грасс.
— Физическая оболочка является основой нашего материального существования. Она воспринимает внешние воздействия и служит домом для всех остальных тел. Через неё мы взаимодействуем с миром на уровне чувств и действий. Энергетическая оболочка, или эфирное тело, служит проводником магической силы. Она на несколько сантиметров выходит за пределы физического тела и перерабатывает все возможные виды энергии, что потом поступают в искру. Чем больше эта оболочка, тем сильнее одарённый. Хотя её тоже можно маскировать и…
— Про маскировку позже, — Грасс постучал пальцем по столу. — Астральная.
— Астральная оболочка связывает нас с миром духа. Через неё мы видим сны, через неё работают менталисты, и она же первой страдает, если одарённого коснулась чужая воля. Теневая хранит отпечаток наших поступков… по теневой оболочке опытный маг прочитает человека лучше, чем по его дневнику. — Лилия покосилась на Грасса. — А ментальная — хранилище разума. Повреди её, и человек останется жив, но перестанет быть собой.
— Достаточно, — кивнул Грасс.
Сейчас же каждое слово того урока встало передо мной.
Потому что моя энергетическая оболочка росла. Разворачивалась слой за слоем, далеко за пределы тех сантиметров, о которых рассказывала Лилия, и духовная энергия текла через неё мимо искры, напрямую в душу.
Менялся я сам. Ощущение было странным, словно у меня отрастала рука, которая вроде всегда была при мне, но я почему-то ей не пользовался. Или открывался третий глаз, который всю жизнь был при мне, просто я ни разу не удосужился поднять веко.
Искра, каналы, скорость наполнения у жерла… всё это были первые звоночки, а я, дурак, списал их на усталость и нагрузку. Процесс шёл не первый день, тихо набирал ход, и сегодня его прорвало окончательно.
И в этот момент я услышал голос:
— Я глазам своим не могу поверить… а времени зря ты не терял…
* * *
От автора: ну как вам пятая глава? Понравилась⁈
Идём дальше!)

----------

Глава 6

Глава 6
— Я глазам своим не могу поверить… а времени зря ты не терял…
Я повернулся на голос.
В трёх шагах от меня, между диваном и стеллажом, из пустоты проступал силуэт. Сначала обозначился контур, потом плечи и голова, а ещё через секунду посреди моей съёмной квартиры стоял Януш собственной персоной.
В усыпальнице его аура давила. Сейчас давление было в разы меньше.
— «Либо тело научилось гасить его фон самостоятельно, либо духовная энергия работает как подушка», — пронеслась у меня мысль.
Проверять на практике, какой из вариантов верный, желания у меня как-то само собой поубавилось.
— Какого чёрта ты здесь делаешь? — спросил я.
— Я? — Януш искренне удивился. — Никакого почтения кфинарам ! Вообще-то ты должен быть мне благодарен за то, что я вернул тебя домой.
— Я не просил тебя об этом! — я сделал шаг к нему.
— Знаю, — спокойно ответил он. — Но разве ты не хотел вернуться?
— На Грее остались мои близкие… — начал я.
— Я их не трогал, — Януш поднял ладонь, дочитав фразу за меня. — Даю тебе слово.
— И я должен тебе просто так поверить?
— Андер… Андер… Андер, — покачал головой он. — Ты, видимо, принимаешь моё доброе отношение к тебе за слабость? Зря. Если продолжишь разговаривать со мной подобным тоном, я убью тебя. Потом убью твоих родственников на Земле, включая беременную сестру. Потом вырежу род Арес до последнего младенца. Ты этого хочешь?
Я отрицательно покачал головой, поняв, что он читает мои мысли.
— Ну вот и молодец, — сказал Януш.
— Зачем ты прибыл? — спросил я ещё раз.
— А разве не очевидно? Я прибыл посмотреть на феномен под названием «Андер Арес». На смертного, который без механизма СОЗДАТЕЛЕЙ смог переступить границу бессмертия.
— ЧТО⁈
— Не кричи, — махнул рукой Януш.
Меня отбросило в кресло, будто в грудь врезался мешок с песком. Руки прижало к подлокотникам, а шею стянуло невидимыми путами и ноги словно вросли в пол. Я мог дышать и говорить, но не более.
— Нервируешь, — добавил он.
Сопротивляться я даже не пытался. Разница между нами измерялась категориями, для которых у людей толком и слов нет. С таким же успехом табуретка могла бы качать права перед плотником.
Януш неторопливо подошёл, наклонился и посмотрел мне в глаза.
Зрачки у него оказались без дна. Я успел подумать об этом, а потом моя жизнь понеслась перед нами обоими. Госпиталь, спор с хирургом за ногу. Мелькнула крыша с начерченным мелом кругом и первыми крохами восстановленной магии. Дальше пошли жерло Шивелуча, ночные онкоцентры с палаточными лагерями у ворот, пекинский стол с цветами в плоских вазах, спящий город под красными мечами.
Ощущение было гадкое. Мою жизнь листали, как подшивку старых газет, а мне оставалось только стиснуть зубы и терпеть.
— Ясно, — выпрямляясь сказал он. — Значит, вот почемуфинары бросили эту планету без внимания.
Я молчал, но немой вопрос, видимо, был написан у меня на лице, потому что Януш снизошёл до лекции.
— Энергия, магия, прана… называй, как хочешь. Она идёт из сосредоточия Вселенной и окутывает все планеты. Однако на Земле, как ты уже понял, энергии в пространстве почти нет. Вместо этого она концентрируется внутри… — Он сделал паузу и нахмурился. — Странно. По всем законам твоя планета давно должна была взорваться… если только… — Януш задумался, — если только эта энергия куда-то не переправляется.
Он отвернулся к окну и с полминуты разглядывал двор с таким вниманием, словно просвечивал планету до самого ядра. Возможно, именно этим он и занимался.
Пока он смотрел, я переваривал услышанное. Выходило, что Земля в масштабах мироздания — аномалия. Магия здесь есть, просто заперта внутри планеты, и, если я правильно понял, кто-то качает её, как нефть через скважину.
— А куда переправляется? — не удержался я.
— Если бы я знал, то уже занимался бы этим вместо разговоров с тобой, — поморщился Януш. — Поток размыт. Чтобы взять след нужно время, а тратить его на вашу глухомань мне пока жалко. Интересно… — протянул он, и сделав паузу повернулся ко мне. — Ладно, с планетой твоей я потом разберусь. Лучше скажи мне, как ты смог разблокировать божественную оболочку?
— Я не знаю, — честно ответил я.
Я ждал вспышки гнева. Вместо этого древнейшее существо мироздания возмутилось совершенно по-человечески.
— Я знаю, что ты не знаешь! Всё-таки я просмотрел все твои мысли. Но ты же можешь подумать? Предположить, в конце концов? А?
— Может, проще спросить у Арес?
Януш покачал головой и повёл кистью, словно отгонял назойливую муху.
— Я развеял её физическую оболочку, сломал еёмеханизм и отправил её в духовный план. Оттуда она, я надеюсь, уйдёт в колесо мироздания, и я больше никогда о ней не услышу.
Я помнил, что Арес говорила мне в усыпальнице о том, что пока живы её потомки, жива и она. Кровный мост, если пользоваться её словами. Именно поэтому я так трясся за родных. И, к слову, Януш прекрасно об этом помнил. Мою потугу спрятать сознание он даже не заметил и прочёл меня, как раскрытую книгу.
— Безбожественного механизма в физической оболочке, она не сможет вернуться, — сказал он. — Или думаешь, почему она не возродилась раньше, до твоего появления на Грее? Всё просто. Она ждала, когда в ком-то из потомков пробудится механизм. И дождалась… после чего перенесла твою душу.
В этот момент меня вихрем окутала духовная энергия. Поток пришёл волной, закрутился вокруг предплечий и втянулся куда-то за грудину. Для Януша это, разумеется, незамеченным не осталось. Он сделал несколько пассов рукой активируя скорее всего диагностирующие чары, после чего на его лице появилась усмешка.
— Я вижу в тебе началофинар , — задумчиво продолжил Януш. — Оно в самом зародыше… я никогда подобного не видел. ТАКОГО БЫТЬ НЕ ДОЛЖНО!
Некоторое время царила тишина, после чего я спросил.
— И что это для меня значит?
— Понятия не имею, — ответил Януш, и от этой честности стало неуютно. — Оболочка будет расти вместе с верой в тебя. До чего дорастёт, увидим, если доживёшь.
— Но как это возможно? — спросил я.
— Не знаю, — ответил Януш. — СОЗДАТЕЛИ специально создали живых существ такими, чтобы путь к уровнюфинар безмеханизма оставался закрыт. Это правило вшито в саму ткань мироздания. — Он посмотрел на меня, и в бездонных зрачках впервые за весь разговор мелькнула растерянность. — Что же мне с тобой делать?
Вопрос повис в воздухе, и понравился он мне мало. Я понимал, если Януш увидит во мне угрозу, избавится от меня. Или же заставит служить.
— Оставить в покое, — тем временем предложил я. — И хорошо бы помочь вернуться на Грею.
Я прекрасно понимал, что этого он делать не станет. Но старался показать, что я не опасен для него. И вообще славный парень. Насколько это было действенным я мог только догадываться.
— Зачем тебе туда? — тут же спросил он. — Фриранцы поработили её. — Он сделал паузу, и усмехнулся. — А-аа, ты хочешь сражаться с ними! — Януш наклонил голову набок. — А знаешь… лет через сто ты смог бы им противостоять.
— Так позволь мне защитить родных.
Он покачал головой.
— Хватит отвлекать меня, — резко разозлился он.
Перемена произошла мгновенно, без всякого перехода. Секунду назад он лениво философствовал, а теперь раздражённо смотрел куда-то в сторону, сквозь стену, и мне показалось, что мыслями он давно в другом месте.
Напоследок Януш скосил взгляд на экран телевизора, где без звука показывали очередь у храма, и хмыкнул.
Прошёл миг, и он пропал. Несколько секунд я старался привести мысли в порядок. Вот уж не думал, что Януш так просто уйдёт.
Но потом вспомнил, чтофинары мыслят иначе. И понять их логику практически невозможно.
— И что это было? — спросил я у пустой комнаты.
Возможность шевелиться вернулась ко мне вместе с его исчезновением. Путы растаяли, я поднялся с кресла, покрутил головой и поймал себя на удивительной вещи.
Я даже испугаться не успел.
Более того, его визит принёс мне больше пользы, чем вреда. Я узнал про семью, про энергию Земли, про судьбу Арес и про собственный«зародыш финара» .
Вскоре я заварил свежий чай, сел на подоконник и стал раскладывать услышанное по полочкам.
Первое. Во мне раскрылось начало — оболочка, через которую можно оперироватьдуховной энергией . Миллионы людей по всей планете ставили свечи архангелу Михаилу и просили остановить войну. Арес когда-то говорила, что главная силафинаров — это вера, и тогда я пропустил её слова мимо ушей.
При этом казалась странной оговорка Януша касательнофинар . А именно, то, что он сказал, что бросили её. Получалась противоречивая ситуация, которую я не понимал. Люди ведь никуда не перевелись, и вера в Бога никуда не делась.
Второе. Энергия Земли куда-то переправляется. Даже Януш, у которого за плечами вечность, заинтересовался этим. Планета, которая по всем законам обязана была взорваться, спокойно существует.
Третье. Арес. Януш утверждал, что развеял её и сломалмеханизм . Вот только сама прародительница рассказывала мне о кровном мосте, а веритьфинару на слово я посоветовал бы разве что врагу. Похоронила ли её эта встреча окончательно… навряд ли.
Четвёртое.«Лет через сто ты смог бы им противостоять». То есть Януш предполагал, что я буду и дальше развиваться. Значитдуховная энергия меняет моё тело.
— Ладно, буду разбираться с этим позже. Сейчас главное не допустить начало Третьей мировой войны.
План у меня был простой до безобразия.
С помощью метаморфизма я изменил лицо. Поверх легла иллюзия серебряного доспеха, за спиной развернулись крылья, и напоследок я изменил голос.
Затем я набросил невидимость, шагнул с балкона и телепортировался. Я оказался на километровой высоте, прямо над Кремлём. Внизу лежали зубчатые стены, соборы с золотыми куполами, жёлтые административные корпуса и брусчатка площади.
—Сканер , — произнёс я.
Кабинеты, коридоры, посты охраны, лестницы и лифтовые шахты. Скопление людей я нашёл глубоко под землёй, в просторном зале. Двадцать с лишним аур, и одну из них я узнал — Лебедев.
После чего телепортировался внутрь.
Надо было видеть лица первых людей государства, когда я появился в зале буквально из ниоткуда.
Люди сидели без пиджаков, с красными от недосыпа глазами, и по количеству пустых кружек на столе я прикинул, что совещание тянется далеко не первый час.
Помощник за дальним краем стола выронил папку, и листы разлетелись по сторонам. Офицер у экрана замер с поднятой указкой. Кто-то потянулся к тревожной кнопке и передумал на полпути. Охрана у дверей выхватила оружие, но стволы смотрели в пол. Седой военный в дальнем углу медленно поднялся и перекрестился.
На большом экране, по злой иронии, застыл стоп-кадр с украинским плакатом: клыкастый ангел с младенцем в когтях.
Первыми из ступора вышли двое.
— Давно не виделись, — сказал президент.
— Ты пришёл помочь нам? — спросил Лебедев.
— Да, — ответил я ему, после чего повернулся к президенту. — Ты помнишь, что я тебе сказал?
— Помню, — он выдержал мой взгляд. —«Не разочаруй».
Я кивнул.
— Ты не выполнил моей просьбы. Играешь в благородство, когда мог уже давно сам закончить эту войну. И чем дольше ты медлишь, тем ближе точка невозврата.
Я подплыл к президенту вплотную. Охрана по периметру подобралась, как псы перед командой «фас», но глава государства сделал короткий жест рукой, и бойцы остались стоять смирно.
А я в это время читал его.
Раньше мне доставались поверхностные мысли, верхняя пена сознания. Теперь, после приливадуховной энергии , силы мои выросли многократно, и я мог копнуть в глубину.
Первое, что меня порадовало, было то, что Россия не планировала наносить удары ядерным оружием. Стратегические силы несли службу в обычном режиме и каждое перемещение носителей согласовывалось теперь только с ним. Потом я наткнулся на воспоминание об отношении к заокеанским игрокам. Так я узнал, что американский вице-президент хлопнул дверью в Брюсселе, и это внушало осторожный оптимизм.
Копнув дальше, я узнал откуда в стране паника пополам с выдержкой. О готовящейся провокации здесь знали. Предупреждение пришло по нескольким каналам сразу.
Тревогу поднял Пхеньян. Китайская разведка добыла запись. И передала её по секретным каналам к Кремль.
Закрытое заседание в Брюсселе, звук и картинка, слово в слово. На записи генеральный секретарь альянса предлагал «удар по украинскому городу».
К слову, было интересно, как китайцы дотянулись до зала. И я сделал себе заметку на будущее, отблагодарить генсека КНР за помощь.
Пекин распорядился добытыми сведениями красиво, я бы даже сказал элегантно. Фрагменты записи показали Вашингтону и европейским столицам, сопроводив коротким пояснением: один шаг от планирования к действию, и полная версия уйдёт на все платформы мира одновременно, с зеркалами, торрентами, субтитрами и переводом на сорок языков. После истории с пекинским круглым столом все прекрасно представляли, как это делается и чем заканчивается.
Вот почему третий день над соседней страной висела тишина, а провокация буксовала на стадии планов.
Я задержался на следующем воспоминании чуть дольше. Президент трижды за последние сутки собирал совет. Москва готовилась к ядерной войне и следила за тем, что творится в других странах.
Вместе с этим готовили ПВО, госпитали, убежища и транспорт. Надо было сохранить культурный класс населения… президент понимал, что всех спасти не получится. И выживание нации будет зависеть от тех, кто будет находиться в бункере.
К чести или глупости президента… (я, честно, не берусь судить) в общем, он собирался оставаться в Кремле, на поверхности, если мировая война всё-таки произойдёт.
И сквозь все эти воспоминания тянулось не то чтобы бессилие, а сожаление, что всё складывалось именно так. Он держал в руках армию, флот и разведку, а исход зависел от чужого безумия и от крылатого гостя… то есть меня.
Ну и последнее, что я вынес из его памяти, касалось самого человека передо мной. Я увидел годы решений, компромиссов, потерь и торга с совестью. И могу сказать однозначно: человек на этом посту сидел достойный своего места. Не безгрешный, разумеется… но пусть первым кинет в меня камень тот, кто сам без греха. Лично я за две жизни нагрешил на десятерых. Так что в судьи я и в этот раз идти отказывался. Копаться в памяти дальше я тоже посчитал лишним… чужая жизнь затягивает, а времени оставалось в обрез.
Я отлетел на шаг и заговорил.
— Ты порадовал меня, человек. К этой мерзости твои руки непричастны. И ты же меня огорчил. Тебе навязывают игру, а ты лишь приспосабливаешься к её правилам.
Президент промолчал, только желваки на скулах дрогнули.
В тот момент, честно, очень хотелось… прямо до зуда в ладонях хотелось… пройтись телепортом по паре европейских адресов. Первые лица тамошних государств уже расползлись по правительственным бункерам, и координаты этих нор российская разведка собрала давным-давно. Я только что прочёл их в памяти верховного главнокомандующего, вместе с глубинами залегания и сроками автономности. Вытащить бы всю эту компанию наружу за шкирку, выстроить на Красной площади и сжечь к хренам перед камерами журналистов.
Но я всё ещё хотел идти путём мира… блядь, МИРА!
— Готовьте пресс-конференцию на Красной площади, — сказал я. — Сообщите всем СМИ мира, что через четыре часа Архангел Михаил предстанет перед людьми и ответит на все вопросы. Каждый больной, кто окажется в этот час на площади, получит исцеление. Но главное… я сделаю заявление. Обращусь ко всем народам Земли. И объявите отдельно, что приглашаются журналисты всех стран, включая недружественные. Разговор пойдёт со всеми сразу.
В зале повисла пауза, потом Лебедев шагнул вперёд.
— Мы не успеем подготовить такое мероприятие! — возмутился он. — Четыре часа! Наверняка будут провокации и попытки терактов!
— Я возьму это на себя, — ответил я.
Лебедев открыл рот, перевёл взгляд на президента и закрыл. А тот уже тянулся к аппарату правительственной связи.
Зал ожил. Один из военных диктовал в трубку про оцепление, штатский рядом будил пресс-службу. Государственная машина со скрипом разворачивалась в сторону самой странной задачи за всю свою историю.
— Может, — подошёл ко мне президент, — я могу Вам чем-то помочь?

----------

Глава 7

Глава 7
— Может, я могу Вам чем-то помочь? — повторил президент.
— Мне — нет, — ответил я. — Помогайте своим людям.
В этот момент я поймал себя на мысли, что семь лет назад точно бы так не ответил президенту. Сейчас же я был хозяином положения. И от меня зависело не только будущие России, но и буквально всех жителей Земли.
Тем временем президент выдержал короткую паузу, будто ждал продолжения, потом кивнул и вернулся к столу.
А я отлетел в дальний угол зала, опустился на пол, сложил крылья и застыл безмолвным изваянием. В подготовку я решил не лезть. Люди на этой работе съели по десятку собак, и мои советы им были не нужны.
Наблюдать за происходящим оказалось по-своему увлекательно. На большие экраны вывели схему Красной площади, и по ней поползли цветные отметки. Синим легли кольца оцепления, зелёным — коридоры для прохода людей. Сектор прессы у сцены выделили жёлтым.
К исходу первого часа на экраны вывели картинку с самой площади. Монтажники ставили сцену у Лобного места, автокраны снимали с платформ бетонные блоки ограждений, колонны автобусов с ОМОНом занимали переулки.
Лебедев работал с двух телефонов сразу. По одному он поднимал по тревоге столичный гарнизон, по второму согласовывал коридоры для машин скорой помощи. Третья трубка лежала перед ним на столе и принимала доклады о проверке зданий. Кинологи с собаками уходили в подвалы ГУМа, сапёры вскрывали чердаки и вентиляционные шахты.
Анонс пресс-служба выдала через двадцать минут после моего появления, и формулировку я запомнил дословно: «Через четыре часа на Красной площади Архангел Михаил обратится к народам Земли и ответит на вопросы журналистов, включая представителей недружественных государств. Каждый больной, находящийся в этот час на площади, получит исцеление».
Мир тряхнуло. Аккредитацию открыли через посольства, и за первый час заявки подали четыре тысячи изданий. Недружественные, как позже докладывали Лебедеву, запрашивали подтверждение по три раза — им никак не верилось, что приглашение настоящее. Борта с журналистами разворачивались в воздухе на Москву, бросая расписания. Мировые каналы прервали вещание и гнали в эфир пустую сцену, которую монтажники ещё только собирали.
А ко мне тем временем потянулись ходоки.
Первым не выдержал министр обороны. Он подошёл, остановился в двух шагах и откашлялся.
— Разрешите вопрос. Вы упоминали угрозы… оттуда, — он повёл глазами вверх. — Нам следует пересматривать программы противокосмической обороны? Хотя бы в общих чертах, по срокам.
Я смотрел сквозь него. Секунд через двадцать он понял, что ответа не дождётся, дёрнул подбородком и отошёл.
Следом явился министр иностранных дел, за ним министр здравоохранения, которому очень хотелось узнать про «методики регенерации тканей, хотя бы принцип». Дальше потянулись люди из администрации и генштаба, и каждый мечтал унести от меня хоть крупицу информации. Их можно было понять. В углу зала стояло существо, за пять минут разговора с которым любая держава выложила бы годовой бюджет… а существо это молчало.
Молчал я осознанно. Любое слово, произнесённое в этом зале, через час стало бы политикой, через день — доктриной, а через месяц — параграфом в чьей-нибудь военной программе. Говорить я собирался со всеми сразу, с площади, где мои слова услышат без пересказчиков.
Если бы взгляды умели сверлить, во мне к третьему часу появилось бы десятка два аккуратных отверстий.
Лебедев подошёл последним, когда остальные уже отчаялись.
— Там, в городе, — сказал он вполголоса, — ты говорил о Творце. Эти слова сегодня прозвучат?
Я перевёл взгляд на него. Он выдержал его секунд десять, потом наклонил голову.
— Понял. Вопросов не имею, — и вернулся к своим экранам.
За час до начала президент поднялся наверх готовиться. За полчаса доложили, что во «Внуково-2» сел борт генерального секретаря КНР. Когда он успел поднять машину в воздух, я уточнять не стал. Москва предупредила союзников сразу, и те, судя по всему, восприняли приглашение серьёзнее некуда. Белорусский президент прибыл ещё раньше с женой… чуть позже я увидел, что времени они даром не теряли, и скоро в их семье появится пополнение. Этот человек нравился мне всё больше.
В назначенный час я телепортировался.
Сцену собрали у Лобного места, спиной к собору Василия Блаженного. Слева тянулся фасад ГУМа, на него повесили два экрана размером с теннисный корт каждый. Справа поднималась кремлёвская стена с тёмными елями и Спасской башней. Перед сценой отгородили сектор прессы, и частокол объективов начинался в пяти метрах от трибуны. Дальше, до Исторического музея, стояли люди. Я прикинул по аурам, тысяч триста-четыреста, и через оцепление до сих пор продолжали пускать. Толпа забивала Никольскую с Ильинкой, и там тоже поставили экраны.
Что бы ни говорил Лебедев про нехватку времени, его ведомство сотворило чудо. Крыши ГУМа и Исторического музея кишели сотрудниками в сером. Снайперские пары и расчёты со станциями помех. Чердаки соседних зданий стояли опечатанными после проверки. На подходах ждали рамки и столы досмотра, очередь к ним растянулась до бульваров. Каждого прогоняли через металлоискатели и мимо собак, и люди стояли в этих очередях часами без единой жалобы. Я на всякий случай прогнал по площади собственный сканер. Оружие имелось только у тех, кому положено.
На сцене ждали трое.
Президент России стоял у трибуны. Слева от него президент Беларуси, справа — генеральный секретарь КНР. Эта пара смотрелась своеобразно. Молодые лица при строгих костюмах, и весь мир, глядя на них, вспоминал пекинскую запись.
Я появился в центре сцены ровно в назначенную секунду. Куранты на Спасской башне как раз отбивали час.
Крик покатился от первых рядов к музею, вспышки фотокамер слились в сплошное мерцание, и с сектора прессы сквозь гул пробивалось многоголосое «he’s real… he’s real…»*(Он настоящий).
Я поднял руку, и очень быстро наступила тишина. После чего активировал конструкт, и чары перевода растянулись на всю площадь и дальше.
Говорить я собирался позже. Сначала полагалась демонстрация, и начать её пришлось с экспромта.
Ещё сверху, снижаясь, я прошёлся по поверхностным мыслям пресс-сектора и почти сразу наткнулся на заготовку. Иностранные журналисты из первой линии держали в голове один вопрос, отрепетированный до запятой: «Вы омолодили лидеров Китая и Беларуси. Почему вы обошли президента страны, на чьей стороне выступаете? Считаете ли вы его недостойным?» Под оба варианта ответа в редакциях лежали готовые материалы. Скажу «достоин», выйдет «Ангел покрывает Кремль». Уклонюсь, «Небеса вынесли приговор российскому режиму».
Признаться, план у меня был другой. Омоложение президента я приберегал на день подписания мира, наградой за результат. Но раз мне заранее выстроили вилку из двух вопросов, следовало выбить доску из-под неё до того, как прозвучит первый.
— Подойди, — повернулся я к президенту.
Он повернул голову. По мыслям я видел… он решил, что понадобился для какого-то объявления, и уже прикидывал слова. Он спокойно подошёл и встал в шаге от меня.
— Высшее исцеление — регенерация, — зелёное свечение окутало его с головы до ног. Площадь ахнула и замерла. Экраны ГУМа давали крупный план, и почти полмиллиона человек смотрели, как разглаживается кожа и как уходит седина. Свечение держалось секунд десять.
Когда оно погасло, у трибуны стоял мужчина лет тридцати пяти.
Он поднёс ладони к лицу, тронул щёки и медленно опустил руки. Площадь молчала ещё секунду, а потом восторженно закричала. Женский голос где-то у ограждений кричал «Господи, слава Тебе», и его подхватывали десятки других.
В пресс-секторе тем временем рушились заготовки. Я с удовольствием послушал, как редактор одного заокеанского издания диктует корреспонденту в гарнитуру: «Снимайте материал про недостойного, весь блок снимайте, срочно…» Вилка, которую мне готовили, сложилась, так и не раскрывшись.
— Времени у тебя теперь достаточно, — сказал я так, чтобы слышал он один. — Потрать его на людей.
Он посмотрел на меня и молча кивнул. Ему было что ответить, я видел это по глазам, но микрофоны стояли слишком близко.
А я слетел со сцены к первым рядам.
Первые ряды за сектором прессы отвели под тех, ради кого всё затевалось. Инвалидные коляски стояли в четыре линии, за ними каталки с лежачими. Списки собирали через московские больницы, но, как я понял по обрывкам мыслей, добрая половина этих людей приехала сама, из других городов, едва прочитав анонс.
— Сканер — диагнозис, — запустил я чары и пошёл вдоль линии.
Женщина лет сорока с рассеянным склерозом. Парень с перебитым позвоночником. Старик после двух инсультов, у которого слушалась только левая рука. Девочка с врождённым пороком сердца, синюшная от слабости. Я шёл, и за моей спиной вспыхивало зелёное свечение, и после каждой вспышки площадь взрывалась криком. Парень со сломанным позвоночником поднялся из коляски, постоял и упал, расплакавшись.
Старик с единственной работающей рукой после исцеления долго рассматривал правую ладонь, сжимая и разжимая пальцы, потом закрыл ею глаза и заплакал.
А у восьмой коляски я остановился.
В ней сидел мальчик лет восьми. Раскосые глаза за толстыми стёклами очков, приоткрытый рот… синдром Дауна читался с первого взгляда. За коляской стояла мать и нет слов описать выражение её лица. В нём читалась гамма эмоций. Усталость, боль, страх и… надежда.
—Диагнозис, — произнёс я… и никак не ожидал увидеть этого на Земле. Он показал искру.
Крохотную, сжатую в точку, полумёртвую искру неинициированного одарённого.
Я прогнал диагностику трижды, но ошибки не было.
Тогда я прошёлся сканером по остальным рядам и нашёл ещё четверых с нарушениями развития. Взрослая женщина с таким же синдромом, двое парней и девочка-подросток. В каждом из них тлела искра.
Картина сложилась быстро, и от неё стало муторно.
Инициация одарённых на Грее проходит в подростковом возрасте. И до этого возраста определить активируется ли искра практически невозможно. Однако даже неодарённые потребляют магическую энергию. Потому как она окутывает всю планету. И даже не видя потоков, человек за день может пересечь их огромное множество. Наверное, поэтому я никогда не встречал больных синдромом дауна на Грее.
Видимо на Земле, из-за отсутствия энергопотоков, произошла мутация. Лишняя хромосома, генетический сбой, причины здешней науке пока неизвестны. Врачи разводили руками, и винить их было не в чем. Причина лежала в слое, для которого у их приборов нет и никогда не будет глаз.
— «Сколько же вас таких по планете…» — пронеслась у меня мысль.
Этих пятерых я оставил напоследок и провозился с ними дольше, чем со всеми остальными вместе взятыми.
Перестроить тело оказалось задачей средней сложности. Правда пришлось погрузить их всех в трехдневный сон. Мозг предстояло достроить… миллиарды нейронных связей, которые за годы так и не сложились, должны были вырасти за трое суток. Если проделать такое с человеком в ясном сознании, он скорее всего не справится и умрёт. Цвета, звуки, лица, смыслы обрушатся разом, и психика просто не справится. Большой выброс гормонов, сбой организма, и привет инсульт.
Однако во сне мозг уложит новое сам, слой за слоем, в собственном темпе. Поэтому каждого из пятерых я сперва погружал в глубокий сон и только потом запускал регенерацию.
С искрами пришлось поступить жёстко. Я погасил их совсем, до тёмной точки, без права на возрождение.
Иначе было нельзя.
Инициировать? В мире без энергетического фона и без наставников? Первый же спонтанный выброс в школьном классе или в вагоне метро уложил бы вокруг новоиспечённого одарённого десятки людей. На Грее за погашенную искру меня прокляло бы всё магическое сообщество. Здесь это было милосердием, и другого выхода я не видел.
Матери мальчика я сказал, задержавшись на секунду:
— Он проспит трое суток. Не буди и не бойся. Потом ему понадобится твоя помощь, но самое тяжелое время закончилось. И через пару лет это он будет помогать тебе во всём.
Она попыталась поймать мою руку губами. Я мягко отвёл ладонь и пошёл дальше, потому что ещё секунда, и стотысячная площадь увидела бы, как у архангела дёргается лицо. Я тоже не железный.
За полчаса я исцелил без малого полсотни человек. Каждую вспышку площадь встречала криком, над головами качался лес поднятых телефонов, люди плакали, и где-то у ограждений молились вслух, не стесняясь камер.
Я вернулся на трибуну, и тишина установилась сама собой.
— Я — АРХАНГЕЛ МИХАИЛ, ПОСЛАННИК НЕБЕС И ПОСЛЕДНИЙ ИХ ВОИН.
Что началось на площади описать сложно. Над толпой поднялся гул, в него вплёлся женский плач и выкрики «спаси нас». Помолодевший президент повернул голову и уставился на меня, на секунду забыв про камеры. Про«последнего» я раньше нигде и никому не говорил, и он это отлично помнил.
Мысль объявить себяпоследним пришла ко мне вместе с духовной энергией. Раз молитвы кормят меня, пусть идут мне одному. Жадность? Возможно. Только от силы, способной останавливать войны, отказываются одни дураки, а я себя к ним не относил.
— Наверху шла война, — продолжил я, когда гул осел. — Она началась раньше, чем ваши предки сложили первые буквы. Мы сражались с силами, для которых у вас нет названий, и называть их я не стану… это знание никому из вас счастья не прибавит. Скажу главное. В последней битве воинство пало. Мы победили, но я остался один.
Площадь слушала так, что было слышно, как хлопает на ветру растяжка оцепления.
— Я долго спал. Война истощила мои силы. И когда я пробудился, спустился к вам, потому что услышал молитвы. Миллионы голосов просили остановить войну, и просили за детей, за соседей, за чужих солдат по обе стороны фронта. Над больницей в Будапеште я оставил слова о весах, на которые ложится каждое дело человека и каждое дело народа. Кто не читал — прочтите. Сегодня добавлю то, чего там не было. — Я выдержал паузу. — Весы уже качаются. И раскачивают их люди, которым нужна сама война, бесконечная и прибыльная.
По сектору прессы прокатился шорох перелистываемых блокнотов.
— Народы кладут на чаши свои дела, — продолжил я. — Милосердие к пленному и снаряд, пущенный в дом со спящими детьми, ложатся на разные чаши.
— Но Россия хочет нанести по нам ядерный удар! — закричал кто-то их толпы.
— Вам лгут, — повысил я голос. — Россия ядерного удара по соседям никогда не готовила. Эту ложь сочинили в высоких кабинетах, чтобы сорвать мир именно тогда, когда он стал возможен. Запись их сговора существует, её уже видели в десятке столиц. Спросите своих правителей, почему они молчат. — Я обвёл взглядом объективы. — И человек, называющий себя президентом Украины, знал об этой лжи, когда гнал миллионы людей из городов. Он готов положить сотни тысяч своих граждан, лишь бы война продолжалась. Потому что мир для него страшнее любого удара.
Свист начался с дальнего края пресс-сектора и перекинулся за ограждения. Свистели человек сто на стотысячную площадь.
Позволить такое я не мог. Сегодня решалось, кем меня запомнят. Люди должны были видеть во мне сверхсущество… Бога! Который не друг им, но и не враг…
Я не мог позволить освистать себя тем, кто считал, что мои слова лживы. Поэтому поднял руку и почти сотня человек взмыла над толпой. Кто-то выронил микрофон, кто-то засучил ногами в воздухе, женский визг ударил по ушам. Я плавно провёл их по воздуху над головами, через всю площадь, и опустил у полицейских автозаков за оцеплением. Полиция несколько секунд разглядывала свалившийся с неба подарок, потом засуетилась и начала принимать.
К слову, пока сотня плыла над площадью, я послушал их мысли. Молилась примерно половина, включая тех, кто пять минут назад в Творца ни капли не верил. Вторая половина, из журналистской братии, уже сочиняла, как будет описывать этот полёт в редакции. Профессионализм у этих ребят оказался покрепче страха.
— Я пришёл к людям с добром, — мой голос прокатился по площади. — Но добро не путайте со слабостью. Тому, кто перепутает, исправить ошибку я уже не дам. Мне по силам стереть с лица земли страну. И весь этот мир… я тоже сумею погасить. Цените, что вместо этого я вас лечу, а не собираю кровавую жатву.
Людей проняло. Площадь стояла молча, и в тишине было слышно, как в дальнем конце хлопают дверцы автозаков. У ограждений крестились.
— А теперь спрашивайте, — сказал я и опустился к самому краю сцены.
Лес рук над пресс-сектором вырос мгновенно. Первым я указал на канадца с побелевшим лицом. Он стоял в трёх метрах от места, откуда я только что снял его свистевшего соседа.
— Вы… — он сглотнул. — Вы говорите о добре. И только что подняли в воздух сто человек. Как это сочетается со свободой слова?
— Свобода слова… Вы думаете мне есть до этого дело? — вопросом на вопрос ответил я.
— Архангел Михаил, простите, можно мне сказать? — Я кивнул президенту России, и его голос раздался из многочисленных колонок, установленных на площади. — Людей, проявивших неуважение к архангелу, довезут до отделения, проверят документы и отпустят к вечеру. Целыми и здоровыми.
После чего президент сделал шаг назад, заняв место между белорусом и китайцем.
Следом поднялся седой японец из крупной газеты.
— Как был сотворён мир? Наша наука говорит о Большом взрыве, о четырнадцати миллиардах лет…
— Ваша наука разглядела след от первого шага Творения, — ответил я. — И честно его описала, за что ей поклон. Мир создан. Создан осознанно, и жизнь в нём задумана. Остальное знание счастья не прибавит.
Он поклонился и сел, и по его мыслям я понял, что ответ он получил больший, чем ждал.
Дальше встала итальянка с диктофоном наперевес.
— Каким был Бог? И где Он сейчас? Почему с нами говорите вы?
Щекотливее вопроса придумать было сложно. Полминуты я молчал, и площадь ждала вместе со мной.
— «Эхъ, знали бы вы какие эгоистичные сволочифинары , вас бы мандраж хватил!» — про себя подумал я. При этом я понимал, что правду говорить нельзя. Земляне не были готовы к правде. Уж точно не сейчас.
— Он создал вас по образу и подобию своему. Но смотря на вас я понял одно — вы другие. И это… не хорошо и неплохо. Просто так сложилось. — Я сделал паузу. — Возможно, Бог сотворил вас такими, чтобы вы могли избрать свой путь. Что же до вопроса, где он сейчас. То я уже ответил, он мёртв. Погиб в одном из сражений, защищая созданные им планеты от других высших существ.
По сектору прошёл шорох. Ответ пришёлся им не по вкусу.
— Инопланетяне существуют? — выкрикнул кто-то из толпы, и я ответил коротко.
— Да, существуют. Об этом я говорил в послании в Будапеште.
Руку тянул американец из крупной телесети, и я кивнул ему.
— Почему Россия? — спросил он с вызовом. — Почему вы выбрали её? Почему не Соединённые Штаты, не Китай, не Европу?
— Я не выбирал страну, — ответил я. — Я спустился туда, где решалась судьба войны, способной сжечь всех. В ваших странах больше всего лгали, а здесь громче всего молились о мире. Молитвы звучат на всех языках, и поверьте — я слышу каждую. Появись такая точка в другом полушарии, я стоял бы сейчас там.
Я помолчал.
Американец хотел уточнить, но микрофон уже перехватила британка из информационного агентства.
— Вы будете исцелять людей в других странах? В частности, на Украине?
— Буду. Каждого, кто придёт, — я дал людям на площади секунду переварить мои слова, продолжил. — Но для этого ваши правители должны подписать мирные договоры. Войн на планете хватает и без этой… они тлеют на востоке и в Азии. Подпишут, и исцеления придут в каждую страну. — Я снова сделал паузу. — НО ЕСТЬ ЕЩЁ КОЕ-ЧТО! — повысил я голос. — Есть люди, их меньше сотни, которым лучше ко мне не подходить. Души их черны, а кровь пропитана дурманом. Для таких у меня приготовлено другое.
Площадь поняла, о ком речь. По рядам прокатился глумливый смех, и даже в пресс-секторе кое-кто спрятал ухмылку за объективом. Британка открыла рот для уточняющего вопроса, покосилась на автозаки в дальнем конце площади и передумала.
В этот момент речь зашла про НАТО. И честно, я надеялся, что этот вопрос подниму не я первым.
— Североатлантический альянс, — начал ещё один американец, — объединяет тридцать два государства и называет себя оборонительным союзом. Как вы относитесь к его существованию?
— Он изжил себя, — ответил я. — Его строили против врага, которого нет уже треть века, и всё это время он искал, кем бы этого врага заменить. Находил, как видите, исправно. Упраздните его. — Я подумал секунду и решил дожать. — И передайте своим столицам. Страны, состоящие в военных блоках, подобных этому, исцелений не получат, пока блок существует. Больным гражданам этих стран стоит спросить со своих правительств.
Вот теперь пресс-сектор загудел всерьёз. Кто-то уже орал в телефон, кто-то требовал уточнений, и из общего шума вынырнула девушка с миниатюрным микрофоном.
— Я из Нидерландов. Допустим, блоков не станет. Кто тогда гарантирует безопасность малым странам? Эстонии, Латвии, моей Голландии?
Вопрос был хороший, и отвечать на него следовало без экспромтов. Я взял паузу и прикинул то, что давно крутилось в голове.
— Ваши правители сядут за один стол, — сказал я, — и подпишут договор. Божественный договор, скреплённый мной, в котором каждая страна откажется от нападения на соседей. Первый, кто его нарушит, узнает об этом раньше собственных генералов, и его судьба станет уроком для остальных желающих.
— А если страна откажется подписывать? — выкрикнула она.
— Подпишут, — изобразил я усмешку на лице. — Простые люди заставят политиков сесть за стол.
Про территории спросил дотошный немец, поднявшийся с раскрытой папкой.
— Остаются спорные земли. Каждая сторона считает их своими, у каждой — история и могилы. Никакой договор этого противоречия…
— Посмотрите наверх, — перебил я.
Я потянулся чарами к небу. Облака над центром города поползли в стороны, а потом на весь небосвод развернулась иллюзия. Огромное черное пространство, в котором виднелись звёзды, туманности, спирали далёких галактик, чужие системы с вереницами планет. Полмиллиона человек задрали головы, и по площади прокатился общий вздох.
— Там земель больше, чем вы освоите за сто тысяч лет… даже за миллион, — сказал я. — Зачем резать друг друга из-за полоски в несколько километров?
Иллюзию я продержал с полминуты, потом свернул, и облака сомкнулись обратно. Кого-то внизу проняло, я видел это по лицам. Другие, я чувствовал по мыслям, остались при своём. Земля для них была могилами предков, и отмахнуться от могил у них попросту не получалось. Что ж, их можно было понять.
— Есть и земные пути, — добавил я. — Хотите решить, чья земля, — устройте состязание… фехтование, борьба, да хоть перетягивание каната. Главное заранее поклянитесь принять его исход. Или же объявите спорную землю свободной. Пустите туда граждан обеих стран, управление поделите поровну, и пусть живут бок о бок. Путь трудный, спорить не стану. Зато однажды вы разглядите в кровном враге соседа, а сосед всегда обходится дешевле войны.
Немец записывал, шевеля губами. По его мыслям я понял, что колонку он назовёт: «Небесная дипломатия», и мысленно пожелал ему огромного тиража. Он тоже предпочитал войне мир! И к слову, таких собралось на площади большинство.
— Кто станет гарантом такого мира? — дождался кивка француз в первом ряду. — Вы? Вы останетесь следить за исполнением?
— Нет, — ответил я, и по сектору прокатилось разочарованное «о-о». — Я закончу с бедами Земли и уйду. Меня ждёт свой путь. Гарантами мира станете вы сами, на то вам и дана свобода воли. — Я обвёл взглядом площадь от кремлёвской стены до музея. — И запомните. Добродетель записывается. Таланты, с которыми рождаются ваши дети, это награда за праведно прожитую прошлую жизнь. Живите достойно, и когда-нибудь достойнейшие из вас смогут прийти ко мне. Дорогу им подскажут их дела.
Вброс лёг куда надо. Я почти видел, как по планете разбегается новость «праведникам открыт путь к ангелу». Пусть богословы ломают головы над формулировками, а люди тем временем лишний раз подумают, прежде чем пакостить ближнему.
Вопросы сыпались дальше. Спрашивали про рай, и я ответил, что каждому воздаётся по делам его, и подробностей не будет. Просили обозначить правителям стран сроки мирных переговоров, допытывались о других ангелах и о конце света.
На четвёртом десятке я понял, что пора закругляться, и поднял руку. Площадь стихла.
— И последнее, — сказал я. — Те, кто задумал непоправимое, слышат меня сейчас в своих бункерах. Сделаете шаг, и я приду за вами, и вашу историю допишут другие. Убежищ, где я вас не достану, на этой планете нет.
После чего я повернулся к троим на сцене. Говорил я для них, но микрофоны разнесли слова на весь мир, на что я и рассчитывал.
— Соберите глав государств за одним столом. Всех, включая Украину. Подпишите мир и начните разговор о том, как этому миру жить дальше. Времени у вас меньше, чем кажется.
Генеральный секретарь КНР поклонился. Президент Беларуси кивнул, и я разобрал только «сделаем». На меня снизу вверх смотрел помолодевший президент России.
— Мы соберём, — сказал он.
Каким должен получиться этот новый мировой порядок я, честно говоря, и сам представлял смутно.
Пусть для начала перестанут копать друг другу могилы, а дальше разберутся всем миром.
— Мира вам, — сказал я площади и телепортировался.
Дома я развеял иллюзию, вернул себе лицо Кости Соколова и первым делом поставил чайник. Потом сел на подоконник, глотнул кипятка и включил телевизор. По всем каналам крутили Красную площадь, космос во весь небосвод и летящую к автозакам сотню свистунов. Строка внизу экрана сообщала, что экстренные заседания правительств объявили уже в одиннадцати странах.
Процесс пошёл.
— «Надеюсь, теперь до них дойдёт», — пронеслась у меня мысль.

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Князь Андер Арес. Книга 12

----------