Дан- футболист. Привет Европа
Алексей Лапышев

Дан уезжает из Баку в Европу — не один, а с пятью женщинами, каждая из которых знает о других и не собирается уступать. Прощальный матч на родном стадионе, ночная яхта по Каспию, остров детства, где он ловит бычков и поёт под гитару — всё это ещё его. Но впереди Франция, контракт с не названным вслух клубом, и Европа, которая не прощает ни лишних имён в газетах, ни восточной щедрости чувств. Он привык побеждать — на поле, в жизни, в любви. Только теперь ставки выше: не золотой мяч, а то, сумеет ли он удержать этот странный союз, когда за каждой из пятерых придётся отвечать по-настоящему, а не романтическим штампом.

====================

Глава 1 Баку. Июль 1988. Прощание с городом

Глава 1 Баку. Июль 1988. Прощание с городом
Под трибунами всегда пахнет одинаково — травой, известкой, потом, старым бетоном и ожиданием. У ожидания, как выяснилось, тоже есть запах. Особенно если тебе восемнадцать, ты уже выиграл все, что нормальный человек собирает за целую карьеру, а сейчас стоишь у выхода на поле и понимаешь: это последний матч здесь. В родном городе. На своем стадионе. В майке «Нефтяника». Пока — в своей.
Дан стоял, опустив голову, и машинально перекатывал мяч носком бутсы. Шум трибун шел сверху волнами. Баку прощался не траурно, а по-своему — громко, с темпераментом, с нетерпением. Тут вообще умели провожать так, будто не отпускают, а вручают приказ: вернись еще сильнее.
Он усмехнулся.
Три года назад он выходил сюда впервые — пацан пацаном, долговязый, наглый, быстрый, с глазами, в которых было написано крупно и без запятых:сейчас я тут всем понравлюсь, хотите вы того или нет . Тогда поле казалось огромным, трибуны — бесконечными, а взрослый футбол — местом, где или съедают, или аплодируют. Среднего не дано.
Его тогда не съели.
Наоборот.
Он помнил свой первый гол здесь почти в замедленной съемке. Передача из глубины, скидка, полшага в сторону, защитник пролетел мимо, как запоздавший трамвай, и удар в дальний. Без суеты. Без истерики. Просто взял и забил. А потом рев стадиона ударил в грудь так, что он понял: все, попал. Не в ворота — в судьбу.
С тех пор понеслось.
Чемпионат страны. Кубок страны. Кубок чемпионов. Чемпионат мира. Чемпионат Европы. Лучший бомбардир. Лучший игрок. И ведь что смешно — чем больше выигрывал, тем яснее становилось, что аппетит у него совсем не спортивный, а какой-то пиратский. Ему мало было просто побеждать. Ему хотелось строить из побед что-то большее. Для себя, для своих, для города, для страны. Чтобы не разово бахнуло, а встало на рельсы и поехало.
Он поднял глаза.
На трибунах были они.
Все пятеро.
И вот это, если честно, било сильнее любого гимна.
Оля сидела ровно, как всегда, будто даже на футбольном стадионе умела сохранять вид отличницы, которая все про тебя знает и давно смирилась, что ты не исправишься. Блондинка, спокойная, красивая той ясной красотой, которой не нужны украшения. Первая. Просто потому, что судьба в свое время посадила его за одну парту с ней.
Он тогда пришел в новую школу, весь из себя герой, только без коня — конь был бы лишним, и так внимания хватало. Учительница сказала:
— Сядешь с Олей.
Он сел.
Оля посмотрела на него без восторга, но и без страха. Как врач на пациента, который уже в дверях понятно, что будет трудным.
— Ты хоть писать умеешь? — спросила она тогда.
— Иногда, — ответил Дан. — Если ручка хорошая и соседка красивая.
Оля вздохнула так, будто ей выдали персональную педагогическую катастрофу.
С тех пор и пошло.
Рядом — Лена. Светлая шатенка, тонкая, легкая, с этой своей гимнастической осанкой, будто даже сидя на трибуне она готова через секунду сделать поворот, улыбнуться и победить на чужом празднике жизни. С ней вообще все началось так, что до сих пор смешно.
Первое мая. Кафе. Он вошел, увидел ее — и все. Не в смысле «погиб». Он не из тех, кто погибает. В смысле —нашел .
Она сидела с подругами, а он подошел так, будто мир и создавался ради этой сцены.
— Здравствуйте, — сказал он. — Я надежда страны. Футболист. Пойдемте кататься?
Любой нормальный человек должен был отправить его далеко и желательно без карты.
Лена не отправила.
Посмотрела, чуть прищурилась и спросила:
— А если ты врешь?
— Тогда хоть покатаемся красиво.
И они поехали на мотоцикле. А дальше все было просто. Ветер, смех, ее руки у него на талии — и пропал не он, а уже оба. По-честному.
Наташа… Тут Дан на секунду посерьезнел.
Ее он будто всегда узнавал раньше, чем видел. Такая вот странная вещь. В каждом мире, в каждой жизни — будто одна и та же музыка где-то рядом. Невысокая, темноволосая, смешливая, упрямая, с этим своим фирменным выражением лица:я сейчас влезу в историю, а ты потом разбирайся .
Так и было.
Он вытащил ее из дурной компании без лишней дипломатии. Почти за шкирку. Почти скандалом. Почти войной. Отправил учиться, пристроил, дожал, добился. Она тогда шипела, спорила, огрызалась, а потом вдруг осталась рядом. Не из благодарности — он бы такую валюту не принял. Из любви. Из признания. Из того самого «мой человек».
А Маша появилась вообще как фейерверк в столовой гостиницы в Запорожье. После кубкового матча, когда он был еще в игре, еще на адреналине, еще не совсем вернулся с поля в человеческий вид. Рыжая, маленькая, с глазами, в которых плясали черти с музыкальным образованием.
Она сидела за столиком, что-то напевала вполголоса и выглядела так, будто сейчас или рассмеется, или устроит революцию — и оба варианта ей шли.
— Можно? — спросил он и не дожидаясь ответа сел.
— Ответ похоже не нужен? — тут же ответила она.
На этом дипломатическая часть знакомства закончилась, и началась жизнь.
Ну и Несса.
Париж.
Он тогда вообще думал о другом. У него в голове был матч, маршруты, контракты, какая-то встреча, какие-то взрослые люди с важными лицами. А потом появилась она — светлая, нежная, белокожая, французская до кончиков ресниц, и при этом смотрела на него не как на экзотическую диковину из далекой России, а как на человека, которого давно ждала.
Она стояла в стайке подружек и увидела это стихийное бедствие. Они познакомились легко. Почти слишком легко. Как будто не знакомились, а продолжали разговор, начатый где-то раньше.
И вот теперь все пятеро сидели на трибунах. Оля. Лена. Наташа. Маша. Несса.
Его пятерка муз.
Его безумие, его счастье, его опора.
Кто-то скажет — перебор. Кто-то скажет — сказка. Кто-то скажет еще что-нибудь умное от зависти.
А Дан бы ответил просто:
если любовь умеет умножаться, зачем ее делить?
Из коридора донесся голос администратора:
— Готовность! Выход через минуту!
Дан глубоко вдохнул. Провел ладонью по волосам, посмотрел на бетонную стену перед собой и коротко кивнул, будто не стене — себе.
Последний матч в Баку.
Ну что ж.
Надо сделать красиво.
* * *
Когда он вышел из тоннеля, стадион встал.
Не часть. Не сектор. Весь.
Шум ударил сверху, сбоку, со всех сторон разом. Флаги, руки, крики, свистки, аплодисменты, плакаты — Баку устроил прощание так, как умеет только южный город: с душой, с жаром и без всякой экономии чувств.
Сегодня играли свои против своих — первый состав «Нефтяника» против дубля. Но это был не тренировочный капустник и не цирк с номерами. Это был праздник футбола. Для болельщиков. Для города. Для памяти.
И составы были не просто знакомые — родные.
* * *
Жидков — 1
Вахабзаде — 2
Панчик — 3
Федоровский — 4
Рзаев — 5
Добровольский — 6
Ширинбеков — 7
Пономарев — 9
Латин — 10
Ахмедов — 21
Гусейнов — 18
* * *
И Дубль, сегодня на другой стороне:
* * *
Джавадов — 11
Асадов — 12
Билалов — 13
Рашидов — 14
Аллахвердиев — 15
Гасанов — 16
Мирзоев — 17
Сулейманов — 8
Кадыров — 19
Касумов — 20
Лемиш — 22
* * *
Свисток — и игра пошла сразу на хорошей скорости. Без раскачки. Без ленивого «ну мы же свои». Свои-то свои, но каждый хотел показать, что не просто на общем фото стоит.
Дубль, особенно молодежь, вообще вышел с выражением лиц людей, которые услышали слухи про Европу, про уход старших, про новые места в составе — и решили, что ждать милости от судьбы не будут. Возьмут ногами.
Уже на первых минутах Кадыров дважды резко развернул атаку через центр, Лемиш унесся по флангу так, будто за ним гналась сессия, а Касумов едва не продавил Панчика на втором этаже. Панчик, впрочем, продавливаться не любил. Панчик вообще был человеком с лицом добродушного соседа и телом, об которое разбиваются чужие планы.
— Молодежь озверела, — бросил Добровольский, отбирая мяч и сразу переводя вправо.
— Это правильно, — отозвался Дан. — Значит, жить будет.
Основа ответила быстро и красиво. Пономарев опустился чуть ниже, забрал мяч под себя, Ширинбеков выжег центр как утюгом, Гусейнов начал крутить дриблинг между линиями, и стало понятно: сейчас дублю тоже будет весело, но некомфортно.
Первый гол забил Дан.
Эпизод начался будто неопасно. Мяч отскочил к нему метрах в двадцати пяти от ворот. Рядом никто не встречал в упор — молодые чуть сели, ожидая паса. А он глянул, подработал раз, и бахнул издали.
Удар вышел плотный, злой, с подъемом и легким уходом в сторону. Гасанов рванулся, вытянулся, но только пальцами воздух задел.
Мяч влетел в сетку.
Стадион ахнул, а потом заорал.
Дан вскинул руку не торжествующе, а почти благодарно. Вот так. Первый — есть.
Тот самый вечный жест, который все помнили…пока один палец и без V…тут не на победу.
Дубль не развалился. И это было самое приятное.
На угловом Кадыров навесил плотно, прямо в зону вратарской, и Касумов, высокий, мощный, правильно выбрал момент. Выпрыгнул, завис и вбил головой так, что Жидков только фыркнул.
1:1.
— Нормально, — сказал Жидков, вытаскивая мяч из сетки. — Хоть не усну.
Потом дубль и вовсе вышел вперед. После резкой атаки через правый фланг, суматохи в штрафной и серии рикошетов Джавадов оказался в нужной точке раньше всех. На то он и форвард добивания — не красавец эпизода, а сборщик чужих бед. Подставил ногу — 1:2.
Трибуны загудели одобрительно. Баку любил и мастерство, и дерзость. Особенно если дерзость своя.
Основа ответила не сразу, а со вкусом.
Добровольский, как всегда, делал вид, будто он не нервный, а просто мыслит быстрее других. Получил мяч слева от центра, отдал на Гусейнова, рванул в зону, получил обратный пас уже в штрафной, качнул защитника и пробил в дальний угол. Низом. Четко.
2:2.
— Вот так надо, — сказал он, пробегая мимо Дана. — Без лишней поэзии.
— Это ты мне про поэзию? — хмыкнул Дан.
— Тебе особенно.
Но без поэзии у них все равно не получалось.
Вскоре Дан забил второй. Рзаев протащил мяч по флангу, подал не слишком удобно, чуть за спину, и тут надо было или признать поражение, или вспомнить, что ты не зря ешь свой хлеб. Дан выскочил между центральными, выпрыгнул, извернулся и пробил головой в противоход.
3:2.
Трибуны взревели так, будто он им только что привез не гол, а новую набережную.
Дубль ответил шедевром Сулейманова. Тот принял мяч перед штрафной, дернул одного, второго, влетел внутрь и пробил резко, без замаха. Жидков видел момент, но не успел сложиться.
3:3.
— Красавец, — честно сказал Дан, когда они сошлись в центре.
Сулейманов только улыбнулся. Такой парень — технарь, дриблер, сам себе праздник.
Потом Панчик решил напомнить всем, что центральные защитники тоже люди и иногда хотят славы. После розыгрыша штрафного Пономарев навесил в гущу, Федоровский отвлек, а Панчик продавил опекуна и пробил головой так основательно, будто ставил печать на документ.
4:3.
— Я вообще-то нападающим хотел быть, — невозмутимо сообщил он по дороге назад.
— Поздно, — ответил Добровольский. — Мы уже привыкли, что ты страшный.
Но дубль снова догнал. Кадыров заработал штрафной метрах в двадцати двух. Подошел к мячу с таким видом, будто сейчас спорить будет не с вратарем, а с законами физики.
И ведь поспорил.
Удар — в девятку. Чисто, звонко, почти бессовестно.
4:4.
Стадион зааплодировал стоя. За такие мячи не свистят. За такие мячи спасибо говорят.
А потом Дан оформил хет-трик.
Все началось с перехвата Ширинбекова. Тот отжал мяч в центре, как шкаф, который внезапно решил научиться играть в футбол, и покатил вперед. Пономарев одним касанием оставил мяч Дану между линиями. Тот развернулся — и увидел коридор.
Защитники дубля рискнули сыграть выше. Риск — дело благородное, но иногда очень болезненное. Дан рванул между ними, включил свою длинную, хищную скорость, ушел один на один и пробил мимо Гасанова спокойно, почти вежливо.
5:4.
Он не стал праздновать бурно. Только развел руки, посмотрел на трибуны, а потом — на своих. Это был не просто гол. Это было прощальное «запомните».
Но и на этом футбол не закончился.
Дубль вырвал ничью в концовке. Лемиш, взрывной, шальной, с его фирменной манерой делать вид, будто сам до конца не знает, что сейчас придумает, убежал от двух защитников по левому краю, сместился и пробил. Точно. Низом. В угол.
5:5.
И вот тут стадион уже просто смеялся от счастья, хлопал, гудел, кричал. Потому что это и был настоящий праздник — быстрый, легкий, живой, непредсказуемый футбол. Без скуки. Без осторожной бухгалтерии. С выдумкой, с куражом, с будущим.
А будущее у Баку было.
Касумов, Кадыров, Лемиш, Асадов — все они уже игроки юношеской сборной, чемпионы мира. Не просто «подающие надежды», а готовые зубастые ребята. Сильная смена росла на глазах.
И основа была что надо. Панчик. Добровольский. Дан — игроки основы сборной. Ширинбеков, Жидков, Гусейнов, Сулейманов — рядом, в расширенном круге, на подходе, в большом футболе по-настоящему.
После финального свистка команды долго не уходили. Болельщики скандировали фамилии. Цветы, шарфы, детские голоса, какие-то самодельные плакаты, мужики с влажными глазами, пацаны, которые уже завтра будут пытаться повторить на пустыре удар Кадырова и прыжок Панчика.
А еще все знали главное.
Из Баку в Европу уезжают сразу трое.
Панчик. Добровольский. Дан.
Перешли вместе. Но куда именно — пока секрет. Слухов хватало на отдельную газету: «Лацио», «Барселона», «Марсель», «Монако»… Народ гадал, журналисты вынюхивали, функционеры делали вид, что сами не в курсе. А Дан только улыбался. Через все эти города и правда мог пройти его маршрут. Яхта — штука такая, романтичная и очень удобная для сохранения интриги.
На поле вынесли микрофон. Дан, Панчик и Добровольский вышли к центру.
Добровольский глянул на микрофон так, будто тот сейчас начнет задавать глупые вопросы. Панчик стоял спокойно, как памятник надежности. Дан взял слово первым.
— Я уезжаю в Европу, — сказал он, и стадион притих так резко, что даже ветер стало слышно. — Но я не бросаю вас. Я навсегда с городом и с вами. И однажды я вернусь.
Он не кричал. Не играл голосом. Просто говорил правду.
— Вернусь сильнее. Вернусь с опытом. Вернусь не туристом. У нас здесь будет большой футбол. Еще больше, чем сейчас. И это не прощание. Это просто дорога. А дорога — штука хорошая, если знаешь, куда идешь.
Трибуны взорвались.
Кто-то заорал:
— Дан, Баку с тобой!
Он поднял голову, улыбнулся и ответил без микрофона, но его все равно услышали:
— А я — с Баку.
Потом были журналисты.
— Правда ли, что вы уже подписали контракт?
— Правда.
— С каким клубом?
— С хорошим, — ответил Дан.
— Это Испания?
— Это Европа.
— «Барселона»?
— Хороший вариант.
— «Лацио»?
— Тоже город красивый.
— «Марсель»?
— Море люблю.
— «Монако»?
— И маленькие страны не надо недооценивать.
Журналисты стонали. Болельщики смеялись. Добровольский тихо шепнул:
— Ты когда-нибудь ответишь нормально?
— Зачем портить людям лето? — пожал плечами Дан.
И новость уже разлеталась по стране и дальше, по миру: бакинские чемпионы уходят в Европу. Город провожает своих героев. Но не отпускает навсегда. Говорит им свое южное, теплое, уверенное:
до свидания.
* * *
Вечерний Баку после матча был особенно хорош. Наверное, потому что Дан смотрел на него так, как смотрят на лицо близкого человека перед долгой дорогой — жадно, внимательно, будто стараясь запомнить не только черты, но и выражение.
Компания у них вышла такая, что прохожие оборачивались без всякого футбола. А уж с футболом — тем более.
Дан шел в центре этой веселой процессии, и рядом с ним сразу вся его пятерка: Маша, Наташа, Лена, Оля, Несса. Все приехали. Все теперь были здесь. И все собирались ехать с ним во Францию. Это уже не обсуждалось. Мир мог удивляться сколько угодно, но поздно — состав утвержден, замены не предусмотрены.
Чуть поодаль шли Панчик и Добровольский, а с ними молодые — Касумов, Кадыров и Лемиш, тоже со своими девчонками. Компания шумела, смеялась, растягивалась на пол-улицы и снова собиралась в кучку, как стайка слишком красивых хулиганов.
Они вышли на Торговую, потом свернули ближе к вокзалу, бродили без спешки, просто потому что хотелось идти. Старый камень под ногами, мостовые, дома с тяжелыми балконами, теплый вечерний свет, запах моря, бензина, кофе и чего-то еще чисто бакинского, что нельзя разложить по словам. Восток и современность здесь вообще давно заключили мир и жили в одном дворе.
— Красиво у вас, — тихо сказала Несса, оглядывая улицу.
— Уже «у вас»? — тут же поддела Наташа.
Несса улыбнулась и поправилась:
— У нас.
— Вот, — сказал Дан. — Быстро учится. Перспективный легионер.
Маша фыркнула:
— Главное, чтобы без лимита.
— На тебя лимит вообще не распространяется, — ответил Дан.
— Потому что я рыжая?
— Потому что стихийное бедствие.
Маша довольно кивнула. Такой комплимент ее устраивал.
Оля шла рядом спокойно, иногда касаясь его локтя, будто проверяя, не улетит ли. Лена то и дело вертела головой, разглядывая витрины и прохожих. Наташа обменивалась колкостями с Лемишем, который, конечно, не мог молчать больше минуты. Кадыров спорил с Добровольским о том, чей штрафной был красивее. Добровольский доказывал, что красота — это не только в девятку, но и с мозгами.
— То есть мой был без мозгов? — вспыхнул Кадыров.
— Нет, — серьезно сказал Добровольский. — Твой был вопреки.
Панчик хмыкнул. Это у него заменяло долгий смех.
На одной из улиц их узнали ребята лет по двенадцать. Сначала остановились, потом пошли следом, потом один наконец осмелел:
— Дан!
Он обернулся.
— А?
— А правда, что вы в «Барселону»?
— Правда, что я сейчас гуляю, — ответил Дан.
Мальчишки заржали.
— А в какую команду?
— В сильную.
— А насовсем?
— Нет. Я еще вернусь вас пугать.
— А можно руку пожать?
— Можно, если не оторвешь.
Через минуту руки жали уже все по очереди, а потом и Панчику с Добровольским досталось. Добровольский мужественно терпел детскую любовь, будто его подвергали контролируемому стихийному бедствию.
Когда мальчишки, счастливые до головокружения, убежали, Оля тихо сказала:
— Ты для них уже легенда.
Дан пожал плечами.
— Главное, чтобы они потом лучше меня были.
— Скромность пошла погулять отдельно? — спросила Лена.
— Она отстала еще на стадионе, — ответил он.
Компания снова рассмеялась и потекла дальше по вечернему Баку.
Город будто подыгрывал им. Где-то звучала музыка из открытого окна, где-то старики сидели у дома и обсуждали жизнь с таким видом, будто именно они ее придумали. Девчонки смеялись, ребята подшучивали друг над другом, а Дан ловил себя на том, что внутри нет тяжести прощания. Есть тепло. Есть движение. Есть правильное чувство: это не конец, а хороший разворот сюжета.
* * *
Прогулка, конечно, рано или поздно упирается в главное — в голод. А когда гуляет компания из футболистов, девчонок и молодых организмов, слово «голод» надо писать крупно и с уважением.
Кафе на набережной приняли их с пониманием, хотя официант сначала посмотрел на эту делегацию так, будто мысленно проверял, хватит ли запасов уважаемому заведению до утра.
Хватило. Но не сразу.
Столы сдвинули, расселись тесно, шумно, весело. С моря тянуло теплым воздухом. Где-то звякала посуда, за соседними столиками оборачивались, узнавали, шептались. А у них уже пошел заказ.
* * *
Шашлыки — тыкя и люля.
Кутабы — с зеленью, мясом, тыквой.
Зелень — конечно.
Апшеронские помидоры — обязательно.
Чай — само собой.
Сладости — ну а как без пахлавы.
* * *
— И еще всего побольше, — невозмутимо добавил Дан.
Официант посмотрел на него с уважением человека, который встретил достойного противника.
— Вы команда? — спросил он.
— Хуже, — ответил Добровольский. — Мы после прогулки.
Когда принесли первую зелень и помидоры, Лемиш вздохнул так трагично, будто полжизни голодал в пустыне.
— Не трогай тарелку взглядом, — сказала Наташа. — Она боится.
— Я ее, между прочим, обожаю, — ответил Лемиш.
— Вот именно поэтому и боится.
За столом сразу пошли разговоры — без плана, без центра, живыми волнами. Вспоминали матч, спорили о голах, хвалили дубль, шутили о будущей Европе, но никто не говорил напрямую, куда именно едут трое.
И это уже стало отдельной игрой.
— Ну что, — сказал Дан, глядя на Касумова, Кадырова, Лемиша и Вели, — город вам оставляем. Присмотрите тут.
— Не уроните, — добавил Панчик.
— И поливайте, — сухо сказал Добровольский. — Особенно центр поля.
— А вы где поливать будете? — тут же спросил Лемиш.
Троица — Дан, Панчик, Добровольский — переглянулась.
И вот это их синхронное молчание сразу всех насторожило и рассмешило одновременно.
— Секреты, — пропела Маша.
— Государственная тайна, — кивнул Дан.
— С международным акцентом, — добавил Добровольский.
— Встретимся там, — спокойно сказал Панчик.
— Где там? — не выдержал Кадыров.
— Там, — повторил Панчик с тем самым лицом человека, который может скрывать не только трансфер, но и место хранения золота инков.
Все засмеялись.
Шашлык пришел вовремя, потому что еще пара минут — и молодежь начала бы есть приборы.
Тыкя было сочным, ароматным, с правильной корочкой. Люля — вообще опасная вещь, потому что с ней трудно вовремя остановиться. Кутабы исчезали со скоростью, недостойной культурных людей. Зелень хрустела, помидоры пахли так, что Несса после первого кусочка закрыла глаза и сказала:
— Я теперь понимаю, почему вы отсюда не хотите уезжать.
— Мы хотим, — ответил Дан. — Просто берем лучшее с собой. В памяти, в привычках и в животе.
— А пахлаву тоже в память? — спросила Маша.
— Нет, пахлаву в меня.
Оля тихо рассмеялась, Лена качнула головой:
— И как ты в такой комплектации бегаешь?
— На любви и обмене веществ, — серьезно сказал Дан.
— Врун, — ласково сказала Оля.
— Художественно одаренный.
Чай принесли в стаканах с подстаканниками, сладости разложили на больших тарелках. За окном темнело, набережная мерцала огнями, море дышало спокойно, и в какой-то момент разговоры стали тише. Не потому что грустно. Потому что хорошо.
Они действительно прощались с городом.
Не с надрывом. Не с тяжелыми словами. А как прощаются с домом перед дорогой, зная, что у дома хорошая память и крепкий характер. Он дождется.
Дан смотрел на своих друзей, на девчонок, на этот стол, на чай, на руки, тянущиеся к пахлаве, на бесконечные подколы и смех, и думал, что богатство выглядит примерно так. Не в подарках, не в контрактах, не в слухах про «Барселону» и «Монако». Вот так. В живых людях рядом. В общей еде. В том, что все свои и никому не надо притворяться.
* * *
Поздно вечером шум разошелся, друзья уехали и разбрелись, город за окнами стал тише, и в квартире остались только они.
Он и его пятерка муз.
Иногда счастье — это не шторм, не фейерверк, не рев стадиона. Иногда счастье — это просто комната, теплый свет, чай, что-то вкусное на столе и люди, рядом с которыми не надо быть ни героем, ни звездой, ни символом эпохи. Можно просто быть собой.
Они расселись кто где. Маша, конечно, не села нормально, а устроилась поперек кресла, как декоративная катастрофа. Наташа подтянула ноги на диван и обняла колени. Оля разливала чай так спокойно, будто этим движением наводила порядок во всей вселенной. Лена сидела рядом с Даном, прислонившись плечом. Несса, тихая и светлая, держала чашку обеими руками и с любопытством слушала, как остальные вспоминают какие-то бакинские истории, в которые она уже вошла почти без шва.
Для четверых из них этот город был родным.
Для Маши и Нессы — уже давно не чужим.
— Странно, — сказала Оля. — Я еще не уехала, а уже скучаю.
— Это потому что ты организованный человек, — ответил Дан. — Ты скучаешь заранее по графику.
— А ты? — спросила Лена.
Он посмотрел в окно, где в темноте угадывались огни города.
— А я пока нет. Я еще здесь. Я скучать начну потом. Наверное, где-нибудь посреди моря. В самый неподходящий момент.
— То есть романтично, — сказала Маша.
— То есть внезапно, — поправил он.
Наташа усмехнулась:
— Он будет стоять на палубе, смотреть вдаль и делать вид, что весь такой суровый капитан.
— Я и есть суровый капитан.
— Угу. С пятью музами и коробкой пахлавы.
— Не раскрывай военные тайны.
Они смеялись тихо, почти домашне. Без зрителей, без стадиона, без необходимости кому-то что-то доказывать.
Потом разговор сам собой свернул к дороге.
Франция. Яхта. Города по пути. Море. Река. Порты. Пляжи. Рынки. Футбол. Все это уже не было мечтой — было ближайшим будущим, которое стояло у двери, переминалось с ноги на ногу и намекало: ну что, готовы?
— А ты правда знаешь весь маршрут? — спросила Несса.
— В общих чертах.
— Это значит нет, — перевела Наташа.
— Это значит, — сказал Дан, — что в хорошей дороге всегда должно быть место приключению.
— Вот это я и боялась услышать, — пробормотала Оля, но улыбнулась.
Маша потянулась и положила голову ему на плечо. Лена переплела свои пальцы с его. Наташа устроилась с другого бока. Оля поставила чашку и тоже придвинулась ближе. Несса чуть помедлила, а потом села рядом так естественно, будто делала это всегда.
И вот так они и сидели.
Говорили о чем-то простом. О море. О платьях, которые нужно взять. О том, как Маша обязательно устроит концерт на палубе. О том, что Наташа опять полезет туда, куда не надо. О том, что Оля возьмет аптечку размером с маленький гарнизон. О том, что Лена найдет способ тренироваться даже на качающейся яхте. О том, что Несса будет переводить французов, если те начнут слишком много улыбаться.
А по сердцу разливалось тепло.
Спокойное, ровное, настоящее.
Город за окнами еще не отпустил их. Да и они его — тоже. Но ночь уже была про дорогу.
Про новую главу.
Про то, что завтра Баку останется за кормой.
И все только начнется.

----------

Глава 2 Остров, родной остров. Привет Тебе

Глава 2 Остров, родной остров. Привет Тебе
Утро отъезда всегда немного похоже на старт матча. Вроде все уже решено, вещи собраны, люди на местах, маршрут есть, команда есть — а внутри все равно легкое электричество. Не нервное. Хорошее. Предвкушение.
Яхта стояла у причала белая, быстрая, красивая до неприличия. Двадцать метров морской уверенности, подарок спонсоров за победы, которые Дан уже перестал складывать в список, потому что список выходил длиннее школьного дневника. На Каспии она выглядела почти как иностранка, которая неожиданно выучила русский и теперь всем нравится еще больше.
Капитан Игорь Сергеевич — бритый, крепкий, с лицом человека, который и в шторм сначала допьет чай, а потом уже будет командовать, — проверял что-то по документам. Моторист, молодой и слишком старательно простой на вид, копался у трапа и делал вид, что не замечает, как Дан на него иногда смотрит с легкой усмешкой. Ну да, ребята от государства. Ну да, присматривают. И что? Лишь бы море любили и в душу не лезли. А с этим у них, к счастью, был порядок.
Вещи уже были на борту. Девчонки освоили палубу быстрее, чем некоторые люди осваивают собственную квартиру. Маша уже успела объявить корму «лучшим местом для песен», Наташа — нос «идеальной точкой для приключений», Оля — камбуз «зоной, которую нужно проверить на предмет разумности», Лена — верхнюю палубу «подходящей для загара и гимнастического хулиганства», а Несса просто стояла у борта и улыбалась морю так, будто они были старыми знакомыми.
Яхта отошла мягко. Причал, люди, город — все поплыло назад. Баку оставался за кормой медленно, достойно, красиво. Не исчезал — отдалялся.
Дан стоял у борта и молчал. Девчонки не трогали. Они умели чувствовать, когда ему надо просто смотреть.
Потом он повернулся, прищурился на север и вдруг сказал:
— А давайте на остров заскочим. На денек.
— На какой именно? — спросила Оля.
— На правильный, — ответил он.
Наташа мгновенно вскинулась:
— На наш?
— На наш.
Она хлопнула в ладони так, будто ей только что вернули детство с бонусами.
— Да! — сказала она. — Да, да, да! Даже не обсуждается.
Остальные, глядя на ее радость, тоже сразу согласились. Спорить с такой искренностью — занятие бессмысленное и вообще вредное для кармы.
Небольшая коррекция курса — и яхта легла чуть иначе. На север, к острову. До него — час неспешного хода.
— Неспешного? — переспросила Маша. — То есть не полетим?
— Ты сначала привыкни, огонек, — усмехнулся Дан. — Мы еще и не так полетим. Тебе понравится.
— Мне все нравится, если рядом ты и не переворачивается.
— Очень здравый подход, — заметил капитан Игорь Сергеевич.
Город медленно уходил назад, а впереди уже начиналось другое настроение. Не про прощание, а про маленький крюк ради сердца. Самые правильные крюки в жизни именно такие.
* * *
Каспий с палубы — это отдельная наука. С берега он один, а когда вокруг одна вода и твой путь рисуется прямо по ней, как по живому металлу, все воспринимается иначе.
Яхта шла хорошо. Мощно, ровно, без надрыва. Море было спокойное, солнце быстро взялось за дело, и уже через полчаса на палубе установился тот самый летний режим, при котором все разговоры становятся ленивее, улыбки шире, а мысль «а не лечь ли мне загорать прямо сейчас» считается совершенно стратегической.
Девчонки и легли.
На носу, на корме, на верхней палубе — кто где удобнее. Лена тут же устроилась с такой грацией, будто даже загорать она умеет по спортивному разряду. Маша сначала сказала, что будет сидеть культурно, через минуту развалилась, как маленькая победоносная империя. Оля не забывала следить, чтобы никто не сгорел раньше времени. Наташа уже болтала с мотористом так, что тот сначала напрягся, а потом понял — это не допрос, это Наташа. От нее не уйдешь, проще привыкнуть. Несса смотрела на все это с тихим удовольствием и явно начинала понимать, почему Дан так любит именно такую компанию — живую, шумную, теплую.
Вдруг слева по курсу показалась рыбацкая лодка.
Не просто лодка — с характером. Летела бодро, на хорошей скорости, как будто решила доказать всем присутствующим, что Каспий — это не место для вальяжности. Шесть моторов, и не «Вихри» вовсе. Японцы. Штука серьезная. Подошли ближе, увидели яхту, сбросили ход и заинтересовались редким зверем.
Яхта на Каспии и правда выглядела почти как жираф в шахматном клубе — красиво, но вызывает вопросы.
Подошли борт в борт на дистанцию вежливого любопытства.
— Здорово, морские аристократы! — крикнул один из рыбаков.
— И вам не хворать, промысловая элита! — отозвался Дан.
Те заржали.
Поболтали минут пять. Про погоду, про море, про то, откуда такое чудо и куда путь держит. Рыбаки быстро сообразили, кто перед ними, и один даже ткнул пальцем:
— Это ж Латин! Точно! Я говорил тебе!
— А я думал, ты опять сочиняешь, — ответил его товарищ.
Под брезентом у них, впрочем, угадывались вовсе не мешки с картошкой. Формы были слишком благородные. Осетры, и немало. Ну да. Браконьеры. Но веселые, аккуратные и без желания геройствовать на ровном месте.
— В гости еще зайдем! — крикнули они напоследок.
— Только с пустыми руками не приходите! — ответила Маша.
— С пустыми к таким не ходят! — донеслось в ответ.
Лодка снова рванула с места и умчалась, рассыпая за кормой белую пену.
— Очень колоритно, — сказала Несса.
— Это Каспий, — пожал плечами Дан. — Тут люди сначала здороваются, потом уже решают, что именно делают.
Вскоре на горизонте показался остров.
Сначала темной полосой, потом яснее, ближе, роднее. Дан смотрел молча, и по лицу у него шло то редкое выражение, которое бывалые люди называют просто: человек вернулся в свой кусок памяти.
Они проходили рейд, махали кораблям. На сторожевике вахтенные уставились на яхту с тем самым выражением, с каким солидные взрослые люди смотрят на внезапное нарушение привычной картины мира.
На Каспии — и вдруг двадцатиметровая морская яхта. Белая. Нарядная. С футболистом, девчонками и явно не самым скучным маршрутом.
Один матрос даже снял фуражку, почесал голову и сказал что-то товарищу. Тот пожал плечами, но тоже продолжал смотреть.
— Сейчас решат, что мы шпионы, — сказала Наташа.
— Слишком красивые, — ответил Дан. — Не поверят.
Пристали к пристани мягко. Канаты легли, трап опустили, и они сошли на берег.
Родной.
Сколько он тут не был…
Иногда один шаг по земле возвращает больше, чем целый альбом фотографий.
* * *
Остров встретил их просто и по-честному. Солнцем, ветром, песком, знакомыми дорожками, запахом моря и ощущением, что здесь время идет не медленнее, а правильнее.
Они сначала немного прошлись — без спешки, с остановками, с короткими «а вот здесь…» и «помнишь?». Для Дана и Наташи это было не просто место. Это была малая родина. Точка, где многое начиналось еще до больших стадионов, Европы, контрактов и золотых мячей.
Но долго ходить культурно у такой компании не получилось.
Пляж победил.
Море звало так убедительно, что сопротивляться было бы просто неуважением к природе. Вещи полетели на песок, смех — в воздух, и через минуту уже все были в воде.
Бесились они отлично. С чувством, с толком, с полным отсутствием ложной взрослости.
Дан подхватывал девчонок на руки и швырял в воду так, чтобы и страшно, и весело. Лена вообще выдала в полете почти сальто, будто у нее в организме стоял отдельный гироскоп.
— Ты нормальная⁈ — крикнул Дан, когда она вынырнула, смеясь.
— Я гимнастка! — ответила она.
— Это хуже!
Наташа смеялась громче всех.
— Не забыл, — сказала она, когда Дан, нырнув, вдруг ушел под воду не просто вниз, а вперед.
Он и правда не забыл.
Прижался почти к самому дну, толкнулся ногами и пошел скользить вперед, как пружина, как выстрел, как морское животное, которое вдруг решило ради смеха стать человеком. Движения были точные, сильные, экономные. Он летел вдоль дна, поднимал шлейф песка, потом выскочил далеко впереди, встряхнул головой и услышал за спиной восторженный визг.
— Дельфин! — сказала Маша.
— Натуральный, — подтвердила Оля.
— Очень наглый дельфин, — добавила Несса.
— Зато наш, — отрезала Наташа.
Они вылезли на берег, разлеглись на песке греться, и Дан, конечно, подумал то, что в такой момент думает любой нормальный мужчина, вокруг которого раскинулась пятерка красивейших девушек мира. Ну или его личного мира точно.
Нимфы.
И никакая античная мифология тут не спорит.
Оля — ясная, светлая, спокойная.
Лена — тонкая, точеная, с пружиной в каждом движении.
Наташа — ладная, живая, ехидная до прелести.
Маша — маленький рыжий пожар.
Несса — нежность с французским акцентом.
Жизнь, конечно, иногда умеет быть щедрой до неприличия.
И тут, как и положено в правильной книге, появились пацаны. Знакомые. С мячом.
— Дан! — донеслось с дюны. — Это ты⁈
— Нет, двойник! — крикнул он в ответ.
Но двойник у него был слабый, поэтому его быстро опознали.
Через пять минут уже организовали пляжный матч. Босиком, на песке, с воротами из камней и криками на весь берег. Пацаны смотрели на него сначала с восторгом, потом с боевым настроем. Раз пришел — играй по-настоящему.
— Только не плачьте потом, — предупредил Дан.
— Это вы не плачьте! — ответил самый дерзкий.
И понеслось.
На песке техника всегда выглядит чуть смешнее и чуть честнее. Тут не спрячешься за газон. Тут ноги вязнут, мяч скачет, а дыхание заканчивается быстро. Но Дан и здесь был Дан.
Сначала поймал высокий мяч на уровне головы так мягко, будто положил его на полку. Потом скинул себе и пробил с лета — точно между импровизированных ворот.
— О-о-о! — хором заорал берег.
А потом в одном эпизоде выдал вообще праздник. Подача пошла чуть назад, он подстроился, подпрыгнул и ударил ножницами в прыжке. Не цирк ради цирка, а чисто, резко, красиво.
Гол.
Пацаны попадали на песок от восторга.
— Умеет, — важно сказала Маша, будто сама лично его этому учила.
— Иногда, — скромно ответил Дан.
— Скромность опять отстала? — спросила Оля.
— Она не умеет по песку.
Смеялись все. Играли, бегали, падали, вставали, спорили, кто кого держал и кто кому пас не отдал. Пляж жил, море рядом дышало, солнце садилось понемногу ниже, а день уже был такой, что его хотелось не запомнить, а сохранить целиком.
* * *
К вечеру пляжный футбол естественным образом сменился островной второй религией.
Мотоциклами.
Здесь так и жили — рыба, мотоциклы, футбол, море и немного охоты. В разной последовательности, но с тем же смыслом.
Сначала послышался характерный треск, потом на дороге показались они — целая кавалькада. «Восходы», «Мински», и даже одна «Ява», на которую хозяин наверняка смотрел как на зарубежный дипломатический корпус. Парни примчались, затормозили рядом, слезли с важным видом людей, которые сейчас покажут, что остров — не только пляж и сети.
— Дан! Сгоняем до пристани? — крикнул один.
Дан усмехнулся.
— Сгоняем.
Они пошли к причалу, а там и началось настоящее представление.
С яхты он выкатил принайтованный мотоцикл.
Японский круизер. Большой. Хищный. Тот самый. Его родной. Культовый. Весь Баку его уже знал, теперь настала очередь острова.
У местных вытянулись лица.
— Ты что, его с собой возишь? — выдохнул кто-то.
— А как же, — невинно ответил Дан. — Не пешком же по Европе ездить.
— Гелик не влез, — пояснила Наташа с совершенно серьезным видом.
Парни зависли на секунду, переваривая масштаб жизни, в которой можно между делом сказать фразу «гелик не влез».
— Его уже отправили… ну, во Францию, короче, — добавил Дан.
— Во дает, — уважительно сказал хозяин «Явы».
Круизер завелся густо, красиво, уверенно. Не тарахтел — разговаривал басом. Даже те, кто секунду назад пытался держать островную невозмутимость, теперь смотрели на него как на пришельца из особенно удачной цивилизации.
— Ну что, — сказал Дан, — прокатимся.
Вопрос был только один: кто поедет с ним.
Жребий — великая демократическая процедура, особенно когда рядом пять девушек и один очень желанный мотоцикл. После недолгих споров и легкого шулерства со стороны Маши, которое было раскрыто и осмеяно, выиграли Маша и Оля.
Рыже-белое чудо устроилось у него за спиной так, будто именно для этого и родилось.
— Я победила честно, — заявила Маша.
— Ты победила шумно, — уточнила Лена.
Оля только улыбнулась и обняла их обоих аккуратно, но крепко.
Оставшееся трио — Наташка, Лена и Несса — распределились по мотоциклам местных парней.
Те были сначала счастливы, потом очень быстро поняли важную вещь: ничего им не светит. Совсем. Ни сегодня, ни завтра, ни даже при благоприятном политическом климате.
Потому что девчонки у Дана смотрели на мир ясно. Красиво кататься — да. Флиртовать в воздух ради спортивного интереса — нет, спасибо. Все уже давно определились.
* * *
И еще они помнили, ну три из них, что однажды было…ночь, дача, пьяный Дан, с оружием, он вовремя приехали…это тоже было…
И что потом сказала им Машка, которая откуда-то узнала, не от Дана, но она вообще странная…Судьба рыжая.
И когда он в коме лежал…тоже помнят…
* * *
Зато покатались шикарно.
Островные дороги, соленый воздух, закат, рокот моторов, смех, подколы, короткие остановки у воды, у старых сараев, у причала, у какого-то холма, откуда было видно и море, и дома, и яхту у пристани — как белую точку новой жизни рядом со старой.
На одном из поворотов Маша громко крикнула ему в ухо:
— Если ты так и дальше будешь меня катать, я вообще стану шелковой!
— Не ври в дороге, — крикнул он в ответ. — Ты физически на это не способна!
Оля рассмеялась ему в спину.
А сзади, на других мотоциклах, Наташа уже что-то азартно доказывала своему водителю, Лена наслаждалась скоростью с тем спокойным кайфом гимнастки, которой нравится контроль и риск в нужной дозе, а Несса, похоже, просто запоминала все до мелочей — и море, и вечер, и это странное русско-каспийское счастье на двух колесах.
* * *
После мотоциклов оставался только один логичный шаг.
Клуб.
Ну, то есть местный клуб. Сеанс кино, а потом танцы. На острове летом это было не просто развлечение, а общественный ритуал.
Они подлетели как раз к концу показа индийского фильма. Народ уже высыпал наружу, кто-то еще вытирал глаза после экранных страстей, кто-то наоборот готовился к главному — к дискотеке.
За спиной у Дана на этот раз сидели две шатенки — Лена и Несса. Опять жребий. Наташка и не подумала обижаться. Наоборот, смеялась всю дорогу:
— Да пожалуйста. Он ночью весь мой. Ну, то есть наш. Но сначала мой кусок.
— Ты как имущество делишь? — спросила Маша.
— Грамотно, — ответила Наташа.
У клуба их, конечно, узнали мгновенно. Но остров — место понятливое. Тут быстро считывали расклад. Девчонки — его. Все пятеро. По глазам, по движениям, по тому, как они вокруг него держались и как он держался вокруг них. Поэтому местные парни, даже самые смелые, вели себя уважительно. Без лишних приглашений не в ту сторону. А девчонки тем временем уже готовились к танцевальному соревнованию века: кто круче станцует с Даном.
ВрубилиModern Talking , потомJoy , и понеслось.
Дан танцевал так же, как играл — свободно, уверенно, с чувством ритма и с какой-то природной легкостью человека, которому не надо доказывать, что он хорош. Он просто хорош — и все тут.
Сначала с Машей. Та, конечно, превратила танец в маленький вызов миру — огонек, смех, рыжая вспышка. Потом с Леной — тонко, красиво, чуть спортивно, с идеальной пластикой. Потом с Наташей — живо, с подколами, с ее фирменной искрой в глазах. Потом с Олей — спокойно, тепло, как будто они и правда уже полжизни знают, где у другого сердце. Потом с Нессой — мягко, чуть медленнее, и вокруг них даже шум как будто на секунду отступил.
— Это нечестно, — пробормотал стоявший в стороне местный парень. — Он еще и танцует.
— У богатых свои недостатки, — философски ответил другой.
Добровольского и Панчика рядом уже не было — они остались в Баку. Здесь был только их маленький островной эпизод, и Дан вдруг с удовольствием понял, что иногда лучший масштаб — камерный. Не стадион, не тысячи людей. А деревенский клуб, пыльный пол, музыка, лето и пятеро любимых девушек, которые смеются так, будто будущее уже одобрено.
Позднее они ушли к морю.
Ночное купание началось почти без слов. Просто стало ясно, что день нельзя заканчивать иначе. Вернулись к яхте, сбросили одежду до самого нужного, а может и больше, ночь, ночь…спустились с кормы в темную теплую воду, и море сразу приняло их как своих.
Только он и они.
Его музы.
Ночью вода всегда другая — ближе, мягче, загадочнее. Лунная дорожка дрожала на волнах, девчонки тихо переговаривались, смеялись, плескались. Дан подплыл к ним, обнял сразу двоих, потом троих, потом вообще оказался в центре этого теплого женского круга и подумал, что если кто-то наверху и правда иногда делает людям подарки, то ему сегодня выдали целый праздничный набор.
— О чем думаешь? — шепнула Оля.
— О том, что жизнь все-таки умеет играть красиво.
— Это ты ее научил, — сказала Маша.
— Не льсти ему, — фыркнула Наташа. — Он и так самодовольный.
— Я не самодовольный, — возразил Дан. — Я объективный.
— Еще хуже, — засмеялась Лена.
Несса ничего не сказала, только коснулась его плеча и посмотрела так, что лишние слова и правда были не нужны.
Они плавали долго. Потом сидели на корме, свесив ноги в воду. Молчали, смеялись, говорили о пустяках. Ночь была теплая, остров — рядом, яхта тихо покачивалась, и впереди была большая дорога.
Но сейчас им никто не был нужен.
Ни мир, ни пресса, ни контракты, ни слухи про клубы.
Только море.
Только лето.
Только свои.

----------

Глава 3 Остров. Снова остров

Глава 3 Остров. Снова остров
Утро на яхте пришло не сразу, а как-то слоями. Сначала солнце полезло в иллюминаторы, потом море тихо зашуршало о борт, потом кто-то сонно перевернулся, вздохнул, уткнулся в подушку и явно решил, что вставать — буржуазная выдумка. А потом на палубе уже сидел Дан, в старых шортах, босой, довольный, как кот, который сам себе выдал премию, и ловил бычков на закидушку.
Сидел он совершенно серьезно, будто не юный футбольный царь полстраны, а потомственный каспийский дед, только без усов и без привычки ворчать на молодежь. Рядом лежало ведерко, в ведерке уже подергивалась добыча, а он посматривал на воду с таким видом, будто сейчас не бычок клюнет, а как минимум стратегическая белуга на доклад.
Детство, воспоминание из детства, того самого, родного, дорогого.
И шибануло строки, да прямо в разум:
* * *
Детство, детство — ты какое?
Дорогое, золотое…
* * *
Первой выползла Наташка. Волосы спутанные, глаза сонные, рубашка накинута кое-как, но ехидство уже при ней, как всегда.
Она зевнула, увидела Дана, увидела ведро, увидела рыбу — и проснулась мгновенно.
— Это что такое? — спросила она, уперев руки в бока.
— Утро культурного человека, — ответил Дан, не оборачиваясь. — Кто рано встает, тот ест бычков, а не чужие рассказы про них.
— Дай.
— Что дать?
— Закидушку, жадина морская.
Дан наконец повернулся, окинул ее взглядом и улыбнулся так, что Наташка тут же прищурилась. Она знала этот вид. Сейчас будет либо подколка, либо поцелуй, либо, что хуже всего, и то и другое сразу.
— А если я скажу, что предусмотрительный человек взял запас? — невинно сказал он.
— Я скажу, что ты не безнадежен.
— Это уже почти признание в любви.
— Почти? — Наташка шагнула ближе.
— До полного зачета надо поймать больше меня.
Он вытащил из-под лавки вторую закидушку, и Наташка тут же уселась рядом, по-хозяйски отобрала хлеб, отщипнула мякиш и забросила снасть так деловито, будто родилась не в городе, а прямо в лодке между сетями и руганью рыбаков.
Тут начали подтягиваться остальные.
Оля вышла на палубу, прикрывая ладонью глаза от солнца, посмотрела на эту парочку и засмеялась.
— Я так и знала. Если вас не видно, значит вы либо целуетесь, либо добываете еду.
— Иногда совмещаем, — серьезно ответил Дан.
— Фу, — сказала Лена, появляясь следом. — Я еще даже не завтракала, а вы уже хулиганите.
— Так завтрак же и ловим, — парировал Дан.
Рыжая Маша, увидев в ведре подергивающихся бычков, немедленно заявила, что это заговор против городской интеллигенции, потому что рыба смотрит на нее укоризненно. Несса присела рядом на корточки, с любопытством разглядывая снасти и слушая объяснения Наташки, которая уже вошла в роль чемпиона Каспия по всем видам мелкого рыболовного нахальства.
Через десять минут на палубе был устроен настоящий турнир. Дан против Наташки. Остальные официально считались группой поддержки, но вели себя как трибуны на дерби — шумно, пристрастно и бессовестно.
— У меня три! — объявила Наташка.
— У меня четыре, — лениво отозвался Дан.
— Твой последний кривой. Он сам к тебе приплыл от жалости.
— Наоборот. Он увидел перспективного человека.
— Бычок? Перспективного?
— А что, он в футболе не разбирается?
Оля смеялась так, что едва не села на палубу. Лена пыталась вести счет, но все время сбивалась, потому что Маша подбивала ее мухлевать в пользу Наташки. Несса, уже тоже заразившись азартом, вслух болела за обоих сразу, чем вносила в состязание здоровую дипломатическую путаницу.
Клевало отлично. На хлеб бычки шли так бодро, будто где-то по дну уже объявили праздничную раздачу. Дан снимал их ловко, привычно, Наташка — с чуть большим шумом, но с таким торжеством, словно вытаскивала минимум акулу.
Когда счет окончательно утонул в хаосе, Дан объявил:
— Все. Победила дружба.
— Нет, — тут же сказала Наташка. — Победила я.
— Это и есть дружба. Когда ты убеждена, что победила.
Он притянул ее к себе, поцеловал в висок, потом в щеку, потом уже нормально, по-человечески, и Наташка сначала фыркнула, а потом, конечно, фыркать перестала. Остальные сделали вид, что это их вообще не интересует, но с таким качеством вида, что даже чайки бы не поверили.
Бычков почистили все вместе. На яхте сразу запахло морем, свежей рыбой, хлебом, утренним солнцем и той какой-то особенной беззаботностью, которая бывает только в дороге, когда впереди жизнь широкая, как горизонт, а сейчас надо всего лишь не уронить нож и не дать Маше изображать великого повара.
— Я тоже умею, — заявила она.
— Ты умеешь создавать панику, — сказал Дан.
— Это талант.
— Не спорю. Но рыбу от тебя пока спасем.
Пожарили быстро. Сковорода шипела, масло плевалось, бычки уходили один за другим, и действительно летели потом как семечки. Хрустящие, горячие, с легкой соленой сладостью каспийской рыбы — исчезали мгновенно. Дан только успевал смеяться и подсовывать новые порции.
— Все, — объявила Лена, съев очередного. — Я теперь понимаю, почему местные не хвастаются. Они просто не хотят делиться.
— Поздно, — сказал Дан. — Мы уже интегрировались в природную среду.
— Ты особенно, — фыркнула Наташка. — Сидит, рыбак-спортсмен. Еще немного — и начнет про течение умные слова говорить.
— Начну. Но сначала у меня план получше.
Он подмигнул ей, и Наташка сразу посмотрела в ответ с прищуром.
— Рванем в гости? — спросил он.
Она даже секунды не думала.
— Рванем.
Все уже знали этот тон. Когда Дан говорил так спокойно и весело, значит, либо сейчас будет что-то вкусное, либо очень вкусное. Часто — и то и другое сразу.
Остров утром был особенный. Ночью он казался почти сказочным — темное море, музыка, ветер, огни. А днем становился честнее. Степь, полупустыня, сухая трава, низкие домики, солнце, которое еще только набирало силу, но уже обещало к полудню выдать характер. Воздух был странный и прекрасный — сухое тепло земли и морская свежесть спорили друг с другом, но оба побеждали.
Они шли по знакомому Дану и Наташке маршруту через центр островка, где стояли двухэтажные дома, всего-то пара улиц, а дальше уже разбегались частные домики, дворы, сарайчики, сети, лодочные моторы, развешанные на веревках тельняшки и неизменное ощущение, что здесь море не рядом — оно здесь хозяин.
— Ты прямо как местный, — заметила Оля.
— Хуже, — сказала Наташка. — Он сейчас еще здороваться начнет со всеми так, будто тут родился и полдетства утащил из чужих садов.
И снова шибанула память:
* * *
Солнце, песок, жара и идёшь…здороваешься, здороваешься.
Как будто весь остров, сплошные знакомые, все полторы тысячи и да…ты может и не всех знаешь, а тебя все…
* * *
И отмер, улыбнулся.
— Почему полдетства? — возразил Дан. — Я щедрый, мог и все утащить.
— Сам признался, — засмеялась Лена.
Дошли они до нужного дома быстро. Невысокий забор, широкий двор, в тени навеса стол, бочки, ящики, снасти. Хозяин, крепкий, загорелый, с глазами человека, который в пять утра уже сделал больше, чем иные за два дня, увидел Дана — и сразу расплылся в уважительной улыбке.
— О, Дан! Живой, красивый, опять всех девчонок собрал?
— А что делать, — развел руками Дан. — Они за мной следят, чтобы не испортился.
— Тяжелая служба, — серьезно сказал хозяин, кивнув девчонкам. — Заходите.
Во дворе на брезенте лежал утренний улов. И это был уже не завтрак шалопаев на яхте. Это было царство Каспия. Осетр, белуга, севрюга, крупные куски, рубленые туши, серебристые бока, тяжелое мясо, свежесть такая, что казалось, еще минута — и рыба снова дернется.
Да, это был не магазин. Это было гораздо серьезнее. Настоящее место, где море еще не успело превратиться в прилавок.
— Ну что, в дорогу собираешься? — спросил хозяин.
— Собираюсь, — кивнул Дан. — Надо взять хорошего.
— Плохого тут не держим.
Цены и правда были почти смешные. По городским меркам — вообще сказка, по паре -тройке рублей за кило. Дан взял десять кило осетрины, пару кило свежего балыка, килограмм икры. Девчонки сначала молчали, потом начали переглядываться, потому что аппетит у них был вполне человеческий, а закупка — как на небольшую свадьбу.
— Мы точно едем, а не открываем филиал ресторана? — тихо спросила Маша.
— Одно другому не мешает, — ответил Дан.
И тут хозяин, оглянувшись на двор, ушел на минуту и вернулся с завернутым отдельно куском горячего копчения.
— Это не продаю, ты знаешь — сказал он. — Это себе. Но тебе — можно. В знак уважения.
Дан взял сверток очень аккуратно. Тут уже и шутить не хотелось. Такие вещи не про деньги. Такие — про признание.
— Спасибо, — сказал он просто. — Это я понимаю.
— Понимаешь, потому и даю.
Расплатились, еще пару минут постояли, поговорили о дороге, о море, о погоде, о том, как сейчас рыба идет, и рванули обратно. Шли уже медленнее, потому что несли богатство, которое даже пахло победой. Наташка держала икру так строго, будто это дипломатическая почта, Оля — балык, Маша все норовила открыть сверток с копчением прямо на ходу, за что получила от Лены официальный шлепок по запястью.
— Доживи до яхты, разбойница.
— Я стараюсь, — трагически сказала Маша. — Но организм слаб.
— Организм у тебя очень бодрый, — заметил Дан. — Особенно когда надо первой добраться до вкусного.
— Это инстинкт выживания.
— У рыжей? Это уже пожарная тревога.
На яхту они вернулись довольные, нагруженные и совершенно счастливые. День только начинался, а у него уже был вкус.
Пляж снова принял их как своих. Солнце подросло, песок нагрелся, море переливалось так спокойно, будто ничего на свете не может быть важнее его синей ленивой силы.
Мангал притащили с яхты, угли тоже. Дан с капитаном быстро все устроили, моторист поглядывал с уважением — не на рыбу даже, а на тот деловой азарт, с которым вся компания мгновенно превращала берег в место большого правильного счастья.
Осетрину нарезали, нанизали, посолили, чуть-чуть перца, ничего лишнего. Рядом — балык, икра, хлеб, помидоры, зелень, то самое горячее копчение, которое уже одним запахом могло склонить человека к философии.
— Если нас сейчас кто-нибудь увидит, — сказала Оля, — нас сочтут иностранными шпионами. Потому что так хорошо нормальные люди не живут.
— Ошибка, — ответил Дан, поворачивая шампуры. — Это как раз нормальные так и живут, ну тут точно. А ненормальные бегают мрачные и едят плохо.
Шашлык вышел таким, что разговаривать стало почти неприлично. Только глаза расширялись, вздохи шли один за другим, и Маша после первого куска вообще закрыла лицо ладонями.
— Я больше не певица, — заявила она. — Я теперь верую.
— Во что? — спросила Лена.
— В осетра.
— Неплохая религия, — одобрил Дан.
Балык был нежный, икра — свежая, плотная, солоноватая ровно как надо, копчение — это вообще отдельное преступление против душевного равновесия. Девчонки смеялись, спорили, что вкуснее, и каждый раз выходило по-разному.
— Шашлык, — уверенно говорила Оля.
— Балык, — качала головой Несса.
— Икра, — вздыхала Лена.
— Горячее копчение, и вы все просто заблуждаетесь, — отрезала Маша.
А Дан только улыбался.
— Вечером я вас накормлю тем, что еще вкуснее.
Все посмотрели на него одинаково недоверчиво. Даже море, казалось, прислушалось.
— Не ври людям, — сказала Лена.
— Я? Никогда.
— Тогда что может быть лучше вот этого? — спросила Оля.
Дан торжественно поднял палец.
— Свежая осетрина. Просто жареная. Или чуть отваренная. Все. Никакой лишней суеты. Высшая лига.
Наташка, местная душой и желудком, рассмеялась сразу.
— Да. Вот тут он не хвастается. Это правда.
— Видите? У меня есть официальный эксперт.
— У тебя есть сообщница, — уточнила Оля.
— Тем более.
Немного рыбы они и правда оставили на вечер. Совсем немного — ровно потому, что воля у людей, конечно, сильная, но не настолько, чтобы рядом лежала такая осетрина и оставалась нетронутой.
Потом был пляж. Опять. И море. И это было прекрасно именно потому, что повторялось не одинаково, а как хорошая песня — знакомо, но каждый раз чуть по-новому.
Они полезли в воду, играли, плескались, ныряли, гонялись друг за другом, с мячом и без мяча. Дан, разумеется, первым придумал очередную глупость высокого класса: жонглировать мокрым мячом по колено в воде.
— Нормальный человек так не делает, — сказала Оля, стоя по пояс в море.
— Поэтому я и лучший, — ответил он и тут же получил брызгами в лицо от Наташки.
Через минуту началась мини-заруба. Мяч скользил, уходил, подскакивал, девчонки визжали, смеялись, пытались его отобрать вдвоем, втроем, по правилам и без, а Дан умудрялся еще и шутить.
— Это подкат! — возмущалась Лена.
— На море нет подкатов, есть гидродинамика!
— А это что было⁈
— Творчество.
Потом он заметил в стороне плот. Обычный, рабочий, стоящий на якорях, но для веселой компании это был уже не просто плот. Это был вызов. Приключение. Приглашение к безумию в разрешенной дозе.
— Вон туда, — показал Дан.
— Зачем? — спросила Несса, уже понимая, что вопрос бесполезный.
— Прыгать.
— Разумеется, — вздохнула Оля.
Доплыли быстро. Открытое море вокруг сразу ощущалось иначе. Не берег, не уютный плеск у песка, а глубина, простор, настоящая вода под тобой, темная, тяжелая, манящая. Плот покачивался, скрипел, солнце било по мокрым доскам.
Дан забрался первым, выпрямился на краю, раскинул руки и крикнул:
— Ну что, кто смелый?
— Кто ненормальный, — поправила Наташка и тут же полезла следом.
А дальше началось то самое счастье, которое потом годами вспоминают с совершенно дурацкой улыбкой. Прыжки в воду, визг, хохот, кто красивее, кто смешнее, кто дальше, кто брызгами окатит всех специально. Дан пару раз уходил в воду почти без всплеска, легко, как нож. Маша сигала так, будто объявила личную войну гравитации. Оля сначала изображала осторожность, потом вошла во вкус. Лена, конечно, умудрилась и прыгать красиво, и еще комментировать остальных. Несса смеялась уже не переставая.
А Дан смотрел на них, на море, на это солнце, на остров вдали — и где-то внутри просто тихо отмечал: вот это и есть жизнь. Не вся, конечно. Жизнь больше. В ней будет и тяжесть, и матчи, и переезды, и давление, и взрослые решения. Но если в ней есть вот такие дни — значит, все не зря.
Они потом лежали на плоту, переводили дух, свесив ноги в воду, и море шевелило их лениво, как добрая огромная зверюга.
— Я отсюда не уйду, — заявила Маша.
— Будешь жить на плоту? — спросил Дан.
— Да. Приносите мне рыбу и новости.
— Через два дня ты захочешь зеркало, — сказала Лена.
— Через час, — уточнила Наташка.
— Неправда, — возмутилась Маша и тут же добавила: — Через полчаса.
Смеялись долго.
Это и правда было из тех дней, что потом не забываются. Они не выпадают из сердца. Они в нем и остаются — солью на коже, светом в глазах, чужой теплой ладонью в своей.
К вечеру все как-то разом поняли: пора.
Та самая нехорошая, но честная минута, когда счастье еще здесь, но уже начинает отступать на шаг, чтобы стать воспоминанием. Остров оставался за спиной не потому, что надоело. Наоборот. Просто дорога звала дальше. У нее был свой характер, и спорить с ним бессмысленно.
Яхта отошла мягко. Вода за кормой вспенилась, берег стал отступать. Небо уже густело, вечер медленно переходил в ночь, и остров темнел, теряя дневную четкость, но не свое обаяние.
Они стояли на палубе, обнявшись — кто рядом с кем, как получилось, как привычно, как правильно именно для них. Дан держал Наташку за плечи, Оля прислонилась к нему сбоку, Лена стояла совсем рядом, Маша устроилась у борта и все равно умудрялась касаться его локтем, Несса тихо смотрела на чернеющую линию берега.
Никто не спешил говорить.
Море шло навстречу. Ветер был уже другой, ночной. В нем чувствовалась даль.
— Хорошо было, — сказала наконец Оля.
— Очень, — отозвался Дан.
— Еще будет, — тихо добавила Наташка.
Он повернул к ней голову и улыбнулся.
— Конечно будет. Мы ж только начали.
И остров ушел назад окончательно, а впереди уже лежал Каспий. Большой. Темный. Свой.

----------

Глава 4 Пока мой остров. Привет Дербент, привет тебе Астрахань

Глава 4 Пока мой остров. Привет Дербент, привет тебе Астрахань
Утро в море отличается от любого другого утра. На берегу ты еще можешь притворяться, что мир где-то там, за окном, и ты к нему выйдешь позже. В море не получится. Здесь мир сразу вокруг. Со всех сторон. И если проснулся — значит, уже внутри его, без скидок.
Яхта шла ровно. Мотор гудел уверенно, не напрягаясь, как сильный человек, который знает свое дело и не нуждается в аплодисментах. Вокруг — Каспий. Простор, легкая зыбь, блеск воды, и никого почти. Только они, экипаж и редкие далекие точки, которые появлялись на горизонте и так же спокойно растворялись.
Дан вышел наверх рано. Привычка. Да и как тут спать до обеда, когда перед тобой такое море? Июль, свет чистый, воздух уже теплый, но еще не жаркий, и все вокруг было каким-то правильным. Даже молчание.
Капитан Игорь Сергеевич стоял в открытой рубке, глядел вперед, как глядят люди, у которых с морем отношения длиннее, чем у иных с собственными родственниками.
— Доброе утро, — сказал Дан.
— Если в море и на такой лодке, то точно доброе, — отозвался капитан.
— Как идем?
— Как по маслу. Если море не вздумает учить нас жизни, к вечеру подойдем как надо.
— Оно нас любит, — сказал Дан.
Капитан хмыкнул.
— Море никого не любит. Оно просто иногда не против.
Это была морская философия коротким ударом, без лишних кружев. Дан кивнул. С этим спорить не хотелось.
Потом появились девчонки. По одной, как вчера, только теперь уже без рыбалки у борта — Дан на этот раз сидел с кружкой чая и видом человека, который вроде бы спокоен, но внутри все равно поет. Они рассаживались рядом, кутаясь кто в накинутую рубашку, кто в легкую кофту, и яхта вдруг становилась не просто судном, а маленьким движущимся домом.
— Тут даже разговаривать хочется тише, — сказала Несса, глядя на воду.
— Потому что красиво, — ответила Оля.
— Потому что капитан такой, — шепнула Маша. — На него посмотришь — и сразу хочется исправиться.
— Тебе уже поздно, — сказал Дан.
— Неправда. Я исправляюсь волнами.
— Волны жалуются?
— Наоборот. Им весело.
Они сидели, разговаривали, вспоминали остров, перебивали друг друга, спорили, кто вчера прыгнул смешнее всех с плота, и, конечно, дружно договорились, что хуже всех прыгал Дан, потому что слишком правильно. Это был чистой воды заговор, но Дан принял его с достоинством.
— Я понял, — сказал он. — Меня тут просто боятся как выдающегося мастера стиля.
— Тебя боятся как человека, который даже в воду входит с видом, будто сейчас будет финал чемпионата мира, — фыркнула Лена.
— Так и живем.
А сердца и правда пели. Не фигура речи. Просто когда ты молод, любим, свободен, победил почти все, что можно, а впереди у тебя еще целая жизнь — внутри что-то не может молчать. Оно звучит.
К полудню стало ясно, что просто сидеть и любоваться морем — это прекрасно, но преступно по отношению к местным рыбам. Тем более впереди уже маячил район ближе к Дербенту, и Дан первым предложил порыбачить снова — но уже по-взрослому.
Удочки нашлись быстро. Запас на яхте был солидный, Дан в этом смысле вообще подходил к жизни как человек, который уважает вероятность внезапного счастья.
— Скажи честно, — спросила Наташка, — у тебя там внизу еще нет запасного пляжа, второго мангала и маленького стадиона?
— Второй мангал есть, — невозмутимо ответил он.
Все уставились на него.
— Я пошутил, — сказал Дан и выдержал паузу. — Почти.
Ловили уже серьезнее. Не на хлеб с борта по мелочи, а с ожиданием чего-то достойного. Море сперва изображало из себя важную даму и ничего не отдавало. Потом, видимо, решило, что компания хорошая, и пошло дело.
Первой клюнула кефаль. Серебристая, живая, хорошая. Потом еще одна. И еще. Девчонки оживились сразу, потому что мелкая рыбалка — это мило, а вот когда снасть реально начинает работать, в человеке просыпается древний азарт, который никакими институтами и концертами не вытравишь.
— У меня! У меня! — воскликнула Оля, вцепившись в удочку.
— Спокойно, — сказал Дан, подходя сзади. — Не дергай. Веди.
— Я веду!
— Ты сейчас ее переговоришь до смерти.
— Не мешай.
— Я и не мешаю. Я героически наблюдаю.
Кефаль взяли чисто. Потом Лена вытащила еще одну, и уже начались торжественные разговоры о том, кто тут настоящий добытчик. Но море, видимо, решило, что этого мало.
У Дана клюнуло тяжело.
Сначала будто зацеп. Потом рывок. Потом еще один — злой, сильный.
— О, — сказал он только и сразу подобрался.
Леска пошла.
— Что там? — мгновенно оживилась Наташка.
— Что-то с характером.
Рывок был такой, что удилище согнулось всерьез. Дан уперся, дал немного уйти, потом начал выбирать аккуратно. Еще один удар — и леска запела.
— Сорвется, — сказала Маша трагическим шепотом, будто смотрела не рыбалку, а оперу.
— Не каркай, — не оборачиваясь, бросил Дан.
Дважды рыба рванула так, что казалось — все, сейчас оборвет к черту. Один раз ушла почти под борт. Капитан даже покосился с интересом. Моторист тоже вылез посмотреть: не каждый день у них на палубе лучший футболист мира борется с осетром на равных.
— Осетр, что ли? — прищурился капитан.
— Похоже, — ответил Дан сквозь зубы.
— Ну тогда не дергай. Он дурной.
— Я заметил.
Борьба вышла честная. Не слишком долгая, но плотная. Рыба была не гигантская, но крепкая, настоящая. Когда ее наконец подвели ближе, все сразу заговорили одновременно.
— Осетр!
— Настоящий!
— Ого!
— Красавец!
— Наш обед! — резюмировала Маша с беспощадной ясностью.
Небольшой, килограммов на пять, может, чуть больше. Но на всех хватит с запасом. Дан вытащил его с последним усилием, и на палубе сразу начался праздник трудовой победы.
— Ну что, — сказал он, переводя дух. — Вот теперь рыбалка состоялась.
— Ты даже с рыбой играешь как с защитниками, — заметила Лена.
— Это она со мной играла.
— И проиграла, — торжественно сказала Наташка.
Обед получился соответствующий. Часть кефали, конечно, тоже пошла в дело, но главным героем стал осетр. Свежий, плотный, белый, чуть сладковатый. Пожарили быстро, без лишнего пафоса, а потом ели почти молча — из уважения к предмету.
— Так жить можно, — выдохнула Оля.
— Нужно, — поправил Дан.
— Всегда?
— По возможности.
После еды их опять разнесло по палубе — кто в тень, кто на солнце, кто с книгой, кто просто рядом. Дан лежал, закинув руки за голову, а Наташка устроилась у него под боком. Несса что-то тихо напевала без слов. Маша болтала ногой и строила планы, как они когда-нибудь откроют кафе, где будут кормить только тем, что действительно достойно. Лена тут же начала считать экономику этого безумия, а Оля, конечно, сразу спросила, кто будет потом лечить посетителей от переедания.
— Никто, — сказал Дан. — Это будет естественный отбор.
— Жестокий ты человек, — заметила Наташка.
— Нет. Я просто верю в свободу выбора.
И снова были разговоры. Про море, про дорогу, про будущую Францию, про то, как там все сложится, про футбол, конечно, тоже. Но даже в серьезных темах сейчас не было тяжести. Было ощущение хода. Будто жизнь раскрутилась как следует и теперь идет на хорошей скорости.
Дербент показался ближе к вечеру. Город возник сначала линией, потом пятном, потом уже домами, берегом, живым движением. И сразу было видно: место древнее, с характером. Не курортное, не нарядное специально для гостей, а настоящее. С камнем, солнцем, тесной историей и тем самым южным нравом, где на тебя смотрят быстро, оценивают мгновенно, но если ты свой по манере — дальше все просто.
Сошли на берег всей компанией. Дан любил такие выходы. Не бегом, не галочкой, а именно войти в город, почувствовать его ногами.
Дербент оказался красивым без лишнего старания. Старые стены, узкие улицы, горячий камень, лавки, голоса, запахи еды и рынка, лица — резкие, живые, внимательные. Здесь не было той мягкой расплывчатости приморского праздника, которая бывает в некоторых городах. Здесь все было собраннее. Четче.
— Тут как будто даже воздух смотрит прямо, — сказала Несса.
— Тут город старше многих государств, — ответил Дан. — Ему можно.
На них, конечно, оглядывались. На такую компанию грех не оглянуться. Потом кого-то из местных словно осенило, лица поменялись, заулыбались, закивали. Дана узнавали. Футбол в таких местах был не развлечением, а делом уважаемым. Особенно если человек не с бумажной славой, а настоящий.
— Э, Дан! — крикнул кто-то с другой стороны улицы. — Красавец! В Европе всех порвешь?
— Постараюсь, — отозвался он.
— Не постарайся, а порви!
— Договорились.
На рынке было хорошо. Шумно, плотно, ярко. Фрукты, специи, зелень, орехи, рыба, хлеб, местные сладости — все это лежало так щедро, что хотелось купить половину, а потом искать, куда это девать на яхте. Продавцы быстро смекали, с кем имеют дело, кто-то начинал угощать, кто-то просто улыбался, кто-то уважительно отступал без навязчивости.
Маша выпросила у Дана гранаты, хотя уверяла, что ей нужны только посмотреть. Через минуту один уже был у нее в руках с видом военного трофея.
— Ты его прямо сейчас есть собираешься? — спросила Лена.
— А что, он чем-то недоволен?
— Он еще целый.
— Это временно.
Потом зашли в кафе. Местная кухня действительно оказалась тем, о чем потом вспоминают отдельно. Шашлык, хинкал, зелень, сыр, лепешки, соусы, чай — все настоящее, без попытки понравиться. Просто хорошо сделанное и потому сильное.
Хозяин, когда понял, кто у него сидит, сначала хотел что-то торжественное сказать, потом махнул рукой и просто прислал за счет заведения еще одно блюдо.
— Это лишнее, — сказал Дан.
— Лишнее — когда плохо, — ответил хозяин. — А когда хорошо, это уважение.
С этим тоже не спорят, это Кавказ, Лезгинстан…столица Лезгин.
Когда-то они воевали с Россией, когда-то пытались захватить весь Кавказ. Потом с ними договорились и эта буйная и честная нация стала вернейшим нашим союзником, ни разу не предавшим.
Они сидели долго, но не слишком. Ровно столько, чтобы город успел стать не случайной точкой на маршруте, а уже частью дороги.
А потом, конечно, снова море.
Ну как быть в Дербенте и не искупаться? Это было бы просто неприлично. Пляж здесь был другой — не островной, не безлюдный, а живой, городской, с местными, с ребятней, с мужиками, которые сразу смотрят, кто пришел, и с тем особым южным укладом, где уважение проверяется за минуту.
Купались от души. Смыли с себя рынок, кафе, городскую пыль, просто порадовались воде. Дан с девчонками опять устроили возню, но уже поспокойнее. День был длинный, хороший, без суеты.
А потом подошли местные парни. Не нагло, не бычком, а с тем самым правильным прищуром.
— Дан? — спросил один, высокий, сухой, с мячом под мышкой.
— Он самый, — кивнул Дан.
— Узнали. Уважаем. Сыграешь?
Вот и вся дипломатия. Прекрасная, честная, мужская.
Кавказ, он и есть Кавказ.
Дан посмотрел на мяч, потом на ребят, потом на девчонок.
— Почему нет?
Через пять минут уже обозначили ворота из одежды, поделились, посмеялись, договорились без дури и понеслась.
Песок, жара, босые ноги, короткий пляжный футбол — это всегда чуть сумасшествие и чистая радость. Местные играли крепко, с азартом, без церемоний. Видно было, что мяч любят, технику уважают, а уступать никому не привыкли. Дан это любил особенно. Не когда на тебя смотрят как на музейную редкость, а когда зовут играть по-настоящему и при этом не бьют по ногам.
Сначала он присматривался. Кто резкий, кто полезет в отбор, кто открывается, кто любит решать сам. Потом начал дирижировать. Один пас пяткой в песок под забегание, один резкий уход корпусом, один удар с носка почти без замаха — и уже все заорали.
— О-о-о!
— Красиво!
— Вот это да!
Он не душил игру, не устраивал показательное выступление себя ради себя. Наоборот. Подыгрывал, втягивал, разгонял темп, давал местным почувствовать футбол еще вкуснее. Игра шла легко, шумно, весело. Девчонки сидели на песке, смотрели, смеялись, что-то кричали ему, и Дан разок даже специально картинно развел руками после того, как Наташка объявила, что он жадничает в пас.
— Я? Да я щедрость в чистом виде!
— Тогда отдай налево! — крикнула она.
Он тут же отдал. Партнер замкнул. Наташка победно подняла руки, будто лично сделала голевую.
Партия вышла отличная. Все взмокли, все довольны, обнялись, пожали руки. Никакого пафоса. Просто сыграли с хорошими людьми в хороший футбол. Именно так и надо.
— Спасибо, Дан, — сказал тот самый высокий парень с мячом. — Это память.
— И вам спасибо, — ответил Дан. — Играете вы с душой.
— А иначе зачем?
Вот именно, они ведь все правильно понимают.
Девчонки потом окружили его уже по дороге к яхте.
— Красавец, — сказала Оля.
— Я всегда это знал.
— Нет, — усмехнулась Лена. — Я не про лицо. Я про то, как ты играешь, когда просто для людей.
Дан пожал плечами.
— А футбол и нужен для людей. Иначе какой в этом смысл?
Никто не спорил.
Отъезд из Дербента получился тихим. Без грусти напоказ, без театра. Просто еще один хороший кусок пути лег за спину, а впереди ждал новый.
Яхта отчалила мягко, взяла курс на Астрахань. Берег медленно отходил, город темнел, огни начинали проступать в сумерках. Море снова раскрывалось перед ними широко, как будто говорило: ну что, дальше?
Они опять стояли на палубе. Уже почти привычный ритуал, и оттого еще роднее. Смотреть на воду, чувствовать рядом своих, слышать мотор, ветер, голоса, иногда молчание. Дан обнял Олю, потом притянул ближе и Наташку, и вообще вся их странная, прекрасная шестерка снова собралась в один живой круг.
— Дербент хороший, — тихо сказала Несса.
— Очень, — ответил Дан.
— А дальше Волга, — напомнила Лена.
— А дальше все, — усмехнулся он. — Нам еще долго скучать не дадут.
— Ты так говоришь, будто где-то видел план, — заметила Наташка.
Он улыбнулся в темноту.
— У меня просто характер подозрительный. Если жизнь пошла хорошо, значит, она готовит еще интереснее.
— Лишь бы не слишком интересно, — пробормотала Маша.
— Не бойся, — сказал Дан. — Слишком интересно — это тоже по нашей части.
Они смотрели на море, а внутри действительно пели сердца. Не образно даже. Просто пели. Потому что впереди была дорога. Потому что они были вместе. Потому что жизнь в восемнадцать лет вообще обязана звучать именно так — широко, дерзко, нежно и с ветром в лицо.
И Вдруг Машка попросила…спой Дан, что-нибудь, ты же умеешь?
Он кивнул, достал гитару и спел…
А они седели, тихонько слушали и даже подпевали слегка.
И две певицы, Маша и Несса, будущие звезды сцены, сейчас просто сидели рядом, просто слушали…они понимали так надо.
А над морем разносилось…
* * *
Махнул рукой и растворился
Надолго в память ты вселился
Столица юга, надежды свет
О сколько было этих лет
Что ты теплом нас заливал
И про сердца не забывал
Они ведь пели тебе в ответ
Да…… сколько лет?
Вот…….сколько лет?
Теперь уж нет!
Совсем уж нет!
Прощай, прощай, мой город южный
Пока…… надолго уж наверно
Когда-то был совсем беспечный
И все, да все, казалось верно
Прощай и ты, любимый Остров
Визит был краток, как слеза
И тут все было очень просто
Да впрочем, так же как всегда
И море, да, любимый Каспий
Машу рукой твоим волнам
И солнца свет, еще слепящий
Согреет снова душу нам
Бульвар, что льется рядом с морем
Мне не забыть тебя ни как
Сливаемся мы тут с простором
И память шепчет…это так
Пока, пока…до новых встреч
Я верю, знаю, они будут
Мне только надо в памяти сберечь
Надежду, веру…желанье чуда.
Махнул рукой и растворился
Надолго в память ты вселился
Столица юга, надежды свет
О сколько было этих лет
Что ты теплом нас заливал
И про сердца не забывал
Они ведь пели тебе в ответ
Да…… сколько лет?
Вот…….сколько лет?
Теперь уж нет!
Совсем уж нет!

----------

Глава 5 Привет Астрахань…

Глава 5 Привет Астрахань…
К Астрахани подошли рано, когда солнце уже проснулось, но еще не успело озвереть окончательно. Город возник не сразу — сперва намекнул на себя, как умеют только южные города: полоской берега, редкими строениями, блеском железа, какими-то мачтами, баржами, криками чаек и особенным воздухом, где речная сырость уже спорила с сухим степным жаром.
Дан стоял на верхней палубе, облокотившись на теплый поручень, и смотрел вперед с тем видом, с каким люди обычно смотрят на что-то давно обещанное. Рядом, почти плечом к плечу, стояли девушки, и вся эта их маленькая компания была похожа не то на курортную открытку, не то на очень веселую заговорщическую группу.
— Ну что, — сказала Маша, щурясь от света, — это и есть знаменитая Астрахань?
— Если нет, — ответил Дан, — значит, нас кто-то очень талантливо обманул. Причем на воде.
Несса рассмеялась, поправляя волосы, которые ветер все время пытался выдать за знамя.
— Здесь воздух другой, — тихо заметила Оля. — Соленый, но не совсем.
— Потому что тут все перемешалось, — сказала Лена. — Река, море, рыба, жара, люди… Сейчас еще рынок добавится — и будет полный набор.
Наташа оперлась локтями о борт и посмотрела вниз, где вода шла тяжелая, живая, широкая.
— Я заранее люблю это место, — заявила она. — Даже если тут мне продадут бесполезную ерунду втридорога, я все равно не обижусь.
— Не зарекайся, — сказал Дан. — Торговля — это древнее искусство. Там люди одним взглядом могут понять, кто из нас способен купить ковшик, саблю, две дыни и ненужную статуэтку верблюда.
— Ты, — в один голос сказали сразу три девушки.
Капитан Игорь Сергеевич, проходя мимо, только хмыкнул:
— Правильная команда. Сработанная.
Яхта мягко сбросила ход. Астрахань приближалась уже не как вид, а как место, куда сейчас сойдут ногами, голосами, смешками, аппетитом и неизбежными приключениями.
* * *
На берег сошли почти сразу, не затягивая. И правильно. Если уж город зовет, надо идти, пока он не передумал.
Астрахань встретила их жарой без всякой дипломатии. Не намеком, не предупреждением, а сразу полным составом. Воздух стоял плотный, будто его не вдыхали, а слегка отодвигали лицом. От воды тянуло прохладнее, но стоило углубиться в улицы — и начиналось настоящее южное лето, беспощадное и честное.
Город оказался именно таким, каким и должен быть в устье большой реки: немного портовым, немного купеческим, немного степным, немного восточным. Здесь все будто стояло рядом и не спорило: старые дома, вывески, базарный говор, трамвайный звон, рыбацкая практичность, южная неторопливость и тот особый прищур, с которым местные смотрят на приезжих — не зло, а с интересом. Мол, ну-ну, посмотрим, что вы за люди.
Дан шел впереди, но не слишком — так, чтобы все время чувствовать своих рядом. То оборачивался на какую-нибудь шутку, то показывал на особенно живописный двор, то специально замедлял шаг, когда девушки залипали на очередной балкон, старую лепнину или особенно смешного кота, который лежал в тени с таким видом, будто владел половиной губернии.
— Я официально заявляю, — сказала Маша, промокая лоб платком, — что южная красота требует жертв. И эта жертва сейчас — мой макияж, характер и способность идти прямо.
— Ты и без макияжа опасна для общества, — сказал Дан.
— А с характером у меня что?
— Он у тебя как контратака. Быстро, резко и без возможности отыграться.
— Вот за это я тебя и терплю, — важно ответила она.
Наташа с усмешкой посмотрела на витрину, где рядом лежали панамы, детские ведерки и какие-то подозрительно нарядные тапки.
— Смотрите, какая роскошь. Если жизнь футболиста пойдет не туда, Дан сможет открыть дом моды: «Песок и удар с левой».
— С правой тоже открою, — не остался в долгу Дан.
Они бродили без спешки, глотая город глазами. Белесая пыль на обочинах, тень от деревьев, продавцы кваса, женщины с сумками, мальчишки, несущиеся куда-то в сандалиях, запах рыбы, горячего теста, реки и нагретого камня — все это складывалось не в открытку, а в живое ощущение места. Астрахань не старалась понравиться. Она просто была собой. И именно этим цепляла.
На одной из улиц им попался старик с огромными усами и арбузом в руках — таким важным, будто он нес не плод, а государственную тайну. Он прошел мимо, смерил их взглядом и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Жара сегодня будет такая, что думать вредно.
— А мы уже начали, — отозвался Дан.
— Тогда бросайте, — посоветовал старик и пошел дальше.
— Местная философия мне нравится, — сказала Лена.
— Мне тоже, — согласился Дан. — Экономит силы.
Они вышли к каналу, где вода лежала тяжелая и мутновато-золотая, а по берегу тянулись старые перила, редкие лавки, прохожие в светлой одежде. Где-то звякнул трамвай, где-то пахнуло жареной рыбой, а над всем этим висело то странное чувство дороги, когда ты вроде бы и в городе, но вода рядом не дает забыть, что настоящая линия пути у тебя все равно впереди.
Дан машинально отметил для себя, как по-другому здесь двигаются люди. Без суеты, но не лениво. Просто так, будто знают: жару не победишь рывком. Это вообще, подумал он, хорошее правило не только для южных городов. Иногда и матч нельзя выиграть нервами. Надо чувствовать темп. Когда ускорить. Когда притормозить. Когда дать мячу походить без тебя. И когда, наоборот, выскочить туда, где тебя не ждут.
Странно, конечно. Даже в прогулке я думаю о футболе. Хотя чему удивляться. У меня, кажется, полголовы занято мячом, а вторая половина — этими сумасшедшими девчонками. И если честно, не уверен, что хочу там что-то переставлять местами.
— Ты чего замолчал? — спросила Оля, легонько коснувшись его локтя.
— Думаю о важном.
— О еде? — немедленно уточнила Наташа.
— Не только. Но в числе прочего — да.
— Слава богу, — сказала Маша. — А то я уже испугалась, что ты взрослеешь.
Они свернули в более старую часть города, где дома стояли плотнее и тень держалась дольше. Кое-где облупленная штукатурка только добавляла всему достоинства, как шрамы на лице у человека, который много видел и никому ничего не доказывает. На одном углу сидели двое мужчин и играли во что-то настольное с видом, будто от этой партии зависит мировая история. На другом — мальчишки гоняли пластиковую бутылку, и Дан невольно замедлил шаг.
Один из них ловко подработал бутылку стопой, обвел приятеля и засадил импровизированный «мяч» под скамейку.
— Гол! — заорал он.
Дан усмехнулся. Вот так все и начинается. Не со стадионов, не с контрактов, не с интервью. С бутылки, тряпичного мяча, двора, крика, сбитых коленок и того сладкого чувства, когда у тебя получилось обмануть мир хотя бы на два касания.
Мальчишка заметил его взгляд, прищурился, потом вдруг узнал и застыл.
— Ты… это…
— Это, — подтвердил Дан.
— Ни фига себе.
— Очень глубокая мысль, — серьезно сказал Дан. — Развивай.
Девушки прыснули. Мальчишки заулыбались уже смелее, а один даже спросил:
— А правда, что во Франции все быстрые?
— Правда, — ответил Дан. — Но мяч там такой же круглый. Так что жить можно.
— А финт этот… как ты в том матче…
Он показал что-то руками, ногами и всем телом сразу, и вышло так смешно, что Маша чуть не села от смеха на бордюр.
— Финт, — сказал Дан, — надо не показывать, а делать. Покажу как-нибудь, если не расплавлюсь раньше.
И они пошли дальше — уже с тем ощущением, что город начал отвечать взаимностью.
* * *
К полудню стало ясно, что чувство прекрасного прекрасно, но есть хочется гораздо предметнее.
Кафе нашлось вовремя, как будто город сам решил, что с гостей достаточно эстетики и пора переходить к делу. Заведение было не пафосное, а правильное: тень, скатерти, деревянные стулья, движение официанток, запах бульона, специй, жареной рыбы и свежего хлеба. Такой запах не оставляет пространства для сомнений и философии.
Расселись шумно, с облегчением. Даже Лена, которая обычно держалась стойко, выдохнула:
— Все. Если через пять минут меня не покормить, я начну есть салфетки.
— Не начинай, — сказал Дан. — Они тут, может, для декора.
Официантка, увидев такую компанию, сначала чуть растерялась, потом улыбнулась уже профессионально и озвучила вопрос — Вам что
Что. тут же конвертировалось в тот самый счастливый случай, когда ждать уже опасно на голодный желудок. Уха, жареная рыба, баранина, лепешки, пироги, шурпа, что-то домашнее, что-то восточное, что-то речное.
— Так, — сказал Дан, сразу входя в режим командира наступления. — Берем уху. Обязательно. Потом рыбу. Разную, если есть. Баранину. Лепешки. Овощи. И чай потом. Много.
— А ты скромен, — заметила Оля.
— Я дальновиден. Голод — враг стратегии.
— И бюджета, — добавила Наташа. — Но я тебя поддерживаю.
В итоге на столе постепенно собралось такое богатство, что даже разговоры на минуту стали тише. Уха пахла так, будто ее варили не повара, а какие-то речные божества с хорошим настроением. Рыба — нежная, с хрустящей корочкой, с лимоном и луком — исчезала подозрительно быстро. Баранина была мягкая, сочная, с пряностями, и Дан после первого куска закрыл глаза с видом человека, которому судьба снова подтвердила: жить стоит.
— Ну? — спросила Наташа. — Что скажет человек, который обычно считает себя специалистом вообще по всему?
— Скажет, что я готов простить этому городу даже жару, — ответил Дан. — Но только после второй тарелки.
Лепешки ломали руками. Помидоры были сладкие, мясистые, будто специально выращены для того, чтобы опровергать все северные представления о томатах. Чай пришел позже — крепкий, ароматный, как раз такой, какой нужен после хорошей еды и перед длинным разговором.
Разговор и потек. О пустяках, о дороге, о том, как смешно капитан утром пытался сделать вид, что не слышит их споров на палубе, о Франции, о том, что впереди еще полстраны и полмира.
Несса слушала больше, чем говорила, иногда ловя нужное слово, иногда улыбаясь не реплике, а тону. Дан поглядывал на нее с тем особым вниманием, которое замечают все, кроме, может быть, самих влюбленных. Впрочем, в этой компании замечали все. И относились к этому не как к проблеме, а как к давно решенному вопросу жизни.
— После такого обеда, — сказала Маша, — нормальные люди идут спать.
— А мы? — спросила Лена.
— А мы, — сказал Дан, — сначала найдем пляж. Потому что иначе Астрахань нас не поймет.
Но выйти сразу не получилось. Хозяйка кафе — женщина статная, с тем типом лица, который умеет одновременно быть и добрым, и непреклонным, — вдруг подошла к их столу и спросила, прищурившись на Дана:
— Простите, молодой человек… вы не тот самый?
— Смотря что вы хотите услышать, — осторожно ответил он.
— Хочу услышать, что не ошиблась. Сын про вас все уши прожужжал.
— Тогда, боюсь, тот самый.
Женщина довольно кивнула, словно выиграла внутренний спор сама с собой.
— Я так и подумала. Ешьте спокойно. Только потом, если можно, автограф. Не мне — сыну. Хотя, если честно, и мне тоже можно.
— Без проблем, — сказал Дан.
— И еще, — добавила она, чуть смягчившись. — Вы правильно заказали. Видно, человек понимающий.
Когда она ушла, Маша положила локти на стол и трагическим шепотом сказала:
— Все. С этого дня у тебя два официальных таланта: футбол и жрать с авторитетом.
— Не жрать, а дегустировать, — поправил Дан.
— Конечно. Народный дегустатор юга России.
Он хотел что-то ответить, но в этот момент поймал взгляд Нессы. Она улыбалась так тихо и тепло, что все шутки на секунду стали второстепенны. И вот это было уже опаснее любой защиты.
Вот ведь странная штука. На поле все проще. Там или успел, или нет. Или принял правильно, или запорол. А здесь никакой схемы нет. Просто сидишь, смотришь на человека — и тебе хорошо до глупости. И сразу хочется, чтобы день не торопился. Чтобы дорога была длиннее. Чтобы эта ее улыбка еще немного осталась только для тебя. Хотя кому я вру — тут уже все всё видят.
— О чем опять думаешь? — спросила Лена.
— О высоком, — ответил Дан.
— Врет, — тут же сказала Наташа. — Он думает о Нессе.
— И о рыбе, — добавила Маша. — Но в основном о Нессе.
— Я вас когда-нибудь сдам в цирк, — пообещал Дан.
— Нас не возьмут, — сказала Оля. — Мы слишком умные.
— И красивые, — невинно вставила Маша.
— Это как раз не мешает, — сказал Дан.
* * *
Пляж нашелся не сразу, но тем приятнее был сам момент. Песок тут был особенный — не морской курорт в чистом виде и не просто речной берег. Что-то промежуточное, смешанное, как и весь здешний край. Вода тоже была неуловимая: смотришь — вроде река, заходишь — почти море, а ветер и простор вообще не желают разбираться в географии.
Шестерка расположилась основательно. Полотенца, сумки, смех, спор о том, кто первым полезет в воду. Спор, конечно, был бессмысленный — через пару минут полезли все.
Вода приятно снимала жару, песок грел ступни, солнце держалось уверенно и без тени деликатности. Дан, выбравшись на берег, рухнул на полотенце и закинул руки за голову.
— Хорошо, — произнес он так, будто подписал важный государственный документ.
— Очень содержательно, — заметила Оля, устраиваясь рядом.
— А что еще нужно? Я лежу, вы красивые, вода рядом, мир пока не развалился. Отличный день.
— Самодовольный, — сказала Наташа, садясь с другой стороны.
— Не самодовольный. Благодарный.
Девушки загорали, переговаривались, подшучивали друг над другом, то и дело опять бегали к воде. Дан смотрел на них и временами улыбался сам себе — без причины, а значит по самой правильной причине.
На пляже вообще время начинает идти по-особенному. Не медленнее даже, а мягче. Как будто не толкает тебя в спину, а просто лежит рядом и греется. Дан щурился на солнце и слушал обрывки разговоров.
— Если я сгорю, — сказала Маша, — прошу запомнить меня молодой и прекрасной.
— Ты и так вряд ли успеешь состариться до вечера, — заметила Лена.
— Успею, если вы не поделитесь кремом.
— Бери, — сказала Оля. — Но не ной потом, что он без запаха экзотического рая.
— Без запаха — это даже лучше, — откликнулась Наташа. — Не люблю, когда человек пахнет как фруктовый отдел.
— А я люблю, — сказал Дан, не открывая глаз.
— Конечно, — тут же сказала Маша. — Ты бы вообще хотел жить в арбузе.
— Если арбуз хороший, почему нет?
Смех снова разошелся кругами, и именно в этот момент появились местные ребята. Человек шесть, может семь. Загорелые, подвижные, с мячом, который уже многое видел. Они сначала просто устроились поодаль, потом начали перебрасываться, потом расчертили ногами нечто похожее на ворота, и Дан сразу оживился.
Наташа заметила это первой.
— Все, — сказала она. — Пропал человек.
— Я никуда не пропал, — возразил Дан, уже садясь. — Я просто услышал голос судьбы.
— Судьба у тебя круглая и кожаная, — фыркнула Маша.
Один из местных, постарше остальных, узнал его не сразу. Сначала только присмотрелся — высокий, знакомое лицо, движения уж больно не дворовые. Потом глаза у него расширились.
— Слушай… — неуверенно начал он. — Ты же…
Дан поднялся и усмехнулся:
— Я же. Если возьмете, побегаю.
После этого брать его, конечно, пришлось. На пляже такие вещи не обсуждаются долго.
Разделились быстро. Песок, босые ноги, ворота условные, правила еще условнее. Но как только мяч пошел, все стало настоящим.
Дан сначала играл спокойно, почти лениво, больше подыгрывал, оценивал, чувствовал, кто как двигается. Парни были азартные, жилистые, с хорошей дворовой наглостью. Один здорово держал корпус, другой резко срывался вправо, третий бил без подготовки. Нормальная компания. С такими интересно.
Потом Дан прибавил.
Никто не успел толком понять, как он ушел от одного на коротком шаге, второго заставил качнуться не туда, а третьему катнул мяч между ног с такой непринужденностью, словно делал это, чтобы не запачкать обувь. Обуви, впрочем, не было. Тем обиднее для защитника.
— Да ну! — заорал кто-то со стороны.
Следующий момент получился совсем уже на память. Навес, чуть высоковатый, мяч летит неудобно, песок рыхлый, но Дан успевает подстроиться и с полупрыжка, почти боком, посылает его в угол между двумя вкопанными сумками, изображавшими штанги.
Вот тут народ и зашумел по-настоящему.
Кто-то узнал его окончательно. Кто-то не узнал, но понял, что имеет дело не просто с удачливым высоким парнем. Подтянулись зеваки. Мальчишки вообще облепили площадку полукольцом.
— Это Латин! — крикнул какой-то пацан так счастливо, будто сам только что забил в финале.
И все. После этого игра стала уже не просто пляжной. Она стала историей, которую потом будут пересказывать лет пять, а то и двадцать.
Дан играл без звездной важности — наоборот, с удовольствием, легко, в кайф. Отдавал передачи, смеялся, подсказывал, пару раз даже нарочно не стал бить сам, выкатив мяч мальчишке помладше. Тот забил, потом минуту стоял оглушенный собственным счастьем.
А потом случился эпизод, за который Дан любил именно такие игры — беспорядочные, босые, шумные, почти детские. Один из местных, худой парень с черными глазами, пошел на него без страха. Не как на знаменитость, а как на соперника. Честно. Жестко. С азартом. Показал корпусом влево, ушел вправо, зацепил мяч носком и почти проскочил.
Почти.
Дан на мгновение отступил, дал ему поверить, потом длинным шагом закрыл траекторию и чисто выцарапал мяч. Парень аж выдохнул от досады.
— Красиво, — сказал Дан.
— Еще раз будет.
— Конечно будет.
И вот в этом «будет» было все самое правильное. Ни понтов, ни обид. Только игра. Только желание попробовать еще. Стать лучше. Поймать удачу за ногу и не отпустить.
Когда закончили, все были в песке, мокрые, довольные и немного ошалевшие.
Один из местных, тяжело дыша, сказал:
— Вот теперь можно и не верить никому. Я все равно видел.
— Правильно, — сказал Дан. — Свидетели надежнее газет.
Ему протянули бутылку воды, кто-то попросил автограф, кто-то просто пожал руку. Девушки наблюдали все это с той смесью иронии и гордости, которую он уже хорошо знал.
— Ну как, звезда? — спросила Маша, когда он вернулся.
— Сносно, — сказал Дан и улегся обратно.
— Сносно? — возмутилась Наташа. — Ты там устроил бесплатный мастер-класс по унижению населения.
— Неправда. Очень уважительно унижал.
— Вот это и страшно, — сказала Лена.
Несса смотрела на него с мягким удивлением.
— Ты там совсем другой, — сказала она.
— Где?
— Когда играешь.
Он пожал плечами, стряхивая песок с рук.
— Наверное. Там проще. Или честнее. Не знаю.
На самом деле знал. На поле он не думал, каким быть. Просто был. Это и пугало иногда, и спасало. Потому что в обычной жизни ты можешь шутить, уворачиваться, делать вид, что тебе все легко. А мяч сразу показывает, кто ты в эту секунду. Жадный или щедрый. Смелый или осторожный. Гордый или свободный. И еще — счастливый или нет.
Сейчас я был счастливый, подумал Дан. Совсем без вопросов.
* * *
После пляжа они снова выбрались в город. Уже разомлевшие, с тем приятным ощущением усталости, когда день прожит не зря и впереди еще остается кусок жизни.
Рынок оказался именно таким, каким должен быть хороший южный рынок: шумным, разноцветным, пахучим, чуть хаотичным и при этом внутренне безошибочным. Тут продавали все. Или почти все. От вещей, без которых можно жить, до вещей, без которых, как внезапно выясняется, жить категорически нельзя.
Вещевой ряд встретил их пестротой, криками, тканями, соломенными шляпами, блестящими безделушками, детскими игрушками, посудой, ножами, платками, сандалиями и загадочными предметами, назначение которых не могли бы объяснить даже те, кто их продавал.
В вещевой части Маша немедленно нашла какую-то смешную шляпу и водрузила ее Дану на голову.
— Вот, — сказала она. — Теперь ты не просто футболист. Ты курортный магнат.
— В таком виде я могу только продавать кукурузу, — возразил он.
— Зато успешно, — добавила Лена.
Наташа уже торговалась за платок с таким азартом, будто от исхода сделки зависел международный баланс сил. Продавец, пожилой усатый человек, сперва ухмылялся, потом начал отвечать с уважением, а потом уже почти защищался.
— Девушка, да я ж почти даром!
— Почти — не считается, — отрезала Наташа. — Вот когда даром, тогда поговорим как родные.
— У вас тяжелый характер.
— У меня принципиальный.
— Тогда забирайте, — сдался он. — А то вы меня сейчас разорите морально.
— И финансово, — невозмутимо вставила Маша.
Оля купила что-то полезное, как и ожидалось. Лена — что-то красивое и вроде бы необязательное, но потом обязательно окажется нужным. Несса долго выбирала маленькую деревянную безделушку, трогая ее так серьезно, будто это был музейный экспонат.
— Берешь? — спросил Дан.
— Да. Она… милая.
— У нас в команде это железный аргумент, — сказал он. — После него уже не спорят.
— А ты бы спорил?
— С тобой? Нет. Я не самоубийца.
Несса улыбнулась и вдруг взяла его под руку так естественно, будто всегда так и было. У Дана внутри на секунду что-то приятно качнулось.
Вот и все. Один легкий жест — и ты стоишь посреди шумного рынка как полный идиот, потому что рад до смешного. Нет, ну серьезно. Вроде взрослый человек. Играл при стадионах, дрался с защитниками, подписывал бумаги, ехал в другую жизнь. А тут тебя просто взяли под руку — и всё, голова уже не очень пригодна для стратегического мышления.
А потом началась продовольственная часть. И тут Дан перестал быть туристом. Тут он стал человеком с целью.
Запахи ударили сразу со всех сторон: зелень, дыни, рыба, специи, свежий хлеб, горячее мясо, пыль, солнце, арбузы, помидоры. Это был не рынок, а целая оркестровая яма аппетита.
— Так, — произнес Дан, окинув взглядом ряды. — Мне нужна баранина. Хорошая. И помидоры. И зелень. И арбуз. Нет, арбузы.
— Он сейчас ограбит яхту кастрюлями, — предупредила Маша продавцов.
Баранину выбирал внимательно, почти как защитника на важный матч. Пощупал, спросил, прищурился, послушал, что рассказывает продавец, и в итоге взял несколько кусков с таким видом, будто подписал выгодный контракт.
Продавец, краснолицый мужчина с руками мясника и психолога, кивнул одобрительно:
— Понимаешь.
— Стараюсь.
— Варить будешь?
— Буду.
— Тогда вот это еще возьми. — Он добавил кусок почти по-отечески. — Для вкуса.
— За что такая щедрость?
— Вижу, не испортишь.
— Вот теперь, — торжественно сказала Наташа, — ты прошел инициацию.
С помидорами вышло еще смешнее. Каждый продавец уверял, что именно у него — самые правильные. Дан попробовал один, второй, третий и объявил:
— У вас вкусные. У вас тоже. А у вас вообще преступно хорошие. Как так жить?
— Бери у меня, красавец, — немедленно сказала одна торговка. — Я вижу, ты человек серьезный.
— Слишком серьезный, — вздохнула Наташа. — Уже килограммы считает глазами.
— Не глазами, а сердцем, — сказал Дан, выбирая еще.
Зелень набрали пучками: кинза, укроп, петрушка, лук — все пахло так, будто выросло не на грядке, а прямо из хорошего настроения. Лепешек взяли целую стопку, теплую, мягкую, опасную для любой дисциплины.
Арбузы выбирали все вместе, как государственную программу.
— Этот, — уверенно сказал Дан.
— Почему этот? — спросила Оля.
— Потому что я в него верю.
— Великолепный критерий.
— А у тебя есть лучше?
— Есть. Постучать.
— Стучите. Я не против науки.
Постучали. Послушали. Поспорили. Продавец наблюдал за этим с величайшим удовольствием.
— Берите оба, — наконец сказал он. — Вы все равно сейчас полчаса будете советоваться, а день не бесконечный.
— Мудрый человек, — признал Дан.
По пути к выходу Наташа вдруг заметила связку сушеной рыбы и остановилась с тем выражением лица, которое у нее бывало перед очередной авантюрой.
— А это нам надо? — спросила она.
— Нет, — хором ответили сразу трое.
— То есть надо, — подвела итог Маша.
В результате взяли и это тоже, потому что сопротивляться такой логике было бессмысленно.
Нагрузившись покупками так, что капитан при виде их возвращения только медленно снял фуражку и посмотрел в небо, как человек, ищущий там ответы, они поднялись на борт.
— Вы рынок купили? — сухо спросил он.
— Нет, — ответил Дан. — Только самое необходимое для культурного развития.
Игорь Сергеевич посмотрел на баранину, арбузы, помидоры и вздохнул:
— Боюсь спросить, как у вас выглядит излишество.
— Красиво, — сказала Маша.
— И тяжело, — добавил моторист, принимая очередной пакет.
Перед отходом Дан еще раз взглянул на берег. На город, уже начинавший плавиться в вечернем свете, на мачты, на баржи, на белесый воздух над домами. Всегда странно уходить из места, где пробыл недолго, а ощущение оставил как после хорошего разговора. Будто не все сказано, но самое главное уже понял.
— Жалко уезжать? — спросила Оля, встав рядом.
— Немного.
— Вернешься.
— Может быть.
Он смотрел на Астрахань и думал, что некоторые города похожи на людей. Не лезут в душу, не заигрывают, не обещают лишнего. Просто стоят перед тобой как есть. И если ты это ценишь — тогда между вами все складывается честно.
Яхта мягко отошла от причала. Вода разошлась у борта, берег начал медленно скользить назад, а впереди опять легла Волга — широкая, терпеливая, зовущая.

----------

Глава 6 Пока Астрахань и что-то вкусное…

Глава 6 Пока Астрахань и что-то вкусное…
Из Астрахани уходили уже с ощущением, что город они не просто посмотрели, а действительно прожили хотя бы один день внутри него. Яхта отвязалась, мягко отошла, повернула, поймала русло, и Волга приняла их дальше — спокойно, широко, без суеты. Здесь все было иначе, чем в море. Не хуже. Просто по-другому. Пространство не распахивалось во все стороны сразу, а вело, показывало, обещало.
Берега тянулись неторопливо, иногда обнажая песчаные косы, иногда зарастая кустами и деревьями, иногда показывая редкие домики, лодки, пристани. Вечер начинал теплеть по-особенному — уже не жарой, а светом. Вода брала этот свет на себя и несла рядом, как будто тоже была в хорошем настроении.
Дан недолго любовался берегами. У него была задача важнее созерцания.
— Все, — сказал он, закатывая рукава. — Сегодня будет бешбармак.
— Настоящий? — тут же спросила Лена.
— Фальшивый я не уважаю.
— Он сейчас скажет что-нибудь очень важное про мясо, — предупредила Наташа.
— Не «что-нибудь», а все, — ответил Дан.
* * *
Камбуз на яхте был не дворцовый, но вполне годный для человека с фантазией, аппетитом и характером. Огромная кастрюля заняла место как генерал. В нее отправилась баранина, вода, лук, специи — все с тем вдумчивым уважением, которое бывает у людей к действительно важной еде.
— Главное, — наставительно говорил Дан, — не торопиться. Мясо должно не просто свариться. Оно должно понять, что сопротивление бессмысленно.
— Ты с людьми так же договариваешься? — спросила Наташа, заглядывая ему через плечо.
— С людьми сложнее. Они бульоном не становятся.
Баранина варилась долго, основательно, пахнуть начинала так, что даже моторист несколько раз проходил мимо с подозрительно невинным видом. Девушки то и дело появлялись рядом — вроде бы помочь, а на самом деле просто потому, что возле Дана и кастрюли было интересно.
Оля следила, чтобы все было чисто и разумно.
Лена нарезала что нужно, аккуратно и быстро.
Наташа норовила сунуть нос в каждый этап и обязательно прокомментировать.
Маша мешала полезное с хулиганским и умудрялась одновременно помогать и отвлекать.
Несса больше смотрела, училась и смеялась, когда Дан объяснял с преувеличенной важностью:
— Кулинария, мадемуазель, как футбол. Вроде все знают, что делать. Но не у всех получается красиво.
— А у тебя получается? — спросила она.
— Я сейчас на это очень рассчитываю.
Он говорил шутливо, но внутри у него включалось то знакомое приятное напряжение, которое бывает перед чем-то важным. Не потому, что бешбармак решал судьбу мира. Просто Дан вообще любил делать вещи хорошо. Хоть гол забить. Хоть мясо сварить. Хоть выбрать арбуз на рынке так, чтобы потом все признали его гением и терпели невыносимый характер до конца рейса.
Нет, серьезно. Мужское счастье иногда устроено удивительно просто. Чтобы мяч слушался, еда получалась, девушки смеялись, а рядом была дорога. Все. Уже можно не задавать судьбе лишних вопросов.
Арбуз уже лежал нарезанный. Холодноватый, сочный, красный как праздник. И вот тут началось то, что капитан, будь он человеком более поэтичным, назвал бы «заговором женской ласки».
То одна, то другая подходила к Дану с ломтем арбуза.
— Открой рот, герой, — сказала Маша.
— Я сам могу, — ответил Дан.
— Можешь. Но не в этом смысл.
Наташа тут же поднесла свой кусок:
— Не отвлекайся. Тебя кормят. Цени.
Оля только улыбнулась и подала арбуз молча, зато с таким взглядом, что Дан на секунду забыл, что вообще-то следит за бульоном.
Лена воспользовалась моментом и поцеловала его в щеку.
— Это за старание.
— А за результат? — немедленно уточнил он.
— Сначала добейся результата.
Несса, чуть смущаясь, тоже протянула кусочек. Дан принял его с таким видом, будто награжден орденом за мужество при исполнении кулинарного долга.
— Я избалован, — сообщил он.
— Нет, — сказала Наташа. — Ты обслуживающий персонал с бонусами.
Снаружи тянулась Волга. Яхта шла ровно. На воде золотились дорожки света. На плите булькала баранина. И мир в этот момент был устроен настолько правильно, что улучшать его казалось даже немного самонадеянным.
Пару раз он выходил на палубу просто вдохнуть воздуха и проверить, как идет путь. Река уже смягчалась к вечеру, и в ней появлялась та особая широта, которая не давит размерами, а наоборот, расправляет что-то внутри. Дан стоял, глядя на воду, и думал о Франции.. О том, как там все будет чужое и новое. Язык. Раздевалка. Скорость игры. Другие глаза вокруг. Другие ожидания.
И черт его знает, страшно это или нет. Наверное, страшно. Но если честно — вкусно. Как выйти на поле против сильного соперника и почувствовать: вот сейчас проверим, кто мы такие. Главное, не зажаться. Главное, остаться собой. А там посмотрим.
Он вдруг понял, что именно эта поездка и нужна была ему перед новым этапом. Чтобы надышаться своими. Насмеяться. Наныряться. Наиграться в мяч без трибун. Напомнить себе, что жизнь не состоит из одних контрактов и табло.
— Ты опять ушел в мысли, — сказала Оля, появляясь рядом.
— Ненадолго.
— О Франции?
— Угу.
— Боишься?
— Нормально боюсь.
— Это хорошо.
— Почему?
— Потому что если не страшно совсем, значит, тебе уже неинтересно.
Он посмотрел на нее и улыбнулся.
— Умная.
— Я стараюсь.
— Это заметно.
* * *
Через несколько часов запах на яхте стоял такой, что скрывать происходящее уже не имело смысла. Баранина дошла именно до той стадии, когда мясо не режут, а почти уговаривают отойти от кости. Лепешки разложили заранее. Помидоры нарезали крупно, зелени не пожалели. Все собиралось в ужин, который обещал запомниться не только составом, но и самим настроением.
К вечеру яхту поставили на прикол в тихом месте. Волга шумела рядом не громко, а уверенно. Будто дышала.
За стол сели все: Дан, девушки, капитан, моторист. Формально — просто ужин. На деле — почти маленький праздник пути.
— Ну, — сказал Игорь Сергеевич, глядя на блюдо, — если это не вкусно, я уйду в отставку прямо в камыши.
— Не торопитесь с заявлениями, — ответил Дан. — Сначала попробуйте.
Попробовали.
На несколько секунд стало тихо. Та самая лучшая тишина за столом, когда люди заняты не приличиями, а настоящим делом.
Потом моторист выдохнул:
— Вот это да.
— Это, — важно сказал Дан, — и есть аргумент в споре с плохим настроением.
Капитан кивнул уже без шутки:
— Очень достойно.
Девушки и без того были на его стороне, но тут начали хвалить с разных флангов.
— Мясо идеальное, — сказала Оля.
— Бульон вообще опасный, — добавила Лена. — Я теперь захочу такой еще.
— Уже захотела, — поправила Наташа.
Маша, облизнув пальцы и тут же поймав строгий взгляд Оли, сделала невинное лицо:
— А что? Название блюда само подсказывает методику.
Даже Игорь Сергеевич усмехнулся.
Разговор за столом шел легко. Вспоминали Астрахань, спорили, кто больше всех устал на рынке, смеялись над тем, как местный мальчишка после гола от передачи Дана смотрел на свои ноги, будто они внезапно стали волшебными. Несса пыталась пересказать один французский случай с гастролей, сбивалась на русские слова, все ей помогали, и от этого история становилась только веселее.
Потом кто-то вспомнил о будущем переходе во Францию, о том, как все там будет.
— Ты волнуешься? — спросила Оля у Дана.
Он пожал плечами:
— Не то слово. Но это хорошее волнение. Как перед большим матчем. Не страх. Скорее… интерес. Там будет другая жизнь, другой футбол, другие скорости. Ну и отлично. Значит, будем брать.
— Ты говоришь это так, будто собираешься зайти во двор за мячом, — сказала Маша.
— А что, по сути не очень отличается, — ответил он. — Просто двор побольше и зрителей лишних много.
— И денег, — заметила Наташа.
— Деньги вообще очень мешают людям оставаться романтиками, — сказал Дан.
— Тебе мешают? — спросила Лена.
Он на секунду задумался.
— Пока нет. Пока я все еще люблю не цифры, а игру. Если когда-нибудь станет наоборот — дайте мне по голове.
— С удовольствием, — сказала Маша.
— Очередь будет, — добавила Наташа.
— Я запомню, кто меня окружал в трудную минуту, — трагически произнес Дан.
Но в голосе его не было тревоги. Только живая честность. Он и сам знал: главное испытание не в том, чтобы попасть выше. А в том, чтобы не потерять вкус. Не стать гладким, правильным, выгодным самому себе. Не начать играть только на расчет.
Как очень многие, слишком многие.
Потому что футбол без кайфа — это уже почти бухгалтерия. А я не для этого в детстве пыль глотал и колени сдирал, подумал он.
Ужин тянулся долго. Потом на столе остались только корки лепешек, пустые тарелки, чай, остатки арбуза и то особое послевкусие хорошего вечера, когда никому не хочется вставать первым.
Солнце опускалось, вода рядом темнела, а воздух все не остывал до конца — просто становился мягче. Моторист рассказывал байку про какой-то старый рейс, где один пассажир всю ночь искал на палубе «правильную звезду» для желания. Капитан дополнял подробностями так сухо, что история становилась еще смешнее.
Маша вдруг легла подбородком на сцепленные руки и посмотрела на Дана.
— А знаешь, — сказала она, — тебе идет вот это все.
— Что «это»?
— Когда ты не бежишь.
Он чуть удивился.
— В смысле?
— В прямом. Ты обычно весь как пружина. Даже когда сидишь. А тут иногда смотришь на воду — и становишься нормальным человеком.
— Спасибо, дорогая. До этого, значит, был кем?
— Перспективной катастрофой, — сказала Наташа.
Все засмеялись, но Дан вдруг поймал себя на том, что фраза Маши задела точно. Он и правда все время куда-то внутренне бежал. К следующему матчу. К следующей цели. К следующей победе. Даже отдыхая, часто жил с натянутым внутри шнуром.
А сейчас отпускало. Медленно. Не полностью. Но заметно. И, может быть, именно поэтому каждый день на этой яхте запоминался не событиями даже, а ощущением. Как будто из тебя вымывает лишний шум.
* * *
Утром Дан выбрался на палубу раньше остальных. Не потому, что был особенно дисциплинированным. Просто иногда тело само просыпается, когда вокруг такая дорога.
Волга утром была другая — прохладнее, светлее, спокойнее. Берега еще не раскалились, воздух был мягкий, почти ласковый. Дан постоял, потянулся, посмотрел на воду, потом сел так, чтобы видеть и нос яхты, и вход в каюту.
Постепенно начали появляться девушки. Сначала Оля — еще сонная, с тихой улыбкой. Потом Лена, аккуратная даже в утренней растрепанности. Потом Маша, которая шла так, будто весь мир лично задолжал ей завтрак. Потом Несса.
— А где Наташа? — немедленно спросила Маша.
Дан даже не дрогнул:
— Отдыхает.
— Ага, — протянула Лена. — Очень содержательно.
Оля только спрятала улыбку.
Через минуту появилась и Наташа. Вполне бодрая, довольная и с таким лицом, будто никаких вопросов к ней быть не может по определению.
— Все? — сказала она. — Уже обсудили мою трагическую судьбу?
— Мы только начали, — ответила Маша.
— Начинайте без меня. А я предлагаю ловить рыбу. Это Волга в конце концов или мы тут просто плаваем красиво?
Идея была принята единогласно. Капитан с мотористом, кажется, даже ждали чего-то подобного и быстро организовали снасти.
Рыбалка пошла удивительно удачно. Сначала клевало так себе, как будто река проверяла их на терпение. Потом дело пошло. Первым попался судак — крепкий, упрямый, с характером. Дан вытащил его с такой сосредоточенностью, будто это был решающий мяч в матче.
— Есть! — сказал он.
— Не кричи так, — засмеялась Наташа. — Ты еще комментатора позови.
— А почему нет? «Исторический вываживающий рывок!»
— Ужас, — сказала Лена. — Он и здесь спортсмен.
— Не «и здесь», а «всегда», — поправила Маша.
Потом пошел окунь. Потом еще одна хорошая рыба. Моторист помогал советом, капитан иногда снисходительно хмыкал, а девушки то радовались улову, то спорили, кто кого сглазил, то просто смеялись над серьезным видом Дана.
Несса поймала небольшую, но настоящую рыбу и обрадовалась так, будто выиграла гран-при.
— Я теперь официальный волжский человек? — спросила она.
— Почти, — сказал Дан. — Для полного статуса надо еще спорить на рынке и есть арбуз над раковиной.
— И не бояться рыбьих глаз, — добавила Наташа.
— Я не боюсь, — сказала Несса и тут же чуть отстранилась, когда рыба дернулась.
— Ну конечно, — невинно сказала Маша.
Пока ждали новый клев, Дан сидел с удочкой и смотрел на воду. Рыбалка вообще хороша тем, что она заставляет замедлиться даже самых беспокойных. Ты не можешь вырвать момент силой. Не можешь заставить реку сотрудничать по контракту. Только сидишь, чувствуешь, ждешь.
Для меня это, наверное, полезно, подумал он. А то я все время как будто хочу продавить жизнь плечом. Иногда надо просто сидеть и смотреть на поплавок. Вдруг и в этом есть какая-то высшая тренировка нервной системы.
— Опять философствуешь? — спросила Наташа, заметив его лицо.
— Нет. Тупею в гармонии с природой.
— Отличный метод.
Капитан, возившийся со снастью, вдруг сказал:
— Между прочим, зря смеетесь. На воде мозги лучше становятся.
— У кого? — уточнила Маша.
— У тех, у кого есть шанс.
— То есть не у всех, — подвел итог Дан.
Игорь Сергеевич посмотрел на него поверх очков:
— У тебя есть. Пока.
* * *
Ближе к дню пристали у удобного берега. Песок, трава, вода — все как надо. Решение было принято мгновенно: купаться, загорать, валяться и вообще не изображать из себя слишком деловых людей.
Сначала так и было. Купание, смех, брызги, солнце. Дан даже честно пытался полежать спокойно. Но потом где-то внутри него, как и всегда, завелся тот самый механизм, который не дает человеку пройти мимо мяча.
Мяч, кстати, был тут же.
— Даже не думай, — сказала Оля, увидев его взгляд.
— Я уже подумал.
— Тогда у нас есть предложение, — вмешалась Маша. — Играем.
— Я согласен, — сказал Дан. — Один против всех?
— Не наглей, — ответила Наташа. — Схема будет такая: Несса и Оля на воротах по таймам, Маша сначала за тебя, потом посмотрим, остальные против. И не вздумай жаловаться.
— Жаловаться? Я? Да вы переоцениваете свои силы.
— Запишите это, — сказала Лена. — Потом зачитаем после поражения.
Площадку обозначили быстро. Песок, босые ноги, крики, смех — все как положено. Сначала Дан и правда чувствовал себя уверенно. Слишком уверенно. Он уходил в сторону, прокидывал, ловил баланс, забил пару красивых мячей и уже начал улыбаться той улыбкой человека, который готовится быть невыносимым.
А потом девушки сыгрались.
Маша, оказавшись рядом с ним, сначала помогала, потом начала требовать пасы, потом вообще заявила:
— Ты, между прочим, не один на поле, звезда.
Наташа носилась с таким азартом, будто это финал мирового первенства по охоте на самодовольных форвардов. Лена неожиданно грамотно перекрывала направление. Оля в воротах оказалась спокойной и цепкой. Несса, поначалу осторожная, быстро осмелела и даже один раз чисто выбила мяч у Дана, после чего сама же ахнула от собственной смелости.
Счет рос нервно.
2:1.
2:2.
3:2 в пользу Дана.
3:3.
Потом Маша, предательски смеясь, добила отскок и сравняла снова.
— Я это запомню, — сказал Дан.
— Запоминай счет, — отозвалась она.
Но настоящая красота началась дальше. Потому что это уже был не просто веселый пляжный толчок мяча. Это становилось матчем в самом хорошем смысле — с эмоцией, характером, упрямством, случайностью и тем самым азартом, который рождает настоящую игру даже там, где ворота обозначены шлепанцами.
Дан пару раз специально замедлил темп, давая им инициативу, а потом понял, что инициатива им и без того не чужда. Наташа читала его движение лучше, чем хотелось бы. Лена перестала бояться идти в отбор и однажды так чисто отобрала мяч, что он сам уважительно свистнул.
— Вот это уже подстава, — сказал он.
— Это школа жизни, — ответила Лена.
Оля, сменившаяся из ворот, неожиданно хорошо открывалась. Не быстро, но умно. В свободную зону, под удобную передачу. Дан отметил это автоматически — профессиональная привычка. Хороший футболист вообще сначала видит пространство, а уже потом человека. А тут приходилось видеть и то и другое, причем в купальниках, босиком и на песке. Что, мягко говоря, усложняло концентрацию.
— Не пялься и играй! — крикнула Маша, заметив его заминку.
— Я оцениваю тактический рисунок!
— Очень глубокий рисунок, — фыркнула Наташа.
Несса поначалу держалась скромнее всех, но постепенно поймала вкус. Когда ей один раз удалось принять мяч, уйти в сторону и отдать почти идеальный пас Маше, она обернулась к Дану с таким счастливым лицом, будто открыла новый закон физики.
— Видел?
— Видел. Контракт готовим.
— Во Францию?
— Сначала в наш пляжный «Олимпик Волга».
Смех смехом, а счет уже жил своей жизнью. 4:3 в пользу девушек. Потом Дан сравнял — красиво, с коротким ложным движением и ударом в дальний угол, после которого Маша схватилась за голову и театрально упала на песок.
— Ненавижу талантливых людей, — объявила она.
— Поздно, — сказал Дан. — Вы уже со мной связались.
В концовке началось уже настоящее веселье. Все были в песке, раскрасневшиеся, довольные и упрямые. Дан мог бы, наверное, дожать силой, скоростью, резкостью. Но он уже больше любовался ими, чем играл на уничтожение.
И его за это наказали.
Решающий мяч забила Наташа. После суматохи, рикошета, крика Маши «бей!», промаха Лены мимо мяча, который оказался ложным замахом, и общего хаоса, из которого вдруг родился точный удар.
5:4.
Секунда тишины.
И потом — победный визг такой силы, что, возможно, на другом берегу кто-то решил, будто там высадился очень счастливый десант.
Девушки повалились друг на друга, обнимаясь и смеясь. Маша прыгнула на месте и ткнула в Дана пальцем:
— Все! Историческая победа! Зафиксировано!
— Требую пересмотра, — сказал он, тяжело дыша, но совершенно довольный.
— Не будет, — отрезала Оля.
— Судья куплен, — добавила Наташа.
— Чем? — спросил Дан.
— Твоим же арбузом.
Он смотрел на них и только качал головой.
Красивые, веселые, разгоряченные, в песке, в купальниках, счастливые — его команда, его беда, его радость. Проиграть такой компании было почти приятно.
— Ладно, — сказал он. — Но в протоколе прошу отметить, что я пал жертвой организованного заговора и отвлекающих факторов.
— Конечно, — сказала Лена. — Главный отвлекающий фактор тут твоя самоуверенность.
— И наши ноги, — невинно добавила Маша.
— И это тоже, — честно признал Дан.
Они еще долго не расходились. Пили воду, лежали на песке, спорили о спорных эпизодах, заново проигрывали решающий момент, обвиняли друг друга в несуществующих нарушениях. Дан смеялся, слушая, как Наташа всерьез доказывает, что победа была «тактически неизбежна».
— У вас какая тактика была? — спросил он.
— Очень сложная.
— Какая?
— Бегать, орать и не давать тебе жить спокойно.
— Надо признать, рабочая схема, — сказал он.
Потом Маша вдруг повернулась на живот, подперла подбородок ладонями и спросила:
— А если бы это был не пляж, а нормальное поле, мы бы тебе вообще сколько проиграли?
— Вам или вместе?
— Нам вместе, конечно.
Он подумал для вида.
— Если честно?
— Ну.
— Если бы вы так же орали, отвлекали и радовались каждому отбору — не очень много.
— Слышали? — победно сказала Наташа. — Он признал нашу силу.
— Я признал вашу невыносимость.
— Это почти одно и то же, — заметила Оля.
* * *
Когда снова отчалили, день уже начал клониться к вечеру. Волга тянулась вперед широкой дорогой воды. Берега то приближались, то уходили, меняя рисунок, свет, настроение. Яхта шла ровно, уверенно, почти бесшумно — только вода шептала у борта да двигатель гудел низко и спокойно.
После пляжа и футбола все немного притихли. Не от усталости даже, а от хорошей внутренней сытости жизнью. Такой, какую не подделаешь.
Дан сидел на открытой палубе, а девушки устраивались рядом кто как хотел. Оля прислонилась к его плечу. Наташа забралась с ногами в кресло и что-то тихо рассказывала Нессе. Маша уже снова смеялась над чем-то своим. Лена перебирала волосы, щурясь на закат.
Иногда слова были не нужны. Достаточно было самой дороги, теплого ветра, запаха воды, близости своих людей.
— Хорошо идем, — сказал Дан негромко.
— Хорошо живем, — поправила Оля.
Он посмотрел на нее, потом на остальных, потом вперед, где Волга уводила их все дальше, к следующему городу, к новым берегам, к будущему, которое уже чувствовалось рядом.
И в этот вечер никто никуда не спешил. Потому что иногда путь сам по себе — уже счастье. И если рядом те, ради кого хочется побеждать, то даже река кажется не просто дорогой, а союзником.
Дан еще долго сидел, не вставая. Смотрел, как меняется свет на воде, как темнеют берега, как разговоры рядом то вспыхивают, то гаснут. В такие минуты особенно ясно чувствуешь: жизнь не обязана все время быть крупным событием. Она может просто течь — и этого уже достаточно, если течение правильное.
Впереди был Волгоград. Потом — еще дальше. Потом — новая страна, новые матчи, другой язык, другая скорость. Но сейчас все это существовало не как давление, а как горизонт. Он был там, ждал, но не отнимал у настоящего его полноты.
Дан поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не хочет ускорять время. Обычно хотелось. Доехать быстрее. Сыграть быстрее. Узнать быстрее. Победить быстрее. А тут — нет. Хотелось именно ехать. Слушать. Смотреть. Запоминать.
Может, в этом и есть взросление, подумал он. Не когда ты становишься серьезнее, а когда наконец понимаешь цену минуте, в которой тебе просто хорошо.
Он усмехнулся сам себе.
Ну все. Еще немного — и действительно начну говорить как старый тренер после двух побед подряд. Надо быть осторожнее.
Но мысль все равно осталась.
Сзади Маша вдруг сказала:
— Если кто-то сейчас начнет петь, я сойду на первой косе.
— А если красиво? — спросила Лена.
— Особенно если красиво.
— Тогда Дан, — сказала Наташа. — Он у нас человек широкого профиля: футбол, кулинария, философия. Осталось спеть.
— Я вас высажу, — мирно пообещал Дан.
— Не высадишь, — сказала Оля, не поднимая головы с его плеча. — Ты к нам привык.
Он посмотрел на нее, потом на остальных и понял, что да. Привык. Не как к веселой компании даже. А как к части собственной жизни, без которой она была бы заметно беднее, тише и суше.
— Это правда, — сказал он.
— Что именно? — спросила Несса.
— Ничего. Просто правда.
Они засмеялись — не потому, что было особенно смешно, а потому что вечер располагал к мягкому, доброму смеху без причины.
Яхта шла вперед. Волга несла их дальше. И все вокруг — вода, закат, палуба, теплые голоса, усталое счастье после прожитого дня — складывалось в ту редкую простую полноту, ради которой, наверное, и стоит иногда выныривать из собственной гонки.
А впереди уже медленно рождалась новая глава дороги.

----------

Глава 7 А это…это Волгоград

Глава 7 А это…это Волгоград
К Волгограду они подошли утром, когда солнце уже не собиралось никого жалеть и сразу работало в полную смену. Волга здесь была другой — широкой, тяжелой, какой-то уже не просто рекой, а большой дорогой, по которой ходит история. Не течет, а именно идет. С достоинством. С памятью.
Яхта мягко вошла к причалу, Игорь Сергеевич привычно отработал швартовку так, будто и не было за плечами ни Каспия, ни Астрахани, ни всех этих наших походных безобразий с рынками, рыбой, шляпами и дынями. У него вообще был редкий дар: смотреть на весь наш веселый бедлам как на временное природное явление. Мол, море терпело и не такое.
Девчонки высыпали на берег первыми. Конечно. Им надо было сразу все увидеть, все обсудить и все почувствовать. Дан сошел следом, огляделся и на секунду притих. Потому что город был другой. Совсем.
Астрахань была южная, живая, торговая, чуть лукавая, с рыбой, жарой и прищуром. А тут все сразу било в грудь иначе. Пространство. Высота. Ширина улиц. Ветер. И что-то еще, чего глазами не увидишь, но мимо не пройдешь. Память.
— Красиво, — тихо сказала Несса, глядя на город так, словно не хотела сказать лишнего.
Она еще не привыкла к этим местам до конца. Для нее все было новым: и Волга, и эти бесконечные пространства, и наша манера говорить о городах не только как о домах, улицах и еде, а еще как о судьбе.
Дан кивнул.
— Красиво, — согласился он. — Только это не просто красиво. Это Волгоград.
Оля посмотрела на Нессу и чуть коснулась ее руки.
— Раньше — Сталинград, — сказала она.
Несса перевела взгляд на них.
— Я знаю название. Но… чувствуется, что вы говорите о нем иначе.
— А как иначе, — хмыкнула Наташа. — Тут не экскурсия. Тут каждая улица с характером.
Они пошли от причала в город, не спеша, без суеты. Идти хотелось именно ногами. Не смотреть из окна, не проскакивать, а прожить. Дан мало говорил первые минуты. Не потому что не было слов. Просто в таких местах сначала молчат.
Потом уже можно.
— Здесь немцев ломали насмерть, — сказал он. — И сами умирали насмерть. Тут ведь вопрос был не только в городе. Тут вопрос был — кто дальше будет жить и как.
Маша, обычно не самая молчаливая в мире девушка, тоже шла тихо, серьезно. Даже рыжина у нее на солнце сегодня не хулиганила, а будто слушала.
— У нас в школе про Сталинград рассказывали, — сказала Лена. — Но одно дело в учебнике, другое — когда идешь здесь.
— В учебнике все ровное, — отозвался Дан. — А на земле всегда чувствуется неровность. Тут людей вбили в историю намертво. Такое место.
Они шли дальше, и Волгоград постепенно раскрывался. Где-то строгий, где-то просторный, где-то совсем простой, человеческий. В нем не было показного южного кокетства. Он не заигрывал. Он просто стоял. Большой, переживший свое, знающий цену и словам, и молчанию.
Несса смотрела очень внимательно. Она вообще умела смотреть. Не туристически, не поверхностно. Дан это в ней любил. Она не изображала интерес — ей и правда было интересно.
— А вы часто так чувствуете города? — спросила она.
— Не все, — ответил Дан. — Некоторые — просто города. Хорошие, плохие, жаркие, вкусные, веселые. А некоторые — как люди после войны. Даже если улыбаются, ты все равно видишь, что у них было.
Несса кивнула и взяла его под руку.
— Теперь я понимаю.
— Ну вот, — сказал Дан. — А то мы тут все бегаем, шутим, едим, купаемся, а иногда полезно и головой пользоваться.
— Иногда? — фыркнула Оля.
— Я бы сказал, очень выборочно, — добавила Наташа.
— Клевета, — спокойно заметил Дан. — Наглая и организованная. Вижу заговор.
— Нас пятеро, — сказала Маша. — Какой еще заговор? Это уже власть.
— Вот именно, — вздохнул он. — Я живу под прекрасным, но тотальным контролем.
Девчонки засмеялись, и напряжение отпустило. Правильно. Нельзя слишком долго стоять на одной ноте, даже если нота великая. Иначе фальшивить начнешь.
Город принял их дальше уже чуть легче — широкими улицами, деревьями, жарой, светом на камне, живыми лицами прохожих. Волгоград не был легкомысленным, но и не требовал вечной скорби. В нем была сила тех, кто выстоял и потом все равно продолжил жить. А это, если честно, самое трудное.
* * *
Как только историческое чувство родины немного улеглось, организм напомнил о своем. Очень внятно.
— Я сейчас кого-нибудь съем, — объявила Маша.
— Начни с хлеба, — сказал Дан. — Людей оставим на вечер.
— Нет, серьезно, — Лена положила ладонь на живот. — После Волги, солнца и прогулок у меня ощущение, что внутри пустой стадион.
— И публика требует зрелищ, — добавила Наташа.
— Публика требует еды, — уточнила Оля.
На этом высоком культурном уровне они и нашли кафе. Не парадное, не пафосное, а хорошее, живое, с прохладой внутри, белыми скатертями, тяжелыми стульями и запахом такой еды, ради которой человек способен пересмотреть свои моральные принципы и заказать лишнее.
Сели шумно, сразу заняли ползала своей компанией, и официантка сначала посмотрела на них с рабочей усталостью, а потом узнала Дана и улыбнулась уже по-настоящему.
— О, так это у нас спортсмены, — сказала она. — Ну тогда вас надо кормить серьезно.
— Нас вообще надо беречь, — ответил Дан. — Но начать можно с кормить.
Меню было, конечно, праздником. Волга рядом, юг еще не ушел, Дон впереди, а город между всем этим знает толк в том, что подать человеку, чтобы он замолчал от счастья.
Заказали уху — густую, прозрачную и пахнущую рекой так, как река мечтала бы пахнуть в лучшей версии себя. Взяли судака, сома, жареную рыбу с хрустящей корочкой, пироги, овощи, зелень, молодой картофель, кувшины с морсом, лепешки, что-то местное мясное в соусе, от которого Дан уже после первого запаха понял: все, сегодня никакой спортивной дисциплины не будет.
— Ты же спортсмен, — с невинным видом заметила Оля, когда он заказал еще и добавку к горячему.
— Именно, — сказал Дан. — Я восстанавливаюсь.
— От чего? — удивилась Несса.
— От недостатка еды в предыдущие двадцать минут.
Уха пришла первой, и разговоры на минуту почти прекратились. Это был правильный знак. Хорошая еда иногда требует уважения в виде молчания.
— Ох, — выдохнула Лена после первой ложки. — Все. Я влюбилась в Волгоград.
— Поздно, — сказал Дан. — Места заняты.
— Не в тебя, успокойся, — отрезала она. — В суп.
— Предательство прямо у меня на глазах.
Наташа попробовала сома и закрыла глаза.
— Нет, ну это уже незаконно. Так вкусно нельзя.
— Можно, — возразила Маша. — Но редко. Чтобы люди ценили.
Несса ела аккуратно, с интересом пробуя все понемногу, и каждый раз чуть улыбалась, когда находила что-то новое.
— У вас еда вообще очень… настоящая, — сказала она.
— Это потому что мы страна большая, — серьезно ответил Дан. — Нам нельзя питаться скучно. Развалимся.
— А так держитесь на ухе? — спросила она.
— На ухе, любви и хорошей полузащите, — сказал он. — Это основы государственности.
Официантка смеялась уже открыто, подавая следующее блюдо. Люди за соседними столами тоже косились с интересом. Дан к такому привык. Его узнавали. Иногда сразу, иногда через минуту. В больших городах это было особенно забавно: сначала человек ест, пьет, живет своей жизнью, потом поднимает глаза — и начинается.
Но пока их не трогали. И хорошо. Потому что еда была из тех, которые надо прожить с чувством.
Судак был нежный, плотный, со вкусом чистой воды и правильного огня. Мясо — сочное, пряное, без грубости. Овощи пахли так, будто только что спорили с солнцем, кто ярче. Лепешки исчезали с такой скоростью, что Дан начал подозревать внутреннюю диверсию со стороны собственного цветника.
— Вы чего так налегли? — спросил он.
— Потому что вкусно, — ответила Маша с набитым ртом и совершенно без угрызений совести.
— Потому что ты заказываешь хорошо, — сказала Оля.
— Потому что надо набраться сил, — добавила Наташа. — А с тобой иначе нельзя.
— Это да, — кивнула Лена. — У тебя отдых такой, что потом нужен еще один отдых.
— Зависть, — заключил Дан. — Тяжелое чувство.
После еды стало хорошо. Не лениво, а именно хорошо. Будто внутри стало мирно. Они сидели, пили морс, перебрасывались фразами, смеялись. За окнами стоял Волгоград, жаркий, большой, с памятью и силой, а у них внутри было это редкое ощущение — путь идет правильно.
И тут Дан, как это с ним бывало, внезапно хлопнул ладонью по столу.
— Точно.
— Что точно? — насторожилась Оля. Она уже знала: когда он так говорит, спокойствие заканчивается.
— Молодежка.
— Какая молодежка? — спросила Несса.
— Наша, — Дан уже оживился по-настоящему. — Сборная. Они же здесь сейчас.
— И что это значит? — лукаво уточнила Наташа.
— Это значит, — ответил он, поднимаясь, — что я ненадолго исчезну в гости к людям, которые, возможно, еще не знают, как им сегодня повезет.
— Ой, началось, — сказала Маша.
— Мы с тобой? — спросила Лена.
— Конечно. Куда я без моей группы поддержки и морального разложения?
— Разложения? — переспросила Оля.
— Ну да, — серьезно сказал Дан. — Я же приличный парень. А вы мне мешаете сохранять дисциплину.
— И слава богу, — сказала Наташа.
* * *
На базу молодежной сборной Дан примчался уже в таком состоянии, когда у человека даже походка начинает играть быстрее. Футбол он любил всегда, но футбол живой, молодой, злой, быстрый — особенно. А тут еще свои. Почти свои. Ребята, с которыми пересекался, которых знал, за которыми следил, кого уважал и кого уже мысленно примерял к большой сборной.
Там как раз шла двусторонка.
Поле дрожало от скорости. Не в буквальном смысле, конечно, хотя кто его знает. Когда много таланта собирают в одном месте, пространство начинает вести себя уважительно.
Калитвинцев управлял мячом так, будто не пасовал, а вел переговоры. Корнеев читал ритм и раздавал его другим. Канчельскис разрывал фланг, словно ему кто-то лично задолжал. Лемиш, зараза, был весь в своем стиле — резкий, нервный, ироничный даже в беге, будто и мяч обманывал не только корпусом, но и характером. Кадыров уже успел с кем-то сцепиться из-за единоборства, хотя это была всего лишь двусторонка, а не финал мира. Касумов впереди цеплялся за воздух так, что воздух начинал проигрывать верх.
Тренеры сперва не поверили своим глазам, когда Дан появился у бровки. Потом, конечно, началась суета, смех, рукопожатия, выкрики.
— Латин! Ты откуда свалился⁈
— С Волги, — ответил Дан. — По воде пришел, как добрый знак и угроза обороне.
Кто-то из ребят заорал:
— Дайте ему форму! Пусть не умничает на бровке!
— Да он и без формы забьет, — отозвался Лемиш.
— В этом и трагедия, — вздохнул Дан.
Форму ему действительно нашли быстро. Пока переодевался, успел обменяться парой фраз с тренером, коротко, по делу. Тот посмотрел на него внимательно, потом усмехнулся:
— Минут двадцать дашь?
— Если не сломаю вам систему мира.
— Попробуй.
Дан вышел в команду, где как раз не хватало человека в атакующей тройке. И с первых касаний стало ясно: сейчас начнется красивое безобразие.
Одно дело — талантливые ребята. Другое — талантливые ребята, которым на поле вдруг добавили дирижера, способного играть в их темпе, но видеть на полсекунды дальше. А полсекунды в футболе — это иногда разница между мыслью и голом.
Первый мяч Дан получил между линиями, спиной к воротам. Никифоров тут же сел на него плотно, по-мужски, без сантиментов. Дан качнул корпусом, отпустил мяч пяткой в полкорпуса, развернулся в другую сторону и уже увидел, как Канчельскис рванул в свободную зону. Передача ушла в касание. Простая, но такая, от которой защита сначала злится, а потом начинает оглядываться.
— О-о-о! — понеслось с бровки.
Следом Дан сместился левее, стянул двоих, вернул мяч под удар Калитвинцеву. Тот приложился так, что вратарь Кутепов спас уже на инстинкте. Угловой.
— Нормально приехал, — буркнул кто-то из защитников. — Жить скучно было?
— А вам? — добродушно спросил Дан.
Игра пошла еще быстрее. Молодежка и так была бешеная по темпу, а теперь обе стороны вдруг будто обиделись, что кто-то здесь решил блистать без приглашения.
Лужный справа летал как поезд без тормозов. Онопко с Цхададзе рубились в центре так, будто строили новую стену. Корнеев и Мостовой искали тонкие решения. Юран постоянно нырял в зоны, Саленко ждал своего укуса. Все двигалось, все жило, все крутилось на хорошем футбольном токе.
Дан получал от этого удовольствие почти физическое. Вот оно, будущее. Не на бумаге, не в списках, не в газетных восторгах. Вот оно — бегает, орет, подсказывает, ошибается, исправляет, рискует. Молодое, голодное, злое. Очень талантливое.
Гол пришел красиво.
Кадыров выгрыз мяч в центре — с характером, с треском по нервам соперника. Отдал на Корнеева. Тот мгновенно перевел правее, на Канчельскиса. Фланг растянул оборону. Дан в этот момент не дернулся сразу вперед, а наоборот — чуть задержался, будто выпал из эпизода. На это и клюнули. Защитник на мгновение потерял его из прямого контроля. Этого хватило.
Подача пошла не в лоб, а чуть назад, под линию вратарской. Дан вылетел туда из слепой зоны, опередил всех на полшага и в падении, почти полубоком, срезал мяч головой в дальний угол.
Сетка дернулась. Кутепов только рукой махнул с досадой.
— Ну конечно, — сказал он. — Я даже соскучиться не успел.
Смех, свист, выкрики, аплодисменты. Дан поднялся, пожал руку Канчельскису, потом Кадырову, потом Корнееву.
— Хорошо, — сказал он просто.
— Сам вижу, — ответил Кадыров. — Еще давай.
И он дал.
Еще несколько минут Дан крутил игру, успел тонко вывести Лемиша почти один на один, словил ответную шпильку от Никифорова, пару раз получил по ногам вполне по-дружески, то есть крепко, и в итоге покидал поле под общий гул — довольный, разогретый и почти счастливый.
Вот за это футбол и любят. За живой ток. За то, что даже тренировочная двусторонка может ощущаться как обещание большой эпохи.
После игры его облепили сразу — свои, знакомые, журналисты, кто-то из местных телевизионщиков, кто-то из спортивных газет. Слух о том, что Латин внезапно приехал к молодежке и успел забить, разнесся быстро. Такие новости у нас летали лучше голубей.
Первый вопрос был про гол. Второй — про ребят. Третий уже, конечно, про отъезд.
— Даниил, вы уезжаете в Европу. Уезжают и другие. Многие переживают: кто останется? Что дальше будет с нашим футболом?
Вокруг сразу стало чуть тише. Вопрос был неслучайный. И правильный, если честно. Его сейчас многие носили в голове, даже если не все умели задать без надрыва.
Дан вытер лицо полотенцем, чуть подумал и ответил спокойно, без позы. Потому что тут поза была не нужна.
— Останется молодежь, — сказал он. — Вот она. Прямо перед вами. Вместо нас? Нет, не вместо. После нас. И, если все сделать по уму, она будет сильнее нас.
Журналисты задвигались ближе.
— В смысле — сильнее?
— В самом прямом. Каждое следующее поколение должно быть сильнее предыдущего. Иначе мы зря все это затеяли. Надо не цепляться за свои места, а освобождать дорогу вовремя и помогать. Давать шанс, доверие, уровень, ответственность. Не упустить их. Вот это главное.
Он махнул рукой в сторону поля, где ребята еще не успели остыть и продолжали переговариваться, смеяться, спорить.
— Посмотрите, кто здесь. Кутепов. Никифоров. Онопко. Лужный. Асадов. Кадыров. Лемиш. Калитвинцев. Канчельскис. Саленко. Юран. Касумов. И это я еще не всех назвал. Их много. Очень много. Таланта столько, что проблема не найти, а выбрать. Главное — не потерять этот шанс.
— И вы уверены, что не потеряем? — спросили его.
Дан улыбнулся. Не нагло. Уверенно.
— Не потеряем. Если не начнем мешать тем, кто умеет играть. Если будем учить, а не душить. Если дадим им выходить и ошибаться. Если не испугаемся их молодости. И если будем помнить, ради чего играем. Тогда все будет. И большая сборная тоже. Лучшая команда мира должна оставаться лучшей командой мира.
— Вы сказали — большая сборная? Какая именно?
Он посмотрел прямо в камеры.
— Сборная России, — сказал он. — Какая же еще?
Вот после этого уже пошло дальше — блокноты, взгляды, быстрые перешептывания. Такие фразы летят далеко. Иногда дальше, чем хороший диагональный пас.
Но Дан не играл на эффект. Он и правда так думал.
Потом они еще посмеялись с ребятами, похлопали друг друга по плечам, обменялись обещаниями пересечься уже в сборной, в чемпионате, в жизни. Касумов, Кадыров, Лемиш и Асалов в итоге вообще увязались с ним в город.
— Все, — сказал Дан. — Бедные мои девчонки. Сейчас у них будет расширенный состав бедствия.
— А чего, — пожал плечами Лемиш. — Пять парней, пять девчонок. Красиво.
— Ты не понимаешь, — вздохнул Дан. — Это не «красиво». Это «опасно».
* * *
Когда пятеро парней присоединились к пятерым девушкам, Волгоград сразу стал слышать их компанию издалека. И это было правильно. Такая орава не должна передвигаться тихо. Это уже не прогулка, это маленькое стихийное шествие радости.
Касумов был спокоен, как всегда, и именно поэтому опасен: он редко шутил, но если уж говорил, попадал точно. Кадыров горел даже в мирной обстановке, как будто кто-то внутри него постоянно подкидывал дрова. Лемиш мгновенно освоился и через пять минут уже спорил с Наташей так, будто они знакомы сто лет. Асалов оказался в хорошем настроении и сразу нашел общий язык с Машей, что само по себе было достижением: с Машей общий язык находился либо сразу, либо через пожар.
— Ну что, — сказал Дан, глядя на эту процессию. — Если нас сейчас увидит какой-нибудь бдительный гражданин, он решит, что в городе начался фестиваль.
— А что, нет? — спросила Маша.
— С тобой каждый день фестиваль, — ответил он.
Они гуляли легко, с удовольствием, без цели быстрее дойти. Волгоград раскрывался теперь уже не как памятник, а как живой город. Магазины, трамваи, люди, разговоры, жара, набережная, смех, запахи хлеба и пыли, свет на стеклах. Где-то хотелось остановиться и просто смотреть. Где-то — идти дальше.
Рынок нашелся сам. Такие места вообще не ищут — они втягивают.
— Ну все, — сказал Дан. — Я пропал.
— Это еще почему? — спросила Оля.
— Потому что вы сейчас начнете покупать.
— Конечно начнем, — удивилась Лена. — А зачем еще люди ходят на рынок?
Рынок был настоящий. С живым гулом, с продавцами, у которых каждый товар — лучший на свете, с горами овощей, с зеленью, с рыбой, с фруктами, с арбузами и, главное, с дынями. Вот на дынях компания и споткнулась душой.
Они лежали золотистыми грудами, теплые от солнца, пахли так, что даже человек без воображения сразу представлял себе счастье.
— Все, — сказала Маша. — Берем.
— Сколько? — спросил Дан, уже обреченно.
— Много, — ответили сразу несколько голосов.
— Это очень неточная единица измерения.
— А ты не умничай, — сказала Наташа. — Ты сильный, ты и понесешь.
— Прекрасно. То есть моя функция в отношениях окончательно ясна.
— Нет, — сказала Несса мягко. — Еще ты целуешься.
— Вот. Спасибо. Хоть кто-то видит во мне человека, а не грузовой транспорт.
Продавец дынь, услышав это, так расхохотался, что сам скинул им цену.
Выбирали долго, с азартом. Кадыров уверял, что только он умеет правильно стучать по дыне и слышать музыку зрелости. Лемиш заявлял, что Кадыров просто изображает сельскохозяйственного мага. Касумов молча взял одну, понюхал, кивнул — и продавец почему-то сразу признал его авторитет.
Купили дынь, помидоров, зелени, чего-то к ужину, чего-то к завтраку, и опять оказалось, что путешествие по воде чудесным образом превращается в кочевую экспедицию с продовольственным уклоном.
— Мы же в Европу идем, — сказал Дан, глядя на багаж.
— Вот и идем подготовленными, — спокойно ответила Оля.
— Нас там что, не кормят? — спросил он.
— Нас — не знаю, — сказала Наташа. — А тебя точно нет. Ты ешь как звено комбайнов.
Друзья ржали. Девчонки тоже. И Дан, конечно, тоже. Потому что все было правдой. Обидной, но вкусной.
* * *
А потом, как и положено нормальным людям летом у большой реки, их опять унесло к воде.
Пляж был широкий, теплый, с мягким песком и той особой волжской светлотой, которая не морская и не речная в чистом виде, а своя. Здесь не было бакинской соленой бесшабашности, не было островной оторванности, не было астраханской смешанной влаги с рыбным прищуром. Здесь была большая река и большой воздух.
Они разбрелись, скинули лишнее, устроились, кинули рядом дыньки, как законную часть пляжной экипировки, и почти сразу полезли купаться.
Вода была теплая, но не ватная. Живая. Дан зашел по пояс, потом нырнул, вынырнул дальше, провел ладонью по лицу и на секунду прикрыл глаза. Хорошо. Очень.
Когда он обернулся, пятеро его красавиц уже шли в воду, и тут, если честно, даже великому футболу пришлось подвинуться в списке прекрасного. Они были все разные — и этим сводили с ума еще сильнее. Оля — светлая, спокойная, ладная. Лена — гибкая, точная, с гимнастической легкостью в каждом движении. Наташа — темная, насмешливая, с хитринкой в глазах. Маша — рыжий огонь, короткий фитиль и вечное обещание взрыва. Несса — светлая, нежная, тонкая, с этой своей французской мягкостью, которую жизнь рядом с ним уже научила и смеяться, и не смущаться лишний раз.
— Чего уставился? — крикнула Наташа.
— Любуюсь, — честно ответил Дан.
— И как успехи? — спросила Маша.
— Выдающиеся. Но объект исследования мешает сохранять научную трезвость.
— Бедный, — вздохнула Оля.
— Не то слово.
Они плескались, смеялись, тонули понарошку, спасали друг друга, ныряли, подплывали, цеплялись за плечи, дразнили, уходили на глубину, возвращались. Потом выбрались на берег, разрезали дыню, и сок пошел по пальцам, по смеху, по жаркому воздуху.
— Вот это жизнь, — сказал Касумов, вытягиваясь на песке.
— В Баку сейчас тоже хорошо, — тихо заметил Дан.
— Скучаешь? — спросила Несса.
Он посмотрел на Волгу, потом на своих.
— По городу — да. По людям — тоже. Но я не из тех, кто любит только то место, где родился. Я люблю и то, куда иду. Иначе какой смысл идти?
Оля положила голову ему на плечо. Маша ткнула пальцем в дыню и заявила, что философия философией, а если кто сейчас не передаст ей еще кусок, она перейдет к насилию. И момент снова стал простым, земным, счастливым.
Вечером, уже на яхте, когда Волгоград начал уходить в закат и в огни, Дан еще раз подумал, что день получился сильный. Город памяти. Хорошая еда. Молодежка. Разговор о будущем. Смех друзей. Пляж. Девчонки. Волга.
В принципе, если так жить дальше, можно и в Европу не торопиться.
Но торопиться все равно придется.

----------

Глава 8 Мы идем к Морю

Глава 8 Мы идем к Морю
Из Волгограда они вышли ближе к вечеру. Город еще держался в воздухе — своими высотами, памятью, жарой, этой волжской шириной, к которой быстро привыкаешь и так же быстро начинаешь уважать. Но корма уже мягко резала его отражение, и маршрут вел дальше — к Волго-Дону, к степи, к шлюзам, к Дону, к Ростову, а там уже и к морю.
Река менялась постепенно, как меняется разговор, когда от важного переходят к дальнему. Пространство стало суше. Вокруг раздвигалась земля, и в ней все меньше было речной пышности, все больше — степного упрямства. Берега где-то уходили в выгоревшие тона, где-то становились почти пустынными. Воздух был плотный, жаркий, словно нагретый не только солнцем, но и самой этой землей, которая умеет молчать широко.
Дан сидел наверху, рядом с открытой рубкой, и смотрел вперед. Девчонки расположились вокруг — кто в кресле, кто на пледе, кто босиком вытянув ноги. Ветер уже не был речным ласковым. Здесь он становился суше, крепче, иногда будто приносил запах пыли, хотя кругом была вода.
— Странно, — сказала Несса. — Вода есть, а ощущение, будто едем через сушу.
— Так и есть почти, — ответил Дан. — Это уже переход. Между мирами, если хочешь. Волга еще держит, а степь уже заявляет права.
— Философ, — хмыкнула Наташа.
— Нет, — сказал он. — Я просто очень красивый и иногда меткий в словах.
— Иногда? — переспросила Лена.
— Вы сегодня все настроены против таланта, я смотрю.
— Мы настроены за правду, — сказала Оля.
— А правда такова, — вмешалась Маша, — что я хочу есть.
— Это, — кивнул Дан, — самая стабильная правда в нашей экспедиции.
Ужинали прямо на яхте, без лишней церемонии, но с удовольствием. После Волгограда у них еще оставались покупки, так что стол вышел почти праздничный. Помидоры, зелень, лепешки, рыба, что-то из мяса, дыня, конечно, потому что без дыни их уже никто бы не понял.
Капитан мельком посмотрел на размах и только покачал головой.
— Я смотрю, вы не путешествуете. Вы переселяете продовольственную базу.
— Мы дальновидные, — ответил Дан.
— Я заметил.
Закат над этим краем был особенный. Не сочный, не влажно-огненный, как у моря, а широкий и сухой. Солнце уходило в степную даль, и все вокруг становилось золотисто-медным, будто мир на минуту превратили в огромную старую фотографию, но живую.
* * *
Утро на канале пришло другим. Просыпаться пришлось не от ощущения большой реки, а от какой-то новой тишины. Нет, мотор работал, вода шла, яхта двигалась, жизнь не останавливалась. Но вокруг было иначе. Уже не Волга в привычном ее величии. Уже и не совсем то, что человек ждет от речного пути. Будто кто-то провел водную дорогу через степной сон.
Дан вышел наверх рано. Воздух был свежий только первые минуты, пока солнце не вспомнило о своих обязанностях. Берега тянулись сдержанные, местами сухие, местами почти пустые. И от этого все, наоборот, казалось интереснее. Пейзаж не заигрывал. Он показывал устройство пространства.
Девчонки выбрались одна за другой, сонные, красивые и, как всегда, моментально оживляющие палубу одним своим присутствием.
— Где мы? — спросила Маша, щурясь.
— Между, — ответил Дан.
— Это очень мужской ответ, — сказала Лена. — Бесполезный, но уверенный.
— А конкретнее? — поинтересовалась Оля.
— Конкретнее — идем по Волго-Дону. И сейчас вы увидите занятную штуку. Шлюзы.
— Это где поднимают корабли? — спросила Несса.
— Или опускают, — кивнул Дан. — В зависимости от того, кто кого сегодня уважает.
Шлюзование и правда произвело впечатление. Даже на тех, кто старался держаться спокойно. А держаться спокойно там трудно. Когда яхта входит в эту огромную каменную камеру, когда вокруг поднимаются стены, когда вода начинает работать не как поверхность, а как сила, когда ты видишь всю эту инженерную мощь вблизи — становится понятно, что человек иногда умеет не только разрушать красиво, но и строить с размахом.
Несса стояла у борта и смотрела широко раскрытыми глазами.
— Это невероятно.
— Ага, — сказал Дан. — Стоишь себе в коробке, и тебя везет не мотор, а уровень воды. Приятно чувствовать себя пробкой в очень умной бутылке.
— Ты все романтику испортишь, — вздохнула Оля.
— Наоборот. Я ее заземляю. Чтобы не улетела.
Игорь Сергеевич работал точно, спокойно, с таким лицом, будто ежедневно ставит яхты в пасть каменным великанам. Моторист тоже был собран, внимателен. Дан посмотрел на обоих и в который раз подумал, что государство умеет приставлять правильных людей, когда хочет.
Шлюзы поднимали их, потом опускали, и каждый раз это немного напоминало перемену декораций. Мир вокруг не менялся резко, но ты чувствовал — еще один переход пройден. Еще одна ступень пути ушла под киль.
— А мне нравится, — сказала Наташа. — Такое чувство, будто играешь в какую-то гигантскую настольную игру.
— Где фишка — мы, — добавила Лена.
— А бросает кости Дан, — сказала Маша.
— Конечно, — подтвердил он. — Я вообще подозреваю, что судьба давно играет мной как козырем.
— Скромность умерла? — спросила Оля.
— Нет, просто уступила место наблюдательности.
Они смеялись, фотографировались бы, если б время было другое, а так — просто запоминали. И это иногда надежнее.
* * *
Когда шлюзы остались позади, движение опять стало ровнее, и вскоре кому-то — на этот раз совершенно не Дану — пришла в голову мысль, что неплохо бы порыбачить.
— Кому пришла? — уточнил Дан, уже зная ответ.
— Всем, — сказала Оля.
— Это очень удобная форма коллективной безответственности.
Но сам он, конечно, был не против. Притормозили у хорошего места, где вода казалась спокойной, берег — мирным, а день — достаточно ленивым, чтобы позволить себе еще одну остановку.
Снасти появились быстро. Вообще в их путешествии начинало складываться ощущение, что на яхте можно найти все. Если не прямо сейчас, то через пять минут в каком-нибудь ящике обязательно обнаружится.
Рыбалка пошла весело и, как обычно, не без цирка. Кадыров, если бы был с ними, наверняка ругался бы на технику заброса у половины компании, но его не было, а потому все делали вид, что понимают в процессе примерно одинаково.
Дан понимал, конечно, лучше многих, но не настолько, чтобы строить из себя речного старца.
— Главное в рыбалке, — сказал он, устраиваясь рядом с Нессой, — выглядеть так, будто ты точно знаешь, что делаешь.
— А если не знаешь?
— Тогда особенно важно хорошо выглядеть.
Несса засмеялась. Ей эта забава нравилась. В ней вообще была приятная способность радоваться новому без жеманства.
Сначала клевало мелко, несерьезно. Потом пару рыбок все же вытащили. Потом Маша объявила, что рыба ей не нравится характером. Потом Лена заявила, что, если так пойдет дальше, они будут не ужинать, а знакомиться с уловом по именам.
И тут повезло Нессе.
Сначала она даже не поняла, что происходит. Только охнула и вцепилась в удилище обеими руками.
— Дан!
— Ага, — он уже был рядом. — Тяни. Только не дергай. Спокойно. Вот так.
— Она большая!
— Я вижу. Не паникуй. Работай.
Остальные мгновенно оживились, сбежались, начали подбадривать, давать советы, мешать, конечно, тоже.
— Несса, держи!
— Правее!
— Нет, левее!
— Да не ей, рыбе левее! — заорала Наташа и сама рассмеялась.
Рыбина и правда попалась солидная. Не чудовище, конечно, но для Нессиного первого серьезного трофея — более чем. Дан подстраховывал, подсказывал, в какой момент отпустить, в какой подтянуть, а в последний момент помог уже руками.
Когда добыча наконец оказалась на борту, восторгу не было предела.
— Я могу! — сияя, сказала Несса, раскрасневшаяся, счастливая, с выбившимися прядями и таким лицом, будто только что выиграла собственный маленький чемпионат мира.
— Можешь, — подтвердил Дан, глядя на нее с улыбкой. — Еще как можешь.
Потом прищурился.
— А покраснела чего?
— От радости!
— Или от удовольствия? Или от предвкушения? Хотя одно другому не мешает.
— Дан! — вспыхнула она еще сильнее.
— Все, теперь точно от всего, — заключил он.
Девчонки захохотали.
— Изверг, — сказала Оля, но тоже смеялась.
— Я вдохновитель, — поправил Дан.
Несса в итоге гордо сфотографировалась бы с уловом, если бы у них под рукой были нужные современные чудеса, а так просто стояла рядом и сияла. И этого было вполне достаточно. Такие моменты не хуже снимков держатся в памяти.
* * *
Плыть бесконечно хорошо, но даже хорошее иногда требует перерыва на совсем простое счастье. Поэтому ближе к полудню следующего дня они снова пристали к берегу. Не к великой реке уже, не к морю, а где-то на этом переходе вод и степей, у канала, у воды, у лета. Какая, в сущности, разница, если солнце есть, берег есть, свои рядом, а время пока еще принадлежит им.
Место было тихое, почти безлюдное. Песок, трава, теплая вода, ровный простор. Они высыпали на берег, как десант легкомыслия, и сразу стало хорошо. Полежать, растянуться, закрыть глаза, слушать воду, слушать девичий смех — да что еще человеку нужно, если он не совсем испорчен.
Дан лежал на спине, закинув руки под голову, и смотрел на своих красавиц. И мысль пришла совершенно закономерная.
Падишах.
Причем настоящий. Палубно-береговой. С мобильным гаремом из пяти совершенно разных, совершенно прекрасных, совершенно характерных Хюрем. И все пять способны не только целоваться, смеяться и смотреть так, что у него внутренности меняют порядок, но еще и спорить, командовать, побеждать его в футбол и организованно отнимать свободу воли.
Если честно, судьба над ним не издевалась. Судьба его откровенно баловала.
— Чего улыбаешься? — спросила Лена, устраиваясь рядом.
— Думаю.
— Это опасно.
— Не для меня. Для мира.
— Сам себя не похвалишь…
— Так вы же заняты, — сказал он и тут же получил по плечу полотенцем.
Купались долго. Возились в воде. Дан по очереди таскал кого-то на руках, кого-то просто ловил, когда его пытались утопить коллективной подлостью, кого-то целовал прямо под смех остальных, отчего смех становился только громче.
А потом девчонки переглянулись. Очень нехорошо переглянулись. С организованной женской целью.
— Что? — сразу насторожился Дан.
— Матч, — объявила Наташа.
— Какой еще матч? Вы уже выиграли.
— Все равно реванш, — сказала Маша.
— Это не реванш, если вы уже победили.
— А нам нравится слово, — заявила Лена. — Красивое.
— Великолепная логика. Угрожающая.
Состав определили быстро. В воротах — Оля и Наташка по очереди, а впереди — Лена, Маша и Несса против Дана. То есть формально три против одного, но с учетом всех обстоятельств — примерно десять против нуля.
Импровизированные ворота обозначили вещами. Мяч выкатили. Песок, солнце, вода рядом, девчонки босиком и в таком виде, в каком спорт высоких достижений начинает проигрывать законам природы.
— Начали! — крикнула Маша.
И началось.
Дан первые минуты еще пытался играть всерьез. Отбирал, уходил, смещался, бил. Даже забил быстро один, потом второй. Но очень скоро понял причину своих регулярных поражений в этих пляжных войнах.
Невозможно.
Ну невозможно нормально играть, когда вокруг такое художественное разложение дисциплины. Вроде смотришь на мяч. Вроде на ворота. Вроде все делаешь правильно. А видишь — ох ты ж… видишь совсем не тактическую схему. И они этим пользовались. Осознанно. Хладнокровно. С женским коварством, достойным изучения в военных академиях.
Одна принимала какую-нибудь убийственно невинную позу, две другие в этот момент подкрадывались, отбирали мяч, уносились и забивали.
— Это нечестно! — возмутился Дан после очередного такого гола.
— Почему? — спросила Несса самым невинным голосом на свете.
— Потому что вы применяете запрещенное оружие.
— Какое?
— Себя.
— Но мы всегда такие, — сказала Оля из ворот. — Тебе что, не нравится?
— Нравится! В том и проблема!
Смех стоял такой, что, будь рядом нормальные зрители, они бы уже потребовали билеты.
Маша украла мяч у него прямо из-под ноги, потому что в этот момент Лена потянулась за волосами так, словно это случайность, а не диверсия. Наташа в воротах неожиданно потащила трудный удар и еще показала язык. Несса отдала мягкий пас вразрез, и Маша закатила третий. Потом Дан один отыграл. Потом получил четвертый. Потом сравнять вроде почти мог, но снова отвлекся на то, что вообще-то он окружен не соперниками, а стихийным бедствием в женском исполнении.
Итог — 5:3.
Разгром, если честно. По его меркам — точно.
Дан, тяжело дыша, встал посреди площадки и развел руками.
— Все. Я понял.
— Что именно? — спросила Наташа.
— Если у нас когда-нибудь будут проблемы в каком-нибудь матче, я просто скажу, чтобы вас выпустили на поле.
— Зачем? — засмеялась Маша.
— Проблемы начнутся у соперника. Он играть не сможет. Крови не хватит.
Все, конечно, рухнули от смеха. Даже Оля, которая обычно делала вид, что в компании кто-то должен оставаться относительно серьезным. Но тут серьезным быть было невозможно.
Дан подошел, сгреб сразу двоих в объятия, потом третью, потом его облепили все пять, и матч окончательно потерял спортивный статус, перейдя в категорию полного счастливого хаоса.
* * *
Дальше снова пошли вперед.
Ростов ждал, ну который на Дону. Уже чувствовалось, что он близко. Не в смысле «через полчаса», конечно, но в смысле настроения пути. Когда следующая точка маршрута из абстракции превращается в реальность. Когда впереди уже не просто линия на карте, а город, люди, берег, новые эпизоды.
Под вечер все вышли на палубу. Сидели, стояли, облокачивались о борт, смотрели вперед. Вода текла под корпусом, небо тянулось спокойно, земля по краям меняла оттенки. Вдалеке уже угадывалось приближение большого города.
И вместе с этим подступило странное чувство.
Речная часть пути заканчивалась.
Скоро снова будет море.
Это радовало. Конечно радовало. Море — это простор, соль, горизонт, настоящая свобода движения. Но река за эти дни успела стать своей. Волга, потом переход, канал, эти стоянки, рыбалки, пляжи, города — все это уже легло внутрь как отдельная жизнь. Когда что-то заканчивается, даже хорошее, в груди всегда чуть тянет.
— Жалко немного, — тихо сказала Оля, словно прочитала общую мысль.
— Есть такое, — признал Дан.
— Ты грустишь? — спросила Несса.
Он повернулся к ней, потом ко всем своим, посмотрел на их лица в мягком свете вечера, улыбнулся и решил, что грустить — это, конечно, можно, но недолго.
— Я? — сказал он. — Нет. Я стратегически накапливаю нежность.
— Это еще что? — засмеялась Лена.
Вместо ответа он просто притянул к себе Олю, поцеловал, потом Машу, которая тут же заявила, что ее целуют недостаточно убедительно, потом Нессу, от чего она сразу заулыбалась, потом Наташу, которая пробормотала что-то ехидное уже после поцелуя, а значит проиграла, потом Лену, которая попыталась сохранить достоинство и тоже не смогла.
— Вот, — сказал Дан. — Теперь никакой грусти. Только дисциплинированное веселье.
— Ты невозможный, — произнесла Оля.
— Зато ваш.
— Это и пугает, — заметила Наташа.
— Поздно бояться, — сказал он.
Ростов приближался. Дон звал дальше. За ним уже маячил Азов, потом море, потом еще море, потом чужие берега, Европа, новый клуб, новая жизнь, новые поля, новые победы, новые драки — футбольные и не только.
Но пока еще была палуба, вечер, река, смех и свои рядом.
А значит, все шло как надо.
И он улыбнулся, как надо, всегда как надо — это и есть искусство жить.

----------

Глава 9 Ростов, Дон и футбол

Глава 9 Ростов, Дон и футбол
Ростов встретил их утром так, будто и не собирался никому ничего доказывать. Просто стоял на своем месте — большой, южный, деловитый, с широким дыханием реки, с теплым светом на фасадах, с уже проснувшимися трамваями, с людьми, которые шли быстро, но без суеты. В таких городах всегда чувствуется характер. Не поза, не показное «мы ого-го», а спокойная уверенность человека, который знает себе цену и потому не орет об этом на каждом углу.
Яхта легла у причала, экипаж занялся своим делом, а Дан со своим цветником ушел в город. Девушки, как всегда, мгновенно оживили набережную одним фактом своего присутствия. Рядом с ними любой южный город начинал выглядеть чуть счастливее, чуть ярче и, кажется, даже моложе.
— Ну что, — сказала Машка, щурясь на солнце, — Ростов мне уже нравится.
— Ты еще ничего не видела, — заметила Оля.
— А мне и не надо много, — с достоинством ответила рыжая. — Утро хорошее, Дан рядом, вода рядом, жизнь удалась. Остальное детали.
— Очень глубокая мысль, — хмыкнула Наташка. — Запиши, а то потеряется.
— Не потеряется. Я гениальна от природы.
— Скромность тоже, — вставила Лена.
Несса шла чуть ближе к Дану, держа его под руку, и с интересом озиралась по сторонам. Для нее все это было одновременно новым и уже своим. Она вообще удивительно быстро впитывала пространство — не как туристка, а как человек, который старается понять, чем живет место, куда попал.
— Здесь иначе, — тихо сказала она. — Не как в Волгограде.
— Конечно иначе, — ответил Дан. — Там память стоит прямо в воздухе, как часовой. А здесь движение. Торговля, река, юг, казаки, порт, дороги. Тут все время ощущение, что кто-то куда-то едет, везет, договаривается, шумит, спорит, но в итоге все равно живет вкусно.
— Ты сейчас опять приведешь нас в кафе, — сразу раскусила его Оля.
— Не «опять», а предусмотрительно.
— То есть голодный? — уточнила Наташка.
— Я спортсмен, — серьезно сказал Дан. — У меня не голод. У меня плановое пополнение стратегических запасов.
— Это он сейчас красиво назвал завтрак, — сказала Лена.
— Нет, — возразила Машка. — Это он красиво назвал все, что делает между завтраком и ужином.
Они засмеялись и пошли дальше по утренним улицам. Ростов был хорош именно этим часом — пока жара еще не взяла город в ладонь целиком, пока тени были длиннее людей, пока окна только раскрывались, пока продавцы выставляли ящики с фруктами и зеленью, а день лишь разгонялся, как умный полузащитник перед первым резким рывком.
Дан шел, смотрел, впитывал, и где-то внутри у него уже собиралось то самое теплое чувство дороги, которое он любил. Мир не кончался за пределами футбольного поля. Наоборот. Он распахивался. И чем дальше они шли, тем яснее становилось: путешествие — это тоже часть его игры. Только тут поле больше, а счет ведется не только голами. Здесь в таблицу шли запахи, лица, шутки, рынки, станции, мосты, внезапные разговоры и то странное счастье, которое возникает, когда понимаешь: ты сейчас именно там, где должен быть.
Кафе нашлось именно таким, каким и должно было найтись в правильное утро — без лишнего блеска, с чистыми окнами, крепкими деревянными столами и запахом, от которого у любого честного человека сразу улучшается характер. Внутри было прохладнее, чем на улице, а хозяйка, окинув их взглядом, мгновенно поняла две вещи: компания веселая и кормить придется много.
— Вот, — сказал Дан, усаживаясь. — Сейчас мы узнаем, как Ростов относится к гостям.
— Судя по запаху, с любовью, — сказала Оля.
— Или с коварством, — заметила Наташка. — Сначала накормят, потом уже не выпустят.
— Это не коварство, — возразила Лена. — Это цивилизация.
Меню изучали недолго. Потому что если приехал на Дон, надо есть так, чтобы потом было что вспоминать. На стол пошли наваристая уха, горячие лепешки, мясо, донская рыба, овощи, зелень, что-то по-казачьи щедрое и основательное, что-то острое, что-то пряное, и все это вместе выглядело так, будто повара поставили перед ними не завтрак, а дипломатическое предложение о дружбе народов.
Хозяйка, заметив, с каким уважением Дан смотрит на еду, даже слегка подобрела еще больше.
— Кушайте, дети, кушайте, — сказала она. — Видно, в дороге.
— Мы стараемся, — чинно ответил Дан.
— Особенно он, — немедленно выдала Наташка.
— Не клевещи. Я держу режим.
— Конечно, — кивнула Оля. — Режим «вижу еду — уважаю».
— Это называется правильное отношение к миру, — сказал Дан.
— Вот это я понимаю, — уважительно произнесла Наташка, попробовав уху. — Здесь людей не просто кормят. Здесь им возвращают веру в человечество.
— Осторожнее, — сказал Дан. — Нам еще форму держать.
— Ты это говоришь, потому что у тебя обмен веществ как у реактивного двигателя, — заметила Лена.
— А у нас как у приличных женщин, — поддержала Машка. — С сохранением запасов на будущее.
— На какое будущее? — усмехнулся Дан.
— На светлое.
— Тогда ешьте смело. Светлое будущее должно быть обеспечено.
Несса попробовала рыбу и прикрыла глаза от удовольствия.
— Это очень вкусно.
— Все, — торжественно объявил Дан. — Еще одна пала. Сначала Волга, теперь Дон. Скоро Франция начнет нервничать.
— Франция и без того нервничает, — с невинным видом сказала Наташка.
— Это почему же?
— Потому что у нее теперь есть конкурентки.
— Какие?
— Мы.
После завтрака Дан уже точно вспомнил то, что с утра вертелось где-то на краю памяти. Обещание. Давнее, случайное, но настоящее. Где-то на сборах пересеклись с ростовчанами, разговорились, кто-то из тренеров детской школы клуба СКА Ростов-на-Дону тогда полушутя сказал: мол, будешь в наших краях — загляни к пацанам, они тебя по телевизору видят, спорят, повторяют. Дан тогда ответил легко: если буду — зайду.
А обещания, если ты мужчина, надо исполнять. Даже если их давал между тренировкой и ужином.
Он вспомнил тот разговор неожиданно ясно: запах мокрой травы после вечернего полива, сетки на воротах, мужика в тренировочной куртке, усталый смешок, слова без пафоса. И от этого воспоминание стало еще обязательнее. Такие вещи нельзя оставлять на потом. Потом у людей всегда почему-то случается слишком много дел.
— Так, — сказал он, когда они вышли из кафе. — У нас небольшое изменение маршрута.
— Футбол? — сразу спросила Оля.
— Футбол.
— Я даже не сомневалась, — вздохнула Лена, но с такой улыбкой, что было ясно: еще как сомневалась бы, если бы не знала его.
— Куда? — спросила Несса.
— В футбольную школу. Обещал когда-то зайти.
— Ну все, — сказала Машка. — Сейчас местные мальчишки узнают, что легенды иногда бывают живыми.
— А еще окруженными пятью красивыми девушками, — добавила Наташка. — Это, думаю, добьет их окончательно.
Школа СКА встретила их вполне по-спортивному: поле, шум, мяч, пацаны, которые сначала не поверили своим глазам, потом поверили слишком сильно и на несколько секунд вообще перестали быть похожими на футболистов. Тринадцать-четырнадцать лет — возраст, когда кумиры еще кажутся чем-то почти мифическим. А тут этот миф пришел сам, своими ногами, в обычной майке, улыбается, здоровается, еще и с таким сопровождением, что у половины ребят сразу пропала способность связно мыслить.
Кто-то уронил мяч. Кто-то толкнул товарища локтем так сильно, что тот чуть не сел на газон. Один совсем худой паренек замер с открытым ртом и так и стоял, пока тренер не рявкнул:
— Рот закрой, муху поймаешь! Построились!
Тренер у них был мужик толковый, сразу собрал детей, построил, но даже у него в глазах мелькнуло то же самое удивление.
— Ну здравствуйте, — сказал Дан просто. — Обещал зайти — вот, зашел. Надеюсь, тренировка у вас сегодня серьезная, а не «ой, к нам гость пришел, давайте стоять и смотреть».
Пацаны засмеялись, напряжение чуть отпустило.
— Серьезная! — выкрикнул кто-то.
— Вот и отлично. Стоять и смотреть можно на памятник. А футбол надо играть.
Он говорил с ними без снисходительности, без этого мерзкого взрослого тона, когда человек делает вид, будто снизошел до малышей. Нет. Он говорил как со своими младшими. Почти товарищами. Просто пока еще без нужного опыта.
— Слушайте сюда, — сказал он, взяв мяч. — Футбол — штука простая. Ее взрослые иногда специально усложняют, чтобы умнее выглядеть. А по факту все сводится к нескольким вещам. Первое — думать раньше, чем мяч к тебе пришел. Второе — принимать не просто мяч, а следующее решение вместе с ним. Третье — не бояться. Ошибаться можно. Трусить нельзя. Ну и четвертое — любить мяч, но не настолько, чтобы жениться на нем. Партнера видеть надо.
Пацаны опять засмеялись, уже свободнее.
— А пятое, — добавил он, — работать. Потому что талант без работы — это красивая лень. А лень в футболе не играет. Она только мешает тем, кто играет.
Он начал с простого. Не ради простоты, а ради честности. Показал, как принимать мяч так, чтобы следующий шаг уже жил в теле, а не рождался в панике после касания. Как ставить корпус. Как сканировать поле не глазами-вертушками, а привычкой. Как открываться не туда, где удобно тебе, а туда, где полезно команде.
Потом началось самое вкусное. Дан показал остановку мяча — не в виде цирка, а так, чтобы было понятно, почему именно так удобнее развернуться под следующий шаг. Потом удары — с места, в движение, внутренней стороной, подъемом, с короткого замаха. Потом финты — не ради красоты, а ради пользы.
— Смотрите, — говорил он, — обыгрыш — это не пляска. Вы не обязаны оскорблять соперника хореографией. Иногда самый страшный финт — это плечом качнуть и уйти в другую сторону. Главное — чтобы защитник поверил, а не зритель ахнул.
Он показывал медленно, потом быстро, потом еще раз медленно. Один и тот же элемент — с разных ракурсов, с объяснением, где вес тела, где опорная, куда смотрят плечи, почему важно не выдать намерение бедром на полсекунды раньше. Для детей это было золото — не абстрактное «делай как я», а расшифровка ремесла.
Один смелый паренек попытался повторить движение, запутался в собственных ногах и сел на газон.
— Отлично, — мгновенно сказал Дан. — Уже есть контакт с полем. Значит, оно тебя приняло. Вставай, еще раз.
Тот вскочил, красный, но счастливый, и повторил лучше.
— Во! — кивнул Дан. — Уже человек. Еще раз — и вообще футболист.
Другой пробил по воротам так, что мяч ушел сильно выше.
— Ничего, — сказал Дан. — Если бьешь выше — это лечится. Хуже, когда боишься ударить вообще. Подправим.
Третий, совсем маленький на фоне остальных, наоборот, слишком долго возился с мячом.
— Ты чего его уговариваешь? — смеясь спросил Дан. — Он тебе и так верен. Отдавай раньше.
Тренировка ожила окончательно. Через десять минут это уже была не встреча с идолом, а настоящий футбольный урок, где всем интересно, весело и где стыдно лениться, потому что человек такого уровня с тобой не красуется, а честно работает.
Тренеры сбоку переглядывались уже иначе — не как люди, которым выпала приятная пиар-случайность, а как специалисты, увидевшие, что гость не просто отметился, а действительно вкладывается. Один даже достал блокнот и несколько раз что-то быстро записал.
А потом Дан, конечно, не удержался от двусторонки.
Сначала он встал за одних. Не для того, чтобы устроить показательную казнь, а наоборот — чтобы игра получилась. Он все время подсказывал:
— Шире!
— Не прячься за спину, открывайся!
— Раньше давай, я уже видел!
— Не суетись, мяч не кусается!
— Молодец! Вот так, вот это уже футбол!
Игра пошла такая, что даже тренеры на бровке начали улыбаться по-мальчишески. Дан забил всего один — красивый, но не издевательский, просто вовремя открылся, положил корпус и мягко катнул в угол. Зато четыре раза вывел ребят на голевые передачи. Один раз скинул пяткой, второй раз вытянул на себя двоих и вырезал в свободную зону, третий — дал в касание между линиями, четвертый — вообще развернул атаку одним длинным переводом.
Особенно хорош был момент, когда левый крайний — худой, быстрый, но до этого слишком дерганый — уже собирался уткнуться в защитника. Дан только крикнул:
— Не в него! В пустоту играй!
Тот мгновенно понял, убрал мяч чуть в сторону и прострелил. Гол. Такой радости на лице пацана было, будто он только что забил в финале чемпионата мира.
— Запомнил? — крикнул Дан.
— Да!
— Вот и не забывай. Соперник — не стена. Его тоже можно думать.
Потом он перешел к другим.
— А теперь, — объявил он, — справедливость. Этих тоже нельзя оставлять без шансов.
— Это нечестно! — закричал кто-то с первой стороны.
— В футболе жизнь вообще сурова, — ответил Дан. — Привыкайте.
И снова подсказывал, вел, тормошил, объяснял на ходу, подбадривал, смеялся, когда кто-то чересчур старательно пытался его обыграть, и похвалил каждого, кто не испугался идти в стык или брать решение на себя.
Один коренастый защитник даже сумел один раз чисто выбить у него мяч и после этого застыл в таком священном ужасе от собственного успеха, словно боялся, что сейчас вселенная отменит момент за нарушение естественного порядка.
— Отлично сыграл, — сразу сказал Дан. — Вот так и надо. Не по ногам, а в мяч. Уважаю.
Парень расплылся в улыбке так, что это, возможно, запомнилось ему не меньше самого отбора.
Девушки стояли сбоку и смотрели. Не просто на футбол. На него. На то, как он существует в этом пространстве. Как мгновенно становится своим для детей, как не ломает никого авторитетом, а наоборот — поднимает всех вокруг. В такие моменты особенно видно было, что слава ему не голову испортила, а только добавила масштаба. Сердцевина осталась той же.
Машка первой не выдержала и сказала вполголоса:
— Я поняла, кем он будет после окончания карьеры. Детским тренером.
— Не только, — поправила Оля. — Еще и взрослым.
— И не просто тренером, — подхватила Лена. — Он и клуб возьмет, и школу. Все в руки заберет и построит так, что от ворот до интерната будет порядок.
— Ага, — хихикнула Наташка, — и деток наших в футболисты определит. Будет команда Латиных.
— Будет, будет, — тут же поддержала Машка.
— Это даже не обсуждается, — сказала Оля.
— Будет, — уверенно кивнула Лена.
Только Несса вдруг задумалась.
Девушки тут же на нее уставились.
— Ты что, против? — спросила Наташка с самым невинным лицом, на которое была способна, а это, надо сказать, лицо довольно опасное.
— Нет, конечно, — быстро сказала Несса и чуть смутилась. — Просто подумалось… может, пускай парочка… ну хоть один мой за Францию играет. А то жалко наших…
На нее посмотрели так, будто она сейчас предложила разделить Черное море пополам.
— Предательница, — торжественно объявила Машка.
— Международная диверсия, — добавила Лена.
— Вопрос снимается, — вынесла вердикт Оля.
— Нет, подождите, — оживилась Наташка. — А девчонок куда? Они же тоже будут.
Тут все задумались уже по-настоящему.
— Надо его спросить, — сказала Машка.
— Да, — кивнула Оля. — Он у нас стратег. Пусть распределяет.
— Господи, — тихо сказала Лена. — Еще ничего нет, а мы уже делим сборные.
— Это называется планирование, — важно ответила Наташка.
После школы пацаны еще долго не расходились, смотрели вслед, махали, что-то кричали, спорили, кто с ним сыграл лучше, а кто вообще теперь неделю спать не будет от счастья. Кто-то попросил автограф на футболке, кто-то на мяче, кто-то вообще на потрепанной тетрадке. Дан расписался всем, никого не торопил, сфотографировался, хлопнул по плечу самого робкого и даже отдельно сказал тренеру про двух-трех ребят, которые ему понравились движением мысли и характером.
Тренер крепко пожал Дану руку и сказал просто:
— Спасибо. Такое детям помнится.
— Им теперь работать надо, — ответил Дан. — А помнить пусть голы свои будут.
— Все равно помнится.
— Ну если только как повод не лениться.
Потом, конечно, был рынок. Потому что быть в Ростове и не зайти на рынок — действительно почти преступление. Они вошли туда, и мир немедленно превратился в ярмарку соблазнов, где на каждом шагу лежало, висело, дымилось, блестело, пахло и манило. Фрукты, зелень, помидоры такие, что хотелось немедленно писать оды, перец, чеснок, домашние сыры, донская рыба всех видов и характеров, копченая, вяленая, свежая — такая, что Дан остановился и только уважительно выдохнул.
— Все, — сказал он. — Я пропал.
— Мы это уже проходили в Астрахани, — напомнила Оля.
— Нет, тут другой уровень искушения.
— У тебя на все один уровень искушения, — сказала Лена. — Если это можно есть, ты уже заинтересован.
— Неправда. Иногда я еще заинтересован, если это можно целовать.
— Скромно, — фыркнула Наташка.
На рынке их окружил тот особый, густой, живой шум, в котором нет хаоса, а есть свой порядок. Кто-то нахваливал арбузы, кто-то предлагал зелень «как для родных», кто-то уже с порога понял, что Дан — человек благодарный и потому опасный для собственного кошелька.
— Молодой человек, рыбу смотрите! Донская, честная! — позвал один продавец.
— А нечестная у вас где? — сразу спросил Дан.
Тот хохотнул:
— Нечестную сосед продает, но вы к нему не ходите.
— Клевета, — немедленно раздалось с соседнего прилавка. — У меня рыба интеллигентная!
Девушки засмеялись, и через минуту торг превратился уже не в торговлю, а в маленький спектакль.
— Эта дыня сладкая? — спросила Машка.
— Девушка, если не сладкая — я сам расстроюсь, — трагически ответил продавец.
— Берем, — вынесла она решение. — За артистизм.
Овощи выбирали долго и со вкусом. Оля придирчиво проверяла помидоры так, будто решала трансферную судьбу защитника. Лена нюхала зелень с видом строгого эксперта. Наташка вела переговоры о скидках так обаятельно, что ей уступали почти из чувства эстетического долга. Несса, наоборот, все пробовала глазами и радовалась каждому новому запаху и цвету. А Дан, как человек системный, сначала говорил «берем только самое нужное», а через десять минут уже сам стоял с двумя пакетами и убеждал всех, что без вот этой рыбы жизнь на яхте будет неполной.
Они покупали с азартом людей, которые еще не наелись впечатлениями от дороги. Рыбу выбрали разную, ну это обязательно — копченую, местную, пахнущую так, что у капитана на яхте потом будет трудный моральный момент. Взяли овощей, зелени, дыню, еще что-то по мелочи, потом еще что-то «ой, посмотрите какое», потом «ну ладно, это тоже берем».
На яхту вернулись уже почти как победители после удачного трансфера — с добычей, с хорошим настроением, с ощущением, что день прожит не зря.
Жара к тому времени поднялась как следует, и первое, что предложил Дан, было самым разумным решением на свете:
— За борт.
— В смысле? — спросила Несса.
— В хорошем.
— А у тебя бывают плохие смыслы? — поинтересовалась Лена.
— Я многогранен, — важно ответил он.
Через несколько минут с кормы уже летели брызги, смех, визг, плеск. Речная вода после города казалась отдельным подарком. Дан прыгнул одним из первых, потом ловил по очереди тех, кто норовил устроить соревнование «кто красивее войдет в воду», а выигрывали, как всегда, все.
Машка, конечно, попыталась сделать самый эффектный прыжок и вышла из воды с гордым:
— Ну? Видели?
— Видели, — ответила Наташка. — Вода в шоке.
Несса сначала осторожничала, но потом разошлась и уже сама брызгала Дана в лицо с такой решимостью, будто мстила за неразрешенную Францию.
— А это за что? — смеясь спросил он.
— За международную несправедливость!
— Вот она, — сказала Оля. — Настоящая политика.
Потом, обсохнув и переодевшись, они устроились в кают-компании играть в карты. И вот тут сразу стало ясно: мирный отдых — понятие условное. Потому что карты в их исполнении быстро превращались в маленькую войну характеров.
— Ты жульничаешь, — уверенно сказала Наташка Машке.
— Я талантлива.
— Это не ответ.
— Это объяснение.
— Дан, скажи ей.
— Я нейтрален, — важно заявил он.
— Конечно, — протянула Оля. — Особенно когда смотришь в ее карты через плечо.
— Это не я смотрю. Это у меня стратегическое зрение.
— У него не зрение, у него беспредел, — резюмировала Лена. и тут же добавила под общий смех:
— И не только в карты
Под копченую рыбу, разную, под смех, под шорох карт, под медленное сползание дня в вечер время пошло мягко, лениво, счастливо. За бортом плескалась вода, в рубке негромко переговаривались капитан с мотористом, а внутри кают-компании жила та самая домашняя легкость, которую невозможно купить ни за какие спонсорские подарки.
Иногда кто-то вставал, выходил на палубу, вдыхал теплый донской воздух, смотрел на воду, потом возвращался обратно к своим. И от этого чувство дороги становилось еще полнее: они не просто ехали — они уже жили внутри путешествия, как внутри собственного времени, где не надо спешить, ничего доказывать, притворяться взрослее, строже или значительнее, чем ты есть.
И именно тогда, когда вечер уже уверенно сел рядом с ними, Дан и Несса как-то незаметно исчезли.
Первой это заметила Машка.
— Ага, — сказала она, вытягивая карту. — Ее время.
— Ну все, — фыркнула Наташка. — Сейчас будет уговаривать выделить одного данчика в пользу Франции.
— Не согласится, — тут же сказала Оля.
— Патриот, — кивнула Лена.
— Собственник, — добавила Машка.
— Это тоже, — согласилась Наташка. — Франции он, может, и поможет. Но поштучно — вряд ли.
За стенкой тихо плескалась вода о борт, яхта дышала, вечер сгущался, а впереди уже чувствовался другой мир — не речной, а морской. И это ожидание нового пути делало даже тишину вкусной.

----------

Глава 10 Керчь, впереди Керчь

Глава 10 Керчь, впереди Керчь
Утро на яхте началось тихо. Не сонно — именно тихо. Такой бывает тишина в дороге, когда движение уже есть, мотор ровно тянет, вода шуршит у борта, а люди еще не до конца вышли из сна и потому мир кажется особенно честным.
Дан сидел на палубе один и смотрел вперед. Дон уходил в Азов, речная привычность постепенно уступала место иной широте. Свет был мягкий, воздух уже теплый, но еще не жаркий, и в этом раннем часу даже его обычно неугомонные мысли текли неторопливо.
Он любил такие минуты. Когда еще никто ничего не спрашивает, не смеется, не дергает за рукав, не устраивает маленьких заговоров и больших нежностей. Не потому, что ему было тяжело с ними, наоборот. Просто даже счастливому человеку иногда нужен короткий отрезок тишины, чтобы успеть почувствовать собственную жизнь не изнутри шума, а чуть со стороны.
Вода шла навстречу яхте ровно, без истерик. Берега уже отодвигались, и в этом медленном изменении пространства было что-то почти символическое. Река — как прежняя жизнь, русло, берега, понятные ориентиры. Море — как все остальное. Шире, опаснее, свободнее. Дан усмехнулся своим мыслям. Он, конечно, снова все сводил к футболу и дороге. Но, с другой стороны, а к чему еще сводить, если из них и состояло почти все важное?
Первой, конечно, появилась Наташка. Кто же еще. Она вообще умела возникать так, будто это было не перемещение по яхте, а отдельный вид искусства.
Она подошла сзади, обняла его за плечи, ткнулась носом в щеку, потом перебралась сбоку и поцеловала уже как положено.
— Доброе утро, чемпион.
— Доброе, чертовка.
— А где Несса-то? Спит еще?
— Спит.
Наташка села рядом, поджав ноги, внимательно посмотрела на него и с невиннейшим видом спросила:
— Что, утомилась уговаривать?
Дан засмеялся.
— Да она чего-то хотела. Раза три начинала, потом забывала. А потом и вовсе не до того стало.
— А что такое-то?
— О, — сказал голос Оли, — подвинься.
Она появилась ровно в ту секунду, когда интрига начала набирать ход, и без лишних церемоний устроилась рядом, оттеснив Наташку ровно настолько, чтобы соблюсти баланс любви и территориальных претензий.
— Я расскажу, — сказала Оля. — У Нессы была мысль. Отдать одного данчика в сборную Франции. А то, говорит, жалко их.
Дан посмотрел на нее, потом на Наташку, потом снова вперед и расхохотался уже по-настоящему.
— Вот как, значит.
— Именно так, — подтвердила Наташка. — У нас в семье назревает международный конфликт.
— Нет, — сказал Дан, все еще смеясь. — На это мы пойти не могем.
— Патриот, — удовлетворенно кивнула Оля.
— И разумный человек, — добавил он. — Я, может, и живу скоро во Франции, но это не значит, что надо разбрасываться стратегическими ресурсами.
— То есть детьми ты уже называешь стратегическими ресурсами? — уточнила Наташка.
— А как же. Самые важные инвестиции.
— Боже, — сказала Оля. — Он даже романтику превращает в футбольный менеджмент.
Тут явилась Лена. Осмотрела диспозицию, оценила противника, прищурилась и без всякой дипломатии сказала:
— Оля, с колен долой.
— Это еще почему?
— Потому что теперь моя очередь.
— Тирания.
— Порядок.
Оля засмеялась и пересела, а Лена заняла стратегическую высоту с видом человека, который не спорит с историей, а просто ее направляет.
— Ну? — сказала она. — Продолжайте обсуждение распределения наследства.
— Наследства? — переспросил Дан.
— Генетического, — невозмутимо пояснила Лена.
— О господи.
— Не богохульствуй, — тут же вставила Наташка. — Тут вопрос серьезный. Международная футбольная карта мира.
Появление Машки окончательно превратило утро в семейный совет с уклоном в стратегическое безумие. Рыжее солнце выскочило на палубу, мгновенно разогнало остатки задумчивости и без всяких обсуждений захватило последний незанятый участок рядом с Даном.
— Что я пропустила? — бодро спросила она.
— Дележ будущих данчиков, — сказал Дан.
— А. Ну это важней, чем геополитика.
— Это и есть геополитика, — заметила Оля.
Все смеялись уже в голос, когда наконец появилась Несса. Чуть сонная, очень красивая, немного смущенная от того, что явно догадывалась: без нее тут уже успели что-то решить.
И тут все, как по команде, уставились на нее и хором спросили:
— Что, не разрешил?
Она остановилась, хлопнула глазами и совсем по-девичьи смутилась.
— Да я как-то… и не спрашивала. Не до того было…
После этого хохот уже накрыл всю палубу. Даже капитан, проходя мимо, кашлянул так, будто случайно спрятал улыбку.
Дан притянул Нессу к себе, обнял, поцеловал в висок и что-то тихо шепнул ей на ухо. Она сначала вспыхнула, потом уткнулась ему в плечо и засмеялась уже вместе со всеми.
— Переведи, — немедленно потребовала Наташка.
— Ни за что, — ответил Дан.
— Значит, неприлично, — постановила Машка.
— Или очень лично, — спокойно сказала Лена.
— Или и то и другое, — добила Оля.
Утро после этого окончательно стало правильным.
Завтрак в кают-компании вышел именно таким, каким должен быть завтрак людей, которые хорошо спали, много смеялись и собираются провести день на воде. Великолепная шестерка уселась за столом и лакомилась тем, что, как выразился Дан, «бог послал, а бог сегодня явно в добром настроении».
На столе были хлеб, масло, колбаска, сыры, брынза, свежие овощи, чай, что-то еще из вчерашних закупок, и все это вместе называлось слишком скромно — «континентальный завтрак». На самом деле это был маленький праздник простых вещей.
Капитан, заглянувший на минуту, только одобрительно хмыкнул, увидев разложенное богатство.
— Неплохо вы рынок посетили.
— Мы основательно подошли к вопросу, — сказал Дан.
— Я вижу. На полпохода.
— Мы люди серьезные. Вдруг шторм, а у нас дыня.
— Очень надежный противоштормовой аргумент, — сухо ответил капитан и ушел, едва скрывая улыбку.
— Как мало человеку надо для счастья, — сказал Дан, намазывая масло на хлеб.
— Это ты сейчас серьезно? — спросила Лена. — Тебе мало?
— В данный момент да.
— А через час?
— Через час я снова пересмотрю философскую позицию.
— Честный человек, — одобрила Машка.
Несса сидела рядом, уже окончательно проснувшаяся, светлая, мягкая, с тем особенным выражением лица, которое бывает у человека, которому и хорошо, и немного стыдно за то, как именно хорошо.
Наташка это, конечно, заметила первой.
— Ну что, француженка, — сказала она, — переговоры зашли в тупик?
— Переговоры даже не начались.
— Это называется провал дипломатической миссии, — важно объявила Оля.
— Зато личные отношения укреплены, — невозмутимо ответил Дан.
— Вот ведь, — покачала головой Лена. — На любой вопрос у него ответ.
— А вы как хотели? — Дан откинулся на спинку. — Я вообще человек подготовленный. Мне скоро во Франции жить. Надо соответствовать уровню международных переговоров.
Яхта шла к Керчи. Уже чувствовалось, что пространство изменилось. Не река, не канал, не привычная волжская и донская линия — а другое дыхание. Азов был спокойнее с виду, чем мог быть по характеру, и этим немного напоминал некоторых очень опасных защитников: внешне ничего особенного, а стоит расслабиться — и получишь по ногам без предупреждения.
Но сегодня море было приветливым.
День раскладывался медленно, как хорошая партия — без суеты, но с обещанием интересного развития. После завтрака, конечно, началось самое необходимое летнее занятие после еды — загорать. Палуба быстро превратилась в территорию мирного счастья. Девушки растянулись кто где, смеялись, переговаривались, иногда переворачивались, иногда лениво спорили о чем-то несущественном и потому особенно важном.
Наташка утверждала, что загорать надо только под музыку.
Лена отвечала, что музыка мешает слушать море.
Машка заявляла, что море никуда не денется, а вот хорошая песня может.
Оля предлагала компромисс в виде тихой музыки.
Несса просто лежала, закрыв глаза, и улыбалась, будто ей нравилось уже само то, что рядом все эти голоса.
Дан какое-то время еще честно пытался лежать спокойно, но это было примерно как требовать от мяча не катиться с горы.
— Все, — сказал он наконец. — Я в воду.
— Кто бы сомневался, — отозвалась Оля.
— Ты даже отдыхать неспортивно не умеешь, — заметила Лена.
— Это не недостаток. Это стиль жизни.
Купание посреди Азова было отдельным удовольствием. Яхта легла в дрейф, вокруг — простор, горизонт, вода, небо, и где-то далеко-далеко едва намечался неясный силуэт. Возможно, другого судна, возможно, того самого «случайно» присутствующего сопровождения, к которому они уже привыкли.
— Смотри, — сказала Машка, щурясь вдаль. — Опять наш призрачный защитник.
— Ну и пусть, — ответил Дан. — Лишь бы не мешал жить красиво.
— А если это шпионы? — спросила Наташка.
— Пусть завидуют, — ответила Оля.
С борта в воду они прыгали по очереди и одновременно, шумно и с визгом, с хулиганскими комментариями и попытками окатить друг друга побольше. Дан, конечно, в какой-то момент ухитрился собрать вокруг себя всех пятерых, после чего образовалась такая куча мала, что капитан сверху только покачал головой и ушел в рубку с выражением: «это не пассажиры, это стихийное явление».
Несса плавала легко, уверенно, красиво, и Дан, поймав ее взгляд, вдруг подумал, что море ей действительно идет. Француженка на русском юге, на русской яхте, среди этого безумного цветника, среди шуток про будущие сборные — и при этом уже совсем своя. От этой мысли ему стало как-то особенно тепло.
Когда наплавались, когда обсохли, когда день снова вошел в ленивую солнечную фазу, Дан вдруг сел, посмотрел на воду и сказал:
— А не наловить ли нам чего на ужин?
— Опять? — с ленивым ужасом спросила Лена.
— В смысле «опять»? Рыбалка — это благородно.
— Рыбалка в твоем исполнении — это обычно спектакль, — заметила Наташка.
— Тем лучше.
— А если мы ничего не поймаем? — спросила Несса.
— Тогда скажем, что это была медитативная практика, — ответил Дан.
Снасти нашлись быстро, энтузиазм — еще быстрее. Рыбачили они, разумеется, не как суровые морские люди, а как компания, которая любую бытовую задачу умеет превратить в комедию.
— Не дергай! — говорил Дан.
— Я не дергаю, я чувствую! — возмущалась Машка.
— Ты чувствуешь катастрофу.
— Сам такой.
— У меня, между прочим, клюет, — торжественно сообщила Оля.
— Не может быть, — сказал Дан. — Мир несправедлив.
— Учись у мастера, — невозмутимо ответила она.
Наловили не сразу, но зато с азартом. Азов щедро отдал им несколько бычков — тех самых, донельзя серьезных с виду рыб, которые в жареном виде способны примирить человека с половиной мировых проблем, — пару таранек помельче и еще одну кефаль, которой Дан обрадовался почти как хорошему пасу между линиями.
— Вот! — сказал он, подняв улов. — Жизнь снова имеет смысл.
— У тебя смысл жизни подозрительно часто связан с едой, — сказала Оля.
— Это потому, что я умею видеть главное.
— Нет, — возразила Машка. — Главное у него мяч. А еда — это стратегическое обеспечение главного.
— Умная женщина, — одобрил Дан.
— Запомни этот момент, — сказала Наташка. — Он признал.
Рыбу потом жарили прямо на яхте, с тем сосредоточенным счастьем, которое бывает только у людей в дороге. Когда еда не просто еда, а часть приключения. Когда ты сам поймал, сам дождался, сам потом сидишь и ешь под ветер, под воду, под шутки, и потому вкус у всего в два раза ярче.
Жарка тоже, разумеется, не прошла спокойно. Дан лез руководить, хотя формально не был главным у сковороды.
— Не переворачивай еще, — сказала Лена.
— Я чувствую момент.
— Вот именно это и пугает.
— Он с рыбой разговаривает, — сообщила Наташка.
— Я не разговариваю. Я устанавливаю взаимопонимание.
— По-моему, рыба уже жалеет, что вообще клюнула, — заметила Оля.
Когда все было готово, они расположились так, как умеют располагаться только люди, которым по-настоящему хорошо вместе: без церемоний, без лишней красивости, но с тем внутренним уютом, который сильнее любой сервировки. Яхта ровно шла вперед, рыба была горячей, вечер мягко опускался на воду, а воздух уже нес в себе что-то морское, другое, обещающее.
И тут Дан, уже явно в настроении большого стратегического дурака, снова поднял тему мелких данчиков.
— Девчонки, — сказал он, обводя их взглядом, — вот скажем, если вы по парочке данчиков приведете в этот мир, ну помимо красоток, то это десятка уже.
— Скромный расчет, — кашлянула Лена.
— Я-то их научу играть, — невозмутимо продолжал он. — А дальше как? Нам же не дадут всех их выпустить сразу в одной команде.
— Почему не дадут? — оживилась Машка. — Мы потребуем.
— Нас испугаются, — добавила Наташка.
— Именно, — кивнул Дан. — Поэтому надо думать шире. Международно. Вот Несса у нас француженка — значит, Франция.
Несса подняла глаза с таким видом, будто идея ей внезапно снова понравилась.
— Оля у нас немножко из евреек, — продолжил он. — Значит, Германия в самый раз будет. И внешне ты у меня как арийка. Блондиночка моя.
— Ничего себе распределение, — сказала Оля, но улыбка у нее была совершенно счастливая.
— А Лена… Лена… ох, Лена, Лена… — Дан сделал трагическую паузу. — Итальянка. Гибкая, страстная. Значит, Италия.
— Я не против солнца, моря и тактики, — спокойно сказала Лена.
— А Наташка… — Он театрально посмотрел на нее. — Ну посмотрите на эту чертовку. Это же Кармен натуральная. Испания, конечно Испания.
— Оле! — тут же обрадовалась Наташка. — Я согласна, если мне дадут веер и право командовать.
— Это у тебя и так есть, — хмыкнула Машка.
— А я? — спросила она сама, уже смеясь.
Все посмотрели на рыжую.
— Рыжая, — ответили сразу все.
Дан кивнул.
— Да. Англы, саксы, кельты. Британия, короче. Англию не обидим.
— С ума сойти, — сказала Машка. — Я, значит, буду поставлять форвардов туманному Альбиону.
— И очень наглых, — добавила Оля.
— Это семейное, — отмахнулась рыжая.
— А себе ты кого оставишь? — прищурилась Лена.
— Лучших, конечно, — не моргнув, ответил Дан.
— Ах ты жук, — восхитилась Наташка.
Дан рассмеялся и подвел итог:
— Будет содружество Латина. Кто бы ни выиграл — все одно наши.
После этого все действительно на секунду задумались. Не всерьез еще, не по-настоящему. Скорее так, между шуткой и мечтой. Но именно в таких шутках иногда и прячется будущее. Сначала смеешься, потом привыкаешь к мысли, потом однажды понимаешь, что уже строишь под нее жизнь.
За бортом темнело. Азов нес их дальше, к Керчи, к следующему берегу, к новым городам, матчам, рынкам, пляжам, разговорам, поцелуям и планам. А пока они были здесь — на своей яхте, в своем маленьком плавучем мире, где футбол, любовь, смех и дорога давно уже перестали быть разными вещами и стали одной жизнью.
И жизнь эта Дану нравилась все больше.
— А может споем? — неожиданно предложил он.
— И о чем? — отозвались девчонки.
— Как о чем? — удивился Дан, — о футболе, конечно о футболе. —
И затянул какую-то песню.
Девчонки прислушались, вполголоса повторили про себя и вот уже две Звезды подхватили эти слова. а следом и остальная троица присоединилась.
Яхта плыла по Азову, а над морем разносился этот почти привет Франции:
* * *
Что есть футбол?…а то искусство
Казалось бы десяток мужиков
Гоняют мяч….а это вкусно
И смотришь ты и вновь, и вновь
Смотри вон мелкий, слева, вот дает
Ну натуральная ракета
Соперник ждет, или не ждет?
Но не догнать его, тут до скончания света
А вон опорник, здоровенная дубина
Он выжигает все на раз
И вся игра уходит в тину
Ну да такое вот сейчас
А это бек, центральный, тоже здоровенный
Король он воздуха и по ногам мастак
И за собой оставит след не тленный
И забивает тоже так
А это крайний, ну защитник тоже
Везде успел и все сумел
И у него два сердца тут похоже
И все лежат, а он то смел
А это кто? Центральный хав похоже
Вот он везде….где мяч, вот там и он
Не возмутим и чувствует, ну кожей
Куда летим, зачем идем?
А это форвард, забивала
Еще он столб и о него побьются
Бывает много, бывает мало
Но забивает…. тогда кошмары тут творятся
А это кипер, ну вратарь, так проще
Стоит он в рамке, как последний постовой
Мячи летят, но не пробить его тут больше
Один он тут и для своих он свой
А это вот, редчайший экземпляр
Тот что фантазией зовется
Кошмар соперника, надежды юбиляр
Вот без него ни что не создается
А это тот, кто все придумал
Расставил всех по их местам
Он Главный, Тренер, он не мал
И вот всегда и все решает сам
А вместе все, они команда
Да, та, что будет побеждать
И сомневаться тут не надо
Они способны все решать.

----------

Глава 11 А вот и Керчь, древняя Керчь

Глава 11 А вот и Керчь, древняя Керчь
Керчь встретила их так, как умеют встречать только очень старые города, давно переставшие кому-то что-то доказывать. Не шумом, не суетой, не попыткой понравиться с первого взгляда. Она просто стояла на своем месте — у воды, у ветра, у солнца, на пересечении дорог, эпох и морей — и словно говорила: хотите, смотрите; не хотите, все равно никуда от меня не денетесь.
Яхта пришла утром, когда воздух уже прогрелся, но еще не стал ленивым. Море светилось ровным летним блеском, чайки вели себя нагло, как местные завсегдатаи, а на причале было то особенное курортно-портовое движение, в котором никто вроде бы никуда не спешит, но все постоянно чем-то заняты.
Дан первым соскочил на берег, потянулся и посмотрел по сторонам так, словно примерял город на себя. За ним сошли девушки — и причал немедленно стал красивее, чем был минуту назад. Это заметили все. Даже суровый капитан Игорь Сергеевич, человек, который умел смотреть на шторм с выражением «ну и что ты мне сделаешь», при виде этой пестрой, сияющей компании чуть заметно усмехнулся и велел мотористу проверить снасти, будто именно снасти были главным источником беспокойства.
— Ну что, — сказал Дан, оглядывая своих спутниц, — пойдем смотреть древности. Надо же мне соответствовать. Я человек почти исторический, значит и гулять должен по местам с репутацией.
— У тебя не репутация, — заметила Лена. — У тебя уже фольклор.
— Это еще лучше, — не смутился Дан. — История — это то, что в учебниках. А фольклор — это то, что люди пересказывают с удовольствием.
— И с недоверием, — добавила Наташа.
— Зависть — тоже форма признания, — важно ответил он.
Оля только покачала головой, но уже улыбалась. С Даном невозможно было долго держать серьезное лицо. Он даже утро превращал в маленькое представление, причем не специально — просто так был устроен. В нем все время что-то искрило: мысль, шутка, энергия, желание двигаться дальше, смотреть, трогать, жить.
Керчь ему понравилась сразу. Не как туристу нравится красивый вид, а как человеку, который чувствует место. Здесь было что-то очень правильное — грубоватое, выветренное, честное. Камень, лестницы, старые стены, подъемы, спуски, запах моря, рыбы, пыли, солнца. Город словно не пытался скрыть свой возраст. Наоборот, носил его как орден.
Они пошли вверх по улице, потом еще выше, туда, где город начинал раскрываться слоями — старое под новым, новое на старом, и все вместе удивительно живое. Дан время от времени останавливался, смотрел на развалины, на камень, на арки, на обломки какого-то давно ушедшего мира и молчал. Для него это было редкое состояние, поэтому девушки переглядывались с легким интересом.
— О чем задумался? — спросила Несса, подходя к нему ближе.
— О наглости времени, — ответил он. — Представляешь, тут кто-то жил две тысячи лет назад, строил, любил, торговал, ругался, считал себя очень важным. А потом пришли другие. Потом еще. Потом еще. И вот мы идем, глазеем, обсуждаем, где пообедать.
— Ты хочешь сказать, что все тленно? — с наигранной тревогой спросила Маша.
— Нет, — сказал Дан. — Я хочу сказать, что обедать все равно надо. Это единственная цивилизационная константа.
Маша фыркнула.
— Вот теперь я узнаю нашего философа.
Они поднялись еще выше. Отсюда город, вода и дальние линии берега соединялись в одну широкую картину, от которой хотелось дышать глубже. Где-то там сходились Азов и Черное море, и в этом чувствовалось что-то почти символическое: разные воды, разные ветра, разные дороги, а пространство одно. Дан стоял, прищурившись, ловил лицом ветер и испытывал то знакомое чувство, которое приходило к нему иногда на больших пространствах — на стадионе перед матчем, на берегу перед отплытием, в городе, где все только начинается. Чувство пути. Не просто дороги из точки в точку, а движения по собственной траектории, которую уже не отменить.
Наташа, заметив, как он замолчал, тихо взяла его под руку.
— Красиво? — спросила она.
— Очень, — сказал он. — Здесь хорошо понимаешь, что мир большой. И что в нем еще много чего можно успеть.
— Например?
— Например, сначала погулять. Потом поесть. Потом купить вам что-нибудь на рынке. Потом искупаться. Потом обязательно найти мяч и устроить безобразие.
— А если безобразие найдет тебя раньше? — поинтересовалась Лена.
— Тогда я его возглавлю, — серьезно ответил Дан.
Это было настолько похоже на правду, что все рассмеялись.
Они долго ходили по городу. Не спешили, сворачивали туда, куда хотелось, задерживались у старых стен, у смотровых площадок, у переулков, где тень еще держалась за камень, хотя день уже уверенно вступал в свои права. Дан слушал уличный шум, чужие разговоры, иногда цеплял взглядом чьи-то лица и почти машинально отмечал походку, характер, настроение. Привычка спортсмена, привыкшего читать соперника за доли секунды, давно распространилась на весь мир. Он и город ощущал так же — не глазами туриста, а как игру, в которую надо быстро вникнуть.
К полудню стало ясно, что древность древностью, а организм требует более ощутимых впечатлений, чем эллинистическое наследие.
— Все, — объявил Дан. — Я человек сильный, волевой и почти великий, но спорить с голодом считаю дурным тоном. Идем искать местное кафе. Настоящее. Чтобы было вкусно, шумно и с характером.
— А если с характером только хозяин? — спросила Оля.
— Лишь бы не кусался, — сказал Дан. — Остальное переживем.
Кафе нашлось почти само. Небольшое, прохладное внутри, с белеными стенами, тяжелыми деревянными столами и тем самым уютом, который не придумывают дизайнеры, а создают годы, жара, хорошие кастрюли и правильные хозяйки. Здесь все было чуть вперемешку: на стене висела тарелка с греческим орнаментом, рядом — что-то крымско-татарское, из кухни пахло так, что национальные границы теряли значение уже на первом вдохе.
Их появление произвело ожидаемый эффект. Пять девушек и один высокий парень, которого многие уже знали в лицо — даже если не были футбольными болельщиками, — это не тот случай, когда можно спокойно продолжать жевать и делать вид, будто ничего особенного не происходит.
Хозяин, полный, усатый и добродушный мужчина лет пятидесяти, вышел к ним сам.
— Проходите, дорогие, проходите, — сказал он с тем южным радушием, где гостеприимство и любопытство идут рука об руку. — Для такой компании место всегда найдется.
— Нам бы еще и еды, — честно признался Дан. — А то девушки красивые, а я голодный. Это опасное сочетание.
Хозяин посмотрел на него внимательно, потом вдруг сощурился.
— Подожди… это же ты… футболист?
— Бывает, — скромно ответил Дан.
— Бывает! — возмутился хозяин, уже смеясь. — Он говорит — бывает! Да тебя ж весь Сою… — он осекся на полуслове, махнул рукой, — вся страна знает. Проходите, сейчас вас накормим так, что и греки, и татары, и русские между собой помирятся.
— Главное, чтобы я потом смог ходить, — сказал Дан.
— Ходить сможешь. Бегать — не уверен.
Это был хороший ответ. Дан немедленно проникся уважением.
Им принесли столько всего, что стол моментально перестал быть мебелью и превратился в ландшафт. Рыба, зелень, лепешки, что-то с сыром, что-то с мясом, овощи, ароматные соусы, прохладные напитки. Все пахло домом, морем, летом и долгой жизнью южного берега.
— Вот это я понимаю, — сказал Дан, оглядев изобилие. — Вот это подход к человеку. Сразу видно — здесь умеют уважать спортивный режим.
— Твой спортивный режим, — заметила Наташа, — часто подозрительно похож на хороший аппетит.
— Потому что я честный спортсмен, — ответил он. — Не строю из себя воздушную фею.
— Это трудно при твоих ста девяноста двух сантиметрах, — поддела Лена.
— Во мне, между прочим, много изящества.
— И много всего остального, — невинно добавила Маша.
За соседними столами уже прислушивались, а местами и откровенно улыбались. Дан ел с удовольствием, хвалил кухню без фальши, спрашивал про блюда, легко разговорился с хозяином и через десять минут уже знал историю заведения, происхождение лучшей рыбы и семейную драму какого-то поставщика помидоров, который, по словам хозяина, был прекрасным человеком, но совершенным варваром в выборе специй.
Девушки смеялись, пробовали все по очереди, обменивались кусочками, спорили, что вкуснее, и атмосфера получилась такая, что даже Несса, еще не до конца привыкшая к этой южной манере жить широко и шумно, расслабилась окончательно.
— Здесь хорошо, — тихо сказала она, когда Дан передал ей тарелку.
— Конечно хорошо, — ответил он. — Здесь умеют кормить. А это первый признак цивилизации.
— А второй?
— Что рядом вы.
Он сказал это просто, даже не понижая голоса. И именно поэтому вышло особенно тепло. Несса чуть покраснела, Оля улыбнулась, Лена посмотрела на него с тем выражением, в котором всегда было и веселье, и любовь, и понимание того, что этот человек умеет попадать точно не только по воротам.
После кафе они решили пройтись по рынку. Как и всякий нормальный южный рынок, он был не просто местом торговли, а отдельной формой жизни. Тут говорили громче, чем требовалось, улыбались шире, чем полагалось, спорили азартнее, чем было необходимо, и продавали не только товар, но и настроение.
Появление компании произвело почти театральный эффект. Дан еще на подходе понял, что тихо пройти не получится.
— Только спокойно, — предупредил он девушек. — Сейчас начнется.
— Что именно? — спросила Маша.
— Национальный вид спорта. Попытка продать нам все.
И он оказался прав.
Им предлагали фрукты, сладости, рыбу, косынки, бусы, шляпы, какие-то удивительные сувениры, назначение которых терялось где-то между древней историей и современным курортным бизнесом. Продавцы восхищались девушками, узнавали Дана, клялись, что именно их товар нужен чемпиону для полного счастья, и вели себя с вдохновением людей, для которых торговля — не профессия, а сценическое искусство.
— Молодой человек! — окликнула его одна пожилая женщина возле ряда с тканями. — Для таких красавиц нельзя идти с пустыми руками.
— Я и не иду с пустыми, — сказал Дан, показывая на пакеты с фруктами, которые уже успел взять.
— Это не считается. Фрукты съедят и забудут. А вот хороший платок — это память.
— Опасный у вас подход, — сказал Дан. — Вы играете на моем чувстве прекрасного.
— А на чем еще играть, если рядом пять красавиц? — парировала женщина.
Дан засмеялся и капитулировал. В итоге они купили платки, какие-то легкие летние вещи, украшения ручной работы, сладости в дорогу и целую гору фруктов. Выбирали долго, с примерками, шутками и советами. Дан честно таскал пакеты, хотя периодически изображал человека, сломленного бытом.
— Я выдающийся футболист, — трагически сообщил он. — А используюсь как транспортная единица.
— Не преувеличивай, — сказала Оля. — Ты используешься еще и как кошелек.
— Так даже больнее.
— Зато честно, — сказала Наташа.
На самом деле ему это нравилось. Нравилось смотреть, как девушки выбирают, спорят, смеются, нравилось быть рядом с этим легким женским шумом, нравилось ощущение простого счастья — не парадного, не великого, а обычного, земного. Он вообще все чаще ловил себя на мысли, что именно такие минуты потом и помнятся сильнее всего. Не только финалы, голы и титулы, и даже не страстные ночи, а вот это — рынок у моря, солнце, смех, сумки в руках и любимые лица рядом.
К пляжу они вышли уже ближе к вечеру. Дневная жара начала отступать, песок был еще теплым, а вода — той самой летней температуры, когда в нее заходишь без внутренней дипломатии с собственным организмом. Здесь особенно чувствовалось, что это место на стыке морей. Вода менялась оттенками, ветер вел себя непоследовательно, и все вокруг было чуть-чуть не таким, как на привычном побережье.
— Ну что, — сказал Дан, скинув рубашку и глядя на море, — кто первый?
— Кто первый, тот и самый нетерпеливый, — сказала Лена.
— Тогда это точно я.
Он рванул к воде, будто ему снова было лет двенадцать. Девушки засмеялись и побежали следом. Через минуту море уже плескалось, искрилось, летело брызгами, а Дан нырял, уходил в сторону, выныривал чуть дальше и специально дразнил Олю, зная, что против хорошей пловчихи у него шансов мало.
— Не позорься! — крикнула она, легко догоняя его.
— Я не позорюсь, — отозвался Дан. — Я создаю тебе условия для триумфа.
— Очень благородно с твоей стороны.
— Я вообще опасно великодушен.
Оля в ответ окатила его водой так, что он на секунду потерял весь свой пафос и закашлялся.
— Вот, — сказала она. — Теперь меньше разговоров, больше плавания.
Остальные плескались неподалеку. Маша, как всегда, превращала купание в маленькую революцию; Наташа норовила подкрасться и дернуть Дана за ногу, когда он меньше всего ожидал; Лена держалась грациозно даже в воде, что было почти оскорбительно для физических законов; Несса сначала осторожничала, но потом увлеклась и смеялась так свободно, что Дан не мог на нее не смотреть.
Он вообще в такие минуты чувствовал себя каким-то неприлично счастливым. Море, лето, впереди Европа и новый клуб, за спиной победы, рядом любовь — не одна, а вся его сумасшедшая, невозможная, но уже совсем настоящая жизнь. В любом другом мире ему бы сказали, что так не бывает. Но этот мир уже привык к нему. Или он к нему.
Когда они выбрались на берег и устроились на полотенцах, Дан лег на спину, заложил руки за голову и лениво сказал:
— Если меня сейчас кто-то спросит, как выглядит правильная жизнь, я просто покажу вокруг.
— И скромно добавишь, что центральная фигура пейзажа — ты, — заметила Наташа.
— Само собой.
— Невыносимый человек, — вздохнула Лена.
— Зато любимый.
— Вот за это и терпим, — сказала Маша.
Он приподнялся на локте.
— Я, между прочим, все слышу.
— На то и расчет.
Пляжный покой продержался недолго. Такие люди, как Дан, редко оставались неузнанными, особенно там, где были мальчишки, мяч и свободное пространство. Сначала рядом начали крутиться двое подростков, делая вид, будто просто гуляют. Потом подошли ближе. Потом один из них, самый смелый, наконец решился.
— Извините… вы Дан Латин?
Дан сел и посмотрел на него без тени раздражения.
— Допустим.
— А правда это вы?
— Если хочешь, могу показать паспорт. Но он мокрый, потому что я только что культурно купался.
Мальчишка покраснел, но засмеялся.
— Мы вас узнали. Мы тут играем… ну, там, дальше. Может… сыграете?
Девушки сразу переглянулись. Они уже знали этот взгляд Дана. Он мог устать, хотеть есть, собираться уходить, но если рядом появлялся мяч и люди, которые действительно хотели поиграть, внутри у него щелкал какой-то особый переключатель.
— Сколько вас? — спросил он.
— Да ребята есть. Сейчас позовем. Быстро.
— Быстро — это хорошо, — сказал Дан. — Только без фанатизма. Я отдыхаю.
— Отдыхает он, — пробормотала Наташа.
— Я очень спортивно отдыхаю, — парировал Дан, уже поднимаясь.
Через несколько минут на импровизированном поле, обозначенном условными границами из шлепанцев, полотенец и общего оптимизма, уже собирался народ. Местные парни подтянулись мгновенно. Кто-то принес нормальный мяч. Кто-то закричал друзьям. Кто-то уже спорил о составах, хотя матч еще даже не начался.
Дан быстро оглядел всех, за минуту понял, кто умеет хоть что-то, кто просто бегает с энтузиазмом, а кто пытается производить впечатление. Его поставили, разумеется, в центр всеобщего внимания, но он это умел гасить.
— Так, — сказал он, — без истерики. Играем весело, но по-настоящему. Не ломаемся, не толкаемся как бараны у калитки, мяч не жадничаем. Кто будет тянуть одеяло на себя — оставлю без красивой истории для внуков.
— А можно потом сказать, что я вам пас отдал? — спросил один парень.
— Если отдашь нормально, не соврешь.
Смеялись все. Напряжение ушло, и игра началась.
Сначала это был обычный пляжный хаос: песок, беготня, крики, желание каждого сделать что-то героическое. Но Дан очень быстро навел в этом музыку. Пара коротких подсказок, движение в нужную зону, разворот корпуса, своевременный пас — и вокруг него игра начала собираться, как будто кто-то невидимый подкрутил ее внутренний механизм.
Он двигался легко, почти не проваливаясь в песок, работал на опережение и постоянно видел на ход вперед. Для местных это выглядело как маленькое чудо: человек не просто лучше всех обращается с мячом, он еще и будто заранее знает, куда этот мяч прилетит.
Первый гол он забил довольно быстро. Один из парней, вдохновившись, полез по флангу, уткнулся в соперника, но все-таки сумел ковырнуть мяч в центр. Передача выходила так себе — высоковата, чуть за спину. Для обычного пляжа на этом эпизод и закончился бы. Для Дана — только начался.
Он сделал два быстрых шага, поймал момент, развернулся в воздухе и ударил с лета почти без подготовки. Мяч ушел низко, с отскоком от утоптанного песка, проскользнул между ног импровизированному вратарю и влетел в ворота, собранные из двух сумок.
На секунду все замолчали.
— Ну ничего себе… — выдохнул кто-то.
Дан только пожал плечами, будто ничего особенного не произошло.
— Рабочий момент, — сказал он.
— Рабочий⁈ — завопил один из местных. — Ты что творишь?
— Повышаю культурный уровень пляжа.
После этого матч окончательно вспыхнул. Уже никто не валял дурака. Местные завелись, начали рубиться серьезнее, старались не ударить в грязь лицом, а Дан, наоборот, получал от этого удовольствие. Он любил, когда игра оживает. Пусть даже на песке, пусть даже без формы, тактики и турнирных таблиц. Настоящий футбол начинается не с стадиона, а с желания играть.
Второй мяч получился еще красивее. Дан сам начал атаку, мягко убрал одного соперника ложным движением, отдал коротко парню справа, тут же рванул в свободную зону, получил обратный пас — ту самую простую, но изящную стеночку — и, не давая мячу опуститься окончательно, подрезал его в дальний угол.
— Да это же чемпионат мира! — закричал кто-то на берегу.
— Нет, — ответил Дан, смеясь. — Это Керчь. Но тоже достойно.
Девушки аплодировали и смеялись, наблюдая, как он снова превращается в себя настоящего — того, кто не может играть вполсилы. Даже в шутку, даже на отдыхе, даже босиком на песке. В нем было слишком много футбола, чтобы относиться к мячу не всерьез.
Матч закончился только тогда, когда солнце уже пошло вниз и стало ясно, что еще немного — и они просто не различат, где свой, где чужой, а где вообще чья-то тетя пошла к воде и случайно пересекла линию атаки. Ребята окружили Дана, перебивая друг друга, благодарили, спрашивали, просили пожать руку, звали приезжать еще.
Он не держал дистанцию, говорил с ними просто, даже пару советов дал — не в менторском тоне, а по-человечески. Одному объяснил, что тот слишком рано поднимает голову перед ударом, другому — что нельзя все время смещаться только под правую, третьему сказал, что скорость у него отличная, но если мозги не подключать, то одна скорость — это просто быстрое недоразумение.
Парни ржали, но слушали.
Когда они наконец пошли обратно к яхте, Дан нес на плече мяч, который ему торжественно всучили «на память», а рядом шагали девушки, загорелые, довольные, чуть уставшие и совершенно счастливые.
— Ну и кто обещал тихий пляжный отдых? — спросила Оля.
— Я, — честно ответил Дан.
— И как, получилось?
— Конечно. Очень тихо. Почти никто не кричал.
— Врун, — сказала Лена.
— Художник реальности, — поправил он.
Они шли к яхте по теплому вечернему берегу, где уже мягчал свет и удлинялись тени. За спиной оставался древний город, впереди ждало Черное море и новый переход, а внутри у Дана было то редкое состояние, когда день прожит так полно, что к нему уже ничего не хочется добавлять. Разве что повторить.

----------

Глава 12 Пока Керчь, а впереди главный курорт страны…Сочи

Глава 12 Пока Керчь, а впереди главный курорт страны…Сочи
Утро было ясным и очень морским. Не просто хорошей погодой, а именно тем состоянием воды и воздуха, когда кажется, будто весь горизонт вымыт заново и выставлен на показ. Яхта мягко отошла от берега, Керчь начала медленно отступать, а впереди раскрылся путь вдоль побережья — долгий, солнечный, с тем особым южным обещанием, что день еще успеет удивить.
Дан поднялся наверх одним из первых. Ему нравился момент выхода — когда уже отвязались, уже пошли, город еще виден, но связь с ним постепенно ослабевает, и начинается чистое движение. Это всегда немного походило на старт матча: пока стоишь на месте — одно состояние, как только двинулся — совсем другое. И уже не объяснишь, зачем тебе это так нравится. Просто твое.
— Доброе утро, путешественник, — сказала Оля, выходя к нему с кружкой чая.
— Утро доброе, — согласился Дан. — Особенно если оно идет в сторону Сочи.
— И особенно если ты уже успел проснуться раньше всех.
— Это клевета. Я просто стратегически не спал слишком долго.
Оля посмотрела на него с той мягкой усмешкой, которая всегда появлялась, когда он начинал словесно выкручиваться.
— Ты вообще умеешь просто сидеть спокойно?
— Умею, — сказал Дан. — Минуты три. Иногда даже четыре. Но зачем?
Яхта шла небыстро, как и планировали. Спешить было некуда. Берег тянулся рядом, меняя очертания; море дышало ровно и широко; вдалеке периодически мелькали другие суда. Дан стоял, облокотившись на поручень, и всматривался в линию суши так внимательно, будто собирался сыграть с ней один на один.
Девушки постепенно тоже выбрались наверх. Кто с напитком, кто с фруктом, кто еще сонный, но уже красивый, что, с точки зрения Дана, было почти несправедливым преимуществом женской природы. Они устроились вокруг, и палуба моментально перестала быть просто частью яхты. Стала их пространством. Их маленьким плавучим миром.
Разговоры текли лениво, как и полагается хорошему морскому утру. Сначала обсуждали Керчь, рынок, вчерашний матч. Маша с преувеличенным пафосом пересказывала гол с лета, доказывая, что в этот момент пляж осознал свое историческое значение. Наташа заявила, что местным мальчишкам теперь придется делить жизнь на «до» и «после». Лена сказала, что Дану вредно давать мяч в любых условиях, потому что он мгновенно перестает быть приличным человеком и превращается в стихийное бедствие.
— Неправда, — возразил Дан. — Я очень приличное бедствие.
— Самое страшное, что ты прав, — заметила Несса.
Он довольно улыбнулся. Его вообще легко было сделать счастливым: море, движение, любимые рядом и право болтать ерунду с серьезным видом.
Часа через два показались дельфины. Сначала один плавник, потом второй, потом целая небольшая группа пошла параллельным курсом, словно решила проверить, кто это тут рассекает по их владениям с таким самоуверенным видом.
— Смотри! — первой воскликнула Маша.
И все разом придвинулись к борту.
Дельфины выныривали легко, играючи, будто сама вода помогала им. Они не просто плыли — они существовали в этом пространстве совершенно правильно, без усилия, без борьбы, как идеальные спортсмены своей стихии.
— Красавцы, — тихо сказал Дан.
— Завидуешь? — спросила Наташа.
— Конечно. У них идеальная техника перемещения.
— Ты везде видишь тренировочный процесс.
— А как иначе? Вот смотри. Пластика, координация, взрыв, чувство дистанции. Если бы они играли в футбол, нам всем пришлось бы менять профессию.
— И где бы ты поставил дельфина? — поддела Лена.
— Под нападающим. Видит поле, любит пространство, работает корпусом. Хотя, — Дан прищурился, — один такой справа тоже был бы хорош. Особенно если научить его подавать.
— Бедные дельфины, — сказала Оля. — Даже в море от тебя не спрячешься.
Они долго смотрели на животных, пока те не ушли чуть в сторону и не растворились в блеске волн. После этого день стал еще легче. В таких моментах не нужно было придумывать настроение — оно само возникало и мягко разливалось по всем.
Но у Дана была одна черта, которую девушки уже изучили: если вокруг слишком спокойно слишком долго, он непременно придумает себе занятие. Иногда полезное, иногда сомнительное, но почти всегда заразительное.
К полудню он некоторое время задумчиво изучал берег, потом повернулся к капитану.
— Игорь Сергеевич, а если сделать небольшую остановку в Анапе?
Капитан даже не сразу ответил. Сначала посмотрел на него тем взглядом, которым опытные люди смотрят на талантливую молодежь, от которой ожидают чего угодно.
— Зачем? — спросил он.
— Гулять, купаться, смотреть. Исторически развиваться.
— Опять?
— А что вы так вздыхаете, будто я прошу развернуться на Норвегию?
Капитан перевел взгляд на девушек. Те уже, конечно, все поняли и выглядели подозрительно согласными.
— Вы тоже за? — спросил он.
— Очень, — сказала Оля.
— Безоговорочно, — добавила Маша.
— Как видите, демократия победила, — развел руками Дан. — Я всего лишь скромный выразитель народной воли.
— Скромный он, — буркнул моторист себе под нос, но с улыбкой.
Остановка была вполне возможна, и вскоре яхта уже подходила ближе к Анапе. Дан стоял на носу с выражением человека, который снова выиграл небольшой, но приятный внутренний спор с миром.
— Ты вообще не умеешь просто проехать мимо, да? — спросила Лена.
— Конечно умею. Но это скучно.
— А тебе все время должно быть не скучно?
— Я стараюсь жить ответственно. Вдруг потом времени не хватит на ерунду. Значит, ерунду надо успевать вовремя.
— Какая тонкая философия безделья.
— Это не безделье. Это исследование побережья.
Анапа оказалась совсем другой, чем Керчь. Более курортной, более мягкой, светлой, открытой. Здесь море выглядело по-другому, воздух был другой, и сама прогулка сразу задала иной ритм — не древний и каменный, а песчаный, легкий, летний.
Они сошли на берег, пошли по набережной, заглядывали по сторонам, ловили взгляды прохожих, которые, конечно, опять начинали узнавать Дана. Он уже относился к этому спокойно. Не задирал нос, но и не делал вид, будто удивлен. Узнали — значит, узнали. Главное, чтобы без глупостей.
В городе было много света. Белые стены, яркие вывески, тень от деревьев, ароматы кухни и моря, голоса отдыхающих, смех детей. Дан шел посередине своей компании и временами ловил себя на мысли, что со стороны это, наверное, выглядит как очень смелая мечта какого-нибудь подростка. Яхта, юг, дорога в Европу, карьера впереди и пять красавиц рядом. Он бы сам в пятнадцать лет сказал, что это слишком жирно, в любом из миров — слишком жирно. А теперь шел и думал, что жизнь иногда не просто щедрая — она еще и с фантазией.
В одном кафе они остановились на обед. Здесь было проще, курортнее, шумнее. Подавали быстро, говорили еще быстрее. Дан немедленно подружился с официантом, потому что тот, узнав его, не стал восторгаться, а первым делом спросил:
— А вы правда столько бегаете, сколько по телевизору кажется?
— Больше, — ответил Дан.
— Тогда вам двойную порцию.
— Вот это человек понимает спорт.
Девушки рассмеялись, а официант засиял так, будто сам только что отдал голевую передачу.
Обед вышел вкусным, легким и по-летнему правильным. После него идти на пляж было почти делом чести. И они пошли.
Анапский песок оказался действительно хорош — светлый, мягкий, широкий берег тянулся далеко, море возле кромки было совсем неглубоким, теплым и ласковым. Купаться здесь было удовольствием и маленьким возвращением в детство одновременно.
— Здесь даже море вежливое, — сказал Дан, заходя в воду. — Не бросается на человека сразу с глубиной.
— Это ты просто привык к драме, — сказала Наташа.
— Я? Никогда. Я человек мира и плавного входа.
— Особенно в неприятности, — добавила Маша.
Он обернулся.
— Почему в неприятности? Я обычно вхожу в красоту.
— А потом она почему-то превращается в приключение, — сказала Лена.
— Потому что приключения тоже хотят быть рядом со мной.
Спорить с этой логикой было бессмысленно.
Они купались, лежали на песке, разговаривали, перебрасывались шутками. Дан то нырял, то возвращался, то садился рядом с Олей, то вытягивался на песке возле Лены, то спорил с Машей о том, кто больше любит море, хотя сам же утверждал, что любит все, что дает движение. Несса в какой-то момент легла рядом с ним на полотенце, прикрыла глаза ладонью от солнца и тихо сказала:
— Мне кажется, это какой-то сон.
— Хороший?
— Очень.
— Тогда не просыпайся. Мы еще не доплыли.
Она повернула к нему голову и улыбнулась. Эта улыбка была тихой, почти робкой, но в ней было столько доверия, что Дан на секунду стал серьезным. Он осторожно коснулся ее руки, провел большим пальцем по запястью и ничего не сказал. Иногда слова только мешают.
Они провели на пляже несколько часов, пока день не начал склоняться к вечеру. Возвращались к яхте расслабленные, разогретые солнцем и морем, с песком в сумках, на полотенцах и, кажется, вообще везде, где песок теоретически мог оказаться. Дан посмотрел на это философски.
— Отлично, — сказал он. — Теперь наша яхта официально принимает на борт часть анапского побережья.
— Это ты виноват, — сказала Маша. — Ты нас сюда затащил.
— И не жалею.
— Мы тоже, — тихо сказала Оля.
Это прозвучало просто, но очень точно. Не жалеют. Ни о дороге, ни о нем, ни о том, как странно и сложно устроена их жизнь. Для Дана такие признания значили больше длинных речей.
Когда яхта снова вышла в море и взяла курс дальше, солнце еще держалось высоко, а день будто отказывался заканчиваться. Дан некоторое время сидел молча, потом вдруг оживился.
— Так, — сказал он. — На Каспии ловили. На Волге ловили. На Дону ловили. В Азове ловили. А мы что, Черное море обидеть решили?
— Только не говори, что снова рыбалка, — простонала Лена, уже смеясь.
— Именно это и говорю. Нельзя же нарушать географическую последовательность.
— Тебе нужен повод или процесс? — спросила Наташа.
— Мне нужен результат. И моральное превосходство.
— Над рыбой?
— В том числе.
Экипаж уже привык к его внезапным инициативам, так что необходимые снасти нашлись быстро. Рыбалка на ходу превратилась в еще один летний аттракцион. Девушки расположились удобно, кто-то серьезно следил за леской, кто-то больше комментировал, чем ловил, кто-то просто наслаждался происходящим.
И неожиданно главным добытчиком стала Оля.
Сначала она вытащила одну рыбу. Потом вторую. Потом еще. Дан пытался держаться с достоинством, но после очередного улова сел рядом с ней и посмотрел с выражением человека, столкнувшегося с крайне сомнительной справедливостью мироздания.
— Вот это уже подозрительно, — сказал он.
— Что именно? — невинно спросила Оля.
— Статистическое превосходство одной прекрасной особы над всем остальным судном.
— Завидуешь?
— Конечно. Но я, как человек благородный, перевожу зависть в научный интерес.
— И какова твоя теория? — улыбнулась она.
Дан оглядел ее с подчеркнутой серьезностью, потом развел руками.
— Я знаю, почему у тебя такой урожай.
Все сразу повернулись к нему. Они уже ждали очередную глупость. И были правы.
— Тут рыбки маньяки, — заявил он. — Они сами выпрыгивают полюбоваться на одну пловчиху.
И выразительно повел рукой, обозначая те самые формы, на которые уже и так все посмотрели. Оля рассмеялась — звонко, легко, без тени смущения.
— А тебе не нравится? — спросила она.
Дан даже возмутился.
— Я что, дурак — отказываться от такого сокровища? — сказал он, а потом немедленно добавил, словно исправляясь по ходу собственной мысли: — И такого.
Он кивнул на Лену.
— И такого, — перевел руку на Наташу.
— И такого, — на Машу.
— И такого, — на Нессу.
Все уже смеялись, но он, войдя во вкус, сделал еще пол-оборота, посмотрел на Олю снова и торжественно завершил:
— И такого.
— Ты жульничаешь, — сказала Маша. — Одну из нас ты назвал дважды.
— Я не жульничаю. Я расставляю акценты.
— Очень дипломатично, — заметила Лена.
— Я вообще тонкий человек.
— Как якорная цепь, — подсказала Наташа.
Но довольны были все. Оля — особенно. Она чуть толкнула его плечом и снова взялась за снасть, а Дан смотрел на нее с тем видом, с каким победитель смотрит на свой главный приз. Не потому, что он кем-то владеет. А потому, что рядом — свое. Любимое. Выбранное. Настоящее.
Рыбалка получилась веселой, шумной и, как всегда, больше про компанию, чем про рыбу. Но улов был, смех был, море было, а значит, день снова удался без всяких оговорок.
К вечеру воздух стал мягче. Побережье постепенно менялось, и в нем уже чувствовалась близость Сочи. Не в конкретных зданиях или ориентирах даже, а в общем настроении пространства. Как будто берег начинал заранее приводить себя в порядок перед встречей.
Дан некоторое время смотрел вперед, потом вдруг исчез вниз и вернулся с мячом.
— Только не говори… — начала Лена.
— Именно это и скажу, — ответил он. — Мне надо двадцать минут.
— Тебе всегда надо двадцать минут, — заметила Маша.
— Потому что я человек системы.
Он поднялся на верхнюю палубу, туда, где было открытое пространство и можно было не мешать никому, кроме, возможно, законов равновесия. Солнце уже снижалось, яхта шла ровно, ветер был терпимый. И Дан начал работать с мячом.
Сначала просто набивал — мягко, на разных высотах, то правой, то левой, то бедром, то грудью, почти не двигаясь с места. Потом усложнил. Развороты, перевод через спину, прием на подъем, резкая остановка мяча, снова серия касаний. Он делал это не на публику, хотя публика, конечно, у него была. Просто иначе не мог. Тело требовало движения, мяч требовал разговора, а Дан привык отвечать.
Снизу на него смотрели пять девушек — каждая по-своему. Оля спокойно и тепло, как смотрят на человека, которого давно знаешь и все равно не перестаешь любоваться. Лена — с живым азартом, будто даже сейчас видела не только красоту, но и качество работы. Наташа — с этой своей ехидной нежностью, в которой всегда было чуть-чуть вызова и очень много любви. Маша — откровенно сияя, потому что для нее любое проявление таланта было почти музыкой. Несса — тихо, чуть затаив дыхание, как если бы боялась спугнуть момент.
А сверху, на крыше дорогой морской яхты, на фоне вечернего моря и приближающегося южного города, стоял странный парень восемнадцати лет и стучал мячом так, словно никакой другой нормальной формы счастья в природе не существовало.
Иногда мяч взлетал выше, и Дан ловил его подъемом без суеты, будто между ними давно был заключен личный договор. Иногда он смещался на шаг, компенсируя качку. Иногда улыбался сам себе — не самодовольно, а с тем удовольствием мастера, который просто любит свое дело.
— Сумасшедший, — тихо сказала Лена.
— Да, — ответила Оля. — Наш.
Это слово повисло в воздухе удивительно правильно.
Яхта шла к Сочи. Вечер ложился на воду длинным золотым светом. Берег был уже близко. А Дан все работал с мячом — еще минуту, еще две, еще несколько серий касаний — пока не остановился сам, не поймал мяч руками и не посмотрел вперед.
Там ждал новый город. Новый матч. Новый кусок пути.
Он спустился вниз, а девушки все еще смотрели на него и улыбались. И дело было уже не в футболе, не в южном свете, не в красивой картинке. Просто иногда человек настолько на своем месте, что это видно всем. Даже с расстояния. Даже без слов.
А Сочи между тем становился ближе. И вместе с ним — все, ради чего этот путь вообще был начат.
С каждым шагом, с каждым метром, с каждой минутой — Франция становилась всё ближе этой невозможной компании, похоже тащащей за собой здоровенный кусок счастья. обычного, простого, такого земного и такого желанного для всех…Счастья.
О нем просто часто забывают, не замечают, разменивают — но не они.
А над морем разносилось и Дан довольно улыбался:
* * *
Губы тают на губах
Руки ищут руки
И тела сплелись впотьмах
Не хотят разлуки
Рыжий локон пал на плечи
Прикрывая грудь
На столе погасли свечи
Оттеняя суть
И глаза глядят в глаза
Ждут, надеются и верят
Изумрудная слеза
Чувства так горят
И сжигают нас дотла
Чтобы после возродиться
Ты хорошая, смогла
Этого добиться
Смог и я, и вот мы вместе
Здесь, сейчас и будет все
На двоих нам лет не двести
И оно то хорошо
Чувства вот, сейчас взорвутся
И снесут преграды
И эмоции прорвутся
Мы тому то рады
Вот и все, все взорвалось
Мир рассыпался в осколки
Нас тут нет, вот счастье тут прошлось
Ну а мы…мы выплываем потихоньку
Вот, мы тут, опять и вместе
Привкус крови на губах
Я обнял тебя…мы вместе
Мы забудем о делах
И рука в руке лежит
Рыжий локон лег на плечи
Город спит и ты поспи
Так сбываются мечты.

----------

Глава 13 Сочи и братья югославы

Глава 13 Сочи и братья югославы
Сочи встретил их так, как и должен встречать город, который давно знает себе цену и не собирается никому ничего доказывать. Белый свет на фасадах, зелень, горы в дымке, влажный воздух, пахнущий морем, листвой, горячим камнем и курортной жизнью, которая здесь шла сразу во всех направлениях — по набережной, по пляжам, по кафе, по тенистым улочкам, по санаториям, по взглядам людей, которые приехали отдыхать и вдруг обнаружили, что отдыхать можно еще красивее.
Яхта стояла у причала, как будто ей тут и место. Дан сошел на берег первым, огляделся, вдохнул полной грудью и довольно усмехнулся. За ним выпорхнули девчонки — вся его великолепная пятерка, уже привычно собирая на себе внимание так, что местные мужчины сначала смотрели на них, потом на Дана, потом снова на них, потом на Дана уже с философской тоской.
— Ну что, — сказал он, оглядывая своих красавиц, — вот и главный курорт страны. Прошу вести себя скромно. То есть бесполезно прошу.
— А ты? — мгновенно спросила Наташа.
— А я вообще образец смирения, — невозмутимо ответил Дан.
— Особенно когда рядом пять девушек, — тихо заметила Оля.
— Оля, — сказал он с искренним укором, — зачем ты рушишь мой светлый образ с первого же шага по сочинской земле?
Лена фыркнула, Маша уже вертела головой по сторонам, как будто собиралась унести с собой весь город целиком, Несса улыбалась чуть в стороне, впитывая в себя все сразу — язык, воздух, краски, шум, а Наташа, как всегда, смотрела не только на город, но и на Дана. У нее это получалось лучше всех: замечать и мир, и его в этом мире.
Они пошли вверх от причала, медленно, без спешки, будто у них впереди не сборная, тренировка, матч против Югославии и весь обычный ураган жизни, а просто еще один день, который решено прожить красиво. Сочи это одобрял. В Сочи вообще трудно жить некрасиво.
Город был шумный, солнечный, нарядный. Здесь все будто чуть-чуть позировало — балконы, пальмы, белые лестницы, витрины, люди в легкой одежде, даже такси, катившие с каким-то важным курортным достоинством. Но за этой позой была настоящая сила места. Черное море дышало рядом, горы стояли за спиной, и от этого все выглядело не игрушечным, а просто очень удавшимся.
Дан шел легко, высокий, загорелый, гибкий, с той походкой, по которой футболиста видно даже в толпе. Его узнавали почти сразу. Кто-то останавливался, кто-то шептал соседу, кто-то уже улыбался широко и заранее. Слава — штука странная. Иногда она похожа на лавину, а иногда на теплую волну. В Сочи была именно волна. Здесь люди умели радоваться знаменитостям не с завистью, а как-то по-курортному широко: мол, да, приехал лучший, и правильно, где ж ему еще быть летом, как не здесь.
Пару раз их останавливали. Просили автограф, спрашивали про матч, желали победы. Дан отвечал охотно, без высокомерия, но и без привычки делать вид, что он обычный парень с соседней лестничной клетки. Обычным он давно уже не был, и играть в ложную простоту не любил.
— Югославов обыграем? — спросил сухопарый мужчина в светлой рубашке, держа под мышкой пляжную сумку.
— Для этого и приехали, — сказал Дан.
— Они мощные.
— Мы тоже не на компоте выросли.
Мужчина засмеялся так, будто услышал именно тот ответ, на который надеялся.
Девчонки шли рядом, иногда цепляясь за его локти, иногда расходясь полукругом, иногда о чем-то переговариваясь между собой. Эта шестерка уже давно двигалась как маленькая отдельная страна. Своя интонация, свой ритм, свои законы. И если кто-то пытался понять, как у них это устроено, то быстро сдавался. Слишком уж спокойно и естественно они были вместе.
Они свернули на более тихую улицу, где тень от деревьев ложилась на асфальт густыми пятнами. Здесь уже было не так шумно, и город становился мягче, домашнее. Дан поймал себя на том, что ему хорошо. Просто хорошо. Без всяких больших мыслей. Море рядом. Девчонки рядом. Футбол впереди. Страна сильная. Жизнь идет как надо. Не идеально — идеального вообще не бывает, — но правильно.
— О чем задумался? — спросила Несса, легко коснувшись его руки.
— О том, что Сочи умеет пускать пыль в глаза, — сказал Дан. — Но делает это талантливо, поэтому я не против.
— А еще? — лукаво спросила Маша.
— А еще о том, что вечером мне пахать, а вы сейчас сияете так, будто это вы идете играть с Югославией.
— Мы морально давим соперника заранее, — заявила Лена.
— Получается?
— Если бы югославы вас увидели, — серьезно сказал Дан, — они бы потребовали техническое поражение. По причине явного нарушения правил красоты.
Наташа покачала головой.
— Господи, как же ты сам себе нравишься.
— Наташ, — сказал он, — я вообще человек объективный.
Смех рассыпался легко, как солнечные блики на воде.
Но время прогулки все равно имело предел. Футбол не любил, когда про него забывают даже ради самого красивого города. К базе сборной Дан поехал уже собранным. Курорт курортом, а дальше начиналась совсем другая территория — там, где пахло мазью, потом, травой, мокрой формой, где каждый шаг на тренировке что-то значил, где люди были собраны в одну машину, и эту машину звали сборной.
На базе его встретили как своего. Потому что он и был своим — не просто звезда, не просто молодой гений, а один из тех, вокруг кого сейчас вращалась самая острая часть атакующей жизни команды.
Добровольский увидел его первым и тут же скривил ироничную физиономию.
— Явился, курортник.
— А ты, Игорь, я смотрю, уже соскучился, — сказал Дан, обнимая его за плечо.
— Я? Ни секунды. Просто без тебя здесь стало тише. Даже неприятно.
Подошел Панчик — спокойный, надежный, как будто его вообще в природе нельзя было застать врасплох. Пожал руку крепко, кивнул.
— Нагулялся?
— Пока да, — ответил Дан. — Но если вы сегодня начнете филонить, я опять уйду в город.
— Не дождешься, — буркнул Бессонов откуда-то сбоку.
Свои голоса, свои лица, свои интонации. У сборной была особая плотность. Здесь почти не тратили слов зря. Здесь каждый уже что-то выиграл, многое пережил, многое понимал без объяснений. Но именно поэтому шутка ценилась вдвойне, а уважение было настоящим.
На тренировке Лобановский, как всегда, был внешне спокоен до сухости. Но те, кто его знал, понимали: за этой сухостью сейчас все работает на максимуме. Он видел поле даже тогда, когда поля перед ним не было. Он складывал игру заранее, как инженер собирает сложную конструкцию, где все должно держать вес, скорость, удар и давление.
Дан вышел на газон и сразу почувствовал это знакомое, почти физическое переключение. Будто внутри защелкнулся тумблер. Только что был город, море, девчонки, сочинская нега, а теперь — расстояния, темп, углы, движение линий, работа корпуса, ритм передач, чужие слабые стороны и свои сильные.
Тренировка пошла быстро. Разминка, ускорения, работа с мячом, перестроения, прессинг по зонам, короткие игровые отрезки. Лобановский требовал не красоты, а правильности. Красота, если команда все делает как надо, появится сама. Дан это прекрасно знал и любил в этой системе как раз то, что она не мешала таланту, а превращала его в оружие.
После одного из упражнений Лобановский подозвал его коротким жестом.
— Сыграешь?
Дан посмотрел на него прямо и чуть усмехнулся.
— Конечно. Я же пришел.
Лобановский кивнул, будто услышал именно то, что должен был услышать.
— Команда готова.
И все. Больше ничего не требовалось. Ни длинной речи, ни пафоса. Иногда несколько слов значат больше, чем целая лекция.
К вечеру стадион уже гудел. Не бешено, не истерично — мощно. По-настоящему. Люди пришли не просто посмотреть товарищеский матч. Они пришли увидеть силу. Свою силу. Сборная сейчас была чем-то большим, чем просто команда. Она уже стала знаком эпохи, символом того, что можно быть лучшими не в мечтах, а на деле.
Югославы вышли крепкие, тяжелые, умелые. Очень хорошая команда. Физика, техника, характер. И главное — там тоже хватало игроков, которые умели решать эпизоды. Ивкович в воротах, впереди Панчев и Вуйович, в середине Стойкович, Сушич, Просинечки — там не было туристов. Там были мастера.
Россия начала в составе: Жидков — Демьяненко, Панчик, Кузнецов, Бессонов — Добровольский, Яковенко, Михайличенко, Яремчук — Заваров, Латин.
С первых минут стало ясно: легкой прогулки не будет. Югославы не испугались ни трибун, ни темпа, ни имен. Они пытались задавить мощью — широкими разворотами, плотной игрой в центре, постоянным поиском силовых дуэлей. Им хотелось продавить матч в ту зону, где начинается борьба локтями, корпусами, вторыми мячами, где можно превратить красивую игру в тяжелую рубку.
Но у России было другое оружие. Зонный прессинг. Организованный, злой, умный. Не беготня ради шума, а именно система: накрыть линию передачи, отрезать очевидное продолжение, заставить соперника принять неудобное решение и тут же укусить.
Первые десять минут ушли на пристрелку. Югославы проверяли фланги, Россия искала ритм. Дан пару раз уходил вправо, потом смещался глубже, потом снова поднимался между линиями. Он чувствовал, где им больно. Пока еще не до конца, но уже чувствовал.
На восемнадцатой минуте все сложилось.
Россия накрыла соперника в их же развитии атаки. Яковенко сработал хищно — поджал момент, перехватил, и мяч почти сразу оказался у него под контролем. Югославы только начали разворачиваться, не успели ни отойти, ни перестроиться. И Яковенко отдал на ход Латину.
Дан стартовал по правому флангу так, будто его выпустили из рогатки. Один защитник еще надеялся догнать, второй уже пятился к штрафной, вратарь нервно шагнул вперед, пытаясь сократить угол. Дан ворвался в штрафную, вытянул на себя сразу двоих, показал, будто будет бить, и в последний момент мягко сбросил мяч назад, к линии штрафной.
Туда, где уже набежал Добровольский.
Удар у Игоря вышел точный, холодный, без лишней суеты. Мяч скользнул в угол — 1:0.
Стадион взревел.
Дан, уже тормозя после рывка, развернулся к Добровольскому и ткнул в него пальцем.
— Вот так и живем!
— Еще давай! — крикнул тот в ответ.
Югославы не поплыли. В этом и была их сила. Они тут же стали играть еще жестче, еще плотнее. Панчев цеплялся впереди, Стойкович искал пространство между линиями, Сушич пытался дирижировать из глубины. Пару раз было горячо у ворот Жидкова, но оборона не дрогнула. Панчик снимал верх, Кузнецов вовремя страховал, Бессонов и Демьяненко не давали флангам развернуться как следует.
А Россия терпеливо ждала, когда снова щелкнет нужный механизм.
На двадцать девятой минуте щелкнуло.
Снова отбор в прессинге. Снова быстрое решение. Мяч подхватил Михайличенко, поднял голову — и сделал свой фирменный заброс за спины защитникам. Не просто передачу, а именно черпачок, тонкий, как насмешка. Югославская линия на миг застыла, не разобрав, кому идти, кому страховать, кому уже поздно.
А Дан уже летел в свободный коридор.
Мяч опустился как надо. Он поймал его в шаг, не дал уйти ни вправо, ни влево, и с линии штрафной пробил резко, без замаха, в касание по ситуации. Ивкович дернулся, но не достал.
2:0.
Вот теперь трибуны уже не просто шумели — они гремели. Стадион дышал одной грудью.
Дан побежал к бровке, вскинул руку, а потом его накрыли свои. Добровольский сзади вцепился в плечо, Яковенко что-то крикнул почти в ухо, кто-то хлопнул по затылку, Бессонов, подбежавший позже всех, только коротко сказал:
— Работает.
Работало.
До перерыва Россия держала матч под контролем. Югославы старались, огрызались, лезли вперед, но уже осторожнее. Они поняли: стоит дать хоть полметра, хоть одну линию на разгон — и эта сборная накажет. Первый тайм закончился при счете 2:0, и Дан уходил в раздевалку мокрый, злой по-спортивному, довольный, но не расслабленный.
— Не отпускать, — сказал Лобановский коротко.
В перерыве пошли замены. У России на поле вышли Рац вместо Добровольского, Ширинбеков вместо Яковенко, Литовченко вместо Яремчука, Беланов и Протасов вместо Заварова и Латина. У югославов тоже пошло обновление, и обновление это было совсем не мирное. На поле появились молодые звезды — Бокшич, Шукер, Ярни. Свежие, дерзкие, голодные.
Дан уже сидел на скамейке, завернувшись в полотенце, пил воду и смотрел матч уже глазами игрока, который временно вышел изнутри и теперь видит рисунок шире.
И рисунок ему не нравился.
Югославы прибавили резко. Их фланги задышали иначе, мяч пошел быстрее, в штрафную стали влетать на скорости. Два прострела подряд стали для России болезненным уроком. Сначала один из молодых ворвался с края и прострелил так, что Бокшичу оставалось только подставить ногу. Потом почти зеркальный эпизод с другой стороны — и уже Шукер замкнул в касание.
2:2.
Стадион на миг осел, как волна после удара о пирс.
Дан подался вперед на скамейке, уставившись в поле. Нет, паники не было. У этой команды паника вообще плохо приживалась. Но раздражение было. Спортивная злость. Та самая, из которой потом рождаются правильные минуты.
— Ничего, — негромко сказал рядом Панчик, уже переодевшийся. — Сейчас ответят.
— Должны, — так же тихо ответил Дан.
Ответ пришел не мгновенно, но именно тогда, когда нужно. Россия снова взяла темп и начала душить соперника волнами. Не одной красивой атакой, а именно серией. Сдвиг, подбор, перевод, еще подбор, новая подача, возврат, вход во вторую зону. Югославы начали пятиться.
Решающая атака выросла из связки Литовченко — Протасов. Первый получил мяч между линиями, не стал тянуть и тонко отдал вперед. Протасов убежал, продавил свой коридор и прострелил в штрафную. На дальнем углу уже летел Рац. Казалось — бей сразу. Но Рац сыграл умно. Не стал лупить наугад, а перевел мяч в район одиннадцати метров.
Туда, где Беланов уже выбежал из-за спин.
Удар. Гол.
3:2.
Стадион взорвался второй раз за вечер, и на этот раз уже окончательно. Потому что это был не просто гол. Это был ответ. Правильный, взрослый, командный. Такой, после которого соперник понимает: да, нас можно зажать, можно заставить ошибиться, можно забить, но сломать — нет, не получится.
Оставшиеся минуты Россия довела до победы. Где-то пришлось терпеть, где-то сбивать темп, где-то снова включать прессинг так, чтобы у югославов темнело в глазах от нехватки решений. Но счет уже не изменился.
3:2.
Победа.
После финального свистка поле еще шумело, трибуны не отпускали команду, а журналисты уже начали свою охоту. Дан только успел обменяться объятиями с парнями, хлопнуть Беланова по спине, коротко перекинуться парой слов с Лобановским, который, как всегда, был сдержан даже в победе, и сразу понял — сейчас начнется.
Началось.
В микст-зоне их окружили быстро и плотно. Вопросы вроде бы задавались всем, но очень скоро стало ясно: основная добыча сегодня — он.
— Даниил, как вы оцените матч?
— Хороший матч, — сказал Дан. — Югославы мощные, упрямые, с характером. Тем приятнее их обыгрывать.
— Первый тайм вы провели блестяще. Две голевые акции с вашим участием. Можно сказать, что вы сейчас в лучшей форме в карьере?
— Мне восемнадцать, — усмехнулся Дан. — Если это уже лучшая форма в карьере, то дальше жить будет скучно.
Кто-то вокруг засмеялся.
— Скажите, а где вы все-таки будете играть в следующем сезоне?
Вот оно. Главный вопрос. Самый вкусный. Самый нервный.
Дан посмотрел на корреспондента с такой невинностью, что даже Добровольский, стоявший чуть сбоку, сразу отвернулся, чтобы не заржать раньше времени.
— Хороший выбор, — сказал Дан. — Рим, Барса, Монако, Марсель, Мюнхен, Ливерпуль.
Журналисты загудели.
— Но все-таки? Уже есть решение?
— Есть, — честно сказал Дан.
— И?
— И оно мне нравится.
— Это Франция?
Он чуть повернул голову. Где-то поодаль стояла Несса, и, конечно, самые глазастые уже вычислили и ее. Француженка рядом с самым обсуждаемым футболистом Европы — тут даже не журналистом надо быть, а просто живым человеком.
— Я уже говорил, — спокойно сказал Дан, — не надо слишком настойчиво лезть в мою личную жизнь. Это вредно для международной журналистики.
Кто-то нервно усмехнулся.
— Но если рядом с вами француженка…
— То это означает, что рядом со мной француженка, — любезно пояснил Дан. — Удивительная логика, я понимаю.
— Значит, Франция?
— Возможно.
— Марсель? Монако? Париж?
— Марсель, Монако… Париж недалеко, — сказал Дан и пожал плечами. — Мир вообще тесен.
Вот тут их и прорвало. Потому что это уже было почти признание, но без признания. Сенсация, но с туманом. А туман для журналиста — как кровь для акулы.
Они еще кричали вопросы, еще пытались выловить интонацию, уточнить, дожать, но Дан уже улыбнулся, махнул рукой и вышел из круга. Все. Хватит. Пусть теперь бегут к телефонам, будят редакции и передают миру, что лучший футболист мира загадочно намекнул на Францию, Монако, Марсель и черт знает что еще.
— Ты их сейчас просто убил, — сказал Добровольский, догнав его.
— Нет, — ответил Дан. — Я их творчески направил.
— Куда?
— К телефонным аппаратам.
Они рассмеялись.
С друзьями и партнерами прощались тепло, но без длинных речей. У футболистов вообще редкая способность — сказать по плечу больше, чем словами. Панчик крепко обнял его.
— До встречи.
— Скоро, — кивнул Дан.
— На новом месте не зазнавайся.
— Поздно, Валера. Я уже.
— Это да, — невозмутимо согласился Панчик.
Даже Лобановский на прощание задержал на нем взгляд на секунду дольше обычного.
— В дороге форму не растеряй.
— Не дождетесь, — сказал Дан.
Когда он вернулся к своим, уже вечерело. Сочи становился мягче, огни теплее, море темнее, а воздух — еще вкуснее. Девчонки ждали его на набережной, и у каждой был такой вид, будто они за это время успели не просто прогуляться, а переиграть в уме половину города.
— Ну что, звезда? — спросила Маша.
— Победила, — сказал Дан.
— Мы не сомневались, — улыбнулась Оля.
— А журналисты? — поинтересовалась Наташа.
— Журналисты теперь, думаю, осаждают телефоны.
— Опять загадки? — спросила Лена.
— Немного.
— Немного? — переспросила Несса с мягкой усмешкой.
Дан посмотрел на нее и развел руками.
— Совсем чуть-чуть. Я был почти честен.
— Это самое страшное, — сказала Наташа.
Они пошли к яхте вместе, не спеша. За спиной оставались шум, стадион, разговоры, репортеры, городская суета. Впереди снова было море, путь, следующая точка, следующая глава жизни. И в этом было что-то правильное. Победил — порадовался — и дальше. Не стоять на месте. Не застывать в аплодисментах.
Яхта ждала у причала, легонько покачиваясь на темной воде. Дан поднялся на борт, еще раз оглянулся на город, в котором сегодня было и солнце, и футбол, и шум трибун, и сладкий запах курорта, и очередная маленькая победа.
Сочи оставался позади.
Но ненадолго. Потому что впереди уже поднималось Черное море.

----------

Глава 14 Впереди Батуми

Глава 14 Впереди Батуми
Утро было таким, будто ночь просто не решилась спорить с морем и тихо ушла в сторону. Яхта уже резала воду, Сочи медленно отдалялся за кормой, становясь сначала городом, потом силуэтом, потом просто светлой полосой между морем и горами. Впереди тянулся берег Абхазии — зеленый, влажный, мягкий на вид, как будто сама земля здесь жила без спешки и умела наслаждаться собой не хуже курортников.
На палубе было хорошо до безобразия. Именно до такого состояния, когда человек вроде бы должен начать философствовать, но вместо этого просто щурится на солнце и думает, что жизнь все-таки иногда умеет попадать точно в цель.
Девчонки устроились в зоне отдыха на носу. Полотенца, легкие платья, купальники, смех, солнечные очки, фрукты, какие-то ленивые разговоры, которые никуда не спешили. Дан лежал рядом, полубоком, подставив плечо солнцу, и время от времени лениво участвовал в беседе, больше слушая, чем говоря. После матча в теле сидела приятная усталость — не тяжесть, а именно рабочий остаток, когда мышцы помнят хороший вечер и не возражают против спокойного утра.
Рядом снова мелькнули дельфины.
Они появились как всегда внезапно, будто не плыли рядом, а просто материализовались из солнечных бликов. Один, второй, третий. Серые спины разрезали воду, потом кто-то вынырнул почти у самого борта, как любопытный мальчишка, который хочет убедиться, что люди на этой большой блестящей штуке по-прежнему ведут себя странно.
— Опять сопровождение, — сказал Дан.
— Твои болельщики, — заметила Оля.
— Нет, — серьезно ответил он. — Это морская разведка. Проверяют, не везем ли мы что-нибудь вкусное.
— Везем, — сказала Маша. — Нас.
— Тогда они разочаруются. Вас я не отдам.
— Какой суровый собственник, — пробормотала Наташа.
— Какой есть.
Он сказал это легко, без позы, и именно поэтому никто даже не улыбнулся в ответ с насмешкой. Все это давно уже было про них всерьез. Да, с шутками, да, с подколами, да, с вечной легкостью поверхности — но всерьез.
Они шли вдоль берега, любуясь видами. Море то темнело, то светлело, берег менялся — где-то ближе подступали склоны, где-то раскрывались широкие зеленые полосы, где-то виднелись дома, причалы, белые пятна строений. И вдруг Дан сел, хлопнул ладонью по колену и посмотрел на капитана.
— Игорь Сергеевич!
Капитан, стоявший у верхней рубки, чуть повернул голову.
— Да?
— У нас проблема государственного масштаба.
— Даже так?
— Мы ушли из Сочи без гостинцев.
Капитан выдержал паузу.
— Это и есть государственный масштаб?
— Конечно. Мы что, зря шли через главный курорт страны? А скоро уже Сухуми. Непорядок. Предлагаю причалить часа на два.
Капитан посмотрел на него, потом на девушек, потом опять на него. Все понял. Кивнул.
— Причалим.
— Вот! — Дан повернулся к своим. — Команда красавицам: идем гулять по нашей жемчужине.
— По Сухуми? — уточнила Несса.
— А что, ты против?
— Я? Ни в коем случае.
— Тогда решено.
Сухуми показался ближе к полудню — теплый, светлый, с пальмами, широким дыханием моря и какой-то особой южной мягкостью, не похожей ни на бакинскую, ни на сочинскую. Здесь все было чуть иначе. Другой ритм, другой цвет воздуха, другие лица. Город стоял у воды спокойно, как человек, который давно знает: к нему все равно придут, можно не суетиться.
Причалили быстро. Сошли на берег — и сразу стало ясно, что их компания опять производит эффект, к которому местные вроде бы должны быть привычны, но все равно не готовы. Высокий молодой парень, которого узнают через секунду, и вокруг него пять красавиц — блондинка, светлая шатенка, темноволосая восточная, рыжая искра и нежная француженка. Это было уже не просто гуляние. Это был летящий по городу небольшой парад красоты, молодости и нахальной счастливой жизни.
Сухуми им понравился сразу. Широкие улицы, зелень, старые дома, влажный воздух, густая листва, близость моря, южная неторопливость, в которой при этом чувствовалась живая энергия. Не лень — именно размеренность. Умение не дергаться без повода.
— Красиво, — тихо сказала Оля.
— Очень, — согласился Дан.
И вдруг у него мелькнуло у разуме:
* * *
Здесь не стреляют, здесь не сцепились братья.
Здесь дома и проспекты, а не развалины.
Сюда люди приезжают отдохнуть, а не бегут отсюда…
Он знал — так было, будет?
Но не здесь, здесь так не будет.
Для этого он и пришёл.
Ну а цветник?… А он иначе не может.
* * *
И он улыбнулся своим музам…
— Здесь все как будто дышит медленнее, — заметила Лена.
— Зато смотрят на нас быстро, — хмыкнула Наташа.
Смотрели и правда быстро. Мужчины — с удивлением, интересом, иногда с уважительной завистью. Женщины — по-разному: кто с улыбкой, кто с любопытством, кто с мгновенной попыткой пересчитать, все ли правильно увидели. Подростки узнавали Дана почти сразу, потом начинался шепот, тычки локтями и осторожное следование на дистанции.
— Мне кажется, — задумчиво сказал Дан, — если мы задержимся здесь подольше, нас либо пригласят в кино сниматься, либо в местный горком на разъяснительную беседу.
— А если и то и другое? — спросила Маша.
— Тогда сначала в кино. Я человек искусства.
Кафе выбрали не сразу, а то самое, в которое захотелось зайти без лишней логики. Просто потому, что пахло там так, как пахнет только в хорошем месте — едой, специями, хлебом, жаром, виноградными листьями, чем-то ореховым, чем-то мясным, чем-то таким, от чего у человека сразу появляется уважение к чужой кухне.
Сели большой компанией, и Дан почти сразу понял, что сейчас будет опасно. В том смысле, что остановиться вовремя тут не получится.
На стол пошло одно за другим. Акуд, курица по-абхазски, ачашь — горячий, пахучий, щедрый, ачапа с грецкими орехами, овощи, соусы, зелень, сыр, лепешки, еще что-то, потом еще, и в какой-то момент стол стал выглядеть так, будто они собрались здесь переждать небольшую войну.
— Мы точно просто перекусить зашли? — спросила Наташа.
— Конечно, — сказал Дан. — Просто перекус у разных народов бывает разный. У нас, например, душевный.
— У тебя, — уточнила Лена.
Ели с удовольствием. Не торопясь, но и не церемонясь. Потому что вкусная еда не любит показной вежливости. Ей нужно настоящее внимание.
— Пить хочется, — сказала Оля, откинувшись чуть назад после особенно удачного куска.
— Это потому что мы слишком героически подходим к гастрономии, — ответил Дан, наливая всем еще.
Несса пробовала все понемногу и улыбалась так, будто собирала новую карту мира через вкусы.
— Мне нравится, — сказала она. — Здесь все очень… щедро.
— Южнее некуда, — сказал Дан. — Тут если любят, то всерьез. Если кормят, то до капитуляции.
— А если смеются? — спросила Маша.
— То громко.
Поболтали долго. О еде, о городе, о вчерашнем матче, о том, как странно скоро все изменится, когда они наконец доберутся до Франции. Но в этих разговорах не было тревоги. Только движение вперед. Они все уже внутренне приняли будущий поворот и теперь просто проживали дорогу к нему.
Потом их, как и следовало ожидать, занесло на рынок.
На рынок вообще не заносит случайно. На рынок всегда ведет какая-то древняя сила, которая сильнее логики. Особенно южный рынок. Там сразу начинается праздник зрения, запахов, голосов, красок и соблазнов. Арбузы лежат так, будто их рисовали для натюрморта. Дыни пахнут на полулицы вперед. Мандарины светятся как маленькие фонари. И все вокруг уверены, что именно у них — самое лучшее, самое сладкое, самое правильное.
— Все, — сказал Дан. — Пропали.
— Почему? — спросила Оля.
— Потому что сейчас начнется великое набирание гостинцев.
Началось.
Дыни взяли — потому что пахли медом и наглостью. Арбузы — потому что один оказался сахарным уже на честном слове продавца, а продавец был так убедителен, что спорить с ним не хотелось. Мандарины — просто потому, что мимо таких мандаринов пройти было бы преступлением. Потом еще что-то, потом снова что-то. Дан уже мысленно благодарил яхту за то, что у нее достаточно места.
На него, конечно, и здесь смотрели. Узнавали, здоровались, что-то спрашивали, желали удачи. Один седой продавец, вручая ему особенно красивую дыню, сказал с таким достоинством, будто совершал государственный акт:
— Для футболиста. Чтобы бил точно.
— Спасибо, отец, — серьезно ответил Дан. — С таким обеспечением промахиваться нельзя.
Обратно на яхту они возвращались довольные, слегка разгоряченные, нагруженные фруктами и хорошим настроением. Экипаж помог поднять покупки на борт, причем моторист, увидев масштаб, только тихо присвистнул.
— Это вы рынок купили?
— Нет, — сказал Дан. — Мы еще сдерживались.
Яхта снова отчалила. Сухуми стал уходить назад, а на палубе началась правильная морская жизнь после удачного набега на берег. Стол накрыли быстро. Арбузы разрезали — и они действительно оказались сахарными, так что даже Дан, привыкший не верить миру на слово, одобрительно кивнул продавцу где-то в памяти. Дыни были медовые. Мандарины — сочные, сладкие, пахучие.
Компания устроилась с комфортом. Ели, смеялись, перебрасывались репликами, спорили о том, что вкуснее, подсовывали друг другу лучшие куски. Конечно, и команду угостили. Как же иначе. Капитан и моторист подошли, взяли тарелки с арбузом, дыней и мандаринами, поблагодарили профессионально коротко и снова ушли на свои посты.
— Профи, — уважительно сказал Дан, глядя им вслед. — Даже фрукты едят так, будто выполняют спецоперацию.
— А ты бы как ел? — спросила Наташа.
— Я? Шумно и с чувством исторической ответственности.
— Это мы уже видели в кафе, — заметила Лена.
Море шло рядом и под ними, ровное, теплое, густое по цвету. День клонился к вечеру не спеша. Где-то вдали берег то приближался, то отходил. Ветер был ласковый, именно такой, чтобы не мешать, а сопровождать.
Потом, разумеется, кому-то пришла в голову прекрасная идея искупаться прямо с яхты.
На самом деле пришла она всем сразу, просто вслух первой сказала Маша:
— Купаться!
— Поддерживаю, — сказал Дан.
Остановились в удобном месте. Море вокруг было открытое, глубокое, живое. Не пляж, не берег, не мелкая вода у кромки. Совсем другое ощущение. Настоящее.
Прыгали по очереди, с визгом, смехом, брызгами. Вода обняла сразу — теплая, плотная. Дан нырнул, прошел под водой несколько метров, вынырнул и увидел, что вокруг уже начался привычный спектакль под названием «Спасай нас срочно».
— Дан! — крикнула Маша. — Тону!
— Ты? — удивился он. — Рыжий мотор? Не верю.
— Я серьезно!
— А я нет.
Но все равно подплыл, конечно. И тут же получил брызгами в лицо.
— Ах так? — сказал он.
Следующие несколько минут были именно тем самым счастливым летним безумием, ради которого люди вообще и любят море. Девчонки по очереди то «тонули», то цеплялись за него, то отплывали, то пытались утопить уже его в отместку, то смеялись так, что вода попадала в рот, и от этого становилось еще смешнее. Оля, которая плавала лучше многих, сначала изображала благоразумие, а потом тоже включилась в эту войну всех против всех. Лена пыталась уходить красивыми движениями, но Маша решила, что красота в воде должна страдать вместе со всеми. Наташа, как обычно, действовала с ехидцей и тактическим умом. Несса сначала смеялась, держась чуть в стороне, но Дан все равно подхватил и ее, закружил в воде, и она уже не пыталась делать вид, что сохраняет французское достоинство.
— Я вас всех спас, — объявил он потом, переводя дух у борта.
— От чего? — спросила Наташа.
— От скуки.
— Герой, — сказала Оля.
— А то.
Выбрались на палубу мокрые, довольные, блестящие от воды и солнца. Обсохли, переоделись, и тут в Дане включился тот самый внутренний механизм, который не давал ему слишком долго жить вообще без мяча.
Режим есть режим.
— Так, — сказал он, беря мяч. — Пока вы отдыхаете после страшного морского бедствия, у меня тренировка.
— На палубе? — спросила Лена.
— А где же еще? Настоящему артисту сцена не важна.
Палуба, конечно, не поле. Здесь каждый лишний метр имеет значение, а перспектива отправить мяч за борт делает любое упражнение интереснее. Но именно поэтому Дан и любил такие штуки. Ограничение пространства сразу обнажает качество касания. Тут не спасет ни скорость, ни беготня. Только чувство мяча.
Он начал с простого жонглирования, постепенно наращивая темп. Колено, подъем, внешняя сторона стопы, плечо, голова, снова стопа. Мяч жил у него почти как ручной. Палуба чуть качалась, ветер иногда пытался внести свое мнение, но Дан только усмехался и подстраивался. Для него это уже было не упражнение, а разговор.
— Хвастун, — тихо сказала Маша.
— Это не хвастовство, — не отвлекаясь, ответил он. — Это наглядная агитация.
Потом усложнил. Начал принимать мяч после бросков.
— А ну, — сказал он. — Конкурс. Бросаете мне по очереди, а я обрабатываю и одним касанием отправляю в кают-компанию.
— Куда? — переспросила Оля.
Он кивнул на открытую дверь.
— Туда. Кто собьет мне серию, тому приз.
— Какой?
— Право первой выбрать дыню.
— О, — сказала Наташа. — Серьезные ставки.
Дальше стало совсем весело. Девчонки бросали мячи кто во что горазд. Маша — с провокацией. Лена — аккуратно, но с хитрецой. Наташа — так, чтобы проверить на прочность. Оля — почти по-спортивному. Несса — сначала осторожно, потом уже с азартом. А Дан принимал каждый, мгновенно гасил, подрабатывал и отправлял вбок, точно в открытую дверь кают-компании. Иногда внутренней стороной стопы, иногда внешней, иногда бедром под сброс, иногда почти без подготовки.
— Это уже не тренировка, — сказал капитан, мельком глянув сверху. — Это цирк высшей квалификации.
— Неправда, — отозвался Дан. — В цирке страховка лучше.
Мяч за борт так и не ушел. Хотя пару раз был близок к предательству. Но в последний миг Дан вытягивался, ловил, гасил, возвращал. Кудесник, как есть. И сам это прекрасно понимал, но не злоупотреблял. Просто работал с удовольствием.
К вечеру море стало темнее. Небо начало наливаться мягким золотом, потом розоватым светом, потом глубиной. Палуба остыла, воздух стал гуще. Все постепенно успокоились после купания, фруктов, тренировочного цирка и смеха. Наступило то хорошее состояние, когда день еще не закончился, но уже удался.
И тогда на горизонте показался Батуми.
Сначала просто темная полоска с огнями. Потом силуэт. Потом уже различимый город — один из самых западных уголков страны, морской, важный, красивый по-своему, с ощущением порта, дороги, края и начала одновременно.
Все вышли смотреть.
Стояли молча, почти плечом к плечу. Дан — в центре, девчонки рядом, ветер трогал волосы, море дышало снизу, а впереди приближался новый город, новая остановка, новая сцена их большого пути.
— Красиво, — тихо сказала Несса.
— Очень, — ответил Дан.
Он смотрел на Батуми и чувствовал знакомое внутреннее движение. Не просто радость путешествия. Что-то глубже. Они шли вперед. Не болтались по миру, не убегали от чего-то, не развлекались от скуки. Они именно шли. Через города, моря, матчи, встречи, смех, рынки, набережные, стадионы, закаты. К будущему, которое уже почти можно было потрогать.
Батуми медленно приближался.
И они снова запели, точнее он, а они подхватили, ну как не запеть про такое:
* * *
Я Вас люблю
И это навсегда
Мне не забыть
Того ведь никогда
Ну как забыть?
Коль в руки падает Мечта
И гаснут свечи
Да, как забыть?
Ночное то горение
Как не хотеть?
Счастливо повторения
Как не желать?
Желаний исполнения
Ведь дело к ночи
Вот так-то между прочим
И всё-таки:
Я Вас любил
Люблю сейчас
Всю жизнь я разделил
На до и после Вас
Я помню все
И каждую минуту
Да, я про то
Про то, напоенное сладостью
И Ваши руки на плечах
И губы сладки как всегда
И стон, да, тот самый сладкий…Ах
И Ваше…Да…и Да…и Да
Мне не забыть того ни как
И как бы не старался я
Судьбы наверное то знак
Который ловишь лишь любя
Я Вас люблю и это навсегда
И тут ни кто уж не поможет
Судьба довольная ушла
Она ведь сделала….что может.
И значит:
Я Вас люблю
И это навсегда
Мне не забыть
Того ведь никогда
Ну как забыть?
Коль в руки падает Мечта
И гаснут свечи
Да, как забыть?
Ночное то горение
Как не хотеть?
Счастливо повторения
Как не желать?
Желаний исполнения
Ведь дело к ночи
Вот так-то между прочим
И всё-таки:
Любовь всегда права
И то совсем ведь не игра
Когда горят тела
С ума тут сходят и сердца
Ну а душа? Душа поёт
И крышу сносит тут на раз
На два, на три, на пять
И вновь, и вновь, и снова, и опять
И остается лишь желать
Ну да, ту самую, что ждёт
Такой вот новый поворот
И вновь, и вновь, и вновь….

----------

Глава 15 Батуми, Батуми

Глава 15 Батуми, Батуми
Батуми встретил нас не так, как Сочи и не так, как Сухуми. Вот ведь море одно, берег вроде бы тот же, солнце то же самое, чайки те же наглые, а город — другой. Совсем другой. У каждого приморского города лицо свое, и если Сочи старался выглядеть важным, почти столичным франтом в белом костюме, а Сухуми был похож на южного родственника, который всё понимает, никуда не спешит и умеет жить красиво без лишнего шума, то Батуми с самого утра показался мне человеком хитрым, теплым, чуть ленивым с виду и очень внимательным внутри.
Я вышел на палубу еще до всех, потянулся, вдохнул соленый воздух, посмотрел на город и сразу понял — гулять тут надо ногами, не из окна, не из машины. Именно ногами. Медленно, с заходом куда попало, с остановками на запах, на шум, на витрину, на глупость какую-нибудь, на смешную вывеску. Только так такие города и открываются. Они не любят, когда через них пробегают.
Позади послышались шаги.
— Уже сбежал без нас? — сонно сказала Оля.
Дан обернулся. За ней, зевая, подтянулись остальные. Лена уже пыталась привести волосы в порядок одними пальцами, Наташка щурилась на солнце так, будто лично собиралась предъявить ему претензию, Маша была удивительно бодрой для человека, который лег позже всех, а Несса, как всегда, смотрела на всё чуть удивленно, словно ей до сих пор нравилось, что этот мир умеет быть таким шумным и теплым сразу.
— Я не сбежал, — сказал я. — Разведку вел. Город годный. Надо брать.
— Целиком? — тут же уточнила Наташка.
— Нет, целиком неудобно. Нам потом его некуда ставить.
Маша фыркнула.
— Ладно, великий завоеватель, веди.
Мы сошли на берег уже вполне живой, дружной и, как всегда, слегка невозможной компанией. На нас, конечно, смотрели. Еще бы. Высоченный парень и пять девчонок — это уже само по себе повод обернуться. А если приглядеться, то и вовсе весело: одна рыжая, одна француженка, одна темноглазая ехидна, одна почти строгость и медицина в одном лице, одна светлая и тонкая, как будто ее специально рисовали для хорошего настроения. В общем, не компания, а целый передвижной повод для городских обсуждений.
Но смотрели в Батуми как-то без глупости. С интересом, с улыбкой где-то, с прищуром, конечно, но без лишнего. Южные города в этом смысле умные. Тут быстро понимают, кто просто гуляет, а кто ищет приключений не на ту голову. Мы гуляли.
Улицы были другими — не такими широкими и белыми, как в Сочи, не такими мягко-раскидистыми, как в Сухуми. Здесь всё как будто собралось плотнее, ближе друг к другу, чуть теснее, но зато живее. Балконы, тень, низкие дома, где-то виноград полез, где-то белье, где-то запах кофе, где-то только что вынесли хлеб, и он пахнет так, что вся твоя сила воли сразу оказывается человеком слабым и беззащитным.
— Я уже хочу есть, — честно сообщила Маша минут через семь прогулки.
— Ты и на яхте хотела есть, — заметила Лена.
— Это было другое чувство. Морское.
— А сейчас?
— Городское. Более глубокое.
— Убедительно, — сказал я. — Идем спасать человека.
Кафе мы нашли не по вывеске, а по запаху. Если тебя на юге ведет желудок, шанс ошибиться минимальный. Небольшое место, столики, тень, несколько мужчин уже сидят, кто-то говорит громко, кто-то смеется, хозяйка или администратор — я так и не понял — окинула нас быстрым взглядом, в котором за одну секунду успели уместиться удивление, оценка, вывод и решение, что гостей надо кормить.
Нас усадили за длинный стол почти сразу. И тут началось то, ради чего вообще стоит с утра шляться по незнакомому городу.
Хачапури. Не тот, что просто «сыр в тесте и ладно», а настоящий, горячий, с таким запахом, что разговаривать первые минуты даже неприлично. Ачма — слоеная, нежная, опасная в том смысле, что останавливаешься уже не ты, а обстоятельства. Шашлычок. Пахлава. Еще какие-то местные штуки, названия которых я то ли не расслышал, то ли вообще не успел запомнить, потому что был занят делом государственным — спасал стол от переизбытка вкусной еды.
— Если ты так смотришь на еду, — заметила Оля, — люди подумают, что тебя дома не кормят.
— Они будут неправы, — сказал я. — Меня дома любят. Поэтому и кормят. Но это не значит, что я должен изменять своим принципам.
— Каким еще? — спросила Несса.
— Видишь хорошую еду — уважай ее.
Наташка хмыкнула:
— Серьезный человек. Почти философ.
— Почти? Я тебя запомнил.
Еда оказалась настолько хорошей, что на какое-то время нас спасло только то, что все были заняты. А потом пришла расплата — захотелось пить так, будто до этого нас сутки вели через пустыню.
Лимонад, вода, что-то местное прохладное, снова вода. Мы сидели, болтали, спорили, смеялись. Местные на нас поглядывали. Особенно на меня, когда я то одной кусок подвинул, то другой салфетку передал, то у Маши с тарелки что-то стащил и тут же получил по руке. Не зло, конечно, а по праву собственности.
— Ты же понимаешь, — сказала Лена, — со стороны это выглядит странно?
— Что именно?
— Всё.
— А, — сказал Дан. — Пусть завидуют молча.
— Самоуверенный.
— Красивый, успешный, на яхте, в Батуми, с вами. Мне уже поздно быть скромным.
— Скромность тебя бы и не спасла, — мягко сказала Оля.
Вот за это я ее и любил отдельно. Она умела сказать спокойно, без шума, а попадало точно.
За соседним столиком какой-то усатый мужчина лет пятидесяти, уже давно наблюдавший за нашей компанией, наконец усмехнулся и поднял стакан:
— Хорошо сидите, ребята.
— Стараемся, — ответил я.
— Откуда такие будете?
— Из Баку идем. В Европу.
Он даже бровью не повел. Южные люди вообще умеют слушать так, будто каждый день видят, как лучший футболист мира с пятью красавицами едет на яхте в Европу. Только глаза у него при этом стали внимательнее.
— В Европу — это дело, — сказал он. — Но Батуми не обижайте. Хоть день у нас поживите по-человечески.
— Уже стараемся, — сказал я. — Еще и в футбол заглянем.
— О, это правильно. Тут у нас футбол любят.
— Мы тоже, — сказала Наташка. — Особенно он.
И кивнула на меня так, будто выдавала местным государственную тайну.
Из кафе вышли сытые, довольные и чуть размягченные. Южная кухня опасна тем, что после нее хочется либо спать, либо жить еще активнее. Мы выбрали второе. Потому что впереди была база «Динамо» Батуми, а я, если честно, уже заранее улыбался. Люблю такие поездки. Приезжаешь не по протоколу, не с галстуками, а просто так — посмотреть людей, мяч погонять, пообщаться. В таких моментах всегда видно настоящее.
С такси вышла отдельная история. Втиснуть шестерых в одну машину — само по себе искусство. А если среди этих шестерых пять девушек и один он, то это уже не логистика, а соревнование с элементами дипломатии, юмора и легкого хаоса.
— Я вперед, — сразу заявила Маша.
— Почему это ты? — прищурилась Наташка.
— Потому что я маленькая, мне везде можно.
— Не считается.
— Тогда я к Дану.
— Нет уж, — сказала Оля с той спокойной решительностью, которая обычно означает: спор уже закончен, просто остальные еще не в курсе.
В итоге, как и следовало ожидать, больше всех спорили именно за мое колено. Победили Наташка с Олей, причем как-то коллективно и без всякого суда. Одна уселась с одной стороны, другая с другой, и он в очередной раз понял, что в этой компании моё мнение уважают ровно до тех пор, пока оно не мешает их собственным планам.
— Мне вообще дышать дадут? — поинтересовался Дан, когда мы, наконец, упаковали себя в машину.
— Зачем? — невинно спросила Наташка. — Ты и так здоровый.
— Вот, — поддержала Оля. — Воздух тратить не обязательно.
— Предатели.
— Любимые, — поправила Лена сзади.
Таксист сперва посмотрел на нас как человек, который уже собирался отказаться от этой затеи, но потом махнул рукой. Видимо, решил, что такие пассажиры либо оставляют хорошие истории, либо хорошие чаевые, а лучше — всё сразу.
До базы доехали с хохотом, подколами и постоянным ощущением, что если машина резко затормозит, нас потом будут распутывать как рыболовную сеть.
На базе нас, конечно, ждали не официально. Скорее, по цепочке. Кто-то кому-то сказал, что Латин в городе. Потом это «в городе» превратилось в «едет сюда». И когда мы подошли, несколько человек уже стояли у поля, не особенно скрывая любопытства.
Люблю смотреть на лица футболистов в такие моменты. Они, в отличие от многих других, сначала видят человека как игрока. Не как газетную картинку, не как заголовок, а как того, с кем можно выйти на поле и через пять минут понять, кто ты есть на самом деле. В этом смысле футбольные люди честнее большинства.
— Здорово, мужики, — сказал Дан, подходя первым. — Если не выгоните, хотим в гости.
— Да кто ж тебя выгонит, — усмехнулся суховатый, жилистый парень лет двадцати пяти, видимо, один из лидеров команды. — Мы думали, шутят.
— Про меня часто шутят. Но я, к сожалению, настоящий.
Засмеялись.
Пошли рукопожатия, знакомство. Имена, фамилии — несколько Дан запомнил сразу, несколько отложил по лицам и манере держаться. Команда была типичная южная — темпераментная, пластичная, техничная, с людьми разного склада, но с общим ощущением, что мяч у них не враг и не булыжник, а друг детства. Пара защитников крепких, с жестким взглядом. Полузащитник невысокий, быстрый, явно из тех, кто может дважды развернуть тебя на носовом платке и еще обидеться, что ты не аплодируешь. Нападающий повыше, плечистый, любитель борьбы. В общем, хороший живой набор.
Девчонок устроили на трибуне. Они, естественно, сразу стали там хозяйками без всякой формальной передачи полномочий. Уселись, переглянулись, и по лицам было видно: сейчас еще тренировка начнется, а у них уже свой матч комментариев, оценок и обсуждений.
— Только не спорьте, кто красивее играет, — крикнул им.
— А ты не ревнуй, — тут же прилетело от Маши.
— Я все слышу!
— И правильно!
На поле сначала пошли легкие разговоры, разминка, пара передач в квадратах. Потом уже по-настоящему. Я всегда любил этот момент, когда игра еще не началась, но уже ясно, кто как мыслит, кто как принимает, кто на каком касании живет. По одному первому приему многое видно. Один мяч гасит мягко, как будто ладонью. Другой принимает в сторону, уже думая о следующем ходе. Третий вроде техничен, но голова запаздывает. А четвертый, наоборот, чуть сыроват, зато видит поле раньше мяча.
Он быстро встроился в их темп. Сперва не давил, не лез. Просто поймал ритм. Пара коротких, перевод, открывание, стенка, уход в ползоны. И сразу почувствовал, как люди расслабились. Когда приезжает звезда, всегда есть напряжение. Сейчас начнет изображать небожителя, сейчас будет играть в полноги, сейчас станет показывать не футбол, а фамилию. А я фамилией никогда не играл. Скучно это.
— Давай, давай, еще! — крикнул мне тот самый низенький хавбек, когда мы раскатили одну хорошую комбинацию через центр.
— А ты не зевай, — ответил и тут же сунул ему мяч пяткой в ход.
Он проскочил между фишками, отдал обратно, корпусом убрал одного, второго пропустил мимо на замахе и мягко подрезал в дальний угол маленьких ворот. Без вратаря, конечно, но красиво же. Народ загудел, а девчонки с трибуны хлопнули так, будто это финал чемпионата мира.
— Ну всё, — донесся голос Наташки. — Сейчас начнется его любимое. Пижонство.
— Это не пижонство! — крикнул я, смеясь. — Это эстетика!
— Мы так и сказали!
Потом разделились уже почти на полноценную двусторонку. Меня поставили за «желтых». Поле не всё, но достаточно, чтобы разгуляться. И вот тут стало совсем хорошо.
Южане играли с хитрецой. Не просто бежали, а будто постоянно пробовали тебя на реакцию. Фальшивые замахи, паузы, развороты, короткий пас в недодачу, чтобы ты шагнул, а потом уже в свободную зону. Но и не мальчик с улицы. Мне такие вещи даже нравятся — когда не тупо борьба и бег, а еще и голова работает на скорости.
С мячом старался не ломать их рисунок, а добавлять. Это вообще отдельное удовольствие — приехать в чужую команду на час и не перетянуть все одеяло, а сделать так, чтобы люди рядом вдруг заиграли чуть лучше, чем обычно. Вот это и есть настоящее мастерство. Не только самому блеснуть, а всех приподнять.
Один раз получилось особенно хорошо. Их правый защитник подключился, получил мяч и почему-то замешкался. Я уже видел, что его сейчас накроют, рванул в недодачу, забрал, одним касанием убрал под себя, вторым дал диагональ налево на ход крайнему. Тот сразу прострелил. Наш нападающий влетел, но до мяча не достал. Дан не остановился, добежал второй волной, и когда отскок вылетел обратно, просто ткнул щекой в угол. Всё быстро, легко, без лишней красоты — но именно красиво, как правильно сыгранная фраза в музыке.
— О-о-о! — прокатилось с трибуны.
— Это я его так вдохновляю! — объявила Маша.
— Не ври людям! — отозвался немедленно.
— А кто тебе вчера воду подавал?
— Всё, снимаю возражения.
Смеялись уже и игроки. Это сразу делает тренировку лучше. Не балаган, нет. Но живая энергия. Когда люди не зажаты, а кайфуют от того, что делают.
Потом пошли и более жесткие эпизоды. Без этого никак. Один центральный защитник у них оказался очень серьезным мужиком. Видимо, решил проверить, насколько я «лучший игрок мира», если в меня въехать по-настоящему, а не для телеграфа. Ну и въехал. Плечо в плечо, плотно, правильно. Я устоял, мяч прикрыл, дернул в сторону, он на мгновение потерял баланс — и я уже ушел. От лицевой поднял голову и вместо удара дал назад под набегающего хавбека. Тот пробил с ходу. Выше.
— Эх! — выдохнул Дан.
— Извини! — крикнул он.
— За что? Еще раз дадим — забьешь.
Вот такие штуки мне нравятся. Когда люди после эпизода не прячутся, не мнутся, а хотят повторить. Значит, игра живет.
Через пару минут повторили почти то же самое, только уже с другой стороны. На этот раз до удара дошел я сам. Ложное движение, смещение в центр, и с левой, хлестко, под дальнюю. Вратарь дотянулся, но только кончиками пальцев. Мяч всё равно в сетку.
С трибуны раздался такой одобрительный гул, будто там сидело не пятеро моих, а целая делегация персональных болельщиц с опытом.
— Красавец! — крикнула Оля, и он автоматически улыбнулся шире.
Вообще, когда твои на трибуне, даже если трибуна маленькая и «твои» — это пять девушек, мир как-то собирается правильно. Играть хочется еще лучше. Не чтобы что-то доказать. А потому что они есть. И ты есть. И поле под ногами настоящее. А всё остальное приложится.
Тренировка потихоньку перетекла в мини-матч уже по-настоящему заведеный. Пошли подсказы, стыки, перехваты, комбинации. Пару раз отработал вниз, подхватил мяч у опорной зоны, развернул через центр. Один раз дал длинный перевод внешней стороной стопы так, что их левый крайний только присвистнул.
— Ты это зачем так? — спросил он потом.
— Для красоты.
— Ненавижу таких.
— Это взаимно. Но нежно.
В конце мы устроили еще и серию стандартов. Вот тут уже люди собрались плотнее. Все хотят посмотреть, как бьет человек, про которого пишут столько, сколько про некоторых министров не пишут даже после снятия с должности.
Поставил мяч. Дистанция — метра двадцать три, чуть левее центра. Стенка, вратарь, все как положено. Разбег короткий. Удар — и мяч пошел как надо: сначала на вид мимо, потом нырок, вращение, перекладина с внутренней стороны и в сетку.
— Да ну к черту, — сказал кто-то за спиной.
— Не к черту, — отозвался Дан. — Это техника.
Второй удар уже попросили показать по-другому. Показал по-другому. Сильнее, ниже, под стенку. Вратарь даже не дернулся вовремя. После третьего он и сам махнул рукой:
— Всё. А то вы меня потом домой не отпустите.
— Так и не отпустим, — усмехнулся тот самый капитанский на вид парень. — Останешься у нас.
— Меня девчонки не отдадут.
— Это мы уже поняли, — и он кивнул на трибуну.
Да, это даже слепому было понятно.
После тренировки еще посидели у поля, поговорили о футболе, о лиге, о сборной, о том, как вообще всё меняется. Такие разговоры особенно хороши именно между футболистами. Без лишней словесной мишуры. Кто как играет, кто как видит, у кого какие тренеры, кто кого разбирал, кто против кого выходил. Нормальный мужской язык. Он рассказал пару моментов про сборную, про Югославов, про то, как иногда решает не схема, а одна секунда общего понимания. Они слушали внимательно, но без раболепия. И правильно. На поле все равны. Один день ты лучший игрок мира, другой — тебя съел злой защитник из Батуми, и иди думай о вечном.
Когда мы уходили, несколько человек подошли попрощаться отдельно. Видно было, что им было важно не просто «звезду увидеть», а действительно обменяться этой футбольной энергией. Мне тоже. Такие встречи подпитывают.
— Если что, приезжай еще, — сказал тот самый центральный защитник, что меня встречал плечом.
— Если еще раз так въедешь, подумаю.
Он расхохотался.
— А ты не падай.
— Не дождешься.
С базы мы вышли уже совсем разогретые — и телом, и настроением. А после хорошей тренировки в приморском городе есть только одно логичное продолжение.
* * *
Быть в Батуми и не залезть в море — это и правда почти преступление. Даже я, человек достаточно дисциплинированный в стратегических вопросах, тут не стал изображать важность.
Пляж оказался не песчаный, а галечный. Ну, местами такая мелкая галька, местами покрупнее. Не тот вариант, где можно важно пройтись как по ковру, зато очень честный. Море шуршит, камушки греются, солнце бьет сверху, вода чистая, теплая, живая.
— Ай! — тут же сказала Маша, ступив босиком. — Оно кусается.
— Это не оно, — сказал Дан. — Это природа напоминает, что ты не принцесса.
— Я хуже. Я рыжая.
— Это правда.
Разложились быстро. Полотенца, сумки, смех, легкая возня, кто куда лег, кто что взял, кто опять забыл расческу, а кто якобы вообще не собирался загорать, но уже устроился лучше всех.
Я, конечно, в воду полез одним из первых. После тренировки тело само просило моря. Вошел, нырнул, отплыл чуть подальше, лег на спину и на секунду просто выключил всё лишнее. Небо сверху. Вода держит. Берег шумит где-то рядом. Жизнь, если честно, в такие моменты выглядит очень убедительно.
Потом, разумеется, подтянулись и мои.
Оля вошла спокойно, без визга, аккуратно, но быстро. Лена сперва поморщилась от первых шагов по гальке, потом махнула рукой и тоже нырнула. Наташка шла так, будто море должно было еще доказать, что достойно ее внимания, но через минуту уже плескалась не хуже Маши. Несса сначала засмеялась от прохладного слоя у самого берега, потом тоже поплыла, красиво, длинно, легко. А Маша… Маша, как обычно, решила, что море — это ее личный заговор против окружающих, и сразу попыталась окатить всех в радиусе досягаемости.
— Ах так? — сказал я.
— А что ты мне сделаешь, футболист?
Через пять секунд она уже визжала у меня на плече, потому что я подхватил ее и унес глубже.
— Опусти! Опусти меня немедленно!
— Требование рассмотрено и отклонено.
— Я буду жаловаться!
— В спортивный арбитраж?
— Девочкам!
— Это страшно…
— И правильно!
Смеялись все. И люди вокруг, между прочим, тоже. На нас смотрели, да. Много. Но по-прежнему без дурного. Скорее с тем самым южным пониманием: не лезь, если видишь, что у людей всё хорошо и они сами в своем счастье разобрались.
На берегу потом лежали долго. Загорали, переговаривались, иногда почти вполголоса. После еды, прогулки, тренировки и моря наступает особое состояние. Не сонное даже, а мягкое. Когда никуда не надо рваться прямо сейчас. Мир большой, жизнь идет, но конкретно в эту минуту можно просто смотреть на волны и дышать.
Лежал на спине, руки под голову, а Оля рядом чертила пальцем по моему предплечью какие-то непонятные узоры.
— Что пишешь? — спросил он.
— Секрет.
— Это несправедливо. Я же носитель информации.
— Вот именно. С тебя утечка возможна.
— Клевета.
С другой стороны Наташка фыркнула:
— Он надежный. Если выгодно — вообще кремень.
— Спасибо за характеристику.
— Обращайся.
Лена приподнялась на локте, посмотрела на меня с привычной своей светлой насмешкой:
— Ты сегодня счастливый.
— А я когда не?
— Бывает, когда ты уже что-то задумал.
— Это тоже счастье. Просто другого типа.
— А сейчас?
Дан посмотрел на море, на них, на этот пляж, на Батуми, который уже успел стать теплым и своим хотя бы на один день, и сказал честно:
— А сейчас просто хорошо.
Иногда этого достаточно. Даже мне.
Потом, когда солнце стало клониться ниже, а мы уже накупались и належались так, что кожа грозила запомнить этот день надолго, собрались обратно к пристани. Но, конечно, прямо и просто у нас не бывает почти никогда. Потому что по пути обнаружился рынок.
Ну всё. Пиши пропало.
Рынок в южном городе — это отдельный вид искусства и отдельный вид спорта. Там нельзя просто пройти. Там нужно останавливаться, смотреть, нюхать, спорить глазами, смеяться, слушать, как тебе рассказывают, что именно вот этот арбуз не просто лучший, а вообще почти родственник солнца.
Арбузы лежали и правда как на смотре. Сверка арбузов, честное слово. Большие, полосатые, темные, светлые, пузатые, вытянутые. И тут же где-то внутри меня поднялся древний, почти государственный спор.
— Ну? — спросила Наташка, заметив мой взгляд. — Где лучшие? Баку? Астрахань? Волгоград? Сухуми? Батуми?
— Ты хочешь войны между регионами? — спросил он.
— Я хочу правду.
— Правда в том, что хорошие арбузы бывают в правильных руках.
— Выкрутился, — засмеялась Маша.
— Я дипломат.
— Ты жулик.
— Это близкие профессии.
Но рынок был не только про арбузы. И он сразу увидел мясо. И всё. Дальше мной уже управляла великая идея вечернего шашлыка в открытом море. Баранина нашлась такая, что чуть не прослезился от уважения. Настоящая, курдючная, как надо. Не для унылого городского компромисса, а для правильного дела.
— Берем, — сказал я.
— Много? — деловито спросила Оля.
— Много — это философская категория. Нам — нормально.
К мясу тут же пошли помидоры, огурцы, зелень — кинза, базилик, еще что-то пахучее и правильное, сыр аджарский, лук, специи. Не забыл и про уголь. Потому что импровизация хороша, когда базовые вещи предусмотрены. Этому, кстати, футбол тоже учит. Ты можешь быть гением, но если забыл уголь, шашлык сам себя не пожарит.
Девчонки сперва пытались спорить, сколько брать, потом махнули рукой. Видимо, по выражению моего лица поняли, что сейчас я не просто парень с рынка, а человек с кулинарной миссией.
— Он так смотрит на баранину, — сказала Лена, — будто собирается не жарить, а воспитывать.
— Я собираюсь ее прославить, — поправил ее.
— Бедное животное, — тихо заметила Несса, но улыбалась.
Покупок набралось столько, что такси уже выглядело не героизмом, а безумием. И тут Батуми снова показал, что умеет жить по уму. За какие-то смешные три рубля нам организовали маленький автобусик. Не роскошный, конечно, но зато наш. Мы влезли туда вместе с пакетами, мясом, арбузами, сыром, зеленью, смехом и ощущением, что день и так удался, а вечер еще даже не начался.
И сел у окна, рядом навалились девчонки, покупки сложили как сумели, и автобус покатил к пристани. За стеклом плыл город — уже знакомый, уже немного свой. Утром он был загадкой. К вечеру стал воспоминанием, которое еще не закончилось.
— Хороший день, — тихо сказала Оля.
— Очень, — ответил тут же.
И это было чистой правдой.
Потому что иногда жизнь не требует подвигов, финалов и громких решений каждую минуту. Иногда ей достаточно города, в который ты вошел вовремя. Хорошей тренировки. Моря. Пяти любимых девчонок рядом. Рынка, где тебе продали правильную баранину. И дороги к яхте, откуда уже совсем скоро начнется новый кусок пути.
А путь у нас был серьезный. Следующий берег уже не наш. Следующий большой шаг — за границу прежней жизни.
Но это будет завтра.
А пока — Батуми, вечер, яхта и шашлык, который уже почти чувствовал на вкус.

----------

Глава 16 Пока Родина, привет Европа

Глава 16 Пока Родина, привет Европа
От Батуми мы отошли уже к вечеру, когда берег начал не то чтобы темнеть, а как-то мягко уходить в себя. Южные города вообще так умеют. Днем они шумные, пестрые, будто каждый второй торопится жить сразу за троих, а к вечеру сбрасывают с себя лишнее и становятся настоящими. Вот и Батуми остался у нас за кормой не как порт с причалом, рынком и таксистами, а как теплый, чуть влажный воздух, запах жареного мяса, камень на набережной, загорелые лица и поле, на котором мы с местными погоняли мяч так, будто знакомы сто лет.
Дан стоял у борта и смотрел, как берег тянется вдоль моря темной лентой. Где-то там, за домами, уже жили своей жизнью улицы, рынки, дворы, чужие разговоры на балконах, музыка из открытых окон. А у нас началась другая часть дороги. Та, ради которой все это путешествие и затевалось. Не просто пройтись по маршруту, не просто покрасоваться на яхте, не просто прокатить девчонок по морям, хотя и это, чего уж, тоже дело достойное. Нет. Мы уходили из своей страны. Временно, конечно. Но все равно — это был рубеж.
Такие вещи чувствуешь почти кожей. Иногда еще до того, как они происходят.
— Опять задумался, — тихо сказала Оля, подходя сбоку.
Обернулся, притянул ее к себе за талию. Она, как всегда, подошла без суеты, спокойно, будто знала, что именно сейчас мне нужна будет эта простая человеческая близость. И ведь знала. Они вообще меня читали слишком хорошо. Иногда даже обидно. Я еще только собираюсь что-то скрыть, а мои красавицы уже переглянулись и все поняли. Заговор против одного талантливого, но беззащитного гения.
— А я всегда думаю, — сказал Дан. — Просто иногда это заметно.
— Это когда у тебя лицо становится как у полководца перед картой Европы?
— Нет. Это когда я думаю о прекрасном.
— О ком именно? — сразу оживилась Наташка сзади.
Вот и все. Тишина закончилась. Пять секунд продержалась, уже достижение.
Снова обернулся. Все мои были здесь: Оля, Лена, Наташа, Маша и Несса. Несса, правда, еще не до конца привыкла к нашему темпу речевого боя, но уже вполне уверенно ориентировалась в интонациях, взглядах и опасных местах. И самое главное — научилась не теряться, когда на нее разом летит четыре женских реплики и одна моя, причем все по делу и все с подвохом.
— О море, конечно, — совершенно честно ответил. — Но море сегодня подозрительно похоже на вас. Красивое, опасное и требует правильного обращения.
Маша фыркнула:
— Слышали? Выкрутился.
— Не выкрутился, а красиво спасся, — поправила Лена.
— Это тоже футбольный навык, — заметил Дан. — Умение уходить из-под давления в ограниченном пространстве.
— Особенно когда соперник в юбке, — поддела Наташа.
— Вот именно. Самый сложный вид прессинга.
Они засмеялись, и стало совсем хорошо. Такие моменты любишь едва ли не больше победных матчей. Нет, победы — это святое. Но победа длится день, два, неделю. А вот это ощущение, что рядом твои люди, что вам никуда не надо притворяться, что можно просто стоять на палубе, слушать море и обмениваться легкими репликами, — это уже почти дом. Даже если дом сейчас идет двадцать пять узлов вдоль чужого берега.
И снова поднял взгляд к горизонту и почти сразу увидел серую точку. Потом вторую. Потом, когда солнце село ниже, они проявились отчетливее.
Сторожевики.
Ну конечно.
Игорь Сергеевич, наш капитан, стоял в верхней рубке, чуть повернув голову, словно и не смотрел туда вовсе. Но я-то понимал. Морской волк он был настоящий, а не подарочный. Видел все, что надо, и заранее.
Поднялся к нему.
— Наши друзья? — спросил, кивнув в сторону горизонта.
Он усмехнулся одними уголками рта.
— А у вас, Даниил, других и не бывает.
— Сопровождают?
— Скажем так… море большое, но хорошие люди иногда идут рядом.
— Чтобы плохие не подошли?
— И это тоже.
Дан хмыкнул. Государство не спало. И ладно. Пока не мешают, пусть сопровождают хоть эскадрой. Я вообще уже привык, что вокруг меня всегда есть второй слой реальности. Официальный — футбол, поездки, контракты, интервью. И неофициальный — люди, которые вроде бы просто рядом, суда, которые вроде бы случайно идут тем же курсом, двери, которые открываются чуть легче, чем должны, и проблемы, которые почему-то рассасываются еще до того, как успеют стать проблемами.
Сильная страна — это не только парады и гимны. Это еще и когда тебе дают делать свое дело и прикрывают спину так, чтобы ты не спотыкался о дурь мира.
Спустился обратно и хлопнул ладонями.
— Так, хозяйки моря и будущие покорительницы Европы, кто хочет помочь великому мастеру южного мангала?
— Ты же футболист, — заметила Маша.
— Я универсал, — сказал Дан. — Меня вообще жизнь готовила ко всему. В том числе к стратегически важному шашлыку на международном маршруте.
На самом деле уже давно прикидывал, как все сделать. На рынке в Батуми я взял отличную баранину, с жирком, как надо, не сухую, не пустую, а правильную. Курдюк тоже был. Помидоры, огурцы, зелень, сыр, арбузы — все это уже лежало в наших запасах, обещая вечер не просто приличный, а почти торжественный. А раз мы выходим на Стамбул, то и ужин нужен такой, чтобы запомнился. Не потому что последний на родной воде, нет. Последнее я не люблю. Сразу в этом слове какая-то похоронная интонация. А у нас ничего не кончается, у нас продолжается. Просто одна глава уходит в закат, а следующая уже поднимается из-за линии моря.
И вот уже мясо вынес на корму, где было удобнее возиться. Лена сразу засучила рукава.
— Командуй.
— Это опасное предложение, — сказал снова. — Я могу привыкнуть.
— Не бойся, — отозвалась Наташа. — Мы тебя быстро испортим обратно.
— Поздно, — заметила Оля. — Он уже безнадежен.
Несса смотрела с любопытством. Ей все это было немного в новинку — не сам шашлык, конечно, а вот именно наш способ собирать из обычного ужина маленький семейный праздник с подколами, толкотней плечами и постоянным ощущением, что все свои и всем хорошо. И тут же нарезал мясо крупными кусками, не мельчил. Шашлык не любит суеты и жадности. Если уж жарить, то жарить по-человечески. Лук полетел кольцами, соль, перец, немного сухих трав, чуть кислоты — без фанатизма, чтобы не забить вкус. Курдючный жир я тоже пустил в дело, отдельными ломтиками между кусками — пусть потом жар и дым сделают свою черную, ароматную магию.
— Пахнет уже так, будто все готово, — сказала Маша, наклоняясь ближе.
— Это потому, что у тебя душа правильная, — ответил. — Она заранее чувствует хорошие вещи.
— А если я сейчас украду кусочек?
— Тогда я тебя поймаю и заставлю резать зелень.
— Ужас какой.
— Вот именно. Поэтому стой смирно и любуйся мастером.
Наташка прыснула.
— Сам себя не похвалишь…
— Меня и так хвалят, — сказал Дан. — Но я люблю надежность.
Они крутились рядом, то помогая, то мешая, то споря из-за ножа, доски, миски, салфеток и еще бог знает чего. На самом деле это и была лучшая помощь. Когда вокруг жизнь, смех, голоса, тонкие руки, волосы, запах моря и продуктов — все получается вкуснее. Даже если с практической точки зрения одному было бы быстрее.
И вот уже оставил мясо доходить в маринаде на пару часов и поднялся вперед, на нос. Яхта шла ровно, мощно, без дерганья. Волна была не злой, а рабочей, длинной. Черное море сегодня вообще вело себя прилично, словно тоже понимало, что у нас переход серьезный. С берега тянуло уже не городом, а чем-то более диким — влажной зеленью, камнем, дальними склонами. Кавказ отступал медленно и с достоинством. Как сильный соперник, который не разваливается даже после финального свистка.
Уселся на на скамью, вытянул ноги. Рядом почти сразу устроилась Несса. Тихо, без лишних слов. Она иногда так делала — просто садилась рядом и молчала. И в этом молчании было больше нежности, чем в длинных речах.
— Ты грустишь? — спросила она негромко, подбирая слова по-русски.
— Нет, — ответил Дан. — Я запоминаю.
Она кивнула, поняла.
— Это важно?
— Очень. Потом, когда начнется другая жизнь, вот такие вечера вспоминаются лучше всего. Не трибуны, не вспышки, не газетные заголовки. А как море пахло, как берег уходил, кто рядом сидел.
Несса улыбнулась и положила голову мне на плечо.
— Тогда я тоже буду помнить.
— Обязана, — согласился. — А то я потом проверю.
— Строгий.
— Невыносимо.
Солнце сползало ниже, расплавляясь в воде. Берег уже стал темнее, рельефнее, а вдали все еще тянулись те самые серые силуэты. Ну и пусть. Пусть идут. Мне от этого даже спокойнее. Если кто-то решил, что лучший футболист мира, пять красивых девушек и государственная яхта могут спокойно ехать через полмира без пригляда, то это не романтик, а дурак.
Когда пришло время, Дан вернулся к мангалу. На яхте это дело требовало аккуратности, но у нас все было продумано. Место выбрали так, чтобы и ветер работал правильно, и искры не летели куда не надо. Моторист, тот самый молодой и слишком умный для своей простоватой маски парень, помог поставить все надежно и только сказал:
— Даниил, если что, водой подхвачу.
— Если что, я тебя сам на шампур посажу, — ответил с ухмылкой. — Но за заботу спасибо.
— Вот и помогай после этого людям, — вздохнул он с таким видом, что девчонки расхохотались.
Угли доходили медленно, как и положено. Настоящий жар не любит спешки. Дан проверял ладонью расстояние, смотрел, как уголь становится белесым по краям, как внутри тлеет правильная злая краснота. Потом начал насаживать мясо. Кусок, кусок, прослойка жира, снова мясо. Шампуры выстроились как маленький боевой расчет.
— Ого, — сказал капитан, подходя ближе. — Вы, я смотрю, не только по мячу.
— Игорь Сергеевич, я человек широкого профиля.
— Это я уже заметил.
— Вы лучше потом оцените. А то теория без практики — вещь пустая.
Он кивнул:
— Это вы и в футболе так думаете?
— Только так.
И вот тут началось то, ради чего вообще разводят огонь. Первый ряд шампуров лег на мангал, и почти сразу поднялся тот самый звук — тихое, злое шипение жира, который капает на жар. Потом пошел дым, густой, ароматный, правильный. Не просто запах мяса, нет. Запах дороги, лета, мужского ремесла, хорошего вечера и обещания, что сейчас всем станет очень хорошо.
Дан поворачивал шампуры быстро, не давая им застывать. Тут главное не упустить момент. Шашлык — он как атака. Если проворонил полсекунды, потом уже догоняй ситуацию, а это всегда хуже. Надо чувствовать. Когда жар усилился, я чуть сбрызнул мясо водой, где было немного вина и специй. Пар взлетел сразу, окутал меня, мангал, корму, и девчонки дружно ахнули.
— Дан, это издевательство, — простонала Маша. — Нельзя так пахнуть едой на голодных женщин.
— Можно, — сказал Дан. — Но это уголовно наказуемая нежность.
— Слышали? Он сам признался.
— Запишите в протокол, — добавила Наташа.
А они тем временем действительно хозяйничали на корме, рядом. Накрыли стол — да так, что любой ресторан удавился бы от зависти. На белой скатерти уже лежали горы зелени, блестели свежие помидоры, хрустели огурцы, ломтями краснел арбуз, светлел сыр, пахли травы. Оля аккуратно расставляла тарелки, Лена поправляла ножи и вилки, будто проводила предматчевую организацию, Наташа уже что-то тихо комментировала Маше, а та периодически пыталась то ли помогать, то ли красть сыр. Несса подхватывала за ними, быстро учась на лету.
И снова поймал себя на очень простой мысли: вот так и выглядит счастье, если не выдумывать лишнего. Не абстрактно, не книжно, не в виде громких формул. А когда ты стоишь у мангала на корме яхты, уходящей к Стамбулу, а рядом любимые люди накрывают стол, и море вокруг, и жизнь идет точно туда, куда ты ее и толкаешь.
Первые шампуры были готовы.Снял мясо в большую кастрюлю, пересыпал луком, накрыл, чтобы дошло в собственном жаре и соке. Следом пошла вторая партия, потом третья. Работы хватало, но это была приятная работа — ритмичная, понятная. Перевернуть, поддуть, чуть отвести от жара, снова вернуть, посмотреть на цвет, на корочку, на сок. На поле все примерно так же. Только там вместо углей — пространство, вместо мяса — эпизоды, а вместо шампуров — люди, которых нужно вовремя поставить в нужную точку.
Когда Дан наконец принес кастрюлю к столу, разговоры на секунду стихли. И это был лучший комплимент. Потому что аромат оттуда шел такой, что слова временно проиграли.
— Я официально люблю тебя еще больше, — сказала Маша.
— Поздно, — ответил со смехом, ставя кастрюлю. — Назад не принимаю.
— Какой ты жестокий.
— Это не жестокость. Это стабильность состава.
Капитан и моторист тоже присоединились. Специально их позвал. Не люблю, когда люди рядом работают, а праздник будто не для них. Тем более в море команда одна, хочешь ты того или нет. Тут не бывает совсем посторонних.
Яхту на время притормозили, почти застопорили ход. Не совсем, конечно, но так, чтобы можно было спокойно поесть без лишней качки и суеты. Море дышало вокруг спокойно, вечер густел, а берег шел где-то сбоку, уже более темный, почти ночной.
И полетело.
По-другому и не скажешь. Хороший шашлык вообще располагает к честности. Люди перестают делать вид, что им ничего не надо, и начинают жить нормально. Хлеб, мясо, зелень, сыр, арбуз, разговоры, смешки, короткие тосты без официоза. Даже Игорь Сергеевич расслабился и стал похож не на человека, способного одним взглядом остановить панику в порту, а просто на нормального мужика, которому вкусно и хорошо.
— Ну что, — сказал Дан, поднимая стакан. — За путь.
— За путь, — отозвались все.
— И за то, чтобы он был наш.
— Это обязательно, — кивнул капитан.
Мы ели долго, не торопясь, но и без аристократической тягомотины. Шашлык удался на славу. Сочный, мягкий, с тем самым дымом, который не перебивает, а подчеркивает. Курдюк сделал свое дело, лук тоже. Помидоры были такие, что их можно было есть молча и уважительно. Сыр оказался плотным, солоноватым, как раз под мясо. Арбуз вообще зашел как отдельная религия.
— И все-таки, — сказала Лена, — в каждом городе арбуз нужно сравнивать отдельно.
— Конечно, — ответил. — Это большая наука. Сложнее международной экономики.
— И какой сейчас счет? — поинтересовалась Наташа.
— Баку силен. Астрахань мощна. Волгоград держится. Сухуми красив. Батуми опасно хорош.
— Опасно хорош? — переспросила Оля, улыбаясь.
— Да. Потому что если после такого арбуза еще и шашлык, то человек перестает быть осторожным и начинает любить жизнь без оглядки.
— Ты и так ее любишь без оглядки, — тихо сказала она.
— Ну так я и человек опытный.
Потом, когда наелись уже все, причем по-честному, с запасом, разговоры растеклись, как теплый мед. Никто никуда не спешил. Девчонки почти расселись вплотную друг к другу и ко мне, кто на диванчик, кто на подушки, кто прямо боком, поджав ноги. А Дан вообще оказался окружен и частично присвоен. Впрочем, не возражал. В такой осаде сдаваться приятно.
Ночь входила в море медленно. Сначала ушло золото, потом розовое, потом все стало синим, а затем темным, но живым. Вдали мелькали огни берега. Иногда проходили чайки, уже ленивые, вечерние. А чуть позже появились дельфины. Сначала один всплеск, потом второй, потом темные спины рядом с яхтой, будто они решили проверить, кто тут такой умный плывет к Босфору с мангалом и девчонками.
— Смотрите! — вскрикнула Несса, и в ее голосе было столько детского восторга, что невольно улыбнулся.
Дельфины шли недолго, но красиво. Ломали воду легко, без усилия, как хорошие форварды входят в свободную зону — точно, вовремя, без лишнего движения.
— Вот кому не нужен тренер по физике, — пробормотал я.
— А ты бы и их потренировал, — сказала Маша.
— Если попросят, подумаю.
— Он не исправим, — вздохнула Наташа.
— Исправленный я вам не нужен, — сказал я.
— Вообще нет, — мгновенно отозвалась Оля.
Это было сказано просто, без театра, но так тепло, что у меня внутри что-то мягко сжалось. Вот за такие вещи и держатся люди. Не за громкие слова, а за спокойную уверенность в голосе близкого человека.
Дан откинулся спиной, чувствуя, как ко мне прижимаются с двух сторон, как чьи-то волосы щекочут шею, как кто-то лениво водит пальцами по моей ладони. Море шло рядом и под нами, яхта двигалась уже снова полным рабочим ходом, команда была на постах, двигатель ровно гудел, а весь мир на этот час сузился до темной воды, звездного неба и круга своих.
Наверное, именно в такие минуты и приходит настоящая тишина внутри. Не пустота, нет. А когда все на месте. Когда не надо никому ничего доказывать. Ты уже идешь. Уже сделал выбор. Уже взял своих с собой. И дальше остается только не врать себе и не отпускать штурвал судьбы, даже если физически его держит капитан.
Посмотрел назад, туда, где в темноте исчезал наш берег. Не видно уже было ничего определенного, только ночь, только даль. Но я все равно знал, где там страна. Большая, сильная, упрямая. Моя. Наша.
— А ведь она уже осталась за спиной, — сказал негромко.
Разговоры притихли. Все поняли сразу, о чем он.
— Пока только берег, — заметила Лена.
— Берег, да, — кивнул Дан. — Но и целая жизнь тоже. Та, которая была до этого дня.
Наташа подняла голову:
— Страшновато немного.
— Это нормально, — согласился. — Значит, все по-настоящему.
Маша молчала, что для нее вообще редкость. Оля смотрела вперед, в ночь. Несса сжала мою руку. Даже капитан, сидевший чуть в стороне, будто стал внимательнее.
И вдохнул морской воздух поглубже. Соленый, теплый, густой.
— Слушайте меня все. Не грузитесь. Все хорошо будет. Я обещаю.
Иногда такие слова нельзя говорить просто так. Их или говоришь целиком, всем собой, или лучше молчать. Я сказал именно так. Потому что знал: им сейчас нужен не анализ, не рассуждения, не перечисление рисков. Им нужна опора. И если уж судьба сделала меня для этих людей центром тяжести, значит, надо держать.
— Обещаешь? — тихо спросила Оля.
— Да.
— Тогда все хорошо, — сказала она.
И все кивнули. Вот так просто. Без клятв, без надрыва. Они знали. Верили. И это доверие грело сильнее любого пледа.
Потом разговоры снова пошли — тихие, неспешные, почти сонные. О всяком. О том, как встретим Стамбул. О том, какая там будет погода. О том, как Несса снова попробует торговаться на французский манер и наверняка всех очарует. О том, что я обещал показать Босфор так, будто это личный коридор для нашей яхты. О том, что Маше обязательно нужно будет найти в городе музыку. О том, что Наташа опять хочет на рынок, потому что без рынка город не считается. О том, что Оля уже заранее беспокоится, как мы там разместимся и не забудем ли что-нибудь важное. О том, что Лена, конечно, все уже мысленно разложила по полочкам и, вероятно, давно составила бюджет нашего вторжения в Европу.
— Я не составляла, — сказала она.
— Пока нет, — уточнил.
— Пока нет, — призналась она, и мы все засмеялись.
Потом одна за другой девчонки начали уставать. День в Батуми был длинный, а море, еда и вечерняя нега добивают даже самых стойких. Мы еще посидели немного, потом стали расходиться по каютам. Я задержался на палубе дольше всех.
Мне нравятся такие ночные часы в пути. Когда почти все уже легли, команда работает тихо и уверенно, и можно просто стоять у борта, слушать воду и думать не спеша. Внизу глухо урчал двигатель, над головой звезды, впереди Турция, Босфор, Европа, контракты, новый клуб, новая страна. Все большое. Все серьезное. И в то же время — все правильно.
И мысли — Я ведь сам это выбрал. Никто меня не тащил. Ни судьба, ни демиурги, ни чиновники, ни агенты. Да, мир сложился особым образом. Да, шансов мне отсыпали щедро. Да, я видел больше, чем обычный парень в восемнадцать лет. Но шаг все равно делал я. И вот теперь мы шли к Стамбулу, а за ним уже маячила вся остальная Европа — с ее стадионами, языками, клубами, соблазнами, проверками. Пусть. Мне туда и надо.
И усмехнулся сам себе.
Ну а как иначе? Если уж родился, чтобы ломать привычные потолки, значит, нечего скромничать у дверей.
Ночью все же спустился в каюту. Там уже спали вповалку, частично по местам, частично с нарушением всякой морской дисциплины. Оля свернулась у стенки, Лена спала спокойно и ровно, Наташа умудрилась занять пространство так, будто в прошлой жизни была полководцем, Маша во сне что-то недовольно пробормотала и утащила на себя край простыни, а Несса, похоже, уснула последней, но тоже не дождалась моего прихода.
Постоял минуту, глядя на них, и снова почувствовал ту самую простую, мощную благодарность жизни. Не за успехи даже. Не за голы. Не за кубки. А за то, что мне есть ради кого становиться сильнее.
Утро пришло рано. Морское утро вообще не любит валяться в постели. Оно врывается светом, воздухом, звуком воды и сразу требует жить. Дан поднялся первым из наших, быстро умылся и вышел наверх.
И почти сразу понял: подходим.
Воздух был уже другой. Не лучше и не хуже — другой. В нем чувствовалась иная земля, иной берег, другой ритм. На горизонте сквозь легкую дымку проступал город. Огромный, раскидистый, многослойный. Стамбул не вырастал из моря внезапно, как декорация. Он постепенно собирался из пятен, линий, силуэтов, мачт, башен, домов, движения. Чем ближе, тем отчетливее становилось: это не просто еще один порт. Это узел. Перекресток. Ворота.
Оперся на поручень и смотрел вперед, не отрываясь.
За спиной послышались шаги, потом еще, потом приглушенные голоса. Конечно, все высыпали наверх почти сразу. Такие вещи проспать невозможно.
— Уже видно? — спросила Маша хрипловатым после сна голосом.
— Уже, — сказал ей.
Они встали рядом. Кто-то кутаясь в легкую кофту, кто-то щурясь на солнце, кто-то молча, кто-то с вопросами в глазах. И всех, он это чувствовал, чуть дергало. Совсем немного. Но дергало. Новая страна — это всегда не только любопытство. Это еще и неизвестность. Даже когда ты едешь туда не бедным родственником, а звездой мирового футбола на собственной яхте.
— Ну что? — спросила Наташа.
— Все хорошо будет, — сказал он, не оборачиваясь. — Только так. И навсегда.
Тишина была короткой, но плотной. И снова чувствовал, как они снова принимают эти слова внутрь, устраивают их в себе, как нечто надежное.
— Мы верим, — тихо сказала Оля.
— Я знаю.
Город становился ближе. Уже различались очертания берегов, движение судов, какие-то крупные здания, пятна домов на склонах. Солнце поднималось, и вода под ним серебрилась так, будто сама прокладывала нам дорогу.
Капитан отдавал команды спокойно, без лишней суеты. Моторист уже был внизу, наверняка проверяя все в последний раз, хотя и без того там все работало как часы. Сторожевики на горизонте больше не бросались в глаза, но я почему-то был уверен: если обернуться и поискать, найдутся. Хорошие люди умеют не мешать.
А он стоял на палубе среди своих и смотрел на Стамбул. Еще шаг — и начнется новая глава. Уже не прогулка, не переход между своими берегами, а настоящий вход в другой мир. В тот, где мне предстояло не просто играть, а доказывать, расширять границы, учиться, побеждать, строить будущее. Для себя. Для них. Для страны, что осталась за спиной, но никуда из меня не делась.
И вот вдруг улыбнулся.
Да чего нас дергать-то должно, если честно?
Мяч круглый везде. Поле одинаково честно для сильных. Люди влюбляются на всех языках. А путь признает только тех, кто не тормозит перед поворотом.
— Ну что, — сказал, обнимая своих взглядом и рукой, насколько дотянулся. — Здравствуй, Стамбул. Мы пришли.
И город впереди как будто действительно становился все ближе, отвечая.
И будто бы ответ понеслось:
* * *
Баку, Баку, остался в прошлом
Я не скучаю, я болею
Ты был великим и был ты разным
Я помню все, не забываю
И отношение людское
Что душу грело день за днём
Вот так, накатывает прошлое
И все о нём, о нём, о нём
И говор тот многоязык
Смешение наций, это сила
Ну, а теперь, чего-то сник
То было, нет уже, но было
И летний зной, что душу согревал
И осень теплая, вот так картина
Зима, январь и дождь крепчал
А как мороз, так нету хлеба, но все едино
Весна, весна, на улице весна
В душе тепло, на лицах тут улыбки
Хотелось так тепла
И получали, безо всякой скидки
И снова лето, и крик то…дондурма
Сорвешься, купишь, бело — сладко
Да то мечта, мечта, мечта
И вот загадка, да загадка
Куда все делось?
Вдруг исчезло
Как будто растворилось?
Ну право дело
Ну ладно…. море, море, море
И шум прибоя по ночам
Теперь вот глянешь, чисто поле
Тогда? Да что? Я все отдам
А Каспий примет, он безбрежный
Седые волны смоют всё
И лишь улыбкой безмятежной
Напомним мы про всё, про всё
Про всё, что было, что осталось
В душе и памяти всего-лишь
Картинка враз мигнула, растворилась
И не поймешь, то помнишь или спишь?
Да, нет, все помним мы
И то совсем не сны
Мы с ним разлучены
И души от корней оторваны
Безжалостно и грубо, от души
И значит все, прости, прости
И до свидания город прошлый
На что метания? Он все одно не настоящий
Тот, настоящий, остался в прошлом
Мигнул, мигнул и враз сменился
И сразу стало ни о чём
Лишь в памяти картинкой остался…….

----------

Глава 17 Стамбул. Город контрастов, футбола и кожи

Глава 17 Стамбул. Город контрастов, футбола и кожи
К полудню яхта уже мягко входила в стамбульскую суету, и сам город сначала показался не городом, а огромным театром, поставленным сразу на двух материках. Минареты, купола, белесые дома на склонах, ржавые баржи, паромы, чайки, крики портовых рабочих, гул моторов, соленый воздух, смешанный с жарой, углем, рыбой и чем-то пряным — все это налетело разом, как если бы море вдруг решило заговорить сразу на десяти языках.
Девушки уже собирались сойти на берег, перебрасывались шляпами, очками, сумками, кто-то смеялся, кто-то всматривался вперед, а Дан, стоявший у поручня, неожиданно поднял руку.
— Стоп, красавицы. Не разбегаться, — сказал он с той спокойной уверенностью, после которой обычно и капитан, и девчонки, и даже случайные прохожие почему-то начинали слушаться. — В такой город без вступления нельзя. Это все равно что выйти на поле финала без разминки.
— Ох, — протянула Маша, уже смеясь. — Сейчас начнется лекция.
— Не лекция, а ликбез с видом на Босфор, — поправил Дан. — Игорь Сергеевич, а чай у нас найдется?
Капитан только хмыкнул, как человек, давно понявший, что спорить с молодым чемпионом бесполезно, если тот уже что-то придумал. Через несколько минут на верхней палубе поставили чайник, чашки, нарезали лимон, разложили печенье, а Дан рассадил всех вокруг стола так, будто собирался не историю рассказывать, а разыгрывать комбинацию перед решающим матчем.
Он сел вполоборота к городу, поставил локти на стол и некоторое время молча смотрел на берег.
— Ладно, — сказал он наконец. — Если коротко, то Стамбул — это один из тех городов, где история вообще не умеет ходить спокойно. Она тут всегда бегает, дерется, торгуется, строит дворцы, жжет флоты и спорит о Боге.
Девушки прыснули. Оля подперла щеку ладонью. Несса слушала особенно внимательно: ей нравилось, как Дан говорил о местах, будто знакомил их не с географией, а с живыми существами.
— Началось все, — продолжил он, — очень давно. Еще в VII веке до нашей эры сюда пришли греки из Мегары и основали город Византий. Место они выбрали не просто удачно, а почти нагло удачно. Тут пролив, тут торговые пути, тут можно контролировать движение между Черным и Средиземным морями. То есть уже тогда люди понимали простую вещь: если ты сидишь на таком перекрестке — ты либо станешь богатым, либо тебя будут пытаться отобрать.
— И что, сразу стали пытаться? — спросила Наташа.
— Еще как. Город переходил из рук в руки, воевал, подчинялся, отбивался. Но по-настоящему великая история началась, когда римский император Константин в IV веке решил сделать здесь новую столицу империи. Он понял, что старый Рим — это хорошо, но мир уже слишком велик, и центр тяжести смещается на восток. Так появился Константинополь. Формально — Новый Рим. А по сути — город, которому было суждено стать сердцем целой цивилизации.
Он говорил легко, без профессорской важности, будто пересказывал старый, хорошо знакомый матч: где был перелом, кто ошибся, кто угадал ход раньше других.
— Потом пришла Византия. Тысяча лет блеска, интриг, войн, торговли, храмов, императоров, богословских споров и такого количества заговоров, что любой современный кабинет министров на их фоне — кружок юных натуралистов. Здесь возвели Святую Софию. И не просто церковь, а заявление миру: мы можем так, как никто не может. Здесь сходились купцы, паломники, воины, наемники, ученые. Город был богатейший, красивейший, почти неприступный. Эти стены веками держали всех подряд.
— Почти? — тихо спросила Лена.
— Почти, — кивнул Дан. — Потому что нет ничего вечного, если вокруг слишком много желающих доказать обратное. Были арабы, были болгары, были русы, были крестоносцы. Кстати, вот тут особенно любопытно. В 1204 году крестоносцы, которые вроде бы шли освобождать Святую землю, взяли и разграбили Константинополь. Христиане христиан, между прочим. Иногда история прекрасно показывает, что лозунги — это одно, а золото и власть — совсем другое.
— Узнаваемо, — сухо заметила Маша.
— Вот именно, — усмехнулся Дан. — После этого город оправился, но уже не стал прежним. Ослабел. А потом пришли османы. И в 1453 году султан Мехмед Второй взял Константинополь. Это был конец Византии и начало новой эпохи. Для всего региона — огромный перелом. Город стал столицей Османской империи. Храмы превращались в мечети, строились дворцы, базары, бани, школы, караван-сараи. Он не умер — он переоделся и снова стал главным.
Над водой пронеслась чайка. Где-то сбоку взревел паромный гудок.
— Османский Стамбул несколько веков был одним из центров мира, — продолжил Дан. — Огромная империя, три континента, войны с Европой, Кавказом, арабским миром. Тут принимали послов, тут решали судьбы земель, тут копили богатства, тут же и застревали в собственной тяжести. К девятнадцатому веку империя начала уставать. Европа менялась быстрее. Промышленность, армии, финансы — все шло вперед, а Османская империя уже не всегда успевала.
— А потом Турция? — спросила Несса.
— Потом война, распад империи и Ататюрк, — сказал Дан. — Мустафа Кемаль сделал то, что удается нечасто: взял обломки старого мира и собрал из них новое государство. Столицу перенесли в Анкару, чтобы показать: начинается другая эпоха, менее имперская, более национальная, современная. Но Стамбул от этого не перестал быть Стамбулом. Да, он больше не столица, но это культурное сердце, торговый центр, огромный порт, место, где Восток и Запад не просто встречаются, а живут бок о бок, спорят, торгуют и подмигивают друг другу.
Он поднял чашку, сделал глоток и посмотрел на город с такой улыбкой, будто тот был его старым знакомым.
— Вот поэтому тут нельзя просто сойти на берег и сказать: «Ну, дома как дома». Нет. Тут каждый камень делает вид, что ему все равно, а сам помнит императоров, султанов, монахов, янычар, купцов и шпионов. И еще одно. В такие города надо входить с уважением. Они это чувствуют.
Некоторое время все молчали. Даже Маша, обычно первая готовая сострить, просто смотрела на купола вдали.
— Так, — бодро сказал Дан, хлопнув ладонями по столу. — Ликбез окончен. Чай выпит. Теперь можно идти и проверять, не наврал ли я.
— Ты невозможный, — сказала Оля, но в голосе ее звучала гордость.
— Зато полезный, — ответил он.
И Стамбул наконец дождался их на берегу.
Сойти с яхты и оказаться в городе было все равно что шагнуть из одной плотности воздуха в другую. На причале теснились грузчики, рыбаки, продавцы воды, мальчишки с подносами, мужчины в рубашках с закатанными рукавами, женщины в светлых платьях и платках, иностранцы с фотоаппаратами, моряки, полицейские, чайки, кошки и бесконечный шум жизни, который не утомлял, а подхватывал.
Они шли сначала вдоль порта, и город раскрывался слоями. С одной стороны — старые стены, арки, лестницы, потемневший камень, кривые улочки, по которым будто недавно прошли века. С другой — витрины, автобусы, автомобили, вывески, ряды кафе, какие-то мастерские, толпы спешащих людей. Пахло жареной рыбой, бензином, морем, кофе, табаком и специями. Издали тянулся призыв муэдзина, и на секунду весь этот гул будто собрался в одну ноту.
Для большинства девушек все это было первым большим европейско-восточным городом сразу. Несса бывала за границей, но и для нее Стамбул имел особый вес. Остальные, кроме Дана и Маши, вообще впервые видели мир по ту сторону привычного пространства, и это читалось во взглядах: они впитывали все подряд — двери, окна, мостовую, вывески, лица, лодки, купола.
— Как будто сразу несколько городов наложили друг на друга, — тихо сказала Лена.
— И никто не отменил ни один, — кивнул Дан.
Машка, помнившая Мексику и сумасшедший чемпионат мира, оглядывалась с видом человека, который уже понял главное: мир огромен, и в нем не обязательно все должно быть правильно, чтобы быть красивым.
— Тут даже хаос нарядный, — заявила она.
— Это потому что восточный, — ответил Дан. — У нас хаос обычно сначала матерится, потом чинит табурет.
Они смеялись и шли дальше. У причала старики играли во что-то вроде домино и спорили так, будто на кону стоял не вечерний досуг, а судьба пролива. На одной улице мальчишки гоняли тряпичный мяч между тележками. На другой через раскрытую дверь мастерской было видно, как мастер бьет молоточком по меди. Над головой сушилось белье, рядом стояла новенькая иномарка, а через минуту за углом открывался вид на старую мечеть, и все снова складывалось в странно цельную картину.
Стамбул и правда был городом контрастов, но не тех, что ради газетной фразы. Он просто отказывался выбирать одно лицо. И это Дану нравилось. Он шел вперед легко, как всегда, и девушки невольно держались ближе к нему — не потому, что боялись, а потому что рядом с ним любое новое место сразу становилось чуть понятнее, чуть дружелюбнее.
Когда жара наконец напомнила о себе всерьез, а впечатлений уже набралось на целую неделю разговоров, первой сдалась Наташа.
— Все, — заявила она. — История — хорошо, виды — хорошо, Восток и Запад — прекрасно. Но я хочу есть.
— Наконец-то здравая мысль, — одобрил Дан. — Идем искать настоящее.
Настоящее нашлось в небольшом кафе, не слишком нарядном снаружи, но полном запахов, от которых даже самый воспитанный человек быстро забывает о достоинстве. Внутри было прохладнее, стены украшали медные подносы и выцветшие фотографии, в углу бормотал телевизор, а хозяин с усами такого масштаба, будто на них держалась часть османского наследия, приветствовал гостей с той теплотой, которую узнают сразу: здесь умеют кормить.
Дан почти не заглядывал в меню. Он быстро переговорил с хозяином, задал несколько вопросов, кивнул и вернулся к столу с видом человека, обеспечившего команде правильный тактический рисунок.
— Сейчас будет, — сказал он. — И не торопитесь. Турки в еде понимают.
Когда принесли первое блюдо, девчонки на секунду просто замолчали. На больших тарелках лежали разрезанные пополам, туго свернутые лаваши, поджаренные до легкой золотистой корочки. Изнутри сочилось мясо — где баранина, где курица, где говядина, — сок смешивался с соусом, с тонко нарезанным луком, зеленью, помидорами. Рядом подали сыр, свежие огурцы, острый перец, несколько видов салатов, тарелки с ароматной зеленью, оливки, что-то кисломолочное, лепешки и еще соусы, от одного вида которых уже хотелось откусить половину мира.
— Это что, шаурма? — недоверчиво спросила Оля.
— Она самая, — подтвердил Дан. — Только не та, что потом где попало будут крутить на бегу, а нормальная, уважающая себя родственница.
Маша взяла половинку обеими руками, осторожно надкусила — и тут же закатила глаза.
— Все, — сказала она с набитым ртом. — Я остаюсь в Турции.
— Сначала доешь, потом решим вопрос с гражданством, — ответил Дан.
Девушки ели и смеялись, перебивали друг друга, менялись кусочками, спорили, у кого вкуснее. Баранина была насыщенной и пряной, курица — мягкой и сочной, говядина — плотной, с дымком. Лаваш хрустел по краям и пропитывался соком внутри. Зелень освежала, сыр добавлял солоноватую мягкость, соусы собирали все воедино.
— И почему у нас такого нет? — спросила Лена.
Дан пожал плечами.
— Потому что многие хорошие вещи сначала долго идут, а потом внезапно оказываются везде. Запоминайте. Еще пригодится.
Хозяин, заметив искренний восторг, расплылся в улыбке и сам принес чай — крепкий, янтарный, в небольших стаканчиках. За чаем появились сладости: пахлава, рахат-лукум, что-то ореховое в сиропе, тонкие рулетики из теста с медом и фисташками.
— Это уже нападение, — сказала Наташа. — Нас хотят отсюда вынести.
— Я сопротивляться не буду, — призналась Несса.
Разговоры за столом текли лениво и счастливо. Обсуждали город, людей, вкус мяса, странную мягкость турецкого хлеба, сладость чая, то, как непривычно и хорошо чувствовать себя чужими и при этом не потерянными. Дан время от времени вставлял короткие реплики, пояснял, откуда что пошло, как в Турции любят подавать мясо, почему чай здесь — почти отдельный язык общения. Девчонки слушали уже не как ученицы, а как свои: привыкли, что в нем странным образом уживаются талант футболиста, повадки уличного шутника, голова экскурсовода и аппетит человека, который умеет жить со вкусом.
Из кафе они действительно выбрались не быстро. Почти с сожалением.
— Если так будет в каждом городе, — заметила Оля, — мы до Франции доберемся шариками.
— Неправда, — возразил Дан. — Мы шариками не доберемся. Мы спортивные люди. Мы доберемся очень красивыми шариками.
Прогулка продолжилась, и постепенно улицы привели их туда, где город уже не просто жил, а шумно торговал собой. Рынок начинался с фруктов — горы персиков, инжира, винограда, дынь, арбузов, абрикосов. Все светилось, пахло, блестело, продавцы зазывали, как артисты. Дан купил арбузы, небольшие дыни, еще каких-то фруктов, и все это тут же обещали донести до причала.
Но на этом разумная часть закупки закончилась.
Потому что за фруктами начался вещевой ряд.
А там висела кожа.
Черная, коричневая, темно-вишневая, мягкая, плотная, короткая, удлиненная, с поясами, без поясов, с молниями, с прострочкой, с отложными воротниками. Летняя жара мгновенно проиграла эстетике, и Дан остановился так резко, будто увидел открывшийся фланг.
— О нет, — сказала Лена, сразу все поняв по его лицу.
— О да, — сказал Дан.
— Сейчас июль, — напомнила Оля.
— А куртки вечны, — философски ответил он.
Они еще смеялись, когда один из торговцев всмотрелся в него внимательнее, потом хлопнул себя по груди и что-то быстро сказал соседу. Сосед вытянул шею, третий уже явно был уверен, четвертый почти кричал. Через минуту вокруг началось то самое чудо узнавания, которое в футбольных странах распространяется со скоростью пожара по сухой траве.
— Дан! Латин! Русский! Футбол! — посыпалось со всех сторон.
Он обреченно, но весело вздохнул.
— Ну все, пропали, — пробормотал он.
Пропали, конечно, не в плохом смысле. Просто через пять минут вокруг собралась уже добрая половина ряда. Кто-то жал руку, кто-то вспоминал чемпионат Европы, кто-то изображал его голы, кто-то пытался говорить по-русски, кто-то по-французски, кто-то просто сиял. Девушек осмотрели с уважительным изумлением, и кто-то даже выдал фразу, которую перевели сразу трое:
— Лучший футболист мира и его цветник!
Маша согнулась от смеха.
— Все, Дан. Теперь это официально.
— Лучше цветник, чем огород, — невозмутимо ответил он.
А потом начался выбор курток. Девушки поначалу пытались возмущаться, что в июле такое покупать безумие, но рынок уже вошел в азарт. Им выносили модели одну за другой, набрасывали на плечи, крутили перед зеркалами, спорили, что кому идет, хлопали руками, восхищались волосами, фигурой, посадкой.
Оля неожиданно отлично смотрелась в светло-коричневой мягкой кожанке. Лене подобрали темную, короткую, почти дерзкую. Наташе — приталенную черную. Маше — ярковатую, огненную, с чуть хулиганским силуэтом. Нессе — кремовую, почти европейскую, но с турецким изяществом в деталях.
— Ты это заранее задумал? — прищурилась Наташа.
— Я просто человек дальнего планирования, — ответил Дан.
Про себя он только усмехнулся. Впереди были Афины, и память о другой жизни настойчиво подсовывала картинки летних меховых магазинов и туристического безумия, но это он пока оставил при себе. Пускай сюрпризы раскрываются вовремя.
Торг был отдельным спектаклем. Главный продавец, круглолицый и темпераментный, уверял, что для такого гостя дает невероятную скидку — чуть ли не восемьдесят процентов, и только потому, что футбол, дружба и судьба.
— Восемьдесят — это подозрительно, — сказал Дан. — Значит, вы изначально хотели меня ограбить.
Толпа грохнула смехом.
— Нет-нет! Лучший товар! Лучший товар!
— Тогда честно. Двадцать процентов.
Продавец схватился за сердце так выразительно, что ему можно было давать театральную премию.
— Ты убиваешь моих детей!
— У вас их сколько? — поинтересовался Дан.
— Столько, сколько нужно для такой скидки!
Турки хохотали уже в голос. В итоге торговались долго, красиво, с размахом, вмешивались соседи, случайные советчики, какой-то старик с четками, мальчишки, которые вообще пришли посмотреть на чемпиона. Сошлись на тридцати процентах и рукопожатии, которое встретили как подписание международного договора.
Куртки аккуратно упаковали, записали адрес яхты и поклялись доставить все прямо к причалу.
— Доставят? — тихо спросила Лена.
— Конечно, — сказал Дан. — Тут уже дело чести. Еще табличку повесят: здесь одевался лучший футболист мира и его цветник.
— Перестань, — смеясь, толкнула его Оля.
Но на этом рынок их не отпустил. Кто-то принес мяч. Кто-то оттащил в сторону пару тележек. Еще кто-то руками обозначил ворота между ящиками и тюками ткани. Через несколько минут прямо посреди рынка возникло поле — кривое, шумное, абсолютно нелепое и оттого прекрасное.
Дан скинул пиджак, закатал рукава.
— Ну что, господа коммерсанты, — сказал он. — Показывайте, как вы тут торгуетесь ногами.
Матч получился именно таким, каким и должен был быть в Стамбуле: шумным, веселым, горячим. На маленьком пространстве мяч прыгал от ящика к ящику, продавцы играли в сандалиях, мальчишки — босиком, кто-то пытался финтить, кто-то просто летел напролом, все спорили, смеялись, кричали. Дан сначала играл вполсилы, больше подыгрывал, отдавал пасы, подставлял корпус, подшучивал. Потом один усатый торговец попытался обыграть его «между», неудачно, но нагло. Дан одобрительно кивнул, тут же сделал ответную паузу, убрал мяч пяткой и мягко забросил на голову рыжему мальчишке, который с двух шагов переправил в импровизированные ворота.
Аплодировали все.
Потом Дан и сам забил — не силой, а красотой. Принял на грудь, развернулся в тесноте, качнул одного, пропустил между ног другому, и с носка пробил в угол между корзиной с апельсинами и перевернутым ящиком. Апельсины, к счастью, не пострадали, но зрители кричали так, будто финал Кубка Европы неожиданно перенесли на базар.
Девушки смотрели на него и только качали головами.
— Невозможный, — снова сказала Несса.
— И невероятный, — добавила Оля.
— И любимый, — негромко закончила Наташа.
Сам Дан в этот момент просто был счастлив. Ему вообще шли такие эпизоды — где нет официоза, нет трибун, нет газет, а есть мяч, люди, смех и мгновенное братство через игру.
С рынка они вырвались слегка оглушенными, увешанными пакетами с фруктами, впечатлениями и чужими улыбками. Казалось бы, пора было возвращаться на яхту, лечь в тень, переваривать день и жить дальше. Но море было рядом, жара никуда не делась, а сам факт, что они в Стамбуле и еще не искупались, Дану казался почти организационной ошибкой.
— Нет, — сказал он. — Так не пойдет. Город городом, а пляж по расписанию.
До подходящего берега добрались ближе к вечеру, когда солнце стало мягче. Пляж оказался не открыткой, а живым местом: песок вперемешку с мелкой галькой, местные семьи, мальчишки с мячом, девушки в ярких купальниках, продавцы кукурузы, запах соли и нагретой воды. Но в этом и было удовольствие — никакой музейности, только лето и море.
Они почти бегом добрались до воды. Первой вбежала Маша, подняв фонтан брызг и визгнув так, будто море обязано было обратить внимание именно на нее. За ней Оля, потом Лена, потом Наташа и Несса. Дан чуть задержался, глядя, как солнце ложится на воду, как светятся мокрые плечи, как девушки смеются, зовут его, машут руками.
Потом и он вошел в море.
Вода после длинного дня показалась благословением. Теплая, живая, с легкой вечерней прохладой в глубине. Они плавали, ныряли, брызгались, перетягивали Дана каждый к себе, пытались утопить, получали ответный шквал воды, хохотали так, что на них оборачивались с улыбками.
Потом сидели на песке, обсыхая. Дан лежал на локтях, девушки устроились вокруг, кто рядом, кто полулежа, кто упираясь плечом в его бок. Город вдалеке светлел куполами и огнями, море тихо шуршало, а день наконец начал складываться в приятную усталость.
— Хороший город, — сказала Лена.
— Очень, — согласился Дан.
— Ты в каждом городе будешь устраивать и лекцию, и матч, и гастрономический переворот? — спросила Маша.
— Если здоровье позволит, — ответил он.
— А если не позволит?
— Тогда ограничусь матчем.
На яхту они вернулись уже в сумерках. Там их ждали доставленные куртки — конечно же, в полном порядке, аккуратно упакованные. Дан, увидев это, только довольно кивнул.
— Я же говорил. Честь.
Ночь ложилась на Стамбул медленно и красиво. Огоньки отражались в воде, где-то вдали тянулись огни мостов, ветер стал мягче. Когда яхта наконец снялась и пошла на выход, девушки еще долго стояли на палубе, глядя, как город остается за спиной.
А впереди уже была новая вода, новая дорога и Греция.

----------

Глава 18 Пока Стамбул, привет Афины — мы скоро

Глава 18 Пока Стамбул, привет Афины — мы скоро
Босфор встретил их не просто как пролив, а как последняя живая рамка между уже пройденным и тем, что только начиналось. Яхта шла уверенно, мощно, с ровной вибрацией корпуса, и Стамбул постепенно расходился по сторонам, будто не отпускал сразу, а давал возможность оглянуться еще раз.
Девушки уже были на верхней палубе, кто у борта, кто в кресле, кто с чашкой чая. Дан прислонился к поручню и смотрел вперед с тем спокойным, собранным выражением, которое появлялось у него и перед матчами, и перед дальними дорогами. Он любил момент выхода. В нем всегда было что-то правильное: берег еще рядом, но ты уже не принадлежишь ему полностью.
По обе стороны поднимался город. Где-то плотнее, где-то свободнее. Белые дома каскадом сползали к воде, минареты чертили небо, мимо проходили суда, катера, баржи, паромы. Европа и Азия стояли друг напротив друга так близко, что почти можно было поздороваться через воду.
— Вот ведь странно, — сказала Несса. — Смотришь — и понимаешь, что это правда граница континентов. Но выглядит она не как линия, а как разговор.
Дан повернул к ней голову и улыбнулся.
— Хорошо сказала.
— Это я у лучших экскурсоводов учусь.
Оля, щурясь на солнце, посмотрела сначала на один берег, потом на другой.
— И мы правда вот так идем из Азии в Европу?
— Формально да, — ответил Дан. — А по ощущениям мы давно уже в большом мире.
Наташа тихо толкнула его плечом.
— Это ты сейчас красиво сказал или задумался?
— Одно другому не мешает.
Босфор тянулся и менялся на глазах. То казался почти парадным, то деловым, то вдруг уютным, когда у воды показывались небольшие дома, лестницы, прибрежные кафе, рыбаки. Девушки то болтали, то замолкали, просто глядя. Иногда в такие минуты слова и правда были лишними.
— У тебя есть это лицо, — заметила Лена.
— Какое?
— Которое бывает, когда тебе по-настоящему хорошо. Не когда ты смеешься, а когда собираешь в себя момент.
— А еще какое у меня есть лицо? — поинтересовался Дан.
— Самодовольное, — быстро вставила Маша.
— Неправда, — возразила Оля. — Уверенное.
— То есть самодовольное, но красивое, — подвела итог Маша.
Он рассмеялся, притянул ее к себе, чмокнул в висок и снова посмотрел вперед. Стамбул уже отодвигался назад, но не исчезал — просто становился частью маршрута, одним из тех мест, которые потом будут вспоминаться долго и сразу всем телом: жарой, вкусом, светом, шумом, рынком, морем.
Когда пролив наконец остался позади и впереди развернулось Мраморное море, все как-то выдохнули. Переход действительно был не маленький. До Афин еще идти и идти, но именно это и нравилось. Их путешествие не было перегоном из точки А в точку Б. Оно было жизнью на воде.
На Мраморном море ритм сразу стал другим. Уже не тесный пролив с его берегами, судами и постоянным зрительным движением, а простор, в котором можно растянуться, расслабить плечи и просто плыть. Яхта шла ровно, солнце стояло высоко, а ветер наконец начал работать не против, а в удовольствие.
Через какое-то время все устроились на палубе кто как мог. Оля читала что-то, правда каждые пять минут отвлекаясь на море. Несса лежала в шезлонге в больших темных очках. Наташа устроилась на носу, свесив ноги. Маша вертелась сразу везде. Лена, как обычно, умела и отдыхать красиво, и наблюдать так, будто все запоминала для будущей жизни.
Дан какое-то время просто валялся рядом, потом вдруг сел.
— Арбузы, — сказал он.
— Что арбузы? — не поняла Маша.
— Мы их купили не для украшения кормы.
Через несколько минут на столе уже появились большие ломти холодноватого, сочного арбуза. Нож блестнул, сок потек по доске, и настроение сразу стало еще летнее. Все потянулись к тарелкам, откусывали, смеялись, стряхивали капли с рук.
— Вот это правильно, — удовлетворенно сказала Наташа. — Море, солнце, арбуз. Цивилизация все-таки не зря старалась.
— Там еще дыни, — напомнил Дан.
— Не торопи счастье, — ответила Оля.
Арбузы съели с таким азартом, будто целый день голодали. Потом кто-то вспомнил про доставленные куртки. И тут началось то, ради чего, возможно, все и было куплено.
— Нет, — сразу сказал Дан, заподозрив недоброе. — Я уже вижу эти лица.
— Какие лица? — невинно спросила Маша.
— Заговорщицкие.
— Поздно, — объявила Лена. — Показ мод.
Куртки достали, развесили, распаковали окончательно. И через минуту палуба действительно превратилась в импровизированный подиум. Девушки натягивали кожанки поверх купальников, поправляли воротники, закатывали рукава, обменивались, примеряли чужие, снова возвращались к своим.
Это было совершенно нелепо, потому что вокруг июль, море, солнце и жара. И одновременно это было чертовски красиво.
Оля в мягкой светло-коричневой куртке выглядела спокойной, взрослой, почти кинематографичной. Лена — резкой, модной, такой, что хоть сейчас на обложку. Наташа, в черной приталенной, получалась опасно-ироничной. Маша в своей яркой кожанке выглядела так, будто готова и петь, и драться, и влюблять в себя зал одним поворотом головы. Несса же вообще выбила Дану дыхание на пару секунд: светлая кожа, светлые волосы, светлая куртка и темные очки — как открытка из какой-то европейской мечты.
Они вышагивали по палубе одна за другой, разворачивались, смеялись, строили рожицы, а Дан сидел у стола, делая вид, что сохраняет достоинство.
— Ну? — спросила Лена. — Стоило брать?
— Я всегда прав, — сказал он.
— Это не ответ.
— Ответ такой: если вы продолжите, я врежусь в берег раньше Афин.
Маша победно вскинула подбородок.
— Значит, эффект достигнут.
— Эффект просто чудовищный, — признал Дан.
Капитан, проходя мимо, мельком глянул на происходящее и с каменным лицом удалился в рубку. Но плечи у него подозрительно подрагивали.
Потом куртки сняли, аккуратно убрали, а разговоры пошли уже привычной дорожкой: кто что больше всего запомнил в Стамбуле, какой вкус оказался самым неожиданным, правда ли на рынке все играют в футбол лучше половины официальных команд, и почему в путешествии даже глупости кажутся важной частью счастья.
Мраморное море лежало вокруг светлое, просторное, почти ленивое. Но их движение не прекращалось ни на минуту.
К Дарданеллам они подошли уже с ощущением, что день успел прожить несколько отдельных маленьких жизней. Пролив открывался постепенно, не так театрально, как Босфор, но со своей важностью. Здесь чувствовалась не столичность, а история прохода, узла, горловины между морями. Вода сужалась, берега приближались, ветер менял рисунок.
— Второй замок на пути, — сказал Дан, вглядываясь вперед.
— Замок? — переспросила Несса.
— Ну, если Босфор и Дарданеллы смотреть как ворота. Когда-то кто контролировал проливы, тот мог очень многое. Это не просто красиво. Это стратегическая шея целого региона.
Он показал рукой на берега.
— Представьте: веками через эти воды шли торговля, флоты, войны, империи. Черное море то открывалось, то почти запиралось. Для кого-то это путь к богатству, для кого-то — ловушка. А теперь мы просто идем мимо и загораем. История иногда любит иронию.
Оля подошла ближе к нему, облокотилась о борт.
— Тебя в каждом месте включают сразу в нескольких режимах, да?
— Это каких?
— Турист, капитан, историк, футболист, шут и… — она чуть задумалась. — человек, который все время как будто сверяет настоящее с чем-то большим.
Дан посмотрел на нее внимательнее обычного, но ответил легко:
— Просто люблю понимать, где нахожусь.
Пролив был красив по-своему. Берега не давили, но сопровождали. То показывались крепостные очертания, то редкие строения, то просто холмы и светлая летняя растительность. Яхта шла уверенно, и все снова собрались на палубе. Было в этом что-то почти семейное: новый участок пути — и все инстинктивно вместе.
Разговоры перескакивали с истории на смешное, с маршрута на еду, с моря на футбол. Маша вдруг заявила, что если так пойдет и дальше, то к Франции Дан сможет открыть собственное туристическое бюро: «Латин и пять красавиц. История, купание, гастрономия, футбол. Скидка при покупке кожи».
— А шубы? — невинно спросил Дан.
— Какие еще шубы? — дружно удивились девушки.
— Да так. Мысль пришла.
— У него опять этот вид, — сказала Наташа. — Когда он знает что-то и молчит.
— Это мой лучший вид, — заявил Дан.
Дарданеллы пропустили их дальше, и вскоре море снова стало шире, светлее, свободнее. Впереди уже лежало Эгейское.
Когда справа показалась земля и капитан сообщил, что можно сделать остановку у Лемноса, Дан даже не стал проводить демократию.
— Купаться, — коротко скомандовал он.
— Есть, командир, — тут же отозвалась Маша.
Остров Лемнос встретил их без пафоса, по-летнему просто. Мирина лежала светло и спокойно, с домами, прижавшимися к склонам, с крепостью наверху, с небольшим портом, лодками и той средиземноморской неторопливостью, которая не означала медлительность, а просто отсутствие суеты ради суеты.
Сойдя на берег, они сначала немного прогулялись по набережной. Беленые стены, ставни, узкие улочки, кошки в тени, запах нагретого камня и соли. Девушки сразу оживились: после долгого перехода даже короткая прогулка по земле ощущалась как маленькое приключение внутри большого.
— Красиво, — сказала Несса. — И спокойно.
— Пока Дан не увидел мяч, — заметила Лена.
— Почему сразу «пока»? — возмутился он.
— Потому что мы тебя знаем.
Они успели зайти в маленькую лавку, взять воды, что-то сладкое, переглянуться с местными, получить пару любопытных взглядов и традиционные вопросы, кто такие и откуда. А потом, конечно, дошли до пляжа.
Море здесь было другим — уже совсем не черноморским, иным по цвету, по свету, по прозрачности. Вода казалась легче, воздух — суше, а сам берег — ярче. Купались долго, с удовольствием, ныряя, плавая, лежа на воде. Дан устроил заплыв до буйка и обратно, который выиграл, разумеется, но с таким видом, будто победа была достигнута чудом.
— Поддался, — заявила Оля.
— Никогда, — гордо сказал он.
— Врун.
— Художественно гибкий человек.
Потом возле кромки воды обнаружились местные мальчишки с мячом. Сначала они просто косились на высокого загорелого парня и на его веселую компанию. Потом кто-то из них все-таки подошел, что-то спросил по-гречески, потом на смеси жестов, английских слов и футбольной международной мимики вопрос сформулировался окончательно: играть будет?
— А как же, — сказал Дан.
Девушки только переглянулись.
— Все, — вздохнула Наташа. — Нашелся смысл его жизни.
На песке быстро нарисовали поле. Ворота обозначили полотенцами и сумками. И снова возник тот удивительно правильный эпизод, когда никакие языки особенно не нужны. Есть мяч — значит, договорились.
Сначала Дан играл сдержанно, больше раскрывая ребят, заставляя их смеяться, подсказывая движением, куда открыться. Потом темп вырос. Песок летел из-под ног, солнце било в плечи, мальчишки старались изо всех сил. Кто-то был техничен, кто-то быстр, кто-то лез напролом — в общем, футбол в своей чистой детской форме.
Один из местных парней, тонкий и очень шустрый, попытался увести мяч у Дана и даже почти сумел. Дан одобрительно хмыкнул, рванул следом, отнял чисто, мягко, тут же развернул атаку и дал такой пас пяткой набежавшему мальчишке из своей команды, что тот потом, наверное, еще неделю всем рассказывал об этом моменте.
Девушки сидели на песке и смеялись.
— Невозможный, — повторила Оля уже в который раз.
— Я бы сказала — безнадежный, — поправила Маша. — В хорошем смысле.
— Это как? — спросила Несса.
— А так. Его уже не вылечишь от футбола.
Матч закончился ничьей, но с таким количеством счастливого шума, словно выиграли все. Ребята окружили Дана, о чем-то быстро спрашивали, он показывал пару движений, объяснял корпус, первый шаг, паузу перед рывком. Даже на пляже он не мог просто играть — сразу начинал еще и учить.
Когда они возвращались к яхте, у него на лице опять было то самое выражение: тихое, теплое, настоящее.
— Хороший остров, — сказал он.
— Потому что там был мяч? — уточнила Лена.
— Потому что там были жизнь, море и мяч. Не путай важное с главным.
Дальше снова было море. Эгейское, уже совсем свое по настроению — то спокойное, то подвижное, с островами вдали, с солнцем, которое начинало клониться, с воздухом, в котором чувствовалась близость Греции не по карте, а по свету. Афины становились реальнее с каждым часом.
На палубе воцарилось то особое состояние, когда все уже немного устали, немного размякли от воды, солнца и впечатлений, но совсем не хотят, чтобы день заканчивался. Говорили вполголоса, смеялись, иногда просто молчали рядом.
И тут Дан хлопнул ладонью по колену.
— Рыбалка.
— Опять? — простонала Маша.
— Не «опять», а традиция, — важно сказал он.
С этим никто уже не спорил. Снасти достали быстро, наживку подготовили, и через несколько минут на корме началось привычное, но от этого не менее любимое занятие. Каждый считал себя мастером, каждый заранее обещал рекорд, и, как водится, почти все переоценили свои таланты.
Первой удача улыбнулась Оле, но рыба сошла почти сразу.
— Нечестно! — возмутилась она.
— Рыба тоже имеет право на мнение, — заметил Дан.
Наташа вытянула что-то маленькое и гордо продемонстрировала всем.
— Это не улов, это знакомство, — немедленно отозвалась Маша.
Сам Дан вытащил пару приличных рыб, но без триумфа. А потом началось неожиданное. Лена, которая до этого в рыбалке считалась скорее аккуратной участницей, чем звездой, вдруг поймала одну, потом вторую, потом третью.
— Так, — сказал Дан, глядя на нее с уважительным подозрением. — Это уже система.
Лена только улыбалась своей светлой, почти невинной улыбкой и снова вытягивала леску.
— Может, ты им просто нравишься, — предположила Несса.
— Всем сразу? — удивилась Наташа.
— Она экономист, — заявил Дан. — Умеет договариваться с ресурсами.
Когда Лена вытащила еще одну довольно бойкую рыбу и торжествующе подняла ее над головой, палуба взорвалась смехом и аплодисментами.
— Все, — объявила Маша. — Новая легенда маршрута. Не только гимнастка, не только красавица, но и гроза морской фауны.
— Прошу записать в судовой журнал, — поддержал Дан.
— И выдать премию, — добавила Лена.
— Поцелуями? — немедленно уточнила Наташа.
— Это даже не обсуждается, — сказал Дан.
И, конечно, обсуждаться ничего не стало. Смех, поддевки, рыба, море, короткие поцелуи украдкой и не очень украдкой, касания плеч, солнце, уходящее к закату, — все смешалось в то густое, счастливое ощущение дороги, ради которого, наверное, и стоило однажды выбрать именно такую жизнь.
Они действительно не заметили, как впереди начали проступать очертания большого берега. Сначала кто-то увидел далекую линию, потом огни, потом капитан, выглянув из рубки, спокойно сказал:
— Подходим. Скоро Афины.
Все сразу поднялись, как будто им дали общий сигнал. Дан вышел к борту первым. Девушки встали рядом. Впереди уже была не просто точка маршрута, а новый город, новая сцена, новая глава большого путешествия.
Море темнело, небо еще держало остатки света, а огни впереди росли и складывались в обещание.
— Ну что, — тихо сказал Дан. — Здравствуй, Греция.
И в его голосе было ровно то, что нужно перед новым берегом: интерес, азарт, спокойная уверенность и счастье человека, который идет туда, куда сам когда-то решил идти.
А потом он улыбнулся и сказал:
— Греция заслуживает хорошей песни и одна рыжая тоже. —
И тут же поправился:
— Остальные цвета и цветочки — тоже, но то позже сейчас о рыжей —
И все, кивнули, поняли, а он запел что-то новое, дергающее душу по полной, аккомпанируя себе на неизвестно откуда взявшейся гитаре…
* * *
Твои зелёные глаза
Моя Ты Рыжая Мечта
Сведут Меня, меня с ума
И счастлив я
Когда со мной моя Судьба
Когда всё это навсегда
Когда звучит вот это Да
И счастлив я
И эта злата Рыжизна
Она застыла в волосах
И ослепила в тех мечтах
И счастлив я
Да я сойду сейчас с ума
Всё от тебя, тебя, тебя
Моя ты Рыжая Звезда
И счастлив я
Мечта моя, Судьба моя и Жизнь моя
В моих руках уж замерла
Моя Судьба Ты рыжая Моя
Моя Мечта бесстыжая Моя
И Жизнь моя ты невозможная
И самая, и самая, счастливая
А ты вот вдруг ответила:
— А я люблю, люблю Тебя-
— И ты моя, моя Судьба-
— Я просто счастлива-
— Ещё вот ты, моя Мечта-
— И навсегда тебе моё то Да-
— С ума схожу я как всегда-
— Я просто счастлива-
— Когда я встретила тебя-
— С ума сошла ведь сразу я-
— И сердце вскачь ушло Любя-
— Я просто счастлива-
— А ты ведь в плен тут взял меня-
— А я не против, я люблю Тебя-
— И ты моя Мечта, судьба-
— Я просто счастлива-
Я улыбнулся и по сердцу ласка
Тут пробежала, а это просто сказка
И я обнял — такая Милка
Я ведь люблю Тебя
И поцелуи- а ты так нежна
И кожа это белоснежна
И та любовь, ну так мятежна
Я ведь люблю Тебя
И руки, руки, обняла
И душу, душу, отдала
И сердце, сердце — ты моя
Я ведь Люблю Тебя
И ты ведь всё, да, для Меня
И я сошёл с ума ведь от Тебя
И ты моя, Мечта, Судьба
Я ведь Люблю Тебя
И мы ведь вместе навсегда
Моя ты Рыжая Мечта
И не расстаться никогда
Пока в сердцах вот это Да
Наша Мечта, Наша Судьба и Жизнь то наша
В наших руках уж замерла
Наша Судьба — мы вместе навсегда
Наша Мечта — и не расстаться никогда
И Жизнь то наша — невозможная
И самая, и самая, счастливая

----------

Глава 19 Афины. А в Греции все есть

Глава 19 Афины. А в Греции все есть
Утро в афинской марине началось так, как и должно начинаться правильное морское утро после хорошего перехода: с солнца, которое уже влезло на палубу без спроса, с блеска воды между бортами, с гулких голосов у причала, с запаха соли, горячего дерева, бензина и чего-то еще очень человеческого, очень домашнего — будущего завтрака.
Яхта стояла у пристани, будто и не шла всю ночь, будто всегда здесь и жила, среди белых катеров, рыбацких лодок и ленивых чаек, которые орали так, словно именно они открыли Грецию для человечества. Дан вылез наверх раньше почти всех, щурясь на солнце, потянулся, посмотрел на город, который поднимался вдали бело-желтыми уступами, и довольно хмыкнул.
Афины были не картинкой из учебника, не одним Акрополем, не одними колоннами. Они были живыми — с машинами, с криком, с мокрыми швартовыми, с туристами, с портовыми рабочими, с запахом кофе, с жарой, которая еще только собиралась дать всем прикурить. И в этом было что-то правильное. Великие города не обязаны стоять в позе. Они могут и шуметь.
— Подъем, Греция сама себя не съест, — объявил Дан в люк.
Снизу донеслось что-то неодобрительное, сонное, девичье, а потом хохот. Через пару минут на верхней палубе уже начали появляться его музы — кто с заколотыми волосами, кто с еще полусонными глазами, кто уже бодрая, как будто ночь и не нужна вовсе.
Оля первой оценила обстановку.
— Ты опять смотришь на горизонт так, будто собираешься его купить.
— Нет, — серьезно ответил Дан. — Сегодня я ограничусь Афинами и яичницей.
— О, — протянула Наташа. — Значит, нас снова ждет дискриминация по половому признаку?
— Никакой дискриминации, — тут же сказал он. — Просто точный спортивный расчет. Девчонкам по два яйца. Парням по три. Вы прекрасны и экономичны, мы прожорливы и обречены.
— Очень удобно ты устроился, — фыркнула Лена. — Научное обоснование жадности.
Но уже смеялась.
Бог в то утро и правда послал щедро. Стамбульские запасы еще не иссякли и выглядели так, что любой нормальный человек на месте экипажа давно бы признал эту яхту плавучим праздником. На столе появились сладкие турецкие помидоры, лепешки, брынза, колбаса, сливочное масло, коробки со сладостями, чай, кофе — и, конечно, яйца. Много яиц. Два с половиной десятка, если по-честному. На восемь человек.
Капитан Игорь Сергеевич, заглянув на камбуз, оценил арсенал и только покачал бритой головой.
— Латин, ты не футболист. Ты опасный человек. С таким запасом провизии можно поднять мятеж на флоте.
— Никакого мятежа, Игорь Сергеевич. Только яичница с томатным уклоном.
— Ну-ну. Смотри, чтобы потом Афины не записали в хроники: «утро после турецкого нашествия».
Дан уже стоял у плиты. Вернее, у двух плит и двух больших сковородок сразу, потому что на одной такую ораву не накормишь. Помидоры быстро ушли под нож — по штуке на человека, как и было объявлено с математической торжественностью. Масло зашипело на сковородках, палубу сразу залил тот уютный, почти семейный запах, от которого даже самый суровый моряк начинает думать о хорошем.
Девчонки, конечно, помогали. Но помогали они по-своему.
Минуту Лена резала зелень, Оля крошила брынзу, Маша ловко таскала тарелки, Несса искала ложки, Наташа изображала контроль качества. Потом почему-то все трое — Маша, Наташа и Несса — уже стояли в обнимку у борта, что-то друг другу шептали и смеялись, а Лена, вместо того чтобы следить за хлебом, смотрела на Дана так, словно он сейчас не яйца на сковородку выбивает, а как минимум финал Кубка чемпионов решает.
— Помощницы, — буркнул Дан без злости. — От вас пользы как от крайних защитников на дискотеке.
— Зато красиво, — отрезала Маша.
— Красиво, — согласился он. — Ладно, живите.
Помидоры обжарились, стали мягче, с золотистыми краями. Дан перевернул их, залил яйцами, быстро размешал, посолил, еще чуть подержал. На одной сковородке получилось сочнее, на другой — плотнее, и это тоже было удобно: у всех свои вкусы, а он уже неплохо знал, кто что любит. Это в футболе можно требовать универсализма. За столом лучше уважать специализацию.
Позвали капитана и моториста. Тот, молодой, старательно сдержанный парень, которого все уже давно принимали за своего, появился мгновенно, будто ждал за углом.
— На запах прибежал? — спросила Наташа.
— Не буду скрывать, — честно ответил он. — Я человек слабый.
Завтрак и правда полетел. Яичница с помидорами, лепешки, брынза, колбаса, свежие ломти томатов, сладости, чай, кофе — все это съедалось с тем особым удовольствием, какое бывает только в дороге, у воды, когда день еще даже не начался толком, а уже хорошо.
— Ай лязат, — сказал Дан, подцепляя лепешкой остатки соуса со сковородки.
— Ты уже и по-турецки гастрономию освоил? — усмехнулась Оля.
— Я международный человек. Особенно если речь о еде.
Но еда у него, как часто бывало, вдруг открыла и другую створку. Дан откинулся на спинку сиденья, посмотрел поверх мачт, в сторону города, и его снова понесло — не в пустую болтовню, а в тот бодрый рассказ, который он умел вести так, что даже капитан переставал жевать.
— Афины, — сказал он, — вообще, если подумать, город наглый. В хорошем смысле. Они так давно на свете, что имеют право. Тут люди еще тогда спорили о государстве, о свободе, о драме, о красоте и о том, как правильно жить, когда половина мира еще толком не решила, где ей огонь хранить. Полис, демократия, философы, театр, корабли, торговля, войны — все сразу, все в одну кучу. И ведь не просто красиво говорили. Они реально мир перекроили.
— А потом? — спросила Несса, подперев подбородок рукой.
— А потом, как обычно. Сначала слава, потом драки между своими, потом македонцы, потом римляне. Потом Византия. Потом турки. Греция вообще хороша тем, что ее все пытались съесть, а она все равно осталась собой. Менялись хозяева, империи, армии, флаги, а эти люди все равно остались греками. Упертые. Морские. Торговые. Любящие спорить, есть, петь и считать себя потомками правильных предков. В принципе, не худшая жизненная стратегия.
Капитан одобрительно хмыкнул.
— И как специалист по империям, что скажешь о современности?
— Скажу, что сейчас у них жарко, красиво, шумно, полно туристов, полно своей гордости и истории столько, что если ее правильно продавать, можно кормить страну веками. Что они, собственно, и делают.
— А про турок еще скажи, — ехидно вставила Наташа. — А то ты с ними уже подружился.
— С турками у греков все сложно и надолго, — с готовностью кивнул Дан. — Под турками Афины были долго, и такое не забывают. Но история вообще штука упрямая. Сегодня ты империя, завтра музей, послезавтра туристический маршрут. Поэтому лучше не зазнаваться.
— Это ты сейчас кому? — спросила Лена.
— Всем, — ответил он и улыбнулся. — Особенно тем, кто думает, что будет править вечно.
Завтрак закончился на этой ноте — с сытостью, смехом, ощущением доброго дня и близкого города. А потом они, конечно, пошли гулять.
Афины приняли их сразу — светом, белизной стен, узкими улицами, шумом моторов, запахом кофе и жареного мяса, тенью от редких деревьев, пылью старого камня и постоянным движением людей. Это был город, в котором старина не лежала под стеклом, а существовала рядом с киосками, скутерами, лавками и туристами в слишком ярких майках.
И по этим улицам шла великолепная шестерка.
Высокий, плечистый, уже знаменитый на пол-Европы футболист, которого в газетах именовали то русским Джокером, то чудом, то новой напастью для защитников, и рядом пять девушек, каждая по-своему красивая, каждая заметная, каждая со своей походкой, улыбкой и характером. Они не старались произвести впечатление. Тем хуже было для окружающих — впечатление производилось само.
Греки оглядывались. Туристы тоже. Кто-то узнавал Дана почти сразу, кто-то только думал: «где я его видел?», кто-то просто смотрел на компанию и улыбался.
— Если ты еще чуть-чуть выпрямишься, — заметила Маша, — тебя начнут путать с колонной.
— С какой? — спросил Дан.
— С центральной. Несущей.
— Очень точное описание мужчины, — кивнул он. — Беру.
Они прошли через оживленные кварталы, выбираясь то к площадям, то к улочкам с лавками, то к обзорным точкам, откуда открывался город — белый, ступенчатый, залитый солнцем. Акрополь маячил над всем этим не как музей, а как напоминание: да, здесь давно умеют строить на века.
— Представляешь, — тихо сказала Оля, — сколько тут всего было?
— Представляю, — ответил Дан. — И знаешь, что смешно? Все эти великие древние греки наверняка тоже хотели есть, ругались, опаздывали, влюблялись не в тех и спорили, кто кого дурнее обвел на рынке.
— Это очень приземляющий взгляд на историю.
— История вообще состоит из людей. Иначе это не история, а открытка.
Они болтали, смеялись, останавливались у витрин, пили воду на ходу, разглядывали дома, вывески, лица. Дан любил такие прогулки именно за это — за возможность почувствовать город не по официальным фасадам, а по дыханию. Афины дышали быстро. И живо. Даже старость здесь была темпераментной.
Уличный торговец сувенирами вдруг уставился на него, щелкнул пальцами и радостно воскликнул:
— Джокер! Футбол! Руссия!
— Она самая, — рассмеялся Дан.
Тот немедленно протянул ему какой-то браслет с синей бусиной от сглаза.
— Для удачи!
— У меня и так пять талисманов, — Дан кивнул на девчонок.
— Шесть, — поправила Наташа. — Не обесценивай себя.
Грек захохотал, явно ничего не поняв из слов, но смысл уловив по тону. Браслет все равно вручил. Дан расплатился, пожал руку. Люди вокруг это любили — когда звезда не корчит из себя недоступную мраморную голову.
На одном из подъемов им попался старик, сидевший у двери таверны и лениво смотревший на улицу. Он бросил взгляд на компанию, задержался на Дане и вдруг сказал по-французски с сильным акцентом:
— Футболист должен смотреть под ноги. Здесь камни старше тебя.
— А я уважаю старших, — мгновенно ответил Дан.
Старик довольно кивнул, будто принял экзамен.
К полудню жара уже взялась за город всерьез. Асфальт задышал, камень нагрелся, тени стали дороже золота. Они честно нагуляли аппетит и уже без всяких философских сомнений выбрали кафе.
Таверна оказалась как раз такой, какой и должна была быть: прохладной внутри, с клетчатыми скатертями, деревянными стульями, густым запахом мяса, трав, масла, сыра и чего-то морского. Хозяин встретил их так, будто давно ждал именно эту компанию и без нее день не складывался.
— Садимся, — скомандовал Дан. — И никаких подвигов на голодный желудок.
Подвиги временно отменили и занялись местной кухней.
На стол пошли салат с крупно нарезанными овощами и фетой, оливки, дзадзики, теплый хлеб, жареный сыр, сувлаки, мусака, рыба, лимоны, зелень. Девчонки сперва честно пытались заказывать «понемногу», но очень быстро стало понятно, что «понемногу» у них странно совпадает с хорошим пиром.
— Какой мудрый народ, — сказал Дан, попробовав мусаку. — Не спорю больше ни с их философами, ни с полководцами.
— Ты и так не спорил, — заметила Лена.
— Мысленно спорил. Теперь капитулировал.
Оля аккуратно пробовала рыбу и улыбалась. Наташа уверенно разобралась с сувлаки. Маша объявила жареный сыр политическим открытием. Несса с интересом сравнивала вкусы с французскими, а Лена, как всегда, ела не слишком много, но именно то, что ей нравилось, и с тем выражением лица, которое у нее появлялось только в трех случаях: после хорошей тренировки, после поцелуя и после очень удачной еды.
— Дан, — сказала она, — если ты не подпишешься ни с кем и просто откроешь ресторан, я не удивлюсь.
— Ресторан для футболистов? — оживился он. — «У Джокера». Завтрак чемпионов, обед победителей, ужин для тех, кто опять не забил пенальти.
— И отдельное меню для защитников, — добавила Наташа. — Пожестче.
Они смеялись, ели, отдыхали от солнца и совершенно не ждали подвоха. А подвох уже шел к ним — в виде двух греческих журналистов, которые вначале делали вид, что просто зашли выпить кофе, а потом, набравшись наглости, двинулись прямо к столу.
Один был постарше, с быстрыми глазами и усами, другой помоложе, с блокнотом, жадным интересом и видом человека, который чует сенсацию носом.
— Мистер Латин? — осторожно спросил старший по-английски.
— Зависит от цели визита, — ответил Дан, не поднимаясь.
— Мы из прессы. Простите за вторжение. Мы не ожидали встретить вас здесь.
— Я тоже не ожидал встретить здесь прессу. Но мир велик.
Хозяин кафе замер в паре шагов, явно гордый, что у него сейчас творится история.
— Можно несколько вопросов? Неформально. Буквально на минуту.
Дан взглянул на девчонок. Те уже улыбались. Значит, можно было и поиграть.
— Если неформально, то садитесь. Только без речей о судьбах футбола до десерта.
Журналисты сели на краешки стульев, будто опасались, что этот русский феномен сейчас исчезнет, если моргнуть.
— Вся Европа обсуждает, куда вы переходите, — начал молодой. — Вы уже решили?
— Конечно, — спокойно сказал Дан.
Оба подались вперед.
— И куда же?
Дан поднял руку и показал куда-то в сторону, где за домами и улицами, за портом и светом, лежало море.
— Туда.
Несколько секунд оба честно пытались осмыслить географию ответа. Потом старший не выдержал и рассмеялся.
— А точнее?
— Секрет.
— Но вас связывают с Римом, Барселоной, Марселем, Монако, Мюнхеном, Ливерпулем…
— Прекрасные города, — кивнул Дан. — И вообще хорошая компания. А теперь вопрос вам. Что у них общего между собой и с Баку? Ну кроме футбола.
Журналисты переглянулись.
— Порты? — неуверенно сказал молодой.
— Не везде, — покачал головой старший.
— Вода, — сказал Дан, улыбаясь. — Мне нужна вода. Море, океан, озеро — что-нибудь большое, живое и с горизонтом. Я люблю просыпаться и видеть воду. И потом, выходишь утром на палубу, а тут нимфы в купальниках. Разве человек в здравом уме откажется от такого образа жизни?
Он махнул в сторону девушек. Те, не сговариваясь, изобразили самое невинное выражение лиц на свете. Получилось убийственно.
Журналисты засмеялись, но в глазах уже горело то самое: заголовок найден.
— То есть клуб должен быть у воды?
— Я этого не говорил, — тут же ответил Дан. — Я лишь сказал, что человек должен жить красиво.
— А футбол?
— Футбол везде со мной. А вот хороший вид из окна — это уже роскошь.
— Значит, Мюнхен отпадает? — быстро спросил молодой.
— А там озеро есть? — невинно уточнил Дан.
Тот завис.
Старший покачал головой уже почти с уважением.
— Вы любите запутывать людей, мистер Латин.
— Нет. Я люблю, когда люди думают.
На этом импровизированное интервью и закончилось. Журналисты поблагодарили, едва не расцеловали хозяина кафе, снова извинились и действительно рванули к телефонам. В 1988 году сенсации еще не улетали мгновенно, но все равно летели быстро. Дан проводил их взглядом и спокойно доел кусок рыбы.
— Сейчас напишут: «Русский Джокер выбирает воду», — сказала Маша.
— И русалок, — добавила Наташа.
— Это справедливо, — ответил он. — Вы у меня очень водные.
После обеда они снова ушли гулять и незаметно втянулись в рыночную часть города — ту, где всегда шумнее, ярче, теснее и веселее. Там торговались, жестикулировали, спорили, улыбались, звали, заманивали, угощали, убеждали. И тут началось продолжение стамбульской истории.
Сначала кто-то узнал Дана. Потом еще кто-то. Потом, кажется, узнали уже все в радиусе двух рядов. А дальше всплыло главное: слух о том, что русский футболист с пятью красавицами скупал кожаные куртки в Стамбуле, уже явно успел переплыть Эгейское море раньше них.
И греки, как люди быстрые и торговые, мгновенно сделали выводы.
— Шубы! — возопил один торговец так, будто увидел родного сына. — Лучшие! Тончайшие! Для красавиц!
— В июле? — потрясенно спросила Оля.
— В Греции все есть! — торжественно ответил он.
Это был аргумент. По крайней мере, звучал он как аргумент.
Через пять минут они уже стояли внутри лавки, где на вешалках висели удивительно легкие, тонкие, дорогие на вид шубы и меховые изделия, которые вообще не ассоциировались с удушающей афинской жарой. Скорее с будущей зимой, с шикарными выходами, с Европой, с чем-то новым.
— Я ничего не понимаю, — пробормотала Лена, проводя рукой по меху. — Но это красиво.
— Это преступно красиво, — уточнила Маша.
И началось дефиле.
Для Оли выбрали светлую, почти серебристую шубку — изящную, с мягкой линией плеч, спокойную, благородную, без кричащего шика. Именно ее вещь: сдержанная красота, которая от этого только сильнее.
Лене приглянулась тонкая, чуть удлиненная модель теплого медового оттенка, приталенная, почти строгая, но с очень женственным силуэтом. В ней она выглядела так, будто собралась не просто идти по улице, а уверенно выигрывать у мира спор.
Наташа неожиданно выбрала более темную, с чуть восточным рисунком отделки по вороту — вещь лукавую, острую, будто с намеком на характер. И это тоже было в точку: на ней любая одежда начинала словно подмигивать.
Маша, конечно, ухватилась за рыжевато-золотистый вариант, дерзкий, короткий, живой, почти хулиганский. В ней она выглядела не просто красавицей, а стихийным бедствием в мехах.
Нессе подошла бело-кремовая вещь — мягкая, легкая, почти воздушная, как будто ее придумали специально под ее кожу, волосы, улыбку и французскую нежность.
Рынок в этот момент уже натурально поплыл. Мужчины переставали торговаться, женщины оглядывались, мальчишки замирали, какие-то туристы вообще остановились, не понимая, показ мод это или локальное чудо. Пять красавиц в тончайших шубах посреди афинской жары — событие, которое не каждый день видишь даже в очень торговом городе.
— Всё, — сказал Дан. — Теперь они это детям пересказывать будут.
— А тебе? — немедленно спросила Наташа. — Тоже шубу?
Все обернулись к нему разом. Торговцы — с надеждой. Девчонки — с азартом.
Дан посмотрел вокруг и понял, что надо брать не шубу. Надо брать ход эффектнее.
— Нет, — сказал он. — Мне дубленку. Тончайшую. И чтобы внутри волк.
— Волк? — переспросил торговец, заморгав.
— Мех волчий, — пояснил Дан. — Хочу выглядеть как приличный человек с опасными намерениями.
Это продавца почему-то восхитило. Дубленки нашлись. И началась уже вторая серия — примерка для него.
Оля выбрала вариант глубокого темно-коричневого цвета, строгий, дорогой на вид, без лишнего декора. «Чтобы на тебе сидело как на взрослом мужчине, а не на разбойнике», — объяснила она.
Лена предложила светлее, песочно-медовый оттенок, с очень точной посадкой по плечам и талии. «Ты высокий, тебе нужен силуэт, а не мешок», — сказала она деловым тоном.
Наташа тут же подтащила почти черную дубленку с резкими линиями воротника. «Вот это уже ты, когда кому-то собираешься объяснить, что он неправ».
Маша, разумеется, отыскала что-то слегка авантюрное — с косой застежкой, с характером, с почти кинематографическим налетом. «В таком можно и мяч забить, и революцию начать».
Несса выбрала самый элегантный вариант — графитовый, мягкий, с красивой фактурой, дорогой и спокойный. «В этом тебя будут бояться и приглашать одновременно», — улыбнулась она.
Дан честно примерил все. Девчонки устроили настоящее голосование. Спорили, отходили, смотрели сбоку, снова спорили, смеялись, подправляли ворот, трогали плечи. Торговцы смотрели на это как на театральную постановку высшего класса.
Победил вариант, который предложила Лена, но с некоторыми уступками Наташе по воротнику и Маше по общей дерзости образа. То есть получилась дубленка, в которой Дан и правда выглядел как молодой король улицы, моря и футбольного поля одновременно.
— Всё, — вынесла вердикт Оля. — Берем эту.
Греки пытались чуть ли не подарить. Мол, честь, реклама, русский Джокер, красивые девушки, великий день торговли. Но Дан только отмахнулся.
— Не надо подарков. Хорошие вещи должны быть оплачены. А хорошая память у вас и так останется.
И оплатил.
Обновки тут же отправили на яхту с мальчишкой-помощником, а они заодно закупили еще продуктов — масло, сыр, фрукты, арбузы, дыни, помидоры, мясо, зелень. Капитан потом только бровью дернет, увидев масштабы. Но это будет потом.
Сначала был футбол.
Кто-то из рыночных парней, видимо окончательно вдохновленный и стамбульскими слухами, и самим видом Дана, вдруг выкрикнул по-английски:
— Эй, Джокер! С турками играл? А с греками слабо?
— С греками? — Дан обернулся. — Да вы же дома. Вам и проигрывать неудобно.
Это сработало именно так, как и должно было. Через несколько минут где-то сбоку уже расчистили пятачок, из ящиков обозначили ворота, набежали люди, прилипли журналисты, откуда ни возьмись снова те же или очень похожие, и начался рынок-футбол.
Покрытие было такое, что нормальный тренер упал бы в обморок. Пространство маленькое. Народ вокруг стеной. Но Дан как раз такие вещи любил. Тут нельзя было брать одним бегом. Тут надо было брать чувством мяча, корпусом, мгновенной мыслью.
Он играл легко, с улыбкой, не унижая никого, но и не пряча класс. Пару раз убрал соперника на коротком движении, один мяч протолкнул носком в щель между двумя, второй забил после стенки с каким-то пацаном, которого видел ровно пять секунд, но уже понял, что тот откроется. Народ заревел так, будто это минимум финал.
— Он свой! — кричал кто-то по-гречески.
Смысл был понятен и без перевода.
Девчонки аплодировали, смеялись, подбадривали. Маша вообще едва не полезла на ящик, чтобы лучше видеть. Журналисты строчили. Кто-то уже явно сочинял новую сенсацию: Джокер покупает дубленки, шубы, играет с простыми людьми, намекает на озера и моря… мнение, небось, уже поползет в сторону Мюнхена. Или наоборот от него. А Дан только смеялся.
Ему нравилось именно это — когда люди видят не картонного идола, а живого человека. Да, звезду. Да, лучшего. Но живого. Который понимает рынок, любит еду, умеет шутить, платит сам и играет в мяч везде, где есть место и люди.
К вечеру жара наконец ослабла, и они решили, что день без греческого моря был бы оскорблением для географии. Так что дальше — пляж.
Там уже не было истории, политики, торговли и журналистов. Там была просто вода, горячий песок, смех, разбег, брызги, солнце на плечах, волосы, прилипшие к щекам, и полное, безоговорочное лето. Они купались, дурачились, догоняли друг друга в воде, падали, плавали, валялись на песке.
Дан лежал потом на спине, щурился в небо и думал, что вот это и есть одна из главных роскошей жизни — не деньги, не слава, не контракты, а возможность оказаться в нужное время в правильном месте с теми, кого любишь.
Но даже у счастья есть расписание. Возвращаться все равно было надо.
Когда они поднялись обратно на яхту, уже пахло вечером и дорогой. Закупки были уложены, вещи — тоже, моторист что-то проверял у кормы, капитан стоял у рубки с видом человека, который и без слов знает: через несколько минут снова в путь.
— Ну что, Афины, — тихо сказал Дан, глядя на берег. — Спасибо. Было вкусно, шумно и очень по делу.
— Ты с городами разговариваешь? — спросила Оля.
— Только с хорошими.
Они отдали швартовы, яхта мягко отошла от пристани, повернула, и Афины начали отдаляться — не сразу, неохотно, оставляя после себя свет, камень, рынок, смех и тот особый привкус дня, который потом еще долго помнится.
Впереди была Италия.

----------

Глава 20 Афины остались за спиной а впереди…

Глава 20 Афины остались за спиной а впереди…
От Афин отошли легко, почти празднично.
Берег еще долго не отпускал их, тянулся рядом — белый, теплый, будто вырезанный из света и пыли. Вечер ложился на холмы мягко, по-южному щедро. Дома на склонах казались не построенными, а выросшими из камня. Где-то белели маленькие церкви, где-то темнели рощицы, где-то мелькали дороги, по которым уже ехала совсем чужая, береговая жизнь. В воде отражались последние блики дня. Редкие паруса пересекали даль, и весь город, весь этот греческий мир еще некоторое время шел рядом с ними, как собеседник, который не хочет заканчивать разговор.
Потом Афины начали таять.
Сначала ушли детали. Потом дома стали просто светлыми пятнами. Потом берег превратился в линию. Потом — в намек. А потом осталась только память о нем.
И море.
И вот тогда внутри у Дана сразу стало тихо.
Не снаружи — снаружи как раз жила своя правильная морская музыка. Ровно работал мотор. Иногда скрипел корпус. Вода шуршала и плескалась вдоль борта. Где-то еще некоторое время слышались чайки, но потом и они исчезли, отстав, вернувшись к суше, как будто проводили и решили, что дальше это уже не их территория.
А внутри — тихо.
Большой переход всегда действовал на него одинаково. Когда впереди не час, не два и не короткая прогулка вдоль красивого берега, а серьезная дорога, часов на тридцать, в человеке вдруг само собой осыпается лишнее. Пропадает мелкая суета. Уходят мысли, которые не стоят настоящего внимания. Остается только самое необходимое и, как ни странно, самое надежное: свои люди, вода, небо, движение вперед.
Эгейское море лежало перед ними широко, ярко, беззастенчиво красиво.
Оно было из тех пространств, на которые невозможно смотреть равнодушно. Солнце шло над ним так уверенно, будто действительно считало все это своим стадионом. Волна была не тяжелой и не злой — упругой, живой, играющей. Яхта резала воду уверенно, без дерганья, без лишней показухи, как опытный человек, который знает дорогу и не пытается никому ничего доказывать.
— Хорошо, — сказал Дан просто.
Капитан Игорь Сергеевич, стоявший рядом, даже не повернул головы — только кивнул.
— Это да. Такой переход и работой называть неудобно.
На палубе постепенно установилась та особая дорожная жизнь, которая рождается только в долгом пути. Никто никого не торопил. Все устраивались по своим любимым местам, как птицы, которые давно знают, где на палубе самый удобный угол и как лучше подружиться с ветром.
Лена села с книгой, но читала не подряд — то и дело поднимала глаза на воду, будто море настойчиво вмешивалось в сюжет. Оля расположилась так, чтобы поймать ровно столько солнца, сколько приятно, и ровно столько ветра, сколько освежает. Наташа, как всегда, не могла долго оставаться в одном месте — пересаживалась, ложилась, вставала, шла к борту, возвращалась, комментировала что-то, снова исчезала. Маша сначала честно попробовала вести себя спокойно, но вскоре не выдержала и начала тормошить всех подряд, как будто сама энергия движения просилась из нее наружу. Несса просто сидела и смотрела вдаль с той тихой улыбкой, которая говорила: у нее сейчас внутри свой разговор с морем.
— Тридцать часов, — сказала Маша с интонацией человека, предъявляющего серьезную претензию к мирозданию. — Если ты сейчас не придумаешь развлечение, я начну петь все, что знаю.
— Это угроза? — уточнил Дан.
— Это предупреждение.
— Пугающее.
— Я серьезно.
— Ладно, — сказал он. — До вечера живем красиво. Потом что-нибудь изобретем, чтобы не пострадали ни искусство, ни наши уши.
Жили и правда красиво.
Резали фрукты. Пили чай и кофе. Кто-то долго спорил, что лучше — греческий берег вечером или стамбульское утро. Вспоминали Афины, возвращались к Стамбулу, сравнивали запахи городов, людей, рынков, улиц, портов. Спорили, какой город был самым вкусным, какой — самым шумным, а какой — самым хитрым. Наташа доказывала, что Стамбул невозможно победить по части впечатления. Лена утверждала, что Афины берут не сразу, но потом сильнее остаются. Маша настаивала, что судить надо только по еде, и тут начиналась новая волна обсуждений.
Дан в такие часы особенно сильно любил своих.
Даже не каждую по отдельности — хотя по отдельности тоже, конечно. А вот именно так: всех вместе. Кругом. Одной живой компанией. Как стаю. Как что-то свое, сильное, теплое и подвижное. Как людей, рядом с которыми не нужно объяснять себя по кускам. Можно просто быть.
Море тянулось без конца, и именно это в нем радовало.
Иногда человеку жизненно полезно увидеть пространство, которому совершенно все равно на его суету. На его сегодняшние страхи, срочные разговоры, неотвеченные вопросы, чужие мнения. На фоне большого моря сразу лучше думается. Сразу становится яснее, что не надо мельтешить, не надо дергаться, не надо каждую минуту переизобретать себя. Надо просто держать курс.
Ближе к полудню Дан отставил чашку, поднялся, прищурился на воду и объявил с видом человека, который принял историческое решение:
— Всё. Просто ехать мне надоело. Ловим рыбу.
— Наконец-то, — тут же оживилась Наташа. — А то я уже решила, что ты начал культурно стареть.
— Я? — Дан приложил ладонь к груди. — Я вечная стихия.
— Пока не доказано.
Снасти, конечно, на яхте были.
И не просто были, а в хорошем количестве, потому что за все время их путешествий яхта постепенно обзавелась таким набором полезных вещей, что иной береговой дом мог бы позавидовать. Достали быстро. Разложили. Проверили лески, крючки, приманки. Капитан, увидев, что на палубе назревает массовый азарт, только усмехнулся и предпочел не вмешиваться. Пусть, мол, дети играют. Даже если один из этих детей — лучший футболист мира.
— Объявляю соревнование, — сказал Дан, мгновенно принимая на себя роль организатора. — Кто поймает меньше всех, тот помогает чистить.
— Очень удобные правила, — заметила Оля. — То есть проигрывают в любом случае все.
— Победители получают моральное превосходство.
— И тоже чистят? — уточнила Лена.
— Но уже с гордостью.
Рыбалка пошла неожиданно бойко.
Мелочь клевала почти сразу, и это мгновенно разбудило в компании чисто детский восторг. Несса первой вытянула что-то серебристое, блеснувшее в воздухе, и вскрикнула так, будто вытащила минимум морское чудовище.
— У меня есть рыба! У меня настоящая рыба!
— Запишите, — тут же заявила Маша. — Я морально участвовала. Мне половина очков.
— За что? — удивился Дан.
— Я переживала рядом.
Лена ловила сосредоточенно, почти молча, словно решала важную задачу и не хотела отвлекаться на посторонние эмоции. Наташа — наоборот, с азартом, комментариями и бесконечными репликами в адрес моря, рыбы, снастей и всех присутствующих. Оля действовала спокойно, ровно, без лишней суеты — и именно поэтому результат у нее оказывался очень приличный. Маша сначала больше говорила, чем ловила, а потом вдруг поймала волну и разошлась так, что уже сама требовала к себе уважения.
Сам Дан сначала дал всем втянуться, походил между ними, поправил кому-то хват, кому-то показал, как вести леску, кого-то просто подбодрил. А потом уже включился по-настоящему.
Он всегда любил соревнование.
Даже там, где, казалось бы, его и не должно быть. Просто соревноваться можно по-разному. Не обязательно ломать людей через колено, не обязательно кого-то унижать ради победы. Иногда достаточно поймать ритм, почувствовать момент и начать делать свое лучше всех — легко, весело, естественно.
Солнце стояло высоко. Вода била в глаза бликами. Леска дрожала. Пальцы быстро пропитались солью и рыбой. Волосы у всех растрепал ветер. И общее настроение стало таким, будто они уже вообще не между странами идут, а просто сбежали из всех календарей, расписаний и обязательств.
И вот тогда Дан вытянул свое.
Сначала леска резко дернулась, так, что он даже чуть изменил стойку.
— О, — сказал он тихо, уже серьезнее. — А это не мелочь.
— Не упусти! — закричала Маша с таким драматизмом, будто речь шла о судьбе экспедиции.
— Спасибо, — ответил Дан. — Без тебя я бы не понял.
Рыбина шла тяжело.
Она не дергалась панически, как мелкая, а работала с силой и упрямством. Несколько раз уходила в сторону. Тянула вниз. Заставляла включить и руки, и спину, и ноги. Надо было держать, уступать ровно настолько, насколько нужно, и тут же снова забирать свое. Почти как в хорошем силовом эпизоде на поле, когда противник уже навалился, уже упирается, уже пытается выбить тебя из равновесия, а ты не уступаешь, держишь корпус и все равно проводишь мяч туда, куда решил.
Дан только улыбался.
В нем мгновенно проснулся тот самый азарт большого мальчишки, который обожает побеждать в любой честной игре. Не потому, что ему мало футбола, а потому, что настоящая игровая натура не выключается по расписанию. Ей все интересно. Ей везде хочется дойти до конца.
Наконец у борта вспыхнула широкая серебристо-синяя спина.
— Это кто? — выдохнула Несса.
Капитан шагнул ближе, прищурился и даже с некоторым уважением сказал:
— Дорадо. И хорошая. Вот это ты достал, парень.
Рыба была красивая почти до неправдоподобия. Золотисто-синяя, сильная, живая, вся в солнечных отблесках. Она билась так ярко, что казалась не только едой, но и трофеем чисто эстетическим — доказательством, что море умеет создавать совершенство.
— Всё, — немедленно объявила Наташа. — Чемпион найден. Нечестно. У него руки профессиональные.
— У меня душа профессиональная, — поправил Дан.
— И самомнение.
— Это уже бонус.
Но остальные тоже наловили вполне достойно.
Не так эффектно, как он, зато много, бодро и с явным удовольствием. К концу рыбалки на палубе уже лежала вполне приличная добыча, и стало совершенно ясно: уха будет. Настоящая. Морская. Не символическая, а серьезная.
Процесс тут же и запустили.
Рыбу чистили коллективно, шумно, с хохотом, с брызгами, с непременными спорами о том, кто как держит нож и кто делает это лучше. Проигравших в соревновании так и не удалось определить, потому что все наловили достаточно, а правила в процессе все равно растворились в общем веселье.
— Я хочу официально отметить, — сказала Лена, убирая волосы со лба тыльной стороной запястья, — что сейчас спортивная элита страны дружно чистит рыбу посреди Эгейского моря.
— Это и есть настоящий здоровый образ жизни, — отозвался Дан.
— Нет, — тут же вставила Маша. — Настоящий здоровый образ жизни — это когда ты чистишь, а мы духовно поддерживаем.
— Ты плохо понимаешь, что такое коллектив.
— Я прекрасно понимаю, что такое комфорт.
Уху поставили на плиту.
В кастрюле постепенно собиралось то самое чудо, которое в дороге воспринимается особенно остро. Бульон набирал силу. Лук и специи отдавали запах. Куски рыбы доходили до нужной мягкости. Зелень добавляла свежести. И очень скоро над палубой поплыл аромат, от которого море, казалось, становилось еще ближе. Как будто они не просто плыли по нему, а уже варили из него часть собственной жизни.
К вечеру, когда солнце начало мягчеть, все сидели с тарелками на палубе, и это было одно из тех простых счастий, которые потом вспоминаются дольше и теплее, чем любые официальные приемы, лучшие рестораны и дорогие отели.
Посреди огромного моря. На своей яхте. После рыбалки. С горячей ухой в руках. С людьми, которые смеются рядом. С ветром, который уже стал частью кожи.
Дан чувствовал себя не просто довольным.
Он чувствовал себя на месте.
Правильным.
Будто именно здесь и должен сейчас быть — не потому, что это запланировано, а потому, что жизнь в эту минуту совпала сама с собой.
Разговоры шли легко.
Говорили о будущем. О том, какой будет Италия. О Неаполе. О клубах. О футболе. О том, кто чего ждет от Европы вообще и от следующего этапа пути в частности. Девчонки, конечно, не могли не поддеть его по поводу загадочного маршрута и туманных планов.
— Ты сам-то не запутался? — спросила Оля, глядя на него поверх тарелки.
— Я? — Дан сделал вид, что глубоко уязвлен. — Я единственный человек на этом судне, который знает маршрут.
— Самодовольно, — заметила Наташа.
— Зато честно.
— Это не всегда одно и то же, — пробормотала Лена.
Ночь прошла спокойно.
Дорога тянулась. Звезды вышли постепенно, одна за другой, и в какой-то момент небо стало таким глубоким, что на него уже не смотрели — в него проваливались взглядом. Вода потемнела, но не умерла. Наоборот, зажила другой жизнью — черной, мерцающей, бесконечной. Яхта шла и шла. Кто-то задремал прямо на палубе, завернувшись во что попало. Кто-то долго сидел молча, подставляя лицо ночному ветру. Кто-то разговаривал вполголоса, чтобы не нарушать что-то важное.
Дан какое-то время стоял у борта один.
Смотрел в темноту, где вроде бы ничего нет, а если слушать внимательнее — есть все. Вода, расстояние, время, возможность. Ему нравились такие минуты. В них человек снова собирается из настоящего. Без шума трибун, без камер, без необходимости держать лицо. Просто ты и мир, который не обязан тебя знать, но почему-то все равно принимает.
На следующий день, когда Италия уже начала ощущаться не картой, а близостью, случилась остановка.
Они шли своим ходом, разговаривали, кто-то лениво дремал, когда Дан первым заметил впереди береговую линию — островную, солнечную, зовущую.
— Причаливаем, — сказал он вдруг.
Капитан повернул к нему голову.
— Увидел рай?
— Увидел правильную паузу, — ответил Дан. — Надо размять души.
Игорь Сергеевич хмыкнул, но спорить не стал.
Подошли. Пристали. Сошли на берег.
И оказалось, что место называется Мелито-ди-Порта-Салво.
Южная Италия встретила их совсем не так, как Греция, но тоже щедро. Воздух здесь был мягче, теплее, чуть гуще. Свет словно не бил, а обнимал. Низкие дома, близость моря, иной оттенок воды, и та особенная южная расслабленность, в которой на самом деле скрывается очень древнее, очень крепкое чувство жизни.
Они просто гуляли.
Без маршрута. Без экскурсионного рвения. По улочкам. Вдоль моря. Через маленькие площади. Мимо балконов с бельем. Мимо открытых окон, из которых тянуло кухней и голосами. Мимо стариков, сидящих у дверей и комментирующих мир с видом людей, которые давно все про него поняли. Мимо детей, гоняющих мяч так, будто это единственное дело, действительно достойное серьезного отношения. Мимо запахов кофе, жареного теста, соли, камня, нагретого солнцем.
Дан в таких местах всегда расслаблялся сильнее, чем в столицах.
Тут не нужно было доказывать городу, что ты чего-то стоишь. Тут город вообще не собирался тебя оценивать. Ему было достаточно, что ты идешь, дышишь, смотришь, живешь. И в этом было что-то очень правильное.
— Италия уже другая, — тихо сказала Несса.
— Конечно другая, — ответил Дан. — Каждая страна пахнет по-своему. У Греции — солнце и спор. У Италии — солнце и театр.
— А у нас? — спросила Маша.
Он улыбнулся.
— У нас? Масштаб. И характер.
Они, разумеется, снова искупались.
Как можно не искупаться, если море рядом и смотрит на тебя так, будто само предлагает? Вода здесь была теплая, ласковая, чуть иная на ощупь. Потом валялись на песке, уже совершенно лениво, почти растворяясь в собственном удовольствии. Души и правда размялись. Греция, Италия, острова, яхта, лето, молодость — все это складывалось в такой правильный узор, что хотелось просто лежать и не спугнуть его ни одной лишней мыслью.
Но время идти дальше все равно пришло.
Они вернулись на борт. Яхта снова взяла ход. Италия стала ближе. Уже не где-то впереди, а почти рядом — в очертаниях берега, в воздухе, в свете, в самом чувстве пространства.
И однажды к вечеру перед ними открылся Мессинский пролив.
Тут уже на палубу вышли все.
Даже моторист появился раньше обычного и встал так, чтобы не мешать, но видеть. Потому что на такое смотреть нужно обязательно. Они шли между Италией и Сицилией, между берегами, которые были не просто красивыми. Они были переполнены древностью до такой степени, что казалось: каждый камень здесь что-то помнит. Армии. Купцов. Пиратов. Империи. Святых. Авантюристов. Беглецов. Победителей. Проигравших. Людей, которые думали, что прошли тут впервые, и людей, которые знали: ничто не впервые под этим солнцем.
— Вот это да, — тихо сказала Оля.
Пролив жил своей особенной жизнью.
Здесь было какое-то иное напряжение воды. Иной рисунок течений. Иной свет. Дымка над берегами. Дома на склонах. Корабли вдали. Порты. Линии дорог. Все это было одновременно совершенно реальным и при этом легендарным. Даже если не вспоминать Сциллу и Харибду, место все равно держало за горло одной только своей природной и исторической плотностью.
— Тут очень легко поверить в мифы, — сказала Лена.
— Потому что мифы не на пустом месте рождаются, — ответил Дан. — Люди чувствуют силу места и пытаются объяснить ее так, как умеют.
— А ты бы кого выбрал? — спросила Наташа. — Сциллу или Харибду?
— Я? — он ухмыльнулся. — Я бы прошел между ними и забил победный.
— Нескромно.
— Зато конструктивно.
Капитан, услышав это, расхохотался.
— Правильно. В море, как и в футболе, главное — не паниковать и видеть коридор.
Они долго стояли там, всматриваясь, запоминая, иногда переговариваясь вполголоса. Дан любил такие моменты еще и потому, что перед большой красотой человек почти всегда становится лучше. Тише. Чище. На несколько минут перестает мельчить.
Когда пролив остался позади и яхта вышла в Тирренское море, воздух уже заметно вечерел.
Курс — на Неаполь.
До него оставалось не так уж много.
И именно в этот момент Дан, вместо того чтобы благородно молчать на фоне заката, вдруг хлопнул в ладони и заявил:
— Так. Раз до Неаполя еще есть время, проведем тренировку.
— Я знала, — простонала Маша. — Я знала, что ты не можешь просто существовать.
— Я не существую, — возразил он. — Я живу. Причем очень хорошо. А теперь мячи сюда.
Тренировка на палубе получилась чистым цирком, гением и футболом сразу.
Дан быстро расставил по углам большие корзины, устроил пару импровизированных мишеней, придумал упражнение на игру головой и тут же взялся за работу. Девчонки по очереди набрасывали ему мячи — кто ровно и удобно, кто хитрее, кто специально неудобно, чтобы не расслаблялся.
Он работал всерьез.
Подшаг. Прыжок. Поворот шеи. Удар лбом. Сброс в угол. Опять. И еще. И снова.
Высокий, пластичный, на слегка качающейся палубе, на фоне моря и заката — он выглядел так, что капитан с мотористом невольно вышли посмотреть и через несколько минут переглянулись одинаково понимающими улыбками.
— Ну всё ясно, — вполголоса сказал Игорь Сергеевич. — Джокер.
— Фантазиста, — согласился моторист.
Потому что иначе это действительно трудно было назвать.
Он не просто тренировал технику. Он играл с пространством, с телом, с равновесием, с моментом. Будто возвращал футболу ту самую живую душу, о которой так любят красиво говорить, но редко показывают по-настоящему.
— Выше! — крикнул Дан.
Наташа специально отправила мяч ему чуть за спину. Он мгновенно подстроился, выгнулся, поймал движение корпусом и все равно уложил точно в дальнюю корзину.
— Нечестно, — сказала она.
— Это талант и труд, — важно сообщил он.
— И наглость, — добавила Маша, подавая следующий мяч.
Когда он наконец закончил, на палубе уже ощутимо сгущался аппетит.
Потому что все помнили: на яхте есть сила не менее убедительная, чем футбольный гений. Кулинарная.
— Только не говори, что забыл, — подозрительно сказала Лена.
— Я? — Дан изобразил глубоко оскорбленную невинность. — Да как вы могли такое подумать.
Мангал развернули быстро.
На решетку легли пласты баранины и курицы. Все сразу зашипело, задышало, запахло так, что даже море, кажется, одобрительно притихло и решило не перебивать. На столе уже ждали помидоры, свежие и соленые огурцы, салат, зелень. В большой миске смешались кетчуп, майонез и аджика — горячий привет из Батуми, который прекрасно пережил все моря и не собирался сдавать позиции. Тончайшие лаваши из стамбульских запасов были разложены рядом, как будто готовые к важной дипломатической миссии.
— Я официально люблю эту яхту, — сказала Несса.
— А до этого? — удивился Дан.
— До этого была просто благодарна.
Мясо дошло быстро.
Его сняли, мелко нарезали, смешали с овощами, салатом, соусом. Дан сам ловко раскладывал начинку по лавашам, заворачивал, прижимал, а потом еще и слегка подрумянивал на решетке, чтобы все схватилось, зашуршало и стало окончательно правильным.
— Это уже не просто еда, — заметила Оля, следя за процессом. — Это идеология.
— Конечно, — серьезно кивнул Дан. — Интернациональная шаурма. Турция, Греция, Аджария, Россия. И впереди Италия. Почти дипломатия.
— С такой программой ты можешь выступать в ООН, — засмеялась Наташа.
— Могу, — согласился он. — Но лучше все-таки в Неаполь.
Ели уже почти в сумерках.
Море вокруг темнело. Впереди ждала Италия. Воздух оставался теплым. Мясо было сочным. Овощи — свежими. Соус — ровно таким, каким должен быть, чтобы люди сначала замолчали от удовольствия, а потом немедленно захотели еще.
Потом, конечно, снова заговорили.
Про вкус. Про Неаполь. Про то, что будет дальше. Про футбол. Про жизнь. Про то, как странно и хорошо все складывается. Дан сидел среди своих, ел эту удивительно удачную шаурму, смотрел на темнеющую воду и понимал: путь идет правильно.
Все пока идет правильно.
А где-то впереди уже ждал новый берег. Новый город. Новый мяч. Новые люди. Может быть, новые испытания тоже. Но это будет завтра.
А сегодня у них было море.
Лето 1988 года.
Палуба.
Ночь.
Почти Италия.
И ясное, спокойное ощущение, что мир большой, живой и почему-то очень им подходит.
А над морем летела песня посвященная одной блонде…
* * *
Они сидели на диване
Обнявшись, став единым целым
Такое вот поймешь едва-ли
Тут надо быть ну очень смелым
Чтоб навсегда доверить жизнь
Здесь и сейчас, тому кто рядом
Тому, кто видит смысл
В просто сидении рядом
Они сидели, целовались
И губы ласково шептали
И их глаза сейчас слезились
А души в рае утопали
Она сказала я люблю
И он ответил…. Тоже
Душа распахнута во всю
А там такое……боже
Они сидели, просто так прижались
Им было хорошо вдвоем
Нет не надейтесь, они не расставались
В миру они в своем
И в том миру, там нету горя
Там счастье, радость и удача
И нет туда дороги боли
Остаться там для них задача
Они сидели и глаза
В глаза смотрели тут с надеждой
И понимали, что всегда
Они останутся с мечтой
И ни чего не разлучит
Не сможет, даже не надейтесь
Им суждено вот так прожить
Всю жизнь, и вы не смейтесь
Они сидели на диване
Диван стал островом любви
Такого мы и не видали
Вот так сбываются мечты.

----------

Глава 21 Неаполь. Тут играл Марадона

Глава 21 Неаполь. Тут играл Марадона
Неаполь, июль 1988
Утро на яхте в Неаполе было такое, что даже ленивый человек встал бы пораньше и сделал вид, будто всегда так живет — под солнцем, под крики чаек, под легкую качку, под запах моря и чужого большого города, который еще только ждет, когда ты в него войдешь. А Дан и вовсе ленивым не был. Он проснулся почти сразу, как свет полез в иллюминатор, полежал минуту, глядя в потолок каюты, послушал дыхание своих девчонок, усмехнулся сам себе и выбрался наверх.
На палубе уже пахло днем. Не жарой еще — до настоящей, южной, липкой жары оставалось немного, — а обещанием этой жары. Капитан где-то впереди переговаривался с мотористом, Игорь Сергеевич курил так, будто сам Неаполитанский залив ему лично принадлежал, а Дан, едва выйдя, сразу понял: завтрак сегодня будет не просто завтрак. Сегодня он опять будет кормить.
Он вообще любил это дело. Не в смысле стоять в белом колпаке и изображать из себя ресторанного маэстро, нет. Просто было в этом что-то правильное: собрать своих, накормить, посмотреть, как сначала строят из себя гордых, а потом уплетают так, будто последние сутки только о еде и мечтали.
На кухонном уголке уже лежали яйца, помидоры, сыр, хлеб, зелень. А зелени было столько, что любая коза расплакалась бы от счастья. Дан вытащил шпинат, какую-то местную пучковую траву, петрушку, зеленый лук, еще что-то листовое, понюхал, покрутил в пальцах и довольно хмыкнул.
— О, ну все, — сказал он сам себе. — Сейчас я вас накормлю, кокю.
— Уже страшно, — сонно донеслось от входа.
Это была Наташка, еще не до конца проснувшаяся, с чуть растрепанными волосами и тем самым лицом, на котором ехидство еще спит, но уже где-то рядом. За ней показались Оля и Лена, а чуть позже и Маша с Нессой. Бакинки, как он про себя иногда называл Олю, Лену, Наташу и Машку, сразу все поняли по его виду. И по зелени тоже. И уже заранее заинтересовались.
— Это что? — спросила Маша, привалившись плечом к косяку. — Опять твое восточное колдовство?
— Не колдовство, а высокая кухня бедных, умных и очень правильно воспитанных народов, — возмутился Дан. — Смотри и учись. Это кокю. Почти омлет, но не омлет. Там главное не яйца. Там главное — зелень. Чем больше зелени, тем умнее еда.
— И скромнее, — добавила Лена.
— И полезнее, — не моргнув глазом, продолжил Дан, уже резавший шпинат с такой скоростью, будто снова работал ногами в штрафной. — Зелень, девочки, особенно на Востоке, не просто так любят. Она полезна для мужчин.
Девчонки переглянулись.
— А-а-а, — протянула Наташка. — Вот откуда ноги растут.
— И не только ноги, — тут же ввернула Маша и сама же засмеялась первой.
Несса, еще не всегда ловившая все оттенки русского хулиганства, посмотрела на них, потом на Дана, потом на гору зелени и с очень серьезным видом спросила:
— То есть ты по ночам ешь траву?
Секунда тишины — и палуба взорвалась смехом.
Даже Игорь Сергеевич обернулся от рубки, посмотрел с тем выражением, которое у опытных мужчин бывает, когда они не все слышали, но общий смысл поняли и, в общем, одобряют.
— По ночам? — Дан прижал руку к сердцу. — Несса, ну ты как обо мне думаешь? Я серьезный человек. Я культурно ем зелень днем. Чтобы ночью уже быть во всеоружии.
— Да ему и так, по-моему, не надо, — задумчиво сказала Оля, глядя на сковородки. — Куда больше-то?
И опять все расхохотались, уже громче. Девчонки смеялись, но, как водится, учли. Учли, конечно. Про полезную зелень. Для него. Только для него. Тут и обсуждать было нечего.
Дан резал, смешивал, солил, разбивал яйца, и скоро большая миска с густой зелено-желтой смесью выглядела так, будто в ней спрятали маленькое лето. Он разлил все по сковородкам, добавил немного сыра, прикрыл крышками, и кухня тут же наполнилась запахом, от которого просыпается не только аппетит, но и уважение к человеку у плиты.
— Ты когда-нибудь бываешь просто футболистом? — спросила Лена, усаживаясь ближе.
— Бываю, — сказал Дан. — На поле. Иногда.
— А в остальное время? — уточнила Наташка.
— А в остальное я широкого профиля гений. Вам повезло.
— Да мы заметили, — тихо сказала Оля, и это было сказано таким тоном, что никакой шуткой это уже не перебьешь.
Он только бросил на нее быстрый взгляд, теплый, цепкий, свой. И дальше уже занимался завтраком.
Через несколько минут кокю было готово. Плотное, ароматное, с сырной корочкой сверху, с живой зеленью внутри, с помидорами рядом, с нарезанным сыром, с хлебом, с чаем, с кофе, с этим ленивым утренним счастьем, когда никто не спешит и все рядом. Девчонки ели сначала осторожно, потом уже как положено. Экипажу Дан тоже отрезал по хорошему куску, потому что экипаж экипажем, а люди свои. Игорь Сергеевич попробовал, кивнул раз, второй и сказал только:
— Очень правильно.
Это у него было почти как орден.
Когда все чуть разомлели, Дан откинулся на спинку, отпил кофе и, как часто с ним бывало, сам собой перешел от завтрака к истории.
— Ну что, — сказал он, — раз мы тут в Неаполе, надо вас культурно развращать дальше.
— Только не опять на два часа, — простонала Маша. — А то у тебя что Баку, что Афины, что любой камень — и сразу лекция.
— Не лекция, а просветительская работа среди особенно прекрасных, но местами диких слоев населения, — поправил Дан. — Слушайте. Город этот древний. Очень. Начиналось все еще с греков. Они тут высадились, построили поселение, потом новое поселение — Неаполис, то есть буквально «новый город». Очень скромно, конечно. Назвать город Новым городом — это как назвать кота Котом, но у древних были свои приколы.
— У тебя тоже, — сказала Наташка.
— У меня лучше, — отмахнулся он. — Так вот. Потом сюда пришли римляне, как обычно, все забрали, но по-своему умно: не разнесли до основания, а встроили в свою систему. Город жил, богател, варился в торговле, в море, в интригах. Потом, как водится, империя сказала «я устала, я ухожу», и началось веселье на много веков вперед. Византийцы, готы, лангобарды, норманны, французы, испанцы… В общем, кто тут только не хотел оставить свой след. Неаполь вообще в этом смысле город терпеливый. Его все время кто-то любит слишком активно.
— Как тебя, — заметила Лена.
— Именно. Только я, в отличие от Неаполя, от этого еще и удовольствие получаю.
— Самодовольный, — фыркнула Маша.
— Заслуженно. Так вот, потом было королевство Неаполитанское, потом всякие династии, потом Бурбоны. Южная Италия долго жила своей отдельной большой жизнью, и не сказать, что плохо. Шумно — да. Ярко — да. Иногда бедно, иногда богато, но всегда с характером. А потом пришло объединение Италии, и тут юг, мягко говоря, не всегда был в восторге от того, что им сверху объясняют, как правильно жить. Отсюда и местная гордость. И вообще, если на севере Италии любят делать вид, что у них все по линейке, то юг живет сердцем, руками, голосом и жестом. Поэтому тут и еда такая, и люди такие, и футбол тут не просто игра.
— А религия, — добавила Оля.
— И религия. И суеверия. И вулкан рядом, чтобы жизнь медом не казалась. Везувий у них тут как сосед с тяжелым характером: вроде молчит, но все помнят, что он может устроить концерт без афиши.
— Ты сейчас опять к футболу сведешь? — спросила Несса, уже улыбаясь.
— А как же. Потому что Неаполь сейчас — это не только древности, белье между домами и лучшая в мире привычка спорить руками. Это еще и Марадона. Здесь он не просто футболист. Он здесь почти святой, только с мячом. И понять город без этого уже нельзя. Для бедных кварталов, для мальчишек со дворов, для людей, которые привыкли, что на них смотрят сверху, такой игрок — это доказательство, что можно взять и перевернуть весь порядок.
Он сказал это уже без шутки, легко, но серьезно. И девчонки сразу притихли. Они давно заметили за ним вот эту штуку: он мог смеяться, поддевать, готовить, рассказывать ерунду, а потом вдруг одной фразой открыть глубину — и ты уже сидишь и смотришь на него как на человека, в котором гораздо больше, чем кажется в первые минуты.
— Ладно, — хлопнул он ладонями по столу, разрезая густеющий воздух. — А теперь пошли смотреть. И, кстати, я обещал зайти в футбольную школу. Так что сегодня будет культурная программа с уклоном в высокое искусство.
— То есть в футбол, — уточнила Маша.
— Это и есть высокое искусство, рыжая.
Неаполь встретил их сразу, без раскачки. Узкие улицы, дома, будто поставленные друг на друга на спор, балконы с бельем, запах кофе, жареного теста, рыбы, выхлопа, моря, человеческой жизни во всех ее вариантах. Тут все было близко, громко, живо. Люди говорили так, будто даже простая просьба подать соль — это сцена из оперы. Мотоциклы проскакивали там, где, по мнению любого здравомыслящего человека, места вообще не было. Старушки сидели в тени и наблюдали за миром с видом судей последней инстанции. Мальчишки гоняли мяч где придется. И весь город выглядел так, будто в нем никто никогда не пытался быть удобным.
Дану это нравилось.
— Хороший город, — сказал он, пока они шли по улице, стараясь не потерять друг друга в потоке. — Нервный, но честный.
— Это как? — спросила Оля.
— А так. Есть города, которые тебе улыбаются красиво и врут. А этот орет, толкается, жестикулирует, но если примет — то уже всерьез.
— Ты про город или про себя? — тихо спросила Лена.
Он ухмыльнулся.
— Я универсален.
На нескольких углах его уже узнали. Не сразу — он был не местный, да и здесь все-таки культ Марадоны стоял особняком, — но чемпионат Европы, чемпионат мира, газеты, телевизор, фотографии делали свое дело. Сначала на него оглядывались, потом шептались, потом уже кто-то воскликнул, кто-то махнул рукой, кто-то подбежал за автографом.
— Russo! Joker! Latin!
Он расписался на каком-то клочке бумаги, потом на программке, потом на детском мяче. Девчонки уже привычно держались рядом, одновременно и смеясь, и чуть настораживаясь. Но ажиотаж был добрый. Южный, шумный, но добрый.
— Слушай, — сказала Маша, пока они свернули в сторону от одной особенно бурной группы подростков, — а тут ведь реально Марадона ходил.
— Еще как ходил, — ответил Дан. — И, думаю, местами летал. Тут от него полгорода до сих пор на электричестве работает.
— Ревнуешь? — лукаво спросила Несса.
— К Марадоне? Нет. Он свой бог, я свой. Места всем хватит.
Футбольная школа «Наполи» размещалась не в каком-то сказочном дворце, а вполне по-рабочему: поля, корпус, раздевалки, простая, живая, нормальная инфраструктура. Но воздух там был особенный. Воздух места, где мальчишки еще не научились скрывать мечту и потому смотрят на мяч так, будто в нем действительно заключено что-то большее, чем резина и воздух.
Когда Дан вошел на территорию вместе с сопровождающим сотрудником и девчонками, на него сначала смотрели с осторожным интересом, потом — с узнаванием, потом — уже совсем иначе. Тренеры подошли почти сразу. Пожали руки. Представились. Один говорил по-итальянски быстро и горячо, второй — попроще, с английскими вставками, третий, кажется, просто решил, что язык футбола и так всех примирит.
Дан общался легко. Без звезды во лбу. Без снисхождения. Ему и самому это было интересно. Он расспросил, как строят подготовку, сколько у детей тренировок, как работают с техникой в ограниченном пространстве, как учат понимать момент, а не только повторять движение. Тренеры оживились. Тут уже пошел нормальный разговор людей, которые любят одно и то же ремесло и узнают своих почти сразу.
А потом на поле вывели мальчишек.
Вот тут началось настоящее веселье.
Сначала Дан просто постоял, посмотрел, как они играют. Кто как открывается, кто боится мяча, кто наоборот лезет везде, кто уже хитрит корпусом, кто не поднимает голову. Потом его попросили показать что-нибудь.
— Что-нибудь — это очень опасная формулировка, — сказал он, принимая мяч. — Ладно, смотрите.
Он начал с простого. С первого касания. С того, как гасить скорость, как подбирать мяч под рабочую ногу, как уходить не финтом ради финта, а одним смещением бедра, одним полушагом, одним изменением ритма. Потом показал, как работать корпусом на маленьком квадрате. Как не смотреть на мяч каждые полсекунды. Как заставить соперника поверить в одно движение и уйти в другое.
Мальчишки смотрели, как загипнотизированные.
— Не спешите обмануть ногами, — говорил он, перебрасывая мяч с такой небрежной легкостью, что у тренеров на лицах появилась почти детская улыбка. — Сначала обманите его намерением. Плечом, паузой, взглядом. Ноги — это уже потом.
— Again! Again! — посыпалось сразу.
— Да пожалуйста.
Он показал снова. Потом еще. Потом уже втянул в дело самих пацанов. Поставил двоих против себя, поиграл в ограниченном квадрате, дал одному отобрать почти специально, тут же вернул, подбодрил, объяснил. И видно было главное: он не играл на публику. Ему реально нравилось это. Нравилось видеть, как у кого-то в глазах вдруг щелкает понимание.
Потом они сыграли маленький двусторонний.
Вот тут школа «Наполи» окончательно поняла, что перед ними не просто знаменитость из газет. Да, он играл вполсилы, да, не унижал никого, да, вообще берег детей. Но даже в таком режиме разница была как между хорошим уличным певцом и человеком, который может собрать стадион. Он видел все раньше, двигался экономнее, уходил проще, а мяч у него жил как отдельное существо, которое его давно выбрало.
Один мальчишка лет двенадцати особенно цепко держался, злой, быстрый, с характером. Дан пару раз именно ему дал шанс. Потом подозвал.
— Как зовут?
— Луиджи.
— Хорошо. Луиджи, ты не бойся идти в стык. Но не прыгай раньше времени. Ты себя сам выдаешь. Смотри на таз и опорную ногу, не на мяч. Мяч соврет. Человек — меньше.
Мальчишка кивнул так серьезно, будто ему выдали ключ от тайны мироздания.
Сбоку уже собирались журналисты. Откуда они вынырнули, было непонятно. Наверное, в Италии новости про футбол распространяются не через редакции, а прямо по воздуху. Появился фотограф, потом человек с микрофоном, потом еще двое с блокнотами. Оживление пошло по нарастающей.
— Signor Latin! One question!
— Mister Latin, are you joining an Italian club?
— Naples? Rome? North? South?
— Is it true you have offers from all Europe?
Дан стер пот со лба, взял бутылку воды, отпил и улыбнулся той улыбкой, после которой журналисты обычно начинают надеяться на сенсацию, а получают шутку с крючком.
— Вопрос один, а у вас их уже пять, — заметил он. — Это нечестная игра.
Они засмеялись, но полезли ближе.
— Куда вы переходите? — спросил один по-английски, четко, в лоб.
— Узнаете, — ответил Дан.
— Когда?
— Скоро.
— Насколько скоро?
Он пожал плечами.
— Очень скоро.
— Это Италия?
— Это Европа, — сказал он с невинным лицом.
— Вы любите интригу?
— Нет, я люблю порядок. Просто не всегда свой порядок надо раскрывать раньше времени.
Тренеры рядом усмехнулись. Девчонки переглянулись. Они этот тон знали. Дан включал его именно тогда, когда не собирался давать лишнего, но и обижать никого не хотел.
— Вы были бы готовы играть рядом с Марадоной? — не отставал журналист.
— С хорошими игроками я всегда готов играть, — ответил Дан. — Но вообще на поле лучше, когда не рядом, а с пониманием.
— Вы считаете себя лучшим молодым игроком мира?
— Я считаю, что если уж выходить на поле, то с мыслью быть лучшим, — спокойно сказал он. — А дальше пусть люди смотрят и решают.
Вот тут уже репортеры оживились окончательно. Формулировка была в самую точку: и дерзость есть, и хамства нет, и заголовок готов.
После школы они вышли обратно в город уже в чуть другом настроении. Дан был в хорошем рабочем тонусе, словно сам после этого маленького занятия получил заряд. Девчонки тоже светились по-своему.
— Ты там был страшно красивый, — сказала Лена.
— Я вообще редко бываю некрасивый.
— Нет, серьезно, — сказала Оля. — Когда ты с детьми. Это очень видно.
— Что видно? — спросил он.
— Что тебе не все равно.
Он хотел отшутиться, но не стал. Просто взял ее за руку на ходу, сжал легонько и отпустил.
Рынок Неаполя оказался ровно тем, чем должен быть южный рынок: шумной, яркой, невозможной вселенной, в которой торгуют не только вещами, но и интонациями, взглядами, азартом, правом победить в маленькой словесной дуэли. Тут висели рубашки всех цветов, какие, кажется, вообще возможны в природе и еще немного сверх того. Футболки с надписями, кофточки, юбки, сумки, ремни, шляпы, какие-то платки, босоножки, украшения, кожаные куртки даже в эту жару — потому что рынок не обязан быть логичным.
— О-о-о, — сказала Маша таким тоном, будто попала в храм.
Это был плохой знак. Для кошелька.
Через пять минут Дан уже понял, что спокойно отсюда никто не уйдет. Девчонки примеряли все подряд. Яркие рубашки на него — белые с синим узором, красные, желтые, с каким-то диким тропическим принтом, от которого даже солнце бы зажмурилось. Футболки — поло, мягкие, летние. Машке нашли юбку такого огненного цвета, что она на секунду затмила собственные волосы. Нессе — легкую светлую кофточку и платье, от которого она стала похожа на открытку из французского кино. Лене — узкую светлую юбку и короткий топ, в котором ее гимнастическая сухая красота вдруг стала особенно заметной. Оле — голубую рубашку и белую юбку, простую, но такую, что она в ней выглядела не просто красиво, а опасно красиво. Наташке — что-то темное, с хитрым вырезом и аккуратной линией плеч, и она, глянув в зеркало, только сказала:
— Ну все. Пропал.
— Я давно пропал, — согласился Дан. — Но умираю счастливым.
А потом началось дефиле.
Ну как началось — само собой. Они поочередно выходили из-за занавески в обновках, крутились, смеялись, Дан комментировал с видом султана, случайные зрители останавливались, продавцы ржали и подбадривали, кто-то захлопал, кто-то свистнул восхищенно, но без пошлости. Через несколько минут вокруг уже действительно собралась половина рынка.
— Madonna!
— Bellissime!
— Guarda, guarda!
— Я чувствую себя организатором очень странного модного дома, — сказал Дан.
— А ты и есть, — ответила Маша. — Дом называется «Все для одного счастливого футболиста».
— И пяти его богинь, — добавила Несса мягко.
Пакеты росли быстро. Но и система уже была отработана. Купили — сложили — отправили на яхту с одним из проверенных носильщиков под присмотром моториста. С этим у них уже все было налажено. Дан давно понял: если путешествуешь такой компанией, логистика — это тоже искусство.
После одежды перешли в продуктовую часть. А вот тут уже засиял он сам. Апельсины — сочные, тяжелые, пахнущие солнцем. Персики. Инжир. Виноград. Местные сыры — мягкие, выдержанные, копченые. Оливки. Вяленое мясо. Помидоры, которые даже просто лежа на прилавке выглядели вкуснее некоторых ресторанных блюд. Свежий хлеб. Что-то взяли на ходу, что-то на вечер, что-то в запас.
— Нам точно нужна еще еда? — с сомнением спросила Лена, глядя на масштабы.
— Нам всегда нужна еще еда, — серьезно сказал Дан. — Мы молодой, растущий, перспективный коллектив.
— Особенно ты растущий, — фыркнула Наташка.
— Я расту духовно.
Потом, как и положено после рынка, их потянуло в кафе. Небольшое, местное, шумное, с клетчатымі скатертями, с хозяином, который говорил руками не меньше, чем ртом, и сразу понял, что гости пришли хорошие. Они заказали что-то простое и местное: пасту, закуски, салаты, жареные овощи, морепродукты, кофе. Дан ел с удовольствием, не теряя внимания. Он любил такие места — не парадные, а живые.
И именно там ему пришла правильная мысль.
— Слушай, — сказал он хозяину на смеси английского, жестов и уже каких-то нахватанных итальянских слов, — а можно нам вечером на яхту доставить ужин?
Хозяин расплылся в улыбке.
— Certo! Конечно!
— Пиццу, — сказал Дан. — Много. Разную. Самую вашу. Чтобы мы запомнили.
— Неаполь забудете, пиццу — нет, — гордо ответил хозяин.
— Вот это мне и нужно.
Они быстро договорились. Время, место, сколько коробок, какие виды. Дан отдельно уточнил, чтобы было с морепродуктами, с хорошей моцареллой, с чем-то мясным, и, конечно, классика. Хозяин бил себя в грудь так, будто лично отвечал за честь всей неаполитанской печи.
— Все сделаем.
— Я в тебя верю, — сказал Дан. — Не подведи международные отношения.
Из кафе вышли сытые, довольные, уже немного размякшие от хорошей еды и дня. Но какой Неаполь без пляжа? Правильно, неполный.
Пляж был не идеальной открыткой, а живым городским берегом — с людьми, с шумом, с детьми, с продавцами всякой ерунды, с песком, с разогретыми камнями, с морем, которое все равно оставалось морем и все прощало. Они устроились не слишком далеко от воды. Девчонки быстро сбросили лишнее, и Дан на секунду просто замер, как каждый раз замирал, видя их вместе: своих, любимых, разных, невероятных.
— Ну что, падишах, — сказала Маша, подбоченившись. — Любуйся.
— Я этим и занимаюсь, — честно ответил он.
И впрямь — лежал потом на полотенце, щурился на солнце и чувствовал себя тем самым восточным властелином, которого судьба вместо дворца закинула на итальянский берег, а он и не возражает. Вокруг были нимфы. Оля спокойно и красиво входила в воду, как человек, который с водой на «ты». Лена тянулась, играя плечами и спиной, будто даже на пляже не переставала быть гимнасткой. Несса смеялась и убегала от волны чуть театрально, но так мило, что хочется смотреть еще. Наташка, конечно, брызгалась и тут же устраивала мелкие диверсии. Маша вообще жила как маленький пожар — вспыхнула здесь, уже там, уже кого-то толкнула в воду, уже сама вынырнула с победным криком.
Дан тоже полез купаться, конечно. И сразу оказался в центре шторма. Его хватали, брызгали, тянули, он перехватывал, поднимал, кружил, целовал в мокрые волосы, в щеки, в плечи, и все это было таким летним, живым, настоящим, что на секунду даже будущее переставало торопиться. Было просто сейчас. Море. Солнце. Смех. Свои.
К вечеру, уже с теплой усталостью в теле, они вернулись на яхту. Неаполь медленно загорался огнями, становился мягче, глубже, чуть романтичнее, хотя все равно оставался шумным южным упрямцем.
— Ну что, — сказал Дан, оглянув город с палубы. — Хорошо. Но нам дальше.
— Рим, — тихо сказала Оля.
— Рим, — кивнул он.
И в этом слове уже было что-то другое. Не просто очередная точка пути. Что-то ближе к сцене, где снова придется быть не туристом, не рассказчиком, не поваром, а тем, кем он был в самой своей сердцевине.
Футболистом.

----------

Глава 22 Привет тебе Рим, привет

Глава 22 Привет тебе Рим, привет
Отплывали они вечером, когда день уже не давил жарой, а отдавал накопленное тепло медленно и даже щедро. Яхта мягко оттолкнулась от неаполитанской пристани, и город начал отступать — не сразу, нехотя, сохраняя за собой очертания домов, склонов, света, разговоров. Дан стоял у борта и смотрел, как Неаполь остается позади. Хороший был день. Густой. Настоящий. Из тех, что не проваливаются в память куском, а укладываются целиком, как песня.
Пиццу привезли вовремя. Даже чуть раньше. И когда парень из кафе поднялся на борт с коробками, на палубе мгновенно случилось почти священное молчание. Потому что запах пошел такой, что разговаривать стало не обязательно. Горячее тесто. Томаты. Базилик. Моцарелла. Оливковое масло. Что-то мясное, что-то острое, что-то морское. Дан тут же расплатился, добавил сверху щедро, потому что правильные люди должны получать правильные чаевые, и, едва курьер ушел, объявил:
— Все. Это официальный пир.
— Уже люблю Неаполь еще больше, — сказала Маша, заглядывая в коробки.
— Ты любишь его за юбку, — заметила Наташка.
— И за пиццу. Я многослойная личность.
Они разложили коробки на столе в кают-компании и частично на открытой палубе, потому что усидеть внутри в такой вечер было невозможно. Экипажу тоже сразу отложили, тут Дан даже не обсуждал. Игорь Сергеевич, увидев масштабы, уважительно поднял бровь.
— Подготовились.
— Я стратег, — сказал Дан. — На голодный желудок большие путешествия не делаются.
Пицц было несколько видов. Классическая «Маргарита» — простая, почти демонстративно простая, но именно поэтому опасная: когда ничего лишнего, сразу видно, умеют люди или нет. Тут умели. Тонкое, но не сухое тесто, хороший томат, моцарелла, базилик — и все. Еще была «Маринара», тоже почти аскетическая, но с чесноком, томатом, орегано, оливковым маслом — для тех, кто понимает, что вкус не всегда равен количеству начинки. Была мясная, с салями и чем-то местным, пряным, пахнущим югом. Была с морепродуктами — мидии, кальмар, какие-то мелкие креветки, чуть соли, чуть лимонного настроения. Была с прошутто и грибами. И еще одна — белая, без томата, с сырами и зеленью, от которой Дан тут же отрезал себе кусок и объявил:
— Вот это вообще коварство. Так можно и в итальянское гражданство вляпаться.
— Тебя Франция ждет, — напомнила Лена.
— Значит, это просто дипломатическая дегустация.
Они ели с тем удовольствием, которое не подделаешь. Разговаривали, перебивали друг друга, тянулись через стол за новым куском, угощали друг друга, спорили, какая лучше. Несса голосовала за белую с сырами. Маша — за мясную, потому что «нормальный человек должен слышать, что ест». Оля неожиданно выбрала простую «Маргариту». Лена — морскую. Наташка, естественно, взяла по куску от каждой и заявила, что ограничивать себя — это мелкобуржуазно.
— А ты? — спросила она Дана.
— Я? Я как великий объединитель народов обязан все проверить лично.
— То есть тоже от каждой.
— Естественно.
— Самый честный человек на яхте, — сказала Оля с улыбкой.
— И самый голодный, — добавил он.
Солнце уходило ниже, море тянулось рядом густым темно-синим шелком, берег менял оттенки, а яхта шла ровно, уверенно, как будто и она тоже наслаждалась дорогой. Дан ел, слушал девчонок, иногда вставлял шутку, иногда просто смотрел. И ловил то редкое чувство, которое не всегда успеваешь заметить, пока живешь на скорости: да, вот оно. Счастье. Не обещанное потом. Не выстраданное когда-нибудь. А текущее, живое, горячее, пахнущее пиццей и морем.
— Если бы мне кто-то пару лет назад сказал, — задумчиво произнесла Несса, держа в пальцах кусочек с морепродуктами, — что я буду плыть на яхте с русским футбольным чудом, четырьмя красивыми сумасшедшими девушками и есть неаполитанскую пиццу между Неаполем и Римом… я бы не поверила.
— А зря, — сказал Дан. — Иногда надо верить в хорошее без подготовки.
— А ты верил? — спросила Оля.
Он на секунду замолчал. Не потому, что не знал ответа. Просто ответ был больше, чем для шутки.
— Я не верил, — сказал он. — Я скорее знал, что жизнь можно дожимать. Не всю. Но свою — можно.
Они переглянулись. И никто не стал переводить в смешное. Иногда не надо.
Ночью яхта встала в открытом море. Не потому что было нужно по какой-то большой технической необходимости, а потому что можно. Потому что ночь была теплая, вода спокойная, небо глубокое, и глупо было бы проскочить такую ночь на ходу. Прожектора включили, и часть моря вокруг яхты вдруг стала как отдельная сцена — черная вода, прорезанная светом, серебристые отблески, шевеление глубины.
— Все, — сказал Дан. — Я пошел.
— Куда? — спросила Маша, хотя и так все поняла.
— В счастье.
Он скинул футболку, быстро избавился от лишнего и первым нырнул вниз. Вода обняла его сразу — теплая сверху, чуть прохладнее в глубине, живая, мягкая, ночная. Он вынырнул, откинул волосы назад, фыркнул и заорал вверх:
— Ну? Кто трусит?
Трусила, конечно, никто. Через минуту в воде уже были все. Сначала осторожно — особенно Несса, которой сама идея ночного моря нравилась, но внизу все-таки была не подсвеченная ванна, а живая темная глубина. Потом уже разошлись. Девчонки смеялись, визжали от неожиданного прикосновения прохладного слоя, плескались, держались за него, отплывали, возвращались. Свет прожекторов делал их почти нереальными — как будто не люди, а какие-то морские создания, которые днем прикидывались обычными девушками, а ночью решили больше не скрываться.
Дан плыл на спине, глядя в небо. Звезды были такими, какими они бывают только в море: не декоративными, а настоящими, далеко уходящими в глубину. Яхта тихо поскрипывала. С берега ничего не было слышно. Только вода, смех, дыхание, короткие реплики.
— Дан, — позвала тихо Оля, подплывая ближе.
— М?
— Вот это и есть счастье?
Он повернул голову, посмотрел на нее, на воду в свете, на остальных, на ночь.
— Да, — сказал он. — Наверное, да. Когда не надо ничего доказывать вот прямо сейчас. Когда все на месте.
— А тебе ведь все равно надо, — заметила Наташка, подплывая с другой стороны.
— Надо, — согласился он. — Но не каждую секунду. Иногда можно просто жить. Чтобы было за что потом драться.
Маша, брызнув на них, фыркнула:
— Ну все. Опять философ включился. Топите его.
Топить его, конечно, не получилось, но общий хаос моментально восстановился. Лена повисла у него на плечах. Несса, уже осмелев, подплыла совсем близко и, смеясь, спряталась у него за спиной от очередной атаки Машки. Наташка пыталась организовать заговор. Оля только качала головой и смеялась, хотя тоже участвовала в этой морской войне не меньше остальных.
Потом они выбрались обратно на палубу, растерлись полотенцами, уселись кто куда, завернувшись, кто в рубашку, кто в плед, кто просто в тепло ночи. Дан сидел, вытянув ноги, и чувствовал приятную усталость в руках. Рядом прижалась Лена, с другой стороны устроилась Наташка, Оля с Нессой сели напротив, Маша забралась на кресло с ногами.
— Знаешь, — сказала Маша, глядя на море, — если бы меня сейчас спросили, что мне нужно еще для жизни, я бы честно задумалась.
— А потом все равно что-нибудь заказала бы, — сказал Дан.
— Естественно. Я женщина с воображением.
Они посидели еще, болтая уже тише, ленивее. Ночь заворачивала их в себя мягко. А потом разошлись спать, унося с собой в кожу запах соли и света.
Утром Дан проснулся раньше многих. Не потому, что выспался идеально — с такой компанией это понятие вообще было относительным, — а потому, что его опять тянуло к рыбалке. Самому смешно было. Вроде футболист, вроде на пороге нового клуба, больших матчей, больших решений, а его радует мысль о том, как дрогнет леска на утренней воде.
Он тихо выбрался наверх. Море было другое, чем ночью. Светлое, ровное, с легкой дымкой где-то вдалеке. Берег угадывался полосой. Воздух пах утром и солью.
— Опять на охоту? — послышался сзади голос Игоря Сергеевича.
— Да, — признался Дан. — Затягивает.
— Это нормальная болезнь, — кивнул капитан. — Не худшая.
Постепенно подтянулись и девчонки. Сначала Оля, потом Несса, потом остальные. Несса сегодня неожиданно проявила особый интерес. Наверное, после ночного моря ей захотелось еще одного маленького морского приключения.
— Я тоже хочу, — сказала она.
— Ловить? — спросил Дан.
— Да.
— Хорошо. Но если вытащишь акулу, будешь сама объясняться с капитаном.
— Никаких акул, — отрезал Игорь Сергеевич, даже не оборачиваясь.
Рыбалка пошла бодро. Видно, место было удачное. Клевало не у всех сразу, но скучать не давало. Дан вытащил пару вполне приличных рыб — что-то из местных морских, серебристых, с хорошей плотной тушкой. Оля тоже поймала. Лена с Машкой больше шумели, чем ловили, но одну на двоих все-таки вытащили и тут же объявили себя профессионалами.
А потом случился утренний триумф Нессы.
Сначала у нее просто дернуло. Она вздрогнула, натянула леску и сразу поняла, что там сидит не мелочь.
— Дан!
— Держи, держи, не рви! — он моментально оказался рядом. — Не дергай руками. Работай плавно. Дай ей походить.
Рыба сопротивлялась зло и мощно. Леска уходила, катушка отзывалась нервно. Несса закусила губу, вцепилась правильно, уже без паники, но с азартом. Дан держался рядом, подсказывал, но не отбирал. И это было верно. Пусть сама.
— Что там? — выкрикнула Маша.
— Что-то с характером, — ответил Дан.
Через пару минут у борта блеснуло тело. Капитан сразу оценил:
— Дорадо. Хорошая.
Рыба и правда была не маленькая. Золотисто-синяя, сильная, красивая, килограмма на три, а то и больше. Для Нессы — вообще трофей.
Когда ее наконец подняли на борт, палуба взорвалась аплодисментами и смехом.
— Все, — торжественно объявила Маша. — Теперь у нас на яхте есть французская королева моря.
Несса стояла раскрасневшаяся, сияющая, с этой своей светлой радостью, от которой у Дана внутри всякий раз что-то мягко проворачивалось.
— Я поймала! — сказала она ему, будто он мог этого не заметить.
— Ты разгромила всех, — подтвердил он. — Я горжусь.
— А я? — спросила Наташка.
— Ты тоже молодец.
— Нет, так не работает. После «горжусь» уже поздно.
— Тогда я тобой отдельно восхищаюсь.
— Вот. Уже лучше.
Рыбы в итоге набралось вполне достаточно на отличный завтрак. Часть тут же пошла в дело. Моторист помог с чисткой, Дан взялся за сковородки. Немного масла, чуть соли, перца, лимона, зелень, и вскоре на палубе опять стало пахнуть так, что все разговоры сами собой начали крутиться вокруг еды.
— У нас какое-то кулинарное турне, — сказала Лена.
— Мы развиваемся всесторонне, — ответил Дан. — И вообще, хорошая команда должна уметь не только выигрывать, но и завтракать.
Они ели свежую рыбу прямо с пылу с жару, с хлебом, с помидорами, с остатками сыра, с кофе. И в какой-то момент Дан, подняв взгляд, заметил вдали смутный силуэт. Не берег. И не просто гражданское судно.
Он прищурился.
— Игорь Сергеевич.
Капитан тоже посмотрел.
— Вижу.
— Наши?
Тот пожал плечами слишком спокойно, чтобы это было случайно.
— Море любит совпадения.
Дан усмехнулся. Ну да. Очередное «совпадение». Где-то там, в тумановатой дымке, явно шло нечто достаточно серьезное, чтобы не путаться с рыбацкими лодками. Государство, как и прежде, не спало. Просто делало вид, что прогуливается неподалеку.
— Приятно знать, что если мы вдруг поскользнемся на пицце, нас спасет военный флот, — заметил он.
— Ты не поскользнешься, — сказала Оля.
— Это да. Я слишком ценный груз.
День шел вперед. Море было ровным, берег то приближался, то снова уходил в дымку. Пахло солнцем, солью, мотором и дорогой. А ближе к тому моменту, когда Рим уже начинал ощущаться не просто названием, а близостью, Дан вдруг снова захотел работать.
Не потому что «надо по плану». А потому что тело само просило. И голова тоже. Переход к большой игре всегда лучше встречать в движении.
Он вынес мяч на открытую часть палубы, выбрал участок, где можно было работать безопасно, и начал.
На яхте пространство ограничено. Значит, все лишнее сразу исчезает. Остается только ты, мяч, баланс, корпус, касание, пауза. Он работал именно так: мягко принимал, уводил под себя, менял ритм, перекладывал с ноги на ногу, раскручивал мяч подошвой, ставил опорную так, как будто под ней не палуба, а полметра чужой штрафной с живым защитником перед лицом. Потом усложнил: работа в один-два касания, развороты, резкие остановки, короткие взрывные смещения.
Он вошел в это состояние быстро. То самое, когда мир сужается, но не беднеет, а наоборот становится четче. Мяч слушался. Тело слушалось. Яхта чуть покачивалась, и от этого упражнение только интереснее — на земле так не сделаешь. Он ловил равновесие, подстраивал таз, голеностоп, центр тяжести, и каждая мелочь шла в копилку.
Девчонки сначала просто смотрели. Но долго смотреть молча на движущегося Дана — задача не для них.
— Нам скучно, — объявила Маша.
— Бедняжки, — не отвлекаясь, отозвался он.
— Мы тоже будем заниматься, — решила Лена.
— Вот это правильно.
И понеслось.
Лена расстелила коврик и начала свой гимнастический комплекс. Мягко, четко, с той особенной дисциплиной тела, которая у хороших гимнасток остается даже в бытовом движении. Наклоны, мостики, шпагатные выходы, работа на гибкость спины и плеч. Все без показухи — просто красиво, потому что иначе она и не умела.
Несса выбрала участок свободнее и занялась чем-то из ушу. Медленные, текучие связки, потом более резкие. Руки, корпус, шаг. Это смотрелось неожиданно. Француженка, белокожая, светлая, нежная — и вдруг такая собранная пластика, почти бесшумная боевая поэзия.
Оля, не мудрствуя, устроила себе береговую разминку пловцов. Плечи, руки, корпус, растяжка, имитация гребка, дыхание. Все очень по делу. Наташка, конечно, ушла в йогу. Причем с тем лицом, будто это не она вчера устраивала заговоры в море, а древняя мудрая женщина, временно снизошедшая до смертных. Машка же, как и было обещано, выдала акробатику. Колесо, стойка, какой-то переворот, еще связка. Дан даже сбился на секунду.
— Ничего себе, — сказал он, останавливая мяч. — А это откуда?
— Я многогранна, — заявила Маша, не слезая со своей волны. — Ты меня вообще недооцениваешь.
— Я? Да я тебя как раз переоцениваю регулярно. Но приятно удивлен.
Палуба превратилась в какой-то невероятный летний тренировочный зал под открытым небом. И все это на фоне моря, света, приближающейся Италии и ощущения, что жизнь, в принципе, умеет быть щедрой.
Закончив свою серию, Дан остановился, подбросил мяч, поймал, выдохнул и просто встал, глядя на них. На своих. На эту невозможную пятерку. И поймал себя на том, что улыбается уже без всякого усилия.
— Что? — спросила Наташка, заметив взгляд.
— Да ничего, — сказал он. — Просто думаю, что если кто-нибудь сейчас увидит палубу сверху, решит, что мы захватили передвижной цирк, монастырь, спортбазу и гарем одновременно.
— «Гарем» мне нравится меньше всего, — сказала Оля.
— Тогда цветник.
— Лучше, — кивнула Лена.
— А я за «богини», — заявила Маша.
— Ты просто скромная, — сказал Дан.
— Очень.
— А я? — спросила Несса с мягкой улыбкой.
— А ты чемпионка по дорадо и тайный мастер ушу. Тебе отдельный титул нужен.
— И какой?
— Пока думаю. Международный.
Они засмеялись. И вот в этот момент, на смехе, на соленом ветре, на движении, Дан вдруг отчетливо почувствовал приближение Рима. Не как туристической открытки. Не как древнего города с колоннами и форумами. А как места, где ему еще надо будет выйти и сыграть. Где будет матч. Где будет взгляд со стороны. Где его снова будут мерить — не легендой, а делом. И это ощущение было приятным. Не тревожным. Рабочим.
К полудню берег стал уже явственнее. Портовая суета, линии причалов, более плотное движение, иной воздух — все это говорило: дошли. Или почти дошли.
— Ну вот, — сказал Игорь Сергеевич, чуть повернувшись к компании. — Рим.
— Вообще-то не сам Рим, — автоматически заметил Дан. — До самого города еще добраться.
— Не умничай, — отрезала Маша. — Мы приплыли в Рим, значит в Рим.
Он не стал спорить. Стоял на палубе вместе со всеми и смотрел вперед. На берег. На следующую точку. На новый кусок пути.
Девчонки тоже притихли. У каждой это работало по-своему. Для кого-то Рим — просто мечта из учебников и фильмов. Для кого-то — этап. Для кого-то — красивое имя. А для него это было еще и приглашение. Почти вызов.
Мы еще сыграем, подумал он.
Не здесь, не сейчас, не на этой самой палубе. Но скоро. Очень скоро.
И надо будет сказать им. Не обязательно прямо сейчас. Чуть позже. Когда момент ляжет правильно. Потому что некоторые вещи лучше звучат не между шуткой и швартовкой, а тогда, когда слова становятся на место.
— О чем задумался? — тихо спросила Оля.
Он посмотрел на нее, потом на остальных.
— Да так, — сказал он. — Просто понял, что путешествие — это, конечно, прекрасно. Но мяч по мне уже соскучился по-настоящему.
— А ты по нему? — спросила Лена.
Дан усмехнулся.
— Мы с ним вообще-то не расставались. Но да. Пора выходить на люди.
— Бедный Рим, — сказала Наташка.
— Бедная «Рома», — уточнила Маша.
Он ничего не ответил. Только улыбнулся той самой своей улыбкой, после которой обычно начинались неприятности для защитников и очень хорошие времена для тех, кто играл рядом.
Яхта входила в порт, а впереди уже поднималась новая глава его жизни. И он, как всегда, шел ей навстречу без суеты, с легкой усмешкой, с ясной головой и с той внутренней силой, которая не любит шуметь заранее.
Потому что настоящее он предпочитал доказывать на поле.
И снова зазвучало это волшебство, теперь уже отдельно для одной темненькой хулиганки…
* * *
Твои красивые руки
Лежали на теплом столе
И пальцы нервно дрожали
В моей прохладной руке
А взгляд нереальный и милый
Отыскать в душе что хотел?
И образ, шальной и невинный
Мне в сердце с разбега влетел
И губы эротично манили
Тянули к себе как всегда
И мы смущенно шутили
Что тогда…Что тогда…Что тогда
Тихонько струилось дыханье
Меж нами и над столом
Наверно, началось привыкание
Не поймем…не поймем….не поймем
И лампа, как-то странно светила
Тянясь то ко мне,то к тебе
И разум нежность залила
О тебе…О тебе…О тебе
И душу разобрали на части
И разум ушел погулять
Не дай бог, снова ненастье
И снова сердце распять
Но верю-такого не будет
Но верю-она навсегда
Но верю-она не забудет
Ни когда…Ни когда…Ни когда
Твои красивые руки
Лежали в моих руках
И сердца совместные стуки
Ответили все за нас

----------

Глава 23 Рим и Рома, Рома и Рим

Глава 23 Рим и Рома, Рома и Рим
Утро на яхте в римском порту начиналось так, будто весь мир специально решил вести себя прилично. Море не бузило, солнце не жгло, а только намекало, что к полудню возьмётся за дело всерьёз, и даже чайки орали как-то без истерики, по-деловому. На верхней палубе уже пахло не морем, а домом. Потому что Дан опять встал раньше многих и опять добрался до кухни с выражением лица человека, который сейчас покажет цивилизованной Европе, что такое настоящий завтрак.
Он поставил на стол миску, открыл кефир, задумчиво глянул на него, как полководец на карту будущего сражения, и принялся за дело.
— Смотри внимательно, — сказал он Оле, хотя рядом уже стояли вообще все. — Это вам не просто блины. Это международная дипломатия в жидком виде.
— А кипяточек зачем? — спросила Лена, уже держа венчик.
— Для характера, — серьезно ответил Дан. — И для правильной жизни теста. Кефир, кипяток, яйца, сахар, соль, масло. Всё просто. Если руки из правильного места и настроение не кислое.
— А если кислое? — прищурилась Наташа.
— Тогда это уже не блины, а политическое заявление.
Девчонки засмеялись. Несса, как всегда, старалась все запомнить идеально, будто это был не завтрак, а экзамен в парижской кулинарной академии. Маша, наоборот, пробовала пальцем тесто, получала этим же пальцем по носу мукой и заявляла, что так и надо, потому что искусство без жертв не бывает.
Дан размешал тесто до гладкости, потом налил первую порцию на сковородку. И сразу стало ясно: человек не просто умеет жарить блины. Человек к этому подходит как к технике удара с лёта. Движение точное, кисть мягкая, глазомер идеальный. А когда первый блин подрумянился, Дан лёгким движением подбросил его вверх, перехватил на второй сковороде и невозмутимо кивнул:
— Вот. А вы говорите, футбол — узкая специальность.
— Ты циркач, — сказала Оля, целуя его в щеку.
— Не, — возразил Дан. — Я универсал. Просто очень дорогой.
— Сам себя не похвалишь… — начала Лена.
— … ходишь как непроданный, — закончил он и снова перекинул блин. — Поэтому я всё делаю вовремя.
На кухне началась приятная суматоха. Кто-то подавал яйца, кто-то открывал банки, кто-то резал семгу, кто-то путался под руками и целовался вместо работы. В какой-то момент Маша мазнула сметаной по плечу Наташе, Наташа ответила вареньем на запястье, а потом все дружно посмотрели на Дана, будто он как старший должен решить, это уже безобразие или еще счастье.
Он посмотрел на них, на миски, на стопку горячих блинов, на солнечные пятна на палубе и только фыркнул:
— Я смотрю, у нас не завтрак, а наступательная операция.
— У вас, — поправила Несса с лукавой серьезностью, глядя на богатый стол. — У вас всё есть. И сметана, и варенье, и брынза, и икра черная, и красная, и семга… Чего только нет на этой яхте.
Дан засмеялся:
— У нас. Всё у нас. И вообще, я запасливый. Мало ли куда судьба занесёт. Вдруг опять придется спасать цивилизацию на голодный желудок.
К столу подошли капитан Игорь Сергеевич и моторист, уже по запаху вычислившие, что происходит что-то важное.
— Ну всё, — сказал капитан, усаживаясь. — Опять вы нас развращаете.
— Поздно, — ответил Дан. — Вы уже с нами ходите, значит, судьба решена.
Горка блинов росла и исчезала одновременно. Их ели с брынзой, со сметаной, с икрой, с рыбой, с вареньем, просто так, внахлёст, впрок и с довольным молчанием, которое бывает только у очень своих людей. А потом, когда первая волна аппетита схлынула и на столе остались уже не продукты, а красивые последствия хорошей жизни, Несса, как и всегда, посмотрела на Дана тем самым взглядом, который означал: ну давай, теперь твоя очередь рассказывать.
— Ну что, — сказал Дан, откинувшись на спинку стула. — Раз уж мы в Риме, надо отдать городу должное. Потому что Рим — это вообще отдельное явление. Это не просто город. Это человек, который прожил три тысячи лет, все видел, всех пережил, временами сам себя доводил до безумия, но всё равно каждое утро умывается, надевает приличный камень и выходит к людям.
— Начинается лекция, — пробормотала Маша, устраиваясь поудобнее.
— Нет, — сказал Дан. — Это не лекция. Это дружеский инструктаж перед встречей с вечностью.
Он говорил легко, с улыбкой, но как всегда — так, что слушали все.
Он вспомнил и про легенду о Ромуле с Ремом, которых, если верить красивой версии, выкормила волчица. Сказал, что у города, которого в кормилицах волчица, характер другим быть и не мог — дерзкий, зубастый и с претензией на весь мир. Потом повел историю дальше: республика, сенат, легионы, дороги, право, порядок, борьба за власть, заговоры, победы, роскошь, разврат, гении и идиоты в одном флаконе.
— Римляне были очень талантливые люди, — заметил он. — Они умели строить дороги, по которым удобно идти побеждать соседей. Умели делать законы так, чтобы потом полмира на них училось. Умели устраивать зрелища, чтобы народ чувствовал, что империя не зря ест. И, конечно, умели так драться за власть, что любой современный кабинетный интриган рядом с ними — просто мальчик с тетрадкой.
Капитан хмыкнул в кружку.
— А потом, — продолжал Дан, — они стали такими большими, что начали падать под собственным весом. Такое тоже бывает. Империя распухает, внутри жадность, снаружи враги, сверху дурь, снизу усталость. И всё. Западная часть — до свидания. Восточная ещё держится, но это уже другая история.
— А дальше папы римские? — спросила Оля.
— А дальше Рим сделал то, что умеют только по-настоящему великие. Он сменил роль и не умер. Был столицей империи — стал столицей церкви. И опять толпы, паломники, деньги, политика, амбиции, художники, войны, дворцы, заговоры, святые и не очень святые люди. Потом Ренессанс, потом барокко, потом все опять друг с другом поссорились, помирились, передрались, пережили Наполеона, пережили объединение Италии, пережили двадцатый век… И сейчас Рим сидит, пьет свой утренний кофе и делает вид, что ему вообще неинтересно, кто тут временно великий.
— Наглый город, — сказала Наташа.
— Очень, — кивнул Дан. — Но по делу. Он имеет право. Тут камни старше многих государств. Тут можно завернуть за угол и упереться в историю так, как будто она вышла покурить. И при этом тут живут обычные люди, ругаются из-за парковки, спорят о футболе, сушат белье и едят так, будто Бог специально создал помидоры ради Италии.
— А футбол? — спросила Лена.
— А футбол тут как религия с мячом, — ответил Дан. — В Неаполе это страсть. В Риме — гордость и нервы. Тут можно проиграть выборы, можно поссориться с соседом, можно даже опоздать на венчание, но если твоя команда сыграла как тряпка, тебе это припомнят раньше всего.
— Тогда сегодня вам лучше не позориться, — спокойно сказала Маша.
— Нам? — Дан приподнял бровь. — Девочка, ты что-то знаешь о моих планах?
— Я знаю твое лицо, когда ты собираешься кого-то довести до спортивной тоски.
Он только усмехнулся. И все поняли: да, лицо именно такое.
После завтрака они вышли в город, и Рим сразу начал делать то, что умеет лучше всего: одновременно ошеломлять и расслаблять. Узкие улочки вдруг выпускали на широкие площади, древний камень соседствовал с шумом мотороллеров, где-то впереди звонили колокола, за спиной кто-то смеялся, над головой хлопало белье на веревке, а внизу, у тротуаров, шли люди, у которых был такой вид, будто жить в декорациях вечности — дело привычное.
Дан шёл рядом с девушками и смотрел по сторонам с тем спокойным интересом, который у него появлялся в больших городах. Он любил замечать не только парадное, но и живое. Лицо старика у табачной лавки. Мальчишек, гоняющих тряпичный мячик между двумя столбиками. Женщину в окне, которая спорила с кем-то так, словно защищала честь всей семьи, улицы и, возможно, римского права.
— Тут даже ругаются красиво, — сказала Несса.
— Тут всё красиво, — ответила Лена. — Даже трещины на стенах.
— Потому что они старше нашего института, — заметил Дан. — И, возможно, умнее.
Они заглядывали в лавки, задерживались у фонтанов, шли мимо кафе, где пахло кофе, выпечкой и той итальянской легкостью, которую нельзя повторить дома, даже если всё сделаешь правильно. Рим был шумный, но не суетный. В нем чувствовалась старая уверенность. Мол, да, все бегут, все важные, все чего-то хотят. А я тут стою две тысячи лет. Успокойтесь.
У Колизея Дан на несколько секунд замолчал. Не потому что ему нечего было сказать, а наоборот — слишком много.
— Вот ведь, — тихо проговорил он. — Люди во все века любили зрелища. Только раньше выпускали гладиаторов, а теперь — форвардов.
— И кто страшнее? — спросила Наташа.
— Если форвард злой и голодный, еще вопрос, — ответил он.
Девчонки засмеялись, и напряжение ушло. И всё же что-то в нём уже сместилось. Он по-прежнему шутил, шёл легко, отвечал на реплики, но внутри уже начал собираться к матчу. Это чувствовалось по тому, как он чаще прислушивался к себе, как чуть внимательнее смотрел на пространство, как экономил лишние движения. Не нервничал — нет. Просто входил в режим, в котором мир делился на до игры и после.
Когда они поехали к стадиону, Рим уже стал другим. Не туристическим, а футбольным. Встречные машины, шарфы, клубные цвета, разговоры на повышенных тонах, жестикуляция, горячее ожидание. И чем ближе был стадион, тем плотнее становился этот воздух. Неаполь жил футболом как морской шторм. Рим — как спор аристократов, который в любую минуту мог перейти в драку.
У стадиона их машину заметили быстро. Кто-то закричал имя Дана, потом еще кто-то, потом пошла волна. Русского джокера здесь уже знали. После чемпионата Европы его знали вообще везде, где был мяч, трава и хотя бы два человека, готовые спорить о футболе.
Игроки «Нефтяника» встретили его шумно, по-свойски. Обнялись, хлопнули по плечам, сразу начали говорить все одновременно. От команды веяло чем-то прежним, бакинским, своим. Даже в Риме, даже против «Ромы», даже после всех трансферных перемен.
— Ну что, артист, — первым сказал Кадыров. — Не сбежишь?
— Куда я от вас денусь, — ответил Дан. — Вы ж без меня опять начнете мяч жалеть.
— Смотри, — подал голос Лемиш. — Мы уже почти взрослые. Можем и сами издеваться над людьми.
— Почти — это ключевое слово, — невозмутимо сказал Дан.
Он быстро пробежал глазами состав, прикинул, как это будет выглядеть на поле. Основа у «Нефтяника» сегодня выходила такая: в воротах Жидков; в защите Вахабзаде, Рзаев, Рахимов, Федоровский; в полузащите Ширинбеков, Кадыров, Сулейманов, Гусейнов; впереди Ахмедов и Латин. Команда уже была другой. Панчик, Добровольский, Пономарёв, Джавадов — кто уехал, кто ушёл дальше по своей дороге. Сам Дан тоже был уже, по сути, в пути. Но «Нефтяник» оставался «Нефтяником»: быстрым, нервным для соперника, техничным, немного хулиганским по стилю и очень живым.
Тренер пожал ему руку крепко, без лишних слов.
— Первый тайм? — спросил он.
— Первый тайм, — кивнул Дан. — Дальше сами. Но я, если что, не обещаю играть вежливо.
— А я на это и не рассчитываю.
Перед выходом из подтрибунного помещения случилась еще одна короткая, но занятная встреча. Главный тренер «Ромы» Нильс Лидхольм подошёл спокойно, почти элегантно, как и подобало человеку, который видел в футболе не только борьбу, но и структуру. Рядом был и президент клуба Дино Виола — человек с тяжелым взглядом, в котором опыт, деньги и амбиции уживались вполне мирно.
Они обменялись приветствиями. Итальянцы были вежливы, но без холодности. Слишком хорошо понимали, кто перед ними.
— Мы рады видеть вас в Риме, — сказал Виола. — Даже если сегодня вы приехали не к нам.
— Рим трудно проехать мимо, — улыбнулся Дан.
Лидхольм смотрел внимательно, без суеты.
— Вы ещё очень молоды, — сказал он. — Но играете так, будто давно знаете, где заканчиваются иллюзии и начинается футбол.
— Полезное знание, — ответил Дан. — Помогает не путать одно с другим.
Виола чуть улыбнулся.
— Когда-нибудь вы могли бы пригодиться и «Роме».
Дан не стал ни ломать комедию, ни кокетничать.
— Пока нет, — сказал он спокойно. — Я еду дальше. Но мы посмотрим. Лет через пять-шесть — вполне возможно. Жизнь длинная, футбол тоже.
Лидхольм кивнул так, будто такой ответ его даже устроил. Честный, ровный, без дешёвой дипломатии.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда сегодня посмотрим на вас с другой стороны.
— Постарайтесь не слишком расстраиваться, — беззлобно ответил Дан.
Матч начался шумно и сразу без раскачки. «Рома» вышла в своей манере: организованно, плотно, с пониманием ролей, с хорошим движением и тем итальянским чувством дистанции, которое так бесит всех, кто любит легкую вольницу. В воротах — Франко Танкреди, спокойный и опытный. На фланге — Себастьяно Нела, цепкий, умный, неудобный. Бруно Конти справа — мастер пространства, не просто бегунок, а тонкий игрок. Впереди — Роберто Пруццо, который нюхом чувствовал гол, и Руди Фёллер, форвард с правильной злостью, вечно готовый вгрызться в эпизод.
С первых минут было ясно: легкой прогулки не будет. «Рома» пыталась забрать середину, отрезать Ширинбекова от первой передачи, закрыть Кадырову зону разворота и заставить «Нефтяник» играть туда, где итальянцы уже ждали. Но бакинцы были слишком живые для роли удобного соперника.
Дан сразу начал двигаться не по позиции, а по нервам защиты. То опускался глубже, помогая выходить из-под прессинга, то уходил вправо, растягивая линию, то внезапно врывался между защитником и опорником, куда обычно не успеваешь ни телом, ни мыслью. Его не интересовало формальное место на поле. Его интересовала точка, где сопернику станет плохо.
На восьмой минуте это впервые сработало по-настоящему. Ширинбеков выгрыз мяч в центре, коротко отдал Кадырову, тот в одно касание нашёл Дана между линиями. Дан принял спиной, будто вообще не видел, кто за ним, легонько убрал корпусом одного и тут же прокинул мяч влево на ход Гусейнову. Тот влетел в свободный коридор, прострелил низом, и Ахмедов, опередив защитника на полшага, ткнул в дальний угол. Танкреди коснулся, но не спас.
1:0.
Бакинская скамейка взорвалась так, будто это не товарищеский матч в Риме, а финал чего-то личного и кровного. Дан только поднял ладонь Ахмедову:
— Вот так. Не думать — бить.
— Я и не думал! — крикнул тот в ответ.
— Вот поэтому и забил!
«Рома» ответила правильно — не истерикой, а усилением давления. Конти начал чаще получать мяч справа и утягивать на себя сразу двоих. Нела добавил в подключениях. Пруццо стал цепляться за любые скидки, а Фёллер пошёл в полуфланги, чтобы выдергивать центральных. На двадцать первой минуте это принесло результат. Конти, поймав момент, сместился чуть внутрь и дал тонкий пас между защитниками. Фёллер рванул в разрез идеально, принял в ход и пробил под Жидковым.
1:1.
— Нормально, — спокойно бросил Дан, возвращаясь к центру. — Теперь проснулись. Значит, играем дальше.
Игра пошла волнами. «Рома» была чуть более системной. «Нефтяник» — более импульсивным и непредсказуемым. Итальянцы строили. Бакинцы вспыхивали. И вот на этом столкновении логики и вдохновения матч зажил по-настоящему.
На тридцать третьей минуте Дан устроил эпизод, после которого трибуны сначала ахнули, а потом, уже независимо от клубных симпатий, зааплодировали. Он получил мяч у боковой, почти без пространства. Нела прижал грамотно, второй страховал рядом, и вроде всё — или назад, или фол. Но Дан резко качнул корпусом внутрь, коснулся мячом наружу, развернулся на полступни, проскочил между ними так, будто туда кто-то заранее вырезал для него щель, ушёл к линии и навесил точно в район дальней штанги. Ширинбеков выпрыгнул, как башня с характером, и пробил головой. Танкреди вытащил невероятно.
— Вот это да, — выдохнула с трибун Маша, сидевшая рядом с остальными девушками и уже давно забывшая, что собиралась просто спокойно посмотреть матч.
— Он опять делает это, — почти шепотом сказала Несса. — Как будто всё заранее знает.
Но даже Дану было ясно: долго так играть нельзя. Силы надо беречь, а матч — еще разворачивать. Под конец тайма «Рома» снова придавила. Жидков вытащил сложный удар Пруццо, Федоровский снял опасный навес, Ширинбеков пару раз жестко, но чисто закрыл центр. И всё же перед самым перерывом бакинцы успели огрызнуться. Дан, сместившись глубже, подобрал мяч после отбора, посмотрел на бег Гусейнова и дал такую передачу между линий, что оставалось только не испортить. Гусейнов не испортил: подработал, вошел левее и пробил в дальний под штангу.
2:1.
Когда команды уходили на перерыв, стадион гудел уже не снисходительно, а заинтересованно. Третья команда Серии А внезапно обнаружила, что чемпион России и обладатель Кубка чемпионов — это не красивый заголовок для программки, а очень конкретная неприятность на поле.
В раздевалке Дан не делал из себя пророка. Воды глотнул, выдохнул, быстро проговорил главное.
— Они будут добавлять через фланги и вторым темпом из центра. Пруццо нельзя отпускать на полповорота. Конти при смещении встречать раньше. И не закапывайтесь в короткий пас у своей штрафной. Если можно сыграть проще — играйте проще.
Кадыров кивнул. Глаза горели.
— Сам-то уходишь? — спросил он.
— Ухожу, — спокойно сказал Дан. — Теперь ваша работа. И хорошая возможность показать, что «Нефтяник» — это не один человек.
— Это ты сейчас красиво нас поддел, — заметил Лемиш, уже готовившийся выйти.
— А как ещё с вами? Только через самолюбие.
Во втором тайме «Нефтяник» действительно перестроился. Вместо Рзаева вышел Асадов, вместо Гусейнова — Лемиш, и место Латина — Касумов то есть в привычной канве команды так могли говорить по старой памяти, но здесь фактически на поле выходил уже новый атакующий рисунок без Дана как стартовой оси. Игра сместилась. Кадыров и Лемиш начали жить чуть выше и свободнее, Касумов выдвинулся острым центром, а один из форвардов новой конфигурации стал играть как фантазиста — гуляя по всей линии атаки, ныряя под нападающего, уводя защитников во фланг, собирая вокруг себя внимание и освобождая пространство.
Роме стало очень тяжело.
Итальянцы, казалось бы, должны были воспользоваться уходом главной звезды. Но выяснилось, что бакинская команда уже научилась не разваливаться без личного солнца в центре. Наоборот — стала ещё злее. Асадов добавил резкости по краю, Лемиш взвинтил темп, Кадыров полез в промежутки между линиями с тем взрывным упрямством, которое у него было вместо второй кожи.
На пятьдесят седьмой минуте «Рома» все же сравняла. После навеса справа и суматохи на подборе Пруццо оказался первым там, где форвард его класса обязан быть первым. Разворот, удар, 2:2.
Стадион взревел. Итальянцы почувствовали кровь. Но «Нефтяник» не дрогнул. И это было самое важное. Команда не втянулась в чужой ритм, не начала отбиваться с паникой, а наоборот — словно разозлилась на сам факт, что её пытаются прижать.
Семь минут спустя последовал ответ. Сулейманов протащил мяч по флангу, обыграл одного, отдал в центр Кадырову. Тот, не останавливаясь, покатил на Лемиша, а Лемиш тончайшим движением пяткой вернул в коридор. Касумов утащил центрального, защита сжалась, и из второй волны влетел тот самый Кадыров — уже второй атакующий режиссёр схемы, человек свободной роли, — и пробил низом в угол.
3:2.
Вот теперь трибуны загудели по-другому. С уважением. С раздражением. С интересом. С тем самым чувством, когда хозяева не понимают, как эти приезжие вообще осмелились играть у них дома так нагло, так быстро, так свободно — и почему это у них ещё и получается.
Последние двадцать минут были настоящими. «Рома» шла вперед большими силами. Конти раз за разом нагружал правый край. Фёллер искал шанс в рывках за спину. Пруццо бился в штрафной как человек, который считает чужие ворота личной обязанностью. Но Жидков поймал кураж, Ширинбеков подчистил всё, что мог дотянуться, Федоровский пару раз выиграл воздух так, будто именно для этого и был сделан, а впереди «Нефтяник» ещё и огрызался так, что итальянцы не могли бросить назад всех.
Финальный свисток пришёл не просто как конец матча. Как подтверждение.
«Нефтяник» обыграл «Рому» в Риме — 3:2.
После игры в подтрибунном помещении было жарко, шумно и очень живо. Ребята из «Нефтяника» не орали как подростки, но по глазам было видно — эта победа им зашла глубоко. Особенно здесь, особенно против такого соперника.
Кадыров первым нашёл Дана:
— Ну? Видал? И без тебя можем.
— Можете, — кивнул Дан. — Но со мной красивее.
— Вот гад, — хмыкнул Лемиш.
К ним снова подошли Лидхольм и Дино Виола. На этот раз в их вежливости было больше содержания. Результат — вещь убедительная.
— Очень интересная команда, — сказал Лидхольм. — Быстрая. Смелая. Необычная.
— Они привыкли играть в футбол, а не только в схему, — ответил Дан.
Виола посмотрел на него чуть пристальнее.
— Моё предложение в силе. Не сейчас — значит, не сейчас. Но вы тот игрок, о котором клубы не забывают.
— Я ценю это, — спокойно сказал Дан. — Но пока нет. Я еду дальше. А позже… лет через пять-шесть посмотрим.
— Вы очень уверенно планируете жизнь, — заметил Виола.
— А зачем иначе? — пожал плечами Дан. — Если уже идти, то лучше в нужную сторону.
Потом была пресса. Итальянские журналисты облепили его быстро и с удовольствием. Вопросы были ожидаемые: куда он всё-таки поедет, правда ли варианты с Италией, Испанией, Англией, как он оценивает уровень Серии А, не станет ли Рим его следующим большим шагом.
Он отвечал ровно, с легкой улыбкой:
— Пока нет. Я еду дальше. Позже — возможно. Лет через пять-шесть жизнь снова сведет, кто знает.
Большинство ловили тон, записывали, переглядывались, строили заголовки в голове. Но один из местных журналистов решил, что самое время попробовать на прочность.
— Не слишком ли много вы себе позволяете? — спросил он с неприятной усмешкой. — Вам восемнадцать, а вы уже выбираете, отказываете, назначаете сроки. Кто вы такой, чтобы так говорить с великими клубами?
Вокруг сразу стало тише. Девушки, стоявшие чуть поодаль, тоже это почувствовали. Вопрос был не острый — он был хамоватый. С намерением. С расчётом.
Дан повернул голову очень спокойно. Даже слишком спокойно.
— Сколько надо, столько и позволяю, — сказал он. — Я никого не унижаю, никому не вру и никого не прошу ждать у двери. Отвечаю честно. Этого, по-моему, достаточно.
Журналист уже собирался что-то вставить, но Дан не дал.
— И ещё. Если моё имя или имена моих девушек начнут полоскать в грязи ради красивой строчки, я точно не приеду. Ни сюда, ни туда, где это устроят. И все узнают, кто тому виной. Так что лучше писать о футболе. Он у вас сегодня был хороший.
Пауза после этих слов получилась короткой, но очень показательной. Журналист сдулся прямо на глазах. Отвел взгляд, зашуршал блокнотом, сделал вид, что ему уже и неинтересно. Остальные всё поняли моментально. С этим парнем нельзя разговаривать сверху вниз, как с мальчиком на просмотре. Не тот случай. И не та цена.
Когда шум прессы остался позади, город снова принял их — уже в более широком составе. С ними пошли Касумов, Кадыров, Лемиш и Асадов. После матча все были голодные, весёлые и чуть взвинченные хорошей победой, а в таком состоянии мужчине нужен или сон, или еда. Выбрали еду.
Кафе нашлось недалеко от оживленной улицы, с тенью, виноградом над верандой и хозяином, который сначала просто принимал заказ, а потом понял, кто к нему зашёл, и стал улыбаться в два раза чаще. Римская кухня встретила их без лишней церемонии, но с полной уверенностью в себе. Артишоки по-римски, солёноватые, мягкие, с травами. Паста cacio e pepe — простая на словах и почти наглая по вкусу: сыр, перец, правильная текстура, и всё, больше ничего не надо. Saltimbocca — телятина с прошутто и шалфеем, тонко, ароматно, без тяжести. Для парней принесли ещё большие тарелки пасты all’amatriciana, потому что после матча полузащитнику объяснять про умеренность — занятие бессмысленное.
— Итальянцы, конечно, понимают, как кормить людей, — сказал Касумов, попробовав мясо и прикрыв глаза от удовольствия.
— Это потому что они не дураки, — ответил Дан. — Голодный человек хуже думает, а сытый — добрее. Иногда даже к защитникам.
— Не к тем, кто по ногам бьет, — буркнул Кадыров.
— К тем вообще только через воспитание, — согласился Дан.
Девчонки смеялись, пробовали друг у друга, спорили, что лучше — римская паста, неаполитанская пицца или всё сразу, а хозяин в какой-то момент уже сам принес ещё тарелку с нарезкой и сказал, что для победителей это от заведения. Дан поблагодарил без барства, легко, по-человечески, и это подкупало людей не меньше, чем его игра.
На вечер, разумеется, снова заказали пиццу на яхту. Уже как добрую традицию похода по Италии. Хозяин уверенно заявил, что всё доставят к нужному часу и что если уж русский джокер плывёт дальше, то Рим должен проводить его достойно.
После кафе ноги сами понесли всех на рынок. Сначала по нормальной схеме: фрукты, овощи, зелень, сыр, какие-то местные вкусности, о которых Дан всё время говорил «берём», потому что человек, живущий на яхте, быстро понимает, что хороший запас — это не жадность, а организованная радость.
Потом это, как обычно, свернуло в опасную сторону.
Они увидели вещевой рынок.
А там — обувь. Ручная работа.
Дан замер на секунду, оглядел развал с мокасинами, туфлями, сандалиями, кожей мягкой, как настроение после победы, и засмеялся:
— Вот ведь. Куртки, рубашки, шубы — всё уже накупили. А про обувь забыли. Это безобразие. Надо исправлять.
— Всё, — сразу сказала Наташа. — Пропали.
— Почему пропали? — возмутился Дан. — Я мужчина практичный. Сейчас быстро выберем — и дальше.
Через двадцать минут весь рынок знал, что здесь русский футболист покупает обувь своим Мечтам.
Потому что быстро, конечно, не получилось.
Мокасины Дану подбирали всем составом. Оля говорила, что нужны светлые. Лена — что лучше темнее и строже. Маша утверждала, что раз он всё равно хулиган, пусть берет что-то вызывающее. Несса пыталась найти идеальный баланс между элегантностью и мягкостью кожи. Наташа просто смотрела и периодически выносила короткий и убийственно точный вердикт.
— Эти хорошие, — сказала она про третью пару.
— Почему? — сразу спросил Дан.
— Потому что в них ты будешь выглядеть так, будто сейчас или гол забьёшь, или чьё-то сердце украдёшь.
— А в других что, не так?
— В других ты это сделаешь чуть менее художественно.
Ребята ржали уже без стеснения. Кадыров вообще сел на ящик и объявил, что впервые видит, как взрослого форварда так профессионально обувают.
Потом дошла очередь до девушек. И тут началось настоящее представление. Туфельки примерялись, сравнивались, менялись местами, обсуждались по цвету, каблуку, линии подъема, удобству и степени опасности для мужского самообладания. Продавцы оживились, соседние лавки оживились, случайные прохожие замедлили шаг. Потому что когда пять красивых девушек выходят по очереди на импровизированное дефиле, а рядом стоит высокий темноволосый парень с лицом довольного владельца маленькой счастливой империи — это уже почти театральная постановка.
— Эта пара твоя, — уверенно сказал Дан Нессe. — Сразу.
— Почему? — улыбнулась она.
— Потому что в них ты будешь делать вид, что очень скромная. И никого не обманешь.
— А мне? — Маша уже крутанулась в новых туфельках.
— Тебе эти, — ответил он. — Они такие же маленькие и опасные.
— Это комплимент?
— Это предупреждение окружающим.
Оля выбрала что-то элегантное и спокойное. Лена — тонкое и почти спортивно-легкое. Наташа остановилась на модели, в которой было и лукавство, и характер. В итоге купили всем. И Дану. И еще, кажется, чуть не половине рынка обеспечили хороший вечер.
Обратно шли нагруженные пакетами, смеющиеся, довольные, живые. Так и надо было после хорошей игры — не важничать, не выдумывать из себя бронзовых героев, а просто жить.
Потом компания распалась. Ребята из «Нефтяника» поехали на базу, а Дан с девушками отправился на пляж. Потому что Рим Римом, история историей, футбол футболом, а море, если оно рядом, требует уважения.
Пляж встретил их широкой полосой песка, теплым ветром и тем особым вечерним светом, когда вода кажется не синей, а живой. Дан сбросил рубашку, потянулся и на секунду просто застыл, глядя на горизонт. После матча тело еще помнило напряжение, но море умело снимать его лучше любого массажа.
— Кто последний в воду, тот моет посуду вечером, — сказал он.
— На яхте? — уточнила Лена.
— На яхте.
— Подлый человек, — сказала Маша и рванула первой.
Все бросились следом. Брызги, смех, короткие визги, соленая вода, солнечные блики на плечах — всё опять смешалось в то самое состояние, которое никак не назовешь правильно одним словом. Не отдых, не счастье, не любовь, не лето. А всё вместе.
Дан плавал легко, мощно, иногда нырял, потом выныривал рядом с кем-то из девушек, хватал за талию, целовал, отпускал, уходил дальше. Они дурачились, плескались, устраивали маленькие заплывы и спорили, кто кого обогнал. Оля спокойно выигрывала длинную дистанцию, Лена брала грацией, Маша — отчаянным напором, Наташа — хитростью, Несса — красивой техникой.
Потом они просто лежали на мелководье, слушали, как шуршит волна, и молчали. И в этом молчании было больше близости, чем во многих разговорах.
Солнце уходило медленно. Вечер уже собирался над Римом, но день еще не отпускал. Дан посмотрел на девушек, на море, на небо, на город за спиной и подумал, что путь у них получается правильный. Большой, шумный, местами безумный — но правильный.
А впереди была Корсика.

----------

Глава 24 А вот и Корсика показалась

Глава 24 А вот и Корсика показалась
Утро в море всегда честнее городского. Оно не притворяется. Если тихо — значит тихо. Если ветер — значит ветер. Если солнце встает, то сразу по-настоящему, без театра, без штор, без каменных фасадов, на которых так любят отражаться чужие представления о красоте. В море всё проще и потому точнее. Небо светлеет — значит начинается день. Вода меняет цвет — значит меняется час. А если в воздухе пахнет солью, нагретым деревом палубы и чем-то свежим, живым, то никакие часы уже не нужны.
Яхта шла хорошим ровным ходом. Рим оставался позади — уже не как город, который только что шумел, спорил, подмигивал и пытался торговаться, а как аккуратно сложенная в память глава. Впереди лежала средиземноморская даль — та самая, в которой есть нечто успокаивающее и одновременно зовущие. Смотришь на неё и не можешь решить, что сильнее: желание остаться внутри этого покоя или желание немедленно двигаться дальше, потому что за следующей линией горизонта обязательно есть что-то ещё.
Дан проснулся рано. Не потому, что его кто-то будил, и даже не потому, что так уж выспался. Просто организм уже подстроился под этот ритм: море, свет, ветер, движение. На суше человек часто живёт по часам. На воде — по ощущению мира вокруг. Он несколько секунд полежал, прислушиваясь к звукам яхты. Где-то мягко урчал двигатель. Что-то негромко позвякивало. Шаги по палубе. Приглушённые голоса. И почти сразу стало ясно: сегодня опять будет рыбалка.
Даже смешно. Когда несколько дней подряд люди встают с мыслью «а не половить ли», когда рыбу ловят, обсуждают, жарят, варят, чистят, сравнивают, хвастаются уловом и строят планы на следующую — это уже перестаёт быть просто развлечением. Это становится маленькой морской религией. Без догм, но с обрядами. Встал — проверь снасти. Поймал — покажи всем. Не поймал — расскажи, какая именно огромная ушла. На обед — общее причастие в виде ухи.
Дан усмехнулся сам себе, быстро оделся и вышел на палубу.
Утро было ясным, без лишней дымки. Солнце ещё не жгло, а только обещало. Вода переливалась плотным синим стеклом, иногда пробегала серебристая рябь. На корме уже возились капитан Игорь Сергеевич и моторист. Снасти были разложены с той деловитостью, которая появляется у людей, сами себе уже доказавших, что это не каприз, а почти производство.
— Ну что, заразил всех? — усмехнулся капитан, заметив Дана. — Скоро девчонки без команды сами удочки разложат, крючки проверят и нас к рыбе не подпустят.
— А это плохо? — отозвался Дан, беря кружку с кофе.
— Это подозрительно. Сначала футбол, теперь рыбалка. Ещё немного — и тебе сейнер надо будет покупать.
Дан остановился, отпил, посмотрел на снасти и с совершенно серьёзным видом задумался.
— А что, — сказал он через секунду. — Вещь полезная. Представляешь? Утром ловим, днём тренируемся, вечером кормим полпорта. Ночью обсуждаем тактику лова и схему 4−3–3.
Капитан расхохотался.
— Вот именно этого я и боялся услышать. Ты главное, пока не начинай флотилию собирать.
— Поздно, — лениво заметила подошедшая Маша, ещё сонная, но уже с выражением лица человека, который готов комментировать всё вокруг. — У него уже есть флотилия. Просто часть её притворяется военными кораблями.
Капитан деликатно кашлянул в кулак и с большим достоинством посмотрел в море.
— Совпадения, — сказал он. — Исключительно совпадения. Море большое. Корабли разные.
— Конечно, — кивнул Дан. — И все почему-то одинаково вежливые.
— Вот видишь, — отозвался капитан. — Значит, хорошее воспитание.
Постепенно начали подтягиваться остальные. Оля — спокойная, собранная даже утром. Лена — с тем самым ясным, внимательным взглядом, который у неё был и спросонья, и в разговоре, и в минуты, когда она что-то наблюдала и делала выводы. Наташа — уже с готовой шуткой. Несса — аккуратная, чуть ещё растрёпанная после сна, но именно этим и трогательная. Моторист, увидев такой сбор, важно заявил:
— Всё. Теперь рыба обречена.
— Не переоценивай нас, — сказал Дан. — Рыба тоже не вчера родилась.
— А я и не про вас, — ответил моторист, кивая на снасти. — Я про то, сколько вы уже наловили за эти дни. У них там, наверное, собрание идёт. Тема: «Куда делись родственники и кто такой Дан».
— Прекрасно, — сказала Наташа. — Значит, у нас уже подводная слава.
— Это опаснее сухопутной, — заметил капитан. — Там молчат, но запоминают.
Рыбалка началась бодро и с правильного настроения — не нервно, не суетливо, а с приятной сосредоточенностью. Когда море спокойное, руки сами начинают работать аккуратнее. Леска ложится мягко. Взгляд привыкает к бликам. И появляется то состояние, в котором человек одновременно отдыхает и предельно внимателен.
Море в этой части оказалось щедрым. Не всегда щедрость моря означает количество — иногда это просто ощущение, что оно сегодня расположено делиться. Но здесь было и количество. Попадалась дорада — плотная, серебристая, упругая, очень правильная рыба, одинаково хорошая и на жарку, и на уху, если голова и хребет пойдут на навар. Потом взяли пару сибасов. Кто-то вытянул ставриду. Моторист с таким торжеством показал небольшого, но очень боевого тунца, будто только что лично выиграл морской кубок.
— Всё, — заявил Дан. — Теперь ты главный человек дня.
— Я и так тут не последний, — с показной скромностью ответил моторист, но расплылся от уха до уха.
— Ничего, — добавила Маша. — Побудь героем. Это полезно для здоровья.
Девушки тоже ловили уже совсем не как новички. В первые дни это выглядело как милое приключение: кто-то путал движения, кто-то слишком резко тянул, кто-то боялся рывка. Теперь появилась сноровка. Оля действовала спокойно, без лишних слов, будто у неё с морем существовал отдельный разговор, без свидетелей. Лена ловила сосредоточенно, с почти спортивной собранностью. Наташа не могла обойтись без комментариев и сопровождала почти каждый процесс репликами — и свои успехи, и промахи остальных, и промахи собственные тоже. Маша объявила дораде личную войну, как будто между ними существовал давний конфликт. Несса, как это с ней часто бывало, сочетала аккуратность с совершенно необъяснимой удачей.
— Есть! Есть! — в какой-то момент крикнула она, когда на леске заходило что-то упрямое и тяжёлое.
Дан подошёл и встал рядом, но вмешиваться не стал.
— Веди, — спокойно сказал он. — Не торопись. Дай ей устать. Не дёргай.
Несса закусила губу, сосредоточилась, кистью работала осторожно, упруго, и через несколько секунд на солнце блеснула хорошая дорада. Не гигант, но уже вполне уважаемый улов.
— Ну всё, — торжественно сказал Дан. — У нас опять чемпион.
— Я просто талантлива, — с очень серьёзным видом ответила она.
— Это ужасно, — подтвердил он. — И утомляет окружающих.
Она посмотрела на него, пытаясь сохранить невозмутимость, но всё равно улыбнулась.
Смех, солнце, солёные брызги, подрагивающие лески, короткие возгласы, когда рыба начинала брать увереннее, — утро было таким правильным, что даже говорить о нём хотелось не громко. Просто находиться внутри него. Иногда счастье не требует формулировок. Оно просто складывается из очень конкретных вещей: хорошего неба, верных людей рядом, работы рук, запаха моря и ощущения, что спешить никуда не надо, хотя путь при этом продолжается.
В какой-то момент капитан, наблюдая за общим азартом, сказал:
— Если бы мне кто год назад сказал, что на моей яхте будет рыбачить футбольная делегация с такой дисциплиной, я бы не поверил.
— А сейчас? — спросил Дан.
— А сейчас я понимаю, что с тобой лучше вообще не говорить «никогда», — ответил капитан. — Опасное слово.
— Правильно, — кивнула Наташа. — Сегодня «никогда», завтра — Дан уже жарит тунца, обучает всех выходу из-под прессинга и обсуждает покупку собственного сейнера.
— Почему «обсуждает»? — невозмутимо сказал Дан. — Я уже мысленно согласовал проект.
— С кем? — фыркнула Маша.
— С собой. Это самый трудный этап.
К полудню улова набралось столько, что стало ясно: хватит и на сковородку, и на уху, и на вечер ещё останется. А если продолжать, придётся уже открывать филиал рыбного рынка прямо на палубе.
— Всё, — первым сказал Дан то, что уже назревало. — Хватит истреблять местную фауну. Теперь надо купаться. Иначе мы окончательно превратимся в промысловую артель.
Это предложение никто всерьёз обсуждать не стал. Оно было принято единогласно и даже с некоторым облегчением. Яхту слегка притормозили. Она легла спокойнее. Качка стала мягче. Вода вокруг была прозрачной до такой степени, что в неё хотелось смотреть и одновременно немедленно в неё прыгнуть — проверить, действительно ли она такая нереальная, как кажется сверху.
— Прямо отсюда? — спросила Оля, уже улыбаясь, потому что ответ был очевиден.
— А разве бывают неправильные варианты? — сказал Дан, стягивая футболку.
И прыгнул первым.
Вода приняла его мгновенно. Тело вздрогнуло от приятной прохлады, потом сразу вошло в движение. За ним посыпались остальные. Кто с борта, кто с кормовой площадки. Кто красиво, кто совсем нет, но зато с искренним визгом. Море обняло всех одинаково честно.
Они плавали вокруг яхты, ныряли, переговаривались, поддевали друг друга, устраивали мелкие брызгательные нападения. Маша, естественно, пыталась обрызгать всех сразу и ещё искренне возмущалась, если ей отвечали тем же. Наташа делала внезапные заходы со спины, изображая морское чудовище, причём каждый раз требовала признать, что сегодня особенно убедительна. Лена двигалась в воде так свободно и технично, что Дан, проплывая мимо, покачал головой:
— Люди просто купаются, а ты даже морю показываешь технику.
— Не завидуй, — мгновенно ответила она.
— Я не завидую. Я любуюсь.
— Очень опасная формулировка, — заметила Наташа.
— А у нас тут всё опасное, — сказал Дан. — Глубина, красота, характеры.
Оля уплыла чуть дальше и легла на спину, глядя в небо. В такие моменты она казалась особенно спокойной — не отстранённой, нет, а именно цельной. Как человек, который умеет полностью быть в моменте. Несса подплыла к Дану, обняла его за шею, легко коснулась губами его виска.
— С тобой действительно не соскучишься, — тихо сказала она.
— Это я ещё скромный, — ответил он.
— Вот это меня и пугает.
Он засмеялся и нырнул, утянув её за собой в синюю прозрачность, где на несколько секунд не осталось ни слов, ни шуток, ни планов — только свет, вода, движение и очень простое ощущение жизни в самом прямом её виде.
Когда все наконец выбрались обратно, мокрые, разгорячённые, с солёной кожей и счастливо спутанными волосами, на палубе сразу снова включилась бытовая жизнь. И именно это в таких днях было прекрасно: не надо было выбирать между романтикой и делом, между отдыхом и реальностью. Всё существовало вместе. Искупались — теперь готовим. Смеялись — теперь чистим рыбу. Обнялись — теперь подаём нож, соль и доску.
Улов разложили на столе. Дорады сразу определили на жарку. Сибасов решили пустить в уху вместе с частью мелкой рыбы — для навара. Тунец действительно требовал отдельного уважения, и Дан сказал, что его лучше приготовить позже, отдельно и без спешки.
— А то испортим, — пояснил он. — Тунец не любит, когда к нему относятся как попало.
— Ты сейчас про рыбу или про себя? — спросила Маша.
— Я сегодня удивительно скромен, — ответил Дан. — Так что пока про рыбу.
— С тобой точно голодными не останешься, — сказала Наташа, вытирая волосы полотенцем.
— Это я ещё ленюсь, — невозмутимо отозвался он.
Кухня на яхте ожила сразу и вся целиком. Рыбу чистили, мыли, солили, резали. Девушки включились без суеты, уже понимая, кто что делает лучше. Оля занималась овощами и зеленью — быстро, аккуратно, без лишних движений. Лена помогала разделывать рыбу, и от её сосредоточенности у моториста однажды сорвалось:
— С вами страшно спорить. Вы и готовите, как будто задачу решаете.
— А разве это не задача? — спокойно спросила она.
— Всё, — сказал капитан. — Сдаюсь.
Наташа комментировала процесс так, будто вела кулинарный репортаж для особо нервных зрителей. Маша то помогала, то отвлекала всех разговором, но, что характерно, при этом успевала быть полезной. Несса аккуратно раскладывала уже подготовленные продукты и следила, чтобы ничего не терялось в яхтенной ограниченности пространства.
Дан стоял у плиты с тем выражением сосредоточенного веселья, которое у него бывало на кухне и на поле — когда дело понятное, любимое и требует точности. В уху пошли лук, картошка, перец, лавровый лист, зелень. Сначала навар, потом овощи, потом уже более деликатная часть. На сковороде шипели дорады. Кожа быстро брала золотистую корочку. Аромат поднимался такой, что даже капитан, человек суровый и морем давно не романтизирующий, признал:
— Вот теперь я понимаю, зачем люди вообще выходят в море.
— Не за романтикой? — спросила Оля.
— Романтика хороша, когда к ней рыба прилагается, — твёрдо ответил он.
— Запишем, — сказала Наташа. — Морская философия капитана.
— Поздно записывать, — махнул рукой капитан. — Это надо на борту золотыми буквами.
— На камбузе, — уточнил Дан.
— На холодильнике, — добавила Маша. — Там все важные мысли лучше держатся.
Обед получился таким, какие потом вспоминают не по рецептам, а по ощущениям. Уха — прозрачная, наваристая, с правильной морской сладостью и нужной перчинкой. Жареная дорада — плотная, нежная, с хрустящей корочкой. Хлеб, лимон, зелень, простые овощи, купленные ещё в Риме. Всё без усложнений, но именно поэтому абсолютно на месте.
Ели на верхней палубе, за длинным столом, под солнцем и ветром. Говорили вперемешку, тянулись друг к другу за хлебом, спорили, кто сегодня лучший рыбак, и каждый раз всё равно приходили к одному выводу: главный виновник всей этой истории Дан. Это он сначала подсадил всех на рыбалку, потом сделал из неё маленький культ, а теперь ещё и сам же всех кормит.
— Ты опасный человек, — сказала Лена. — Умеешь быть незаменимым в быту.
— И в футболе, — добавила Маша.
— И в прочих дисциплинах, — вполголоса вставила Наташа.
Девушки дружно засмеялись.
Дан только поднял бровь:
— Я смотрю, у нас сегодня заседание. Повестка серьёзная.
— Повестка простая, — сказала Оля, глядя на него мягко и спокойно. — Хорошо, что ты есть.
Это было сказано без пафоса, без игры, без намёка на красивость. Просто и очень точно. И потому на секунду все притихли. Даже ветер будто перестал шуршать так громко. Потому что да. Хорошо. Очень.
Дан на мгновение опустил взгляд, потом усмехнулся, чуть смягчая эту внезапную глубину:
— Ладно. Раз уж я есть, доедайте всё. Не люблю, когда мои достоинства пропадают зря.
— Вот за это мы тебя особенно ценим, — сказала Маша. — За умение после серьёзного опять стать невозможным.
— Баланс, — ответил он. — Важнейшая вещь.
После обеда море стало ленивее, а солнце — тяжелее. В такие часы даже разговоры звучат иначе: не короче, а мягче. Яхта шла ровно, уверенно, будто и сама вошла в послеобеденное спокойствие. Девушки разбрелись кто куда. Кто-то взял книгу, но через несколько страниц просто положил её на грудь и закрыл глаза. Кто-то устроился в тени и дремал. Кто-то лежал рядом с кем-то, слушая, как под корпусом урчит вода. Где-то в отдалении снова маячили знакомые силуэты тех самых морских «совпадений», но к ним уже все привыкли настолько, что они превратились в часть фона, вроде постоянного облака или далёкой чайки.
Даже Дан на некоторое время позволил себе ничего не делать. Вытянулся в тени, подложил руки под голову и смотрел в светлую ткань тента, сквозь которую пробивалось солнце. Полчаса такой неподвижности были для него почти подвигом. Но море умеет навязывать людям правильный ритм. Не ломая. Просто убеждая.
Минут через сорок он открыл глаза, сел, провёл рукой по лицу и посмотрел на палубу так, как смотрит человек, у которого в голове что-то щёлкнуло.
— Только не говори, — лениво сказала Маша, даже не поднимаясь, — что тебя опять тянет тренироваться.
— Не скажу, — ответил Дан. — Покажу.
Он взял мяч.
Для непосвящённого это, конечно, выглядело слегка безумно. На палубе не было футбольного поля. Не было даже подобия нормальной площадки. Пять метров свободного пространства, край совсем рядом, под ногами не трава и не земля, а деревянное покрытие на воде. Любой другой человек посмотрел бы на это и решил: хорошая идея для падения за борт. Но Дана такие условия не останавливали. Иногда, наоборот, именно они его и подстёгивали. Ему нравилось ставить себя туда, где техника должна быть не просто хорошей, а абсолютной. Где ошибка стоит не свистка тренера, а прыжка в море за мячом.
Он опустил мяч, качнул его стопой, поймал ритм, потом резко подхватил и рванул. Пять метров — смешная дистанция для обычного человека и очень серьёзная задача для того, кто тренирует первый взрыв, короткий рывок, мгновенную остановку, разворот и повторное ускорение. Мяч почти прилип к ноге. Корпус чуть вперёд. Два частых шага, третий длиннее. И в последний момент — резкая остановка в считанных сантиметрах от края. Без паники. Без взмаха руками. Без потери равновесия. Разворот — и обратно.
Раз за разом.
Скорость. Скорость. Контроль.
Мяч не убегал. Нога не ошибалась. Тело слушалось так, будто между мыслью и движением не было вообще никакой задержки. Иногда он менял касание. Иногда ускорялся с другой ноги. Иногда нарочно делал мяч чуть неудобнее, чтобы тут же исправить. В этом и была настоящая работа высокого класса: не повторять удобное, а делать сложное удобным.
Девушки постепенно собрались смотреть. Сначала просто из любопытства. Потом — уже молча, внимательно. Потому что в какой-то момент перестаёшь видеть «человека с мячом» и начинаешь видеть ремесло, доведённое до почти пугающей чистоты.
— Это ненормально, — тихо сказала Несса.
— Это работа, — так же тихо ответила Оля. — Просто очень большая.
Дан снова взорвался с места, как будто пытался втиснуть в этот крошечный отрезок целый фланговый проход. Стоп. Разворот. Смена темпа. Ещё рывок. Мяч жил у него под ногой как что-то приручённое.
Лена покачала головой:
— Вот поэтому он и лучший.
Они смотрели на него и думали каждая о своём, но в одном сходились все. За лёгкостью, шутками, харизмой, победами, дерзостью — вот это. Годы. Тысячи повторений. Одержимость точностью. Способность не сказать себе «хватит», когда уже и так получается лучше большинства, а продолжать дожимать движение до совершенства. Не просто талант. Талант, ежедневно превращаемый в оружие.
И ещё каждая думала о другом. О том, как странно и сильно он вошёл в их жизнь. Не как случайность, не как красивый летний эпизод, не как роман, который потом вспоминают с улыбкой и лёгким недоумением. Нет. Как центральная фигура мира, в котором вдруг многое стало яснее, полнее, живее. У кого-то был опыт до него. У кого-то почти не было. У кого-то были глупости, ошибки, пустые попытки, чьи-то не те руки, не те слова, не та близость. Но теперь у всех был он.
И они знали, что для него они тоже не просто «рядом». Не фон. Не украшение удачного лета. Не временная ласка в пути. Единственные — каждая по-своему и все вместе. Это не означало, что жизнь навсегда замкнулась на их шестерых и больше никого не будет. Слишком уж необычной была сама природа его пути. Вокруг него чувствовалось движение судьбы — не пафосное, а настоящее, как ветер перед переменой погоды. Иногда у каждой из них возникало странное, трудно объяснимое ощущение: потом, когда-нибудь, придёт ещё одна. Не сейчас. Не скоро. Но придёт.
И почему-то в этих неоформленных предчувствиях почти всегда мелькал рыжий свет.
Судьба с рыжими вообще шутить не любит.
Никто вслух об этом не говорил. Не потому что боялись. Просто чувствовали: рано. Некоторые вещи лучше не трогать словами, пока они ещё только тенью ходят по краю будущего.
А Дан всё работал. Короткий рывок. Стоп. Разворот. Ещё рывок. Ещё. На висках уже выступил пот. Дыхание стало глубже. Но движения не теряли чистоты. Потом он убрал мяч, несколько секунд просто стоял, глядя в море, и улыбнулся — той самой мальчишеской, чистой улыбкой, от которой у всех пятерых каждый раз что-то мягко переворачивалось внутри.
— Ну что? — спросил он, оборачиваясь. — Похож на человека, который зря ест рыбу?
— Нет, — сказала Маша. — Похож на человека, который даже морю бы обыграл в стеночку.
— Если оно откроется, — совершенно серьёзно ответил Дан. — Почему бы и нет?
— Вот это и страшно, — пробормотала Наташа.
Ближе к вечеру свет начал меняться. Солнце стало не слабее, а глубже. Вода потемнела, приобрела густоту. Воздух сделался чуть суше, чуть прозрачнее, и первым это почувствовал капитан. У людей моря вообще особые отношения с переменами пространства. Они берег раньше угадывают не глазами, а всем существом.
— Глядите, — сказал он.
На горизонте появилась тёмная полоска. Сначала почти неуловимая, будто просто обман зрения. Потом она стала плотнее, увереннее, выше. Начала набирать форму. Корсика.
Остров наплывал медленно, но неотвратимо — как новая глава, которая уже существует где-то впереди и просто ждёт, когда до неё дойдут. Берег с каждой минутой становился яснее, рельефнее. В нём не было итальянской разговорчивости, той лёгкой игры, которую любят приморские города. Здесь чувствовалось что-то иное. Более собранное. Более каменное. Более внутренне твёрдое.
Все вышли на палубу, даже те, кто вроде бы за день уже назагорались, накупались, наработались и должны были лежать без сил.
— Вот и она, — тихо сказала Несса.
— Какая строгая, — заметила Оля.
— Да, — кивнул Дан. — Не кокетничает. Сразу видно — остров с характером.
— Тебе такие нравятся, — немедленно съехидничала Наташа.
— Я человек широкий, — ответил он. — Мне вообще многое нравится. Но характер — обязательно.
— Мы заметили, — фыркнула Маша.
Капитан стоял у штурвала и тоже смотрел вперёд уже не просто как на красивый пейзаж, а как на точку прибытия, набор решений, вход, глубины, ветер, манёвр.
— Подходить будем аккуратно, — сказал он. — Берег красивый, но с норовом.
— Под стать настроению, — заметила Лена.
— Хорошо сказано, — одобрил капитан.
Море перед Корсикой оставалось спокойным, но в самом воздухе уже жила перемена. Новый берег — это всегда новое настроение. Новые люди. Новый пляж. Новый разговор. Новый вечер. Новый кусок пути, который ещё ничего о тебе не знает, а ты ещё ничего не знаешь о нём. И именно поэтому встреча всегда чуть острее.
Дан стоял, опираясь руками о леер, и смотрел вперёд. Девушки были рядом — привычно, тепло, правильно. За спиной оставались пройденные мили, матчи, переговоры, рынки, смех, песни, завтрак в Риме, утренние блины, футбольная злость, итальянские разговоры, море, рыба, солнце — всё то лето, которое уже переставало быть просто чередой дней и становилось настоящей жизнью в развернутом, насыщенном виде.
— Ещё немного, — сказал капитан. — И будем подходить.
— Отлично, — ответил Дан.
Он не отрывал взгляда от острова. И внутри у него уже включалось знакомое чувство — ожидание следующего шага. Не тревога. Не суета. Именно ожидание. Хорошее, живое, собранное. Как перед матчем, в котором ещё не свистнули, но ты уже знаешь: выйдешь и сыграешь как надо.
Корсика становилась всё ближе.
Путь продолжался.
И это было прекрасно…
Так же, как эти слова, эта душа, рванувшая наружу для одной шатенки, гимнастки и просто красавицы…
* * *
А на город сел туман
Не видать ни зги
В этой жизни все обман
Как не посмотри
Ветер зноем душу сушит
Полирует стены
Кто-то где-то что-то пишет
О таких как мы
Кто-то что-то и кому-то
Cкажет невзначай
А в ответ она зачем-то
Наливает чай
Вот нальет и улыбнется
Взглянет ласково в глаза
Нега в сердце растворится
Можно, нужно иль нельзя?
Ароматами ванили
Мозг взорвется как всегда
Те глаза нас поманили
Как всегда……да как всегда
И испуганные руки
Убегают со стола
За улыбкой прячем взгляды
Но наверно все же да?
Убежать не убежали
И доверчиво легли
Исступленно повторяли
Как могли….да как могли
Вновь улыбка расцвела
А в глазах надежда
На губах услышишь да
Я люблю, конечно
Тут и легкий ветерок
Растворил туман
Улыбнулся Ангелок
Все……но это не обман.

----------

Глава 25 Корсика без Наполеона, или?

Глава 25 Корсика без Наполеона, или?
Проснулся Дан не сам.
Сначала ему сквозь сон почудилось, что на яхте открыли филиал рая для голодных людей. Пахло сразу всем хорошим: поджаренным хлебом, маслом, чем-то молочным, зеленью, кофе, еще — медом, фруктами и чем-то таким, от чего у нормального человека сразу мирился характер.
Он открыл один глаз.
Потом второй.
Потом приподнялся на локте и понял, что его, кажется, взяли в нежный плен.
На маленьком столе в кают-компании уже стояла такая выставка завтраков, что хоть флаг поднимай: «Сдаюсь, девочки, я побежден». И главное — они ведь точно сговорились. Все пятеро сидели с такими лицами, будто ничего особенного не произошло. Ну подумаешь, проснулись раньше него. Ну подумаешь, устроили из простого утра маленький праздник. Ну подумаешь, любимого человека решили докормить до полной неспособности убежать.
— Ага, — сказал Дан хрипловато со сна, выбираясь наверх. — Заговор.
— Поздно догадался, — спокойно заметила Оля.
— Мы даже не прятались, — добавила Лена и невинно поправила волосы.
— Он просто крепко спал, — сказала Несса с мягкой французской улыбкой. — Comme un enfant.
— Как чемпион после сезона, — фыркнула Наташа. — Это даже хуже. Ребенка можно разбудить.
— Не мешайте, — важно заявила Маша. — Мужчина должен сперва глазами поесть. Это часть искусства.
Дан уже стоял у стола, босой, теплый после сна, в легкой футболке и шортах, и смотрел на все это как человек, которому вдруг, без предупреждения, выдали домашнее счастье в материальной форме.
У Маши было ее, западноукраинское, простое и очень правильное оружие: горячие сырники, румяные, с чуть хрустящей корочкой, а рядом — густая сметана и мисочка с вишней, быстро проваренной с сахаром, так что та не развалилась, а только пустила темный сок.
— Это чтоб ты не зазнавался, — сказала Маша. — Великих футболистов тоже можно усадить и кормить ложкой.
— Меня? Ложкой? — Дан посмотрел на нее с уважением. — Смелая ты женщина.
— Я маленькая, а не глупая, — отрезала она. — Большого лучше кормить сразу вкусно. Так безопаснее.
У Оли была штука совсем другая — не шумная, зато цепляющая с первого взгляда. Тонкие ломти слегка поджаренной халы, намазанные мягким творожным сыром, сверху — кружочки огурца, немного зелени, ломтики слабосоленой красной рыбы и рядом еще тарелка с яйцами, взбитыми почти в крем, — что-то между омлетом и нежнейшей яичницей.
— Это что за буржуазная диверсия? — восхитился Дан.
— Это нормальный завтрак для умного человека, — сказала Оля. — Чтобы ты не хватал все подряд и потом не говорил, что тебя никто не бережет.
— Я и не говорю.
— Потому что некогда. Ты обычно жуешь.
Лена, конечно, пошла своим путем. У нее получились тонкие блинчики, аккуратные, ровные, как будто она их по линейке выливала, а к ним — масло, варенье из абрикоса и еще блюдце с медом. Плюс чай в маленьком заварнике, крепкий, ароматный, с лимоном.
— Баку тут нет, — сказала она, — но утро можно сделать правильным.
— Утро уже сделано, — честно ответил Дан. — Я просто уточняю: вы меня балуете, да?
— Нет, — сказала Лена. — Мы тебя воспитываем.
Наташа, чуть щурясь от довольства, придвинула свое. У нее были горячие лепешки, что-то среднее между тонкими астраханскими пышками и татарскими кыстыбый по духу, только утренний вариант: с картофельной начинкой, маслом и зеленым луком. Пахло так, что Дан чуть не сел прямо рядом на пол и не начал есть руками.
— О-о, — сказал он с чувством. — Вот это удар в ближний угол. Без шансов для вратаря.
— Я знала, — хмыкнула Наташа. — Ты на простую еду реагируешь честнее всего.
— Простую? Это не простая еда. Это покушение на мою дисциплину.
— Ешь давай, дисциплинированный.
Несса же, как и полагалось француженке, сделала все так, будто это легко, воздушно и само собой. Круассаны — маленькие, теплые, с настоящим сливочным запахом, миска с абрикосами и персиками, масло, джем из апельсинов и кофе, от которого хотелось встать ровно, вдохнуть море и простить половину человечества.
— Я подумала, — сказала она, — что на Корсике утро должно начинаться почти по-французски.
— Почти? — Дан посмотрел на нее.
— Полностью по-французски было бы меньше всего и намного дороже, — невозмутимо ответила она.
Моторист, проходя мимо, глянул на стол и выразительно кашлянул.
— Что? — спросил Дан.
— Ничего, Даниил Александрович, — сказал тот. — Просто думаю, что некоторые люди в этой жизни очень правильно устроились.
С кормы донесся сухой смешок капитана Игоря Сергеевича:
— Некоторые, молодой человек, это мягко сказано.
За иллюминатором уже светлело по-настоящему. Аяччо лежал на рейде спокойно, бело-желто, с домами, поднимающимися от бухты, с горами вдали, с той южной ясностью, когда все как будто вымыто за ночь и выставлено на солнце без лишних теней.
Дан сел наконец за стол.
Посмотрел на них.
И поймал себя на том, что улыбается как дурак.
Не потому, что еда. Хотя еда — это серьезно, тут шутки в сторону. А потому, что это было оно. То самое, о чем люди любят трепаться слишком высокими словами и обычно все портят. А тут ничего говорить не надо. Просто пятеро его девчонок проснулись раньше, что само по себе природное явление редкое, почти как комета, и приготовили ему завтрак. Каждая — свое. Не напоказ. Не ради эффекта. Просто потому что он их, а они его.
Семья.
Странная? Да пожалуйста.
Неправильная на чей-то вкус? Тем лучше.
Зато живая.
Зато теплая.
Зато его.
Он взял сырник, отломил кусок, потом потянулся к лепешке, потом к блинчику, потом получил легкий шлепок по руке от Оли.
— По очереди.
— Я стараюсь охватить мир целиком.
— Начни с тарелки, завоеватель.
— Я уже понял, — сказал Дан. — Меня здесь любят и контролируют.
— В такой последовательности, — кивнула Лена.
— Нет, — сказала Наташа. — Одновременно.
— Это даже лучше, — признал Дан и принялся есть уже как положено, с чувством, с толком, с благодарностью и без фальшивой скромности, потому что скромность перед таким завтраком была бы просто хамством.
Пока яхта тихо покачивалась на утренней воде, а Корсика ждала их на берегу, Дан ел и думал, что если жизнь и дальше будет подкидывать ему такие утра, то он, пожалуй, не возражает стать очень великим человеком. Только чтоб обязательно с этими пятью рядом. А иначе какой смысл.
* * *
Когда первая волна голода была побеждена, а вторая уже превращена в уважительную дружбу, разговор сам собой перетек к острову.
Девчонки сидели вокруг стола, растянув удовольствие. Море тихо плескало в борта, солнце подбиралось выше, Аяччо жил своим утренним курортно-портовым ритмом, а Дан, откинувшись на спинку сиденья с чашкой кофе, смотрел на берег и явно собирался что-то рассказывать.
Они это уже знали по его лицу.
Если у него делался вот такой прищур — чуть лукавый, чуть внимательный, — значит, сейчас будет либо история, либо лекция, либо лекция, замаскированная под историю. А поскольку Дан умел рассказывать так, что даже про налоговую реформу кто-нибудь заслушался бы, никто не возражал.
— Ну? — спросила Маша. — Наш ходячий учебник, давай.
— Я не учебник, — возмутился Дан. — Я красивее.
— Это спорно, — сказала Наташа.
— Это зависть.
Он отпил кофе, глянул на Аяччо и кивнул на берег.
— Корсика — остров с характером. Очень упрямым, местами даже вредным, но красивым, зараза. Не просто курорт на картинке, а такая каменная штука посреди моря, где все время кто-то с кем-то выяснял отношения. То генуэзцы, то местные, то французы. Остров большой, гористый, не из тех, где можно расслабленно пройтись и решить, что тут все для туриста. Тут если забрался не туда, гора тебе быстро объяснит, кто тут хозяин.
— Очень похоже на тебя, — заметила Оля.
— Я не настолько стар.
— Это пока.
Дан усмехнулся.
— Вообще у Корсики история нервная. Долго болталась под Генуей, потом местные пытались жить по-своему. И у них был такой славный человек — Паскуале Паоли. Практически символ островной вольницы. Для корсиканцев это что-то вроде: мы сами умеем, сами решим, сами не маленькие. Потом, конечно, пришли французы и объяснили, что им виднее. Как обычно у больших государств: если что-то красивое и удобно лежит в море, значит, это надо немедленно взять под крыло.
Несса тихо улыбнулась:
— Ты сейчас очень осторожно говоришь о Франции.
— Я культурный, — сказал Дан. — Мне еще в ее чемпионате играть. Возможно.
— О-о, — протянула Лена. — Возможно.
— Не начинай. Так вот. Здесь родился Наполеон. Прямо вот тут, в Аяччо. Маленький корсиканский мальчик вырос и пошел объяснять Европе, как ей жить. Масштабно, ничего не скажешь.
— Тебе он нравится? — спросила Оля.
Дан повел плечом.
— Как фигура — да, конечно. Мозги, воля, скорость решений, нахальство, умение брать момент. Это всегда вызывает уважение. Но рядом с такими людьми жить тяжело. Они не ходят — они идут, и все. Либо успевай, либо отойди. Хотя… — он посмотрел на девчонок и усмехнулся. — Ладно, это я сейчас неудачно сказал.
— Очень удачно, — сладко заметила Наташа. — Мы услышали.
— Я не это имел в виду.
— А что именно? — тут же влезла Маша.
— Что я мирный, домашний, скромный парень.
Все пятеро рассмеялись.
Он подождал, пока они отсмеются, и продолжил уже спокойнее:
— Сейчас Корсика — вроде как Франция, но с очень отчетливым своим лицом. Тут и язык свой есть, и привычки, и какая-то отдельная гордость. Такие места всегда интереснее. Когда не просто пляж и открытка, а когда чувствуешь: у людей своя память, свой нрав, своя манера стоять на ногах. Это вообще полезно. Особенно перед Францией. Напоминание, что даже внутри больших стран настоящая жизнь всегда местная, с корнями.
— И еда местная, — напомнила Лена.
— Это главное, — согласился Дан. — Они тут любят мясо, сыр, каштаны, вино, травы, рыбу, все честное, без лишней суеты. То есть остров уважаю уже хотя бы за это.
— А футбол? — спросила Маша.
— Футбол везде, где есть пацаны, мяч и место, чтоб не сильно ругались соседи, — сказал Дан. — Тут тоже будет. Я это заранее чувствую. Сначала город, потом еда, потом рынок, потом море… и обязательно кто-нибудь где-нибудь пнет мяч так, что мне станет любопытно.
Он опять посмотрел на берег.
Корсика издали казалась почти сонной, но в ней уже читалось то особое южное упрямство, которое Дан любил. Такие места не пытаются понравиться. Они просто существуют как есть. Хочешь — входи, уважай правила, смотри, слушай. Не хочешь — ну и плыви дальше.
Это было по-честному.
Он это уважал.
— В общем, — подвел он, — остров хороший. Не лезет первым, но если познакомишься — запомнишь. Как сильный защитник. Не обязательно самый яркий, зато потом весь матч о нем помнишь.
— Ты все сводишь к футболу, — сказала Оля.
— Неправда. Иногда к еде.
— Или к поцелуям, — тихо добавила Несса.
— Это не я. Это жизнь.
— Очень удобная у тебя жизнь, — хмыкнула Наташа.
— Я старался.
И ведь не врал. Старался он действительно как проклятый. На поле — до судорог, в дороге — до бессонных ночей, в жизни — до полной неготовности отпускать тех, кто стал своими. И вот теперь сидел на яхте у Корсики, пил кофе, рассказывал про Паоли и Наполеона, а рядом смеялись пять его девчонок.
Неплохой, прямо скажем, расклад.
* * *
На берег сошли уже ближе к полудню.
Солнце поднялось крепко, но еще не озверело, море у причала переливалось густой синевой, и Аяччо встретил их не шумом мегаполиса, а именно островным городом — живым, теплым, чуть ленивым снаружи и очень собранным внутри.
Улицы сразу пошли узковатые, с домами теплых тонов — охра, песок, выгоревший желтый, кое-где поблекший розовый. Ставни, балконы, веревки с бельем, прохладные тени под арками, лавки, в которых уже кто-то спорил, продавал, смеялся. Воздух пах солью, кофе, выпечкой, рыбой, нагретым камнем и еще чем-то травяным, диким, как будто горы не так уж далеко и все время напоминают о себе.
Дан шагал впереди, но не так, чтобы тащить всех за собой. Просто у него всегда получалось первым влезать в пространство, а остальным уже оставалось красиво обрамлять центр композиции. Со стороны их компания выглядела, конечно, заметно. Высокий парень, спортивный даже в обычной походке, и пять красивых девушек рядом. Не заметить — это надо было быть слепым, занятым или очень воспитанным.
Корсиканцы, впрочем, смотрели без лишней наглости. С интересом — да. Особенно молодежь. Особенно когда Дан на одном перекрестке машинально остановил падающий у мальчишки мяч носком, подбросил, дал себе на бедро, на плечо, опустил и вернул обратно мягким пасом.
Мальчишка замер.
Потом что-то быстро выпалил по-французски.
Несса перевела, уже смеясь:
— Он спрашивает, ты волшебник или футболист.
— Скажи, что по будням футболист, — ответил Дан.
— А по выходным? — спросила Маша.
— По обстоятельствам.
Они пошли дальше, и город постепенно раскрывался. Площадь с пальмами и памятником. Кафе, где старики сидели так основательно, словно именно они и держат остров на своих плечах. Маленькие магазины с ножами, тканями, открытками, сырами, бутылками вина и странно серьезными шляпами. Женщины в легких платьях, моряки, туристы, местные парни на мопедах, дети, которым море и лето, кажется, заменяли всю мировую философию.
— Мне нравится, — сказала Оля, оглядываясь по сторонам. — Тут не суета. Тут… как будто люди не торопятся выглядеть счастливыми. Они просто живут.
— Хорошее место, — согласился Дан. — С тем самым южным принципом. Если ты нервный — успокаивайся сам, город не обязан.
— А ты умеешь успокаиваться? — спросила Лена.
— Я? Великолепно.
— Это когда?
— Во сне. Иногда.
Они засмеялись.
У дома, где родился Наполеон, Дан, конечно, остановился.
Не из обязательной туристической вежливости, а из любопытства. Ему всегда было интересно смотреть на стартовые точки больших фигур. Не дворцы, не триумфы, а именно места, откуда все начиналось. Дома, улицы, воздух — что там было такого, что мальчишка вырос и решил спорить с континентом.
— Представляешь, — сказал он, глядя на фасад, — вот бегал тут пацан. Мелкий, амбициозный, наверняка не подарок для соседей. А потом весь мир вздрогнул.
— Ты сейчас снова о себе? — невинно спросила Наташа.
— Я гораздо скромнее.
— Да-да, — сказала Маша. — Ты пока только Европу пугаешь.
— Пока? — повторил Дан и приподнял бровь. — Хорошее слово.
Они брели дальше по набережной. Море справа, дома и кафе слева, в порту мачты, катера, рыбацкие лодки, белые яхты побогаче и суда попроще. Чайки носились, как местные журналисты — шумные, настырные и уверенные, что именно они тут главные.
Несса шла рядом с ним чуть ближе обычного. Здесь, на французской территории, пусть и островной, в ней просыпалось что-то особенное — не гордость даже, а мягкая узнаваемость пространства. Она и так была нежной, а тут стала еще спокойнее. Как будто море и язык вокруг принимали ее на свой лад.
Дан заметил это сразу.
— Домом запахло? — спросил он тихо.
Она кивнула.
— Не совсем домом. Но… да. Ближе.
— Ничего. Скоро будет совсем близко.
Она посмотрела на него так, что он чуть не забыл, куда шел.
Маша тут же вклинилась с другой стороны:
— Не расплывайся. Еще рынок впереди. Я тебя знаю. На романтике ты теряешь контроль.
— На романтике я как раз прекрасен.
— Ты прожорлив, — поправила Наташа.
— Это тоже форма жизнелюбия.
На одном из переулков их нагнал местный пожилой торговец фруктами, заговорил с Нессой, потом долго рассматривал всю компанию, перевел взгляд на Дана и заулыбался уже как человек, понявший главный сюжет.
Несса слушала, потом перевела:
— Он сказал, что у тебя лицо человека, который или музыкант, или футболист, или беда для отцов красивых дочерей.
— А он проницателен, — сказал Дан.
— Еще он сказал, что судя по тому, как на тебя смотрят девушки, поздно предупреждать.
— Мудрый старик, — торжественно заключил Дан.
Девчонки рассмеялись, а старик, не поняв слов, но прекрасно поняв тон, тоже рассмеялся и всучил им пару персиков сверху «для удачи».
Аяччо оказался именно таким, каким и должен был быть первый день на Корсике: не громким, не слишком театральным, а живым. С чувством собственного достоинства. С морем под боком. С камнем, солнцем, запахом кофе и тем упругим южным воздухом, в котором хочется не сидеть, а жить.
Дан шел, смотрел, слушал и чувствовал, что день только раскручивается. Хороший день. Такой, который потом вспоминаешь целиком — без дырок, без провалов, одним светлым куском.
* * *
Проголодались они, как и положено людям, честно нагулявшим полдня под солнцем.
Причем первыми сдались не девчонки, а Дан, который сначала героически уверял, что утренний завтрак держит оборону надежно, потом начал заглядываться на каждую вывеску, потом замедлил шаг у кафе, откуда тянуло жареным чесноком, мясом и травами, и окончательно выдал себя выражением лица.
— Все, — сказала Оля. — Наш чемпион в опасной стадии.
— В какой? — спросила Лена.
— Сейчас начнет притворяться, что выбирает место ради нас.
— Клевета, — оскорбился Дан. — Я выбираю место стратегически.
— По запаху? — уточнила Наташа.
— Это важнейшая часть стратегии.
Кафе оказалось маленьким, почти семейным. Несколько столиков внутри, несколько снаружи под полосатым навесом, простые белые скатерти, темное дерево, бутылки вина по стенам, медные кастрюли для красоты или дела, тут уж не разберешь, и хозяин с видом человека, который не собирается никого очаровывать — он и так знает, что кормит отлично.
Это Дан особенно уважал.
Сели снаружи, в тени. Подали холодную воду, хлеб, оливки. Несса переговорила с хозяином, а тот, явно почувствовав перед собой людей, готовых есть не ради галочки, а всерьез, заметно оживился и начал советовать.
В итоге на стол пошла целая маленькая экспедиция в корсиканскую кухню.
Сначала принесли charcuterie — местные мясные закуски: тонко нарезанный окорок, колбасы, что-то копченое, что-то вяленое, все пахло дымком, солью и травами, без городской пластмассовой вычурности. Рядом лег сыр — молодой и выдержанный, овечий, с плотным вкусом, чуть терпкий, чуть ореховый.
— Так, — сказал Дан, глядя на это богатство. — Похоже, Корсика решила, что мы хорошие люди.
— Пока да, — сказала Маша. — Не испорти впечатление.
Потом принесли суп — густой, деревенский, с фасолью, овощами, травами, чем-то мясным, не кокетливый, а такой, что ложка в нем стоит по убеждению. Дан попробовал и довольно зажмурился.
— Это не суп, это позиция.
— Какая? — спросила Лена.
— «Живи крепко и не ной».
Основным ударом стал ягненок. Не тот, которого уже купят потом, а здешний, приготовленный в кафе: мягкий, томленый, с розмарином, чесноком, вином, с картофелем, который успел пропитаться соками до полной потери независимости. А еще была рыба — свежая, просто обжаренная, с лимоном и травами, и какие-то местные пирожки с зеленью и сыром.
Хозяин сам вышел посмотреть, как едят.
И правильно сделал.
Потому что Дан ел с таким честным уважением, что никакой переводчик был не нужен. Когда человек после первого куска на секунду замолкает, а потом очень серьезно кивает тарелке — это международный язык.
— Скажи ему, — попросил Дан Нессе, — что если бы я родился здесь, я бы, может, даже не уехал.
— Врешь, — моментально сказала Наташа.
— Конечно вру. Но пусть человеку будет приятно.
Несса перевела. Хозяин ухмыльнулся, посмотрел на спортивную фигуру Дана, на пятерых девушек рядом и ответил что-то короткое.
— Что сказал? — спросила Маша.
— Сказал, что с таким аппетитом и с такой свитой ты бы все равно где-нибудь прославился и устроил беспокойство.
— Вот. Человек понял суть.
На десерт принесли что-то очень местное и очень правильное: пирог с каштановой мукой, плотный, ароматный, с медом, и еще тарелку свежих фруктов — инжир, персики, виноград.
Солнце стало тяжелее, воздух — мягче, день перевалил за середину, и у всех возникло то редкое отпускное состояние, когда никуда не надо спешить, а хочется только жить дальше в том же ритме.
Но рынок звал.
И рынок, конечно, не подвел.
Он был не огромный, зато яркий, шумный, плотный, с тем приятным средиземноморским беспорядком, который на самом деле всегда чуть-чуть организован. Ткани, платки, корзины, ножи, местные сувениры, сыр, колбасы, травы, овощи, фрукты, бутылки, специи, сладости — глаза разбегались, а Маша и Наташа, кажется, готовы были вообще здесь поселиться.
— Не разбредаемся, — сказал Дан.
— Ты нам это говоришь? — удивилась Оля.
— Себе. Потому что если вы разбежитесь, я потом с ума сойду вас собирать.
— Приятно, — сказала Лена. — Значит, ценишь.
— Бесконечно. Но организованно.
Девчонкам купили всего понемногу и разного. Маша выцепила яркий платок, который тут же объявила «совершенно необходимым для творческой личности». Наташа нашла какие-то серьги с простым островным узором и минут десять делала вид, что не хочет, пока Дан не купил их без разговоров. Оля долго выбирала тонкий браслет — скромный, но очень ее. Лена примерила легкое летнее платье такого оттенка, будто его шили из закатного воздуха, и Дан, увидев это, только рукой махнул: брать. Несса сначала отнекивалась, а потом все-таки позволила купить ей белую шелковую косынку с синим рисунком, и на ней это смотрелось так, будто Корсика сама решила ей польстить.
Себе Дан сначала ничего не собирался брать, но девчонки быстро восстановили справедливость. Ему досталась светлая рубашка из тонкой ткани, простая, южная, и кожаный браслет с грубоватой металлической пряжкой.
— Это чтоб ты не забывал, что ты мужчина на юге, — объявила Маша.
— Я это и так помню.
— Мы перестрахуемся.
Из еды набрали тоже серьезно.
Ягненка — хорошего, молодого, у мясника с руками палача и глазами поэта. Овощей — помидоры, сладкий лук, баклажаны, чеснок. Фруктов — персики, абрикосы, виноград, дыни. Трав — розмарин, тимьян, лавровый лист. Сыра. Хлеба. Немного местного вина — «только для вкуса», как сказал Дан, и все на него посмотрели так, что он поднял руки:
— Я сказал — для вкуса. Я ответственный спортсмен.
— Именно поэтому мы и насторожились, — заметила Оля.
Пока все это упаковывали, Дан стоял чуть в стороне и таинственно улыбался.
Слишком таинственно.
Лена первой прищурилась:
— Что ты задумал?
— Ничего.
— Неправда.
— Почему сразу неправда?
— Потому что у тебя лицо человека, который сейчас или полезет на крышу, или будет готовить.
Он вздохнул.
— Ну почему вы меня так хорошо знаете?
— Потому что мы талантливые, — сказала Наташа.
— И красивые, — добавила Маша.
— И внимательные, — тихо сказала Несса.
— И вообще, — подвела Оля. — Колись.
Дан перевел взгляд на купленного ягненка, на травы, на овощи, на море за рынком и улыбнулся шире.
— Будет ужин.
— Какой? — спросили сразу несколько голосов.
— Такой, — сказал он, — чтобы Корсика запомнила, что мы у нее были.
И по этому тону все сразу поняли: да, он опять что-то затеял. А когда Дан что-то затевал с таким видом, обычно выходило очень хорошо. Для своих — особенно.
* * *
К пляжу вышли уже ближе к вечеру, когда солнце перестало лупить сверху молотом и перешло на более благородную работу — золотить все подряд.
Пляж тут был как и положено хорошему средиземноморскому берегу: чуть песка, чуть гальки, чистая вода, камни по краям, запах соли, теплые доски у маленькой пристани, дети, визги, смех, зонтики, купальщики, а чуть в стороне — свободный кусок, где вполне можно было бегать, если не слишком вредничать перед местными.
Девчонки почти сразу ушли к воде. Обувь в сторону, платья, юбки, рубашки — в сумки, и вот уже пять его бедствий в купальниках идут к морю, а Дан, как всякий нормальный молодой мужчина с сердцем, глазами и полным отсутствием желания притворяться святым, на секунду забыл, что на свете есть какие-то тактики, переходы и европейские контракты.
— Да уж, — пробормотал он себе под нос. — И как при такой конкуренции сосредотачиваться на футболе.
— Что? — обернулась Оля.
— Ничего. Любуюсь природой.
— Осторожнее, природа может ответить.
— Я не против.
Но море морем, а мяч нашел его сам.
Точнее, сначала он увидел группу местных пацанов и парней постарше — человек восемь-девять, разные по возрасту, от совсем юных до лет двадцати. Играли они на утоптанном куске ближе к краю пляжа, вместо ворот — шлепанцы и сумки, мяч уже повидавший жизнь, но еще бодрый. Игра шла жаркая, шумная, с французскими выкриками, корсиканскими, наверное, тоже, со спорами, смехом и тем самым пляжным беспорядком, из которого иногда вырастает очень симпатичный футбол.
Дан сначала просто смотрел.
Потом один из мячей выкатился к нему.
Ну и все.
Он подхватил его правой, мягко поднял, дал два касания коленом, уронил на подъем, потом пяткой перекинул себе за спину и вернул владельцам внешней стороной стопы так, что мяч лег точно в ноги смуглому парню в белых шортах.
На пляже всегда после такого возникает одна и та же тишина.
Короткая.
Очень выразительная.
Потом парень поднял голову, прищурился, что-то крикнул. Несса, стоявшая уже по щиколотку в воде, перевела, не оборачиваясь:
— Тебя зовут.
— А я думал, отверчусь.
— Не мечтай.
Пять минут спустя он уже играл.
Составы собрали быстро. Местные, конечно, хотели проверить высокого приезжего с наглой техникой. Дан хотел размяться и получить удовольствие. Несса еще переводила отдельные реплики, но скоро стало не нужно: футбол сам себе язык.
Песок, мелкая галька, неровности, солнце в глаза, голые ноги у половины игроков, у кого-то кеды, у кого-то босиком — не важно. Главное, что мяч живой, люди азартные и никто не пришел отбывать номер.
Дан начал без выпендрежа. Сперва просто отдавал, открывался, смотрел, кто как двигается. Тут же понял расклад. У местных был один крепкий парень с тяжелым ударом, один юркий мелкий — любитель лезть в обыгрыш, и еще длинноногий подросток, который здорово чувствовал свободную зону, но пока стеснялся требовать мяч.
— Тебе надо громче, — сказал ему Дан по-французски, вспоминая нужные слова. — Если свободен — кричи.
Тот удивился, но кивнул.
Сначала Дан пару раз сыграл в одно касание, потом резко ускорился между двоих, притормозил так, что один уехал мимо, и мягко катнул под удар партнеру. Гол.
Восторженный ор.
— Ага, — подумал он. — Вот теперь пошло.
Пляжный футбол хорош тем, что в нем очень быстро видно человека. Кто жадный. Кто трусит. Кто умный. Кто любит мяч по-настоящему. Тут не спрячешься за схемой, за тренерским рисунком, за трибунами. Тут ты, мяч, песок и несколько секунд на решение.
Местные завелись. Попробовали прижать его плотнее. Один раз даже снесли довольно честно, по-мужски, без подлости, просто с азартом.
Дан поднялся, стряхнул песок с плеча и только улыбнулся:
— Bien. Encore.
Парень, который его уронил, захохотал:
— Encore? D’accord!
Девчонки сидели у кромки воды и смотрели. Им давно было знакомо это превращение. Только что их Дан лениво щурился на солнце, шутил про рынок и еду, а теперь уже на площадке — весь собранный, пружинистый, злой в хорошем смысле, легкий, как будто под ним не песок, а нормальный газон.
Он не просто бегал красиво. Он мгновенно строил игру даже из этого пляжного хаоса.
— Слева! — крикнул он мальчишке-партнеру, показал движение и тут же увел за собой двоих.
Пас. Возврат. Пятка. Удар.
Штанга из шлепанца улетела, гол засчитали после бурной дискуссии и общего смеха.
Потом он сам забил. Получил мяч спиной вперд, качнул корпусом влево, развернулся вправо, подбросил над вытянутой ногой защитника и с полулета вколотил в импровизированные ворота.
На секунду даже чайки притихли.
А затем пляж взорвался криками.
— Вот выпендрежник, — ласково сказала Маша.
— Наш, — поправила Оля.
Он играл минут сорок, не больше. Хватило. Успел еще дважды вывести партнеров один на один, разок в прыжке вынести мяч из-под носа у здоровенного корсиканца, а под конец нарочно отдал тому подростку, которого приметил вначале. Тот не растерялся, вбил свой гол и расплылся от счастья так, будто уже выиграл что-то большое.
После игры все были мокрые, в песке, запыхавшиеся и довольные.
Руки пожали честно. Кто-то спросил, откуда он. Когда Несса ответила, что из России, шум поднялся новый. Про чемпионат Европы уже знали, про большого русского футболиста тоже, но сопоставили не сразу. А когда сопоставили, началось веселое недоверие.
— Non!
— Si.
— C’est lui?
— Lui, — с удовольствием подтвердила Несса.
Тот самый крепкий парень с ударом уставился на Дана, потом хлопнул себя ладонью по лбу и расхохотался:
— Alors! C’est pas juste!
— Почему не честно? — спросил Дан.
Несса перевела ответ:
— Он говорит, надо было предупреждать, что ты ненормальный.
— Скажи, что поздно.
Это перевели. Все снова заржали.
Обратно на яхту они возвращались уже в том приятном состоянии, когда день потратил тебя почти целиком, но взамен дал еще больше. Девчонки несли сумки, смеялись, перебивали друг друга, вспоминали какой-то особенно красивый финт, спорили, специально он это сделал или само вышло.
— Само, — важно сказал Дан.
— Врешь, — ответили хором.
— Хорошо. Красиво вру.
— А вот это уже похоже на правду, — сказала Наташа.
Яхта ждала их на месте, тихая, белая, надежная. Капитан только одним глазом глянул на их довольные лица и песок на ногах Дана.
— Футбол? — коротко спросил он.
— А что еще, Игорь Сергеевич.
— Ну-ну. Главное, Корсику не выиграйте целиком. Нам дальше идти.
— Мы скромные.
Капитан посмотрел на него долгим морским взглядом.
— Вот это и пугает.
Дан только рассмеялся.
Впереди был вечер, выход в море и тот самый загадочный ужин, ради которого он весь день таинственно лыбился. А значит, самое вкусное в этом дне еще не закончилось.

----------

Глава 26 А Барселона все ближе

Глава 26 А Барселона все ближе
С Корсикой прощались без лишней театральности.
Яхта снялась с рейда ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к западу и свет становился не белым, а медовым. Аяччо медленно отходил назад, домики теряли четкость, горы темнели, берег складывался в одну большую линию памяти, и Дан, стоя у борта, смотрел на остров с тем уважением, какое испытывают к хорошему сопернику: недолго были вместе, но запомнилось.
— Ну что, красавица, — тихо сказал он морю или острову, сам не особо разбирая, — спасибо. Было хорошо.
— Прощаешься? — спросила Несса, подходя рядом.
— Ага. С нормальными местами надо прощаться вежливо. Вдруг еще вернешься.
— Вернешься, — уверенно сказала она.
— Ты так говоришь, будто уже видела расписание моей жизни.
— Я просто очень хочу.
Он посмотрел на нее и легко ткнулся лбом в ее висок.
— Это серьезный аргумент.
Переход до Барселоны предстоял длинный, часов на двенадцать, ночной. Капитан с мотористом занимались своим, яхта ровно брала курс, море было благодушным, а на палубе постепенно начиналась та особая вечерняя жизнь в дороге, когда берег уже отпустил, новый еще не появился, и посередине остается только свое маленькое плавучее государство.
Вот тут Дан и начал.
Сначала вытащил на кухонную поверхность купленные пакеты.
Потом мясо.
Потом травы.
Потом нож.
И с таким видом, будто собирается не просто ужин готовить, а ставить серьезную операцию.
— Все, — сказала Оля, увидев это. — Началось.
— Тише, — ответил Дан. — Художник работает.
— Мясник, — поправила Наташа.
— Неправда. Мясник работает грубо. Я — вдохновенно.
Ягненок был хорош. Молодой, не слишком большой, мясо светлое, плотное, без лишнего жира. Дан осмотрел куски так, будто оценивает нового защитника перед матчем.
— Отличный материал, — пробормотал он. — Не подведи, друг.
— Ты с едой разговариваешь, — заметила Лена.
— Я со всеми важными вещами разговариваю.
— А с мячом?
— Иногда.
— И что он отвечает? — тут же влезла Маша.
— Что я гений.
— Скромно.
Он только хмыкнул и взялся за дело всерьез.
Сначала сделал маринад. Чеснок — много, но с умом. Розмарин, тимьян, соль, черный перец, немного местного вина, оливковое масло, чуть лимонного сока. Все это он рубил, мял, растирал, смешивал с таким сосредоточением, будто это не кухня яхты, а хотя бы приличный ресторан на берегу.
— Запоминайте, — сказал он. — Это наука.
— Это ты понтуешься, — возразила Наташа.
— Одно другому не мешает.
Пальцы его быстро работали, сильные, ловкие. Он делал надрезы, втирал травы в мясо, вдавливал чеснок, добавлял еще немного масла, потом отступал, прищуривался, и что-то корректировал.
— Ты уверен, что это корсиканский рецепт? — спросила Несса.
— Конечно нет, — честно ответил Дан. — Это рецепт по мотивам Корсики, с поправкой на мои таланты и ограниченную яхтенную инфраструктуру.
— Я так и знала, — вздохнула Оля. — Везде авторская версия.
— Я не могу иначе.
К мясу пошли овощи. Картофель, лук, баклажаны, помидоры. Все крупно, щедро, без мелочной ресторанной геометрии. Пусть запекается как положено, впитывает сок, дружит между собой.
— Ты, главное, скажи сразу, — заметила Лена, — нам помогать или просто восхищаться.
— И то и другое. Лена, режешь лук. Но не плачешь, у нас романтический переход. Оля, помидоры и зелень. Наташа, картошка. Маша… не воруй.
— Я не ворую, я пробую!
— Вот именно. Несса, подай мне вон ту миску и будь моральной поддержкой.
— Это я умею, — сказала она.
Кухня яхты сразу ожила, стала тесной, смешной, домашней. Кто-то передавал нож, кто-то убирал шкурки, кто-то спорил, сколько чеснока — это «много, но с умом», кто-то уже тянулся к винограду и получал по пальцам.
— Не ешь реквизит, — сказал Дан Маше.
— Художника каждый норовит обидеть, — трагически ответила она.
Он уложил мясо в большую форму, вокруг овощи, сверху еще травы, чуть вина, кусочки сливочного масла в нужные места.
— Вот так, — сказал он с видом полководца перед решающим маневром. — Теперь нам нужен жар и терпение.
— Жар обеспечим, — сказал моторист, заглянув и мгновенно оценив обстановку. — А терпение у вас вряд ли.
— Не мешай великому процессу, — отмахнулся Дан.
— Да я что. Я за результат.
Форму отправили в духовку. Пошел первый настоящий запах.
Не просто мяса.
Обещания.
Розмарин начал раскрываться, чеснок становился мягче, вино уходило в сок, овощи нагревались, и вся яхта постепенно наполнялась таким ароматом, что даже капитан Игорь Сергеевич, человек выдержанный, снова появился на пороге.
— Докладываю, — сказал он сухо. — Экипаж морально готов к дегустации.
— Экипажу будет выделена стратегическая порция, — великодушно ответил Дан.
— Тогда идите в Барселону как хотите, — сказал капитан. — Мы уже заинтересованы.
Ждать всегда трудно, когда пахнет так.
Чтобы не стоять столбом, они вышли на палубу. Позади оставалась Корсика, впереди лежала ночь и Испания, а внутри яхты медленно созревал ужин, который Дан задумал не просто как ужин. Ему хотелось, чтобы этот переход запомнился. Не как техническое перемещение из точки А в точку Б, а как еще один их вечер. Свой. Теплый. Настоящий.
И, судя по запаху, шансы были прекрасные.
* * *
Когда ягненка наконец достали, на палубе стало тихо.
Вот та самая настоящая тишина, когда люди еще ничего не сказали, но уже все поняли. Даже море как будто притихло из уважения.
Сверху — звезды. Не все сразу, но уже густо, уверенно, с тем морским размахом, когда небо кажется ниже и ближе. Вокруг — темная вода, мягко шуршащая у бортов. Вдалеке иногда мигали чужие огни, но они были где-то в своей жизни, а здесь, на яхте, получился маленький остров посреди ночи.
На столе лежал он.
Ягненок удался.
Корочка подрумянилась ровно так, как надо: не сухая, не пережженная, а тонкая, душистая, удерживающая внутри сок. Овощи осели, потемнели, пропитались мясом и травами. Запах был такой, что даже слова становились второстепенными.
— Дан, — сказала Оля очень серьезно. — Я тебе официально сообщаю: это преступление.
— Почему?
— Потому что нельзя так вкусно пахнуть в замкнутом пространстве.
— Можно, — сказал он. — Я проверил.
Капитан с мотористом получили свои порции и удалились с видом людей, которым временно стало хорошо жить на свете.
А шестеро остались за столом.
Дан разрезал мясо. Нож входил легко. Сок выступал сразу. Он раскладывал куски по тарелкам, добавлял овощи, чуть поливал сверху образовавшимся соусом и сам же ловил на себе пять взглядов.
— Что? — не выдержал он.
— Ничего, — сказала Лена. — Просто ты сейчас опасно хорош.
— Как повар? — уточнил он.
— Как мужчина, который умеет и забивать, и готовить.
— Погиб, — тихо пробормотал Дан. — Меня сейчас захвалят, и я стану невыносим.
— Поздно, — сказала Наташа.
Первый кусок всегда решающий.
Они попробовали — и все.
Разговор на несколько секунд прекратился совсем.
Мясо было мягким, но не рыхлым. Вкус — насыщенный, теплый, южный: чеснок не бил, а поддерживал; розмарин и тимьян не выпендривались, а вели линию; вино дало глубину; овощи стали отдельным счастьем, а не гарниром для приличия.
— Ну? — спросил Дан, хотя по лицам уже все понял.
Несса закрыла глаза на секунду и сказала по-французски что-то совсем короткое и очень довольное.
— Переводи, — потребовала Маша.
— Нет, — усмехнулась Несса.
— Почему?
— Это было личное признание таланта.
— О, — сказал Дан. — Я заинтригован.
— И правильно.
Оля ела медленно, с тем спокойным удовольствием, которое Дан особенно любил в ней. Лена все время возвращалась к овощам, будто не могла поверить, что картошка и баклажаны способны так себя вести. Наташа сперва пыталась сохранять иронию, но на третьем куске бросила это бесполезное занятие и просто наслаждалась. Маша вообще объявила, что ради такого ужина готова временно не спорить с Даней целых… секунд сорок.
— Это серьезная жертва, — сказал он.
— Цени.
Ночное море вокруг жило своей размеренной темной музыкой. Яхта шла ровно. Ветер был мягкий, теплый, небрежный. Кто-то налил по чуть-чуть вина, и оно тут подошло не как повод напиться, а как точка вкуса, продолжение ужина.
— Хорошо, — сказала вдруг Оля очень тихо.
И все поняли, что это не только про еду.
Хорошо было вообще.
Этот вечер.
Этот переход.
Эта странная молодая семья на яхте между Корсикой и Барселоной.
Этот восемьдесят восьмой год, который летел у Дана как матч на сумасшедшем темпе: трофеи, сборная, переезд, Европа, новые города, новые берега. И при этом — вот он сидит среди своих, в шортах, босиком, с тарелкой мяса, которое сам же и приготовил. Никакой позы. Никакого шума. Просто счастье в рабочем виде.
— О чем думаешь? — спросила Несса.
Он чуть усмехнулся.
— Что если так пойдет дальше, я стану очень жадным.
— В смысле? — спросила Лена.
— В смысле, не захочу ничего терять. Вообще ничего. Ни вас. Ни футбол. Ни вот такие вечера.
Маша посмотрела на него без обычной своей шуточной защиты и сказала неожиданно мягко:
— Так и не теряй.
— Постараюсь.
— Нет, — поправила Наташа. — Ты не постараешься. Ты упрешься и сделаешь.
Он перевел взгляд с одной на другую.
И улыбнулся.
— Видите? Вот за это я вас и люблю. Вы мне даже ныть красиво не даете.
— Ты и сам не умеешь, — сказала Оля.
— Тоже верно.
Потом пошли уже обычные разговоры. О Барселоне. О том, как их встретит Испания. О том, что Дан влезет в любой двор и найдет там мяч. О том, как Маша обязательно устроит концерт даже на палубе, если ей дать гитару и публику. О том, что Несса странно хорошеет, когда рядом французский берег, а Дан на это сделал вид, что ревнует к целой стране.
— Поздно, — сказала она, смеясь. — Я уже выбрала.
— Вот и правильно. Франция большая, а я один.
— Это, между прочим, твой самый слабый аргумент за неделю, — заметила Лена.
Ужин тянулся неторопливо. Не как банкет, а как хорошая дорога — с остановками, взглядами, касаниями, смехом, когда не надо торопиться к финалу. Финал и так был рядом: звезды, море, тепло, близость.
Такие вечера не требуют украшений.
Они сами украшение.
* * *
Идея купаться ночью пришла, как и все лучшие безумства, не сразу и не по уставу.
Сначала просто сидели после ужина, лениво разговаривая. Потом кто-то снял обувь окончательно, кто-то вытянул ноги на скамью, Маша тихо напевала себе под нос, Несса устроилась у Дана под боком, а Наташа смотрела на воду с таким видом, будто уже что-то придумала.
— Даже не начинай, — сказал Дан, заметив этот взгляд.
— А я еще ничего не сказала.
— Вот именно.
— А если я предложу очень хорошую идею?
— Тогда станет опасно.
Наташа улыбнулась, кивнула на черную, серебрящуюся лунными бликами воду и сказала:
— Купаться.
Повисла секунда тишины.
Потом Лена первая рассмеялась:
— Конечно. Ночью. Посреди моря. Идеально.
— А что? — тут же оживилась Маша. — Я за.
— Я тоже, — сказала Несса так спокойно, будто речь шла просто о чае.
Оля посмотрела на них, потом на воду, потом на Дана.
— Только не говори, что ты против.
Он изобразил глубокую внутреннюю борьбу.
— Я, как ответственный мужчина, должен сказать, что это безобразие.
— А как неответственный? — спросила Маша.
— А как неответственный — я уже мысленно в воде.
Капитан, услышав краем уха их заговор, вышел из рубки и посмотрел тем самым взглядом человека, который многое видел и уже ничему не удивляется, но иногда предпочел бы удивиться.
— Только у трапа, — сказал он. — Далеко не расплываться. Очередность, без геройства. И я вас знаю: если кто-то из вас решит устроить олимпиаду, я лично вытащу за ухо.
— Даже меня? — спросил Дан.
— Особенно вас.
— Суровый вы человек.
— Работа такая.
Собрались быстро. Полотенца, легкий смех, босые ноги по палубе, прохладный воздух на коже. Ночь была теплая, но после дневного солнца все равно чувствовалась иначе — мягче, тоньше, интимнее. Яхта светилась огнями, вода рядом казалась черной, но стоило взглянуть внимательнее — и в ней проступали длинные дрожащие дорожки света.
Дан спустился первым.
Вода обняла сразу — прохладнее, чем днем, но не холодная. Живая. Умная. Ночная вода вообще особенная. В ней меньше поверхности и больше тайны. Он отплыл на пару метров, перевернулся на спину и уставился в небо.
— Ну? — крикнул он. — Кто смелый?
Смелых было, как выяснилось, слишком много.
Первая в воду нырнула Маша, фыркая и смеясь. За ней — Наташа, потом Лена, потом Оля, и последней, аккуратно, но без лишней робости, спустилась Несса.
И все. Ночь окончательно стала их.
Яхта стояла неподалеку, белая, освещенная, почти нереальная на темной воде. От нее падали полосы света, и в этих полосах кожа блестела, волосы темнели или серебрились, движение казалось медленнее и красивее, чем днем.
— Только не брызгайся! — предупредила Оля.
— Поздно, — сказал Дан и тут же окатил всех ближайших.
В ответ началась маленькая война.
Море плескалось, девчонки визжали, смеялись, пытались утопить его коллективно, а он, конечно, пользовался длиной рук, силой и природной наглостью. То поднырнет и вынырнет у кого-то за спиной, то подхватит под локти, то резко оттолкнется и уйдет в сторону, пока в него летят брызги.
— Предатель! — крикнула Маша.
— Я? Это вы пятеро на одного!
— Так честнее! — отрезала Наташа.
— Очень спорно!
Потом возня постепенно стихла. Как и бывает. Сначала смех, крики, игра, а затем вдруг все само собой замедляется, и ты уже просто плаваешь рядом с теми, кого любишь, под звездами, посреди моря, и понимаешь, что никакой музыки не надо.
Дан оказался рядом с Олей. Она держалась на воде легко, уверенно, волосы рассыпались по плечам, с тихой улыбкой.
— Хорошо? — спросил он.
— Очень.
Он коснулся ее руки под водой. Просто так. Без слов.
Чуть дальше Лена плавала почти как на тренировке — красиво, вытянуто, экономно, а Маша рядом с ней все время пыталась устроить импровизацию и тут же сама захлебывалась смехом. Наташа кружила поблизости, как темная юркая рыбка, и временами только глаза блестели. Несса подплыла к Дану ближе, положила ладони ему на плечи, и на секунду мир сузился до ее лица, капель воды на ресницах и тихого дыхания.
— Это я запомню, — сказала она.
— Я тоже.
— Надолго.
— Навсегда, если не вредничать.
Она улыбнулась и коснулась губами его щеки. Ночной поцелуй в море — штука вообще нечестная. После такого человеку трудно сохранять серьезность по отношению к мирозданию.
Они еще плавали, переговаривались, лежали на спине, глядя в небо. Яхта тихо покачивалась рядом, капитан сторожил их с видом строгого морского ангела-хранителя, и даже моторист, кажется, специально лишний раз не шумел.
Дан чувствовал воду кожей, соль на губах, рядом — своих девчонок, над собой — южное небо, и внутри поднималась та редкая спокойная радость, которая не нуждается в доказательствах. Не восторг. Не эйфория. А именно радость. Глубокая, ясная. Такая, которую сильный человек любит даже больше, потому что она держится дольше.
Когда выбрались обратно, все были немного зябкие, сияющие, раскрасневшиеся и невероятно живые.
Полотенца, смех, мокрые волосы, шлепки босыми ногами по палубе.
— Ну что, ответственный мужчина? — спросила Наташа.
— Осуждаю, — сказал Дан. — Но повторил бы.
— Это и называется зрелая позиция, — заявила Маша.
Ночь шла своим ходом, а Барселона становилась все ближе.
* * *
Утро пришло тихо.
Без шума, без суеты, как умеет только море на длинном переходе. Сначала небо посерело, потом в нем проступила розоватая кромка, потом вода из черной стала синей, потом серебряной, и яхта уже не плыла в ночи, а шла по новому дню.
Дан проснулся первым.
Редкость. Почти событие.
Он полежал секунду, прислушиваясь. Тишина, мерный гул, легкое покачивание. Рядом еще спали, и лица у девчонок были такие мирные, что ему на минуту даже не захотелось никого будить этим прекрасным фактом — мир все-таки не безнадежен, раз можно вот так проснуться среди своих посреди моря.
Он тихо выбрался, натянул шорты, футболку и вышел на палубу.
Утренний воздух был свежий, но уже обещал тепло. Капитан кивнул ему из рубки, моторист сонно махнул рукой, а Дан вдруг понял, что хочет простейшей мужской вещи.
Рыбалки.
— Есть снасть? — спросил он.
Моторист, еще не до конца проснувшийся, посмотрел на него с уважением.
— Есть. А вы умеете?
Дан скосил глаз.
— Молодой человек, я умею многое, о чем приличные люди даже не подозревают.
— Тогда держите.
Снасть была не из роскоши, но добротная. Дан устроился у борта на корме, закинул и замер.
Вот уж чего он не любил, так это бессмысленного сидения. Но рыбалка — не бессмысленное сидение. Если правильно настроиться, это вообще почти разговор с миром. Не словами. Ритмом. Наблюдением. Тишиной. Тут не надо ломиться. Надо чувствовать.
Утро было для этого идеальное.
Море ровное, ветер ласковый, солнце только-только поднималось. Яхта резала воду уверенно, а Дан сидел на корме и думал о всякой хорошей чепухе. О Барселоне. О том, как быстро несется лето. О том, что вчерашний ягненок удался даже лучше, чем он рассчитывал. О том, что ночное купание надо бы повторить когда-нибудь еще. О том, что если он и дальше будет жить в таком темпе, придется придумать, как вмещать в одно сердце сразу футбол, любовь, планы на страну, учебу на тренера и желание иногда просто посидеть с удочкой.
— Жадный ты, Даня, — сказал он самому себе тихо. — Но, может, так и надо.
Леска дрогнула.
Он сразу подобрался.
Еще.
Еще.
Есть.
Подсечка вышла быстрой, точной. На другом конце кто-то забился всерьез. Небольшая, но бодрая рыба заиграла на крючке, пошла в сторону, дернулась вниз.
— Ага, — сказал Дан уже азартно. — Ну давай, красавица. Не стесняйся.
Сзади послышался сонный голос Оли:
— Ты с кем там флиртуешь с утра?
Он обернулся через плечо и увидел ее — босую, с растрепанными волосами, в легком халате поверх ночной рубашки, щурящуюся на солнце.
— С рыбой. Но без шансов. Я занятой человек.
— Это я вижу.
Он вытащил добычу. Рыба серебром блеснула в воздухе, мотнула хвостом, но уже поздно.
— Ого! — сказала Оля, окончательно просыпаясь. — Ты и правда поймал.
— А ты сомневалась?
— Я надеялась на лучшее, но не настолько.
На шум начали подтягиваться остальные.
Сначала Лена, еще сонная, но уже аккуратная, как будто даже утро не имеет права застать ее врасплох. Потом Наташа, потягиваясь и зевая без стыда. За ней Маша — сразу с вопросами и попыткой украсть внимание у пойманной рыбы. Последней появилась Несса, тихая, светлая, с тем особенным утренним лицом, когда женщина еще не надела дневную улыбку, а потому особенно красива.
— Что тут у вас? — спросила Маша.
— Добытчик, — ответила Наташа.
— Настоящий, — кивнула Лена.
— Между прочим, — сказал Дан, — вы сейчас наблюдаете редкий комплекс талантов. Футболист, поэт, повар, рыбак…
— Хвастун, — добавила Оля.
— Это отдельная дисциплина.
Рыба была не гигантская, но вполне достойная завтрака. Потом к ней добавилась еще одна, поменьше, и уже всем стало ясно: утро удалось не только эстетически.
Девчонки расселись рядом. Кто на лавку, кто прямо на палубу, поджав ноги. Говорили тихо, утро само диктовало темп. Маша забрала у Натты виноград и тут же была поймана с поличным. Лена спрашивала, как правильно держать снасть. Оля просто смотрела на море и иногда на него. Несса села близко-близко, обхватила колени и слушала, как он вполголоса объясняет, что в рыбалке главное — не суетиться.
— То есть, — сказала Наташа, — не твой профиль.
— Ложь. Я очень умею не суетиться.
— Прямо сейчас вижу.
— Вот именно.
Солнце поднималось выше. На воде рождались блики, сначала редкие, потом целые россыпи. Воздух теплел. И было в этом утре столько мягкого света, что даже шутки звучали ласковее.
Дан вдруг понял, что именно такие куски жизни потом и держат человека. Не только победы, не только толпы, не только голы в финалах, хотя и это, конечно, тоже. А вот такие утра. Когда ты сидишь на корме яхты, рядом одна за другой выходят твои девчонки, сонные, родные, красивые, море дышит ровно, и день еще ничего не потребовал от тебя, а уже подарил.
Он поймал взгляд Оли.
Потом Нессы.
Потом Маша что-то сказала и сама засмеялась.
Наташа подтолкнула его плечом.
Лена аккуратно расправила волосы на ветру.
И Дан подумал, что, пожалуй, за такое можно рвать жилы дальше. Очень даже можно.
* * *
Рыбу почистили быстро, почти торжественно.
Капитан, убедившись, что добыча не символическая, а настоящая, даже одобрительно хмыкнул. Дан с Олей занялись самым делом, Лена помогала с чем могла, Наташа командовала без официальных полномочий, Маша мешала, но обаятельно, а Несса отвечала за кофе и общее ощущение цивилизации.
В итоге завтрак вышел простой и идеальный.
Свежая рыба, быстро обжаренная с солью, перцем и каплей лимона. Хлеб. Помидоры. Сыр. Фрукты. Кофе и чай. После ночного перехода, после утренней рыбалки, после всех вчерашних красот — именно то, что нужно.
— Вот это я понимаю, — сказал Дан, отламывая хлеб. — Еда, у которой есть биография.
— Еще вчера плавала, — заметила Маша.
— Это добавляет драматизма.
— И белка, — сказала Оля.
— Ты невозможна, — вздохнул он.
— Зато полезна.
Завтрак тянулся лениво. Уже не как на Корсике перед прогулкой, когда день только разгонялся, а как у людей, которые знают: скоро берег, скоро город, скоро новый кусок маршрута. Хотелось и не торопиться, и уже выглядывать вперед.
— Как думаешь, — спросила Лена, — Барселона тебя чем встретит? Футболом или едой?
— Сначала архитектурой, потом футболом, потом едой, потом опять футболом, — сказал Дан. — Это же Испания. Там порядок правильный.
— А мной? — с притворной ревностью спросила Несса.
— Ты вне конкуренции. Ты — внутренний европейский отдел.
— Хорошая должность, — улыбнулась она.
Час спустя он уже стоял на носу и смотрел вперед.
Сначала горизонт был просто горизонтом. Потом на нем начали проступать линии. Смутные, сероватые, неуверенные. Затем — четче. Город.
Барселона появлялась медленно, как и полагается большому месту. Не выскакивала, не кричала «смотрите на меня», а просто становилась видна. И от этого впечатляла еще сильнее.
Все постепенно собрались рядом.
Пятеро девчонок, ветер, свет, море, яхта и впереди — Каталония.
— Вон она, — тихо сказала Несса.
— Вон она, — повторил Дан.
Город был еще не близко, но уже узнавался. Большой. Средиземноморский. Сильный. Не курортный каприз, а серьезный узел жизни, культуры, торговли, футбола, характера. Такой город не гладят взглядом — к нему готовятся.
Дан смотрел и чувствовал знакомое внутреннее движение. То самое. Перед новым стадионом. Перед новым соперником. Перед новой страной, которая пока еще ничего ему не должна, но уже скоро узнает, кто приехал.
Не высокомерие.
Не поза.
Просто настрой.
— Ну здравствуй, — подумал он. — Давай знакомиться.
Рядом Оля положила руку ему на предплечье. Лена встала с другой стороны. Наташа щурилась на солнце и город. Маша уже комментировала что-то бодрое про то, что Дан обязательно найдет здесь мяч быстрее, чем гостиницу. Несса молчала и улыбалась.
Море за спиной оставалось морем.
Корсика уже ушла в память.
Впереди была Испания.
Барселона.
Новый берег, новый день, новая глава пути.
И Дан, стоя на носу своей яхты с теми, кого любил, смотрел на великий город и чувствовал простую, мощную вещь: все идет как надо.
Пусть трудно.
Пусть быстро.
Пусть слишком много всего сразу.
Зато живое.
Зато свое.
Зато вперед.
И вдруг зазвучало волшебство, посвящается Нессе
* * *
Милая, милая, милая
Жизнью, мне ты обещана
Солнышка лучик… любимая
Да ты мечта…ты извечная
Глазки, в них жизнь просыпается
Под водопадом волос
Взгляд и душа рассыпается
Сотнями сказочных роз
Розы ведь те не простые
В них вся душа нараспашку
Тут и улыбки счастливые
Счастья, так полною чашкою
Греет, да греет улыбка
Та, что коснулась тех губ
Нежна, дрожит как тростинка
Души, да души зовут
Жизни, здесь жизни сплелись
И ни почем расстояния
Мы ведь на свет тут явились
Сказки Любви проявления
Это улыбка ее
Нежность и страсть воду мутят
Вся эта жизнь, про нее
Эти глаза не осудят
В них ведь любовь поселилась
Раз и навеки наверно
И не уйти, раз осталась
Да это верно….да верно.

----------

Глава 27 Барселона. Настоящее и будущее

Глава 27 Барселона. Настоящее и будущее
Утро в Барселоне оказалось таким, каким и должно быть у большого приморского города, который давно привык, что им восхищаются.
Не кричащее. Не суетливое. Просто открываешь глаза, выходишь на палубу — и вот она. Белые яхты в марине, мачты, как строй тонких копий, солнце на воде, светлые фасады, дальние холмы, пальмы, воздух, в котором сразу намешано все хорошее и все опасное для человека в отпуске: соль, кофе, камень, выпечка, бензин катеров, нагретая древесина, море и город, уверенный в собственной красоте.
Дан вышел одним из первых, протер глаза, вдохнул, глянул вперед и на секунду просто завис.
Ну да.
Барселона.
Это не просто точка на карте. Это имя. Сразу с весом. С историей. С футболом. С портом. С амбициями. С тем особым южным блеском, когда город и красив, и хищен, и весел, и деловит одновременно.
За его спиной начали подтягиваться остальные.
Сначала Оля — тихая, сонная, но уже собранная. Потом Лена, которая даже после сна умудрялась выглядеть так, будто проснулась из красивой фотографии. Наташа вышла, щурясь на солнце, как кошка, которой и нравится, и лень это признавать. Маша появилась с видом человека, который еще не проснулся, но уже готов спорить. Последней вышла Несса — и на секунду вся палуба стала еще светлее, потому что француженка на фоне средиземноморского утра — это отдельный вид эстетического удара.
Все посмотрели вперед.
И тоже замолчали.
— Ну что, — тихо сказала Оля, — вот и она.
— Вот и она, — подтвердил Дан.
Моторист, возясь где-то рядом, уважительно хмыкнул:
— Город серьезный.
— А то, — сказал Дан. — Это тебе не просто пляж с кафе. Это Барселона. Тут даже голуби, наверное, тактически грамотные.
— С тебя станется и у голубей схему найти, — фыркнула Наташа.
Он еще раз оглядел марину, дома, набережную, блеск стекол, движение на причалах и вдруг рассмеялся.
— Так, товарищи, — заявил он с тем самым своим тоном, когда шутка уже летит, а в ней, как обычно, половина правды. — Сперва завтрак, потом политпросвет, ну а позже и прогуляемся. Тем более…
Он многозначительно повел бровью.
Все понимающе хмыкнули.
Тем более — это Барселона.
Тем более — тут футбол.
Тем более — Дан уже с вечера был немного не здесь, а где-то между городом, мячом и тем удовольствием, которое испытывает хищник, заходя на новую территорию.
Завтрак в этот раз вышел без церемоний.
Не то чтобы бедный — скорее честный, морской, собранный из запасов хорошей жизни. На стол пошли римские и корсиканские приветы: сыры — мягкий, твердый, овечий, чуть терпкий; колбаски — вяленые, пряные; сливочное масло; хлеб, который все еще держался молодцом, будто понял, что дожить до Барселоны — это честь. Плюс нарезки, фрукты, а из дальних непотопляемых резервов — бакинские сокровища: черная икра, осетровый балычок, что-то копченое, что-то соленое, что-то настолько правильное, что Дан каждый раз глядел на это с уважением к родине и ее привычке снабжать своих героев так, будто им предстоит не переход на яхте, а как минимум штурм мира.
— Когда-нибудь это закончится? — спросила Лена, глядя на очередную баночку с икрой.
— Нет, — сказал Дан. — Баку — это состояние души и холодильника.
— Я подозреваю, что ваш Баку решил тебя не отпускать даже гастрономически, — заметила Несса.
— И правильно. Меня вообще не надо отпускать далеко без присмотра.
— Ты и так под присмотром, — мягко сказала Оля.
Он посмотрел на пятерых и кивнул:
— Вот именно. Причем под самым приятным.
Ели с аппетитом, болтали без напряга. Капитан и моторист тоже получили свое, давно уже не как сторонние люди, а как нормальная часть походной жизни. И хоть Дан про себя и отделял команду от семьи — по смыслу, по глубине, по тому, как сердце откликается, — но понимал давно: моряки уже тоже свои. Игорь Сергеевич в их безумный цветник, конечно, не лез, но держал поход так надежно, что Дан его уважал всерьез. А уважение у него выдавалось не всем.
Пока ели, он смотрел на город и чувствовал, как внутри включается знакомый режим: сначала любовь к месту, потом интерес, потом анализ. Красота — это хорошо. Но Дан вообще был устроен странно. Он и на красивый город смотрел как футболист и будущий тренер. Кто ты? Как устроен? На чем держишься? Где твоя ось? Что у тебя фасад, а что глубина?
Барселона заслуживала рассказа.
Он откинулся на спинку, вытер пальцы, взял кофе и кивнул на берег.
— Ладно. Политпросвет, как обещал. Краткий курс по серьезному городу. Барселона — штука древняя, еще с римскими корнями. Было поселение, был порт, было нормальное человеческое желание жить там, где море, торговля и удобно двигать амбиции. Потом, как и положено хорошему месту, через нее прошло все: римляне, вестготы, франки, графы, короли, торговцы, войны, бунты, чума, деньги, опять деньги и снова амбиции.
— Звучит как жизнь большого клуба, — заметила Наташа.
— Потому и звучит. Каталония вообще всегда была не про «тихо сидеть». Это люди с характером. Своим языком. С памятью. С привычкой торговать, строить, считать и при этом не забывать, кто они такие. Барселона долго росла как один из главных портов Средиземноморья. Через нее шли товары, деньги, идеи, люди. А где это все идет, там город не может быть простым.
— И футбол там тоже не может быть простым, — вставила Маша.
— Умница. Потом были большие века силы, были кризисы, были войны, было все испанское веселье с осложнениями. В девятнадцатом веке город вообще как следует разогнался — промышленность, торговля, буржуазия, новые кварталы. Отсюда вся эта архитектурная дерзость, модерн, чувство, что город не просто растет, а еще и красуется. В двадцатом веке — политика, гражданская война, Франко, давление на каталонскую идентичность… но такие города редко ломаются до конца. Они могут молчать, пережидать, но память у них крепкая.
Несса внимательно слушала, слегка улыбаясь.
— А сейчас? — спросила она.
— А сейчас это один из центров Испании и Европы. Порт, бизнес, культура, архитектура, туризм, море, Каталония и, конечно, футбол. Причем футбол тут не просто спорт. Это язык, политика, гордость, способ сказать «мы есть». И потому играть здесь, даже товарищеский матч, — это не просто выйти побегать. Тут люди понимают.
— Ты поэтому такой довольный? — спросила Оля.
— Я всегда такой.
— Нет, — сказала Лена. — Сейчас ты особенно такой.
Он засмеялся.
— Ну да. Мне нравится, когда место с характером. А еще… — он прищурился на город. — Здесь чувствуется энергия большого европейского берега. Не как в Италии. Не как во Франции. И не как дома. По-своему. Честно говоря, я бы и здесь пожил. В какой-нибудь параллельной жизни. Лет на пару. Выучил бы все местные стадионы на вкус.
— В этой жизни тебе тоже хватит, — заметила Наташа. — Ты уже распланировал пол-Европы.
— Значит, будем работать в две смены.
Завтрак закончился смехом, еще куском хлеба с балыком, последними глотками кофе и ощущением, что день впереди будет длинный, яркий и, скорее всего, без шансов на скуку.
Барселона уже ждала.
А Дан очень не любил заставлять ждать красивые города и хороший футбол.
* * *
Сошли на берег они уже в том настроении, когда даже шаг делается чуть иначе.
Не туристически. Не суетливо. А с живым любопытством.
Барселона сразу взяла их не одним чем-то, а всем скопом.
Светом.
Цветом.
Пространством.
Воздухом.
Шириной улиц, которые в каких-то местах вдруг ломались на более старые, узкие, почти шершавые проулки. Ладонями пальм на фоне камня. Балконами. Стеклом витрин. Шумом машин, гомоном кафе, скрипом трамвая где-то вдали, плеском у причалов. Город дышал мощно и свободно. Не прикидывался открыткой — он просто жил. Причем жил красиво, как человек, который знает себе цену и потому не мельтешит.
Дан шел и ловил детали.
Старые фасады рядом с новыми вывесками.
Запах свежего хлеба — и тут же жареной рыбы.
Уличный музыкант под аркой.
Женщина в светлом платье, говорящая быстро, словно сама Каталония не может ждать лишнюю секунду.
Мальчишки, пинающие мяч не где-нибудь в закоулке, а почти на виду у всех — потому что это Испания, и если есть пять метров и две сумки, значит, будет футбол.
— Ну все, — сказал Дан. — Я здесь пропал.
— От красоты? — спросила Маша.
— От системы ценностей. У них правильно расставлены приоритеты.
Оля шла рядом с ним, иногда касаясь его локтя. Лена оглядывалась по сторонам с тем особым вниманием гимнастки, которая чувствует линию пространства. Наташа явно ловила настроение города, чуть щурясь и усмехаясь каждому удачному кадру жизни. Несса иногда переводила какие-то вывески или реплики, но в основном ей и не надо было — сам город все объяснял без слов. Маша же была счастлива как стихийное бедствие, попавшее на подходящую сцену.
Они вышли к более оживленной улице, и там Барселона ударила уже в полную силу.
Потоки людей.
Широкий проспект.
Жара, которая еще не стала мучительной, но уже легла на плечи обещанием хорошего южного дня.
Кафе под навесами, где сидели и важные господа, и студенты, и туристы, и просто те, кто умеет пить кофе правильно — не на бегу, а с уважением к жизни.
Витрины со сладким, с хамоном, с тканями.
Запах кофе, апельсинов, морской соли и чего-то масляно-мучного, что всегда портит характер дисциплинированным людям.
— Как тут пахнет, — тихо сказала Оля.
— Как в городе, который не экономит на удовольствиях, — ответил Дан.
Ему нравилось, что Барселона не прячет море. Даже когда его не видно прямо сейчас, оно все равно где-то рядом: в воздухе, в влажном тепле, в цвете света. И еще нравилось, что здесь нет ощущения случайности. Город рос, менялся, страдал, зарабатывал, спорил сам с собой — но делал это с осью. А такие места Дан уважал почти автоматически.
Они свернули в старую часть, и пространство сразу сжалось, стало камернее. Камень ближе, тень гуще, окна уже, стены выше. Где-то наверху сушилось белье. Где-то на углу стоял продавец фруктов и орал с такой душой, будто продает не персики, а смысл бытия.
— Вот это уже похоже на живой город, — заметила Наташа.
— А до этого был мертвый? — спросил Дан.
— До этого был нарядный.
— Справедливо.
Старый квартал действовал иначе. Если проспекты брали широтой, то здесь город шел на захват через фактуру. Через шершавость стены под ладонью. Через прохладу арки. Через странный запах старого камня, пыли, вина, кухни и времени. Здесь уже не хотелось идти быстро. Хотелось всматриваться.
На одной площади Дан остановился и задрал голову.
— Красиво, — сказал он.
— Что именно? — спросила Лена.
— То, что это не вчера придумали. Люблю места, где время не закрашено свежей краской.
— Ты иногда говоришь, как старик, который многое видел, — заметила Маша.
— Я и есть старик, просто удачно замаскированный.
— Наглый ты, — хмыкнула Наташа.
— И это тоже удачная маскировка.
Они шли дальше, смеялись, ловили взглядом балконы, цветы, резные двери, площади с фонтанами, церкви, маленькие лавки, в которых можно было потеряться на час, и никто бы не пожалел. Несса где-то переводила, где-то просто шла молча и улыбалась — ей, кажется, самой было хорошо от того, как они впитывают этот город. А Дан временами ловил себя на простом ощущении: да, вот ради такого тоже стоило плыть.
Не только ради контракта.
Не только ради больших матчей.
Не только ради будущего.
А ради самой дороги. Ради того, чтобы заходить в новые города не как чужой, а как человек, которому интересно жить.
Потом впереди открылся кусок набережной, блеснуло море, и Барселона снова стала широкой, солнечной, праздничной.
— Если сейчас еще и покормят, — сказал Дан, — я начну считать этот город опасно приятным.
— Терпи, — сказала Оля. — Сейчас и покормят.
— Люблю женщин с ясным стратегическим мышлением.
— А мы тебя любим голодным. Ты особенно честный.
Это было правдой.
И Барселона очень скоро получила еще один шанс убедиться в этом.
* * *
К обеду они проголодались правильно.
Не до злости, а до той приятной ясности, когда организм честно сообщает: хватит любоваться архитектурой, давайте теперь уважим гастрономию.
Кафе нашли не самое нарядное и потому, как показалось Дану, самое перспективное. Без лишнего лоска, без туристической улыбки во все зубы, зато с тесноватыми столами, хорошим шумом внутри, хозяином, который не пытался очаровывать — он просто работал, — и запахом кухни, после которого любой серьезный разговор можно было отложить.
— Вот сюда, — сказал Дан.
— По какому признаку? — спросила Лена.
— Там пахнет правдой.
— Сильный критерий, — заметила Наташа.
— Не подводил еще.
Сели в тени у открытого окна. Внутри звенели приборы, кто-то спорил на смеси испанского и каталонского, мелькали официанты, с кухни шел горячий, густой, беспощадно аппетитный воздух.
Заказ делали почти с наслаждением.
Несса помогала с языком, но Дан и сам уже кое-что выцеплял из меню и из логики местной еды. Он вообще любил разбираться, что люди едят там, где живут по-настоящему. По кухне многое видно. Где народ доверяет простому продукту — там обычно и в жизни меньше дурной мишуры. Где все построено на маскировке — там тоже понятно.
Здесь маскировкой не пахло.
Сначала принесли pan con tomate — простой, как хороший пас в одно касание, и такой же гениальный. Хлеб, натертый томатом, чесноком, с оливковым маслом, чуть солью. И все. Но если хлеб правильный, помидор живой, масло честное — этого достаточно, чтобы человек на минуту замолчал от уважения.
— Вот, — сказал Дан после первого куска. — Гениальная штука. Ничего лишнего. Как хороший фланговый проход: быстро, ясно, вовремя.
— Ты и хлеб через футбол объяснишь, — фыркнула Маша.
— А что, плохо объяснил?
— Опасно убедительно.
Потом пошли tapas — и вот тут стол окончательно перестал быть просто столом, а стал испанским праздником в рабочем режиме. Тонкие ломти хамона. Жареные перчики. Маринованные оливки, такие, что после них обычные кажутся скромными родственниками. Креветки в чесночном масле, шипящие, пахнущие морем и сковородой. Кальмары. Маленькие картофелины с острым соусом и айоли. Анчоусы. Что-то еще, чего Дан не запомнил по названию, но запомнил очень телесно.
— Испания нас любит, — сказала Оля.
— Пока да, — ответил Дан. — Надо не испортить отношения.
— Ты собираешься сегодня забивать? — спросила Наташа.
— Я собираюсь сегодня жить красиво. А там посмотрим.
Основное блюдо добило окончательно.
Конечно, паэлья.
Ну куда без нее в такой день.
Принесли большую сковороду, от которой шел густой, медовый, морской, шафрановый запах, и все за столом чуть подались вперед. Рис правильный — не каша и не сухой, а напитанный вкусом. Морепродукты щедрые. Мидии, креветки, кусочки рыбы. Где-то еще курица — уже не про море, а про испанскую привычку не ссорить ингредиенты, если можно сделать вкусно всем.
Дан взял первую ложку, прожевал, кивнул и посмотрел на девчонок с выражением человека, который только что убедился: мир пока не сошел с ума окончательно.
— Восхитительно, — сказал он.
— Какой ты иногда культурный, — заметила Лена.
— Это когда рот занят.
— Запомним.
Паэлья была хороша именно тем, чем хороши настоящие вещи: не пыталась удивить фокусом, а просто делала все правильно. Море, рис, огонь, время, рука. И вот уже у каждого на лице то самое тихое счастье, которое редко бывает от великих идей, зато часто — от отличной еды в правильном месте.
На десерт взяли crema catalana — нежный крем с карамельной корочкой. Дан сперва сделал серьезное лицо, будто будет судить строго, потом разбил ложкой тонкий карамельный слой, попробовал и сразу понял, что строгости не получится.
— Плохо дело, — сказал он.
— Почему? — спросила Маша.
— Я начинаю понимать, как люди добровольно остаются в Испании.
— А ты думал, они тут по принуждению? — усмехнулась Наташа.
— Я думал, по заговору кухни и климата.
— И футбола, — напомнила Оля.
— Ну, это уже совсем нечестно.
За соседним столом кто-то узнал его не сразу, а по взгляду. Потом еще один. Потом третий. Шепот пошел, головы повернулись, но без дурной навязчивости. Испанцы в этом смысле нравились Дану: смотреть они умели, восторгаться тоже, но театрально лезть в тарелку — не обязательно.
Один парень лет двадцати, явно футбольный, все-таки подошел с блокнотом. Несса перевела его просьбу. Дан расписался, перекинулся парой фраз, услышал в ответ восторженное про Euro и про «русский джокер» и невольно улыбнулся.
А ведь уже разошлось.
Не только в России.
Не только дома.
По Европе тоже.
Странное дело — совсем недавно он был просто очень талантливым мальчишкой с мячом и дурным упрямством. А теперь сидит в Барселоне, ест паэлью, а местные парни смотрят так, будто перед ними приехавшее на обед футбольное явление.
— Привыкай, — сказал он себе мысленно. — Ты этого хотел. Только не зазвездись, дурак.
Это было важное напоминание.
Потому что вечером предстояло главное.
Матч.
Не просто товарищеский.
А такой, где на поле выйдут люди, которые уже сейчас задают ритм европейскому футболу. А рядом — его сборная. Лучшая команда мира последних лет. И он — внутри этого всего, не сбоку.
Дан вытер губы, допил воду и почувствовал знакомое спокойное напряжение.
— Ну что, — сказал он, — теперь можно и на стадион. Хватит Испанию есть. Пора с ней играть.
* * *
На стадион они ехали уже с совершенно другим дыханием.
Город вокруг оставался тем же — ярким, теплым, гордым, шумным, — но для Дана он как будто сузился до одного большого вектора. К арене. К раздевалке. К полю. К игре.
Все остальное не исчезло. Просто отошло на второй план.
И это он в себе любил. Умение переключаться быстро. Не ломая настроение. Не вымучивая пафос. Просто было одно — стало другое. Час назад он с удовольствием ел паэлью и спорил о хлебе. Теперь внутри уже шли линии, зоны, движения, фамилии, темп, взаимопонимание.
Матч всех звезд Европы против сборной России — звучало звонко даже без дополнительных украшений.
Трибуны гудели заранее. Люди шли плотным потоком, разноязыким, праздничным. Это была не враждебная толпа и не скучающая публика на выставке. Это были те, кто пришел смотреть футбол как искусство. И в таком настроении стадион опасно хорош: он поднимает тех, кто умеет, и быстро разоблачает тех, кто приехал отбывать номер.
— Ну что, русский джокер, — сказал себе Дан, выходя в подтрибунку, — давай без фокусов ради фокусов. Красиво — это не значит бесполезно. Красиво — это когда работает.
В раздевалке сборной России было то самое настроение, которое он любил больше всего.
Без истерики.
Без дешевой бодрости.
Мужики, которые знают себе цену и знают, что напротив тоже не мальчики.
Дасаев сидел спокойно, как гора в перчатках. Бессонов уже по привычке держался собранно и жестко. Панчик невозмутим настолько, что казалось — его и землетрясение сперва попросит разрешения. Кузнецов — сухой, внимательный. Демьяненко — свой, надежный. В центре — Яковенко, Михайличенко. Добровольский уже что-то язвил в сторону Заварова, тот ухмылялся, как человек, которому потом все равно отвечать на поле, а не словами.
— Ну что, мальчик, — сказал Добровольский, увидев Дана, — готов позорить Европу?
— Игорек, — спокойно ответил Дан, — я ее собираюсь воспитывать.
— Началось, — хмыкнул Панчик.
Миха — Михайличенко, капитан, — стоял уже в центре этого мужского хоровода уверенно и просто. Без позы. И Дан это уважал. Капитан — это не тот, кто громче всех орет. Это тот, возле кого всем нормально.
На противоположной стороне, у звезд, тоже было на кого посмотреть.
Ван Брекелен в воротах.
Бергоми.
Куман.
Райкард.
Мальдини.
Матеус.
Воутерс.
Джанини.
Ван Бастен.
Виалли.
Люди, из которых сейчас и собиралась футбольная Европа.
Когда вышли на поле, шум трибун стал плотнее. Не оглушительным, а вязким, постоянным, как хорошее электричество в воздухе. И вот они уже в центре. Миха — капитан сборной России. Матеус — у звезд. Рядом Ван Бастен, высокий, сухой, внимательный. Дан тоже рядом, потому что как ни крути, а если в твоей команде есть человек с золотым мячом, золотой бутсой, титулом лучшего игрока мира и привычкой влиять на все вокруг, его не ставят в уголок «постоять».
Они пожали руки. Обменялись короткими репликами.
Дан посмотрел сначала на Матеуса, потом на Ван Бастена и сказал по-немецки, потом по-английски, где удобнее:
— Давайте сыграем красиво. Без грубости. Пусть люди увидят настоящий футбол.
Матеус кивнул сразу. Он вообще был из тех, кто понимает цену настоящего темпа и настоящей игры.
Ван Бастен усмехнулся чуть уголком рта:
— Договорились.
Миха тоже одобрительно посмотрел на Дана.
Все.
Этого было достаточно.
Матч начался так, как и обещал центр поля.
На встречных курсах.
Без разведки ради разведки.
Без фальшивой осторожности.
Звезды Европы сразу попробовали забрать мяч через Матеуса и Райкарда. Их идея была понятна: не ломиться напрямую, а поставить русских в режим постоянного смещения. Воутерс страховал, Джанини искал карманы между линиями, Мальдини и Бергоми по очереди поднимались, не теряя головы. Впереди Ван Бастен и Виалли жили умно: один цеплял пространство и верх, второй искал добивания, отскоки, вторые темпы.
Но и Россия не вчера вышла на поле.
Яковенко с Михайличенко не дали спокойно захватить центр. Добровольский и Литовченко работали не как декоративные края, а как полноценные участники переходов. Заваров свободно гулял по атакующей трети, а Дан делал то, что делал всегда: был сразу и нападающим, и ложной девяткой, и вторым диспетчером, и проблемой, которую не хочется выпускать из виду ни на секунду.
Первые минуты ушли на обоюдную пристрелку.
У звезд опасно приложился Матеус — выше.
У наших Литовченко хлестко пробил после смещения — Ван Брекелен взял.
Потом Дан дважды принял между линиями, уводя за собой Райкарда и открывая коридор под рывок Заварову. Один раз почти прошли, но Куман вовремя шагнул в перехват. На обратной стороне поля Ван Бастен грамотно посадил Кузнецова на полшага назад и едва не скинул под удар Виалли — Панчик дочитал момент и вынес.
— Живут, — подумал Дан с уважением. — Хорошо живут.
Звезды пытались растягивать российский блок шириной. Россия отвечала быстрым вертикальным выходом и постоянной сменой позиций впереди. Если Дан уходил глубже — Заваров поднимался выше. Если Литовченко смещался внутрь под удар, Добровольский шире открывал левый фланг. Бессонов и Демьяненко не безумствовали, но поддерживали атаку, когда видели, что за спиной есть страховка.
На двадцать пятой минуте это сработало как по нотам.
Яковенко забрал подбор после неудачной атаки звезд, не стал тащить лишнее, сразу отдал на фланг. Там Добровольский, не давая защите перестроиться, в касание перевел мяч в центр. Дан уже стоял спиной к воротам между Куманом и Райкардом, почувствовал их оба плечами, мягко принял и сбросил под линию штрафной — ровно туда, куда влетал Литовченко.
Тот приложился с ходу так, будто лично обидел мяч.
Удар пошел в девятку.
Без вариантов.
Ван Брекелен прыгнул красиво — и зря.
1:0.
Стадион взревел.
Дан даже не побежал далеко праздновать. Просто развернулся, ткнул пальцем в Литовченко, как бы говоря: вот, смотрите, у нас и так умеют, — и тут же оказался в общей куче объятий, хлопков по спине и коротких, злых, счастливых мужских выкриков.
— Хорошо! — рявкнул Михайличенко.
— Еще! — бросил Добровольский.
Еще — так еще.
Но звезды ответили быстро. И по делу.
Через пять минут Европа организовала то, что умеют большие команды: не суету, а точное давление на слабый момент перестройки. Мальдини поднял мяч слева, Джанини сместился, стянул на себя внимание, а затем пошла передача в полуфланг и резкий прострел в нашу штрафную. Кузнецов на секунду потерял Ван Бастена — не по глупости, а потому что тот как раз в этом и был гением: исчезнуть на полшага и появиться ровно в точке удара.
Марко взмыл, как будто его там и ждали.
Удар головой.
1:1.
— Вот черт, — подумал Дан. — Красиво, зараза.
Не успели как следует вернуться в строй, как звезды поймали кураж еще раз. Наши чуть сели после розыгрыша центра, а Европа уже вцепилась. Матеус продавил продвижение, мяч откатился к Куману, и тот издали зарядил своей артиллерией.
Такие удары не обсуждают.
Такие только провожают взглядом.
Дасаев был бессилен.
2:1.
Стадион гудел от удовольствия. Потому что это и правда был не матч ради галочки. Это был обмен ударами между мастерами, которые не прятались за осторожностью.
Дан выдохнул, хлопнул в ладоши и коротко крикнул своим:
— Спокойно! Играем!
Вот за что он любил эту сборную — ей не надо было по десять минут объяснять очевидное. Здесь все взрослые люди. Все видят поле. Все чувствуют момент.
Ответ пришел быстро и тоже не с потолка.
Заваров на этот раз сам взял эпизод. Получил мяч левее центра, качнул Бергоми, ушел внутрь, потом еще раз крутанулся так, что на секунду даже Райкард шагнул не туда. Пространство открылось. Он не стал бить сам, хотя мог. Сбросил под удар Данy.
А Дан в таких моментах редко любил сложное. Одно касание на подработку, второе — удар. Низом, хлестко, в угол.
2:2.
— Вот и ладно, — сказал он уже себе.
Добровольский подлетел первым:
— Жадина. Мне мог отдать.
— Не мог. Ты бы еще думал.
— Иди ты.
Матч не успокаивался ни на секунду.
Это и было самое вкусное.
Никто не хотел выглядеть хуже. Но и ломать ради результата не собирались. Поэтому игра шла на честной скорости, на классе, на смелости.
Россия снова нашла момент.
На этот раз неожиданно выстрелил Олег Кузнецов. Эпизод начался вроде бы буднично: отбор, короткий розыгрыш, смещение мяча в центр. Звезды чуть подсели назад, ожидая навеса или передачи в полуфланг, а Кузнецов вдруг поднял голову и бахнул метров с тридцати.
Удар вышел злой, тяжелый, с подъемом и поздним падением.
Ван Брекелен среагировал поздно.
3:2.
— Наш Куман, — хохотнул Дан, пока защитники бежали поздравлять Кузнецова.
— Ты не зазнавайся, — бросил тот, усмехаясь. — Я тоже умею.
— Я и не спорю. Я рекламирую.
Но Европа — это Европа.
Итальянцы сотворили маленькое чудо на чистом взаимодействии. Мальдини пронесся по флангу так, будто его там не ждали, хотя ждали все. Отдал назад к линии штрафной на Джанини. Тот пробил не идеально, но умно. Дасаев парировал. И тут Виалли оказался первым на добивании.
3:3.
Трибуны уже почти не садились.
Первый тайм закончился на этом веселом, наглом, красивом счете. Футбол был ровно таким, о каком и договаривались в центре поля: без грязи, с выдумкой, со скоростью, с ударами, с мыслью.
А потом случилось то, что зрители поначалу вообще не поняли.
Команды не ушли, бурча и отдуваясь.
Они обнялись, поблагодарили трибуны и… начали выводить смену.
Сначала по стадиону прошел удивленный гул.
Потом — возгласы.
Потом — понимание.
На поле выходили молодые.
Будущее.
У звезд появились Бергкамп, Дешам, Десайи, Шукер, Просинечки, Заммер, Витечек и другие — те, кто уже чувствовался, уже звенел в воздухе европейского футбола, но еще не забрал все, что ему предстояло.
А у России вышла молодежка в своем золотом составе:
Кутепов — Лужный, Никифоров, Онопко, Асадов — Шалимов, Калитвинцев, Кадыров, Канчельскис — Касумов, Лемиш.
Дан, уже сидя на скамейке, смотрел на это с почти физическим удовольствием.
Вот за такое он и рвал жилы.
Не только ради себя.
Ради вот этой преемственности. Ради того, чтобы страна выдавала не одного чудака с мячом, а поток силы. Чтобы мир видел: это не случайность. Это система. Это новое время.
Молодежь не испортила праздник, а разогнала его заново.
Игра осталась столь же открытой, но стала еще дерзче. Больше вертикали, больше юной наглости, больше попыток решить момент не опытом, а свежестью.
У звезд первым забил Бергкамп — тонко, технично, после короткой комбинации и выхода в полупозицию.
Россия ответила Канчельскисом: рывок, смещение, удар — 4:4.
Потом Просинечки выдал свой фокус, почти танец с мячом, и сделал 5:4.
Касумов сравнял головой после подачи с фланга — как и положено большому центрфорварду, мощно и правильно.
Витечек снова вывел Европу вперед — 6:5, воспользовавшись суматохой после отскока.
И уже под занавес Никифоров, подключившись на стандарт, вколотил свой мяч — 6:6.
Стадион смотрел не просто матч.
Он смотрел сразу настоящее и будущее.
Европа и Россия.
Звезды и те, кто еще только станет звездами.
А где-то поверх этого всего — еще и фигура Дана, русского Джокера, который в восемнадцать лет уже выглядит не юным талантом, а отдельным центром гравитации.
После игры, когда адреналин чуть отступил, а журналисты налетели своей привычной стаей, он дал короткое интервью.
И, как обычно, все только запутал сильнее.
— Барселона? — спросили его.
Он улыбнулся:
— Нет, не Барселона. Но потом, наверное.
— Рим?
— Нет, не Рим. Но потом, наверное.
— Марсель? Монако? Париж? Мюнхен?
Он развел руками:
— Хорошие города. И везде, думаю, есть где яхту поставить. Мне жалко бросать такое чудо. И мои музы к ней уже привыкли.
Журналисты зависли.
Трибуны, услышав перевод, загудели.
Девчонки, стоявшие чуть в стороне, смеялись.
А Дан, довольный, как кот, который не только съел рыбу, но еще и дверь за собой красиво прикрыл, подумал, что день удался.
И на поле.
И вне его.
* * *
Со стадиона сбежали почти как контрабандисты счастья.
Не потому, что скрывались всерьез — просто если задержаться, начнется бесконечное: автографы, вопросы, взгляды, догадки, просьбы, любопытство. Дан к этому относился спокойно, но сегодня не хотел растворяться в чужом восторге до ночи. Слишком хороший день был, чтобы отдать его весь трибунам и прессе.
Попрощались быстро, тепло. Своим — короткие объятия, хлопки по плечам, реплики на ходу.
— Хорошо сыграли, — сказал Панчик.
— А то, — ответил Дан. — Мы ж воспитанные.
— Особенно ты, — усмехнулся Добровольский. — Интервьюер чертов.
— Это талант.
— Это диагноз.
— Игорек, не завидуй.
На том и разошлись.
А дальше — по традиции.
Рынок.
Ну а что. Если они где-то в южном городе и после футбола еще живы, значит, рынок обязателен. Это почти как вторая тренировка, только для глаз, рук, носа и кошелька.
Барселонский рынок встретил их жарой, гомоном, цветом и той честной средиземноморской яркостью, от которой у нормального человека быстро улучшается настроение. Фрукты лежали как натюрморты, но без музейной заносчивости — бери и ешь. Ткани висели так, будто спорили, кто ярче. Керамика, специи, платки, ремни, рубашки, шляпы, ножи, сумки, веера, овощи, сладости — глаза разбегались, а Маша с Наташей, кажется, внутренне уже танцевали.
— Только давайте без паники, — сказал Дан.
— Это ты кому? — спросила Оля.
— Себе. Потому что я вас знаю. Сейчас начнется: «ой, какая прелесть», «ой, а это еще лучше», «ой, Даня, ну посмотри».
— А ты не любишь, когда мы красивые? — невинно спросила Лена.
— Люблю. Я просто морально готовлюсь к финансовому подвигу.
— Поздно, — сказала Наташа. — Ты уже богатый.
Испания, конечно, сделала свое дело.
Рубашки нашлись такие, что на них хотелось смотреть отдельно от людей: светлые, цветастые, с легким южным безумием, как будто кто-то решил сшить одежду из солнца, фруктов и приморского безделья. Дан сперва пытался сохранять мужественную дистанцию, потом увидел бело-голубую рубашку для себя, потом еще одну — светлую с тонкой полосой, потом понял, что сопротивление бессмысленно.
— Все, — сказала Маша. — Наш капитан пал.
— Я не пал, — возразил он. — Я адаптируюсь к культурной среде.
— В рубашке с апельсинами? — уточнила Наташа.
— Это художественный образ, не лезь.
Девчонкам пошли юбки — легкие, яркие, летящие. Платья. Блузки. Светлые штаны. Косынки. Какие-то украшения, которые в другом городе могли бы показаться лишними, а здесь смотрелись естественно, как смех на пляже. Оля выбрала тонкую, почти скромную вещь — и потому, конечно, Дан сразу понял: брать. Лена примерила юбку, в которой ноги у нее вообще перестали иметь право на приватность для мужского воображения, и Дан только тихо выдохнул. Наташа нашла темно-синюю ткань и серьги под нее. Маша вцепилась в яркую рубашку, похожую на маленький бунт против скуки. Несса выбрала элегантное, светлое, почти простое, но на ней это всегда почему-то превращалось в «почти невозможно красиво».
— Я вас такими на берег не выпущу, — пробормотал Дан.
— Поздно, — сказала Оля. — Мы уже на берегу.
— Тогда не выпущу из виду.
— Вот это правильно, — одобрила Наташа.
Продукты тоже набрали, потому что как же без этого. Хлеб. Оливки. Фрукты. Что-то копченое. Что-то сырное. Какие-то местные сладости. Хорошие помидоры. Еще рыбу присмотрели, но решили, что пока и без нее проживут. Все это отправили на яхту с помощью экипажа и пары расторопных грузчиков, которые сначала просто тащили корзины, а потом вдруг поняли, кому именно помогают, и заулыбались так, будто участвуют в маленьком заговоре мировой важности.
А потом — пляж.
Потому что две традиции подряд нарушать нельзя.
Пляж Барселоны оказался другим, чем корсиканский.
Шире.
Люднее.
Шумнее.
Более городским.
Но от этого не хуже. Просто с иным характером. Здесь песок был не про уединение, а про жизнь в открытую. Про людей, солнце, смех, запах крема для загара, соленой воды и чего-то жареного с ближайшей точки. Про каталанскую и испанскую способность совмещать большое городское с очень телесным удовольствием жить у моря.
Они растянулись на песке, как люди, заслужившие это всем днем целиком.
Дан лег на спину, прикрыл глаза, почувствовал, как солнце ложится на кожу, как рядом устраиваются его девчонки, как город гудит где-то позади, а море дышит впереди.
— Хорошо, — сказал он вслух.
— Устал? — спросила Оля.
— Доволен.
— Это заметно.
— Я сегодня успел почти все, что люблю. Поел, погулял, сыграл, победил… ладно, не победил, но красиво не проиграл, снова поел, купил вам всякого, лежу у моря. Осталось только не дать вам утопить меня от счастья.
— Мы подумаем, — сказала Наташа.
— Я уже думаю, — добавила Маша.
Лена тихо рассмеялась.
Несса положила голову ему на плечо.
И он поймал себя на мысли, что Барселона за один день успела стать для него не просто новым городом маршрута, а важной вехой. Как стадион, на котором ты не только сыграл хороший матч, но еще и понял что-то про себя. Про масштаб. Про дорогу. Про то, что Европа уже не где-то там за морем. Она вот. Под ногами. В руках. В разговорах. В заголовках газет. На табло. И дальше будет только интереснее.
Вечером им предстояло снова выйти в море.
К Марселю.
Еще один переход.
Уже почти предпоследний.
И от этого почему-то становилось одновременно тепло и чуть щемяще. Потому что хорошая дорога всегда идет слишком быстро.

----------

Глава 28 Новый берег, почти приплыли

Глава 28 Новый берег, почти приплыли
Из Барселоны отчаливали вечером.
Правильно. По-морскому. Когда дневная жара уже спадает, свет становится мягче, город начинает светиться не только солнцем, но и окнами, вывесками, движением, а море принимает яхту как старую знакомую.
Переход до Марселя не то чтобы детский, но и не каторжный — около трех сотен километров, одна ночь хода. Почти уже привычная работа после всего, что они намотали за это лето. И все равно в каждом таком выходе оставалось что-то особенное. Как в очередном матче большого турнира: вроде схема знакомая, ноги знают, как бежать, а сердце все равно реагирует.
Дан в последний момент вспомнил, что отплывать из Испании без прощального ужина — это почти оскорбление средиземноморской справедливости.
Поэтому на яхту полетели заказы.
Быстро.
Щедро.
По любви.
Набрали всякого местного и правильного: хамон, тонко нарезанный и пахнущий так, что можно было забыть половину школьной программы; хорошие сыры; жареные перцы; оливки; свежий хлеб; tortilla española — плотную, теплую, домашнюю; морепродукты; еще одну паэлью, но уже порционную, «на всякий случай», потому что Дан не доверял людям, которые считают повторение вкусного преступлением; фрукты; сладкое; бутылку хорошего вина для всех понемногу и отдельно — соки, воду, лимоны.
— Ты решил накормить не только нас, но и весь запад Средиземноморья? — спросила Наташа, наблюдая за выгрузкой.
— Я решил не рисковать, — ответил Дан. — Вдруг ночью кому-то станет грустно.
— На паэлье? — удивилась Маша.
— Не грустно. Значит, просто еще голоднее.
Капитан только покачал головой.
— Даниил Александрович, вы или футболист, или продовольственная программа государства.
— Почему «или»? — спокойно спросил Дан.
— Справедливо, — признал Игорь Сергеевич.
Когда яхта отошла от берега, Барселона начала медленно расплываться за кормой. Город все еще был прекрасен — уже не яркий, а вечерний, с огнями, с мерцанием порта, с тем чувством большой жизни, которое остается даже на расстоянии. Дан стоял у борта, смотрел назад и думал, что обязательно еще сюда вернется. Не сейчас. Потом. Может, через год. Может, через три. Но вернется. К таким городам надо возвращаться, особенно если вы познакомились через футбол.
А на палубе уже раскладывали ужин.
Все получилось так щедро, будто у них не очередной переход, а маленький семейный праздник на воде. Хлеб ломался руками. Хамон лег тонкими волнами на большое блюдо. Перцы блестели маслом. Сыры пахли терпко и уютно. Паэлья еще держала тепло. Оливки были коварно хороши. Tortilla — золотистая, плотная, с картофелем и луком, такая честная, что Дан сразу уважительно кивнул ей.
— Друзья мои, — сказал он, садясь за стол, — если бы Испания хотела завербовать меня через желудок, у нее были бы шансы.
— Только через желудок? — тихо спросила Несса.
— Нет, конечно. Еще через футбол. Но желудок сыграл бы важную роль в переговорах.
— Ну слава богу, — сказала Лена. — А то мы уже испугались.
Ели не торопясь, смеялись, перебивали друг друга, вспоминали матч.
— У Кумана удар, конечно… — сказал Дан, качая головой. — Как будто человека в детстве не мячом кормили, а ядрами.
— А твой гол был лучше, — заявила Маша.
— Не лучше. Просто мой.
— Вот скромный человек, — фыркнула Наташа.
Оля смотрела на него с тем спокойным теплом, от которого у него внутри всегда становилось как-то тише и сильнее одновременно.
— Тебе самому что больше понравилось? — спросила она.
Он на секунду задумался.
— Не гол. Центр поля перед началом. Когда все поняли, что можно сыграть красиво. И сыграли. Это редко бывает на таких выставочных штуках. Обычно начинается: осторожность, самосохранение, никто не хочет выглядеть дураком. А тут все вышли играть. Настояще.
— Потому что ты сказал, — заметила Лена.
— Не потому что я сказал. Потому что они сами этого хотели. Просто надо было вслух.
— Ты любишь говорить вслух то, что воздух уже и так понимает, — усмехнулась Наташа.
— Это называется лидерство, женщина. Не мешай моему имиджу.
Маша подняла кусочек хамона как тост:
— За имидж. И за то, что наш лидер еще и кормит.
— И за то, — добавила Несса, — что он пока не сказал, куда именно мы идем в итоге, но уже умудрился заинтриговать пол-Европы.
Дан развел руками:
— Это не интрига. Это художественное сопровождение маршрута.
— Ты врун, — ласково сказала Оля.
— Нет. Я рассказчик.
Море вокруг темнело, звезды по одной вылезали на небо, яхта шла ровно, а ужин становился тем, чем и должен был стать: не просто едой, а еще одним общим вечером. Своим. С теплом, с подначками, с легкой усталостью после большого дня, с ощущением, что все ближе финал этого длинного летнего похода.
И от этого почему-то хотелось быть особенно внимательным.
К еде.
К лицам.
К словам.
К паузам.
Потому что именно они потом и запоминаются.
* * *
Утром Дан, как и обещала уже почти сложившаяся морская традиция, подскочил первым.
Причем сам над собой тихо посмеялся. Еще год назад кто бы ему сказал, что он будет в отпускно-переходном режиме добровольно просыпаться раньше всех ради рыбалки, он бы, наверное, посмотрел с уважительным подозрением. А теперь — пожалуйста. Стоит солнцу только намекнуть, что ночь закончилась, как он уже на палубе, в шортах, с живыми глазами и ощущением: ну что, море, покажи, что у тебя там.
До Марселя оставалось пару часов хода. Воздух был чистый, свежий, вода спокойная, свет — тот самый утренний, когда все кажется чуть яснее и чуть честнее, чем днем. Капитан кивнул ему как сообщнику.
— Опять? — спросил Игорь Сергеевич.
— Традиция, — ответил Дан.
— Опасный вы человек. Сначала рыбу приучите, потом Францию.
— Рыбе повезет не всем.
Снасти уже были подготовлены — моторист, кажется, окончательно смирился с тем, что у них на борту живет форвард с повадками старого прикаспийского добытчика. Дан устроился на корме, закинул и замер.
Он любил это утреннее состояние.
Без суеты.
Без необходимости что-то кому-то доказывать.
Только море, леска, взгляд, терпение.
Тут даже мысли шли иначе. Не широкими маршами, а спокойно. Барселона вчера была хороша. Матч удался. Марсель впереди. Монако уже совсем близко. И при этом внутри не было нервозности. Была собранность. Как перед финальным отрезком длинного сезона, когда ты знаешь: самое важное уже не провалить в мелочах.
Леска дернулась.
Потом еще раз.
Потом пошла тяжелей, чем обычно.
— А вот это уже интересно, — пробормотал Дан.
Он подсек — и сразу почувствовал: там не мелочь. Что-то крупное, сильное и очень не желающее участвовать в его завтраке. Рыба пошла в сторону, потом вниз, потом рванула так, что удилище заметно согнулось.
— Ого, — сказал он уже всерьез. — Ну давай, красавица. Поговорим.
На шум первой вышла Наташа — еще сонная, но моментально оживившаяся.
— Что там?
— Либо рыба, либо подводная лодка.
— На тебя похожа. Тоже не хочет сдаваться.
Следом подтянулись остальные. И вот уже у кормы опять собирался его утренний зрительный зал.
Дан работал аккуратно. Не дергал. Не спешил. Большая рыба в море — не дворовой мяч, тут лишняя самоуверенность быстро наказывается. Он давал ей пройти, забирал леску, разворачивал, уводил от резких уходов. Та билась достойно.
— Да что там такое? — спросила Маша.
Моторист уже выглянул и присвистнул:
— Если не сорвется, будет красота.
Наконец серебристо-голубой бок мелькнул у поверхности. Потом еще раз. Рыба была длинная, мощная, хищная на вид.
Капитан глянул, прищурился и кивнул:
— Дорадо. Хорошая. И редкая такая попадается — крупная, корифена, золотистая. Вкуснейшая штука, между прочим.
— Ну конечно, — сказала Лена. — Ты и тут чемпион.
— А я предупреждал, — тяжело дыша, но довольный, ответил Дан.
Корифена, морская дорада-золотистая — редкая удача для такого хода. Крупная, красивая, с переливом синевы и золота, будто сама Средиземка решила подкинуть им праздничный завтрак. Когда ее наконец взяли как следует, на палубе даже девчонки коротко ахнули.
— Она прямо… драгоценная, — сказала Несса.
— И съедобная, — очень к месту уточнил Дан.
— Варвар, — фыркнула Оля.
— Практик.
На этом удача не закончилась. Еще поймали обычной вкусной рыбы — поменьше, но тоже вполне приличной. И вот тут началось веселье. Потому что все уже были при деле. Кто держал ведро. Кто передавал снасть. Кто спорил, сколько именно рыбаку полагается славы за одну корифену. Кто просто смотрел на Дана с той смесью восхищения и насмешки, которую он у своих особенно любил.
— Ты правда везде умудряешься быть первым, — сказала Оля.
— Неправда. Иногда я второй.
— Когда?
— Когда вы успеваете раньше меня занять ванную.
Это признали сильным аргументом.
Солнце поднималось выше, море искрилось, Марсель становился ближе, а у них на палубе лежал вполне серьезный улов и совершенно домашнее счастье в чистом виде.
И Дан подумал, что если бы кто-то попытался объяснить ему когда-то, что дорога к новой большой карьере будет проходить через вот такие утра — с яхтой, любимыми женщинами, снастью и золотистой рыбой на корме, — он бы, пожалуй, согласился без дополнительных вопросов.
* * *
Жарили улов всей толпой.
Ну как всей. Дан, конечно, сразу занял центр кухни, потому что раз уж добыл, значит, и честь довести до тарелки за ним. Но остальные не собирались быть статистами. Оля занялась солью, лимоном и зеленью. Лена следила за нарезкой и порядком. Наташа комментировала все подряд, как будто без ее экспертного мнения рыба имела шанс обидеться. Маша пыталась «проверять готовность» каждые две минуты. Несса держала общее настроение и в какой-то момент даже заставила капитана улыбнуться, а это, как давно выяснилось, было отдельной почти государственной наградой.
Корифену разделали аккуратно.
Мясо у нее оказалось плотное, светлое, красивое — не рыхлое, не водянистое, а серьезное, благородное. Дан сразу решил: никаких лишних издевательств. Только соль, перец, лимон, чуть масла, немного трав. Если продукт такого уровня, не надо строить из себя великого алхимика.
— Учитесь, — сказал он. — Великая кухня начинается с умения вовремя не мешать.
— Это ты о еде или о жизни? — спросила Лена.
— Я универсален.
На сковороде рыба зашипела так, что у Маши почти случилось духовное просветление.
— О-о-о, — протянула она. — Нет, ну это же издевательство над нервами.
— Над твоими? С радостью, — сказал Дан.
Запах пошел сразу чудесный.
Морской, свежий, с маслом, лимоном, теплым белым мясом, с травами и солью. Простая еда, но из той категории, где простота — не бедность, а уверенность. Рядом пожарили и остальную рыбу, чтобы завтрак был не символическим, а по-настоящему обильным. Нарезали хлеб. Достали помидоры, сыр, остатки хороших оливок. Кто-то поставил чай, кто-то кофе.
И вот уже стол снова собран.
Солнце выше.
Море светлое.
До Марселя рукой подать.
А у них завтрак, от которого даже капитан сделал тот самый профессионально-невозмутимый вид, означающий на деле: «ну это было очень хорошо».
Первый кусок корифены Дан отправил в рот и на секунду прикрыл глаза.
Да.
Вот это да.
Мясо получилось сочным, но не сырым, плотным, с легкой сладостью хорошей морской рыбы, лимон только подчеркивал вкус, травы не спорили. Вообще идеальная штука для такого утра.
— Ну? — спросила Наташа.
Он медленно кивнул:
— Чемпион.
— Ты о рыбе или о себе? — тут же влезла Маша.
— Мы сейчас с ней работаем в паре.
Все рассмеялись.
Оля попробовала и улыбнулась так, что Дан понял без слов: попал в десятку.
Лена ела аккуратно, но явно уже строила в голове сложную внутреннюю теорию, как одно и то же существо умудряется быть одновременно звездой, хулиганом, добытчиком, поваром и вечной проблемой. Наташа съела кусок, второй, потом посмотрела на него с прищуром:
— Нет, это уже нечестно. Ты должен был иметь какой-нибудь серьезный недостаток.
— Есть.
— Какой?
— Я очень привлекателен. Это усложняет логистику.
— Дурак, — сказала она, но так, что стало ясно: любимый.
Несса отломила хлеб, собрала на нем кусочек рыбы, помидор и чуть сыра, попробовала и тихо произнесла по-французски что-то очень довольное. Дан не все понял, но главное уловил по лицу.
— Перевод, — потребовал он.
— Нет.
— Опять?
— Это личная похвала.
— Почему меня все время хвалят частным порядком? Я, между прочим, общественное достояние.
— Именно поэтому и бережем, — сказала Оля.
Вот такие реплики он и складывал потом внутрь, в самый центр. Потому что не в самих словах дело. А в тоне. В тепле. В том, как они на него смотрят. Как поддевают. Как держат. Как принимают его целиком — с амбициями, с силой, с дурным чувством юмора, с этой ненормальной жадностью к жизни.
Казалось бы, куда уже ближе.
А все равно становились ближе.
Каждый день.
Каждой дорогой.
Каждым завтраком.
Каждой смешной перебранкой.
И Дан сидел среди них, ел рыбу, которую сам же вытащил из моря, и думал, что мир, конечно, непростая штука, но кое-что он умеет давать щедро. Надо только не прозевать.
Завтрак тянулся светло, неторопливо. Никто никуда не спешил, хотя Марсель уже был почти рядом. И в этом было что-то очень правильное. Большие точки маршрута сами никуда не денутся. А вот такие минуты — они одноразовые. Не повторяются. Их надо проживать целиком.
Дан это понимал все острее.
Может, потому что взрослел.
Может, потому что уже слишком многое успел выиграть и потому научился различать не только трибуны, но и тишину между ними.
А может, просто потому что рядом были его девчонки.
С ними даже завтрак из рыбы превращался в маленькую победу.
* * *
Когда до Марселя оставалось уже совсем немного, а солнце окончательно вступило в свои права, Дан, как и следовало ожидать, не смог долго просто сидеть.
Он вообще плохо переносил избыток покоя в бодрствующем состоянии.
Поел? Хорошо.
Поговорил? Прекрасно.
Полюбовался морем? Замечательно.
А теперь — движение.
Обычно в такие моменты у него начиналась обычная палубная разминка. Растяжка, короткая работа на взрыв, жонглирование, координация. Но сегодня его что-то дернуло на хулиганство.
Он вытащил мяч.
Осмотрел площадку на верхней палубе.
Пять на четыре метра. Не больше.
Посмотрел на девчонок.
Посмотрел на мяч.
И улыбнулся той самой улыбкой, от которой у всех пятерых сразу появляется подозрение: сейчас этот ненормальный опять что-то придумает.
— Так, — сказал он. — Объявляю учебно-показательные курсы дриблинга в стесненных условиях.
— Что? — спросила Маша.
— То. Пять на четыре, один мяч, пять вредных девушек и один красавец.
— Почему это мы вредные? — удивилась Оля.
— Потому что сейчас ваша задача — отнять.
— У тебя? — уточнила Наташа и сразу засмеялась. — Ну ты и самоуверенный.
— Не у меня. У науки.
Лена уже поняла и хлопнула в ладоши:
— Так. Я за.
— Конечно ты за, — сказал Дан. — Ты любишь дисциплинированное насилие.
— Я люблю смотреть, как ты выкручиваешься.
— Тогда становитесь.
Они окружили его почти кольцом. Кто босиком, кто в легких сандалиях, кто уже смеется заранее. Мяч у него под ногой, пространство смешное, борт рядом, столик мешает, кресла тоже, яхта идет своим ходом — идеальные условия для совершенно нормального футбольного безумия.
— Правила простые, — сказал Дан. — Вы отбираете. Я не даю.
— А если отберем? — спросила Маша.
— Тогда я признаю, что мир несправедлив.
— Начали! — скомандовала Наташа.
И началось.
На такой площади привычный дриблинг не работает. Тут не убежишь. Не разгонишься. Не сыграешь на чистой скорости. Тут нужны корпус, чувство дистанции, короткое касание, мгновенная реакция и умение читать людей почти по дыханию. В общем — то, что Дан любил больше всего.
Оля пошла первой — аккуратно, умно, не бросаясь.
— О, — сказал он. — Медицинский подход.
— Я просто знаю, где у тебя слабые места.
— Клевета.
Он убрал мяч под себя, чуть качнул корпусом, пропустил ее мимо и тут же поймал с другой стороны Наташу, которая попыталась ткнуть ногой с ехидной решимостью уличного бойца.
— Нечестно! — заявила она, промахнувшись.
— Очень честно. Это вы в меньшинстве морально.
Маша полезла резко, по-хулигански, с азартом и смехом. Лена действовала точнее, почти как на упражнении: перекрыть угол, загнать к борту, сократить пространство. Несса сперва только смеялась, потом тоже включилась, и вот уже на Дана наступали пять его бедствий, а он крутился с мячом так, будто и правда стоял не на палубе яхты, а в клетке посреди тренировочной площадки.
Он играл не на финт ради финта, а на чувство. Одно касание — и мяч уже не там, где ждали. Ступня на мяче, разворот корпусом, пропуск, короткий толчок носком, пятка, подъем, укрывание спиной.
— Держи его! — крикнула Маша.
— Я бы с радостью, — ответила Оля, — но он скользкий!
— Это талант, — заявил Дан.
— Это жульничество, — парировала Наташа.
Дан чувствовал их всех сразу. Кто сейчас полезет. Кто отвлекся. Кто слишком азартно пошел в отбор и открыл линию. На поле он из этого делал голевые эпизоды. Тут — просто выживал красиво.
Лена почти поймала его у борта, но он в последний момент развернулся на носке и ушел в полкорпуса.
— Нет! — засмеялась она. — Как ты это делаешь?
— Не расскажу. Это секретный курс.
Несса попыталась мягко отрезать траекторию, Маша в этот момент сунулась за мячом, Наташа перекрыла справа, Оля поджала спереди — и на секунду даже показалось, что вот сейчас-то они его прижмут.
А Дан просто подбросил мяч на бедро, дал ему упасть на плечо, развернулся и вывел вниз под стопу уже в новой точке.
Пять голосов возмутились сразу.
— Это не считается!
— Считается!
— Неправильно!
— Наоборот, очень правильно!
Даже капитан, проходя мимо, не удержался и хмыкнул:
— Даниил Александрович, вы людей до отчаяния не доводите.
— Я обучаю, — серьезно ответил Дан.
— Тогда сочувствую обучаемым.
Минут через десять девчонки начали уставать больше от смеха, чем от попыток отбора. Но никто не сдавался. И в этом тоже была их прелесть. Они ведь могли просто посмотреть, поаплодировать и разойтись. Но нет. Полезли. Втянулись. Завелись. Начали играть. Пусть и по-своему.
А Дан глядел на них и вдруг поймал очень ясное чувство.
Вот оно.
Жизнь, которую он себе и выбивал.
Не стерильную.
Не одинокую.
Не где он отдельно великий, а мир отдельно любуется.
А где он внутри живого круга. С мячом. Со смехом. Со своими. Перед новым городом. Перед новой страницей.
Мяч у него так и не отняли.
Под конец он торжественно остановил его подошвой, выпрямился и объявил:
— Курсы завершены. Сертификаты получат все. Кроме тех, кто особенно плохо себя вел.
— Это кто? — спросила Маша.
— Ты, например.
— Неправда.
— Правда. Ты пыталась отобрать меня вместе с мячом.
— Это комплексный подход.
— Это разбой.
— А ты счастлив, — тихо сказала Оля, глядя на него.
Он посмотрел на нее, потом на остальных.
И не стал шутить сразу.
Потому что она попала точно.
— Да, — сказал он просто. — Очень.
И в этот момент впереди уже начинал проступать Марсель.
* * *
Марсель появился сначала линией.
Потом объемом.
Потом характером.
И характер у него был совсем не барселонский.
Это чувствовалось сразу.
Если Барселона брала светом, широтой, архитектурной уверенностью и каталонской смесью гордости с элегантностью, то Марсель шел иначе. Жестче. Портовее. Более рабочим нервом. Более соленой, грубой, настоящей приморской силой. Не такой вылизанный. Не такой праздничный с первого взгляда. Но, возможно, даже более живой на изломе.
Яхта входила в марину, а они стояли на палубе и смотрели вперед.
Город поднимался слоями. Причалы. Мачты. Дома. Холмы. Камень. Старый портовый ритм. Лодки, катера, суда покрупнее. Воздух здесь казался другим — даже на расстоянии. Более плотным. С примесью рыбы, дизеля, соли, старой Европы, рабочих рук, рынков, криков и какого-то почти средиземноморского уличного упорства.
— Этот другой, — сказала Лена.
— Очень, — кивнул Дан.
— Не такой красивый? — спросила Маша.
— Такой. Просто иначе. Не нарядной красотой. А… — он поискал слово. — Боевой.
Несса смотрела вперед внимательно. Для нее Франция уже чувствовалась все ближе, и это тоже меняло оттенок ее лица. Не радикально. Тонко. Но Дан видел.
— Тебе нравится? — спросил он.
— Да, — сказала она. — Он… настоящий.
— И шумный, наверное, — добавила Наташа.
— И упрямый, — заметила Оля.
— И футбольный, — автоматически сказал Дан.
Все засмеялись.
— Ну а как иначе, — развел он руками. — Я же не могу выключить диагноз.
Марсель был важен еще и потому, что он приближал финальную точку пути.
Монако уже совсем рядом.
Практически за поворотом судьбы.
И вот тут Дан почувствовал странную смесь. С одной стороны — предвкушение. Серьезное, взрослое, собранное. Контракт. Новый этап. Французский футбол. Новый быт. Новые задачи. С другой — легкую грусть от того, что сама дорога заканчивается. Вот эта. Особенная. На яхте. Через города, моря, пляжи, рынки, матчи, завтраки, ночные купания, рыбалку, смех и все их маленькие безумства.
Он стоял, опираясь ладонями о борт, и думал, что человеку вообще редко дают прожить один кусок жизни так плотно. Обычно или работа, или любовь, или дорога, или молодость, или успех, или друзья. А у него этим летом все сплавилось в одно. И потому он так жадно запоминал.
Рядом стала Оля.
С другой стороны — Наташа.
Чуть дальше — Лена, Маша, Несса.
Пять его муз. Пять его бедствий. Пять его опор.
— О чем думаешь? — спросила Оля.
Он усмехнулся.
— Что мы почти доплыли.
— И?
— И это хорошо. И жалко.
— Да, — сказала она тихо.
— Но дальше же не конец, — заметила Маша. — Дальше просто Франция.
— А потом еще много чего, — добавила Лена.
— Вот именно, — сказала Наташа. — Не вздумай раскисать, чемпион.
— Я? Да никогда.
Несса коснулась его руки.
— Это не конец дороги. Это просто новый берег.
Он посмотрел на нее и кивнул.
Хорошая формулировка.
Правильная.
Марсель принимал их в свою марину, шумел, дышал, не обещал быть простым и оттого нравился еще сильнее. Дан смотрел на этот город и понимал: впереди еще немало всего. И футбола. И любви. И работы. И борьбы. И побед. И, может быть, поражений тоже, без них не бывает большого пути.
Но сейчас, в эту минуту, когда яхта входила в марсельскую марину, а рядом стояли его женщины и позади оставалась еще одна часть великого лета восемьдесят восьмого, он чувствовал главное.
Они дошли.
Они почти у цели.
И все только начинается.
И снова зучат эти слова и теперь это для всех. у кого так нежны души
* * *
Intro:
И губы ищут губы
И руки так нежны
Сплетаются тут судьбы
Мгновения важны
В глазах вопрос застыл
Слезинка растворилась
И не поймешь, как был?
И почему так не случилось?
Летит минута за минутой
Все что отмерила судьба
И нету здесь разлуки злой
И лишь слова, слова, слова
Слова любви и слезы счастья
Под знойным солнцем, но в тени
Разгонит жизнь на раз ненастье
Слова любви….слова любви
Ourto
И губы ищут губы
И вот уже нашли
И пламенеют судьбы
И души так нежны.

----------

Глава 29 Марсель, привет тебе Массалия

Глава 29 Марсель, привет тебе Массалия
Утро над Марселем поднималось без лишнего шума, но с достоинством. Сначала посеребрило воду, потом осторожно вытащило из дымки мачты, краны, дальние дома на склонах, белые стены, серые крыши, соборы, башни, портовые склады — и город начал проступать целиком, как фотография в проявителе. Ещё минуту назад он был только силуэтом, большим морским обещанием, а теперь уже смотрел на них в упор. Южный, древний, хитрый, шумный. Такой, которому не надо никому ничего доказывать: он и так видел слишком много людей, слишком много кораблей, слишком много чужих надежд, чтобы размениваться на позы.
Яхта стояла на рейде ровно, чуть покачиваясь на чистой воде, и это покачивание больше успокаивало, чем мешало. Дан сидел у борта с кружкой кофе, глядел на Марсель и не двигался. Удочку он сегодня даже не доставал. Для команды и девчонок это уже было знаком: значит, полез внутрь себя, опять что-то большое думает. Не беда. С ним такое бывало. Не часто, но по-настоящему. Когда он мог вдруг застыть, уставиться куда-то за горизонт, замолчать так, что к нему не стоило лезть даже с самыми правильными словами.
Он почти пришёл.
Мысль была не новой, но сегодня легла особенно тяжело и особенно ясно. Почти. Совсем чуть-чуть. Ещё один рывок — и то, ради чего он втащил себя в этот мир, в эту жизнь, в этот маршрут, приобретёт окончательные формы. Не мечта, не замысел, не ещё одна дерзкая затея, а уже реальность, в которую можно войти ногами. Он почти пришёл.
И это «почти» начинало раскачивать внутри целый хор других образов. Будто одно имя ему давно уже мало. Джокер. Футболист. Древний Рус. Варяг. Викинг. Норман. Наследник. Потеряшка. Аристократ. Музыкант. Он будто примерял когда-то все эти лица — или не примерял, а действительно был ими в каких-то иных разворотах судьбы, которые память не выдаёт целиком, а только подбрасывает осколками. То жёсткий свет севера и стук весел. То бесконечное чувство дороги. То власть. То игра. То магия. То космос. То империи, рассыпающиеся в пыль. То города, которых здесь ещё нет и, может, никогда не будет. И всюду рядом — не войско, не сокровищница, не трон. Цветник.
Он усмехнулся и потёр пальцем край кружки.
Вот это было самым смешным и самым правильным. Какими бы громкими ни были его цели, какими бы большими ни выглядели задачи, если срезать весь героический налёт, останется очень земная и очень упрямая сердцевина: чтобы своим было хорошо. Чтобы родные были в безопасности. Чтобы те, кого он любит, не существовали по краю, а жили в полную силу. Чтобы было ради кого возвращаться и ради кого побеждать. Чтобы счастье было не отвлечённым понятием для плакатов, а делом ежедневным, горячим и конкретным.
И ещё она.
Рыжая. Солнышко. Огонёк.
Он каждый раз, в каждом новом витке, в каждом новом лице угадывал — вот, может быть, сейчас? Может, это она? И каждый раз спустя какое-то время понимал: нет. Эта — своя, любимая, драгоценная, родная, но не та. Та ещё не пришла. В этом мире ещё не пришла, во всяком случае — не полностью, не так, как где-то в глубине он знал и помнил, хотя и не мог бы объяснить, откуда. Странное знание. Почти без доказательств, но с очень крепкими корнями.
Ну и что? Сидеть и ждать призрак? Да ну к чёрту. Он не для того живёт.
Жить надо ради тех, кто рядом. Ради смеха на палубе. Ради того, как они утром сонные, растрёпанные и красивые до головокружения, шлёпают босиком по доскам и ищут его глазами. Ради того, как легко у него оттаивает сердце, когда кто-то из них просто кладёт руку ему на плечо. Ради этого уже стоило жить. Ради этого стоило выигрывать, ехать, строить, ломать прежние границы и ставить новые смыслы.
А она еще придёт, еще не время…он помнил, не в одном из миров еще не наступило то время…
Он моргнул, выныривая из глубины, и увидел их.
Пять фигур у борта. Уже проснулись. Уже заметили, что он опять ушёл в свои бездонные закоулки. Стояли, переглядывались, улыбались. Не тревожно, а понимающе. Они давно выучили его эти состояния. Оля первой махнула рукой.
— Привет, морской мудрец.
Он поднял взгляд, чуть улыбнулся.
— Привет, караул прекрасных женщин.
— Ага, — сказала Наташка. — Сидит, молчит, смотрит. Всё нормально, значит.
— Абсолютно, — отозвался Дан. — Просто проверяю, на месте ли у города душа.
— И как? — спросила Машка.
— На месте. И наглая.
— Значит, понравитесь друг другу, — сказала Лена.
Они рассмеялись, и утро окончательно стало днём.
Дальше всё пошло так, как обычно шло у них на яхте, только от этого «обычно» Дан уже зависел почти как от кофе и футбола. Включилась любимая рутина. Кто-то резал хлеб, кто-то открывал баночки, кто-то разливал чай, кто-то спорил, куда делся нож, который лежал «вот тут же, ну вот тут», и в итоге всегда оказывался рядом с тем, кто громче всех возмущался. На столе быстро выстроилось то самое немыслимое изобилие, которое уже несколько недель сводило всех с ума своей неисчерпаемостью.
Колбаска, сыр, масло, свежий хлеб, зелень, балычок, чёрная икра, красная икра, солёная сёмга, какие-то баночки, которые в добрых домах открывают только по праздникам, а у них почему-то праздником был каждый третий день пути. Дан, усевшись за стол, оглядел это богатство с выражением глубокой подозрительности.
— Нет, ну серьёзно, — сказал он. — Мне кто-нибудь однажды объяснит, откуда это всё берётся?
— Из любви, — невозмутимо сказала Оля.
— Из стратегических запасов родины, — тут же уточнила Наташка.
— С военных кораблей, — добавила уже со смаком. — По ночам.
— Ага, — поддержала Оля. — Боевые водолазы в ластах. Подплывают тихо, стучат в борт: «Товарищ Латин, примите, пожалуйста, колбаску и полкило икры для поддержания формы».
— Это если волнения нет, — поправила Лена. — А если волнение, тогда парашютисты.
Машка тут же вскинула палец:
— И всё под роспись. По накладной. Один батон, две банки счастья, три кило национальной гордости.
Все разом повернулись к Нессе, как к человеку, обязанному внести европейский штрих.
Француженка прищурилась и выдала с самым серьёзным видом:
— А наши тоже всё время пытаются пристроиться. Но то яхтой промахнутся, то лягушек пришлют. А мы такое не едим.
За столом дружно закивали.
— Не едим, — подтвердила Машка. — Мы приличные.
— И громкие, — заметил Дан.
— Это тоже приличие, — отрезала Наташка. — Ешь давай.
— Я, между прочим, пытаюсь понять логистику.
— Ты лучше понимай бутерброд, — сказала Оля и пододвинула к нему тарелку. — У тебя важная задача.
— Какая?
Пять пар глаз уставились на него очень красноречиво.
— Силы, — сказала Лена.
— Для подвигов, — уточнила Машка.
— Для тренировок, — добавила Оля.
— Для любви, — сладко сказала Несса.
— И для футбола тоже, — подвела итог Наташка.
— А я уж испугался, что только для футбола, — пробормотал Дан и послушно взялся за еду.
Когда первый голод был утолен, разговор, как и ожидалось, ушёл в сторону города. Девчонкам нравилось, когда он начинал рассказывать. У него не было манеры лектора. Он не читал справки. Он как будто тут же на месте собирал из фактов образ и бросал его на стол — вот, смотрите, живой.
— Марсель, — начал он, чуть кивнув в сторону берега, — это вообще-то не просто французский город. Это город с таким стажем, что Франция рядом с ним местами выглядит младшей родственницей. Сначала была Массалия. Её основали греки из Фокеи ещё до нашей эры. Приплыли, выбрали место и сделали здесь колонию. И не зря. Бухта удобная, море большое, торговля так и просится в руки.
— То есть сначала греки, — кивнула Несса.
— Ага. Потом римляне, потом всё, что обычно приходит к крупным портам: войны, союзы, торговля, эпидемии, деньги, авантюристы, паломники, моряки, бандиты, купцы, армии, контрабанда, песни, драки, любовь. Такие города вообще не умеют жить спокойно. Порт — это всегда открытая дверь. Через неё не только товар идёт, через неё мир лезет целиком.
— Поэтому тут такой вид, будто все со всеми уже сто раз поспорили, — заметила Лена.
— Именно. Марсель никогда не был салонной Францией. Он южный, морской, немножко восточный, немножко итальянский, немножко арабский. Тут всё перемешано. Даже запахи. И люди тоже. Он не как Париж.
— Ты Париж не любишь? — спросила Несса.
— Люблю. Но по-другому. Париж умеет производить впечатление. Марсель умеет жить. Это разные таланты.
— А Массалия? — задумчиво переспросила Оля. — Красивое имя.
— Красивое, — согласился Дан. — Старое. И очень морское. Тут, кстати, ещё и христианство во Францию во многом через Марсель шло. И торговые связи у него с древности были огромные. Потом он переживал и взлёты, и падения, но не ломался. Такие города вообще не ломаются. Они могут быть грязными, шумными, опасными, бедными, богатыми — какими угодно. Но внутри у них стержень.
— Прямо как у некоторых, — заметила Наташка и очень явно посмотрела на него.
— Я скромнее, — сказал Дан.
— Да-да, — хором отозвались сразу несколько голосов.
Пока они смеялись, он поймал себя на том, что настроение уже совсем другое. Утренняя тяжёлая глубина отпустила. Мир снова стал простым и вкусным: завтрак, море, девчонки, Марсель впереди, день обещает приключения, а значит, всё идёт как надо.
В город они сошли ближе к середине утра и уже с первых шагов оказались внутри того самого марсельского шума, о котором Дан только что рассказывал. Набережная жила сразу всеми регистрами. Рыбаки ругались и смеялись с одинаковой страстью. Кто-то мыл палубу. Кто-то разгружал ящики. Кто-то торговался за что-то с таким жаром, будто на кону стояла не цена рыбы, а судьба Европы. Чайки носились как мелкие воздушные бандиты и вели себя с наглостью портовых ветеранов.
— Я их уважаю, — сказал Дан, глядя, как одна особенно бесстыжая птица утащила у кого-то кусок прямо из рук. — У этих пернатых характер.
— Ты в каждой наглости находишь родное, — заметила Машка.
— Не в каждой. Только в качественной.
Они шли сначала вдоль воды, потом свернули к Старому порту, и Марсель начал открываться слоями. Вот открытка — блеск воды, мачты, кафе, красивые фасады. Вот сразу за ней настоящий город — тесные улицы, тень между домами, вывешенное бельё, торговцы, дети, запахи жареного лука, рыбы, кофе, пряностей, табака. Вот ещё один слой — люди. Столько разных лиц, что хоть стой и пиши трактат о Средиземноморье по скулам, глазам и походкам.
— Смотри, — сказала Оля, коснувшись его локтя.
На площади старик в белой рубахе азартно играл в какую-то настольную игру с двумя такими же усатыми ветеранами. Они спорили так, будто сейчас переделывали морские границы.
— Красота, — кивнул Дан. — Южные мужики. Если спорят тихо, значит, заболели.
— А вон там, — засмеялась Несса, — уже торгуются из-за арбуза. И тоже так, будто решают, будет ли завтра солнце.
Она заметно оживилась. Французский воздух шёл ей, как родной язык — легко и уверенно. Она то переводила вывески, то перебрасывалась парой фраз с продавцами, то поясняла девчонкам какие-нибудь местные словечки. Остальные от этого только веселее оглядывались по сторонам. Машка тыкала пальцем во всё яркое. Лена приглядывалась к людям и фасонам. Оля задерживалась у витрин с книжками и открытками. Наташка больше всего любила живых персонажей и уже успела улыбнуться какому-то смуглому мальчишке с подносом так, что тот, кажется, на секунду забыл, куда шёл.
Дан шёл в центре всей этой красоты и чувствовал себя одновременно совершенно счастливым и обречённым. Потому что у него было ясное предчувствие: рынок ещё впереди. А это значит — всё, пиши пропало.
Но сначала был обед. Проголодались они быстро и честно. В южных городах вообще аппетит просыпается как-то особенно уверенно: то ли от жары, то ли от запахов, то ли от постоянного соблазна съесть ещё что-нибудь красивое. Кафе выбрали по очень надёжному признаку: у входа сидел хозяин с таким лицом, как будто лично проверял, насколько хорошо готовят у него повара. В таких местах обычно не ошибаются.
— Здесь будет вкусно, — сказал Дан.
— Откуда знаешь? — спросила Лена.
— Если хозяин похож на человека, который ни разу в жизни не ел невкусно, значит, место правильное.
Хозяин услышал, хмыкнул и лично показал им столик в тени. Уже через несколько минут на столе появились хлеб, оливки, масло, кувшин с холодной водой, затем салат, потом что-то рыбное, ароматное, а дальше Дан окончательно понял, что в Марселе с едой не шутят.
Буйабес оказался не просто супом. Это был почти морской эпос в тарелке. Густой, тёплый, пахнущий рыбой, шафраном, чесноком, травами и тем особым южным довольством, которое умеет сказать: да, жизнь может быть прекрасной, и да, прямо сейчас это доказано документально. Сухарики с чесноком, острый соус, куски рыбы, насыщенный бульон — всё это было слишком хорошо для человека, который собирался просто перекусить.
— Всё, — сказал Дан после второй ложки. — Я теперь понимаю, почему этот город никому ничего не доказывает. Он уже всё доказал вот этим.
— Чем? — спросила Машка, занятая тем, что сражалась за особенно удачный кусочек рыбы.
— Буйабесом. После такого можно вообще молчать.
Потом была рыба на гриле с лимоном, мидии в ароматном соусе, молодой сыр, салаты, хлеб, помидоры, масло, ещё какие-то местные штуки, названия которых Дан не всегда ловил, но вкус схватывал мгновенно. Девчонки пробовали всё подряд, передавали друг другу тарелки, смеялись, спорили, просили Нессу переводить названия, а Дан временами просто замирал на секунду и смотрел на них. На это лето. На этот стол. На эту невозможную, прекрасную, выдуманную словно в награду жизнь.
— Ты опять завис, — заметила Оля.
— Проверяю, не слишком ли мне хорошо, — ответил он.
— И что?
— Слишком. Но я готов нести эту ношу.
— Герой, — фыркнула Наташка.
— Национального масштаба, — добавила Машка.
— Международного, — мягко поправила Несса.
После кафе начался рынок. И тут всё случилось ровно так, как Дан и опасался. Нет, сначала всё было вполне прилично. Фрукты — да, конечно, надо. Персики, абрикосы, виноград, дыни, сливы, помидоры. Овощи на вечер — само собой. Мясо — без вопросов, шашлыки никто не отменял, а достойный мужчина не должен пускать такие планы на самотёк. Специи? Тоже можно. Зелень? Обязательно.
Но потом в поле зрения попала одежда.
Марсель в этом смысле оказался городом коварным. Вроде Франция, а по факту такая яркая южная смесь, что глаз радуется, а здравый смысл потихоньку отходит в сторону. Рубахи. Лёгкие брюки. Платки. Пояса. Очки. Шляпы. Обувь. Цвета такие, будто продавцы сговорились соблазнить весь Средиземноморский бассейн сразу.
— Так, — сказала Машка опасно ласковым тоном. — Начинаем.
— Кого? — сразу насторожился Дан.
— Тебя, сокровище.
— Я, между прочим, не витрина.
— Очень даже витрина, — возразила Лена. — И мы сейчас это докажем.
Он беспомощно посмотрел на Олю. Та пожала плечами с таким невинным видом, что стало понятно: сдаст без суда и следствия. Несса уже что-то обсуждала с продавцом на французском. Наташка держала в руках рубаху, от которой у Дана заранее появилось ощущение, что после неё его либо примут за пирата, либо за человека, у которого припрятана шхуна с контрабандой.
В итоге из него действительно начали лепить целую галерею.
Первый образ — пират благородных кровей, который, возможно, уже грабил кого надо, но делал это с манерами. Светлая рубаха, пояс, свободные тёмные брюки, прищур.
Второй — средиземноморский мафиози на каникулах. Тёмная рубашка, расстёгнутая на пару пуговиц, очки, неторопивая походка человека, у которого все долги уже взысканы.
Третий — какой-то южный варяг. Белая рубаха, тёмный жилет, ремень, сандалии, вид человека, который может и стихи сложить, и мачту в одиночку поставить.
Четвёртый — богатый бездельник с подозрительно хорошей физической формой. Песочные брюки, лёгкая куртка, ленивый взгляд.
Пятый — вообще отдельное преступление. Что-то между артистом, пиратом и князем в отпуске.
— Ну? — спросила Машка, отступая на шаг.
— Я похож на человека, за которым числится красивая уголовщина, — честно сказал Дан.
— То, что надо, — одобрила Наташка.
— Нет, подожди, вот этот лучше, — Лена уже тянулась к следующей рубахе.
— Нет, этот, — возразила Несса. — Этот более… как это… impossible de résister.
— Она сказала, что этому невозможно сопротивляться, — перевела сама себе Оля и улыбнулась.
— Я так и понял по вашим лицам, — пробормотал Дан.
В конце концов он купил все пять комплектов. Во-первых, потому что действительно понравились. Во-вторых, чтобы никого не обижать. В-третьих, потому что спорить с пятью вдохновлёнными женщинами — это не мужество, а форма самоубийства. Всё это добро вместе с фруктами, овощами и мясом отправили на яхту через расторопных помощников из числа местных, и только Дан вздохнул свободно, как судьба решила добавить к спектаклю ещё одну сцену.
Журналисты.
Они возникли почти мгновенно, будто в Марселе на каждого известного футболиста был собственный тревожный колокольчик. Сначала один. Потом второй. Потом уже кто-то с фотоаппаратом. Кто-то узнал Нессу. Кто-то узнал самого Дана. Кто-то уже явно понимал, что перед ним не просто туристическая прогулка, а потенциальный материал с намёком на большую новость. Латин в Марселе, контракт ещё официально не объявлен, слухи ходят по всей Европе — ну как тут пройти мимо.
Положение осложнялось тем, что Дан как раз стоял в одном из лучших образов. Светлая рубаха, тёмный пояс, лёгкая щетина, солнце на плечах, девчонки рядом. Если бы он сейчас заявил, что идёт брать крепость, ему бы, наверное, даже поверили.
— Месье Латин! — окликнул его один из журналистов. — Вы уже знаете, где продолжите карьеру?
Дан посмотрел на него, потом на девчонок, потом чуть улыбнулся. Внутри тут же проснулся тот самый весёлый бес, который отвечать прямо считал почти личным оскорблением, если можно красивее.
— Скажем так, — произнёс он на французском достаточно чётко, — я уже почти не здесь. Но и ещё не совсем там. Совсем немного осталось. Скоро все узнают.
Журналисты оживились. Вопросы посыпались почти сразу.
— Это «Монако»?
— Или Испания?
— Или Италия?
— Вы уже подписали контракт?
Он выдержал короткую паузу. А потом выдал с абсолютно невозмутимым лицом:
— Рус вернулся. Вместе с Джокером, варягом, викингом и норманом. На своём верном драккаре. Слейпнир уже ждёт его в конюшне. Прекрасные воительницы всегда рядом. И кто знает… может, скоро зажгутся огни и маленькой Валгаалы.
Тишина после этих слов получилась почти художественной.
Один журналист моргнул. Другой открыл блокнот так, словно надеялся, что в нём уже есть расшифровка. Третий посмотрел на Нессу в надежде, что она сейчас переведёт это в более человеческий вид. Несса перевела почти дословно и сама едва не сорвалась на смех. Девчонки стояли рядом с лицами ангелов на каникулах, но по глазам было видно: сейчас они либо расхохочутся, либо лопнут.
— Простите… Валгаала? — осторожно переспросил кто-то.
— Маленькая, — серьёзно уточнил Дан. — Очень уютная.
На этом он кивнул, улыбнулся, пожелал всем хорошего дня и, пока журналисты переваривали услышанное, увёл свою компанию дальше. За спиной ещё доносилось что-то нервное и восторженное, а впереди уже начиналась новая улица, новые витрины и новый приступ смеха.
— Ты зачем их так? — сквозь смех спросила Оля.
— Я был предельно честен.
— Особенно про Слейпнира, — хихикнула Лена.
— А мне понравилось про Валгаалу, — сказала Машка. — Мелкая, уютная, для своих.
— Я вообще люблю создавать людям пространство для размышлений, — ответил Дан.
— Пол-Франции теперь будет думать, что к ним плывёт северный миф, — заметила Несса.
— А что, плохая реклама? — пожал плечами он.
Они гуляли ещё долго. Марсель затягивал. То набережной, то тенью узких улиц, то площадями, то видом на море, то магазинчиками, где глаза разбегались, а кошелёк начинал тихо плакать. Потом всё-таки вышли к пляжу. Солнце уже опускалось мягче, песок не жёг, а грел, море катило спокойную тёплую волну. Дан честно рассчитывал немного полежать, расслабить спину, послушать шум воды и дать себе редкую роскошь ничего не делать.
Хватило его ненадолго.
Рядом мальчишки гоняли мяч. Сначала просто двое. Потом четверо. Потом их стало больше. Один, кажется, узнал его, дёрнул товарища за рукав, тот обернулся, завис, потом уже вся их стайка уставилась на Дана с той смесью надежды и ужаса, которая бывает у детей перед чудом. Наконец самый смелый подошёл.
— Месье… футбол?
Дан страдальчески посмотрел на девчонок.
— Видите? Совсем нет покоя человеку.
— Бедный ты наш, — сладко сказала Машка. — Иди уже.
Он снял рубаху, размял плечи и пошёл на песок. И почти сразу стало ясно: сейчас будет хорошо.
Такие матчи он любил особенно. Без схем, без судей, без стадиона, без миллионов глаз. Просто мяч, песок, голые колени, азарт и жажда играть. Команды собрали быстро. Дан сначала старался действовать мягко, без лишнего издевательства над разницей в уровне. Подыгрывал, подсказывал, делился мячом, запускал атаки. Но очень быстро вошёл во вкус. Всё-таки футбол — это не ремесло, которое выключается кнопкой. Это часть дыхания. Он принимал на ходу, уходил на первом шаге, обыгрывал на песке так, будто под ногами у него не рыхлая сыпучая дрянь, а любимый газон, кидал передачи туда, куда другие только начинали смотреть, и при этом совершенно искренне радовался как мальчишка.
Вокруг постепенно собрались зрители. На пляжах это делается мгновенно. Где мяч, там всегда публика.
И вот в этом весёлом хаосе Дан заметил одного парня. Высокий для своих шестнадцати, худой ещё, длинноногий, смуглый, с очень спокойной для пляжной беготни головой. Он не лез во все стыки подряд. Не суетился. Не мельтешил, не бил по мячу из каждого положения, лишь бы отметиться. Наоборот — ждал, видел, понимал. Работал корпусом умно. Принимал мягко. Поле считывал быстро. И что особенно понравилось Дану — мыслил вперёд.
Когда этот парень получил от него мяч, чуть принял, качнул корпусом одного соперника, приглушил второй темп и потом отдал не туда, где было ближе, а туда, где открывалась зона между двумя защитниками, Дан сразу внутренне кивнул. Есть. Не просто ловкость. Мозги.
Потом мальчишка ещё раз обыгрался в стенку на песке так, как многие взрослые в официальных матчах не соображают. Потом сам пошёл в обводку и, даже теряя равновесие, успел подработать мяч длинной ногой очень технично.
И вдруг он выдал тот самый финт, с разворотом на 360… И тогда Дан уже не сомневался.
Во время короткой паузы он подошёл к девчонкам попить воды и кивнул в сторону парня.
— А толк будет. Особенно из того французского арабчонка. Как его… Зени вроде? Или Зинедин?
— Зени, кажется, — сказала Оля, тоже следившая за игрой.
— Ну да, Зени, — подтвердила Наташка.
— Очень хороший, — Дан говорил уже всерьёз. — Высокий, умный, пластичный. Не суетится. Решения принимает правильно. И мяч у него не враг. Если его не поломают и не испортят — будет очень даже.
— Ты опять видишь будущее? — спросила Лена.
— Нет. Просто талант видно. Он ещё сырой. Но голова и техника уже есть. А это самое ценное.
Он вернулся в игру. Дал мальчишкам наиграться, сам забил пару красивых, но не унизительных мячей, больше раздавал, чем завершал, пару раз специально создавал ситуации для того самого Зени, и тот не подвёл. Реагировал быстро. Не зажимался. Не пугался. Хороший знак.
Когда они наконец уходили с пляжа, Дан был в песке, соли, поту и абсолютно счастлив. Такой футбол отмывает голову лучше любого душа.
— Ну что, герой песчаных народов, — спросила Машка. — Теперь можно отдыхать?
— Теперь можно есть, — сказал Дан с той твёрдостью, которая не оставляла простора для споров. — Нас ждут шашлыки.

----------

Глава 30 Марсель пока, все таки пока…пока

Глава 30 Марсель пока, все таки пока…пока
Марсель начал исчезать за кормой уже к вечеру. Сначала ещё держался отчётливо — склон, дома, мачты, башни, линия порта, потом стал мягче, потом расплылся в светлое пятно, потом начал уходить за горизонт и растворяться в воздухе. И в какой-то момент уже было непонятно: то ли город ещё есть, то ли это просто память о нём задержалась над водой.
Ну здравствуй.
Теперь уже точно.
Яхта шла к Монако ровно, неспешно, будто сама понимала: не каждый переход нужно превращать в гонку. Иногда лучше дать людям почувствовать дорогу. Не проскочить её, не сжечь в нетерпении, а именно прожить. Чтобы вечер тянулся не как ожидание, а как отдельная маленькая жизнь — со своим светом, запахами, разговорами и каким-то особым морским покоем, который на суше почти никогда не даётся.
И вот на этой дороге Дан снова устроил свой маленький культ. На палубе появился мангал.
— Нет, ну послушай, — сказала Наташка, наблюдая, как он сосредоточенно возится с углями. — Мы только что были в городе. Поели, погуляли, снова поели глазами весь рынок, потом пляж, потом путь… И всё равно ему надо срочно жарить шашлык.
— Это не срочно, — возразил Дан, не отрываясь от дела. — Это красиво.
— Это прожорливо, — поправила Машка.
— Это этапное прощание с Марселем, — пояснил он с тем видом, с каким можно было бы объяснять тактическую перестройку в финале Кубка чемпионов. — У каждого большого города должен быть достойный эпилог.
— В виде баранины? — подняла бровь Лена.
— А что, есть варианты лучше?
Вариантов лучше, если честно, не было. Особенно когда баранина молодая, хорошая, купленная правильно, а сам процесс поставлен с душой. Дан вообще к шашлыку относился серьёзно. Не как к «ну давайте пожарим мясо», а как к делу почти стратегическому. Нужный жар. Нужная нарезка. Лук. Специи. Чуть кислоты. Никакого варварства. Если мясо хорошее, ему не нужно сто пятьдесят унижений маринадом. Хорошее мясо надо уважать. И тогда оно ответит взаимностью.
Он возился с шампурами так сосредоточенно, будто от этого действительно зависело что-то важное. Впрочем, для него и зависело. Дан вообще любил, когда в простом деле есть порядок, вкус и чувство меры. Умение нормально пожарить мясо, подать его людям, собрать вокруг стола своих — это, по его понятиям, было из той же большой мужской области, что и умение защитить, решить, взять на себя. Не громкие подвиги. Обычная надёжность. А она часто и есть самое ценное.
Угли постепенно набирали ту самую правильную жизнь — не пламя, а плотный ровный жар, глубокий, красноватый, с серым налётом сверху. Дан насаживал куски на шампуры, время от времени кто-нибудь из девчонок оказывался рядом: то помочь, то подать что-то, то поправить тарелку, то просто поцеловать его в висок или плечо, будто без этого мясо не дозреет.
— Не мешайте мастеру, — сказал он с достоинством.
— Мы не мешаем, — ответила Оля. — Мы улучшаем среду.
— Я вообще ради среды здесь стою, — признался Дан.
— И ради мяса, — заметила Лена.
— Не без этого.
— Он так говорит, как будто совершает жертвенный обряд, — усмехнулась Машка.
— Почти, — согласился Дан. — Только бог у нас сегодня добрый и пахнет бараниной.
— Всё, — сказала Наташка. — Я официально хочу стенограмму его речей. Когда-нибудь это надо будет издать.
— В двух томах, — добавила Несса. — Первый: «Футбол и судьба». Второй: «Уголь, мясо и мировоззрение».
— Третий, — невозмутимо вставил Дан, — «Как вы все без меня вообще жили».
— Плохо, — мгновенно ответила Оля.
И сказала это так просто, без пафоса, что он даже на секунду сбился с движения. Только коротко глянул на неё и снова перевёл взгляд на мангал. Но внутри отметил. Такие вещи он слышать умел. И, что важнее, умел не делать вид, будто не услышал. Просто не всегда сразу отвечал словами.
Пока баранина шипела и доходила, они вспоминали Марсель. Как хозяин кафе лично принёс им ещё хлеба, хотя никто не просил. Как продавец рубах уверял, что Дан «в этом виде точно должен иметь корабль». Как журналисты зависли на слове «Валгаала». Как на рынке какая-то старушка пыталась сунуть Наташке лишний персик «для глаз». Как Машка минут десять спорила с продавцом браслетов, хотя в итоге купила их больше, чем собиралась.
— Это был не спор, — возразила Машка. — Это был экономический поединок.
— Который ты проиграла с блеском, — сказал Дан.
— Я не проиграла. Я добилась морального преимущества.
— И материального ущерба, — уточнила Лена.
— Ничего вы не понимаете. Там был вопрос принципа.
— У тебя почти всегда вопрос принципа, когда дело касается красивых безделушек, — заметила Наташка.
— Конечно. Кто-то же должен поддерживать мировую торговлю.
Они смеялись, перебивая друг друга, и Дан ловил себя на том, что вот это — может быть, и есть одна из самых точных форм счастья. Не торжественная, не книжная, не та, где герой стоит на скале и осознаёт величие момента. А вот такая. Простая. Живая. Когда люди рядом не играют в близость, а действительно рядом. Когда любое воспоминание тут же подхватывают, договаривают, раскрашивают с разных сторон. Когда никто не держит лицо, потому что оно и так своё.
— А мне всё-таки рынок больше всего понравился, — сказала Лена. — Он как восток, который притворяется Францией.
— Или Франция, которая честно признаёт, что море меняет всех, — отозвался Дан, переворачивая шампуры.
— А ты красиво сказал про город утром, — вспомнила Оля. — Что Париж умеет производить впечатление, а Марсель умеет жить.
— Ну так и есть.
— Ты вообще иногда очень правильно говоришь, — заметила Несса.
— Иногда? — возмутился он.
— В другие разы ты несёшь что-нибудь про драккары и конюшни, — невинно сказала она.
— Это тоже правильно. Просто не для всех.
— Нет, это как раз для очень узкого круга особо подготовленных слушательниц, — сказала Наташка.
— Которые уже не могут сойти с маршрута, — вздохнула Машка.
— Поздно, — серьёзно подтвердил Дан. — Вы подписались под полным комплектом.
Когда мясо дошло, запах стоял такой, что даже капитан сверху кашлянул как-то особенно заинтересованно. Не так, как кашляют по служебной необходимости, а так, как кашляют люди, которых внезапно настигла мысль: а не спуститься ли под благовидным предлогом. Стол накрыли быстро. Команде отложили по-человечески, и те, забрав свои порции, тактично удалились к «боевым постам». А на корме осталась их шестёрка и вечер, который получался почти опасно уютным.
Ели сначала молча. Потому что хороший шашлык не терпит лишней болтовни в первые минуты. Тут надо уважить событие. Прожевать. Почувствовать. Понять, что всё получилось как надо. Дан, конечно, следил за реакцией с нарочитым равнодушием человека, который якобы выше похвалы, но на самом деле слушал очень внимательно.
— Ну? — не выдержал он всё-таки.
— Самодовольный какой, — сказала Лена.
— Я хочу объективную оценку.
— Объективная оценка такая, — проговорила Наташка, не отрываясь от тарелки. — Если ты когда-нибудь уйдёшь из футбола, с голоду не пропадёшь.
— Это низкая планка, — заметил Дан.
— Хорошо. Тогда так: это преступно вкусно, и если бы мы были в древности, за такое тебя бы уже куда-нибудь выбрали.
— Вождём шампура, — подсказала Машка.
— Верховным жрецом углей, — добавила Несса.
— Я согласен, — сказал Дан.
— Кто бы сомневался, — улыбнулась Оля.
Потом, когда первый голод отступил, девчонки, как и следовало ожидать, начали Дана кормить уже почти насильно.
— Ешь ещё, — сказала Оля и положила ему кусок.
— И вот это, — добавила Лена.
— И лука побольше, — вставила Машка.
— И зелень, — подтолкнула тарелку Несса.
— Чтобы силы были, — подытожила Наташка.
Дан уставился на них с удивлением:
— А что? Было когда не было? Нет, вы скажите. Я исправлюсь.
Наступила пауза. Очень короткая. Потом девчонки переглянулись и вдруг дружно расхохотались.
— Не-не, — выдавила сквозь смех Машка. — Ты уж лучше не исправляйся.
— А то потом ходи по стеночке, — добавила Наташка.
— И держись, чтобы не улечься, — со смехом вставила Лена.
Оля только опустила глаза в тарелку, скрывая улыбку, а Несса вообще покраснела и закрыла лицо ладонью.
Дан довольно хмыкнул. Он не любил пошлость, но честная мужская гордость — это совсем другое дело. Для него и правда было важно, чтобы женщина рядом была счастлива. Не для хвастовства. Не для победной галочки. А просто потому, что так правильно. Если дома хорошо, если любимая довольна, если близость не отбывают, а проживают — тогда и мир легче, и дух крепче, и вообще семья становится не клеткой, а силой.
Он иногда думал об этом почти упрямо. Слишком много вокруг было мужчин, которые считали, будто мужественность — это шум, нажим и право брать. А ему чем дальше, тем яснее становилось: настоящая сила вообще не в этом. Сила — когда женщина рядом с тобой раскрывается, а не сжимается. Когда ей спокойно. Когда ей радостно. Когда она не терпит, а хочет быть рядом. Это и есть победа, если уж пользоваться футбольным языком. Всё остальное — ерунда, статистика без смысла.
Ужин тёк дальше мягко и вкусно. Говорили о глупостях и о важном вперемешку. О Монако — совсем чуть-чуть. Не хотелось раньше времени превращать приближение новой жизни в официальный приём. Пусть ещё побудет просто дорогой. Ещё час, ещё два, ещё один вечер без обязательств, без расписаний, без новых лиц, без чужих взглядов, которые снова начнут что-то ждать, оценивать, примеривать на него.
После еды они долго не расходились. Сидели, смотрели, как темнеет море. Вода становилась всё глубже по цвету, будто в неё подливали синеву из гигантского кувшина. На небе проступали первые звёзды, вдоль борта ходили мягкие блики, где-то далеко вспыхивал и исчезал огонёк другого судна. Воздух остыл ровно настолько, чтобы хотелось придвинуться ближе друг к другу, но не настолько, чтобы нужно было уходить в каюту. Самое правильное вечернее равновесие.
Яхта шла ровно, потом вдруг замедлилась.
Дан это почувствовал мгновенно. Не глазами — телом. Судно едва заметно изменило ход, и внутри у него сразу щёлкнуло то самое чувство пространства и движения, которое было у хороших спортсменов развито почти животно. Он ещё не успел ничего подумать, а организм уже знал: что-то поменялось.
Из рубки сверху донеслось уверенное:
— Профилактическая остановка на два часа согласно регламенту!
Где-то снизу почти сразу откликнулся моторист:
— Принято, товарищ…
И замолчал.
Этого было достаточно.
— Лейтенант? — вполголоса предположила Несса.
— Мелко, — авторитетно сказал Дан.
— Генерал, — рубанула Машка.
— Перебор, — оценил он. — Хотя мысль мне нравится.
— Полковник? — спросила Лена.
— Возможно.
— Нет, скорее подполковник, — не согласилась Оля.
— Может и так. Мы всё ближе.
— Я знаю! — вдруг воскликнула Наташка. — Командор!
Сверху немедленно донеслось весёлое:
— У нас такого звания нет, уважаемые. Хотя мысль мне нравится. Но можете звать меня просто капер. Ну или Игорь Сергеевич. Это в традициях флота.
Все задрали головы и дружно заулыбались. Дан хмыкнул:
— Капер — это прозвучало хорошо. Почти как каперанг. Формально полковник, по факту скорее командор, которого у нас нет.
— Ты сейчас сам себя услышал? — спросила Лена.
— Конечно.
— И тебя ничего не смутило?
— Абсолютно ничего. Я последователен.
Наташка немедленно уловила главное:
— Товарищ капер, разрешите приступить к купанию!
Сверху уже откровенно смеялись.
— Это ты адмирала спрашивай. Моё дело маленькое — яхту вести.
И пять пар глаз тут же развернулись к Дану.
Он выдержал паузу с очень серьёзным лицом, потом улыбнулся.
— Команда простая. Все в воду.
И первым же её исполнил.
Вернее, исполнил с размахом. Как он ухитрился утащить за собой в прыжок почти всю пятёрку — потом никто толком объяснить не смог. То ли за руки схватил. То ли поддел плечом. То ли они сами к этому моменту уже были готовы и только ждали сигнала. Но в воду они ушли почти одним счастливым комком, с визгом, смехом и таким всплеском, будто море решило тоже повеселиться.
Вода оказалась тёплой, ласковой, идеально вечерней. Луна уже успела вытянуть на поверхности серебряную дорожку, белый корпус яхты светился в темноте, а вокруг Дана плавали его девчонки — и было в этом что-то почти нереальное. Настолько красивое, что даже смешно: ну не может же человеку всё время так везти. А если может — значит, надо благодарить и не выпендриваться.
Соль легла на губы. Волна мягко толкнула в плечо. Где-то наверху осталась палуба, свет, чайник, тарелки, человеческий быт, а здесь было уже что-то первичное — вода, ночь, кожа, смех, дыхание. И он вдруг остро почувствовал, как много счастья вообще даётся телом. Не словами, не мыслями, не планами. Просто тем, что можно плыть, держать кого-то за руку, слышать, как рядом смеются, видеть, как на тёмной воде блестят волосы.
Он на секунду лёг на спину, посмотрел в небо. И где-то на краю сознания снова мелькнуло: наследник… князь… принц… адмирал… Был? Не был? Почему некоторые слова внутри него отзываются так, словно не впервые слышатся? Почему иногда роль ложится как родная одежда, хотя он её вроде никогда не носил? Откуда это странное ощущение — будто в других жизнях, если они вообще бывают, он уже ходил по палубам, командовал, выбирал курс, отвечал не только за себя?
Да ну их.
Он резко перевернулся, уходя от этой мысли, потому что рядом была куда более важная реальность. Машка плеснула в него водой. Наташка ухватила Олю и потянула в сторону с хохотом. Лена красиво нырнула, вынырнула блестящая и весёлая. Несса смеялась, вцепившись ему в плечо, и вся картина была такой живой, такой телесной, такой счастливой, что никакие философии просто не выдерживали конкуренции.
Он подплыл к Оле, на секунду обнял её за талию, просто так, без слов. Потом поймал летящую от Наташки волну ладонью и тут же получил ответный залп в лицо. Машка, конечно, попыталась организовать тактическое нападение с фланга. Лена, как всегда, действовала красиво, но не без коварства. Несса сначала только смеялась, а потом внезапно тоже включилась в эту морскую войну с неожиданной решимостью. И Дан подумал, что вот это сочетание — нежность, азарт, вода, ночь и свои люди — вообще трудно чем-то перебить.
Потом они сидели на палубе, заворачивались в полотенца, пили чай, смотрели на море и почти не разговаривали. Потому что иногда слова только мешают. После воды все были какие-то особенно настоящие — разогретые смехом, уставшие ровно настолько, чтобы не суетиться, и тихо довольные. Наташка устроилась, поджав ноги, Машка всё ещё фыркала, вспоминая чей-то особенно неудачный нырок, Лена смотрела вдаль, Оля прижалась плечом к Дану, Несса грела ладони о кружку и улыбалась куда-то внутрь себя.
И Дан, обнимая Олю одной рукой, вдруг совершенно ясно понял: он запомнит именно это. Не только Марсель как город. Не только рынок, журналистов, старый порт, не будущий контракт, не красивый заход в Монако. А вот этот вечер. Мангал на палубе. Соль на коже. Смех в темноте. Их шестерых в круге тёплого света среди большого моря.
Утро, наоборот, пришло деловое. Светлое, чистое, с лёгким ветром и той особой морской бодростью, когда тело уже знает: день будет хорошим. На палубе пахло свежестью, чаем, чуть-чуть металлом, чуть-чуть морем и совсем немного вчерашними углями, которые ещё хранили память о вечере.
Дан проснулся рано и почти сразу потянулся к снастям.
— Конечно, — сонно пробормотала Машка, увидев удочку у него в руках. — Мир мог погибнуть, а рыбалка бы осталась.
— Традиции, — важно ответил Дан.
И действительно: традиции. Если есть море, утро и хотя бы полчаса до новой суеты — грех не попробовать поговорить с рыбами. Девчонки присоединились почти автоматически. Даже Машка, которая в рыбалке долго не видела никакого практического смысла, кроме романтики картинки, сегодня встала рядом с ним с очень задумчивым видом.
Остальные это заметили. Оля покосилась на Машку. Лена — на Дана. Наташка вообще прищурилась так, что в её глазах почти читалось: не хватило что ли? И тут же сама себя одёрнула. Нет, ну с ним такого быть не может. Они-то знали.
Дан тем временем был уже не здесь. То есть здесь, но в своём рыбацком состоянии. Когда великий футболист, любимец публики, будущий кошмар французских защитников и вообще персонаж повышенной плотности превращается просто в мужчину на воде. Спокойного, собранного и довольного жизнью. В нём в такие моменты появлялась какая-то старая, почти деревенская основательность, хотя вырос он совсем не в деревенском мире. Просто некоторые мужские состояния, видно, живут глубже биографии.
Сегодня никто не рвался в чемпионы. Не было соревнования «кто больше поймает». Не было борьбы за титул грозы окуней и кошмара ставриды. Просто бросали лески, ждали, говорили о чём-то малом, смеялись, щурились на солнце. Кто-то вытаскивал мелочь и отпускал назад. Кто-то вообще больше любовался переливами воды, чем следил за поплавком.
Море утром было совсем другим, чем ночью. Тогда оно было тёплой тайной, а теперь — светлой работой мира. Всё стало чётче, проще, яснее. Волны не шептали, а дышали. Солнце не рисовало серебро, а раскладывало по поверхности живые стеклянные блики. И яхта уже не казалась отдельной сказкой — она снова была судном на курсе, частью дня, частью пути.
— По-моему, рыба нас изучает, — сказала Несса.
— И правильно делает, — ответил Дан. — Мы редкий вид.
— Особенно ты, — заметила Лена.
— Я мирный.
— На рыбалке — может быть, — сказала Машка.
— А в жизни? — спросила Оля.
Он задумался.
— В жизни я предупредительно опасный.
— Хорошо сказал, — одобрила Наташка. — Надо записать.
— Не надо, — усмехнулся Дан. — А то ещё официальным лозунгом станет.
— Уже стало, — сказала Лена. — Просто ты пока не знаешь.
Он только фыркнул и снова перевёл взгляд на леску. И в этот момент на крючке что-то дёрнулось. Небольшое, но живое. Дан мягко повёл рукой, вытащил серебристую рыбёшку, посмотрел на неё с уважением, как на участника честного короткого поединка, и аккуратно снял.
— Ну? — спросила Машка.
— Мудрая, но недостаточно, — оценил он.
— Отпустишь?
— Конечно.
И рыба ушла обратно, блеснув хвостом. Дан проводил её взглядом и неожиданно сам для себя подумал, что в этом тоже есть что-то правильное. Не всё обязательно брать себе. Иногда достаточно просто соприкоснуться — и отпустить. Может, поэтому ему и нравилось море: оно всё время напоминало, что человек не хозяин всему подряд. Иногда ты просто гость. Счастливый, сильный, любимый — но всё равно гость.
Поймали немного, но никого это не расстроило. Главное было в самом ритме. Последнее утро перед Монако. Море ещё держит их, не отпускает окончательно к берегу. Дорога ещё не закончилась, и можно позволить себе побыть не в будущем, а в этом тихом промежутке между вчера и завтра. Дан вообще любил такие переходные часы. В них жизнь часто честнее, чем в самих вершинах событий. Пока ещё ничего не началось — но уже многое понятно.
Потом был завтрак — уже без вчерашнего размаха, но тоже хороший. Хлеб, масло, что-то к чаю, остатки фруктов, неспешные разговоры, солнечный свет по столу. Все уже немного внутренне собирались, хотя внешне делали вид, что ничего особенного не происходит. У каждого было своё ожидание. У девчонок — любопытство, тревога, предвкушение. У Дана — это всё вместе, плюс ещё знакомое спортивное чувство: скоро начнётся новый этап, и надо входить в него не расслабленным туристом, а человеком, который пришёл делать дело.
И вскоре впереди начали проступать очертания Монако.
Сначала просто берег. Потом белая полоска домов. Потом плотность, которую трудно с чем-то спутать: маленькое княжество, умудрившееся втиснуть в себя столько денег, скорости, красивой жизни и амбиций, что с моря оно выглядело почти игрушечным. Но Дан прекрасно знал: это игрушка с очень серьёзной начинкой.
Чем ближе они подходили, тем отчётливее проступала эта странная двойственность места. С одной стороны — солнце, белизна, аккуратность, яхты, террасы, фасады, почти открыточная нарядность. С другой — воля, деньги, расчёт, игра на больших ставках. Здесь всё выглядело красиво не потому, что само собой так выросло, а потому, что кто-то очень хорошо умел управлять пространством, впечатлением и ценой каждого метра.
— Ну вот и всё, — тихо сказала Оля.
— Не всё, — ответил он. — Только следующий поворот.
— Хороший поворот, — заметила Несса, глядя вперёд с какой-то своей особой смесью нежности и предвкушения.
— Для одной француженки почти дом, — улыбнулся Дан.
— А для одного русского бедствие местной лиги, — вставила Наташка.
— Не бедствие, а украшение, — поправила Машка.
— Шумное, — добавила Лена.
— И очень прожорливое, — завершила Оля.
— И любимое, — тихо сказала потом, уже без смеха.
Сказала так просто, что Дан на секунду остановился внутри. Не снаружи — там он только чуть посмотрел на неё. Но внутри это слово легло очень глубоко. Любимое. Да, он знал. Чувствовал. Но слышать такое всё равно нужно. Даже сильным. Даже тем, кто привык идти первым. Особенно им.
Он никогда не считал, что мужику нельзя нуждаться в любви. Это глупость, придуманная людьми, которые путают твёрдость с бесчувствием. Можно быть сильным и всё равно хотеть, чтобы тебя любили. Можно тащить на себе игру, ответственность, риск, решения — и всё равно нуждаться в одном тихом слове, которое вдруг собирает тебя лучше всяких речей. И Оля это слово сказала вовремя. Как будто почувствовала.
До подхода оставалось ещё около часа, и в этот час нормальный человек, возможно, просто любовался бы видом. Но Дан был не тот случай.
Сначала он просто размял плечи. Потом прошёлся по палубе. Потом остановился, посмотрел на руки, на пространство перед собой, на девушек, и внутри у него уже окончательно щёлкнуло то самое рабочее состояние, которое не спрашивает разрешения. Новый город, новый клуб, новая страна, новая лига — значит, организм отвечает привычным способом: давай готовиться.
Потом попросил мяч.
— Опять? — Лена уже смеялась заранее.
— А что делать? — развёл руками он. — Вдохновение пришло.
— Очень спортивное вдохновение, — заметила Наташка.
— А у тебя бывает другое? — спросила Машка.
— Бывает, — серьёзно ответил он. — Но его при свидетелях показывать нельзя.
— Всё, — сказала Лена. — Началось.
Девчонки начали бросать ему мячи руками. Разными дугами, по-разному по высоте. А он ловил их ногой — на уровне плеч, иногда головы, мягко гасил, сбрасывал вниз, снова принимал. То внешней стороной стопы, то подъёмом, то одной ногой, то другой. Координация, чувство мяча, работа корпуса — всё это выглядело странно, но завораживающе. Даже капитан из рубки косился и качал головой.
На качающейся палубе это смотрелось вообще почти цирком. Но Дан не цирк устраивал. Он искал. Проверял тело в нестандартном положении, на нестабильной поверхности, в другой ритмике. Нога поднималась высоко, мяч встречался мягко, гасился не только стопой, но всем корпусом, балансом, дыханием. Он чувствовал, как включаются какие-то непривычные мелкие мышцы, как чуть иначе работает спина, как тело ищет новую точность.
— А это что за упражнение? — не выдержала Оля.
Дан поймал очередной мяч, мягко опустил, пожал плечами.
— Не знаю. Вспомнилось. Видел какой-то фильм… про ушуистов-футболистов. Вот решил попробовать.
— Это очень убедительное объяснение, — сказала Наташка.
— Главное, чтобы помогало, — ответил он.
Девчонки понимающе закивали. Ну видел так видел. С этим человеком бесполезно спорить, если он вдруг решил, что кино может принести пользу спорту. Тем более, судя по тому, как он работал, польза и правда могла получиться неожиданная.
Мяч летел, нога встречала его у самой головы, гасила без суеты, сбрасывала. Снова. И снова. Дан был сосредоточен, но улыбался краешком рта. В этом был весь он — на подходе к новой жизни, к новому клубу, к новой стране он не важничал и не тревожился, а продолжал искать ещё один штрих, ещё один инструмент, ещё одну мелочь, которая потом однажды решит исход какого-нибудь большого матча.
Он уже видел это наперёд. Не конкретную игру, не конкретный гол, а сам принцип. Когда мяч прилетит неудобно, высоко, резко, в борьбе, и доли секунды решат, уйдёт ли он от тебя, отскочит, потеряется — или ляжет как приручённый. И вот ради этих долей секунды он сейчас гонял мяч на палубе яхты, подходящей к Монако, под взглядами любимых женщин и усмешкой капитана. Потому что победы вообще часто начинаются в моментах, которые со стороны кажутся странными.
Соперникам, если честно, уже пора было начинать бояться.
Монако приближался.
Белый, солнечный, богатый, собранный на скалах как очень дорогая идея. Он рос на глазах, обретал детали, переставал быть просто картинкой и становился местом, где совсем скоро начнётся новый кусок жизни. Дан поймал очередной мяч у самой головы, погасил его, мягко сбросил вниз и поднял взгляд вперёд.
И в этот раз уже не отвёл.
А где-то зазвучало что-то и о чём-то важном и дорогом, и для кого-то или чего-то, оставшегос уже за спиной…
…Для Марселя и Франции и конечно родины — Баку
Два города, две жизни — две судьбы
* * *
Волна, прибой и запах йода
И шум толпы идущей по бульвару
И яхты вон, стоящи на приколе
На рейде тоже вот, судов не мало
Как все знакомо тут
И люди, и улыбки
Идут и все чего-то ждут
У каждого, свои ведь милки?
И разны люди, разны лица
Но что-то общее в них есть?
Но все ведь люди, какая разница?
И пусть цветов тут кожи, ну не счесть
Как все знакомо это, так же было
В том городе, что был родным
Там все конечно, было мило
Но жизни ход все взял и растворил
Марсель, Марсель, Массалия иначе
Уж сколько лет тому прошло
Баку, Баку и сердце плачет
Ну ладно, прошло, так значит и прошло
Outro:
Два города, два моря, две судьбы
Две жизни и одна дорога
А мы идем и здесь с Судьбою мы на ты
И хорошо, коль рядом та, что дорога…

----------

Глава 31 Монако…он прибыл

Глава 31 Монако…он прибыл
Утро над рейдом было таким ясным, будто ночь кто-то аккуратно снял с мира и убрал в шкаф. Средиземное море лежало спокойно, с той особенной синевой, которая сначала кажется нарисованной, а потом внезапно бьет по глазам настоящестью. Яхта чуть покачивалась на воде, и с ее палубы Монако выглядело почти нереальным — белые дома, террасы, ступени, зелень, порты, склоны, машины-точки, окна-точки, люди-точки. Будто не княжество, а дорогая игрушка, поставленная на камень и выставленная напоказ солнцу.
Дан проснулся раньше остальных, ненадолго задержался один на корме, в футболке и легких брюках, с мокрыми после умывания волосами. Он смотрел на берег и молчал. Внутри не было ни страха, ни мандража, ни той липкой дряни, которую так любили молодые таланты, еще не понявшие, что если уж дошел до большой двери, то лучше входить без дрожи в коленях. Было другое — собранность. Как перед матчем, где знаешь, что тебя будут разглядывать под лупой, но при этом отлично понимаешь: не они тебя определяют, а ты — то, что сейчас произойдет.
На камбузе уже возилась Оля, тихо переставляя чашки. Лена сидела на столешнице, болтала ногой и лениво спорила с Машей о том, какой именно цвет у здешнего моря — синий, бирюзовый или «наглый курортный». Наташа открыла иллюминатор пошире и сказала, что если кто-нибудь еще раз назовет воздух «соленым», она начнет штрафовать за банальности. Несса, единственная француженка в их шестерке, только улыбалась и переводила все это сама себе в голове на свой лад, находя особенно смешным именно то, что перевода не требовало.
Дан, как всегда, чуть притормозил общий порыв.
— Не рвем с места, — сказал он, ставя чайник. — Сначала чай, кофе, завтрак и короткий ликбез. Иначе вы приедете в клуб культурно неподготовленными, а я потом буду краснеть.
— Ты? — удивилась Наташа. — Краснеть?
— Исключительно внутренне, — невозмутимо ответил он. — Это редкое, дорогое зрелище. Берегу для избранных.
Они расселись кто где, с тарелками, чашками, хлебом, сыром, фруктами, и яхта на несколько минут стала не переходным домом, не машиной для маршрута, не подарком спонсоров, а просто местом, где свои собираются перед очередным поворотом судьбы.
Дан налил всем чай и кофе, сам взял чашку покрепче, взглянул на берег и начал, не профессорски, не с чужой интонацией, а по-своему — как человек, которому интересно рассказывать.
— Монако — штука маленькая, но очень упрямая. В этом упрямстве, по-хорошему, половина его истории. Тут еще в древности люди жили, потом были генуэзцы, потом всякие веселые времена с крепостями, интригами и попытками отжать у соседа кусок скалы. А главный номер случился в конце тринадцатого века, когда сюда пришли Гримальди. Легенда известная — один из Гримальди якобы вошел в крепость под видом монаха. Очень по-средиземноморски: плащ, хитрость, нож за пазухой, и вот уже начинается династия.
— Отличное начало для приличной семьи, — заметила Маша.
— Для правящей — вообще эталон, — согласился Дан. — Потом у них были периоды зависимости, покровительства, игры между Францией, Генуей, Сардинией, кем угодно. Но фокус в том, что они удержались. Для такого клочка земли — уже подвиг. В девятнадцатом веке Монако потеряло часть территории, но выжило. А потом придумало очень умную вещь: если у тебя мало земли и нет армии, надо сделать так, чтобы к тебе сами хотели ехать богатые, азартные и тщеславные.
— Казино, — сразу сказала Лена.
— Именно. Монте-Карло. Курорт, игра, роскошь, репутация, налоги. Очень цивилизованный способ сказать миру: «Денег у нас нет, но вы нам сейчас их принесете и еще спасибо скажете».
Несса тихо засмеялась и поправила:
— Это почти правда.
— Почти — лучшая разновидность правды, — сказал Дан. — Потом был принц Луи Второй, после него Ренье Третий. Вот нынешний хозяин эпохи — Ренье. Серьезный человек. При нем Монако не просто витрина, а очень умно устроенное государство. И еще, конечно, история с Грейс Келли. Голливудская звезда стала княгиней — и мир окончательно поверил, что это место существует где-то между сказкой и бухгалтерией.
— Между сказкой и бухгалтерией — это мощно, — оценила Оля.
— А как еще назвать страну, где романтика приносит дивиденды? — Дан отпил кофе и кивнул в сторону берега. — Но главное, что меня сейчас интересует, — не казино и не княжеские свадьбы. Главное — клуб.
Вот тут уже притихли все.
Он и сам чуть посерьезнел.
— «Монако» — клуб со странной, но очень крепкой логикой. Играют в чемпионате Франции, хотя княжество отдельное. Основан давно, титулы уже брали, кубки тоже. Не самый огромный клуб Европы, не фабрика легенд в старом смысле, но это место, где любят думать. А это важно. Президент — Жан-Луи Кампора, человек хваткий. Главный тренер — Арсен Венгер. Молодой еще по большим меркам, но уже видно: не дурак вообще ни разу. Система, дисциплина, идеи, умение смотреть на игру шире, чем просто «вышли и побежали». Для меня это хорошо. Терпеть не могу попадать к людям, у которых вся тактика заканчивается на слове «давай».
— То есть ты уже заранее их одобрил? — спросила Лена.
— Я заранее одобрил возможность разговора с умными людьми. Это не одно и то же. Но это хороший старт.
— А клуб большой? — спросила Маша.
— По европейской табели — амбициозный. И богатый ровно настолько, чтобы не выглядеть нищими родственниками рядом с монстрами. Здесь можно строить интересную команду. А если еще правильно собрать связки… — Дан на секунду ушел взглядом в сторону, будто видел не берег, а поле. — Там можно очень весело играть.
Наташа сразу уловила этот его тон.
— Всё. Пропал. Уже рисует схемы.
— Конечно рисует, — сказала Оля. — У него это вместо утренней зарядки.
— Еще и вместо молитвы, — добавила Маша.
— Не кощунствуйте, язычницы, — невозмутимо сказал Дан. — Схема 4−4–2 с вариативной второй линией — вещь почти сакральная.
Они засмеялись, и напряжение, которое все равно сидело в каждом, чуть отпустило. Они добрались. После Баку, после рек, каналов, морей, портов, пляжей, прощаний, матчей, рынков, песен, ночных стоянок, случайных разговоров и неслучайных решений — добрались. Иногда человек проходит огромный путь именно для того, чтобы однажды сидеть утром на яхте у чужого берега и внезапно понять: чужим этот берег уже не будет.
В город они сошли ближе к полудню. Причал, лестницы, легкий звон снастей, шорох шин по камню, мягкая быстрая французская речь, блеск стекол, запах кофе, моря и дорогого бензина — все смешалось в единый фон, на котором Монако сразу заявило о себе без всякого смущения.
Этот город не пытался казаться простым. Он и не был простым. Здесь роскошь не выпячивалась как базарный золотой зуб, а жила в ритме улиц. Белые фасады, чистые линии, балконы, пальмы, машины, идеально подстриженные кусты, яхты в гавани, женщины в легких платьях, мужчины в светлых пиджаках, служащие с быстрыми лицами, туристы, которые старались смотреть уверенно, хотя видно было, что половина из них втайне считает цены в уме и не радуется результату.
Девушки шли рядом с Даном и невольно тоже сбавили привычный темп. Не от усталости — от впечатления. Монако было небольшим, но плотным. Здесь пространство будто было сжато до высокой концентрации: виды — резче, дома — чище, деньги — ближе, улыбки — воспитаннее, а воздух — как будто уже немного знает себе цену.
— Красиво, — сказала Несса тихо, и в ее голосе не было туристической восторженности. Скорее узнавание. — Очень по-французски и совсем не по-французски.
— В смысле? — спросила Маша.
— Франция умеет быть расслабленной, — ответила Несса. — А Монако — нет. Оно вежливое, изящное, но всегда собрано. Как человек в дорогом костюме, который даже на пляже выглядит так, будто у него через час совещание.
— Отлично, — сказал Дан. — Значит, я тут не потеряюсь.
Они шли по улицам, то выходя к видам на море, то поднимаясь по лестницам, то снова спускаясь, и город каждый раз менялся на полтона. Где-то он был почти открыткой. Где-то — деловым узлом. Где-то — театральной декорацией к жизни богатых людей. Но под всем этим Дану ощущалось нечто простое и очень важное: тут ценят качество. В вещах, в людях, в работе, в результате. И если ты умеешь быть результатом — тебя примут.
Он посмотрел на прохожих. Взгляды были разные. Кто-то узнавал его, кто-то только останавливался внимательнее, пытаясь вспомнить, где видел это лицо. Европа уже знала Дана Латина. После чемпионата мира, после Европы, после всех его подвигов о нем говорили слишком много, чтобы он мог ходить абсолютно незаметно. Но здесь, в княжестве, люди умели не липнуть глазами. Узнал — отметил — пошел дальше. Это ему понравилось.
— Смотри, — сказала Лена, слегка коснувшись его локтя. — Они так смотрят, будто понимают, кто ты, но делают вид, что вообще ничего особенного.
— Это хороший навык, — сказал Дан. — Я бы его ввел в школьную программу.
— Вместе с твоим курсом истории княжеств? — спросила Наташа.
— Обязательно. Первый урок: если видите мировую звезду, не орите. Второй: если очень хочется, орите красиво.
Маша фыркнула.
— Скромность у тебя сегодня прямо в парадной форме.
— Это потому что Монако. Надо соответствовать.
Они прошли мимо витрин, в которых цены выглядели как телефонные номера, мимо небольшого сквера, где все было настолько аккуратно, что хотелось проверить, не линейкой ли там мерили тень от деревьев, и в итоге Дан решительно свернул к кафе.
— Стоп. Еда, — объявил он. — Прежде чем ехать в клуб, все должны быть сытыми. Переговоры на голодный желудок — путь к международным недоразумениям.
— А если там нас уже ждут? — спросила Оля.
— Тем более. Пусть знают, что мы цивилизованные люди, а не стая нервных гастролеров.
Кафе оказалось небольшим, светлым, с окнами на улицу и с тем правильным европейским уютом, который держится не на занавесках, а на уверенности хозяев в себе. Их усадили за стол у стены, быстро принесли воду, хлеб, меню, и на несколько минут вся компания притихла. Не потому, что нечего было сказать. Просто наконец дошло.
Они действительно добрались.
Не «едут», не «скоро будут», не «вот-вот». Уже здесь.
Оля первой опустила взгляд на салфетку, расправила ее на коленях и вдруг улыбнулась такой улыбкой, будто сама над собой посмеялась.
— Что? — спросил Дан.
— Да ничего, — сказала она. — Просто я сейчас поняла, что все это не фантазия. Не разговоры на кухне. Не «может быть». Мы правда здесь.
Лена кивнула.
— У меня то же самое. Как будто до этого было приключение, а теперь началась жизнь.
— Приключение тоже было жизнью, — заметила Наташа. — Но да, теперь оно еще и с адресом.
Они заказали что-то местное — рыбу, салаты, мягкий сыр, свежий хлеб, овощи, кофе, соки, а Дан, не мудрствуя, взял еще и мясо, потому что был уверен: серьезные решения лучше принимать после чего-то, что умеет лежать в желудке с достоинством.
Девушки говорили негромко, иногда отвлекаясь на улицу, на прохожих, на Нессины короткие пояснения про город, на собственные мысли. Маша, обычно самая шумная, сейчас ела молча и только время от времени посматривала на Дана, словно проверяя: он точно не нервничает? А он как раз был удивительно спокоен. Не расслаблен — именно спокоен.
В какой-то момент он заметил это общее тихое напряжение, отложил вилку, оглядел всех по очереди и усмехнулся.
— Так. Прекратили коллективно переживать.
— Мы не переживаем, — автоматически сказала Лена.
— Конечно. Просто у вас у всех лица, будто завтра экзамен по высшей математике у комиссии из инквизиции.
Наташа хмыкнула.
— Немного есть.
— Не парьтесь, — сказал он уже совсем просто. — Все будет хорошо.
И сказал так, что спорить стало невозможно. Без красивой позы. Без лишнего нажима. Как человек, который и правда знает, что если сейчас все не рухнуло по дороге, не утонуло в море и не передумало за ночь, то дальше тоже вырулит. На нем вообще было это странное свойство: когда он обещал спокойно, ему верили быстрее, чем если бы он клялся.
Оля посмотрела на него, потом на остальных и тихо сказала:
— Да. Будет.
Несса кивнула.
— Конечно будет.
Маша выдохнула.
— Ладно. Раз командир сказал.
— Не командир, — поправил Дан. — Художественный руководитель процесса.
— Еще хуже, — сказала Наташа, и напряжение наконец лопнуло.
Они доели уже иначе — легче, с разговорами, с усмешками, с живыми репликами. А потом поднялись, расплатились и поехали в клуб.
База и офис «Монако» не выглядели кричащими. И это было, пожалуй, правильно. Серьезные места не обязаны сверкать. Им достаточно порядка, ритма и людей, которые знают, зачем сюда приходят.
Их встретили вежливо, организованно, быстро. На входе уже знали, кто приехал. Несколько сотрудников, секретари, помощники, кто-то из административной службы, переводчик на всякий случай, хотя Дан и Несса вполне справлялись с французским, а часть людей переходила на английский, когда чувствовала, что так удобнее.
Дана почти сразу проводили дальше — в сторону кабинетов, где должны были состояться переговоры. Он только успел обернуться, коротко посмотреть на девушек и сказать:
— Без меня не скучать. Если что — захватывайте здание постепенно, этаж за этажом.
— Начнем с бухгалтерии, — невинно предложила Лена.
— Самое страшное направление, — одобрил он и ушел.
А девушек оставили на попечение двух секретарш и молодого секретаря с безупречным пробором, который поначалу явно не понял, кто именно перед ним. То есть он понял, что это спутницы Латина. Но в каком именно смысле — нет. И не он один.
Окружающие присматривались вежливо, сдержанно, но с тем любопытством, которое никуда не денешь, если в твоем клубе появляется восемнадцатилетняя суперзвезда европейского футбола и приходит не один, а в сопровождении пяти девушек, причем все держатся так, будто здесь не случайный эскорт, не набор капризов, не богемная пена, а вполне слаженная система.
Секретарша постарше, мадам с внимательными серыми глазами, предложила им кофе и сок, а потом, улыбаясь, спросила по-французски:
— Вы, должно быть, давно знаете мсье Латина?
Несса ответила тоже с улыбкой:
— Достаточно давно, чтобы не удивляться ничему.
Молодой секретарь не удержался:
— Простите за любопытство… вы все приехали вместе?
— На одной яхте, — сказала Маша.
— Из России? — не поверил он.
— С большим количеством промежуточных остановок, — уточнила Оля. — И с отличной практикой по географии.
Тот моргнул. Секретарша помоложе уже смотрела на них с неприкрытым интересом. Видимо, в ее голове быстро вращался механизм: певицы? сестры? родственницы? подруги? делегация? охрана, замаскированная под красоту?
Лена поймала этот взгляд и совершенно не собиралась облегчать людям задачу.
— Не беспокойтесь, — сказала она мягко. — Мы не кусаемся. Если нас не провоцировать.
Секретарша засмеялась, хотя не до конца была уверена, шутка это или предупреждение.
Постепенно пошли обычные разговоры. Откуда они. Как прошло путешествие. Нравится ли им Монако. Чем занимаются сами девушки. И вот тут началось то, чего местные явно не ожидали.
Оказалось, что одна учится на медика. Другая — на экономиста. Одна — певица с карьерой. Другая — тоже певица и актриса. Третья — со своим характером, своей историей, своей крепкой ухмылкой и таким взглядом, который лучше не считать декоративным. И все они не смотрят на мир снизу вверх. Не жмутся. Не теряются. Не пытаются срочно понравиться. Они вежливы, да. Но при этом совершенно не похожи на приложение к знаменитости.
Именно это местных и удивило больше всего.
— Вы очень… сплоченные, — наконец осторожно сказала старшая секретарша.
— Это хорошее слово, — ответила Оля.
— А какое плохое? — шепотом спросила Маша у Наташи по-русски.
— «Катастрофически организованные», — так же тихо отозвалась та.
Несса едва не рассмеялась вслух.
Вокруг уже начали понимать: эти северные красавицы не так просты. И француженка среди них тоже не для украшения. В них было что-то общее — спокойная внутренняя уверенность. Никакой суеты, никакой липкой демонстративности. Они как будто знали: их присутствие рядом с Даном не нужно оправдывать.
И вот это ощущение передалось им самим еще сильнее. Если уж в чужом клубе, среди чужих людей, все разворачивается не в неловкость, а в уважительное любопытство, значит Дан был прав.
Все и правда будет хорошо.
Переговоры шли в кабинете на втором этаже. Просторная комната, свет, бумаги, вода, пепельница, несколько папок, секретарь у двери, строгая деловая атмосфера без театра.
Со стороны Дана сидели он сам, представитель «Нефтяника», представитель Федерации футбола России и юрист от его спонсоров — сухой, собранный человек с манерой говорить мало, но так, чтобы каждое слово было как гвоздь. Со стороны «Монако» — президент клуба Жан-Луи Кампора, молодой главный тренер Арсен Венгер и клубный юрист.
Кампора производил впечатление человека, который умеет быть любезным не теряя контроля. Венгер — впечатление человека, который думает быстрее, чем говорит, и потому говорит только тогда, когда видит смысл. Дан такие лица любил. Они обещали игру не только на поле.
После первых формальностей разговор быстро перешел к сути.
Кампора изложил позицию клуба: они рады подписанию игрока такого уровня; понимают его спортивную и коммерческую ценность; готовы строить проект с его участием; рассчитывают на лидерскую роль Дана и на то, что его приход усилит команду не только в матчах, но и в общем статусе клуба.
Дан выслушал без лишних жестов. А потом начал по пунктам. Спокойно, четко, без юношеского пыла и без попытки изображать акулу бизнеса. Просто как человек, который знает, что именно ему нужно.
— Первое, — сказал он. — Никаких ограничений на участие в матчах сборной. Это не обсуждается как уступка, это базовое условие. Я играю за свою страну всегда, когда здоров и вызван.
Представитель федерации едва заметно кивнул, клубный юрист сделал пометку. Кампора не возражал. Венгер, наоборот, только слегка наклонил голову — кажется, это условие не только не раздражало его, а даже вызывало уважение.
— Второе. Контракт на два года, — продолжил Дан. — По верхнему уровню. Вы подписываете не перспективного мальчика, а одного из лучших игроков мира на текущий момент. Формулировки должны это отражать.
— Мы это понимаем, — сказал Кампора.
— Хорошо. Тогда и цифры должны понимать то же самое.
Юрист от спонсоров чуть кашлянул, скрывая удовлетворение. Представитель «Нефтяника» сидел с лицом человека, который давно привык: этот парень может быть восемнадцатилетним только по паспорту.
— Третье, — сказал Дан. — Клуб предоставляет кредит на покупку дома на побережье. Я выкупаю его за два года, на срок контракта. Не подарок. Нормальная схема. Но дом нужен сейчас, а не через полгода после бюрократического ада.
Кампора переглянулся с юристом. Тот уже, кажется, знал об этом пункте.
— Этот вопрос решаем, — ответил президент клуба.
— Четвертое. Помощь с местом для яхты. Оплату стоянки беру на себя, но клуб должен обеспечить организационно. Мне не нужна эпопея с портовыми службами на три недели.
— Это можно сделать, — сказал Кампора.
— Пятое. Право на проживание на территории Монако и Франции для капитана, моториста, меня и моих спутниц на все время действия контракта. Легально, без подвешенного состояния.
На слове «спутниц» клубный юрист на миг поднял взгляд, но тут же снова опустил его в бумаги. Венгер никак не отреагировал внешне, только уголок губ едва заметно дернулся. Похоже, о личной жизни Дана здесь уже были наслышаны.
— Шестое, — сказал Дан. — Персональные рекламные контракты подписываются по согласованию со мной. Я не возражаю против коммерции, наоборот. Но я не намерен превращаться в ходячую витрину без права голоса.
— Клуб, разумеется, заинтересован в согласовании, — ответил Кампора. — Нам важен баланс.
— Вот и отлично. Я тоже люблю баланс. Особенно когда он в мою пользу.
На это президент впервые улыбнулся уже без официоза.
Потом пошли прочие условия: бонусы, медицинские обязательства, график выплат, премиальные за чемпионат, еврокубки, рекламные акции, бытовые детали, налогообложение, страховки. Юристы говорили сухо, представители клубов — аккуратно, Дан вмешивался ровно там, где считал нужным. Венгер включился, когда разговор коснулся спортивной части: режима, интеграции в команду, тренировочного процесса, роли на поле.
— Я не хочу ставить вас в жесткие рамки позиции, — сказал он. — Но мне важно понимание: где вы сами видите максимум своей пользы?
Дан посмотрел на него уже с настоящим интересом.
— В движении. Не в табличке. Я могу играть второго форварда, свободного атакующего, уходить влево, вправо, ниже, выдергивать защитников, открывать коридоры, брать удар на себя, разгонять темп или наоборот придерживать. Если рядом есть люди, которые понимают, куда надо вбегать, будет очень весело.
— Джоркаеф понимает, — негромко сказал Венгер. — Добровольский тоже.
— Значит, мы с вами уже думаем в одну сторону, — ответил Дан.
Они коротко встретились взглядами, и в этой короткой паузе возникло главное: взаимное ощущение, что на футбольном языке они договорятся.
Переговоры длились дольше, чем хотелось девушкам внизу, но короче, чем это могло бы быть в менее умной компании. В итоге все было согласовано. Формулировки утрясли. Завтра — представление нового игрока.
Когда Дан вышел в холл, девушки сразу поднялись. Он не стал устраивать театра. Просто кивнул — коротко, четко, с той самой усмешкой в глазах, которую все они уже умели читать без слов.
Все.
Сделано.
— Ну? — первой спросила Маша.
— Забираем княжество в аренду, — сказал он. — На два года для начала.
Секретарши уже улыбались им почти как своим.
Прощались тепло, легко. А потом их повезли смотреть дом. И тут выяснилось, что монегаски, конечно, люди ушлые: все было предусмотрено заранее. Дом их уже ждал.

----------

Глава 32 А это ведь и финал и начало чего- то большого…

Глава 32 А это ведь и финал и начало чего- то большого…
Вилла стояла не на самой кромке воды, но достаточно близко, чтобы море присутствовало в каждом втором взгляде. Белые стены, светлые террасы, широкие окна, невысокие ступени, сад с аккуратно подрезанной зеленью, узкие дорожки, балконы, где можно было стоять ночью и смотреть на огни побережья. Не дворец. И слава богу. Дом, который не подавлял размерами, а сразу предлагал в нем жить.
Когда они вошли внутрь, первым было не восхищение, а тишина. Та самая, которая наступает, когда место еще пустое от твоих вещей, но уже начинает примеряться к тебе.
Просторная гостиная с окнами на море. Светлая мебель. Несколько спален. Кухня, где сразу можно было устраивать нормальную жизнь, а не походный режим. Стены без лишней вычурности. Лестница наверх. Терраса, на которой вечером можно сидеть всем вместе. И воздух — морской, теплый, чистый, проходящий сквозь дом так, будто его специально приглашали.
Маша первой рванула наверх, как всегда, без дипломатии.
— Я выбираю комнату по принципу «где лучше поется»!
— Тогда тебе на крышу, — сказал Дан.
— Если там еще и закаты хорошие, я согласна.
Оля медленнее прошла по первому этажу, касаясь пальцами спинки стула, края стола, подоконника. Лена уже смотрела не только глазами, но и привычкой человека, который умеет думать о быте: где что поставить, как все устроить, что докупить, как сделать пространство живым. Наташа высунулась на террасу и сразу заявила, что вот здесь будет главный вечерний штаб. Несса открыла одно окно пошире, вдохнула и улыбнулась той тихой счастливой улыбкой, которая бывает у человека, внезапно получившего подтверждение: да, решение было правильным.
Дан стоял посреди гостиной и смотрел на них. Ему вдруг стало удивительно спокойно. Не празднично, не восторженно — именно спокойно. Будто после длинного рывка ноги наконец нашли землю, которая не проваливается.
— Ну что? — спросил он.
— Хороший дом, — сказала Оля.
— Очень хороший, — поправила Лена.
— Он наш? — спросила Маша сверху.
— Пока по документам хитро и с участием серьезных людей, — ответил Дан. — Но по сути — да.
— Тогда я уже люблю местную бюрократию, — донеслось с лестницы.
Они обошли все комнаты. Выяснили, где кому удобнее. Посмеялись над тем, что в любом доме, независимо от страны и цены, через пять минут после прибытия женщины мгновенно начинают мысленно двигать мебель и определять судьбу занавесок. Дан попробовал было вставить что-то о своей роли хозяина, но его вежливо и коллективно не заметили.
— Твоя зона ответственности — забивать, — объявила Наташа. — А не решать, куда ставить вазу.
— Жестокое гендерное ограничение, — заметил он.
— Переживешь.
Он пережил.
К вечеру дом уже перестал быть просто объектом сделки. В нем появились сумки, платья, книги, косметички, футболки, чей-то смех наверху, чьи-то босые шаги, открытые окна, музыка из маленького магнитофона и то трудноуловимое ощущение, когда пространство начинает впитывать интонации людей.
И именно тогда приехали капитан с мотористом.
Игорь Сергеевич вошел на виллу с выражением человека, который видел многое, но все равно считает нужным держаться так, будто в любой момент может потребоваться командовать погрузкой в шторм. Бритая голова, тяжелая уверенная походка, спокойные глаза. Рядом с ним — моторист, молодой, собранный, по привычке чуть скромнее, чем был на самом деле.
— Ну что, новоселье? — спросил капитан.
— Похоже на то, — ответил Дан.
Они прошли на террасу, откуда было видно море. Девушки уже накрывали что-то легкое, а потом решили, что ради такого дня можно и не изображать подвиг домашней кулинарии — заказали ужин на яхту. Пусть у них есть дом, но первая полноценная вечерняя точка в Монако должна была случиться именно там, где начался этот отрезок пути.
Пока ждали, обсудили главное. Экипаж оставался. По условиям контракта — официально как команда яхты, фактически еще и как присмотр со стороны государства, чего никто особенно не скрывал, но и не превращал в фарс. Дан давно понял: с такими людьми проще жить честно. Они не лезут в душу, не мешают, работают четко. А государство пусть спит спокойнее, если ему так надо.
— Нас все устраивает, — сказал капитан. — Стоянку решают, бумаги решают, жилье для нас временно тоже. Зарплата идет по схеме. Проблем не вижу.
— Я тоже, — сказал Дан. — Работайте, живите, смотрите. Мне от вас одно нужно: чтобы яхта была в порядке.
— Это и без просьбы, — ответил Игорь Сергеевич.
На яхте они устроились уже почти семейно. Заказали рыбу, мясо, закуски, хлеб, овощи, вино для девушек, что покрепче — никому не понадобилось. День и так был насыщен по уши. Хотелось не оглушать себя, а просто сидеть и понимать: все случилось.
Море за бортом темнело медленно. Огни берега ложились на воду рваными дорожками. Яхта тихо дышала металлом, деревом, канатами, знакомым моторным запахом, который за время пути уже стал частью общей памяти.
— Странно, — сказала Оля, глядя на берег. — Мы уже дома, а сидим на яхте как в дороге.
— Это нормально, — ответил Дан. — Дом — штука растяжимая. Иногда он на земле. Иногда на воде. Иногда вообще в людях.
— Вот это уже почти умная мысль, — похвалила Наташа.
— Почти? Какая неблагодарная аудитория.
Моторист, до этого молчавший, вдруг сказал:
— Я, если честно, думал, будет тяжелее.
Все посмотрели на него.
— В каком смысле? — спросил Дан.
— Да во всех. Дорога, Европа, переход, клуб, новая жизнь… А у вас как-то… — он поискал слово. — Слаженно.
Маша усмехнулась.
— Потому что наш главный принцип — сначала шум, потом порядок.
— Не верьте ей, — сказал Дан. — На самом деле у нас сначала хаос, потом еще хаос, а потом внезапно победа.
— Тоже похоже, — согласился капитан.
Они говорили о будущем без пафоса, но и не прячась за шуточками. О том, как обустроятся. Как пойдут дела у Маши и Нессы с музыкой. Как Оля будет искать варианты продолжить учебу. Как Лена разберется с местной экономической реальностью и, вероятно, через пару месяцев начнет понимать местные счета лучше самих местных. Как Наташа освоится так, будто родилась на этом берегу и просто ненадолго отлучалась.
А Дан думал о другом. О поле. О том, что завтра уже не будет переходной фазы. Будет клуб. Медосмотр. Раздевалка. Тренировка. Игра. Первый шаг в новой команде. Все по-настоящему.
Он смотрел на море и чувствовал внутри то редкое равновесие, когда прошлое не тянет назад, а просто стоит за спиной крепкой стеной.
Утро началось шумно. Не потому, что кто-то проспал — наоборот, все встали рано. Просто шестеро человек, у которых новая страна, новый дом и новый этап жизни, не могут собраться тихо даже при наличии благих намерений.
Дан вывел из условного гаражного сна свой «гелик», и вопрос, как именно шесть человек уместятся в машине, был решен в духе всех предыдущих их путешествий: «как-нибудь, но весело». Втиснулись. С шутками, с взаимными претензиями, с Машиным заявлением, что она вообще компактная и потому не считается за полноценного пассажира, и с Наташиным ответом, что характер у нее занимает минимум полтора места.
До клуба доехали без приключений. Девушки, как и было решено, почти сразу отделились — им предстояло знакомство с женами и подругами игроков, со средой, с тем кругом, в котором им тоже предстояло жить. Они ушли бодро, без страха, с тем видом, с каким разведывательная группа входит на новую территорию: мило, но внимательно.
А Дан пошел по своему маршруту.
Сначала — медицинское освидетельствование.
Врачебный корпус встретил его холодновато-профессионально: измерения, опрос, сердце, дыхание, суставы, мышцы, давление, тесты, гибкость, реакция. Несколько докторов явно были настроены увидеть не только звезду, но и тело, которое нужно будет обслуживать как дорогой механизм.
Дан терпеливо проходил все процедуры, шутил ровно настолько, чтобы не мешать делу, и с интересом наблюдал, как местные специалисты постепенно перестают смотреть на него как на юного гения из газет, а начинают смотреть как на очень серьезно подготовленного спортсмена.
— С вами можно работать, — сказал один из врачей по итогам.
— Лучше даже играть, — ответил Дан.
— Это мы и планируем.
Вердикт был прост: жить будет, здоров, функционально готов более чем. На фоне некоторых звезд, приезжающих после отпусков с лишним весом, усталостью и видом людей, которых внезапно разбудили ради футбола, он выглядел почти вызывающе правильно.
Потом — раздевалка.
Вот тут уже началась настоящая жизнь.
Дверь открылась, запах футбола — смеси травы, пота, мазей, ткани, кожи, стирального порошка и ожидания — ударил знакомо и правильно. А внутри оказались знакомые лица.
Панчик увидел его первым.
— О, явился, — сказал он с таким выражением, будто Дан не перешел через пол-Европы, а просто опоздал на автобус.
Добровольский поднял голову и усмехнулся.
— Мы уж думали, ты передумал и решил княжество купить целиком.
— Пока взял в аренду только часть, — ответил Дан и обнялся сначала с одним, потом с другим.
Северное русское трио Монако — так это уже само собой складывалось. Странно, смешно и в чем-то даже правильно. Свои лица в чужой раздевалке — это не мелочь. Это половина адаптации.
А дальше были новые знакомства.
Джордж Веа — мощный, быстрый, с тем самым хищным спокойствием больших форвардов, которые понимают цену своему рывку. Гленн Ходдл — умный, техничный, с выражением человека, который привык мыслить игру чуть тоньше большинства. Джоркаеф — живой, острый, с глазами, в которых уже бегали комбинации. Эттори — вратарь с собранной уверенностью. Пюэль — центр, рабочий мозг и мотор. Аморос — крайний защитник, в котором чувствовалась энергия движения.
Рукопожатия, короткие реплики, взгляд на новичка, оценка, шутки, обычная мужская проверка «свой — не свой».
Дан быстро встраивался.
И почти сразу начал видеть поле.
Если он и Веа в нападении — уже страшно. Если один тянет защиту на себя, а второй открывается в полупространство — еще страшнее. Если Добровольский и Джоркаеф располагаются на флангах и чуть впереди, постоянно меняются, входят в центр, дают последний пас, подбирают отскок — картина становится совсем интересной. При наличии Пюэля в центре можно держать ритм. При Аморосе фланг живой. При Панчике сзади есть надежность в воздухе и в силовой борьбе. Играть можно. И хорошо играть.
Тренировка под руководством Арсена Венгера началась без показухи. Короткое приветствие, организационные слова, потом — сразу к делу. Разминка, мяч, перемещения, игровые квадраты, работа по линиям, переключения, мини-эпизоды на скорость принятия решений.
Венгер не кричал ради крика. Не строил из себя полевого маршала. Он смотрел. Отмечал. Корректировал. И это производило впечатление.
Дан втягивался быстро. С мячом проблем не было вообще. С партнерами — уже нужно было ловить нюансы, но и тут многое решалось на уровне футбольного интеллекта: хороший игрок быстро понимает, кто как открывается, кто как принимает, кто на что рассчитывает в следующую секунду.
В одном эпизоде он, получив мяч между линиями, мгновенно убрал корпусом одного, паузой вытянул второго и мягко катнул в коридор Веа. Тот оценил пас сразу — кивнул, чуть усмехнулся. Форварды вообще быстро узнают своих.
Добровольский после этого бросил:
— Ну вот. Теперь жить станет веселее.
— Тебе — да, — ответил Дан. — Будешь получать мяч не только в мечтах.
— Наглый.
— Зато полезный.
Тренировка прошла на хорошем нерве. Без лишнего огня, но с пониманием, что вечер уже не учебный. Вечером — матч и представление новичков.
Стадион к вечеру наполнился быстро. Летний свет еще держался над трибунами, но прожекторы уже были готовы вступить в дело. Атмосфера была неофициальная лишь по вывеске. На самом деле для болельщиков это был важный вечер: они шли смотреть на новую команду, на новые лица, на надежду, которую всегда хочется потрогать руками еще до начала сезона.
И в гости приехал «Нефтяник».
Для Дана это было странное ощущение. Совсем еще недавно — его дом, его команда, его поле, его связки, его ребята. А теперь — уже прошлый клуб. Не чужой, нет. Но прошлый. Он смотрел на знакомые лица в другой форме и чувствовал не разрыв, а переход. Словно одна часть жизни подошла к другой и сказала: «Ну что, давай по-настоящему проверим, чему ты научился».
Перед матчем состоялось представление новичков. Сначала Панчик, потом Добровольский, и трибуны принимали их хорошо, с интересом, с аплодисментами. А потом объявили Латина. Нового десятого номера.
Он вышел под рев, который сначала был просто громким, а потом стал почти цельным. Люди вставали. Не все сразу, но волной. Зрители знали, кого клуб привез. Чемпион мира. Чемпион Европы. Золотой мальчишка с лицом поэта и нервами бандита. Символ больших надежд.
Дан поднял руку — без лишней позы, просто приветствуя. Рядом стояли Панчик и Добровольский. Где-то вверху, на трибуне, его девчонки наверняка уже сияли каждая по-своему. И в этот момент Монако действительно приняло его — не окончательно, это всегда надо подтверждать игрой, — но по-настоящему.
Состав хозяев выглядел так: в воротах Эттори. В защите справа Аморос, в центре Панчик. Полузащита — Пюэль в центре, Джоркаеф и Добровольский на флангах и чуть выше. Впереди — два форварда: Латин и Веа.
У «Нефтяника» в воротах стоял Жидков. В защите — Вахабзаде, Федоровский, Рахимов, Рзаев. В центре — Гусейнов, Ширинбеков, Кадыров, Сулейманов. Впереди — Касумов и Ахмедов.
И матч сразу полетел.
С первых минут стало видно, что это не парадная прогулка. «Нефтяник» приехал не раскланиваться. Они знали Дана как никто, понимали его сильные стороны, не собирались дарить бывшему лидеру красивый вечер просто из теплых чувств. А «Монако» хотело понравиться себе и публике сразу, не дожидаясь официальных турниров.
Первые минут десять команды словно примерялись. «Монако» больше держало мяч, но «Нефтяник» не садился глубоко — встречал, колол флангами, пытался ловить на переходах. Панчик несколько раз надежно снимал верх. Пюэль старательно упрощал ритм, когда нужно было не нестись, а строить. Добровольский постепенно привыкал к новому рисунку. Джоркаеф уже пробовал свои острые вбегания. Веа давил защитников мощью и скоростью.
А Дан искал музыку.
Он не суетился. Несколько раз сознательно ушел ниже, потрогал мяч, дал партнерам привыкнуть к своим интонациям. В одной атаке открылся влево, в другой — между линиями, в третьей сам растянул оборону рывком в канал, освобождая пространство под вход Джоркаефа. Это было не о том, чтобы немедленно стать героем первого же эпизода. Это было о том, чтобы команда начала дышать правильнее.
На двадцать третьей минуте случился первый удар.
Мяч подобрал Пюэль после неудачного выноса, быстро отдал вперед Добровольскому. Тот, не задерживая, нашел Дана метрах в тридцати от ворот. Рядом уже шли двое, один перекрывал смещение, второй ждал паса. Дан принял чуть в сторону, поднял голову — и ударил.
Не ради красоты. Ради точности и внезапности.
Мяч пошел низко, потом резко поднялся, чуть завернул и ушел туда, где вратарь уже почти дотянулся, но все-таки не дотянулся. Сетка дернулась. Стадион взорвался.
Первый гол Дана за «Монако» получился именно таким, каким и должен был получиться у человека его масштаба: не случайным, не вымученным, а уверенным. Как подпись.
Он не устроил бурю празднования. Поднял руки, развернулся к партнерам, принял объятия Веа, хлопок Добровольского, чей-то крик с трибун, и в этот момент внутри него мелькнуло короткое ясное чувство: да, это место можно брать.
Но «Нефтяник» не развалился.
На тридцать восьмой минуте они ответили. Атака пошла через правый фланг, Гусейнов получил мяч, качнул одного, вышел на подачу и вырезал прострел в нужную зону. Касумов, как он умел, пришел туда вовремя и замкнул в касание. 1:1.
Дан только кивнул. Вот поэтому он и любил своих бывших. Они умели не плакать по ушедшим звездам, а играть.
После перерыва темп чуть изменился. Венгер начал смотреть не только на счет, но и на сочетания. Замены, перестроения, поиск. У «Нефтяника» тоже вышли свежие люди. Матч стал чуть рванее, но опаснее.
На шестьдесят восьмой минуте «Нефтяник» вышел вперед. Кадыров поймал момент в центре и одним пасом выпустил Лемиша за спины. Тот убежал от защиты, выдержал паузу и пробил точно. 2:1.
Трибуны ахнули. Гости радовались. А Дан, вместо того чтобы злиться впустую, почувствовал внутри знакомый щелчок. Отлично. Значит, теперь будет настоящее.
«Монако» пошло вперед плотнее. Не бессмысленным навалом, а с нарастающим давлением. Пюэль поднимался выше при владении. Аморос стал смелее лезть по краю. Добровольский искал промежутки. Джоркаеф крутился между линиями, утомляя защиту постоянной сменой позиции. Веа тянул на себя внимание двоих. И вот тут у Дана наконец сложился момент не для удара — для фокуса.
На восемьдесят второй минуте он получил мяч у линии штрафной. Спиной чуть в полоборота, перед ним сразу несколько игроков. Один ждал рывок, другой — удар, третий страховал передачу направо. Дан сделал первое движение так, будто сейчас действительно рванет. Корпуса дернулись за ним. Затем показал подготовку под удар — еще один защитник шагнул навстречу, перекрывая траекторию.
Ровно этого он и ждал.
В следующую долю секунды, пока оборона была уже не там, где должна, а там, куда он ее позвал, Дан внешней стороной стопы прорезал мяч в разрез. Пас вышел не просто точным — издевательски точным. Туда, где мог оказаться только человек, понявший идею сразу.
Добровольский понял.
Он ворвался, не жадничая, в касание перевел дальше, и Джоркаеф, набежав из глубины, замкнул. 2:2.
Стадион загремел снова — но уже иначе. Не только от радости за гол. От узнавания. От внезапного понимания, что здесь рождается не набор ярких игроков, а связка. Мысль. Общий рисунок.
Люди на трибунах это чувствовали всегда быстрее, чем им казалось.
Оставшееся время прошло на нервах, но без нового взрыва счета. Ничья. Формально — просто летний матч. По сути — первое обещание.
После финального свистка команды не разбежались сразу. Было прощание. «Нефтяник» и Дан.
Он подошел к своим бывшим партнерам, обнялся, пожал руки, коротко поговорил с несколькими. С Жидковым. С Федоровским. С Гусейновым. С Касумовым. С молодежью, которая уже подрастала и смотрела на него не только как на старшего товарища, но и как на ориентир.
— Вернусь, — сказал он негромко, но так, что услышали не только свои.
И стадион это тоже поймал. Через паузы, через жесты, через интонацию. Люди поняли: он не отрекается. Он ушел не «от», а «за». Это важная разница. И если сказал, что вернется — значит, попробует сделать так, чтобы слово однажды стало делом.
Поздним вечером на вилле наконец стало тихо. Не пусто — тихо. День прожили до донышка. Дом уже начал дышать ими. Огни побережья лежали за окнами, море за темнотой было почти не видно, но слышалось.
В гостиной, на террасе, на ступенях — как удобнее — сидели только они: Дан и его великолепная пятерка.
Без клубных функционеров, без экипажа, без чужих глаз, без трибун. Только свои.
У Маши еще горели глаза после стадиона.
— Твой первый гол за них был просто свинство, — заявила она. — Нельзя так сразу.
— Почему? — спросил Дан.
— Потому что теперь они тебя вообще с рук не спустят.
— Ничего. Я сильный.
Оля улыбнулась, глядя на него чуть устало и очень тепло.
— Когда ты сказал в кафе «все будет хорошо», я поверила. Но сейчас это уже не вера. Это ощущение.
Лена кивнула.
— Сегодня все сложилось как надо. И дом. И клуб. И люди. И даже то, что «Нефтяник» не дал вам легкой прогулки, — тоже правильно. Без этого было бы ненастояще.
— Они молодцы, — сказал Дан. — И так и должно быть. Иначе зачем вообще играть?
Несса сидела ближе к нему, поджав под себя ноги, и смотрела куда-то в ночь.
— Мне нравится, что здесь красиво, — сказала она. — Но еще больше нравится, что тебе здесь интересно. Это важнее.
Наташа усмехнулась.
— Вот кто умеет формулировать. А я скажу проще: если ты так же будешь носиться весь сезон, нам всем придется привыкать к местной славе.
— Поздно, — сказала Маша. — Мы уже вляпались.
— В хорошее, — тихо добавила Оля.
Дан посмотрел на них по очереди. Пять лиц. Пять разных судеб. Пять характеров, которые не должны были сложиться в нечто цельное — а сложились. И эта цельность была для него не фоном, не приятным приложением к таланту, не роскошью. Основой.
Он поднялся, прошелся по террасе, остановился у перил и посмотрел в ночь. За спиной тихо шуршала жизнь — их жизнь. Впереди был чемпионат Франции, новый тренер, новые партнеры, европейские кубки, сборная, слава, драки за результат, ошибки, победы, усталость, газетный шум, деньги, зависть, любовь, работа. Большая, настоящая, тяжелая, счастливая работа.
Он обернулся.
— Ну что, — сказал он. — Похоже, мы все-таки добрались.
— И что дальше? — спросила Лена.
Он усмехнулся.
— А дальше? Дальше будем жить. Играть. Побеждать. Обживаться. Портить нервы защитникам Франции. Развращать Монако хорошим вкусом. И вообще вести себя достойно.
— Последний пункт особенно сомнителен, — заметила Наташа.
— Наоборот, — сказал он. — Я образец.
— Ты стихийное бедствие, — поправила Маша.
— Но ваше, — спокойно ответил он.
Это было сказано легко, почти между делом. Но почему-то после этой фразы все замолчали на секунду. Потому что именно так и было. Их бедствие. Их сила. Их упрямый, невозможный, любимый человек, который вечно тащил вперед не только себя, но и весь свой мир.
Оля поднялась первой и обняла его. Потом Лена. Потом Наташа, Маша, Несса — без спешки, без слов, просто сходясь вокруг него так, как уже давно умели. Маленький замкнутый круг посреди новой страны, нового дома, новой жизни.
И Дану вдруг стало совсем ясно: да, впереди будет многое. И сложное тоже. Но главное уже сделано. Они не потерялись по дороге. Не распались. Не сдались. Они пришли сюда вместе.
А раз так — все действительно будет хорошо.
За окнами лежало ночное Монако — красивое, богатое, собранное, чуть театральное и очень реальное. А внутри виллы рождался их собственный берег.
И это было только начало.
И это навсегда…
* * *
Когда смотрю в твои глаза
Я забываю о себе
Зачем здесь милая, слеза?
Тут Счастье разлилось везде
Ты посмотри, оно ведь парит
Туманной дымкой поднимаясь
И все про нас, оно ведь знает
Ни в чем подчас не разбираясь
Оно ведь просто, хочет жить
Смеяться Радости, Надежде
Зачем его сейчас вот злить?
Ты улыбнись, ведь мы здесь вместе
Да, вместе мы
Ведь судьбы рядом ходят
Наверное, так суждены
Нас по углам разводят
Но им ведь с нами, здесь не совладать
Кто тут они? А кто здесь мы?
Поверь, вот этого, не им менять
Когда здесь мы судьбою сведены
Улыбка пусть окрасит твой рассвет
И озарит сиянье синих глаз
Поверь, не будет здесь тех бед
Которыми пугают нас подчас
Все хорошо…все хорошо конечно будет
Мы вместе тут и будет так навечно
Пускай улыбка смех в душе разбудит
Любовь и Страсть, да эта тема вечна
В твоих глазах застыло счастье
Ему от нас не убежать
Нам надо лишь, сказать здесь Здрасте
И все забрать, да, все забрать.

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Дан- футболист. Привет Европа

----------