Глава 1

В курной избе всё было нараспашку — окна, двери и даже лаз в погреб, но это не помогало. Жарко было, не по-летнему душно, и от того зноя вся приказная строка вот уж который день пряталась в самых укромных местах. Все, кроме Истомы.

Подьячий Истома Пашков был не таков и стойко терпел выпавшее на его долю тяжкое испытание. Разоблачившись до подрясника, он кис на привычном ему рабочем месте за писчим столом, силясь снискать себе расположение от начальства. За трудами маялся, потел, непотребно чесался и каждый час требовал себе крынку с холодным квасом, но места не покидал. Все-то другие поразбежались, а он при деле вот, трудится, старается, бумаги перебеляет. Вот уж дьяк, дядюшко Никифор Егорыч, опосля обедни придёт, да глядишь, и похвалит. «Кого, — скажет, — за место себя оставлять, когда года приберут? Ась? А никого исполнительнее Истомушки и не найтить. Вот заместо себя и походатайствует, ждать-то недолго уже: пару годков — да и только. А там ужо он своё крепко возьмёт». Благо есть с кого. С верхотурских охотников, скажем, по пятнадцати пудов с каждой подводы отчёт ведут, а возят по осьмнадцать. Где ещё два пуда? А вот они, тута, в бумагах. Была бумага — и нету. В старой — одно число, а в новой — другое, поменьше. А за то Никифор Егорыч и подарки дорогие берёт. Ноют ямские, слёзы горючие льют, а возят так, что у лошадей хребты на ходу ломаются. «Всё потом у них волки съели», — и ну давай сказки сочинять. А кто составляет сказки? Ась? Истомушка. За каждую лошадку, за каждого охотника — и не ради подарков, а уважения для. Заставлять бы их, татей, расписываться в тех бумагах, да неграмотна ямская слобода — всё за них подьячие отдувайся. Грех на себя бери. Да придёт время и собирать камни, будут ужо они, охотники да ротозейники. Сила-то вся в бумагах, уж такая сила — дамасским клинком не срубить.

Жирная зелёная муха пролетела прямо под носом. Истома отшатнулся в испуге, хлопнул себя по лицу, отчего нерасторопная тварь угодила прямо в чернильницу. Поминая про себя Вельзевула, он попытался извлечь её при помощи гусиного пера, поддел кончиком, но хитрое животное и тут устроило сраму. В тот момент, когда проносил муху над столом, он чихнул, да так смачно, что уж верно без бесов не обошлось. Так чихнул, что и подумать страшно, а бесовская подмога упала прямо на документы и бессовестно забрызгала чернилами всю работу. Подьячий ахнул и едва не осрамил собственный рот матерными словами. Бесы, не иначе! Да что же за наказание-то такое! Дядюшка же вот-вот с проверкой.

В сенях тяжело затопали. Подьячий бросился прятать испорченную бумагу, но это был вовсе не дьяк Никифор Егорыч. В избу, сопя и покашливая, вошёл верхотурский кат Щука Иванович по прозвищу «Поцелуй». В красной рубахе на выпуск, борода до пояса, могучий и потный. Он устало присел у входа на лавку для ожидальщиков, чем привёл Истому в совершеннейшее изумление.

— Что случилось, батюшка? Да на тебе же лица нет! — ахнул он, всплеснув тощими, как плети, руками.

— Жарко. Устал. Обидели.

Щука Иванович всегда разговаривал отрывисто и за раз больше одной фразы не говорил. Подьячий заглянул ему в глаза и метнулся к открытому окошку.

— Прошка! Прошка, квасу с ледника! Да живой ногой, нето за виски оттаскаю!

Крикнул, а сам смятую бумажицу да за створкой в щели и спрятал. Про собственную беду забывать не след. Спрятал и обернулся, заискивающе улыбаясь.

— Да кто же тебя, батюшка, обидел? Кто осмелился?

— Тати. Инквизитором… Облаяли. Всю жизнь. Верой и правдой. Обидно. Запороть бы их? А? Насмерть?

Истома непонимающе заморгал. Какие тати? Колодники? Разбойные людишки села Синцово? Дак они таких слов сроду не знают. «Инквизитор», надо же!

Он воздел глаза к закопчённому потолку, пытаясь вспомнить, кто же это у ката сегодня в пытошной. С утра вроде только…

— Валерка и Дениска Безродные?

— Они. Довели. Валерка особенно.

И тут кат зарыдал, закрывая со стыда лицо большими ладонями. Подьячему стало ясно: случилось непоправимое. Чтобы Щука Иванович… Он на похоронах своего деда не плакал. Деток раскольничьих порол, троих насмерть — и только перекрестился, девок запытал без счёта, а тут… Да и кто его посмел обидеть? Эти двое, в колодках. Может, «Слово и дело государево»? Надобно расспросить.

В избу вбежал Прошка, босоногий мальчишка лет десяти, стриженный под горшок. Он был одет в льняные портки и рубаху, а к груди прижимал тяжёлую крынку, опасаясь расплескать её ненароком. Истома испугался ещё сильнее и лично вытолкал байстрюка взашей. Не хватало ещё, чтобы тот увидел катовы слёзы. В сенях Прошка схлопотал затрещину, а затем подьячий ласково спросил его — не видел ли он, порождение Ехидны, сейчас чего лишнего.

— Как же, видел: у вас, батюшка Щука Иванович… — начал было отвечать Прошка и за то заработал вторую затрещину. После чего всё тем же ласковым голосом Истома повторил свой вопрос.

— Никого не видел, — хлюпая носом, признался мальчик. — Один вы в избе, вот вам крест святой. А все другие — они ушли на реку. Можно и мне тоже?

— Можно, — милостиво разрешил Истома. — А буде кто спрашивать, ты скажешь, что я был один. Иначе…

Подьячий многозначительно дёрнул себя за узенькую чёрную бородку, скосил глаза и показал язык, изображая повешенного. Прошка испуганно вздрогнул и закивал, всем видом показывая, что он уразумел и больше такого не повторится.

Отобрав у мальчишки крынку с квасом, он вернулся в избу и сам с уважением поклонился Щуке.

— Утоли жажду, батюшка, сделай милость.

Щука пил мелкими глотками и благодарно хлюпал носом. Истома ждал нетерпеливо, переминаясь с ноги на ногу, и только когда тот вдосталь напился, начал задавать осторожные вопросы. Он скромничал по двум причинам: первая — это дело Валерки и Дениски Безродных, заключавшееся в их бессовестном преступлении; а вторая — это сам кат. Спросишь неправильно — тут-то он тебя по лику и дерзнёт. А кулак у него, будь здоров: быка с ног сбивает одною левой, а уж как он подковы гнёт — залюбуешься.

На разговоры ушло около часа. Сначала они говорили в доме, а уж когда там стало совсем невыносимо от пекла, вышли на свежий воздух и договаривали уже возле конюшни. Истома отметил, что у приказного терема действительно было пусто. Не соврал Прошка. Подьячие вместе с дворней сбежали на реку, вопреки правилам, и даже коней увели освежиться. Только вдалеке, у ворот, в самом теньке дремала ленивая стража — пара стрельцов с бердышами. «Заходите, люди добрые, берите, что хотите». А ну как набат? Как же он не заметил? Нужно непременно наябедничать дядюшке. Жара всё, жара.

Истома не успевал вытирать ладонью взопревший лоб. Солнце палит немилосердно — аж голова разболелась. И с безродными этими непонятно, как дальше быть. Появились они в Верхотурье две седмицы назад, опозорили самого верхотурского воеводу, а за то — дыба положена и плетей без счёта, а там — сколько вытерпят. Так эти хорьки филистимлянские целую неделю под плетью хаживали — и не сдохли. И тогда было велено лично воеводой проверить их на гнилую кровь. Безродных закинули к Роже, тот посмотрел и заявил, дескать, они обычные людишки. А опосля священноиноков приглашали. Тоже сказали: чисты они. Ну не могут же церковь и Рожа заодно быть? Самое паскудное: они совершенно не ругали царя-батюшку и нигде его в своих речах не упоминали, словно бы и не знали, что существует великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович всея Русии самодержец. Необычайно странные людишки. Откуда явились — не знают. Ведут себя как блаженные. Где находятся и кто нынче власть — им неведомо. Семь дней их допрашивали — и всё бестолку. Подьячий Голиков, скажем, который допросы вёл, спорил, что они подосланные от джунгар, так проспорил и за то на людях пил с позором чернила, да опосля за порчу имущества ему ещё от самого Никифора Егорыча прилетело.

Истома лелеял мысль всё же подловить безродных на срамных словах в сторону царской личины или хотя бы на колдовстве: ведь тогда разрешено кричать «Слово и дело», — а уж опосля их можно было смело везти в Тобольск, где стоял приказ Тайных дел, а уж там судьбу безродных враз бы решили. Но увы. Не колдуны и не ведьмаки: Рожа подтвердил, поскольку сам он — колдун навозный. И образование у них имеется: считают похлеще кабатчика и лавочника-жидовина, дающего всем желающим деньги в долг. Знают грамоту. Знают много странных и умных слов. «Инквизитором» ката обозвали, опять же. Да и ещё иначе, по-всякому. И кроме того, драться умеют лихо. Но и не казаки. Казацкому сотнику, когда их вязали, нос своротили на бок, да так ловко, что с той поры казаки на безродных в большой обиде. Каждый день к тюрьме ходят, прямо к окну, где эти колодники сидят, с проверкою. То по маленькому ходят, а то и по большому. Да ещё с катом ругаются, требуют им безродных на суд отдать. Мол, некрасиво, когда стольник с кривым носом, ибо смеются над казаками — позор, мол, это для них. А кат бы и рад сделать им одолжение, да воевода запретил, памятуя, что помимо стольника безродные умудрились избить аж пятерых казаков, и двое из тех страдальцев по сию пору лежат, встать не могут. Любопытно, что две седмицы они вели себя смирно, стойко терпели наказания, а тут Щуке Иванычу вздумалось спозаранку поучить своих подмастерьев Глузда и Ерёму, вот он и отдал им колодников на урок. По двадцать «горяченьких» прописал, а сам наблюдал в стороночке да командовал пообещав тому подмастерью, кто доведёт безродных до крика, выставить ведро браги холодненькой за старания. Вот и постарался Ерёма: посыпал кнут солью, а гнусный Валерка, которого он плетил, возьми да взбеленись. Вначале он ругал подмастерьев, называл их «кишками овечьими, в кои арабы да пастухи степные свои срамы засовывают», потом обзывал их «отхожими местами, куда черти нужду справляют», а когда Щука Иванович потребовал, чтобы наказуемые вели себя прилично, то переметнулся на него и так прошёлся по всей его родне до самого дальнего родственника, что кат схватился за сердце. Там было всё: связи порочные супротив естества, страсть к употреблению всякой отвратной пищи, нездоровые душевные расстройства — и более всего досталось матери Щуки Ивановича, которою Валерка обвинил в том, что она сожительствовала с целой татарской ордой, отчего её сын не может по ночам спать без плётки.

Истома даже записал самые обидные слова, метя предоставить их дядюшке.

— Сатрапы, живодёры, убийцы, палачи, изверги, кровопийцы, мясники, мерзавцы, сволочи, — перечислял он вслух, проверяя, записал ли правильно. — А вот это что за слово? Педерасты?

Щука Иванович кое-как объяснил, что, когда он шёл от пытошной по дороге, повстречал иноземного купца Клавдия, из итальянцев который. Ну тот, который усы крючком завивает. И тот ему, хихикая, разъяснил и про педерастов, и про инквизиторов. Тут-то у него в глазах и померкло.

— У кого? — на всякий случай уточнил Истома, поскольку обижать иноземных купцов до побоев было опасно даже палачам, если только за первыми не имелось доказанной вины и какого розыска; да и то всем известно: трогать иностранцев нельзя, ведь они в государеву казну серебром кланяются. А какое серебро с ката? Только слёзы горькие, а Щука Иваныч мог нечаянно… Но тот клятвенно заверил, что итальянца он не бил, хотя очень хотелось: тот ему, мол, глазки так и строил с намёками.

Услышав это, подьячий с облегчением выдохнул.

— Нет, к прискорбию общему, против них нужного мне слова, — с сожалением произнёс он, подводя итоги расспросов. — Вот если бы доказать, что они колдовали? Может, колдовское слово то — «инквизитор»? Но нет же. У католиков они имеются, и это вполне почётный, уважаемый труд: ведьмов искати. Перетрудился ты, батюшка, на солнцепёке, отдохнуть бы тебе.

— Какой же почётный? Срам один! — по-медвежьи заревел было Щука Иванович, но тут они оба осёклись, ибо заслышали знакомый звон колокольчиков.

— Свят-свят, сам воевода едет! — мелко закрестился подьячий, оглядываясь на ворота, а кат мигом пришёл в себя и попросил, чтобы его окатили водой. Нельзя ему, видите ли, перед хозяином в таком виде. Они побежали к колодцу. Истома старался, но поскольку к тяжёлому труду был сызмальства слаб и не привычен, пришлось Щуке самому встать на ворот и крутить его, дабы добыть водицы. Он выполнил сам всю тяжёлую работу, а за то Истома щедро окатил его водой из ведра, с сожалением отмечая, что и в колодце она тоже тёплая. До чего же страшна погода. Дождика бы, свежести. Не дошло бы до пожаров в городе, а то сухость такая, что аж трава вся в округе пожухла и под ногами трещит.

Заспанные стрельцы открыли ворота, и во двор въехала расписная колымага, ведомая вереницей лошадей. Колокольчики на дуге коренной лошади особенные, из самой Вятки. Позвякивают хрустально-тревожно, а сами из чистейшего серебра. Истома с детства мечтал, что когда-нибудь и у него будет своя карета, ну или хотя бы возок, но именно с такими вот, важными колокольчиками. Ни у кого ведь больше таких нет, на заказ кованы. И звон ангельский, замечательный, истинное сокровище, почти такое же, как воеводские дочки. Старшая Акулина, скажем, особенно хороша. Крупом так водит бессовестно, что Истома уж который год по ночам не спит, всё ворочается. Да не посвататься к воеводиной дочке — увы, рылом не вышел. А у него, между прочим, лицо красивое, прыщи кажный день давит, не то что иные дурные писари, да только тому, кто родился в хлеву, а не на пуховой перине, необычайно сложно проявить себя и заслужить Божьей милости. Вот если бы он дядино место занял, тогда — да. На него бы ещё посмотрели. Поморщились бы, но посмотрели. А для того надо обрасти жирком, накопить казну и заручиться поддержкой от иных полезных людей. Тогда и сватов засылать можно будет. Но то не сейчас. Сейчас он для Акулины лишь «чушка», строка приказная: вынь, прости господи, да растери.

Следом за колымагой во двор въезжали верховые. Только почему-то казаки, а не стрельцы из личной охраны. Истома присмотрелся к вознице, управлявшему колымагой, и тихо присвистнул. Несмотря на то, что тот укрывал лицо чёрным платком по-разбойничьи, он узнал его. Казацкий сотник Дурло, собственной персоной. И с каких это пор он у воеводы за извозчика будет? Не иначе издалека ехали: колымага грязна от дорожной пыли. Он пересчитал верховых. Ну точно: десять казаков и сотник — этому сам чёрт не брат. Да только откуда же они приехали?

Памятуя об отсутствии дворни, он сам бросился к колымаге, стремясь оказать свои услуги и помочь воеводе-батюшке, но Дурло ему не позволил и ловко стеганул кнутом торопыгу чуть пониже спины.

— Пошёл прочь, оглашенный!

— Ай!

Было так больно, что Истома не выдержал и запрыгал, как заяц, почёсывая пострадавший зад. Сотник насмешливо хмыкнул, соскочил со своего места и самолично занялся услужением. Первым из колымаги, к удивлению подьячего, вышел всего приказа начальник, его собственный дядюшка Никифор Егорович, а уж только потом сам верхотурский воевода Сидор Михайлович Подгорецкий — не старый ещё мужчина, с большим и солидным пузом, в белой иноземной рубашке с пуговицами и манжетами. Он тяжело ухватился за предложенную сотником руку и, кряхтя, выбрался на свет Божий.

— Ох-ты, укачало меня. Сморило, — сообщил он будто бы всем окружающим и тут же обратился к дьяку, недобро посматривающему на свой терем: — Никифор, а где народец-то? Аль случилось что?

— Не ведаю ещё, воевода-батюшка, но я это немедленно разузнаю, — строгим голосом отвечал тот и, словно только сейчас заметив своего племянника, всё тем же голосом спросил у него ответа. Истома тут же вытянулся, будто стрелец на военном смотре, и доложил, что он тут один работал с раннего утречка, а между тем остальные соленились и сбежали на речку Туру, а вслед за подьячими сбежала вся дворня и ни одной лошади больше нет. А если Никифор Егорович его словам не доверяет, можно подтвердить у стрельцов — вон у тех, что у ворот шапками рты закрывают.

Глава приказа было нахмурился, но заметил скромно стоявшего в стороне мокрого с ног до головы Щуку Ивановича, улыбнулся и поманил его к себе. Кат неспешно подошёл и принялся целовать руки начальникам: сначала воеводе, а потом и дьяку, потому как подчинялся обоим.

— Что это ты, Щука, такой мокрый? — добродушно спросил воевода.

— Жара, — скромно потупясь, отвечал он.

— А сидельцы не беспокоят, батюшка? — ласково спросил дьяк.

— Всё ладно, — шаркая ножкой, отвечал Щука, польщённый таким вниманием.

— Да как же ладно-то, батюшки? Щука Иванович, вы что про себя стесняетесь? — изумился Истома, который надеялся, что кат доложит об очередном проступке Безродных, и когда понял, что тот и не собирается, решил лично проявить содействие. — Валерка и Дениска снова озоровали, обзывали слуг государевых при исполнении, скверно ругались, а батюшку нашего — больше всех. Вот, у меня записано. Наказать бы их построже да дать подлецам укорот.

Он протянул дьяку бумагу, где были записаны все ругательства. Никифор Егорович принялся читать, шевеля губами. Читал и охал. Щука Иванович задрожал. Более всего он боялся вновь услышать про инквизитора.

— Вслух читай, — приказал любопытный воевода.

— Да как бы… неприлично сие, — засомневался дьяк.

Воевода отобрал у него бумагу и сам взялся за чтение.

— «Сатрапы», ага. «Козлы вонючие»… Ну, допустим… Так, а вот это слово неразборчиво: «Педе… Педо…» Что сие значит? Что за «педе»?

— Расты, — услужливо подсказал Истома. — Содомиты по-нашему, но только из тех, кто себя жонками считают, и стало быть, они снизу.

— Но ведь тут получается, что не просто «педерасты», а ещё и «инквизиторы», — задумчиво проговорил Сидор Михайлович. — А инквизиторы такие бывают?

— Слышал я, воевода-батюшка, что в Гиспании инквизиторы сплошь такие. У них это называется «допрос с пристрастием», — припомнил дьяк.

Кат не выдержал, упал на колени и ткнулся головой в сухую, будто прах, землю.

— Не губите! — простонал он.

— Тьфу ты, Щука! Вставай. Я не приказывал тебе землю лицом чесать! — расстроился воевода.

— Не встану!

— Он из-за Безродных в большой печали. Наказал бы их до смерти, да нельзя, а вы знаете, какой он честный, — объяснил странное поведение палача шустрый подьячий.

Это была правда. Все знали, что верхотурский кат был суров, но в то же время честен до невозможности. Сколько прикажут плетей — столько и всыплет, но ничего сверх от себя не добавит, ибо запрещено сие. Так же было и с другими наказаниями; более того, в своей честности Щука дошёл до того, что, когда ему буквально разрешали творить с узником всё что захочешь, он назначал свою меру, средненькую, и ничего в довесок сам себе не разрешал. Вот сегодня-то его безродные и подловили на слове. Он сказал подмастерьям: по двадцать «горяченьких» — колодники получили по двадцать, и уж только тогда ушлый шиш Валерка начал ругаться. А кат и поделать ничего не мог — он сам себе запретил, и потому потерпел незаслуженную обиду.

— А-а, вон оно что, — протянул воевода и сам, собственными руками, принялся поднимать с земли верного своего слугу. — Да ты утешься, Щука. Утешься, — приговаривал он. — Наступает конец твоим страданиям. Всё уже решено, осталось только обсудить малость.

— И то верно, — поддержал воеводу дьяк. — А вот за свои слова они нам, батюшка, ответят — по закону и совести! Да и ладно, что лишних глаз нет. Пойдёмте-ка все в терем. Погутарим.

Воевода и дьяк взяли и повели ката под руки, как своего друга и верного старателя. Истома было приладился следом, но казачий сотник был уже тут как тут. Он отвесил подьячему такой справный поджопник, что тот сразу понял: он — «не все». А «все» — это воевода, дьяк, кат и он, сотник. И дабы более в этом никто не сомневался, жуткий Дурло приказал своим казакам охранять терем и никого не пускать внутрь, пока «Сидор Михайлович оттудова ножками своими сами не выйдут».

Глава 2

Истома Пашков сызмальства был тщедушным и слабосильным — ну куда ему, да ещё супротив казаков? Однако же не за силу он выбил себе место среди подьячих, а за иные доблести. Всё благодаря природной смекалке, всё сам, ибо хитёр был почище иной лисы. Самый прилежный ученик, самый лучший писарь, и скорописью никто лучше него не владел. Кто-то сабелькой хорошо машет, кто-то стреляет без промаху, а Истомушка по письму первый специалист. И про то говорили не только в Верхотурье, но и в Тобольске, и даже в самой Тюмени. Много раз в уголке, когда было надо, сидел да за нужным человечком записывал. Что в кабаке, что в церкви, а при большой нужде мог использовать собственные карманы и составлять письма, не показывая своих рук. Всё мечтал о приказе Тайных дел — вот там бы он развернулся, но и тут, в Верхотурье, у него имелись собственные, кое-какие возможности. И пусть в терем было не попасть со двора, но другим-то путём — очень даже можно. Ну-ка, вспомни, Истома, как ты получил свою должность? А вот как.

Верхотурский приказ всегда относился к Тобольску. Он изначально не имел собственного коренного мнения, и частенько тобольские наезжали в город с проверками и за подарками. Сие просто невыносимо бесило местных, а первее всего — его любимого дядюшку Никифора Егорыча. Истомушка, тогда ещё в писарятах ходил. И вот этот хитроумный писарёнок предложил однажды своему авторитетному родственнику особое жульство: связать писарёву избу и приказной терем с помощью подземного хода, а в тереме сём обустроить незаметную горенку. В нужный момент, а такие случались частенько, в той горенке прятался свой человек, который наскоро записывал за гостями. А уж в первую очередь — за тобольскими. И кто же стал тем своим человеком? Ась? Истомушка и стал, потому как доверия нынче никому нет — только своим доверять и можно. А как прокопали ход да наладили укромное место со слуховыми окнами, так и пожаловал его Никифор Егорыч новой должностью. А уж Истома старался, споро работал, не жалея чернил. Дверь в самом углу погреба за немым замком, да и другая дверь в тереме — точно с таким же. Ключики только у двух человек. Тайна должна быть тайной, и про ту тайну никому более знать неведомо.

Почесал задницу подьячий, подумал и бочком-бочком в свою избу. Из избы в подпол, из подпола в тайный подземный ход юркой лаской метнулся — и вот он уже в горенке. Сидит, подслушивает. Даже нос себе подвязал платком, хитрован этакий, лишь бы не чихнуть, лишь бы выслушать, а где надо — то и записать. Мало ли какая оказия?

Воевода, сотник и кат сидели за столом в комнате дьяка, а сам Никифор Егорыч им прислуживал. Слышался звон стекла, звук пробки, вылетающей из бутылки, и недовольное сетование воеводы, что вино слишком тёплое.

— Монашеское, батюшка, — извинялся дьяк. — Да где же нам в такую жару-то холодного взять? С ледника только? Кликнуть, может?

— Не надо, — милостиво отказался Сидор Михайлович. — Стерпим сухость, а ужо опосля тоже к реке пойдём. Там уж я сам распоряжусь: у пристани на лодке кататься будем да купажи холодные распивать.

При упоминании холодного вина у навострившего уши подьячего изо рта вытекла самовольная слюна. Нервно сглотнув, Истома отёр нижнюю губу, навёл на подбородке порядок и продолжал подслушивать.

— …Мне! Мне их отдайте, воевода-батюшка! Лучше же будет! — требовал казачий сотник Дурло. — А по зиме мы пойдём за соболем и взамен поклонимся вам богатой казной.

— Ты бы коней-то попридержал, — возражал воевода. — Али нос твой выздоровел? Вам их отдай, а ну как они ещё кого из казаков изувечат? Накладно это.

— Языки им отняти, — льстиво поддакивал Никифор Егорыч. — Обида государеву слуге была? Была. Вот и бумага имеется. Без языка-то враз поумнеют!

— Инквизитором, — басом подтвердил кат. — Оскорбили.

— Да успокойтесь вы! Всем — тихо! — в гневе выкрикнул воевода и только когда остальные примолкли, продолжил уже спокойным голосом:

— Все мы прекрасно ведаем, что город наш Верхотурье по «Елику царскому велению и Божьей милости» в последние годы начал набирать силу. Так это или не так? Давайте посчитаем вместе: товары через город идут? Идут. Ямская слобода растёт? Растёт. Пашни в уезде прибавляются? Ну же, что смолкли как воробьи перед грозой?

— Прибавляются, воевода-батюшка, — осторожно подтвердил дьяк, не понимая, к чему он клонит.

— И ведаю я, други мои, что все наши дела оборачиваются в лучшую для нас сторону. Появляются иноземные купцы, приезжают и приплывают деньги, и не все они идут в столицу — толика малая остаётся в городе на развитие и содержание войска. — благосклонно кивнул воевода и тут же спросил:

— А какое у нас войско?

— Около тысячи служивого люда, не считая казацкой сотни, — уже более бодрым голосом доложил дьяк, ибо по должности ведал всеми городскими доходами.

— Ну что же, добро. И в тот самый момент, когда я сговариваюсь с Толбузиными из Тобольска о том, что выдам свою Акульку за ихнего Федьку, происходит нападение на девичий терем. Двое безродных залезли на чердак, ворвались в светёлку и покусились на честь всех трёх моих дочерей! А стрельцы с казаками их проворонили.

— Не вели казнить!!! — завопил было Дурло, но Сидор Михайлович погрозил ему кулаком и велел помалкивать.

— Допросы ничего не дают, — продолжал он всё тем же спокойным голосом. — На дыбе они молчат, а от плетей повизгивают. Мы не знаем, кто они и откуда, а кроме того, не знаем — кто их подослал? А их точно кто-то подослал, ибо таких слов, как «педерасты», можно набраться только в приличном месте. И уж точно не в кабаке. Они не из смердов, они образованы, они знают иностранные языки. Я лично слышал, как Валерка Безродный обозвал немчинского кузнеца Ганса «швульей баварской», и тот его прекрасно понял и даже обиделся.

— Ну, ругаться они умеют, — призадумался дьяк. — Только на что намекаешь, воевода-батюшка?

— А на то, что момент уж больно удобный. Ведаю я: свадьбу моей дочери расстроить хотели, а заодно и с Толбузиными развести. Спрашивается: кому нужна такая ссора?

— Ох-ты! Шлында драбадантская! Да кому же, батюшка? Никому же вроде не мешали? — загомонили собравшиеся.

— Тихо-тихо, я же не вас имею в виду. Это кто-то из Тобольска. Не хотят нашего возвышения, ясно вам, недалёкие? Верхотурье силу берёт, понимаете? Деньги, люди, земля, товары, торговый путь. Кто на торговле сейчас стоит? Али не мы? Вот и подослали... этих. Запугать, обмануть и запутать следствие. А я вам не шишка кедровая, чтобы меня всякий клёст щелкал! Я сам покумекал и решил эту загадку. А вот и отгадка!

Истома подобрался поближе к слуховому оконцу и посмотрел на свет. Воевода дал читать дядюшке некую тайную бумагу. Так, так, так. Что там дядюшка шевелит губами? По губам хитрый подьячий тоже читать умел.

«Непорочны. Целы». Что сие значит? Мудрёно-то как.

— Я был вынужден после случившегося сраму отправить дочерей своих в женский монастырь. Матушка Серафима проверила моих кровиночек и письменно подтвердила, что они остались чисты, аки маков цвет. И оттого слухи, пущенные по городу, о якобы порче моих дочерей — это всё тоже часть разбойного заговора, — продолжал воевода. — Так что мы имеем дело не просто с татями и сластолюбцами, а с самыми настоящими злоумышленниками из детей боярских. Они только притворяются толоконниками и дураками. А на самом деле опытные разбойники с образованием. Они ведают языки, они ведают грамоту и владеют восточным искусством смертного боя. Да, да — владеют. Не вороти харю, Дурло. Чиньский лекарь осматривал твоих людишек, и он мне кое-что шепнул на ухо. По его словам, он такое уже видел в одном горном монастыре на Востоке, а тамошние монахи не чета нашим — голыми кулаками камни крушат. Куда тут костям супротив камня? Обошли стражу, ловко проникли в терем, напугали дворню и дочерей и побили казаков со стрельцами. Если бы охрана с ними не справилась, то сейчас был бы уже совсем другой разговор. А так мы их поймали, и они полностью в моей власти. Сейчас они терпят наказания и ждут, когда покровитель соизволит выкупить их из плена. А покровитель объявится непременно, как только я объявлю о расстройстве свадьбы. Всё очень просто выходит.

Вспотевший воевода перевёл дух.

— Безродные считают, будто бы имеют какую-то ценность в глазах своего покровителя, и потому мы пойдём на хитрость. Я не отдам их тебе, Дурло, ты уж извини и более не надейся. Я отдам их нашему кату. «Поцелуй» вырвет им их паскудные языки и тем самым лишит их всякой надежды на спасение. Тем более повод имеется: страшные, поносные слова, оболгавшие честного слугу государева. Они посидят немного, подумают, и вот, ежели у них будет вдосталь ума, мы дадим им перо и бумагу.

— Хорошо придумано! — льстиво похвалил дьяк Никифор Егорыч да так, будто бы впервые услышал про наказание, и тут же спохватился: — А ну как они продолжат упорствовать?

— Тогда продадим их заезжим бухарским купцам, кои скоро уже приедут за пушным товаром. Я сегодня разговаривал с одним добрым знакомым, который держит их склады возле крепости, так он пообещал, что за боярских детей бухарцы дадут хорошую цену, — ответствовал воевода и засмеялся.

— Да разве можно? — засомневался Дурло.

— Можно, — успокоил его воевода. — Языков у них не будет, это верно, но евнухам языки и ни к чему. Смекаете? За учёных евнухов хорошо заплатят, а сии деньги я присовокуплю к приданому для Акульки.

— Чудно придумал, воевода-батюшка, до чего же славно! Голова! Сёдни же и накажем безбожников! — присутствующие начали дружно хвалить верхотурского градоначальника, а Истома понял, что разузнал уж достаточно, и тихохонько, мышкой, пополз из своего убежища обратно к себе в избу.

После пребывания в комнате-душегубке подьячий чувствовал себя совсем уж плохо и потому некоторое время потратил на умывание. Освежиться хотелось неимоверно, да опосля бы в тень, в холодок. А солнце и не думало клониться к закату. Жарило, душило, пекло. Будто бы проклял Сам Господь землю сухостью суховейной и наслал на христианское племя пламенных адских слуг. До ночи бы дотерпеть. До ночи. Райская прохлада да нежный ночной ветерок. Акулюшка…

Истома вытащил голову из деревянной колоды с тёплой водой, в которой он пытался найти спасение. Точно! И как же он сразу не смекнул. Вот он, его шанс выбиться в люди. Да какой шанс — словно бы сам Георгий Победоносец, пролетая по небу на белом коне, пожаловал его по голове святою подковою. Он оглянулся на всякий случай. Нет, всё хорошо. Всё ладно. Воевода и дядюшка ещё в тереме, иначе бы казаки оставили свою стражу. Нельзя медлить. Если хочешь получить своё, медлить и сомневаться — нельзя! И он побежал, придерживая за подол подрясник. Прочь с приказного двора. Нужно бежать — предупредить колодников!

Истома всегда мыслил хитро. Такова уж была его натура. И раз безродные эти — подосланные дети боярские, значит, за ущерб их персонам спросят по всей строгости. Воевода-батюшка может и умён, да не ловок. Кто бы их ни подослал, а фигура крупная, значит, при желании может всех сковырнуть. Воеводе-то что? С одного места снимут да в другое назначат, а вот дядюшку, глядишь, и сопнут. А кто помог? Кто проявил усердие? Ась? Того и назначат приказом заведовать. И тут уже можно потягаться за воеводину дочку. Это сейчас на него не взглянут, а ежели помолвка расстроится да останется Акулька в старых девах? Ась? Тут-то он себя и предложит: раз никому не нужна — отдадут и самому завалящему. И предложить есть чего. Бумаги всякие, как там французы говорят: «компромат». А у него столько этого добра — не только дядюшка, сам воевода покачнуться может.

Дабы срезать путь, подьячий бежал садами и огородами. Вот уже и ямская слобода в стороне осталась, а впереди показался Свято-Покровский женский монастырь. Вот ужо, поди, невесты Христовы от жары-то текут. Им-то просто так не уйти — не выйти. Пусто на улицах. Только кое-где и повстречается горожанин. Служивые в основном стрельцы да ямские обозники. Женщин и детей — никого. Все сбежали. Кто на Туре, а кто на Калачике.

Свернув от монастыря вправо, он притормозил у верхотурского кабака и пошёл спокойней, ибо тут уже было людно. Несколько бородатых мужиков распевали похабную песню, сидя под навесом и размахивая в такт кружками. Перед ними стояла пятиведёрная бочка, а на самих мужиках ничего, кроме рубах и крестов, не было. Так и сидели, голожопые. Видать, скинулись разом, да не рассчитали казны. Истома перекрестился и, стараясь не смотреть на блудней, серой мышкой прошмыгнул мимо. Ему было крикнули вслед:

— Эй, Ероха! Иди к нам, Ероха!

Да он не обернулся. Только голову в плечи втянул и пошёл поскорее. Знал он, кого Ерохами в кабаках кличут: того, за чей счёт будут опосля пить. А откажешь — тут же полетят тумаки и зуботычины, и, пока ещё стрельцы налетят чинить суд да расправу. Бывалоча и не спасали таких Ерох. Отпевали да на погост. И слава те Господи, на счастье, видать, появилась на улице жёнка одного из выпивох. Возле кабака начались слёзные крики и жалобы. Истома даже повернулся посмотреть — запрещено же сие. Молчи, жена, пока муж твой до нательного креста не пропьётся, а вот тогда уже и домой провожай. Но он глянул мельком и быстро опомнился. Нельзя задерживаться. Он пеший, а кат с дьяком могут и на повозке себе позволить.

Колодников всегда держали в остроге, а сам острог находился внутри крепости и являлся остатками старых военных укреплений. Не сносить же их? Город рос, и одну крепость просто обнесли другой, более надёжной, а уж там им было раздолье. Тюрьма внутри острога хороша и добротна. Есть избы для переселенцев, а есть и для каторжников. Знай только дрова заготавливай. Притопает с Московской стороны толпа каторжан, человек двести, и куда их девать? Вот сюда и девают. В острог. Пока пересылка, пока бумаги да допросы, они все свою пользу приносят. Можно внаём сдавать, пашни обрабатывать, а можно и на обустройство Верхотурья заставлять работать — болота гатить опять же, леса рубить. Но сейчас пусто в остроге. Не было в этом году новых каторжников, а старые в конце апреля с обозом ушли. В этот раз далеко, куда-то в Сибирь, за каменный пояс, золото добывать. Сейчас там только несколько человек, сидящих по разным мелким делам, и Безродные с Рожей. Вспомнив об этом дьявольском колдуне, Истома нахмурился. Этот мог испоганить дело.

Рожа слыл страшным злодейским колдуном. Его поймали в позапрошлом году на Верхотурской ярмарке, где он торговал срамным заморским товаром. Лубками красочными с изображениями голых баб, игрушками всякими — а некоторые даже могли двигаться и изображать сношение, — но более всего привлекли его за волшебные снадобья, помогающие при мужской немочи. Колдуна сначала хотели сдать в приказ Тайных дел, но воевода запретил и потребовал, чтобы колдуна бросили в темницу. Негоже, мол, колдунами разбрасываться. Истома сию хитрость хорошо понимал. Если колдуна просто сдать — Тайный приказ только скажет «спасибо», да и дело с концом. А ежели будет какая проверка? Тут-то Рожа и пригодится. Им поклонятся царскому сыску и тем отведут от себя беду в случае особой надобности, но три года уже прошло, а он по-прежнему сидит в остроге. Нельзя ему из тюрьмы выходить. Сковала его церковная братия словом Божьим. Да и польза от него имеется: зелье приготовить, опять же. Многие к нему заглядывают. Говорят, даже сам воевода-батюшка и тот по праздникам нет-нет да заглянет. Всем хорошо, тем более что стрельцы за посещение Рожи свою мзду берут.

Ворота острога всегда были открыты нараспашку. Истома уж и не помнил того времени, когда их кто-то пробовал закрывать. Перекосило доски от времени и погоды, да давно не чинили — вот и держали настежь. Всё одно стража кругом, а из колодок да кандалов доподлинно известно — никто не сбежит. Стража на воротах. Стража на стенах. Верхом догонят и плёткой отделают так, что отобьют всякую охоту к свободе. Да никто отсюда и не сбегал, потому что некуда. Верхотурье — край дикий. Далеко не убежишь. Или волки съедят, или кто пострашнее волков, например упыри болотные. Много всякого по округе водится, и потому даже у дураков хватает ума не рисковать и лишний раз не высовываться. Но эти двое — они же из другого теста? Эти сами кого хочешь обидят, а ежели им волю дать да с напутствием? Эх! Была — не была! И с этой мыслью подьячий ужом проскользнул в ворота острога.

Глава 3

Хоть и торопился Истома, хоть и спешил, а внутри острога всё же замешкался. Стрельцы же кругом, а они народец суровый, обидчивый. Пусть их сейчас и поменьше, а всё же за колдуном крепкий догляд. Следят неусыпно, поскольку от его пребывания в тюрьме зависят их барыш и дальнейшая государева служба. Пропадёт Рожа — и поставят охранников к позорным столбам. Вон они, столбы-то. А Щука Иванович быстро объяснит нерадивым, почему у него такое смешное прозвище. Все знают: умеет плёткой махать верхотурский кат. Дал Бог и сил и умения. Кончиком плети так кожу на спине погладит, что звук выходит особенный, с причмокиванием. Потому и называют его «Поцелуй». Вот и сейчас, несмотря ни на какой летний зной, вокруг тюремной избы прохаживались служивые. Гуляли они налегке, без бердышей и кафтанов, но зато все были при саблях, и у каждого за поясом есть пистоль. А ночная стража ещё и факелы принесёт. Не подойти, не пробиться, и будь ты хоть сам Никифор Егорыч, а всё равно начнутся расспросы: куда? зачем? Зато казаков к тюрьме пускают свободно. Только плати. Эти приходят почитай каждый день и мочатся, целясь в маленькое, почти у земли, окошко с железными прутьями. Безродным, де, мстят. А стрельцы лишнему грошику всегда рады. Хари отвернут и насвистывают. Но ведь и не уходят. Всегда поблизости. Нет, тут грошиком не отделаешься.

Истома посмотрел на тюремный дом, подумал да и побежал искать своего приятеля — Гришку Носатого.

Подьячий Гришка Носатый по должности своей относился к Разбойному приказу. Всё на него спихнули: кражи, убийства, утопленников, конокрадов, беглых крестьян и погорельцев, — однако же самого такого приказа в Верхотурье как бы и не было. Вернее сказать, приказ такой был, но в Тобольске, и потому страдал Гришка необычайно.

Начальство, почитай, за триста вёрст от него сидит, по бумагам он другому приказу подчиняется, а на деле всё совершенно не так. Дядюшка Истомы верёвки из него вьёт, воевода-батюшка карами да бедами грозит, ежели чего не по его слову, да и кроме них полно всяких знатных, коим не угодишь — так и дух вышибут без расспросов. Угождай, закрывай глаза, всех убалтывай, а не сделаешь как прикажут — оставят без всякого пропитания. Кто сидит на казне? А кто жалованием заведует? Вот и то-то. Служи справно, разбойник, и не кусай руку, которая тебя кормит, иначе враз замену найдут.

Гришка отирался у старого поруба. Допросы вёл. Истома поздоровался с ним и прислушался к стонам, доносившимся из глубокой, обнесённой брёвнами ямины.

— Кто это там?

— Конокрад. Вздумал увести коров у боярина Аплетнева. Дак я его по сапогам и состерёг, — похвалился Гришка и показал приятелю пару стоптанных сапог, лежавших неподалёку.

— Ух-ты! Ума палата! — с притворным восхищением покачал головой Истома. — И только по сапогам?

— Не только, но во-первой они указали. Левый сапог с подковкой, а правый — нет. Сначала следы нашли, потом подковку с правого сапога, ну, а уж опосля мне в кабаке шепнули, когда он деньгой сорить начал. Девки тамошние, что распутничают, всё мне про своих охотников говорят, — хохотнул Гришка.

— Ловко придумал, — похвалил затею Истома, хотя и так знал, что к гулящим девкам лучше не подходить. Гришка всегда узнаёт первым: кто с кем блудни творит. А не сыграть ли ему на этом?

— А то, — деловито продолжал Гришка. — Мне надо ухо востро держать. Неизвестно, с какой стороны прилететь может. А ты зачем пожаловал? Не иначе дядюшка подослал?

— Нет. По своей воле пришёл, по собственной надобности… — Истома с подозрением глянул в поруб — не подслушает ли конокрад? — и начал рассказывать приятелю сказки. Он рассказал, что познакомился с одной видной и богатой женщиной и что хочет добиться её внимания, а для того ему нужно зелье, изготовленное самим Рожей, чтобы уж точно у него с ней дело сложилось.

Гришка слушал и понимающе усмехался.

Истоме пришлось сделать вид, что он очень стесняется. А после того, как он изобразил своё смущение, стал намекать, чтобы ему хотелось бы провести переговоры с колдуном без свидетелей, и потому он обратился не к стрельцам, а к своему лучшему другу и, можно сказать, верному товарищу.

— Два рубля серебром, — выслушав его сказки, категорически заявил верный товарищ.

Истома охнул. Для него это были большие деньги.

— Да ты же… Помилосердствуй! Без ножа режешь, Гришенька! — взмолился он.

Разбойный подьячий философски пожал плечами.

— А ты как хотел? Дружбой тут не отделаешься. Мне стрельцам платить надобно за слепоту с глухотой. Риск, опять же: а ну как колдун на тебя порчу наведёт? Поэтому меньше взять не могу, тут уж не обессудь.

— Нет у меня таких денег, — опустив глаза, захныкал Истома. — Хотел с богачкой сойтись, да поправить своё положение. Может, в долг?

— Нет. Деньги вперёд. Ну или…

Гришка задумался.

— …Не знаешь ли ты чего про своего дядюшку, что мне на пользу пойдёт? Тогда снижу цену. По пятаку каждому стражнику — и лады. А себе ни копеечки.

Истома похлюпал носом, по-заговорщицки оглянулся — не подсматривает ли кто? — и за рукав отвёл товарища в сторону.

— У меня есть кое-чего получше, — зашептал он на ухо разбойному подьячему. — Тайный ход в комнатку секретную, прямо к дядюшке моему в рабочую избу. В сердце Разрядного приказа. Возьмёшь ли, друже, такой секрет?

Одна мысль о том, что Разбойный приказ может получить доступ к тайнам другого приказа, привела Гришку в состояние радостного возбуждения, а чтобы тот меньше раздумывал, Истома ему и ключик всучил.

— Ну же, томлюся я. Мне бы зелье скорей, — поторапливал он товарища.

— Да погоди ты с зельем. Ты что думаешь, он тебе его разом сделает? — отмахивался подьячий. — Два раза тебе ходить придётся. В первый раз он тебя за «ингредиентами» отошлёт. Я всю его учёную науку ведаю. Думаешь, почему стрельцы возле Рожи так здорово службу несут? Он им тоже продаёт, но чего попроще. Я сам у него покупал, аж три раза. Но вот так, без свидетелей? Поостерёгся бы ты, Истома. Давай я в сторонке постою, покараулю вас.

— Ну пожалуйста, Гриш, я боюсь огласки. В первый раз у меня такое.

— А если выгорит дело — позовёшь на свадьбу?

— Какая свадьба? Она замужняя. Христа ради… — отводя глаза, проскулил Истома.

— Ладно, — смилостивился разбойный подьячий. — Пошли ужо, а то твоя боярыня заскучает да Истомушку на другого сменяет. Только не слушай Безродных — давеча оборзели они, ироды непутёвые.

Они вместе пошли к тюрьме. Гришка впереди, а Истома ему в спину пристроился.

— Я знаю. Кат в приказе на них пожаловался. «Инквизитором» обозвали, — на ходу говорил он уже более весёлым голосом.

— Да если бы только это… На весь город его ославили, — хмыкнул Гришка.

— А разве этого мало?

— Ну, скажем… Не мало. Только они каким-то образом подучили стрельцов и сидячих величать Щуку Ивановича иным, более срамным именем. Боюсь, кабы к вечеру все про то не узнали.

— И как же? Я, кажись, все словечки доподлинно записал. Страшнее сатрапа, сатанаила да инквизитора там и не было.

— Сего дня его начали величать не иначе как Сукой Ивановичем, — оглянувшись на всякий случай тихо поведал Гришка. — Но если кто спросит — ты это на улице услышал. Лады?

Истома затряс головой подтверждая своё согласие, а чтобы дружок был в нём точно уверен, мелко перекрестил рот.

Разбойный подьячий коротко переговорил со стражниками, сам выдал им денег, и они ушли, но не так, чтобы далеко. Они уселись возле позорных столбов, постелили плат и начали играть в кости. Гришка подмигнул Истоме: «действуй», мол, — и тоже отошёл к позорным столбам, встал рядышком с игроками, но глаз от тюремных окон не отводил. Истома вздохнул, собираясь с духом, мелкими шажками подобрался к деревянной стене и присел на корточки. В лицо пахнуло смрадом и нечистотами да так сильно, что ему пришлось зажать пальцами нос. Обоссали всё окаянные казаки, пометили. Ну прямо коты, а не люди!

— Рожа-а. Эй, Рожа? Разговор есть, — тихо позвал он, обращаясь к маленькому, разделённому железными прутьями оконцу.

За окном послышался шум. Некто зашевелился, а затем к прутьям прильнули белые костлявые руки. Истома машинально отпрянул. Руки показались ему необычайно страшными. Как у мертвеца, с яркими синими венами и с длинными, почерневшими от земли ногтями. Лица колдуна он не видел. Зато услышал голос. Вкрадчивый и отчётливый. Словно змея шипела.

— Истомушка-гнидушка, ты ли это?

«Откуда ему про меня известно? Я никогда не разговаривал с ним», — испуганно подумал тот, но вовремя вспомнил, что у него мало времени.

И он снова прильнул к окошку.

— Я бы хотел поговорить с безродными. Они меня слышат? У меня срочные вести. Они живы ещё?

— Живы. Они тебя слушают, — откликнулся злой колдун.

Истома смутился: в его планы не входило посвящать Рожу, но уже ничего нельзя было поделать, и он, решившись, рассказал о сегодняшнем сговоре воеводы, дьяка и казацкого сотника, и о том, что «всего города хозяин» знает об их изначальном замысле, а кроме того, о том, что всем известно — безродные знатного происхождения.

Руки исчезли. В темноте послышался шёпот, а затем Рожа появился снова и спросил:

— Чего ты хочешь?

Сглотнув слюну, Истома рассказал, что он всецело на их стороне и готов помочь с побегом, особенно если покровитель безродных за него поручится, и когда произойдёт законный сыск, ему отдадут место приказного главы. А уж он от себя посодействует: даст с собой беглецам большую суму с важными бумагами, и это будет для воеводы пострашнее, чем весть об огуляной дочери. В бумагах многое спрятано: и с кого подарки какие брали, и какую казну утаили. Всего в достатке. А он ихнему покровителю уж тут верным псом станет. До самой смерти. До гробовой доски. Соглашайтесь. Животом ради вас рискую.

Снова послышался шум. Рожу оттеснили от окошка, и показалась чумазая харя одного из безродных. Истома его сразу признал. То был Валерка.

— Значит, говоришь, языки нам сёдня отрежут? — щурясь от яркого света, спросил он.

— Да. Щука Иванович уже получил на то указание. А опосля могут отрезати и другое, — подтвердил Истома.

— Я понял. Сейчас Рожа скажет, что нам принести ближе к вечеру, а лучше к полуночи. И кроме того, захватишь нам два самых острых ножа.

— А бумаги? — испуганно спросил подьячий.

— Ну и бумаги. Как там тебя, Истома? Не бзди, Истома. Мы тебя отблагодарим — век нам воли не видать.

— Значит, я могу рассчитывать на вашу милость? — обрадовался тот.

— Конечно можешь. Ты, я смотрю, парень расчётливый. Лошадей же от тебя не дождёшься? Значит, притащишь свою котомку с бумагами. Адью!

И он, исчезнув во тьме, сказал кому-то:

— Эх, давно я жопу ничем нормальным не вытирал.

Рожа забубнил, что ему необходимо семь церковных свечей маканых, свиные пятаки и куриные лапы, а окромя того — перцу чёрного щепоть, да собачью шерсть… Да разве можно столько зараз запомнить? Истома занервничал и зашарил в подряснике, где у него были спрятаны писчие принадлежности. А тут ещё Гришка невовремя засвистал по-птичьи. Будто бы голубей пужал, но то были вовсе не голуби. Это Щука Иванович воротился. Оглянулся Истома, увидал телегу возле ворот и инстинктивно поёжился — вот они, плети-то. Сейчас узрит его верхотурский палач и за сношения с колдуном плетей выпишет, а там и на дыбу. Подьячий дослушал наспех, чего от него вечером принести требовалось, да быстренько дёру дал.

Слава Богу, Щука Иванович, как приехал, с телеги-то спрыгнул и, ни на кого не глядя, сразу к пытошной побежал. Пытошная рядом с кузней располагалась, так он сначала забежал в кузню, кузнеца Ганса покликал, а потом уж к себе. Истома проследил за катом, выдохнул облегчённо и кивнул Гришке, что всё, мол, в порядке и пора, стало быть, стражников возвращать.

Ну, стрельцам не привыкать: они плат с костями за пазуху — и снова вокруг тюрьмы, как ни в чём не бывало. А Гришка не удержался, полез к другу с расспросами: и чего же это «Поцелуй» сегодня бегает, словно в жопу пчелой ужаленный? Не знаешь ли?

Истома и тут выгоду для себя нашёл: нашептал Гришке на ухо про языки и про наказание для безродных, а от себя не забыл приврать, что следом велено запытать колдуна Рожу до смерти, ибо надоел тот и видом своим премерзким воеводу смущает. И вот именно поэтому он, Истома, решил заранее подсуетиться и добыть любовное зелье впрок. А ну как выполнит Щука наказ воеводы-батюшки? Тогда уж совсем никаких любовных надежд.

Гришка охнул и почесал затылок. Рожа приносил стрельцам хорошую выгоду. Помимо зелий, страже за него немножко приплачивали, сверх жалования, да и ему самому, откровенно говоря, кое-чего перепадало. Странные дела затеял воевода-батюшка. Неужели те безродные виноваты? Не иначе они.

А Истома между тем спрашивал, можно ли ему прийти вечером, после того как последние колокола прозвонят. Да намекал, что за тайну полагается сбавить цену.

Гришка затеял было торговаться, но тут из пытошной словно куры из курятника повылетали катовы подмастерья — Глузд да Ерёма. Оба были разуты, растрёпаны и с поясами в руках. Подьячие с усмешкой переглянулись. Всё правильно: явился Щука Иванович с проверкой, а подмастерья на сене спят.

Всем в Верхотурье ведомо: честен палач, да на расправу скор и суров, и потому такая ситуация никакого удивления не вызывала. Щука, тем временем, всё ж таки увидал Гришку с Истомой на другой стороне острога и двинулся в их сторону. Подьячий несколько испугался — ну, де, опять врать придётся, — однако же Щука был рад его видеть и, как смог, немногословно объяснил причину своей несказанной радости.

— Хочет, чтобы мы свидетелями на казни были, — перевёл Гришке Истома. — Он будет языки рвать, а мы смотреть, и если безродные слабину дадут — тут же, на месте записывать.

— А чё я-то? — подивился разбойный подьячий такой невиданной щедрости. — У меня конокрад в порубе, а для ваших сластолюбцев есть Голиков. Подите к нему домой и пусть работу работает.

— Голиков захворал. Ледяной водой от жары спасался, а теперь лежит, кашляет, — припомнил Истома. — Вот Щука Иванович и просит нас ему услужить.

Отказ разбойного подьячего можно было понять. Не по чину палач обращается. В других-то острогах палачи-каты секут только по их приказу или по первоочередной царской милости, а тут, в Верхотурье, какой-то Щука вздумал, что слуги Разбойного приказа ниже его стоят. И кроме него слишком много развелось начальников, никакого отношения к сыску не имеющих. Этого отпусти, того — нам отдай, а вот того — не вздумай трогать, не то гнить тебе живьём в мешке с дождевыми червями. Вот пусть лучше кат побегает, поищет писаря. А где они все? На реке? Вот пусть там и ищет.

— А, ну тады передай Щуке Ивановичу, что мне некогда, — посоветовал Гришка. — Ибо без бумаги от дьяка моего приказа не имею права присутствовать на какой-либо казни. Моё дело искать, а уж для пытошных записей — писаря есть.

Истома страдальчески закатил глаза: он тоже не желал во всём этом участвовать. Жарко, голова болит, сушит, да ещё, не дай Бог, безродные на казни начнут каяться и вдругорядь донесут на него, лишь бы спасти свои окаянные члены. Ой, беда. Ой, горе горькое! И уйти нельзя. Ведь на казни-то, глядишь, отбрехаться проще. Скажу — оговор. Буду на том стоять! Сейчас лучше всего встать на сторону ката и уговорить строптивого Гришку. Да, именно так он и сделает.

— Ведро чекалдушки, батюшка? Гришке Разбойному, вечером, с устатку горло смочить — а он сразу туточки нам поможет, — предложил он Щуке, дабы урегулировать неприятную конфликтную ситуацию.

— Хм, — недобро пробурчал кат, ибо искренне считал Гришку ублюдком и белоручкой, а тот горделиво приосанился. Разговор о цельном ведре пришёлся ему по нраву.

Неизвестно, как бы сложилось дело, но тут помогли безродные.

— Эй! Здорово, Сука Иванович! Как жизнь? Как дедуля? Он уже родил бабулю? — это подлый Валерка углядел в окошко катовы штаны и вздумал насмешничать.

Стражники дружно засмеялись, а несчастный палач аж подпрыгнул от негодования.

— Меня! Зовут!

— Сука! — подтвердил поганый Валерка и мерзко захохотал, а кат подбежал к оконцу и принялся пинать решётку, целясь попасть в наглую харю.

— Убью! Убью! Запорю! — рычал он.

— Да ты обещаешь только. Как там твоё прозвище-то? «Поцелуй»? Люди добрые! Он ко мне целоваться лезет! Вся семейка у них такая! Инквизиторы сплошь и пидоры!

— Кто-кто? — навострил уши любопытный Гришка. — А я давеча это прослушал. Хорошо ругаются, блудни. Жаль, недолго уже.

— Два! Два ведра! — поворотившись к подьячим, проревел кат, а затем погрозил кулаком в сторону тюремного окошка: — Ужо вам! Ужо!

Глава 4

Спустя час, а может, чуть-чуть и пораньше, будучи в не себя, Истома первым вывалился из душной, пышущей жаром пыточной и, свесившись через перила, принялся извергать нечистоты. От пережитого ужаса, от жары, от страшных криков безродных, коим с большим трудом вырвали языки, при участии не только подьячих, но шестерых стрельцов с кузнецом в придачу, у него так скрутило живот, что казалось, сейчас все печёнки его выйдут наружу.

— Кхе-Кха! — жаловался он сырой земле на нелёгкую свою судьбинушку.

Выглянувший следом Гришка Носатый сочувственно похлопал его по плечу.

— Что же это ты, Истомушка, как растревожился, — попенял он ему ради шутки, — али на казнях не присутствовал никогда?

— Щи... Кхе... Тьфу! Щи кислые утрось ел, батюшка, видно, не по ладу пришлись, от того-то у меня живот и скрутило, — вытирая рот рукавом, слабым голосом отвечал подьячий.

— Хе. А я уж, грешным делом, подумал, ты испужался, когда увидел, как безродный Дениска палец катову подмастерью отгрыз, — понимающе усмехнулся Гришка. Истома вспомнил и застонал, ибо в животе сызнова забурлило.

Да, всё так. Когда привели безродных пытать да казнить, они вели себя на редкость смирно, отчего ихние сторожа-стрельцы расслабились и утратили бдительность. А чего нет? Безродные-то в колодках, а из избы им никуда не сбежать. Начали их ладить на поганые стулья, а штука это очень удобная, личное изобретение кузнеца Ганса, тут-то они и взбрыкнули. И ведь вроде на поганых стульях не разгуляешься, они придуманы таким хитрым образом, что посаженого в них замыкают вместе с колодками и только сверху потом, на голову, накидывают железную клеть с винтом, дабы челюсти разомкнуть и кату работу свою было делать приятственней, но ноги-то, про ноги они забыли, а те как давай лягаться. Ой, что было!

Первым прилетело ни в чём не повинному кузнецу и прямо промеж ног, в самое стегно угодили, а следом одному из стрельцов, Оське, кажется. Но тому повезло поболее, он нагнулся застегнуть ремнями ноги паскудному Валерке, и тот подло прицелился ему в подбородок. Несчастный Оська покатился по полу и больно ударился о стол с пыточной снастью, а кузнец завыл бедный, заплакал, и кат, ругаясь на чём свет стоит, лично напустился на безродных вместе с Глуздом и Ерёмой. И вот когда Ерёма уже сунул свои грязные лапы к харе Дениски безродного, тот возьми и за палец-то его и хряп. Только кровь брызнула, а Ерёма завизжал по-бабьи, начал вырывать руку, а куда уж там, руку-то он вернул, а только одного пальца на ней уже не было.

Разбойный подьячий глянул за дверь и заботливо подвинул Истому в бок.

— Сейчас их поведут, только Глузду рыло промоют, — прошептал он. — Да двинься ты, двинься, а то дверью зашибут ненароком.

— Ась? — непонимающе глянул на него Истома. — А рази он жив?

— Да жив, — успокоил его разбойный подьячий. — Валерка ему в очи толчёным стеклом харкнул. Метил, конечно, в Поцелуя, это я видел точно, но промахнулся, и тот напрасно про колдунов кричал. Уж поверь, я такие штуки уже видывал. Наберёт тать в рот битого стекла, разгрызёт бутылку, а когда его брать приходят, он потом верёвки на себе режет и из поруба дёру. Но этот знал, куда ведут, подготовился. И вот любопытно мне, а как он узнал? Не ведаешь?

Истома испуганно заморгал глазами, но тут снова отворилась дверь, загрохотали сапоги, и суровые, злые стрельцы поволокли колодников обратно в тюрьму. Те шли с закрытыми глазами, почти голые, в одних только грязных портках с иссечёнными в кровь спинами, но чувствовалось, что их по-прежнему опасаются. Стража хоть и была зла, но кулаками их никто не бил и по спине и под рёбра не подталкивал. Подьячий понимал, что стрельцам было противно брать на себя палаческую работу, а ведь пришлось, ибо безродные сами их к этому принудили, испортив в одночасье сразу двух катовых подмастерьев. У Ерёмы теперича нету одного пальца, а Глузд ничего не видит, окромя красного, но за Оську стрельцы им точно припомнят.

— Припомнят, — подтвердил его мысли разбойный Гришка. — Оське ребро помяли и челюсть набок. Теперича к коновалу вести придётся, а зато душегубство, дружки его припомнят им всё... Эх, кабы не упокоились они сёдня. Придётся ведром пожертвовать...

Истома глянул на него озадаченно и призадумался. Языки безродным всё ж таки отняли, но не выдернули, как положено, а отрезали, потому как Щука Иванович торопился. А как отрезали, то тут же прижгли им рты раскалённым железом. И всё это сделали стрельцы, а не те, кому следовало. На самого же Щуку напала икота и паника, он орал, что безродные — колдуны, а те и рады были, начали кричать в ответ на латыни. К счастью, в дело вмешался более опытный в подобных делах Гришка Носатый и кое-как успокоил ката, объяснив, что половина Европы на таком языке разговаривают и ничего, а если каждого обвинять в колдовстве за знание языков, то это никаких иноземных купцов не напасёшься, а если объявить «Слово и дело», то нужны более веские основания. Не хочет же Щука Иванович, чтобы его вдругорядь на смех подняли?

Кат, конечно же, не хотел, но поскольку кричали безродные много чего и в основном непонятное, он просил содействовать и записать, однако же знатоков латыни в пыточной не нашлось, а посему было решено привести приговор в исполнение. Ну, Щуку понять можно, ему сказали, он сделал, а Гришка это всё записал, поскольку на Истому никакой надёжи более не было. Тот всю церемонию простоял соляным столбом и только когда начали рты жечь, то очнулся и бросился на свежий воздух.

— Куда ты сейчас? — поинтересовался Гришка.

— В-в приказ. День-то ещё не кончился, — слабым голосом отвечал подьячий.

— Агась.

Разбойный поковырял в носу, оглядел товарища, после чего посоветовал подождать его за воротами острога.

— З-зачем? — заикаясь, воспротивился Истома. — Дела у меня, дела.

— А всё же дождись меня там. У старого журавля колодезного. Я тебе дойти помогу. Или ты мне, всё? Более не дружок?

Истома понял, что тот всё знает. По глазам понял. Гришка не только перевёл те слова, которые в пыточной кричали безродные, но и враз вычислил того, для кого они предназначались. Вот горе-то, сам на себя беду и накликал. Теперь его жизнь окончена.

Он коротко кивнул и на ватных ногах пошёл в сторону ворот. Теперь ему было ничуть не жарко, а даже наоборот, нестерпимо холодно. По спине стекали тонкие струйки пота. Истома знал: уж кто-кто, а Гришка своего не упустит. Бежать? Да что толку? Разбойнику только это и надо. Сам ему в руки власть над собою дал. Ключик-то у кого? У Гришки. Ударишься в бега, а кто в округе первый сыскарь? То-то и оно. Вынюхает тебя Носатый не хуже собаки. Из любой норы вытащит и дядюшке да на скорый суд. А там всё. Рваные ноздри, кнут, клеймо, а может быть, даже и сам Дурло с холщовым мешком, ибо в руках Гришки уж такой секрет, что всем секретам — секрет. Утопят, как слепого кутёнка. И никаких похорон. По утопленникам панихиду не служат.

Убиваясь по своей ничтожной судьбинушке, он дотопал до пересохшего колодца и, опершись ладонями на гнилой рассохшийся сруб, поглядел вниз. Может, самому свести счёты с жизнью? Ан нет. Неглубоко внизу, сухо, а всё дно заросло жгучей крапивой.

Истома сполз по стеночке и, усевшись на плоский зад, не сдержав чувств, заплакал. Ну зачем он оскоромился слушать чужие секреты? Сейчас бы сидел себе и сидел, бумажицы перебирал да в чужие политические дела не совался. А тут захотелось ему, видите ли... Взалкал прелестей воеводиной дочки. Муха! Это всё из-за неё. Не иначе бесы его сглазили. Вельзевул, чтоб ему провалиться! А выход всё же имеется. Пока не поздно, исповедаться и в монастырь. С монаха спросу не будет.

Он повернул голову и увидел на стенке сруба цельную свору красных таракашек. Хорошо им. Сидят, греются, а ты, человече, тут подыхай. Защити, Господи! Истома вопрошающе поднял глаза свои к тверди небесной, но там наверху не было ни облачка, ни верного знака. «Синь животворная, защити мя, раба своего грешного, сохрани мя и помилуй. Верой и правдой отслужу, отмолю у тебя все свои грехи и ябеды».

Подьячий горестно застонал. Было бы только где отмолиться как следует. Нешто к старообрядцам идти, по лесам прятаться? Да уж больно люты оне. Вспомнить хотя бы того же протопопа Аввакума, который, поговаривали, так и сгинул за рекой Леной, на Нерчинских рудниках. Нет, к ним нельзя. Да и денег скоплено всего ничего. Остаётся только молиться.

— На, держи. Похлебай, — услышал он голос Гришки Носатого.

К лицу сунули бурдюк. Истома слепо зашарил руками, но у него всё не получалось принять подношение, и тогда разбойному подьячему пришлось самому открывать пробку и поить его.

Это был квас. Холодный, ядрёный, на бураках. Ох и вкусный же. Истома не заметил, как высосал весь бурдюк, а лишь потом попросил прощения.

— За что? — не понял его Носатый. — У меня ещё есть. Видать, сморило тебя на жаре, подхожу, а ты лежишь и только постанываешь. Аввакума какого-то поминал... Это не тот ли Аввакум, которого в прошлом году посадили на кол? Был такой, одноглазый. Разбойник, кажется.

Истома с сожалением посмотрел на опустевший бурдюк.

— Ты всё знаешь, — обречённо прошептал он. — Ну так что же. Сажай меня в поруб и оповести дядю. Вот уж он рад будет.

Разбойный подьячий присел рядом с ним на корточки.

— Я знаю, что ты с ними в сговоре, — задумчиво произнёс он. — Ты предупредил их о казни, а уже на самой казни они кричали тебе на латыни, что ваш уговор в силе. Но что это за уговор? А? Истома — ты всегда был среди нас самым смышлёным, вот я и в подозрениях. Что у этих безродных такого есть, за что ты был готов предать собственную родню? Рассказывай — облегчи душу.

— Они не безродные, — прошептал Истома, закатывая глаза.

— То мне ведомо, — вкрадчивым голосом подтвердил Гришка. — Ни офени, ни лапотники, а уж тем более купцы с попами так ругаться не могут. Тут, вестимо, князья или дети боярские, да не меньше. Слишком уж борзые, я это сразу углядел. И ведут себя непочтительно. А так вести себя могут лишь те, которые сами ни перед кем шапку не ломают. Я ведь угадал? Угадал, да?

Подьячий кивнул и начал рассказывать о том, как подслушал разговор воеводы. Гришка слушал и лишь усмехался. Услышав, что в женском монастыре подтвердили невинность дочерей батюшки Подгорецкого, он задумчиво почесал куцую бородку.

— Эге.

— Ась? — не понял его Пашков.

— Нет, так мы воеводу не сковырнём. А вот если предоставить всё как избиение важных государевых людей, то может статься, дельце и выгорит. Ты от них для себя чего попросил?

— Место дядюшки, — Истома стыдливо потупил глаза.

— Хорошо, тогда я буду просить стрелецкий приказ! — торжествующе хлопнул себя по коленям разбойный подьячий и споро поднялся на ноги.

Истома глянул на него снизу в недоумении. Ему что, послышалось?

— А кто же тебе его даст-то, Гришенька?

— Тот, кто за Безродными во главе всех дел и стоит. Мне стрелецкий приказ, тебе казну и таможню, а окромя этого, другие приказы промеж себя поделить придётся. Новому же воеводе, чаю я, новая охрана потребуется.

— А куда же старый-то уйдёт?

— Думаю, что на каторгу, — снова почесав подбородок, заявил Гришка. — Ты сам, дуралей, подумай: он своими приказами сего дня сгубил двух государевых слуг, да не простых, а тех, кто в самой Москве в посольском приказе обучались. А это выходит, порча двух толмачей — раз! Сопротивление и чинение препятствий слугам Тайного приказа — это два! А чё ты в обморок покатился? Рано.

Он нагнулся и начал бить товарища по щекам, силясь привести в чувства.

— Да рази же они оттуда? — хныкал, страшась разомкнуть веки, Истома. — Что угодно, только не Царёва опала. Не погуби.

— Ты будешь меня слушать или нет? — Гришка в запале принялся трясти его за грудки. — Биться смертным боем умеют? Языками владеют? Вон как катовых подмастерьев изувечили, а до них казаков вместе с сотником. Были бы они при оружии, так разнесли бы воеводин терем по брёвнышку, но они этого не сделали, а почему? Велено им было, значит, нашего батюшку Подгорецкого попужать. Тому бы тишком всё наладить, отпустить их с миром, а он в хер конячий решил по-цыгански свистнуть. Понимаешь, к чему клоню? Скоро их оскопят, и такой позор в Москве точно терпеть не будут. А нам бы не грех воспользоваться. У меня и бумага есть.

— Какая бумага? — не понял его Истома.

— Такая. Лично Сукой Ивановичем подписанная. В ней мною засвидетельствована казнь над Валеркой и Дениской, разбойниками. Осталось только языки добыть в качестве доказательств. Я же не только ради браги старался, но и дело своё крепко ведаю, но не в том корысть. Языки — треба выкрасть у ката, смекаешь? Мы предоставим всё это в качестве доказательств вины самого воеводы, а безродные подтвердят, как сумеют. А теперь поведай мне в точности, о чём ты с Рожей там говорил?

Истома подумал, поразмышлял немного и снова попросил пить. Гришка подал ему второй бурдюк, и тот, как напился, вытащил из подрясника деревянные церы. Вот как он наловчился наскоро всё записывать, без чернил, но зато под руками всё, а буде чужой кто прочтёт — увидит лишь только одни каракули.

— Воск потаял, — с сожалением в голосе произнёс Гришка.

— Ништо, — успокоил его Пашков. — Наспех составлял, но руки-то помнят.

И он перечислил не только то, что просил принести Рожа, но повторил вслух ещё и весь разговор с Валеркой.

— Угу. Про коней, стало быть, ты не подумал, — проворчал разбойный подьячий.

— Да где же мне взять-то их? Сам знаешь, бедствую, — немедленно заюлил тот.

— Так ведь их же по утру в розыск объявить могут, куда уж тут без коней. Ладно, коней и припасы я возьму на себя, а ты займись катом, — принялся повелевать Гришка.

— Ой!

— Испужался? Мне к нему нельзя, я с него чекалдушку стребовал, так он до сих пор зол, зубами на меня скрипит, а тебя он поболее уважает.

— А ты? — всхлипнул Истома.

— А я пойду наведаюсь к Роже, — поведал ему Носатый. — Чую я, вздумал он этой ночью стрельцов моих извести, а мне то без надобности. У меня тут кум и свояки службу несут. Уговорю его сотворить сонное зелье, вот нам зелено-вино и поможет, смекаешь?

— Голова! — похвалил его восхищённый выдумкой Истома.

— А то.

Гришка подбоченился для солидности, а затем погрозил товарищу пальцем.

— Смотри у меня, не балуй. С тебя языки и бумаги, что нам пригодятся свалить дьяка и воеводу. А с меня — всё остальное. Вечером приходи сюда. Ждать тебя буду, и мы тады всё сызнова обговорим.

И, всем видом показывая, что разговор окончен, Гришка Носатый отправился обратно в острог.

Глава 5

Хоть и провозился до самого вечера, а всё же суму для безродных Истома справил как следует. Все самые опасные документы, как есть, предоставил и со всей прилежностью в ткань непромокаемую завернул, а уже только потом в котомку. А как закончил дела, так и призадумался. Языков-то, родимых, нет. Не вышло их добыть у Щуки Иваныча. В пытошной их не оказалось, а когда он полюбопытствовал про них у Ерёмы, то выяснил, что кат их самолично забрал и повёз к воеводе хвастаться. Несчастный подьячий разминулся с ним буквально на минуту, и во, поди же ты, какая оказия. А может, и не надобно Гришке языков этих? Может, и свиные ему сойдут? Подрезать, скажем, их ножичком? Обкорнать, вот и похоже будет?

Щука Иванович очень уж торопился. Ерёме прямо в пыточной палец огнём прижёг, а других покалеченных повёз прямо к иноземному лекарю, который числился в Верхотурье за аптекарским приказом. А тот и врачевал, и конечности резал, и порошки смешивал. Один за всех, вроде Гришки. Хороший мужик — Олаф Эриксон. Дочка у него ещё, симпатичная, подрастает. Сонькой звать. Если бы не рыжие волосы, то золото, а не девка, да только всем ведомо: рыжим да красным — веры нет. И вообще слухи ходят, будто бы они бездушники.

Но как бы то не было, а бросился тогда подьячий вдогон и улицами да огородами к избе аптекарской прибежал с быстротою неимоверной, да только снова впустую. Не пустили его помогалы лекарские, даже во двор, и то заглядывать запретили. У них, де, кузнец с катовым подмастерьем, а и кроме того трое с золотухой, так что если чего болит — приходи завтра, а сейчас лекарь обедает. Пришлось подловить дочку лекаря Соньку Эриксон, та как раз из избы с корзинкой куда-то вышла, и наобещать ей петушков сладких, а уж от неё вызнал Истома, что кат оставил больных у её батюшки, а сам сел на возок и поехал в сторону Туры, к воеводской пристани.

Эх, хороша девчушка. Всё ему рассказала, всё поведала: и что в доме у батюшки больные лежат вовсе не с золотухой, а с мужицкой сопливицей, но поскольку они сыновья купца Митрофанова и опасаются гнева своего батюшки за то, что любились втроём с одной гулящей девкой Настасьицей, то во избежание публичного сраму велено говорить, что у них другая болезь. А эту Настасьицу все в Верхотурье знают, потому как она самая дешёвая и доступная. И что кузнецу кто-то так ударил по яйцам, что теперь они стали здоровенные, как у быка, и синие — она сама видела. А вот с подмастерьем совсем беда. Расчесал он себе лицо и ясные очи, и теперь лежит, стонет, да кровавою слезой умывается. Ну, хотя, может, и отлежится, бог милостив.

Дал ей за рассказ Истома полушку, а сладости пообещал на другой день принести, распрощался по-доброму да и побежал к реке, а там… Пресвятая Богородица! Хлеще, чем в ярмарочный день. Все на реку вылезли, и глазами не пересчитать, народу тьма-тьмущая. От знати до самых последних бедняков спасу нет. К берегу не подойти. Визги, хохот, детвора купается, молодёжь, а те, кто побогаче да похитрее, целые шатры разбили прямо на мелководье, кому за деньги, а кому и за свечи церковные. Да-да, там и священники были, и даже, не иначе как чудо господнее, все монашки во главе с игуменьей. Цельный берег шатрами заняли и от жары у воды спасаются, а вокруг них разносчики да офени словно слепни жадные. Жу-жу-жу. Жу-жу-жу. Кому сбитню, кому кваса, а кому и молока свеженького, а у кого холоднее — у того, значит, и чаще берут. Тут же, чуть подальше, в лапту место заняли, а ещё дальше молодёжь хороводы водит, ну а самые богатые на середину реки забрались. Плавают на лодках да на плотах в самой что ни на есть прохладе. Аж завидно.

Пометался подьячий среди толпы на пристани, поискал и кое-как выглядел возок Щуки Иваныча, да только было уже поздно. Отбыл кат к воеводе, с охотой доложили ему лодочники, а сами, Сидор Михайлович, ещё в обедню велели снарядить свой дощаник и вниз по реке ушли.

— Уплыли? — обречённо переспросил Истома, но лодочники тут же ему ответили, что плавает только говно в проруби, а речные суда — ходють. Стало быть, они и ушли.

Осознав, что его затея не удалась, подьячий понурился и решил более не искушать судьбу. Да и зачем эти языки нужны, если вдуматься? Блажь Гришкина, не иначе. И потому он отправился к знакомому мяснику, где на последние деньги прикупил несколько штук звериных, а именно: свиные, коровьи и несколько птичьих, чтобы опосля выбрать из них наиболее похожие на человечьи.

После покупок он вернулся в приказ, где, конечно же, никого не было, и сидел там до тех пор, пока не стало смеркаться. К этому времени у него было уже всё готово: сума собрана, а два свиных языка завёрнуты в подходящую тряпицу. Свиней только вчера забили, и потому выглядели звериные части совершенно натурально, вот он и не особенно беспокоился. Обманул дружка своего? А ну и что? Если будет потом допытываться, скажет, что выпросил у Щуки Иваныча, а уж тот такие отдал. Да и не будет про то расспросов. Хитрость верная.

Только он собрался идти в острог, как с улицы послышались шум и крики. Истома насторожился. По голосам вроде пьяные? Хорошо если дворня, а ну как тати какие?

Прижимая суму к груди, он осторожно высунул нос за дверь и увидел своего дядюшку, которого волокли под руки двое казаков.

— Тута меня… Возле терема бросьте… На улице буду ночевать! — орал дьяк.

Истома аж глаза выпучил от удивления. Глава приказа, всеми уважаемый Никифор Егорыч, безобразно нализался до положения риз.

— Весёлый какой, строка приказная, — смеялись казаки. — Батюшка воевода сказал положить тебя в избе.

— Не хочу! Перин и подушек мне… Выпьем ещё, робяты? А? У меня мёд хмельной есть… Цельная бочка. Щас покажу, где стоит, — вырывался пьяный дьяк и, тут заметив племянника, заорал на весь двор:

— Истомка! Истомка, мать твою за ногу, а ну подь сюды!

Подьячий горестно закатил глаза. Этого ему ещё не хватало. Чего это дядюшка сюда припёрся? Чего домой не пошёл? А казаки обрадовались и тут же свалили на него заботу о хвором дьяке.

— Да я же не справлюсь, — хныкал несчастный родственник. — Помогите его хотя бы в избу…

— Нам более недосуг, — отмахивались те. — Твой дядюшка, вот ты его и обиходь, а мы ещё даже чарочки за весь день не пригубили.

Но едва они удалились, как дядюшка, почуяв свободу, начал бегать по двору и орать, угрожая всем пытками да расправами. Он бесился, топал ногами, плевался во все стороны и требовал привести к нему девок гулящих. «Истомка — сходи. У них кольца в зубах, а ты выбирай ту, что с бирюзой, я тебе потом за неё заплачу. А скажешь жене моей — запорю, сучий потрох!»

Чтобы он отвязался, племяннику пришлось согласиться на блуд. Разумеется, выполнять поручение он и не собирался, а Никифор Егорыч, как услышал, дико обрадовался и, ухватив племянника за плечо, потянул к себе и зашептал ему на ухо.

— Ты это… Слышь-ты? Через город не иди, а опосля ворот поворотись вправо и топай в сторону берега, там, где дубовая роща, смекаешь? Там по тропинке прямо и опосля налево… Там дуб стоит, который в прошлом году молнией рассекло. Увидишь обрыв. Внизу будут лодки. На такой случай… всегда держу. Возьмёшь берестянку и по реке на другую сторону в ямскую слободу… Ляльки все крутятся на пятаке, в той стороне, где бани… Та, что с бирюзой, в красном сарафане гуляет. Её и веди…

«Ага, сейчас. Этой обузы мне ещё не хватало. Лучше я на ней в сторону острога поплыву, сберегу время», — ухмыляясь, подумал подьячий. И тут дядюшка, заметив его ухмылку, повёл себя уже совершенно неподобающим образом.

— Глумиться вздумал, щенок? А ну, дай-кось сюды котомку. Отдам, когда приведёшь кого велено!

Истома и крякнуть не успел, как сума оказалась в руках у дядюшки.

— Что там у тебя, воруешь? Кругом одни тати и ворьё разбойное… Никому веры нет! Завтра же тебя прикажу кату отдать, за воровство, змея подколодная, — покачиваясь из стороны в сторону, бубнил Никифор Егорыч, но пряжка на суме не поддавалась.

У Истомы волосы на голове зашевелились от страха. Ещё немного — и доберётся дядюшка до бумаг, и тогда пощады не жди. Никифор Егорыч и во хмелю разберёт, что там к чему и для кого писано.

Он ошалело посмотрел по сторонам. Никого. Ни от кого помощи и поддержки, даже сторожа у ворот и те ушли спать куда-то. Так что же делать? Бежать? А куда? Всё его богатство, всё его будущее тут, в суме, спрятано. Господи, как же пить хочется… Всё бы сейчас отдал за глоток холодной воды.

— Пить, — прошептал он пересохшими от страха губами.

— Ась? Ты ещё здесь, разбойник? — поворотился к нему Никифор Егорыч.

— Не желаете ли водички испить, дядюшка? А за девками я сейчас быстро сбегаю, мне бы только попить из колодчика, — жалобным голосом попросил подьячий.

— Так вон он, колодец. Иди, пей. Только быстро, — нехотя разрешил тот и махнул рукой, указывая направление.

— Помогите же мне, Христа ради. Вы же знаете, что я от природы слабый да малахольный. А вы вон какой сильный. Я вами всю жизнь восхищаюсь. И всем говорю: дядюшка мой — богатырь.

— Да, чума тебя раздери! Пошли! — рыкнул дьяк, явно польщённый таким сравнением. Суму он, будто куражась, отбросил в сторону и вальяжно зашагал к колодцу, а обрадованный таким поворотом дела племянник засеменил следом. Возле сруба дьяк, поплевав на ладони, встал к вороту, Истома сбросил ведро вниз, и глава приказа начал, покряхтывая, крутить ручку.

— Я ить, ежели и караю тебя, то любя, — высказывал он племянничку. — Другой бы давно тебя в конюхи али со стрельцами в поход отправил, а там, сам знаешь, писарей не берегут… Ну гуляю иногда, шастаю мимо своего дома, а кто не шастает? Ты скажи, а? Жинка моя как третьего сына схоронили, так меня до тела не допускает, разлюбила, а подарки в дом неси да неси, а на кой ляд они этой квелой старухе? Вот я и иногда позволяю себе… А ты лыбишься! Вот женю тебя, сукиного сына, на самой сварливой бабе, вот тогда и поймёшь, каково это в горе жить. А я, Истомушка, каждую ночку горюю, когда к ней в постелю-то спать ложусь. Знаешь, что с бабой лежишь, а кажется, будто с осетром… И ноги у ней холодные! Будто к рыбине прижимаешься… Да где тебе, не понять мою скуку… Вот женю тебя я ужо… Будешь знать…

«Нет, не уйти мне от него так просто», — тосковал подьячий. Вся судьба сейчас моя тут решается. Казаки привели его сюда и передали мне на руки. Они свидетели. Дядя погнал меня гулящих искать. А значит, в приказе он сейчас как есть один и более никого нету. А что, если… Ну да. Почему бы и нет.

Он огляделся и увидел поблизости несколько тяжёлых и гладких камней. Кто-то из дворни притащил, а потом позабыли их между делом. Ведро тем временем поднялось на самый верх, и он, суетясь, схватился за него обеими руками. Дядюшка отпустил ворот.

— Ой!

Ведро с грохотом полетело вниз. Истома перегнулся через край и в самый последний момент перехватил верёвку.

— Дядюшка, помогите! Оно застряло!

— Тьфу! Бестолочь! — выругался дьяк и тоже повис животом на верхнем бревне. — Да где? Где застряло?

— Да вон там, подержите верёвку. Я сейчас багор принесу, и вместе расковыряем.

Не замечая подвоха, дьяк ухватился за верёвку покрепче, а Истома, наоборот, отпустил и, обойдя его, подхватил за ноги и сбросил в колодец.

— А-а-а!!! — завопил Никифор Егорыч, но было уже поздно. Шустрый племянник всё рассчитал как следует, и едва из колодца донёсся всплеск, как он уже нагнулся за камнем. Бог бережёт дураков и пьяных — сё верно, но от камня по голове он уберечь не сумеет. Для верности Истома сбросил в колодец четыре камня по очереди, а затем некоторое время стоял, прислушиваясь — не будет ли там внизу какого шума? Но так ничего и не услышал. Его любимый дядюшка благополучно упокоился на дне колодца.

«Тварь ли я дрожащая или право имею? — зачем-то подумалось ему. — А даже если и тварь, то уж всяко получше дядюшки. Тот-то бы меня точно не пожалел, прочитай он бумаги».

Решив более не ждать и не задерживаться, Истома подхватил драгоценную котомку и побежал в сторону дубовой рощи. Лодка отыскалась в зарослях пожелтевшего рогоза, и он было собрался плыть, но тут увидал поблизости воеводин дощаник и несколько призадумался. Воевода-батюшка развлечение для себя устроил, возле реки совсем стемнело, а у него вон как музыку играют, корабль праздничными фонарями увешан, смех, крики, аж завидно.

«А почему бы не воспользоваться случаем и не добыть настоящие языки?»

После недавнего смертоубийства собственного дядюшки на него напала необычайно странная храбрость. А чего он теряет? Скажет, что, мол, дядюшка послал. Заодно и подозрения от себя отведёт всякие.

Последняя мысль пришлась ему по душе, и, столкнув берестянку в воду, он начал грести в сторону речного судна. У кормы он притормозил, не понимая, как ему лучше привлечь к себе внимание. Борта были слишком высокими, а из-за шума наверху подавать голос было немного боязно. Начнёшь кричать, а там воевода с друзьями на тебя сразу обидятся. А они ещё, поди, и всё выпимши. Стрельнут разок для острастки, и никакого спросу не жди. Кто может с воеводы спросить? Он тут и царь, и бог, а потому совершенно безгрешен во всех делах и поступках.

Тут рядом с ним что-то полилось прямо в реку, зажурчало тонкой струйкой, забрызгало. Нешто тоже вода? А почему же тогда вином от неё попахивает?

Истома обнюхал руки, поднял голову вверх и увидел оправлявшего портки казачьего сотника, а рядом с ним был сам батюшка Подгорецкий. В руках у воеводы была новомодная подзорная труба для обозрения окрестностей. Он приложил её к глазу и, любуясь, медленно повёл головой.

— Отряд собран, батюшка. Завтре получим заряды, фураж и к обедне, думаю, что поедем, — пьяным голосом говорил Дурло.

— Добро, — милостиво отвечал воевода. — Промысел промыслом, а казну мою требуется спрятать накрепко.

— Не извольте сумлеваться… Э-э, а ежели они вас обманут? Они же не купцы, оне же ростовщики жидовские. Как бы чего не вышло, — неожиданно засомневался сотник.

— Твоё дело саблей махать. Ничего-то ты в торговых делах не понимаешь. Мы же у них не только долговые грамоты берём, но и родню ихнюю держим в заложниках. Они напишут бумаги с обязательствами выплаты в течение дюжины лет с накопившимися процентами, а за то время мои денежки перетекут через весь мир, туда, где крутятся самые большие деньги. Смекаешь? А я к тому времени уже в Москве появлюсь, а там глядишь, наладят меня послом в Копенгаген, ну или на худой конец в Дрезден. Ну а там, куда мне без верного слуги? Так что готовься, учи языки, Дурло. Будешь тамошних фрейлин собственной мошной охмурять.

— Батюшка родной! Да я за ради вас хоть в огонь, хоть в воду, только прикажите! — загорланил обрадованный сотник и, не сдержав чувств, смачно харкнул. Он целился в реку, но попало почему-то в притаившегося внизу Истому. И, не иначе бесовские проделки, угодило ему прямо в лицо.

— Ай! Прости господи, гадость какая!

Воевода и сотник разом побледнели, переглянулись и посмотрели вниз в поисках источника голоса. Ещё через пару секунд они узнали подьячего и пришли в яростное негодование.

— Подслушивал! Этот писарёнок состерёг нас! — басом взревел Дурло и принялся озираться в поисках подходящего оружия. — Я его сейчас, мигом. А ну замри на месте, крыса приказная!

— Воевода-батюшка, не погуби, я к вам со срочной вестью! Меня дядюшка послал! — завизжал перепуганный Истома.

— Какой ещё дядюшка? Я тебя, гнида, на каторге сгною! — в гневе погрозил ему кулаком Подгорецкий.

— Велено передать от Никифора Егорыча, что катов подмастерье Глузд давеча преставился в аптекарском приказе у лекаря Олафа Эриксона. Дядюшка послал меня, дабы Щука Иванович на его счёт распорядился, я не виноват, меня послали скорбную весть сообщить. А в приказе никого нет. Все от жары на реке попрятались. Я один за всех службу несу. Так что же, убивайте меня теперь, убивайте. Я, вот он, ваш самый верный слуга!

На Истому со страху накатило такое зло, что он принялся орать первое, что ему взбрело в голову. А поди докажи сейчас, что он врёт? Никто не докажет.

Дурло, не обращая внимания на крики подьячего, уже где-то раздобыл пистоль и только-только направил дуло на вонючего соглядатая, но тут, в самый последний момент, его остановила крепкая рука воеводы.

— Эх, дурные вести ты принёс нам, писарёнок. Совсем дурные, — нахмурившись, проговорил Подгорецкий и, склонив голову к сотнику, тихо добавил:

— А ты думай, прежде чем в кого-то стрелять. Сходи лучше, позови Щуку Ивановича.

Сотник всё понял, убрал оружие и, почесав лохматую макушку, спросил:

— Может, прежде чарку Поцелую налить, батюшка? А то как услышит — загорюет небось.

— А ты бы налил из-за какого-то подмастерья?

— Конечно, ведь он ему был как сын.

— Добро! — хлопнул его по плечу Подгорецкий. — Поднеси ему чарку и только после этого веди сюда. А писарёнок пусть ему сам расскажет.

Глава 6

Новая ложь обернулась ещё большей бедой. Воеводе с дружками и слугами с трудом удалось удержать ката от желания наложить на себя руки. Ведь он, после того как услышал дурную весть, всерьёз собирался сигануть в Туру, а чтобы уж точно из неё не вылезти, схватился за тяжеленный якорь. Воеводе верхотурскому было до слёз жалко и якорь, и ката, а потому Щуку Ивановича было приказано вязать самыми прочными верёвками и не отпускать до самого окончания прогулки. Но тут, как говорится, нашла коса на камень. Прочие праздные начали открыто намекать хозяину, что какое уж тут может быть питие и веселие, когда поблизости будет валяться кат в непотребном виде? И ладно бы он буянил и угрожал всем присутствующим, но рыдать и грозиться самоубийством? Это, извините, не по его должности. Кат должен быть суров, должен быть страшен, а не с соплями во всю бороду. А нельзя ли его, того? С глаз долой и на берег? Тем более вон у него и занятие теперь имеется — своего любимого подмастерья хоронить.

Истома аж позеленел от страха и ненависти, когда Подгорецкий приказал поставить ката на ножки, а затем по-отечески обнял и велел ворочаться к делам и любимой службе. Ну а поскольку, мол, вон тот писарёнок кричал, что он, де, верный слуга, то он тебя и отвезёт в острог али к лекарю. Одним словом, куда захочешь. А ты, писарёнок, слышал ли, что тебе сказывают?

— Слышал, воевода-батюшка. Доставлю Щуку Иваныча со всем старанием, — пропищал Истома. Ага, старание. Да на кой ляд ему этот пьяный здоровяк сдался? Высадить его на пристани — и очень скоро кат узнает, что Глузд не мёртв, а очень даже жив, и тогда что? Кто за это ответит? В острог везти, а там Гришка ни сном ни духом, да и всё дело будет сразу порушено. Вот вляпался так вляпался. Из одной воды сухим вышел, а теперича друга вода ему смерть сулит.

Поцелую подали верёвочную лестницу и корзинку с закусками. И едва они отчалили, как он тут же принялся в ней копаться в поисках того, что могло утолить его горе.

— Может, потерпите, батюшка? До пристани, а там уж всласть промочите горло, — хмуро предложил Истома, занятый обдумыванием нового жульства. Щуку Ивановича следовало напоить до мертвецкого состояния, а потом проникнуть в лекарскую и там умертвить Глузда. Тогда его случайное враньё может сойти за правду. Но как это сделать? Нужна помощь со стороны. Верно. Он всё должен рассказать Гришке. А уж тот размыкает его горюшко. У него и люди, если надо, для того есть охочие, только плати. Вот только прежде надобно подпоить ката.

Щука Иванович нашарил на дне пузатую бутылку, обрадованно взревел, достал её и начал зубами грызть прямо за горлышко.

— Батюшка, подавитесь же. Пожалейте себя, — с опаской в голосе принялся просить Истома, но тот не слушал. Выплюнул куски стекла в реку и принялся жадно пить, не боясь самому себе нанести увечий.

— Батюшка Щука Иванович!

— Я тридцать и пять годков — Щука Иванович! — заревел кат, убирая от себя бутылку. — Думал, ещё две зимы пройдёт и поставлю Глузда на своё место, а сам от дел удалюсь, бортничать. Я ить всю жизнь хотел, Истомка, не людишек губить, а пчёлками божими заниматися. И цену бы назначал за своё, саму низкую, во как хотел. Не для денег, не ради прибыли, а на радость, я добро делать хотел. А Глузда я по осени женить собирался, вот горе мне! Девку присмотрел ладную, дочку мельника, я уже и с батюшкой её по рукам ударил, заранее. От беды всю его семью споро отвёл, когда его сюды плетить привозили за недоимки, вместе с дитями. Ибо не положено будущему зятю свово тестя казнить.

Истома от изумления аж грести перестал. Впервые на его памяти кат по-человечески стал изъясняться, а не как обычно — по одному слову за раз.

— Я ить его в лютую годину нашёл. В селе Меркушино, там как раз оспа лютовала, вся семья околела, а я слышу — плач детский доносится и не пойму где. Открыл створку печи, а он там в тряпках пищит. Словно птенчик. Вот с тех пор я ему заместо отца. Ох, горе мне, горе! Сам поил, сам кормил, сам берёг, уроками не неволил, а теперича мне по нему домовину ладить. Глузд! Как же так? Птенчик мой, птенчик.

Истома промолчал. Всем в городе было ведомо, что Щука был вдов и своих детей у него никогда не имелось, а если верить слухам, то ни одна баба не согласилась бы лечь с ним, поскольку бог наградил его поистине великанским хером. От того и жена его, говорят, скончалась, не выдержала. А он и с девками гулящими пытался любезничать, и с крестьянками разными, да только бестолку. Боялися его бабы. А потом он корову себе завёл и как-то быстро перестал интересоваться местными девками. Ну да кто же его знает, никто в душу к палачу никогда не лез, потому как он сам кому хочешь в душу…

Кат замолчал и снова продолжил пить. Он успокоился только когда полностью опорожнил бутылку, а потом, размахнувшись, выбросил её за ненадобностью.

— Это всё безродные. С Рожей сидят, вместе и козни строют, — неожиданно зашептал он. — Я говорил, до смерти их надо было. А мне: погоди да погоди… Ну вот и дождались. Помяни моё слово, беси они лютые, а не люди. А что с бесами делают? Молчишь? А я скажу — с кожу с них сдирают! Тут-то они своё нутро и кажут, мохнатое. Верь слову. Под кожей враз видно, где кто.

— Нехорошие слова говоришь, батюшка, — покачал головой Истома.

— Не веришь? Да мы сейчас и проверим. Ты не бойся, я грехи на себя возьму, — пьяно покачиваясь пообещал кат. — Поворачивай ты, братка, к острогу, а там уже в пыточной я их доведу до ума, а ты всё запишешь.

Истоме очень не хотелось плыть с ним в острог, но он всё же послушался. А что он мог сделать? Поцелуй был волен убить его одним ударом своего тяжёлого кулака, разве попрёшь против такого бычищи. Впрочем, свою думку споить ката он не забросил и нарочно старался грести помедленнее.

— Может, в кабак зайтить, помянуть душу грешную? — как можно мягче спрашивал он у палача. Подьячий сразу обратил внимание, что его спутник после продолжительной гневной тирады вдруг успокоился, смежил веки и даже начал поклёвывать носом.

— Умм? — неразборчиво отвечал кат. Истома подумал и решил зайти с другой стороны.

— А вот языки безродных, вы с собою забрали. Вы же отдали их воеводе, ась?

— Какие языки? — Щука Иванович резко поднял голову и непонимающе уставился на Истому.

— Те, которые отрезали сёдня. Надо было их воеводе отдать.

— Ха… Да где же они…

Щука озабоченно принялся себя ощупывать и, добравшись до поясной мошны, вытряхнул оттуда искомое. Стиснув их в кулаке, он потряс перед носом подьячего.

— Верно сказал. Сё из-за них, проклятых! Сил боле нету терпеть!

И он, приподнявшись на ноги, размахнулся и бросил языки в реку. Утлое судёнышко опасно закачалось. Истома в страхе схватился руками за края лодки, а ну как перевернутся сейчас?

— Чтоб вас пиявицы и раки сожрали! — орал кат, поворачиваясь боком и грозя кулаком в сторону берега. — Чтоб мухи в вас гнёзда свили, чтоб крысы и птицы растаскали ваши кости по белу светушку. А сё вам от меня гостинец. Нате!

Подьячий нисколько не удивился тому, что пьяный кат вздумал помочиться в реку, но когда он увидел его длиннющий уд, то испытал некое новое чувство, этакую смесь стыда и искренней зависти. Ясно теперь, почему от Щукиной любви бабы дохнут. Раньше-то только слышал, а теперь и воочию. И тут до него дошло, что, возможно, это тот самый момент. Лучше не придумаешь.

Кат увлечённо справлял нужду в реку, медленно поворачиваясь то туда, то сюда, и совершенно не ожидал, что его могут толкнуть в спину. Однако же толкнули, и он сам не понял, как очутился в воде.

Истома же, совершив паскудное дело, тут же начал выворачивать весло из уключины, и когда над поверхностью появилась мокрая голова ката, он с удовольствием приложился по ней своим оружием.

— Сука! — взревел палач, но убийца его не собирался останавливаться на достигнутом и сызнова хлопнул его по голове веслом. Барахтавшийся в воде Поцелуй подавился последними словами и скрылся из виду, только круги пошли в разные стороны.

Истома, замерев, ждал, прислушивался. А ну как Щука Иванович воздуха в грудь набрал и под водой плавает? Значит, вынырнет где-то рядом? Он прождал долго, а чтобы уж точно быть уверенным, считал про себя до пятисот, но утопленник так и не объявился.

— Что же я скажу, коли меня про него спросят? Сом поманил, сом… Нет, не поверят. А если батюшка сам спрыгнул и вплавь до берега? Нельзя, за те слова меня точно в батоги да на каторгу… — задумчиво прошептал он и протестующе помотал головой. — Нет уж: скажу лучше, что до пристани его доставил, а там распрощались мы. Так верней будет.

Дальнейший путь до острога он проделал, обдумывая будущую смерть Глузда. Как бы дальше не сложилось, а живым подмастерью быть более никак нельзя. Чего бы такого наобещать Гришке за такую работу? И тут его осенило. Воеводская секретная казна! Точно. Знать бы, кому её завтра отправят, да ещё с такой сильной охраной. И что там в казне-то? Серебро, рухлядь, дорогие каменья? А может, и всё вместе. Ну точно. Надо всё рассказать разбойнику.

Гришка поджидал его в условленном месте. Без опаски воткнул факел в колодезный сруб, да так и ждал, только одёжа у него была вся в крови. Истома поглядел на ворота, потом на него и с опаской спросил:

— Случилось чего?

— Да пустое. Ерёму пришлось зарезати, — признался Гришка. — Он, шельмец, тута к ночи остался и единственный отказался пить.

— Чего пить? — не понял его Истома.

— Да брагу же, дурачина! В которую я сонное зелье подмешал. Мне её Рожа сотворил, — разбойный подьячий кивнул в сторону ворот. — Наших-то я всех уложил. Будут дрыхнуть как дети, а этот, видите ли, в рот не берёт. Ну я его ножичком и пощекотал. А чего ты вылупился? Мы же безродным бежать помогаем, вот я на них убийство подмастерья-то и спишу.

— Умно, — похвалил его задумку Истома и, немного поразмыслив, предложил: — А может, они тогда и дядюшку моего убили? Его и Щуку Ивановича? А ещё и Глузда бы для верности?

— Пошто им? — удивился Гришка и внимательно всмотрелся в лицо дружка. — Та-ак, а ну-ка рассказывай.

Истома выложил как на духу, как утопил собственного дядю в колодце, а потом и ката пришлось веслом. Что теперь делать-то, а?

— Балбес! Ну зачем ты полез на воеводин дощаник! Теперь не выпутаемся! — в сердцах закричал на него Носатый.

— А как иначе, Гришенька? Языки-то у меня. Привёз языки-то, — захныкал, силясь защититься, Истома.

— И теперича воевода нас языков лишит, а ещё ноздрей, ушей и тавром пометит! Ты об этом подумал?

— Так безродные…

— Тьфу на тебя, мироедина! — выругался Гришка и сурово приказал:

— А ну пошли!

Истома семенил за ним следом и на ходу пытался оправдываться.

— Гриш, я же для дела. Языки взял, в тряпице завёрнутые лежат. А ещё узнал про казну воеводы-батюшки. По секрету удалось выведать. Большую казну повезут завтра казаки с его двора, да только куда — мне неведомо. Знаю только, что каким-то жидовинам.

Разбойный подьячий остановился и, оглянувшись, недоверчиво произнёс:

— Врёшь!

— Он с Дурло это обсуждал. Меня увидели и хотели убить, и потому я про Глузда-то и ляпнул, — вытирая слёзы, сообщил Истома.

Гришка подумал, почесал затылок и махнул рукой.

— Ладно, подумаем. Не отставай, тетеря.

Пашков обрадовался. Кажется, Гришке пришлись по нраву слова о большой казне. Может, у него и людишки охочие до богатств сыщутся? Всё же он всех шишей по округе знает, а некоторых сам же и покрывал.

У входа он едва не запнулся о чьё-то тело. Охнул и присмотрелся. Ба! Да это же стрелец на посту лежит. Спит, главное, а пост не бросил и бердыш, словно бабу, обнял любимую.

Чуть далее, у столбов, спали ещё двое, а остальные нашлись у самой тюрьмы. Сердобольный Гришка их рядышком положил, а для острастки и чтобы со стороны никто не подумал лиха, позажигал во дворе и на стенах факелы. Посмотрит кто издали на острог — огни горят, значитца, стража бдит. Вон в городе ни огонёчка, темно, хоть глаза коли, потому как из-за сухости все боятся пожара.

— Светло здесь уж лишку, — попенял он дружку. — А где Ерёма?

— В колодчике, у которого мы сговаривались, — не оборачиваясь, отвечал Гришка и, подойдя к решётке, опустился на корточки и позвал: — Эй, у нас всё приготовлено. Эй, Рож…

Возле прутьев снова появились белесые руки.

— Ведомо. Мне всё ведомо, Гришенька. Внучки собраны и готовы удариться в бега.

— Сейчас я открою им дверь и выведу на свежий воздух. Потом буду сбивать с них колодки. Я и молоток для того принёс, — предупредил подьячий.

Рожа захихикал, и, как показалось Истоме, его смех был весьма издевательским.

— Не надобно, Гришенька, не труди ручки свои холёные. Ты только дверцу открой.

Гришка кивнул и пошёл было открывать дубовые двери, закрытые снаружи на щеколду, но Истома ухватил его за рукав.

— Погоди, — зашептал он, поглядывая одним глазом на решётку, за которой таился страшный колдун. — А ну как ты и его выпустишь?

Разбойный подьячий хмыкнул и презрительно дёрнул плечом, заставив Истому отпустить одежду.

— Ему не выйти своими силами, разве ты не знал? А ведь я был о тебе лучшего мнения. Эх, Истома, Истома.

Он сокрушённо покачал головой и занялся дверьми, а несчастный Пашков отступил назад на освещённое место. Тут было как-то спокойнее. Он слышал как в темноте пыхтел Гришка, вот уже с тяжёлым стуком упала щеколда и заскрипели заржавевшие петли дверей.

— Он правду сказывает, — прошипел из своего узилища злодейский колдун. — Колокольню на торговой площади в один день ставили с моим заговором, и пока так колокольня стоит, мне не выйтить.

— К-колокольня? — заикаясь, переспросил Истома.

— Она самая. Симеона Меркушина колокольня. Вижу я, как назовут его в будущем святым и покровителем здешних мест, но покуда я здесь, этого никогда не случится. Хе-хе.

— Да что с тобой болтать, пакость нечистая, — сплюнул в сердцах подьячий.

— Хе-хе-хе. Куда уж мне, гнидушка, до тебя. Я ить дядюшку свово не топил, Щуку Иваныча веслом не глаживал, на Акульку слюни не распускал. И языками свинячьими товарищей не обманывал.

Истома аж зубами застучал от страха.

— Не погуби, — шёпотом взмолился он.

— Не погублю, — точно таким же шёпотом откликнулся Рожа. — Тока свинячи языки мне отдай. Проку вам от них никакого, зато при проверке ложь ваша мигом всплывёт. А тебе нонче о другом надо думать, смекаешь? Как Глузда умертвить. А ну как Гришка откажется, а у меня зелье есть подходяще. Окропишь им углы избы, где лекарь живёт, и к утру там живых боле не будет.

Истома, как услышал, сразу же в суму залез и на карачках быстрей к решётке.

— Держи, батюшка, — протянул он маленький узелок. — Только дай своё зелье, сделай такую милость.

Белесая лапа утащила узелок в темноту.

— А зелье? — обречённым голосом спросил Истома.

— Успеется. Чу! Не слышишь? Внучки мои на свободу вышли.

Истома отскочил в сторону и тревожно вгляделся в ночную тьму. Там отчётливо виднелись три фигуры. Они шли молча и, дойдя до места, освещённого факелами, остановились. Вперёд вышел только задумчивый Гришка.

— Водицы бы им и одёжи, — заботливым голосом попросил Рожа.

— Да они доедут ли в таком виде? На них же живого места нет, — проворчал разбойный, но просьбу выполнил. Вода в вёдрах и одёжа были у него заготовлены заранее. Истома смотрел, как безродные умываются в темноте, и недоумевал, что же они не выходят.

— Не хотят, — объяснил Гришка. — Свет глаза режет, а оне к темноте привыкли.

Потом Рожа попросил разуть стрельцов. И это пришлось делать самим подьячим, после чего сапоги забрали безродные и принялись их примерять.

— Вот теперича их на коней ладьте и в путь-дорогу, — сказал Рожа, когда его сокамерники закончили наряжаться.

Истома тотчас сорвал с плеча суму и с поклоном подал, как ему показалось, Валерке, и тот молча повесил её на себя. Подъячему показалось, что у безродного было что-то не так с глазами, словно огнём бесовским блеснули, но он предпочёл не расспрашивать и сам себя убедил, что сие мерцание из-за факелов.

— Будем с нетерпением ждать вестей, — заискивающе кланяясь, сообщил он бывшим невольникам.

— Не сомневайтесь. Добрые вести скоро будут, — прошелестел Рожа с намёком в голосе.

Гришка тем временем привёл осёдланных лошадей.

— С собой положил им еды на два дня и фураж. Большего, извините, нету.

— И того достаточно, Гришенька. Стрелецкий приказ уже почитай что твой, — весело отвечал Рожа.

— Твоими бы устами… — проворчал Гришка поглядывая в его сторону, — а из-за одного душегуба нам теперича в бега подаваться.

Он перевёл свой взгляд на Истому и тот поёжился. Взгляд Гришки не сулил ему ничего хорошего. С намёком смотрел разбойник, эх кабы он всё дело на себя бы не перевёл. А ну как действительно, рука на друга подымится?

— Да может, и не придётся, Гришенька. Вы обождите тут, постойте, я вам всё обскажу, как дальше вам быть, — сальным голосом предложил злой колдун.

Подьячие переглянулись и послушались. До утра ещё далеко, а если чего, то у Истомы тут была поблизости лодка. Схорониться успеют, а там пока розыск да дело, глядишь, и власть сменится. Они проводили безродных и вернулись к тюрьме.

— Сказывай, чего собирался, — потребовал у колдуна Гришка.

— Истома погубил дядюшку и ката, а ты — катова подмастерья, — рассказал Рожа. — Всех троих запишите на Валерку с Дениской, вот и весь сказ. А вот казна воеводы намного слаще. Вестимо мне, что в том возу три пуда золота, два пуда серебра да каменья в сундучке с долговыми расписками. Спрячут сей воз казаки в укромном месте, а уж опосля приедут туда купцы-жидовины и по чуть-чуть забирать будут.

Подьячие переглянулись и разом сглотнули жадную слюну. Теперь они и думать забыли о всякой опасности.

— И как их состеречь? — с придыханием в голосе спросил Гришка. — Как забрать казну воеводы?

Рожа вновь издевательски захихикал.

— А мне в том какая нужда? — спросил он. — Станете вы первыми людьми в городе и позабудете про меня, грешного.

— И чего же ты, ирод, хочешь? — настороженно спросил Истома.

— Как и все, кто рабы и невольники. Свободы хочу, — скромно отвечал злой колдун.

— Да как же те дать свободу-то? — недоумевал Гришка. — Не мы тебя здесь заперли, не мы заговаривали, а попов ни за какие деньги не сговорить.

— То не ваша забота, — уклончиво отвечал колдун. — Вы мне туточки клятву дайте, что поможите мне обрести свободу и не будете мне противиться.

Подьячие переглянулись, они понимали, что Рожа предлагал им отвернуться от всего божьего и самим пасть в лапы нечистой силы.

— Нет, — прошептал Истома.

— Нет, — поддержал его Гришка. — Не станем мы таку клятву творить.

— Ну и как хотите, — хихикнул Рожа. — Завтре же вас сдам стрельцам, когда меня спросят, куда подевались безродные, а окромя того расскажу всякое про то, где дьяк упокоился, где кат раков кормит, а ещё поведаю, где вы схорониться от погони задумаете. Мне-тось от власти кака печаль? Сменится воевода, а для меня всё без разницы, это вот вам поберечься бы надо.

Истома горестно завыл и от той тоски принялся рвать на себе волосья. Только сейчас до него дошло, какую власть над ним имеет зловредный колдун, а вот Гришка не растерялся, ощерился.

— Да я тебя, нехристь, в огне спалю, и дело с концом.

— Ой ли? Не выйдет, Гришенька, ибо защищено сие узилище знаком неопалимой купины. Сам Подгорецкий постарался, иначе горел бы я ещё в перву ночь. Но ты попробуй, попробуй. Вот ежели бы у тя угольки Огневушкины были, тогда друго дело.

— Где же я тебе такой смрад возьму? — фыркнул Гришка, но несколько успокоился. — Значит, клятвы от нас хочешь?

Как оказалось, колдуну было нужно не только это. Ещё он затребовал с подьячих по капле крови, и поскольку Истома забоялся себе вредить, пришлось Гришке резать пальцы сначала себе, а потом и ему. Кровью смочили тряпицы и отдали Роже, после чего тот велел Истоме прогуляться на стену и посмотреть оттуда на окрестности.

— Теперича всё ладно будет, — хихикая обещал колдун. — Кровь вашу заговорю на казну воеводину, и вы всегда будете ведать, где она, а как зароют её казаки, тут же и заберёте.

Гришке сии слова очень понравились.

— А на кой мне тогда Истома, — пробормотал он вслух. — С такими-то деньжищами мне везде ладно будет. Убить его, что ли? Удавить да к Ерёме в колодчик?

— Нельзя, он же дружок твой, — захихикал Рожа.

— Слишком уж он трусливый. А ну как проболтается?

— Не проболтается, батюшка, верь слову. Будет молчать как рыба, — пообещал злодейский колдун.

— Хм, — недоверчиво пробормотал разбойный подьячий, и тут вдруг со стены заголосил Истома не своим голосом:

— Пожар! Пожар! Горим! Весь город в огне! Пожар!

Глава 7

Фёдор Михайлович положил карандаш между страниц книги, после чего закрыл её и вопросительно посмотрел на скелет Выродка.

— Как это понимать?

Всё складывалось совершенно не так, как он планировал изначально. Валера и Денис должны были сразу оказаться в святилище мёртвого бога, но очутились в совершенно другом месте, и теперь ему срочно требовались ответы. Ну или хотя бы мало-мальски приличная консультация. Он ещё едва только начал читать, понял, что тут дело нечисто, но извлекать и будить спящих было уже нельзя. Пришлось перебраться в костницу и тщательно следить, чтобы средневековые пытки их окончательно не угробили. Скелет, естественно, ему не ответил. Достоевский перевёл взгляд на саркофаги и демонстративно показал на них рукой.

— Это, мать твою, спячка? Я уже два регенератора на них извёл. Ты хоть понимаешь, как их трудно сейчас достать, старое ты чудовище? Да они чуть кровью не захлебнулись, когда им языки резали!

Выродок молчал. Фёдор Михайлович провёл по лицу ладонью, поглядел на недопитую бутылку водки, почесал нос и снова спросил:

— И что это за Рожа? Откуда он взялся? Я про такого колдуна слыхом не слыхивал. И как ты себе представляешь их путешествие без языков? Что будет дальше? Новое насилие? Руки им отрежешь, ноги, ещё чего, а? Да это пиздец какой-то. Настоящая пространственно-временная аномалия. Меня, конечно, предупреждали, но чтоб вот так... Понятно, почему тебя на запчасти разобрали... Вот за такие вот шуточки!

Он выразительно постучал пальцем по корке книги. Но привычный пафос, помноженный на многолетний опыт оперативной работы, куда-то делся, а на смену ему пришёл страх. Ведь он совершенно ничего не знал про книгу, с помощью которой намеревался наблюдать за спящими. Вернее, кое-что знал, но вот то, что все ранения, приснившиеся Валере и Денису там, в прошлом, перенесутся на их настоящие тела, — было для него неожиданностью. Неприятной такой неожиданностью, грозившей в перспективе поставить крест на всём деле. Думай, думай, старый идиот. Нужно решение. Если они сдохнут так глупо — позор ему на всю лысину.

Чтобы успокоиться, Фёдору Михайловичу пришлось допить водку. Это же надо — всего день прошёл. Меньше суток, и на тебе: оба спящих лишились своих языков. А помимо этого, на их телах появились многочисленные рубцы, свидетельствующие о истязаниях. Если бы не регенераторы, то сейчас в саркофагах лежали бы два жмурика. Большое тебе, Выродок, спасибо. Не такого приёма он ждал, когда отправлял их к папочке. Хорош папочка — добрую устроил своим детям проверку.

— Не буду я дальше читать, понял? — крикнул он. — Я лучше им защиту поставлю. Слышал про Акесо? Нет? Так скоро услышишь. Раз ты со своей стороны им вредишь, так я наоборот сделаю. Вот погоди у меня, ужо!

Он погрозил кулаком скелету, а потом сплюнул в сердцах.

— Тьфу! По ихнему уже заговорил. Во как начитался, говна всякого.

Нет, он понимал, что препирательства с мёртвым богом бессмысленны. Ну покричал немножко, посотрясал воздух, а дальше что? Чего ты этим добьёшься? Выродок тебя не услышит, он там, в прошлом, и они в прошлом, но зато известно теперь, что это за прошлое такое. Город Верхотурье. XVII век. Царствование Алексея Михайловича, Царя Тишайшего. Значит, осталось выяснить, когда там пожар был, и все сопутствующие моменты, а для этого требовалось подключиться к центральному архиву.

Ну, не то чтобы у него не было своей библиотеки в хранилище, конечно же была, но как-то грешно было не воспользоваться автоматизированной системой восьмого отдела. Этот, как его? Мейнфрейм? Такой здоровый, в Москве, под зданием МГУ спрятанный. Там любая секретная информация в лучшем виде, за две минуты. Только успевай на терминале запросы делать. Сейчас он всё узнает про Верхотурье и Рожу эту...

Однако в комнате с терминалом его ждал сюрприз. Система отказалась работать и на все запросы отвечала коротко: «Invalid».

— Кто инвалид? Я инвалид? — возмущался пьяный пенсионер. — Я тебе покажу, железяка сраная!

Ругаясь, он притащил к терминалу телефон с множеством кнопок и принялся искать на терминале подходящий разъём. Потом снял трубку и, убедившись, что устройство работает, принялся нащёлкивать номер. Услыхав короткие гудки, снова выругался и принялся набирать другой. Наконец на другой стороне кто-то соизволил взять трубку.

— Алло, дежурный? Мне нужен доступ к центральному архиву. КБ-НН-ДК-ФР № 150-04... Да мне похеру, что вы на консервации, тебе запрос по спецсвязи. Какая у меня модель?

Он скосил глаза на телефон.

— Элетап-3... Что значит, пошёл на хуй? Ты у меня сам туда сейчас сбегаешь... Распустились, сукины дети...

Он с огорчением убрал трубку от уха и прислушался к коротким гудкам.

— Так, ладно. Сейчас позвоним кому повыше.

Пальцы вновь защёлкали по многочисленным кнопкам. Фёдор Михайлович поднял трубку и зачем-то сверился с наручными часами. Ага, пошли гудки.

— У аппарата...

Голос на другой стороне трубки был заспанный.

— Михаил Юрьевич, спешу доложить вам, что стожары моментально впадают в депрессию вследствие особой чувствительности к пробиотикам... — сообщил в трубку пенсионер.

— Кто это говорит? — голос из трубки стал моментально властным и требовательным.

— Ваш бывший коллега, Достоевский, — представился пенсионер.

— Он умер. Я сейчас положу трубку, а вам рекомендую оставаться на месте, — предупредил невидимый Михаил Юрьевич.

— К сожалению, это вам придётся остаться на месте и выполнять все мои приказания, а всё потому что... Бобров не стригут под ёлочку.

На другой стороне трубки послышался шум. Кажется, там кто-то упал, а потом поднялся и снова приложил ухо к трубке.

— Фёдор Михайлович, какая радость! Спасибо за то, что разбудили.

— Пустое, Миш. Лучше скажи мне, а как так вышло, что моё хранилище не имеет допуска к центральному архиву? У вас протоколы безопасности сменились? Я, значит, хотел через дежурных вопрос решить, а меня...

— Так ведь нет уже этой системы. Три года назад как закрыли. Мейнфрейм ликвидирован, моральное устаревание, понимаете, а архивы были перекодированы и перенесены в более экономически выгодные и безопасные хранилища.

— Чего? А кто мне с дежурного номера отвечал? — не поверил пенсионер.

— Солдатики-срочники. Они как раз на центральной сидят и потихоньку разбирают там всё на цветные металлы.

— А смысл?!! — взревел Достоевский. — В систему архивов триллионы рублей были вложены!

— Так-то советских. Кто будет обслуживать релейные станции? Кто будет заниматься хранилищами в бывших республиках? Это больше никому не интересно. А на модернизацию нам США два миллиарда выделило. И замечу: не рублей, а долларов.

— Я понял. Осваиваете бабло, значит. Молодцы!

— Ну, не то чтобы, — уклончиво ответил Михаил Юрьевич. — У нас в последние годы большая текучка кадров, но смею тебя уверить, архивы сохранены, оцифрованы и спрятаны среди нашей группировки спутников на околоземной орбите. У американцев, кстати, сейчас то же самое.

— Хорошо, спрашиваю у тебя как у ответственного специалиста: как мне получить доступ к архивам?

— Нет ничего проще, — успокаивающим голосом сообщили из трубки. — Вам потребуются спутниковая тарелка, ресивер, модуль доступа и ноутбук с нашим программным обеспечением.

— Тогда записывай координаты, — приказал пенсионер. — Учти, мне это всё нужно будет сегодня к вечеру.

— На свежем воздухе решили поработать? — уточнили из трубки. — Тогда рекомендую взять дизель-генератор.

— Угу, пиши и его, — Достоевский задумчиво почесал затылок. — Чёрт, мне это ещё всё и настраивать, а я уже отвык от всех этих новомодных штучек.

— Могу добавить к грузу опытного специалиста? Надо? — любезно предложил невидимый Михаил Юрьевич.

— Добавь, — великодушно разрешил Достоевский.

Закончив с организационными мероприятиями, он любезно распрощался с Михаилом Юрьевичем и, завершив разговор, снова посмотрел на часы.

— Наверное, уже проснулся, — пробормотал он и начал набирать новый номер. В этот раз он звонил куда-то за границу.

— Здорово, Сифон, — хриплым голосом поздоровался он. — Не узнал? Богатым будешь... Или мёртвым. Ну ты уж сам выбирай. Что значит: кто это? Достоевский! Да, с того света звоню. Передаю привет от самого Сатаны, он по тебе уже соскучился. Да ты не увиливай, не уходи от разговора и не забывай, что бобров не стригут под ёлочку. А чё, всё? Испугался? Заныло сердечко чёрное? Ты не забывай, Сифон, что я в любой момент могу позорную жизнь закончить. Вот и давай поговорим не как люди. Знаешь, зачем звоню? Нет. Нет. Не угадал. Холодно. Мне нужна статуя богини. Я знаю прекрасно, что у тебя её нет, и даже знаю, где именно её нет, поэтому прошу у тебя её во временное пользование. Я знаю, что она бесценна, ага. Значит, даю за неё сто миллионов. Ну раз цены нет, значит, могу назначать любую. Да бляха-муха, это за аренду, дебил! Я тебе её потом верну. Пиши координаты. Ладно, хорошо, не хочешь по-хорошему, давай по-плохому... А, уже передумал? Вот и прекрасно. Кстати, чтобы ты потом сильно не ныл, я могу тебе поведать, кто твой выводок уничтожил. Нет, это я тебе расскажу, когда статую возвращать буду, а то вдруг ты расстроишься... А? Вот и хорошо. Хорошо, что ты нормальный вампир, с которым можно договориться, не то что этот злоебучий Калькулятор. Ага... Ха-ха. А он всё там же, в Садовске. Золото лепрекона ищет. Это ему от меня типа родового проклятия. Да не переживай на его счёт, там у меня в Поющих пещерах такой охранник сидит, Калькулятор, короче, в Садовске будет сидеть до беззубой старости...

Повесив трубку, он некоторое время молча смотрел на ставший ненужным терминал, потом вздохнул и отправился наверх, в домик над хранилищем. Там он потратил некоторое время на уборку, сложил пустые бутылки в мешок, подмёл полы и, решив, что этого достаточно, улёгся на старую кушетку.

— Не буду я её открывать, — размышлял он вслух. — Её только открой, и снова какая-нибудь хрень произойдёт, а зачем нам это надо? Ну пожар, ну без языков остались. Значит, либо сгорят, либо ещё чего. Снова их поймают и в этот раз уже точно посадят на кол.

Он поглядел на потолок и задумался. Постепенно все события, произошедшие в книге, стали выстраиваться в его голове в единую конструкцию.

— Вопрос, а как они научились скакать на лошади? Они же не умели. Та-ак... Почему Рожа назвал их своими внучками?

Тут он хлопнул себя ладонью по лбу.

— Ну конечно! Духи-наездники. Он сделал их одержимыми! Нужно срочно идти и пролистать книгу назад, чтобы удостовериться.

Он перевёл взгляд на пустой стол.

— Только сначала возьму чего подкрепиться.

Спустя час он снова сидел за столом в пещере и безуспешно пытался найти в книге место, на котором остановился. Карандаш пропал! Закладки не было, как не было и какой-либо внятной информации о появлении безродных в городе Верхотурье.

— Твои шуточки?!! — закричал он, обращаясь к скелету Выродка. — Где про Валеру и Дениса, где? Спрятал от меня, спрятал? На первой же странице было про то, как они по чердаку лазили в тереме воеводы, а сейчас это где? Только пожар. Снова пожар. О, упала колокольня Симеона Меркушина! На второй и почему-то на десятой странице... Да на кой ляд мне знать, что там будет с этими подьячими? Где мои пацаны? Где — я тебя спрашиваю? А вот они... Побили казаков, охраняющих воз с золотом, и поехали в сторону ворот... Молодцы какие. Теперь их точно на кол посадят...

Он перелистнул вперёд, увидел пустые страницы и принялся искать дальше.

— Сраная аномалия, — бормотал он. — Откуда же мне начать читать? Рожа освободился? Смятение в Верхотурье. Попытки потушить пожар. Паника. Горит ямская слобода, монастырь, церквы, грабежи, всё не то. Ладно, начнём с Рожи...

И он медленно принялся водить пальцем по чёрным и красным вычурным письменам.

*****

...Истома визжал от страха, пытаясь спрятаться от преследовавшей его гигантской розовой змеюки, более всего напоминавшей человечий язык. Гришке повезло меньше: ругаясь с колдуном, он нечаянно навлёк на себя его гнев и теперь лежал смирненько, опутанный с ног до головы точно такой же змеёй. В панике бегая по стене острога, подьячий то и дело бросал неосторожные взгляды на тюремную избу, из которой, выбив решётку, медленно выбирался Рожа, и от того было ещё страшнее. Сначала вылезла голова и руки, потом белесая колючая шерсть, и вот уже весь колдун, встав у ног беспомощного Гришки, принялся манить Истому длинным когтистым пальцем.

— Спускайся, гнидушка. Сделай милость.

— Нет! — заверещал зайцем подьячий и прыгнул со стены, целясь в кусты малины. Было больно, но, шустро работая локтями и коленями, он выбрался из колючих зарослей и бросился наутёк. Бежать! Срочно бежать к воеводе, а там уже споро всё свалить на происки колдуна. Правильно! Это же он всех убил и запутал. И Никифора Егорыча, и Щуку Ивановича, и Ерёму, и Глузда, упокой господи его душу угоревшую, а ещё сподвиг на поджог двух безродных. Радость, что можно теперь без опаски всё свалить на другого, окрылила его, и он уже почти нисколечко не боялся. Ни того, что впереди бегали и метались в дыму горожане. Ни пожара, обуявшего весь город и грозившего выжечь всё подчистую, ни гнева воеводина, а чего теперь бояться? К речке, к речке скорей. Там его лодка, и там он без опаски переживёт эту ночь. Всё теперь будет ладненько.

И каково же было его удивление, когда он обнаружил, что прибежал обратно в острог и уселся на бревно, которое ему любезно предложил Рожа. Подьячий не понимал, очумело вертел башкой, потому что буквально несколько мгновений назад видел перед собой речку и спасительный берестянник. Он людей, спасавшихся от пожара, видел, женщины кричали, ребёночек чумазый всё тятю звал. Как же так... Подвела плоть строптивая. Своими же ножками да в адову пасть.

— Ах-ха-хо... Чур меня, чур! Рожа-батюшка... — выпучив глаза, забормотал он, пытаясь вспомнить слова молитвы.

Колдун предстал пред ним голышом. Морщинистый, старый, седые длиннющие волосы, казалось, у него росли повсюду, отчего и почудилось сначала, будто бы он в шерсти. Или не почудилось? Нет, обликом колдун точно был человек, но с головы до загривка и вниз по хребту шерсть точно, как у зверя какого, и борода до пояса, а кожа словно у черепахи.

— Кому Рожа, а кому и Максимильян, — поглаживая бороду, поведал проклятый старец. — Дедушка Максимильян, значит. Самый главный из барсуков. Понимаешь, к чему я клоню, Истомушка?

— Верой и правдой! — заскулил, задирая голову к ночному небу, подьячий. Он почувствовал позади себя странное шевеление. Длинный, липкий язык всё же настиг его, опутал члены, спеленал грудь и теперь подбирался к самому горлу:

— Не погуби...

Зловредный колдун мерзко захихикал.

— Я и не собирался, гнидушка. Станете вы частью единого общего дела, а большего от вас и не требуется.

Подьячий захрипел.

— Открой, открой ротик, не стесняйся, — посоветовал ему Максимильян. — Я заберу ваши языки и отдам их внукам своим. Валерке да Дениске, а вам они уже ни к чему.

В этот момент застонал и зашевелился Гришка. Он попытался было вырваться, но путы были крепки, и он лишь матерно облаял колдуна, очевидно надеясь, что тот сгинет, не стерпев сраму. Но Рожа нисколечко не боялся брани. Вместо того чтобы препираться с Гришкой, он просто пнул его босою ногою по рёбрам, да так, что тот буквально заревел от боли.

— А ты ещё не понял? — склонился над ним злой колдун. — Мнишь себя умником да затейником, а того не ведаешь, что ты всего лишь телок на привязи. Это же я вложил в твою голову мысль найти языки, это же я надоумил тебя зарезать Ерёму, и всё для одного общего дела. А вы, бедолаги, думали, будто бы я завиварь мелкий.

Тут ему на глаза попалось ведро с водой, и колдун, словно бы разом забыв о своём деле, принялся умываться.

— Три года я стойко ждал. Терпел муки, лишения и казённую худобу, — рассказывал он. — Но теперича мой срок вышел, но не уходить же с пустыми руками? Вот для этого я и забираю себе казну Подгорецкого. Пользуясь случаем, хе-хе, ну а он пусть с этой ночи именует себя Погорецким. Заслуженно. Так что спасибо вам, подьячие, за Валерку с Дениской и за помощь вашу великую, низкий поклон. Ну, не ревите так, не стоните. Будет вам, будет от меня награда. Вместе с языками я заем вашу память, и с этой ночи вы будете словно дети малые. Сопли, слёзы, агу-ага... С покалеченных головой спросу нет, а значит, доживать будете при храме, у паперти, аки голубки божии.

Он не торопился. Делал всё обстоятельно, словно мясник на бойне. Умылся, подровнял ножом седые космы, затем притащил откуда-то рогожку, коей лошадей укрывали, и тем же ножом вырезал в ней дырку для головы. Обрядившись в неё, подпоясался пеньковой верёвкой и при этом предпочёл остаться босым. Как ни странно, он не позарился на чужую одёжу и никого из пленников раздевать и разувать не стал, вероятно не желая, чтобы по чужой одежде его соследили.

Закончив прихорашиваться, Рожа покалил нож на огне и ехидно подмигнул пленникам.

— Ну? Кто первый желает послужить общему делу?

Истома заверещал по-бабьи, увидев прямо перед собой узкое лезвие ножа, но тут же спохватился, захлопнул рот и изо всех сил стиснул зубы. Но это не помогло. Свинячий предательский язык, превратившийся в змею, сдавил горло так, что перехватило дыхание и стало невозможно дышать. Подьячий закатил глаза, захрипел, закашлялся, замолился, но никто его не услышал и не пришёл на выручку. Ни святые, ни заступники, ни крёстная сила.

— Напрасно молишься, надо было раньше, пока грешен был, а сейчас ты во власти Выродка, — ласково проговорил Рожа и ухватил подьячего за язык. — Нашему богу нельзя лгать, нельзя идти поперёк его воли, ему неважно, кто перед ним: святой или дьявольский грешник. Царь или крестьянин. Баба или мужик. Он нам всем отец и слышит каждого. Ему наплевать, соблюдаешь ты обряды или нет, от него не откупишься пудовой свечкой и не отмашешься восьмиконечным крестом. Ни молитв, ни даров не надо, одни только подвиги. Так что кончай на меня зенками своими бесстыжими хлопать и прими сей позор как достойный подвиг.

С этими словами злой колдун дёрнул подьячего за язык и ловко перерезал его под корень.

*****

Достоевский в ярости захлопнул книгу. Теперь ему было ясно, что это за рожа такая. Максимильян Костромской — вот кто это. Хранитель барсучьей головы Выродка.

Глава 8

«Уважаемый... Нет. Глубокоуважаемый... Тоже нет. А вот... Чтоб ты свои челюсти проглотил, а потом проктологов удивлял — милый дедушко Фёдор Михайлович... Пишет тебе, пока ещё живой, твой внучок Валерка, коего ты отправил, словами не описать в какое живописное и потрясающее место, а те, которые первые приходят на ум, я полагаю, не выдержит ни одна бумага. Впрочем, при первом же удобном случае я начеркаю их ножом на коре берёзовой, хотя искренне желаю увидеть их на твоей морщинистой заднице. Ну да хватит с приветствиями: чаяниями твоими и заботами, оказался я и мой, твой второй внучок Дениска в городе Верхотурье. Нам тут очень понравилось. Местные — необычайно гостеприимный народ и стоило нам только сюда приехать, как нам сразу показали самых красивых женщин города, а потом поселили нас в пятизвёздочном отеле. К сожалению, у нас при себе не было ни денег, ни документов, а потому из отдельного номера нас скоренько подселили к другому туристу, но мы не в обиде. Очень хороший сосед, зовут Рожа, подрабатывает гомеопатией на дому. Кормят нас очень вкусно: три раза в день. И замечу, это всё местная, можно сказать, национальная кухня. Очень рекомендую и тебе такую попробовать. Например, батоги. Или вот, розги мочёные в уксусе, спорим, ты таких никогда не пробовал. Местный шеф-повар Щука Иванович — необычайный профессионал своего дела, а его помощники Глузд и Ерёма — тоже большие выдумщики в плане подачи и сервировки различных блюд. Так что мы тут нисколечко не голодаем...»

Валера задумчиво почесал нос и сделал на листке бумаги очередную пометку. Интересную он штуковину в повозке нашёл. Две тонкие досочки, а внутри несколько листов бумаги, закреплённые в специальном зажиме. И для гусиного пера есть выемка, и для чернильницы ямка, а ещё деревянный винт. Как он понял, туда чернильница отдельно вкручивается. Занятный планшет. Ещё бы карандаши кто придумал, а то ведь чернилами попиши-попробуй, враз весь листок измараешь. Вот он и наловчился писать в уме, а сам ковырял деревянной палочкой ямку с засохшей краской и точки ставил. Лучше бы, конечно, крестики, с эпитафиями, да разве услышит его Достоевский? Обзывайся и ругайся сколько влезет — всё без толку. Они же спят. К чему он это подумал? Лошадь всхрапнула?

Он приподнял голову и посмотрел на спящего напарника. Вот кому хорошо. Набегался и спит. Пузом сундуки с мешками прижал, сверху подложил сена, и всё ему нипочём.

— До озера доедем и будем там врачеваться, — услышал он голос Рожи. — А коли спать не желаешь, подсаживайся ко мне, всё веселее будет.

Валера послушно переполз к вознице. Хорошую повозку они украли. Вроде бы и телега, а сделана немножко иначе: борта глубокие, доски толстые, а внутри отделения, навроде скрытых шкафов, и каждая дверца заперта на отдельный замок. При этом лошадей целых три, а для возницы своя скамеечка, обитая чем-то мягким. Он пересел вперёд и из любопытства пощупал обивку. Войлок, кажется. Ну всё же лучше, чем голой жопой сидеть, а то дороги в этой местности — как при Ельцине.

— Му-му, — кивнул он на круп ближайшей лошади.

— Верно, — согласился колдун. — Выскребем, вычистим лошадушек наших, а на первом же яме обменяем их на более подходящих.

— Ме?

— Так они же воеводские. Ты к жопе-то присмотрись повнимательней. Видишь, круглое? Это не шрам, а сие есть знак государевой важности.

Рожа показал пальцем. Валера поглядел и согласно мемекнул.

Весь остаток ночи и утро они старались ехать без остановок. Сначала через высохшие от зноя поля, вместе с другими погорельцами, успевшими избегнуть пожара, а потом Денис нашёл в повозке мешок с провизией, и колдун предложил свернуть в сторону леса. Вовремя он это предложил. Через полчаса у несчастного проглота так разболелся живот, что пришлось остановиться и терпеливо ждать, пока он не прекратит плакать в ближайших кустах.

Валера то и дело с досадой оглядывался на спящего.

А куда деваться? Языков-то у них нет. Чем отравился — покажи пальцем. Му-му? Яблоком, что ли? Рыбой? Говори, тварь немая!

Так и получилось, что Денис поел, а он нет. А вследствие хронического голода спать совершенно не хотелось. От скуки он пошевелил ногами и выпнул из-под скамеечки небольшую холщовую котомку. Развязав шнурок, стягивающий горлышко, обнаружил внутри несколько свежих лепёшек. Выглядели они настолько вкусно, что он тут же решил попробовать.

— Не вздумай, — предупредил его Рожа. — Это для лошадей.

— Ме-му? — не поверил ему голодный.

— Когда долго в дороге, коняшки, бывает, кушают всякую дрянь. Падаль, птичьи кости, бузину разную. А от этого бока раздувает, да и вообще: болеют они. А это вроде лекарства. Вижу, знатно спекли, да только и лошадки думают точно так же. Нет, если ты желаешь, как Дениска, «выпью» в кустах покричать, то я тебя не неволю. Всё нужно попробовать в своей жизни...

Валера скривился и убрал еду обратно в суму, дабы не вводить себя в искушение.

— И правильно, — улыбаясь беззубо, похвалил его злой колдун. — Рыбёшки наловим, корешков накопаем, яиц птичьих насобираем, вот нам и будет Царска уха.

— М-ме, — презрительно фыркнул Валера.

— А кто тебе сказал, что у меня лаврушки нет? Есть. Как и перец горошком. Ты бы ещё про соль спросил, недотумка. Нешто ты думаешь, я бы послал тебя за солёным камнем, который в лесу лоси лижут? Мы же не дикари.

— Ме.

— С хлебом нынче везде проблемы, но мы люди не гордые, сухари погрызём.

— Му?

— А я их схоронил в безопасном месте. Со своими зубами, под замок, знаешь ли, не садятся. Вон у тебя — сколько не хватает? Трёх? А ты и месяца там не побыл. Вот тебе и му-му.

Валера замолчал. Правильно всё Рожа сказал: зубов не хватало, как, впрочем, и языка. По первости их крепко били катовы подмастерья, пока они не наладили давать им отпор. И ведь по челюстям всё целились, гады помойные. Но ничего, Бог не Тимошка — видит немножко. Утешало только одно: это было не его настоящее тело. На родном теле родинки на левой руке, если правильно посмотреть, напоминали арабскую семёрку. И их было ровно семь. А тут — ничего подобного. И ростом он стал поменьше. На десять сантиметров его убавили, но были и хорошие новости: пару сантиметров ему добавили в другом месте. А ещё глаза. Глаза стали жёлтыми, как у кошки. И у Дениски — всё то же самое, только глаза у него жёлтые с чернотой. Если всё посчитывать как следует, то получалось, что либо они действительно спят, а голод и физические увечья — это сплошная видимость, либо они оказались в прошлом, но при этом в чужих телах. Тем более что появились они в Верхотурье не как роботы-терминаторы голышом, а вполне себе в одежде. В рубахах и подштанниках. Может, там на чердаке и другая какая одежда была, но кто про то теперь ведает? А Рожа и того больше: уверен, что они именно те отроки, которых он тут целых три года дожидался по велению самого Выродка.

— Можешь называть меня Максимильян, — разрешил колдун, в очередной раз подслушав мысли Валеры. — А уж спите ли вы или не спите, как тебе сейчас мнится, то мне без разницы. Все мы во власти Выродка. Думаешь, так просто было организовать ваше вызволение? А оно было, ой как не просто. Отцу было неизвестно, когда вы заявитесь, а посему послал он меня как самого старого и стойкого, дабы в случае худого исхода было кому вместо меня голову барсучью держать. По пути в Верхотурье я убил душегуба-офеню, всё одно считай доброе дело, сменил портки, запах, обличие, дождался воскресного дня да и на базар. А чтобы меня уж точно поймали, подговорил я в кабаке одного служку, поманил серебром, а уж когда во мне опознали самого Рожу... Тут уж хе-хе...

Его рассказ о заключении Валера уже слышал. Всё-таки вместе лямку тянули, хотя и не так долго, как он, но всё же в этот раз присутствовали новые подробности. Рожа знал, что его не казнят, на этот счёт он подстраховался, приторговывая полезными снадобьями, коими потчевал не только воеводу, но и всё дворянское сословие на сто вёрст в округе. Да чё там дети боярские — даже священнослужители и те нет-нет да заглядывали, ибо любви всем хочется, а уж когда верное средство есть, то чего не зайтить? Тем более что сам верхотурский лекарь советовал и намекал заглянуть в острог, когда к нему обращались с подходящими жалобами. Так, постепенно, Рожа вошёл в число приближённых к знати и всегда был в курсе всех самых свежих новостей. Но сидючи под замком невыносимо скучно. И от той же скуки, ничего более, колдун принялся смекать потихоньку насчёт воеводиной казны. Как соследить, как до неё ловчее добраться, а то ведь нужно же получить хоть какую-то компенсацию за свой подвиг. В обычном же сидении на одном месте никакого подвига. Вот он и стал понемножку способствовать. Подгорецкий ни сном ни духом о том, что именно Рожа навёл купцов-жидовинов на его денежки и помог сговориться, а подьячий Истома уж тем более не ведал о своей теперь уже безмолвной судьбинушке. Точно так же, как и его дядюшка, и Гришка, и многие другие. Мешала только колокольня Симеона Меркушинского, но подвиг на то и подвиг, что достигается лишь тяжким трудом и превозмоганием. Колдовство да помощь внучков-безродных стали ему доброй подмогою. Да ить, мало своротить колокольню, мало осилить могущество святой силы, буде и другая награда за терпение, дайте срок, потому как барсуки всегда завсегда дела ведут с максимальной для себя выгодой.

— Ме.

— Да не долго уже. Ещё пару часиков, и доедем, ну а там уже отдохнём в прохладе. Там, если что, и лепёшки конячьи скушаешь.

— Му.

— Ногти-то всё равно нужно будет из вас достать. Я, знаешь ли, своим имуществом не разбрасываюсь. Из Денисочки достали и из тебя, глядишь...

— Мь!

Валера презрительно отвернулся. Мысль о том, что у него в желудке отмокает грязный колдовской ноготь, нисколько не радовала. Перед побегом Рожа сорвал ногти с мизинцев и заставил их проглотить. В его ногтях хранились договора с душами усопших, а в мизинцах и того хлеще: там были души его настоящих внуков. Всё, что происходило далее, выглядело словно кошмар наяву. Внуки Рожи с лёгкостью освободились от колодок, а когда подьячий Гришка Носатый выдал им лошадей, то тут-то всё и началось. Валера видел, как его тело двигалось само по себе и как оно пальцем рисовало на деревянных воротах знак «Х» или просто крестик. Но только, если бы рисовал действительно он, то ничего бы не произошло, а тут знак креста не только появился, но ещё и начал тлеть, а затем и вовсе разгораться со страшной силой. И минуты не прошло, как крепкие ворота начали полыхать так, словно бы их облили бензином. Валера и опомниться не успел, а его тело притормозило коня у другого дома и нарисовало крест на красивом резном наличнике. И так он рисовал аж до самой торговой площади, где возле колокольни столкнулся с Денисом, занимавшемся тем же самым. Дружно покрестив колокольню, они не сговариваясь снова запрыгнули на коней и поехали в сторону двора воеводы. А там, под прикрытием огня и дыма, они напали на казаков, спасавших хозяйский скарб. Ну а дальше уже было всё просто: забрали повозку с казной и поехали к городским воротам, где к ним присоединился зловредный колдун. Смущало только одно: а что это он подьячих в живых оставил?

— Чем больше беспорядку — тем для нас лучше, — отозвался на сей счёт Рожа. — Да и не принято у нас людишек до смерти бить. Все мы дети Божьи, и коли нет в них признаков нечистой силы, то и губить не след.

— Мумь.

— Мне больше ста пятидесяти лет. Вот и подумай: надо ли мне брать лишний грех на душу? Поживёшь с моё и поймёшь — не надо.

Валера с недоверием посмотрел на старика. Да ладно?

— Я родился на острове Лемнос. Это далеко отсюда. За самой Тьму-Тараканьей. В младенчестве меня продали туркам и увезли в Каффу, где я содержался в одной корзине со ядовитыми змеями. Я их убивал и ел, а меня показывали за деньги желающим, — беспечным голосом рассказывал Рожа. — Я не ведал молока матери. Змеи, скорпионы, пауки, ядовитые многоножицы заменили мне родителей и игрушки. Потом, когда я немного подрос, хозяева захотели продать меня в янычары, но в ночь перед продажей меня спас мой настоящий отец. Он явился ко мне во сне и велел покинуть корзину. Я послушался его и с тех пор ни о чём не жалею. Отец послал мне проводника, ибо я был слишком мал и неопытен. В ту ночь в дом хозяев пришёл медведь Болли Губитель. Он явился из мрака и холода, он пришёл со стороны моря, и его не смогли остановить ни мои хозяева, ни городская стража. Он зарубил всех...

— Ме-ме?

— Ему было больше трёх сотен лет. Медведи — они не как мы, Барсуки. Они живут поодиночке. Он отвёз меня к отцу, где я поклонился голове Барсука, а спустя век сам стал хранить его голову. У меня же было осьмнадцать жён, множество сыновей и дочерей, а уж внуков я никогда не считал.

Валера показал пальцем на свой живот.

— А ты думаешь, легко родить богатыря? Ноготь, который в тебе, связан с духом одного из моих внуков, угоревшего при пожаре. Он хоть и был моим потомком, но богатырская кровь не смогла пробудиться в нём. Потому-то у нас и должно быть много жён и детей. Чем больше стараешься, тем надёжней. Есть, правда, и иной способ, но мне он не люб, а вы, ну не знаю, может, ещё и попробуете. В тайном селении раз в год собираются незамужние дочери на Семик. Они несколько отличаются от обычных баб, но вот уже с ними и шансов зачать настоящего богатыря будет больше.

— Мьфу?

— Сам ты — уродки! — обиделся Рожа. — Ну да. У некоторых и глаз поболее, и ртов, а у кого-то и голов, но в основном те же девки, и чувства девичьи у них те же самые.

Валера отрицательно покачал головой, как бы говоря: нет уж, спасибо, в цирк уродов я не нанимался.

— А я тебе язык тогда назад не приделаю, — пообещал злой колдун.

Валера в ответ скорчил кислую рожу.

— А чего? Ходи немым. И тогда твоё уродство будет не хуже ихнего. Что, не понравилось? Никому такое, внучек, не нравится. Отец даёт нам возможность улучшить себя. Сделать сильнее, поедая своих врагов и всякую нечисть, но за это часто расплачиваются наши потомки. Вот потому-то у них и растут хвосты, рога и всякие гадости. А нам, родителям, конечно, обидно, но что поделать. За всё в этом мире платить приходится.

Валера вздохнул и, перебравшись обратно в повозку, снова начал баловаться с планшетом.

«...Милый дедушко Фёдор Михайлович — забери ты нас отсюда к чёртовой матери. Надоело нам в этом Верхотурье, просто сил нет. Рожа этот, совсем больной на всю голову. Максимильяном себя обзывает. Врёт, будто бы ему больше ста лет. А такого, даже у нас, в прогрессивном будущем, врачи и пенсионный фонд, ни одному пенсионеру недозволяют. И ладно бы он на таблетках сидел или на капельницах, а то ведь сам ходит, сам говорит, отсюда и полное к нему недоверие. Говорит, что он из клана Выродка и что он самый главнейший Барсук. А ещё, что именно нас он дожидался в остроге по велению, ну ты понимаешь, скелета этого. А сейчас мы с ним едем на какое-то озеро, где он нам будет пришивать языки обратно, но языки не наши, а местных подьячих, что, собственно, меня и тревожит. Кабы он нам инфекцию какую не занёс в наши молодые организмы. Деню вон и так выдрис... обдрис... Не знаю, как написать правильно, но Деня поел местной еды и теперь все окрестные леса в его удобрениях, а меня этот грёбаный колдун заставил в них свой ноготь искать. До сих пор противно... За сим откланиваюсь, твой внук Валерка...»

Глава 9

«...Гадский уважаемый дедушка Фёдор Михайлович, вот и добрались мы до лесного озера, именуемого среди местных Чернухой. Почему так его называют? Да потому что вода в нём чёрная и если приглядеться, то этот водоём очень напоминает болото. Видимо, это из-за торфа, но наш проводник Рожа почему-то уверен, что рыбы тут до хрена. Не стал его разубеждать, да и нечем. Зато на поляне у озера повстречали мы других детей Выродка. Оказывается, нас тут ждали. Целый настоящий лекарь из Верхотурья, с двумя повозками, дочерью и тремя послушными амбалами. Олаф Эриксон. Его подручные поставили на поляне раскладное деревянное кресло, почти такое же, как в пыточной, со всякими крепежами для головы и конечностей, а Рожа велел нам отдать себя на милость Лисы. Я сначала ничего не понял и на всякий случай послал вперёд Дениску, а потом догнал, что Лиса — это не просто так. Этот лекарь тоже из клана Выродка. Прикинь? Но ведь ты же знаешь, что не было такого клана и черепа Лисы тоже не было, так откуда тогда взялся этот чёртов лекарь? Может, ты нам что-то недоговаривал, а?»

— Да брось ты уже на эту бумажицу мычать! Что тебе непонятного? Кто такой Олаф? Я же тебе сразу поведал о его сути. Лучше посмотри на это.

Валера оглянулся. Рожа сбросил с себя вонючую рогожу и стоял перед ним почти голышом, ну, если эту драную тряпку на бёдрах можно было считать трусами. В руках у него была небольшая шкатулка, вырезанная, судя по всему, из какого-то полудрагоценного камня. Она отливала на солнце то оранжевым, то багровым, и было совершенно непонятно, чего этот дедуля так радуется. Неужели продать решил? Но ведь тут на тысячи вёрст вокруг ни одного приличного ювелирного.

— Зубики там мои, — объяснил Рожа. — Сейчас вставлять себе буду, а ты учись.

— Меме...

— Стоматолог? Не знаю такого колдовства, не ведаю, однако же...

Рожа открыл шкатулку, вытащил оттуда нечто маленькое, блеснувшее золотом, и засунул в свою беззубую пасть. Раздался чмокающий звук. Валера недоверчиво прищурился. Ему показалось, что дедуля проглотил эту штучку, но тот только улыбнулся и, снова широко открыв рот, показал ему самый настоящий коренной искусственный зуб, сидевший на верхней десне, словно аристократ какой. Безродный заморгал от удивления и принялся протирать глаза, ясно же как день, это всё морок. Заморочил дедушка. А тот только посмеялся и принялся искать в шкатулке новый зуб. Валера тут же подбежал к нему с целью полюбопытствовать. Зубов у него в шкатулке было больше пятидесяти, и все разные. Из кости, из металла, из драгоценных камней, а некоторые даже из дерева.

— В зубах мы храним самые верные договоры с усопшими, да ещё со всякой полезной нечистью, — объяснил Рожа. — Выбьют зуб во время драки — и хорошо. Тут же шепчешь нужное слово, кровью плюешься, и врагу твоему — карачун. Смекаешь?

— Му-му!

— Можно ещё весть послать, передать через покойника, можно призвать беса и заставить выполнить его урок или работу, — продолжал старик. — А вот смотри: тут у меня Шуликун. Я его сам смирил, но сий чорт, не тот, что из детей мёртвых, а настоящий, из прежних. Жаль, только зимой призвать можно, но зато схватишься с кем на воде — и победа всегда за тобой. Хочешь — заморозит врага, а хочешь — в воде стылой насмерть утопит, ему всё равно.

После этого Рожа рассказал, что у настоящего лихого да опасного человечка всё его тело должно быть оружием, потому как доспех али кольчужка не всегда защищает от нечисти, ну а если под рукой ничего не окажется? Добрый меч? Сабля? Топор? Пистоль на худой конец — ну вот не будет у тебя ничего этого, голый ты будешь, и тогда что? А вот что! Всё должно идти в дело: слюна, зубы, ногти, волосы, но волосню сложно заговорить, а вот зубы — запросто.

— А меме?

— Почему приживаются? А я, милок, за свою долгую жизнь трёх святых съел.

И тут Валера узнал одну весьма занимательную вещь. Оказывается, дети Выродка ели не только гибридов и всяких потусторонних демонов, но ещё и не брезговали человечиной. А уж святого или сильного воина — то тут им сам бог велел. Ну, понятно какой бог, скажите, как его зовут? Вы! ту-туту-туту. Ро! ту-туту-туту... Док! Туру-туту-туту... Ужас-то какой. Неужели и им придётся человеков ням-ням?

— В этом нет ничего зазорного, — успокоил его старик. — Святые, осенённые благословением своих богов, никогда не умели пользоваться своей силушкой. А тут съешь немножко — и часть его силы перейдёт тебе. Можно лечить свои раны, очищать воду, отпугивать лихорадок и навей, всё же для пользы идёт. Да и в создании ритуальных кругов сила святого — первейшая из наук. Ты вот не хочешь попробовать?

Валера недоумённо захлопал глазами, и Рожа отвёл его к одной из повозок лекаря. В ней лежал никто иной, как Глузд, что привело Безродного в ещё большее недоумение. Катов ученик находился без сознания и тихонько сопел.

— Всё было подстроено мной заранее, — благодушно произнёс Максимильян и сызнова завёл рассказ о том, как его пленили. — Добрался я, значит, до Верхотурья в урочный час, отдал Олафу амулеты и зубы свои на сохранение, а сам затеял торговать на базаре любовными зельями. И так я хорошо торговал, что в тот день горожане решили, будто бы сам Эрос рухнул с небес и оросил своей страстью всех мужей, жинок, вдов, бобылей и даже скромных монахинь, отчего едва не случился массовый блуд. Да что там, ещё как случился, и поскольку воевода быстро прознал о причинах, то меня быстренько отдали в сыск, а там странствующий монах Берензя, пробавлявшийся редкими службами при храме, признал во мне бессовестного колдуна Рожу, коего ищут от Архангельска до самой Москвы. А ужо опосля я подговорил воеводу вызвать сведущих церковных служителей, дабы наложить на меня святое заклятье, иначе ведь никакие стены и засовы в тюрьме удержать меня не помогут. Воеводе было невдомёк, что колокольня меня всё равно не удержит, да это и не важно, а важен был никто иной, как катов подмастерье. Он тоже моя добыча. Это же я велел тебе плюнуть толчёным стеклом ему в ясны очи.

— Му-му?

— Ну, не тебе, а своему внуку, который всё ж таки до сих пор в тебе обитает. Ты бы всё равно не попал, — согласился Рожа. — Да, я ждал вас, но, как ты знаешь, я был запечатан при помощи мощей Симеона Меркушинского. Да, никонианцы ещё не признали его, но это не значит, что им не любо использовать его останки. В своё время у него отрезали несколько пальцев, но это не помешало ему после смерти отрастить новые. Сейчас место его упокоения охраняется, да и никому не захочется жрать гнильё, но тут, у нас, его сын. Понимаешь? Глузд — это сынок Симеона, правда, он про то и не знал, но зато знала одна замужняя девка, а она страсть хотела как понести. Ходила она, ходила на его могилу и зачала. А уж сила божья сберегла мальчика от горестей и печалей. Кат его подобрал. Вырастил для нас доброго телёночка. Ну так что, будешь кусочек?

Валера сморщился, всем видом показывая своё отношение к людоедству.

— Напрасно, отрок, напрасно, — услышал он зычный голос лекаря. — Как ты обретёшь силу, ежели не станешь вкушать плоть врага своего.

Парень обернулся. Олаф Эриксон направлялся к ним, вытирая руки чистым полотенцем. Здоровый рыжий мужик, на две головы выше его, в коротком лёгком зелёном кафтане с множеством нашитых кармашков.

— Ежели не будете сырым, то можем сварить или пожарить, — продолжал он. — А если брезгуете, то оставлю на закуску для дочери.

Валера покосился на его дочь. Рыжая девчушка лет двенадцати в красном сарафане прыгала вокруг кресла, в котором только что пытали... Вернее, лечили Дениса, и то и дело что-то шептала ему на ухо, а тот хихикал. Как её там звали? Соня? Погодите — Соня Эриксон? А у неё сестры нету? Нокиа, например?

— Можно и не есть, — фыркнул Рожа. — От потомков святых, появившихся непорочным образом, всегда много различной пользы.

— Верно, — подтвердил Олаф, заглядывая в повозку. — Его можно продать целиком тем же никонианцам, а уж те его сами разделают. Можно продать еретикам старой веры, и они воспитают из него послушное чудовище. Можно продать ведьмам...

— А ещё джунгарам, циням, персам, да и католики от такого не откажутся, — почесав бороду, молвил от себя Рожа. — Не зря я его столько лет пас. Хороший бычок.

— Можем потом на него в кости сыграть? — предложил лекарь. — А сейчас, милости прошу внучка пройти на прокрустово ложе, с первым я закончил, язык пришит и прекрасно работает.

— Меме?

— Он выбрал язык Истомы, значит, тебе Гришкин язык достанется, — поведал Рожа.

Валера недоверчиво посмотрел на лекаря. Тот кивнул и добавил от себя:

— Видать, судьба.

«...Дорогой дедушка Фёдор Михайлович, словами не передать, как я тебя ненавижу. Меня усадили в кресло, обездвижили, а затем, вместо пришивания языка Гришки Разбойного, эта лисья жопа Олаф Эриксон запустил в меня какие-то гибкие длинные крючья. И всё это без анестезии. Я пытался кричать, хрипел, а сраный колдун Рожа стоял рядом и давал лекарю советы, как лучше вытащить из меня его ноготь. Не мог, сука такая, подождать, пока он выйдет естественным способом! Это же пиздец как больно! Я пытался заблевать лекаря в знак протеста, но мне было нечем. Рвотные спазмы разрывали меня на части, живот протестующе рычал, а лекарь всё ковырял и ковырял в моём брюхе своими крючками. Клянусь, если выживу, подпалю его ебучую рыжую бороду головёшкой из костра, который развёл Дениска. Вот кому действительно хорошо. Веселится, болтает с этой рыжей егозой Сонькой Эриксон, хихикают, сволочи. И всё вместе бегают. То они костёр вместе разводят, то они за яйцами в лес с корзинкой, вот чует моё сердце, обесчестит он её в ближайших кустах, пока её папаша проводит опыты в стиле доктора Менгеле. Давай, Деня-педофил, засандаль этой лисе под хвост! Отомсти за друга своего раскуроченного. Засим откланиваюсь. Кажется, её папаша прочитал мои мысли...»

Олаф действительно насторожился, но пациента не бросил, а только достал из кармашка комок серой шерсти, пошептал над ним и бросил в ту сторону, куда ушли Сонька с Денисом.

— Да ничего бы он ей не сделал, зачем невстанихой проклинать? — недовольно прокомментировал Рожа.

— Это я знаю. Я в нём уверен, что он парень честный, но я не уверен в своей дочери. Она такая проказница, — ответил лекарь и снова принялся мучить несчастного Валеру.

— У-У!

— Ты уж потерпи, — погладил его по голове злой колдун. — Ноготь нужно убрать до сроку, иначе одолеет твоё тело зловредный дух. Ему-то в радость, а твоя душа будет скитаться в поисках утешения. Вечный холод, вечный озноб да тоска. Никогда такого не поймёшь, покуда жив, но лучше и вовсе того горю не испытывать. Поверь старику, я знаю, каково это.

— Верно. Его уже не единожды лишали тела, но благодать божья всё одно возвращала его на грешную землю, — подтвердил Олаф. Он хотел было рассказать что-то ещё, но тут его крючки нащупали злосчастный ноготь.

«...На чём я там остановился в своём письме? Ах да, я всецело являюсь сторонником общей анестезии. Лучше уж немного побарахтаться в неведении, чем пережить суровый советский ФГДС, где тебе в качестве извинений дают немного пососать анальгин, но не весь, а только четвертинку, потому как другим в очереди тоже нужна надежда. Тут то же самое. Когда из меня начали тянуть крючья, я отказался в это верить и временно потерял сознание. Зато очнулся уже с языком. А чтобы я не мог им воспользоваться в порыве чувств, лекарь дал мне хмелёвых шишек, завёрнутых в тряпицу, и велел их сосать. Спустя пару минут мне захорошело, и уже не так хотелось ругаться. Кажется, там не совсем хмель... Блин! А почём эти шишки? Они тут вообще легальны? Короче, дедушка Фёдор Михайлович, ты меня извини, если в прежних письмах я был груб и вёл себя как старая дева, у которой месячные девятнадцать месяцев в году. Я всех люблю. Всех. Это синее небо. Эту травку... Травка зенелеет, прикинь? Классные шишки! Осталось узнать, что за травка, но я не об этом... Дедушка Максимильян, он же Рожа, рассказал мне о нелёгкой судьбе Лис, которые тоже дети Выродка. Оказывается, несколько столетий назад некий Лис убил хранителя головы и забрал её прямо из святилища. Причём Выродок не сопротивлялся, сам отдал голову, и в результате весь клан был вынужден уйти на Восток. Теперь они, лисы, вроде как бастарды, ну или безотцовщины, новых богатырей им заводить нельзя, а могут жить только общим порядком. Ну, если сами родят кого, а это, как я понял, случается крайне редко. Рожа так вообще сказал мне, что будто бы Сонька — последняя. А сейчас Олаф отправится к своим. Не то в Китай, не то в Японию, короче, куда-то туда, где саке тёплое продают. А сейчас должны мы вместе по старой традиции забухать, так что я, в общем-то, и не против. Но на пустой желудок, чувствую, развезёт. Ой, как есть охота. Щас бы наверное и Глузда съел. Чё же это меня как на хавчик пробило? Ладно, не скучай, дедушка, с приветом, твой внук Валерка, пойду пожру...»

По правде сказать, Валера сразу понял, что ему подсунули какой-то местный наркотик, потому как их уже пробовал и немного разбирался в способах приготовления. Но в этот раз он решил ни с кем больше не ссориться, а просто немного отдохнуть. Ведь он столько страдал. Поэтому он тупо уселся на берегу озера и любовался природой, пока его не позвали к столу.

Лис, как выяснилось, было всего двое: отец и дочь, а вот троица амбалов была обычными слугами. Они и ели отдельно. Расстелили гостям большую скатерть прямо на траве, расставили тарелки, ложки, поставили самовар, а сами удалились и уселись возле повозки, в которой находился пленённый Глузд.

Лекарь сам поставил на стол бутылку с мутной жидкостью и попросил свою дочь ухаживать за гостями, тем более что уха была почти готова. Со своей стороны беглецы поделились сухарями, салом и большим шматом вяленого мяса, которое Денис определил как конину.

— Мы крупкой уху заправили и яичками птичьими, будет вкусно, — щебетала Сонька, стараясь держаться поближе к Денису, а тот смущался и отводил глаза.

«Ага, видел я, как они рыбу ловили. Мне бы тоже так научиться не грех», — отстранённо думал Валера. Он вспомнил, как дочь лекаря сняла с себя лапти, приподняла подол сарафана и, зайдя в воду по щиколотки, немножко поводила ножкой — и всё. А потом вода буквально закипела у берега от скопившейся рыбы. Она сама приплыла, как дурная, а Дениска бегал и ловил её голыми руками, но не всю, а только ту, которая понравилась Соньке.

— Жаль, картохи нет, — пробормотал он.

— Чай не во Хранции, там всякую лебеду жрут, — хихикнул Рожа и поднял небольшой оловянный стаканчик. — Давайте же выпьем за наше дело!

— Славься, отец! Славься же в детях и делах наших! — поднял свой бокал Олаф Эриксон.

— Славься в предках, славься в потомках, славься в кипучей крови, в коей утонут дерзнувшие оспорить славу твою! — выкрикнул в ответ злой колдун, после чего выпил, а потом попросил остальных не стесняться и поддержать его здравицу.

Потом было много чего весёлого. Выпивали, закусывали, болтали, обстановка была самая располагающая. Олаф вставил Валере недостающие зубы, а тот в качестве благодарности уговорил Рожу выдать Соньке приданое. Колдун долго отнекивался, но в конце концов сдался и выдал из закромов шкатулку, полную драгоценных камней. Правда, потом он захотел играть в кости и по пьяни едва не проиграл всю оставшуюся казну. Так дело едва не дошло до драки, и тогда Валере снова пришлось быть арбитром, всех успокаивать, а вместо казны Олафу отдали Глузда — всё равно его есть не собирались. После этого все присутствующие побратались со слезами и извинениями, а Дениске даже предложили приходить свататься, когда Сонька созреет. Потом пили на посошок и вдогоночку и, кажется, ели бутерброды с ушами...

Глава 10

Фёдор Михайлович снова закрыл книгу и задумчиво почесал висок. Судя по тексту, его ребятам пришили языки обратно, причём сделал это некто из клана отверженных. Лиса, значит? Но ведь это не укладывалось в привычный порядок поведения детей Выродка. Они предпочитали не общаться с теми, кто предал отца своего. И пусть лекарь этот не виноват, но он и не имел права славить бога, от которого отвернулся весь его клан. Что-то тут было явно не так, поскольку прямо противоречило известным ему документам и историческим источникам.

Он прищурился и посмотрел на книгу. Опять узор на деревянном переплёте изменился. По уму, надо было всё фотографировать, а он, как обычно, не подумал о таких мелочах, и вот уже вместо узоров на ней появились неизвестные символы. Ну и что? Всегда так было. Не может же он её читать без перерывов, а оставлять открытой нельзя: предметы исчезать начинают. Вчера вот бутылка водки пропала и две банки тушёнки. Это всё из-за книги. Скушала и не подавилась. Нет уж, лучше уж закрытой держать, а то вдруг пропадёт что-нибудь действительно важное?

Старик плюнул на корку и несколько секунд смотрел, как шипит и тает слюна. Всё исчезает рядом с книгой, впрочем, нет худа без добра, пацаны выбрались из Верхотурья, развлекаются, бутерброды с ушами кушают...

Подумав об этом, он нахмурился. Пацанов опоили, а потом Рожа и Олаф под шумок всё-таки скормили им человечину. Ну, это ладно. Переживут и переварят. В варёной колбасе, вон, и похуже кое-чего попадается.

Поглаживая затёкшую шею, он перевёл взгляд на стол, заваленный пустыми консервными банками. Дежавю. Кажется, ещё вчера прибирался. Сколько же прошло времени? Когда читаешь книгу, ни в чём нельзя быть уверенным. Такое чувство, словно бы он провёл тут несколько дней, но этого же не может быть, у него же техник-электронщик на улице работает. Этот, как его? Афоня. Вместе с оборудованием прислали, в одном ящике. Ещё недавно он был тут, кипятил чайник, рассказывал что-то про параболическую антенну. Надо бы его проверить.

Старик осторожно поднялся, прогулялся до кухни, где взял пустое ведро, и, вернувшись, принялся убирать со стола объедки. Мельком взглянув на книгу, он заметил, что символы на корке опять изменились. Да что ты будешь делать! Ему срочно требовался настоящий специалист. Так, ну это ладно. Всему своё время. Сначала нужно навестить электронщика.

Афоня торчал на улице неподалёку от дома. С момента его прибытия, а это было вчера, электронщик успел распотрошить груз, поставить тент, установить оборудование и подключить его к бензогенератору.

— Вы обещали мне топливо! — крикнул он, едва только старик появился в проёме двери. — Аварийного запаса хватит только на двенадцать часов.

— А что, уже всё работает? — удивился Фёдор Михайлович, осматривая мудрёную технику.

— Почти. Сейчас провода протяну и... Где вы будете работать? Мне нужно уточнить насчёт рабочего места, — рассеянно отозвался специалист.

— Ну где? В доме. На столе можно, — предложил старик.

— Тогда придётся стену сверлить.

Фёдор Михайлович охнул. Электронщику было всего двадцать пять лет. Молодой, глупый, волосы до плеч и очки со стёклами толщиной в палец. Конечно же, ему было невдомёк, что ни в коем случае нельзя нарушать целостность хранилища. А домик лесника — это тоже часть хранилища, и тот, кто вздумает ковырять стену, — сразу умрёт. Тут же на века строили и каждую досочку заговаривали от сглаза, от порчи, от короедов и в особенности от долбоёбов-расхитителей социалистической собственности. Сколько уже таких случаев было. Даже до этого домика добирались, а потом застывали навсегда. Некоторых он так и не спас. Закопал за компостной ямой, а их души пристроил охранять периметр и отпугивать чужаков.

— Малой, ты хоть в курсе, что это спецхран? Тут за любое незарегистрированное отверстие будет расстрел без права переписки?

— Нет, конечно, у меня же допуска нет, — рассеянно отвечал электронщик. — Но раз не хотите грамотный монтаж, то придётся тянуть через дверь. Мне без разницы.

Достоевский прикинул риски, почесал затылок и махнул рукой.

— Через дверь. И давай по-быстрому. Горючка будет к вечеру, а я пока мусор выкину.

Он прогулялся до компостной ямы. Хорошая штука. С виду обычная ямка, огороженная со всех сторон небольшим забором, но внутри живёт хищный протобульон. С виду как холодец, но сунешь в него палец — и тут же пожалеешь. В своё время его изловили в Семипалатинске и немножко облагородили. Теперь он служит... Эм... Раньше государству служил, а теперь вот ему. Да один хрен, можно сказать, на благо общества. Кидаешь туда любой мусор, а он жрёт. Бутылки, железо, пластик, любую дрянь — ему всё равно. Правда, бывает, на пролетающих птиц иногда от скуки охотится. Выстрелит щупальцем из ямы в ворону или голубя и утаскивает к себе, но людей никогда не ест, с этим у него строго.

Пенсионер подкормил компостную яму, после чего посетил сортир и только было расслабился, как вдруг услышал приближающийся шум моторов. Он было нахмурился, но тут вспомнил ещё об одной доставке, быстренько закончил свои дела и пошёл искать гвоздодёр. К тому времени, как он его нашёл, транспортный самолёт уже пролетел над домом и сбросил неподалёку металлический контейнер на парашюте.

— Чёрт! Всё время забываю, что Сифон не доверяет деревянной таре, — проворчал старик и позвал электронщика помогать.

Афоня прикатил к контейнеру тележку на колёсиках, а потом принялся ходить вокруг и всё удивлялся.

— Это же термокапсула. Технологии ведьмаков. Откуда она здесь?

— Подарок из Франции, — задумчиво отвечал старик. Контейнер был три метра в длину и два в ширину, но он знал точно: статуя внутри высотой всего пятьдесят сантиметров. Правда, тяжёлая, в одиночку её не утащишь, а кроме того, хитрый вампир поставил на посылку защиту. Ну что ты будешь делать — абсолютно гладкий контейнер. Никаких выступов, отметок и намёков на замок. Неужели придётся сварку нести.

— Плазморез надо, — шмыгнув носом, посоветовал электронщик.

Фёдор Михайлович поморщился, но за сваркой идти было лень, и потому он просто выдернул из верхней челюсти искусственный зуб.

Контейнер затрясло, под ним зашевелилась земля, затем что-то зазвенело, и от него с треском отлетела задняя часть. Из образовавшейся дыры повалил густой жёлтый дым.

— Это консервант, не дышите, он ядовит, — предупредил электронщик.

— Не тупи. Если бы Сифон хотел меня убить, он бы прислал что похуже, — проворчал старик. Не обращая внимания на дым, он нагнулся возле дыры и принялся вытаскивать из неё некий тяжёлый свёрток. Афоня прищурился, но ближе так и не подошёл. Фёдор Михайлович, кряхтя от натуги, выволок свёрток и сам его положил на тележку.

— Готово, — вытирая пот, сообщил он. — А теперь помоги, Афоня, мне это в дом довезти.

Электронщик осторожно подошёл к тележке, взялся за ручки и покатил её куда было велено. Пенсионер шёл позади, ворча на ходу, что контейнер лучше бы закопать, а то с этих любителей цветных металлов станется, никаких могил на жадных придурков не напасёшься.

На полпути Афоня вдруг встал как вкопанный и, сняв очки, с удивлением отметил, что у него восстановилось зрение.

— Правильно, а ещё у тебя прыщи прошли и фурункул на жопе, — понимающе хмыкнул старик.

— Но почему?

— Не боись, это временно. У тебя в тележке статуя богини Акесо. Материальное воплощение, так сказать. Она только лечит, но не исцеляет, к сожалению. Поэтому её часто недооценивают, а зря. В нужном месте, в нужное время от неё пользы вагон и маленькая тележка, что, собственно, я и собираюсь сделать, а то на регенераторах разоришься.

— У вас есть регенераторы? — не поверил ему Афоня. — Да их даже у президента, наверное, сейчас нет. Секретный завод, где их производили, по ошибке продали Австралийской фармацевтической компании, а когда опомнились, эта компания обанкротилась в результате утечки токсичных материалов. Еле удалось замять политический скандал.

— Ага, знаю. Я же эту компанию и ликвидировал, — кивнул старик. — А вот то, что Восьмой отдел способствовал утечке стратегического оборудования в девяностых, — это вашему руководству ещё долго будет аукаться. Мозги не сберегли, кадры проебали, опасные артефакты по всему свету растащили: кто виноват? Инфляция? Нет. У этих проблем есть имена и фамилии. Но ты не парься. Это тебя не касается. Кому надо — тех накажут, а многих, как говорится, уже и нет. Кати тележку.

Электронщик мрачно покосился в его сторону.

— Конечно, не моё дело, — пробормотал он, — но как же вы надоели с этой секретностью и постоянной текучкой кадров. Я, может, и не имею нужных допусков, однако прекрасно знаю о приказе 7-40. На пилотов выдали, на меня выдали и даже на самолёт, который меня сюда доставил. А я, между прочим, с детства в радиокружке, на выставках побеждал школьных, роботов собирал и технику всякую, я уже про Политех молчу, который экстерном закончил. И меня, как пилотов, в расход? Что вы такое охраняете и бережёте, если ради своих тайн готовы резать под корень молодые кадры?

Достоевский посмотрел на него оценивающе, ничего не ответил и только указал подбородком на тележку. Афоня вздохнул, тоскливо посмотрел в сторону, откуда светило солнце, и покорно принялся выполнять то, что ему велели.

— Ты, парень, хоть и специалист в своём деле, а в нашу работу лучше не суйся, — напутствовал его в спину старик. — На тебе же не только подписки о неразглашении, а ещё и магические печати государственных мастеров. Ляпнешь лишнее слово — и печать тебя сама пришибёт, поэтому и предупреждаю: не трынди лишнего. Твоё дело — провода, а приказ — дело десятое. Если хочешь, я могу тебе амнезию устроить и печати защитные убрать, но это тебе не поможет, ты вписан в списки сотрудников, а значит, тебя найдут даже на Плутоне, ну, это я условно, но суть, она и в Африке суть. В Восьмом отделе нет пенсии. Старых сотрудников ликвидируют, потому как они знают слишком много, но и молодых тоже убирают, по множеству различных причин, иногда, знаешь, и причины искать не надо, косо посмотрел на начальника — и пиздец тебе. Но я это к чему? Пока ты со мной, тебе ничего не грозит. Даю тебе своё честное слово.

— А потом всё равно ликвидируете? Мне же назад путь заказан.

— Склонность к канцелярщине всегда была слабым местом Восьмого отдела. Вам говорят, что существует только одна дорога, а я таких путей тыщу знаю. Организуем тебе новую ксиву, не переживай так. Ты мне главное бандуру свою настрой, а остальное уже я сам сделаю.

Совместными усилиями они затащили свёрток в дом, где пенсионер показал электронщику маленький лифт, спрятанный в платяном шкафу.

— Специально, чтобы технику зря не гонять, — объяснил он.

— Так тут что, два лифта? — спросил Афоня.

— Десяток. В доме два, а остальные на улице.

— Солидно, — с уважением в голосе признал электронщик, но тут его внимание привлекла книга, лежавшая на столе. — Это ведь, если не ошибаюсь, Неписаная рукопись.

Фёдор Михайлович посмотрел на него с интересом.

— Шаришь?

— Нет, — покачал головой Афоня. — И трогать не хочу. Я смотрел на кассетах лекции профессора Костомарова и несколько экспериментов с подобной книгой. Да это и не книга вовсе, а мини-портал. Костомаров говорил, будто бы рукописи невозможно уничтожить, а сами они появились в одно время с книгами мёртвых. Он придумал для них специальный аппарат-фиксатор, потому как манипуляции с этими артефактами создают пространственно-временные парадоксы, а ещё важно, кто её читает, а ещё её вроде бы закрывать нельзя.

— Костомаров Леонид Исакович? — обрадовался Достоевский. — А он когда сдох?

— Лет пять назад, а зачем вы...

Пенсионер хлопнул его по плечу и велел подключать ноутбук. Электронщик попытался было протестовать, показывая на книгу, мол, а нельзя ли её убрать куда подальше, а то боязно, но все его протесты оказались обращены к пустому пространству. Достоевский испарился. Афоня покрутился на первом этаже и, не найдя хозяина, пошёл растягивать провода.

Фёдор Михайлович обнаружился спустя полчаса на заднем дворе, куда электронщик заглянул в поисках сортира. Увидав, чем занят хозяин дома, Афоня испуганно перекрестился и едва не позабыл, зачем шёл. Пенсионер из подручных средств и всякого мусора собирал магическое построение, а парень прекрасно знал, что такую процедуру должны выполнять несколько человек с пятым уровнем допуска и с опытом работы не менее десяти лет в присутствии не менее одного наблюдателя с опытом оперативной работы не более пяти лет, с группой допуска не меньше шестой, плюс ко всему, на всё время работ должен был быть соответствующий наряд-допуск, подписанный самим директором Восьмого отдела. А ещё все эти камешки, стекляшки, косточки и палочки должны быть сертифицированы и пройти проверку в специальной комиссии.

— Ебанёт? — осторожно поинтересовался он, наблюдая за работой Достоевского.

— Не должно, — рассеянно отвечал тот. — Я же профессионал, а ты, салага, лучше сейчас иди куда собирался, а то потом оконфузишься.

— А разве...

— Заткнись, — посоветовал ему Фёдор Михайлович, занятый составлением хитрого рисунка из маленьких камешков-голышей. — Что у тебя с оборудованием?

— Эм. Провода протянул, ноутбук подключил, диск с ключом в дисковод поставил. Ещё сорок пять минут — проверка пароля, и всё готово, — переминаясь с ноги на ногу, доложил электронщик.

— Почему так долго с паролем?

— Так ведь... Это самое... У нас защита от взлома новая. Звёздная сила называется. Она пока всё в точности не проверит, программное обеспечение, лицензию, опять же, но вы не сомневайтесь, диск не царапанный, я его из упаковки достал. Должно заработать.

Пенсионер удручённо покачал головой.

— Всё у нас вечно через жопу. Работала же старая система, нет, надо её было сломать, только деньги зазря пожгли. Ничего своего не осталось, всё зарубежное. Сейчас всё сплошь американское, немецкое, японское, а что дальше? Из Китая повезём?

— Ну скажите тоже, да Китаю ещё лет сто до американской техники, — засмеялся было электронщик, но старик вдруг что-то буркнул, и парень понял, что нужно срочно спешить в сортир. Это проклятье он прекрасно знал, на работе его часто применяли ради шутки и для того, чтобы срочно почистить кишечник. Тут главное — успеть снять штаны.

Тем временем возле дома лесника появилось небольшое облачко жёлтого цвета, очень похожее на дым, ещё не так давно вытекавший из металлического контейнера. Облачко покрутилось возле дома со стороны фасада, покружило возле тента, под которым стояло спутниковое оборудование, а потом опустилось как можно ниже, к самой траве, и заструилось жёлтой змейкой по пучку проводов, протянутых в сторону двери. Оказавшись внутри, дымная змейка начала подниматься вверх, заполняя собой помещение, и затем снова сконцентрировалась, приняв форму, похожую на человеческую фигуру. Полупрозрачная фигура обошла первый этаж, заглянула в каждую щель, после чего вернулась к столу, где изучила ноутбук и книгу в деревянном переплёте. Книга её заинтересовала. Фигура склонилась над ней и опустила призрачную руку на переплёт, но дальше ничего не произошло. Книга не открывалась. Фигура безуспешно подёргалась, затем, бросив это занятие, вернулась к двери и помахала рукой кому-то, находившемуся снаружи. Затем она отступила в сторону и принялась терпеливо ждать, наблюдая затем, как по проводам течёт ещё одна жёлтая газообразная змейка.

Минут через пять возле стола стояли уже три призрачные фигуры. Их внимание было сосредоточено на книге. Они явно планировали её забрать, но даже втроём у них ничего не вышло. Книга не поддавалась. Она словно прилипла к столу, и тогда призрачные воры принялись совещаться.

Прошло ещё несколько минут, и один из них, отделившись от остальных, ушёл на кухню, откуда вернулся вооружённый металлической лопаткой для блинов. Этой лопаткой призрачная фигура подцепила переплёт, после чего, приложив некоторое усилие, ей удалось открыть книгу. Другая фигура, вновь протянув руку, попыталась перевернуть страницу, и тут её рука провалилась внутрь. Фигура запаниковала, её начало засасывать в книгу, а двое других даже не попытались помочь, они лишь стояли и смотрели, пока ту полностью не скрылось среди страниц. И тут книга сама по себе закрылась. Двое оставшихся синхронно развернулись и пошли в сторону двери, но до неё не дошли, потому что сверху на них упала сетка из чёрного, похожего на нейлон материала.

Глава 11

Электронщик Афоня, до того как получил работу в Восьмом отделе, считал себя махровым атеистом. Не, ну а чё, бога нет, души нет, потому как нет никаких практических доказательств, а после смерти человек становится трупом, который постепенно разлагается и становится кормом для всяких бактерий. Но так было раньше, сейчас он твёрдо знал: потусторонний мир существует, и он не один, их много, а уж куда попадёшь — зависит от тебя самого, если ты, конечно, не работаешь в секретной организации. Тут уж судьба твоя будет определена. Рай, Ад, Вальгалла, поля вечной охоты — ага, мечтай. Магические печати, которые ставят на всех сотрудников, содержат не только всякие допуски и подписки о неразглашении, но ещё и направление от государства в одно конкретное место. Никто не знает, хорошее оно или плохое, но слухи ходят, что там караул как скучно. И потому, когда он увидел, кого призвал Фёдор Михайлович, то упал на траву и буквально позеленел от страха, рассчитывая слиться с растительностью.

В центре круга из мусора и камешков появился низенький лысый мужчина лет пятидесяти, в белой рубашке с длинным рукавом, поверх которой были надеты чёрные нарукавники. На ногах у него были старомодные брюки тёмного цвета и чёрные лакированные ботинки с широким носом. В правой руке у него была небольшая книжка, а в левой — амбарные деревянные счёты.

— Талер! — обречённо простонал электронщик. — Безумец, ты призвал самого Талера.

— Заткнись, салага, мне треба Костомарова вытащить, — небрежным голосом посоветовал ему пенсионер, после чего кивнул мужчине со счётами.

— Доброго дня тебе, ваше сиятельство.

Лысый как-то нехорошо прищурился, изучая Достоевского, пожевал губами и потянулся за книжкой.

— Фёдор Михайлович Достоевский; 1937 года рождения, сирота. Опаздываете... Десять лет вас уже дожидаемся... — скучным голосом произнёс он, листая страницы.

— Талер, но я же не Достоевский. Ты же знаешь, — ухмыльнулся старик.

— М-да? А ваши метрики говорят обратное... Кстати.

Он внимательно посмотрел на молодого человека, скорчившегося у ног Достоевского, и снова уставился в книжку.

— Афанасий Иванович Поляков; 1979 года рождения; город Пермь, угу, м-да... Скончался: сегодня утром в авиакатастрофе под Сасово. Конкретики, к сожалению, нет, число жертв всё ещё уточняется. Ну что же.

Он захлопнул книжку.

— Раз уж вы меня сами призвали, то я, так и быть, по доброте душевной, лично сопровожу вас в наш посмертный профилакторий для сотрудников и государственных служащих. Уверяю, у нас вам очень понравится. Шашки, шахматы, игры на гитаре, пасьянс и многое другое ждут вас...

Афанасий едва не заплакал от горя. Не так и не таким он представлял себе своё будущее. Вот говорили ему умные люди — «Иди в сисадмины, в клуб компьютерный — малолеток шпынять, да в любую шарашку иди, всё будет лучше, чем в Восьмой отдел». А он повёлся на уникальную должность, дурак набитый. Отборы проходил, переживал, старался, но в чём смысл? Гордость жизнь не перекроет! Лучше совсем без гордости — зато живым быть. Бежать! Бежать надо.

Он завертел головой и понял, что бежать бесполезно. Задний двор был отрезан от остального мира множеством призрачных щупалец. Они поднимались прямо из земли, тянулись к небу, они шевелились и извивались. Через них не пройти. Это его щупальца. Его, демона Талера, над которым все смеются и которого боятся до дрожи в коленках. Никто не хочет после смерти попасть к нему, в его маленький загробный мир, более всего похожий на дом престарелых. Там царит забвение и уныние, там всё по расписанию, там бесконечный цикл грустных развлечений и бессмысленных процедур. Там даже компьютеров нет! Кино только по выходным, танцы по расписанию под гармонь, потому как Талер с большой неохотой вводит нововведения. Он ретроград! Он бюрократ! Он замшелый скептик и дремучий невежда! Говорят: его назначили заведовать загробным миром в 30-х, и с тех пор ничего не поменялось, а ты сиди там, жди, пока срок твоей подписки не закончится. Некоторые до сих пор ждут, ещё с самого основания.

Однако же пенсионер, за ноги которого он цеплялся, нисколько не испугался и даже наоборот — вёл себя с явным пренебрежением к этому древнему и могущественному демону.

— Талер, мне нужно забрать на время Костомарова Леонида Исаковича, — деловито сообщил Достоевский.

— Что вы говорите? Вы ещё смеете выставлять мне какие-то требования? За руки беритесь и пожалуйте ко мне, иначе я сам за вами приду, а путешествие в моём чреве, оно, знаете ли, не из приятных, — посоветовал лысый.

— Мама! — всхлипнул электронщик. — Господи, спаси...

— Да чё ты нервничаешь? — Фёдор Михайлович недовольно дёрнул ногой, пытаясь освободиться от вцепившегося в его штаны электронщика. — У демона Талера строгое расписание. У него оно настолько строгое, что он позабыл о том, что находится на территории спецхрана. А согласно указу от 2.3.1933... Он тут вообще никто. Начнёт применять силу — и его самого затянет в клетку для буйных. У меня на нижнем этаже есть такие. Но, учитывая, что он ещё и антропоморфная сущность, то клетка для него особая, с собственным темпоральным ускорителем. Он там посидит, скажем, тысячу лет и сразу станет как шёлковый.

— Вы говорите сущую ложь, — скучным голосом отозвался лысый. — Согласно официальным данным, ваше хранилище КБ-НН-ДК-ФР № 150-04 уничтожено, следовательно...

— А ты это хранилищу скажи, — перебил его Достоевский. — Давай рискни, пошевели щупальцами.

Лысый занервничал. Снова открыл книгу и, опустив в неё нос, принялся лихорадочно перелистывать страницы. Афоня приподнял голову и посмотрел на Достоевского с надеждой в глазах, а тот ему в ответ подмигнул и продолжил:

— Спецхрана по документам нет, а он есть. Меня по документам нет, а я есть, Афанасий Поляков — умер по документам, а этот юноша, который мне на штаны сморкается, — это совершенно другой человек.

— Я буду жаловаться, — предупредил лысый и спрятал книжку.

— Хорошо, — пожал плечами Фёдор Михайлович, — но на кого? У тебя нет наших настоящих имён и фамилий, значит, ты должен жаловаться на мёртвых, согласно инструкций. Более того, где-то минут через пять...

Пенсионер сверился со своими наручными часами.

— ...тебя начнёт ломать, потому как ты выбиваешься из своего расписания, но мы никуда не торопимся. Мы подождём.

И в качестве дополнительного аргумента он принялся демонстративно насвистывать. Лысый занервничал ещё сильнее и даже погрозил счётами, но на призывателя это не произвело никакого впечатления. Более того, пенсионер помог встать на ноги электронщику, после чего, обняв его за плечо, принялся рассказывать на ухо анекдот. Анекдот был длинный, с подробностями, а парень всё время переспрашивал, и, наблюдая за этими двумя, лысый начал потихоньку краснеть от злости.

— Вы! Как вы смеете?!! У меня работа! Меня души ждут!

— Ну так и мы ждём. Хотя... Нам торопиться некуда. До утра будем ждать, до следующего, — пообещал Достоевский.

— Это возмутительно! Я не имею права передавать души сторонним и третьим лицам! Я никогда не пойду...

— Вот и правильно. Сиди здесь, с нами. Пусть от тебя там отдохнут, на том свете. А мы тебе песенку споём, — согласно кивал пенсионер. — Ну или душу выдай и вали обратно. Я из неё маяк сделаю. Всё одно он временный, сам должен понимать, а после выполненной работы его душа всё равно вернётся к тебе. Хотя, чё я перед тобой распинаюсь? Выбирай песню. «Чёрный ворон» — хочешь? Или вот хорошая есть — «Я сошла с ума». Мы её тебе сейчас на пару споём.

Но демон Талер не желал так просто сдаваться. Гордо уселся по-турецки и начал что-то считать на своих счётах, только костяшки щёлкали.

— Ерунда, — прокомментировал Достоевский и тоже уселся на траву. — Мы тут пока в карты поиграем, покурим, коньячку попьём. Солнышко сядет, тут-то он и взвоет, как козодой.

— Почему? — спросил Афоня, присаживаясь рядом с ним и наблюдая, как на траве появляются портсигар, никелированная фляжка и две стопочки, а также колода игральных карт.

— Он не имеет права покидать свою территорию больше чем на пару часов, а если он тут задержится, то будет отстранён от должности и его место займёт другой демон, — объяснил пенсионер и тут же крикнул в сторону: — Да, Талер? Ты что думаешь, мне на тебя не похер? К вечеру твоё место займёт другой, более сговорчивый и прогрессивный. Сам знаешь: на твоё тёпленькое место желающих полно. А ты сиди-сиди... Щёлкай счётами.

— Если я потеряю своё место, я расправлюсь с вами самым ужасным способом, который вы можете себе только представить, — не поднимая головы, скучным голосом пообещал лысый.

— Да он шутит, — махнул рукой Достоевский и протянул электронщику стаканчик, в котором плескался коньяк. — Он, бедолага, там, на том свете, отстал совсем. Не в курсе, что я таких, как он, пачками в своё время усмирял. Поэтому, как только он потеряет свою должность, я его упакую как беспризорника на полном основании, а потом выгодно продам... Ну что, вздрогнули? Выпьем за увольнение Талера... По собственному.

Демон Талер продержался две партии в дурака, а потом не выдержал. Вскочив на ноги, он бросил бесполезные счёты с такой силой, что они взорвались с громким хлопком.

— Хватит издеваться над госслужащим! Я верой и правдой тружусь, стараюсь, ну не имею я права души отдавать! Чего вы ко мне пристали?!! Отпустите, ироды!

— Костомарова, во временное пользование, и я тебя отпущу. Всё просто, — ласковым голосом пообещал Достоевский.

— Нет! Не просто! Невозможно!

— Ага. Как будто это у тебя в первый раз. Чё ты как девственница на оргии? Никогда, ни разу, а у меня всё записано. Все твои разы. Хочешь — расскажу?

— Хрен с тобой! Давай сюда свой кристалл.

Фёдор Михайлович сразу оживился. Отложил в сторону карты и, пошарив в карманах, кинул в центр круга небольшой камешек на шнурке. Талер поднял камень и с подозрением его обнюхал.

— Не сертифицированный. Не по госту.

— А тебе сейчас не всё ли равно?

— Но есть правила, а если кто-то узнает? — запротестовал лысый.

— Ну я знаю, ты знаешь, дальше что? Вселяй душу, падла капризная, у меня работа стоит! — рассердился пенсионер.

Бурча про отсутствие вежливости, демон прижал камень к губам, затем отвернулся, а когда повернулся назад, электронщик увидел, что камень светится синим.

— Забирай.

— Ага, нашёл дурачка. Кидай, — ухмыльнулся старик. Он ловко поймал брошенный ему камень и тут же повесил его себе на шею. От электронщика не укрылся взгляд, полный злобы, которым демон наградил старика. А тот, заполучив своё, сделал несколько шагов назад, помахал рукой Талеру, после чего громко щёлкнул пальцами. И всё пропало. Демон, круг из камней и даже коньяк с картами.

Это было так удивительно, что Афоня не поверил. Он оглядывался, боясь сделать хоть шаг, ждал подвоха, потом ощупал траву перед собой — нету карт. А где же?

— Я тебя обманул, не было коньяка. Он у меня давно кончился, — покосившись на него, сказал Достоевский.

Электронщик оставил поиски и тяжело вздохнул.

— Ну и ладно. Думал, коньки от страха отброшу.

— А смысл? Чего тебе его бояться? Он же Афоню жаждет заполучить. Афоню Полякова. А ты больше не он.

Афоня очумело уставился на старика.

— А кто я?

— Сеня Крестовоздвиженский. Сотрудник Восьмого отдела, приехал в отпуск в Сасово посетить могилу своей двоюродной бабушки, — не моргнув глазом, ответил пенсионер.

— Хера се...

— Я тебе ещё утром печать подправил. Или ты, салага, думал, что я не в курсе о приказе 7-40? Нет тебя больше, Афоня. Помер ты. Так что предлагаю за это выпить. Пойдём в дом.

Афоня шёл за ним и не чувствовал ног. Ну ещё бы, не каждый день такое увидишь — Талера, да ещё и живьём. Но ведь если он теперь другой сотрудник, где гарантии, что демон не придёт за ним снова? Чего теперь от судьбы ждать? Чего бояться?

Оказавшись в доме, Достоевский равнодушно перешагнул через сеть, под которой копошились призрачные человекоподобные фигуры, и, кряхтя, уселся за стол. Афоня замер в дверях.

— Это ещё кто?

— Каракаты, — не оборачиваясь, сообщил пенсионер. — Но их было трое, а где же третий?

Тут его взгляд упал на книгу, и он поморщился.

— Жаль. А ведь хотел за них скидку выбить. Вот Сифон расстроится.

— Какие ещё Каракаты. Это же сказки, — не поверил ему электронщик.

— Сам ты — сказки. Это псевдоматерия для тебя сказки, демонические эманации — сказки, божья благодать всякая... А они настоящие! — неожиданно зло рявкнул старик и тут же осёкся.

— Ты извини меня, парень. Мне после общения с демонами всегда трудно. Ты выпьешь? Водка настоящая.

Минут через пять на столе уже стояла бутылка водки, открытая банка говяжьей тушёнки, стаканы — всё как положено, а подобревший хозяин приказывал не чиниться и как следует снять стресс.

Выпили по первой. За день рождения Сени, потом закусили, перекурили, потом выпили за помин души Афанасия Полякова, не чокаясь. Снова закурили.

— Мне ещё статую надо на место ставить, — неторопливо рассказывал Достоевский. — Ну а ты тут пока сам хозяйничай. Наверху койки есть, топчан. Можешь там отдохнуть, а у меня ещё дел по горло. Каракатов только не трогай. Они хищные. Я их потом сам в банки запихаю.

— Какие банки? — не понимал его новорождённый Сеня.

— Ну такие. Трёхлитровые. Это же колонии симбиотических организмов. Чайный гриб видел? Ну, эту... Комбучу?

Электронщик пьяно кивнул. Развезло его с двух стаканов.

— Во!

Достоевский демонстративно показал рукою на пленников.

— Их вампиры разводят по тому же принципу. Берут подходящего слугу, из тех что самые верные, обещают сделать вампиром, а потом кидают в аквариум к молодой колонии. Каракат кушает человека вместе с костями, перерабатывает, а спустя несколько месяцев начинает верить, что он этот человек и есть. И всё. Начинает служить вампиру. Ты пойми...

Он прервался на полуслове, разлил по стаканам остатки водки и продолжил:

— ...Ты пойми. Сказки — они для детей, а ты взрослый. Ты должен верить фактам. Вампиры не умеют превращаться в туман и никогда не умели, зачем им это надо вообще?

— Не знаю. Девушек соблазнять, в дома проникать.

— Нахера? Каждый вампир умеет глаза отводить не хуже меня. Вот помнишь, как ты коньяк пил? Вот точно так же. Я прямо тут могу девушку наколдовать, совершенно любую, и ты с удовольствием будешь с ней во все места целоваться. Чё застеснялся? Вот то-то... Но сказки про туман — вовсе не сказки. Это каракаты. Их слуги. Они завсегда возле вампиров пасутся. Разведка там, воровство, взлом, мало ли чего? А эти приехали от Сифона. Планировали за мной в хранилище прошмыгнуть. Но это же хранилище!!!

Достоевский многозначительно поднял указательный палец и потряс им в воздухе. Сеня тут же пододвинул ему стакан. Пенсионер опомнился, выпил, после чего продолжил уже более спокойным голосом:

— Я их сразу учуял, когда они ещё в контейнере сидели. Думал, их поймаю и Сифону обратно продам. Жаль, конечно, что третьего утащило в книгу, но уж что тут теперь...

— А Костомаров как же? — спросил электронщик.

— Да чего... Думаю, за избавление от Талера он мне поможет, — проворчал старик и медленно поднялся из-за стола. — Ладно. Я пойду через периметральный лифт, отлучусь ненадолго, а ты тут. Отдыхай пока.

Достоевский ушёл. Афоня допил водку, полюбовался на каракатов, которые и не думали успокаиваться, а всё шебуршились и шебуршились. Не сбегут? Да вроде бы не должны. Проверил ноутбук. Программы установились нормально. На всякий случай он перепроверил всё ещё раз, зашёл в архив, почитал немного, а когда решил размять ноги, увидел, что обложка на Неписаной рукописи вновь изменилась. Теперь там был изображён какой-то странный скелет без головы, словно собранный из нескольких разных существ. У него было шесть рук, и в каждой руке он держал по звериному черепу. Не отдавая себе отчёта, Афоня машинально передвинул книгу, чтобы получше рассмотреть детали рисунка, и тут она сама вдруг открылась.

«Священное поселение», — прочитал он первые строки текста и дальше уже не смог заставить себя перестать читать.

Глава 12

Сколько они ехали к священному поселению, так и осталось загадкой. Неделю? Месяц? А может, целую вечность? Валера утверждал, что прошло восемнадцать дней, но Денис не верил. Он буквально ощущал, как вокруг них творилась настоящая чертовщина. Сначала Рожа поменял лошадей на первом попавшемся им на пути яме, при этом они не остались там ночевать, а сразу поехали дальше, но, проехав буквально пару вёрст, они снова ушли с хорошей дороги и углубились в лес, через который ехали трое суток. Потом был придорожный трактир, снова без ночёвки, а от него они, миновав несколько деревень, заехали в настоящую лесную глушь, где было совершенно непонятно, день или ночь. Одним словом, забрались в темень кромешную, где совершенно потерялся счёт времени, ехали и ехали, пока не остановились возле небольшого поселения старообрядцев. И вот уже там они точно прожили пару дней, потому как их проводник вновь решил поменять лошадей и говорил что-то про подходящую погоду.

У старообрядцев Денису не понравилось. Они уже проезжали мимо деревень и успели посмотреть, как живут крестьяне, но, несмотря на общее ощущение бедноты, те жили всё же намного лучше, чем эти странные отшельники. Селение представляло собой круг из землянок, окружённый со всех сторон высоким частоколом из потемневших от времени больших деревянных брёвен. В центре круга располагалась местная церковь, которая представляла рукотворный холм с множеством нор, и туда можно было зайти только на четвереньках. По утрам эти старообрядцы, и стар и млад, дружно ползли в церковь, где молились, после чего разбредались кто куда. «По старой вере живём», — объясняли они. Впрочем, пришельцев следовать своим обычаям не заставляли. И на том спасибо.

При этом все они были какие-то необщительные, угрюмые, низкорослые, с непропорционально развитым телом. Прям не люди, а какие-то хоббиты, а Валера, пообщавшись с местными жителями, так и вовсе начал говорить, что они тут все — сестроёбы. Денис было возразил, но его друг тут же обосновал свои слова такими понятиями, как кретинизм и узкородственные связи. Видел, как их бабы хари свои чумазые платками укрывают? А хари-то почти одинаковые, значит, папки-мамки не только по документам у них родня. И какой вывод из этого? Живут изолированной общиной, сажают всякую траву на болотах, свиньи и козы у них мелкие, недоедают, от всех отгородились, вот поэтому их Бог и покарал. Ну, вернее, не он, а бессовестные законы природы, которые появились задолго до библии и, соответственно, в неё не верят.

Ну, насчёт питания местных жителей Валера был прав: всё, что удалось купить у угрюмых карликов, так это несколько сухих лепёшек и немного вяленого мяса. Старообрядцы питались скудно. Еду готовили по утрам на улице на открытых очагах, и, честно говоря, эти щи, которые они кушали, не смогли осилить даже голодные до еды бывшие узники Верхотурья. Денис было навернул одну миску, а потом горько пожалел, и ему пришлось бегать по нужде за ворота, потому как до выгребной ямы карлики его не допустили. Что, кстати, было тоже весьма странно. Да, а ещё и за миски заплатить пришлось, ибо эту посуду местные брать назад отказались.

— Живут своим порядком, — объяснил Рожа. — Чужак — враг. От чужака только горе и несчастье. Чужак может сглазить еду, принести болезнь, навредить, опять же. Радуйтесь, что хоть под навес ночевать пустили, а то бы куковали снаружи. И насчёт их баб...

Тут он предупредил парней, чтобы те вели себя тихо. Особенно ночью. И если кто к ним ночью приползёт из женского пола, то ни в коем случае не отказывать, иначе обидятся.

— А можешь им сказать, что нас в Верхотурье страшно пытали и в процессе пыток оторвали нам последние яйца? — попросил колдуна Валера.

— Могу, но они вас голыми видели, когда вы в баню ходили.

— А может нам тогда за ворота перебраться? — робким голосом предложил Денис.

— Можно. Но там, снаружи, лес и земля Низгов, а у них сейчас самый гон. Если сюда явится целая стая, нам придётся туго.

— Каких ещё Низгов? — удивился Валера.

— Вепри-оборотни. Это их земля, но местных они днём не жрут, только ночью, если те за воротами остаются. Местные мажутся мазью с травой бородавником, тем и спасаются, а у нас такой мази нет.

— Бля! Какой жуткий выбор! — застонал Валера, хватаясь за голову. — Что же выбрать: гордость и смерть или позор и страшилу?

Рожа в ответ только посмеялся и посоветовал поменьше задумываться о красоте.

— Я многажды бывал на далёком Севере, — поведал он. — Охотился на упырей-чукчей, так там у местных считается за честь отдать храброму воину свою жену или молодую дочь для утехи. А их бабы рыбьим жиром мажутся для большей красоты и не моются никогда. Вот там, скажу я вам, такой смрад... Я иногда даже плакал.

Хитрый дедушка оказался прав. На вторую ночь, когда Денис решил втихушку посетить выгребную яму, его поймали на обратном пути за ноги и повалили на землю. Он уже хотел было пнуть ногой супостата и, сопротивляясь, споро перехватил чужую руку, но стоило ему лишь легонько надавить на кисть, как нападавший взвизгнул по-женски, и он несколько растерялся.

— Ты девочка? — на всякий случай уточнил он.

Фигура молча кивнула.

Девочка была одета в чёрную одежду, которая при ближайшем рассмотрении более всего походила на апостольник, такие обычно носят монахини, но помимо платка у неё было закрыто и лицо. Причём закрыто чем-то прозрачным. Фата? Точно фата. Только чёрная. Совершенно лица не видно. Он отпустил её. Они поднялись на ноги, и тут он услышал поблизости в темноте ещё шорохи, а потом со стороны повозки послышался недовольный шёпот Валеры.

— А чё сразу две припёрлись? А чё вы молчите? Подарки принесли? Как нет? Я им, можно сказать, самоё дорогое отдаю — свою совесть, а они на дармовщинку решили... Так значит: а ну, ползите назад и без вина не возвращайтесь... А вот кто первая принесёт — та и красавица...

«Валера, как тебе не стыдно?!!» — хотел было возмутиться Денис, но тут к нему снова стали приставать, и ему резко стало некогда. Получив своё, девочка в чёрном молча удалилась, но не успел он и штаны подтянуть, как на её место заявилась другая.

А поговорить? А романтика! Куда там — только ушла вторая, и вон его уже снова начали трясти за штаны. Снимай, мол. После четвёртой он решил, что с него хватит такого позора, и, улизнув от очередной желающей, спрятался под повозкой. Там и заснул. Он проснулся ближе к обеду, вернее, его разбудили. Ухмыляющийся колдун Рожа привёл новых лошадей, сам их запряг, а старых отдал старообрядцам. Денису только и оставалось, что забраться в повозку, где, как оказалось, отсыпался Валера в окружении пустых кувшинов.

— Пьянь, — мстительно прошептал Денис, откидывая от себя подальше глиняную посуду, из которой воняло кислятиной.

— Дешёвка, — не открывая глаз, отозвался его лучший друг.

Провожало их всё селение. От стариков до самых маленьких детей, но никто не сказал ни слова. Рожа только махнул старообрядцам рукой, а Денис всё шарил по толпе глазами, пытаясь вычислить тех, с кем он провёл эту ночь. Ну хоть какая-то память. Что, даже не улыбнётесь? Не помашете ручкой? Как же обидно. Такое чувство, что сегодня ночью его изнасиловали. Единственный, кому было на всё плевать, так это Валера. Он проспал до вечера, а когда проснулся, тут же начал шарить в повозке и что-то искать.

— Еда справа. Только горшки выкини, алкоголик, — подсказал Денис.

— Да какая еда после такого? Нет, мне нужен допинг получше, — отмахнулся тот и вытащил из-под соломы небольшой мешочек.

Денис настороженно прищурился. Валера достал из мешочка маленькую жёлтую шишку и положил себе в рот.

— Наркота? Откуда?

— Оттуда же, откуда твои засосы на шее. Ночь была бурной, мне было слишком весело, а теперь я постараюсь об этом забыть, — прикрывая ладонью глаза, отвечал тот.

— Продался за подарки, понятно всё. Ты настоящая проститутка, — презрительно фыркнул Денис.

— А ты проститутка, которую поимели бесплатно. Думаешь, я не слышал, как ты что-то там про романтику верещал. У меня хотя бы прайс был... Один трах — одна бутылка. Ну а последняя шишками расплатилась.

Денис не нашёл, что ему на это ответить, и молча протянул руку. Валера понимающе хмыкнул и поделился по-братски. Наблюдая, как его друг морщится от горечи, он ободряюще похлопал его по колену.

— Терпи. Пытки пережили, секс без любви пережили, а этими шишками мы точно не отравимся. Я на себе проверял.

Денис медленно улёгся на дно повозки. В голове приятно шумело. Его снова потянуло в сон.

— День, я, кстати, спросить хотел... Твои ночью не хрюкали? — услышал он приглушённый голос товарища.

В этот момент засмеялся Рожа, и внимание Валеры сразу переключилось на него.

— Ты! Я так и знал! Сучий дедушка — ты нас оборотням в сексуальное рабство отдал!

— Да ты не лайся, внучок, не лайся... Нас бы иначе не пропустили.

— Какой «не лайся»?!! Вот почему мы два дня там сидели. Деня, не спи! Он на нас свиняшек-овуляшек натравил. А я, главное, за жопу одну щупаю, а у неё там хвост поросячий. Думал — атавизм. Ага, титьки начал щупать... Так восемь сосков... Деня, ты спишь? Деня? Это какой-то позор...

Но Денис уже крепко спал.

Через день на лес, через который они ехали, опустился густой туман. Повозка неспешно катилась в белёсом мокром мареве, а спутники почти не разговаривали, ибо Рожа снова велел вести себя тихо.

— По тайному пути идём, — сообщил он. — Тут нужен глаз да глаз. Иначе сойдёшь с дороги — и только тебя и видели.

Услышав вдалеке женский плач, Денис было дёрнулся, но возница молча погрозил ему кулаком. Потом где-то впереди заплакали дети. Валера знаком предложил товарищу ещё шишек, и тот не стал отказываться. Окружающая обстановка напрягала. Ему казалось, что они окружены призраками. И точно: в этот раз шишки не особенно помогли. Спустя какое-то время им начали слышаться голоса. Их звали из тумана по именам и просили остановиться. Они желали помощи, они умоляли и требовали. Голоса были настойчивыми, а от некоторых, особенно пронзительных, даже болело сердце. Рожа то и дело оглядывался, грозя товарищам пальцем, а те согласно кивали. Они тоже понимали, что это не простой туман, а какая-то чертовщина. Спустя какое-то время голоса начали высказывать нетерпение и злиться. Они больше не просили о помощи, а стали ругаться и обзывать. И при этом они совершенно не интересовались возницей, а нападали только на пассажиров. Казалось, голоса знали про друзей всё. Валере припомнили множество случаев из его детства и школьной юности, и там были такие постыдные вещи, что тот едва не лопнул от гнева и желания покарать обидчиков. Ну а Денису припомнили, как из-за него погибла целая деревня.

«Это ты виноват во всём! Ты! — слышались иступлённые крики. — Это ты пошёл искать тот клад и взорвал болотное чудище при помощи старой авиационной бомбы. Если бы не ты — они были бы живы!!!»

Валера зажал себе рот руками. Его так и распирало спросить про клад. У Дениса на глазах появились слёзы. Неизвестно, сколько бы они ещё продержались, но на их счастье подул сильный ветер, и туман постепенно рассеялся, его унесло, а вместе с ним пропали и зловещие голоса.

Они увидели, что местность вокруг изменилась. Лес кончился, и теперь кони тянули повозку по бескрайней степи. Дорога узкой змейкой тянулась вперёд и вела в сторону высокого холма, над головой багровело вечернее небо, на котором появились первые звёзды, и сразу как-то стало легче дышать и даже стало теплее.

— Как на холм подымемся, вон там, привал сделаем, — показал рукой Рожа. — Место удобное, ниже под ним ключи бьют. Вода не отравлена. Сходите туда за водой, лошадей напоить.

— Но ведь нас там будет видно. Разве мы не сторожимся? — справедливо возразил Денис.

— Тут повсюду опасно, но не опаснее, чем везде, — беззаботным голосом отвечал колдун. — А как костёр разожжём — будете учиться Чур делать.

Как оказалось, Чур — это так назывался охранный круг от всякой нечисти. Конечно же, у них самих ничего бы без опытного Барсука и не получилось. Рожа гонял их за хворостом, за водой, заставил собирать камни, высохшие на солнце коровьи лепёшки, а всё, что не пошло на круг, кинули в костёр, на котором сварили кашу из мелкого пшена.

Ночью Денис и Валера наблюдали в небе большие летающие тени, более всего походившие на морских скатов. Они летали совершенно бесшумно, и потому у них пропал всякий сон. Как тут спать, когда над головой летает такое? Это же не птички? Нисколько не похожи, и крыльями почти не машут, парят.

Пришлось разбудить Рожу. Тот посмотрел на эти тени, кашлянул, сплюнул и велел не переживать. Не тронут, мол.

— А кто это? — потряс его за плечо Валера.

— Поночуги. Ночью нападают на спящих и кровь сосут.

— До смерти? — уточнил Денис, нервно оглядываясь.

— Ну, знамо дело. Жрать-то всем надо, не только нам. Спокойной ночи.

— Ага, поспишь тут, — саркастически сказал Валера.

— Это уж как хотите. А ежели спать не будете, то за лошадями глядите в четыре глаза. Уйдут лошади из круга — и потащите вы повозку на себе, — предупредил их старик и сразу же захрапел.

Друзья переглянулись и машинально передвинулись поближе к лошадям. Валера было затеял трепаться про поимку ырки после возвращения обратно в свои тела, но вокруг чудилась такая невыносимая жуть, что разговор мало-помалу сошёл на нет. Так и просидели до самого утра, пока поночуги не исчезли.

На следующий день на дороге стали появляться каменные бабы. Валера хоть и читал про такие, и картинки видел, но всё же эти несколько отличались. Они стояли строго через каждую версту, и каждое изваяние было украшено богатой резьбой, при этом неизвестные скульпторы древности особенное внимание уделили их ртам. Рты у баб были утыканы множеством кривых и острых зубов, торчащих в разные стороны. Возле одной повозка остановилась, и Рожа прогулялся до идола. Выглянув из повозки, Валера и Денис с любопытством смотрели, как он ощупывает рот каменной бабы.

— Что случилось? — окликнул его Валера.

— Вчера они тут прошли, — нюхая свои пальцы, ответил Рожа. — Кровь почти свежая. Девице и тринадцати годков не исполнилось.

— А что, у них рты кровью измазаны? — насторожился Денис.

— Обычное дело, — пожимая плечами, ответил Рожа. — Мы идём по пути Мораны. Скоморохи шли раньше нас и за нас же принесли ей жертву, значит, платить не будем. Так и пойдём.

Он вернулся на своё место, и они поехали.

— Причём тут скоморохи? — допытывался до него любопытный Валера.

— А ты разве не знаешь?

— Знаю. Людей веселят, медведей на цепи водят, представления устраивают.

— Ни хера ты, выходит, не знаешь, — хмыкнул старик. — Кто на Руси первые гнилокровцы? Офени да скоморохи — вот кто. Ходят всегда ватагами и только по тайным тропам. Встретить на пути скоморохов — к большой беде. Ограбят, убьют и съедят, ну а тому, кого в рабство продадут, считай, повезло. Есть, конечно, среди них и обычные, но вот эти — они чистые бесы. Медведи, говоришь, на цепи? Есть у них медведи. Оборотни-медведи. Есть и живоглоты, которые детей целиком проглатывают, есть колдуны да всякие вероломцы, а пуще них — певуны да музыканты. Эти музыкой такой морок наведут, не успеешь опомниться, как сам себе глотку перережешь. А может, и о камень башку расшибёшь, уж как им захочется. А ведут их завсегда Огненные змии. Этих мы убиваем в первую голову, ибо очаровывают баб табунами, а опосля уводят в полон или вот так...

Он мотнул головой в сторону оставшейся позади каменной бабы.

— Снасильничают всей ватагой, брюхо вспорют, а кровушкой богине своей лико утрут, дабы душа полонянки досталась Маре.

— Ничего себе, — пробормотал Денис.

— Эту ватагу я знаю, — продолжал говорить старик. — Сам бы на них пошёл с удовольствием. Они знатные душегубцы, и награда за них от самого царя — два пуда серебром в чеканной монете. Давно по этой дороге промышляют, село ли, хутор, деревня — налетят как туча саранчи и всех под корень. Даже последние вурдалаки себе такого не позволяют, а этим всё трын-трава. М-да. Ведёт их змий — «Чёрная немочь». Нынче он у Мораны за первейшего жреца считается. Силён, грозен, а от его сладких речей бабы с ног так и валятся. Посмотрит, подмигнёт, сердце стукнуло — вот уже и нету девицы, умыкнули. Сманило за собой скоморошье племя, да только они не племя, а самое что ни на есть бесовское сборище.

Больше он ничего на этот счёт не рассказывал, но следующим вечером Валера и Денис сами убедились в его словах. Перед тем как устроиться на ночлег, они съехали с дороги и устроились было возле очередного родника, будто специально огороженного камнями. И вот там, неподалёку, Денис нашёл мертвецов. Старик и мальчик. У обоих были вспороты животы и отсутствовали внутренности, но самое странное: убиты они были совсем недавно. Они даже не успели окоченеть. Денис тут же сигнализировал остальным об опасности. Рожа только глянул на тела и побежал к повозке. Вернулся оттуда с двумя пустыми бутылками, которые везли всю дорогу от Верхотурья.

— Это местный волхв был, — кивая на старика, сообщил он. — Чаял на нашу дорогу тайную выйти, но маленечко не успел. Догнали его, а мы пойдём полюбуемся.

Втроём они прошли вместе полсотни метров, а затем Барсук велел им лечь на землю и использовать пустые бутылки на манер подзорной трубы.

— Но они же из мутного стекла! Чё ты чешешь? — строптиво возразил Валера, за что тут же схлопотал подзатыльник.

— Через горлышко смотрите. Вон туда, — показал рукою старик.

Друзья, ощущая себя полнейшими дураками, послушно принялись смотреть, и тут Денис отчётливо увидел картинку, которая разительно отличалась от совершенно пустого поля. Он тут же убрал от лица бутылку, посмотрел вперёд, потом снова через стекло.

Там, впереди, была деревня, и сейчас она горела, а в дыму, в самом пожарище, танцевали ряженые люди. Он принялся считать, сколько их, и довольно быстро сбился со счёта. Они были одеты в звериные шкуры и раскрашенные деревянные маски, украшенные пучками пакли, а в самом центре деревни высилась груда тел из людей и животных.

— Они всегда так делают, — прокомментировал Рожа. — Заходят в деревеньку, свистят, гудят, песни поют, народишко собирается — и начинается кровавая потеха. А как перебьют людишек, сваливают всех в одну кучу да красного петуха и пускают. Ну а опосля как давай вокруг хороводы водить.

— Суки! Фашисты ебучие! — не сдержав чувств, тихо сказал Валера.

— Угу, душегубы как есть, — подтвердил Рожа, — но смотреть долго не след. Они нас могут почуять, а вы пока что ещё слабенькие. Вот научитесь уму-разуму и охотьтесь на них вволю. Нам сам царь на то своё слово дал. Слово и дело. А сейчас посмотрите на них ещё разик, запомните. Это вам будет в науку, чтобы в случае чего, когда надо, рука не дрогнула.

Но они не стали смотреть. Отказались. Вернулись на дорогу, набрали воды, напоили лошадей и поехали дальше в поисках другого места для остановки. Здесь, как объяснил Рожа, оставаться было никак нельзя.

Глава 13

Через пару дней, на одном из привалов, Рожа сообщил товарищам о том, что за ними идёт погоня.

— Скоморохи сами за нами не пошли, пастыря послали.

— Какого пастыря? — не понял Валера.

— Да какие бывают? Волчьего — знамо дело. По тайной тропе нужно уметь ходить, не всякий управится. Тут ведь абы кого не пошлёшь, а волки хорошо чуют. Голов осьмнадцать, идёт за нами, а позади них — он, в одёже из волчьей шерсти и с посохом. Вскормленный, подобно Рому и Ромулу, седобордый да клыкозубый. Звать его: «Засада-Серебряник».

Денис и Валера настороженно переглянулись.

— Справимся? — тихо спросил Денис.

— А то, — ковыряя между зубов, равнодушно отвечал Рожа. — Будет вам, внучки, в скорости проверка на вшивость. Уведёте погоню от нашего колеса. Завтра, там, где я вам скажу, сойдёте с тропы, и Отец вам в помощь.

— Мы против стаи волков и какого-то психа? Без оружия? — ахнул Валера.

— Как без оружия? Дам я вам оружие, но посудите сами: повозка движется медленнее волков, коли разделимся, они выберут тех, кто слабее. Побегут за вами, а тут уж вы не зевайте, уводите подальше от пути и бейте их смертным боем. А уж ежели сумеете победить пастыря, то первым делом съешьте его сердце. Тады вас сразу, за такой подвиг, голова Волка к себе возьмёт. Ну а теперича ужинайте и спать ложитесь. Утро вечера мудренее.

Утром он выдал друзьям две сучковатые палки, разрисованные старинными письменами, и сказал, что это, мол, самое лучшее средство супротив волков.

— Бля! Лучше бы мы пистоли с порохом не выбрасывали. Как знал, что пригодятся, — горевал Валера. — Вот как этими ветками от волков спасаться? Деда, скажи честно — ты дурак?

— Ты сам дурачок, — беззлобно отвечал Рожа. — Волки, знаешь ли, пистолей да пищалей не испужаются. Учёные потому что. Ну выстрелишь ты разок, а дальше что? Перезаряжать умеешь? Опыт имеется? А сие есть дубцы заговорённые, потому — бей наотмашь, глядишь и отмашешься. Я их всю ноченьку для вас мастерил. А кромя того...

Кроме того, он выдал им два маленьких ножа в ножнах с кривым лезвием, котомку с едой и фляжки с водой.

— Идёте в ту сторону, — показал он рукой куда-то в даль. — Как сойдёте с тропы, увидите впереди мельницу. Топайте до неё, а потом уже от неё идите в правую сторону. Потом пересечёте ручей и выйдете к лесу. Дальше двигайтесь строго на север. Сумеете север-то найти?

Денис молча кивнул.

— И там, в лесу, можете бежать, можете идти, делайте что хотите, полная вам на то воля вольная. Я же доеду до селения и вернусь к вам с подмогой. Я найду вас где-то через три дня... Может, чуток пораньше, но иначе никак. Лошадей мне сберечь надо, потому как без подарков нас не примут, порядок такой. Вы же, если сумеете побить пастыря, считайте, тоже заявитесь с подарками и будет вам зато, внучки, награда от Отца нашего. Тут уж не сомневайтесь и не кривите брови свои соболиные. Жизнь она такая, всегда опасная, а мы и сами люди лихие да опасные. Мы никого не должны бояться, это нас пусть боятся. Вы уразумели урок?

— Угу, — дружно вздохнули внучки.

Они распрощались, Валера при этом прихватил с собой деревянные дощечки с письмом, после чего они разошлись в разные стороны. Отойдя на сотню шагов, Денис оглянулся. Как он и предполагал, дорога исчезла, а вместо повозки где-то вдалеке переливалось, шевелилось какое-то тёмное марево, более всего походившее на рой насекомых.

— А вон и мельница, — буркнул Валера.

— Так странно, — тихо сказал Денис. — Никогда не слышал про такие секретные тропы.

— Книжки надо было читать, а не в носу ковыряться. Они позволяют здорово сократить путь.

— Да, но как они на этой тропе ориентируются? Я его спрашивал, а он говорил: веками так хаживали, а где надо — там и сходили. А ты чего замер так?

Валера не ответил. Он изучал мельницу. Это деревянное строение хоть находилось далеко, а всё же его было хорошо видно. Большие лопасти медленно крутились, а сама она стояла на высоком срубе. На такую только и залезешь что по лестнице. Может, там схорониться? Нет, не выйдет. Волчий пастырь, который идёт за ними, по словам Рожи, ещё тот колдун. Спалит он их вместе с мельницей, а потом сам же по ним тризну и справит. Жареного мяска не желаете ли?

Вот гадство. А всё же надо до неё дойти, посмотреть: нет ли там чего для них полезного?

Не отдавая себе отчёта, он достал из котомки деревянные церы, открыл их и задумчиво уставился на лист бумаги.

— Зачем? — поинтересовался из-за плеча любопытный напарник.

— Завещание составляю, — процедил сквозь зубы Валера.

*****

«...Частопроклинаемый, сраный дедушка Фёдор Михайлович, искренне надеюсь, что там, тебе, в будущем, очень хорошо и весело. Наверное, ты каждый день пьёшь водку и ублажаешь своё естество всякими разносолами, а мы тут... Я уже и не помню, когда в последний раз хорошо ел, а его величество запор посещает меня всё чаще и чаще, и, отправляясь по большой нужде, я постоянно поминаю тебя по матери. По твоей, конечно же, не подумай чего дурного. Но хватит с приветствиями, возможно, это моё последнее послание, поскольку мы с Дениской не уверены, что доживём до утра. Бляцкий колдун Рожа, он же Максимильян, выбирал между нами и повозкой золота, и, увы, выбор пал не на нас. А говорил, что три года нас ждал в тюрячке, надеялся. Вот и получается, что кому война, а кому мать родна. И во все времена так было. Золото дороже людей, а наши жизни снова ни хрена не стоят.

И вот, значит, дали мы дёру от стаи позорных волков, коими управляет некий пастырь Засада-Серебряник. Уж что это за ублюдок, нам было уже известно от колдуна Рожи, и потому ни о каких переговорах и дипломатии не могло быть и речи.

В первую очередь мы дошли до мельницы, которую успешно штурмовали при помощи моего напарника и которую как следует изучили. К сожалению, ничего там путного не нашли, кроме высохшего скелета в лохмотьях, но всё же я на память прихватил оттуда моток бечёвки. Там же мы впервые заметили на горизонте стаю волков, и посему мой напарник предложил драпать в сторону ручья, находившегося от нас на расстоянии приблизительно километра. А для этого нам пришлось разуться и оставить на мельнице свои портянки.

Теперь это место на веки проклято.

Бегать босиком по траве — удовольствие сомнительное. Я почти моментально пропорол себе стопу, но Деня сказал, что это очень хорошо и обязательно собьёт преследователей с толку, потому как им же ещё мельницу обнюхивать, но его радость была недолгой. К нашему общему удивлению, моя нога почти сразу же зажила и стала как новенькая, на что мой простодушный друг сразу же заявил, что, скорее всего, в этом виноваты лечебные грязи, коими нас долгое время потчевал Рожа, и местный целебный воздух. Но накровил я всё же порядочно, что так или иначе должно было навести волков на ручей, а чтобы им лучше искалось, я посыпал на свои следы пылью из измельчённых шишек. Ой, я тебе не рассказывал? Тут такие шишки замечательные продаются, вроде бы хмель, а таращит от них как от ганджубаса и даже круче. Жаль, в наше время такие не попадаются. Видимо, местный сорт. Здесь за один несчастный секс с бревном женского пола платят аж целый мешочек. Ну, грамм триста по-нашему. Я уже половину, пока ехали, употребил, а то, что останется, скушаю перед смертью. Так об чём я? Ах да...

Деня — гадина, заставил меня бегать по воде несколько часов. Мы бегали петлями: то на одну сторону ручья, то на другую, потом обратно в воду, а она, сука, ледяная, у меня зуб на зуб не попадал, а он всё: вперёд, вперёд... Наконец, я не выдержал и, упав на землю, попросил бросить меня тут подыхать, тем более что на этот счёт у меня был заготовлен запасной план, как мне сдохнуть красиво. Он было поволок меня за ноги обратно в ручей, и тут мы услышали волчий вой и насторожились. Выли хорошо, слаженно, а самое интересное, этот вой очень походил на песню «Разлука». Ну, ты знаешь: «Разлука ты, разлука, чужая... У-у-у-у сторона». Я тут же послал товарища на разведку. Деня сбегал и, вернувшись, доложил, что вся стая деморализована, волки бесятся, катаются по траве, а некоторые даже устроили спонтанную случку. И что возле волков мечется какой-то мужик с посохом, и в одежде из шкур, и матерится на всю округу.

Мы здорово обрадовались. Ведь это был наш шанс оторваться от преследования, и, разумеется, мы этим шансом моментально воспользовались. Я сгрузил с себя лишние вещи, нагрузил напарника, и мы побежали в сторону ближайшего леса, оказавшись в котором старательно шли на север до самого вечера, ну а когда окончательно выбились из сил, взобрались на подходящее дерево, где поели и стали ночевать, предварительно обвязавшись верёвками.

Ночью нас посетил медведь... Это мне Деня сообщил наутро и в доказательство показал мне клок чёрной шерсти. По его словам, косолапый тоже планировал поужинать, но мой бдительный напарник угостил его дубинкой по наглой морде. Фёдор Михайлович, мне лично кажется, он соврал, потому как никакого медведя я не видел, а уж тем более не слышал, как этот зверь упал с дерева, а потом выл там внизу, зажимая лапами нос, как уверял меня в этом мой героический дружище. Я потом даже следы поискал под деревом, но ничего не нашёл, однако не стал обострять и так уже нервную обстановку и решил поверить ему на слово. Но он продолжал упорствовать. Ведь несколько позже мы пересекли болото, на краю которого обнаружили небольшой ветхий домик, и там, внутри, нашли труп пожилого мужчины с разбитой мордой лица. И надо же, Деня снова начал уверять меня, что это тот самый медведь и есть, а в доказательство тыкал мне в нос своим трофеем. Типа, у мертвеца на голове волосы такого же цвета и плешь — вот и получается, что дядя при жизни был оборотнем.

Вот честно... Как меня достали эти байки про оборотней. Кругом оборотни, в кого не плюнь. Волки, лисы, медведи, зайцы, свиньи с восьмью сосками, тьфу, снова вспомнил! Господи, звездани меня табуреткой! И этот ещё, гнус, на больное давит... Короче, нифига полезного мы в том домике не нашли, но на всякий случай решено было его сжечь, от греха подальше. Но, видимо, в тот день боженька ведал, что мы с Дениской здорово нагрешили у старообрядцев, в результате огонь от дома потянулся к ближайшим деревьям, и спустя некоторое время мы на своей шкуре узнали, что такое верховой пожар.

Ох, ебать... Заранее извиняюсь за мат, это от чувств, но когда ты бежишь со всех ног, а огонь прямо над головой, с дерева на дерево перескакивает, тут уж словарный запас резко скукоживается и превращается в нечто простое и максимально понятное каждому... Это пиздец на хуй! Это ёбаная духовка, это печь, доверху наполненная раскалёнными углями. Это безумие, наполненное обжигающим воздухом. Одним словом, это невозможно описать красиво и красочно, потому что жить хочется сильнее, чем шашлыки, а этот запах палёного, приправленный запахом хвои, я чуял повсюду. Мы бежали так быстро, как только могли, а вокруг нас всё горело, пылало, коптило, трещало, жарилось и выло так жутко, что я всё время оглядывался. Мне казалось, что своей дерзкой выходкой мы перебаламутили всю местную нечисть. Наши одежды тлели прямо на нас, прилипая к телу, и не было никакой возможности сделать передышку и отдышаться. Тут попробуй остановись — и либо тебя сверху накроет горящим хворостом, либо надышишься угарного газа, и если бы не Денис, то я бы давно уже превратился в хрустящую запеканку. Но мой напарник и тут проявил чудеса сообразительности. Он побежал именно туда, куда надо, и нужно отдать ему должное, он ошибся всего один раз, вернее, так мне казалось сначала, когда он потащил меня, несмотря на протесты, прямо в огненный мешок, а затем нашёл там лазейки, через которые мы благополучно смогли уйти.

А когда выбрались из пекла и оказались в поле на свежем воздухе, тут-то мы с ног и попадали. Жить хотелось. Пить хотелось. Дышать... Ни с чем не сравнимое счастье. Правда, потом я вспомнил, что идея поджечь дом принадлежала моему другу, и мне захотелось совершить над ним правосудие, но его слова о том, что погоня, скорее всего, отстанет из-за пожара, несколько успокоили меня, и я решил отложить профилактические пиздюли на другое, более подходящее время.

После пережитого мы некоторое время лежали, обмениваясь впечатлениями, состоящими в основном из междометий, а потом Деня учуял поблизости воду, и мы осторожно поползли вперёд. У меня обгорели волосы и лицо, одежда превратилась в лохмотья, я практически ничего не видел, не знаю, сколько мы так ползли, но в результате всё-таки добрались до небольшой речки, где напились воды и стали приводить себя в порядок.

Да какой там порядок — от тех рубах и портков, коими мы обзавелись в Верхотурье, почти ничего не осталось, выжили только сапоги с портянками да котомка с дубинками, которую тащил на себе мой напарник. Мы искупались в холодной воде, осмотрели друг дружку на предмет увечий и обнаружили, что все наши раны и ожоги успешно зажили. А я-то думал, что я один такой уникальный, но оказалось, что и у Дениски то же самое. Я даже хотел предложить ему эксперимент — полоснуть его ножом и посмотреть, как он будет регенерировать, но посторонние человеческие голоса отвлекли меня. На другой стороне реки мы увидели стадо коров, которое гнал на водопой мальчик-пастух, и, наскоро посовещавшись, мы решили представиться погорельцами.

Переговорив с пастушком, мы выяснили, где находится ближайшая деревня, и направились в неё, целясь разжиться съестными припасами и различными ништяками. Деревня оказалась окружена земляным валом, сверху которого высился частокол не хуже того, что я видел у старообрядцев, и мы уже было заподозрили недоброе, но первое же общение с местными развеяло наши опасения. Оказывается, погорельцам всегда сочувствуют. Местные видели, как горит лес, и этих доказательств им было достаточно. С нами поговорил деревенский староста. Мы сказали ему, что мы странствующие монахи и буквально вот только что избежали «Геенны Огненной». Помогите, люди добрые, кто чем может? Не оставьте, как говорится, в нужде. А монашек Денис вам за это исполнит вокально-музыкальный хит «Отче наш» и ещё каждого благословит забесплатно.

Но и этого не потребовалось. Нас приютили в доме старосты, накормили серыми щами, в которых мы совершенно не нашли никакого мяса, но зато хлеба наелись от пуза, и я даже задремал было, но тут нам принесли новую одежду... Ну, как новую. Ношеную, но все прорехи были старательно зашиты, правда, в кармане одной из них я нашёл высохший человеческий палец, а сердобольная хозяйка, принёсшая вещи, радостно сообщила нам, что одёжа ещё от других монахов осталась, которые тут в позапрошлом году проходили, да их по пути на погосте кто-то живьём убил. «Не сходите ли на погост, добрые люди? Не помолитесь ли за души невинно усопших, а то ведь они потом за свою одёжу с вас шкуру живьём сдерут».

Мрачно переглядываясь, мы, конечно же, пообещали пойти на погост, и нас сразу же, едва мы переоделись, погнали туда. Оказывается, у селян на этот счёт имелись свои соображения. Им, видите ли, не нравилось, что по ночам на кладбище творится всякая чертовщина. Боятся они, видите ли. А тут мы нарисовались, да ещё и бесплатно.

Ну, мы для вида помолились на кладбище, погуляли между могил, покрестили каждую. Чё им ещё надо, сермягам юродивым? Ах, три ночи тут провести? Ну конечно! С большим удовольствием! Всегда мечтали пойти по пути Хомы Брута.

Выторговали мы себе за это еды и вина, а кроме того табаку, который я заметил у одного мужичка. Он, конечно, был против, но я проявил настойчивость. Это же надо — святому человеку сиги зажимать? Где это видано? «Да покарает тебя Господь за то, что тешишь беса и пускаешь вонючие дымы, смерд поганый! Да сожрут твои потроха раки и сраки!» И, конечно же, он испугался, впрочем, как и остальные деревенские жители, ничего не смыслящие в теории экспроприации.

Мы пробыли на погосте до самого вечера, а потом плавно переместились на соседнее поле, где заночевали в стоге свежего сена. Правда, пришлось оттуда выгонять всякую живность, но это уже мелочи. И только мы как следует расхрапелись, как нас разбудил пронзительный волчий вой. Ну надо же, погоня сумела обойти пожар, а мы так старались.

Деня тут же предложил драпать, но я велел ему заткнуться, ибо покидать тёплое сено я не собирался до самого утра. И вот мы сидели и слушали, как поблизости воют волки, мы даже видели, как они носятся вокруг деревни, а потом пошёл дождь с грозой, и нас убаюкало. Так хорошо спать в мягком и пахучем сене, так сладко, а когда утром мы проснулись и продрали глаза, то обнаружили, что от деревни остались только одни обугленные головёшки.

И это было весьма странно, поскольку лесной пожар был достаточно далеко, а деревня была защищена от огня высоким земляным валом. Поражённые таким зрелищем, мы прогулялись до деревни, но не нашли там ни единой живой души. Деревенские все как один пропали вместе с домашней скотиной и орудиями труда. Единственное, что нашёл Денис, исследуя пепелище, так это женскую красную юбку, которую я, подумав, решил оставить себе на портянки.

Пользуясь отсутствием поблизости волков, мы вышли на сухую дорогу и пошли по ней, намереваясь найти другое человеческое поселение и переждать там погоню до тех пор, пока нас не отыщет Рожа, и ближе к вечеру мы такое нашли, но нас не пустили. Жители деревни были настроены очень воинственно. Они сказали нам, что в округе появился Засада-Серебряник и что он оповестил всех старост, чтобы не пускали никаких пришлых, иначе с теми, кто ослушается, будет то же самое, что и с Заскоковым, которое нонче сгорело. Так что идите вы, божьи люди, куда подальше, а к нам не лезьте, иначе будем стрелять.

Я пересчитал пищали, их оказалось семь, погрустнел, а когда мы отошли подальше, велел своему товарищу выкрасть у местных пороху столько, сколько сумеет. Деня не понимал меня, он спрашивал — зачем? Но я объяснил ему, что, скорее всего, волчий пастырь организовал нам западню и уж если он сумел все деревни поблизости оповестить, значит, он куда шустрее нас, а мы походу находимся внутри квадрата, в котором он собрался на нас охотиться. Видел, что стало с деревней? Наверняка это его рук дело, и получается, что нам от него не сбежать. А раз не сбежать, то тогда надо ему самому западню устроить. «Деня — ты забыл, как делать бомбы? У деревенских в руках пищали — значит, порох у них точно есть. А ну живо притараканил сюда бочку или мешок или чё у них там?»

Денис почесал затылок, дождался сумерек и отправился на охоту. В общей сложности он сделал три вылазки. Притащил кучу мелких глиняных горшков, раздобыл порох, гвозди какие-то мелкие, дробь, коровьи рога и даже топор. С его слов, все стратегические запасы у деревенских он выкрал и что больше там полезного ничего нет. Тогда я послал ещё раз — раздобыть мне ещё материи красного цвета. Мой напарник матерно ругался, но всё же выполнил поручение. И вот так я стал обладателем нескольких сарафанов и одной красной юбки. Нагруженные по самые плечи, мы удалились от деревни как можно дальше, выбрав местом для западни небольшой сосновый бор, где на свою беду посреди ночи разорался молодой лось. Фёдор Михайлович, вы слышали когда-нибудь, как орёт лось перед смертью? Обязательно расскажу вам, если выживу. Короче, уконтропупив эту крикливую животину, мы использовали её в качестве приманки, и пока Денис готовил бомбы, начинкой которых стал не только порох, но ещё и табак, который, кстати говоря, совершенно невозможно курить, он нюхательный, я порезал женское крашеное бельё на ленточки, а эти ленточки повязал на куски бечёвки. Итого: волки должны были заявиться по наши души вместе с зоофилом Засадой Сребреником, я прячусь на верхних ветвях ближайшего дерева и отвлекаю внимание на себя, а Денис выступает загонщиком и застрельщиком. Ну, ничего, мы эту стаю загоним за флажки. На нашей стороне смекалка и отсутствие зажигалки... Сука-Деня, чем ты бомбы поджигать будешь? Но спрашивать уже некогда. Волки пришли, они обступили лосиную тушу, а их хозяин уже разжигает под деревом небольшой костерок. Засим откланиваюсь. Кажется, сейчас мне будет пиз...»

Глава 14

Валера не отрывал своего взгляда от костра, возле которого крутились волки. А вот Волчий пастырь про огниво не забыл, какая досада, а они своё, кажется, во время пожара потеряли. Может, бросить туда одну бомбу, на пробу? Бахнет или нет? Он пошарил рукой в кармане и вытащил оттуда небольшую глиняную свистульку. И чего он только одну взял? Деня вон не постеснялся, целую связку на себя повесил. Да и не всё ли теперь равно?

— Эй, дятел? Чего там на груди прячешь — оберег? — хрипло окликнул его снизу волчий пастырь.

— С какой целью интересуешься? Свистулька у меня детская. Перед смертью свистнуть хочу, — показал ему игрушку Валера.

— Эге. Да если бы я вас убить собирался, то ещё бы в первый день вас прищучил, возле мельницы, — сообщил пастырь и, усевшись по-турецки возле костра, позвал:

— Слезай с дерева. Погутарить надобно.

— Благодарствую, мне и здесь хорошо, — отказался тот.

— Хе.

Неопределённо хмыкнув, пастырь поёрзал на заду и с любопытством покрутил головой.

— Где второй? Прячется или сдох? Я ведаю, двое вас было. Детки мои чуть умом не тронулись, пока за вами гнались. Все следы перенюхали в округе, а как до него доходят, так сразу скулят, не понимают, чего унюхали. Но зато я понимаю, попадались мне уже такие неуловимые, да ещё из тех, что имя отца своего продали за крупицу власти.

«А пастырь не такой уж и дебил, — задумчиво подумал Валера, присматриваясь к седому мохнатому мужику. — Напарника моего на раз разгадал, надо с ним вести себя аккуратно».

Возраст волчьего пастыря было совершенно невозможно определить на глаз. Старик, а вроде и не старик. Борода до пояса и кончики у неё завиваются, шевелюра как у цыгана Будулая, только один нос и торчит наружу, зато глаза как у хищника — злые, с жёлтым зрачком. Хоть и не смотрит наверх, а всё же всё подмечает. Одет в безрукавку из заячьих и соболиных шкурок, а под ней, несмотря на погоду, нечто шерстяное, похожее на свитер с длинным рукавом, и шерстяные штаны на ногах. А вот насчёт обуви пастыря было совершенно непонятно: он носил какие-то странные, круглые башмаки, напоминающие копыта. У него что, ноги козлиные? «Ат-ты чёрт поганый, вот оно чё». И посох у него с набалдашником в виде головы чёрта. Наверняка вырезан в честь родни.

Волки, заявившиеся вместе со своим хозяином, тоже вели себя необычно. Более всего поражала их покорность и то, что они не издавали никаких звуков. Туша лося была тщательно обнюхана, но никто её есть не стал, её даже не попробовали. Хищные твари расселись вокруг пастыря и, задрав морды вверх, все как одна уставились на Валеру.

Ну прямо гопники. Загнали ботаника на дерево и дожидаются, когда он устанет. Давай, мол, очкарик, разожми ручки, а мы тебя внизу запинаем. От судьбы не уйдёшь, лошара. Судьба — она любит сильных, а таких дохляков, как ты, она переваривает.

Валера аж головой затряс, пытаясь отогнать подальше назойливое видение. Ну конечно, он так просто не сдастся. Помнится, эти волки волшебным шишкам были безмерно рады, так что теперь есть возможность всё сызнова повторить. Закрепить, так сказать, привыкание.

— И чего тебе от нас нужно, Засада-Серебряник? — спокойным голосом спросил он.

— Я же те говорю, прощелыга, — погутарить. Старый барсук променял вас на телегу с рухлядью да кузлом, вот и порешала ватага Романа Чёрного вас к себе зазвать. Подите к нему в ватагу, и будете жить лучше, чем французские короли. Золото, питьё, женщины, власть — дадут всё, что хотите. По Морановой тропе ходи сколько душа пожелает, а из неё можно в любую страну попасть, и никакие заставы в том не помеха. И никто вами володеть не будет. Вы себе сами будете баре-бояре. Чему надо вас научат. Колдовству, проклятиям, а то и как себе век продлить.

— Интересно, а чего это такой интерес? — полюбопытствовал Валера.

— Второй выйдет?

— Возможно, — неопределённо ответил хитрец, покручивая в пальцах глиняную свистульку, — но сейчас его тут рядом нет. По нужде отошёл. Покряхтит и вернётся.

— Хе. Лады. Тады тебе обскажу, — подумав, решил Засада. — Раньше, при батюшке царе Иване Грозном, у скоморохов был только один вожак. Звали его Кудеяр. Слышал?

— Кто ж не слышал? Слышал, — кивнул Валера.

— Хе. Ну тады знай, что раньше и я ему служил. Многие... Кроме Яг. Эти никому никогда не служат. Тьфу!

Он сплюнул в костёр, как бы демонстрируя свою неприязнь к старым ведьмам.

— А кадысь Кудеяра не стало, не стало и вожака, разбрелись ватаги по белу светушку, и никто их более в узде не держит. Но кады нет порядку, нету и должной силы. Те, кто раньше нам дань платил, стали носы задирать да противиться. А более всего нам противятся дети Выродка и вырезают под корень, а сейчас они и вовсе выторговали себе это право у нынешнего царя. У Сокольника окаянного. Вот и собираем мы пригожих молодых парней и девок по всей дороге, потому как таких, как мы, мало, а с годами всё меньше и меньше. Замрёт наше искусство — кто переймёт? Людишки? Им оно ни к чему. Баранов да овец ничему путному не научишь. Вот и желает Роман Чёрный побольше себе лихого народишку собрать, дабы снова, как встарь, нам поклонялись. Так чего вам среди Барсуков и Ежей горе мыкать? Идите к нам, будете как у Сатаны за пазухой.

«Ух ты, ничего себе сервис! — восхитился Валера. — Конкурирующая организация предлагает нам условия получше, а волков привели в подмогу, чтобы мы уж точно не отказались. Эх, какая жалость, что в наше время не так. У нас собеседования, глупые молодые кадровички в коротких юбках и тупые вопросы в стиле — кем вы видите себя в нашей организации через пять лет?»

Он почесал затылок и задумчиво спросил:

— А кто деревню спалил?

— Я, — хекнув в очередной раз, признался Засада. — Дабы вы видели, на что я способен. И все окрест тоже видели и не покушались на мою добычу. Тута ведь живут дочери Сидхе. Знаете про них?

— Нет.

— О. Ваше счастье. Нет дурнее и коварнее этих обиженных на весь мир диких сук, но пока я здесь, они вас не тронут. Лучше уж вам уйти вместе с ватагой.

— С чего это вдруг? Мы же не той крови? — Валера хотел сказать иначе, но решил не озвучивать слово «гибрид», во избежание недопонимания.

Засада засмеялся. Потянулся к туше и одним махом вырвал из неё приличный кусок. Волки вокруг него сразу оживились и стали облизываться. Волчий пастырь понюхал мясо и, оставшись доволен, начал рвать его своими острыми зубами. А зубы у него были жуткие, кривые, и, кажется, там совершенно не было резцов. Валера тут же сделал вид, что ему страшно, и метко уронил детскую игрушку прямо в костёр. Засада покосился на полетевшие из огня искры.

— Плохой у тебя оберег, — проворчал он. — Ничего не чую. А насчёт крови — напраслину на себя взводишь. От тебя святым духом за версту несёт, но по крови ты не святой. То на то и выходит — вкусил ты, юнец, божественной плоти, а значит, нет тебе дороги назад. Прокляты вы отныне и до самого скончания, ну а после кончины не видать вам царствия Небесного. Так зачем тогда совсем умирать? Идите в ватагу, и мы научим вас жить долго и счастливо.

Услышав про божественную плоть, Валера нахмурился и припомнил бутерброды с ушами. Блядь! Это же надо было так бессовестно нажраться, а этот ещё и подстрекает, сука лохматая. Ладно хоть про шишки ничего не сказал, и на том спасибо. Впрочем, если эти уши позволяют залечивать раны, так, собственно, почему бы и не попользовать такую гомеопатию. Вон у него и шрамы все затянулись, которыми щедро наградили его в остроге, а некоторые из шрамов оставил ему теперь уже безухий Глузд. Так неужели эти издевательства не стоят его ушей? Съел? Ну и ладно — съел! В колбасе порой и не то попадается, и ничего, живём как-то. Будем считать, уши съедены в качестве компенсации за причинённый физический и моральный ущерб. Но не этому волчаре позорному его в людоедстве попрекать. Не бывать этому!

— Я тебя услышал. Мы тщательно обдумаем ваше предложение и свяжемся с вами в самое ближайшее время, — нахально заявил он. — А сейчас, не смею задерживать. Забирайте лосика и гудбай. А нам спать пора.

— Чегось? — удивлённо поднял голову вверх Засада. — Здесь решайте. Вы теперича в моей власти. Либо к нам, либо я своих деток вашим мясом попотчую. Таков ваш удел. Нам, знаешь ли, новые барсуки не надобны.

— А ну тогда ладно. Сейчас решим, — закивал Валера и, поднявшись на ноги, взмахнул рукой.

— Деня! Поднимай флажки!

Волчий пастырь настороженно завозился. Стая ожила, и волки бросились туда, где, как им показалось, мелькнула человеческая тень, но, добежав до натянутой верёвки с привязанными к ней красными тряпками, они притормозили, а затем принялись чихать.

— Это ещё чего? — изумился на верёвку волчий пастырь.

— Хана тебе, Засада Сральник! — погрозил с дерева кулаком Валера. — Обложили мы твою стаю со всех сторон. Сунешься за верёвку — и тебе злые силы ноги выдернут!

Разумеется, это был блеф, но то, что Денис не постеснялся обработать материю табаком, это было здорово. Волки побежали дальше и везде натыкались на верёвку и в результате прибежали обратно с горестным воем. Волчий пастырь медленно поднялся на ноги и подобрал свой посох.

— Значит, тому и быть! — громогласно объявил он. — Хотел я вас пожалеть, а теперь посулю вам смерть лютую!

— Фу! Как пафосно! Да чтоб тебя разорвало! — пожелал ему с дерева Валера, и тут же раздался взрыв. Поляну окутало дымом, горящие ветки полетели в разные стороны, а волки в беспорядке заметались, не понимая, куда им бежать. Пастырь остолбенел, но только на пару секунд, потом взревел диким зверем и повернулся туда, где в дыму металась смутная тень, щедро колотившая его стаю волшебной дубинкой. От ударов дубинки волки падали замертво и больше не вставали.

— Ты! — закричал, указывая посохом, Засада. — Оставь в покое моих детей, рыбий сын!

Но Денису было некогда, и он, конечно же, ему не ответил. Тогда Волчий пастырь что-то пошептал, и из посоха ударила настоящая молния. Увидав такое, Валера едва не свалился с ветки на которой стоял. Упал бы, почти упал, но вовремя успел ухватиться за неё рукой и повис отчётливо понимая, что долго так не продержится. В это же время пастырь снова выпустил молнию, целясь в темноту, откуда визжали его любимые волки. Валера посмотрел вниз, голова пастыря была прямо под ним, и, не раздумывая, нашарил за поясом заговорённую дубинку. А чего нет? Тут лететь вниз всего около десяти метров, а приземлится на мягкое, тем более медлить было нельзя. Ещё два таких выстрела — и от Дениски останется только пепел. Этот сучий пастырь даже не целился. А вот Валера прицелился, и как только вытащил дубинку, так сразу руку-то и разжал.

— Банза-а-ай!

Вообще, он намеревался почесать дубинкой о голову Засады-Серебряника, но тот, услыхав крик японского камикадзе, моментально заподозрил неладное и, обернувшись, прикрылся посохом.

Хрясь.

Дубинка угодила в посох и сломала его, а следом за дубинкой на пастыря приземлился Валера. Несколько долгих секунд они оба сидели и тупо смотрели на обломки, причём у Валеры вид был несколько виноватый, а Засада не понимал, как это вообще возможно, но тут его взгляд упал на орудие преступления.

— Ах вон оно что! — обиженно заревел он. — Старый барсук и тут подсуропил! Да пожрут его кишки ведьмы морские! Да выклюют вороны его бесстыжие очи! А тебя!!!

Он схватил за грудки Валеру, поднял над землёй и затряс, словно мешок с ватой.

— Ар-р-р!!!

Пастырь широко открыл рот, показав острые зубы и намереваясь обглодать лицо поганому мальчишке, но мальчишка не растерялся и харкнул ему прямо в рот. А что у нас было во рту? Шишки. Да, каюсь, ваша честь, жевал со страху, просим отнестись с пониманием.

Засада вытаращился на обидчика и поперхнулся, а тот сделал вид, что снова собирается плюнуть, и тут уже пастырь не стерпел. Вместо того чтобы тут же, на месте, освежевать мерзавца, он машинально отшвырнул его от себя подальше, и Валера, кувыркаясь в воздухе, в буквальном смысле улетел за флажки.

— Ко мне! — взревел пастырь, обращаясь к оставшимся волкам, и, вновь закашлявшись, упал на колени, но из всей стаи к хозяину вернулось только три волка. Засада застонал, принялся матерно ругаться и попытался починить свой посох, но у него ничего не вышло, только над поляной ещё раз шарахнула молния, но теперь уже снизу вверх. Денис, благополучно избежавший смертельного поражения электричеством, воспользовался передышкой и перешёл в наступление. Да, огнива у него не было, но зато он нашёл тлеющую ветку, и стоило только пастырю отвлечься на свой поломанный инвентарь, как в него полетели бомбы.

Оглушённый, ослепший Засада с рёвом закружил по поляне в поисках врага, но враг попадаться не желал, а вскоре к бомбам добавились чувствительные удары заговорённой дубинкой. Но для окончательной победы этого оказалось недостаточно. Денис лупил супостата по всем местам, ловко уворачиваясь от его объятий, но тот и не думал умирать, только орал как резаный. И спустя какое-то время бесстрашный ниндзя понял, что он устал. Волчий пастырь не сдавался. Все его волки давно кверху брюхом, а ему хоть бы хны. Да он бессмертный, что ли? Устав колотить Засаду, Денис решил проконсультироваться со своим более креативным товарищем и, повесив на врага последние бомбы, побежал его искать. К его удивлению, на месте вероятного падения друга не оказалось. Кровь была, следы были, вон и ветки на кустах поломаны, хорошо летел, а его нет.

Денис покрутился на месте, поднял голову и поискал среди ветвей ближайших деревьев, но всё было напрасно. Валера исчез. В этот момент на поляне взорвался Засада-Серебряник, и ему пришлось бежать назад, проверять состояние шахида. К сожалению, тот оказался жив, только что от одежды ничего не осталось. Засада ругательски ругал Дениса и на словах обещал ему всякие нехорошие вещи. Тот уже начал было подумывать смотать верёвки с тряпками и связать врага, пока тот деморализован и ничего не видит, но тут вдруг волчий пастырь затих, замер на несколько секунд, а затем застонал.

— Горе мне! Ну вот зачем вы меня не послушались? Могли бы отсюда живьём уйти, а теперь берегись, лащенок, они рядом. Проклинаю вас, дочери греха и разврата! Да пожрут ваше чрево ненасытные вурдалаки! Да...

«Кто рядом?» — хотел было спросить Денис, прячась за деревом, но не успел. Волчий пастырь закряхтел, заохал, и из него фонтанами брызнула кровь. Засада обнял себя за плечи и, опустив голову, рухнул на колени. Ниндзя подслеповато прищурился. На поляне было достаточно света от горевшей хвои и остатков костра, но дым ещё не успел рассеяться, и потому он не сразу увидел того, кто атаковал пастыря. Свои? Рожа говорил про подмогу и что вернётся к ним на исходе третьего дня. Но выходить на свет он не стал, тем более что из оружия осталась одна дубинка. Самым лучшим сейчас было выждать, что он и сделал. И вот нападавший показался сам. Это был явно не человек. Тварь походила не то на колючую большую змею, не то на оживший кустарник с множеством острых шипов, и у неё была женская голова на длинной шее, украшенной ожерельем в виде тернового венца. Нечто похожее он видел на картинах, где был изображён распятый Иисус Христос, только у него на голове, а у этой — на шее.

«Что это за кактус такой? — недоумевал он, разглядывая чудовище. — Гибрид? Удачное потомство ведьмы? Химера? Офигеть! Это точно баба — у неё волосы на голове убраны в хитрую причёску, и там из причёски шпильки торчат. Никогда не слыхал про такую чуду-юду. Ух ты, а она, кажись, ещё и накрашена».

Чудище опутало Засаду-Серебряника, а затем её голова опустилась и оказалась напротив его.

— Попался, серый волк, — мелодичным голосом произнесла она. — Разорил деревню, женихов нас лишил, за разбой виру платить великую.

— Ар-р-р! — отвечал пастырь.

— Хочешь пришлыми расплатиться? Так они уже и так наши, — засмеялось чудище. — Давай плати, а то сами возьмём.

«Это она про кого, про нас? — удивился Денис и задумался. — Значит, она поймала Валеру. Надеюсь, не сожрала... Да нет, она вон из каких тонких, не пойми чего, скорее всего ветвей. Скорее всего, он где-то валяется, связанный. Надо проследить за ней, а потом отоварить гадину, во избежание, так сказать».

Пока он размышлял, над его головой послышалось тихое шипение и шелест, похожий на тот, что издают трущиеся друг о друга чешуйки. Денис инстинктивно поднял голову вверх и увидел над собой огромную пасть, а также длинный раздвоенный язык, потянувшийся к нему прямо из глубины этой пасти. Пытаясь спастись, он дёрнулся в сторону и почти сразу упал. Ноги отказали. Он тут же перевернулся на спину и, помогая себе руками, попытался опереться о ствол дерева.

«Дубинка! — мелькнуло в голове, — нужно ударить по языку», — но едва он вытащил своё оружие, как рука ослабла и выронила дубинку, а через мгновение отказала и шея.

«Отравили, — догадался он. — Меня отравили. Эх, мне бы сюда парочку бомб. Я бы эту змею изнутри бабахнул».

Но было уже поздно. Бомбы кончились, тело не слушалось, и ему оставалось только безучастно наблюдать, как липкий змеиный язык ощупывает его, обвивает, а затем тащит в бездонную, зловонную пасть.

Глава 15

Всякому разумному человеку ясно, что когда тебя проглатывает большая змея, да ещё и головой вперёд, то ничего хорошего для того, кого проглотили, нет и не будет. А будут духота, жар, едкие пищеварительные соки, ну и ещё, возможно, дискомфорт и общее ощущение сдавленности. И Денис ждал чего-то такого, тем более что в брюхе змеи определённо должно пахнуть не розами. Однако же, когда он очнулся, то первым делом учуял множество приятных запахов.

Он не хотел открывать глаза, он не верил. Это всё предсмертные галлюцинации. Взглянешь разок — и расстроишься. Лучше штаны поправить, а то матрас слишком мягкий, словно бы пухом набит... И одеяло стёганое...

Денис машинально поправил штаны. Странные ощущения, словно бы потрогал занавеску из тюля. Да быть такого не может, это определённо галлюцинации. Не открывая глаз, он ощупал пространство вокруг себя, нашёл край одеяла, затем его рука коснулась груди, потеребила кружевную рубашку, поднялась выше к шее и задумчиво замерла возле бантика. А бантик-то шёлковый. Чудеса, да и только. А где же свет в конце тоннеля?

Пришлось снова ощупать штаны. Всё правильно: он одет в длинные панталоны с кружавчиками. Наверное, на том свете выдают такие, как спецодежду. И рубаха с вырезом украшена кружевами, а ещё эти бантики. Это кто же додумался ему завить волосы и вплести туда ленты? Он переродился в женщину и лежит на мягкой кровати в ожидании своей судьбы? Так-так-так... Думай-думай. Правильно! Нужно снова проверить панталоны. Ф-фух. Там всё в порядке. Так, стоп! Ничего не в порядке! Он мужик, лежит в кружевах на мягкой кровати. Это ещё страшнее. Караул!

Пришлось волей-неволей открыть глаза. То, что он увидел, напугало его ещё сильнее: он действительно лежал на кровати, но не на обычной, а на роскошном широком ложе с высокой спинкой, отделанной синим бархатом, а ещё эта кровать была с балдахином. Денис ошалело перевернулся набок и узрел расписную фарфоровую вазу у изголовья кровати. Ваза была высокой и, судя по рисунку, китайской, а из неё торчал куст, усыпанный красными и белыми бутонами.

«Живые, — принюхавшись к ним, определил Денис, — растут прямо из вазы. Вон и поливали их недавно, капельки росы сверкают на лепестках. Фига се, это кто тут может позволить себе такую роскошь? Крестьяне неумытые? Не, я, видимо, точно сдох. А ещё тут пирожными пахло? Заварные колечки, если не ошибаюсь. И крем. И ещё корица».

При мысли о еде желудок заверещал похлеще голодного котёнка, и он тут же нашарил глазами круглый и белый столик на длинной ножке. На столике стояла небольшая плетёная корзиночка, а в ней пирожные и печенья, а рядышком — стеклянный кувшин, наполненный жидкостью тёмно-красного цвета. Денис вытер расшалившиеся слюни краешком одеяла, поднялся с постели и огляделся. Он находился в большой и светлой комнате с высокими потолками. Повсюду на стенах и потолке висели ажурные бронзовые светильники, а свечи в них были сладко-медового цвета и горели ярко, ровно и совершенно без копоти. Так бы и съел одну. Каменный пол был застелен коврами с высоким ворсом, с причудливыми рисунками, а сама комната украшена вазами и картинами в тяжёлых позолоченных рамах. Кто бы тут ни жил, а жили богато и тщательно следили за чистотой. Глянув себе под ноги, он обнаружил мягкие тапочки с загнутыми вверх носами. Тут же их померил, и они пришлись ему в самый раз.

Одежда, в которую он был одет, смущала до крайности: панталоны ниже колен были из воздушного и прозрачного материала, украшенного рядами кружев, и рубаха, судя по всему, была из той же серии, только что кружев на ней было поменьше, зато на рукавах присутствовали манжеты, похожие на бутоны колокольчика. Заметив притаившееся между картин зеркало, Денис тут же бросился к нему, желая изучить свой внешний вид более основательно, и даже вскрикнул от удивления, обнаружив в отражении совершенно незнакомую ему харю. Зеркало было большое, ростовое, в самый раз для примерки, а золотая рама, украшенная множеством драгоценных камней, намекала, что этот предмет ого-го сколько стоит, а кто же в зеркале-то? Он вертелся перед ним то так, то этак, и отражение послушно повторяло его движения, пока до него не дошло — это он и есть. Настоящий. Вернее, не настоящий, а в том образе, в котором оказался на чердаке в городе Верхотурье.

Это всё нужно было срочно обмозговать.

Денис уселся перед зеркалом по-турецки. Думать он не очень любил, для этого всегда под рукой был Валера, но сейчас друга, заменявшего ему мозги, рядом не было, и потому он старательно принялся вспоминать свои приключения, начиная с момента появления и заканчивая сражением с волчьим пастырем. Итак. Они заснули в саркофагах в спецхране, куда их привёл Фёдор Михайлович. Потом что было? Очнулись на чердаке. Было темно, и они лазили в темноте, пока не услышали женский смех и не увидели свет между половых досок. Ага. Они решили посмотреть, что там, и провалились в комнату, полную молодых девиц. Прямо им на головы. Визгу-крику было, аж уши заложило... И чего орали, спрашивается, там все одетые были. На крики набежали какие-то бородачи и стали их бить, а они стали отбиваться и в результате оказались в остроге. Потом были пытки, потом колдун Рожа предложил гениальный план, в котором фигурировали двое подьячих, кат, воевода и души его внуков, которых он подселил в пленников. Потом они спаслись и, гружённые сокровищами, поехали на поклон к самому Выродку. Это было, ага... Языки пришили. С дочкой лекаря Соней Эриксон рыбу ловил. Хорошая девочка, жаль, ещё маленькая. А дальше сектанты, ночной секс с местными хрю-хрю... Ну, это, скорее всего, Валера просто выдумал или ему не повезло. Так, а что потом? А потом путешествие по тайной тропе, скоморохи, погоня, и они вынуждены спасаться от волчьего пастыря. А-а-а!

Он торжествующе хлопнул себя по лицу ладонью.

Всё ясно. Вот почему он не узнаёт себя в зеркале — это же местное тело, а он в нём вроде как подселенец. Родное-то тело и росточком повыше, и мускулов на нём больше, а уж лицо так и подавно другое, а чужим оно кажется потому, что за всё время пребывания здесь, во сне, он ни разу не видел настоящего зеркала. В озере в воду смотрелся, было дело, но там одна рябь, вот и опростоволосился.

Денис резво поднялся на ноги и заново огляделся. Бороду ему сбрили совсем недавно. Подбородок гладкий. Рожа приучал их на привале бриться ножом, да им лень было, а тут лицу навели настоящий марафет. И, кажется, даже напудрили. Он провёл пальцем по щеке, проверяя. Ну так и есть. А ещё эти ленты. Волосы у него отросли до плеч, чёрные как крыло ворона и жёсткие как щетина у кабана, а тут их кто-то бережно помыл, и нисколько не хочется чесаться. Ведь ещё недавно они с Валерой выли по ночам, распоследними словами поминая проклятущую плотоядную живность, и чесались как угорелые, а теперь голове хорошо. Голову ему помыли, вот вши и притихли. Хм, ленты. Не причёска, а праздничная конская грива. Неизвестный парикмахер не только расчесал ему шевелюру, но ещё и тщательно завил несколько косичек, в которые для красоты были вплетены белые и синие ленты. Счастье-то какое, аж плюнуть хочется. Но Денис плеваться не стал. Вместо этого он обошёл всю комнату, отмечая про себя, что тут совершенно не было окон, зато нашлась дверь. Она была задрапирована под цвет стен, и если бы не дверная ручка, то её было бы сложно найти.

Осторожно взявшись за ручку, он потянул на себя, и дверь, мелодично звякнув, открылась. Денис очутился в длинном и хорошо освещённом коридоре. Коридор шёл в обе стороны от двери, и теперь следовало выбрать, куда ему направиться дальше. Сложный выбор быстро решился при помощи считалочки «Эники-беники ели вареники» и пал на левую сторону. Туда и пошёл.

По пути то и дело попадались двери. Некоторые он пытался открыть, но безуспешно. Оставалось только идти навстречу неизвестному. Хотя почему же неизвестному? Его же змея проглотила, значит, именно так и выглядит загробный мир, а раз загробный, значит, он тут не один, вон как его хорошо умыли и даже выдали тапочки. Эх, жаль, не попробовал пирожные, но это ничего, можно и потом к ним вернуться. А вдруг тут кормят только одними пирожными? Так и без зубов недолго остаться. Надо бы у местной администрации попросить каши. «Что вы любите, Денис? Сосиска и тёплая греча вполне устроят, большое спасибо, а пирожные вы каким-нибудь лучше детишкам отдайте, я такое только по праздникам ем».

Проходя мимо очередной двери, он услышал чей-то мужской голос и настороженно навострил уши. Песня? Про Байкал поют... Помню такой, очень вкусный лимонад. Наверное, кто-то из усопших. Нужно поздороваться.

Надавив на ручку двери, он приоткрыл её и услышал уже более отчётливо.

Долго процент за кредиты платил,

Долго страдал я и, жутко тоскуя,

Старый товарищ калым посулил —

Ожил я, волю почуя.

«Странная песня, — подумал Денис. — Вроде бы знакомая, а вроде там другие слова. И голос очень знакомый».

Просунув голову за дверь, он увидел просторный зал с каменными колоннами, отделанный белым и розовым мрамором, в самом центре которого находилась здоровенная ванна в виде морской ракушки. Тот, кто пел, явно находился в этой раковине, но увидеть его не получилось, потому как он был скрыт толстым слоем мыльной пены. Да что там слой — в этой раковине была целая гора пены, и мыльные пузыри летали по всему залу, словно живые.

Денис сделал несколько шагов вперёд и едва не поскользнулся — такой скользкий был пол. Из пены тем временем появилась рука, державшая щётку на длинной фигурной рукоятке.

Пристав в законе не страшен теперь,

Стража сбербанка меня не прижала

(Хм, как там дальше...) Работал как зверь!

Пуля братка миновала.

— Валера?!! — ахнул Денис. — Ты что, тоже умер?

Рука скрылась в пене. Кажется, его не услышали. Ну ещё бы. Умер, а теперь-то что горевать? Вон у него какая ванна шикарная. Радуется, что сдох. Наверное, это Ад. Валеру же ни за что в Рай не пустят.

Денис обошёл ванну и начал осматриваться. Ширмы какие-то. Рукомойники, больше похожие на фонтанчики, зеркала, столики с множеством щипчиков, бритв и расчёсок. А вон и плитка под ногами под наклон пошла, это чтобы вода в слив утекала. М-да. Судя по убранству, это не просто ванная комната, а настоящий ванный дворец.

Ночью ишачил и средь бела дня,

Возле столовой отирался я чётко,

Сексом селянки кормили меня-я-я,

Парни гоняли за водкой...

— Валера? Где мы? — в очередной раз позвал Денис. Принимавший ванну запнулся на полуслове, и из пены показалась мокрая голова.

— Ага! Проснулась — селёдка в кружевах! — торжествующе произнёс он. — Я не стал девчонкам говорить, что на тебе всё заживает, как на блохастом Тузике. Так было интересно смотреть, как Наина вокруг тебя хлопочет, я им и штанишки эти, которые на тебе, порекомендовал. Сказал — ты, мол, других не признаёшь, только такие.

— Какие ещё девчонки?

— В смысле какие? Те, которых мы с тобой спасли, когда победили и убили сильномогучего колдуна Засаду. Грохнули его, тут-то злое колдовство и рассеялось, а в благодарность они как смогли принялись за нами ухаживать и всячески опекать, — восторженным голосом рассказал Валера.

— Так мы не сдохли? Нет, погоди. Это какая-то ерунда. Какие девчонки? Откуда? Валера — ты с ума сошёл!

— А, у тебя сотряс? — догадался тот и начал пороть такую откровенную чушь, что у Дениса глаза стали как у той самой селёдки.

Со слов возбуждённого, как шпиц перед случкой, Валеры, когда они вдвоём там, в лесу, наглухо пришибли волчьего пастыря, произошло настоящее волшебство. Открылся портал, и появились две феи, долгое время томившиеся под властью старого мерзавца и собачьей сводни. Они увидели своих спасителей и на радостях тут же их полюбили. «Да и как не полюбить таких красавцев, как мы? Ты только им про свино-баб не рассказывай, пожалуйста, а то, я тебя знаю, как пизданёшь, бывает, не вовремя, и придётся искать местного дерматолога, проверяться на свинячий СПИД». И вот, значит, эти феи, Присцилла и Наина, узрели двух красивых мужчин в окружении дохлых волков и не менее дохлого пастыря, увидели, какие они страшные, эммм... израненные и бессознательные, и тут же поспешили оказать им всяческие знаки внимания. А это всё... Тут рассказчик торжествующе обвёл руками вокруг себя — это всё теперь ихнее, потому как девчонки желают за них срочно замуж и побольше детей.

— Очнись, идиот! — завопил Денис. — Какие к лешему феи? Нам к Выродку надо! Нам учиться надо! Не забывай, что мы во сне. Этого всего нет! Нам и жить всего ничего осталось, а если не избавимся от проклятия Колокольного, то мы потеряем последнее, что у нас есть, — наши души. Нам ещё ырку для Лаперуза ловить. Ты вспомни, что нам Фёдор Михайлович говорил? У тебя лампочку стряхнуло! Ау!

— Кто такой этот твой Фёдор Иванович? Сват, брат, двоюродная бабушка? Деня — мы впервые в своей жизни оказались не в говне, а в сказке, и ты хочешь у меня это отнять?!! — возмутился Валера и снова спрятался в пене. Через несколько секунд оттуда послышалось:

— Не, ты как хочешь, а я тут останусь. Ты бы видел этих кралей! Да господи, ты же и не видел ничего! Ты же был в обмороке!

Он высунул нос из пены и попросил:

— Погоди, я сейчас домоюсь и провожу тебя к ним. Они как раз стол накрывают. Бахнем за знакомство, и я тебя представлю Наине. Ох, она на тебя облизывалась. Прямо там, на кровати, была готова на тебя запрыгнуть, но Присцилла ей вовремя напомнила, что они древних кровей и пристойных нравов. Короче: до свадьбы ни-ни. А жаль, очень рассчитываю свою навестить этой ночью. Я и побрил уже всё что можно. В общем, ты постой пока, а я сейчас, одну минуточку.

Денис страдальчески закатил глаза. Ему всё было ясно — напарник тронулся.

— Не было никаких Присцилл и Наин, это всё чудища нас морочат, — попытался сообщить он Валере, что-то весело бормочущему под слоем мокрой и густой пены. — И не победили мы Засаду. Тебя он в кусты зашвырнул, а я, пока тебя искал, видел, как его чудище колючее опутало. А меня и вовсе потом... Змея проглотила.

— Ты, братец, хрень говоришь, это, наверное, ты сам стряхнутый, — хихикал в ответ Валера. — Тебе надо поесть и как следует познакомиться с нашими благодетельницами. Какие ещё на фиг змеи? Мне Присцилла всё как есть рассказала. Я уже и наше жильё осмотрел, и погреба с приданым. Женимся на них, а потом возьмём у наших молодых жён карету и доедем куда надо в два счёта. У них и конюшня есть.

— Какая ещё конюшня?

— Ой, да чего только нет, — беззаботно отвечал Валера. — Женишься на Наине и получишь свои законные полцарства. Ну, тут, вернее, не царства, а холмы. Мы же под холмами сейчас находимся, зато зырь, какая роскошь кругом! Это всё ихнее приданое, и всё это они готовы отдать нам, своим защитникам и спасителям.

Он закончил принимать ванну и, выбравшись из раковины, побежал в дальний угол за ширму. Денис пошёл следом и увидел, что там имеется вполне себе современный душ. Краны с вентилями, трубки, сифоны — всё как положено, и всё из драгоценных металлов.

— Ты чего за мной подглядываешь? — немедленно оскорбился Валера. — Уходи, противный, я стесняюсь.

— А что это у тебя на шее? — показал пальцем Денис.

— А что там, грязь, наверное? — предположил сумасшедший друг.

— Странная грязь, на отёк похоже. Девочки увидят — засмеют.

— Скажешь тоже.

Валера быстренько смыл с себя остатки пены и побежал к ближайшему зеркалу.

— Тьфу, бля! А чья это харя?

— Твоя — привыкай, — проворчал Денис, задумчиво почёсывая затылок. Какой отёк странный у его товарища. На укус похоже, но ведь у него все раны и шрамы давно уже заросли. Как же так? Нет, тут что-то нечисто.

Валера начал ощупывать подозрительный отёк и с удивлением сообщил, что у него там две небольшие ранки.

— Я бы на твоём месте попробовал надавить. Скорее всего, там яд, — посоветовал ему Денис, который по-прежнему пребывал в задумчивости.

— Похоже на то, — согласился Валера и послушно принялся мять место отёка. Спустя несколько секунд он сообщил, что из раны сочится нечто жёлтое. Может быть, это свинячий СПИД? А?

— Дави сильнее. Не отвлекайся. Тебе нельзя к девочкам в таком виде, — рекомендовал Денис, а сам подошёл к столику с парикмахерскими принадлежностями. Ему очень понравились щипцы для завивки волос. Красивые. Нагреваются от углей. А где же угли? Угу, а это что за горшочек. Ага, а вот и угли.

— А может, я материей какой шею обмотаю? — тосковал перед зеркалом Валера. — Чувствую себя восьмиклассницей, которую угрями перед свиданием обкидало. Давлю-давлю, а этот жёлтый гной не заканчивается.

— Дави, кому говорят! — строгим голосом потребовал бездушный напарник. Нужно было подождать, пока щипцы разогреются.

— Всё! Кажется, закончилось, — спустя несколько минут страданий сообщила жертва красоты и любви.

— На посошок, ещё разик, — попросил Денис. Пощупал щипцы и, оставшись недоволен тем, как они нагрелись, подхватил ими небольшой уголёк.

— Да всё уже. Чё там давить-то? Уже кровь пошла, — недоумевал Валера.

— Сейчас я проверю. Стой спокойно.

— Да чё там проверять? Сейчас само заживёт. Обычная ранка. Я, наверное, щёткой поцара... Ай, блядь! Да что же ты делаешь, гнида подзаборная! Сатрап ебучий! Падла ушастая! Пизда нестроевая! А ну иди сюда, я тебя в сникерс давленый превращу!

— Ага. С возвращением в наш грёбаный мир обратно.

Глава 16

— Стой, сука!

— Сначала успокойся.

— Я успокоюсь, когда башку тебе отверну! А ну стой, тут скользко!

— Не могу. Ты в гневе слишком непредсказуемый.

— Нет! Ну надо же, от всех ожидал, но только не от тебя — захребетник сраный! Ну ничего, сейчас ты наебнёшься, и я тебя в ванной утоплю.

— Позвольте вам этого не позволить.

Денис применил против друга самую верную тактику: бегал от него, прикрываясь ванной-ракушкой. Ванна-то большая, её не обойти и не перепрыгнуть, а Валера и не думал успокаиваться, его сейчас интересовало только одно — поймать и покарать предателя. Навернув с десяток кругов, ушлый ниндзя решил немного подкорректировать бессмысленное занятие спортом и добавил к бегу метод словесного убеждения. Причём этот метод был не его, а Валерин.

— Кто всегда говорил: «Нельзя бабам доверять»?

— Кто? — прорычал на бегу Валера.

— Ты! И кого я тут наблюдаю? Оленяку натуральную. Что ты такого у них съел и выпил, что тебя прямо распирает от щенячьей радости? Девчонки, сю-сю-сю... Будем здесь жить... Женимся... Не кидайся в меня мылом, я всё равно увернусь! Ограбить и обмануть — вот твой девиз. Об всех женщин он, значит, ноги вытирает, а тут сю-сю-сю. Присцилла. И глаза, главное, такие радостные, а ему ещё даже и не дали. До свадьбы ни-ни. А кто говорил, что если до свадьбы ни-ни, значит, баба — конченая?

— Кто говорил? Не было такого!

— Было! А ещё говорил, что даже если девушка голышом и раком, то всё равно сначала нужно ткнуть её индикаторной отвёрткой, вдруг чё? И после такого ты заливаешь мне про каких-то сказочных фей? Не бывает такого, чтобы мужику просто так бабы что-то дали. Если что-то дали — ищи, в чём подвох. Женщины — это банки и бандиты в одном флаконе. Ставка запредельная, а все ништяки, которые с них перепадают, мужики отрабатывают ценою здоровья и жизни.

— Так-так-так, хватит!

Валера притормозил и задумался. На другой стороне тут же затормозил Денис — не хватало ещё по инерции добежать до друга.

— Чего только спьяну не сболтнёшь, — хмуря брови, пробормотал средневековый жиголо.

— Вообще-то, ты это всегда говорил на трезвую голову, — с готовностью припомнил его верный друг и чуткий товарищ.

Валера немного постоял, вздохнул и снова пошёл в душ.

— Ещё раз перескажи мне, что ты видел на поляне? — крикнул он из-за ширмы.

Денис с готовностью повторил всё, что запомнил, добавив к этому момент с парализацией тела.

— Угу. А ещё Засада трепался про каких-то дочерей Сидхе, — выслушав его, вспомнил Валера. — Такие мне, конечно, неизвестны, но...

Он вышел из-за ширмы, заправляя стёганый домашний халат синего цвета.

— Девы, живущие в холмах. И ещё это название — «Сидхе». Кажется, мы имеем дело со скандинавской нечистью. Есть такие существа — ситхи. Раньше, по крайней мере, водились. Возможно, это они.

— И что тебе про них известно? И откуда халат? Я тоже хочу, — поинтересовался Денис.

— Хрен тебе. Наказан за бдительность, — мстительно отказал Валера.

Он встал напротив зеркала, внимательно вгляделся в своё отражение и расстроенно пробурчал:

— Ну вот как так? Почему с нами не случается что-то хорошее? Кругом сплошные подставы, все хотят с нас что-то поиметь и обернуть себе на выгоду, а я-то, дурачок, подумал, что на меня наконец-то свалилось заслуженное, не побоюсь этого слова, счастье. Лучше бы ты мне, Деня, шею-то и не прижигал, а сейчас — вон чего. Ни следа отёка. Ходил бы я себе, ядом любви отравленный, и пел бы как птичка. Мне так хорошо было. Ни о чём не думал.

Денис, чуя некоторую вину перед другом, покашлял для приличия, а затем мягко намекнул, что, наверное, лучше бы им сейчас сбежать, пока есть возможность. За ними же вроде бы не следят и не контролируют?

— Я не знаю, как отсюда выйти, — признался Валера. — Я очнулся уже здесь, в объятьях Присциллы, а потом поверил ей на слово. Ну, видимо, ничего тут не поделать: придётся нам к ним идти. Короче, я буду отыгрывать свою роль, а ты, мракобес, помалкивай и только томно вздыхай.

Они вместе покинули ванный зал и вышли в уже знакомый коридор, где Валера велел идти в левую сторону. Коридор очень быстро сменился на большой зал, где в центре они увидели каменную винтовую лестницу. Друзья поднялись по ней на, как им показалось, другой этаж, и там оказался другой зал с множеством дверей разного цвета. Недолго думая, Валера указал пальцем на синюю.

— Туда.

— Там обеденный зал?

— Да сейчас! Там ещё один коридор, потом зал с ароматическими бассейнами, и мы выйдем к другой лестнице.

— Валера! Насколько велики эти лабиринты? — настороженно спросил Денис.

— Не так велики, как ты надеешься, — проворчал тот, направляясь к нужной двери. — Я пока что пять этажей облазил, только их намного больше. Представь себе многоэтажку, закопанную под землю. Это она и есть, но сильно подозреваю, что мы в пространственной мембране. Или в межпространственной. Или в подпространстве. Или карманном измерении. Или...

— Валера! Мне страшно! — не на шутку испугался Денис. — У меня от твоих теорий голова кружится.

— Цыц! Как ты, к примеру, объяснишь это?

Валера громко хлопнул в ладоши, и все двери в зале разом открылись.

— Колдовство? — робко предположил его напарник, оглядываясь. — Звук зачарован на твои ладони?

— Хм, допустим, немного угадал. А это?

Белобрысый экспериментатор хлопнул в ладоши два раза, и появившийся прямо из воздуха чёрный халат упал к нему прямо в руки. Валера взвесил его в руке и протянул Денису.

— Примеряй, селёдка в кружевах.

— Неужели они настолько могучи? — недоумевал тот, одевая новую одежду.

— В пределах своей мембраны, ой, не смотри щенячьими глазами, не надо! Я понял, что обсуждать с тобой эту теорию ещё рано. В пределах лабиринта, тебе так лучше будет? А? В пределах ограниченного пространства — прости господи за то, что объясняю недоумку про то, что он и так знает, но не хочет вникать. Деня, любая экстрасенсорная срань имеет какие-то ограничения. Призрак не может пролететь тысячу световых лет за секунду, вурдалак не может подпрыгнуть на километр, ведьма не может родить — кто бы её ни осеменял, без разницы, это понятно?

— Угу. Хочешь сказать: халат ненастоящий?

— Не совсем. Мы, дружок, скорее всего на Земле, но при этом изолированы от неё не только толстыми стенами из суглинка и песка, но ещё и особыми законами физики, подвластными только нашим хозяйкам. Мне они, к примеру, разрешили в ладоши хлопать. А ты вот, ну-ка, хлопни и пожелай, чтобы открылась дверь, которая выведет нас отсюда наружу.

Денис тут же зажмурился и хлопнул в ладоши. Ничего не произошло. Валера философски пожал плечами.

— О чём и речь. Пойдёмте, ваше хлопушество, девочки ждут.

Для того чтобы попасть в нужное место, им пришлось преодолеть ещё две винтовых лестницы. Пока шли, Денис постепенно привык к роскошной мишуре и убранству, а когда они проходили через помещение, заставленное золотыми статуями в человеческий рост, он не стал ротозейничать, а только отметил вслух хорошую работу неизвестного скульптора.

— А ты думаешь, это один скульптор? — с подозрением в голосе спросил Валера.

— Один, — простодушно подтвердил Денис. — Чувствуется один и тот же почерк. И заметь, тут только мужчины. Все худенькие, мускулистые, ну вроде нас с тобой. А чего ты напрягся?

Его товарищ молча обошёл несколько статуй. Слишком уж реалистично отлиты. Мужики, все примерно одного роста, запечатлены в горделивых позах и старательно, как бы напоказ, играют мускулами. Из одежды только ветхие набедренные повязки, под которыми... М-да. А у этого вообще, похоже, на фартучек: если сбоку посмотреть, то отчётливо видно бубенчики. Кому потребовалось отливать подобные пособия для культуристов? Да понятно кому: тому, кто может превратить человека в золото, используя силу карманного измерения. Им тут всё подвластно, вон сколько мужиков. А это вроде как фотографии на память. Этому дала, этому дала, а этому взяла да оторвала. И как же он на это в прошлый раз внимания не обратил? Ему ведь этот зал Присцилла показывала. Коллекцией назвала. А ну да, любовный дурман. Ну ничего, теперь посмотрим на невестушек свежим взглядом.

Он лишь скромненько обозвал пиршественный зал столовой. Ну, это чтобы его напарник раньше времени не упал в обморок. А посмотреть там было на что. Этот зал был просто огромен: потолок, отделанный позолотой и лепниной, стремился улететь в небеса, дюжина колонн в ионическом стиле, увитые плющом и усыпанные цветами, образовывали в центре большой круг, где в столбе солнечного света красовался стол в виде мальтийского креста. Денис, подойдя ближе к колоннам, машинально задрал голову и посмотрел на источник света. Там, наверху, была дыра, красиво задекорированная по краям плющом и какими-то розовыми цветочками, и свет шёл прямо оттуда. Он был живой, настоящий, солнечный свет, а стоило отвести от него взгляд, как окружающая обстановка тонула в зелёном и золотом полумраке.

— Офигеть! — не сдержав чувств, восхитился он, ведь стоило им только оказаться внутри колонн, как обстановка позади них волшебным образом изменилась. Зал превратился в цветущий сад, где над кустами летали большие цветастые бабочки и жуки, издали похожие на сверкающие драгоценные камни. Он увидел выступившие из полумрака скульптуры сатиров и фавнов — они, словно услужливые официанты, протягивали гостям серебряные подносы, на которых стояли бокалы из хрусталя. И все бокалы были наполнены белым и красным вином.

— Халтура, — угрюмо прокомментировал стоявший рядом Валера. — Пыль в глаза пускают.

— Но оно же пахнет. Я чувствую эти запахи! Магнолия, сирень, акация, буддлея, гортензия и даже душистый табак.

— Буддлея? Не замечал в тебе подобных открытий. Ты бы лучше вынюхал нам чего-нибудь более полезное. Белладонны, например?

— Я попробую, — неуверенным голосом пообещал Денис.

— Не торопись. Мы тут неделю только пробовать будем. Накрыли-то на целую армию, — невнятно пробурчал Валера, и Денис машинально повернулся, дабы убедиться в его словах.

Ух! Чего там только не было! Чудища позаботились о них на славу, и стол ломился от всяких яств. Кушанья располагались по всему столу, кроме самого центра, где, в окружении маленьких корзиночек с цветами, он увидел пустые тарелки из серебра и хрустальные бокалы, инкрустированные изумрудами и топазами. Судя по всему, им предстояло сидеть между лучами отдельно. Стол-то накрыт на четыре персоны, хитро. Зато на самих лучах всё было заставлено плотненько и со вкусом. Он увидел осетра на длинном блестящем блюде, настоящего двухметрового громилу, поданного с овощами, а также затейливо украшенного дольками лимона, он заметил жареных поросят с яблоками, а также ягнят и лебедей, между которыми стояли пиалы с соусами. Денис заурчал как дизель.

— Тихо-тихо! — строго прикрикнул на него Валера. — Смотри в сторону. Это невежливо.

— Не могу! — простонал тот, делая шаг вперёд и замечая блюдо с варёными раками. — Я только грызану чуточку. Я их с прошлого года не ел, а раньше, помню, всегда выкидывал.

— Деня! Мы не сядем за стол без хозяек. Стульев-то нет. А стоя только свиньи едят. Веди себя прилично ради наших бесценных лапушек.

— Ради кого? — не расслышал тот, поскольку увидел слоёный торт, украшенный сверху сахарными фигурками. — Ах, как вкусно выглядит. А там что? Запеканка? А там? Сосиски. А как пахнут, как пахнут! А вон там, смотри! Не знаю, что это, но выглядит очень вкусно.

— Это салат. Уймись, бешеный, иначе я тебя по башке стукну! — предупредил Валера. Он ухватил товарища за ворот, тот начал вырываться, и в результате Валера получил поддых.

— Ура! — возликовал победитель, бросаясь к столу и намереваясь побыстрее набить себе брюхо, но тут же взвизгнул от нестерпимой боли, ибо его косички оказались в крепких руках напарника.

— Мамочки! Ты меня оскальпировал, ублюдок! — завопил Денис, ощупывая пострадавшую голову.

— На. Дома пришьёшь.

Увидев свои косички с кусочками окровавленной кожи, вождь краснокожих тут же забыл про еду и, издав воинственный клич команчей, вооружился поднятой со стола двузубой вилкой. Валера дважды увернулся от его прицельных ударов, затем вскочил на стол и пнул в противника тортом.

— Не порти еду! Это бесчестно! — возмутился Денис.

— Как скажешь.

Валера отпрыгнул, затем снова нагнулся, поднял блюдо с поросёнком повыше и метнул, целясь товарищу в голову. Денис пожалел мясо сильнее, чем себя, и тут же бросился ловить вкусное жаркое, но стоило ему увлечься и вонзить свои зубы в поросячий бок, ну он же спас мясо, это была награда, как ему тут же в затылок прилетел спелый арбуз и разлетелся на мелкие кусочки.

— Бляха ты муха! Ты или не мешай есть, или умри! — закричал Денис, отряхиваясь от сладкого сока и семечек.

— А давай! — кровожадно взревел Валера, у которого теперь в каждой руке было по четыре шампура с шашлыками. — Устроим резню по-нашенски! С мордобоем. А ну, братишка — поделись кетчупом.

— Не брат ты мне — гнида хитрожопая!

Неизвестно, до чего могло дойти дело, но тут мелодично заиграли невидимые цимбалы и скрипки. Поединщики замерли и стали настороженно озираться, а до Валеры внезапно дошло, что он изрядно переборщил с косичками. Он тут же сложил два плюс два и вспомнил уроки Лаперуза. Малефициум. Порабощение разума, вот что с ними произошло.

— Сверху! — предупредил Денис.

Валера поднял голову и увидел спускавшиеся к ним с потолка две сияющие фигуры. Было так ярко, что у него моментально заболели глаза. Пришлось покинуть стол и присоединиться к товарищу.

— Это они? — тихо спросил Денис.

— Угу.

— А чего это с нами сейчас произошло? Словно туман кровавый перед глазами.

— Ты ещё не понял? Это они так с нами развлекаются. Морок навели. Вот мы и чуть было не захреначили друг дружку. Короче, мне всё ясно: наша задача — их развлекать, и чем дольше мы это будем делать, тем выше наши шансы на спасение, — тихим голосом предупредил Валера.

— Но я... Как же подло.

— Тихо! Ты будешь молчать и облизываться на Наину. Остальное я возьму на себя.

Тут они разом замолчали, поскольку сияющие фигуры закончили спуск и предстали перед ними в виде двух молодых и красивых женщин. Одна была блондинкой с большими голубыми глазами, а другая — жгучей брюнеткой. Денис отметил про себя, что дамы были высокими, слишком высокими, если считать по меркам XVII века. Он прекрасно запомнил, что средний рост женщин и девушек, которые попадались ему в здешних краях, не превышал ста шестидесяти сантиметров, а тут налицо все сто девяносто. А может быть, и чуточку больше. Чёрт! Как же неудобно смотреть на них снизу вверх. Тут он вспомнил, что прекрасные девы — это только видимость, а на деле там совсем другие размеры и формы, но хороши баскетболисточки, и более нет смысла осуждать своего напарника за щенячьи повизгивания. Сам бы у таких на коленках повизгивал, при других обстоятельствах и в другом месте, но теперь-то, чего уже. Присцилла и Наина в полной мере продемонстрировали им своё могущество. Им достаточно пожелать — и их пленники будут биться друг с другом до смерти, но сейчас это не входит в их планы. Ну что же, будем вести себя максимально учтиво и вежливо.

Странно, но при общем изобилии предметов роскоши и различных драгоценностей у женщин практически отсутствовали украшения. Разве что маленькие серёжки. Они были одеты в похожие по фасону длинные платья с рукавами, расширявшимися в сторону запястий. У Наины — изумрудное, судя по всему из бархата, с золотой оторочкой и таким же золотым поясом, а у Присциллы — из белого шёлка с оторочкой небесного цвета. Волосы заплетены в косу на один манер, и улыбались они одинаково, хотя на лицо были совершенно разные. У Присциллы был немного выпуклый лоб, ямочки на щеках, вздёрнутый кверху носик, украшенный золотыми веснушками, а губки бантиком, что делало её необычайно милой. Наина — напротив. Тут присутствовали весьма характерные черты горячей кавказской женщины: густые брови, тяжёлый взгляд и широкий рот, напомнивший Денису о змеиной пасти, ладно хоть нос не подкачал. Нос был прямой, ровный, и у него отсутствовали всякие намёки на орлов и скалистые горы.

Хозяйки сделали вид, что нисколько не обратили внимания на небольшой бардак и на внешний вид Дениса. Они переглянулись, синхронно отвесили гостям поясной поклон, после чего каждая взмахнула рукавом.

«Правыми руками машут», — зачем-то подумал он.

И тотчас возле стола появились резные деревянные стулья с высокой спинкой, каждый на своей стороне, как и ожидалось, а когда взмахнула рукавом Наина, Денис машинально ощупал голову и осторожно глянул по сторонам. Голова была сухой, чистой, а косички, вырванные с корнем, вернулись к хозяину. Мусор тоже пропал, как и все нечаянно испорченные блюда.

— Не побрезгуйте, гости дорогие, прошу к столу, — звонким голосом попросила Присцилла.

Глава 17

Это было самое напряжённое застолье в жизни Дениса. Валере-то чего? Тот с ходу бахнул с двух рук по бокалу чего-то крепкого и как давай ля-ля в своей привычной манере, а вот его товарищу словно кол в одно место вбили. Он застыл на стуле и только изредка кивал в такт разговорам, мысленно упрашивая всех известных ему богов и святых, чтобы сделали его незаметнее моли. Самца, конечно же. Это же самца не видно? А, не, самки-самки. Не-не-не!!! Я человек-невидимка. Я пустое место. Я нолик! Да чё она на меня так облизывается-то, господи?

И это была чистая правда: сидевшая напротив брюнетка не спускала с него тягучего тяжёлого взгляда и время от времени хищно облизывала губы, как бы намекая соседу на предстоящий разврат. Ага, знаем мы этот разврат — внутриутробный, с пищевыми соками и отрыжкой. Не-не-не, Дэвид Блейн! В рот мне ноги! Чтоб ты об меня зубы сломала. Валера — сделай уже хоть что-нибудь! Я сейчас дёру дам!

— А что это вы, Денис, ничего не едите? Попробуйте жаркое, посмотрите, какое сочное мясо, я так для вас старалась, — сказала она густым контральто. — Этот олень ещё утром жевал сочную травку.

— Я? Я... Ем! — пискнул он и наугад потянул к себе ближайшее блюдо.

— Деня, да кто так ест? Смотри, как надо! — немедленно вмешался его друг и потребовал у своей соседки: — Присцилла, красота моя неописанная. Мне — вон ту ногу. Всю давай! Я её сейчас же при тебе слопаю.

— Ах, Валерий Васильевич! Вот вы бы поосторожней, вам может стать дурно от такого обилия. Вы бы лучше всего по кусочку. Попробуйте сначала осетра, его только сегодня выловили, по такому случаю, — смеясь, отвечала ему белокурая бестия.

— Да что осётр! Я однажды десять бичпакетов на сухую съел и не лопнул. Поменялся я нечаянно в автобусе, значит, с одной... хм, ведьмой. Смотрю, а в котомке у неё целая куча запариков, а я zhe ne manzh pa sis zhur. Короче, сел покушать на лавочке возле общаги, а тут менты с нею нагрянули. Ну, это такие вурдалаки, если по-местному. Синие, ой-ёй-ёй, как черти из пруда, ну я сразу жрать быстрей, пока не отобрали. Ну и когда начали меняться обратно, ведьма вой подняла, что, мол, я её обожрал, а я, извините: у меня в сумке тоже было целых пять бутылок зелена вина, а раз моя сумка сейчас пуста и водка отсутствует, значит, она — внутри бабушки. Ну и как давай играть с нею в очную ставку...

— О! Так вы и по-французски умеете! — захлопала в ладоши Присцилла.

— Да чего я только не знаю. По-английски, по-немецки, по-французски, на рояле, на столе, ты меня только вечером в горницу к себе запусти!

— Ах, полноте, полноте, не смущайте меня на людях! — хихикала белокурая. — Я же вам говорила, что до свадьбы нельзя. У нас строгие нравы. Вы кушайте лучше, кушайте, не побрезгуйте, измаялись ведь совсем в битве с солонучим Засадой-Серебряником.

«С солонучим? — удивился про себя Денис. — Наверное, местный жаргон. А может, и феня. Волчий пастырь тоже, помнится, ботал по фене». Кое-как справившись с собственными страхами, он нашёл в себе силы поесть, вызвав одобрительный кивок черноволосой, а потом и вовсе похвалил её за старания. Уж наверное не отравят? Для хозяек это было бы слишком просто. Но, кажется, она немного расслабилась и подобрела?

— Что это вы, Денис, всё молчите и молчите? — подперев кулачком щёку, спросила Наина.

— Дар речи потерял, — пискнул он.

— От чего же?

— От чувств-с!

— Наиночка, что же это вы его смущаете? У него ведь насчёт женщин зарок. Сам себе такой дал, пока, мол, не убьёт хотя бы одного дракона. В ваших лесах есть драконы?

— Да откуда же им взяться, что же you за страсти-то такие говорите, Валерий Васильевич? — смеялась Присцилла.

— Все драконы давным-давно сгинули, — кивала Наина. — Видели мы кости, торчащие из земли, сие правда, видели черепа, но чудища такие разве что в море остались, не так ли, сестрица моя любезная?

— В глубинах морских да в пещерах подземных, но всё то сказки, — наморщив лоб, припомнила та. — А все, кто скажут, что видели, те записные врали.

Тут она стала интересоваться у Валеры, знает ли тот какие-нибудь сказки, а тот ей пообещал рассказать про Шахерезаду, там, мол, у этой сказочницы такой сериал, закачаешься. На целую полярную ночь хватит.

— Про неё мы читали. Ведь правда, сестрица? — разочарованно надула губки белокурая.

— Да. В библиотеке у нас имеются рукописи из самого Багдада. Их написал Абу-ль-Фарадж Мухаммад ибн Абу Йакуб ибн Исхак ан-Надим аль-Варрак аль-Багдади, — подтвердила черноволосая.

— Хм, а вот Декамерон... Там такие истории про монашек...

— Наизусть знаем! — хором ответили девицы. — Он у нас есть в оригинале, с черновиками автора.

— Шекспир, я слышал...

«Валера-а-а!!! Они злятся, я чую! Бяда-а-а!» — засемафорил Денис своему болтливому товарищу. Делал это он при помощи только одних подмигиваний, и тот его прекрасно понял. Хряпнул ещё для храбрости и предложил альтернативу.

— А про Санта-Барбару вы не слышали? А? А про рабыню Изауру? А историю, где богатые тоже плачут? А про просто Марию? Ух, я вам щас такое расскажу! Доставайте ваши платочки и приготовьте ваши ушки. Итак, на берегу Тихого океана, на самом краю побережья, в маленьком и тихом городке Санта-Барбара жили-были две благородные семьи. Семья Кэпвел и семья Локридж... И было у них много детей-наследников.

Денис с облегчением выдохнул. На секунду он почувствовал, как от Присциллы с Наиной начали исходить жуткие эманации, связанные с разочарованием в своих потенциальных женихах. Ох, ни фига себе они импульсивные. Но стоило только Валере завладеть их вниманием и вызвать неподдельный интерес, как они сразу успокоились и стали вновь милыми и приветливыми. Теперь всё понятно: вот она, самая главная опасность, — как только сестрам станет скучно, тут-то и конец женихам.

Пользуясь передышкой, он несколько расслабился, и пока его напарник пудрил мозги сеньоритам, доблестный идальго соизволил перекусить. Валера с неодобрением косился в его сторону, но поделать ничего не мог, потому как понимал, что только его язык был сейчас их единственным оружием, и фехтовал им, словно бретёр, столкнувшийся в тёмном переулке с шайкой разбойников. А Денис тем временем ел. Ел хорошо, вкусно, добрался до вожделенного блюда с раками, отмечая про себя, что хозяйки постепенно перебрались поближе к рассказчику, который уже показывал в красках и лицах, как глава семейства Си-Си Кэпвел попал в волшебную кому, опознав в мужике с бородой собственную бывшую жену Софию, утонувшую с любовником во время морской прогулки.

— Как это удивительно!

— Как ново!

— Про Мэйсона, Мэйсона расскажи! Он и вправду такой красавчик?

— Нет! Лучше про Круза и Иден!

— Ну пожалуйста, пожалуйста! У тебя вино закончилось, ненаглядный мой. Вот, выпей ещё. Промочи горло.

Денис слушал-слушал их болтовню на сытое брюхо, да и задремал. Когда проснулся, увидел презабавную картину. Хозяйки сидели рядом с Валерой, а тот рисовал для них план на свитке папируса. О, ну это любимое его занятие — планы составлять. Вооружённый линейкой, циркулями, гусиными перьями и целым набором разноцветных чернил, он составлял для новоиспечённых фанаток Санта-Барбары самое полное генеалогическое древо благородных Кэпвел и Локридж, а чего про них не знал, то придумывал от себя. Им-то, бабам, всё равно его сказочки не проверить, не родились, как говорится, ещё те режиссёры и сценаристы...

— Девочки, а где у вас господинская комната? Мне, знаете ли, освежиться надо, — поинтересовался средневековый сценарист, заметив, что его товарищ уже проснулся.

— Какая комната? — не поняла было Присцилла и тут же спохватилась. — Вон туда, по дорожке, вымощенной розовым кирпичом, мой бесценный, там мы приготовили вам беседку для привычных нужд.

— Ладно, читайте пока то, что я вам написал, изучайте, а я вон той спящей красавице харю с мылом протру и назад вернусь, — Валера, хрустя суставами, поднялся из-за стола и кивнул напарнику, показывая направление.

Беседка типа сортир действительно обнаружилась неподалёку. Чистенькая, из сахарного белоснежного мрамора, украшенная небольшими колоннами. Валера забежал внутрь, крича «Ура!», и настороженно замер, изучая бронзовые писсуары в виде звериных голов. А ну как откусят? Вон какая голова льва с клыками на стене висит. А там крокодилья. И как в неё по большому? Боком? А зеркал-то сколько. Со всех сторон зеркала.

Денис заглянул в беседку и обратил внимание на перегородки с алыми шторами из шёлка.

— Я первый, — предупредил он.

— Пока не расскажешь, чего у них выглядел, только по маленькому! — резонно возразил его друг, прохаживаясь вдоль столика из морёного дуба, на котором лежали курительные трубки с длинными мундштуками, огниво и целая куча горшочков, наполненных табаком. Хм, действительно господинская комната, разве что карт не хватает. А как они их желания угадывают. Или это спонтанно?

— Так я же спал.

— Во-во. Жрал и спал, пока я им зубы заговаривал. А где результат? Может, ты подглядел чего, может, почуял? Где у них слабое место?

— Эм. Нету. Нету слабых мест. Все наши замыслы определённо потерпят крах вследствие ихнего всесилия, — почесав голову, признался Денис и, дабы не терять времени даром, скрылся за ширмой. Там он увидел золотой трон с дыркой и мягкой подушечкой в виде подковы и несколько оробел. Не так он представлял себе выгребную яму. Так, а где бумага? Бумаги не было, зато на полочке возле трона лежали три ракушки. Для красоты, что ли?

— Валер, а там у тебя нету полотенец? — поинтересовался он.

— Не-а. Только ракушки какие-то. Но как бы можно выкрутиться, водой, например, по-мусульмански.

— А может, платочек какой, тряпочку? А, дружище?

— От рубашки оторви, от своей, — посоветовал ему тот, несколько недовольный тем, что его обозвали дружищем. Сам же он быстренько осквернил одну из звериных голов и к моменту, когда Денис закончил за ширмой свои дела, вовсю занялся табаком. Он набил и раскурил сразу две трубки. Выбрал ту, что получше, а вторую отдал напарнику.

— Я же не курю.

— А теперь закуришь. Или куришь, или звездуй к девочкам. У нас тут как в армии. Кто не курит, тот работает.

— Понял.

Пришлось курить за кампанию.

— Хреновенькие дела, — помолчав пару минут, подытожил Валерий Васильевич. — Лучше бы ты меня, зараза, отравленным оставил. Всё же веселей помирать было, а сейчас я подсчитал, сколько мы на сериалах продержимся, и получается, не то чтобы много. А что дальше? А ну как они им наскучат? Нам нужны другие развлечения.

— Секс? — робко предположил напарник.

— Они замуж хотят, а ты опять про секс. Но вот зачем им это надо? Традиции? Мы ничего про этих тварей не знаем. Кто они? Откуда? И как долго ты собираешься выезжать на одном сексе? А если они нас слопают в первую брачную ночь? Как самки богомола?

— Ты же сам сказал, что дело не в еде?

— Логично. При таком-то изобилии.

Валера выразительно мотнул головой в сторону зала.

— Мы будем рабами, пленниками, мужьями на час, без зарплаты и премии, а про трудовой договор я совсем молчу. Чем же нам прикажешь разнообразить семейный досуг?

— Ролевые игры, БДСМ, доминирование, золотой дождь, классика, шибари, — Денис с готовностью принялся загибать пальцы.

— Фу-фу-фу! Ты где этого начитался? В СПИД-Инфо? Ты ещё им догонялки предложи. Кто кого догонит, тот того и того. А стоп!

Валера задумчиво поднял глаза к потолку.

— Наконец-то что-то умное пизданул. Современные спортивные игры нам помогут. Теннис, футбол, баскетбол, скакалка, да, это даст нам некоторую отсрочку.

— Танцы! — с готовностью поддакнул Денис.

— Иди! Иди и учи их джиге-дрыге, а я пока отдохну.

— Не-е-е.

— Тогда придумывай что-нибудь более интересное.

— Хорошо. Музыка, — предложил Денис. — Ты же на гитаре играешь. Цой, Хой, Летов, Никольский, а там, глядишь, как-нибудь до весны и дотянем.

— Опять я???

— Ну не я же? Ты же сам говорил, что мне медведь на ухо наступил. Так что не филонь. Я тебе накидал идей, а ты давай организовывай нам план спасения.

Валера горестно застонал и подошёл к большой вазе, стоявшей в углу помещения, и начал злобно вытряхивать в неё пепел.

— Есть ли у меня план? — спрашивал он сам себя вслух, постукивая чубуком о горлышко вазы. — Конечно, есть. Они заикнулись про библиотеку. И, судя по тому, что я выяснил, она очень большая. Я буду отвлекать самок, а ты будешь там искать всё, что может нам пригодиться. Хотя, по совести говоря, на моём месте должен быть ты. Есть возражения?

— Апчхи!

— Не понял?

Валера обернулся и с подозрением посмотрел на друга.

— Это не я, — быстрым голосом ответил Денис и указал пальцем на вазу. — Это она чихнула.

— Так звук вроде бы от тебя шёл.

И тут ваза подпрыгнула.

— Апчхи! Апчхи!

Валера тут же отбежал подальше от опасного предмета, но почти сразу же вернулся с двумя горшочками табака.

— Подслушиваем, значит? А ну вылазь оттуда! — потребовал он. — Иначе ты у меня насмерть зачихаешься.

Тот, кто находился в кувшине, предпочёл не отвечать. Валера пожал плечами, снял крышку с горшочка и высыпал туда весь табак. Ничего.

— Может, это шуточки наших хозяек? — предположил Денис.

— Конечно-конечно. А ну дай сюда свою трубку.

Пепел из его трубки полетел в вазу, и та снова расчихалась.

— Вылазь! — пригрозил кулаком Валера. — Пока не скажешь, what is your name и where are you from, мы тебя будем пытать! Капля никотина убивает лошадь, а у нас его тут целый стол, на всю твою керамику хватит.

Ваза тут же затихла, а потом из неё повалил сизый дым. Друзьям пришлось отойти в сторону.

— Табак загорелся, — махая руками, брезгливо заметил Денис.

— Нет, это не табак, — возразил Валера, наблюдая, как дым сгущается у потолка и из него формируются буквы.

— Help me. I'm a prisoner here, — прочитал он.

Денис машинально поднял голову и прочитал следом.

— На английский повёлся, — удовлетворённо прокомментировал Валера. — Значит, ты джинн? Я потёр об тебя трубку, и ты сразу возбудился? Так?

— Нет, я тут давно сижу. Прячусь от чудовищ, — прочитал вслух Денис появившийся новый текст.

— Вот и отлично. У нас к тебе с другом — шесть желаний. По три на рыло, — радостно сообщил Валера, обращаясь к дымному облаку. — Отказываться не имеешь права, я про тебя в сказках читал.

— Я не джинн, — перевёл новые слова Денис.

— В смысле... А кто же ты тогда, ночная ваза? — возмутился Валера. — А ну сознавайся! На Присциллу шестеришь?

— Нет. Я Каракат. Работаю... На вампира работал. Я тут случайно. Попал сюда и не могу выбраться. Я тут уже десять лет. Раньше я был жёлтого цвета, — прочитал вслух Денис.

Друзья недоверчиво переглянулись.

— Что за каракатица? — шёпотом спросил Денис у Валеры.

— Колония плотоядных микроорганизмов. Вампирский туман. Больше ничего не знаю, — так же шёпотом ответил тот.

— Хорошенькие дела, — поглядывая на потолок, пробормотал Денис. — Он к нам в банду хочет. Так и написал. Возьмём?

— А тебе бы всех котят бездомных прикармливать? Мы его в первый раз видим. А вдруг он стукач?

— Пишет, что не стукач.

— Деня, с каких пор ты с керамическими изделиями заодно стал? Может, ты сам горшок?

— Пишет, что вместе с нами сюда доставили ещё одного пленника. Злого старика. Знает к нему дорогу.

— Да ладно?

Валера перепроверил текст. Да, всё верно. Напарник перевёл правильно.

— А почему не по-русски? — поинтересовался он у караката.

Сизый дым принялся выводить расплывчатыми буквами, что он понимает русский, но не владеет грамотой, что его родной язык венгерский, что его бабушка была еврейкой, а дедушка поляком, а сам он наполовину немец, и если господа желают, он может писать на языках этих стран, но не на русском, увы. Далее дым поведал, что он может быть полезен, может шпионить, подслушивать, воровать мелкие вещи, есть рекомендации от старого работодателя, правда на словах, но он клянётся сотрудничать честно...

— Всё-всё. Тихо! У меня глаза заболели, — замахал руками Валера, после чего сообщил: — Ладно, теперь ты с нами.

И повернулся к товарищу.

— План меняется. Долго нам тут рассиживаться нельзя, девочки заскучают. Поэтому поступим следующим образом. Каракат остаётся тут и подглядывает, по возможности перемещается следом за нами, но не отсвечивает. Я продолжаю вешать хозяйкам лапшу на уши, а ты, вот конкретно ты, будешь задавать им вопросы всякие. Понял?

— Какие вопросы? — уточнил Денис.

— Про их прошлое. Про свадьбу, про то, был ли кто у них до нас. Ты чё, совсем тупой? Лёгкие ненавязчивые вопросики, в самый подходящий момент, когда они будут слишком увлечены сюжетом про очередную тупую травму дворянки Келли или про козни хитроумной колдуньи Джины. Потом попытаемся вытащить их на свежий воздух.

— А ты думаешь, это реально?

— А чё нет? Я им про спортивное ориентирование в лесу расскажу, а ещё про эстафеты всякие, может, и клюнут?

Глава 18

Поздним вечером, усталые и задёрганные, они ввалились в покои Дениса, где Валера моментально забрался на кровать с ногами и заявил, что спать он к себе точно не пойдёт. Помирать — так вместе.

— Ладно. Я тут тогда, рядом, на коврике, — вздохнул напарник, усаживаясь возле кровати.

— Проводник — водки! — потягиваясь, страдальческим тоном попросил захватчик.

— Пошёл нахер.

— Спасибо, но, скорее всего сёстры уготовили нам другое место. Кстати, попробуй в ладоши похлопать, может, материализация небольших бодрящих предметов меня как-то утешит?

Денис похлопал, и перед ним появился небольшой запечатанный глиняный кувшин с длинным горлышком и двумя ручками. Исключительно ради любопытства он взвесил его в руке. Старинный. Парочка литров, не больше, внутри что-то булькает, только чем бы пробку расковырять?

— Дай сюда, попробую, — Валера тут же утащил кувшин на кровать.

— А вдруг там уксус? Ты бы поаккуратнее, нам ещё с тобой до свадьбы дожить, — заботливым голосом предупредил Денис.

— Ах ты ж, сука! Ты зачем мне напомнил?

Валера расковырял пробку, понюхал и немедленно выпил.

— Кислятина, — причмокивая, сообщил он. — Но градус есть. Будешь?

— Не. Я лучше спать.

— Напрасно. Я вот выпил, и у меня созрел новый план. Короче: мы идём в винный погреб и напиваемся там до состояния трупного окоченения. Присцилла и Наина вернутся, а мы, значит, мёртвые лежим и им «факи» показываем. Только надо будет заранее пальцы согнуть.

— Лучше православные фигушки.

— Так ты согласен?

— Нет, — поразмыслив, отозвался Денис. — Предпочитаю помучиться перед смертью. Да и холостым уходить как-то западло. Где там наш шпион бродит?

Валера в ответ только неопределённо пожал плечами. Подкроватный товарищ пригорюнился и снова начал хлопать в ладоши. В этот раз получилось наколдовать вазу с фруктами, заварочный чайник, а также две пиалы.

— С женьшенем, — сообщил он. — Ещё пахлаву могу намутить, надо?

— Тебе за столом мало было?

Денис предпочёл промолчать. Нет, не мало. Даже слишком много было там, за столом, а особенно полученной информации, которую срочно требовалось переварить и усвоить. Самое смешное, что метод Валеры действительно сработал как надо: сёстры повелись на очередное продолжение мыльной оперы, что позволило Денису как следует расспросить их о предстоящей свадьбе и многом другом. Судя по их словам, долгое время они были околдованы Засадой и находились тут в заточении, но когда чары спали, они оказались на поляне и немедленно поспешили на помощь двум красавцам-спасителям, в которых моментально влюбились. И вроде бы слова говорили правильные и красивые, но он сразу почуял — врут. Сколько им лет — они, конечно же, не сознались, но заверили своих потенциальных женихов, что они молоденькие и наследников родят сколько хочешь, будьте уверены, к повивальной бабке не ходи. Так же уклонились они и от расспросов о своём прошлом. Вернее, уклонилась Наина, а Присцилла наболтала, что их родня живёт на острове Авалоне, что там сплошь короли и колдуньи, но постоянно путалась, и некоторые её слова противоречили другим, что наводило на мысль о плохо проработанной легенде. Зато он запомнил, что, когда обсуждали волшебный остров, Валера завёл разговор о яхтах и морских путешествиях, как он на морях корсарил под британским флагом и нечаянно сплагиатил образ Одиссея. Наина тогда, странно дёрнулась и проворчала, что — «Знает она таких. Всё море изгадили». А когда тот же рассказчик начал бессовестно передирать легенду о морских чудовищах Сцилле и Харибде и что одну из них глубинной бомбой ухайдакали, та же Наина неожиданно потребовала подробностей. Валера же, не замечая подвоха, совершенно спонтанно ударился в откровенную импровизацию, он даже не понял, какую чушь он несёт, ведь средством умерщвления морского чудища выступал дохлый кит, чьё пузо было начинено порохом и пятью чернокожими рабами с факелами для эффектного трах-бабах. «Видели бы, как она бахнула!» «Ой, какой взрыв был, всё хайло наружу». «Моряки рассказывали, будто бы её по всему Средиземному морю распидарасило!» И вот тут, девочка, что называется, разозлилась. Если бы не Присцилла, не сносить бы рассказчику головы. Наина выглядела настолько рассерженной, что даже её сестра испугалась и была вынуждена забрать родственницу из-за стола, сославшись на неотложное дело. А когда они уходили, Денис увидел, что у рассказчика потекла кровь из глаз. Да что кровь, он сам, например, обнаружил, что поседел и волосы начали выпадать, как в фильме ужасов с использованием энергии ядерного распада. Ничего себе пошутили. С этими чудищами определённо шутить было никак нельзя.

В результате им старательно пришлось делать вид, что ничего страшного не произошло и что они этого не заметили, вплоть до самого возвращения страшных хозяек, а когда те вернулись, Денис тут же сменил пластинку и предложил танцы. Наина тут же перестала дуться и починила обоих кавалеров, а поскольку Валера нагло отказался танцевать, сославшись на сытость и сломанный язык, за двоих пришлось отдуваться его напарнику.

С танцами поначалу не заладилось. Денис дёргался, дрыгался, но так и не понял, как правильно танцевать гавот. Пришлось сёстрам отправить его за стол и самим станцевать для женихов другой танец, который они назвали — сарабанда. Потом всё-таки уговорили Валеру участвовать в танцах, но очень быстро выгнали, потому что он требовал танцевать медляк, а во время танцев умудрился везде пощупать свою партнёршу за мягкое, и в качестве извинений Денис станцевал джигу. Пожалуй, это единственный танец, который он умел танцевать правильно, а спустя всего минуту к нему присоединилась Наина. Они отплясывали так лихо, что Присцилла начала неодобрительно посматривать на своего избранника. Валера очень быстро всё понял, вытер салфеткой кровь, побежавшую из его носа, и затребовал себе музыкальный инструмент под названием гитара.

Хоть гитару и предоставили немножко не такую, как он ожидал, но это не помешало ему сбацать на ней несколько песен на пробу. Сначала Nirvana, потом Creedence, потом он услышал предостерегающее попискивание напарника и резко перешёл на «Арию». Это помогло, девочки немного расслабились и даже начали аплодировать. Воодушевлённый, он решил врубить «Сектор Газа» и завыл во всю глотку «Лирику», вызвав смятение на лицах присутствующих. И напрасно Присцилла краснела как маков цвет и пыталась улыбаться, напрасно злобно пучила глаза Наина, намекая на кары, а Денис подавал условные знаки быстрее пчелы, увидавшей возле улья армаду шершней, — певца было не остановить. С «Лирики» он, войдя в раж, перешёл на «Укус вампира», потом исполнил «Нас ждут из темноты», потом «Казачью», потом, когда у него снова пошла носом кровь, он вспомнил ещё одну подходящую песню.

Кровь! Кровь! Моя грязная кровь!

Напившись крови моей, дохнет комар!

Грязная кровь, откуда чистой ей быть,

Ведь сорок лет я каждый вечер бухал!

И вот тут девочки-богини познали вживую, что такое настоящая психическая атака. Их собственное наказание обернулось против них. Валера стал берсерком. Не обращая внимания на кровь, стекающую по лицу, он голосил так громко и искренне, что Присцилла и Наина впали в ступор. Убить или не убить наглеца — вот в чём вопрос? Но как такого убить, если он сам себя убивает напоказ, это же против правил. Это уже и не развлечение, а издевательство над зрителями получается. Они очнулись только когда певец закончил петь и эффектно высморкался красным в тарелку с гусиным паштетом. Решалась Валерина судьба, счёт шёл на секунды, и Денис моментально перехватил инициативу — предложил совершить прогулку на свежем воздухе, а то что-то душно тут, в подземелье, стены... эмм, колонны давят. А он, мол, покажет всякие спортивные игры. Вы слышали про Грецию? А про Олимпийские игры?

При упоминании Греции сёстры тут же ожили, расправили, что называется, плечики и попросили женихов следовать за ними. Как оказалось, они очень любили эту страну, где, по их словам, провели всё детство, и какая жалость, что сейчас там турки, а им бы так хотелось вернуться на острова. При венецианцах им нравилось намного больше, а турки многое запрещают, а уж эти их мамелюки, так от них совсем спасу нет, хуже, чем дети Выродка. Денис было начал расспрашивать про мамелюков, но тут сёстры заметили, что Валера тащит с собой гитару, и Присцилла начала умолять его оставить музыкальный инструмент, осквернённый похабщиной. А она ему другой наколдует, попозже. Валера тут же принялся торговаться и доторговался до того, что ему разрешили хлопать в ладоши и загадывать всякие мелкие предметы, а то ведь до этого он мог загадать только халат, а теперь — любой музыкальный инструмент, но только не гитару — гитару отдай. Пользуясь моментом, Денис пристроился поближе к своей, условно, невесте и прошептал ей на ухо, что вот, мол, Присцилла-то как своего любит, а он, значит, недостоин в ладоши хлопать, на что та тут же повелась и разрешила ему то же самое и даже чуть-чуть побольше. И позже, когда, пройдя через несколько коридоров и добравшись до больших, похожих на ворота дверей, Денис понял, что это «побольше» выражалось в том, что его напарнику не позволили материализовывать спиртное. Обида на лице Валеры была столь искренней, что захихикали не только Присцилла с Наиной, но даже и он, за что заработал от товарища взгляд, полный ненависти и многообещающей в перспективе подляны.

Двери распахнулись, и сердца женихов радостно забились. Ура! Солнце! Небо! Они увидели зелёную лужайку, услышали стрекот насекомых и пение птиц, в лицо подул ветерок. Они разом забыли про все обиды и горести, стоило им только оказаться снаружи холма. Сёстры повели их по дорожке, вымощенной булыжником, а когда они отошли на некоторое расстояние от выхода, Денис оглянулся.

Да. Они действительно вышли из холма, и кроме дверей ничего больше там не было. Никаких намёков на окна или на вентиляцию, и куда ни глянь, повсюду были другие, точно такие же зелёные возвышенности, как две капли воды похожие друг на друга. Валерины опасения про дев, живущих в холмах, подтвердились окончательно. Дорожка вела вниз и заканчивалась у небольшого поля, где они увидели фруктовую рощу и протекающий через неё ручей. Сёстры остановились возле родника, украшенного мраморной аркой, наколдовали столик и несколько кресел из лозы, после чего начали требовать с Дениса обещанное. Денис предложил волейбол на четверых. Пара на пару. И эта игра сёстрам так понравилась, что они играли аж до самого вечера, пока Валера не начал демонстративно зевать и предлагать поиграть в прятки. Вон — какая роща с яб... с апельсинами. Откуда здесь апельсины? А там что такое зелёное? Маслины? Вот и давайте там прятаться. Спорим — вы не найдёте там моего напарника?

План был прост как пять копеек. Спрятаться, и пока сёстры ищут Дениса, его товарищ должен был попытаться дать дёру, пользуясь подходящим временем суток. В сумерках хуже видно. Ну а Денис уж сам как-нибудь выскользнет. Ему не в первой. И у него почти получилось. Он сумел подняться на холм, откуда вскоре вернулся, пребывая в глубокой задумчивости. С его слов, они по-прежнему находились взаперти, потому как на вершине холма он своими руками пощупал край неба. И сковырнул вечернюю звёздочку. Вот звёздочка. Денис осмотрел трофей. Звёздочка была из некоего полупрозрачного камня и мерцала. Разочарованный Валера тут же позволил одной из сестёр себя найти, а затем потребовал перекус. Кушанья, которые наколдовали хозяйки, он брезгливо отверг и тут же возле столика начал учить их делать бутерброды с ветчиной, помидорами и сыром. Как это нет майонеза? А кетчуп? А горчица? А шпроты? Будем учиться готовить, девочки. Присцилла — не отлынивай. Тебе ещё со мной тут до самой старости жить. Пока смерть не разлучит нас.

Хорошо, что чудище этого не расслышало, а то всякое могло случиться. Однако Денис обратил внимание на один любопытный момент: делать что-то своими руками сёстры совершенно не умели. Валера учил Присциллу резать свежий хлеб ножом на тонкие ломтики, а Наину — взбивать майонез из перепелиных яиц и оливкового масла, и так, между делом, выспрашивал их про свадьбу. Те сначала мялись, отнекивались, а затем увлеклись бутербродами и рассказали, что свадьбу будут играть в конце недели, а пока им надо отлучиться, съездить к родне, оповестить о себе, посплетничать, а уже когда все родственники приедут, то тогда в тронном зале и свершится намеченная церемония. Им же, женихам, ни о чём беспокоиться не надо, хозяйки всю организацию берут на себя, но поскольку они уезжают сегодня ночью, то им двоим тут придётся быть главными. Есть, пить, спать и ни в чём себе не отказывать. Они могут гулять где вздумается, желать чего захочется, а станет скучно — то в подвалах сокровищница, давно пора заняться, пересчитать приданое. Вы же любите считать деньги? Золото, серебро, драгоценные камни, дорогие ткани и предметы старины — там всё есть.

Потом они ели бутерброды и запивали их сладкими настойками, а когда совсем стемнело, сёстры проводили женихов обратно в холм, но сами внутрь не пошли, сообщив, что организация свадьбы — дело серьёзное, а у них это в первый раз. Не желают, мол, осрамиться перед гостями. Путь до личных покоев товарищи нашли уже самостоятельно, а по пути к ним присоединился каракат, которого, впрочем, Валера тут же отослал, выдав ему какое-то задание.

— Так где же он? — недоумевал Денис.

— Я его послал Засаду проверить и передать весть, что мы живы и хотим знать, как нам, всем вместе, избавиться от навязываемых нам обязательств брака и сбежать из-под венца. Тебя ведь не спросили — хочешь ты на них жениться, а? Вот и меня тоже не спросили. Грёбаные кавказские обычаи. Украли, завернули в ковёр, поставили пред фактом, а откажешься — сразу секир-башка.

— А если там не он?

— А кто? Папа Римский? Пригласили на свадьбу, дабы обвенчать нас согласно католическим обычаям? Так они же и не католики. Я тут ни одного христианского символа не увидел. Зато языческие орнаменты на всех стенах и коврах, только приглядись, да и рассказы про Авалон меня немного смущают.

— Думаешь, на кельтское язычество?

— Фиг знает, но подозреваю, что они с волчьим пастырем немножко родня, по бабушке. Но это только домыслы, доказательств нема.

Денис хотел было ещё о чём-то спросить, но тут в дверь вежливо постучали, и он побежал открывать.

Каракат вполз в комнату и, покружившись вокруг кровати, остановился у столика с пирожными.

— На пол их смахни, не стесняйся, — посоветовал ему, не глядя, Валера.

— Эй! Это мои закуски! Моя комната, а ещё половина всего! Не трожь! — вмешался Денис и лично хлопнул в ладоши, освобождая столик.

Каракат покружил над крышкой, опустился на неё и, оставив там золотое блюдо, поднялся к потолку.

— Ты чего, воровать ходил? — удивился Денис.

Каракат уронил сверху на блюдо нечто металлическое и круглое, а затем растёкся в воздухе, превратившись в текст.

— Он хочет общаться при помощи этой серебряной монеты, чтобы не вызывать подозрений. Больше он ничего не может. Его заковали в цепи, — перевёл Валера.

— Так я могу снять эти цепи. Делов-то, — оживился Денис.

— Такие не снять, — прочитал Валера. — А теперь один из вас должен плюнуть... Только не Валера... Стоп, а чой-то мне нельзя? Чё это за расизм в чистом виде?

Каракат не ответил. Денис пожал плечами и выполнил указание. Через мгновение воздух над столиком засветился, словно бы заработал проектор, и в свечении появилось знакомое лицо волчьего пастыря.

— Ублюдки! Дерьмоеды! Сучьи дети! — заговорило лицо.

— Деня, переключи на другой канал. На этом пошлятина какая-то. Плюнь-ка ещё два разика, — посоветовал с кровати Валера.

— Хорошо. Хр-р-р...

— Эй, вы же сами хотели поговорить! — возмутился Засада.

— Так мы хотели поговорить с пленником, а не с хамом. Ты сейчас в таком же положении, что и мы, значит, заинтересован в сотрудничестве, — отсалютовал ему кувшином с вином Валера.

Засада засмеялся. И этот смех показался им весьма недобрым.

— Нет, не в том же, — отсмеявшись, поведал он. — Меня выпустят. За меня заплатят виру, а вам теперь уж точно не жить. Нужно было уходить, пока я вам предлагал. Нужно было соглашаться, а нынче вы станете мужьями сестёр Сидхе. Но это ничего, некоторым нравится. Тут ведь не жизнь, а сказка.

— Это мы поняли. Они убьют нас, если мы им наскучим, — вмешался Денис.

— Вас так или иначе убьют в течение года, — отвечал Засада. — Эти старые суки каждый год своих мужей меняют на новеньких, такие у них порядки. Дюжина мужей полагается им брать летом и играть свадьбу на Сёмик, по одному мужу на месяц получается. А Сёмик выходит, в этом году, наступит через пять дней.

— В смысле? Так мы у них не одни? — испугался Денис.

Волчий пастырь покобенился для приличия, а потом рассказал, что сёстры живут тут уже более пяти веков. Местные им платят дань в виде молодых и крепких мужчин, каждое лето, а оттого урожаи у них всегда богатые, а семьи большие да плодовитые. Ну а он, когда целое село походя разорил, сёстры на него и нацелились. Если бы посох не сломали, то они бы и не подступились к нему, побоялись, но вот тот сморкун задристанный — Засада указал на Валеру — плюнул ему в рот офирскую шишку, чем вызвал помрачение ума и все их дальнейшие злоключения. Вот кого надо винить во всём этом, а лучше — удавить, как щенка негодного.

— А что за шишки, где растут? — обрадовался Валера. — Наколдовать можно?

— Чтоб тебя бесы в сраку на столетней сосне вертели, — отвечал Засада-Серебряник.

— Какое тупое проклятие. Чтоб тебя, дедушка, блохи живьём сожрали. Чтоб на тебя рысь насрала, чтоб медведь тобой жопу вытирал, чтоб...

— Хватит! Хватит! Прекратите ругаться! Мы хотим спастись, — вмешался Денис и обратился к волчьему пастырю: — Помоги нам, Засада-Серебряник, а мы поможем тебе. Вместе и выберемся.

Глава 19

Просыпаться было тяжело, больно, голову всё время клонило набок, дёргались пальцы ног, а руки, казалось, были словно нарочно сцеплены в замок и находились где-то в районе затылка. Афоня находился в сонном параличе, стонал, хрипел, а над ним с громким жужжанием нависали две тёмные и страшные фигуры, которые общались между собой по рации. Ему чудилось, будто бы он в больничном корпусе Восьмого отдела, лежит на операционном столе, а над ним ставят какие-то противоестественные опыты.

— Фёдор Михайлович, я вас предупреждал: нельзя использовать списанный мнемограф. Приём.

— А где я вам новый возьму, Леонид Исакович? Может, магазин мне подскажете? Приём.

— Ну вы же видите, у него слюна капает. Выводите его из пограничного состояния, используйте стимуляторы. Приём.

— Ну... Слюна не пена... Покапает и перестанет, а от стимуляторов может и приступ эпилепсии крякнуть. Возись потом с ним. Увеличиваю напряжение на два вольта. Приём.

— На один вольт! Приём! Осторожнее — старая вы калоша!

— Заткнись, ссыкло! Я сто раз так делал!

— Ха-а-а-а... — захрипел Афоня, дёргаясь от невыносимой боли. Он словно наяву увидел, как две тёмные фигуры прижали его к койке своими отростками, ощутил тяжесть, услышал в ушах скрежетание и хрипы, а затем его вдавили в ложе, и он полетел в пропасть. В ушах засвистело. Накатил дикий страх. Афоня закричал:

— Мама! Мамочка!

И вдруг очнулся. В первую секунду ему подумалось, что он умер и попал в чистилище, настолько кругом всё было белым и стерильным. Все эти стены, потолок, лампы дневного света и две фигуры перед ним в белоснежных скафандрах с защитой от гамма-лучей. Каких ещё гамма-лучей?

Афоня перевёл взгляд на себя и обнаружил, что лежит на больничной койке, одетый в старомодную пижаму, поверх которой была пахнущая нафталином распашонка с свинцовыми вставками. Облучали. Всё ясно. Вон и датчики на присосках по всему телу. Машинально скосив глаза, он заметил край шлема и насторожился ещё сильнее, вспомнив, что чудища из кошмара говорили про мнемограф. Ведь если эта модель из старых, самых первых, то у него точно будет рак мозга.

Увидев, что пациент зашевелился, космонавты оживились, и тот, что стоял справа от койки, начал снимать с себя гермошлем. Опознав в нём Достоевского, парень обречённо застонал и принялся потихоньку освобождаться от датчиков.

— С возвращением, Афанасий, — поприветствовал его Фёдор Михайлович.

— Да ну вас к чёрту. Говорите уж честно: сколько мне осталось? — сонным голосом пробурчал тот.

— Вы из-за шлема переживаете? Смею вас уверить, штука надёжная, в космосе была.

— Чё вы мне этим космосом... Сами-то скафандры напялили, а мне досталась свинцовая занавеска.

Стоявший слева молча подошёл к койке и сунул под нос Афоне импортный японский дозиметр.

— Два микрозиверта в час, — прожужжал он. — Ничего страшного. Рекомендую часик посидеть возле статуи богини, и всё пройдёт.

— Какой ещё статуи... Ах да.

Афоня наморщил лоб, вспоминая.

— Я читал книгу... Нет, это не книга. Неписаная рукопись. Там было про двух современников, оказавшихся в прошлом, и каракат там был, один из трёх, который проник в спецхран. Это что, мне приснилось? Тогда на кой чёрт мнемограф? Он нужен для манипуляций с памятью. Вы мне память стёрли? Зачем? Почему я тогда помню про двух студентов? Их зовут Валера и Денис. Они в плену у... Так и не понял, у кого, но с ними старик из потомков титанов. Волчий пастырь. Я и кличку запомнил — «Засада-Серебряник». Ерунда какая-то получается.

Космонавт, услышав эти слова, повернулся к Достоевскому и с неодобрением прожужжал:

— Я говорил: туфта ваш мнемограф. Не работает чистка памяти, а вы тащите в спецхран что попало, как Плюшкин.

— А по-моему, вы наговариваете на нашу молодёжь, Леонид Исакович, — отозвался пенсионер самым беспечным тоном. — Вечно их обзываете. То рукожопами, то коновалами, а он, смотри, сразу понял, о чём речь и зачем нужен мнемограф. Ну-ка, Афоня, — зачем нужен этот инструмент в твоём случае, если ты Неписаную рукопись читал? Вспоминай.

Парень снова принялся морщить лоб.

— Если не для чистки памяти, то для копирования воспоминаний с целью последующего использования при чтении рукописи, — предположил он. — Фиксатор Костомарова — это робот на дистанционном управлении. Если загрузить в него воспоминания, то теоретически мы можем продолжить чтение с того места, где закончили. Если же после меня продолжит читать другой человек, то, скорее всего, он начнёт с иного, случайного места. Это из лекций всё того же Костомарова... Эм...

— Леонида Исаковича, — подсказал космонавт, который так и не снял гермошлем.

— Ага.

— Что «ага»? Вы ещё забыли моё звание и должность, как-то неприлично с вашей стороны, знаете ли... — обиженно зажужжал скафандр.

Достоевский, не обращая внимания на брюзжание своего коллеги, помог Афоне освободиться от шлема и датчиков, после чего поинтересовался о его самочувствии. Парень осторожно поднялся с койки. Ноги подкашивались. Накатила слабость, как после сдачи крови, и ему пришлось сказать, что лучше он ещё немного посидит. После всего пережитого нужно собраться с мыслями.

— Ничего страшного, — успокаивал его пенсионер. — Это пройдёт. Но твои воспоминания необходимы нам до зарезу, понимаешь?

— Угу, — ощупывая голову, отозвался тот. — Читать должен был только один. Нельзя нарушать порядок. Да ещё и каракат её трогал.

Он покосился на шлем-мнемограф, лежавший возле него на подушке, увидел на задней части шильдик с датой — «1956 г.» — и помрачнел. А его точно не обманули? И на какой же носитель были скопированы воспоминания? Действительно, рухлядь.

— На рубин записали, — подтвердил его мысли Достоевский. — У меня ещё остались в запаснике.

— Один такой рубин стоит как целая лаборатория, оснащённая по последнему слову техники, — обиженно зажужжал Костомаров, так и не пожелавший снять шлем. — Скотские условия предоставляете, Фёдор Михайлович. Всё-то у вас здесь то рухлядь, то антиквариат, а то и вовсе античность. Микроскопами гвозди забиваем, вам самому-то не стыдно?

— Ах, извините, Леонид Исакович! — всплеснул руками пенсионер. — Не подготовился к вашему визиту. Бассейна нет, сауны нет, массажисток тоже, извините, не завезли, не успели.

— А почему вы шлем не снимаете? — полюбопытствовал Афоня у Костомарова.

Космонавт сразу как-то замялся.

— Да он стесняется, — ответил за него Достоевский. — Говорит: я ему свинью подложил. А я его не в хрюшу вселил, а в настоящего колдовского подручного. В мастерски изготовленного и качественного, хочу заметить. Его новое тело целый ведьмин цех собирал в XVIII веке. Мануфактура самой Белинды фон Гольц. А это не хухры-мухры. Её разработки даже Крупповские ведьмаки не смогли переплюнуть, и это спустя целый век. Но сейчас-то, конечно, выглядит старомодно. Я всё понимаю, антиквариат. Зато этот антиквариат, если надо, атомную войну переживёт, а ваши хвалёные роботы — очень сомневаюсь. Ну же, долго собираетесь кочевряжиться, Леонид Исакович?

Костомаров махнул рукой. Мол, что уж с вами поделать, и покорно снял гермошлем. Голова у него была деревянная и покрыта лаком, но поскольку лак наносили очень давно, повсюду на голове и лице были видны трещинки. И не хватало одного уха. Зато глаза были большие и стеклянные. Они светились синим. Голова открыла рот и прожужжала:

— Дайте, что ли, сигарету. Чего уж теперь.

Достоевский не возражал. Он достал портсигар и щедро поделился с присутствующими. Афоня закурил за компанию, а затем начал снимать с себя тяжёлую распашонку. Уж очень она была тяжёлой, двигаться неудобно.

— Дым ощущаю, а никотин нет, но всё равно хорошо, почти так же, как тогда, когда мы прятались от Талера и курили втихушку в посмертном санатории, — поглядывая в сторону Афони, признался Достоевскому Леонид Исакович.

— Знамо дело. Талер и стопочки выпить не даёт. Даже за товарища Сталина, — понимающе кивнул пенсионер.

— скажешь тоже. Талер — позорный троцкист. Гнида концлагерная! Канцелярская крыса. Когда меня поймали за курением, знаешь, что было? Меня посадили играть. Я играл на баяне на танцплощадке с утра до вечера и только одну «Рио-Риту». Там-там. Та-та-та-та...

Костомаров изобразил игру на баяне.

— Неужели там есть время суток? — с любопытством в голосе поинтересовался Достоевский.

— А как же. У Талера строгое расписание на всё. Утром кефир — вечером клистир. Ну, условно, конечно. А кроме того, не забывай про срок. Он не имеет права держать нас дольше положенного. А если у тебя срок сто лет, пока не выйдет подписка о неразглашении? А? Будешь сидеть и играть «Рио-Риту»... Та-та-та-та-тата... Как же я её ненавижу! Из растений одна крапива. Её и курили. Ты можешь в такое поверить? Паклю, нифеля, вату из матрасов, волосы, герань с окна, всё, что можно курить, всё попробовали, а лёгких-то нет, одна видимость. Ну а потом — «Рио-Рита».

И он вздохнул как-то совсем уже по-человечески.

— Не боись, назад ты не вернёшься, — успокоил его Фёдор Михайлович.

— Спасибо, — поблагодарил его Костомаров. — Только, как понимаю, пока отсчёт у Талера не закончится, мне придётся в спецхране сидеть?

— Вероятно. Зато у меня тут и развлечений побольше. Книги, кино, интернет вон недавно провели, спутниковый, — пенсионер кивнул на Афоню.

— О, интернет от рукожопов. Скорость-то хорошая, хотя бы пятьдесят килобит? — обрадовался учёный.

Афоня посмотрел на него с презрением.

— Давненько вы, получается, окочурились. У нас нынче совершенно другие скорости, — нехотя проворчал он.

— Да как ты смеешь, мальчишка!

— Смею. Хватит меня обзывать. Это раньше вам должность позволяла, а сейчас мы на равных. Это от меня зависит, будет ли у вас интернет.

— Ну хватит, хватит, — добродушно вмешался Фёдор Михайлович. — Нас ждёт большая работа. Мне нужен фиксатор. Мне нужно постоянно быть в курсе событий, происходящих в Неписаной рукописи. Афоня — ты будешь помогать Леониду Исаковичу. А сейчас давайте прогуляемся до нижнего этажа. Я вам покажу один интересный скелетик.

Прошло четыре дня. Именно столько времени потребовалось Костомарову и Афоне, чтобы собрать вожделенный инструмент для манипуляций с опаснейшим артефактом. И все эти четыре дня книгу не открывали, потому как, ознакомившись с Выродком и саркофагами, в которых спали Денис и Валера, Леонид Исакович заявил, что это бессмысленно и пока что лучше воздержаться от чтения. Они приволокли в костницу массивную чертёжную доску, закрепили книгу на доске, и с этого момента работа не останавливалась ни на секунду. Кукла командовала, рисовала чертежи, вносила правки — остальные таскали и собирали по её указаниям, а когда уходили на отдых, учёный сам принимался за дело. Его интересовало всё — биография спящих, биографии чтецов и происхождение каракатов, а также связь вампира Сифона и пенсионера Достоевского. Как познакомились, где, при каких обстоятельствах? Афоня недоумевал. Достоевский отнекивался. Выродок и спящие в саркофагах помалкивали, но Костомаров был настойчивей голодной росомахи. Не прошло и суток, как в костнице появились банки с пленными прислужниками вампира и с ними был налажен кой-какой диалог. Появилась куча секретной документации, проектор, учёный постоянно рисовал какие-то графики. Афоня мотался на лифте как угорелый то туда, то сюда. Достоевский тем временем злился всё больше и больше. Почему не начинаем? Всё готово же. Пора читать.

— Не пора, пока не выясним, что из себя представляют эти две неизвестные никому персоны. Я имею в виду Присциллу с Наиной, — жужжал Леонид Исакович. — Они совершенно не вписываются в сюжет Неписаной рукописи, и я готов вам это доказать хоть сейчас.

— Какой ещё к чёрту сюжет? Это проекция сна! Мы читаем сон Выродка! — возмущался Фёдор Михайлович.

— Напрасно вы так думаете. У меня есть отчёт воспоминаний нашего коллеги, и там, в самом начале, строго по тексту идёт упоминание о том, что до святилища Выродка наши сноходцы доехали, но само повествование прерывается на моменте, где они пребывают в межпространственном анклаве вместе с Засадой-Серебряником и обсуждают план побега. Но этого побега не будет. Это всё. Финиш. Им не уйти оттуда. А почему? А причин две: каракат и Афоня — грубо вмешавшиеся в процесс чтения и изменившие структуру Неписаной рукописи. Этих сестёр не должно было быть в рукописи, смекаете? Как и волчьего пастыря.

— Вы ещё банку с тушёнкой вспомните, — презрительно фыркнул Достоевский. — Нужно продолжать читать: вот и всё.

— Не хотелось бы. Эта банка тоже может стать причиной опаснейшего пространственно-временного парадокса. Вам кажется, что это шутки, да? Да вы уже в парадоксе. Вы и Афоня — это называется парадокс наблюдателя. Это же не виртуальная реальность, это настоящее прошлое, и если сноходцы присутствуют там в виде душ, занявших чужие тела, то каракат присутствует напрямую. Он дыру пробил в самой ткани реальности, и дыра не закроется, пока рукопись не допишется. Но это не самое плохое, ведь, как я могу судить, это повествование как-то влияет и на вас, посему нужны более тщательные исследования.

— У нас нет на это времени! Они спят, а там время течёт иначе! Они, может быть, уже выбрались и спаслись!

— У нас есть так называемый backup. Чтение начнётся ровно с того момента, на котором закончил Афоня. Как вы и хотели. А кстати, почему вы этого хотели? Не задумывались, что сделать это вас заставила сама рукопись?

— Исакыч! Ты задолбал со своими порядками! — взревел пенсионер. — Включай фиксатор!

— Нет. Дайте мне информацию по сёстрам, и тогда будем решать коллективно, а пока устройство будет запускаться через меня.

— Но какого хера? Максимум, что случится, — они не дойдут до святилища, умрут и вернутся в нашу реальность!

— Вот именно! А они должны были доехать. Продолжение чтения может погубить весь наш мир. И у меня есть доказательства.

Достоевский потребовал объяснений, и тогда Костомаров предъявил ему выписку о городе Верхотурье, где побывали сноходцы в самом начале своего путешествия.

— Ну и что? — не понял его Фёдор Михайлович. — Пожары — обычное дело для того времени. Города в основном строили из дерева и отстраивали заново каждый год. Сейчас это административный центр Верхотурского округа Свердловской области. Что не так? Обычный маленький город.

«Город сильно пострадал от пожаров 1674 и 1738 годов, а его развитие замедлилось в середине XVIII века из-за отмены таможни и закрытия в 1763 году Верхотурского тракта. В 1783 году город передан в Пермское наместничество», — процитировал Костомаров и, немного помолчав, произнёс:

— Но я-то умер раньше, чем вы начали читать Неписаную рукопись. Я прекрасно помню, что Верхотурье — город-миллионник. Он был Свердловском, а не Екатеринбург. Интересно: откуда я это помню? Не повлияла ли на это Неписаная рукопись? Или, скажем, пожар, случившийся в городе в 1674 году?

— Я могу допросить других призраков, мне не сложно, — смущённо проворчал Фёдор Михайлович.

— Подозреваю, что нужно спрашивать других. Тех, кто пребывал в изоляции, как я, в загробье у Талера, — предположил Леонид Исакович. — Поэтому очень вас прошу: не делайте резких движений в сторону опаснейшего артефакта, способного повлиять на ход мировой истории.

Афоня старался не вмешиваться в эти споры. В его задачу входила помощь, и он как мог её оказывал. Только когда Достоевского озадачили сбором информации по сёстрам Сидхе и у него выдалась свободная минутка, он в очередной раз навестил костницу, дабы посидеть рядышком с богиней Акесо. Костомаров, занятый своими расчётами, бегал вокруг, а парень задумчиво ковырял в носу, поглядывая то на богиню, то на скелет Выродка, размещённый напротив саркофагов.

— Любопытно, а может, всё дело в богине? Может, это она повлияла на процесс чтения, поскольку её сила воздействует на тела сноходцев, — задумчиво произнёс он.

Леонид Исакович услышал его и, охнув, застыл на месте.

— А ведь точно! — зажужжал он. — И как мне это в голову не пришло? Гнилая моя черепушка! Мы имеем дело с хтонью! Эти чудища — хтонического происхождения. Вот оно, недостающее звено в моих вычислениях, — Акесо!

Глава 20

Вечером Костомаров затеял совещание прямо в костнице. Нужно же всё обговорить, обдумать, а потом выработать совместное решение, как вы считаете, товарищи? Ага, конечно. Достоевский, который скептически относился к пустой болтовне, принёс с собой водки и всякую нехитрую закуску, организовал стол и, несмотря на возражения учёного, принялся разливать на троих.

— А как же протокол совещания? — протестовал Леонид Исакович.

— Нас же трое, — кивая на Афоню, отвечал пенсионер.

— Он будет стенографировать, — предупредил Костомаров. — Ему нельзя пить.

— Кому нужны эти записки? Для чего? Или ты хочешь их предъявить своим товарищам с прошлого места работы? Не забывай, что ты теперь представитель подполья, как и все здесь присутствующие, — Фёдор Михайлович обвёл рукой помещение.

— Действительно, это глупо, да и архаично, я бы сказал, — поддержал пенсионера Афоня, который намеревался выпить и закусить, а не возиться с бумагами.

Костомаров попыхтел, поважничал, потом махнул деревянной рукой — что уж теперь с вами делать? Давайте выпьем. Они молча расселись за столом, взяли в руки стаканы и, не сговариваясь, стали смотреть на фиксатор. Из чего попало делали, а получилось хорошо. В качестве робота использовали другого буратину, не такого качественного, как у Костомарова, но крепкого и сделанного из бериллиевой бронзы. В голову буратины вмонтировали аналоговые видеокамеры, передающие изображение на устройство записи, где вместо жёсткого диска был специальный рубин из иного мира. Запись с рубина воспроизводили на проектор Sharp, за которым Достоевскому пришлось лично ездить в Рязань, по заявке Афони. Кроме того, фиксатор был снабжён периметральной охранной сигнализацией. Читать мог только буратино, а если кто приближался к устройству, чтение прекращалось и робот закрывал книгу. Более того, Костомаров самостоятельно нахимичил с головой своего собрата и теперь мог дистанционно управлять им в пределах костницы.

Выпили не чокаясь.

— Столько слов хотел сказать, столько всякого, а вы мне момент испортили, — прожужжал Леонид Исакович, покручивая в руках опустевший стакан.

Афоня почесал бровь и задумчиво покосился на этого воскресшего чудака. Надо бы ему голосовой аппарат поменять, а то в ротовой полости стоит какая-то механическая машинка с зубчиками и иногда совершенно непонятно, что говорит учёный. Зато пить и курить может, если захочется. Внутри брюшной полости у него специальные меха и ёмкости, имитирующие дыхание, а сам Костомаров утверждает, что будто бы может ощущать вкус еды и напитков, хотя его тело в еде и не нуждается. При всём при этом он обычный чемодан, правда с парадоксальной внутренней геометрией пространства. Внутри его тело больше, чем снаружи, а снаружи деревянная оболочка. Всегда было интересно, как это у ведьм получалось? Особенные колдовские печати, искривляющие пространство? Наверное, так. Да он всё равно не поймёт, это вон Достоевского надо спрашивать. И чего, собственно, замолчал Фёдор Михайлович?

— Леонид Исакович хочет сделать пробный запуск, — прочитав мысли электронщика, сообщил пенсионер. — Как я понимаю: одна минута?

— Да, — подтвердила кукла. — Посмотрим, что нам это даст и какие новости мы получим оттуда. В дальнейшем нам, возможно, потребуется больше рубинов, а вероятно, что и все ваши запасы. К сожалению, после окончания эксперимента нам придётся их уничтожить. Сама запись на рубины может стать причиной множества неконтролируемых парадоксов и создать кучу проблем. Не уверен, что спецхран выдержит, если мы проявим беспечность.

— Во. А ты ещё стенографировать хотел, — упрекнул коллегу Фёдор Михайлович.

— Да ведь я не в том смысле, я для порядка. Налейте мне ещё и, кстати, что вы выяснили по хтоническим тварям?

— По сёстрам-то? — пенсионер повернул голову и с подозрением посмотрел на статую богини Акесо, охранявшую сон и здоровье его подопечных. — Херовенькие с ними дела.

Он разлил по второй и начал рассказывать всё, что удалось узнать благодаря доступу к архивам. По его словам выходило, что о так называемых «сёстрах Сидхе» удалось найти мало полезного. Он изучал источники, касающиеся истории Авалона, нашёл много упоминаний о похожих тварях, но конкретно о Присцилле и Наине — ничего, потому как, скорее всего, они предпочитали обитать внутри своего анклава, где, по сути, были богинями и обладали безграничной властью. Но то, что они хтонь, — это однозначно. Тут ведь как: если хтонь не высовывается и спокойно сидит в своей норе, не вредит человечеству, то и человечество про неё не в курсе. Ну попадёт, условно, человечек в нору, его схарчат, но если нет свидетельств о появлении чудовища, то, значит, и чудовища-то нет. А хтонь — это не гибриды и не титаны, они намного хитрее и живут стократ дольше всех остальных. Первые из этого народа появились на Земле сотни тысяч лет назад, приползли из другого мира, с тех пор нет-нет да и появляются. Но опять же, редко. Так же были проверены источники страны Лайонесс и острова Хай-Бразил. Вместе с Авалоном они образуют Хтонический треугольник — местность, где плотность этого, условно, народа всегда была максимальной, но, поскольку о родне сестёр ничего не известно, поэтому кто такие Присцилла и Наина — пока загадка. Ясно одно: они не публичные персоны.

— А вот реакция Наины на байки, эмм, Валеры о Сцилле и Харибде? — припомнил Афоня.

— Ну и такое возможно, если тут поучаствовала Акесо, — кивнул старик. — Эти самки могут быть потомками упоминаемых чудовищ. Но опять же, у нас проблема с достоверностью, и нельзя судить по одной реакции на конкретное происхождение. Греческая хтонь практически вся была уничтожена, по разным причинам, вдаваться в которые я не вижу смысла. Это всякие междоусобные войны, эпидемии, изменения в экологии, а часть из выживших позднее перебралась на Запад, там, насколько я знаю, они поселились либо в Хтоническом треугольнике, либо отправились дальше в сторону Нового Света. В Саргассово море, например. Но если сестрички действительно потомки Сциллы и Харибды, то у моих ребят нет шансов на победу над ними. Добром они не выпустят их из своей норы. Им останется либо ждать смерти, либо сражаться, и они, конечно же, проиграют, как изначально и предполагал Костомаров.

— А ещё меня беспокоит каракат. Его надо убрать из Неписаной рукописи, — прожужжала кукла.

— Каким же образом?

— Обычным. Вы ведь у нас лучший ликвидатор Восьмого отдела. Были. Запрограммируете посланника вампира на задание, и я отошлю его туда. Второй каракат убьёт первого, и у нас больше не будет причин для паники, а повествование придёт в норму и станет более стабильным.

— Какой ты умный! — с сарказмом в голосе похвалил коллегу пенсионер. — А второй потом должен будет самоликвидироваться, так? Как в фильме «Терминатор», устаревшая модель и всё такое, а мои пацаны как же? У тебя, по твоим же словам, есть расхождение в рукописи, где сказано, что они добрались до Выродка, что же тогда получается, снова парадокс, да?

— А вы прямо образец нравственности и щепетильности, Фёдор Михайлович. Накосячили с опаснейшим артефактом, а теперь боитесь пальчик порезать? Грубейшие нарушения техники безопасности, посторонние, оказавшиеся внутри объекта, искажение реальности, которое уже, кстати, привело к изменению мировой истории, — а вы мне что-то про парадокс? Где Верхотурье, а? И это я ещё подробно не изучил, как это повлияло на всё остальное. А надо бы почитать, сравнить, так сказать, мою собственную память и учебники мировой истории за три века. Это же сколько народа не родилось благодаря вашему чтению? Молодец — почитали книжку. Поздравляю!

— Мировую, давайте выпьем! — вклинился в разговор Афоня, почуяв, что дело идёт к крупной ссоре. — Выпьем и включим на минутку фиксатор. Мы же этого хотели, проверить, как у них там дела? Может, этот Серебряник что-то полезное расскажет? Давайте — за успешные испытания.

Кукла и Достоевский обменялись недобрыми взглядами, но послушались. Зазвенели стаканы, загуляли кадыки, застучали вилки о банку с шпротами.

— Снова без хлеба, да где же его взять, ржаного-то? С чёрной корочкой, — посетовал Фёдор Михайлович.

— Ржаной да из печи бы, — мечтательно прожужжал Костомаров, затем поднёс руку к голове и предупредил:

— Ну что же, с вашего позволения я начинаю... Запуск.

*****

— Моя вира — три-десять дюжин молодых мужей, — нехотя рассказывал Засада. — Сёстры пошлют весть ватаге, и те будут гнать им полонян каждую осень. По дюжине в год, чаще они не пожелали. Выходит, что томиться мне в погребах каменных предстоит ещё долго. Но волю-то я всё одно увижу, а вас в статуи обратят. Или ещё во что. У них тут много разных диковин, что когда-то мужами были. Так что я больше заглянул к вам от скуки, приятно принести своим погубителям недобрую весть.

Денис вопросительно посмотрел на своего напарника. Валера уже допил вино и теперь задумчиво чесал подбородок.

— Наслаждайтесь, — продолжал издеваться волчий пастырь. — Из сей золотой клетки вам не сбежать. Будьте счастливы.

— Ну-ну. И какой, позволь спросить, ты породы, Засадушка? — нарочито сладким голосом поинтересовался Валера. — Мой дружок об тебя дубинку сломал, а тебе хоть бы хны. И секрет ты его разом разгадал, с продажей фамилии, и вообще, проницателен да мудёр. Слышал я про таких, вас ещё титанами называют. Не потому ли тебя не убили девочки? Ась? Не могли или не по закону им своих убивать?

— Мысли что хочешь, офирская блудня, а я тебе более ничего не скажу, — скривился в ответ волчий пастырь. — Будешь знать, как в меня всякие гадости плевать.

— Угу.

Валера многозначительно глянул в сторону.

— Ты что-то задумал? — обрадовался Денис.

— А как же, но сначала разведка, — белобрысый кивнул в сторону сизого дыма. — Каракатушка, скажи мне: вот этот дядя с большими зубами, у него руки-ноги связаны? Или чегось?

Денис перевёл взгляд на облако. Каракат начал рисовать в воздухе дымные загогулины.

— Сидит на цепи. Руки и ноги в кандалах из металла. Прикован к колонне из драгоценного камня. Длина цепи чуть больше ярда. Длина цепи на кандалах чуть больше фута, — перевёл он.

— Ой! И что же, бедненький не может разорвать свои кандалы? — ироничным тоном полюбопытствовал Валера.

— К чему вы спрашиваете? — немедленно насторожился Засада. — Это не просто цепи. Вы не знаете, из чего они скованы.

— Да и ладно. Ты ведь тоже оттуда не сбежишь. Посему голосую: убить.

С этими словами ушлый махинатор демонстративно поднял правую руку.

— Эм? — удивился Денис странной кровожадности своего напарника. — Он же пленник, как и мы. Вроде бы это неэтично.

— Да ты дослушай... Мы убьём его и скушаем его сердце, как предлагал наш проводник Максимильян. Тогда мы станем немножко титанами, и девочкам придётся освободить нас.

— Но...

— Если ты сырым брезгуешь, можно пожарить с луком. Сёстры вернутся, а мы, мол, так и так, гуляли по подвалам, заблудились и от голода скушали Засаду. А чо ты на меня так глазёнками хлопаешь? Он бы нас, к примеру, не пожалел. Так ведь?

Валера свирепо глянул на пастыря. Призрачное лицо, плававшее над блюдом, побагровело от гнева.

— Только троньте меня, ублюдки! — пригрозил он. — Я и в путах стальных дам вам такой смертный бой — мало не покажется!

— Надо же — гамбургер нам угрожает. Деня, а ну айда жрать Засаду. Нам нужны его полезные свойства. Он всё равно будет с нами, вернее, в нас. Никуда не денется. На нашей стороне мелкое бытовое колдовство, и, думаю, я найду способ, чем лучше расковырять эту старую устрицу. А каракат нас проводит.

Денис всё ещё сомневался, а его друг — нисколечко. Вопрос выживания стоял выше какой-то там этики. Он даже с кровати спрыгнул и наколдовал себе золотую вилку.

— Драться с ним опасно. Можно попробовать его издали поджечь, — задумчиво произнёс Денис.

— Отроки — одумайтесь. Вы чего удумали, душегубцы проклятые? — испуганно закричал Засада-Серебряник.

— Отвечу словами классиков... Homo homini lupus est, — демонстративно облизнулся белобрысый мерзавец. — Ну или присоединяешься к нам и помогаешь сбежать. Нам, знаешь ли, бояться надоело, мы сейчас идём к тебе, а ты пока подумай, в каком виде ты к нам присоединишься. Хочешь в живом, хочешь в жареном. Нынче мы на оба варианта согласные.

*****

Минута истекла. Фиксатор закрыл книгу. Некоторое время все сидели молча, потом Костомаров проверил оборудование и доложил, что новая запись успешно добавлена и начнётся с нового места. Достоевский сухо поблагодарил его за успешно проделанную работу и снова разлил водку по трём стаканам.

— Поможет? — с надеждой в голосе спросил у него Афоня, имея в виду вовсе не водку, а предстоящий акт каннибализма персонажей Неписаной рукописи.

— Сомневаюсь. Насколько я знаю, тела титанов обладают высокой токсичностью, — припомнил пенсионер.

— Не совсем так. У титанов вместо крови ихор. Высокое содержание серы и тяжёлых металлов. Вспомните легенду про Прометея — ему орёл каждый день печень клевал, а тот отращивал её за ночь заново, — поправил его Костомаров, возвращаясь к столу.

— Так ведь Засада не похож на натурального титана, скорее он вымесок в третьем поколении, — справедливо возразил Достоевский.

— Поэтому рекомендовал бы подвергнуть его сердце термической обработке, прежде чем приступить... к-хм, непосредственно к трапезе, но так поступил бы я, а что это им даёт? Если и существуют там полезные вещества, то они, скорее всего, погибнут при обработке. Даже если они вскроют Засаду живьём, а он, я уверен, наверняка не умрёт от потери сердца, то...

— Да пей уже, — посоветовал ему Достоевский.

— С превеликим удовольствием, — кивнула кукла. — Знаете, задумался. При всей моей уверенности о невозможности ваших сноходцев обыграть хтонь, а всё же я за них болею, хочется, знаете ли, чтобы наши победили. Ну, вы понимаете меня?

— А если взрыв? — предложил Афоня. — Они сейчас одни в этих подземельях. Намешать побольше пороха и подорвать этих тварей, а? Ну или вместе с каракатом взрывчатку туда послать?

— Ага. Ящик пластида и детонаторы, — фыркнул пенсионер. — Забудь. Против хтони не поможет.

— Верно, — подтвердил Костомаров, поглядывая на стакан. — Хтонические существа обладают способностью к регенерации. Причём не к такой, как у гибридов и у титанов, их регенерация противоречит самим азам биологии.

— Но хуже того, это их масса тела. Таких взрывчаткой не взять, пули бесполезны, а использование ядов не даёт никакой гарантии. Хтонь — это всегда гиганты. Образы девушек — это, скорее всего, наведённый морок, а может, и отросток от основного тела. Настоящие тела они всегда прячут, маскируют, а у иных может быть и несколько тел, — задумчиво добавил от себя Достоевский.

Выпили как следует. Закусили. А потом дружно закурили.

— Товарищи! Давайте ещё включим. Минутки на две. Так любопытно, что будет дальше? — заикаясь, предложил Костомаров. После новой порции выпитого у него появились некоторые проблемы с координацией.

Афоня тут же насторожился и на всякий случай обнюхал опустевший стакан. А чой-то у деревянной куклы признаки опьянения? Каким образом? Ну ладно тело, но ведь это же просто оболочка, сосуд, но душа же не может опьянеть? Или может? Он выразительно глянул на Достоевского, и тот ему подмигнул. Как показалось парню, с самым заговорщицким видом, а Костомаров, уже никого не слушая, начал новый отсчёт.

*****

Перед тем как идти к волчьему пастырю, друзья сменили одежду. Валера наколдовал себе льняную рубаху и крепкие кожаные портки, кои подпоясал плетёным ремнём с жопы дракона. Вернее, он заказывал себе такой, но получил обычный, зато с золотой бляхой, где дракон всё-таки присутствовал, но китайский, а вместо глаз у него были маленькие красные камушки. Денис пытался было впарить товарищу стёганый чёрный дуплет, в который нарядился сам, но Валера обошёлся серенькой безрукавкой, которую надел поверх рубашки. Больше всего пропутались с обувью, ибо как они ни пытались, им не удалось наколдовать ботинки. Всё время выпадали либо сапоги, либо тапочки на восточный манер. В результате Валера психовал, а Денис смеялся, но громче всего он начал ржать, когда его друг выбрал лапти вместо приличной и мягкой обуви. Сам-то он сапоги себе взял из замши, он же не дурак, как некоторые, у которых подозрение на грибок.

— Хошь как хошь, а маловато, — жаловался по дороге Валера. — В лаптях мне спокойнее, а от этих двубортных, однобортных у меня пальцы чешутся. Разнашивать опять же...

— Чё ты мне врёшь? На нас же всё моментально заживает, ты просто мнительный.

— Вот кстати об этом, об заживлении, тебе не кажется это странным? Мы съели немножко пресвятой человечины и обрели новые свойства. Ну, как эти — самки светлячков, такие бывают в природе, я в «Мире животных» смотрел. Жрут, значит, самцов другого вида и приобретают их флуоресцентные свойства. Что же будет, если мы его сердце съедим? Выть на луну начнём? Чесать ногой за ухом, не снимая лаптя? А если, не дай бог, лохматость повысится?

— А может, волками управлять научимся?

Их сообщник каракат в разговоры не лез. Он услужливо превратился в большую стрелку и летел впереди, указывая направление. Друзья миновали множество коридоров, спускались по каменным лестницам, проходили через залы, заваленные различной рухлядью и предметами старины, а потом и вовсе стали попадаться сокровищницы. Как вам зал, где была целая гора золотых монет? Когда они только зашли в него, потревоженные монеты посыпались, гора начала оплывать, а им пришлось быстренько пробежать мимо, иначе бы обоих засыпало. А Валера потом ещё долго оглядывался и утверждал, что видел в этой куче золота настоящего Скруджа Макдака, но, скорее всего, у него случился лёгкий приступ золотой лихорадки.

Наконец каракат замер перед большими тяжёлыми дверьми, выкованными из чёрной бронзы. Пришли, мол. Друзья оглядели двери на предмет ловушек и признаков, указывающих на проклятия, ничего не нашли, и Валера требовательно хлопнул в ладоши. Створки зарокотали и начали медленно открываться. Валера снова хлопнул в ладоши.

Теперь в его руках была медная сковородка и половник на длинной ручке. Каракат превратился в некое подобие длинного плаща и прицепился к его спине. Валера не возражал. Хочет прикрывать спину — пусть прикрывает.

— Заса-а-ада, — зловеще позвал он, проходя в двери. — Ку-ку.

Денис ради интереса тоже похлопал в ладоши, но ни пистоль, ни самострел получить не удалось. Зато топор и трезубец, видимо, не входили в перечень запрещённых предметов, и, вооружившись ими, он пошёл следом за остальными.

*****

Две минуты истекли. Фиксатор захлопнул книгу.

— Ставлю тыщу на то, что они его скушают, — прожужжала кукла.

— Долларов? — обрадовался Афоня. — Тогда я ставлю против вас. Я не верю, что они будут убивать пленного.

Достоевский разлил остатки из бутылки по двум стаканам, после чего сообщил, что выпивка закончилась и надо бы принести ещё.

— А вы разве не будете? — удивился Костомаров и кивнул на пустой стакан.

— Нет. Мне надо терминатора подготовить. Вы же сами просили. Сегодня же и отправим.

— Разве? — удивилась кукла.

— Ну да. Ты сказал: отправить второго караката убить первого, а потом самоуничтожиться. Мне нужно забрать одну из банок, чтобы провести необходимый ритуал, это займёт около часа.

Костомаров озадаченно посмотрел в угол, где стояли прозрачные ёмкости с пленными слугами вампира.

— Но зачем куда-то ходить, когда вы можете провести кровавый заговор прямо здесь? Это же логичнее и быстрее. Они привыкли к такому обращению, а уж мы с Афанасием ради такого дела потерпим.

— Заметьте — не я это предложил, — буркнул пенсионер, а Афоня вдруг почувствовал резкий укол страха. Кровавый заговор — Костомаров точно был пьян и, судя по его поведению, находился под пассивным контролем у Достоевского. То, что он сейчас предложил сделать, было грубейшим нарушением техники безопасности. И такое точно не мог ляпнуть учёный, который постоянно ратовал именно за безопасность. Но почему? Разве они не товарищи? Ах да, хитрожопый Леонид Исакович завязал управление фиксатором на себя. Значит ли это, что Достоевский задумал отправить вместе с терминатором и некую контрабанду? Молчи! Спрашивать вслух нельзя. Так и язык может случайно отсохнуть. В любом случае он тут ничего не решает, его дело маленькое: подай-принеси. Так, может, его сейчас отошлют за водкой? И тогда никаких проблем. Он ничего не видел.

Хрена с два. Его никто никуда не посылал, а подозрения только усилились, когда Костомаров вновь начал предлагать продолжить чтение. Учёный сам долил водку из двух стаканов в третий, так чтобы у всех было поровну, и начал зазывать Достоевского выпить всем вместе, иначе, мол, это не по-людски. При этом куклу мотало, как судно во время шторма, а жужжание стало невыносимым и неразборчивым. Достоевский недовольно бурчал, стоя над банками с каракатами, и посылал коллегу к чёртовой матери, а тот не унимался, начал куражиться, бить по столу кулаком так, что подпрыгивала посуда, и петь.

Ну-ка, товарищи, грянем застольную,

Выше стаканы с вином,

Выпьем за Родину нашу привольную,

Выпьем и снова нальём.

— Да включи ты уже фиксатор! Задолбал жужжать! — взревел из угла пенсионер. Афоня увидел, что у него в руке нож.

— Сей момент. Эйн. Цвей. Дрей. Не томите, Фёдор Михайлович, выпить охота!

Фиксатор включился. Книга открылась. Началось чтение, и в тот же момент Достоевский полоснул ножом по ладони.

Глава 21

Уважаемый Фёдор Михайлович, здраствуйте. В этот раз не будет никаких ругательств и пожеланий, к коим вы так привыкши. Мы с моим товарищем Денисом — вы его знаете — просим вас быть нашим поверенным при оглашении завещания, кое, как мы считаем, будет востребовано совсем скоро. А поскольку мы теперь не молодёжь, а серьёзные почти женатые люди, то прошу отнестись к моему письму со всей вашей безупречной ответственностью и сердоболием. Маме моей пошлите хотя бы самую завалящую весточку, что, мол, так и так, сгинул сынок её в казематах каменных в неравной борьбе за сессию, и передайте ей все деньги, которые мы оставили у вас в чемодане. Родственникам же товарища моего, Дениски, деньгами не посылайте, а напишите письмом, что он на Аляске, жив-здоров, сочетался с алеуткой законным браком и занимается разведением краснокнижного лосося. Он сам меня так попросил, а я уж вам на словах, стало быть. Всё равно его бабушка и дедушка в деньгах не разбираются, а так хоть порадуются за внучка. Япошу же, нашего коня железного, вы уж себе оставьте. Продавать не надобно, ибо конь молодой, справный, и уж лучше будет, коли в ПТС вы будете единственным и последним его хозяином. Такова моя, а «значитца» и наша, общая предсмертная воля.

Вообще хочется написать о многом, но сколько ни пытался, никак не могу избавиться от срамных и поганых слов, поэтому постараюсь вкратце. Мы геройски сражались с Засадой-Серебряником смертным боем и побили всю его свору позорных волков, но, как ни старались, нам не удалось нанести ему серьёзных увечий. Даже когда я, ваш покорный слуга, сломал его волшебную «бум-палку» и отважно нахаркал ему прямо в его бесовское рыло, он и тут не устыдился и не сдался, хотя любой другой бы на его месте уже давно сыграл ретираду. Более того, этот зоофил-рецидивист бесчестно бросил меня в кусты неизвестным и подлым приёмом, отчего я некоторое время находился в бессознательном состоянии, а когда очнулся, был уверен, что оказался в раю, ибо надо мной склонилась прелестная белокурая дева, всем своим видом и прелестями напоминавшая ангела. Но не такого ангела, коих во множестве малюют иконописцы, а сексуального, с большими сиськами и крепкой жоп... Ой. Простите великодушно за сии неподобающие слова, но в тот момент других я не ведал, ибо мой разум пребывал в плену страсти и похоти. Сей ангел женского пола представился мне как спасённая мною фея Присцилла из местной аристократии и за своё спасение обещала себя мне в жёны, угрожая богатым приданым и сись... Да что ты будешь делать! «Господи, дай мне смиренного духа Твоего, дабы не потерял я Твою благодать и не стал бы рыдать о ней, как рыдал Адам о рае и Боге».

Ф-ух, отпустило. Так о чём я?

Сия дева ангельской красоты поцеловала меня, и я, потеряв последний рассудок, пошёл за ней, словно собачонка на привязи. Пребывая в сладком бреду, я ознакомился с жилищем, куда она меня переместила, с её сестрой, тоже вроде как спасённой от Засады, но уже моим товарищем, что поначалу меня нисколечко не смущало, и так мне было хорошо в её обществе, так приятно, что, каюсь, я забыл про свой долг и ваши мудрые наставления. И так могло продолжаться вечно, ибо, поскольку я был безнадёжно отравлен любовным ядом, то от меня не было совершенно никакого толка, и если бы не Денис, я бы так и пребывал в сладком томлении и радости. Но мой товарищ и не думал обо мне забывать. Едва только появившись на пороге ванного зала, где я намывал свои чресла, будучи в греховном предвкушении опорочить все доступные и недоступные места своей хозяйки, он тут же усовестил меня и на многое, что называется, открыл мне глаза.

Когда же до меня дошло, в какую обитель греха и блуда мы попали, то я готов был в отчаянии рвать на себе волосы и молить всех заступников об избавлении и спасении, но никто не приходил к нам на выручку, и если бы не мои обширные знания в области мексиканских и латиноамериканских сериалов, то, положа руку на сердце, нас бы прикончили ещё тогда, на ознакомительном застолье, эти две древние бестии в образе бесстыжих красавиц.

Но как же хорошо сложилось, что эти беспородные самки собаки, притворяющиеся богинями, имеют точно такую же ушную слабость, как и иные представительницы женского пола. Ведь верно говорят, что женщины любят ушами, и эти оказались не исключением. Они жаждали новшеств и развлечений, и вот я, с верным другом своим, от страха заснувшим прямо во время застолья, развлекал их до мозолей на языке. Там же, на этом банкете, нас уведомили о скорой женитьбе, где наша явка была обязательна, потому как эти бестии якобы блюли законы и сомнительную чистоту нравов, но несколько позднее, когда мы обзавелись сообщником в лице вампирского приспешника караката и вышли на связь с Засадой-Серебряником, удалось выяснить, что эти две особы, Присцилла и сестра её Наина, не только чародейки и прелюбодейки, но ещё и страдают многомужеством, а это, извините, статья. Эм. Не помню какая, но это чистая полиандрия в особо крупном размере. И вообще, я к ним в гарем не нанимался Шахерезадой подрабатывать. А как ни крути, получалось, что нас хотели на себе женить в составе группы лиц, обесчестить, да ещё и на людях, ибо свадьба, по словам наших похитительниц, должна была быть красивой и громкой, после чего умертвить в течение года. Да-да. Нам в любом случае оставалось жить всего год, ибо эти благородные мадамы меняют своих мужей чаще, чем платья. Вот потому-то мы и решили, пребывая в отчаянии, сожрать... Пардон... Употребить волчьего пастыря в сыром или жареном виде исключительно в благородных целях собственного спасения.

Да шучу я. Шучу. Вся наша бравада кончилась, едва мы только переступили порог его узилища, ибо мерзопакостный и могучий разбойник Засада-Серебряник тут же принялся перед нами лебезить и заискивать. И такой мы испытали заграничный испанский стыд, что тут же на месте его и помиловали. Ну а как не помиловать? Ведь он же плакал и ходил под себя, словно дитя малое, увидавшее в темноте бабайку. А на словах-то поначалу как храбрился, вы, мол, все гвардейцы кардинала, а я Д'Артаньян. А оказалось... Оказалось, что пока он в цепях, то он совершенно ничего не может. А цепи на нём непростые, из потустороннего металла, который в наших землях нипочём не сыскать. Сердобольный друг мой принялся было ту цепь пилить, но сколько бы он её ни пилил напильником, она не поддавалась. Вернее сказать, пилить-то он её мог, но места распила тут же зарастали, и цепь снова становилась целёхонькой. Засада же поведал нам, что сие бесполезно. Цепи не разорвать и не перепилить. Только открыть ключом, но те ключи одна из сестёр носит на своих грудях, а какая из них, он не знает.

Тогда я потребовал от него рассказать всё, что он знает про Наину с Присциллой и про то, есть ли какая возможность у нас вместе выбраться? Да, всё верно: я снова предложил ему вступить в нашу банду, но в этот раз у него не было права нам отказать. И, не поверите, он с радостью согласился. А ведь я так хотел спеть ему песню Высоцкого про Кука. Мой товарищ тем временем напилил целую пригоршню металлической пыли, и Засада, вдруг убоявшийся этой пыли, сообщил нам, чтобы мы её ни в коем случае не вдыхали. Она, мол, блокирует колдовские способности, а уж если окажется в лёгких, то потом не откашляешься. Услышав про такое, я велел Денису не останавливаться, а всё, что он напилил, я тут же конфисковал в свою пользу. Далее мы накормили и напоили волчьего пастыря, поскольку общее дело лучше делать на сытое брюхо, а его нынешние мучительницы всё последнее время держали несчастного узника на хлебе и воде.

Засада поел жареного мяса, попил вина и, подобрев, сознался нам в том, что действительно является потомком титана, но какого именно — он не знает, поскольку одних только лесных было несколько десятков, а среди них наличествовали и Пан, и Велес, и даже Бахус. А все они, как известно, были большие бабники. Позарился один такой на сатирку, и вот от той связи уже он, Засада, прямой потомок и есть. И потому-то его Присцилла с Наиной и не тронули, всё же где-то очень далеко, а они родня. Но они сами не чистокровные титаны, а совершенно другого племени, поскольку их предки прибыли из самого Тартара. Да и к истинным Сидхе они не имеют отношения, это у них мода такая, корчат из себя загадочных обитательниц белых холмов, а сами — редкостные страхолюдины, на людях показаться стыдно. Потому и прячутся.

А ещё рассказал Засада, там-то, снаружи, они слабы, и он в одиночку их обеих мог пришибить посохом, как тараканов, но зато здесь, у себя в укрытии, они совершенно неуязвимы. Потому и нахальничают. Тут они у себя и цари, и боги. Да всё их племя такое. По норам прячутся и воображают про себя невесть что. Народишко окрестный смущают и бессовестно лгут, что, будто бы, они коренные богини плодородия, а те и рады. Фаллосов им из столбов настругают и ну молиться, да только там от плодородия один звук пустой. Эти две древние суки уже давно рожать разучились, поскольку нет такого богатыря, который на них бы соблазнился и одолел их в любовной схватке. Многие пробовали, но результата не было, нет и не будет. Они потому и берут по стольку мужей, потому что — а вдруг повезёт? Но вот уже тысяча лет прошла, а у них сплошная непруха.

Мой жалостливый друг Денис при этих словах тут же начал проявлять сочувствие к Присцилле и Наине, принялся разглагольствовать о чувствах и понимании, но я вовремя отвесил ему профилактический подзатыльник, и он сразу очнулся. Ну какие там чувства, какие принцессы в беде, если им по тысяче лет, а может и больше, ни о каком мезальянсе и доверительных постельных отношениях не могло быть и речи. Только террор. Я стал расспрашивать пастыря, как убить или хотя бы обезвредить наших пленительниц, на что тот ответил, что у них, у каждой, по два тела. Основные тела очень большие, и они их искусно прячут тут, в холмах, а сами на виду гуляют и путешествуют в запасных, маленьких. Запасные тела уничтожить несложно, достаточно и одной доброй молнии, но где же ему эту молнию взять, если посох его безнадёжно сломан? А вот главное тело — нипочём не убить. Впрочем, сказал он, у нас ещё будет возможность ознакомиться с их истинными размерами, поскольку после свадьбы наступит время обязательного соития, и там уже они покажутся во всей красе.

Так потихоньку, полегоньку, за разговорами мы состряпали некоторый план действий, потому как жениться на этих старушках нам не хотелось, каракат желал на свободу, а мнение Засады мы не спрашивали, так как он был готов сделать для нас всё что угодно, лишь бы его не съели. И поскольку наши хозяйки отсутствовали, мы немедленно приступили к делу. Каракат был послан искать настоящие тела Присциллы и Наины, я принялся собирать небольшую лабораторию для добычи взрывчатых веществ, а Денис и Засада усердно пилили цепи, ибо я хотел получить как можно больше металлического порошка, блокирующего магию. Ох, признаюсь честно, я себе все руки отбил, хлопая в ладоши. Ведь если со склянками и ретортами у меня более-менее получалось, то, что такое серная и азотная кислоты, наш исполнитель желаний, судя по всему, не знал и ведать не ведал. И потому изготовить нужное количество пироксилина оказалось весьма сложной задачкой, но, опущу ненужные подробности, мне это удалось. И первое же испытание я сделал прямо в темнице, где сидел Засада. Эх, вы бы видели, как он обос... Испугался. Глаза, значит, выпучил, заикаться стал, а уж пахло от него так погано, что мы действительно поверили в то, что в его роду были сатиры. А те, ну вы знаете, ещё те козлы. Впрочем, я снова отвлёкся.

Наш план был прост. Найти настоящие, главные тела Присциллы с Наиной и ухайдакать их при помощи хорошего заряда взрывчатки, а то, что они где-то тут, в этом наш подельник Засада нисколько не сомневался и, если надо, был готов целовать крест. А ему это, ой как не любо. Мы проверяли. Три раза заставляли его целовать золотой православный крест, найденный каракатом в сокровищнице, в экспериментальных, разумеется, целях, и он каждый раз пытался отплёвываться. А он ещё нам не верил, что мы отчаянные, но когда я бахнул при нём несколько листов бумаги, пропитанной пироксилином, он сразу все остатки гонора потерял, перестал спорить и остаток дня лишь тихонько повизгивал. Но одной только взрывчатки нам, конечно же, было недостаточно для обретения драгоценной свободы. Не хлебом единым, как говорится, потому как из путаных объяснений Засады выходило, что основные тела наших хозяек — это здоровенные живые туши размером с кита. Но и если с ними покончить, то останутся ещё два тела — запасные. И те нисколько не пострадают, потому как существуют отдельно. Да, можно уничтожить запасные тела, но они вырастут заново. Да, можно уничтожить туши, но если останутся запасные, они и тут выживут. Оборвать связь между телами — вот что мы задумали. Основные тела уничтожаем, а запасные следовало поработить, потому как иначе из узилища нам всё равно было не вырваться. И тут снова на помощь пришла лаборатория. Химия — великая наука, скажу я вам. Но поскольку рецепт рогипнола нам был не известен, то пришлось обойтись одним только скополамином, который мы добывали из различной дурман-травы. Сразу же, на месте, и испытывали. Как вы уже, наверное, догадались, на Засаде. А он и не возражал. И после нескольких неудач мы своего добились. Он разболтал нам про один весьма ценный и дорогой клад, который он спрятал на чёрный день и безбедную старость, и мы сочли это достаточным успехом. Особенно после того, как на следующий день мы ему про этот клад напомнили. Волчий пастырь тогда чуть было руку себе не отгрыз от горя. Мы, кстати, рекомендовали ему не останавливаться. Перегрыз бы себе конечности — глядишь бы и освободился, но он почему-то не захотел.

Однако все наши ухищрения и стремления висели на волоске, потому как наш сообщник каракат облазил все комнаты и закоулки, но так ничего и не нашёл. И эта ситуация нас здорово напрягала. Приближался день свадьбы, вот-вот должны были вернуться сестрички и обрадовать нас, а кроме того, должна была приехать их многочисленная родня. Засада очень много рассказал нам про всю эту кодлу. По его словам, родственники Присциллы и Наины все как один редкостные колдуны и христопродавцы, а уж их аппетиты под стать невестам, а потому им лучше не попадаться на глаза до срока. А по уму, так, по крайней мере он говорил, срок выходил на момент торжественной церемонии. Нас должны были обручить в большом зале, но не в том, в котором мы пировали, а в другом, для массовых приёмов. А вообще, таких залов должна быть целая дюжина, поскольку и свадеб будут играть разом двенадцать... Или двадцать четыре? Тут даже сам волчий пастырь запутался, но в одном он был точно уверен: бухать и гулять гости будут целый месяц, потому как сёстры обожают свадебные наряды и замужество. Удручало также, что, кроме основных тел, мы не нашли никаких намёков на других женихов. Правда, Засада несколько обнадёжил нас, сообщив, что женихи, скорее всего, изолированы друг от друга и что холмы это позволяют, но тогда получалось, что и гигантские тела сестёр могли находиться совершенно в другом месте. Но тут снова нам помог его величество случай. Вернее, лень-матушка. Мой гениальный на всё тело, окромя головы, товарищ Денис вечером, накануне дня возвращения сестёр, решил сократить себе дорогу до личных покоев, где собирался немного отдохнуть и поплакать в подушку. И решил он сократить её при помощи всё того же хлопанья в ладоши, наколдовав себе дверь из темницы Засады прямиком к себе в комнату. Я, как только это увидел, что у него получилось, едва не пришиб его на радостях, но вовремя спохватился и только зааплодировал. Деня, как обычно, не подвёл. Вернее, подвёл, но не как обычно, а в этот раз в хорошую сторону.

Убедившись в действенности его метода, мы незамедлительно приступили к новым экспериментам. Вы не поверите, Фёдор Михайлович, но эти дуры действительно проявили дремучую недальновидность, позволив нам творить с пространством на их территории всякое. Ну, они же не знали, что мы сойдёмся с Засадой, и хотя у того не было возможности кудесничать, но не зря же его величали Серебряником. Он при помощи одной только серебряной монеты смог дать о себе весть и переговариваться с нами на расстоянии. И цепи ему в этом совершенно не мешали. Вот мы и решили обработать других женихов и принудить их к сотрудничеству. Но, к сожалению, первые же женихи, которых мы встретили, не поверили нам и, раскритиковав наши доводы, попытались нанести нам травмы, несовместимые с жизнью. В результате нам пришлось им кое-чего сломать. Простите уж великодушно за эти подробности, но мы торопились. Сломали им по мизинцу, вот и всё. Тут ведь как, кто не с нами, того, ну вы поняли — по законам военного времени: за уши и об стенку. И надо же: после этого они нам сразу поверили, тем более что, в отличие от нас, их не наделили волшебными способностями хлопать в ладоши. От них же мы узнали, что о своей участи женихи прекрасно осведомлены. Знали, что жить им всего год, но зато они планировали прожить этот год припеваючи и ни в чём не нуждаясь. Мы даже немного погуляли по их жилищу, которое было копией нашего холма, за исключением некоторых мелочей. Например, в тамошней темнице не было Засады-Серебряника, а возле здоровенного камня и цепей валялась горстка костей, почерневших от времени. Мы передали женихам серебряную монету для связи и предложили вместо позорной смерти все богатства, которые они смогут унести на себе, и свободу. А взамен от них требовалось только одно — полностью нам содействовать. Сначала они, конечно, не захотели, но мы были очень убедительны и агрессивны, и потому они согласились. Далее мы провернули ту же самую операцию ещё четыре раза. И поскольку времени у нас было не особенно много, мы начинали новые знакомства именно с переломов. Хрусть. Здраствуйте. Хрусть. Добрый вечер. Не будете нас слушаться — мы вам ноги переломаем. Нет, ну а что мы должны были поделать? Каждому местному крестьянину-жениху объяснять, что мы не черти, а пришли их спасти? И только когда наша революционная ячейка закончила своё формирование и перестала кричать от боли, мы решили пощупать тела наших жён, как говорится, за мягкое...

*****

— Как это понимать? — тоскливо прожужжал Леонид Исакович, проверяя запись. Он совершенно не помнил события прошлого вечера. — Почему стиль снова изменился?

Сидевшие напротив него за столом Афоня и Фёдор Михайлович в ответ лишь угрюмо переглядывались и по очереди косились на три бутылки водки, намекая, что неплохо бы сейчас поправить здоровье, а уж разговаривать только потом.

— Я проспал... — продолжала кукла, озадаченно вглядываясь в их лица. — Я слишком много выпил, и меня сморило? Но ведь я не мог опьянеть? Я же, мне же нечем. Это искусственная интоксикация?

Откровенно говоря, все проспали, и даже Достоевский, но ему было положено. Он применил кровавый заговор на каракате, сделал из него послушного исполнителя, а затем... Что было потом, Костомаров совершенно не помнил. Помнил только, что после кровавого заговора положено спать сутки. А кто же тогда караката в рукопись отправил? Неужели он сам? Но признаваться в собственной некомпетентности было необычайно стыдно, поэтому, едва очнувшись, он бросился читать всё, что записал фиксатор, который работал... Ёшки-Матрёшки! Он всю ночь работал и не выключался. Да что же там за такое время произошло? Почему его товарищи молчат и всё время на водку смотрят?

— Предлагаю для начала всем присутствующим поправить здоровье, а только потом обсудить события прошлого вечера, — робко прожужжал он.

— Фух! — с облегчением выдохнул Афоня, наблюдая за тем, как ловко Достоевский распечатывает бутылку холодненькой и разливает её по стаканам.

Глава 22

Как это водится при похмелье, на одном стаканчике они и не подумали остановиться. Тем более что с каждым новым глотком к ним всё быстрее возвращалось желание поговорить. А поговорить было о чём. Костомаров, едва перестал болеть, тут же обвинил Достоевского в том, что тот подселил его душу в бракованного буратину. Это где такое видано, чтобы водка на магический конструкт действовала? А ну-ка быстро, покажите мне инструкцию на сей агрегат! Что за дешёвые провокации?!!

Фёдор Михайлович тут же, без промедления, оскорбился, после чего полез на последнего с кулаками и заставил вскрыть одну из внутренних полостей в туловище, откуда достал пожелтевший пергамент и презрительно бросил на стол. Нате — читайте.

Костомаров прочитал и сразу же успокоился, а после него попытался прочитать Афоня, но безуспешно. Письмена были незнакомые, да ещё и готическим шрифтом.

— Офирский, — прожужжала кукла. — Да откуда тебе знать древние языки, рукожоп?

— Сам — рукожоп! — огрызнулся электронщик. — Строит из себя учёного, а сам вчера нажрался в дрова, колода червивая. Кто предложил проводить кровавый заговор в помещении с запредельной концентрацией психополя? Кто фиксатор не выключил? Это же дилетантство натуральное! Тут скелет Выродка с черепами, тут Акесо, тут Неписаная рукопись и Достоевский в придачу. Вон и дедушка подтвердит, как нас после заговора всех накрыло. А если бы у кого-то инсульт случился? Тебе-то, конечно, всё равно, ты своё откоптил, но рядом с тобой вообще-то живые люди.

Леонид Исакович с надеждой было глянул на Достоевского, но тот подтвердил слова электронщика о вчерашнем. Кроме того, он признал, что был не в курсе о алкогольной зависимости у своего бывшего сослуживца, но теперь, конечно же, Сатурну больше наливать не будут, уж извини. Да, согласно инструкции, эта кукла может не только пить и есть, но и получать от этого удовольствие, у ведьм с этим строго и на любое изделие положен соответствующий сертификат. Но вот то, что некоторые сначала пьют, а потом параноят направо и налево, — это уже обидно. Может, душу знаменитого учёного переселить в другое устройство?

— Нет! Не надо. Простите меня, друзья мои! — огорчённо всплеснула руками кукла. — Вы не представляете, как я настрадался в загробном санатории. Я приношу вам свои искренние извинения и обязуюсь вернуть ваше доверие в кратчайшие сроки, только умоляю — не отлучайте меня от выпивки. Вы поймите: такая радость после смерти, не каждый день.

Афоня и Фёдор Михайлович мрачно переглянулись и кивнули, прощаем, мол. Обрадованный Костомаров тут же предложил выпить мировую. Ему и невдомёк было, как его вчера прокатили на кривой козе. Хозяин спецхрана всё спланировал заранее: он сам подвёл учёного к мысли о том, что заговор надо проводить рядом с книгой. Он и только он, воспользовавшись пьянством Костомарова, отослал вместе с каракатом два стеклянных предмета, похожих на ножи и заполненных неким прозрачным раствором, который он окрестил «Полынью». Но что это за Полынь такая, он так электронщику и не рассказал. А Леонид Исакович всё благополучно прошляпил. Афоня мыслил чуть позднее подняться наверх к ноутбуку и поискать полезную информацию об этих ножах. Чем бы они ни были, но, судя по всему, оружие одноразовое. Только ведь шила в мешке не утаишь. Если эти ножи там, то они про них в скором времени прочитают. И как тогда будет выкручиваться Достоевский?

Разговоры за столом как-то незаметно перешли в сторону загадочного Офира. Костомаров вздыхал и мечтал вслух побывать в этой удивительной стране, а Фёдор Михайлович советовал ему перестать думать о глупостях. Ну сделали ведьмы куклу, способную транслировать душе чувство насыщения и опьянения, ну молодцы, реалистично сработали, но в плане практичности это скорее минус, чем плюс. Потому куклу, видимо, и забросили в спецхран, она уникальна, экзотична, но это не более чем памятник старины. Ну и, опять же, свидетельство о существовании тайного государства.

— А я вот про Офир хотел спросить. Что это он в рукописи то и дело упоминается? — не сдержавшись, спросил Афоня. — Наркотики опять же, которые Валера жевал. Что это за страна была?

Леонид Исакович замялся и принялся бормотать что-то о неразглашении, а Фёдор Михайлович, ехидно заметив, что некоторые даже после смерти не меняются, не стал стесняться. Он поведал о том, что Офир находится рядом с Землёй, но при этом не является стопроцентным параллельным миром. Он скорее один из миров-спутников. Что означает, что попасть в него проще, чем в настоящий параллельный мир, но и полноценным самостоятельным миром его назвать сложновато. Это скорее некое ограниченное пространство, навроде Шамбалы, ну или известные уже хтонические треугольники. Территориально Офир — это страна-призрак, куда можно попасть только по приглашению или по праву наследования гражданства. Женился, скажем, на гражданке оттуда — самого-то тебя туда не пустят, а вот твоих детей запросто заберут.

Костомаров, услышав это, тут же заспорил и начал утверждать, что это совсем не так и существует множество исторических источников, прямо или косвенно указывающих на то, что супругам-то как раз посещать Офир можно. Взять того же Гарольта Холта, премьер-министра Австралии. Его жена точно была из Офира. Достоевский в ответ засмеялся, как показалось электронщику, с некой издёвкой, а затем поинтересовался у куклы — почему тогда жена премьер-министра не уехала вслед за мужем, а заново вышла замуж? Что молчим? Нечего ответить?

Костомаров тут же нашёлся, припомнив, что перед своим исчезновением Холт был с любовницей, значит, его судили по офирским законам за измену и для того была сделана принудительная экстрадиция, к тому же донесения шпионов это подтвердили, а значит, правда на его стороне. Фёдор Михайлович начал злиться, и им пришлось снова выпить, за дружбу и мир во всём мире.

После третьей куклу снова развезло на старые дрожжи. Пьяно хихикая, Костомаров рассказал Афоне, что с детства мечтал попасть в Офир. Там, мол, хорошо, и люди живут не как здесь, лет шестьдесят-семьдесят, а в десятки раз дольше. Там продвинутая колдовская медицина, там гибриды не имеют права жрать человечину без разрешения, там изучают науки и искусства. Там тот же самый Израиль, только без гоев с арабами. Там так здорово...

— Красота, заграница, хуй стоит с утра до вечера и все бабы дают бесплатно, — ехидно подсказал Достоевский. У Леонида Исаковича аж челюсти от обиды застучали. Ну прямо как кастаньеты. Он принялся с жаром протестовать и доказывать неправоту своего коллеги, но тот только демонстративно зевал и кивал на фиксатор. Хватит, мол, лясы точить — включай запись, табуретка болтливая. И кукле пришлось послушаться.

*****

...Прежде чем посмотреть своими глазами, я отправил к телам сестёр Дениску и караката. Деня открыл двери в стене, каракат прошмыгнул первым, а когда воротился, написал дымными буквами неприличное слово на английском. Следом прогулялся Денис и, вернувшись, подтвердил опасения вампирского прихвостня. Тела, мол, огромны, и взрывчатки на них потребуется целый вагон. Точнее сказать — два вагона. А у нас, извините, времени ни граммулечки лишнего не имелось. Мы даже женихов ещё не всех обошли, а только некоторое количество, и вообще, они должны были сработать как запасной план. Мы же их убедили, что кто первый женится — тот и воткнёт в сердце своей избраннице ядовитый нож. Да у нас и скополамина было в обрез. Мы же ещё себе планировали, по фанфурику, чтобы перед смертью не так больно было, потому как — а вдруг на них яд не действует? Богини же — прости господи. Я решил сам оценить масштабы трагедии и... Ну да, правильно Засада про китов говорил: прогулявшись по широкой галерее, я некоторое время наблюдал, как внизу, в метрах двадцати подо мной, пердела и громогласно хрюкала настоящая гора живой плоти, у которой отовсюду росли щупальца. И ещё эта туша постоянно что-то жрала и отрыгивала. Воздух вокруг меня колыхался от смрадных газов, исходивших из десятков зубастых ртов, так что долго любоваться этой красотой у меня не вышло. Кое-как отдышавшись за дверью, я проверил второе тело. Оно тоже было весьма приличных размеров, но кроме щупалец и пастей у неё имелись шипы, но в остальном почти то же самое. Тела располагались в залах, более всего напоминавших глубокие колодцы, каракат было сунулся туда к ним поближе — проверить, но быстро вернулся и доложил, что близко не подойти. Туши утопали в собственных нечистотах, а там, внизу, настоящее зловонное болото.

После увиденного нам пришлось несколько подкорректировать свои планы. Я отправился встречать сестёр и развлекать их при помощи своего языка, а Денис остался в темнице и продолжил заниматься изготовлением пироксилина. И когда я спустя несколько часов вернулся назад проверить его успехи, то, признаюсь, не мог поверить своим глазам, так её было много, этой взрывчатки. Вы можете себе представить, эта ленивая обезьяна не стала утруждать себя работой в лаборатории. Нет. Мой дружище решил дело совершенно оригинальным способом. Он сложил весь пироксилин, который я сделал, в небольшую шкатулку, потом просто хлопнул в ладоши и пожелал себе точно такую же шкатулку вместе с содержимым, и его желание было исполнено. Проверив содержимое новой шкатулки, он убедился, что это точно такой же пироксилин, а потом как начал хлопать в ладоши. Когда шкатулок стало слишком много, Денис начал заказывать пустые бочки, шкатулки складировались туда, а затем оттаскивались в колодцы к тушам, где он начал размещать эти бочки на галерее по кругу. Несколько позднее, когда ему это надоело, он вызвал на помощь других женихов-соучастников. Они таскали, а он принялся собирать в колодце подвесную сетку, которую тоже наполнили бочками. Он не знал точно, сколько надо взрывчатки, дабы этим тушам уж точно хватило, поэтому к шкатулкам добавлялись различные острые предметы: битое стекло, острые гвозди, осколки костей и различный мусор, призванный сыграть роль поражающих элементов. Правда, этим элементам пришлось встать в очередь, потому как первым, кто поразился, был ваш покорный слуга.

Я, знаете ли, Фёдор Михайлович, тоже не лыком шит, однако же тут он меня обошёл, что называется, по всем пунктам. А я? Чем мог похвастаться я? Да ничем особенным, кроме того, что получил полную осведомлённость о приготовлениях к свадьбе и успел перезнакомиться с большей частью приехавших вместе с сёстрами гостей. Там с виду всё было весьма прилично и чинно. Гости предпочитали кареты и конные экипажи. Всё было украшено золотом, отделано рытым бархатом и парчой, а от дам в расфуфыренных платьях так здорово пахло духами, что я постоянно чихал. Присцилла, моя любезница, то и дело пыталась от меня избавиться, но я был назойливей голодной мухи, и сёстры вынуждены были смириться. Ну а чего? До свадьбы же убивать жениха нельзя, говорят, примета плохая. Я встречал гостей на конюшне, я тряс за руки знатных чародеев и упырей, строивших из себя высшее сословие, я спиз... одолжил несколько колдовских артефактов, которые позднее дал проверить волчьему пастырю, но, к сожалению, они нам так и не пригодились. Зато пригодились услуги караката. Вот ему-то как раз удалось как следует пошебуршить в багаже гостей, где он раздобыл для нас два весьма прелюбопытнейших стеклянных ножа. Ножи были прозрачные и необычайно острые, а внутри них был не то бульон, не то вода с пузырьками воздуха. Я сначала подумал, что у них ритуальное или декоративное назначение, потому как у ножей не имелось ножен, но каракат поведал мне, что подслушал разговор одного гостя, который их доставил сюда, и что внутри ножей не вода и не алкоголь, а настоящая полынь. И что якобы эти ножи сёстрам на свадьбу дарить хотели. Я тогда ещё удивился, а что это он со мной по-русски общаться начал, а мне сообщил, что чего-то нанюхался в личных вещах новоприбывших гостей и теперь понимает любой язык. Прикольно, да? И почему мы, люди, так не умеем? Понюхал учебник английского — и любой экзамен сдал на пять, и больше не нужно годами страдать за партой.

Разумеется, при оказии я поинтересовался у Засады про эту жидкость, не уточняя о том, что эти ножики у меня и я их спрятал. Волчий пастырь как услышал, сразу пригорюнился и рассказал, что на заре времён, когда титаны повсеместно боролись за власть, бог Зевс использовал полынь для убийства своего отца Кроноса и победы над своими врагами. Согласно легендам, Кроносу отрезали голову и поставили её в чашу, вырезанную из цельного куска оникса, и с тех пор эта голова плачет полынью. Эту чашу поместили в подземное царство и тщательно охраняли, поскольку небесным ядом можно было убить любого. Но однажды в подземный мир проникло жуткое древнее чудище, известное также как Легион, а вместе с ним пришла его несметная армия. На Земле после этого случился невиданный глад и мор. Рушились горы, реки выходили из берегов, а величественная Атлантида была разрушена и скрылась навсегда под водой. Только объединившись, с большим трудом титанам удалось одержать победу над Легионом. Его прокляли и сбросили в бездну Тартара, а чаша с головой Кроноса бесследно пропала, и с той поры полынь больше никто не находил. Да это и к лучшему — слишком уж она опасная.

Лучшей рекомендации мне и не требовалось. Сёстрам, значит, подарить собирались? Я и мой верный товарищ взяли на себя труд лично передать нашим невестам такие подарки. Из рук в грудь. Скрытно от Засады я отдал один из ножей Денису и проинструктировал насчёт полыни. Ножи хрупкие, бить нужно так, чтобы их сразу сломать, на излом, стало быть, ну а опосля, если не поможет, то уже добавить от себя другое оружие. Деня подумал и предложил использовать привычные нам штыри для уничтожения заложных, я не возражал, и на следующее утро, когда наши невестушки объявили нам, что мы, хе-хе, первые у них в списке и единственные, мы были готовы встретить свою судьбу, что называется, во всеоружии.

Да, кстати, можете ли вы поверить в такой срам, уважаемый Фёдор Михайлович, но у этих дикарей совершенно отсутствовали такие понятия, как помолвка и прошение руки своей избранницы. Ни поговорить, ни узнать друг дружку телами, а сразу же за ухо и под венец. Ой, да и венчание это, прости господи, таинством обозвать было стыдно. Да любой мало-мальски пьяный священник и то лучше бы справился. Но торжественность и шикарность была на высшем уровне, тут не поспоришь. Я, знаете ли, однажды подглядел свадьбу дочери краснодарского прокурора, так вот, может, тут было чуть поскромнее, не хватало вертолётов в позолоте, Иванушек Интернешенел, Жанны Фриске, спускавшейся на парашюте, и подрабатывающих официантами группы «На-На», но зато фонтаны с вином были один в один, как на той свадьбе.

К нам приставили каких-то синемордых и полупрозрачных служанок. Нас помыли, причесали и наскоро одели в парадные одежды из зелёных листьев, я даже сказку про Дюймовочку вспомнил, но это ничего, нам даже понравилось. Костюмы были красивыми, лёгкими и совершенно не стесняли в движениях. Эти служанки следили за каждым нашим шагом, и мне пришлось даже накричать на них, чтобы они ненадолго отстали и мы смогли спрятать оружие. Тоже ведь дуры. По нашим покоям буквально летали, а не заметили, как мы под коврами на полу и на стенах спрятали секретные проходы к основным телам наших невест. Не, а куда деваться? Мы запланировали поджигать фитили из различных мест, ну чтобы наверняка, а исполнить сию обязанность должен был каракат, а если он не успеет, то его сменит один из запасных женихов, которому Засада должен был через монету отослать весточку.

Зал, в который нас привели, более всего походил на праздничный торт, усыпанный позолотой, лоском и сливками общества. Нет, я в тот момент действительно думал о торте: многоуровневый светлый зал с галереями, украшенными флагами и гобеленами, гирлянды цветов, а в воздухе летали маленькие яркие птички навроде колибри и пели сладкими голосами по-человечьи, славя женихов и невест. Гости, наряженные по последней моде, встречали нас, выстроившись в два ряда: по левую руку родня Присциллы, а по правую — родня Наины. Они теснились к стенам, освобождая для нас центр и ковровую дорожку, по которой мы должны были пойти к алтарю. А тамошний алтарь был не просто камень или тумбочка, за которой стоял священник. Фиг там: это была целая стела из полированного камня с обелисками, символизировавшими, как я понял, знаменитых предков наших невест. Но, к сожалению, я так и не выяснил, кто это и кем они были при жизни, поскольку информировать женихов, как будущих родственников, было явно не в обычаях этого дикарского племени. Прямо за алтарём откуда-то с самого верхнего уровня опускались две лестницы: одна из белого мрамора, а вторая из чёрного. Зазвучала торжественная музыка, гости затихли, а синемордые слуги нас легонько толкнули в спины. Идите, мол, к алтарю. Я и Денис переглянулись, кивнули друг другу и пошли рядышком, стараясь идти нога в ногу. Навстречу нам по лестницам начали спускаться наши судьбинушки. Присцилла — в белом и пышном платье, похожая на фею-крёстную из сказки про Золушку. И Наина — она почему-то выбрала для себя чёрный подвенечный наряд. Наверное, бедняжка догадывалась, что рядом с Дениской долгая и счастливая жизнь ей не светит.

Мы поднялись на стелу по ступенькам с одной стороны, а сёстры спустились к нам по лестницам с другой. Видимо, это что-то символизировало. Гости захлопали в ладоши. Присцилла, улыбаясь как начищенный до блеска пятак, встала рядом со мной и пристроилась мне под ручку. Под правую. Её сестра точно так же не постеснялась прижаться к моему напарнику. Я тут же начал прикидывать, как поудобнее посадить свою невестушку на перо. Локтем пощупал корсет, посмотрел на приятные полукружия груди — туда тоже бить было нельзя, если только сверху вниз. Нет, рискованно. Денис знаком показал мне направление, и я примерился к крупу своей невесты. Честно вам говорю, он предлагал совершенную глупость, ведь это же не укол шприцом, лучше уж снизу вверх — под подбородок. А потом резко повернуть и сломать ножи о челюстные кости. Но пока я прикидывал и смущался, появился некто высокий, в красных до пола одеждах, расшитых загадочными узорами, и в колпаке по самую шею. Ну как у представителя ку-клукс-клана. Только топора для полного счастья не хватало. Этот, как я понимаю, жрец заговорил хриплым голосом, то и дело обращаясь к нам, говорил о счастии, о плодородности, о благолепии, при этом он не держал никаких христианских атрибутов, а только показывал пальцем то на один обелиск, то на другой и призывал их в свидетели. Сёстры сразу подобрались, стали серьёзными, как проститутки на исповеди. Они кивали и утирали редкие слезинки, а мы с Дениской, как и подобает залётным женихам, делали рожи кирпичом и гордо выпячивали груди. В такой ситуации для мужика главное — не прислушиваться. Ведь этот жрец в красном нёс торжественную пургу о птичках и гнезде и разглагольствовал о кораблях в бушующем море в поисках тихой пристани не хуже заправской регистраторши браков. Мне лично кажется, что у некоторых это на генетическом уровне, независимо от пола и вида. Нудят и нудят, пока жертва не уснёт. А проснулся — и всё, пиздец. Окольцованный.

Только у этих гадин и колец-то не было. Пожмотничали. Но на этот счёт уж мы как следует подстраховались. И едва только жрец закончил трепаться про знаменитых предков наших невест, оплодотворивших в своё время целые континенты, и пожелав нам того же самого, мы сразу же заявили о том, что у нас есть при себе подарочные кольца. Да-да. У нас тоже были при себе подарки для наших будущих жён. Это Деня предложил, сказал, что так будет романтичнее. А чтобы было ещё романтичней, мы не только изготовили два золотых кольца по мерке, которые я предварительно снял с пальчиков обеих сестёр, но ещё в эти кольца был добавлен порошок из потустороннего металла. И только мы показали эти кольца всем присутствующим, только предложили сёстрам обуть их, как жрец потребовал прежде исполнить последнее таинство. А именно: вкусить плоть и кровь божию, как это полагается по их вере, для закрепления брачных отношений.

Я сначала подумал, они имели в виду вино и хлеб, но оказалось, у этих колдунов всё по серьёзке. И каково же было наше удивление, когда в зал ввели закованного в цепи Засаду. Жрец немного поколдовал, почудил, и пока мы с распахнутыми ртами следили за тем, как к нам ведут нашего сообщника, и судорожно соображали, что делать, — на стеле появилась ритуальная чаша, а в руке у жреца золотой серп.

Присцилла, прильнув к моему уху, сладко зашептала, что я ей сразу понравился, что я не то что некоторые, и они приберегли нашего врага специально для свадьбы. Жрец перережет шею Засаде, чаша наполнится кровью, её освятят, и мы выпьем её вместе, а затем к столу подадут жареное волчье сердце. Я и Денис съедим его и станем в сто раз сильнее, а потом будем жить все вместе долго и счастливо, как одна большая семья. Пока я переваривал то, что она мне нашептала, наш сообщник догадался, что его позвали на свадьбу не в качестве свидетеля, а в качестве украшения для стола, и решил испортить всем праздник. Он заорал благим матом и тут же принялся сдавать меня и товарища с потрохами. Вот тут-то, как вы понимаете, всё и началось. Едва он только заикнулся о том, что мы не хотим жениться, а хотим учиться, как мы, не сговариваясь, почти синхронно извлекли из-за пазухи оружие и каждый подарил своей жёнушке вместо поцелуя подлый удар ножом. Я почувствовал, как в моей руке отчётливо хрустнуло стекло, и на секунду встретился глазами со своей молодой супругой. Ох, доложу я вам, сколько там было злобы и ненависти, вы просто не представляете. Гости закричали, засуетились, мимо пробежал Денис, разбрасывая на ходу дымовые бомбы, начинённые, помимо прочего, и антимагическим порошком. Присцилла, всплеснув руками, оттолкнула меня, и из неё во все стороны полезли шипы. Я тут же дал дёру, но запнулся о ритуальную чашу и опрокинул её на жреца. Жрец полетел вниз со стелы и шмякнулся на кого-то из гостей, спешившего на выручку сёстрам. Я, увидав перед собой брошенный золотой серп, решил, что негоже ему валяться без дела, и, подобрав его, обернулся. И очень вовремя, потому что сзади ко мне подбиралось шипастое и колючее дерево, в которое превратилась моя любимка Присцилла. А я ведь и раньше подозревал, что она бревно. Отмахиваясь серпом от потянувшихся ко мне шипов, я побежал к ближайшему обелиску и попытался спрятаться, но тут прямо передо мной откуда-то снизу, из-за края стелы, поднялась здоровенная змея с крокодильей мордой и раззявила на меня свою зубастую пасть. Я прижался спиной к каменной глыбе. Змея прицелилась, а я пожалел, что не взял с собой ни одной бомбы. Единственное, что мне оставалось, так это выбрать: в какую сторону прыгать, спасаясь от её острых зубов. А ну как она быстрее? Но тут змее прямо в пасть залетело дымное облако, это наш дружище каракат бросился мне на выручку. Гадина закашлялась. во все стороны полетели ядовитые брызги, а я прыгнул вправо и едва не напоролся на острые шипы, любезно предоставленные моей суженой. Ну, тут уже я не стал с ней любезничать и отрубил несколько отростков золотым серпом. Колючая тварь отпрянула и начала расти вверх, распуская во все стороны колючие ветви. Всё вокруг заволокло дымом, это дымовухи сработали, и я, не раздумывая, спрыгнул со стелы.

Что интересно: я приземлился прямо на жреца в красном. Он был мягким и мёртвым. Деня тут успел побывать раньше меня и наскоро высказал этому служителю культа все претензии по поводу проведения бракосочетаний. Стянув с головы мертвеца колпак, я решил притвориться своим и присоединился к драке, которую организовал мой неудержимый дружище. А к тому времени, как я подоспел, дымовухи с потусторонним металлом очень даже подействовали. Гости кричали, выли, пытались колдовать, превращались во всяких уродов, а мой напарник, вообразив себя хорьком в курятнике, резал их направо и налево. Позади нас голосили и чихали наши жёны, превратившиеся после свадьбы в чудовищ, они пытались нам помешать, но по каким-то причинам у них тоже не получалось их привычное колдовство. Они только могли увеличиваться в размерах. А их размеры оказывали медвежью услугу, ибо своими телами они перетоптали намного больше гостей, чем мой ушлый товарищ. Мне же, как обычно, доставались объедки. Ну, там одного прирезал, в другом углу другого, третьему отпустил грехи вместе с кошельком и душой. Я бегал по углам, убивал тех, кто под руку подвернётся, а сам думал: чего это наши жёны не дохнут? Неужели полынь просроченная? Может, скополамином полирнуть? У меня и пузырёк есть... И тут до меня дошло. Каракат тут, Засада тут, а кто же будет взрывать наших жён в таком случае?

Выбор был небольшим: или идти уговаривать Засаду помочь нам, или выковыривать караката из ноздрей змеи, в которую превратилась Наина. А вдруг она его уже без остатка снюхала? И я побежал искать Засаду. Я маленечко не успел, потому как мой приметный колпак заметил мой напарник и по ошибке попытался заколоть меня железным штырём. Пока я объяснял ему его ошибку и, обороняясь, ударил его по яйцам, до Засады добралась моя жена. Как вы понимаете, ничего хорошего из этого не последовало. Засаду прокололи шипами и подняли высоко в воздух. Он принялся оттуда громко орать и показывать на нас пальцем, а мы не знали, что нам поделать, особенно после того, как я сбил напарнику всю настройку. Думать было некогда, и я решил действовать как Денис, но не визжать, катаясь по полу и поджимая ноги, а бежать в сторону своих покоев и там самолично поджигать фитили. Я приподнял друга за шкирку и потащил за собой. Мы выбежали из зала и побежали по коридорам. Стены дрожали, мы чувствовали, что за нами гонятся, под нашими ногами зашевелился пол, но мы не останавливались. Даже когда вбежали в зал с золотыми статуями и прямо перед нами провалился потолок вместе с змеёй Наиной. Мне тогда показалось, что она стала в десятки раз больше. Настоящая Годзилла на нересте. Змея забила хвостом, расшвыривая мешающие ей статуи, она явно искала нас, а мы, прошмыгнув мимо, свернули в ближайший коридор и побежали уже по нему, целясь срезать себе дорогу, и мы почти добежали до своих комнат, но тут нам дорогу преградили колючие кусты. Моя жена Присцилла, кажется, догадалась о нашей задумке или поняла, о чём ей толковал предатель Засада, но в любом случае в покои нам уже было не попасть. Нас выдавливали в ближайший зал. Я принялся рубить шипы золотым серпом, но это не помогало. Денис бросил в ветки последнюю бомбу — тоже мимо. Шипам было наплевать. И тут снова появился каракат. Он беспрепятственно проник через колючие заросли и скрылся в глубине коридора. А спустя несколько томительных минут пол под нами снова задрожал, а заросли колючек принялись усыхать, и мы поняли, что у караката всё получилось. Но оставался один нерешённый вопрос: а как нам, собственно, выбраться? Тогда я предложил товарищу вернуться в зал, где нас сочетали с нашими бабами законным браком, и там уже на месте обговорить, что дальше делать. Денис согласился. И мы побежали обратно. И вовремя. Вокруг нас всё начало рушиться. Схлопывались и исчезали коридоры, пропадали двери, скрывавшие за собой комнаты, и по идее нам бы следовало бежать в сторону конюшни, где точно были двери, ведущие к выходу, но в таком случае наш путь всё равно лежал через зал, где сейчас умирали наши жёны. И вот мы оказались там, и что удивительно: среди кучи трупов мы обнаружили чуть живого Засаду, хрипевшего из последних сил. Там же мы обнаружили и наших жён Присциллу с Наиной. Они лежали в привычном для глазу виде и были ещё тёпленькие. А Засада, умирая, сказал нам, что для того, чтобы выйти на свет божий, нам надо съесть сердца наших жён, но только один Зевс ведает, выживем ли мы при этом или нет. Так что вот, Фёдор Михайлович, засим прощаемся с вами. Сейчас мы вскроем своих, не знаю, как их уже обозвать, супружниц? И там уже будет понятно: жить нам или умереть. Засаду мы порешили оставить на десерт. Мы его скушаем уже из принципа. Очень уж он нас, простите, обидел. Всего вам, как говорится, наилучшего, и если чего — запомните меня с Дениской хорошими людьми, а не позорными каннибалами.

Глава 23

Вот правильно умные люди говорят, что неправильный опохмел приводит к продолжительному запою. Так и случилось. Сначала пили за спасение приключенцев, потом за свадьбу, потом поминали молодых жён, а потом пришлось пить уже от испуга, потому как взорвалась статуя богини Акесо и Достоевский был вынужден с горечью признать, что он круто попал на бабки.

От неё не осталось ни одного целого кусочка, она просто превратилась в пыль, а энергетический контур жёлтого цвета, оставшийся на месте статуи, немного померцал, поискрился, потом вдруг вытянулся, превратившись в узкую полосу, и его затянуло в скелет.

— Выродок поглотил Акесо, — очумело пролепетал электронщик. — Мама дорогая. А почему так?

— Сильный жрёт слабого. Вот он и забрал своё, — проворчал пенсионер, недовольно оглядываясь и изучая последствия взрыва. — Саркофаги вроде целы, в пылище всё, надо бы включить вытяжку.

Афоне выдали совок и метёлку и велели прибираться. А пока он бегал в поисках воды и ведра с тряпками, на столе появился целый ящик «Посольской».

— В Берёзке брал, — хвастался пенсионер. — Ещё за СКВ.

— А я? — оскорблённым тоном спросил Афоня.

— А ты молодой ещё. Иди работай, — посоветовали ему.

Несчастный электронщик битый час подметал вокруг саркофагов и слушал, как от стола доносится звон стекла и весёлые частушки в стиле — «Калина-Малина, хрен большой у Сталина». А потом куклу вырвало, и это был, как объяснил пьяный в дугу Достоевский, защитный механизм, предназначенный для опорожнения внутренних полостей. «Не понимаешь, бля? Он тут у меня столько тушёнки сожрал — ни одному прапорщику за год не продать, но еда-то никуда не девается. Она киснет и портится, а когда начинается процесс гниения, срабатывает защита. У него же главная функция — хранение внутри себя различных предметов. Вот такой вот чемодан на ножках. Смотри — как его полощет».

Костомаров очень обиделся сравнению блистательного учёного с чемоданом и полез драться. Со стола полетела посуда, пенсионер и кукла месились в луже нечистот, толкались, говорили друг другу всякие гадости и призывали Афоню в свидетели, а тот, послав их обоих к чёртовой матери, отошёл к проектору, но и там было не лучше. Рукопись показывала стихи. Судя по всему, их бормотал Валера.

Зашли вчетвером,

Вышли — втроём.

С этих пор в мае

Плачем и пьём.

Он был отец,

Он был вдовец.

Лучше бы дома

Пас он овец.

Семеро суток

Клейстер, вода.

Этого мне

Не забыть никогда.

Муха, Рустам,

Я — дурачок.

На память остался

Фаруха значок.

Высотка, жара,

Духота, техэтаж.

С кидалой связался

Затеять монтаж.

Три штукатура и я,

Взаперти.

Нам от беды

Нипочём не уйти.

Третьего мая

Заложный мертвец

Выйдет из спячки —

И всем нам конец.

Пробыли там

До седьмого числа,

Но у Фаруха

Другая судьба.

Сброшен был в шахту

Оживший мертвец.

Только у сказочки

Грустный конец.

Зашли вчетвером,

А вышли втроём.

С этих пор в мае

Плачем и пьём.

Афоня нахмурился. Промотать текст назад он не мог, обычно этим занимался Костомаров, поэтому оставалось лишь наблюдать. Что там по тексту? Скушали уже сердца своих жён? Вроде бы, да. А потом их таращить начало. Последствия интоксикации. Вон как сильно их накрыло — даже Акесо не выдержала. Последние пару часов рукопись выдавала настоящую галиматью. Воспоминания. Переживания. Образы. Откровения, а к этому ещё и галлюцинации, но что же будет дальше? Они умрут — и рукопись будет закончена?

Позади него громко зазвенело упавшее ведро, и электронщик обернулся. Да ё-моё! Как же вы достали!

Пенсионер и учёный закончили выяснять отношения и начали обниматься. Достоевскому приспичило по малой нужде. Приспустив брюки, он прицелился прямо в ведро, но тут кукла, поскользнувшись на собственных нечистотах, упала и грубо вмешалась в процесс оправления естественных надобностей. М-да. Ну ведь хуже детей, честное слово.

— И кто это всё убирать будет?!! — спросил Афоня, содрогаясь от гнева.

— Ты. А я сейчас пол помою, — похабно водя струёй из стороны в сторону, откликнулся пенсионер.

Лежавший на полу Костомаров пьяно зажужжал, по всей видимости засмеялся, затем, перевернувшись на живот, запел про крейсер «Варяг». Электронщик страдальчески закатил глаза и подумал о диване наверху в домике. Там хорошо и спокойно, там ноутбук, а этих двоих чудил лучше оставить и не беспокоить, пока у них водка из ушей не польётся.

Он ещё раз обошёл зал. Посмотрел, всё ли в порядке с оборудованием, протёр пыль с саркофагов и, остановившись у скелета Выродка, обратил внимание, что его положение изменилось. Если раньше его руки были разведены в стороны и напоминали ромашку, то сейчас одна пара вытянулась вперёд и была направлена на саркофаги. Выродок словно бы протягивал черепа спящим, но Афоне было непонятно, какие именно это черепа и что это должно было символизировать. По всей видимости, это произошло в тот момент, когда Выродок поглотил богиню Акесо. Но позвольте! Разве этот бог не мёртв? Чертовщина какая-то. Как это всё понять убогим человеческим умишком? Костомаров бы объяснил...

Афоня повернулся и посмотрел в сторону стола, за которым, расталкивая локтями бутылки, боролись на руках пенсионер и учёный. Ага, как же. Им сейчас на всё похуй. Он почувствовал лёгкое шевеление воздуха и снова повернулся к скелету. Ничего. Показалось, наверное, но на всякий случай он вернулся к фиксатору и ещё раз проверил, что происходит в Неписаной рукописи.

*****

Денис помнил, как они ели сердца своих жён. Сырые и пахнущие кровью, ещё тёплые. Ели второпях, почти не чувствуя вкуса. Ели, стыдясь и стараясь не смотреть друг на дружку. Они были словно два вурдалака на поле битвы, в окружении мёртвых тел. Родственники, гости, синелицые служанки — сколько их тут? Никто не считал. Кого-то зарезал он, кого-то прикончил Валера, но большую часть передавили и уничтожили во время драки Присцилла с Наиной. Чем-то эта ситуация напоминала ему о свадебном каравае, который выносят обычно родители жениха, встречая молодых у порога дома. Кто, мол, больше укусит — тот и хозяин в доме. Вот и там было нечто похожее. Натворили делов невестушки, показали, кто в доме хозяин, и получается, что большая часть каравая, то есть трупов, исключительно на их упокоенной совести. Что тут ещё сказать: кровавая свадебка удалась на славу.

От сырого мяса в животе бурлило и ныло. Он видел, как Валера, закончив с Присциллой, поднялся на ноги, пнул на прощание её труп, а затем, утробно рыгая и вытирая ладонью окровавленный рот, покачиваясь, побрёл туда, где лежал Засада. В его правой руке зловеще блестел золотой серп. Денис помнил, как закричал другу, что надо уходить, он чувствовал, что ещё ничего не кончилось и они по-прежнему в западне, но тот не слушал. Склонившись над волчьим пастырем, он принялся целенаправленно потрошить его, невзирая на предупредительные крики товарища. Он не видел, как начал рушиться потолок, он не обращал внимания, когда Денис тормошил его за плечи, и казалось, что в тот момент Валера был твёрдо намерен исполнить своё обещание. А потом под их ногами пошёл трещинами и начал осыпаться пол, и они полетели куда-то вниз, в самую пропасть...

Но они не умерли. Спустя всего лишь мгновение Денис увидел себя взбирающимся по отвесной скале, а где-то внизу бушевало море. Валера был рядом. Цепляясь за дикую лозу и корни деревьев, он полз вверх и грязно ругался, обещая, что когда взберётся на гору Олимп, то вышвырнет оттуда всех грёбаных богов, кроме Афродиты и Артемиды, которых вые...

*****

— ...Бэт! Бетси её зовут. Она слепая и берёт недорого, — гаркнул пенсионер электронщику прямо в ухо, и тот испуганно отшатнулся. Грязный, пропахший кислятиной и мочой Достоевский требовал, чтобы Афоня немедленно бежал наверх и заказывал проституток. Он, мол, пообещал Костомарову найти хорошую бабу, а тот стесняется. Думает, что на него могут не так посмотреть. Так вот, слепая — это самое то. Ну пощупает его разок за деревяшку, чего тут этого самого?

— Вы хотя бы обратите внимание, что происходит в рукописи, — умоляюще попросил парень.

Фёдор Михайлович перевёл свои мутные очи на экран, пошевелил губами, а спустя пару минут философски пожал плечами.

— Такая же срань, как и час назад. Глючит их. Нет там никакого Олимпа. Надо ждать.

— Но ведь...

— Афонькин! Я час назад читал, как они своих жён потрошили. Потом, полчаса назад. Рукопись передаёт нам, по сути, одно и то же, только декорации меняются. Я не знаю, почему так, и Костомаров не знает, я уже спрашивал. Повествование ведётся то от лица Дениса, то от лица Валеры, то общее, но суть одна — они уже вкусили хтонической плоти и... Возможно, закусили волчьим пастырем, а мы не знаем, сочетаются ли эти продукты в желудке или нет. Им нужно время. Им нужно переварить и выжить. Да, сейчас мы наблюдаем сумбур и хаос, несущийся на нас со страниц этой грёбаной книженции, но мы ничего больше не можем сделать для них. Всё, что было можно, — мы уже сделали.

— Ага, сделали. Отправили с каракатом стеклянные ножи, начинённые полынью... Вам не приходило в голову, что пацаны сами могли травануться этой вашей колдовской гадостью?

— Заткнись, недоумок!

Но было уже поздно. Костомаров услышал их.

— Фёдор Михайлович! Как это понимать??? — гневно зажужжал он. — Вы снова вмешались в исторический процесс. Вы обманули меня, воспользовались моей доверчивостью и алкогольным опьянением. Вы старый безумец!

— А ты мёртвый безумец! Чурка еврейская. Ты велел мне терминатора отправить, я и отправил, — огрызнулся тот.

— Вы использовали полынь! Это нарушение протоколов безопасности высочайшего уровня!

— Ну иди на меня, пожалуйся.

— Вот и пожалуюсь. Сейчас же и пойду! — пообещала кукла.

— Да и вали. Только не забывай, что из хранилища у тебя всего одна дорога. Уйдёшь отсюда — и попадёшь к Талеру. Давай-давай, чеши. Там тебя быстро оформят в вытрезвитель под «Рио-Риту».

Кукла ошарашенно покачнулась. Учёный не сразу смог поверить в такую подлость, но тут хмель взял своё, и, зажужжав словно гнездо шмелей, он вспылил, подхватил стул и побежал к фиксатору.

— Нет! Он его сейчас поломает! — вскрикнул Афоня.

Достоевский вытянул вперёд правую руку и сделал вид, будто бы стреляет.

— Пиф-паф!

У куклы моментально подломились ноги, и она рухнула лицом вниз.

«Пару метров не добежал», — с облегчением отметил Афоня. Пенсионер небрежно мотнул головой.

— Волоки дрова обратно за стол.

— А потом?

— Потом мы тут сами, а ты можешь быть до утра свободен. Только шлюху нам вызови. Я тебе сейчас номер напишу, телефон наверху, на тумбочке.

Электронщик покорно принялся выполнять поручение. Костомаров слабо сопротивлялся. Афоне пришлось тащить его за ноги. Из чувства мести пьяный учёный, в свою очередь, выболтал секретную тайну про разработки аналога полыни из отечественных компонентов в середине 60-х. Вот откуда полынь-то, Афоня! Он её из другого хранилища упёр. Партия была одна, её спрятали после инцидента с Мазером. О, ты не знаешь про этого террориста? А ты спроси у Достоевского, это же он его ликвидировал. Полынь настолько опасна, что одной каплей можно отравить целую реку. А ведь он сразу заподозрил неладное, когда увидел упоминание в рукописи. Не могло быть в XVII веке полыни, а уж тем более её бы никто не стал дарить. Ей же можно даже бога, наверное, укокошить. Ты слышь, слышь, Афоня?.. Не вздумай доверять этому старому прохиндею...

— Сам ты прохиндей, — проворчал пенсионер, поглядывая одним глазом на болтливую куклу, а другим на экран проектора. — Испугался, что я твою душу упокою, и потому на себя управление фиксатором завязал. Собственному товарищу не доверяешь, который, между прочим, с того света тебя, можно сказать, вытащил. Чего ж ты его волей своей не отключаешь? Зассал? А стулом крушить не зассал. Показушник задрипанный.

— Это ты всё кругом зассал! — возмутился Леонид Исакович. — Афоня, плюнь в него слюной. скажешь, я передал. У меня нечем.

— А вот за то, что ты про Мазера молодому человеку без разрешения ляпнул, не будет тебе слепой шлюхи, — оскалился Достоевский и кивнул электронщику:

— Афоня, забудь про прежнее поручение. Закажешь ему вместо бабы журнал «Сделай сам», а уж столярные инструменты я, так и быть, ему выдам.

Афоня предпочёл промолчать. Он оставил этих двоих в костнице, где они продолжили пить и ссориться, а сам поднялся на лифте на один из верхних этажей, где нашёл душевую и как следует помылся. Там же, во время бритья опасной бритвой, которую он взял из набора в шкафчике, выяснилась презабавная вещь: все порезы на его теле моментально затягивались. Парень некоторое время крутился перед зеркалом, с удовольствием отмечая, что его кожа стала значительно лучше, а потом до него дошло. Ну да, пыли надышался, пыль-то была волшебная. Можно сказать, прощальный дар богини Акесо.

Освежившись, Афоня вернулся в дом, где самостоятельно разыскал съестные припасы, среди которых большую часть занимали консервы, после чего приготовил себе поесть. Ну а уж после сытного обеда, по закону Архимеда, полагается поспать. Что он и сделал и проспал аж до самого утра. Достоевский с Костомаровым так и не объявились. Афоня посмотрел на часы, было девять утра, полежал, подумал немного, спускаться вниз в костницу ему не хотелось. Нагуделись, поди, и спят, чего им мешать? Там этих консервов на сто лет, наверное, хватит, и ещё останется.

Он умылся, позавтракал и уселся за ноутбук. Интересных тем для поиска в центральном архиве было предостаточно. Парень не зря ел свой хлеб, он прекрасно понимал, что нельзя просто так интересоваться всякими секретными документами, поскольку те были не только зашифрованы, но ещё и защищены от несанкционированного чтения. Однако же поисковая система тоже кое-что позволяла. Например, она предупреждала об опасности того или иного документа, прежде чем пользователь приступит к чтению, а в некоторых случаях могла даже дать необходимое разрешение. Электронщик из любопытства поискал немного про полынь, но не нашёл ничего конкретного, кроме легенды о чудище Легионе, сгинувшем в царстве Аида и воскресшем спустя столетия в стране Аккад. Он же эту страну, кстати, и разрушил, причём безо всякой полыни. Ковыряться в такой древности было скучно, Афоня переключил поисковик на любые полезные упоминания об Офире, и ему так понравилось, что он читал аж до самого вечера. Эта страна была хороша, прав был Костомаров, куда там до неё Швейцарии и Израилю. Офир — вот куда следовало поехать жить и работать. Но как это сделать? Почесав макушку, Афоня забил в поисковик список молодых девушек, потенциальных гражданок Офира, зарегистрированных на Земле. Минут через пять он заполучил подробнейший список, вместе с фотографиями и адресами. Фотографии были цветные, девушек было около семи тысяч, возраст от восемнадцати до двадцати пяти лет.

— Эх, знать бы раньше про этот ваш Офир, девчонки, — улыбаясь, бормотал он, разглядывая фотографии. — Это ведь круче, чем жениться на миллионерше. Хе-хе. А у меня и сведения имеются, как в вашу страну эмигрировать легальным способом. Всего каких-то жалких три пункта: пять лет в браке, двое детей и смертельное ранение мужа. Ну, последнее-то я придумаю, как обеспечить, если, конечно, эффект регенерации пропадёт.

Где-то после полуночи он начал проявлять беспокойство. Алкоголики и не думали возвращаться. Афоня лёг спать, и утром в доме ни куклы, ни Достоевского, конечно же, не оказалось. Нужно было идти вниз и проверять, как там у них дела, но идти не хотелось. Электронщик просидел всё утро за ноутбуком, выбрал себе несколько понравившихся девушек в качестве кандидаток в жёны, почитал в интернете последние новости, забил в поисковик, сколько длится запой, и присвистнул. Ну уж нет. Целый месяц — это слишком круто. Нужно как-то закодировать этих двух алкашей от свинорылого беса пьянства. Может, запугать? А кого у нас боится Достоевский? Никого. Это его все боятся. Но зато он сильно расстроился, когда богиня бабахнула. И он упоминал некоего вампира Сифона.

Афоня пощёлкал клавишами. Поисковик выдал целую кучу документов, опасных для чтения. И все под грифом «совершенно секретно». Электронщик почесал нос, вспомнил про капсулу, в которой доставили статую, и поискал среди ведьмаков. Тоже ничего подходящего и доступного. Впрочем, один открытый документ вызвал у него интерес. Речь шла о шпионской разработке советских ведьмаков, которая называлась «Соглядатай».

— Соглядатай-1, 2... Соглядатай-3, не запущен в серийное производство в связи с конверсией, — бормотал Афоня. — Так, а вот и фотографии. Кажется, вторую модель я видел в школе разведчиков. Легко маскируется под люстру или торшер, может выглядеть как прожектор, как фотовспышка, первые модели забракованы вследствие массивных размеров и неудобства в использовании, зато способны преодолевать значительные расстояния при передаче изображения, не теряя качества картинки и звука. Соглядатай-3, отправлено в специальное хранилище № 150-04... Состоит из приёмника и передатчика овальной формы на телескопическом штативе... Стоп! Это же наше хранилище. Так, а на какой этаж?

Спустя пять минут парень уже спускался на лифте. Как он и предполагал, Достоевский и Костомаров всё ещё квасили. Половина костницы была завалена пустыми бутылками, а когда он их застал, они пили, расположившись на стеклянной крышке саркофага, под которой находился Валера. Достоевский плакал горючими слезами, обнимал руками изголовье и рассказывал кукле, как его внучок в одиночку победил самого Зевса, он это в книжке вычитал, да-да. И если бы не проснувшийся вулкан, то Олимп сейчас был бы цел, а его внук был бы там самым главным и судил бы все Олимпийские игры, а он бы, его дедуля, делал ставки на спорт и всегда выигрывал.

Костомаров в ответ только покачивался и невнятно жужжал. У него была сломана челюсть, кажется, они снова подрались. Афоня страдальчески застонал — господи, как же от них воняло. Его товарищи потеряли всяческий человеческий и моральный облик, а хуже того, когда он проверил проектор, то выяснилось, что за эти несколько дней ничего не изменилось. Валера и Денис снова ели сердца своих жён. Снова и снова, а потом у них начинались новые галлюцинации. Они так и не выбрались из холмов. Они по-прежнему там, пребывают в зацикленном кошмаре. Достоевский был прав — менялись только декорации. Книга буксовала на месте, словно заезженная пластинка.

— Дайте мне доступ к Соглядатаю, — упрашивал он пенсионера. — Дайте. Он на третьем этаже у вас, только вы можете открыть дверь. Я поставлю тут передатчик, а мы с вами уйдём наверх и оттуда будем читать рукопись. Вы отдохнёте. Вы устали. Не губите себя, пожалуйста.

Но тот не слушал. Достоевский пребывал во хмелю и в великом горе. Он лишь стонал и плакал, что всё было напрасно, что всё было зря, а других внуков у него нет и никогда не было. И что во всём виновата полынь ебучая, отравившая последнюю надежду его. Никому не осилить горькие воды звезды Полынь, слышите, Гоги-Магоги?!! Никому!

Афоня не выдержал. От всего этого бардака у него началась истерика. Обозлённый на всех и вся, он подбежал к фиксатору, вырвал книгу из постамента, захлопнул её и запульнул прямо в скелет Выродка, безучастно наблюдавший за происходящим.

— На, сука! Сам читай свою рукопись!

Книга, ударившись о кости, застряла между рёбер скелета. Фёдор Михайлович моментально перестал убиваться по спящим и побледнел. В зале повисла напряжённая тишина, ведь даже пьяный в тумбочку Костомаров не нашёл в себе сил прожужжать по этому поводу что-нибудь умное. Все услышали, как в тишине что-то отчётливо щёлкнуло, а потом все увидели, как книга летит обратно. Афоня было пригнулся, но это ему не помогло. Пролетев над его головой, книга развернулась в полёте и шарахнула его по затылку. У электронщика потемнело в глазах, и он практически сразу потерял сознание.

— М-да, — неопределённым тоном произнёс Достоевский, подходя ближе.

— Ж-ж-ж, — показала рукой кукла на книгу.

— Вижу, обложка сменилась, — подтвердил пенсионер. — Выродок её всё-таки почитал.

Он нагнулся, осторожно, словно сапёр, поднял книгу и на цыпочках отнёс обратно к фиксатору.

Глава 24

Иногда, просыпаясь после тяжёлого и долгого сна, вспоминая свои сновидения, кажется, что будто бы прожил целую жизнь где-то там, в другом мире. А когда тебе привиделось, что этих жизней прошло целые тысячи? Что тогда? Чему верить? Где правда, а где ложь? Мозг утешает, он говорит — было и было. Это же всё прошло и более никогда не случится, да и было ли? Ты в этом точно уверен? Пройдёт совсем немного времени, и всё будет в голове иначе. Память — это калейдоскоп в руках бешеного ребёнка. Память — это разноцветное, лоскутное одеяло, которое постоянно перешивает и подрезает забывчивая старушка. Память — это вредная импульсивная подружка, шепчущая в ухо не то, что хочется, а то, что совсем не надо. Чего ты вспомнил? Ты вспомнил, как тряс за бороду бога Зевса и пинком скидывал с Олимпа повелителя морей Посейдона? Нет, это был точно сон. Как и поход морской армады к острову Авалон, как и строительство пирамиды в честь фараона Валеры, как и хвост Сунь Укуна, который ты оторвал ему за предательство. А куда они тогда шли? В Западный Рай? А кто такой Сюаньцзан? Кажется, козёл какой-то... Столько воспоминаний. А стоит посильнее тряхнуть головой — и всё перемешается. Стоит только чихнуть — и всё забудется... Но ведь так не должно быть? Что-то же должно остаться? А, точно: останется то, что мы не хотим, и то, за что нам потом всю жизнь стыдно. Останется вилка в ключице Ваньки Степанова. Второй класс, сентябрь, школьный обед и запись в дневнике красной пастой — «Тыкал в одноклассника вилкой».

Валера не хотел верить. Сил, чтобы верить, более не имелось. Он не верил синему небу, в прозрачной высоте которого парила большая хищная птица, он не верил соломе, на которой лежал, не верил комарам, вежливо покусывающим его за икры, а более всего он не верил стонущему рядом Денису и спине Максимильяна, который снова исполнял роль их возницы.

«Враньё, — отстранённо размышлял он. — Всё вокруг меня — сплошное враньё. Мы погибли под завалами. Мы сотни раз погибали там, и наша кровь сочилась между камней, словно вишнёвый сок. Нас убивали жёны, мы травились их сердцами, мы заболели животом и сдохли, попробовав предателя Засаду-Серебреника. Мы провалились в бездну, мы падали со скалы, и нашей плотью пировали акулы, мы тонули в зыбучих песках, мы проваливались в болото, мы умирали от неизлечимых болезней в корчах и муках и почти всегда в мухах. Ненавижу этих мух... Вот обязательно в рот надо лезть, к умирающему... Тьфу!»

Валера выплюнул неосторожного слепня, целясь в возницу.

— Доброго утречка, мои хорошие, — не оборачиваясь, отвечал тот.

— Да чтоб тобой крокодилы подавились, — пожелал Валера, закрывая глаза. — Киданул нас, помойка вонючая. Бросил на произвол судьбы, променял нас на мешок золотом, падла барсучья.

— Лайся, лайся, выскажи, что на сердце твоём, внучок. Теперя можно, — необычайно ласковым голосом разрешил Максимильян.

Рядом в очередной раз застонал Денис и принялся жаловаться. Он ныл о том, что они всё ещё на тайной тропе и до сих пор не вышли из морочьего тумана.

— Бесы. Бесы нас за нос водят, — убеждённо говорил он.

Валера приоткрыл один глаз, посмотрел и понял, что его друг совсем плох. Волосы поседели, щёки ввалились, глаза, словно у юродивого, горят и готовы сбежать от своего хозяина, а харя закопчённая, словно бы он на асфальтовом заводе всю жизнь пыхтел. А в чём это он? Почему он выглядит как капуста?

На всякий случай он ощупал себя и тоскливо вздохнул. Не привиделось. У него точно такая же одёжа, как у Дениса, — вся из пожухлых листов. Одно неловкое движение — и она рвётся, потому как вместо ниток листья скреплены тонкими травянистыми жилками. И обуви никакой нет. Всё, Валера, никакой ты больше не молодец — ты отныне голубец.

— Как оно, семейная жизнь? Смачно ли? — полюбопытствовал возница.

— Иди нахер! — почти хором ответили ему пассажиры.

— Зато быстро и весело. Всегда бы так. Хе-хе-хе, — не растерялся Максимильян.

Денис привстал, оглядел окрестности и снова лёг, закрывая лицо ладонью.

— Это невыносимо, я так и знал, мы по-прежнему на тропе, — прошептал он.

— Нет, он вернулся на тропу после того, как нас подобрал, — почти так же тихо ответил его напарник.

— Уверен?

— Угу. Это другая телега. В моей нычка с шишками была.

— А горы? Там впереди горы.

— Не всё ли равно? Горы, моря, пустыни... Где-то впереди нечто большое и могучее. Я закрываю глаза, а оно маячит передо мной красным пятном. Я словно бы посмотрел на сварку, и мне хочется плакать... На глаза давит.

— У меня то же самое, — прошептал Денис. — Мне кажется, это он. Выродок. Он ждёт нас.

— Да и плевать.

Некоторое время они молчали, делая вид, что спят. Денис не выдержал первым:

— А ты запомнил, чем всё закончилось? Мы спасались, спасались, куда-то ехали, бежали, взбирались на гору, я убил богиню, обещавшую мне здоровье и долголетие взамен спасения её жизни, потом всё заново и так без конца. И вдруг мы здесь, в телеге валяемся. Голова ноет невыносимо. У тебя так же?

Валера крепко зажмурился. Как тут лучше ответить? Может, соврать? Не то чтобы он не хотел поддержать товарища и подтвердить общие видения, нет, дело было в другом: он не знал, как отвечать правильно. Возможно, впервые в жизни. Он помнил, как всё закончилось: очередная картинка перед глазами смялась, словно плёнка из целлулоида, обнажив синий экран, а через мгновение пришло и понимание, что он лежит на спине в телеге и смотрит в небо. Обрывки последнего образа повторяющегося кошмара некоторое время ещё топорщились в уголках глаз, дрожа, словно от ветра, и постепенно истаяли, оставив после себя некое неприятное чувство потери. Где-то он про это читал: про мужика и пакет, из которого вырвался на свободу взъерошенный цыплёнок, а может, и не цыплёнок, а может, это был пирожок с котёнком. Мужик укусил пирожок, а оттуда на него котёнок мяукает. Лучше уж промолчать, а то ещё, не дай бог, себе самому признаться, что от всего случившегося напрочь поехала крыша.

— Валера???

«Мы — цыплята, брошенные в электрическую мясорубку. Нас должно было переломать и превратить в фарш. Мы и стали фаршем. Много раз нас прокручивали и перерабатывали, пока не пришёл тот, кто решил за нас нашу судьбу. Некто могучий и добрый. Давший нам жизнь и указавший правильное направление. Он. Это была его рука... Он сказал нам: — „Борись. Борись за право жить, забери это право у других, если потребуется, твоя жизнь не важнее других, но тебя не должны волновать подобные мелочи. Рассуждения и альтруизм — удел сытых и защищённых. Мы не государство. Мы не князья. Мы не рабы. Мы — пример победившей эволюции. Выживи, победи и дай потомство, которое превзойдёт тебя, такова воля батюшки вашего. Стань зверем. Стань рыбой. Стань птицей. Стань червём, если надо. А коли и этого будет мало — стань богом. Делай то, что велит тебе твоя голова, ибо она никогда не посоветует тебе плохого... Голова. Нам нужно жить своей головою...“»

— Ну, Валера!!!

— Чего ты пристал? У тебя своей головы, что ли, нету? Не нервируй меня, — огрызнулся он.

Максимильян понимающе захихикал.

— А ты чего ржёшь? Мы к тебе не пойдём. Своими головами жить будем, — злобно сказал Валера.

— Так и надо, — мелко закивал старик. — Вы должны сами определиться, куда вам и какой головой жить будете. Выродок-батюшка даст вам положенный выбор, ну а дальше вы всё поймёте. А насчёт Барсуков ты всё же покумекай: наш клан по всему континенту, акромя того, мы самые богатые и умеем из кого надо верёвки вить.

— О чём он? — не понял Денис.

— Чего непонятного? Это было испытание. Вся эта прогулка по тропе, бутерброды с ушами, сердца наших жён. Деня — с нами сыграли в тёмную, заставили делать грязную работу, а потом волей Выродка выпустили на волю. Сейчас, наверное, Засада, Наина и Присцилла сидят в своём Тартаре и икают от возмущения. Думают, наверное, — «Как же нас наебали». Они-то считали себя приближёнными к высшему свету, а их взяли и зачмызгали. Нет, я понимаю, всё во имя эволюции, но осадочек, извините, остался.

— Но...

— Рожа Костромская спецом свалил с тропы, углядев скоморохов. Тупорылый волчий пастырь нипочём бы его не одолел, вот в чём шутка. Он как-то спровоцировал скоморохов. И те послали за ним Засаду. И ежу понятно, что пастырь выбрал бы нас после того, как мы разделились. А мы разделились. Пастырь погнался за нами и вышел на территорию сестёр, заигрался в душегуба и после того, как получил от нас звездюлей, оказался схвачен и похищен вместе с нами. Но что сподвигло его так поступить? А нас? А сестёр? И ответ крутится на языке — нас пасли. Сестёр вывели на нас, пастыря вывели на нас, а нас тупо использовали, чтобы потом якобы спасти.

— Не может быть?!! — ахнул Денис и в негодовании обернулся к вознице. — Как же вам не стыдно?

— Ась? — старик сделал вид, что будто бы не понимает.

— Деня, дубинки нарочно не работали против Засады. Они нужны были, чтобы потянуть время. И вот ты мутузил его, мутузил, пока не прибежала твоя любимая всем желудком Наиночка. Видишь — он отпирается. Плечиками задёргал. Не я, мол. Однако хочу напомнить, Рожа сам нам намекал изначально — «Придёт серенький волчок, ты сожри его бочок». К чему бы это? А к тому, чтобы мы его скушали, при определённых условиях. Он из нас, гадина, чудовищ сделал при помощи вот таких вот закусок. Смекаешь, а?

— Смекаю. Надо бы кое-кому в морду дать, — с намёком в голосе подтвердил Денис.

Максимильян покорно вздохнул, пошарил в ногах и подал пассажирам бурдюк, в котором плескалась какая-то жидкость.

— В морду всегда успеется. Лучше хлебните, чего боженька нам послал.

Валера забрал бурдюк и, вытащив пробку, недоверчиво обнюхал горлышко.

— На портвейн похоже.

— Вино пополам с кальвадосом, — объяснил старик.

— Не отравлено? — с подозрением спросил Денис.

Максимильян в ответ только презрительно хмыкнул. Он немного подождал, пока внучки утолят жажду, а затем снова вернулся к своим обязанностям.

— Мнительные вы слишком. Испытание прошли добре, самое время отдыхать, а всё одно чего-то опасаетесь. Мы же друзья, я вам это ещё в Верхотурье говорил. Да, мы следили за вами и ждали вашего возвращения из тверди земной. Мы переживали за вас, любовались, гордились вами. А ну как свернули бы вы с нашей дороженьки? Что тогда? Окрутили бы вас авалонские кикиморы, и уехали бы вы с ними жить туда, где раки зимуют. Чем не жизнь, а? На правах рабов бабских. Жили бы себе под хозяйским сапожком — горя не мыкали. Но у нас порядок такой: должен претендент пройти огонь, воду и медные трубы, дабы познать себя и обрести новые силы. Учение — оно такое. Не бывает лёгким то, что труднее всего. Вот и вы потрудились на славу, переродились в настоящих богатырей. Не понимаете ещё своей силушки, да это ничего, скоро поймёте, — неторопливо говорил он.

Богатыри, сидючи в телеге, слушали его и хмуро переглядывались.

— На что это он намекает? — буркнул Денис.

— Знамо на что. Помнится, в легенде про Илью Муромца калики перехожие живой водицей богатыря отпаивали, так вот, я думаю, сия водица из колодца, в котором утонул по пьяни сам Святогор. Иначе, ну откуда тогда на Руси богатырям взяться? Нашли, значит, Добрыня Никитич и Алёша Попович на перепутье дорог огромную живую голову, голова давай дуть на них, а они обиделись и её ням-ням... Так появилась легенда о Соловье-покойнике, — язвительно отвечал Валера.

— Чушь несёшь, Валерий Васильевич, — ухмыльнулся Максимильян.

— Может, и чушь, но тех, кто за нами идут, как раз так и называют. Добрыня и Алёшка. Волк и Медведь. Вот, всё жду, когда они носы свои нам покажут, — проворчал Валера.

Денис недоверчиво посмотрел было по сторонам и тоже напрягся.

— Чуйка заработала, — прошептал он. — До волка верста будет, а медведь близёхонько.

— Они нас слышат, — подтвердил Валера и кивнул на возницу. — Через уши Максимильяна. Так, значит, нашли добры молодцы сапоги-скороходы и сговорились ими поужинать. Ох и дюже от них воняло, да не убоялся запаха и хвори падучей Алёшка Поповский сын, або с детства был приучен к гороху и всяким греховным злакам. Закинули сапоги в котёл, залили водицей болотной и ну варить шесть часов кряду, пока от голода слюнями не подавились. Вышел супец наваристый, приправ никаких не нать, только от того запаха померла окрест вся скотина вместе с последней повивальной бабкой, отчего у княжьей дочки Марьяны Простодырой случился непорочный выкидыш. Но и тот послед в дело пошёл, добавили его добры молодцы к сапогам и, стуча ложками, споро приступили к делу...

Максимильян бросил вожжи и приложил ладони к ушам, но было уже поздно. Обиженный сын Выродка появился будто из-под земли и, рыча по-звериному, утащил из телеги наглого болтуна. Денис рванул следом и, приземлившись ему прямо на спину, попытался провести удушающий приём, но его стряхнули, словно котёнка. Падая, он успел заметить, как Валеру гвоздят кулаком по морде, катают в пыли и пребольно пинают ногами, и всё это происходит с умопомрачительной скоростью.

Кувыркнувшись несколько раз, Денис распластался пузом на траве и тут же нашарил рукой небольшую каменюку.

«Сейчас или никогда», — подумал он, крепко сжимая камень, но подняться не вышло. Кто-то пребольно наступил на кисть и заставил его разжать пальцы. Денис повернул голову и увидел краем глаза другого сына Выродка. Волка Добрыню. Как же он так быстро версту одолел? А может, обман? Близко он был, а думалось, что далеко. Хитро. Выучиться бы такому.

— Смирно лежи, ханыга. Двое дерутся — третий не мешай, — посоветовали ему.

Но Денис и смирно лежать — это совершенно несовместимые понятия. Послушно расслабив руку, он льстиво улыбнулся, демонстрируя покорность, но стоило только Волку убрать ногу, как парень сгруппировался, перевернулся на бок и сбил противника ловкой подсечкой. Добрыня только глазами захлопал от удивления, а Денис, углядев на его груди амулет на шнурке, вцепился в него как клещ и начал душить. Волк захрипел, а потом вдруг перестал сопротивляться и ударил ладонями под рёбра, да так больно, что вождь краснокожих на несколько секунд забыл, как дышать.

— А ну хватит! Хватит, я сказал! Волею отца нашего! — взревел Максимильян, и драчуны, недовольно ворча, начали расходиться в стороны.

Медведь Алёшка хлюпал разбитым носом и яростно поглядывал на Валеру, который теперь был совсем голый и в синяках. Одежда из листьев разлетелась во время драки.

— Ёж ебучий, — злым голосом произнёс он.

— Чо, укололся, медведушко? — ехидным голосом отвечал Валера.

— Да чо тебе надо-то было? Чо? Мы вас охраняли! Чо ты нас лаять-то начал?

— А «чо» по-китайски, попка. Смотрели, как мы пластаемся, подглядывали за нами, ехидничали, но теперь я всё знаю. Теперь моя очередь похихикать, — сплюнув кровью, отвечал Валерий Васильевич.

— Нам было приказано. Мы не вмешиваемся в судьбу, — обиженно взревел Алёшка и в поисках поддержки посмотрел на Максимильяна. Тот кивнул.

— Выродок так решил, а мы, дети его, лишь проводники его воли. Ты зря оскорбляешь братьев своих, но если желаешь — ругай меня.

— Тебя не интересно. Тебе триста лет в обед. Тоже мне охраннички, — проворчал Валера и мотнул головой. — Садитесь в телегу. Вместе и выпьем.

Волк и Медведь переглянулись, пожали плечами и посмотрели на возницу, по всей видимости спрашивая разрешения. Максимильян досадливо махнул рукой.

— Да уж садитесь. Ладно, чего там. Вина на всех хватит.

Как ни странно, но Валера забрался в телегу последним. Он замешкался, поскольку только теперь заметил впереди горы. Они были высокими, с белыми шапками ледников, и от них веяло холодом.

«Вот мы и добрались, — с удивлением отметил он. — Надо же, столько всего произошло, а кажется, что из Верхотурья выехали совсем недавно. Какие же они большие, эти горы. Аж дух захватывает».

Краем уха он услышал, как Добрыня говорит его напарнику.

— К змеям, значит, пойдёшь.

— С чего это?

— Дерешься уж больно подло.

Глава 25

К подземельному хранению нечестивому пенсионеру Фёдору Михайловичу Достоевскому царь и великий князь... Эм. Не то. Вор, убийца, колодник и потрошитель чудовищ Валерка Ёж, челом бьёт. Вот так оно и получше будет. Да, да, вы не ошиблись, дедуля, всё у нас нормализовалось, доехали мы до священного поселения благополучно, и Дениска более от всяких кошмаров по ночам не кричит. Так, изредка повизгивает, но это к делу не относится, потому как я хотел написать вам о важном. Спасибо большое беззаконному колдуну Роже, он умудрился не только освободить нас из плена и доставить к Выродку, используя тайные пути, но ещё устроил нам по дороге такой адский экзамен, что мы до сих пор отплёвываемся и с подозрением смотрим на мясо. А поскольку картошку на Русь ещё не завезли, мы перешли на репу и различные злаковые. Кстати, вино, оно тоже из растений, поэтому мы всё чаще налегаем на алкоголь в, так сказать, медицинских профилактических целях. Как говорится: «Господи, прими за лекарство». Боже, что я несу... Вот так добрые люди и становятся веганами — позанимаются ксеноканнибализмом, а потом совесть мучает за всех инопланетян, золотых рыбок с человеческим голосом и различных органических колобков.

А знаете, откуда всё это пошло? Думаете, от Выродка? Ага, щас. Выродок был не первый, эта методика поедания своих врагов с целью получения их силы пошла ещё с каменного века. Я это в передаче «Клуб путешественников» видел. Ещё сам Сенкевич про это рассказывал, что вот, мол, племя «Тумба-Юмба», проживающее на островах Океании, — ребята совершенно дикие и с подточенными для красоты зубами. Видите — танцуют вокруг костра в ожерельях из человеческих черепов? О, они жрут всё подряд, а особенно своих врагов и колдунов, дабы обрести их могущество. И ещё что-то там про уважение к памяти честно скушанных и про религию в самом её зачатке. Нет, мы, конечно, по этому поводу никакой гордости не испытывали, мы росли в другую эпоху, застали СССР и не застали уроки духовного воспитания в средней школе, но всё равно нас в селении все хвалили и говорили нам, что мы молодцы. Как оказалось, детям Выродка очень редко удаётся вкусить плоть титана или его потомка, но зато тому, кому это удаётся, тот сразу получает авторитет. Это как блатные на зоне, как младшие офицеры в армии, как аспиранты в институте, ну, вы понимаете. Но одного поедания мало. Силой, которая достаётся от потомка титана, нужно ещё научиться пользоваться. А это непросто. В первую очередь новых детей Выродка приписывают к клану или, по-нашему, к голове. И делает это лично сам батюшка. Как вы понимаете, мы с ним встретились. И после встречи честно вам скажу: хреново вы его скелет собирали. В жизни он совсем не такой.

Тут я хотел бы сделать небольшое отступление и прояснить один забавный момент, который удивил меня и Дениса, когда мы только очнулись в телеге опосля бурной свадебки. Оказывается, у детей Выродка есть так называемая «чуйка», сродни ясновиденью у высших гибридов, и она не зависит от привычных нам органов чувств. Чуйка — она вроде невидимого энергетического поля, сигнализирующая о местоположении сородича, а также передающая различную полезную информацию. Детям Выродка не обязательно встречаться лично, дабы обменяться нужными сведениями, они могут смотреть чужими глазами, слушать чужими ушами, обмениваться мыслями, но только среди своих. К примеру, Алёшка и Добрыня, которые присоединились к нам в конце пути, слушали и смотрели на нас через голову Максимильяна. Что, кстати, позволило нам сразу получить о них подробную информацию. Мне, знаете ли, не понравились их снисходительные мысли о нас, и я немедленно спровоцировал их на драку. Выхватив пиздюлей, я сразу понял, что опыт решает, а отдельные личности — ещё те ранимые снежинки. У нас бы на такую ерунду не повёлся даже последний лох, но тут, видимо, другие порядки. Разумеется, мы в скорости помирились, потому как между детьми Выродка не должно быть ссор, однако их намёки на то, что нас не примут ни к Волку, ни к Медведю, я не забыл. И когда-нибудь я им это обязательно припомню. Но вы на это не обращайте внимания, это мои собственные размышления. Так о чём я?

И вот, спустя несколько часов и два бурдюка с вином, мы прибыли в селение. Честно говоря, я даже не особо помню, как мы туда попали... Помню, ехали через скалы, дорога как серпантин, узкая, и было очень темно, потом ехали через тоннель, заканчивающийся каменной аркой, потом ехали через долину, разделённую пополам горной рекой. Мы направились в сторону речки, а возле неё свернули на мост. Потом был бамбуковый лес, где я видел настоящую панду, очень, кстати, похожую на Дениску, наверное, дальняя родня, хотя он так и не сознался, но, клянусь вам, они чавкают одинаково. Потом нам показали горный монастырь. Внутрь, правда, не пустили, мы просто проезжали мимо. Максимильян рассказал, что там держат тех, кто совсем потерял человеческий облик и опустился до скотского состояния. И пока он рассказывал, наши спутники, Добрыня с Алёшкой, посматривали на монастырь с опаской. Они не стали говорить вслух, но мысленно поведали нам, что в монастырь отправляют младшее поколение и жёнок, изменившихся после родов. У них у обоих там жили жёны, а потому они предпочитали держаться от них подальше. Слышали про этот анекдот, где царевна-лягушка после свадьбы превращается в жабу, — так это не шутки, а суровая быль. В монастыре жили такие страхолюдины, которых даже на ярмарках в торговый день западло показывать, ибо такова расплата за силу Выродка. Редко когда в селении рождается ребёнок без отклонений, а уж последующее потомство по генетическим аномалиям — мировой чемпион, поэтому держат их под замком из моральных соображений. Короче, пожиратели чудовищ плодят чудовищ, а верные мужья посещают жён только по большим праздникам, быстренько погашают супружеский долг и, как английские моряки, — снова в море. И когда приходит время обновить кровь, Выродок рассылает верных людей по всему белу свету, и те ищут таких, как мы. И не только они одни, как вы уже, наверное, знаете, ищут. Всякие уроды типа тех же скоморохов, служители запрещённых культов, тайные сообщества, и, говорят, что среди них даже пираты есть. Некий Генри Морган, но про него мало чего известно, в основном только слухи.

Я что-то снова отвлёкся. Не о пиратах речь, а о селении или о поселении. Так вот, оно спрятано очень хорошо, и там нет никаких защитных укреплений вроде стен или насыпей, там просто пахотные поля и огороды, на которых местные производят всякую сельскохозяйственную продукцию или пасут стада, а сразу за полями стоят домики вразнобой. Строения у местных добротные, в три, а то и в четыре этажа, все как на подбор бревенчатые, с окнами и балконами на все стороны. Правда, живут там, как оказалось, вовсе не дети Выродка, а народ чудь. Как объяснил Максимильян, все головы ведут бродяжнический образ жизни, скитаются, добывают пропитание, потому как они охотники, а чудь за селением присматривает. Ну и за святилищем заодно. И это было заметно. Селение, куда мы приехали, было весьма богатым. Чувствовалось, что большую часть добычи дети Выродка оставляли именно здесь. Местные рядились в добротную и крепкую одежду, все поголовно носили обувь и выглядели весьма беззаботно. И я ещё ни разу не видел столько блондинов в одном месте. Честно вам говорю, если бы сюда пустили Гитлера, он бы плакал от счастья, ибо мужчины и женщины народа чудь были натуральным воплощением его идей об арийской расе. А самое забавное — среди них почти нет тех, в ком течёт кровь Выродка. Как так сложилось, непонятно, вполне возможно, из-за узкородственных браков, ведь тут в селении жило-то всего несколько тысяч человек. Хм. Извините, я привык к большим городам и крупным цифрам, поэтому не знаю, как лучше обозвать данное поселение. Деревня? Село? ПГТ? Скорее всего, последнее, потому как я нигде в сёлах ни разу не видел булыжной мостовой. Ни в настоящем, ни в прошлом. У нас ведь как водится: лужа, грязь, колея от трактора, а в ней хрюша спит или местный какой пропойца. В наших-то сёлах обычно и асфальт не всегда бывает, что уж тут говорить про каменную мостовую, но тут всё было чисто и благородно. Местные тщательно следили за порядком, а один из этажей в собственном хозяйстве обязательно отводился для приёма дорогих гостей. Ну, каких гостей, это понятно: дети Выродка тут ни в чём отказа не знают. Они воины, добытчики, их тут и кормят, и поят, и лечат, если потребуется. Они сюда ездят всё равно что на деревню к любимой бабушке, только успевай, как говорится, пироги есть. А мы вроде как внуки, которых ещё ни разу не видели, но очень хочется повидаться и выдать родственное благословение. Вожак, короче говоря, нас должен обнюхать и в стаю принять. Вернее, в клан, потому как голова — это символ клана.

Нас поселили в доме, где привечали голову Барсука. На верхнем этаже. Целый этаж нам отдали, если быть более точным, а ниже в одну харю заселился наш проводник. Ну, Рожа он и есть Рожа, сами понимаете. Главное, занял лучшую часть хаты, а хозяева свалили жить в подвал. Сказали: у них так принято. И не успели мы осмотреться, как нас тут же погнали в баню. Даже одежды не выдали, и если бы я не выиграл у Добрыни в карты запасные штаны, то не знаю, что бы я делал. Деня вон вообще щеголял практически как Адам, босиком и в одном фиговом листочке, смущаясь от того, что на него не обращают внимания. А раньше, помнится, принимал это как должное, ну да бог с ним, стыдоба она и есть стыдоба.

Наши сопровождающие от бани отказались. Я, кстати, потом выяснил почему. Оба они относились ко второму поколению и стеснялись обнажаться перед посторонними. Ой, ну подумаешь, у Алёшки глаз на жопе растёт, зато к нему со спины ни один пидор не подкрадётся. Лишил меня такой шутки — козёл. А у Добрыни запасной рот на животе, очевидно для пива. Эх, столько поводов для ржаки было упущено, но чего уж теперь сожалеть. Зато когда мы охолаживались в предбаннике, нам подали кринку холодного кваса и смену белья. Всё как положено. Штаны, подштанники, рубахи с длинными рукавами, безрукавки и пояса. Обуви, правда, нормальной не дали, вместо неё выдали сланцы из бересты, но зато вместе с тёткой, принёсшей нам бельё, заявился обувщик, снявший с нас мерки. Он пообещал нам, что обувь будет готова к следующему утру, а это, я считаю, офигительный сервис.

Нужно отметить, квас у чуди хорош, на ржаных лепёшках и изюме, искра в нос так и бьёт, а опосля того, как мы помылись, отдохнули и переоделись, нас отвели трапезничать. Там мы, пооблизывавшись на разносолы, отказались от мясных блюд, выбрав в качестве альтернативы уху, наелись от пуза и спать-почивать отправились. Правда, выспаться нам не дали. Едва только заорали первые петухи, заявился Рожа, мать его за ногу, Максимильян и велел нам, не рассусоливая, следовать за ним. Хорошо хоть умыться позволили и по кружке парного молока вместо завтрака, а уж сапожник-шельмец нас у самого выхода из дома перехватил. Так мы обзавелись сапогами. Максимильян покрикивал на нас в нетерпении, а мы только огрызались. Сапоги выдали на шнуровке, тут пока портянки намотаешь, пока шнурки все затянешь — не мог пораньше разбудить, сволочуга старая. Сам-то он, судя по всему, и не ложился вовсе, а всю ночь намывался и чистился. А уж нарядился — прям не колдун-колодник, а форменный фон-барон. И кафтан-то у него бархатный, манжеты во все стороны торчат, и портки шёлковые, и чулки белые с бантами, и, сука, туфли... с пряжками. А нам с сапогами путайся. Я уже молчу про то, что он бороду себе расчесал и завил красиво, словно бы и забыл свои старые привычки вшей из неё по ночам выщёлкивать и как мы с ним в срубе за крысу дрались. Я, кстати, тогда себе хвост отожрал, а он её вместе с костями слопал... Так о чём я?

Короче. Начал он нам всякими проклятиями угрожать. Мы, естественно, протестовали. Обстановка была крайне нервной, чуть было не дошло до рукоприкладства и ноговредительства, но, по счастью, мой верный напарник вовремя сумел предотвратить скандал. Примеряя сапоги, он уселся на лавку и прямо жопой на дорогую шляпу с плюмажем из перьев экзотической птицы. И тут нашего Максимильяна едва не хватил кондратий. Он аж за голову схватился от горя, кричал, что это подарок от самого Джона Мильтона, а мы вандалы и иезуиты, каких свет не видывал. И что-то ещё про Галилея заикался, типа как он без этой шляпы теперь будет ему в глаза смотреть. Так бы и помер он, наверное, на наших глазах, весь в пене и корчах, но тут появился другой старик, из детей Выродка, напялил Максимильяну на голову барловку, похожую на колпак, и велел не выёбываться. Так мы познакомились с Фулой. Он был главным среди Ежей. Глава клана. Мне он сразу понравился. Хороший такой дедок, харизматичный, весёлый и по пустякам никогда не моросил. Если вам нужно для справки — Фула Сергей Васильевич. Рода самого худого, но по документам князь, воевода и конкретный торговец чёрным деревом.

Не удивляйтесь, но работорговля тут дело привычное. Все этим промышляют, хоть и называют сей промысел по-разному. Даже православная церковь и та в свой карман старается, а за это, сами знаете, на том свете боженька с каждого спросит.

Ну да не суть: вывели мы под белы рученьки Максимильяна нашего из дому и повели на площадь. Хотя по уму это он должен был вести, а мы за ним следовать, ибо ему держать ответ перед батюшкой в первую голову — нам это глава Ежей, хихикая, рассказал. Максимильян как услышал, сразу в себя пришёл, успокоился и побежал вперёд, дорогу показывать. Да чё там её показывать, мы сразу поняли, что идти нам надо к некой каменной постройке на площади, очень похожей на Золотые ворота, которые я видел, когда приезжал на экскурсию в город Владимир. Только эта была поменьше и без церковного купола. Вышли мы, значит, на площадь, а там пусто. Нам, знаете ли, почему-то мнилось, что тут будет целое народное гуляние с оркестром и бабами в нашу честь, но, как оказалось, тут такое не принято. У постройки нас ждал ещё один старик, одетый в старомодное кимоно, внешне похожий на китайца, который представился нам как Шэнь Су-си, глава клана Змеи и её хранитель. Все вместе мы прошли через арку и... вы не поверите... вышли вовсе не на площадь с другой стороны, а перенеслись в иное место. Мы оказались высоко в горах. Это было так удивительно. Повсюду вокруг нас простирались альпийские луга, а впереди, сливаясь с небосводом, поблёскивало на солнце горное озеро. И никакой это был не морок или галлюцинация, всё было по-настоящему. А чуть позднее глава Ежей сообщил мне на ухо, что мы прошли через Гарганту в его личный маленький мир, ибо у него нет церкви и алтаря, как у других богов, поэтому если чего надо, то он лично общается без посредников.

Наша компания пошла к озеру, и там мы увидели рыбака. Это был нестарый ещё мужчина, лысый, мускулистый, в простой рубахе навыпуск и в закатанных до колен штанах. Он рыбачил с мостка, опустив босые ноги в воду, рядом стояли две корзины, одна полная свежей рыбы, а в другой мы увидели большую бутыль с вином. Рыбак заметил нас, но не прервал своего занятия и лишь легонько качнул головой Максимильяну. Наш проводник, несколько заробев, снял с головы шапку и, почтительно приблизившись, принялся рассказывать этому мужику про то, как согласно его велению дал себя поработить катам верхотурским, как верой и правдой просидел там на хлебе и воде несколько лет и как наконец нас дождался и посодействовал нашему освобождению. Мужик слушал и только кивал, Максимильян, несколько приободрившись, рассказал, что мы с честью выдержали все испытания, одолели блудниц авалонских и готовы жить своей головой. Ну а его дело маленькое, воз с золотом он привёз, Барсуки будут довольны. Не зря, получается, в остроге сычом сидел, а всё с пользой и для общего дела. Забавно конечно, что он умолчал о сыне святого, которого самолично проиграл в карты Олафу Эриксону, но это уж его личное дело.

Выслушав Максимильяна, мужик снова кивнул видимое намекая, что доволен его поступками, а затем обернулся и посмотрел прямо на меня. И тут моё сердце ёкнуло. Я увидел своего родного отца. Это был он, но в то же время задним умом я понимал, что это не совсем правда. И пока я пытался отличить правду от лжи, стоявший рядом со мной Денис взял и заплакал. Тщетно я дёргал его за рукав и бормотал ругательства, мол, не надо, держи себя в руках, а он, вы не поверите, словно маленький ребёнок, натуральную истерику закатил. Уже позднее, переживая в голове момент нашей первой встречи, до меня дошло, что Выродок видится каждому из нас как тот отец, которого мы запомнили, а мой друг не помнил облика своего отца. Помнил только светлое неясное облако, к которому тянул свои слабые ручки. Он и тогда их вытянул врастопырку и побежал обниматься. Стоявшие позади нас старики только понимающе усмехались, а я, признаюсь вам честно, едва не сгорел от стыда.

Мужик обнял моего напарника так, словно тот действительно был его родной сын. Так обнимаются родственники после долгой разлуки. Так... Чёрт! У меня самого слёзы на глаза наворачиваются, когда вспоминаю. Словно бы вот он с войны вернулся, а мы его пять лет ждали и казалось, потеряли всякую надежду, а он позвонил и сказал — встречайте, я у дверей. Такая радость неописуемая. И вообще, чё этот козёл первым побежал к моему бате, нюня малолетняя. Может, я сам хотел...

Не буду я, короче, ничего про это больше писать. Будем считать, что это личное. Я у него спрашивал, как жизнь, как на работе, посадила ли мама огурцы и капусту, надо ли ехать поправлять парники... а он всё улыбался и отшучивался. И потом мы как-то все вместе оказались за столом. Ели и пили, а всё происходящее походило на дружескую попойку, какую, бывалоча, устраивал мой... Да — мой! Отец. Собрались его товарищи с работы, нас с Дениской малолетними взяли с собой на рыбалку, учиться «рыбов» ловить, а какая рыбалка без перекуса? Дети же, то есть мы, голодные, а под шумок можно и водочки.

Водочки, правда, не было. Пили в основном крепкое красное вино, но мне понравилось. Да чё мне, там даже Дениска пил, а уж место занял, как вы понимаете, рядом с папашей. В этой дружеской атмосфере, под разговоры и вино, батя поинтересовался у меня, кем я хочу быть в будущем, когда вырасту. А, не... Сначала он это спрашивал у Дениски. И тот, полепетав для порядка что-то про милиционеров и космонавтов, сказал, что хочет быть самым сильным. Батя мой легонько щёлкнул его по носу и кивнул на китайца Шэнь Су-си. Согласен, мол? Дениска радостно закивал. А уж потом он спросил меня. И я честно сказал, что хочу замочить Лаперуза, потому как коварнее этой суки я никого не знаю. Батя подумал, почесал за ухом и кивнул на главу Ежей. К нему пойдёшь. Я не возражал, потому как увидел, что дед Фула очень даже нормальный, не то что этот хитроглазый китаец. А вот Максимильян несколько приуныл. Он-то рассчитывал, что я к Барсукам пойду, а тут такая оказия. В общем, теперь я официально Ёж. Можно, конечно, смеяться над этим сколько угодно, но, по всей видимости, такова наша судьба, засим откланиваюсь, завтра у нас начинается обучение.

Глава 26

От удара по голове у Афони случилось небольшое сотрясение мозга. В результате он забыл начисто несколько секретных лекций по квантовой механике, зато вспомнил, как учился на повара. А зачем он тогда учился? Хотел научиться готовить ради одной милой, но пухлой барышни — кажется, так? И как же её звали? Алёнка вроде бы, а может, и не Алёнка... Чертовщина какая-то. Перед глазами упрямо маячили суп-харчо, клёцки по-итальянски и татарский бифштекс, а поверх мяса яичный желток. Яркий как солнышко. И сверху бы ещё покрошить мелкорубленой зелени. Эх, вкуснотища...

Когда он очнулся, то обнаружил себя наверху, на привычном уже диване, а рядом, распространяя невыносимое зловоние, храпел в кресле Фёдор Михайлович. Костомаров нашёлся на полу первого этажа, пьяный практически в дрова, но перед тем как упасть и отключиться, он здорово побуянил. Электронщик повертел головой, изучая царившую в доме разруху, отметил разбитый ноутбук, порванные занавески, перевёрнутый стол и поломанные стулья, осуждающе поцокал языком, после чего твёрдо решил — пьянству бой! И твёрдой ногой отправился на улицу, где под навесом возле генератора у него был спрятан спутниковый телефон. Он сделал всего один звонок. Ему нужно было совершенно новое радикальное средство для борьбы с алкогольной пагубой, и отчего-то он знал, у кого его можно достать в самые кратчайшие сроки.

Вернувшись в дом, Афоня ещё раз огляделся и приступил к уборке. Искусственное тело Костомарова было выволочено на улицу и безжалостно помыто. Несколько позднее его нарядили в новенький оранжевый комбинезон по размеру. В точно такой же Афоня одел и хозяина спецхрана, но последнего мыть не стал, а ограничился только уничтожением его старой одежды. Затем он навёл в доме генеральную уборку, выкинул сломанную мебель и заменил её на ту, которую нашёл на складах спецхрана. Закончив с уборкой, он снова спустился в бункер, смиренно прибрался в костнице, где спали Валера и Денис под охраной самого Выродка, проверил их состояние, прикинул, где лучше поставить соглядатай, а потом вернулся на склады. Холодильники и помещения для хранения различных продуктов питания были забиты под завязку, и это не могло не радовать, но раздражало, что сам хозяин ничем не пользовался, предпочитая питаться одной тушёнкой. И потому, проведя тщательную проверку, он решил развлечь себя и компаньонов некоторой готовкой.

Восставшим от тяжёлого похмельного сна был предложен стол, уставленный различными блюдами, приготовленными из консервы и всякой домашней заготовки. Повар несколько переживал из-за отсутствия свежей зелени, но Достоевский и Костомаров восприняли всё как должное и тут же за столом принялись похмеляться. Афоня смотрел на них с недоброй ухмылкой. Ну ещё бы: он же поставил им на стол не только водку, но и портвейн с пивом, а чтобы господа проходимцы чувствовали себя свободнее, под столом стояли ведра для внезапных потребностей. Выпив по паре стаканов и хорошенько захмелев, компаньоны ссорились и хвастались друг перед другом. Электронщик с перекинутым через плечо полотенцем стоял между тем в сторонке и терпеливо ждал. В его руках были блокнот с ручкой, а в голове хитрый план. Он отнекивался от предложений присоединиться и стать третьим, старательно хихикал над шутками Достоевского и поддакивал невнятно жужжащей кукле, а сам ни граммулечки, но, когда требовалось, с удовольствием подливал другим.

Как и следовало ожидать, очередное застолье закончилось дракой, погромом, пьяными слезами и очередным скотским позором. Достоевский заснул, запутавшись в комбинезоне, а Костомаров с переломанными ногами вновь очутился на улице. Он собирался в знак протеста эмигрировать в Израиль, и за это его безжалостно выгнали. Хозяин пытался призвать Талера, но не смог составить нужное построение и лишь мстительно испинал ногами ни в чём не повинное ведро. Кажется, он ещё собирался обоссать знаменитого учёного, но не успел и сходил прямо под себя, но ко всему происходящему Афоня отнёсся уже совершенно равнодушно. Жалеть алкашей не имело никакого смысла, то, что хотелось, он заполучил, а где-то под вечер прилетел вертолёт и сбросил над полем небольшой контейнер. Афоня снова прибрался. Снова заменил мебель, благо было где взять, забил холодильник продуктами на завтра, а компаньонам поставил по целому стакану водки прямо под нос, дабы, проснувшись, те не заморачивались с желанными поисками.

Где-то под утро Фёдор Михайлович разлепил глаза и, обнаружив себя на полу в неудобной позе, первым делом пожаловался на жажду. Зябко ёжась, он перевёл своё тело в сидячее положение и, увидев рядом с собой стакан водки, конечно же обрадовался.

— Спасибо тебе, добрая фея Синявушка, — хриплым голосом поблагодарил он непонятно кого, после чего выпил крепкий алкоголь словно воду.

— Ох, хорошо.

— Доброе утро, садитесь чай пить, — позвал его Афоня, который уже был тут как тут. На всякий случай он не ложился спать и от скуки всю ночь развлекал себя готовкой.

— А чего ты лыбишься? — прищурившись, посмотрел на него Достоевский. — Словно бы я вчера Исакыча в печке сжёг. Неужто правда?

— Нет. Он на улице лежит. Возле крыльца. Вы ему вчера ноги сломали, чтобы он к жидам своим не уехал.

— Ну и правильно, — пенсионер медленно поднялся на ноги, угрюмо посмотрел на стол, который снова был заставлен различной снедью и от которого пахло необычайно вкусно. — А чё это ты вдруг готовить начал? Случилось чего?

— Нет. Просто хочу занять себя полезным делом. Вы бы душ приняли, а потом сразу за стол.

— Сам знаю.

Заметив бутылку пива, Достоевский цапнул её со стола и пошёл на улицу проведать товарища. Выйдя на крыльцо, он ногтем сбил крышку и успел сделать несколько глотков, прежде чем...

— Ой.

Живот как-то нехорошо скрутило.

— Ай. Ух ты, бля!

Он уронил пиво и побежал вперёд, не разбирая дороги. У подглядывавшего за ним в окно Афони заиграла на лице злая ухмылка. Быстро подействовало, а главное, штука надёжная, испытанная на хомячках. Фёдор Михайлович добежал до кустов одичавшей смородины, упал, поднялся, снова упал, а затем завопил подобно дикому зверю, поднимая голову высоко вверх, к самому небу. Это было неописуемо. Это было больше, чем просто боль, ему казалось, что некая потусторонняя тварь вонзила стеклянные когти прямо в живот и теперь медленно крутит по часовой стрелке. И это ему-то?!! Он же любую боль пересилить может. Он хозяин своего тела и реальности, которая его окружает. Кто напал??? Кто посмел??? Что за жуткое проклятие??? И тут то, что сидело внутри него, вырвалось на свободу.

— Ар-р-р!!!

Смородину окатило дождём блевоты, и несчастный куст загорелся. Тотчас над домом стали сгущаться тучи, загрохотал гром, Афоня кинулся к приоткрытой двери посмотреть на буйство стихии. Ого, какая реакция психополя у Михалыча! Интересно, а ураган будет? Создатель Отрезвина предупреждал его о таком. Достоевский уже не мог стоять, он упал на четвереньки возле горящей смородины и без остановки рыгал. Его отрыжка была ужасна, она выходила изо рта в виде маленьких призрачных чертей. Они поднимались в воздух с руганью и кривлянием, вызывая у пенсионера ещё большие страдания, а тут ещё ветер усилился, в небесах засверкали молнии, а потом полило сверху так сильно, что Афоня невольно отпрянул и на всякий случай притворил дверь. Хера се. Словно зубастого опивца казнили. Говорят, когда такого уничтожают, сразу погода портится и дождь как из ведра.

На всякий случай он проверил чайник, тот ещё был горячий. Электронщик почесал затылок, подумал и решил подготовить для страдальца смену белья. Притащил новый комбинезон, полотенца. Да может, и к лучшему, что начался ливень, размышлял он, Михалыч поорёт, прочистится, а заодно и помоется. Тем временем промокший до нитки пенсионер понял, что подыхать лучше там, где сухо, и медленно пополз назад. Возле дома он наткнулся на знакомые ноги.

— Исакыч...

Кукла сидела под крыльцом и безучастно смотрела на брошенную бутылку пива.

— Давай в дом, — слабым голосом попросил пенсионер.

— А смысл? — совершенно человеческим голосом произнесла кукла. — Ты думаешь, тебя прокляли? Так я скажу тебе, это была фарма. Гадский рукожоп подсунул нам Отрезвин. Я эти шутки знаю. Теперь моя душа чиста как белый снег, а жить на чистую душу... Лучше бы ты, сука, меня вчера отослал к Талеру.

Достоевский непонимающе вытер мокрое лицо рукой. Какой нахер Отрезвин? Какая фарма? Его не берёт никакая зараза! Что за выдумки!

Костомаров повернул к нему голову и грустно сказал:

— Михалыч, ты, конечно, монстр легендарный, но против этого средства никто не сдюжит. Я вот выпил и теперь понимаю. Моя бывшая жена, ты её знаешь, из НИИБК, принесла однажды домой пилюли с работы. Я потом год не пил. А сегодня утром вижу стакан... Выхлебал по привычке, и прям такая ностальгия напала. Всю родню вспомнил, до самой последней прабабушки.

Фёдор Михайлович застонал.

— Пришибу гниду. Своими руками убью и развею по ветру. Вот же ублюдок малолетний. Афоня!!!

— Не надо, — Костомаров схватил его за руку. — Это бессмысленно.

— Отвянь!

Пенсионер в запале отбросил его руку, по-пластунски заполз на крыльцо и, отворив дверь ладонью, попытался подняться на ноги. Ох и штормило, но он справился. Электронщик хоть и испугался, но виду не подал. Вместо этого он подал Достоевскому полотенце.

— Убью! Убью, а потом поймаю твою душу и посажу в жабу! А ту жабу скормлю аисту, которого потом скормлю анаконде, потом прокручу всё в фарш, чтоб твоя душонка с животными перемешалась, и всё это скормлю собакам. Но и этого для тебя будет мало, позорный предатель! — захрипел пенсионер и, вытянув вперёд руки, пошатываясь, пошёл на него.

— Это было ваше решение. Собственное, — отступая назад, ровным голосом отвечал Афоня. — Вчера вам было стыдно за всё, и вы попросили меня дать вам средство от пьянства. Вот я и заказал...

— Пиздёж! Не мог я такого ляпнуть, а ну признавайся, супостат: на кого работаешь? Я из тебя, паскуды, все жилы вытяну. Я тебя, падлу, в глиста вселю, и будешь ты вечно жить в разных жопах. По-настоящему!

— Да чё вы меня жопами всё пугаете! У вас геморрой, что ли? Больная тема? Вот ваша расписка. Читайте. И подпись ваша! — Афоня показал Достоевскому лист бумаги, вырванный из блокнота. Пенсионер, злобно пыхтя, выхватил бумажку и принялся читать, смешно шевеля губами, а электронщик с независимым видом сел за стол и налил себе чаю. Хоть конфет перед смертью пожевать — и то за радость. Хотя... Чего это он сам себя накручивает? Ничего ему этот страшный дедушка не сделает. Проверено уже, хе-хе, на хомячках.

Фёдор Михайлович прочитал, побагровел и, взревев подобно медведю, разорвал вредную бумагу в клочья.

— Вот! Вот тебе мой ответ! Вот тебе моя роспись!

— Садитесь лучше чай пить, — голосом праведника попросил Афоня.

— Вот тебе!!! — Достоевский сунул электронщику под нос кукиш. — Не бывать такому, чтобы какой-то фуфломицин превзошёл мою биологию! А ну давай сюда водку, я её сейчас при тебе выпью, щенок! Я тебе сейчас докажу!

Афоня покорно опустил руку под стол и достал оттуда бутылку столичной. Завладев родимой, пенсионер несколько успокоился, зубами сгрыз пробку и, взболтав бутылку для куража, поднёс её ко рту, намереваясь выпить. И всё. Рот закрылся. Прямо как в сказке — по усам текло, да в рот не попало.

— Позитивная реморализация, — прокомментировал с невозмутимым видом Афоня, наблюдая за ним. — Активное вещество содержит частицы так называемой Божьей Кары, оно не выводится из организма и накапливается в коре головного мозга. Так мне рассказывали, по крайней мере...

— Ах, сука! — в изумлении обернулся к нему страдалец. — Таблетки со вкусом ангела мне подсунул, да?!! А ну гони противоядие!

— Нету противоядия. Дальше всё будет зависеть от вашего организма. Как он приспособится и всё такое. Постепенно эффект спадёт, но у всех это по-разному. Кто-то три месяца, кто-то полгода, а кто и больше.

— Сколько? Полгода? Бляха-муха!

Сказав эти слова, Достоевский поставил бутылку на стол, а сам уселся на пол и, обхватив голову руками, горестно застонал. На его стоны приполз Костомаров и принялся утешать товарища.

— Ты не хнычь, Михалыч. Я же пережил это, и ты переживёшь.

— Как? Как пережить? Я думал, этих в спячку отправлю, а сам отдохну. Водки целый вагон привёз, коньяку всякого, мне куда это всё девать? Горе мне, горе!

— Неужели вы целый год собирались пить? — не поверил Афоня.

— Я на пенсии. Понимаешь, на пенсии! Это была моя собственная радость, может, единственная в этой жизни, а ты меня её, мразь, лишил! — жаловался Достоевский. — А теперь я тебя за это жизни лишу. Вот только кару тебе побольнее выберу.

— Не получится. Отрезвин вызывает позитивную реморализацию, — сообщил Леонид Исакович, явно сочувствуя. — Ты теперь не сможешь убивать кого попало. И ещё приступы совести обострятся, я же знаю. Жена-то моя, падлюка, жива.

— Ну раз мы всё обсудили, давайте торт есть. Я вам ночью торт испёк, на сухом молоке, — предложил электронщик.

Достоевский поднял голову вверх и снова завыл, теперь уже обречённо.

*****

Конечно же, в тот день никто, кроме Афони, чай пить не стал. Достоевский пошёл в душ и отмокал там до самого вечера. Костомаров несколько раз навещал его, проверяя, не вскрыл ли тот себе вены, а то в запале всякое бывает. Откройте, Фёдор Михайлович, не молчите, вам надо выговориться, не держите в себе. Но тот в ответ только рычал и ругался. Леонид Исакович понимающе вздыхал и возвращался к Афоне. В отсутствие собутыльника его неприкаянная душа тоже страдала, но, поскольку Достоевский не хотел общаться, ему пришлось найти общение в лице рукожопа. Афоне был сделан выговор за издевательство над товарищами по спецхрану, но потом учёный смилостивился и поблагодарил парня за то, что тот починил его речевой аппарат.

— Ну что вы, пустое, — отвечал тот, занятый установкой Соглядатая. — Мне просто надоело ваше жужжание, а голос я вам подобрал такой, почти такой, как у вас был при жизни.

— Вы извините меня, Афанасий, я бываю порой весьма груб, — попросил у него прощения Костомаров. — Мне всё время кажется, что вы, молодёжь, думаете только о танцульках, а не... Я был не прав насчёт вас. И хотя вы обошлись с нами весьма жестоко, подсунув нам Отрезвин, но мне проще думать, что вы сделали это ради общего дела, а не из каких-то эгоистичных побуждений.

— Лучше бы за ноутбук извинились, — проворчал электронщик. — Лишили нас дорогого оборудования, а ещё интеллигентный человек.

Костомаров потупился.

— Согласен. Тут я поступил необдуманно. Моя вина.

— И всё из-за вина, — поддакнул Афоня.

— Нет. Из-за Достоевского. В пьяном угаре мне пришло в голову подсчитать ущерб, нанесённый от чтения рукописи, и я испугался. Вы не поверите мне, конечно, я мертвец, но я испугался.

— При чём здесь рукопись?

— Да всё при том же. Не надо было её читать.

Электронщик с подозрением посмотрел на учёного — было видно, что того беспокоит некая тайна и он желал бы её выдать, но сомневался, и потому парень предпочёл не доставать его своими расспросами. Захочет — расскажет. А если нет, то тоже хорошо. Меньше знаешь — крепче спишь. А тут ещё Достоевский заявился. В старомодном костюме, в белой рубашке навыпуск, злой как тысяча чертей, и тут уж учёный окончательно скис.

— Чая не буду! — пробурчал с порога Фёдор Михайлович. — Соку мне, мандаринового.

— Сейчас, пару минуточек, — попросил электронщик.

Пенсионер грузно уселся за стол. Придирчиво пощупал самодельную скатерть из полиэтиленовой плёнки, пофыркал, после чего придирчивым глазом посмотрел на колдовское устройство для передачи изображения.

— Дожили. Сначала фиксатор, потом проектор, а с него на соглядатай. Кругом одни костыли, словно в богадельне.

— А таскаться туда-сюда лучше, что ли? — с вызовом в голосе спросил Афоня. — Разрешение вы дали, а дальше уж я... Оборудовал нам удобства.

— Хуйня все эти удобства, — решительно заявил пенсионер. — Голыми мы в этот мир приходим и голыми на тот свет уходим. Тем более что внизу нас Выродок охранял. А тут...

— Мандариновый я не взял. Есть морковный, будете? — предложил электронщик, заглядывая в холодильник.

Фёдор Михайлович в ответ только тоскливо вздохнул.

Глава 27

...Знаете ли вы, как учат опасных, Фёдор Михайлович? Вы, наверное, думаете о какой-нибудь классике в духе привычной для русского человека уставщины и дедовщины пополам с милым сердцу землячеством в худшем значении этого слова, но ничего этого нет, увы. Нету тут никаких похорон окурков, никто не ходит по плацу строем и не подметает его лопатой. Бойцы не подшивают подворотнички, не строят дачу для товарища полковника и уж тем более никто не стремится сделать всё прямым и ровным. Я, признаться, про эти обычаи будущего местным рассказал, за что меня впоследствии не раз поднимали на смех. Они там, в прошлом, сущие дикари, не знают, как это важно делать зимой снег кантиком, а ямы рыть обязательно на глубину прицельной стрельбы с лошади. Вам бы там точно не понравилось: нарядов по кухне нет, тумбочек тоже нет, я уже молчу про прапорщиков. Одним словом — дремучее средневековье. Но не думайте, будто мы тут балду пинаем, нееет. Тут всё по-взрослому. Утром проснулся, поел и сразу на тренировку. Или, как тут принято говорить, — на урок. Хе-хе. Почти как в школе, только звонков не хватает. Выполнил урок мастера — иди отдыхай. Не выполнил — иди на хуй, пока не сделаешь. Поначалу эти уроки были простыми: залезть на скалу, спуститься в глубокую яму со змеями, посидеть в воде в компании наглых пиявок, а когда они вдоволь насосутся кровушки, их нужно обязательно ободрать с тела и съесть, иначе урок не будет засчитан. Но прошёл всего месяц, и нагрузка резко увеличилась — однажды нас просто загнали в каменный лабиринт и велели найти оттуда выход самостоятельно. И вот тут мы в буквальном смысле поели говна... Да так хорошо поели, что я тех пиявок ещё долго вспоминал как деликатес. Мох ели, червяков всяких, летучих мышей, Деня камни лизал, честно-честно, а спали мы и вовсе по очереди, потому как один должен был обязательно караулить, чтобы второго не утащили в темноту и не оприходовали подземные упыри. А их там было, знаете, сколько? Мы со счёту сбились их убивать. Две недели по тем катакомбам лазили, пока не нашли самого главного упыря и не попросили его показать нам выход. Самое обидное — этих упырей было жрать нельзя, противные они на вкус до блевоты. Деня пробовал. Ну и вот, значит, оторвали мы главному упырю ноги и попросили показать нам выход. А оказалось, что так делать нельзя и этот выход мы должны были найти самостоятельно, поэтому учителя нас закинули обратно, и мы этот ебучий лабиринт проползли заново. Вы бы видели, как охренел тот главный упырь, когда мы заявились к нему во второй раз, желая вернуть ему его причиндалы...

*****

Теперь каждое утро начиналось примерно одинаково. Первым просыпался Афоня и спускался на кухню, чтобы приготовить для всех лёгкий оздоровительный завтрак. Спустя примерно час вставал со своей кровати Фёдор Михайлович и шёл в бункер принимать душ. Там он мылся, брился, чистил зубы, после чего шёл на склад, где хранился алкоголь, в тайной надежде, что Отрезвин перестал действовать. Некоторое время он проводил возле штабелей с алкогольной продукцией, вздыхая и утирая слёзы, а иногда к нему присоединялся Костомаров, который теперь и вовсе не спал, и они плакали вместе. Первые-то дни они отсюда и не выходили, так их накрыло, а сейчас вроде бы ничего, полчасика посидят и дальше по делам, да за работу. Тем более что Афоня поставил на складе напоминалку — звуковой извещатель с необычайно противным женским голосом.

«Фёдор Михайлович, Леонид Исакович — пожалуйте, господа, к столу».

Костомаров клялся, что голос один в один, как у его ныне здравствующей жены.

Так или иначе, но к девяти утра все они садились за стол, завтракали и обсуждали свежие новости из Неписаной рукописи. Всё было чинно, спокойно, без скандалов и криков, почти как за столом профессора Преображенского из повести «Собачье сердце». Костомаров — профессор, Афоня — доктор Борменталь, а Достоевский — перевоспитавшийся Шариков.

— Вам чаю или соку, Фёдор Михайлович? — первым делом спрашивал ухаживавший за столом электронщик.

— Стрихнину. А ещё лучше кураре, — ворчливым голосом отвечал тот. Каждое утро, каждый завтрак начинался с подобных требований. То ему кислоты, то ему стекла битого, теперь вот до ядов дошли.

— Полноте. Вы бы ещё диметилртути попросили. Давайте я вам тосты икрой намажу.

— Видеть не могу твою икру. Вчера конфету с коньяком съел нечаянно, до сих пор шарашит. Скотина, падла, спасибо тебе большое. Где варенье?

Афоня терпеливо вздыхал, пододвигал хозяину баночку с кизиловым вареньем и убирал икру. Опять дедушка экономит. И для кого, спрашивается, бережёт? Икра-то хорошая, белужья. Пока омлет делал, сам несколько бутербродов съел. Костомаров, сидевший напротив, участливо подмигивал ему и кивал на соглядатай. Пора, мол.

— Отстань, Исакыч. Я осведомлён о всех твоих мыслях, — не поднимая головы, пробурчал Достоевский. — Опять про Гарганту Выродка будешь лясы точить. А мёсье Афанасий будет мне рассказывать про то, как мои подопечные успешно учатся и что Валерка Ёж снова мне письмецо послал. Как же я устал от всей этой рутины. Яду мне, яду.

Сказав это, он налил себе кружку кипятка, разбавил чайной заваркой и принялся завтракать. Сегодня на столе были омлет из яичного порошка на сухом молоке, тосты из самодельного хлеба, трубочки с сыром, жареный бекон, а также неизменная овсянка, заправленная для порядка изюмом и курагой. Кроме этого, на столе присутствовали джем трёх видов, мёд, сливочное масло, икра, варенье и вазочка с шоколадными конфетами. Какой же чай без конфет? А на обед повар пообещал солянку, правда без зелени.

— Может, под зелень пару грядок возле дома соорудить? — предложил Афоня. Достоевский поперхнулся вареньем.

— Лук, укроп, чеснок, базилик, — невозмутимо продолжал самопровозглашённый повар.

— Петрушка, — подсказал Леонид Исакович. — Закусить, опять же, будет чем. Можно свежих огурцов, прямо с грядки.

Достоевский картинно застонал и отложил ложку в сторону.

— Как же вы меня достали. Сидят две Петрушки, над больным человеком издеваются. Я всю жизнь один был и как-то обходился без огурцов. Поэтому — запрещаю! Никаких грядок. Я понял, к чему вы ведёте: завтра же организую доставку свежих продуктов. Автолавка раз в неделю — устроит?

— А что по Гарганте? — мигом сменил тему разговора ушлый учёный.

— Да ёп! Исакыч! Дай спокойно пузо набить.

— А пацаны наши лабиринт какой-то прошли. Как вы думаете, это повлияет на их развитие? Вчера я читал про то, что им велено ходить к некому источнику с чёрной водой и пить из него, — рассказал электронщик.

— Ах, это... — Фёдор Михайлович покосился на стеклянную линзу, по которой неторопливо струился текст. — Да, я тоже читал. В записях о предыдущих посещениях Выродка другими опасными тоже такое было. Насколько я знаю, отец даёт им взаём свою силу, чтобы в случае каких проблем они могли призвать его, а для этого нужно привыкнуть. Вот и пьют целебную водичку.

— Вы про заклинание «Тень Выродка» говорите? — припомнил учёный.

— М-м, не только оно, — нахмурился пенсионер и с подозрением посмотрел на куклу. — Слышь, а ты откуда про это знаешь? Это же сверхсекретная информация?

— Такая секретность, что пришлось однажды целый город для этого утопить и замаскировать всё под строительство водохранилища, — Костомаров издал звук, похожий на хмыканье. — Да кто же старое теперь помянет? Было и не стало. Зато нынче никто не знает про это заклинание, разве что у церковников пара листочков и осталось.

— Ими всё равно редко пользовались. Слишком много требований и побочных эффектов. Точно так же, как перестали пользоваться Пагубой Выродка, Сиянием отца, Местью рабов и другими, которые нынче благополучно забыты. Да и хорошо, что их забыли. От них вреда всегда было больше, чем пользы, — покручивая в руках чайную ложку, рассказал Достоевский. — Но, разумеется, в прошлом всё было не так. Выродок боролся с гибридами, а церковь активно боролась с ним. Вернее, против него. Колдовство опасных постепенно сплотило против себя все основные религии, и теперь мы имеем то, что имеем. Католики, православные, мусульмане, иудеи и даже ламаисты — все против них сговорились и, если не ошибаюсь, в 1725 году подписали соответствующую декларацию. Это всё совпало с чередой дворцовых переворотов в России, и уже при Анне Иоанновне культ Выродка был вычеркнут из всех документов, а учение подвергнуто остракизму.

— Почему культ? Это же настоящий бог, — удивился Афоня.

— Потому что поклоняться мёртвому богу всегда было экономически выгоднее. Это ещё евреи придумали, — ехидно ответил пенсионер, кивая на Костомарова.

— Я если и еврей, то только по бабушке, — возразила кукла.

— Да-да. А жена твоя в девичестве Штольман.

— Так она немка.

— Штольман Сара Аврамовна — немка?

— Да. Её папа из немцев, которые приезжали в 30-х к нам строить метро. Да и какое это сейчас имеет значение?

— Никакого. Если бы ты был живчиком, то я бы тебя к изготовлению фиксатора и не подпустил. К убийству Выродка причастны сионские мудрецы, а всем известно, как они любят внедрять повсюду своих спящих агентов. Чаще всего совмещают с обрядом обрезания, поскольку происхождение считается строго по матери, а мужики всего лишь расходники. Так почему же тебя так тянет в Израиль? Может, ты хочешь заявиться на историческую родину, заимев ценные сведения о бесхозной Гарганте?

— Не в Израиль, — поправил его Леонид Исакович. — Нечего мне там делать. Я хочу переселиться в Офир. Вот и интересуюсь: нельзя ли разыскать это устройство. Ведь нашли же черепа Выродка после его смерти, а ты скелет собирал. Вот и выходит — ты знаешь, где изначально кости лежали.

— Какие интересные у тебя мечты, прямо как у нашего поварёнка. Он ведь тоже жаждет туда попасть. Вон вы чего задумали! — торжествующе улыбнулся Достоевский. — Так вот: хрен вам, а не Гарганта. Лапоть вам липовый, а не Офир. Это вам моя месть за Отрезвин. Никто не покинет родину. Поняли меня, собаки невыездные?

Парень посмотрел на пенсионера с досадой. А что, уже и помечтать нельзя? Да и не собирался он ничего искать, тем более что всем известно, что Гарганты все наперечёт, а новых нет и в ближайшие сотню лет не предвидится. Слишком уж мутная и древняя технология, хотя поизучать, конечно же, очень хотелось. В Восьмом отделе такая была, но запускали её только по большим праздникам, а остальное время этот межпространственный портал стоял и копил энергию. А ещё ходили слухи, будто бы это ненастоящий портал, а древняя реплика, созданная титаном Гефестом. Впрочем, Костомаров если и обиделся, то виду не подал. Молча доел свой завтрак и, поблагодарив Афоню, вышел на улицу.

— Зачастил он под навес. Ищет и ищет улики, — глядя в кружку, проворчал Достоевский.

— Так давайте ещё ноутбуки купим? — предложил электронщик. — Через станцию поисковые вопросы только по одному, а я вам через ведьмачьи технологии порты проброшу. Сможете прямо в бункере работать, и проводов никаких не надо.

— Любопытно. А почему ты раньше про это молчал?

— Так я же не знал, что тут есть Соглядатай.

— Хм. А почему ты сейчас думаешь о порнухе? — прищурившись, поинтересовался дотошный пенсионер. — Ещё и об офирской. Неужели такая действительно есть?

— Да я только картинки посмотрел. И вообще, чего вы в моей голове вечно копаетесь? — покраснел электронщик.

— Потому что не доверяю. Вот если бы я бухал сейчас, то смотрел бы ты себе спокойно всякие пошлости и никто никому не мешал, а сейчас извини. Профилактика после Отрезвина. Облико-морале. Ферштейн?

— Ладно. Извините меня, пожалуйста, за то, что подсунул вам препарат согласно вашей расписки. Сойдёт?

— Не сойдёт. Ты у меня за такую подставу здесь будешь дрочить до пенсии, — пообещал электронщику Достоевский. Потом несколько смягчился и пообещал раздобыть ноутбуки.

Афоня убрал со стола, помыл посуду и, почитав немного Неписаную рукопись, решил присоединиться к Костомарову. Всё равно Достоевский ушёл в спецхран и в данный момент был не расположен к общению. Кукла действительно обнаружилась под навесом. Она щёлкала неудобными кнопками, предназначенными для набора коротких команд, и тихо бормотала ругательства.

— Сколько у вас уходит на одно предложение? — спросил Афоня.

— Минут восемь. Очень примитивная панель, — признался учёный. — Ещё и буквы надо по нескольку раз прожимать.

— Клавиатура, а не панель.

— Да какая разница. Вы чего пришли? Боитесь, что я и её сломаю?

— Ну, откровенно говоря, да. Эта клавиатура не предназначена для ваших запросов космосу, и мне бы не хотелось её чинить. Может, вы подождёте денёк-другой? Хозяин пообещал купить новые ноутбуки.

Костомаров нажал кнопку отмены и повернулся к электронщику.

— Да, пожалуй, вы правы. Я снова веду себя чересчур импульсивно. С удовольствием подожду новых покупок нашего благодетеля.

От Афони не укрылось, что последние слова кукла произнесла с явным сарказмом.

— Далась вам эта Гарганта, — покровительственно сказал он. — Тем более что вряд ли вы о ней чего найдёте. Любая информация о незарегистрированном портале может привести к международному вооружённому конфликту, и уж про это вы должны знать. Из-за неё сразу такой замес начнётся...

— У меня есть причины найти портал, — грубо перебил его Костомаров. — Я хочу свалить из этого мира. Понимаете? Мне здесь не место.

— Вы всегда можете попросить Фёдора Михайловича об изгнании...

— Серьёзно? И как мне это поможет? — горько усмехнулся учёный. — Талер только того и ждёт, чтобы затянуть мою душу обратно в свой профилактический ад. Нет. Мне нужна более качественная релокация. И умирать я не собираюсь, а Офир в этом плане предоставляет не только защиту, но и возможность приобрести новое молодое тело. Жаль, конечно, что нас всех по долгу службы кремируют, но это ничего. В Офире можно вырастить любое. Были бы деньги.

— Поэтому вы надеетесь найти место...

— Да ничего я не надеюсь, — с досадой ответил Леонид Исакович. — Я это чую. Гарганта здесь. У него в бункере, но просто так он нам её не отдаст. Вот и ищу намёки.

— Чего? — не поверил ему Афоня.

— Ха! А знаешь, откуда у меня такие подозрения? Я, возможно, единственный в этом мире, кто осведомлён о спецхране с самым мощным ваджрагенератором в мире, — тут учёный для убедительности топнул ногой. — Пять тысяч мегаватт, представляешь? У кого ещё такой есть? Ты когда-нибудь интересовался, сколько нужно энергии, чтобы запустить Гарганту? А по документам этот спецхран на консервации. Такая мощь и на консервации, к чему бы это? А? Но одна улика у нас имеется. И это скелет. Да-да, тот самый скелет внизу. Он его точно раздобыл на месте предполагаемой гибели. Значит, он был в селении и проводил там раскопки, потому как мне известно, что головы Выродка всегда были отдельно от тела хозяина. Понимаешь? Всегда.

— В смысле: головы отдельно? — не понял парень. — А как он тогда без голов-то?

Кукла в ответ только развела руками и уселась на траву, потом знаком предложила электронщику сделать то же самое. Парень послушно уселся рядом.

— Он ведь бог, — глядя куда-то вдаль, сказал Костомаров. — Теоретически он способен был принимать любой облик, а головы раздавал вождям и жрецам, дабы те транслировали последователям его волю. Но это не так важно, как то, что мне бы хотелось вам рассказать.

— Я вас слушаю, — кивнул Афоня.

— А важно то, что он до сих пор на нас всех влияет. Да, он якобы умер, но он влияет. Отсюда получается, что его не смогли убить, он только потерял материальное тело, — сообщила кукла.

— Ну да. Меня книжкой ёбнуло. Выходит, что божий знак, — подтвердил Афоня.

— Да я не про то... Как бы это лучше вам объяснить? — призадумался Костомаров. — Ну, скажем: вы слышали про Японскую ССР?

— Чего?

— Я так и думал. А вы в курсе, что СССР не распался? И что в составе СССР Куба, Северная Корея и Вьетнам?

— Да вы сбрендили, что ли, Леонид Исакович?

— Вот именно. Я когда за ноутбук сел, сначала сбрендил, потом решил не обострять, а потом на пьяные щи меня на вандализм и потянуло. Я ведь умер хоть и несколько лет назад, но там все, представьте себе, все умерли при СССР. Нет никакой Российской Федерации и в помине, но об этом знает только моя память. А вы или Достоевский — ни сном ни духом. Понимаете, к чему я клоню?

— Вы намекаете, что вы псих? — мягким голосом уточнил Афоня.

— Я намекаю на Неписаную рукопись. Два человечка побывали там в XVII веке, устроили пожар в Верхотурье, и пожалуйста: нету больше города-миллионника, а вы воспринимаете это как должное, для вас ничего не поменялось. Вы этого не видите. История изменилась независимо от вас. Наше общее прошлое меняется там постоянно. Завтра они, Афанасий, убьют, скажем, нечаянно вашего далёкого предка или вступят в половую связь, ну вы понимаете, с вашей прапрапрапра...

— Я понимаю, — обиженно перебил Афоня. — Но ведь это рукопись, а не Выродок. При чём тут он?

— Нет, вы не понимаете, — вздохнула кукла. — Мы полностью во власти Достоевского, а он — проводник воли Выродка, иначе бы он и не собирал тот злосчастный скелет и не охотился за черепами. Эта рукопись не о наших пацанах, они лишь эпизодические персонажи, она о Выродке. Он оттуда через неё влияет на всё... Короче, квантовая запутанность, но, подчеркну, единственная наша возможность избегнуть стирания из ткани мироздания — это бегство в параллельный мир. И самый доступный вариант — Гарганта.

Афоня задумался. Слова учёного не укладывались в его понимании. Их существование полностью зависело от того, что происходило в книге. Любой каприз, любая ошибка, шалость и даже простое апчхи — и всё, сработает эффект бабочки, так получается?

— А самое страшное — виновник того, что моей страны больше нет, это наш друг и товарищ Фёдор Михайлович Достоевский. Спаситель и благодетель. Он уже когда-то открывал Неписаную рукопись, но он, конечно же, не сознается, — сообщила кукла.

— Вы уверены? — ошарашенно повернулся к учёному Афоня.

— Да. Но есть вероятность, что он об этом не знает, поскольку изменения истории в прошлом затронули тех, кого он туда отправлял. Так что стремитесь наслаждаться каждым мгновением жизни, молодой человек, ибо невозможно предсказать, какой из этих моментов будет последним.

Глава 28

Уважаемый Фёдор Михайлович, здраствуйте. Пишет вам... Денис. Ну, вернее, как пишет... Лежит и думает, разглядывая потолок в горнице. Я, знаете ли, часто замечал за Валерой, как он повсюду таскает с собой деревянные дощечки для письма. Что-то в них рисовал постоянно. Я даже проверял, что именно, но там были только закорючки и чёрточки, а ещё он то и дело бубнил себе под нос. Первоначально мне казалось, что это некий шифр для последующего использования, но не так давно он признался мне, что сочиняет вам письма от своего имени, и это поразило меня до глубины души. Я всё время думаю, зачем ему это надо? А сейчас мне кажется, что эти письма — они навроде связи времён, ниточка между прошлым и будущим, не знаю, как это выразить правильно, но вот лежу и думаю, что они куда важнее, чем просто мысли, обращённые к человеку, который родится ещё очень нескоро.

Одним словом, Валера мне сказал, и я решил тоже попробовать. Всё одно это лучше, чем слушать его крики. Он неделю уже кричит, а уж наблюдать за его страданиями, знаете ли, не радостно. Я поэтому и из пещеры ушёл, где его сейчас главный Ёж лечит. Мой учитель и вовсе сказал, что жить ему, вероятно, осталось не более суток, вот я и решил написать вам письмо.

Ну, не написать, а не знаю... Наверное, вы всё равно об этом никогда не узнаете. Вы там, а мы здесь. И возможно, когда Валера умрёт, он окажется там, с вами, а я останусь совсем один.

Впрочем, ладно о плохом. Давайте лучше расскажу о хорошем. Мы тут здорово устроились. Хорошо учимся, учителя нами довольны. Особенно старик Фула, который Валерку учит. Первое время нас обучали вместе, но постепенно нам стали выдавать индивидуальные задания. Сначала мы были этому не очень рады, но в скором времени, когда начали пить чёрную воду из источника Выродка, выяснилось, что, когда нам сильно хочется, мы можем поддерживать друг с другом мысленную связь. Мне кажется, вода усиливает наши способности, струя, правда, потом после неё тоже чёрная, но, скорее всего, там в этой воде много угля. Вот когда активированного угля много съешь — то же самое. Нет, конечно, такие способности проявлялись у нас и раньше, например, когда мы выбрались из холмов и та самая мысленная связь позволила Валере вычислить Медведя и Волка, следовавших за нами. Ой, да там ещё интереснее было: они были на прямой связи с Максимильяном, они были его глазами и ушами, это у детей Выродка фича такая. При желании таким способом можно не только обнаружить товарища, но и всё про него узнать — кто он, где был и чем занимался в последнее время. А когда группа, пусть даже из разных голов, идёт на дело, они действуют как единое целое. Слаженность доведена до идеала, и потому даже двое или трое бойцов представляют из себя грозную силу, способную сокрушить любую нечисть. А уж если в бой пойдёт дюжина, то тогда перед ними никто не устоит. И фактических подтверждений этому — великое множество.

Так вот, об обучении. Когда мы немного пообвыклись, то переехали в дом, где привечали Ежей. Там было не так богато, как в доме Барсуков, но зато уютно, и хозяйка готовила намного лучше. Представьте себе большую комнату, занимающую целый этаж, с окнами и балконами на четыре стороны. Всё из дерева, пол завален выделанными звериными шкурами, ходи босиком сколько хочешь, а по стенам развешано различное дорогое холодное оружие и охотничьи трофеи. Одним словом — красота. Но жить с Валерой в одной комнате никто бы не смог, он ведь храпит, зараза такая, поэтому при первой же возможности я перебрался на чердак и стал жить там под самой крышей. Хозяева, конечно, протестовали — позор, мол, для них, но всё же смирились, тем более что вёл я себя тихо и никому по ночам не мешал. Я там себе и библиотеку устроил, и коптильню, а мангал мы на балконе поставили, чтобы, если чего, всё было под рукой. Валера было хотел ещё самогонный аппарат для опытов, но его учитель воспрепятствовал. Так и сказал: хочешь, мол, вино курить, так иди в пещеры, там и охладители, и ректификационные колонны, и каменные погреба для хранения, а если взорвёшься, то тебя быстренько откопают, а на селе — не вздумай. Сел за стол — и тебе нальют всё, что захочешь, а мало будет — спустишься в погреб и сам выберешь.

Ну, тут он был прав, конечно. У чуди этой, в селении, добра всякого и богатств разных — несметное множество. Дети Выродка сюда всю добычу свозят, всё, что полезно и пригодиться может, а потому им ни в чём здесь отказа нет. Они кормильцы и охранники, тут их родня и предки, тут живёт батюшка, а если кто сунется чужой пришлый, то его здесь же и закопают. Правда, чья конкретно эта земля и на территории какого государства, мы до сих пор не знаем. Возможно, селение действительно располагается в Уральских горах, но тут необычайно мягкий климат и в разных местах колеблется от умеренного до субтропического, чего в наших широтах просто не может быть. Хотя, может, это и магия какая. Кстати о ней: батюшка наш Выродок живёт тоже как бы не в нашем мире, а в неком карманном измерении, куда можно попасть только через межпространственный портал, который все называют Гарганта. Он находится в центре селения и представляет из себя нечто вроде церкви или каменного замка, оборудованного воротами со всех сторон. Стороны символизируют направления. Север, юг, восток и запад, а сидящий наверху в часовенке жрец, выбираемый обычно из чуди, эту Гарганту включает и выключает. Мне мой учитель, достопочтимый Шэнь Су-си, рассказал, что сама Гарганта — она небольшая, не больше камня в два кулака, но вот чтобы её запустить, нужна сложная конструкция из различных механизмов, а кроме этого — счётная машина, задающая направление. Иначе без направления можно оказаться где угодно, и хорошо ещё, если там, где окажешься, воздух будет, а то ведь в древности любили странствовать через неё наугад, и большинство таких путешественников бесследно сгинули. Мне удалось узнать, что межпространственный портал работает стабильно только в одну сторону, а обратно — либо через точно такую же Гарганту, либо при помощи маяка, но в последнем случае требуется соблюсти ряд условий. Поэтому дети Выродка хоть и осведомлены о параллельных мирах, но туда не суются, за исключением парочки проверенных мест, а в остальном используют врата лишь затем, чтобы быстренько напасть на кого-нибудь, а обратно возвращаются уже своим ходом, но всё это только в пределах нашей планеты. И, кстати, именно поэтому же их злейшие враги — скоморохи постоянно кочуют. Они знают, что стоит им только где-нибудь осесть на постоянной основе, как туда тут же нагрянут Волки и ещё Медведя с собой притащат.

Ах да, я же ещё не рассказал вам про клановую специализацию. Самые сильные среди детей Выродка — это, безусловно, Медведи. Не знаю, почему меня батюшка к Змее отправил, но, видимо, был резон. Итак — Медведи. Их мощь сопоставима только с их яростью. Они могут сражаться с кем угодно и где угодно, они никого не боятся и никогда не отступают, и чем больше им в бою наносят увечий — тем сильнее они становятся. Берсерки, одним словом, но в этом же их недостаток. Они одиночки, и когда они бьются, все свои стараются держаться от них подальше, ибо им порой трудно себя контролировать. Медведи всегда берут только одного ученика, не больше, и тот, кто у них учится, будет перенимать исключительно опыт своего учителя. А вот Волки, напротив, они предпочитают работать группами. Окружить, загнать, уничтожить — это всё они. Они ребята коммуникативные, дружные и постоянно где-то тусят, в поисках заказов или добычи. В селении они, как и все остальные, бывают только набегами. Прибежали, добычу сбросили, подлечились, отъелись и снова в поля. Волки — основная боевая сила детей Выродка. А вот с остальными кланами интереснее. Если, скажем, делить головы как армию, то получается, что Волки — это пехота, Медведи — артиллерия вперемешку с бронетанковыми войсками, Орлы — разведка, Барсуки — инженерия пополам с тыловым обеспечением, а Змеи — спецназ, предназначенный для быстрых и точечных ударов. Казалось бы, система вырисовывается очень красивая, но есть ещё и шестая голова — Ежиная. И вот этот клан мне всю картинку и портит.

Ёж, он ведь, ну сами понимаете, что за зверь. Он маленький, весь в колючках, бегает по лесу и жрёт всё, что не приколочено. В основном всяких насекомых. Казалось бы — ерунда, но этих, которые клан Валеры, боятся все, а всё потому, что они среди колдунов — самые сильные. В задачу Ежей, если они работают в группе с другими головами, входит первыми ударить противника, причём совершенно неважно, кто там против них будет стоять. И их это очень устраивает, особенно если противник сильный и окажет сопротивление. И они ничуть не расстраиваются, когда вылетают из драки первыми, потому что каким-то неведомым чудом выживаемость Ежей выше, чем у других, а уж если они видят, что дело плохо, то приносят себя в жертву, применяя одно из запретных батюшкиных заклинаний, а конкретно — «Тень Выродка».

Я вообще не понимаю, почему это клан Ежей, а не медоедов, например? Это же им больше подходит.

То есть вы понимаете замысел? Работая в группе, они выступают застрельщиками. Первыми бегут в атаку, наносят урон, ранят, проклинают или ещё чего, а потом сваливают и ждут, пока дерутся другие, а уж опосля, если победа не на стороне детей Выродка, применяют заклинание, и происходит нечто под названием «Deus ex machina». Ёж умирает, принося себя в жертву, и призывает на головы врагов самого батюшку. Выродок, конечно, приходит не сам, только его тень, но и этого обычно хватает. Перед его тенью не может устоять даже Лихо, а эти твари, сами, наверное, знаете, невероятно могучи. А дальше происходит настоящее волшебство. Душа одного против души другого. Испугаешься или нет? Испугался — и тень разорвёт тебя на мелкие кусочки. Но если противник тоже принесёт себя в жертву, то тень уйдёт, воскресив обоих, но такого никогда не случалось, поэтому воскресают одни Ежи. М-да. Там, может, и по-другому всё, но мне рассказывали именно так. В общем, такие они, эти ёжики. Как в мультфильме «Ну, погоди!», где волк с дерева на ежей упал, а потом плакал. В жизни получается — то же самое.

Тут был один прецедент, мне рассказывали, очень давно случился, ещё при Иване Грозном. Вслед за казаками Ермака отправили в Сибирь группу детей Выродка, самых сильных бойцов, их буквально от всех голов брали, и в их задачу входило уничтожить Хозяйку Востока. Это такая Яга, из самых древних. Они, которые древние, держат под собой большие территории, а царю нужно было, чтобы гибриды Сибири поменьше крестьян кошмарили, так вот Ягу уничтожили, но при этом из всей оравы выжил только один Ёж. Хозяйка, говорят, просто не стала с ним драться, чтобы не попасть под удар нашего батюшки, и в результате отдуваться пришлось остальным детям. Жуткая, говорят, история вышла, а тот Ёж с ума сошёл, а когда вернулся, попросил Выродка, чтобы его через Гарганту наугад в другой мир переправили. Старик Фула говорит, что тот Ёж вовсе не сумасшедший, а просто не хотел, чтобы за его спиной говорили, будто бы он трус и своих товарищей бросил. И я думаю, он говорит правду — трусами Ежей никто не считает.

Вот так, понемногу, я и подошёл к этому волнующему меня моменту. Из-за этого самого заклинания Валера и пострадал. Вероятно, завтра он отбросит копыта, но, наверное, нужно рассказать обо всём по порядку. Всё началось с того, что нас с ним отправили в командировку в Офир. Вернее, как в командировку, мы были в составе переговорной группы. Наши учителя Фула и Шэнь, прихватив с собой Максимильяна, собирались выкупить одного Медведя, которого Офирский сенат заключил под стражу и удерживал в своей тюрьме более десяти лет. Нет, Медведя бы и раньше выкупили, просто думали, будто бы его нет в живых, а он умудрился из заточения послать весточку.

И вот, значит, собрали нам тяжёлые котомки, там в основном всякие драгоценности были, я проверял, и пошли мы к Гарганте. Зашли в ворота, и когда вышли с другой стороны, я аж ошалел. Вы не поверите, в этом Офире там даже дышится как-то иначе. Воздух совершенно другой. Он пьянит, от него голова кружится, и первое время, находясь там, мы постоянно пребывали в состоянии эйфории.

Так вот, про Офир. Это просто потрясающее место. Мой учитель, глубокоуважаемый Шэнь Су-си, утверждает, что этот мир находится между нашей Землёй и запретными землями демонов, стиснутый словно валик меж двух камней, но сам Офир при этом ближе к Земле, чем любой другой мир. А когда я попытался расспросить его, он выразил своё отношение к иной реальности китайской пословицей — «Думай лучше о еде в этом мире, а не о том, что на том свете нечем будет топить». Я потом спросил у Валеры, что это могло значить, и он переформулировал эту пословицу по-своему — «Курица не птица — Болгария не заграница». Смешно, да? Очевидно, это означало, что дети Выродка не воспринимают Офир как нечто чужеродное, как, например, так называемую Бездну или Тартар, откуда в наш мир перебирались сверхъестественные твари наподобие наших бывших невест. И хотя, несмотря на то, что, когда мы позднее выяснили, что в данную реальность необычайно трудно попасть, если ты не гражданин или у тебя нет приглашения, всё равно влияние культуры Земли на Офир куда больше, чем кажется. Или наоборот. Они на нас влияют. Взаимопроникновение культур, одним словом. Некоторые из коренных офирцев буквально живут на Земле, потому как это очень выгодно для торговли. Правда, есть и другие причины. Одна из них — это брачные обычаи. На Офире молодёжь не спрашивают, кто на ком хочет жениться, тут в половую зрелость вступил — и тебя родители буквально продают, вернее сказать, за тебя решают. А если, скажем, твоя суженая — страшила? Вот молодёжь и драпает на Землю, потому что если там женишься, то с тебя спросу нет, а твои дети всё равно будут считаться офирцами. И это правило одинаково как для юношей, так и для девушек. Ну и ещё тут развит шпионаж. Офир славится тем, что тут обделывают разные тёмные колдовские делишки. Этим миром никто не брезгует. Люди, титаны, гибриды, твари всякие из доисторических времён — и, что интересно, вполне себе уживаются, поскольку тут необычайный либерализм, а всем управляет Сенат, состоящий исключительно из местных жителей.

Но вообще, в Офире многое отличается. Когда мы прибыли, мы оказались на каменной площадке, а под нами, внизу, было не то болото, не то озеро, поросшее кувшинками и всякой тиной. Но, несмотря на то что поверхность этого водоёма была ровной и почти не шевелилась, мы сразу почуяли, что под водой плавают весьма опасные твари, которые только и ждут, кем бы закусить, и что на краю площадки нужно вести себя максимально осторожно. Впрочем, с нами были опытные дети Выродка, фактически три головы, а с ними можно было ничего не бояться. Особенно крут был мой учитель Шэнь Су-си. Вы, наверное, не знаете, но Змеи способны убивать титанов одним ударом. Ну, или не титанов. Кого угодно. Вурдалака, например. У нас, я имею в виду мой клан, такой приём называется — укус аспида. С врагом в принципе можно и не вступать в долгую схватку: ударил и убежал, а он потом сам сдохнет.

Ой, извините, я, наверное, с мысли сбился. Итак, мы стояли на каменной площадке, под нами был некий водоём, а вокруг нас поднимались высоко к небу колоссальные каменные столбы, поросшие густой зелёной растительностью. И это не просто плющ, там целые деревья росли, сосны всякие, а между ними птички летали и всякие цветастые насекомые. Как выяснилось несколько позднее — мы оказались в городе. И эти столбы — дома местных жителей. Они так живут, а все бытовые отходы сбрасывают вниз в водоём, на радость подводным гадам. Можете смеяться сколько хотите, но так и выходит, что мы попали в город через местную канашку.

Учителя пошли к ближайшему столбу, одна из стен которого примыкала к краю площадки, мы пошли за ними и спустя пару минут увидели каменную лестницу, скрытую в зелени. Она плавно поднималась вверх. Мы пошли по ней, и через час подъёма мы добрались только до середины столба. Остановились на привал, и тут Валера радостно заорал, опознав в одном из растений те самые офирские шишки, которые ему так полюбились во время путешествия с Максимильяном. Он было навострился их нарвать, но всё тот же Максимильян ехидно посоветовал ему не страдать ерундой. Это, мол, дикие, а от них только понос и никакого веселья. Настоящие же, качественные, растут на самом верху, где много солнца, и из них делают как лекарство, так и вино. Валера расстроился, но ненадолго. Там, на этом столбе, во множестве росли всякие фрукты, и мы, пока поднимались на самый верх, здорово наелись. А потом пришлось штраф платить. Как оказалось, мы ели фрукты, принадлежащие таможенной службе, они так специально делают, чтобы деньги с путешественников сдирать. Нас заставили показывать языки, так после фруктов они у нас были синие. А хотя синего мы точно ничего не ели, я помню.

И вот, значит, добрались мы до самой верхушки и увидели большой многоуровневый дом из камня. Сия конструкция очень напоминала современный дизайн в стиле хай-тек, с террасами, а старик Фула объяснил нам, что это посадочные площадки. Местные, мол, предпочитают перелетать со столба на столб, да и вообще путешествуют только по воздуху. Внизу, мол, только чернь живёт и зверюги дикие, а чистопородные эсквайры селятся на столбах.

А-а, вон откуда это выражение взялось — «столбовые дворяне». Оно пришло из Офира. Только теперь до меня дошло. Ой, опять меня не в ту степь занесло.

В доме нас встретили таможенники. Они проверили наш багаж, наши языки и выписали нам штраф вместе с таможенным сбором, после чего выдали нам направление на поселение. Тут без этого никуда, потому что если ты не выглядишь как местный, то должен предъявлять документы по первому требованию представителей власти. Потом мы поднялись на самый верхний этаж и, когда вышли на открытую площадку, увидели летательный аппарат, похожий на вертолёт, только с крыльями. А ещё вместо лопасти над кабиной было нечто, напоминавшее Архимедову спираль. Валера как увидел, сразу спросил, а не обошлось ли тут без Леонардо да Винчи?

Максимильян тогда посмотрел на него с уважением и подтвердил, что да. Семья Леонардо из Офира, и тот, после того как покуролесил на Земле, вернулся в родные пенаты и, возможно, ещё жив, поскольку продолжительность жизни у офирцев не чета нашей. Мы сели в этот странный летательный аппарат и поднялись высоко в воздух. И тогда я увидел, как огромен этот город. Мне кажется, он был размером с современную Москву. Но и это не все чудеса. В небе над нами я увидел сияющие на солнце дворцы, парящие в облаках. И к самому большому из них мы направились. Шэнь Су-си предупредил нас, что там Офирский сенат и с этого момента нам, ученикам, следует держать язык за зубами...

*****

Афоня ещё раз перечитал послание от Дениса с самого начала и глубоко задумался. А ведь хотел всего-навсего немного понаблюдать за приключениями спящих за чашкой чая, и тут вон чего. Это что же получается: прямо сейчас один из них загибается внизу в саркофаге? А это точно свежий текст рукописи? Повествование шло так, как будто бы оно происходило в прошедшем времени, но оно точно было сегодняшним. Ещё вчера он читал совершенно другое, и там были только тренировки и ничего особенно странного. Да, что там, целый месяц было всё нормально. А теперь здрасьте-пожалуйста: не Валера — Денис начал письма слать. И хотя ему до смерти хотелось почитать про Офир, электронщик нашёл в себе силы прерваться. Нельзя было терять ни минуты. Нужно было срочно предупредить Достоевского.

Глава 29

Афоня и Достоевский оперативно проверили состояние спящих, провели диагностику оборудования и ничего не нашли. Валера и Денис спали блаженным сном, целые и здоровые, без каких-либо внешних и внутренних повреждений. Фёдор Михайлович перечитывал запись раз за разом, пока не начал ругаться, и по результатам проверки послал Афоню за консультацией к Костомарову. Кукла встретила его в коридоре нижнего этажа, у самого лифта. Учёный шёл навстречу и нёс в руках некий прибор, похожий на полено с прикрученными к нему автомобильными зеркалами. Электронщик притормозил.

— Там... это!..

— Знаю, — коротко ответил учёный.

— Ну так... это!..

— Потому что не там ищите. Следуйте за мной, юноша, и я вам всё покажу.

Афоня послушно пристроился сзади, и через несколько минут они вместе вернулись в костницу. Костомаров молча показал Достоевскому свой прибор, потом навёл на один из саркофагов и принялся нажимать на кнопки, расположенные на боку прибора.

— Стабильно, — неопределённо сообщила кукла, то и дело поглядывая в зеркала.

— Это я и без тебя знаю, — проворчал пенсионер, подходя ближе и заглядывая кукле через плечо.

— А что это за прибор? — не сдержав любопытства, спросил Афоня.

— Самопальный сканер психополя, на триодах, — не оборачиваясь, сказал пенсионер.

— На гептодах, — поправила его кукла.

— Не один ли хрен?

— Фёдор Михайлович, вы падаете в моих глазах всё ниже и ниже.

— Да чё ты там выцеливаешь-то?!! — раздражённо прорычал Достоевский. — Ты же видишь, что психополе у Валерки увеличило плотность. Это ли не показатель? Они обрели силу. Годы тренировок не дали бы такого результата, да что там годы — десятилетия, а ты снова за старое. И мне не нужен твой сканер, чтобы определить...

В этот момент Костомаров направил свой прибор на скелет Выродка, и Афоня на секунду оглох и ослеп. Вспышка была такой яркой, что он упал на колени, ожесточённо протирая глаза от ярких лиловых зайчиков, заполонивших мозг. Кажется, он видел молнию. Что это было? Почему он ничего не слышит и не видит? Что произошло? Неужели это был взрыв? Но тут звуки вернулись в виде отборного мата, и ему всё стало ясно. Сканер психополя взорвался.

— Где ты батарейки взял, идиот? На втором этаже? — орало лиловое пятно перед глазами голосом Достоевского. — Они же просроченные!

— Не имеет значения. С любым бы сканером произошло то же самое, — отвечало другое пятно невозмутимым голосом. — Но ты успел увидеть, меньше секунды, но ты успел, и вот ответь мне теперь: стоило оно того? Быть может, смерть для них стала бы благом?

— Мой метод рабочий!

— Я же не спорю. Да, рабочий. А как ты собираешься их назад возвращать? А? Что замолчал?

— Они получили шанс на спасение, деревяшка ты трухлявая! Уж лучше пусть они будут с папашей, чем...

— Чем с кем? Ты про ту чёрную кляксу у них над головами? Метку Колокольного мертвеца?

— Заткни хайло! Не упоминай его здесь! Даже в мыслях не упоминай! Он идёт на своё имя как на маяк.

— Ну извините... Давай сигарету, что ли? Я от тебя только и просил честности и ответственности, а ты как обычно... Ни того ни другого.

Электронщик кое-как проморгался и увидел своих компаньонов сидящими на полу. Они курили и молчали, лишь временами посматривая то на саркофаги, то на скелет. Он также заметил, что сидят они внутри большого чёрного пятна, оставшегося после взрыва. Понятно всё, копоть. А кто это пятно отмывать будет? Снова он?

— Мне что-нибудь расскажете или сразу за ведром и тряпкой идти? — спросил он.

— Как хочешь, — равнодушно сказал Достоевский.

Афоня поднялся на ноги и повернулся спиной к сидящим.

— Фёдор Михайлович был недостаточно откровенен с нами, Афанасий. Впрочем, как обычно, — сообщила кукла.

Парень обернулся.

— Тогда, может, вы расскажете?

— Запросто, — стряхивая пепел с сигареты, сказал Костомаров. — Всё просто. Всё очень просто и в то же время непросто. Это, условно говоря, взрывной рост активности психополя Выродка. Ты его не ощущаешь, потому что он его искусно прячет, но вот мой сканер только что подтвердил. Да, есть. Да, взрывной. Божество не желает, чтобы за ним следили.

Достоевский тяжело вздохнул, но предпочёл промолчать.

— Мы никак не можем им помочь, — продолжала кукла. — Повторюсь: сканер зафиксировал резкий скачок уровня психополя у божественного конструкта, а это значит только одно. Они действительно снятся Выродку. Не он им снится, а они ему, и весь пласт повествования, с самого момента их встречи с батюшкой, в сущности, обыкновенная интеграция. Выродок приспосабливался к ним. В данный момент мы наблюдаем в Неписаной рукописи отчёт от Дениса, чего не было никогда ранее. Вы сами можете судить: события идут от повествователя, но как бы в прошедшем времени. Они уже произошли, но при этом рукопись передаёт нам только то, что происходит в данный момент, а в данный момент Денис лежит на кровати и составляет в уме письмо... Вы можете в такое поверить? Вам кажется, тут какая-то аномалия? Ошибка? А её нет. Всё правильно. Божество не стоит мерить нашими мерками, оно в принципе не расположено делиться с нами чем-либо, а уж тем более своими снами, нас намеренно переводят в область догадок, а мальчики в саркофагах уподобятся грёзам и сказаниям.

— Всё-всё, хватит. Я уже запутался. Можно как-то попроще? — попросил Афоня.

— Можно, — легко согласилась кукла. — Я возможно уже говорил вам, что главный персонаж Неписаной рукописи — Выродок, а не наши ребята. Валера и Денис отныне часть его сна, они учатся, растут, становятся сильнее, обрастают опытом, психополем, но это всё шелуха. Всё это ерунда и блажь одного чокнутого гордеца и престарелого суперубийцы, я говорю про ваши мнимые достижения, Фёдор Михайлович...

Он сделал небольшую паузу и с укоризной посмотрел на пенсионера:

— ...Не качайте так головой, товарищ Достоевский. Не надейтесь на желаемый результат, его не будет. Кабзда вашему сценарию с благополучным исходом. Nevermore. Выродок покажет нам только то, что сочтёт нужным, мы не узнаем всей правды, мы никак не поможем им, мы не сможем их разбудить, из участников общего сюжета нас переводят в разряд обычных читателей. Нам остаётся только ждать свежего текста и терзаться в догадках. Мы не знаем, куда их заведут странствия и приключения. Мы более не влияем ни на что. Наш автор — сам Выродок.

Афоня задумался, после чего озадаченно почесал затылок.

— Но разве мы не этого добивались? Чтобы у них было всё хорошо и они могли беспрепятственно дойти до святилища? — спросил он.

— Не совсем, — в голосе Костомарова появились нотки сарказма. — В первую очередь Достоевский осваивал метод быстрого обучения своих подопечных. Они были бездарностями, но благодаря спячке в них проснулась кровь Выродка. Опыта, конечно, им недостаёт, но уже сейчас они могут потягаться в колдовстве с высшими гибридами. Однако они же спят. Их сила и знания обесценены их же собственным состоянием... Русским языком говоря: их отдали в школу, но выпускного не будет. Будут только бесконечные контрольные, звонки на перемену, уроки, уроки, физкультура и так без конца. Они будут спать вечно. Теперь мы должны задуматься — такова была конечная цель? Или, может быть, цель была иной, а?

— Прекращай, — хмуро буркнул пенсионер, и кукла затихла.

— Так что же, всё было зря? — искренне расстроился электронщик.

— Ну почему же. Мы можем читать Неписаную рукопись и переживать. Какой-никакой тоже опыт, — сказал Костомаров. — А станет скучно — поиграем в города. Я начну, с вашего позволения. Архангельск. Вам на «К». Будете играть?

— А если уничтожить скелет? Тогда чего? Может, поможет? — не сдавался парень.

Достоевский и Костомаров разом повернули к нему головы и разом же отрицательно ими покачали.

— Нельзя, скелет — это лишь символ. Останки. Бог — это нечто большее, чем просто кости. Уничтожь икону — и бог останется, вот в чём дело. Чтобы они проснулись, теперь он сам должен проснуться, но... — сказал Фёдор Михайлович и не договорил, задумался.

— ...Выродок — мёртвый бог, — добавила от себя кукла. — Они снятся мёртвому богу.

*****

...Офирский сенат — не знаю, как лучше описать, парящий в небесах циклопических размеров дворцовый комплекс. Вот слышали, наверное, про Запретный город в Китае или, может быть, бывали там? Тут мы столкнулись с чем-то подобным, а Валера, тот вообще, как только мы выбрались из летающего аппарата, начал намекать вслух о сказке «Джек и бобовый стебель». Где, мол, великаны? Где золотая арфа или гусыня, несущая золотые яйца? И вообще, где гигантские бобы? А учителя только хихикали. Они почему-то решили, что он бабами интересовался, и не поняли его юмора. Нет, мне кажется, тут была доля правды. Если сопоставить дома местных жителей, построенные на высоченных столбах, с Офирским сенатом, то вот тебе тот самый бобовый стебель от земли и до неба. Если снизу смотреть, то, конечно, так и покажется, а уж как сверкали на солнце стены и крыши, нам даже специальные очки выдавали в полёте, сказали — с непривычки можно остаться без глаз. Но, кстати, именно благодаря своим отражающим особенностям данный дворцовый комплекс совершенно не затеняет небо. Мне так местные и сказали — помогает, мол, с урожаями и днём и ночью. А ночи у них тут сплошь белые. Как летом в Питере. Прикольно, одним словом, и есть на что посмотреть. Хотя они иностранцев, прямо скажу, не любят. В Офире повальная ксенофобия. Тут не спасает ни знатность, ни заслуги, и какой бы ты ни был богатый, а всё равно — если не гражданин, то ты грязь. А грязь можно и со столба сбросить при случае.

Правда, нужно отметить, что документы помогают. Стража, особенно в сенате, обожает их проверять. Офирские стражники ходят в готических доспехах синего и голубого цвета, которые защищают их не только от стрел или пуль, но и от различных заклинаний, коими тут владеют многие. Скажу больше, в Офире не подохнуть от всяких колдунов, ведьм и шаманов, но все ведут себя смирненько, поскольку если стражник почует зловредное колдовство, его доспех станет красного цвета и мгновенно сигнализирует своим товарищам о нарушителе. Синие доспехи не случайны. Офирцы несколько иначе воспринимают цвета, и хоть почти все они выглядят как люди, но кожа у них голубого цвета, а иногда и сиреневого. А ещё тут есть архонты. Они выглядят почти как люди, бывают светлокожие, бывают синие, но у них вытянутые мочки ушей. У некоторых они ниже уровня плеч, и такое встречается как у мужчин, так и у женщин. Учитель Шэнь Су-си поведал мне, что народ архонтов — это такая продвинутая особь человека. Они считаются отдельной расой, но рождаются из людей и офирцев и обитают в другом мире, известном у нас как Шамбала. Но обо всём рассказывать, наверное, никакого смысла, и пусть мне хотелось бы расписать про сенат побольше, но скажу честно, мы не так уж и долго там были. Приехали, походили с раскрытыми ртами, любуясь на колонны и анфилады всякие, полюбовались на скульптуры, коих тут во множестве и некоторые посвящены греческим богам, потолкались среди таких же зевак, а дальше нас встретил архонт и повёл нас к особому лифту в зал, где разбиралось дело нашего собрата Медведя.

Лифты в сенате не хуже наших — современных, я имею в виду. Они представляют собой прозрачные трубы и управляются голосом. Открывается дверь, заходишь в трубу, а пола под ногами нет, вместо пола там некое плотное белёсое облачко. Сопровождающий говорит, куда надо, и в-жух, облачко поднимает тебя на нужный этаж. К сожалению, лифт слушается только слуг и сотрудников, без них в лифт зайти можно, но если чего потребуешь, облачко под ногами растает, и полетишь ты по трубе вниз, пока о землю не расшибёшься. Нас об этом сопровождающий предупредил, на что Валера сразу ответил, что мы не дикари какие-нибудь и сами ничего делать не будем, но когда архонт отвернулся, изловчился и дёрнул его за мочку правого уха. И после этого архонт спиною к нам больше не поворачивался.

Зал, в который нас привели, был, как и прочие, украшен колоннами, на которых возвышались статуи греческих богов, отлитые из чистого золота. В центре зала находился бассейн, а в нём мы увидели здоровенную бутылку, сделанную из кусочков стекла и каких-то драгоценных камней. Из горлышка бутылки непрерывно текла вода. Архонт сказал нашим учителям, что сие есть судья и оракул, от которого не спрячешь дурных намерений. Максимильян Костромской услышал, подошёл к фонтану поближе и предложил судье откуп, при этом он показывал на нас с Валерой рукой, намекая на ценности, которые мы всю дорогу несли на своих плечах.

Мы ничего не понимали — как можно договариваться с бутылкой? Однако же, как выяснилось, это была не простая хреновина. Выслушав предложение Барсука, бутылка перестала испускать воду, а потом из недр раздался рокот и звук, похожий на свист. Вслед за свистом мы услышали громкое — «Бульк-Чпоньк»! И вот вода полилась снова. Я и Валера переглянулись. Мы ничего не понимали. Нам показалось, что происходящее напоминает фарс, однако наш сопровождающий оживился, куда-то убежал и вернулся с увесистой книгой в кожаном переплёте. Он положил книгу прямо на пол, открыл и начал водить пальцем по её страницам. Тут мой учитель Шэнь Су-си придвинулся ко мне поближе и шепнул на ухо, что архонт ищет соответствующее толкование. И как решит судья, так и будет. Ничему не удивляйся. У них тут порядки такие, а судья местный настолько стар, что живёт внутри бутылки и ему постоянно требуется находиться в воде.

Некоторое время архонт искал, бормотал чего-то, а потом его лицо озарилось радостью. Он показал нашим учителям нужную страницу и во всеуслышание заявил, что слова «Бульк-Чпоньк» окончательные и обжалованию не подлежат. Суд соглашается на откуп и забирает всё. А всё — это не только ценности, но и я с Валерой. Мы, двое, должны перейти в собственность Офира и своей кровью искупить вину преступника Медведя в качестве гладиаторов. Услышав эти слова, мой несдержанный на язык товарищ выразил справедливое возмущение и пообещал архонту погром и террор. Где это, мол, видано, чтобы одного на двоих меняли? И вообще, это не суд, а какая-то подстава. Он собирался сказать и больше, а может, и сделать, но тут в зал ворвались стражники, чьи доспехи сменили синий цвет на красный, и я инстинктивно приготовился к бою. Однако же наши учителя драться не стали, они вели себя очень спокойно и попросили у архонта небольшой перерыв или, как сказал старик Фула, — обсудить условия откупа.

Под неусыпным контролем стражи нас вывели из зала и предоставили небольшую комнатку, где мы обнаружили небольшой столик с прохладительными напитками. При этом Максимильян с нами в комнату не зашёл, а остался снаружи и принялся о чём-то яростно торговаться с архонтом. Наши учителя же похвалили нас за смелость и сообщили нам, что они предвидели такой исход. Фула рассказал нам, что офирцы повели себя как обычно и что они всегда стараются навязать невыполнимые условия, когда им выпадает такая возможность. Здесь, у себя, они в своём полном праве, но их же право их и погубит, потому как может кому-то стать гладиатором и наказание, но только не детям Выродка. Батюшка наш ждал такой возможности не одну сотню лет и на арене окажет нам всю свою полную поддержку. Офирцы предоставят нам надлежащее содержание и лечение, а батюшка более не неволит ни в чём. Бейте, крушите, рвите поединщиков на куски на потеху толпе и во славу Выродка. Спасибо, как говорится, Медведю — оказал он офирцам медвежью услугу. Покажите им, чему у нас обучались.

Тут Валера снова принялся было качать права. Что, мол, это неправильно и подло, но тут в разговор вступил Шэнь Су-си и объяснил, что лучшего места для тренировок нам не сыскать. Вместо того чтобы гоняться по лесам и болотам за чудищами и врагами, не лучше бы было их собрать в одном месте, дабы оттачивать своё мастерство? Так поступают мудрые, а просто так нас бы в гладиаторы ни за что бы не взяли. Туда берут только своих, потому как офирцам не страшно умереть. У них у всех имеются запасные тела, зато когда мы всех победим и станем чемпионами на арене, то батюшка будет нами гордиться. Ну, тут уж, конечно, даже Валера подобрел и согласился переубивать всех во славу нашего батюшки...

Глава 30

Как относиться к волшебной книге, в которой события уже произошли, а ты всего лишь бесполезный читатель? Как относиться к тексту, который редактирует мёртвый бог, не позволяющий тебе разглядеть правду? Ведь это, как его обозвал Достоевский, «Евангелие от Дениса» — оно действительно отличалось от прежних и привычных посланий Валеры. Тут было больше сухих фактов, много описаний и значительно меньше эмоциональной отсебятины. И даже непривередливый Афоня вынужден был признать, что читать такой текст порой скучновато. Хотелось привычных диалогов, драйва, нервотрёпки, от которой кипела кровь, вовлечённости в общий процесс, а вместо этого приходилось фантазировать над тортом из консервов и запеканкой из макарон. Только вот стряпня больше не радовала. Его товарищи давно перестали буянить и ссориться, они безропотно приходили на завтрак, обед и ужин, тихо беседовали на отвлечённые темы, а затем расходились каждый по своим делам. Электронщик чувствовал их апатию, догадывался, как им тяжело признавать собственную беспомощность, да что там говорить: Костомаров и Достоевский давно бы уже забухали, но по техническим причинам сия радость им была недоступна. Афоня неоднократно предлагал им разнообразить досуг, предлагал шахматы, карты, но они вечно отказывались, ссылаясь на некую занятость.

«Да ладно, можно же и без алкоголя прожить», — размышлял он, почти механически пролистывая текст Неписаной рукописи, накопившийся за ночь. Последние несколько дней Денис описывал, как их сделали гладиаторами, а сегодня написал, что их лишили всех прав и посадили в тюремную камеру в виде деревянного ящика с маленьким отверстием в полу для оправления естественных надобностей. Надо же, судя по его воспоминаниям, там точно прошло несколько месяцев, а кроме того, было совершенно непонятно, откуда он начал вспоминать. Сколько они учились? Такое ощущение, что они заявились в Офир уже имея на руках приличный опыт и кое-какие заслуги перед своими кланами. Впрочем, ладно, может, это удастся позднее выяснить. Хорошо, что ребятам было не привыкать по тюрячкам чалиться, однако же тюрьмы в Офире устроены не как на Земле, а представляют собой ящики кубической формы, подвешенные на цепях. Ну, или короба. Денис описал сие узилище как непроницаемый ящик из толстых, плотно сколоченных досок. Тюремные камеры висят гроздьями на большой высоте, а если нужно привести приговор в исполнение, то тюремщики не церемонятся и сбрасывают такой ящик вниз. То же самое происходит, если узники бузят или колдуют. Выжить практически невозможно, а если и выживешь, то внизу, под тюрьмой, более похожей на гигантское ветвистое дерево, находится глубокое море, в котором плавает много всяких зубастых гадов. И некоторые из тех морских обитателей, как сообщил Денис, не принадлежат экосистеме Офира, а являются гостями из других миров. Читая про особенности этого мира, Афоня с любопытством отметил, что местные жители давно освоили путешествия в параллельные измерения и порой ведут себя как конкистадоры, проникая к менее развитым соседям с целью пограбить или заполучить какие-нибудь ресурсы. Их учёные далеко не сразу начали строить Гарганты для постоянных перемещений; первоначально офирцы путешествовали весьма варварским способом, делая проколы в пространстве, создавая воронки между мирами, отчего в их мир проникала различная дрянь, и это одна из причин, почему местные стараются жить на столбах и перемещаться исключительно по воздуху.

Электронщик разочарованно вздохнул. Нет, не особо интересно читать про то, как Денис в носу ковыряется и зарубки на стене делает, отмечая смену дня и ночи. По его словам, они провели там несколько суток, а Валера знай себе спит да ест, когда им через люк тюремщики еду сбрасывают. Интересно было в самом начале, тогда они читали втроём, как ребята стали гладиаторами. Даже Достоевскому понравилось заклинание, которое применил Валера. «Гнев рабов», кажется? Или нет? Нет, он не придирался: с драками и сражениями в Офире был полный порядок, но их было слишком много. Этих победили, с этими побились, а эти сами умерли, таблицы какие-то, рейтинги, бонусы, ставки, но описания были слишком однообразны, поневоле надоест такое читать. Стыдно признавать, но Валерины записки были куда энергичнее. У него хотя бы имелось собственное мнение и весёлый кураж, доводивший порою до слёз аж самого Достоевского, а тут...

Может, перечитать тот кусочек ещё разок?

Это было не так сложно. Фиксатор, созданный Костомаровым, позволял сохранять старые записи в кристаллах, которые учёный называл рубинами, хотя сам же и признавал, что с настоящими рубинами они имеют мало общего, поскольку данные камни внеземного происхождения и, соответственно, у них иная кристаллическая решётка. Единственная проблема — нужно было тащиться вниз, в костницу, где все стены выложены костями людей и различных млекопитающих.

Афоня почесал затылок. Всё равно, как бы, никакой полезной работы сегодня нет. Почему бы и не сходить вниз, тем более что и повод есть — невнимательно прочитал некоторые моменты, а особенно тот, за который ребят посадили в ящик. Правда, такой поход — это, считай, что до вечера, явятся товарищи на обед, а его нет. Электронщик подумал, притащил со склада несколько буханок ржаного хлеба и занялся изготовлением бутербродов. Да, всё верно, с хлебом и зеленью теперь был полный порядок. Достоевский заказал автолавку, как и обещал, но вот обещанные ноутбуки всё ещё где-то ехали. Фёдор Михайлович жаловался на какие-то проблемы с закупкой. Костомаров напоминал ему каждый день, но хозяин бункера вечно находил какие-то отговорки.

Готовые бутерброды Афоня разделил на три неравные части. Две товарищам на обед, а остатки себе. Всё равно наелся, пока нарезал колбасу и сыр. Хватит им по пять бутеров на брата с чаем попить. Он сложил в пакет свою долю и отправился в путешествие.

На минус третьем этаже ему встретился Костомаров, тащивший за собой длинную и, судя по всему, тяжёлую ленту из чёрной резины, утыканную стеклянными капсулами, похожими на винтовочные патроны. Они поздоровались, после чего Афоня поинтересовался назначением данной ленты. Пулемётная, что ли?

— Нет, — оглянувшись на ленту, отвечал Леонид Исакович, — хотя принцип действия, конечно, похожий. Нужна для кое-каких вычислений. А вы, собственно, вниз?

— Да. Решил перечитать некоторые моменты, про гладиаторов. Ребят наших снова в тюрьму посадили, думаю, что надолго.

— Ну, тогда Выродок вам в помощь, — скрипнула кукла.

Афоня подумал было, что разговор окончен, но стоило ему пройти несколько шагов, как Костомаров его окликнул.

— Постойте, Афанасий!

Он обернулся.

— Когда будете читать, проверьте события последнего боя перед самой посадкой наших героических чемпионов. Думаю, вам понравится.

— Хорошо. А что там?

— Сюрприз.

Сказав эти слова, Леонид Исакович удалился.

*****

...Гладиаторы, они чем-то похожи на государственных служащих. Ну, знаете, такие служащие, как у нас врачи, учителя, милиция, работники паспортной службы и тому подобное. Но, в отличие от тех же учителей, нас, по крайней мере, не посылали принудительно голосовать за нужного депутата, равно как и на бесплатные неоплачиваемые субботники и всякие сверхурочные. Так что я считаю, что мы жили тут всё же получше. Валера, конечно, поначалу кричал всякое обидное про отмену рабства, потом вспомнил, что несколько поторопился, и заткнулся прежде, чем на него обратили внимание стражи порядка, охранявшие нас в общей камере. В той камере нас набилось около сотни человек. Все приезжие, вроде нас. Все государственные рабы, эммм, госслужащие.

Порядок с гладиаторами такой: те жители Офира, кто победнее и не могут позволить себе самостоятельно участвовать в играх, выставляют своего человека, которого выкупает государство в лице Сената. Сенат же платит понемногу в случае, если игрок побеждает, или в случае его смерти. Изначально человек стоит немного, и потому бедные офирцы отдают их на игры десятками, ведь если один продержится хотя бы одну игру, то они уже тогда отбивают все затраты. Сначала мы не знали, почему нас кинули к этим доходягам, но связавшийся с нами по телепатической связи учитель Су-си быстренько объяснил, что все гладиаторы должны пройти проверку на вшивость: по-нашему, отбраковку. И для того одну большую кучу ставят против нескольких сильных бойцов, а кто выживет, тот дальше будет играть и ему даже позволят пользоваться оружием. Ну а пока — готовьтесь, ребятки, к настоящей бойне.

И вот, после нескольких часов томительного ожидания, нас вывели на арену. А она в Офире организована в жерле потухшего вулкана. Грубо говоря, и не арена вовсе, а дворцовый комплекс вроде того же Сената, с множеством трибун и развлекательных помещений. Трибуны построены вокруг арены кольцами, и чем выше ряд, тем, соответственно, богаче зрители. Причём там не все зрители присутствуют лично. Очень многие закрепляют за собой место с живым и подвижным зеркалом, а сами смотрят из дома. Это у них такой аналог интерактивного телевидения. Хотя всё это для нас было не особо важно и никак не могло помочь выиграть бой. Устроители с самого начала поставили новичков в неравные условия с профессионалами. Против нас вышло всего шестеро. Но эти шестеро были мускулистые громилы, причём каждый высотой не менее пяти метров. Вы панцирных носорогов видели? Хотя бы на картинках? Вот точно такие же против нас вышли ребята, шкура-броня и выглядит как броня, в лапах башенные щиты и дубины, утыканные осколками обсидиана.

Ведущий громогласно объявил откуда-то сверху, что нам нужно продержаться час, а те, кто выживут, получат возможность играть дальше. И не успели мы опомниться и оглядеться, как заревели трубы, загрохотали барабаны. Игра началась.

Ой, что было.

Вся толпа новичков бросилась врассыпную, а мы остались на месте, оценивая противника и то, как к этим носорогам можно подобраться поближе. Мы уже было подумали, что при таких размерах гладиаторы должны были быть неповоротливыми и медлительными, но первое впечатление оказалось обманчивым. Громилы резво перешли в наступление и всего за каких-то две минуты нащёлкали своими дубинами целый десяток подвижных целей. Всё это время мы не шевелились и наблюдали, пока один из них не приблизился к нам, намереваясь произвести законное умерщвление. Разумеется, он по нам промазал. Я запрыгнул ему на спину и попытался выдавить его глаза, а Валера нанёс несколько сокрушительных, как ему показалось, ударов в районе паха, но носорогу было хоть бы хны, и мне пришлось срочно спрыгивать, иначе бы он прихлопнул меня ладонью. Не прошло и минуты, как мы в панике бежали в другой угол поля, потому как нам не удалось ни запинать его, и даже не вышло отобрать у него оружие. Его дубина и щит оказались неприподъёмны.

А пока мы драпали, эти громилы замочили ещё, наверное, дюжину. Какой там час продержаться! Их оперативность намекала на то, что игра будет закончена гораздо раньше. Ведь мало того, что эти носороги хорошо бегали и были неуязвимы, так они ещё умели колдовать. Валера дёрнул меня за рукав, показывая и я увидел, как один из громил перевернул дубину рукоятью вверх, а другой стороной с силой ударил о песок, и тут же ближайшие к нему люди застыли как вкопанные. Они не могли пошевелиться, а Валера сказал мне, что ближе чем на пять метров к этим уродам лучше не подходить. Нам оставалось только бегать и стараться не попадаться, но мы прекрасно понимали, что, как только народу на арене поубавится, наши противники сменят тактику и начнут загонять нас в угол поодиночке. Надо было что-то срочно решать, и тут с нами снова связались наши учителя, предложив применить заклинание «Месть рабов».

Их расчёт был верным. Раз у нас не было оружия, нам предлагали сделать его из наших соратников. Но для этого нужно было, чтобы кто-то отвлекал наших противников. И этим кто-то стал я.

Валера побежал сгонять оставшихся в живых людей в одну кучу, а я побежал к громилам. Знаете, как трудно навести порядок в том хаосе, что творился там, на арене? Я метался между громил, уворачивался, крутился, поднимая тучи песка. Мне удалось сделать так, что один из них ударил по ошибке другого, и тем самым я выиграл несколько ценных минут, пока Валера изображал из себя пастушью собаку. Правда, ему было намного проще, чем мне, он брал под контроль по нескольку человек зараз и использовал их как дополнительные руки, заставляя хватать и тащить соседей в нужном направлении. Под конец ему удалось захватить достаточное количество народа и сформировать из них некое подобие боевого отряда. Он выстроил их колонной по четыре, затем прокусил запястье левой руки до крови и принялся рисовать у себя на лице специальный знак. Послушные его воле люди начали делать то же самое, пока я нарезал круги вокруг громил, сбившихся в одну кучу. Песок, взбитый моими ногами, поднимался к небу плотной пеленой и лишал их возможности меня отследить, но долго так продолжаться не могло. Я практически выбился из сил, я задыхался, а Валера всё ещё возился с организацией заклинания.

И вдруг я потерял равновесие, упал и покатился по песку. Моё тело больше не слушалось меня, а значит, одно из заклинаний громил меня всё-таки зацепило. Я лежал на боку и беспомощно наблюдал, как медленно оседает песчаная пыль, а ко мне навстречу идут сразу трое противников. Они были злы, они намеревались прикончить меня на потеху публике, я уже приготовился к худшему, но тут откуда-то справа закричали разными голосами, а потом я увидел, как на моих убийц набросилась разъярённая толпа. «Месть рабов» — весьма специфическое заклинание. Батюшка даёт своим последователям фантастическую физическую силу, а в качестве платы берёт жизни тех, кого они уничтожат. Не всем дано выдержать силу бога, данную взаём. Если слаб духом — у тебя лопнет голова, когда сила уйдёт, у тебя возможно будут переломаны все кости, но если ты выживешь, значит, ты подобен ему. Ты обретёшь отца, а отец обретёт нового сына.

Надо отдать должное нашим противникам — они не испугались и сопротивлялись вполне достойно, но куда им против такой кучи. Тем более что позади толпы стоял генерал Валера, руководивший своей маленькой армией. Громил повалили на песок и били чем попало, некоторые удары рабов оставляли на их телах серьёзные раны, но наши противники всё равно вставали и отбивались, до тех пор пока не сломали свои дубины в щепки, а те обломки растащили рабы и использовали как оружие. Но громилы всё равно поднимались. Они хватали людей и рвали пополам, надеясь таким образом убить их, но пока действовало заклинание, те не умирали. Калеки ползли на врага, волоча за собой кишки, они путались под ногами и мешали, их топтали, превращая в кашу, а куски костей становились оружием для выживших.

Заклинание, парализовавшее меня, перестало действовать. Я поднялся на ноги и хотел было принять участие в драке, но тут увидел, что стоящий в отдалении Валера машет мне, требуя, чтобы я отошёл. Я послушался, ведь он был единственный из нас, кто мог применять это заклинание, а значит, знал, что делать, лучше меня. Но стоило мне только отойти буквально на тридцать шагов, как рабы начали взрываться. Причём первыми стали взрываться те, кого изувечили наши противники. Я увидел, как громил раскидало в разные стороны, они были ещё живы, один умудрился встать на ноги и заковылял прочь, а за ним погнались сразу трое. Двое обхватили его за ноги, один прыгнул на спину, раздался новый взрыв, и безголовый гладиатор рухнул на песок.

Трибуны победно взревели...

******

«А, ну да, — отметил про себя Афоня, с удовольствием заканчивая читать нужный отрывок. — Месть рабов, а не гнев, я всё-таки немного ошибся».

Его рука скользнула по самодельной стойке, на которой крепились кристаллы. Он ненадолго перевёл фиксатор в режим реального чтения. Посмотрел на экран. Вроде бы ничего нового.

*****

«...Целых пять дней мы просидели в тюрьме, а потом нас вывели на прогулку, — вспоминал Денис. — Если честно, такое себе развлечение. Мы должны были гулять по узкому мосточку, обвивающему спиралью центральную конструкцию тюрьмы, более всего напоминавшую ствол гигантского дерева. Я пробовал отколупать кусочек, но наковырял только немного цементных крошек. Валера по-прежнему был уверен, что во время последней игры наблюдал инопланетный зонд, и тот упал прямо на трибуну, где обычно отдыхали сенаторы. Меня несколько раздражало его бессмысленное упрямство, ведь все видели, в том числе и я, что в том взрыве было виновато его заклинание, а не пришельцы из космоса. Тогда мне казалось, что нас наверняка обвинят в покушении на высокопоставленных особ. Ну вот зачем он использовал „Багровое Сияние“ на летающих тварях из бездны Тартара? Я же ему предлагал наколдовать „Карачун“, а он не послушался. Скорее всего, у него не прошло сотрясение мозга, ну ещё с той позапрошлой игры, когда ему по башке проклятым топором заехали...»

*****

Электронщик выключил фиксатор и нахмурился. Уж не про этот ли сюрприз говорил Костомаров?

Проверка записей заняла куда больше времени, чем он рассчитывал. В воспоминаниях Дениса были лишь намёки и никакой конкретики. За полгода пребывания в Офире парни успели поучаствовать во множестве боёв, как с местными гладиаторами из офирцев, так и с существами из параллельных вселенных. Тартар был не исключением, впрочем, как и Титания. Валера и Денис прекрасно знали, с кем предстоит сражаться, разбирались в особенностях того или иного противника, а «Багровое Сияние», которое наколдовал молодой Ёж, было исключительно ради потехи публики. Да и не стали бы их лишать статуса гладиаторов просто так. У них же рейтинги. Их стоимость как бойцов увеличивалась с каждой новой игрой и каждой победой. В одном из кусочков воспоминаний Денис не без гордости упомянул, что они с Валерой стали стоить дороже, чем футбольный клуб «Челси». Да и вообще: невозможно убить целого сенатора. Вся высшая знать и государственные деятели ходят в искусственных телах. Точно так же и гладиаторы Офира, вернее, как их лучше назвать? Профессиональные спортсмены? Да, кажется, это наиболее подходящее понятие. Они не боятся проиграть, не боятся смерти, у богатых с этим всё просто — погибнет тело, и душа перейдёт в другое, только и всего. Да для них тело — то же самое, что для людей одежда: поменял и всё. А сенаторы — так это совершенно другой уровень. Они там тысячи лет живут и не кашляют. Чё им какой-то взрыв? А уж тем более «Багровое Сияние», единственная функция которого — ослепить противника и вызвать болевой шок. Непонятно. Странно и непонятно.

Афоня ещё раз проверил запись боя с тварями из Тартара, но всё равно не нашёл, к чему придраться, разве что к упомянутым Валерой словам о загадочном НЛО над ареной. Обычное сражение. Да, был взрыв, но странный, более всего похожий на фейерверк, и ни про какие разрушения Денис не упоминал. Разве что игру внезапно закончили. Гладиаторов перевели в комнаты для отдыха, а через час или два появилась стража, которая переправила их в тюрьму. Всё.

«Пойду-ка я лучше у Леонида Исаковича напрямую спрошу», — решил он.

Последнее время Костомаров находился в мастерской практически постоянно. Поднимался вверх в дом исключительно для порядка, ел, а потом снова возвращался к себе. Иногда, вот как сегодня, шарился по этажам, выискивая различные технические диковины, и пытался сотворить из них что-нибудь полезное. Иногда у него что-то получалось, а иногда и нет. Достоевский не препятствовал, только хмыкал и говорил, что Исакыч упорно пытается разыскать Гарганту. Обычно он добавлял к своим словам — «хрен ему, а не Гарганта», но учёный не отчаивался и продолжал поиски.

Мастерская была отделена от общего коридора несколькими небольшими тамбурами, и каждый тамбур был оснащён тяжёлой дверью с гермозатвором, раньше тут требовались пропуска, на стенах висели телефоны, и для того чтобы попасть, скажем, в ту же мастерскую, нужно было сделать звонок охране, дежурившей внутри, расписаться в ведомости, а потом только пройти, предъявив пропуск в развёрнутом виде. Но это когда было? При царе Горохе или, как сейчас модно говорить, в «Кровавом Совке». Нынешний хозяин бункера давно забил на все инструкции и технику безопасности, а опасные артефакты перевёз на самые нижние этажи. И более нет нужды в той роте солдат-срочников, которая должна была тут всё охранять и в случае чего стать пушечным мясом во славу партии и народа. Достоевский очистил все верхние этажи, а потом, как и положено пенсионеру, набил их различным хламом. Сейчас тут всё было открыто, ходи себе свободно, а забалуешь — так тебя какая-нибудь защитная система сама же и ликвидирует. Впрочем, Костомарова и Афоню это не касалось, они числились за своих, а на тех дверях, что всё же были закрыты, висели бумажки с предупреждением — «Не влезай — убью!» Простенько и доступно, а большего, по словам хозяина, ему и не надо было.

Афоня бочком протиснулся в щель последней, чуть приоткрытой двери, стыдливо припомнив, что обещал починить её на прошлой неделе. Автоматика снова барахлила, будь она неладна, и створку периодически заедало. Непонятно было только, зачем учёный вздумал её закрывать. Просил же держать открытой. Может, он снова затеял какие опасные эксперименты? Как он и предполагал, Леонид Исакович собирал на верстаке очередную странную самоделку. В этот раз это была металлическая сфера размером с футбольный мяч. Справа от верстака стояла уменьшенная версия «Соглядатая», и Афоня обратил внимание, что кукла нет-нет да поглядывает на экран. Значит, всё-таки ему интересно, что происходит. А ведь, помнится, ещё утром, за завтраком, он говорил обратное.

— Я вижу, вы не совсем поняли про сюрприз, — не отрываясь от работы, сказал Костомаров. — Ну что же, тогда садитесь на стул. Нам предстоит серьёзный разговор, Афанасий.

Глава 31

Электронщик сначала подумал, что его ждёт очередная нудная лекция, но всё оказалось иначе. Стоило ему только усесться на первый попавшийся табурет, как учёный принялся рассказывать, что всё их дальнейшее мероприятие не имеет смысла, что ожидание превратилось в пытку, практически сходную с небытием, и нет никаких гарантий, что выживший из ума пенсионер не ликвидирует их в самое ближайшее время.

— Мы существуем только по его прихоти, — бубнила кукла, продолжая паять на верстаке некую схему. Белый дым от канифоли поднимался вверх и завивался вокруг его головы колечками. Электронщик хотел было предложить ему буры, из своих запасов, всё-таки она лучше обезжиривала, но увидел, что учёный выключил паяльную станцию и решил промолчать. Костомаров пододвинул самоделку к себе поближе, снял верхнюю половину и приступил к монтажу.

— Мы его мертвецы, Афанасий, а он — старый начальник кладбища. Парни не вернутся, и это факт. Я провёл множество исследований и не вижу более никаких перспектив... Так, ещё нужен аккумулятор и импульсный дроссель. Афанасий, будьте любезны подсобить, там на стеллаже, сверху.

Да что это за сфера такая? На чёрта она ему? А плата вообще от транзисторного радиоприёмника. Он её обрезал, но это точно она. Недоумевая, электронщик сходил до стеллажей, где учёный хранил различные запчасти, и вернулся с дросселем. Всё же Костомаров вёл себя слишком странно. Может, хандра? Надо поддержать его, а то как бы он тут чего не напортачил от скуки. Леонид Исакович загораживал верстак своим телом, и потому парню было плохо видно, что он там делает. Можно было бы, конечно, спросить, но электронщик посчитал сей поступок не очень вежливым и потому стал просто ходить по мастерской то туда, то сюда, приглядываясь к различной рухляди.

— Вы слишком пессимистично настроены, — добродушно говорил Афоня. — Они же нам как родные стали. Мы столько за ними наблюдали, берегли, ухаживали, как за детьми. Вот вы как хотите, а я уверен, что Выродок не причинит им вреда, и как только закончится обучение, они вернутся. Мне кажется, на вас погода влияет, ну, или форма повествования. Мне бы тоже разонравилось такое читать, будь я среднестатистическим обывателем.

— Нет, — Костомаров отрицательно покачал головой. — Вы молоды и не хотите меня понять, вами движет азарт, хочется действий, результатов, но результат стал мне известен, как только они попали к своему, так называемому, папеньке. Он позволит им прожить долгую жизнь, но там, а не здесь, он будет беречь их, но не отпустит. Они будут вечно блуждать в его грёзах. А нас...

Он запнулся на полуслове:

— Нас ждёт похожая участь. Когда Достоевский дойдёт до ручки, он нас уничтожит. Он и раньше так делал. Ему будет проще убить нас, чем расписаться в собственной неудаче.

Афоня вздрогнул. От последних слов Леонида Исаковича отчётливо пахнуло могилой. Кукла повернула к нему свою голову и попыталась изобразить улыбку.

— И потому моё предложение эмигрировать в Офир по-прежнему в силе. Я говорил вам насчёт сюрприза, помните? Достоевский только обещает предоставить туда авиабилет, но его обещаниям грош цена. Я давно это понял. Поэтому я взял на себя смелость несколько подкорректировать его планы. Наши парни сидят в офирской тюрьме, а значит, моё послание дошло до нужного адресата.

— Чего?

— Ну же, не делайте вид, будто не понимаете, — улыбка куклы стала шире, и лицо приобрело необычайно зловещий вид. — Я отправил в Неписаную рукопись трофейный американский автоматический модуль. Помните, может быть, такие в 70-х американские ведьмаки делали? Полностью автономное устройство, работающее на бычьем сердце. Так вот, сердец в модуле на самом деле четыре, но, думаю, вам будут неинтересны такие тонкости. Скажу проще: это мощная и надёжная летающая штуковина весом в восемнадцать килограмм, и, знаете, она прекрасно справилась со своей задачей. Офир получил секретные сведения прямиком из будущего, и теперь нас с вами ждёт заслуженная награда. Нам дадут гражданство, вы слышите меня? Я подумал: раз Магомет не может прийти к горе, так почему бы горе самой не прийти к Магомету.

— Вы что сделали?!! — переспросил Афоня в страхе, делая шаг назад. — Нет, погодите... Ведь вы же сами нам сто раз говорили! Вы сами предупреждали нас по поводу посторонних предметов, которые может затянуть в себя книга! Пространственно-временные парадоксы могут разрушить всё мироздание!

— Да успокойтесь вы, не надо нервничать.

Афоня услышал металлический щелчок и машинально обернулся. Входная дверь была заперта. Это значит... Значит, он управляет ею дистанционно. Кнопка открытия на стене у двери, а автоматика барахлила. Обман! Он починил дверь сам, а ведь ещё недавно жаловался, что не умеет.

— Вы должны сделать выбор, Афанасий, — задумчиво сказал Леонид Исакович, не отрывая взгляда от сферы. — С кем вы? Со мной или с этим старым заносчивым идиотом? Он же солдафон. Мясник. Живодёр. Знаете, скольких он убил? Что ему чья-то жизнь — тьфу и растереть... Вы считаете, будто бы я поступил необдуманно? Ничего подобного: я всё рассчитал и взвесил. Сама реакция рукописи свидетельствует о том, что я всё делаю правильно. Я переправил в Офир разведывательный модуль ещё до того, как Выродок среагировал на меня, а теперь всё идёт как задумано: это не просто происходит, это уже произошло в воспоминаниях нашего уважаемого Дениса. И от этого нам никуда не деться. Событие, случившееся в прошедшем времени, не может изменить даже сам мёртвый бог. А от вас требуется лишь отнести моё творение на поверхность, за территорию бункера, и нажать на кнопочку.

Электронщик с подозрением посмотрел на верстак.

«Неужели бомба? — подумал он. — Леонид Исакович точно сошёл с ума».

Кукла, казалось, услышала его мысли.

— Ну что you, какая бомба? Мелко мыслите. Это передатчик.

— Передатчик?

— Компактный микроволновый межпространственный передатчик. Он нужен, чтобы вызвать спецназ из Офира, который возьмёт на себя Достоевского. Всё ещё не поняли мой замысел? Ну что же, я вам сейчас всё расскажу.

Учёный больше не мялся и не ходил вокруг да около. По его словам, когда повествование Неписаной рукописи дошло до святилища Выродка, ему уже всё было окончательно ясно. Парней надо было как-то вытаскивать. К сожалению, никто не предполагал, что Выродок пожрёт богиню Акесо и окончательно завладеет авторскими правами на книгу, но что произошло, то произошло, и этого уже не исправить. Он предупреждал Достоевского, говорил ему о том, что нужно заканчивать эксперимент, но тот так радовался успеху, так гордился собой и своей «методой», что наотрез отказывался верить в иные версии и в результате прозевал вспышку. И если до святилища возвращать парней через смерть персонажей было опасно, то уже там, у Выродка, всё поменялось кардинальным образом. Смерть персонажей стала единственным вариантом, но под опекой батюшки этот вариант стал невозможен по понятным причинам. Они попали в сон мёртвого бога, и уже не он им снился, а они ему. Он думал, он много думал, как их вытащить, когда обнаружил автоматический модуль, была даже мысль снарядить его небольшим, но убойным зарядом взрывчатки, однако все расчёты указывали на то, что Выродок защитит своих детей и ничего не получится. И тогда до него дошло, что неплохо бы попросить помощи со стороны. Причём помощь должна была быть на самом высоком уровне, но, поскольку покинуть бункер ему было нельзя, то он послал модуль непосредственно в Офир через рукопись и передал Сенату научные сведения, которые позволят им в будущем совершить технологический прорыв. Но не нужно думать, будто бы это необдуманный, импульсивный шаг. Нет, всё рассчитано до мелочей. Офир получает технологии, а он и Афанасий получают гражданство и почёт. И это не эгоизм, что бы там про него ни думали. Он не собирается бросать Валеру и Дениса. Их перевезут в другой мир, и уж там, объединив усилия с лучшими учёными Офира, их разделят с Выродком и благополучно выведут из колдовской спячки.

— Я не верю! — горестно воскликнул Афоня. — У вас крыша поехала, Леонид Исакович.

— Прежде чем осуждать и делать выводы, я попросил бы вас всё-таки дослушать, — невозмутимо отвечал Костомаров.

— Выпустите меня! Я пойду и нажалуюсь на вас Михалычу! Мы вам поможем. Ещё не поздно всё обсудить и выработать совместное решение!

— Вы уверены? Обдумайте мои слова как следует. Поставив в известность Достоевского, вы совершите полнейшую глупость, — с упрёком в голосе заговорила кукла. — Он же убил вас. По его прихоти вы стали жертвой приказа «семь-сорок». А ведь вы, дорогой, высокообразованный специалист. Восьмой отдел никогда не разбазаривал ценные кадры, нас уважали, нами гордились, а сейчас — что я вижу? Комитетчики превратились в воровской притон и сами уподобились тем, от кого веками защищали общество. Милиция, ФСБ, ГРУ, армия, Восьмой отдел больше не обслуживают интересы народа. Теперь это карательные органы демо... Я даже не знаю, как их обозвать, но они точно не служат демократии, о которой поют с высоких трибун. Вы что, хотите жить в такой стране, где всё зависит не от верховенства права, а от чудовищного кумовства, протектората и своячничества? А он почитал книжку — и мир стал таким, каким мы его видим сейчас. Опомнитесь, подумайте наконец о себе, о своём будущем, а не о цели, которую преследует этот замшелый пережиток прошлого. Вы понимаете, что я здесь пришелец, причём дважды. Сначала он лишил меня моего мира, лишил права жить в СССР, а потом лишил иллюзий, забрав у Талера. Он и вас, между прочим, обездолил. Вы могли жить в более лучших условиях, да-да. И при другой власти вас бы никогда не послали в одной коробке с оборудованием к какому-то мутному старику. Неужели вам нравится, что с вами обращаются как с какой-то вещью? Вы достойны большего, Афанасий. И не считайте нашу эмиграцию в Офир утечкой мозгов. Вы не нужны родной стране, за вас наверху всё решили, высморкались в вас как в салфетку и в помойку выбросили. Примите же эту мысль спокойно и начните жить там, где вам будет хорошо и комфортно. Вы своему государству более ничего не должны.

— Да вы предатель, Леонид Исакович! — ахнул электронщик. — Вы сами-то себя слышали? Вы хотите пригласить сюда иномирцев. Они тут всё разнесут, а потом будет международный скандал! Утечка технологий, утечка опаснейших артефактов, вы им всё, что тут спрятано, решили отдать? Да тут один ваджрагенератор хрен знает сколько стоит.

— Вот именно. Ваджрагенератор стоит огромных денег! — повысил голос учёный. — И не забывай про настоящую Гарганту! Она тут не реплика, смею заметить, а подлинник. Всё это будет нашим. Нашей собственностью. Твоей и моей. Я больше чем уверен, что спецназ лишь отвлечёт Достоевского, они не смогут уничтожить его на территории бункера, но зато они развяжут нам руки. Как только они заявятся, он включит защиту периметра, и ваджрагенератор заработает на полную мощность. Бункер — это крепость, способная защитить тех, кто внутри, даже если планета вдруг расколется на части. Улавливаете мою мысль? Вы что думаете, я шутки шучу? Я всё продумал — максимальной мощности хватит на запуск нашей Гарганты, и мы с вами переместимся в Офир, а уже оттуда, по новым координатам, сюда зайдёт вторая группа спецназа, и тогда Достоевскому точно кердык. Он не сможет держать оборону одновременно внутри и снаружи. А насчёт портала не переживайте, я его уже нашёл.

— У вас нет координат Офира! — взвизгнул Афоня.

— Да ты совсем идиот, как я посмотрю! У меня есть все нужные данные с самого начала повествования от Дениса. Я отправил первый маяк вместе с модулем туда, в семнадцатый век. Модуль сделал сброс в безопасном месте, и я получил ответ, используя ваше же спутниковое оборудование, которое ржавеет на улице под навесом. Что, не ожидал? Пока ты свои борщи и тортики из консервов лепил — я работал! Я сделал всё, чтобы обеспечить нам счастливую жизнь. А что дал тебе Достоевский, а? Преступление и наказание? Братьев Карамазовых? Что он тебе дал, кроме скрепных и заветных — «ни хрена»?

Электронщик не знал, что ему и ответить. По уму выходило, что Костомаров переиграл Достоевского на его же поле. Причём сделал это исключительно собственным умом, без всякого участия чёрной магии. Но как такое возможно, они же друзья, они же бухали вместе. Нужно как-то срочно предупредить Фёдора Михайловича. Надо соглашаться. Нельзя, чтобы Костомаров сейчас его заподозрил, пока они заперты. Это всё замкнутое пространство. Говорят, оно негативно влияет на интеллект, вот и получается, что первым покарало самого умного, но ничего, ничего. Сейчас он даст согласие, а потом сообщит Достоевскому, и они вместе приведут учёного в чувство. Ну, или изолируют.

— Пожалуй, вы правы, Леонид Исакович, — несколько помедлив, признался он. — Я так привык быть всем нужным, что не замечал главного. Меня тут ничего не держит, кроме, конечно же, власти нашего хозяина. Но так ли уж вы уверены, что ваша затея обернётся победой?

Учёный явно обрадовался.

— Вы меня снова недооцениваете, молодой человек. Я понимаю ваши переживания по поводу вероятного пространственно-временного парадокса, но его не будет. Вернее, конечно, будет, но его влияние никак не скажется на нашем мире. Мы их и так наделали достаточно, пока читали книжку и отправляли в неё каракатов, но когда вы отправили в книгу стеклянные ножи и мир не рухнул, вы догадываетесь, о чём я? Мы существуем и вполне себе здравствуем — это ли не доказательство того, что с рукописью вполне себе можно взаимодействовать. Более того, мёртвый бог вынужден тратить свои силы на то, чтобы мир не утратил стабильность, а это нам, как вы, наверное, понимаете, на руку. Парней нужно изолировать от него. Чем его сон будет слабее, тем лучше для них. Они получили от папочки вполне достаточно, а остальное к ним придёт с опытом, да и, если честно, на что им нужен такой потенциал? Богов свергать? Параллельные миры захватывать? Поверьте мне — он собирался сделать из них убийц на коротком поводке, ибо такую силу применяют исключительно во зло, а не ради созидания. Он себе смену готовит, это же ясно как день, так не лучше ли будет, если такие монстры будут служить Офиру? Тем более что у них уже имеется необходимый жизненный опыт.

Электронщик в знак примирения шутливо поднял вверх обе руки и поспешно произнёс:

— Хорошо-хорошо, я понял. Сдаюсь. Вы меня убедили. Кажется, вы хотели, чтобы я что-то отнёс наверх? Вот эту штуковину. Хотелось бы получить от вас более точные инструкции, а то сами знаете, чем рискуем.

А сам подумал:

«Мели, Емеля, — твоя неделя. Отдам её Достоевскому, а тот пусть сам решает дальше, что делать».

— Сначала пожмите мне руку в знак своего согласия поддержать меня, — попросил учёный.

Парню очень не хотелось скреплять договор рукопожатием. Хоть он и не обладал сверхъестественным чутьём на опасность, но в тот момент почувствовал некую угрозу. Костомаров не владел колдовством и не мог связать его словом, однако его опыт и знания могли подсказать иной способ решить проблему предательства. И потому, прежде чем пожать протянутую руку, электронщик старательно в неё вгляделся. Не блеснёт ли игла, не испачкана ли чем деревянная ладонь или пальцы. Товарищ Костомаров много знал о проклятьях, с ним нужно было держать ухо востро. Лишь убедившись, что деревянная рука куклы чистая, он осторожно пожал её.

— Вот и прекрасно!

Костомаров лично пододвинул ему табурет к Соглядатаю.

— Садись и почитай пока повествование. Там сейчас начнётся самое интересное.

Чуя подвох, Афанасий осторожно присел на табурет и посмотрел на экран. Судя по тексту, ребят выпускали из тюрьмы и обещали отпустить на родину, если они победят бывшего чемпиона арены, некоего Станислава Чёрного. Электронщик нахмурился. Где-то он про такого слышал, а может быть, и читал. На всякий случай он повернулся за разъяснениями к Костомарову.

— Как я уже говорил, у меня всё продумано, — бряцая инструментами, сообщил учёный. — Вы не совсем понимаете, как работает рукопись, а тут у нас наглядный пример. Я послал модуль в Офир, и сразу же включилась защитная реакция, изменившая форму повествования. И что мы наблюдаем — в последнее время мы только и читаем, что воспоминания Дениса. А это означает, что события в прошедшем времени в книгу транслирует мёртвый бог, но если мы открутим запись на самое начало, то увидим упоминание о некой болезни Валеры, которую он притащил из Офира. Мы знаем, что он умирает, хотя это не так. Вы сами проверяли их тела в саркофаге и знаете, что с ними всё в порядке. Что мы получаем в итоге?

Афоня задумчиво почесал лоб.

— Котик в коробке. Он жив или мёртв? — с усмешкой в голосе подсказал Костомаров.

— А-а. Понял, кажется, вы говорите о суперпозиции, — догадался парень. — Их души одновременно находятся в двух местах, а значит, какие бы они там повреждения ни получали, здесь с ними всё будет хорошо. Погодите, но ведь это нехорошо! Это никак не решает проблему их возвращения.

— Конечно, не решает, — самодовольно подтвердил учёный, — пока мы не уберём их от Выродка. Сейчас их батенька находится в патовой ситуации. Он не может защитить своего сына от уже случившегося события. Думаете, почему повествование движется так скучно и медленно? А это специально, это всё реакция бога. Получив от меня условную затрещину, он, грубо говоря, оттягивает неизбежное. Выродку кажется, что Валера умирает, но пока он не отпустит его, тот так и будет умирать. Силы мёртвого бога уходят на то, чтобы поддерживать в нашем парне жизнь, а нам как раз это и надо. Осталось совсем немного времени, повествование дойдёт до предела, и мы освободим одного из спящих. А переправка саркофагов в Офир заставит Выродка вернуть нам Дениса. Ну а если он упрётся, то вся научная общественность прогрессивного мира придёт нам на помощь. Так или иначе я заберу своё!

Последние слова Костомарова показались Афоне слишком странными.

— А вот этот Станислав... — осторожно начал он.

— Ты всё правильно понял! Станислав Чёрный — сын Кудеяра. И никакой он не чемпион, это всё моя сказочка, я её вплёл в повествование, а Выродок вынужден был сглотнуть! — хохотнул Леонид Исакович и повернулся к электронщику с неким инструментом, похожим на пистолет.

Афоня похолодел. И никакой это не пистолет, в левой руке учёный держал многозарядный инъектор.

— Зачем он вам?

— А ты догадайся. Достоевский может прочитать твои мысли, поэтому извини, дорогой товарищ, но я вынужден немного подстраховаться. Знаешь, зачем нужен Станислав? По глазам твоим вижу, что не знаешь. Я попросил Сенат разыскать его и заплатить за один бой. И в том бою Валера применит против него «Тень Выродка». Да о чём я говорю, он уже его применил, — ухмыльнулся Леонид Исакович. Кукла навела пистолет на электронщика и продолжила: — Шуточка в том, что Станислав находится под действием проклятия «Колокольного Мертвеца». И если два бойца, оба проклятые Колокольным, станут сражаться друг с другом и один из них использует «Тень Выродка», то, как известно, на чаше весов окажутся не только их жизни, но и души. Умрёт тот, кто слабее, а тот, кто сильнее, воскреснет, но Колокольный до срока бережёт душу того, которую заберёт впоследствии. Там ничья! Там будет ничья! Да что я говорю: игра уже состоялась, достаточно прочитать прошлые события. Всё это кровавое побоище, от которого содрогнулся Офир и после которого их Сенат окончательно уверовал в моё могущество, всё это давно свершившийся факт. Они оба не умерли, они оба живы, они оба находятся под проклятием Колокольного! Я переиграл не только Достоевского, но и самого Выродка! Понимаешь — я!!!

«Всё-таки он рехнулся», — успел подумать Афоня, прежде чем в него выстрелили.

Глава 32

После стольких дней томительного ожидания и безделья нам наконец-таки разрешили вернуться на арену и побороться за чемпионский титул. Нашим противником должен был стать некий Станислав Чёрный — высший гибрид. Или, как здесь принято называть, носитель гнилой крови. И пусть Валера ворчал, что это всё подстава и кидалово, но я всё равно был счастлив. Ведь я был уверен, что с таким арсеналом заклинаний и боевых приёмов нам сам чёрт был не брат. Смущало только, что наши учителя, которые очевидно находились где-то поблизости, не могли с нами связаться и подсобить. Валера утверждал, что это из-за инопланетян, но я всё ещё ему не верил, ведь он вообще говорил разное. Говорил, например, что никакого бывшего чемпиона нет и быть не могло, поскольку он проверял все турнирные таблицы за последние десять лет. Говорил, что нам вменяют убийство сенатора, а поскольку, сидя в ящике, мы колдовать не могли, как и переговорить с учителями, то и получается, что нас определили на казнь таким вот гуманным способом. Я возражал. Я считал, что бой будет честным и у каждой из сторон должны быть равные шансы, поскольку за правилами всегда строго следили. Да и не будет никто убивать таких гладиаторов, как мы, стоящих на самой вершине турнирной таблицы. Убивают только тех, у кого имеются запасные тела, а у нас их нет, значит, в случае нашего проигрыша нас максимум покалечат. Валера же, в свою очередь, припомнил мне, что в Офире с нарушением закона — полный порядок. Гладиатор — это собственность государства, а значит, в случае чего нас вполне можно списать на законных основаниях. Тем более что про этого Станислава ничего не известно, кроме подозрений, связанных с его фамилией. Помнишь Романа Чёрного? Это огненный змий, а ещё колдун высшей категории. Не забыл ещё, что его банды творят на Руси-Матушке? Они же беспредельщики! Это на Земле они вне закона и бандиты последние, а здесь, в Офире, эти мрази — уважаемые господа. С Офира выдачи нет, понял?

Но всё же ему не удалось пошатнуть мой оптимизм. Я верил, что, как только мы победим, нам дадут чемпионский титул и отпустят на Родину. И те судьи, что пришли к нам уже перед самой игрой, в комнату отдыха, сказали нам то же самое. Они сказали, что игра последняя и чтобы мы не волновались, потому как, если проиграем, наши тела передадут кому следует, а именно — Шэнь Су-си и старику Фуле. Биться предстояло на местных церемониальных мечах, а в колдовстве совершенно не неволили. Ну куда уж лучше? Здорово же. Тем более у офирцев церемониальным оружием является фальката. Знай себе режь да руби. А у меня тогда руки ой как соскучились по всякой полезной работе.

Мы вышли на арену в нарядных белых одеждах. Офирские гладиаторы любят носить кандуры — это такие рубашки свободного ношения, от шеи до щиколоток, с длинным рукавом. Ну и мы не исключение, тем более что на солнце наши одежды сверкали и могли запросто ослепить неподготовленного врага. Офирские кандуры сделаны вовсе не из ткани, а из рыбьей кожи, но очень лёгкие и защищают от перегрева. Если не ошибаюсь, их шьют из шкур редких летающих рыб, что водятся в здешних краях, но про то узнавал Валера, а он мог и приврать при случае.

На другой стороне арены мы увидели большую группу так называемых «условных противников», а Валера недовольно пробурчал, что сбываются его худшие опасения. Ведь это были они. Мужчины и женщины в ярких лоскутных одеждах, в шутовских колпаках с бубенчиками и масках-личинах. Скоморохов ни с кем не перепутаешь. Против нас вышла чёртова дюжина — это число, равное тринадцати, и тот, кто стоял в центре группы, очевидно был Станиславом Чёрным...

*****

Инъекция сработала не сразу. Афоня ещё успел немного побегать по мастерской, прежде чем его накрыло холодное оцепенение. Была даже запоздалая мысль расколошматить передатчик Костомарова и тем самым испортить ему его гнусные планы. Однако этому не суждено было сбыться. Кувалда, которую он успел подхватить, выпала из его ослабевших рук, а через несколько мгновений он почувствовал, что у него кружится голова и ноги не слушаются. Леонид Исакович легко подхватил его под руку и усадил на место, словно молодой внук старого немощного старика.

— Вы только всё усложняете, — сочувственным голосом говорил он. — Я уверяю вас, под действием моего подавляющего волю снадобья вы легко выполните моё поручение и благополучно вернётесь в бункер. Я же не собирался вас травить, ну что же вы, Афанасий?

— М-Мэ, — попытался отвечать ему электронщик, с удивлением отмечая, что язык его тоже не слушается.

— Посидите пока спокойненько. Посмотрите сражение. Вы не представляете, чем мне пришлось пожертвовать, чтобы убедить Сенат нанять Станислава. Второго такого раза не будет, — попросил учёный, возвращаясь к работе над своей самоделкой. — И не переживайте вы так, всё будет хорошо.

Несчастному парню только и оставалось, что читать Неписаную рукопись. Непонятно, что конкретно ему вколол Костомаров, но от его инъекции даже моргать было трудно. Мысленно ругая учёного на чём свет стоит, он тоскливо созерцал текст, отмечая про себя, что хотя всё это лишь воспоминание давно прошедших событий, но переживания за своих никуда не делись. Тринадцать против двоих — кажется, что расклад нечестен, но не стоит забывать про правила. Ставки на Валеру и Дениса в этой игре запредельны, на них поставили самые отчаянные, но если они выиграют... Хотя о чём он? Какая победа, если ещё недавно сумасшедшая кукла говорила про ничью.

Постепенно он начал задумываться, а как так вышло, что Костомаров осведомлён о проклятии Колокольного? И что конкретно он знает такое, отчего смог переломить повествование в свою пользу? Тот же Фёдор Михайлович очень просил не упоминать Колокольного даже всуе, намекая на могущество и прилипчивость загадочного проклятья. Но, например, в школе Восьмого отдела, где обучался Афоня, про эту гадость говорили вполне открыто и ничего не боялись, а один из учителей, специализирующийся на истории древних проклятий, авторитетно заявлял, что оно благополучно забыто. Колокольным мертвецом нельзя проклясть человека или предмет. Им можно проклясть исключительно самого себя, но тогда с какой целью проклинал себя Станислав Чёрный?

— С целью обретения неуязвимости, разумеется, — негромко сказала кукла. Она повернула голову и посмотрела на экран. — Тебя нельзя будет убить, если ты отдал себя Колокольному мертвецу, но, как и в любом колдовстве, следует строго соблюдать инструкцию. Первое: при заключении договора ты должен чётко и внятно сказать, что отдаёшь душу свою во власть Колокольного, но только тогда, когда подойдёт твой срок умирать. Второе: после того как на твоём челе окажется печать, ты более не должен посвящать себя богу и отринуть от себя религию, коей ты до этого принадлежал. Это как продажа души дьяволу, почти то же самое, но только, в отличие от дьявола, у Колокольного всё честно. Младший брат Романа Чёрного Станислав, сын Кудеяра, не является человеком, он — огненный змий, а значит, будет жить практически вечно, питаясь сексуальной энергией пригожих девиц. В случае же Валеры и Дениса, они не ведали, что творят. Они сами отдали себя ему в руки и сами же себе отмерили срок. А потом...

Костомаров вздохнул.

— Они приняли Выродка и назвали его своим отцом. Оба правила были нарушены самым паскудным образом, но ты смотри, смотри на экран. Читай. Не думай об этом, тебя их проблемы уже не касаются.

«Неуязвимость?!! — ахнул про себя Афоня. — Получается, Костомаров специально организовал бой с заведомо непобедимым противником. Ах ты ж, су...»

— Прекращайте ругаться, меня это отвлекает, — попросила кукла.

Электронщик тут же сообразил, что к чему, и Леонид Исакович вытерпел его молчаливый мат всего минуту.

— Значит, не хочешь сидеть смирно, да? — зловеще прошипел он. — Тогда слушай приказ! Смотри на экран и ни о чём не думай! Теперь ты безвольный зритель! Задолбал меня по матушке обзывать, пидар малолетний!

*****

Теперь электронщику казалось, будто бы он спит и видит сон. Мысли пропали, чувства куда-то ушли, а текст на экране стал складываться в причудливые картинки. Он увидел огромный стадион с кольцами трибун, поднимающимися к небу. Причём каждое следующее кольцо было больше предыдущего, а на самом верхнем, где-то высоко у самой кромки небес, колыхалась некая странная пелена, напоминавшая разводы мыльного пузыря. И если бы у него сейчас имелось на этот счёт своё мнение, он бы мог с уверенностью сказать, что это видимая часть защитного колдовского поля, отделявшего внутреннюю часть стадиона от зрителей. Ему бы хотелось рассмотреть всё подробнее, но картинка сместилась на поле, и он увидел группу людей, похожих не то на клоунов, не то на бродячих музыкантов, вооружённых холодным оружием. Они всей толпой бежали в сторону Валеры, одиноко сидящего у самой дальней стены. Было ясно видно, что он рисует на песке какие-то знаки и ему совершенно неинтересно происходящее вокруг него.

Картинка сместилась на другой конец поля. Афоня увидел высокого брюнета с волосами до плеч, в коротком алом кафтане, украшенном жемчугом. За спиной у него развевался длинный плащ бурого цвета, на ногах — зелёные с золотом турецкие шаровары. При этом Афоня заметил, что брюнет носит совершенно неуместную обувь, а именно туфли с большим каблуком на пряжках. В таких по песку не побегаешь, а ещё он обратил внимание на лицо. Черты лица были расплывчатыми и постоянно менялись, но одна деталь оставалась неизменной — напомаженные, чёрные как антрацит мушкетёрские усики. За поясом этот мужчина носил короткую шпагу, но её не использовал. Он стоял, упершись руками о трость с набалдашником в виде головы дракона, и судя по всему командовал издали.

И вдруг этот гордый мужчина пошатнулся. Из его груди показался кончик стального лезвия, а в следующую секунду трибуны восторженно взревели. «Станислав ранен»! «Станислав повержен»! — это Денис нанёс свой коварный удар, подобравшись к предводителю сзади, как полагалось воину из клана Змеи. Ряженые, не добежав до Валеры, дружно развернулись и побежали назад, спасать своего вожака. Афоня увидел, как раненый упал на колени, его лицо позеленело, а из спины торчала рукоятка фалькаты. Денис не только проткнул его насквозь, он ещё и отравил Станислава Чёрного. Воздух раскалился от множества проклятий, ряженые тоже умели колдовать, но возле раненого уже никого не было, зато вскрикнул от боли тот, кто бежал самым последним, и плашмя повалился на песок. Денис перерубил ему сухожилия. Ряженые отреагировали молниеносно: они побежали в разные стороны, а затем резко сменили направление и образовали круг. Трибуны снова взревели. Внутри круга появился Денис и принялся метаться от одного ряженого к другому, но те каждый раз отбивали его атаки и отбрасывали в сторону центра. Круг начал потихоньку сужаться. Было видно, что Денис запаниковал. Его видели, и никакая маскировка уже не работала, а кроме того, поднялся на ноги Станислав. Он избавился от фалькаты и принялся грозить кулаком, обращаясь непосредственно к тому, кого загнали в ловушку. А потом он ударил тростью о песок, и под ногами у Дениса появилась яма, в которую он благополучно свалился. Через мгновение из той ямы вырвался наружу высоченный столб огня вперемешку с раскалённым песком, а ряженые радостно завопили.

Впрочем, их радость была недолгой. Станислав нахмурился, пересчитывая своих, а затем что-то закричал, показывая пальцем на одного из ряженых. Его воины растерялись, а тот, на кого показал главарь, пырнул ножом в бок ближайшего к себе ряженого и побежал прочь. Все, кроме того, что получил нож под ребро, бросились за ним в погоню, а с трибун снова радостно закричали. Зрителям стало понятно, что Денис каким-то образом успел поменяться местами с одним из своих противников. Они преследовали его, пока не достигли края поля, а потом побежали вдоль стены, при этом никто не обращал внимания на Валеру, который так и сидел на одном месте и упорно продолжал рисовать колдовские знаки. Вся толпа пробежала мимо него, а потом ещё раз, и Станиславу это, видимо, надоело. Он накрылся плащом, его окутало густое жаркое пламя, которое постепенно начало принимать форму некоего зверя, похожего на китайского бородатого дракона.

И в тот момент, когда Станислав полностью обернулся Змием, Валера закончил колдовать и поднялся на ноги.

«Тень Выродка» — пронёсся потусторонний шёпот, заставивший всех остановиться и прекратить бессмысленную беготню. Стало быстро темнеть, небо над ареной заволокло тучами, и буквально секунд через десять всё поле погрузилось в кромешную тьму. Но темнота длилась недолго. Прошло несколько мгновений, и всё вокруг подсветилось красным светом. Ряженые изумлённо оглядывались — стены арены были изрисованы колдовскими символами, и теперь стал ясен замысел их противников. Денис не просто так бегал кругами, стараясь держаться стен, он ещё, оказывается, рисовал, и его трудолюбие просто поражало воображение. Валера и Денис не стали делать для своих врагов много ловушек, они сделали только одну, а когда один закончил рисовать, другой замкнул колдовское построение на себя.

Станислав Чёрный, ставший драконом, взревел от злобы и ярости, взвился в воздух и в мгновение ока пролетел над ареной, чтобы вонзить зубы и клыки в проклятущего Ежа, и это была его последняя ошибка. Валера не сопротивлялся, когда его рвали когтями, он не сделал ни одного удара, его конечной целью было принести себя в жертву ради победы, и потому Станислав так и не успел осознать собственную оплошность.

Из темноты, откуда-то сверху, на дракона опустилась исполинских размеров рука, состоявшая из тысяч человеческих тел. Дракона раздавило, словно спелый помидор, только кровь брызнула в разные стороны. Оставшиеся в живых ряженые закричали от горя, но это было ещё не всё. Им уже стало ясно, что они станут следующими, ибо от Выродка не уйдёт никто. Внезапно всю арену озарила яркая вспышка, и тьма рассеялась. Ряженые и Денис растерянно переглядывались. Они оставили всякие попытки убить друг друга. Денис бросился к останкам Валеры, а соратники Станислава остались стоять на одном месте. Всё их внимание было приковано к небу, где клубились странные разноцветные облака и сверкали чёрные молнии...

*****

— Ну вот и всё. Я закончил, — торжественно объявил Леонид Исакович и, не дождавшись ответа от электронщика, повернул голову к Соглядатаю. Сверившись с текстом, он снисходительно хмыкнул:

— Да-да. Мы подошли к самому интересному. После активации заклинания на арене произошла катастрофа. Вы наблюдаете ничью и в то же время вы наблюдаете поражение бога. Выродок раздавил Станислава, но, поскольку оба гладиатора находились под действием проклятья, чаша весов уравновесилась и боженьке пришлось отступить, ну а дальше начнётся настоящая бойня. Ведь на такое представление многие заявились лично. У Валеры сработает триггер, и он возродится в виде колючей поросли, которая опутает всех и вся, хе-хе. Ничего не напоминает? Помнится, его жёнушка обладала теми же свойствами. Вспоминаете? Тот Валера, в прошлом, оказывается, унаследовал её колючки, но, к счастью, воскреснет и Станислав.

Электронщик не отвечал, и его молчание позабавило Костомарова.

— Он возродится, словно феникс из пепла, и колючий лес, в который превратится Валера, запылает жарким огнём. Здорово, правда? Они перебьют кучу зрителей, уничтожат армию колдунов, явившихся наводить порядок, а в конце концов от их ярости оживёт давно потухший вулкан, и те офирцы, что выживут, надолго запомнят это замечательное представление. Однако...

Тут он замялся и посмотрел на верстак.

— ...У нас более нет времени про всё это читать. Скажу больше: чтение может затянуться, потому что Выродок в данный момент отчаянно ищет выход из сложившейся ситуации. Он будет растягивать текст, на неделю, на две, а потом, может быть, начнёт заново. Согласно моим данным, Валеру спасут дети Выродка и увезут в селение, но, если подумать, это никакое не спасение, а только жалкая отсрочка. Он должен умереть там, но проснуться обязательно в Офире. А следом за ним Выродку придётся вернуть Дениса. Безусловно, я затеял опасную авантюру, но придёт время, и вы скажете мне спасибо. А сейчас...

Кукла положила свою руку на плечо электронщика.

— Афанасий. Вы должны отнести передатчик наверх, выйти из дома и дойти с ним до края поля.

Глава 33

Всё утро Фёдор Михайлович возился на одном из своих многочисленных складов: перебирал всякую полезную рухлядь, сортировал, раскладывал, решал, что выкинуть, а что ещё пригодится. Надо же себя было как-то занять на время незапланированного обета трезвости. Но вообще, если честно, скучал. Очень хотелось пива, а если конкретно — Мартовского, но не такого, как сейчас делают, а того самого, из тысяча девятьсот шестьдесят третьего года. Хорошее дело тогда провернули, целую бочку на двоих с Николаичем, а потом на танцы с медичками. И ведь никто не лопнул. Три дня отмечали, помнится, и три ночи. А что за дело тогда было?

На глаза попался небольшой чемодан, опечатанный страшными и строгими бумажными печатями с сургучом. Пенсионер рассеянно покрутил его, проверил замки и смертельные проклятья, на всякий случай пощупал ручку. Между пальцев проскочила электрическая искра. Ну да, защита хорошая. Вызывает мгновенный инфаркт, паралич конечностей и эффект ложного аппендицита. Заговоры ещё со времён НКВД, что-то стёрлось, а что ослабло, только на хрена его так упаковывали, словно бы там спрятан опасный артефакт? Все опасные-то он давно на нижние этажи переправил, да и в описи имущества про такой чемодан ни слова. Фёдор Михайлович поднял голову, задумчиво посмотрел на потолочный светильник. Как бочку выпили — он помнил, а почему выпили? Совсем память никудышная стала. Может, оно и к лучшему?

Руки сами собой принялись шарить по обшивке чемодана, обрывая печати, пенсионер отстранённо пялился на свет и мучительно вспоминал. Когда его пальцы коснулись холодного металла, из которого были сделаны замки, он припомнил труп, найденный на дне пивной бочки, и массовое отравление рабочих завода «Уралмаш». Почти двести человек погибло, а потом всё списали на эпидемию гриппа. Ну а Восьмой отдел по горячим следам списал в расход целый ведьмачий выводок. Правильно, нечего было травить рабочий класс. Хорошее было время, с шушерой не церемонились. Это сейчас их диаспоры творят что хотят, а тогда всем советским ведьмакам пришлось несладко. Тишина потом была, как на кладбище.

Замки щёлкнули, чемодан открылся.

Достоевский проверил свои руки и облизал почерневшие от проклятий пальцы. Пройдёт. Жжётся немного, но убить его такой ерундой крайне сложно. Так-с, а что у нас в чемодане опасного? Наверное, оружие?

К его удивлению, в чемодане лежала одежда. Мышиного цвета полувоенный френч с накладными карманами и золотыми пуговицами и такого же цвета галифе.

— Сталинка, — щупая ткань, озадаченно бормотал Фёдор Михайлович. — Первая модель костюма-оберега для высших партийных чинов. Только зачем её так упаковали? Ну-ка, а что под штанами, ремень, что ли? Ого, да это же штучная работа.

Из-под галифе обнаружился ремень с простенькой на вид, но весьма дорогой бляхой. Таких блях, он знал это точно, было всего семь, и принадлежали они потомственным московским дворникам, работавшим до революции на Восьмой отдел. Да и материал, из которого был сделан ремень, стоил весьма недёшево. Настоящая чёртова кожа. Она куда надёжнее любого договора. Сдерёшь с чёрта шкуру — и он до скончания веков будет ходить за тобой как привязанный, поэтому и говорили раньше, что дворникам сам чёрт был не брат. Ну а может, сами черти слухи и распускали. «Не брат ты мне, дворник с улицы Чертольской, Покровской, а потом уже, хе-хе, и Пречистенской». Интересно, за сколько такой раритет продать можно?

Достоевский отложил ремень в сторону, поискал ещё, нашёл фуражку, упакованную в газету «Красная звезда» за декабрь 1951 года, а кроме того — солдатский кисет и курительную трубку изогнутой формы, вроде той, что любил покуривать лично товарищ Сталин. Трубка насторожила особенно, пришлось даже вызвать дух одного знакомого еврея, разбирающегося в таких вопросах. Тот проверил и попросил не делать ему нервы. Подделка, мол, но очень хорошая, изготовлена из сугубо отечественных материалов, а тот, кто заказывал, — обыкновенный фраер, подхалим и шлимазл. Но, с другой стороны, сообщил дух, табак в кисете хоть и пролежал более полувека, но всё ещё пригоден для раскурки, и если подумать, у него найдётся живой племянник, которому подойдут и френч, и табак.

— Денег-то хватит у твоего племянника? — проворчал пенсионер, которого после этих слов натурально стала душить грудная жаба. — Знаем мы вас: табак по обычной цене, а одёжку в придачу попросите. А ну вали отсюда.

Он щёлкнул пальцами, изгоняя предприимчивого призрака, а затем ему в голову пришла замечательная мысль.

«Примерю на себя френч и, если подойдёт, в таком виде приду к обеду. Вот смеху-то будет», — подумал он.

Довольный своей задумкой, Фёдор Михайлович неторопливо убрал вещи обратно в чемодан, запер склад на замок, поставил на дверь защитную печать и, насвистывая, пошёл к лифту. Минут через десять он расположился на втором этаже дома, в том углу, где обычно ночевал Афоня, и, воспользовавшись его отсутствием, устроил небольшой срач. Старику показалось мало просто надеть на себя китель и брюки, — разоблачившись до рубашки, он притащил наверх тазик с тёплой водой и принадлежности для бритья. Уж выходить к столу — так красивым. Тазик он поставил на тумбочку, над которой висело прямоугольное зеркало, приготовил кружку, помазок, но когда стал взбивать пену для бритья, вдруг занервничал и пена полетела в разные стороны. Кружка с помазком выпала из рук, а Достоевский бросился к чемодану.

— Да где же? Где оно?!! Старая ты калоша! — ревел он, копаясь внутри и разбрасывая вокруг себя вещи. — Совсем памяти никакой! Ага, вот!

Руки вновь задрожали, словно от перенапряжения. Они сжимали почтовый конверт в прозрачной слюдяной упаковке. «Мазер И.И.» — большими чернильными буквами было выведено на боку.

— Вот оно! — торжественным шёпотом произнёс Достоевский. — После стольких лет наконец и встретились.

Всё теми же дрожащими руками он разорвал упаковку, вскрыл зубами конверт и принялся читать содержимое. Сомнений не оставалось — этот чемодан принадлежал Мазеру. Гениальному изобретателю и врагу всего Советского Союза. Однако настоящим откровением для Фёдора Михайловича стало другое. Содержание письма. Он и подумать не мог, что технологию защитных оберегов, вплетённых в ткань френча, разработал именно Мазер. Целая фабрика, которую не смогли развалить даже экономические реформы 90-х, секретный объект «Багряная Комсомолка», где после смерти трудились лучшие швеи-коммунистки Союза, — всё сделал он, а никакой не инженер Овчинников.

На всякий случай пенсионер сверился с цифрами на подкладке кителя. Тридцать девятый год. А Овчинников, помнится, предложил свой проект завода только в тысяча девятьсот пятьдесят первом. Твою мать! А почему спрятали? Да ещё и с ремнём от дворников. Ну да, если вспомнить, дедушка Мазера был как раз из таких дворников. Мазер бы убил любого за попытку отнять у него семейную реликвию, а согласно тексту письма, он его подарил. И кому подарил??? Самому товарищу Сталину. Только вот получается, что подарок до Сталина не дошёл. Работу Мазера банально присвоили, а его самого, чтоб не вякал, упрятали за решётку.

Фёдор Михайлович раздражённо скомкал письмо в руках и забросил в самый дальний угол. Да какая теперь разница? Той страны уже нет, и некому более просить прощения за трагедию, произошедшую в далёком прошлом. Какой смысл знать об этом? Спустя столько лет выяснить, что Мазер был не таким уж и монстром, — прям паскудство какое-то. Хотя почему не был? Был! Ещё как был, скольких он учёных и специалистов извёл, а сколько хороших людей? Доведённый до отчаяния безжалостной государственной системой, анархист и оппортунист, отсидевший десять лет в самых строгих тюрьмах, он превратился в монстра, сравнимого с четырьмя всадниками Апокалипсиса. И когда монстр окончательно стал монстром, государство послало другого монстра убить его.

— Ты помнишь, Мазер? Холодное лето семьдесят второго года? — хриплым голосом спросил старик, обращаясь к своему отражению в зеркале. — Для всех советских граждан оно было богатым на пожары и засухи, но для нас с тобой стало ледяной пустыней.

Он замолчал, дожидаясь ответа от отражения, и, не дождавшись, смущённо сказал:

— Я всё ещё храню твои руки. Они у тебя были золотые, ты же сам знаешь, а теперь, как выяснилось, я унаследовал и одну из причин твоего безумства, но тогда... Поверь, я потерял не меньше тебя. Я потерял всё, ради чего стоило жить. Сейчас я подумал... Если у нашей вражды изначально не было смысла, быть может, с сегодняшнего дня заявим о перемирии? Я не настаиваю, но, знаешь, я готов признавать свои ошибки, а ты? Молчишь? Тогда я примерю твой костюм в качестве уважения, он мне, конечно, мал, но ты его делал для того, чтобы его носили, а не хранили в чемодане... И это... Пожалуй, я верну ремень кому-нибудь из твоих родственников. Семейная реликвия как-никак.

Отражение в зеркале, разумеется, промолчало, но зато на душе стало как-то полегче, и Достоевский вернулся к бритью. Сбрил щетину, умылся, облачился во френч, а заодно подпоясался ремнём из чёртовой кожи. Поглядел на себя чистого, погладил гладкие щёки, покрутился перед зеркалом, а костюмчик-то вовсе и не мал. Или это ткань растягивалась? От изобретений Мазера можно было ждать всякого, но только не брака. Уж чего-чего, а за качество тогда спрашивали со всей пролетарской серьёзностью. А уж если он для вождя делал, да ещё и подарок, то, значит, испытал и проверил каждую ниточку. Это вам не банка малинового варенья, не иголка для примуса, тут тысячи заклинаний, кропотливый труд, правильный порядок плетения и ничего лишнего. Да и доказательства качества не нужны: все самые опасные заключённые в тюрьмах Восьмого отдела до сих пор носят комбинезоны из похожего материала. Ну, может, сейчас не ткань, а синтетика, но ведь носят же. Только там плетение немножко другое, оно не позволяет заключённым применять вредоносное колдовство. А этот?

Фёдор Михайлович щёлкнул пальцами, отражение в зеркале пропало. Теперь он наблюдал совершенно пустую комнату. Работают, значит, его силы, спасибо тебе, старый враг. Замечательный костюм.

Настроение снова улучшилось. Пенсионер достал из чемодана кисет и трубку. Ну а чего? Если еврей сказал, что табак хороший, то нет повода не доверять мнению призрака. На всякий случай проверил содержимое кисета: при прикосновении листья превращались в сухую пыль, но не отступать же перед такими мелочами. В войну, рассказывали, и не такое курили. Вооружился карандашом и стал неторопливо набивать табачную взвесь в табачную камеру.

Услыхав тихий и знакомый металлический звон, он машинально посмотрел на наручные часы. Лифт приехал. Ну, всё правильно, скорее всего Афоня вспомнил, что пора подавать на стол. Любопытно, чего он сегодня приготовил? Борщом вроде не пахло. Может, сегодня сырники? Да что угодно, лишь бы не снова тот позорный торт, приготовленный из макарон. Он слышал, как электронщик лёгким шагом пересёк первый этаж, а затем резко хлопнула входная дверь. В сортир, что ли, пошёл? Достоевский глянул одним глазом в окно. Нет, не в сортир. Афоня удалялся от дома, неся на вытянутых руках некий предмет, похожий на большую никелированную кастрюлю.

«Да ё-моё. Испортил варево, — догадался старик. — А чего он кастрюлю на поле-то потащил? Яма же есть. Выгребная. Я же говорил ему, всё туда сбрасывать, а на поле не гадить, там клевер растёт».

Он попытался своей волей повлиять на маршрут движения электронщика и развернуть последнего в правильном направлении, но не смог. Достоевский нахмурился. Афоня спит, что ли? Поведение как у сомнамбулы. Можно, конечно, полностью отключить его двигательные центры мозга, но тогда он уронит кастрюлю и перепачкается. Ладно уж, хрен с ним, пусть выльет свою баланду, наверное, расстроился парень из-за готовки. Надо бы его каким делом полезным занять, а то все тут начали с ума сходить от безделья. Может, суккуба призвать? Парень молодой, гормоны бурлят, а демон в образе девушки найдёт чем отвлечь его от гастрономических безобразий. Пока он думал, этично или неэтично призывать суккуба, парень успел дойти до самого края поля. Вдали что-то сверкнуло, и у старика нехорошо закололо под сердцем.

*****

До сегодняшнего дня Афоня видел, как работает межпространственный передатчик, только на учебных кинолентах. В школе восьмого отдела документальные фильмы показывали. В основном чёрно-белые, но общее представление он имел. Передатчик служит ориентиром для направленного перемещения в одну сторону из одного пространства в другое, но только в одну сторону, а вот обратно требовалась Гарганта или ещё какой способ. Он думал... честно говоря, он вообще не думал, пока не положил сферу в указанном месте и не нажал на кнопку. И когда произошла первая вспышка, парень на какое-то время ослеп, а когда очнулся, увидел прямо перед собой некую металлическую бандуру, более всего напоминающую экраноплан. Если бы он сейчас мог думать, то первым делом заорал бы «Какого хуя???» и был бы совершенно прав, поскольку действующих малых десантно-штурмовых кораблей-экранопланов проекта 298-45, шифр «Касатка», работающих на тёмной энергии, никогда не существовало в реальности. Да, был проект двигателя, да, был проект корабля и якобы экспериментальная модель, но оно же не работало! Чтобы довести до ума «Касатку», разработчики в 1985 году попросили у государства два триллиона рублей. А генеральный секретарь, как увидел смету, схватился за сердце и решил, что проект составлялся по синей лавочке. Какая тёмная энергия, вы с ума сошли, пьёте на рабочем месте вместо того, чтобы пользу Родине приносить, нате вам за это «Сухой закон». Скандал был неописуемый, все сразу стали думать, как водки в магазине купить, а про экраноплан благополучно забыли.

Как и про экзоскелеты «Громовержец».

Он прекрасно видел, как по трапу спускались высокие, закованные в переливающуюся радугой броню воины Офира. Целая дюжина бойцов, одетых в дорогущие экзоскелеты, заряженные божественным ихором. Тоже советская разработка. «Наш секретный ответ потенциальному противнику» — так его называли. Гордились, хвалились, а когда надо — президенту показывали, чтобы он тоже погордился вместе со всеми. Стоил, правда, такой экзоскелет столько, сколько стоил годовой военный бюджет потенциального противника. Примерно триста миллиардов долларов, но зато, как любили говорить военные обозреватели, — «аналогов нет». А у офирцев, оказывается, нашлись денежки, как и божественные сущности, из которых добыли необходимый ихор. Теперь было понятно, какие опасные технологии слил Костомаров иномирцам ради получения заветного гражданства, но он не мог ничего поделать, даже закричать от страха. Хотя следовало, потому как неподалёку от экраноплана появился настоящий «Стиратель» — одна из самых жутких разработок Восьмого отдела. Стиратель являлся разумным биооружием массового поражения, и единственный экземпляр, имевший кодовое название «Кузькина Мать», был создан ещё при Хрущёве. Он её ещё, помнится, американцам показывал. Кеннеди из-за чего застрелили? Слухи, конечно, но говорят, американский президент попал под действие Стирателя, когда ему показали фотографии, сделанные ЦРУ. Данный объект полагалось держать частями под охраной в изолированных от внешней среды помещениях и ни в коем случае не позволять этой твари обрести целостность.

Один из бойцов приблизился к Афоне и навёл на него некий серебристый продолговатый предмет, похожий на фонарик. Устройство пискнуло, мигнул оранжевый огонёк. Иномирец почтительно склонился.

— Афанасий Иванович Поляков? С этого момента вы находитесь под дипломатической защитой Офира. Прошу вас проследовать за мной.

Голос у него был писклявый, словно кто-то прокручивал магнитофонную запись на большой скорости. Электронщик безропотно пошёл за ним, поднялся на борт «Касатки» и через пару минут оказался в небольшом помещении, обшитом пластиком и металлом, где его встретил некто высокий, в фиолетовой мантии с длинными рукавами. Кожа на пальцах у него была зелёной, а на уровне головы плавало небольшое облачко, затемнявшее черты лица. Нечто похожее применяли высшие оперативники Восьмого отдела, когда защищали себя от потустороннего воздействия. Этот некто представился Афоне как военный трибун, командующий спасательной операцией на Земле, попросил сесть в мягкое кресло и расслабиться. Он пообещал парню, что с этого момента его жизнь в безопасности и обо всех проблемах теперь можно забыть. Афоня сделал, что ему было велено, всё равно собственного мнения у него не имелось, а если бы всё-таки имелось, то он, конечно, сейчас бы орал от ужаса, потому что таких немыслимых прецедентов сроду не было. Это же вторжение! Стиратель на территории Российской Федерации. Откуда они его взяли? Сами вырастили? Ага, сейчас! Леонид Исакович — да ты в сто раз хуже Гитлера! Ты Родину продал, с такими технологиями Офир в любой момент может всю Землю захватить и раком поставить. Своими действиями ты совершил преступление против самого человечества!

Военный трибун сел в похожее кресло, совершил несколько манипуляций руками, и на стене появился голографический экран. Афоня тупо глядел в него и слушал про какие-то особенности операции, связанные с необычайно опасным объектом, имеющим кодовое название «Достоевский». На экране было изображено поле, а также подробная трёхмерная проекция бункера, а офирец сожалел, что это всего лишь схема и она может быть не совсем точной. Ибо как только защита бункера среагирует и ваджрагенератор заработает на полную мощность, то, вероятно, первые минуты группе захвата придётся туго, но зато, как только прибудет вторая группа...

Он не успел договорить, потому что изображение заморгало, а сам экраноплан закачало и затрясло. Защита бункера наконец сработала.

Глава 34

Военный трибун принялся ругаться на незнакомом языке, у него перед левой рукой прямо из воздуха возник небольшой светящийся экран, очевидно панель управления, а у Афони от тряски неожиданно стали появляться собственные мысли. Он всё ещё был безволен и продолжал подчиняться приказам, но теперь хотя бы мог хоть как-то проанализировать происходящий пиздец. А то, что это пиздец, а не инцидент, отныне мог с уверенностью заявить любой, даже самый культурный дипломат. Тут не то что ноту протеста, тут сразу военное положение нужно вводить. Причём всем странам — всех под ружьё ставить, расчехлять ядерный арсенал и предупредительными ракетами по Офиру. Неужели в такой ситуации найдётся знаток изящной словесности, который, поправляя пенсне, скажет, что ругань — это уже слишком и нужно подобрать иное, более мягкое слово. И что же это будет за слово? Конфуз? Инцидент? Конфликт? Специальная операция? А скажите пожалуйста, какое государство берёт на специальную операцию оружие, способное уничтожить целую планету, и пытается проникнуть в бункер, который защищён так, что его разрушение может вызвать, ну например, неконтролируемую сейсмическую активность по всему миру? Офирцам-то чего? Прилетели и улетели, а людям потом в этом конфузе жить. Если выживут. Катастрофы, голод, эпидемии, войны и как следствие — массовое вымирание. И никто концов не найдёт, вернее, может быть, и найдут, да только отомстить будет некому, все будут заняты борьбой за выживание.

Пока он горевал и переживал, военный трибун закончил манипуляции с экраном, и тряска прекратилась. Повисла гнетущая тишина. Офирец озабоченно покосился на парня и забормотал, что перестала работать система внешнего наблюдения, поскольку их теперь изолировали, но волноваться не о чем, на корабле прекрасная оптика. Однако, чтобы там снаружи ни произошло, а всё же снова запустить голографическую проекцию у него не вышло. Офирец, извинившись перед Афоней, отлучился на некоторое время, а затем на пустой стене появился большой экран, передающий изображение с оптических устройств, расположенных непосредственно на «Касатке». Электронщик увидел поле, дом и ещё два экраноплана. И возле каждого было по дюжине офирцев в дорогущих экзоскелетах. Чёрт побери! Откуда они накачали столько ихора? За спиной у каждого из бронированных воинов было по два прозрачных бака, заполненных золотистой светящейся жидкостью. Афоня подсчитал число экзоскелетов, и матерные слова у него полностью закончились, а на их смену пришёл первобытный ужас.

Достоевский проиграет. Это ясно как день. Три дюжины Громовержцев при поддержке Стирателя и трёх «Касаток». Против такого никто не устоит в одиночку. Человек уж точно. А ещё там, внизу, Костомаров собирается открыть Гарганту и пустить в бункер дополнительную партию захватчиков. А он, получается, всему этому помог, причём своими руками. Господи, как же стыдно-то! Позор-то какой! Как же так вышло, что умнейший интеллигентный учёный стал таким подлым предателем?

Командующий операцией поправил рукав на правой руке, обнажив узкое запястье, на котором висел тонкий золотой браслет, тяжело вздохнул, затем поднёс запястье к затемнённому своему лицу, и над полем разнёсся визгливый неживой голос.

— Меня зовут Гораций Иеремия Октавиан, военный трибун Офира. Я обращаюсь к Фёдору Михайловичу Достоевскому, бывшему сотруднику Восьмого отдела. Мы знаем, кто вы и чего нам от вас ждать. Мы знаем, куда пришли. Мы знаем о ваших многочисленных прозвищах, таких как Кубинский мясник, например, а если потребуется, я готов перечислить все ваши регалии и заслуги...

Офирец на секунду сбился, кашлянул и снова продолжил говорить:

— Вы уже, наверное, меня вспомнили, как и моего отца, чья голова сейчас хранится в Восьмом отделе, но не надейтесь, нами движет вовсе не месть. Мы тут исключительно по заданию.

Он снова ненадолго замолчал, покосился на Афоню, словно бы искал у того слов поддержки. Электронщику было непонятно, чего этот супостат так медлит. Боится, что ли? Это с такой-то силищей?

— ...Фёдор Михайлович, мы предлагаем вам почётную сдачу, — объявил военный трибун. — Сдавайтесь и выберите себе достойную жизнь на Офире. Мы гарантируем вам роскошные условия, пенсию и новое молодое тело. Наш Сенат послал меня уведомить вас о том, что в случае вашей сдачи все обвинения в шпионаже, убийствах и терроризме, которые числятся за вами, будут против вас сняты. Вы, как и ваш товарищ Афанасий, начнёте жизнь с чистого листа. Вам нужно всего лишь отключить защиту бункера, впустить нас и объявить о своей сдаче. Мы не хотим понапрасну проливать кровь. Мы предлагаем вам сдаться.

Ничего не произошло. Гораций Иеремия Октавиан подождал немного, вновь озвучил своё предложение по громкой связи, после чего велел Стирателю следовать по направлению к дому. Серая слоновья туша с множеством отростков и щупалец зловеще зашевелилась. Электронщик инстинктивно вздрогнул. Он вспомнил, что на эту тварь даже смотреть было опасно. Стиратель — это живой завод по производству различных проклятий, а проклятья могли работать по-всякому. Изображение, звук, прикосновение его щупальца — всё могло служить источником для передачи смертельного проклятья. Он специально предназначен для подавления живой силы противника, он насылает на врагов безумие, болезни, неудачи, а если захочется — то и смерть. И убить его невероятно сложно, он как морская звезда, отдели от него кусок — и из этого куска вырастет ещё одна тварь, точно такая же. Да, части Стирателя хранят отдельно, но только пока он неактивен. А вот когда он уже обрёл сознание, тогда всё. Он действует строго по приказу, а чтобы его остановить, нужно знать определённую команду, а кто её знает? Наверное, только военный трибун.

Афоня нашарил взглядом своего соседа.

«Может, он поэтому скрывает своё лицо? — предположил он. — Не хочет попасть под действие Стирателя. Соблюдает меры предосторожности, гадина офирская. Что же вы к нам всё лезете и лезете, как будто своей земли мало. Эх, жалко при себе бомбы нет. Бабахнул бы — и привет. Вывести из строя генерала сейчас было бы как нельзя кстати».

— Раз! Раз! Проверка! Как слышно? Как меня слышно? Приём!

Это был голос Достоевского. И доносился он откуда-то сверху, словно бы из самих небес. Военный трибун моментально оживился и приказал Стирателю остановиться.

— ...Значит так, Гораций Октавиан. Меня хорошо слышно? Вы находитесь на территории объекта, охраняемого государством в лице меня. И по нашим законам вам всем грозит смерть через лялямбу. У вас есть только одна возможность спасти ваши никчёмные офирские жизни, а именно: выходите с поднятыми руками. Одним словом: господа офирцы — сдавайтесь! В плену вас ждёт борщ, приготовленный Афоней, оно, конечно, пойло на любителя, но всё же лучше, чем торт из макарон. Мы, в лице меня, предлагаем вам уютные камеры и баланду, а также гарантируем вам почётную депортацию пинком под зад!

Офирец поднёс запястье к лицу и противным голосом произнёс:

— Прекрасно! Именно такого ответа я и ждал от вас, старая вы трухлявая колода с червями. Можете прятаться сколько влезет, хвастливый трус. Через пять минут мои парни разберут вашу нору по кирпичику.

В небесах загрохотало, послышался протяжный скрип, а затем заиграли органы. Афоня машинально прислушался. Что-то знакомое. Да это же группа Iron Butterfly играет. Достоевский музыку врубил? Ой, что же будет!

Его опасения полностью подтвердились. Стиратель снова пополз вперёд, оставляя за собой слизистый ядовитый след. Там, где он проходил, трава становилась чёрной. Офирцы в экзоскелетах засуетились. Парень заметил, что у них появились мечи, те самые церемониальные фалькаты, но клинки у них были явно не из стали. Наверняка это было проклятое оружие, и это точно был не обсидиан, но разглядеть как следует не получалось, потому что Гораций Октавиан совершил новые манипуляции с экраном. Часть изображения выделилась в отдельное окошко и показала дом крупным планом. Афоня увидел навес, увидел тарелку спутниковой связи, а затем и самого Фёдора Михайловича в старомодном кителе. Он выглядел так, словно бы собрался на карнавал, в руке у него была курительная трубка, а губы шевелились в такт песне, грохочущей в небесах.

In-a-gadda-da-vida, honey,

Don't you know that I'm lovin' you?

In-a-gadda-da-vida, baby,

Don't you know that I'll always be true?

Oh, won't you come with me

And take my hand?

Oh, won't you come with me

And walk this land?

Please take my hand!

Военный трибун занервничал и что-то забормотал в наручный браслет. Фразы были электронщику незнакомы, но больше походили на команды, чем на зловещее колдовство. И точно, едва он закончил свои пришёптывания, Громовержцы перестроились: один отряд пошёл влево, другой вправо, а офирцы из третьего осторожно пошли за Стирателем, стараясь не наступать на его след. Достоевский поправил фуражку, зажал трубку в зубах и вразвалочку двинулся им навстречу.

«Психическая атака. На что он надеется? Беги, старый глупец! Быстрее в бункер, пока гадина Костомаров не запустил Гарганту. Что же ты делаешь?!» — мысленно психовал Афоня, наблюдая за ним.

А Фёдор Михайлович нисколечко не волновался. Даже когда на его пути возник Стиратель и воздух вокруг пенсионера заискрился от множества проклятий, выпущенных в его сторону. Слоновья туша задрожала, словно холодец, в сторону противника потянулись серые щупальца, на концах которых висели водянистые шарики противного багрового цвета. Самые опасные проклятья. Они стали лопаться один за другим, и Афоня ясно увидел, как на старике задымился китель. Однако тот лишь невозмутимо похлопал себя по рукавам, и всё прекратилось.

— Что у него за наряд? — сам себя вслух спросил Гораций Октавиан. — Впрочем, неважно. Долго он всё равно не продержится.

Стиратель постепенно вырвался вперёд, оставив позади поддержку из Громовержцев, и достиг середины поля. Тут он остановился и начал менять форму, постепенно превращаясь в некое подобие ёлочки, только поганой такой, сделанной из плоти. На ветвях этого живого дерева начали набухать новые багровые шарики.

— Это форма специально для удерживания позиций. В данном состоянии наш малыш намного сильнее, — как бы невзначай сообщил военный трибун Афоне.

«Куда уж сильнее?!! — мысленно возопил тот. — Тут и так всё обосрано вредной магией на сто лет вперёд. Кто это всё убирать будет???»

В этот момент прямо с неба ударила чёрная молния, и уродливая ёлочка превратилась в большущий блин. Или не в блин? Афоня ошалело захлопал глазами, разглядывая пятно, появившееся в центре поля. Оно, наверное, было метров сто в диаметре, а у самого края с невозмутимым видом, с трубкой в зубах, стоял Достоевский. Военный трибун странно захихикал.

— Как мы и предполагали, он изменил гравитацию в самой высокой точке купола, отделяющего нас от внешнего мира, — сообщил он, а затем начал отдавать команды браслету.

Несколько секунд Афоня ничего не понимал, а потом увидел, как на экране крошится небо, а синева с перьевыми облачками обращается темнотой с красными точками. И ещё он увидел не то фермы, не то решётки, но, кажется, они были из металла. Декорации пали, словно лёгкий утренний сон, обнажив зловещую костистую реальность.

«Да это же купол! Мы под куполом! Всех вторженцев блокируют при помощи маскировочного устройства, а потом гасят без суда и следствия. Охренеть, вот это чудеса!» — обрадовался было он и тут же расстроился, осознав, что Достоевский уничтожил лишь одного Стирателя. Эх, зря он гравитационное поле на всей территории вокруг бункера не применил. Всех надо в лепёшку, а заодно и его самого. Чё же ты меня пожалел, Михалыч? Я же тебя Отрезвином траванул, у тебя такой прекрасный повод был свести со мной счёты.

Небо постепенно темнело. Поле погрузилось в полумрак, ибо света от тусклых красных фонарей, расположенных в перекрестьях металлических решёток, практически не было. Электронщик озадачился, а что мешало офирцам сейчас пробить себе путь на волю, ударив, скажем, каким-нибудь мощным орудием с экраноплана? У них же есть. На «Касатки» ставились боевые лазеры, а ещё у них ракеты, авиационные пушки, да и сами офирцы могли налепить отсебятины. Ведь не могли же они всё делать, строго придерживаясь советских стандартов?

Гораций Октавиан, словно бы услышав его мысли, приказал включить прожектора, и на поле снова стало светло как днём. Электронщик увидел, что Фёдор Михайлович стоит на одном месте, старательно натирая ладонью бляху на брючном ремне.

— Бесполезно, — снисходительно прокомментировал его действия военный трибун. — Ремень из чёртовой кожи. Что он им может сделать? Чёртика призвать? Вот же идиот старый, не понимаю, чего его так боялись?

Громовержцы успешно обошли пятно и, держа наготове мечи, выстроились за спиною у Достоевского. Они были уверены в своей победе. Впереди область повышенной гравитации, позади острые клинки, что же он выберет? Не лучше ли сейчас прыгнуть вперёд, выбрав смерть без мучений?

— Давай-давай, подрочи напоследок, старый козёл, — насмешливо произнёс Гораций Октавиан, наблюдая крупным планом сосредоточенное лицо Достоевского. — Мне хотелось славного боя. Я был уверен, что нас тут встретят во всеоружии, а тут лишь один жалкий старик. Вся ваша страна такая. Убожество и калеки. Как же я буду рад, когда вы все ка́нете в небытие, а ваши земли захватят какие-нибудь зулусы. Или кто там у вас нынче больше всех плодится?

Он повернул голову к Афоне.

— Индусы? Китайцы? Да плевать, главное — чтобы не русские. Когда я предоставлю Сенату ваджрагенератор и Гарганту, мне дадут право стать наместником вашей затхлой страны, а ты, паренёк? Ты с нами? Хочешь, я отдам тебе Москву, а её мэр станет твоим слугой и будет приносить тебе тапочки?

Парень промолчал. Ему было не до разговоров. Он вдруг почувствовал себя многоэтажным домом, внутри которого кто-то бегал и прыгал, и этих непонятно кого было необычайно много. Голова наполнилась шумом, визгом, песенками на тарабарском языке, это было настолько невыносимо и неописуемо, что он не знал, как среди этой какофонии найти себя. А потом все эти сущности, заполонившие разум, начали одновременно петь.

Oh, won't you come with me

And take my hand?

Oh, won't you come with me

And walk this land?

Please take my hand!

Афоню затрясло, словно в лихорадке. Он уже ничего не соображал. Он видел, как Фёдора Михайловича разом пронзили дюжиной клинков, а тот взорвался, превратившись в чёрное клубящееся нечто, из которого на свет божий полезли его копии в точно таких же кителях и фуражках. Он слышал, как визжал военный трибун, требуя, чтобы Громовержцы немедленно отступали к «Касаткам», ибо их никто не предупреждал, что Достоевский из детей Выродка. А на поле тем временем творился настоящий бардак. Копии Достоевского носились между экзоскелетами, запрыгивали им на спины, подхватывали под ноги, роняли, а потом тащили к тому пятну, что осталось от Стирателя, и закидывали их внутрь. И это работало куда лучше, чем какой-нибудь боевой лазер. Громовержцы бестолково толкались, рубили мечами, но их оружие не убивало, оно превращало Достоевских в чёрный дым, из которого появлялись новые копии.

— Он применил Волчью Стаю! Он из клана Волка! Немедленно отступайте! — потрясая кулаком в сторону экрана, кричал Гораций Октавиан. — Не стойте столбом, болваны! Нам нужно выиграть время. Мы не можем использовать артиллерию пока действует это заклинание. Я знаю: оно длится всего несколько минут. Второй раз он не сможет!

Громовержцы побежали обратно к экранопланам. Афоня видел, как один из них взлетел высоко в воздух, но стоило ему пересечь край круга, как он тут же исчез, превратившись в облако золотистой пыли.

Голоса в голове электронщика прекратили петь и на разные голоса зашептали, что они станут его руками и самыми верными помощниками. «Не сопротивляйся, Афоня». «Верь нам, Афоня». «Ты такой дурачок, Афоня».

«Сгиньте, черти проклятые»! — взмолился он, но голоса в голове только сильнее развеселились, а его правая рука сама собой поднялась и начала чертить в воздухе некий знак.

«Но я же не умею колдовать, зачем вы...» И тут до него дошло, что рука повторяет одни и те же движения, а это значило, что черти, овладевшие его разумом, собираются сотворить знак Гараша. Жуткое, самоубийственное заклинание, родившееся, вероятно, из первозданного хаоса и доступное любому новичку с самым хиленьким психополем. Всем было известно — этот знак мог начертать любой человек, да что там, могла даже обезьяна, ведь вся хитрость таилась в правильном начертании и в множестве повторений начертанного. А у какого дурака терпения хватит? В школе Восьмого отдела, помнится, неделями рисовали, пыжились, а некоторые принимали препараты от бессонницы, и ни у кого никогда не получалось. А тут рука проявила упорство. Те, кто сидел в его голове, шептали, чтобы он не парился, а лучше смотрел в сторону и не привлекал внимание долбонавта-офирца. Электронщик смирился и послушно сосредоточился на экране. А там...

Мама дорогая! Метод Достоевского по уничтожению Громовержцев был в самом разгаре. Его копии совершенно не боялись попасть в область повышенной гравитации, они упорно тащили туда офирцев, и никакие заклинания против него супостатам не помогали. Более того, Достоевские обзавелись четырёхгранными кинжалами, которыми успешно кололи противника, вызывая панику и страдания. Убить, понятное дело, не убивали, поскольку божественный ихор в экзоскелетах даровал своим носителям временное бессмертие, но было видно, что противник боль чувствует, а некоторые даже возмущённо кричат. Как же это оружие называется? Панцербрехер? Очень похоже. К тому времени, как Достоевские согнали оставшихся офирцев в кучу перед экранопланами, рука Афони почти закончила рисовать знак. Оставалась всего одна линия. Он уже обрёл форму и засветился в воздухе. Настоящий символ первозданного хаоса. И эффект его никому неизвестен, разумеется, до тех пор, пока его не применят. А так — никому. Ни богу, ни дьяволу.

— Не волнуйтесь, я подсчитал. У него всего полторы минуты. Вам надо продержаться совсем немного, и мы схватим его! Держитесь, он нам за всё ответит! — верещал в браслет Гораций Октавиан. На секунду он зачем-то повернулся к Афоне, мельком глянул, затем снова обратился к браслету, начал нести какую-то околесицу про демократию и патриотизм, видимо, отвлекал своих, чтобы те не сильно расстраивались, когда Достоевские их волокли в круг, и вдруг военный трибун замолчал, сбившись на полуслове. До него дошло, что светится на пальце у его гостя и будущего гражданина Офира.

Высокая фигура с затемнённым лицом повернулась к Афоне и медленно подняла вверх обе руки.

— Пожалуйста, не надо. Вы не понимаете, что творите. Мы внутри «Касатки». Будет настоящим безумством применять это опасное волшебство рядом с тёмной материей. Одумайтесь, Афанасий. Знак Гараша породит вторичную детонацию, и мы все тут буквально взлетим на воздух. Подумайте о своём будущем. Там, на Офире, вас будут ждать самые красивые девушки и горы богатств, мы дадим вам всё, что захотите, мы...

Афоня попросил чертей показать Горацию Октавиану средний палец левой руки, а затем, прежде чем отдать приказ закончить знак, он подумал:

«Если что, передайте рогатые Фёдору Михайловичу на прощание: умираю, мол, но не сдаюсь. Всегда хотел сказать напоследок, что-нибудь этакое».

Глава 35

Удивительная штука этот ихор. Добывают его исключительно из божеств и титанов, у которых он течёт внутри вместо крови, но при этом ихор уникален: его нельзя смешивать с другим ихором, нельзя получить искусственным путём, а уж тем более добровольным донорским способом. Ни один титан не разрешит взять у него даже капельку, что уж там говорить про богов. Значит, чего? Откуда может быть столько ихора? Достоевский ощупал баки на спине Громовержца и остался доволен. По пять литров в каждом, не меньше. Теперь можно будет принести славную жертву Выродку. Очевидно, офирцы добывали его драконовскими методами, а как же иначе? Не выращивали же они богов, словно коров каких. Помнится, раньше, для того чтобы получить лицензию на умерщвление титана, требовалось куча разрешений и согласований. По нескольку лет согласовывали, чтобы сделать один забой, а там как повезёт. Соберёшь, сколько успеешь, если добыча тебя раньше не пришибёт. Вон как американцы, например, в 1978 году. Три подводные лодки утопили, чтобы одного морского титана добыть, а сейчас на Ближний Восток облизываются. Есть там один, в Красном море плавает, зато потом дорогими гериатрическими уколами можно будет обеспечить всех правильных демократов вперемешку с республиканцами. Но это, конечно, чистое баловство. Торговать ихором ради лекарства долголетия и панацеи от всех болезней слишком жирно. Ихор в первую очередь даёт власть и могущество, а тут аж десять литров этой самой власти. Видели когда-нибудь могущество в жидком виде? Ха-ха, и никогда не увидите. Оно золотистое, оно живое и летучее. Открой баллон — и ихор испарится в мгновение ока, но и чистым употреблять нельзя, смерть в мучениях обеспечена. Офирцы его через фильтр применяли, смешивая с дыхательной смесью в малых дозах, а нам, простым смертным, это ни к чему. Богу отдадим богово, а баллоны эти нужно с экзоскелета снять, всё-таки теперь они честные трофеи.

Беззаботно ковыряя панцербрехером Громовержца, он ничуть не удивился появлению Афони. Электронщик выполз из люка, расположенного в днище повреждённого экраноплана, и, трясясь словно от лихорадки, безуспешно пытался подняться на ноги. Лицо и одежда у парня были покрыты чёрной копотью, будто он целый день работал на угольной шахте, губы дрожали, волосы на голове слиплись, превратившись в сплошную корку, а сам он по-прежнему не мог произнести ни единого слова.

— Сюды, сюды. Подь сюды. Цыпа-цыпа-цыпа... — поманил его пальцем пенсионер, и Афоня послушно пошёл на голос, высоко задирая при ходьбе ноги.

— Во как нашего пацанёнка черти-то носят, — прокомментировал он, наблюдая за странной походкой электронщика. Афоня подошёл почти вплотную и, упав на колени, обессиленно опустил голову. Достоевский приложил ему ладонь ко лбу и сочувственно произнёс:

— Ничего, ничего. Сейчас будет полегче. Сейчас мы из тебя все бяки мигом изгоним.

От лечебных прикосновений пенсионера парня затошнило со страшной силой, но он нашёл в себе силы отбежать на несколько метров, а потом из его рта ударила струя едкой жижи. Раньше он думал, что такие приколы бывают только в фильмах про одержимых дьяволом, но когда сам становишься персонажем, из которого изгоняют беса, это, знаете ли, уже ни в какие ворота. Но он чувствовал, да. Несмотря на всю боль и неконтролируемые рефлексы, голоса в голове покидали его, а на их место постепенно приходило облегчение и ясность мыслей. Только сейчас до него дошло, что Достоевский изначально всё держал под контролем. Это он заставил чертей завладеть его телом, это он спланировал начертать знак Гараша так, чтобы разом вывести из строя всю волшебную технику офирцев. Это он направил руки Афони к тонкой аристократической шее военного трибуна и заставил сломать её... Так, стоп!

Парень закончил извергать из себя злого духа вместе с полупереваренной пищей и с испугом посмотрел на свои дрожащие руки. А когда это он успел сделать? Он стал убийцей! Он убил разумное существо. Сам? Нет, это руки! Руки убили, когда экраноплан крутился словно юла и злокозненного Горация Октавиана отбросило на Афоню. Но как же так вышло, ерунда полнейшая, чушь, а может быть, это черти подсунули ему ложные воспоминания? Он же матёрого колдуна, одним движением, но это же невозможно, хрусть — и шея набок, словно гусаку какому.

— Как там за границей? Хлебнул сладкого воздуха свободы и демократии? — ехидно поинтересовался у него Достоевский. Афоню словно током ударило от его слов.

— Это всё ты! Ты! — горестно возопил он. — Я стал орудием твоим. Я безвольная, не отдающая себе отчёта марионетка!

— Угу-м. А когда Костомаров в тебя из инъектора палил, ты кем был? А когда Отрезвин мне подсыпал? Ничего на ум не приходит, а? — зловеще оскалился пенсионер.

Афоня застонал и прикрыл ладонью лицо. Достоевский тем временем стащил с экзоскелета баллоны, нашёл в траве обрывки ремней и принялся вязать себе самодельную переноску.

— Вместо того чтобы ныть, подумал бы, дебилушка, о героизме, — ворчливо посоветовал ему Фёдор Михайлович. — Сам. Ты только вдумайся... В одиночку победил целого военного трибуна. Я так и скажу, когда нас офирцы к ногтю прижмут. Кто убил недоноска Октавиана? А вон тот, с курносым носом, Афонькой кличут. И тебя сразу за такой подвиг посвятят в рыцари...

— В какие рыцари? — повернувшись, растерянно захлопал глазами несчастный парень.

— Действительно, в какие рыцари?

Достоевский наморщил лоб, словно вспоминая, и вдруг мечтательно улыбнулся.

— Точно! Я малость напутал. Тебя закуют в железный доспех и опустят в кислоту. Почётная смерть, одним словом. Только героям и доступна. Меня, например, два раза купали.

— Идиот! Снова надо мной издеваетесь? Он же только этого и ждал! Он специально вас растравил, чтобы защита сработала. Он Гарганту запустил! Там в бункере сейчас ещё один десант высадился. А вы мне про какой-то бессмысленный героизм... Ненавижу вас! Колдунов ебучих! Тысячи схем и планов, наплели паутину, а я догадывайся... Я, может, просто человек, человек я... Дайте хоть денёк пожить по-человечески... Я предупредить вас хотел.

Афоня не выдержал и заплакал, уже собственно ничего не стесняясь. Так ему было плохо.

Достоевский посмотрел на него с горькой усмешкой. Потом, кряхтя, приподнял баки за концы ремней, подошёл к парню на расстояние одного шага и, остановившись, задумчиво произнёс:

— Я всегда был один. Так уж сложилось. Родственники, близкие, друзья — всё опадало с меня, словно парша. Тварь я паршивая, понимаешь? Меня не исправить, я слишком стар и измучен грехами, но каким бы я ни был гадом, я всегда защищаю своих друзей и товарищей, и ради их защиты я не пожалею никого и ничего. Пожить, значит, хотел по-человечески? А это как? Ещё вчера ты изнывал от скуки, стучался головой о стены, в кастрюли заглядывал в поисках смысла жизни, а буквально десять минут назад укокошил целого иноземного генерала. Захватчика, этого как его, фашиста, сволочь аристократическую, не суть, но один и сам, а ты по нему убиваешься. Чего ты жалеешь, кого? Их? Их сюда никто не звал. Я предлагал им депортацию, ты сам слышал, а ты ещё десять минут назад рвался защищать свою страну, позабыв о скуке, а сейчас жалеешь убитого врага. Себя, дурачок, жалеешь, как будто на тебя потом косо посмотрят и осудят, да пусть судят, хрен с ними, в этом же вся суть человеческая. Скука, сожаление, самокопание, азарт, общая неустроенность и желание что-то изменить, ты думаешь, совесть гложет тебя за то, что ты совершил плохой поступок? А она просто гложет, чтобы ты не забывал, чтобы тебе было что вспомнить в старости. Человек — это не просто набор инстинктов: жрать, спать, срать, хотеть бабу, нет. Мы созданы, чтобы ломать этот мир на части, строить, крушить, преобразовывать, к чему-то стремиться и всегда учиться. Даже амёбы и те учатся. Ну же, вытри сопли, герой. Тебе больно, тебе стыдно, но боль нужна, чтобы ты не забывал, что ты человек, а самое главное — зачем ты человек.

Афоня шмыгнул носом, высморкался, вытер о траву руки, после чего спросил:

— Значит, вы знали? С самого начала знали и притворялись дурачком, но зачем? Если вы знали, что Костомаров предатель...

— Он не предатель, — покачал головою Достоевский. — Его обманули. Колокольный выбирал между вами и выбрал его, так что радуйся. Твоя душа на месте, а за душу Леонида Исаковича мы сейчас пойдём и поборемся.

*****

Пока они шли к дому, пенсионер посвятил Афоню в кое-какие тайны, касавшиеся непосредственно проклятия Колокольного мертвеца.

— Я берёг вас от него, как только мог, — рассказывал он. — Утаивал, затирал вам обоим память. Хотя, если по совести, то не только вам, но и нашим спящим товарищам. По договору он должен был проявить себя только по истечении отведённого срока, но он не хотел ждать. Это удивительно нетерпеливая и настырная нечисть. В первый раз он напал на нас на Малаевских болотах, в каменных лабиринтах под домом ведьмы, и мы оттуда еле ушли, а мне потом пришлось всё взрывать, дабы эта древняя гнусь не последовала за нами. Пацанам я тогда память стёр, а то бы он к ним во сне заявился. Ну а потом пришлось их тут прятать, но он и сюда залез, ко мне в бункер. Вы с Костомаровым с ним много раз сталкивались по ночам, откуда, думаешь, у тебя идеи про Отрезвин? Но до этого я пытался с ним бороться при помощи алкоголя, спаивал себя и Исаковича, но он через тебя в него всё равно забрался. Так и получается: надо теперь душу из куклы вытряхнуть, а уж от Колокольного я придумаю, как избавиться. На крайняк мы его через Гарганту куда-нибудь в параллельное измерение запульнём. Он сам виноват, что сюда пришёл, так что не жалей, считай, что мы используем его интриги себе на пользу.

— Я уже ничего не понимаю, — признался Афоня. — Вы намекаете, что собираетесь использовать Колокольного, Костомаров говорит, что он использует Колокольного, а может, он использует вас обоих?

— Сейчас я Выродка подзаправлю ихором, и мы вместе посмотрим, кто кого будет использовать, — недовольным голосом заявил пенсионер и для убедительности тряхнул баллонами.

Электронщик глянул на его трофеи с сомнением. Достоевский, почуяв в молодом соратнике скептицизм, тут же обиделся и велел выполнить для него срочное спецзадание.

— Возьмёшь в доме новенький ноутбук, под диваном лежит, подключишься к своей спутниковой хреновине и скачаешь мне кое-чего, — приказал он. — Потом догонишь меня на запасном лифте. Лифт в шкафу на первом этаже. Сразу опускайся на самый нижний этаж, там и встретимся.

— Хорошо, а чего скачать? Что-нибудь секретное? — уточнил электронщик.

— Скорее популярное. Я тебе сейчас на ухо шепну.

Достоевский пошептал ему на ухо, и у Афони от удивления округлились глаза.

*****

Когда ваджрагенератор заработал на полную мощность, Костомаров уже успешно вскрыл дверь, ведущую в большое просторное помещение, где была смонтирована Гарганта. Он слышал, как позади него в коридоре захрипели репродукторы, проигрывая старую невнятную запись, предупреждающую персонал о полной боевой готовности и каких-то устаревших протоколах, но предупреждения вызвали на его лице лишь усмешку. Какая пошлость. Какой же анахронизм. Предсмертные хрипы больного и никому не нужного старика. Но ты, товарищ Достоевский, получил что хотел. Такие как ты не должны умирать в обоссанной кровати под капельницей, нет. Такие как ты должны уходить с лязгом и грохотом, в шуме сражения, под громовые раскаты артиллерийской стрельбы и надсадный вой пикирующего бомбардировщика. И такой бой ему, там наверху, сейчас обеспечат. «Это был наш последний и решительный бой... Хм, да. С превосходящими силами противника. Бой с будущим, в котором ты обязательно проиграешь, а если даже и выживешь, то тебя, ослабленного и измученного, добьют в спину. Прямо как в той сказке про Мальчиша-Кибальчиша. Ты сдохнешь красиво, трагично, но совершенно бессмысленно, ведь именно такой была твоя жизнь. Но зато враги будут поминать тебя ещё долго, составят протокол сражения, извлекут необходимый опыт, а твой последний день станет историей, которую впишут... Нет, хе-хе, не в российские исторические источники, а в учебники Офира. Для них ты станешь почётным врагом, тогда как свои предадут твоё дело забвению. Ты никто — Достоевский. Тебя никогда не было. Таких, как вы, хоть жопой ешь, а вся ваша патриотическая муть и душевные порывы о защите Родины — она исключительно инструмент государственной пропаганды. Государству, знаешь ли, Достоевские нужны только, когда требуется государственная необходимость. Вся ваша Родина — это два метра земли, а многим и этого будет жирно, иным из вас и горсточки пепла будет достаточно».

Пребывая в прекрасном расположении духа, занятый настройкой портала, он не забывал усмехаться над растяпой-хозяином. Кто же так Гарганту собирает, сущее дилетантство. Арка высотой более пяти метров была начата, судя по всему, очень давно, её собирали из кусков мрамора, яшмы и оникса, а постамент со ступенями был отлит из загадочного материала, больше похожего на резину, чем на камень, но Достоевский до сих пор не убрал строительные леса. Вниз от замкового камня шли толстые провода в бумажной оплётке и расходились в разные стороны к внешней поверхности свода, отчего вся арка выглядела весьма зловеще. Но ведь на ней не должно быть ни пятнышка, ни трещинки, Гарганта должна быть цельной как монолит, а тут всё выглядело так, словно бы кто-то пытался неумело склеить разбитую вазу. Но это ничего. На один раз её точно хватит. Главное — ввести правильные координаты.

Помещение постепенно наполнилось невыносимым дребезжащим гулом, но деревянной кукле всё было нипочём. Костомаров подготовился как следует. Он даже в костюм переоделся, галстучек, рубашечка белая, запонки и ручка в нагрудном кармашке, всё как положено, а для того, чтобы на том свете ему хорошо жилось, он притащил к порталу два небольших чемодана, наполненных различными дорогими редкостями. Афоня ещё поймёт, как хорошо жить там, где ценят богатых и умных, а уж он позаботится.

Наблюдающую за разноцветными вспышками света куклу вдруг посетила неожиданная догадка. Костомаров поднял голову и оценивающе посмотрел на замковый камень. Так вот что там за отсебятина такая, выравниватель потенциалов. Значит, можно не бояться внезапного отключения подачи энергии, а если это всё же случится, портал подпитается от источника энергии в параллельном измерении. Оригинально и очень умно, хотя в плане исполнения поставил бы двойку этому вандалу-конструктору. Двойку за исполнение и пятёрку за изобретательность. Заслужил. Да сюда теперь можно целую армию привести. Ха-ха-ха, какой же ты идиот, Достоевский. Однако имеет смысл немного подстраховаться.

Внутри арки сверкнуло жёлтым. Кукла зловеще улыбнулась и приготовилась принимать дорогих гостей.

*****

К его сожалению, Громовержцев в составе отряда спецназа было всего двое, а кроме того, они были низенькие, ростом чуть выше его, с массивными бочкообразными телами и усиленными нижними конечностями. Зато сильных колдунов с той стороны заявилось больше десятка, а их командующий, представившийся Гаем Катуллом, сообщил, что он лучший специалист в деле сражения в укреплениях и подземных коммуникациях. Да Костомаров и сам это понял, потому как большая часть колдунов была типичной хтонью: многоглазые, зубастые, с щупальцами и мягкими телами, похожими на тела головоногих. Они были без доспехов и без оружия, но это им и не требовалось. Ведь они сами по себе были оружием. Текучие, гибкие и способные по необходимости изменять форму своего тела. Достоевскому предстоял тяжёлый бой. Кукла осмотрела спецназ и осталась довольна, а самое хорошее — это то, что портал заработал как надо, стабильно и на неопределённый срок, и в случае чего был способен обеспечить иномирцев дополнительными подкреплениями.

Гай Катулл, Громовержцы и Костомаров направились в костницу, намереваясь забрать саркофаги, а остальные офирцы, оставив охрану у портала, медленно расползлись по всем этажам и шахтам. Хозяина бункера в скором времени ожидал горячий приём.

Глава 36

Офирец трепался без остановки, нисколько не обращая внимания на явное раздражение куклы. Он хвалил Костомарова за мудрость и смелость, рассказывал о бесчисленных почестях, которые его ждут в благословенном Раю, в который ныне превратился Офир, а всё благодаря кому? Благодаря вам, и только вам, достопочтимый Леонид Исакович. Вы — величайший ум, вы стократ превосходите по научным открытиям Архимеда, Ньютона и Эйнштейна, вместе взятых, кстати, они очень хотят лично повидаться с вами и засвидетельствовать своё почтение. Вы...

— Темпоральный конкистадор, — пробормотал Костомаров. — Достижения будущего, обогатившие культуру раннего капитализма и позволившие совершить технологический прорыв, оставив далеко позади все окрестные цивилизации. Да, всё так, я — темпоральный, межпространственный конкистадор.

Гай Катулл совершенно неискренне засмеялся и принялся сравнивать подвиг Костомарова с политикой самого Офира. Избранность, и ещё раз избранность, плюс избирательность — вот основа богоизбранного государства. На Земле тоже существуют подобные государства, но разница велика. Офир — един. Офир — это высшая цивилизация, куда кого попало не пускают, но зато совершенно неважно, какой ты расы, пола или вероисповедания. Ты для Офира — всё, но и Офир для тебя — тоже всё. Не важно, какой бог покровительствует Офиру, ибо его народ видел много разных богов, но все боги так или иначе склоняются перед величием Офира. А те, кто не согласен, отдают свой ихор на благо государства. Леониду Исаковичу сейчас кажется, будто бы он поступает неразумно или аморально, но это всё уже давно неважно, всё было решено ещё триста лет назад. Леонид Исакович — почётный гражданин Офира, а значит, вся мощь государства к его услугам. Весь Сенат, буквально все ждали этого знаменательного дня, все ждали призыва, и, будьте уверены, они будут защищать его интересы, потому что отныне и до скончания веков любое его слово — это воля Офира.

— Мне без разницы, — проскрипела кукла. — Ваша задача — переправить меня и два саркофага в Офир, а всё, что в бункере, забирайте и используйте на своё усмотрение. Да и Гарганту тоже рекомендую демонтировать.

Гай Катулл огорчённо всплеснул руками, ему показалось, что учёный не доверяет военному, и с жаром заговорил, что они нисколько не претендуют на бункер. Им всё равно. Что скажете, то и возьмут, а остальное ликвидируют, дабы у человечества больше не было таких козырей в рукаве, как запретная Гарганта или ваджрагенератор, а у них уже имеются технологии и получше. И всё благодаря вам, Леонид Исакович. Ещё каких-то триста лет назад они и подумать не могли о военной экспансии в сопредельные измерения, а сейчас всё под контролем Офира. Офир забирает только лучшее. Благодаря технологиям Костомарова они покорили саму Бездну, обеспечив стабильный приток ихора. Теперь офирцы сами равны богам, а Леонид Исакович просто обязан занять среди них своё почётное место. Это право сильного. Цивилизации рождаются и умирают, а на их место приходят новые, более сильные. Сейчас рядом с Офиром осталась только Земля, но ему стоит только приказать — и её захватят в течение нескольких земных суток. Не стоит грустить по Земле, Леонид Исакович, когда вас ждут там, на небе, среди небожителей. Оставьте ваше прошлое позади, и вам дадут любое тело, да что там, вам дадут тысячи тел, любое удовольствие, любую прихоть, достаточно пожелать, так что никакой вы не вор и не захватчик, вы герой — Леонид Исакович. Вы — создатель современной цивилизации Офира. И потому хватит уже сожалеть о всяких муравьях и тараканах под вашей ногой, богам не положено помнить о всякой мелочи.

Костомаров предпочёл не отвечать, хотя все эти разговорчики о превосходстве одной цивилизации над другой навевали странные неприятные воспоминания. Последний грузовой лифт остался далеко позади, и теперь они шли по длинному коридору в сторону костницы. Позади гулко и неповоротливо топали Громовержцы, а Гай Катулл, убедившись, что великий учёный его не слушает, переключился на командование своими хтоническими спецназовцами.

Разговаривал он на языке, состоящем из щелчков и шипения, однако же учёный его вполне понял. Кто-то из спецназовцев докладывал, что отряд Горация Октавиана выпустил Стирателя и как бы чего не вышло, а Гай Катулл отвечал, что лучшей возможности испытать эту тварь в боевых условиях, вероятно, не будет ещё очень долго. Хотя, если гений Костомаров согласится на оккупацию Земли, то всем присутствующим выпадет честь как следует позабавиться...

Леонид Исакович хотел было уже резко возразить своему спутнику, но не успел, поскольку с Катуллом связался кто-то другой и сообщил, что командующий приближается к некой клети, сотворённой из животных и человеческих костей. Офирец тут же забеспокоился и принялся уточнять, что это за клеть такая, но тот, с кем он говорил, пребывал в растерянности. По его словам, технология конструкции клети необычайно древняя, но вполне известна, именно в такие заточали титанов на заре первой эпохи, однако же стандартные клети из костей призваны удерживать тех, кто внутри, а здесь совершенно наоборот. Клеть построена так, чтобы не пускать тех, кто снаружи, так что никакие средства связи внутри не будут доступны. Будьте, пожалуйста, осторожнее...

Гай Катулл опасливо покосился на Костомарова.

— А вы точно знаете, куда мы идём? — уточнил он.

— Да. Мы идём в рукотворную костницу, где хранится скелет самого Выродка, — снисходительно отвечала кукла. — А что, боитесь? Не вы ли совсем недавно говорили, что все вставшие у вас на пути боги склоняются перед вашей мощью, а там — всего лишь старый скелет на проволочках.

Офирец занервничал ещё сильнее и настороженно оглянулся на своих солдат.

— Да, говорил. Но если что там случится, мы не сможем позвать на помощь.

— Не доверяете собственным богам?

— Я... — Гай Катулл понял, что над ним издеваются, и попытался оправдаться. — Не нужно считать меня дураком. Я знаю, с кем предстоит иметь дело. Перед вами лучший специалист по вопросам различного шпионажа. Мне известно, что Достоевский перебил всех оставшихся детей Выродка, чтобы собрать этот скелет. Не осталось никого, понимаете? Только он и этот скелет.

— Для того вы мне и нужны, — задумчиво проворчала кукла. — Уничтожить последнего.

— Что?

— Что? А вы, мистер секретный агент, разве не знали, что он тоже из ихних? Он последний из головы Волка.

Впрочем, очутившись в костнице и осмотрев страшный скелет, Гай Катулл несколько успокоился. А уж когда выяснил, что тут находится Неписаная рукопись, так и вовсе возликовал.

— А можно я тоже пошлю в прошлое весточку? Ведь это возможно? — приставал он к учёному, занятому подготовкой саркофагов.

— Нельзя! Вы не понимаете, насколько хрупка реальность, — раздражённо отвечал тот. — Один предмет может изменить буквально всё. Да и зачем? Разве вам мало того, во что превратился Офир? Ничего трогать нельзя, пока я не уберу отсюда эти чёртовы саркофаги.

— Тогда что вы предлагаете? Запечатать навсегда это помещение? Это же такая власть в нужных руках! — недоумевал офирец. — Нельзя, чтобы рукопись досталась землянам.

Костомаров не ответил. Он злобно отбросил в сторону бесполезный гаечный ключ и задумался. Саркофаги были намертво прикручены к полу, а головки болтов сорваны, словно бы Достоевский работал в пьяном угаре. Маразм. Почему он должен всё делать сам? Нужно было заранее позаботиться о каждой мелочи, о техниках например, о специнструменте. А ещё: как их везти, эти гробы паскудные? Систему жизнеобеспечения с собой не потащишь, она слишком громоздкая, да ещё этот пронырливый иномирянин со своими вопросами. Что же делать-то? Стоп. Есть же Громовержцы. Нужно связать их систему фильтрации ихора с саркофагами, наколдовать левитацию — и никаких колёс более не потребуется.

Подозвав солдат, он попросил их повернуться к нему спиной и, объяснив Гаю Катуллу, что собирается сделать, приступил к работе.

Офирцу было скучно. Он погулял по костнице, осмотрел оборудование, сделал несколько объёмных снимков на память рядом со скелетом Выродка, а затем, пользуясь тем, что на него не обращают внимания, приблизился к проектору и с любопытством вгляделся в текст. Первоначально, обследуя пещеру, он был уверен, что текст на русском, по крайней мере, так ему сказал его внутренний автопереводчик, а другие помощники, такие как расширенная память, искусственный интеллект и анализатор, вкратце поведали об устройстве фиксатора, работавшего с Неписаной рукописью. Анализатор обозвал данное устройство крайне примитивным, и Гай Катулл был с ним совершенно согласен, тем более что все офирцы были склонны доверять мнению своих электронно-вычислительных устройств. Какая-то архаичная механика, колдовские артефакты папуасов, — это он имел в виду «Соглядатай» и устройство записи в виде рубинов, которые в принципе никто и никогда для таких целей и не использовал. Но вот текст...

Когда он вновь подошёл к проектору, то автопереводчик опять бодренько доложил, что текст на русском, однако Гай Катулл своими глазами увидел, что это не так. По экрану бежала знакомая офирская вязь с характерными точками и значками, а такого в принципе не могло быть. Ведь это была тайнопись, доступная лишь высшим государственным чинам. Военный обернулся и посмотрел на Костомарова, занятого работой. Спросить его или нет? Почему текст изменился? Но искусственный интеллект тут же напомнил ему, что отвлекать такое выдающееся существо будет неблагоразумно, ведь от того, как пройдёт операция, зависит всё, в том числе будущая карьера самого Гая Катулла. А как же тайнопись?

Офирец повернулся к экрану и ещё раз сверился с данными своих электронных помощников. Нет, не тайнопись, утверждали они, — русский. А. Б. В. Г. Д... Что, и эта закорючка с короной, означающая монарха, тоже русская? Почему тут написано про какого-то мужчину, который лежит на кровати и вспоминает события прошлого? Но, судя по тексту, речь идёт вовсе не про сограждан, а про некий народ, поклонявшийся голове Змеи. Дьявольщина! Это же про детей Выродка!

Гай Катулл вздрогнул и посмотрел на скелет в углу пещеры. Краем глаза ему показалось, будто бы тот шевельнулся. На всякий случай он потянулся рукою к поясу, где висел личный квантовый телепортатор. Ничего страшного. Чтобы ни случилось, он выживет. У него защитное силовое поле и мантия, защищающая от любых проклятий и зловредного колдовства. Тем более что от скелета не исходило никаких энергетических эманаций. Это просто старые кости. Скорее всего, костница, внутри которой они находятся, так влияет.

На всякий случай он подождал немного, прислушиваясь к ощущениям и отчётам анализатора, но больше ничего странного не происходило. Скелет Выродка... Да его и скелетом было сложно назвать, скорее костяной голем, собранный из разных, неподходящих костей, стоял неподвижно, как и полагалось мёртвой материи. Ну а если нечем себя занять, так почему бы не почитать тайнопись? Всё же приятно видеть в этом отсталом, архаичном мирке элементы родной культуры. Офирец хмыкнул и прочитал самые верхние строчки — «...Отец нашёл возможность вылечить нашего брата-ежа».

*****

Шэнь Су-си хитро улыбался. Возможно, впервые с того момента, как они вернулись из Офира. Денис от радости аж подпрыгнул, слетел с кровати и в мгновение ока вытянулся перед учителем, словно солдат на смотре перед генералом. Морщинки на жёлтом лице учителя ещё больше сморщились и стали походить на змеиную чешую.

— У нас не так много времени, — сообщил ему Шэнь Су-си.

— Я слушаю, я всё сделаю, — понимающе кивнул Денис.

— Сначала слушай. Валерке осталось жить всего три дня. Сейчас его силы поддерживает его учитель, меняя свою жизнь старика на жизнь молодого мужчины. Он сам так решил, но Отец не велит нам гибнуть понапрасну, а умрёт молодой Ёж — умрёт и старый, им недолго осталось, проклятье не одолеть терпением, тем более что его противник тоже всё ещё жив, пусть и остался в Офире.

Денис вздрогнул, припомнив, как во время той битвы у них под ногами разверзлась сама земля, выпуская наружу огненные языки пламени и фонтаны чёрного пепла, а затем началось землетрясение. А вслед за этим арена, считавшаяся неуязвимой для любой природной стихии, начала стремительно рушиться. И если бы не учителя, спасшие их, то они бы уже давно провалились в огненную пропасть. Да там никто бы не выжил. Началось извержение вулкана. Там был сущий ад. Станислав Чёрный погиб, он точно не смог бы выжить, оказавшись в жерле вулкана, там же температура — караул. Пусть он и огненный змий, но там же лава. Почему учитель утверждает обратное? Он же своими глазами видел, как Станислав провалился.

— Он не мог выжить...

— Не перебивай старших!

Учитель резко переменился в лице и взглянул необычайно сурово.

— На Станиславе метка Колокольного мертвеца. Знаешь, что за метка такая? Он не умрёт, пока не выйдет срок его жизни, а у Змиев он длится гораздо дольше, чем у обычного человека. Метка защищает его от смерти и от любых проклятий, а когда Отец об этом узнал, стало слишком поздно. Тень Выродка против метки, одна душа против другой. Змей куда более живуч, чем Валерка, понимаешь, к чему я клоню?

Денис предпочёл промолчать.

Шэнь Су-си кивнул и продолжил уже более мягким тоном.

— Есть только один способ превозмочь проклятье. Колокольный мертвец — это не только могущественный нечистый дух, это ещё и должность. Колокольный — хранитель врат в Навье царство. Им, этим хранителем, становятся по собственной воле, и последним таким был родич Станислава — колдун и разбойник Кудеяр. А теперь слушай внимательно. Когда-то наш Отец убил Кудеяра в честном бою, а тот, побоявшись смерти, предложил себя предыдущему Колокольному. Поверь, это мучительное, безрадостное существование, от которого все желают избавиться, и когда Кудеяр после смерти обернулся нечистью, он как мог помог своим сыновьям. Один из них просил батюшкиного благословения — славы искати, а другой желал богатства и власти. Вот и вышло, что одному он дал метку, а второй остался чист, ибо отдавший себя во власть Колокольного не может более продолжать род. У Кудеяра сейчас только один наследник, и имя ему — Роман. Ты пойдёшь и убьёшь Романа, вырежешь ему сердце, а потом здесь, у святилища Отца, вы съедите его вместе с Валеркой и тем самым породнитесь с Кудеяром. Колокольный не сможет более вас убить, и чаша весов заклинания «Тень Выродка» перевесит в пользу молодого Ежа...

Тут он примолк ненадолго, а потом неопределённо пожал плечами.

— Хотя зачем и тебе сердце есть, я не знаю, но такова воля батюшки нашего.

Денис согласно кивнул. Он прекрасно знал, что его учитель не любит лишнего трёпа, особенно когда трезвый. Вот если бы тут было крепкое рисовое вино, но сейчас явно было не до расспросов.

— Когда и куда?

— Прямо сейчас, но ты пойдёшь не один. С тобой пойдут и другие. От каждой головы ради общего дела. Романа выслеживать не надо, мы знаем, куда он направляется. Он тоже хочет спасти своего брата, и потому мы послали его по ложному следу. Он ищет дикий мёд, что растёт на дереве и не на дереве одновременно. На том, кто носит внутри себя ульи и у кого борода из пчёл. Вспоминай мои уроки, да поживее, кто это?

— Мафус. Древний леший, обитающий в холодных горах, где живут только тролли и свеи, — бодро отрапортовал ученик.

— Правильно, — Шэнь Су-си расплылся в довольной улыбке. — Умеешь же, когда надо. Будь мудрым, ловким и соображай быстрее молнии, мой ученик, а на людях не показывай, пусть лучше думают, что ты дурак. Нам, змеям, наплевать на чужое мнение. Наша жизнь — один смертельный удар. Нам нельзя ошибаться. И потому заранее прошу: не лезь на рожон, твоя цель — Роман. Если он навяжет тебе открытый бой, ты погибнешь, помни об этом и не отступай от своей цели. Не отвлекайся на его дружков и помощников, убей его и добудь сердце, от твоей победы зависит всё, а другие тебя прикроют. Да...

Он повернулся и посмотрел в сторону, будто вспомнил о чём-то.

— Мёд Мафуса тоже возьмёшь. Одно из его целебных свойств — в облегчении боли. Смешаем его с мясом и дадим больному, тогда он легче перенесёт родство с Кудеяром. Отец так сказал.

Денис кивнул.

— Вас отправят через Гарганту, — не меняя интонации, продолжал учитель. — Туда отправитесь быстро, а обратно... Тоже есть способ, потом узнаешь какой, всё уже решено. Сердце должно быть живым, а для того, чтобы всё получилось, Отец вручает тебе своё первое оружие. Помни о том, какая это честь. Возможно, ты единственный, кому он доверил право носить его...

*****

— Уважаемый! Эй, как вас там? Юлий Цезарь? Я забыл, как вас по батюшке. Да не стойте же столбом, помогите мне!

Гай Катулл вздрогнул и очнулся. Надо же, зачитался. А чего это там кукла орёт? Что случилось? Перед глазами зарябила золотистая пыль. Ихор? Утечка драгоценного ихора. Офирец сразу всё понял и побежал на помощь. Учёному требовался армированный скотч. Одно из соединений оказалось негерметичным, а поскольку солдаты в экзоскелетах были уже подсоединены к саркофагам, то они не могли помочь, вот Костомаров и орал. Проблему устранили за минуту, а золотистая пыль поднялась к потолку, отделанному костями животных, а затем медленно потянулась в сторону уродливого скелета.

— Крохи с барского стола, — ехидно прокомментировала кукла и, повернувшись к офирцу, попеняла ему: — Что вас там так увлекло? Могли бы, знаете ли, и порасторопнее, нас время поджимает.

— Да как вам сказать, зачитался. Презабавная сказочка, — отвечал Гай Катулл, брезгливо отряхиваясь. — Что-то про детей Выродка и про Станислава Чёрного, который якобы живой и пребывает на дне вулкана. Честно говоря, не особо поверил. У нас в Офире единственный вулкан — это тот, где раньше гладиаторская арена была. До сих пор периодически пепел извергает, миазмы всякие, но там всё давно под контролем. Защитные купола, заморозки, опытные колдуны-инженеры, не стоит об этом волноваться, но вот триста лет назад — да. Бабахнуло там так, что потом в Офире десять лет солнца не видели. Но зато потом, благодаря в том числе и вашим знаменитым посланиям, мы всё исправили и обернули себе на пользу.

Костомаров добродушно погладил саркофаг по каменной стенке.

— Всё можно вернуть, — задумчиво пробормотал он. — Старую жизнь, успехи, заслуги, всё что угодно. Парень долго мучился, но его страданиям скоро придёт конец. Долог путь, томительно ожидание, а моя боль почти сравнялась с его мучениями, но теперь уже скоро.

Гай Катулл насторожился. Его искусственный интеллект неожиданно заверещал о некой потенциальной угрозе, исходившей от куклы. «Тут что-то не то», — утверждали вспомогательные устройства. — «Фиксируется потустороннее влияние извне». А дальше ему было рекомендовано ознакомиться с делом земного колдуна Кудеяра. Офирец мысленно отдал разрешение и через мгновение аж пошатнулся от переизбытка полученной информации.

«Тебя использовали. Ты лишь пешка в его руках».

Кто это сказал? ИИ? Анализатор? Нет. Это сказало его собственное чутьё. Кукла, она не та за кого себя выдаёт. Нужно отдать приказ Громовержцам. Надо сворачивать операцию и отступать, пока ещё не слишком поздно. Нет. К дьяволу Громовержцев — нужно спасти себя, он аристократ, он ценный, он доложит Сенату о грядущей чудовищной провокации. Когда саркофаги окажутся в Офире, произойдёт нечто ужасное.

Стараясь не подавать виду, Гай Катулл начал потихоньку пятиться к выходу, но Костомаров почти сразу заметил и не замедлил поинтересоваться:

— Куда это вы?

«Нужно покинуть костницу, а потом сразу нажать на спасительный телепортатор», — подумал офирец, а вслед за этим его искусственный интеллект подсказал, что куклу надо отвлечь. Переключить внимание, чтобы выиграть время для побега. И потому ему пришлось врать, что он всего лишь хотел освободить место и не стоять на пути Громовержцев. Они же сейчас саркофаги понесут, правильно? Кукла согласно скрипнула.

— Именно так. Всё готово.

— Вот и хорошо, — нервно улыбнулся Гай Катулл, прислушиваясь к советам своих электронных помощников. — Не обращайте внимания на мои бредни. Я всего лишь прочитал про какой-то первый клинок Выродка и про то, что у другого Змия, Романа Чёрного, собираются удалить сердце. Он якобы наследник какого-то Кудеяра, а когда его сердце съест больной Ёж, то он сразу выз... пойдёт на поправку.

Услышав эти слова, Костомаров издал такой громкий, надрывный крик, что с потолка посыпались кости. Офирец воспользовался моментом и тут же попятился, не забывая при этом выражать своё недоумение.

— Что с вами, Леонид Исакович? Вам плохо? Я могу послать за командой врачей. Скажите же: что случилось?

Кукла не слушала. Подхватив с пола кувалду, она бросилась к фиксатору и принялась крушить оборудование направо и налево.

— Вот тебе, вот! Вся твоя память! Все твои знания! Обманул меня! Думаешь, всё?!! А ничего не всё!!! Ты сдох! Тебя нету!!! Упокойся же в забвении, тварюга стоглавая!!! Ненавижу!!! Как же я вас всех ненавижу!!!

— Леонид Исакович, не переживайте вы так. Всё будет хорошо! — демонстративно махая руками, упрашивал его Гай Катулл. Он был уже почти у самого выхода. — Лучшие врачи. Лучшие условия. Никакого Альцгеймера и Паркинсона, только веселье и бурный секс. Любое тело, любое удовольствие, я сейчас...

Он резко обернулся назад и увидел перед собой крепкого, низенького старика в старомодном костюме. Запоздалый визг в голове принёс знание, что это никто иной, как сам Достоевский, но было уже поздно.

— А вот и Федя! — старик улыбнулся и сделал шаг назад, убирая при этом правую руку.

Гай Катулл машинально опустил взгляд вниз, на свой живот, а затем увидел тёмное пятно на своей безупречной мантии. Глубоко вздохнул и огорчённо посмотрел на оружие старика. С виду обычный охотничий нож, разве им можно проткнуть? Так почему же его ранили, да ещё так позорно?

«Это Мучитель, — услужливо подсказал анализатор. — Уникальный парный исторический артефакт, принадлежавший Хозяйке Востока. Запрещён в тридцати окрестных мирах. Обладает свойством растягивать момент смерти до бесконечности. Некоторые исследователи сравнивают его действие с наблюдением за падением материального объекта в чёрную дыру...»

Гай Катулл пошатнулся. Всё вокруг окутала красная пелена. Она густела и дрожала, а затем ему почудилось, будто он сам превратился в кровавый студень, но это была ещё не смерть, это было только предчувствие. Он чувствовал, как упал на костяной пол, ощущал, как растекался по нему, проникая в каждую косточку и каждую мельчайшую щель, а затем вдруг увидел бункер со стороны. Там везде был кровавый студень. Не осталось никого. Ни одного офирца. Все спецназовцы бесследно пропали, и только студень тёк по многочисленным коридорам, заполняя собой всё пространство от пола до потолка. Это было ужасно, но самое ужасное — весь этот студень двигался в одну сторону. Он утекал в Гарганту, а через какое-то бесконечное время Гай Катулл сам присоединился к основному потоку. Запоздалые, липкие мысли принесли понимание, что так или иначе он вернётся на Родину, но вот обрести новое тело — такой возможности у него уже никогда не будет.

Глава 37

Офирцы в экзоскелетах первыми засекли чужака и принялись палить в него из своего чудо-оружия, отчего костница озарилась множеством ярких вспышек, но Достоевский словно того и ждал. Он прикрылся телом мёртвого Гая Катулла, словно щитом, через несколько мгновений кукла предупреждающе завопила показывая на потолок.

— Хватит! Хватит палить, идиоты! Нас всех завалит обломками. Прекратите стрельбу!

Громовержцы вынуждены были послушаться. Статус Костомарова был приоритетным, и потому в случае гибели предводителя он автоматически становился тем, кого они должны были подчиняться. Достоевский выглянул из-за спины мертвеца.

— Правильное решение, Кудеяр. Прежде чем драться, всегда неплохо поговорить.

Кукла изобразила удивление, а затем с испугом оглянулась на возвышавшийся позади неё скелет Выродка. Ей вдруг показалось, что тот пошевелился, но ничего не происходило, и она со злобой во взгляде уставилась на Достоевского.

— Ты о чём это, старый хрыч? Кажется, наверху из тебя последние мозги вышибли. Как ты вообще выжил. Там же Стиратель был.

— Это такой серый ком слизи с щупальцами и нарывами, полными проклятий? — усмехнулся пенсионер и демонстративно положил мёртвое тело офирца на пол. Громовержцы тут же навели на него оружие, но кукла предупреждающе махнула рукой, не надо, мол. Достоевский выпрямился и молча продемонстрировал пустые ладони.

— Не знаю, как тебе удалось выжить, но никаких переговоров не будет, — тут же предупредила кукла. — Мы уходим, а ты можешь и дальше гнить здесь, поклоняясь своему мёртвому божку.

— Ты по-прежнему придерживаешься своего сценария? Всё ещё веришь, что ты Леонид Исакович? — совершенно спокойным голосом спросил Достоевский.

— Да пошёл ты нахер! Я — это я! Я учёный с мировым именем! И пусть мои заслуги тут никогда не признавали по достоинству, но вот там, там меня ждут и ценят. Так что прекращай балаган и свали с дороги!

Достоевский вздохнул, заложил руки в карманы и принялся покачиваться с носка на пятку, делая вид, что ему необычайно скучно слушать. Костомаров занервничал.

— Весь бункер под нашим контролем, — на всякий случай сообщил он. — То, что ты сбежал от одной группы и убил аристократа, это ещё ничего не значит. Всех тебе ни за что не победить, старый мудила.

— Да я и не собирался. Они прекрасно справились сами, — усмехнулся Фёдор Михайлович. — Но в Офир вам не попасть, там занято. Сейчас все коридоры перекрыты хищным протобульоном.

— Что за чушь ты несёшь...

— Честное слово. Я ведь везде вешал таблички, чтобы не баловались с системой противопожарной защиты, она давно не работала. А кто-то из той хтони, что заявилась из Гарганты, решил по трубам погулять, ну и на свою беду встретил протобульон. Он у меня, так-то, ручной, вас не трогал, но про чужаков разговора не было. Я его ещё в восьмидесятых в бункере разместил, а потом у меня протечка случилась в подземной ёмкости для хранения воды на случай экстренного забора при пожаре, — принялся рассказывать Достоевский. — Ну, я его туда переселил, подкидывал ему всякий мусор, а он в трубах, ну, как в аквариуме или, не знаю, как в вольере, скажем так, пасся. Гулял, стало быть, ползал туда-сюда, крысами питался, но, повторюсь, он был смирный. Однако как почуял, что в бункере лишнее мясо завелось, так прямо взбесился. Всех сожрал и течёт сейчас в сторону Гарганты. Честное слово, я бы всё исправил, но на половину этажей сейчас просто не попасть, он не слушается, все свободные пространства в бульоне, но нет худа без добра. Через пару часиков он весь утечёт в Офир, и это уже будут не наши проблемы.

— Обман, — выслушав его, решила кукла. — Ни про какой протобульон мне неизвестно. Лучше уйди с дороги, не то хуже будет.

— Я вас и не держу. Уходите. Только саркофаги оставьте, — согласно кивнул старик.

— Ещё чего. Они мои. Я спасу их. Спасу. Понял? Там, в Офире...

— Ой, да заладил со своим Офиром, — перебил его пенсионер и пнул ногой тело Гая Катулла. — На, смотри.

Кукла машинально перевела взгляд и увидела, что иномирец постепенно превращается в красное желе. Что за ерунда. Почему? Достоевский распространяет некую заразу через воздух?

— Кончик ножа смазал, — словно прочитав его мысли, признался тот. — Эта желешка скоро оформится и потечёт искать своих товарищей, а поскольку ты не отключил Гарганту, то протобульон будет течь и течь, пока весь не вытечет туда, откуда, по его сведеньям, заявилась вкусная еда. Офир ещё не сталкивался с такой агрессивной формой жизни, и, подозреваю, им будет тяжело остановить разбушевавшийся русский холодец, но всё же это гуманнее, чем то, что задумал ты. Ты ведь ещё не признался своим помощникам, почему так отчаянно хочешь утащить эти два гробика на иностранную территорию. Может, мне рассказать им правду?

— Да пошёл ты! Предупреждаю: я тут всё заминировал! И даже твой любимый ваджрагенератор! — заверещала кукла.

— Ну, тогда я никуда не тороплюсь. Настало время вскрыть карты.

Достоевский пожал плечами и принялся ходить из стороны в сторону.

— Всегда тяжело кем-то жертвовать, Леонид Исакович, — заговорил он совершенно равнодушным голосом. — Нет, ты не без оснований можешь считать меня подлецом и скотиной, но факт того, что тобою манипулирует Колокольный мертвец, отрицать бесполезно. Мне пришлось скрывать от вас все случаи его нападений, как я скрывал это от своих спящих пацанов, отгонять его при помощи алкоголя, спаивая себя и вас, но, как известно, вода дырочку всегда найдёт. И он нашёл. У него был выбор между тобою и Афанасием, но он почему-то выбрал тебя, вероятно, из-за твоих знаний о Неписаной рукописи.

— Прекрати! — прошипела кукла и зачем-то снова оглянулась на скелет Выродка. — Я — это я. Я Костомаров.

— Не спорю, — махнул рукой Достоевский. — Я только пройдусь по фактам. Ты можешь спать. Ты можешь употреблять пищу. Ты с какого-то перепугу решил, что я изменил ход истории и лишил нас всех светлого будущего, и при этом больше всех ратовал против манипуляций с Неписаной рукописью. Колокольный овладел тобою во сне и наплёл тебе про Кубинскую и Японскую ССР, а ты и поверил.

— Да, но...

— Ты знал про Отрезвин! — погрозил ему пальцем пенсионер. — Но откуда про него узнал Афоня? Может, потому что ты подбросил ему эти сведения? Тебе было нужно, чтобы кукла тебя слушалась. Для подстраховки ты разбил ноутбук и немного испортил нашу спутниковую систему, но к тому времени тебе уже было известно, что из лап Выродка пацанов не вырвать, а убить здесь их нельзя. Поэтому в дело пошли летательные аппараты от заграничных ведьмаков и невиданный доселе акт прогрессорства в пользу Офира. Громовержцы, «Касатки», Стиратель и многое другое — все самые могущественные разработки Восьмого отдела нашим потенциальным врагам передал. Молодец! Партия тебя не забудет!

— Да пошёл ты к дьяволу! Я не обязан спасать ваш прогнивший насквозь олигархический строй! — огрызнулась кукла.

— Именно так бы и сказал подлинный и идейный диссидент, которому промыла мозги некая сверхъестественная сущность, — кивнул Достоевский. — Однако же... При всей любви гражданина Костомарова к загранице, он бы ни за что не осмелился предать родное отечество именно таким вот варварским способом. Куда там моим несчастным ножичкам с полынью, ты воздействовал на целую цивилизацию и многократно форсировал её технологическое развитие, но зачем? Какова же твоя настоящая диссидентская цель? Неужели ты действительно считаешь Офир пупом вселенной? Ой, не верю. Прости, но старые советские идеи о том, что на Западе доллары зеленее, а в СССР один ГУЛАГ, они не работают с параллельными измерениями. Другой мир, другая культура, а ты так и останешься чужаком и унтерменшем, сколько бы ты ни старался вылизывать заграничные жопы.

— Как видишь, я своего добился. И кто кому жопу будет лизать, это мы ещё посмотрим, — сверкнула глазами кукла.

Достоевский снова погрозил ему пальцем.

— Не совсем. Но отрицать не буду: ты как мог поимел всех. Костомарова, офирцев, Валерку и даже самого Выродка. И я не могу передать, какое чувство восхищения вызывает твоя деятельность. А вот ребятишки рядом с тобой не понимают.

Он выразительно кивнул на Громовержцев.

— Но ничего, я им сейчас расскажу.

— Заткнись!

— Зачем? Мир должен узнать правду о твоей гениальной афере. Так вот, ребятки, — ваш Костомаров довёл ваш мир до совершенства с одной лишь целью. Он собирается подарить его своему сыну. Но не сыну Костомарова, а сыну некоего Кудеяра, Станиславу, который до сих пор существует в вашем мире на дне вулкана, где раньше гладиаторская арена была...

— Стреляйте в него! — закричала кукла, но реакции не последовало. Громовержцы отказались выполнять приказ.

— Что происходит? Вы с ума сошли? Я главный! Стреляйте, или вас накажут! — возмущался Костомаров, бегая между ними.

— Очевидно, они пообщались со своими синтетическими мозгами, и те подтвердили мои слова, — пожимая плечами, предположил Достоевский. — Гай Катулл тоже успел понять, но я, к несчастью, его прикончил. А у этих двоих есть шанс вернуться домой живыми.

— Мы сдаёмся, — тонким писклявым голосом подтвердил один из Громовержцев. — Мы стали жертвой обмана. Всё должно быть подробнейшим образом рассмотрено в Сенате.

— Правильно, только ведь не будет никакого Сената, если вы доставите эти саркофаги в Офир. Кудеяр убьёт моих пацанов на вашей земле, Огненный Змий возродится, а ваше царство перейдёт под власть Колокольного. Кудеяр специально подослал своего сына биться с сыном Выродка там, в прошлом. Их битва, по сути, ещё идёт. Заклинание «Тень Выродка» всё ещё действует. Их души сражаются, и никто не может победить, но как только Кудеяр провернёт свою аферу, он получит куда больше двух несчастных душонок. Он получит — буквально всё! С вашими, вернее, нашими технологиями, тоннами ихора, да ещё и с кучей покорённых миров. Вы поднесли их ему на блюдечке, поздравляю вас, дорогие лопухи, — сказал Достоевский.

Громовержцы пошевелились и повернули головы друг к дружке, затем тот, что был слева, обратился к Фёдору Михайловичу.

— Пожалуй, у нас имеется решение проблемы, — пропищал он. — Нужно умертвить спящих прямо здесь и сейчас.

— Да, — пропищал второй Громовержец. — Колокольный заберёт их души по праву договора и факту смерти.

— Нет! — практически хором запротестовали Достоевский и кукла, но офирцы уже приняли решение. Металлические лапы поднялись вверх, целясь обрушиться на крышки каменных саркофагов, раздалось зловещее шипение, и на шлемы Громовержцев опустились чьи-то когтистые лапы. Кукла завизжала и попятилась, пытаясь укрыться от нависшего над нею Выродка, чей скелет значительно вырос в размерах, а черепа покинули руки и теперь кружились в огненном хороводе над костяным туловищем. Мёртвый бог смял шлемы Громовержцев, словно бумагу, а затем вырвал из их спин баллоны с ихором. Костница осветилась яркой золотой вспышкой, а потом ещё одной, и кукла догадалась, что Выродок не постеснялся забрать чужую божью кровь в свою пользу. Она попыталась закрыться рукой от нестерпимого света, от которого исходил жар и странное чувство голода, а затем сильный толчок воздуха заставил её упасть на спину.

— Кажется, одной проблемой стало меньше, — невозмутимо прокомментировал Достоевский и достал из кармана нож с чёрным лезвием. — Всегда было любопытно, подействует ли Мучитель на Колокольного?

Кукла вдруг захохотала и стала медленно подниматься на ноги. Не сводя глаз со скелета Выродка, она принялась исступлённо рвать на себе одежду.

— Как же вы меня оба достали! — закричала она, отрывая от пиджака рукава. — Лезете, словно тараканы, в каждую дыру! Смиритесь, ископаемые! Я бессмертен, мои замыслы велики, а вы всего лишь никому не нужный атавизм. Что один, что другой! И что я собственно перед вами стеснялся!

— Ну наконец-то ты сбросил свою маску, Кудеяр. Поговорим? — предложил ему пенсионер, демонстративно поигрывая ножом.

— О чём? О том, что ты верный сынок своего папаши? — издевательски взвизгнула кукла и сорвала с себя брюки. Теперь она была практически голышом. — О да. Ты хороший сынок. И самый последний! Всех убил, сука. Все головы обезлюдил, чтобы мёртвого папашеньку своего собрать.

— Прекращай юлить, — поморщился Достоевский.

— А что? Правда глаза колет? Что у тебя за ножик в руке, Федя? Аль запамятовал? Ты же последнего Ежа ради него убил. Позорище ты несчастное. Да что там нож, хе-хе. Ты же собственную жену и собственного сына прикончил. Вот поэтому ты и не дохнешь! Нет тебе места в загробном мире!

— Ты выбрал не то время и не то место, чтобы заниматься проработкой моих психологических травм, — покачал головой Достоевский. — И, судя по твоему тону, договариваться со мной ты не собираешься. Впрочем, чего-то подобного я от тебя и ждал. Отец, будь любезен...

Выродок развернулся всем корпусом и обрушил все шесть лап на голову куклы.

А та взяла и просто отмахнулась от костяного конструкта, словно от надоедливой мухи, и тот, отлетев к дальней стене, ударился об неё и рассыпался на отдельные части.

— Мало ихора ты в него влил, — сказала она, поворачиваясь к Достоевскому.

— Жаль, — невозмутимо отвечал Достоевский. — Но что-то такое я тоже от тебя ждал.

— Ты болван, маленький зарвавшийся пёсик, — с сожалением в голосе сообщила кукла, шаря пальцами по своей деревянной груди. — Я нисколько не собирался нападать на Землю. Мне достаточно было и Офира. Всё же прекрасно складывалось, чё ты против меня вдруг решил рыпнуться? Отпустил бы нас, да и дело с концом?

— Они дети Выродка.

— Ни хрена. Они мои. На них мои печати. Они сами себя отдали в моё володение.

— Батюшка считает иначе.

— Это я вижу, — глянув в сторону Неписаной рукописи, недовольным голосом проскрипела кукла. — Уже прочитал.

— Вот именно, — проследив за его взглядом, согласился пенсионер. — Твоё предвиденье тебе не поможет. Денис убьёт Романа и поделится с Валеркой его сердцем. Они породнятся с тобой.

— К бесам собачьим таких детей! — оскалилась кукла, и изо рта у неё пошёл чёрный дым. — Спасение себе решили устроить за мой счёт. Не бывать этому.

— Они станут твоими потомками, и никуда тебе от этого не деться. Добыв ырку, они очистятся от печати, и тебе придётся выбирать. Или они, или Станислав. Так что смирись...

— И кто же помешает мне забрать их? Ты? Надеешься на свой костюмчик от Мазера? — язвительно поинтересовалась кукла. — Он тебе не поможет. Как и этот нож, которым ты мне грозишь. Я знаю его. Некогда он принадлежал Хозяйке Востока.

— Сибири, — машинально поправил его Достоевский.

— Неважно, — пренебрежительно махнула рукою кукла. — Раньше Хозяйки держали куда более значительную территорию. Это сейчас ведьмы наплодили всякую шелупонь, но в былые времена, о-о-о, тебе бы понравился их масштаб. Сейчас, наверное, только Хозяйка Севера сохранила былую мощь, а остальных-то вы всех низвергли. Хочешь узнать, где второй ножик? Он ведь от тебя тогда сбежал, тот крысёныш.

— Неужели Губитель на дне морском?

— Да, — медленно произнесла кукла. — И тебе бы следовало поблагодарить крысёныша. Ведь этим ножом он запырял старую Гидру. Хотя... Сам должен понимать, к чему это приведёт в будущем.

— Полагаю, к очередному кризису, — устало предположил Фёдор Михайлович.

— Верно, но моё предвиденье говорит, что ты этого уже не увидишь, — спокойствие оппонента вызывало у куклы раздражение, и она сменила тон на более агрессивный. — Так что? Как собираешься со мной биться? Неужели при помощи ножа, не смеши меня, он рассчитан исключительно на живчиков.

— Один монстр против другого. Кто победит? Наша битва будет легендарной, Кудеяр, — улыбнулся Фёдор Михайлович и встал в боевую стойку.

— Да ты реально дебил, — пальцы куклы вновь скользнули по деревянной груди, и передняя стенка отошла в сторону. Внутри её туловища Достоевский увидел бесконечный огненный коридор, а через мгновение отчётливо запахло гарью.

— Я Колокольный. Но моя колокольня может появляться где угодно, — самодовольно произнесла кукла. — Сейчас её часть прямо внутри меня. Мне достаточно чихнуть в твою сторону — и от тебя не останется и пепла. Посмотри же на меня, посмотри вглубь меня, почувствуй...

— В полную силу ты не ударишь, — сквозь зубы процедил Достоевский. — Тогда обернутся прахом и все твои мечты.

— Поэтому и рекомендую тебе напасть первым, а то... Уходи с дороги, пока цел. Мне твоя душенька без надобности, — посоветовала ему кукла.

— Ладно, — неожиданно согласился Фёдор Михайлович. — Уступаю дорогу. Закрывай крышечку.

Кукла, ехидно посмеиваясь, поправила переднюю часть туловища, скрыв бесконечное огненное нутро от постороннего взгляда.

— Так будет лучше для всех, — надменно заявила она. — В своё время я проиграл твоему дохлому богу, но времена меняются. Навь умеет ждать, мы не злопамятны, в конечном счёте мы заберём всё, но кто знает, когда это ещё случится, так что спокойно догнивай в своём склепе, дедуля. Мне твою дряхлую душу не нать.

— Разве я спорю. Время таких, как я, давно прошло, — задумчиво ответил Фёдор Михайлович. — Нужно уступать дорогу молодым. Не вижу в том ничего постыдного. Однако зря ты кичишься своим могуществом. Ты же не первый, кто думал, что будто бы переиграл Выродка.

И позвал:

— Афоня! Твой выход.

Электронщик выглядел неважно. Грязный, оборванный, с обожжёнными бровями, он вошёл в костницу, держа на вытянутых руках кассетный магнитофон, и, увидав его, кукла едва покатилась со смеху.

— Ты и рукожопа привёл? Большое тебе спасибо, Федя. Он мне как раз пригодится. Гляди, как он трясётся от страха, совсем довёл пацана.

Афоня действительно трясся как осиновый лист, ибо давление психополя в костнице было таким сильным, что ему казалось, будто бы все кишки внутри его кто-то связал крепким морским узлом и дёргает в разные стороны.

— Я п-пришёл остановить в-вас, Ле... Исакович, — заикаясь, проговорил он.

— Кто? Ты? Ты же рукожоп! Ты баран! Твоё дело — блеять и на шампуры, когда прикажут, насаживаться. Для того ты и создан! Это тебя, что ли, старый козёл в герои пророчит? — хохотала кукла. — Ой, не могу. Какой позор! Зачем ты снова послушался этого старого идиота? Не дури и возвращайся ко мне. Вином и бабами обеспечу, а что ещё нужно молодёжи? Подвигов? И это получишь. Афоня — я предлагаю тебе власть и силу, я предлагаю тебе возможность, о которой втайне мечтают миллионы молодых мужчин. А что он тебе может дать? Ничего! Как только я заберу Офир, к нашим услугам будут сотни миров. Володей и покоряй — всё, что хочешь. Я дам тебе армию Навей. Ты станешь генералом. Ты будешь карать и миловать, всё то же самое, как в компьютерных играх, которые ты мне показывал, только по-настоящему.

— Я не...

— Чего? — кукла демонстративно приложила ладонь к уху. — Я не расслышал. Охрип, что ли?

— Я не рукожоп! — побагровев, выкрикнул Афоня и нажал кнопку воспроизведения на кассетном магнитофоне.

В костнице заиграл фокстрот «Рио-Рита».

Кукла подавилась собственным смехом. От этой музыки её самоё стало трясти не хуже Афони, а затем она начала приплясывать.

— Ну вот и всё, — подытожил Достоевский. Он подошёл к парню и ободряюще похлопал его по плечу.

— Как вы узнали, что его можно победить так просто? — изумлённо спросил Афоня, не отрывая взгляда от пляшущей куклы.

— Колокольный немножко просчитался, заселившись в тело Костомарова. Его душа вовсе не такая слабая, как может показаться на первый взгляд. Она сейчас как блоха, которая неистово кусает тело могучего тигра. Вишь, как тигр вертится? Леонид Исакович его сам со свету сживёт, ибо «Рио-Рита» для него хуже керосину.

— Прекратите! — закричала кукла, приплясывая. — Это издевательство над учёным с мировым именем! Садисты! Фашисты! Сволочи!

— Танцуй, танцуй, — ехидно посоветовал Достоевский. — Пропотеешь как следует, глядишь, вся дурь из тебя и выйдет.

— Я буду жаловаться!!!

Фёдор Михайлович и Афоня многозначительно переглянулись и, не сговариваясь, принялись подпевать.

— Ля-Ля. Ля-Ля-Ля. Тарам-Парам-Трам-Парам-Пам!

Кукла завыла и принялась откручивать собственную голову.

— Вот и отлично. Они разделяются. Колокольный исторгает душу Костомарова, — прокомментировал пенсионер.

— Но ведь это же плохо.

Афоня нахмурился.

— Не переживай. Сейчас я этого подселенца в полон возьму.

Парень увидел, что в руках у Достоевского появились странные костяные наручники. Кажется, он слышал про такие, но что они точно делают, ему было неизвестно. Но очевидно, они хорошо подходят для удержания Колокольного. И точно. В тот момент, когда кукла отделила голову от шеи и бросила её к ногам Афони, за её спиной неведомым образом появился Фёдор Михайлович и ловко нацепил ей пару наручников в районе щиколоток, а поскольку та всё ещё танцевала, то, конечно же, она упала, и тогда вторая пара защёлкнулась у неё на запястьях.

Афоня нагнулся, поставил магнитофон на пол и поднял голову.

— Леонид Исакович, как вы? С вами всё в порядке?

Голова открыла глаза, а затем и рот.

— Как же я ненавижу этот фокстрот, — проговорила она. — Спасибо. Спасибо вам, братцы. Никогда бы не подумал, что моя ненависть обернётся нам всем во благо. Поверните меня, пожалуйста, хочу посмотреть на эту потустороннюю гиену.

Афоня выполнил его просьбу, и голова увидела Достоевского, сидевшего на поверженной кукле. Тот приветливо помахал рукой.

— Эгей! С возвращением, космополитическая блудня. Я же говорил, что хрен вам, а не Офир.

Глава 38

Валера пытался верить, что всё происходящее с ним — лишь жуткий кошмарный сон и что всё это рано или поздно закончится. Кошмар оборвётся в очередном адреналиновом пике, а он сможет открыть глаза и вздохнуть с облегчением, но время шло, а его всё больше одолевало уныние. Это чем-то походило на бесконечную пытку совестью, где тебе раз за разом показывают одни и те же постыдные поступки, совершённые в детстве, а ты, как на приёме у психиатра, сначала злишься и отрицаешь, потом нервничаешь и стыдишься, а когда тебе покажут снова в миллионный раз, как ты кидался тухлыми яйцами с балкона в прохожих, то в конце концов тебе будет уже нисколечко не стыдно и не совестно. У тебя наступит фаза принятия. Но кошмар — это вам не адская пытка и вовсе не муки совести, тут всегда всё хитрее, а декорации у бешеной карусели, на которой тебя крутит и вертит, постоянно меняются. А ты не успеваешь за всем следить, да ещё и периодически забываешь, но так или иначе, как бы тебя ни крутили и ни выворачивали наизнанку, всё равно происходит накопление внутреннего опыта, где наградой станет беспредельное отчаяние. К этому он и шёл. К болоту отчаяния, проваливался в него, барахтался, пытался всплыть и всё равно камнем шёл на дно, где его уже поджидала гнилая и опалённая пламенем страшная колокольня, на вершине которой стоял древний мертвец с зелёной развевающейся бородой.

Валеру несло к колокольне. Тащила, тянула его невидимая нечистая сила прямо в лапы древнего мертвеца, и сколько бы он ни брыкался и ни сопротивлялся — всё было тщетно. И что самое обидное — всё время одно и то же: стоило только костлявым желтушным лапам с чёрными ногтями вонзиться в его беззащитное тело, и он тут же оказывался в другом месте. В квартире у гадины Лаперуза. Снова и снова одно и то же кресло, обивку которого он успел изучить до последнего пятнышка. Всё то же видение: он и Денис держат руки на доске договора, а мерзавец Николя ходит за их спинами и диктует вкрадчивым голосом:

— ...Если не выполню задание учителя, то по своей воле и без какого-либо принуждения отдам свою жизнь и душу во власть Колокольного мертвеца, сиречь Кудеяра. Повторяем. Повторяем. Повторяем...

И они повторяли. А Валера вновь наблюдал словно со стороны, как у них закатываются глаза и багровеют лица. Вот они умерли. Вот их кожа пошла трупными пятнами, а тела стали потихоньку раздуваться под воздействием копящихся внутри мерзких газов. Всё происходит медленно и в то же время необычайно быстро, но каждый раз одинаково. И потому, наблюдая повторяющийся кошмар, он уже давно перестал испытывать муки совести, но зато вспомнил все виды газов, которые образуются в человеческом теле при разложении. Сероводород, аммиак, метан, меркаптан и, конечно же, кадаверин с углекислым газом. Лаперуз всё бродит и бродит где-то в тени, диктуя слова и не замечая, как у раздувшихся мертвецов вываливаются языки, а из глазниц лезут наружу могильные черви. Валера ждёт. Ему уже давно нисколько не страшно, страх остался далеко, ещё где-то в самом начале, а на смену ему явился опыт. Ну, подумаешь, они бормочут всё ту же клятву, а может, и не бормочут? Может, булькают? Какая разница. Всё равно эта клятва бесконечна, как бесконечна над ними власть Колокольного мертвеца.

Раздувшиеся тела постепенно высыхают, лопается иссохшая кожа, а слова клятвы превращаются в монотонный гул. Жёлтый череп Дениса падает на стол и разбивается в пыль, и он наблюдает, как постепенно меняются декорации. Валера видит себя, бредущего сквозь пыльную бурю. Он идёт, вытянув вперёд свои руки, а мелкий песок вьётся вокруг него, забивает ноздри, набивается в уши, глаза, а он ничего не видит, только идёт вперёд, пока не вязнет в этом песке по самую маковку, и только левая рука торчит над поверхностью, бессильно сжимаясь в поисках спасения. Но он знает: спасения не будет, впереди тлен и смерть.

Всё бы ничего, вот только он привык. Видения походили на заезженную пластинку, и в последнюю тысячу раз он уже нисколько не удивлялся тому, как из песчаного плена его перекидывало в подземелье ведьмы, в котором он и Денис побывали, когда искали Навий котёл. Теперь-то ему было всё понятно, что произошло там на самом деле, а также почему, когда они выбрались на свет божий, от них пахло гарью. Ложь. Кругом ложь и обман. Они были окутаны саваном лжи ещё с самой первой встречи с таинственным и могущественным Фёдором Михайловичем Достоевским. Это он затёр им память, чтобы, по его словам, защитить их от власти Колокольного мертвеца. И вот опять это подземелье. И вот опять они идут следом за загадочным стариком по каменному тоннелю, стены которого постепенно превращаются в чёрные обожжённые брёвна. Из щелей дышит огнём, всё вокруг заволакивает белым дымом, они кашляют, их глаза слезятся, но останавливаться нельзя. Они знают: их преследуют обугленные скелеты. Фёдор Михайлович бормочет заклинания, затем кричит и разбивает светящуюся стеклянную склянку вдребезги, заставляя преследователей в очередной раз замешкаться.

Именно поэтому Достоевский взорвал лежбище ведьмы, ибо оно стало порталом для Колокольного мертвеца. Тогда они реально были на волоске от смерти, но теперь, спустя тысячу повторений одного и того же кошмара, становится ясно — они всегда были в шаге от неизбежного, с самого момента, когда они поклялись на доске, ибо колокольня может проникнуть куда угодно. Ведь она не только символ и обугленные деревяшки, она ещё и транспортное средство для своего хозяина. Она его защита, его броня и она же — врата в Навий мир. Благодаря ей он может перемещаться не только в реальности, но и во сне. И следующий эпизод кошмара был тому подтверждением.

Он терпеливо переждал эпизод с подземельем, лениво прослушал бубнёж Достоевского об опасности проклятия и что ради их безопасности следует забыть о произошедшем. А дальше пенсионер стёр им память. Стёр начисто, и они забыли о том, как ещё недавно их преследовали слуги Колокольного мертвеца. Но потом, буквально через сутки, Колокольный напомнил о себе вновь. Сопротивляться бессмысленно. Проклятие не желало ждать. Колокольный хотел заполучить их души во что бы то ни стало, и вот уже Валера наблюдает себя спящего на кровати в квартире Достоевского и видит, как из его открытого рта лезет жёлтая костлявая рука с чёрными когтями. И лезет она лишь с одной целью — напугать его до смерти. Наблюдающему совершенно не страшно, он уже знает наизусть каждую косточку этой руки и давно изучил всю обстановку в комнате, он знает, сколько его видение будет хрипеть и задыхаться с выпученными глазами и через сколько его самого потянет в новое место. Он ждёт, потому что знает: следующий эпизод будет куда интереснее.

Кошмар в квартире Достоевского заканчивался одним и тем же: рот спящего разрывался, появлялась вторая рука и некая зелёная сопля, которая утолщалась с одного конца, раздувалась и превращалась в нечто похожее на морду старика Хоттабыча с зелёной бородой. Очевидно, этот сонный креатив должен был символизировать власть Колокольного над его душой и телом, но у страдавшего от кошмара Валеры было достаточно времени подумать, всё взвесить и критически оценить. Ничего не менялось, одни и те же картинки, одни и те же страхи, а это — как с сексом. В первый раз ты боишься, нервничаешь, а когда сто раз одно и то же и даже позы не менял, то смотришь на подобие Фредди Крюгера с жалостью и сожалением. Как на бревно смотришь, как жена на мужа-импотента. Ну прижми ты уже меня как следует, чё ты елозишь, двадцать лет одно и то же, хоть бы трусы сменил. А вот, наконец-то, дошло... Прижал. Его тело проваливается сквозь кровать и снова начинает крутить и вертеть и куда-то тянуть, и в конце концов появляются новые декорации.

Валера увидел пещеру, одну из тех, где обычно дети Выродка лечили больных и раненых. Там, в одной из каменных темниц, он наблюдал своё тело, из которого постоянно росли костяные шипы и колючки. Двое рослых мужчин из числа чуди стояли наготове с топорами, и как только колючки начинали заполонять камеру, они отсекали лишнее, и так продолжалось уже много дней подряд. Они заканчивали рубку, и появлялись юноши-уборщики, тоже из чуди. Они были одеты в кожаные плащи, сапоги с толстыми подошвами и крепкие ременные рукавицы. В их задачу входило уносить отрубленные колючки в другую пещеру, где в полу была большая яма и горел жаркий огонь. Всё, что вырастало из Валеры, следовало немедленно сжечь, иначе колючие побеги оживали и начинали нападать на всех, кто находился поблизости. Сам он прекрасно понимал, что тут нет его вины, а эти колючки — результат кровосмешения с бывшей женой Присциллой, но поделать с этим ничего не мог, кроме как страдать и стыдиться своей ущербности. Он видел, как его тело билось в судорогах, ему было необычайно больно, из обрубков шипов вытекала белёсая жижа, но колючки всё росли и росли, и на каждом новом побеге вырастали свежие живые отростки. Наблюдающий со стороны давно привык к этой боли, раньше было тяжело, но со временем он притерпелся и иногда даже радовался, когда его навещали учителя и Денис. Умом он понимал, что всё, что с ним там происходит, — это последствия битвы со Станиславом Чёрным, и само собой он прекрасно понимал, что эта битва до сих пор не закончилась, а продолжается где-то ещё. Может быть, всё в том же Офире. И стоило только подумать об этом, как его снова куда-то потащило, а когда очередная круговерть закончилась, он увидел арену в жерле потухшего вулкана.

В самом низу, на окровавленном и местами оплавленном до стекла песке, шевелился колючий лес с тысячами и тысячами шипастых побегов, а сверху над ним летал огненный змей, более всего похожий на китайского дракона без крыльев, и жёг огнём, превращая всё вокруг себя в пепел. Наблюдающий со стороны Валера уже давно знал, что их битва бессмысленна. Дракону не одолеть лес, а шипам никак не достать до огненной гадины. Они будут драться ровно до того момента, пока не проснётся вулкан. Валера всё это уже знал. Весь сценарий этого кошмарного эпизода расписан до мелочей, и единственное, что здесь интересно, — так это зрители на трибунах. Он успел изучить всех и каждого. Он знал, о чём они говорят или будут говорить, ведь многие из них присутствовали здесь вживую. Самые нижние трибуны арены утопали в зеркалах, там сидели те, кто не желал присутствовать лично, но центр и, тем более, самый верх — вот уж воистину где таился змеиный клубок интриг и трагедий. Кто может поверить в то, что знатные офирцы знали о грядущем извержении вулкана? А они знали. И некоторые подготовились. На верхних трибунах находились сенаторы и почётные граждане Офира, но посерёдке, между верхом и низом, сидели обычные граждане. Их приглашали сюда бесплатно, целыми семьями, но фактически их обрекли на смерть. По мнению сенаторов, чернь должна была получить своё зрелище, а затем погибнуть, дабы всё остальное общество сплотилось на фоне общей трагедии и аккумулировало свои силы и возможности для некоего технологического прорыва, который вскользь обсуждали на самых верхних трибунах. Самое ужасное для обычных офирцев, привыкших к тому, что смерть для них — лишь небольшая трудность вроде пореза на пальце, — это то, что в этот раз всё будет на самом деле. Реальная и настоящая смерть, без возможности переселиться в другое тело. И во всём будет виноват вулкан, грядущая активность которого породит мощнейшие электромагнитные помехи, что, в свою очередь, вызовет шторм и хаос в астральном поле. Офирцы-зрители погибнут по-настоящему. Тысячи и тысячи умрут, и это всё будет повторяться снова и снова в его кошмаре. Старики, взрослые, дети — выживут лишь те, кто умеет лучше всех приспосабливаться. Всегда так было, в любом из миров, где правят социальное неравенство и капитализм. Сенаторы могут сколько угодно кричать о том, что граждане Офира равны в своих правах, но лишь пустые слова. Если им выгодно, они всегда будут готовы уничтожить свой собственный народ, потому что искренне верят в своё исключительное право. Да что там, они абсолютно уверены, что так будет лучше.

Но Валера уже давно не чувствовал своей вины. Он знал, что его спасут. Спасут в самый последний момент, как в сказке про хоббита. Станислав Чёрный обречён вечно гореть в недрах вулкана, а его, беспамятного, будут пытаться вылечить, но всё это бестолку, потому как они оба, он и Станислав, находятся под действием заклинания «Тень Выродка». И что их души сейчас на незримых чашах весов. У них ничья. Их бой продолжится до тех пор, пока один из них не выдержит, но когда это ещё будет? Вероятно, что уже никогда, но, возможно, что уже завтра. Этого никто не знает, а уж тем более не знает он сам. Хотя многое в этой истории с кошмаром удивляло. Первое — это то, что его собственное тело находится в саркофаге в бункере, куда их привёз Достоевский. Вероятно, находится, ведь этому знанию буквально приходилось верить на слово, поскольку обратная связь с могущественным пенсионером у них отсутствовала. Второе — его тело, в которое вселилась душа, оно тоже сейчас вроде как спит, ну или страдает, словно китайский смертник, которого посадили на бамбук. Но было ещё и третье, а именно: несмотря на зацикленность кошмара, в котором он пребывал, он чувствовал, что что-то меняется. Он меняется, меняется сама реальность вокруг него, а кроме того, время так или иначе течёт, и течёт оно в одну сторону. Значит, рано или поздно одно из его тел не выдержит. Он умрёт окончательно и попадёт во власть Колокольного мертвеца. И на это прямо указывал следующий кошмарный эпизод.

После того как вулкан взорвался и арену поглотил огонь вперемешку с дымом, Валера сгорал вместе со зрителями и появлялся на неком бесконечном поле. Земля под ногами была высохшей, ни травинки, ни камней, только пыль, а окружающий ландшафт более всего походил на снимки с поверхности Луны. Но зато повсюду высились башни и колокольни. Он бегал между ними, день над головой сменялся ночью, а может, ему это только казалось, но куда бы он ни пошёл, везде были эти деревянные конструкции. В некоторые можно было заглянуть и даже зайти, у иных было по нескольку дверей, он проходил через них и оказывался, как ему чудилось, в ином месте, но всё равно ландшафт не менялся и башни были повсюду. От них веяло такой тоской, что иногда он просто опускал руки и сидел, прислонившись к гнилой деревянной стене, вспоминая, как хорошо было в прошлом, когда не было никаких проблем и всяких Лаперузов и прочей нечисти.

В этом месте оставалось лишь ждать, пока его вновь не выкинет в болото или в подземелье ведьмы и всё опять повторится заново. А то, что эти колокольни должны вызывать у него чувство обречённости, он это и так знал. Давно уже знал, но из воспоминаний тоже можно было получить свою пользу, поскольку как раз вот этот эпизод с башнями на него реагировал. Иногда он видел, как из деревянных конструкций выходят люди и разговаривают между собой, а порой и взаимодействуют. Однажды он пошёл за одним из них, скрывшимся в дверях очередной колокольни, и увидел мужчину с длинной седой бородой, сидевшего у ложа, на котором умирала красивая молодая женщина. Она называла его Кудеяром, а он её — Мораной. Перед смертью женщина просила уберечь её сыновей, Романа и Станислава, от гибели, и тогда Валера впервые заинтересовался своими кошмарами. С этого момента, возвращаясь раз за разом в эпизод с колокольнями, он уже не бегал в панике, а целенаправленно искал седобородого Кудеяра и постепенно у него на многое открылись глаза.

Умершая женщина была богиней и покровительницей всяких душегубов. А её муж — могущественным чёрным колдуном. Пользуясь своими сверхъестественными силами, они кочевали по секретным тропам по всему миру, забираясь порой и в соседние, но, как они искренне считали, их цель была благородна. Поглощая души невинных и питаясь страданиями, богиня Морана создавала новые дороги всё дальше и дальше от Земли, а в перспективе она планировала вместе с мужем организовать единую альтернативную, недоступную для посторонних сеть транспортных коммуникаций, коей будут пользоваться исключительно их наследники и прихлебалы. Ну, тут и ежу было ясно, что с такими перспективами и до межпространственной империи недалеко. Однако же, совершенно естественно, что те, кого они мучили и убивали, не разделяли их идеалов, но колдун был силён и у него была целая армия всяких гадов, поэтому пострадавшие от Мораны были вынуждены позвать на помощь не меньшего гада, и им был никто иной, как батюшка Выродок. Ему не впервой было убивать богов, но с Мораной он поступил, с точки зрения её мужа, необычайно паскудным образом. Выродок напал вероломно, без объявления войны, он заманил богиню в заранее приготовленную ловушку и там нанёс ей смертельную рану, от которой она уже не смогла оправиться. Кудеяр, будучи в бешенстве, проклял Выродка, но что толку проклинать победителя. Морана умерла, а с её смертью исчезли почти все секретные тропы, по которым ходили её воины и прислужники. Уничтожив богиню, Выродок разделил её многочисленную свиту, причём многих из её слуг оборвал связи и практически парализовал неуловимую армию Кудеяра, а затем в дело вступили его дети. Дети Выродка прошли кровавым катком по тем, кто ещё недавно считал себя бессмертным и всемогущим. Потомки титанов, потомки хтони, гнилокровые — они не жалели никого, и казалось, победа на их стороне, они обезглавили чёрного колдуна, они уничтожили их крепости, дворцы и пристанища. Но ничего не кончилось. Кудеяру удалось уйти в Навий мир, где он стал привратником, отобрав эту должность у предыдущего Колокольного.

Наблюдения за седобородым так или иначе наводили Валеру на одну и ту же мысль в форме вопроса — а знал ли Выродок, что Станислав — сын Кудеяра? Ведь если он знал, то получается, что он знал и о проклятии, державшем его душу в неволе. А если он не знал?

В одном из кошмаров, блуждая между колоколен, он увидел сцену, где Кудеяр соблазняет детей Выродка отступиться от правил отца и жить своей головой, и, что удивительно, те его слушали. Увлёкшись своими расследованиями, Валера вычислил по меньшей мере дюжину таких отступников, и все они поклонялись разным головам, причём о некоторых он даже не слышал. Например, о голове Ласточки или о голове Крокодила. Зато прекрасно знал о голове Черепахи, потому как в селении чуди стоял деревянный истукан, поставленный в честь древнего воина-мыслителя, посетившего таинственное Золотое царство. И вот он точно был из головы Черепахи. А другие? Значит, и Лисы тоже. У Валеры было достаточно времени, чтобы пораскинуть мозгами. Получалось, что, проиграв Выродку на поле боя, Кудеяр выбрал иную тактику и принялся разлагать его последователей изнутри. Учителя не распространялись в разговорах о том, сколько на самом деле голов было у Выродка, но ходили слухи, что много, а сейчас осталось лишь шесть. И следующие мысли по этому поводу были ещё страшнее. Выродок и Кудеяр оказались старыми врагами-знакомцами, а проклятье Колокольного — это не просто проклятье, это нечто большее, иначе бы Валере нипочём бы не удалось узнать о нём столько всего интересного.

Сидя у обгоревшего сруба, он вдруг подумал о своём друге. А как же Денис? У него точно такая же печать Колокольного. Кудеяр связан с ними обоими, а они — с ним. Но, в отличие от Валеры, Денис ни разу не заикался о том, что видел какие-нибудь знаки или о том, что его одолевало некое тёмное предчувствие. Как-то странно получается, а может, и вовсе несправедливо. Валере все шишки, а Денис, как обычно, чистенький и в сторонке. Но если через печать Колокольного можно добраться и до его воспоминаний, может, получится связаться с товарищем? Должно же быть что-то такое, способ, заклинание... Нет, ничего в голову не приходит...

Валера повернулся к стене колокольни и представил себе, как бьётся о неё головой, при этом он на все лады ругал своего товарища. Тем более что было за что. На арене, когда, например, Станислав обернулся Змием и началось извержение вулкана, он зассал и визжал как маленькая девочка. А когда в селении чуди все ходили по бабам, он единственный, кто попросил руки у отца приглянувшейся ему чудинки, а к Валере после этого прозвище прицепилось — «друг дурачка». И стоило только после того случая намекнуть барышням на сеновал, как его поднимали на смех. А всё из-за дурачка! И чё теперь, до старости с Дунькой Кулаковой дружить?!! Ну попадись ему сейчас этот дурачок, и он с удовольствием пнёт ему прямо по яйцам.

Занятый самоедством, он не сразу заметил группу мужчин, молчаливой цепью проследовавших мимо него в сторону отдалённой башни. Валера обернулся только когда последний из них уронил наземь некий предмет и коротко выругался.

— Дурак! — оглянувшись, прошипел другой мужчина, чьё лицо пряталось под капюшоном.

И Валера был с ним полностью согласен. Только полный дурак мог потерять оружие, принадлежавшее самому Выродку.

Глава 39

Он шёл следом за группой мужчин и не верил своему счастью. Что же это, кошмар или очередное воспоминание Кудеяра? Обман это или правда? В каком времени он наблюдает сие видение? — тысячи вопросов и ни одного вразумительного ответа, кроме Дениса, вооружённого костяным ножом батюшки-Выродка. Ох, Валера много мог рассказать про это оружие, и пусть он никогда не держал его в руках, но узнал с первого взгляда. Ни у кого больше нет такого ножа и никогда не было. Он был выточен из нижней челюсти древнего подземного бога, которому батюшка самолично разорвал хайло за многочисленные преступления супротив рода человеческого. Но куда они все идут?

Валера пробежал вперёд и опознал каждого. Тут были братья из всех голов Выродка. Впереди шли близнецы Ставр и Гаврюша — наипервейшие Орлы-разведчики. Следом за ними топали двое Барсуков — Форсун и Кадило. Кадило — бывший схимник из самых лютых Керженских лесов, а Форсун — из купцов, заправлявших Суздальской ярмаркой. Валера знал, что он необычайно богат и в деле снабжения стремится превзойти самого Рожу. За Барсуками шли Волки. Ну, эти понятно, они всегда кучей бегают. Зван, Радик, Афоня, Клещ и, конечно, Добрыня. Куда же без Добрыни в поход? Вожак как-никак. Ну а раз тут сам Добрыня, значит, и Алёшка Медведь, ага, здеся. Алёшка глуп, но силён и послушен, и потому его завсегда отпускают на дело с Волками. Ну ещё бы, а кто ещё будет в случае чего центр держать? Не доверят же это дело старику Падле?

Но тут Валера опознал того, кто ещё недавно справедливо ругал Дениса за утерю ценного артефакта, и перепугался до чёртиков. Фигурально выражаясь, конечно, испугался, но предпоследний в цепочке был действительно Падлой. Этот древний, как говно мамонта, старик незнамо сколько лет обитал в селении чуди на правах ветерана, и добра от него никто никогда не видел, а видели только сплошные пакости. Он хулиганил, он безобразничал, похабно разгуливал по селению голышом и совал свой морщинистый уд во все дыры, но почему-то его терпели. Он мог часами орать по ночам, подражая голосам всяких животных, мешая всем спать, он сквернословил, он воровал у детей Выродка различные ценные вещи, высказывая полное неуважение к вековым традициям и порядкам, однако ему всё сходило с рук. А более всего Валеру бесило, что Падла был из клана Ежей и его эксцентричные и аморальные выходки бросали тень на всех названных родственников. «Все Ежи такие же ебанутые, как и Падла», — частенько говаривали за его спиной Волки и Барсуки, да что там, даже Медведи и те, право слово, придерживались такого же мнения. Валера неоднократно приставал к своему учителю с нижайшей просьбой лично выпнуть Падлу под зад ногой из селения. Чё, мол, этого юродивого жалеть, он снова в бочку с пивом нассал, а это, между прочим, было общее пиво. Но тот в ответ только хихикал.

Однако же Дениса этот старый маразматик никогда не трогал. Всех из клана Змеи позорил, а его нет. И каждый раз при встрече с ним Денис здоровался, причём всегда с большим уважением. Валера не понимал, пытался подкалывать товарища на этот счёт, но тот обычно не реагировал. Правда, однажды Денис признался по-пьяному делу, что Падла не всегда был безумным, а много веков назад считался лютейшим сыном Выродка. И что за это ему от батюшки дано вечное покровительство.

Ну, покровительство покровительством, только почему именно ему? Дети Выродка часто сходили с ума, особенно те, кто из второго поколения, но в кланах всегда к этому относились спокойно и без лишнего драматизма. Чокнутых либо запирали в пещерах и лечили, либо убивали, вот и весь разговор. Но чтобы держать юродивого? У Выродка все равны, а те, кто причиняют вред своим, — тех устраняют. По словам учителей и стариков, так было всегда, но почему-то это никак не касалось безумного Падлы.

Валера словно заворожённый следовал за Денисом. Он радовался, но в то же время не понимал, как это связано с его собственными кошмарами. Ну, допустим, страдания его души перекликались со страданиями мертвеца-Кудеяра, такое уже неоднократно бывало, и как бы ты ни старался удержаться в одном видении, тебя всё равно выкинет в другое место, но тут, возле колоколен? Куда же они идут? До него не сразу дошло, что колокольни уже пропали, а под ногами — белёсая, плотно утоптанная земля. Так и шли друг за другом след в след, только хруст стоял. Поглядывая по сторонам, он наблюдал плотный туман, а странный хруст раздражал похлеще, чем застольное чавканье.

Херня какая-то, размышляла про себя страдающая душа. Обычно такой хруст — когда идёшь по свежему снегу, ну или по тайной тропе. Но ведь это же не тропа?

Он внимательно пригляделся к земле, по которой только что прошёл его товарищ.

Твою же мать! Она самая. Морана творила свои тропы, используя кости зверей, птиц и рабов, а поскольку костей всегда было недостаточно, то в дело шли панцири всяких беспозвоночных. Улитки, мидии, а где тропа пошире и у развилок — там вообще плиты из доисторического известняка встречаются. Валера уже насмотрелся на семейную жизнь Кудеяра, когда шарился в свободное от кошмаров время у колоколен, и был в курсе, как эти тропы делали и при каких обстоятельствах. К примеру, если требовалось проложить тропу в иной мир, то Морановы слуги специально охотились на богов и всяких чудовищ наподобие его первой жены Присциллы. Их кости содержали бесценный ихор, который был чем-то вроде волшебного цемента, а вот такие мелкие тропы Морана лично своим ихором поливала.

Через какое-то время дети Выродка остановились и молча столпились возле каменного идола с ликом самой богини. Валера навострил было несуществующие уши, но они не проронили ни слова. Просто стояли и смотрели, как старик Падла мажет идолу рот и глаза некой серебристой жидкостью из кожаного бурдюка, а потом из той же тары делает добрый глоток. Что за ерунда? Дети Выродка никогда не почитали Морану, а тут — подношение. Ему очень хотелось узнать, о чём они сейчас говорят и что обсуждают, ведь для них всех было нормально ходить на дело молчком, при этом между собой дети Выродка всегда были на внутренней связи. Но увы, он присутствовал среди них только как бесплотный призрак или воспоминание призрака, только и оставалось что гадать по движениям, кивкам и едва уловимым жестам.

Батюшка благословил своих детей на охоту, это было ясно с первой секунды, но на кого охотилась такая куча народа? Вот в чём вопрос. И когда они через двести шагов от каменного идола сошли с тропы, Валера поспешил за ними, надеясь узнать побольше и поучаствовать хотя бы глазами. Сначала ему показалось, что группа охотников движется в сторону гор, показавшихся ему необычайно знакомыми, он даже подумал, что идут в сторону священного селения, но чем дальше они шли, тем больше росла уверенность, что их путь лежит к горе Сарекчокко. Спускаясь с холма, Валера наблюдал долину — огромный зелёный коридор, заканчивающийся чёрными скалами с шапками ледников на вершине. Чутьё подсказывало ему, что это Стуртоппен и Нурдтоппен — две из четырёх вершин горы Сарекчокко. Он не чувствовал холода, но прекрасно представлял себе, что в этой долине, покрытой арктическим мхом, дуют пронизывающие ледяные ветра, а найти дерево для костра будет крайне проблематично. Местность открытая, повсюду чахлый кустарник и карликовые берёзы. На кого они собрались охотиться? Тут живут только горные тролли и выжившие из ума свейские колдуны. Никто в здравом уме сюда не сунется — спроси любое чудище, так и ответят: еды нет, развлечений тоже нет. Долины возле горы Сарекчокко холодны, как свейские бабы в постели, а все знают, что они сплошь снегурочки да ледышки.

Чё тут делать? — недоумевал Валера. — Это же не жаркие африканские страны и не джунгли Востока, и уж тем более не просвещённая Европа, где тут доблести искать? Рыбу, что ли, ловить пришлёпали? Тогда почему у Дениски первый клинок? Батюшка никогда и никому его в руки не давал, только показывал. Может, Деня его украл? Ну точно, украл, наслушавшись безумного Падлы. Деню же любой может обмануть, например, подловить на слове. Сказал ему Падла — а слабо тебе спиздить у батюшки ножик с зубами, а тот — не неслабо. И как спёр. А остальные — соучастники и теперь бегут прятаться от гнева Выродка в каменной жопе горы Сарекчокко.

Ох уж этот Падла! Почему все вели себя так, будто бы он тут главный? Валера наблюдал, как старый Ёж заставил всю группу остановиться возле небольшого горного ручья, на каменистой ровной площадке, и пока они чего-то ждали, обошёл место остановки специальным охранным кругом, после чего вернулся к остальным и неожиданно заговорил своим голосом.

— Они придут сюда, теперь уже можно не бояться, что нас подслушают тролли.

— Как мы подманим Мафуса? — тут же спросил Добрыня, недовольно хмурясь. — Мы не чуем его присутствия.

— И не почуете, — хихикнул старик. — Я оставил приманку для скоморохов. А для Мафуса нужна другая наживка. Как ты думаешь, Волк, — почему именно здесь то самое место?

— Потому что здесь дикий край? — предположил Добрыня.

— Не только. На дворе Жнивень. Скоро здесь всё будет красным, — Падла мотнул головой в сторону, имея в виду долину. — Мафусы пойдут на юг, в чухонские земли, и из тамошних болот их не вытащишь. Они замрут там до весны, но сейчас, в Сарекчокко, они ждут перемены погоды. Пчёлы должны собрать свой нектар, а у Мафусов закончится сезонный гон, так всегда бывает. Мы могли бы поискать и в других местах, но именно тут обитают самые крупные особи, правда, чтобы они зашевелились, надо их подстегнуть. Доставай, чего нёс.

Дети Выродка начали смеяться.

— Вот зачем тебе та шкатулка.

— Червяк. Дедушка хочет позвать сюда фей.

— Ловко придумал.

Падла не отвечал, дождался, пока они закончат смеяться, и опять выпил из бурдюка загадочную серебристую жидкость.

— Всех бы вас тут и положил, сосунки обосранные, да дело общее мне поважнее драки, — прохрипел он, утерев губы. — Я его в своём теле веками таскал, если бы не он, то и не выбрался бы оттуда. А оттуда никто ещё своей волей не уходил! Первый я был! Ясно вам?!!

Последние слова были сказаны с такой яростью, что все невольно попятились.

— Вас бы туда, желторотиков, посмотрел бы я на вас, как вы свой ум и форму теряете, — продолжал говорить старик, с тоскою уставившись в тёмное небо. — Там не слышно отца, там нет ничего родного и нашего, там рождаешься и умираешь до тех пор, пока окончательно не повредишь своё естество и тебя не затянет в бесконечный зелёный океан безумия. Там плавает сама вечность. Там всё становится всем, и всем на тебя насрать, словно бы ты на самом дне выгребной ямы. Зелёный океан источает зловоние духа, а это ни с чем не сравнить, это не почуять носом, но когда почуешь, этот запах будет преследовать тебя словно стая прожорливых комаров и слепней. Запах, словно надоедливый звук, полный муки и скорби. Умереть, ребятки, не страшно, страшно совсем другое...

— Кажется, его снова блажь одолевать стала, — опасливо произнёс кто-то из Барсуков. Падла услышал его, встрепенулся и добродушно махнул рукой.

— Нет, со мной всё хорошо, ребятушки. Я ещё послужу.

И неожиданно гаркнул во всё горло:

— Шкатулку сюда! Сучье вымя!

*****

Фёдор Михайлович строго-настрого запретил Афоне смотреть на то, что он будет делать с Кудеяром, и велел безотлагательно приступить к чтению Неписаной рукописи. Парень послушно уселся в дальнем углу, там, где ещё недавно находилось оборудование для чтения, подобрал и открыл книгу, временами прислушиваясь к тому, что происходит за его спиной, а Достоевский принялся блуждать по костнице, стаскивая к безголовой кукле останки мёртвого божества. Электронщик слышал, как он переговаривается с Костомаровым. Слышал, как учёный жаловался на своего пленителя, как тот обещал ему золотые горы и сулил различное, недоступное для большинства смертных блаженство, а Фёдор Михайлович сочувственно ему поддакивал. Афоня хмурился, он не понимал, чего, собственно, хочет сотворить Достоевский, пока Леонид Исакович не начал подавать советы своему другу.

— Черепа по кругу раскладывайте, а кости лучше с рёбер взять, я считаю. Не должно быть ни единого разрыва.

— Отдохнул бы ты, Исакыч. Я и без подсказчиков как-нибудь, — добродушно отвечал Достоевский.

— Простите великодушно, Фёдор Михайлович, но не лежит душа без дела сидеть, а вы и так за сегодня, ведаю, натерпелись.

— Так давай я твою душеньку переложу куда повыше. Вот на этот шкаф, скажем?

— Сделайте такое одолжение, если вас это не затруднит, конечно.

«Ну прямо идиллия, Шерочка с машерочкой», — хихикнул про себя электронщик. Достоевский уловил его мысли и свирепо всхрапнул.

— Так, Афонька! А ну читай! А то пришипился, уши греет.

— Вслух? — громко спросил парень, не оборачиваясь.

— Можешь своими словами. Мне, знаешь ли, неудобно и за тобой подсекать, и работу работать, а так хоть не скучно будет, — разрешил пенсионер. — Нам всё одно ждать... этой, как её, эмиграции.

— Вы про тот красный студень? — уточнил Афоня.

— Ага. Он, конечно, сдохнет со временем, но сейчас лучше наверх не подниматься. А мне камень надо из Кудеяра вытащить, кровь из носу. Иначе как мы его на тот свет депортируем? Так что читай.

Афоня пошевелил губами, проверяя новую страницу, и через минуту доложил.

— Повествование идёт о Денисе. Он и ещё одиннадцать детей Выродка отправились в Швецию, к горе Сарекчокко, это там, где сейчас национальный парк Сарек. У него при себе нож, вырезанный из костяной челюсти и, кажется, с зубами по верхнему краю. Про Валеру почти ничего. Только то, что его держат в какой-то пещере, пытаются лечить, но пока Денис не принесёт мёд Мафуса и сердце Романа Чёрного — всё лечение бесполезно. Сейчас я читаю про то, как некий Ёж по кличке Падла призывает фей, а уже на фей заявятся Мафусы, и, судя по тексту, они устроят в долине под горой настоящую оргию. Феи вызывают у этих чудищ спонтанное цветение... Или принудительное. Короче, дети Выродка постоянно шутят про случку и секс.

— Что ещё за Падла? — удивился Леонид Исакович. — Не помню такого в рукописи.

— Да помнишь, — кряхтя под тяжестью обломка исполинской кости, отозвался Достоевский. — Трактаты о пятом измерении, найденные в середине девятнадцатого века на острове Сварбальд. Это он их написал. А ты подписку давал о неразглашении. Мы все давали.

— Не может быть?!! — ахнул Костомаров и позвал: — Афанасий, будьте любезны, что там ещё известно про этого блистательного исследователя?

Электронщик пожал плечами и перевернул несколько страниц назад. Поискал немного и с сожалением ответил.

— Известно, что он был безумен. Всякие эпатажные выходки... Насиловал кур и кошек при помощи валенка. Сморкался и гадил в еду. Щупал чудинских девок. Дружил с Денисом... Это важно?

Костомаров замялся и на всякий случай уточнил у Достоевского:

— Эм, а вы уверены, что это тот самый?

— Он единственный из детей Выродка, кто в себе самца фей таскал, — припомнил Фёдор Михайлович. — Провёл эксперимент, описываемый в трактатах, и благодаря феям смог покинуть тамошние гостеприимные фракталы. После возвращения он долгое время носил его в собственном теле, как я понимаю, в целях собственной безопасности. Червь даровал ему долголетие, но взамен отобрал разум. А трактаты спёрли из Тайного приказа ещё при Остермане, но корабль разбился у Сварбальда, и его нашли только спустя полтораста лет.

Афоня прочитал ещё одну страницу и задумчиво почесал нос.

— Так и есть, — сообщил он, — это червяк, извлечённый из Падлы. Феи прилетели, и их очень много. Червяка кололи острой иголкой, и спустя несколько минут прилетела серебристая туча. Но феи не могут добраться до детей Выродка, потому что Падла нарисовал вокруг них защитный круг. А сейчас загрохотала земля, заходили ходуном горы, начались обвалы, кажется, приближаются Мафусы. Они огромны. Жаль, что в наше время такие лешие не попадаются.

— Логично, — пробормотал Достоевский, занятый перекладыванием костей с места на место. — Мафусы мутировали из мёртвых титанов. Их истребляли не только ради мёда, но и ради ихора. Пчёлы, обитающие на них, были эндемиками и производили натуральный нектар. Не такой, как в магазинах продаётся, а истинный. Тот, который положено хлебать только настоящим небожителям.

Афоня услышал, как Костомаров начал рассказывать про Мао Цзедуна, что вот, мол, кушал этот мёд, каждый день по чайной ложке, и всё равно помер. Достоевский в ответ засмеялся и рассказал в ответ, что тот мёд был не с бороды Мафуса, а синтетик, производившийся в СССР, да и после того, как тот поссорился с Хрущёвым... Дальше парень не стал слушать стариковские сплетни и всецело предался чтению.

Рукопись вела себя несколько иначе, чем раньше. Словно бы соскучилась по человеческим рукам. Книга покорно позволяла листать себя в обе стороны, не сбивалась с повествования, не пыталась затянуть в себя и даже позволяла слышать, что происходит вокруг, а раньше-то, помнится, только сядешь за чтение — и всё, пропал с концами. Афоня с интересом прочитал момент, где появились Мафусы, получил краткую справку о их биологии от старика Падлы, а также подивился тому, как эти твари умудрялись прятаться в горах, притворяясь скалами и камнями. Безумный Ёж измерял древних леших в вершках и саженях. Электронщик живо пересчитал в уме старинные меры длины, перевёл их в современные, и вышло, что в среднем рост Мафуса составлял приблизительно пятнадцать метров. Правда, по словам того же Падлы, эти лешие росли до самой кончины, и среди тех, кто пришёл на запах фей, был гигант высотой с девятиэтажный дом: приблизительно тридцать метров. Другие лешие доходили ему максимум до пояса, но это стало ясно только когда этот Мафус поднялся на задние конечности и громогласно затрубил, оповещая о своём появлении. Там было так и написано — затрубил. И ему начали отвечать другие. Дети Выродка едва не оглохли от их рёва. Судя по описанию, Мафусы походили на гигантских слонов с шестью или восьмью конечностями, их тела были покрыты мхом и деревьями, понять, где у них голова, было совершенно невозможно, отовсюду росли какие-то побеги и отростки, словно бы взяли кучу разных деревьев, перекрутили их, связали узлом, и вот из этого снопа получился Мафус. Но самое удивительное — как только они приблизились поближе к кругу, они все начали цвести, и во все стороны полетели пыльные клубы золотистой пыльцы. Денис тут же начал чихать. Оказалось, у него аллергия...

— У Дениса аллергия на пыльцу, — доложил он.

— Ну и плевать. Эка невидаль, — отозвался Достоевский. — Он же в гробу не чихает. Лежит себе смирненько.

Афоня отчётливо почуял запах серы и гари.

— Вы чего делаете? — на всякий случай поинтересовался он.

— Камень достаю, основу Гарганты... Не мешай!

— Вы в него руку засунули? Сумасшедший! Там же внутри наверное...

— Афанасий! Христа ради! Не мешайте ему! Дело рискованное! — тут же вмешался Костомаров. — Читайте же, читайте. Его нельзя отвлекать, иначе он себя покалечит.

Мысль о том, что Фёдор Михайлович копается внутри куклы, которая и не кукла вовсе, а вместилище Колокольного мертвеца Кудеяра, необычайно встревожила Афоню. Достоевский ничего не рассказывал и даже запретил смотреть на свою работу, неужели не доверяет? Нет, тут что-то другое и, очевидно, смертельно опасное. Это какой-то очередной мистический ритуал с участием Выродка. Вон даже болтливая голова и то замолчала. Только иногда охает. А там, внутри у куклы, судя по всему, проход в карманное измерение, где царствуют нави. Незримые убийцы всего живого и бессмертные слуги Колокольного мертвеца, а Михалыч туда руку засунул. А может, и обе. Да уж, лучше промолчать. Тихо — идёт операция!

Афоня перелистнул очередную страницу и удивился, обнаружив, что повествование уже убежало вперёд. Он прочитал, что от пыльцы вся долина зацвела, распустилось множество цветов и теперь она больше не зелёная, а скорее цвета радуги, появилось множество насекомых, и не только пчёл, но ещё и жуков, и всяких бабочек. Началась цветовая чехарда, а ко всему прочему старик Падла при помощи неизвестного заклинания взял под контроль всех фей, а уже те взяли под контроль Мафусов, заставив самого большого вплотную подойти к кругу. Афоня сначала подумал, что данные манипуляции были проделаны для того, чтобы было удобнее собирать уникальный мёд, но оказалось, что это не совсем так. Сначала Падла действительно велел добыть мёд, а потом потребовал, чтобы остальные им как следует намазались, но почему-то он исключил из этой процедуры Дениса. Но зато Дениса заставили есть этот мёд, пока остальные мажутся. Когда же дети Выродка закончили процедуру и стали липкими с ног до головы, он указал на Мафуса — лезьте, мол, на него и прячьтесь в щелях и многочисленных дуплах. Лучшей, мол, маскировки не сыскать.

Волк Добрыня недовольно зарычал, обвиняя безумного Ежа в баловстве. Специально, мол, издевается, чтобы потом посмотреть, как они все потом станут выглядеть хуже чушек заморских, и остальные Волки его поддержали. Но Падла лишь ухмылялся. Он сказал, что мёд этот, хоть и липкий, но всё же лучше дерьма кабаньего. Скоморохи приближаются. Они скоро будут здесь, и именно тут самое лучшее место для засады. Мафус и мёд надёжно укроют засадников от нюхачей, а феи защитят от провидцев. Он же останется в круге, на самом видном месте, пусть Роман Чёрный думает, что мы слабые и беззащитные. Он придётся сюда, чтобы посмеяться над Падлой, но всем известно: хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

Глава 40

Время шло как-то неправильно. Медленно и тягуче. А ещё очень сильно хотелось есть. Афоня слышал позади себя только шорох и невнятное бормотанье. Он чувствовал, что у Достоевского возникли проблемы, но не знал, чем ему помочь, а помочь очень хотелось. Всё его естество буквально зудело от желания повернуться и хоть одним глазком посмотреть на таинство, но он стойко терпел. Строчки текста медленно плыли перед глазами, под правой лопаткой зачесалось. Как же он хотел, чтобы эта мука поскорее закончилась. Но тут Достоевский, очевидно, опять прочитал его мысли.

— Афоня... Чё там? Мне отвлечься надо, — хриплым голосом позвал он.

— А? — переспросил парень и заморгал глазами, ему показалось, будто бы он задремал. — Там всё хорошо. Пришли скоморохи, их много, началась сущая бойня. Сейчас читаю, как они убивают второго Мафуса. Дети Выродка пока в засаде. Мафус, на котором они прячутся, бросил в скоморохов здоровенный валун, кого-то раздавило, но остальные только воодушевились смертью своих товарищей. Они радуются и пьют ихор, вытекающий из ран поверженных леших.

— Скоморохи? — включился в разговор Костомаров. — Очень любопытная субкультура, доложу я вам. Мой коллега, профессор Хвостиков, занимавшийся изучением их останков, утверждал, что обнаружил в них не только некроклетки, но ещё и различные микроорганизмы, которые несвойственны нашему миру. И тут речь вовсе не о титанах или о хтони, а о совершенно ином, внемировом происхождении, общем для разных разумных видов. Хвостиков считал, что эти микроорганизмы могли существовать только в скоморохах и ни в ком более...

— Блин, Исакыч, ты ещё про биоблокаду всем расскажи. Снова секретную информацию разбалтываешь. Твой Хвостиков — дилетант и позёр. Скоморохи пытались эволюционировать в отдельный вид, для чего из далёкого мира припёрли специальное растение, типа кактуса, — морщась от боли, проворчал Достоевский. Он чувствовал, что его рука обгорела до костей, но старался не подавать виду. Не стоит сейчас товарищам знать, что он стал калекой. Лучше отвлечь их сторонними разговорами. Неимоверным усилием воли он заставил себя вспомнить всё, что знал про симбиотические организмы у скоморохов:

— Добровольцы кололись иглами с того кактуса, и если бактерия приживалась, то они не только получали иммунитет ко всякой заразе, но ещё и начинали пользоваться специально выращенным биооружием. Америкосы этот кактус давно в дело приспособили. Но у этого метода есть побочка. Раны практически не заживают. Поэтому своих раненых они часто убивали, чтобы не возиться с лечением.

— Но всё же не всех же, а только тех, кто был под биоблокадой, — возразила голова куклы. — И с заживлением ран там есть свои фокусы. Вспомните хотя бы ритуалы массовых жертвоприношений, дающих не только эйфорию, но и эрзац-ихор, исцеляющий любые ранения. И это несколько оправдывает их показную жестокость. Я, разумеется, их нисколько не оправдываю с точки зрения морали, но с точки зрения физиологических потребностей... Ну, вы понимаете.

— Смоляной ихор. Гнойный ихор, — скрипя зубами, поправил его Достоевский. — Эрзац — это то, что наши начали синтезировать в 1953-м, когда начала активно развиваться химическая промышленность. А то, что ты имеешь в виду, добывали за счёт страданий и мучений пленников, которых они вместе с домашней скотиной палили на жертвенных кострах. Пленников буквально уговаривали молиться, медленно жгли, коптили, терпеливо дожидаясь, пока из мучеников не потечёт целебная смола. Позднее этот метод взяла на вооружение Британская Ост-Индская компания, а ещё позднее — горячо любимая вами Аненербе.

— Снова намекаете на мои еврейские корни? На страдания моего народа?

— Исакыч, мне вообще-то больно. И если кто сейчас и страдает, так это точно не ты.

Их пререкания начинали потихоньку раздражать Афоню. Однако почему-то всё, что говорил Достоевский о таинственных скоморохах, подтверждалось Неписаной рукописью. И если принадлежность к роду человеческому среди этого кошмарного сброда была весьма спорной, то загадочное биооружие применял каждый второй, а в особенности музыканты. На всякий случай он перелистнул несколько страниц назад и заново перечитал следующий текст...

*****

...Скоморошья орда пришла за поживой на закате дня. Они пришли с востока, они пришли с запада, с юга и с севера, от самой горы Сарекчокко. Они гнали впереди себя диких животных и обезумевших от страха горных троллей, чей привычный уклад был навеки нарушен, ибо ряженые разрушили их ветхие жилища и вырезали под корень весь молодняк. Тем, кто отказывался идти вперёд и умирать под ногами у Мафусов, рубили головы и насаживали на древки в качестве украшений. Троллям не оставили выбора, следом за ними шли музыканты и свистуны — первейшие застрельщики скоморохов. Стоило только солнцу стыдливо спрятаться за Сарекчокко, как долина, где ещё недавно призывно ревели и трубили влюблённые Мафусы, озарилась сотнями ярких огней и наполнилась какофонией сатанинской музыки. Скоморохи несли с собой факелы и множество музыкальных инструментов. Гусли, гудки, домры, жалейки, рожки, волынки и бесчисленное множество барабанов — всё это ревело, гудело, пищало, сплетаясь в единую колдовскую симфонию, от которой дрожали колени и чернел разум у любого, даже самого стойкого и тугого на ухо. Однако дети Выродка были привычны к злым скоморошьим чарам. Никто не испугался и не струсил, все ждали, когда старый Падла подаст условный сигнал.

За музыкантами, в фургонах и на повозках, ехала скоморошья гвардия — комедианты и плакальщики. Эти были куда опаснее музыкантов. Специализирующиеся на иллюзиях и управлении разумом колдуны работали труппами, применяя офирскую театральную школу, где у одного колдуна могло быть сразу с десяток тел и невозможно было определить, какое из них настоящее, а какое — всего лишь инструмент, послушный воле актёра. Но и они были не главной боевой силой Романа Чёрного, ибо последними на поле боя всегда приходили укротители со своим зверинцем, состоявшим из прирученных сверхъестественных гадов.

Спрятавшись в небольшом дупле в районе шеи могучего лешего, Денис удивлялся всё больше и больше. И откуда же их столько взялось? Это же уму непостижимо. Разве же это ватага? Да это же настоящая орда. Роман Чёрный привёл в долину сотни и сотни своих подручных. Лично сам Денис не боялся встречи с пятью или сразу десятком скоморохов, при условии, что они не позовут ещё товарищей на подмогу, но сразу сотни?!! И ведь почти у каждого был при себе «именинник». А это не просто сабля или пистоль. Именинник выращивался и воспитывался своим хозяином, как домашнее животное. Скоморохи никогда с ними не расставались, именинника можно было только снять с убитого или отрезать вместе с неосторожной рукой, но это оружие не могло жить без своего хозяина. Впиваясь в плоть врага, оно высасывало из него кровь и силы. Именинник был способен преодолеть психополе, мог отравить, изурочить, проклясть, а у некоторых скоморохов так и вовсе оружие было разумным. Он вспомнил про один случай, случившийся уже очень давно, когда учителя послали его и Валеру передать редкие лекарства знахарю, жившему в селении теленгитов под Иркутском. И как на дороге им попался разбойный постоялый дом, где их хотели умертвить скоморохи, выдававшие себя за обычных бродячих музыкантов. Так вот там у одного были не только разумные, но ещё и необычайно болтливые гусли. Валера убил их хозяина, а гусли ещё битых полчаса его крыли матом и бегали от него по всему двору. Они бы и дольше бегали, но взбешённый Ёж спалил все хозяйственные постройки вместе с оставшимися в живых разбойниками. Честно говоря, Валера чаще его встречался со скоморохами, поэтому Денис его нисколько не осуждал, тем более что о именинниках ходили и иные, весьма паскудные слухи. Говорили, что при помощи них скоморохи занимаются сексом, что некоторые из них даже специально устраивают случки между именинниками, а кое-какое оружие так и вовсе живородящее, и их порождения превращаются в паразитов, куда в случае опасности хозяева прячут свои души. Оставшись без хозяина, такой паразит не умирает, в отличие от именинника, а ползёт и ищет подходящего носителя, чтобы прилепиться к нему и обеспечить душу скомороха новым телом...

*****

— Афоня, чё там?

Парень дёрнулся, словно от удара электрическим током. Ему показалось, что в этот раз голос Фёдора Михайловича был слишком нервным. Да когда же всё это закончится? Есть охота, пить охота, отдохнуть бы, ведь все же устали, ну чего он там так возится с куклой. Ещё и вопросы дурацкие, каждую минуту. Может, сказать ему, что Неписаная рукопись стала вести себя прилично и её можно читать в обе стороны? Хотя нет, лучше пока промолчать. Михалыч и сам прекрасно умеет считывать чужие мысли.

— Да ничего такого, — Афоня перевернул страницы и быстренько нашёл нужный отрывок. — Эм... Драка, сражение, Мафусы топчут троллей и скоморохов. Скоморохи убивают Мафусов, долина окружена со всех сторон, огонь, вспышки пламени, рёв, крики раненых троллей, одним словом — страдающее средневековье.

— Х-м... Понятно.

Достоевский немного помолчал, покряхтел, а потом вдруг сказал:

— Исакич вроде уснул. Болтал, болтал и вдруг затих, только похрапывает. Умаялся бедняга. Хоть и одна голова у него осталась, а привычки человеческие никуда не делись. Я вот, знаешь, чего думаю, а спим ли мы после смерти?

— Не понял вас?

— Да как бы... Ну, умрёшь ты, скажем, все же когда-нибудь умирают, попадёшь на тот свет... Тут можешь не сомневаться, что попадёшь, — задумчиво проговорил пенсионер. — Но останутся ли после смерти старые привычки? Спать, есть, радоваться, я уже молчу про копулятивные отношения. Мы ещё слишком мало знаем о загробном мире. Знаем только, что этих миров до хрена и больше.

— Фёдор Михайлович, вы на что намекаете? — забеспокоился Афоня.

— Да я о своём. Мне вот, скажем, загробный мир представляется в виде бани по-белому. Хорошая такая баня, рубленая, желательно из липы. Многим такая не нравится, живёт, говорят, недолго, гниёт, а на том свете и гнить-то нечему, одна видимость. И вот представляю я себе, как сижу в предбаннике, распаренный, тело приятно холодит ветерок, а дверь, значит, открыта на улицу, а на улице зелень, видно угол сада, а может, и виноградник, создающий приятную тень, и слышно, как птички поют и всякие жужи летают. Сидел бы так и сидел целую вечность, наслаждаясь тишиной и покоем, — голос у Достоевского задрожал. — Так что я хотел сказать-то? Афонька, ты это...

— Чего, это? Фёдор Михайлович — что с вами?!! Мне можно повернуться и посмотреть?

— Нельзя ещё! — рявкнул пенсионер. — Кудеяр сейчас вроде как в темнице, он заперт и ничего не может сделать, но если ты повернёшься и посмотришь на его вместилище, есть вероятность, что он поработит тебя. Ты у нас, Афоня, сейчас слабое звено в ритуале, поэтому сиди смирно.

— Тогда что вы сказать хотели? Вы же чего-то недоговорили, — настороженно спросил чтец.

— Да я... На всякий случай, — замялся Достоевский. — Руке моей левой каюк, а может быть, и мне лично. Ниже локтя до костей прогорела, а камня всё нет и нет.

Афоня немного помолчал, обдумывая сложившуюся ситуацию. Фёдор Михайлович сунул руку прямо в потусторонний мир, и, конечно же, Кудеяр не желал отдавать ему часть Гарганты, но что делать в такой ситуации, он не знал. Сейчас он мог только посочувствовать, вот только нуждался ли старый и опытный колдун в его сочувствии?

— А других вариантов вытряхнуть из него камень не было? — на всякий случай уточнил он.

— Извини, но у меня это в первый раз, — ироничным тоном ответил Достоевский. — Было бы больше опыта, поступил бы иначе. Всё одно нам его не убить. Только выкинуть в параллельный мир и надеяться, что на этом его существование завершится. Однако эта падла подстраховалась.

До Афони внезапно дошло, что за грубостью и иронией Фёдор Михайлович скрывает сильную боль. Ему было тяжело, ему было плохо, но он боялся признаться своим товарищам. Может, он и Костомарова поэтому усыпил, чтобы тот не видел, как рука непобедимого борца со всякой нечистью потихоньку превращается в пепел? Ну ещё бы, Леонид Исакович бы сейчас охал, как старая клуша, и требовал прекратить бессмысленное членовредительство. А каково сейчас самому Михалычу? Перебил кучу офирцев, справился с целым отрядом хтони, поймал Колокольного, не заполучив ни одной царапинки, и тут буквально намекает на собственную скорую кончину. Как же невыносимо, наверное, Достоевскому пересиливать собственную гордость.

— Инструкции будут? В случае вашей гибели? — хриплым голосом спросил он.

— Будут, — несколько помедлив с ответом, ответил пенсионер. — Вы должны будете, кровь из носу, дочитать книгу. На верхнем этаже для Костомарова найдётся запасное тело. Если я вдруг окочурюсь, вам придётся завершить начатое. Пацаны должны вернуться. Такова воля Отца.

Сразу после этих слов Достоевский принялся наставлять электронщика, как вести себя с Колокольным после своей кончины. Получалось, что вместилище Кудеяра должно было оставаться в круге из костей до самого возвращения Валеры и Дениса. Смотреть на круг было нельзя, вести себя следовало крайне аккуратно, а ещё желательно с закрытыми глазами и наощупь. Афоне вменялось починить Костомарова, а кроме того, использовать в дальнейшем транспортных роботов. Саркофаги следовало убрать из костницы, перенести системы жизнеобеспечения на другой этаж, а саму костницу замуровать, потому как уж пусть лучше она станет могилой для мерзопакостного Кудеяра, чем для парней. Вероятно, в будущем найдётся способ извлечь камень из куклы, поскольку всем известна его ценность, но сейчас, если у него не получится, то лучше всё оставить как есть.

— Мои останки тоже замуровать здесь, — хрипло наказывал пенсионер. — О деньгах не волнуйтесь. Вам с Леонидом Исаковичем хватит до второго пришествия.

Афоня слушал его вполуха. Он не то чтобы не верил словам Фёдора Михайловича, просто от голода и усталости на парня накатила некая отрешённость, а к ней добавились отрицание и скептицизм. Прямо бабушка талдычит: — «Умру, похороните в чистом, гроб синим бархатом оббейте, он у меня в сундуке снизу лежит, половички мои домотканые, все до одного — золовке, а дядю Митю на похороны не пущать, он прохиндей и бесстыжий пьяница». И стоило только вспомнить детство в деревне, как он заметил, что текст в рукописи изменился. Афоня почитал немного, под бубнёж Достоевского, а потом вдруг хмыкнул и позвал.

— Фёдор Михайлович? Помните, как мы обсуждали с вами вопрос интерактивности Неписаной рукописи? Что, например, она чутко реагирует на всё происходящее вокруг неё?

— Ну?

— Вам письмо от Дениса. Плясать будете?

— Хм. И что пишет?

— Лучше я вам вслух почитаю. Так... Угу...

Парень перелистнул одну страницу вперёд, удостоверился, что всё правильно и это действительно послание в стиле «на деревню дедушке», опустил ненужные подробности приветствия, откашлялся и принялся читать вслух.

*****

...Уважаемый Фёдор Михайлович, вы, конечно, этого никогда не узнаете, но у меня уже давно вошло в привычку составлять вам мысленные послания в минуту сильнейшего нервного напряжения. Валера тоже так делает... Вернее, делал, а когда был пьяный, то, бывалоча, что и кричал матерно, обращаясь непосредственно к небесам, надеясь, что небо так или иначе доставит вам его пожелания. Но знаете, в чём-то он прав. Это же вы нас сюда отправили — по нашему хотенью, по вашему соизволению, ловись, рыбка, большая и маленькая... Вы, так или иначе, являетесь связующим звеном между прошлым и будущим, а все наши поступки, хорошие или плохие, будем считать, произошли в том числе и по вашей вине... Вот не отправляли бы нас в прошлое, и сейчас такого беспредела, который я наблюдаю, никогда бы не было. Честно скажу, за всё время моего пребывания тут я побывал во множестве передряг, а иногда мои дела были совсем уж плохи, но сейчас есть надежда. Я не отчаиваюсь. Нас тут целая дюжина, и всё идёт по заранее составленным планам. Скажу больше, иногда мне кажется, что старик Падла обладает даром предвиденья и зрит будущее, хотя все мои товарищи считают иначе. Я бы хотел многое поведать вам о нашем походе, о том, как нас переправили на тропу Мораны через Гарганту, о том, как Шэнь Су-си выдал мне костяной нож, но думаю, что лучше расскажу вам об этом при личной встрече, которая, как мне кажется, предопределена волею нашего общего отца. Ха-ха. Вы, наверное, будете удивлены, но я теперь знаю, что вы тоже из детей Выродка. И кроме того, я ещё кое-чего знаю, за что вам, вероятно, в будущем придётся ответить. Не забыли ещё тот гараж с рисунками Ежа и Змеи, где, как оказалось, стояла ваша машина? А косточку проклятую не забыли, которую я из салона выкинул? Ну ничего, дай бог, свидимся, и я вам напомню. Сейчас я понимаю, что все мы являемся частью единого замысла, но, положа руку на сердце, уж лучше бы мы ишачили на Лаперуза. Я, знаете ли, до сих пор надеюсь, что это всё сон, что всё происходящее со мной — всего лишь бурное приключение, безопасно пережитое в постели. Я до сих пор жду пробуждения, после которого наступит обычная и привычная жизнь, а вместе с нею — приятное забытьё, когда ты помнишь, что тебе снилось что-то интересное, но не помнишь подробностей. Прямо как со скоморохами. Ведь они же — кто? Артисты и музыканты, зарабатывавшие концертами от случая к случаю, как те же заграничные трубадуры. Ведь одна срань, если вдуматься. Одного поля ягоды, и это всё, что я помню о них из старой обычной жизни. Ну ещё мультфильм «Бременские музыканты». А тут, тут же целая армия. И это никакой не сброд, а целая структура колдунов и всяких чудовищ, с чёткой иерархией, с обозом, со своими обычаями и религиозным культом. А учитывая масштабы их вредительской деятельности, они бы так или иначе засветились в исторических памятниках и источниках. Как же так вышло, что там, в будущем, они оказались преданы забвению? Хотя... Кажется, я уже догадываюсь как и почему. Если это все скоморохи Романа Чёрного, то сегодня им придёт карачун. Да, нас меньше, но мы лучше организованы. Сейчас я вижу, как некая высокая фигура в чёрном плаще приближается к защитному кругу, за которым ждёт Падла. Это и есть Роман Чёрный. Как мы и рассчитывали, он собирается поговорить с нашим безумцем. А я, ваш покорный слуга, жду момента, когда смогу нанести свой коварный удар.

— Нашёл! — счастливым шёпотом произнёс Достоевский. — Ну-ка, подь ко мне, родименький.

— Правда? — обрадовался Афоня и, не отдавая себе отчёта, повернул голову, чтобы посмотреть, хотя ему строго-настрого запретили.

Потом, спустя какое-то время, когда очнулся, парень пытался воспроизвести в памяти, что же точно произошло, когда он посмотрел на круг из костей, внутри которого лежало вместилище Колокольного, но каждый раз память подсовывала ему совершенно противоречивые воспоминания. В одном из воспоминаний безголовая кукла поднялась на ноги и отшвырнула от себя Достоевского словно маленького котёнка, после чего исчезла в клубах вонючего дыма. В другом — у куклы отвалились конечности, скованные костяными наручниками, а вместо них из туловища появились новые, состоявшие из жидкого алого пламени. Кукла хлестнула Фёдора Михайловича наотмашь, а затем побежала прямо к стоявшему столбом Афоне и вцепилась ему в шею огненными пальцами, но что было потом? Кажется, его убили. Сожгли лицо, а может и всю голову, так что она превратилась в пепел. Но было ещё одно воспоминание, где у куклы тоже выросли огненные руки и ноги взамен прежних деревянных, с той лишь разницей, что, когда она отшвырнула Достоевского, у неё появилась голова в виде огненного черепа. И Афоню она не душила, а только отобрала Неписаную рукопись и попыталась сжечь. В любом случае, чем больше он пытался вспомнить, тем сильнее болела голова. Афоня кашлял, выплёвывая из себя кровавые сгустки, бормотал, словно в бреду, жаловался на какие-то вспышки на солнце и электромагнитные бури, пока ему не сделали укол, после которого он успокоился, а мысли потекли лёгкими облачками. Наблюдая, как Фёдор Михайлович заматывает обрубок левой руки синей изолентой, он отстранённо спросил:

— Это я виноват, да? Он сбежал?

— Я воздержусь от комментариев, — проворчал Фёдор Михайлович, глядя куда-то в сторону.

— И что же дальше?

— Ничего. План остаётся прежним — будем читать книгу.

— Так он же её сжёг. Я сам видел, — простонал Афоня. Достоевский зубами обкусил край липкой ленты, посмотрел на него и выразительно покрутил пальцем у виска, после чего кивнул головой, показывая направление. Афоня послушно посмотрел и увидел, что Неписаная рукопись лежит на полу и с ней всё в порядке.

— Но он же...

— Он в книгу сбежал. Затянуло его, — сообщил Достоевский.

— А как же теперь...

— Не знаю. Знаю только одно: теперь в прошлом — два Кудеяра.

— А камень?

— Ах да. И камня теперь тоже два.

Глава 41

Подобно безмолвной тени отца Гамлета, Валера наблюдал за происходящим и не успевал удивляться. До этого случая он тоже не знал и не ведал, что скоморохов Романа Чёрного так много. Да что там: по его приблизительной оценке эта орда могла с лёгкостью захватить целую страну размером с Индию, и довольно подозрительно, почему они этого до сих пор ещё не сделали, перебиваясь мелкими набегами и разорением деревень. Шестнадцать древних леших против тысячи скоморохов, вооружённых именинниками, кровохлёбками и усиленных зоопарком из послушных тренированных диких тварей, — это форменное избиение младенцев. И хотя не то чтобы он болел за Мафусов, ведь всем известно, что они точно такие же беспечные разорители, не гнушавшиеся ни человечинкой, ни домашней скотиной, но всё равно не поддерживал такое варварское истребление. А оно точно будет, это он знал, ведь там, в будущем, нет никаких древних леших. Не из-за мёда истребят, так ради ихора, а растут они тысячи лет. И давно уже не слышно про молодых леших, мелочь одолеть значительно проще, чем ту громаду, на которой спрятались дети Выродка, но всё же и им долго не продержаться. Да даже если кокнут вожака, то из долины всё равно живьём не уйти. Ряженых слишком много, а среди них полным-полно таких, кого не убить обычным оружием, и как бы ни был силён отряд, против такой тьмы всё бесполезно. Число делят другим числом, а тысяча на дюжину без потерь ну никак не делится. Не целое число там — хоть тресни. Значит, кому-то из братьев тут сегодня навсегда в сыру землю лечь.

Ещё его смущали феи. Мелкие серебристые гадины размером с крысу и с крыльями, как у стрекозы, так и вились вокруг него, а самое странное — они его видели. Как можно видеть кого-то внутри чужого воспоминания? Да мало того что видеть: одна из серебристых нахалок уселась ему прямо на плечо, хотя до этого он был уверен, что у него нет плеч, так же как рук или ног. Он тупо ощущал себя как некое абстрактное понятие, но никак не мог взаимодействовать с окружающим миром. А тут нате — села на плечо и ножки свесила, типа отдыхает. Валера честно попытался сдуть её, словно муху, но ничего не вышло, ибо было совершенно нечем. Пришлось смириться, а фея посидела немного и упорхнула прочь, при этом он явственно ощутил дуновение ветерка. Блуждая среди скоморохов, он пытался вспомнить всё, что ему было известно об этих волшебных существах, способных преодолевать преграды между мирами, но каждый раз его мысли возвращались к безумному Ежу Падле. Выходило, что его бессмысленные бредни о совершенно ином, отличном от человеческого понимания мироустройстве были правдой? А как в такое поверить? Падла в данный момент, возможно, единственный в мире, кто шарил за фей, а они, по его словам, происходили из запредельного мира, связывающего остальные, как куча пузырей — стопку листиков. А где гарантии его слов, где подтверждения? Ну вот же, пожалуйста, он взял под контроль хренову кучу фей, а уже феи поработили Мафусов. Это что, значит, и его байки о фракталах и похитителях миров, для которых мы всего лишь полезные муравьи, — это тоже быль? Да не... Не-не-не, Дэвид Блейн. В его чушь с многомерным пространством даже Лобачевский с Эйнштейном не поверят, куда уж там до них детям Выродка. Вот есть тонкие миры, есть плотные, а есть микрокосмос с обычным макрокосмосом, и там галактики плавают. И всего этого достаточно. Но от фей всё же лучше держаться подальше.

Блуждая от одной своры скоморохов к другой, он нечаянно натолкнулся на зверинец. Часть чудовищ, выступавших в качестве тяжёлой кавалерии, была ему вполне знакома, как, например, однорукие и одноногие фахены или крокоты — крупные саблезубые кошки, напоминающие леопардов. Но в основном зверинец состоял из химер. Хозяева не очень заботились о чистоте породы той или иной зверушки, обращая внимание в первую очередь на свирепость и выживаемость, вот и получили в результате кучу непонятных, зубасто-клыкастых, хрен поймёшь где у него глаза, а где жопа, тварей. Валера проскочил через мельтешение хоботов, слюней и рогов совершенно спокойно. Ему было всё равно, чья тут бабушка согрешила с водолазом. Но вот перед двухголовым эттином, вооружённым каменной дубиной, он почему-то несколько заробел. Этот тупой великан слушался только хозяев, а все остальные для него были едой или объектом для удовлетворения похоти. Скоморошьи погонщики были отдельной кастой, своих зверушек они холили и лелеяли, а вот рабам, и в особенности рабыням, от эттина следовало держаться подальше. Да, увы. Скоморохи привели с собой рабов. Их согнали в одну кучу, дабы перед сражением накормить зверушек. Валера мельком глянул, как серая лапа выхватила из толпы полуголую молодую женщину, но вместо того чтобы отведать сладкого мяса принялась насаживать на здоровенный кукан, не обращая внимания на её крики. Несчастный бесплотный дух метнулся в сторону и увидел аспидов — крупных ядовитых рептилий, пожирающих плачущих детей, от их вида стало настолько противно, что он решил вернуться к защитному кругу, поближе к своим, но, проходя сквозь толпу рабов, вплотную столкнулся с живоглотом, этот был точно разумен, но почему-то в цепях. Гладкая розовая шкура в чёрных пятнах колыхалась, маленькие лапы тянули в жабью пасть очередного несчастного, и Валера отчего-то подумал, что сейчас проглотят его, но живоглот выбрал другую жертву и выхватил из толпы лысого толстяка, который визжал не хуже Монсеррат Кабалье. Валера живо опустил свой взгляд вниз и пошёл дальше, стараясь не смотреть и не слушать. На его личном счёту было уже два живоглота. Одного он кокнул на арене, когда ещё был гладиатором, а второго далеко на востоке, аж в землях камчадалов, куда его по своим делам гонял учитель Фула. Тот живоглот, помнится, целое селение в одну морду сожрал, но Валера всё равно его разыскал и бомбу в него засунул. Рвануло, помнится, знатно, правда потом его мясом куча окрестных падальщиков перетравилась, но тут уже ничего не поделаешь.

По пути ему попался один из поверженных Мафусов — над его могучей тушей трудилась, наверное, целая сотня скоморохов, вооружённых топорами и кровохлёбками. Валера отметил про себя, что не больно-то врагам их живое чудо-оружие помогало. Шкура у древних леших не уступала по крепости железному дереву, а чтобы добраться до сладкого ихора, нужно было очень долго рубить. Впрочем, у кого-то и получалось, и тогда возле свежей раны, откуда капала густая тягучая жидкость жёлтого цвета, начинались драки не на жизнь, а на смерть.

Скольких они уже успели повалить? Двоих? Ну явно же не из-за мёда они припёрлись.

Валера покружился вокруг издохшего реликта, отмечая, что варварское бортничество не обошлось без потерь. То тут, то там на побегах, похожих на молодой бамбук, висели мёртвые музыканты, видимо, защищавшийся реликт успел высосать их тела досуха, но всё же, какими бы сильными ни были эти громадины, скоморохи их одолеют, это к гадалке не ходи.

Мимо него с криками и визгами пробежал скоморох с неестественно раздувшейся головой. Через несколько шагов он взорвался, разлетевшись на кровавые лоскутки. Валера остановился, посмотрел в другую сторону и увидел, как скоморохи с топорами, ещё недавно так увлечённо рубившие древнюю деревяшку, побросали свои инструменты и с криками разбегаются в разные стороны. Интересно, сколько из них выживет? Насекомые, живущие на теле Мафусов, необычайно ядовиты. Потеряв кормильца-хозяина, они будут защищать остатки ихора до самой последней капли. Ведь кто знает, может, Мафус и не сдох, может, он ещё прорастёт, пустит поглубже корни в каменистую землю и заляжет в спячку, ведь леших так трудно убить окончательно. Именно поэтому их стараются сжечь и превратить в пепел. А то ведь, помнится, даже обугленные головёшки, и те, бывалоча, прорастали.

Оставалась ещё робкая надежда, что всё увиденное им — лишь очередной кошмар Колокольного, но когда Валера добрался до круга и увидел Романа Чёрного, то ему стало окончательно ясно — всё правда, всё происходит на самом деле, и, скорее всего, в самом ближайшем времени ему придётся с сожалением наблюдать смерть товарищей.

Увы, но этот огненный Змий не был наивной и доверчивой девочкой. Он обложил защитный круг безумного Ежа собственным колдовским построением и только потом уже заявился поговорить. Место, где находился Падла и послушно стоял самый большой из Мафусов, было огорожено столбами из чистого изумруда. Соломоновы — догадался Валера и затосковал, значит, сбежать не получится. Эти древние артефакты создал некогда сам царь Соломон, усмирявший с их помощью самых опасных джиннов. Столбов в мире существовало совсем немного, и на каждом была вырезана особая колдовская печать, но собери их вместе, да хотя бы и не все, а только часть, и в твоих руках окажется грозная сила. Поставь их вокруг жилища — и ни один демон не подойдёт, ни один колдун не приблизится, но уж если решил кого-то запереть, ставь вокруг него столбы смело. Они невысокие, сажени три всего, но зато тот, против кого ты их поставишь, станет покорнее робкой лани, так, по крайней мере, про эти артефакты писали в старинных иудейских рукописях. Теперь бесполезно колдовать супротив Романа. Даже отец не придёт на выручку. Внутри столбов властвует только тот, кому эти столбы принадлежат. Если со стороны непредвзято посмотреть, то налицо стандартная осада крепости, когда осаждённых со всех сторон обносят рвами, рогатками и всякими фашинами, подготавливая позиции для артиллерии, потом пушки подвозят, пристреливаются, ломают самую слабую стену и — вперёд на штурм. Ну или морят голодом защитников, пока те сами не выбросят белый флаг и не поднимут вверх лапки. Только со столбами Соломона всё не так: только выйди из защитного круга — и тебе крышка, причём без разницы где, на земле, под землёй или в воздухе. Стопроцентное преимущество у осаждающих, да ещё Мафус, в котором притаился Денис, не под защитой круга. На что же они надеются?

Роман предстал перед безумным Падлой в костюме богатого голландского купца. Всё как положено, по последней моде: чёрный камзол, расшитый золотой нитью, широкий пояс с пряжкой, дорогой плащ, обитый изнутри красной парчой, панталоны из чёрного шёлка, высокие сапоги и широкополая шляпа. Его узкое бледное лицо было украшено шикарными чёрными усами и мушкетёрской бородкой. Валера даже немного позавидовал: отрастить такие усы, да ещё чтоб они торчком были, он мечтал ещё с самого детства. Ну, вернее, с того времени, как посмотрел фильм про Дон Кихота. Жаль только, что волосы в ямке под нижней губой совсем не росли, а волосы на лице появлялись исключительно рыжие. Поэтому он периодически намекал Дениске на усатый подвиг, мол, попробуй, но тот вечно отказывался. А жаль. Вон как Роман понтово выглядит. И длинный чёрный парик из натурального волоса ему очень идёт. Высокий и худой, опиравшийся на трость-кровохлёбку, казалось, огненный Змий воплощал в себе некий цивилизованный хаос, ярко контрастируя со своими подручными, в массе своей носившими одно лишь лоскутное рваньё. Разумеется, скоморохи могли позволить себе одёжку и понаряднее, но их костюмы были частью образа беспечных гуляк, с презрением относившихся к стабильности и богатству. Они нашивали на штаны и рубахи заговорённые лоскуты ткани, они вешали на тела трофеи, снятые с убитых врагов, они кичились своей простодыростью и ветрогонством, но их вожак был не таков. Валера в первую очередь обратил внимание на его руки. Вот бы тот перстень с безымянного пальца снять — это же Соломонова печать. Без этого перстенька с изумрудом Роман не сможет использовать свою колдовскую ограду. Хотя там и соседние перстеньки тоже опасные. Особенно тот, что с рубином. Приличный такой драгоценный камушек, а внутри него символ, напоминающий усатого таракана. Это руна кровавого бешенства. Если Роман его использует, то скоморохи на некоторое время уподобятся берсеркам. Именно такой перстень когда-то использовал викинг Зигфрид в девятом веке при осаде Парижа. Да и судя по другим артефактам, которые огненный Змий носил при себе, он хорошо подготовился. Что там у него в кошельках на поясе? Уж точно не деньги. А вон та брошь, украшенная бриллиантами и сапфирами, на камзоле, в форме бабочки — ой, какая знакомая работа, её точно не люди делали. Это явно защитный амулет цвергов, и за каждый камушек в броши заплачено не только деньгами, но и душами маленьких детей. И ещё брошь на шляпе — окаменевший глаз Лиха в оправе из неразрушимого хрусталя. Эх, да одна эта брошь стоит, наверное, тонну золота. А может, и две. Ну вот сколько в XVII веке может стоить атомная бомба? Маленькая такая, компактная, с направленным действием и возможностью разрушать всё на расстоянии в тысячу шагов. Впрочем, и в двадцатом веке этот артефакт имел бы нереальную ценность.

— Мир твоей голове, — поприветствовал Роман старика Падлу. Валера отметил про себя, что обращение Змия было весьма вежливым, ибо точно так же приветствовали детей Выродка в странах Востока. Безумный Ёж подслеповато прищурился и подошёл к краю круга.

— Кто здесь? Уж не Ромку ли разбойного, сына душегубца Кудеяра, к нам черти принесли? А чегось боишься, дрожишь, зачем сволоту свою подтянул? Нешто для храбрости?

— Для дела, — зачем-то оглянувшись назад, сообщил Роман. — Ты умеешь управляться с феями, а сие мне куда полезнее вонючего мёда. Зрящие сказали мне, где ты будешь, слухачи передали весть, и ради тебя я привёл сюда всех своих лучших воинов. Наконец-то ты покинул своё укрытие. У меня есть к тебе предложение, старый хрыч, и я не желаю иметь отказа.

— Хм, понимаю. Предлагаешь мне предать отца моего.

Сказав эти слова, Падла задумчиво погладил седую бороду, после чего достал свой бурдюк с серебристой жидкостью. Тот был уже почти пуст, но старый Ёж нисколько не огорчился, он с удовольствием выпил остатки и, бросив пустую тару себе под ноги, кивнул Роману.

— Слушаю.

Огненный Змий озадаченно посмотрел на бурдюк.

— Да-да, ты всё правильно понял, — оскалился Падла, демонстрируя полный рот острых кривых зубов. Наблюдавший за ними Валера пребывал в недоумении. Он точно помнил, что у безумного старика никаких зубов давно не было, а тут здрасте. Может, вставные? А когда вставить успел?

— Но ведь это же их кровь, — неожиданно вырвалось у переговорщика. — Ты не мог поступить так низко.

— Не тебе меня судить, мелкий змеёныш. Пришёл говорить о деле — так говори. Фейская кровь сейчас единственное, что удерживает мой рассудок от расщепления.

Роман Чёрный брезгливо дёрнул плечами, после чего нехотя протянул старику свою правую руку.

— Я предлагаю тебе присягнуть мне. Стань моим верным вассалом, и обойдёмся без лишнего кровопролития. Я знаю о том, что Выродок послал своих детей погубить меня. Я знаю, где они прячутся, а ты знаешь, что здесь вас всех ждёт бесславный конец. Ты пересадишь самца фей в этого Мафуса, а потом научишь нас открывать двери в иные миры при помощи его верных самочек. Мне известно, что именно так ты выбрался из Запределья.

Падла захихикал.

— Ишь чего захотел.

Роман Чёрный гордо выпятил грудь.

— Того требую не я, но само будущее. Присягни мне, Ёж Падла. Присягни, как присягнули твои родичи из голов Крокодила, Тигра, Носорога, Ласточки, Крысы, Черепахи, Ворона, Лисы и многих других. Задумайся — вас же почти не осталось. Тысячи лет назад девяносто девять голов было у Выродка, а сейчас только шесть. Ваш отец слабеет, скоро он заглохнет совсем, и ты это знаешь. Боги не вечны, а кто-то должен унаследовать землю. Моя мать знала об этом, но дети Выродка убили её. Моя мать знала, что когда-нибудь те, кто живут в Запределье, придут сюда, на нашу землю, и лишат нас права на будущее. И ты, вернувшийся оттуда, ты не можешь возразить мне, ты был там, ты видел, на что они способны. Раньше мы могли уйти по дорогам моей матери в иные миры, мы могли спастись, но сейчас мы лишены этого права. Неужели ты откажешься от возможности даровать нам спасение? Я дам тебе всё, что захочешь: богатства, славу, женщин любого цвета кожи, я дам даже больше, я дам тебе всё, чего тебя лишали там, в доме твоего отца. Ведь я знаю, он не всегда был милостив к тебе, а под моей рукой ты обретёшь подлинный почёт и свободу.

Падла слушал его, степенно поглаживая бороду, словно античный мудрец, выслушивавший просьбу высокородного патриция. Романа интересовало всё, что было связано с могущественным и таинственным Запредельем, и со своей стороны он поведал о судьбе иных миров и что теперь эти миры разрушены, а все цивилизации, населявшие их, погибли. Там ничего не осталось, там плещется зелёный океан и ползают ожившие мертвецы, доедая последние крохи. Леса, реки, птицы и дикие звери — всё погибло. Точно такая же судьба ждёт и эту землю, когда они сюда придут, а они придут. Их символы, три грозных чудовища, никуда не делись, они спят, но однажды они проснутся, и что тогда будут делать дети Выродка? Вступят с ними в бой и достойно проиграют? Всем известно, что Гидру нельзя победить. Геракл из головы Льва пытался с ней справиться, и где он теперь? Его тело давно истлело, а Гидра жива-живёхонька. И не стоит забывать про других двоих. Когда они проснутся и их станет трое, наступит последний день, но тогда будет уже поздно, а сейчас ещё достаточно времени. Норны нашептали ему, поведал Роман, что раз дороги закрыты, есть иной способ проложить путь к спасению, и это — феи, свободно порхающие меж миров. Его идея не нова, убеждал он Падлу, так уже делал в прежние времена знаменитый титан Мимир, вырастивший дерево Иггдрасиль из тела собственной жены Синмары. Им было доступно восемь миров, и если бы не злокозненный Юдекс, они бы и сейчас правили этим миром.

— Помню-помню, — кивал Падла. — Он призвал на помощь Легиона и устроил Рагнарёк в землях Винланда.

— Но я не таков. Я учёл ошибки титанов, — похвалился огненный Змий и показал рукою на древнего лешего. — Этого Мафуса мы заставим укорениться под Козельском, неподалёку от Оптиной пустыни. Там, где находится молище моего отца. К этому месту могут приближаться только те, кто отмечен особым знаком, и его самая ближняя родня. Там освящённая земля моих родичей, она лишает сил любого врага, через неё не переступит ни святой, ни слуга Запределья, уж поверь, моя мать постаралась на этот счёт. Я проведу необходимые обряды, а ты поселишь фей, и тогда нам будут открыты все тайные пути, что были скрыты во тьме невежества. Ну, что скажешь? Больше не нужно будет мостить тропы моей матери костями и жертвовать кровь, мы пойдём куда захотим, будем кочевать с одной земли на другую, а придут воины Запределья — так не беда, мы уйдём дальше. Я много думал на этот счёт, всё, что предлагают нынешние боги, — это спасение через потерю тела. Откажись от греховного тела, соблюдай правила, и после смерти мы даруем тебе блаженство на небесах — говорят они. И при этом ни один из них не хочет строить Рай здесь, на Земле. А почему? Да потому что ведают: стоит только построить хороший дом, разбить сад, полный спелых плодов, развести тучные стада, как придут захватчики и всё уничтожат. Никто не желает связываться с Запредельем. И я не желаю. Я хочу для своего народа свободы и веселья. Пойдём с нами, старый хрыч, и ты получишь всё, что захочешь.

— Какое щедрое предложение, — улыбка Падлы стала ещё зубастей. — Но прежде чем я дам свой ответ, скажи: сколько голов Выродка уже присягнуло тебе?

Лицо Романа на мгновение омрачилось.

— Я зову к себе только тех, кто идёт по своей воле, — нехотя сообщил он. — Я не Кудеяр. Да, их старейшины все как один присягнули моему отцу, прельстившись фантасмагорией Нави, но это путь в никуда. Они так и так вымрут. Не может голова без шеи жить, да ты это и сам знаешь. Ко мне уходит в основном молодёжь, ибо неможно уже величаться головой того, кого предали их предки. Мы славно бьёмся с детьми Выродка, они убивают нас, а мы убиваем их, но мы никогда не пытались извести вас под корень, нам это неинтересно. Но правда горька — дети Выродка обречены. Да, можно уйти от папочки, он всегда отпускает, но ничего хорошего в таком решении нет и не будет. Ваш отец привык жить в одном мире, он домосед, он тут и сдохнет, а что ждёт тех, кто будет после него? Об этом он не подумал. Его кровь рассеяна в людишках, но кто же делает ставку только на одних людей? Ты посмотри на мой сброд.

Он мотнул головой в сторону темноты, откуда доносились музыка и весёлые скоморошьи визги.

— Видишь, как кровь гуляет? Слышишь? Чуешь заразу? Они самый удивительный и неповторимый сплав из множества народов. Скоморохам наплевать, какого ты пола и какого рода, если они принимают тебя к себе. Да, не мотай головой, вы живёте по такому же обычаю, но мы не боимся своего потомства, мы не вырождаемся, мы странствуем, мы вольны как ветер, а у вас что? Чем похвалитесь? Подвигами? Так что же тебя держит, Падла, — я предлагаю тебе невиданный подвиг, помоги мне вырастить новый Иггдрасиль. А твоих щенков я отпущу, пусть с миром идут, нам сейчас лишняя война без надобности.

— Да что тут против сказать, правда твоя, подвиг знатный, дай-кось руку, оботру прежде чем пожать.

Валеру от одной мысли, что Падла предаст своих, обуял ужас. А чего от него другого ждать, он же псих грёбаный. Сюда он заявился исключительно ради подвига, кости свои старые поразмять, а тут ему, нате, посулили в стократ получше. Ну и пусть что враг посулил, зато не к чужим идёт, а к таким же своим, потому как среди скоморохов действительно были отступники из числа прежних голов. Да что же это делается, люди добрые, — кругом предатели! Вот говорил в своё время учителю — выгнать гадину подсрачниками под зад, давно ведь молодые обещали ему башку отрезать. Как сердцем чувствовал, что будут ещё от старого Падлы добрые подляны, у него же и кличка говорящая, но чтоб такая подлость, это надо же. Это же, кому же верить теперь? Уж явно не скоморохам, они же нипочём детей Выродка живьём не отпустят. Батюшка тоже хорош — послал дебила на опасное задание, да ещё своё лучшее оружие выдал. Хотя... Может, в случае чего Дениска костяным ножом и отмашется?

Безумный Ёж отёр свою правую ладонь об штаны и, смело шагнув вперёд, протянул её для рукопожатия. Роман явно обрадовался, заулыбался, он тоже сделал шаг навстречу сыну Выродка, но когда начали пожимать руки, огненный Змий неожиданно задёргался и попытался вырвать свою руку, но Падла держал крепко и не отпускал.

— Чья земля-то, змеёныш, ась? — притянув к себе поближе Романа, выдохнул безумный Ёж. — Думал ты, что под защитой столбов Соломоновых, что я из круга вышел, а то, что я к кругу другой пририсовал, чуток побольше, не углядел? И завсегда вы, племя змеиное, на мелочах попадаетесь.

— Отпусти! Отпусти руку! Я пришёл к тебе с миром! Как парламентёр! Ты не оставляешь мне выбора! — завыл Роман.

— Какой ещё парламентёр? — совершенно искренне удивился старик. — Я не веду переговоров с добычей. А ты — моя добыча. Такой повод ваше сучье племя извести я, может быть, сотню лет ждал.

И, подняв голову вверх, он крикнул:

— Славься, отец! Славься же в детях и делах наших!

— Славься в предках, славься в потомках, славься в кипучей крови, в коей утонут дерзнувшие оспорить славу твою! — закричали прятавшиеся на теле гиганта Мафуса дети Выродка и как горох посыпались вниз потрошить ненавистных скоморохов.

Глава 42

Было бы у него тело, Валера бы уже, наверное, прыгал от радости. Однако тела отсутствовало, и оставалось лишь наблюдать, как Романа заталкивают в центр круга, не забывая попутно освобождать от различных ценностей. Но прежде чем Барсуки Форсун и Кадило приступили к грабежу супостата, Дениска нанёс ему в спину свой единственный и самый коварный удар. Вот поэтому его Шэнь Су-си и ценил. Природная незаметность в купе с внезапностью — самое то для клана Змеи. Ударил и убежал, всё. А враг кряхтит, корчится и умирает, так и не понимая до конца, что же произошло. Не, не, дорогой, это была не молния и не инфаркт, это был Денис. Костяным ножом ковырнул и в кустах спрятался... Условно, конечно. Откуда тут кустарнику взяться. Один мох под ногами да редкие и хилые кривые берёзки. Зато кто бы вы думали завладел перстнем с изумрудом? Ну конечно же Падла, кто же ещё. Спешившие на выручку предводителю скоморохи в одно мгновение превратились в пепел, а безумный Ёж поднял над головой жилистую левую руку и победоносно запел. И оттого пения ожили и зашевелились гиганты Мафусы. Они медленно потянулись в его сторону, расшвыривая попадавшиеся на пути повозки, постепенно формируя вокруг столбов ещё один круг защиты. В скором времени детей Выродка охраняла настоящая живая крепость, если, конечно, к древним лешим можно было применять такие слова. Понятие «живой» для них не совсем верно, они же прорастали из мёртвых титанов, чья гнилая плоть под воздействием некроклеток трансформировалась в некое подобие древесины. Конечно, процесс не быстрый, иначе бы эти чудища давно уже заполонили всю планету и стали доминирующим видом. Но всё же, когда глядишь на эту махину, как она шевелится, медленно ступает по земле, опираясь на внушительных размеров гибкие отростки, похожие не то на хоботы слонов, не то на щупальца осьминогов, то кажется, что такого колосса никто не сломит. А уж когда такое чудо-юдо укореняется и пускает во все стороны лозы и ветви, то образуется высоченная живая изгородь, не хуже деревянного кремля, а тела Мафусов высятся над нею, словно башни. Но и это ещё не всё: у этих башен были защитники. Если раньше насекомые, жуки и всякие паразиты нападали на скоморохов нехотя и только когда чувствовали угрозу, то теперь они словно с цепи сорвались. Пчёлы, осы, сороконожки, крупные муравьи и совсем уж неизвестные науке насекомые перешли в наступление и грызли врагов везде, где могли до них добраться. От них не было спасения ни на земле, ни в воздухе, а учитывая, что многие из них были эндемиками и жили исключительно на телах древних леших, то противоядия против их ядов и токсинов было просто не найти.

Наблюдая за тем, как растёт крепость и как вокруг неё бегают в панике скоморохи, Валера чуть было сам не повредился призрачным умом, пытаясь осознать масштаб колдовства, организованный безумным Падлой. Судя по всему, это был чистый многоуровневый малефициум, где один колдун подчинил себе фей, а феи подчинили Мафусов, которые, в свою очередь, выполнили приказ защищать детей Выродка, для чего использовали всё своё могущество, которое у них было в наличии. А почему их насекомые слушаются? Уж не потому ли, что сотни поколений пили ихор и в каком-то смысле породнились с лешими. Скорее всего, так оно и было, а может, ещё какое личное колдовство этих чудовищ. Вон как они вокруг крепости заставили бамбук расти, а может, и не бамбук, но похоже. Коленчатые такие, зелёные стебли с острой вершиной. И если скоморох на такой натыкался, то его протыкало насквозь, и никакие защитные амулеты не помогали.

Вдоволь налюбовавшись на бардак и сумятицу, он вернулся к кругу, чтобы посмотреть, как пытают Романа. Всё-таки душегуб эпический, столько народа истребил, и потому Валера не верил, что огненного Змия убьют так просто. А помучить перед смертью, а унизить? Ну хотя бы обоссать? Всё-таки дети Выродка — народ приличный, а не какие-нибудь шиши с большой дороги.

Однако его мечтам не суждено было сбыться.

Романа Чёрного никто не пытал, только обобрали до нитки и раздели догола. Ну, добыча, ладно, это святое, но ему даже в рожу никто не плюнул, а товарищи только подавали советы палачу, как лучше проводить вивисекцию. Исполняющий обязанности палача Денис немного стеснялся и робко намекал на поединок, а предводитель скоморохов, в рот которого был вставлен кляп из натурального каучука, согласно ему подмигивал. Ну конечно, Роману хотелось поединка, а ещё колдовать или обернуться в свою истинную форму, но только кто ж ему даст? Дураков нет, акромя Дениски, но против последнего — одиннадцать друзей Оушена. Добрыня, считавший себя сначала главным в отряде, а потом — вторым после Падлы, отвесил палачу предупредительную затрещину, и тот сразу забыл про всякое благородство и право последнего желания для пленённого Змия.

Наблюдавший за ними Валера был полностью на стороне Добрыни. Ну какое к бесам благородство? Человеку — человеково, а Змий только притворяется человеком; его истинная форма — длиннющая чешуйчатая кишка с маленькими передними и задними конечностями, а вырастают такие червяки аж до двадцати саженей. Когда он человек, он скрученный, как пружина, но масса тела никуда не девается, его мышцы и кости так плотно уложены, что причинить ему вред обычным оружием, топором, например, или саблей, да чё там, можно смело его сажать на бочку с порохом — ему ничего не будет. Ну, может, шкуру поцарапает, так ему это до лампочки, он старую сбросит, словно костюм, и будет щеголять в новой, лучше прежнего. И когда Денис принялся ковырять костяным ножом брюхо Романа, Валера нисколечко не удивился. Тело Змия лишь с виду человеческое, а сердце может быть где угодно, даже, например, в пятках, тем более что многие гибриды способны перемещать свои внутренние органы внутри тела. Может, и хорошо, что Роман сейчас как человек, а был бы он в змеином теле, пришлось бы, наверное, ещё за его сердцем побегать.

Валера так задумался о биологии гибридов, что буквально прозевал момент извлечения сердца, но зато увидел, как тело огненного Змия исторгло из себя злой дух. Да чё там, все отвлеклись на это необычайно редкое зрелище. Всем известно, что особо лютая нечисть так может, демоны например. Но вот чтобы Змий через рану собственный дух выпустил, это, извините, большая редкость, которую никто не ожидал, кроме, возможно, Падлы. Дети Выродка аж рты поразевали. Они, задрав головы, смотрели, как клубящийся ком угольного дыма поднимается в небесную высь, и судя по всему не собирались ему мешать. Хотя вообще-то следовало. Злой дух тем и опасен, что может вселиться в слабого нутром человека или зверя и продолжать творить пакости. Валера уже было расстроился, но тут услышал, как Падла говорит авторитетным тоном:

— Не сможет. Будет скитаться неприкаянным до самого страшного суда.

Дети Выродка, словно пребывавшие в оцепенении, сразу очнулись и принялись возражать, а один из Орлов полетел было вдогон за злым духом, но тут же вернулся и сообщил, что в долине появилась высокая башня. Безумный Ёж понимающе кивнул и ответил, что это Кудеяр явился мстить за своё потомство, а затем велел поторапливаться. Барсуки тут же сунули Денису небольшую каменную чашу, но сердце, извлечённое из Змия, было больше её. Оно было багровым с фиолетовыми прожилками и всё ещё билось. Падла посоветовал Денису не стесняться и отрезать несколько ломтей, чтобы затем измельчить в чаше, куда после следует добавить мёд. Но почему-то никто из детей Выродка не стал помогать, они только принесли мёд в сотах, после чего сразу же разбежались в разные стороны. Видимо, намеревались принять участие в обороне крепости. Валера было побежал следом за ними, дабы лично понаблюдать и морально поучаствовать, ибо кому, как не ему, было лучше всех ведомо о силе Колокольного и на что он способен, но ему не позволили феи. Эти мелкие серебристые гниды налетели на него целой кучей и принялись толкать обратно в сторону защитного круга. А он и поделать ничего не мог, так и пришлось послушаться и вернуться.

А в круге тем временем Денис закончил мешать мёд и кусочки сырого мяса, причём все манипуляции он делал всё тем же костяным ножом, после чего показал получившееся блюдо шеф-повару Падле. Тот понюхал, довольно кивнул и велел есть прямо с ножа, но строго половину, а вторая половина буде должна достаться его больному товарищу. Валера смотрел, как он ест, и то и дело оглядывался назад, он нервничал, ему хотелось проверить, как дела у остальных, но ему мешали. Загнав его в круг, феи никуда не улетели, наоборот, их становилось всё больше, складывалось впечатление, что они летели к кругу, словно мухи на говно. Может, им тоже хотелось отведать свежего мяса? Хотя нет, они же мясо не едят, а только цветочки нюхают. Вернее сказать, пыльцу собирают. Так и собирали бы себе — вон тут сколько вокруг древних леших, они все в цветочках, нюхай, как говорится, не хочу.

И тут Валера отчётливо услышал заунывный и тягучий звон колокола. Всё вокруг тут же поблёкло, фигуры Дениса и Падлы стали какими-то искривлёнными и смазанными, они стали двигаться очень медленно, словно бы он смотрел фильм при замедленном воспроизведении, а воспоминания из бесконечных кошмаров принесли ёмкую и единственную мысль — Кудеяр.

«Это прозвучал Безмолвный Колокол с его колокольни», — запоздало и обречённо подумалось ему. Звук, издаваемый им, вызывает у всего живого паралич и галлюцинации, постепенно погружая в Навь, словно в трясину. Сопротивляться бесполезно. Порождения Нави редко способны видеть людей, пока те находятся в своём мире, для того и был сотворён этот колокол. Он отлит из чёрной бронзы и украшен пластинами из камня, которого не найти ни на Земле, ни в окрестных параллельных мирах, ибо каждая пластина сама по себе литофон, а все вместе они порождают совершенно уникальный звук. Это не просто колдовство, звуковые колебания искажали само пространство и позволяли Нави свободно нападать на тех, кто услышал колокол. Валера знал это. Артефакт создал не Кудеяр, а, вероятно, ещё самый первый Колокольный мертвец, тем удивительней был тот факт, что он решился его использовать. Он ведь был единственным из Колокольных, кто не кормил Навь человеческими душами. Ему это было не нужно. Он перестал взаимодействовать с Земным миром, едва только занял свою должность, и единственный, кто с ним заключил договор за всё время его бытия или, точнее, небытия, — это его родной сын Станислав.

Снова ударил колокол. Валера почувствовал, как с его взора падает пелена и всё вокруг становится видно далеко-далеко и в мельчайших подробностях. Он увидел, как скоморохи пригнали к живой крепости целые орды невиданных зверей и пытаются прорваться внутрь, а дети Выродка с трудом удерживают оборону. Скоморохи и твари, которыми они управляли, совершенно обезумели от страха и ярости, ведь позади них — не одна, а десятки колоколен, причём это не стандартные постройки из гнилых и обожжённых брёвен, нет, новые колокольни были из чего попало: из песка, из камней и даже из сухого навоза. Кривые, покосившиеся и убогие, но тем не менее смертоносные. Они испускали загадочное чёрное сияние, и у каждой, у основания, имелись ворота, откуда медленно и неспешно выезжали призрачные всадники. Навь. И их было не счесть. Да никто их никогда не считал, этих вечно голодных, озлобленных на весь мир вечных страдальцев. Кто-то из древних мудрецов утверждал, будто бы мир Нави — тесный и маленький. Этакий пыльный чулан между нормальными и привычными пространствами, но посиди-ка в таком чулане тысячи лет, и любой озлобится. Навь приходила по велению Колокольных и забирала к себе всех, кто услышал звон колокола. Кажется, писатель Эрнест Хемингуэй тоже кое-что знал. По ком звонит колокол? А? Всегда есть вероятность, что он звонит именно по тебе, предвещая о скорой смерти. Но дети Выродка сами с усами и смерти не боятся. Правда, и отбиться от такой орды Нави они не смогут. Никто не сможет. На что же тогда рассчитывает безумный Ёж? Есть ли у него запасной план? Сейчас самое время драпать.

И, как оказалось, план был. П перед ним опять замельтешили гадские феи. Валера даже уже не злился. Всё равно он тут никто, просто сторонний наблюдатель. Однако, когда на уровне его лица появилась каменная чаша с мясным крошевом, он всё же нашёл в себе силы удивиться. А ещё ему показалось, что над ним издеваются. Нет, это точно очередное кошмарное видение. Феи предлагали ему вкусить плоти Змия, но чем он будет есть? У него же нет рта, нет зубов и пищеварительных органов. Словно сквозь подушку, он услышал скрипучий голос безумного Ежа.

— У каждого из нас своя война и свои приключения. Твой дух ослаб от бесконечных скитаний, но Отец ведает: у тебя достанет сил выполнить своё предназначение. Ты всё поймёшь, когда очнёшься от долгого сна, а мне же наоборот... Моя дорога бытия заканчивается... Но я счастлив. Сегодня нам обоим выпала честь биться с самим Кудеяром.

Валера так изумился, что у него сам собой открылся несуществующий рот, куда сразу же затолкали маленький кусочек мяса. Тут же раздался другой голос, и этот голос точно принадлежал Денису.

— Мне нужно пойти и убить Кудеяра? Да? Костяным ножом? А как я миную Навей?

— Не тебе, простофиля! Отдавай нож и иди, зови сюда братьев. Вам пора отправляться!

— Хорошо... А куда чаша делась?

— Туда же, куда отправится нож. Иди кому говорю, а то по морде схлопочешь.

Валера успешно проглотил мясо, потом ещё один кусочек и ещё один, а затем феи принесли ему первый клинок. И только он хотел было возмутиться на тему: чем держать, у него же рук нет, вы бы ещё скакалку принесли, суки летающие, издеваетесь, да? Но тут перед его взором что-то ярко сверкнуло белым, в третий раз пробил колокол с колокольни, оповещая о начале истребления Навью всего живого, но этого он уже не увидел, потому что ощутил падение. Он падал куда-то с очень большой высоты и падал необычайно долго.

*****

Он очнулся в небольшой пещере, в гнезде из старых звериных шкур. Некоторое время Валера лежал не шевелясь, опасаясь, что его выкинуло в очередной кошмар, но, потихоньку принюхавшись, понял, что в этот раз он точно дома, в животе бурлит, а разлёживаться ну никак нельзя, потому как произошла беда и враги где-то рядом. Да и собственно, как не узнать пещеру, где его денно и нощно лечили от проклятия Колокольного? Как не узнать эти свечи в каменных нишах из белого воска, почти не дающего копоти, или вот эти топоры, которыми ещё недавно рубили побеги, росшие из его тела. А где, кстати, они?

Валера приподнялся и сел. Его голое тело моментально заболело, и накатил резкий приступ тошноты. Кашляя и отплёвываясь, он исторг из себя несколько волосатых комков, после, вытираясь, едва не распорол себе лицо костяным ножом.

Чего? Первый клинок??? Он по-прежнему в правой руке?

Валера недоверчиво обнюхал оружие Отца. Точно оно. И сразу накатили воспоминания. Феи, накормившие его мясом. И другие феи, принёсшие ему этот нож. А также невнятные слова Падлы о приключениях и конце пути. Это что же получается, Денис и Падла там остались? Им же наверняка крышка. Там Навь, там обезумевшие от страха скоморохи и сам Кудеяр. Нужно немедленно рассказать обо всём учителям, а уж те поднимут всех остальных и организуют спасательную операцию.

Валера вскочил со своего лежбища, машинально сделал несколько шагов и тут же вляпался босыми ногами во что-то липкое и холодное. Он посмотрел себе под ноги и увидел лужу крови. Она была совсем свежей, а от неё тянулся жирный кровавый след в сторону выхода. Мёртвый чудинец. Один из тех, кто очищал его от поросли. И ещё один мёртвый, чуть дальше по коридору. Убит... Валера вновь принюхался. Убит одним из детей Выродка. Отщепенцем из клана Кошки. Нет, не Кошки. Это Тигр. Грёбаный предатель получил по заслугам. Валера почуял и его кровь — недостойный сын Выродка лежал у самого выхода из пещеры. Ему выпустил кишки учитель Фула, а потом сунул ему в брюхо склянку с белым фосфором, чтобы уж тот точно не встал.

Голова закружилась. Слишком много информации. На поселение напали, но почему напали именно отступники? Они же всегда жили в мире с Отцом и теми, кто решил, что голова Выродка важнее собственной. Это же настоящая братоубийственная война, и ради чего? Не из-за власти же? Им нечего делить. Нет причин для ссор. Брат не нападает на брата, сын чтит отца своего — таков порядок. Ушёл и ушёл — это твоё право, насильно никто не держит.

Покачиваясь и придерживаясь свободной рукой за стеночку, он прошлёпал босыми ногами по каменному коридору и вышел в большой зал, где осознал, что дела обстоят хуже, чем он думал. Все, кто находился в пещерах на выздоровлении, были мертвы. Их не пытали, не мучали, их просто убили, а тела свалили в кострище, обложенное крупными кусками жадеита. На том же самом кострище ещё недавно чудь палила отростки, росшие из его тела, а теперь там медленно тлели его друзья-товарищи. Один был, как и он, из Ежей, а двое других — из клана Волка. Неужели всё это один Тигр сотворил? Да быть не может!

Валера подошёл к краю кострища и потянул мертвеца за ногу. Пришлось понюхать закопчённую пятку, а куда деваться, надо же узнать, что происходит. Тем более что в его собственной голове творилась сущая кутерьма. Но знание не доставило ему никакой радости. Тигр был не один, с ним были один из головы Ворона и ещё двое из... Подумать только: из самого миролюбивого и мудрого клана Черепахи. Черепахи убили Волков? Да как так-то?!! Они же в принципе были против насилия. Они потому и ушли, потому что хотели спокойной жизни.

«Что-то здесь не так. Нет. Не верю. Это очередной кошмар Колокольного».

Валеру затрясло. Он не понимал, горевать ему или злиться. Не отдавая себе отчёта, он раздел одного из мертвецов, повязал вокруг бёдер рубаху и направился к выходу. Мир снаружи встретил его светом, огнём, криками раненых и копотью от пожарищ. Горело священное поселение, горели луга, горели окрестные леса, а сквозь дымную пелену ярко и обжигающе светило полуденное злое солнце. Валера огляделся, увидел труп отступника-Тигра, мстительно пнул его пяткой по голове и побежал вниз по тропинке в сторону поселения.

Но бежал он недолго. Где-то через минуту на него сверху упали двое поединщиков. Один был из головы Орла, кажется, его звали Никон, а вот второго, с шикарной рыжей бородой, Валера не признал сразу и потому замешкался. А тот рассусоливать не стал — несчастного Ежа пнули ногой под дых, и пока он вставал с земли, несчастному Никону ловко перерезали горло.

— Куда птичке да против лисички? — в голосе рыжебородого прозвучало явное самодовольство. Валера пригляделся и ахнул.

— Олаф? Олаф Эриксон?

Рыжебородый обернулся.

— А, ежонок... Какая встреча.

— Ты. Зачем ты убил своего брата? Ведь ты же лекарь, ты лечишь нас, твоя работа — лечить и править людей... — огорчённо проговорил Валера.

Олаф из головы Лисы с любопытством поглядел на него, после чего горделиво подбоченился.

— Ты, видно, слишком долго пробыл в лечебных пещерах, и тебе отшибло всю память, — ответил он. — Мы оповещали всех верных, что однажды явимся убивать Отца. Сегодня этот день настал, а все, кто заступятся за него, с этого дня станут нашими кровными врагами.

— Убить батюшку? Вы с ума сошли? Али вас гнида Кудеяр надоумил? — совершенно искренне изумился Валера и тут же припомнил, что видел в своих бесконечных кошмарах отступников, присягающих Колокольному мертвецу.

Олаф сверкнул глазами.

— Истинно так. Кудеяр даст нам свободу от отцова проклятия. Он призвал нас сюда, всех верных слову. Мы убьём Выродка и сможем жить счастливо, без боязни получить уродов-наследников.

— Ваш Кудеяр — чёрт позорный! — завопил возмущённый Валера. — Он вас на мокруху подписал, брательников порешить отправил, а сам за вашими спинами сидит и хихикает. Вы — позорища и отребье, а награда вам — скомороший уд, на котором вы по очереди дудеть будете. Да он сюда даже не пришёл. Он в Скандинавии...

Олаф сложил пальцы левой руки щепотью и показал спорщику. У Валеры вмиг отнялся язык, а следом за ним отнялись и ноги.

— Хорошо я придумал, — сообщил он, подходя ближе и поигрывая кривым ножом. — В щенков, подобных тебе, заговорённый ведьмин волос подкидывать. Я и в дружка твоего такой же волос вложил, дабы потом вы, при надобности, не противились моей воле.

Олаф присел на корточки, и его лицо оказалось ровно напротив лица Валеры.

— Вас бесполезно убеждать, — тихо, но отчётливо произнёс он. — Вы, щенки, завсегда возле папки трётесь, а у меня своя голова. Понимаешь? У меня дочь. Я хочу хороших наследников, сильных и крепких внуков, а не неведому зверушку, появившуюся на свет при любовной оказии. Я люблю свою дочь и хочу для неё лучшей доли, а не горя, что несёт нам кровь Выродка. Мы пришли сюда не ради денег и славы, мы пришли сюда ради нашего наследия. Мы хотим продолжать свой род, а не убивать собственных внуков. Буйволы, Крокодилы, Летучие Мыши — да что там, даже Черепахи, и те нас поддержали, а значит, наше дело правое и Отец должен умереть. Все согласны, кроме шести самых неразумных голов. Но это ничего. Мы-то вам головы отрежем, недолго уже осталось. А чтобы ты не пищал против Кудеяра, так знай: он тоже тут. Он с нами. Он открыл нам двери и привёл нас сюда. Кудеяр сдерживает Выродка, пока мы вырезаем всё ваше непокорное семя под корень, а когда мы закончим, мы присоединимся к нему, и тогда батюшка не устоит.

Потерявший по причине проклятия дар речи Валера открыл рот и показал ему язык.

— Не бойся, тебя я прикончу быстро, — пообещал ему Олаф. Его нож приблизился к шее, холодное лезвие обожгло горло, и в тот же самый момент язык Валеры потемнел и начал быстро вытягиваться. Лис-отступник дёрнулся было назад, но было уже поздно, язык вонзился ему в переносицу, пробил череп насквозь и вышел с другой стороны, в районе затылка.

— Му-фу? Фья фьяла? — вопросительно промычал Валера, который почувствовал, что тело его снова слушается, и тоже взялся за нож. Но уже за свой, костяной, принадлежащий самому Выродку.

Он не стал ждать очередных пакостей от предателя Олафа. Он вспорол ему брюхо снизу вверх, а затем сам себе отрезал свой собственный же язык, превратившийся в крепкий древесный шип, вроде тех, что росли из него, когда он лежал в лечебной пещере. Ему не было больно, он испытал лишь лёгкое неудобство, а обрубок втянулся обратно в рот, где снова стал обычным и привычным человеческим органом.

— Как символично, — произнёс Валера, поглаживая нижнюю челюсть, успевшую обрасти небольшой и кудрявой бородой. — Помнится, когда-то ты пришил мне язык, а теперь, надо же, он к тебе обратно вернулся.

Олаф промолчал. Рана, нанесённая костяным ножом, навредила не только телу, но ещё оборвала все духовные связи. И будь сейчас Валера в своём времени, он бы авторитетно заявил о смертельном повреждении психополя, порассуждал бы о исторжении телом тонкой материи и превращении души Олафа в вечного скитальца, но это было совершенно другое время. Время, где о таких мистических моментах в принципе не рассуждали, ибо детям Выродка было и так известно: глубокая рана, нанесённая первым клинком, сулит смерть, а кроме того — нечто похуже смерти. Ни в один загробный мир такую душу уже не примут. Ни в Рай, ни в Ад, да что там Ад, даже в Навь, и туда ей дорога закрыта.

Валера задумчиво почесал затылок. Олаф был мёртв. Мертвее некуда. Ничего его не спасло. Ни защитные амулеты, ни крепкая куртка из кожи буйвола, и уж тем более его не спасла пресловутая лисья осторожность. От Выродка нет спасения. он задумчиво повертел нож в руке. Как там у Гоголя было? Тарас Бульба спрашивал у сына-предателя про какие-то ляхи.

— И примешь ты смерть от ножа моего, — тихо пропел он и скользнул взглядом по многочисленным амулетам, украшавшим тело покойного врачевателя. Большая часть была узкоспециализированными самоделками, но вот один из них ему неожиданно приглянулся. Медальон лис-оборотней из далёкой страны Японии. Главное, сам медальон японский, судя по узору, а иероглифы корейские. Знак Кумихо. Впрочем, тамошние оборотни те ещё путаники, всё сделают, лишь бы обмануть, но один полезный эффект у этого медальончика точно есть. С его помощью можно выдавать себя за другого, и никто не поймёт до срока, только ещё нужна какая-нибудь личная вещь... Что-нибудь с сильным запахом.

Валера ещё раз оглядел Олафа, а потом, недолго думая, принялся стаскивать с него сапоги. Его план был прост как пять копеек. Он станет предателем среди предателей и будет резать отступников, прикрываясь маской Лисы. Никакой пощады, никаких сомнений, пришло его время потрудиться во славу Выродка.

Глава 43

Денис оглянулся назад и с сожалением отметил, что никакой дыры в пространстве больше нет. Исчезла. Теперь там, куда он посмотрел, была только тьма, озаряемая слабым светом, испускаемым феями. Они по-прежнему окружали отряд, кружились вокруг так, словно бы пытались охранять, но Денис знал точно, их волновал только червяк, которого нёс Добрыня. Падла велел посадить червяка в дерево в самом конце пути, и тогда их выпустят, потому как стражам Запределья запрещено убивать тех, кто возвращает ворованное обратно, а уж тем более если возвращают самого Оберона.

Это был последний приказ безумного Ежа.

Денис вздохнул и пошёл следом за остальными. Попрощались, называется. Не по-людски это, неправильно, такой человечище, глыба — можно сказать, а никто ему так и не сказал напоследок доброго слова. Хотя, может, кто чего и сказал, когда отрезали себе по мизинцу и кидали на плат, который для них заботливо расстелил Падла. Кудеяр должен был быть уверен, что они в ловушке, прячутся от него в защитном круге, поэтому пришлось каждому оставить там частичку себя. А потом они подходили по очереди к старику, и каждый наносил ему рану ножом из вулканического стекла. Тоже часть ритуала, как объяснили ему, и именно тогда Денис увидел, что у Падлы серебристая, светящаяся в темноте кровь. Прямо как та жидкость, которую он пил из своего бурдюка. И почему-то сразу подумалось про фей, что безумный Ёж питался их кровью, а они его всё равно защищали, что всё это как-то неправильно и, вероятно, не то, чем кажется, а уж когда старик принялся своей кровью рисовать в воздухе, то стало уж совсем ничего непонятно. Мысли в голове резко кончились, и Денис вдруг почувствовал себя идиотом. Вероятно, точно такими же идиотами ощущали себя и остальные, безмолвно наблюдавшие за колдовством Падлы.

Следуя за предпоследним в цепочке сыном Выродка, Денис пытался понять, в чём же состоял подлинный смысл своей миссии. Ведь за мясом и мёдом могли отправить кого угодно, но в числе прочих отправили его и фактически заставили убить Романа. Но если Романа должен был убить только он и никто иной, то куда делась чаша с лекарством для Валеры? И кроме того, куда исчезло оружие Отца?

Он поднял голову и посмотрел на спину идущего впереди Афони.

Парни не знают, что первого клинка больше нет. Хорошо это или плохо? Наверное, не очень. С другой стороны, он отдал оружие Падле, а про то, что он должен вернуть его обратно Отцу, разговора не было. Может, Выродок разрешил Падле использовать первый клинок в его последнем смертельном бою? В принципе, было бы логично. Падла выступит против Кудеяра и погибнет, как и подобает настоящему герою. Ага, что-то не сходится, а где тогда лекарство для Валеры? Ну реально, поступки безумца для нормального человека совершенно непостижимы. Идиотизм какой-то. Да ещё и Кудеяр далеко не сразу поймёт, что его облапошили.

Пахло сыростью и грибами. Хрустело. Шуршало. Под ногами отчётливо ощущались мелкие камни, словно бы они шли по мелкому гравию. Денис было присел на корточки, намереваясь несколько подробнее изучить местные минералы, но тут же отпрянул, осознав, что это вовсе не камни, а настоящие живые глаза. Их там было не счесть. Разных форм и размеров, с цветными радужками, и все как один на него очень внимательно зырили.

«Надо же, по камням ходил, по песку, по глине, по суглинку всякому и даже по костям, вспомнить хотя бы Моранову тропу, но чтобы по глазам, это, извините, уже ни в какие рамки, — удивлялся он, стараясь не отставать от остальных. — Надо бы маякнуть товарищам, предупредить, а то вдруг мы по какому местному чуде-юде без разрешения ползаем?»

Но с этим была проблема. Падла строго-настрого запретил им общаться между собой на территории Запределья. И даже внутреннюю связь нельзя было применять. Переговариваться дозволялось исключительно знаками.

Следуя правилам, Денис вежливо толкнул Афоню и, когда тот обернулся, показал пальцем вниз — смотри, мол. Афоня посмотрел и выразительно покрутил пальцем у виска.

«По глазам идём, а они смотрят, вдруг чего», — знаками показал Денис.

«Не боись. Иди как шёл, феи выведут», — отвечал Афоня.

Пришлось смириться и идти. Темнота понемногу стала светлеть, и через какое-то время Денис начал понимать, что они идут по дну глубокого ущелья и что небо над головой присутствует, но оно какое-то странное, фиолетовое и колышущееся, словно желе. И это при том, что он видел над собой лишь узкую полосу, но отчего-то знал, что небо здесь слоистое и густое, а солнца в Запределье никогда не было. Да оно и не требовалось. Чему тут расти? Камням? Глазам под ногами? Чё они тут жрут вообще? Или кого?

В очередной раз поднимая правую ногу, он машинально глянул вниз и понял, что жуткие глаза пропали, а вместо них — обычные камушки. Замешкавшись, он едва не наступил на глиняную посудину, очертаниями напоминающую греческую амфору, и озадачился ещё сильнее, а спустя ещё минут пять ходьбы обнаружил, что ущелье — не совсем ущелье. Потрясённый своим открытием, Денис вертел головой во все стороны, словно сова, — это же обалдеть можно, между двух стен идут. Вон она, кладка, точно такие же блоки, как в Египте, ну, которые при строительстве пирамид использовались. А может, и не они, но по размерам уж очень похожи, в некоторых местах гладкие и блестят, а на некоторых блоках даже были видны рисунки. Исключительно в исследовательских целях он подошёл поближе к стене, надеясь рассмотреть хотя бы один рисуночек, но бдительная фея запорхала перед его лицом и мазнула крыльями прямо по его носу.

— А-а... Апчхи!!!

Аж слёзы из глаз брызнули от неожиданности. Денис тут же прижал ладони к лицу, защищая свой предательский нос. Афоня испуганно обернулся, а следом за ним и остальные, знаками показывая, что они думают про товарища, и где-то там, впереди, громче всех махал руками Добрыня. Но поделать уже ничего было нельзя. В полной тишине внезапный чих прогремел могучим раскатом грома, и их тут же услышали те, о ком предупреждал Падла.

— Кто здесь?

Голос был требовательный и женский. Казалось, он шёл отовсюду и вроде бы он был не громким, но от этого голоса пробила такая жуткая дрожь, что храбрые дети Выродка все как один разом затрепетали и стали оглядываться в поисках невидимого врага.

— О чём ты? Здесь никого нет. Впрочем, как и всегда, — с отчётливой зевотой прозвучал другой женский голос.

— Нет, что ты, я своими ушами слышала! — возразил первый голос.

— Успокойся. Наверное, опять Старуха во сне смердит. Вот тебе и померещилось. Она вечно ждёт момента, чтобы как следует бзднуть. Принюхайся. Чуешь, как пахнет бабочками... Хе-хе-хе.

— Это всего лишь феи, — с сомнением произнёс первый голос. — Пахнет феями... И мужским потом.

— Верно, пахнет. Только я никого не вижу. Эх, сейчас бы мужичка... Полакомились бы.

Денис вытаращил глаза на Афоню, а тот на него, после чего оба показали друг дружке молчать и не шевелиться. Точно так же сделали и остальные.

— Оберон это, — злобно прошипел третий голос. — Научитесь уже отличать короля от мужика-лапотника. Трындят и трындят, распутницы, нет чтобы о деле да о работе, а они всё о самцах... Дайте же отдохнуть, будь вы неладны.

Голоса затихли. Денис шустро переварил полученную информацию. Три голоса — очевидно, три женщины, и они явно не люди. Они разного возраста: говорившая первой моложе двух других, у неё голос выше и слишком тревожный; третья — совсем старуха, а та, что была второй, очень даже ничего, судя по голосу. Спелая красотка. О господи! О чём он сейчас подумал! Это точно некое зловредное колдовство. Нельзя думать. Они могут подслушать его мысли, и что там та, вторая, хотела сделать? Полакомиться? И ежу, тьфу ты, опять про Валеру вспомнил, будет понятно, что речь не про секс. Или про секс, но с неприятными последствиями для неосторожного мужичка. Самки пауков что делают с самцами? Правильно: ням-ням делают.

Дети Выродка подождали какое-то время, но поскольку голоса больше никак не проявляли себя, Добрыня приказал продолжать путь. Постепенно дорога стала идти под уклон. Денис то и дело поднимал голову вверх, отмечая про себя, что полоса неба становится всё уже и уже, вокруг снова всё начало темнеть, и если бы не свет, идущий от фей, то он бы, наверное, сейчас не смог увидеть и стены. Почему-то ему вдруг стало казаться, что стена на самом деле одна, она сложена из бесчисленного количества каменных блоков, а идут они сквозь пролом внутри стены, поскольку она не только высокая, но ещё и необычайно толстая. Но зачем её сделали и для кого? Или от кого? Постепенно редкие мысли в его голове начали путаться, и только когда стена кончилась и они оказались на каменной террасе, он немного пришёл в себя и стал рассуждать более здраво.

Впереди что-то поблёскивало в полумраке, подул небольшой ветер, и запахло незнакомыми травяными запахами. Часть фей, сопровождавших отряд, поднялась повыше и сбилась в плотный ком, отчего стало немного светлее, и все увидели перед собой руины незнакомого города. Денис было обрадовался, но ненадолго, ибо терраса, на которой они стояли, была отделена от города глубоким провалом. А ещё тут не было неба, только подозрительная чернота, и складывалось ощущение, что они оказались в огромной пещере. Дети Выродка собрались вместе, обсуждая, как лучше перебраться на другую сторону, но тут в дело снова вмешались феи. Кажется, они поняли, что у людей возникли трудности, и решили дело по-своему. Эти мелкие, удивительные создания взлетели над провалом и перегруппировались, образовав некое подобие живого моста. Добрыня погулял возле него, пошарил руками, проверяя, выдержит или нет, а затем знаками показал, что идти можно, но только по одному. Денис, как водится, должен был идти самым последним.

Идти по феям было удивительно и даже немного боязно, хотя он боялся больше не за себя, а за них. Денис шёл, чувствуя под ногами дрожь, и инстинктивно нервничал. Опора была неустойчива, ему было стыдно, но деваться было некуда, все остальные ждали его на другой стороне, и вот когда он был уже на самой середине, неведомые голоса снова ожили.

Это было так неожиданно, что он покачнулся и едва не свалился вниз.

— Легион. Милый Легион, как же я по тебе скучаю.

Молодуха. Та самая, что услышала, как он чихнул.

— Что? Он снова тебе приснился?

Ага. А вот и вторая. Денис судорожно сглотнул подступивший к горлу комок и осторожно продолжил путь. Пусть болтают. Главное, чтобы они их не увидели.

— Да. Такой мужественный и такой повзрослевший. Какая несправедливость, что нам, матерям, не позволяют увидеться со своими детьми.

— У тебя их было тысячи, почему именно он?

— Ну он же младшенький, как ты не понимаешь... Последышек. Я иногда так тоскую. И тут так странно движется время. Уж поскорей бы нас простили Владыки.

— Не переживай, не простят, — голос второй женщины был полон сарказма. — Твоя наивность иногда меня просто поражает. Мастерская давно превратилась в тюрьму, нас исключили из цикла перерождения, а благодарить за это мы должны нашу старую грымзу.

— Ой, не напоминай! — всхлипнула молодуха. — Мы потеряли всё: милость Владык, наши наряды и формы, наш гарем, а какие у меня были художники и скульпторы, я так жалею, а теперь только и делаю, что сплю. Я, наверное, стала совсем страшная. Никто не взглянет на меня, никто не восхитится моей красотой, я даже имя своё забыла, а эта старая плесень только и делает, что ворчит и требует от нас какой-то работы. ну какая работа? Тут всё давно сгнило и умерло, а новые инструменты не присылают.

— Тише ты, — шикнула на неё вторая. — Она может услышать.

— Да пусть слышит! — взвизгнула молодуха. — Загнала нас в могилу своим последним творением и рада. Почему мы должны страдать из-за неё, почему???

— Потому что она — лучшее моё творение, глупые мокрощёлки, — прошипел третий голос да так жутко, что Денис снова едва не упал.

— У нас было всё! — заверещала молодуха. — Нам покровительствовали сами Владыки! Мы были частью грандиозного процесса, мы были важны, а сейчас мы — никто. Ты это хотела нам доказать? Что мы — никто. Спасибочки, доказала. Твоя Гидра — бесполезная шваль, у неё даже разума своего нет, ты сотворила брак, признай уже это. Это твоё лучшее творение одновременно и самое бесполезное. Оно умеет только жрать и уничтожать.

— Зато как испугались Владыки... — задумчиво проговорила вторая.

— И что толку? Моего Легиона поставили с ней в одну связку, как и твоего Юдекса, между прочим. Какой после этого будет исход? Да никакой. Наверняка тот мир изолировали, потому что Гидра там всё сожрала. И я никогда больше не увижу своего Легиончика.

Последний метр Денис не прошёл, он не вытерпел этого и просто прыгнул в заботливые руки товарищей, а в спину ему уже каркал злобный старушечий голос. Сейчас всем казалось, что голоса где-то позади, а может, их обладатели сидели на дне провала, но в любом случае обстановка вокруг с каждой новой секундой становилась всё более угнетающей.

— Глупая, бестолковая шмонька. У наших созданий есть одна конкретная цель: следовать процессу. И чем качественней процесс, тем лучше. Мы веками и эонами создавали одно и то же. Сначала я творила одна, потом добавили вас, сразу после победы над временщиками. Владыкам хотелось разнообразия, но при этом они не хотели ничего менять в самом изначальном конструкте. Мне лишь приказали улучшить качество, и я улучшила. Заметь, дура, они сами это мне приказали в ответ на моё предложение изменить общий конструкт. Я создала совершенное творение, и я горжусь своей работой и ни капельки не стыжусь. А вы всё в игрушечки играете, в дочки-матери, хочется с брюхом походить, любви хочется, а нет никакой любви, запомните это. Есть процесс, а вы — часть этого процесса. Вы должны прямо сейчас думать, как улучшить свои творения, потому что, как бы нас ни наказывали, однажды Владыки изменят своё решение, а знаете почему???

— Потому что процесс имеет замкнутый цикл, и им рано или поздно потребуются наши новые творения, — всё так же задумчиво пробормотала вторая.

— Вот именно! — победоносно каркнула старуха. — Мы это тысячу раз обсуждали, и наконец-то до тебя доходит. Поэтому или спите, или обдумывайте, что вы сможете предложить им в будущем.

Дети Выродка бежали по мостовой древнего города вслед за феями и старались не слушать эти жуткие голоса. Это было невыносимо, от этих звуков, казалось, плавилась сама душа, а Денис практически впал в депрессию. Голова кружилась, он чувствовал усталость и в то же время тревогу, и это не проходило, а только с каждым шагом усиливалось. Скорей бы покинуть это проклятое место, тосковал он. Кто их знает, эти голоса, может, они старые боги или ещё какая древняя хрень, но раз их победить нельзя, значит, надо бежать и спасаться. Он уже не обращал внимания на уникальную архитектуру зданий и сооружений, не любовался скульптурами и кариатидами, украшавшими их, ему было всё равно, кто тут жил, да и какая разница, может, он и учился на археолога, но сейчас вопрос выживания был намного важнее редких черепков и мозаики. Это в красивых приключенческих фильмах всякие Индианы Джонсы могут позволить себе остановиться на минуточку и выразить своё авторитетное мнение по поводу найденной ценности, а при возможности положить её себе в карман. А тут... Чёрт его знает, что тут ценное? Да и вообще во всех подобных ситуациях единственная ценность — это твоя собственная жизнь... Никчёмная, задрипанная, но своя. А Индиана Джонс — мудак. И вообще нацисты сами бы без него тот ковчег нашли и открыли...

Они бежали и бежали, а город и не думал заканчиваться. Они поднимались по каменным мостам, спускались по переходам над улицами, пересекли несколько площадей, а потом феи завели их в гигантское здание, очень похожее на Парижский Пантеон, где стояли странные машины с множеством шестерёнок, и вот там удалось немного перевести дух. Феи расселись на этих машинах, намекая на отдых, а детям Выродка не надо было говорить дважды, они всё поняли. Добрыня тут же велел есть и пить, по рукам пошли скудные припасы. Денис, в свою очередь, утолил жажду, а затем присел возле небольшой каменной статуи, изображавшей, судя по всему, горгулью. Непонятно почему, но эти статуи были повсюду, а у каждой машины их точно было не менее двух. Но они не шевелились, от них не исходило зловредных эманаций, а если их не боялись феи, значит, ничего страшного, если он посидит, опёршись на статую спиной, и блаженно вытянет ноги.

И только он было расслабился, только задремал, как статуя взяла вдруг и заговорила. Дети Выродка оцепенели, а феи взвились в воздух и закружили по залу. Снова эта чуткая молодуха.

— Почему ты не защитила меня? Почему встала на её сторону? Ведь ты же знаешь, что она неправа, — плаксиво спрашивала она.

И ей тут же ответила другая статуя.

— Прекращай обижаться. Да, она неправа. Но и ты будь снисходительна, гордость — единственное, что у неё осталось.

Денис тихонько отполз в сторону от статуи, но та, похоже, не замечала его. И вообще, кажется, это было переговорное устройство.

— Плевать мне на её гордость! Создав Гидру, она потеряла последние остатки своего ветхого разума. Только и знает, что попрекать нас в любви к мужчинам. А в этом нет ничего плохого, я люблю мужчин. Сильных, красивых, да и ты любишь и хочешь новых детей.

— Ой, не напоминай, — вздохнул второй голос. — Так, знаешь ли, хочется простого женского счастья. Но сейчас нам лучше помалкивать в тряпочку, а не визжать во весь голос о том, чего мы хотим. Терпение, сестра, прояви терпение.

— Так и знала! Ты стареешь. Ты начинаешь говорить как она.

— А у тебя шило в одном месте. Спи лучше, а чтобы тебе лучше спалось, я расскажу тебе один секретик.

Добрыня страдальчески закатил глаза. Вот и отдохнули. Он засемафорил остальным, чтобы вставали на ноги, а потом погрозил феям кулаком, в котором был зажат их драгоценный червяк, и они сразу поняли — спустились к людям и, окружив их, повели в глубь здания. Стоило только отойти подальше от тех двух горгулий, как они тут же замолчали, зато заговорили другие. И так по всему Пантеону. Дети Выродка угрюмо пыхтели, но спрятаться от голосов не было никакой возможности. Они словно преследовали их, обсуждая какие-то свои загадочные дела, и это было невыносимо. Хотелось закричать, хотелось заплакать, а уж после, когда пошли по длинному и узкому коридору, где эти горгульи по обеим сторонам стояли рядком и их было неисчислимое множество, Денис чуть было не выцарапал себе глаза, так ему стало плохо. Эти чёртовы бабы, кем бы они ни были, знали толк в мозгоклюйстве. Чем-то они напоминали ему его комендантшу в общежитии, где он жил, та была тоже болтлива до невозможности, и по слухам оба её мужа покончили с собой, не выдержав прелестей семейного быта.

— Я интересовалась её работой ещё на самой ранней стадии, уж поверь, — рассказывала опытная и зрелая молодухе. — Общий замысел был понятен ещё загодя, а уж когда она предоставила Владыкам финальный вариант и Гидра сожрала нескольких из них безвозвратно, вместе с мировыми пузырями...

— Ох, не продолжай. До сих пор вспоминать жутко! — поддакивала молодуха. — Такой позор был, такой позор.

— Всё верно, но зато мы получили уникальный опыт. Владыки далеко не всесильны, милочка, а старая ветошь умаслила свою гордыню. Что было дальше?

— А то ты сама не знаешь... Нас наказали. Виновата она, а наказали нас всех. Никогда ей этого не прощу, — обещала молодуха.

— Тихо-тихо. Я позаботилась обо всём заранее, поэтому так и спокойна. Да, наших мальчиков поставили с нею в одну связку. Да, они были включены в общий цикл, потому как, хоть Владыки и не заинтересованы в Гидре, но они вынуждены соблюдать закон. Что говорит закон?

— Их должно быть трое. Вестников всегда трое, точно так же, как и нас. Мы — три красные линии.

— Как и они, — подтвердила более опытная и зрелая. — Так вот, не буду скрывать: я подкорректировала поведение наших мальчиков. И там, куда бы их ни отправили, они объединятся и избавятся от третьей линии. Посуди сама, мы давно с тобой сговорились, что третий лишний, а ты знаешь, про кого я. И уж поверь, они сделают то же самое.

— Ты! Сучка! — ахнула молодуха. — Как ты посмела совать свой нос в мою матку! У тебя что, вообще нет приличий?

— Не бойся за свой цветочек. Я совала нос не в матку, а в папку. Хе-хе. Уловила каламбур? Я изменила геном семени отцов Легиона и Юдекса на самом тончайшем уровне. Они получились разные, совершенно непохожие, но скрытая программа едина: один найдёт другого, и они всегда будут держаться вместе, как братья и как лучшие друзья. Разве это не хорошо для нас? Подумай.

— Ну, не знаю, — с сомнением в голосе произнесла молодуха. — Допустим, так и будет, но для нас ничего не изменится. Я не увижу своего Легиона, пока нас не простят, а нас не простят ещё очень долго, ну или, по крайней мере, пока существует Гидра.

— Старуха надеется на расширение территории, — рассудительно сообщила зрелая. — Новые мировые пузыри, новые красные линии, про нас вспомнят и попросят сделать очередных вестников, но что если всё это уже неактуально? Может, наша цивилизация достигла пика уже очень давно, а дальнейшее расширение долгое время шло по инерции, и наше наказание — всего лишь повод прикрыть никому не нужный проект? Не забывай, что Владыки часто тяготятся устаревшими законами.

— Перестань! Ты говоришь натуральную крамолу, — испуганно прошептала молодуха.

— Да ничего такого. Мы же отрезаны от мироздания, как нас ещё могут наказать? Мы в тюрьме, милочка, а мои умозаключения исходят из нескольких совершенно обоснованных подозрений. Например, я подозреваю, что старуха знала о том, что нас собирались прикрыть, но не могли из-за старых законов.

— Тише-тише... Избавь меня от своего яда, я не хочу слушать...

— А вот надо было спать, когда тебе намекали. Но раз ты всё равно бодрствуешь, уж дослушай.

Денис машинально коснулся правого уха, после чего поднёс палец поближе к лицу и проверил. Так и есть — кровь пошла. Скоро от этой сверхъестественной бабьей болтовни у него последние мозги вытекут, а у него их и так дефицит. Но тут, к счастью, бесконечный коридор закончился, и стало полегче. Голоса бубнили где-то далеко позади, обсуждая свои неведомые проблемы и тайны, а отряд оказался в обширной, но заброшенной оранжерее. Растения, некогда в изобилии росшие здесь, высохли настолько, что превратились не то что в прах, а в настоящий камень. Так, по крайней мере, поначалу предположил Денис, который неожиданно почувствовал себя лучше и снова с любопытством завертел головой. Но потом он подумал, что, возможно, растения тут всегда были такими, вплавленными в куски янтаря, тем более что янтарь этот светился и без участия фей. Может, отломить себе листик на память?

Но он чуял — трогать тут ничего не следует. Запределье считалось местом чуждым и опасным для иномирцев. И жили тут по своим законам. Так, по крайней мере, шептали про эти земли самые злобные и могущественные колдуны Офира, мечтавшие заполучить расположение здешних Владык. А уж кто эти Владыки, наверное, только один Падла и ведал, но тот, скорее всего, уже умер. Убил его Кудеяр. Великий сын Выродка пал в неравном бою с несметной вражьей силой, навсегда покрыв себя бессмертной славой. Да чего уж тут говорить, любому бы хотелось уйти так же, как ушёл Падла.

Добрыня встал перед аркой из нескольких переплетённых между собой деревьев, и Денис увидел, что феи пытаются ему что-то сказать. Маленькие твари принялись рисовать в воздухе некие символы, но Волк их явно не понимал. К нему подошли Барсуки, они стали совещаться, пытаясь определить, что это за язык такой, а он вдруг понял, что знает, о чём идёт речь. Денис подошёл к совещавшимся и на пальцах объяснил, что феи требуют бросить жребий. Двое тех, на кого падёт жребий, должны будут отломить по листику с каждой стороны от дерева, образующего арку. Они должны будут остаться, а остальные пойдут дальше, таков порядок, за всё надо платить.

Добрыня ошеломлённо заморгал, а потом разозлился и погрозил феям кулаком, а те в ответ нарисовали новые знаки.

«Убьёте Оберона — останетесь здесь навсегда, — перевёл Денис. — Либо все, либо двое. Сами решайте».

Добрыня скрипнул зубами, обвёл глазами товарищей и показал феям один палец, а потом тем же пальцем показал на себя. Феи ничего не ответили, но когда дети Выродка стали кругом и началась жеребьёвка, они вдруг воспротивились участию Дениса и отогнали его в сторонку. Денис на всякий случай повторил жест Добрыни, и феи нарисовали ответ.

«Ты не участвуешь».

Глава 44

Афоня перевернул очередную страницу и к своему удивлению увидел форзац, украшенный затейливыми завитушками, похожими на хохлому. Всё. Конец. Неписаная рукопись закончилась. Электронщик нахмурился, вернулся на страницу, которую читал последней, и заново перечитал. Нет, всё верно — Денис в Запределье, какие-то растения и феи, требующие оставить двоих воинов для активации некоего механизма. Добрыня знаком выбирает себя, а остальные кидают жребий, Денис не участвует... Не участвует?

Он вновь перелистнул страницу в надежде, что книга опомнится и появится новый текст, но этого не произошло. Он увидел только две картинки с внутренней стороны обложки, ну, может, завитушек стало чуть больше и они начали шевелиться, но на этом и всё! Да как так-то?!! Что за цирк?! Очередные фокусы Неписаной рукописи?

Афоня осторожно положил книгу на пюпитр, выдохнул и огляделся. Всё вроде бы на месте. Нет, не в том плане, что всё на своих местах — в костнице по-прежнему царила разруха, поскольку единственный, кто тут хоть как-то следил за порядком, был ещё вчера назначен ответственным за чтение рукописи, но всё же: где эти двое и сколько прошло времени?

Он проверил часы и понял, что читал не отрываясь чуть более восемнадцати часов. Не ел, не спал... Так. Срочно спать!

Электронщик решительно поднялся на ноги, переступил через останки офирца, который уже начал отчётливо пованивать, и хотел было идти наверх, но, сделав пару шагов, вдруг передумал и вернулся для того, чтобы забрать рукопись. Её следовало немедленно показать Костомарову. Достоевский уже наверняка переселил его душу в новое тело, вот пусть и поработает. Он единственный, кто разбирается в нюансах чтения. Потому как так не должно быть. Тут либо Выродок чего нашалил, либо Кудеяр окончательно испортил реальность, погрузив всё сущее в небытие.

Афоня поёжился. А вдруг и вправду книга закончилась потому, что всей вселенной пришёл кирдык и там снаружи ничего нет, только пустота без времени и пространства. Пришлось даже ущипнуть себя за руку. А потом ещё раз и ещё.

На втором этаже было липко от остатков хищного студня, под ногами противно хлюпало. То и дело приходилось уворачиваться от крупных и смертельно опасных капель, тут пришлось идти медленно, стараясь ничего не касаться, но при этом он умудрился позавидовать чудовищному протобульону. Вот кому хорошо. Отправился пожирать Офир. Чё ему это небытие? Он себе сам организует и стол, и смерть в лучшем виде, когда вся доступная еда у него закончится. А может, вслед за ним прыгнуть в портал Гарганты? Увидеть Офир и умереть?

К счастью, зависть улетучилась, когда он дошёл до запасной мастерской, в которой Достоевский обычно работал с магическими механизмами, и увидел своих товарищей в добром здравии. Ну, в относительном здравии, если честно. Как он и предполагал, Костомаров уже успел обзавестись новым деревянным телом, на вид потрёпанным, в трещинах, но всё же лучше, чем ничего. Скорее всего, это была времянка, но, судя по разговорам, Леонид Исаакович и такому был рад. Товарищи были сильно заняты: Достоевский лежал на кушетке, а Костомаров прилаживал ему к культе странный старомодный протез.

Несмотря на усталость, Афоня приободрился, сел тихонечко в уголке и принялся терпеливо ждать, пока они не закончат. Достоевский кряхтел и ругался, через слово вспоминая какого-то Мазера, а Костомаров утешал его и говорил, что пусть новая рука и не из золота, но всё же рука левши. Одна она такая, рука-то, а об утерянном нечего жалеть: как ни спасай, всё равно уже не регенерирует. Афоня сначала не понял, о чём они, но когда рассмотрел ведро, стоявшее под кушеткой, и торчавшие из него обугленные человеческие пальцы, на секунду ему сделалось дурно. Впрочем, спустя мгновение он уже успокоился. Усталость брала своё. Вскоре он сам не заметил, как задремал под убаюкивающие голоса товарищей. Никаких мыслей не было, один лишь лёгкий ненавязчивый шум. Казалось, кто-то поблизости пел, смеялся, слушал радио, но как-то глухо, словно сквозь стену, а потом и вовсе случилось странное — Афоне привиделось Запределье.

*****

Сначала он увидел множество пузырей, наслаивающихся друг на друга. Они переливались всеми цветами радуги и постоянно меняли форму. Пузыри снаружи, пузыри внутри пузырей, некоторые лопались, некоторые росли, и это было очень красиво, но вдоволь полюбоваться ему не дали. Его понесло в глубь этих пузырей, он с лёгкостью преодолел тонкую стенку и оказался в совершенно очаровательном месте, где кругом были зелёные холмы и луга и над головой светило яркое солнышко. Афоня пронёсся через это место незримым бесплотным духом, но всё же успел заметить периферийным зрением некую местную архитектуру, кажется, дворец, белоснежный, словно сахар-рафинад. Необычайно красивый. А потом его затянуло в другой пузырь, и там он увидел болото, в котором обитали гигантские жабы, охотившиеся на пролетающих в небе птиц. И эти твари вызвали у него странное чувство гадливости, при этом он откуда-то знал, что эти жабы разумны. Остановиться бы, рассмотреть всё в подробностях, но он не мог — скорость полёта росла. Дальше был какой-то вертикальный мир, где он увидел город, построенный прямо на стене, а может, и на гигантской каменной ступеньке. Потом увидел мир, где, как ему показалось, постоянно нарушались законы времени, а существа, населяющие его, то старели, то молодели, но это никого не пугало и не шокировало. Спустя ещё несколько пузырей он уже не замечал и не понимал, да и вообще ничего не видел, кроме красного пятна перед глазами и радуги по краям. Стало казаться, что он летит в некой трубе, но ему было совершенно не страшно — всё же он знал, что спит и, значит, ничего страшного не случится.

Когда, прорвавшись сквозь очередной пузырь, видение вынесло его на большое поле, усеянное красными маками, он нисколечко не удивился. Ну поле, ну маки, ну вместо неба серый плотный туман — да чёрт его знает. После чтения рукописи ещё и не такое снилось, но когда он увидел, как по полю движется группа людей, он их сразу узнал. Это были дети Выродка. Более того, Афоня узнал среди них Дениса. И хотя этот Денис лишь отдалённо напоминал того, который лежал в каменном саркофаге, электронщик был твёрдо уверен — это он. Вон и феи вокруг него вьются. Маленькие такие, с крылышками.

Дети Выродка выглядели усталыми, а их лица были мрачны. В отряде не хватало двоих: Добрыни и Кадило. Очевидно, они остались в другом месте. Афоня чувствовал, что Денис расстроен, впрочем, как и другие, но все молчали, никто не обсуждал и не строил догадок — живы ли они или уже мертвы. Сожаления и пустая болтовня не имели смысла. Все прекрасно знали, что Запределье — место загадочное и смертельно опасное. Шаг влево, шаг вправо — и тебя уже никогда не найдут, да, собственно, и искать-то никто не будет. Вся надежда только на фей. Падла обещал, что они выведут, но для этого требовалось вернуть их короля на родину. И через какое-то время, когда маковое поле наконец закончилось, Афоня увидел это место. То самое обиталище фей.

Собственно, это был очередной лес, где росли деревья с мощными ветвями и крепкой морщинистой корой, похожие на баобабы. Единственное, что их отличало от привычных земных деревьев, — это странные наросты, более всего напоминавшие человеческие лица. У одних деревьев на стволах имелся всего один нарост, а у других сразу несколько, но и только. А так, с виду, обычные широколиственные деревья, приятный чистенький лес, никакого бурелома и выворотней, зато всяких цветов ну просто не счесть. Да оно и понятно: феи обожают цветы, это все знают. Дети Выродка тоже почуяли, что их путешествие близится к завершению, начали ободряюще подмигивать друг дружке, кто-то даже улыбнулся, лишь Денис всё так же пребывал в мрачных раздумьях. Афоня видел, что он крепко сжимает в руке коробок, который до этого нёс Добрыня, и, поскольку к нему чаще всего садились на голову и плечи сопровождающие их феи, он явно что-то знал такое, чего не знали другие. И причина его суровости обрела ясность, когда отряд очутился у самой границы леса.

Их ждали. И это были не феи.

Собственно, Афоня увидел их раньше, чем дети Выродка, а вместе с увиденным пришло и определённое знание. Это были стражи Запределья. Местная милиция или армия, одним словом, те, кто следит за порядком. А ещё он откуда-то знал, что они были безмерно могучи, но их сила была ограничена собственными законами Запределья. Их было трое. Три высокие человекоподобные фигуры в чёрных плащах из некоего странного материала, напоминавшего кожу, однако нельзя было точно сказать, какого они пола и имеют ли хоть какое-то родство с людьми, потому что их лица были скрыты носатыми масками наподобие тех, что носили в средневековье чумные врачи.

Приблизившись к стражам, отряд остановился. Денис вышел вперёд, а остальные дети Выродка беспечно расселись кружком, намереваясь отдохнуть и доесть последние оставшиеся припасы. Чувствовалось, что стражей они нисколечко не боятся, да те, собственно, и не высказывали никаких угроз по отношению к вторженцам. Они спокойно выслушали рассказ Дениса и благосклонно кивнули, когда он показал им коробок с находившимся внутри Обероном, а затем, видимо, старший из них велел молодому воину из клана Змеи следовать за ним. Афоня услышал, как Денис интересуется, нельзя ли как-нибудь помочь его братьям, оставшимся в другом месте. Он как мог описал заброшенный город и высохший сад, куда их привели феи, на что страж ответил, что нет, нельзя.

— Почему?! — воскликнул Денис.

— Потому что отныне они включены в круговорот бесконечной жизни нашего мироздания, — не оборачиваясь, отвечал страж. — Теперь они наши граждане, но не стоит печалиться. Им у нас будет хорошо, уж поверь мне. Мастерицы соскучились по сильным и симпатичным самцам. Они окружат твоих братьев такой заботой и лаской, какая им и не снилась.

— Это те голоса, которые мы слышали в заброшенном городе?

— Да. Можешь считать, что мы взяли с вас положенную плату вашими же людьми. За право прохода нужно платить. Инородцы не смеют здесь гулять без нашего дозволения.

После этих слов Денис призадумался и замолчал. Страж привёл его к дереву высотой с большую секвойю и сообщил, что это дворец Оберона. Афоня увидел, как Денис поднимает голову вверх, пытаясь оценить размеры дерева, но рассмотреть снизу, насколько оно велико, было невозможно, зато его сновидение позволяло намного больше. На стволе он увидел сотни наростов, напоминавших человеческие лица, причём откуда-то он знал точно: все эти лица принадлежат мужчинам. А через несколько мгновений его знание подтвердил и местный служитель порядка торжественным голосом, поведавший сыну Выродка о том, что все деревья, растущие здесь, являются сплавом растений и плоти, потому как в иных феи не живут и не размножаются. Для одних это честь и королевская милость, а для других — справедливое и вечное наказание, ибо они единственные исключены из общего цикла перерождения.

— Хорошо. Куда мне положить червяка? — вежливым голосом спросил Денис, и, судя по всему, на эти слова страж сильно обиделся.

Сыну Выродка тут же было сказано, что никто не смеет сравнивать Оберона с червяком вследствие его беспомощности и что за такие слова обычно превращают в одно из деревьев, кои он может наблюдать здесь повсюду. Это непростой лес, это кусочек родного мира, изначально принадлежавшего феям. Когда-то, очень давно, они помогли владыкам расширить их собственный мир и взамен те поклялись, что будут защищать и оберегать их вечно. Оберон — это не просто фея. Он равен владыкам. И не важно, какая у него форма и как он выглядит, важно, что он тут главный и все ему подчиняются.

— Извините. Я необразованный дикарь, прошу простить мою дерзость.

— Это ты-то дикарь?

Страж повернул к нему голову и посмотрел, как показалось наблюдавшему за всем со стороны Афоне, несколько оценивающе.

— Больше ничего не хочешь сказать? — спросил он.

— Эм... Приношу самые искренние извинения за поступок нашего брата Падлы, — низко поклонился Денис.

— Это одна из причин, по которой тебя избрали. Ты исключительно честный и искренний, — задумчиво проговорил страж. — ну что же. Да будет так. Условия соблюдены.

— Вы о чём?

— Перед лицом честности я обязан быть не менее честным, — объяснил страж. Он подошёл к дереву и легонько постучал кулаком по его стволу.

— Оберон прибыл.

Дерево-дворец задрожало. Самый ближайший нарост вдруг ожил, его морщины разгладились, а трещины, более всего напоминавшие сомкнутые веки, вдруг раскрылись, и Денис машинально отшатнулся, увидев настоящие живые глаза. Следом за глазами у лица на дереве открылся рот, и страж попросил положить в него Оберона. Денис послушно выполнил его просьбу, и через мгновение рот закрылся. А затем случилось нечто удивительное. Крона дерева-дворца осветилась, оно зашевелилось, ветви задвигались, и все услышали ангельский хор. Афоня, наблюдавший за происходящим со стороны, разумеется, видел намного больше — всё-таки это был его сон, хотя он и не отдавал себе никакого отчёта и самостоятельно не мог ни о чём судить или переживать. Вернее сказать, он не переживал, пока не услышал пение. А как услышал, у него аж дух захватило от восторга — настолько это было прекрасно и волнительно. Ведь он прекрасно видел: пели вовсе не люди и даже не феи, а лица, росшие во множестве на стволе главного дерева. У них тоже открылись глаза, появилась мимика, и они все славили приход своего владыки, но это было далеко не всё. У всех окрестных деревьев тоже оживали лица, и они пытались подпевать главному дереву, каждый на свой манер, а над всем этим сверху, прямо над лесом, прямо из ниоткуда стали появляться феи. Не прошло и минуты, как небо над лесом стало сначала тёмным от заполонивших его маленьких летающих существ, потом озарилось серебристым светом и наконец над кронами деревьев расцвело настоящее северное сияние.

Афоня сразу понял, что это сияние — окончательный знак того, что у фей теперь всё в порядке. Они выбрали королеву для своего короля. Мгновенное знание тут же сообщило ему, что теперь самочки полетят каждая к своему дереву, а наросты в виде человеческих лиц будут открывать свои рты и пускать их внутрь, к их желанным самцам. Потому что нет ничего в их мире более святого, чем семья, домашний уют и любовь между мужчиной и женщиной. Афоню так увлекло происходящее в лесу торжество, что он совсем забыл про Дениса. А между тем страж не стал ждать, пока закончится волшебная песнь: он снова велел сыну Выродка следовать за ним и повёл его обратно к границе леса. Афоня приметил их беседующих совершенно случайно и далеко не сразу вспомнил, кто они, тем более что страж странным образом увеличился в размерах и теперь со стороны казалось, что маленький ребёнок пытается поспевать за взрослым. Из обрывков их разговора можно было уловить только то, что страж рассказывал сыну Выродка о мироустройстве Запределья, а также то, что оно чем-то похоже на привычное ему колесо Сансары. Только смерти как таковой нет. Любое живое существо перерождается, что бы с ним ни произошло, в той или иной форме, а с опытом учится принимать любую форму в пределах собственного воображения. Тебя кто-то съел? Разорвал на кусочки? Испепелил или обратил в прах? Всё бесполезно. Твоя душа никуда отсюда не денется и через мгновение обретёт новое тело. Таков здешний привычный быт без страданий и боли. Перенаселение никому не грозит, абсолютно никакого недостатка в ресурсах, каждый развлекается как его душе угодно — и так бесконечно, благодаря милости владык, сотворивших всё вокруг и даже саму вселенную.

— Тогда почему вы не пускаете к себе посторонних? — интересовался Денис.

— Потому что мы сами решаем, кому тут жить, а кому нет, — спокойно отвечал страж. — Через наше мироздание проложены дороги во все иные миры. Согласись, тебе бы тоже не понравилось, если бы через твой дом постоянно шастали незнакомцы. Вот и мы не хотим. Нет, мы, конечно же, приглашаем иномирцев и иногда даже насильно, но только тех, кто нам самим нравится. А нравятся нам в первую очередь специфические творческие натуры — художники, поэты, писатели, скульпторы, актёры и музыканты, тоже само собой. И потому мы приветствуем природное разнообразие, всегда поддерживаем его и очень расстраиваемся, когда какой-нибудь из миров погибает.

— Прекрасно вас понимаю, я сам за мир, просто не всегда получается жить мирно.

— Я рад, что ты меня понимаешь. Я дал слово, что буду честен с тобой, и хочу сообщить о том, что мои владыки предлагают вам выбор: остаться или уйти. Вы можете остаться и впоследствии присоединиться к своим товарищам. Вам понравится у нас жить.

— Нет, что вы. Нам домой надо. Мы должны вернуться в наше родное селение, — нахмурившись, отвечал Денис.

— Но ты даже не дослушал меня, — страж помедлил, после чего согласно кивнул головой. — Ладно, оставим окончательное решение перед отбытием. Осталось пройти всего немножко.

После этого они некоторое время шли молча. Потом Денис снова что-то спросил про бессмертие, и страж в качестве наглядного примера поймал пролетавшую мимо фею. Он раздавил её в кулаке, да так, что серебристая кровь брызнула в разные стороны, а затем подбросил изувеченное тельце в воздух, и оно исчезло. Денис непонимающе заморгал, а страж указал на пустое место в пространстве — и через мгновение там появилась совершенно живая фея.

— Покидая родной дом и путешествуя между мирами, они, конечно же, погибают, — объяснил он, — но тут всё иначе. Мы создали им все необходимые условия, они ни в чём не нуждаются и процветают. Их популяция всегда в пределах нормы, но для того чтобы они хорошо размножались, им необходим Оберон.

— Прямо как пчёлы.

— Молодой человек, пожалуйста, следите за своим языком! Ваше сравнение неуместно! — кажется, страж снова обиделся на Дениса.

Глава 45

Лекция о том, что феи — никакие ни пчёлы, а полноценные граждане Запределья, оказалась необычайно нудной и скучной. Афоня видел, как Денис откровенно зевал и периодически намекал на гостеприимство, мол, неплохо бы поесть и попить, но страж то ли не слышал его, а может, не хотел слушать, он лишь бубнил про то, что феям необходимо постоянно путешествовать в поисках редких растений. Это, мол, основа основ, и никто тут их против воли не удерживает, но это не значит, что они в родстве с пчёлами. Их цивилизации миллиарды лет. Они были задолго до пчёл, а их генетическая память уникальна, но такой мартышке, как человек, этого никогда не понять и не осмыслить. Человечеству отчего-то всё время кажется, будто бы всё крутится вокруг них, причём это характерно для любой вселенной, где обитают люди, но скажи им, что их придумали, что вывели искусственно, так они сразу начинают орать про волю богов и собственную уникальность. Но правда такова — люди не уникальны, а вот феи — да.

— Ну, я никогда не отрицал мнения о божественном происхождении человека, — признался Денис. — В церковь хожу и всё такое, посты соблюдаю, исповедуюсь регулярно. Короче — Христос воскресе.

Страж остановился и засмеялся. Его смех был необычайно зловещий.

— Поэтому у вас с того света и не возвращаются, — сказал он. — Никто не хочет назад в песочницу к малышам. А у нас, знаешь ли, всё не так. Мы сами себе Рай и Ад. Мы сильнее ваших богов, поскольку сами же их и создали. Мы и тебя создали, хотя ты этого ещё не понимаешь, впрочем, скоро поймёшь. Нам от тебя скрывать нечего.

— Спасибо, но, может, лучше покормите?

— Вам нельзя нашу еду, — отвечал страж, после чего рассказал, что однажды вкусивший местные питьё и яства остаётся здесь навсегда. Ибо всё, что вокруг, находится в цикле перерождения, каждая молекула, каждый живой организм. Они могут создавать любую материю, достаточно лишь пожелать, но вся она так или иначе принадлежит циклу. Впрочем, если сын Выродка желает остаться, то...

— Нет уж. Я лучше потерплю. И не такое терпели, — с сожалением в голосе вздохнул Денис.

Он несколько удивился и напрягся, когда обнаружил своих товарищей, пребывающих в сонном оцепенении, но страж тут же успокоил его, сообщив, что так будет лучше, поскольку то, что он собирается ему показать, не предназначено для чужих глаз и ушей. После этих слов к нему подошли двое других стражей, охранявших детей Выродка, и выразили своё сожаление о том, что никто из отряда не захотел остаться в Запределье. Жаль, очень жаль, но, может быть, спаситель Оберона поможет им передумать, когда ему откроется вся правда? Денис, разумеется, ничего не понял, но на всякий случай пообещал подумать. Главный страж отвёл его в сторону и начал чертить в воздухе колдовские знаки. Афоня видел, что Денис мгновенно обратил своё внимание на то, что они светятся серебром, навроде тех, что рисовал на Земле старый Падла, и страж подтвердил, что всё так и есть. С его слов следовало, что кровь фей нужна не только для перемещений между мирами, но частенько действует как активатор различного местного колдовства. Вот он совсем недавно измазал пальцы в их крови, и этого будет вполне достаточно.

Прошло всего несколько секунд, и Денис восторженно охнул. Прямо перед ними появилась интерактивная карта с изображением планеты Земля, висящей в космосе. Только это явно было не видеоизображение, а нечто иное. С виду это был большой экран и, если обойти его, он был плоский, и можно было полюбоваться на планету с другой стороны, и даже было заметно, как она медленно вращается. Страж свёл свои руки вместе, и изображение уменьшилось, затем он навёл палец на планету, ткнул в неё, после чего ткнул в пустое пространство рядом, и тут же появилась ещё одна Земля, точно такая же. Страж провёл в воздухе линию, изображение резко уменьшилось, копий Земли стало больше.

— Видишь, как их много? — спросил страж у Дениса.

— Вижу. Шестнадцать, — подтвердил тот.

— Нет, ты не понял меня, — с некоторым сожалением произнёс страж и нарисовал в воздухе пальцем нечто вроде решётки. И тотчас изображение на экране разделилось на сотни небольших квадратиков, и в каждом была Земля.

— Какая из них твоя?

— Эм. Та, где Выродок-батюшка, — простодушно предположил Денис.

Страж озадаченно покосился на него.

— Хм. И это правда. Уникальность твоей вселенной в том, что в ней существует Выродок. В других вселенных до такого... Как бы это помягче сказать...

— Папы! — с готовностью подсказал Денис.

— Ладно. Папы так папы, не буду спорить, — нехотя согласился страж и принялся рассказывать, что вселенных очень много и пусть планета Земля существует не в каждой из них, но у неё достаточно своих подобий, причём то, что сейчас они наблюдают, это лишь малая часть, выборка планет с синхронизированной линией времени. Разумеется, не имеет никакого смысла говорить о точности вплоть до терции, но все эти наблюдаемые миры максимально близки. Одни и те же эпохи, одни и те же государства с небольшими отличиями, выражающимися в тех или иных исторических событиях, но это ведь и прекрасно. Нет на сто процентов одинаковых миров, каждый мир уникален, а с течением времени уникальность лишь растёт, и потому крайне жаль, когда один из миров погибает.

Он выделил один из квадратиков с изображением Земли и увеличил его, чтобы собеседник смог всё рассмотреть в подробностях. Денис, а следом за ним и Афоня увидели, как в планету врезается крупный астероид. Экран осветила яркая вспышка, атмосфера планеты потемнела, а затем её подсветило изнутри багровым.

— Обычное дело, — бесстрастно прокомментировал страж. — Космический объект уничтожил человеческую цивилизацию.

— Ужасно, — тихо сказал Денис.

— Почему же? Это ещё нормальный вариант. Планета не раскололась, и жизнь теоретически со временем возродится, но, повторюсь, это лишь вариант. Войны, эпидемии, резкие изменения климата — ко многому можно приспособиться. Гораздо хуже, когда целиком исчезает целая вселенная. М-да, вселенная... Я говорю не только о звёздном небе, наблюдаемом с поверхности планеты. Хотя, вижу, ты не особо меня понимаешь.

Страж задумчиво посмотрел на Дениса, помедлил, а затем выделил другой мир.

— А вот и твоя Земля. Погоди, сейчас я найду селение Выродка.

В отличие от Дениса, для Афони сенсорные голографические экраны были далеко не в новинку. За время своей работы в Восьмом отделе он работал с несколькими моделями, для которых требовались специальные перчатки, но страж производил манипуляции голыми руками и без участия какой-либо электроники, что намекало на совершенно иной принцип. Цивилизация Запределья находилась на недоступном для человечества уровне развития. Им не нужны были приборы и сложная техника, так как они могли создавать материю из чего угодно. К сожалению, любые попытки углубиться в это знание рассыпались в прах. Афоня одновременно и знал и не знал о том, как устроен принцип наблюдаемого им экрана. При этом у него складывалось ощущение, что и страж до конца не знает своих способностей. Он не техник и не творец, он всего лишь пользователь! Страж не создавал этот экран, а лишь нарисовал символы, дающие к нему доступ. Грубо говоря, ввёл пароль. Это как подключиться к общей системе, в центре которой стоит запредельный Мейнфрейм. И вот откуда эти мгновенные знания обо всём — о феях, о мирах-пузырях, о потоках времени и о множестве других вещей, неуловимо понятных и в то же время немыслимых. Нечто, что тут всем заправляет, предоставляет всем, кто находится в пятом измерении, любую информацию и способности, нужно только получить гражданство. Денис — чужак, а страж — гражданин. Система работает по принципу «свой-чужой». Логично, что чужак ничего не знает, потому и задаёт порой совершенно глупые вопросы. Зато у спящего электронщика почему-то никаких вопросов не возникало, и если бы сейчас Афоня отдавал себе отчёт, он бы, конечно, задумался. А почему, собственно, он всё знает и понимает? Он что — тоже гражданин Запределья?

Тем временем Денис восторженно ахал, наблюдая за манипуляциями стража. Тот, словно дирижёр, картинно размахивал руками, отчего поверхность Земли приближалась и становилась отчётливей, но восторг быстро сменился другими чувствами. Увидев, во что превратилось священное поселение, он мгновенно замолчал и даже подошёл поближе, чтобы рассмотреть всё в подробностях.

Селение пылало в огне. Повсюду валялись трупы. В основном это были чудинцы, но среди них попадались и мёртвые дети Выродка. Кое-кого Денис явно узнал, а вот других нет. Его лицо стало всё отчётливей выражать тревогу. Он увидел своего учителя Шэнь Су-си, дравшегося сразу с тремя врагами, а потом — странного сына Выродка, выпускавшего из тела древесные шипы. Для Афони был, конечно же, не секрет, что это был Валера, но Денис, судя по всему, его не узнал. И немудрено, у Валеры был защитный амулет, позволяющий с лёгкостью менять свой облик, а кроме того, с того момента, как он вступил в бой, прошло уже какое-то время, за которое он успел затрофеить с поверженных изгоев не только исподнее, но и различные доспехи. Теперь, наверное, его не узнала бы и родная местная мама. Страж снова взмахнул рукой, и селение несколько уменьшилось в размерах, зато сразу стало видно, что врагов вокруг много и они всё прибывают и прибывают, намереваясь окружить и уничтожить последние очаги сопротивления. Тут и генералом не надо быть, чтобы увидеть, что нападавшие понемногу сгоняют выживших в самый центр селения и намереваются окружить площадь.

— Это ещё не портал, — прокомментировал страж. — Мы откроем проход прямо в Гарганте, и вы выйдете из неё со стороны своих. У вас будет десять-двенадцать секунд, чтобы успеть поучаствовать.

— Так чего же вы ждёте? — изумился Денис и сразу потребовал: — Открывайте же, открывайте! Вы же видите, мы проигрываем!

Наблюдавшему со стороны Афоне было известно намного больше. Он знал, почему медлит страж. Конечно же, он точно так же, как и Денис, видел, что большая часть домов в селении Выродка была разрушена, что изгои и предатели перебили почти всех местных жителей, не разделяя их на детей и взрослых. Им было плевать на чудь, веками прислуживающую детям Выродка, ибо для них они были не важнее домашней скотины, но он знал также, что дело было вовсе не в кровожадности. Всё в действиях предателей подчинялось исключительно одной цели — уничтожить Отца, а значит, должен быть уничтожен не только он, но и дом его вместе с непокорными головами. Шесть голов было у Выродка... Нет. Всего шесть оставалось, остальные же три десятка уже давно жили своей головой, и сейчас они спешили доказать своему богу, что более он над ними не властен. Ну что же, кое-каких замыслов в извечной борьбе между отцами и детьми им удалось добиться.

Они заставили Отца явиться пред ними в своём истинном облике.

И если для Афони было вполне привычно наблюдать безголовое чудище с тремя парами передних конечностей и таким же количеством нижних, опиравшегося на могучий хвост, заканчивающийся крупной костяной шишкой, то для Дениса это было настоящее откровение. Судя по выражению его лица, он и подумать не мог, что Отец может выглядеть настолько монструозно. А когда на экране появился другой монстр, высоченная деревянная кукла, окутанная синим пламенем, электронщик увидел, как Денис изумлённо крутит головой, пытаясь понять, кто тут свой, а кто нет.

— Какая разница: они оба для тебя свои, — прокомментировал его реакцию страж. Он коротко рассказал Денису про то, что деревянная кукла — это Кудеяр, внутри которого находится сердце Гарганты, так называемый «камень путешественника», позволяющий перемещаться в пространстве. Если опытный колдун пользуется только камнем, то может перемещаться в пространстве в пределах одной вселенной, но когда механизм Гарганты собран целиком, то по заданным координатам можно попасть куда угодно. Например, сюда, в Запределье, но это весьма спорный и устаревший способ, местным он ни к чему, у них для этого феи есть. Однако же у Кудеяра много собственных сил, и это позволило ему открыть порталы по всей планете и впустить в священное поселение отряды предателей.

— Этого не может быть — Кудеяр в Швеции, возле горы Сарекчокко!

— Не спорю. Основной Кудеяр действительно там, а этот — из будущего. Он явился мстить тебе и твоему другу за убитых и съеденных сыновей. Разумеется, он желает отомстить и Выродку, лишившего его в своё время жены и надежды на счастливую жизнь, но вы двое отмечены его печатью, и такого позора он не в состоянии перенести. Его добыча стала его потомством... Отныне можешь смело называть его папой.

— Вот этого? Деревянного? Я уже ничего не понимаю! — ужаснулся Денис.

— Ты вкусил плоти сына Кудеяра, следовательно, породнился с ним, а учитывая тот факт, что собственные его дети умерщвлены, значит, ты его законный потомок. Но что хорошо, если ты останешься с нами, то впоследствии сможешь претендовать и на способности Выродка, и на способности Кудеяра. Ты и твои товарищи станете уникальными, вы получите собственный мир-пузырь, а также доступ к любой копии Земли, где нет никакой разумной жизни. Сможете начать всё сначала, — терпеливо объяснил страж.

— А как же Валера?

— Его предназначение — воткнуть нож в спину Кудеяра и загнать его в Гарганту. Как только Колокольный мертвец окажется внутри, произойдёт аннигиляция всей вселенной. Валера умрёт. Таков смысл всей его жизни.

— Но ведь тогда и вы погибнете! Их нужно остановить!

— Нам ничего не будет. Мы снаружи вашей вселенной, — успокаивающим голосом сказал страж и тут же спохватился:

— Ах да, ты же до сих пор ничего не понимаешь. Сейчас я немного помогу тебе.

С этими словами он указал пальцем на Дениса, и тот закричал словно от сильной боли, схватился за голову и принялся кататься по траве. В тот же миг и спящему Афоне стало ясно, что сделал служитель правопорядка, но для него сие знание прошло безболезненно, словно бы он и так всегда это знал.

Да чего там знать: любая правда относительна, как ни крути. Хозяева Запределья предопределили судьбу Валеры и Дениса задолго до их рождения. Более того, судьба Достоевского, Костомарова, его, Афони, а также многих других, в том числе и Выродка с Кудеяром, — всё было спланировано заранее и всё было нужно только для одного. Уничтожить их родную вселенную. С точки зрения здравомыслящего человека из начала двадцать первого века, электронщика-Афони, всё это было слишком сложно, но сейчас он воспринимал всё как само собой разумеющееся. Ведь для него это был только сон, а там и не такая чертовщина возможна, тем более что говорить про логику. Сон и логика — две вещи несовместны. Однако же Афоня испытал нечто вроде сочувствия к несчастному попаданцу. Тут у любого человека мог помутиться рассудок, насколько бы сильным он ни был. Знать о том, что ты лишь пешка на шахматной доске и должен погибнуть ради чужих интересов, — это одно, но знать о том, что ты так или иначе причастен к гибели собственной вселенной, — это намного ужаснее. Но самое страшное — никто ни в чём не виноват. Так сложились обстоятельства. Запределье сильнее всех, и именно оно решает, кому существовать, а кому нет. Да, они искренне сожалеют. Да, сложись обстоятельства иначе, они бы и пальцем не тронули его родной мир. Но правда такова, что владыкам нужно уничтожить нечто, что обитает именно на этой планете. И речь вовсе не о Выродке или Кудеяре, речь об их собственном творении, от которого сплошные проблемы. Долгое время владыки надеялись, что их творение само уничтожит Землю, а потом и себя, но этого не произошло, а долгосрочные прогнозы будущего сулили только угрозу, поэтому было принято решение уничтожить всю вселенную. Вот для этого и потребовался Кудеяр. И для этого же самого в руки Достоевского попала Неписаная рукопись, которую, ну надо же, сотворили тоже тут, в Запределье. Саркофаги, скелет, договор с Николя, интрига Достоевского — а ведь Фёдор Михайлович был до сих пор уверен, что это он подбросил договор Лаперузу с целью поработить двух чрезмерно самоуверенных молодых людей и через них в перспективе возродить Выродка. Всё — его гениальный секрет больше не секрет, не будет никакого возрождения, всё закончится там, в конце XVII века, куда он отправил Валеру и Дениса. Выродок умрёт, как сам же и планировал, но более не возродится в потомках, потому что не будет никаких потомков, ничего не будет. А Кудеяр? Вот уж воистину интриган. До последнего таился, прятался, завоевал Офир при помощи Неписаной рукописи, но детей своих так и не спас, а всё для чего? Чтобы его версия из будущего сама заявилась в прошлое, неся внутри «камень путешественника», тот самый камень, без которого Гарганта работать не будет. Владыки Запределья знали, что в случае появления двух Кудеяров в одном временном потоке тот, который из будущего, будет лишён большинства сил и не сможет воспользоваться своей колокольней. Именно поэтому и держали Падлу поблизости от многоглавого бога. Падла должен был отвлечь настоящего Колокольного мертвеца, пока второй будет громить селение Выродка. И тот с честью выполнил свою задачу. При помощи второго камня он призвал вместо Нави предателей, таившихся по всему миру. Когда-то давно он пообещал им, что, убив Выродка, они станут свободны, и они откликнулись на его зов. Всё решалось здесь и сейчас. Денис должен был вернуть Оберона, а Валера — вступить в бой с Кудеяром и поразить его первым клинком. Почему Валера? Потому что там он единственный, кого не посмеет тронуть Колокольный мертвец, потому что с ним сыграли точно такую же шутку, как и с Выродком. Выродок не поднимет руку на детей своих, а значит, и Кудеяр не посмеет убить Валеру. Дальше всё сведётся к одному. Валера загонит Кудеяра в Гарганту, и произойдёт вселенский коллапс.

— Господи, как же тупо! Как стыдно! — простонал Денис, лёжа на спине и закрывая лицо ладонями. — Вся жизнь промелькнула перед глазами. За что вы так с нами? Мы вам что — игрушки? Отправили в прошлое, чтобы мы не вернулись, да я даже не в собственном теле. Я — никто! Душа в чужой оболочке, и всё это только чтобы я принёс вам вашего чер... чёртова Оберона!

— Зато ты теперь знаешь, в чём был смысл твоей жизни. Философы и мудрецы множества миров веками и эонами бьются над этой загадкой, а у тебя есть готовое решение. Я бы на твоём месте гордился, — спокойным голосом отвечал страж. — Представь себе муравейник в лесу. Ты — обычный муравьишка, тащишь к себе домой дохлую гусеницу и знать не знаешь, что твой лес подожгли крестьяне с одной лишь целью — выкурить оттуда стаю волков, мешающую заниматься скотоводством...

— Не хочу ничего представлять! Ненавижу вас! Всё ваше, хрен пойми чего, кучу пузырьков вашу! Фракталы ваши или чё там у вас, вместе со всеми вами! С чего вы решили, будто бы вы лучше нас! Мы вам нисколько не мешали! Почему вы решили решить свои проблемы за счёт других? Уроды!!!

— Потому что мы сильнее. Всегда так было, сильный гнёт слабого, — назидательным тоном произнёс страж. — Но не считай нас жестокими. Мы искренне соболезнуем твоей утрате, нам жаль терять уникальных эндемиков навроде того же Выродка или Колокольного мертвеца, но всё сущее следует определённым законам. И согласно нашим законам, нам можно уничтожить чужую вселенную ради собственной безопасности. Пойми, мы достаточно долго ждали, когда за нас это сделает Гидра, но наше терпение не безгранично. Для этого и отправили вас в прошлое. Выродок должен был принять вас как собственных детей, а Кудеяр из будущего — достаточно озлобиться, чтобы вслед за вами нырнуть в хаос Неписаной рукописи. К сожалению, он был единственным, кто мог без опаски попасть именно в тот промежуток времени, который станет для вас конечным. Любой другой бы не смог, мы проверяли, но у него не было достаточно мотивации, и тогда на сцене появились вы. Добыча, ради которой он рискнул всем, ко всеобщей пользе и выгоде. Извини, я имею в виду нас, конечно же.

— Пусть я погибну, зато вместе со всеми. У себя дома хочу помереть. На Родине.

— Прости, что?

Денис вытер слёзы, вздохнул и решительно поднялся на ноги.

— Что слышали. Раз уж я сделал то, чего от меня хотели, значит, дальше, по вашим же словам, могу делать всё, что сам захочу. Я хочу домой. И не в будущее, а туда, к своему Отцу и товарищам. Я...

Он покосился на своих спутников. Они по-прежнему пребывали в оцепенении.

— Мы все хотим сражаться до самого конца. Вы прекрасно знаете, что среди наших голов нет предателей.

Страж вздохнул.

— Ну что же. Мы не вправе настаивать. Условия соблюдены. Да будет так.

Афоня отстранённо наблюдал за тем, как отряд детей Выродка приходит в себя, собирается вместе и под руководством Дениса уходит через межпространственный портал, организованный стражами. Для него это было всего лишь как очередное видение. Денис им ничего не сказал. Может, и к лучшему. Они все были воинами и в душе всегда были заранее готовы к собственной смерти. Когда последний из детей Выродка пересёк черту, разделяющую Землю и Запределье, стражи не выключили экран, а собрались перед ним и принялись комментировать происходящее.

— Славный день. Не каждый цикл увидишь такое прекрасное зрелище, — произнёс тот, кто стоял справа.

— Ради этого и живём. Служить владыкам и созерцать их величие — это ли не награда? — кивал страж, ещё недавно убеждавший Дениса остаться.

— И всё же жаль их. Благородные дикари, неспособные оценить прелести настоящей цивилизации, — с сожалением в голосе сказал левый страж.

— Жалость и милосердие царит в наших сердцах, мы будем скорбеть об их выборе, но долг перед нашим миром важнее любого из тысяч миров. Наша собственная безопасность и безопасность наших граждан превыше всего — такова воля владык, — рассудительно отвечал средний страж. Очевидно, непросто так он встал в центре, а остальные двое примкнули ему согласно своему статусу. Что это за статус, Афоня, к сожалению, так и не узнал, вероятно, это было неважно, к тому же всё его внимание было приковано к экрану, где сейчас боролись между собой Кудеяр и Выродок.

Оценивать их дуэль было необычайно сложно, тем более что под ногами у них путался бешеный Ёж Валера. Кудеяр пинал его дважды, да так сильно, что тот улетал буквально на реактивной скорости в ореоле синего пламени, но каждый раз он возвращался живой и здоровый. Отвлекаясь на Валеру, Колокольный мертвец пропустил множество ударов от Выродка, отчего в злобе топал ногами, расшвыривая спешивших ему на помощь предателей. Со стороны посмотреть — так двое слонов мутузят друг дружку, ни дать ни взять, а вокруг них вертится стая жадных шакалов. Кто-то визжит, кто-то ревёт раздавленный, а кто-то, навроде Валеры, преспокойно режет горло зазевавшемуся изгою.

— Отставание от нашего потока времени приблизительно две минуты, — прокомментировал средний страж так, словно бы извинялся перед своими товарищами.

— Ничего страшного, мы изначально не рассчитывали на мгновенную трансляцию, — успокаивающим голосом отвечал правый.

— Восставшие дети должны уже напасть на Отца и повалить его, вызвав радость у Колокольного. В это мгновение он должен расслабиться, а его наречённый сын Валера запрыгнет ему на загривок и нанесёт удар костяным ножом, — задумчиво произнёс левый. Двое других посмотрели на него с явным неодобрением.

— Мы это и так знаем, — проворчал средний. — Зачем ты портишь нам удовольствие от созерцания?

— Извините. Я не обладаю информацией, где в этот момент должен находиться Денис, поскольку изначальный сценарий предполагал иной выбор. Он должен был остаться у нас. Что в другом варианте? Он присоединится к сражению?

Средний страж со вздохом махнул рукой, и картинка изменилась. На экране появился Денис у входа в Гарганту. Он стоял спиной к площади и был занят тем, что поправлял ремни на верхней одежде.

— Он там, где и должен быть. В альтернативном варианте ему страшно от осознания скорой гибели всего сущего, и он так и не решится вступить в бой. Как вы можете сами видеть, этот человек совершенно не умеет принимать самостоятельные решения. На протяжении всей своей маленькой жизни он предпочитал делать то, что ему говорят другие, и сейчас глубоко сожалеет о том, что я не приказал ему остаться у нас. И раз уж вы, милейший, портите нам созерцание, то я вам тоже со своей стороны подскажу, что буквально через тридцать секунд его заметит Кудеяр, на спине которого будет сидеть Валера. Кудеяр преисполнится ярости и побежит прямо на него, а дальше — ну, поняли... Приятного вам просмотра.

Последние слова были сказаны с явной издёвкой. Однако левый страж по-прежнему оставался в сомнении.

— Что он делает? Мне кажутся знакомыми эти символы.

— Пытается повторить формулу переноса в наш мир, — присмотревшись, сообщил правый страж.

— Это невозможно, — беспечно произнёс средний. — Нужны десятки лет тренировок либо протекторат с нашей стороны, а ещё нужна...

— Фея! — вдруг закричал правый страж. — Смотрите — эта обезьяна украла нашу фею! Какой позор! И всё это на глазах у Владык!

Глава 46

Служители порядка испуганно подались поближе к экрану. Средний страж судорожно захлопал руками, изображение развернулось, и все трое со страхом вчитались в серебристые символы, повисшие в воздухе. Афоня увидел, как на заднем плане, за спиной у Дениса, падает поверженный Выродок. Предатели облепили его, словно стая мух: они резали и кололи его заговорённым оружием, а он не сопротивлялся, потому как нет большего позора для родителя, чем убить собственное дитя. Вой поверженного бога тут же сменился восторженным рёвом. Деревянный колосс, на плечах которого болтался огненный череп, закричал о своей победе, но тут же завыл от боли, ибо Валера всё-таки добрался до него. Напал со спины — подло, бесчестно, но мстителю не пристало мечтать о чести. Его волновала лишь победа любой ценой. И вот уже Колокольный мертвец вскинул вверх свои длинные руки, закружился на месте, превращаясь в огненный вихрь, но, как ни старался, у него так и не вышло сбросить со спины коварного захребетника. Валера впился в него словно клещ, но стражей по другую сторону экрана это уже нисколько не интересовало. Они видели перед собой только серебристые знаки, и эти знаки не сулили им ничего хорошего. Через мгновение и до Афони дошло, что, когда Кудеяр побежит в Гарганту, на входе его будет поджидать портал, ведущий прямиком в Запределье.

Стражи совещались между собой.

— Нужно отменить формулу. Изолировать их, — говорил левый страж.

— Не успеем, — отвечал средний. — Сначала нужно получить разрешение.

— Какое разрешение, если их вселенная так и так должна сколлапсировать? — недоумевал правый страж.

— Вот поэтому и нет разрешения. В сценарии это не прорабатывалось.

— Тогда нужно немедленно изъять Дениса и наказать за убийство феи, — предлагал левый.

— Очень хорошо. А с формулой что будем делать?

— Это же односторонняя, да? Нужно, чтобы кто-то через неё прошёл, и тогда она сама закроется, — предложил правый.

— Не выйдет. Это образец формулы, что мы передали Падле. У неё задержка по времени, — припомнил средний.

— Проклятый Падла! Проклятый Денис! Владыки покарают нас за такую ужасную ошибку! — застонал правый страж.

В этот момент все услышали, как Денис кричит Кудеяру:

— Эй, папа! Я тут! Встречай своего сыночка!

Колокольный мертвец тут же застыл словно вкопанный и повернул голову в его сторону.

— Ублюдок! Урод поганый! Как же я тебя ненавижу! — проревел он и побежал к Гарганте.

Стражи, увидев, что происходит, всполошились ещё сильнее и закричали вразнобой, словно пилоты воздушного судна, внезапно потерявшего управление:

— Быстрее, меняй направление!

— Нужно закинуть их в отдельный пузырь!

— Откат! Нужен откат времени!

— Ты с ума сошёл? За откат — вечное изгнание!

— Вся работа насмарку из-за какой-то феи!

— Задержим их, а затем попросим у Владык право на откат!

— Откроем новый портал у них под ногами, прямиком в Гарганту!

— Нельзя. Мы по закону обещали не вмешиваться.

— Хорошо. Тогда сначала просто задержим, а уже после будем решать.

Под их крики Афоню потащило куда-то в сторону. А потом он снова полетел, постепенно набирая скорость. Ему казалось, будто сон заканчивается, мир фей остался далеко позади. Он пролетал через города и леса, пролетал сквозь горы и непонятные студенистые образования, похожие на холодец. А потом и они закончились, и начался бесконечный океан, заполненный зелёной жижей. Он летел над ним словно птица, и ему казалось, что океан зовёт его, манит к себе тысячами разных голосов, но отчего-то он знал: приближаться к нему нельзя. Ибо тот, кто войдёт в него, обратно уже не выйдет. Среди многоголосого шёпота Афоне чудились голоса Достоевского и Костомарова. Они были чем-то встревожены, они тоже звали его, но он не отвечал им, ибо ему было нечем. Афоня ощущал себя безвольным наблюдателем, безропотно ожидающим окончания сновидения, но оно всё не заканчивалось. А потом впереди над океаном появился большой чёрный шар, и Афоню затянуло внутрь. И там он узрел нечто вроде курумного поля, окружённого со всех сторон скалами, похожими на кривые серые зубы. В самом центре поля стояли его старые знакомые — Денис и Валера, а рядом с ними находился Кудеяр, уменьшившийся до размеров обычного человека. Дети Выродка беседовали с ним, и, судя по всему, Колокольный мертвец потерял всякое желание проявлять к ним агрессию. Сомнений не оставалось: их всех затянуло в Запределье, но хитрые стражи успели переместить пришельцев в другое место.

— И вот так я узнал, что все мы лишь игрушки в руках здешних Владык, — говорил Денис. — Вы можете проникнуть в мой разум и лично проверить мои слова, но я считаю, что поступил как должен. Наш мир ни в чём не виноват. Мы — это самое… каждый из нас в чём-то, конечно, виновен, но это никому из нас не даёт права уничтожать собственный дом, в том числе и саму вселенную, поскольку все должны иметь право на будущее.

— Кранты, Деня. Влипли так влипли. Ни конца, как говорится, ни края, — участливо вздыхал Валера.

— Они заперли нас здесь. Я чувствую, что тут совсем отсутствует движение времени, — сказал Кудеяр. — Да… Называй, пацан, вещи своими именами. Мы оказались в Пятом измерении. Здесь ничем не лучше, чем в Нави.

— А если воспользуемся твоим камнем? — предлагал Валера, оглядываясь. — Давай, папаша, соображай. Ты тут среди нас самый опытный.

— Башку бы тебе свернуть за «папашу», — прошипел Кудеяр. — Один творец ведает, как я вас ненавижу! Но всё меркнет перед знанием высшей общей фатальности. И никакой возможности отомстить паскудам. Ни вам, ни им.

Он со скрипом присел на один из камней, во множестве рассыпанных по полю, и забормотал какое-то заклинание. Валера и Денис с надеждой переглянулись, но ничего не произошло. Заклинание не сработало. Огненный череп Кудеяра оскалился в недоброй ухмылке.

— Приплыли, детишки, — сообщил он. — Мои силы здесь не работают. Мы полностью во власти чуждого мира.

Денис покорно присел на соседний камень, а Валера беспокойно забегал вокруг.

— Надо же что-то делать. Всегда должен быть выход, — говорил он.

— Нет выхода, — равнодушно отвечал Кудеяр. — Я бы умертвил вас, но мясо моего сына мне запрещает. Да и печати тоже. Ничего, располагайтесь, привыкайте. Времени тут нет, значит, одно мгновение будет длиться целую вечность.

— Не-не-не, — Валера схватился за голову, пытаясь собраться с мыслями, а потом вдруг опомнился и внимательно посмотрел на друга. — Так, у нас имеется ещё один козырь. Деня, настал момент нам друг дружку зарезать. Покончим с собой и вернёмся в будущее.

— Тут нет смерти. Вы сразу переродитесь — и не факт, что во что-то путное, — предупредил Кудеяр.

— Но мы же чужие тут…

— Вас отпустить может только Выродок. А он тама… — Кудеяр неопределённо махнул костяной лапой куда-то в сторону. — Так что сидите и ждите.

— М-да, — Валера послушно сел и от скуки принялся играть первым клинком. Кудеяр медленно повернул череп и посмотрел на его баловство.

— Знакомый ножичек, — прохрипел он. — Лучше бы ты его спрятал.

— С чего бы это? — с вызовом в голосе спросил Валера. — Не понравилось, как я тебя намедни за духман пощупал?

— Он из челюсти местного Владыки. Выродок не рассказывал тебе, каким именно образом он его приобрёл? Если кто из ихних его увидит и вспомнит… хотя, наверное, так и есть. Вспомнили. Многим ваш батюшка задолжал, слишком многим.

И словно бы в подтверждение его слов, рядом с ними из ниоткуда появились стражи. Всё те же самые — трое. Они начали с угроз и оскорблений. В первую очередь досталось Денису. Его позорили за бесчестную выходку в отношении гражданки Запределья — феи, за убийство и незаконное проникновение на территорию суверенного мира. Оставался бы — и таких проблем, как сейчас, не было. Сам выбрал смерть — а теперь давай, отвечай за душегубство. Сам себе выбери, во что тебя превратить.

— О чём вы? Я никого не убивал, — совершенно искренне удивился Денис и демонстративно взмахнул рукавом, из которого вылетела совершенно живая фея.

— Эх, — с сожалением прокомментировал Кудеяр, наблюдая за тем, как она улетает. — Можно было назад вернуться. Нарисовали бы ещё раз знаки.

— Не надейтесь. Вы совершенно изолированы от своей вселенной, — с раздражением в голосе сообщил средний страж. — У вас есть только одна возможность искупить свою вину. Мы сотрём вам лишнюю память, а вы вернётесь обратно в прошлое и сделаете то, к чему вас готовили всю вашу жизнь.

Афоня увидел, как в руках у другого стража появилась небольшая металлическая статуэтка, изображавшая существо, похожее на мартышку, но у этой фигурки было три верхних лапы. Мгновенное знание тут же сообщило, что это артефакт существ из Четвёртого измерения и что с его помощью можно путешествовать по потокам времени. Однако знание поведало и другое: использовать этот артефакт было запрещено не только в Запределье, но и во всех окрестных мирах.

Валера и Денис выслушали предложение стражей и в ответ издевательски засмеялись.

— Прекратите! — потребовал средний страж. — Всё должно идти согласно нашему заранее согласованному сценарию. Ваша вселенная должна быть уничтожена.

— А вы нас заставьте, — предложил Валера. — Вы же такие всемогущие. Чё вам наши желания?

— Они не могут, — ответил за стражей Кудеяр. — Они связаны словом.

— Да! Вы поставили нас в неловкое положение! — неожиданно громко закричал правый страж. — Хватит безобразничать! Мы можем держать вас здесь сколько угодно, до самого скончания времён! Вы понимаете это? В конце концов вы устанете сидеть здесь и сами попросите нас о милосердии. Так зачем ждать? Вы ведёте себя совершенно неразумно.

Дети Выродка и Колокольный мертвец молча переглянулись.

— Ну, тогда приходите как-нибудь потом. Видите, мы ещё как следует не насиделись, — ехидно посоветовал им Валера.

Стражи ничего не ответили. Они испарились. Пленники вновь расселись на камнях и от нечего делать принялись рассказывать друг другу анекдоты. При этом Валера иронично заметил, что число анекдотов и историй всё равно конечно, а значит, спустя какое-то время им придётся перейти на цифры. На что Денис ответил, что это не страшно: кончатся чужие истории — они начнут сочинять собственные, зато они не в одиночке, а в компании.

— В компании с собственным отцом, — ухмыльнулся Валера.

— Ага, не хочу опошлять момент, но теперь у нас у каждого по два папки, — поддержал Денис.

— А вот и он. Лёгок на помине, — задумчиво произнёс Кудеяр, глядя куда-то в сторону.

Валера и Денис, не сговариваясь, вскочили на ноги. Это был он — Выродок. И никакое не шестирукое чудовище, а тот самый мужик, в образе истинного Отца. Всё в той же простецкой рубахе, босоногий, в закатанных до колен портках и с холщовым мешком на верёвке через плечо.

— Соскучились? — поинтересовался он, подходя ближе.

— Не особо, — проворчал Кудеяр. — Но раз ты тут, значит, там ты умер.

— Всё верно, — согласился тот, подойдя ближе. — Настало время мне отдохнуть. А вам…

Он мотнул головой своим детям:

— Идите в ту сторону, я оставил вам дверь открытой.

— И я? — задумчиво спросил Кудеяр.

— Ради нашей общей безопасности очень прошу тебя остаться, — ответил Выродок. Он опустил мешок на землю и показал Колокольному мертвецу небольшой чёрный камешек. Огненный череп оскалился в недоброй усмешке.

— О, да мы снова на коне. Это хорошо. Вот только есть одна трудность. Это один и тот же камень, а он должен в своё время очутиться на Земле, дабы не нарушать хронологию.

— Мы с тобой уже мертвы, а что случится дальше — это не наши проблемы, а ихние, — многозначительно сказал Выродок и уселся напротив.

— История уже изменилась, — проворчал Кудеяр. — Будущее может оказаться в очередном парадоксе.

— Повторюсь: это ихние проблемы, — Выродок показал пальцем куда-то наверх, после чего оглядел всё вокруг хозяйским взглядом, отмечая вслух, что место для содержания вполне приличное. Осталось только как следует поторговаться.

— Батюшка, — почтительно обратился к нему Денис. — Когда мы покинем сие узилище, нас перенесёт в будущее? В наши настоящие тела?

— Увы нет, сынок, — продолжая шарить в котомке, ответил Выродок. — Дух мой здесь, а тело растащили на части непослушные и трижды обманутые потомки. Чтобы вернуться, вам придётся ещё кое-чего для себя сделать. Предполагаю, дюжину лет это у вас займёт, если поторопитесь.

Он вытащил из мешка тяжёлую бутылку зелёного стекла и протянул её Кудеяру.

— Ну чего, выпьем за помин?

Бывший теперь уже Колокольный мертвец присмотрелся к бутылке, одобрительно кивнул и забрал себе. Выродок, нисколько не расстроившись, тут же извлёк из мешка вторую. Растерянные Денис и Валера молча переглядывались, наблюдая, как они пьют, но, поскольку нарушать трапезу было грешно, они так и не осмелились задавать вопросы без разрешения. Выродок опорожнил посудину, крякнул и принялся толковать Кудеяру свои дальнейшие планы.

— Вон там баню поставим. Рядом озерцо, рыбу ловить, ещё сад небольшой фруктовый — чисто на закуску. Как считаешь?

— Я больше по охоте соображаю, — оставив свою бутылку в покое, признался Кудеяр. — Думаю, затребовать поля и лес для загона дичи, псов охотничьих, а в центре — замок, украшенный шипами. И ещё баб затребую. Полсотни для начала мне хватит.

— Не заскучаешь?

— Сдурел, что ли? С бабами никогда не скучно. А что, думаешь, они согласятся?

— А вот и узнаем, когда они сюда снова искушать явятся.

Выродок недовольно покосился на стоявших по стойке смирно своих детей:

— Вы почему ещё здесь? Я же сказал — дверь открыта.

— Батюшка, так мы же не знаем о твоём последнем уроке. Что нам делать-то? — жалобно произнёс Валера.

— А… Ну иди сюда поближе. Я тебе на ухо шепну.

Афоня безучастно наблюдал за тем, как Валера с готовностью склонился перед своим богом и отцом, а тот выдал ему секретные наставления, после чего отвесил подзатыльник и отобрал костяной нож. Побаловался, мол, и хватит, не про тебя пока что отцова вещь.

— Спасибо, батюшка, всё уяснил. Прощевай, значит, — Валера почтительно поклонился ему в пояс.

— А со мной попрощаться не желаете? — неожиданно спросил Кудеяр и, поднявшись на ноги, поманил детей Выродка к себе пальцем.

— Да как бы… — Валера озадаченно посмотрел на Выродка, и тот утвердительно кивнул.

— Прощайтесь, всё одно же родня как-никак.

И Кудеяр попрощался с ними на славу. Денису зарядил кулаком под правый глаз, а Валере — под левый.

— Это я печати с вас удалил, — пояснил он с видимым удовольствием, почёсывая огненные кулаки. — Иначе почую я вас там, сами понимать должны, всё же не маленькие. Что надо сказать? Не слышу?

— Спасибо, названный отец-батюшка, — смущённо выдавили из себя несчастные дети, прикрывая ладонями пострадавшие лица.

— Вот и ладно, — оскалился Кудеяр, и пламя на его черепе полыхнуло зловещей синевой. — А мало будет — милости просим. А теперь проваливайте, пока я добрый. И помните: отныне мы с вами одна семья. В каждом вашем кошмаре, в каждой тёмной ночи. И раз казнить вас нельзя — буду миловать. По мордам. Регулярно. Чтобы, значит, не забывали своего батьку.

При этих словах храбрые дети Выродка окончательно оробели и бросились со всех ног к спасительной двери, ведущей обратно, в привычный земной мир.

Но и на этом сон для Афони не закончился. Он видел, как, оставшись одни, Выродок и Кудеяр вновь принялись выпивать — будто не враги, а старые приятели. Вслед за новыми бутылками появился круг ржаного хлеба, за ним — луковицы и добрый шмат солёного сала. Собутыльники почти не разговаривали. Они словно ждали чего-то — не отдыхали, а заправлялись впрок. Вместе с ними ждал и Афоня.

И это «что-то» пришло. Оно окружило место, где сидели Кудеяр и Выродок, плотной стеной фиолетового тумана. Из него вышли странные, похожие на человеческие фигуры. Они были зелёными, нестерпимо блестящими, двигались так, словно их отлили из резины. От их присутствия Афоню накатила такая дурнота, что он закашлялся, зачихал, а потом его вырвало. Перед глазами всё закружилось, поплыло, бешено заколотилось сердце — и ему вдруг почудилось, что он умирает.

*****

Достоевский первым почуял неладное. Прикорнувший на стуле электронщик захрипел, задергал ногой во сне, а потом неловко повалился набок, выронив из онемевших рук Неписаную рукопись.

— Афоня! — рявкнул Фёдор Михайлович. Живой рукой он оттолкнул мешавшего Костомарова и бросился оказывать парню первую помощь. А тот не просыпался: хрипел, кашлял, из носа, рта и ушей полезла зелёная жижа.

— Господи боже мой! — вскрикнул сообразивший, что к чему, Леонид Исакович. — На кушетку! Кладите его на кушетку, нужно облегчить дыхание!

— Это что, эпилепсия? Да нет, он, похоже, отравленный, — недоумевал пенсионер, поднимая на руки бьющегося в судорогах Афоню.

— Нет, тут другое. Умоляю вас, Фёдор Михайлович, аккуратнее! Нужно действовать быстро! — Костомаров заметался по мастерской, потом вдруг замер, хлопнул себя по лбу ладонью и опрометью побежал к двери.

— Ты куда?!

— Я сейчас! Поверните его на левый бок и следите, пожалуйста, за его душой! Не дайте ей отлететь от тела!

Достоевский проводил взглядом куклу и вдруг зацепился взглядом за валявшуюся на полу книгу. Обычно он ничему не удивлялся, но тут его брови сами собой, против его воли, поползли вверх. Неписаная рукопись горела. И это означало только одно: произошло нечто важное.

Эпилог

Если бы не опыт и знания Леонида Исаковича о загадочном припадке Афони, то последнего бы нипочём не спасли. Костомаров обозвал эту болезнь «хлорохолией», по аналогии с меланхолией, или в переводе с греческого — чёрная желчь. Только тут желчь была зелёная, а образовывалась она, как объяснил он позднее, от чрезмерного общения с Неписаной рукописью. Учёные в его лаборатории, рассказывал он, не просто так создавали различные вспомогательные устройства для чтения, а вы чуть что, прямо как дети, суёте каляпы куда не следует. Да на эту дрянь даже смотреть опасно, а вы в неё зенки пялили. Ладно Достоевский, он уже пожил, его не жалко, но Афанасий, дорогой мой, неужели нельзя было проявить большую осторожность?

На все его сетования и упрёки электронщик Афоня предпочитал не отвечать и лишь тоскливо отводил глаза. Восстановление шло тяжело. После комы, в которой он провёл две недели, ему заново пришлось учиться ходить и говорить. Память то и дело давала сбои, и порой он не совсем понимал, почему за ним ухаживает оживший деревянный манекен в старомодном рабочем комбинезоне. Зато когда его приходил навестить Достоевский, парень искренне радовался и, с трудом шевеля губами, старательно повторял:

— Де-да... Де-да.

Фёдор Михайлович пытливо заглядывал ему в глаза, проверял общее состояние, попутно выслушивая от Костомарова отчёт за прошедший день, и оставался на часик поболтать, но не больше. Дел было невпроворот.

— Стабилен, — вздыхал Костомаров, когда больной засыпал и они выходили в коридор покурить.

— Как и наши засони, — задумчиво бурчал Фёдор Михайлович и почёсывал искусственной рукой лысину на макушке.

Но тут уже весь обширный опыт Леонида Исаковича был не в силах ничем помочь. Неписаная рукопись сгорела дотла. И хотя Костомаров утверждал, что сие есть верное предзнаменование окончания приключения спящих, вопреки всем его прогнозам они так и не проснулись. Правда, были и хорошие новости — у обоих пропали печати Колокольного мертвеца. А это означало только одно: Выродок победил Кудеяра. О другой же новости, куда более загадочной, Достоевский до поры до времени старался помалкивать. Всё равно Костомаров был занят заботой о больном товарище, а в костницу он с того момента, как его спасли от Колокольного, более не ходил. Нет, если бы он зашёл, то Фёдор Михайлович, разумеется, бы подтвердил его опасения словами — «Да чёрт его знает, куда кости Выродка делись. Пропали, и всё».

А вот то, что кости пропали в одно и то же время с Неписаной рукописью, не могло не озадачивать. И вообще вся эта петрушка наводила мысли о серьёзном изменении, случившемся в мировой истории. Поэтому он и молчал. Проверял все исторические источники заново и молчал, силясь понять, во что же на самом деле обошлось миру чтение этой смертельно опасной книги. Да что там, он даже Офир умудрился проверить, воспользовавшись парочкой старых контактов, потому что — вдруг чё? К счастью, там по-прежнему было всё хреново, и для Земли это было хорошо. Хищный холодец свирепствовал, офирцы страдали, постепенно утрачивая былое могущество, а значит, никакой экспансии оттуда в ближайшие годы можно было не ждать.

Зато от души спасибо им и поганому Кудеяру за развитие ныне утраченных секретных советских технологий. Достоевский, что нашёл, всё припрятал, всему в бункере нашлось своё место. И «Касаткам», и оружию, и экзоскелетам, и даже ценнейшего ихора по сусекам удалось наскрести. Правда, с ихором пришлось в скором времени попрощаться. Отправил его вампиру Сифону в счёт долга за уничтоженную статую Акесо. Тот вроде бы принял компенсацию благосклонно и на словах обещал не мстить, но кто ж этих кровососов знает. Очень уж он расстраивался из-за своих каракатов. Отправлял, мол, троих, а назад только один вернулся. Но тут уж Фёдор Михайлович был кремень и за прислужников возмещать начисто отказался. Шлялись без разрешения по охраняемой территории, сами виноваты. Ну или ты, Сифон, виноват — нечего было их посылать на верную гибель. Сам себя и вини, в общем.

Бункерная жизнь в заботах и хлопотах проходила незаметно. Афоня начал ходить, но покидать больничную палату пока что побаивался, плакал, и чтобы его хоть как-то подбодрить, Достоевский притащил ему ноутбук и телевизор. Через час электронщик расколотил их в дребезги, и Костомаров с удовлетворением отметил, что больной идёт на поправку.

— А сразу не мог сказать, что у него психозы от телевизора? — ворчал Фёдор Михайлович, сметая осколки в одну кучу.

— Так ты же не спрашивал. Сам принёс и включил фильм про бандитов, а при хлорохолии полагается полный душевный покой и регулярные занятия по развитию мелкой моторики, — отвечал Леонид Исакович.

— И чем его развлекать? Может, кукольный театр сварганить? Есть у меня один такой, там куклы с актёрами-подселенцами. Правда, все сплошь маньяки и серийники, да и репертуар у них... Мейерхольдовский, — недоумевал Достоевский.

— Это которого безвинно расстреляли?

— Ха-ха. Безвинно, конечно. Театр-то его был. Хлопнули его за американского разведчика, а ещё за много разных дел в 20-е и 30-е, потом, конечно, реабилитировали, потому что он был публичной личностью, а вот про его секретную жизнь уже никто и не знает, — припомнил пенсионер.

— Нет уж, спасибо. Хватит нам и одной куклы, меня, стало быть, — немного поразмыслив, отказался Леонид Исакович.

Афоня, во время их разговора безучастно изучавший стену, вдруг оживился и стал просить:

— Де-да... Рисовать. Хочу рисовать. Фломастеры.

— Вот рисовать можно, — разрешил Костомаров. — Но я буду приглядывать, а то как бы себе в нос или в ухо чего лишнего не запихал.

Неделю спустя Достоевский обнаружил, что весь этаж, на котором находилась больничная палата, превратился в картинную галерею. Всё вокруг было оклеено рисунками, и, судя по всему, их нарисовал никто иной, как Афоня.

— Лучше бы торты из макарон лепил, их хотя бы сожрать можно было. А это куда девать? На выставку? — недовольно бормотал хозяин бункера, изучая картинки. — Сплошная ведь детская мазня. Развели грязюку.

— И вовсе не мазня, — возражал Костомаров, выслушав законные претензии Достоевского. — Ты приглядись к картинкам-то, приглядись. Может, поймёшь чего.

Достоевский поглядел на электронщика, который с увлечением рисовал новый рисунок, вздохнул и сел на свободную табуретку.

— Ты уж совсем меня за дебила-то не считай, — сказал он, доставая из кармана сигареты и закуривая. — Я ещё на первом рисунке всё понял.

— Правда? — учёный явно обрадовался. — Вы понимаете, что это начисто перечёркивает все данные предыдущих исследований хлорохолии? Трансляция Неписаной рукописи идёт непосредственно в мозг читателя даже после уничтожения оригинального артефакта. Мы явно имеем дело с меметикой совершенно иного уровня. Рукопись надёжно прописалась в голове Афони. Теперь он пытается понять то, что видит, и как может выражает свои видения рисунками. Ах да, это я развесил их в коридоре, уж извините, я там ещё и стрелочки от себя добавил, можем пройтись и полюбопытствовать согласно нового порядка повествования.

— Чё там ходить, — буркнул Фёдор Михайлович. — Я и не глядя прекрасно вижу. В одной стороне Денис, в другой — Валера. Судя по рисункам Афони, они разделились. Один поехал на Запад, а другой на Восток. Так ведь?

— Эм... А я так хотел вас немного порадовать, — замялась кукла. — После всего, что произошло, так хочется позитивных новостей.

— Пусть лучше нарисует, как они просыпаются.

— Но он не может, — Костомаров растерянно посмотрел на Афоню. — Он лишь следует повествованию. Ну, как акын. Что видит, то и поёт.

— Значит, вы не отрицаете, Леонид Исакович, что пацаны будут спать вечно? — мрачно спросил Достоевский.

— Фёдор Михайлович! Ну к чему такие ужасные вопросы. Мы не можем ничего предполагать наверняка. Давайте хотя бы не при Афоне, он может услышать и расстроиться.

— Ладно, ладно, пошли, покажешь мне вашу выставку.

Достоевский решительно растоптал окурок. Они вышли в коридор и стали более подробно обсуждать ситуацию с новыми причудами Афони. Костомаров водил пенсионера то в одну сторону, то в другую, долго рассказывал про развитие приключений спящих героев через графический роман, а то, что они центральные герои, это более не требует никаких доказательств уже с самого момента самоуничтожения книги. Достоевский мрачно посматривал на картинки и молчал. Он мог и вообще на них не смотреть, просто смотреть было проще, чем слушать очередную восторженную теорию заслуженного учёного. У него на этот счёт были свои теории, не менее солидные и подкреплённые исключительно личным опытом, а также сказкой о мёртвой царевне и семи богатырях.

— Как думаешь, если я сюда бабу приведу и она их поцелует, они проснутся? — не сдержавшись, поинтересовался он у Леонида Исаковича.

— Какую бабу? — запнулся на полуслове тот.

— Ну... бабу. Молодую, красивую, по документам принцессу. Чмокнет их пару раз, а мы отвернёмся.

— Фёдор Михайлович, у вас какие-то странные шутки.

— Зато я хотя бы что-то предлагаю, — пенсионер сорвал рисунок со стены и показал кукле. — Это кто?

— Очевидно, Денис, — несколько помедлив, отвечал Леонид Исакович. — Он едет на коне, на заднем фоне нечто похожее на Великую Китайскую стену.

— Браво. А это?

Достоевский сорвал рисунок с противоположной стены.

— Валера. Вероятно, в Пизе. На заднем фоне характерная башня. К чему вы клоните?

— А к тому, что я, хоть и отсталый, но каждую ночь сижу и мониторю секретные исторические документы в надежде найти хоть что-то. Вот только ничего нет. Понимаешь? Нет никаких свидетельств о том, что они ползают в прошлом и как-то влияют на наше будущее. И это пугает меня. Я ни черта не понимаю. Должно быть хоть что-то, хотя бы какая-то зацепка, след, отпечаток, но пока пусто, словно бы, — Достоевский обвёл руками рисунки. — Всё это лишь Афонькины фантазии.

— Или ваше старческое ханжество! — Леонид Исакович раздражённо отобразил у него смятый листок, разгладил и повесил обратно на стену. — С чего вы вообще решили, будто бы они ведут себя так же, как в самом начале, в Верхотурье? Они успешно интегрировались в ту эпоху. Они обычные путешественники, тихонько приехали, что-то купили, куда-то заехали, как вот здесь, на базар, или вот тут, в харчевню, и поехали дальше. Вы бы духов поспрошали, очевидцев из того времени, всё лучше, чем искать незначительные события, произошедшие аж четыреста лет назад.

После этого разговора Достоевский больше не спорил. В бункер спускался только раз в день проверить состояние саркофагов, после чего возвращался в дом на поверхности и почти всё свободное время проводил на крыльце или возле окна в созерцании. Он словно бы ждал чего-то или кого-то. Леонид Исакович, разумеется, всё это видел и переживал, но долг требовал присутствовать возле Афони, а уж когда началась зима, учёный собрал самые важные, по его мнению, рисунки и сам настоял на серьёзном разговоре с потерявшим всякую надежду товарищем.

Фёдор Михайлович молча хлебал чай на кухне и делал вид, будто бы слушает, а Леонид Исакович с воодушевлением бегал вокруг стола и как мог пытался поведать ему общую историю приключений Валеры и Дениса. Он показывал карты, он сравнивал их с рисунками, он притащил атласы и кое-какие учебники из библиотеки для наглядных сравнений. Учёный приволок даже череп одного заслуженного ведьмака, и где-то спустя несколько часов безостановочной лекции Фёдор Михайлович наконец произнёс:

— Хватит.

— Больше не будете хандрить?

— Нет.

Сказав это, Фёдор Михайлович решительно поставил на стол бутылку водки. Учёный оторопел.

— Что сие значит?

— А это значит, что действие Отрезвина закончилось. Давай бахнем, Исакыч, за приключения наши, за горести и печали, а также за мир во всём мире и, по возможности, за родителей? — добродушно предложил пенсионер.

— Но вы же чай пили только что... Шесть кружек и рукавом занюхивали... — Голос Костомарова опустился. Только сейчас до него дошло, что не чай он пил.

— И себе накапай, — разрешил Достоевский, после чего признался: — Вот честно тебе скажу: твой словесный понос на трезвую голову невозможно слушать. Ты же нудишь. Словно старая бормашина. Бз-бз.

— Но я же...

— Смажь суставы, Исакыч. А стесняешься без закуски — это я сейчас сальца нам отрежу. Водочка холодная, тягучая, всё как ты любишь, до ломоты в зубах, — уговаривал пенсионер. — Выпьешь и продолжишь мне рассказывать про то, как космические корабли бороздят Большой театр. Ну же, не ломайся. Ты же сам уже довольно давно жаждешь выпить. Ведь в Офир больше нельзя, бабу — тоже нельзя, значит, остаётся она. Пол-литровая истина. Смотри, какая она красивая.

— Да как же... — кукла растерянно опустилась на стул, и рука сама потянулась к стакану.

Где-то далеко внизу Афоня хмурился над своим последним рисунком и перебирал фломастеры в поисках подходящего. У него не хватало нужного зелёного оттенка. Снова не хватало, хотя именно зелёных фломастеров было целых три, но они его не устраивали. Эти фигуры, выступающие из фиолетового тумана, должны быть более блестящими, может, стоит покрыть их прозрачным лаком?

Он поискал на столе, но лака не было. Заглянул под стол. Обошёл всю палату в поисках, а затем, по-прежнему пребывая в глубокой задумчивости, вышел в коридор, и только там до него дошло, сколько же он всего нарисовал. Рисунки были повсюду. На стенах, на потолке и даже на полу. Афоня засмеялся. Он пошёл вперёд, вглядываясь в каждый из них, пока не дошёл до лифта, где рядом с кнопками увидел ещё один. Там были изображены Валера и Денис, сидящие на дереве и подглядывающие за девушками, вздумавшими искупаться ночью голышом при свете большой и жёлтой луны. Этот рисунок ему очень нравился, помнится, ещё недавно он потратил на него целый день, старательно прорисовывая каждую из купальщиц. И так жаль, что Леонид Исакович плевался, недовольный грубым натурализмом и излишним количеством вторичных половых признаков у некоторых из них. Что значит — не бывает таких девушек? Рогатые же бывают, полосатые бывают, волосатые, хвостатые, а у этой, например, всё вместе и ещё глаза по всему телу. И никакие это не фантазии, ведь он сам видел, как вернувшиеся после долгих странствий по миру Валера и Денис пообещали колдуну Роже, что по обычаю всех детей Выродка вступят в законный брак с девицами из своего племени. Ну а куда деваться, если обычай такой. Против воли предков не попрёшь, но зато им разрешили выбрать самим, а не какую назначат. Вот они и подглядывали.

Да если присмотреться, там далеко не все были страшилы. Вот эта, например, с четырьмя титьками.

Афоня машинально ткнул пальцем в рисунок, но промазал и попал по кнопке. Двери закрылись, и лифт стал опускаться вниз. Самобытного художника это нисколечко не встревожило. Мыслями он пребывал возле дерева, где таились Валера и Денис, причём он знал — у обоих была хорошая оптика. У Валеры — самодельный бинокль, а у Дениса — подзорная труба, подарок самого китайского императора Айсиньгёро. Так что жён они выбирали себе на совесть и выглядывали, что им надо, в подробностях. Правда, как складывалось дело дальше и засылали ли они сватов, этого Афоня не видел.

Озадаченный дальнейшей судьбой спящих, он сорвал собственное творение и старательно вгляделся в него, пытаясь понять, что же дальше — за туманной неразборчивой пеленой, скрывающей их дальнейшие приключения.

Нет. Ничего не видно. Но ведь это точно не последний рисунок?

Афоня вздрогнул, когда кабина лифта дёрнулась и остановилась. На мгновение ему показалось, что он всё это время спал и только-только пришёл в себя. Двери открылись, он выглянул наружу, отмечая, что уехал на самый нижний этаж, в костницу, и сейчас бы лучше вернуться к себе в палату. Но он этого почему-то не сделал. Внутренний голос настоятельно требовал уйти немедленно, однако Афоня не захотел его слушать. Вооружённый рисунком, он вошёл в пещеру, где в центре стояли два каменных саркофага, и, остановившись перед ними, постучал кулаком сначала по одному, а потом по-другому.

— Алло, вставайте, — негромко позвал он, обращаясь к спящим. — Я не вижу, что было дальше.

Ответом ему было молчание. Электронщик подождал немного, снова позвал, и когда ему снова никто не ответил, он принялся отключать саркофаги от системы жизнеобеспечения. С этим делом он справился за пять минут, куда сложнее было открыть стеклянные крышки. Добившись своего, он склонился над спящим Валерой и ткнул ему в лицо своим рисунком.

— Что было дальше, отвечай!

Валера продолжал спать.

— Окей.

Электронщик примерился и с размаху зарядил спящему по лицу, а затем перешёл к другому саркофагу, намереваясь повторить процедуру. Но когда он занёс кулак над лицом Дениса, тот неожиданно открыл глаза, и Афоня оцепенел от страха.

— Привет, — сказал Денис, глядя на Афоню снизу вверх.

— Я... Это, — смутился Афоня, инстинктивно убирая руку, словно нашкодивший школьник.

— Я знаю, — улыбнулся Денис.

— И это... — Афоня испуганно перевёл взгляд на соседний саркофаг.

— Мы всё про тебя знаем, — снова улыбнулся Денис. — Советую бежать, пока не поздно, а то он уже начал начитывать проклятие сколопендры.

Афоня инстинктивно попятился. Он услышал таинственный и зловещий шёпот, доносившийся из саркофага, в котором находился Валера, и теперь пытался вспомнить всё, что ему было известно про это таинственное проклятие. Память услужливо подсказала, что если он не поторопится, то ему точно пиздец. Электронщик нервно сглотнул, повернулся к саркофагам спиной и рванул без оглядки. Вслед ему нёсся зловещий хохот Валеры.

— Беги, Форест, беги! Беги, как ветер! Деня, он меня по харе ударил! Что ты лежишь, как баба? Ату его, сколопендры! Ату!

Где-то далеко наверху, в домике лесника на столе сначала пошла трещинами, а потом и вовсе взорвалась стоявшая на столе початая бутылка водки.