Глава 1.

– Да чтоб у них все перья в чернильницах разом пересохли! Чтоб им кикиморы в бороды ряски наплели, бюрократы бестелесные! – мысленно кипела я, изо всех сил стараясь сохранить на лице невозмутимое выражение.

Я – Костиникина Ядвига Змиевна, без пяти минут дипломированная ведьма-хранительница, и я официально заявляю: система распределения Академии Сказочных Существ – это форменное издевательство над здравым смыслом.

Большой зал Академии походил на склеп. Никакого гула, никаких смешков или перешёптываний – лишь мёртвая, звенящая тишина, от которой закладывало уши.

Сотни выпускников: и юные русалки с переливающимися, но сейчас нервно подрагивающими хвостами, и бледные домовые, и даже обычно наглые грифоны – все замерли, боясь лишний раз моргнуть. В спертом воздухе густо пахло плавленым воском, пыльным пергаментом и кислым запахом чужого страха.

А у ног каждого из нас сиротливо жался скудный скарб. Сундучки, мешки, котомки. Приказ ректората был безжалостен: на сборы давались ровно сутки накануне. Сегодня в Большой зал все обязаны явиться с вещами, потому что отправление к месту службы произойдетнезамедлительно .

Услышал имя – схватил сумку – шагнул в портал или вскочил на метлу. Никаких слезливых прощаний. Никаких отсрочек.

Моя верная метла смирно прислонилась к моему же туго набитому дорожному мешку. Я нервно теребила край вышитого защитными рунами передника.

“Спокойно, Ядвига, – уговаривала я себя, поправляя съехавшую на бок остроконечную шляпу. – Ты не для того пару лет назад угодила сюда из нашего современного мира и от звонка до звонка отучилась в академии магии, чтобы сейчас паниковать. У тебя высший балл по «Сдерживанию древних сил». Сейчас тебе выдадут назначение в какой-нибудь славный, ухоженный лес под Китежем. Буду там юных леших уму-разуму учить, грибников от гиблых болот отваживать, да с местным водяным по пятницам чаи гонять. В самый раз для старта!”

Над резной кафедрой в центре зала левитировал Призрак Первого Ректора – полупрозрачный, светящийся могильной синевой и до тошноты важный. Он взмахнул призрачной дланью, и длинный пергаментный свиток развернулся сам собой, зашипев, словно потревоженная гадюка.

– Итак, – прогремел голос призрака, эхом отскакивая от каменных сводов, – распределение по местам службы для выпускников факультета “Традиционные хранители границ”!

Зал перестал дышать. Казалось, даже свечи замерли.

– Василиса Премудрая! – огласил ректор. – Лукоморье! Кабинетная лаборатория при дворе царя!

Кто-то тихо, сдавленно выдохнул. Василиса скромно потупила глазки, поправив идеальную косу до пояса, подхватила свой изящный саквояж и упорхнула к выходу. Ну еще бы, кто бы сомневался!

– Леший Митька! – Заповедный лес у озера Ильмень!

Митька, лохматый и счастливый, замахал ветками вместо рук, сгреб свой мешок с перегноем и радостно зашагал прочь.

– Кикимора Болотная – торфяные топи у реки Смородины!

Кикимора плотоядно облизнулась, явно уже представляя, как будет топить зазевавшихся рыбаков.

Мои пальцы впились в ткань передника. Сейчас. Сейчас моя очередь.

– Костиникина Ядвига Змиевна! – призрак профессора сделал театральную паузу, будто смакуя момент, и его бесцветные глаза вонзились прямо в меня. – Направляется… в Тьмутаракань.

Тишина в зале стала такой плотной, что ее можно было резать серпом. А потом кто-то сдавленно ахнул.

“Тьмутаракань?!”

В моей голове словно взорвался котел с зельем.

«Вы что, издеваетесь?! Какая Тьмутаракань?! Это же не просто край света, это место, где карты заканчиваются и начинается хтонический ужас! Говорят, оттуда даже тени не возвращаются! Да там последние лет триста ни одной живой души не водилось, только ледяные ветра воют да проклятые камни шепчут! Меня?! Отличницу?! На верную погибель?!»

Внутри меня бушевал ураган из паники, обиды и ярости, но внешне я лишь смертельно побледнела.

– Что?! – я шагнула вперед, едва не споткнувшись о свой собственный мешок. Эмоции взяли верх. – Повтори-ка, любезный! Куда меня посылают?

Призрак невозмутимо сверкнул глазами-льдинками:

– Тьмутаракань, студентка Костиникина. Постоянное место службы. Обязанности: поддержание истончившегося магического барьера, контроль за разломами, взаимодействие с местными обитателями. Отбытие незамедлительное.

– С какими еще обитателями?! – у меня предательски затряслись колени, но я упрямо вздернула подбородок. – Там же сплошная Тьма!

– Именно поэтому туда и нужна сильная хранительница, – сухо, как хруст сухой ветки, ответил Призрак. – Кто-то должен следить, чтобы эта Тьма не расползлась по нашему миру. Ты сдала экзамен по защите рубежей блестяще. Вот и докажи на деле, чего стоишь. Бери вещи, Костиникина. Следующий!

Зал тихо зашуршал. Кто-то бросал на меня сочувственные взгляды, как на покойницу, парочка завистливых русалок злорадно ухмылялась.

Василиса, еще не успевшая выйти, задержалась у дверей и, дождавшись, пока я на ватных ногах подойду к своим вещам, сочувственно шепнула:

– Ядвига… Может, напишешь апелляцию? У меня дядя в совете магов, мы можем попробовать…

– Нет! – резко оборвала я, закидывая на плечо тяжелый мешок и хватая метлу так крепко, что побелели костяшки. Я выпрямилась, расправив плечи. Уязвленная гордость жгла изнутри похлеще драконьего пламени. – Я справлюсь, Вася. Просто… неожиданно.

Я обернулась к залу, впивающемуся в меня взглядами. На губах сама собой заиграла кривая, чуть хищная ухмылка.

– Тьматаракань, значит? Ну что ж! – мой голос разнесся по сводам склепа Большого зала, заставив некоторых вздрогнуть. – Посмотрим, кто кого! Я там такой порядок наведу – чертям тошно станет. Огород разведу. Забор из костей поставлю… для эстетики. А то и чайный домик открою!

Кто-то из домовых нервно икнул.

– Спасибо за оказанное доверие, уважаемый ректорат! – с издевкой бросила я призраку. – Отбываю незамедлительно!

Развернувшись на каблуках, я зашагала к массивным дубовым дверям, стараясь чеканить шаг и не показывать, как колотится сердце в самом горле.

Но как только тяжелые створки с глухим стуком захлопнулись за моей спиной, отрезая меня от Академии навсегда, спесь разом слетела. Я прислонилась лбом к холодной каменной стене коридора, судорожно выдыхая. Паника снова поскреблась в груди.

– Тьматаракань… – тихо, почти с отчаянием прошептала я. А затем прищурилась, и глаза мои недобро сверкнули колдовской зеленью. – Ну держись, гиблая пустошь. Яга идет. И если там и правда нет ни единой души – значит, я буду первой. А уж как Костиникины умеют наводить уют… скоро весь потусторонний мир узнает.

Но как обычно всё пошло не по плану...

Глава 2.

Ветер свистел в ушах, трепал полы платья и пытался сорвать с головы шляпу, но я летела вперед, словно выпущенная из лука стрела, продолжая мысленно кипеть и проклинать всю бюрократическую систему Академии.

Подо мной расстилалась такая красота, что в любой другой день я бы непременно прослезилась от восторга. Земля сияла, будто щедро усыпанная самоцветами. Я пролетала над бескрайними изумрудными морями векового леса, где верхушки сосен казались пушистым малахитовым ковром.

Реки извивались внизу сверкающими серебряными лентами, отражая нежно-розовые и золотистые облака, похожие на куски сладкой ваты. Вдали виднелись горы с хрустально-белыми, заснеженными шапками, сияющими в лучах заходящего солнца.

Природа пела, цвела и благоухала, а меня несла вперёд метла в Тьмутаракань. Натурально, как мешок с картошкой.

– Дипломированный специалист! Высший балл по усмирению нечисти! – бурчала себе под нос, сжимая древко метлы. – А меня – к чёрту на кулички! Да чтоб у ректора мантию моль сожрала!

Вдруг моё внимание привлек шум, доносившийся с живописной поляны у опушки березовой рощи. Я замедлила ход метлы и зависла над деревьями.

Сверху поляна выглядела так, будто на ней только что произошла битва между стадом пьяных троллей и ураганом. Это был лагерь, но разрозненный и загаженный до такой степени, что любой уважающий себя разбойник сгорел бы со стыда.

Богатырские кольчуги валялись вперемешку с обглоданными куриными костями, пустые бочонки из-под медовухи служили подставками для чьих-то грязных, дырявых портянок, а щиты использовались как подносы для нарезанного сала.

Посреди всего этого великолепия возвышались трое.

“Добрые молодцы”, судя по габаритам – в каждом не меньше двух метров роста, плечи в дверь не пролезут, бороды лопатой, да и лица интеллектом не обезображены. И эти три горы мышц в данный момент занимались делом исключительной государственной важности.

Они издевались над котенком.

Малюсенький, размером с мою ладонь, абсолютно черный котенок сидел на пеньке, вздыбив тощую шерстку, и отчаянно шипел.

– А ну, пой, кому говорят! – рявкнул один из богатырей, тыкая в малыша здоровенной суковатой палкой. – Ты кот Баюн или где? Давай песню заводи! Или сказку сказывай, как там… пойдешь направо – песнь заводишь, налево – сказку…

– Мя-я-я-у! – жалобно, но с вызовом пискнул комочек тьмы, пытаясь увернуться от палки.

– Ишь, не хочет! – загоготал второй, почёсывая волосатое пузо. – А ну, друже, подпали ему хвост лучиной, живо таланты прорежутся! У меня от медовухи душа искусства просит!

Мой педагогический, ведьминский и просто человеческий гнев слились в один термоядерный взрыв.

Я?! Отличница?! В Тьмутаракань?! А эти остолопы тут котиков мучают?! Ну всё. Кто не спрятался, Яга не виновата.

Я спикировала вниз с грацией разъяренной гарпии и приземлилась прямо в центр их свалки, подняв тучу пыли.

– Вечер в хату, господа разбойники! – рявкнула я так, что вороны с соседних деревьев посыпались в обморок. – Искусства захотелось?! Сейчас я вам устрою культурную программу!

Богатыри опешили. Тот, что с палкой, уставился на меня, хлопая глазами размером с блюдца.

– Ты кто такая, чучело? – выдал он, видимо, исчерпав весь свой словарный запас. – А ну брысь, пока я из твоей метлы зубочисток не настругал!

– Чучело?! – ласково, с садистской улыбочкой переспросила я. Мой взгляд упал на тяжеленный чугунный котелок, в котором плескались остатки какой-то бурды. Движение пальца – и котелок, взмыв в воздух, с гулким, колокольнымДЗЫНЬ опустился прямо на голову наглецу, разлив по его плечам “ароматное” варево.

Богатырь крякнул, его глаза сошлись к переносице, он попытался сказать что-то вроде «Ой, мамочки», но вместо этого сложил ручки на груди и рухнул в траву, пуская пузыри и нежно улыбаясь в пустоту.

– Ах ты, ведьма проклятая! – взревел второй, хватаясь за меч.

– Ведьма, – скромно кивнула я, щёлкая пальцами. – И раз уж у вас душа просит искусства… Танцуют все!

Зелёная искра сорвалась с моих пальцев и ударила богатыря аккурат по ногам. Его глаза выкатились из орбит, когда его собственные сапоги, не спрашивая разрешения у хозяина, пустились в безумный, скоростной перепляс.

– Э-э-э! Стой! Мать честная, остановите меня! – вопил он, выделывая такие коленца и присядки, которым позавидовал бы лучший танцор из Королевской Магической академии. Он подпрыгивал, хлопал себя по пяткам, кружился волчком и взбивал ногами пыль, не в силах остановиться.

Третий богатырь, самый здоровый, отбросил лучину, побледнел и открыл рот, чтобы заорать то ли боевой клич, то ли мольбу о пощаде.

– Молчи, убогий, когда с дамой разговариваешь! – рявкнула я и бросила в него заклинание Немоты Болотной.

Богатырь набрал в грудь воздуха:

– Да я тебя, с… –КВА-А-А!

Из его рта выскочила огромная, жирная, бородавчатая лягушка и шлёпнулась прямо ему на сапог.

Мужик позеленел от ужаса.

– Уб…КВА-А! КВА-А! – ещё две земноводные подружки с радостным кваканьем покинули его ротовую полость. Богатырь зажал рот руками, но лягушки продолжали лезть, надувая ему щёки, так что он стал похож на гигантского хомяка переростка.

Я удовлетворенно отряхнула руки. На поляне царила идиллия: один в отключке с котелком на башке, второй приплясывает до дыма из-под исподнего, третий блюёт жабами. Красота!

Я подошла к пеньку и аккуратно взяла на руки дрожащего чёрного котенка.

– Ну что, усатый-полосатый, пойдёшь со мной? – ласково спросила я, расстёгивая ворот мантии и запихивая этот пушистый комочек себе за пазуху, поближе к сердцу.

Котёнок мгновенно согрелся, высунул наружу только острую мордочку с желтыми глазищами и вдруг совершенно человеческим, писклявым, но донельзя ехидным голосом выдал:

– А я им говорил, что у меня крыша серьёзная!

Я аж поперхнулась, а котёнок, почувствовав себя в полной безопасности, высунул лапку и погрозил когтем танцующему богатырю:

– Эй, косолапый! Носочек тяни, носочек! Никакой грации! А ты, жабоплюй, не глотай, не глотай, жуй тщательнее!

– Говорящий? – восхитилась я, запрыгивая на метлу. – Настоящий Баюн?

– Ну, пока только Баюнчик. Стажёр, можно сказать, – скромно потупил глазки котёнок, удобно устраиваясь у меня в декольте. – Но с тобой, хозяйка, мы далеко пойдем! Погнали отсюда, пока этот плясун нам землю до магмы не протер!

Я расхохоталась. Обида на Академию куда-то испарилась. В конце концов, у меня теперь есть шикарный, саркастичный фамильяр, а Тьмутаракань… Ну что Тьмутаракань? Разберусь!

– Держись крепче, мелочь пузатая! – скомандовала я, и моя метла свечой взмыла в темнеющее небо.

– Я не мелочь, я Баюн Василий Леопольдович! – донеслось из-за пазухи, и тут же кот высунулся вниз и заорал: – Счастливо оставаться, неудачники! Жабам привет!

Мы стремительно набирали высоту, оставляя позади разгромленную поляну. И когда я уже собиралась лечь на курс до своего нового места назначения, снизу донёсся глухой лязг.

Богатырь, которому досталось котелком, наконец пришёл в себя. Он с трудом стянул с головы чугунину, обвел мутным взглядом танцующего товарища и второго, отплёвывающегося жабами. Затем он поднял глаза в небо, провожая взглядом мой удаляющийся силуэт на фоне заходящего солнца.

На его грубом, бородатом лице расцвела абсолютно счастливая, блаженная и совершенно идиотская улыбка.

Он прижал котелок к груди и громогласно, на весь лес, провозгласил:

– Какая прекрасная дева! И с приданым, с котелком! Решено! Женюсь!!!

– Ой, мамочки… – пискнул Василий, прячась поглубже в мантию. – Хозяйка, прибавь ходу! У него, кажется, от удара мозг в режим размножения перезагрузился!

Я лишь истерично хихикнула, выжимая из метлы максимальную скорость. Тьмутаракань ждала. И что-то мне подсказывало: спасать этот мир от хтонической тьмы будет куда проще, чем от влюбленного русского богатыря. Все только начиналось!

Глава 3.

Воздух вдруг ощутимо уплотнился, запахло озоном и сырой землёй, и моя метла с тихим треском прорвала невидимый магический барьер. Прощай, яркое солнышко, золотистые облака и цветущие луга! Здравствуй, Тьмутаракань. Контраст был такой, будто мне на голову внезапно надели пыльное ведро. Небо тут же заволокло унылой серой хмарью, пушистые сосны сменились кривыми, лысыми корягами, а вместо птичьих трелей откуда-то снизу доносилось заунывное, тоскливое уханье. Идеальное место для ссылки.

Василий Леопольдович, осмелев, выкарабкался из моего декольте и перебрался на древко помела – чтобы с комфортом осматривать новые владения. А моя древняя летательная развалина, почувствовав родные хтонические энергии, как всегда, решила покапризничать. То влево вильнёт, то носом клюнет, норовя присосаться к какой-то корявой, полумёртвой яблоне, будто там не гнилые огрызки висят, а нектар богов.

– Да сколько можно?! – рявкнула я, дёргая рукоять, как упрямого осла за уши. – Летим туда, куда я сказала, а не куда тебе вкуснее кажется!

В ответ метла возмущённо взбрыкнула, словно необъезженный мустанг. Древко резко подкинуло вверх, и мой новоиспечённый грозный фамильяр, не удержав равновесия на своих коротких лапках, с истошным «Мя-а-а-а-а!» сорвался вниз.

Прямо по курсу внизу виднелось чудо-чудное, диво-дивное – моя служебная жилплощадь. Вросшая в землю по самые окна, полуразвалившаяся изба. Крыша просела так, что напоминала профиль пожёванного молью и окончательно сгнившего мухомора. Брёвна поросли сизым мхом и подозрительными лишайниками, труба печально покосилась, а мутные слюдяные окна подмигивали так едко, будто знали обо мне абсолютно всё. Вид был до того удручающий, что хотелось обнять эту избушку и горько поплакать.

Именно в это архитектурное недоразумение, пробив головой трухлявую ставню, пушечным ядром и влетел мой кот.

РАЗДАЛСЯ ОГЛУШИТЕЛЬНЫЙ ГРОХОТ!

Внутри что-то жалобно хрустнуло, со звоном посыпалось, и из окна вырвалось густое облако вековой пыли вперемешку с трухлявыми щепками.

У меня сердце ухнуло куда-то в район пяток.

– Ах ты, деревяшка непокорная! – в сердцах побранила я метлу, от души треснув её по черенку. – А ну, вниз! Снижаемся, кому говорят!

Мы стремительно спикировали во двор, раскидав сухие листья. Я спрыгнула на землю, путаясь в полах длинного платья и ученической мантии, и тут из недр избушки раздался такой пронзительный, истерический вопль, будто там заживо освежёвывали десяток Банши разом.

Я со всех ног бросилась внутрь, с ноги вышибая дверь, повисшую на одной ржавой петле. Ворвалась, готовая метать молнии во всё, что движется... и замерла, подавившись боевым кличем.

В самом дальнем, грязном и затянутом густой паутиной углу сидел мой «суровый» стажёр-Баюн. Василий вжался спиной в бревенчатую стену так сильно, что казался абсолютно плоским. Его и без того тощая шёрстка стояла дыбом, как щетина у сапожной щётки, жёлтые глаза выкатились из орбит, а сам он дрожал такой крупной дрожью, что об пол стучали зубы. Кот балансировал на грани глубочайшего обморока.

А прямо перед ним, в двадцати сантиметрах, сидела... мышь.

Обычная. Маленькая. Серенькая мышка. Она безмятежно умывала мордочку крошечными лапками и пучеглазо, с нескрываемым любопытством пялилась на истеричного кота своими чёрными глазками-бусинками.

Я прикусила губу так сильно, что едва не прокусила её насквозь. Только бы не заржать в голос! Лицо нужно держать невозмутимым, я всё-таки хозяйка, спасительница и авторитет.

– Васенька, – максимально ласково, с интонациями доброго доктора, шагнула я в комнату. – Ты чего кричишь? Убивают?

Кот судорожно сглотнул, поднял трясущуюся лапку и, отчаянно заикаясь, ткнул когтем в сторону грызуна:

– Т-т-т-там… Х-х-хищник! О-о-оно на меня с-с-смотрит! Х-хозяйка, убери зв-веря, она меня сейчас с-с-сожрёт!

Мышка, словно подтверждая свою хтоническую смертоносность, тихонько пискнула и дёрнула усами. Василий тихо охнул, закатил глаза и медленно, как желе, сполз по стеночке в пыль.

Я всё-таки не выдержала и прыснула со смеху. Схватив метлу, я легонько шуганула мышь в щель под гнилой половицей, а затем подошла и бережно подхватила на руки своего обморочного, дрожащего Баюна.

Оглядев чудовищный разор, вековую грязь, сломанную мебель и свисающие с потолка гирлянды паутины, я широко и весело улыбнулась.

– Ну что, Леопольдович, можешь открывать глаза, зверь повержен! – хмыкнула я, почёсывая кота за ушком. – Зато посмотри, какая прелесть! Древняя традиция выполнена безукоризненно: первым в новый дом вошёл кот, а за ним уже хозяйка! А то, что через окно и с дикими воплями… ну, так и дом у нас нестандартный! Обживёмся!

Глава 4.

Василий, услышав мои бодрые призывы к новоселью, только дёрнул ухом, отлип от стены и принялся судорожно отряхиваться, делая вид, что это он не в обморок падал, а просто проводил тактическую разведку нижних уровней.

Я же, уперев руки в бока, окинула взглядом наши новые хоромы. Цокнула языком так громко, что откуда-то сверху с перепугу свалился особо жирный паук.

Покачала головой.

Матерь божья, ну и сарай! Объем предстоящих работ впечатлял настолько, что хотелось немедленно попроситься обратно в академию, пускай даже на пересдачу к самому вредному профессору некромантии.

Изба представляла собой музей антисанитарии имени неизвестного демиурга. Пыль здесь не просто лежала слоями – она уже эволюционировала, обзавелась собственной государственностью и, кажется, готовилась изобрести колесо.

Углы заросли такой густой и концептуальной паутиной, что ею можно было ловить не только мух, но и мелких птеродактилей. А плесень на брёвнах переливалась всеми оттенками флуоресцентного зелёного, явно имея докторскую степень по токсичности и готовясь вот-вот со мной поздороваться.

– Ну-с, глаза боятся, а руки из нужного места растут, – философски изрекла я, закатывая рукава мантии и призывая на помощь простейшую бытовую магию вперемешку с банальной шваброй, чудом найденной в углу.

Работа закипела. Я чихала, разгоняя вековые завалы трухлявых горшков, истлевших пучков трав и чьих-то подозрительных костей, которые я предпочла считать куриными.

Василий, естественно, "помогал". Этот пушистый аристократ с независимым видом вышагивал между кучками мусора, старательно делая вид, что инцидента с мышью не было в природе. Он ступал брезгливо, на цыпочках, как балерина на минном поле. При этом Баюн нет-нет да и бросал на меня подозрительные, прищуренные взгляды – не смеюсь ли я над его подмоченной репутацией грозного хищника? Я, в свою очередь, старательно прятала широченную улыбку за сжатым кулаком, издавая сдавленные звуки:

– Кхм-кхм... Ох, какая пыль едкая... Кхм... Прямо спазмы вы-вызывает! – давилась я, глядя, как кот величественно отпихивает лапой дохлого таракана и тут же брезгливо отдёргивает её.

– Хозяйка, ну это же форменное издевательство над тонкой душевной организацией магического животного! – начал заводить свою шарманку Василий, недовольно бубня себе под нос. Он попытался грациозно смахнуть хвостом паутину со стула, но в итоге лишь намотал её на себя, став похожим на сахарную вату. – Тут же грязи по колено! У меня шёрстка – чистый бархат! Эксклюзив! Я же сейчас замараюсь так, что вылизываться придётся до второго пришествия! Вы только посмотрите на эти лапы – они были иссиня-чёрными, а теперь цвета прошлогоднего асфальта! Мой царственный облик меркнет в этой помойке!

Он театрально вздохнул, уселся на единственную относительно чистую табуретку и принялся остервенело выкусывать из пуза несуществующих блох, продолжая причитать:

– Я Баюн, а не трубочист! Мне по статусу положены пуховые перины и сметана в хрустале, а не вот этот ваш хтонический субботник...

– Слушай сюда, жертва клининга, – ласково, но с явным металлом в голосе перебила я кота, вытирая пот со лба грязным рукавом. – Если ты сейчас же не прекратишь свои стенания и не начнёшь хотя бы морально поддерживать процесс уборки, я лично пойду под половицу, найду ту самую хищную серую мышь и назначу её старшей по кухне. Будете спать в обнимку!

Василий поперхнулся собственным хвостом, округлил глаза и нервно сглотнул.

– А шёрстку твою, если что, я в два счёта очищающим заклинанием отполирую, будешь блестеть, как самовар на ярмарке! – добавила я. – Так что бери тряпку в зубы и протирай подоконник!

Кот возмущённо фыркнул, но спорить не рискнул, принявшись с кислой миной елозить лапой по подоконнику.

Я же тем временем с кряхтением отодвинула от стены громоздкий, полусгнивший сундук. Под ним обнаружился тайник, из которого я извлекла нечто, плотно завёрнутое в истлевшую мешковину. Чихнув от взметнувшегося облака пыли, я развернула свёрток.

Это была Книга. Огромный, невероятно толстый гримуар с обложкой из потрескавшейся тёмной кожи, окованный потемневшей бронзой. От него прямо-таки разило древней, терпкой магией.

Забыв о грязи, статусе и уборке, я, сгорая от любопытства, плюхнулась попой прямо на грязный, засыпанный трухой пол. Положила фолиант на колени, сдула с обложки вековую пыль (Василий на фоне выдал целую серию чихов) и с благоговением открыла первую страницу. Страницы были исписаны витиеватыми рунами, которые при моём взгляде вдруг начали складываться во вполне читаемый текст.

– Ну-ка, ну-ка, что тут у нас... Инструкция по эксплуатации жилплощади? – пробормотала я и, поддавшись какому-то странному, неконтролируемому порыву, громко, с выражением прочитала вслух:

“Кто пришёл – не враг, не вор,

Знает старый договор.

Избушка, чуешь голос мой?

Встань ко мне, забудь покой!

Ко мне лицом, к чащобе – задом,

Служи мне верно и будь рядом!”

Едва последнее слово слетело с моих губ, как воздух в комнате сгустился так, что его можно было резать ножом. Тишина повисла абсолютная, звенящая. А потом...

Потом начался локальный армагеддон.

Сначала где-то глубоко под полом раздался утробный, басовитый гул, словно там проснулся голодный дракон. Брёвна стен вдруг жалобно скрипнули, а затем с громким, сочным хрустом – как у мануального терапевта на приёме – начали выпрямляться! Пол под моими ногами ходуном заходил, вздыбился, и я, взвизгнув, поехала на пятой точке прямо в угол, чудом не выронив гримуар.

– МЯ-Я-Я-А-А-АУУУ! – сиреной воздушной тревоги взвыл Василий.

Кот в панике взлетел по стене, попытался зацепиться когтями за потолок, но тот внезапно выгнулся дугой! Просевшая крыша с грохотом распрямилась, вставая на место, как раскрытый зонтик. Труба снаружи радостно крякнула и встала торчком.

Но это были цветочки. Изба вдруг резко накренилась вперёд, потом назад, раздался треск рвущихся корней и земли, и нас подбросило вверх! Я вцепилась в метлу одной рукой, в гримуар другой, а ногами обхватила какую-то ножку стола. Избушка с кряхтением пенсионера, встающего с кресла, выдиралась из земли. За окном мелькнули кусты, и мы ощутимо воспарили над землей, раскачиваясь из стороны в сторону, словно пьяный матрос на палубе.

В довершение этого архитектурного безумия, в огромной, давно остывшей русской печи с характерным “ВУУУХ!” самопроизвольно вспыхнуло жаркое, гудящее пламя, осветив наши ошалевшие лица рыжим светом.

Качка прекратилась. Изба, тяжело потоптавшись на месте (я отчётливо слышала скрежет гигантских когтей по камням!), замерла.

Я сидела на полу в обнимку со столом, хлопая ресницами, с которых сыпалась многолетняя пыль. Волосы стояли дыбом от статического электричества.

– Мамочки... – выдохнула я, медленно переводя взгляд на окно. Там, где раньше был вид на жухлую траву, теперь маячили макушки молодых ёлок.

– Х-х-хозяйка... – раздался сверху сдавленный, хриплый писк.

Я задрала голову. Василий, растопырив лапы в позе летяги, висел на здоровенной балке под самым потолком, зацепившись за неё когтями. Его глаза сейчас размером и формой напоминали два чайных блюдца.

– Х-хозяйка... Скажи мне, что это землетрясение... Пожалуйста... – проблеял Баюн, мелко подрагивая всем своим бархатным тельцем.

– Вася... – я сглотнула, медленно поднимаясь на четвереньки и подползая к окну. Осторожно выглянула наружу и истерично хихикнула. – Вася, у меня для тебя две новости. Плохая: это не землетрясение. Хорошая: мыши сюда теперь точно не допрыгнут.

Кот, кряхтя, сполз по стене вниз, шлёпнулся на пол и подтаскивая задние лапы, на попе подъехал ко мне.

– Готов? – подмигнула я Леопольдовичу, потянув за кольцо творила.

И мы в два лица выглянули в створку подполья.

Там, внизу, метрах в трёх от земли, переминаясь с ноги на ногу и неспешно ковыряя землю огромным когтем, стояли две гигантские, покрытые чешуёй птичьи лапы.

Курьи ножки.

Мы с котом переглянулись.

– Ну, охренеть теперь... – выдал Василий и, не изменяя своим привычкам, снова грациозно закатил глаза и шлёпнулся в глубокий, спасительный обморок прямо на свежевыпрямленный пол.

А я села рядом, прижав к груди гримуар, посмотрела на весело гудящую печку и заржала так громко, что снаружи с веток с криками сорвалась стая ворон.

Ох, чует моё сердце, Тьмутаракань нас никогда не забудет!

Глава 5.

Не успел Баюн толком прийти в себя и сфокусировать на мне свой ошалевший, полный вселенской скорби взгляд, как из-под пола донеслось радостное, басовитое: “Ко-ко-ко-о-о!”. Звук был такой мощи, что завибрировали даже мои зубы. А затем началось то, что в летописях Тьмутаракани наверняка назовут “Великой Куриной Пляской”.

Избушка, осознав, что её деревянный радикулит прошёл, а вековые оковы земли больше не держат по самые половицы, пришла в состояние абсолютного, неконтролируемого экстаза. Она подпрыгнула на месте, издав трубой радостный свист, и… пустилась в пляс!

Сначала это была лихая чечётка. Брёвна ходили ходуном, пол вибрировал с частотой взбесившейся стиральной машинки в режиме отжима. Я с диким визгом вцепилась всеми четырьмя конечностями в спасительную, раскалённую печку, благоухая палёной мантией, а Василий, потеряв остатки гравитации и достоинства, взмыл в воздух.

– МЯ-Я-Я-ЯУ! МАМАНЯ-Я-Я! – заорал кот, пролетая мимо меня, облитый какой-то серой гадостью, стремительно увеличиваясь в размерах, и мёртвой хваткой впился когтями в мою левую ногу, обхватив её как мать родную.

Изба тем временем перешла от чечётки к забористому канкану. Она поочерёдно вскидывала то правую, то левую чешуйчатую лапу, задорно поскрипывая ставнями.

Нас с Василием мотало по всей жилплощади, как два носка в центрифуге. Утварь, горшки, вековая пыль и чудом уцелевшие пауки летали по комнате, образуя живописный торнадо.

“Карма! – билась в моей офигевшей голове единственная чёткая мысль, пока я пыталась не откусить себе язык. – Это всё чёртова карма!”.

Бумеранг мироздания прилетел мне прямо в темечко! Только сегодня я заколдовала “чудо” богатыря, заставив его без остановки плясать.

Как же мне было смешно наблюдать за тем, как двухметровый шкаф в кольчуге крутит фуэте и отбивает джигу сафьяновыми сапогами, умоляя о пощаде! И вот теперь, видимо, карма решила, что долг платежом красен. Теперь я сама стала пассажиркой этого адского диско-шара на курьих ножках!

– Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ-У-У! – вопил во всё горло Василий, болтаясь на моей ноге, как пушистый маятник. Его глаза вылезли из орбит так далеко, что, казалось, сейчас отвалятся. – Клянусь своими усами, я больше ни разу не хихикну над заколдованными богатырями! Пусть хоть в балетных пачках хороводы водят! Только остановите эту бешеную птицу!

Изба, словно услышав нас, сменила репертуар и пошла вприсядку, ухая всем срубом.

– Ах ты, окорочок переросший! Ты что творишь, пернатая твоя душа?! – орала я, срывая голос, пока мой желудок пытался поменяться местами с лёгкими. – Если ты нас угробишь, я пущу тебя на дрова! На зубочистки распилю, фанера ты неадекватная!

– Мои лучшие годы! – рыдал кот, отпуская мою ногу и перелетая на метлу, которую обнял всеми лапами. – Я же ещё не познал вкуса истинной сметаны! Я не оставил потомства! Я слишком красив, чтобы умереть! Ох, за что мне это, Баюну потомственному?!

Но избушке показалось мало танцев.

Наплясавшись, на месте, она решила, что ей срочно нужно переключиться на что-то другое. Раздался громкий скрип, изба наклонилась вперёд, как спринтер на старте, и взбесившейся курицей рванула с места!

Тьмутаракань вечно славилась своей непроглядной теменью, но нашу движимую недвижимость это не смутило. Печка, которую я до сих пор обнимала, раскочегарилась до состояния ядерного реактора. Из окон ударили два мощнейших, ослепительно-рыжих снопа света. Мы неслись по тёмному лесу, освещая себе путь, как прокачанный внедорожник с китайскими фарами дальнего света!

За окном с дикой скоростью мелькали вековые сосны. Избушка с грацией гигантского страуса под энергетиками перепрыгивала через поваленные коряги, сухостой и овраги.

ПРЫЖОК! Нас подбрасывает к потолку.

ПРИЗЕМЛЕНИЕ! Мы с Васькой впечатываемся в пол.

ПОВОРОТ! Кот с воплем съезжает по стене, оставляя на брёвнах борозды от когтей.

Я сидела на полу в позе морской звезды, вцепившись одной рукой в дверную ручку, а другой – в приколоченную к полу лавку, и… истерически ржала! Я просто не могла остановиться.

Ох, видели бы меня сокурсники!

– Давай, родная! Жми на газ! – сквозь слёзы хохотала я, глядя, как луч из нашего окна выхватывает из темноты обалдевшую морду какого-то местного лешего, который тут же нырнул в кусты, крестясь обеими руками. – Побьём рекорд Тьмутаракани по бездорожью!

– Мама! – орал кот. – Я вижу свет в конце туннеля! А нет, это просто печка открылась! Мы все умрём! Мы превратимся в кошачий паштет и ведьмину отбивную!

Забег продолжался ещё добрых полчаса.

Избушка, намотав кругов пять по лесу, наконец-то почувствовала, что пар выпущен. Она сбавила ход, плавно развернулась и потрусила туда, откуда сбежала.

С громким, облегчённым стоном избушка поджала свои курьи лапы, буквально рухнув на землю всем пузом. Пыль осела. Внутри воцарилась звенящая тишина, прерываемая только звоном разбитой посуды.

Тряска прекратилась. Окна медленно погасли.

Мы с Василием сползли со стены на пол, представляя собой жалкое зрелище: волосы дыбом, глаза в кучу, у кота хвост задёргался в нервном тике.

Тишина казалась оглушительной. И вдруг её разорвал странный, резкий звук. Из печной трубы донеслось раскатистое, довольное, булькающе-свистящее:

«Хр-р-р-р… Пф-ф-ф… Буль-буль… Хр-р-р-р…»

– Уснула, зараза! – констатировал Леопольдыч, разглядывая летающие пылинки в лунном свете.

– Угу, – только и смогла выдавить из себя.

Мы с Баюном так и остались лежать на полу, синхронно дёргая правым глазом.

Новоселье, определённо, удалось на славу.

Глава 6.

Организм, переживший адреналиновую кому от экстремального зодчества, решил, что с него хватит. Стоило только избушке утихнуть, как мы с Василием Леопольдовичем, не сговариваясь, вырубились прямо там, где лежали – в живописной куче из пыльного тряпья, пучков сушеной полыни, черепков и какого-то доисторического мусора.

Вырубились мы богатырским сном. Нас не пугали ни сквозняки, ни тот факт, что вместо подушки у меня был чугунный котелок, а Васька вообще спал в обнимку с надкусанным веником. За ночь мы даже не пошевелились.

Но спокойствие в Тьмутаракани – штука иллюзорная.

Только-только в мутных, заляпанных окнах забрезжил скудный, сероватый рассвет, как наша движимая недвижимость решила, что утро добрым не бывает, зато бывает бодрым. Избушка радостно подскочила на своих окорочках, сладко потянулась всем срубом так, что брёвна хрустнули, и… выдала невероятно громкое, заливистое:

– КУ-КА-РЕ-КУ-У-У-У-У!

Звук был такой силы, что с потолка отвалился солидный шмат вековой штукатурки.

Мы с Василием сели одновременно. Резко. Как два чертика на пружинках из табакерки.

Уставились друг на друга. Зрелище было достойно кисти сумасшедшего художника. У меня на голове красовалось воронье гнездо из перепутанных волос и соломы, левый глаз нервно дергался в такт пульсу, а на щеке отпечатался узор чугунного котелка. Василий же выглядел так, словно его пропустили через центрифугу, а потом высушили феном: шерсть стояла дыбом абсолютно везде, превратив кота в пушистый шар с двумя огромными, совершенно безумными плошками глаз.

– Она что, возомнила себя будильником-мутантом?! – заикаясь, выдал кот.

Я медленно встала, отряхнула мантию от пыли и, приняв позу сахарницы (руки в боки), грозно уставилась на стены.

– Так, пернатая моя! – гаркнула я, чувствуя, как во мне просыпается внутренний управдом. – А ну-ка, давай проведём разбор полётов! Это что за ночные фордебапсы ты тут отчебучила?!

Избушка издала недовольный скрип, словно говоря: “А чё такова-то?”.

– Я тебе дам “чё”! – взвилась я. – Ты мне тут балет «Лебединое озеро» вперемешку с адским канканом не устраивай! Мы тебе не дрова, чтобы нас по всей жилплощади швырять! А ночное ралли по бездорожью?! Я из-за тебя чуть в окно не вышла, без метлы и ступы! Значит так, курица переросток, записывай новые правила: никаких прыжков без команды! Никакой чечётки! И чтоб я больше этого кукареканья не слышала! Ты – суровая ведьминская обитель, а не петух на жердочке!

Я думала, что после моей пламенной речи избушка проникнется, устыдится и понуро опустит ставни. Ага, щас!

Избушка, оскорбленная в лучших чувствах, обиженно крякнула, подпрыгнула на месте и с силой топнула правой лапой!

Доски пола вздыбились. Мы с Васькой взвыли дурными голосами, пытаясь удержать равновесие.

– Маманя-я-я! Началось! – заорал кот, распластавшись по полу и пытаясь вцепиться когтями в гладкие доски.

Но топтанием дело не ограничилось. Бунт перешел в активную фазу! Из печи донеслось угрожающее шипение, и в следующую секунду оттуда, как из пушки, выстрелил густой, плотный столб абсолютно черного дыма и сажи! Заряд угодил прямо в нас.

– Пф-ф-ф! Кх-кх-кх! – закашлялась я, отплёвываясь от горькой копоти.

– Тьфу! Мяу! Моя шерсть! – заголосил Василий.

Дым рассеялся, и мы снова посмотрели друг на друга. Если до этого мы выглядели помятыми, то теперь мы стали похожи на двух чертят, только что сбежавших с самых грязных работ в преисподней. Я была абсолютно черной, только белки глаз бешено вращались, да белели зубы, когда я открывала рот. Леопольдыч из роскошного чёрного мейн-куна превратился в кусок обгоревшего, чихающего угля.

А избушка тем временем вошла во вкус. Она начала ритмично подпрыгивать на месте, задорно и издевательски кудахтая крыльцом: «Ко-ко-ко! Ко-ко-ко!». Пол ходил ходуном, остатки утвари летали над головами, а мы с Васькой носились по комнате, не зная, за что хвататься, потому что всё вокруг тряслось и уезжало из-под рук!

И тут, в самый разгар этой сажной дискотеки, из-за плинтуса показалась ОНА. Та самая маленькая, серая мышка, которая накануне заставила Баюна верещать. Видимо, переждав ночной апокалипсис, грызун решил проверить, есть ли чем поживиться.

Мышь пискнула.

Василий, который в этот момент пытался уцепиться за ножку стола, замер. Его черные от копоти уши развернулись в сторону звука как локаторы. Глаза выкатились так, что едва не перевесили самого кота.

– МЫ-Ы-Ы-ЫШЬ!!! – завопил кот так, что у меня заложило уши.

Паника, помноженная на сажу и нервный срыв, превратила его в реактивный снаряд. Васька сорвался с места и начал рикошетить от стен! Он пролетел по потолку, сшиб лбом чудом уцелевший глиняный горшок на полке (горшок с громким «БДЗЯК!» разлетелся на куски), проскользил пузом по столу, сметая всё на своем пути, и, издав звук порванной сирены, рыбкой нырнул мне прямо под подол мантии!

Я замерла. Из-под моей юбки торчал только дрожащий, измазанный в саже кошачий хвост, а сама я вибрировала, потому что кот колотился об мои ноги с частотой отбойного молотка.

– Спаси-и-и! – глухо доносилось из-под подола. – Она пришла за мной! Она хочет сожрать потомственного Баюна! Я слишком молод, чтобы умирать!

Избушка, которая в этот момент как раз занесла ногу для очередного притопа, замерла в нелепой позе. Кудахтанье оборвалось на полуслове. Казалось, будь у неё глаза, они бы сейчас моргали в полнейшем, абсолютном офигевании. Древнее магическое строение, способное летать, бегать и танцевать кан-кан, искренне не понимало, почему страшный хищник в истерике забился под юбку от маленького серого грызуна.

Мышь, кстати, тоже офигела. Она покрутила лапкой у виска и ме-е-едленно попятилась обратно за плинтус.

Глядя на замершую в шоке избушку и чувствуя, как трясется под мантией “грозный” Василий, я просто не выдержала. Я зажала рот обеими руками, чтобы не заржать в голос, но плечи предательски затряслись. Я тихонечко, до хрюканья в носу, хихикала, утирая проступившие слёзы грязными руками, размазывая сажу по лицу.

– Вылезай, горе луковое, – наконец, просмеявшись, сказала я, вытаскивая за шкирку перемазанного, дрожащего Баюна. – Ушла твоя смертушка саблезубая.

Кот нервно сглотнул, оглядываясь по сторонам диким взглядом, и судорожно вцепился мне в шею, как младенец.

– А ты! – я подняла глаза на притихшую избушку. – Видела, до чего животину довела своими танцами? У него психика слабая, дворянская!

Избушка виновато скрипнула дверцей печи. Кажется, абсурдность ситуации сбила с неё весь бунтарский настрой.

– Ладно, – выдохнула я, понимая, что кнутом тут делу не поможешь. Нужно применять дипломатию. – Давай договариваться. Мы тут теперь живём. И жить мы должны мирно. Ты перестаешь устраивать родео, не плюешься сажей и не кукарекаешь по утрам. А я...

Я задумалась. Чем можно задобрить деревянную женщину с куриными конечностями?

– А я, так и быть, устрою тебе спа-процедуры! – торжественно объявила я. – Добуду самого дорогого барсучьего жира и смажу тебе все петли, чтобы не скрипели. И... – я сделала эффектную паузу, – натру твои куриные лапы лучшим воском! А когти постригу и отполирую до блеска! Будешь во всей Тьмутаракани самой шикарной избушкой! Ни один домовой глаз не отведет!

Наступила тишина. Избушка, казалось, переваривала информацию. «Барсучий жир... полировка… шикарная».

Вдруг пол под моими ногами мелко, довольно завибрировал. Из печной трубы вырвалось легкое, розоватое колечко дыма, а ставни захлопали с таким звуком, будто избушка хлопала в ладоши. Изба издала нежное, басовитое мурлыканье, подогнула лапы и аккуратно, без тряски, уселась на землю. Договор был заключен.

– Ну вот и славно, – я устало сползла по стеночке на пол, прижимая к себе грязного, как трубочист, кота. – А теперь, Васенька, пошли искать мыло. Если мы в таком виде выйдем в Тьмутаракань, местные упыри сами осиновые колья грызть начнут от страха…

Глава 7.

Покопавшись в закромах нашей свежеобретённой недвижимости, среди пыльных сушёных жаб и непонятных деревянных чурок, я наконец-то извлекла на свет божий невероятное сокровище – обмылок.

Пахло это чудо гигиены подозрительно: не то полынью, не то старыми валенками, но перебирать харчами не приходилось. Прихватив свой бездонный мешочек с чистой одеждой и подхватив под мышку смирившегося с судьбой Баюна, мы покинули дом и направились к воде.

Пейзаж снаружи удручал. Ручей, который, судя по огромному глубокому руслу, раньше был гордой и полноводной рекой, теперь представлял собой жалкое зрелище.

Со временем он фактически полностью пересох. Вокруг не было ни единой зелёной травинки, ни захудалого цветочка – лишь голая, потрескавшаяся земля да серые камни. А на самом дне журчала тоненькая струйка ледяной, прозрачной воды.

Поёжившись от утренней прохлады, я наскоро отмыла лицо и руки, смыв самый толстый слой сажи. Вода была такой обжигающе холодной, что пальцы тут же свело судорогой.

– Ну, Василий Леопольдович, твой выход! – торжественно объявила я, перехватывая кота поудобнее и начиная его намыливать.

Сперва кот висел в моих руках безвольной, закопчённой тряпочкой, стоически принимая свою участь. Но как только его благородные пушистые лапы коснулись ледяного потока... О-о-о! Лес содрогнулся! Васька заверещал дурным, совершенно не своим голосом, переходящим в ультразвук пикирующего бомбардировщика.

Он вырывался, ругался, шипел, как раскалённое масло на сковородке, вопил и извивался ужом, пытаясь вырваться из моих цепких рук.

– Остолбеней-ка! – рявкнула я, на ходу вспоминая простенькое заклинание оцепенения, и щёлкнула пальцами над кошачьей головой.

Кот мгновенно замер, превратившись в деревянную статуэтку с растопыренными лапами и разинутой в немом крике пастью.

– Вася, ну ты чего истерику закатываешь? – ласково, но с нажимом начала я, продолжая втирать мыло в его застывшую тушку. – Так нужно, понимаешь? Ты же хочешь быть красивым и ухоженным? Чтобы твоя великолепная шёрстка снова начала блестеть? Ты же снова будешь самым красивым котом во всей Тьмутаракани! Все местные кошки шеи посворачивают!

Услышав про кошек и красоту, Васька на время замолчал, осмысливая перспективу. Заклинание немного ослабло, позволив ему шевелить челюстью.

– Горькая моя участь... – запричитал он, театрально закатывая глаза к небу. – Я! Василий Леопольдович! Потомственный дворянин! Магическое существо высшего порядка! Вынужден терпеть такие унижения! Полощут в луже, как какую-то плебейскую портянку!

Пока он бурчал, я продолжала водные процедуры. И тут-то мне открылась страшная тайна. Васька на первый взгляд казался солидным, пушистым котом – эдаким меховым шаром. Но стоило его шерсти намокнуть, как вся иллюзия солидности рухнула. Под густым мехом скрывалось абсолютно худосочное кошачье тельце! Ни грамма лишнего веса!

Он стал похож на тощего суслика с огромными, несчастными глазами навыкате и длинными, как у кузнечика, лапами. С этой жалкой, дрожащей тушки ручьями стекала чёрная от сажи и копоти вода, а сам дворянин выглядел так комично, что я еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться в голос.

Кое-как отмыв Баюна до первозданной чистоты, я достала из мешка махровое полотенчико и принялась остервенело растирать это мокрое недоразумение. Васька, высунув холодный нос из ткани, подозрительно на меня прищурился.

– А т-т-ты ч-ч-чего н-н-не м-м-моешься? – выбил он морзянку клацающими зубами. – Ил-л-ли т-т-ты р-р-решила т-т-так и х-х-ходить ч-ч-чучелом?

Я бросила красноречивый взгляд на ледяной ручей. Лезть туда целиком?! Добровольно?! Ну уж нет, я женщина практичная, а не морж-самоубийца!

– А я позже это сделаю! – уверенно заявила я, придумывая отмазку на ходу. – Сперва нужно навести чистоту в доме! Какой смысл мыться сейчас, если я опять в пыли и саже вымажусь, пока буду этот доисторический мусор выметать? Вот приберусь, потом натаскаю в дом воды, нагрею её в котелке, и уж тогда устрою себе нормальный банный день! А в эту ледяную лужу я не полезу!

Василий хотел было высказать всё, что он думает о моей хитрой логике, но холод взял своё. От ледяной воды у бедного Баюна зубы стучали так громко, что казалось, будто рядом работает ткацкий станок. Его тонкие лапки ходили ходуном, а некогда роскошный, пушистый хвост теперь представлял собой жалкую, слипшуюся верёвочку, которая больше напоминала крысиный хвостик.

Этот жалкий отросток предательски дрожал, выдавая всю глубину кошачьих физических и моральных страданий.

Схватив закутанного в полотенце кота, который теперь походил на вибрирующую шаурму, я поспешила обратно. Избушка смирно сидела на земле, ожидая нашего возвращения.

Переступив порог, я окинула взглядом разгром: перевёрнутые горшки, горы пыли, перья и толстый слой сажи на полу, стенах и даже на потолке. Я тяжело вздохнула, посадила дрожащего Василия на печь, чтобы он хоть немного согрелся, и решительно закатала рукава мантии.

Настала пора привести эту избушку в полный порядок!

Глава 8.

– Так, – я решительно засучила рукава. – Физически я это буду драить до следующего полнолуния. Пора вспомнить, за что мне в Академии Сказочных Существ поставили “автомат” по бытовой магии.

Моя верная Метла, стоявшая в углу, аж завибрировала. Она, кажется, всю жизнь ждала этого момента – своего звездного часа в качестве реактивного пылесоса.

– Ёлки-метёлки, берёзовый прут, пусть грязь и бардак отсюда сбегут! Эй, чудо-метла, покажи мастер-класс: пыль убирай и вымети грязь, чтоб всё заблестело здесь и сейчас! – гаркнула я, совершая пасс руками, которому позавидовал бы сам профессор.

Что тут началось! Метла, словно ужаленная в помело, сорвалась с места, превратившись в размытое пятно.

– В рот мне валерьянки! – заголосил Леопольдыч, совершая вертикальный взлет прямо к потолку. – Ядвига, останови это чудовище! Она же меня вместе с блохами в параллельную реальность выметет!

Кот вжался в балки, прикрыв голову хвостом, и начал свое коронное нытье:

– И зачем, спрашивается, ты спасла меня от тех пованивающих грязью богатырей? Ну, пел бы я им баллады про подвиги, ну, рассказывал бы сказки про курсовую разницу золотых и серебряных в Тридевятом царстве... Зато моя нервная, ещё не окрепшая система не подвергалась бы такому износу! А тут? Сначала эта, – он кивнул на убирающуюся метлу, – скинула меня, запустив пушечным ядром в избу, потом пляски и бешеная езда по местности, пробуждение, от которого меня чуть кондратий не схватил, ледяное купание в ручье, теперь эта бешеная, – снова кивок в сторону метлы, – точно хочет моей скоропостижной, покрытого пылью и грязью с ног до головы, гибели! А я ведь только-только отмылся от копоти!

– Да тише ты, Вась! – отмахнулась я, дирижируя процессом.

Метла продолжала носиться по избе, как сумасшедшая. Паутина наматывалась на неё с такой скоростью, что пауки с пронзительными воплями ретировались в щели. Тряпки вылетели из сундука и устроили безудержный “танец” на стенах, оттирая копоть чуть ли не до скрипа. Завалы старого тряпья и дырявой посуды сортировались в воздухе со скоростью звука, а вековая грязь с полов исчезала прямо на глаза, растворяясь в воздухе.

– Хрю-хрю-хрю! – вдруг раздалось из-за печки. – Ой, не могу! Гляди, как у кота усы от страха закрутились!

– Кто здесь?! – Василий, до сих пор болтающийся на балке, шлепнулся с неё, приземлившись пятой точкой точнёхонько на печь.

Он уже трижды проверил это место – там не было никого, кроме старой кочерги и парочки испуганных пауков. Но странное хрюканье и икание, полные издевательского восторга, продолжали доноситься из пустоты.

– Наверное, избушка от чистоты икает, – предположила я, хотя по спине пробежал холодок.

Минут через десять в избе стало чисто.

Я вытерла тыльной стороной руки пот со лба, оглядывая проделанную работу, и довольно кивнула.

– Красота! – протянула я, и тут же в тишине раздался очень громкий звук урчащего живота, больше напоминающего рёв медведя-шатуна.

Васька выпучил свои жёлтые глазища, и тут… раздался повторный звук, но теперь уже со стороны самого Васьки.

– Ядвига... – прошептал кот, преданно заглядывая мне в рот. – Я это, кажется, проголодался. Может, ну там... чего завалялось в закромах?

– В закромах у нас сейчас только мыши вешаются, – проворчала я, усаживаясь прямо на пол посреди комнаты. – И те от скуки.

Я потянулась, разминая затекшую спину, и рассеянно похлопала по ближайшей куче вещей, которые только что достала из старого сундука. Нужно было срочно придумать, чем кормить этот пушистый желудок, пока он не начал грызть мои ботинки.

Рука бездумно нырнула в ворох ткани.

Вдруг пальцы наткнулись на что-то шершавое, теплое и... усыпанное хлебными крошками? Я озадаченно дернула находку на себя, раскидывая в стороны наволочки.

– Гляди, что я нашла! – и выудила из-под кучи хлама серую, почти не доеденную молью тряпицу. – Скатёрка-самобранка!

Я тряхнула её так, что последние три моли в ужасе катапультировались в окно, и торжественно расстелила на полу, потому как стол после танцев, пляски, тряски и забегу по бездорожью, весь изломался на щепки.

– Так, чудо текстильное! – Котик, тут же спрыгнув с печи, потёр лапки. – Нам по высшему разряду: гуся в яблоках, стерлядь, расстегаи, чан сметаны и медовухи литра три!

Я от запросов Леопольдыча немного приофигела, но промолчала.

Мы замерли. Воздух над скатертью задрожал, послышался звон, словно кто-то расколотил тарелки... Мы зажмурились, предвкушая… ну, чего-то, да предвкушая.

Хлоп!

Смотрю.

Перед нами сиротливо лежит чёрная, твёрдая как кирпич, сухая горбушка хлеба, покрытая подозрительным налетом. А перед Василием...

Перед Василием на тарелке сидит живая, очень злая полевая мышь. Она связана по рукам и ногам (лапам?) толстой бечёвкой, а во рту у неё торчит крошечный кляп. Мышь яростно вращала глазами и, кажется, пыталась проклясть нас до седьмого колена.

Наступила гробовая тишина. Даже “хрюкаль” за печкой затих от удивления.

Василий посмотрел на связанную мышь. Посмотрел на меня. Его нижняя челюсть медленно поползла вниз.

– Это... это что? – прошептал он голосом умирающего лебедя. – Диетическое питание? Юмор у скатерти прорезался?! Я – потомственный сказитель! Я кот с тонкой душевной организацией! Я... я... А-А-А-А-А-А! УБИВАЮТ! СЕРДЦЕ!

Васька задрал лапы к потолку, выдал звук, средний между сиреной и предсмертным хрипом, и театрально, с переподвыподвертом, грохнулся в обморок прямо в тарелку к связанной мыши.

– Спокойно, шерстяные! – я схватила из своей котомки магическую иглу с золотой нитью – остатки после обучения в академии. – Скатёрка просто дырявая, заказ сбился!

Пока Леопольдыч пребывал в блаженном забытьи, я молниеносно заштопала дыры, нашептывая восстановительное заклинание.

– Дубль два! Повторить заказ, и чтоб без самодеятельности! – рявкнула я и снова тряхнула скатерть.

На этот раз воздух взорвался ТАКИМИ ароматами, что у меня потемнело в глазах. Тряпка по всей видимости решила так реабилитироваться, что наметала на стол столько всего, что на целый взвод богатырей хватило бы. Тут тебе и гусь с яблоками, утка жареная, истекающая соком, золотистые пирожки, жареная рыба, целая гора блинов, и та самая сметана в огромной бадье...

Ноздри Василия Леопольдыча дрогнули. Он ещё не открыл глаз, но его лапы уже начали своё поползновение в сторону сметаны.

– Мя... – выдохнул он, приоткрывая один глаз. – Это рай? Или у меня галлюцинации на почве голодной смерти?

– Ешь давай, «умирающий лебедь», – усмехнулась я, пододвигая к нему сметану, а сама взяла пирожок, надкусила и блаженно зажмурилась – с мясом!

А мышь, кстати, на радость Ваське, с тарелки исчезла.

Глава 9.

Сыто выдохнув, мы вдвоём отвалились от скатерти. Василий Леопольдыч, чьё пузо теперь напоминало туго набитый пухом барабан, развалился на полу, блаженно щуря жёлтые глазища и громко мурча. Я же, попивая горячий сбитень прямо из чугунного ковшика, внезапно поймала себя на странной мысли. Я задумчиво прищурилась, скользя взглядом по коту.

Ещё вчера это был хоть и болтливый, но всё же весьма компактный котёнок-подросток. А сейчас передо мной лежал здоровенный котяра размером с собаку! Чёрная шёрстка лоснилась, лапы вытянулись, а на морде появилась такая солидность, что впору было обращаться к нему не иначе как “Ваше Котейшеств”. И когда это он успел так вымахать? Не на дрожжах же, в самом деле, да и пирожки он только сейчас уплетать начал.

– Вась, – позвала я, ставя ковшик на пол. – А ты в курсе, что у тебя габариты за последние сутки раза в три увеличились? Ты ж мне скоро по колено будешь!

Кот приоткрыл один глаз, лениво осмотрел свои мощные лапы и самодовольно фыркнул:

– А как же! Хорошего кота должно быть много. Это во мне, Ядвига, богатырская порода просыпается, как-никак моя прабабка у самого Святогора в светлице крыс гоняла. Она здоровая была кошка – под стать богатырю. А стресс, знаешь ли, способствует ускоренному взрослению организма!

Я только покачала головой, сомневаясь, что стресс способен превратить котёнка в здоровенного кота за считанные часы. Поднявшись, подошла к сундуку, где покоилось главное сокровище прошлой хозяйки избушки – тяжеленный, закованный в медь фолиант. Книга заклинаний.

Смахнув с обложки остатки пыли, уселась обратно на пол, положила тяжелую книгу на скрещенные ноги и принялась перелистывать пожелтевшие, хрустящие страницы.

Чего тут только не было! Прошлая ведьма, а то и не одна, явно знала толк в колдовстве.

Для некоторых зелий и наговоров требовались такие простые вещи, что хоть сейчас в лес иди: корень лопуха, да сушеная жаба, да роса утренняя. А вот для иных... Я только присвистнула, читая состав: “Слеза трёхглавого Змея, пролитая от неразделённой любви к царевне”, “Перо Жар-птицы, вырванное в ночь на Ивана Купалу без перчаток”, “Пыльца со спящего лешего”. Это ж где такое сыскать-то?!

Зато некоторые заклинания изрядно подняли мне настроение.

– Глянь-ка, Вась! Заклятие от плешивости! – хмыкнула я, зачитывая вслух. – “Чтоб на лысине как в лесу густом, мох колосился, да волос вился. Взять репейник жгучий, растереть с помётом летучей мыши и втирать до покраснения”. А вот от выпадения зубов – “Щелкунчик дубовый”: нужно грызть кору столетнего дуба и приговаривать: “Крепки пеньки, остры клыки, как у волка-серого, ни единого порченого!”. Забавная была колдунья, с юморком.

Я перевернула ещё одну страницу и вдруг замерла. Взгляд зацепился за витиеватый заголовок: «Очищение шёрстки животины домашней от скверны, сажи да пыли дорожной».

– О, Вась... – протянула я, не сдержав смешка. – А тут, оказывается, есть заклинание, которым можно было тебя почистить. Просто ладонью провести да пару слов шепнуть. И не нужно было бы тащить тебя к ручью и сажать в ледяную воду!

Васька, до этого момента увлечённо вылизывающий левую заднюю лапу, застыл. Лапа медленно опустилась на пол. Глаза кота округлились до размеров медных пятаков, а усы возмущённо встопорщились.

– Что?! – взвизгнул он, подскакивая на месте. – То есть как это – “заклинание”?! То есть я, кот с тончайшей душевной организацией, принимал ледяные ванны, трясся от холода до потери пульса, чуть не отдал концы от воспаления легких, а ты... ты просто могла почистить меня, помахав своими ручонками?!

– Ну, Вась, я же не...

– Изверг! – трагично выдохнул кот, прижимая лапу к груди. – Садистка с дипломом! Ты всё это нарочно задумала! Захотела поиздеваться над бедной, беззащитной сиротинушкой! Хотела посмотреть, как я околею в студёной воде, да?! Ох, за что мне это всё, за какие прегрешения в прошлой жизни?!

– Да тише ты, горе луковое! – я примирительно выставила руки вперёд, стараясь сдержать улыбку. – Да кто ж знал, что в этой книге-то написано? У меня ж времени не было фолианты изучать, когда нас избушка по буеракам носила! Ты посмотри на себя – какой красавец стал! Шёрстка блестит, сам чёрный, аки смоль!

Я протянула руку и ласково почесала его за ушком.

Васька попытался было отстраниться для вида, но природа взяла своё – он прикрыл глаза и невольно затарахтел.

– Ладно, – буркнул он минут через пять, окончательно разомлев. – Прощаю. Но с тебя двойная порция сметаны на ужин. Давай лучше искать, с чего меня так разбарабанило. Не верю я в этот “стресс”.

Кот подобрался поближе, сунул свой мокрый нос прямо в книгу, и мы принялись изучать страницу за страницей. Избушка, казалось, тоже заинтересовалась: она перестала переминаться с ноги на ногу, тихонечко закудахтала и, скрипя половицами, словно прислушалась к нашему бормотанию.

– Вот! Тормози! – вдруг мявкнул Василий, хлопнув увесистой лапой по пергаменту.

Я всмотрелась в текст.

“Зелье Роста Богатырского. Ежели кто испьет или снаружи обольётся, тотчас в рост пойдет неудержимо. Вид имеет серый, мутный, тягучий, а смердит болотом гнилым да плесенью”.

Мы с Васькой медленно переглянулись.

– Серая... жидкость... – севшим голосом проговорила я.

– Воняла болотом... – подхватил кот, нервно сглотнув.

В памяти живо всплыла картина: когда избушка устроила тот безумный танцевальный фортель с подскоком, с одной из полок сорвался маленький пузатый глиняный кувшин. Он разбился вдребезги аккурат над головой Василия, щедро окатив его мерзкой серой жижей!

– Так вот почему ты так вымахал! – ахнула я. – Ты ж в этом зелье чуть ли не искупался!

Я торопливо опустила глаза в книгу, чтобы дочитать рецепт до конца. И чем дальше я читала, тем шире открывался мой рот.

– “...А кто зельем сим окроплён будет, – прочитала я вслух, чувствуя, как холодеют руки, – тот в прежний вид свой малый вовек не воротится. Ибо зелье сие оборотной силы не имеет, противоядию не подвластно, и быть тому животине или человеку крупным до скончания дней своих”.

В избе повисла звенящая, тяжелая тишина.

Избушка на курьих ножках, до этого тихонечко кудахтавшая себе под нос, поперхнулась и затихла, словно боясь лишний раз скрипнуть бревном.

Я медленно подняла глаза на Леопольдыча.

Огромный чёрный котяра сидел, уставившись в одну точку пустым, немигающим взглядом. Его усы мелко-мелко дрожали.

– Навсегда... – пискнул он совершенно не богатырским голосом. – Это что же... это я теперь...

Он посмотрел на свои здоровенные лапы, потом на хвост, толщиной с моё запястье, и начал бессвязно бормотать:

– Я же был изящен... я был лёгок, как пушинка... я мог в крынку со сметаной целиком поместиться! А теперь?! Ядвига... скажи, что это шутка! Скажи, что старуха опечаталась!

Он пошатнулся, глаза съехались к переносице.

– Ох, матушки... Несите валерьянку вёдрами… – просипел Василий, закатил глаза, прикладывая лапу ко лбу, и с тяжелым стуком, от которого избушка ощутимо вздрогнула, завалился на бок, имитируя обморок.

– Симулянт, – хмыкнула я, снова углубляясь в чтение книги.

Глава 10.

На следующее утро мы с Василием Леопольдычем синхронно торчали в окне, подперев подбородки. Точнее, я подпирала подбородок кулаком, а Васька, заняв собой добрую половину подоконника, философски возлежал на скрещенных пудовых лапах.

Пейзаж за окном энтузиазма не вызывал. Сухие, скрюченные заросли торчали во все стороны, словно кости огромного скелета. Небо висело низко, цвета лежалой портянки, а вокруг царили такие густые, вязкие сумерки, что глаз начинал дёргаться.

– М-да, – глубокомысленно изрек кот, брезгливо дёрнув левым усом. – Аналитика неутешительная, Ядвига. Судя по всему, наша недвижимость на курьих лапах – лучшее жильё во всей этой вашей Тьмутаракани. В лесу-то, похоже, даже поганки от тоски повесились. Вот почему вся местная фауна в виде пауков-переростков и тараканов с палец толщиной ломанулась к нам на ПМЖ!

При упоминании насекомых Васька содрогнулся так, что подоконник жалобно скрипнул. Его тонкая душевная организация и врождённая аристократическая брезгливость категорически не принимали наличия соседей с количеством лап больше четырех.

Я, глядя на его сморщенную, как печеное яблоко, мохнатую морду, мстительно хохотнула.

– Ну что, Ваше Котейшество, дюже смелый потомок крысоловов? Время прогуляться! Пойдем на разведку – посмотрим, что к чему.

Одно я знала совершенно точно: Академию я с отличием заканчивала, и в эту дыру по распределению прилетела явно не для того, чтобы шмон в избушке наводить да сутками у окошка куковать, ожидая с моря погоды. Рано или поздно с местом отбывания... тьфу, то есть прохождения службы, знакомиться придется. К тому же у меня была вполне конкретная, хозяйственная цель.

– Травки надо собрать, мыло сварить, – решительно заявила я, спрыгивая с лавки и поправляя юбку. – А то тот кусок, которым я тебя вчера от сажи отдраивала, воняет так, словно в нем стадо скунсов померло! У меня до сих пор в носу свербит.

Кот от идеи покидать безопасную избушку предсказуемо в восторге не был. Он вцепился когтями в подоконник и начал вещать о том, что у него, вообще-то, лапки, и в пыли он пачкаться не намерен. Но тут из-за печки раздался тихий, дребезжащий смешок – видимо, местный домовой проснулся и оценил Васькину отмазку.

Глаза кота расширились. Он пулей слетел с окна и, обгоняя меня на повороте, стрелой вылетел за дверь. Я едва успела сапоги натянуть да куртку накинуть.

Когда догнала его уже на приличном расстоянии от избы, Василий сделал вид, что так и было задумано.

– Я просто... э-э... проверял периметр! – торжественно и слегка запыхавшись, заявил этот мохнатый симулянт. – Не могу же я отпустить тебя одну в эти жуткие заросли! Мало ли что... Прабабка-то моя, как-никак, у Святогора...

– Служила, помню-помню, – хмыкнула я. – Вперед, богатырь. Смотри, мышей не затопчи.

А топтать было некого. Как и поляна вокруг избушки, лес оказался абсолютно сухим и безжизненным, словно кто-то гигантским насосом выкачал отсюда все соки. Под ногами противно, как старые сухари, хрустела опавшая листва. Сухие ветки коварно цеплялись за подол, ломаясь с таким оглушительным треском, что шерсть на Васькиной спине то и дело вставала дыбом, превращая его в гигантский черный ершик для унитаза.

Этому «смельчаку» на каждом шагу мерещились призраки ужасных мышей-мутантов, готовых жестоко отомстить ему за всех съеденных в прошлых жизнях сородичей. Он то и дело припадал к земле, смешно отклячивая свой мохнатый зад.

Я же шла и тихо кипела от возмущения.

Что вообще стряслось с местной экологией?! Начало лета на дворе! Всё Тридесятое царство сейчас цветет, пахнет, пчелки жужжат, русалки на ветвях загорают. А тут? Вечные сумерки и сухостой.

Продвигаясь сквозь этот гербарий, я по форме засохших, скрюченных листьев узнавала деревья: вот дуб-инвалид, вот орешник лысый, вон ольха и дикая яблонька, похожая на корявую клюку. Мне стало до слез обидно. Я ведь так мечтала о другом! На выпускном в Академии ректор так сладко пел про цветущие луга, звонкие ручьи и благодарных лесных жителей! А мне досталась Тьмутаракань в состоянии глубокой клинической смерти.

– Ядвигушка, – жалобно подал голос Василий, путаясь у меня под ногами. – А может, ну его, этот гербарий? Чего по темноте шариться? Вдруг тут волки? Или медведи-шатуны? Давай вернемся, я тебе сам спинку потру... старым мылом! Я потерплю вонь, честно!

– Вася, при твоих нынешних габаритах волки должны тебе дань платить и дорогу уступать, – подшучивала я, не сбавляя шага. – Не ной. Ищи мне ромашку или мыльный корень!

Я внимательно вглядывалась в землю, расковыривая носком сапога шуршащую листву, но – ничего. Ни единого зеленого росточка. Мое разочарование росло в геометрической прогрессии. Ни корня, ни цветов, ни даже захудалого мухомора! А как, простите, зелья варить и заклинания творить, если у меня из ингредиентов только пыль да кошачья шерсть?!

Блуждая в полумраке, приправленном каким-то сизым туманом, я так увлеклась поисками, что потеряла бдительность. Нога вдруг наступила на что-то предательски скользкое (и где только нашла лужу в этой суши?!). Сапог поехал вперед. Я, чтобы не пугать и без того нервного кота своими воплями, попыталась сгруппироваться, но гравитация оказалась бессердечной стервой.

Взмахнув руками, как мельница, я кубарем полетела в заросший овраг.

Собрав спиной все коряги и приземлившись на самое дно с грацией мешка с картошкой, я застонала и приподняла голову. И тут же замерла.

Прямо передо мной сидело ОНО.

Существо было жутко худым, с серо-коричневой кожей, которая висела сухими струпьями, будто с полусгнившей осины неаккуратно содрали кору. Руки и ноги напоминали сучковатые палки. Из одежды – только жалкая набедренная повязка из трех сухих кленовых листьев (и те держались на честном слове). Тусклые серо-желтые глаза смотрели на меня болезненно и обреченно, а на голове торчали редкие, изломанные прутики, заменявшие волосы.

Мы смотрели друг на друга секунды три. А потом началось.

Я, не выдержав, завизжала так, что где-то в соседнем княжестве наверняка осыпалась хвоя.

Существо от страха затрещало и зашуршало, как загоревшаяся поленница.

А сверху раздался истошный боевой вопль:

– ЯГУСЯ, Я МЧУСЯ!!!

Небо потемнело. Огромная черная туча весом в добрый центнер рухнула с края оврага аккурат на меня.

– КХЕ! – только и смогла выдавить я, когда тяжеленный котяра выбил из моих легких весь воздух. Звезды из глаз посыпались такие, что осветили овраг лучше любого факела. Васька вцепился мне в плечи когтями и зашипел на существо, раздувшись до размеров небольшого медведя.

Существо вжалось в корни, прошелестело пересохшими, потрескавшимися губами и выдало:

– Ты... кто... чудо... вище?

Я аж поперхнулась. Скинув с себя кота, который всё ещё пытался делать страшное лицо, я села, выплевывая изо рта сухой мох и отряхивая волосы от набившихся палок и чьих-то прошлогодних гнезд.

– Кто чудовище?! Я чудовище?! – заикаясь от возмущения, промямлила я. – Да я дипломированная ведьма! Яга, между прочим! А ты сам-то кто такой будешь, пень трухлявый?!

Существо моргнуло сухими веками, подалось вперед и вдруг всхлипнуло.

– Леший я... Местный...

Матушки-светы! Да я ж его едва не кинулась обнимать! Леший! Хозяин леса! Правда, видок у него был такой, что краше в гроб кладут, но всё же!

Услышав, что я – новая ведьма-хранительница, Леший задрожал всеми своими сучками. Из его тусклых глаз выкатилась единственная пыльная слезинка. Он рухнул передо мной на свои палочки-колени и запричитал так, что листья на его повязке жалобно затряслись:

– Хранительница... Дождались... Слава Перуну, Макоши и всем богам по списку! Ты ж теперь всё исправишь! Тьмутаракань вылечишь, скверну изгонишь! – Он закашлялся, сыпля на землю древесную труху. – А я всё, отживаю своё... Сохну. Ты слушай, Ягишна, запоминай... Как помру, компас из мха на мне не ищи, он сгнил еще в прошлом веке. Медведям скажи, чтоб не бузили, а кикиморам...

– Отставить панику! – рявкнула я, поднимаясь на ноги и решительно отряхивая юбку. – Никто тут помирать не будет в мою смену! Я тебе не для того сюда прислана, чтобы инвентаризацию сухостоя проводить!

Я было схватила обалдевшего Лешего за сучковатую руку (чуть не отломав ему палец, упс) и потянула наверх.

– Васька! Завязывай шипеть, бери деда под мышку, если он сам не дойдет! Домой идем! Будем в гримуаре ответы искать, как вашу богадельню реанимировать!

– Что ты, ведьмушка, – запричитал Леший, – нельзя меня от корней то отрывать. Помру, не додюжу до опушки. Здесь низинка, хоть чуточку, но жить можно. Здесь ждать буду.

Кот перестал изображать саблезубого тигра, брезгливо понюхал Лешего и философски вздохнул:

– Да уж.. без валерьянки здесь не разобраться!

– Дома получишь, герой! – скомандовала я, чувствуя, как внутри разгорается настоящий азарт. Тьмутаракань, значит? Скверна? Ну держитесь, темные силы. Молодая Яга выходит на тропу войны, и у нее есть огромный кот и здоровенный медный фолиант. Мало не покажется!

Глава 11.

Оставив Лешего под кустом лещины принимать воздушные ванны (а точнее, пылевые спа-процедуры), мы с Василием рванули обратно в избу так, что пятки сверкали. Во мне проснулся такой дикий, первобытный азарт управленца, что хоть сейчас в мэры баллотируйся. Экологическая катастрофа в подведомственном лесу? Вызов принят! Я вам тут такую программу реновации Тридесятого царства устрою – пеньки покрашу, тропинки плиткой выложу, мало не покажется!

Ворвавшись в избу, я с кряхтением водрузила на стол здоровенный, позеленевший от времени медный гримуар весом с упитанного бегемота.

– Так, Васька, не мешай, тут дело государственной важности! – скомандовала я, сдувая с обложки вековую пыль.

Первая же открытая глава оказалась чем-то вроде пособия по тимбилдингу. Раздел гласил: «О взаимодействии ведьмы с контингентом нечистой силы». Выяснилось, что я, как Хранительница, должна была местную фауну не только гонять поганой метлой, но и всячески мотивировать. Выдавать кикиморам квартальные премии болотной тиной, лечить русалкам секущиеся кончики, а если кто-то из подопечных начинает борзеть – выписывать живительных лещей для профилактики духовного выгорания.

– Очень познавательно, – пробормотала я, листая хрустящие страницы. – Но как реанимировать трухлявого Лешего?!

Гримуар, словно издеваясь, подкидывал мне абсолютно бесполезный бред: «Как заставить Горыныча дышать мятой», «Приворотное зелье для Кощея (осторожно: вызывает побочный эффект в виде хруста тазобедренного сустава)», «Мазь от плоскостопия для курьих ножек»... Всё мимо!

Тем временем Василий Леопольдыч сидел на краю стола и переживал глубокий душевный кризис. До кота внезапно дошло: если я не починю этот лес, его роскошной кошачьей жизни придет конец. Какая валерьянка в этой пустыне? Где мягкая, изумрудная травка, на которой так приятно поваляться пузом кверху? А как же его любимое развлечение – медитативно ловить носом хрустальную капельку росы?! Нет, перспектива остаться без личного ландшафтного дизайна кота категорически не устраивала.

– Ядвига, мы теряем время! Дай-ка я посмотрю! – Васька решительно пододвинул ко мне свою усатую морду и уставился в книгу.

Я лишь отмахнулась и отвернулась к печи, чтобы заварить нам хотя бы сушеной ромашки из личных запасов. И это было моей фатальной ошибкой. Оставлять открытую магическую книгу рядом с замотивированным, но слегка паникующим фамильяром – к беде.

Сзади раздалось сосредоточенное, заунывное кошачье бормотание. Васька, водя когтем по строчкам, с выражением читал заклинание на древнеславянском, нещадно калеча ударения.

Пшик!

Раздался звук, похожий на сдувшийся воздушный шарик. Я обернулась и застыла с пучком ромашки в руках. Прямо на кожаном, аристократичном носу Василия Леопольдыча гордо красовался упругий красный мухомор с белыми точечками. Кот скосил на него глаза к переносице, нервно сглотнул и, пытаясь всё исправить, торопливо забормотал следующее заклинание.

Вжух!

Бревна нашей избушки изнутри вдруг радостно затрещали и обильно покрылись розовыми цветочками, подозрительно напоминающими сакуру. В воздухе удушливо запахло дешевым освежителем воздуха «Японский сад».

– Вася, мать твою за ногу! – взвыла я, бросаясь к столу.

Но кот, окончательно впав в панику, ляпнул лапой по странице и в отчаянии выкрикнул первую попавшуюся строчку. Скатерть-самобранка, до этого мирно дремавшая на столе, вдруг подозрительно сморщилась. По её льняной поверхности пошли судорожные волны.

– Ап... Ап... АПЧХИ!!! – оглушительно чихнула скатерть.

Из недр самобранки вырвался настоящий гейзер густого малинового киселя. Он ударил в потолок, живописно забрызгал цветущие бревна и шмякнулся прямо мне на голову, медленно стекая по лицу липкими, сладкими каплями.

В избушке повисла звенящая тишина. Только кисель мерно капал с моего носа, да мухомор на кошачьей морде мелко подрагивал в такт его сбивчивому дыханию.

– Я... я просто хотел ускорить процесс, – пискнул Васька, вжимаясь в столешницу.

Я медленно слизала кисель с губ. У меня аж скулы сводило от того, как отчаянно хотелось заржать – видок у кота-грибника был до истерики потешным, – но я изо всех сил напустила на себя грозный, педагогический вид.

– Ты, шерстяной диверсант! – рявкнула я, хватая тряпку и остервенело оттирая стол. – Ты мне тут всю избу в цветущий сад превратил! Какой из тебя помощник? Ты ходячее стихийное бедствие! Рот закрыл! Запрещаю тебе произносить хоть один звук! Пока я не найду рецепт, ты – немая камбала! Молчи и пучеглазь!

Васька виновато опустил уши и зажал рот обеими передними лапами. Оночень старался молчать. Прямо из шкуры вон лез. Но магия из древнего фолианта уже напитала его пушистый организм, и теперь короткие заклинания рвались наружу, как икота.

Кот шумно втянул воздух носом, его щеки надулись, и сквозь стиснутые лапы сдавленно вырвалось:

–Мхр-дзинь!

Вся чистая посуда на полках мгновенно обросла густым серым мехом.

Я медленно повернула голову. Васька замотал головой, мыча сквозь лапы нечто вроде «Это не я, оно само!», поперхнулся и издал короткий звук:

–Пф-хрюн!

Стоявший в углу старый веник радостно хрюкнул, отрастил свиной пятачок и начал деловито жрать мусор с пола.

– Василий Леопольдыч... – угрожающе прошипела я, чувствуя, как дергается левый глаз. – Если ты сейчас же не прекратишь мне «помогать», я засуну этот веник тебе...

Кот в ужасе зажмурился, вжался спиной в стену и так сильно придавил лапами рот, что его глаза едва не вывалились из орбит. Но тут в носу у него засвербило от ядреного запаха цветущей сакуры. Грудь кота заходила ходуном. Он дернулся раз, другой, попытался сглотнуть чих, но магия нашла выход.

–АПЧХИ-ЛЕТЬ! – выпалил кот, отбросив лапы от морды.

Моя любимая чугунная сковородка, стоявшая на печи, вдруг радостно звякнула, отрастила голубиные крылышки и с курлыканьем вылетела в открытое окно.

– ВСЁ! – рявкнула я так, что меховые чашки попрятались за блюдца. Я молча указала пальцем на дальний табурет.

Кот на цыпочках прошмыгнул туда, сел, сложил лапы на груди и надулся. Мухомор на его носу придавал этой обиженной морде такой невероятный трагизм, что я отвернулась к книге и прикусила зубами собственную губу, лишь бы не расхохотаться в голос. Из угла периодически доносилось пыхтение кота, пытающегося сдержать очередное заклинание, и ответное хрюканье веника.

Спустя полчаса бесплодных поисков, когда я уже мысленно начала собирать вещи обратно в Академию, мой взгляд зацепился за мелкий шрифт в самом низу триста двадцать восьмой страницы. Раздел: «Экстренная реанимация лесных угодий».

– Есть! – завопила я, тыча пальцем в пергамент, едва не опрокинув банку с сушеными жабами. – «Отвар Великого Пробуждения»! Снимает скверну, питает корни, возвращает лесу первозданную дурь... тьфу, мощь!

Я пробежалась глазами по составу.

– Так... папоротниковая пыльца (найдем на чердаке), слеза радости летучей мыши (рассмешим, не проблема), коготь дракона (у меня в сумке завалялся)... И последнее... – Я осеклась и прищурилась, вчитываясь в рецепт.

Васька, забыв про обиду, подался вперед и вопросительно промычал не разжимая зубов: «М-м-м?».

– Экстракт свежести, – зловещим шепотом прочитала я. – Для его получения необходимо раздобыть... пучок зеленых водорослей из личной прически Водяного!

Я медленно подняла глаза на кота. Тот нервно сглотнул, а его мухомор грустно поник. Озеро в Тьмутаракани пользовалось дурной славой. Местный Водяной, судя по слухам в Академии, был существом крайне вредным, катастрофически лысеющим, и за свою жидкую прическу готовым утопить любого без суда и следствия.

Я решительно смахнула с плеча кусок малинового киселя, схватила походную сумку и кровожадно улыбнулась:

– Ну что, Василий Леопольдыч? Собирай вещички. Мы идем делать Водяному новую причёску! И только попробуй мне там пикнуть!

Глава 12.

– Я никуда не пойду в таком виде! – Васька упёр передние лапы в бока, отчего стал похож на пузатый меховой самовар, и возмущённо дёрнул носом. Огромный, мясистый мухомор, надёжно приросший к его переносице, радостно покачнулся в такт. – Снимай порчу, хозяйка! А уже потом пойдём шляться по злачным местам вашей Тьмутаракани!

Я смерила этого шерстяного шантажиста самым что ни на есть начальственным взглядом.

– А губа не дура, Василий? – ехидно поинтересовалась я, поправляя ступу, стоявшую в углу. – Напомни-ка, кто у нас тут дипломированная ведьма, устанавливающая правила, а кто – своевольный, пакостный кот, возомнивший себя великим колдуном? Сам ляпнул заклинание – сам и носи последствия! К тому же, я считаю, что красный в белый горошек невероятно освежает твою морду. Чего не скажешь о несчастном Лешем... Поверь, мухомор на носу – это сущие пустяки.

Кот обиженно засопел, но крыть ему было нечем.

Так как местного навигатора у меня не водилось, а в какой стороне плещется здешний водяной, я не имела ни малейшего понятия, пришлось прибегнуть к дедовскому методу.

– Избушка, избушка! – скомандовала я, топнув ножкой. – А ну-ка, повернись к лесу задом, а к озеру Водяного – передом!

Изба крякнула, будто у неё радикулит прихватил, неуверенно переступила с лапы на лапу, а потом ка-а-ак крутанётся! У неё, видимо, сбились настройки вестибулярного аппарата, потому что она завертелась на месте, как взбесившаяся центрифуга на максимальных оборотах.

Мы с Васькой летали от стенки к стенке, собирая лбами сушёные травы и котелки. Когда мы оба достигли той самой, предпоследней стадии тошноты, когда душа уже просится на выход, избушка резко вкопалась в землю.

Дверь распахнулась. Вместо живописного пейзажа перед нами стояла плотная, мутная, как прокисшее молоко, стена густого тумана. Мрачновато, если честно.

Васька выглянул за порог, нервно сглотнул и попятилсюя, поджав хвост.

– Ой, боюсь-боюсь! – насмешливо протянула я и слегка подтолкнула его под пухлый зад. – Давай, шагай! А особо трусливые котята могут запереться в избе, залезть под печку и не высовывать своего грибного носа на улицу!

Этого удара по своему кошачьему эго Васька не перенёс. В нём мгновенно взыграло ретивое. Возомнив себя как минимум бессмертным берсерком, он с диким воплем рванул прямо в туман и, конечно же, на эмоциях выдал очередное заклинание-импровизацию:

– Чуфыр-муфыр, чтоб вас всех в пузырь, хвост трубой, гриб долой!!

Раздался хлопок, посыпались синие искры. Мухомор с носа действительно отвалился с влажным «чвяк». Но когда дым рассеялся, я сползла по дверному косяку от смеха. Посреди тумана сидел не мой роскошный чёрный котяра, а отборный, классический, упитанный скунс с шикарной белой полосой вдоль всей спины.

Увидев свои новые лапы и пушистый полосатый хвост, кот издал такой истошный вопль, что где-то в лесу икнула сова.

– Верни всё обратно! – завыл он, бросаясь ко мне. – Я не хочу быть барсуком-недомерком!

– Спокойно, животное, – деловито отмахнулась я, нервно хохотнув. – Твоя подцепленная магическая болтливость должна иссякнуть сама собой. Это как насморк – семь дней с лечением, неделя без. Само отвалится и вернёт всё в прежнее состояние! – И уже тише, чтобы Васька не услышал, добавила: – Надеюсь.

Но всё остальное я говорила с полной уверенностью отличницы, так как мы буквально на прошлой неделе проходили это явление на уроке «Мелких пакостей и бытовых проклятий». И я очень хотела верить, что ничего не перепутала. Ну а что, всякое может быть. В общем, верила я ровно до того момента, пока новоиспечённый Леопольдыч от стресса не поднял хвост и... не дал залп.

Воздух моментально наполнился ароматом, по сравнению с которым старая, нечищеная выгребная яма пахла бы французским парфюмом. Глаза заслезились даже у избушки.

– Вася, твою ж дивизию! – закашлялась я, зажимая нос рукавом. – Какая конспирация?! Мы же к Водяному идём, нам надо тихо, незаметно! А ты фонишь так, что нас сейчас в соседнем царстве унюхают!

Кот виновато фыркнул, но испускать газы, как пробитый баллон, не перестал.

– Это тактический приём! – прогнусавил он сквозь вонь. – Отпугивание хищников! И злых духов! Природный механизм, между прочим!

– Мы сейчас сами от твоего механизма дух испустим! – прохрипела я, отступая в туман. – Всё, Леопольдыч, тормози! Стой прямо тут, к озеру ни ногой, жди меня и наслаждайся своим чудесным амбре в одиночестве!

Оставив оскорбленного до глубины души и воняющего до небес кота на тропинке, я решительно шагнула в чащу.

Путь оказался тем еще испытанием для нервной системы молоденькой ведьмы. Под ногами, как кости скелетов, угрожающе хрустели сухие ветки. Уставшие кроны засохших дубов скрипели так, словно жаловались друг другу на артрит. На сердце было тревожно. Это ж надо было мне, вчерашней выпускнице, взвалить на свои хрупкие плечи такую ответственность – спасение целой Тьмутаракани!

Но чем дальше я шла, тем больше во мне просыпался оптимизм. Ну не может быть, чтобы в этом лесу всё было настолько отвратительно! Должно же быть в этом забытом месте хоть что-то прекрасное!

Я закрыла глаза, фантазируя на ходу.

Вот сейчас я выйду к живописному озерцу с чистейшей, прохладной, как хрусталь, водой. Это же обитель Водяного, в конце концов! Там наверняка рыбы видимо-невидимо: золотые карпы плещутся, серебристые карасики играют. А вдоль берегов – кувшинки! Крупные, белые, цветут так дружно, что от их сладкого, нежного аромата голова кружится.

Я размечталась не на шутку. Мне даже чудился свежий, прохладный ветерок с запахом цветов, а впереди сквозь деревья будто бы замерцали солнечные блики на идеальной водной глади. Я уже всерьез подумывала, как бы перевести избушку сюда на ПМЖ. Поставим шезлонги, Ваське сделаем удочку (если он перестанет вонять, конечно), будем по утрам пить росу…

Раздвинув руками последние колючие кусты, я с торжествующей улыбкой шагнула вперед.

– Здравствуй, оазис… – начала было я и поперхнулась.

Картина маслом: «Ожидание и реальность».

Вместо живописного озера с хрустальной водой передо мной раскинулось огромное, беспросветно гнилое болото. Вместо золотых карпов на поверхности лениво лопались пузыри болотного газа, издавая неприличные звуки. А вместо прекрасных кувшинок вдоль берегов плотным ковром лежала вонючая тина вперемешку с тухлыми водорослями, на которых загорали особо бородавчатые жабы.

– Прекрасно, – вслух сказала я, глядя, как один из пузырей лопнул, окатив мой сапог зеленой слизью. – Просто курорт премиум-класса.

Глава 13.

Я окинула критическим, истинно ведьминским взором это хлюпающее, воняющее тухлыми яйцами и застарелой тиной безобразие. По какому-то недоразумению в кадастровых реестрах Тьмутаракани эта лужа числилась как “Владения Водяного”.

Я тяжело вздохнула.

Леший – это, конечно, тот еще диагноз, но с ним хоть договориться можно. А вот Водяной...

О, этот местный Ихтиандр был птицей, вернее, рыбой совсем иного полета!

Существо высокого порядка, сноб с жабрами и жутким характером. С кем попало в диалог он не вступает, ибо негоже владыке рек и озер с сухопутными плебеями якшаться. А учитывая, в каком плачевном состоянии находилась его жилплощадь, хозяин вод наверняка пребывал в жутчайшей депрессии, плавно перетекающей в маниакальный психоз.

– Тут голыми руками не возьмешь, – пробормотала я себе под нос, поправляя сбившуюся набок косу. – Тут, батенька, нужен серьёзный подход. И сало. Много сала.

Развернувшись на пятках, я бодрым шагом направилась к своей избушке. Предстоял сбор реквизита, ибо без полноценного ритуала тут делать нечего.

Ворвавшись в избу, я закрутилась ураганом. Из заветного сундука, который недовольно скрипнул в знак протеста, я извлекла серебряную чашу. Тщательно протерла её подолом – чаша должна сиять, как луна в ясную ночь!

В неё отправилась чистейшая родниковая вода, набранная на рассвете. Дальше – свет. Из тайника под печкой я выудила три восковые свечи глубокого, болотно-зеленого цвета. Воск для них я плавила лично, добавляя толченый панцирь майского жука для пущей магической проводимости.

Затем настал черед флоры.

В ступке уже дожидался своего часа пучок сухих трав: колючий, злой чертополох (чтоб нечисть мелкую отгонять), реликтовый папоротник (для связи с хтоническими силами) и горькая полынь (просто потому, что без полыни ни один уважающий себя ритуал не обходится).

Всё это богатство я аккуратно завернула в свой черный платок. Это была моя гордость – по краям я сама вышила серебряной нитью руны призыва и удержания. Все пальцы тогда исколола, зато теперь платок фонит магией так, что в соседних областях, наверняка, все коты басом орут.

Ну и, наконец, гвоздь программы – жертвенное подношение. В корзинку отправилась свежая, хрустящая краюха ржаного хлеба, берестовый туесок с густым, тягучим липовым мёдом и здоровенный шмат отборного сала с чесночными прожилками. Спасибо, Скатерть-Самобранка в этот раз прям расстаралась.

– Водяной – существо, конечно, высокого порядка, – хихикнула я, бережно упаковывая сало, – но от вкусной еды еще ни один славянский дух не отказывался. Диета диетой, а кушать хочется всем и всегда.

Собрав свой тревожный чемоданчик переговорщика, я, как истинная дипломированная ведьма, вернулась на берег болота. Дорога была длинная и солнце уже клонилось к закату, окрашивая грязные лужи в кроваво-золотые тона. Я уселась на поваленное дерево, поболтала ногами и принялась ждать.

Ровно в полночь, когда луна спряталась за рваные облака, а редкие залётные птицы дружно замолкли, будто по команде, атмосфера сгустилась. Воздух стал липким и холодным.

Пора.

Я подошла к самой кромке черной, маслянистой воды. Мои движения стали плавными, выверенными, как учили, теперь я была не просто ученицей с амбициями, а настоящей Хозяйкой границ Тьмутаракани.

Сначала расставила три зелёные свечи строгим равносторонним треугольником так, чтобы одна из вершин указывала точно в центр болота. Чиркнула огнивом. Зеленоватое пламя неохотно занялось, отбрасывая на воду причудливые, дерганые тени.

Взяв пучок трав, я начала медленно обходить место ритуала строго против часовой стрелки, щедро окропляя землю полынью, чертополохом и папоротником. Травы падали на сырую землю с тихим шелестом, запечатывая пространство. В самом центре треугольника я расстелила рунический платок и, словно шеф-повар сказочного ресторана, выложила на него хлеб, мёд и сало. Выглядело аппетитно и до жути мистически.

Оставался последний штрих. Я взяла в руку запасную свечу и, не зажигая её, провела тупым концом по земле, очерчивая вокруг себя и подношений невидимую границу. Встав в центр, вскинула подбородок и своим кристально чистым, звенящим голосом, от которого у самой мурашки по спине пробежали, трижды произнесла слова защиты:

– Трижды повторю, трижды прочту,

Силу древнюю в дело пущу.

Что не чисто – прочь уходи,

К ногам моим не подходи!

Пространство внутри круга едва заметно дрогнуло и потеплело. Защита встала. Я сделала глубокий вдох, устремила немигающий взгляд на зеркальную гладь в самом центре болота, где вода казалась чернее дегтя, и начала призыв. Голос завибрировал, вплетаясь в шум камышей:

– Владыка вод глубоких,

Хозяин омутов тёмных,

Явись на зов мой искренний,

Покажись в воде зеркальной!

Слова упали в воду, как тяжелые камни…

Пошли круги.

Я замерла, практически перестав дышать, превратившись в соляной столб. Мышцы свело от напряжения, глаза слезились от вглядывания в темноту. Вот сейчас... Сейчас вода забурлит, раздвинется тина, и появится Он – могучий, ужасный, в короне из кувшинок...

Прошел час. Два. Три.

Ни-че-го.

Только какое-то издевательски громкое болотное чавканье да наглое лягушачье кваканье. Одна особо смелая жаба даже умудрилась прыгнуть прямо на мой рунический платок, неодобрительно посмотрела на сало и ускакала в камыши. К рассвету у меня затекли ноги, замерз нос, а энтузиазм сменился жгучим желанием кинуть в это болото пару килограммов тротила.

– Ну и сиди в своей луже, псих болотный! – прошипела я, собираясь уже снимать защитный круг.

И тут всё изменилось. Кваканье резко оборвалось. Ветер стих. А над поверхностью болота, прямо из воды, начал подниматься чёрный туман. Он стелился рваными щупальцами, густой, как нефть, и холодный, как могильная плита.

В своей голове экстренно пролистался учебник «Основы призыва: от теории к панике». Страница 145, абзац третий:

«Если вместо духа появляется черный туман – ритуал испорчен. Бегите, глупцы!»

– Ой, мамочки, – пискнула я.

Дипломированная ведьма внутри меня моментально капитулировала перед банальным инстинктом самосохранения. Я знала: уходить нужно тихо. Медленно. Молча. Не провоцируя то, что там лезет из глубины. Но разве я могла молчать, когда нервы ни к черту?!

Спешно запихивая серебряную чашу в корзинку и попутно роняя свечи, я начала отступать задом наперед, бешено бормоча себе под нос:

– Да чтоб я еще раз!.. Да чтоб я хоть корку хлеба этому водяному жлобу принесла! Сало ему, видите ли, не угодило! У него тут экологическая катастрофа, а он выпендривается! Аристократ болотный, карась-переросток! И диплом мой ему не указ, и руны ему, видите ли, не того калибра...

Я уже почти развернулась, чтобы дать стрекача до самой избушки, как вдруг сквозь собственное возмущенное пыхтение услышала звук.

«С-с-с-с...»

Как будто ветер зашуршал в камышах, но ветер звал меня по имени.

Я замерла…

Оглянулась через плечо…

Там, среди гниющей тины, тухлых водорослей и пустых ракушек, торчало из воды нечто. Существо было настолько чумазым, что с первого взгляда было непонятно: то ли это русалка, подхватившая болотную желтуху, то ли кикимора, решившая поучаствовать в конкурсе красоты, но провалившая этап с макияжем. Большие грустные глаза смотрели на меня из-под колтуна зелёных волос, а тонкие, полупрозрачные пальцы нервно теребили кувшинку.

– Эй, ведьма... – едва слышно, словно шелест ряски, позвало существо и поманило меня когтистым пальчиком.

Любой нормальный человек побежал бы прочь, но я-то – ведьма. Любопытство победило инстинкт самосохранения с разгромным счетом. Осторожно сделав шаг к воде, я прищурилась:

– Ты кто тако…е? – спросила шепотом.

– Местная я, – вздохнула чумазая девица, подплывая ближе к берегу. От неё пахло сыростью и безысходностью. – Русалка. Ты бы, девка, шла отсюда. Водяной-батюшка нынче зол, как сто чертей на сковородке.

– А чего он тумана черного напустил?! Я ему, между прочим, сало принесла! – возмутилась я, указывая на свои подношения.

Русалка нервно хихикнула, пустив носом пару пузырей:

– Да не нужно ему сало. У него водоемы сохнут, экология ни к черту. А тут ты со своими заклинаниями. Он ведьм вообще терпеть не может. Говорит, от вас шуму много, а толку мало. Сказал: «Еще раз эта с косой сунется – утоплю вместе с её дипломом!»

Я гордо вздернула нос:

– Это мы еще посмотрим, кто кого! Слушай, амфибия... ой, прости, уважаемая дева водная. Дело есть государственной важности. Мне к нему доступ нужен. Сможешь достать мне из его прически прядь водорослей? Ну, знаешь, для привязки ритуальной биоматериал нужен!

Русалка округлила и без того огромные глаза, побледнела (став похожей на дохлую плотву) и истошно замотала головой:

– Ты с ума сошла! Он же меня за такое в лужу сошлёт!

– Я тебе за это... – мой мозг лихорадочно соображал. – Я тебе шампунь привезу! Заморский! С экстрактом ламинарии! Будешь первая красавица на болоте, все водяные крысы обзавидуются! И расческу!

Глаза чумазой русалки алчно блеснули. Шампунь на болоте был валютой покрепче золота.

– Заморский? – недоверчиво уточнила она.

– Мамой клянусь! – я театрально прижала руку к сердцу. – Только достань этот чёртов волосок!

Русалка решительно кивнула. Хвост ударил по воде, подняв тучу брызг с ароматом сероводорода прямо мне в лицо.

– Жди! – пискнула она и рыбкой занырнула прямо в черную, булькающую тину.

И вот я осталась одна на берегу, с гулко бьющимся сердцем и стойким ощущением, что впереди меня ждет неприятность поистине грандиозных масштабов.

Глава 14.

– Давай же, килька ты маринованная, шевели плавниками! – нервно лопотала я себе под нос, приплясывая на влажной кочке и с нарастающим ужасом поглядывая на чёрные языки тумана.

Они плотоядно облизывали болотную жижу, клубясь и подбираясь всё ближе, словно голодная стая призрачных волков. Скудный, чахоточный рассвет едва пробивался сквозь хмурые тучи, окрашивая пейзаж в такие унылые серо-бурые тона, что хотелось немедленно написать завещание. Жить, однако, хотелось нестерпимо сильно – горячо, до дрожи в коленках!

Я прекрасно понимала, что со мной случится, если эта чёрная хтоническая вата до меня доберётся. Профессор магического призыва, Аристарх Поликарпович, на лекциях не раз, трагически закатывая глаза, вещал, что многие смельчаки сгинули без следа, пытаясь добиться аудиенции у Хозяина рек и озёр. Водяной ведьм терпеть не может.

И вот сейчас, гипнотизируя взглядом мутную воду, я искренне пыталась понять: ну почему? Это какие-то древние личные счёты? Может, какая-то моя прапрабабка отвергла его ухаживания, назвав старым карасём? Или мы просто не устраиваем его эстетически по причине отсутствия блестящего рыбьего хвоста? Может, надо было приклеить к бедрам пару карповых чешуек для солидности?

Вода внезапно пошла пузырями. Раздался громкий бульк, и на поверхность, разбрызгивая тину, вынырнула русалка. В руке она победоносно сжимала тонкую, склизкую нить водорослей – драгоценный волос, наглым образом вырванный прямо из шевелюры Водяного. Эх, чего только не сделают эти хвостатые модницы ради моего шампуня!

– Беги быстрее, не оглядывайся! – истошно взвизгнула она, и швырнула в меня добычу. – Если он тебя увидит, нам обеим не поздоровится!

С этими словами русалка нырнула так стремительно, будто к её хвосту привязали булыжник.

Я поймала скользкий, пахнущий тухлой рыбой ингредиент прямо на лету. Судорожно сжав его в кулаке и прижав к груди, как самую великую святыню мира, я развернулась и бросилась наутёк.

Ноги вязли в пожухлой траве, я то и дело спотыкалась о сухие, узловатые коряги, торчащие из земли, словно кости. Я неслась по единственной петляющей тропе, панически боясь сбиться с пути и заплутать в этом проклятом, высохшем лесу. В голове на бегу билась совершенно неуместная, но навязчивая мысль: почему? Почему даже здесь, у самого края бездонного, влажного болота, все деревья стоят сухими, мёртвыми и безжизненными, как спички в коробке? Выпил он из них все соки, что ли?

– Вот же несносный кусок шерсти! – пыхтела я, ругая на чём свет стоит своего кота Леопольдыча, который намедни случайно превратился в скунса.

Впервые в своей кошачьей жизни этот пушистый эгоист кого-то послушался и не пошёл следом за мной! А ведь именно сейчас, в этой критической ситуации, его новый, бронебойный скунсовый «аромат» ой как пригодился бы! Выпустил бы струю – и никакой Водяной с его туманом близко бы не подошёл, сам бы задохнулся!

А позади уже творилось нечто невообразимое. Болото возмущённо и громко заухало:чавк-чавк-чавк! Чёрный туман, взбешённый дерзостью какой-то там сухопутной девчонки, гнался за мной буквально по пятам.

Я мчалась без оглядки, но спиной, каждой клеточкой кожи чувствовала, как его липкие, ледяные щупальца уже тянутся к моим лопаткам. Сердце колотилось в горле с такой скоростью, что, казалось, вот-вот выпрыгнет на тропинку.

“Только бы этот волос подошёл! Только бы рецепт сработал! – панически стучало в висках. – Обидно будет сгинуть ради некачественного ингредиента!”

Опасность была настолько осязаемой, что воздух вокруг стал густым и холодным. А тропинка, как назло, начала вести себя словно живая змея. Она зачарованно петляла, извивалась, уводя меня то вправо, то влево, явно пытаясь запутать наглую ведьму, посмевшую нарушить границы владений Водяного. Лес смыкался, туман дышал в затылок могильным холодом.

– Ну уж нет, лягушачья твоя морда, не на ту напал! – крикнула я и, прямо на бегу, сбивая дыхание, скороговоркой выпалила заклинание «Короткой дороги».

Пространство перед глазами мигнуло, смазалось, свернувшись гармошкой. Тропинка дёрнулась и выплюнула меня прямо на опушку.

Я с победным писком вырвалась из леса, но тут же, по закону подлости, намертво запнулась за торчащий из земли корень. Взмахнув руками, как подбитая ворона, я пролетела пару метров и картинно расстелилась на сухой траве. Прямо перед носом сидящего на крыльце Леопольдыча.

Чёрный котяра меланхолично вылизывал лапу, но, увидев моё перекошенное от ужаса лицо, замер.

Опасаясь, что мстительный Хозяин рек и озёр протянет свои туманные щупальца даже сюда, я подняла голову и, выплёвывая сухую травинку, хрипло, но очень убедительно каркнула:

– Бегом домой!

Леопольдыч моментально выпучил свои жёлтые глазищи так, что они стали похожи на два блюдца. Законы физики для него в этот момент перестали существовать – он стартанул с места с такой скоростью, что догнать его мог бы разве что ураганный ветер. Пушистой торпедой он первым залетел в спасительную избу и застыл столбом.

А уже через секунду, взметнув облачко пыли, внутрь вбежала и я. Захлопнула дубовую дверь, лязгнула всеми засовами, задвинула щеколды, накинула крючок и, для верности, припёрла дверь шваброй.

Сползя по стеночке на пол, я наконец разжала трясущийся кулак. На ладони, мерзко поблескивая, лежал зелёный волосок. Мы выжили. И теперь я точно сварю спасительное зелье, для Лешего!

– Ягуся… – донёсся до меня дрожащий шёпот Васьки.

Я подняла глаза и, встретившись взглядом с маленьким, жутко грязным, обросшим и в стельку пьяным существом… кажется, потеряла дар речи.

Я смотрела на него не моргая, он же наоборот – икая и отборно ругаясь, с интересом рассматривал меня и шокированного кота.

Глава 15.

Я сидела на лавочке, крепко прижимая к груди пушистого Ваську, и во все глаза рассматривала странное создание, сидевшее напротив.

Маленький мужичок с потешно растрёпанной шевелюрой и раскрасневшимся носом-картошкой крепко обнимал вместе с пухлым животом здоровенную пузатую бутыль. Заметив мой пристальный взгляд, он вдруг приосанился, одернул рубаху и солидно кашлянул.

– Раз уж нам теперь под одной крышей жить, дозволь представиться, новая хозяюшка, – произнес он, смешно шмыгнув носом. – Домовой я здешний. Петрович меня кличут. Исконный хранитель сего очага, так сказать! Я ж избушку ещё яйцом знавал. С тех пор и сдружились.

Он торжественно поклонился, насколько позволял живот, а затем решительно выдернул пробку.

– Эх-ма! – выдал мой новый знакомый, прикладываясь к горлышку. Раздалось звонкое и очень профессиональное «буль-буль-буль». – И-ик! Ух, п-пошла, родимая! Аж до самого хвостика пробрало!

Петрович крякнул и снова уставился на меня.

– Вы на меня так не смотрите, что я л-лохматый да с пузом, – он чуть заикнулся и погладил бутыль. – Я, между п-прочим, домовой приличный! Был. Пока эта вся бесовщина не приключилась. Вот она, моя зазнобушка стеклянная, под мышкой и п-пригрелась! Ни днём, ни ночью с ней не расстаюсь! Потому что без неё, б-братцы, на всё это смотреть – сердце в клочья!

Он горестно всхлипнул, забавно дрыгнул ножкой и снова приложился:

– Буль-буль-буль... Ох, х-хорошо! Слушайте дальше.

Я затаила дыхание, боясь упустить хоть слово, а Васька в моих руках навострил уши.

– Тьмутаракань наша раньше цвела! – с жаром начал Петрович. – А хозяйка моя бывшая, ведьма здешних угодий... Имя её, вспоминать даже не хочу. Огонь-баба была! И надо ж было Кощею в неё влюбиться! Припёрся, значит, жених. Костяшки мелом натёр, чтоб белели, плащ бархатный по земле волочится... А страсти-то в нём, страсти!

Домовой так бурно всплеснул руками, что едва не выронил свою “зазнобушку”.

– Падает он, значит, перед ней на мослы свои коленные, руки к груди прижимает и как давай речи вести! “О, искусительница! – орёт на весь двор. – Звезда моих пустых глазниц! Стань моей царицей, я к твоим ногам всё золото мира сложу, я для тебя горы сверну! Кровь во мне давно не течёт, но душа пылает аки пламя геенны огненной!” И лезет, главное, лезет к ней обниматься, костями гремит, искры из-под каблуков высекает – чистый огонь, а не мужик!

– Ах! – только и смогла выдохнуть я, восхищённо прижав ладони к щекам. Ну и страсти тут кипели!

– Мяу! Вот я бы ему эти грабли костлявые быстро пооткусывал! – возмущённо мявкнул Васька, воинственно потрясая мохнатой лапой прямо у меня перед носом. – Порвал бы как туалетную бумагу! Р-р-мяу!

– Во-во! – радостно икнул Петрович, поддерживая кота. – Хозяйка моя тоже так решила! “Ты, – говорит, – Коша, мне своей перхотью вековой не тряси! Мне мужик нужён, чтоб дрова колол, а не сам на растопку годился!” Как он тут взбеленился! Как начал буянить!

Домовой аж подскочил на месте, размахивая свободной рукой перед моим лицом:

– Оскорбился в лучших чувствах! Ногами топает, забор нам повалил, метлу пополам перегрызть пытался, вопит: “Не достанешься мне, так не достанешься никому!” А избушка наша... Ой, д-держите меня семеро!

Петрович залился таким булькающим, задорным смехом, что я и сама невольно заулыбалась.

– Избушка на это гадство посмотрела, на одну лапу присела, размахнулась... и как даст ему куриной пяткой под костлявый зад! Прямо с разворота! Хрясь!!!

– Да ты что?! – я округлила глаза, живо представив эту картину.

– В полёт гада! – одобрительно рявкнул Васька, от удовольствия выпустив когти и слегка впившись мне в колено. – Так ему, ископаемому!

– Ещё как! – хохотал домовой, утирая выступившие слёзы. – Он летел через весь лес, кувыркаясь над соснами, только кости в воздухе гремели, как оркестр с бубнами! И орёт откуда-то из-за облаков на всю округу: «Проститу-у-у... кхм, прокляну-у-у!!!» Ой, мамочки мои... Ха-ха-ха... хнык... ой...

Смех Петровича резко оборвался. Он издал жалобный всхлип, поник всем своим маленьким тельцем и обнял бутыль уже двумя ручонками.

– Как же смешно было... А потом как стало страшно. Обозлился Кощей. Встал на границе Тьмутаракани, небо чёрными тучами заволок и проклял нас всех. Кончилась наша жизнь. Мрак опустился такой, что я собственный нос нащупать не мог. Водяной наш тогда так на хозяйку вызверился! Орал из болота, что это она во всём виновата, что отказала Кощею, а нам теперь расхлёбывать, в вечной темени сидеть. Из-за этого скандала всё и посыпалось окончательно...

У меня болезненно сжалось сердце. Я грустно вздохнула и принялась гладить притихшего Ваську, который теперь сочувственно мурчал у меня на коленях.

– Хозяйка-то наша психанула, плюнула на всех, села на запасную метлу да и улетела куда-то за тридевять земель, – голос Петровича задрожал, и он снова смешно, но так болезненно-жалобно икнул: – И-ик... Бросила нас. А я куда пойду? Я ж домовой... Я к избушке п-привязан. Избушка моя, ласточка деревянная, без хозяйки зачахла. Замерла, окоченела, в землю по самые ставни вросла и начала разрушаться. А я... я за печку холодную забился, в самый тёмный уголок. Один-одинёшенек.

Петрович поднял на меня глаза. В них блестели настоящие слёзы.

– Ты уж п-прости меня, хозяюшка... – пролепетал он, нервно теребя край своей рубахи. – Что я тебе не показывался сразу. Я ж как почуял, что избушка оживает, как шаги твои услышал... обмер весь от страха. Сидел за печкой и дрожал. П-побаивался я. Думал: а вдруг ты посмотришь-посмотришь на эту разруху, испугаешься трудностей да и тоже бросишь нас? Покинешь Тьмутаракань, как та... бывшая? Я б второго такого п-предательства не пережил. Вот и прятался, пока не понял, что ты – настоящая хранительница. Что ты избушку отогрела. Что ты – наша!

Я растроганно всхлипнула, прижав руки к груди. Ком подступил к горлу, и я почувствовала, что вот-вот расплачусь от умиления и жалости к этому лохматому, пьющему с горя чуду.

Васька же только фыркнул. Он решительно спрыгнул с моих коленей, подошёл к Петровичу и покровительственно похлопал его мохнатой лапой по плечу.

– Ладно тебе, Петрович, сырость разводить! – деловито заявил мой боевой кот. – Мы своих не бросаем. Понял? А Кощея этого встретим, я ему лично глаза выцарапаю!

– И-ик! П-правда? – домовой недоверчиво моргнул, а потом расплылся в широкой, счастливой улыбке. Он вытер рукавом слёзы, громко шмыгнул красным носом и решительно откупорил свою бутыль. – Ну, тогда... За новую хозяйку! И за нашу Тьмутаракань! Буль-буль-буль... Эх, пошла, родимая! Мы им всем ещё покажем кузькину мать!

Глава 16.

Выслушав душевную и весьма эмоциональную исповедь Петровича, я преисполнилась такой железобетонной решимостью, что горы была готова свернуть голыми руками. Хватит рассиживаться по лавкам да слёзы лить над загубленной экологией Тьмутаракани, когда у нас в овраге Леший сохнет и ждёт магической помощи!

Я решительно закатала рукава мантии по самые локти, водрузила в центр раскочегаренной печи пузатый чугунный котёл и принялась с энтузиазмом алхимика священнодействовать над будущим спасительным отваром.

В кипящую, возмущённо булькающую воду полетели сушёные травы, бережно растертая в ступке папоротниковая пыльца, коготь дракона и прочие мудрёные ингредиенты из древнего гримуара.

Наш новоиспечённый домовой Петрович совершенно не собирался оставаться в стороне от процесса, поэтому он деловито наворачивал круги вокруг стола, не забывая при этом с завидной регулярностью прикладываться к своей заветной пузатой бутыли.

Васька же, у которого всё ещё не прошла эта жуткая “магическая икота” после случайного прочтения книги, сгорал от кошачьего любопытства и настойчиво пытался сунуть свой любопытный мокрый нос прямо в бурлящее варево.

Его огромная пушистая морда то и дело нависала над самым краем котла, от чего я начинала нервничать и отпихивать его локтем, опасаясь, что в зелье случайно попадёт шерсть этого шерстяного диверсанта.

Оскорблённый моим недоверием Леопольдыч решил доказать свою полезность, грациозно потянулся лапой к длинному деревянному половнику, чтобы самолично помешать отвар, и в этот самый момент его грудь предательски содрогнулась. Кот громко шмыгнул носом, его жёлтые глаза на мгновение съехались к переносице, и он звонко, с присвистом чихнул, выдав в пространство очередное непроизвольное заклинание, прозвучавшее как забористое ругательство на древнеславянском.

Половник мгновенно вырвался из кошачьих лап, отрастил себе две тонкие деревянные ручки, залихватски подпрыгнул в воздухе и с радостным треском спикировал прямо на лохматую макушку Петровича. Раздался гулкий деревянный стук, от которого домовой поперхнулся своей медовухой и возмущённо заверещал, пытаясь увернуться от обезумевшего кухонного инвентаря.

Но половник оказался парнем с характером и, видимо, с личными счётами к пьющим домовым, потому что он принялся гоняться за беглецом по всей избе, методично и с огромным энтузиазмом дубася его по затылку.

Петрович носился по комнате зигзагами, прижимая к пухлой груди свою драгоценную бутыль, как младенца, уворачивался от ударов и орал дурным голосом, призывая на помощь всех известных ему славянских богов. Глядя на этот цирк с конями, я почувствовала, как моё ангельское ведьминское терпение с громким треском лопается по всем швам.

Я угрожающе зашипела на эту парочку с грацией разъярённой кобры, пообещав пустить обоих на половики, если они сейчас же не перестанут мельтешить и портить мне концентрацию.

– А ну брысь по углам, нечисть неугомонная, иначе зелье от ваших воплей свернётся! – рявкнула я так, что даже половник на секунду замер в воздухе. – У нас остался всего один-единственный ценный ингредиент, и если вы мне его испортите, второго волоса Водяного мы уж точно не добудем, потому что я к этому болотному психопату больше ни за какие коврижки не сунусь!

Услышав мой командирский тон, Васька недовольно и очень обиженно фыркнул, всем своим видом показывая, что его тонкую душевную организацию снова грубо растоптали. Он высокомерно задрал подбородок, собираясь высказать мне всё, что думает о диктатуре в нашем доме, и тут его грудная клетка снова начала угрожающе расширяться, предвещая рождение очередного стихийного заклинания.

Но Петрович, уже наученный горьким опытом общения с ожившей посудой и моментально осознавший масштаб надвигающейся катастрофы, продемонстрировал чудеса акробатики, совершенно не свойственные пьяненьким домовым.

Маленький мужичок с боевым кличем ниндзя оттолкнулся от табуретки, пролетел через половину комнаты и своими цепкими, мохнатыми ручищами намертво зажал огромную кошачью морду, повиснув на Ваське всем своим немалым весом.

Зрелище было настолько уморительным, что у меня от напряжения даже скулы свело: здоровенный чёрный котяра с вытаращенными от шока глазами отчаянно мычал сквозь пальцы домового, а Петрович, болтаясь на нём, как репей на собачьем хвосте, отчаянно шипел ему прямо в ухо, чтобы тот не смел брякнуть ничего лишнего.

Васькины щёки раздулись, как у запасливого бурундука, он издавал приглушённые булькающие звуки, пытаясь выплюнуть застрявшее в горле заклятье, но домовой держал хватку мёртвой бульдожьей челюстью, не давая магии ни единого шанса вырваться наружу.

Я лишь обречённо покачала головой, глядя на этот нелепый борцовский поединок двух меховых недоразумений, и вернулась к своему зелью, торжественно опустив в кипящую воду тот самый злополучный зелёный волосок Водяного.

В ту же секунду варево в котле громко зашипело, вспыхнуло ослепительным золотистым светом, от которого по стенам побежали солнечные зайчики, и по избе моментально разнёсся потрясающе нежный, сладковатый аромат свежей весенней зелени и распускающихся первоцветов. Чудо свершилось, и наш отвар для реанимации лесных угодий был полностью готов к употреблению, переливаясь в половнике жидким, тягучим золотом.

Быстро перелив остывшее чудодейственное зелье в походную флягу, я подала знак своим изрядно помятым и тяжело дышащим помощникам, что пора выдвигаться на спасательную операцию. Васька наконец-то смог сбросить с себя бдительного Петровича, недовольно отряхивая свою помятую дворянскую шёрстку, а сам домовой, бережно прихватив свою неизменную бутыль, деловито и с большим комфортом устроился в глубоком кармане моего дорожного передника.

Мы были готовы совершить настоящее чудо, поэтому решительным и бодрым шагом наша разношёрстная спасательная команда покинула уютную избушку, направляясь прямиком к тому самому оврагу, где нас с нетерпением дожидался увядающий Леший.

Глава 17.

Спуск в наш заветный овраг занял от силы минут десять, но за это время я успела извести себя сомнениями до состояния лёгкой нервной почесухи. Наш подопечный лесной дух выглядел настолько плачевно, что сердце невольно сжималось от острой жалости при одном только взгляде на эту кучу безжизненного валежника.

Леший сидел, безнадёжно скрючившись под высохшей корягой, и напоминал скорее забытый кем-то прошлогодний веник для бани, чем некогда могущественного хозяина местной чащи. Я решительно откупорила флягу, из которой тут же поплыл дурманящий аромат весеннего луга, и щедро выплеснула переливающееся золотом зелье прямо на поникшую макушку старичка.

Магическая жидкость мгновенно впиталась в сухую, растрескавшуюся древесину, не оставив после себя даже крошечной влажной капли, а наша разношёрстная компания синхронно затаила дыхание в ожидании чуда.

Но прошла минута, затем потянулась вторая, а в овраге стояла всё та же звенящая тишина, прерываемая лишь напряжённым сопением Петровича в моём кармане.

Леший по-прежнему оставался неподвижной кучей сухих веток, не подавая никаких признаков возвращающейся жизни, и внутри меня начало зарождаться липкое, неприятное чувство полного провала. И ровно в тот момент, когда я уже была готова в отчаянии застонать от досады, тишину разорвал оглушительный, раскатистый древесный хруст.

Скрюченная фигура лесного духа внезапно сильно вздрогнула, по его потемневшей коре зигзагом побежала глубокая трещина, из которой вдруг брызнул ослепительный, насыщенный изумрудный свет. На наших изумлённых глазах трухлявый дедок начал с невероятным скрипом распрямляться, становясь всё выше и шире в плечах, словно древнее дерево, сбрасывающее с себя тяжёлые оковы зимнего оцепенения.

Серая, крошащаяся кора на его теле прямо на ходу темнела, наливалась живительным соком и покрывалась упругим зелёным мхом, скрывая все прежние следы болезненного увядания. Вместо сухих, ломких веточек на его голове стремительно распускалась роскошная крона из сочных, трепещущих на ветру листьев, а в бороде заплелись яркие лесные цветы.

Мощная волна чистейшей первозданной магии хлынула от обновлённого Лешего во все стороны, окатив нас невероятно тёплым, пьянящим ветром. Там, где эта искрящаяся волна касалась безжизненной земли, мгновенно пробивалась густая изумрудная трава, а почерневшие стволы окружающих деревьев прямо на глазах покрывались набухающими почками и проклёвывающимися листочками.

Перед нами теперь стоял не жалкий сморщенный дедок, а потрясающе статный, могучий лесной дух в самом абсолютном расцвете своих волшебных сил.

В его глубоких зелёных глазах сейчас плясали озорные смешинки, широкая улыбка обнажала крепкие белые зубы, и хотя в его облике всё ещё угадывались знакомые чудаковатые черты, теперь от него так и веяло неукротимой жизненной энергией.

Леший с абсолютно детским восторгом рассматривал свои крепкие руки, трогал свежую листву на плечах и радостно смеялся, а я непроизвольно расплылась в такой счастливой улыбке, что у меня даже щёки заболели от избытка эмоций.

Васька восхищённо замяукал, совершенно забыв про свою аристократичную надменность, а растроганный Петрович высунулся из кармана и радостно замахал своей пузатой бутылью, приветствуя возрождение старого друга. В этот момент наш овраг наполнился таким искренним ликованием и светом, что казалось, будто сама природа празднует свою безоговорочную победу над разрухой.

А буквально в полусотне шагов от нашего ликующего лагеря, надёжно скрытый густыми зарослями пожелтевших камышей, за этой невероятной картиной очень внимательно и хмуро наблюдал Водяной. Хозяин местных болот стоял по пояс в мутной заводи, забыв даже смахнуть прилипшую к носу ряску, и его круглые водянистые глаза сейчас размером походили на два блестящих серебряных блюдца.

Он своими собственными глазами видел, как сумасбродная ведьма сдержала своё немыслимое обещание, не обманула в угоду личной выгоде, а вернула жизнь тому, кто уже практически стоял одной ногой за гранью небытия.

В его холодной, покрытой тиной груди сейчас происходил очень странный и совершенно непривычный процесс: колючий лёд многовековой подозрительности дал маленькую трещину, и в ней начало прорастать самое первое, робкое зёрнышко настоящего доверия к этой странной человеческой девчонке.

Глава 18.

Мы возвращались в нашу родную избушку на курьих ножках в состоянии абсолютной и безоговорочной эйфории, чувствуя себя настоящими героями-спасителями местного масштаба. Вылеченный Леший остался в своём овраге, радостно шелестя свежей зелёной листвой и наводя порядок в подведомственных ему кустах, а наша колоритная троица бодро шагала по тропинке, предвкушая заслуженный отдых.

Петрович, уютно устроившийся в глубоком кармане моего дорожного передника, тихонько напевал себе под нос какую-то залихватскую застольную песню, периодически прикладываясь к своей заветной пузатой бутылочке. И всё бы в этом триумфальном шествии было совершенно идеально, если бы не мой пушистый фамильяр, который продолжал страдать от своего неконтролируемого магического метеоризма. Стоило Василию Леопольдычу на секунду расслабиться, как он громко икнул, выдав в пространство очередное случайное заклинание, из-за которого ближайший сухой пень внезапно покрылся густой сиреневой шерстью и радостно захрюкал.

Я устало потёрла переносицу, понимая, что с этой проблемой нужно разбираться прямо здесь и сейчас, иначе к утру наша жилплощадь превратится в филиал сумасшедшего дома с элементами контактного зоопарка.

Едва мы переступили скрипучий порог, избушка радостно крякнула и приветливо хлопнула ставнями, а я решительно направилась к столу, на ходу сбрасывая мантию и придвигая к себе тяжеленный медный гримуар.

Оставлять кота в таком взрывоопасном состоянии было категорически нельзя, ведь любое его неосторожное «апчхи» могло запросто превратить нас всех в стайку пупырчатых жаб или отправить в параллельное измерение. Я начала остервенело перелистывать пожелтевшие хрустящие страницы древней книги, вчитываясь в витиеватые строчки, пока мой взгляд не зацепился за многообещающий заголовок, гласивший: «Отвар-глушитель для болтливости неуместной и отрыжки заклинательной».

Рецепт оказался на удивление простым и не требовал забегов по опасным болотам, поэтому я быстренько смешала в котелке сушёную ромашку, корень валерианы, щепотку толчёного лунного камня и пару капель сока сонной травы. Варево закипело практически мгновенно, распространяя по комнате весьма специфический аромат, напоминающий смесь старых шерстяных носков и мятного пряника, что заставило Василия подозрительно принюхаться и попятиться к двери.

Я перелила густую зеленоватую жидкость в глубокую деревянную плошку, ласково, но невероятно угрожающе улыбнулась своему фамильяру и прозрачно намекнула, что добровольное употребление этого лекарства значительно продлит его кошачью жизнь. Кот обречённо вздохнул, театрально закатил свои огромные жёлтые глаза, словно прощаясь с этим жестоким миром, зажмурился и в несколько невероятно крупных глотков осушил посудину до самого дна.

Первые несколько секунд ничего не происходило, и Василий даже успел самодовольно ухмыльнуться, собираясь сообщить мне о полной неэффективности моего зельеварения, но тут его могучий организм выдал совершенно дикую реакцию.

У кота началась самая настоящая, зубодробительная аллергия на сконцентрированную в отваре магию, отчего его чёрная шерсть мгновенно встала дыбом, превратив дворянского питомца в гигантский наэлектризованный шар. Васька судорожно набрал в грудь столько воздуха, что его рёбра жалобно затрещали, а щёки раздулись до размеров двух приличных тыкв, пока он изо всех кошачьих сил пытался сдержать рвущийся наружу порыв.

Его морда стремительно меняла цвета от насыщенно-бордового до глубокого фиолетового, глаза выкатились из орбит и налились слезами, а задние лапы начали непроизвольно отрываться от пола, словно он готовился к старту на околоземную орбиту.

Я в ужасе отшатнулась к печке, прикрывая голову руками, а Петрович, сидевший на краю стола, так и замер на месте, не донеся свою заветную бутыль до приоткрытого рта и таращась на раздувающегося кота с нескрываемым благоговением. Василий продержался ещё ровно три секунды, после чего его внутренние резервы окончательно иссякли, клапаны сорвало, и по нашей избушке громовым раскатом разнеслось совершенно грандиозное, сбивающее с ног: “АПЧХИ-ЛЮБОВЬ-МОРКОВЬ!”.

Из распахнутой кошачьей пасти под огромным давлением вырвалось плотное, невероятно яркое розовое облако, которое с веселым свистом пересекло комнату и накрыло меня с головой, прежде чем я успела издать хотя бы писк.

Это было не просто газообразное скопление магии, а какая-то совершенно безумная, разумная субстанция, пахнущая приторной клубникой, ванилью и дешевыми романтическими стихами из дамских романов.

Розовое облачко не стало рассеиваться по комнате, а плотным коконом облепило мою фигуру и принялось жадно, с чавкающими и хлюпающими звуками впитываться прямо в мою кожу, словно вода в пересохшую губку. Я стояла посреди комнаты, размахивая руками и громко кашляя от сладкой пудры, забившейся в нос, в то время как магия весело щекотала меня, проникая под воротник мантии, забираясь в уши и втираясь в поры с тихим, издевательским шипением.

Когда последняя розовая капля окончательно растворилась во мне, оставив после себя лишь лёгкое покалывание на кончиках пальцев, в избушке повисла абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая только моим сбитым дыханием.

Василий Леопольдыч, мгновенно сдувшийся до своих привычных размеров, вжался спиной в бревенчатую стену и дрожал всем телом, искренне полагая, что он снова натворил какую-то непоправимую дичь, за которую его сейчас пустят на меховую шапку.

Петрович по-прежнему изображал из себя деревянную статую, продолжая держать бутылку в миллиметре от губ и переводя совершенно ошалелый взгляд с чихнувшего кота на меня, ожидая немедленных и самых разрушительных последствий. Я нервно сглотнула, медленно опустила взгляд на свои руки, пошевелила пальцами, а затем принялась лихорадочно ощупывать своё лицо, плечи и спину, до смерти боясь обнаружить у себя какие-нибудь новые, незапланированные анатомические детали.

– Васька, лохматое ты недоразумение, ну-ка быстро скажи мне, у меня нигде ничего не отросло?! – истерично взвизгнула я, крутясь волчком посреди комнаты и пытаясь заглянуть себе за спину, чтобы проверить наличие свиного хвостика или куриных крылышек за спиной. – Петрович, отмирай немедленно и тащи сюда свою физиономию, осмотрите меня со всех сторон, вдруг я теперь покрыта розовой чешуёй или у меня на лбу пульсирует третье ухо!

Мои помощники мгновенно отмерли, осознав всю серьёзность ситуации, и принялись с невероятной тщательностью инспектировать свою ненаглядную хозяйку, кружа вокруг меня с максимально сосредоточенными и напряжёнными лицами.

Домовой даже взобрался на табуретку, чтобы внимательно изучить мою макушку, деловито раздвигая волосы в поисках рогов, в то время как Леопольдыч обнюхивал мой подол и осторожно трогал лапой мои колени, проверяя базовые рефлексы.

Прошло около десяти минут этой унизительной медицинской комиссии, но после самого детального, чуть ли не микроскопического осмотра, консилиум в лице кота и домового был вынужден признать, что со мной абсолютно всё в полном порядке. Не было ни сыпи, ни лишних конечностей, ни изменения цвета кожи, да и сам Василий внезапно осознал, что его горло больше не першит, а значит, вредное зелье всё-таки сработало, полностью исцелив его от магической болтливости.

Мы все синхронно и очень громко выдохнули, чувствуя, как накопленное за этот безумный день напряжение наконец-то отпускает наши измученные организмы, оставляя после себя лишь всепоглощающую, свинцовую усталость.

Успокоившись и решив, что это было просто очень эффектное, но совершенно безвредное побочное явление от старинного рецепта, мы дружно разбрелись по своим спальным местам, чтобы провалиться в глубокий, спасительный сон. Ни я, ни тихо похрапывающий за печкой Петрович, ни свернувшийся клубочком кот даже не подозревали о надвигающейся катастрофе невероятных масштабов, которая уже начала пускать свои корни.

Никто из нас не знал, что своим чихом Василий Леопольдыч случайно наложил на меня мощнейшую, несмываемую ауру тотального приворота, и теперь каждый встречный мужчина будет падать к моим ногам, что обещало превратить мою жизнь в Тьмутаракани в абсолютно невыносимый романтический кошмар.

Глава 19.

Лагерь богатырей. Черномор.

Тяжела и неказиста доля человека, на чьих плечах держится весь порядок в местном лесу.

Я, дядька Черномор, человек строгий, но справедливый, и порядок этот блюду неукоснительно. Дружина моя, ровно тридцать три богатыря как на подбор, завсегда готова любую нечисть к ногтю прижать, ежели та оброк задерживает или на нашей территории самоуправством занимается. У нас всё по чести: русалки жемчуг в казну сдают за право на ветвях сидеть, соловей-разбойник процент с проезжего тракта отстёгивает, а медведи медок поставляют, чтоб мы их берлоги от браконьеров оберегали. Вся округа под нашей крепкой дланью живёт, процветает и супротив дружины слова сказать не смеет.

Возвращался я из дозора в прескверном расположении духа. Лешие с соседней опушки нынче дань сушёными грибами не донесли, сославшись на неурожай, пришлось им доходчиво, на кулаках, объяснять основы лесной экономики. Выхожу я, значит, на нашу заветную поляну, предвкушая чарку пенной медовухи да отдых заслуженный, и тут же замираю, чувствуя, как на широком лбу начинает угрожающе пульсировать жила.

Лагерь мой, гордость богатырская, выглядел так, словно по нему Мамай с похмелья проскакал. Дорогие кованые щиты валялись в грязи, перепачканные салом, кольчуги висели на кустах вперемешку с портянками, а пустые бочонки из-под медовухи сиротливо катались по вытоптанной траве. Но самое возмутительное творилось в центре этого разора.

Двое из моих лучших бойцов, Путята и Дементий, сидели на бревне и выглядели так, будто их кобыла пожевала и выплюнула за ненадобностью. Увидели меня, вскочили, и тут же в ноги бросились, голося наперебой, аки бабы на базаре.

– Дядька Черномор! Беда-то какая приключилась! Опозорили нас, в грязь лицом макнули пред всем честным народом! – завыл Путята, размазывая по небритым щекам грязные слёзы.

Я нахмурился так, что кустистые брови едва глаза не закрыли, и опёрся на свой пудовый меч, возвышаясь над этими горе-воителями непоколебимой скалой.

– А ну, отставить сопли! – рявкнул я басом, от которого с ближайшей берёзы посыпалась листва. – Докладывать по форме! Кто посмел на дружину руку поднять? Какое такое войско несметное вас так потрепало, что вы щиты побросали?

Дементий, который до этого момента подозрительно зеленел лицом, вдруг судорожно икнул, надул щёки и с громким кваканьем выплюнул прямо мне на сапог маленького, ошалелого лягушонка. Я медленно опустил взгляд на земноводное, затем перевёл его на своего богатыря. Тот виновато потупился и утёр рот рукавом.

– Не войско это было, дядька... – просипел Дементий, нервно озираясь по сторонам. – Ведьма это была! Страшная, сил нет! Огромная, как гора, пламенем дышит, а прилетела на демоническом бревне, которое само по воздуху летает! Мы с ней бились насмерть, живота не жалея, да только магия у неё подлая!

– Какая ещё ведьма? – я недоверчиво прищурился, прекрасно понимая, что эти двое болванов от страха приукрашивают раз в десять. – И почему вас только двое? Где Радимир?

Тут Путята всхлипнул ещё громче и, задрав ногу, продемонстрировал мне свой сафьяновый сапог. Подошва на нём отсутствовала напрочь, стёртая до самых дыр, из которых торчали грязные, мозолистые пальцы.

– Эта бесовка меня плясать заставила! – пожаловался он, дрожащим голосом. – Я чечётку бил так, что земля дымилась! Ни остановиться, ни передохнуть не мог, пока она за горизонт не скрылась! А Дементию пасть жабами болотными забила! Но хуже всего с Радимиром нашим приключилось... Погубила она его, дядька Черномор! Околдовала так, что лучше б убила!

Моё сердце тревожно ёкнуло. Радимир был парнем крепким, в плечах косая сажень, кулаком дуб с одного удара валил. Потерять такого бойца для авторитета нашей дружины – урон невосполнимый.

– Убила?! – я грозно шагнул вперёд, машинально кладя руку на рукоять меча. – Где тело? Устроим похороны по чести, а после пойдём эту ведьму на ремни резать!

– Да живой он... Вроде бы, – неуверенно протянул Дементий, указывая трясущимся пальцем куда-то за перевёрнутую телегу. – Вон там сидит. Только он теперь того... Умом тронулся.

Я решительно отодвинул этих двоих скулящих недоразумений в сторону и зашагал к телеге. То, что предстало моему взору, заставило меня усомниться в собственном зрении. Мой лучший боец, гроза всех местных разбойников и любимец трактирных девок, двухметровый здоровяк Радимир сидел на травке, подогнув под себя могучие ноги. На его лохматой голове, слегка сдвинутый набекрень, гордо красовался здоровенный, перепачканный сажей чугунный котелок. Но это полбеды. Радимир с совершенно блаженной, идиотской улыбкой сплетал толстыми, как сардельки, пальцами венок из мелких полевых ромашек, тихонько напевая себе под нос какую-то тошнотворно-нежную мелодию.

– Радимир! – рявкнул я так, что у меня самого в ушах зазвенело. – Это что за балаган?! Встать в строй, мать твою богатырскую!

Здоровяк медленно, словно нехотя, оторвался от своих ромашек и поднял на меня взгляд. Его глаза, обычно суровые и колкие, сейчас светились такой патологической нежностью, что мне захотелось немедленно перекреститься. Он томно вздохнул, поправил котелок на голове, словно княжескую корону, и прижал руку к могучей груди.

– Ах, дядька Черномор... – пропел Радимир густым басом, от которого у меня мурашки размером с жёлудь по спине побежали. – Зачем ты кричишь, когда мир вокруг так прекрасен? Ты посмотри на эти цветы, они как её очи... Она явилась мне словно видение, словно ангел во плоти, и одарила меня сим драгоценным даром! – Он нежно погладил чёрный бок котелка на своей голове. – Чувствуешь, как пахнет? Это аромат её рук, аромат судьбы! Я женюсь, дядька! Пошли сватов, я без этой девы с котелком жить не согласен!

Я пошатнулся и схватился за сердце.

Это был удар ниже пояса. Моя элитная группировка, мой костяк, моя опора в лесных делах – один стёр пятки до кости, второй земноводными плюётся, а третий с чугунком на голове стихи читает! Если слухи об этом позоре дойдут до соседних лесов, где Муромец свою бригаду держит, нам же прохода не дадут! Весь авторитет, годами выстраиваемый тяжким трудом, рухнет в одночасье. Никто больше и медного гроша в нашу казну не положит, будут в спину смеяться да пальцем тыкать.

– Какая женитьба, дубина ты стоеросовая?! – взревел я, хватая Радимира за грудки и пытаясь хорошенько встряхнуть, но этот шкаф даже с места не сдвинулся, продолжая счастливо улыбаться. – Она тебе по кумполу приложила так, что у тебя мозги в кисель превратились! Приворот это бесовский! Колдовство чёрное! А ну снимай эту дрянь с головы!

Я потянулся к котелку, но Радимир вдруг проявил недюжинную прыть. Он вскочил на ноги, прикрыл чугунину обеими руками и зарычал на меня, как раненый медведь, защищающий своего детёныша.

– Не трожь святыню, ирод! – рявкнул он, и на мгновение в его глазах вспыхнул прежний, опасный огонёк. – За неё любого порву!

Я отступил на шаг, понимая, что силой тут не возьмёшь. Парень под таким крепким приворотом, что своих не узнаёт. Я повернулся к Путяте и Дементию, которые с ужасом наблюдали за нашей перепалкой из-за куста.

– Куда эта ведьма направилась? – спросил я ледяным тоном, от которого богатыри вытянулись по струнке.

– В Тьмутаракань она полетела, дядька Черномор, – отрапортовал Дементий, сглотнув очередной подступивший к горлу квак. – Прямиком через границу махнула.

Я нахмурился, задумчиво потирая густую бороду.

Тьмутаракань. Гиблое место. Мы туда уже лет триста не совались, потому что делать там нашему брату нечего. Экономически невыгодный регион, говоря простым языком. Местный леший там давно усох и ничего, кроме пыли, предложить не мог, Водяной в своём тухлом болоте обанкротился ещё при царе Горохе, а прочая нечисть настолько обнищала, что с них даже оброк брать стыдно – одни убытки и расстройство нервной системы. Места проклятые, сумеречные, нормальные люди туда ни ногой.

Но сейчас речь шла не о прибыли. Сейчас на кону стояла наша честь. Уважение к дружине – это валюта подороже золота. Если мы спустим какой-то залётной девчонке такое вопиющее неуважение к нашим бойцам, завтра нам на голову русалки чешую сыпать начнут, а медведи вместо мёда будут шишки подсовывать. Мы должны показательно наказать нарушительницу, заставить её снять все порчи и привороты, чтобы неповадно было!

– Значит так, братия! – я развернулся к лагерю и гаркнул так, что из леса выбежали остальные тридцать бойцов, спешно натягивая на себя кольчуги. – Слушай мою команду! На нашей земле совершено неслыханное злодеяние! Какая-то борзая ведьма покусилась на святое – на авторитет нашей дружины! Изувечила наших товарищей, а одного и вовсе в блаженного дурачка с посудой на голове превратила! Мы не потерпим такого беспредела!

Толпа богатырей одобрительно загудела, потрясая мечами и копьями.

– Собираем амуницию! Берём лучшее оружие, чеснок от нечисти, воду святую, на всякий случай, и выдвигаемся к границе Тьмутаракани! – командовал я, чувствуя, как внутри разгорается праведный боевой азарт. – Мы найдём её избушку, возьмём её в плотное кольцо и призовём к ответу! Она у нас сама на этой поляне чечётку отплясывать будет, пока все проклятия не снимет! А ну, стройся!

Лагерь мгновенно пришёл в движение. Звенела сталь, лязгали доспехи, суровые мужские лица исказились гримасами решимости. Я с удовлетворением оглядел своё войско. Тридцать три отборных, могучих бойца. Да мы эту Тьмутаракань по брёвнышку разнесём, если понадобится!

– Дядька, а с Радимиром что делать? – робко спросил Путята, привязывая к ногам какие-то дощечки вместо стёртых подошв.

Я посмотрел на Радимира, который уже начал вплетать свои ромашки прямо в звенья кольчуги, и тяжело вздохнул.

– С собой берём. Под белы рученьки его ведите, только котелок не трогайте, чтоб не буянил. Пусть ведьма сама любуется на дело рук своих колдовских!

Солнце клонилось к закату, когда наша внушительная, закованная в железо процессия выдвинулась в сторону гиблых земель.

Мы шли чеканя шаг, полные решимости навести порядок на вверенной нам территории и доказать всем, что с местными богатырями шутки плохи.

Никто из нас, суровых и непреклонных воинов, даже в самом страшном сне не мог представить, что коварная ведьма в это самое время случайно обзавелась несмываемой аурой абсолютного приворота.

Мы шли вершить суровый суд, не ведая, что идём прямиком навстречу своему величайшему, поголовному и абсолютно неконтролируемому романтическому позору. И только Радимир, которого двое товарищей тащили под руки, счастливо улыбался в свой котелок, радостно бормоча о приближающейся встрече с любовью всей его жизни.

Глава 20.

* Ядвига *

Спокойствие в нашей новообретённой Тьмутараканской резиденции продлилось ровно до того момента, пока я не успела как следует расслабиться и заварить себе заслуженную кружку крепкого травяного сбитня.

Только я поднесла исходящую ароматным паром кружку к губам, предвкушая глоток блаженного отдыха после насыщенного трудового дня, как пол под моими ногами предательски и весьма ощутимо дрогнул. Избушка на курьих ножках встревоженно заквохтала, переступила с лапы на лапу, отчего в шкафчике жалобно звякнула чудом уцелевшая глиняная посуда, и угрожающе накренилась вперёд, явно прислушиваясь к чему-то снаружи. Следом за первой вибрацией пришла вторая, затем третья, и вот уже земля вокруг нашего дома начала сотрясаться с такой мерной, пугающей частотой, словно к нам на чашечку чая пожаловало стадо упитанных боевых слонов, решивших устроить утреннюю пробежку.

Василий Леопольдыч, мирно дремавший на тёплой печи в позе свернувшегося креветкой чёрного пончика, мгновенно взлетел на все четыре лапы, выгнул спину дугой и зашипел, распушив хвост до состояния гигантского ёршика.

Петрович, который как раз собирался приложиться к своей ненаглядной пузатой бутыли, поперхнулся воздухом, судорожно прижал стеклотару к объёмному животу и рыбкой нырнул за занавеску, оставив снаружи только любопытный нос-картошку и один испуганный глаз.

– Это ещё что за землетрясение местного масштаба? – возмущённо пробормотала я, с громким стуком опуская кружку на стол и решительно направляясь к мутному слюдяному окошку. – Леший там, что ли, от избытка молодости решил хороводы с медведями водить?

Но стоило мне выглянуть на улицу, как остатки благодушного настроения испарились быстрее, чем капля воды на раскалённой сковородке.

Из густого, сизого тумана, клубящегося на опушке нашего пока ещё высохшего леса, чеканя шаг с грацией бронированных носорогов, выходила самая настоящая армия.

Тридцать три здоровенных, закованных в сверкающие кольчуги мужика, каждый из которых габаритами напоминал солидный дубовый шкаф, надвигались на мою избушку с явно недружелюбными намерениями. Их лица были суровы, бороды развевались на ветру, а в огромных, мозолистых ручищах угрожающе поблескивали мечи, здоровенные шипастые дубины и длинные копья.

Возглавлял эту живописную процессию абсолютно мощный дядька с кустистыми бровями, которые делали его похожим на разъярённого филина-переростка.

– А ну, выходи, ведьма подлая! – рявкнул этот предводитель таким раскатистым басом, что с ближайшей засохшей сосны осыпалась последняя хвоя, а моя избушка возмущённо присела на корточки, приготовившись к обороне. – Выходи на честный суд, бесовка Тьмутараканьская! Дружина славного дядьки Черномора пришла с тебя спрос брать за надругательство над нашими бойцами! Окружай её, братцы! Чтобы ни одна мышь мимо не проскочила!

Богатыри послушно и весьма профессионально рассредоточились по поляне, беря мою жилплощадь в плотное живое кольцо, поигрывая бицепсами и огромными дубинками с таким видом, словно собирались не просто снести мой дом, а перемолоть его на мелкие щепки.

Среди этой толпы я с удивлением заметила двоих знакомых персонажей: того самого, который накануне отплясывал чечётку, и второго, который плевался болотными жабами. А между двумя особенно здоровыми амбалами стоял третий – тот самый богатырь, на голове которого по-прежнему гордо и нелепо восседал чугунный котелок.

Моя ведьминская гордость, щедро сдобренная отличными оценками из Академии, вспыхнула ярче драконьего пламени.

Это что же получается? Я сюда приехала экологию восстанавливать, леших лечить, с водяными дипломатию разводить, а ко мне заявляется местная организованная преступная группировка в кольчугах и начинает права качать?!

Ну уж нет, господа хорошие, вы не на ту напали! Я вам сейчас устрою такой мастер-класс по боевой магии, что вы свои палицы на металлолом сдадите и в монастырь уйдёте грехи замаливать!

Засучив рукава платья так высоко, что едва не треснула ткань на плечах, я с силой пнула дубовую дверь ногой, распахивая её настежь, и решительным, звенящим от гнева шагом вышла на скрипучее крыльцо. Васька, предвкушая знатную драку, выскользнул следом за мной и уселся на перила, хищно выпустив когти и приготовившись в любой момент ринуться в бой за свою ненаглядную хозяйку.

– Это кто тут у нас такой бессмертный нарисовался?! – гаркнула я, уперев руки в бока и сверля Черномора таким взглядом, от которого молоко скисает прямо в корове. – Вы что, шкафы полированные, берега попутали?! Я вам сейчас эти ваши зубочистки переломаю и в одно интересное место плашмя засуну! А ну пошли вон с моей территории, пока я из вас стадо мартышек не наделала!

Черномор, ничуть не впечатлившись моими угрозами, сурово сдвинул свои невероятные брови на переносице, набрал в могучую грудь побольше воздуха, явно собираясь разразиться обличительной речью и скомандовать атаку. Он величественно вскинул вверх правую руку с зажатой в ней шипастой булавой, открыл рот... и в этот самый момент то самое злополучное розовое облако моего “исцелённого” кота, которое впиталось в меня несколько часов назад, решило, что настал его звёздный час.

Я даже не поняла, что именно произошло, но воздух вокруг меня вдруг едва заметно завибрировал, источая невидимую, но невероятно плотную волну приторно-сладкой, всепоглощающей магии. Эта волна бесшумным цунами прокатилась по поляне, накрывая с головой всю богатырскую дружину, и последствия этого удара оказались настолько ошеломляющими, что я буквально подавилась воздухом, так и застыв с открытым ртом.

Рука Черномора, воздетая к небесам для грозного приказа, вдруг как-то неестественно дрогнула. Его суровое, испещрённое боевыми шрамами лицо внезапно разгладилось, а грозные, колючие глаза расширились и стремительно затянулись поволокой такой патологической, сахарной нежности, что мне стало не по себе.

Шипастая булава с глухим, жалким стуком вывалилась из его ослабевших пальцев и шлёпнулась прямо ему на голову. Грозный предводитель местного ОПГ вдруг густо, до самых ушей залился пунцовым румянцем, как смущённая институтка на первом балу, судорожно сглотнул, прижал обе огромные ладони к своей широченной груди и, прерывисто вздохнув, выдавил из себя тонким, срывающимся фальцетом:

– Матерь божья... Какая... какая женщина...

И тут началась абсолютная, не поддающаяся никакому логическому осмыслению вакханалия.

Словно по невидимой команде, по всей поляне раздался грохот падающего оружия. Мечи, копья, щиты и секиры с лязгом и звоном летели на землю, потому что руки тридцати двух отборных, суровых воинов внезапно оказались заняты совершенно другими делами. Элитная богатырская дружина, гроза лесов и долов, в одно мгновение превратилась в толпу пускающих слюни, абсолютно безумных в своей влюблённости романтиков-переростков.

Один из здоровяков, стоявший неподалёку от крыльца, вдруг рухнул на колени прямо в сухую грязь, молитвенно сложил руки и завыл густым басом, от которого дрожали стёкла:

– О, свет очей моих! О, прекрасная дева Тьмутаракани! Позвольте мне стать жалким ковриком у ваших прелестных, маленьких ножек! Я буду греть их своей бородой каждую зиму!

Второй, тот самый, который ещё недавно плевался жабами, торопливо сдёрнул с себя тяжёлый шлем, пригладил вспотевшие волосы дрожащей рукой и, отпихнув товарища плечом, завопил:

– Не слушай этого немытого борова, о прекрасная нимфа! Посмотри на меня! У меня жилплощадь в Китеж-граде и кобыла породистая! Я тебе каждое утро буду ромашки в постель носить, только улыбнись мне!

На поляне началась возмутительная, нелепая суета. Здоровенные мужики, чьи лица были созданы для того, чтобы пугать непослушных детей, вдруг начали лихорадочно приводить себя в порядок, стараясь произвести на меня особенное впечатление.

Один пытался отполировать пыльный сапог собственной бородой, другой судорожно завязывал из своих длинных усов элегантный бантик, а третий и вовсе принялся рвать вокруг себя сухую, пожухлую траву, пытаясь соорудить из этого гербария хоть какое-то подобие романтического букета для дамы своего внезапно вспыхнувшего сердца.

– Отставить, братцы! – вдруг рявкнул Черномор, но в его голосе не было ни капли былой угрозы, лишь ревнивая паника. Он растолкал своих подчинённых, как кегли, подошёл поближе к крыльцу, смущённо ковыряя носком сапога землю, и потупил взгляд. – Она... она моя. Вы посмотрите на эту стать! На эти очаровательно гневные очи, сверкающие как изумруды! О, прелестная повелительница Тьмутаракани, забери мою душу, она мне больше ни к чему, ибо моё сердце бьётся только в такт твоему дыханию!

Я стояла на крыльце, вытянув руки по швам, и чувствовала, как мой мозг отказывается обрабатывать поступающую информацию.

Тридцать три вооружённых до зубов головореза только что собирались пустить меня на фарш, а теперь они толкаются, извиняются друг перед другом высокими слогами и пытаются выдать мне свои лучшие комплименты.

Это был не просто шок, это был колоссальный паралич сознания. Я переводила ошалелый взгляд с одного краснеющего гиганта на другого, и в моей голове билась только одна истеричная мысль: “Что я такого сделала?! Какую кнопку случайно нажала?!”.

И тут с перил раздался звук, похожий на то, как кто-то пытается завести сломанный трактор. Я медленно повернула голову. Василий Леопольдыч, мгновенно смекнувший, в чём дело, и осознавший последствия своего вечернего “чиха”, сидел на деревянном поручне и просто помирал со смеху.

Кот ржал так, что его чёрное пузико тряслось мелкой дрожью, из глаз градом катились крупные кошачьи слёзы, а сам он издавал хрюкающие, булькающие звуки, отчаянно цепляясь когтями за дерево, чтобы не свалиться вниз.

– Ха-ха-ха! Ой, не могу! – задыхаясь от истерического смеха, выдавил из себя Васька, утирая морду мохнатой лапой. – Ягуся... Ох, Ягуся... Ты теперь у нас... пффф... первая красавица на деревне! Богиня местного розлива! Посмотри на них! Ха-ха-ха! Они же сейчас друг друга на дуэль вызовут на ромашках! Ой, держите меня семеро, у меня сейчас хвост от смеха отвалится!

Кот не удержал равновесия, кубарем скатился с перил на доски крыльца и продолжил кататься там колбасой, дрыгая задними лапами в воздухе и повизгивая от восторга.

В окошке за моей спиной раздалось отчётливое хихиканье – это Петрович, осознавший всю комичность ситуации, прилип к окну, периодически прикладываясь к бутыли и показывая мне большой палец вверх, явно одобряя такой метод ведения переговоров.

Избушка тоже не осталась в стороне: поняв, что убивать нас никто не собирается, она радостно и весьма подозрительно заквохтала, мелко-мелко затрясла ставнями и даже попыталась изобразить что-то вроде кокетливого реверанса, слегка приседая на своих куриных лапах.

Я попыталась взять ситуацию под контроль. В конце концов, я дипломированная ведьма, а не героиня дешёвого любовного романа! Набрав в грудь побольше воздуха, попыталась нахмуриться и придать своему лицу максимально угрожающее выражение.

– А ну молчать! – крикнула я, но голос предательски дал петуха. – Вы что, издеваетесь надо мной?! Я вас всех сейчас в жаб превращу! В болото отправлю пиявок кормить!

Эффект оказался прямо противоположным ожидаемому. Черномор блаженно закатил глаза и сдавленно простонал:

– О, преврати меня, жестокая моя! Преврати меня в жабу, чтобы я мог вечно квакать о своей любви к тебе в камышах! Посади меня в банку и поставь на своё окно, я буду ловить для тебя самых жирных мух!

– Нет, меня преврати! – тут же возмутился другой богатырь, отпихивая в сторону своего предводителя. – Моя пупырчатая кожа будет сиять для тебя в лунном свете!

И только в этот момент, сквозь пелену надвигающегося сумасшествия, мой взгляд выцепил в этой толпе пускающих слюни гигантов единственное пятно адекватности. Тот самый здоровяк с котелком.

В отличие от своих внезапно обезумевших собратьев, он не падал на колени, не пускал слюни и не пытался вырвать из земли сухостой. Он стоял чуть поодаль, и на его широком, простодушном лице читалось глубочайшее, искреннее недоумение.

Магическая аура приворота, сработавшая на остальных как кувалда, отскочила от него, потому что его сердце уже было занято – занято по-настоящему, без всякой магии, пусть и весьма своеобразно.

Богатырь медленно, с достоинством поднял свои огромные руки к голове, бережно снял с неё чугунный котелок, который до этого момента считал величайшим даром судьбы, и аккуратно, чтобы не запачкать, поставил его на землю. Затем он выпрямился в полный рост, скрестил руки на груди и обвёл взглядом своих товарищей, которые в этот момент пытались организовать импровизированный хор для исполнения серенады.

– Братцы... – растерянно пробасил он, переводя взгляд с краснеющего Черномора на ползающего в пыли Путяту. – Вы чего это удумали? Вы ж полчаса назад хотели избу по брёвнышку раскатать да хозяйку на вилы поднять. А теперь что? С ума, что ли, посходили разом? Дядька Черномор, ты ж воин прославленный, а ведёшь себя, как телок неразумный!

Он перевёл свой спокойный, исполненный тихого восхищения взгляд на меня. В его глазах не было того безумного магического фанатизма, который плескался в глазах остальных. Он смотрел на меня просто как на красивую, опасную и невероятно притягательную девушку, которая когда-то “подарила” ему котелок. Он вежливо кивнул мне, как давней знакомой, и снова повернулся к своим.

– Остыньте, братия, – укоризненно покачал головой парень. – Разве ж так за девушками ухаживают? Вы ж её пугаете своим галдежом. Выстроились бы по чести, представились бы, как подобает добрым молодцам. Тьфу на вас, смотреть тошно, весь авторитет дружины в лужу спустили!

Но братия его не слушала. Черномор, отпихнув богатыря могучим локтем, попытался сделать шаг к крыльцу, но запутался в собственных ногах и совершенно неизящно рухнул на одно колено, прижав руку к груди.

– Не слушай его, о повелительница моей истерзанной души! – взмолился предводитель, сверкая влюблёнными глазами. – Он ещё молод и глуп, он не понимает, что такое настоящая страсть зрелого мужа! Прикажи мне, и я принесу тебе голову Горыныча! Прикажи, и я выпью то болото, из которого ты берёшь воду! Я готов мыть полы в твоей чудесной, восхитительной избушке до конца своих дней!

Избушка, услышав перспективы бесплатного клининга, радостно скрипнула дверцей печи и кокетливо шаркнула лапой, явно голосуя за кандидатуру Черномора. Васька на крыльце уже не мог издавать звуков – он просто лежал на спине, дрыгал лапами и беззвучно сотрясался в конвульсиях смеха, умываясь слезами.

Я стояла перед этой толпой вооружённых до зубов, пугающе огромных, но абсолютно безобидных в своём романтическом помутнении мужиков, и чувствовала, как у меня начинает нервно дёргаться правый глаз.

Ситуация вышла из-под контроля настолько, что её даже невозможно было описать словами. Тьмутаракань ждала от меня спасения и великих свершений, а я, кажется, только что случайно организовала самое массовое, самое вооружённое и самое абсурдное брачное агентство во всём Тридесятом царстве.

И судя по тому, как настойчиво Черномор пытался проползти к моим ногам, отбиваясь от конкурентов в лице собственных подчинённых, моя спокойная жизнь в этом лесу закончилась, так толком и не начавшись. Оставалось только выяснить, как долго держится побочный эффект от Васиного чиха, и попытаться не сойти с ума до того момента, как эти романтики решат перебить друг друга на дуэлях за право почесать моего кота за ушком.

Глава 21.

Окончательно осознав, что тридцать три вооружённых до зубов, пускающих романтические слюни гиганта, не собираются покидать мою поляну по доброй воле, я почувствовала, как внутри меня начинает закипать самое настоящее, неконтролируемое ведьмовское бешенство.

Эти бронированные шкафы, ещё недавно грозившиеся пустить мою избушку на дрова, теперь ползали на коленях в пыли, отталкивали друг друга локтями и наперебой выкрикивали такие тошнотворно-сладкие комплименты, от которых у меня начала невыносимо чесаться кожа. Поняв, что словесные уговоры и грозные окрики на эту одурманенную магией толпу совершенно не действуют, решительно перехватила древко своей верной метлы, стоявшей у входа, и, издав весьма неженственный, но крайне экспрессивный боевой клич, ринулась в самую гущу этого любовно-брутального безумия, и принялась щедро и от всей души охаживать метлой широкие богатырские спины.

Я звонко стучала черенком по металлическим шлемам и раздавать такие увесистые подзатыльники, которым позавидовал бы любой строгий полководец, но результат моих физических усилий оказался абсолютно катастрофическим.

Вместо того чтобы обидеться, испугаться или хотя бы отступить за пределы моего двора, эти ополоумевшие воины воспринимали каждый удар как величайшее благословение, счастливо зажмуриваясь и подставляя под метлу другие части тела.

– О, бей меня сильнее, жестокая повелительница моего сердца, ибо каждый удар твоей нежной руки слаще самого густого мёда! – радостно завыл какой-то здоровяк, получив черенком метлы прямо по блестящей кирасе, после чего попытался поймать метлу и запечатлеть на грязных прутьях страстный поцелуй.

Поняв, что грубая физическая сила здесь бессильна, я отскочила обратно на безопасные ступени крыльца, вскинула руки и решила пустить в ход свой богатый академический арсенал мелких, унизительных бытовых проклятий, надеясь, что хотя бы уязвлённое мужское самолюбие заставит их убраться восвояси.

В один миг с моих пальцев сорвался целый сноп искрящихся зелёных молний, которые веером разлетелись по поляне, безошибочно находя свои жертвы и вызывая немедленные, невероятно комичные физиологические мутации.

У одного из самых ретивых ухажёров, пытавшегося прорваться ко мне с букетом сухой полыни, прямо на ходу начали стремительно расти ступни, прорывая дорогие сафьяновые сапоги, пока на каждой ноге не образовалось по шесть невероятно длинных, растопыренных пальцев. Богатырь тут же запутался в своих новых, негабаритных конечностях, с грохотом рухнул лицом прямо в заросли крапивы, но даже оттуда продолжил кричать о своей неземной страсти, уверяя, что с шестью пальцами он сможет гораздо крепче держаться за мою любовь.

Другому, особо громогласному витязю в сверкающих латах, я щедрым магическим жестом подарила великолепные, развесистые ослиные уши, которые с громким хлопком пробили его шлем и начали смешно подёргиваться при каждом дуновении ветра, покрываясь густым серым мехом. Но этот неисправимый романтик лишь радостно пощупал свои новые локаторы, блаженно улыбнулся во всю ширину нечёсаной бороды и громогласно заявил на всю Тьмутаракань, что теперь он сможет улавливать даже самое тихое биение моего прекрасного сердечка.

Третьему я наколдовала спонтанное изменение волосяного покрова, в результате чего его густая, окладистая борода, которой он ещё недавно так гордился, внезапно ожила и сама собой заплелась в изящную, тугую девичью косу, украшенную на самом конце ярко-розовым, атласным бантиком.

Я метала проклятия одно за другим, превращая их дорогие плащи в нелепые детские слюнявчики, заставляя их носы светиться в темноте фосфорным зелёным светом и наделяя их голоса писклявыми интонациями, но эти идиоты лишь восхищались моими талантами, принимая каждое уродство за знак особого внимания.

Мои магические резервы начали стремительно истощаться, я тяжело дышала, опираясь на метлу, как на посох, и с ужасом понимала, что тактика мелкого вредительства лишь раззадоривает их больные фантазии, превращая мою поляну в какой-то абсурдный карнавал мутантов.

Именно в этот момент, когда я уже всерьёз подумывала о том, чтобы запереться в избушке и просто переждать пару десятков лет, пока они не состарятся и не уйдут на пенсию, вперёд с огромным трудом протиснулся предводитель этой сумасшедшей дружины, дядька Черномор.

Его лицо было красным от натуги, роскошные усы растрепались, а на сверкающей кирасе отчётливо виднелся пыльный след от чьего-то сапога, потому что конкуренты по сердечным делам совершенно перестали соблюдать субординацию, отталкивая своего командира от заветного крыльца.

Черномор судорожно поправил съехавший набекрень шлем, прокашлялся, пытаясь придать своему охрипшему от криков голосу хоть немного былой командирской солидности, и воздел обе руки к затянутому тучами небу, призывая своих подчинённых к тишине.

– А ну, ша, братия, уймите свой пыл, мать вашу богатырскую, пока мы тут друг друга не потоптали насмерть! – рявкнул он так громко, что у ослиноухого богатыря его новые локаторы испуганно прижались к голове. – Вы же посмотрите, что мы творим! Негоже такой царственной, невероятно прекрасной и божественно жестокой деве путаться в этой неорганизованной толпе! Вас тридцать три здоровых мужика, со мной тридцать четыре, а она у нас одна, словно ясная звёздочка на ночном небосклоне! Если мы все разом полезем к ней со своими пылкими чувствами, мы же её просто раздавим своей любовью, а этого моя трепещущая душа не вынесёт!

Богатыри неохотно притихли, тяжело дыша и подозрительно косясь друг на друга, явно понимая, что командир дело говорит, но совершенно не желая уступать своё место в очереди за моим вниманием.

Черномор, воспользовавшись паузой, торжественно выпятил грудь колесом, повернулся ко мне и, преданно заглядывая в мои уставшие глаза, озвучил своё невероятно гениальное предложение, которое должно было решить проблему перенаселения на моём дворе.

– О, владычица Тьмутаракани, позволь мне, как старшему и самому опытному в делах сердечных, предложить выход из этого затруднительного положения! – вещал он, смешно прижимая кулак к сердцу. – Мы устроим великий Турнир Влюблённых Богатырских Сердец, самое масштабное и беспощадное состязание на удаль молодецкую да силушку богатырскую, прямо здесь, на твоей чудесной полянке! Мы будем биться друг с другом не на жизнь, а на смерть, до первой крови и последних выбитых зубов, чтобы доказать тебе, кто из нас наиболее достоин целовать след от твоих прелестных сапожек! И только те, кто выстоит в этой мясорубке, кто докажет свою несокрушимую мощь, получат законное право остаться здесь и официально ухаживать за тобой, а остальные, побитые и униженные, уберутся прочь, дабы не оскорблять твой взор своей слабостью!

Я стояла на крыльце, слушая этот откровенный, кровожадный бред, и чувствовала, как нервное напряжение постепенно отпускает меня, сменяясь истерическим весельем от осознания того, что эти идиоты сейчас сами, добровольно, перебьют друг друга, избавив меня от необходимости махать метлой.

Окинув взглядом эту толпу возбуждённых, тяжело дышащих мужиков, которые уже начали угрожающе поигрывать бицепсами и кровожадно улыбаться своим недавним боевым товарищам, я устало махнула рукой, давая своё официальное ведьминское добро на этот акт массового самоуничтожения.

– Да делайте вы что хотите, господа хорошие, хоть лбами дубы сшибайте, хоть друг друга в узел завязывайте, только с моего крыльца слезьте и избушку мне не повредите! – выдохнула я, усаживаясь на широкую деревянную лавку и подпирая щёку кулаком.

Едва эти слова слетели с моих губ, как на поляне началось такое феерическое, первобытное безумие, что я невольно подалась вперёд, не желая пропустить ни единой секунды этого выдающегося комедийного представления.

Василий Леопольдыч, мгновенно почуявший запах качественного зрелища, выскользнул из приоткрытой двери, грациозно запрыгнул на перила рядом со мной и, материализовав откуда-то из своих магических запасов кулёк с жареными семечками, принялся деловито их лузгать, сплёвывая шелуху прямо вниз.

Домовой Петрович тоже не остался в стороне: он вытащил на крыльцо свою пузатую бутыль медовухи, разложил на деревянных досках сушёную таранку и тут же, с предприимчивостью бывалого букмекера, принялся принимать у кота ставки на то, кому первому сломают нос, а кто лишится самого большого количества зубов.

Единственным человеком, который категорически отказался принимать участие в этом романтическом побоище, оказался тот самый здоровяк, который просил своих братьев одуматься, а теперь просто сидел на бревне поодаль, философски покачивая головой и спокойно затачивая свой топор небольшим точильным камнем. Он бросил на меня долгий взгляд, в котором читалось глубочайшее сочувствие моей расшатанной нервной системе, тяжело вздохнул и продолжил заниматься своим делом, явно считая ниже своего достоинства валяться в грязи ради сомнительной чести быть побитым собственными друзьями.

А на центральной поляне тем временем разворачивалась грандиозная битва в формате “стенка на стенку”, где богатыри, предварительно отбросив в сторону свои острые мечи и тяжёлые дубины, дабы не поубивать друг друга насмерть, сошлись в жесточайшем рукопашном бою.

Тридцать два здоровых, одурманенных любовью мужика с диким рёвом врезались друг в друга, подняв в воздух целую тучу серой пыли, из которой периодически вылетали то оторванные рукава дорогих льняных рубах, то помятые шлемы, то чьи-то стоптанные сапоги.

В ход шли абсолютно все доступные методы: они таскали друг друга за бороды с такой силой, что волосы трещали, отвешивали звонкие, раскатистые пощёчины, хватали соперников за носы и применяли такие нелепые борцовские приёмы, что это больше напоминало драку портовых грузчиков после недельного запоя.

Дядька Черномор, решивший личным примером показать молодецкую удаль, с боевым кличем бросился в самую гущу свалки, но тут же получил невероятно мощный, хотя и совершенно случайный удар чьей-то пяткой прямо в центр своего выдающегося лба.

Предводитель покачнулся, его глаза съехались к переносице, а на месте удара прямо на глазах начала стремительно надуваться грандиозная, пульсирующая шишка, которая по своим размерам и форме напоминала приличную луковицу, гордо возвышающуюся над кустистыми бровями.

Но даже этот контузящий удар не смог охладить его пыл: Черномор потряс головой, сплюнул на землю кровь из разбитой губы и, издав нечленораздельный рёв, кинулся на того самого Путяту, который в этот момент активно пытался откусить ухо своему соседу слева.

– Ставлю трёх сушёных карасей на то, что этот с бантиком на бороде сейчас улетит в кусты! – азартно выкрикнул Василий Леопольдыч, пережёвывая семечки и возбуждённо колотя пушистым хвостом по перилам, словно заправский спортивный комментатор. – Ты только посмотри, какую подножку ему этот ушастый готовит! Чистая, классическая подлянка, любо-дорого смотреть!

– Принимаю ставочку, хвостатый, и удваиваю её кружкой отменного первача! – радостно икнул Петрович, делая жадный глоток из бутыли и потирая мохнатые ладошки. – А я говорю, что Черномор их всех своей новой роготулиной на лбу раскидает, он мужик кряжистый, его так просто не завалить!

А на поле боя страсти накалялись с каждой секундой, превращая Турнир Влюблённых Сердец в настоящую «кучу-малу», где уже невозможно было разобрать, где чьи руки, ноги и бороды.

В какой-то момент один из самых упитанных богатырей, желая продемонстрировать мне свою недюжинную физическую силу, оторвался от основной драки, подбежал к огромному, вросшему в землю валуну и, натужно кряхтя, попытался оторвать его от земли, чтобы бросить к моим ногам в качестве трофея.

Он напрягся так, что его лицо стало пунцовым, вены на шее вздулись толстыми канатами, камень действительно с мерзким чавкающим звуком оторвался от земли, но в этот момент богатырь с шестью пальцами на ногах случайно запнулся о свой собственный лишний отросток и с размаху влетел в спину другому тяжелоатлету.

Здоровяк пошатнулся, охнул, его пальцы разжались, и многопудовый валун с глухим, костедробильным стуком приземлился прямо на многопалую ступню виновника торжества. Над Тьмутараканью разнёсся такой пронзительный, ультразвуковой вой, что с соседних деревьев стаями сорвались перепуганные вороны, а шестипалый ухажёр запрыгал по поляне на одной ноге, извергая потоки таких витиеватых ругательств, от которых покраснел бы даже самый матёрый сапожник.

Тем временем в центре пыльного урагана определились явные фавориты этого безумного соревнования, которые пробивали себе путь к победе с поистине животным упорством, не жалея ни своих, ни чужих физиономий.

Путята, отбросив всякие правила приличия, сражался с яростью дикого секача, тараня соперников своей крепкой головой и раскидывая их в стороны с такой лёгкостью, словно это были набитые соломой чучела. Он методично раздавал увесистые оплеухи направо и налево, не обращая внимания на порванную в клочья рубаху и здоровенный, наливающийся фиолетовым цветом фингал под правым глазом, который придавал его лицу крайне разбойничий вид.

Не отставал от него и тот самый вдохновлённый поэт, который ещё недавно пытался читать мне стихи, а теперь демонстрировал чудеса невероятной изворотливости и подлости.

Он порхал по полю боя с лёгкостью бабочки, уворачивался от тяжёлых, прямолинейных ударов своих более массивных товарищей и с каким-то садистским удовольствием хлестал их по лицам туго свёрнутым свитком берёсты, на котором, видимо, были записаны его лучшие поэтические шедевры. Каждый удар этим импровизированным оружием сопровождался звонким хлопком и очередным выкриком рифмованной строчки, что вносило в драку элемент полнейшего абсурда.

Третьим претендентом на звание главного романтического гладиатора оказался Дементий – тот самый здоровяк, который накануне плевался жабами, а теперь использовал длину своих непомерно длинных рук, чтобы захватывать сразу нескольких противников в смертельные объятия. Он брал своих товарищей в удушающие борцовские захваты, стягивал их в кучу и с размаху сталкивал лбами, после чего они с остекленевшими глазами плавно оседали в пыль, выбывая из турнирной таблицы под громкие, одобрительные крики моего кота.

И, конечно же, среди этого хаоса продолжал отчаянно биться златокудрый мажор в своих когда-то блестящих доспехах, которые теперь были покрыты глубокими вмятинами, царапинами и грязью, но он упорно полз к победе, кусая соперников за ноги и дёргая их за остатки бород.

Бойня продолжалась добрых два часа, на протяжении которых я сидела на крыльце, вытирая выступающие от смеха слёзы и чувствуя, как у меня болят мышцы живота от непрерывного, судорожного хохота.

Моя поляна теперь напоминала поле битвы после нашествия очень злой и неаккуратной татарской орды: земля была изрыта глубокими бороздами, повсюду валялись обрывки тканей, сломанные шлемы, потерянные сапоги и стонущие, извивающиеся в пыли богатырские тела.

Из тридцати трёх участников этого безумного соревнования на ногах остались стоять лишь пятеро самых стойких, упрямых и абсолютно невменяемых ухажёров, которые тяжело дышали, опираясь друг на друга, и сплёвывали на землю кровь пополам с выбитыми зубами. Ну и ещё тот парень, который и вовсе не принимал участие в этом балагане.

Дядька Черномор, представляющий собой поистине жалкое, но невероятно комичное зрелище, с трудом оторвал себя от земли, опираясь на обломок чьей-то дубины. Шишка на его лбу достигла таких огромных размеров, что, казалось, жила своей собственной жизнью, пульсируя в такт его тяжёлому сердцебиению.

Оба глаза предводителя заплыли роскошными, иссиня-чёрными фингалами, превратив его в огромную, печальную панду, нижняя губа была разбита и комично отвисала, а из некогда роскошной бороды торчали вырванные с корнем клоки чужих волос. Он пошатнулся, сделал неверный шаг в сторону моего крыльца, выпрямился из последних сил и, шепелявя из-за нехватки нескольких передних зубов, торжественно воздел руку вверх, останавливая битву.

– Вфё, братия... Хфатит... – просипел Черномор, размазывая грязь по лицу тыльной стороной огромной ладони. – Турнир... Турнир Влюблённых Фердец объявляется фавершённым! Мы выявили фамых фильных, фамых достойных и фамых целеуфтремлённых мужей, которые докафали фвою готовнофть умереть, но не отфтупить от фвоей любви!

Он с трудом повернулся ко мне, попытался изобразить на своём изуродованном побоями лице галантную, обворожительную улыбку, которая больше напоминала гримасу боли, и широким жестом указал на своих товарищей, стоявших позади него.

Это были именно те самые победители, которые вложили в эту драку все свои силы: тяжело дышащий Путята с разорванной рубахой, изворотливый поэт, гордо сжимающий свой помятый свиток, лопоухий Дементий, чьи длинные руки безвольно свисали вдоль тела, и тот самый любитель золотых доспехов, который сейчас опирался на четвереньки, но всё равно пытался смотреть на меня с обожанием.

– О, владычица... – продолжил Черномор, тяжело опираясь на плечо тяжело дышащего Путяты, который в этот момент пытался незаметно выплюнуть в пыль кем-то выбитый зуб. – Мы, пятеро фамых фтойких, нефокрушимых и фтрастных фитязей, крофью и потом отфоевали шфоё законное, неофпоримое прафо претендофать на тфою благофклонность! Отныне мы будем офаждать крепофть тфоего фердца по фсем прафилам фоинского ифкуффтва, а офтальные три дефятка наших побитых, недофтойных братьеф будут лишь охранять наш лагерь, чифтить наши дофпехи и фсячески прифлуживать нам в фозвышенных, фердечных делах!

Слушая эту пафосную, шепелявую тираду от человека, чьё лицо сейчас напоминало переспелую, побитую градом сливу, я почувствовала, как последние остатки моего ведьминского гнева бесследно растворяются в накатившей волне свинцовой, всепоглощающей усталости. Весь этот сумасшедший день, до краёв наполненный розовыми облаками приворота, летающими котелками, внезапными физиологическими мутациями и массовыми побоищами, окончательно истощил мои душевные и магические резервы, настойчиво требуя немедленной перезагрузки в горизонтальном положении.

– Значит так, гладиаторы недоделанные, герои любовного фронта и прочие жертвы собственного тестостерона, – устало выдохнула я, массируя пульсирующие виски и обводя взглядом эту живописную, тихо постанывающую композицию. – Раз уж вы тут всё равно решили разбить свой романтический табор, устанавливаю строгие, не подлежащие абсолютно никакому обсуждению правила. Лагерь разбивать строго за пределами моего забора, чтобы я вас даже не видела! К избушке без моего личного разрешения ближе чем на десять шагов не подходить, метлу не трогать, кота не нервировать, домового не спаивать! И самое главное – чтобы до самого рассвета на поляне стояла абсолютная, гробовая тишина, иначе я клянусь своей любимой ступой, что превращу вас всех в стадо глухонемых сусликов! Вопросы есть?

Богатыри, даже те, кто всё ещё валялся в пыли, пытаясь дрожащими пальцами нащупать потерянные в драке зубы, синхронно и весьма покорно замотали головами, выражая полнейшее, безоговорочное согласие с моим ультиматумом.

Черномор попытался было снова встать на одно колено, чтобы принести очередную пылкую клятву верности, но его прострелило таким мощным радикулитом после драки, что он лишь сдавленно охнул и остался стоять, неловко переминаясь с ноги на ногу и держась за поясницу.

Василий Леопольдыч, окончательно убедившись, что бесплатное цирковое представление подошло к своему логическому завершению, грациозно спрыгнул с перил, подошёл к Петровичу и деловито стребовал с домового свой честно выигранный кулёк сушёных карасей.

Хитрый дух, ничуть не расстроившись проигрышу, радостно отсчитал коту рыбку, подхватил свою пузатую бутыль медовухи и, весело насвистывая какой-то хулиганский мотивчик, скрылся за дверью избушки, явно предвкушая продолжение банкета в более спокойной обстановке.

Я бросила последний, полный глубочайшего сочувствия взгляд на богатыря, который всё это время сидел в стороне и уже отложил свой топорик, и теперь молча, с философским спокойствием помогал побитым товарищам подниматься с земли, отряхивая их плащи и умело вправляя вывихнутые суставы.

Этот невозмутимый здоровяк оставался единственным островком адекватности в этом бушующем море безумия, и я мысленно послала ему лучи огромной человеческой благодарности за то, что он хотя бы не пытался посвящать мне корявые стихи.

Развернувшись на каблуках, я решительно переступила порог своей уютной обители, с наслаждением захлопнула тяжёлую дубовую дверь и задвинула все массивные кованые засовы, отрезая себя от этого сумасшедшего внешнего мира.

Я наивно, всем своим измученным сердцем полагала, что, сократив количество активных ухажёров с тридцати трёх до пятерых, я хотя бы немного облегчила свою участь и обеспечила себе спокойное, размеренное существование. Но, как показало самое ближайшее будущее, моя радость была слишком преждевременной, потому что пятеро невероятно упорных, одурманенных магией и контуженных в драке богатырей оказались способны придумать такое количество романтического абсурда, которое не снилось даже целой армии.

Глава 22.

Утро началось не с пения лесных птичек и даже не с привычного возмущённого скрипа моей избушки на курьих ножках, а с невероятно тягучего, заунывного и совершенно мимонотного воя, от которого у меня мгновенно заложило уши.

Я с трудом разлепила сонные глаза, сбросила с себя тёплое лоскутное одеяло и, спотыкаясь о разбросанные по полу магические фолианты, поплелась к мутному слюдяному окошку, искренне надеясь, что это просто стая заблудившихся мартовских волков решила устроить перекличку. Но реальность, представшая моему затуманенному сном взору, оказалась куда более пугающей и сюрреалистичной, чем любые мои самые смелые ведьминские фантазии.

Моя тихая, уединённая Тьмутараканьская поляна за одну короткую ночь превратилась в некое подобие безумного цыганского табора, скрещённого с выставкой достижений народного романтического хозяйства.

Элитная дружина богатырей, ещё вчера намеревавшаяся стереть мою жилплощадь в мелкую древесную стружку, разбила вокруг избы полноценный осадный лагерь, вот только осада эта носила исключительно женихастый характер.

Здоровенные, закованные в сверкающие кольчуги мужики, чьи лица были изборождены суровыми боевыми шрамами и густыми бородами, сейчас напоминали толпу пубертатных подростков, впервые попавших на весеннюю дискотеку. Они суетились, толкались, чистили друг другу заляпанные грязью плащи, а кто-то и вовсе пытался плести венки из сухой пожухлой травы, вплетая в них какие-то чудом найденные бледные цветочки.

Я отошла от окна, а затем направилась к двери, раздражённо распахнула её, собираясь высказать этим незваным гостям всё, что я думаю об их вокальных данных и утреннем распорядке, но слова так и застряли у меня в горле.

Прямо у моего крыльца, переминаясь с ноги на ногу и глупо улыбаясь в густую бороду, стоял огромный детина, которого все называли по имени Путята, а рядом с ним, жалобно поскуливая и прикрывая лапами нос, лежал самый настоящий, живой и невероятно лохматый бурый медведь. Косолапый был аккуратно, но крепко перевязан толстыми пеньковыми верёвками, причём перевязан на манер подарочного свёртка, с нелепым бантом на самой макушке.

– Утречка доброго, о ясноликая повелительница моего трепещущего сердца! – пробасил Путята, густо краснея и указывая огромным пальцем на несчастное животное. – Вот, решил тебе дань принести, так сказать, от всей своей необъятной души! Смотри, какой шикарный коврик приволок! Ты только прикажи, я с него шкуру вмиг спущу, будешь свои прелестные ножки зимними вечерами греть, да меня, раба твоего покорного, добрым словом вспоминать!

Медведь, услышав перспективы стать элементом моего интерьера, затравленно посмотрел на меня своими маленькими глазками, из которых, казалось, вот-вот брызнут настоящие слёзы. Моё сердце защитницы лесной фауны мгновенно дрогнуло, а внутри закипела такая жгучая, первобытная ярость, что вокруг моих пальцев сами собой заплясали зелёные магические искры.

– Ты что же это творишь, ирод кольчужный?! – рявкнула я так, что Путята вздрогнул и инстинктивно втянул голову в плечи. – Какой ещё коврик?! Ты зачем животинку краснокнижную связал, варвар неотёсанный?! Да я в Тьмутаракани ещё ни одного зверя не встречала. А ну живо развязывай Потапыча, пока я из твоей собственной бороды половик не сплела и перед крыльцом не постелила! Я тебе что, браконьерша местная, чтобы такие дары кровавые принимать?!

Богатырь, явно не ожидавший такого сурового отпора своим романтическим порывам, торопливо выхватил из-за пояса кинжал и в два счёта перерезал верёвки, бормоча невнятные извинения.

Медведь, не веря своему счастью, подорвался с места с грацией перепуганного зайца и с невероятной скоростью скрылся в ближайших кустах, лишь сухие ветки хрустнули напоследок.

– Оплошал, виноват, не гневайся, солнце моё ясное! – запричитал Путята, отступая назад и едва не сбивая с ног следующего ухажёра, который уже спешил занять его место у крыльца.

Это был тот самый товарищ, который накануне пытался зачитывать мне стихи, а теперь он притащил откуда-то здоровенные, явно повидавшие виды гусли. Усевшись прямо на трухлявый пень, он запрокинул голову, закатил глаза к затянутому тучами небу и с размаху ударил по струнам своими толстыми, мозолистыми пальцами.

Раздался такой чудовищный, лязгающий скрежет, словно кто-то пытался распилить ржавую рельсу тупой ножовкой, а затем богатырь затянул песню, отчаянно фальшивя на каждой ноте и растягивая гласные так, что у меня свело челюсть.

Я пыталась вежливо, но невероятно настойчиво прогнать их прочь, взывая к их здравому смыслу, богатырской чести и банальному инстинкту самосохранения, но всё было абсолютно тщетно. Они не уходили и продолжали осаждать меня своими нелепыми, а порой и откровенно пугающими ухаживаниями.

Именно в этот момент напряжённого противостояния дверь за моей спиной скрипнула, и на крыльцо вальяжным, истинно аристократическим шагом вышел Василий Леопольдыч.

Кот зевнул так широко, что продемонстрировал всем присутствующим свои острые клыки, потянулся, выгибая спину дугой, и деловито уселся на перила, скрестив пушистые лапы на груди. Его жёлтые глаза хищно сузились, сканируя толпу потенциальных “хозяев”, и на морде отразилось такое неподдельное презрение, что некоторые богатыри инстинктивно отвели взгляды.

– Ну-с, господа хорошие, и кто тут у нас следующий в очереди на публичное унижение? – мурлыкнул Васька своим ехидным, пронзительным голоском, от которого у меня по спине пробежали мурашки удовольствия. – Давай, подходи, не стесняйся! Ой, а ты куда с этим букетом из сухих колючек лезешь? Ты бы хоть умылся для начала, а то от тебя конюшней несёт так, что у меня глаза слезиться начинают! Ядвига у нас девушка утончённая, ей ваши ароматы потной отваги совершенно ни к чему!

Крыльцо мгновенно превратилось в сцену для самого жестокого и беспощадного стендапа в истории Тридесятого царства.

Васька спрыгнул с перил, выгнул спину, распушил хвост так, что тот стал похож на гигантский ёршик для чистки царских пушек, и начал прохаживаться перед строем женихов, как генерал перед новобранцами. Только этот генерал был черным, пушистым и ядовитым до невозможности.

Я же стояла, прислонившись к резному столбу крыльца, и изо всех сил кусала губы, чтобы не захихикать, как дурочке.

– Так, кто тут у нас следующий? – Васька остановился перед здоровяком, чья кольчуга трещала на пузе при каждом вдохе. В руках богатырь переминал огромную дубину. – О, святые угодники! Вы посмотрите на этого шкафоподобного! Мужчина, вы адресом не ошиблись? Лесопилка за холмом, бревна сдавать туда. А это что за взгляд побитой коровы? Ты слова-то вообще знаешь, или твой словарный запас ограничен звуками «хрясь» и «бум»?

– Я… это… к Ядвиге свататься… – прогудел детина, густо краснея и пряча дубину за спину.

– Свататься он пришел! – театрально всплеснул передними лапами кот, поворачиваясь ко мне. – Ядвига, свет очей моих, ты слышала? Этот неандерталец хочет предложить тебе руку, сердце и, судя по запаху, нестираные с прошлого Покрова портянки! Нет-нет, уважаемый, отойдите в подветренную сторону, у меня от вашего амбре усы завиваются в обратную сторону! Следующий!

Здоровяк, сгорая от стыда под хохот толпы, поспешно ввинтился в задние ряды. А Васька уже уставился на очередного претендента – того самого, с сухими колючками.

– А-а-а, юный цветовод! – промурлыкал кот, брезгливо трогая лапкой торчащий из букета репейник. – Стесняюсь спросить, ты этот гербарий девушке принёс, или своему коню? Или это веник для бани? Если для бани, то тебе нужнее. Яга, хозяйка, смотри, какая прелесть! Он принес нам растопку для печи! А лицо-то какое вдохновенное! Прямо сейчас стихи читать начнет. Ну давай, выдай нам рифму.

– Моя любовь к тебе, о дева, горит как… как… – начал было бледнолицый витязь, заламывая свободную руку.

– Как изжога после кислой капусты! – радостно закончил за него Васька. – Всё, Ромео, свободен. Твой лимит позора на сегодня исчерпан. Вон, иди, поплачь в жилетку вон тому парню в золотых латах. Кстати, о латах!

Кот грациозно перепрыгнул к следующему кандидату. Это был местный мажор: доспехи сверкают, плащ бархатный, на шлеме перья торчат, как у перепуганного страуса.

– Ослепнуть можно! – Васька картинно прикрыл глаза лапой. – Ходячий самовар! Скажи на милость, чудо в перьях, ты как в этом великолепии в туалет ходишь? Тут же пока завязочки развяжешь, конфуз случится может! А меч-то, меч! Ядвига, ты оцени размер клинка! Меч-кладенец? Скорее меч-спотыканец!

Толпа богатырей на заднем плане уже не сдерживалась – они ржали в голос, хватаясь за животы.

“Самовар” багровел, пытаясь сохранить достоинство.

– Да я этим мечом Змея Горыныча… – начал он басом.

– Ой, только не надо этих сказок! – отмахнулся хвостом Васька. – Змей Горыныч бы от смеха сам убился, увидев, как ты в этих узких колготках пытаешься ногу в стремя закинуть. Ты же в них даже присесть не сможешь, не порвав ткань на самом интересном месте! А у нас тут, между прочим, приличная девушка живёт. Нам тут непотребства не нужны!

Золотой витязь попятился, споткнулся о собственные ножны и с грохотом свалился в пыль. Васька лишь сочувственно цокнул языком:

– Вот видите? Координация как у слепого лося. А всё туда же – в женихи!

Кот, чувствуя свою безнаказанность, прошелся вдоль шеренги, заложив лапы за спину, словно инспектор.

– Господа! Я понимаю, весна, романтика, подвигов хочется. Но вы хоть в зеркало перед выходом смотрите? Один притащил в подарок отрубленную голову вепря, – Васька указал когтем на мрачного мужика со шрамом. – Хозяйка, ты только подумай! Какая прелесть! Девушка ждет кольцо, а ей предлагают запас тушенки и лужу крови на крыльце. Ядвига у нас тонкая натура, всякой ерундой и кровавыми ошмётками не увлекается. А вон тот, с бородой до колен? В ней же уже птицы гнезда свили! Ты когда ешь, половина щей в усах остается на черный день?

Я отвернулась к стене, потому что из моих глаз уже текли слезы смеха, а плечи тряслись.

– В общем так, доблестные защитники Тридесятого! – Васька запрыгнул обратно на перила, возвышаясь над притихшей и красной, как вареные раки, толпой. – Объявляю новые правила отбора! Прежде чем подойти к моей хозяйке, вы должны: первое – помыться с мылом! Второе – научиться связывать больше трех слов без использования мычания! И третье – сменить свои железные громыхалки на нормальные костюмы. Раз уж к Ядвиге свататься пришли, то и выглядеть, и вести должны себя соответствующе, а не приходить, как закупоренные бочки с протухшей рыбой!

Богатыри, еще недавно грозные и уверенные в своей неотразимости, пристыженные, понуро побрели прочь под издевательский свист своих же товарищей. Васька проводил их взглядом, удовлетворенно почесал ухом о столбик и подмигнул мне:

– Ну как я их, а, Ядвигушка? Считай, провел первичный кастинг. Можешь не благодарить, но от сметаны на ужин я не откажусь. За вредность производства!

Я лишь покачала головой, утирая слёзы от смеха в уголках глаз и решила не вмешиваться, оставляя котику возможность самому разбираться с этими горе-ухажёрами. Как я поняла, этот проныра так изощрённо мстил богатырям за свои прошлые “приключения”.

Некоторые, особо хитрые и смекалистые воины, быстро поняв, что путь к сердцу ведьмы лежит через лояльность её пушистого фамильяра, попытались прибегнуть к банальному, но проверенному веками подкупу.

Один из богатырей, хищно озираясь по сторонам, подобрался к крыльцу и с заискивающей улыбкой протянул коту изящное деревянное блюдо, на котором стройными рядами лежали свежевыловленные, упитанные полевые мыши.

Увидев это подношение, Василий Леопольдыч буквально взвился в воздух, раздувшись от оскорблённого достоинства до размеров небольшого дирижабля.

– Да ты в своём уме, животное?! – заверещал Васька, выпуская когти и угрожающе шипя на опешившего ухажёра. – Я тебе кто?! Я потомственный Баюн, аристократ в десятом поколении, существо высшего магического порядка! А ты мне тут сырых грызунов на деревяшке суёшь, словно я какой-то подзаборный помоечник?! Да чтобы я, своей благородной пастью, эту заразу немытую трогал?! А ну пшёл вон отсюда со своим деликатесом, пока я тебе эти усы мышиные в нос не затолкал! Отбракован, следующий!

Потерпев сокрушительное фиаско с принципиальным и неподкупным котом, богатыри не пали духом а, как оказалось, решили сменить тактику и зайти с флангов, обратив свой взор на нашего домового.

Петрович, почувствовав коммерческую выгоду, с удовольствием высунулся в приоткрытое окошко, поблёскивая своими хитрыми глазками-пуговками.

Суровые воины, расталкивая друг друга локтями, тайком подсовывали ему пузатые бутыли с отборнейшим заморским вином, хмельной медовухой и забористым первачом, умоляя поделиться секретом, как именно можно сразить наповал строптивую ведьмочку.

Домовой принимал подношения с важностью заправского таможенника, ловко перехватывая бутылки своими мохнатыми ручками и тут же пряча их за печку. Там у него располагался старый, заколдованный сундук с двойным дном, обладающий свойствами бездонной пространственной дыры, в который могло вместиться столько провизии и выпивки, что хватило бы на десятилетнюю осаду.

Петрович аккуратно складировал свои сокровища, довольно и весьма плотоядно хихикая в кулак, но когда дело доходило до обещанных советов, он внезапно включал режим абсолютной чиновничьей бюрократии.

Когда возмущённый предводитель дружины, дядька Черномор, в очередной раз потребовал ответа за переданный бочонок элитного тёмного пива, Петрович лишь развёл мохнатыми руками в стороны, состроив невероятно невинную физиономию.

– А я вам, касатики мои, никаких гарантий не давал, и договоров мы с вами кровью не подписывали! – ехидно проблеял домовой, прячась за оконной рамой. – Вы спросили, можно ли её сердце завоевать, я сказал, что можно попробовать. А как именно – это уж вы сами кумекайте! С меня взятки гладки, я существо подневольное, в личную жизнь хозяйки не вмешиваюсь! Уж не обессудьте, господа хорошие!

Я наблюдала за всем этим балаганом с высоты своего крыльца, и чувствовала, как вместо веселья, на смену приходит глухое раздражение. И чем дальше, тем всё больше утверждалась в мысли, что все эти грязные методы, подкупы и тайные сговоры вызывают у меня уже стойкое раздражение.

Если уж мужики так одурманены этой случайной магией любви, то могли бы попытаться добиться моего расположения честными, открытыми поступками, а не попытками купить информацию у пьющего домового или задобрить кота дохлыми мышами.

Грязных приёмов я точно не терпела, и если бы кто-то из них рискнул применить ко мне приворот или какую-нибудь хитрость, я бы, не раздумывая, прокляла бедолагу так, что он до конца своих дней квакал бы в болоте на пару с Водяным.

Именно тогда, устав от этого бесконечного шума, хвастовства и звона кольчуг, я решила немного перевести дух и отойти за избушку, где было хотя бы относительно тихо. Обогнув бревенчатый угол, я внезапно замерла, с удивлением наблюдая за совершенно иной, разительно отличающейся картиной.

В стороне от всеобщего романтического помешательства, спокойно и методично трудился один-единственный человек, который не кричал серенады и не размахивал букетами.

Это был тот самый здоровяк, на чьей голове ещё вчера красовался чугунный котелок.

Сейчас он был без своего нелепого головного убора, и я впервые смогла как следует, без лишней суеты, его рассмотреть.

Он был удивительно хорош собой: высокий, статный, с широким разворотом плеч, которые напрягались под тонкой льняной рубахой при каждом движении. В отличие от остальных богатырей, носивших кустистые, неопрятные бороды, его лицо было гладко выбрито, что выгодно подчёркивало упрямый, волевой подбородок и чётко очерченные скулы. Тёмные, чуть вьющиеся волосы падали ему на лоб, но он лишь привычным движением отбрасывал их назад, не прерывая своей работы.

Он молча, без суеты и показухи, чинил старый покосившийся забор, который моя избушка с таким энтузиазмом разнесла в щепки во время своих недавних ночных танцев. Он ловко обтёсывал новые колья, вгонял их в сухую землю тяжёлым деревянным молотом и аккуратно прилаживал поперечные жерди, работая так споро и красиво, что я невольно залюбовалась его уверенными, мужскими движениями. На фоне всей этой ревущей, кривляющейся толпы идиотов он выглядел настоящим оплотом адекватности и спокойствия, выгодно отличаясь своим трудолюбием и не желанием лезть на рожон.

Я тихонько прислонилась к тёплым брёвнам избы, с интересом наблюдая за его работой, и в моей голове промелькнула слегка тревожная мысль. Неужели это я тогда так сильно врезала парню по голове котелком, что у него произошло какое-то магическое замыкание, полностью обнулившее действие моего случайного приворота? Или же он просто от природы такой флегматичный и уравновешенный, что даже магия не заставит его вести себя как клоун?

Вдруг с центральной поляны раздался зычный, недовольный рев предводителя:

– Радимир! А ну бросай свои деревяшки, мать твою богатырскую! Ты что там, совсем умом тронулся?! Мы тут за сердце прекрасной девы бьёмся, стихи сочиняем, а ты заборы колотишь, словно плотник наёмный! А ну иди сюда, покажи свою удаль, не позорь дружину своим молчанием!

Радимир. Значит, вот как его зовут. Имя красивое, звучное, под стать его внешности.

Он на секунду замер, тяжело вздохнул, и я заметила, как он упрямо поджал свои красиво очерченные губы. Было видно, что ему совершенно не нравится то, что происходит на поляне, и что каждый новый выкрик его братьев по оружию вызывает у него чувство глубочайшего стыда. Но он не стал спорить, не стал кричать в ответ или бросаться в драку, доказывая свою правоту, потому что прекрасно понимал суровую воинскую субординацию: главный здесь Черномор, и перечить командиру при всём личном составе – дело гиблое.

Радимир медленно опустил свой тяжёлый молот на землю, отряхнул большие, мозолистые ладони от древесной пыли и наконец-то поднял взгляд, встретившись с моими глазами. В его взгляде не было той приторной, сумасшедшей пелены, которая застилала глаза остальных.

Он смотрел на меня спокойно, глубоко и очень внимательно, словно пытаясь прочитать мои мысли, а затем едва заметно, почти одними уголками губ, улыбнулся мне какой-то своей, очень личной и понимающей улыбкой. Он молча кивнул мне в знак уважения, развернулся и неспешным, тяжёлым шагом направился к своей шумной, обезумевшей от любви дружине, оставляя меня в состоянии глубочайшей задумчивости.

Эта осада обещала быть не только громкой и абсурдной, но и невероятно изматывающей. Однако среди всего этого беспредела и всеобщего помешательства появился один человек, за которым мне внезапно захотелось наблюдать с особым, нескрываемым интересом. И если эти горе-женихи думают, что могут взять меня измором или подкупом, то они очень сильно ошибаются. Настоящая битва за Тьмутаракань только начинается, и я ещё посмотрю, чьи нервы окажутся крепче: мои ведьминские, или их богатырские!

Глава 23.

В этом безумном паломничестве к самому центру моей измученной нервной системы проходил весь долгий, бесконечно тягучий день, не принося абсолютно никаких утешительных результатов.

Я сидела за массивным деревянным столом, обхватив голову руками и яростно потирая ноющие виски, пока перед моими глазами расплывались витиеватые рунические строчки из огромного медного гримуара.

На протяжении многих часов я методично, страницу за страницей, прочёсывала древние тексты в поисках хотя бы крошечной зацепки, способной снять этот проклятый тотальный приворот с осаждающей нас дружины. Но книга словно издевалась надо мной, предлагая всё что угодно, кроме нужного рецепта.

Попадались подробнейшие инструкции по лечению облысения у речных троллей, детальные схемы по выведению бородавок с лягушачьих лапок и даже сложный ритуал по возвращению памяти контуженным Лешим, но о том, как расколдовать тридцать двух обезумевших от любви бронированных мужиков, не было ни единого, даже самого захудалого словечка.

Я устало вздохнула, чувствуя себя абсолютно выжатым лимоном, и прекрасно понимала, что с этим всем безобразием нужно срочно что-то делать, потому что наша спокойная жизнь окончательно превратилась в балаган, но вот что именно предпринять, мой перегруженный ведьминский мозг пока категорически отказывался придумывать.

Обстановочка внутри нашей жилплощади тоже совершенно не способствовала вдумчивому научному поиску, потому что мои ненаглядные Васька и Петрович вели себя так, словно мы находились не в эпицентре осады, а на какой-то безумной сельской ярмарке.

Василий Леопольдыч, занявший стратегическую позицию на подоконнике, уже даже не смеялся, а утробно, вибрирующе порыкивал, отбиваясь от бесконечных попыток подкупа со стороны этих бородатых идиотов, которые не оставляли надежды завоевать расположение моего питомца.

Каждые десять минут в приоткрытую створку просовывалась то волосатая рука с куском вяленого мяса, то здоровенный кулак с зажатой в нём связкой подозрительно пахнущей таранки, на что возмущённый дворянский кот реагировал молниеносными ударами когтистой лапы и отборными кошачьими ругательствами, брезгливо скидывая подношения обратно в окно.

А вот наш предприимчивый домовой Петрович, напротив, чувствовал себя абсолютно великолепно, обустроив за тёплой печкой настоящую алкогольную империю из своих новых, щедро пожертвованных женихами запасов.

Оттуда регулярно доносилось радостное, красноречивое бульканье переливающихся жидкостей, довольное причмокивание и залихватские, хотя и немного заплетающиеся тосты за здоровье новой хозяйки, от которых у меня начинал дёргаться левый глаз, но сил ругаться на этого лохматого пьяницу уже просто не оставалось.

Постепенно за слюдяными окнами сгущались густые, чернильные сумерки, Тьмутараканьский лес погружался в привычный мрачный туман, и я, захлопнув бесполезный фолиант с таким грохотом, что с потолка сыпалась труха, решила, что утро вечера мудренее и мне просто жизненно необходимо лечь спать. Как-никак, ночь на дворе, и даже дипломированным ведьмам требуется хотя бы несколько часов полноценного отдыха, чтобы восстановить магические резервы и не сойти с ума от происходящего абсурда.

Выглянув в окно перед тем, как задёрнуть плотные занавески, я увидела совершенно эпичную картину того, как наша осаждающая армия готовится ко сну, стараясь даже в горизонтальном положении не терять своего напускного героического ореола.

Здоровенные мужики, бряцая железом и толкаясь локтями, укладывались прямо на землю вокруг избушки, подкладывая под головы свои сверкающие щиты и стараясь принять максимально живописные позы, чтобы, если я вдруг решу выглянуть наружу, поразить меня своей мужественной статью даже во сне.

Они долго ворочались, тяжело вздыхали, театрально шептали в ночное небо какие-то нелепые клятвы верности, обращённые в сторону моей двери, и только после этого лагерь постепенно начал затихать, погружаясь в объятия Морфея.

Я с облегчением выдохнула, переоделась и забралась под стёганое лоскутное одеяло и только-только начала проваливаться в долгожданную, сладкую дрёму, как окружающая реальность взорвалась звуками локального апокалипсиса.

Сначала это походило на отдалённое ворчание надвигающейся грозы, но уже через пару минут вокруг избушки раздался такой раскатистый, многоголосый и вибрирующий богатырский храп, что доски пола под моей кроватью начали ощутимо подпрыгивать.

Эти тридцать три могучих глотки, не обременённые никакими правилами приличия, выдали симфонию такой чудовищной мощности, что в шкафчике жалобно зазвенела посуда, а сама избушка на курьих ножках в ужасе прижала ставни к окнам, пытаясь отгородиться от этого звукового террора.

Один храпел с залихватским, пронзительным свистом, другой утробно булькал, словно тонет в болоте, третий выдавал рулады, похожие на звук работающей пилорамы, и всё это сливалось в единый, невыносимый гул, от которого у меня начинала вибрировать черепная коробка.

Я натурально закипала от ярости, накрыла голову двумя подушками, сверху намотав тёплое пуховое одеяло, пыталась читать про себя успокаивающие мантры и заклинания на тишину, но против этой акустической атаки здоровых мужских организмов любая магия была бессильной.

Промаявшись в этом филиале звукового ада добрую половину ночи, я, совершенно обессиленная и доведённая до грани нервного истощения, всё же провалилась в тяжёлое, беспокойное забытье, надеясь урвать хотя бы пару часов тишины перед рассветом.

Но не тут-то было, потому что у одного из этих пылких, одурманенных любовью идиотов именно в этот глухой ночной час случился внезапный приступ непреодолимой, сжигающей изнутри романтики, требующей немедленных активных действий.

Сквозь сон я услышала подозрительное, настойчивое шуршание у своего окна, сопровождаемое тяжёлым пыхтением и скрипом деревянной рамы, в которую кто-то явно пытался протиснуть свои необъятные, закованные в кольчугу габариты. Я резко распахнула глаза, скинула одеяло и увидела, как в открытую створку уже наполовину залез тот самый здоровяк Путята, который застрял пузом в узком проёме и теперь отчаянно дрыгал ногами снаружи, пытаясь продвинуться внутрь моей светёлки.

В своих огромных, похожих на совковые лопаты руках этот ночной Ромео сжимал грандиозный, невероятно колючий букет из свежесорванного, забористого репейника, который он, видимо, посчитал венцом флористического искусства Тьмутаракани.

– О, краса моя, звезда моих бессонных ночей! – сиплым, срывающимся от натуги шёпотом вещал этот застрявший диверсант, протягивал свои колючки в мою сторону и пуская слюни от избытка чувств. – Прими сей скромный дар, собранный при свете луны, и позволь мне припасть к твоим прелестным ручкам!

И вот в этот самый момент тонкая, натянутая до предела нить моего ведьминского терпения лопнула с таким оглушительным звоном, что его, наверное, услышали даже демоны в самых нижних слоях преисподней.

Я вскочила с кровати, взлохмаченная, злая как тысяча разъярённых чертей, чувствую, как кончики моих пальцев обожгла чистая, концентрированная магия гнева, не требующая никаких древних гримуаров или сложных ритуалов.

Совершенно не контролируя себя, я вскинула руки, с моих губ сорвалось короткое, хлёсткое проклятье, состоящее из весьма специфических фольклорных выражений, и зелёная вспышка молнией ударила прямо в лоб этого любителя ночных проникновений.

Путята удивлённо моргнул, его рот уже был готов выдать очередную порцию любовного бреда, но вместо привычного баса из его глотки вырвалось громкое, заливистое и абсолютно качественное поросячье: “Хрю!”.

Прямо на моих изумлённых глазах его крупный, мясистый нос начинает стремительно вытягиваться, розоветь, покрываться жёсткой щетиной и на глазах уплотняться, превращаясь в самый настоящий, классический свиной пятачок с двумя выразительными дырочками.

– Хрю-хрю-хрю! О, богиня, как ты прекрасна во гневе! Хрясь-хрю! – восторженно завизжал этот новоиспечённый хряк, совершенно не замечая своей чудовищной трансформации и продолжая тянуть ко мне свои репейники. Видимо, сила приворота напрочь перекрывает все инстинкты самосохранения и здравый смысл.

Я схватила со стола первую попавшуюся деревянную скалку, от души врезала ею по застрявшим в окне рукам, заставляя этого хрюкающего мутанта с грохотом и лязгом вывалиться обратно на улицу, и с силой захлопнула ставни.

– Свихнуться можно, – только и смогла выдавить из себя, снова возвращаясь на кровать и пытаясь уснуть.

С трудом, но мне это всё же удалось.

Наутро, когда скудное Тьмутараканьское солнце всё же пробилось сквозь тучи, я с некоторой долей опасения ожидала, что вид изуродованного товарища отрезвит остальную дружину и заставит их убраться подобру-поздорову, но я наивно недооценила масштаб поразившего их безумия.

Стоило мне выйти на крыльцо с чашкой горячего травяного отвара, как из толпы женихов, расталкивая конкурентов локтями, вырвался другой пылкий претендент, решивший, что путь к сердцу ведьмы лежит исключительно через высокое искусство поэзии.

Он упал на одно колено прямо в пыль, воздевая руки к небу, и начал декламировать такие невыносимо дурацкие, пошлые и корявые стишки с рифмами уровня “любовь-кровь” и “моя-твоя”, что у меня натурально чуть уши в трубочку не свернулись.

– Твои глаза как два болота, в которых тонет бегемот! К тебе бежать мне так охота, чтоб целовать твой сладкий рот! – орал этот горе-поэт на всю поляну, счастливо улыбаясь и ожидая, что я прямо сейчас брошусь ему на шею в слезах умиления.

Моя рука с чашкой замерла в воздухе, я брезгливо поморщила нос и щёлкнула пальцами свободной руки, посылая в него короткий импульс бытовой магии В ту же секунду с его головой происходит нечто невообразимое.

Из обоих ушей этого рифмоплёта с громким хлопком, напоминающим выстрел из детского пугача, выстрелили густые пучки рыжих куриных перьев, которые начали смешно топорщиться во все стороны, превращая его голову в подобие взъерошенной наседки.

Но самое смешное началось, когда он попытался продолжить своё романтическое представление, потому что вместо слов из его рта начало вылетать громкое, паническое птичье кудахтанье.

– Ко-ко-ко! Ты словно солнце, ко-ко-ко-куда-ах! Светишь мне в моё око-ко-ко-конце, куд-кудах, моя любовь! – невозмутимо выдал пернатый ухажёр, совершенно не смущаясь своего нового птичьего акцента, вдобавок гордо расправив грудь, словно он только что прочёл шедевр мировой литературы.

Я тихонечко сползла по деревянному столбу крыльца, попутно выдав наружу нервный, слегка истеричный смешок, но этот хит парад мутантов и не думал останавливаться на достигнутом.

Третий богатырь, вдохновлённый смелостью своих сотоварищей и совершенно игнорирующий их новые физиологические особенности, бросился к лестнице, намереваясь подарить мне какое-то золотое колечко, которое он судорожно сжимал в своей огромной ладони.

Он протянул ко мне руку, и я, спасая своё личное пространство, рефлекторно выставила вперёд ладонь с защитным заклинанием-отражателем, которое, впитав в себя слишком много моего раздражения, сработало немного не так, как планировалось.

Как только магический щит коснулся его пальцев, они стремительно побледнели, вытянулись, покрылись фиолетовой скользкой кожей и обрасли рядами влажных, причмокивающих присосок, превращая добра молодца в извивающегося осьминога.

Здоровяк удивлённо моргнул, глядя на свои новые скользкие конечности, которые теперь жили своей собственной жизнью, присасываясь к деревянным перилам с громким, чавкающим звуком. Но даже это не смогло охладить его пыл. Он поднял на меня свой влюблённый взгляд и с невероятной нежностью попытался погладить деревянный столбик своими новыми конечностями, словно это моё плечо.

– О, владычица моего сердца! Позволь мне обнять тебя этими сильными, нежными руками, чтобы никогда больше не отпускать! Шлёп-шлёп-шлёп! – приговаривал он, отдирая присоски от дерева и счастливо вздыхая, не видя в своём превращении абсолютно никаких проблем.

Буквально за пару часов наш некогда грозный и пафосный богатырский начал напоминать самый настоящий, гастролирующий цирк уродцев, в котором собрались жертвы самых нелепых магических экспериментов.

Я сидела на ступеньках крыльца, обхватив колени руками, и просто не могла перестать злорадно хихикать, наблюдая за этим абсурдным и невероятно комичным представлением, которое разворачивалось на моей поляне.

Справа от меня Путята с поросячьим пятачком, смешно похрюкивая, пытался сплести своими огромными ручищами венок из одуванчиков; слева поэт с куриными перьями из ушей, хлопая себя по бокам, громко кудахтал комплименты моей фигуре; а прямо по курсу здоровяк с щупальцами вместо пальцев пытался изящно поднять упавший щит, но присоски намертво прилипшие к металлу, заставляли его смешно дёргать руками.

И самое поразительное во всём этом безумии заключалось в том, что они ВСЁ РАВНО любили меня до одурения, смотрели преданными, щенячьими глазами и совершенно не замечали, во что превратились, потому что магия приворота ослепила их намного сильнее, чем мои проклятия изуродовали их внешность.

Комизм ситуации зашкаливал настолько, что Васька, вышедший на крыльцо проверить обстановку, снова едва не упал в обморок от хохота, дрыгая задними лапами, а из-за окна доносился уже не просто бульканье Петровича, а его заливистый, задыхающийся смех, перемежающийся стуком бутылки о подоконник.

Даже сама избушка на курьих ножках, явно одобряя мои педагогические методы и проникшись атмосферой этого фрик-шоу, начала мелко-мелко подрагивать всем срубом, издавая звуки, подозрительно похожие на сдавленное куриное квохтание.

Единственный, кто сохранял абсолютное хладнокровие и человеческий облик в этом дурдоме – это Радимир, который сидел чуть поодаль на бревне, обтёсывая какую-то деревяшку, и лишь изредка бросал на своих изуродованных братьев по оружию долгие, сочувственные взгляды, тихо покачивая головой.

Он перевёл свой спокойный взор на меня, наши глаза снова встретились, и я увидела в них не магическое обожание, а ироничное понимание всей глубины того позора, в который скатилась его хвалёная дружина.

И в этот момент я поняла, что моя жизнь в Тьмутаракани, возможно, и не будет такой уж скучной и предсказуемой, как мне казалось в самом начале, потому что перевоспитывать этот хрюкающий, кудахчущий и чавкающий присосками спецназ – дело невероятно забавное и поднимающее настроение.

Глава 24.

Наступившее утро следующего дня принесло в нашу Тьмутараканьскую резиденцию относительное, но всё же весьма подозрительное затишье, которое обычно предвещает грандиозную бурю.

Я сидела на своём любимом резном крылечке, неторопливо попивая свежезаваренный травяной сбитень и с нескрываемым ехидством наблюдая за тем, как изуродованные моими ночными проклятиями женихи пытаются привести свой лагерь в божеский вид.

Путята, чей розовый свиной пятачок смешно подёргивался при каждом вдохе, усердно пытался вычистить грязь из-под ногтей, в то время как бедолага с осьминожьими щупальцами вместо пальцев безуспешно старался зашнуровать свои кожаные сапоги, оглашая поляну громким, разочарованным чавканьем присосок.

Вся эта картина вызывала у меня стойкое чувство педагогического триумфа, но я даже не подозревала, что настоящая, куда более изощрённая и жестокая воспитательная работа уже идёт полным ходом, причём без моего непосредственного участия.

Василий Леопольдыч, мой роскошный, пушистый и невероятно злопамятный фамильяр, вальяжно возлежал на широком деревянном подоконнике, задумчиво щуря свои огромные жёлтые глазища на суетящуюся внизу толпу бронированных мужиков. Внезапно его уши-локаторы нервно дёрнулись, ноздри хищно расширились, втягивая утренний воздух, а на кошачьей морде отразилось такое сложное сочетание ледяного узнавания и кровожадного восторга, что я невольно поперхнулась своим горячим напитком

До кота наконец-то дошло, где именно он видел эти широкие, не обременённые интеллектом лица, и его феноменальная дворянская память услужливо подкинула ему картинку той самой живописной берёзовой рощи, где эти остолопы издевались над маленьким, беззащитным чёрным котёнком. Он вспомнил всё до мельчайших подробностей: и как здоровяк тыкал в него суковатой палкой, требуя сказок, и как другой предлагал подпалить его благородный хвост горящей лучиной, и как третий гоготал, предвкушая жестокую забаву. Шерсть на загривке Леопольдыча медленно, угрожающе встала дыбом, хвост нервно забил по деревянному подоконнику, отбивая ритм надвигающейся вендетты, а в глазах вспыхнул такой адский огонь, что стало абсолютно ясно – пощады не будет никому.

Первым в расстрельном списке мстительного кота оказался Путята, тот самый любитель сказок, который сейчас расхаживал по поляне со своим новым свиным приобретением на лице и громко хрюкал, раздавая указания младшим дружинникам.

Василий подошёл к планированию мести с поистине гениальной расчётливостью, прекрасно понимая, что простая физическая расправа не принесёт его аристократической душе должного удовлетворения, поэтому он решил сыграть на новых, приобретённых физиологических особенностях своего обидчика.

Дождавшись, когда богатыри разбредутся по своим делам, кот бесшумной тенью выскользнул из избушки, пробрался к глубокой, наполненной вязкой грязью луже на краю нашей поляны и принялся за работу. Используя свои острые когти и приобретённые магические навыки, он вырыл на дне лужи небольшую ямку, в которую заботливо поместил огромный, невероятно вонючий корень болотного хрена, густо обмазанный жгучей перцовой настойкой из личных запасов Петровича. Сверху эта адская кулинарная композиция была щедро присыпана толчёным сушёным мухомором и прикрыта тонким слоем свежей, привлекательно пахнущей желудями земли, которую Леопольдыч специально притащил из ближайшего оврага.

План сработал с безупречной, часовой точностью, потому что свиная натура Путяты, помноженная на мощнейший приворот, требовала немедленных активных действий и поиска пропитания для поддержания богатырских сил.

Проходя мимо лужи, он внезапно замер, его пятачок конвульсивно задёргался, уловив невероятно притягательный, усиленный магией аромат желудей, и богатырь, совершенно забыв о своей воинской чести, с радостным хрюканьем рухнул на колени прямо в грязь. Он принялся остервенело рыть землю своим новым носом, разбрасывая вокруг себя комья липкой жижи, пока его пятачок не уткнулся в самый центр кошачьей ловушки, с силой втянув в себя ядрёную смесь перца и мухоморной пыли.

То, что произошло дальше, напоминало извержение небольшого, но очень эмоционального вулкана!

Путята издал такой оглушительный, пронзительный визг, что с деревьев посыпались сухие ветки. Он вскочил на ноги и принялся носиться по лагерю, хватаясь руками за горящий огнём нос и сбивая на своём пути палатки, котелки и собственных изумлённых товарищей.

Его глаза слезились, из горла вырывалось непрерывное, хриплое кашляющее хрюканье, а сам он, в слепой панике пытаясь найти спасительную воду, с разбегу влетел в густые, колючие заросли дикой ежевики, повиснув там кверху тормашками и жалобно суча ногами в воздухе.

Василий, наблюдая за этим великолепным шоу с безопасной ветки высокого дуба, лишь презрительно фыркнул, изящно вылизал правую лапу и мысленно поставил первую жирную галочку в своём списке справедливости.

Следующим объектом кошачьего гнева стал Дементий, который теперь обладал целым набором склизких, фиолетовых щупалец и пытался использовать их для полировки своего массивного железного щита, оглашая округу раздражающим чмоканьем.

Для этого индивидуума Леопольдыч придумал наказание не менее изощрённое, решив наглядно продемонстрировать, что смеяться над чужими хвостами может быть крайне чревато для собственных конечностей.

Пока Дементий отлучился по нужде в ближайшие кусты, кот молниеносно спустился в мой подпол, выкатил оттуда небольшой бочонок с невероятно липкой, быстросохнущей древесной смолой, которую я использовала для герметизации щелей в избушке, и щедро разлил её прямо на том месте, где сидел богатырь. Сверху эта лужа была аккуратно замаскирована сухой пожухлой травой и тонким слоем пыли, а для пущего эффекта Василий притащил из курятника целую охапку белых пуховых перьев, разложив их по периметру ловушки.

Ничего не подозревающий Дементий вернулся на своё место, с тяжёлым вздохом плюхнулся на землю и привычным движением раскинул свои новые конечности во все стороны, чтобы удобнее устроиться за работой.

В ту же секунду его щупальца намертво влипли в магическую смолу, и богатырь, почувствовав неладное, попытался резко вскочить на ноги, но это стало его роковой ошибкой. Одна щупальца потянула за собой другую, он потерял равновесие, взмахнул руками и с глухим стуком рухнул прямо в самый центр липкой лужи, мгновенно измазавшись в смоле с головы до ног.

Пытаясь освободиться, он начал отчаянно барахтаться, перекатываясь по земле и собирая на свою клейкую броню все заботливо разложенные котом куриные перья, пока не превратился в гигантского, извивающегося, пернатого кракена. Его присоски прилипали к собственному лицу, к доспехам, к пучкам травы, а попытки оторвать их сопровождались громкими шлепками и отчаянными, сдавленными ругательствами, которые тонули в перьях, лезущих ему прямо в рот.

Когда на помощь бросились другие дружинники, они тоже умудрились вляпаться в эту красоту, и вскоре на поляне образовался огромный, копошащийся ком из суровых воинов, перьев, смолы и фиолетовых щупалец, распутать который не представлялось возможным.

Васька, сидя на крыше избушки, довольно мурчал, свесив пушистый хвост, и с явным удовлетворением созерцал плоды своих архитектурно-липких трудов.

Но самой главной, самой важной целью для моего мстительного фамильяра оставался Радимир – тот самый здоровяк, который изначально и отдал приказ мучить беззащитное животное, а теперь имел наглость спокойно чинить мой забор, не поддаваясь всеобщему безумию.

Для него Василий разработал целую серию суровых, методичных испытаний, которые должны были сломить его дух и заставить пожалеть о каждой секунде своего богатырского существования.

Первым этапом этой партизанской войны стала операция с обувью, которую Леопольдыч провернул с грацией ниндзи, пока Радимир умывался ледяной водой из ручья.

Кот насобирал в овраге самой жгучей, магически изменённой крапивы-семидворки, от одного прикосновения к которой кожа покрывалась огромными, зудящими волдырями, и плотно набил ею высокие сафьяновые сапоги богатыря, тщательно разровняв колючие листья по самым стелькам.

Когда Радимир вернулся, вытирая мокрое лицо грубым полотенцем, и уверенным движением всунул свои огромные ступни в сапоги, Василий буквально затаил дыхание, предвкушая оглушительный вопль боли и яростные прыжки на одной ноге. Но реакция богатыря оказалась абсолютно непредсказуемой и ввергла кота в состояние глубочайшего когнитивного диссонанса.

Лицо Радимира на секунду исказилось, его широкие скулы побелели от пронзившей ноги боли, а на лбу выступила испарина, но он не издал ни единого звука. Он лишь медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы, выпрямился во весь свой исполинский рост и, тяжело ступая покрасневшими от жара сапогами, направился к забору. В его глазах читалась непоколебимая уверенность в том, что эта адская боль – не более чем изощрённая, хитрая проверка от возлюбленной ведьмы, призванная испытать его мужскую стойкость и готовность переносить любые лишения ради её благосклонности.

Васька, у которого от такого стоицизма нервно задёргался правый ус, в бешенстве хлестнул себя хвостом по бокам и решил, что ставки нужно немедленно повышать.

Вторая диверсия была подготовлена с технической точки зрения просто безукоризненно.

Используя свои невероятно острые, усиленные магией когти, Василий битый час терпеливо подпиливал снизу третью ступеньку моего деревянного крыльца, рассчитав всё так, чтобы она выдержала вес человека, но гарантированно проломилась под тяжестью закованного в броню гиганта. Кот притаился под крыльцом, плотно прижав уши к голове, и стал ждать, когда Радимир понесёт мне очередную охапку наколотых дров для растопки печи.

Раздались тяжёлые, размеренные шаги, сапоги богатыря ступили на крыльцо, раздался громкий, сочный хруст ломающейся древесины, и ступенька предсказуемо ушла вниз. Любой нормальный человек в этой ситуации полетел бы кубарем, переломав себе все конечности и рассыпав дрова по двору, но Радимир продемонстрировал чудеса акробатики, достойные лучших выпускников циркового училища.

Почувствовав, что опора уходит из-под ног, он молниеносно отбросил поленья в сторону, изогнулся всем своим могучим телом и в последний момент успел ухватиться одной рукой за прочные деревянные перила, повиснув над землёй. Он легко подтянулся, перемахнул через сломанную доску и, отряхивая пыль с коленей, с уважительным полупоклоном посмотрел на закрытую дверь избушки, удовлетворённо пробормотав: «Хитрая ловушка для проверки реакции! Достойно истинной хозяйки леса!».

Василий, чья гордость была растоптана в пух и прах этим непробиваемым оптимизмом, решил пустить в ход тяжёлую артиллерию и организовал третью, финальную пакость, которая должна была окончательно унизить этого невозмутимого богатыря.

Кот пробрался на крышу крыльца, втащил туда тяжёлое деревянное ведро, доверху наполненное густой, маслянистой чёрной сажей, которую я недавно выгребала из печной трубы, и аккуратно установил его прямо над входной дверью, привязав к ручке тонкую, едва заметную верёвочку. План был прост и гениален: как только богатырь откроет дверь, чтобы войти в сени, ведро опрокинется, и он превратится в ходячий кусок угля.

Дождавшись, когда Радимир снова направится к дому, кот дёрнул за верёвочку ровно в тот момент, когда мужчина потянул за кованую ручку двери. Раздался глухой стук деревянного дна о косяк, и водопад густой, удушливой чёрной сажи обрушился прямо на голову, плечи и белоснежную льняную рубаху богатыря, покрывая его непроницаемым, мрачным слоем грязи.

В этот самый момент я, услышав подозрительный шум, резко распахнула внутреннюю дверь и замерла на пороге, открыв рот от удивления. Предо мной стоял абсолютно чёрный, словно только что вылезший из преисподней Радимир, с которого медленно осыпались крупные хлопья сажи, а сверху, на козырьке крыльца, сидел мой пушистый диверсант с абсолютно невинным, ангельским выражением морды.

Мой ведьминский мозг мгновенно сложил два и два, сопоставив визги Путяты в кустах ежевики, смоляные проблемы Дементия и вот этот угольный финал. Я грозно сдвинула брови, упёрла руки в бока и устремила на кота такой испепеляющий взгляд, от которого у него должна была загореться шерсть.

– Василий Леопольдыч! – рявкнула я так, что избушка на курьих ножках испуганно присела. – Это что ещё за самодеятельность в моём дворе?! Ты почему гостей калечишь и государственное имущество портишь?! А ну слезай оттуда, партизан недобитый, пока я тебя самого в этой саже не вываляла!

Кот грациозно спрыгнул с крыши, совершенно не смутившись моего гнева, подошёл поближе, театрально вздохнул и уселся передо мной, аккуратно обернув хвост вокруг лапок.

– А что сразу Васька? – промурлыкал он кристально чистым, обиженным голоском, мастерски строя из себя несправедливо обвинённую жертву. – Я тут совершенно ни при чём, я просто свои пушистые лапки разминал, воздухом дышал! Это у вас тут экология такая, что сажа сама с неба падает, да ступеньки от сырости гниют! И вообще, пусть этот верзила помнит, как на маленьких, беззащитных котят с палками кидаться! Око за око, сажа за лучину! Я, между прочим, твою честь защищаю, пока ты там в своих книжках копаешься!

Я уже набрала в грудь воздуха, чтобы высказать этому лохматому мстителю всё, что я думаю о его методах защиты чести, но тут моё внимание привлекло движение со стороны Радимира.

Богатырь абсолютно невозмутимо провёл огромной, измазанной сажей рукой по лицу, прочищая глаза, пару раз громко чихнул, выбив из себя облако чёрной пыли, и шагнул вперёд. На его лице не было ни капли злости, раздражения или обиды, лишь та самая спокойная, уверенная улыбка, которая так разительно отличала его от остальных сумасшедших ухажёров. Он не стал жаловаться на испорченную одежду или козни моего фамильяра, а просто протянул мне красивую, искусно сплетённую из светлой берёсты корзинку, которую он всё это время бережно прятал за спиной, спасая от падающей сажи.

– Не гневайся на котика, хозяюшка, – басом произнёс Радимир, и его белые зубы контрастно блеснули на измазанном сажей лице. – Зверь он правильный, свой дом блюдёт, чужаков проверяет на крепость духа. А я к тебе не с пустыми руками пришёл. Слыхал я от Лешего вашего, что ты дева учёная, зельями да травами ведаешь, вот и решил тебе подсобить в твоём нелёгком труде, раз уж мы тут вашим гостеприимством злоупотребляем.

Я недоверчиво опустила взгляд на протянутую корзинку, ожидая увидеть там очередную порцию бесполезных романтических колючек или дохлых мышей, но то, что предстало моим глазам, заставило меня буквально онеметь от изумления.

Внутри, аккуратно переложенные влажным мхом для сохранения свежести, лежали настоящие, невероятно ценные и редчайшие магические сокровища, добыть которые в наших сумеречных краях было сродни подвигу. Там были и тугие, налитые фиолетовым светом бутоны сон-травы, и бледно-голубые, мерцающие в полумраке лепестки лунной лилии, и самое главное – несколько крупных, мясистых стеблей разрыв-травы, растущей только на самых отвесных скалах Тьмутаракани.

Это был не просто подарок ухажёра, это был дар человека, который действительно слушал, вникал в чужие потребности и не поленился рискнуть собственной шеей, чтобы принести то, что по-настоящему нужно ведьме для её сложной работы.

Я медленно перевела взгляд с драгоценных трав на перемазанное, уставшее лицо Радимира, чувствуя, как внутри меня начинает стремительно таять глухое раздражение, уступая место искреннему, тёплому восхищению его поразительной находчивостью и невероятной, мужской стойкостью.

Васька, поняв, что его план по унижению врага с треском провалился и обернулся полным триумфом богатыря, лишь разочарованно фыркнул, махнул хвостом и отправился в дом, бормоча про себя проклятия о непробиваемости некоторых влюблённых идиотов, а я осторожно, чтобы не запачкаться в саже, приняла из огромных рук Радимира эту драгоценную корзинку, чувствуя, как на моих губах сама собой расцветает настоящая, неподдельная улыбка.

Глава 25.

С каждым днём моё раздражение только возрастало в геометрической прогрессии!

Терпеть этот романтический балаган становилось совершенно невозможно, потому что моя и без того расшатанная нервная система начала подавать недвусмысленные, панические сигналы бедствия.

Богатыри, окончательно одурманенные случайным приворотом, бродили вокруг избушки с таким навязчивым, слюнявым обожанием в глазах, что я всерьёз опасалась за собственную адекватность, если немедленно не найду надёжный способ их расколдовать. Иначе они своими серенадами, хрюканьем и попытками подарить мне сорняки просто сведут меня с ума!

Открыв свой верный медный гримуар на нужной странице, я с тяжёлым вздохом прочитала, что для мощного зелья-отворота мне жизненно необходима некая «Слеза кристального ручья», добыть которую можно было исключительно у местного Водяного. Учитывая нашу прошлую, не самую удачную попытку общения, перспектива возвращаться на это зловонное болото меня совершенно не радовала, но выбора у меня попросту не оставалось.

Оставив кота и домового на хозяйстве, я решительным шагом направилась к владениям болотного владыки, мысленно настраивая себя на максимально дипломатичный лад и запрещая себе реагировать на любые провокации.

Болото встретило меня привычным чавканьем, бульканьем газа и удушливым ароматом застарелой тины, от которого немедленно захотелось зажать нос, но я мужественно вытерпела это испытание, приблизившись к самой кромке мутной воды.

Едва я успела остановиться, как поверхность водоёма пошла крупными, гневными пузырями, и из зловонной жижи с угрожающим рёвом вынырнул сам Хозяин рек и озёр. Он выглядел потрёпанным и злым, а его жидкая, безнадёжно лысеющая шевелюра жалко свисала на бледный лоб, делая его похожим на очень агрессивного, обиженного жизнью сома.

– Ты опять сюда припёрлась, сухопутная погибель?! – заорал Водяной так, что окрестные камыши испуганно пригнулись к самой воде, а пара лягушек в панике ускакала в заросли. – Я же русским языком велел тебе больше не соваться в мои владения, иначе я тебя на дно утащу и пиявкам скормлю! От вас, ведьм, одни только беды да разрушения, коварные вы создания, которым ни в чём нельзя доверять!

Вместо того чтобы испугаться, возмутиться или начать кричать в ответ, я напустила на себя такое непробиваемое, железобетонное спокойствие, которому мог бы позавидовать даже самый опытный сказочный дипломат. Я аккуратно расправила подол своего сарафана, вежливо поклонилась этому разъярённому водному духу и заговорила невероятно мягким, практически елейным голосом, растягивая слова в приветливой улыбке.

– И вам доброго здоровьица, многоуважаемый Хозяин вод, – пропела я так ласково, словно обращалась к самому дорогому гостю. – Прошу простить моё бесцеремонное вторжение в ваши прекрасные угодья, но дело у меня к вам государственной важности, совершенно не терпящее никаких отлагательств.

Водяной от такой непривычной, обескураживающей вежливости даже поперхнулся собственным криком, его круглые рыбьи глаза недоверчиво сузились, а когтистые пальцы нервно затеребили кусок какой-то гнилой коряги. Он явно ожидал скандала, проклятий или хотя бы взаимных оскорблений, а тут перед ним стояла сама любезность, отчего весь его воинственный настрой начал давать заметные трещины.

– Ты мне тут зубы не заговаривай, ведьма! – уже менее уверенно, но всё ещё весьма агрессивно пробурчал он, подозрительно косясь на мои пустые руки. – Знаю я ваши штучки: сегодня вы улыбаетесь, а завтра всё болото какой-нибудь дрянью отравите! Хотя... – он внезапно запнулся, тяжело перевёл дух и как-то странно, оценивающе посмотрел на меня. – Видел я, как ты там, в овраге, с Лешим возилась. Мы, водяные духи, можем по мелким ручейкам да лужам на пару минут перемещаться, свои владения проверять, вот я из лужицы за вами и подглядывал.

Он хмыкнул, машинально поправляя свою жалкую причёску, и в его скрипучем голосе проскользнули нотки невольного уважения, которые он изо всех сил пытался скрыть за напускной грубостью.

– Не ожидал я от тебя такого благородства, признаюсь честно, потому что думал, плюнешь на старого дурака, как и все остальные, а ты его с того света вытащила и силы ему вернула!

Я лишь скромно пожала плечами, искренне не понимая, почему мой совершенно обычный поступок вызвал у него такое бурное удивление и слом шаблонов.

– Да что тут такого особенного? – совершенно спокойно ответила я, глядя прямо в его водянистые глаза. – Я просто хотела помочь Хозяину леса, это ведь моя прямая обязанность как Хранительницы границ. Уверена, что на моём месте точно так же поступила бы любая другая ведьма, оказавшаяся в подобной ситуации.

Водяной издал короткий, каркающий смешок, больше похожий на кваканье гигантской жабы, и категорично мотнул своей лысеющей головой, разбрызгивая капли мутной воды.

– Вот тут ты в корне неправа, девка! – возразил он, эмоционально грозя мне своим перепончатым пальцем. – Далеко не каждая “другая” стала бы свои драгоценные силы на полумёртвого пня тратить, да ещё и так искренне радоваться чужому спасению! Я уж вашего брата на своём веку повидал, так что сказки мне не рассказывай. А ведь теперь, благодаря тому, что Лешему стало намного лучше, и лес начал оживать, я собственными жабрами чувствую, как земля жизнью наливается. Заставила ты меня, признаться, усомниться в моих же суждениях о вашей коварной породе.

Поняв, что контакт окончательно налажен и суровый клиент созрел для конструктивного диалога, я решила не тянуть кота за хвост и сразу переходить к сути своего визита.

– Рада, что смогла вас приятно удивить, уважаемый, – кивнула я, сохраняя свой безупречно вежливый и ровный тон. – А пришла я к вам с деловым предложением, от которого, смею надеяться, вы не захотите и не сможете отказаться. Мне очень нужна «Слеза кристального ручья» для одного сложного зелья, а взамен я предлагаю вам взаимовыгодную сделку, которая решит сразу две ваши самые главные, наболевшие проблемы.

Водяной напрягся, его уши-плавники смешно растопырились, явно демонстрируя крайнюю степень заинтересованности, хотя он всё ещё пытался делать вид, что делает мне огромное одолжение, просто выслушивая эти речи.

– Я предлагаю провести полную магическую очистку вашего болота, вернув ему ту первозданную чистоту прекрасного и чистейшего водоёма, которым оно когда-то было, – начала я перечислять условия, уверенно глядя на опешившего духа. – А в качестве приятного, личного бонуса я сварю для вас специальный, проверенный веками отвар, который вернёт вам вашу былую, роскошную шевелюру, чтобы вы снова стали самым видным хозяином во всей округе и забыли про облысение навсегда!

Услышав про волосы, Хозяин вод заметно дрогнул, его когтистая рука рефлекторно потянулась к лысеющей макушке, а в глазах блеснула такая отчаянная, почти детская надежда, что мне даже стало его немного жаль

Он пожевал бледными губами, пытаясь сохранить остатки своей устрашающей репутации, поскрипел для вида зубами, но соблазн получить обратно своё чистое озеро и густую гриву волос оказался слишком велик, чтобы сопротивляться.

– Ладно, ведьма, твоя взяла! – скрипя зубами, но с явным, нескрываемым облегчением выдохнул Водяной, ударив по воде ладонью так, что во все стороны полетели зелёные брызги. – Будет тебе слеза, уговорила старого ворчуна! Но смотри у меня, если обманешь с очисткой или волосы не вырастут – я тебе этого никогда не прощу, из-под земли достану!

Я счастливо улыбнулась, понимая, что одержала самую настоящую дипломатическую победу, и теперь у меня будет всё необходимое, чтобы наконец-то избавить свою жизнь от толпы ополоумевших, влюблённых богатырей.

Через несколько минут сделка была заключена, и я отправилась обратно! Пора избавить Тьмутаракань от наплыва этих ополоумевших влюблённых богатырей, а мне вернуть собственное спокойствие и восстановить нервную систему.

Глава 26.

Вернувшись на нашу осаждённую поляну, я первым делом организовала оперативный штаб по спасению водоёма Тьмутаракани.

Избушка, услышав, что мы идём на дело, радостно заквохтала, разминая свои чешуйчатые окорочка. Петрович, вооружившись энтузиазмом и неизменной бутылью, тут же вскарабкался на самую крышу, усевшись верхом на печную трубу, словно заправский капитан корабля. А вот Василия Леопольдыча пришлось эвакуировать наверх насильно – кот сопротивлялся, растопырив все четыре лапы, и вопил, что его тонкая аристократическая натура не переносит сырости.

К моему огромному удивлению и тайной радости, Радимир вызвался помочь. В то время как его одурманенные приворотом братья по оружию продолжали пускать слюни на мой забор

и сочинять бездарные оды, этот невозмутимый богатырь молча взвалил на свои широкие плечи тяжеленный мешок с моими зельями, котелками и сушёными травами, став моим личным, абсолютно адекватным телохранителем.

Когда наша живописная процессия выкатила к берегу зловонного болота, Водяной уже ждал нас, нервно накручивая на палец единственную длинную прядь своих зелёных волос.

– Ну, с богом! – скомандовала я, закатывая рукава. – Петрович, заводи наш пернатый насос! Избушка, фас!

И тут началось такое грандиозное действо, что у местного населения жабры бы пересохли от удивления, будь у них побольше мозгов.

Моя любимая избушка на курьих ножках, повинуясь нашим с домовым командам, с боевым куриным кличем влетела прямо в самый центр зловонной жижи. Она присела так глубоко, что вода скрыла её по самые подоконники, и вдруг заработала, как гигантский, магически прокачанный насос. Из печной трубы со свистом вырвался столб пара, а ставни захлопали с невероятной скоростью.

Избушка втягивала в себя мутную, чёрную воду через открытую дверь, внутри её бревенчатого организма бурлила древняя очищающая магия, а из окон мощными потоками извергалась уже абсолютно прозрачная, хрустальная чистая вода. Одновременно с этим её мощные курьи лапы заработали с грацией взбесившегося экскаватора: она остервенело разгребала заиленное, покрытое многовековым мусором дно, перемалывая своими когтями тухлую тину, коряги и болотную гниль в мельчайший, чистейший золотистый песок. Болото кипело, бурлило и орало на все голоса, преображаясь прямо на глазах.

Радимир, стоявший рядом со мной на берегу, наблюдал за этим инфраструктурным проектом века с нескрываемой тревогой. Он то и дело хмурил свои красивые брови, сжимая огромные кулаки.

– Ядвигушка, – пробасил он, склонившись ко мне так близко, что я уловила запах свежих стружек и мужского пота, – ты ж погубишь свои хоромы! Она же там в самой грязи по саму крышу полощется! Как же ты потом жить-то будешь в этой испачканной тиной избе Там же теперь сырость разведётся, плесень по брёвнам пойдёт... Давай я потом с мужиками приду, мы её песком да мочалками отдраим!

Я невольно залюбовалась его искренним, совершенно не магическим беспокойством, и тепло улыбнулась.

– Не переживай, Радимир, – ответила я, легко коснувшись его могучего предплечья. – Это ж не просто брёвна, это магическая недвижимость премиум-класса! Я на неё ещё в первый день заклятие абсолютного отторжения скверны наложила. Бытовая магия – великая вещь! К ней теперь ни одна грязинка не прилипнет, вода скатывается, как с гуся, а брёвна сами себя полируют. Так что она у меня выйдет оттуда чище, чем была!

И словно в подтверждение моих слов, избушка, закончив профильтровывать последние кубометры грязи, радостно крякнула и устроила себе настоящую пенную вечеринку. Она начала плескаться в теперь уже кристально чистом, прозрачном до самого дна озере, зачерпывая воду крыльцом и окатывая себя с ног до головы.

Петрович на крыше был в полном экстазе. Домовой скинул свои лапти, задрал штанины и, свесив мохнатые ножки прямо в брызги, распевал во всё горло: «Раскинулось море широко!», периодически чокаясь своей бутылью с печной трубой.

А вот кому было совершенно не до веселья, так это Василию Леопольдычу. Мой бесстрашный борец с богатырями сидел на самом коньке крыши, вцепившись в почерневшее дерево всеми четырьмя лапами так, что когти глубоко вошли в древесину. Его шерсть стояла дыбом, превратив кота в гигантский мокрый одуванчик, глаза выкатились из орбит, а пасть беззвучно открывалась и закрывалась. Васька панически, до дрожи в хвосте, ненавидел воду. Он с ужасом смотрел на бушующие вокруг волны и, кажется, истово молился всем известным кошачьим богам, обещая навсегда отказаться от сметаны, перестать воровать сосиски со Скатерти-самобранки и даже, возможно, помиловать пару-тройку мышей, лишь бы этот мокрый ад поскорее закончился.

– Х-х-хозяйка! – донёсся до меня его сдавленный, полный вселенской скорби писк. – Завещаю свою пуходёрку Петровичу! А мой любимый мячик отдай Лешему... Прощай, жестокий мир!

Я лишь рассмеялась, глядя на этого пушистого симулянта, и принялась за вторую часть нашего договора.

Прямо на золотистом песочке, который намыла избушка, я развела костерок, установила котелок и начала варить свой фирменный шедевр — шампунь. В кипящую воду полетели свежие, жирные пиявки (для стимуляции кровообращения), огромные листья лопуха (для укрепления корней) и щепотка толчёной жабьей икры для придания волосам неповторимого магического объёма. Варево загустело, приобретя благородный изумрудный оттенок и запах свежескошенной травы.

Пока зелье остывало, на берег робко, словно стесняясь, начали выползать местные русалки. Без гнилой тины и болотной ряски они оказались весьма симпатичными девчонками, только очень чумазыми и с волосами, напоминающими скатавшийся войлок.

– А ну, красавицы, подходи по одной! – скомандовала я, доставая из мешка глиняные плошки. – Открываем первый в Тьмутаракани салон красоты!

Я щедро раздавала им свой чудо-шампунь, объясняя, как втирать его в кожу головы. Русалки пищали от восторга, намазывали на себя зелёную массу и тут же ныряли в прозрачную воду, чтобы смыть пену.

Озеро преобразилось до неузнаваемости. Вода сверкала под лучами пробившегося сквозь тучи солнца, на дне переливался золотой песок, а в воздухе пахло свежестью и грозой.

Водяной всё это время сидел на коряге, нервно кусая губы, и с недоверием косился на мой котелок. Когда я торжественно вручила ему самую большую плошку с маской, он судорожно сглотнул, щедро намазал свою лысеющую голову отборными пиявками с лопухом, зажмурился и солдатиком рухнул прямо в центр озера.

Мы ждали минут пять.

Поверхность воды была абсолютно гладкой. Я уже начала волноваться, не переборщила ли с пиявками, как вдруг…

Вода с шумом расступилась. Водяной вынырнул на поверхность в таком невероятно эпичном слоу-мо, что хоть сейчас снимай его для рекламы самого дорогого эльфийского шампуня! Он резким, грациозным движением откинул голову назад, и в воздухе взметнулась густая, роскошная, струящаяся волна великолепных изумрудных волос. Они блестели на солнце, спадали на его плечи тяжёлым, шёлковым каскадом и выглядели так безупречно, что любая столичная модница удавилась бы от зависти.

Хозяин вод замер, медленно провёл рукой по своей новой, невероятно густой шевелюре, и его суровое, лягушачье лицо внезапно озарилось такой счастливой, ослепительной улыбкой, что озеро вокруг него радостно заискрилось.

Он мощными гребками подплыл к берегу, вышел на золотой песок и, совершенно забыв про свою былую враждебность и гордыню, низко, в пояс, поклонился мне. Его отношение ко мне изменилось кардинально: теперь в его глазах читался не страх или ненависть перед коварной ведьмой, а глубочайшее, искреннее уважение к настоящему, компетентному профессионалу своего дела.

– Ядвига Змиевна... – произнёс он глубоким, бархатным голосом, бережно перекидывая роскошную прядь за спину. – Я беру назад все свои слова. Ты не просто ведьма, ты – величайшее сокровище нашей Тьмутаракани! Моё почтение и вечная, безграничная преданность!

Он торжественно протянул руку, раскрыл ладонь, и я увидела на ней то, ради чего мы устроили весь этот грандиозный клининг. «Слеза кристального ручья» – крупный, прозрачный камень, внутри которого плескалась живая, жидкая магия, сияющая мягким голубоватым светом.

Я бережно приняла артефакт, чувствуя, как от него исходит приятный холодок. Теперь у меня было всё необходимое. Держитесь, ошалевшие от любви богатыри, ваше романтическое проклятие скоро развеется, как утренний туман, и я наконец-то высплюсь!

Глава 27.

Пока моя избушка, распахнув настежь все окна и двери, блаженно сохла на единственной по-настоящему солнечной опушке Тьмутаракани, пуская из трубы колечки пара и наслаждаясь заслуженным отдыхом, я решила прогуляться. Следовало навестить моего недавнего пациента – Лешего, проверить, как там прижилась новая кора и не мучает ли старичка древесный радикулит после стольких лет засухи.

Я шла по лесу и диву давалась! Моя Тьмутаракань, ещё вчера напоминавшая филиал унылого кладбища для сухостоя, стремительно, прямо на глазах возвращалась к жизни! Воздух, прежде пахнущий пылью и тленом, теперь полнился ароматами влажной земли и свежести. На корявых, скрюченных ветвях лопались зелёные, пухлые почки, а сквозь слежавшийся панцирь прошлогодней листвы упрямо, словно крошечные изумрудные копья, пробивалась молодая трава. Где-то над головой, в переплетении оживающих крон, уже заливались трелями какие-то невероятно смелые и голосистые птахи, которые, видимо, первыми прознали, что в лесу сменилась власть и экологическая обстановка.

Я шагала по тропинке, вдыхая эту весну полной грудью, и даже не замечала, что следом за мной, стараясь ступать абсолютно бесшумно, тихонечко крадётся Радимир. Мой личный, добровольный и пугающе огромный телохранитель, видимо, решил, что отпускать ведьму одну в лес – дело безответственное, и теперь тенью скользил меж стволов, готовый в любую секунду броситься на мою защиту хоть от медведя, хоть от расшалившегося пня.

Леший встретил меня на полпути, и, признаться, я его едва узнала. Это был уже не тот сморщенный, плачущий дедок, а настоящий, пышущий здоровьем дух леса! Его крона гудела свежей листвой, борода колосилась мягким мхом, а в глазах плясали такие озорные смешинки, что становилось ясно – кризис миновал окончательно. Увидев меня, он просиял, отвесил глубокий поклон, зашуршав ветвями, и торжественно, с галантностью заправского кавалера, протянул мне первый, проклюнувшийся на его поляне белоснежный цветок.

– Ягишна! Спасительница наша! – загудел он своим тёплым, бархатным голосом. – Век не забуду твоей доброты! Солнышко-то как греет, чуешь? А влага какая в земле! Я ж теперь не просто живу, я ж теперь цвести готов!

Старичок засуетился и принялся выгружать передо мной свои лесные дары, в знак глубочайшей признательности: отборные, сочащиеся смолой кедровые шишки, горсть сладких земляных орехов и пушистую, пахнущую морозом веточку хвои. Я с благодарностью принимала подношения, радуясь его исцелению, как вдруг Леший заговорщически понизил голос, хитро прищурился и кивнул куда-то мне за спину.

– Слушай, Хранительница... А это что за гора мышечная там за тобой крадётся да так сурово на меня зыркает? – шепнул он, пряча усмешку в зелёной бороде. – Прячется за берёзкой, а сам втрое шире ствола будет. Неужто влюбился добрый молодец, что так твой покой стережёт?

Я рефлекторно скосила глаза через плечо. Действительно, метрах в тридцати от нас, за невероятно тонкой, изящной берёзкой, изо всех сил пытался стать невидимым Радимир. Выглядело это до того уморительно – огромный, плечистый мужик, вжимающийся в ствол, который не закрывал даже половины его грудной клетки, – что я еле сдержала смешок.

– Ох, Леший, и не спрашивай. У меня там, на поляне, сейчас вообще брачное агентство для контуженных, – отмахнулась я, забирая подарки. – Бывай, дедушка! Пойду я, дел ещё невпроворот!

Возвращаясь домой, я делала вид, что абсолютно не замечаю сопровождающего меня богатыря. Шла не спеша, насвистывая какую-то незамысловатую мелодию, а сама внутри просто разрывалась от совершенно не ведьминских, противоречивых эмоций. Я вдруг чётко осознала, что спокойная стать Радимира, его невероятная, мужская красота и вот эта молчаливая, ненавязчивая забота привлекают меня куда больше, чем все эти высокопарные стихи про болота и бегемотов, нескладные гусельные песни и колючие гербарии от его сотоварищей.

Всякий раз, когда я делала вид, что поправляю косу, и случайно ловила на себе его тёплый, внимательный взгляд из-за очередного дерева, мои щёки предательски вспыхивали. Я краснела, как самая настоящая первокурсница на экзамене по приворотным зельям, и ловила себя на том, что глупо, совершенно по-дурацки улыбаюсь.

«Спокойно, Яга! – одёргивала я сама себя. – Ты – официальное лицо, а не кисейная барышня! Соберись!»

Едва переступив порог избушки, я решительно выгнала из головы все романтические мысли, заперла Василия с Петровичем на печи, чтобы не путались под ногами, и принялась за кулинарную магию. В пузатый котёл отправилась добытая у Водяного «Слеза кристального ручья», щепотка толчёного чертополоха, пара капель утренней росы и горсть моих личных, отрезвляющих трав. Когда анти-приворотное зелье было готово – оно пахло морозной свежестью и горькой полынью, – я замесила на нём пышное тесто и напекла целую гору румяных, пухлых пирожков с капустой.

Выйдя на крыльцо с огромным плетёным блюдом, я окинула взглядом свой личный цирк уродцев. Женихи, увидев меня, встрепенулись, приготовившись выдавать новые порции комплиментов.

– А ну, защитники Тридесятого царства, стройся! – скомандовала я генеральским тоном. – Угощение от хозяйки! Разбирай, пока горячее!

Голодные богатыри, одурманенные приворотом и поверившие, что это знак моей великой благосклонности, накинулись на выпечку, как стая саранчи. Пока они жадно жевали, я незаметно щёлкнула пальцами левой руки, снимая свои ночные проклятия. В воздухе запахло озоном. У Путяты с громким хлопком исчез свиной пятачок, вернув на место его родной, картошкообразный нос. Перья втянулись обратно в уши горе-поэта, а щупальца Дементия с мерзким чавканьем превратились обратно в мозолистые пальцы.

И тут анти-приворотное зелье подействовало. Это было похоже на массовое пробуждение после очень тяжёлой попойки. Богатыри замерли с недожёванными пирожками во ртах. Они начали бешено моргать, трясти головами и ошалело озираться по сторонам, словно впервые увидели этот лес, мою избушку и друг друга.

– Матерь божья... – простонал Путята, роняя надкусанный пирожок и в ужасе хватаясь за голову. – Я же... я же ей свиньёй хрюкал... Я же венок из репья плёл...

Черномор, чей суровый лик стремительно заливался густым, свекольным румянцем стыда, медленно опустился на ближайший пень, закрыв лицо огромными ладонями.

– Я обещал мыть ей полы бородой, – глухо, с отчаянием выдавил предводитель элитной дружины. – Я называл её глаза болотами... Братцы, какой позор. Как мы в глаза людям смотреть будем?

На поляне воцарилась паника, смешанная с глубочайшим стыдом. Суровые воины лихорадочно начали собирать свои манатки, решив сбежать подобру-поздорову.

Но не успели они закинуть мешки на плечи, как яркое солнце внезапно померкло. Воздух разом остыл, потянуло могильным холодом, а запах свежей выпечки перебил густой, удушливый смрад серы и тлена. Прямо посреди двора, разрывая пространство с мерзким зеленоватым свечением, открылся портал, из которого эпично, чеканя каждый шаг, вышел сам Кощей Бессмертный.

Его корона тускло блестела на солнце, чёрный плащ развивался, словно крылья летучей мыши, а в провалах глазниц полыхал гневный, изумрудный огонь. Владыка тьмы обвёл взглядом поляну, посмотрел на зеленеющие деревья, на пробившуюся травку, и его костлявое лицо перекосило от бешенства.

– Это что за безобразие?! – прогремел Кощей так, что с ближайшей сосны посыпались шишки. – Откуда здесь свет?! Чем это пахнет... цветами?! Почему моё великое Проклятие Иссушения ослабло?! Я не планировал сдавать позиции в Тьмутаракани!

Он резко развернулся ко мне, выставив вперёд длинный, обтянутый пергаментной кожей палец:

– Ты! Новая ведьма! Я требую, чтобы ты немедленно прекратила это магическое самоуправство! Ты будешь работать по моим правилам! Верни болота, напусти туман, засуши Лешего обратно, иначе я превращу тебя в жабу и заставлю квакать на руинах этой избушки!

Я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри закипает профессиональная гордость.

– Знаешь что, дефицит кальция, – холодно и с вызовом ответила я. – Я сюда назначена Хранительницей, а не твоей личной садовницей смерти. Я своими руками этот лес откачивала! Леший только-только корой оброс, птицы петь начали. Тьмутаракань губить я наотрез отказываюсь! Мой лес будет цвести, а свои правила можешь засунуть себе в... иглу, или где ты там свою смерть прячешь!

Кощей взревел. Вокруг его костлявых рук заплясали чёрные молнии.

– Ты поплатишься за дерзость, девчонка! – прошипел он, собираясь ударить в меня заклинанием мрака.

Но тут произошло неожиданное.

– А ну, отойди от дамы, суповой набор! – рявкнул Черномор, вскакивая с пня.

Богатырям, изнывающим от невыносимого стыда за свои недавние любовные выходки, просто жизненно необходим был выход для эмоций. И тут появился идеальный, классический, понятный враг, на котором можно было выместить всю злость и восстановить растоптанную мужскую самооценку.

– За Русь! За Ядвигу! – истошно заорал Путята, выхватывая пудовую булаву.

Дружина с рёвом бросилась в атаку. Это было страшно. Обозлённые, красные от стыда мужики в кольчугах налетели на Кощея с таким неистовством, что владыка тьмы даже растерялся. Черномор обрушил на него свой огромный меч, Дементий попытался связать его цепью, а горе-поэт с криком «Я тебе покажу гербарий!» огрел Бессмертного гуслями по макушке.

– Вы с ума сошли?! – верещал Кощей, отбиваясь от града ударов. – Я же Бессмертный!

– А нам плевать! Мы опозоренные! – рычал Черномор, тесня его к лесу.

Костлявый понял, что против неадекватной толпы, которой нечего терять, кроме остатков гордости, даже тёмная магия не спасёт. Схватившись за погнутую корону, Кощей развернулся и дал дёру в чащу, сверкая пятками.

Богатыри гнали его до самой границы поляны, улюлюкая и потрясая оружием, пока тёмный властелин не растворился в спасительном портале.

Запыхавшийся, красный, но теперь уже от геройского напряжения Черномор подошёл к моему крыльцу, старательно пряча глаза.

– Кхм... Прости нас, хозяйка, – буркнул он, комкая в руках шлем. – Наваждение какое-то нашло с этими... стихами и пятачками. Бесовщина. Но ты видела? Враг не дремлет! Кощей приходил! Мы это... пойдём мы. Патрулировать дальние рубежи. Будем гнать костлявого до самых Тёмных гор, чтоб неповадно было! А чтобы, значит, Тьмутаракань без защиты от его козней не оставлять... и в знак нашего глубокого уважения... оставляю тебе Радимира! Во! Будет тебе подмогой и охраной!

Радимир, стоявший неподалёку и не принимавший участия в суетливой потасовке, лишь понимающе усмехнулся. Черномору просто нужно было сохранить лицо и оставить здесь хоть кого-то, чтобы их бегство не выглядело полной капитуляцией из-за позора.

Спустя десять минут поляна опустела. Дружина умчалась в лес с такой скоростью, будто они сами за собой гнались.

Я стояла на крыльце, глядя на оставшегося богатыря, и чувствовала, как внутри меня распускаются цветы. Я была невероятно, просто до одури рада, что он остался! Но, как истинная ведьма, я лишь сурово сдвинула брови, развернулась к высунувшимся из окна Ваське и Петровичу, и максимально равнодушным, строгим голосом скомандовала:

– Так, бездельники! Чего уставились? У нас теперь на одного едока больше, так что, Петрович, доставай скатерть-самобранку, а ты, Василий, марш накрывать на стол! А ты, соколик, мой руки. Обедать пора!

Я грациозно взмахнула подолом и скрылась в избушке, плотно закрыв за собой дверь. И только оказавшись в безопасности, прижалась спиной к тёплым доскам, сползла по стене вниз и счастливо, совершенно бесшумно рассмеялась, прикрывая щёки холодными ладонями.

Кажется, моя ссылка в Тьмутаракань обещает быть самым лучшим приключением в моей жизни!

Пока не опомнилась – Радимир не ел мой анти-приворотный пирожок.

Улыбка тут же сошла с лица.

Глава 28.

Осознание того, что именно сейчас произошло на залитой солнцем поляне, обрушилось на меня ледяным водопадом, заставив сердце тревожно и гулко ухнуть куда-то в район пяток. Я сидела, прижавшись спиной к тёплым дубовым доскам закрытой двери, и с нарастающим ужасом прокручивала в голове события последних десяти минут, пытаясь понять, как я могла допустить такую глупую, непростительную оплошность

Когда я вынесла на крыльцо огромное плетёное блюдо с моими спасительными, начинёнными анти-приворотным зельем пирожками, обезумевшая от любви дружина накинулась на угощение с проворством изголодавшейся саранчи. Они хватали выпечку, давились, жадно глотали, и магия моего отрезвляющего отвара сработала безукоризненно, мгновенно прочистив их затуманенные мозги и обратив суровых воинов в позорное бегство.

Вот только Радимир, этот единственный островок адекватности в бушующем море гормонального безумия, в той массовой дегустации совершенно точно не участвовал!

Пока его товарищи устраивали давку у моего крыльца, он спокойно и невозмутимо находился у колодца, старательно отмывая с лица и могучих плеч ту самую въедливую чёрную сажу, которую на него так щедро обрушил мой мстительный фамильяр.

Получалось, что этот прекрасный, широкоплечий гигант по-прежнему находился под воздействием того самого случайного любовного заклинания, которое Василий Леопольдыч так неосторожно вычихнул в пространство нашей избушки.

Паника, липкая и холодная, начала стремительно расползаться по моим венам, заставляя мысли метаться в голове со скоростью перепуганных мышей. Если он всё ещё заколдован, то его спокойствие — это лишь иллюзия, и стоит мне сейчас потерять бдительность, как он тоже начнёт читать мне дурацкие стихи, плести колючие венки из репейника или, чего доброго, попытается помыть полы своей чистой рубахой!

Я решительно отлепилась от двери, бросилась к массивному деревянному столу и дрожащими руками схватила небольшую расписную тарелочку, на которую торопливо сгрузила три оставшихся, ещё тёплых пирожка с отрезвляющей капустой.

Дверь в избушку тихонько скрипнула, предвещая появление моего добровольного телохранителя, и я торопливо оправила подол сарафана, стараясь напустить на себя максимально невозмутимый, строгий ведьминский вид. Радимир переступил порог горницы, вынуждая меня невольно затаить дыхание, потому что сейчас, когда с его лица исчезла грязь, а суета ополоумевшей дружины больше не отвлекала моё внимание, я впервые смогла рассмотреть его по-настоящему. Почему-то до этого момента я будто стеснялась его разглядывать, а вот теперь, когда он вот так… передо мной… и нас вообще никто из его собратьев по оружию не видит…

Святые угодники, как же он был невыносимо, просто преступно хорош собой!

Двухметровый, невероятно статный и широкоплечий, он с трудом помещался в дверном проёме, вынужденно пригибая свою красивую голову, чтобы не удариться о притолоку. Тёмные, чуть вьющиеся от влаги волосы, которые он только что промыл колодезной водой, живописно спадали на его высокий, открытый лоб, придавая его суровому облику какую-то трогательную, почти мальчишескую небрежность. Но больше всего меня поразили его глаза, на которые я раньше не обращала должного внимания из-за постоянной кутерьмы: они оказались пронзительно, невероятно синими, глубокими и чистыми, как бездонные лесные озёра, отражающие безоблачное летнее небо.

Лицо богатыря было вылеплено природой с безупречным мастерством, сочетая в себе волевой, упрямый подбородок, высокие точёные скулы и удивительно чувственные, красиво очерченные губы, на которых сейчас играла мягкая, едва заметная полуулыбка. От него исходила такая аура первобытной мужской силы, спокойствия и надёжности, что у меня предательски подогнулись колени, а в животе запорхали те самые пресловутые бабочки, о которых так любят писать в дешёвых дамских романах.

– Проходи, соколик, присаживайся за стол, – пролепетала я, с трудом узнавая свой собственный, внезапно осипший от волнения голос, и торопливо пододвинула к нему тарелочку со спасительной выпечкой. – Ты, небось, проголодался, пока там с дровами да заборами возился, так что угощайся пирожками, они с пылу с жару, специально для тебя берегла!

Радимир плавно опустился на широкую деревянную лавку, которая даже не скрипнула под его внушительным весом, благодарно кивнул мне и взял предложенное угощение своими большими, сильными руками.

Я замерла напротив него, вцепившись пальцами в край стола так крепко, что побелели костяшки, и принялась наблюдать за процессом дегустации с напряжением сапёра, ожидающего взрыва.

Он неторопливо откусил половину первого пирожка, тщательно прожевал, его синие глаза одобрительно блеснули, и он с видимым удовольствием принялся за второй, совершенно не подозревая о том, какая сложная магическая интрига сейчас разворачивается вокруг его пищеварения

Василий Леопольдыч, устроившийся на тёплой печи, с любопытством вытянул пушистую шею, а Петрович и вовсе перестал булькать своей медовухой, выжидая того самого момента, когда магия зелья разрушит чары и богатырь в ужасе бросится вон из избы.

Но ничего подобного не происходило!

Радимир спокойно доел второй пирожок, аккуратно стряхнул крошки с не очень чистой из-за сажи льняной рубахи, поднял на меня свой тёплый, лучистый взгляд, от которого по моей спине побежали приятные мурашки, и с обворожительной улыбкой произнёс:

– А добавки можно? Очень вкусно, Ядвигушка.

Эти простые, произнесённые низким бархатным басом слова прозвучали в тишине горницы подобно оглушительному грому среди ясного неба. У меня внутри всё оборвалось, сердце застучало с бешеной скоростью, а в голове закрутился настоящий ураган из панических, беспорядочных мыслей.

Как же так?!

Зелье, замешанное на слезе кристального ручья, должно было сработать мгновенно, вычистив из его сознания любые следы приворота, как оно вычистило их у всей остальной дружины! Почему он не вскакивает, почему не хватается за голову, почему не краснеет от стыда и не бежит в лес, роняя на ходу свои сафьяновые сапоги?! Неужели я ошиблась в пропорциях, или на этого исполина нужна какая-то особенная, тройная доза магического антидота?!

– Д-добавки? К-конечно, сейчас, одну минуточку, я только загляну в свои записи, чтобы уточнить один крошечный рецептик! – пробормотала я, стремительно бледнея и пятясь спиной к своему сундуку, на котором покоился тяжёлый медный гримуар.

Я буквально рухнула на колени перед старинной книгой, дрожащими пальцами распахнула её на нужной странице, где был подробно описан состав и свойства отрезвляющего отвара, и принялась лихорадочно вчитываться в витиеватые рунические строчки. Глаза скользили по пергаменту, перепрыгивая через абзацы, пока не наткнулись на крошечную, написанную самым мелким и убористым шрифтом сноску в самом низу пожелтевшего листа.

Буквы слегка расплывались перед моим напряжённым взором, но я всё же смогла разобрать текст, который перевернул весь мой внутренний мир с ног на голову и заставил землю уйти из-под ног.

«Надлежит помнить всякой ведающей деве, что слеза кристального ручья смывает лишь ту пелену, что рождена колдовством лукавым да мороком зелейным. Ежели отвар сей испивает тот, чьё сердце бьётся истинным, неподдельным чувством, то магия отворотная бессильна останется, ибо настоящая любовь есть самое высшее и нерушимое волшебство, коему не страшны никакие ведьмины чары».

Я перечитала эту маленькую, судьбоносную сноску один раз, затем второй, а потом медленно, словно во сне, закрыла гримуар, чувствуя, как реальность вокруг меня рассыпается на миллион сверкающих осколков.

До моего сознания с оглушительной ясностью дошла простая, но совершенно невероятная истина, в которую отказывался верить мой рациональный ведьминский ум. Моё зелье сработало абсолютно правильно, оно вычистило случайный приворот из его организма без остатка, если этот приворот вообще когда-либо на него действовал.

То, что я видела перед собой — его тёплые взгляды, его спокойная забота, его желание остаться здесь, чинить мои заборы и защищать меня от назойливых товарищей — всё это не имело никакого отношения к магии! Этот двухметровый, плечистый, невероятно красивый парень с глазами цвета бездонных озёр был реально, абсолютно искренне и по-настоящему в меня влюблён!

Осознание этого факта ударило по мне сильнее любой боевой магии.

Я, дипломированная выпускница Академии, способная одним заклинанием усмирить разъярённого лешего и поставить на место водного владыку, внезапно почувствовала себя самой обычной, робкой и совершенно неопытной девчонкой.

Я никогда в своей жизни не сталкивалась с таким чистым, искренним и глубоким мужским вниманием, никогда не общалась с парнями в подобном романтическом ключе, всегда прикрываясь сарказмом, острыми шуточками и мантией неприступной отличницы. А сейчас этот непробиваемый панцирь дал огромную трещину, и я почувствовала, как моё лицо стремительно заливается горячим, предательски ярким румянцем, который, наверное, было видно даже в самых тёмных углах моей избушки.

Я медленно поднялась с колен, совершенно не представляя, куда девать свои внезапно ставшие лишними руки, и неловко повернулась к Радимиру, который всё это время терпеливо ждал меня за столом.

Моя самоуверенность улетучилась без следа, я забавно стушевалась, нервно теребя краешек своего расшитого передника, и попыталась выдавить из себя хоть какую-то осмысленную, связную фразу, но слова упорно не желали складываться в предложения.

– Я... это... пирожки... они просто закончились, представляешь? – пролепетала я, опуская глаза в пол и чувствуя, как пылают мои щёки, выдавая моё абсолютное смущение с головой. – Но я могу напечь ещё, если ты голоден, или суп сварить, у меня там грибы отличные есть, Леший вчера принёс...

Радимир тихо, удивительно по-доброму рассмеялся, и этот грудной, бархатистый смех приятной вибрацией отозвался где-то в самом центре моей груди. Он легко поднялся со скамьи, в два широких шага пересёк разделяющее нас расстояние и остановился так близко, что я могла почувствовать исходящий от него тонкий аромат свежего ветра, нагретой солнцем древесины и чистой колодезной воды.

Я робко подняла глаза, утонув в его синем, лучистом взгляде, который сейчас был наполнен такой обезоруживающей нежностью, что у меня перехватило дыхание, а сердце забилось раненой птицей о рёбра.

– Не суетись, Ядвигушка, не нужны мне никакие пирожки, я и так сыт по горло этим сумасшедшим днём, – мягко произнёс богатырь, осторожно, словно боясь меня спугнуть, накрывая мои дрожащие пальцы своей огромной, тёплой ладонью. Его прикосновение обожгло мою кожу, заставив тысячу электрических искорок пробежать по всему телу. – Я ведь видел, как ты на меня смотрела, когда я их ел. Ждала, что я тоже очнусь, за голову схвачусь да в лес дёру дам вслед за Черномором и остальной братией?

Я виновато прикусила нижнюю губу и едва заметно кивнула, не в силах оторвать взгляд от его потрясающе красивого, мужественного лица, которое сейчас находилось так близко от моего.

– Эх, глупая ты моя, бесстрашная ведьмочка, – с улыбкой вздохнул Радимир, большим пальцем легонько поглаживая мою ладонь, отчего мои колени окончательно превратились в желе. – Да не брало меня то ваше розовое облако ни на секунду, потому что оно только на пустые сердца действует, заполняя их дурманом. А моё сердце было занято ещё тогда, когда ты словно вихрь с небес свалилась на ту поляну, защищая маленького котика, и так лихо огрела меня чугунным котелком по голове, что у меня искры из глаз посыпались. Я как увидел твои сверкающие гневом глаза, как услышал твой звонкий голос, так сразу и понял – вот она, моя судьба, ради которой я готов хоть с Горынычем биться, хоть заборы до конца жизни чинить.

От этих простых, но таких невероятно искренних и пронзительных слов у меня на глаза навернулись непрошеные, счастливые слёзы умиления, а душа словно расправила крылья, готовясь взлететь под самый потолок.

Вся моя былая строгость, вся колючесть и язвительность растаяли без следа, оставив после себя лишь трепетную, безмерно счастливую девушку, которая наконец-то нашла того, кто способен разглядеть её настоящую.

Я подняла на него свой сияющий, влажный взгляд, робко, но уже гораздо более уверенно улыбнулась в ответ, и почему-то мне показалось, что эта моя ссылка в забытую богами Тьмутаракань стала самым прекрасным, самым волшебным и самым важным подарком, который только могла преподнести мне судьба.

Глава 29.

Вдруг шарахнуло так, что моя избушка жалобно крякнула, присела на куриные окорочка и едва не съехала с фундамента в крапиву. В воздухе мгновенно и густо завоняло серой, палёными индюшачьими перьями, нафталином и чьим-то застарелым, непроветриваемым пафосом. Тьма над поляной вспенилась, запузырилась, как дрожжевое тесто, забытое на батарее, и из этого вонючего дымного великолепия вышагнул ОН.

Кощей.

Уровень визуальной эпичности пробивал небесную твердь, но как-то очень криво. Плащ за его спиной жил своей жизнью: он драматично и агрессивно развевался, хлопая хозяина по тощим икрам, хотя ветра отродясь не было. Сам Бессмертный ступал так тяжело и зловеще, будто в его бездонных карманах лежали не ключи от царства мёртвых, а парочка чугунных батарей центрального отопления. При каждом шаге внутри него что-то омерзительно хлюпало, скрипело и сухо щёлкало, словно мешок с бильярдными шарами спускали по лестнице.

Выглядел он – ну чисто смерть, которую саму подняли с жесточайшего похмелья и заставили идти на завод. Лицо обтянуто пергаментной, местами шелушащейся серой кожей, скулы такие острые, что об них можно было колбасу резать, а в провалах глазниц яростно полыхало фиолетовое пламя. Корона на его лысом, покрытом трупными пятнами черепе сидела криво и подозрительно блестела.

Он остановился напротив меня, картинно отклячил ногу, принял позу памятника «Властелин Тьмы на выгуле» и воздел к небу костлявые, обтянутые синюшными венами руки. Из-под рукава при этом вывалился какой-то жирный могильный червь и шлёпнулся в траву. Кощей сделал вид, что так и задумано.

– Трепещи, жалкая смерт... А, тьфу, склероз проклятый. Ты же ведьма, – выдал он бархатным, пробирающим до мурашек загробным басом.

Бас был настолько мощным, что от вибрации корона окончательно сползла ему на левое ухо, вернее на то место, где у нормальных людей ухо, а у Кощея торчал высохший хрящ. Он раздражённо поправил её, при этом у него хрустнул шейный позвонок.

– Трепещи, Ядвига! Ибо твой худший кошмар явился за тобой! – закончил он, сверкнув фиолетовыми бельмами.

– Ой, я вас умоляю, – хмыкнула я, скрестив руки на груди и брезгливо морща нос. – Мой худший кошмар – это когда мыши крупу в кладовке погрызли, а потом у них понос начался. А ты так, спецэффект местного разлива, причём из дешёвого балагана. Дыму-то напустил, вонючка костлявая! У меня сейчас рассада завянет!

Кощей опешил. Фиолетовое пламя в его глазах обиженно мигнуло и на секунду сменилось значком загрузки. Он явно ожидал визгов, падений в обморок, луж от страха и мольбы о пощаде, а тут такой неформат. Из его левой ноздри вдруг вылез паук, Кощей машинально втянул его обратно шумным «шмыгом» и прокашлялся, выплюнув облачко серой пыли.

Решив сменить тактику, этот анатомический артист попытался изобразить рокового мужчину. Он выпятил грудь (при этом рёбра под бархатным камзолом угрожающе затрещали, грозя порвать ткань), томно прислонился к невидимой стене и растянул тонкие, потрескавшиеся губы в улыбке. Это было страшно. Нет, это было жуть как страшно, потому что в его полусгнившем рту сияли идеальные, ослепительно белые фарфоровые зубы. Явно чьи-то чужие. Наверное, у эльфийского принца выдрал вместе с челюстью.

– Дерзкая... Мне такие нравятся. Люблю с огоньком, – процедил он, подмигивая мне глазом, у которого отсутствовало веко. Зрелище было максимально блевотным. – Знаешь, Ядвига, я ведь пришёл сделать тебе одолжение. Замок у меня большой. Мрачный. Сквозняки, правда, жуткие, радикулит замучил... Пыль с черепов протирать некому, да и над златом чахнуть в одиночестве скучно – я недавно в бухгалтерии запутался. Так и быть! Снизойду! Будь моей женой! Озолочу! Весь мир у твоих ног положу! Ну... то, что от него останется после того, как я пущу на него чуму и саранчу.

Я моргнула. Раз. Другой. Перевела взгляд с его сияющих унитазным блеском зубов на выпирающие ключицы, на которых уже начала расти какая-то бледная поганка.

А потом меня просто порвало.

Я заржала так, что пришлось сложиться пополам и схватиться за живот. Слёзы брызнули из глаз, я хрюкала, задыхалась и не могла остановиться.

– Женой?! Тебе?! – выдавила я, вытирая слёзы и показывая на него пальцем. – Ой, мамочки, держите меня семеро! А песок из тебя сыпаться не начнёт в первую же брачную ночь? Мы ж в постели как в песочнице будем! Ты ж, милый мой суповой набор, больше на пособие для студентов-некромантов похож, чем на жениха! Я если тебя обниму, мы ж потом твои кости по всей спальне собирать будем! Да и зачем мне твоё злато? Я его в борщ, что ли, покрошу? Или мне тебе золотыми слитками пролежни натирать?!

Кощей потемнел лицом. Точнее, его серая кожа приобрела цвет несвежего баклажана. Воздух вокруг него угрожающе заискрил, запахло горелой проводкой и концентрированной яростью. Его фарфоровые зубы скрипнули так мерзко, что у меня заныли пломбы.

Но тут, звеня шпорами, доспехами и отсутствием инстинкта самосохранения, вперёд выперся Радимир.

Плечи расправил, грудь колесом, подбородок волевой, волосы на ветру (которого по-прежнему не было) играют. Меч из ножен достал –вжииинь! – прямо классический герой с обложки героической летописи.

– Не смей оскорблять деву, нечисть костлявая и дурно пахнущая! – гаркнул богатырь так мощно, что у меня в правом ухе едва не лопнул сосуд, а с елки осыпались иголки. – Я не позволю тебе угрожать ей своими грязными помыслами! Вызываю тебя на честный бой! Один на один! Вынимай свой клинок, если он у тебя вообще есть, и сразись как мужчина, а не как моль в шкафу!

Кощей медленно, с грацией парализованного богомола, повернул к нему голову. Перевёл на богатыря презрительный, светящийся фиолетовым взгляд и брезгливо скривился, обнажив гнилые десны над идеальными зубами.

– Честный бой? – фыркнул бессмертный. При этом из его рта вырвалась стайка мошкары. – Какая потрясающая, отвратительная банальность. Мальчик с влажным взглядом, я – Абсолютное Зло с многовековым стажем. Я строил империи на костях и завтракал такими, как ты. Я не дерусь честно. Я делегирую полномочия.

И он щёлкнул костлявыми пальцами.Хрясь! – указательный палец Кощея при этом отломился и отлетел в кусты, но заклинание сработало.

То, что произошло дальше, стёрло ухмылку с моего лица за долю секунды, заморозив кровь в жилах.

Тьма за спиной Кощея, та самая, похожая на кислое тесто, вдруг взвизгнула сотней голосов, вздыбилась и выплюнула из себя с десяток теней. Это были не просто силуэты. Это были гротескные, вывернутые наизнанку создания с длинными, сотканными из пульсирующего мрака и гнили когтями. У них не было лиц, только зияющие дыры пастей, из которых вырвался леденящий душу ультразвуковой визг.

Они бросились на Радимира с невероятной скоростью. Богатырь успел лишь пару раз эффектно махнуть мечом, разрубая пустоту, прежде чем тени навалились на него скопом. Они облепили его со всех сторон, как стая стервятников, утягивая в стремительно расширяющуюся под его ногами чёрную воронку, похожую на открытую пасть земли.

– Ядвига! – крикнул он, пытаясь вырваться. Его глаза расширились от паники, но голос уже звучал глухо, булькающе, словно он захлёбывался мазутом.

У меня сердце не просто ушло в пятки – оно пробило подошву и зарылось в землю. Я дёрнулась к нему, чтобы помочь, но замерла, в шоке распахнув рот.

Там, где когтистые, сочащиеся тьмой лапы монстров впивались в плечи и руки Радимира, его тело начало меняться самым кошмарным образом. Он не просто тонул во мраке — он буквально стирался из реальности. Его плоть, стальные доспехи, даже красный край его дурацкого геройского плаща становились полупрозрачными, а затем с тихим шуршанием распадались на тысячи мелких, мёртвых чёрных песчинок.

Этот чёрный песок закручивался в воронку, унося остатки богатыря во тьму.

– Радимир! – истошно завопила я, чувствуя, как по спине стекает ледяной пот, а внутри всё обрывается от липкого, животного ужаса. – Нет!!!

Но он уже не мог отозваться. От него осталась лишь половина лица, которая рассыпалась прямо на моих глазах с едва слышным шелестом.

Глава 30.

Радимир таял. Не в каком-то там переносном, возвышенно-романтическом смысле, о котором слагают песни гусляры-недоучки, а в самом что ни на есть буквальном, физическом и до одури пугающем.

Эти твари, сотканные из концентрированного потустороннего мрака, гнили и запаха застоявшейся канализации, рвали его на куски, превращая живую, горячую плоть в сухую, мёртвую труху. Чёрный песок, в который обращался мой добровольный защитник, струился сквозь их призрачные когти, закручиваясь в водяную воронку, ведущую прямиком в холодную пасть Нави.

Богатырь, даже потеряв левую половину лица и плечо, всё ещё пытался геройствовать – мычал что-то отчаянно-патриотическое сквозь осыпающиеся губы и пытался пнуть ближайшую тень исчезающим в небытии сапогом.

– Ах ты ж суповой набор переросток! – взревела я, стряхивая с себя липкое оцепенение первобытного ужаса.

Паника, сковавшая было лёгкие, улетучилась, оставив место чистой, концентрированной, стопроцентной ведьминской злости. Моего мужика... то есть, моего личного, назначенного судьбой телохранителя, на моей же законной поляне, среди бела дня разбирают на пиксели?! Ну уж нет!

Я дипломированный специалист, а не кисейная барышня на выданье!

Я заметалась по крыльцу, лихорадочно соображая, чем бить. Использовать классические боевые пульсары? Зацеплю Радимира, его и так уже почти не осталось.

Шарахнуть заклинанием заморозки? Эти тени и так холоднее, чем сердце Кощея.

Я не стала прибегать к сложным заклинаниям, не стала вызывать стихии или призывать древних духов. Я просто начала кидать в Кощея всё, что попадалось под мою разгорячённую гневом руку.

Первым полетел пузатый чугунный котелок, который чудом уцелел после всех предыдущих погромов. Кощей отбил его небрежным взмахом, но котелок, зазвенев, отскочил и приземлился прямо в куст крапивы, подняв тучу пыли.

– Это всё, на что ты способна? – усмехнулся Бессмертный.

Но Я уже разогналась. Следом полетела старая сковорода, которую я схватила с печи. Сковорода, вращаясь, как гигантский диск, со свистом пронеслась мимо головы Кощея и врезалась в ствол засохшей сосны, оставив там глубокую вмятину.

– О, эта экспрессия! Эта потрясающая, необузданная грация дикой рыси! – заголосил бессмертный, картинно прижимая костлявые руки к тому месту, где у нормальных существ бьётся сердце. – Ядвига, ты превзошла все мои самые смелые ожидания! Да брось ты этого куска мяса, он же невыносимо скучный! Пойдём со мной! Представь, какие глобальные реформы мы сможем провернуть в Тридесятом царстве, если объединим наши тёмные силы!

– Иди к лешему со своими бизнес-планами, ходячий остеопороз! – прошипела я. – У меня на жизнь свои планы.

– Да ты просто масштабов не понимаешь, глупая женщина! – не унимался Кощей, делая ко мне вальяжный шаг и пафосно раскидывая руки, отчего его плащ снова взметнулся, ударив его же по затылку. – Мы превратим все лужайки в погосты! Мы введём строгую отчётность для русалок и единый налог на сбор целебных трав! Вся нечисть будет ходить ровным строем, петь гимны во славу нашей семьи и платить десятину вовремя! А ты... ты будешь сидеть рядом со мной на шикарном троне из полированных берцовых костей, в короне из чистейших чёрных бриллиантов! Я же Бессмертный, Ядвига! Со мной ты будешь как за каменной стеной вечно! Понимаешь? Веч-но!

Я на секунду оторвалась от поиска метательных снарядов, сдула прилипшую ко лбу влажную прядь волос и выразительно, со всем доступным мне сарказмом закатила глаза к небу.

– В этом-то и заключается главная проблема, Коша, – выплюнула я. – Муж бессмертный – это ж наследства никогда в жизни не дождёшься! Одно сплошное финансовое разорение и никакой экономической перспективы для молодой вдовы. Выйти замуж за тебя – это как взять ипотеку на тысячу лет под драконовский процент. Зачем мне эта кабала?!

С покатой крыши моей избушки раздалось громоподобное, раскатистое и абсолютно издевательское кошачье ржание. Это Василий Леопольдыч, свесив вниз свою упитанную, пушистую чёрную морду, просто не выдержал накала страстей.

– Мяу-ха-ха-ха! Выкусил, старый хрыч?! – проорал фамильяр, издевательски подёргивая хвостом. – У нашей хозяйки чёткий бизнес-план и здоровая самооценка, а ты в её светлое будущее со своей дряхлой вечностью и гнилыми зубами никак не вписываешься! Иди вон, к кикиморам подкатывай, они глухие, им твои речи может и зайдут!

Кощей поперхнулся собственным пафосом. Его серая, шелушащаяся кожа пошла уродливыми красными пятнами глубочайшего оскорблённого самолюбия. Фиолетовые огни в глазницах сузились до размера лазерных целеуказателей.

– Да как ты смеешь... меркантильная, неблагодарная девчонка! – взвизгнул владыка тьмы так пронзительно, что у меня на секунду заложило уши, а в окнах избушки жалобно скрипнула слюда. – Я кладу к твоим ногам абсолютную власть и великую тьму, а ты... ты рассуждаешь про какое-то жалкое наследство?! Всё! Моё адское терпение лопнуло окончательно! Разорвать их на части! Уничтожить обоих!

Он резко взмахнул обеими руками. Оставшиеся тени, словно получив убойную дозу магического допинга, взвыли в унисон, утроили свои размеры и разом навалились на Радимира.

Радимир, от которого осталась лишь слабая, мерцающая полупрозрачная картинка, обречённо застонал. Я захватила его магическими силками, пытаясь вытянуть его из плена.

Липкая, густая тьма поползла по моим рукам, обжигая могильным, вымораживающим холодом, парализуя волю. Я с ужасом поняла, что банально не справляюсь. Мой резерв стремительно пустел, магия утекала сквозь пальцы, а чёрная воронка под ногами богатыря расширялась с противным треском, грозя через мгновение поглотить нас обоих.

И вот в этот самый критический, безнадёжный момент произошло чудо.

На крыльцо, шатаясь от переизбытка противоречивых чувств и святого, праведного гнева, выполз пьяный Петрович. Наш домовой был бледен как смерть, его борода всклокочена, а в коротких, мохнатых ручках он трепетно, как величайшую святыню, сжимал самое дорогое, что у него было в этой долгой, суетливой жизни. Это была огромная, пузатая, слегка запотевшая бутыль с отменным, кристально чистым, нетронутым первачом.

Эта божественная амброзия настаивалась долгие годы на семи редчайших травах, исключительном лунном свете и, по слухам, на слезах лесных нимф. Петрович берёг её на самый-самый чёрный день. И, судя по решительному блеску в его глазах, этот армагеддон официально настал.

Домовой окинул воспалённым взглядом поляну. Посмотрел на беснующегося Кощея, потом перевёл взгляд на свою драгоценную бутыль. На его заросшем лице на секунду отразилась нечеловеческая, вселенская скорбь расставания. Он неимоверным усилием воли, скрепя сердце так громко, что я услышала этот скрип даже сквозь вой теней, и тихо подвывая от грядущей утраты, широко замахнулся.

– За Тьмутаракань! Ик! И за хозяйку, мать вашу нечистую! – истошно, с надрывом заорал Петрович и метнул свой жидкий, булькающий бриллиант прямо в эпицентр кощеевского пафоса.

Снаряд весом почти в три килограмма, заряженный убойным градусом и чистой, неразбавленной магической дурью, описал в воздухе идеальную, сверкающую дугу и с сочным, невероятно громким и хрустящим звуком «ХРЯСЬ!» впечатался ровно в середину лысого бессмертного лба.

Звон бьющегося вдребезги толстого стекла слился с диким, нечленораздельным воплем владыки тьмы. Девяностоградусный элитный первач шипящим водопадом хлынул на его пергаментное лицо, мгновенно и агрессивно вступая в химическую реакцию с древней тёмной магией. Воздух вокруг Кощея со свистом вспыхнул ослепительным сине-зелёным пламенем.

Голова Кощея, явно не рассчитанная на такой чудовищный кинетический удар вкупе с мощнейшим алкогольным шоком, с громким, сухим щелчком оторвалась от тонкой шеи. Она описала красивую, высокую дугу, сверкнув на солнце идеально белыми фарфоровыми зубами, и с глухим шуршанием улетела в самые густые, колючие кусты сухого крыжовника.

В ту же секунду вся гнилая магия Кощея рассыпалась в прах. Тени, лишившись контроля и подпитки, тоненько взвизгнули, как побитые щенки, скукожились и лопнули грязными мыльными пузырями. Чёрная воронка под нашими ногами захлопнулась с противным чавканьем, выплюнув обратно снопы искр.

Радимир, который ещё секунду назад был набором осыпающихся песчинок, резко, рывком обрёл свой привычный цвет, плотность и внушительный вес. Богатырь мешком рухнул на свежую траву, тяжело, хрипло дыша, но абсолютно целый – даже румянец на его скулы начал потихоньку возвращаться.

— Ядвига… — прошептал он, не веря своему счастью.

— Ты… ты вернулся! — она бросилась к нему, обхватила его лицо руками и принялась целовать куда попало — в щёки, в лоб, в губы.

А посреди двора творился форменный, первосортный сюр.

Обезглавленное, облачённое в бархатный камзол тело Кощея, пошатываясь на тонких ножках и нелепо размахивая руками, бегало кругами по поляне. Оно натыкалось на деревья, спотыкалось о пни и ощупывало воздух в поисках утерянной черепушки.

– Где... где моё лицо?! Куда вы дели мою голову, вандалы?! – глухо, словно из глубокой бочки, доносился возмущённый голос из колючих кустов крыжовника. – Вы ещё горько пожалеете о своём невежестве! Я вам устрою весёлую жизнь! Я вам такую магическую блокаду в лесу сделаю! Вы у меня, деревенщины, мухоморы по карточкам получать будете!

Тело Кощея, устав бегать, наконец нащупало костлявыми пальцами край всё ещё пульсирующего пространственного портала.

– Да как вы смеете, ничтожные черви! Я превращу вас всех в гнилые пни! Я выжгу вашу Тьмутаракань дотла! Я нашлю на вас такую порчу, что ваши правнуки будут вспоминать этот день с содроганием!

Кощея, вернее, то, что от него осталось, начало засасывать обратно в портал. Тело, уже обмякшее и безвольное, поплыло по воздуху к разорванной реальности, а голова из кустов продолжала истерически вопить.

– Я всё равно вернусь! – орала она, пуская из пустых глазниц зелёные искры. – Я изведу всё живое! Вы ещё пожалеете, что родились на свет!

Василий, которому этот мерзкий, скрипучий голос окончательно надоел, спрыгнул с печи, подошёл к кустам, осторожно, чтобы не уколоться, выкатил черепок оттуда и, заглянув в пустые глазницы, спокойно, почти буднично произнёс:

– Катись отсюда вслед за своими костями, задохлик. И дорогу сюда забудь, если тебе дорога твоя погребальная шкура.

Голова Кощея заскрежетала зубами, попыталась что-то ответить, но портал уже засасывал её тело. В последнюю секунду, когда череп почти достиг границы портала, он резко дёрнулся, вытянулся на длинной, жилистой шее и со всей дури вцепился зубами в пушистый, чёрный хвост Василия Леопольдовича.

– МЯ-Я-Я-ЯУ! – заорал кот, дёргаясь, но череп Кощея держал мёртвой хваткой.

Не успел никто и глазом моргнуть, как портал схлопнулся с оглушительным, хлопающим звуком, оставив на поляне лишь выжженную, обугленную траву, едкий запах серы и несколько опавших, чёрных перьев, кружащихся в воздухе.

Василия нигде не было.

Глава 31.

Тишина повисла такая плотная, густая и липкая, что казалось, её можно было резать тупым ножом, черпать ложкой и с отвращением размазывать по стенам. В воздухе отчётливо и мерзко воняло озоном, палёной магией и… жжёной шерстью.

Я, всё ещё судорожно прижимавшая к себе обретшего плоть Радимира, медленно, словно сквозь толщу ледяной воды, подняла голову. В ушах звенело, а сердце колотилось где-то в районе горла, отбивая бешеный ритм. Глаза мои расширились от накатывающего липкого ужаса, когда до затуманенного адреналином мозга наконец-то дошёл весь масштаб и весь трагизм того, что только что произошло на этой выжженной поляне.

– Вася… – хрипло прошептала я. Горло пересохло так, словно я наглоталась битого стекла. – Васька! Эй, пушистая ты зараза, отзовись!

Но мой наглый, саркастичный и вечно всем недовольный кот не откликнулся. Ни презрительного «мяу», ни ехидного замечания о моих умственных способностях. Только там, на почерневшей земле, на том самом месте, где он стоял всего пару мгновений назад, сиротливо дымился маленький, обгоревший дотла клок чёрной, как сама безлунная ночь, шёрстки. Ветерок подхватил этот пепел и закружил его в печальном, издевательском танце.

Петрович, наш лохматый и вечно ворчливый домовой, подошёл к этому месту с видом контуженого ветерана. Он постоял, бездумно глядя в звенящую пустоту, почесал всклокоченную бороду, а потом как-то весь сдулся. Словно из него разом выпустили весь воздух.

Домовой тяжело, с кряхтением опустился на колени прямо в грязь и начал бережно, с каким-то поистине нечеловеческим, религиозным почтением, собирать в свой засаленный фартук сверкающие осколки разбитой бутылки. Той самой бутылки с его коллекционной, выдержанной на травах медовухой.

По его мохнатым, раскрасневшимся от горя и выпитого щекам градом катились огромные, как лесные орехи, слёзы. Он вздрагивал всем своим плотным тельцем и тихо, надрывно, невероятно жалобно причитал, раскачиваясь из стороны в сторону:

– Леопольдыч… Васька… Друг ты мой пушистый, собутыльник мой хвостатый! И как же я теперь без тебя, а? Как я без твоих изощрённых издевательств жить-то буду? – Домовой шмыгнул носом так громко, что с ближайшей сосны осыпалась хвоя. – Кто мне теперь будет в три часа ночи мурлыкать на ухо, что моя элитная медовуха воняет портянками лешего? Кто будет нагло, с вызовом в жёлтых глазищах, спать на моих свежевыстиранных, чистых портянках, оставляя на них тонны чёрной шерсти? И бутылочки… бутылочки-то моей любимой, коллекционной, больше нет! Разлетелась, родимая, на тысячу осколков! Ох, горе-то какое, горюшко горькое! Осиротел я!

Он дрожащими, узловатыми пальцами подобрал последний, самый крупный, измазанный в золе осколок зеленоватого стекла, нежно, словно младенца, поцеловал его и благоговейно сунул куда-то глубоко за пазуху, поближе к сердцу.

– Поминай, как звали, Василия Леопольдовича, истинного потомственного Баюна, великого наглеца, непревзойдённого вора сметаны и просто… просто хорошего кота, – всхлипнул Петрович, яростно утирая покрасневший нос широким рукавом рубахи. – Никогда у меня больше не будет такого хорошего, такого вредного друга, как Леопольдыч! Никогда! И бутыли… такой великолепной, пузатой бутыли тоже больше не будет! Как жить дальше, бабоньки?!

Я медленно поднялась на ноги. Колени предательски дрожали, икры свело судорогой от долгого сидения на корточках, но я не обращала на это внимания. Я чувствовала, как тяжело, но уверенно бьётся горячее сердце Радимира рядом с моим. Я посмотрела на чёрную, выжженную адским пламенем землю, на безутешного Петровича, всё ещё баюкающего свои осколки, на догорающие в воздухе жалкие остатки враждебного чёрного тумана. И тут внутри у меня что-то щёлкнуло. Как будто взвели курок тяжёлого арбалета. Слёзы высохли, не успев пролиться, а вместо липкого страха по венам побежала раскалённая, бурлящая лавой ярость.

Моя магия, дремавшая до этого момента, вспыхнула, заставляя волосы на голове слегка зашевелиться, а воздух вокруг меня заискрить.

– Хватит! – мой голос прозвучал резко, жёстко, как удар хлыста, не терпя абсолютно никаких возражений. Петрович от неожиданности даже икать перестал. – Никого я, чёрт возьми, поминать не собираюсь! Убери свои сопли, Петрович! Василий – не какой-то там жалкий, легкоубиваемый смертный. Он – потомственный Баюн! Он – мой фамильяр! И он, мать его за ногу, слишком упрям и вреден, чтобы так просто сдохнуть! Мы его найдём. Мы вломимся в этот поганый, смердящий тленом замок и вытащим его оттуда за шкирку, если потребуется!

Я резко повернулась к Радимиру. В моих глазах, я точно это знала, несмотря на дикую усталость, измотанность и пережитый страх, сейчас пылал настоящий, первобытный огонь уверенности и бешеной силы. Силы разъярённой ведьмы, у которой посмели тронуть её любимого кота.

– Сначала я помогу тебе полностью восстановить силы, – твёрдо, чеканя каждое слово, сказала я, крепко беря его за широкую, горячую руку. Кожа к коже. Живой. Мой. – Проклятие Кощея – это не насморк, оно стопроцентно могло оставить свой гнилой след в твоей ауре, но я выжгу его дотла, я сниму его. А потом… потом я перерою все свои древние фолианты, я найду стопроцентный способ открыть стабильный портал прямиком в Навь, в этот проклятый костяной замок, и вытащу нашего пушистого диверсанта на свет божий. И клянусь всеми богами, даже если для этого мне придётся перевернуть всё Тридесятое царство вверх дном, а самому Кощею засунуть его бессмертие в самое тёмное и некомфортное место – я это сделаю!

Радимир, несмотря на то, что только-только вернул себе своё мощное тело и богатырскую силу, тяжело и хрипло дышал. Было видно, что тёмная магия Кощея Бессмертного выпила из него немало жизненной энергии. Он стоял, слегка покачиваясь, но в его глазах прыгали весёлые, хулиганские искорки. Он растянул губы в кривоватой, но такой родной и тёплой улыбке, мягко, но непреклонно притянул меня к себе, прижимая к своей широкой груди, и нежно поцеловал в макушку.

– Ядвигушка… – сказал он севшим, охрипшим, но полным скрытого смеха голосом, от которого по моей спине побежали мурашки. – Ты серьёзно переживаешь за котика? Солнце моё, я бы на твоём месте сейчас молился за здоровье и психику Кощея. Ты вообще видела, как этот хвостатый дьявол мстит за испорченное настроение? Ты помнишь, что он сделал мне?

Я невольно вспомнила ту эпичную картинку и нервно сглотнула.

– Он там, в этой своей Нави, такой грандиозный бардак устроит, – продолжал Радимир, усмехаясь. – Он им там все ковры обгадит, все кости погрызёт, и всю нечисть по струнке ходить заставит. Я тебе гарантирую: пройдёт максимум пара дней, и костлявый владыка тьмы сам принесёт нашего Баюна обратно. Своими худенькими, дрожащими ручками на блюдечке с золотой каёмочкой. Ещё и приплатит сверху золотишком, лишь бы мы забрали это исчадие ада обратно!

Я невесело, прерывисто усмехнулась, хотя внутри у меня всё ещё предательски сжималось от глухой тоски. Я прекрасно знала, что Василий – кот далеко не промах. У него чёрный пояс по сарказму и красный диплом по мелкому пакостничеству. Но Кощей… Кощей – это тебе не заезжие добрые молодцы. Это древнее, концентрированное зло, его голыми, пусть даже и очень когтистыми, лапами просто так не возьмёшь.

– Ради тебя, моя боевая ведьма, – вдруг абсолютно серьёзно добавил Радимир, заглядывая мне прямо в душу своими пронзительными глазами, – я готов хоть прямо сейчас, без передышки, отправиться в самую глубину Нави. И с Кощеем заодно расквитаться за всё хорошее. У меня к нему тоже накопился солидный счёт. Пора бы костлявому на пенсию.

– Не сейчас, герой, – я покачала головой, чувствуя, как напряжение немного отпускает, уступая место холодному расчёту. – Сначала тебе нужно прийти в себя, нормально поесть и выспаться. Нам не нужен богатырь, падающий в обморок при виде первого же скелета.

А я пока заварю нам чай и поищу в своём старом, запылённом гримуаре хоть что-нибудь про обходные пути и тайные порталы в Кощеево царство. Должна же быть там какая-то лазейка, не предусмотренная их системой безопасности!

Избушка на курьих ножках, которая всё это время стояла невероятно тихо, притворившись обычным, ничем не примечательным бревном, боясь лишний раз даже скрипнуть половицей под гнётом остаточной тёмной магии, вдруг мелко, радостно и очень одобрительно завибрировала.

Её массивные резные ставни приоткрылись и с громким, задорным стуком снова захлопнулись – бац-бац! – будто она азартно хлопала в ладоши, предвкушая хорошую драку. А из покосившейся трубы на крыше с шипением вырвалось маленькое, но невероятно гордое и боевое облачко белого пара, похожее на кулак с оттопыренным средним пальцем, адресованным в сторону Нави.

Избушка верила в свою хозяйку. Она тоже хотела надрать кое-кому костлявый зад.

Глава 32.

Замок Кощея Бессмертного – признанного Властелина Тьмы и главного спонсора ночных кошмаров всея Руси погрузился в глухое, звенящее ожидание.

Василий Леопольдыч очнулся от звука, который мог бы легко заменить пытку в застенках инквизиции. Прямо над его чутким, благородным пушистым ухом кто–то с упоением, сочным хрустом и максимальным сладострастием скрежетал зубами.

Звук был такой, словно пьяный сантехник пытается распилить ржавой ножовкой чугунную батарею, густо посыпанную песком и битым стеклом.

Василий недовольно дёрнул левым усом, поморщился так, будто только что лично продегустировал прокисшую сметану, и медленно, с величественным презрением истинного монарха, приоткрыл один глаз. Подумал секунду, вздохнул и открыл второй.

Сфокусировать зрение на реальности удалось далеко не сразу. Эпическое магическое перемещение выдало такой побочный эффект, что в кошачьей голове гудело, как после долгого сабантуя, а его хвост жил своей собственной, независимой от хозяина жизнью, выписывая в воздухе нервные кренделя.

Зрелище, представшее перед взором усатого эстета, оскорбляло все присутствующие в его лохматом теле чувства и инстинкты, и Васька осознал, что его роскошное тело лежит на чём–то жутко холодном и скользком. Возмущённо фыркнув, он перевернулся на пузо, принюхался и брезгливо отдёрнул лапу, словно наступил в чью-то вонючую лужу.

Это был твёрдый, каменный пол, отполированный до зеркального блеска чёрный монолит, усеянный громоздкими, аляповатыми узорами из настоящих костей.

– Ну что за гадость?! – мысленно застонал кот. – Тут что дизайнером баба с косой служит?

Стены вокруг тоже активно участвовали в этом хитпараде архитектурного безумия. Они сплошь состояли из костей, но уже куда более серьёзного калибра. Из векового полумрака грозно выпирали гигантские рёбра каких–то ископаемых тварей, огромные позвонки размером с крупного медведя и черепа неведомых чудовищ, “гостеприимно” подмигивающими пустыми глазницами.

Нормального освещения в этом склепе, разумеется, не было. Его роль выполняли подвешенные на ржавых цепях черепа–светильники. Они скупо освещали помещение ядовито–зелёным, радиоактивным неоном.

В этом свете шикарная, лоснящаяся шёрстка Василия приобрела болезненный оттенок плесневелого сыра.

– Это что ещё за некромантский бомжатник? – пробормотал Василий вслух, грациозно поднимаясь на лапы и вытягивая спину дугой до весёлого хруста. – Мать моя кошка! Не гоже живому коту в склепе этом блуждать.

Кот огляделся детальнее. Главный источник шума обнаружился прямо по курсу, на возвышении. Там стоял огромный трон, наспех собранный из черепов разной степени разложения. А на троне восседал сам Великий и Ужасный Кощей. Правда, с одним крошечным дефектом – он был абсолютно без головы.

Голова бессмертного тирана, не успевшая прирасти после недавней разборки, лежала у него же на коленях.

Бронированное тело Кощея, слепо тычась пальцами в железных перчатках, с упорством пьяного сантехника пыталось водрузить лысый череп с шипастой короной обратно на шею. Это напоминало комедию абсурда. Руки без визуального контроля постоянно промахивались, пальцы соскальзывали, а голова то и дело норовила укатиться под трон, азартно матерясь сочным трёхэтажным старославянским слогом..

В конце концов голова села на своё законное место, хотя и с диким перекосом на левый бок. Из жуткой щели на шее выбивалось всё то же зелёное неоновое свечение, а сама конструкция держалась на честном слове и громком проклятии.

– Ты заплатишь за всё, комок шерсти! Я сделаю из тебя прикроватный коврик!

Василий Леопольдович, вопреки всем ожиданиям Повелителя Зла, не бросился бежать, не упал ниц и даже не соизволил испуганно пискнуть. Вместо этого он элегантно уселся, обернул хвост вокруг лап, смерил Кощея уничтожающим взглядом опытного санитарного инспектора и выдал:

– Какая же у тебя тут невообразимо убогая халупа! Это вот это убожество из суповых наборов ты гордо называешь тёмным замком? Серьёзно? Да любой приличный бомж побрезговал бы тут ночевать! У меня у Ядвиги в избушке и то интерьер душевнее. Ты бы хоть коврик постелил, фикус у застройщика отжал, освежитель воздуха повесил! Глаза же лопаются от этой твоей мертвечины!

Кощей от такой наглости онемел. Его нижняя челюсть со свистом отвисла, едва не рухнув на нагрудник. А Василий, почуяв вкус победы, врубил сарказм на максимальные обороты:

– И вообще, давай сворачивай этот балаган для юных некромантов. Я, между прочим, являюсь официально похищенной персоной и требую уважения к своим правам согласно конвенции о защите сказочной фауны! Немедленно верни меня обратно! У меня в избушке на подоконнике осталась недоеденная миска свежайшей сметаны. Она же заветрится, бесчувственное ты бревно! Это же геноцид молочной продукции!

Кощея затрясло так, что его латы загрохотали, как ведро с ржавыми болтами, катящееся по лестнице. Он судорожно дёрнул головой, пытаясь выровнять её. Раздался противный хруст, голова повернулась ещё на пару градусов, но щель на шее стала только шире, выстреливая мелкими искрами чёрной магии.

– Молчать, шкура облезлая! – закричал Кощей, пытаясь включить режим «грозный владыка». Но повреждённые голосовые связки подвели: вместо зловещего баса из его горла вырвался писклявый, пронзительный свист, как у резиновой уточки, на которую наступили в темноте.

Злодей покраснел бы, если бы у него были сосуды. Он смущённо кашлянул в кулак и заговорил тише, бешено жестикулируя:

– Ты – заложник! Мой идеальный, гениальный козырь! Твоя хозяйка Ядвига, приползёт ко мне на коленях, рыдая горькими слезами! Она отдаст мне всё: и молодильные яблоки, и свою руку, и даже права собственности на избушку! Твоя пушистая шкурка – её главная уязвимость!

Василий выслушал эту пафосную речь с выражением лица умудрённого опытом психотерапевта, слушающего бред пациента. Затем он демонстративно зевнул во весь свой розовый рот, закинул заднюю лапу за ухо и принялся увлечённо, с аппетитным чавканьем вылизываться, полностью игнорируя величие собеседника.

– Ой, я не могу, держите меня семеро! – фыркнул кот, ненадолго оторвавшись от водных процедур. – Коша, ты дурак или просто притворяешься? Какая нафиг «приползёт на коленях»? Да Ядвига сейчас, небось, празднует моё исчезновение! Она, наверняка, уже созвала всех леших, водяных и кикимор Тьмутаракани на грандиозный банкет с караоке и дешёвым сидром! Да она небось радуется, что наконец–то избавилась от самого прожорливого, наглого и деструктивного существа в её жизни!

Кот опустил лапу и посмотрел на Кощея с глубоким сочувствием:

– Ты хоть представляешь, сколько я ей крови попил за этот месяц? Я трижды ронял её сушёных летучих мышей прямо в котёл с экспериментальным зельем омоложения. Я точил когти исключительно об её ступу из ! А мои ночные тыгыдыки? Да я в три часа ночи устраивал забеги по стенам и потолку просто потому, что мне показалось, будто пылинка посмотрела на меня без должного уважения! Да Ядвига тебе премию выпишет за то, что ты меня утащил! Спасать она меня пойдёт... Мечтай больше, жертва остеопороза!

Кощей от такой суровой правды жизни буквально поперхнулся воздухом. Его горящие глазницы нервно замигали, выдавая ошибку. Он попытался резко вскочить с трона, чтобы нависнуть над нахалом всей своей костлявой мощью.

– Ах ты... да я... да я из тебя чучело сделаю! – сорвался на визг Бессмертный, брызжа слюной и тёмной энергией.

Но Василий, обладающий наглостью пятитонного бульдозера, лениво перебил его на полуслове:

– Слышь, пугало огородное, не ори. Голову береги, а то опять отвалится и укатится под трон, лови её потом по всему замку. Ничего ты мне не сделаешь. Сам подумай своим усохшим мозгом: если ты меня прибьёшь, шантажировать тебе будет некого. Я теперь твой главный актив! VIP–пленник! Так что марш на кухню, организуй мне миску тёплого молока и чего–нибудь мясного. И желательно побыстрее, а то у меня от твоих костей уже аппетит разыгрался!

Кот вальяжно поднялся, задрал хвост трубой и побрёл вглубь коридора, брезгливо обходя кучи вековой пыли.

– Я пока пойду, осмотрюсь немного в твоих владениях, – бросил Василий через плечо. – Надеюсь, у тебя в не только сушёные жабы и консервированная кровь девственниц? Парная телятина имеется, или сметана? И найди мне нормальную коробку, а то этот твой трон – полное дизайнерское дно!

Кощей Бессмертный, гроза вселенной, медленно опустился обратно на свой трон. Он обхватил руками свою кривую голову и тихо, жалобно завыл. Впервые за свою долгую, мрачную жизнь он понял, что совершил самую страшную ошибку в своей биографии.

Похищение этого кота обещало стать его личным, персональным адом.

Глава 33.

Вишь замуж выйти?

Кощей метался по тронному залу, как навоз в проруби, но с лязгом костей и скрипом несмазанных суставов. Голова у него сегодня сидела на плечах особенно криво И чуть что, эта самая башка норовила повернуться куда попало – то назад, то вбок, то вообще задом наперёд. И Кощей её постоянно придерживал рукой, опасаясь снова потерять.

– Так, совет! – рявкнул он и так треснул костяным посохом об пол, что с потолка посыпалась вековая пыль, а пауки в углах дружно спрятали головы. – Созываю совет нечисти! Быстро все сюда!

Василий к тому моменту уже успел обнюхать (а кое-где и пометить)большую часть замка. Разведка боем показала плачевные результаты: тут не то что сметаны – пауков и тех раз, два и обчёлся, да и те какие-то дохлые, хилые, смотреть тошно.

“Проклятое место, – подумал кот. – Ни пожрать, ни поразвлекаться. Сплошное разочарование”.

В тронный зал он прошествовал с таким видом, будто это его так громко пригласил повелитель Тьмы. Кот небрежно обошёл трон, окинул взглядом зал и, не долго думая, плюхнулся в самое почётное кресло, что стояло рядом с троном Кощея. Уселся по-царски: хвост трубой, лапы на подлокотниках, морда – сама наглость.

– Ты чего? – аж подпрыгнул Кощей, выронив от неожиданности посох. – Ты куда это уселся⁈

– А что такого-то? – лениво зевнул кот, развалившись в кресле, как привык. – Я кот из уважаемой семьи, чистопородный Баюн, между прочим. Мне не по статусу валяться на грязном полу.

Кощей от злости заскрежетал зубами, аж искры посыпались, как из-под точильного камня, глазницы засверкали зелёным огнём, а костяные пальцы сжались в хилый кулак, но спорить не стал. Только рукой махнул молча: мол, ладно, сиди.

Усевшись на свой костяной трон, он хлопнул в ладоши, и в зал начали входить приглашённые. И вот тут началось самое весёлое.

Первым, гремя цепями и лязгая чешуёй, вполз Змей Горыныч. Существо было колоссальных размеров, зал сразу же стал казаться маленьким и тесным. Все три его башки, как три скандальные соседки на лавочке, одновременно озирались по сторонам, фыркали, чихали и беспрерывно грызлись между собой.

– Левая, не наступай мне на хвост, дырявая твоя репа! – заорала правая голова, пытаясь укусить соседку за шею.

– Это ты мне на лапу наступила, бестолочь одноклеточная! – возмущённо отвечала левая, лязгая зубами. – Я вообще аккуратно шла, это ты, криворукая, вечно под ногами путаешься!

– А ну заткнитесь оба! – рыкнула средняя, самая большая и солидная голова. – Мы на совете, а не в курятнике! Ещё слово – и оба без ужина останетесь!

Головы притихли, но злобно косились друг на друга, продолжая перешёптываться.

Следом, шаркая ногами и пуская слюни, в зал пришлёпало Лихо одноглазое. Высоченное, тощее – как швабра, на которую натянули старый балахон. Посреди лба – один огромный глаз, и этот глаз вращался во все стороны независимо от головы. Зрелище было, мягко говоря, не для слабонервных.

Лихо остановилось посреди зала, замерло и уставилось своим единственным глазом на Василия, отчего тот аж шерсть на загривке приподнял.

И, наконец, под аккомпанемент чавканья и громкого бульканья, в зал вплыла Кикимора болотная. Вся зелёная, с волосами из тины и ряски, на плечах пиявки, на локтях улитки. От неё так разило тухлым болотом и застоявшейся лужей, что даже Горыныч, привыкший ко всему, громко и влажно чихнул.

– Это что за сборище? – прокомментировал Василий, даже не вставая с кресла (наглость, как известно, второе счастье, а у кота её было на троих). – Коша, ну ты б хоть предупредил, что у тебя тут не совет, а цирк сказочных уродцев.

Кощей пропустил оскорбление мимо ушей. Он выпрямился, поправил корону, которая то и дело норовила съехать набок, и начал совещание.

– Мы собрались, чтобы решить одну важнейшую задачу! – объявил он торжественно. Голос его гремел, как гром в банке. – Как заставить эту упрямую ведьму Ядвигу мне подчиниться?! Что предложите? Говорите, не стесняйтесь.

Горыныч, чьи головы наконец-то заткнулись, заговорил первым. Левая и правая головы согласно закивали, пуская дым из ноздрей.

– Я предлагаю сжечь её лес! – рявкнула средняя голова. – Огнём! Дотла! Чтобы одни угольки остались! Чтобы ни одного деревца, ни одного кустика, ни одной травинки! Чтоб пустыня была!

– А заодно и эту ведьму – к чертям собачьим! – радостно поддакнула правая голова, довольно облизнувшись. – Вместе с её избой и со всей её магией!

– И кота этого в придачу! – прошипела левая, злобно покосившись на Василия. – Он мне сразу не понравился! Вон какой нахальный, шерсть драная!

– Нельзя! – рявкнул Кощей, аж топнул ногой так, что пол подпрыгнул. – Ведьма мне нужна живая! И невредимая! А кот – мой заложник, понимать надо! Без него она на разговор не пойдет!

Лихо одноглазое выступило вперёд, протяжно завыло и предложило:

– А давай на неё порчу нашлём? – загробным голосом произнесло Лихо, сверкнув глазом. – Такую, чтоб ослепла и оглохла! Или чтоб у неё ноги отсохли! Или чтоб язык к нёбу приклеился! Или чтоб каждую ночь ей кошмары снились, где она в болоте тонет!

– А она тогда как замуж пойдёт?! – психанул Кощей, подпрыгнув на месте. – Мне царица нужна, а не овощ на грядке! Чтоб улыбалась, чтоб меня под руку вела, чтоб на балах танцевала! А не глухо-немой инвалид! Ты вообще соображаешь, что предлагаешь?!

Лихо обиженно засопело и отступило в угол.

Тут вперёд вылезла Кикимора. Чавкнула так, что у всех уши заложило, и пустила особо зловонный пузырь, от которого Горыныч аж поперхнулся.

– А давайте её притопим в моём болоте! – радостно предложила Кикимора, аж руками всплеснула. – У меня там местечко есть илистое, уютное. С пиявочками, да с лягушатами. Пусть посидит, покумекает маненько. Может, одумается. Ей понравится! Я там и баньку из тины организую, и постельку из водорослей. Будет как на курорте!

– Да вы все идиоты! – взревел Кощей так, что кости зазвенели, а корона слетела с головы и покатилась по полу. – Мне нужно, чтобы она сама, добровольно, с радостью и улыбкой согласилась стать моей женой! Сама, понимаете?! Не под пытками, не под угрозой, не в болоте, не в огне! А чтобы она сказала: “Ой, Кощеюшка, как же я тебя люблю, возьми меня замуж!” Понимаете, нет?!

В зале повисла гробовая тишина. Все переглянулись. Горыныч головы опустил, Лихо задумалось, а Кикимора перестала чавкать. И тут в разговор вступил Василий.

Он медленно, с достоинством встал с кресла, встряхнулся, чтобы шерсть лежала красивее, волосок к волоску, поправил усы, распушил хвост, и, окинув всех присутствующих взглядом, запел.

Голос у кота был, мягко говоря, ужасный. Фальшивый, писклявый, с мелким дребезжанием, такой противный, что уши сворачивались в трубочку, а зубы начинали ныть. Но такой нахальный и громкий, что все присутствующие буквально замерли. Даже Горыныч прекратил дышать.

«Кощейсватовзаслалпоутру,

Говорит: «Я богат, я в цвету!»

Ядвига смеётся: «Да ну?

Ты ж рассыпаешься на ходу!»

Горыныч поперхнулся собственным огнём. Все три его головы закашлялись, из ноздрей повалил дым, и он чуть не чихнул пламенем. Лихо заморгало своим единственным глазом – и глаз начал вращаться с такой скоростью, что казалось, вот-вот вылетит из орбиты и укатится под трон. Кикимора икнула – и выпустила такой зловонный пузырь, что даже она сама поморщилась.

А Кощей... Кощей побагровел так, как будто его окунули в кипяток (насколько это было возможно при полном отсутствии кожи. Скелет, он же не краснеет, но тут даже кости начали отдавать розовым. Он заорал дурниной, аж стены задрожали:

– ЗАТКНИТЕ ЕГО! КТО-НИБУДЬ! НЕМЕДЛЕННО! Я СКАЗАЛ – ЗАТКНИТЕ!

Но Василий только хитро прищурился, облизнул губы и продолжил – ещё громче, ещё фальшивее, с особенным наслаждением:

«Где ж ты, Кощеюшка, свадьбу сыграешь?

В склепе? В подвале? Или в норе?

Ты ж всех невест, дурачок, распугаешь,

Потому что воняешь, как… ну, в общем, сам знаешь!»

Горыныч от смеха аж завалился набок, придавив хвостом Лихо. Кикимора залилась таким смехом, что из неё посыпались пиявки. А Кощей стоял красный, как рак, и, кажется, впервые в своей бессмертной жизни не знал, что сказать.

– Убью... – прошептал он. – Придушу гада...

Но Василий уже сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и улыбался во все свои кошачьи тридцать два зуба.

– Кощей состроил грозный вид,

А в сердце так же страх таит.

“Я страшный!” – громко он кричит,

А сам от тени убежит!

Игла в яйце, яйцо то в утке,

Утка в зайце, пестик в ступке…

Позабыл уж сам Кощей,

“Где спрятал смерть? Ну хоть убей!”

Василий распевал во всё горло, пританцовывая на месте и хвостом отбивая такт. Он кружился, подпрыгивал, дёргал усами и строил такие рожи, что даже суровый Горыныч, который сначала пытался сохранять серьёзность, вдруг заржал.

Сначала засмеялась правая голова, за ней левая, а потом и средняя не выдержала – из всех трёх пастей вырвалось оглушительное «гы-гы-гы». Из ноздрей повалил дым, из пастей – искры, и всё это смешалось с раскатистым хохотом.

– Тихо! – заорал Кощей, но было поздно.

Лихо одноглазое, у которого чувство юмора отсутствовало напрочь, закрыло свой единственный глаз, чтобы не видеть этого позорища. Оно буквально спряталось в свой балахон и забормотало что-то нечленораздельное.

Кикимора, наоборот, начала подпевать, но так фальшиво и противно, что даже Василий на секунду сбился. Она завывала, как раненый лось, пускала пузыри и хлопала себя по ляжкам, разбрызгивая болотную жижу во все стороны.

Но Василий быстро пришёл в себя и выдал новый куплет, ещё более ядовитый:

– Черепушка твоя лысая, как бильярдный шар,

Зубы жёлтые, а изо рта перегар!

Ты в зеркало смотрел, “милаха”?

Оно треснуло от страха!

Не мудрено, что Яга нашла другого,

Красивого да молодого!

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – Кощей схватился за голову руками, и голова снова чуть не отвалилась, пришлось придерживать её обеими ладонями. – Я приказываю! Я – царь! Я – бессмертный! Я – повелитель Тьмы!

– А я тебе не подчиняюсь, – фыркнул Василий, остановившись на секунду, чтобы перевести дух. – Ты меня не убьёшь, помнишь? А если не убьёшь, я буду петь и плясать, и рассказывать сказки. Всю ночь. И завтра. И послезавтра. И всю следующую неделю. У тебя тут глухомань, развлечений нет, так что я хоть повеселюсь.

Кощей с тоской посмотрел на Горыныча, но тот лишь развёл лапами (всеми) и отвернулся. Головы его всё ещё подхихикивали, хотя средняя пыталась сохранить серьёзное выражение лица.

Лихо продолжало прятаться в балахоне и мелко дрожать. Кикимора вытирала слёзы (зелёные, естественно) и всхлипывала от смеха.

– Ты пожалеешь об этом, – прошептал Кощей, опускаясь на трон. Голос его звучал глухо, как из погреба. – Сильно пожалеешь!

Василий довольно усмехнулся и, усевшись обратно в кресло (с размаху, аж пружины заскрипели), продолжил, уже тише, напевать себе под нос:

– У Кощея ноги тонкие, как палочки,

Да и руки словно галочки,

И на что ж ты, старый, надеешься?

Ты же краше не станешь, даже если оденешься!

Совещание было сорвано окончательно и бесповоротно. Горыныч уполз, заливаясь смехом и чуть не сбив хвостом настенные светильники.

Лихо выскользнуло из зала, бормоча проклятия. Кикимора ушла последней, забрызгав пол отвратительной жижей.

Глава 34.

К утру, насколько можно было определить утро в замке, где вечный мрак, Кощей выглядел так, будто его переехала телега с булыжниками. Глаза-угольки потускнели, голова съехала ещё сильнее, и он то и дело подпирал её рукой, чтобы не упала. Казалось, ещё немного – и черепушка окончательно отвалится и покатится куда-нибудь под трон, где её никто не найдёт до следующего пересчёта скелетов в подвалах.

Василий же, напротив, был полон сил и энергии. Он выспался на том самом кресле, свернувшись клубком, и, судя по довольному урчанию, ему снились исключительно приятные сны. То ли о сметане, то ли о том, как Кощей пытается поймать собственный хвост.

Позавтракал он знатно: Кощей, в надежде, что кот смилостивится и замолчит хотя бы на пару часов, приказал принести ему лучшую сметану, проклиная всё на свете и подсчитывая убытки. Сметана была загляденье: жирная, густая, ложка стоит. Василий умял целую миску, облизнулся и теперь был готов к новым подвигам.

– Итак, господа хорошие, – объявил Васька, вставая на задние лапы и изображая дирижёра. Передние лапы он картинно раскинул в стороны, хвостом отбивал такт, а усами шевелил так выразительно, что даже пауки в углах замерли в ожидании. – Сегодня у нас новая программа. Прошу любить и жаловать! Для всех, кто не спит, и для тех, кто спит, но скоро проснётся от моего пения!

Кощей картинно застонал. Протяжно, жалобно, как раненый лось, которого застукали на болоте в неудачный день.

– Нет, только не это, – простонал он, хватаясь за голову, а она опять чуть не отвалилась, пришлось придерживать обеими руками. – Только не снова. Я тебя заклинаю всем, что осталось от моей бессмертной души, – замолчи!

Но Василий уже завёл свою шарманку. И выдал такое, от чего Кощей аж подпрыгнул на троне.

– Радимир, богатырь статный, – запел кот, картинно закатив глаза и приложив лапу к сердцу. – Плечи – косая сажень, на вид приятный. Глаза, как небо ясное, улыбка – прямо загляденье, Ядвиги мужчина достойный! Кощей, теперь тебе всё ясно? Или ещё спеть про то, какой ты лысый и страшный?

Оды богатырю, которого кот вроде как тоже не жаловал (потому что любой конкурент в борьбе за внимание – враг, даже если он положительный герой), сыпались из его рта, как из рога изобилия. Василий распалялся всё больше и больше, и каждая следующая строчка, не смотря на отсутствие рифмы, была ядовитее предыдущей.

– У Радимира сила в руках, – продолжал кот, с наслаждением растягивая слова, – у Кощея лишь скрежет в костях. Богатырь Яге не только заборы строит – он ей и кашу варит, и песни поёт, и цветы дарит! А ты, Коша, чем похвастаешься? Сгнившим сапогом? Дырявым плащом? Тем, что твоя корона на голове держится только потому, что приросла к черепу ржавчиной?

Кощей вскочил с трона. Лицо его, насколько можно было назвать лицом череп с остатками кожи, перекосило от злости. Глаза засверкали красным, зубы заскрежетали, и голова его, не выдержав напряжения, с глухим стуком отвалилась и покатилась по полу.

– Моя! – заорала голова, катясь к ногам Василия. – Ядвига – моя! Я пойду войной на Тьмутаракань! Я превращу этот лес в пепел! Я разметаю её избушку по брёвнышку! Я уничтожу этого твоего Радимира! Я его в порошок сотру, а кости его по ветру развею!

Василий прекратил петь. Он спрыгнул с кресла, подошёл к катящейся голове, пнул её так, что она отлетела к стене и врезалась в каменную кладку с глухим «бум». Голова замерла, обиженно засопела и затихла. Кот, глядя в перекошенное от злобы лицо Кощея, вернее, в его отвалившуюся часть, философски произнёс:

– Дурак ты, Коша. Женщину добиваются не войной, не пожарами и не угрозами. Женщину добиваются молодостью, красотой и добрыми поступками. А у тебя ни первого, ни второго, ни третьего даже на медный грош не наскребётся. Ты что, думаешь, если ты сожжёшь её любимый лес, она побежит к тебе в объятия? Да она тебя в порошок сотрёт! Она тебе такой отвар завари́т, что ты не просто без головы останешься – ты вообще рассыпешься!

Кощей, вернее, его тело, замерло. Руки безвольно повисли, плечи поникли. Голова, которую Василий пнул, застыла в углу и жалобно проскрежетала:

– А что же мне делать? Я уже всё перепробовал. И угрозы, и подкуп, и лесть. Она даже смотреть на меня не хочет. Говорит, что я старый, страшный и от меня воняет нафталином.

– Для начала нужно отрастить волосы, – посоветовал кот, возвращаясь в кресло и с удобством в нём разваливаясь. – И вообще, нужно привести себя в порядок. Ты на себя в зеркало давно смотрел? Страшно же! Кожа облезлая, кости торчат, дёсна гнилые, глаза красные. Ты хоть раз в жизни умывался? Хотя бы для приличия?

Кощей тяжело вздохнул. Вздох получился таким глубоким, что из окон вылетела пыль, а пауки попадали с потолка.

– Если бы я не иссушил Тьмутаракань, – печально произнёс он, – там росла яблоня с молодильными яблоками. Но я её уничтожил, когда злился... Очень сильно злился. Теперь даже если лес оживёт, яблоки будут расти минимум полгода. А полгода ждать я не смогу. Она выйдет замуж за этого Радимира, и всё пропало.

Василий усмехнулся. Усы его дрогнули, глаз хитро прищурился, хвост заходил из стороны в сторону.

– Полгода? – переспросил он. – А ты, всемогущий, не знаешь быстрого рецепта омоложения? Ты же бессмертный, тёмный властелин, ты же столько веков прожил, неужели не слышал ни одного секрета?

Кощей насторожился. Голова в углу приподнялась, глаза засверкали любопытством.

– Какого? – спросил он с подозрением. – Ты что-то знаешь? Говори, лохматый, не томи! Если ты мне поможешь, я тебя озолочу! Я тебе целый склад сметаны выделю!

– Есть одна сказка, – загадочно произнёс кот, закатывая глаза и принимая позу мудреца. – Про Конька-Горбунка. Слышал такую? Там был один царь – старый, дряхлый, немощный, ни встать, ни сесть. И чтобы помолодеть, он окунулся в кипящий котёл. Представляешь? В кипяток! И помолодел! Прям на глазах! Старческий хрип исчез, кости окрепли, кожа натянулась, морщины разгладились. Красавец стал, загляденье! Все придворные ахнули.

– Правда? – глаза Кощея загорелись в буквальном смысле этого слова. Голова в углу даже приподнялась повыше, чтобы лучше видеть кота. – Прям в кипящий котёл? И не сварился?

– Абсолютная правда, – серьёзно кивнул Василий, даже бровью не поведя. – Я бы на твоём месте уже воду грел. Чего тянуть? Чем быстрее, тем лучше. Ядвига будет в восторге. Увидит тебя молодым, красивым, с кожей, а не с костями, и сразу побежит замуж. Она же не дура, понимает, что молодой муж – это надёжно.

Он, конечно, умолчал, что тот царь из сказки попросту сварился. Что от него осталось только пятно на потолке да пар над котлом. Что никакого омоложения не было, а была глупая смерть по собственной дурости. Но зачем Кощею такие подробности? Он же бессмертный. Ему кипяток — как тёплая ванна. Или нет?

Глава 35.

– А если я сгорю? – с сомнением спросил Кощей. – Я же всё-таки скелет. У меня мяса нет. Кожа сухая. Я могу вспыхнуть, как спичка.

– В воде да в молоке не вспыхнешь, – уверенно сказал Василий, даже не моргнув. – Ты же бессмертный. Твои кости закалены вечностью. Кипяток для тебя – как освежающий душ после бани. Тем более, если добавить туда трав. Ну, там, лавровый лист, перец горошком, укропчик для запаха.

Кощей задумался. Голова его в углу сосредоточенно морщила лоб (вернее, то, что от него осталось). Глаза бегали туда-сюда, выдавая напряжённую работу мысли. Он явно колебался. Верить коту или нет? С одной стороны – тот его уже не раз обманывал.

С другой – а вдруг план сработает? Вдруг он станет молодым, красивым, и Ядвига сама упадёт в его объятия?

– А ты уверен? – переспросил Кощей. – Это не опасно?

– Абсолютно безопасно, – заверил Василий, поднимая правую лапу, как для клятвы. – Я отвечаю. Если что – будешь меня винить. Но я уверен на все сто. И вообще, я бы сам попробовал, но я кот. А котам кипяток противопоказан. У нас шерсть портится.

Кощей поколебался ещё секунду. Потом решился. Махнул рукой (голова в углу отдала команду телу), и слуги – два скелета в ржавых доспехах – потащили в тронный зал огромные чугунные котлы. За ним потащили вёдра с молоком и водой, за водой – дрова. За дровами – целую гору каких-то трав, которые Кощей приказал собрать в подвалах.

Василий наблюдал за всем этим с невозмутимым видом, только усы его подрагивали от едва сдерживаемого смеха. Он уселся поудобнее, поджал под себя лапы и приготовился к представлению.

– Воды побольше, – командовал он скелетам. – И дров не жалейте, должно кипеть как следует. Нам нужен крутой кипяток. Чтоб пузыри – во! С кулак!

Скелеты клацали челюстями, но спорить не решались. Вскоре два котла забурлили, забулькали, паром пошли. Кощей стоял рядом, нервно переминаясь с ноги на ногу, и с ужасом смотрел на кипящую поверхность.

– Ну, давай, Коша, – подбодрил его Василий. – Смелее! Помни: молодость, красота, Ядвига! Ради этого стоит рискнуть!

Кощей Бессмертный, с грацией сбитого бомбардировщика бултыхнулся в кипящий котёл. Наверх взметнулась исполинская туча кипятка, брызг и древней накипи. Пар повалил такой плотный, что в тронном зале сразу наступил туман пятой категории видимости. Вода в котле забурлила с яростью пробудившегося вулкана.

В этот исторический миг над замком раздался такой оглушительный, ультразвуковой вопль, что законы сказочной физики в радиусе пяти вёрст временно перестали действовать.

У несчастного Змея Горыныча, наблюдавшего за сим действом, во всех трёх головах одновременно заложило уши. Правая голова оглохла напрочь и теперь безуспешно пыталась продуть внутреннее ухо; средняя голова судорожно зажала уши лапами, а левая просто начала молиться на старославянском.

Лихо Одноглазое пострадало ещё живописнее. От неописуемого ужаса его единственный, выпученный в вечном подозрении глаз буквально катапультировался из глазницы со звуком открывающейся бутылки шампанского. Глаз звонко шмякнулся о каменный пол, резво поскакал по залам, как безумный мячик для пинг-понга, и закатился под вековой сундук с золотом.

Лихо, матерясь на чистом матерном диалекте древнерусского, встало на карачки и, ощупывая пыльный пол, поползло ловить свой орган зрения, причитая: “Куда покатился, окаянный? А ну стоять! Кому говорю, обратно вставлю, моргать заставлю!”

Из недр посудины донеслись звуки, которые обычно издаёт очень крупный, очень недовольный и очень сильно кипящий суп. Там что-то глухо клокотало, булькало, билось о чугунные стенки и утробно выло:

— О-о-о-о-о! Мои суставы! Мой радикулит! Мама-а-а-а!

Василий, проявив эпическое спокойствие настоящего кошачьего садиста, даже усом не повёл. Он неторопливо, покачивая пушистым хвостом, подошёл к краю бурлящего ада, заглянул внутрь, поморщился от поднимающегося пара, пахнущего варёным бессмертием, и удовлетворённо кивнул.

— Варись, варись, голубчик. По рецепту положено минут десять. Для наваристости бульона можно было бы лаврушечки кинуть, но мы же за естественную красоту, верно? Краше будешь, все ведьмы к твоим костлявым ногам упадут!

Прошло несколько минут томительного ожидания, в течение которых Кощей прошёл все пять стадий принятия неизбежного: от яростного “Вытащите меня, я казню этого кошака!” до смиренного, булькающего “О, мать моя – Тьма, как хорошо прогревает косточки…”

Постепенно вопли стихли. Из котла доносилось лишь старческое кряхтение, сытое причмокивание и мерные пузыри. И вдруг молоко успокоилось.

Пар рассеялся, и на поверхность, аки прекрасная Афродита из пены морской, всплыло НЕЧТО.

Это был Кощей. Но, пресвятые угодники, какой это был Кощей!

Вся его вековая, серая кожа, напоминавшая старый пергамент, исчезла. На её месте сияли ослепительной, прямо-таки хирургической белизной кости.

Он выглядел так, будто его только что доставили из лучшей лавки Тридесятого.

Вся грязь, плесень, мох, паутина и пыль, копившиеся на нём со времён рождения Древней Руси, смылись без следа. Череп Кощея был отполирован до такого невероятного блеска, что в нём, как в зеркале, отражался весь готический интерьер зала, включая обалдевшего Горыныча.

Пустые глазницы теперь не тлели тусклым болотным огоньком, а горели чистым, ярким, изумрудным пламенем. Но самым главным шоком, вишенкой на этом костяном торте, было его темя.

На идеально гладкой макушке пробилась крошечная, но абсолютно гордая и отчётливая поросль из десятка тёмных, шелковистых волос. Они трепетали на сквозняке, как первые подснежники на весеннем ветру.

— Получилось! — истошно заорал Кощей, выпрыгивая из котла с лёгкостью девятнадцатилетнего гимнаста. На лету он отряхнулся, рассыпая вокруг себя сияющие брызги топлёного молока. — Получилось! Живой! Белый! Чистый! Одного котла хватило!

Он, громыхая суставами, подбежал к огромному костяному зеркалу, которое скелеты полировали триста лет подряд, и принялся крутиться перед ним, кокетливо выгибая таз и закидывая череп назад.

— Я красив! — благоговейно прошептал владыка тьмы, ощупывая свои новые изумрудные глазницы. — Я... я неотразим! Да я просто богатырь! Ядвига упадёт к моим ногам!

Василий, наблюдая за этим нарциссическим бенефисом, сладко зевнул, потянулся и, не в силах сдержать свой творческий порыв, затянул наглым, гнусавым голосом новую частушку, подыгрывая себе воображаемой балалайкой:

— У Кощея ноги тонкие, как спицы,

Но теперь они белые, как у девицы!

Руки кривые, зато без изъяна,

А вместо лица — одни глазницы,

Но зато без обмана!

Голова блестит, как попа младенца,

Дайте парню скорее полотенце!

Кощей даже не подумал обидеться. Он был слишком занят тем, что пытался расчесать свои десять волосин обломком костяного гребня.

Он задорно прыгал от радости, цокал зубами и восхищённо разглядывал свою обновлённую костную фигуру, которая теперь приятно поскрипывала при каждом движении, словно паркет в царском замке.

— Спасибо тебе, кот! — патетически воскликнул Кощей, едва не задушив Василия в костяных объятиях. — Ты гений! Абсолютный, беспринципный, невыносимый, но гений!

— Не стоит благодарностей, — скромно ответил Василий, умывая лапку. — Работа у меня такая — сеять разумное, доброе, вечное. Ты главное теперь, когда к Ядвиге на свидание пойдёшь, веник из ромашек прихвати. И не вздумай угрожать ей смертью или заточением в подземелье. Женщины любят романтику, а не насилие. Уяснил?

Кощей, сияя черепом, как начищенный самовар, согласно закивал.

Однако сказка длилась недолго. Прошло буквально три часа, и гормональный взрыв радости сошёл на нет. Эйфория испарилась, уступив место суровой реальности.

Кощей сидел на своём троне, подперев подбородок кулаком, и мрачно думал о том, что Ядвига его всё равно не любит. А самое страшное — наглый, пушистый, черный тиран никуда не делся. Он уже несколько часов сидел на люстре и ПЕЛ.

Новые частушки Василия перешли все границы дозволенного. Они били по самым больным точкам древней мужской психики:

— Черепушка твоя лысая, как бильярдный шар,

дёсны гнилые, изо рта — вековой перегар!

Ты смыл только грязь, но не смыл свою душу,

Ты остался таким же, как был, — просто суша!

Пять волосинок на черепе в ряд —

Это не круто, это смех-парад!

Ядвига посмотрит и скажет: “Ну нет,

Зачем мне сдался ходячий скелет?”

Кощей схватился за блестящую голову обеими руками и глухо завыл. Это была пытка. Пытка кипятком, огнём и кошачьим фольклором.

Царь Тьмы больше не мог этого выносить. Этот кот, этот мохнатый террорист, который по всем канонам должен был стать покорным заложником или хотя бы тихо сидеть в клетке, превратил жизнь хозяина замка в филиал ада на земле.

Василий комментировал всё. Он критиковал походку Кощея, давал непрошеные советы по дизайну пыточных комнат: “Слишком много готики, Коша, давай добавим скандинавского минимализма и пастельных тонов”, постоянно сравнивал его с богатырём Радимиром, причём всегда не в пользу Кощея, и откровенно издевался над слугами.

Дошло до того, что скелеты-стражники Кощея, наслушавшись кошачьих шуточек, потеряли всякий страх. Теперь, когда Кощей проходил мимо них, они не замирали по стойке «смирно», а отворачивались к стене и тихонько хихикали, забавно гремя ребрами друг об друга: “Кхе-кхе, зырь, наш-то... Пять волосин причесал... Гы-гы…”

— Всё-о-о-о! — взревел Кощей, резко вскакивая с трона так, что бедренная кость звонко щёлкнула. — Хватит! Моё бессмертное терпение лопнуло! Я лучше добровольно в утиль сдамся!

Он совершил молниеносный бросок, схватил Василия за шкирку. Кот, надо отдать ему должное, даже не подумал сопротивляться. Он лишь расслабил лапы, повис сосиской и победно замурчал.

Судя по всему, именно этого эпического финала он и добивался с самого начала.

Кощей свободной рукой сотворил в воздухе яростный пасс. Пространство с треском прорвалось, образовав зелёный, искрящийся портал, ведущий прямиком в избушку на курьих ножках.

Глава 36.

* Ядвига *

Не ожидая никакого подвоха, я стояла у печи и в глиняном горшке варила для Радимира целебную мазь.

Богатырь полулежал на лавке и покорно вздыхал, подбадривая меня на новые магические свершения, а в углу на колченогом табурете в обнимку с новой бутылью мутного самогона сидел Петрович. Лицо его выражало глубокую скорбь: хотя бутыль и была полной, но всё же не той – первой, «той самой, с душой», которую он безвременно утратил в битве с Бессмертным.

Вдруг посреди избы с грохотом и запахом озона разверзлась дыра в пространстве. Из неё, тяжело дыша и гремя костями, вывалился сверкающий, как новенький унитаз, Кощей.

Не говоря ни слова, он с размаху швырнул целёхонького кота на обеденный стол, прямо в тарелку с сушками, и истошно заорал:

– Заберите! Заберите своего ненормального кота! Он разрушил мою психику! Он растоптал мою честь и моё царственное имя! Я больше не могу видеть этого лохматого паразита!

Кощей перевёл дух, его изумрудные глаза панически метались по избушке.

– Он поёт без остановки и постоянно даёт мне советы по личной жизни! У него репертуар больше, чем у бродячих артистов! Этот пушистый узурпатор сравнил мой замок с общественным туалетом, а меня самого – с гнилым пнём, покрытым плесенью! Ради всего святого, заберите его обратно в Тьмутаракань! Золотом доплачу!

Мы с Радимиром и Петровичем застыли с открытыми ртами. Петрович от неожиданности даже перекрестил свою бутылку и радостно подмигнул коту.

Василий, тем временем, с абсолютно довольным и вальяжным видом уселся прямо на столе, лениво закинул заднюю лапу за ухо, демонстрируя безупречную растяжку и принялся тщательно вылизывать шерсть, перемежая это с важным бормотанием:

– Ну чего ты раскричался, Коша? Нормально же сидели. Лично мне у тебя безумно понравилось. Кормят по расписанию, жилплощадь просторная, потолки высокие, хозяин интеллигентный. Правда, старый и закомплексованный очень. Я, пожалуй, останусь у тебя ещё на недельку. Помогу с гардеробом, а то эти твои чёрные плащи – такой прошлый век...

Кощей при этих словах издал звук, похожий на свист закипающего чайника, схватился за сияющий череп и буквально рухнул на колени прямо передо мной, жалобно задрав голову вверх и сложив руки в молитвенном жесте.

– Забери его, Ядвиженька! Смилуйся! – взмолился он, заламывая тонкие белые пальцы. Из его пустых глазниц, конечно, не могли течь слёзы, но он так натурально шмыгал несуществующим носом, что всем стало не по себе. – Я всё сделаю! Я выдам тебе все тёмные тайны! Я расскажу, как снять проклятие с Тьмутаракани! Только избавь меня от этого хвостатого гада! Я больше не вынесу ни одной частушки про свои ноги-спицы! У меня эмаль на зубах трескается от его голоса!

Я, изо всех сил стараясь удержать на лице суровую мину, хотя жутко хотелось захохотать во весь голос, укоризненно посмотрела на кота:

– Ну, Вася... Ну ты даёшь. Ты что же это, ирода нашего бессмертного до ручки довёл? Мужик вон аж побелел от страха... То есть, от чистоты.

– А что я? – искренне удивился кот, прекратив лизать лапу и невинно захлопав ресницами. – Я ничего. Я просто занимался просветительской деятельностью: пел народные песни, приобщал приспешников Тьмы к искусству. А в котёл он сам полез, я его туда за косточки не тянул.

Кощей на коленях подполз ко мне поближе и судорожно хватаясь за край её сарафана.

– Я всё расскажу! Прямо сейчас! – заверещал он, боясь, что кот передумает. — Проклятие Тьмутаракани снимается элементарно! Но тут нужна эта... как её... мерзкая романтическая чепуха! Любовь! Настоящая, искренняя, не за деньги! Если двое существ с чистыми сердцами поцелуются прямо тут, на этой проклятой земле, чары развеются в ту же секунду! Земля зацветёт, туман уйдёт, тьма рассеется! Больше ничего делать не надо! Клянусь своей иглой! Только заберите кота-а-а-а!

Глава 37.

В избушке воцарилась такая звенящая, почти осязаемая тишина, что было слышно, как в углу за печкой от глубочайшего шока и удивления подавился сухим майским жуком паук Афанасий.

Мы с Радимиром и Петровичем (последний стоял в обнимку со своей новой баклажкой мутноватой настойки) синхронно захлопали ресницами.

Кощей, этот новоиспечённый кальцинированный блондин с сияющим, словно начищенный до зеркального блеска фамильный самовар, черепом, стоял на коленях прямо посреди моей свежевымытой горницы. Его скромная поросль свежевыращенных тёмных волос, напоминавшая сиротливый и крайне унылый пучок укропа на заброшенной октябрьской грядке, смешно топорщилась во все стороны. Он судорожно прижимал костлявые, обтянутые пергаментной кожей ладони к груди, в которой испуганно и гулко ухало пустое ничего, и преданно, со слезой в пустых зелёных глазницах, заглядывал мне прямо в лицо.

Жуть…

– То есть как это - поцелуются? - первой обрела дар речи я, почувствовав, как щёки мгновенно начинает припекать знакомым, предательски-жарким ведьминским румянцем. – И всё? Никаких тебе кровавых жертвоприношений в полнолуние, раскопок на заброшенном кладбище под вой девственных волчиц и вызывания демонов верхнего эшелона власти? Просто обычный человеческий чмок - и готово?

– Да! Да, трижды перееханная ступой девчонка! - истерически взвизгнул Кощей, пятясь на карачках к пульсирующему фиолетовыми искрами порталу, из которого ощутимо несло могильным холодом и сыростью. – Простейшая созидательная магия высшего порядка! Самый примитивный светлый код, который я по дурости вшил в структуру этого проклятия, когда был пьян от собственного мнимого величия и дешёвого чернокнижного эля из приграничного трактира! Забирайте своего пушистого садиста! Я лучше добровольно пойду сдавать экзамен по высшей алхимии трёхголовому Горынычу, причём когда у того похмелье, чем проведу с этим вашим Баюном ещё хотя бы пять минут! Он же невыносим! Он заставил моих скелетов танцевать кадриль, а меня – переписывать мемуары под его диктовку!

Василий Леопольдыч, вальяжно развалившийся прямо на моём дубовом столе рядом со стопкой недописанных рецептов исцеляющих зелий, оскорблённо фыркнул. Он демонстративно повернулся к поверженному владыке задом и принялся с преувеличенным усердием вылизывать заднюю лапу, демонстрируя Кощею своё полнейшее презрение и абсолютное превосходство.

– Какая чёрная, неблагодарная и абсолютно беспочвенная клевета, – лениво промурлыкал кот, даже не удостоив уползающего злодея взглядом своих зелёных глазищ. – Я, можно сказать, вдохнул жизнь в его унылый некромантский склеп, где до моего появления даже пауки вешались от скуки. Привнёс, так сказать, элементы высокой эстрады, здорового фуд-арт-контроля и изысканного вкуса. А он теперь обзывается и брызжет слюной. Мелочный, закомплексованный суповой набор в поношенной мантии. И сметана у него в погребах, кстати говоря, была весьма сомнительной свежести. С явным привкусом векового тлена и могильной сырости. Ядвигушка, душа моя, запиши в его жалобную книгу, что сервис в Нави заслуживает максимум одну усохшую поганку из пяти возможных. И то, только за декоративные черепа на стенах.

Кощей, издав финальный, полный глубокого мертвецкого ужаса булькающий звук и рыбкой нырнул обратно в фиолетовую щель портала. Пространство со свистом и лёгким хлопком захлопнулось, оставив после себя лишь облачко фиолетовой пыли, пахнущей дешёвым мужским одеколоном, свежей побелкой и подгоревшим молоком.

В избушке снова стало тихо. Очень тихо. Настолько, что я слышала собственное участившееся сердцебиение. Я медленно, стараясь не делать резких движений, повернула голову к Радимиру.

Богатырь, до этого момента сурово сжимавший рукоять своего верного меча и готовый рубить нечисть направо и налево, заметно стушевался. На его волевом, безупречно вылепленном лице отразилась такая гамма трогательного девичьего смущения, что у меня внутри всё окончательно перевернулось, превратив мой хвалёный ведьминский цинизм в беспомощное сладкое желе.

Он переступил с ноги на ногу, отчего крепкие дубовые половицы жалобно пискнули под его исполинским весом, и осторожно заправил за ухо непослушную тёмную прядь волос.

– Ну, - глубокомысленно протянул Радимир, и его пронзительно-синие глаза заблестели такой нежной, искренней теплотой, что я едва не забыла, как вообще дышать. – Раз уж сам Владыка Тьмы рекомендует... Ядвигушка, я, конечно, не великий специалист по снятию древних проклятий, у меня по этой части в академии богатырей была тройка, но долг перед Родиной и всей Тьмутараканью обязывает. Надо спасать край, пока нас тут всех окончательно болотом не затянуло. Как считаешь?

– Ик! – подал голос из своего угла Петрович, бережно прижимая к груди бутыль, словно это был величайший артефакт вселенной. – Чего тут считать-то, дуралеи? Целуйтесь уже, аспиды молодые! У меня от этих ваших затянувшихся романтических прелюдий настойка киснет, а в огороде крапива не доена, сорняки не пуганы! Давай, милок, прижми её как следует, чтоб аж косточки хрустнули!

– Молчи, лохматый алкоголик! – шикнула я на домового, чувствуя, что мои уши сейчас полыхают ярче, чем лесной пожар в самый засушливый день. – Тебя вообще никто не спрашивал! Иди вон, Афанасия спасай, он там до сих пор лапками дёргает!

– А я лично согласен с Петровичем, – мягко улыбнулся Радимир.

Он сделал один-единственный, но очень решительный шаг вперёд, мгновенно сокращая разделяющее нас расстояние до критического минимума. От него снова повеяло потрясающим, дурманящим запахом нагретой солнцем сосновой коры, колодезной прохлады и того самого чистого, неподдельного мужества, перед которым пасует любая, даже самая сильная боевая магия.

Его огромные, тёплые ладони осторожно, словно они держали хрупкое крылышко редкой бабочки, легли на мои плечи. Я невольно задрала голову, буквально утонув в бездонной синеве его взгляда.

Все мои колкие шуточки, весь выпестованный в магической Академии сарказм и броня неприступности рассыпались без следа, уступая место чему-то древнему, могучему и невероятно прекрасному.

– Ядвигушка, – прошептал он, и его тёплое дыхание коснулось моих губ. – Ты только не дерись потом чугунным котелком, ладно? А то я знаю твой крутой нрав.

– Посмотрим на твоё поведение, соколик, – едва слышно выдохнула я, закрывая глаза.

И он меня поцеловал.

Это не было похоже на те дурацкие, приторно-сладкие описания из дешёвых дамских романов, которые девчонки в Академии читали под одеялом при свете приручённых светляков. Это было горячо, искренне и так сокрушительно-настояще, что у меня мгновенно подкосились колени.

Если бы не крепкие, надёжные руки Радимира, вовремя прижавшие меня к широкой богатырской груди, я бы точно сползла на пол бесформенной кучкой ведьминской одежды.

В голове зашумело, словно туда запустили рой золотых пчёл, а в груди расцвело такое бешеное, ликующее тепло, что, казалось, оно вот-вот прорвётся наружу сверкающими искрами.

– О-о-о-о, – со значением протянул Василий Леопольдыч, прерывая своё важное занятие. – Какая экспрессия! Какие глубокие фазы соприкосновения! Петрович, пиши протокол: магия пошла, датчики зашкаливают. Если сейчас из трубы не полетит радуга с блёстками, я буду крайне разочарован качеством местных богатырей. Ни Кощея отвадить, ни ведьму как следует поцеловать!

И магия действительно пошла.

Сначала наша избушка легонько, согласно и как-то очень нежно заурчала, словно довольная кошка, которой почесали за ушком. Затем по деревянным стенам, прямо по сухим дубовым доскам, сочным зелёным ковром побежали молодые побеги дикого плюща и душистого хмеля. Из щелей в полу с весёлым писком пробились крошечные, нежно-голубые незабудки, распространяя по горнице тонкий аромат весны.

А на улице... На улице раздался такой оглушительный, торжествующий гул, словно сама земля сделала глубокий, радостный вдох после векового удушья.

Я с трудом оторвалась от губ Радимира, тяжело дыша и всё ещё крепко держась за его широкие плечи. Мы вместе бросились к окну и настежь распахнули резные ставни. То, что творилось снаружи, заставило меня восторженно охнуть и прижать ладонь к губам.

Серая, выжженная кощеевым присутствием земля Тьмутаракани прямо на глазах стремительно меняла свой цвет. Наподобие гигантской изумрудной волны, катящейся от самого нашего крыльца, во все стороны расползалась сочная, густая трава. Засохшие, скрюченные сосны и дубы с тихим, благодатным шелестом расправляли свои могучие ветви, мгновенно покрываясь густой, глянцевой листвой.

Прямо посреди двора старая, мёртвая яблоня, которую Кощей когда-то самолично засушил, судорожно вздрогнула. Её ветви покрылись нежно-розовым цветом, который тут же, с невероятной, фантастической скоростью осыпался, уступая место наливающимся золотом, тяжёлым молодильным яблокам. Они светились на солнце так ярко, что у меня аж зубы заныли от предвкушения.

– Батюшки мои... – прошептал выползший вслед за нами на крыльцо Петрович, роняя свою драгоценную баклажку прямо в свежую, сочную траву.

Но на этот раз он даже не расстроился из-за пролитого алкоголя. Домовой восторженно смотрел, как на его любимой грядке с диким чесноком мгновенно вымахали стрелы размером с хорошую богатырскую пику.

– Расцвела... Расцвела, родимая! Тьмутаракань-то наша! Живая! Теперь заживём! – радостно завопил домовой.

Из лесу послышался многоголосый, ликующий гул. Это возвращалась ополоумевшая от счастья лесная нечисть, соскучившаяся по нормальной жизни. Где-то на горизонте радостно и протяжно завыл болотник, водяной шумно захлопал ластами по чистой воде освободившегося от тины ручья, а Леший, судя по треску ломающихся веток, уже вовсю праздновал победу, катаясь верхом на проснувшемся медведе.

Василий Леопольдыч грациозно спрыгнул с подоконника на мягкую зелёную траву, брезгливо потряс лапой, привыкая к отсутствию вековой пыли, и деловито направился к яблоне.

– Ну что ж, – констатировал кот, примериваясь когтем к самому спелому золотому плоду. – Экологический кризис успешно миновал, природа восстановлена. Теперь, Ядвига, дорогая моя хозяйка, давай вернёмся к насущным проблемам. Кто-то обещал мне компенсацию за моральный ущерб в виде двойной порции свежей сметаны. И желательно, прямо сейчас. Радимир, соколик, не стой как памятник самому себе, иди за цветами. Тьмутаракань теперь цветёт и пахнет, так что цветов на лугу видимо-невидимо!

Мы с Радимиром переглянулись и весело, в один голос рассмеялись на весь оживший лес. Богатырь крепко прижал меня к себе, и я поняла, что моя принудительная ссылка в эту глухомань официально превратилась в самое лучшее, самое сумасшедшее и счастливое приключение в моей ведьминской жизни. И никакие Кощеи нам теперь точно были не страшны.

Глава 38.

Когда я утром открыла глаза, первое, что почувствовала, это запах. Не тяжёлый, удушливый дух гнили и векового тлена, к которому мы так привыкли за последнее время, а хвойная свежесть, омытая ночным дождём, и сладкий, пьянящий аромат цветущей медуницы.

Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в ставнях, дрожал на бревенчатой стене золотой каплей. Он больше не был мутным или серым – он так ярко сиял, что мне пришлось зажмуриться.

Рядом тихо вздохнул Радимир. Я повернулась к нему, всматриваясь в черты его лица, теперь спокойные, свободные от того вечного напряжения, что сжигало его изнутри все эти долгие, тёмные дни.

– Радимир, – тихонько позвала я, коснувшись его плеча. – Вставай. Кажется... кажется, всё окончательно закончилось.

Мы вышли на крыльцо рука об руку, и у самого порога я замерла, не в силах сделать больше ни шагу. Сердце моё пропустило удар, а затем забилось часто–часто, испуганно и радостно одновременно.

Лес было не узнать. Ещё вчера утром он стоял чёрный, скрюченный, словно корчащийся в предсмертной муке, а сегодня вокруг буйствовала зелень.

Она была такой яркой, сочной, молодой, что глазам становилось больно от этого изумрудного великолепия. Каждая веточка, каждая травинка тянулась к небу, омытая утренней росой, которая сверкала на солнце, точно россыпь чистейших алмазов.

Полевые цветы распустились везде, где только могла зацепиться за землю жизнь. Синие звёздочки незабудок целыми коврами устилали низины, золотые головки одуванчиков сияли в густой траве, а нежная ветреница качала белыми головками под лёгким дуновением ветра. И от этого великолепия перехватывало дух.

Даже воздух дрожал от звуков. Птицы, которых в этих краях не слышали много лет, вернулись. Они заливались трелями на все голоса: свистели иволги, выводили свои нежные рулады дрозды, а где–то в самой гуще чащи самозабвенно пел соловей.

Это было похоже на безумный, прекрасный хор, празднующий победу жизни над смертью.

Я перевела взгляд на ручей, протекавший неподалёку. Ещё вчера это было пересохшее, покрытое липкой грязью русло, источавшее зловоние. А сейчас по нему с весёлым журчанием неслась кристально чистая вода, целая река. Солнечные зайчики плясали на её поверхности, и сквозь эту прозрачную толщу было видно, как на глубине, резвясь и поблёскивая серебряной чешуёй, плещется рыба.

– Не может быть... – прошептала я. Голос мой сорвался, в горле встал ком, а на глаза навернулись слёзы. Но это были слёзы облегчения. – Неужели мы справились? Неужели это всё наяву?

– Может, – раздался над самым моим ухом тихий, бархатный голос Радимира.

Его тёплые, надёжные руки легли мне на талию, притягивая к себе. Я прислонилась спиной к его груди, чувствуя, как мерно и сильно бьётся его сердце, и все страхи окончательно растаяли, уступив место бесконечному покою.

Вдруг кусты жимолости неподалёку зашевелились. Ветки зашуршали, раздался тяжёлый, но мягкий шаг, и из лесной чащи на поляну вышел Леший.

Я невольно затаила дыхание. Он больше не походил на того старого, трухлявого деда с осыпающейся корой вместо кожи и увядшей травой в бороде, каким я видела его прежде.

Перед нами стоял настоящий лесной царь – могучий, высокий великан, чья сила дышала в каждом движении. Его кожа отливала здоровым цветом молодой дубовой коры, из–под зелёных густых бровей лучились мудрые и добрые янтарные глаза, а роскошная борода, сотканная из цветущего мха и папоротника, пахла молодой живицей. На его голове, точно царский венец, красовались цветы и травы.

Он остановился в нескольких шагах от нас, окинул взглядом возродившийся мир, а затем посмотрел прямо на меня.

– Спасибо, хранительница! – пробасил он. Его голос, похожий на рокот весеннего грома, заставил всколыхнуться листву на берёзах. Леший низко, до самой земли, поклонился мне, прижав огромную ладонь к сердцу. – Ты не просто лес спасла – ты душу нам вернула! Теперь заживём по–настоящему, без страха и тьмы.

Я растерянно улыбнулась, чувствуя, как краснеют мои щёки. Быть Хранительницей оказалось огромной, почти неподъёмной ношей, но в этот миг я поняла, что вынесла бы всё это снова, лишь бы видеть его таким – сильным, живым и свободным.

Не успела я ответить лесному хозяину, как со стороны озера донёсся звонкий, серебристый смех.

Я закрыла глаза и вдруг очутилась на том самом берегу, где не так давно вызывала Водяного.

Озеро, которое ещё совсем недавно пугало своей чёрной, гнилой болотной жижей и удушливыми испарениями, теперь сияло под солнцем, точно гигантский сапфир. Из его чистых, прозрачных вод, плавно покачиваясь на волнах, приплыли русалки.

Они были невероятно красивы. Их бледная, полупрозрачная кожа светилась изнутри, а длинные, расчёсанные зелёно–русые волосы шёлковыми волнами струились по плечам. В косы девиц были искусно вплетены белые и жёлтые кувшинки. Они плыли легко, едва касаясь воды, и несли перед собой большую плетёную корзину, сплетённую из озёрного камыша.

– От Водяного, – пропела старшая русалка, чьи глаза цвета морской волны глядели на меня с благоговением. Голос её звучал как журчание ручья на перекатах. Она толкнула корзину к берегу, где я стояла. – Он просил передать эти дары в знак нашего почтения. Он велел сказать, что в вечном долгу перед тобой, Хранительница. Век не забудем твоей милости!

Я заглянула в корзину. В ней, на влажных широких листьях кувшинок, лежали крупные, трепещущие рыбины с золотистым отливом, горсти редкого, отливающего розовым блеском речного жемчуга и огромный, благоухающий букет белоснежных водяных лилий. От этого зрелища у меня перехватило дыхание.

– Передайте дедушке Водяному мою благодарность, – искренне ответила я, прижимая руки к груди. – Пусть его воды всегда будут чистыми и спокойными.

Русалки весело плеснули хвостами, подняв фонтаны радужных брызг, и со смехом скрылись в глубине озера, оставив после себя лишь расходящиеся по воде круги.

Я обернулась, чтобы посмотреть на нашу избушку, и ахнула от удивления. Наша старая, покосившаяся лесная обитель тоже преобразилась, словно почувствовав общую радость. Стены её, сложенные из потемневших от времени брёвен, разгладились, а на резных деревянных ставнях прямо на глазах распускались живые цветы – дикие розы и нежные колокольчики. Они вились по стенам, превращая жилище в сказочный терем. Из печной трубы вместо чёрного, едкого дыма поднимался лёгкий, прозрачный пар. Он пах так упоительно, что у меня сразу же проснулся голод: это был запах свежевыпеченного хлеба, сладких пирогов с брусникой и душистого чая на лесных травах.

Казалось, сам дом радовался нашему возвращению и новой жизни.

Я посмотрела на Радимира, встретив его любящий, сияющий взгляд. Теперь, когда тьма отступила, когда земля вокруг нас дышала силой и радостью, я поняла, что все наши испытания были не напрасны.

Я улыбнулась – счастливо, открыто, впервые за очень долгое время не думая о том, что принесёт завтрашний день. Тьмутаракань была спасена, и впереди нас ждала долгая, светлая и удивительная жизнь.

Глава 39.

Следующее утро начиналось на удивление мирно. Радимир отправился на охоту, а я сидела на крыльце, потягивая свежезаваренный чай из лесных трав с плюшками. Моя избушка на курьих ножках блаженно дремала, изредка переминаясь с лапы на лапу и тихонько покряхтывая деревянными суставами.

Вокруг царила благодать, нарушаемая лишь бодрым стуком дятла-неврастеника на соседней берёзе.

Но тишина в нашем лесу – товар дефицитный. Не успела я сделать третий глоток, как моя избушка вдруг резко встрепенулась, вытянула шею, ну, то есть крыльцо в сторону просеки и тревожно заквохтала.

На горизонте замаячило нечто масштабное.

Через пару минут на поляну пожаловала делегация.

Картина, надо сказать, была достойная кисти какого-нибудь заезжего живописца-передвижника. Представьте себе: тридцать два богатыря плюс дядька Черномор – и все тридцать три богатырских лба идут строем, но как-то боком, скукожившись, будто их всех разом прихватил жесточайший колит. Головы опущены так низко, что они своими шлемами чуть ли не траву косят. А на лицах – вся скорбь и раскаяние русского народа, накопленные за три столетия.

Я вздохнула, поставила чашку на перила и подпёрла щёку кулаком. Ну надо же, явились, голубчики.

Впереди всех уныло шлёпал Черномор. В руках он бережно, словно младенца, нёс новенькую метлу. Но какую! Черенок отливал чистым золотом, а прутья были набраны из тончайшей серебряной проволоки.

На солнце это чудо ювелирной мысли сияло так, что слезились глаза. Сразу видно – мужики выбирали подарок по принципу «дорого, богато, чтоб блестело». Летать на таком агрегате – всё равно что пытаться освоить пилотаж на чугунном утюге, законы аэродинамики золото не жалуют, но за старание, конечно, пять баллов.

– Прими, хозяйка, дар, – буркнул Черномор, не решаясь поднять на меня свои густые, кустистые брови.

Он протянул метлу вперёд на вытянутых руках. Сзади него тридцать два богатыря синхронно выдохнули, отчего ближайшие кусты малины пригнулись к земле.

– За нашу дурость и за твоё терпение, – продолжил предводитель воинства, и в его басе послышались непривычные слезливые нотки. – Мы перед тобой в долгу по самые макушки.

Я не спеша поднялась с крылечка, спустилась по ступенькам и подошла к этой нерушимой стене из мышц и кольчуг. Избушка за моей спиной грозно зашипела и приподняла одну ногу, готовая, если что, выдать волшебный пендель любому, кто косо посмотрит на хозяйку. Я ласково похлопала её по бревенчатому боку.

– Успокойся, милая.

Взяв метлу из мозолистых рук Черномора, я взвесила её в руке. Тяжёлая, зараза. Если на ней и не полетаешь, то отбиваться от незваных гостей будет вполне удобно. Один удар золотым набалдашником, и противник отправится в глубокий нокаут до следующего полнолуния.

– Метла хорошая, – милостиво признала я, проведя пальцем по серебряным прутьям. Прутья тихонько зазвенели на манер гуслей. – Дизайн, конечно, кричащий, но в хозяйстве всё сгодится. А сами-то вы как? Не околдованы больше?

Богатыри переглянулись. Путята – парень косой сажени в плечах, который ещё во вторник пытался вышибить мне дверь головой, – сделал шаг вперёд и смущённо поскрёб затылок.

– Нет, Ядвига, – покачал он головой, и его шлем уныло звякнул. – Твои пирожки подействовали. Мы теперь как стеклянные – всё понимаем, всё видим, а внутри ничего, кроме стыда, не чувствуем. Словно нас наизнанку вывернули и на холодном ветру сушиться повесили.

Я мысленно улыбнулась. Мой фирменный рецепт: пирожки с брусникой, сушёной крапивой и отворотным зельем. Прочищает не только желудок, но и кармические каналы. Работает безотказно.

– Ну, стеклянные – это хорошо, – хмыкнула я, обходя строй богатырей дозором. – А бороды вы хоть помыли? А то в прошлый раз от вас несло невесть чем.

Богатыри густо покраснели. Тридцать три здоровых мужика одновременно залились пунцовой краской – зрелище незабываемое, напоминающее закат над бескрайней степью. Они начали испуганно переминаться с ноги на ногу, пряча лица друг за друга.

– Помыли, – пробормотал из глубины строя Дементий, самый молодой и, судя по всему, самый чистоплотный из них. – И даже причесали. Мылом земляничным тёрли, честное богатырское. Три раза воду в озере меняли.

– То-то я смотрю, в озере вся рыба кверху брюхом всплыла, – пошутила я, хотя, надо признать, пахло от них теперь вполне сносно – сосновой хвоей и чистым бельём. Настоящие защитники отечества, хоть сейчас на выставку.

Я вернулась к крыльцу, опёрлась на их золочёный подарок и строго обвела взглядом притихшее воинство. Спесь с них спала окончательно, теперь они напоминали нашкодивших первоклассников в кабинете директора школы.

– Ладно, – вздохнула я, решив, что терапевтический эффект достигнут в полном объёме. – Прощаю. Кто старое помянет, тому, как говорится, глаз вон, а кто забудет – тому оба. Но учтите, голубчики мои ненаглядные: если ещё хоть один раз ко мне на поляну с дубинами, мечами или какими другими столовыми приборами полезете – церемониться не стану. Превращу всех до единого в жаб. Зелёных, пупырчатых, противных. И отправлю на ПМЖ в самое глубокое болото. Будете Анчуткам вместо оркестра по вечерам квакать.

– Не полезем! – хором, в один голос, рявкнули богатыри, да так дружно, что с ближайшей сосны осыпались шишки, а дятла сдуло с ветки. Избушка от неожиданности подпрыгнула и обиженно заквохтала.

– Тише вы, оглашенные! – шикнула я на них. – Избушку мне не нервируйте, у неё и так фундамент расшатан.

В этот момент дверь избушки со скрипом отворилась, и на пороге показался Петрович. Мой верный помощник, домовой, по совместительству бармен и завхоз нашей лесной резиденции. Вид у него был заспанный, но чрезвычайно довольный. В руках он держал огромный поднос, на котором теснились тридцать три глиняные кружки, до краёв наполненные пенистой, ароматной медовухой. Запах свежего мёда и хмеля мгновенно заполнил поляну, заставив богатырей синхронно сглотнуть слюну.

– Ну что, искупители? – проскрипел Петрович, хитро прищурившись. – Промочить горло после тяжёлого раскаяния не желаете? За счёт заведения, так сказать, в честь заключения соглашения о ненападении.

Богатыри посмотрели на меня с немой мольбой в глазах, словно преданные псы на хозяйку, ждущие команду «апорт».

– Ладно, пейте уже, – махнула я рукой. – А то смотреть на ваши страдальческие физиономии сил никаких нет.

Надо было видеть, с какой скоростью эти тридцать три богатырские туши пришли в движение. Медовуха исчезала в их недрах с урчанием, напоминающим работу хорошего водяного насоса. Кружки опустели за секунды. Петрович едва успевал подносить новые, довольно потирая руки – реклама его фирменного напитка вышла отличная.

Уничтожив запасы медовухи и утерев усы, богатыри заметно повеселели. На лицах наконец-то появились нормальные, человеческие улыбки, а не гримасы вселенской скорби. Они ещё раз дружно поклонились мне в пояс, Черномор приложил руку к сердцу, и всё воинство, развернувшись на каблуках, отправилось обратно в чащу.

Теперь они патрулируют границы нашего сказочного леса с удвоенной силой, высматривая любого подозрительного нарушителя. И что самое приятное – делают это абсолютно бесплатно, в качестве пожизненной компенсации за моральный ущерб и испорченные нервные клетки.

Я посмотрела им вслед, перевела взгляд на сияющую золотом метлу и усмехнулась. Пожалуй, оставлю её в сенях. Будет отличным напоминанием о том, что доброе слово и вовремя скормленный пирожок с совестью творят гораздо более убедительные чудеса, чем самая мощная боевая магия. Налив себе ещё чаю, я вернулась на крыльцо. Лес снова погрузился в уютную, тёплую тишину.

Глава 40.

Сумерки мягко опустились на вековечную пущу, укутывая верхушки вековых сосен сиреневой дымкой, но в избушке на курьих ножках царило такое буйство жизни, словно туда разом переехал весь ярмарочный балаган вместе с цыганами, медведями и оркестром медных инструментов.

Поздним вечером того же дня здесь был устроен не просто ужин, а настоящий, эпический пир горой – из тех, о которых потом слагают легенды, пересыпанные завистливыми вздохами.

Главной героиней вечера, не считая, разумеется, виновника торжества, стала скатерть–самобранка. Эта капризная тканая бестия, последнее время страдавшая жесточайшим кризисом и отвратительным характером, из–за чего на любой запрос выдававшая то пригорелую перловую кашу без соли, то сухую корку ржаного хлеба с запахом мышей, наконец–то взяла себя в руки.

Видимо, всеобщее ликование по поводу спасения Василия Леопольдыча и Всей Тьмутаракани подействовало и на её скрытые текстильную душу. Сбросив оковы уныния, она развернулась во всю свою ширь, явив миру такое кулинарное буйство, от которого у любого неподготовленного гурмана случился бы гастрономический шок.

Стол буквально трещал от явств, жалобно поскрипывая сосновыми половицами. В самом центре, раскинув крылья в позе римского императора на отдыхе, возлежал запечённый до благородной янтарной корочки гусь, густо нафаршированный мочёными яблоками.

Яблоки были настолько сочными, что казалось, ткни в них вилкой – и они брызнут чистым октябрьским мёдом. Чуть поодаль, в глубоком серебряном блюде, млела царская стерлядь, буквально утопающая в жирнейшей домашней сметане, из–под которой кокетливо выглядывали веточки укропа.

Вокруг этого кулинарного ядра теснились румяные, пышущие жаром расстегаи с визигой, чьи открытые «пупки» дразнили обоняние ароматом свежей выпечки, и стопки тонких, почти прозрачных блинов. Блины лоснились от масла и были аккуратно сложены кружевными треугольниками, а рядом в глиняных плошках высились горки чёрной и красной икры – бери ложкой, делай бутерброд толщиной в палец, никто слова не скажет.

Но самый роскошный, поистине царский подарок скатерть приготовила для Василия. Перед ним, занимая добрую треть стола, высился целый ушат сметаны. Да не простой, в которой ложка стоит только от избытка крахмала, а настоящей, деревенской, с лёгкой кислинкой, в которую щедрой рукой скатерти–самобранки была подмешана добрая порция концентрированной валерьянки. От ушата исходил такой мощный, сбивающий с лап аромат, что у всех присутствующих кошек в радиусе трёх вёрст наверняка задергались бы усы.

– Тост! Тихо всем, я требую трибуны! – зычно объявил Петрович, поднимая над головой свою новую пузатую бутыль с мутноватой, но исключительно бодрящей жидкостью.

Эта бутыль была уже третьей по счёту за сегодняшний вечер. Первая ушла на «протирку душевных ран», а вот со второй вышла трагическая, но крайне живописная история.

Днём ранее Петрович осознал, что лес спасён, Кощей посрамлён, а на полянах снова зацвела сон–трава, он пустился в такой неистовый пляс, что позавидовал бы любой ансамбль народного танца. В процессе исполнения сложнейшего коленца с выходом вприсядку Петрович зацепил локтем полку, и вторая бутыль пала смертью храбрых, оросив бревенчатый пол избушки ароматом можжевельника и сивушных масел.

Но сейчас Петрович стоял твёрдо, хоть глаза его и светились предвкушением великого похмелья.

– За нашего пушистого титана мысли! За кота, который одолел самого Кощея Бессмертного! И заметьте, православные, одолел не мечом–кладенцом, не какой–то там дубиной стопудовой, а чистым, высокохудожественным трёпом! За Ваську! – гаркнул Петрович так, что избушка испуганно присела.

– За Ваську! За нашего спасителя! – дружным хором поддержали все собравшиеся, соприкасаясь чарками, кубками и глиняными кружками. Звук получился сочным, праздничным.

Василий, восседавший на почётном месте во главе стола – не на банальной табуретке, а на целой горе вышитых подушек, чтобы казаться выше и солиднее, – милостиво и важно кивнул головой. На его морде читалось такое нечеловеческое величие, словно он лично сотворил этот мир за шесть дней, а на седьмой просто прилёг отдохнуть в сметану.

Кот неспешно, с чувством собственного достоинства обмакнул свои роскошные усы в ушат со сметанно–валерьяновым нектаром, зажмурился от пробежавшей по телу сладкой судороги и принялся медленно, со смаком их облизывать. Глаза его при этом приоткрылись, явив миру зрачки размером с чайные блюдца.

– Спасибо, мои верные почитатели, спасибо, – промурлыкал он голосом сытого, слегка нетрезвого бархатного баритона. – Я, конечно, старался. Но прошу заметить, и это принципиально важный момент: я пошёл на этот шаг не ради нашего сомнительного гастрономического благополучия и уж точно не ради спасения этого архитектурного сооружения на куриных окорочках. Всё исключительно ради чистого искусства! Всё–таки устное народное творчество, сказки, прибаутки да вовремя ввернутое крепкое словцо – это, я вам скажу, оружие массового поражения! Против лома нет приёма, если нет другого лома!

– Конечно, оружие, – весело расхохоталась Ядвига, поправляя съехавший набок праздничный платок с золотой каймой. На щеках хозяйки избушки горел задорный румянец, а из–под подола юбки кокетливо выглядывал начищенный до блеска носок туфли. – Ты его, Васенька, не просто победил, ты его морально уничтожил, чуть в могилу не загнал своими притчами!

– Так он итак в могиле, – подал голос Радимир, который даже в разгар самого буйного веселья ухитрялся сохранять лицо мыслящего философа. Он аккуратно отделял косточки от стерляди, действуя ножом с точностью практикующего хирурга. – Ну, или очень близко к этому состоянию. Живой труп, супостат костлявый. Куда его ещё загонять? Ему там самое место, в сырой земле–то.

Компания взорвалась дружным хохотом. Смеялись так, что избушка на курьих ножках, проникшись общим настроением, тоже начала тихонько притопывать своими мозолистыми лапами, отчего посуда на столе затеяла весёлую чечётку.

– Слышь, Вась... – Петрович, уже заметно окосевший, но безумно счастливый, икнул, прижал руку к груди в знак извинения и прищурился. – А как у него там... ну, с растительностью–то на черепушке? Отрасли волосенки–то после твоего сеанса шоковой терапии? Или так и ходит, сверкает лысиной, как начищенный медный таз?

Василий сделал ещё один глубокий, медитативный глоток из ушата, сладко сглотнул и сделал лапой в воздухе неопределенный жест, символизирующий крайнюю степень убожества.

– Отрасли, как же, – фыркнул кот, и в его зелёных глазах блеснули весёлые искорки. – Если это, конечно, можно назвать волосами. Картина, доложу я вам, душераздирающая. Три волосинки в шесть рядов, да и те – цвета истлевшей мыши. Пытается их зачесать с затылка на лоб, чтобы плешь прикрыть, но любой мало–мальски приличный сквозняк превращает его причёску в подобие одуванчика, пережившего тяжёлую осень. Жалкое зрелище. Моральное падение некогда грозного владыки тьмы.

– Эх, жалко всё–таки, что он в котле тогда не сварился, – сокрушённо вздохнул домовой, который до этого сидел тише воды, ниже травы, сосредоточенно уничтожая расстегай размером со свою голову. – Я уж думал, снимем с него кожу на занавески, а кости на удобрение пустим. Землица–то у нас в огороде уставшая, кальция не хватает. А тут такой ресурс пропал...

– Ничего, Кузьмич, не горюй, – ласково успокоила его Ядвига, протягивая домовому самый красивый, пышный блин, истекающий маслом. – Земля своё получит, дай срок. У нас ещё всё впереди. Кощей – он же как сорняк дурной: сколько ни поливай его святой водой, всё равно где–нибудь да вылезет. Так что у Васьки ещё будет шанс попрактиковаться в красноречии, а у нас – посмотреть на это бесплатное представление. Кушай, касатик, кушай, сил набирайся. Нам ещё завтра порядок после этого безобразия наводить.

Над столом снова поднялся гул голосов, звон чашек и весёлый смех. Избушка, согретая теплом дружеского застолья, скрипела своими деревянными боками, словно подпевая весёлым тостам. А Василий, окончательно захмелев от валерьянки, блаженно растянулся на подушках, вытянув задние лапы, и тихонько, но очень победоносно замурлыкал, слушая, как шумит за окном оживший, спасённый им лес.

Глава 41.

Утро следующего дня началось на удивление тихо. Если, конечно, не считать тихого, полного вселенской скорби стона, доносившегося из-под стола в избушке. Это Василий пытался примирить свою гудящую от валерьянки голову с жестокой реальностью, в которой солнце решило светить слишком ярко, а птицы – петь слишком громко.

– Я умираю, – трагически прошептал кот, приоткрыв один зелёный глаз. – Скажите летописцам, что великий пушистый оратор пал жертвой собственного великодушия и некачественной сметаны.

– Сметана была свежайшая, – отозвался из угла Петрович, бережно прижимая к голове холодный медный таз. – А вот кое-кому просто не надо было лакать валерьянку литрами, празднуя победу над тёмными силами. Погляди на себя, спаситель отечества: усы в колтунах, хвост помятый, а разит от тебя так, будто ты всю ночь партизанил в зарослях валерианы.

Я только улыбнулась, слушая их привычную перепалку. Набросив на плечи лёгкий платок, вышла на крыльцо. Радимир уже сидел там, задумчиво глядя на верхушки сосен и потягивая утренний чай.

Ветер доносил до нас ароматы ожившего леса: пахло хвоей, влажной землёй и сладким нектаром цветущей медуницы. Тьмутаракань дышала полной грудью, и на душе у меня было так легко, как не бывало уже очень давно.

– Чай будешь? – тихо спросил Радимир, протягивая мне глиняную кружку. В его глазах, когда он посмотрел на меня, плескалось столько нежности, что у меня перехватило дыхание.

– С удовольствием, – я пристроилась рядом, прижавшись плечом к его крепкому боку.

Сделать первый глоток мы не успели. Избушка вдруг резко встрепенулась, издав какой-то странный, булькающий звук, и вытянула шею-крыльцо в сторону чистого неба.

– Опять гости? – вздохнул Радимир, инстинктивно потянувшись к мечу, который теперь всегда стоял у двери. – Богатыри за добавкой медовухи вернулись, или Кощей Змея Горыныча подослал?

– Вряд ли, – прищурилась я, разглядывая стремительно приближающуюся чёрную точку. – Для богатыря слишком высоко, а для Змея – чересчур мелко.

Через пару секунд точка превратилась в огромного, лоснящегося ворона. Птица была непростая – это стало понятно сразу по её высокомерному виду. Ворон летел строго по прямой, словно по невидимой линейке, а на его правой лапе тускло поблёскивала массивная серебряная бляха.

В мощном клюве он держал плотный конверт из дорогой пергаментной бумаги, запечатанный сургучной печатью благородного пурпурного цвета.

Сделав элегантный вираж, пернатый почтальон приземлился на перила нашего крыльца, аккуратно сложил крылья и окинул нас таким презрительным взглядом, будто мы были парой нерадивых первокурсников, прогулявших лекцию по зельеварению.

– Кхм, – громко и вполне по-человечески кашлянул ворон, после чего разжал клюв. Конверт упал прямо на колени Радимиру.

– Это ещё что за красота? – удивился богатырь, бережно поднимая письмо. На сургуче красовался оттиск в виде скрещённых волшебной палочки и метлы на фоне раскрытой книги. – Выглядит солидно.

– Это почта из Академии Сказочных Существ, – пояснила я, чувствуя, как внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. – Контора серьёзная, важная и жутко замороченная.

– Что там? – спросил Радимир, протягивая мне конверт.

Я сломала сургуч, развернула плотный лист и принялась читать вслух. Мой голос разносился над поляной, заставляя даже дятла на берёзе на секунду прекратить свою бесконечную работу:

– «Уважаемая Ядвига Змиевна! До ректората Академии Сказочных Существ дошли слухи о ваших невероятных, поистине эпохальных успехах в Тьмутаракани. Вы не только в кратчайшие сроки восстановили экологический баланс вверенного вам региона, но и наладили прочные дипломатические отношения с местными духами, включая Лешего и Водяного. Особое восхищение Совета Магов вызвала ваша блестящая победа над Кощеем Бессмертным (чем вы заслужили особую благодарность Совета). Также, по неподтверждённым, но заслуживающим доверия данным, вам удалось влюбить в себя и социализировать вольного богатыря, что само по себе является уникальным педагогическим достижением. В связи с вышеизложенным, ректорат Академии Сказочных Существ предлагает вам должность профессора практической магии с правом выбора места жительства. Ждём вашего ответа. С уважением, Призрак Первого Ректора».

Из дверей избушки тут же высунулся Василий. Несмотря на похмельный синдром, его уши уловили ключевые слова.

– Позвольте! – возмутился кот, оскорблённо вздыбив шерсть на загривке. – А где в этом документе упоминание моего скромного гения? Я, можно сказать, грудью на амбразуру шёл! Я этого костлявого склеротика уболтал до полной потери сознания! Где мой титул заслуженного профессора кошачьей риторики? Где мой мешок отборной сушёной валерьяны от Совета Магов? Опять все лавры достаются начальству!

– Цыц, Васька, не ори, голова раскалывается, – шикнул на него Петрович, тоже высунувшись наружу. – Какая тебе кафедра? Ты же студентов научишь только сметану воровать да спать по восемнадцать часов в сутки.

Я не слушала их шутливую перепалку. Мой взгляд был прикован к Радимиру. Он сидел тихо, слишком тихо. На его мужественном лице не отражалось ни одной эмоции, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших кружку с чаем.

– Ну и? – тихо спросил он, глядя куда-то мимо меня, на зелёную стену леса. В его обычно уверенном голосе проскользнула едва заметная, щемящая тревога. – Ты поедешь? Это же... Академия. Столица. Библиотеки, приличное общество, золотые монеты. Тебе больше не придётся месить грязь в болотах и воевать с нечистью.

Он пытался говорить спокойно и объективно, как взрослый, разумный мужчина. Но я успела слишком хорошо его узнать. Под этой маской спокойствия скрывался дикий страх потерять меня.

Ведь он – богатырь, его жизнь здесь, на рубежах, в лесах. В чистенькой, пафосной столице среди магов в расшитых мантиях он будет чувствовать себя как медведь в посудной лавке. И он готов был отпустить меня, если я этого захочу, просто потому что любил больше жизни.

Я посмотрела на письмо. Вспомнила душные лекционные залы, вечно высокомерных преподавателей, интриги на заседаниях кафедры и бледных студентов, которые падают в обморок от одного вида сушёной жабы. А потом перевела взгляд на наш сияющий изумрудом лес. На ручей, где плещется серебряная рыба. На избушку, которая сейчас преданно потёрлась бревенчатым углом о моё плечо, словно ласковая кошка. И, наконец, на Радимира – моего сильного, надёжного, самого лучшего богатыря.

Я улыбнулась. Все сомнения растаяли, даже не успев толком оформиться.

– Радимир, – позвала я тихо.

Он повернул ко мне голову, напряжённый, как натянутая струна. Я достала из кармана огниво, чиркнула ею и поднесла яркий, дрожащий огонёк к углу академического пергамента.

Дорогой пергамент, пропитанный защитными чарами, сопротивлялся недолго. Он вспыхнул красивым, изумрудно-зелёным пламенем. Огонь быстро побежал по строчкам, пожирая красивые слова о должностях, окладах и признании Совета Магов. Через пару секунд письмо полностью сгорело, рассыпавшись на моей ладони горсткой серого пепла. Я дунула на неё, и весенний ветер унёс остатки академической канцелярии прямо в густую траву, где они тут же исчезли без следа.

– Мой дом здесь, – сказала я. – Никуда я не поеду. Тьмутаракань без меня пропадёт. Кто тут будет богатырей пирожками воспитывать и Лешего в чувство приводить?

Радимир облегчённо выдохнул. Напряжение, сковывавшее его плечи, моментально исчезло. Он отставил кружку, сгреб меня в охапку и притянул к себе так крепко, что у меня в груди что-то сладко заныло.

– А ты могла бы стать профессором, – уже весело, с явным облегчением заметил он, зарываясь носом в мои волосы. – Настоящим, в мантии и в глупой шапочке.

– Я и так профессор, – ответила я, поудобнее устраиваясь в его объятиях. – Профессор Яга. И это звание я заслужила не в Академии на пыльных кафедрах, а здесь, в Тьмутаракани. Настоящей практической магией, так сказать.

Ворон на перилах оскорблённо захлопал крыльями, издав громкое карканье, полное искреннего негодования.

– Кваррр! – возмутился пернатый посланник. – Варвары! Неучи! Это был пергамент высшего качества, изготовленный из шкуры кошмарррного вепря! Никакого почтения к науке! Что я должен передать Призраку Первого Ректора?

– Передай ему, птица-говорун, – подал голос Петрович, выходя на крыльцо с веником в руках, – что у нашей хозяйки своя академия. А если ваш призрачный ректор будет настаивать, пускай сам сюда прилетает. Мы его быстро к делу приспособим – на чердаке как раз сквозняки гуляют, пускай дыры собой затыкает, всё равно ему делать нечего.

– И про меня! Про меня не забудь упомянуть! – крикнул вслед взлетающему ворону Василий, воодушевлённо размахивая лапой. – Напиши, что Василий Леопольдович, гроза Кощеев и повелитель сметаны, официально отказывается от сотрудничества по причине полного несоответствия академических бюджетов моим аппетитам!

Ворон, сделав прощальный, полный глубокого презрения круг над нашей поляной, напоследок нагадил и стремительно полетел обратно на юг, унося с собой весть о том, что Тьмутаракань остаётся непокорённой и абсолютно счастливой.

Я сделала глоток уже остывающего, но всё равно самого вкусного чая на свете и посмотрела на солнце, поднимающееся над ожившим, зелёным лесом. Впереди нас ждал долгий, тёплый день, полный простых домашних хлопот. Тьма ушла навсегда, оставив нас наедине с нашей новой, удивительной и совершенно сказочной жизнью.

Глава 42.

Неделя пролетела как одно мгновение, растворившись в приятной лесной суете. Я уже почти привыкла к тому, что по утрам меня будит не ворчание Петровича, а тихий поцелуй Радимира, пахнущий свежестью и ветром. Жизнь потихоньку входила в мирное русло, но, как оказалось, мой богатырь не привык откладывать важные дела в долгий ящик.

В тот памятный день на кухне стоял дым коромыслом. Я затеяла пироги – те самые, успокоительные, с брусникой и капелькой сонного зелья, исключительно ради профилактики для местной фауны. Руки по локоть в муке, на щеке – белое пятно, волосы растрепались, а в пальцах зажата огромная деревянная ложка, которой я яростно месила крутое, пышущее жаром тесто.

Вдруг дверь избушки тихонько скрипнула. Я даже не повернулась, решив, что это Петрович опять пришёл клянчить сушёную полынь для своей очередной секретной настойки.

– Петрович, если ты опять за травой, то брысь, я занята! – крикнула я, не глядя.

Но вместо ворчливого сопения домового раздались тяжёлые, уверенные шаги. Я обернулась и... так и застыла с поднятой ложкой.

На пороге стоял Радимир. Серьёзный, торжественный, в своей лучшей рубахе, расшитой по вороту красными нитями. И не успела я вымолвить и слова, как этот огромный, косой сажени в плечах мужчина решительно шагнул вперёд и опустился на одно колено прямо на деревянный пол избушки через открытую дверь.

Я выронила ложку. Она с глухим стуком упала на пол, подняв маленькое облако муки. У меня буквально подкосились ноги, и я ухватилась за край стола, чтобы не последовать примеру своего богатыря.

Радимир протянул ко мне широкую ладонь. На ней лежало кольцо. Не золотое, сияющее вычурной роскошью, как та дурацкая метла богатырей, и не серебряное. Это было массивное, безупречно выкованное железное кольцо, покрытое тонкой вязью защитных рун. От него веяло такой древней, надёжной силой, что у меня по коже побежали мурашки.

– Ядвигушка, – сказал он, глядя мне прямо в глаза своим фирменным, проникающим в самую душу взглядом, – выходи за меня замуж!

В избушке воцарилась такая тишина, что было слышно, как на печке затаил дыхание притихший Петрович. Я сглотнула застрявший в горле ком.

– Ты... ты серьёзно? – прошептала я, чувствуя, как щёки заливает густой румянец.

– Серьёзнее некуда, – ответил Радимир, и на его губах появилась та самая мягкая, тёплая улыбка, от которой у меня внутри всё растаяло. – Это железо ковано лучшими мастерами, а руны, как они мне объяснили, должны оберегать наш семейный очаг от любых невзгод. Ну так как, Яга? Пойдёшь за меня?

Я прищурилась, пытаясь вернуть себе привычную ведьминскую иронию, хотя сердце колотилось в груди как сумасшедшее.

– А если я скажу нет?

– Не скажешь, – улыбнулся он ещё шире, уверенный в своей богатырской силе и моей ответной любви.

Я звонко засмеялась, шагнула к нему и протянула руку, оставляя на его широком плече белый мучной отпечаток. Он бережно взял мои пальцы и надел кольцо. Оно легло как влитое, мгновенно отозвавшись приятным, успокаивающим теплом. Радимир поднялся, легко подхватил меня за талию и прижал к себе. Избушка под нами восторженно крякнула и сделала лёгкий реверанс, отчего посуда в шкафу весело зазвенела.

Свадебные хлопоты начались немедленно, причём в таких масштабах, будто мы планировали закатить пир на весь сказочный мир, включая соседние тридевятые царства. Наша лесная резиденция мгновенно превратилась в строительно–дизайнерскую площадку.

Леший, узнав о грядущем торжестве, пришёл в такой восторг, что за одну ночь заставил цвести всю поляну вокруг избушки. Причём зацвело даже то, что по законам природы цвести вообще не должно было – включая старый трухлявый пень у колодца, который теперь щеголял шапкой из нежно–розовых орхидей. Леший лично вызвался украсить поляну, заявив, что сплетёт такую арку из живого хмеля, папоротника и дикого винограда, что «само солнце позавидует».

Русалки во главе с Водяным тоже не остались в стороне. Они высунулись из озера всей своей дружной чешуйчатой гурьбой и безапелляционно заявили, что невеста не смеет идти под венец в своём привычном, хоть и любимом дорожном сарафане. Они вызвались сшить платье из водяных лилий и озёрного шёлка. Каждую ночь на озере стоял весёлый плеск и шёпот: девчонки ткали ткань из лунного света и тумана, скрепляя её стеблями кувшинок. Платье обещало быть настоящим шедевром, хотя я втайне опасалась, как бы оно не растаяло под первыми лучами полуденного солнца.

Но самый грандиозный масштаб приняли работы у вновь нагрянувших в Тьмутаракань богатырей. Черномор, чувствуя за собой не заглаженный до конца долг, пригнал всю свою дружину. Тридцать два богатырских лба, вооружившись топорами и пилами, принялись строить новый терем рядом с избушкой – чтобы молодожёны, значит, не теснились в скромной избушке на курьих ножках.

Стройка века продвигалась со свистом. Богатыри ворочали вековыми брёвнами так легко, словно это были сосновые зубочистки. Наша избушка ревниво наблюдала за процессом. Она крутилась на своих лапах, заглядывала в окна строящегося терема и недовольно хлопала ставнями, явно намекая, что её личное пространство бесцеремонно нарушают. Мне приходилось регулярно подкармливать её отборным зерном и ласково уговаривать, что никто её не бросит и не заменит на этот новый деревянный дворец.

В эпицентре всего этого безумия метался Петрович. Наш верный завхоз и домовой развил такую бурную деятельность, что его маленькая фигурка мелькала то тут, то там, оставляя за собой шлейф из забавных приговорок и запаха хмеля. Он организовывал банкет. Меню обсуждалось с пеной у рта. Петрович то и дело хватался за голову, уверяя, что «тридцать три прожорливых богатыря сожрут весь наш зимний запас за первые полчаса».

Для поддержания душевного равновесия и поднятия духа Петрович то и дело прикладывался к своей заветной пузатой бутыли.

– Для координации движений, Ядвигушка! Исключительно ради спасения нервных клеток! – оправдывался он, когда я ловила его с поличным за печкой. – Ты представь, сколько тут народу будет! Водяной обещал притащить бочку донного кваса, болотники припрут клюкву, а эти качки в кольчугах... им же одной медовухи надо три цистерны! У меня голова кругом!

Среди всей этой суматохи лишь один обитатель избушки сохранял царственное спокойствие, граничащее с глубоким оскорблением. Василий. Кот сидел на крыльце, демонстративно отвернувшись от строящегося терема, и с самым меланхоличным видом вылизывал заднюю лапу. Однако его уши–локаторы чутко ловили каждый шорох.

Наконец, не выдержав того, что все заняты делом, а на него никто не обращает внимания, Васька вальяжно подошёл ко мне, когда я разбирала запасы сушёных трав.

– А я? – возмутился Василий, сердито дёрнув хвостом. – Какая у меня роль во всём этом балагане? Я, между прочим, главный интеллектуальный ресурс этой семьи! Почему Леший веники вяжет, русалки тряпками трясут, а великий кот–баюн сидит без дела, словно какой–то банальный мышелов?

Я улыбнулась и присела перед ним на корточки.

– Самая главная, – ответила я, заглядывая в его зелёные, полные важности глаза. – Понесёшь подушечку с кольцами. Ты у нас самый представительный, самый важный и шагаешь так, будто под тобой не земля, а персидский ковёр.

Василий замер. Его усы дрогнули, а зрачки на секунду расширились. Он взвесил моё предложение со всей кошачьей серьёзностью.

– Это слишком ответственно, – фыркнул кот, пытаясь скрыть польщённое самолюбие за маской напускного сомнения. – Кольца – металл тяжёлый, рунический. Магия опять же. А если я споткнусь? А если у меня лапа зачешется в самый неподходящий момент? И вообще, что мне за это будет? Моё участие в подобных светских раутах нынче дорого стоит.

– Двойная порция сметаны, – без колебаний выложила я главный козырь.

– И валерьянки? – прищурился этот серый вымогатель.

– И валерьянки. Бутылочку из личных запасов Петровича выделю.

– Тогда ладно, – милостиво согласился Василий. – Считай, что мы договорились. Но подушечка должна быть из красного бархата, под цвет моих глаз, когда я в гневе.

И с этого самого момента кот ушёл в тренировочный процесс с головой. Наблюдать за ним без слёз от смеха было решительно невозможно. Петрович сшил ему маленькую бархатную подушку, набив её сухой травой для веса. Васька целыми днями тренировался ходить с подушкой на спине прямо по нашей поляне. Он высоко поднимал лапы, держал спину ровно, как заправский гвардеец на параде, и грозно шипел на каждого, кто пытался сбить его с темпа.

Один раз богатырь Путята случайно наступил на тень тренирующегося кота, за что тут же получил когтистой лапой по сапогу и лекцию о том, что «неотёсанным воинам не понять прелести высокого церемониала».

Атмосфера праздника пропитала весь наш сказочный лес. До свадьбы оставались считанные дни, терем почти достроили, платье пахло кувшинками и речным ветром, а железное кольцо на моём пальце продолжало греть душу. Я смотрела на этот весёлый хаос и понимала: пускай у других ведьм есть тихие замки и покорные слуги, но моя сумасшедшая лесная банда – это самое лучшее, что могло со мной случиться в Тьмутаракани.

Глава 43.

Утро моей свадьбы началось не просто с пения птиц, а с настоящего ботанического взрыва. Когда я открыла глаза и выглянула в окно, у меня едва челюсть не отвалилась.

Наш сад, который ещё вчера состоял из пары диких кустов и раскидистой крапивы, за одну ночь превратился в райские кущи. Яблони, вишни, груши – всё стояло в таком буйном, пенном цвету, будто весна решила выдать пятилетнюю норму за несколько часов. Воздух был настолько густым от ароматов нектара и свежести, что его, казалось, можно было мазать на хлеб вместо варенья.

– Леший, старый ты пень, ну удружил! – восхищённо прошептала я, вдыхая этот сумасшедший запах.

Моё свадебное платье, сотворённое русалками, превзошло все ожидания. Ткань из озёрного шёлка и лунного тумана приятно холодила кожу, мягко облегая фигуру. По подолу шли живые водяные лилии, которые таинственно мерцали серебристым светом и, вопреки моим опасениям, совсем не собирались увядать. На голове вместо фаты красовался венок из лесных цветов, сплетённый девчонками из озёрного царства.

Гости начали прибывать задолго до полудня.

Первым, шурша сухими листьями, явился Леший. Но не один! Под ручку он бережно вёл... Кикимору. Да-да, ту самую болотную обитательницу, которая обычно пугала случайных путников своим зловещим хохотом. Сегодня её было просто не узнать: зелёные волосы были аккуратно уложены в замысловатую причёску, украшенную болотными кувшинками, а вместо привычных лохмотьев на ней красовался вполне приличный сарафан из тины. Оказывается, наш лесной хозяин любил её все эти годы, просто скрывал свои чувства от посторонних глаз.

– Ну, Ядвига, принимай гостей! – зычно пробасил Леший, сияя от гордости. – Мы тут с моей ягодкой подарок вам приготовили, но это попозже!

Следом за ними, в огромной деревянной бочке на колёсах, которую тянули три упитанных речных рака, торжественно въехал Водяной в окружении своей чешуйчатой свиты. Русалки весело хихикали, брызгаясь водой и заигрывая с проходящими мимо богатырями.

Кстати, о богатырях. Когда на поляну вышла дружина во главе с Черномором, я чуть не выронила расчёску. Это было поистине историческое зрелище. Тридцать три огромных воина были безупречно чистыми, тщательно причёсанными, а их бороды пахли мятным мылом.

Вместо привычных доспехов на них красовались новенькие, расшитые узорами рубахи. Выглядели они настолько благообразно, что их можно было прямо сейчас отправлять на выставку достижений богатырского хозяйства.

Петрович, наш незаменимый домовой, уже успел изрядно «скоординировать движения». Он крутился среди гостей с подносом, на котором высились стопки с его фирменной настойкой, и его нос светился не хуже спелой земляники.

– Исключительно для праздничного тонуса, уважаемые! – весело приговаривал он, предлагая угощение каждому встречному. – За здоровье молодых!

Радимир появился на крыльце нового терема, и моё сердце сделало кульбит.

Мой богатырь. Статный, сильный, в белоснежной рубахе, которая подчёркивала его широкие плечи и бронзовый загар. Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала столько любви, что все ведьминские колкости растаяли сами собой.

Рядом с ним, задрав голову и высоко подняв хвост, вышагивал Василий. На серой кошачьей шее красовалась белоснежная накрахмаленная бабочка, которую Радимир лично завязал ему с третьей попытки. Кот выглядел настолько пафосно, будто это он сегодня шёл к алтарю, а все остальные были лишь массовкой.

– Поберегись, неотёсанные! – шипел Васька на богатырей, которые пытались его потискать. – Не мните мой парадный вид! Я сегодня лицо официальное, при исполнении государственной важности обязанностей!

Вдруг небо над поляной слегка потемнело. Раздался резкий хлопок, и прямо на свадебный стол упал тяжёлый предмет. Гости испуганно ахнули, а Черномор инстинктивно схватился за рукоять меча.

Я подошла ближе. На скатерти лежала серая костяная грамота, исписанная острыми, угловатыми рунами. Почерк Кощея я бы узнала из тысячи.

Я взяла грамоту в руки и прочитала вслух:

«Поздравляю. Надеюсь, ты счастлива. А если нет – я рядом!»

Радимир напрягся, его челюсти сжались. Я посмотрела на него, затем на грамоту, и на моих губах появилась весёлая ведьминская усмешка.

– Писатель обветшалый, – фыркнула я.

Одним коротким движением я забросила костяное послание прямо в жерло нашей избушечной печи. Огонь весело ухнул, пожирая костяную бумагу, и над трубой поднялось облачко фиолетового дыма.

– Вот и пообщались, – улыбнулась я Радимиру, беря его за руку. – Ну что, идём под венец?

Церемония проходила в глубине цветущего сада, под сенью старого дуба. Этот исполин стоял здесь ещё до того, как на Тьмутаракань легло древнее проклятие. Его огромные ветви, усыпанные молодой зеленью, образовали над нами естественный живой купол.

Мы встали перед Лешим, который вызвался провести обряд. Вокруг воцарилась торжественная тишина. Слышно было только, как пчёлы жужжат в цветках вишни.

– Итак, – важно начал Леший, поправляя праздничный венок на голове. – Наступил момент, когда два любящих сердца...

– Дорогу! Дорогу главному элементу праздника! – раздался громкий шёпот.

Это Василий начал своё торжественное шествие. Он медленно двигался по вытоптанной в траве дорожке, неся на спине ту самую красную бархатную подушечку, на которой тускло поблёскивали наши железные рунические кольца. Кот шёл с такой нечеловеческой важностью, что его лапы казались деревянными. Он так старался держать осанку и не уронить драгоценный груз, что совершенно перестал смотреть под ноги.

И, конечно же, это случилось.

На пути Василия оказалась его собственная тренировочная подушечка, которую Петрович забыл убрать с травы.

Кот зацепился за неё задней лапой, потерял равновесие и с коротким, полным искренней обиды «Мяу!» кувыркнулся вперёд. Подушечка с кольцами взмыла в воздух. Василий, превратившись в серый пушистый ком, покатился по траве прямо под ноги гостям, сбивая по пути пустые глиняные крынки.

Кольца со звоном полетели в разные стороны и бесследно исчезли в густом ковре из одуванчиков и медуницы.

– Васька! – в один голос закричали мы с Радимиром.

– Не я виноват! – донеслось откуда-то из-под куста дикой смородины, куда кот благополучно приземлился. – Это трава скользкая! И вообще, ландшафтные дизайнеры здесь халтурщики! Требую служебного расследования!

Торжественный момент мгновенно превратился в весёлую суматоху.

– Кольца ищите! – скомандовал Черномор, и тридцать три богатыря, дружно кряхтя, опустились на карачки, прочёсывая траву своими огромными ладонями.

Русалки свесились из бочки Водяного, пытаясь разглядеть блеск металла сверху. Петрович, бормоча какие-то старославянские заклинания от пропажи вещей, лазил под свадебным столом.

Я сама, забыв про дорогое платье, опустилась на колени.

– Нашёл! – раздался басистый голос Радимира.

Он поднялся, держа на ладони своё массивное кольцо. А через секунду я увидела, как у самых корней старого дуба что-то блеснуло. Это было моё кольцо. Я быстро схватила его, победно подняв вверх.

– Ура! – дружно выдохнули гости.

Василий аккуратно высунул голову из кустов, стряхивая с ушей сухие листья и паутину.

– Ну вот, а вы переживали, – буркнул он, поправляя съехавшую набок бабочку. – Небольшая разминка перед банкетом никому не повредит.

Леший кашлянул, возвращая себе важный вид.

– Так, на чём я остановился? Ах да. Согласна ли ты, Ядвига, взять в мужья этого богатыря?

– Согласна, – ответила я, глядя на Радимира.

– А ты, Радимир?

– Согласен, – без единой секунды сомнения ответил он.

Мы обменялись кольцами. Когда железный обруч скользнул по моему пальцу, я почувствовала, как по телу разлилось невероятное тепло. Это была сила нашей земли, нашего леса и нашей любви.

– Объявляю вас мужем и женой! – провозгласил Леший. – А теперь – целуйтесь, пока пироги не остыли!

– Горько! – взревели богатыри так, что с дуба посыпались жёлуди.

– Горько-о-о! – подхватили русалки и лесные духи.

Радимир обнял меня за талию, приподнял над землёй и поцеловал. И в этот самый момент наша избушка на курьих ножках решила, что простого «Горько!» недостаточно.

Она восторженно крякнула, присела на своих мозолистых лапах и выдала такой прыжок, что земля слегка содрогнулась. А затем из её печной трубы в чистое синее небо вырвался ослепительный сноп разноцветных искр. Это был не просто фейерверк, это было настоящее ведьминское чудо. Искры взлетали высоко-высоко, взрываясь в небесах огромными огненными цветами – яблонями, розами и золотыми звёздами.

Этот салют, как потом рассказывали купцы, было отлично видно даже в соседнем Черниговском княжестве, где местный князь от испуга чуть не перекрестился, решив, что на Тьмутаракань снова напали кочевники.

Но на нас никто не нападал. Мы были абсолютно, беззаботно счастливы.

Праздник покатился своим чередом. Богатыри соревновались в силе, Петрович вовсю разливал настойки, русалки пели весёлые песни, а Василий сидел на крыльце и с важным видом рассказывал собравшимся о своих приключениях в Нави.

Глава 44.

Время в Тьмутаракани не бежало – оно неслось галопом на весёлом богатырском коне.

Не успела я оглянуться, как пролетело несколько лет, оставив позади мелкие неурядицы и превратив нашу лесную обитель в настоящий цветущий рай.

Тьмутаракань процветала так, что любо–дорого посмотреть. Лес шумел дружно и сыто, звери плодились с какой–то стахановской скоростью, а грибы после тёплых дождей вырастали размером с приличный табурет – хоть садись и отдыхай прямо посреди просеки.

Леший окончательно навёл порядок в своих угодьях: медведи теперь перед тем, как зайти на пасеку, вежливо стучали лапой по стволу, а волки перешли на строго вегетарианскую диету из лесной земляники (ну, почти перешли, если не считать редких набегов на соседние княжества).

Академия Сказочных Существ окончательно признала моё безоговорочное превосходство среди ведьм гиблых мест.

Не так давно прилетел давешний ворон – на этот раз причёсанный, вежливый и без тени былого высокомерия. Он вручил мне роскошную, пахнущую сусальным золотом грамоту с официальной благодарностью от Совета Магов. Меня признали официальной единоличной Хранительницей Тьмутаракани.

Я, конечно, не удержалась от ведьминского кокетства: вставила документ в рамочку и повесила на самую видную стену в избушке. Прямо рядом с засушенной жабой – моим трофеем с третьего курса алхимического факультета. Пускай заезжие гости видят: здесь чтут и высокую науку, и проверенную временем практическую магию.

Но главным чудом этих лет стало вовсе не признание Совета. Год назад у нас с Радимиром родился сын.

Назвали мы крепыша Добрыней – в честь богатырской чести, силы и того самого добра, которое нам с таким трудом удалось вернуть в этот лес. Мальчишка уродился весь в отца: широкие плечи, ясные голубые глаза и такая хватка, что в три месяца он уже уверенно держал погремушку весом с приличную булаву.

Василий поначалу закатил нам грандиозный скандал. Кот три дня демонстративно сидел на крыше, свесив хвост в печную трубу, и громко возмущался на весь лес:

– Добрыня?! И это всё, на что хватило вашей фантазии? Почему не Василий–младший? Почему не Баюн Второй Великий? Я, можно сказать, ради этого семейства здоровье на Навских рубежах оставил, а мой личный бренд нагло проигнорировали!

Однако вся его напускная обида испарилась в один миг. Когда мы впервые принесли Добрыню на крыльцо, малыш уставился на лохматого ворчуна, забавно пустил пузырь, залился звонким смехом и изо всей силы ухватил кота за самый кончик его пушистого хвоста.

Василий замер. На его морде отразилась целая гамма чувств – от священного ужаса за неприкосновенность своего меха до глубочайшего трепета. Кот шумно сглотнул, обмяк, мгновенно превратившись в урчащую меховую муфту, и преданно заглянул младенцу в глаза.

– Ладно, – благосклонно промурлыкал Васька, аккуратно облизывая крохотную ладошку Добрыни. – Признаю, у парня отличный вкус и прекрасная реакция. Так и быть, беру его под личную опеку. Клянусь защищать этого человеческого отпрыска до последней капли крови! Или, на худой конец, до последней капли сметаны из погреба.

С тех пор они стали не разлей вода. Васька спал исключительно в ногах у колыбели, чутко охраняя сон маленького богатыря и подрабатывая живым генератором белого шума.

Петрович тоже расцвёл. Наш верный домовой стал чуточку реже прикладываться к своей заветной бутыли. Теперь она у него была непростая – массивная, из чистого серебра, украшенная речными жемчужинами. Это был личный подарок от Водяного! Теперь выпивка делу не мешала. Петрович оказался самой заботливой, хотя и чуточку ворчливой нянькой на свете.

Каждый вечер, когда на лес опускались сиреневые сумерки, из детской комнаты доносился тихий, дребезжащий голосок домового. Он укладывал Добрыню спать и рассказывал ему сказки. Разумеется, весьма специфические:

– ...И вот выползает этот костлявый колдун Кощей из своего подземелья, – увлечённо шептал Петрович, звеня серебряной фляжкой. – Глазищами сверкает, зубами щёлкает: «Отдай, – кричит, – мне Ядвигу в жёны, не то всю Тьмутаракань в бараний рог согну!» А твоя мама стоит, ложкой тесто месит и бровью не ведёт. И тут выхожу я – весь в белом, при параде! Хватаю бутыль с настойкой да как дам ему по темечку! Кощей–то и брыкнулся без чувств. Так что помни, Добрынюшка: магия магией, а хороший чугунок или бутылка в хозяйстве – первое средство против тёмных сил...

Я только тихонько посмеивалась, проходя мимо двери. Пускай рассказывает, парню полезно знать историю семьи с ранних лет, пусть даже в слегка приукрашенном Петровичем виде.

Когда Добрыня наконец засыпал, в избушке воцарялась долгожданная, благословенная тишина.

Мы с Радимиром выходили на крыльцо. Он садился на ступеньку, притягивая меня к себе и укутывая своим широким, тёплым плащом. Я прижималась щекой к его груди, слушая ровный, успокаивающий стук его сердца. Над нами раскинулось бездонное чёрное небо, усыпанное крупными, как лесной орех, звёздами. Ветер шумел в кронах вековых сосен, донося прохладу с озера и едва уловимый аромат ночных цветов.

Нам не нужно было говорить. Мы научились понимать друг друга без слов, по одному лишь вздоху, по крепкому пожатию руки. Но сегодня на душе у меня было как–то особенно трепетно.

– Знаешь, – тихо сказала я, глядя на мерцающую вдали Большую Медведицу, – а ведь я безумно благодарна той заносчивой академической комиссии, которая сослала меня сюда, в Тьмутаракань, а не в какой-нибудь Китеж.

Радимир чуть повернул голову, и я почувствовала, как его тёплое дыхание коснулось моих волос.

– Почему? – так же тихо спросил он.

– Потому что если бы не их дурацкое распределение, я бы никогда не нашла этот лес. Не нашла бы нашу сумасшедшую избушку, Петровича, Ваську... И, самое главное, я никогда не встретила бы тебя. Я бы так и осталась бледной столичной ведьмой, пропадающей за пыльными фолиантами. А здесь... здесь я дома. Здесь я по–настоящему счастлива.

Радимир ничего не ответил. Да и зачем слова? Он лишь крепче обнял меня, утыкаясь носом в мою макушку, и запечатлел на ней долгий, нежный поцелуй, в котором было всё его богатырское сердце.

– Хватит уже сопли разводить, Хранители великие, – раздалось сонное ворчание с перил.

Василий приоткрыл один глаз, сладко зевнул, демонстрируя острые зубы, и потянулся всем своим длинным серым телом.

– Развели тут романтику, понимаешь, аж в зубах вязнет. Лучше бы сметаны свежей принесли. И валерьяночки плеснули в блюдечко. День выдался невероятно тяжёлый – я сейчас во сне самого Кощея по бурелому гонял, так лапы до сих пор гудят. Имею право на заслуженный паёк!

Мы с Радимиром дружно рассмеялись, нарушая ночную тишину леса.

Наша избушка на курьих ножках согласно заквохтала, поскрипывая брёвнами. Она тихонько переступила с лапы на лапу, устраиваясь поудобнее, выпустила из печной трубы аккуратное, идеально круглое колечко нежно–розового дыма и, забавно скрипнув ставнями, погрузилась в глубокий, спокойный сон.

Тьмутаракань спала под надёжной защитой своего богатыря и своей ведьмы. И снились ей самые добрые, самые светлые сказочные сны.

♥♥♥КОНЕЦ♥♥♥