Криминалист 12
Алим Тыналин

Специальный агент Митчелл умеет расследовать убийства, но не умеет угождать начальству. После облавы на влиятельную юридическую контору в Вашингтоне его отправляют за две тысячи миль — на плотину Гувера, где в техническом тоннеле на глубине пятисот футов найден труп эколога Сары Коул. Администрация объекта кричит о несчастном случае, шериф не рвётся разбираться, а пропавший дорогой ультразвуковой сканер намекает: кто-то убил женщину ради того, что она успела обнаружить в бетоне сорокалетней дамбы. Митчелл спускается вниз, где круглый год пятьдесят пять градусов и сырость, где семнадцать турбин никогда не останавливаются, и где люди относятся к плотине как к родному дому — слишком родному, чтобы допустить чужака с вопросами.

====================

Глава 1 Плотина

Глава 1 Плотина
Телетайпный текст, набитый заглавными буквами, с сокращениями.
— Женщина, тридцать один год, — сказал Томпсон, не заглядывая в бумагу. — Сара Коул. Эколог, руководила независимой группой, изучала размыв берегов каньона ниже плотины. Ее нашли в техническом тоннеле в теле дамбы, на глубине около пятисот футов ниже уровня реки.
— Причина смерти?
— По версии администрации объекта удушье. Говорят, там скопление болотного газа в нижних потернах, обычное дело, сероводород. Также они считают, что покойная полезла туда без разрешения и сопровождающего, так что это несчастный случай по ее собственной глупости.
— А почему тогда привлекли нас?
— Потому что плотина федеральный объект, и кто-то в Бюро мелиорации оказался умнее собственного начальства. — Томпсон постучал ногтем по ленте. — Читай последний абзац.
Я прочел.
— Оборудование пропало, — сказал я.
— Совершенно верно, — подтвердил Томпсон. — Портативный ультразвуковой сканер, немецкий, дорогой, взят напрокат ее группой у геологов. Дюжина фунтов веса, стоит как автомобиль. Из палатки исчез в ту же ночь. Палатку перевернули.
— Кто нашел тело?
— Обходчик, на плановом обходе потерны, через сутки с лишним. — Томпсон закрыл папку. — Местный шериф закрывать дело не спешит, но и открывать не рвется. Администрация объекта давит, там подземные работы, гидроагрегаты, вода на Лас-Вегас и электричество на три штата. Огласки не хотят категорически.
— Знакомо.
— Тебе особенно, — сказал Томпсон. — Флорида, там тоже все мечтали закрыть тихо. Поэтому и посылают тебя, а не Морриса.
Он откинулся на спинку.
— Условия такие. Вылет завтра утром, до Лас-Вегаса с пересадкой, дальше машиной, тридцать миль. На месте представитель Бюро мелиорации, шериф округа Кларк по аризонской стороне договаривается отдельно, там юрисдикция рваная. Плотина стоит на границе двух штатов, и середина гребня уже Аризона. Учитывай это.
— Надолго я туда?
— Пока не закончишь. — Томпсон подвинул папку мне. — И еще. Объекту сорок лет, строили в тридцатые. Половина инженеров, закладывавших этот бетон, сейчас на пенсии, а вторая половина уже в земле. Люди там служат по тридцать лет и относятся к плотине не как к сооружению, а как к родному дому. Имей это ввиду, когда будешь разговаривать с ними.
— Понял.
— Опять он понял. — босс потер переносицу. — Митчелл, скажу прямо, без начальственных красот. Тебя отправляют за две тысячи миль отсюда сразу после того, как ты устроил облаву на юридическую контору в центре Вашингтона. Ты в состоянии сложить два и два?
— Конечно.
— И что получается?
— Получается, что меня убирают из города, пока разбирают бумаги Холта, — сказал я. — Чтобы под ногами не путался и чтобы не задавал вопросов, кому и что попадет на стол. Спасибо вам за это, сэр.
— Молодец. — Томпсон кивнул. — Не совсем безнадежен.
— Дело настоящее?
— Ну еще бы, — сказал он. — Труп настоящий, сканер тоже, а шериф так вообще. Одно другому не мешает. Тебя отправляют по настоящему делу которое надо расследовать как можно быстрее.
Он поднялся.
— Собирайся. Билет у Бетти, суточные оформишь по возвращении. Возьми лабораторный набор, там на месте ничего не будет. И, Митчелл…
— Да?
— Оттуда докладывай по телефону, — сказал Томпсон. — Раз в два дня, минимум. Не телеграммой и не рапортом по возвращении. Звони.
— Хорошо.
— И если что-то там повернется в сторону наших с тобой вашингтонских дел, — он посмотрел на меня, — ты снимаешь трубку в тот же час. Не через пару дней.
Я взял папку и вышел.
В отделе Дэйв поднял голову от письменного стола.
— Куда тебя на этот раз выкинули?
— Невада.
— Ого. — О’Коннор развернулся на стуле. — Лас-Вегас? Митчелл, ты везучий, как черт. Там теплынь, казино и девочки в перьях.
— Там плотина, — сказал я. — И тоннель на пятьсот футов ниже реки.
— Все равно теплее, чем здесь.
Я сел за стол и раскрыл папку.
Через стеклянную перегородку видно было, как Томпсон стоит у окна с сигарой в руке и смотрит на Пенсильвания-авеню, где под мартовским дождем ползли машины с включенными фарами.
Он поднес сигару ко рту, подержал и положил на подоконник.
К Ленцу я поднялся в четвертом часу.
Дождь к тому времени перешел в морось, в комнате на четвертом этаже горела настольная лампа, хотя за окном стоял день. На столе прибавилось материала.
К трем прежним стопкам добавились четыре новые, все выровнены по краю с той же точностью до четверти дюйма.
Ленц сидел без пиджака, в нарукавниках. Черные сатиновые нарукавники поверх рубашки, я такие видел последний раз у бухгалтера в Спрингфилде, старика лет семидесяти.
— Митчелл. — Он не поднял головы. — Сорок первый ящик со склада. Накладные за сентябрь семьдесят первого. Здесь еще на два эпизода, если поставщик окажется тот же.
— Я завтра улетаю в Неваду.
Тогда он поднял голову.
— Надолго?
— Не знаю. Дело на плотине Гувера, труп женщины найден в техническом тоннеле.
Ленц положил очки на бумаги.
— Значит, вас убирают из города.
— Томпсон говорит то же самое.
— Ваш Томпсон не дурак. — Он откинулся на стуле. — Хорошо, что вы зашли. Садитесь, у меня к вам как раз есть вопрос, и, кажется, он совпадает с вашим.
Я сел.
— Гейл, — сказал Ленц. — Как долго вы рассчитываете держать его в живых по нынешней схеме? — Он спросил это так же, как спрашивал про графы в описи, без нажима, деловито.
— Пока он проходит как источник под защитой. Имя знают трое, вы, Уиттакер и я.
— Трое сегодня, — сказал Ленц. — В суде их будет тридцать. Он подписал заверительные надписи на актах приемки. Его подпись стоит на изъятых документах. Защита получит копии материалов, и первое, что сделает адвокат Холта, сравнит почерки и спросит, где сейчас находится юрист, заверявший эти бумаги, почему он до сих пор не допрошен. Через месяц, максимум через два, ваш источник перестанет быть источником и станет свидетелем обвинения. Открыто, с фамилией в протоколе.
— Я это понимаю.
— Понимать мало. — Ленц придвинул к себе чистый лист. — Что вы предприняли?
— Пока ничего сверх обычного. Он живет дома, ходит на службу. Контора после обыска работает, Холт под подпиской о невыезде и залогом.
— Холт под залогом? — Ленц поднял брови. — Вот с этого и надо начинать. Пока он на свободе, ваш Гейл ночует в трех милях от человека, которого посадил.
Он написал на листе первую строку.
— Порядок такой, — сказал Ленц. — Официального механизма защиты свидетелей у нас с вами почти нет. Программа существует три года, начали ее по закону об организованной преступности, ведет маршальская служба. Работает она пока плохо и медленно. Людей мало, денег тоже, берут туда в основном тех, кто дает показания по делам мафии. Финансовый свидетель по налоговому делу под их критерии проходит с трудом.
— Значит, его не возьмут?
— Возьмут, если правильно все написать. — Ленц постучал карандашом. — Основание должно звучать не просто, что свидетель боится, а то, что имеется конкретная угроза жизни свидетеля, связанная с организованной преступной структурой. Слово организованная тут ключевое, без него бумага полетит в корзину.
— У меня есть человек, вылетевший из окна в Нью-Йорке за три недели до этого.
— Вот именно. — Ленц записал. — Как там его, Рурк, верно? Он никак не связан с Гейлом официально?
— Он был у Гейла в кабинете под легендой прикрытия. Об этом знаю только я и теперь вы.
— Плохо. — Ленц покачал головой. — В докладе это не напишешь, придется оформлять иначе. — Он подумал. — Пойдем от другого. Ваш Гейл сам сообщал вам о признаках слежки за собой?
Я вспомнил записку с бланка конторы.
— Сообщал. Писал, что Холт дважды за два дня спрашивал, все ли у него в порядке. И что из хранилища вывозили папки.
— Это уже годится, — сказал Ленц. — Изложите письменно, с датами. Ваш рапорт как агента, наблюдавшего источник, весит больше, чем его собственные жалобы. Дальше нужно заявление самого Гейла об угрозе. И еще ходатайство прокуратуры. Уиттакер подпишет, ему свидетель нужен целым и невредимым не меньше нашего.
Он писал быстро, четкими буквами, нумеруя пункты.
— Пока идет оформление, а это будет длиться недели три, — сказал Ленц, — его надо чем-то занять и куда-то убрать. Из конторы ему увольняться нельзя, это сигнал. Значит, длительная командировка или отпуск по болезни с документом от врача. У него есть надежный врач?
— Есть. Я велел ему вызвать врача в день облавы.
Ленц впервые посмотрел на меня с чем-то похожим на одобрение.
— Предусмотрительно.
— Случайно вышло.
— Такое не бывает случайно, — сказал он и вернулся к листу. — Значит, продление больничного, выезд из города к родственникам, адрес известен только Уиттакеру и мне. Телефонная связь через нейтральный номер, не домашний. Деньги на первое время по статье расходов на свидетелей, я проведу.
Он поставил точку и придвинул лист ко мне.
— Прочтите и скажите, чего я не учел.
Я прочел. Семь пунктов, каждый с исполнителем и сроком.
— Одного не учли, — сказал я. — Он не поверит, что это всерьез, пока не увидит бумагу. После того, как я его завербовал, он жил только на моем честном слове, спал по три часа. Ему нужно что-то более надежное.
— Разумно. — Ленц пометил на полях. — Первое, что придет с маршальской службы, покажу ему лично. И вот еще что, Митчелл.
— Да?
— Вы уезжаете, это к лучшему. — Он снял нарукавники и положил рядом, один на другой. — Не потому, что от вас нет пользы, а потому, что вы для него сейчас как красная тряпка для быка. За вами давно следят, вы сами это говорили. Пока вы ездите к тайнику на Джорджия-авеню, вы его подсвечиваете. Пусть связь идет только через меня. Меня никто не пасет, я счетовод из казначейства.
— Ленц, вас теперь тоже будут пасти.
Он поправил рукава рубашки.
— Возможно, — сказал он. — Но я не хожу к тайникам и не встречаюсь с людьми на заброшенных заправках. Я закидываю банки письмами. Меня можно убить, но нельзя поймать на нарушении, это разные вещи, для таких, как Холт, вторая неудобнее первой.
Он взял верхнюю папку из четвертой стопки, показывая, что разговор окончен.
— Позвоните мне из Невады. Раз в неделю достаточно.
— Хорошо.
— Митчелл. Ваш Гейл дрянной человек, — сказал Ленц ровно. — Он практиковал без диплома, заверял подложные акты и предал тех, кто ему платил, как только его прижали. Ни одного смягчающего обстоятельства.
— Так и есть, человек слаб.
— Так вот, чтобы вы понимали, зачем я потрачу на него три недели работы. — Ленц раскрыл папку. — Не потому, что он этого стоит. А потому, что если кто-то другой увидит, чем кончил этот, следующего мы не завербуем никогда.
Дома пахло тушеным мясом.
Николь стояла у плиты в фартуке поверх домашней рубашки, с волосами, схваченными на затылке. На столе лежал мой раскрытый чемодан, старый, с потертым углом, вытащенный из кладовки.
— Слышала уже, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты звонил в четыре, я не успела снять трубку, потом позвонила в отдел, мне сообщил этот твой рыжий.
— О’Коннор.
— Он сказал, что тебя отправили в Лас-Вегас и что тебе везет, как никому другому. — Она сняла крышку, помешала и накрыла обратно. — Я объяснила ему, что такое плотина Гувера в марте. Он расстроился.
Брут лежал у двери и стучал хвостом по полу. Кассия сидела прямо у чемодана, она всегда садилась у чемодана, едва тот появлялся.
Я снял пальто.
— Ленц берется оформить Гейлу защиту.
— Он успеет?
— Три недели по его расчету.
— А по-твоему?
— Скорее всего, месяц. Но Ленц должен успеть, он толковый.
Николь поставила на стол две тарелки.
— Значит, целый месяц человек будет ходить и оглядываться по сторонам, — сказала она. — Ешь, пока горячее.
Мы поели молча. За окном шел дождь, редкий, по стеклу тянулись длинные полосы капель.
Потом она отодвинула тарелку.
— Сколько тебя не будет?
— Не знаю. Пока не закончу.
— Это может значить неделю, а может и все полтора месяца.
— Как получится. Я постараюсь закончить быстрее.
Николь посмотрела на чемодан.
— Ладно, — сказала она. — Тогда давай собирать вещи, потому что ты возьмешь только три рубашки и лабораторный ящик, а потом будешь стирать носки в раковине мотеля.
Мы собирали вещи вдвоем.
Она укладывала методично, как это делают люди, привыкшие к дежурствам, рубашки стопкой, брюки поверх, обувь завернула в бумагу.
— Днем там будет градусов семьдесят, — сказала она. — Ночью сорок. Там пустыня. Бери свитер и куртку, но не пальто, в пальто ты там сваришься.
— Откуда ты знаешь?
— Мы возили объект в Аризону в семидесятом. — Она сложила свитер. — Три дня стояли на охране в пустыне. Днем я думала, что умру от жары, ночью что от холода.
Лабораторный ящик я собирал сам, за столом в углу.
Пробирки в гнездах, обмотанные фланелью. Спиртовка, флакон с денатуратом отдельно, в жестянке. Реактивы в притертых пузырьках, каждый подписан пластырем. Пинцеты, скальпель, кисти из беличьего волоса. Пакеты полиэтиленовые и бумажные. Рулетка стальная и складной фут. «Никон» с двумя объективами и вспышкой, две пленки на тридцать шесть кадров и еще шесть в запас. Фонарь на пять батарей и восемь батарей отдельно.
— Тоннель на пятьсот футов ниже реки, — сказал я, укладывая батареи. — Там должно быть сыро и темно.
— Веревка есть?
Я посмотрел на нее.
— Нейлоновая, тридцать футов, в гараже, — сказала Николь. — Я ее привезла из ранчо и с тех пор не трогала. Возьми ее. В пещере она тебе пригодится.
Я сходил в гараж и принес веревку.
Часов в одиннадцать она села на край кровати и стала расплетать волосы.
— Итан.
— Что?
— Не в укор говорю, просто хочу сказать один раз и больше не возвращаться. — Она вынула шпильку. — Все это время ты ездил по тайникам, ходил ночью на заброшенные заправки к людям, которые могли привести за собой кого угодно, вел дело в одиночку, хотя тебя за это могли уволить. Я знала и молчала, потому что понимала, зачем ты это делаешь.
— Я так и думал.
— А теперь тебя отправили за две тысячи миль отсюда, я, как ни странно, рада. — Она положила шпильки на тумбочку. — Потому что там, на плотине, у тебя будет обычное дело. Труп, тоннель, сканер и подозреваемые. Ты это умеешь, там в тебя не станут стрелять из-за угла за то, что ты слишком много знаешь.
— Могут и там.
— Да, но это будут другие люди, не такие опасные. — Николь легла. — Но не за это.
Собаки устроились на своих местах: Брут у двери, Кассия у кровати.
Из дому мы вышли в половине шестого утра.
Небо стояло серое, до рассвета оставалось около часа. Дождь кончился ночью, на асфальте дороги лежала мокрая пленка, отражавшая фонари.
Николь отвезла меня, она заступала в дневную смену и все равно ехала в город.
Брут и Кассия проводили нас и потом долго лаяли, когда мы ушли. Они поняли что я уезжаю еще вечером, у чемодана, и с той минуты не отходила ни на шаг.
В Нэшнл приехали в четверть седьмого.
Зал вылета жил утренней суетой. Очередь к стойке, тележки, объявления из динамиков, запах кофе из буфета. За стеклом на поле разгружали почтовые мешки.
Я сдал чемодан. Лабораторный ящик оставил при себе, как всегда, в багаж такое не сдают.
— Позвонишь, когда доберешься? — спросила Николь.
— Позвоню вечером, по местному времени. У них там на три часа позже.
— Значит, у меня будет долгая ночь. — Она поправила мне воротник, коротким привычным движением. — Ничего, я не сплю.
— Николь.
— Что?
— Если позвонит Ленц, а меня не будет, запиши слово в слово. Он говорит короткими фразами и не повторяет.
— Записывать я умею. — Она чуть улыбнулась. — Езжай уже.
Объявили посадку.
Она не стала провожать до выхода, не любила этого. Постояла, кивнула и пошла к дверям, прямая, в темном жакете, не оглядываясь.
Я летел через Чикаго, с пересадкой.
Первый отрезок пути прошел в облаках, серых и плотных, внизу ничего не показывалось часа полтора. Потом облака разошлись, под крылом потянулись плоские квадраты полей Огайо и Индианы, все еще в снежных полосах вдоль лесополос.
В О’Харе мы стояли час десять. Я выпил кофе в буфете, посмотрел на табло и снова пошел на посадку.
Второй отрезок оказался длинным.
Вначале под крылом лежала равнина, прямые дороги, поля, реки в ивняке. Потом равнина стала суше и рыжее.
Вскоре пошли Скалистые горы, белые хребты, глубокие тени в ущельях, тонкие нитки дорог, серпантином забирающиеся вверх и обрывающиеся.
За горами открылась другая земля.
Плоская, бурая, разлинованная только руслами высохших рек. Ни лесов, ни зелени, ни городов, на сотни миль пустое пространство, рыжее с прожилками серого, с длинными тенями от столовых гор. Я сидел у окна и смотрел, не отрываясь, минут сорок.
В Лас-Вегасе мы сели в двадцать минут первого по местному времени.
Дверь самолета открыли, в салон ворвался воздух, каким я не дышал со времени поездки на мыс Канаверал, сухой, легкий, теплый, без единой капли влаги. Семьдесят два градуса по Фаренгейту. После вашингтонской мороси это было, как удар в грудь.
Аэропорт «Маккарран» стоял на краю пустыни, маленький, приземистый, с пальмами вдоль подъезда. У выхода из зала прилета в ряд стояли игровые автоматы.
Прямо в терминале, десятка полтора. Человек в ковбойской шляпе неторопливо кормил один из них монетами, дожидаясь багажа.
Меня встречал представитель Бюро мелиорации.
Сухой человек лет пятидесяти, в форменной рубашке цвета хаки с нашивкой на рукаве, в очках, с папкой под мышкой. Загорелый до кирпичного цвета, с белой полосой на лбу от шляпы.
— Специальный агент Митчелл? Реймонд Осгуд, Бюро мелиорации. — Рукопожатие сухое и крепкое. — Машина снаружи. До плотины тридцать миль, дорога хорошая, доедем меньше чем за час.
Машина оказалась пыльным «Фордом» с эмблемой Министерства внутренних дел на дверце и с раскаленной от солнца крышей.
Осгуд опустил стекла и вырулил на шоссе.
Город быстро закончился. За последними мотелями и заправками сразу пошла пустыня.
Бурый щебень, редкие креозотовые кусты, юкки с торчащими вверх сухими стеблями. Горы по горизонту стояли слоистые, полосатые, красно-серые, и воздух над асфальтом дрожал.
— Первый раз здесь? — спросил Осгуд.
— Да.
— Летом бы вам не понравилось. В июле сто пятнадцать в тени, а тени нет. — Он вел ровно, положив на руль обе руки. — Сейчас хорошее время. Две недели хорошего времени, потом наступит жара.
— Расскажите про объект.
Осгуд помолчал, будто прикидывая, с чего начать.
— Плотина бетонная арочно-гравитационная, — сказал он. — Высота от основания до гребня семьсот двадцать шесть футов. Толщина у подошвы шестьсот шестьдесят, у гребня сорок пять. Бетона в теле плотины три с четвертью миллиона кубических ярдов. Заливали с тридцать третьего по тридцать пятый годы, блоками, потому что монолитом такая масса остывала бы сто с лишним лет.
— Как остужали?
— Трубами. — Он покосился на меня, проверяя, интересно ли мне слушать. — В каждый блок при заливке закладывали решетку из однодюймовых стальных труб, по ним гнали холодную воду с холодильной станции. Пятьсот восемьдесят две мили труб, если считать все. Потом трубы заполнили раствором и оставили внутри. Они там до сих пор.
— То есть внутри тела плотины расположена сеть пустот и труб?
— Не пустот, — поправил Осгуд. — Заполненных труб. Но потерны есть, галереи. Смотровые, дренажные и кабельные. Мили ходов, на разных отметках. Часть по проекту, для наблюдения за состоянием бетона и за подошвой. Там датчики и дренаж, влага сочится через тело, это нормально, для того галереи и делали.
— В такой галерее ее и нашли?
— Да, так и есть. — Он сбавил ход перед поворотом. — Нижняя дренажная, аризонская сторона, отметка ниже уровня реки. Туда ходит обходчик по графику, два раза в неделю.
Дорога пошла под уклон, потом резко вильнула, огибая скальный выступ.
Перед нами открылся вид на плотину.
Каньон обрывался вниз футов на восемьсот. Черные вертикальные стены, слоистые, с осыпями. Внизу лежала река, узкая, ярко-зеленая, неподвижная с высоты.
А поперек каньона стояла плотина.
Огромный белый вогнутый щит, зажатый между двумя черными скалами. Сверху по гребню шло шоссе с фонарями и парапетом, по которому, крохотные с этой точки, ползли машины.
С другой стороны, выше, лежало водохранилище. гладкая синяя вода, уходящая между рыжими хребтами. Ниже, у подножия, торчали четыре круглые башни водозаборов и приземистые крыши машинных залов.
Осгуд сбросил скорость.
— Всегда притормаживаю здесь, — сказал он. — Сорок лет смотрю и все равно каждый раз, как первый.
Я смотрел молча.
От белого бетона било солнцем так, что резало глаза. По низу, у подножия, из отводящих труб выходила вода. Там, футов на сто, висела водяная пыль, в ней стояла радуга.
— Ниже уровня реки, говорите, — сказал я.
— На пятьсот с лишним футов. — Осгуд тронулся дальше. — Спускаться будем на служебном лифте, потом пешком. Возьмите с собой что-нибудь теплое, агент. Наверху сейчас семьдесят два, а там, внизу, круглый год пятьдесят пять и сырость. Люди в первый раз не верят и потом мерзнут.
Машина пошла вниз по серпантину, к гребню.
Гул стал слышен раньше, чем мы доехали, низкий, ровный, идущий не из воздуха, а откуда-то снизу, словно из-под камня. Он не менялся ни на секунду.
— Что это за шум?
— Агрегаты, — ответил Осгуд. — Семнадцать турбин. Они никогда не останавливаются.

----------

Глава 2 Внутри бетонного гиганта

Глава 2 Внутри бетонного гиганта
Административный корпус стоял на невадской стороне, выше гребня.
Приземистое здание из бетона, отделанное камнем, с медными дверями и полами из терраццо. Тридцатые годы, стиль тех лет. Строгие углы, ниши, орнамент индейских племен по фризу.
Внутри пахло пылью и нагретым линолеумом. Под потолком крутились вентиляторы, хотя на дворе уже март. Через открытые окна тянуло сухим воздухом пустыни.
Осгуд провел меня по коридору мимо застекленных шкафов с моделями турбин и постучал в двойную дверь. Там меня уже ждали.
Присутствующие собрались в комнате с длинным столом и картой водохранилища во всю стену.
— Специальный агент Митчелл, Федеральное бюро расследований, — представил Осгуд. — Прибыл по запросу.
Поднялись не все.
— Уоллес Финдли, суперинтендант, — сказал грузный человек лет шестидесяти во главе стола. Рубашка с закатанными рукавами, руки в старых шрамах, лицо тяжелое. — Спасибо, что прилетели быстро. Хотя, скажу сразу, я не понимаю, зачем вы нам.
— Дуайт Барлоу, шериф округа Мохаве, — представился второй, поднявшись и подав руку. Аризонская сторона, форменная рубашка цвета хаки, шляпа на столе перед ним, лет сорока пяти, загорелый и спокойный. — Тоннель на моей территории, если вам интересно. Тридцать футов восточнее середины гребня.
— Еще как интересно.
— Так я и думал.
Дальше по столу сидели остальные.
Начальник службы эксплуатации Лестер Мид, сухой, лысеющий мужчина, лет пятидесяти, с логарифмической линейкой в нагрудном кармане, как другие носят ручку. Затем начальник охраны объекта Фрэнк Тэйт, отставной военный по выправке, немногословный.
Инженер по гидросооружениям Кэтрин Роум, единственная женщина за столом, лет тридцати пяти, коротко стриженная, в форменной рубашке Бюро мелиорации, с папкой чертежей перед собой. В углу, чуть в стороне от стола, сидел старик.
Лет семидесяти, крупный, с прямой спиной и белыми, коротко остриженными волосами. Костюм светлый, летний, дорогой, при галстуке, единственный в комнате при галстуке.
Руки лежали на трости с латунным набалдашником. Правая нога вытянута вперед, и на ноге тяжелый ортопедический ботинок со шнуровкой до середины голени и утолщенной подошвой.
— Гарри Ван Дорн, — сказал он, не вставая. Голос низкий, ровный, с той властностью, какую не приобретают, а вырабатывают за десятилетия. — Консультант объекта. Простите, что не поднимаюсь, агент. Нога.
— Мистер Ван Дорн работал здесь с тридцать второго года, — сказал Финдли, и в голосе появилось почтение, которого не было слышно при обращении ко мне. — Начинал старшим инженером по укладке бетона. Через него прошла половина этой плотины.
— Больше половины, — сказал Ван Дорн. — Но кто теперь считает.
Финдли раскрыл папку.
— Изложу коротко, чтобы вы понимали обстановку. — Он говорил как человек, привыкший докладывать комиссиям. — Погибшая Сара Коул, тридцать один год, доктор наук по геологии, руководила независимой группой из четырех человек. Работали по гранту частного фонда, изучали размыв берега ниже плотины и состояние скального примыкания. Разрешение на пребывание в нижнем бьефе у них имелось, оформлено через наше региональное управление.
— А на пребывание внутри тела плотины?
— Такого не имелось, — ответил Финдли. — И вот в этом вся суть, агент. В галереи допускают по служебной необходимости, с оформленным нарядом, с сопровождающим и с газоанализатором. Она прошла туда одна, без наряда, без сопровождения и ночью. Как прошла, выясняем.
— Ключ?
— Двери потерн запираются, — сказал Тэйт, начальник охраны. — Ключи по описи, на посту. Ни один не пропал, я проверил лично, дважды.
— Значит, кто-то открыл ей.
— Или она открыла сама, — сказал Финдли. — Эти люди, агент, лазили по каньону в любое время суток, спускались по скалам без страховки, ставили приборы там, где я бы не поставил и на веревке. Дисциплины ноль. Я трижды говорил им это в лицо.
— От чего она умерла?
— От газа, — ответил Финдли. — Нижние дренажные галереи сырое место, вода сочится через тело плотины и скалу, там стоячий воздух. Скопления сероводорода бывают, это известно, для того и полагается газоанализатор.
Шериф Барлоу слегка кашлянул.
— Скажу от себя, — произнес он. — Я спускался туда с обходчиком через два часа после находки. Запах стоял спаси господи. Тухлые яйца, ни с чем не спутаешь. Я в этой должности одиннадцать лет и много раз бывал в шахтах.
— Вскрытие проводили?
— Провели в субботу, в Боулдер-Сити, — сказал Барлоу. — Наш окружной патологоанатом плюс врач из больницы. Заключение предварительное: асфиксия. Причина вдыхание сероводорода. Тело до сих пор в холодильнике, я не разрешил выдавать родственникам, пока не приедет федеральный агент.
— Почему не разрешили?
Барлоу помолчал.
— Потому что ее палатку перевернули в ту же ночь, — сказал он. — И прибор пропал. Дорогой прибор, немецкий. А газ, агент, палаток не переворачивает.
За столом стало тихо.
— Спекуляции, — сказал наконец Финдли. — В лагере у них ничего не запиралось, а внизу ходят кто попало, рыбаки, туристы, бродяги с шоссе. Украли прибор, при чем тут ее смерть.
— Может, и ни при чем, — согласился Барлоу. — Мое дело доложить.
Ван Дорн в углу шевельнулся.
— Позвольте старику вставить слово, — сказал он.
Все повернулись.
— Мне жаль эту девушку, — сказал Ван Дорн. — Искренне жаль, у меня внучка ее возраста. Но скажу то, чего остальные не говорят из вежливости. — Он положил ладони на набалдашник. — Она искала трещины там, где стоит монолит, рассчитанный на тысячу лет. Три миллиона кубических ярдов бетона, агент. Мы клали его блоками по пятьдесят футов, охлаждали трубами, шов за швом инъектировали раствором под давлением. Каждый блок принимали по журналу, с подписью. Я эти подписи ставил своей рукой.
— Она находила трещины?
— Она пыталась найти, — сказал Ван Дорн. — Это разные вещи. Молодежь приезжает с новыми приборами и полагает, будто прибор заменяет человеческое чутье. Прибор показывает отражение волн. Что именно отразилось, надо еще оценивать и думать головой. В теле плотины пятьсот восемьдесят миль стальных труб, тысячи закладных деталей, температурные швы, дренажные колодцы. Любой сканер выдаст вам там столько аномалий, что хватит на диссертацию и на создание паники в газетах.
— Она говорила с вами о результатах?
— Приходила дважды. — Ван Дорн смотрел на меня прямо и спокойно. — В первый раз с вопросами по журналам укладки за тридцать пятый год. Во второй с распечатками и просьбой прокомментировать. Я сказал ей, молодая леди, вы приняли трубопровод охлаждения за пустоту. Она не согласилась. Мы расстались без ругани.
— Когда это произошло?
— Первый раз в январе. Второй недели три назад.
Я записал.
— Мне понадобится доступ в галерею, где нашли тело, — сказал я. — Сегодня же. И тело мне тоже понадобится для осмотра, до выдачи родственникам.
Финдли поморщился.
— Агент, спуск в нижние потерны это наряд, инструктаж, сопровождающее лицо и газоанализатор. Быстро не выйдет.
— Значит, оформляйте наряд, — сказал я. — Я подожду двадцать минут.
Кэтрин Роум впервые подала голос.
— Я могу провести, — сказала она. — У меня допуск во все галереи, я по ним хожу каждую неделю, снимаю показания с закладных приборов. И чертежи у меня с собой.
Финдли посмотрел на нее и махнул рукой.
Спуск начинался из галереи в теле плотины, куда попадали через тоннель, пробитый в скале со стороны невадского берега.
Роум выдала мне каску с фонарем, брезентовую куртку и прибор, коробку размером с полевую рацию, с ремнем через плечо и с индикаторной трубкой.
— Газоанализатор Драгера, — сказала она. — Насос ручной, качаете грушей, воздух идет через трубку, реактив меняет цвет. Трубки на сероводород вот эти, с оранжевой меткой. Меняем каждый раз перед спуском.
— Часто он показывает наличие серы?
— За два года у меня было три раза. — Она защелкнула застежку. — Но не в этой галерее. Ниже, в дренажных штольнях, у примыкания к скале.
Лифт стоял в шахте, пробитой в бетоне. Это была клеть с решетчатой дверью, кабель, лампа под потолком в проволочном плафоне. Кабина шла медленно, с легким покачиванием.
По мере спуска менялся звук.
Наверху гул турбин слышался как ровный низкий фон, идущий отовсюду. На середине он стал плотнее, к нему добавилась вибрация.
Не звук, а дрожание, ощущаемое ступнями и ладонями через поручень. Внизу гул превратился в нечто, заполняющее всю грудную клетку, разговаривать пришлось громче.
Изменилась температура.
Наверху, у портала, была жара в семьдесят с лишним градусов и сухость. На отметке ниже уровня реки уже пятьдесят пять и сырость такая, что воздух казался густым. Я надел куртку.
Клеть остановилась. Барлоу отодвинул решетку.
Галерея уходила в обе стороны. Коридор шириной около шести футов, высотой около семи, с полукруглым сводом.
Стены и свод из серого голого бетона тридцатых годов, с отпечатками дощатой опалубки. Доски шириной дюймов восемь, рисунок древесины виден до сих пор, как отпечаток пальца.
По стенам тянулись трубы и кабели на кронштейнах. Вдоль пола шел дренажный лоток, и в нем текла вода, тонкой струей, непрерывно.
Со свода капало. Не часто, но постоянно, на бетоне под каплями лежали белесые натеки. Это известь, вымываемая водой из бетона за сорок лет.
Такие же натеки я видел в пещерах Миссури, только там они появились из-за известняка, а здесь из-за цемента.
Лампы висели через каждые сорок футов, тусклые, в решетчатых плафонах, между ними стояла темнота.
— Сюда, — сказала Роум. — Двести сорок футов по галерее, потом ответвление направо.
Мы пошли по указанному направлению.
Шаги отдавались коротким эхом, гасли в сырости. Гул турбин сюда не проникал сквозь воздух, он слышался через бетон.
Приложив ладонь к стене, я ощутил ровную дрожь, как от работающего мотора под рукой.
— Она всегда так дрожит? — спросил я.
— Всегда, — сказала Роум. — Семнадцать агрегатов. Их останавливают по одному, на ремонт. Все вместе никогда.
Ответвление оказалось уже основной галереей. Около четырех футов в ширину, тупиковое, с дренажным колодцем в конце. Здесь висела только одна лампа, у входа, дальше свет не проникал.
Барлоу включил фонарь.
На полу белой краской обвели контур. Голова к тупику, ноги ко входу.
— Так она и лежала, — сказал Барлоу. — Обходчик обнаружил тело вчера, в половине седьмого утра. По его словам она лежала ничком, лицо повернуто вправо. Мы сфотографировали ее, потом подняли.
Я присел у контура и посветил вниз.
Бетон под ним был темнее, из-за сырости, обычной для этого места. Никаких следов волочения или борозд. Пыли на полу нет, тут слишком влажно.
— Запах, о котором вы говорили, — сказал я.
— Я почувствовал его вот тут, — Барлоу показал в глубь тупика, к колодцу. — Сейчас, честно скажу, я его не чувствую.
Роум сняла крышку с прибора, вставила трубку и качнула грушей десять раз.
Мы посмотрели на трубку.
Реактив внутри остался прежним, без изменения цвета.
— Ноль, — сказала она. — Ниже порога.
— Проветрилось за четыре дня, — сказал Барлоу. — Тут тяга есть, слабая, но есть.
— Возможно. — Я поднялся. — Мисс Роум, откуда сюда идет воздух?
— Из основной галереи, а туда от вентиляционной шахты на аризонской стороне. — Она развернула чертеж и присела на корточки, разложив его на колене. — Вот, синим цветом обозначены приточные каналы. Тупики проветриваются плохо, за счет разности температур.
— А люки? Служебные проемы?
Она провела пальцем.
— Вот здесь, за колодцем, лаз в нижнюю штольню. Круглый, диаметр тридцать дюймов, закрыт стальной крышкой на четырех болтах.
Я подошел к колодцу и посветил.
Крышка стояла на месте. Шестигранные болты четыре штуки, диаметром около трех четвертей дюйма.
Три из них покрывала ровная рыжая корка, наросшая годами и слившаяся с фланцем в единое целое.
Четвертый выглядел иначе. Ржавчина на головке содрана, грани блестели тускло-серым, а по краю фланца, вокруг гнезда, лежала свежая рыжая крошка.
— Барлоу, — позвал я. — Посветите сюда.
Он так и сделал.
— Ключом работали, — сказал он помолчав. — Недавно.
— Мисс Роум, когда сюда в последний раз спускалась ремонтная бригада?
Она пролистала блокнот.
— По журналу в октябре. Осмотр дренажа, крышку не вскрывали, запись есть.
Я достал «Никон», навинтил вспышку и отснял восемь кадров. Общий вид, крышка, каждый болт отдельно, с приложенной складной линейкой для масштаба.
Потом собрал крошку ржавчины кистью в бумажный пакет и надписал.
После плотины мы сразу отправились на осмотр тела. Оно находилось в Боулдер-Сити, в холодильной камере при окружной больнице.
Помещение маленькое, кафель до потолка, две каталки, лампа с рефлектором. Патологоанатом, усталый человек лет шестидесяти по фамилии Пирс, откинул простыню и остался стоять у стены, скрестив руки.
Я работал минут двадцать, с лупой.
Сначала осмотрел лицо. Отвернул веко и посветил.
Склеры чистые. Ни сосудистой инъекции, ни отека конъюнктивы. Роговица помутнела, как мутнеет у всех через несколько суток. По горизонтали лежала темная полоса подсыхания, обычное посмертное явление. Но раздражения никакого нет.
Дальше слизистая носа и рта. Тоже чисто.
Затем руки. Я поднял левую кисть и осмотрел ногтевые ложа под лупой. Потом проделал тоже самое с правой рукой.
— Доктор Пирс, — сказал я. — В заключении у вас указана асфиксия от вдыхания сероводорода.
— Предварительное заключение, — сказал Пирс. — Обстановка соответствовала. Мне так и доложили, там галерея, стоячий воздух и характерный запах.
— Брали кровь на анализ?
— Брали. Результат ждем из Лас-Вегаса, лаборатория загружена. — Он потер лицо. — Агент, я один патологоанатом на округ. У меня в этом месяце было девять вскрытий, из них четыре после дорожных катастроф.
— Понимаю. — Я опустил простыню до ключиц. — Тогда посмотрите вместе со мной, если не трудно.
Он подошел ближе.
— Сероводород сильный раздражитель, — сказал я. — При концентрации, убивающей за минуты, он мгновенно бьет по слизистым. Глаза краснеют, конъюнктива отекает, слизистая носоглотки воспаляется. Это описано во время исследований аварий у шахтеров и рабочих очистных сооружений. Те кто выжил первым делом жалуются на резь в глазах.
Я приподнял веко и подал ему лупу.
— Смотрите. Склера чистая. Отека нет. Инъекции сосудов тоже нет.
Пирс наклонился и долго смотрел.
— Чисто, — сказал он наконец.
— Теперь ногти. — Я поднял кисть. — При сероводородном отравлении кровь темнеет, ложа приобретают серо-синий цвет, иногда с зеленоватым оттенком. У нее ложа бледные, с розовым.
Пирс взял руку, посмотрел и положил обратно.
— Верно, — сказал он.
— И еще одно. Запах.
— Там в галерее стоял характерный запах, шериф это подтверждает.
— Запах стоял в галерее, — повторил я. — А от тела при вскрытии он шел?
Пирс замолчал.
— При вскрытии полостей у отравившихся сероводородом запах обычно ощутим, — сказал я. — Иногда сильно.
— Запаха не было, — медленно произнес Пирс. — Я помню. Еще отметил про себя и решил, что за сутки выветрилось.
— За сутки такой запах не выветривается из тканей.
Барлоу у двери переступил с ноги на ногу.
— То есть она погибла не от газа, — сказал он.
— Да, она погибла по другой причине, — поправил я. — Она умерла от нехватки кислорода, тут я с доктором не спорю, асфиксия налицо. Но без раздражения слизистых и изменения цвета крови. Значит, она дышала она чем-то, не раздражающим слизистую и не связанной с проникновением в кровь. Чем-то, просто вытесняющим кислород.
— А запах в тоннеле?
— Это местное явление либо он там попал случайно, — ответил я. — В дренажных колодцах гниет органика, сероводород сам образуется там. Достаточно вскрыть люк в нижнюю штольню и оставить открытым на пару часов.
Пирс сел на табурет.
— Я поторопился, — сказал он.
— Вы работали по обстановке, а обстановку вам подготовили, — сказал я. — Мне нужна одежда покойной. Вся, которая была на ней.

----------

Глава 3 Сапог

Глава 3 Сапог
Одежду держали в кладовой при морге. Два подписанных и заклеенных бумажных мешка.
Я попросил стол, лампу и полчаса свободного времени, чтобы меня не отвлекали.
Разложил на чистой бумаге все, что нашел. Фланелевая рубашка, свитер, брезентовая куртка, джинсы, носки, ботинки на шнуровке. Все рабочее, ношеное, с пятнами от полевой работы.
Начал с ботинок, потом перешел к джинсам.
Джинсы оказались с отворотами, широкие, дюйма по три, как сейчас носят. В отвороте всегда собирается все, где человек проходил за день, песок, семена, пыль и крошки.
Я вывернул правый отворот над листом бумаги и постучал.
Высыпался обычный мусор: песок каньона, мелкая щебенка, сухие обломки растений и шерстинки.
Вывернул левый.
Из него, вместе с песком, вышло кое-что другое. Тонкий белесый налет, приставший к ткани изнутри, с ним маслянистая пленка, из-за которой песчинки слиплись комочками.
Я взял лупу.
Ткань в отвороте выглядела странно. Волокна по краю сгиба переломанные, топорщатся, будто их ломали, а не терли.
Так рвется не изношенная ткань, а промороженная. На сильном холоде волокно теряет гибкость и крошится при первом же сгибе.
— Доктор, есть дистиллированная вода? И спирт?
— Есть и то и другое.
Дальше я работал еще полчаса, разложив на столе набор из ящика.
Сначала снял налет и пленку скальпелем на предметное стекло, потом сделал смыв спиртом с участка ткани площадью около квадратного дюйма и собрал в пробирку.
Достал из ящика медную проволоку в деревянной ручке и спиртовку.
— Что это? — спросил Барлоу.
— Проба Бейльштейна, — сказал я. — Старый метод, ему уже лет девяносто. Показывает галогены, хлор, фтор, бром в органическом веществе.
Зажег спиртовку и прокалил проволоку добела. Пламя над ней стояло ровное, чуть желтоватое от натрия.
Я держал проволоку, пока пламя не очистилось. Потом дал проволоке остыть до темного цвета, коснулся ею смыва и снова поднес к огню.
Пламя вспыхнуло ярко-зеленым цветом.
Не желтым или голубым, а насыщенным зеленым цветом, с изумрудным оттенком по краю. Такой цвет держался секунды три, потом сошел.
Пирс поднялся с табурета.
— Повторите-ка, — попросил он, не сводя глаз с проволоки.
Я повторил дважды, с новой проволокой и с чистого участка ткани. Оба раза появилось зеленое пламя.
Затем контрольный тест, прокалил проволоку, коснулся чистого спирта и поднес к огню. Пламя осталось обычным.
— Галогенированный углеводород, — сказал я. — В отвороте ее джинсов.
— Что это значит на нормальном языке? — спросил Барлоу.
— Это значит тут был хладагент. — Я погасил спиртовку. — Фреон. Дихлордифторметан, он же фреон-двенадцать. Основной хладагент промышленных холодильных установок. Сам по себе он испаряется без остатка, но уходит не весь. В компрессорных системах он растворен в машинном масле и переносится вместе с ним. Осевшая масляная пленка держит его долго.
Я показал на переломанные волокна.
— А вот это холод. Ткань заморожена, очень сильно. Фреон-двенадцать кипит при двадцати двух градусах ниже нуля. Струя из системы под давлением дает температуру, при которой хлопок делается ломким, как бумага.
Пирс медленно сел обратно.
— Значит, ее заперли там, где стоит холодильная установка, — сказал Барлоу.
— Туда, где она находилась, поступал фреон, — ответил я. — Он тяжелее воздуха примерно вчетверо. В закрытом помещении без вентиляции он ложится снизу и вытесняет воздух наверх. Человек внутри не чувствует ни запаха, ни удушья, потому что удушье мы ощущаем не от нехватки кислорода, а от избытка углекислого газа в крови. Тут углекислый газ выдыхается нормально. Сознание утекает незаметно.
Я вспомнил бункер под стартовым столом во Флориде и тусклеющий свет ламп, когда я и сам чуть не погиб от удушья.
— Ни раздражения слизистых, ни изменения цвета крови, — сказал я. — Только то, что мы видим.
Барлоу снял шляпу и провел рукой по волосам.
— Где на плотине есть холодильные установки?
— В машинном зале, — ответил я. — И везде, где есть кондиционирование и охлаждение агрегатов. Мисс Роум покажет по схеме. Нам нужно помещение с герметичной дверью, с холодильной системой и без вентиляции.
Вниз, в каньон мы спустились к четырем часам.
Дорога шла серпантином от аризонского берега. Узкая грунтовка, пробитая еще при строительстве, с осыпями по внешней кромке. Барлоу вел «Бронко» на второй передаче, не торопясь.
Внизу открылась река.
Колорадо ниже плотины течет узкой лентой между черными стенами, вода в ней зеленая и холодная. Она выходит из глубины водохранилища, снизу, где солнце не прогревает. Над водой висела прохлада, ощутимая после нагретой пустыни наверху.
Стены каньона поднимались на восемьсот футов, почти отвесно, слоистые, черно-бурые, на них лежали косые вечерние тени. От плотины по-прежнему шел ровный гул, отражаясь от стен и приходя с двух сторон сразу.
Лагерь стоял на береговой террасе, в четверти мили ниже, на площадке из речного галечника.
Четыре палатки, брезентовый навес на кольях, складной стол, ящики с образцами породы, аккуратно надписанные. Генератор под навесом. Два деревянных ящика для приборов, оба открыты и пусты.
Нас встретил молодой человек лет двадцати пяти, бородатый, в свитере, с покрасневшими глазами.
— Пит Хэнлон, — представился он. — Я работал с Сарой. Мы вчетвером тут, теперь втроем.
— Расскажите про ту ночь.
— Мы легли около одиннадцати. — Он говорил торопливо, глотая слова. — Сара сказала, что поработает еще с записями. У нее в палатке лампа от генератора. Утром палатка оказалась пустая, спальник не разобран, а прибора нет.
— Вы не искали ее?
— Искали. Полдня. Думали, она ушла ставить датчики. Она так делала, уходила на рассвете и не будила никого. — Он опустил голову. — Потом сверху сообщили, что нашли ее.
Палатка Сары Коул стояла крайней.
Внутри раскладушка, спальный мешок, ящик вместо стола, керосиновая лампа и полевые тетради, сложенные стопкой.
И беспорядок.
Не тот беспорядок, какой оставляет живущий в палатке человек, а другой. Тетради сброшены на пол веером, ящик отодвинут и стоит углом, спальный мешок стянут с раскладушки и лежит комом, раскладушка сдвинута фута на два и перекошена.
— Так и нашли все это?
— Да, все так и было, — сказал Хэнлон. — Мы ничего не трогали, шериф велел.
— Что пропало?
— Сканер. — Он показал на пустой ящик под навесом. — Ультразвуковой дефектоскоп, немецкий, «Краутькремер». Мы брали его напрокат у геологов из Лас-Вегаса, под расписку. Он стоит больше моей машины раза в четыре.
— Что он делает?
— Посылает в бетон ультразвуковой импульс и принимает отражение. — Хэнлон вытер лицо ладонью. — Если внутри есть пустота или другая плотность, импульс отражается и на экране виден всплеск. По времени прихода можно рассчитать глубину. Мы искали с его помощью расслоения в теле плотины и в скальном примыкании.
— Ее записи сохранились?
— Тетради вот здесь. Ленты и распечатки лежали в футляре вместе с прибором. — Он посмотрел на пустой ящик. — Их тоже нет.
Я вошел в палатку и присел у входа.
Пол представлял из себя брезентовый настил поверх галечника, местами протертый. Сквозь дыры виднелась земля, мелкий речной песок, слежавшийся и влажный от близости реки.
Я взял фонарь и повел лучом вдоль настила под острым углом, скользящим светом. При косом освещении каждая неровность отбрасывает тень и делается видна.
У левого края, там, где брезент задран и открывается голая земля площадью около двух квадратных футов, я обнаружил след.
Я подвинулся ближе и посветил на него.
След отпечатался глубоко, гораздо глубже, чем оставили бы ботинки Хэнлона на этом же грунте.
Рисунок подошвы простой. Поперечные грубые рубцы, широкий носок, без рифления по краю. Не туристская обувь и не рабочая с фабричным протектором.
А главное форма.
Подошва расширялась к носку сильнее обычного и заканчивалась почти прямым срезом. Отпечаток каблука отсутствовал, подошва отпечаталась ровно по всей длине, одной плоскостью, без обычного перепада между каблуком и носком.
Такой след оставляет обувь с цельной утолщенной подошвой. Ортопедическая.
По внешнему краю глубже, чем по внутреннему. Разница заметная, около четверти дюйма.
Я вынул рулетку.
Длина одиннадцать и три четверти дюйма. Ширина по подушечке четыре и семь восьмых.
Достал «Никон», поставил вспышку и отснял двенадцать кадров. Общий вид палатки, положение следа относительно входа, сам след с рулеткой, с двух углов и с двух высот.
Потом попросил у Барлоу воды и вынул из ящика пакет с зуботехническим гипсом.
— Что вы делаете? — спросил Хэнлон.
— Слепок, — сказал я, размешивая гипс в жестянке до густоты сметаны. — Фотография дает рисунок, но не дает глубину. А глубина здесь важнее рисунка.
Я обнес след барьером из полоски картона, залил гипс тонкой струей, не сверху, а с края, чтобы не разбить отпечаток, и стал ждать, пока схватится.
Барлоу присел рядом на корточки.
— Тяжелый мужик, — сказал он, глядя на след. — Вдавил как следует.
— Тяжелый и хромой, — сказал я. — Внешний край подошвы глубже внутреннего. Он переносит вес на наружную сторону стопы, потому что иначе не может.
Гипс схватывался минут двадцать.
За это время солнце ушло за кромку западной стены и в каньоне сразу похолодало. Над рекой потянуло сыростью. Стены из черных стали синими, а гул плотины в сумерках сделался слышнее.
Я поднял слепок, обмахнул кистью и завернул в газету. На обороте написал место, дату, время, длину и ширину.
Барлоу выпрямился и надел шляпу.
— Митчелл, — сказал он. — Я сегодня утром сидел за тем столом наверху и молчал, потому что мне нечего было сказать. — Он кивнул на сверток. — Теперь у нас что-то есть?
— Теперь есть след, — сказал я. — Чей пока не знаю.
Мы оба смотрели вверх, туда, где в семистах футах над нами по гребню плотины горела ровная цепочка фонарей.
Из каньона мы выбрались к семи, когда над западной стеной догорала последняя полоса света.
Барлоу довез меня до Боулдер-Сити, семь миль по шоссе от плотины, вверх, на плато.
Городок открылся неожиданно. После голой пустыни вдруг пошли газоны, политые из шлангов, ряды одинаковых беленых домиков с зелеными крышами, тополя вдоль улиц.
Все стояло правильными кварталами, будто вычерченное по линейке, и так оно и обстояло на деле.
— Казенный городишко, — сказал Барлоу, сбавляя ход у перекрестка. — Построило правительство в тридцать первом, для рабочих. Дома по типовому проекту, улицы по плану, все размечено заранее.
— И до сих пор казенный?
— Был до прошлого года. — Он свернул. — В шестьдесят втором отдали в самоуправление, дома продали жильцам. А порядки остались. Азартные игры запрещены до сих пор, единственный такой город в штате. В двадцати шести милях отсюда Вегас с неоном на полнеба, а тут в девять вечера все спят.
Гостевой домик Бюро мелиорации стоял на боковой улице, под старым тополем. Одноэтажное, побеленое здание, с крыльцом в две ступени и с зеленой крышей, как у всех.
На крыльце ждал человек с ключами.
— Эрни Крамп, — представился он. — Смотрю за хозяйством. Комната готова, белье свежее, кофе в шкафу над плитой.
Лет ему было под семьдесят. Невысокий, жилистый, в клетчатой рубашке и подтяжках, с руками, каких не бывает у конторских, широкими, с плоскими ногтями и с шершавой кожей поверх костяшек.
Обстановка внутри соответствовала городку. Железная кровать, комод, стол под лампой, плитка на две конфорки, ванная с чугунной ванной на львиных лапах.
Окно выходило на восток, в сторону плотины, в темноте оттуда виднелось слабое зарево над гребнем.
Я поставил чемодан и лабораторный ящик.
— Кофе сварю, если не против, — сказал Крамп. — Мне все равно тут прибираться.
— Составьте компанию.
Он поставил кофейник, достал две кружки и сел напротив, на табурет у стены. Держался он не как обслуга и не заискивал, просто зашел человек, у которого есть свободный вечер.
— Вы по девочке приехали, — сказал он.
— Да, из-за ней.
— Тут все знают. — Крамп покачал головой. — Городок маленький. Половина населения трудится на плотине сейчас, вторая половина когда-то там работала. Я вот сорок один год ей отдал.
— Так много?
— С тридцать второго. — Он усмехнулся. — Начинал на отвале, шестнадцати лет от роду, с приписанным возрастом. Отец меня привез из Оклахомы, у нас там все высохло и сдуло ветром.
Кофейник зашипел.
— Кем вы работали на плотине?
— Кем придется. Бетон возил. Потом на арматуре. Потом, с тридцать шестого, уже при эксплуатации, на генераторах. — Он налил кофе, крепкий и черный. — Вы, наверное, наслушаетесь тут всяких сказок за неделю, так лучше сразу послушайте меня, чтоб знали, где вранье.
— С удовольствием послушаю.
Крамп отхлебнул кофе.
— Главная сказка про замурованных людей в бетоне, — сказал он. — Слыхали?
— Вроде уловил что-то краем уха.
— Вам ее расскажут человек десять, каждый скажет, что знал того самого рабочего. — Он поставил кружку. — Так вот. Все врут. Я объясню почему, потому что вы человек дотошный, судя по всему.
— И что же там было на самом деле?
— Бетон сюда заливали не сплошняком, — сказал Крамп. — Лили блоками. Столбы такие, квадратные, футов по пятьдесят на пятьдесят, а слоями по пять футов за раз. Понимаете? Слой в пять футов, в нем еще ходят люди, разравнивают, вибрируют, а сверху бадья сыплет следующую порцию. — Он развел руками. — Куда там спрячешь человека? Он в пяти футах жидкого бетона стоит по пояс, его вытащат за шкирку через минуту. Такого просто так не спрячешь, вот и весь ответ.
— А погибшие были?
— Погибших хватало, — сказал Крамп, голос у него сел. — По официальному счету погибло девяносто шесть человек на самой стройке. Плюс те, кого записали иначе.
— Как это иначе?
Он помолчал, глядя в кружку.
— В отводных тоннелях, — сказал он. — В двадцать девятом и тридцатом, когда пробивали тоннели в скале, чтоб отвести реку. Работали там на грузовиках. Бензиновых. В тоннеле, понимаете, глухом, длиной под четверть мили, там вентиляции нет толком. Мотор молотит, выхлоп идет, а газу деваться некуда.
— Вы имеете ввиду угарный газ.
— Он самый. — Крамп кивнул. — Люди валились с ног. Кто оклемался, а кто нет. А в бумагах писали что это воспаление легких. Пневмония. — Он посмотрел на меня. — Подрядчик говорил, что воспаление легких это не производственная травма, компенсацию платить не за что. Судились потом годами. Кто выиграл, кто нет.
— Много таких?
— Никто не считал, — ответил он. — Вот в этом вся штука, агент. Никто не считал.
За окном проехала машина и снова стало тихо.
— Еще одна сказка есть, — сказал Крамп, повеселев. — Про первого и последнего.
— Про кого?
— В двадцать втором году, когда только искали место под плотину, в Колорадо утонул инженер-геодезист. Тирни, Джон Тирни. Двадцатое декабря. Его считают первым погибшим на этой стройке, хоть стройки тогда и не начинали. — Он поднял палец. — А в тридцать пятом, тоже двадцатого декабря, ровно через тринадцать лет, сорвался с башни водозабора и разбился насмерть парень по фамилии Тирни. Патрик. Сын.
— Совпадение дат точное?
— День в день, — ответил Крамп. — Это уже не слухи, в бумагах зафиксировано, можете проверить. Оттого и жутко. Слухи-то придумывают, а тут придумывать не надо.
Кофе остывал. Крамп налил себе вторую чашку.
— А про верхолазов слыхали?
— Нет.
— Была такая тут работа верхолаз. Скалолаз. — Он показал рукой вверх. — Стену каньона надо очистить от рыхлой породы, а стена отвесная, восемьсот футов. Так вот они висели на веревках, на манильском канате, обвязка вокруг бедер, сбивали породу отбойным молотком и ломом. Болтались над пустотой по восемь часов. Индейцы там работали, из племени апачей, цирковые акробаты, кто попало, лишь бы головы не терял.
— В касках работали?
— Касок не выдавали. — Крамп усмехнулся. — Придумали сами. Брали матерчатую шляпу, окунали в горячую смолу, потом еще раз и сушили на солнце. Получалась скорлупа. Один такой парень поймал скорлупой камень сверху, и ничего, отделался шишкой. С того и пошли твердые каски, говорят, отсюда и по всей стране.
Он допил кофе.
— И вот про них рассказывают, — добавил он, — будто в тихую ночь у восточной стены слышно, как молоток стучит. Там, где никого нет и быть не может.
— И вы верите в это?
— Я сорок лет тут, — сказал Крамп. — Слышал раз двадцать. Только это не молоток, а камешки со стены сыпятся, порода после дневной жары ночью остывает и трещит. — Он пожал плечами. — Но объяснять это никому не берусь. Людям приятнее слушать легенды про призраков с молотками.
— А про озеро что говорят?

----------

Глава 4 Разговор на фоне озера

Глава 4 Разговор на фоне озера
Крамп поставил кружку.
— Про озеро говорят правду, она хуже всяких легенд, — сказал он. — Там, под водой, город стоит.
— Как это?
— Сент-Томас. — Он показал рукой на север. — Мормонское поселение, старое, с прошлого века. Люди там жили, сады растили, школа стояла, почта. А когда плотину построили и вода стала подниматься, город затопили. Жителей выселили, заплатили за землю, дома кто разобрал, кто бросил. — Он помолчал. — Последний мужик уехал оттуда на лодке в тридцать восьмом. Ночью, при луне, а вода уже в дверях стояла. Он потом свой дом сам поджег, чтоб не смотреть, как тот тонет.
— И город до сих пор там?
— Под водой. Футов на пятьдесят, а то и глубже. — Крамп встал и понес кружки в раковину. — Когда уровень падает, в засушливые годы, показываются фундаменты. Я видел раз, в шестидесятых. Улицы, а там ступеньки. Ракушками покрыты и какой-то мутью подводной.
Он вымыл кружки и поставил на полотенце.
— Так что призраков тут хватает, агент, — сказал он от двери. — Только не по чердакам. Тут все под водой и под бетоном, все настоящее.
— Крамп.
— Да?
— Вы Ван Дорна знаете?
Он остановился в дверях. Лицо изменилось, не то чтобы он закрылся, но насторожился.
— Гарри знаю сорок лет, — сказал он.
— Что это за человек?
Крамп подумал.
— Строгий, — сказал он наконец. — Справедливый по-своему. Работу знал лучше всех, кто тут ходил. Его в тридцатые прозвали Стальным, это вам не шутки.
— За характер?
— И за это тоже. — Он взялся за ручку двери. — А больше за то, что он ногу под бетоном оставил и через три недели вышел на работу. Хромой, на костылях, но вышел. Тут такое хорошо помнят.
— Как это случилось?
— Опалубка сошла, — сказал Крамп. — В тридцать пятом, летом. Придавило ему ступню между щитом и балкой. Кости всмятку. Врачи хотели резать, он не дал. — Крамп открыл дверь, в комнату вошел прохладный ночной воздух пустыни. — С тех пор в особом ботинке. Ему их шьют на заказ, в Лос-Анджелесе, я знаю, потому что посылки приходили на почту, а почта у нас одна.
Он вышел на крыльцо.
— Кофе в шкафу над плитой, — сказал он. — Спокойной ночи, агент.
Я постоял на крыльце, пока не стихли его шаги.
Над городком стояло небо, какого не бывает над Вашингтоном. Черное, с такой плотностью звезд, что различались не отдельные точки, а полосы.
С востока, от плотины, слышался гул. Здесь, в семи милях, он делался почти неслышным. Но, если постоять и не двигаться, ощущался все равно, словно работающий мотор в соседней комнате.
Я вернулся в дом, достал слепок из газеты и поставил на комод под лампу.
Одиннадцать и три четверти дюйма. Внешний край глубже внутреннего на четверть дюйма.
Потом позвонил Николь. В Вашингтоне стояла половина второго ночи, она сняла трубку после первого гудка.
Утром я приехал на плотину к восьми.
Солнце уже поднялось над аризонской стеной, белый бетон бил в глаза так, что пришлось щуриться. Воздух стоял чистый и прохладный, градусов пятьдесят пять, но чувствовалось, как он греется с каждой минутой.
По гребню шло шоссе. По нему уже ползли машины.
Грузовики, легковые с калифорнийскими номерами, туристский автобус. Люди останавливались у парапета, фотографировали, перегибались через ограждение и смотрели вниз, на глубину в восемьсот футов.
У невадского портала стояли две бронзовые фигуры на постаменте, крылатые, футов тридцати высотой, с поднятыми вверх руками, черные от патины. Перед ними в мощении лежал бронзовый круг с картой звездного неба.
Я остановился и посмотрел, что это. Мимо шел Осгуд с папкой.
— Терраццо с картой неба, — сказал он, проследив мой взгляд. — Скульптор придумал. Положил на пол расположение звезд на день, когда плотину открывали, тридцатое сентября тридцать пятого. Говорил, что через тысячи лет, когда никаких записей не останется, по этой карте можно будет вычислить дату с точностью до дня.
— Он рассчитывал на тысячи лет?
— Тут все мыслили такими категориями, — ответил Осгуд. — Такое было время.
Кабинет Ван Дорна помещался в административном корпусе, на верхнем этаже, в торце.
Секретарши у него не было, все-таки он просто консультант, а не штатный начальник. Дверь стояла приоткрытой. Я постучал о косяк.
— Входите, — сказал голос изнутри.
Комната оказалась угловой, с двумя окнами, оба выходили на восток и на север, на водохранилище.
Вид открывался такой, что я задержался в дверях.
Озеро Мид лежало внизу и уходило вдаль между рыжими хребтами, синее, гладкое, огромное, с бухтами и заливами, вдающимися в пустыню. По берегам шла широкая белая полоса, футов в сто, известковый налет, оставленный водой раньше. За озером до горизонта тянулись слоистые горы, красные и серые, с плоскими вершинами.
Ван Дорн сидел за столом спиной к окнам. Тяжелый, дубовый стол тридцатых годов.
На нем стояли лампа с зеленым абажуром, письменный прибор, пепельница и стопка бумаг под пресс-папье.
По стенам висели фотографии в рамах. Я успел разглядеть их, пока шел к столу.
Котлован, черный и голый, с людьми-муравьями внизу. Бетонные блоки, стоящие столбами разной высоты, как срезанный город.
Эстакада с бадьей на тросах над пропастью. Групповой снимок инженеров в белых рубашках и шляпах, у всех рукава закатаны. Церемония открытия, трибуна, флаги, толпа.
— Садитесь, агент. — Ван Дорн указал на кресло. — Я так и думал, что вы придете сегодня. Вчера у вас был долгий день.
— Вы следите за моим расписанием?
— Я слежу за всем, что происходит на этом объекте, сорок один год подряд. — Он произнес это без вызова, просто констатировал факт. — Привычка. Кофе?
— Не откажусь.
Он поднялся.
Делал он это тяжело и не сразу. Сначала подтянул под себя левую ногу, оперся ладонями о подлокотники, потом взял трость и встал, перенося вес на левую. Правая нога пошла следом, прямая, почти не сгибаясь в голеностопе.
Пока он шел, я рассмотрел ботинок.
Черная кожа, шнуровка до середины голени, десять пар люверсов. Подошва цельная, литая, утолщенная примерно вдвое против обычной, без выраженного каблука.
Единая плоскость от пятки до носка. Носок широкий, почти прямо срезанный.
Работа дорогая и штучная. Такие не покупают в магазине.
Он прошел к столику с кофейником, сделав четыре шага. Шел, вынося правую ногу полукругом наружу и опираясь на трость в левой руке. При каждом шаге вес ложился на внешний край правой стопы.
Одиннадцать и три четверти дюйма.
Когда он обернулся, я уже смотрел на фотографии.
— Который тут вы? — спросил я, кивнув на групповой снимок.
Ван Дорн налил кофе в две чашки, поставил на поднос, взял поднос левой рукой и вернулся, опираясь на трость правой.
— Третий слева, — сказал он, ставя поднос. — Тридцать четвертый год, мне тридцать один. Волос побольше, ума поменьше.
Он сел, на лице у него на секунду проступило выражение внезапной боли, которую он давно научился скрывать.
— Спрашивайте, агент, — сказал Ван Дорн. — Только сперва позвольте старику сделать одно замечание.
— Слушаю.
— Вы вчера полтора часа провели в нижней потерне, потом ездили в Боулдер-Сити, в морг, затем спускались в каньон и что-то делали в палатке. — Он размешал сахар. — Из этого следует, что версия администрации вас не устроила. Иначе вы бы уже писали отчет.
— Из этого следует, что я работаю.
— Хорошо сказано. — Он отпил. — Я в вашем возрасте отвечал так же.
Мы помолчали.
— Расскажите про стройку, — попросил я.
Ван Дорн поднял бровь.
— Зачем вам это?
— Мне нужно понимать объект. Я осматриваю место происшествия внутри сооружения, устройства которого не знаю.
— Разумно. — Он поставил чашку. — Хорошо. Тогда слушайте.
И заговорил.
Причем делал это не как экскурсовод, а как человек, объясняющий чертеж.
— Первое, что надо понять про эту плотину, — сказал он, — это то, что она стоит не за счет прочности бетона, а из-за специфичной формы. У нее арочно-гравитационная форма. Дуга обращена выпуклостью к воде. Давление озера, а это шесть с половиной миллионов акро-футов, при полном заполнении, арка передает на скальные стены каньона. Не удерживает массой, а перекладывает на камень. Гравитационная часть в толщине у основания, шестьсот шестьдесят футов. Внизу плотина намного толще, чем посередине.
— Это три с четвертью миллиона кубических ярдов бетона.
— Именно. Вот здесь начинается настоящая инженерия, а не просто арифметика. — Ван Дорн подался вперед. — Когда бетон затвердевает, то выделяет тепло. Цемент вступает в экзотермическую реакцию с водой. В маленькой конструкции тепло уходит наружу, никто про него не думает. А в массивной плотине тепло никуда не уходит. Массив разогревается изнутри.
— Насколько сильно?
— Расчеты показали, что если залить эту плотину монолитом, температура внутри поднялась бы градусов на сорок по Фаренгейту сверх начальной, а остывала бы такая масса, по нашим прикидкам, сто двадцать пять лет. — Он поднял палец. — Остывая, бетон сжимается. Значит, снаружи он уже застыл и держит форму, а внутри еще горячий и потом усядется. Возникают напряжения. Возникают трещины. Плотина расползлась бы сама по себе, без всякой воды.
— И как вы решили эту проблему?
— Двумя способами сразу. — Ван Дорн отставил чашку и стал показывать руками. — Первое, лили не монолитом, а отдельными столбами. Блоками. Квадратными в плане, размером от двадцати пяти до шестидесяти футов по стороне, каждый заливали слоями по пять футов. Слой схватывается, набирает прочность, отдает тепло. Потом заливают следующий. Получается плотина из двухсот пятнадцати отдельных столбов разной высоты. Со стороны в тридцать четвертом это выглядело как разрушенный город.
— А между столбами?
— Швы. Вертикальные, с зубчатыми шпонками, чтоб блоки не могли сдвинуться относительно друг друга. — Он сложил пальцы обеих рук в замок. — Вот так, зубец в зубец.
— Значит, плотина состоит из отдельных кусков?
— Стояла бы, если б мы на этом остановились. — Ван Дорн усмехнулся. — Второе, это охлаждение. В каждый слой при укладке закладывали решетку из стальных труб диаметром в дюйм. Шаг между трубами примерно шесть футов. По трубам гнали воду. Сначала речную, потом, когда потребовалось быстрее, от холодильной станции, что стояла ниже по течению. Аммиачная установка, миллион фунтов льда в сутки по производительности. Вода шла в трубы при температуре около сорока градусов.
— Сколько всего труб получилось?
— Пятьсот восемьдесят две мили, — сказал Ван Дорн. — Внутри этого бетона проложено пятьсот восемьдесят две мили однодюймовой стальной трубы. Больше, чем отсюда до Сан-Франциско.
— Их потом вынули?
— Их нельзя вынуть. — Он покачал головой. — Когда блок остывал до расчетной температуры, трубы отсекали и заполняли цементным раствором под давлением. Они навсегда остались внутри, залитые цементом. Часть арматуры плотины, если угодно.
— А швы между блоками?
— То же самое. — Ван Дорн взял карандаш и нарисовал на промокашке сетку. — После остывания блоки чуть разошлись, между ними остались щели в сотые доли дюйма. В швы заранее заложили систему трубок, через них под давлением закачали цементный раствор. Инъекция. Раствор заполнил все щели и двести пятнадцать отдельных столбов стали одним телом.
Он положил карандаш.
— Вот тогда, и только тогда, это сделалось монолитом.
Я смотрел на его рисунок.
— То есть внутри плотины, — сказал я, — сеть заполненных труб, инъектированные швы, закладные детали, дренажные колодцы, галереи и кабельные каналы.
— И еще смотровые шахты, температурные датчики и деформационные марки. — Ван Дорн кивнул. — Больше сорока миль всякой всячины, если сложить.
— Значит, если пустить в бетон ультразвук, отражений будет много.
Ван Дорн внимательно посмотрел на меня.
Он понял, куда я веду, понял сразу, не стал притворяться, что не сообразил.
— Будет много, — сказал он. — И в этом вся беда с этими приборами.
— Расскажите про доктора Коул.
Он откинулся на спинку стула.
— Она приходила ко мне дважды, — сказал Ван Дорн. — Первый раз в январе. Умная девушка, подготовленная. Задавала правильные вопросы про журналы укладки, марки смесей и режим охлаждения. Я отвечал охотно, мне такое в радость, ко мне нечасто приходят с толковыми вопросами.
— А во второй раз?
— Второй раз недели три назад, с распечатками. — Лицо у него не изменилось, но голос сделался чуть ниже. — Она развернула передо мной ленты и сказала, что в теле блока номер четыре, в нижней трети, у аризонского примыкания, прибор показывает аномалии. Скопление отражений, не совпадающее ни с чертежом трубопроводов, ни со схемой швов.
— Что вы ответили?
— Я объяснил как надо, — сказал Ван Дорн. — Спокойно и подробно, как объяснял вам сейчас. Что ультразвук в массивном бетоне рассеивается на заполнителе, а он тут укрупненный, до девяти дюймов, мы брали местный гравий. Каждая заполненная труба дает границу двух сред, сталь-раствор-бетон, и, значит, отражение. Инъектированный шов тоже граница и далеко не идеальная. Прибор показывает не пустоту, а разницу акустического сопротивления, разбираться, откуда эта разница, надо путем расчетов, а не просто так.
— А она что?
— Она не согласилась. — Он положил ладони на стол. — Она сказала, что у нее есть основания предполагать в этих отражениях органическую составляющую.
— Что это значит?
— Это значит что она поверила дурацким байкам, о которых здесь шепчутся уже сорок лет, агент. — Ван Дорн произнес это спокойно, без всякого возмущения, поэтому это прозвучало тяжелее. — О том, что в бетон замуровали людей.
Я молчал.
— Вам уже рассказали эту байку? — спросил он.
— Вчера вечером.
— Кто?
— Не важно.
— Действительно, неважно, — согласился Ван Дорн. — Ее рассказывают все, кому не лень. — Он взял трость и переставил ее к другой стороне кресла. — Я объясню, почему это чушь, а вы решайте сами.
— Охотно послушаю.
— Слой заливки составляет пять футов, — сказал он. — Не пятьдесят и не двадцать. Пять. По этому слою ходят люди с вибраторами и с лопатами, человек десять на блок. Бадья опрокидывает восемь кубических ярдов за раз, и после этого бригада каждый раз выравнивает его вручную. Спрятать в пяти футах свежего бетона человеческое тело все равно что спрятать его на бильярдном столе при свете ламп. Через пятнадцать минут его уже найдут.
— А если ночью? Между сменами?
— Мы работали тут в три смены, — сказал Ван Дорн. — Круглосуточно, семь дней в неделю, три года подряд. Не было ни одной минуты, чтобы на блоке отсутствовали люди. Прожекторы горели так, что в Боулдер-Сити ночью читали газету. — Он посмотрел на меня. — Я не защищаю подрядчика, агент. Подрядчик выжимал из людей все соки и экономил на чем мог. Но факты не обойти. Трупы в этой плотине просто страшилка для школьников.
— Кто-нибудь погибал при укладке?
Ван Дорн ответил не сразу.
— Как же без этого, — сказал он. — Девяносто шесть человек за все время, по официальному счету. Падали с эстакад. Попадали под бадью. Срывались со стены. Умирали от жары, в тридцать первом, в июне, стояло сто двадцать в тени, людей выносили штабелями. — Он смотрел мимо меня, в окно, на озеро. — Каждого поднимали, хоронили, на каждого писали бумагу. Плохо писали, неохотно, с формулировками в пользу компании. Но писали.
— Всех?
— Да, всех, кого я знаю, — сказал Ван Дорн.
Формулировка вышла точная. Я ее записал.
— Мистер Ван Дорн, — сказал я. — Доктор Коул погибла в галерее внутри плотины, куда ей ходить не полагалось. В ту же ночь из ее палатки в каньоне исчез прибор, которым она делала эти самые измерения. Вместе с лентами и распечатками.
Он молчал.
— Как вы это объясняете?
— Никак, — сказал Ван Дорн. — Объяснять ваша работа. Моя отвечать на вопросы, если спросят.
— Тогда я спрошу. Где вы находились в ночь когда она погибла?
Он не возмутился и не изобразил обиды.
— Дома, — сказал он. — В Боулдер-Сити, Юкка-стрит, дом двадцать девять. Один. Жена умерла в шестьдесят восьмом. Лег около десяти, встал в шесть. Подтвердить некому.
— Спускались ли вы в нижние галереи в последний месяц?
— Да, спускался. — Он опять не задумался. — Дважды. Первый раз в конце января, второй двадцатого февраля, с мисс Роум, осмотр дренажа у примыкания. Записи имеются в журнале нарядов, можете сверить.
— Спускались с вашей ногой?
— А что здесь такого? — спросил Ван Дорн, — я поднимался по опалубке на высоту в двести футов в тридцать шестом году, через полгода после того, как мне ее раздавило. Лифт и ровный пол галереи меня не затрудняют. Мешает только лестница, поэтому я хожу по ней медленно.
Он положил обе ладони на набалдашник трости.
— Что-нибудь еще, агент?
— Пока нет.
— Тогда позвольте мне сказать одну вещь напоследок, — произнес Ван Дорн. — Не для протокола, а чтоб вы понимали, с кем разговариваете.
— Хорошо.
Он повернул голову к окну.
За стеклом лежало синее, огромное, спокойное озеро, с белой известковой полосой по берегам и с рыжими хребтами за ним.
— Здесь до тридцать первого года ничего не было, — сказал Ван Дорн. — Каньон, река и жара. Река весной сносила фермы в Империал-Вэлли, а летом пересыхала до ручья. Ни воды, ни света на шестьсот миль вокруг. Лос-Анджелес сидел на привозной воде. Лас-Вегас представлял собой пять улиц у железнодорожной станции.
Он помолчал.
— Мы построили эту плотину за пять лет. В пустыне, при ста двадцати градусах, без единой готовой технологии, все, что тут применили, придумывали по ходу. Она стоит сорок лет, дает электричество на три штата и воду на двадцать миллионов человек. И простоит еще тысячу лет после того, как нас с вами забудут.
Он повернулся ко мне.
— А потом приезжает девочка с немецким прибором, — сказал он, и голос сделался холодным и очень четким, — и ищет трещины там, где стоит монолит, способный простоять тысячи лет.
В голосе его не звучало ни злобы, ни раздражения. Только уверенность человека, у которого за спиной три с четвертью миллиона кубических ярдов доказательств.
— Мне жаль ее, агент, — добавил Ван Дорн. — Искренне жаль. Но она искала не там, где надо.
Я поднялся.
— Спасибо за кофе.
— Заходите еще. — Он не встал. — Старики любят, когда их слушают. Меня тут слушают из вежливости, а вы даже записывали.
Я вышел в коридор и прикрыл дверь.

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Криминалист 12

----------